Brynne Weaver

SCYTHE & SPARROW (Book#3 in The Ruinous Love Trilogy)

Copyright © 2025 by Brynne Weaver

Cover design by Qamber Designs

Фото автора на клапане Copyright © Brynne Weaver

© Трубецкая Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Прошу обратить внимание: «Жнец и Воробей» – это черная романтическая комедия. В ней есть над чем посмеяться, но некоторые эпизоды могут показаться излишне смелыми! Пожалуйста, читайте осознанно. Если представленный ниже список вызывает у вас вопросы, не стесняйтесь писать мне на сайте brynneweaverbooks.com или в социальных сетях (наиболее активна я в Инстаграме[1] и Тик Токе).

– И снова глазные яблоки. Может, это вас как-то утешит, но я понятия не имею, почему продолжаю их везде пихать. На самом деле тема с глазами пугает меня до усрачки.

– А заодно и веки. Да, мы дошли и до них.

– Не уверена, что сильно испортила сахарную вату. Так, немножко осквернила.

– Сосиски и/или хот-доги.

– Использование строительного степлера не по назначению.

– Еноты-наркоманы – ваш триггер? Обсудим!

– Клоуны.

– Сексуальные клоуны.

– Медицинская тематика: серьезные повреждения, открытые переломы, колотые раны, кровотечения, больницы, хирургические операции.

– Насаживание на кол. Не в сексуальном смысле, хотя… да, и в нем тоже.

– Упоминание о домашнем физическом насилии (без описания), психологическое/физическое насилие, сексуальные домогательства, угрозы, унижения, мизогиния.

– Раненая собака – но если вы читали «Мастера и Жаворонка», то уже знаете: с Бентли все будет хорошо! Этот красавчик-ворчун просто не может умереть.

– Упоминание о пренебрежении родительскими обязанностями и жестоком обращении с детьми (без описания).

– Многочисленное оружие и острые предметы, включая ножи, пистолеты, бейсбольные биты, железные крюки и кожевенный резак, – но, я думаю, вы уже привыкли.

– Подробные описания секса, включая (но не ограничиваясь) игрушки для взрослых, кинк на дикий секс, кинк на сперму, анальный секс, грубый секс, публичный секс.

– Много ругательств, включая так называемые «богохульства». И не говорите, что вас не предупреждали!

– Много ран и смертей… но, наверное, так и должно быть, ведь это книга о любви врача и серийной убийцы.

Если вы любитель пропускать эпилоги, смиренно прошу сразу: сделайте исключение! В конце никто не родит и даже не забеременеет, но будет парочка других сюрпризов, и поверьте, вы пожалеете, если забьете на них! «Ага, помним-помним твое мороженое! – скажете вы. – И пиццу тоже, и смузи с пивом и кальцием!» Согласна, было дело – но на этот раз просто поверьте, ха-ха!

Глава 1. Туз Кубков

Handmade Heaven, MARINA

The Inversion, Joywave

Глава 2. Обещание

Mess Is Mine, Vance Joy

Fight to Feel Alive, Erin McCarley

Глава 3. Застряла

Lost & Far from Home, Katie Costello

My Heart, The Perishers

Глава 4. Принцесса прерий

The Daylight, Andrew Belle

Next Time, Greg Laswell

Silenced By the Night, Keane

Глава 5. Недосказанное

Traveling at the Speed of Light, Joywave

Never Be Alone, The Last Royals

In a Week, (feat. Karen Cowley) Hozier

Глава 6. В тени

Orca, Wintersleep

Look After You, Aron Wright

Darker Side, RHODES

Глава 7. Та-дам!

Man’s World, MARINA

Fun Never Ends, Barns Courtney

Глава 8. Если вдруг что

Roses R Red, CRAY

Shutdown, Joywave

Minuet for a Cheap Piano,

A Winged Victory for the Sullen

Глава 9. Петельки

You Haunt Me, Sir Sly

Evelyn, Gregory Alan Isakov

Reflections, TWO LANES

Глава 10. Ренегат

Every Window Is A Mirror, Joywave

Is It Any Wonder? Keane

San Francisco, Gregory Alan Isakov

Глава 11. Доктор-Зверь

Too Young To Die, Barns Courtney

Take It On Faith, Matt Mays

Глава 12. Репозиция

Strangers, Wave & Rome

Sister, Andrew Belle

Глава 13. Зуд

Helium, Glass Animals

THE GREATEST, Billie Eilish

Fear and Loathing, Marina and The Diamonds

Глава 14. Безрассудство

The Few Things (with Charlotte Lawrence), JP Saxe

Pieces, Andrew Belle

Глава 15. С небес на землю

Twist, Dizzy

First, Cold War Kids

Cold Night, Begonia

Глава 16. Первые проблески

Horizon, Andrew Belle

All Comes Crashing, Metric

Realization, TWO LANES

Глава 17. (Не) повезло

I Know What You’re Thinking And It’s Awful, The Dears

Shrike, Hozier

Butterflies (feat. AURORA), Tom Odell

Глава 18. Бег с препятствиями

Fun, Sir Sly

Nuclear War, Sara Jackson-Holman

watch what i do, CRAY

Глава 19. Сладкоежка

About Love, MARINA

We’re All Gonna Die, CRAY

Глава 20. Когти

Coming Apart, Joywave

The Aviator, Stars of Track and Field

Wandering Wolf, Wave & Rome

Глава 21. Дом с привидениями

I Love You But I Love Me More, MARINA

Mayday!!! Fiesta Fever (feat. Alex Ebert), AWOLNATION

Content, Joywave

Глава 22. Темные углы

Come Back For Me, Jaymes Young

Monsoon, Sara Jackson-Holman

Au Revoir, OneRepublic

Глава 23. Разорванная нить

Arches, Agnes Obel

Master & a Hound, Gregory Alan Isakov

Sweet Apocalypse, Lambert

Глава 24. Поле боя

Into the Fire, Erin McCarley

Particles, Ólafur Arnalds & Nanna

Hold On, Chord Overstreet

Глава 25. Время вышло

Stranger, Katie Costello

Viva La Vida, Sofia Karlberg

Глава 26. Письма

Can I Exist, MISSIO

Cardiology, Sara Jackson-Holman

For You, Greg Laswell

Глава 27. Тройка Мечей

Fall For Me, Sleep Token

Quietly Yours, Birdy

The Shade, Metric

Эпилог 1. Хитросплетение дорог

Close To You, Gracie Abrams

Maps, Yeah Yeah Yeahs

Re-Arrange Again, Erin McCarley

Эпилог 2. Клинок ярости

Serial Killer, Slayyyter

Бонусная глава: На весу

Official, Charli XCX

Kiss Me, Empress Of & Rina Sawayama

Если как следует ударить человека по затылку, можно вышибить ему глаза.

По крайней мере, я такое где-то читала. И теперь не могу выкинуть из головы, тасуя колоду таро и сверля взглядом мутного ублюдка в тридцати футах от меня. Он подливает в стакан с газировкой какое-то пойло из фляги, делает большой глоток. Рукавом клетчатой рубашки вытирает струйку, текущую по подбородку. Почти сразу рыгает, а потом запихивает в мерзкую пасть хот-дог. Откусив половину, снова прихлебывает.

Уж я бы этого лысого урода треснула как следует. Шары бы точно вылетели.

А женщина, что сидит передо мной, не стала бы возражать. Ни капельки.

Я прячу подальше мрачную усмешку. Только бы она не заметила, как коварно блеснули у меня глаза. Но она не сводит взгляда с колоды карт. Не чувствует жажды убийства, которой от меня наверняка веет, не видит аттракционов «Сильверии» за откинутым пологом гадального шатра. Смотрит только на карты, а глаза потухшие, и вокруг одного уже начинает расцветать большой синяк.

Кровь вскипает в жилах, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не коситься на мужчину со стаканом.

Ее мужчину.

Наконец она перестает следить за мерными движениями моих рук. Начинает беспокойно ерзать, вытягивает шею, стараясь не выпустить этого типа из поля зрения. Я резко шлепаю карты на стол, и женщина вздрагивает. Именно этого я и ожидала. Именно этого и опасалась.

– Простите, – совершенно искренне говорю я.

Женщина смотрит на меня, и во взгляде у нее страх, самый настоящий. И все же она робко улыбается.

– Как вас зовут?

– Люси.

– Что ж, Люси, приступим. Вслух вопрос не задавайте, просто держите в голове.

Люси кивает. Я открываю первую карту, уже зная, какой она будет. Краешки у нее обтрепались, картинка выцвела от времени.

– Туз Кубков, – объявляю я.

Кладу карту на стол, двигаю к Люси. Та глядит на картинку, потом на меня. Недоуменно морщит лоб.

– Означает, что нужно прислушаться к внутреннему голосу. Что он говорит? Чего вам хочется?

Я надеюсь услышать только одно: «вырваться на волю».

Но напрасно.

– Не знаю… – почти шепчет она. Мое разочарование рвется наружу, прорастая сквозь кожу терновыми иглами. Люси сжимает и разжимает пальцы, тускло поблескивает простенькое, истертое обручальное кольцо.

– Мэтт думает купить еще участок земли под пашню на будущий год, а я бы хотела отложить немного денег для детей. Может быть, уехать на недельку из Небраски, навестить с детьми мою маму и хоть какое-то время не дергаться из-за цен на бензин. Правильно?

– Возможно, – пожимаю я плечами.

Забираю колоду со стола, снова тасую. На этот раз не стану класть Туза Кубков сверху. Пусть карты сами решат, что ей нужнее.

– Главное – что важно лично для вас. Думайте об этом, и начнем заново.

Я делаю расклад. Семерка Кубков. Паж Кубков. Двойка Посохов. Вестники возможных перемен, знаки того, что перед ней открыто множество путей, но готова ли она поверить и решиться? Способна ли сейчас вообще услышать совет, который дают карты? Закончить не успеваю: в шатер галопом влетают трое детей, две девчонки и мальчик, по уши измазанные в карамели. Они гомонят, пытаясь перекричать друг друга: каждый хочет первым рассказать про карусели, игры и представления. Мама, тут есть клоуны! Мам, а ты видела глотателей огня? А вон там можно выиграть мягкие игрушки! Мама, пошли посмотрим! Мама! Мама! Мама!

– Дети! – долетает от входа хриплый окрик.

От этого голоса все три худенькие фигурки застывают как неживые. Люси напротив меня широко распахивает глаза. В них расплывается привычный тупой страх, стирая с лица все прочие эмоции. Она отворачивается. Я поднимаю глаза на мужчину в проеме шатра. В одной руке у него стакан с «подкрепленной» газировкой, в другой – пачка билетов на аттракционы.

– Нате, разбирайте, – говорит он детям, – мать ждите в главном шатре, за час до представления.

Старший из них, мальчик, протягивает руку за билетами. Берет и прижимает к груди крепко-крепко, словно сейчас отнимут.

– Спасибо, па.

Дети бочком пробираются мимо отца, а тот стоит на входе не шелохнувшись. Глядит им вслед, и только когда они исчезают в толпе, поворачивается к нам. Не сводя с жены налитых кровью глаз, допивает и швыряет пластиковый стакан на землю.

– Пошли отсюда.

Коротко кивнув, Люси встает. Улыбаясь дрожащими губами, кладет мне на стол двадцатидолларовую бумажку, шепчет спасибо. Я бы ей и бесплатно погадала, но слишком хорошо знаю таких мужчин. Вспыльчивые и нервные, они готовы придушить жену за любую малость, которую ей дали бесплатно, из милости или сострадания. Поэтому давно усвоила правило: работать только за деньги. Даже если потом этот тип наорет на жену, что она, мол, тратится на ерунду вроде посланий от вселенной.

Люси выходит из шатра. Проводив ее взглядом, муж разворачивается ко мне.

– Нечего забивать ей башку всякой дурью, – усмехается он, – там ее и так полно.

Я беру колоду, начинаю перемешивать. От злости сердце колотится чуть ли не в самые ребра, но я держусь: движения плавные, лицо спокойное.

– Вы не хотите расклад, я правильно поняла?

– Что ты ей наболтала?

Он вошел в шатер и теперь нависает над столом, сверля меня злобным взглядом. Я откидываюсь на спинку стула и, прекратив тасовать карты, поднимаю голову. Теперь мы смотрим друг другу в глаза.

– Ту же чушь, что и всем, кто приходит погадать, – вру я. – «Следуйте за своей мечтой, доверяйте зову сердца, в будущем вас ждут приятные события».

– А вот тут ты права. – Паскудно ухмыляясь, он хватает со стола двадцатку и нарочито медленно складывает прямо перед моим носом. – Меня они точно ждут.

Едва заметно кивнув, он прячет купюру в карман и выходит наружу. Идет к ближайшему ларьку с напитками, где уже тусуется один из его приятелей, такой же мерзкий. Я сверлю взглядом его спину, потом закрываю глаза, пытаясь выкинуть из головы. Снова мешаю карты, стараясь перенаправить энергию. Достаю кристалл селенита, чтобы очистить колоду, разорвать возникшую связь. Но мысли все равно возвращаются к Люси. Как бы я ни сопротивлялась, в памяти всплывает ее глаз в лиловом ореоле синяка. Потухший, затравленный взгляд не дает мне покоя. Сколько раз я видела такие глаза… У женщин, что приходят и вытаскивают Туза Кубков. У собственной матери. И в зеркале.

Глубокий вдох. Мысленно задаю вопрос и беру первую карту.

Люси не просила помощи, но нуждается в ней. Что мне делать?

Переворачиваю. Открываю глаза.

Башня. Потрясения. Внезапные резкие перемены.

Склонив голову набок, беру следующую.

Двойка Посохов. Впереди много возможностей, надо только шагнуть за стены своей крепости. Да, внизу могут быть острые камни – но там кипит жизнь. Рискни. Попробуй что-то новое. Возможность выбора наполняет жизнь смыслом.

– Хм. Понимаю, к чему ты клонишь, но я хотела узнать не о том.

Рыцарь Кубков. Романтика и любовь.

– Хватит. Я спрашиваю, не проломить ли башку этому козлу. Не надо мне белиберды про любовь, отвечай по делу.

Снова тасую колоду. Мысленно повторяю вопрос, опять беру первую карту.

Башня.

– Бабуль, ну сколько можно-то? Прекрати уже.

Глубоко-глубоко вздохнув, тереблю краешек карты, поглядывая в проем шатра, туда, где раскинулась ярмарка. Уже давно пора на выход, а эту встречу надо просто забыть, выкинуть из головы. И нужно переодеться, скоро мне выходить на арену и мчаться на мотоцикле в «Шаре смерти» вместе с двумя партнерами по шоу. Там не будет права на ошибку, не будет места лишним мыслям.

Но муж Люси так и стоит у ларька. А мимо идет Базили. Будем считать это знаком свыше.

– Баз! – кричу я, и парнишка замирает. Нескладный и загорелый, он весь перемазан машинным маслом. – Поди сюда!

Глаза у него сверкают, по физиономии расползается щербатая ухмылка.

– А че мне за это будет?

– Я еще не сказала, чего от тебя хочу.

– Все равно с тебя причитается.

Я только вздыхаю. Баз, хихикнув, вразвалочку заходит в шатер, самоуверенный, как любой пятнадцатилетка.

– Видишь хмыря в клетчатой рубашке вон там, у палатки? – киваю на откинутый полог.

Пацан поворачивает голову, смотрит.

– С лысым черепом?

– Ага. Мне нужны его данные. Водительских прав будет достаточно. Да, и еще двадцать баксов, если у него в кошельке есть наличка.

Баз косится на колоду, куда я неторопливо вмешиваю Башню.

– Я же не вор. Я волшебник, – заявляет он. Одно движение, и на замызганной ладони появляется цветок. – Единственное, что я краду, – это сердца.

Снова тяжко вздыхаю, и Баз, широко ухмыляясь, протягивает мне цветок.

– Конечно, ты не вор. В отличие от этого типа. Он спер у меня двадцатку, и я хочу, чтоб ты вернул деньги его жене. Вон той блондинке в голубой майке, – кивком показываю я на Люси. Та в одиночестве бредет к ларькам с едой. – Она придет на шоу в главный шатер с тремя детьми. Деньги сунешь ей, права принесешь мне.

Баз, прищурившись, глядит на меня.

– Я могу и с остальным… помочь, что бы ты ни задумала.

– Вот и поможешь. Если добудешь его права.

– Даже за так принесу, если разрешишь еще что-нибудь сделать.

– Не, дружок, даже не думай. Иначе твоя мамаша повесит меня на трапеции. Просто свистни у него права, а с меня комикс про Венома.

Баз передергивает плечами, ковыряет мыском истоптанную траву, старательно отводя взгляд.

– У меня почти все есть.

– А из «Темных начал»? – уточняю я. Парнишка резко поднимает голову, смотрит мне в лицо. Я прячу улыбку, видя, как алчно блеснули у него глаза. – Не хватает последних двух. Как видишь, я в курсе. Вот их и получишь.

– Окей. А еще возьму погонять твой надувной бассейн.

– Ну… ладно уж, так и быть, – нехотя киваю я.

– Еще мне нужны бананы.

– Договорились.

– И ананас. И эти, как их… Коктейльные шпажки.

Нет, на стоянках артисты и персонал, конечно, часто посылают меня в город купить что-нибудь нужное или вкусненькое. Я одна из немногих, у кого есть второй транспорт и кому не надо гонять автодом ради того, чтобы пройтись по магазинам. И поэтому мне вечно приходится покупать уйму всякой фигни. Очень часто просят презервативы и тесты на беременность. Если сезон, все хотят овощей. А еще свежих круассанов из местной пекарни. Кто-то просит книги, кто-то – виски. Но чтобы…

– Ананас? На кой?

– Мама обещает купить мне PlayStation, когда поедет на курорт. Фиг она куда поедет, вот я и решил устроить ей курорт прямо тут.

Парнишка воинственно выпячивает грудь, складывает на ней руки.

– Не хочешь – дело твое.

На сердце слегка теплеет, я протягиваю ладонь.

– Договорились. Только будь осторожнее, с этим лысым шутки плохи.

Кивнув, Баз хлопает меня по ладони и мчится выполнять задание. Я наблюдаю, как он лавирует в людском потоке. Обгоняет детей с кульками попкорна, сладкой ватой и мягкими игрушками. Подростков, спорящих, какой аттракцион круче. Парочки, выходящие из комнаты ужаса, – эти смущенно смеются над тем, какого страху на них нагнали наши артисты. Вот за это я больше всего и люблю цирк «Сильверия», ставший мне домом. За крошечные, но яркие моменты волшебства.

Правда, сейчас мне нужна толика совсем другой магии, недоброй и опасной.

Я внимательно смотрю, как Баз подбирается к двум приятелям. Сердце гулко стучит: вот он заходит за спину мужу Люси и, пока тот ржет, аккуратно вынимает у него из заднего кармана бумажник. Зажав в руке, поворачивается на пятках, одновременно дергает из бокового отделения права. Потом двадцатку, которая исчезает в кармане еще прежде, чем Баз успевает полностью развернуться. Несколько мгновений – и все, бумажник на месте.

Я забираю со стола колоду и кристалл, выхожу из шатра, переворачиваю табличку у входа: теперь она гласит «ЗАКРЫТО». Подходит еще одна женщина с мятой купюрой в кулаке. Что ж, парой раскладов меньше – ну и ладно. Вижу, как лицо у нее разочарованно вытягивается, при этом не забываю следить за Базом. А он – за мной. Иду к своему фургону, Баз шагает мне навстречу. Мы поравнялись, и вот оно: легчайшее, еле заметное прикосновение к бедру. Если б не ждала – и не почувствовала бы.

Захожу внутрь, вынимаю права из кармана. Мэтью Крэнвелл. Открываю в телефоне карту Небраски, ищу адрес. Двадцать миль отсюда, рядом с соседним городком, Элмсдейлом. Там, кстати, хороший супермаркет, больше, чем в Хартфорде. Может, и приличный ананас найдется. Провожу большим пальцем по блеклому фото Мэтта Крэнвелла. Улыбнувшись, переодеваюсь в кожаные штаны и майку на тонких лямках. Права убираю во внутренний карман кожаной мотоциклетной куртки.

Сегодня мы первый раз выступаем здесь, в Хартфорде. Главный шатер битком набит зрителями: съехались из всех городков в округе. И цирк «Сильверия» по праву гордится великолепной шоу-программой. Сидя за кулисами, я гляжу, как Хосе Сильверия представляет выходящих на арену артистов. Клоунов, что катаются на крошечных машинках, жонглируют, разыгрывают буффонаду. Сантьяго-Чародея – он околдовывает публику фокусами, которые держит в строжайшей тайне. Баз, его прилежный ученик, всегда помогает наставнику готовиться к выступлениям, и Сантьяго доверяет свои секреты только ему. Выходят акробаты, что работают на трапеции и воздушных полотнах. Их группой руководит Зофия, мать База. Выходит Шерил с дрессированными пуделями, единственными животными в нашей труппе. Дети от них всегда в восторге, особенно когда Шерил приглашает добровольцев из зала. И самыми последними, как обычно, выходим мы. Я и два брата, Эдриан и Элин. И снова «Шар смерти», запах железа и выхлопных газов, всплеск адреналина. Рев мотоциклов: мы мчимся внутри клетки, которая каким-то чудом вмещает нас троих. Восторженные крики зрителей. Как же я люблю эту скорость, это чувство опасности! Может быть, даже слишком люблю: порой кажется, что мне всегда мало.

Закончив, мы выезжаем из клетки, и я останавливаюсь в центре, между Эдрианом и Элином. Мы радостно машем публике. Водительские права Мэтта Крэнвелла каленым железом жгут мне кожу сквозь карман куртки.

При первой возможности я ускользаю из шатра.

Меняю кроссовый байк на свой «триумф». Снимаю сценический шлем и надеваю родной «айкон» с аэрографией, кладу в карман набор мини-инструментов. И гоню в Элмсдейл. Лучи заходящего солнца тянутся за мной по пустой ровной трассе. Я вихрем проношусь по супермаркету, кидаю в тележку бананы, одинокий чахлый ананас и вообще все плюс-минус тропическое. Туда же отправляются коктейльные шпажки в хлипкой пластиковой баночке. Расплатившись, запихиваю все это в потрепанный рюкзак. Нет, в следующем городе точно надо купить новый.

На ходу достаю телефон, снова сверяюсь с адресом Мэтта Крэнвелла в правах, вбиваю в навигатор. Он четко прокладывает маршрут по сетке улиц маленького городка. А дальше ехать всего-то минут десять. Погода отличная, солнце еще довольно высоко, так что если быстренько сгоняю на разведку, то успею вернуться на стоянку дотемна.

Перед глазами маячит Башня, полупрозрачной картинкой наложившись на карту города. В носу свербит. Дойдя до мотоцикла, я ставлю телефон в держатель на руле.

Безумная, наверное, затея. Обычно я действую не так. Но в последнее время ужасно хочется что-то изменить. Мне это необходимо, я знаю. Причем знаю давно. Если хочу и дальше помогать женщинам вроде Люси вырваться на волю, то уже мало просто предлагать им средство. Если решила действовать, то надо действовать. Надо! Ударить по газам, разогнаться до максимума. Или, если без мотоциклетных аналогий, хватит сидеть сложа руки. Да, порой я помогаю восстановить справедливость, но так толком и не сделала ничего сама.

Взгляд падает на запястье. Там татуировка, крохотная гвоздичка. А рядом инициалы: В. Р. Я легонько касаюсь их. То, что случилось в прошлом году, не должно повториться. Никогда.

Перекладывать ответственность за лишение жизни на тех, кто к этому не готов, неправильно. И немного скучно. Нет, типов вроде Мэтта Крэнвелла надо уничтожать самостоятельно, своими руками.

Мне так кажется.

Нет. Не кажется, а точно. Так будет… правильно, что ли. Прямо подмывает это сделать. И возможно, насытить засевшую где-то глубоко в сознании тварь, что жаждет еще.

И, кстати, вовсе не обязательно прямо сейчас. Надо просто заехать посмотреть. Оценить обстановку. Впереди еще несколько дней, я успею сделать ход – а потом мы уедем, и будет другой город. Другое шоу. И непременно другая женщина, живущая в постоянном страхе. Женщина, которая неосознанно попросит помощи – затравленным взглядом, шифром характерных фраз. И будет другой мужчина, от которого нужно избавиться.

Я перекидываю ногу через мотоцикл, усаживаюсь в седло, завожу двигатель и выезжаю с парковки. Навигатор быстро выводит меня из города. Совсем скоро останавливаюсь у большого кукурузного поля. Усыпанная гравием дорожка ведет через него к аккуратному фермерскому домику, окруженному сараями. Мотоцикл я оставляю в дорожном изгибе: со стороны дома его будет заслонять высокая кукуруза. Снимаю шлем и прислушиваюсь, а сердце словно подскочило к самому горлу.

Тишина.

Сама не знаю, чего я ожидала. Каких-то очевидных признаков, улик? Но ничего такого не видно и не слышно. Я все торчу у дорожки, глядя на небольшой ухоженный коттедж. У всех фермеров такие: во дворе качели, на лужайке валяются велосипеды. В огороде, возле овощных грядок, бейсбольная перчатка и бита. Цветы пестреют в подвесных горшках, легкий ветерок чуть колышет флаг. В общем, обычная американская ферма.

Мелькает шальная мысль: а вдруг я перепутала, приехала не туда? Или там, в гадальном шатре, мне вообще все померещилось?

Но тут из дома долетает крик.

Хлопает входная дверь, наружу выбегают дети. Прямо босиком вскакивают на велики и уматывают прочь. Сворачивают за дом, пропадают из виду. А внутри, не обращая на это внимания, продолжают скандалить. Слов не разобрать, но в голосе мужчины слышна ярость. Он орет все громче и громче, этот звук заполняет весь дом, и кажется, вот-вот лопнут стекла. Доносится грохот: с силой швырнули что-то тяжелое. Кто-то отчаянно, пронзительно кричит.

Уже на середине дорожки я вдруг соображаю, что делаю. Но возвращаться поздно. Надеваю шлем, опускаю визор. Проходя мимо грядки, подбираю биту, и в этот миг дверь распахивается. На порог, набычившись, выходит Мэтт. Я замираю, но он уставился в телефон и даже не видит меня. Тяжело спускается по ступенькам, идет к пикапу, что стоит у самого дома. На обветренном лице – злобная мина.

Я крепче стискиваю биту.

Еще не поздно. Еще можно затаиться, нырнуть в заросли кукурузы. Он же может заметить меня, если обернется. А уж когда сядет в машину, увидит наверняка. Надо прятаться, прямо сейчас.

Вот только в голове упорно крутится одна и та же мысль.

Чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.

И я решаю рискнуть.

Крадусь к нему – по траве, чтобы не шуршать. Тихо-тихо, на цыпочках. Биту держу наготове. Он уже подходит к машине, все так же пялясь в телефон. Я совсем близко, а он все не замечает.

Сердце бешено колотится. От страха и возбуждения я дышу часто, прерывисто. Визор шлема запотел по краям.

Первый же шаг на гравий, и Мэтт резко оборачивается. Второй – он роняет телефон. Я замахиваюсь и на третьем шаге обрушиваю биту ему на голову.

Но за миг до этого он успевает шагнуть в сторону.

Удар слишком слабый. Мэтт уворачивается, чуть приседает. Бита, скользнув по его голове, только разозлила, не нанеся никакого вреда. И я замахиваюсь снова. Но теперь Мэтт успевает перехватить мою руку.

– Какого хрена? – рычит он. Рывком выхватывает у меня биту, пальцы оплетают рукоять. – Ах ты, сука!

Я лишь на миг теряю равновесие, но ему этого хватает. Широкий, мощный замах – и бита ударом молнии обрушивается на мою голень.

Я падаю навзничь, ошалело хватаю ртом воздух. Несколько прекрасных мгновений вообще не ощущаю боли.

А потом она пронзает меня насквозь, словно электрический разряд.

Резкая, невыносимая, взлетает от голени вверх по бедру, заполняет все тело, рвется наружу сдавленным стоном. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, но в шлем почти не поступает воздух. Только запах пина колады: упав на спину, я порвала рюкзак и раздавила фрукты. Как жестоко… Тошнотворная сладость и слепящая боль.

Снова удар битой, теперь по бедру. Но я почти не чувствую. Боль в голени затмевает все, и третий удар просто отдается в ушах глухим хлопком.

Сквозь визор я встречаюсь глазами с Мэттом. Лишь на миг, но успеваю прочесть в его взгляде решимость. И злобу. И холодное предвкушение убийства. Все вокруг кошмарно замедляется, Мэтт вновь заносит биту. Целит туда же, в голень. Если ударит, я наверняка потеряю сознание. И тогда он меня прикончит.

Судорожно шарю ладонью по гравию, зарываюсь пальцами в землю. И, прежде чем Мэтт успевает ударить, хватаю горсть гравия вперемешку с песком и швыряю ему в лицо.

Отшатнувшись, он с яростным воем пытается вытрясти песок из глаз. Опускает биту, и я тут же выхватываю ее. Глаза у него слезятся, на пыльных щеках темнеют мокрые дорожки, но он все равно умудряется вырвать ее обратно. Уцелевшей ногой пинаю его в запястье, и бита улетает прочь, падает в высокую стену кукурузы. Мэтт не успевает собраться: я бью его в коленную чашечку, и он падает на четвереньки рядом со мной.

Пытаюсь отползти подальше, левая рука скользит по месиву, в которое превратились бананы. Мэтт, полуослепший от пыли и ярости, ползет за мной, тянется схватить. Я отчаянно шарю ладонью вокруг, ищу хоть что-нибудь. Любое орудие, любую спасительную соломинку.

Снова опираюсь на руку и чувствую под ней что-то острое, колючее. На миг оборачиваюсь: коктейльные шпажки. Высыпались не все, сколько-то осталось в раздавленной пластиковой банке.

Я хватаю их, и в тот же миг Крэнвелл, дотянувшись до моей разбитой ноги, дергает ее на себя.

Боль такая, что я кричу, выплескивая всю ярость, все отчаяние. Резко подаюсь вперед, зажав шпажки в кулаке. И, размахнувшись, вонзаю Мэтту в глаз.

Страшно взревев, он отпускает мою лодыжку. И начинает биться в пыли, не решаясь тронуть лицо трясущейся рукой. Отчаянно корчась, разворачивается ко мне. От этой боли ему некуда деться, кровь капает с ресниц, течет по щеке маслянистой красной струйкой. Три шпажки торчат из глазного яблока, напоминая жутковатую детсадовскую поделку. Его трясет, и крохотные флажки на кончиках чуть подрагивают. Он рефлекторно пытается моргнуть, и каждый раз веко, опускаясь, задевает верхнюю шпажку, отчего боль накатывает с новой силой. Он орет. Никогда не слышала, чтобы человек так орал.

Живот вдруг скручивает, к горлу подкатывает тошнота. Еле сдерживаю позыв, иначе вывернет прямо в шлем.

Надо убираться отсюда.

Перевернувшись на живот, я встаю, опираясь на здоровую ногу. Разбитую волочу, медленно ковыляя по дорожке. Мэтт позади меня все кричит: то умоляет о помощи, то грязно ругается. Его вопли несутся мне вслед.

По щекам текут слезы. Зубы стискиваю так, что они вот-вот хрустнут. Каждый подскок на здоровой ноге заставляет напрягать сломанную. Это какая-то пытка. Боль словно копьем пронзает ногу от ступни до бедра. Скоро я потеряю сознание.

– Не останавливайся, мать твою, – шепчу я себе под нос. Открываю визор, и первый глоток свежего воздуха врывается в легкие. Если б не это, точно свалилась бы.

Что будет, если воткнуть в глаз пучок коктейльных шпажек? Не знаю. Другой глаз он, наверное, зажмурил. А вдруг, наплевав на боль, встал и сейчас догоняет меня?

Нет, его надо выкинуть из головы. Главное – добраться до мотоцикла. Это единственная надежда, вот о ней и нужно думать.

Дорожка кончается, и я оборачиваюсь. Мэтт Крэнвелл все так же стоит на четвереньках. Все так же ругается и умоляет о помощи, исходя слюной и пятная дорожку кровью. Поднимаю взгляд на дом – там, за прозрачной дверью, стоит Люси. Лица не видно, только силуэт, но я чувствую на себе ее взгляд. С такого расстояния она меня не разглядит, тем более я в шлеме. Да и вряд ли успела так хорошо запомнить, чтобы узнать по одежде или жестам. И все же Люси понимает: случилось что-то судьбоносное. Ее муж валяется на земле и кричит – это странно, плохо, неправильно. Но она не смотрит на него. Она смотрит на меня.

Потом закрывает внутреннюю дверь и исчезает в доме.

Я больше не обращаю внимания на Мэтта – пусть корчится в грязи, где ему самое место. Дойдя до мотоцикла, заношу над сиденьем разбитую ногу, и вдруг что-то цепляет изнутри кожаную штанину. Боль накатывает новой волной, но я терплю. Завожу двигатель, стискиваю пальцы на рычаге сцепления. Переключаю передачу. Жму на газ и выматываюсь с этой чертовой фермы.

Куда?

Не знаю.

Вперед. А дальше чутье подскажет.

Я заворачиваю за угол, к дому, перехожу с бега на быстрый шаг. Теперь, после вечерней пробежки, самое время посидеть на пороге со стаканчиком «веллера». Я однозначно заслужил: и побегал как следует, и в клинике денек выдался тот еще – сперва Френ Ричардс с вросшим ногтем, потом Гарольд Макинрой с гигантским фурункулом.

Мой домик уже видно, и тут на смарт-часы приходит оповещение.

Зафиксировано движение у входной двери.

– Да чтоб тебя, Барбара! – выдыхаю я, разворачиваясь на месте: надо двигать назад, в сторону центра. Достаю телефон, открываю приложение дверного звонка. – Это опять ты, чертова бешеная…

И вдруг останавливаюсь как вкопанный. Там, у двери, вовсе не Барбара.

На экране камеры незнакомая женщина. Темноволосая, в кожаной куртке. Лицо рассмотреть не успеваю – она отворачивается в сторону улицы. Заметно пошатывается. Пьяная? Приехала, наверное, на цирковое представление и немножко перебрала в пивной на ярмарке. Может, нажать вызов и окликнуть ее? Я уже готов опустить палец на кнопку, но отчего-то медлю. Наверное, надо включить сигнализацию. Давно не включал – слишком уж часто она срабатывает посреди ночи, спасибо Барбаре. Полицию вызвать, вот что надо, думаю я, не отрывая глаз от экрана. Но и этого почему-то не делаю.

Даже когда незнакомка у меня на глазах вскрывает входную дверь.

– Черт!

Сунув телефон в карман, я бросаюсь бежать.

На ходу делаю нехитрый подсчет: сейчас, после долгой пробежки, я способен максимум на милю за пять с половиной минут. А значит, буду на месте через семь минут девять секунд. Может, и скорее, если поднажму.

А в итоге кажется, что бежал целый час. В легких жжет, сердце буквально выпрыгивает. Я замедляюсь, сворачиваю за угол, к клинике – и к горлу подкатывает тошнота.

Свет в окнах не горит. Смазанный кровавый отпечаток ладони на дверной ручке – единственный признак, что внутри кто-то есть. Рядом, на обочине, валяется мотоцикл со здоровенной вмятиной на топливном баке. Ключ еще торчит в замке зажигания, хромированный двигатель тихо пощелкивает, остывая. На дорожке, ведущей к двери, лежит черный мотоциклетный шлем, разрисованный красно-оранжевыми цветами гибискуса.

Я потираю шею ниже затылка, потная ладонь скользит. Кручу головой туда-сюда, потом еще раз. Никого, я здесь один. Достаю телефон из кармана, крепко сжимаю.

– А, хрен с ним!

Включаю на нем фонарик и иду к двери. Она не заперта. Свечу в коридор, в узком луче влажно поблескивает кровавый след подошвы. Ниточка багровых капель тянется по плитке через приемную, мимо стойки администратора. Уводит дальше, в коридор, как в сценарии какого-нибудь ужастика. Страшная смерть – там.

И, словно канонический дурак в каноническом ужастике, я иду по этому следу. Останавливаюсь только в конце коридора. Дальше начинаются смотровые кабинеты.

Нигде ни звука. Никаких посторонних запахов, только резкие пары антисептика, которые, кажется, оседают в горле при каждом вдохе. И везде темно, только светится значок аварийного выхода.

Снова свечу на пол. Кровавый след уводит за закрытую дверь смотровой номер три.

Глубоко вздохнув, подхожу. Приникаю к двери ухом и, затаив дыхание, слушаю. Тишина. Даже когда я толкаю дверь и она поддается. Но что-то мешает ее открыть… Сапог. Неестественно вывернутая нога. Неподвижное тело женщины.

В голове словно переломили неоновую палочку – так резко включился мозг. Я щелкаю выключателем, и на потолке вспыхивают флюоресцентные лампы. Врачебные навыки и критическая ситуация делают свое дело: я врываюсь в смотровую, опускаюсь на колени возле распростертой на полу женщины.

На правом бедре у нее импровизированный жгут – из ее же собственной рубашки. Еще один, уже из моего шкафа, завязан чуть пониже. Но толком не затянут – видимо, не хватило сил. На полу россыпью валяются расходники из того же шкафа: бинты, ватные тампоны, ножницы. Кровь течет по лодыжке, по полу расползается красная лужа. Сладкие запахи банана и ананаса страшно контрастируют с окровавленным обломком кости, торчащим из голени. Кожаная штанина срезана до самой раны. Похоже, единственное, на что ее хватило, – это освободить зону открытого перелома.

– Мисс. Мисс! – негромко окликаю я.

Она лежит спиной ко мне, лицо скрыто за темными волосами. Я касаюсь ладонью прохладной щеки, осторожно поворачиваю голову к себе. Рот приоткрыт, дыхание учащенное, поверхностное. Двумя пальцами проверяю пульс на шее, другой рукой легонько похлопываю по щеке.

– Ну же, мисс, очнитесь!

Незнакомка чуть морщит лоб. Длинные темные ресницы подрагивают. Она стонет. Открывает глаза – темные озера отчаяния и муки. Нужно, чтобы она была в сознании, но видеть ее искаженное болью лицо отчего-то невыносимо. Жалость раскаленной иглой пронзает сердце. Я давно научился отметать ее прочь, иначе не смог бы работать. Но почему-то сейчас, когда наши взгляды встретились, это давно забытое чувство всплывает из глубин подсознания.

Девушка вдруг хватает мою руку, до сих пор лежащую у нее на шее, и сжимает, одним прикосновением превращая миг в вечность.

– Помогите, – шепчет она. Пальцы разжимаются, рука безвольно падает.

Я смотрю ей в лицо еще одно мгновение. Один удар сердца.

А потом встаю и принимаюсь за дело.

Вынув из кармана ее куртки бумажник, спешу к холодильнику за льдом, попутно набирая 911. Читаю диспетчеру данные с водительских прав пострадавшей, описываю физическое состояние. Двадцать шесть лет, найдена без сознания, вероятно, попала в аварию на мотоцикле. Вернувшись в смотровую, вижу, что в себя она так и не пришла. Откладываю телефон и пакеты со льдом, надеваю ей на руку манжету тонометра. Открытый перелом голени. Сильная кровопотеря. Пониженное кровяное давление. Пульс учащается.

Я ввел ей катетер, чтобы можно было сразу поставить капельницу, и наложил на ногу нормальный жгут. Но она по-прежнему без сознания. Приезжает скорая, врачи фиксируют шиной сломанную ногу. Мы укладываем пострадавшую на каталку, загружаем в фургон, он трогается с места. Каталка дергается, но даже тогда девушка не приходит в себя. Я беру ее за руку, мысленно повторяя: это для удобства, чтобы сразу почувствовать, если она очнется.

И наконец это происходит. Ресницы, чуть дрогнув, поднимаются, ее взгляд встречается с моим. И раскаленная игла снова вонзается мне в сердце. Фельдшер надевает девушке кислородную маску, и прозрачный пластик тут же запотевает изнутри. Дыхание учащается – вместе с сознанием вернулась и боль.

– Я доктор Кейн, – тихо говорю я, сжимая ее ладонь, холодную и влажную. – Мы едем в больницу. Вас зовут Роуз?

Она пытается кивнуть, но мешает жесткий шейный фиксатор.

– Постарайтесь не двигаться. Вы помните, что с вами случилось?

Роуз закрывает глаза, однако я успеваю заметить мелькнувшую в них панику.

– Да, – отвечает она. Сирена почти полностью глушит тихий голос.

– Попали в аварию на мотоцикле?

Глаза широко распахиваются, складочка меж бровей становится чуть глубже. Немного помедлив, девушка говорит:

– Да. Я… выехала на скользкую дорогу и упала.

– Болит спина или шея? Что-то, кроме ноги, беспокоит?

– Нет.

Фельдшер срезает самодельный жгут, которым Роуз перетянула ногу, и аромат пина колады усиливается. Наклонившись чуть ниже, я тихонько спрашиваю:

– Алкоголь не употребляли?

– Чего? – Она морщит нос под маской, а потом вообще сдвигает ее, хотя я пытаюсь помешать. – А вы точно доктор?

Я непонимающе моргаю.

– Вроде того…

– Сами, что ли, не уверены?

– Абсолютно уверен. Наденьте, пожалуйста, маску.

– Смахиваете на врача из телешоу, типа доктора МакМачо. Какой у вас диплом?

Я поднимаю глаза на фельдшера, та прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

– Кроме морфина ничего не вводили?

– А почему вы в спортивной майке? – не унимается Роуз. Фельдшер таки фыркает. – Фанат кроссфита? Вообще похожи.

Я отнекиваюсь, но фельдшер меня перебивает:

– О-о-о, и еще какой! Мой муж зовет его Доктор-Зверь!

Роуз хихикает, но тут же кривится: фельдшер убирает с поврежденной ноги пакет со льдом и кладет новый. Холодные пальцы крепче сжимаются на моей ладони.

– Как вас зовут? – спрашиваю я коллегу. – Мы встречались раньше?

– Элис. Живу на Элвуд-стрит, за углом от вас. Мой муж Дэнни – персональный тренер в здешнем фитнес-клубе.

В глазах у нее вопрос, и я делаю вид, что вспомнил:

– А, Дэнни! Точно.

Роуз снова хихикает, глядя темными глазами на Элис.

– Он вообще не врубается, о ком речь.

– Я так и поняла.

– Долго вы живете в Хартфорде?

Я перевожу взгляд на Роуз, и напряжение сменяется тревогой. Благодаря капельнице ее давление чуть поднялось, но лицо по-прежнему кривится от боли. Между бровей и по обе стороны от носа пролегли морщинки. Я пытаюсь высвободить ладонь, чтобы получше осмотреть рану, но Роуз не отпускает.

– Долго, док?

Я трясу головой, словно так можно очистить мысли, освободиться от этого взгляда.

– До больницы?

– Нет. Я спросила: долго вы живете здесь, в Хартфорде? Может, вернемся к вопросу о дипломе? Не хочу, чтобы вы случайно отрезали мне здоровую ногу. У вас что, склероз?

Слабая улыбка, сочувственная и лукавая. Хотя взгляд выдает совсем другое. Отчаянный, ищущий, полный напряжения и страха.

– Никто не собирается отрезать вам ногу, – уверяю я, легонько сжимая ее пальцы.

Роуз нервно сглатывает. Старается, делает каменное лицо, однако кардиомонитор не обманешь.

– Но кость же торчит наружу. А если она…

– Роуз, ваша нога останется при вас. Обещаю.

Темные глаза, озера расплавленного шоколада, не отрываются от моих. Я аккуратно подтягиваю ее маску на прежнее место. Девушка молчит, но я вдруг понимаю: ее голос звучит у меня в голове с момента, как она потеряла сознание в смотровой. Помогите. Помогите. Помогите.

– Я буду ассистировать на операции, – обещаю я. – Буду рядом.

Роуз снова пытается кивнуть, и я осторожно кладу свободную руку ей на лоб, на прилипшую к коже челку. Она закрывает глаза, одна-единственная слезинка выкатывается из-под века, ползет по виску. При виде нее где-то глубоко разрастается ноющая боль. Убирая руку со лба Роуз, я чуть касаюсь ее виска, стираю кончиками пальцев влажный след.

Кейн, что за хрень ты творишь? Приди в себя, идиот!

Я пытаюсь сосредоточиться на показателях приборов. Думать только о ее давлении, о стабильно учащенном пульсе. За свою недолгую карьеру я проделал много манипуляций, назначил много препаратов, помог многим больным. Но только одну пациентку я держал за руку в машине скорой. Только одну вез на каталке через всю больничную парковку, ждал возле дверей рентген-лаборатории, нетерпеливо ерзая на жестком пластиковом стуле, пока готовились снимки. Только ради одной просился в операционную, чтобы вместе с хирургом-ортопедом несколько часов проводить внутрикостную фиксацию. Чтобы сдержать обещание и быть рядом, когда она засыпала на столе. И только ее чуть слышная мольба о помощи заставляет меня до сих пор торчать в больнице, в послеоперационной палате. И сжимать в руке медицинскую карту, которую я уже успел выучить наизусть.

Только ее. Роуз Эванс.

Я рассеянно гляжу на нее спящую. Нога в шине подвешена на вытяжке. Удобно ли ей? Не холодно ли? Не снятся ли кошмары о пережитой аварии? Надо бы позвать медсестру, пусть еще раз проверит ее состояние. Вдруг какую-то мелкую царапину толком не обработали?

Погрузившись в эти мысли, я не замечаю, как подошла доктор Чопра.

– Вы ее знаете?

Коллега сдвигает очки с седой головы обратно на нос, просматривает карту Роуз. Я качаю головой. Она тонко улыбается, морщинки возле губ становятся чуть глубже.

– А я решила, это ваша знакомая. Вы так рвались помочь.

– Я обнаружил ее у себя в клинике, в Хартфорде. И почувствовал…

Я умолкаю. Не знаю, что почувствовал. Что-то незнакомое и неотступное. Неожиданное.

– Почувствовал, что должен остаться с ней.

Доктор Чопра еле заметно кивает.

– Да, бывают такие пациенты. Они напоминают, почему мы выбрали для себя эту стезю. Не хотите почаще оперировать у нас? Мы никогда не откажемся от помощи.

Я хитро улыбаюсь.

– А я уж думал, вы устали спрашивать.

– Целых четыре года я пыталась вас уговорить. Теперь, зная, что это возможно, уж точно не перестану.

– Боюсь, придется вас разочаровать, – возражаю я, выпрямляясь и складывая руки на груди.

– Жаль. Понимаю, у нас тут не Массачусетский центральный госпиталь. В основном скучно, но даже в этой глуши бывают интересные случаи в хирургии. Вот, например, сегодня, как раз перед вами. Один из ваших пациентов, кстати, судя по карте. Хам и придурок, между нами говоря. Как же его… Крэнмор? Крэнберн?

– Крэнвелл? У вас здесь был Мэтт Крэнвелл?

Коллега кивает.

– Да уж, насчет хама и придурка вы правы. С чем его привезли?

– С коктейльными шпажками в глазном яблоке.

– Что?!

Доктор Чопра пожимает плечами. Нахмурившись, я поворачиваюсь к ней всем телом.

– И его не отправили в центр травматологии?

– Нет, поскольку глаз было уже не спасти. Его прооперировал доктор Митчелл. Было бы очень любопытно узнать, как такое случилось, но милейший мистер Крэнвелл отчего-то не захотел с нами поделиться.

Доктор с усталой улыбкой протягивает мне обратно карту Роуз.

– Езжайте домой и отдохните. Когда нам вас ждать?

– В четверг вечером, – рассеянно отвечаю я, глядя на имя Роуз в карте.

– Что ж, до встречи, – кивает коллега и уходит, оставляя меня наедине со спящей пациенткой.

От которой пахло пина коладой. Которая, получив такую серьезную травму, не стала вызывать скорую, а предпочла вломиться ко мне в клинику. И которая замешкалась, когда я спросил про аварию.

Я подхожу к пластиковому стулу возле кровати, где лежат вещи Роуз. Точнее, только куртка и сапоги, все остальное пришлось срезать перед операцией. В одном кармане черный чехольчик с металлическими инструментами. На некоторых видны засохшие потеки крови. Я достаю ее водительские права, которые уже видел, когда говорил с диспетчером скорой. Место выдачи – Техас, адрес – город Одесса. Что еще у нее в бумажнике? Дебетовая карта, кредитка и двадцать долларов наличкой. Ничего особенного. Ничего такого, что подтвердило бы или опровергло внезапно кольнувшие подозрения.

А потом, убирая бумажник обратно, я случайно задеваю пальцами еще какую-то карточку.

Другое водительское удостоверение.

Владелец – мужчина.

Мэтт Крэнвелл.

Третий день я валяюсь тут.

Вчера заходили Зофия с Базом. Зофия очень старалась меня поддержать, говорила, мол, больница – это почти курорт, только удовольствий меньше. Нет, например, моря. И мягкого песка. И горячих парней. В общем, ничего у нее не вышло. Баз только скривился и шлепнул три первых комикса «Веном: Темное начало» и мою колоду таро на стол рядом с таблетницей, к которой я даже не притрагивалась. А потом задал вопрос, который мучает теперь даже сильнее запаха хот-догов, что долетает откуда-то с жарким августовским ветром.

– Долго еще тебе тут торчать?

Слишком долго.

Но лишь теперь, когда Хосе Сильверия стоит у изножья моей кровати, сжимая обветренными руками шляпу, я с ужасом понимаю, что это означает.

– А «сбей бутылку»? А дартс с шариками? Я любую из этих игр смогу вести, честно!

Я пытаюсь скрыть отчаяние. Но, судя по тому, как Хосе вздыхает и теребит поля шляпы, получается так себе.

– Роуз, ты едва стоишь на ногах. А от кровати до туалета за сколько доходишь?

Я хмурюсь. Десять минут, – но признаваться явно не стоит, поэтому молчу.

– Мы не можем больше торчать в Хартфорде, иначе не попадем вовремя в Гранд-Айленд. Роуз, я не могу взять тебя с собой. Оставайся здесь и лечись.

– Но…

– Я же тебя знаю. Ты плюешь на свое здоровье и никому не можешь отказать в помощи. Вот начнет Джим таскать реквизит или грузить ящики, а ты будешь скакать на одной ноге, стараясь сделать все за него.

– Неправда!

– А помнишь тот случай два года назад, когда ты изуродовала себе пальцы?

Я неловко сжимаю левую руку в кулак, пряча мизинец, который уже никогда не распрямится полностью.

– И что?

– Ты предложила помочь с починкой занавеса, а в итоге пришпилила его степлером к собственной руке? Было такое?

– Ну, это разные вещи. Тогда все вышло случайно. А теперь… тоже случайно.

Хосе вздыхает. Улыбается фирменной теплой улыбкой, что принесла ему заслуженный имидж всеми любимого антрепренера цирка «Сильверия».

– Мы всегда готовы принять тебя обратно – как только поправишься. А пока надо лечиться.

Хосе ободряюще похлопывает меня по здоровой лодыжке. Какой добрый взгляд, даже сейчас, когда он разрывает мне сердце. Теплые красновато-карие глаза с морщинками в уголках…

– Это же не навсегда, а на время. Вернешься сразу же, как тебя выпишут.

Я молча киваю.

Слова Хосе эхом отдаются в голове. Как будто подсознание цепляется за них, чтобы я не сомневалась: так и будет! Но от одной мысли об этом «на время» сердце сжимается, а глаза начинает щипать. Я так давно езжу с «Сильверией», что сама почти убедила себя: жизни до цирка попросту не помню. Пришла в труппу в пятнадцать лет, совсем еще ребенком, и «Сильверия» стала моим домом. Моей семьей. Да, я понимаю, что Хосе прав, и вовсе не хочу добавлять проблем – которых, несомненно, и так хватает. И все равно не могу отделаться от ощущения, что меня бросили.

Пожав плечами, улыбаюсь ему в ответ. Не выдержав, хлюпаю носом, и Хосе опять кривится от жалости.

– Да, я все понимаю.

Кашлянув, слегка приподнимаюсь на подушке. Нога чуть дергается на поролоновом валике, и я стараюсь не морщиться от боли.

– Все будет нормально. Догоню вас, как только смогу.

Хосе снова улыбается, но в глазах печаль. И вроде бы даже слезы, отчего сердце у меня просто разрывается.

– Джим отогнал твой фургон за город, в кемпинг «Принцесса прерий».

– Звучит клево, – отрешенно киваю я.

– У них есть электричество, но мы на всякий случай заправили тебе генератор.

Я снова киваю. Молча, иначе голос наверняка подведет.

Хосе глубоко вздыхает, явно готовясь привести тысячу доводов, почему неожиданный отпуск – это «даже хорошо», и вообще мне давно пора отдохнуть. Но не успевает: в палату заходит доктор Кейн.

Охренеть можно. Он в десять раз красивее, чем я запомнила. Так хорош, что отъезд цирка почти вылетает из головы, да и жгучая боль в сердце куда-то испаряется. Но только потом до меня доходит: выгляжу я сейчас отвратней некуда. А на него стоит разок глянуть, и даже нога меньше болит. Он такой профессионально-серьезный, со стетоскопом на шее. И до невозможности привлекательный. Темные волосы аккуратно зачесаны, в сапфировых глазах искрятся косые солнечные лучи, пробившиеся сквозь жалюзи. Сегодня он не в спортивном прикиде, однако ни белый халат, ни отглаженная голубая рубашка, ни песочные брюки не могут скрыть атлетической фигуры. Он поднимает взгляд от планшета в руке. Смотрит на меня. Потом на Хосе. На собственную ладонь у меня на лодыжке.

Голубые глаза сужаются, но только на миг.

– Прошу прощения, что прервал. Я доктор Кейн, – спокойно говорит он, протягивая Хосе руку.

– Хосе Сильверия. Спасибо, что так заботитесь о моей Роуз.

Доктор Кейн молча кивает с непроницаемым видом. А Хосе… я точно знаю, что он сейчас скажет. Лицо так и лучится гордостью.

– Роуз – мой pequeño gorrión, маленький воробушек. Одна из лучших моих артисток.

– В цирке, – кисло вставляю я, – я там работаю.

– А, так значит…

– Скажите, доктор Кейн, вы женаты?

Я еле сдерживаю стон. Доктор Кейн покашливает, явно сбитый с толку. Хотя вряд ли такие вопросы ему в новинку.

– Разве что на своей работе.

Хосе усмехается, качает головой.

– Поверьте, я хорошо знаю, каково это. Сам таким был.

– Ты и сейчас такой, – добавляю я. – И кстати, тебе не пора? Если не поторопитесь, будете паковаться в темноте.

С одной стороны, мне не хочется, чтобы Хосе уходил. Вот бы он сейчас придвинул стул, сел рядом и стал рассказывать байки о том, как совсем юнцом попал в цирк… Как получил в наследство убыточный балаган и со временем сделал ему первоклассную программу. И я уснула бы под колыбельную этих воспоминаний. А потом проснулась бы в своей постели, и оказалось бы, что последние несколько дней всего лишь сон, который скоро забудется.

С другой стороны, пора сорвать пластырь с этой раны. Чем дольше Хосе здесь задержится, тем сильнее будет мучить дыра в груди. Дыра, которая не затянется, как бы я ни старалась ее залечить.

А от Хосе ведь ничего не утаишь. Протиснувшись между доктором Кейном и кроватью, он склоняется надо мной и целует в щеку. Потом выпрямляется, и взгляд теплеет, а морщинки в уголках становятся глубже от широкой улыбки. В носу предательски щиплет, но я усилием воли сдерживаю слезы.

– Поправляйся, pequeño gorrión. Позволь себе отдохнуть. Столько, сколько понадобится. Благодарю за помощь, доктор Кейн, – добавляет он, поворачиваясь к доктору и протягивая руку.

Тот отвечает на рукопожатие слегка неуверенно, слова Хосе как будто застали его врасплох. Рассмотреть выражение лица я не успеваю – Хосе заключает его в объятья, похлопывает по спине. Шепчет что-то на ухо, и доктор Кейн поднимает на меня пронзительно-голубые глаза. Этот взгляд словно пронизывает насквозь, через множество слоев проникая в темные глубины, где мучительно растет дыра. Доктор еле заметно кивает в ответ, Хосе в последний раз хлопает его по спине и разжимает руки. На пороге оборачивается и подмигивает мне. Вот и все. Он ушел, и нет смысла изображать равнодушие – слишком больно.

Доктор Кейн, не опуская планшета, смотрит на закрывшуюся дверь долго-долго, вперив задумчивый взгляд туда, где только что стоял Хосе. Потом оборачивается ко мне. Явно видит на лице обиду и боль, потому что сразу расплывается в улыбке. Хочет, наверное, подбодрить – но получается наоборот.

– Док, нога отвалится?

– Что? – Он сводит брови. – Нет.

– У вас такое лицо, будто вы сейчас скажете, что она загноилась и скоро отвалится.

– Все с ней будет в порядке, – кивает он на поролоновый валик, где покоится моя нога, заключенная в шины. – Мы ввели шарики.

– Шарики? – хихикаю я. – Любите такое, док? Не обижайтесь, но по вам не скажешь.

Доктор Кейн глядит так, словно я говорю не по-английски. Потом до него доходит, и он сдавленно покашливает в кулак.

– Ну, шарики. С антибиотиком. Мы поместили их в рану.

– Это другое дело. Иначе точно стоило бы глянуть на ваш диплом. Желательно в присутствии адвоката.

Красавчик доктор заливается очень милым румянцем, проводит пятерней по волосам. Большая их часть идеально ложится обратно, но несколько прядей остается торчать в разные стороны, и я почему-то самодовольно ухмыляюсь про себя.

– Как вы сегодня? Лучше?

– Лучше, – вру я.

– Обезболивающее принимали?

– Не-а. И так нормально.

– Спали?

– Конечно.

– А ели?

Я вижу, куда он смотрит. На прикроватную тумбочку, где лежит недоеденный сэндвич с индейкой.

– Э-э-э… – Я запинаюсь, и в животе именно в этот момент громко бурчит. – Вряд ли это можно назвать едой.

Доктор Кейн хмурится.

– Вам нужно набираться сил. При полноценном питании ткани лучше восстанавливаются, эффективнее сопротивляются воспалению.

– Ну что же, – я поднимаюсь на локтях чуть выше, – выпустите меня отсюда – и обещаю, первым делом раздобуду нормальной еды.

Доктор еще сильнее сводит брови, кладет планшет на стол.

– Давайте-ка посмотрим, как идет заживление. – Он достает пару стерильных перчаток, подходит к кровати. И приступает к осмотру, каждое действие предваряя пояснением. Сейчас я сниму шину. Теперь уберу повязку и проверю состояние раны.

Он говорит хладнокровно и бесстрастно, но руки, что касаются моей распухшей голени, теплые и ласковые. В этих прикосновениях – внутренняя доброта, скрытая под маской холодного профессионализма. И почему-то кажется, что в машине скорой, когда держал меня за руку, он был другим. Настоящим, а теперь снова спрятался за образ чопорного врача.

– Извините за клинику, – тихо говорю я, продолжая вспоминать тот день. – Я хотела добраться до больницы.

– Почему же не вызвали скорую? – спрашивает он, не поднимая глаз от раны.

– Решила, быстрее сама доеду.

– Можно было позвонить туда из клиники. Или найти кого-то, кто подвез бы вас. – Доктор Кейн поднимает голову, внимательно, пристально глядит мне в лицо. – Неужели рядом никого не было?

Я молча качаю головой.

– Где это случилось?

В крови вскипает паника, по жилам мчится адреналин. Я сглатываю, стараясь не психовать.

– На какой-то грунтовке. Не скажу точно, где, я не очень знаю здешние места.

– Свидетели были? – спрашивает он. На миг вскидывает на меня глаза, ощупывая кожу вокруг раны. Пытается, наверное, быть равнодушным и невозмутимым, но я-то видела, как он сощурился.

– По-моему, нет.

– А что насчет…

– Доктор Кейн!

Он замолкает: в палату заходит одна из его коллег. Следом медсестра завозит медицинскую тележку.

– Какой приятный сюрприз. А я думала, вас до четверга не будет.

– Доктор Чопра, – почтительно кивает он.

Могу поклясться: скулы у него слегка порозовели, когда он обернулся к ней. И у нее в глазах под стеклами очков мелькнула искорка. Надо думать, не только я заметила его румянец.

– Я решил взять дополнительную смену.

– Как наша пациентка?

– Уже лучше. – Он указывает на мою рану, и доктор Чопра наклоняется взглянуть поближе. Мне туда смотреть совсем не хочется: опухоль и не думала спадать. Доктор Чопра берет планшет, просматривает мою карту, и они начинают разглагольствовать о показателях крови и назначенных препаратах. Доктор Кейн последний раз ощупывает кожу возле раны и наконец нехотя сообщает коллеге, что «все стабильно».

– Прекрасно, – кивает та, еще раз пробегает взглядом данные и передает планшет ему. – В таком случае, Роуз, мы, возможно, отпустим вас завтра днем. А сейчас Наоми поможет вам принять душ и наложит свежую повязку.

Улыбнувшись, она направляется к двери, и доктор Кейн разворачивается следом, как металлическая стружка за магнитом. Взгляд мечется между мной и медсестрой, останавливается на мне.

– Завтра меня не будет, – говорит он. Я молчу, и пауза слегка затягивается. – Надеюсь, вы скоро поправитесь.

– Спасибо вам. За все. Нет, правда.

Коротко кивнув, он медлит еще несколько секунд. Потом разворачивается и выходит. Мы с Наоми молча глядим на закрытую дверь, а я исподволь надеюсь, что он вернется. Его явно что-то мучило перед уходом, вдруг все-таки захочет высказать?

Но он не возвращается.

Наоми оборачивается ко мне, робко улыбаясь, заправляет за ухо темную прядь.

– Давайте помогу вам, – говорит она, приподнимая спинку кровати и усаживая меня. Повисает напряженная тишина: Наоми словно не хочет, чтобы я прямо сейчас вставала с кровати.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да.

– Вы уверены?

Она косится на дверь, потом снова на меня. Глаза темные-темные, почти черные, но в них отчетливо видны все оттенки боли и ужаса. Я привыкла видеть такие взгляды у женщин, приходящих ко мне за помощью. Уже знаю, что услышу, когда Наоми наклоняется ближе и шепчет:

– Я видела вас в цирке. Это ведь вы гадаете на таро?

Я киваю.

– Воробей.

Будто трепетная мольба, в которой звучит надежда, такая знакомая. И сознание тайного родства, которое превыше кровного.

Теперь я вспомнила: это она тогда подходила к шатру со свернутой в трубочку двадцаткой. Словно что-то выплескивается в кровь, мчится по венам. Все чувства обостряются: я четче вижу предметы в палате. Слышу шаги врачей и медсестер в коридоре. Ощущаю резкие запахи антисептика и чистящего спрея. Замечаю блеск в глазах Наоми, когда беру карты с тумбочки.

Тасую их.

– Если у нас есть минутка перед душем, могу по-быстрому сделать расклад.

Нужную карту я знаю на ощупь, у нее обтрепанные края и один уголок загнут. Переворачиваю.

– Туз Кубков. Означает, что нужно слушать внутренний голос, – поясняю я. – Что он говорит? Чего вы хотите?

Искорка надежды разгорается в темных глазах чуть ярче. Мое сердце, отзываясь, начинает частить.

– Вырваться на волю.

Я улыбаюсь. Да, Наоми подавлена, но ее дух не сломлен. Вон как улыбается в ответ.

Беру следующую карту. Совсем не ту, которую можно было ожидать. Это не Смерть и не Рыцарь Мечей, предвестники хаоса. Нет, в руке у меня Звезда. Надежда, сияющая на горизонте. Потому что отнятие жизни может означать ее продолжение. Возрождение.

Прерывистым шепотом Наоми поверяет мне свои тайны. Рассказывает о мужчине, который унижает ее и мучает. Который угрожает ей, причиняет боль, помыкает ею. От которого она не может освободиться – по крайней мере, сама. Наоми просит моей помощи. И сердцу вдруг становится тесно, до боли тесно в груди. Потому что я знаю: это мне по силам. Пусть даже понадобится некоторое время.

Легонько касаюсь маленькой татуировки на запястье.

Пускай меня бросили здесь, забыли в клетке. Но даже с подрезанными крыльями я все равно могу летать.

Такси останавливается на усыпанной гравием дорожке. Дальше начинается автокемпинг «Принцесса прерий», тихий и почти безлюдный. Водитель терпеливо ждет, пока я выберусь со своими алюминиевыми костылями из машины и отковыляю подальше, чтобы он мог развернуться. Здесь стоит всего несколько фургонов, и неудивительно: кому охота торчать в чистом поле возле Хартфорда с населением ровно три тысячи пятьсот один человек? Такси уезжает, и я остаюсь почти в полной тишине, только трое детишек играют на площадке рядом. Все как один пялятся на меня, и это малость нервирует. По пустому кемпингу унылой мелодией разносится мерный скрип допотопных ржавых качелей. Я останавливаюсь, нерешительно машу рукой. Все трое перестают качаться, резко и синхронно. Но не машут в ответ.

– Е-мое, – вздрагиваю я. – Не нравится мне это.

Одна девочка склоняет голову набок, словно прислушиваясь, хотя черта с два она бы меня оттуда услышала. И все трое одновременно начинают качаться.

– Что ж, понятно, как мне предстоит сдохнуть.

Я сглатываю невесть откуда взявшийся комок в горле и начинаю долгий и тяжелый путь по разворошенному гравию. В ноге пульсирует боль. Мой автодом резко выделяется на фоне остальных, припаркованных там и сям. Старушке Дороти скоро стукнет тридцать, но выглядит она чертовски шикарно. Блестящие хромированные бамперы, авторская аэрография: стайка воробьев на фоне закатного неба в розовых и оранжево-желтых тонах. В Дороти я вкладываю каждый свободный цент. Она мой постоянный дом. Но сегодня при виде нее впервые мелькает мысль: нужно что-то понадежнее. Такое место, откуда все, что зовешь домом, никуда не денется.

– Тебе просто грустно. Скоро вернешься в цирк. Даже не заметишь, как пролетит время, – шепчу я, постукивая костылями. – А пока справишься и в одиночку. И нечего бояться детишек-убийц, ты сильная и независимая женщина.

И в это я тоже верю. Пока не упираюсь взглядом в закрытую дверь фургона.

– Твою ж мать.

Здесь, под палящим солнцем, жарко, как у дьявола в заднице. И хочется только одного: попасть наконец внутрь, лечь на кровать и, чего греха таить, хорошенько прореветься. А потом уснуть. Но дело вот в чем: я не знаю, как на костылях и с шиной на ноге пролезть в узенькую дверцу в двух футах над землей. А потом спуститься по крошечной лесенке внутри. Купить складную или приставную мне никогда не приходило в голову. Просто не было нужды.

Сгорбившись, я опираюсь всем весом на валики костылей. Тело начинает протестовать: оно не привыкло так двигаться.

От бессилия на глаза наворачиваются слезы, я пытаюсь их сморгнуть. И вдруг слышу: сзади медленно подъезжает машина. Останавливается. Поспешно стираю слезы большим пальцем и снова решительно стискиваю костыли. Не хочу, чтобы на меня кто-то пялился. Приковыляв к фургону вплотную, вставляю и поворачиваю ключ. И чья-то сильная рука, протянувшись у меня над головой, распахивает дверцу настежь.

Вздрогнув от неожиданности, я резко разворачиваюсь и теряю равновесие. Солнце бьет в глаза, мешая разглядеть лицо подошедшего мужчины. Упасть я не успеваю – он подхватывает меня за руку.

– Простите, – говорит он ужасно знакомым голосом и тут же отпускает. – Не хотел напугать вас.

– МакМачо?

Сощурившись, я смотрю на него, потом на классический «форд Ф-250» с моим мотоциклом в кузове.

– Что вы тут делаете?

– Видимо, пугаю вас до смерти. Еще раз извините.

Он поднимает глаза на открытую дверцу и узкую лестницу внутри. Сводит брови. Смотрит с прищуром на меня, и этот взгляд словно прожигает кожу насквозь.

– Я узнал, что вас выписали не днем, а утром, вот и решил завезти вам мотоцикл. Как самочувствие?

Я соврала бы, если б хватило сил. Но этому человеку почему-то хочется рассказать больше, чем следует. Может, потому, что он смотрит вот так, пристально, неотрывно. И придерживает одной рукой дверцу, другой готовясь ловить меня, если опять потеряю равновесие.

– Последние несколько дней – хреново.

Зря надеялась, что голос будет не такой плаксивый.

Взгляд доктора Кейна становится мягче. Дверца автодома чуть скрипит: он ослабляет хватку на ее ручке.

– Да уж, представляю.

– Ничего, справлюсь.

– Не сомневаюсь.

– Да ладно? Судя по голосу, сомневаетесь, причем сильно.

Скользнув взглядом по фургону, он пожимает плечами.

– Разве что насчет этой лестницы.

Вновь глядит на меня, криво усмехается уголком рта. Голубые глаза, подсвеченные солнцем, кажутся еще ярче.

– А насчет вас сомнений нет. В смысле, вашей способности о себе позаботиться.

Я прикусываю губу, чтоб он не заметил вымученную улыбку. Впрочем, могла и не стараться: он глядит сначала в темный проем фургона, потом на гравий у нас под ногами, потом на свою машину. Такое чувство, что ему не терпится сесть за руль и свалить отсюда.

– А зря вы, док, насчет меня не сомневаетесь. – Я встречаю его взгляд. – И все же я справлюсь. Спасибо за байк, только вряд ли сумею помочь его выгрузить.

– Ничего.

Благодарно кивнув, я снова стискиваю костыли, не отрывая глаз от входа. Там, внутри, наверное, еще жарче, чем снаружи. Дороти все эти дни пеклась на солнце, но мне так хочется поскорее скинуть кожаную куртку вместе со всем прочим и проспать до завтра. Забравшись на ступеньку, я аккуратно прислоняю костыли к стене и хватаюсь за поручни лесенки. Док все еще придерживает дверцу, и я неловко вваливаюсь внутрь, сдавленно ругнувшись: ударилась шиной о бортик.

– Все нормально, – шиплю я сквозь зубы. Доктор Кейн пристально наблюдает, как я на здоровой ноге разворачиваюсь к нему лицом. Хмурится при виде моей напряженной улыбки. Я тянусь наружу, за костылями, но случайно сбиваю, и они, цепляясь друг за друга, падают вниз.

Мы оба опускаем глаза. Вон они: почти завалились под фургон и глумятся надо мной оттуда.

– Ну… что ж. Не получилось.

– Так себе начало, если честно.

– И все равно справлюсь.

– Оно и видно.

– Спасибо, очень поддержали.

Эта невеселая шутка словно вырывает доктора Кейна из раздумий.

– Простите, – очень тихо говорит он. Осторожно отпускает дверь, так что ей мешает закрыться лишь мой локоть. Наклоняется подобрать костыли, выцветшая серая футболка натягивается на спине. Под тонким хлопком проступают твердые литые мышцы, широкие накачанные плечи.

Наконец он выпрямляется во весь рост, и я невольно сглатываю. Мы глядим друг на друга – я кажусь чуть выше него, стоя на пороге фургона. И все равно он словно заполняет все пространство передо мной.

– Спасибо, – немного нервно выдыхаю я. Берусь за костыль и пытаюсь втянуть внутрь, но доктор Кейн не разжимает пальцев. – Я справлюсь, честно.

– Да, это я уже слышал. Но вы справитесь еще лучше у меня дома.

Он широко раскрывает глаза, словно ляпнул это случайно.

– Э-э-э… что?

– Я хотел сказать… Вам лучше пока побыть у меня. Здесь, – обводит он рукой автодом, – будет не совсем удобно. Вы и внутрь-то еле забрались.

– Просто надо потренироваться.

– И климат-контроля нет, верно?

– Есть…

Ну, почти. Когда Дороти едет и окна открыты, воздух вполне себе охлаждается. А кондиционер есть и даже работает – когда она в настроении. То есть примерно никогда.

Он скептически сводит брови. Неужели я сказала это вслух?

– А что насчет душа?

– Наши наверняка залили полный бак технической воды, – уверенно говорю я, вглядываясь в постройки у него за спиной. – А если она кончится, вон там есть общая душевая.

Доктор Кейн оборачивается, смотрит туда же, куда я: на крошечный деревянный домик с надписью «душ» на стене. Когда-то зеленый, а теперь выцветший, как некошеная трава вокруг.

– Угу, на вид абсолютно безопасно.

– Да, людей там убивают только по выходным.

Доктор Кейн снова поворачивается ко мне, смотрит встревоженно и строго.

– За раной необходимо ухаживать. А через неделю нужно приехать в больницу, снять швы и наложить гипс. С этим вы как справитесь?

Я молчу. Все доводы, что крутятся на языке, – хорошо если полуправда. С каждой секундой я все сильнее опасаюсь сыграть главную роль в ужастике под названием «Принцесса прерий: зверское убийство Роуз Эванс». Но он, тип, которого я едва знаю, не должен догадаться о моих страхах. Да, этот МакМачо чертовски хорош и кажется очень милым, однако я привыкла заботиться о себе сама. И так паршиво от мысли, что не могу двигаться как привыкла, а он еще будет все время напоминать.

– Роуз…

Где-то в глубине синих глаз зарождается тьма. Он вглядывается мне в лицо, словно силится что-то разгадать. Взвешивает все за и против, решает, каким путем пойти. И чем дольше длится тишина, тем сильнее мне хочется ее разорвать. Перенеся вес на здоровую ногу, я ставлю больную на первую ступеньку лестницы вниз, в салон Дороти. Доктор Кейн резко выдыхает.

– Мэтью Крэнвелл.

Я стараюсь не показывать волнения. Но мы оба знаем: он застал меня врасплох.

– Кто? – переспрашиваю я, помедлив на миг дольше, чем надо бы.

– Мэтью Крэнвелл, – повторяет доктор. – Знаете такого?

Сглотнув, я качаю головой.

Даже под ярким солнцем видно, как по его лицу пролегает тень. Он все так же пристально смотрит, хотя я сама отвожу взгляд, пытаясь разорвать эту связь. И все так же стоит перед дверью, заслоняя собой все, вбирая в себя энергию, от которой чуть не трещит напоенный зноем воздух. Молчание тянется все дольше, и я успеваю вообразить все домыслы, все обвинения, которые доктор, возможно, прокручивает в голове.

А потом он подается вперед и шепчет тихо, зловеще:

– Не он ли сотворил это с вами?

Хочется отпрянуть, скрыться – но я будто окаменела, не могу даже головой помотать. Как олененок, что замер в траве при виде хищника.

– Думаю, обидел он не только вас, – продолжает доктор Кейн. Проводит рукой по волосам, и бицепс почему-то вздувается гораздо сильнее, чем мог бы от такого движения. Темные пряди рассыпаются по нахмуренному лбу.

– Не хотите рассказать, что действительно произошло той ночью?

Я дышу часто и неровно, воздух почти не попадает в легкие. Сердце колотится как безумное. И не могу покачать головой, хотя это, возможно, единственный шанс не оказаться в полицейской машине.

Держись. Держись, держись, держись! Ты гоняешь на гребаном мотоцикле в железной клетке под куполом гребаного цирка, на глазах у сотен зрителей. В гребаном «Шаре смерти»! Не смей реветь, Роуз Эванс. Не раскисай, черт побери!

Но я, черт побери, раскисаю.

Одинокая слеза выскальзывает из-под ресниц, катится по горячей щеке. Я нервно смахиваю ее, суровая складка на лбу доктора чуть разглаживается.

– Мне пора. Спасибо, док, – шепчу я и пытаюсь закрыть за собой дверь. Но он не отпускает.

– Роуз, с этим человеком шутки плохи.

Его взгляд опять становится жестким, и я нутром чую: надо прислушаться.

– Крэнвелл был помощником шерифа в округе Линкольн, и несколько лет назад, после неприятного инцидента во время операции, его отстранили. Насколько я понял, он и раньше позволял себе вольности на работе, а тот случай стал последней каплей. Теперь он в основном проводит время либо у себя на ферме возле Элмсдейла, либо на мельнице Фергюсона. Которая, кстати, тут рядом, буквально в двух шагах. – Он протягивает руку, указывая куда-то за фургон. Я оборачиваюсь, но не вижу там ничего такого. Только забор, а за ним – пшеничное поле вокруг кемпинга. Ни домов, ни хозяйственных построек. Я поворачиваюсь к доктору, недоуменно сведя брови.

– Ну, допустим, – вздыхает он, – не в двух шагах, а в нескольких милях. Но все равно, считай, под боком.

Становится не по себе от мысли, что Мэтт обретается здесь, по соседству. Даже если между нами широкое поле, по которому незаметно не подобраться. Но что-то мне подсказывает: этот сукин сын, хоть и лишился глаза, не растерял ни коварства, ни хитрости.

Желудок словно переворачивается. Я тупо пялюсь в горизонт, прокручивая в голове одно и то же: как ткнула ему в лицо коктейльными шпажками.

– Я могу помочь.

Тихий голос доктора Кейна вырывает меня из пелены воспоминаний. Ласковый, добрый, он развеивает призрак того страшного вечера. Обернувшись, я вижу: в его лице так и сквозит мольба.

– В Хартфорде безопаснее. Там он почти не бывает, разве что зайдет ко мне в клинику пару раз в год. В Элмсдейл ему ездить удобнее.

Не отводя взгляда, доктор Кейн достает что-то из кармана и показывает мне.

Водительские права Мэтта Крэнвелла.

– Поехали со мной. У меня есть гостевая комната. Горячий душ, исправный кондиционер и нормальная еда. Я даже немножко умею обрабатывать раны.

Он терпеливо ждет, пока я пытаюсь переварить его слова.

– У меня сейчас нет работы, – наконец выдавливаю я, опустив взгляд на ногу в шине. – И денег. Я не смогу вам заплатить.

– Я и не прошу.

Он протягивает мне права Крэнвелла. Я осторожно касаюсь их, но забирать не спешу.

– Вы же не серийный убийца и не собираетесь прикончить меня во сне? – прищурившись, спрашиваю я. Чисто для смеха, хотя будь на его месте кто-то другой, вопрос был бы вполне серьезный. Но он, доктор Кейн, почему-то вызывает доверие. Может, дело в том, как он держал меня за руку тогда, в машине скорой. Или в том, что отдает эту проклятую карточку – улику, способную отправить меня прямиком за решетку. Нет, это что-то эфемерное, как вибрация воздуха – ни коснуться, ни попробовать на вкус. Я просто знаю: с ним безопасно.

Его красивые губы медленно растягиваются в улыбке.

– А вы меня?

Я качаю головой.

– Вот и хорошо. Тогда возьмите самое необходимое, и давайте убираться отсюда. А то в голову упорно лезут «Дети кукурузы».

Он оглядывается через плечо: дети, явно дикие и злобные, продолжают качаться на качелях.

– Мне тоже. Только тут не кукуруза, а пшеница.

– Какая разница? Зерно есть? Есть. И жутковатые детишки тоже. По-моему, этого достаточно.

Криво, неуверенно улыбаясь, я все-таки беру у доктора права Мэтта и кладу во внутренний карман куртки. Он выгружает мой мотоцикл, а я, полив свои растения, пихаю в рюкзак несколько смен одежды. Подхожу обратно к выходу, и доктор забирает рюкзак, вскидывает на плечо. Я готовлюсь долго и мучительно спускаться, но не успеваю даже начать: сильная рука обнимает меня за талию и вытаскивает из фургона. И где-то в груди бьет электрический разряд, отдаваясь в ребрах. Я словно парю в кольце этих литых мускулов, а он держит меня без всяких видимых усилий, будто пушинку. А потом медленно, осторожно ставит на землю. Поддерживает, пока я не поймаю равновесие, подает костыли. И даже ступает рядом медленно, подстраиваясь под меня, хотя может легко уйти вперед.

Не помню, когда в последний раз мужчина провожал меня до дверцы автомобиля. Или открывал ее мне. Или аккуратно укладывал в машину мои вещи, прежде чем бережно усадить меня на пассажирское сиденье. Или пристегивал ремнем безопасности. Этого, по-моему, вообще никто никогда не делал. А он делает, болтая при этом без умолку. Рассказывает про свой пикап и дом, про городок Хартфорд. Сверкнув улыбкой напоследок, закрывает дверцу. Простой, естественный жест – но я в жизни не чувствовала себя так, как сейчас.

Доктор Кейн садится за руль, поворачивает ключ зажигания, и двигатель ворчит. Но он не торопится жать на газ. Оборачивается ко мне, пристально смотрит.

– Мне следует о чем-то узнать перед тем, как мы уедем?

Об электрическом разряде, что все еще жжет меня изнутри? Я молча качаю головой.

– Что ж, ладно, – кивает он, и мы уезжаем, оставляя позади Дороти и кемпинг «Принцесса прерий».

Нужно остановить его. Ухватить за жилистое загорелое запястье – вот сейчас, когда он тянется сделать радио погромче. Нужно рассказать, что на самом деле случилось с Мэттом. Я должна уничтожить, разрушить эту связь, пока она не уничтожила меня.

Правда рвется на поверхность. Но всплыть еще не может.

Какого хрена я делаю?

По пути от автокемпинга до дома я задавался этим вопросом раз тридцать. И очень старался, чтобы она не заметила. Трещал без умолку, пытаясь заглушить внутренний монолог, мантру, снова и снова звучащую в голове. Но теперь, когда я высадил Роуз из машины и готовлюсь вести в дом, это уже не мантра, а сирена воздушной тревоги, которая завывает в мозгу.

Какого хрена я делаю?

Помогаю. Вот что я делаю. Она просила помощи, и эта мольба въелась в меня, засела острой колючкой. Странное дело: в жизни не слышал, чтобы кто-то вот так умолял помочь. Пациенты описывали симптомы, рассказывали, как заболели и чем лечатся. Делились семейными историями, из которых, как из кирпичиков, складывается личность. Доверяли свои страхи, выражали благодарность. Но никто из них не шептал так просто и так отчаянно: «Помогите».

Никто, кроме Роуз.

И ей действительно нужна помощь.

Она с трудом взбирается на крутые ступеньки крыльца. Двигаться на костылях еще непривычно, и она ругается себе под нос. Как же хочется просто взять ее на руки, перенести наверх и поставить перед дверью… Но я терпеливо жду, пока она сама справится, приноровится шагать по ступенькам. Добравшись до верхней, Роуз оборачивается, на лице расцветает усталая, но довольная улыбка. Я пытаюсь не поддаваться ее очарованию. Безуспешно.

– Ну, ощущения так себе, – говорит она, и я, отведя взгляд от пухлых губ, смотрю куда надо, то есть в глаза. – Надеюсь, в ближайшее время не надо никуда идти.

– Вы отлично справились.

– А вы могли бы просто поднять меня наверх.

– Э-э-э…

Я смущенно потираю затылок. Неужели все-таки думал вслух?

– Да, наверное…

– Надо сделать переноску вроде слинга для детей, только большую. Будете сажать меня туда и носить, как кенгуренка, – продолжает Роуз, лукаво блестя глазами цвета темного шоколада. – Вот весело будет ходить за продуктами, а? Кстати, если есть швейная машинка, я могу такое запросто сварганить.

Да какого хрена я делаю?! – снова звенит в голове, но уже с другим смыслом.

Роуз стоит под дверью и ухмыляется, как маленький бесенок. Да, она попросила моей помощи, но я ее совсем не знаю. А вдруг она ненормальная? Психопатка? Вдруг она опасна? Я знаю столько опасных психов, что мой внутренний индикатор эту дрянь, наверное, уже не распознает. Да, при каждой из наших немногочисленных встреч она казалась вполне безобидной. Огромные карие глаза с густыми длинными ресницами, ангельское личико, темно-шоколадная челка, пушистые локоны, вьющиеся по плечам. И все же… чувствуется в ней какая-то чертовщинка. Словно узенькая расселина, что ведет в бездонную пропасть хаоса.

Хитрая улыбка гаснет, и я опять задаюсь вопросом, не сказал ли вслух, о чем думаю. Нет, она все же как-то влезла мне в голову, потому что…

– Док, не надо так переживать. Я просто бываю немножко не в себе, когда нервничаю, а вы так строго на меня смотрите. Шучу, шучу.

– Я так и…

– Уже сомневаетесь, пускать ли меня в дом?

Может быть.

– Нет.

– Ваше «нет» очень смахивает на «может быть». Не вопрос, я и с детьми кукурузы не пропаду, уж поверьте, – сверкает она улыбкой и, покрепче сжав костыли, шагает обратно.

– Стойте.

Мои пальцы смыкаются на тонком запястье, а я и сообразить не успел, стоит ли вот так запросто ее касаться. Роуз смотрит вниз: еще миг, и она поднимет на меня глаза. Надо отпустить, сейчас же, потому что вид у нее такой, словно наши ладони срослись вместе и она не понимает, как это вышло.

– Ни в чем я не сомневаюсь. Просто… заходите. Прошу.

Я разжимаю пальцы, но еще долго чувствую тепло ее кожи.

Открываю дверь. Пару мгновений девушка медлит. Потом, нервно улыбнувшись, все-таки разворачивается и шагает через порог.

– Милый у вас домик, – замечает она, доковыляв до гостиной.

Металлический стук костылей наполняет пространство ритмом. Оглянувшись на меня, Роуз снова чуть улыбается. Сразу идет к журнальному столику, словно ее что-то притягивает. Наклонившись, подцепляет с него вязанную крючком салфетку. Это моя самая первая работа. Узор далек от идеала, отверстия получились разные.

Понятия не имею, о чем она думает, разглядывая переплетение кремовых нитей. Не выпуская салфетки из рук, поднимает голову, оглядывает мягкие диваны и кресла. Косится в сторону простенькой кухни: мебель там новая, краска на стенах свежая, но дух пятидесятых все равно витает. И наконец останавливает взгляд на обеденном столе с одиноким сервировочным ковриком.

Да твою ж мать.

Как унизительно смотреть на свое жилье чужими глазами. Один несчастный коврик на столе. Одна жалкая вязаная салфетка под кружку. Что она обо мне подумает?

Наверное, то же, что мои старшие братья-засранцы думают о жизни в городке Хартфорд, Небраска. И впервые я готов признать, что они, возможно, в чем-то правы. Верно сказал Лахлан, я действительно превратился в законченного героя мелодрам.

– Очень красиво. Правда, – говорит Роуз, положив салфетку на место.

– Вам нравится?

– Да.

Обернувшись ко мне, она улыбается – искренне, хоть и немного грустно. Но потом улыбка становится шире.

– Здесь правда очень хорошо. Настоящий дом, такой… взрослый. Подходит вам, доктор МакМачо Кейн.

Усмехнувшись, я ставлю ее рюкзак возле дивана и иду на кухню.

– Лучше просто Фионн.

Роуз неторопливо повторяет. Обернувшись, я ловлю ее взгляд. Она пристально смотрит мне в глаза, словно ищет там что-то.

– Простите, что перевернула вашу привычную жизнь. Буду везде мешаться и все такое.

– Не будете.

Она сказала это из вежливости, наверняка заподозрив то, что и так давно ясно: переворачивать-то особо и нечего. Только теперь, с ее внезапным появлением, я осознал, какая однообразная у меня жизнь, какая бесцветная. Работа и спортзал. Работа и спортзал, снова и снова. Раз в месяц прихожу в амбар «Кровавых братьев» подлатать раненых бойцов. Если где и общаюсь нормально, так разве только у Сандры, в вязальном клубе. И то начал всего несколько месяцев назад. Когда перебрался сюда, наверное, этого и хотел. Я про уединение, а не про вязание крючком. Но вот сейчас впервые задумался: а радует ли меня достигнутый результат?

Я покашливаю, будто пытаясь выплюнуть наружу вопросы, обдумывать которые пока не готов.

– Перекусить не хотите?

Вместо Роуз отзывается ее желудок – громким бурчанием.

– Да, было бы здорово. Спасибо.

Достав из шкафа блендер, я ставлю его на стол у раковины и лезу в холодильник за пачкой мороженых овощей. Роуз, ковыляя, топает к столу, прислоняет к нему костыли. Я краем глаза смотрю, как она отодвигает стул и с тяжелым вздохом садится. Сломанную ногу кладет на соседний. Прикрыв глаза и запрокинув голову, потирает шею. В V-образном вырезе футболки виднеется треугольник бледной кожи. Я намеренно избегал малейшей возможности завести интрижку, и теперь даже страшно, как притягивает взгляд эта крошечная полоска плоти. Пытаюсь отвести глаза, но это почему-то очень трудно. И, чтобы отвлечься, начинаю чистить апельсины.

– Давно тут живете? – спрашивает Роуз.

Тихий шелест заставляет меня поднять взгляд. Оказывается, она достала колоду карт с потрепанными, истертыми краями.

– Чуть больше четырех лет.

Она кивает, кладет карты на стол.

– А до этого жил в Бостоне, – добавляю я.

– Значит, это у вас тамошний выговор?

– Нет. Я родом из Ирландии.

Снова кивнув, она берет верхнюю карту, переворачивает. Наклоняется рассмотреть получше.

– Но уехали оттуда еще в детстве. Вам было тринадцать, верно?

Я замираю с апельсином в руке.

– Откуда вы знаете?

– Магия, – улыбается Роуз, лукаво блеснув глазами.

Хочется столько всего спросить, но она, пожав плечами, вновь опускает взгляд к картам.

– А может, просто угадала. Вы уехали достаточно взрослым, чтобы остался акцент, и достаточно юным, чтобы он сгладился. Тринадцать – самое то.

Перевернув вторую карту, она тихонько хмыкает.

– Таро?

Она кивает, не поднимая глаз.

– Вот, значит, чем вы занимаетесь в цирке?

– И это тоже. Но в основном я Воробей в клетке. – Она театрально разводит руками. Видя, что я ничего не понял, поясняет: – Номер на мотоцикле, в «Шаре смерти».

На языке вертится тысяча вопросов, но задать не успеваю ни одного – Роуз опять переводит разговор на меня.

– Значит, в Небраску вы отправились, чтобы избежать любовных связей?

Усмехнувшись, я беру морковку, начинаю чистить.

– Дайте-ка угадаю. Вы сделали такой вывод, проникшись холостяцкой атмосферой моего жилища? Что же меня выдало? Салфетка на столике?

– Нет. Но насчет нее тоже есть вопросы.

– Их у вас, похоже, вообще много, – плюхнув морковку в блендер, я гляжу, как Роуз качает головой, рассматривая третью карту. – Так как вы узнали?

Ее пристальный взгляд, кажется, проникает глубоко внутрь. Впивается в душу, буравит слой за слоем. И они, эти слои, истончаются, уже не в силах ничего скрыть. Она не просто смотрит, не оценивает – она видит насквозь. Мгновения текут, напряженные, словно сжатые невидимой рукой. Наконец она вроде находит то, что силилась разглядеть. Лицо расслабляется.

– Магия, – повторяет Роуз. Грустно улыбнувшись, собирает со стола карты, вмешивает обратно в колоду. – Ну и как у вас дела? Здесь, вдали от Бостона?

– Не знаю.

Я неторопливо чищу вторую морковку, чувствуя на себе взгляд – внимательный, неотрывный. Она молча ждет ответа. Я ответил честно, хотя мог бы немного поподробнее, но вместо этого спрашиваю сам:

– А у вас как дела в цирке?

– Сейчас так себе, – усмехается Роуз, но в голосе сквозит разочарование. – Меня же тут бросили.

Подняв взгляд, я вижу, как она устраивается поудобнее, разминает пальцы и достает из кармана куртки белый полупрозрачный амулет в форме птички. Водит им в воздухе перед собой, словно что-то разрезая, кладет на стол. Интересно, что это такое? Но я не спрашиваю. Ее появление и без того выбило меня из колеи, не хватало еще прорицаний и магических кристаллов.

Откашлявшись и немного придя в себя, спрашиваю совсем о другом:

– Сколько вам было, когда вы пришли в «Сильверию»?

Ее улыбка гаснет, становится какой-то хрупкой.

– Пятнадцать.

– Всего ничего.

Она кивает.

– Почему?

– Больше некуда было идти, – пожимает плечами Роуз. Убрав кристалл, снова перемешивает карты. – Когда в наш город приехал цирк, я взяла половину своих сбережений и весь день провела там. На следующий день потратила вторую половину. А на третий, он же последний, пошла прямо к Хосе и попросилась на работу. Он не сказал ни да ни нет. Но когда они собрали манатки и готовились выезжать, я уломала кое-кого из труппы взять меня с собой, – говорит девушка, и лицо у нее чуть оживляется. Она сдувает со щеки прядку. – Сначала я работала за еду. Потом, когда доказала Хосе, что чего-то стою, он начал мне платить.

– Так вы, получается, сбежали из дома?

– Нет, – возражает Роуз, – просто сбежала.

Хочется спросить, что это значит, но тут блеск в темных глазах гаснет. Она опять берет из колоды карту и переворачивает, вновь задумчиво хмыкает.

– И вам нравится такая жизнь?

Зачем я спросил? Зачем лезть в ее прошлое сейчас, когда и в настоящем-то ничего не понятно…

– В обычное время да, в цирке здорово. Обожаю нашу труппу. Мы путешествуем, я все время вижу новые места, знакомлюсь с новыми людьми. Но другое дело, когда случается такая вот дрянь, – кивает она на сломанную ногу.

– И часто она случается?

– Только не со мной.

– А дрянь вроде Мэтта Крэнвелла?

Становится очень тихо.

Стук наших сердец будто отдается в воздухе – протяни руку, и почувствуешь. Роуз молчит и даже не моргает. Лицо непроницаемое. Вот бы отмотать время назад, засунуть вылетевшие слова обратно в рот. Я же совсем не знаю эту девушку. Останется она здесь или нет – нечего лезть в ее жизнь, допытываться, что случилось. Я предложил ей кров просто так, не требуя ничего взамен. Даже откровенности.

Уже готов извиниться, как вдруг она говорит:

– Нет. Не очень.

Какое-то время я смотрю ей в лицо, потом, кивнув, снова берусь за блендер. Закончив, достаю из шкафа два стакана, наполняю густым смузи и, сунув в каждый по металлической трубочке, ставлю на стол. Обхожу его и сажусь со стороны одинокого коврика. Роуз следит за каждым моим движением.

– Простите. Я лезу не в свое дело, – говорю я, двигая к ней стакан. Она глядит все так же неподвижно.

– Это ваш дом. И вы имеете право знать, кого сюда пустили.

– Послушайте, – я крепче сжимаю стакан, чтобы побороть внезапный порыв взять ее за руку, – этот Крэнвелл давно вызывает у меня подозрения. Вижу я его редко, но каждый раз думаю: что-то в нем не так. У меня чутье на типов вроде него, понимаете? Знаю, я как врач не должен нести такой антинаучный бред. И вообще зря затеял этот разговор…

Качая головой, я откидываюсь на спинку стула. Гляжу в лицо девушки. Эти ее темные глаза. Эти пухлые губы, плотно сжатые, словно она боится открыть рот, выпустить наружу мысли и тревоги, что крутятся в голове.

– Мэтт Крэнвелл – опасный человек. Поверьте, я это просто знаю. И если он вас искалечил…

– Вы угадали. Когда спросили там, в кемпинге. Да, это я воткнула ему в глаз коктейльные шпажки, – признается она.

Какие же у нее большие глаза. Просто нереально огромные. На моей памяти еще никто не мог столько выразить одними глазами. Но сейчас в этих озерах темного шоколада плавает страх.

– Я так и подумал, – киваю я. Невероятно, но ее глаза становятся еще больше, по щекам расползается румянец. – Запах пина колады подсказал. Ну а права Мэтта расставили все точки над «i».

Роуз сглатывает. Не реагирует на шутку, не улыбается в ответ.

– Мне лучше уйти, – говорит она. – Не хочу создавать проблем. Не хочу, чтобы вам было неспокойно в собственном доме.

Роуз порывается снять ногу со стула, но я снова накрываю ладонью ее запястье.

– Не уходите. Пожалуйста.

Какая у нее напряженная рука. Я чувствую, как натянуты мышцы, как заполошно бьется жилка под пальцами. Каждой клеточкой она готова сбежать – точнее, уковылять – прочь из моего дома. И в принципе я не должен ее останавливать. А был бы честным человеком – сейчас вез бы прямиком в полицию. Или хотя бы обратно, в тот жутковатый кемпинг. Но я категорически не хочу никуда ее везти.

Роуз еще смотрит с тревогой, но устраивается на стуле поудобнее. Слава богу. Не отпуская ее руки, я спрашиваю:

– Роуз, так это был Мэтт Крэнвелл?

Она ничего не говорит. Только кивает, еле заметно. И от этого короткого жеста кровь вскипает в жилах. Внутри нарастает жажда вцепиться ему в лицо, содрать кожу. И единственное, что меня удерживает, так это она. Ее теплая кожа под моими пальцами. Ее тонкий, едва уловимый аромат: шоколад, корица и сахарная пудра с примесью каких-то пряностей.

– Он не видел моего лица. На мне был шлем с опущенным визором, – шепчет Роуз. Долго глядит на сломанную ногу, потом снова поднимает глаза на меня. – В аварию я не попадала. Это была бейсбольная бита.

– Он ударил вас? Бейсбольной битой?

Роуз кивает.

– Но почему вы не вызвали полицию?

– Не хотела добавлять проблем Люси, его жене. – Передернув плечами, Роуз опускает взгляд, словно ей тяжело смотреть мне в глаза. – Если она до сих пор не заявила на него сама, значит, есть причины. Может быть, пока не готова. Может, боится последствий.

Роуз вновь поднимает на меня взгляд – жесткий, полный мрачной решимости.

– Он бьет жену, док. А о том, что сделала, я не жалею. Был бы у меня второй шанс – я бы уж позаботилась, чтобы до больницы его не довезли.

Она говорит абсолютно уверенно, и я не сомневаюсь ни в едином слове.

Кровь замедляет бег, вязкой лавой течет по жилам.

Люси Крэнвелл я видел в клинике один-единственный раз: полгода назад она привезла одного из детей с бронхитом. Очень тихая и робкая, очень вежливая. Я бы ее и не запомнил, если б не одна фраза, которую она сказала, доставая телефон. Ее слова занозой впились мне в память, но тогда я не понимал почему. И просто прокручивал в голове, пока не забыл.

– Я должна написать Мэтью, – пролепетала она тогда, виновато косясь на меня, – он требует всегда сообщать, где я.

Отпустив запястье Роуз, я устало провожу ладонью по лицу.

Взгляд падает на дверь. Задерживается. Она будто манит встать и выйти. Сесть в пикап и гнать до самого дома Мэтью Крэнвелла. А потом…

Я загоняю эти мысли подальше, пока не впал в безумие. Словно виноградные лозы, они будут обвивать меня, затягивать в ловушку риска и опасности. Ловушку, из которой не сбежать. Я знаю, каково это. Помню, как было с моими братьями, Лахланом и Роуэном. Чувствовал, как та же тяга сжимает и меня в своих тисках. Но давно научился держать такие порывы под семью замками. Там, без света и воздуха, они постепенно меркнут и слабеют.

– Да, лица он не видел, – продолжает Роуз, возвращая меня в реальность, – но много ли в маленьком городке невесть откуда взявшихся девиц с раздолбанными ногами? Если захочет – найдет, и довольно быстро. Я правда очень благодарна, что предложили пожить у вас, но, наверное, зря согласилась. Ужасно не хочется, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Вы и так столько для меня сделали. А я ведь даже не извинилась за то, что вломилась в клинику и устроила там погром.

Вид у нее сконфуженный, но глаза озорно поблескивают. Словно она ужасно довольна небольшим хаосом, который учинила.

– Честно говоря, я тогда подумал: не енот – и слава богу. Вы представляете, что такое доставать из вытяжки енота с кодеиновой зависимостью? Жуткий геморрой.

Она широко улыбается.

– А я б не отказалась посмотреть, как доктор МакМачо, закатав рукава, сражается с мусорной пандой.

– Сражается! – фыркаю я. – Что ж, у вас есть все шансы. Такое бывает гораздо чаще, чем хотелось бы.

Искорки в глазах Роуз начинают гаснуть. Она косится на дверь, и я снова беру ее за руку, плюнув на внутренний голос, который шепчет «не надо».

– Послушайте меня. Крэнвелл живет тут, в соседнем городке.

И что? Туда ехать четверть часа. И ты это уже говорил.

– Здесь он почти не бывает.

Придурок, ты же за ним не следишь.

– Друзей у него мало.

Ты понятия не имеешь, мало или много. Может, полстраны – тебе-то почем знать?

Глубоко-глубоко вздохнув, я прошу:

– Пожалуйста, останьтесь. А я обещаю: когда мусорная панда снова возьмет штурмом мою крепость, приглашу вас полюбоваться, как эта тварь делает из меня котлету. И потом, я же глаз не сомкну, если отпущу вас обратно к детям кукурузы.

Роуз молчит, только глядит мне в глаза, обхватив губами металлическую коктейльную трубочку. Мелькает шальная мысль о том, на что способны эти пухлые губы, – но тут же испаряется, стоит ей глотнуть смузи. Лицо кривится от плохо скрытого отвращения.

– И может, я даже исключу из меню овощные смузи, – улыбаюсь я, забирая у нее стакан. Можно было бы подколоть ее за этот смущенный взгляд, но я просто уношу стакан на кухню, возвращаюсь и протягиваю девушке руку.

– Пойдемте, покажу вашу комнату.

Она смотрит на мою раскрытую ладонь, словно пытается разгадать какую-то тайну. И наконец, спустя несколько долгих секунд, вкладывает туда свою. По-прежнему не отрывая взгляда, будто прикосновение стало ключом к разгадке. Поднимается со стула, и я поддерживаю ее, жду, пока она поймает равновесие и обопрется на костыли. Потом мы идем по коридору: я впереди, она за мной.

– Вот, здесь вам будет удобнее, – говорю я, открывая дверь второй из двух гостевых комнат. – В той есть санузел, но она слишком узкая. А так в вашем полном распоряжении основная ванная. Душ там чуть пониже, с ним проще управляться. Если что-то понадобится – я тут, в конце коридора. Ну как, годится?

Качнувшись на костылях, Роуз переступает порог комнаты. Ведет по ней взглядом, отмечая все детали. Безликие, монохромные – только новое покрывало в цветочек коралловых и васильковых тонов. Поверх него, у кованого изголовья, лежат две ярко-желтые подушки. Роуз долго смотрит на кровать. Возможно, заметила складки на покрывале, которое я только сегодня утром купил и развернул. Возможно, догадалась: купил я его специально, в надежде, что она останется.

Роуз с улыбкой оборачивается ко мне. И тепло этой улыбки стрелой бьет прямо в сердце.

– Да, – отвечает она. – Думаю, годится.

– И с какой целью интересуетесь, доктор Кейн?

Опершись локтем на стол у себя в кабинете, я задумчиво потираю лоб. Лахлан – не тот человек, который даст водить себя за нос. Особенно младшему брату.

– Да так, на всякий случай. Этот Крэнвелл – говнюк, от него стоит ждать неприятностей. Вот и хочу выяснить, насколько крупных.

– О боже, – со вздохом отзывается брат на том конце провода, – дело не в женщине, я надеюсь?

– Нет.

– А почему?

Я только вздыхаю.

– Ну и зря, – ворчливо поддразнивает он, – а то ты совсем заигрался в героя мелодрам.

– В женщине дело или нет, все равно ведь будешь недоволен, ворчливый ты засранец. Ну и на кой допытываться?

Лахлан хмыкает, и я злорадно ухмыляюсь.

– Далась тебе моя личная жизнь. Сам-то чего? Продолжаешь трахать все, что движется, или в Бостоне уже не осталось женщин, способных выдержать твой ангельский характер?

– Захлопни варежку, придурок. Чтоб ты знал, я не «трахаю все, что движется». После Хэллоуина, когда ты всю ночь топил грусть-тоску в стакане, а утром наблевал мне в раковину, я решил погодить с интрижками. Мало ли, вдруг крыша поедет, как у тебя?

Брат осуждающе цокает языком, и я уверен: он от души кайфует, заставляя меня в красках вспоминать, как я опустился ниже плинтуса на той вечеринке.

– Двух шагов не мог сделать до унитаза, чтобы блевать туда, как все нормальные люди, – продолжает он. – Нет, надо было обязательно засорить мне на хрен всю раковину!

Он обожает припоминать мне ту ночь. Похоже, рассчитывает, что я окончательно разозлюсь и перееду обратно в Бостон – доказать ему, что способен выслушать эти подковырки лично. Но утереть нос доставшему тебя брату – так себе повод возвращаться туда, где осталась твоя почти невеста и осколки всех надежд.

– Знаешь, Лахлан, я как слышу это, так сразу вспоминаю, почему мне понравилось в Небраске.

Он бурчит что-то на ирландском, и я широко улыбаюсь. Хотя тут же перестаю, вспомнив, зачем позвонил.

– А теперь, если закончил свои излияния, выкладывай, что разузнал про Мэтью Крэнвелла.

Лахлан вздыхает. На заднем плане слышен стук по клавиатуре. Мой братец, конечно, говорит, что терпеть не может свою «подработку» наемным убийцей, – но он же первый признает, что доступ к информации и ресурсам иногда здорово выручает.

– Ладно. Коннор кое-что раскопал, как ты просил. Но совсем немного, так что не особо радуйся.

Я киваю, хотя он и не видит, беру листок бумаги и ручку. Лахлан скороговоркой зачитывает все, что узнал о Крэнвелле. Дату рождения, адрес, номер страхового полиса, дату свадьбы с Люси, имена их троих детей. Номер банковского счета, сумму задолженности. Запись об увольнении из департамента шерифа в округе Линкольн шесть лет назад за причинение тяжкого вреда здоровью: разнимали драку в баре, и что-то пошло не по плану. Но с тех пор Крэнвелл очень редко упоминался в полицейских отчетах: всего один штраф за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Маловато для мерзавца, каким он кажется. Его медицинский анамнез я уже и сам изучил, но Лахлан отмечает все основные моменты, включая удаление глазного яблока.

Итог – ничего такого, что раскрывало бы потайные глубины темной натуры Мэтью Крэнвелла. Никаких сенсаций, никаких уличающих фактов.

Только чутье неотступно твердит: натура эта еще темнее, чем кажется.

– Больше мы ничего не нашли, – говорит Лахлан, и я прямо вижу, как он постукивает пальцами в серебряных кольцах по краешку стола в офисе «Левиафана». Компании, о которой я много от него слышал, но сам никогда там не был. Брат не хочет подпускать нас с Роуэном близко к своему боссу Леандеру, конченому психу. – Еще вопросы есть?

Соблазн растет с каждой секундой. Спросить про Роуз.

Я ведь так мало знаю о ней. Как вообще становятся цирковыми мотогонщиками? Какие пути привели ее на арену? Где она жила до этого, что видела, чем занималась?

Ее имя готово сорваться с языка, но я сдерживаюсь. Отчасти потому, что хочу сам раскрыть ее тайны. Но главное, я и представить боюсь, что девушка окажется в опасности. Нет, мой брат не причинит ей зла намеренно – он хоть и убийца, но у него есть совесть. Другое дело Леандер Майес: он не пожалеет никого, если это окупит потраченные ресурсы, будь то власть, связи или деньги. Нет, и думать нельзя о том, чтобы Роуз попала в поле зрения «Левиафана».

– Нет. Спасибо, очень помог, – наконец отвечаю я.

– Только не переусердствуй.

– Ни в коем разе.

Лахлан задумчиво хмыкает, и мы прощаемся. Я долго-долго смотрю на листок с записями. Читаю и перечитываю, чтобы все как следует запомнить, и только потом скармливаю шредеру.

Беру куртку и выхожу из клиники.

До Элмсдейла я доезжаю за четверть часа. Еще несколько минут, и передо мной ферма Крэнвелла. Не отводя глаз от дома, я проезжаю мимо чуть медленнее, чем здесь разрешено, и паркуюсь под тополями, у северо-западной кромки длинного поля. Густая листва скроет машину от глаз.

Открыв дверцу, глубоко вдыхаю запах близкой грозы.

Первые капли дождя уже шлепают по куртке. Я иду по пустому шоссе, готовясь свернуть на подъездную дорожку к дому Крэнвелла. Неотрывно смотрю на него: свет нигде не горит, не разгоняет мрак наползающих грозовых туч. Сначала кажется, что здесь ни души. А потом из сарая доносится визг точильного станка.

Остановившись, я оглядываю двор. Ферма как ферма: простенький домик, по двору разбросаны игрушки. Рядом – хозяйственные постройки и всякая сельхозтехника. Зачем я вообще торчу тут под дождем, уже переходящим в ливень, и пялюсь на чужой дом? Из-за грозы стемнело рано, и все равно кто-то может заметить. Да какого хрена я творю?

Сверкает молния, и что-то поблескивает меж стеблей кукурузы у самой обочины.

Алюминиевая бейсбольная бита.

Очередная вспышка, и я буквально вижу все, что случилось здесь с Роуз. Как Мэтт Крэнвелл ее ударил, с какой звериной силой раздробил ей ногу. Как его физиономию перекосило от злобы и ярости. И как Роуз кричала от боли. Я все это вижу и слышу. И чувствую. Словно вся сцена разворачивается прямо у меня перед глазами.

Помогите.

Спохватываюсь уже на середине дорожки, толком не соображая, что делаю. Но возвращаться поздно. Взгляд снова падает на биту в капельках дождя, задерживается на вмятине. Кулаки сжимаются сами собой, и я едва сдерживаюсь, чтобы пройти мимо, не подобрав эту штуку.

До сарая всего несколько футов, и вдруг станок перестает визжать. Теперь слышно лишь прерывистое бормотание старого радиоприемника. Я замираю на месте, но развернуться и уйти даже мысли нет. Так и стою под дождем, слушая, как что-то тяжелое со звоном бьет о металл. Из-за приоткрытой двери долетает недовольный голос, какие-то обрывки фразы. Крэнвелл говорит сам с собой, но толком ничего не разобрать, кроме ругательств. Доносится громкий стрекот: он закручивает гайку реверсивным ключом. Это мой шанс: я подбираюсь к самой двери и заглядываю внутрь.

Крэнвелл стоит ко мне спиной. Я с ним редко сталкивался, но запомнил достаточно хорошо, чтобы сразу узнать. Особенно с наглазником, ремешок которого врезается в блестящий голый затылок. Жужжит телефон на верстаке, Крэнвелл вытирает руки о штаны комбинезона и включает громкую связь.

– Чего надо, – зло бросает он. Не спрашивает, просто рявкает.

– Можно сбегаю в аптеку, пока не закрылась? Мейси кашляет…

– По-моему, я велел готовить жрать.

В трубке молчание. На заднем плане кашляет ребенок. Бронхит, готов поспорить на свою лицензию.

– Ладно. Прости.

– Так давай готовь. – Мэтт жмет отбой и снова принимается за мотор. – Куда ты денешься, тупая сука, – ворчит он себе под нос.

Кровь раскаленной лавой несется у меня по жилам, пульс грохочет в ушах. Я закрываю глаза, мысленно погружаясь в прошлое. И вижу там человека, очень похожего на Мэтта Крэнвелла. Такого же злобного и полного ненависти. Своего отца.

Его лицо я помню очень хорошо, хотя прошло много лет. Точно так же оно кривилось от ярости в ночь, когда он в последний раз набросился на нас троих. Помню рассеченную губу Роуэна, помню, как кричал Лахлан, лишившись кончика пальца, и из обрубка фонтаном хлестала кровь. Очень четко помню спину отца, когда он развернулся лицом к братьям, готовый ударить, если кто-то из них сунется к нему. И тяжесть ножа в руке…

– А, с-с-сука, – шипит Мэтт, и я отступаю подальше, в тень. Но он обращается не ко мне, а к сломанному мотовездеходу. Опять склоняется над мотором, крутит реверсивный ключ. – Тупой кусок дерьма!

Все верно, Мэтт. Тупой кусок дерьма, вот ты кто.

Снова шагнув ближе, в полоску света, я наблюдаю, как он возится с мотором, по локоть засунув руку в недра машины. Прикрываю спущенным рукавом ладонь, толкаю дверь и захожу в сарай. Слева стол – истертый, заляпанный машинным маслом. Там валяется гриндер для табака, а рядом россыпь инструментов: ржавый молоток, набор отверток, моток стальной проволоки, ножовка по металлу… разводной ключ. Я беру его, стискиваю синюю пластиковую рукоятку.

За пыльными, мутными окнами сверкает молния. Миг, и стены сотрясает такой мощный громовой раскат, что кажется, весь мир провалится в тартарары. Крэнвелл все так же стоит ко мне спиной, погрузив руку глубоко в нутро вездехода. Гремит гром, шумит вокруг ливень, из приемника льется медленная мелодия. Мы словно в непроницаемом коконе из звуков.

Хватит одного удара. И если он закричит, никто не услышит.

Еще шаг. Пальцы крепче сжимают рукоять тяжелого ключа.

Перед глазами встает лицо Роуз, перекошенное от страха. Он причинил ей боль, как причиняет своей жене, а может, и детям. И будет продолжать в том же духе, совсем как мой отец. Лучше уже не будет, только хуже. Отца остановила лишь смерть. Мэтт Крэнвелл такой же.

Я смогу. Смогу нанести удар, который прекратит эту никчемную жизнь.

От дальней стены сарая долетает какой-то скрип, и я замираю между прошлым и настоящим.

– Пап, я покормил кур.

Нырнув под стол, я прижимаюсь к стене, так и держа в руке ключ. Крэнвелл кряхтит, гремит инструментами.

– Хорошо, – ворчит он. – Не торчи под дождем, иди помоги мне с этим говном.

Шаркают по полу шаги, шелестит плащ-дождевик. Я выглядываю из-за стола и вижу: Крэнвелл дал сыну фонарик и велит лезть на верстак, чтобы светить оттуда на мотор. Мальчик послушно лезет, и вот уже они оба глядят в недра машины. Перебрасываются парой слов, и Крэнвелл снова стрекочет реверсивным ключом.

Какого черта я творю?

Руки дрожат… Я прячусь обратно, поглубже в тень, крепко зажмуриваюсь. От этого вопроса никуда не деться. И он гораздо сложнее, чем я ожидал. Я ведь, в конце концов, врач! И специально выбрал эту профессию, чтобы хоть как-то загладить то, что исправить уже не могу. Я нормальный человек, а не псих. Как вообще мне могло прийти в голову убить едва знакомого мужика? Что за хрень со мной творится?

В последний раз выглянув из-за стола, аккуратно кладу туда ключ и тихонько крадусь назад к двери. Выскакиваю из сарая, несусь прочь к своей машине. Пробегая мимо биты, не смотрю на нее – только вперед, на дорогу.

Совсем скоро я открываю дверь, переступаю порог своего дома. Скидываю мокрую куртку и ботинки, иду на кухню. Руки все еще трясутся, я бросаю в стакан кубик льда, наливаю бурбона до середины и залпом выпиваю. Янтарный напиток жидким огнем течет в горло. Не помогает – перед глазами все так же стоит Мэтт Крэнвелл: спиной ко мне, склонившись над мотором. А разводной ключ на столе все так же манит взять… Я думал, такие порывы давно в прошлом. Но сейчас ладонь кажется неприятно пустой, и ледяной стакан не гасит пылающей внутри ярости.

Налив еще, я забираю бутылку, встаю и направляюсь к себе в комнату. И вдруг из ванной доносится голос Роуз:

– Давай, соберись, слабачка!

Я замедляю шаги, останавливаюсь перед дверью.

– Ну, где твоя хваленая крутизна? Терпи, если хочешь, чтобы…

– Роуз?

Я легонько стучу в дверь, и язвительный монолог тут же прекращается.

– Вы там в порядке?

Долгая пауза, потом неуверенное «да».

– Точно?

Такое же неуверенное «нет».

– Могу зайти?

Еще одна долгая пауза. Плеск воды в ванне, шорох ткани.

– Давайте…

Я открываю дверь. Роуз в халате сидит на краю ванны, костыли валяются на полу, а шина лежит на тумбочке у раковины. На ключицах и на здоровой ноге поблескивают капельки воды, но на сломанной промокли только края повязки. Один чуть отвернут.

Я ставлю стакан и бутылку на тумбочку рядом с шиной.

– Что у вас случилось?

На щеках у девушки вспыхивает румянец. Сердце екает: на миг встретившись со мной взглядом, она опускает глаза. Словно ей почему-то тяжело на меня смотреть.

– Вы сказали, сегодня надо снять повязку, – отвечает она непривычно мягким тоном. Обычно либо резкость, либо дразнящее лукавство, даже когда она совсем без сил. – А это труднее, чем я думала.

– Ничего. Я помогу. Для того ведь и привез вас к себе, а?

Роуз улыбается, и от этой улыбки на миг я забываю, что чуть не сделал сегодня. Сажусь на корточки напротив нее, похлопываю себя по колену – мол, давайте ногу. Она осторожно кладет и смотрит, чуть сведя брови, как я потираю ладони, чтобы не холодить ей разгоряченную кожу.

– Болит?

Роуз передергивает плечами, отводит взгляд. Сглатывает, явно с трудом.

– Немножко.

– Это нормально, не надо бояться.

– Я и не боюсь, – говорит она. Твердо, но неубедительно – и она это понимает. А потому со вздохом признается: – Просто, когда кость торчала, это было… слишком. Теперь забыть не могу.

– Ничего странного. – Я подцепляю кончик липкого бинта, но стоит потянуть, как Роуз шипит от боли: отросшие волоски приклеились к ткани.

– И меха такого сроду не было.

– Чего-чего? – усмехаюсь я.

– Вот. – Она кладет мне на колени другую ногу: гладкую, только что побритую и еще мокрую. На сломанной темнеют тонкие отросшие волоски. Отек еще не спал, и рельеф шины четко виден на коже. – Видите? Мех.

На ум не приходит ничего профессионально-этичного – да хотя бы мало-мальски разумного. Только глупости вроде «люблю мохнатые коврики» или «мех – просто огонь». Едва не брякнув что-то в этом духе, пытаюсь сосредоточиться на повязке: аккуратно отвожу в сторону край, проверяя, не приклеились ли и швы к пластырю.

– Ну, это естественно.

– Да, только болит как сволочь, когда пытаешься отклеить.

– Это вам еще гипс не наложили.

– Его тоже больно снимать?

– Нет, но когда снимут, сможете косички на ноге заплетать.

– Док, – хихикнув, она пихает меня ступней, – вы должны облегчать мои страдания, а не наоборот!

– Я этим и занимаюсь. Отвлекаю вас, чтобы сделать вот так! – Я одним рывком сдираю повязку.

– Твою мать! – визжит Роуз, хватая меня за руку. Хихикает, распахнув свои огромные глаза. Я знаю, что улыбаюсь как идиот, но ничего не могу с собой поделать. – Нет у вас никакого диплома, я почти уверена. А стетоскоп вы выиграли у нас на ярмарке, в игре «угадай утенка».

Она отпускает мое запястье, только чтобы треснуть по локтю. Откидывается назад, и улыбка медленно гаснет. Спустя мгновение я понимаю, что тоже перестал лыбиться. Она с такой легкостью прикоснулась ко мне, что теперь наружу рвутся все слова, которые говорить нельзя. С трудом сдерживаюсь, иначе сказал бы, как пленительно сияет в теплом свете ее влажная кожа. Какая она удивительная, забавная и неповторимая, и как я благодарен за ее теплое прикосновение. За присутствие здесь. Но молчать так же трудно, как не думать о том, что она совсем голая под махровым халатом. Не лежи ее рука на коленях, полы разошлись бы в стороны.

– Кажется, глубоко внутри вы прячете крупицу жестокости, доктор Кейн.

Мысли о ее теле испаряются, перед глазами вновь встает сарай Мэтью Крэнвелла. Руку оттягивает разводной ключ, в венах клокочет ярость. Не знаю, то ли я изменился в лице, то ли Роуз уловила какие-то флюиды, но она снова берет меня за руку. Раскрывает ладонь, вкладывает туда влажную губку.

– Но есть и толика доброты. А мне одинаково нравится то и другое.

Она улыбается, мягко и тепло. Я очень стараюсь ответить тем же. Сосредоточиться на привычном: на заботе и лечении. Очень осторожно промываю ее рану, почти благоговейно касаясь губкой разреза. Помощь другим всегда дарила мне покой. Я выбрал этот путь, когда пошел учиться на врача, и с тех пор не сходил с него.

Но Роуз права: во мне действительно есть крупица жестокости. И теперь я не должен о ней забывать. Потому что вдруг начал чувствовать гораздо острее.

– Как ощущения? – спрашивает Фионн. Автоматические двери раздвигаются, и я на костылях выхожу следом за ним из клиники. На ноге свеженький гипс, обмотанный черным пластырем. Временную шину сняли, швы тоже, и теперь нога от колена до пятки заключена в эту скорлупу.

– Нормально. Малость неудобно – ну ничего, привыкну.

Фионн улыбается, я тоже пытаюсь, но слабо: мне все еще нехорошо. Зря я решила посмотреть, как он снимает два первых шва, как разрезает и выдергивает из кожи нитки. Дальше смотреть не стала, отвернулась.

С другой стороны, особо не за что себя ругать. Вид швов просто воскресил в памяти боль и ужас той ночи. Как же было паршиво… я помню, как разрезала кожаную штанину, сидя на полу в клинике, – хотела посмотреть, что там с ногой. Обломок кости, торчащий из развороченной плоти, – последнее, что я увидела, прежде чем очнуться в машине скорой. Разумеется, если не считать лица Фионна в ореоле света, которое мне, конечно, просто приснилось.

– Пара часов, и я освобожусь. Справитесь пока без меня?

– Ага, – киваю я, глядя на дорогу к центру Уэйберна. – Хартфорд я, наверное, уже вдоль и поперек исходила, неплохо будет посмотреть что-то новенькое.

Фионн пристально смотрит мне в лицо, чуть сведя брови. Иногда этот взгляд словно печет, проникая в кожу. Миг, и тепло исчезает, будто он нарочно гасит этот огонек, прячет где-то глубоко.

– Будьте осторожны. Обещаете? – спрашивает он, хотя явно пытался сдержаться. И сохранить отстраненный, бесстрастный тон, но в голосе все равно сквозит тревога.

– Непременно. И вообще, мне полезно побольше двигаться.

– Если вдруг что, сразу звоните.

– Конечно. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Моя уверенная улыбка вряд ли его убедила. Развернувшись, я начинаю ковылять через автостоянку Мемориальной больницы Маклина к пустому тротуару. Он ведет к магазинам, и я в последний раз оглядываюсь, прежде чем завернуть за угол. Вовсе не ждала, что Фионн будет стоять у входа, скрестив руки на груди, и глядеть мне вслед, – но он стоит и глядит. И уж тем более не думала, что сердце подпрыгнет, если он помашет мне рукой. А оно подпрыгивает.

Кивнув в ответ, иду дальше.

После пятого квартала начинаю подозревать, что идея была не очень.

Нет, с костылями я уже обращаюсь уверенно, и ритм «тук-скрип-топ» звучит почти как музыка. Но когда костыли превращаются в пытку, слушать их мелодию уже как-то не хочется. Подмышки я себе уже надавила. В паре кварталов отсюда есть кафе – но это все равно что в нескольких милях. Надо немножко отдохнуть. Желательно там, где есть кондиционер и айс-латте.

В начале следующего квартала вижу рекламный щит какого-то магазина. Сощурившись, читаю: «ШАЙРТОН – ВСЕ ДЛЯ ОХОТЫ И РЫБАЛКИ».

Годится.

Медленно ковыляю к небольшому кирпичному зданию. Это первый из магазинов, что тянутся по обеим сторонам усаженной деревьями Мейн-стрит. Открываю дверь и вдыхаю смесь запахов резины, кожи и искусственной хвои. Вот висят яркие спасательные жилеты, вот камуфляж во всех вариантах зелено-коричневого. Вот удочки, крючки, наживка, блесны и пластиковые черви. А вот ножи. Короткие и длинные, гладкие и зазубренные. Матовые, с чернеными клинками. И полированные до зеркального блеска.

Хозяин, седой старик с исчерченным морщинами лицом, поднимает глаза от рыболовного журнала и кивает мне. Косится на гипс и костыли, но я уже привыкла к вопросам на эту тему и готова ответить как обычно. Однако он лишь здоровается, кратко, хотя довольно приветливо. Запускает пальцы в жестянку, кладет за щеку щепотку красно-коричневого табака и снова погружается в чтение.

Я неспешно ковыляю по рядам длинных стеллажей, наслаждаясь прохладой и внимательно рассматривая каждый нож в стеклянных витринах.

– …Не поняла, сука? Я вроде ясно сказал! – доносится с того конца ряда злой мужской голос. Его обладателя отделяет от меня стойка с дождевиками и болотными сапогами. – Какая ж ты тупая.

Я оглядываюсь на торговца, но тот либо не слышал, либо не подает виду. Осторожно крадусь к соседнему ряду. Незнакомец по ту сторону стеллажа бросает еще несколько оскорбительных фраз. Вот он затыкается, чтобы перевести дух, и из динамика слышится приглушенный женский голос. Отсюда не разобрать слов, но тон я узнаю с ходу. Жалобный, сдавленный от страха.

– Наоми, да мне насрать!

У меня каменеет спина. Я стою, тупо пялясь в стойку с болотными сапогами. Но вижу перед собой не их, а Наоми, ту медсестру из клиники. Вспоминаю, как натянуто она улыбалась, когда я гадала ей. Вспоминаю ее погасший, затравленный взгляд. Слышу голос, в котором прорезалась робкая надежда, когда я спросила, что для нее означает Туз Кубков. Хочу вырваться на волю, сказала она. Теперь понятно, кто он такой и что сделал. И что ему за это полагается.

Мрачное торжество вдруг разливается внутри, наполняя каждую клеточку. Я опускаю взгляд на загипсованную ногу. Не повезло, да – но это как посмотреть.

– Твои проблемы, – продолжает тип в соседнем ряду, возвращая меня к реальности. – А если не постараешься, я еще добавлю. Или, может, ты уже не боишься, что те фотки увидит весь город?

Наоми что-то говорит – тихо, умоляюще.

– Я тебе сказал: вечером иду прошвырнуться. Когда вернусь, чтоб была дома – иначе, богом клянусь, Наоми, я тебя на хрен…

Я резко раздвигаю висящие на крючках болотники, железная стойка громко дребезжит. В соседнем ряду стоит парень моего возраста. Вздрогнув, он отнимает от уха телефон, смотрит широко раскрытыми серо-голубыми глазами.

– Перезвоню, – бурчит он в трубку.

А потом медленно расплывается в улыбке.

Так посмотришь – вполне себе симпатичный, хоть и простоват. Растрепанные темные волосы, квадратная челюсть в брутальной щетине. И светло-серые глаза, в которых пляшут искорки, когда он улыбается. Не сомневаюсь, за эту улыбку ему все сходит с рук. И он это знает.

– Привет, – говорит он низким приятным голосом. Я слегка киваю. – Извиняюсь, – кивает он на телефон в руке, – проблемы на работе. Кое-кто тупо не хочет выполнять свои обязанности. Поверь, я не просто так ругаюсь, она это заслужила.

– Верю, – серьезно киваю я, но он не замечает сарказма. – И не сомневаюсь, больше косячить не будет.

Он глубоко вздыхает и совсем расслабляется.

– Надеюсь. Что это с тобой приключилось? – спрашивает он, скользнув взглядом по гипсу.

Я подаюсь вперед, еще больше раздвигая развешанные болотники, прикрываю рот ладонью, собираясь доверить большой секрет. Глаза парня блестят в предвкушении.

– Сломала, когда пыталась убить одного типа, – подмигнув, шепчу я.

Он хохочет на весь проход.

– Ничего себе! Я б не отказался послушать эту историю. Кстати, я Эрик, – сообщает он и умолкает: ждет, что я тоже представлюсь. Не дождавшись, снова сияет красивыми глазами. – Любишь рыбалку?

– Вроде того, – отвечаю я, и он опять широко улыбается.

Пожав плечами, я ковыляю обратно к витрине с ножами. Эрик обошел стойку и глядит с той стороны стеклянного куба, как я разглядываю оружие – увы, недосягаемое.

– И места хорошие знаешь? Посоветуй, куда бы удочку закинуть? А то у меня за всю неделю ни одной рыбки не было. Может, как-нибудь порыбачим вместе?

Я гляжу на него, склонив голову набок, и медленно растягиваю губы в хищной улыбке.

– А Наоми не будет против, как думаешь?

Ухмылка застывает у него на лице, но все же не исчезает. Эрик усмехается, словно ждет, что я одумаюсь, потом досадливо закатывает глаза.

– Тупая сучка, – бормочет он вполголоса.

Я не двигаюсь с места. Сжав кулаки, впившись ногтями в валики костылей, гляжу, как он идет к кассе. Хозяин откладывает журнал и, мельком глянув на меня с непонятным выражением, говорит:

– Доброго дня. Чем могу помочь?

– Мне нужна коробка патронов «Винчестер 350 Ледженд».

Старик, прищурившись, хмыкает.

– Не сезон для охоты-то. Может, лучше для рыбалки что возьмете?

– Я и беру для рыбалки. Буду стрелять с берега прямо по рыбкам. Только шерифу говорить не надо, окей? А если вдруг какой олень выскочит под выстрел, разве я виноват?

Еще раз хмыкнув, торговец лезет в шкаф позади кассы и достает с полки черную коробку. Внутри, зловеще шурша, перекатываются патроны. Я все так же стою у витрины, поминутно борясь с желанием наброситься на Эрика сзади и задушить голыми руками. Ну почему такие всегда получают что хотят? И почему им ничего за это не бывает? Почему они безнаказанно обижают и мучают любого, кто слабее?

Я неотрывно смотрю на ряд ножей, и каждый из них словно говорит со мной, шепотом рассказывая, на что они способны.

Так не должно быть.

По-прежнему глядя на травленую сталь одного из охотничьих клинков, я слышу, как открылась и закрылась дверь магазина. Эрик ушел. Шаркают, приближаясь, шаги, затихают возле меня.

– Держитесь подальше от этого парня. Тот еще сукин сын, – ворчит старик торговец, открывая стеклянную витрину. Из целого ряда ножей он выбирает именно тот, на который я смотрела. Будто клинок и ему что-то нашептал.

– Я так и поняла.

Беру из его рук нож, поворачиваю из стороны в сторону, любуясь тонкими разводами дамасской стали. Доставая из витрины ножны, старик описывает характеристики клинка. Я слушаю, глядя в окно. На той стороне улицы Эрик машет каким-то парням. Открывает багажник черного пикапа, кидает туда коробку с патронами и направляется к лавке со спиртным.

– Отличный нож, – прерываю я торговца, – беру.

Он пробивает мою покупку, и я плачу наличкой. Сдачи там будет пара долларов – и фиг с ними. Сунув в зубы нож в ножнах, торопливо ковыляю к двери. Старик невозмутимо бурчит до свиданья – наверняка он здесь и не такое видел. А я выхожу под палящее летнее солнце.

Оглядываю улицу. Никого, кроме парней, с которыми только что распрощался Эрик. Они идут прочь, спинами ко мне, и уже успели пройти почти квартал. Поэтому никто не видит, как я перехожу улицу и открываю заднюю дверцу «додж рама 1500», куда Эрик загрузил патроны. Сиденье завалено всякой всячиной: футляр с инструментами, пустые банки из-под газировки, комбинезон, заляпанный машинным маслом. Ну и слава яйцам. То есть противно, конечно, зато меня он в этом бардаке вряд ли заметит. Кинув костыли на пол, я залезаю внутрь и накрываюсь старым пледом, воняющим плесенью и соляркой. И, прижав к груди свое новое оружие, начинаю ждать.

Проходит несколько минут, и открывается задний борт пикапа. Под тент кузова встает пара ящиков пива. Слышится какая-то возня, и борт с лязгом закрывается. По асфальту топают тяжелые ботинки, и мое сердце в такт колотится о ребра. Эрик, крякнув, садится за руль, пристегивается, и спустя мгновение мы отъезжаем с обочины. По радио играет кантри, Эрик фальшиво насвистывает. Шипит крышка пивной банки – это за рулем-то! Куда мы едем? Понятия не имею. Но знаю наверняка: приключение будет неплохое.

Приключение. Вот как надо это воспринимать.

Когда я в прошлый раз пыталась убить человека, ничего не вышло, потому что плохо подготовилась. Сейчас тоже не очень, но теперь у меня есть преимущество: элемент неожиданности. Да и оружие получше. Мутит ли меня еще при мысли о коктейльных шпажках, торчащих из глаза Мэтта Крэнвелла? Есть немного, хотя сейчас, возможно, дело в вонючем пледе и в том, как Эрик ведет машину. Но я так и не научусь, если не потренируюсь на подходящем объекте. Эрик подходит как нельзя лучше, и, похоже, здесь все со мной согласны.

Ладно, торговец в магазине – это еще не все. Но он старый и чертовски угрюмый. Уж если он недолюбливает этого Эрика, то наверняка выражает коллективное мнение. Стало быть, решено. Надо только собраться с духом.

И пока мы едем через город, я настраиваюсь. Представляю, как легко и гладко все пройдет на этот раз. Он припаркуется. Я наброшусь сзади и перережу ему яремную вену. Все. Правда, начинают закрадываться кое-какие сомнения. Например, удастся ли избавиться от трупа. Но тут, наверное, поможет огонь. Другой вопрос, как потом добраться назад, в город: Эрик прибавил газу, и вокруг уже не улицы Уэйберна, а автострада. Но тут он снова открывает пиво (уже третье!), звонит Наоми и следующие десять минут издевается над ней. Голос в трубке жалобный и измученный, в нем прямо слышится безысходность. И я понимаю: сначала надо сделать дело, а уж потом думать, как возвращаться. Ничего, выберусь, даже если придется волочиться до города пешком.

Под колесами хрустит гравий: мы свернули с трассы на какую-то дорогу. Еще поворот, машину начинает трясти. Похоже, неровная, дрянная грунтовка, и ездят по ней редко. Эрик мычит в такт песенке – его не волнует ни дорога, ни то, что он ведет себя как последняя мразь. И вообще ничто. Во всяком случае, пока не звонит телефон.

Мой телефон.

Ван Хален, Somebody Get Me a Doctor. Я и не глядя знаю, что там на экране – лицо и имя Фионна. Лезу в карман нажать отбой, но телефон выпадает, проваливается между костылей и громко шлепается на пол.

– Какого хрена? – орет Эрик, от неожиданности вильнув на неровной дороге.

Ну, сейчас или никогда.

Отбросив одеяло, я вскакиваю с сиденья, крепко зажав в кулаке рукоятку новенького ножа.

– Та-дам! Привет, ублюдок!

Эрик вопит, на добрую октаву выше, чем я ожидала. Ошалело таращится в зеркало заднего вида, ловит там мой взгляд. Машина виляет в сторону, съезжает с дороги в поле. Он никак не опомнится, и я наконец решаюсь. Втыкаю нож в шею сбоку и жму со всей силы. Отточенное лезвие глубоко входит в плоть, Эрик, захлебываясь, дико кричит. Я выдергиваю клинок, и из раны брызжет фонтан крови. Салон пикапа заполняется булькающим кашлем и хрипами. Кровь хлещет толчками, заливая буквально все: окна, сиденья, ладонь, которой Эрик судорожно зажимает шею. Меня.

Желудок подскакивает к горлу, и меня выворачивает прямо на вонючий плед.

– Срань господня! – выдыхаю я, отбрасывая мерзкую тряпку подальше. Эрик еще дергается, но с каждой секундой все слабее. Дышит неглубоко и тяжело, с влажным хлюпаньем. А машина все едет и едет через луг, быстро теряя скорость. Травяные кочки еще замедляют движение, теперь мы тащимся не быстрее пешехода. Эрик продолжает отчаянно хватать ртом воздух, а я гляжу в заляпанное кровью окно, пытаясь сориентироваться.

Далеко впереди луг, и солнечные лучи золотят высокие травы. Прямо перед машиной уходит вниз сухая песчаная промоина – в сильный дождь здесь, наверное, бежит ручей. А между ней и лугом…

Крутой обрыв и река.

Черт.

– Пора валить, – бормочу я. Сунув нож в ножны, открываю дверцу, хватаю с пола один костыль и швыряю в траву. Эрик булькает, захлебываясь кровью, и я еле сдерживаю новый рвотный позыв. Наши взгляды опять встречаются в зеркале заднего вида. Его бледное лицо измазано кровью, в полузакрытых глазах еще бьется мольба.

– Нечего так пялиться, – огрызаюсь я. – Ты мразь – и отлично это знаешь.

Эрик тяжело валится на руль. Пикап, все так же подскакивая, катится вперед. Я выкидываю наружу нож и второй костыль и, сунув в карман замолкший телефон, прыгаю. Больно, трава почти не смягчает удар. Перекатившись на живот, я смотрю, как машина катится к обрыву, съезжает в промоину, все медленней и медленней. Ну же, давай, осталось всего ничего! Но в нескольких футах от обрыва передние колеса ведет в сторону, и пикап намертво вязнет в песке.

Мотор продолжает работать, в динамике все так же мурлычет нехитрое кантри. Только человек за рулем уже не двигается.

Черт!

Первым делом подбираю нож. Осторожность никогда не бывает лишней, и потом, я выложила за него кучу денег и уже убедилась: он стоит каждого цента! Чуть повозившись с ножнами, все-таки закрепляю их на поясе за спиной. И, подобрав костыли, ковыляю к пикапу – надо решить, как быть дальше.

Открываю дверцу, и в нос бьет тошнотворная вонь крови, мочи и дерьма. Расстегнув ремень безопасности, пытаюсь спихнуть Эрика на центральную панель. В конце концов он заваливается набок, окровавленной грудью на пассажирское сиденье. Руки безвольно болтаются.

– Н-да, похоже, не гожусь я для таких дел, – вздыхаю я, с трудом влезая на подножку. Кончиком костыля жму на газ. Колеса, прокручиваясь, только глубже уходят в песок. Пробую включить задний ход, но машина не двигается с места. На седьмой попытке высвободить ее из песка снова звонит телефон. И вот теперь я понимаю: влипла как следует, по самые уши. Глушу мотор и пытаюсь собраться с духом. Теперь – только надеяться, что чутье не обмануло и добрый доктор на самом деле не такой уж добрый. Хотя доказательств, что мое чутье работает, в последнее время что-то нет.

– Да, доктор Кейн?

В трубке мягкий смешок.

– Ты живешь у меня уже неделю. Можно просто Фионн.

– Ладно. Фионн…

– Почему не отвечаешь? Что-то случилось?

Я гляжу на обрыв за промоиной: он всего в нескольких футах, но кажется недосягаемым.

– У меня… маленькая проблема. Я тут сделала одного местного гада, но немножко… села в лужу.

Пауза.

– Что сделала?

– Одного местного. Редкий был гад.

– Не понял, в каком смысле «сделала»?

Я опасливо кошусь на остывающий труп. Ну, была не была!

– Может, лучше приедешь и сам посмотришь? Заодно чуть-чуть поможешь… или даже не чуть-чуть. Сейчас скину точку на карте. И еще: будет здорово, если никто об этом не узнает.

Фионн со свистом вдыхает, но не успевает ничего спросить. Стиснув зубы, я отключаюсь, поскорее отправляю ему координаты и прячу телефон в карман.

– Ну что ж, – вздыхаю я, похлопывая Эрика по мертвой руке, – могло, наверное, выйти и получше. Но я не хлопнулась в обморок – уже хорошо. Заслужила пивка, а ты его как раз прихватил.

Опершись на костыли, я захлопываю дверцу, не дожидаясь, пока к горлу снова подкатит. Доковыляв до кузова, открываю бортик и достаю из автохолодильника банку «Курс лайт». Фионн продолжает названивать и строчить сообщения. Трубку я не беру, а в ответ пишу только одно: «Как доберешься, все поймешь».

Спустя полчаса я вижу, как его пикап мчится по пустой дороге, оставляя за собой клубы пыли. Вблизи нужной точки Фионн сбрасывает скорость, но не сразу замечает, как я машу ему из кузова чужой машины. Которая стоит там, где нормальный человек бы не припарковался. Фионн подъезжает, глушит двигатель и идет ко мне. Разглядев, в каком я виде, сперва замедляет шаг, чуть ли не спотыкается. И со всех ног бросается вперед.

– Господи боже, Роуз! – выдыхает он. Лицо перекошено от волнения, а ирландский акцент гораздо сильнее обычного. – Что случилось? Ты ранена?

– Нет, все в порядке, – уверенно улыбаюсь я, хотя живот от нервов так и крутит. Фионн обшаривает меня цепким взглядом, тщетно пытаясь отыскать травмы. – У меня случился небольшой казус.

– Небольшой казус, – отрешенно повторяет Фионн. Все еще старается определить, откуда на мне кровь, и смысл сказанного понимает только через пару секунд. – А? В смысле «небольшой казус»?

– Был тут один тип…

Больше я ничего сказать не успеваю: Фионн хватает меня за плечи, его горящий взгляд словно пронизывает насквозь.

– Тебя обидел какой-то тип?

– Нет. То есть не совсем… – Я кошусь на заднее стекло «додж рама», заляпанное кровью. Потом решаюсь снова посмотреть на Фионна, а он все прожигает меня взглядом – кажется, до самого сердца. – Я говорю, был тут один тип, редкий гад. Я слышала в магазине, как он по телефону угрожал женщине. А потом решил подкатить ко мне – абсолютно бездарно, нес какую-то чушь про рыбные места. Не очень поняла, я ни черта не смыслю в рыбалке…

– Ближе к делу, Роуз.

– А дело в том, что я… – Умолкнув, я веду взглядом по лугу, небу, сухому руслу ручья, машине Эрика… засев в песке, она словно издевается надо мной. Передергиваю плечами, пытаясь освободиться из-под тяжелого взгляда Фионна на своем лице. И вся съеживаюсь, когда наши глаза вновь встречаются.

– Я первая начала.

– Ты?

– Угу.

– Может быть, все-таки он первый начал?

– Может быть. Да, наверное – когда запугивал ту женщину, как последняя сволочь, а потом меня зазывал на рыбалку. Так что я, скорее, не начала, я закончила…

Фионн отпускает мои плечи. Делает шаг назад, машинально проводит пятерней по волосам. Лицо пустое, будто растущее осознание вытеснило все эмоции. Он обходит машину, открывает водительскую дверцу. Резко, со свистом втягивает воздух, а на выдохе чертыхается. Пикап чуть качнуло: Фионн залез на подножку и проверяет признаки жизни у человека за рулем. Я знаю наверняка: не найдет.

Тяжелая пугающая тишина все не кончается. Ее прорезает лишь тоскливый крик ястреба, парящего высоко в небе над равниной.

Наконец Фионн вылезает и медленно подходит ко мне. Я протягиваю ему запотевшую банку пива, очень надеясь, что он от меня не шарахнется.

– Будешь?

Фионн молча глядит на мою руку в потеках засохшей крови. Местами она отмокла из-за конденсата, на алюминиевой банке темнеют багровые пятна. Под его взглядом я наспех вытираю банку о джинсовые шорты и снова протягиваю.

– Ну возьми. Ему-то уже не надо.

– Что… что тут случилось, черт возьми? – севшим голосом спрашивает Фионн. Так и тянет сказать: «Ты же такой умный, вот и сообрази сам», но я, прикусив язык, жду. Какой вывод он сделает? – Ты его… прикончила?

– Э-э-э… ну, в общем да. Но он был мерзавцем.

– И позвала меня помочь избавиться от трупа?

– Ну, – пожимаю я плечами, – у меня возникли затруднения. А ты сказал: «Если вдруг что, сразу звони». Вот я и позвонила.

– Да, но я не имел в виду «прикончить кого-то и спрятать труп»!

– С «прикончить» я и сама справилась, а вот спрятать труднее. Нужна помощь.

Фионн возмущенно выдыхает.

– В моем списке всяких «если вдруг что» не было пункта «спрятать труп»!

– Ну, надо было сразу предупреждать, – говорю я, еще раз пытаясь всучить ему пиво.

Фионн на миг прячет лицо в ладонях, потом поднимает глаза к небу, словно надеясь, что ангелы спустятся и избавят его от этой напасти. И чем дольше я на него смотрю, пытаясь угадать, в какую сторону крутятся шестеренки у него в голове, тем очевиднее становится один нюанс…

– А ты как будто даже не психуешь.

Фионн опускает на меня прищуренный взгляд.

– Еще как психую, просто молча.

– Не похоже. А еще говоришь «прикончила», а не «совершила убийство».

– Это одно и то же!

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»? – Он сурово скрещивает руки на груди.

– «Прикончил» – это типа «по твоей вине кто-то умер, но так нечаянно вышло».

– Да уж, нечаянно! – фыркает Фионн.

– А «совершил убийство» – когда ты однозначно хотел это сделать.

– И ты хотела?

– Не в этом суть.

– Не в этом?

Я пожимаю одним плечом, и он склоняет голову набок, словно не веря ушам.

– Ты прикончила человека! В чем тут еще может быть суть?

– Вот, опять «прикончила», а это гораздо лучше звучит.

Поболтав туда-сюда банку и убедившись, что он не возьмет, я пихаю ее в нагрудный карман клетчатой рубашки.

– Зря отказался. Пошли, док.

Я ставлю костыли так, чтобы аккуратно слезть с бортика кузова. Фионн рыпается помочь, но в последний момент все-таки сдерживается. Чуть отступив, смотрит, как я ковыляю к водительской двери и открываю ее. Однако не двигается с места.

– Не бойся, я тебя не трону. Просто хочу кое-что показать.

Фионн косится на свой пикап. Явно умирает от желания смыться отсюда и снова зажить нормально. Так, как жил, пока я не свалилась на голову, превратив все вокруг в горячечный бред. Может, отчасти хочет снова спрятаться в привычную тень, а это все считать ночным кошмаром, который будет маячить в голове еще несколько дней, а потом забудется. Но я знаю, каково бывает прятаться – и каково это, когда тебя обнаруживают. Как кружат головы чужие взгляды – и как страшно ждать, что тебя увидят насквозь.

– Не думай, я это сделала не ради удовольствия! – нервничаю я. Вынимаю из кармана банку пива и, открыв, делаю большой глоток – может, смоет мучительную тревогу, сдавившую горло. Глубоко вздохнув, Фионн подходит, встает рядом.

– Весьма обнадеживает.

Я неуверенно улыбаюсь. Не дождавшись ответной улыбки, набираю полную грудь воздуха и задерживаю дыхание. Пристроив пиво на приборной панели, начинаю обшаривать труп Эрика в поисках телефона. Только приподняв его и усадив как следует в кресло, нащупываю телефон в нагрудном кармане. Конечно же, залитый кровью, как и все вокруг. Я вытираю его о шорты.

– Класс, теперь кровь точно впиталась. Отличная вышла улика, – констатирует Фионн.

– Ладно уж, сняв голову, по волосам не плачут, – отмахиваюсь я, вновь оборачиваясь к трупу. Держу телефон напротив его лица, чтобы разблокировать экран, но тот остается темным. Вытерев Эрику кровь с физиономии полой его же рубашки, пробую еще раз. Ничего не выходит.

– Надо, чтобы глаза были открыты, иначе идентификатор не сработает, – сухо говорит Фионн.

– Так? – Я приподнимаю мертвецу веки, но телефон не реагирует. – Погоди-ка минутку, док.

Прислонив костыли к распахнутой дверце, я слезаю с подножки и на одной ноге прыгаю к заднему сиденью. Залезаю туда и начинаю рыться в ящике с инструментами. Ага! То, что надо.

– Святый боже, Роуз…

– Цирковая смекалка, назовем это так. – Я скачу обратно, зажав в руке свою добычу. Встаю на подножку и, одной рукой подняв Эрику веко, другой приставляю туда степлер. – Прошлый раз я такой штукой пришпилила себе занавес к руке. Надеюсь, в этот раз обойдется.

Фионн сдавленно ругается, но я особо не прислушиваюсь. Щелчок, и скоба вонзается в веко, прикрепляя его к коже под бровью. Отвернувшись, я содрогаюсь в рвотном позыве.

– Нашла бы ты себе другое хобби, – замечает Фионн.

Я кашляю, горло опять сводит приступом.

– Всегда так реагируешь на кровь?

– Вообще нет, хотя… и правда: тогда, приколов к руке занавес, я хлопнулась в обморок. Очнулась оттого, что Джим махал моей рукой туда-сюда, как крылом.

– А когда я тебя нашел без сознания на полу в смотровой?

– Ну, это не считается, если учесть обстоятельства.

– Полагаю, все-таки считается.

Слегка улыбнувшись и пожав плечами, снова переключаюсь на Эрика и проделываю ту же манипуляцию со вторым глазом. Щелчок, скоба вонзается, тянет блевать. Из век течет кровь, и я, с трудом подавив очередной позыв, беру с панели свое пиво и аккуратно промываю мертвые глаза.

– Бог ты мой… – стонет Фионн, и в голосе не ужас, а что-то похожее на смирение. – Это же уму непостижимо!

– И не говори! Тратить хорошее пиво на такого мудака!

– Я не совсем об этом.

Ухмыляясь, я продолжаю вытирать кровь с лица трупа. Фионн, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, хмурит брови и так тяжело вздыхает, что вздымается грудь и мускулистые плечи.

– Ну и ладно, – хмыкаю я, оттягивая в сторону уголок губ Эрика. Но получившаяся кривая улыбка исчезает, стоит мне отпустить. Пробую снова, на этот раз держу телефон прямо перед его лицом. И наконец экран оживает.

– Порядок.

Спустившись с подножки, открываю сообщения. Половина из них подтверждает то, о чем я уже догадалась: он изменял Наоми с кучей разных девиц. «Привет, детка! Что делаешь вечером? Может, пересечемся? Я скучаю…»

А потом открываю переписку с самой Наоми. Читаю и прямо задыхаюсь от ярости. Теперь хочется проделать все это с ним заново, только чтоб мучился и истекал кровью подольше. Успеть пришпилить веки к бровям, пока он жив, а потом спустить с обрыва, чтобы как следует прочувствовал чистый, концентрированный страх. Потому что Наоми жила в постоянном страхе. Изо дня в день боялась этого Эрика – и потерять его тоже боялась. Боялась жить, день за днем ожидая от него расправы. Все сомнения насчет содеянного исчезли, стоило мне прочитать, что он ей писал. Увидеть все его издевательства и угрозы, токсичные комплименты манипулятора и безумные вспышки самовлюбленного козла.

Слезы наворачиваются, стоит только представить, как мучилась Наоми. Как просыпалась каждое утро и вспоминала, что вот это – ее жизнь. И грудь давило, а в животе росла холодная пустота. Я помню, как это бывает. Когда тревога и отчаяние выедают тебе нутро, оставляя лишь безжизненную оболочку. Когда каждый новый день омрачен страхом, пульсирующим под кожей, словно второе сердце.

Я пытаюсь откашляться, но комок в горле по-прежнему не дает дышать.

– Он мучил Наоми Уиттакер, ту медсестру из больницы, – шепчу я, протягивая Фионну телефон. – Угрожал ей. Унижал. А недавно ударил. Она рассказала, когда меняла мне повязку.

С лица Фионна медленно уходит шок, уступая место пониманию.

– Так же, как Мэтью Крэнвелл мучил Люси.

Он не спрашивает – он констатирует факт.

– Вроде того.

– Ты и в тот раз первая начала?

Я пожимаю плечами.

– Это, док, как посмотреть.

Несколько мгновений он хмурится. Наконец осторожно берет телефон, не решаясь отвести взгляд. Может, заметил, как блестят у меня глаза от слез, что вот-вот потекут по щекам. Через силу улыбнувшись, я киваю на телефон.

– Читай быстрее, а то погаснет, и придется опять умывать его пивом.

Фионн еще сильнее сводит брови. И наконец опускает взгляд на экран.

С каждой минутой его лицо меняется. Щеки розовеют, на шее начинает биться жилка. Чуть приоткрыв рот, он склоняет голову набок. Читает сообщения – раз, другой, третий. Наконец что-то там заставляет его стиснуть добела пальцы на телефоне, заблокировать его и сунуть в карман, словно дальше читать нет сил.

Расстегнув рукав, Фионн подворачивает идеально отглаженную ткань выше локтя, открывая литые мышцы.

– Следи за дорогой, – отрывисто командует он, закатывая второй рукав и не отводя от меня взгляда. – Увидишь пыль, скажи.

Я киваю. Он, все так же глядя мне в глаза, шагает ближе. Берет мое пиво, делает большой глоток и отходит в сторону. Вынув небольшой складной нож, присаживается на корточки возле колеса и скручивает колпачок с клапана. Нажимает острием, утапливая стержень, и воздух со свистом вырывается наружу. Спустив все четыре колеса, Фион снова подходит ко мне, пряча нож в карман.

– Заводи мотор, поверни руль влево и включи полный привод. По моей команде дай немного газу.

– Окей.

Фионн обходит машину, готовясь толкать, а я кончиком костыля жму на педаль. Завожу двигатель, переключаю на полный привод. Фионн велит газовать, а сам начинает толкать пикап, упираясь в кузов. Сдутые колеса медленно крутятся, и песчаная ловушка наконец отпускает машину. Я остаюсь на подножке, пока она ползет к обрыву, и у самого края убираю костыль с газа. Машина продолжает медленно катиться вперед.

– Финишная прямая, ублюдок! – машу я Эрику на прощание. И спрыгиваю с подножки, опираясь на руку Фионна. Другой рукой он захлопывает водительскую дверь. Вот пикап дополз до края. Мы подходим посмотреть, как он валится вниз с крутого обрыва, все набирая скорость. Налетает на большой валун, переворачивается, кубарем катится вниз и наконец падает в свинцовые воды реки, чтобы упокоиться в илистых темных глубинах.

– У следствия однозначно будут вопросы, если тело найдут со скобами в веках, – говорит Фионн. Последнее колесо исчезает под водой, вихрятся маленькие водовороты, всплывают и лопаются на поверхности воздушные пузыри. Мы молча глядим на них. Вот исчез последний, и река вновь спокойно катит вдаль серые волны.

Фионн оборачивается ко мне, и лицо у него странное, непроницаемое. Застывшее, словно маска. Ничто не выдает мыслей, только щека чуть дергается, а глаза тревожно поблескивают, как огоньки догорающих свечей в кромешной тьме. Почуяв, что я пытаюсь угадать его мысли, он отворачивается и наклоняется за упавшим костылем.

– Будем надеяться, этот тип никогда не всплывет, – наконец говорит он.

Потом мы молчим. Даже когда он помогает мне сесть в машину, хотя я и сама справилась бы. И когда разворачивается в сторону трассы. Молчим даже при виде нависшей над горизонтом грозовой тучи. Ослепительные розоватые молнии то и дело расцветают в ее мрачной глубине. Безумно красиво, и ужасно хочется сказать это вслух. Но я не говорю ни слова.

Только когда Уэйберн остался далеко позади, Фионн достает из кармана телефон Эрика. Тщательно протирает и, вырулив на середину пустой трассы, швыряет из окна в канаву вдоль встречки.

И не оглядывается.

В жизни не думал, что вязание крючком успокаивает и помогает собраться с мыслями. И вот пожалуйста.

Братья наверняка животы бы надорвали, узнай они, что субботним вечером я засел у себя в комнате, как отшельник, и вяжу гребаное покрывало. Но я уверен, они точно так же стебутся над моей «спортивной манией», или, как говорит Лахлан, «бзиком доктора Качка». А Роуэн еще полез бы с тупыми советами. Или того хуже, сам бы научился вязать крючком, чтобы преподнести мне на день рождения мужское бикини собственной работы. Лахлан-то просто ворчливый засранец, а вот Роуэн – чертов псих и реально готов на все, чтобы получить желаемое или доказать свою правоту. Способен сотворить любую дичь, сколь угодно бредовую. А уж вместе они сущее бедствие – и издевались бы вечно, если б только узнали в подробностях, как у меня нынче дела.

Особенно если б увидели, как самая прекрасная – и, надо признать, опасная – женщина из всех, кого я знаю, спит сейчас в комнате напротив. А я, вместо того чтобы действовать, изо всех сил пытаюсь ее избегать.

И ладно бы еще получалось…

Даже на работе, на пробежке или в зале Роуз не идет из головы. То и дело я слышу ее голос – тот умоляющий, отчаянный шепот, что колючкой засел в памяти: помогите. Или вижу ее лицо – например, когда открыл перед ней дверь автодома. Она узнала меня, и солнце зажгло огоньки в темных глазах. Я переехал сюда, в Хартфорд, чтобы сбежать от всего, что делало меня слабым, заставляло снова и снова копаться в самых потаенных и темных закоулках мозга. А Роуз с первой минуты проникла туда и по кирпичикам разбирает выстроенную мной стену.

Но беспокоюсь я не за себя – за нее.

Опустив на колени недовязанное покрывало, оглядываю комнату. Простенькая мебель. Посредственные картины. Безликие детали интерьера, унылые и банальные. Ни одна из них не вызовет особых эмоций – и не всколыхнет тревоги. Не заставит подумать: это собственность типа, который вчера помог убийце спрятать труп. Или: хозяин этой штуки хотел забить фермера до смерти гаечным ключом. И уж точно не закричит: «Мой владелец убил собственного отца, и никто не знает, что это сделал он!»

Отложив покрывало, я упираю локти в колени, прикрываю ладонями глаза. Словно так можно загнать лишние мысли туда, откуда они явились.

Но они не уходят.

До сих пор прямо вижу, как отец беснуется в алкогольно-наркотическом угаре. И помню жгучую досаду, когда он таки вернулся после недельного отсутствия. За эти благословенные дни я почти поверил, что логичным итогом его дерьмовой жизни стала смерть от чужих рук. В конце концов, это ведь я разнюхал, кому именно он задолжал. У кого воровал. И именно я подумал: если шепнуть Майесам, кто спер их деньги, они разберутся с ним раз навсегда. Дни шли, он не возвращался, и я понимал: человек, который сдал собственного отца, должен испытывать совсем другие эмоции. А я чувствовал облегчение. И даже гордость. Никто, черт побери, теперь не мог меня обидеть!

Но я был всего лишь ребенком.

И недооценивал папашину способность выходить сухим из воды. Все надежды, весь покой, что пустили корни в моей душе, развеялись как дым субботним вечером, когда он все-таки явился. Сквернословя, хотя лыка не вязал, он загнал моего старшего брата Роуэна на кухню нашего дома в Слайго и стал требовать пожрать. А когда Роуэн отказался готовить, ударил его наотмашь по лицу. Я рванулся на помощь, но отец отшвырнул меня к кухонному столу и так приложил головой о шкаф, что искры из глаз посыпались. Но я успел увидеть, как глаза брата почернели от злости. Как он переглянулся с Лахланом, застывшим со сжатыми кулаками посреди гостиной. Этим беглым взглядом он словно передал какой-то тайный сигнал. Еще в начале скандала я, улучив момент, стянул со стола нож. И когда братья полезли в драку, которая в итоге стоила Коллуму Кейну его жалкой жизни, в голове путеводным маяком сияло лишь одно слово. Наконец-то, думал я. Наконец-то.

До сих пор помню этот всплеск адреналина. Помню, как надеялся, что все, конец. Не просто надеялся – знал, чувствовал всей плотью и кровью, каждой клеточкой.

И с того момента каждый день старался доказать, что на самом деле я совсем другой. Хотел стать достойным своих братьев, их любви и самопожертвования. Хотел искупить вину в смерти отца, о которой братья даже не знали. Долго хотел, а вчера… наверное, попросту сдался.

Глубоко вздохнув, я смотрю на часы. Половина двенадцатого. Эрик Донован мертв уже больше суток. Очень скоро его объявят пропавшим без вести, если уже не объявили. Ночной ливень наверняка смыл следы обеих машин, да и вряд ли кто-то станет осматривать голую равнину. Пикап Эрика покоится под толщей мутной воды. И если нам повезет, его не найдут никогда. Нормального человека должна в таких обстоятельствах мучить совесть, правда же?

А меня не мучает.

Вот поэтому я избегаю эту девушку в комнате напротив. Да, я знаю, что она сделала, но боюсь не ее, а за нее.

С этой мыслью я убираю покрывало в сумку и ложусь в постель. Нужно поспать… Угрызений совести по-прежнему нет. Вместо них в сонной голове крутятся вопросы без ответов. Что, если все эти годы я пытался развить в себе добродетель, которой никогда и не было? И на самом деле я такое же чудовище, как мой родитель?

Наутро я просыпаюсь, стряхиваю остатки муторного сна. Роуз либо еще спит, либо куда-то вышла. То и другое на нее не похоже. Обычно она в шесть утра уже на ногах, встает всегда раньше меня, если только я не работаю в утреннюю смену. Я успел привыкнуть к ароматам вафель с кленовым сиропом и жареного бекона, которые наполняют кухню по утрам. Она каждый раз готовит на двоих, но я предпочитаю коктейль с пробиотиком. И все равно, очень вкусно пахнет. Так уютно и по-домашнему. И Роуз, похоже, нравится сидеть по утрам на кухне, болтать со мной, хотя я стараюсь отвечать односложно. Иногда она раскладывает карты и подолгу вглядывается в них, нахмурив брови. Задумчиво крутит на палец челку, пытаясь истолковать сложный расклад. Когда удается, шепчет «та-дам», прищелкивая пальцами. Иногда фальшиво мурлычет какую-то мелодию. Иногда разговаривает со своей колодой. А временами ловит мой взгляд и ухмыляется. Будто знает, что я пялюсь на нее, как недотраханный затворник… Хотя почему «как»? Я стараюсь держаться в стороне, оставаться холодным профессионалом. А сам словно попал на ее орбиту, и мощная гравитация тянет меня все ближе. И теперь вот пытаюсь уловить эту тягу, стоя под ее дверью, как долбаный извращенец. Но ничего не чувствую.

Решившись, стучу в дверь костяшками пальцев. Сначала легонько, потом, не дождавшись ответа, громче.

– Роуз?

Плюнув на здравый смысл, я открываю дверь. И словно оказываюсь в чьем-то чужом доме.

Кровать аккуратно застелена покрывалом, которое я купил. В изголовье лежат желтые подушки. Кроме них появились и новые, как минимум штук шесть – в цветочек, горошек и полосочку. Все разные, но почему-то сочетаются между собой. На прикроватной тумбочке фото в рамках и всякие безделушки. На комоде прислоненная к стене картина – не помню, чтобы у меня такая была. И растения. Множество растений повсюду. Монстера на тумбочке. Плющ на книжной полке. Орхидеи на подоконнике. С карниза свисают три кашпо с хлорофитумом. Всего за несколько дней Роуз умудрилась превратить унылую безликую комнату в настоящий уютный дом – а я и понятия не имел.

И вот тут возникает много вопросов. Очень много. Например, где она раздобыла все эти растения? И когда успела? А главное, каким образом? Сама точно бы не справилась. Кто помог?

И куда она делась, черт возьми? И с какой стати я так дергаюсь?

Я смотрю на ряд горшков на комоде. Около них ступка с пестиком, внутри видны темно-красные потеки. В первом горшке растет что-то незнакомое. У него мелкие фиолетовые цветы и блестящие темные ягоды. Дальше какой-то кустик цветет бледно-розовыми звездочками. У следующего растения длинный прямой стебель, усыпанный шлемовидными цветами. Вот это я уже знаю. Аконит, или борец. Смертельно ядовитая штука.

Подхожу ближе к тумбочке, наклоняюсь рассмотреть фотографии. Вот Роуз еще подросток, стоит между двумя мальчишками. На ней мотоциклетный шлем. Вот она чуть постарше, обнимает за плечи женщину в вычурном костюме. Вот Хосе с гордым видом под светящейся вывеской «Цирк Сильверия». В ушах опять звучат слова, которые он произнес неделю назад, там, в больнице, когда внезапно набросился на меня с объятьями. «Позаботьтесь как следует о нашей Роуз. Хорошо, что она здесь, хоть она этого и не понимает».

Не знаю уж, что хорошего в сломанной ноге и больничной палате. Или в том, что ее бросают одну в чужом городе. Но тогда я просто кивнул.

Уже разворачиваюсь к выходу, но взгляд падает на открытку из Колорадо-Спрингс, прислоненную к одной из рамок.

Переворачиваю и читаю:

Что бы это значило? Точно не уверен, но последние несколько дней, как и растения на комоде, наводят на некие мысли.

Напоследок еще раз взглянув на этот тайный сад, я выхожу из гостевой комнаты. А потом и из дома, забросив на плечо сумку с пряжей, крючками и недовязанным покрывалом.

Сандра живет недалеко, всего в четырех кварталах. Я подхожу, размышляя, что лучше: вернуться домой и засесть там, продолжая накручивать себя, или все-таки зайти к «Сестрам по петелькам»? Может, хоть под их сплетни отвлекусь от мыслей о Роуз.

Эта надежда разлетается вдребезги, стоит мне переступить порог.

– О, док. Как делишки?

Я столбом застываю в прихожей, потрясенно отвесив челюсть. Роуз сидит между «Сестер по петелькам», положив загипсованную ногу на банкетку. Рядом на полу стоит ее рюкзак. Губы растягиваются в лукавой улыбке: еще бы, я завис, как сломанный робот. Голова пустая, словно оттуда вынули мозги.

– Доктор Кейн!

Я наконец отрываю глаза от Роуз: Сандра, глава нашего вязального клуба, выходит на первый план, заслоняя девушку. Берет меня маленькой ручкой за запястье и ведет в гостиную.

– Сегодня с нами ваша подруга Роуз. Она тоже заядлая вязальщица, вы знали?

– Нет, – отвечаю я. Усадив меня напротив Роуз, Сандра протягивает стакан лимонада. – Не знал.

– Ну, заядлая – это, пожалуй, перебор, – возражает Роуз. Глядя мне в глаза, чуть наклоняется вперед и достает из рюкзака набор крючков и моток черной гладкой пряжи. – Меня в детстве бабушка научила, я люблю иногда побаловаться вязанием. Но, боюсь, успела все забыть. У дока наверняка получается лучше.

«Сестры по петелькам» в восторге от этой чуши.

– О-о-о! – в унисон тянут Мод и Тина с двухместного бархатного диванчика.

– Ты слишком добра, Рози, – хихикает Лиза, наша самая ненасытная сплетница, похлопывая девушку по руке ладонью в пигментных пятнах. Роуз не поправляет ее – напротив, коварно ухмыляется. Она первый раз видит этих кумушек, провела с ними всего ничего времени – и явно уже навсегда стала «Рози». Но как вообще тут оказалась? И почему, черт возьми, это одновременно и бесит, и заводит так, что сил никаких нет? Она будто рванула бомбу у меня в голове – мысли раскидало в разные стороны, и фиг теперь соберешь.

А сама ловит от этого кайф.

– Ну, я же видела твои салфетки, – шепчет она, все так же глядя на меня широко раскрытыми невинными глазами. Но я-то замечаю искорки чистого озорства. – Та, что в гостиной, правда красивая.

– Господь с тобой! – улыбается Сандра, подливая Роуз лимонада. Садится рядом с Мод, – та, самая тихая из всех, не поднимает глаз от своего вязания. – Доктор Кейн…

– Лучше Фионн.

– Фионн, вы скрывали, что у вас гостит такая очаровательная юная леди.

Мод и Тина многозначительно переглядываются. Лиза ухмыляется, не отрываясь от работы.

– Да. Так уж вышло, что… – кашлянув, я замолкаю. Взгляд Роуз огнем жжет лицо, и от него никуда не деться. Достав из сумки свое покрывало, я раскладываю его на коленях, выбираю крючок и накидываю первую петельку. – Роуз попала в аварию. Ей нужно было где-то пожить и восстановиться. Такие дела.

– Да, она рассказала. Упала с мотоцикла. Ужас, конечно… Дорогая, оставайся сколько захочешь, и…

– Мне надо скорее поправиться и вернуться в цирк, – поспешно вставляет Роуз, будто хочет сама сообщить то, о чем я говорить не готов. Если честно, я вообще был не очень готов ко всему, что происходит с момента моего прихода. А мысль об отъезде Роуз и вовсе выбивает из колеи. – В любом случае Фионну скоро надоест терпеть мои выходки.

Я усмехаюсь.

– Глупости, милочка. У нашего доброго доктора за эти дни произошло в жизни больше, чем за последние несколько лет. Не правда ли, мой дорогой? – Сандра вскидывает брови, пристально глядя на меня. Ответить я не успеваю: Лиза чуть подается вперед, водя взглядом по собравшимся.

– Кстати, о происшествиях: слышали про юного Донована?

Сердце перестает биться и падает куда-то вниз. Я поднимаю глаза на Роуз: в лице ни кровинки, но она героически держится, не теряет самообладания. А «Сестры по петелькам» наперебой забрасывают Лизу вопросами, и та не успевает отвечать.

Сынок Кристины Донован? Из Уэйберна? У нее вроде двое парней, который из них? Неужто наконец упекли за решетку?

– Эрик, младший, – наконец объявляет Лиза, остальные принимаются охать и цокать языками. – Пропал без вести. В последний раз его видели в магазине, покупал пиво. Сказал друзьям, что едет на рыбалку, но куда точно – никто не знает. На работе потом так и не появился, телефон не отвечает. Просто взял и исчез.

Паника еще студит кровь в жилах, но от мысли, что труп не нашли, сердце чуть оживает. Сестры продолжают судачить: жаль Кристину, каково ей, бедняжке. Да, может, он просто ушел в загул и через пару дней явится? Я согласно хмыкаю и вдруг за общим гамом отчетливо слышу тихий голос Мод:

– Хоть бы сгинул с концами.

Сестры трещат как сороки, а я ловлю каждое слово и поэтому не сразу ощущаю пристальный взгляд Роуз. А поймав, читаю в нем тревогу – но и решимость. И, честно говоря, последнее пугает больше.

Бурное обсуждение продолжается, и тут Роуз вдруг дергает Сандру за рукав и протягивает ей свою работу.

– Как думаете, эта пряжа крепкая?

Я прихлебываю лимонад, пытаясь смыть страх, клещами сдавивший горло. Сандра, нахмурившись, внимательно рассматривает вязанье.

– Ну, как сказать… А что это будет, дорогая?

– Секс-качели.

Лимонад устремляется мне в нос и адски щиплет, я кашляю и отплевываюсь. Если б не это, в гостиной повисла бы напряженная тишина. Несколько блаженных секунд все и правда молчат. А потом вихрь голосов подхватывает меня и швыряет в другую реальность.

– Тогда нужны нитки помягче. Попробуй мериносовую пряжу от «Милла миа».

– И лучше затягивать петельки потуже.

– А ты себе их делаешь? – спрашивает Мод, не поднимая головы. – Или надо, чтобы они выдержали взрослого мужчину? Вроде нашего доктора? – добавляет она, стрельнув-таки в меня глазами.

– Господи боже, Мод! – вздыхаю я, проводя ладонью по лицу. Если б так можно было стереть краску, залившую щеки…

– Ну, не знаю. – Роуз возводит глаза к потолку, кончиком вязального крючка касаясь нижней губы. – Может быть… Я еще не решила.

– Попробуй бамбуковую с тенселем! Она и мягкая, и прочная.

– А схему ты нашла?

Роуз пожимает плечами. Я готов провалиться сквозь землю.

– А, сама придумаю.

– У меня есть схема для кашпо, – вклинивается Лиза. Взяв на колени сумку, отыскивает там журнал и показывает фото: цветочный горшок в вязаном подвесе. – Можно взять ее за основу, а петли для ног сделать вот тут. О, может, еще добавить для рук и лодыжек?

Сдвинув на нос очки, Сандра тоже склоняется над журналом.

– Мой Бернард может сделать деревянный каркас. Нужен добротный и прочный, а то вдруг развалится… ну, в процессе. Представляешь, что будет?

– Еще бы. – Хихикнув, Роуз берет у Лизы журнал. Не прекращая ухмыляться, разглядывает схему, весело блестя глазами. И вдруг швыряет его в меня. Шлепнув по лицу, он падает мне на колени, раскрывшись все на той же странице.

– А ты, док, что скажешь?

Наверное, стоило осадить ее строгим взглядом. Напомнить, что я вообще-то ее лечащий врач. Да хотя бы придумать какой-то ответ, банальный и сдержанный. Но, глядя на вязаную оплетку горшка, я буквально в красках представляю себе эту картину. Вижу ее, Роуз. Чуть приоткрыв рот, она проводит язычком по нижней губе, оставляя влажный след. Ее ноги широко разведены, и нежная возбужденная плоть между ними уже истекает смазкой, поблескивает в приглушенном свете. А в темных глазах кипит похоть, дикая жажда почувствовать мой…

– Ну? Как думаешь, получится?

Я поднимаю взгляд и впервые вижу у нее на лице что-то вроде замешательства. Откашливаюсь – от лимонада еще першит в горле.

– Ну-у… – тяну я специально, чтобы она понервничала, – и тут же заговорщицки улыбаюсь уголком рта. – Думаю, тут нужен плотный двойной узор. Он очень прочный, и взрослого мужчину ростом шесть футов четыре дюйма должен выдержать. Теоретически.

В глазах Роуз пляшут утренние лучи, пробившиеся сквозь шторы.

– Даже накачанного Доктора-Зверя?

Прыснув, я откладываю журнал и принимаюсь за вязание. Только бы не покраснеть… Зря надеюсь, судя по тому, как горит кожа.

– Я говорю, теоретически.

Миг, и наступившая тишина взрывается хохотом. Сам я улыбаюсь лишь через минуту, когда Мод достает салфетку, которую подкладывает под лямку лифчика, и вытирает слезящиеся глаза, а Тина, всхлипывая «ой, не могу, секс-качели!», плетется в ванную.

– Ну слава богу! – улыбается Лиза. Достав из сумки флягу и от души плеснув себе в лимонад водки, она помешивает в стакане крючком. – А мы-то уж боялись, вы сбежите назад в Ирландию и уйдете в монастырь.

– Не собираюсь я ни в какой монастырь, – закатываю я глаза.

– Ну мало ли. Нам было бы так жаль с вами расстаться! Особенно теперь – последние пару недель вы наконец стали вылезать из своей скорлупы.

Я роюсь в памяти, пытаясь сообразить, чем выдал себя «Сестрам по петелькам», что такого сказал или сделал на прошлой встрече? Как нашел Роуз на полу в клинике и вез на скорой, точно не говорил. Но мог чересчур эмоционально рассказывать, как недавно ассистировал на операции. Может, упомянул о пациентке, за которую переживал. Мысль о которой не давала мне покоя.

Лиза улыбается, словно читая мои мысли. Постепенно разговор сворачивает на другие темы и другие сплетни. За пару часов я успеваю закончить покрывало, которое хочу пожертвовать больнице, и начинаю новое, то и дело спрашивая у дам, как вязать сложные «звездочки». В полдень все начинают собираться. Я помогаю Роуз встать, вешаю на плечо ее рюкзак, и мы выходим на улицу. Вслед нам несется финальная порция советов насчет секс-качелей.

Сначала идем молча – я не знаю, как начать разговор, не могу подобрать слов. Да, я отлично умею обрабатывать раны, безошибочно ставить диагнозы, но с Роуз почему-то каждый раз теряюсь. С чего же начать? С вязального клуба? Или с этих качелей, чтоб их? Или прямо с ходу вернуться к проблеме Эрика Донована?

Пока я соображаю, Роуз решает начать сама.

– Эй.

Я чуть улыбаюсь. Может, зря заморачиваюсь?

– Хм?

– Мне понравились «Сестры по петелькам».

– Да, они забавные. Я, когда первый раз шел туда, ожидал чего-то совсем другого. Думал, понадобится зашивать раны в женском бойцовском клубе или лечить команду по роллер-дерби. Но никак не рассчитывал, что буду просто… вязать петлю за петлей. А ты, – я гляжу на Роуз сверху вниз, и она широко ухмыляется, явно довольная собой, – откуда про них узнала?

– На днях увидела листовку на доске объявлений у аптеки Уэсли и решила зайти посмотреть. Зашла, а Сандра обмолвилась, что ты тоже в клубе. Представляешь, как я удивилась?

– Нисколько не удивилась, я прав?

– Ага. Тебя выдала салфетка в гостиной.

– А твои фокусы с коктейльными шпажками выдал аромат пина колады. Убийственно круто, в этом мне до тебя далеко.

– Ну, не знаю, – пожимает плечами Роуз, – вязальными крючками тоже можно покалечить.

– Кстати, о вязании. Секс-качели? Серьезно?

– Я хотела отвлечь их от Эрика. Получилось, как видишь.

– Нет, ты точно с приветом.

– Только догадался? При том, что я живу у тебя целую неделю, а вчера убила человека? Доктор Кейн, нам все же стоит побеседовать о вашем дипломе.

Я пытаюсь изобразить суровость, но не могу: за ее ехидной улыбкой прячутся неловкость и тревога.

– Можно вопрос?

– Сколько угодно.

Роуз смотрит мне в лицо долго-долго.

– Ты ведь мог меня сдать, – наконец говорит она. – Вызвать копов или вообще сразу отвезти в участок.

И замолкает. Не дождавшись продолжения, я пожимаю плечами.

– Да, мог.

– Так почему ж не отвез? С чего вдруг решил помочь?

– Потому что ты попросила, – признаюсь я, и ее умоляющий шепот, дремавший в памяти, звучит снова. Уверен, сама Роуз и понятия не имеет, насколько глубоко он там засел. Не знает, что я иногда слышу его во сне.

Она пристально, недоверчиво смотрит, сведя брови.

– Большинство людей отказали бы.

– Может, я и похож на большинство людей, но это только кажется.

– Уж поверь, – вздыхает Роуз, – ты ни разу не похож. – Щеки у нее начинают розоветь, она резко отворачивается. Значит, увидела во мне что-то, что ей понравилось! Умом понимаю, что это не повод для радости, но ничего не могу с собой поделать – сердце выпрыгивает из груди.

Дождавшись, когда румянец сойдет, Роуз снова оборачивается ко мне.

– Насчет Эрика… ну, там, на реке… что, если все вскроется?

И правда – что?

Сколько раз за два дня я задавался этим вопросом… Пытался представить, что будет, если выяснится, как я приложил руку к безвременной кончине Эрика Донована. Но, самое странное, еще чаще возникал другой вопрос.

– А если нет?

– Но ты можешь огрести кучу проблем.

– А ты – еще больше.

– Да уж, – выдыхает Роуз, – это точно.

– А ведь тебе… не впервой избавляться от таких вот Эриков, верно? – спрашиваю я, припомнив растения в горшках и таинственную открытку на комоде.

– Вроде того.

Она снова отворачивается и смотрит, прищурившись, в сторону. Во дворе напротив семейная пара трудолюбиво пропалывает клумбу от сорняков.

– Сейчас не время и не место для подробностей, но раньше я скорее… обеспечивала средство, если ты понимаешь, о чем речь. А теперь пытаюсь действовать… более активно. Потому что один раз не вышло.

– С Мэттом?

Роуз качает головой, избегая моего взгляда. И все-таки можно заметить, как влажно блестят у нее глаза. Я до боли стискиваю ручку сумки на плече – удержаться, не коснуться. Хочу сказать что-нибудь ободряющее, но не успеваю: глубоко вздохнув, девушка выдавливает слабую улыбку.

– Ладно, – кашлянув, говорит она, – не хочу доставлять тебе беспокойство в собственном доме. Может, мне все-таки лучше уйти?

– Пожалуйста, перестань. Никакого беспокойства ты не доставляешь, – возражаю я, умолчав о том, как тревожно было без нее утром. И как мне нравится теперь гостевая комната. – Просто непривычно, что я не один. Но не противно.

– Бурные аплодисменты доктору МакМачо Зверю! Это был образцово-показательный комплимент! – провозглашает Роуз тоном циркового конферансье. Она даже останавливается, чтобы освободить руку и обвести ею воображаемую публику. – А теперь следующий номер! Спешите видеть: Роуз Эванс и ее исчезающая самооценка!

Она изображает охи и ахи зрителей, а я, хоть и не могу сдержать усмешки, чувствую, как внутри все сжимается от этих слов.

– Мне нравится, что ты…

– Оно и видно…

– Мне всего лишь надо привыкнуть, что в доме есть кто-то еще. И дело вовсе не в… том, что случилось. Просто я слишком долго жил один, вот и все, – пожимаю я плечами. Чувствую на лице ее взгляд – острый, пронзительный, он словно пронзает мне мозг. Иногда кажется, что это действительно так, и Роуз проникает в мои мысли, тянет там за торчащие ниточки, снимает швы со старых ран, чтобы те открылись, и смотрит, что там внутри. Распускает мои мысли и чувства, петлю за петлей, так что уже не узнать узор, который я придумал для своей жизни.

– Какая она была? – мягко спрашивает Роуз. Я замедляю шаг, она тоже. Оборачиваюсь к ней, недоуменно сведя брови, а она грустно улыбается. – Женщина, которая разбила тебе сердце, – какая она была?

Я спотыкаюсь о трещину в асфальте. Как она догадалась? В доме нет ничего, напоминающего о Клэр, я сбежал из Бостона, бросив все там. Роуз не могла узнать, здесь никто даже не слышал эту историю. Но она говорит и делает выводы так, будто знает наверняка. И от этого почему-то хочется все рассказать. Теоретически Роуз – опасная преступница. Убийца. А я теперь ее соучастник. И все же нет ощущения, что ее надо бояться. Наоборот, ей хочется доверять. А вот это как раз пугает.

Я медленно выдыхаю тонкую струйку воздуха, почти не разжимая губ.

– Она…

Совсем не такая, как ты.

Помотав головой, пробую заново.

– Мы были знакомы очень давно, еще с колледжа. Она любила и работать, и отдыхать на всю катушку, всегда хотела, чтобы со стороны ее жизнь выглядела идеально. Но под этим внешним блеском скрывалась тяга к безумству.

– Ну, тут я ее не осуждаю, – хмыкает Роуз, стуча костылями рядом. – В смысле, сама ведь живу в самом настоящем цирке. Вечно колесить по стране, зарабатывать на жизнь трюками в «Шаре смерти» – что может быть безумнее?

– У этого безумия хотя бы есть смысл. А Клэр, по-моему, просто нравилось устроить какую-нибудь лютую дичь и потом наблюдать, как другие ее разруливают. В какой-то момент я восхищался ею, этой идеальной жизнью с толикой хаоса. Казалось, мне нужна именно эта женщина.

Я тоже бросаю взгляд на ту сторону улицы. На лужайке у дома дети носятся под водяной завесой поливалки, побросав велики на дорожке. Чуть подальше двое соседей потягивают пивко, стоя по разные стороны живой изгороди. Я знаю: в жизни маленьких городков есть своя темная изнанка, в этом они не отличаются от мегаполисов. И все же Хартфорд кажется таким мирным и благодатным… Возможно, только кажется.

– Похоже, я сам толком не знал, чего хочу. Теперь, оглядываясь назад, понимаю это. А сюда перебрался, чтобы развеяться, привести мысли в порядок. Вот до сих пор и привожу.

– И как успехи?

Усмехнувшись, я поправляю на плече лямки.

– Были вполне себе, но пару недель назад в город приехал цирк, и все поменялось.

Глаза Роуз искрятся в ярких солнечных лучах, сияют темным янтарем.

– Мне жаль.

– А мне нет, – признаюсь я. На лице девушки мелькает удивление, которое тут же сменяется ухмылкой. – До твоего появления было скучновато. Хотя я бы не возражал, если б ты чуть менее радикально боролась со скукой.

– У тебя енот-наркоман вечно взламывает шкафы с лекарствами – это называется «скука»?

– Еще какая.

Повисает молчание. Роуз, против обыкновения, не спешит его нарушить. Словно понимает: сказал я не все, – но и принуждать не хочет.

– Я сделал предложение, – наконец сообщаю я, – и получил отказ.

– Кому, еноту?

Я хохочу, и глаза Роуз искрятся.

– Жалко. Я б погуляла на вашей свадьбе!

– Может, даже стала бы нашим регистратором.

– О да!

– Тогда это была бы свадьба в цирковой тематике, и тебе пришлось бы нарядиться клоуном.

– Нет, в следующий раз я точно в деле!

Наши улыбки медленно гаснут, и в наступившей тишине вновь наползают воспоминания. Со временем боль притупляется, но никуда не исчезает. Ждет, что мысли снова отточат ее лезвие.

– Мне очень жаль, что тебе разбили сердце, – говорит Роуз, и в голосе такая нежность и печаль, что я поднимаю глаза.

– Спасибо.

Я не признаюсь, что ни о чем не жалею. Что уже слишком долго оплакивал эту потерю. Даже не Клэр – я потерял весь свой мир в тот миг, когда опустился перед ней на колено, а она сказала «нет». Я думал, что люблю ее, да, наверное, и любил – ее образ у себя в голове. Но больше всего хотел жить жизнью, которую придумал для нас двоих… Надежный и честный брак, карьера хирурга в одной из лучших клиник страны. Будущее, которого так хотели для меня братья, за которое так долго и трудно боролись. Я стремился жить идеальной жизнью. Искупить грех, который совершил, последний раз провернуть ключ в замке и навсегда запереть дверь, за которой храню свою тайну. Доказать, что я хороший человек и заслуживаю хорошей судьбы. И вот я опустился на колено перед Клэр Пеллер, предложил ей руку, а она сказала «нет». И добавила, что ей нужен рядом кто-то более загадочный и непредсказуемый… кто-то настоящий. Это меня буквально раздавило, и не только по очевидной причине.

Может быть, я вовсе не заслуживаю того, что себе напридумывал… А ключ в замке так и не провернулся. И теперь все чаще приходит мысль: а что будет, если взять и открыть эту дверь?

Фионн сидит в кресле, на коленях у него пакет овощных хрустиков отвратного вида. Приткнув рядом недовязанное покрывало и положив ноги на пуфик, он смотрит в экран – по телику идет любовное реалити-шоу. Шорты у него чуть выше колена, но он так сел, что они еще задрались… С каких это пор я любуюсь мужскими ногами? Да вот с этих самых, похоже. Мускулистые, загорелые, и волосков на коже не много и не мало, а в самый раз. Они выгорели на солнце добела – немудрено, если учесть, сколько он бегает. Как хочется их погладить… Но я, конечно, сдерживаюсь. А еще хочется сказать, что он сейчас чертовски сексуален: сидит с пряжей на коленях и даже не скрывает, что наслаждается шоу не меньше меня. С чего я решила, что это сексуально? Понятия не имею. Но все равно пялюсь.

– Ну, пусть только Вэл и Митчелл попробуют проиграть! – ворчит Фионн, когда на экране появляется его любимая парочка.

Я прячу усмешку, прикидываясь, что с головой ушла в вязание. Думаю, это все-таки будут секс-качели, потому что… а почему бы нет? На днях звонила Сандра и сообщила, что ее муж уже мастерит каркас. Правда, с сексом у меня нынче такой швах, что вряд ли этим качелям светит частое использование.

– Не-а, наверное, Дени и Ренегат выиграют.

– Ренегат! – фыркает Фионн. – Что за дурацкое имя?

– Псевдоним такой.

– Ну вот! За одно это уже должен проиграть!

– Можешь беситься сколько влезет, док, но я думаю, он победит.

Фионн свирепо зыркает на меня, и я хихикаю. Как же мне нравится, когда его голубые глаза угрожающе темнеют. Я знаю, где-то в их глубине прячется хищный зверь. И живо представляю, как Фионн иногда выпускает его погулять. Как этот зверь преследует меня, ловит, валит на землю. Сдирает с меня одежду и…

Его телефон на столе издает странный незнакомый звук: пришло уведомление. Схватив его, Фионн смотрит на экран и хмурится. А потом вскакивает с перекошенным лицом, рассыпая по полу свои хрустики.

– Барбара, дрянь такая! – рычит он.

Дотянувшись до костыля, я опираюсь на него и тоже встаю.

– Дрянь! Спустим с нее шкуру! – Я выхватываю нож из ножен за спиной. – А кто такая Барбара?

– Енотиха.

Я удивленно моргаю. Сунув телефон в карман, Фионн идет к столу за ключами от машины.

– Ну не-ет! – тяну я. – Не надо спускать шкуру! Судя по твоим рассказам, она такая милая!

– Да ни черта, особенно когда лазит в шкаф с медикаментами. Или пробирается в комнату отдыха. Да куда угодно.

Фионн уже у двери. Распахнув ее, оглядывается на меня через плечо.

– Ну, идешь или как?

Он улыбается – лучезарно, очаровательно и, может быть, даже чуточку безумно. И от этой улыбки у меня внутри словно свет разливается. Спрятав нож в ножны, я хватаю второй костыль и ковыляю к нему. Улыбка становится еще притягательнее, хотя, казалось бы, уже некуда. Я бочком прохожу мимо, переступаю порог и оказываюсь на крыльце. Делаю шаг к ступенькам, и вдруг сильная рука обхватывает мою талию. Фионн несет меня вниз и ставит на ноги только возле самой машины.

– Да, на вид милая, – говорит он, усаживая меня внутрь, – но внешность обманчива. Чтобы получить свое, она кому угодно лицо в клочья раздерет. – Он осторожно устраивает внизу мою загипсованную ногу. Я изображаю озорную улыбку, стараясь не думать, что он чувствует, таская меня туда-сюда с такой легкостью. И как эти пальцы до синяков стиснули бы мне бедра.

– Это ты про меня или про енотиху?

– Про обеих, – фыркает он, – так что, думаю, вы будете на равных.

Бросив костыли на заднее сиденье, Фионн обегает машину, садится за руль. Едва включив двигатель, дает задний ход и, взвизгнув колесами, резко выруливает на шоссе.

– А почему вдруг Барбара? С чего ты ее так назвал? – интересуюсь я. Мы сворачиваем на Мейн-роуд.

– Да просто от балды, если честно. Но ей, по-моему, подходит.

– Есть догадки, как она пробирается внутрь?

– По волшебству, не иначе.

Навстречу едут две патрульные машины. Они проносятся мимо, а мы сворачиваем с Мейн-стрит на Стенли-драйв, где находится клиника. Вывернувшись назад, я провожаю копов взглядом.

– Похоже, начали поиски Эрика на Гумбольдт-Лейк, – говорит Фионн. – Я слышал, там он больше всего любил рыбачить.

Я сглатываю.

– Где слышал?

– В клинике. Вчера приходил один из добровольцев поисковой группы.

Я и не глядя чувствую, как Фионн сверлит глазами мой профиль.

– А что? – спрашивает он. – Что-то не так?

– Продавец в «Шайртоне» видел, как мы с Эриком говорили. Я тогда купила нож, а Эрик патроны. Старик отлично знал, что на рыбалку этот парень не собирается.

– А, Джеральд. Я его знаю. – Фионн внезапно накрывает мою руку теплой ладонью. Я вглядываюсь ему в лицо, и он отрывает взгляд от дороги, косится на меня. – Если б хотел, он бы уже рассказал кому надо. Но из всех, кто может протянуть ниточку между тобой и Эриком, Джеральд последний, кто пойдет в полицию. Он в ладах с законом, однако не питает большой любви к его служителям. Все будет в порядке.

Я усаживаюсь ровно. Местность успела изучить неплохо, поэтому знаю: Гумбольдт-Лейк в двадцати милях от Хартфорда, в противоположную сторону от Уэйберна. А значит, от реки Платт, на дне которой упокоился Эрик, его отделяют миль сорок, а то и пятьдесят.

Мы паркуемся возле клиники. Порция адреналина, что выплеснулась при появлении копов, успела рассеяться. Может, конечно, это ложное чувство безопасности, но мне как-то легче от мысли, что они настолько промахнулись с местом поисков. А вот Фионну легче явно не стало. Слишком уж тревожно он хмурится, оглядываясь назад, после того как захлопнул дверцу машины. Будто опасается, что из-за угла сейчас вывернет авто с мигалкой. Обойдя пикап, открывает мне дверь, помогает выйти. От улыбки, которой он пару минут назад сверкал при выходе из дома, осталась бледная тень.

– Не бойся, – говорит он. – Эрика будет непросто найти, никто ведь не знает, что он ехал охотиться, а не рыбачить. А даже если б знали, что с того? Мало ли куда он мог отправиться.

– Я и не боюсь.

А стоило бы. И Фионн, я уверена, тоже так думает. Но чувствую, что поступила правильно, и неважно, что будет дальше, какие последствия меня ждут. Иногда, правда, кажется, что «правильно» не значит «хорошо». А «неправильно» – не всегда «плохо». Еще до прихода в «Сильверию» я задавалась вопросом, что за люди придумали расчертить нашу жизнь такими границами и кому они выгодны. Ибо чем больше встречаю женщин вроде меня, тем больше убеждаюсь: нас эти правила не учитывают.

Коротко кивнув, Фионн отдает мне костыли и берет с заднего сиденья рюкзак. Уже у самой двери достает телефон, чтобы отключить через приложение сигнализацию, и начинает проверять внутренние камеры наблюдения.

– Что-то ее не видать. – Вынув ключ, он открывает дверь.

– А черный ход есть? – спрашиваю я, и он кивает. – Давай ключ, я пойду оттуда. Зажмем ее в клещи. И вообще, может, нам повезло и она уже сбежала?

Недоверчиво глянув, Фионн кладет ключ мне в ладонь и, скинув с плеча рюкзак, принимается там рыться. Наконец достает пару садовых перчаток.

– Она там, уж поверь. Затаилась и ждет нас.

– Ну ладно, – передергиваю я плечами, – что насчет спецсвязи?

Фионн молча щурится и в довесок к перчаткам выдает пляжное полотенце.

– А где рация? Бронежилет? Лазерное оружие? Уж его-то ты взял, а? Или мы пойдем на енота-террориста с одним полотенцем?

Фионн натягивает перчатки и глубоко вздыхает.

– Просто будь осторожна.

– Есть, сэр.

Он преувеличенно громко вздыхает, и я ухмыляюсь. Прячу ключ в карман и тоже надеваю перчатки. Повесив полотенце на плечо, иду вокруг клиники к черному ходу. По пути отмечаю все места, где Барбара могла проникнуть внутрь. Особенно перспективно выглядит вентиляционное окошко возле самого конька крыши. Решетка на месте, но я готова спорить на деньги: енотиха как-то умудрилась просочиться именно здесь.

– Ты, Барбара, конечно, ловкая, – бурчу я под нос, отпирая дверь, – но до нас, циркачей, тебе далеко.

Переступив порог, окунаюсь в прохладный от кондиционера воздух и с тихим щелчком прикрываю дверь. На складе расходников, где я оказалась, тихо и сумрачно. Справа от меня стеллажи с коробками канцтоваров и резиновых перчаток, респираторов и бумажных полотенец. А слева начинается темный коридор – наверняка ведет к смотровым.

– Марко! – кричу я, включая свет. Прислонив костыли к стене, начинаю двигать туда-сюда коробки на стеллаже, слегка опасаясь, что Барбара выскочит с какой-нибудь полки и вцепится мне в лицо. – Марко!

В кармане жужжит телефон, и я, сняв перчатку, достаю его.

Улыбнувшись, я пихаю телефон обратно, беру костыли и ковыляю к коридору. И тут слышу шорох. Ускоряю шаг и на входе в коридор встречаюсь взглядом с Барбарой.

Енотиха стоит на задних лапках. Мы обе замираем. Она глядит оценивающе – прикидывает, выйдет ли победительницей из возможной драки. А потом, не сводя с меня черных глаз-бусинок и прижав к груди передние лапки, все так же на задних семенит в дальнюю комнату.

– Обалдеть! Стремно, но так мило. Барбара, а ну вернись!

В ответ доносится щебечущий писк. Я спешу на звук, но чуть не падаю: полотенце соскользнуло и намоталось на костыль. Вот впереди тихо цокнули по металлу коготки. Еле удержав равновесие, я все-таки вхожу в темный проем, но здесь уже повисла зловещая тишина. Щелкаю выключателем и осматриваюсь – это в комнате отдыха для персонала. Барбары не видно.

– Да что ж такое… Док! Док!

В коридоре раздаются торопливые шаги Фионна. Он вбегает и резко останавливается у меня за спиной.

– Роуз, нет! – умоляюще шепчет он. – Она же идет на звук!

Круто развернувшись к нему лицом, я закатываю глаза.

– Тебя послушать, это какой-то велоцираптор, а не…

– Пригнись!!!

Я резко оборачиваюсь, и вовремя: с ближайшего стеллажа мне в лицо летит злобный меховой шар. Уронив костыли, прикрываю голову. Крутанувшись на здоровой ноге, вижу, как Барбара вцепляется в лицо Фионну. И набрасываю на нее полотенце.

– Ну зачем? – стенает шевелящийся клубок.

– Прости, док! Я не хотела, – извиняюсь я. Не очень искренне, потому что меня душит смех. Крепко хватаю Барбару (надеюсь!) за загривок, Фионн сдавленно ругается с сильным ирландским акцентом. Я наконец отцепляю енотиху, и он, пошатываясь, отходит назад. Волосы взлохмачены, на шее алеет сетка царапин.

– Ты что творишь?

– Но сработало же, – пожимаю я плечами. Барбара дергается, пытаясь вывернуться. – Вот, пожалуйста.

– Ну все, теперь колоть сыворотку от бешенства.

Я разворачиваю злюку мордочкой к себе. Она верещит, извивается и машет лапами, норовя полоснуть меня когтями по лицу.

– Э-э-э… да она вроде не похожа на бешеную. Хотя я ни черта не разбираюсь в енотах.

– Нет уж, – ворчит Фионн, сурово зыркнув на меня. – Я не собираюсь рисковать, чтобы потом брехать на собственную тень.

Енотиха рычит, и взгляд Фионна из сердитого становится тревожным. Он явно не может больше злиться. – Давай я ее заберу.

– Не, я нормально держу, крепко. А если передавать, наша заложница точно попробует вырваться. Она девушка с характером, – улыбаюсь я, и Барбара поддакивает сердитым тявканьем. – Дай лучше костыль и сунь мне в карман этот твой сухой паек, – киваю я на корзинку с вкусняшками. Полезными, у Фионна иначе не бывает. – Выпущу ее через черный ход, а ты пока займись своими боевыми ранами.

– Уверена? – сводит брови Фионн.

– Это самое малое, что я могу сделать. Ты же принял удар бешеного енота, который предназначался мне.

Не сдержав смешок, он снимает перчатки и бросает на стол. Берет из корзинки один пакетик с орешками и изюмом, оттягивает мне пальцем карман. Нет, Фионн Кейн не флиртует со мной. Точнее, изо всех сил пытается не флиртовать. Но, опуская пакетик в карман, неотрывно смотрит мне в глаза. И говорит:

– Ну, выбора у меня особо не было. Но за тебя, Роуз Эванс, я готов подставить лицо любому еноту.

Я улыбаюсь краснея. Фионн явно наслаждается: чуть опускает взгляд и теперь смотрит на мои губы. Потом наклоняется подобрать с пола костыль. А может, подколоть его? Задать парочку вопросов и посмотреть на реакцию? Но я не успеваю: в парадную дверь трижды громко стучат.

Фионн хлопает себя по карманам, косится на дверь, и озорные искорки у него в глазах гаснут.

– Вот черт, телефон на стойке забыл. Кого это принесло, интересно?

– За Барбару не волнуйся, я ее держу. И за меня тоже, все будет в порядке. Иди.

Он скептически оглядывает меня. В дверь снова стучат. Неуверенно кивнув друг другу, мы расходимся: он идет к двери, а я ковыляю к черному ходу на одном костыле – в другой руке извивается осатанелая мусорная панда. Выйдя наружу, плотно закрываю за собой дверь и прислоняю к ней костыль. Освободившейся рукой достаю из кармана пакетик. Разорвав его зубами, сыплю содержимое на бетонную дорожку. И только потом опускаю Барбару на землю, отгораживаясь полотенцем: не бог весть какая защита, но вдруг она кинется назад и вцепится мне в ногу? Барбаре это явно тоже пришло в голову, так что я шугаю ее в сторону еды. Последний раз свирепо на меня зыркнув, енотиха начинает собирать изюмины и орехи своими проворными лапками.

– Такая милая – и такая кровожадная, – замечаю я, пряча перчатки в задний карман. – А знаешь, Барбара, мы с тобой и правда родственные души.

Она в ответ злобно рычит.

– Ну, приятного тебе аппетита. И имей в виду: я обязательно расскажу доктору МакМачо, что ты лазишь через вентиляцию. Это будет расплата за твою черную неблагодарность. Ладно, ладно, – вздыхаю я, поймав взгляд черных глазок-бусинок, – не сдам тебя. Но в следующий раз веди себя прилично!

Оставив сварливую зверушку трапезничать, я беру костыль и захожу обратно. И где-то на середине коридора встаю как вкопанная: пришла эсэмэска от Фионна:

Я едва успеваю шмыгнуть в какую-то дверь – похоже, в кабинет Фионна. В коридоре щелкает выключатель, в приемной грохочет чей-то голос. Очень знакомый.

– Простите, доктор Кейн. Я в курсе, что уже закрыто, но увидел ваше авто у входа. Да и свет в окнах горел, вот я и решил постучаться. Глаз побаливает, так, может, выручите и глянете по-быстрому? А то неохота тащиться в Уэйберн.

– Конечно, мистер Крэнвелл. – Голос у Фионна напряженный, отрывистый. – Пойдемте во вторую смотровую.

Я тихо сижу в темноте, дожидаясь, пока Фионн с Крэнвеллом зайдут в кабинет напротив. Рука скользит за спину, медленно тянет клинок из ножен.

– Итак, что с вами случилось? – спрашивает Фионн. Шуршит одноразовая простыня, скрипит под тяжестью Мэтта кушетка.

– Долгая история, доктор Кейн, да и не слишком любопытная. Пара-тройка шпажек для коктейля воткнулась в глаз.

– Как по мне, весьма любопытно. Точно не хотите рассказать?

Мэтт хрипло усмехается, и по шее у меня бегут мурашки, поднимая дыбом тонкие волоски.

– Как-нибудь в другой раз.

Фионн задумчиво хмыкает, и становится тихо. Я словно вижу, как он снимает с лица Крэнвелла наглазник и осматривает заживающую рану.

– Давно получили травму? – спрашивает он, хотя и так знает.

– Почти три недели назад.

– И боль сохраняется?

– Да.

Я крепче стискиваю рукоять ножа. Это короткое «да» – наглая ложь. Уж я бы показала ему, что такое настоящая боль! Вырезала бы другой глаз, заставила бы молить о пощаде. Заблевала бы в процессе все вокруг? Будем честны: да. И оно бы того стоило.

– Как ваше хозяйство? – продолжает задавать вопросы Фионн, вырывая меня из омута преступных мыслей. – Как супруга, как дети?

– Да все по-прежнему, – отвечает Мэтт, и в его благодушном голосе сквозят нотки мрачного торжества. Словно это тонкая шутка, понятная ему одному. – А вы как? Что нового и интересного в жизни доктора Фионна Кейна?

– Тоже ничего, – профессионально бесстрастным тоном бросает Фионн. Мэтт усмехается, и от этого звука сводит живот. Не знаю, чего хочу больше: выскочить из укрытия и полоснуть этого урода прямо по горлу – или сбежать, отыскать мусорную панду Барбару и спрятаться в ее логове.

– Так уж и ничего? А я слыхал, у вас в доме живет… гостья. Не местная, откуда-то издалека. Девица со сломанной ногой.

– Быстро же в маленьких городках расходятся слухи.

– И что же за беда с ней приключилась, раз вы ее приютили?

– Мистер Крэнвелл, – вздыхает Фионн, – как вы знаете, я не вправе ни с кем обсуждать пациентов.

– Да я ж не выспрашиваю о ее здоровье. Просто интересно, как эта девица у вас очутилась.

– Ну, без нее я не собираюсь ничего сообщать человеку, которого она никогда не видела, – говорит Фионн. Повисает тишина. Я представляю, как он сверлит Крэнвелла взглядом. Острым и пронзительным, как сверкающие грани драгоценного камня, такие прекрасные, но способные пустить кровь. Я отлично знаю этот его взгляд. – Было бы непрофессионально с моей стороны, верно?

– Ну да, конечно, вы правы, – якобы сдается Мэтт, – но я ведь о вас забочусь! Хочу убедиться, что вы не нажили себе проблем.

– Каких проблем?

– Никогда ведь не знаешь, с кем связался. А от этих приезжих одни неприятности.

– Да и местные не лучше, согласны?

С Фионном я общаюсь уже долго, но такого тона не слышала от него никогда. Вроде и слова простые, незатейливые, и голос звучит холодно, пугающе спокойно. Но под этим спокойствием кроется смертельная угроза. И предупреждение: держись подальше. А не то…

Даже не видя лиц, я чувствую: напряжение между ними вот-вот начнет искрить. Пелена неприятной тишины окутывает все вокруг, такая плотная, что ее можно резать вот этим самым ножом.

– Вы хорошо восстанавливаетесь после операции, – наконец говорит Фионн. Голос все такой же холодный, однако опасность в нем уже не сквозит. – Нет ни отека, ни воспаления. Выпишу вам трамадол.

– Не стоит, доктор Кейн, – отвечает Мэтт, – мне нужна ясная голова. Сами понимаете, горячая пора и все такое. Надо сохранять бодрость. И быть начеку.

Фионн молчит. Я представляю, как он любезно кивает Мэтту, оценивающе глядя на него. Не говорит и не делает лишнего, держится отстраненно. Предельно собранно и спокойно, хотя под холодной маской в нем кипит гнев. У его натуры явно есть другая сторона, скрытая глубоко-глубоко, куда мне нет доступа. И вот теперь буквально чувствую ее – в самом воздухе, будто терпкий мускусный аромат.

За дверью слышатся шаги, и я отступаю дальше, вглубь темного кабинета. Прямо на меня с фотографии смотрит Фионн и еще двое мужчин с похожими лицами. Те же темные волосы, высокие скулы, сияющие улыбки. Оттенок голубых глаз у каждого свой, у Фионна – самые светлые. Они обнимают друг друга за плечи. Это его братья из Бостона, Лахлан и Роуэн, он о них почти не рассказывал. От входной двери долетают обрывки слов: Фионн и Мэтт прощаются. Я подхожу чуть ближе, рассматриваю фото. Даже сейчас, на застывшей во времени картинке, видно, каким счастьем лучатся эти трое, как любят друг друга. А Фионн решил расстаться с братьями, покинуть дом и уехал так далеко с одной лишь целью: исцелить разбитое сердце. И, может быть, запрятать поглубже ту часть себя, которую не хочет никому показывать.

Что, если я рушу его убежище?

Хлопает, закрываясь, парадная дверь, Фионн идет обратно. Еще в кабинете я ловлю себя на том, что узнаю его по шагам. Он подходит и останавливается, я пытаюсь выдавить улыбку. Но чувство вины уже начинает точить мне сердце, прогрызать в нем дырочку.

– Ты в порядке? – хмурится он, пристально глядя мне в глаза.

– Да, а ты?

Не знаю, каких слов я от него ждала. Но вот объятий не ожидала точно.

А он прижимает меня к себе, словно защищая. Оберегая. Я в таком шоке, что лишь через несколько мгновений обнимаю его в ответ. И сразу чувствую, как под ухом бешено колотится его сердце. Фионн понемногу расслабляется, он словно и не понимал, как ему самому был нужен этот жест. Сердце щемит, и я чуть крепче сжимаю его в объятьях, чуть сильнее приникаю лицом к груди. Закрываю глаза и вдыхаю его запах: шалфей и что-то цитрусовое, нагретое солнцем. Еще чуточку отдает енотом – ну и пусть. Я улыбаюсь краешком губ.

Мы все стоим и стоим не шевелясь. А когда наконец отрываемся друг от друга, Фионн первым делом выглядывает за дверь – убедиться, что Мэтт уехал. И только потом манит меня к выходу и усаживает, как обычно, в машину. Дома нервничает, не хочет оставлять одну. Приходится раз пять или шесть повторить, что со мной все хорошо, и он наконец уезжает в больницу делать первый укол от бешенства.

И только вечером, лежа в постели и пялясь в темноту, я кое о чем вспоминаю.

Он ведь так и не ответил на мой вопрос.

И я не знаю, действительно ли он в порядке.

Тускло светят лампы, из колонок долбит музыка. Воздух пропитан запахами пота, пива и бурбона. Покрепче сжимая ремень сумки, я протискиваюсь сквозь толпу. Вокруг все болтают и хохочут. Ждут начала шоу.

Мне, наверное, не должно здесь нравиться. Я ведь знаю, что будет дальше. И, по идее, как врач, не должен смотреть на такое сквозь пальцы. Но дело в том, что я попросту люблю поединки у «Кровавых братьев». Люблю зашивать рваные раны, где иногда проглядывают кости. Это плоть как она есть, без прикрас. Схватка во тьме – вот она, самая суть человеческой природы. Сам я остаюсь в стороне, мое дело – лечить травмы, которые бойцы наносят друг другу кулаками без перчаток, сходясь на импровизированном ринге в старом амбаре. Но мне все равно нравится. Отсюда, со стороны, я могу почувствовать адреналин боя, дух соперничества – и все же стою в стороне, чтобы остаться тем, кем решил быть.

А еще, возможно, здесь получится не думать о Роуз.

Не могу не признать – я ужасно ее хочу. И с каждым днем все сильнее и сильнее. Эта ее заразительная улыбка… Ее безудержный смех. Ее сумасбродный, непредсказуемый характер. Ей словно не нужны правила, по которым живут все остальные. А еще она такая красивая, что иногда смотреть больно. Особенно когда сидит за столом, уставившись на расклад: коса перекинута на плечо, а челка едва прикрывает брови. Или когда поддразнивает меня, а в глазах пляшут искорки. Я сдерживаюсь как могу, но сила воли постепенно уступает вожделению.

Я словно теряю связь с реальностью и уже совсем не тот, кем пытался стать. И поэтому я в разы опаснее Роуз. Она-то знает себя, знает, чего хочет, чувствует грань, до которой может погрузиться во тьму. Но понятия не имеет, на что в действительности способен я. И что будет, если я дам себе волю.

Я не могу подвергать ее опасности. Просто не могу.

Нужно время, чтобы во всем этом разобраться. И лучше провести его не в самокопаниях, а отвлечься и погрузиться в жестокие игры реального мира.

Добравшись до своего пятачка на краю ринга, я ставлю сумку на раскладной столик, достаю и надеваю белый халат, вешаю на шею стетоскоп. Я быстро уяснил: это надо делать сразу, иначе можно получить за то, что расселся на козырном месте у самых канатов. Потом протираю столик, стелю одноразовую пеленку и начинаю раскладывать на ней все, что точно пригодится: спирт, ватные диски, скальпель, резиновые перчатки, иглы и шовный материал.

– Доктор Кейн! – возвещает Том голосом заправского комментатора, пробираясь к моему столику. Я тем временем подтаскиваю туда пару металлических табуреток. Ловлю его взгляд, Том сверкает щербатой улыбкой и ведет глазами по залу. И только потом снова смотрит на меня. Это – его шоу, его логово, и он упивается каждым мгновением здешнего хаоса. – Состав сегодня просто класс, уверен, у вас будет работенка.

– Как и всегда на ваших боях.

– А сегодня, может, даже и побольше, – подмигивает Том. – Первыми выходят Бешеный и Мастак. Готовы?

Предвкушение гонит кровь по венам. Я киваю.

– Конечно.

– Здорово, – хлопает он меня по плечу. Оборачивается к рингу, подносит к губам микрофон: – Ну, кто в этой вонючей дыре готов драться? – раскатывается по амбару его голос. Зрители в ответ кричат, топают ногами, подняв кружки пива.

Последние несколько лет я так часто бываю здесь, что успел запомнить дальнейший сценарий. Том представляет бойцов. Зрители выкрикивают ставки, размахивая купюрами. Взрослые сыновья Тома и несколько помощников собирают деньги. Том зачитывает в микрофон немногочисленные правила, а я настраиваюсь. Подбираюсь, хоть и не мне выходить на ринг. Когда бой начинается, я переступаю по липкому полу, словно тоже встаю в стойку. Вот Мастак бьет хуком, а у меня сжимается кулак, вот Бешеный уходит от удара в скулу, и я непроизвольно отдергиваю голову.

Заканчивается третий раунд. После второго я налепил Мастаку пару пластырей-бабочек, чтобы кровь не заливала глаз, но, закончив бой, он возвращается: рану надо зашить. С трудом вырванная победа наверняка притупляет боль. Его приятель притаскивает два стакана пива, и Мастак тут же осушает один залпом. Я даже не пытаюсь объяснять, что алкоголь сейчас ну совсем лишний, учитывая, что швов будет минимум шесть. Просто дезинфицирую рану и приступаю к работе. Пронзаю кожу иглой, и через крошечную кровоточащую ранку тянется прочная нить. Каждый шов плотно затягиваю аккуратным узелком.

Я успел наложить всего три, и вдруг слышу голос, от которого застываю с иглой в руке:

– Привет, док.

Сердце подскакивает куда-то к горлу и там застревает. Резко обернувшись, я встречаюсь глазами с Роуз. Она вгрызается в хот-дог, обильно политый горчицей и кетчупом. Темные глаза сверкают в тусклом свете, подмечая шок, который явно написан у меня на лице.

– Роуз, какого черта ты тут делаешь?

– Вот решила выяснить, как у вас тут в Хартфорде с развлечениями. «Сестры по петелькам», конечно, классные, но я подумала, ты не ограничился вязанием и фитнесом.

Роуз обводит взглядом толпу, потом снова глядит на нас.

– И, по-моему, угадала.

– Но ты же собиралась к Сандре, – возражаю я, и от внезапной тревоги начинает мутить.

– Да, посидела у нее немножко, но мне стало скучно. Нельзя же целый день корпеть над секс-качелями, – пожимает она плечами.

– А… Здесь как оказалась?

– Ларри привел.

Меня вдруг пронзает злость – совершенно непонятно с чего.

– Что еще за Ларри?

Роуз склоняет голову набок.

– Расслабься, док. А то дергаешься, как акробат со стопой атлета на рола-бола.

– Как кто?

Роуз закатывает глаза – мол, что я непонятного сказала?

– Ты на взводе, – поясняет она. Я порываюсь возмутиться, но поздно. – Хочешь сказать, не знаешь Ларри-дальнобойщика? Вы же соседи, он живет в шести домах от тебя.

Я думаю соврать, сказав, что прекрасно знаю, о ком речь. Но с Роуз этот номер не пройдет. Ухмыляясь, она вновь кусает от хот-дога, сверля меня темными глазами.

– Да ты вообще живешь тут, док? Или просто прячешься?

Я отвожу взгляд и задумываюсь. Да, это правда – но когда слышишь ее от кого-то другого, воспринимаешь иначе. Я погряз в унынии, отгородился от всех и просто работал. Кто не приходил на прием, с теми и познакомиться-то было негде. А кто приходил… подружился ли я хоть с кем-то из них? До «Сестер по петелькам» общался с людьми только здесь, в бойцовском клубе «Кровавых братьев». Да это скорее работа, чем посиделки с друзьями.

Работа.

Я наконец соображаю, что вообще-то должен подлатать человеку физиономию, а рваная рана на лбу зашита только наполовину.

– Извини, – бурчу я, опять склоняясь над пациентом.

– Все нормально, доктор Кейн, – отзывается тот. Я снова пронзаю ему кожу кривой иглой. – Я б на вашем месте тоже глядел на это прелестное личико вместо моей морды.

– Да ладно, Нейт! Ты здесь еще самый симпатичный, – говорит Роуз, подливая масла в огонь, который и так уже бежит у меня по венам. Я вскидываю на девушку возмущенный взгляд, и та отвечает приторной улыбкой. Насухо вытирает пальцы салфеткой, кидает ее в ближайшую урну.

– Что, неужели и Нейта не знаешь? Нейта-Мастака? Это ведь он выпилил клевые деревянные скульптуры, что стоят в городке. Медведь, кстати, вообще отпад получился.

– Спасибо, Роуз, – широко улыбается Нейт, хотя я, недобро прищурившись, вонзаю иглу ему в лоб чуть сильнее, чем надо. Стараюсь смотреть только на рану и не поднимать глаза на девушку. Отлично это видя, Нейт без конца задает ей вопросы. О сломанной ноге, о таро и, хуже всего, «когда возвращаешься в цирк?».

– Все, заканчиваем, – поспешно сообщаю я, пока она не успела ответить. Затягиваю последний узелок, отрезаю нить и встаю со стула. – Свободен.

По лицу Нейта медленно расползается улыбка, издевательская и в то же время сочувственная.

– Спасибо, док, – говорит он, пожимая мне руку. – Роуз, заглядывай ко мне в лавку в воскресенье, кое-что подарю.

– Хрена с два, – цежу я сквозь зубы, но из-за шума никто не слышит. Нейт уходит, а я начинаю приводить в порядок свой стол, прокручивая в голове каждое слово Роуз. Она пообещала зайти к нему, похвалила свежезашитый лоб и даже обняла на прощание. Нейт ушел, а я все не решаюсь глянуть на Роуз. Вожусь с расходниками, прибираюсь на столе, при этом все время чувствую на себе взгляд темных глаз. Наконец последняя игла уложена на место, и Роуз интересуется:

– Все нормально, док?

Нет.

– Да, конечно. Все в полном порядке.

– Уверен?

– Зря ты сюда пришла, Роуз, – брякаю я, и все звуки в зале будто глохнут. Голос Роуз я различил бы в любом гвалте, но и молчит она так же громко. Подняв наконец глаза, я вижу: скрестила руки на груди, продолжая опираться на костыли. Выглядит очень странно и очень угрожающе.

– Это почему же?

– Здесь небезопасно.

Роуз снова ведет глазами по залу, по потолочному своду и толпе зрителей. И снова смотрит на меня.

– Да уж, конструкция не ахти. Один удар молнии запросто похоронит этот клуб, да и нас вместе с ним.

Она проказливо улыбается, и я отвечаю суровым взглядом.

– Не прикидывайся, что не понимаешь. Для тебя небезопасно – такая толпа, а у тебя нога сломана, да и сама знаешь, кто может явиться.

– Ты про Мэтта? Он занят сенокосом. Мне рассказал парень подружки младшей сестры Люси. Еще вчера, на автомойке.

– На автомойке? Что ты там забыла? У тебя же нет машины.

– Мне стало скучно. Решила прогуляться, поболтать с кем-нибудь, – улыбается Роуз, не обращая внимания на двух парней, затеявших потасовку прямо позади нее. Один приложил другого о бортик пока что пустого ринга, а потом приятели растащили их. – А здесь мне ничуть не страшно.

– Ты гоняешь на машине смерти в железной клетке, питаешься вафлями и сахаром… Не-е-ет уж, прости, но твой инстинкт самосохранения не заслуживает никакого доверия.

Роуз поводит плечом и, не отводя от меня взгляда, достает из кармана леденец на палочке. Медленно разворачивает обертку и обхватывает его губами. Ох уж эти губы! Блестящие, влажные, цвета спелой клубники. Такие полные, такие сладкие. Я почти чувствую, как они, мягкие и горячие, смыкаются на моем…

– На ринг выходит Хамфри Ураган! – разносится по залу голос Тома. Крики толпы, радостные и недовольные, чуть приглушают боль, которой уже наливается член. Я трясу головой, стараясь выкинуть оттуда лишние мысли, собраться и вспомнить, зачем пришел. – А теперь поприветствуем нашего нового бойца, Билла Бомбардира!

Шум нарастает, зрители делают ставки, перекрикивая друг друга, а новичок, протиснувшись между канатами, выходит на ринг. Вскидывает руки и медленно крутится на месте, наслаждаясь суматохой. Ну и здоровяк! Он скидывает черный халат, являя зрителям гору мышц, обтянутую татуированной кожей. У него бритая голова, кисти обмотаны бинтами и все лицо в шрамах. Этот парень точно знает, чего хочет. Я своими глазами видел, как бьется Ураган, я зашивал ему раны. Ловкий и быстрый, он очень легко двигается. Но мне очевидно то же, что и остальным: сейчас ему надерут задницу.

– Роуз, я серьезно. Шла бы ты отсюда! – повышаю я голос: зрители ошалело вопят, а Билл Бомбардир на ринге ревет как дикий зверь. Толпа колышется, какой-то пьяный тип теряет равновесие – как я и думал. Спотыкается о костыль, расплескивает пиво на руку девушки. Я из последних сил сдерживаю ярость, а он неуклюже извиняется и отходит прочь. – Сама же видишь, здесь опасно. Возле ринга часто бывают драки. И ногу не пристроить отдохнуть.

– Да все в порядке, док. – Роуз отряхивает руку, подходит и легонько тычет меня в бедро кончиком костыля. Я тут же вскакиваю, мысленно ругая себя, что не додумался уступить ей место. Хотя так она бы решила, что я передумал ее прогонять. Тут же плюхается на мой табурет, а на другой кладет загипсованную ногу.

– Ну, видишь? Все отлично. Честное слово, я встану, когда приведут следующего пациента. Судя по всему, это будет Ураган. Ох!

– Роуз…

– А пока сходил бы лучше в буфет, – кивает она в сторону ларька с выпивкой и закусками. Я недоуменно хмурюсь. Какой еще буфет? А, как в цирке… – Взял бы мне пивка. А я постерегу твои медицинские прибамбасы. И если кто-то попытается их свистнуть, выколю ему глаз!

Схватив со стола скальпель, Роуз вонзает его в воображаемого негодяя и с маньяческой улыбкой прокручивает. Я накрываю ее ладонь своей и аккуратно отбираю оружие.

– Не калечь никого, пожалуйста! – прошу я, протирая спиртом металлическую рукоять, прежде чем положить скальпель обратно на стол. – А то мне же потом и зашивать.

Роуз невозмутимо передергивает плечами – а это, мол, уже не моя проблема.

– Ладно, принесу тебе пива.

– Лучше парочку, чтоб два раза не ходить.

– Нет уж, одно. Ты еще нездорова, а я, на минуточку, твой врач. А врача надо слушаться.

На миг Роуз сводит брови. Я пытаюсь понять, в чем дело, но не успеваю – это выражение исчезает так же быстро, как и появилось.

– Окей, – говорит она, – но тогда еще пакетик «Скитлс».

– Вряд ли у них есть.

– Есть, уж поверь.

Я страдальчески закатываю глаза, но мы оба понимаем: отказать не смогу. Еще бы сдержаться и не притащить ей весь кег – пусть выпьет свои два пива, только чтоб была у меня на глазах. Словно прочитав мои мысли, девушка ухмыляется. Я строго качаю головой, но, двинувшись прочь от ринга, расплываюсь в улыбке.

Бармен замечает меня еще издали. Я влезаю без очереди, беру «Скитлс», бурбон, бесплатное пиво и успеваю вернуться как раз вовремя: вот-вот начнется новый поединок. Том снова орет в микрофон правила: бить только сжатым кулаком. Никаких ударов открытой ладонью, локтями или коленями, никаких пинков. После нокдауна есть десять секунд, чтобы встать.

Закончив, Том отходит назад, оставляя соперников лицом к лицу. Звучит одно короткое слово:

– Бокс!

И поединок начинается.

Зал ревет: Ураган ударил хуком, но мимо. Бьет кросс-джебом, однако Билл Бомбардир уклоняется. И еще раз. И еще. Прикрывает голову, Хамфри наконец удается достать его по руке – но и только. Снова и снова Бомбардир уходит от ударов. Некоторые пропускает, иногда ловко разворачивает корпус, едва-едва позволяя противнику коснуться себя. Зрители орут, свистят, подначивают обоих. А Билл будто и не слышит. Сосредоточившись на сопернике, он двигается легко, несмотря на свои габариты, словно танцует на забрызганных кровью матах. А сам пока не нанес ни одного удара.

– Хочет его измотать, – громко говорит Роуз, стараясь перекрыть гомон зала. Не отрывая глаз от ринга, указывает на Хамфри рукой с зажатым в пальцах пакетиком «Скитлс». – Звездец Урагану.

Где-то внутри тяжким камнем ворочается страх. Да, тут почти не бывает боев без крови, но обычно хотя бы соперники выходят равные! А сегодня все иначе. И Роуз права: Урагану действительно звездец. Я это прямо чувствую.

Тоже перевожу взгляд на ринг, и в этот момент Билл наносит первый удар, четко в ребра Урагану. Тот, пошатываясь, отступает. Билл бьет джеб, впечатывая кулак противнику в щеку. Хамфри закрывается локтями, блокирует сыплющиеся удары. Толпа глядит, затаив дыхание. Впрочем, исход уже ясен. Билл лениво двигает плечами, толком не довершая замахов. Бьет чисто для проформы, не используя инерцию собственного веса.

Звучит сигнал: первый двухминутный раунд окончен. Соперники расходятся по своим углам, где их ждут приятели или наставники-добровольцы. Они выдают бойцам полотенца и бутылки с водой, наклоняются поближе, чтобы поддержать или дать совет. Толпа возбужденно колышется. Я оглядываюсь на Роуз – она, оказывается, тоже повернулась и смотрит на меня. Широко улыбаясь, салютует мне бутылкой.

– Док, тут так круто! Спасибо, что привел посмотреть.

– Ничего подобного, – хмурюсь я. – Наоборот, я просил тебя уйти. Причем неоднократно.

– А я-то думала, мы друзья! – нарочито капризно надувает она губы. Притворная гримаса, но разочарование в ней проглядывает самое настоящее. Правда, всего на миг, а потом девушка снова отворачивается к рингу и кричит вместе с толпой, поскольку Том вызывает бойцов обратно. А я еле заставляю себя отвести от нее взгляд.

Снова звучит сигнал, и начинается второй раунд. На этот раз Билл выкладывается чуть больше, бьет сильнее. Ураган понемногу устает, пятится, а Билл наседает, теснит его к канатам. Этот чужак дерется беспощадно, удары сыплются один за другим. Урагану прилетает по ребрам, вот он чуть опускает руки и горбится – а Биллу того и надо. Мощным хуком слева он пробивает защиту противника и впечатывает кулак ему в челюсть.

Ураган падает на маты и остается лежать.

Отсчитываются секунды, из толпы летят радостные и недовольные выкрики. Ураган слабо шевелится, но не встает. Бой официально завершается победой Билла, и он триумфально обходит поверженного соперника. Потом протискивается между канатами и идет забирать выигрыш. А я лезу вместо него на ринг за своим пациентом.

– Ну что, приятель? Придется везти тебя в больницу, – громко, чтобы перекрыть рев толпы, говорю я. Опускаюсь на колени возле Хамфри, и тот моргает, фокусируя на мне распухшие глаза. Я усаживаю его в безопасное положение. Подходят приятели, хлопают его по плечу, не давая отключиться. А я оборачиваюсь к Тому, который маячит рядом.

– Чего тебе?

Хозяин клуба широко улыбается, а в глазах так и прыгают доллары.

– Шикарный был бой, а? Весь зал на ушах стоит!

– Мы с тобой по-разному понимаем слово «шикарный».

– Ну, док, у нас же все в курсе: выходишь на ринг – обратно можешь отправиться на носилках.

– Да, только выходить должны равные, иначе кто-нибудь рано или поздно сдохнет прямо тут.

Мы молча смотрим друг другу в глаза, и постепенно Том перестает улыбаться. Оба понимаем: если я поставлю ему в вину эту темную лошадку, разразится хаос, с которым ни он, ни я не справимся. Том отлично знает, что мне не нравится положение дел. Но знает также, что я не стану играть с огнем – слишком рискованно. И вновь растягивает губы в улыбке.

– Да ладно, доктор Кейн, вам же по вкусу наша небольшая мясорубка. Иначе зачем каждый раз приходите?

– Затем, что приводить ваших бойцов в чувство должен квалифицированный врач – если, конечно, хотите сохранить клуб, – поясняю я. Приятели Хамфри Урагана поднимают его на ноги. Он стоит, слегка пошатываясь. – Потому что иначе для кого-то это может закончиться гораздо хуже, а кого-то вообще могут убить. Потому что…

И вдруг все кривые доводы, которые я хотел швырнуть Тому в лицо, вылетают из головы: я слышу отчаянный крик Роуз. И забываю обо всем. О раненом, о толпе, о свете и шуме. Резко разворачиваюсь, смотрю туда, где она должна быть. И где ее уже нет.

Мой столик отпихнули в сторону, стерильные расходники валяются на нем как попало. Один из дружков Билла пытается оттащить его от двух типов, с которыми тот сцепился. Третий уже ковыляет прочь, зажимая ладонью лицо: из царапины над глазом течет алая струйка.

Где же Роуз? Я зову во весь голос, но она не отвечает. Потасовка сместилась, открыв часть зала, и я наконец вижу девушку: она свалилась со стула и одной рукой держится за ногу прямо над гипсом. Лицо искажает гримаса боли. Роуз пытается забраться под стол, спрятаться от драки, выставляет костыль вперед – отгородиться от толпы.

Я молниеносно вскакиваю, цепляясь за канаты, проскальзываю между ними. Крик Роуз звенит в ушах, заставляет кровь в жилах полыхать огнем. Но добраться до нее быстро не успеваю: Билл спотыкается о ее загипсованную ногу, и девушка снова жалобно кричит.

– А ну прочь от нее! – рычу я, пихая Билла в грудь обеими руками. Пошатнувшись, он врезается в какого-то парня, тоже отступившего подальше. Восстановив равновесие, он круто оборачивается, но я уже стою между Роуз и драчунами.

Билл даже и не смотрит на тех, кого мутузил пару минут назад. Приятели подходят, тянут его обратно в толпу. Но ему плевать. Смерив меня взглядом, он не спеша кривит губы в ухмылке.

– Вали отсюда, приятель. А то как бы не подрихтовали тебе смазливую мордашку.

На этом можно было остановиться. Спустить все на тормозах, мол, досадная случайность. Да так, наверное, и есть. Само собой получилось, бывает…

Однако тут взгляд Билла падает на Роуз. Хищный, зловещий, он смолой липнет к ней. От него нет спасения, и я спиной чувствую, как девушка сжимается там, под столом. Каждой клеточкой ощущаю ее боль, ее страх. И напрочь забываю, что за человек стоит передо мной. Забываю, каким человеком сам пытался стать.

Кулак с размаху врезается Биллу в скулу. Потом в висок. В глазах мелькает изумление, тут же сменяясь яростью. Его огромный кулак тоже взмывает в воздух, но я ухожу от удара и одновременно бью ему в ребра. Он рычит, отшатывается. Наверное, это не должно доставлять мне такое удовольствие. Я с силой бью его в лоб, костяшки ссаживают кожу. И от этого тоже нельзя так кайфовать.

А я кайфую.

Билл не сдается, хотя кровь заливает ему глаз. Бьет мне в челюсть, и мир вокруг темнеет, начинает дрожать. И все же я, устояв на ногах, бросаюсь на него еще яростнее. Кровь моя обратилась в лаву, а мышцы в камень. Я бью снова и снова и уже не вижу, кого превращаю в кровавое месиво. Вижу только Роуз, скорчившуюся на полу, вижу ее прекрасное лицо, измученное болью. Ее пальцы, добела стиснувшие ногу в гипсе. Вижу слезы у нее в глазах, слышу отчаяние в голосе. И все, чего я сейчас хочу, – разорвать в клочья того, кто посмел причинить ей боль. Хочу заставить его страдать – и себя тоже. Потому что я должен был оберегать ее каждую секунду, не отворачиваясь ни на миг. И увести отсюда сразу, как только она явилась.

Это все я виноват, черт возьми!

И что-то глубоко внутри лопается, выпуская на свободу гребаного зверя. Взревев, я всем весом заряжаю хук справа Биллу в челюсть, и так уже разбитую. Голова мотается в сторону, он обмякает и валится на пол.

Несколько мгновений в старом амбаре стоит мертвая тишина. Все вокруг таращатся на Билла – окровавленного, неподвижного. А потом переводят взгляды на меня. Человека, который лечит половину собравшихся и их родню. Смотрят на мой белый халат, испятнанный алым, на валяющийся под ногами стетоскоп. А потом взрываются восторженными криками так же неожиданно, как до этого умолкли. Поднимают кружки, вопят, встают на цыпочки, чтобы получше все разглядеть. Хлопают меня по плечам, скандируя: «Доктор! Доктор! Доктор!» Но даже в этом гвалте я различаю ее голос. Единственный голос, что зовет меня по имени.

– Фионн…

Круто развернувшись, я проталкиваюсь к столику. Роуз стоит там, шатко опираясь на единственный костыль – второй потерялся где-то в толпе. Не успев сообразить, что делаю, я беру в ладони ее лицо. Разбитые, опухшие костяшки страшно контрастируют с нежной кожей ее щек. Рехнуться можно, как она прекрасна, с этим румянцем, с приоткрытыми пухлыми губами, с ресницами, еще влажными от слез. Я осторожно провожу большим пальцем по ее щеке, и она прикрывает глаза.

– Просто меня случайно задели, и я свалилась. Но все в порядке, – шепчет она. Как я вообще слышу ее в этом гомоне? Однако слышу. Свободной рукой она стискивает мне запястье. – А ты как?

Боже, как хочется ее поцеловать. Ощутить на губах жар ее губ. Но хочет ли она? И если да, что тогда будет? Растает ли она в моих объятьях – или напряжение между нами наконец лопнет, выпустив наружу то дикое, что живет в ней? И во мне?

Я подхожу еще ближе. Роуз ловит мой взгляд и крепче стискивает пальцы на запястье.

И тут меня хлопают по плечу. Скосив глаза вбок, вижу Тома, и в тот же миг вся магия развеивается. Снова смотрю на Роуз, и она не сводит с меня глаз.

Ну что ж ты творишь, а? Она ведь твоя пациентка.

А ты опаснее всех в этом зале.

Я медленно отвожу и опускаю руки.

– Да у нас тут, оказывается, своя темная лошадка давно завелась! – мрачно ухмыляется Том и, хлопнув меня по спине, растворяется в толпе.

Роуз молча смотрит, не желая делиться своими мыслями. Но что-то по-прежнему висит в воздухе между нами, словно электрический разряд. Словно дуновение близкой грозы.

А потом она отворачивается.

– Тут приперлась девица, вся избитая. С ней какой-то верзила – говорит, твой брат. Отнял у меня костыль! – бурчит Роуз в трубку.

Я барабаню пальцами по столу, расплываясь в улыбке до ушей.

– Пусть скажет свое детское прозвище.

– Он говорит, «назови свое детское прозвище», – обращается Роуз к кому-то рядом. Резкое «нет», которое доносится следом, звучит у меня в ушах прекрасной симфонией.

– Ну и чудно, – шипит девушка, и ее голос сочится угрозой, – значит, отрежу тебе яйца.

Где-то рядом невнятно возмущается Роуэн, его прерывает незнакомый женский голос, усталый и измученный. Незнакомка о чем-то просит, брат обреченно соглашается. Пауза – а потом дружный смех.

– Он Дерьмотряс, – наконец сообщает Роуз, и я, торжествующе хохоча, откидываюсь на спинку кресла. Звук эхом мечется по пустой клинике.

– Это Роуэн, мой братец. Скажи, я буду через пятнадцать минут.

Кладу трубку, отодвигаю документы, с которыми разбирался, выхожу и запираю дверь. Все это время улыбка не сходит у меня с губ. Подходя к дому, вижу рядом незнакомую машину. Еще даже не поднявшись по ступенькам, почти физически ощущаю присутствие брата. Открываю дверь – и вот он, сидит за столом рядом с Роуз. Облегчение разливается по венам, когда он с улыбкой вскидывает голову. Встает, со скрежетом отодвигает стул и подходит ко мне.

– Ну и где тебя носило, паршивец?

– На работе, дурень. Пришлось повозиться с бумажками.

Брат крепко обнимает меня, и в нем чувствуется напряжение. Не то чтобы я верил во всякие там ауры, но буквально вижу, как его ореолом окружает тревога. Мы чуть размыкаем объятья, и он прижимается лбом к моему лбу. Так у нас заведено с самого детства. Потом он отстраняется и смотрит мне в глаза. Первый раз вижу его таким нервным, таким… подавленным. Чуть повернув голову, он смотрит в гостиную. Я тоже.

– Это Слоан.

С дивана глядит черноволосая девушка, прямо посреди лба у нее багровая отметина в форме обувной подошвы. Два полукруглых синяка под глазами странно контрастируют с зеленоватыми радужками и густыми ресницами. Левое плечо заметно опущено, и она зажимает левую руку правой. Девушка наверняка ранена, но я достаточно слышал о ней от Роуэна и понимаю: из всех собравшихся в моем доме она, вероятно, самая опасная. А это кое о чем говорит.

Я направляюсь к дивану, Роуэн за мной. Спиной я чувствую тревогу, которая еще исходит от него. Подходим к Слоан, и брат опускается перед ней на корточки. Она отпускает поврежденную руку, берет его ладонь.

– Я Фионн, – говорю я, и девушка отводит глаза от Роуэна, прерывая этот безмолвный разговор. – Давайте посмотрю плечо.

Сглотнув, Слоан кивает. Морщится от боли, пытаясь приподнять раненую руку. Я ощупываю сустав: вот головка плечевой кости, вот впадина лопатки, вот ее плечевой отросток.

– Как получили травму? – спрашиваю я, осторожно пальпируя отекшую мышцу.

– Упала с крыши.

– Точнее, этот мудак тебя скинул, – ворчит Роуэн.

– Ну, свое он уже получил. А значит, победа засчитывается мне.

– Птичка…

– Смертельные игры потом обсудите, – вклиниваюсь я, – еще что-то есть? Другие травмы?

– Кроме этого? – Роуэн указывает на испятнанное синяками лицо Слоан. Та мрачно глядит на меня. – Нет.

Закончив ощупывать плечо, я чуть сдавливаю с двух сторон ее нос. Но, несмотря на потеки крови, носовые кости вроде бы целые и не смещены.

– Здесь, похоже, все в порядке. Сознание не теряли?

– Разве что на пару минут.

– И ее тошнило, – добавляет Роуэн.

Слоан морщится, щеки слегка розовеют. Но мой брат лишь крепче сжимает ее ладонь.

– Следите за рукой. – Я начинаю водить перед ней поднятым указательным пальцем. Глаза с расширенными зрачками немного не успевают за моими движениями. Возможно, сотрясение мозга. Да она, похоже, и сама уже догадалась.

– Что ж… Не расстраивайтесь, но какое-то время вам не стоит садиться за руль.

– Ясно.

– А как с плечом? – спрашивает Роуэн. Изо всех сил старается не показывать страха, но я-то знаю, как он выглядит в такие моменты. Сотни раз видел у него вот такой затравленный взгляд, видел, как дергается щека. – Надо оперировать?

– Нет, – качаю я головой, и брат не скрывает вздоха облегчения. – В обычных условиях я бы посоветовал поехать в больницу и сделать рентген, чтобы исключить переломы и трещины. Но в вашей ситуации чем меньше народу в курсе, тем лучше, правильно?

Оба кивают. Я перевожу взгляд на Роуз – та наблюдает за нами с угрюмым лицом.

– Поехали ко мне в клинику. Сделаю инъекцию лидокаина в сустав и вправлю плечо. Да, придется потерпеть, зато потом сразу станет гораздо легче.

Стуча костылями, Роуз подходит ближе к дивану.

– У меня есть в запасе несколько рубашек, как раз на тебя. Возьмем с собой парочку, а то вдруг эту срезать придется.

Слоан перестает хмуриться, губы чуть растягиваются в улыбке.

– Спасибо, ты такая добрая!

Кивнув, Роуз похлопывает ее по здоровому плечу, разворачивается и ковыляет к себе в комнату. Слоан глядит ей вслед, пока та не скрывается из виду, потом переводит взгляд на меня. Многое, очень многое я вижу в этом взгляде. Многое она пытается сказать. Ей нравится Роуз, она доверяет Роуз. А вот мне не доверяет. Хотя я дипломированный врач, я спасал жизни и излечивал травмы. А однажды даже принял роды и держал в руках крошечную хрупкую жизнь. Такое ощущение, что зеленоватые глаза Слоан смотрят мне прямо в душу.

Ты живешь во лжи, словно говорят они. И если посмеешь ее обидеть, я тебя убью.

Да ну на фиг. У меня уже паранойя. Ничего подобного эта девица не думает. Да, от ее взгляда становится не по себе – ну еще бы, она ведь убийца! Я уже в курсе: она любит выдавливать у своих жертв глаза и развешивать на паутине из лески. И, если верить моему свихнувшемуся от любви братцу, делает она это, пока жертва еще жива. Конечно, у нее не все дома, но она-то сейчас у меня дома, и я малость нервничаю. Только и всего.

Слоан наконец отводит взгляд, смотрит на мои костяшки, на красные, толком не зажившие ссадины. Потом поднимает глаза на Роуэна, который, похоже, вообще ничего, кроме нее, вокруг не видит. Выразительно косится на мои руки, и я не успеваю их спрятать.

Ну вот, теперь точно готова меня прикончить.

– Чем это ты занимался, братец? – вопрошает Роуэн, ухватив меня за запястье. Сжав кулак, я выдергиваю руку. – Никак поцапался с кем-то? – ухмыляется он.

– Не твое дело.

– Значит, угадал!

Сердито на него зыркнув, я встаю и иду на кухню – просто чтобы сбежать от этих разговоров. Но Роуэн, большой любитель допечь младшего брата, увязывается следом.

– А часом не из-за этой ли мелкой банши?

– Ее зовут Роуз, придурок, – цежу я сквозь зубы, развернувшись к нему. Шагаю вперед, вплотную, но Роуэн не двигается с места. И продолжает улыбаться, словно это все идиотская игра, а он в ней побеждает.

– И опять угадал. Что же такое стряслось?

– Напряги память: десять секунд назад я сказал, что это не твое дело. С тех пор ничего не изменилось!

Роуэн умолкает. Я поворачиваюсь к нему спиной и, открыв кран, подставляю пластиковую бутылку, потом вторую. Наконец он говорит, гораздо мягче и тише, чем я ожидал:

– Она однозначно дала понять: между вами ничего нет. Но непохоже, чтобы ее это радовало. И тут возникает вопрос: а почему ничего нет?

Я выключаю воду, опираюсь руками о края раковины.

– Роуэн…

– И только попробуй сказать «из-за Клэр» – получишь по шее!

– Не из-за Клэр, – выдыхаю я, резко оборачиваясь. Ухмылка у брата по-прежнему издевательская, но в глазах искреннее беспокойство. – Из-за себя.

Улыбка тут же сползает с его лица.

– И что же с тобой не так? – подозрительно щурится он.

– Во-первых, я ее лечащий врач.

– Ну и круто. Запретный плод в десять раз слаще.

Я со стоном прикрываю глаза рукой.

– Да я не хочу… Не могу… Не готов вступать в отношения.

– А кто тебя просит, бестолочь ты эдакая? Просто кончай загонять себя в угол. Надо же когда-то и развлекаться.

– Воспользоваться ею для развлечения? Ну уж нет!

– А кто говорит «воспользоваться»? Она уже большая девочка и, возможно, тоже не против поразвлечься. Тебе такое приходило в голову?

Хочется сказать «нет, не приходило» – но штука в том, что приходило, и не раз. А если честно, я с утра до ночи только об этом и думаю. Представляю, как было бы классно ничего не усложнять, ничем себя не связывать, отбросить эталон, которого все труднее придерживаться. А просто быть рядом с кем-то здесь и сейчас – и не думать о будущем. Не переживать, что за все эти годы так и не смог впихнуть себя в чуждые рамки. Стать другим.

Я уже готовлюсь объяснять Роуэну, почему бездействую, однако тут все жалкие аргументы вылетают из головы. «Тук, тук, тук», – стучит по полу коридора костыль. Роуз выходит в гостиную, ковыляет к нам в кухню. Брат успевает лишь сочувственно глянуть на меня и прижать к себе. Я вздыхаю.

– Ну хоть попробуй, – шепчет он мне на ухо. – Ты дурень, конечно, но хороший и добрый. Заслуживаешь немножко радости в этой жизни. Да и мелкая банши мне нравится.

Хлопнув меня по спине, он разворачивается и идет обратно в гостиную. По пути оглядывается через плечо и широко улыбается. Но я уже не обращаю внимания: Роуз как магнитом притягивает меня к себе. Вот она подошла и стоит прямо передо мной, мило улыбаясь. Темные глаза мягко сияют. На перекладине костыля висят три мятые рубашки.

– Скажи, если понадобится помощь.

Как бы в обморок не упала, когда буду вправлять Слоан плечо, думаю я. И все же киваю.

– Поможешь Роуэну ее отвлечь, если понадобится?

– Ага, – соглашается Роуз, глядя, как брат придерживает Слоан, когда она поднимается. Тревога прямо волнами исходит от него. – А то ее типа парень мельтешит, как обезьяна на колоснике.

– Типа парень… что делает?

– А, забей, – отмахивается Роуз и, мимолетно улыбнувшись, направляется к выходу. Мы с ней садимся в мою машину, а Роуэн с подругой – в свою арендованную.

Добравшись до клиники, я первым делом ввожу Слоан лидокаин в сустав. И через пятнадцать минут начинаю вправлять кость. Медленно, не торопясь, чтобы ушло мышечное напряжение и хоть немного утихла боль. Роуэн все время держит ее за здоровую руку. Напоминает, что надо дышать ровно. Твердит, какая она храбрая, выносливая и сильная. Не знаю, слышит ли она его, – глаза у нее зажмурены, зубы мучительно стиснуты. Наконец сустав встает куда надо, и девушка глубоко, прерывисто вздыхает. Роуэн прижимается лбом к ее виску, а я смотрю на Роуз: сидя в углу смотровой, она не сводит глаз с нашей парочки. И явно чувствует на себе мой взгляд.

Мы дали Слоан немного передохнуть, она приняла обезболивающее, и Роуз помогает ей надеть чистую рубашку и легинсы. Потом я аккуратно укладываю ее руку в перевязь, и мы едем домой.

По пути оба молчим. Почти не разговариваем и за ужином. С Роуэном и Слоан болтаем, а вот друг с другом – нет. Даже когда Слоан заявляет, что вымоталась и хочет спать. Роуэн почти сразу уходит помочь ей устроиться во второй гостевой спальне, где они будут ночевать. И между нами опять разливается напряжение, которое я не могу толком объяснить. Может, это просто инстинкт и мы так взвинчены оттого, что под одной крышей собралось слишком много высших хищников? Или нам попросту неловко находиться рядом с мужчиной и женщиной, которые понемногу влюбляются друг в друга и только что это поняли? Но дело в другом, и я это прекрасно знаю. Хочу большего, чем могу себе позволить, – как тут не напрягаться?

Скоро полночь, а сна ни в одном глазу. Покоя мне не дают голоса из дальней гостевой комнаты, где ночуют Роуэн и Слоан. Слов не разобрать, но тон не оставляет никаких сомнений. В нем слышится желание, отчаянная жажда. Потом доносится короткий смешок. Через тонкие стены отчетливо слышен скрип кровати. И почти сразу – громкий стон Слоан.

– Чтоб. Я. Сдох! – мычу я в подушку.

Это продолжается часами. Я пытаюсь уснуть с наушниками, включив фоном белый шум. Но никакой белый шум не способен приглушить громкие вскрики, что время от времени доносятся из гостевой комнаты. Богом клянусь, никогда мне так не хотелось пришибить любимого братца. И почти уверен – он это нарочно, чтобы поглумиться над моим добровольным целибатом. Сам сказал сегодня «надо же когда-то и развлекаться».

А может, он прав? Что плохого в желании завести легкую интрижку, если Роуз тоже хочет? Просто не будем друг другу ничего обещать и посмотрим, что получится. И потом, она ведь все равно не останется со мной. Долечится и вернется в свой цирк.

Наконец становится тихо. Сев на кровати, я вынимаю наушники. Встаю и выхожу в коридор, словно под властью неведомой силы, которой не могу сопротивляться. И останавливаюсь только перед дверью Роуз. Стиснув пальцами ручку, прижимаюсь лбом к гладкой поверхности и заношу кулак, чтобы постучать. Уже почти чувствую костяшками гладкое дерево…

Медленно-медленно выдыхаю и по одному разгибаю пальцы. А потом возвращаюсь к себе, ложусь и пялюсь в темный потолок.

И впервые задаю себе вопрос: а что будет, если я перестану лезть вон из кожи, пытаясь стать другим?

Я ковыляю вслед за Роуэном и Слоан к выходу. На пороге они разворачиваются, чтобы попрощаться. Солнце золотит веснушки на темных полукружьях под глазами Слоан. Синяк от подошвы по-прежнему лиловеет у нее посреди лба. Эх, найти бы того козла, кем бы он ни был, и прикончить еще раз… Ей наверняка очень больно, и она нервно оглядывается на соседей за три дома от Фионна. И все равно видно: эта девушка счастлива. По крайней мере настолько, насколько может быть, в таком-то состоянии.

А Дерьмотряс, ее «типа парень», – тот реально на седьмом небе. Безнадежно влюблен. Хочет свалить отсюда как можно скорее, чтобы полностью окружить заботой любимую женщину. Неудивительно, что именно он первым завел речь об отъезде.

– Ну ладно, Роуз, увидимся, – говорит он наконец, недоверчиво вглядываясь в мое в лицо. Я в ответ дерзко щурюсь, а сама прикусываю изнутри щеку, чтобы не расплыться в улыбке.

– Обязательно. Осторожней за рулем, Дерьмотряс.

– Слушай, ты, мелкая банши…

– Роуэн, – шепотом обрывает его Слоан, шлепая здоровой рукой по животу. Улыбку сдерживать уже не получается.

– Но, Птичка, она меня костылем огрела!

– А еще приготовила вафли, три порции которых ты сожрал сегодня утром, и вдобавок усосал в одно лицо весь кленовый сироп. Так что не ной, красавчик, как-нибудь переживешь.

Роуэн передергивает плечами, но глаза, когда он переводит их на брата, ехидно блестят.

– После такой тяжелой ночи мне нужны были калории. Совсем выдохся.

Толстый намек пару секунд висит в воздухе, потом Роуэн хохочет. Опухшие щеки Слоан заливает румянец. Ужасно довольный собой, брат Фионна обнимает ее за талию и нежно целует в висок.

– Пора, любовь моя, а то ехать долго. Роуз, рад был познакомиться. Ты уж, пожалуйста, не давай в обиду моего братца – в случае чего костыль у тебя под рукой.

– Очень постараюсь, – киваю я. Роуэн снова глядит на брата, и глаза у него теплеют.

Фионн подходит ближе, поддерживает меня под локоть, чтобы я не потеряла равновесие. И наверняка не замечает, как от этого у меня под кожей пробегает электрический разряд. Не видит, как я кошусь на свой локоть, когда он его отпускает. Он явно прикоснулся ко мне машинально, даже не задумавшись. Это была ловкость рук, банальный фокус. Такой стремительный и легкий, что я думала, мне вообще показалось. Но по лицу Слоан вижу: уж она-то заметила. В глазах у нее вспыхивают искорки, возле бледной улыбки проступает ямочка.

Я все еще смотрю на нее, а Фионн говорит:

– Буду скучать, братец. Может, в следующий раз приедешь просто так? Без всякой нервотрепки и фортелей.

– Ну-у, так неинтересно, – ухмыляется Роуэн, и братья крепко обнимаются. Разомкнув руки, Роуэн поправляет Фионну воротничок, и они прижимаются друг к другу лбами.

– Спасибо, что помог моей девочке.

Фионн кивает, и гости, еще раз попрощавшись, направляются к своей машине. Мы опять остаемся одни. Только я и он. Стоим бок о бок на пороге его дома. Машина выезжает на шоссе, облитая лучами утреннего солнца, прекрасными и теплыми, как счастливый конец волшебной сказки. Соседи в паре домов от нас тоже глядят ей вслед, потом оборачиваются и машут нам. Мы отвечаем тем же.

И на миг у меня перед глазами встает другой образ. Моя собственная сказка со счастливым концом. Старомодный маленький домик. Тихая, незаметная жизнь. Мой личный кусочек волшебства.

Но в том-то и дело. Это просто фокус, иллюзия. Потому что такая жизнь не для меня.

– Все у них будет хорошо, – говорю я. Фионн смотрит на меня сверху вниз, и я улыбаюсь.

Мы вернулись в дом, и я устраиваюсь на диване, со стуком водрузив загипсованную ногу на журнальный столик. Вздохнув, прикрываю ладонями глаза, словно пытаясь загнать подальше назойливые мысли. С «типа парнем» мы, может, и не сильно поладили, но только сейчас, когда они со Слоан уехали, стало ясно: их присутствие очень помогало разрядить обстановку. Похоже, только я чувствую сгустившееся в доме напряжение. Жаль, конечно, что влюбленные укатили, но теперь, без них, стало очевидно еще кое-что: дело даже хуже, чем я думала. Я задыхаюсь здесь, в четырех стенах, без хаоса и кутерьмы кочевой жизни. И это не просто «чемоданное настроение», не привычная жажда отправиться в путь после долгого перерыва. Просто я убедила себя, что такая жизнь не по мне, – а теперь не могу из нее вырваться. По крайней мере, пока буквально заключена в ее рамки.

Я набираю полную грудь воздуха и шумно, раздраженно выдыхаю.

– Все в порядке? – доносится из кухни встревоженный голос Фионна.

– Ага.

– Точно?

– Абсолютно, – отвечаю я, затылком чувствуя его пристальный взгляд. Неловкость усиливается в разы. – Это все чертов гипс, – добавляю я вполголоса. Отчасти так и есть: под слоями целлакаста нога нестерпимо чешется.

Нет, я больше не могу. Напряжению надо дать хоть какой-то выход. В конце концов, кто угодно начнет сходить с ума, если заперт в четырех стенах, а привык колесить по стране и каждую неделю выступать на арене.

С сердитым «фух!» я подцепляю со столика металлический вязальный крючок. Снова пристроив ногу на столик, просовываю крючок под гипс и чешу.

Е-мое, как же хорошо! Наверное, одно из самых приятных ощущений в жизни. Но я хочу еще. И чем больше чешу, тем больше хочется. Это ощущение словно расползается по коже, и я пихаю крючок все глубже. Вот он находит особенно чувствительный пятачок, и я, не удержавшись, издаю стон наслаждения.

– Роуз! – резко окликает Фионн. Потом еще, но я почти не слышу.

– Абонент занят, оставьте сообщение.

– Да Роуз же, черт побери!

Торопливые шаги стучат по деревянному полу. Отлично понимая, что Фионн сейчас сделает, я начинаю энергичнее орудовать крючком.

– Руки прочь, МакМачо! – ворчу я, яростно засовывая его поглубже, стараясь достать везде, где чешется.

– Он же сломается, и ты поранишься!

– Не сломается, это же металл.

– Все равно можно поцарапаться.

Фионн пытается ухватить меня за запястье, но я его отпихиваю.

– Ты не даешь мне питаться одними сладостями и все время пытаешься напичкать этой мерзкой зеленой жижей. Хоть какую-то радость оставь, а?

– Инфекцию занесешь, – пыхтит он, наконец изловив меня за руку. Под мой возмущенный писк выдергивает крючок и кидает подальше, на кресло, куда я точно не дотянусь.

– Какую инфекцию? У меня же там шарики, – умильно улыбаюсь я. Фионн начинает краснеть, и улыбка моя становится злорадной. Отпускает мою руку, но по-прежнему нависает над диваном, глядя на меня из-под сердито нахмуренных бровей. И помимо врачебной строгости, в этом взгляде сквозит что-то еще. В нем полыхает пламя, жаркие языки касаются моей кожи.

– Они же рассасываются.

– Ну, есть такие, которые остаются.

– Эти – нет.

– А жаль.

Фионн возводит глаза к потолку. Когда он сердится, их сапфировая глубина темнеет. Я откидываюсь на спинку дивана и резко выдыхаю, сдувая челку со лба. Морщинки вокруг его глаз чуть разглаживаются, глядит он уже не так сурово.

– Но так все равно делать нельзя, – кивает он на крючок, обходя диван с другой стороны. – Даже маленькая царапина под гипсом может воспалиться.

– Спасибо, док. Я это слышала уже раз пятьдесят.

– А я сказал всего дважды, но кого это волнует?

– Нет, умом я все прекрасно понимаю. И все же ради облегчения готова рискнуть, – заявляю я. Он походит и останавливается напротив. Я молчу, чтобы не признаваться: это будет всего лишь короткая передышка, минутное удовольствие. И оно вряд ли утолит жажду, которая словно пожирает меня снаружи и изнутри, гложет и тело, и мысли. Я будто в коконе, под слоями плотной ткани, и ее никак не сбросить.

И Фионн, похоже, в первый раз не притворяется, будто ничего не замечает.

– Ну ладно, – говорит он скорее самому себе, чем мне. Опускается на колени между столиком и диваном. Глядит мне в глаза – всего несколько секунд, но сердце тут же начинает тяжело биться о ребра. Потом опускает взгляд на мою ногу. Аккуратно обхватывает пальцами загипсованную лодыжку, другой рукой поддерживает под коленку.

– Не дергайся.

Он склоняется над ногой, лицом так близко к моему бедру, что его темные волосы щекочут кожу. И дует под краешек гипса. Тоненькая, прохладная струйка воздуха касается зудящего места, колышет каждый волосок, что успел там отрасти. Кровь бешено стучит в ушах. Чувствует ли это Фионн своей теплой ладонью? Ощущает ли сумасшедший пульс? Задумывается ли, почему он вдвое чаще обычного? Вот сейчас, когда набрал воздуха и дует под гипс снова?

– Так лучше? – спрашивает наконец Фионн и, не дождавшись ответа, поднимает взгляд. Я слабо киваю, хотя чувствую, что это неправда. Ни разу не лучше – даже наоборот. Но Фионн, даже если и понял, что я лгу, не подает виду. Просто смотрит мне в лицо, пристально, неотрывно. Глаза потемнели почти до черноты, зрачки расширились. После этого он резко опускает голову, словно не в силах больше на меня смотреть, и опять дует под гипс. – Понимаю, крючком можно почесать нормально, – укоризненно улыбается он, приподняв голову, – но так безопаснее.

Я не хочу признаваться, что от этого зуд становится еще сильнее. И не только зуд.

Внутри все сжимается, я очень стараюсь не ерзать. Но не могу, особенно когда Фионн, рассеянно поглаживая большим пальцем нежную кожу под коленкой, снова склоняется и дует под гипс. Мышцы напрягаются, и я чуть подаю бедра вперед, надеясь, что он не обратит внимания. Не хочу, чтобы он останавливался. Плевать, что сейчас я свихнусь от одной-единственной мысли: еще! Что я для него всего лишь пациентка или подруга. И когда он прекратит, будет еще больнее.

Он вновь дует в зазор между гипсом и кожей. Потом еще, и еще, и еще. Я неосознанно двигаю бедрами, вцепившись в диван. Все тело горит огнем, а самая чувствительная точка пульсирует, отчаянно требуя большего. Нет, пора остановиться! Но я ни слова не могу произнести, пока чувствую его теплые пальцы, пока его дыхание обжигает мне кожу.

Не отпуская моей ноги, Фионн снова поднимает голову. Глядит мне в глаза, потом медленно переводит взгляд на шею, на грудь. Только теперь я заметила, как она вздымается – тяжело и часто, будто я пробежала стометровку. Непроизвольно сглатываю, и Фионн скользит взглядом по моему горлу. Выше и выше, останавливается на приоткрытых губах.

Тихим, низким голосом, с каким-то даже упреком он спрашивает:

– Все в порядке?

Вот так всегда. Каждый раз, как я пытаюсь поглубже забиться в душащий кокон, этот человек прорывается сквозь его слои. Каждый раз не могу солгать ему, как бы ни хотела. Могу разве что не говорить всей правды. Но здесь и сейчас, похоже, прятаться некуда. Особенно когда он впитывает глазами каждое мое движение. Я и так уже выдала все, что можно и нельзя.

– Нет, – шепчу я, качая головой, – не в порядке.

Судя по всему, он даже не удивился. Если и ждал другого ответа, никак это не показывает. Вообще не меняется в лице. И не отпускает мою ногу, словно сейчас наклонится обратно и продолжит мучить меня своим легким дыханием.

– Не помогает?

– Нет.

Он кивает, будто это и ожидал услышать.

– А что поможет?

Почесать крючком. Или срезать гипс. Или напоить меня так, чтоб вырубилась. Но я опускаю взгляд на пальцы, сжимающие мое бедро, потом снова смотрю ему в глаза.

– Что-то другое, – с трудом выдавливаю я.

В потемневших глазах не теплится ни искорки. Эта тьма держит меня капканом, из которого не вырваться. Фионн смотрит так, словно… этого и хотел. Чтобы я шевельнуться не могла под его неподвижным взглядом.

– Что мне сделать, Роуз? – тихо спрашивает он.

Мы смотрим друг другу в глаза. Не отводим взглядов, даже когда я, отлепив пальцы от дивана, скольжу ими по подолу короткой юбки, по голому бедру. Даже когда накрываю ладонью руку Фионна. Сначала кажется, он никак не реагирует. Но потом я вижу: на шее у него начинает пульсировать жилка, литые мышцы плеч напрягаются.

Он может остановить меня. Но не останавливает.

Взяв его ладонь, я, по-прежнему не отводя взгляда, веду ею вверх по своему бедру. Медленно, дюйм за дюймом. Это настоящая пытка. Мир вокруг нас рушится, нет больше ничего. Только эти темно-синие глаза, в которые я смотрю, ведя его рукой по своей коже. Они не отрываются от моего лица, когда наши ладони, продвигаясь вверх, задирают подол юбки. Когда я краешками его пальцев касаюсь кружевной окантовки трусиков. И даже когда мучительно медленно подвожу его руку выше, к самому моему центру, туда, где кружево уже пропиталось теплой влагой. Только тогда останавливаюсь. Моя ладонь лежит поверх его пальцев, а под ними пульсирует клитор.

А Фионн по-прежнему не опускает глаз. И я не знаю, что будет, если я уберу руку. Наверное, он тоже уберет. И скажет, что я зря это затеяла. Он же мой лечащий врач и пустил меня к себе в дом исключительно по доброте душевной. И пытался мне как-то помочь, но имел в виду совсем не это. Прямо жду этих слов.

Однако он молчит.

Все так же, не отводя взгляда и не убирая руки оттуда, куда я ее положила, он приподнимает другой рукой мою ногу, подныривает под нее и укладывает гипсом себе на плечо.

– Я… не могу предложить тебе отношений, Роуз, – наконец говорит он.

Где-то глубоко эти слова болезненно цепляют. Но с чего вдруг? Я ведь в любом случае не смогу остаться здесь, даже если б захотела. Во-первых, Мэтт продолжает что-то вынюхивать: слишком уж его интересует, кто я такая и как здесь оказалась. Если останусь, то и Фионна подвергну опасности. А во-вторых, какой бы милой ни казалась жизнь в маленьком городке, я просто увлеклась, только и всего. Увлеклась добрым доктором, таким красивым и сексуальным. Увлеклась этим уютным городком с его гостеприимными жителями, беспредельщиками в бойцовском клубе, бабульками-вязальщицами, которые за словом в карман не полезут. Но мой дом – дорога. Старенький фургон. Большой шатер. Полет под его сводами в металлической клетке. Такие, как я, не меняют вольную жизнь на отношения. А парни вроде Фионна не выбирают таких, как я.

Я передергиваю плечами, чтобы отпустило.

– А я и не говорила, что хочу их.

Фионн кивает, вроде бы с облегчением.

– Тогда надо установить правила.

– Может, попозже, когда у меня между ног не будет твоей руки? А то сейчас мыслить логически как-то плохо получается.

Фионн убирает руку, и неудовлетворенное желание горячей волной прокатывается по венам.

– Я не это имела в виду.

– Сперва правила. А то все испортим, даже не начав.

– Как скажешь, – вздыхаю я. – Значит, так: никаких обнимашек.

– Согласен, – кивает Фионн, – это правильно. И никаких поцелуев в губы.

– И не спать в одной постели.

– Не держаться за ручки и вообще никаких ласк на публике.

– И никаких милых прозвищ. «Док» не считается – ты просто… док, да и все тут.

Фионн усмехается, и от его дыхания по коже у меня бегут мурашки. Потемневшие глаза на миг теплеют.

– И спрашивать друг друга, все ли всех устраивает, – предлагает он, и я слабо улыбаюсь. – А то вдруг кому-то что-то не понравится?

– Окей, – киваю я. Потом еще и еще. Губы плотно сжаты, мышцы напряжены до предела… и наконец пружина внутри не выдерживает, лопается. – Но потом. А сейчас, доктор Кейн, будьте так любезны заткнуться и вылизать меня, – требую я, кладя ладонь ему на затылок.

Он опять смеется, но голос низкий, хрипловатый. Хищно глядя мне в глаза, он опускает голову между моих бедер. От первого же прикосновения губ к холмику под влажным кружевом в груди разливается жидкий огонь. Вспыхивает невыносимая, нестерпимая жажда. Убийственная, как яд, она сжигает, пожирая целиком, лишает воли. И я подчиняюсь. Забываю обо всем – кто я, где я, что вообще происходит. В голове одна-единственная мысль: хочу еще! Чтобы эти руки стискивали мне бедра, раздвигая их шире. Чтобы он вот так стонал, когда я вцепляюсь ему в волосы. И когда он накрывает ртом мой клитор, все еще скрытый под тонкой тканью, я, не выдержав, шепчу вслух:

– Еще, да, еще!

Откидываю голову на спинку дивана, а Фионн все смотрит мне в лицо. Ловит мой взгляд, притягивает как магнитом. Явно хочет, чтобы я смотрела: это видно по морщинке меж бровей, чувствуется по тому, как жадно он целует меня сквозь трусики. Не снимая загипсованной ноги с плеча, он ведет ладонями мне по бедрам. Одной рукой забирается под рубашку, скользит по животу, поднимается к груди. Коснувшись края лифчика, отворачивает одну чашечку и начинает ласкать большим пальцем сосок, который тут же твердеет.

– Роуз… – шепчет Фионн. Чуть сдвинув трусики в сторону, он ласкает мне клитор языком, так что я, прикрыв глаза, начинаю задыхаться, проваливаться в марево экстаза. – Если хочешь…

– Если хочу, чтобы ты прекратил, надо сказать. Правила, бла-бла-бла…

– Но если не хочешь, чтобы я прекращал, – коварно улыбается он, глядя снизу вверх, – тогда смотри.

– Окей, – сглатываю я.

– Хорошая девочка, – выдыхает он. Медленно-медленно, не отводя глаз, опускает голову, находит языком клитор. И стонет прямо в мою влажную разгоряченную плоть. В глазах у него одновременно удовлетворение и жажда, словно он получил что хотел, но ему мало. И будет мало всегда. Я знаю, каково это. У меня самой эта жажда занозой сидит в груди, и ее не вытащить. Я вдруг понимаю, что, решившись на это, отдам, возможно, больше, чем смогу получить. Потому что не знаю, как буду жить, когда все кончится, – а ведь толком еще и не началось.

Хочется прикрыть на миг глаза, но я терплю. Потому что иначе Фионн остановится, а я этого не вынесу. Особенно теперь, когда он, не тратя время на трусики, просто рвет их у меня на бедре. А потом вводит в меня два пальца, и я теку прямо ему в ладонь. Начинает медленно-медленно ими двигать, одновременно дразня языком набухший бугорок. Чуть согнув пальцы внутри, касается точки G, и я всхлипываю, просто растекаюсь по дивану. Вонзаю ногти ему в голову, и он, не отрываясь от меня, одобрительно мычит. Звук вибрирует, приближая меня к пику, с которого я еще не готова сорваться: хочется продлить это безумное удовольствие. Насладиться каждым мгновением, когда он ласкает мне клитор языком, входит в меня пальцами. И смотрит вот так, хищно и жадно.

А потом он втягивает мой бугорок в рот и начинает посасывать. И я, не выдержав, низвергаюсь с головокружительной вершины наслаждения. Выгибаю спину и кричу в голос, одной рукой вцепившись в диванную подушку, а другой – в затылок Фионну, еще крепче вжимая его в себя. Опускаю веки, наплевав на все условия и правила, но он, похоже, решил сжалиться надо мной. Перед глазами вспыхивают и гаснут в темноте звезды, в ушах грохочет кровь. Я обмякаю в руках Фионна, а он не спешит отстраняться, ловя языком мои затихающие судороги. Только убедившись, что я выдохлась и больше не могу, он поднимает голову и высвобождает из меня влажные горячие пальцы.

Несколько долгих секунд слышно только мое прерывистое дыхание. Не открывая глаз, я чувствую, как Фионн снимает мою ногу с плеча. Но не отпускает, а подцепляет еще и под вторую коленку. И рывком поднимает с дивана. Я распахиваю глаза и вижу его взгляд на моих приоткрытых губах. Кажется, вот сейчас он нарушит свое же первое правило и поцелует меня – но нет, он лишь криво усмехается.

– Думаешь, я с тобой закончил?

– Надеюсь, нет.

Усмешка становится совсем развратной. Фионн разворачивается и несет меня по коридору к спальням.

В голове мелькает одна-единственная мысль, непрошеная и тревожная: а вдруг он прав? Вдруг царапина, если ее разбередить, превратится в тяжелую рану?

Но я лишь крепче сжимаю ему шею. Пусть делает со мной все что хочет.

Как часто бывает рядом с Роуз, все мысли бьются в паутине одного каверзного вопроса: какого черта я делаю?

У него тысяча смыслов, у этого вопроса. Какого черта я тащу пациентку в свою спальню? Какого черта собираюсь трахнуть подругу? Какого черта вообще творю, зарекся же начинать отношения! Но дружба – это тоже отношения. Да, мы придумали правила, но какого дьявола я не прекратил это, пока было можно? Мог хотя бы подождать, пока развеется дурман похоти, – обсудили бы все, как взрослые сознательные люди.

Так что же я делаю, черт возьми?

Наверняка знаю только, чего делать не буду.

Останавливаться.

Если Роуз сама не попросит. Но она лежит посреди моей кровати, все еще тяжело дыша после того, как я заставил ее кончить там, в гостиной. И это было охрененно. Какая же она сладкая… Глядя на нее сверху вниз, я облизываю губы. Кончая, она так стиснула мне пальцы там, внутри, словно не хотела отпускать. Ее смазка текла у меня по пальцам. Вот бы еще Роуз посмотрела, как я их обсасываю, но ее, похоже, волной экстаза забросило в другое измерение, и выдергивать оттуда было жаль.

Друзья такое не вытворяют. А вот любовники…

Мысли мечутся в голове, и каждая твердит, что все это ужасно неправильно и так нельзя. Я ей совсем не подхожу. Неважно, как сильно хочу стать другим, ведь под налетом выдуманных желаний лежит изнанка. Темная сторона, и я сам не знаю, сколь глубока эта тьма. Но устоять перед Роуз не могу – нет у меня силы воли. С ума сойти, как она хороша сейчас: приподнимается с кровати лишь настолько, чтобы стянуть через голову юбку, и остается в одном черном лифчике. Порванные трусики болтаются на здоровой ноге, и Роуз, скинув их, отбрасывает прочь, не отрывая от меня взгляда.

– Ты вроде бы сказал, что не закончил со мной, – шепчет она, и на губах медленно расцветает улыбка. Черт, да на ней даже гипс выглядит сексуально! Наверное, дело в том, как легко и грациозно она приспособилась с ним двигаться.

– Не закончил, – киваю я, не двигаясь с места, хотя Роуз приглашающе разводит ноги. – Просто…

– Боишься?

– Не хочу торопиться.

– Ясно. Боишься.

– Скорее, растягиваю удовольствие.

Боюсь. Еще как.

Роуз улыбается еще шире. Ничего от нее не скроешь… а мне-то казалось, после мордобоя у «Кровавых братьев» удается прятать свои тайны поглубже. Но это жутко выматывает, и скрывать все остальное просто нет сил. Моя душа будто открыта нараспашку, а Роуз проникла туда и внимательно осматривается.

– Тогда надо бы тебя… вдохновить, – говорит она, и в темных глазах загораются искорки. – И себя заодно.

С этими словами она медленно-медленно ведет рукой от шеи вниз. Скользит между грудей, мимо пупка, по очереди ласкает выступающие косточки на бедрах. Она дразнит меня, пристально глядя в глаза. А я не двигаюсь с места. Даже когда ее ладонь опускается между ног и пальцы находят клитор. Закусив нижнюю губу, Роуз прерывисто вздыхает.

– Я сама с собой буду дружить, – шепчет она, постанывая, – а ты, док, можешь даже не подключаться.

– Черта с два!

Закинув руку за голову, сдергиваю с себя футболку, бросаю на пол. Роуз скользит взглядом по моей груди, по кубикам пресса. Задерживается на руках: я расстегиваю ремень, потом пуговицу и ширинку. Медленно, не торопясь. Меня гипнотизирует ее пристальный взгляд, ее палец, обводящий по кругу клитор. Я смотрю во все глаза, стараясь запечатлеть в памяти, как она доставляет себе удовольствие. Каждое движение, каждый вздох. Хочу касаться ее так – или придумать что-то, что понравится ей еще больше. Что-то такое, чего она не может сама. Больше не хочу быть сторонним наблюдателем. Хочу познать ее целиком и полностью.

Я стягиваю с бедер джинсы вместе с трусами. Роуз, нисколько не смущаясь, разглядывает мой стояк. Беззастенчиво и дерзко – да она и по жизни такая. Ей неважно, кто что подумает и какие негласные правила рулят нашей жизнью. Она знает, чего хочет. И голова идет кругом от мысли, что сейчас она хочет меня. Явно. Откровенно. Медленно водит взглядом по моему телу, словно наслаждаясь каждым его дюймом. И я еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас и не вонзиться одним рывком в ее горячее нутро.

– Ты давно проверялся? – спрашивает она.

– Да. Все было в порядке. А потом… ничего не было. Уже долго.

Роуз кивает. В темных глазах ни осуждения, ни тревоги – только чистая похоть.

– У меня стоит спираль, – говорит она, и пальцы, ласкающие клитор, не сбавляют темпа. – А проверялась я в прошлом году. И с тех пор ни с кем не спала. Так что можешь смело кончать в меня, – добавляет она, и плечи чуть вздрагивают. Словно представила и вот-вот сама кончит еще раз. – Я такое люблю. Очень.

Я киваю и крепко сжимаю член у основания.

– Насколько любишь?

– Очень, – хрипло повторяет Роуз, не отрывая от меня голодного взгляда. – Когда кончают в меня… на меня… Да… у меня фетиш на сперму. Обожаю.

Член становится совсем каменным.

– Но если тебе не нравится…

– Нравится. Еще как, – перебиваю я. Роуз чарующе улыбается.

– Тогда чего ждешь? – шепчет она.

Охренеть. Как же она хороша… и какое же это безрассудство. Но остановиться я уже не смогу. Даже если больше ничего не будет. Даже если то, что сейчас произойдет, тяжелой кувалдой ударит по моему сердцу. Слишком сильно я ее хочу. Слишком жажду быть с ней. А она так же отчаянно хочет меня.

Сглотнув и не отпуская член, я подхожу и забираюсь на кровать, ложусь между ног Роуз. Та убирает руку от пульсирующего сгустка нервов, и я пристраиваю головку к самому входу.

– Если тебе что-то не понравится, – говорю я, не спеша погружаться в ее жаркую глубину, – если что-то неприятно и ты этого не хочешь, просто скажи. И я сразу остановлюсь.

– Ладно. Ты тоже, – еле заметно кивает Роуз. Темные глаза все так же прикованы ко мне, но ехидные искорки уже погасли. Я опираюсь о кровать по обе стороны от ее плеч, и она ведет ладонями вверх по моим рукам. – Я доверяю тебе, Фионн.

И по ее лицу видно: это истинная правда.

Вся сила воли уходит на то, чтобы не наклониться и не поцеловать ее. И под ее тихий вздох я наконец вхожу в тесную горячую плоть. Только головкой, однако уже на вершине блаженства. Нового, неизведанного. У меня несколько лет не было женщины, но не помню, чтобы хоть с кем-то получал такое удовольствие, как сейчас с Роуз. Я замираю в ее жарких тисках, не торопясь двигаться дальше. Роуз чуть приоткрыла губы, свела брови.

– Еще, – выдыхает она.

Я скольжу пальцами по загипсованной ноге от бедра к колену, приподнимаю ее. И наконец толкаюсь чуть глубже, наслаждаясь ее жадным стоном.

– О черт, Роуз! – шиплю я сквозь зубы, продвигаясь еще глубже, вжимаясь в нее бедрами. Мы оба тяжело, часто дышим – а ведь еще только начали.

– Ты просто… – шепчет она, но слов не хватает; я медленно вынимаю член. А потом резко вгоняю обратно, и она снова отчаянно стонет. – Охренеть, Фионн, ты просто космос!

Я снова медленно выхожу и жестко вонзаюсь обратно. Роуз аж всхлипывает, запрокинув голову.

– О да, – выдыхает она, – вот так. Мне нравится.

Я еще несколько раз делаю так, потом начинаю двигаться равномернее. Роуз опять стонет.

– Что еще тебе нравится?

– Это. – Она скользит ладонями по моей спине, по позвоночнику и рельефным мышцам. – Очень.

Я ухмыляюсь, но она не видит – глаза зажмурены, меж бровей пролегла складочка. Отвернув вниз кружевные чашечки ее лифчика, накрываю ртом маленькую острую грудь, начинаю вылизывать твердый сосок. Роуз вцепляется мне в волосы.

– Да! И это. О боже!

Я переключаюсь на другую грудь, не прекращая мощно, размеренно толкаться в нее.

– А тебе что нравится? Скажи!

– Все, что я с тобой делаю, – сообщаю я чистую правду. – Нравится твоя тесная дырочка. Нравится вылизывать тебя между ног. Входить в тебя.

От этих слов она судорожно выдыхает, еще сильнее вонзая ногти мне в кожу. Расстегнув ей лифчик, я наконец отбрасываю его прочь.

– А что еще заводит тебя? Чего ты хочешь?

– Хочу выслеживать тебя, гнаться за тобой, – отвечаю я, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться в бешеный трах от одной только мысли. Нет уж, я хочу растянуть удовольствие, насладиться каждым мгновением – ведь другого раза, возможно, не будет. – Поймать и оттрахать жестко, по-звериному.

Роуз вздрагивает подо мной, и я чувствую: ее эта фантазия заводит не меньше, чем меня. По лицу у нее расползается плутовская улыбка.

– О да, – выдыхает она, – но вдруг ты меня не найдешь?

Я замедляю движения, глядя ей в глаза. Жутко хочется ее поцеловать. Даже дышать становится трудно. Все силы уходят на то, чтобы сдержаться. Все преграды, что я пытаюсь между нами ставить, на миг рушатся. Надеясь, что она не заметит, я выдыхаю:

– Найду, Роуз. Я всегда тебя найду.

Призрачная, мимолетная улыбка. И блеск в глазах, который тоже, возможно, только привиделся. Что это для нее – просто игра или нечто большее? Она не говорит. Потому что время разговоров прошло.

Я жадно целую ее в шею, она скользит пальцами по моей спине. Мы ускоряемся, я вколачиваюсь в нее размашисто, со всей силы. Роуз кричит в голос, когда мой член вонзается в ее горячую тугую плоть. Она сжимает меня там, внутри, так отчаянно, словно не хочет отпускать, словно я – часть нее. Начинает судорожно всхлипывать, и я понимаю: она на грани. Скользнув рукой вниз, касаюсь ее клитора, и через несколько секунд ее накрывает. Она выгибает спину, а я еще ускоряюсь. Она кричит мое имя, и я вместе с ней проваливаюсь в бездну блаженства. Не убирая пальцев с ее скользкого пульсирующего бугорка, быстро вынимаю член.

– Смотри вниз, – сквозь зубы цежу я, крепко стиснув его у основания. Струя спермы орошает ей левую грудь.

– О боже, да!!!

Я тут же вставляю член обратно, и сперма продолжает изливаться уже внутри. Снова вынимаю, брызгаю ей на живот. И опять вгоняю внутрь, выплескиваю туда остатки. Опираюсь руками о кровать по обе стороны от нее, тяжело дыша. Она тоже дышит неровно, прерывисто. Глядя на ее грудь и живот, покрытые спермой, я хочу проделать все это еще раз, обкончать ее с головы до ног. И Роуз хочет того же, судя по красноречивому взгляду, которым она обводит свое тело.

– Это было просто обалденно, – шепчет она, кончиками пальцев выводя узоры на моих напряженных руках. Я успеваю подумать: а вдруг ей неудобно или больно из-за сломанной ноги? Но снова начинаю медленно двигаться внутри, и член с каждой секундой становится тверже. Все сомнения испаряются прочь из головы. Роуз опускает глаза туда, где соединяются наши тела, закусывает припухшую нижнюю губу.

– Я уже говорила, что обожаю, когда на меня кончают и накачивают спермой по самые уши? – спрашивает она, поднимая на меня притворно невинный взгляд. Член внутри напрягается и каменеет.

– Да, я вроде что-то такое слышал, – выдыхаю я, толкаясь внутрь резче, равномернее. – Но я же врач, и мне нужны доказательства, полученные эмпирическим путем.

– Ну и слава яйцам, – хрипло выдыхает Роуз.

Мы трахаемся и кончаем. И трахаемся снова, еще и еще. Я кончаю внутрь. Заливаю спермой ее грудь и живот. Солнце уже клонится к закату, когда мы наконец успокаиваемся. Оба выдохлись и пресытились – хотя надолго ли? В последний раз вынимая член из ее жаркой глубины, я уже сомневаюсь, что смогу придерживаться наших правил.

Хочу спросить, проголодалась ли она, принести ли чего-нибудь прямо в постель. А если она вдруг скажет, что хочет остаться на ночь здесь, со мной, – черта с два я откажусь. Но ничего произнести не успеваю: Роуз переползает на другой край кровати и неловко встает на здоровую ногу, поджимая сломанную.

– Погоди, – я с грехом пополам выпутываюсь из простыни, – давай помогу.

– Я справлюсь, док, – улыбается она, оглянувшись через плечо. И прыгает на одной ноге к двери. При каждом прыжке упругие ягодицы подрагивают, и я стискиваю зубы – иначе буду умолять ее вернуться и повторить. – Правила есть правила, забыл?

– Нет, – шепчу я неуверенно и тихо. Словно лишился вдруг разума, и даже такое простое слово дается с трудом. Может, так оно и есть, думаю я, когда Роуз останавливается на пороге. Разворачивается ко мне полностью, и нежная кожа блестит от моей спермы. Повсюду – на бедрах, на груди и животе. Держась одной рукой за дверную ручку, она ведет пальчиком по измазанному животу. Поднимается к груди, обводит сосок и, глядя мне в глаза, подносит палец ко рту. Облизывает, потом обхватывает губами и довольно хмыкает. А потом шельмовски подмигивает.

В голове у меня проносятся сотни разных картин с участием Роуз. Член снова начинает наливаться.

– Спокойной ночи, док. Спасибо, было весело.

Она выходит и закрывает за собой дверь. А я остаюсь сидеть в густеющих сумерках.

Не помню, когда я последний раз летала на самолете. А с мужчиной – так вообще ни разу. По крайней мере, с таким, который «друг с привилегиями». И уж точно ни один мужчина во время полета не забирался рукой мне под юбку и не трахал пальцами.

Я с трудом сдерживаю всхлип.

– Ш-ш-ш, – шепчет Фионн, размеренно вгоняя в меня пальцы и вынимая снова. Я стараюсь не двигаться, но это почти невозможно. – А то кто-нибудь услышит.

– Можно подумать, никто не просек, чем мы тут занимаемся, – шиплю я в ответ. – Все же видят: куртка твоя у меня на коленях, и рукой ты явно под ней двигаешь.

– Прекратить? – вкрадчиво мурлычет он.

– Только попробуй!

Я серьезно. Не хочу, чтобы он прекращал, и все тут. Но если честно, я охренела, что это вообще происходит. Пару недель назад, когда мы наконец потрахались, я была уверена, что он больше не захочет. Несколько дней Фионн настойчиво занимался самобичеванием и даже близко ко мне не подходил. А потом в местных новостях объявили, что поиски Эрика Донована в Гумбольдт-Лейк прекращены. Не очень понятно, как именно Фионн это воспринял, но по такому случаю мы устроили бурную оргию прямо на кухонном столе.

После этого позвонил Роуэн, пригласил нас в Бостон на открытие своего нового ресторана. Мы согласились, и я сварганила несколько миленьких платьев из того, что нарыла в шкафу старушки Дороти, скучающей в кемпинге «Принцесса прерий». А тамошние «дети кукурузы» прослушали небольшой, но зажигательный концерт: лежа на кровати, Фионн во все горло кричал мое имя, пока я отсасывала ему. И вот теперь мы здесь, в самолете. Летим в Бостон. И два пальца Фионна по самые костяшки у меня внутри.

К ним добавляется большой, начинает ласкать клитор, и я понимаю, что сейчас потеку прямо на сиденье.

– Безопасность – прежде всего, – улыбается Фионн, свободной рукой нашаривая сначала один край моего ремня безопасности, потом второй. Защелкивает и одним быстрым движением подтягивает, фиксируя свою ладонь у меня между ног. – Ремни должны быть застегнуты на случай турбулентности.

– О господи, – всхлипываю я, чувствуя, как его пальцы входят все глубже, – что ж ты делаешь?

– Просто отдаю долг за тот минет в твоем фургоне. Все по-честному, мы ведь друзья. И потом, у нас, считай, мини-каникулы. Мы выбрались из Хартфорда, надо же это отметить.

– Нарушением правил?

Фыркнув, Фионн вынимает пальцы, начинает неторопливыми движениями обводить мне клитор.

– Ничего мы не нарушаем.

– А это что, не «ласки на публике»? – судорожно выдыхаю я.

– Формально – нет. К тому же при посадке я заполнил форму исключения из правил: не считается, если я заставлю тебя кончить.

Его пальцы снова скользят внутрь, и я отворачиваюсь к окну. Закусив костяшку, прижимаюсь лбом к стеклу, за которым простирается тьма и маячит неровная гряда облаков. Внезапно в салоне пиликает сигнал: сейчас будет объявление.

– Наш самолет начинает снижение для посадки в аэропорту Бостона. Расчетное время посадки одиннадцать часов семнадцать минут. Погода в Бостоне дождливая, температура сорок восемь градусов по Фаренгейту. Бортпроводники пройдут по салону для обнаружения забытых вещей. Мы желаем вам приятного пребывания в Бостоне. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию.

– Поторопись, Роуз, – шепчет мне Фионн в самое ухо, большим пальцем еще настойчивее дразня клитор. Я зажимаю рот кулаком, чтобы не стонать. – Слышала, они сейчас пойдут по салону. Хочешь, чтобы тебя застукали насаженной на мои пальцы?

Движения становятся резче, он задевает внутренние стенки. Большой палец дрожит, прижатый к набухшему клитору, и я закрываю глаза. Напрягаюсь всем телом, и где-то глубоко словно распрямляется тугая пружина. Свободной рукой хватаю Фионна за запястье прямо поверх куртки, но он не прекращает. И только убедившись, что я получила свое, наконец вынимает пальцы. Медленно, словно хочет подольше насладиться моим жарким нутром – и тем, что сделал со мной. Кожа между бедер липкая от смазки, трусики тоже влажные. Фионн ловко поправляет их на мне, одергивает задранную юбку и перекладывает куртку к себе на колени. Как раз в этот момент мимо идет стюардесса.

– Это было очень неприлично. Особенно для такого строгого и добропорядочного служителя медицины, – порочно улыбаюсь я. Фионн подносит пальцы ко рту, медленно облизывает с одного мою смазку. Пожав плечами, делает то же самое со вторым. – Нас же могли застать за этим делом.

– В том-то и кайф.

– Еще раз спрашиваю: ну вот что ты наделал?

– А я уже сказал: ответил любезностью на любезность. Для этого и нужны друзья.

– Надо же, под маской доброго доктора скрывается плохой парень, – ехидничаю я. – Он мне нравится.

Мы встречаемся взглядами, и озорной блеск в синих глазах Фионна тает, течет расплавленным металлом. Они становятся еще ярче, когда он опускает взгляд на мои губы. Я могу податься ближе – как и он. Может, он об этом и думает? Мне ведь тоже хочется узнать, каковы на вкус его губы, на которых еще осталась моя смазка. И черт возьми, как же он хорош с этой кривой бесшабашной ухмылкой… Вот-вот отпрянет – но нет, застыл на месте. И сердце яростно колотится в груди, с каждым ударом словно пытаясь подтолкнуть меня ближе.

Самолет вдруг начинает трястись и крениться набок, входя в толщу облаков. Мы оба вжимаемся в кресла, хватаемся за подлокотники. Ладонь Фионна ложится поверх моей.

– Похоже на «молнию», да? Это мой любимый аттракцион в «Сильверии». Каждый раз катаюсь, когда мы ставимся и делаем прогон, – с беспечной улыбкой сообщаю я, невзирая на дикую тряску. Там и тут слышны испуганные вскрики. Фионн снова поднимает на меня взгляд и моргает, словно перед глазами у него туман. А потом убирает руку.

– Ага, – кивает он, но улыбается уже не так задорно. – Точно как на «молнии», душа в пятки уходит.

Самолет еще чуть потряхивает: мы летим сквозь густые тучи. Оба сидим ровно, сложив руки на коленях. Что будет, когда гипс снимут и мы вернемся к нормальной жизни? Может, я зря решила, что одна задаюсь этим вопросом? Может, нам обоим действительно пора вспомнить: прежняя жизнь никуда не делась, пусть нас и выбило из нее на время? Потому что если эта грань сотрется и мы ее потеряем, то возвращаться назад будет в сто раз тяжелее.

Так и сидим до самой посадки, будто оба чувствуем: она слишком близко, эта грань, которую нельзя переступать. Потом Фионн, конечно, заботливо помогает мне выйти из самолета, поддерживает на входе в здание. Но мы почти не разговариваем, чтобы ничего не усугублять.

Молчу я ровно до того момента, когда на выдаче багажа выясняется, что моего чемодана нет. А потом не затыкаюсь, наверное, ни на минуту. Возмущаюсь всю дорогу до стойки по поиску пропавшего багажа. И там тоже, заполняя документы, по которым чемодан должны завтра привезти в отель. И даже когда, сев наконец в такси, мы едем в город под проливным дождем. Я так злюсь, что почти не притронулась к пачке «читос», которыми Фионн пытается меня умаслить.

– Да ну блин, какого хрена? – вопрошаю я раз, наверное, в тридцатый, сердито размахивая рукой с зажатым в ней хрустиком. Таксист сбавляет скорость на Франклин-стрит: мы въезжаем в центр Бостона. – Грузили же все одновременно. Твой здесь, а мой-то почему во Флориде?

– Загадки пассажирской авиации, – пожимает плечами Фионн.

– Но там вся моя одежда! Нет, серьезно – вся!

– Ну купим тебе завтра что-нибудь, не переживай. Тем более днем уже привезут твой чемодан.

– Даже зубной щетки нет!

– У меня есть.

– Рада за тебя, док. Но мог бы и промолчать.

– Я в том смысле, что могу одолжить. Да и в отеле на ресепшне должны быть.

Я наконец засовываю в рот хрустящую палочку. Фионн наблюдает.

– Ты очень расстроена.

– Спасибо, капитан Очевидность! – вздыхаю я. Что-то и правда разошлась, а Фионн смиренно терпит. – Извини. Просто в чемодане остались мои карты, вот я и переживаю.

Взгляд синих глаз становится тревожным.

– Ты что, выложила их из кармана?

Я киваю.

– Зачем?

– Гадала перед отъездом и вдруг прямо почувствовала: карты надо положить в чемодан. Я на горьком опыте убедилась: если Бабуля чего-то требует, лучше ей не перечить. Хотя иногда пытаюсь, – киваю я на гипс, – и в итоге все идет так, что лучше было послушаться.

– Бабуля? Это ты колоду так называешь?

– Нет. Просто это бабушкины карты. Она умерла за гадальным столом. Реально. Раз, и все, – хлопаю я в ладоши. Фионн вздрагивает. – Как сидела, так и упала лицом в карты, царствие ей небесное. И теперь в этой колоде… ну, вроде как частичка ее души.

– Понятно… Я… соболезную твоей утрате? – говорит Фионн почему-то вопросительным тоном.

– Не надо. Такой загробной жизни можно только позавидовать, – отвечаю я, пихая в рот очередной хрустик. Такси останавливается через дорогу от отеля «Лэнгэм», внушительного здания с гранитной отделкой. В свете городских огней оно выглядит изысканно и утонченно с этим ярко-алым козырьком над входом. Фионн выгружает чемодан из багажника, а я потихоньку двигаю к перекрестку. Ливень, иссякнув, перешел в прохладную морось, и я запрокидываю голову к небу, прикрываю глаза.

И поэтому поток холодной воды обрушивается на меня ну совсем неожиданно.

Волосы насквозь мокрые. Вода течет по лицу, пропитывая одежду, струится по ногам, затекает под гипс и в сапог. Я оборачиваюсь и вижу, как удаляется машина, водитель которой даже не в курсе, что окатил меня с головы до ног из гребаной лужи, по которой пронесся, вывернув из-за угла.

– О господи! Ты в порядке? – спрашивает Фионн. От неожиданности и волнения его акцент заметнее обычного.

– В полном, – отвечаю я, вытирая глаза основаниями ладоней. Не помогает. – Ну, теперь все понятно.

– Что понятно?

Я отворачиваю полу куртки. Меня хлестануло так, что промок даже внутренний карман. Тот самый, в котором обычно лежат карты.

– Почему Бабуля решила отдохнуть во Флориде.

Сочувственно улыбнувшись, Фионн снимает свою куртку и, дождавшись, пока я выпутаюсь из мокрой, накидывает мне на плечи. Я поднимаю взгляд. Да что ж это такое, почему он еще красивее с мелкими капельками, оседающими на лице и волосах?

– Пошли внутрь, – предлагает он, и через несколько мгновений мы входим в холл «Лэнгэма», строгий и элегантный. – У нас бронь на имя Фионна Кейна. – Он выкладывает паспорт и водительские права на белоснежную стойку регистрации. За ней сидит девушка с идеальным маникюром, идеальной улыбкой, идеально зачесанными волосами, стянутыми в безукоризненно гладкий пучок. А я как выгляжу? Так, будто выжила в апокалипсисе, прикончила парочку зомби и еле унесла ноги – спасти удалось только сумку, набитую ужастиками, и пакетик «читос». Да и хрен бы с ним, с апокалипсисом, – я же циркачка, мы способны пережить конец света. Но мне жутко неуютно в этом пафосном отеле, посреди благородного матово-золотого, холодного серого и приглушенно-голубого декора. Тут буквально пахнет богатством и роскошью. А я приперлась с «читосами».

Но док, похоже, чувствует себя как дома. Расслабленно глядит, как администратор вносит в базу его данные и протягивает обратно права. Но это спокойствие мигом улетучивается после первой же фразы:

– Добро пожаловать в «Лэнгэм», мистер Кейн. У вас номер на четыре ночи, с большой двуспальной кроватью.

Моргнув, Фионн начинает заливаться краской.

– Но я бронировал номер с двумя кроватями, – сообщает он, чуть наклонившись над стойкой и косясь на меня.

– Извините, сэр. – Администратор вглядывается в экран компьютера, сводит брови. – Прошу прощения за накладку, но, похоже, из стандартных номеров остался только этот, кинг-премьер. В городе сейчас джазовый фестиваль, свободных номеров нет.

Я улыбаюсь, хотя девушка по-прежнему смотрит в экран. И уже готовлюсь сказать ей, а заодно и Фионну, что это не проблема. Но он буквально нависает над стойкой, а в глазах настоящая паника.

– А может быть, люкс есть? Или что-то другое, с раскладушкой? Я доплачу.

Администратор в этом явно сомневается, хотя старается не подавать виду.

– Проверяю. Если есть свободный люкс, – говорит она, щелкая мышкой, – я готова предложить вам пятидесятипроцентную скидку. Таким образом, стоимость составит примерно восемьсот девяносто шесть долларов за сутки.

– До-о-ок… – не выдерживаю я.

Девушка за стойкой вздыхает.

– Мне правда очень жаль, сэр. Но других свободных номеров действительно нет. Может быть, вы все-таки согласны на кинг-премьер?

И Фионн соглашается, хотя и с явным неудовольствием. Администратор прикладывает к терминалу его банковскую карту, выдает ключи, и мы снова идем через холл – я на пару шагов впереди.

– Да ладно, Фионн, ничего страшного.

– Ты назвала меня по имени, – замечает он, и я вопросительно оглядываюсь. – Обычно зовешь доком или МакМачо. Злишься?

– Прямо скажем, есть немного. Потому что видок у меня как в аттракционе ужасов – «Апокалипсис и чипсы» называется.

– Чего?

– И не парься ты насчет номера. Я, если что, и на раскладушке могу поспать. Я же тебя вдвое меньше, – говорю я, досадливо косясь на него. Мы сворачиваем в коридор, к лифтам.

– Вот еще, – фыркает док, – если кто и ляжет на раскладушке, то однозначно не ты. Я тебе не позволю.

– Да я в «Ягодке» спала! Ну, в такой штуке в виде клубнички, там внутри колесо, его надо крутить, и она катится. Реально, я где угодно засну. Так что мне все равно.

– А мне нет.

– Да уж, заметно! – не выдерживаю я, потому что раздражение уже прорывается наружу, как языки пламени. – Ты готов выложить под тысячу долларов, только бы не спать со мной в одной кровати!

– Нет, – отвечает Фионн и ловит меня за запястье. Мы оба останавливаемся и перегораживаем почти весь коридор: он с чемоданом, а я на костылях и с ногой в черном гипсе. Но он, кажется, не замечает никого и ничего вокруг. Смотрит только на меня, а в синих глазах ярость, которую я иногда чувствую, но редко вижу. – Не в том дело, Роуз. Это ведь одно из твоих правил – а я не хочу их нарушать.

– Я так и поняла.

– Не хочу причинять тебе боль.

Я вперяю в него не менее яростный взгляд.

– А-а, ну конечно. Не беспокойся, я уяснила с первого раза. Отношений ты не хочешь, так с чего решил, что я хочу?

Он молча смотрит на меня, словно не понимает, хотя я выражаюсь предельно ясно.

– Я большая девочка, – говорю я, хлопнув его по груди. Крепче сжимаю костыли и высвобождаю руку из его пальцев. – Думаю, ночевку в одной постели с тобой уж как-нибудь переживу.

Я решительно ковыляю к лифтам, нажимаю кнопку вызова и только тогда оглядываюсь на Фионна. А тот, оказывается, так и стоит посреди коридора. На лице задумчиво-хмурая гримаса. Звякает кнопка вызова, и двери лифта открываются. А Фионн все не двигается с места.

– Доктор Кейн, если я дала вам залезть мне под юбку в самолете, это не значит, что я хочу за вас замуж! – заявляю я в тот самый миг, когда из лифта рука об руку выходят две женщины.

– Так его, красотка! – смеется одна, а вторая, когда они проходят мимо, дает мне пять. У Фионна вид такой, словно он мечтает провалиться сквозь пол. Женщины бросают на него косые взгляды, но он все равно смотрит только на меня.

Двери начинают закрываться, я пихаю между ними костыль. Щелкнув по нему, они вновь ползут в стороны.

– Ну ты идешь? – досадливо тороплю я.

Фионн наконец отмирает и медленно, будто сопротивляясь течению, идет ко мне. Очень и очень долго.

Хотите верьте, хотите нет, но я за всю жизнь не то чтобы часто ездила в лифтах. И этот подъем на четвертый этаж уж точно запомнится жуткой неловкостью. Только у одного из нас при себе чемодан. Только один из нас кипит от злости. Но, наверное, оба понимаем: все гораздо сложнее, чем мы рассчитывали.

Доехав, мы плетемся по коридору к своему номеру. Колесики чемодана глухо постукивают по ковролину, дополняя своим унылым ритмом напряженное молчание. Наконец доходим до нужной двери и открываем ее. Номер ничем не уступает холлу отеля – такой же элегантный и роскошный, но роскошь эта кажется спокойной и уютной благодаря сочетанию голубого, серого и матово-белого. Такое чувство, что я одним своим появлением нарушаю его идеальную чистоту.

– Мне надо в душ, – говорю я. Прохожу чуть дальше в комнату, стаскиваю с плеч куртку и вешаю на спинку стула.

– Я имел в виду не это, – выдает вдруг Фионн.

Оглядываюсь через плечо: вид у него все такой же растерянный, как там, внизу, в коридоре.

– А?

– Когда сказал, что не хочу причинять тебе боль.

Развернувшись к нему, я несколько раз моргаю. Прокручиваю в голове наш разговор – понятнее не становится.

– А что? У тебя ночные кошмары?

– Нет…

– Или ты из тех, кто пинается во сне?

– Да вряд ли я…

– А может, дело в сонном параличе? Боишься, что его демоны и до меня доберутся?

– Чего? Да нет же! – Фионн шагает ближе, качает головой, словно собираясь с духом. Я вскидываю брови, готовясь услышать некое судьбоносное признание. – Я просто… не уверен, что рядом со мной ты в безопасности.

Я озадаченно склоняю голову набок.

– В смысле?

Фионн проходится пятерней по волосам, потирает затылок.

– В тот вечер, у «Кровавых братьев»… я сорвался. И отметелил того парня.

– Ага, – киваю я, безуспешно стараясь сдержать улыбку, – помню. Было круто.

– Круто?! – переспрашивает он. Якобы потрясенно, но я-то вижу, как блеснули у него глаза. – Моя профессия как-то не вяжется с тем, чтобы в приступе слепой ярости избить человека до потери сознания. Это было гадко.

– Да брось, – передергиваю я плечами, – ты же не вырвал ему позвоночник через горло. Вот это было бы гадко, да. Но еще круче.

Фионн резко выдыхает, опускает голову, прижав ладони к вискам.

– Роуз, дело не в этом. Просто если такое вдруг повторится, не хочу случайно навредить тебе. Не прощу себя, если ты пострадаешь по моей вине.

– Да о чем ты? Типа боишься, что причинишь мне физическую боль? Намеренно?

– Нет. – Фионн качает головой, затравленно глядя на меня. – Намеренно – никогда. Только не тебе, – добавляет он и отводит взгляд, словно не выдержав.

– Только не мне, – киваю я. – Потому что сам видел и перенес такое, верно ведь? Потому что сам жил в тени чудовища.

Кивнув, Фионн поднимает на меня глаза. В них уже светится облегчение, но сердце все равно сжимается от жалости.

– Роуз, я, может, и не такое чудовище, каким был мой отец, – говорит он. – Но совершал в жизни поступки, которыми нельзя гордиться. Я не такой, как ты.

– То есть свистопляску и хаос ты вокруг себя не сеешь?

Слабая улыбка появляется у него на губах и тут же гаснет.

– Я никогда не мог принять ту часть себя, что не желает раскаиваться в совершенных грехах. Я с ней толком и не знаком. Так долго и так усердно пытался забыть о ней, что теперь не знаю, когда в следующий раз рванет.

– Фионн… – Я подхожу ближе, почти вплотную. Опершись поустойчивее на костыли, хватаю его за обе руки. Жду, когда он посмотрит мне в глаза, и продолжаю:

– Думаешь, я не сообразила, что ты и повидал, и сделал много такого, чем ни разу не гордишься? Или что знаешь о темной стороне жизни больше, чем кажется? Извини, но мне достаточно было посмотреть на Роуэна и Слоан. И поверь, я видела темную людскую изнанку. И отлично знаю, что человек может сделать с ближним. Но я доверяю тебе. И, может быть, тебе тоже пора себе поверить.

Привстав на цыпочки, я целую Фионна в щеку и ласково улыбаюсь.

– Любить себя можно, даже приняв свою темную сторону. Это вовсе не делает тебя плохим. Это просто означает, что ты живой.

Я направляюсь в душ, оставив Фионна стоять посреди комнаты. Вот бы он сейчас присоединился ко мне… но нет. Выхожу обратно уже в халате, а он молча сидит, глубоко о чем-то задумавшись. Но стоит ему поднять на меня глаза, как неловкость слегка рассеивается. Улыбка у него еще слабая, однако в ней уже сквозит какая-то легкость. Словно он только что в первый раз свободно вздохнул.

Он выдает мне трусы и футболку, и я, переодевшись, залезаю в постель. Фионн идет в душ, а я отползаю на край кровати и ложусь на бок. Но, вернувшись, погасив свет и забравшись под одеяло, Фионн нежно обнимает меня, кладет руку на живот. Я переворачиваюсь, и он прижимает меня к себе. Я кладу голову ему на грудь, щекой на гладкую теплую кожу. Сердце отстукивает мне в ухо уютную мелодию. Конечно, я и раньше его касалась, гладила крепкие мышцы. Но сейчас все иначе. Словно я… дома.

Фионн нежно целует меня в макушку.

– Добрых тебе снов, Свистопляска.

– А как же «без милых прозвищ»?

– Я добавил его в список исключений. Забыла?

Я улыбаюсь в темноте. И засыпаю.

– Я требую подробностей! – заявляет Слоан, неотрывно глядя на Ларк поверх кофейной чашки. Ларк, постукивая короткими ноготками по блестящей черной столешнице, старательно отводит прозрачные голубые глаза, делая вид, что рассматривает завсегдатаев, толпящихся в кафе. – Ну? Что у тебя было с Лахланом?

Ларк решительно мотает головой, светлые волосы каскадом струятся по плечам. Мы с ней решили вместо кофе взять чего покрепче, и она, поднеся к губам бокал, тянет свою «мимозу», надеясь, что отвечать не придется. Но я, хоть и знаю Слоан всего ничего, уже чувствую: она не из тех, кто позволяет собеседнику увильнуть от ответа. Наконец Ларк сдается.

– Ничего, – пожимает она плечами, изо всех сил стараясь выглядеть убедительно. Я прячу ухмылку за бокалом «Кровавой Мэри», но безуспешно – Ларк поднимает взгляд, ища поддержки, а вместо этого видит мои смеющиеся глаза.

– Да ладно? – переспрашиваю я. Слоан, сидящая рядом, явно торжествует.

– Угу.

– Ты же столько времени проторчала с ним на балконе, – не унимается Слоан. Ларк складывает руки на груди, вздергивает подбородок.

– А что, уже нельзя выйти подышать без допроса с пристрастием?

– А он, кстати, красавчик, – вставляю я. – Кого-то напоминает, никак не пойму, кого.

– Никого он не напоминает. Если только полудурка. Красивого, да – но все равно полудурка.

– Не, погоди, мне тоже кажется, он на кого-то… – Слоан задумчиво возводит глаза к потолку, потирает подбородок. – А, ну точно! На Киа…

– Не смей, Слоан Сазерленд! Не. Смей. Киану Ривз – бог среди людей, и ты не принизишь его в моих глазах, сравнивая с Лахланом, мать его, Кейном.

Ларк воинственно сверкает глазами, но тут подходит официант забрать пустой стакан, и она заказывает еще. Официант уходит, и она снова переключается на нас. Точнее, на меня.

– И вообще, мы тут не для того, чтоб разбирать по косточкам мою несуществующую личную жизнь. Давай, Роуз, расскажи, что у тебя с добрым доктором Кейном.

От души хлебнув «Кровавой Мэри», я чувствую, как начинают гореть щеки. Девочки, конечно, в предвкушении. И это так здорово! У меня жутко давно не было подружек, да еще и ровесниц. Если честно, не помню, чтобы вообще когда-нибудь были. Вопрос меня малость смутил, однако я все равно ему рада. С Ларк нас познакомили всего пару дней назад, и я их обеих толком не знаю, но они приняли меня так, словно мое место всегда было рядом с ними. И похоже, я еще не готова со всем этим распрощаться. Во всяком случае, с Бостоном. И тем более с Небраской.

Взгляд падает на гипс. Его снимут, как только мы вернемся в Хартфорд. И тогда придет время двигать дальше. Вернуться в цирк. Колесить по городам. Снова зажить привычной жизнью, такой понятной и счастливой.

Вот только… правда ли она счастливая? В ней словно будет чего-то не хватать. Да, вольная кочевая жизнь полна радостей, особенно для таких, как я. Но иногда это лишь видимость свободы.

Может быть, если остаться подольше в Небраске, что-то изменится?

Я покашливаю, загоняя эти мысли подальше, чтобы они случайно не облеклись в слова.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, – но, что бы это ни было, мне нравится. Мы реально подружились. При этом все остальное как бы… не по-настоящему.

– А ты хочешь, чтоб было по-настоящему? – спрашивает Ларк, сочувственно глядя на меня ясными голубыми глазами. Ехидные искорки в них уже погасли. – Очень похоже, что да.

– Понимаешь, не все так просто. Через пару дней снимут гипс, мне надо будет возвращаться в цирк. Фионн меня просто ненадолго приютил. И даже если б я была готова к отношениям, он-то их явно не хочет.

Слоан хмыкает, задумчиво и протяжно.

– Не скажу, что успела его хорошо узнать, но, судя по всему, он натура сложная. Хотеть-то, может, и хочет, вот только поймет это, когда ты уже уедешь, – говорит она с легкой улыбкой.

Глубоко вздохнув, я громко выдыхаю.

– Может, и так.

– Ну а я надеюсь, все в итоге сложится так, как хочешь ты, – заявляет Ларк. Протягивает руку, ободряюще сжимает мне ладонь. А когда отпускает, там остается блестящий желтый стикер. – Но от нас-то ты в любом случае не отделаешься, имей в виду.

– Это уж точно, – поддакивает Слоан. – Видишь, тебя пометили. Ты теперь в банде «стервы с блестками». Скажи спасибо, что не на сиськи налепила.

Я опускаю взгляд.

– Пусть сначала их найдет.

– Да ладно! – хихикает Ларк. – Они у тебя суперские! Маленькие и упругие, а соски так и торчат. Можно без лифчика ходить, и они не будут хлопать по ребрам. Не, маленькие сиськи – это сексуально.

– Ларк у нас по сиськам эксперт, ты уж поверь ей на слово, – говорит Слоан. Допивает и глядит на часы. – Ладно, пора бежать, Роуэн ждет меня в ресторане. Завтра-то все в силе? Посидим все вместе еще, пока вы не разъехались кто куда.

– Обязательно.

Слоан встает, шлепает на стол пару купюр и по очереди обнимает нас. Мы, выпив еще по одной, расходимся по своим делам. Завтра утром – последняя встреча, а потом разлетимся в разные стороны.

До отеля я добираюсь где-то в полседьмого вечера. Фионн еще не вернулся. Наверное, пошел куда-то с Лахланом. Достаю из кармана телефон, и он вдруг жужжит: пришло сообщение. На экране номер Ларк.

Я набираю ответ, но отправить не успеваю: звонит Фионн.

– Твой братец умудрился бросить эту красотку Слоан! Он…

– Роуз, что-то случилось, – перебивает он. Старается говорить спокойно, но я чувствую смятение, которое плещется там, в глубине. – Я уже ехал в отель, когда позвонил Лахлан. Роуэн ранен.

– А Слоан? С ней все в порядке?

– С ним все будет хорошо. С ними обоими. Потом расскажу. Но задержусь и буду очень поздно.

– Ты сам-то как?

– Нормально.

– Скажи, если понадобится помощь. Удачи!

Последнее тревожное «пока», и Фионн отключается. Я так напряженно выдыхаю, что челка разлетается в стороны. Пишу Ларк о том, что услышала от Фионна. Чемодан привезли несколько дней назад, и я раскладываю карты. Спрашиваю о Слоан и Роуэне – прошлое у обоих тяжелое, мрачное, но будущее так и светится любовью. Потом иду в душ. Смотрю в зеркало, вытянув вверх волосы и прикидывая, не постричься ли покороче. Потом заказываю еду в номер. Смотрю телевизор, отвечаю наконец на сообщения Хосе, База, Зофии и других артистов «Сильверии». Они-то все время мне писали, а я в последнее время почему-то не отвечала. Почему – сама не понимаю.

Потом просто размышляю, наедине сама с собой – это бывает так редко. Отпускаю сознание в свободный полет, позволяя ему нарисовать всевозможные картины будущего. Может быть, я вернусь в «Сильверию» и все будет по-прежнему. А если не возвращаться? Остаться в Небраске? Будет ли Фионн рад? Или, может, перебраться сюда, в Бостон? Начать другую жизнь, попробовать что-то новое – а там как пойдет.

Так я и лежу, мучаясь тревогой за Фионна и остальных. Будущее разворачивается перед глазами как узоры калейдоскопа, меняясь то так, то эдак. Наконец в полумрак номера заходит Фионн.

– Привет, – говорю я, чуть приподнимаясь в кровати. Он садится на краешек и вымученно улыбается. Что бы ни случилось сегодня вечером, измотало оно его крепко. – Ты в порядке?

Его взгляд прикипает к моему лицу, меж бровей пролегает складка.

– Я?

Я недоуменно моргаю. Что тут непонятного?

– Да. Ты.

– Нормально, – отвечает он и добавляет: – В смысле все хорошо.

Что-то тут не так. Словно он не хочет говорить правду.

– Роуэна ранили в плечо и в руку. Нужно было подлатать ему шкуру.

– Его Башня рухнула, – с умным видом киваю я и, видя непонимающий взгляд Фионна, указываю на колоду. – Я делала на него расклад. Их со Слоан убийственная дуэль должна была рано или поздно аукнуться обоим. Но теперь у них все будет хорошо.

– Ты разве знала про их игру?

Пожав плечами, я сажусь, облокачиваюсь на мягкую спинку кровати.

– Когда они пришли к тебе, Бабуля что-то почувствовала. Какие-то сильные эмоции. А об остальном я уж сама догадалась. Малость помог след от ботинка на лбу у Слоан. И эти их разговоры: «бла-бла-бла, ублюдок сдох», «я выиграл», «нет, я».

– Да уж, – хмыкает Фионн. Скинув ботинки, он тоже залезает в кровать, садится рядом. – Роуэн вечно треплется, когда не надо.

– Может, ему бы стоило ненадолго залечь на дно?

Фионн задумчиво теребит краешек покрывала, водит пальцем по белым стежкам.

– Может быть. Он, по-моему, слишком привык рассчитывать, что Лахлан приберет за ним, если дело совсем уж запахнет керосином. Но вообще с появлением Слоан он как-то стал держать себя в руках – если не считать сегодняшнего.

– А еще у него есть ты, – тихо говорю я, и Фионн поворачивает голову. – Да, теперь я, кажется, поняла.

– Что поняла?

– Почему ты никогда не хотел принять свою темную сторону, – еле заметно улыбаюсь я. – Потому что братья хотели, чтобы ты ее преодолел. Чтобы стал таким, какими они стать не смогли.

Вечерний полумрак. Шум огромного города. И этот взгляд… я, наверное, смотрю так же. Вот он опустился к моим губам и там замер. Я забываю, как дышать. Если чуть наклониться… Может, я неосознанно это и делаю. Фионн тоже чуть подается ближе, не отрывая взгляда от моих губ. Время вокруг замедляется, почти застывает. Не хочу, чтобы этот миг разлетелся вдребезги, ведь его острые осколки глубоко войдут в сердце. И я замираю на месте. Фионн тоже – возможно, и он боится разрушить это хрупкое волшебство.

Но воздух между нами по-прежнему наэлектризован. Где-то глубоко растет жгучая, отчаянная жажда. Хочу, чтоб он прикоснулся ко мне!

Скользнув по покрывалу рукой, я кладу ее на руку Фионна. Он все так же смотрит на мои губы, и я, оплетя пальцами его ладонь, притягиваю ее к себе. И она скользит по моей голой ляжке, медленно-медленно подбираясь к бедренной косточке. Гладит мне талию, поднимается выше и наконец достигает груди. Не сомневаюсь, он чувствует, как колотится под пальцами сердце.

– Не мучай себя, пытаясь стать кем-то другим, – шепчу я, и Фионн поднимает взгляд. Теперь он смотрит мне в глаза. – Мне и темная твоя сторона нравится.

Улыбаюсь нарочито медленно, и чем шире, тем похотливее. Отпустив его ладонь, протягиваю руку к ремню. Расстегиваю ему сначала пряжку, потом ширинку. Чувствую, как он ловит глазами каждое мое движение. Стягиваю брюки вместе с трусами и, освободив торчащий член, крепко обхватываю его пальцами.

– А еще нравится кое-что восхитительно порочное.

И я пускаю струйку слюны ему на член. Размазываю по всей длине, слушая, как Фионн со свистом выдыхает сквозь зубы. Медленно наклоняюсь и забираю в рот головку. Фионн стонет, чувствуя, как я раз за разом обвожу ее языком. А потом засасываю член глубже, втягивая щеки для остроты ощущений.

– Ох, черт! Роуз, твой ротик меня с ума сведет.

Не переставая сосать головку, сжимаю в кулаке основание члена. А потом снова заглатываю глубоко-глубоко, так, что начинаю давиться. И задаю ритм, сначала медленный. Насаживаюсь на него ртом до основания. Изо всех сил сжимаю губами на обратном движении. Запустив пальцы мне в волосы, Фионн отводит их от лица, чтобы ничего не пропустить. Я поднимаю на него глаза. Они слезятся, а губы и щеки блестят от размазавшейся слюны.

– Охренеть как красиво, – выдыхает Фионн, и я мычу, не выпуская изо рта члена. – Твою ж мать, Роуз! Сделай так еще!

Я постанываю уже громче. Сжимаю яйца, слегка царапая ногтями.

– Роуз! О боже, да! Еще! Не останавливайся.

Черта с два. Наоборот, я ускоряюсь, продолжая стонать, обхватив губами его толстый член и стиснув мошонку. Фионн напрягается и в голос кричит мое имя. Чувствуя, что разрядка близка, я заглатываю его ствол на всю длину, и струя спермы бьет мне в заднюю стенку горла. Я сглатываю каждый новый выплеск, сжимаю член у основания и ритмично дрочу. Отпускаю, только когда Фионна начинает потряхивать. Он прерывисто дышит, и я скольжу ладонью по мокрой разгоряченной коже вверх, под рубашку, касаюсь рельефных кубиков на животе. Вот теперь он совсем иссяк, и можно выпустить член изо рта. Но я не тороплюсь. Медленно-медленно, глядя ему в глаза, начинаю отстраняться. Открываю рот шире и провожу языком по нижней стороне ствола. Вылизываю дочиста одним долгим томным движением. Фионн смотрит как завороженный.

Я уже хочу отодвинуться, но тут он молниеносно подминает меня под себя. Вот только что сидела, с лукавой улыбкой наблюдая за ним, – а сейчас лежу на спине, глядя в его голодные глаза.

– Куда собралась? – спрашивает он, упирая руки в кровать по обе стороны от меня. Я невинно вскидываю брови. – Думаешь, я тебя трахнул в рот и отпущу, не доставив удовольствия?

– Ты доставил, – отвечаю я, медленно облизывая припухшую нижнюю губу. Он неотрывно следит за моим движением. Следит взглядом хищника, и в глубине потемневших глаз – дикое желание сожрать свою добычу.

– Мало, – мурлычет он и, перенеся вес на одну руку, пальцами другой ведет вниз, между моих грудей, к самому средоточию нервов. – Спорим, уже вся течешь и хочешь, чтобы тебя отымели?

Его рука вдруг начинает скользить обратно к груди. У меня вырывается всхлип, и Фионн отвечает развратной ухмылкой.

– Так я и думал. Твоя дырочка прямо изнывает от недостатка внимания, м-м?

Я снова скулю, потому что он обводит пальцем мой сосок сквозь тонкую ткань майки. И киваю.

– Что-что? – Фионн склоняет голову набок, словно не расслышал. – Громче, Роуз.

– Да, – выдыхаю я, и пальцы снова начинают путь вниз. – Да, хочу.

Хочу тебя.

Вслух я этого не говорю, но он и так чувствует. Широко улыбаясь, медленно-медленно ведет рукой вниз, глядя мне в глаза. Добравшись до бедер, стягивает с меня пижамные шорты и швыряет на пол. А потом закидывает мою загипсованную ногу себе на плечо. Он так осторожен с моей травмой, хотя саму меня вот-вот разрушит до основания. И от этого в жилах вскипает кровь. В жизни я никого так не хотела, как Фионна Кейна. И сейчас, когда он зарывается лицом меж моих ног, положив широкую ладонь мне на грудь, чтобы чувствовать каждый прерывистый вздох, я понимаю: так будет всегда.

Ловкий язык движется от входа к набухшему клитору, ласкает его по кругу. Прикрыв глаза, Фионн постанывает прямо в мою влажную горячую плоть. Я б поверила, скажи он, что это лучшее блюдо в его жизни. Он вылизывает ее жадно, яростно и стонет от наслаждения. А потом резко скользит языком вниз, входит в узкий жаркий канал. Лишь один раз, потом возвращается к клитору, одновременно погружая в меня палец. Добавляет второй и начинает размеренно двигать ими внутри, сгибая и разгибая. При этом не прекращает дразнить клитор.

– Еще! – умоляю я, запрокидывая голову. Фионн неотвратимо ведет меня к ослепительному оргазму. – Хочу кончить прямо на твое красивое лицо. Хочу залить его к чертям!

Выпрямившись, я опускаю глаза – оттуда, снизу, на меня смотрит истинный хищник. Синие глаза потемнели, он урчит от удовольствия в мои набухшие складочки. И я лечу прямиком в бездну.

Фионн встает на колени, просовывает руки мне под ягодицы, приподнимает. Теперь обе мои ноги лежат у него на плечах. Все так же зарывшись лицом мне между ног, он рычит как дикий зверь. Он реально пожирает меня.

Я не просто скулю. Не просто кончаю. Я рассыпаюсь на миллион осколков, в голос крича его имя. Сжимаю в кулаках влажную простыню. Словно не хватает кислорода, отчаянно хватаю ртом воздух, пропитанный запахами секса и одеколона с шалфеем. У меня явно что-то с ушами – все звуки глохнут, даже мои исступленные стоны. Но даже теперь Фионн не отрывается от меня, ловит каждую судорогу. Наконец я касаюсь его лба, вынуждая прекратить. Он тут же умолкает и отстраняется. Словно вернулся вместе со мной из другого измерения, где не существовало ничего, кроме нашей абсолютной близости.

– Ты как? – выдыхает он. Губы, подбородок и щеки блестят от моей смазки. Внутренние стороны бедер начинают гореть, исцарапанные его щетиной, и я наслаждаюсь этой сладкой болью.

– Просто улетно, – улыбаюсь я. По лицу Фионна разливается облегчение и даже вроде бы гордость. Я лежу на кровати мокрой обессилевшей тряпочкой, и Фионн, осторожно опустив мою задницу, нагибается к полу за пижамными шортами. Надевает их на меня, аккуратно просовывая ноги в штанины, чуть приподнимает бедра, чтобы поправить. Потом приносит все то, до чего я сама вряд ли доберусь: стакан воды, халат, костыли, до которых отсюда не дотянуться. Наконец я иду в ванную, а когда возвращаюсь, вижу, что он успел привести в порядок кровать. Мы укладываемся, но не каждый на своей стороне. Нет, все как прошлой ночью. И позапрошлой тоже. Оба двигаемся к середине, и я кладу голову Фионну на грудь. А он обнимает меня, прижимая к себе.

– Мне немножко жаль возвращаться домой, – говорю я в темноту.

– Да, – шепчет Фионн, – мне тоже.

Уже закрывая глаза, я ловлю себя на том, что уже не знаю, какой «дом» имею в виду.

Где теперь мое место?

Я сижу на стуле в коридоре возле ортопедического отделения больницы и жду Фионна. Мы с ним вообще не обсуждали сегодняшний день заранее, если не считать собственно записи. Не говорили о том, когда я свяжусь с Хосе, вернусь за Дороти. Как буду собирать манатки, чтобы наконец отчалить.

Оба словно чувствуем: если не говорить об этом, то и последствий никаких не будет. А я хочу говорить. Хочу прощупать почву, но кто знает, что тогда? Сначала казалось, что темы отъезда избегаю только я. Но Фионн тоже ни разу о нем не заговорил. Молчит, решила я, чтобы не получилось, что он меня вроде как выгоняет. А теперь уже не уверена, что дело в этом.

Вернувшись из Бостона несколько дней назад, мы по обоюдному согласию снова зажили по правилам «дружбы с привилегиями». Было такое чувство, будто надеваешь привычный костюм. Вот только сидит он теперь как-то не так. На днях мы занимались сексом в душе, а выйдя из ванной, застыли посреди коридора, словно пытались сообразить, как теперь разойтись по спальням. Почему-то очень странно засыпать, не слыша, как бьется под ухом сердце Фионна. А когда мы трахались на кухонном столе, это не было похоже на обычный секс. Особенно когда Фионн неторопливо целовал меня в шею, поднимаясь все выше, к челюсти, к щеке, и наконец нежно коснулся губами уголка рта. Этот поцелуй длился дольше всех. Огромным усилием воли я заставила себя не отвечать на него. И Фионн явно тоже сдерживался. Как будто хотел гораздо большего.

Похоже было, что мы занимались любовью.

Стоило мне это осознать, как от нервов начало крутить живот. Беспокойство мучает все сильнее, толкая на признания, от которых потом уже не открестишься. И вряд ли я смогу долго их сдерживать. Даже таро бессильны. Я тасую колоду, достаю три карты, делаю расклад – а результат мне не нравится. Поэтому начинаю все заново, но каждый раз получаю одно и то же. Вытягиваю Луну, или Шута, или Десятку Посохов. У всех раскладов один и тот же смысл. Неуверенность. Страх. Решение, которое необходимо принять – и к которому я не готова.

– Ну Бабуля, – вздыхаю я, второй раз подряд запихивая Луну обратно в колоду. – Спасибо, я и так знаю, что ничего не знаю.

– Что, никаких приятных событий в будущем?

У меня екает сердце.

Подняв глаза, я вижу прямо перед собой Мэтта Крэнвелла. В руке у него букетик цветов, а по физиономии медленно расползается ухмылка.

– Может, как раз что-то неприятное видишь, а? – продолжает он, наклоняясь ближе и сверля меня единственным глазом. Второй прячется под черной повязкой – она туговата и заметно врезается ему в кожу. – Например, как пикап Эрика Донована достают из реки Платт?

Кровь стынет в жилах, кожу словно пронзают иголочки льда. Я пытаюсь себя контролировать: не отводить взгляд, не краснеть, – но как, если тело стремится раскрыть мои секреты всему миру? Я же не социопат, чтобы вести себя холодно и отстраненно, реагировать без эмоций. И я прячу подальше свою ярость. И жажду расплаты. И страх.

– Не понимаю, о чем вы.

– Да ну? Неужто не слышала новости? – присев на стул через один от меня, Крэнвелл задумчиво кивает, похлопывая себя по коленке. – Говорят, его машина скатилась с обрыва прямо в реку. Бедный мистер Донован, – глубоко вздыхает Мэтт, – его труп все еще продолжают искать. Но я уверен, скоро что-нибудь да всплывет.

– А вдруг он отправился миссионерствовать? Нести в далекие края слово Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа? – интересуюсь я, осеняя себя (надеюсь, правильно!) крестным знамением. – Но если банально упился вдрызг и по глупости отчалил в мир иной, царствие ему небесное. Он был честным, добропорядочным гражданином. Наверное. Аминь.

Мэтт усмехается.

– А ты, часом, про второй вариант подробностей не знаешь?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду его кончину. Видишь ли, на меня недавно напала какая-то девка. Ни с того ни с сего – хрясь! – Он бьет по ладони кулаком, и букет трясется. – Вот так, запросто. Но уж я-то дал ей сдачи.

– Не сомневаюсь. У вас наверняка большой опыт.

– И знаешь, что сделала эта сука? – спрашивает Мэтт. Глаза у него потемнели, голос сочится бессильной яростью. – Выколола мне глаз! – Он пялится на меня, тыча пальцем в черную тряпочку поверх пустой глазницы.

– А тут-то вы чего забыли? – фыркаю я. Мэтт медленно отнимает от лица руку, склоняет набок голову. – Хотите сообщить, что тот тип утопил свою тачку? Или растрепать всему городу, что вам якобы надрала задницу какая-то девка?

– Жену пришел проведать. Загремела сюда на несколько дней.

Меня практически слепит ярость, в которой растворяется все вокруг.

– Да уж, ее, видно, тоже мало хорошего ждет в будущем, – говорю я. Взгляд падает на букет у него в руке. – Хризантемы? Серьезно?

– А что не так? – спрашивает Мэтт, тоже глянув на цветы. Но, судя по голосу, ответ его мало интересует.

– Это погребальные цветы, болван вы лысый. Символизируют смерть.

Хмыкнув, Мэтт снова косится на букетик и швыряет его об стену, возле которой стоит урна. Цветы падают туда; несколько лепестков, кружась в воздухе, медленно опускаются на пол.

– Пожалуй, обойдусь, – говорит Мэтт, глядя мне в глаза и улыбаясь.

– Что с ней случилось?

– Да черт ее знает. – Отвернувшись, Мэтт поднимает взгляд на доску объявлений, которая пестрит брошюрами: «Проблемы со сном?», «Умей распознать симптомы стресса!», «Ты и физическая активность». Усмехаясь, он изучает их, словно ему одному понятный расклад таро. Читает тайный смысл, и все у него сходится. – Просто споткнулась и упала. Не повезло, понимаешь. Прямо как бедняге Эрику Доновану.

– Все еще не понимаю, о ком речь.

Мэтт снова поворачивается ко мне, не мигая смотрит единственным глазом.

– Интересно. Потому как…

– Роуз Эванс?

Наоми, та самая медсестра, выглядывает из дверей ортопедического отделения, и я киваю ей. Как она изменилась с нашей последней встречи! Сделала стрижку, покрасилась потемнее, а кожа прямо сияет. Она вся светится изнутри. В развернутых плечах сквозит уверенность, которой раньше не было и в помине. Покосившись на Мэтта, она смотрит на меня и говорит:

– Заходите, пожалуйста.

Я поднимаюсь со стула под ее внимательным взглядом. Опираюсь на костыли, пытаясь унять дрожь в потных ладонях. Наоми еле заметно улыбается, и я киваю в ответ.

– А все-таки, – доносится сзади, – как же ты умудрилась сломать ногу?

Я оборачиваюсь ровно настолько, чтобы поглядеть на Мэтта одним глазом.

– Да просто споткнулась и упала. Не повезло.

После этого решительно иду вперед, больше не оглядываясь.

Наоми придерживает дверь, чтобы мне было удобнее зайти со своими костылями. Как только я оказываюсь внутри, она отпускает, напоследок скользнув по Мэтту цепким взглядом сквозь толстое стекло.

– Здравствуйте! – приветливо говорит она, кладя руку мне на плечо. – Как вы?

– Нормально. А вы-то сами как?

Мне становится не по себе. А вдруг она скажет «плохо»? Вдруг чувство вины возьмет верх? И если ее ушей достигнут новости про машину Эрика, которыми только что поделился Мэтт… Но в ее глазах я вижу лишь облегчение.

– Просто прекрасно. Спасибо вам.

Мы бок о бок идем по коридору вглубь отделения.

– Да не за что. Я ничего такого не сделала, – неуверенно улыбаюсь я.

– Нет, – твердо говорит Наоми, и видно, что возражений она не примет. – Вы сделали все.

Она замедляет шаг: мы дошли до смотровой. Наоми разворачивается ко мне лицом, и в глазах у нее блестят слезы.

– Я серьезно. Огромное спасибо. То, что вы сделали, изменило всю мою жизнь. А если вдруг, – качнув головой, она легко касается моей руки, – всякие говнюки будут вас доставать…

– С ним я справлюсь. А вы приглядите за его женой, ладно? Люси Крэнвелл, она у вас тут лежит.

Наоми с улыбкой кивает, в глазах решимость.

– Конечно. Обязательно, – говорит она, открывая дверь смотровой. – Все благодаря вам, Воробей.

Обняв меня на прощание, она уходит твердым, уверенным шагом. А я стою у входа в смотровую и смотрю ей вслед. И выдыхаю, только когда она пропадает из виду. Долго-долго выдыхаю и потом делаю такой же длинный, прерывистый вдох. Сердце частит, словно гипс уже сняли и я только что пробежалась.

Я стою посреди смотровой, крепко зажмурив глаза. И тут слышу их. Его шаги в коридоре. Я узнаю их. Он еще не вошел, а я уже чувствую его присутствие.

– Привет, – говорит Фионн. Я открываю глаза. Он стоит напротив и внимательно смотрит на меня, тревожно сведя брови. – Все нормально?

– Ага. Мне просто… – Я умолкаю: в сестринской напротив две медсестры начинают громко болтать, а у нас дверь открыта. Улыбаюсь, но губы дрожат. – Просто не терпится увидеть, как там дела с мехом.

Фионн хохочет.

– Ложись. – Он указывает на кушетку. – Я и не такое видал.

Я осторожно укладываюсь, прислонив костыли к краю. Сердце по-прежнему колотится где-то в горле. Фионн вновь в своей стихии – серьезный, внимательный врач. Он вещает о том, как будут снимать гипс (вроде бы пилой и ножницами) и что надо будет ухаживать за швом. Но я не слушаю – в голове снова звучит разговор с Мэттом Крэнвеллом. Его жуткие слова. Его невысказанная угроза. Информация, которой он владеет… А вдруг знает что-то еще и просто тянет время? Вдруг подозревает, что и Фионн в этом замешан?

Нет, нужно убираться отсюда к чертям. Если Крэнвелл вознамерился мстить, я должна увести его подальше от Фионна. Ему нужна я, а значит, пора пустить его по новому следу.

И тут раздается такой пронзительный вой, что я аж подскакиваю на кушетке. Прижимая руку к груди, спрашиваю:

– Что за хрень?

– М-м-м… пила, – недоуменно сводит брови Фионн. – Я тебе только что объяснил, что буду делать. Спросил, готова ли ты и можно ли начинать. Ты сказала «да».

– Серьезно?

Выключив прибор, Фионн кладет руку на гипс, толстый слой которого мешает ощутить это ободряющее прикосновение.

– Точно все в порядке?

Нет. Не в порядке.

Вот бы эти медсестры свалили куда-нибудь… Можно было бы поговорить нормально. Наедине, черт побери! Так хочется объяснить ему, что меня сейчас словно захлестнула мощная волна и уносит в открытое море. Хочется то ли плакать, то ли рвать и метать. Но мне слишком страшно, так что я просто лгу:

– Все отлично.

По его лицу все равно пробегает тень тревоги.

– Тогда могу включать?

Я молча киваю. Включив пилу, Фионн ведет лезвием вдоль голени, короткими нажатиями погружая его в гипс и время от времени протирая спиртовой салфеткой, чтобы остудить. Взрезает твердую оболочку сначала с одной стороны ноги, потом с другой. Столько времени она меня мучила – а распадается всего за несколько секунд…

– Ну вот, – говорит Фионн. Не отрывая глаз от гипса, берет металлические щипцы и разводит его края в стороны. – Надо будет походить несколько недель на физиотерапию. Мышцы слегка атрофировались, а терапия позволит постепенно восстановиться. – Он кашляет, на миг поднимает взгляд. – Я знаю тут одного хорошего специалиста, ее зовут Джуди. И она как раз сейчас свободна. Ели захочешь…

Он сейчас словно не гипс мне ломает, а кости. Режет пополам сердце.

– Большое спасибо за заботу, – отвечаю я, и голос ощутимо дрожит. Ловлю взгляд Фионна – в нем разочарование. Он понимает, что я откажусь. – Я бы очень хотела остаться. Но мне правда пора обратно в цирк, и чем скорее, тем лучше.

– Да ничего, – улыбается Фионн. Почти той же мягкой улыбкой, какая у него бывает в минуты сомнений. Почти. – Я все понимаю. Мы ведь так и договаривались.

Схватив его за запястье, я отрицательно мотаю головой. Медсестры в комнате напротив продолжают болтать. Одну я даже вижу отсюда, она косится на меня. Похоже, внимательно следит за нашим разговором, одновременно щебеча с коллегой. Ну конечно, доктор Кейн – явно объект всеобщего пристального внимания. Полбольницы наверняка в курсе, что он меня приютил. И эти девицы только и ждут случая уловить хоть несколько слов.

На глаза от досады наворачиваются слезы. Я снова перевожу взгляд на Фионна. Черта с два я позволю ему думать, будто уезжаю не из-за того, что сделала, а по какой-то другой причине. Черта с два!

– Нет, – говорю я с нажимом, – не понимаешь.

– Да ладно, все…

– Не хочу, чтобы у тебя были проблемы, если вдруг что.

Оторвавшись от гипса, Фионн первый раз за всю процедуру смотрит мне в лицо. Смотрит, как я еле заметно качаю головой. Чувствует, как мои пальцы стискивают ему запястье. Вот теперь понял: синие глаза, моргнув, распахиваются чуть шире.

– А… понятно. Никаких проблем не будет, но теперь все ясно. Обсудим позже, – говорит он, на миг сжав мне ладонь. – Я пропишу упражнения, которые ты будешь делать, когда вернешься в цирк.

Я киваю. Слабо, вымученно улыбаюсь – но все-таки улыбаюсь. И Фионн тоже. Он пошел на риск, как рисковал уже не раз ради меня. По-своему – тихо и незаметно. Наверное, пришло время отплатить ему тем же.

– А может, у тебя получится к нам как-нибудь заглянуть? – спрашиваю я. – Проверить, правильно ли я их делаю.

Улыбка Фионна становится шире, уверенней.

– Да, – кивает он. – С удовольствием.

Месяц спустя

«Убер» отъезжает, высадив меня у входа в парк аттракционов. Прямо над головой пока еще темная вывеска: «Цирк Сильверия». Я иду мимо каруселей, игровых автоматов и ларьков. Все это еще в процессе сборки, но рабочие, которые их ставят, не обращают никакого внимания на чужака, хотя для посетителей парк еще закрыт. Кто-то из них, возможно, знал, что я приду, – а может, им просто до лампочки. Осенний воздух, кажется, слегка дрожит, наполняясь возбуждением. Радостью долгожданного возвращения домой, предвкушением первого шоу межсезонья. Через несколько дней придет время творить волшебство и делать деньги. Подойдя к небольшой гадальной палатке, я заглядываю внутрь. Вижу пустой стол с алой скатертью, задрапированные бархатом стены и внезапно ловлю себя на мысли: может, это не всеобщее предвкушение, а мое собственное?

Еще бы, чертов ты идиот. Скоро будешь трахаться с Роуз, вот организм и реагирует. Все нормально, и нечего дергаться.

Я трясу головой, словно это поможет привести мысли в порядок. Выхожу из палатки и двигаю дальше через ярмарку. Слева от главного шатра, мимо еще не собранных ларьков и аттракционов, мимо комнаты смеха, музыкальной и цепочной каруселей. Увидев в дальнем конце парка стоянку трейлеров и фургонов, ускоряю шаг. Достаю из кармана телефон, проверяю – раз уже в десятый после того, как оказался в аэропорту Мидленд возле Одессы. Вот последнее сообщение, которое я отправил Роуз:

Она так и не ответила.

Сунув телефон обратно, поправляю на плече рюкзак. Вон ее фургон на самом краю площадки, рядом с низеньким остроконечным забором. За ним – стоянка остальных фургонов. Роуз, похоже, единственная из артистов «Сильверии» предпочла в межсезонье не перебираться в этот маленький, ухоженный трейлерный поселок на собственной стоянке цирка, а остаться в парке развлечений. Ее дом на колесах сильно выделяется из ряда безликих бело-бежевых фургонов. На бортах яркая аэрография – оранжевый с переходом в розовый. Закатное небо, на фоне которого чернеет стайка летящих воробьев. В занавешенных окнах горит свет, изнутри доносится ритмичный стук. И он мне очень хорошо знаком.

Там работает складная беговая дорожка, «Эшелон страйд-6». Та самая, которую я подарил на прощание, чтобы Роуз быстрее восстановила форму. Вот она и бежит. Очень быстро.

Вообще для таких нагрузок еще рановато. Всего месяц назад я снял ей гипс, и она отправилась в путь. Труппа как раз вернулась в Техас, и они воссоединились. Подходя ближе к автодому, я хмурюсь, сердце невесть почему наливается тревогой. Сжав кулак, трижды стучу в дверь.

Шаги все так же стучат по беговой дорожке.

Я стучу снова.

Переминаюсь с ноги на ногу, несколько раз кашляю. Жду. Ничего не происходит.

– Роуз! – громко зову я, стуча еще раз. – Я в курсе, что ты любишь бегать, но, может, откроешь дверь?

Молчание. Не слышит – наверное, в наушниках. Делать нечего: берусь за ручку и тяну дверь на себя. Она открывается на пару дюймов, и тут Роуз наконец появляется. Схватившись за край двери с другой стороны, она держит ее, не давая открыть. Взгляд у нее безумный и при этом испуганный.

А шаги на звуковой дорожке не стихают.

Там есть кто-то еще.

– Док! – выдыхает Роуз, затягивая пояс халата. Откидывает с лица свежевымытые волосы. Она коротко подстриглась, и теперь они влажными колечками пляшут вокруг ее стройной шеи. Нервно покосившись назад, на звук, она снова глядит на меня. – Ты чего? Я думала, будешь только через два часа.

Чего-чего, помираю на месте от неловкости.

– М-м-м… прости, – выдавливаю я, проходясь пятерней по волосам. Отступаю на шаг, чувствуя, как лицо горит огнем. Сердце бухает о ребра, перед глазами как будто растворяется все, кроме того, что век бы мне не видеть. Например, темных влажных пятен от волос на лиловом шелке халата. Смущенного румянца. Затравленного взгляда темных глаз. – Я тебе написал, но… Ладно, извини. Не знал, что ты не одна. Я пойду.

Дурень ты, Фионн, каких мало. Сам же сказал: у вас не отношения, так чего ожидал? Обижаться не имеешь права. Просто уходи.

Я вымученно улыбаюсь, однако видеть жалость в глазах Роуз больше не могу. Надо выматываться отсюда, надо улететь первым же рейсом домой и залить душевные раны бутылкой бурбона. А этот момент мы просто забудем и снова станем друзьями, но только без привилегий. Или вообще будем общаться как врач и пациентка. Срань господня…

– Док, стой.

Тонкие пальцы Роуз мертвой хваткой впиваются мне в предплечье. Некая часть меня хочет вырваться и все-таки уйти, но я не двигаюсь с места: она шепотом произносит одно-единственное слово. Тихое, отчаянное «пожалуйста».

Я недоуменно хмурюсь, глядя, как она лихорадочно оглядывается. Тянет меня за руку обратно к фургону. Я не возражаю, но и не иду. Однако Роуз не сдается. Не отпуская моей руки, вновь открывает дверь, настороженно глянув на меня через плечо.

Захожу в автодом. В узком проходе между обеденным столиком и диваном разложена беговая дорожка, и по ней на максимальном режиме и предельной скорости бежит какой-то парень. Его голый торс с дешевыми синеватыми татуировками блестит от пота.

– А все-таки я побью твой рекорд, – заявляет он, с дебильной улыбкой глядя на Роуз.

– Я лучше пойду…

– Нет! Подожди.

Я все еще пытаюсь освободиться – Роуз не отпускает. Фальшиво улыбнувшись парню на дорожке, она подбадривает его, подняв большой палец:

– Давай, Чад, жми! Может, и правда сделаешь меня.

Чад в ответ поднимает оба больших пальца. Роуз тащит меня вперед, ближе к рулю. И отпускает, только убедившись, что я не попытаюсь протиснуться мимо и выскочить. Совсем близко вдруг раздается непонятный писк, и из-за водительского сиденья выглядывает полосатая мордочка енота.

– Э-э-э… это что, Барбара?

– Ну-у… да, – смущенно улыбается Роуз и краснеет, увидев, как я поднимаю брови в немом вопросе. – По дороге из Хартфорда как раз ехала мимо твоей клиники, а она опять пыталась туда просочиться. Но свалилась из вытяжки под крышей и поранила лапку. Не могла же я оставить ее маяться.

– И что, просто забрала с собой?

– Типа того.

– Дикую, бешеную енотиху?

Барбара согласно шипит, но Роуз отметает это «подтверждение».

– Никакая она не бешеная. И, кстати, очень даже способная. Шерил дрессирует ее вместе с пуделями. И на прошлой неделе она дебютировала на арене!

Я открываю рот, однако вопросов так много, что мозг попросту не успевает внятно сформулировать хоть один. Паузу с готовностью заполняет Чад.

– Домашний енот, прикинь! – орет он с беговой дорожки. – Офигеть, да?

Фыркнув в ответ, я снова переключаюсь на Роуз, больше не обращая ни на что внимания.

– Не надо ничего объяснять. В смысле, про Барбару я б послушал, но про него – не надо. Мы ведь не договаривались хранить друг другу верность.

– Спасибо, что напомнил, шут гороховый. Но у меня, знаешь ли, есть определенная планка, – говорит она, возводя глаза к потолку и складывая руки на груди. На миг тревожно сводит брови, но потом снова делает вид, что бесится. – И чтоб ты понимал, парни с татухами, набитыми в гараже шариковой ручкой, до нее недотягивают.

– Тогда что у тебя тут происходит?

Роуз закусывает губу, и у меня внезапно падает сердце, проваливается куда-то в желудок.

– Ну колись уже!

– Он должен сдохнуть, – еле слышно шипит Роуз, – я написала Слоан, и она так сказала. Я дала ему то, что она посоветовала. Двойную дозу.

– Чего?

– Приправила ему чуррос таким количеством спидов, что можно уложить гориллу. А он блеванул прямо на меня и начал тупо ходить кругами. Ну, я притащила его сюда и запихнула на дорожку – пусть бегает, пока я отмываюсь. Похоже, еще до этого какой-то дрянью закинулся. Трудновато было заставить его – пришлось соврать, что если он побьет мой якобы рекорд, то может трахнуть меня в задницу.

Я молча гляжу на Роуз и моргаю, пытаясь переварить все, что сейчас услышал. Чуррос. Спиды. Горилла. Трахнуть в задницу? Мотая головой, мучительно пытаюсь сосредоточиться хотя бы на той части ее тирады, что связана с медициной. И наконец выдаю:

– Ты дала ему амфетамин?

– А то! – фыркает Роуз. – Конскую дозу.

– Но… зачем?

– Он толкает «умные наркотики» в местной школе и университете, а в свободное время нещадно лупит свою подружку. При таком раскладе запросто может однажды переборщить и сыграть в ящик. Такое ведь случается: прыгал-прыгал и допрыгался. Я только рассчитывала, что с «допрыгался» все будет малость попроще.

– И что ты… думаешь теперь делать?

– Понятия не имею. – Роуз досадливо машет рукой. – Может, пускай бежит, пока сердце не разорвется? Кровь не потечет из глаз и все такое? Хрен знает, я в этом не спец.

Развернувшись, мы оба смотрим на Чада – тот работает ногами как заведенный. Снова поворачиваемся друг к другу, и Роуз, вызывающе задрав подбородок, крепче стискивает руки на груди. Мол, на меня твои суровые взгляды не действуют, и я не отступлю.

– Роуз, вряд ли он волшебным образом скончается прямо тут, на беговой дорожке.

– Ну может девушка помечтать?

– А если все-таки да? Тебя не волнует, что будет потом?

– О, у меня был гениальный план: сбросить труп в озеро на съезде с Луп-роуд. А теперь, видно, придется импровизировать. Но Бабуля была уверена: все так или иначе получится. Здорово, что ты так вовремя приехал, док. Поможешь, если вдруг что. Правда ведь?

Мрачно зыркнув на девушку, я хватаю ее за плечи – лишь на миг, удержать на месте, пока протискиваюсь мимо. Подхожу к беговой дорожке. Чад широко ухмыляется, невзирая на дикую нагрузку. Надо бы проверить у него пульс – наверняка больше двухсот ударов в минуту. Или хотя бы направить в сторону ближайшей больницы. Я давал клятву Гиппократа, в конце-то концов. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы рушить мечты Роуз? Медицинской помощи этот Чад вроде бы не просит. И уж если Роуз так расстаралась, он точно не святой. Возможно, если дать ему жить или умереть по законам естественного отбора, человечество получит больше пользы, чем вреда.

Бог ты мой…

Я устало провожу ладонью по лицу. С тревогой покосившись на Роуз, снова гляжу на бегущего парня.

– Ты как, Чад? Может, передохнешь?

– Не-а!

– Тогда как насчет погонять снаружи? На свежем воздухе?

– Да, чувак, давай! – задыхаясь, отвечает он. – Я щас готов весь гребаный мир сделать!

Я нажимаю кнопку экстренного отключения, и дорожка останавливается. Пытаясь встать на боковые панели, Чад спотыкается. Жаль, думаю я, что не рухнул мордой вниз. Разворачиваюсь, открываю дверцу автодома.

– Здорово, – говорю, – тогда наверни пока пару кругов. Мы догоним.

– Точно?

– Я же врач, а врачи не лгут.

Позади меня коротко усмехается Роуз. Я строго зыркаю на нее через плечо – она покаянно поднимает руки. Снова развернувшись к Чаду, я хватаю его за запястье и тяну к выходу. Чувствую, как бьется жилка – быстро-быстро, словно крылышки колибри.

– Мы скоро присоединимся. Честное слово.

Чад сжимает кулаки, подняв большие пальцы – видно, это у него жест на все случаи жизни, – и выходит на площадку. Глубоко вдохнув прохладный вечерний воздух, вскидывает кулаки над головой.

– Ништяк! Ну, держись, цирк с конями!

– Ништяк, – тихонько повторяет Роуз, стоя рядом.

Чад бросается бежать со всех ног.

– Хорошая скорость, – замечаю я. Мы смотрим, как он закладывает широкий круг, а потом, внезапно сменив направление, стрелой мчится к белому заборчику вокруг парка развлечений.

– Стоит накачать парня чертовой кучей наркоты и пообещать дать в задницу – и он готов на все. Даже плести салфеточки. Хотя погоди-ка, – медленно развернувшись ко мне, Роуз ехидно ухмыляется, – ты-то ими увлекся и без этих стимулов.

– Я же объяснял: думал, «Сестры» – бойцовский клуб. И потом, я не плету, а вяжу. Крючком.

– Ох, простите.

Умолкнув, мы снова наблюдаем за Чадом: он еще ускоряется. В лучах заходящего солнца его голая спина блестит от пота. Руки и ноги работают с почти нечеловеческой скоростью, скачки становятся все длиннее. Забор уже близко.

– Вряд ли ему стоит брать препятствия, – говорю я, задумчиво потирая подбородок.

– Да теперь-то куда деваться?

Парень торжествующе голосит: до цели осталось совсем чуть-чуть…

И вдруг спотыкается о камень.

По инерции летит вперед, прямо на забор. Кричит от испуга, и стайка скворцов выпархивает из куста.

– Это…

Чад с разгона валится на острые колья штакетника. Короткий животный вопль боли – и тишина. Только искрится в закатном солнце фонтанчик крови. Пронзенное тело бьется и трепыхается.

– …он зря.

Чад выдыхает – судорожно, с каким-то бульканьем. И, дернувшись последний раз, обмякает. Голова безвольно свешивается вниз, тело замирает на окровавленных кольях.

Мы долго-долго стоим и потрясенно молчим.

Наконец Роуз берется за ручку двери и тянет на себя, пытаясь закрыть.

– Н-да, похоже, препятствия – это и правда для него перебор.

– Роуз! – сердито шепчу я, придерживая дверь. Но она с не меньшим упорством продолжает тянуть. – Ну я же врач. И должен помочь ему.

– Помочь? В чем? Воскреснуть, что ли? Ну, удачи.

– А вдруг он еще жив? Надо вызвать службу спасения.

– Да ни за что!

– Но если его здесь найдут, по следам выйдут к твоему фургону. Это ты понимаешь?

Страдальчески вздохнув, Роуз наконец отпускает дверь. Но пройти не дает, вытянув руку и уперев ладонь в раму.

– Только очень-то не усердствуй, док. Имей в виду, куском дерьма он быть не перестал.

– Приму к сведению. – Я обреченно возвожу глаза к потолку. Осторожно убираю руку Роуз и первым спускаюсь по ступенькам. На площадке пусто – ни рабочих, ни артистов. Мы спешим к забору, на котором висит Чад. По мере приближения замедляем шаг, я прислушиваюсь, стараясь уловить хоть какие-то признаки жизни. Ничего. И неудивительно, учитывая тяжесть повреждений. Подойдя вплотную, мы видим, что острие кола глубоко вошло в горло. Судя по всему, перебило позвоночник. Я проверяю пульс на шее, хотя и понимаю: не может его быть рядом с обширной раной, посреди которой торчит деревянный кол, перекрывающий дыхательные пути. Кровь ручьем стекает по забору, поблескивая в косых закатных лучах.

– Да. Однозначно мертв, – киваю я, убирая пальцы с его шеи.

– Это твой врачебный вердикт? – Роуз перегибается через забор, чтобы поближе глянуть на широко распахнутые невидящие глаза, на струйку крови, текущую из приоткрытого рта. Но тут же понимает, что зря: отшатнувшись, кашляет, дабы скрыть рвотные позывы. – Как по мне, эта вот река крови говорит сама за себя.

– Давай звони в службу спасения, всезнайка.

– Сначала ты.

Снова закатив глаза, я достаю телефон. Но не спешу набирать девять-один-один. Просто рука не поднимается при виде этих огромных глаз, этой тревоги, бьющейся в их темной глубине. Вздохнув, я опускаю телефон. И спрашиваю, кивая на труп Чада:

– Роуз, что это все значит?

– Я сама начала, – отвечает девушка, намеренно не глядя туда.

– Я понял. Но зачем?

– Мог бы и догадаться. Сказала же: он вонючий кусок дерьма. Чем ты слушал?

– Не о том речь, – говорю я, твердо глядя ей в лицо. Роуз сверлит меня взглядом, склонив голову набок, но щеки у нее понемногу заливаются краской: явно понимает, к чему я веду. – Я спрашиваю, зачем ты вообще это делаешь? От вида крови тебя тошнит, и…

– Я запросто могу…

– …ты выбираешь в качестве жертв мужчин, с которыми никак не связана. Да и опыта, похоже, в этом деле маловато.

Роуз вызывающе складывает руки на груди.

– Кажется, что ты просто пользуешься удобным случаем, и каждый раз тебе банально везет выкрутиться. Просто чудо, что Эрик Донован до сих пор не всплыл со степлерными скобами в веках.

– А клево мы это провернули, – хихикает она.

– Роуз, – тихо говорю я, подходя чуть ближе, – объясни, зачем тебе это? Зачем все время рисковать, ведь тебя в любой момент поймать могут? Зачем…

– Затем, Фионн, – огрызается она, – что везет далеко не всем.

В глазах у девушки поблескивают слезы, но она их сдерживает, прячет под нарастающей злостью.

– Не всем хватает сил сопротивляться, а некоторые до этого просто не доживают.

Мы так и стоим, глядя друг на друга: Роуз со сложенными на груди руками, я с зажатым в ладони телефоном. В службу спасения звонить хочется все меньше…

– Я знаю, каково это. Мои предки творили такую лютую дичь, что я почти все детство жила у бабули. Потом она умерла, и пришлось возвращаться в этот гребаный бедлам: говнюка-папашу то сажали, то выпускали, а мама была настолько забитая и измученная, что куда уж ей обо мне заботиться. А самое страшное, что я запросто могла повторить ее судьбу, оказаться в таком же аду. Мне было пятнадцать, когда мой первый парень меня ударил.

Роуз смотрит под ноги, качает головой. Опускает руки. А когда снова поднимает взгляд, в нем не только боль от мучительных навязчивых воспоминаний. Не только решимость бороться. В нем крик души.

– И тогда я сбежала. Дождалась удобного момента и смылась. Но мне мало просто быть одной из тех, кому повезло. Потому что типы вроде Мэтта, Эрика или Чада могут попросту найти себе новую жертву, которую можно унижать и мучить – или даже убить. А как быть женщинам вроде Люси или Наоми? Или Сиенны, девушки Чада? Им недостаточно просто открыть дверь – им нужно сломать клетку. Так разве я могу отказать, если они просят помощи?

Ссутулившись, я закрываю глаза. Опускаю голову. «Помогите», – звучит в памяти ее голос, так же ясно, как в тот день. И сейчас она тоже просит моей помощи.

– Воробей. Так называют тебя эти женщины.

Роуз кивает.

– Слышал когда-нибудь о Джулии Тофане? – спрашивает она. Я качаю головой, а открыв глаза, встречаю ее пристальный взгляд. – Она жила в Италии в семнадцатом веке. Готовила яды на мышьяке и белладонне. Рассказывали, будто она растворяла их в кремах для лица, так что любая женщина могла просто прийти к ней попросить флакончик «Аква Тофана». Многие из этих женщин были похожи на Люси. Вот я и решила стать как Джулия. Какое-то время все получалось, но иногда… – Роуз умолкает, отворачивается. Смотрит неподвижным взглядом в горизонт. – Иногда человек косячит. Совершает ошибки. И я своей ошибкой погубила не того, кого хотела.

Девушка протягивает мне левую руку запястьем вверх. Там маленькая татуировка, на которую я и раньше обращал внимание: цветочек и инициалы «В. Р.». Она снова глядит на меня, и в темных глазах плещется боль. Боль потери и вины. Я, может, и не знаю всего, но запросто могу представить, в красках и подробностях. И внезапно все кусочки пазла встают на свои места. Все становится понятно.

Упорство, с которым она пытается преодолеть отвращение к крови. Полное отсутствие страха перед возможными последствиями. Даже фраза, которую она произносит всякий раз, когда я пристаю с расспросами. «Я это начала», – повторяет она. Потому что твердо решила не перекладывать ответственность на женщин, что приходят к ней за помощью. Не вешать на них вину за убийства. И потому что продолжает наказывать себя. За то, что когда-то накосячила. За то, что погубила человека, которому хотела только добра.

Я больше ни о чем не расспрашиваю. Просто привлекаю Роуз к себе и обнимаю. Но как бы крепко я ее ни прижимал, боль в груди не утихает. Я знаю, через что она прошла. Сам перенес такие же страдания, сам нажил шрамы, которые никогда полностью не затянутся. Но гораздо больнее сознавать, что я не в силах излечить от этих ран ее.

Спустя миг, бесконечно долгий, я беру ее за плечи и отстраняю ровно настолько, чтобы наклонить голову и заглянуть ей в глаза.

– Пожалуйста, вернись в фургон, – прошу я, зная, что она воспримет это в штыки.

– Нет, Фионн. Я это начала…

– Нет. Не начала.

Она упрямо трясет головой, но я все так же неотрывно смотрю в ее блестящие глаза.

– Наоборот, ты закончила. А я тебе помогаю. Но для этого надо, чтобы ты вернулась в автодом и сидела там. Я вызову скорую. Полиция, конечно, тоже приедет и увидит все как есть: тупого говнюка, который случайно погиб по собственной дурости.

Роуз издает слабый полувсхлип-полусмешок. Снова качает головой.

– Не хочу заставлять тебя подчищать за мной.

– А я не хочу, чтобы ты это делала в одиночку. Мы прошли через один и тот же ад, Роуз. Ты и я. Я хочу помочь тебе. Но единственное, что могу, – обеспечить тебе безопасность. А безопасно – вон там, внутри, – указываю я на автодом. Роуз скользит по нему взглядом, но все еще колеблется. – Свет погасишь. И не выходи, если не постучат. Ты спала, ничего не видела и не слышала.

Легонько поцеловав девушку в висок, я разворачиваю ее за плечи в сторону фургона. Она делает шаг, другой и вдруг оборачивается. И улыбается, вымученно и тревожно.

– Спасибо за помощь, Фионн.

Я коротко киваю, и улыбка становится чуть веселее. Развернувшись, Роуз идет к своему автодому. Я смотрю ей вслед в густеющих сумерках.

Никто и никогда не просил меня о помощи так, как она при нашей первой встрече. И теперь, глядя, как она забирается внутрь и гасит свет, я вдруг понимаю: никто никогда за помощь и не благодарил.

Никто, кроме Роуз.

– Ну? – спрашивает Фионн, когда я, вернувшись в автодом, плюхаюсь на диванчик напротив обеденного стола. Он откладывает в сторону крючок и черную пряжу, тревожно вглядывается мне в лицо. – Что сказал Хосе?

– Судя по всему, полиция расценивает это как несчастный случай. Никаких других версий особо нет и вряд ли будут. Чада здешние копы знают как первостатейного сукина сына, у него длиннющий «послужной список». А уж когда у него в крови обнаружат хренову тучу наркоты… что-то мне подсказывает, дальше копать просто никто не станет.

Глубоко вздохнув, я перебираю пальцами по столешнице.

– В эти выходные цирк не откроется, так что еще несколько дней могу отдыхать. Неплохой расклад, по-моему.

Фионн молча кивает, глядя на меня. Я долго, медленно выдыхаю. После несчастного случая с Чадом прошло четыре дня, и, хотя все вроде бы устаканилось, у меня в груди словно до сих пор работает турбина. Ее лопасти крутятся на ветру, вырабатывают энергию, которую некуда деть. Отчасти это, конечно, нервы. Страх неизвестности, боязнь, что меня раскроют. При этом отчасти – самое настоящее возбуждение. Отголоски эйфории: я совершила кое-что плохое – но такое хорошее! И от этого пробудилась вся мрачная и опасная магия, что живет во мне.

– Ты в порядке? – спрашивает наконец Фионн. Оказывается, я молча улыбаюсь собственным мыслям. И, наверное, дьявольской улыбкой. Но, судя по прищуру Фионна, ему нравится.

– Да, мне просто…

– Хочется что-то почесать крючком?

Я фыркаю. Фионн пытается сдержаться, но уголок губ упрямо ползет вверх. Эта кривая полуулыбка безумно заводит, меня буквально накрывает желанием.

– Звучит очень странно, учитывая ситуацию.

Склонив голову набок, док пытается понять, о чем речь. Но я лишь отмахиваюсь и даю ему подсказку, кивая на стол, где лежит пряжа.

– А кстати, это не мои ли будущие секс-качели?

– Может быть. Я подумал, надо сделать это своей первоочередной задачей.

– Да-а-а, – тяну я. Перед глазами одна за другой мелькают сцены, в каждой из которых участвуют Фионн и веревки из черной бамбуковой пряжи.

– Точно все нормально? – не унимается он. Опять щурит глаза, словно оценивает мое состояние, но я-то вижу в их синей глубине ехидные искорки.

Кашлянув, передергиваю плечами.

– Да так… энергия, понимаешь, накопилась.

– Может, позанимаешься на дорожке?

– Ну вообще-то… – мурлычу я, перекидывая ногу на ногу, сначала в одну сторону, потом в другую. Фионн, не отрываясь, следит за моими движениями. – Вообще-то я подумывала пробежаться на свежем воздухе.

– Ладно. Хочешь, присоединюсь?

– И да, и нет.

Я поднимаюсь с диванчика, снимаю лонгслив, чувствуя на себе удивленный взгляд Фионна. Оставшись в майке на бретельках, переминаюсь с ноги на ногу – мышцы уже напрягаются в предвкушении.

– Видишь ли, я… так и не сказала тебе спасибо за помощь во всей этой истории с насаживанием на кол.

Фионн вскидывает брови, пожимает одним плечом. Пытается изобразить невозмутимость – ну уж как может.

– Да вроде бы сказала.

– Я имею в виду настоящее спасибо.

Прямо видно, как до него наконец доходит. Синие глаза темнеют и уже не отрываются от моих. Жилка на шее начинает пульсировать. Он медленно поднимается с дивана, но я вытягиваю руку поперек, останавливая его.

– Нет уж, док, погоди. Разве я сказала, что будет легко? Здесь вообще-то цирк, так давай немного поиграем. Тебе понравится – я знаю, что говорю. Ты даже сам это утверждал.

Я медленно, лениво растягиваю губы в улыбке. Никуда не тороплюсь – стою, рассматриваю ногти с облупившимся лаком. Долго, бесконечно долго выдыхаю. Скольжу взглядом по Фионну, снизу вверх. От босых ног в носках к мускулистым бедрам, обтянутым джинсами, к тонкой талии, к бицепсам, которые, кажется, вот-вот прорвут ткань рубашки. К шее, на которой перекатывается кадык, и наконец к глазам. Почти черные, они намертво прикипели к моему лицу.

Я делаю шаг к нему. Шепчу:

– Закрой глаза.

Фионн нехотя подчиняется.

– Чур, не подглядывать!

Он размашисто крестится. Я хихикаю, и он тоже расплывается в улыбке.

– Ну-ну, так я тебе и поверила.

– Клянусь, не буду! Я же доктор, а доктора не лгут.

– Да, конечно. Давай-ка напряги свой докторский мозг и досчитай до тридцати. Потом можешь открывать.

Фионн чуть приоткрывает один глаз, чтобы подозрительно глянуть на меня.

– Эй, я что сказала!

– Хорошо, хорошо! – сдается он, поднимая руки. – Раз, два, три…

– Медленнее.

– Четыре… – Он замедляет счет, а я на цыпочках крадусь к двери. – Пять…

Спускаюсь по ступенькам и бесшумно вылезаю.

– Шесть…

Я закрываю дверь. И со всех ног бросаюсь бежать.

Мимо фургонов, выключенных игровых автоматов и неподвижных каруселей. Влево, за угол здания – отсюда можно наблюдать за Дороти. Ну разумеется, Фионн выходит задолго до того, как досчитал бы до тридцати. Крутит головой туда-сюда, потом смотрит под ноги. Похоже, умудрился-таки разглядеть на утоптанной дорожке мои следы – идет точно в мою сторону.

– Ну пройдоха, – шепчу я, хитро улыбаясь. И отступаю, растворяясь в темноте.

Сегодня здесь топчется несколько рабочих: подтягивают крепления на каруселях, заполняют игровые автоматы призами – открытие хоть и отложили, но готовиться надо. Никто из них даже не глянул, как я, прокравшись мимо всех аттракционов, возвращаюсь назад, чтобы поравняться с Фионном, который как раз показывается из прохода между игровыми автоматами. Захожу ему в тыл и некоторое время иду следом. А когда он, потеряв след, замедляет шаг и смотрит совсем не туда, куда надо, я наскакиваю сзади и хватаю его за руку.

– Иисусе, что за… ты чего так пугаешь-то? – выдыхает он. От волнения ирландский акцент становится заметнее. – Ну что, я выиграл?

– Ну щас!

– Тогда что ты делаешь?

– Шалю с тобой.

– А это что такое? – спрашивает он, приподнимая руку, за которую я его поймала. Наши пальцы переплелись. – Нарушаем правила, а? По факту мы сейчас на публике. И держимся за ручки.

– Да ну? – Я хлопаю ресницами, но Фионн отвечает невозмутимым взглядом. – И ты меня за это накажешь?

Его глаза, озера тьмы, поглотившей яркую синеву, полыхают желанием.

– Да.

Я улыбаюсь широко-широко, так, что болят щеки. Глажу его по груди.

– Сперва поймай.

Еще не договорив, я разжимаю пальцы и, развернувшись, бросаюсь в сторону ларьков с едой. Фионн преследует меня по пятам, я слышу, как стучат его подошвы. Чувствую спиной его тяжелый взгляд, жадный охотничий азарт.

Но он не ориентируется в этом парке так, как я.

А я знаю здесь каждый поворот и закоулок. Каждую потайную дверцу. Каждый закуток, каждый темный угол, где можно укрыться. Малость попетляв между построек и увеличив дистанцию, я ныряю в подсобку за ларьком с хот-догами. Дышу часто, тяжело и зажимаю рот ладонью, чтобы снаружи не было слышно. Вот Фионн бежит мимо – а потом тишина, только сердце безумно грохочет в ушах. Наконец оно успокаивается, и я вылезаю из тесной каморки.

Крадусь тихонько, медленно, почти припадая к земле. Останавливаюсь, напряженно слушаю. Снова делаю несколько шагов, опять прислушиваюсь. Все тщетно – ничего не происходит. Выглядываю из проема между ларьками, но Фионна не видно. Вокруг ни звука, ни намека на движение.

В голову лезут тревожные мысли. А вдруг он просто сдался? Или рассердился из-за нарушенного правила? Ну точно, ушел назад к Дороти. Я прямо вижу, как он настраивает беговую дорожку на милю в четыре минуты, а после плюхается на мой диванчик с пакетом орешков и мерзким овощным смузи. И начинает вязать мне съемный подвес для складного столика, попутно включив «Любовь на выживание» на айпаде. И все это мне жутко нравится, сама не знаю почему. Зеленая жижа нравиться не может, потому что хлебнуть ее – все равно что лизнуть истоптанную траву возле каруселей. И нет, я вовсе не пробовала – по крайней мере, пока не проиграла спор Базу.

Сомнения одолевают все сильнее. В последний раз оглядев безмолвные ряды ларьков, я выпрямляюсь и поправляю джинсы. Долгим выдохом сдуваю со лба челку, а потом тихо, осторожно выдвигаюсь обратно, в сторону каруселей.

Однако не успеваю сделать и дюжины шагов. В меня врезается что-то тяжелое, на талии будто смыкается стальное кольцо. Жесткой ладонью мне зажимают рот, не дав даже крикнуть. Поднимают и одним рывком затаскивают в ларек, освещенный тусклой лампочкой.

– Думала, я тебя не найду?

У меня мурашки бегут по шее от его шепота, его дыхания. Пульс резко учащается. Я всхлипываю, но мужская ладонь глушит звук. От резкого пинка захлопывается дверь, и мы оказываемся в полутьме.

– Ну что… – говорит Фионн, и его голос, уверенный и твердый, как ножом режет воздух. Поставив меня на пол, но не отпуская, он подходит к стойке, притискивает меня к ней бедрами. Задом я чувствую его мощную эрекцию, и от желания живот сводит тупой болью. – Покажешь, что я такое выиграл?

Он все еще зажимает мне рот, и я часто, неровно дышу ему в ладонь. Закрываю глаза, когда он легонько берет губами краешек моего уха. И голова идет кругом от его шепота, нежного и угрожающего:

– Ты обещала сюрприз, если поймаю. Сгораю от любопытства.

О боже, пусть этот миг никогда не кончается! Это предвкушение, эта страсть, полыхающая так ярко, что спалит все правила и условия, если мы плеснем туда еще хоть капельку горючего. Сейчас, в этот миг, нет ни разума, ни мыслей насчет «потом». Сейчас можно только сдаться. И плевать на последствия.

Медленно, не торопясь, Фионн разгибает пальцы, отводит ладонь от моих губ.

– Покажи. Мне.

Сердце подскакивает куда-то к горлу и там остается. Скинув туфли, я одной рукой расстегиваю пуговицу на джинсах. Веду вниз молнию, с трудом заставляя себя не торопиться. Вот она расстегнулась до конца, и я, стянув джинсы вниз вместе с трусиками, вылезаю из них.

– Проверь карманы, – шепчу я, пока он сам не сообразил.

Все так же опираясь рукой о стойку, чтобы я никуда не делась, Фионн другой хлопает себя по карманам. Наконец издает грудное «хм-м», прижимаясь ко мне бедрами, я буквально чувствую спиной, как вибрирует звук. Заводит вперед руку с маленьким флакончиком так, чтобы я видела.

– «Боун-Ярд, лубрикант с эффектом спермы», – читает он этикетку. – Надо признать, с медицинской темой ты угадала. Мне нравится.

Какое-то время он не двигается. Я прячу порочную ухмылку, слыша, как он ставит бутылочку на стойку и делает шаг назад. А потом его пальцы сжимают мне ягодицы и разводят их в стороны. Я театрально щелкаю пальцами.

– Сюрприз!

– Твою ж мать, Роуз… – выдыхает Фионн. Я оборачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Я знаю, на что он так неотрывно смотрит. На цветную ручку вибрирующей анальной пробки, которую я вставила глубоко в зад.

– Я решила добавить еще и цирковую тему. Ну, уж как получилось.

С трудом сглотнув, Фионн все-таки переводит взгляд на мое лицо. Синие глаза почти почернели, зрачки расширены.

– Помнишь, я сказала, что обещала Чаду дать в задницу? Ты вроде бы так заинтересовался, вот я и решила, что немного анала тебе тоже понравится. Но если я ошиблась и это не твое…

Фионн еще плотнее припирает меня к стойке, прямо впечатывается бедрами. Его мощный твердый член трется о ручку игрушки.

– Еще как мое, уж поверь.

Еще раз двинув бедрами, он снова делает шаг назад и берется за ручку. Между ног у меня ноет, клитор начинает пульсировать, умоляя о разрядке. Внутри уже просто клокочет от желания, и я готова взмолиться: «Включи вибро!» Но сдерживаюсь – пусть играет на своих условиях.

И он играет.

Тянет за длинную изогнутую ручку, на пару дюймов вынимая игрушку из моего зада, и тут же толкает обратно. И еще раз. И еще. Свободной рукой нажимает мне на спину, заставляя нагнуться, лечь животом на стойку. Нежно проводит рукой вдоль позвоночника. Я опускаю голову на сложенные руки, прерывисто дышу. Как же дико хочется, чтобы меня оттрахали! Медленные мучительные толчки продолжаются, и горячая смазка уже течет по бедрам. С губ срывается стон, когда Фионн вгоняет игрушку на максимальную глубину. А потом вытаскивает полностью, так медленно, что я уже готова умолять в голос.

– Стой на месте, – шепчет он. – И не двигайся.

Я все-таки чуть оборачиваюсь и вижу: он кладет пробку в раковину, тщательно моет с мылом и насухо вытирает бумажными полотенцами. Закончив, поворачивается ко мне.

– Когда я залью тебе зад спермой, вставим эту штучку обратно. А пока тебе придется ее подержать. Так что открой ротик пошире.

Все это просто офигенно – до фразы «открой ротик». Я морщу нос. Не то чтобы я была совсем против… просто не уверена. И вдруг меня осеняет идея, как добавить аппетитности. Скольжу взглядом по стойке, и Фионн, заметив это, ухмыляется: я смотрю на автомат для сладкой ваты.

– Ладно, – говорит он, – что надо делать?

– Нажми кнопку и поверни рычаг вправо до упора.

Фионн проделывает все это, и мотор с жужжанием запускается. Нагреватель внутри начинает крутиться.

– Теперь насыпь сахара, банки вон там, – киваю я на полку рядом.

– Какой цвет предпочитаешь?

– Пусть будет сюрприз.

Коварно ухмыляясь, он берет с полки банку с розовым сахаром. Следуя моим инструкциям, набирает сколько нужно, и через пару минут я командую выключать и сыпать сахар в центр барабана.

– Теперь включи обратно и, как пойдет вата, наматывай на что-нибудь.

Готовая вата начинает выползать из отверстия нагревателя, и мы оба хохочем, глядя, как Фионн наматывает ее на мою пробку. Я объясняю, как ее крутить, чтобы получился шар, но примерно половина накручивается ему на руку. И все равно он улыбается, широко и радостно, наматывая на игрушку новые и новые розовые волокна, пока сахар внутри не заканчивается. И только после этого отключает автомат. Моя цветная анальная пробка превратилась в облачко сладкой ваты.

– Так лучше? – спрашивает Фионн. И улыбается, когда я в ответ приоткрываю губы.

Вставляет туда обмотанную розовым игрушку, и рот наполняется безумной сладостью. Я блаженно опускаю веки, а подняв, вижу, что Фионн смотрит на меня жадным, хищным взглядом. Медленно-медленно вынимаю изо рта пробку, теперь покрытую влажно блестящим розовым сахарным коконом.

– Никогда еще, – говорю я, протягивая ему пробку, – я не ела сладкую вату, пока меня трахают в зад. Это же мечта любой циркачки!

Фионн наклеивает сверху еще клочок ваты, который держал в руке.

– Да ладно? – Он встает позади меня и расстегивает ремень.

– Ну… нет. Наверное, только моя.

– Я тоже никогда не трахал в зад женщину, которая в это время ест сладкую вату, – сообщает Фионн. Открывает флакончик со смазкой и брызгает прохладной вязкой жидкостью мне между ягодиц. – Так что, похоже, мы равны.

Я подмигиваю ему, обернувшись через плечо, и подчеркнуто медленно провожу языком по обмотанной розовым пробке. И только потом отворачиваюсь. Предвкушение бежит по венам, гудит, словно электрический ток. Сладость во рту просто идеально сочетается с прикосновениями: Фионн проводит по залитой лубрикантом щели самым кончиком члена, чтобы и его смазать. Наслаждается каждым мгновением, дразня, обводит сжатое колечко, а потом опять ведет вверх и вниз. Вверх и вниз, снова и снова. Он никуда не торопится. Поглаживает мне руку, безмолвно требуя добавить ваты на игрушку. Я киваю, вытягиваю из автомата еще, наматываю сверху. Кончик члена в это время неспешно, ритмично вжимается в мою дырочку. И как только я засовываю игрушку обратно в рот, Фионн толкается внутрь сквозь тугое кольцо мышц.

– О господи боже! – шипит он. Вошел пока только головкой, а я уже тяжело, прерывисто дышу: дико хочу еще. – Роуз! Твоя тугая попка – это чертов рай!

Он входит чуть глубже, и я не сдерживаю стона.

– Скажи, чего ты хочешь.

С этими словами он полностью выскальзывает, и я недовольно хнычу. В ответ слышу ехидный смешок – и клянусь, кровь в жилах вспыхивает раскаленной лавой. Он снова прижимает головку к колечку мышц и входит, на этот раз глубже. Меня уже буквально трясет. Вынув игрушку изо рта, я отвечаю:

– Чтобы ты отымел меня так, как давно хотел, – и не думал о том, что будет дальше.

Фионн замирает. Снова оглянувшись, я ловлю его взгляд. И кажется, что именно сейчас разлетелась вдребезги скорлупа, за которой он прятался. А из-под осколков и обломков выбирается на свободу нечто хищное, жестокое.

– Если захочешь, чтобы я прекратил, скажи или шлепни по руке, – цедит он сквозь зубы. Я молчу. Отрываю новый клочок ваты, накручиваю на игрушку, касаюсь высунутым языком. А потом включаю вибрацию и отворачиваюсь.

В полутьме раздается низкое, хриплое рычание, и Фионн резко входит на всю глубину.

Вот. Вот чего я хочу. Чтобы он размашисто, мощно толкался внутрь. Стискивал мне бедра так, чтобы синяки от пальцев остались. Он вонзается в меня, снова и снова. Выходит полностью и резко вгоняет член до самого основания. Имеет меня, не думая о том, что будет дальше. Что нас ждет завтра и какие правила мы сейчас нарушаем. Он меняет ритм, ускоряется. Еще быстрее. Еще жестче.

Вынув игрушку изо рта, я буквально вою: он безжалостно, грубо вколачивается в мою тугую дырочку. А пробка все еще вибрирует. И я, сунув руку между животом и стойкой, прижимаю игрушку к клитору, наплевав, что тонкий металлический край больно врезается в предплечье. Напряжение растет внутри, поглощая меня целиком – плоть, кровь, мысли. Где-то в самом центре моего существа зарождается оргазм, и я кричу во весь голос, уже не думая, где мы и кто может услышать. Но твердая мужская ладонь зажимает мне рот, ловит рвущийся наружу вопль. А потом Фионн прикусывает мне кожу между шеей и плечом, продолжая вбиваться внутрь – дико, яростно, отчаянно. Перед глазами рассыпаются искры, и я бурно кончаю. Легкие горят огнем, каждая мышца натянута до предела. Стискиваю член в горячей глубине, и Фионн сдавленно рычит мое имя. Толкается изо всех сил, максимально глубоко, и толстый член, пульсируя, извергает сперму мне в зад. Все, как и было обещано.

Замедляя движения, Фионн тяжело опирается о стойку по обе стороны от моей головы. Руки у него дрожат. А мое тело будто стало совсем невесомым, кости растеклись, как вода, а мысли ясные и спокойные. Только фоном гудит белый шум, похожий на радиопомехи.

– Ох, черт возьми, Роуз! – выдыхает Фионн, выпрямляясь. Дыхание еще прерывистое, тело никак не может прийти в себя. Медленно-медленно он начинает вынимать из меня член. Я оборачиваюсь – он во все глаза наблюдает за процессом. Когда головка выскальзывает, он вынимает пробку у меня изо рта, выключает вибрацию. И вставляет мне в попку. Я хрипло выдыхаю его имя.

– Ну, я же говорил, что кончу тебе в зад и заткну его этой штукой, – шепчет он, вводя игрушку глубже. Я всхлипываю: возбуждение опять нарастает где-то глубоко, в самой утробе. – Моя сперма останется внутри, где ей и место. Когда мы вернемся в фургон, я отымею тебя снова. А пока, – Фионн переворачивает меня на спину и широко разводит мне ноги, – хочу еще подсластить твою другую дырочку, и так сладенькую.

Я завороженно смотрю, как Фионн отрывает клочок сладкой ваты, кладет на язык. Опускает голову между моих ног. И, глядя мне в глаза, медленно облизывает набухший, пульсирующий клитор. Его ладонь лежит на внутренней стороне моего бедра, и я, опустив руку, накрываю ее своей. Наши пальцы переплетаются, Фионн сжимает их и не отпускает. И именно в этот миг, когда он не сводит с меня глаз, а желание снова вскипает в крови, становится ясно: когда речь о Фионне Кейне, я готова нарушить любые правила.

И впервые позволяю себе задуматься: вдруг он однажды захочет того же?

Год спустя

Кинув телефон в сумку и стянув футболку, я убираю то и другое в шкафчик. И направляюсь к рингу, проталкиваясь сквозь толпу. Думай о поединке, говорю я себе, пролезая между канатов, слушай комментатора – он сейчас будет вас представлять и напоминать правила. Сосредоточься на сопернике.

Но ничего не выходит – все мысли только о Роуз.

Я пытался отгородиться от нее расстоянием. Но почему-то надолго не удается. Раз за разом возникает новый повод для встречи. Взять хоть свадьбу Роуэна и Слоан: я так уговаривал себя расслабиться, дать нам обоим выдохнуть. А в итоге что? Потрахались прямо в ванной комнате отеля «Лейтонстоун». Мы как раз завезли туда выпивку накануне их свадьбы-сюрприза, и не прошло и десяти минут, как я уже впился поцелуем ей в сосок, погрузив член в жаркую влажную глубину. Я уж молчу про саму свадьбу. Роуз в платье подружки невесты выглядела просто крышесносно, ее улыбка светилась радостью за подругу и моего брата. И тем же вечером в подсобке бара я так жадно вылизывал ее между ног, словно это было последнее лакомство в моей жизни. Да и в ратуше, когда Лахлан и Ларк внезапно заключили брак, я бы нашел способ повторить, если б мы с Роуз приехали. Но дело не только в сексе. Если уж начистоту, секс лишь приятный бонус. Штука в том, что я каждую минуту хочу быть рядом с Роуз. Она такая смешная и находчивая, такая непредсказуемая. Она живет с душой нараспашку, любит каждую частичку себя – и не боится это показывать. Принимает все, что в ней есть, от безумного темного хаоса до искристого света. И главное, рядом с ней я начинаю думать, что мог бы так же принять и себя, и окружающий мир. Принять все то, что так привык скрывать и загонять поглубже, – все свои тайны, все жестокие порывы. А она их как будто чувствует. И ни капли не боится.

И это день ото дня подтачивает мои собственные страхи. Их место занимает жажда, которую мне не подавить, даже если б хотелось. Жажда быть рядом с Роуз. Жажда чего-то большего, чем у нас есть сейчас. Она поглощает меня постепенно и без остановки, клеточку за клеточкой.

Мне мало наших встреч, катастрофически мало. Когда Роуз нет рядом, я буквально на стенку лезу. Чертовски не хватает ее в доме, который только с ней и стал уютным. Я так извелся от тоски, что стал ухаживать за ее растениями, и они теперь цветут и пахнут на случай, если она вдруг заглянет. Такое бывает редко, хотя она и решила пару месяцев провести в Бостоне: сезон кончается, и цирк скоро прекратит гастроли. Сама Роуз, когда эта тема всплывает в разговоре, ограничивается намеками.

– Я тут подумала, может, зависнуть ненадолго в Бостоне? Поглядеть, что в нем такого интересного. До сих пор обидно, что не смогла приехать на свадьбу Ларк и Лахлана, да и отдохнуть уже пора, – небрежно передернув плечами, сказала она, когда мы первый раз заговорили об этом, болтая по фейстайму. – Барбара отлично вписалась к пуделям Шерил, близнецы могут взять погонять мои мотоциклы, пока я выдыхаю. А Базу нужен глоток свободы. У него теперь есть права, так что одолжу ему Дороти. И мама его заодно чуток отдохнет, – продолжила Роуз, когда мы созванивались в следующий раз. – И потом, Лахлан сказал, у него квартира стоит пустая. Надо же, чтобы кто-то за ней приглядывал, а?

– Ну да, – ответил я, тоже изображая невозмутимость. – Логично.

– Я нашла работу в Согусе – временную, Хосе подогнал. Но Роуэн недавно предложил поработать у него в «Троих на борту», когда тут закончится Ярмарка ужасов. В ресторане каждый день полный зал, и Роуэн говорит, если я готова учиться, то очень его выручу. Ну, если уж я помогала Хосе рулить цирковой труппой, то с рестораном как-нибудь справлюсь. Как думаешь? Стоит попробовать себя в новом деле?

Я ляпнул в ответ что-то ободряющее, но нейтральное, чтобы не показывать волнения. Вдруг оно ее отпугнет? Этого я хотел меньше всего. А на самом деле… был просто на седьмом небе. И с того момента не прекращаю об этом думать. Ни на работе, ни дома, когда лежу и пялюсь в темноту, предаваясь смелым фантазиям о каком-то другом будущем.

Ни даже сейчас.

Мой кулак с хрустом впечатывается Нейту в щеку, и голова у него откидывается вбок. Изо рта брызжет слюна, но на ногах он держится. По крайней мере достаточно долго, чтобы я добавил еще и по ребрам.

Толпа вокруг оглушительно ревет. У меня словно жидкий огонь бежит по венам под блестящей от пота коже. Бью хук справа – господи, какой же кайф! Мысленно я возвращаюсь в тот день, когда штопал этому Нейту морду после поединка, а Роуз смотрела. И вот этим своим «заглядывай ко мне в лавку» он умышленно действовал мне на нервы. Я бью снова, джебом. И еще раз. Когда Нейт решил бросить вызов Кровожадному Кейну и попытаться отнять лавры первенства, я решительно встал на защиту своей победной серии.

Нейт начинает уставать. Удары слабеют, ноги работают медленнее. Я делаю финт джебом, чтобы обмануть его, и бью еще хук справа – мощно, со всей силы. Кулак врезается Нейту в челюсть. Голова у него запрокидывается, и он без сознания падает на маты.

Вот теперь я доволен.

Толпа буквально звереет. Нейт бессильно мотает головой туда-сюда, скользит ногами по заляпанному кровью полу. Но подняться не может.

Победно вскинув руки над головой, я делаю круг по рингу. Выпячивая капу, щерюсь в улыбке – наверное, недоброй. А потом все-таки загоняю поглубже тьму, что с каждым боем все сильнее разрастается внутри. И склоняюсь над человеком, лежащим у моих ног, – ему нужна помощь. Когда он приходит в себя, я уверяю, что очень сожалею. Хотя на самом деле это не так.

– И снова знатное шоу! – Том радостно хлопает меня по плечу. Приятели Нейта осторожно уводят его с ринга.

Я разматываю бинты на костяшках, проверяя, сильно ли им досталось. Сейчас, когда адреналин схлынул, руки постепенно наливаются болью.

– Спасибо.

– Через месяц как, повторим?

Я киваю, и Том довольно улыбается. Протягивает чистое полотенце – оказывается, мне рассадили лоб, а я и не заметил.

– Вам бы, доктор Кейн, заняться этой царапиной. Наложить пару швов. А выигрыш заберете завтра, у меня в конторе.

По лицу течет кровь. Зажимая рану полотенцем, я пролезаю между канатами и иду сквозь толпу. Зрители хлопают меня по спине, скандируют мое имя. Время от времени я благодарно киваю, хотя прихожу сюда не ради внимания. И не ради денег.

Я здесь отпускаю порезвиться зверя, что живет внутри. А хочет он на самом деле только одного: любой ценой добраться до Роуз.

Пульс подскакивает от одной мысли, что мы скоро увидимся. Я пытаюсь ее отогнать, заходя в туалет: крошечный, обшарпанный, пропахший мочой и пивом. Оккупировав одну из двух раковин, принимаюсь за дело. Все отработано до автоматизма: вымыть руки, надеть перчатки, продезинфицировать рану. Потом я вдеваю нить в кривую иглу и поднимаю глаза к зеркалу. Подавшись ближе, начинаю сам себе накладывать шов.

– Отличный бой, доктор Кейн, – раздается за спиной. И чудовище, что сидит во мне, вцепляется когтями в ребра.

– Мистер Крэнвелл.

Я отстраняюсь от зеркала, туго затягиваю узелок. Мы встречаемся взглядами. Крэнвелл теперь ходит с искусственным глазом поверх импланта, который, насколько я знаю, ему ставили аж в Омахе. Выглядит почти как нормальный, с незначительными отличиями. Оба глаза, и здоровый, и искусственный, внимательно смотрят на меня.

– Выглядите прекрасно. Как себя чувствуете?

– Уж получше, чем вы. – Он косится на мой рассеченный лоб.

Негромко хмыкнув, я вновь принимаюсь за рану. Игла вонзается в кожу, но для тьмы, таящейся внутри, эта боль как желанное лакомство. Она делает то, что должна: оттягивает внимание на себя, не давая свернуть Крэнвеллу шею.

А тот наблюдает за мной, опершись спиной на соседнюю раковину и сложив руки на груди.

– Ну да, я слышал, что наш добропорядочный городской эскулап – мастер не только зашивать раны, но и наносить. Решил вот глянуть своими глазами. Факт, зрелище что надо.

Я молча киваю.

– А как думаете, Эрик Донован так же храбро бился, когда ваша маленькая подружка его приканчивала?

Я резко оборачиваюсь, вскидываю на Крэнвелла глаза. В ушах грохочет пульс, желание выдрать ему позвоночник через рот становится нестерпимым. Спасает меня удача, чистая случайность: в туалет заходит какой-то тип. Он не замечает, какими взглядами мы сверлим друг друга. Не видит, что я еле сдерживаю ярость, не видит ухмылки Крэнвелла, которую так хочется одним ударом стереть с мерзкой рожи.

– Понятия не имею, о чем вы, – цежу я сквозь зубы, едва только незнакомец скрывается в одной из кабинок.

Ухмылка становится еще шире.

– Ну конечно. Так она, значит, не ваша подружка? А говорили, что да. Ну, тем лучше для вас. Вы заработали идеальную репутацию, не надо портить ее связью с девицами вроде Роуз Эванс.

Меня начинает трясти, как от удара током.

– Я хотел сказать, что не имею ни малейшего понятия об Эрике Доноване. Вы не хуже всех остальных в этом городе знаете, что его так и не нашли. Только его машину. Так с какой стати задаете мне эти вопросы?

– Ох, простите. Не подумал. – Он склоняет голову набок, нехорошо сощурившись. – Но вы уверены? Все-таки она два месяца у вас прожила, может, замечали что-нибудь… не то?

– Если вы меня допрашиваете, – я разворачиваюсь обратно к зеркалу и начинаю новый шов, подавляя ярость, чтобы рука не дрожала, – то должен сказать, делаете это как жалкий дилетант. Очень непрофессионально. Но ничего удивительного, если вспомнить, как именно вы покинули офис шерифа.

Крэнвелл с усмешкой потирает небритый седеющий подбородок.

– Не-а, доктор Кейн, не допрашиваю. Так, решил просто поинтересоваться. Очень уж странно получается, как по мне: эта пташка появилась в «Шайртоне» ровно в тот момент, когда Донована в последний раз видели живым. И чтобы фитюлька вроде Роуз Эванс покупала себе здоровенный охотничий нож? Бред какой-то. Хотя кто знает…

Смерив его холодным взглядом, я снова втыкаю иглу себе в лоб, затягиваю узелок очередного шва.

– Уверяю вас, мистер Крэнвелл, я не знаю, о чем вы говорите. И сами вы тоже вряд ли знаете. Эрик Донован пропал. Он может быть где угодно. Мог вообще умотать куда-нибудь в Мексику. А вот ваши завуалированные обвинения очень и очень серьезны.

Крэнвелл ухмыляется до ушей. Хищник, готовый разорвать соперника, оказавшегося на его территории. В каждой складке его обветренной кожи, в каждом движении суставов и мышц таится угроза.

– А вам известно, что вот это со мной сотворила тоже пигалица вроде нее? – показывает он на свой искусственный глаз. – Какая-то девка. Вмазала мне, а потом ткнула прямо в глаз. Ни за что ни про что. Абсолютно без всякой причины нарушила границы моей собственности.

– Судя по всему, вы не знаете, кто она. И кому же могло прийти в голову без всякой причины вас ударить? Вы-то ведь никогда так ни с кем не поступали, верно? – говорю я, затягивая очередной узелок. Промокаю кровь со лба, чтобы не мешала шить дальше. – Ах да, я слышал, Люси уехала к родителям в Миннесоту и забрала с собой детей. Ужасно жаль, что ваш брак распался. Интересно, что же могло к такому привести?

Лицо Крэнвелла на миг искажает ярость. Но напасть он не решается: в туалет заходят двое парней, с которыми мы вместе посещаем спортзал. Увидев меня, они приветливо кивают.

– Без понятия, – наконец бросает он.

– Ну разумеется. А теперь прошу прощения, меня ждут дела. Да, и еще, мистер Крэнвелл, – говорю я, меря его взглядом с головы до ног и обратно, – боюсь, больше не смогу принимать вас у себя в клинике. Надеюсь, вы понимаете.

Выразительно глянув напоследок ему в лицо, я снова оборачиваюсь к зеркалу. Надо сосредоточиться на своем отражении, изо всех сил натянуть собственную цепь. Иначе сорвусь с нее и убью стоящего рядом типа.

– Что ж, это к лучшему для нас обоих, – кивает он и хлопает меня по плечу в тот момент, когда игла входит в кожу. Острый кончик болезненно цепляет что-то внутри. – Хорошего вечера, доктор Кейн.

Он выходит, и я не смотрю ему вслед. Вместо этого накладываю последний, десятый шов. Теперь они дугой тянутся от кромки волос надо лбом до распухшего верхнего века. Закончив, собираю инструменты и расходники, выбрасываю использованные перчатки, марлевые салфетки и полотенце в алых пятнах. Надеваю рубашку и худи, несколько раз плескаю в лицо водой. А потом, ухватившись за края раковины, подаюсь вперед, к потертому, исцарапанному зеркалу. Такое чувство, что я больше не знаю того, кто глядит на меня оттуда. И, может быть, мне это даже нравится.

Больше ни с кем не разговаривая, иду домой – а там сразу же в душ. Несмотря на боль и гнев, вопреки мучительной тревоге я продолжаю думать о Роуз.

Закрываю глаза и вижу ее лицо: губы чуть раскрыты, глаза из-под полуопущенных век смотрят на меня не отрываясь. Я слышу ее стоны, чувствую, как она касается моей спины, гладит по плечам. Сжав в кулаке член, представляю, как вонзаюсь в ее жаркую тесную глубину. В голове звучат ее вопли на пике наслаждения – то громче, то тише, и в том же ритме я двигаю рукой. Все ощущения такие четкие, такие реальные. Мягкость ее кожи под моими пальцами, торчащие соски, румянец на щеках. И не могу удержаться. Здесь и сейчас, в своих фантазиях, я склоняюсь над ней. Все ниже и ниже, и, в конце концов накрыв ее рот губами, растворяюсь в поцелуе, который представлял себе уже невесть сколько раз. И именно он, этот нарушенный запрет, швыряет меня за грань. Яйца на миг каменеют, а потом член, пульсируя, извергает на кафель белесую струю спермы. Я рассыпаюсь на части и еле стою под горячей водой, держась одной рукой за стенку. И все из-за воображаемого поцелуя. Нет, мне мало того, что она отдает. Я хочу ее всю, без остатка. Хочу поглотить, уничтожить все преграды между нами. И наконец почувствовать себя собой.

Прижимаясь ноющим лбом к прохладной плитке, я стою под душем, пока вода не становится холодной.

Поспать толком не удается. Слишком я взвинчен встречей с Крэнвеллом, слишком волнуюсь перед поездкой. А на следующий день все, будто назло, происходит медленно-медленно. Самолет еле ползет в небе, очередь на аренду машин тянется бесконечно, по городу тащусь в разы дольше, чем надо. Надеясь объехать пробки, я прокладываю альтернативный маршрут до Саут-Энда. Там квартира Лахлана, та самая, которую он предложил Роуз, когда сам переехал к Ларк. Но, разумеется, все равно попадаю в пробку – в час пик в Бостоне иначе не бывает. Ужасно боюсь, что не успею, и она уйдет на работу. Поэтому бросаю машину за три дома от нужного. С собой у меня, слава богу, только рюкзак. Вскинув его на плечи, я пускаюсь бежать. Туда, к Роуз.

Взлетаю на пятый этаж. Лоб мокрый от пота, свежая рана пульсирует в такт сердцу.

– Роуз! – зову я, барабаня в дверь. – Эй, Роуз!

– Иду! – откликается она. Голос взволнованный. Легкие шаги по паркету быстро приближаются, щелкает, провернувшись, замок. Дверь распахивается.

– Срань господня! – выдыхаем мы одновременно.

Она тревожно оглядывает мой шов, ссадины на лбу и скуле.

А я пялюсь на ее жуткое, чудовищное лицо – и невероятно соблазнительное тело. В жизни не видел в одном человеке таких контрастов.

На ней черный кружевной лифчик и такие же трусики. Ее фигура – настоящая симфония мягкости и силы. Тонкое кружево облегает изгибы бедер и округлости грудей, атласные лямки поблескивают в такт дыханию. Я жадно пожираю ее взглядом – всю, до мельчайших деталей, и каждый дюйм ткани и кожи навечно отпечатывается в памяти.

А потом поднимаю глаза на лицо.

Роуз улыбается мне двумя рядами жутких желтоватых зубов. Они острые, частые, и их много-много. На губах, кончике носа и вокруг глаз – черная краска, остальная часть лица белая как снег. Две полукруглые черные линии расходятся в разные стороны от переносицы, полностью скрывая настоящие брови. Роуз покачивает головой из стороны в сторону, и три колокольчика на черно-белом шутовском колпаке весело позвякивают.

– Решила вот изобразить клоуна Арта из «Несущего ужас», только симпатичного. И добавила улыбочку Дракулы из «Ренфилда». Как тебе? – чуть шепелявит она: эти зубы наверняка ужасно мешают. Медленно поворачивается на месте, демонстрируя трусики танга: кружевной треугольник наполовину закрывает соблазнительные полушария ее попки, узкой полоской уходя в расщелину между ними. Член тут же утыкается в молнию, но тут Роуз снова поворачивается ко мне лицом.

– Ну, я прямо не знаю, как быть. Дико хочется тебя оттрахать – но очень страшно. Все, теперь эротические кошмары гарантированы.

– Честное словно, в жизни не слышала ничего романтичнее. Хотя, наверное, нельзя так говорить. У нас же правила и все такое?

– Угу, – киваю я, стараясь скрыть разочарование. Как она легко и небрежно напомнила, кто мы друг другу… Лишь на миг обняв меня, Роуз отходит в сторону от двери. – Правила и все такое.

– Ну заходи уже! Расскажи, как прошел бой. И как ты заработал такой красивый шрам. Кстати, если надо обработать, в гостевой ванной рядом с твоей комнатой есть спирт и марлевые салфетки.

Вот же черт! «Двоечка», самая настоящая. Я как будто снова на ринге, только вместо Нейта меня мутузит Роуз. И запросто может уложить, с такими-то приемчиками.

– Спасибо, – киваю я, снимая с плеч рюкзак. Ставлю его возле дивана и плетусь вслед за девушкой на кухню. На ходу вынув искусственные зубы, она цепляет со спинки стула халат, надевает и затягивает пояс. Досада занозой втыкается куда-то в район сердца. – Большое спасибо.

– Не за что. Так откуда шрам-то? – спрашивает Роуз. Вынимает из холодильника банку пива, поднимает в вытянутой руке – мол, будешь? Я киваю, и она пускает банку по кухонному островку, как по барной стойке. Я ловлю ее, сидя на другом конце. Себе она открывает бутылку воды.

– Да так вот. Мы бились с Нейтом, и он, похоже, пару раз достал меня по физиономии. Зато я его отправил в нокаут уже на втором раунде.

Роуз надувает губки, и из-за черной краски это особенно заметно.

– Бедненький Нейт!

– Да все с ним нормально, – ворчу я, возводя глаза к потолку. А опустив их на Роуз, вижу ехидную улыбку. Она как будто видит меня насквозь, все мои ревнивые домыслы. – А еще я там наткнулся на Мэтта Крэнвелла.

Даже под толстым слоем грима видно, как по лицу у нее пробежала тень страха.

– Крэнвелла? Чего он хотел?

– В основном повыпендриваться. Но нервничать смысла нет, он все равно ничего не знает.

– А про Эрика нет новостей?

– Нет, – качаю я головой, – хотя болтать об этом продолжают. Чаще всего упоминают Гумбольдт-Лейк. Народ не спешит отказываться от этой версии. Все считают, поиски свернули слишком рано.

Шумно выдохнув, Роуз кивает. Слабо улыбается – но и то хлеб.

– А как у Наоми дела?

– О, у нее все классно. Новый парень, медбрат из той же больницы. И она, по-моему, реально счастлива.

Вот теперь улыбка самая настоящая, широкая и довольная. Но даже с родными зубами страшная, аж жуть.

– Нет, я все никак не привыкну, – обвожу я пальцем ее лицо.

– Ничего, у тебя будет время. Мне пора на Ярмарку ужасов, иначе опоздаю.

Роуз обходит островок и обнимает меня сзади, скользит ладонью по груди. Я смыкаю пальцы у нее на запястье. Чувствую, как мерно бьется пульс, и с большим трудом сдерживаюсь, чтобы не поднести ее руку к губам.

– Молодец, что турнул этого мерзавца Крэнвелла. Наверное, то еще удовольствие видеть его у себя на приеме.

Откровенно говоря, я вообще начал подумывать вернуться сюда, в Бостон. Да и от Крэнвелла убраться подальше не мешало бы. Но тяга домой с ним почти не связана. А вот с Роуз связана, и еще как. Если она правда хочет здесь остаться, самое время и мне прикинуть такой вариант. Если уж совсем начистоту, приехал я, чтобы выяснить один вопрос. И почти готов подступиться к нему без обиняков. Я должен выяснить, хочет ли Роуз, как и я, отбросить все правила. И что будет, если у нас получится. И вот ее рука лежит у меня на груди так спокойно, так удобно, словно там ее истинное место. И мне кажется, теперь уже все понятно.

– Ничего, и хуже бывало, – наконец говорю я, наслаждаясь ее ласковым прикосновением. – Тебя подвезти?

– Не, сама доберусь. Отдыхай, ты же только что с самолета.

Последний раз погладив меня по груди, она убирает руку и, развернувшись, идет по коридору к спальням. Интересно, почувствовала, как колотится под пальцами мое сердце? Знаю, что сейчас не время, но уже нет сил терпеть неизвестность. Я готов задать свой вопрос прямо в пустоту, в пространство, где она только что стояла. Слова чуть не сорвались с языка.

Через несколько минут Роуз выходит из спальни, уже полностью облачившись в клоунский наряд. На ней черно-белые штаны и рубашка на пуговицах. И то и другое великовато, но от этого образ еще страшнее. Сунув таро и селенит в один карман, а жуткие зубы в другой, она широко улыбается.

– Ну вот, такси уже едет, – показывает она приложение в телефоне. – До встречи?

– Ага. Заехать за тобой? Хотел кое-что обсудить. Как раз по пути домой можно будет.

Роуз вскидывает замазанные брови.

– Ну… ладно. Что-то случилось?

– Не-не, все в порядке, – подойдя ближе, я аккуратно целую ее в щеку. – Ты напиши часа за полтора до того, как освободишься, и я приеду. И смотри не пугай никого до усрачки, а то отмывать замучаетесь.

– Ты же вроде хотел, чтобы я повеселилась, – хитро подмигивает Роуз.

– Ну меру-то знай, Свистопляска.

– Ха, так не интересно! – в последний раз улыбается она и бежит искать свое такси. Я остаюсь один, в полной тишине. Торчу посреди комнаты и пялюсь на дверь, словно надеясь, что девушка сейчас ворвется обратно. Не знаю, сколько времени я так стою. И как долго мозг пытается это осмыслить. Но в конце концов сознаю: мне больше нет дела до иллюзорного света. Потому что есть тьма, в которой цветет моя Роуз. И все, чего я хочу, – быть рядом.

Это время года – мое любимое. Да, я встречаю его не в «Сильверии», но отчасти так даже лучше. Вечерний фестиваль, на котором я впервые. Потрясный дом с привидениями. И палатка для гадания на таро, в которой описаться можно от страха.

Это Фестиваль ужасов в Согусе.

Лучшее, что только может быть октябрьским вечером.

Моя точка – реально клевая. Посетитель, ничего не подозревая, заходит в палатку, чтобы страшненькая клоунесса погадала на картах, а у меня уже наготове куча всяких жутких примочек. На коленях лежит пульт, в полу несколько педалей. Нажмешь куда-нибудь, и готово: гаснет свет, включается дым-машина, с потолка падает кукольная голова в натуральную величину. Из скрытых динамиков раздаются дикие крики, а из шкафа в углу выскакивает оживший манекен. Иногда кто-то из персонала даже пробирается заранее в палатку, чтобы как следует нагнать страху на очередного посетителя. Люди в полном восторге. Особенно когда так увлеченно слушают, что забывают бояться. Сегодня мы с Бабулей имели головокружительный успех. Была куча вопросов про бывших, про отношения и чужие тайны, про стремления и надежды, любовь и потери.

Ближе к закрытию фестиваля поток начинает редеть. Вокруг еще слоняется куча народу, но теперь в мою палатку заходят чуть реже. Закончив гадать двум совсем юным девчонкам и проводив их, я вынимаю свои жутенькие вставные зубы. Наверное, пора гасить неоновую табличку «открыто». Выключаю, занавешиваю полог, а потом беру рацию и сообщаю Венди, менеджеру ярмарки, что закончила. Сунув рацию в карман, достаю из другого телефон и пишу Фионну:

Я улыбаюсь и, глубоко, удовлетворенно вздохнув, сажусь обратно за стол. Очищаю колоду кристаллом, тасую. За весь день так и не успела погадать себе – ни минутки свободной не было. А может, дело не только в этом. Хаос окружает меня и живет внутри, и, наверное, просто не хочу вглядываться в него слишком уж пристально.

Но сегодня каждый расклад попадал в самую точку, и почти все, кто садился напротив, услышали четкие ответы на свои вопросы. В такой день просто нельзя не спросить карты о собственном будущем. Особенно теперь, когда приехал Фионн. Я стараюсь не слишком часто спрашивать о нас с ним – боюсь, ответы мне не понравятся. Радуюсь тому, что у нас есть, пусть и хотела бы большего. Но если нашим отношениям не суждено вырулить в желанную колею, лучше просто наслаждаться тем, что есть, – и не думать о том, как оно закончится. И вместо того чтобы прямо спросить о личной жизни, я, тасуя карты, вслух задаю один из самых любимых своих вопросов в простых раскладах:

– Как подготовиться к тому, что ждет в ближайшем будущем?

И вытаскиваю первую карту.

Рыцарь Мечей.

Я выпрямляюсь за столом. Эта карта редко выпадает, когда я гадаю себе. И если уж такое случается, это знак: надо действовать быстро. А еще она может говорить о появлении чего-то или кого-то опасного. Кого-то, кто несет гибель.

Вытаскиваю вторую карту.

Смерть.

Кровь стынет в жилах, словно ее вообще высосали, похолодевшая кожа схватывается мурашками. Смерть, как и любая другая карта, может означать многое. Преображение. Завершение чего-то. Перемены, необходимые для роста и развития. Но после Рыцаря Мечей…

Тяну последнюю карту.

Четверка Мечей.

Покой. Остановка. Скорбь. Время для восстановления.

– После чего? – вслух спрашиваю я. Хотя никаких ответов уже что-то не хочется.

Молча пялюсь на три карты, и по спине холодной змеей всползает предчувствие беды. Чем дольше смотрю, тем больше хочется отыскать какое-то другое значение. Не хаос и не разрушение, которые вижу. Но как бы ни старалась, сколько бы ни крутила эту комбинацию, чувствую лишь одно – нарастающий страх.

Поспешно вмешав карты обратно в колоду, пихаю их вместе с кристаллом в кожаный футляр, а футляр в карман. Теперь – откинуться на спинку стула и закрыть глаза, глубоко вдохнуть, чтобы отпустило… ничего не выходит. Снаружи, за стенами шатра, звучит музыка и смех, оттуда вкусно пахнет пончиками и попкорном. Хоть бы это помогло успокоиться…

Обхватив себя руками, я вспоминаю объятия Фионна, тепло, которое ощущаю рядом с ним. Покой от сознания того, что здесь, в нашем безумном мире, есть человек, который видел меня настоящую – и не отвернулся. Да, вот что мне сейчас нужно. Покой и уют.

– Пора домой, – бормочу я под нос.

– Какая жалость. А я-то надеялся, ты расскажешь, какие приятные события ждут меня в будущем.

Я резко распахиваю глаза. В проеме шатра стоит человек.

На его выбеленном лице выделяются желтые зубы. Губы растянуты в зловещей ухмылке, обведенные черными ромбами глаза неотрывно смотрят на меня. На носу красный шарик, на лысой голове кудрявый парик.

Я не в силах даже пошевелиться.

– А я ведь ехал сюда всю ночь, чтобы просто увидеть тебя. Понимаешь? – Мэтью Крэнвелл указывает на свою физиономию. На стеклянный глаз, прикрывающий, как я теперь знаю, протез. Улыбка становится еще шире. – Как тебе костюмчик? Нос добавляет некий штришок, а?

– Именно. Ты и при нашей первой встрече был таким же клоуном, – отвечаю я, незаметно двигая ногу ближе к педалям под столом. – Я, кстати, слышала, твоя жена свалила наконец от тебя, урода, подальше. И детей с собой прихватила. Вот и умница.

Перекосившую его лицо ярость он тут же прячет за зловещей улыбкой.

– Ну и я доволен. Скинул пару фунтов, пить бросил… ну, почти. Заимел себе, понимаешь ли, новую цель. Снова начал охотиться – люблю это дело, – говорит Крэнвелл, вынимая из-за спины нож. Такой же длинный, как тот, что я оставила дома на тумбочке, в кожаных ножнах. – И, знаешь, успел разнюхать кое-что весьма интересное о тебе.

Он делает шаг к моему столу и шепотом добавляет:

– Воробей.

В голове заполошно мечутся сотни мыслей. Откуда он знает? И что именно? Выспросил у кого-то? И кому успел рассказать сам?

Крэнвелл издевательски улыбается: видит, что его стрела попала в цель. Можно сколько угодно делать лицо кирпичом, пытаясь скрыть страх. Этот гад его чувствует. И наслаждается.

– Да-да, – кивает он, делая еще шаг ко мне. – Ты в курсе, что я был заместителем шерифа в округе Линкольн? Целых десять лет.

Я молчу.

– Да, теперь я обычный фермер. Но навыки и подготовку не пропьешь. И вот я стал отслеживать все точки, где останавливался этот ваш балаган. Тебе имя Вики Роббинс о чем-нибудь говорит?

Я продолжаю молчать, и Крэнвелл вытягивает руку, наставляя на меня нож.

– А должно бы. Никто так и не узнал, где она взяла яд, который не совсем подействовал на ее мужа. Досадно, что он так быстро ее прикончил. Может, удалось бы выбить из нее признание, а он ее просто придушил. Но мы-то с тобой знаем, что ядом ее снабдила пташка по имени Воробей.

– И с чего бы женщине пытаться убить мужа? – спрашиваю я, так вцепившись в сиденье, что пальцы уже теряют чувствительность. – Как думаешь?

Мэтт усмехается, хрипло и мрачно, наполняя весь шатер своей злобой.

– И чем глубже я копал, тем четче становился след из внезапных смертей, отмечавший городки, что вы проезжали. Каждый сезон по покойнику, а то и по два, и сплошь мужики. Итого, значит, сколько на твоем счету? Десять убийств? Двадцать? Ладно, считая Эрика Донована, двадцать одно. Верно?

– Насколько я знаю, Эрик Донован так и не объявился. Может, все еще колесит по стране, занимаясь всякой хренью.

– Чтобы доказать убийство, необязательно нужен труп, – с мрачным торжеством сообщает Мэтт. Отпираться бессмысленно, слишком много он знает о возможной связи между мной и Эриком. И мы оба это понимаем. Но в дрожь меня бросает от следующей фразы.

– А доктор Кейн? Он ведь тоже в курсе, а? Это ведь он тебя штопал и потом поселил у себя. А еще он работает вместе с подружкой Эрика. И, говорят, до полусмерти отделал парня в бойцовском клубе, который случайно тебя толкнул. А еще прикрыл тебя в тот вечер, когда я заглянул в клинику. Да-да, я в курсе, что ты пряталась там и слышала каждое слово.

– Не смей впутывать доктора Кейна…

– Ну, я и не хотел вообще-то. Буквально вчера вечером пытался вправить ему мозги. Но он, похоже, категорически не хочет тебя сдавать. Я знаю, сегодня он прилетел сюда, в Бостон. Наверняка чтобы встретиться с тобой. Скажешь, нет? – Мэтт вскидывает брови, сдавливает пальцами свой красный нос, и тот пищит. – Так что ему известно? А может, дело зашло еще дальше и он помогал…

– Какого хрена тебе надо? Думаешь меня арестовать? Насколько я знаю, тебя вышвырнули со службы как профнепригодного идиота. И если ты так бездарно пытаешься вернуться в офис шерифа, подумай дважды. Ничего не выйдет, сразу говорю.

Крэнвелл качает головой. Ухмыляется почти до ушей, и белый грим на лице идет трещинами.

– Я что, похож на человека, готового сдать тебя придуркам в форме, когда могу поквитаться с тобой здесь и сейчас?

Он сжимает кулаки. Кожаные перчатки поскрипывают, в тусклом свете блестит нож. Слой грима стягивает и мою кожу: я скалюсь в ответ.

– А я похожа на девушку, которая сдается без боя?

С этими словами я жму педаль, и в шатре воцаряется тьма.

Мэтт бросается вперед, врезается в стол. Я хватаю стул и, размахнувшись, бью примерно туда, где он должен быть. От удара кисти и локти пронзает боль. Мы вопим от потрясения и досады почти в унисон. Обратным движением я бью снова, и стул ломается об Мэтта. Что-то, отлетев в сторону, со звоном разбивает стеклянную дверцу шкафа. Хоть бы нож! У меня в руках деревянное сиденье – все, что осталось от стула. Мэтт воет от боли, яростно, грязно ругается, но он еще полон сил. Теперь остался один козырь: здешние закоулки я знаю как свои пять пальцев.

Опустившись на пол, тихонько ползу к дальней стене шатра. Мэтт тычется куда попало, рушит все на своем пути, стараясь нашарить меня в темноте. Сжавшись в комок, я без единого звука тяну вверх полотно шатра, и колышки наконец выскальзывают из земли. Прижимаю к себе отломанное сиденье, подныриваю под освободившуюся стенку. И бросаюсь бежать.

Посетители при виде безумного грязного клоуна, сломя голову несущегося по ярмарке, только ахают и пищат от восторга. Никто не замечает ужаса в моих глазах. Не видит, как я оглядываюсь, ища в толпе того, кто пришел меня убить. Не слышит, как кровь бешено грохочет в ушах. Никто не чувствует, как в мозг ворвалась и орет сиреной, заглушая все остальное, жуткая мысль: если я не убью Мэтью Крэнвелла, он убьет меня. А потом и Фионна.

А этого я допустить не могу.

Кручу головой туда-сюда – Мэтта нигде не видно.

– Да что ж эта хрень вечно идет наперекосяк? – вслух возмущаюсь я. Круто развернувшись, снова оглядываю ярмарку. Прохладный ветерок несет запахи пончиков, чуррос и бургеров. Среди множества масок и загримированных лиц невозможно разглядеть знакомое, только мелькает иногда в толпе форма здешних сотрудников. Сердце екает от накатившей паники. А вдруг Мэтт все же свалил отсюда, как сделал бы любой нормальный человек? Вдруг все-таки хочет вызвать копов? В конце концов, нельзя рассчитывать, что самодовольство, мизогиния и жажда насилия совсем затмили его разум. Но… о боже, если он подумает головой и все-таки решит привлечь полицию? Фионн по уши увязнет в этом дерьме на пару со мной! Перед глазами тут же проносятся картины: красно-синие огни, залы суда, адвокаты, дверь с решеткой. Эта дверь закрывается, чтобы никогда больше не открыться.

Нет, сейчас нельзя загоняться. Сперва нужно сделать дело.

– Давай, Роуз Эванс, соберись!

Я опять сворачиваю и вдруг ловлю краем глаза какое-то быстрое движение. Мэтт! Вот он, у ларька с хот-догами, выглядывает из-за угла стеклянной витрины. Уже заметил меня. И вдобавок разжился новым оружием: теперь в одной руке нож, а в другой шампур. Выпрямившись, он выходит из-за фургона и делает шаг ко мне.

– Ну все, чертова кукла, поехали! – рычит он, злобно оскалившись.

Я пускаюсь наутек.

Вслед несутся угрозы Мэтта. Я мчусь, лавируя между компаниями подростков с кульками попкорна и сладкой ватой, между работниками ярмарки в костюмах зомби, ведьм и безумных клоунов. Проскользнуть меж ларьков, юркнуть в узкий проход… Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, желудок тоже подскочил к горлу. Но я упорно сохраняю такой разрыв, чтобы Мэтт и не потерял меня, и настигнуть не мог. И держу в поле зрения цель, к которой прорываюсь через толпу.

Дом с привидениями.

Подбежав к служебному входу, оглядываюсь через плечо, лихорадочно шаря в кармане. Вот и ключ. Мэтт довольно далеко, но сверлит меня горящим взглядом. Он чуть хромает, это замедляет его бег, но не сильно. Злобно щерится в ответ на мою шикарную улыбку свихнувшегося клоуна. Я толкаю дверь и, нырнув в проем, прячусь сбоку, растворяясь в темноте. Дверь остается распахнутой, и миг спустя туда влетает Мэтт.

– Поганая сучка, – рычит он, ковыляя по узенькому проходу – артисты ходят здесь, чтобы при помощи скрытых панелей и люков внезапно пугать посетителей за стеной. Оттуда и сейчас слышатся крики и смех, в воздухе висит сладковатый запах глицеринового дыма. Мэтт озирается в поисках меня, по-прежнему сжимая в одной руке нож, а в другой – шампур. Аккуратно шагнув вперед, я тяну дверь на себя, и с тихим щелчком она захлопывается.

Я осторожно подкрадываюсь к Мэтту, крепко вцепившись в плоское сиденье от стула.

– Ну, где ж ты есть, а? – шипит он.

Та-дам, ублюдок!

Размахнувшись, я со всей силы шмякаю тяжелую деревяшку на затылок Мэтта. Тот оступается, дико кричит, роняет нож с шампуром – они со звоном отлетают куда-то в темноту. Падает на колени, сжимая ладонями голову, и корчится на полу в ярости пополам с паникой. Я опускаю сиденье и, незаметно проскользнув мимо, пытаюсь нашарить во тьме нож. Пора на хрен кончать с этим, раз и навсегда. И пальцы вроде уже задели острый кончик чего-то металлического, но тут рука, дотянувшаяся сзади, хватает меня за лодыжку и дергает.

Я падаю, перекатываюсь по полу, собираясь отбиваться. Искусственный глаз Мэтта куда-то делся, обнажив полуопущенное веко. Но пугает меня не оно. Оцепенев, я гляжу на второй глаз, неестественно выпятившийся из глазницы.

– Срань господня, так это правда… Я врезала тебе по башке и вышибла глаз.

К горлу подкатывает, и я сгибаюсь пополам, чудом сдерживаясь, чтобы не блевануть. Веки обтягивают по краям глазное яблоко с красными прожилками, придавая Мэтту удивленный и по-мультяшному злобный вид. Я снова сдерживаю позыв.

– Да бога ради, впихни его внутрь!

– Ну, сейчас я тебя прикончу, – рычит Мэтт. И бросается на меня, выставив вперед скрюченные пальцы, уже почти чувствуя, как сжимает мою шею. Точным пинком в грудь я на несколько мгновений отбрасываю его. Вскакиваю на ноги и кидаюсь вперед по узенькому коридору. Оглядываюсь – он, качаясь, встает на ноги, уже стиснув в руке нож. И бросается за мной. Теперь – нырнуть под полог в конце коридора, дальше начинается зона для посетителей первого этажа.

Я проскакиваю через локацию «адская кухня», добавляя эмоций компании подростков, к которым тянет пластиковый нож аниматор в окровавленном костюме мясника. Незаметно скольжу мимо прижавшихся друг к другу парня и девушки – их напугал другой артист, свисающий с потайной платформы под самым потолком. Мимо дым-машины, мимо лазерного проектора, мимо клоуна, который затаился на полу, скрытый белесыми завитками дыма. Мэтт не отстает, и я ускоряюсь. Дальше, дальше, через все локации, мимо разных пугалок и немых от страха посетителей. К лестнице на второй этаж.

Там целый лабиринт из узких комнат. Вопли ужаса, долетающие снизу, гуляют по ним гулким эхом. Юркнув в какую-то темную каморку, я втискиваюсь между сервантом, набитым оторванными кукольными головами, и растянутой простыней в кровавых пятнах. Стараюсь выровнять дыхание и напряженно вслушиваюсь: тяжелые ботинки Мэтта вот-вот загрохочут по деревянному полу. Но их почему-то не слышно. Мимо проходит парочка, потом четверо ребят. А Мэтта все нет.

Я жду. Пытаюсь что-то расслышать сквозь искусственные крики, сквозь тяжелую, гнетущую музыку из скрытых динамиков. Может, он свалил? Опомнился и решил пойти к врачу с этим своим жутким глазом? А может быть, отправился вызывать полицию, что и должен был сделать в первую очередь?

Если так, его надо срочно остановить.

И тут наконец раздаются шаги. Они шуршат по деревянному полу, тихие и легкие. Вот теперь пора, другого шанса может и не быть. Я встаю в полный рост и осторожно выглядываю из-за угла серванта. Но вижу отнюдь не Мэтта.

Передо мной доктор Фионн Кейн.

Не понимаю, как он умудрился меня узнать. Здесь, в темноте, в костюме адского клоуна, каких на этом фестивале полным-полно. И все-таки узнал.

– Черт, – выдыхаю я. Он подходит ближе.

– Роуз… – Он скользит взглядом от моего лица к сиденью от стула в руке, потом обратно. – Что ты тут делаешь?

– Я… Э-э-э… работаю…?

– То есть носишься с диким хохотом и орешь «ну давай, достань меня, гребаный сукин сын»? – щурится он. – Мне показалось, кто-то в похожем костюме гнался за тобой. Вот я и решил пойти посмотреть, как ты тут.

– Ну… большое спасибо. У меня все отлично… вот, поддерживаю зловещую хэллоуинскую атмосферу, – пожимаю я плечами. Фионн, протянув руку, щелкает по кончику моего шутовского колпака, и колокольчик в ответ тонко звякает.

– Точно все нормально? – сводит брови док.

– Ага. Спасибо, – киваю я, стараясь не переминаться с ноги на ногу. Но стоять спокойно не получается – он будто видит меня насквозь. – Может, сходишь пока за хот-догами? Умираю с голоду. Пересечемся, как только я закончу тут со своими… делами.

– Делами?

– Ну да. С представлением.

– Ты вроде бы писала, что на сегодня уже закончила.

– Э-э-э… ну да. Почти. Осталась одна последняя фигня.

Я запускаю руки в карманы мешковатых черно-белых штанов. На ткани россыпь алых пятен. Искусственная кровь – хотя кто знает… Отыскав наконец пачку талонов на еду и напитки, я протягиваю ее Фионну. Тот недоверчиво глядит.

– Так все-таки, через сколько освободишься?

– Ну, дай мне… минут двадцать? – пискляво, с трудом выплевываю я, потому что горло невыносимо сводит. Фионн вскидывает глаза так резко, словно я только что призналась во всех многочисленных грехах. Опустив подбородок, пронзает меня подозрительным и грозным взглядом исподлобья.

– Роуз…

Позади него скрипит доска в полу. В рыжем луче света на миг сверкает лезвие ножа. Бросив талоны, я хватаю Фионна за запястье и тяну изо всех сил. Нужно, чтобы он потерял равновесие, шатнулся в сторону.

Подскакиваю к Мэтту и с силой пинаю пониже колена. Фионн у меня за спиной потрясенно выдыхает:

– Крэнвелл?

– Я уж думала, никогда не догонишь, – говорю я ублюдку. Еще пинок, и нож отлетает прочь, брякает о стену. Досадливо рыкнув, Мэтт шарит по полу, а я, юркнув за спину Фионну, пихаю его вперед, к входу в следующую комнату.

– Нам пора, док.

Мы вваливаемся в локацию «спальня», а Крэнвелл преследует нас по пятам, его проклятья чередуются с воплями, визгами и хохотом из динамиков на потолке. И повсюду пятна искусственной крови: на стенах, на потолке, на кровати, с которой вдруг вскакивает «оживший» манекен в рост человека. И даже на старом телевизоре, что тихонько потрескивает в углу. По серому экрану бегут помехи. Фионн бросается вперед, срабатывает датчик движения, и включается стробоскоп. Тьму разрывают пульсирующие вспышки, сбивая с толку, мешая ориентироваться.

Протянув руку назад, Фионн хватает меня за запястье и, пошатываясь, делает шаг к двери в дальней стене спальни. Пытается вытолкнуть вперед, но Мэтт вцепляется мне в плечо, рывком разворачивает к себе. Вдруг какая-то сила вырывает меня из его хватки, в ушах звенит потрясенный вопль. Яркая вспышка на миг ослепляет: тут где-то спрятана камера, чтобы снимать перепуганных посетителей. Я успеваю разглядеть лицо Мэтта, почти карикатурное из-за игры теней, грима, размазанной крови. На нем застыл ужас.

Стробоскоп перестает мигать, теперь спальню освещают лишь тусклые светильники по углам, синие и зеленые. Фионн буравит Мэтта свирепым немигающим взглядом. И не отводит его, даже когда Мэтт, опустив глаза, с ужасом смотрит на лезвие ножа, что входит ему в живот. Другой рукой Фионн держит его за шею, впившись пальцами в покрытую гримом кожу.

– Рассчитывал насладиться местью? – спрашивает он. И коротким рывком вспарывает живот снизу вверх. Из раны хлещет багровая струя, заливая разодранную рубашку. Мэтт раскрывает рот, но лишь тихо, сдавленно стонет. Словно тело, парализованное болью, не способно на более громкие звуки. – И как ощущения? – продолжает допытываться Фионн, ведя ножом вверх. – Получаешь удовольствие?

Влажно хлюпает рассеченная плоть, Мэтт еле слышно умоляет о пощаде.

– А я – еще какое.

Выдернув нож из распоротого живота, Фионн отбрасывает его за спину. Обеими руками хватает Мэтта за рубашку на плечах и толкает к стене. Там, на крюках для мяса, висят манекены, загримированные под трупы. Шваркнув Мэтта спиной о стену, придерживает его одной рукой. Другой скидывает пару манекенов на пол.

– Пожалуйста, – умоляет Мэтт. Крики и зловещие голоса из динамиков почти заглушают его лепет.

Фионн не обращает внимания.

Мэтт уже не может отбиваться. Не может ничего поделать, когда Фионн, приподняв его, вжимает в стену, насаживая на заостренный крюк. Тот благодаря силе тяжести входит на всю длину, и Мэтт судорожно выдыхает от новой боли.

Отступив на шаг, Фионн оглядывает дело своих рук. Кровь льется из распоротого брюха Мэтта Крэнвелла, тонкими струйками вытекает из уголков рта. Руки и ноги отчаянно скребут по стене, но до пола достать не могут. Вот он поднимает руку к затылку, силясь освободиться от крюка, однако пальцы только скользят по ржавому железу. Сил не хватает даже сжать их. Мэтт двигается все медленнее, словно муха, увязшая в смоле, что станет янтарем. Застрявшая в липких объятьях вечности. Губы, уже неспособные что-то внятно произнести, лишь вяло, беззвучно шевелятся.

Но Фионн, похоже, что-то разобрал. И усмехается, коротко, холодно и зло.

– Помочь? Ты просишь помощи? Поразительно, – качает он головой. – Неужели правда надеешься уйти от меня после того, как ты ей угрожал? Неужели хоть на миг вообразил, что я пожалею тебя, после того как ты ее искалечил? Нет, жалости ты не заслуживаешь – сам-то когда кого жалел? И от меня получишь только одно: боль.

С этими словами он с размаху бьет Мэтта кулаком в лицо, и тот теряет сознание. Голова свешивается на грудь, из груди вырываются тихие влажные хрипы. И вскоре затихают.

Мы молча глядим на висящего человека. А из соседних комнат доносятся возбужденные голоса. Фионн оборачивается ко мне. Наши лица, наверное, одинаково перекошены от паники.

– Под простыню, живо! – шиплю я, тыкая пальцем в кровать. Подскакиваю к манекену на полу, срываю у него с головы холщовый мешок и напяливаю на Мэтта. Мельком опять вижу его выпученный глаз, и меня аж передергивает.

Несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться, и я разворачиваюсь проверить, спрятался ли Фионн. Но он, оказывается, стоит как вкопанный.

– Ну же, док. Давай, ложись. И заори как-нибудь пострашнее, – говорю я, хватаю его за руку и тащу к кровати. Заставляю лечь, прикрываю белой простыней в алых пятнах, а он делает каменное лицо. Как раз вовремя: две парочки заходят в спальню и ахают от ужаса при виде нас. Хохочут, но жмутся друг к другу. Я следую за ними по пятам и, как только они уходят, достаю и включаю рацию.

– Венди, это Роуз, прием.

В динамике шуршит и щелкает: в канале помехи. Потом наконец раздается:

– Я тут, прием.

– Я на втором этаже дома с привидениями. Тут кто-то весь пол заблевал, – сообщаю я, косясь на стену, где висит труп. Фионн отбрасывает простыню, встает с кровати. – Я все уберу, только повесь табличку «Закрыто», прием.

– Не вопрос, сейчас как раз прошла последняя группа. Тебе помочь? Прием.

– Не, спасибо, я справлюсь. Это надолго, но ничего. Ключ у меня есть, сама все закрою. До завтра. Прием и конец связи.

Выключив рацию, я пихаю ее в карман и долго, тонкой струйкой выдыхаю сквозь почти сомкнутые губы. Руки трясутся, сердце бухает так, словно вот-вот проломит мне грудную кость. Фионн стоит посреди комнаты, странно неподвижный. Смотрит, как я стаскиваю с головы шутовской колпак, роняю на пол. Видок у меня, наверное, безумный: растрепанные хвостики волос, черно-белый грим, поплывший от пота, грязный, заляпанный кровью клоунский наряд. А может, я и на самом деле свихнулась. Так, наверное, кажется Фионну: он глядит на меня с каким-то непонятным выражением. Динамики вдруг умолкают, музыка и вопли сменяются тишиной. Такой внезапной и полной, что ушам становится почти больно.

Нет, это все слишком далеко зашло. И на этот раз пути назад не будет. Я попросту не умею быть кем-то другим – только бешеной Свистопляской.

– Это я начала, – шепчу я. Но, пожалуй, оба мы понимаем: речь не о Мэтте Крэнвелле. И впервые в жизни приходит раскаяние. Да, мне по душе выбор, который я делаю, – но, похоже, такую жизнь лучше прожить в одиночестве.

С ресниц срывается слезинка, и на ее месте тут же повисает другая.

– Мне жаль, – шепчу я.

Фионн сбрасывает свое мертвое оцепенение и шагает ко мне.

И в тот миг, когда его губы касаются моих, становится ясно: прежней я уже никогда не буду.

Это не просто поцелуй.

Ощущение такое, будто моя скорлупа разлетается вдребезги.

Сжав окровавленными ладонями лицо Роуз, я буквально пожираю ее, отчаянно, неистово. Она держит меня за затылок и поглощает так же жадно. Поцелуй переходит в укусы, мы то стонем, то всхлипываем. Сталкиваются зубы, сплетаются языки. Это дикая жажда, неодолимый голод. Это рвется наружу властное желание, которое мы слишком долго держали под гнетом правил и условий.

Я тону в ней, меня уносит бурный поток – даже если б захотел, я не смог бы ему сопротивляться. Существует только ее аромат, ее вкус. Чем больше я вбираю ее в себя, тем больше хочу. И чем больше она отдает, тем больше мне нужно. Как я вообще раньше жил, не накрывая ее губы своими, не вдыхая дрожь ее стона? Поцелуй пронзает мою плоть, словно электрический разряд. Я чувствую себя как никогда живым.

Моя ладонь скользит вниз по ее лицу, еще сильнее размазывая грим. Впиваясь ей в губы, я подталкиваю ее к кровати. Лихорадочно пытаюсь расстегнуть пуговицы ее штанов, а она – мой ремень. Оказавшись возле кровати, я на миг отрываюсь от ее губ, чтобы скинуть на пол манекен вместе с простыней.

– Сюда могут войти, – выдыхает Роуз. Я толкаю ее на матрас.

– А, плевать!

Она улыбается, но я тут же снова накрываю ртом ее губы, одновременно стягивая с нее мешковатые штаны. Следом прочь летят легинсы вместе с трусиками. Я чуть прикусываю ей шею, чтобы охнула, и сразу нежно целую в то же самое место. Опустив руку вниз, веду пальцем ей между ног, размазывая по клитору жаркую влагу возбуждения. Роуз стонет мне прямо в рот, и я ласкаю ее язык своим. Жадно вбираю в себя все ее сладкие вздохи, снова и снова обводя пальцем набухший комочек нервов. Она бьется подо мной, стонет от каждого прикосновения. Прерывает поцелуй и, взяв в ладони мое лицо, смотрит горящими глазами.

– Я хочу тебя, Фионн, – шепчет Роуз, медленно облизывая губы и не сводя взгляда с моих. – Ты нужен мне.

Воздух вокруг нас застывает, время замедляет ход. Она и раньше говорила мне такое, и я ей тоже. Но сейчас все по-другому. Нависнув над девушкой, я подношу ладонь к ее лицу, осторожно отвожу со лба челку. Пусть на ней костюм безумного клоуна, а лицо вымазано черным и белым – но я всего этого не замечаю. Вижу только ее, Роуз. Прекрасную и яркую. Она сияет сквозь свою личину так ослепительно, что сразу ясно: жизнь под маской – не для нее. Да, наверное, она никогда так и не жила. И вот теперь я, кажется, впервые в жизни ощущаю вкус свободы.

– И ты мне, – говорю я, нежно гладя ее по щеке. Она прикрывает глаза, и сердце раскаленным металлом плавится у меня в груди. – И, кажется, всегда была нужна. Я просто не понимал, насколько. А потом ты появилась и все изменила.

Роуз широко распахивает глаза, чернильные озера, мерцающие в тусклом свете. Ни на миг не отводя их от моего лица, опускает вниз руку и стягивает с меня джинсы вместе с трусами. Крепко охватывает напряженный член, и я поспешно скидываю куртку и футболку. Она подводит меня к самому входу в жаркий узкий канал, и я толкаюсь в его тесную глубину, ловя все, что отражается на ее лице: жажду и ее утоление, наслаждение и новый голод, надежды и тайны. Все, о чем каждый из нас до сих пор не решается сказать, боясь облечь в слова то, что может оказаться слишком хрупким для тьмы внешнего мира. И вот все это здесь, цветет и благоухает в ночи.

Я вхожу на всю длину и замираю. Наслаждаюсь ее ароматом, диким желанием в ее глазах. Ни одна женщина еще не смотрела на меня так. И ни одну я не хотел так, как Роуз. Ни одной так не восхищался, ни одной не был настолько увлечен и околдован. Впервые в жизни я испытываю такое восхищение, такой трепет. Она не просто живет, она сияет, словно комета, что летит во тьме, пронзая небо, озаряя его своим огнем. И никогда прежде мне не хотелось раскрыть, показать кому-нибудь все темные уголки моей души. Только ей. Только Роуз.

Никогда прежде я никого так не любил.

Опустившись на согнутых руках, я приникаю к ее губам. Медленно вынимаю член и тут же вгоняю снова. Мы начинаем двигаться ритмично: сначала неспешно, мягко, и кровавый кошмар вокруг нас откатывается куда-то далеко, словно полузабытое воспоминание. Пальчики Роуз скользят по моей коже, от позвонка к позвонку. Она забрасывает ногу мне на спину, впуская меня глубже. Каждый толчок внутрь – райское наслаждение, вот бы остаться в этой жаркой тесноте! Оторвавшись от ее губ, я легонько целую шею, ключицу, ложбинку меж грудей. Отвернув вниз чашки кружевного бюстгальтера, обнажаю сосок. Беру губами, начинаю дразнить языком, и Роуз охает. Я чуть прикусываю его, и она в ответ сжимает мышцы вокруг моего члена. Снова касаюсь языком, лаская, снимая боль.

– Долго не продержусь, – прерывисто выдыхает она. Я вколачиваюсь в нее, с каждым толчком все сильнее, – давай кончим вместе.

Я беру ее за тонкое запястье и веду руку вниз, между нашими телами. Она касается пальцами моей груди, кубиков пресса. Наконец я кладу ее ладонь между ног, кончиками пальцев на пульсирующий клитор.

– Тогда поласкай себя сама. Потому что я сейчас залью тебя спермой до краев.

Роуз стонет, но я затыкаю ей рот поцелуем. Она начинает водить пальчиком по кругу. Внизу спины растет напряжение, ее тугая дырочка еще сильнее сжимает мой стояк. Мышцы твердеют у меня под пальцами – одной рукой я держу ее за шею, чувствуя ладонью бешеный пульс. Роуз запрокидывает голову, но мы не прерываем поцелуя. Даже когда отчаянный крик грозит вырваться на волю, даже когда яйца у меня каменеют и я кончаю в нее, вонзившись как можно глубже. Даже когда оргазм накрывает так, что вот-вот выскочит сердце. И даже когда Роуз начинает обмякать, словно в ней не осталось ни единой косточки, а я толкаюсь все тише и наконец останавливаюсь. Все это время поцелуй длится, только теперь не отчаянно-жадный, а нежный. Мягко, ласково, мы без слов говорим друг с другом в полутьме.

А когда наконец отрываемся друг от друга, я смотрю в темные глаза Роуз. И реальность начинает по кусочкам вползать обратно в мозг. Тихо потрескивает серый экран телевизора. Пахнет глицериновым дымом. Тускло горят синие и зеленые огни.

На стене висит труп.

И это моих рук дело.

Роуз. Ей нельзя здесь оставаться.

Я выхожу, медленно-медленно. Хочу еще мгновение побыть с ней одним целым, не оставаться наедине с пугающей неизвестностью, едва успев прикоснуться к озарению, которое искал всю жизнь.

– Тебе надо уходить, – шепчу я.

Роуз приподнимается на локтях, глядит мне в лицо. Влажная кожа на каждом вздохе поблескивает в тусклом сине-зеленом свете. Как же хочется снова ощутить ее тепло…

– В смысле?

– Я позвоню одному человеку, он поможет разобраться с этим, – киваю я на стену. Подцепив с пола трусы и джинсы, начинаю одеваться.

– Мы можем сами…

– Нет, Роуз. Сами не можем. Но я знаю того, кто может помочь.

– Я тоже могу помочь. И хочу. Одного я тебя не брошу, – говорит она, и в голосе паника.

– Роуз… – выдыхаю я, понурив плечи, но она упрямо трясет головой. – Я просто не могу подвергать тебя такому риску. Это я сделал и не допущу, чтобы последствия ударили по тебе.

Девушка садится на кровати, в темных глазах блестят слезы.

– Но…

– Пожалуйста, – шепчу я, опускаясь перед ней на колени. Губы у нее дрожат от нарастающей тревоги, она отчаянно старается не заплакать. Снова мотает головой, но я впиваюсь ей в лицо серьезным, тяжелым взглядом, не терпящим возражений. – Я. Не могу. Подвергать. Тебя. Риску. Прошу, Роуз, умоляю, возвращайся домой. Я приду, как только смогу.

Этот миг застынет во времени навсегда. Каждое движение ее блестящих от слез глаз, каждый вздох, каждое прикосновение моего большого пальца к ее нежной щеке. Все это навечно отпечатается в моей памяти.

– Ладно, – наконец шепчет она, и я с трудом выдавливаю ободряющую улыбку. Подаюсь вперед, легонько касаюсь губами ее губ. И разжимаю руки.

Мы быстро одеваемся, приводим в порядок кровать. Закончив, Роуз направляется к двери, но вдруг останавливается.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Угу. А ты?

Я улыбаюсь, слабо и, наверное, не очень искренне.

– Со мной все будет нормально.

Кивнув, Роуз ведет глазами по комнате, на несколько мгновений цепляется за труп Крэнвелла на стене. Потом переводит взгляд на меня.

– Спасибо, Фионн. Ну… тогда до скорого?

– Ага. Все будет хорошо, я тебе обещаю.

Бросив на меня последний взгляд, полный затаенного страха и тревоги, Роуз разворачивается и выходит.

Я медлю – хочу удостовериться, что она правда ушла. И только потом звоню тому, кому в жизни звонить не собирался. Дальше остается только ждать, очередным неподвижным манекеном торчать посреди комнаты. Посреди разрухи и безумия. Может быть, пять минут проходит – а может, целый час. Я раз за разом прокручиваю в голове все, что случилось этим вечером. Наконец этот круговорот прерывается: звучат шаги.

– Так-так-так, – доносится голос из темноты. Я слышал его всего несколько раз, но этого дьявола узнаю когда и где угодно. – Меньше всего я ожидал твоего звонка. И больше всего надеялся когда-нибудь его дождаться.

На свет выходит Леандер Майес.

Я выпрямляю спину.

– Спасибо, что приехал.

– Вы, братцы Кейны, такие разные и при этом так похожи, – говорит Леандер, неторопливо подходя ко мне. Здешний хаос ничуть его не смущает – совсем как при нашей первой встрече. Тогда я зашивал Роуэну рассеченную губу и, подняв глаза, увидел Леандера на пороге комнаты. Лахлан все еще крепко держал ремень, который затянул на шее отца, хотя тот давно перестал дышать. А Леандер ухмылялся – вот так же, как сейчас. – Вы всегда заботились друг о друге. Всегда прикрывали друг другу спину. Полагаю, именно поэтому здесь не Лахлан и не Роуэн, а я?

– Я подумал, у тебя… больше возможностей, – признался я. Отчасти так и было.

Леандер неспешно оглядывает комнату, и ухмылка становится шире. Взгляд задерживается на стене с манекенами. Последним, почти в углу, висит на крюке Мэтт Крэнвелл.

– Бог мой! – смеется Леандер. – Да ты, я смотрю, тут знатно развлекся!

– Не очень, – неискренне возражаю я.

Леандер направляется к трупу. Проходя мимо меня, замедляет шаг, вскидывает руку. В пальцах у него зажата фотография: мы с Мэттом глядим друг другу в глаза. Я – с дикой жаждой крови, он – с изумлением и ужасом на перекошенном лице. Чуть ниже моя рука сжимает нож, который глубоко вошел Мэтту в живот.

– Возьму на память, – подмигивает мне Леандер, аккуратно пряча фото во внутренний карман куртки.

Я неотрывно наблюдаю за ним. Вот он лениво подходит к Крэнвеллу на расстояние вытянутой руки и, склонив голову набок, оглядывает неподвижное тело, словно картину в галерее. А мне вдруг начинает казаться, что зверь, которого я так жаждал выпустить на волю, только что угодил в новую клетку.

– Очень точная работа, – замечает Леандер, тыкая пальцем в Мэтта. – Хирургически точная, я бы сказал. Однако ты все-таки слегка напачкал.

Подавшись ближе, он разглядывает пропитанную кровью рубашку Мэтта, рассеченную кожу и мышцы. Подцепляет край разреза пальцем в резиновой перчатке, и кишки вываливаются наружу. Влажно поблескивая в тусклом свете, толстыми розовыми жгутами укладываются у ног Леандера в непромокаемых бахилах.

– Каждый раз, как вижу кишки, есть хочу. Даже несмотря на вонь. Напоминают сосиски. Тут где-нибудь дают хот-доги?

Не дождавшись ответа, Леандер оглядывается на меня через плечо.

– Да. Но все ларьки уже закрыты.

– Жаль. Очень хочется.

Бесконечно долгое мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Потом Леандер снова поворачивается к трупу на стене. Стаскивает мешок у него с головы и, восхищенно хохотнув, подходит вплотную, чтобы как следует рассмотреть лицо.

– Ничего себе! Впечатляет. Мощный удар, однако. – Он щелкает пальцем по выпученному глазу. Потом крутит пальцем в пустой глазнице, откуда выпал стеклянный глаз. – А тут, как я понимаю, был еще и протез. И куда же он подевался?

Лицо начинает гореть огнем. Леандер снова оборачивается, вскидывает брови в ожидании ответа. Но мне нечего ему сказать.

– Не можешь припомнить, когда успел приложить его так, что вышиб глаза? – спрашивает он. Я качаю головой, и уголки его губ ползут вверх. – Досадно. Ну ничего, найдем. У нас есть служебная собака.

Короткий свист, и в комнату входят двое незнакомцев в защитных костюмах с капюшонами. С собой у них чемоданчики с инструментами и пакеты со всякими расходниками. – Итак, чем же он заслужил сей эффектный конец, так удачно дополнивший интерьер?

Я вспоминаю Роуз. Ее лицо. Ее страх. Вспоминаю жгучую ярость, что поглотила каждую клеточку моего тела. Возбуждение и радость, которые нахлынули, когда мой клинок вспорол Мэтту живот. Вспоминаю, как ползла в стороны рассеченная плоть, как он орал от боли и ужаса.

– Он сам это начал.

Леандер фыркает, явно довольный моим ответом.

– А ты, значит, закончил.

Он хлопает мертвеца по карманам и наконец находит телефон.

– Что ж, я позабочусь, чтобы здесь прибрали.

– Безмерно благодарен за помощь, – говорю я. – Сколько я тебе должен?

Леандер устремляет на меня странный, неподвижный взгляд. Смотрит не моргая, без всякого выражения. А потом вдруг заливается хохотом, так внезапно, что щеки у него розовеют, а возле глаз появляются морщинки. И все бы ничего, если б не хищный блеск в глазах.

– Нет, денег я с тебя не возьму, – улыбается он. От этих слов сердце у меня словно шмякается на пол. Его тоже «приберут», как кровь, что сгустками застывает под ногами. А Леандер Майес словно видит меня насквозь. И наслаждается зрелищем. – Мне нужна толика твоего драгоценного времени. И опыта.

Я гляжу в сторону, на подручного Леандера: он наливает в пульверизатор какое-то средство из блестящей металлической канистры. На миг поймав мой взгляд, косится на босса и быстро опускает глаза.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, снова глядя на Майеса. Тот продолжает лучезарно улыбаться.

– Я имею в виду твою квалификацию, – поясняет он. Достает из внутреннего кармана пакетик, аккуратно опускает туда телефон Мэтта. Подходит к «уборщикам», которые уже приступили к работе, берет пульверизатор и пшикает на пол. Там и тут на досках проступают пятна, мерцая призрачно-голубым. Принимают форму потеков и клякс. И отпечатков ног. Одни – мои, другие, похоже, Крэнвелла. Но есть и третья пара следов, гораздо меньше и изящнее. И так же предательски светится от люминола.

Роуз.

– Надо же, какой миниатюрный у тебя был сообщник, – усмехается он. Я стискиваю кулаки. Он, тут же заметив, ухмыляется. Леандер Майес не боится меня – даже видя труп на стене, даже зная, что это я полчаса назад зверски убил здесь человека. Спокойно поворачивается ко мне спиной, ставит флакон на место. – Ты когда-нибудь признавался братьям в том, что сделал?

Отвечать не хочется. Но Леандер смотрит в упор, и молчать нельзя.

– Что, намекнул твоим кузенам про деньги, которые украл мой папаша?

Улыбка становится шире.

– И это тоже. Но в основном речь об ударе, которым ты перерубил отцу спинной мозг. Лахлан, конечно, приписывал все лавры себе, поскольку затянул ремень на шее Коллума Кейна. Но даже он был не в курсе, что это ты прикончил ублюдка. Так ведь? – Он сверлит меня все тем же хищным торжествующим взглядом. – Ловкий трюк, а? Точный удар, – Леандер внезапно делает выпад, вонзает воображаемый клинок в труп Крэнвелла, – и крови почти нет. Твой родитель просто перестал чувствовать все, что ниже пояса. Один укол – и он на полу, а дальше твой брат довершил дело. Даже я не сразу понял, что к чему. Только потом заметил, когда избавил Коллума от одежды, подчищая за вами.

Сколько раз Лахлан называл Леандера дьяволом… А я все никак не мог понять, за что. Теперь понимаю. Всего за несколько минут этот человек загнал меня в ловушку из моих же тайн, желаний и поступков. И из нее уже не вырваться.

– Леандер, зачем я тебе понадобился?

– Наконец-то ты спросил. – Леандер подходит вплотную к остывающему трупу Крэнвелла, вглядывается в обмякшее лицо. – У меня наклевывается один контракт. Без ложной скромности, довольно крупный и важный. Я отыскал и нанял лучших из лучших. Элиту, так сказать. Но, – оглядывается он через плечо, – даже при таком раскладе ранений избежать не удастся. И моим людям понадобится помощь в боевых условиях. Понимаешь? До истечения контракта все они должны оставаться в идеальной форме.

Я молчу.

Леандер снова оборачивается к Мэтту, но я успеваю заметить его ухмылку.

– К тому же после этой работы кое-кому из них нужно будет слегка… омолодиться. В определенных кругах важнее всего сохранять инкогнито… если ты понимаешь, о чем я.

Я бессильно поднимаю руки – заляпанные алым, как мы оба прекрасно видим.

– Я же не пластический хирург.

– Ты толковый парень, и у тебя есть стимул. Научишься, я уверен.

Я снова цепляюсь взглядом за двух типов, что заняты уборкой. Они не поднимают глаз, не косятся осуждающе. Просто делают свою работу. Деловито брызгают, протирают, опять брызгают – словно для них это рутина и ничего больше. Очень не хочется, но надо признать: есть что-то надежное в их подпольном, тайном мире, где следы любого преступления можно уничтожить. За свою цену, разумеется.

– Итак, я должен стать твоим штатным врачом. Надолго?

– В идеале навсегда, – пожимает плечами Леандер.

– Нет.

Он разворачивается ко мне лицом, ухмылка становится зловещей.

– На мой взгляд, вы не в том положении, чтобы говорить «нет», доктор Кейн.

Он, конечно, прав. И я это понимаю. Спорить с таким человеком, как Леандер Майес, просто бессмысленно. Можно только пробовать договориться.

– Какой срок у твоего контракта?

– Семь месяцев. Или около того.

– Я отработаю, – уверенно чеканю я каждое слово, хоть по лицу Леандера и пробегает зловещая тень, – а потом мы с тобой обговорим кое-что, выгодное для нас обоих.

– Для нас обоих?

Я пожимаю плечами, притворяясь невозмутимым. На самом деле пульс колотится в ушах, а горло сдавливает так, что трудно говорить.

– Ну, ты же хочешь быть полностью уверен в качестве моих услуг?

Оба мы знаем: я могу убить всех его людей, да и его тоже, неожиданно для них всех. Леандер понял, что это была скрытая угроза, – и, судя по блеску в глазах, ему нравится.

– Отлично. – Он громко хлопает в ладоши. – Стало быть, завтра отправляемся в Хорватию.

– В Хорватию? Но…

– Ах да, эта работа подразумевает переезд. Разве я не сказал? – Губы Леандера растягиваются в улыбке, обнажая сияющие виниры. – Виноват, запамятовал. Но не переживайте, доктор Кейн. Получите все инструменты, какие только могут понадобиться. А еще неплохой гонорар. Вдвое против вашей нынешней зарплаты.

Пару секунд я молчу, пытаясь прийти в себя.

– А как же моя клиника? Практика в больнице?

– Не волнуйся, мои люди обо всем позаботятся.

– А дом…

– И о нем тоже. Присмотрят, пока не найдешь покупателя.

– Ты хочешь, чтобы я вот так взял и бросил все в Хартфорде? У меня там вообще-то своя жизнь.

– Да ладно? Нет, вопросы у твоих знакомых наверняка возникнут – а уж об ответах я позабочусь. Но неужели ты правда думаешь, что все будут ломать голову, отчего доктор Кейн, этот отшельник, вдруг снялся с места, перестав маячить среди них, будто призрак во плоти?

Сердце екает так, будто в него всадили стрелу. Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Даже вдохнуть не получается.

– А, и еще кое-что. – Леандер выпрямляется, разворачивается ко мне всем телом. На несколько секунд повисает молчание, тяжелое, как запах крови и смерти, заполонивший комнату. – После такой работы сюда лучше не притаскивать никого на хвосте. И здесь тоже не должны знать, где ты. Из соображений безопасности. Надеюсь, это понятно? Не говори ничего Роуэну и тем более Лахлану. У него нынче и так довольно поводов на меня дуться, не хочу давать новый.

Я хорошо знаю своих братьев. И Леандер тоже знает. Стоит им заподозрить, что мне грозит опасность, они перевернут весь мир вверх дном, но меня отыщут.

– Ладно, – выдавливаю я.

Теперь Леандер улыбается самодовольно – знает, что победил. Делает шаг ко мне. И еще один. И еще. Хлопает по плечу и не сразу убирает руку, якобы желая подбодрить. Получается плохо. Скользнув взглядом по полу, снова поднимает его на меня. Улыбка становится даже какой-то сочувственной.

– Мисс Эванс тоже говорить не стоит. Меньше всего ты хочешь подвергать опасности свою драгоценную Роуз, правда же? Особенно теперь, когда она станет моей заботой. Наш Воробей – не та птичка, которую легко оградить от неприятностей.

Еще раз похлопав меня по плечу, Леандер отходит прочь. А я стою столбом – сердце будто вырвали из груди и предают огню прямо у меня перед глазами. Тупо пялюсь в пол и моргаю, силясь отогнать эту жгучую боль. Отвлекает меня негромкий стук.

– Умираю с голоду. – Леандер, уже стоя на пороге, барабанит пальцами по дверному косяку. – Ужасно хочется хот-дог. А тебе?

Сколько ни моргай, эта боль никуда не денется. Как и Леандер. Значит, надо спускаться вслед за ним по лестнице. Слушать, как он по телефону распоряжается насчет служебной собаки – искусственный глаз Мэтта так и не нашли. Надо выйти вместе с ним в прохладную октябрьскую ночь. Под ее покровом мы доходим до закрытого ларька с хот-догами, и Леандер пистолетом-отмычкой вскрывает дверь.

Я поджариваю ему хот-дог. Он ест, а потом, лишний раз демонстрируя абсолютный контроль над моей жизнью, вызывает мне служебную машину. До дома, где живет Роуз.

За окном проносятся знакомые бостонские улицы. Но сейчас я чувствую себя в этом городе тенью. Потому что жизнь моя в руках у дьявола. А сердце рассыпалось горячим пеплом.

Я стою под душем, яростно, до боли оттирая с лица грим. Выхожу, надеваю халат и смотрю на себя в зеркало. А потом начинаю бродить по квартире. От ванной к прихожей и обратно, снова и снова. Часы на стене словно издеваются: минуты текут и текут, а время стоит на месте.

В час ночи наконец открывается дверь, и заходит Фионн. Один взгляд на него – и сердце катится в пятки, пересчитывая по пути все косточки.

– Привет, – говорю я.

Он лишь смотрит на меня. Как-то затравленно.

Я шагаю к нему, но он весь напрягается. Нас разделяют от силы десять футов, а по ощущениям – долгие мили.

– Ты в порядке?

– Обо всем позаботились, – тихо отвечает он.

Я никогда не видела его таким… пришибленным. Что-то мучает его, снедает, и я уже знаю – от этого чего-то нет спасения. Прямо вижу стену, которую он вокруг себя воздвиг. Неприступную, непроницаемую. И задача у нее одна – не подпустить близко меня.

– Спасибо. Но речь не об этом, – продолжаю я, сглотнув. Кровь несется по жилам с такой скоростью, что я буквально слышу ее гул. Он бьется, пульсирует в ушах. И каждую клеточку моего тела постепенно заливает ужас. – Ты-то сам в порядке?

– Мне нужно уехать. Завтра же.

– Почему?

– Я не могу сказать.

– Как это не можешь?

Фионн в ответ молча качает головой. Он смотрит на меня не отрываясь, но синие глаза уже не лучатся. В горле болезненный комок, который вот-вот меня удушит. В носу свербит. Но я усилием воли загоняю слезы поглубже. Наверное, по лицу заметно – Фионн, наконец опустив глаза, идет на кухню. Я за ним.

– Так что случилось?

Я стою по другую сторону кухонного островка, смотрю, как Фионн берет с полки стакан и бутылку бурбона. «Веллерс Спешиал Резерв», его любимый – специально купила. Откручивает крышку, наливает полстакана, залпом выпивает.

– Фионн! Да в чем дело-то?

– Я все устроил. Как и обещал.

– Но я могла бы тебе помочь. И сейчас могу, только позволь.

– Помочь? – повторяет он, неподвижно глядя на меня. Я не могу отвести глаза – но очень хочется. Этот взгляд рассекает мне плоть, дробит кости, пронзает самое сердце. – Как раз из-за помощи мы до этого и дошли.

– Не поняла, – трясу я головой, – ты о чем?

Фионн вздыхает. Наливает еще порцию бурбона, опрокидывает так же залпом.

– Я чересчур увлекся.

Он опускает взгляд, смотрит на мою ногу. На линию шрама вдоль икры. И в голове вдруг вспыхивает полузабытый образ. Лицо Фионна, окруженное нимбом белесого света. Да, точно, я лежала на полу у него в смотровой. А в прекрасных синих глазах билась тревога. Я помню голос, еле-еле долетавший до меня сквозь тьму. Этот голос умолял очнуться, и я успела только прошептать «помогите». А потом опять провалилась в сонное небытие.

Значит, я всему виной. Я это начала.

Прижимаю руку к груди, словно надеясь уберечь сердце, не дать ему сгореть дотла. Но оно уже пылает, обжигая болью.

– Что произошло? – шепчу я.

– Роуз, я не скажу. Перестань допытываться.

Ну уж нет, его резкий тон не заставит меня сдаться. Плечи назад, спину выпрямить. Уж какого-нибудь ответа я точно заслуживаю.

– Дошло до полиции?

– Нет. Не дошло.

На миг, краткий, как удар сердца, накатывает облегчение. Но тут же пропадает.

– Тогда почему ты должен уезжать?

– Потому что должен. Сама подумай, что мы с тобой натворили вместе, – кивает он на окна за моей спиной. На город, что остался за ними. – Я убил человека. Будут последствия, и на этот раз мы не сможем их избежать. Я не смогу. Поэтому нам надо прекратить.

В воздухе повисают остальные слова. Те, что он так и не произнес.

Слезы застят глаза, я отчаянно пытаюсь их сморгнуть. Под жестким чужим взглядом это ужасно трудно.

– Так вот о чем ты хотел поговорить со мной сегодня вечером?

– Нет. Хотя уже давно должен был.

Мы неподвижно стоим, глядя друг на друга. Может, Фионну тоже больно и горько, но по нему этого незаметно. Я вижу лишь холодную отстраненность профессионала. Решение принято и будет выполнено с хирургической точностью.

Не смей реветь, Роуз Эванс. Только не сейчас.

На миг мне удается изобразить улыбку.

– Ну, может, ты и прав. Мне, наверное, тоже… – Голос срывается, и трудно говорить. А Фионна не трогает даже назревающий разрыв. Он все так же глядит на меня, сурово и неумолимо. – Тоже пора валить из города, – кашлянув, продолжаю я. – А то в цирке, понимаешь, не хватает свистопляски. Вернусь в «Сильверию». Засиделась я на месте, пора в дорогу.

Делаю шаг назад. И еще один.

– Как бы там ни было, Фионн… – говорю я, в его броне вроде бы пролегает крошечная трещинка. Лишь на миг, а потом лицо снова становится холодным и бесстрастным. – Как бы там ни было, мне жаль. И я буду скучать по тебе. Очень сильно. Но я все понимаю.

Его реакции я дожидаться не собираюсь. Да и вряд ли она мне понравится.

Разворачиваюсь и ухожу, опустив голову. Стоило повернуться спиной, и слезы поползли по щекам. Захожу к себе в комнату, прислоняюсь спиной к двери и сползаю на пол. Грудь будто раскалывается изнутри. Я рассыпаюсь, словно пепел, и ветер уносит меня прочь.

И я реву.

Все реву и реву, а Фионн уходит в гостевую комнату. Проходя мимо моей двери, замедляет шаги. Но не останавливается, чтобы постучать. Ни единым словом не пытается преодолеть деревянный массив, разделяющий нас. Просто идет дальше и наконец с тихим щелчком закрывает дверь. И квартиру затапливает тишина. Я вдруг ощущаю себя как в склепе.

– Пора выбираться отсюда, – шепчу я себе под нос. Просто чтобы хоть чем-то нарушить эту давящую тишину.

Поднимаюсь на ноги, достаю из кармана халата телефон и пишу Хосе.

К моему удивлению и радости, внизу экрана тут же начинают прыгать три точки: Хосе набирает ответ.

И пару секунд спустя приходит еще одно сообщение.

Глаза опять наполняются слезами. С одной стороны, я благодарна за эту любовь. Так хочу поскорее окунуться в привычный уют знакомых звуков и предметов. И чтобы Хосе обнял меня, прижал к груди. Хочу услышать, как хохочет Баз. Промчаться по железной клетке вместе с близнецами. Но с другой стороны… уже оплакиваю то, чего жаждала, но так и не получила. Я ведь успела начать совсем новый путь. Сделала всего несколько шагов и теперь не хочу поворачивать назад. Но что поделать, выбора нет.

Проделав все свои вечерние ритуалы, я ложусь и проваливаюсь в сон, мутный и противный, как серая рябь помех на экране старого телевизора.

Утром просыпаюсь в семь с чем-то и тут же мучительно вспоминаю вчерашнее во всех подробностях. Вспоминаю, как жестко, недобро смотрел на меня Фионн. И как сердце выпрыгивало из груди, когда он поцеловал меня – чтобы всего через несколько часов безжалостно все растоптать.

Держась рукой за голову, в которой пульсирует боль, я плетусь в ванную, залезаю под душ. Стою и тупо пялюсь в плитку под обжигающими струями. Не знаю, сколько времени прошло, когда я наконец заставляю себя сдвинуться с места. Выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце и, роняя капли воды, тянусь к телефону на шкафчике. Вижу сообщение от Ларк – мы собирались сегодня ближе к полудню попить кофе, и она спрашивает, все ли в силе. Застонав, я утыкаюсь в телефон лбом. Ну не хочу я никого сейчас видеть, нет настроения… но нельзя же вот так сбежать, все бросив. Особенно кого-то из девчонок. Я надеялась, что еще будет время укрепить эти новые узы дружбы, создать для них надежный фундамент – чтобы проросли корнями, перешли во что-то долговечное. И, думаю, Слоан и Ларк тоже этого хотели. Будет нехорошо просто свалить, даже не объяснив никому, что меня заставило так поступить.

Я отвечаю «да», упаковываю туалетные принадлежности, выхожу и направляюсь к комоду. Одеваюсь, цепляю свой тяжелый охотничий нож, и вдруг из комнаты на той стороне коридора долетает голос Фионна. Он говорит с кем-то по телефону, очень тихо, и слов не разобрать. Я костенею. Каково будет увидеть его после вчерашнего? Об этом я даже не думала, но бередить свежую рану не стоит – вряд ли выдержу.

Вот Фионн коротко прощается со своим собеседником. И спустя несколько секунд включает душ.

У меня пять минут. Ну, максимум десять.

Можно успеть свалить так, что он не услышит.

Я вихрем проношусь по комнате. Выдвигаю ящики, сгребаю в охапку вещи, запихиваю в рюкзак. Смахиваю туда же с комода фотографии в рамках. Следом летит косметичка. Шампунь, кондиционер и старенькую бритву придется бросить – и ладно, новые куплю. Пиво, правда, в холодильнике осталось, но фиг с ним, что уж теперь. Последними пихаю нестираные шмотки, которые достала из бельевой корзины в туалете. Комком, как придется, но складывать уже некогда. Все вместе занимает меньше пяти минут. На цыпочках выходя из комнаты, я слышу, как Фионн выключает душ. Надеваю сапоги и куртку, перекидываю через плечо сумочку, оставляю ключи на кухонном островке. И, в последний раз оглядев место, которое целый месяц называла домом, закрываю за собой дверь.

Выхожу на улицу, подтягиваю на плечах лямки рюкзака и, включив навигатор на телефоне, выдвигаюсь на юг, в сторону «Трезубца», любимого кафе Ларк. Пешком дорога займет не меньше получаса, но я иду быстро. Мокрые волосы почти не пропускают холодный октябрьский воздух. Я шагаю, пытаясь думать обо всем, что хочу сказать Ларк. И что хочу скрыть.

Незадолго до условленного времени захожу в кофейню. Заказываю кофе и сажусь за круглый столик – здесь Ларк заметит меня сразу, как только войдет. И едва успеваю пригубить благодатный черный напиток, как телефон коротко жужжит: сообщение. На экране иконка Фионна.

Я зажмуриваюсь. Сердце колотится, и глубокий вздох ничуть не помогает его унять. Если бы все было хорошо, я бы опять как-нибудь съязвила насчет его диплома. Поддразнила бы, пошутила. А теперь могу ответить только односложным «да».

В нижней части экрана тут же начинают прыгать три серые точки.

Я возвожу глаза к потолку.

Провожу пятерней по волосам, размышляя, что делать, и тут приходит новое сообщение.

Я вздыхаю, мысленно ругая себя на все корки. Так старалась смыться поскорее, чтобы не видеть Фионна, – и все равно придется. Не хочется ни разу, но бросить бабулины карты просто не могу. И не брошу.

Я медлю с ответом, просчитывая возможные варианты, и вдруг в окне мелькает светловолосая головка. Ларк, уже подходя к двери, встречается со мной взглядом, улыбается и приветливо машет.

Я в ответ только жму «палец вверх». Откладываю телефон на стол, чтобы обнять Ларк, которая влетает в кафе вихрем блесток и солнечного света. Ее широкая лучезарная улыбка – как бальзам на мою истерзанную душу. Но даже ее тепло не достигает холодной расселины, что разверзлась где-то в груди. В глубине души я знаю: Ларк в жизни не захочет намеренно прекращать нашу дружбу. Но знаю также, как неловко нам будет рядом с этого дня. Лахлан ведь Фионну родной брат. Я правда очень полюбила и Ларк, и Слоан, однако понимаю: близкая дружба с ними будет только подпитывать боль, которая и так мучает. Раны на сердце саднят при каждом ударе. Новую оно просто не выдержит.

– Выглядишь, как всегда, отпадно, – замечаю я, когда мы, разомкнув объятья, садимся за столик друг напротив друга.

– Да ты тоже, – отвечает Ларк. Но я уже вижу, как она сводит брови, как по лицу пробегает тень тревоги. Подходит официант, она отвлекается, заказывает латте. Пользуясь моментом, я пытаюсь состроить гримасу поубедительнее. Разумеется, зря. Потому что Ларк – это гребаный лазерный луч, который прошивает насквозь любое вранье. – Что-то случилось? Ты сама не своя.

Я отмахиваюсь, но тревога у нее в глазах только растет.

– Я просто…

Ларк внимательно слушает, склонив голову набок.

– Я не… Все совсем не так…

Ларк резко протягивает руку, накрывает мое запястье. И от этого доброго жеста в глазах опять вот-вот вскипят слезы.

– Роуз?..

– Я возвращаюсь в «Сильверию», – говорю я с вымученной улыбкой. Очень надеюсь, что она получилась веселая. – Хватит уже сидеть на месте.

Ларк склоняет голову на другую сторону – точь-в-точь как ее пес Бентли, когда я спрашиваю, хочет ли он кусочек бекона.

– Но мне показалось, тебе тут нравится… И Роуэн вроде говорил с тобой насчет работы в «Троих на борту»? Собирался, я точно знаю. И если дело в работе, я могу просто…

– Нет. Не в работе, – поспешно перебиваю я. – Ваши ключи я оставила в кухне на столе. Спасибо огромное, что дали крышу над головой. И прости, что не успела прибраться перед отъездом.

– Это из-за Фионна? – спрашивает она. Я закусываю нижнюю губу, чтобы не дрожала. Ларк сжимает мне запястье. Я лишь передергиваю плечами, глядя в дальнюю стену кафе. Подруга громко, сокрушенно вздыхает. – Мне так жаль. Хочешь, расскажи, что произошло.

– Нет, – качаю я головой. – Спасибо. Может, как-нибудь потом. – Я накрываю ладонь Ларк своей и, встретив ее лучистый взгляд, улыбаюсь. На этот раз чуть искреннее. – Ты лучше про себя расскажи. Жажду подробностей семейной жизни с этим обаятельным козлом Лахланом.

Ларк некоторое время молчит. Я знаю, что творится у нее в голове. Она ужасно хочет меня поддержать, но не желает делать это против моей воли. Милая Ларк, обожаю ее.

Еще раз стиснув мне запястье, она убирает руку, выпрямляется на стуле и смотрит на меня. Подходит официант, ставит перед ней латте. Дождавшись, когда он уйдет, подруга говорит:

– Он классный. Реально классный. У нас все…

– Замечательно?

– Все зашибись, я бы сказала. Он просто… что-то с чем-то. Родителям и сестре еще, пожалуй, нужно время, чтобы с ним подружиться, но тетушка Этель его просто обожает. Да он даже Бентли понравился.

– Это потому, что они одинаково любят поворчать.

– Есть такое, – усмехается Ларк, – оба ворчливые козлы.

– Ты ж у нас рукодельница, – говорю я, – тебе надо открыть интернет-магазин и продавать прикольные шляпы ручной работы. С козлиными рогами. Назвать «Шляпы для настоящих козлов».

– Бог ты мой! Идея – огонь!

Глаза Ларк так сверкают, что я бы не удивилась, если б из них посыпались искорки. Она прямо загорелась этой мыслью.

– Хотя Лахлан, может, и не оценит, – добавляет она, чуть нахмурившись. Но тут же снова улыбается. – Но ты прямо уловила мою творческую жилку!

– Знаю я про твою жилку, – фыркаю я. Салютую ей чашкой с кофе, выразительно двигаю бровями и шепотом добавляю: – Про твое убийственное творчество.

– Что? – сдавленно шепчет она. Хватается за стол обеими руками, подается вперед. Озирается по сторонам, переводит глаза на меня и подозрительно щурится. – Откуда? Лахлан сболтнул? Ну, Бэтмен недоделанный! Все, плакали его неопреновые яйца.

Я на миг морщусь, но тут же беру себя в руки.

– Э-э-э… насчет неопреновых яиц не знаю. А про тебя просто догадалась. Попала в яблочко, скажем так.

У Ларк опускаются уголки губ, щеки заливает румянец.

– Но как? Как, черт побери, ты догадалась?

Растопырив пятерню, я начинаю загибать пальцы.

– Твоя лучшая подруга – Слоан, которая замочила гада, ударившего ее ногой в лицо. Ты дружишь с Роуэном, ее не менее кровожадным муженьком. От татуированного красавчика Лахлана так и веет смертью. А сама ты увлекаешься всякими поделками, и тоже явно не просто так. Элементарно.

Ларк так и сидит с раскрытым ртом. Протянув руку, я ласково сжимаю ее ладонь.

– Не переживай. Может, ты, конечно, и не заметила, но я ничуть не возражаю против таких увлечений. Собственно говоря… отчасти в этом и проблема.

Я опускаю глаза на полупустую чашку, но чувствую, как Ларк сверлит меня взглядом.

– Ой. Ой-ей-ей…

Краем глаза я вижу, как она выпрямляется на стуле с явным облегчением.

– А Фионн, значит, возражает.

– Угу, – киваю я. Положив ложку на блюдце, гляжу на свое кривое отражение на ее блестящей выпуклой поверхности. – Я такая, какая есть… да и вечно в дороге… Трудно при таком раскладе кого-то себе найти. Еще труднее, если не боишься тьмы. Я думала, на этот раз нашла.

Поднимаю глаза, и мы улыбаемся друг другу светло и грустно.

– Правильно думала. У тебя теперь есть я – и всегда буду. И Слоан тоже. Мы не боимся тьмы. И точно никуда от тебя не денемся.

Вот теперь мне стало легче в первый раз со вчерашнего вечера, когда все полетело к чертям. Ларк так смотрит – не просто на меня, а внутрь, в самую душу, – что я понимаю: это истинная правда.

Дальше разговаривать становится чуть проще, и на сердце уже не так тяжело. Мы болтаем о Слоан и Роуэне, об их коротеньком медовом месяце на Мартас-Винъярд. Договариваемся подправить планы так, чтобы встретиться втроем в цирке, пока он не уехал. Ларк пишет Слоан, чтобы та обязательно пришла на мое выступление. Чтобы мы еще раз увиделись, прежде чем попрощаться. Потом заказываем еще по кофе с круассаном. Говорим о ее семейной жизни, о звездах, что наконец сошлись для них с Лахланом. Улыбаемся и хохочем. А время неумолимо бежит, отсчитывая мгновения с каждым ударом сердца.

– Я буду очень скучать. – Ларк снова сжимает мою ладонь, протянув руку через столик.

– И я по тебе тоже, – отвечаю я, слабо улыбаясь. – Знаешь, что говорят про цирк?

– Шоу должно продолжаться?

– Нет. Чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.

Ларк глядит вроде бы немного веселее. Пристально, прямо мне в глаза, и уголки ее губ приподнимаются в ласковой улыбке. На столе жужжит мой телефон, и сердце екает. Живот сводит при виде короткого сообщения. Всего два слова: жду снаружи.

– Все, док приехал, – объявляю я, пряча телефон в карман. – Ну, увидимся! Только не пропадай.

Мы в последний раз говорим друг другу «пока» и крепко обнимаемся. А потом я разжимаю руки и, чмокнув Ларк в щеку, выхожу из кофейни, сглатывая ползущие в горло слезы.

Арендованная машина Фионна стоит на обочине, он ждет меня внутри. Увидев, что я подхожу, открывает багажник, и я кладу свой рюкзак рядом с его. Вспоминаю, как в первый раз ехала с ним. Как он одной рукой взял меня за талию, с какой легкостью поднял, чтобы усадить в свой пикап. И он еще спросил: «Мне следует о чем-то узнать перед тем, как мы уедем?»

Если бы я тогда ответила, может, сейчас не было бы так больно. Я бы не колебалась, захлопывая багажник, нарочно медленно шагая к пассажирской двери. Невыносимо думать о том, как я усложнила Фионну жизнь, но теперешняя боль полностью оправданна. Мне больно, потому что все было по-настоящему. И благодаря этой боли я осознала правду, ту единственную, что имеет значение.

Что я люблю Фионна Кейна.

Но говорить ему об этом слишком поздно.

– Привет, – я сажусь рядом.

Вытягиваю ремень безопасности, пристегиваюсь – и чувствую его неотрывный взгляд. Мы не трогаемся с места, и я разворачиваюсь к нему.

– Привет, – наконец кивает он.

Выглядывает в окно – посмотреть, что с движением на дороге. Но мне все равно виден кусок его лица. Синяки под воспаленными покрасневшими глазами, ввалившиеся щеки. Никто другой, может, и не замечает, но я-то видела его во всех ракурсах, при любом освещении, издалека и так близко, что черты расплывались перед глазами. И признаки бессонной ночи узнаю без труда.

Оборачиваюсь в сторону кофейни, бросаю последний взгляд на Ларк. А потом мы отъезжаем и вливаемся в поток машин.

– Спасибо, что предложил подвезти, – говорю я, читая сообщения. Одно из них от Хосе: они уже подъезжают к городу. Мы дадим здесь одно из последних представлений сезона, а потом отправимся домой.

– Вот, держи. – Фионн протягивает мне кожаный мешочек, и я облегченно выдыхаю – долго-долго, сквозь почти сжатые губы. Вынимаю колоду, просто чтобы ощутить под пальцами истертые листы.

– Огромное тебе спасибо.

Интересно, что он почувствовал, когда вошел ко мне в комнату и понял, что меня там нет? Сначала, наверное, даже обрадовался – вся квартира теперь в его распоряжении. А потом увидел карты на тумбочке и в голову начал заползать страх? Нет, по его равнодушному лицу невозможно прочитать ни одной мысли. А в ответ мне он просто кивает.

Движение совсем застопорилось, мы еле ползем. Из динамиков тихо звучит музыка. Не уверена, что она сейчас лучше тишины. Напряжение опять сгущается, Фионн, поглядывая на часы, нервно барабанит пальцами по рулю.

– Давай я лучше такси возьму до пристани, – предлагаю я, глядя на медленную реку красных тормозных огней впереди. За сорок минут мы проехали всего несколько кварталов, если считать от кофейни. – А ты, может, поищешь другой маршрут?

– Все нормально, – отзывается Фионн, глядя в зеркало заднего вида.

Я открываю рот возразить, и тут на экране приборной панели отображается звонок и имя Лахлана. Фионн нажимает кнопку приема.

– Здорово, Лах…

– Где Роуз? – рявкает Лахлан, в голосе бьется отчаяние.

Мы с Фионном недоуменно переглядываемся.

– Я здесь, – отвечаю я, – а Ларк давно отправилась домой.

– Черт. Черт!

– Да что случилось-то?

– Она пропала. Что-то не так. Некогда объяснять, я еду туда.

– Мы пока тоже не очень далеко.

– Тогда встретимся там, – говорит Лахлан и отключается.

– А, чтоб тебя! – выдыхает Фионн. Обшаривает взглядом мертвую пробку вокруг. Такое чувство, что в салоне не хватает воздуха, мы словно летим сквозь пространство, на самом деле не двигаясь с места. Паника обвивает нас своими кольцами, начинает душить. Если не найдем Ларк сейчас, живой ее больше не увидим. Откуда я это знаю, непонятно. Просто знаю, и все.

Подаюсь чуть правее, к окну. Присматриваюсь.

– Вон туда, – показываю я на переулок впереди справа. Но к повороту не подъехать – впереди несколько машин, и все стоят. – Давай по тротуару.

Но Фионн уже и сам выкручивает руль вправо до упора. Едва не задев бампер машины впереди, въезжает по бордюру на тротуар и устремляется к переулку. Пробка остервенело сигналит нам вслед.

– Ты не заметила за ней ничего странного? Может, она сказала или сделала что-то необычное?

– Нет. – Я едва успеваю смахнуть слезинку, пока та не потекла по щеке. – Она была такая счастливая.

Лицо у Фионна мрачнее тучи. Доехав до конца здания, он сбавляет скорость, чтобы развернуться.

– А в кафе никого подозрительного не видела?

– Нет. Говорю же, все было нормально, – качаю я головой. Скользнув по мне взглядом, Фионн опять готовится свернуть. – А вдруг мы не найдем ее, Фионн? Вдруг…

– Найдем, – уверенно отвечает он и резко входит в поворот. Слишком резко – прямо на нас летит машина, тоже разогнавшаяся на узкой тихой улочке. Фионн отчаянно жмет тормоз, и нас обоих швыряет вперед. Карты вываливаются из мешочка, рассыпаются у меня под ногами. Ну все, сейчас столкнемся. Фионн стремительно выбрасывает руку вправо, перехватывает меня поперек груди.

Машина с визгом тормозит буквально в паре дюймов от бампера встречной. Ее водитель возмущенно сигналит, но Фионн будто и не слышит. Все его внимание приковано ко мне.

– Ты в порядке? – спрашивает он, не торопясь меня отпускать.

Я киваю, слегка дрожа.

– Точно?

– Да.

Он наконец отводит от меня встревоженный взгляд и осторожно кладет руку мне на голову, принуждая откинуться на спинку сиденья. Поминутно оглядываясь, сдает назад, пропуская встречную машину. А потом садится ровно, переключает передачу и впечатывает педаль газа в пол. Машина срывается с места и пулей летит по улице. Одной рукой вцепившись в ручку дверцы, другой я достаю из кармана телефон, чтобы позвонить Слоан. Она берет трубку почти сразу, после второго гудка. Успевает беспечно сказать «привет», но тут же серьезнеет, как только я спрашиваю, где она сейчас. Невыносимо больно сообщать ей, что Ларк пропала. В трубке раздается вскрик, и я прямо-таки слышу, как сердце у Слоан рвется на части. Роуэн забирает у нее телефон.

– Мы уже едем домой. Постараемся побыстрее, – мрачно обещает он и отключается.

Спустя почти десять минут мы подъезжаем к бывшей швейной фабрике в тихом райончике – здесь обосновались Лахлан и Ларк. Выходим из машины и слышим нарастающий рев мотора – по пустой улице летит раритетный «чарджер» Лахлана. С визгом тормозит сразу за нами, мы бежим к нему, и брат Фионна открывает дверцу, не отнимая телефон от уха. Лицо у него перекошено от тревоги. На том конце слышны длинные гудки, потом включается голосовая почта Ларк.

– Мы звонили Роуэну, они со Слоан уехали на выходные в Мартас-Винъярд. Уже возвращаются, но будут не скоро, – сообщаю я, глядя, как он достает из бардачка пистолет. – Какого черта происходит? Где Ларк?

– Не знаю. – Лахлан направляется к входу. – Она звонила, сказала, что умерла ее тетушка. Мы должны были встретиться в доме престарелых, но Ларк так и не приехала. Коннор только что разузнал, кто все это время преследовал их семью. А теперь Ларк не отвечает на звонки.

Мрачно переглянувшись, мы следом за Лахланом входим в цех бывшей фабрики, спешим вверх по лестнице, пролетая по две ступеньки за раз. Лахлан сыплет проклятьями в адрес какого-то типа, что приходил к нему в мастерскую. Поднявшись на второй этаж, Лахлан медлит перед дверью квартиры, держась за ручку двери, а в другой руке сжимая пистолет. Он кивком велит нам оставаться на месте, и в глазах у него чистая паника. А потом наконец поворачивает ручку и открывает дверь.

У него тут же подгибаются колени, Фионн едва успевает подхватить. Я трясущейся рукой зажимаю рот.

Пол залит кровью.

Пошатываясь, Лахлан входит в гостиную. Отчаянно, надрывно зовет Ларк. Но в ответ слышится только пронзительный скулеж. Вслед за Лахланом мы врываемся в гостиную. На полу лежит Бентли. Он тяжело дышит, пятна белой шерсти на боку покраснели от крови. Большие темные глаза умоляюще смотрят на нас.

– Спасай собаку! – бросает Лахлан брату, устремляясь в кухню и выгребая из шкафчика вафельные полотенца.

– Я ж не ветеринар…

– Да и пофиг, спасай!

Он вихрем бросается дальше по коридору, тщетно продолжая звать Ларк.

– Давай помогу, – говорю я, подходя к тумбочке, где у Ларк лежат принадлежности для шитья. Беру иголку, нитки и маленькие ножницы, отношу все это Фионну. А сама, хоть руки и дрожат, зажимаю полотенцем глубокую колотую рану на боку пса, пока Фионн готовится ее зашивать. – Ты мой хороший, – шепчу я, гладя массивную бурую голову Бентли. Тот в ответ снова жалобно скулит, и я в который уж раз за сегодня сглатываю слезы. – Лахлан сказал: «кто преследовал ее семью», о чем это он? – спрашиваю я, встретившись глазами с Фионном.

– Черт его знает, первый раз слышу, – отзывается тот, – а тебе она ничего не говорила?

– Нет, никогда, – качаю я головой. Пытаюсь снова поймать его взгляд, но он угрюмо смотрит в пол. Так много крови… и широкая полоса тянется к входной двери, будто тащили тело. В голове крутится одна и та же мысль: а вдруг не успеем ее найти?

Лахлан возвращается, прерывая наш безмолвный диалог.

– Я постараюсь остановить кровотечение, потом отвезу его в ветклинику, – говорит Фионн, и брат протягивает ему машинку для стрижки. Фионн тут же начинает выбривать густую шерсть вокруг раны. – Есть соображения, куда могла деться Ларк?

– Нет. – Лахлан обводит комнату пустым взглядом. Замечает что-то на полу, возле разбитой лампы. Отходит туда, и я, увязавшись за ним, вижу, как он поднимает с пола телефон. Смотрит на экран… и миг спустя комнату наполняет громкий, душераздирающий стон, полный скорби. Прямо у меня на глазах Лахлан окончательно теряет самообладание. Отшвырнув телефон на диван, утыкается лицом в ладони, словно желая выдавить из головы эту боль.

Мы теряем время.

Позади меня поскуливает Бентли. Я беру Лахлана за руку, сжимаю. Он переводит на меня полные слез глаза.

– Вспоминай! – требую я. – Что-то наверняка ведь было. Что-нибудь странное. Нетипичное.

Лахлан глубоко вздыхает, опускает веки. Складка меж бровей становится глубже, а потом вдруг пропадает. Он распахивает глаза, глядит на меня.

– В доме напротив! Он был там, черт побери!

Круто развернувшись на месте, Лахлан бросается к выходу. Я не успеваю даже задуматься, что он такое понял, кого мы ищем и насколько он может быть опасен. Знаю только одно – Ларк где-то там, снаружи, и Лахлан уже напал на след, который ведет из дома напротив. И поэтому иду с ним. Я так решила и не отступлюсь.

– Роуз, не надо! – с надрывом кричит Фионн, и я замираю, словно налетев на стену.

– Пожалуйста!

Время тоже останавливается. Развернувшись, я смотрю на него – сердце, и так разбитое, наливается новой болью. Как же он хорош. И с каким отчаянием зажимает окровавленной рукой рану на боку у пса, стоя возле него на коленях. Кровь вскипает, вихрем несется по жилам, смывая прочь последние сомнения.

– Ларк – моя подруга. И я верну ее домой.

– Но…

– Я люблю тебя, Фионн Кейн.

Панику у него на лице сменяет потрясение. Он будто силится хоть как-то увязать мои слова с реальностью – но не может. Раскрывает рот, но не в силах произнести ни слова. А я вдруг понимаю: ему не нужно ничего говорить. Я и так все чувствую. Это происходит на самом деле, а потому еще более волшебно.

Я делаю шаг к нему, слабо улыбаюсь.

– Спаси собаку, иначе братец тебя убьет.

С этими словами я разворачиваюсь обратно к двери. Не глядя прохожу мимо Лахлана, на ходу заводя руку за спину и вынимая из ножен охотничий нож.

Не знаю, какие меня ждут испытания. Но теперь, ощутив, как последняя тайна камнем падает с души, точно знаю одно: чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.

Брат смотрит в упор, и на лице у него все оттенки боли.

А я словно пытаюсь всплыть на поверхность, чтобы сделать хоть глоток воздуха. Потому что все еще захлебываюсь в невероятном признании Роуз. Я люблю тебя, Фионн Кейн, эхом гуляют в голове ее слова. Они не просто прозвучали – они лавиной ворвались мне в душу. Начисто вынесли обломки прошлой жизни, которая начала рассыпаться по кускам с первой же нашей встречи. Как будто рухнула грань меж двух миров, меж тем, кем я пытался стать, и тем, какой я на самом деле. Безумно влюбленный в Роуз Эванс. Готовый ради нее на все, даже вырвать из груди собственное сердце.

Лахлан продолжает глядеть на меня, словно чего-то ждет. Его сердце вот-вот разорвется от боли, и все же там осталось место для сочувствия. А может, и разочарования.

– Береги ее, – сглотнув, сиплю я: горло невозможно сдавило.

– Обязательно. Обещаю, – твердо кивает Лахлан и бросается вслед за Роуз.

Вытерев глаза окровавленным рукавом, я снова опускаю их на Бентли.

– Ну что, приятель, начнем? Только не откуси мне руку, – говорю я, прижимая ему коленом шею к полу, на случай если начнет дергаться. – Приятного мало, но потерпи.

Нахожу разорванный сосуд и начинаю ушивать обычным швом-восьмеркой. Кровь так и хлещет. Дело осложняют швейная игла, портновские ножницы и ужасно недовольный пес, которого приходится шить без анестезии. Но в итоге все же удается закрыть поврежденную артерию за несколько мгновений – они показались долгими часами. Как следует затянув узел, я швыряю иглу на пол. И, подхватив пса на руки, выскакиваю наружу.

– Многовато бекона трескаешь, – пыхчу я, – полторы сотни фунтов – твой потолок по весу.

Бентли в ответ ворчит, но, стоит мне сделать первый шаг вниз по лестнице, начинает болезненно повизгивать. Этот звук всякий раз колючкой вонзается в сердце.

– Вот поэтому я и не пошел на ветеринарный. Прости, дружище.

Мы почти уже спустились, как вдруг снаружи доносится голос Лахлана, Роуз что-то коротко отвечает. Все внимание было приковано к ране на боку у Бентли, и я даже не подумал, что Роуз еще может быть здесь. Но теперь должен успеть добраться до нее. Это единственное, что имеет значение.

Со всех ног лечу вниз по ступенькам. Мне обязательно нужно увидеть ее лицо. Она сказала, что любит меня. А я был так потрясен – не только ее словами, но и всем, что рванулось после них на волю, – что совершил самую ужасную в жизни ошибку.

Не признался в ответ.

– Роуз! – зову я. Хлопают дверцы машины – сначала одна, потом другая. – Роуз!

Мотор «чарджера» оглушительно ревет.

– Подождите! – кричу я, хоть и знаю, что они не услышат. Выскакиваю наружу с собакой на руках и вижу, как мощная черная машина, отъехав от здания, с рокотом мчится по улице, набирая скорость. Долетает до угла, резко поворачивает. Визжат шины, сверкает на солнце полированный хром – и все, «чарджер» скрывается из виду.

– Черт! – шиплю я сквозь зубы, и пес согласно скулит.

С трудом открыв дверь своей машины, я укладываю его на заднее сиденье и скорей сажусь за руль. Понятия не имею, где здесь ближайшая ветклиника. Беру телефон, чтобы открыть навигатор, и тут приходит сообщение от Роуз.

Она не отвечает.

Наконец вижу на карте ветклинику – всего в паре кварталов. Гоню туда. Бентли по-прежнему тяжело дышит и поминутно скулит. Паркуюсь на обочине возле клиники. Пес ворчит, недовольный тем, что его так бесцеремонно таскают, но сопротивляться не в состоянии. Я врываюсь в приемную. По чистой случайности оказывается, что Бентли здесь постоянный пациент. Я сдаю его с рук на руки врачам, скороговоркой объясняя, что произошло. Оставляю номер телефона и кредитки и спустя почти десять минут сажусь обратно в машину. Утыкаюсь лбом в руль, закрываю глаза. Какого черта я опять натворил? Роуз была рядом и произнесла те самые слова, что я так хотел сказать ей. Предложила мне свое сердце, словно не в силах больше держать его, разбитое, в груди, оберегая каждый осколок. А я после вчерашнего кошмара и бессонной ночи промедлил, ничего не сказал. Был в шоке и не сразу сумел переварить. Осознать масштабы того, что случилось. Будто много-много лет смотрел на недособранный пазл, и один-единственный фрагмент, встав на место, завершил картину.

Теперь все обрело смысл – благодаря Роуз.

Открыв глаза, я поворачиваю голову вправо, к пустому пассажирскому сиденью. На нем и под ним рассыпаны карты. Я поспешно начинаю их собирать. Все лежат рубашками вверх, кроме трех. Одна с рыцарем, который скачет в бой, воздев руку с мечом. На другой – три меча остриями вниз, а четвертый лежит горизонтально под могилой рыцаря, в левом верхнем углу – римская цифра IV. А на третьей карте смерть, мрачный жнец с косой в костлявой руке. Я переворачиваю их, вставляю обратно в колоду, кладу на сиденье. Размышляю, где искать тот кожаный мешочек, и вдруг телефон в руке коротко жужжит. Сообщение. Вдруг от Роуз? Но нет – от Леандера.

Вместо ответа я открываю последнее сообщение Роуз, копирую адрес в навигатор. И только потом трогаюсь с места.

От Леандера Майеса не сбежать, я знаю. Рано или поздно он до меня доберется. Но сначала я должен добраться до Роуз. И я ошалело мчусь сквозь поток машин. Кого-то подрезаю, влетаю в один переулок, в другой, перескакиваю бордюр и ныряю в новый переулок. Сердце грохочет в ушах, заглушая гудки, которыми напутствуют меня разъяренные водители. Но мне плевать, кого я там разозлил или зацепил. Если понадобится, я протараню весь этот чертов город. Я должен ей сказать все, что должен был в тот позорно упущенный момент. А ад со всеми чертями пусть подождет.

Адреналин кипит в крови, пронзительно визжат шины. Выехав наконец из города на трассу I-95, я устремляюсь на север, в сторону Портсмута. Сразу после Дэнверса звонит телефон.

На приборной панели машины имя Леандера.

Черт.

Я не отвечаю. Но с Леандером такие штуки не проходят. Как только включается голосовая почта, он кладет трубку и тут же звонит снова. И снова. И снова.

На шестом звонке я все-таки нажимаю кнопку ответа.

– Не люблю, когда меня игнорируют.

– Я так и понял, – цежу я сквозь зубы.

– И где тебя носит? Посадка через пятнадцать минут, и лучше бы тебе на нее успеть.

– Не получится.

– Доктор Кейн…

– Из-за Ларк. На нее напали в собственной квартире, и она исчезла. Лахлан уехал ее искать, я еду за ним.

В трубке тишина. Такая, что кажется, связь прервалась.

– Куда, – требовательно бросает он без всякой вопросительной интонации.

– В Портсмут. Только что был съезд 78А.

– Я перезвоню. И ты возьмешь трубку.

Он отключается.

Десять минут спустя телефон звонит снова, и я отвечаю немедленно.

– Я поменял тебе билет, улетаешь сегодня в девять вечера. Будешь держать меня в курсе, где находишься, и я пришлю туда водителя, он отвезет тебя в аэропорт. И не опаздывай – если, конечно, не желаешь, чтобы ФБР получило секреты твоей Роуз на гребаном блюдечке с голубой каемочкой. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Отлично, – говорит Леандер, и в трубке снова пауза. Кажется, разговор закончен, но тут Леандер добавляет, чуть смягчив тон: – Как только выяснишь, что с Ларк, дай знать.

– Леандер…

– Да?

– Коннор уже что-то выяснил. Тебе лучше поехать в офис.

Еще двадцать минут, и я, наконец свернув с магистрали в город, мчусь по Вудленд-роуд. Пролетаю по длинной аллее с рекламным щитом «Монтегю Маффинз», лихо заворачиваю за угол и резко торможу перед зданием пекарни. На пустой парковке уже стоит машина Лахлана. Кроме нее видно только ряд фургонов на погрузочной площадке. Выключаю двигатель, собираюсь выходить, но тут взгляд случайно падает на пассажирское сиденье.

Три карты вылетели из колоды, которую я туда положил. И снова лежат рубашками вниз – не понимаю, как так могло получиться. Первая – рыцарь на коне, с воздетым мечом, последняя – Четверка Мечей. Я вынимаю ту, что между ними. Смерть. Ее сверкающая коса занесена над голым черепом.

Мурашки начинают бежать по рукам, ползти вверх по спине. Я пытаюсь объяснить это логически: совпадением, законами физики, ошибкой памяти. Но в глубине души знаю: что-то здесь не так.

Отбросив карту, выскакиваю из машины и со всех ног мчусь к пекарне.

Дверь не заперта, в коридоре темно. Я несусь по нему, заглядывая в открытые двери пустых темных кабинетов, время от времени крича: «Роуз!» Добегаю до конца коридора, со всей силы толкаю тяжелую стальную дверь на производственный этаж. Она с грохотом бьется об ограничитель, эхо мечется под высоким потолком, меж металлических перекрытий.

– Роуз! – зову я, оглядывая цех. Иду мимо какой-то техники, мимо гладких блестящих столов. Запах булочек висит в воздухе, словно въевшись в бетонные стены. – Роуз!

– Она здесь, – доносится голос Ларк. Откуда-то из-за угла, с дальнего конца цеха, где выстроились в ряд ротационные печи. Облегчение накрывает волной: они нашли Ларк, с ней, похоже, все в порядке. Но эта волна тут же откатывается назад.

– О боже…

– Господи Иисусе! Фионн, помоги…

Я заворачиваю за угол и вижу, как Лахлан грохается на колени возле Роуз. Рядом склоняется Ларк, на ее светлых волосах кровь. Сердце словно останавливается. Роуз неподвижно лежит на бетонном полу. Лахлан приподнимает ей голову, но та безвольно свешивается, словно девушка не в силах сама ее держать. Ее глаза на миг встречаются с моими. Потом свет в них тускнеет. А потом гаснет совсем.

– Что случилось? – выдыхаю я, наконец добежав до них и тоже падая на колени рядом с Роуз. Чуть дальше лежит тело мужчины с остекленевшими пустыми глазами. Меж них – пулевое отверстие, из которого текут кровь и мозги. Мельком скользнув по нему взглядом, я сосредотачиваюсь на Роуз, прижимаю пальцы к сонной артерии. Пульс учащенный, на коже тонкий слой холодного пота. Я никогда не видел ее в таком состоянии.

– Куда ее ранили?

– Не знаю, – мотает головой Лахлан.

– В нее стреляли?

– Нет. Я не…

– Ты обещал, – рычу я, начиная методично искать рану. На голове крови нет, на шее тоже. – Ты обещал беречь ее, черт побери!

– Прости…

– Давай, Роуз, очнись. Ну же!

– Фионн… – окликает меня Ларк. Я оборачиваюсь и вижу у нее в глазах слезы. А в руке – что-то длинное и блестящее, с острой прямой кромкой. На серебристом металле алеет свежая кровь.

– Черт!

Я дергаю в стороны полы клетчатой рубашки Роуз, пуговицы летят в стороны. Вот она, дыра в тоненькой ткани, рваные края уже напитались кровью. Я задираю майку. Крови вытекло не так уж много, но рана глубокая, направлена снизу вверх. Повреждена печень. Кровь течет в брюшную полость.

– Звони в скорую!

Ларк набирает 911. Стянув через голову футболку, я как можно плотнее зажимаю рану. пробежавшись взглядом вокруг, замечаю на дальней стене аптечку с комплектом для первой помощи.

– Вон, видишь? Давай ее сюда! – бросаю я.

Лахлан, вскочив, бежит за аптечкой. Ларк дозвонилась и начинает передавать диспетчеру основную информацию: адрес, телефон и характер травмы. Я маню ее к себе, и она включает громкую связь.

– Я доктор Кейн, – говорю я, жестом показывая Ларк, что надо опуститься на колени, чтобы уложить туда ноги Роуз. – Пострадавшая – женщина двадцати семи лет, без сознания, дыхание учащенное, поверхностное, пульс также учащенный. Колотая рана в правой боковой области живота, вероятно, повреждена печень. Есть внутреннее кровотечение.

– А преступник…

– Мертв. Других пострадавших нет.

Я коротко сообщаю другие детали насчет места, обстановки и состояния Роуз. Подбегает Лахлан с аптечкой, на ходу доставая оттуда марлевые повязки и термоодеяло. Я тампонирую рану, накладываю давящую повязку. Больше ничего сделать не могу и бешусь от бессилия.

Лахлан ловит мой взгляд, в глазах у него мука и сожаление. «Звони Леандеру», – беззвучно велю я – диспетчер как раз сообщает, что скорая и полиция уже едут. Брат коротко кивает и, хоть не желает от меня отходить, переводит взгляд на Ларк. Я знаю: он встревожен и думает, что делать дальше. Как уберечь ее, когда приедут копы и начнут задавать вопросы. Миг, и он все-таки поднимается, отходит на несколько шагов и вполголоса начинает говорить со своим боссом.

– Чем тебе помочь? – спрашивает Ларк.

Разве что молитвой. Какому-нибудь божеству, в которое я не верю. Повернуть время вспять. Чего бы я не дал, чтобы оказаться на месте Роуз, если б это могло ее спасти!

– Возьми телефон и иди встречать скорую.

– Хорошо, – сдавленно шепчет она, поднимаясь на ноги.

– Ларк… – Я смотрю ей в глаза, прозрачно-голубые, полные слез. Кровь запеклась в волосах, багровыми потеками засохла на лице и шее. – Скажи им, чтобы поторопились. У нас мало времени.

Сглотнув, она кивает и бросается назад, к выходу. Заворачивая за угол, что-то говорит в трубку.

Лахлан опускается на колени вместо Ларк, укладывает ноги Роуз в прежнее положение.

– Мне ужасно жаль, Фионн.

– Да мне плевать, – огрызаюсь я, пиная со злости металлический кейс аптечки. Она отлетает в сторону, царапая бока о бетонный пол. Мы уже извели всю марлю, и термоодеяло тоже пошло в ход. Я спас какую-то собаку, а любимой женщине помочь не могу. Могу только держать руку на повязке – и надеяться. Смотрю в ее бледное лицо, такое прекрасное, такое спокойное. Плотнее зажимаю рану – она должна была зверски болеть, пока Роуз не потеряла сознание. Густые темные ресницы даже не дрогнули. Перед глазами все расплывается от слез. – Ее-то это не спасет.

Я чувствую взгляд Лахлана на своем лице, но не поднимаю головы, когда он кладет руку мне на плечо. Первые слезы капают прямо на кожу Роуз, подрагивают у нее на груди в такт частому дыханию.

– Что ж я ей не сказал? – мотаю я головой. – Я люблю ее. Как мог не сказать?

Лахлан сжимает мое плечо. Крепко зажмурившись, я опускаю голову на грудь.

– Ты прав, братец. Это я виноват. И не только в том, что случилось с Роуз. Я был во всем виноват с самого начала. С того вечера, когда не стало отца. А может, и дольше.

– Нет, – сглотнув, выдавливаю я. Как долго это признание ждало во тьме своего часа… и вот теперь наконец рвется прочь из груди. – Это я. Я убил его.

Я поворачиваю голову лишь настолько, чтобы увидеть краем глаза озадаченное лицо Лахлана.

– Не понял. Ты о чем?

– Я сдал его Майесам. И в тот вечер, когда он вернулся домой и устроил драку, я просто не мог допустить, чтобы он нас одолел. Вы с Роуэном уже лежали на полу и от шока ничего не соображали. Не видели, что происходит. Но это был я. Я ударил его ножом в спину.

Опустив голову, я снова смотрю на Роуз. Все могло пойти иначе, будь я с самого начала честным. С ней насчет своих чувств. С братьями насчет того, что сделал тогда, давным-давно. С самим собой, наконец.

– Это я убил отца.

– Нет. – Лахлан наклоняется ко мне, я чувствую щекой его дыхание. – Ты, может, и сбил его с ног, но поверь, братец, это я его прикончил. Чувствовал под пальцами его последний вздох. И не жалею об этом. Ни капли.

Я все еще чувствую на лице его взгляд – и по-прежнему не решаюсь поднять глаза.

– Почему же ты молчал?

– Ты мой старший брат. Я просто не мог тебя так разочаровать, – говорю я, поднимая наконец голову. В глазах у Лахлана тоже стоят слезы. Он смотрит с бесконечным сожалением – долго, пристально, прямо в душу.

– Я возлагал на тебя столько надежд. А когда жизнь, к которой мы, по-твоему, стремились, перестала вписываться в идеальные образы у тебя в голове, ты начал всех от себя отталкивать. Ото всех убегать. От меня, от Роуэна, теперь вот от Роуз. Ты так долго бегал от любви, что не способен вовремя остановиться. И это моя вина.

– А если уже слишком поздно?

Лахлан не спрашивает, о чем я, хотя мог бы задать тысячу вопросов. А лишь тихо говорит, наклонившись чуть ближе:

– Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. С тобой она дождется скорой. Ты спасешь ее, чего бы это ни стоило. Она продолжает бороться, так что и ты не опускай руки.

Потерев затылок, брат на миг прижимается лбом к моему лбу и отстраняется.

А я смотрю на Роуз, и в сердце оживает решимость. Да, Лахлан прав. Я спасу ее, чего бы это ни стоило.

Минуты ползут, растягиваясь до бесконечности. Я разговариваю с Роуз. Умоляю держаться. Не сдавайся, прошу. Очнись, ну посмотри на меня. Она борется, но силы уже на исходе. Живот начинает отекать, лицо постепенно становится белее мела. Розовые губы бледнеют. Изо всех сил зажав рану марлей, я наклоняюсь и целую ее в бледную, холодную щеку.

В зал врывается Ларк, за ней два фельдшера и трое полицейских. Колеса каталки визжат, подскакивая на бетонном полу. Я ввожу их в курс дела. Поднимаю Роуз, ее руки и ноги безвольно болтаются. Укладываю на каталку, фельдшеры ее пристегивают, приподнимают и закрепляют раму. И мы бросаемся на улицу, туда, где стоит скорая. Я держу Роуз за руку. Не отпускаю, даже когда мы загружаем каталку в машину. Когда сам залезаю следом и сажусь рядом с ней. Оглянувшись, вижу в проеме дверей брата и Ларк в окружении полицейских.

Лахлан коротко кивает, сжав губы в линию. Я замечаю, как Ларк стискивает его руку.

– Держись, брат, – говорит он, и фельдшер закрывает двери машины. Торопливо огибает ее, чтобы сесть за руль, а я оборачиваюсь к его коллеге, которая осталась с нами. Оглушительно воет сирена.

– Я доктор Кейн, – представляюсь я. Фельдшер, молодая темноволосая женщина, отвечает мне решительным взглядом. – Как вас зовут?

– Джессика.

– А это – Роуз. И я ее, черт побери, люблю! И не могу потерять. Поэтому мы сейчас сделаем вот что…

Уровень кислорода. Сердечный ритм. Кровяное давление. Я убираю марлю, и Джессика устанавливает капельницу с транексамовой кислотой. Я накладываю свежую гемостатическую повязку. Скорая летит по загородному шоссе: мы все вместе пытаемся обогнать время. Но Роуз уже едва держится. Температура у нее стремительно падает. Джессика снимает с портативного обогревателя несколько пледов, накрывает Роуз. Я снова беру ее холодную руку.

– Ну же, Роуз. Не сдавайся.

И она не сдается. Яростно борется где-то там, внутри себя. За каждый вздох. За каждый удар сердца. Вот уже и больница, скорая резко тормозит у входа. Да, мы успели, но выиграли лишь одну битву, а война-то еще впереди. В операционной. Выдержит ли Роуз, хватит ли у нее сил?

Двери скорой распахиваются настежь. Роуз везут в приемный покой, я бегу рядом. Выкладываю дежурным врачам все подробности о ее состоянии. Несколько мгновений, и ее готовы везти в операционную. Я отпускаю ее пальцы и могу только беспомощно смотреть, как она скрывается за двойными дверями, исчезает в недрах больницы. Все стою и стою посреди приемного покоя, тупо глядя на эти двери, словно жду, что Роуз сейчас вскочит с каталки и выбежит обратно ко мне. Потом запахи и звуки начинают проникать в сознание, возвращать в реальность. Попискивают мониторы. Пахнет антисептиками. Где-то разговаривают люди – пациенты, медсестры и врачи. Но перед глазами только Роуз, которой теперь нет рядом.

В кармане жужжит телефон. Выйдя наконец из ступора, я достаю его, гляжу на экран. Пришло сообщение от Леандера:

Я медленно выдыхаю. И, бросив еще один долгий взгляд на двойные двери, набираю ответ:

Пихаю телефон обратно. Последний раз скольжу взглядом по дверям и отворачиваюсь.

Ради ее спасения я готов на все.

– Тяжело прощаться? – раздается у меня за спиной. Со свистом вдохнув, я поворачиваюсь к двери. Судорожно пытаюсь незаметно спрятать салфетку, но цепкий острый взгляд Слоан Сазерленд тут же ловит мое движение.

Точнее, Слоан Кейн. Покосившись на рюкзак на соседнем стуле, она интересуется:

– Скоро выезжаешь?

– Да, – отвечаю я. И, снова повернувшись к Роуз, смотрю, как вздымается и опадает во сне ее грудь. – Через пару минут.

Слоан переступает порог, но я на нее не смотрю. Хочу впитать каждый миг, проведенный рядом с Роуз. Закрепить в памяти каждую черточку, от темных спутанных локонов до ровного аккуратного носика и изящного изгиба густых ресниц. Интересно, как она изменится, пока меня не будет рядом? Сколько мне предстоит пропустить? Я стану думать о ней каждый день. Утром, проснувшись, первым делом буду вспоминать, что ее нет рядом. А засыпая, буду видеть ее лицо. Мне будет сниться ее голос. Ее задорный смех. Ее надрывный крик.

Откуда я это знаю?

Да просто все уже так и есть.

И пережить эту пытку поможет только одна мысль: что, покидая Роуз, я обеспечиваю ей безопасность.

Слоан усаживается напротив. Сглотнув, я спрашиваю:

– Где Роуэн?

– Они с Коннором пошли проверять нашу машину – тип, который похитил Ларк, заявил Лахлану, что заложил туда взрывчатку. Мало ли, вдруг правда? Если да, она нам там не нужна.

– А Лахлан и Ларк где?

– В полиции, только что закончили давать показания. Скоро поедут сюда. Люди Леандера прошерстили хату Эйба и забрали все, что копам видеть не надо. Так что спасибо, Фионн. Это ведь благодаря тебе у Леандера была фора по времени, и он успел все прибрать.

Я киваю и долго, шумно выдыхаю.

– А твои братья… они в курсе, что ты уезжаешь?

– Нет.

– Так куда направляешься-то?

– Прости, – качаю я головой, – но этого я тебе сказать не могу.

– Почему не можешь?

– Слоан, просто не могу, и все, – не терпящим возражений тоном отвечаю я. – И пожалуйста, не допытывайся, не поможет.

Слоан молча кивает, бесстрастно глядя мне в лицо. Что она хочет там найти? Ответ или хотя бы подсказку? Тайны, скрытые глубоко-глубоко? Она умеет выковыривать их из души так же превосходно, как я умею прятать.

Тихо вздохнув, она переводит взгляд на Роуз, бережно отводит челку у нее со лба. Роуз не шевелится.

– С ней все будет хорошо

– Думаю, да, – киваю я, поднося к губам пальцы Роуз, которые согревал между своих ладоней.

– Заражение – штука опасная, восстановление будет долгим. Но ишемии мозга, слава богу, нет. Ей просто нужно время.

Краем глаза я вижу: Слоан тоже кивает.

– Жаль, тебя не будет рядом, – шепчет она. Горло сдавливает так, что почти невозможно дышать.

– Мне тоже, – хрипло выдавливаю я.

– Но самое страшное ты помог ей пройти.

– Разве?

Мы встречаемся взглядами над койкой, где мерно дышит Роуз. Слоан такая невозмутимая – по крайней мере, когда Роуэна или Ларк нет поблизости. И все же в глазах проглядывает печаль, которую не скрыть за суровой маской.

– Не знаю, – наконец говорит она, и мы оба опускаем глаза на Роуз. – Может быть. А может, и нет.

О господи, как хочется верить, что все так. Как хочется, чтобы Роуз просто была счастлива. Жила спокойно, цвела буйным цветом. И знала, что кто-то, пусть и очень далеко, ее чертовски сильно любит.

– Ты спас Бентли, – продолжает Слоан, отвлекая меня от мыслей о грядущих днях, которые будут складываться в недели, а потом и в месяцы. Я поднимаю глаза, и она чуть улыбается. – Ларк очень за это благодарна.

– А он, разбойник, еще и возмущался.

– Да уж, он у нас любитель поворчать. Они, похоже, спелись с моим котярой Уинстоном. А Роуз рассказывала про вашу Барбару. Можно было бы собрать цирковое трио.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но не получается. Перед глазами снова всплывает картинка: Роуз, шельмовски ухмыляясь, держит одной рукой эту бешеную енотиху. Как она смеялась, когда Барбара, накрытая полотенцем, драла мне лицо. Господи Иисусе, да я бы еще раз такое стерпел, только бы снова услышать смех Роуз. Этот момент сменяется другими: вот она ехидно улыбается в гостиной у Сандры, держа на коленях клубок черной пряжи. Вот сидит на краешке ванны, положив загипсованную ногу на мою и простодушно глядя мне в лицо. Вот очерчивает кончиками пальцев контур моего лица в полумраке дома с привидениями – так нежно, с такой любовью… Что, если я больше никогда этого не почувствую? Не увижу ее, не услышу?

Слоан поднимается со стула, и навязчивые, мучительные вопросы отступают прочь.

– Мы обязательно удостоверимся, что все нормально, – обещает она. – Кто-то из нас точно будет здесь, когда Роуз очнется. Сейчас я выйду, но недалеко и ненадолго. У тебя будет время попрощаться.

Я знаю, она сдержит обещание. Не ради меня – ради Роуз. И понимая это, верю еще больше.

– Спасибо. Для меня это очень важно, – говорю я.

Снова опускаю глаза на Роуз. Слоан не отвечает, но и не уходит. Внимательно, пристально наблюдает. За чем?

– Если б ты сказал, куда едешь, я не стала бы отдавать тебе вот это. – Она протягивает мне сложенную бумажку. Я беру, недоверчиво сведя брови, разворачиваю. Слоан смотрит.

– Если захочешь что-то ей передать, отправляй на мое имя вот по этому адресу. Там находится хорватский филиал «Виамакса», компании, где я работаю. По внутренней почте твою корреспонденцию доставят мне. А я позабочусь, чтобы она дошла до Роуз с соблюдением надлежащей секретности. Обещаю.

Я сглатываю, ошалело глядя то на Слоан, то на карточку в руке.

– Но откуда ты узнала?

– От Ларк. Она позвонила Леандеру и выудила у него информацию. Пришлось, – пожимает она плечами, – пообещать ему взамен булочки без снотворного. И поклясться жизнью, что ни Лахлан, ни Роуэн не узнают.

– Но…

– Да не скажет она им, – отмахивается Слоан. – Потому что не хуже Леандера знает: эти двое начнут тебя разыскивать, наворотят каких-нибудь дел, и все станет в десять раз хуже, чем было. Говорю же, она очень благодарна тебе за Бентли.

Дыхание перехватило, луч надежды острым лезвием вошел меж ребер. Надежда бывает прекрасной, но бывает и невероятно жестокой. Поможет удержать голову над водой, а в следующий миг отдаст накатившей волне. Хвататься за нее страшно. И все-таки не разожму рук, даже если меня накроет цунами.

Я складываю бумажку, убираю во внутренний карман куртки. Нежно беру Роуз за руку.

– А если она не захочет?

– Не знаю, Фионн. Иные разбитые сердца уже не излечишь, – вздыхает Слоан. Ее взгляд скользит от меня к Роуз, задерживается на бледном лице. – Но, может, потому ты и должен оставить ей свое.

Больше не глядя на меня, она разворачивается и идет к выходу. Я смотрю ей вслед, не отпуская руки Роуз. Бумажка с адресом будто пульсирует в кармане путеводным лучом маяка. На пороге Слоан оборачивается, сжав пальцы на дверной ручке.

– Роуэн и Лахлан говорят, ты лучший из всей вашей троицы. Твои братья могут понимать это совсем иначе, нежели ты, – говорит Слоан, обернувшись через плечо. В ее зеленовато-карих глазах сверкает вызов. – Так докажи это единственному человеку, чье мнение тебе важно.

Я твердо киваю, Слоан отвечает тем же. И выходит в коридор.

Телефон коротко жужжит в кармане. Наверное, Леандер напоминает о себе. А может, его шофер уже приехал. Я вскидываю взгляд на настенные часы. У нас не больше пяти минут.

– Роуз, – тихо зову я, теперь уже глядя только на нее. Осторожно отвожу со лба прядку волос. – Ну очнись.

Ничего не происходит. Пульс на запястье, которое я сжимаю, такой же ровный.

Снова жужжит телефон – непрочитанное сообщение требует ответа. И когда успели пройти целых две минуты?

– Воробей, – шепчу я. Вдруг хоть прозвище найдет дорогу в ее подсознание? Однако ритм дыхания не меняется, глаза остаются закрытыми. Я легонько сжимаю ей руку, подношу пальцы к губам. Но ведь сам же видел, сколько крови она потеряла, сколько препаратов влили ей в вены. И как бы ни хотел провести с ней последние несколько мгновений, в глубине души понимаю: для нее же самой лучше оставаться без сознания. Иначе она увидит меня, и придется сразу прощаться. Зачем?

Как бы я ни противился, взгляд упорно ползет к часам на стене. Осталось две минуты. Счет идет на секунды – совсем как сегодня днем, когда мы везли ее сюда.

Я кладу ладонь ей на грудь, над самым сердцем. Его ровное биение осталось в моей плоти, пробрало до самых костей.

– Роуз, наше время вышло, – тихо говорю я. Слеза срывается с ресниц, катится по щеке. – Не будет у нас никакой «дружбы с привилегиями» без обязательств. Все кончено.

Я до последнего надеялся, что это взбесит Роуз настолько, что она очнется. Но она даже не шелохнулась, и надежда гаснет. Пушки на носу моего корабля тщетно палят, ядра зря падают в неподвижную воду – с берега нет ответа. Никто не зажжет там огонь в тумане, чтобы встретить меня. Я грустно улыбаюсь Роуз. Да, глаза у нее закрыты, но даже сейчас, из мрачной и немой бездны забытья, она все равно видит меня насквозь.

– Все кончено, потому что я люблю тебя, Роуз. Прости, что сопротивлялся этому так долго и так отчаянно. Боялся, что могу представлять для тебя угрозу. Не знал, как вписаться в твой распахнутый настежь мир. Но с первого же взгляда, с первого слова меня тянуло к тебе. Я хотел быть рядом. И страшно боялся причинить тебе боль. Хотя, судя по картам, именно это и сделал.

Взгляд скользит к колоде на тумбочке возле койки. Первой лежит перевернутая карта «Влюбленные». Ждет, когда Роуз очнется.

Осталась одна минута.

Если я не приду вовремя, шофер начнет меня искать. А я близко не подпущу к моей Роуз ни Леандера Майеса, ни его людей.

Встаю со стула, а в сердце словно втыкается нож. И еще раз, когда, осторожно уложив руку Роуз поперек груди, я отпускаю ее. Эти раны, боюсь, никогда уже не заживут. Наклоняюсь, легонько целую девушку в губы, чувствую на коже ее теплое дыхание. Жадно втягиваю носом ее запах: сладкий аромат корицы с примесью больничной палаты. Роуз не рождена для того, чтобы валяться в больницах, но раз за разом в них оказывается.

Я еще раз поправляю ей волосы. Долго смотрю, пытаясь запечатлеть ее образ в памяти. Потом вынимаю из внутреннего кармана открытку и пробегаю глазами текст. Надеюсь, сказал все, что хотел, – и при этом не слишком много.

Снова поднимаю взгляд на часы. Время вышло.

Кладу открытку на тумбочку. Глажу нежную бледную щеку, неохотно отвожу ладонь.

Последний раз посмотрев на Роуз, разворачиваюсь и выхожу.

Сидя у себя в фургоне, я в деталях продумываю сегодняшнее шоу. Просчитываю каждый поворот в «Шаре смерти». Уже представляю, как мотоцикл с ревом трогается с места, чувствую запах выхлопных газов. Сегодня я в первый раз выйду на арену с тех пор, как выписалась из больницы и вернулась в Техас. Это будет первое шоу межсезонья. И я впервые в жизни не рвусь скорее въехать в железную клетку, которая целых десять лет была мне как дом родной.

Обычно-то я прямо горю от желания выйти на арену. Особенно на первых представлениях после нескольких недель перерыва. Они каждый раз словно возвращают меня в тот судьбоносный день, когда я впервые въехала в «Шар смерти». Мне было всего шестнадцать, и руки тряслись на руле кроссового мотоцикла. Я еле доползла на нем до железной клетки. В цирке я к этому времени работала уже год, хваталась за любое дело, сколь угодно противное или нудное. И вот уговорила Хосе дать мне шанс в «Шаре смерти». Я умела ездить на мотоцикле – и все, больше не было никаких навыков, никаких предпосылок, что у меня получится. Был только кураж. Я не знала, сумею ли так регулировать ручку газа, чтобы кружить внутри решетчатого шара, пока не зависну вверх тормашками, не потеряв при этом руля. Или пока не сяду в лужу перед зрителями, позорно струсив. Нет, я просто-напросто верила. А когда разок попробовала, ощутила волну адреналина, пути назад уже не было. Я снова и снова ловила этот кайф, садясь на мотоцикл и въезжая в шар. Там, в металлической клетке, я чувствовала себя свободной.

А что теперь?

Теперь я будто пытаюсь загнать свою жизнь в рамки, которые вдруг стали тесными. Будто взяла половинки распиленного гипса и примотала скотчем обратно к ноге. Могу бегать и прыгать, плавать и пинать мяч – но ничего этого не делаю. Лишь уныло хромаю, спрятав разбитое сердце под гипсовую скорлупу привычных забот.

Глубоко вздыхаю, прижав ладонь к шраму на боку. Иногда кажется, там, в глубине, еще сидит жгучая боль. Может, фантомная. Может, я ее выдумала, чтобы не забыть: все это случилось на самом деле.

Но уж девчонки-то мои не дадут о себе забыть.

Слоан шлет фотографию: они с Ларк стоят по обе стороны от моей картонной фигуры в полный рост. Для нее они взяли фотку со свадьбы Слоан, из крошечного паба, куда мы поехали после церемонии: я, вдрызг пьяная, отплясываю с надувным динозавром под «Каменистую дорогу в Дублин» в исполнении Роуэна. Не помню, чьи на мне были солнечные очки, но они такие клевые, что я их оставила себе.

Зря я напомнила. До августа целых восемь месяцев, а девчонки и так расстроились, что я не выбралась к ним на Рождество. Но я поняла, попросту не смогу смотреть на две эти счастливые пары. Особенно учитывая, что мужья – родные братья моего любимого, который просто взял и… испарился. Они ведь наверняка будут задавать вопросы, на которые я не знаю ответов. Почему он исчез? Куда? Слоан и Ларк, конечно, рассказали, что было дальше там, в пекарне, когда я потеряла сознание. Рассказали, как у меня текла кровь, а у него – слезы. Как он поехал со мной в больницу. Какие слова говорил – а я и не слышала, барахтаясь в небытии, цепляясь за жизнь. И как он собственными руками вырвал меня из лап смерти.

Убираю телефон во внутренний кармашек куртки, беру шлем. Пора выходить.

Открываю дверь – а снаружи стоит Баз. Он уже занес кулак, чтобы постучать.

– Приветствую, юный господин, – отвешиваю я театральный поклон, – чего изволите?

Дернув плечами, паренек протягивает мне белый конверт.

– Вот. Тебе пришло.

– Письмо? – переспрашиваю я. Обшариваю взглядом территорию цирка, словно там кроется разгадка. Снова гляжу на База, недоверчиво щурясь: – От кого?

– Откуда мне знать? Я тут просто работаю, – подмигивает Баз и, развернувшись, вприпрыжку уносится прочь. Правду он говорит или блефует? Непонятно. Чем старше этот пацан становится, тем труднее определить. Вот он юркнул меж двух фургонов, а я успела крикнуть вслед только растерянное «но…»

Вздохнув, я переворачиваю конверт. И глаза наполняются слезами.

Кладу письмо на маленький складной столик. И, сев рядом, снова и снова перечитываю надписи, сделанные от руки:

Дальше, в верхнем левом углу:

Напротив, в правом верхнем углу, приклеена хорватская марка, но без почтового штампа. Целую минуту я, откинувшись на спинку стула, просто смотрю на строчки, вожу по ним пальцем. Этот почерк может принадлежать только одному человеку. Хотя там, в его доме, я почти не видела, как он пишет.

Аккуратно отрываю клапан, придерживая верхний край конверта, чтобы не повредить ни марку, ни надписи. Внутри письмо, в которое что-то вложено. Я вынимаю его, и на стол падает карта таро.

Пятерка Кубков.

Осторожно положив рядом письмо, я разворачиваю его.

Я прерывисто вздыхаю, вытираю мокрые дорожки слез. Отчасти продолжаю держаться за свою обиду и злость: меня бросили, оставив кучу вопросов, на которые, может, никогда бы и не нашлись ответы. Однако в то же время так и тянет согреться в этом тоненьком лучике света, впервые за несколько месяцев пронизавшем холодную тьму моего сердца.

Я читаю и перечитываю письмо, снова и снова, и в конце концов Джим стучит в дверь – говорит, пора на арену, иначе опоздаю. Я выступаю, а потом возвращаюсь в Дороти и опять читаю письмо. Много-много раз, и скоро уже могу рассказывать его наизусть. Конверт стоит на полочке рядом с кроватью, и всякий раз, засыпая, я смотрю на него. А утром первым делом беру в руки – просто убедиться, что письмо мне не приснилось.

Через неделю приходит еще одно. Опять с картой – на сей раз это Луна. Фионн пишет об иллюзиях, тайнах и заблуждениях, которые она символизирует. О своих собственных страхах, своих тайнах, в которые не посвящал даже братьев. Упоминает – правда, вскользь – и о других, которые хранит теперь. Пишет, как тревожится за Лахлана и Роуэна, за всех тех, кого был вынужден покинуть. Но перед сном я перечитываю лишь самые последние строки.

Новая неделя, новое письмо, теперь вложено две карты. Еще через неделю – опять, на этот раз одна. И так неделя за неделей, в каждом письме – карта таро, иногда две или три. Каждое по смыслу связано с картой, которая внутри. Но кончаются они все одинаково:

Чем ближе к апрелю, тем чаще живот сводит от беспокойства. Ведь первого числа мы тронемся в путь по городам, начнем новый сезон. Для меня, может быть, последний. А может, и нет, я еще не решила. Может быть, я цепляюсь за прежнюю жизнь вовсе не ради безопасности. Так просто удобнее и привычнее. Разок уже попробовала сделать шаг в неизведанное – и что получила? Кожевенный резак в живот и разбитое сердце. Одно ясно: вопреки своей воле я стала зависеть от писем Фионна и ждать их. Даже начала писать ответы и класть в конверты – правда, посылать некуда. В них я рассказываю свои истории о гневе и прощении, о любви и потерях. И, может быть, даже о надежде. Да, это монолог, но для меня переносить чувства на бумагу и запечатывать в конверт – уже облегчение. Пусть никто никогда и не прочтет.

В день, когда мы собираемся выезжать, приходит очередное письмо. К нему приложен Рыцарь Посохов. Фионн пишет, что я, наверное, готовлюсь ехать в тур. Он знает: эта карта может означать дорогу, и спрашивает, куда мы можем направиться. Спрашивает о моих любимых городах, жалеет, что он не рядом и мы не можем поговорить. Если ты не остригла челку, то сейчас сдувала бы ее со лба, размышляя над ответом. А потом стала бы перечислять самые любимые места, и глаза бы у тебя блестели. Я отвечаю, что размышлять бы не пришлось. Самая любимая остановка на нашем маршруте – Хартфорд в штате Небраска, где я загремела в больницу. Интересно, как они там все поживают? Нейт все еще выходит на ринг в старом амбаре? А Сандра и «Сестры по петелькам» – вдруг они все начали вязать секс-качели? Вот блин, надо было уговорить их собрать кавер-группу с таким названием и выступить у «Кровавых братьев» в день очередного боя! И у них был бы вязанный крючком мерч. Я бы точно купила…

Я скучаю по Хартфорду, пишу я. И особенно по тебе.

Кладу письмо в конверт, запечатываю. А потом долго-долго лежу и плачу, пока не проваливаюсь в сон.

Наутро мы отправляемся в путь. Первая остановка – Арчер-Сити.

Ехать туда недолго. Первый перегон всегда короткий, чтобы к выходным успеть разобраться с проблемами новичков в труппе, отладить после зимы оборудование и отработать трюки. Так будет несколько недель, прежде чем мы раскачаемся как следует. Пару лишних дней мы ставимся и репетируем, вечером даем дополнительное представление. И в день отъезда, покончив с демонтажом, я возвращаюсь в фургон, чтобы поскорее стянуть грязные потные шмотки и залезть в крошечную душевую кабину. И тут в дверь стучат. Распахнув ее, я вижу База.

– Почта, – сообщает он, протягивая конверт. Сердце подскакивает, я неуверенно тянусь забрать, но не успеваю даже коснуться – Баз отдергивает руку. – А это не тот парень заваливает тебя любовными письмами? Ну, который приезжал в тот день, когда один придурок самоубился, налетев на забор?

– Не твое дело, – отвечаю я. Одной рукой держась за край двери, другой пытаюсь выхватить у пацана письмо. Но он в последний миг снова отдергивает его за пределы досягаемости. В конце концов мне удается его схватить – но я уверена, Баз просто поддался.

– Ты раньше никогда не получала писем в туре, – замечает он. Подняв от конверта глаза, я вижу: улыбается он уже не так ехидно. И верно – кое-кому из труппы иногда переправляют письма с курьерами, передают через друзей и родных в городах, в которые мы приезжаем. Но я никогда никого о таком не просила – нужды не было. – Здорово. Ты, похоже, ему реально нравишься.

Козырнув, Баз сует руки в карманы, разворачивается и уходит, насвистывая La Vie en Rose. Он не оглядывается и поэтому не видит глупой улыбки, которая наверняка сияет у меня на лице.

Я думала, больше писем не будет. Но вот держу в руках очередное и готова задохнуться от облегчения и предвкушения, которые теснят друг друга у меня в груди. Сажусь за столик и аккуратно взрезаю клапан канцелярским ножом, который купила еще в феврале.

Я улыбаюсь, глядя на Колесницу, потом убираю ее в ящик тумбочки, к остальным.

И так каждую неделю. Где бы я ни оказалась, как бы ни была занята. Представления то идут с успехом, то почти проваливаются. На улице то дождь, то зной, а один раз даже был снег. Но Баз все равно раз в неделю приносит письмо.

И вот однажды, в конце июля, открыв дверь на стук, я вижу не его, а Хосе. Он стоит возле Дороти в лучах закатного солнца, держа в руке шляпу.

– Привет, – говорю я, – зайдешь?

– Нет, pequeño gorrión. Я просто… хотел отдать тебе вот это, – протягивает он конверт. Я поспешно спрыгиваю вниз, чтобы забрать. И замечаю, что Хосе переминается с ноги на ногу. Вопросительно вскидываю брови, и несколько мгновений он молчит, явно о чем-то размышляя. Потом спрашивает: – Что ты здесь делаешь, Роуз?

– В смысле? – усмехаюсь я. Оглядываю стоянку, автодома и прицепы. – Я тут живу.

– Нет. Не живешь. Ты здесь прозябаешь.

Сказал – как под дых ударил, вышибая из легких весь воздух.

– Здесь мой дом.

– Верно. Но ты здесь сама не своя. Не ждешь выхода на арену. И гадальный шатер за весь тур ни разу не поставила.

– Если надо, чтоб я гадала, поставлю, – отвечаю я, складывая руки на груди.

– Мне – не надо. Просто это всегда приносило тебе радость. И не только тебе. Ты в курсе, что в предыдущем городке ко мне подошла женщина по имени Люси и спросила, гадаешь ли ты еще на таро?

В горле становится тесно.

– Люси?..

– Люси Крэнвелл. С ней было трое детишек. Она сказала, что приходила к тебе еще в Хартфорде. И расклад, который ты сделала, изменил ее жизнь. Всю ее жизнь, pequeño gorrión. Она хотела тебя поблагодарить.

– Что ж ты не нашел меня, не сказал?

Хосе, грустно улыбаясь, пожимает плечами.

– Мне казалось, ты не хотела, чтобы тебя кто-то нашел. Кто-то, кроме него, – добавляет он, кивая на письмо.

Я опускаю руки. Он прав. Со дня выезда в тур я не ставила шатра, не делала раскладов. Слишком страшно было думать, чем моя жажда вершить правосудие обернулась для тех, кого я люблю. И чего она стоила мне. Но она же очень помогла тем, кто нуждался в помощи, о которой так просто не попросишь. Погрузившись в свою тоску, я забыла об этом. Опускаю глаза на белый конверт в руке. Там, вложенная в письмо, ждет очередная карта таро. И в голову поневоле лезет мысль: может быть, пришло время снова стать Воробьем?

– Ты права, – говорит Хосе. – Здесь всегда будет твой дом. Но тебе не обязательно быть к нему привязанной. Я тоже получил письмо, – сообщает он, и я, нахмурившись, склоняю голову набок. Хосе вертит в руках свою шляпу. – Доктор Кейн сожалеет, что не смог выполнить обещание, данное мне тогда, в больнице, и позаботиться о тебе как следует. И пишет, что заглаживать эту вину готов всю оставшуюся жизнь. Последнее он, правда, просил тебе не говорить – хотел сказать сам.

– Какой ты все-таки сплетник, – улыбаюсь я сквозь слезы.

– Отчасти поэтому мой цирк и процветает. Мне всегда и до всего есть дело, – подмигивает он. Но улыбка медленно гаснет, уголки губ опускаются. – Он хочет, чтобы я дал тебе выходной и вы могли встретиться. Он любит тебя, Роуз. Мы всегда будем твоей семьей, всегда будем тебя ждать. Но это, – показывает он на конверт, который я стискиваю чересчур крепко, – это тоже может стать твоим домом – если сама позволишь. Возможно, настало время уйти. И мне кажется, ты этого хочешь. Разве нет?

Хочу ли я? Не знаю. Одно дело – держать в руках эти письма, читать сладкие слова, в которые так отчаянно хочется поверить. И совсем другое – лицом к лицу встретиться с человеком, который разбил мне сердце. Девять месяцев прошло с нашей последней встречи. Он, наверное, сильно изменился. И, возможно, не только он.

На ресницах виснут слезы. Я в смятении, и это видно. У Хосе тоже подозрительно блестят глаза – я успеваю это заметить прежде, чем он прижимает меня к груди.

– Иди к нему, Роуз. И если не вернешься – желаю тебе счастья.

Я киваю, крепко зажмурившись. Мы медленно кружимся в закатных лучах, и я слушаю, как бьется его сердце.

– И енотиху забирай. А то она вечно лезет в тесто для чуррос. Знаешь, сколько партий я уже выкинул?

Я смеюсь, но не очень весело. Разжав объятья, Хосе берет в ладони мое лицо и нежно целует в лоб.

– Я люблю тебя как родную дочь, pequeño gorrión. И так будет всегда.

– И я тебя люблю, Хосе.

Я грустно улыбаюсь, и он отвешивает замысловатый театральный поклон. Надевает шляпу и, засунув руки в карманы, легким шагом уходит прочь. Когда он пропадает из виду, я возвращаюсь в фургон, дрожащими пальцами беру канцелярский нож и сажусь за столик. Открываю конверт, и оттуда выпадает одна карта. Звезда.

Положив письмо на стол, я беру в руки Звезду. Он вытащил ее из колоды с мыслями обо мне. Хотел, чтобы его письма протянули между нами какие-то нити, – но кроме надежды, опереться ему было не на что. Все эти долгие месяцы он жил лишь ею.

Я смотрю в окно, в сторону парка развлечений. На колесо обозрения, что медленно крутится на фоне темнеющего неба. И не отвожу взгляда, даже когда на нем гаснут все огни.

Солнце садится у меня за спиной, рассыпая по ряби океанских волн рыжие и розовые блики. На Леандера я работать закончил – по крайней мере пока. Но память о том, что за это время было, мутной пленкой застит мир вокруг. Уже пять дней я с утра до вечера смотрю в океан – и в каком-то смысле не уверен, видел ли его вообще. Вместо него перед глазами вставали раны, что я зашивал последние несколько месяцев. Лица людей, с которыми успел подружиться, – измученные, искаженные болью. Сломанные кости, дыры от пуль, разорванные мышцы. Смерть. Правда, иногда посреди всего этого всплывало лицо Роуз. Воспоминания о ней согревали во тьме, как бы глубоко меня туда ни затягивало. И, глядя на волны, я снова видел ее лицо. Слышал ее смех. Ощущал ее губы на своих губах, податливую нежную плоть под пальцами.

Но все это – лишь в воспоминаниях. И кажется, что беспокойные волны уносят прочь надежду на новую встречу.

Я смотрю на часы, и сердце падает, болезненно царапаясь о кости, бьется о холодные камни под ногами. Роуз должна была получить мое письмо три дня назад. На всякий случай я приехал пораньше. Хотя от Элсуорта до Дозорной скалы ехать всего полчаса. Ну, пусть сорок пять минут, если на Дороти. В конце концов, здесь так близко, что она могла бы сесть на мотоцикл и примчаться даже быстрее. Если бы захотела.

Опустив голову, я глубоко вдыхаю влажный соленый воздух. Подбираю рюкзак, лежащий у ног. Бросив на воду последний взгляд, разворачиваюсь. Рюкзак падает на камни, я смотрю на появившегося человека как на призрака.

Роуз.

Она так хороша, что дыхание перехватывает. Ветер играет темными волосами. Прическа не изменилась со дня, когда я последний раз ее видел: челка до бровей, мягкие локоны спускаются до самой шеи, лаская щеки. Взгляд карих глаз пронизывает насквозь, срывает прочь все слои грехов, которыми успела обрасти моя душа. Под кожаной курткой на девушке майка с низким вырезом. Черные джинсы, мотоциклетные сапоги. Выглядит чертовски сурово. Но дело не только в одежде. И не в том, как она стоит, засунув руки в карманы. Что-то жесткое появилось у нее в лице. Глаза не блестят задором, смех не готов сорваться с губ. Во взгляде ни тепла, ни улыбки.

Я сделал то, что должен был, ради ее безопасности. Это я всегда знал. Но только сейчас по-настоящему понял, какую боль ей причинил.

– Я так…

Слова застревают в горле, мешают дышать. Глубоко вздохнув, пробую снова:

– Я так рад, что ты пришла. Счастлив тебя видеть.

Меня будто наизнанку выворачивают. А Роуз… По ней вообще ничего не заметно. И это девушка, которая всегда жила с душой нараспашку, никогда не скрывая своих чувств.

– Ты изменился.

Я скольжу взглядом по своей одежде, провожу пальцами по волосам. Они короткие, но все же чуть длиннее, чем когда мы виделись в последний раз, и лежат не так аккуратно. Щеки заросли щетиной, под глазами, наверное, синяки – несколько ночей не мог уснуть, тревожился, что Роуз не придет. Насчет остального трудно судить, но она, похоже, видит что-то еще.

– А ты нет. Все так же прекрасна, – отвечаю я, делая шаг к ней. Роуз не двигается с места. – Я не был уверен, что ты придешь.

– Я тоже, – говорит она, переводя взгляд с меня на океан. Долго молчит, и лицо по-прежнему жесткое. – Мне нужно было время подумать.

И все же Роуз не из тех, кто долго сидит и размышляет. Обычно она бросается в омут с головой, а последствия разгребает уже потом.

– Очень рад, что ты решила прийти, – повторяю я. Роуз кивает, все еще не глядя на меня. Сглатывает. Лицо по-прежнему бесстрастное, но я-то вижу, как ей тяжко под этой маской. Сердце мое словно так и осталось валяться на камнях, а в груди зияет пустота. – Я тебе кое-что принес.

Нагибаясь за рюкзаком, я незаметно кошусь на девушку. И с облегчением вижу в ее глазах интерес. Она явно не хотела его показывать: поймала мой взгляд и тут же напряглась. Пряча усмешку, я начинаю рыться в рюкзаке. Потом выпрямляюсь, держа в руке письмо. Но ей не отдаю, вскрываю сам.

– Вот, последняя, – вынимаю я из конверта только карту и протягиваю Роуз. В другой руке остается сам конверт и сложенный листок. Девушка недоуменно хмурит лоб, но карту берет. Смотрит на картинку. Она отлично знает колоду таро и давно поняла, какой еще не хватает. «Влюбленных».

Она молча глядит на карту, опустив голову, так что пряди темных волос скрывают большую часть лица. Я разворачиваю письмо и начинаю читать.

«Милая Роуз, как хорошо снова звать тебя по имени. Это значит, что я вернулся домой».

Роуз морщит нос, шмыгает им, но не поднимает глаз от карты.

«Прости за все, через что я заставил тебя пройти. Я не мог рассказать, где находился и что делал, – это было слишком опасно. И думать не хотелось, что до тебя смогут добраться. Опасно было даже писать эти короткие послания. Я раньше никому не писал писем. Но в эти месяцы бывали дни, когда жил только мыслью, что ты коснешься вот этой же самой бумаги, прочитаешь эти слова».

Взглянув поверх письма, вижу: Роуз смотрит прямо на меня и глаза у нее блестят. В венах вскипает адреналин, пальцы начинают дрожать. Взгляд на миг цепляется за краешек татуировки, уходящей вверх по моему левому предплечью: график сердечного ритма, тщательно срисованный с ее ЭКГ. Я сфотографировал тогда, в больнице, пока она спала.

«“Влюбленные” могут означать выбор, который мы делаем в отношениях. И девять месяцев назад мне пришлось сделать самый тяжелый выбор в своей жизни. Пришлось разбить тебе сердце, чтобы спасти тебя. Уйти, чтобы продолжать тебя любить. И всю оставшуюся жизнь я хочу наверстывать рядом с тобой время, которое мы потеряли. Я прошу тебя, Роуз Эванс, выбери нас. Обещаю, каждый день буду делать все возможное, чтобы ты была счастлива. Никого другого я никогда уже не полюблю. И что бы ты ни выбрала, я не отпущу тебя. Никогда».

Я опускаю руку с письмом. С густых ресниц Роуз падает слезинка, сбегает по щеке. Девушка опять смотрит на карту, зажатую в пальцах, словно хочет, чтобы та в одиночку предсказала ей будущее. Пухлые губы дрожат. Я бы все отдал, чтобы прикоснуться к ней сейчас. Поцеловать. Но вдруг боль была слишком сильной, а времени прошло слишком много?

Роуз утирает слезы, но они продолжают капать.

– Мне понравились твои письма, – шепчет она, – а это – больше всех.

В сердце пробивается надежда, такая огромная, что можно задохнуться, – и такая хрупкая, что вот-вот разобьется от малейшего вздоха.

– Мне тоже.

– Я… Мне было… – Ее голос обрывается. Я делаю еще шаг, но Роуз, кашлянув, упрямо мотает головой. – Ты сделал мне больно.

– Я знаю. И мне безумно жаль.

– Но я и сама виновата. Это ведь я решила встать на пути у Мэтта Крэнвелла. Если б не это, ничего бы не случилось.

– Нет, Роуз. Я рад, что ты это сделала. Иначе никогда бы тебя не встретил. И до сих пор мучился бы в четырех стенах, вопреки своей природе. Уехав, я понял одну вещь: то, что казалось идеальной, правильной жизнью, на самом деле только казалось. Я убедил себя, что хочу именно этого, и долго-долго пытался доказать – но тщетно. И начал чувствовать, что все как надо, только когда появилась ты.

Роуз, все еще грустная, кивает. Еще и еще, словно не может остановиться, а потом опускает голову и передергивает плечами. Переминается с ноги на ногу, ерошит пятерней волосы. Проходит целая минута, прежде чем она поднимает на меня глаза. Влажные ресницы поблескивают в закатных лучах.

– А если… ну, выбрать тебя… что конкретно это будет означать?

Я изо всех сил пытаюсь не улыбаться как идиот, но получается плохо.

– Все, что захочешь, я полагаю.

– Но я… – покачав головой, она снова глядит в океанскую гладь, – я хочу, чтоб были обнимашки. Правило насчет них придется вычеркнуть насовсем.

Я делаю еще шаг к ней. Почти уже могу коснуться и так хочу, что аж рука ноет. Но я останавливаюсь, не двигаюсь дальше.

– Я тоже люблю обнимашки.

– А еще проявлять чувства на публике. Держаться за руки и все такое.

– Я очень хочу держать тебя за руку.

– В Дороти только одна кровать. Диван раскладывать не буду, это жуткий геморрой.

– Отлично. Не хочу спать на разных кроватях.

– И не смей обзывать Барбару бешеной. Она обижается.

– Ты взяла ее с собой? – удивляюсь я, и Роуз еле заметно кивает. – Она же вроде выступала на арене с вашими пуделями.

– Да она устроила несколько… – Роуз возводит глаза к небу, подыскивая слово. – Казусов. С чуррос. Ну, может, еще парочку в ларьке с хот-догами.

Я тяжело вздыхаю – чисто посмотреть, как она среагирует. Ну конечно: впивается в меня взглядом, недобро щурясь.

– Не буду я называть ее бешеной, – кладу я ладонь на сердце, – честное слово.

Роуз складывает руки на груди, все еще сжимая карту. Воинственно вздергивает подбородок, сдувает челку со лба. Сколько раз за последние месяцы я представлял этот ее жест… и вот теперь видеть его живьем – все равно что получить по ребрам.

– И еще: Дени и Ренегат выиграли в «Любви на выживание» абсолютно заслуженно.

– Ну, под этим я бы, пожалуй, не подписался… – говорю я, из последних сил сдерживая смех. Роуз сердито зыркает на меня сквозь слезы. – Ладно, ладно! Признаю, они заслужили победу. Хотя псевдоним у него отстойный, настоящее имя – Брайан, и я почти на сто процентов уверен: в последнем задании с рыбой они мухлевали.

– Ну, допустим, – закатывает она глаза.

Мы долго молчим. Роуз теребит карту в руках. Размышляет. Я почти готов броситься к ней, стиснуть в объятьях. Впрочем, даже невооруженным взглядом видно, какая борьба идет у нее в голове. Страх, что тебе снова причинят боль, может буквально сковать. У меня в свое время были другие обстоятельства, но я помню, как отравляет душу разбитое сердце. И знаю: даже если она выберет нас, понадобится время, чтобы исцелить эту рану. А может быть, и пространство тоже. И поэтому ничего больше не прошу. Не давлю на нее. Просто жду – и буду ждать, сколько понадобится.

– Мне понравилось, как мы целовались, – наконец говорит Роуз. Ее взгляд скользит по мне, останавливается, и на лице впервые мелькает сомнение. – Это правило тоже надо будет отменить.

– Ну слава богу! А то оно меня бесит. Если позволишь, от него избавимся в первую очередь.

Роуз кивает, и ее безразличная маска разлетается вдребезги, на измученном лице – настоящая буря эмоций. Смаргивая слезы, я бросаюсь к ней. Этот миг я представлял сотни раз за последние девять месяцев, хоть и уговаривал себя перестать – вдруг ничего этого больше не будет? Ее мокрых щек под моими пальцами, ее соленых, но таких сладких губ, ее тепла на моей коже. Аромата шоколада и специй, смешанного с морским воздухом. А теперь я касаюсь ее по-настоящему, и это неизмеримо прекраснее любых фантазий. Я тону в ней. Впиваюсь в нее губами и благодарю всех известных богов, когда ее язык касается моего. Внутри все как будто встает на место, когда она обвивает руками мою шею, вжимается в меня. Наши тела идеально совпадают, будто созданы друг для друга.

– Я люблю тебя, Роуз, – говорю я, наконец отстранившись. Прижимаюсь лбом к ее лбу. – Прости меня.

Она не может сказать ни слова, лишь коротко кивает в ответ. Мы снова крепко обнимаем друг друга. Я не отпускаю ее, а она меня. Начинает темнеть, и когда мы наконец размыкаем объятья, видна уже только тропинка к отелю и гирлянда фонариков вокруг террасы с видом на океан. Внутри все сводит от накатившей тревоги. Я давно выработал хладнокровие и невозмутимость: долго учился на врача, видел много напряженных ситуаций в клинике, лечил кошмарно искалеченных людей, работая на Леандера. Но сейчас, когда Роуз глядит на меня своими блестящими темными глазами, оно куда-то испаряется. Любая мысль о ней, похоже, превращает меня в тревожный комок нервов.

Сглотнув, я показываю на маленький коттедж под самым утесом, стараясь не выдать напряжения.

– Может, переберешься ко мне?

Роуз не отвечает, и сердце словно завязывается в тугой узел.

– Оттуда красивый вид на океан, – говорю я, но она смотрит не шелохнувшись. – Потом, у них… неплохой завтрак. Даже вафли есть, твои любимые.

Роуз вскидывает брови – мол, и это все? Неуверенно потирая затылок, я добавляю:

– Правда, кровать всего одна.

Роуз наконец расплывается в улыбке – похоже, прятала ее специально, чтобы меня помучить.

– Вот этого аргумента я и ждала.

Взявшись за руки, мы идем вниз, к отелю, а над нашими головами разгораются звезды. И с каждым шагом крепнет ощущение, что я очутился в чьей-то чужой жизни. Вот сейчас моргну – и все это окажется сном, бредом, который скоро развеется. И я пойму, что вообще сюда не приезжал.

При этом в голове проносится еще более страшная мысль, когда мы доходим до отельной парковки и Роуз, оглянувшись на Дороти, высвобождает у меня руку.

– Погоди минутку, – говорит она, делая шаг назад. И еще один. – Сейчас приду.

Я киваю. Неловко улыбнувшись, она разворачивается и идет к своему автодому, сунув руки в карманы. И через несколько минут возвращается, уже с рюкзаком на плечах.

– Надо было покормить Барбару и взять кой-чего полезного.

– Ясно, – киваю я, протягивая ей руку. Она берет, но еще как-то неуверенно. Не похоже на прежнюю Роуз Эванс. Однако я понимаю: нужно время, чтобы вновь завоевать доверие, которое я растоптал. И, набравшись терпения, открываю перед ней дверь отеля. Веду на второй этаж, где у меня номер с видом на берег. Оказавшись там, Роуз подходит к окну, скинув рюкзак на один из стульев, и смотрит в океан.

– Красиво, – замечает она, не отводя глаз от черных волн, уходящих к самому горизонту.

– Угу. Очень, – соглашаюсь я, глядя на нее. – Выпьешь чего-нибудь? У меня есть чай. И бурбон.

– От бурбона не откажусь.

Я киваю, хоть она и не видит. Разворачиваюсь к мини-кухне, беру с полки два стакана и начинаю разливать. Не долил еще и первый, как вдруг Роуз начинает говорить. И от ее слов кровь мгновенно застывает в жилах кристаллами льда.

– Милый Фионн, – почти шепчет она, и я медленно разворачиваюсь на месте. В руке у нее письмо, края которого слегка дрожат. – Я получила все твои письма и каждое прочитала. И наконец решила написать ответ. Раньше я таких писем никогда не получала. И никому не писала сама. Как назло, мне его отправлять некуда.

Роуз на миг вскидывает на меня глаза, и я замираю, прирастаю к полу.

«Там, в больнице, мне приснилось, что иные разбитые сердца уже не излечишь. И я стала думать, можно ли еще излечить мое. Долго-долго думала. А потом получила твое первое письмо. Я злилась, я чувствовала внутри пустоту. А это письмо было как первый шов на глубокой ране. Болезненный, но он делал свое дело. И каждое следующее письмо ложилось на эту рану очередным швом. Даже когда я пыталась сопротивляться.

А сегодня ты прислал Тройку Мечей. И рассказал, что она олицетворяет разбитое сердце. Написал, что последние наши дни вместе были полны боли и потерь – как и все последующие. Беспокоился о том, как я себя чувствую. Но стоило мне распечатать конверт, карта выпала, и с этого момента все кардинально изменилось. Эти клинки как будто выпали из моего сердца. И оно начинает заживать. Вот что значило для меня это письмо. Очередной шов на ране.

Поэтому надеюсь, что ты не перестанешь мне писать. А я буду писать тебе. Так мы излечим и себя, и друг друга, потому что я люблю тебя, Фионн. И не отпущу. Никогда. С любовью, Роуз».

Она снова поднимает на меня глаза. Я делаю шаг навстречу, но Роуз сама бросается ко мне. Оказывается у меня в объятьях, и весь остальной мир словно отступает куда-то далеко.

– Серьезно, Роуз, – шепчу я ей в макушку, – я никогда тебя не отпущу.

Она кивает, толкаясь лбом мне в грудь.

– А я – тебя.

Мы долго стоим в обнимку, покачиваясь в такт сердцу и дыханию друг друга. Наконец размыкаем руки, и Роуз снимает куртку. Я протягиваю ей стакан с бурбоном, беру свой. Мы сидим на кровати, и она читает мне свои письма, одно за другим. Мы разговариваем и смеемся. А потом засыпаем в объятьях друг друга. Так начинается долгий процесс заживления. Воссоединения.

Наутро я в кои-то веки просыпаюсь раньше Роуз – и пишу ей письмо. На этот раз о счастье. О благодарности и облегчении. Заканчиваю, как всегда, обещанием, что никогда не отпущу ее. Оставив письмо на подушке, тихонько выскальзываю из комнаты и спускаюсь вниз – взять для нее кофе и вафель. Вернувшись, слышу, как она плещется в душе. А ответное письмо уже ждет меня на столике рядом с кроватью. И в нем не только облегчение и счастье. В нем жажда, желание. И приглашение. Оставив в мини-кухне завтрак, я отправляюсь к ней в душ, и мы занимаемся любовью под горячими струями. Наслаждаемся каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым тихим словом, что так и не коснулось бумаги.

Каждый день мы пишем друг другу такие письма. Каждый вечер читаем их вслух. Честно и искренне говорим друг другу, что чувствуем. Иногда занимаемся любовью. Иногда трахаемся. Иногда ругаемся, смеемся или плачем. Но каждый день исцеляем друг друга.

Через несколько дней мы покидаем отель и отправляемся в путь на Дороти, понятия не имея куда. Останавливаемся в кемпингах. Иногда встречаем таких же путешественников и вместе сидим вечером у костра. Роуз вся сияет в пляшущих отблесках и смеется день ото дня все беззаботнее. Да и я тоже. А иногда остаемся вдвоем, говорим о жизни, которую оставили в Небраске, и о будущем, что ждет впереди. Она говорит, что готова дать Бостону второй шанс – но только если вместе со мной. И я готов. Леандер, конечно, жаждет иметь рядом «прикормленного» врача, после завершения хорватского контракта он несколько раз писал мне, предлагал постоянную работу в Бостоне. Даже обещал специально для меня открыть легальную частную клинику – чтобы был под рукой, если вдруг понадоблюсь. Так-то он может меня и принудить – с кучей компромата, которая у него есть, это легче легкого. Но если честно… я готов просто сказать ему «да». А Роуз, хотя и пытается не подавать виду, очень хочет быть поближе к Ларк и Слоан. Это слышно по голосу, видно по глазам, которые сияют, стоит нам заговорить о Бостоне.

– Но, может, летом все-таки дадим Дороти малость размять колеса? – спросила она вчера, ложась спать.

– Обязательно, – сказал я, притягивая ее к себе, – мне уже нравится этот план.

И вот теперь, спустя три недели после воссоединения в Элсуорте, мы словно оказались наконец там, где и должны были. На узенькой тропинке, по которой идем рука об руку, хрустя гравием под ногами. Идем к домику, возле которого стоят «БМВ» Слоан и раритетный «додж чарджер» Лахлана. Барбара вперевалку семенит рядом, в шлейке и на поводке, принюхиваясь к земле в вечном поиске нелегальных вкусняшек. Свет из окон квадратами ложится на заросли жесткого кустарника, что стелется вниз по берегу, к озеру, блестящему в лунном свете.

Роуз стискивает мою ладонь, и я опускаю на нее взгляд.

– Ты как, в порядке? – спрашивает она.

– Ага, – киваю я, изображая самую беззаботную улыбку, на какую способен. Но Роуз, конечно, не проведешь. Она подозрительно щурится, тщательно вглядываясь мне в лицо. – Просто чертовски давно не видел Роуэна с Лахланом, вот и волнуюсь. Может, даже чуть-чуть нервничаю.

Ее, похоже, такое объяснение устраивает: свободной рукой она гладит меня по предплечью.

– Они будут так счастливы тебя увидеть!

– Ага. Просто я с этим сильно затянул, и теперь стыдно. Мог бы хоть написать им, когда вернулся на родину.

Роуз думает над моими словами, склоняя голову то в одну сторону, то в другую.

– Да, но надо же иногда выдохнуть, побыть одному. Тебе это было необходимо.

Она права – необходимо. Может, мне и сейчас еще нужно время. Не только чтобы прийти в себя после этих девяти месяцев, когда приходилось лечить серьезные раны, одновременно постигая нюансы пластической хирургии, и скрываться от всех, кого люблю. Нет, я должен понять, чего хочу от будущего. Кем на самом деле хочу быть. Столько лет я пытался превзойти ожидания всех и каждого, и теперь, честно говоря, пора отойти ненадолго в сторонку и просто пожить.

И если повезет, то дальше, что бы ни случилось, мы так и будем идти вместе. Я и Роуз.

Дойдя до машин, мы останавливаемся. Смотрим на дом, любуемся теплым светом, льющимся из окон. Роуз оборачивается ко мне, и я обнимаю ее за талию.

– Ну что, готов?

Вместо ответа я наклоняюсь, целую ее. Она выдыхает мне в губы. Не знаю, как я вообще столько времени жил, не прикасаясь к ней. И теперь мне все время мало. Наконец оторвавшись от мягких губ, я отвожу темную прядку с ее лица, нежно целую в лоб.

– Не очень.

– Да ладно, будет круто! Всем сюрпризам сюрприз.

Роуз на миг крепко обнимает меня, потом разжимает руки и отходит на пару шагов назад. Прихлопывает букашку на голой ноге, и мой взгляд цепляется за длинный шрам на лодыжке. Я сам накладывал этот шов. Наши взгляды встречаются, и я понимаю: даже тогда, в день нашей встречи, она первая начала меня исцелять.

– Я проскочу с той стороны, через пристройку. А ты заходи через дверь, – мягко, ободряюще улыбается она. – Будет весело, вот увидишь.

Я коротко киваю – на большее сейчас просто не способен. Роуз берет на руки енотиху, хотя та вырывается, и быстро юркает за угол домика. Я стою в темноте, глядя ей вслед.

Убедившись, что она ушла, достаю из кармана маленькую коробочку. Откидываю крышку. В неярком лунном свете поблескивает кольцо. Если присмотреться поближе, наверное, можно даже увидеть отражение ночного неба в полированном золоте, в драгоценных камнях. Глядя на звезды, мы ведь всегда смотрим в прошлое. Но сейчас я вижу перед собой лишь будущее. Оно гораздо ярче и насыщеннее, чем можно было представить.

Закрываю коробочку, убираю назад в карман. Поправляю рюкзак на плече и, глубоко вздохнув, шагаю к крыльцу дома. Шагаю уверенно и твердо, ведь в сердце ожили и любовь, и надежда.

Я обязательно наверстаю все упущенное.

– Это что еще за хрень?

– Новая версия.

Слоан вздыхает, воинственно отставляет ногу в сторону, пытаясь выглядеть ужасно сердитой. Получается отлично, вот только она с трудом сдерживает ухмылку. И знает, что я это вижу. Отводит взгляд, надеясь, что так будет легче сохранять недовольную мину. Но не выходит.

– Ты как-то сказала, что не берешь с собой в лес парней, у которых нет чешуи и неуемной тяги к размножению, – коварно улыбаюсь я.

– Это было четыре года назад.

– Ну и что? Смотри, я все учел и подготовился. Мы же будем в лесу? В лесу. Так что не вижу проблем.

– Но мы едем не в Западную Вирджинию.

– Неважно – в «лес» же, – показываю я воздушные кавычки. – И потом, в прошлый раз тебе вроде понравился мой косплей Сола. Вот я и решил его чуть доработать.

– Чуть доработать! – передразнивает Слоан. Я пожимаю плечами, и она меряет меня возмущенным взглядом. Щеки под россыпью веснушек заливаются румянцем – самый красивый оттенок розового, какой я видел. – Это, по-твоему, чуть? – Она тыкает пальцем в мой драконий костюм из полиэстера. Я его «обогатил» несколькими слоями чешуи, которую приклеил и на ткань, и на кожу. Сверху все это жирно намазал зеленым и синим гримом. – Это не «чуть», это «о-го-го»!

Я надуваю губы, и Слоан раздраженно стонет.

– Что такое? Я больше не красавчик? Неужели тебе стыдно сидеть рядом?

– Да, – цедит она, – еще как стыдно.

Я, притворяясь обиженным, качаю головой, задевая потолок машины пенопластовыми рогами. Тяжело, страдальчески вздыхаю, но Слоан, ругнувшись, складывает руки на груди. И не двигается с места, когда я похлопываю по пассажирскому сиденью.

– Ну же, Птичка. Давай, садись в машину. Нас ждут дела.

– Если ты не хотел привлекать внимания…

– Хорошая шутка, любовь моя, но…

– …то, может, не стоит заявляться на место ежегодной игры в костюме здоровенного дракона?

– Мы едем в маленький домик. В лесу. В гребаной жопе мира. Уверен, детка, все будет хорошо. Садись, поехали. Иначе опоздаем, а я еще хотел погонять тебя по лесу и оттрахать, пока остальные не подтянулись.

Снова тяжело вздохнув, Слоан кидает сумку на заднее сиденье и садится рядом со мной.

– Ты невыносим.

– Но ты же меня любишь. Ну-ка, поцелуй. – Я разворачиваюсь и подаюсь к ней, подставляя губы. Обнимаю ее за плечи, притягивая ближе, и она хихикает, уже не сдерживаясь. А когда целую в щеку, визжит, но как-то неубедительно. Грим с моих губ размазался у нее по щеке зеленым пятном. Разжимаю руки, и Слоан тут же опускает зеркало, начинает стирать краску.

– Это же грим для лица, надеюсь? – спрашивает она, подозрительно косясь. – Не какая-нибудь дрянь вроде плакатной гуаши?

– Нет, конечно, что ты, – как можно уверенней говорю я, но острый взгляд жены мягче не становится. Умильно улыбнувшись ей, я завожу мотор, и мы пускаемся в путь, прочь из Бостона. Собираем в пятничной вечерней пробке все гудки и гневные вопли? Ну а как же. Слоан ноет, раздраженно потирает лоб? Разумеется. Но каждый раз очень мило румянится и хихикает. А я всем этим наслаждаюсь.

За все шесть часов дороги мы останавливаемся только один раз, на полпути: заправиться и поменяться местами. Слоан категорически заявляет: либо я терплю до конца, либо иду писать в кустики. А если вздумаю разгуливать в таком виде на людях, она мне «выколупает глаза токарным резцом», так что останутся «кровавые дыры». Въехав наконец в Линсмор, видим автозаправку, одинокий магазин и несколько ветхих домиков: рассохшиеся доски, треснутые оконные стекла, облупившаяся краска. Однако солнце, клонясь к горизонту, обливает все теплым золотым светом, и в груди щемит от тоски по каким-то иным временам и местам. Все лужайки аккуратно подстрижены, полки в магазине ломятся от товаров – но городок словно вымер. И вокруг никого, кто мог бы нас в этом разубедить. Уже проехав Линсмор, вдруг видим на обочине щит с надписью:

Буквы старомодные, и, похоже, их недавно подновляли.

– Ну, теперь понятно, почему в городе ни души, – говорит Слоан, глянув на часы. – Семь тридцать. Как думаешь, убийца там?

Я пожимаю плечами.

Между нами повисает тишина. Кровь начинает холодеть от нехорошего предчувствия. Я успеваю вскинуть глаза на Слоан как раз в тот момент, когда возле губ у нее появляется ямочка.

– О нет. Птичка…

– Эй, машинка, – звонко говорит она, и «БМВ» выдает механическое «добрый день», – как проехать до дома сто два по Магнолия-стрит?

– Найден один маршрут до дома сто два по Магнолия-стрит, – тут же отзывается машина. Они со Слоан как сговорились отомстить мне за выходку с костюмом. На дисплее появляется новый маршрут. – Выбрать его?

– Да! – твердо отвечает Слоан.

– Нет! – умоляю я.

– Принято. Едем на Магнолия-стрит, дом сто два, – говорит машина.

– Птичка, ну не надо…

– Надо-надо, Палач, – коварно ухмыляется Слоан, и мигающая стрелка поворотника отбрасывает блик на ее щеку: мы разворачиваемся в обратную сторону, куда ведет навигатор. – Это ведь ты решил провести шесть часов в костюме дракона.

– Потому что ты любишь этот косплей.

– А еще люблю выигрывать.

– Но нас будут ждать в лесном домике.

– И мы приедем – но попозже.

– Тогда уж я иду с тобой. Ради безопасности, а то мало ли.

– Ни в коем случае, – отвечает Слоан, сворачивая на грунтовку. Мимо, словно насмехаясь, проплывает указатель: «Магнолия-стрит». Амбар уже видно, площадка перед ним забита машинами, сквозь щелястые стены пробивается свет. – Ты уж прости, красавчик, но в таком виде на танцы не ходят. Твой прикид, скажем так, трудно не заметить. Поэтому лучше подожди меня здесь.

– А как же лес…

– Увы. Мне жаль.

Ну да, конечно. С такой-то фальшиво-смущенной миной и надутыми губками. И все же, черт возьми, как она убийственно хороша, когда жаждет достать меня, с мясом вырвать победу. Вот такую Слоан Кейн я, пожалуй, люблю больше всего.

Но блин… как же бесит, что я сижу здесь, пока она оставляет меня с носом в ежегодной августовской игре! Вслух я, конечно, ни за что это не признаю, но она ведет по раундам в нашем смертельном соревновании. Мы, конечно, решили продолжать до бесконечности, хотя мне вовсе не хочется проигрывать своей жестокой красавице жене лишний год.

Слоан паркуется за воротами фермерского поля через дорогу от амбара – там машину не будет видно. Шумно выдохнув, я пытаюсь устроиться поудобнее. Громоздкие пенопластовые рога жутко мешают.

– Похоже, ты жалеешь кое о каких своих решениях, – замечает Слоан, выключая двигатель.

– Может быть. Но их раз-два и обчелся.

– Ну, тогда позволь напомнить: каждый раз, как перегнешь палку со своими приколами, карма настигнет тебя и врежет по яйцам.

– Зачем так жестко-то? И вообще, ничего я не перегибал.

– Да ладно? Ну-ка напомни, вкусный был стейк у Торстена? Или поискать тебе в амбаре мороженое?

– Уела, – сложив руки на груди, я хмуро пялюсь в море травы за лобовым стеклом.

Нет нужды оглядываться на Слоан: жар ее торжествующей улыбки я чувствую кожей. Но все равно оглядываюсь. В полумраке зеленовато-карие глаза мерцают как звезды, озорная ямочка на щеке словно подмигивает мне.

– Скоро вернусь, – говорит жена, открывая дверцу. – Может, даже вкусняшек прихвачу.

Я успеваю только возмущенно крикнуть: «Слоан!» – а она уже захлопывает дверцу и, издевательски хохоча, убегает прочь.

Вывернувшись на сиденье, насколько позволяет костюм, я смотрю ей вслед. Она бежит к амбару по усыпанной гравием дорожке, а меня так и тянет броситься за ней. Но она права. Такие танцы – обычно вечеринка для своих, где все всех знают. У Слоан есть хоть какой-то шанс не привлечь внимания. В отличие от меня.

– Идиот ты, Роуэн Кейн, каких мало, – сквозь зубы цежу я, усевшись обратно и наблюдая, как Слоан исчезает из виду. – В жизни ведь себе не простишь, если она выиграет.

Сижу и жду.

Жду.

Жду.

Уже почти собрался сходить посмотреть, как она там, но, глянув в сторону амбара, вижу: бежит обратно. Ее не было всего сорок пять минут, солнце только-только село, расцветив небо яркими красками, – а кажется, я ждал целую вечность. И облегчение наполняет грудь, когда она открывает дверцу и с довольным вздохом плюхается за руль.

– Как успехи?

– Да так, – нарочито небрежно бросает она, пожимая плечами.

– Нашла что-нибудь интересное?

– Только это. – Она достает из-под фланелевой рубашки бутылку, протягивает мне с широкой улыбкой, которая ясно говорит о ее намерениях: довести до белого каления моего ворчливого старшего братца.

– Это что еще за хрень?

– Самогон, наверное. Краем уха слышала, что вроде бы виски, но что-то сомневаюсь. Надеюсь, драконы умеют петь – сегодня вечером требую «Каменистую дорогу в Дублин», да погромче.

– Ну, что могу сказать, – отвечаю я, прочитав самодельную этикетку и аккуратно ставя бутыль на пол, – данный конкретный дракон не умеет. Но его это не остановит.

– Вот и умница, Сол. – Развернувшись ко мне и подавшись вперед, Слоан целует меня в губы. Аромат имбиря и ванили окутывает, словно проникая в кожу, заполняет меня целиком, как и должно быть. Костяшками пальцев я касаюсь ее щек, обвожу контуры созвездий темных веснушек, которые знаю уже наизусть. Запутываюсь пальцами в ее волосах, и Слоан выдыхает прямо мне в губы, впиваясь в них. Но как только я начинаю целовать крепче, вдруг отстраняется.

– Фу!

– Фу? В смысле? Птичка, я смертельно обижен!

Хихикнув, Роуз достает из бардачка салфетку и начинает вытирать губы.

– Я про твой грим. Неужели сам не чувствуешь?

– Да я как-то привык уже. Потерял чувствительность.

– Роуэн, на вкус это явно не помада.

Слоан опускает зеркало, тщательно осматривает рот на предмет остатков зеленого. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.

– Ты точно брал грим для лица? – спрашивает она, снова глядя в зеркало.

– Ну… в основном.

Резко повернувшись, Слоан прожигает меня взглядом.

– Что значит «в основном»?

– Да он как-то плохо ложился, и я его малость… разбавил.

– Чем разбавил? А?

Я смущенно отвожу взгляд, и Слоан шлепает меня по руке.

– Роуэн Кейн…

– Плакатной гуашью.

В салоне повисает нехорошая тишина. Ну вот мне и конец, похоже. Собственная жена прибьет меня и выкинет труп где-нибудь в поле. Я лихорадочно прикидываю, как спастись. Во-первых, умею готовить – это чего-нибудь да стоит? Потом, она считает меня красавчиком – по крайней мере, когда я не в костюме дракона с пенопластовыми рогами и силиконовой чешуей. Но она очень шустрая. Отлично владеет ножом и всегда метит в глаза.

Долго-долго я не решаюсь на нее посмотреть. А когда поднимаю взгляд, кажется, она даже не дышит. Сидит неподвижно, убийственно спокойно. Может, прямо сейчас выскочить и убежать?

И тут Слоан начинает хохотать в голос.

Так громко и внезапно, что меня аж передергивает. И это смешит ее еще больше. Она ржет и ржет, и никак не может остановиться.

– Чего смешного-то? На баночке было написано «растворяется в воде», – говорю я, и Слоан всхлипывает, вытирая слезы. Задыхаясь, одними губами повторяет последние слова.

– Ты хоть проверил? – еле-еле выговаривает она.

– Нет… – Я опускаю козырек, гляжу в зеркало. Ну, на лице краска держится отлично. И это, кстати, начинает слегка пугать – намазался-то я давным-давно. Может, уже слишком давно? Послюнив палец, начинаю оттирать щеку. Верхний слой отходит, но сама кожа по-прежнему зеленая.

– Оу… вот черт. Ну чем-то же она смывается? А, Птичка? Ты ведь рисуешь. И красишься. Должна знать, чем свести эту дрянь. Ее ведь можно свести, да? Можно?

Глаза у Слоан все еще слезятся. Не прекращая хихикать, она заводит мотор и выезжает задом на Магнолия-стрит.

– Подозреваю, мой абрикосово-скипидарный скраб ручной работы – не лучший вариант. Но не бойся, – она похлопывает меня по руке, – ты для меня все равно красавчик, даже если позеленел насовсем.

– Насовсем?!

Мы наконец подъезжаем к домику в лесу – и, уверен, Слоан успела пожалеть, что, потешаясь надо мной, ляпнула слово «насовсем». Потому что все тридцать пять минут дороги я мучил ее вопросами про кожу, краски и сильно ли будет хуже, если все-таки попробовать ту абрикосово-скипидарную штуку. За это получаю кулаком в плечо, и вполне заслуженно. Наверное, она права: сегодня я уже напробовался «продуктов для лица», и усугублять точно не надо.

Да и весь костюм в целом – не лучшая идея. Хотя, когда я его делал, был уверен в обратном. Но кто же знал, что придется тратить драгоценные полтора часа на этот чертов амбар. Я-то собирался приехать пораньше, погонять жену по лесу, завалить на траву и оттрахать, а она бы хохотала, глядя на меня. Ну уж рассмешил-то я ее как следует. И, к сожалению, не только ее.

– Чертов идиот! Объясни, бога ради, что за хрень ты напялил? – раздается голос Лахлана, едва мы выходим из машины.

Брат стоит на крыльце, и Слоан, дьявольски ухмыляясь, отходит в сторонку, дабы всласть полюбоваться нашей перебранкой.

– А сам не видишь, придурок?

Лахлан демонстративно снимает очки, протирает полой рубашки, надевает обратно.

– Вижу. Костюм полного дебила. Угадал?

Слоан хохочет во все горло. Дверь открывается, и наружу выходит Ларк, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Ух ты, ни фига себе! – Она притворно восхищается, в отличие от Лахлана, который глумится абсолютно открыто. – Он хоть чистый, твой костюмчик?

– К сожалению, да, – бурчу я.

– Ох, Роуэн…

– Ларк, вот только не надо его жалеть. Иначе этот чертов засранец вообще всех достанет.

– Ну глянь, какой он грустный! Да еще и с рогами.

– Они ненастоящие, – вклинивается Слоан и бросается к крыльцу обнять Ларк, попутно хлопнув меня по желтому рогу. – Зато теперь вечнозеленый.

– Нет, Слоан, давай все-таки обсудим это «вечно», – говорю я, забирая из машины вещи и бутыль с самогоном. Топаю по дорожке следом за ней, и драконий хвост шуршит по гравию. Лахлан со стоном закрывает лицо рукой, и я специально виляю бедрами, чтобы шуршало погромче.

– Я тебе уже все сказала, – отзывается Слоан. Не оборачиваясь, но я прямо слышу, как она закатывает глаза. – А с братом обсуди, если хочешь.

– Мадам Паучиха, любительница глазок, – приветствует ее Лахлан, раскрывая объятья. – И как ты только терпишь этого мозгоклюя?

– Он компенсирует свой недостаток кое-чем другим. – Чмокнув Лахлана в щеку, она разжимает руки и подходит к Ларк. Обнявшись, они начинают шептаться: возможно, о том, что Слоан на самом деле обнаружила в амбаре. Так и уходят в дом, держась за руки, а я, поднявшись по ступенькам, оказываюсь нос к носу со старшим братом.

– Ну поцеловал бы, что ли, – говорю я. Лахлан не успевает увернуться – сграбастав его в охапку, я отпечатываю зелеными губами здоровенное пятно у него на щеке. Одна из моих чешуек отваливается.

– Балда.

– Дубина.

Я отпускаю, но Лахлан, все-таки не сдержавшись, берет мою голову в ладони, прижимается лбом ко лбу.

– Ты все равно безбашенный засранец, – говорит он. Пытается делать хмурый вид, но в глазах пляшут смешинки. – А я все равно тебя люблю.

– И я тебя, братец.

Ухмыльнувшись, Лахлан хлопает меня по затылку и отпускает. Нагибается взять одну из сумок и видит рядом бутылку с самогоном.

– Это что еще такое? – хмурится он, разглядывая ее.

– Говорят, самодельное виски.

– Господи Иисусе.

– Слоан умыкнула с танцев в Линсморе. И, похоже, это не единственная ее добыча – вон как они шепчутся, – киваю я в сторону кухни. Девчонки открывают бутылку красного вина, не прекращая тихонько переговариваться. Лахлан, покосившись туда же, досадливо стонет.

– Похоже, на сей раз она готовится нас обскакать.

– Ну, у меня тоже есть кое-какие соображения.

– А я думал, Коннор не дает тебе подсказок. Потому что иначе Слоан будет в бешенстве.

– Идиот, – вздыхает Лахлан, возводя глаза к потолку. Пропускает девушек, которые направляются в гостиную с бокалами в руках. Убедившись, что они оттуда ничего не услышат, мы сами уходим на кухню, и Лахлан открывает самогон. – Я и сам могу разнюхать все, что нужно. Обещал ведь мадам Паучихе, что не буду ничего вытягивать из Коннора. Видел, как выдавливают глаза, и вовсе не хочу, чтобы она со мной такое проделала, – поежившись, добавляет он. Наливает стакан, толкает ко мне по столешнице-островку. – Уж поверь.

Лахлан молча поднимает стакан, я тоже, и мы прихлебываем золотистую жидкость. Она огнем жжет горло, стекая в желудок – который, я уверен, сейчас же разъест до дыр.

– Ох, зараза! Крепкое!

– Точно не серная кислота?

– А хрен его знает. Но в любом случае я сегодня нажрусь и спою в твою честь.

– Да скорей это пойло нас обоих прикончит, – вздыхает Лахлан, и мы с трудом вливаем в себя еще по глотку.

– Так ты говоришь, что-то разнюхал? – тихо спрашиваю я, подавшись чуть ближе. – Что именно? Выкладывай.

– Да, типа парень, выкладывай! – раздается у меня за спиной звонкий голосок. Я как раз глотнул, и самогон устремляется мне в нос, фонтаном брызжет изо рта прямо на рубашку Лахлану. – Мне тоже интересно.

– Господи Иисусе, – охает Лахлан, девчонки визжат в унисон. Я резко оборачиваюсь: мелкая банши, блестя глазами, широко улыбается. Спускает с рук на пол недовольного чем-то енота – это ж надо! Хотя, с другой стороны, все логично.

– Роуз! Зачем пугать-то до усрачки? – Я встаю, чтобы обнять ее, но она отступает, вскинув руки.

– Эй, стоп! Ну и видок у тебя. Прямо хоть снимайся в бюджетном ремейке «Злой». Что ж, – она похлопывает меня по руке, – пять баллов за креатив.

Из гостиной доносится хихиканье Слоан, но его я слышу фоном. А на первом плане голос старшего брата:

– Роуз?

Мы ухмыляемся друг другу, и я оглядываюсь на Лахлана. С таким лицом я его вижу впервые: лоб наморщен, глаза как-то странно поблескивают.

– Привет, Лахлан.

Он идет к ней вдоль кухонного островка, с каждым шагом все быстрее, и наконец бросается вперед, сгребает ее в объятья. На лице словно застыли потрясение, надежда и вина. Он снимает очки, утирает слезы с глаз. Они с Роуз шепчутся о чем-то своем, до меня долетают лишь отдельные слова. О сожалении и сделанном выборе. О времени и обещаниях. О том, что есть клятвы, которые нельзя давать, потому что не в наших силах их исполнить.

Входная дверь тихонько щелкает – входит Фионн. Не сводя глаз с Лахлана, снимает рюкзак с плеча, опускает на пол.

– Я подумал, – говорит он, потирая затылок, – вам тут врач не помешает. Мало ли что.

Я снова гляжу на Лахлана – его сердце было разбито так долго, что боль острыми осколками засела в лице. Глаза у него еще блестят от слез, а рука дрожит на плече Роуз. Она осторожно высвобождается.

– Фионн… – только и выдыхает брат. И бросается навстречу. Эти двое сжимают друг друга в объятиях так долго, что мне вспоминаются другие похожие моменты. Вот Фионн получает диплом врача. Вот мы, добравшись из Слайго в Бостон, впервые переступаем порог своей квартиры, своей первой безопасной гавани. И совсем уже смутно – мы в больнице, в самый первый раз видим младшего братишку. Он был наполнен пронзительной тоской, тот день, хотя маленький я еще не понимал, почему. Смерть матери причинила страшную боль, которая тяжелее всего легла на плечи Лахлану. И все же я помню, с какой любовью он держал на руках маленького брата. С той же, с какой обнимает его сейчас.

– Прости меня, – шепчет он. За всю жизнь я не видел, чтобы у него так тряслись плечи. Чтобы он плакал, не боясь казаться слабым, – даже в детстве. Но он так быстро повзрослел. И всю юность вел нас за собой во тьме. Сквозь ночь, которая, казалось, никогда не кончится. – Я не знаю, как все исправить, Фионн. Умоляю, прости меня.

– Ты ни в чем не виноват. – Фионн отстраняется лишь настолько, чтобы взглянуть брату в глаза. И только теперь я вижу: что-то в нем изменилось. Он уже не тот, кем, как мы думали, всегда стремился быть. Строгим и правильным, зацикленным на ожиданиях, которые должен оправдать. Теперь вид у него… расслабленный. Умиротворенный. – Прости, Лахлан. Ты и не был ни в чем виноват. А я просто не мог ни вернуться раньше, ни дать о себе знать. Мне… нужно было время. Восстановиться и подумать. Разобраться, что к чему, не рассчитывая на вас двоих. Хотя… скорее уж, на тебя одного. Не этого же помойного гоблина спрашивать, – кивает он на меня.

Хрюкнув сквозь слезы, Лахлан смотрит на меня поверх плеча Фионна.

– Похоже, Дерьмотряс, ты официально переименован в Помойного гоблина. Тебе, кстати, идет.

– Точно, он же теперь вечнозеленый! – вставляет Ларк, основанием ладони вытирая со щек слезы.

– Ну серьезно – это что, правда не смоется? – вопрошаю я, пытаясь отковырять со щеки чешуйку. Фионн, потирая подбородок, задумчиво наблюдает за мной. Рука Лахлана все еще лежит у него на плече. – Вообще никогда?

– Это же у тебя не тату?

– Ты идиот? Нет, конечно.

– Тогда, наверное, бояться не стоит.

– Не нравится мне твое «наверное», – бурчу я, но Фионн только плечами пожимает.

– Ну, придется подождать, пока не обновятся клетки кожи.

– И долго они обновляются?

– Недели две.

– Две? – ошалело повторяю я. Где-то позади ржет Слоан.

– Около того. Это если хорошенько тереть дважды в день. В противном случае, может, и месяц будет сходить, – поясняет Фионн. Я оглядываюсь на жену – та только качает головой. Состроив как можно более несчастную мину – что в общем-то нетрудно, – я уныло плетусь к братьям.

– Нужны обнимашки. А то без любви даже помойным гоблинам никуда, – раскинув руки, я хватаю обоих братьев, и они, ворча для виду, тоже обнимают меня. Мы все трое соприкасаемся лбами.

– Идиот ты, – шепчет мне Фионн.

– А ты – задрот, который жрет птичий корм, – парирует вместо меня Лахлан.

– А ты – ворчливый засранец, – не отстаю я, и он ухмыляется, хотя глаза все еще на мокром месте. В горле жжет, и я сглатываю, иначе хлынут слезы. Как будто наконец вправили смещенную кость и боль, которая так долго мучила при каждом вздохе, вдруг исчезла. И, судя по глазам братьев, они чувствуют примерно то же самое.

– Из вас бы, между прочим, таких шикарных драконов не получилось, – говорю я. – Но я все равно вас люблю.

– И я тебя! – отзывается Фионн.

– Люблю вас, ребята. – Лахлан хлопает нас обоих по затылкам. – И горжусь вами.

Мы размыкаем объятья, и Фионн, шагнув назад, медленно разворачивается на месте, ведя взглядом по лицам. Останавливается на Роуз.

– Ну, раз теперь все в сборе, – говорит он, – я хочу сделать объявление.

Роуз косится то на Ларк и Слоан, то на нас с Лахланом – вдруг мы в курсе, что он задумал?

– Объявление?

– Ну… это скорее вопрос. – Фионн делает несколько шагов к ней. Она глядит так, будто хочет сбежать, но не может даже шелохнуться. – Я хотел сказать, что люблю тебя, Роуз Эванс.

– И я тебя люблю, – еле слышно отвечает она, а в глазах уже блестят слезы. Фионн берет ее за руку, сунув другую в карман.

– Самое важное событие в моей жизни – твое появление в Хартфорде. Ворвавшись в мою жизнь, ты в клочья разметала мой привычный мир. Я жил, кое-как склеив осколки прошлого, но ты дала понять, что они больше не срастутся – потому что не совпадали изначально. А потом просто создала все заново. И ни дня не проходило, чтобы я не восхищался тобой. Твоей храбростью. Твоим безрассудством. Твоим сердцем, таким огромным и неистовым. Твоей способностью принимать себя целиком и полностью. Ты научила меня любить мою собственную тьму, а не бояться ее и не скрывать.

Вытащив руку из кармана, Фионн опускается на колено. У Роуз вздрагивают плечи, а по щекам текут слезы.

– Я люблю тебя, Роуз Эванс. И не отпущу. Никогда.

С этими словами он открывает зажатую в руке коробочку. Там целых три золотых кольца с изящной гравировкой ручной работы. Они уложены так, чтобы получился «закат над морем»: сверху рыжий солнечный камень, потом океанская синь сапфиров и нежно-голубые алмазы.

– Выходи за меня замуж, Роуз. Позволь любить тебя вечно.

Роуз не сдерживает восторга. С радостным криком она бросается на шею Фионну, и тот поднимается с колена, не отпуская ее. Они шепчут друг другу что-то ласковое, и у обоих текут слезы. Они целуются и смеются. Ларк включает музыку, Лахлан открывает еще бутылку виски. Покончив с объятьями и поздравлениями, я ускользаю, чтобы стянуть наконец драконий костюм и хорошенько отмыться под горячим душем.

Потом возвращаюсь в гостиную, где остальные еще вовсю празднуют. Я отхожу в коридор, чтобы без помех полюбоваться этой сценой. Удивительно, какие причудливые зигзаги порой закладывает жизнь. Но если приглядеться к этой паутине, можно различить сложный узор. Хитросплетение дорог, что привели нас всех сюда.

Я наблюдаю за братьями – те болтают без умолку, наверстывая упущенное время. И вдруг чувствую, как на запястье смыкаются пальчики Слоан. Поднимаю руку, и она уютно прижимается ко мне.

– Палач, – шепчет она.

– Птичка. – Я легонько целую ее в макушку. Лахлан что-то говорит, и Фионн смеется, ни на миг не прекращая обнимать Роуз, которая устроилась рядом с ним на диване. – Что-то мне подсказывает, в этой истории без тебя не обошлось.

– Возможно, – пожимает она плечами.

– А как насчет сообщников?

– Ты мой сообщник.

– Я про кое-кого другого.

Не отводя взгляда от этой сладкой парочки, Слоан широко улыбается.

– Ну, типа парень, что тут скажешь? Ларк неисправимый романтик.

– Так я и думал. – Я разворачиваюсь к ней лицом. Она обнимает меня за талию, и я, взяв в ладони ее лицо, нежно целую в губы. И шепчу, не отстраняясь: – Спасибо. Я люблю тебя, Слоан Кейн.

– И я тебя, Роуэн. Кстати, пока они все заняты, – кивает она на гостиную, – может, сбежим в гараж и устроим спарринг?

Я улыбаюсь, глядя сверху вниз на свою красавицу жену. Зеленовато-карие глаза лучатся любовью и радостью, возле губ играет озорная ямочка.

– Ну наконец-то дождался.

Утренние лучи, пробиваясь сквозь полог дубовых и ясеневых ветвей, ярко подсвечивают листья кустов, за которыми я прячусь. Сквозь окошки в них я наблюдаю за группой людей на краю скалистого утеса. Они по очереди смотрят в бинокль: Лахлан и его жена Ларк, Фионн и Роуз, которые теперь жених и невеста. Роуэн Кейн и Слоан Сазерленд, то есть тоже Кейн. До сих пор помню, как он звал ее в тот единственный раз, когда мы встретились. Слоан! Слоан! Его голос эхом звучит у меня в ушах одинокими ночами. Один из многих кошмаров, что прячутся в темных углах моей комнаты, куда больше не проникает свет.

Я оглядываю свою клетчатую рубашку: темно-рыжее, темно-синее и кремовое. Линии между квадратами поблекли от времени и частой носки. Касаюсь кончиками пальцев шва – рукав был драный, я зашила.

Я отдам тебе рубашку, только помоги снять.

Снова поднимаю взгляд на компанию с биноклем. Я уже наблюдала за ними. Видела, как легко они друг с другом общаются. И как ссорятся – тоже видела. Они перешептываются, тихонько смеются, и я тоже немножко улыбаюсь. Роуэн весь в зеленых пятнах от вчерашнего нелепого костюма. Но вот он, прервав разговор с братом, обнимает Слоан за плечи и нежно целует в лоб – и я вижу, как она на него смотрит. Словно никого красивее в жизни не видела.

И у меня была такая любовь… Мой Адам.

Непролитые слезы жгут глаза. Теперь мне почти каждый раз удается их сдерживать. Отсекать холодным клинком ярости. Но сегодня особенно тяжело – как всегда в этот день.

Три года назад смерть отняла у меня Адама, унесла в вихре криков, в вое бензопилы. И во тьму его провожал последний безумный смех свихнувшегося убийцы.

В тот же день могла умереть и я.

Да. Он убил Адама. Но я клянусь тебе, больше Харви Мид никого не убьет.

Я закрываю глаза. А открыв, снова вижу этих шестерых на утесе. Кто-то отряхивает джинсы, кто-то пьет из походной фляжки, другие снимают уже ненужные свитера, поправляют ножи в ножнах, подтягивают лямки рюкзаков. Готовятся спускаться вниз, в долину, где на уединенной ферме живет убийца. Очередное чудовище, которому суждено стать добычей высших хищников.

Адреналин вдруг пронзает сердце, будто острый гвоздь. Вот такими же Роуэн приколачивал руки Харви Мида к полу сарая, чтобы порадовать любимую женщину. Спрятавшись в высокой траве, я видела, как она вошла туда с повисшей вдоль бока рукой, а другой зажимая под мышкой иссохший труп. Вид у нее был измученный – но торжествующий. Она казалась неукротимой. Неуязвимой, черт побери! Она не только выжила, но явилась вершить возмездие. Силы в ней было столько, что невозможно представить.

И я могла бы стать такой же.

Они начинают спускаться гуськом по узкой тропинке. Первыми идут Ларк с Лахланом, потом Роуз и Фионн, потом Роуэн. Слоан, бросив последний взгляд на ферму, направляется следом за ним.

Сердце подскакивает к самому горлу. Словно в замедленной съемке, я поднимаюсь из укрытия, делаю один-единственный шаг на ту же самую тропинку. Она вьется у меня за спиной, уходя в лес.

Резко обернувшись, Слоан встречает мой взгляд. Изумленно распахивает глаза, хватается за нож на бедре. А потом я вижу, как меняется ее лицо. Узнала.

Она скользит взглядом по клетчатой рубашке. Той самой, которую отдала мне в темном подвале, прикрыть наготу. Потом снова поднимает глаза. И улыбается. Кивает, и я отвечаю тем же. А потом она разворачивается и уходит.

Я смотрю ей вслед. А когда она пропадает из виду и стихает шорох шагов, иду прочь, в сторону леса.

Когда-то, давным-давно, меня звали Отэм Боуэр.

И у меня тоже есть что рассказать.

Я торможу на подъездной дорожке, выключаю двигатель «триумфа» и снимаю шлем. Кладу его на топливный бак и, откинув со лба волосы, гляжу на дом. Наш дом, мой и Фионна. Первый мой дом не на колесах. Понятное дело, его надо как следует подновить, терраса вообще разваливается. В выходные начнем разбирать старую кухню. Фионну так не терпелось начать ремонт, что они с Лахланом в первый же день покрасили стены в спальне и поменяли ковер. Вот и сейчас со второго этажа слышна дрель. Ее жужжание долетает из окна гостевой спальни, вперемешку с музыкой. Фальшиво подпевает Фионн. Улыбнувшись, я соскакиваю с мотоцикла. Мы здесь всего неделю, а я уже чувствую себя дома.

Захожу внутрь. Пахнет свежей краской, а в воздухе витает счастье. Барбара, проснувшись, сладко потягивается, наполовину высунувшись из деревянного домика, который Фионн соорудил ей возле камина. Положив шлем и почесав зверушку, пару минут стою, рассматривая фотографии на каминной полке – Фионн, наверное, распаковал сегодня. Вот мое цирковое семейство. Вот Роуэн с Лахланом. А вот одна-единственная фотка с нашей общей Первой ежегодной игры почти год назад. У Роуэна тут лицо неприятного зеленоватого оттенка – плакатную гуашь еще неделю потом оттирал. А вот эту, самую большую, я люблю больше всех. Взяв ее в руки, улыбаюсь, глядя на наш поцелуй, застывший во времени. Это кадр с нашей свадьбы месяц назад, в Мэне, в том самом Коувкрест Коттеджез, где мы снова обрели друг друга. Где я почувствовала, как последний невидимый шов окончательно стянул края раны, что не заживала долгие месяцы.

Провожу пальцем по нашим лицам за стеклом рамки, ставлю фото обратно. Надо ловить момент, пока Фионн наверху горланит Don’t Stop Me Now.

Пытаюсь тихонько шмыгнуть вверх по лестнице, но не могу вспомнить, какая ступенька скрипит. Ступаю медленно, осторожно… и четвертая, скрипнув, выдает меня Фионну. Как он умудрился услышать? Похоже, работа с Леандером свое дело сделала: проснулось некое шестое чувство. Хлопает дверь гостевой комнаты, и Фионн с дрелью в руке выскакивает на лестницу.

– Привет! – улыбается он. Достает телефон из кармана, выключает музыку. – Подкрадываешься?

– Ну… есть такое, – сознаюсь я, и он весь сияет: доволен, что удалось меня перехватить. – Как ты вообще услышал?

Пожав плечами, Фионн бросается ко мне. Остановившись на ступеньку выше, наклоняется и целует в губы. Чувство, что я дома, накатывает еще сильнее, обволакивает ароматом шалфея, запахом краски и мяты. Теплом ласковых прикосновений Фионна, его вкусом. Ощущением его пальцев, которые гладят мне щеку, запутываются в волосах. Наш первый поцелуй на лестнице.

Фионн чуть отстраняется, целует меня в лоб.

– А у меня для тебя кое-что есть, – сообщает он, не отпуская меня. Синие глаза близко-близко, можно различить все их оттенки.

– Что же?

– Запоздалый свадебный подарок.

Я недоверчиво склоняю голову набок, и он ухмыляется.

– Нет, рассказывать бесполезно – это надо видеть.

С этими словами он вдруг подхватывает меня и ставит на ступеньку выше, перед собой. Закрывает мне ладонями глаза.

– «Видеть», ты сказал?

– Ну это же сюрприз. И его нелегко было приготовить.

Держась за перила, я медленно поднимаюсь до самого верха, сворачиваю к гостевой комнате. Фионн по-прежнему прикрывает мне глаза. Вот наконец и дверь.

– А если мне не понравится? – поддразниваю я его.

– Что ж, вернуть его в магазин не выйдет. – Фионн на миг отнимает руку от моего лица, чтобы нажать на дверную ручку. Скрипят петли, и он, толкнув дверь ногой, заводит меня внутрь.

– Готова?

Я киваю.

– Три… два… один!

Он убирает руки, и я, моргая, оглядываю комнату.

На стенах ни единой картины. Нет ни столов, ни шкафов. Даже кровати нет. Посреди пустой комнаты стоит один-единственный предмет мебели.

Секс-качели.

Хохотнув, я начинаю рассматривать наконец готовую конструкцию. К потолку прикручена крашеная деревянная рама, с нее свисают петли из черной пряжи. Смахивает на здоровенный подвесной горшок.

– Обалдеть.

– Спасибо «Сестрам по петелькам» – они помогли убрать огрехи в схеме.

– Ясно, – хихикаю я, подходя ближе, чтобы получше рассмотреть затейливые рядки петель, – тут чувствуется рука Мод. А каркас Бернард делал?

– А кто же еще?

– Просто улет. – Я поднимаю глаза к крюкам. Подергиваю веревки. – Как думаешь, выдержит?

– Есть только один способ проверить.

Фионн притягивает меня к себе за талию, начинает медленно, страстно целовать в шею, обжигая горячим дыханием.

– Что скажете, миссис Кейн?

По коже бегут мурашки. Улыбаясь, я прикрываю глаза и провожу кончиками пальцев по его затылку, ероша короткие волосы.

– Похоже, мне это никогда не надоест.

– Что именно? Поцелуи? Очень надеюсь, – мурлычет он, приникая губами к моему плечу у самой шеи.

– Нет. Твое «миссис Кейн».

Ответом мне служит низкое, хриплое «м-м-м», эхом проникающее глубоко-глубоко. Пальцы Фионна касаются полоски кожи чуть пониже рубашки, скользят вверх, находят пуговицу.

– А я никогда не устану это говорить, – шепчет он мне на ухо. Расстегивает еще пуговицу, и я вздрагиваю. – Миссис Кейн, – его пальцы легко, неспешно касаются моего пупка, продвигаясь к новой пуговице, – какая же вы красавица, миссис Кейн. Какая нежная у вас кожа. – Он проводит языком по моей шее. – И какая сладкая. Ох, знали бы вы, миссис Кейн, что я сейчас с вами сделаю. Просто сожру.

Я прерывисто вздыхаю. Еще пуговица. И еще. И еще. Несколько мгновений, слишком коротких и невыносимо долгих, – и рубашка стекает с плеч, падает на деревянный пол. Следом летит лифчик, потом джинсы и трусики. Я стою совсем голая, чувствую спиной жадный тяжелый взгляд. Чуть оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как Фионн стягивает через голову футболку.

– Повернитесь ко мне, миссис Кейн, – велит он хриплым от похоти голосом.

Я послушно встаю к нему лицом. Не двигаясь с места, он медленно скользит взглядом по моему телу. От груди к пупку и ниже, к узкой полоске волос на лобке. Останавливается, и я каждой клеточкой кожи чувствую, как он меня хочет. Так же медленно поднимает взгляд обратно к моему лицу, и только потом шагает ближе.

– Как же долго я этого ждал.

– И как долго? – переспрашиваю я. Он легко поднимает меня одной рукой, другой придерживая качели. Усмехаясь, сажает туда, дергает на всякий случай за веревки, проверяя прочность, и отступает обратно.

– С того дня, как ты завела о них разговор.

Я притворно ахаю, но Фионну не до этого. Он поглощен тем, что вдевает мою ногу в тщательно вывязанную петлю, не переставая смотреть на темный треугольник меж бедер.

– У «Сестер по петелькам»? Ты уже тогда представлял меня на секс-качелях? Мерзавец!

Мы оба хихикаем, но недолго: огонь желания выжигает все прочие мысли и чувства.

– Да, и с тех пор не мог выбросить это из головы, – говорит Фионн, накидывая петлю мне на другую лодыжку. Ноги широко раздвигаются, я полностью открыта перед ним. Глядя мне в глаза, он медленно ведет теплыми пальцами вверх по голени. На ней длинный шрам – память о дне, когда мы встретились. Фионн накрывает его ладонью, опускается на колени между моих бедер. Мне становится трудно дышать. Он легонько дует на мои набухшие складочки, и я отчаянно хватаюсь за веревки из мягкой пряжи – по телу проходит судорога.

– Да, вот такой я тебя представлял. – Он медленно проводит языком по моему клитору. – Раскрытой.

Еще одно дразнящее движение языка.

– Целиком в моей власти.

Долгий, медленный поцелуй.

– Ждущей, чтобы тобой насладились.

Я раскрываю рот, собираясь умолять, но Фионн берет в рот мой клитор, и говорить я уже не могу – только стонать. Он обводит языком мой комок нервов, мучает и дразнит, целует и посасывает. Его руки стискивают мне бедра так, что останутся отметины. Он поглощает меня, как изысканное лакомство. Я опускаю веки, запрокидываю голову. Фионн протестующе рычит, не отрываясь от меня, нежно прикусывает клитор. И тут же целует, стоит мне послушно взглянуть на него. Довольно улыбается, глядя мне в глаза. Развратно. Порочно. Восхитительно. А потом вводит в меня два пальца и начинает двигать, все ускоряясь. Я вот-вот взорвусь. Вцепившись в веревки качелей, скулю и умоляю. И распадаюсь на части, зависаю в бездне блаженства, которое, кажется, никогда не кончится. Фионн смакует горячий сок моей похоти, а я таю в его руках, словно шоколадная конфета. Начинаю задыхаться, сердце колотится как бешеное. И только тогда он прекращает.

– Хорошие качели, – лепечу я. И то не сразу, а через несколько мгновений, когда вспоминаю, как говорить.

Фионн усмехается, ладонью вытирая с лица остатки моей смазки.

– Но думаю, испытания надо продолжить. Для надежности.

Поднявшись на ноги, он вынимает мои лодыжки из петель. Снова не отрываясь смотрит мне в глаза с кривой распутной усмешкой и начинает расстегивать джинсы. Они падают на пол вместе с трусами, высвобождая его стояк.

– Наверное, ты прав. Надо как следует обкатать первый образец, прежде чем делать второй.

– Второй? – удивляется Фионн, и я с умным видом киваю. Он приподнимает меня и переворачивает, укладывая грудью и вспотевшим животом на качели. Задница теперь обращена к нему, ноги свободно болтаются.

– Да, я подумала, сделаем несколько разных, – говорю я. Его ладони ласкают мне бедра, обводят ягодицы. – Или даже коллекционировать начнем.

– Мне нравится ход ваших мыслей, миссис Кейн. – Фионн скользит членом по моим складочкам, подводит головку к входу. Я смотрю, как он наматывает на кулаки вязаные веревки, крепко стискивает. А потом одним рывком притягивает качели к себе, насаживая меня на член. Я выдыхаю. Он утробно рычит. На миг мы оба застываем. – А еще – ваша тугая дырочка, – хрипит он.

И трахает меня. С размаху, глубоко, с каждым толчком шлепая бедрами мне по заду. Я раскачиваюсь: взад-вперед, взад-вперед, снова и снова. Экстаз уже нарастает где-то глубоко внутри, приближаясь с каждым мощным движением члена в узком жарком канале. Я еще не отошла от того, что он сделал, – но хочу еще. И он дает. Замедляет движения, видя, что я близка к разрядке. Ускоряется, едва оргазм начинает отступать. Дразнит, входя неглубоко, а потом резко засаживает на всю длину. Сходя с ума от желания, я просовываю руку под качели, начинаю ласкать клитор.

– Пожалуйста, – отчаянно выдыхаю я.

– Если хотите, чтобы я накачал вас спермой, миссис Кейн, – шепчет он, – придется вам сначала кончить вот так, на моем члене.

Услышав эти слова, этот напряженный и хриплый голос, я не выдерживаю. Я хнычу и умоляю, конвульсивно сжимаюсь вокруг него. Перед глазами вспыхивают звезды, каждая мышца напрягается до предела. А потом я словно разлетаюсь на тысячу осколков.

Взревев, Фионн вколачивается в меня как можно глубже. Рывки теряют темп, и он изливается внутри. Но остается там, пока не вытечет последняя капля спермы. А потом мы все равно не разъединяемся, долго-долго – целое мгновение. Только когда моя вспотевшая кожа начинает покрываться мурашками, Фионн отстраняется и вынимает член.

– Черт, – выдыхает он, поднимая меня с качелей и ставя на ноги. Стою я, правда, нетвердо. – Эта штука гораздо круче, чем я представлял. А тебе как?

– Мне…

Умолкнув, я скольжу взглядом по своему телу. И Фионн тоже смотрит на меня. На коже отпечатался волшебный узор, к которому мы оба приложили руку. Это паутина памяти, карта нашей истории на моей плоти.

Подняв глаза, я встречаю его взгляд. Улыбаюсь. И, отступив назад, хватаюсь за веревки, снова запрыгивая на качели.

– Мне кажется, нужны дополнительные испытания, – невинным голоском говорю я, раздвигая ноги, – чтобы уж наверняка.

Глаза Фионна темнеют, улыбка становится хищной. Он кладет мне руки на колени, разводит их еще шире. Скользит ладонями по бедрам, размазывая по коже мой сок. Подходит вплотную, наклоняется и шепчет, почти касаясь губами моих губ:

– Как пожелаете, миссис Кейн.

И целует меня. Снова и снова, не переставая. Минуты складываются в часы, утекают прочь. Но с каждым мгновением карта наших судеб отпечатывается на коже все глубже.

Прежде всего спасибо ВАМ, дорогие читатели, что нашли время познакомиться с Фионном и Роуз, их друзьями и родными, врединой Барбарой и, конечно, «Сестрами по петелькам». Они, я уверена, открыли интернет-магазин секс-качелей, и от клиентов нет отбоя. Даже не верится, что трилогия «Губительная любовь» подходит к концу – хотя во многом это вовсе и не конец. Самое ценное, что принесли мне эти книги, – благодарность. Я бесконечно признательна за любовь и воодушевление, которые дарили мне вы, читатели. Просто поражает, как вы решаете потратить на эти книги несколько часов своего времени, а потом влюбляетесь в персонажей. Это очень трогательно. Книга «Палач и Дрозд» для меня была радостью, «Мастер и Жаворонок» – испытанием, а «Жнец и Воробей» стала исцелением. Я оторвалась по полной! Напихала в текст реальной дичи. Это трудно описать, но мне казалось, что Роуз и Фионн тоже полюбили меня – с персонажами редко такое бывает. Их судьбы не просто разворачивались у меня перед глазами. Они как будто пригласили меня к себе, в свою жизнь, усадили на диван с хорошей кружкой кофе и сказали: «Посиди-ка немного тут и просто посмотри, что будет». Я очень их полюбила, и надеюсь, вы тоже.

Выражаю огромную, бесконечную благодарность Ким Уолен из «Агентства Уолен». Каждый шаг этого долгого пути ты прошла рядом со мной, и я очень благодарна тебе за неизменную поддержку. Ты просто огонь, и я обожаю с тобой работать. Вспоминаю тебя всякий раз, как пью из своей парной кружки, а-ха-ха!

Спасибо Мэри Пендер из WME и Орли Гринберг из UTA за то, что помогли вывести моих героев в совершенно новый мир.

Огромное спасибо Молли Стерн, Сьерре Стовалл, Хейли Вагрейч, Эндрю Рейну и всей команде Zando – благодаря вам «Губительная любовь» вышла за все возможные пределы, гораздо дальше, чем я могла вообразить. Помню, с каким трепетом впервые увидела свою книгу на полке в магазине, – за это тоже вечная благодарность вам. И большое спасибо Рейчел Коваль, корректору, – она, надеюсь, успела смириться, что я никогда не научусь писать «черт» вместо «чорд», а-ха-ха!

Хочу выразить огромную благодарность британской команде из Little, Brown UK, особенно Элли Рассел и Бекки Уэст, – с вами было так здорово работать! Вы первые из всех издательств поддержали выход серии «Губительная любовь». Спасибо также Глену Тавеннеку из Éditions du Seuil за поддержку и Андрашу Кепецу из Венгрии, с которого началась череда событий, вылившихся в такое чудесное партнерство.

Сердечно благодарю Наджлу и всю команду из Qamber Designs. Ужасно рада с вами работать. Я ведь пришла к вам просить обложки практически ни с чем, только-только начав первую книгу. Но вы абсолютно точно поймали и воплотили атмосферу всех трех. Огромное вам спасибо!

Отдельное спасибо моему верному помощнику и настоящему магистру графики Вэлу Даунсу из Turning Pages Designs. Спасибо за все, что ты делаешь! Ты настоящий профессионал, а еще очень отзывчивый и талантливый. Работать с тобой – одно удовольствие. Я так рада, что мы в одной команде!

Очень благодарна всем, кто начинал читать серию «Губительная любовь» в социальных сетях. Спасибо, что нашли время прочитать, обсудить и порекомендовать мои книги. Многие из вас были рядом со времен «Палача и Дрозда» – а некоторые и еще дольше. Надеюсь, вы в курсе: ваша помощь и поддержка для меня все. И я горжусь тем, что вы прошли этот путь со мной. Отдельное спасибо Кристи, Челси, Лорин и Эбби, которые не только поддерживали «Губительную любовь» с самых ее истоков, но стали мне настоящими подругами. И это для меня большая честь.

Еще более отдельное спасибо Джессике С. и Джессике М. – вы всегда были настороже, когда мне хотелось «СЖЕЧЬ ЭТО ВСЕ НА ФИГ». Джесс С., дорогая подруга, давняя моя спутница в этом опасном и прекрасном путешествии, я тебя обожаю! Джесс М., сестра, которой у меня никогда не было, спасибо за поддержку и советы!

Огромное спасибо хочу сказать и друзьям-писателям. Мне так повезло, что вас у меня очень много, и я боюсь перечислять – вдруг кого-нибудь забуду? Но про Сантану Нокс и HD Carlton молчать не могу – вы реально были рядом, когда все летело к чертям. Ни с кем другим я бы не согласилась встать в человеческую многоножку (звучит странно, но так оно и есть). Я так многому у вас научилась. Вы стали для меня тихой гаванью в бурном море издательского дела, и не могу выразить, как благодарна за вашу дружбу.

И наконец отдельное, самое большое спасибо – моим потрясающим мальчикам. Если б не мой муж Дэниел, этой книги бы не было – хотя он яростно это отрицает. Не жалея времени, он обсуждал со мной повороты сюжета и читал черновики. Таскал мне воду и еду, чтобы я случайно себя не уморила. Когда я работала до глубокой ночи, он, как бы ни устал, безмолвно сидел рядом – просто чтобы не оставлять меня одну. Дэниел, я так тебя люблю! Ты очень заботливый партнер и самый лучший в мире муж. Хейден, сынок, а тебе спасибо за чудесные обнимашки, бесконечную доброту и заразительный смех. Люблю тебя до конца времен и дальше. Но имей в виду, если прочитал хоть что-нибудь до этой страницы, тебе влетит.

Бринн Уивер – автор бестселлеров The New York Times и USA Today, а также звезда TikTok. Ее книги, переведенные более чем на восемнадцать языков, покорили весь мир. Бринн объездила полсвета, приютила уйму бездомных животных (гораздо больше, чем хотелось бы ее супругу) и взрастила в себе любовь к черному юмору, хоррору и романтике – как в литературе, так и в кино. Сквозь всю ее жизнь неизменной нитью проходит неумолимая тяга к писательству. Выпустив девять книг (и это только начало!), Бринн завоевала место на литературном олимпе, смешивая безудержную черную комедию, головокружительную романтику и напряженный саспенс. Она создает взрывные истории, ломающие жанровые рамки, и миры, в которые читатели уходят с головой.

Инстаграм[2]: @brynne_weaver

ТикТок: @brynneweaverbooks

Фейсбук[3]: facebook.com/groups/1200796990512620

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.