© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Бесценный мой читатель, перед вами сборник рассказов о буднях скорой помощи с духовным уклоном. Это второй писательский опыт вашего не всегда покорного слуги – начинающего автора. Словно второй прыжок с парашютом, он сложен осторожностью и осознанностью ошибок.

Эта книга – лоскутное одеяло событий и многослойный пирог смыслов, в которых, возможно, я и сама до конца не разобралась. Основанные на реальных событиях зарисовки, где некоторые имена, названия и незначительные факты изменены с целью соблюдения медицинской (и просто человеческой) этики. Попытки размышлений на тему духовной природы заболеваний и неотложных состояний. Невымышленные факты Божьей помощи в экстренных (и не очень) ситуациях. Исповедь о сложности, необходимости и креативных путях смирения на этой не простой, но самой любимой работе.

Я попыталась создать что-то вроде легкого христианского стендапа вкупе с ликбезом по неотложным состояниям. Что же получилось в действительности, судить вам. Буду рада любой обратной связи – https://vk.com/hv1531441370.

– Донецкая, 90, корпус 5. Восемьдесят пять лет, без сознания, на квартире. – Егор сообщил о прилетевшем на навигатор вызове[1]. Присвистнув, водитель развернул «мерседес» на сто восемьдесят, и машина завизжала светомузыкой.

– На квартире. Попахивает реанимацией, – рассуждала я, подавая коллеге перчатки.

– Или констатацией… – Напарник был менее оптимистичен, но улыбался, имея за плечами большой опыт и понимание лишенных прикрас реалий нашей работы.

– Как Бог даст. Разберемся, – жужжала я в привычной тональности, подавая Егору дефибриллятор и кислород, когда машина подъехала к подъезду.

– Что-то нет у меня настроения никого реанимировать, – вздохнул обвешанный оборудованием сотоварищ, протискиваясь в лифт. Я понимала его чувства. Сегодня Егор работал первым номером[2]. Когда ты за все отвечаешь головой, желание рисковать, балансируя между понятиями «помоги» и «не навреди»[3], резко снижается.

– Да ладно тебе, – я подмигнула, подбадривая соратника. – Делай что должен, и будь что будет. – В первый раз услышала эту мысль от своего наставника-спасателя, когда работала волонтером в Хибинах[4]. Тогда я еще не думала, что этот рыцарский принцип – по сути, негласная христианская заповедь.

Поднялись на этаж. Двери настежь открыты. Явно нас здесь ждут по экстренной причине.

– Здравствуйте. Как вы быстро. – Встревоженное лицо мужчины средних лет в очках. – Он сегодня целый день какой-то ослабленный был. А потом смотрю – перестал дышать.

Быстрым шагом мы проникли вглубь квартиры. На кровати лежал мужчина без сознания. Непреложным шестым чувством (на скорой его часто называют «чуйка» или «жопометр», хотя я верю, что это нечто большее) мы с коллегой единогласно распознали, что в теле еще теплится душа. Я подошла к мужчине и слегка запрокинула голову, открывая дыхательные пути[5]. Экскурсия грудной клетки, звук дыхания и ощущение потока выдоха не определялись[6]. Егор в это время включил кардиограф и накинул на конечности основные электроды[7]. Монитор протянул прямые линии.

– Давно не дышит?

– Примерно минут десять, максимум пятнадцать, – вызвавший бригаду мужчина всем своим видом выражал надежду.

– Чем-то болел? Может, онкология?

– Да нет… Инсульт у него был два года назад. Вроде восстановился, но последние дни мало общался, больше лежал.

Коллега вздохнул и недоуменно посмотрел на меня. Он знал, что прошло довольно много времени и, если и удастся завести сердце, мозг, скорее всего, уже претерпел необратимые изменения. Мужчина тоже смотрел на меня через толстые стекла очков, будто чувствуя поднимающийся изнутри сердца импульс хоть как-то помочь.

– Давай на пол[8], – это было не предложение, но и не команда. И совершенно не моя инициатива. Бог натянул невидимые струны, связующие мое существо, и сыграл этот аккорд.

Напарник нажал на навигаторе кнопку «Реанимация» для вызова «на себя»[9] хоть какой-то бригады. Взявшись за углы простыни, мы втроем стащили нехуденького дедушку с постели. Июльское солнце нещадно нагрело пыльную комнату с восточной стороны и сбежало по другому борту девятиэтажки. Я скинула форменную жилетку, пальцами нашла среднюю точку между верхним краем грудины и мечевидным отростком больного и начала качать.

– Раз, два, три… десять. Раз, два, три… двадцать, – через три десятка качков Егор наложил под мои руки плоские электроды-наклейки автоматического дефибриллятора.

– Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. – Мы подняли руки и отпрянули назад, следуя командам столь нелюбимого мной искусственного интеллекта. – Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР[10].

– Не женское это дело, – буркнул напарник и аккуратным движением отодвинул меня от страдальца. Снова он был абсолютно прав. Обычно, если на бригаде двое, компрессии проводит именно лидер. Второй же номер обеспечивает остальные многочисленные мероприятия. Потом коллеги меняются. Я открыла реанимационный набор, вскрыла ларингеальную трубку, установила ее в дыхательные пути больного[11] и зафиксировала. Интубировать[12] я тогда не умела.

– Раз, два, три… тридцать, – Егор проделал цикл из тридцати компрессий. К этому моменту мною был собран ручной аппарат ИВЛ: фильтр, амбушка[13], простейшая магистраль, кислородный баллон, резервуарный мешок. Подсоединила фильтр к ларингеалке[14]. Зашипел кислый[15]. Еще несколько циклов.

– Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. – «Господи, что скажешь?» – молилась я, ощущая внутри ответ. Сюда он не вернется. – Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР.

Я сменила Егора. Наскоро он поставил катетер в не спавшуюся, а уже расслабленную, лишенную тонуса вену и подсоединил шприцевой насос-перфузор с адреналином. Через каждые пять циклов мы менялись. Раз в три минуты «Шмель»[16] испускал адреналин, а самый сильный (после фтора) газ-окислитель непрерывно шипел.

«Господи, ну, может, все же?» – я продолжала молиться, все ярче ощущая отрицательный ответ. Не волнуйся за него. Он в Моих руках. Но не останавливайся. Представь себя на месте его сына.

Похоже, Божий план состоял в том, чтобы дать понять родственникам, что было сделано все возможное. Один из вариантов реанимации по социальным показаниям. На мгновение представила своего отца, лежащим между небом и землей, и бригаду, разводящую руками, даже не пытавшуюся качать. Брр… Я поежилась.

– Раз, два, три… двадцать. Раз, два, три… тридцать. – В по-прежнему открытые двери влетела врачебная бригада нашей подстанции.

– Здрасте, дядь Саш, – улыбнулась я, продолжая НМС. – Опытный доктор улыбнулся в ответ и начал шептаться с Егором. Медсестра, работающая с Николаичем, приняла у меня смену и начала компрессии со свежими силами. Отрывая руки от грудины деда и разделяя ответственность, я почувствовала, что была мокрая как мышь. Позже я вспоминала этот день как самый жаркий в моем первом году работы на 84-й подстанции.

Бригада приняла у нас больного. По прошествии тридцати минут от начала реанимационных мероприятий сердце не завелось. Александр Николаевич достал розовый бланк и констатировал биологическую смерть.

– Спасибо… Спасибо большое, что не оставили нас в беде, – сын умершего был спокоен. Будто слышал мой диалог с Богом и все понимал. Я опустила глаза и обняла его. Знала, что слова сейчас бессмысленны. Дверь соседней комнаты открылась, и в ее проеме показалась пожилая женщина. Жена. Она посмотрела на меня неожиданно светлым взглядом, и стало неимоверно тепло. Мы не сказали друг другу ни слова, но были так близки, будто наши духовные, божественные составляющие взялись за руки.

Повесив через плечи наискосок дефибриллятор и кардиограф, я вышла. Егор немного помялся на пороге и последовал за мной, задевая толстой оранжевой сумкой реамнабора косяк.

– Спасибо, Юль.

– И ты будь здоров, бро. А за что, собственно?

– Я сомневался. Хотел его законстатировать[17] сразу. Но мы правильно все сделали. Да и потренировались, что немаловажно.

– Согласна. Только вот теперь тебе карту писать.

– Бумага все стерпит, – напарник улыбнулся и закурил, пока я расставляла в машине оборудование.

Я свято верю, что вне зависимости от личных настроений и состояний мы должны делать все, что можем, как бы ни было страшно, лениво или, по нашему мнению, бесполезно. Это как вспахать землю на своем участке или подмести свою сторону улицы. В остальном комбинированная, комплексная ответственность за все происходящее с каждым человеком и в мире в целом лежит на Боге.

– Вася, поехали, Голованова, 155, травма головы. – Коллега хлопнул дверью «мерседеса», водитель завел мотор, а я закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть в молитве.

– Ну как? – несмотря на глубокую ночь, мама встречала меня в коридоре.

– Я счастлива. – В кухонное окно через дождливый туман пробивался тусклый позднеосенний свет фонаря. Приятная усталость перемежалась с молитвой. «Господи, вот бы у наших вызовов было поменьше, пусть они отдохнут хоть чуть-чуть, пожалуйста». Это была моя первая смена на скорой помощи после десятилетнего перерыва. Полусуточная. 8/20[18]. Но мы задержались, и дома я была около двух часов ночи.

В ноябре 2021 года, когда дельта-штамм вируса COVID-19 свирепствовал в Москве, скорая работала в режиме повышенной готовности, и кареты катались «без заезда»[19]. Обед[20] можно было получить в 21:00, а ужин (работая на суточной бригаде) – в 06:00. В святая святых – центральной диспетчерской – разрывались телефоны, а хриплые голоса на последнем издыхании принимали невообразимое количество вызовов. В примечании к данным каждого из них значилось «COVID-19+».

Коллеги, в упряжку которых я встала спустя полтора года от начала пандемии, уже не боялись «короны». Многие переболели по нескольку раз, кто-то (меньшинство) верил в прививку, кто-то просто устал и выгорел профессионально, душевно и физически. Мало кто из них надевал СИЗ[21] на квартиру. Облачались только в инфекционный стационар. Я же, проинструктированная с ног до головы всеми возможными должностными лицами и пока опасающаяся грозного короля вирусов, только успевала менять «презервативы». Слизистая носа засыхала под респиратором. Форма, поверх которой надевался костюм, липла к телу и душила жарой. Очки запотевали при первом же активном выдохе (например, во время транспортировки лежачего больного). Огромные бахилы шлепали по лужам, тянули за собой шлейф грязи и путали усталые ноги. В общем меня хватило ненадолго и вскоре я тоже стала «одеваться» только в случае реальной необходимости. Но тогда, в первую спустя десять лет смену, маскарад доставлял огромное удовольствие и вдохновлял на селфи-сессию.

Моя напарница, а точнее – первый номер бригады 111, добротная казачка Мила, работала красиво и грамотно. Я же, как губка, впитывала все происходящее и стремилась моментально мотать на ус, пробовать, повторять, анализировать ошибки. Я чувствовала, как внутри поскрипывал, медленно начиная движение, огромный ржавый маховик. Движитель моего предназначения, который так долго пылился на складе воинской части в ожидании льготной пенсии.

– Проходите, пожалуйста. Спасибо, что добрались до нас. В теперешней обстановке вам очень сложно. – В 19:30 на планшет прилетел вызов: «78 лет, затрудненное дыхание. Ковид отрицает». На пороге нас встретил молодой парень с грустными глазами: – Маме вот плохо, неделю уже лежит. Сегодня стала дышать шумно, не общается совсем.

В коридоре потягивало запахом неухоженного человека. Мы прошли в комнату, и перед глазами предстало подтверждение обонятельной интуиции. В пыльном помещении на дырявом диване лежала пожилая женщина с безучастным выражением лица и тяжело дышала. Постельное белье смердило не меньше нательного. Сказывалось длительное отсутствие гигиены.

– Давай, Юлек, как обычно, – Мила вздохнула и начала сбор анамнеза[22] в беседе с молодым человеком, когда в комнату заглянула сочувствующая соседка.

– Молодец, что вызвал, Кирилл. Сам не управишься, – грустно улыбнулась облаченная в старенький халат.

– ЧДД[23] 24, давление 90/60, температура 38,2, сатурация 90, – отрапортовала я, действуя по алгоритму «как обычно». Каждому больному с подозрением на пневмонию (и, соответственно, ковид) мы приводили эти исследования, регистрировали и передавали кардиограмму и брали тест (если он не был взят ранее, например, поликлиникой). Я показала Миле и Кириллу планшетку с двумя полосками.

– Батюшки, все-таки ковид, да? – всплеснула руками соседка.

– Да уж, тут и легких нет, – коллега с озадаченным лицом убрала в карман фонендоскоп после аускультации[24] причинного органа. Она имела в виду ослабленное дыхание – еще один признак вирусной пневмонии.

– Вы ее заберите, пожалуйста. Он не справится, – жительница соседней квартиры требовала и умоляла одновременно.

– Ясное дело, заберем. Здесь уже декомпенсация[25] состояния начинается. Юлек, давай вену, поставь воду[26], кислород дадим в машине. Мужчины нужны, человека три-четыре. И носилки мягкие из машины. Водитель даст, – Мила посмотрела на Кирилла и женщину в халате.

– Пойду искать, – взволнованный парень выбежал из комнаты. Казалось, ему страшно хотелось выбраться из этой ситуации, не видеть бабушку (которую он почему-то назвал мамой) в таком состоянии.

Я достала синий, самый маленький катетер. Долго искала, куда колоть. Тонкие вены серыми нитями ползли под прозрачной сморщенной кожей, не желая иметь со мной дело. «Господи, помоги». Ситуация не была экстренной, да и навык не был утерян за эти годы. Просто хотелось пригласить Бога сюда. Есть. Густая кровь показалась под крышкой канюли. Фиксация пластырем. Я отстегнула от жилетки большую булавку и, воткнув ее в облезлые обои, подвесила пластиковый флакон[27].

– Она его вырастила и еще брата старшего, он в армии сейчас, после училища забрали. Мамка их непутевая лишена родительских прав, бухает здесь через три дома. Валька одна их поднимала. Теперь сама чуть живая. Окаянная корона всех стариков скосила, – соседка бесслезно заплакала. Пазл сложился.

На пороге пыльной комнаты с замызганными обоями появились Кирилл с плащевыми носилками[28] и три таджика. Пока Мила запрашивала госпитализацию, я заполнила сопроводительный лист.

– Кирюша… – Когда старушку уложили на носилки, она, постанывая, позвала парня. – Ты поедешь со мной?

Молодой человек замялся и стиснул зубы.

– Его туда не пустят. Это инфекционное отделение. Только до ворот, – верно заметила Мила.

– Пожалуйста, не оставляй меня. – Женщина, кажется, понимала, что этот билет, возможно, в один конец, и хотела продлить общение с названным сыном. Ему же, травмированному по всем фронтам от утробы биологической матери, было больно, страшно и хотелось бежать. В первую очередь от самого себя.

– Поехали, – я подмигнула неопределившемуся, – поболтаем по дороге.

Закатив носилки в машину, надели на больную кислородную маску и открыли вентиль большого баллона.

– Сколько мама весит?

– Ну семьдесят, наверное. – Глаза Кирилла влажно заблестели, и он закрыл лицо руками. Куртка была не застегнута, и под широким воротом борцовской майки блеснул крестик. Я выставила живительный поток на восемь литров в минуту и положила руку на плечо парню.

– Не паникуй. Надо молиться за нее. Молодец, что поехал. Я знаю, что тебе страшно. Не стесняйся этого. – Парень, не поднимая глаз, беззвучно затрясся.

– Чем я могу помочь ей, я даже не знаю?

– Ты можешь быть рядом. Это самое главное. А еще ты можешь убрать квартиру, перестелить белье, проветрить ее комнату. Ты можешь, поверь, ты правда можешь сейчас успокоиться и действовать.

– Но я не смогу за ней ухаживать. А если она вообще никогда ходить не будет?

– У тебя есть брат, друзья, соседка, в конце концов. А главное, у тебя есть Бог. Он не оставит тебя в этой ситуации. Валентина Ивановна, – я на мгновение заглянула в сопроводок, чтобы удостовериться: правильно ли называю имя больной, – она ведь тебе меняла пеленки и памперсы? – Кирилл убрал от красного лица руки, но все еще смотрел вниз. – Она ведь тебя с ложечки кормила и на коляске возила. Именно поэтому ты ее мамой называешь. – Молодой человек кивнул. – А теперь пришло время поменяться. Это нормально, это жизнь. Сначала они ухаживают за нами, а потом мы за ними, – продолжала я, натягивая свежие перчатки, респиратор и остальную коронную амуницию. – И, помнишь, она ведь делала это с любовью и с улыбкой. Ты можешь последовать ее примеру. Так будет хорошо вам обоим.

– Согласен. Главное, чтобы она выжила, – парень впервые поднял глаза, в которых появился лучик надежды.

– Я справлюсь, сынок, обещаю, мне даже сейчас уже легче. Ты только жди меня дома, хорошо?

– Конечно, мам, – Кирилл припал к щеке больной, хотел поцеловать.

– Аккуратнее, дружище, ковид все-таки, – улыбнулась я в респиратор и подала парню одноразовую маску.

– Спасибо, доктор, – сказали мама с сыном почти хором, а я от души рассмеялась.

– Скажете тоже, доктор. Я фельдшер и, если честно, сегодня первую смену работаю после десятилетнего перерыва.

– У вас хорошо получается, – Кирилл снова застеснялся.

– Просто я с Богом. Если и ты будешь на связи с Ним, горы свернешь, это я тебе обещаю.

Вкратце рассказав эту историю маме, увидела на ее лице сентиментальную улыбку.

– Что ж, поздравляю с возвращением в свою стихию. Я всегда знала, что ты – прирожденный медик. Помнишь, мы ходили в твой первый поход, по Селижаровке? Тебе одиннадцать или двенадцать лет было. Тогда мы с папой наловили целое ведро щук, и когда я их разделывала…

– Да, а я копалась в потрохах, восторженно повторяя: «Какая гадость». – Мы дружно рассмеялись.

Я действительно была счастлива вернуться на скорую. Моей главной задачей было пронести это счастье через все последующие годы работы. Постараюсь рассказать, как это было.

– Без сознания, в подъезде. – Окошко, разделяющее кабину и салон, быстрым движением открылось. Олин голос прозвучал скорее обреченно, чем взволнованно.

Это была моя третья или четвертая смена. Лихой декабрь заметал московские дворы снегом. И без того ежедневно сложная зимняя оперативная обстановка усугублялась пандемией пресловутой «короны». Вызовы сыпались нещадно с задержками по несколько часов[29]. Мы возвращались из Морозовской больницы и, конечно, нас поймали[30] не в своем районе.

В старый подъезд с характерными для центра Москвы высокими потолками мы заходили втроем. Помимо меня, условно неопытной, Ольге в нагрузку дали студентку. Вика гордо несла кислород и кардиограф, я – Zoll-овский автоматический дефибриллятор (неплохая штука для обывателя, для профессионала – негодная) и «рыжий ап»[31], Ольга – ремнабор и планшет ответственного по бригаде. Три пары перчаток украсили шесть изящных ручек еще в машине.

Возле деревянного окна между первым и вторым этажами, привалившись к стене и склонив голову на бок, полусидел бессознательный товарищ. На лестничном пролете было темновато, но и при тусклом свете замызганного окна несложно было разглядеть его синее, под цвет нашей формы, лицо. Оно дышало. Жаль, что не так часто, как нам бы хотелось. Вика расплылась в улыбке. Это был ее первый в жизни тяжелый больной. Но пока без бремени ответственности за него. Я тоже была не против поиграть в спасателей после долгого перерыва. Незабытым за десять лет движением одной руки я подняла оба века найденного. Зрачок был узок, но не настолько, насколько это бывает от опиатов.

– Давай кислород, – подмигнула я смышленой студентке. – Посчитай ЧДД. Помнишь как? Считаешь за десять секунд и умножаешь на шесть.

– Маловато выходит. – Пока Вика считала, я надела на синюю голову маску для ингаляции и открыла вентиль. – Что-то среднее между шестью и двенадцатью.

– Сейчас раздышится. – Ольга была менее задорна, чем мы, но верила в лучшее. А именно в минимальное количество рискованных манипуляций.

На вид нерусскому мужчине было около сорока. Рослое тело обтягивал свитер, старомодная куртка лежала рядом. Шприцев, бутылок и других артефактов, указывающих на употребление, рядом не нашлось. Я задрала мужчине, немного посветлевшему на кислом, оба рукава свитера по локоть. Дорог на крупных венах не наблюдалось. Ольга оттянула под сорок пять градусов вверх спортивные штаны в поисках колодца[32] в паху. Он красовался на обычном месте, но следов свежего укола в воронке не наблюдалось.

– Хм… – Мы дружно удивились. – Неужели не торчит?

– Давай все равно налоксон[33] уколем. Если не очнется, придется трубить, – предвозвещала события Ольга.

Я кивнула и быстрым движением вставила кубиталку в визуализирующуюся вену. Ольга подала мне шприц с заветным антидотом.

– Викусь, давай пока давление, сатурацию, ЭКГ и сахар. Нам нужно как можно больше информации. – Приятно было видеть в глазах девчонки увлеченность и жажду деятельности. – Давайте только его положим сначала.

Я взяла кандидата на преставление за плечи, Вика фиксировала его голову, а Ольга схватилась за таз. На счет «три» мы суммировали энергию хрупких и легко сравняли довольно крупного с горизонтом.

– Смотрите… – прежняя голубоглазая прыть студентки сменилась ужасом темно-синего цвета. – У него голова не опускается. – Маленькие ручки пытались положить лысоватый котелок, но последний вместе с плечами зависал в воздухе. Будто в наших руках был не человек, а манекен без связок и суставов. Еще такая клиническая картина отдаленно напоминала трупное окоченение. И если бы наш друг не делал примерно полтора судорожных дыхательных движения в минуту, можно было предположить, что результат вызова – 10[34].

– Странно все это.

– Сатурация не определяется. – Вика мужественно боролась с новой эмоцией путем выполнения задачи. – Давление 90/55.

– Слушай, может, токсикологам позвонить? А я тогда пока ларингеалку поставлю. – Ответственная по бригаде кивнула.

Пока Вика передавала кардиологам ЭКГ, на которой мы не обнаружили особых изменений, я установила в дыхательные пути больного ларингеальную трубку максимального размера. Жаль, но в сознание он приходить не собирался и даже не «ругался на трубе»[35]. Кислород перецепили с маски к мешку Амбу и посадили студиозу дышать[36].

– Может, еще один налоксон бахнем? Все-таки крупный он.

– А если он вообще не употреблял? Ладно, сейчас проконсультируюсь. – Это было правильным решением. Ольга поднялась до второго этажа, чтобы улучшить прием сигнала планшета.

– Сахар… – Вика нежно пнула меня в бок. Поскольку она встала (точнее, скрючившись, села) на дыхательные пути, не могла завершить задание.

– Умница, что не забыла. – По-дружески, так же нежно, я пнула студентку в ответ. – Сахар 7,2, – я повернула поток голоса в сторону Ольги.

– Давай еще один налоксон, – со второго этажа послышалась команда ответственной по бригаде.

– Налоксон зашел, – отозвалась я через тридцать секунд. – Сатурация 90.

– Это радует. Но плохо другое. Токсиколог сказал, что это стопроцентный передоз, и переключил меня на реаниматологов. Те сказали, что, естественно, – произнося это слово, Ольга закатила глаза, – свободных бригад, даже просто врачебных, нет. Он стабильный. Соответственно, транспортируем сами.

– Ладно. Он, Богу слава, и правда стабильный. Вик, давай, я «подышу», а ты сходи, пожалуйста, за мягкими носилками.

– Я тогда пойду мужчин искать. Как минимум троих надо.

За сбежавшими вниз по лестнице закрылась железная дверь, и в подъезде стало тихо. Лишь кислород дружественно шипел под рукой, неспешно сжимающей амбушку.

– Господи, – акустика тишины напомнила храмовую. Люблю говорить с Богом вслух, когда рядом никого. – Я уж не знаю, что он натворил и сам ли довел себя до такого состояния. Но, пожалуйста, дай ему шанс. Я очень прошу Тебя об этом. Каждый из нас, как ни крути, косячит. Но имеет право на шанс. Пожалуйста, Господи. – Это было слишком серьезно, чтобы даже думать об этом. Тем более произносить вслух. Тем более писать здесь. Но изнутри лилось неосознанным водопадом: – Именем Иисуса Христа встань и ходи… – Слова оттолкнулись от грязных стен и заклубились вверх. Я понимала, что у Бога могут быть другие планы на парня, и не ждала результата. Просто была рада произнести вслух самое доброе в мире имя.

Трубка под фильтром задергалась и… мне казалось, это мои галлюцинации, но мужчина открыл глаза. Я бросила мешок и ринулась в укладку за шприцем. Чтобы извлечь трубку, нужно было сдуть манжету.

– Тихо, тихо, дружище. Сделай глубокий вдо-о-ох. – Я вспомнила, как экстубировала больных, работая в отделении реанимации. Слюнявая трубка была извлечена.

– Уф. Твою мать. Где это я?

– В подъезде, – усмехнулась я, – но это не главное. Главное, что именем Иисуса Христа у тебя есть еще один шанс.

Наступило молчание. Больной не ответил. Но мы оба знали, что он понял, о чем я. Снизу бежала Вика с носилками. За ней поднимались Ольга и трое крупных мужчин в рабочей одежде. Носильщики были рады, что уже не нужны. Девчонки обескуражены. Орхана, так представился мужчина, в больницу мы все-таки отвезли. После такого количества налоксона и длительной гипоксии он мог схватить отек легких и мозга. По дороге в Первую Градскую больной поведал, что отсидел семь с половиной лет по статье 228[37] и на днях откинулся. Вместо того чтобы вернуться в родную Астраханскую область, он не нашел ничего лучше, чем приехать в Москву и кайфануть. Доза долгожданного метадона была привычной, а толерантность за годы отсидки – сниженной. Вызвал нас, вероятно, соупотреб[38], который исчез, как с белых яблонь дым, дабы не загреметь на свои семь с половиной. А еще у Орхана была болезнь Бехтерева, что явилось для нас единственным возможным объяснением неразгибающейся до конца шеи. Удивительно, что ларингеалка зашла в это тело без технических сложностей с первой попытки. Уроженец Дагестана, как ни странно, мусульманином себя не считал. И всю дорогу до стационара, иногда поднимая глаза и почесывая подбородок, слушал мой ревущий неосознанный водопад радостного благовестия.

На самом деле, в этой истории нет ничего удивительного. Налоксон, как ему и свойственно, подействовал, когда была достигнута адекватная дозировка. И, как я верю, Бог, призываемый самым надежным способом – по имени, возможно, дал чуваку шанс. Использовать его или нет – дальше зависело только от него.

Скажу честно, я боялась, что не смогу. Внутренне утешала себя, что так будет не всегда, что это всего несколько смен в месяц и, конечно, что, если Бог ставит меня в такие условия, Он же и даст силы для преодоления. У каждого из нас есть индивидуальные физиологические особенности и привычки. И, соответственно, слабые места. Один не может жить без сладких пончиков, другой – без любимой компьютерной игры. Мне же необходим ночной сон. Я могу не есть неделю (проверено), жить без чая и кофе. От сигарет и алкоголя также (на данном этапе) считаю себя свободной. Но мне нужен сон. Крепкий и продолжительный. Ночной и неразорванный. Когда на душе настолько хреново, что не хочется обсуждать это даже с Богом, знаете, что я делаю? Правильно. Ложусь спать. И после перезагрузки чувствую себя совсем иначе. За пятнадцать лет военной службы[39] бывало всякое. И по трое суток подряд не спали. От воспоминаний об этом мне еще больше казалось, что весь ресурс, отпущенный на ночную работу, мною выработан.

Первого февраля пришел заблудший допуск к работе с наркотическими и психотропными средствами. Это означало, что теперь я могу быть первым номером и работать одна. При воспоминании предыдущего опыта надвигающаяся ответственность мне даже нравилась. Я была готова работать первой хоть каждую смену. Только не ночью. Но если в графике есть сутки, то есть и двадцатичетырехчасовая ответственность по бригаде.

Ковидная эпопея была близка к завершению, но мы пока об этом не знали. В то время как поликлиники боролись с менее агрессивным омикроном, наша опасная и трудная служба побеждала остатки дельта-штамма, который часто вызывал пневмонии, тромбозы с инфарктами и инсультами и пресловутый цитокиновый шторм. Впрочем, рассуждения на счет штаммов весьма неоднозначны. По факту фельдшерская бригада 116, которая еще с начала пандемии считалась условно «ковидной», доставляла в АКТЦ[40] на амбулаторное КТ легких около десяти-пятнадцати больных. Деятельность инфекционного такси не заменяла повседневную, а дополняла ее. В общем, за сутки в среднем выходило по двадцать вызовов. Это, конечно, не рекорд (знаю человека, который делал тридцать шесть за двадцать четыре), но, когда я, оторвавшись от карт, взглянула на часы и поняла, что прошла только половина смены, хотелось выть.

Я положила папку на торпеду[41] и закрыла глаза. Старый «мерс» лысеющей резиной глухо разбивал подмерзшую гололедицу. Бог все знал, и необходимости что-либо комментировать не было. Внутренне прислушавшись, я поняла, что и у Него нет сейчас слова для меня. Время просто быть вместе в тишине. Всего несколько минут. В полном безмолвии и отсутствии мыслей. Очень важно было выйти из этого состояния самостоятельно, не быть окликнутой, прозвоненной или вызванной. Я открыла глаза и поняла, что немного зарядилась силами.

– Кря-кря, – следующий наряд не заставил себя ждать. Еще один больной с пневмонией. Он оказался тяжелее остальных и был доставлен в стационар в обнимку с голубым баллоном. После заехали на базу для смены водителя и тут же снова укатили «в поле»[42] до двух часов ночи. Вернулись. Электропривод ворот на подстанции сломался, и приходилось каждый раз выходить на холод, чтобы открыть скрипучие вручную.

– 116-я бригада, обед, – прозвучало из динамика селектора. Это значит, можно полчаса полежать. Спать, скорее всего, не получится – слишком мало времени. Сменила белье и носки. Как же хорошо! Ложусь на одно из раскладных кресел в женской фельдшерской. «Кря-кря», – дребезжит навигатор. Блин, все-таки уснула. Словно опьянение похмельем, радость короткого забытья сменяется контузией вынужденного пробуждения. Далее все как в тумане. Кто чего хочет от нас в такое время? Смотрю на планшет: «69 лет, боль в груди прокалывающая».

– Дорсалгия, – Сеня поставил диагноз дистанционно и, покачиваясь, залез в автомобиль.

– Хорошо бы… – Сегодня дважды не повезло. Помимо суточной ответственности у меня не самый лучший напарник. Из ста с лишним человек у нас таких, к счастью, всего несколько. У Сени свое видение жизни и качества работы, в котором мы не сходимся на 99 процентов. Снимаем ЭКГ. Сейчас, глядя на такую пленку, я бы без сомнения сказала, что это инфаркт с подъемом[43]. Тогда же зачем-то поставила нестабильную стенокардию[44]. Коллега голыми без перчаток руками уже всадил катетер, сильно намусорив упаковками и перепачкав в крови бабушкину простынь. «Нет, Господи… Так работать нельзя». От негодования оживляюсь.

– Сейчас болит?

– Жжение между лопаток. – Мозг категорически отказывается работать, но внутри всплывает похожая клиническая картинка десятилетней давности. Задний инфаркт…

– Катетер есть? Давай морфин сделаем.

– Зачем? – Мне кажется, Сеня и слов-то других не знал.

– Эх, тяжки грехи мои, Господи, – бормочу себе под нос. Набираю морфин и бережно убираю ампулу. Мой первый наркотик на этой подстанции. С больной все хорошо. Доставлена в больницу. Коллега – спать, а я – в диспетчерскую под тусклую настольную лампу писать карту. Все равно вернут на исправление. Напишу как можно проще. Нет сил подняться. Роняю голову на руки.

– Кря-кря… – «О Боже… Неужели опять? Пятьдесят четыре года, острая задержка мочи. Ну елы-палы, неужели нельзя до утра подождать?» Смотрю на часы 04:50. Уже утро. Но такое раннее для еще неоттаявшего февраля.

Катетеризировать не вышло. Ни у Сени, ни у меня. Также с порога выяснилось, что у больного ковид, что нас, конечно, не удивило. Дядька мучается, хочет облегчиться. Везем в «Пятнашку». Закрываемся. Прилетает еще два наряда на АКТЦ. А это значит, опять полное облачение. За сутки израсходованы все средства защиты. К 09:15 подгребаем на подстанцию. Двадцать минут на пересменку.

– Помоешь машину?

– Зачем? Все равно сейчас натопчут. – Не следовало быть столь наивной, задавая этот вопрос.

– Но ящик-то хоть заправишь?

– Да, – сквозь зубы процедил напарник. Тут любимое «зачем» уже не прокатывало.

Карета помыта, «рыжий ап» пополнен свежими лекарствами и огромным количеством тестов. Баллоны заменены. Тут Сене надо отдать должное. Домой? Если бы… Дописывать карты. Нас таких несколько. Два линейных врача, педиатр и еще один фельдшер. У каждого дымится ароматный кофе. Теперь сверка карт. Когда я работала на шестой, у нас не было такой опции.

Отгоняя от себя наболевший вопрос «зачем», вместе с чекапом бумаг провожу работу над ошибками. «Вот здесь хорошо все было – и помощь оказали, и поговорили. А здесь можно было быть посдержаннее. Ивановой забыла актив в поликлинику передать, придется сейчас позвонить. Ладно, не беда. Это лучше, чем плохо спать, думая, что из-за моей лени к бабушке не придет долгожданный терапевт. Семянникова. Тот самый ночной инфаркт. Ну тут вообще косяк на косяке». Делаю выводы. Молюсь за каждого больного и за горе-коллегу. Прошу прощения у Бога и, чувствуя Его тепло, прощаю себя. Что ж, сойдет для первого раза. Какое счастье, что следующие сутки только через две недели.

Конец февраля выдался ни снежным, ни морозным. Но свойственные месяцу, предваряющему весну, ветры были в 2022 году особенно промозглыми. Несколько дней назад на известной территории началась СВО[45]. Для кого-то долгожданная, кому-то ненавистная. Перемещающиеся с места на место слои холодного воздуха взбалтывали коктейль человеческих эмоций. Последние пульсировали очень близко, и сдерживать их было невозможно. В каждом магазине, у подъездов домов, на остановках обсуждали ситуацию на Донбассе. Бабульки причитали, женщины суетились, мужчины посмеивались, некоторые делали скорбные лица.

Количество вызовов резко сократилось. И, что удивительно, будто бы исчез ковид. Люди переключили свое внимание на другие события и опасности. На подстанции, как и у ларьков, народ бурно муссировал тему СВО и часто пытался втянуть меня в дискуссию. Я же находилась на стадии изучения обстановки. Не с точки зрения стрелочек на карте, которые с удовольствием демонстрировали в своих блогах аналитики разной направленности, а скорее, с моей любимой – духовной точки зрения. Мир постепенно делился на «Zа» и «против». Я уже знала, что по факту я ни с теми, ни с другими. Когда дали вызов, обрадовалась в надежде не слышать больше бесполезной злободневной болтовни уважаемых коллег. Вызывали на «Иловайку» – так скоропомощники именуют Центр социальной адаптации доктора Лизы, который находится у нас в Марьино.

– Вонь уже здесь ощущается, – водитель закашлялся.

– Да уж. В примечании написано «пункт обогрева». – Рядом со зданием центра красовалась быстровозводимая конструкция, похожая на большой квадратный модуль. Нечто подобное мы использовали на ЧС под госпиталь и размещение личного состава, когда я служила. Работали тепловые пушки. По вмерзло-подтаявшим поддонам мы подошли ко входу. Вонь усиливалась даже сквозь надетые респираторы.

Напарник открыл резиновую дверь. На мгновение мне показалось, что я попала в ад. Запах тухлой плоти и суррогатов вытеснил из модуля остатки воздуха. Последний и рад был бы войти вместе с нами в резиновое помещение, но слишком уж велика была плотность зловонных молекул. На импровизированных лавочках сидели существа, едва похожие на людей. Беззубые, безногие, побитые. Одетые в тряпье и голые. С усталыми, обиженными на жизнь и себя самих лицами. Голов тридцать в центре и около двадцати по периметру. Пункт обогрева напоминал зал ожидания вокзала. Только убогие не ждали транспорт. Разве что троллейбус, который идет на восток, если уже не находились в нем. На бригаду обитатели пункта не обращали внимания.

– Товарищи, скорую вызывали? – я не нашла ничего лучше, как начать диалог с преисподней. В ответ тишина. – Герасимова, есть такая? – Тишина. Захотелось разрядить обстановку. – Герасимова, раз. Герасимова, два. – Тишина. Ни один из теряющих облик людей и бровью не повел. – Герасимова, три. – Я уже хотела сказать «продано» и радостно убежать, отзвонившись на регион о ненаходе, как сидящая с краю во втором ряду дама с подбитым глазом жестом подозвала нас к себе.

– Она – Герасимова, это я вызывала. Посмотрите ей ногу. – В свое время, до операции на голосовых связках, у меня была дисфония[46] третьей степени. Нарушение звучания голоса этой дамы в сравнении с тем моим состоянием можно было оценить как шестую, хотя о таковой фониатры[47] умалчивают. Сама Герасимова пригрелась и, кажется, не собиралась с нами общаться. В модуле было не просто тепло, а отвратительно жарко тем самым неустойчивым теплом, которое вмиг исчезает после отключения отопителей. Этой особенностью филиал ада походил на «газельку» Моссанавтотранса.

– Ленка, просыпайся, скорая к тебе.

– К-к-кая скорая? – Не надо было быть наркологом, чтобы понять, что Герасимова пьяна. На жаре от выпитого заблаговременно ее долгожданно развезло.

– Здравствуйте. Что у вас случилось? Рассказывайте, показывайте.

– Д-д-д, ниче особо… А че? – Елена пьяно улыбнулась. Что-то женское в ней еще теплилось.

– Так-то ничего, просто подруга ваша, – я указала жестом на безголосую, – вызвала экстренную службу, чтобы вас осмотрели на предмет жизнеугрожающего состояния.

– А, ну рр-з жизнеугожающего… – сложные слова давалась женщине с трудом. Кряхтя и пьяно хихикая, она спустила нечто, что служило ей штанами.

– Вот.

Я недоуменно подняла брови.

– Нога: одна штука (всего две), – руками в перчатках крутила конечность и искала источник проблем, – не бледная, не красная, не синяя. На ощупь не горячая. Видимых повреждений нет, пульсация сохранена, – иронизируя, я не поленилась придавить двумя руками подколенную артерию.

– Пошевели-ка пальчиками. Ага, отлично. Все в порядке у тебя, Ленка.

– Да? Ну и хорошо. А в больницу не надо?

Я тяжело вздохнула. На лавочке слева по периметру лежал тощий молодой мужчина без ноги и безучастно смотрел в пол. Его пожилой сосед был пока с конечностью, но в его гнойной ране, как в доме Облонских, смешались потертая ткань, разлагающаяся мышца и желто-зеленый гной, которым с удовольствием питались опарыши. Мужчина также пребывал в анабиозе. Видимо, нашарахавшись по улицам и вокзалам, длительно употребляя алкоголь и не имея ни фактической, ни физиологической возможности поспать[48], бедолаги релаксировали. Каждый из них по отдельности не был чем-то особенным. Мы часто выезжаем к таким и давно мечтаем о создании больницы (не соццентра) для оных. Когда же на триста квадратных метров их полсотни, это действительно страшно.

– Не надо, – сказала я без тени лукавства. Деду с опарышами хирургия пригодилась бы гораздо больше. – Посмотрите вот на мужчину и благодарите Бога, что у вас пока не так.

– А че вы вообще сюда приехали? Мы знаем, что нас в больницу не возьмут. Даже если вы отвезете в 68-ю, тут же выкинут, никто не будет лечить, – гнойный открыл глаза и злобно посмотрел на бригаду. К сожалению, он был абсолютно прав.

– Ладно, Вась, не выебывайся! Ты сам виноват, как и мы все здесь. Там, в палатах, – мужчина указал на здание центра, – трезвых берут. И документы помогают восстановить, и относятся неплохо. А ты, сука, пьяный, как и мы. Вот и не нужен никому.

– Золотые слова, коллега, – я окинула взглядом оборванца лет сорока.

– Разрешите поцеловать вашу ручку, доктор, – местный философ обрадовался отзывчивости.

– Да нам никто уже не поможет, вы разве не понимаете? Зачем скорую вызвали? – не унимался хозяин опарышей и снова был во многом прав.

– Что ж, вылечить вас от алкоголизма и прочего я не могу. Пригласить к себе домой – тоже. Но могу подарить вам хорошее настроение. – Наша громкая дискуссия успела привлечь внимание некоторого количества релаксирующих. – Как вас зовут? – обратилась я к философу.

– Коляном, – опухшие губы в улыбке обнажили гнилые зубы.

– Николай, вы, кажется, хотели руку поцеловать? – Лыбящийся довольно закивал. Я подошла к стене и сняла перчатку.

– Юль, ты серьезно? Может, ты после этого хочешь с линии сняться и в инфекцию поехать? – напарник остолбенел.

– Абсолютно серьезно, – я не знала как, зачем и для чего. Но шла уверенно по фарватеру. Грязная, в кровавых царапинах рука взяла мою. В модуле уже мало кто спал: зрелище входило во внимание вонючей толпы, как лопата в сырую землю. Колян улыбнулся шире прежнего и посмотрел мне в глаза. В этот миг на одну секунду обнажилась его душа. Все самое хорошее, что было в нем, и казалось, что этого немало. Мой коллега отвернулся и закрыл лицо руками. Отечные губы коснулись белой кожи и задержались на мгновение.

– Лучшая скорая, которую я видел, – просиял Колян.

– Лучший бомж, которого видела я.

– Браво! – убогие захлопали в ладоши. Это было весело. Меньше минуты. Но так радостно проведенное опустившимися, отчаявшимися людьми время, кажется, немного вернуло их к жизни. Многие от души улыбались и в общей массе уже не казались такими некрасивыми. Видимо, тот негатив, безнадежность и, конечно, грубые жизненные ошибки (православные называют это грехом), которые оставили оттиски на их лицах, сменившись искренней радостью, на миг наладили эстетику.

– До свидания, друзья. No pasarán!

– Важенина, ты реально сумасшедшая, – в машине коллега не унимался.

– Хорошо, что я не мужик, а то ты, наверное, со мной за руку здороваться бы перестал. – Мобильный пункт обогрева на базе автомобиля «Газель» покачивался на ветру, возвращаясь на подстанцию.

Мы не в силах всех спасти. Иногда по ряду очень сложных внутренних и внешних причин мы не можем оказать даже минимальную медицинскую помощь. Но оставить за собой обстановку, которая стала чуть лучше, чем до нашего прибытия, наверное, и есть наше назначение.

– Что там? – спросила Настя через пресловутое окошко, разделяющее кабину и салон. У скоропомощников есть опасная привычка просовывать в технологическое отверстие голову. Чудом до сего дня все кубышки целы. Случись в этот момент ДТП, любопытным грозит как минимум перелом шейного отдела, а то и просто оторванная башка.

– Повышение АД, одышка.

– Не отек ли легких?

– Таких поводов к вызову через один. Но будем в готовности выполнять любые задачи.

Подруга оказалась права. С порога слышался клокочущий живой чайник. Пожилой мужчина сидел в кухне, на мини-диване, и потихоньку «закипал». Действовать надо было быстро.

– В груди давит?

– Да… Хлюп… – каждое слово бедолаги сопровождалось характерным звуком.

– Нитраты или что-то принимали до нас? – сегодня спикером была Настя. Мое самолюбие это коробило. Как известно, лучшее средство от гордыни – смирение. Поэтому я приняла решение не мешать напарнице. Знала, что опытный и ответственный фельдшер справится.

– Принял… Хлюп… Таблетку капотена. Хлюп. – Легкие неминуемо отекали.

– Давление 220/140. Сатурация 90. Аллергии на лекарства нет? Нитраты переносите? – Настя крутила в руках баллончик с нитроспреем.

– Не знаю. Хлюп…

– Открывайте рот. – Два сублингвальных[49] пшика в такой ситуации спасают жизнь.

– Легче? – Я уже набрала лазикс[50]. Настя уколола. Теперь ЭКГ. Лучше было бы сделать сначала, но еще минута, и он бы «уронил» сатурацию. Скорее всего, «чайник закипел» на фоне повышения давления, но как причину нельзя было исключать и инфаркт. Ноги вроде не отечны. Значит, как таковой декомпенсации ХСН[51] у больного нет. «Господи, хоть бы на фоне криза». Такой отек лечится так же быстро, как возникает, и имеет хороший прогноз. На ЭКГ чисто. «Богу слава!»

– Легче? – переспросила я.

– Да… Немного.

– Сатурация 94.

– Это чудесно. Давай, наверное, кислород дадим все равно. Я схожу. – Не люблю, будучи первым номером, покидать больного, но по-прежнему держала позицию смирения как бы второго номера. Не простая, но в некоторых ситуациях незаменимая линия поведения.

– Давайте я принесу, – откуда ни возьмись выскочила пожилая женщина. Чудесная жена. Дала о себе знать, только когда действительно понадобилась. Я вздохнула. Мне никогда такой не стать. Вечно буду лезть во все, что нужно и не нужно.

Затянули на больном маску. Раньше оксигенотерапию при отеке легких проводили через пеногаситель – колбочку со спиртом. Но это вызывало огромный резонанс среди коллег и сложность списания драгоценного. Поэтому в качестве лайфхака в оборот пошли спиртовые салфетки. Разворачиваешь и стелишь в маску, не стесняясь. Ну или даже просто кладешь. Толк присутствует.

– Спирт любите?

– А как же? – к счастью, наш больной «не закипел» окончательно и положительно реагировал на юмор.

– Сейчас для вас это важное лекарство. При таком состоянии раньше внутривенно вводили.

Дышал Валерий десять минут. На кислороде сатурация 99. Давление 150/100. Коллега закрыла вентиль, я сняла с мужчины маску. Без кислорода 97. Замечательно.

– Как боль в груди, есть?

– Отпустило вроде. Лихо вы, девчонки, все сделали.

– Тем не менее в больницу лучше бы поехать.

– Ни в коем случае. Лучше я умру.

– Я вас понимаю. Но дело в том, что вы и правда десять минут назад могли умереть. И мы не можем гарантировать, что приступ не повторится.

– Не поеду, даже не уговаривайте.

– Не волнуйся, Валера. Опять ведь давление поднимется.

– И все же мудрая женщина ваша жена. Это большое счастье. Какое для вас рабочее давление? – Настя была рада купированному отеку и вернула мне пальму первенства в общении.

– 140–150/90.

– Во-о-от. А у вас нижнее 140 было. Впервые такое?

– Давление за 200 бывало раньше, но чтоб так тяжело дышалось – никогда не было. Будто воды туда налили, понимаете?

– Конечно понимаем. Можно? – Я взяла ручку и пододвинула к себе лежащий на кухонном столе раскрытый блокнот. Видимо, практичная супруга собиралась писать список продуктов. – Вот это – сердце, – я нарисовала овал и крестообразно разделила его на четыре части, – правое и левое предсердия. Правый и левый желудочек. – От каждой из четырех камер схематично отвела трубы сосудов. И изобразила круги кровообращения. Сверху малый (легочный), снизу большой. – Вот смотрите. В легких, как вы знаете, происходит газообмен. К каждой альвеоле подходят капиллярчики, которые берут из вдыхаемого воздуха кислород и отдают углекислоту, – этот процесс я изобразила отдельно на том же листочке снизу, – отработку, так сказать. Вот теперь эта кровь обогатилась кислородом и стала артериальной, – стрелки по ходу движения самой важной физиологической жидкости появлялись на белом листе, – и ее нужно под давлением запустить в органы и ткани. Через легочный ствол она попадает в левое предсердие, далее – в левый желудочек. Эта камера имеет самую мощную мышцу – миокард. Последний и закачивает кровь в организм. К каждой клеточке подходит крошечный сосудик, и там снова происходит обмен. Клетка отдает отработку и забирает кислород. Тем и живет. Такая кровь, с углекислотой, как мы знаем, темная. Вишневая. Венозная, в общем. – Аудитория с интересом кивала, а Настя смеялась:

– Сейчас тебе шеф покажет венозную кровь. Мы уже сорок минут на вызове.

– Отек лечим, – пожала плечами я и продолжила, – так вот, венозная кровь собирается в верхнюю и нижнюю полые вены и по ним – в правое предсердие. Дальше через правый желудочек поток возвращается обратно в легкие. Двойной, похожий на знак бесконечности, круг замкнулся. И все бы хорошо. Но когда по какой-то причине вот здесь, – слабо надавливая на ручку, я обвела в кружок малый круг, – повышается давление, жидкая часть крови, то есть плазма, начинает пропотевать в альвеолы.

– А, теперь понятно. Вот откуда у меня вода в груди. Теперь ясно.

– Ну а для нас важнее всего докопаться до причины. Если это просто гипертонический криз, как в вашем случае, когда давление априори повышено, – это одна история. Если процесс развился на фоне инфаркта, аритмии или ХСН – это уже гораздо худшая история. Понимаете чуть-чуть?

– Очень даже. Спасибо большое.

– Как самочувствие?

– В космос готов, если стопочку нальете.

– Без фанатизма, хорошо? Немного в лечебных целях. Семьдесят грамм, не больше, – я подмигнула.

– Девочки, спасибо вам. Полечили, пошутили, лекцию прочитали.

– Помните, как у Розенбаума? Лечить так лечить, гулять так гулять. А к вам, кстати, в связи с отказом через два часа неотложка приедет. Проведать.

– Спасибо, девочки. Вы просто ангелы.

Мы с Настей переглянулись и от души рассмеялись. Ибо знали, насколько мы на самом деле не ангелы.

У нас на станции работают в основном фельдшера. Мало врачей и медсестер. Часто обладателей этих редких для СМП-специальностей, иногда бородатых и накачанных[52], ставят работать вместе. Но сегодня Надюха была моей. Медсестра, согласно не столько написанному в удостоверении, сколько по жизни. Даже если бы она не была одета в пресловутую форму василькового цвета, а просто шла по улице в гражданке, у меня бы не было сомнений, кем она работает. Крепкие, но аккуратные руки, которые найдут вену там, где ее нет. Понимание без лишних команд и уточнений. Полное отсутствие суеты, но достойная скорость ювелирно выполненных манипуляций. И, конечно, моя любимая добрая улыбка.

Настоящая мартовская весна стучалась в дверь с обратной стороны небосклона теплеющим солнцем. Вызовов становилось немного меньше. Иногда между ними мы даже заезжали на подстанцию. Апельсин уже закатился за горизонт, оставляя нежно-оранжевые исчезающие следы на облаках, когда мы поднялись на десятый этаж в 373-ю квартиру.

– Девочки, я селедки наелась. – Женщина шестидесяти лет лежала на кровати в позе эмбриона. Совершенно зеленый цвет лица дополняли заостренные черты. – Как вспомню про нее, опять тошнит.

– Сколько раз рвота была и сколько раз жидкий стул?

– Стул – три раза, вода прям. А рвота – раз восемь, не меньше, тоже водой уже. Но после нее легче становится. Еще температура поднялась. Девочки, милые, я так не хочу в больницу. Помогите мне дома, пожалуйста, – женщина чуть не плакала.

– Когда стало плохо?

– Вчера вечером съела эту гадость, а ночью полоскать начало. То есть меньше суток.

– Температура 37,3, давление 120/70, сатурация 98, пульс 95. Живот мягкий, безболезненный, перистальтика усилена. Тургор кожи не снижен. – Пока я выясняла анамнез, сидя в углу, Надюха осматривала больную. Она так же старалась собрать как можно больше информации, которую я, сложив в единую картину, обращала в диагноз.

– Неплохие показатели. Что ж, похоже на банальное КИНЭ. То есть кишечная инфекция неясной этиологии. Не пугайтесь этих слов. На самом деле они означают обычное пищевое отравление.

– То есть в больницу не надо?

– У вас нет как такового обезвоживания. Если бы оно было, в первую очередь это сказалось бы на давлении, пульсе, кожных покровах. Голос бы осип. Слабость была бы такая, что говорить не могли бы. Еще в таком состоянии моча плохо фильтруется. Вы мочитесь как обычно?

– Да, нормально.

– Вот. Значит, обезвоживания пока нет. Болеете вы всего первые сутки. В общем, нужно лечение. Амбулаторное, конечно. Врач из поликлиники вам поможет.

– Да где там… Когда они помогали?

– Слушайте, все зависит от человека. Есть очень внимательные терапевты, хотя и не в большом количестве.

– Девочки, а можно мне капельницу, пожалуйста? Я все, что пью, сразу обратно вырываю. Очень прошу вас, мои хорошие.

Я вздохнула и посмотрела на Надюху. Моя любимая улыбка выражала полную готовность делать все, что бы ни взбрело в креативно развитую голову ответственной по бригаде. Больная, хоть и не была обезвожена, страдала от интоксикации. Согласно нашим алгоритмам, это не было как таковым показанием к инфузионной терапии. Но человеку было действительно плохо, со мной была прекрасная медсестра, и – я посмотрела на часы – время позволяло поставить капельницу.

– А давай, – я махнула шашкой, а довольная Надя уже доставала катетер и систему. Она любила работать руками, и в моем сердце это отзывалось на сто процентов. Пока капала баночка физраствора на 250 миллилитров, которая была у нас в ящике, напарница не поленилась спуститься в машину за раствором Рингера. Нормальный цвет возвращался на лицо больной все стремительнее с каждой новой каплей. Мы с Надюхой радостно переглядывались.

– Как сейчас самочувствие? – спросила я, когда золотые ручки извлекли катетер.

– Намного лучше, девочки. Даже не ожидала, что настолько поможет.

– Чудненько. Теперь, пожалуйста, дополните этот эффект регидроном. Знаете, порошочек такой, на литр воды разводится. По глотку пейте, можно запивать водой, также по чуть-чуть. Уголь активированный, энтеросгель, полисорб или что-то в этом духе дома есть?

– Да, уголь. Я приняла уже.

– Замечательно. Наверное, знаете, что эти черные таблеточки надо раздавить?

– Знаю, но никогда не понимала, для чего.

– Уголь адсорбирует на своей поверхности газы, токсины и даже яды. Поэтому нам нужна большая площадь препарата в желудке и кишечнике. Это позволит нейтрализовать максимальное количество гадости.

– Теперь поняла, спасибо.

– Есть еще такой препарат – энтерофурил. Он является кишечным антисептиком и очень хорошо помогает, особенно в первые дни заболевания. Но все же обратитесь, пожалуйста, в поликлинику. Все, что мы вам сказали, – это лишь житейские советы, – я рассмеялась, – а участковый сделает назначения.

– Очень полезные советы у вас, девочки. И сердца добрые. Я после вас как родилась заново.

– Это приятно слышать. На самом деле, мы именно для этого и работаем, чтобы… – Телефонный звонок не дал договорить.

– Юлька, ты что, решила там до смерти залечить? Сорок пять минут на вызове, – звонила диспетчер.

– Еще пять минут, не больше, правда-правда, честно-честно, – мне были неприятны эти звонки, но я понимала, что коллега по ту сторону невидимого провода так же, как и я, просто делает свою работу. Легкий юмор – лучшее лекарство от раздражения.

– Мы побежали, а вы выздоравливайте. Договорились?

– И говорить не о чем. После такого лечения любой выздоровеет.

Женщина поставила в карте вызова две подписи и проводила бригаду благодарным взглядом.

Одно время на нашей подстанции существовала ночная бригада с неудобным графиком 22/10. Летняя ночь быстро сменилась свежим утром, немного облегчая наше состояние.

– Тридцать семь лет, кровотечение из половых путей. – Коля открыл окошко, разделяющее кабину и салон старого «мерседеса». Тогда я еще не знала, что ровно через четыре месяца в это самое окно я буду отчетливо видеть несущийся на нас со встречки белый «порше».

– Как самочувствие, полусуточное существо? – спросил коллега, набирая код домофона. На подстанции ни для кого не секрет, что годы военной службы сделали меня жаворонком, и ночная работа, мягко говоря, не приносит птице удовольствия. Большинство смен в моем графике с легкой руки старшего фельдшера полусуточно-дневные.

– Неплохо, Коль, ведь уже утро. Это я ночью ничего не соображаю, ты же знаешь.

На восьмом этаже, вероятно, у съемной квартиры, в дверях толпились испуганные таджички.

– Надо дэвушке помочь, пожалуйста, в больницу надо. – Ой, как скорая не любит, когда так говорят. Или: «У меня аппендицит/инфаркт/инсульт». Или: «Я умираю». Такие заявления со стороны больных, а зачастую и вовсе не имеющих отношения к делу людей, будто не оставляют нам вариантов для клинического мышления и принятия решений. Словно нас вызывают как такси. Мы с Колей недовольно переглянулись.

– Не волнуйтесь, сейчас посмотрим и решим, – смиренно выдохнула я, глядя на, похоже, единственную русскоговорящую из женщин. В комнате на полу в приличной по размеру липкой луже крови среди нескольких пропитанных простыней сидела еще одна гостья из Средней Азии.

– Не обманули, – буркнул под нос Николай.

– И правда, в больницу надо. Кровь теряет, – не поворачиваясь к вызывающей, громко сказала я. – Как все было, рассказывайте. – Быстрым движением я надела на руку больной манжету для измерения давления – 105/60.

– Сносно, – обрадовался Коля, надевая на палец страдалице пульсоксиметр. Сатурация представлялась радостным числом 99. Пульс выдавал значение 100. Женщина не была бледной, но явно волновалась, стыдливо елозя в яркой, пахнущей железом жидкости.

– Так что, собственно, случилось? Давайте с самого начала и побыстрее, пожалуйста, – переспросила я, доставая зеленый кубитальный катетер. Состояние больной было вполне компенсированным, но кровить продолжало и стоило подстраховаться. По сути, здесь можно было ставить сразу два катетера в разные вены. Не обязательно. Вечно спокойный внутренний навигатор неспешно выдавал сигнал.

– Она вчэра замуж вышла.

– Поздравляю! – улыбнулась я. – Видать, хорошо отметили.

– У нее это был пэрвый раз, пэрвый муж, понимаэте?

– Вы хотите сказать, что это он ее так отделал? – Я ужаснулась, а обе женщины кивнули.

– Во дела. Ну да ладно. Собирайте ее. Быстренько поменяйте белье, и нужна чистая прокладка с максимальной вместимостью. Хорошо? – Гражданки Таджикистана засуетились. Я ввела в катетер транексамовую кислоту[53]. Это был именно тот случай, когда нужно делать 1000 миллиграммов, согласно алгоритмам. Обычно по факту мы вводим 500 и даже 250, поскольку многие плохо переносят этот препарат, обладающий, кстати, достойной эффективностью.

– Первый день последних месячных? – Пока ответственный по бригаде собирал анамнез, я решила максимально быстро влить в красавицу баночку физраствора. Следующая полагалась ей в машине. Сумка была собрана одновременно с необходимой информацией и последней каплей «воды», ушедшей в сосудистое русло.

Отдел медэвакуации любезно предоставил нам место в 68-й больнице. Когда я служила и подрабатывала на 6-й подстанции, этот стационар называли «русское поле экспериментов». Впрочем, смею предположить, что для нашей невесты это было гораздо лучше, чем самая престижная клиника ее родного государства.

Группа поддержки в хиджабах, гогоча, сопроводила суженую к машине. Единственную русскоговорящую мы взяли с собой. До сих пор больная общалась с нами только с помощью неказистого перевода или кивала, думаю, не всегда понимая наши вопросы.

– Вот придурок… – не удержалась я от комментариев, уложив женщину на носилки и наладив инфузию следующей банки физы[54].

– Нэт. Нэ придурок, – грустно улыбнулась невеста, глядя на меня. – Долбооб! Спасыбо тэбэ, сэстра.

Доехали с ветерком. Передали стабильную. Долго смеялись с Колей, когда я рассказала, как отчаянно таджичка ругалась русским матом.

– А вы на какой этаж? – женщина глубоко средних лет прищурилась, прошмыгнув за нами в подъезд.

– Военная тайна, – улыбнулась я и позвонила в квартиру. Вызывали на первый.

Дверь открыл пожилой мужчина с ходунками.

– Здравствуйте, проходите. Жене́ нездоровится.

– Добрый вечер, сейчас посмотрим. – По коридору мы зашли в довольно светлую комнату. На диване сидела крупная улыбчивая женщина. Дисплей внешнего (служебного) навигатора в графе возраст показывал: «76 лет». Выглядела же она значительно моложе.

– Девчонки, живот беспокоит. Целый день терплю. А тут еще и температура поднялась. Вы уж простите, что вызвала.

– Покажите, пожалуйста, одним пальцем, в каком месте болит.

– Да вот внизу везде, – указательный маятниковым движением рисовал полукруг значительно ниже пупка, над лоном.

– Ага… А как мочитесь? Заметили что-то необычное?

– Бегаю без конца. Но не всегда с результатом. И запах какой-то неприятный появился. Прошу прощения за такую подробность, я сама медработник.

– О, коллега, тогда вы наверняка понимаете, что нам бы не помешало мочу посмотреть. Есть у вас баночка?

– Попробую сейчас. – Крепкие ноги, немного колесом, выдвинулись «на дело».

– Ну вот, смотрите, сколько смогла, – Маргарита Александровна, так звали женщину, согласно данным вызова, презентовала нам свою темную мутную жидкость.

– Похоже на цистит. Могли где-то застудиться?

– Да… Часто сплю с открытым окном, а недавно еще сидела долго на лавочке с соседкой. Сейчас такая обманчивая погода.

– Точно, – я обрадовалась. Люблю, когда все понятно.

– А поясница не болит? – Пока больная отрицательно кивала, Нина проверила симптом Пастернацкого[55] и посмотрела живот.

– У вас вроде сахарный диабет, если верить электронной карте?

– Да, второго типа. Принимаю метформин. И еще амлодипин от давления. Больше ничего хронического пока не нашли. О-о-ой, что-то живот прямо режет.

Привычным движением я открыла на телефоне подсказку с алгоритмами. При наличии у больного сахарного диабета необходимо предлагать госпитализацию.

– Нинок, давай тогда спазмалин[56] внутривенно уколем. – Коллега уже достала шприц «двадцатку». – У вас же нет аллергии на лекарства? – я посмотрела на женщину и вновь поразилась: она была крепкой и в то же время неимоверно женственной. «Женственность – это жертвенность. И ничего больше», – сказал кто-то из святых. А я бы добавила: «Радостная». Не с постным выражением лица или истерикой. А тихая, осознанная и абсолютно добровольная. Радостная жертвенность. Если бы я была художником и меня попросили бы написать картины самых женственных в четырех поколениях, я без сомнения взяла бы Маргариту Александровну моделью.

– Не было вроде, – ответ призывал вернуться в физический мир. – Скажите, а без больницы можно обойтись?

– Смотрите, больным с сахарным диабетом мы обязаны предлагать поехать с нами. Но если вы будете исправно принимать лекарства, пить больше жидкости и соблюдать личную гигиену, можно лечиться дома.

– А что принимать, фурагин?

– Вы знаете, я уважаю именно этот препарат. Но в последнее время урологи монурал в основном назначают.

– У меня, кажется, есть и то и другое. – Нина уже сделала инъекцию и погрузила иглу-бабочку в контейнер с дезраствором. Больная потянулась на полку за коробкой с лекарствами. – Спасибо огромное за укол, значительно легче стало.

– Замечательно. Слава Богу! – Я знала, что облегчение ее состояния – не только наша заслуга, и благодарила. – Вы только, пожалуйста, все же с урологом проконсультируйтесь.

– Записана на завтра.

– Вы просто молодец. Кстати, вы медработник какого профиля?

– Акушерка. Тридцать лет в роддоме в Ставрополе проработала.

– Оно и видно. Руки у вас точно акушерские, – я не лукавила.

– Да… Жалко, что сейчас здоровья нет работать. Знаете, девочки, я вам так завидую. У вас необыкновенная работа.

– Эх-х-х, – я опустила глаза. – Согласна. Трудная, сложная, грязная порой, но действительно необыкновенная. Знаете, вы первый человек, который сказал, что завидует нам. – Втроем мы от души рассмеялись.

– На самом деле, мне поговорить с вами важнее всего было. Поэтому решилась вызвать. – Старая акушерка смущенно опустила в пол глаза.

Пока мы ехали на вызов, через навигатор я зашла в ЕМИАС Маргариты Александровны. В ее электронной карте не значилось ни одного вызова скорой. То есть «постоянной клиенткой» она не была. Похоже, человеку и правда был важен наш визит.

– Не переживайте, пожалуйста. Поговорить и успокоить – это огромная составляющая нашей работы, если не самая главная. Так что все хорошо. С вами приятно познакомиться. Будьте здоровы. – Я успела схватиться за медицинскую укладку раньше, чем Нина, – и она недовольно закатила глаза. Война за ящик – это та прекрасная борьба, которая говорит о том, что у каждого члена бригады есть совесть. Голос Бога, который призывает «взять на себя», облегчив ношу ближнего. По негласному правилу скоропомощников, второй номер несет сумку на вызов (вместо груза ответственности, которым переполнен первый). В машину после вызова – наоборот. И все же приятно повоевать за ящик. Когда второй номер не хочет с ним расставаться, это значит, что он поддерживает первого и хочет облегчить его работу.

– Девочки, конфетки возьмите, – больная догнала нас на пороге.

– Спасибо. А вы, пожалуйста, всегда так улыбайтесь, вам идет.

– «Садовод», линия 8, павильон А-35.

– Что там?

– Боли в пояснице.

– Повезешь? – водитель спрашивал не из праздного любопытства. Часы показывали 20:00 – два часа до смены, он хотел закончить вовремя и не ехать в больницу.

– Судя по предоставленным данным, не должна. Боли в пояснице, если не у беременной, – это чаще всего дорсалгия или почечная колика. Состояния, которые мы лечим на месте. Но ты же знаешь, что я никогда не загадываю.

– Понял, едем.

Занавес дня медленно закрывался, но июльский зной не отступал. Я уже привыкла к работе в «одно лицо», и на душе было спокойно. «Садовод» – огромный рыночный комплекс, где искать больного можно бесконечно. В таких ситуациях всегда следует позвонить вызывающему, чтобы уточнить местонахождение и попросить встретить. «Мерседес» заехал на территорию и остановился. Администрация не пускает автомобили в линию. Связано это с тем, что в муравейнике рынка узко и часто затруднен даже человекопоток. Плечистый охранник перехватил у меня ящик:

– Вы одна?

– Как видите. Поэтому от помощи не откажусь. Только у меня вопрос. Молодой человек с болью в пояснице к машинке сам не сможет подойти?

– Нет, что вы… Ему плохо, он лежит без движения. – Я закатила глаза, тайно догадываясь, что это не совсем так, но сунула руку в салон за кардиографом. Секьюрити засеменил вглубь муравейника. Последний, как и мы, заканчивал свою работу и уже избавился от посетителей. Торговцы закрывали лавки и паковали тюки.

– Вот, пожалуйста, – плечистый поставил ящик и указал пальцем вниз. В одной из торговых ячеек, на картонке, постанывал молодой мужчина азиатской внешности.

– Добрый вечер, вы по-русски понимаете? – я присела на корточки перед импровизированной постелью.

– Он – нэт, но я пэрэвэду. – Я подняла глаза. Картонный островок был окружен. Раз, два, три… двенадцать мужчин взяли нас с болезным в кольцо. Славянскую внешность из них имел лишь уже известный мне охранник. На заднем плане прочие бизнесмены вошкались с клетчатыми сумками. Безопасно ли здесь? Сложный вопрос, но назад дороги нет. Как минимум двенадцать пар глаз пристально изучали меня, ожидая экшена.

– Уважаемые, расступитесь, пожалуйста. Мне надо больного осмотреть, – я старалась быть твердой, но доброй. Пожалуй, это наиболее прикладная позиция для работы на скорой. Реакция не заставила себя ждать. – Расскажите, пожалуйста, что случилось, – я посмотрела на «пэрэводчика».

– Он сумки тижолый таскал, и вдрук спина заболэл. Заклинил иво.

– Что ж, неудивительно, – я вздохнула. Диагноз был готов, но народ ждал зрелищ. – Меня хорошо видите и слышите? – Перевод не заставил себя ждать, и больной закивал. – Как твое имя?

– Иса.

– Замечательно, как Иисус, – я и не думала о том, чтобы стесняться произнести это имя в явно исламской компании. – Документы есть? – Кто-то из мужчин протянул мне азербайджанский паспорт.

– Покажите, где болит? – После очередного перевода Иса указал на поясницу слева.

– В груди болей не было? Травм, операций, аллергии на лекарства? Хронические заболевания? Постоянный прием препаратов? До нас что-нибудь принимали?

– Ничиво нэ было.

– Отлично. Внимание, самый важный вопрос. – Партер затаил дыхание. – Писаете как обычно?

– Та, – после перевода ответил больной. Я добралась до поясницы и с двух сторон надавила на первые попавшиеся триггерные точки. Товарищ застонал.

– Боль прокалывающая? – Вертикальный кивок. – Чудесно. Сейчас будем укольчик делать. – Я потянулась к ящику, а мужчины расступились, не отводя от меня черных прицелов.

– Господа, будьте так любезны, не смотрите, пожалуйста, под руку. Чувствую себя как на сцене Большого театра, ей Богу. – Процентов тридцать отсеялось. Перчатки давно на мне. Шприц, кеторол, салфетка. Укол можно было и в мышцу сделать, но тогда исцеление было бы не столь чудесным.

– Поработайте кулаком, – я затянула жгут. Обработка, фиксация, прокол. Поршень на себя. Поехали. «Господи, я верю, что его боль сейчас утихнет, как минимум потому, что мне необходимо уйти отсюда невредимой. Нет, я не боюсь. Знаю, что Ты со мной. И я даже не буду спешить. Постараюсь чувствовать себя комфортно в любых условиях». Салфетка, шприц вниз, пластырь.

– Как боль? Отпускает?

– Да, спасыбо.

– Ну и славненько. Вот правильно – присаживайтесь, нечего лежать, тем более на асфальте. По возможности загляните к неврологу, может, МРТ назначит. И в идеале, прежде чем такие сумки таскать, надо разминаться, – я посмотрела на черноглазую бородатую толпу. – Все, товарищи. Позвольте, пожалуйста, убыть на следующий вызов.

– Нэ позволим, – улыбнулась одна из бород, – пока благодарность нэ возьмоти, – другая потянулась волосатой рукой в карман и достала зеленую банкноту российского происхождения. Кажется, спектакль удался, лишь бы «на бис» не попросили.

– Если честно, я бы и бесплатно оказала всю ту же самую помощь. И все же спасибо за благодарность, – осталось только поклониться зрителям. Я посмотрела на плечистого секьюрити и жестом указала на мой рыжий скарб. Толпа начала расступаться, и мы покинули зал.

Я села в кабину и улыбнулась.

– Не повезем, я правильно понял?

– Абсолютно.

– А я думаю, что ты такая веселая?

– Просто только что дебютировала на сцене Большого. Понимаешь, о чем я?

– О том, что красивая медичка приехала одна на вызов, чем вызвала фурор у азеров?

– Типа того, – мы дружно рассмеялись. «Мерс» начал движение и выехал на МКАД. Солнце садилось, подчеркивая темнеющую вуаль проводов на красно-белой трубе МНПЗ.

– Слушайте, он уже почти час мечется, как в жопу ужаленный, и в туалет сходить не может.

– Так, – я понимала, что это еще не все жалобы. Интонационно дала понять, что слушаю очень внимательно, и посмотрела на мужчину, то держащегося за поясницу слева, то с шипящим стоном сгибающегося пополам.

– Поясница болит очень и в пах отдает, во рту сушит. Бегаю без конца, а ничего не выходит.

– Что с ним, доктор? – В эту смену я снова работала одна. Соответственно, смотрела, лечила и принимала решения также в одиночестве. Постучала по пояснице. Слева положительно. Посмотрела живот. Мягкий и безболезненный. При левосторонней почечной колике всегда необходима дифференциальная диагностика с дивертикулитом – опасным состоянием со стертой симптоматикой, когда у больного, страдающего дивертикулезом[58], кишечные шоперы воспаляются, втягивая в процесс брюшину. Как следствие, наступает перитонит. Расслаивающаяся аневризма аорты[59] также много раз маскировалась под почкину колику. При осмотре больного с подозрением на эту патологию не стоит лениться и терять бдительность.

– А раньше было такое состояние?

– Да, где-то с полгода назад, после дня рождения. Мы тогда хорошо погуляли.

– К урологу тогда не ходили?

– Нет. Я скорую вызывал, мне укол сделали, сказали идти к врачу, анализы сдавать, но я в отпуск уехал, а потом забыл. Ведь не болело же. Фс-с-с… Сделайте мне укол, пожалуйста. Я обещаю, что завтра точно пойду в поликлинику.

– Хорошо, конечно, – я улыбнулась. «Забавный малый». – Аллергии на лекарства нет?

– Не-е-ет. – Ему действительно было больно. Мужчина не находил себе места. Один из симптомов движения камня по мочеточнику – беспокойство, тщетные попытки найти положение тела, в котором не болит. В такой ситуации возможный вариант – грелка (пластиковая бутылка с горячей водой) на поясницу. Давление 130/80. Можно приступать к лечению. От «лишних» манипуляций я не чувствовала усталости. Ощущение уверенности в диагнозе гораздо приятнее, чем сэкономленные несколько минут. Спазмалин заструился по вене, а я не отказала себе в удовольствии поболтать.

– Смотрите, сейчас жарко. Организм так или иначе испытывает небольшое обезвоживание. Скорее всего, это и стало пусковым механизмом для выращенного за полгода камешка. Вы, наверное, знаете, что конкременты бывают разного состава. Это зависит от того, чем вы питаетесь. Знаете, есть хорошая поговорка: «Человек есть то, что он ест». Из того, чем вы питаетесь, вы строите клетки организма. Серьезный повод задуматься, не правда ли? – я улыбнулась, а мужчина, нахмурившись, кивнул. – Чаще всего встречаются ураты, фосфаты и оксалаты. Для того чтобы определить состав камней, нужно сдать анализ мочи. В соответствии с этим врач назначит диету.

– А УЗИ?

– Пожалуйста, это нужно, скорее, для определения размера и количества камней.

– Слушайте, ну неужели от них можно избавиться диетой?

– Конечно. Только диетой. Потому что, даже если вы раздробите тем же самым ультразвуком или хирургически удалите все ваши сокровища, при неправильном питании они снова наполнят шкатулку. Можно будет ювелирку открывать.

– Как вы креативно мыслите, – группа поддержки больного, вероятно, жена, явно заинтересовалась урологией.

– Знаете, я вообще считаю, что у нас в современной медицине огромный пробел с санпросветработой. Я далеко не фанат советской эпохи, но там вся система здравоохранения была направлена на профилактику. Я бы еще несла в широкие массы простейшие знания по первой помощи. Например, если бы можно было рассказать молодым мамочкам, как быстро и безопасно снижать детям температуру, знаете, насколько легче нам было бы в зимний период? Ладно, не будем о грустном. Как дела? Боль отступает? – я посмотрела на больного.

– Да, потише становится. Но еще есть немного.

– Можно уколоть еще трамал в мышцу или грелку приложить.

– А вы как думаете, что лучше?

– Я вообще стараюсь к препаратам прибегать в случае реальной необходимости.

– Согласен. О, сейчас уже вообще отпустило.

– Ну и чудненько. Богу слава. Все запомнили?

– Человек есть то, что он ест.

– Ай, молодец! – я искренне обрадовалась: из всей моей лекции мужчина вынес самое главное. – Кстати, это не только еды касается, согласны?

– Конечно. Человек есть то, что он читает, смотрит, с кем общается.

– Да, здесь можно долго дискутировать, но мне, к сожалению, пора.

– Спасибо вам огромное!

– И вам спасибо за теплый прием. Будьте здоровы, пожалуйста.

Люблю вызовы, где есть обоюдное понимание.

– Проходите, – молодая женщина не подняла на нас глаз, но указала жестом путь. В левой комнате марьинской квартиры-распашонки на кровати лежала немолодая вызывающая. Не сказать, что ее круглое лицо было красным. Но оно горело, и это я ощущала на расстоянии.

– Добрый вечер. Рассказывайте. – В поводе к вызову значилось: «подъем АД[61]».

– Да вот, – женщина всхлипнула, – с дочерью разругалась.

– И давление поднялось?..

– Да, 190/100. Такого никогда не было. Максимум 80. – Пока женщина освобождала грудную клетку от одежды для регистрации ЭКГ, Вика перемерила артериальное нашим аппаратом. Цифра в цифру она подтвердила показатель, который прежде озвучила больная.

Больная не была полной, но я улавливала сильное напряжение внутри ее тела. Оно транслировалось, словно по Wi-Fi, сотрясая невидимыми волнами воздух. Мой внутренний навигатор[62] изменился за эти годы, проходя разные стадии обновления. Многие процессы в нем автоматизировались, и мне это не нравилось. Например, если раньше в разговоре с человеком я старалась замедляться и считывать каждое его слово, а потом позволить Богу говорить через меня, успешно контролируя личные эмоции, то сейчас общение стало проходить менее вдумчиво и «отсебятина» имела место быть. Теперь я понимаю, что «автоматизм» великолепно смиряет и не дает превозноситься, напоминая, что я совершенно обычный человек. Самовлюбленный и несдержанный. Еще предполагаю, что Создатель хотел заменить осознанность простых духовных процессов более полезными. Одним из прикладных апгрейдов стало умение «читать среду». По прибытии на вызов – незаменимая опция. В пространстве этой комнаты я ощущала напряженное сопротивление.

– На ЭКГ без существенных изменений. – Несколько лет назад я и мечтать не могла, что буду расшифровывать пленки за пару секунд. – Только вот видно, что вы гипертоник со стажем и давление «на ногах» переносите. – В грудных отведениях красовались высоченные зубцы R.

– Она просто нервничает все время и других нервирует, – буркнула дочь.

– Это кто еще кого нервирует! – Сопротивление атмосферы росло.

– Спокойно, девочки… – улыбнулась я медленно и тихо. Клиническая ситуация и ее душевная подоплека не были сложными. Десятки тысяч таких ежедневно возгораются в ячейках общества. И иногда люди призывают экстренные службы поучаствовать. Или посочувствовать. – Сейчас все решим. До нас что-нибудь принимали?

– Не успела. Да у меня и моксонидин кончился. Что-то последнее время часто пью его.

– Ага. А что-то ежедневно принимаете от давления?

– Энап по пять миллиграмм. Но он что-то перестал помогать. Я раньше хорошо себя чувствовала при 120, а теперь 140/85 – мое рабочее.

– Я правильно понимаю, что болей в грудной клетке у вас нет и ранее не было инфарктов и инсультов?

– Не дождутся, – женщина тяжело вздохнула. Мы обменялись взглядами с напарницей, и она достала из ящика конвалютку физиотенза[63] по 0,4 миллиграмма.

– Давайте начнем с вашего любимого моксонидина. Рассасывайте таблеточку.

– Так тут же какое-то другое название, – больная встрепенулась.

– Не волнуйтесь, это один и тот же препарат.

– А… Слушайте, но у меня 190 никогда не было.

– Сейчас посмотрим. Если таблетка не поможет, будем укол делать.

– Горячий? – женщина имела в виду магнезию[64].

– Нет, магний мы сейчас не делаем, к сожалению. Это действительно хороший препарат. Но нам нужно более длительное действие. Чтобы после того, как мы уехали, у вас снова не было подъема. Поэтому используем не просто сосудорасширяющие, а более сложные лекарства центрального действия.

– Как интересно. – Напряжение атмосферы падало. Фокус страдалицы сместился с собственного «я», и ей понравилось говорить о фармакологии.

– А теперь самое главное, дорогие. – Дочь стояла, прислонившись к дверному косяку. Я немного развернулась на стуле, чтобы видеть глаза обеих женщин. – Первопричина всех сердечно-сосудистых заболеваний – стресс. Знаете, я человек верующий и поэтому думаю, что над нами не всегда главенствует физиология. Напротив, если всмотреться в каждого из нас поглубже, можно увидеть такую пирамиду. Тело-душа-дух. Дух – это некая высшая, божественная составляющая. То добро и любовь, которое есть абсолютно в каждом человеке…

– Даже в Чикатиле? – Дочь покачала головой.

– Я верю, что да. Просто он далеко закопал их внутри и запачкал грязью. Или в принципе был душевнобольным человеком. Так вот. Между духом и телом то вниз, то вверх все время мечется душа. Это наша личность. Понимаете, о чем я? – Сопротивление еще присутствовало в атмосфере, но уже не было таким тяжелым. – Знаете, что прежде всего характерно для личности? Принимать решения. Только я решаю: сказать мне доброе слово или злое. Да, есть еще эмоции. Во мне они так же очень сильны, и слова часто воробьями вылетают, не дождавшись команды. Но давайте подумаем, кому от этого хорошо? Уж точно не моим близким. Скажите, пожалуйста, Евгения Васильевна, вы любите вашу дочь?

– Ну как же, конечно.

– Вы ведь тоже маму любите, правда?

– Да… – теперь всхлипывала молодая женщина.

– Я уж не знаю, из-за чего вы поругались, – это не мое дело. Но ведь если вы друг друга любите, то, немного смирившись, каждая внутри себя, вы же можете договориться?

– Попробуем, – тихо произнесла больная. Я выдохнула. Атмосфера разрядилась.

– Умницы, девочки. Таблетку рассосали?

– Да. И знаете, уже гораздо легче. В голове проясняется.

– Замечательно. А знаете, почему? Вы отдали управление своей высшей ступени – духу. Любви, которую вы испытываете к дочери. Вы сделали это своим непростым решением – смирившись. А физиология, то есть тело, просто подтянулась. Вы – большая молодец, Евгения Васильевна. Гипертоническая болезнь – это повышение давления, правда? И получается, что не только артериального, но и личностного, то есть душевного. Есть такой секрет, лайфхак, как сейчас модно говорить. Перевести все это напряжение туда, где более разряженная обстановка. То есть вверх. К духу. А это значит, к Богу. Принять решение в сторону любви. Это зачастую не просто, но очень действенно.

– 160/90, – Вика перемерила давление, и результат порадовал.

– Очень хорошо. Чтоб вы понимали, препараты действуют инертно. Поэтому мы не снижаем давление до рабочих цифр. В течение нескольких часов, если вы не будете снова нервничать, оно должно нормализоваться. Ложитесь спать и ни о чем не беспокойтесь. Завтра на свежую голову поговорите. – Я перевела взгляд на дочь. Она кивнула. – И надо бы терапевта посетить. Таблеточки для постоянного приема, возможно, заменить. Договорились?

– Да. Спасибо вам.

Мы спустились в машину, и я оформила карту вызова. «ГБ без криза» – самое простое описание.

Я была рада, что удалось помочь женщинам. Всем сердцем я понимала их. Знала, что и сама в любой момент могу повздорить с мамой и у нее может подскочить давление.

– Твою дивизию… – не скажу, что нас с Вовой можно было сильно удивить, но реагировать спокойно не представлялось возможным. Обшарпанная деревянная дверь квартиры на пятом этаже была приоткрыта. На пороге встречали насекомые разных размеров и мастей и уже въевшийся в стены омерзительный запах. Нотки дешевого табака, всех видов испражнений и перегоревшего суррогатного спирта стремительно пропитывали спецодежду. Не люблю хлипкие одноразовые маски. Они мешают дышать, едва ли защищая дыхательные пути. Я надела респиратор и, с радостью нащупав в кармане запасной, протянула его ответственному по бригаде.

– Спасибо, – закашлявшись, улыбнулся товарищ. Повсюду валялись испитые бутылки и выкуренные до фильтра бычки.

– Приехали, наконец-то, – из единственной комнаты выглянула «измученная нарзаном», но все же сохранившая человеческий образ женщина. – Вот, смотрите. Что с ним делать?

Пробираясь через груды мусора и полчища тараканов, мы проникли в комнату. Ставить ящик и кардиограф было некуда. Садиться – и подавно. На диване у окна, в которое светило тусклое сентябрьское солнце, полусидя на боку располагался голый мужчина. Он часто дышал и смотрел на нас недобрым взглядом.

– Я вот с дачи приехала, а тут такое. – Вопрос о том, сколько времени горе-спутница жизни болящего провела на даче, был излишен. Я подошла ближе и, надевая перчатки, украдкой глянула на рабочий планшет в Вовиных руках. «Затрудненное дыхание. Употребление алкоголя». Получается в любом случае надо начать с ЭКГ.

– Мой хороший, надо на спину повернуться, снять кардиограмму.

– Не могу. И не хочу. Уходите.

– Давайте я вам помогу, – я попыталась улыбнуться и взяла мужчину за крупные плечи. Не трогай! – прозвучало внутри. Серо-зеленый цвет кожи больного еще больше подчеркивал тотальную отечность.

– Анасарка[65].

– Вижу, блин. Анасарка – не то слово, – Вова жестом указал на область ниже живота. Половой член больного напоминал бутылку минералки, свисая под своим весом с огромной отекшей мошонки.

Я отпустила плечи и потрогала живот. Похожий на круглый глиняный горшок, он не поддавался пальпации. После моего прикосновения на коже остался вдавленный, будто на пластилине, след. Не трогай! «Господи, что ж делать-то с ним, не трогая?» – я негодовала.

– Вов, тут везде вода, – констатировала я, имея в виду ткани. Не нужно было быть крутым диагностом, чтобы распознать у бедолаги тяжелейшую и, вероятно, давнюю хроническую сердечную недостаточность[66].

Я еще немного помялась, пытаясь уложить-таки мужчину на спину. Но при каждом моем движении тестообразный агрессивно бурчал.

– Не трогай! – шипел бедолага, вторя Богу, который будто одергивал меня от тела, не давая ничего сделать.

На мгновение перед внутренним взором предстала картина. Будто старый сайгак, заплетаясь копытами, шкандыбает в укромное место умирать. Он еще жив, но за ним след в след воздухом идет стая стервятников. Они знают, что вот-вот немощный испустит дух и можно будет разодрать его по лакомым кусочкам. Уже наяву я почувствовала запах. Это был запах смерти. Он не был омерзительным. Его пронзительная неизбежность несла очищение и омывала кишащую зверьем комнату. Вова будто побывал со мной в той степи. В его глазах читалось: надо уходить. Бог подтверждал эту великолепную идею внутри меня. Навигатор проложил маршрут вниз к машине и высветил на табло примечание: Cito[67].

По традиции я проверяла себя. Мысли об ответственности и желание помочь бились о факт неизбежности. Гриф точит клюв возле кустарника, а стая хищников похоронной процессией медленно и низко парит в тугом воздухе. Инстинкт самосохранения рисовал на внутреннем мониторе следующую картину. Отекший начинает задыхаться и теряет сознание, вскоре прекратив дышать. Самое время для реанимации. Но на полу этой комнаты даже негде поставить оборудование, не то что разместить больного. Сколько он весит – страшно представить. Предполагаю, что сам по себе он не полный, но с учетом отеков потяжелел и увеличился не менее чем в два раза. Даже если мы героически начнем качать квазимодо и, проявляя неимоверную ловкость рук, запустим в короткую шею трубу[68], успех этих мероприятий стремится в минус бесконечность.

Пока дама сердца загорала на грядках, вместе с легкими медленно, но верно у «сайгака» отекал мозг. Власть в его организме захватила вода. И она не уступит нам. Особенно в такой обстановке. А вот заработать пневмонию после вдыхания всей этой дряни легкими, требующими усиленной вентиляции во время нагрузки, становится для нас с коллегой таким же стопроцентным исходом. Надо уходить. Это был Божий глас и мой окончательный вывод. Но мы не могли сделать это по-английски.

– Я правильно понимаю, что вы отказываетесь от осмотра? – на весу Вова заполнил графу отказа и протянул мужчине ручку. – Надо расписаться, и мы уйдем.

– Ничего подписывать не буду. Проваливайте! – видимо, квазимодо хотел кричать, но способен был лишь на грозный шепот.

– На нет и суда нет, – с облегчением вздохнул Вова и направился к двери. Встревоженная дачница приняла позу сахарницы и преградила бригаде отходной путь.

– В смысле? Куда это вы? Че мне с ним делать прикажете? – Навигатор внутри меня уже мигал красным. Похоже, наша безопасность под угрозой.

– Понимаете, мы не можем лечить больного без его согласия, – я смотрела женщине в глаза, медленно приближаясь к двери полубоком-полуспиной. – А тут еще и агрессия с его стороны. Попробуйте поговорить с ним. Может, он передумает, согласится на осмотр, и вы сделаете повторный вызов. Всего доброго! – Вова прикрывал меня сзади, одновременно открывая обшарпанную дверь. Не дождавшись ответа, мы выскочили в подъезд и засеменили по ступенькам.

– Надо скорее отзваниваться и стартовать, похоже, он вот-вот тромбонет, – я имела в виду осложнение в виде тромбоэмболии легочной артерии.

– Или фибрильнет[69]… – Вова почесал затылок, быстро прикуривая сигарету.

– Или закипит[70]… Пожалуй, у больного с ХСН это наиболее вероятно.

Как же свежо было на улице. Ответственный по бригаде быстро провел дистанционный консилиум. По алгоритмам, в случае отказа от осмотра необходимо «второе мнение». Вова кратко, но красочно рассказал всю горькую правду этого вызова, получил заветное «Q»[71] и незамедлительно нажал на планшете кнопку «Завершить вызов».

Через пятнадцать минут на пятый этаж поднялась другая бригада СМП и констатировала биологическую смерть.

Бог всегда действует по любви. Но Он не бывает предсказуем. Его пути невозможно просчитать, как ни крути. Если берешься за это, однозначно облажаешься. Его любовь и забота сохранили безопасность бригады. Он знал, что и Вова, и я, застав клиническую смерть, без сомнения сделали бы все по максимуму, даже понимая неизбежность десятого результата[72]. Бог, любящий нас настолько, что стал человеком, не понаслышке знает, как смерть очищает душу, освобождая от бренного тела – теперь просто набора химических элементов. Вероятно, отекший, погрязший в собственных испражнениях бедолага нуждался в этой чистоте гораздо больше, чем в наших «танцах с бубном».[73]

С удовольствием еще раз вдохнула чистого относительно царства тараканов воздуха. Я не чувствовала угрызений совести. Только благодарность. Слава тебе, Боже! Слава Тебе!

В тот день лето окончательно передало смену осени, и последняя стихийно встала на линию. Еще вчера глядевшие с деревьев листья сегодня обрушились на мокрый асфальт под воздушным цунами промозглого ветра. Свежий ковер устилал путь к подъезду.

– Сердце сбилось опять. С семи утра, как загнанный зверь, скачет и все будто промахивается, прихрамывает и проваливается, – пожилая женщина красиво и очень правильно описывала свои жалобы (студентам рекомендую под запись).

– Давно страдаете мерцательной аритмией? – пока я накладывала электроды ЭКГ, мой доктор, словно снайпер, точечно задавала необходимые вопросы.

– Давно, лет двадцать.

– Часто приступы бывают?

– Ну раз в месяц уж точно.

– Что кроверазжижающее принимаете?

– Ксарелто каждый день по расписанию.

– А током вас лечили когда-нибудь?

– Да, в семнадцатом году. С тех пор еще ни один приступ не удалось дома вылечить. В больницу надо, – бабушка покачала головой, а мы с врачом переглянулись.

– Смотрите, по нашим правилам мы все равно должны сначала провести лечение. Если оно будет неэффективно, тогда поедем.

– А мне говорили, что после вот этого лечения током, как в фильмах показывают, лекарствами ритм уже не восстановить, – чувствовалось, что бабулька подкована на все сто и знает о своей аритмии больше, чем профессор-кардиолог. Отчасти это было так, потому что нет лучшего изучения болезни, чем личный опыт. Из кардиографа выехала термобумага с нерегулярными частыми комплексами. Зубец Р[75]перед каждым комплексом вел себя по-разному. То появлялся, то менял форму, а чаще всего просто исчезал из виду в дрожащей изолинии. Мерцательная аритмия – это состояние, при котором в миокарде предсердий хаотично сокращаются отдельные мышечные волокна, при этом сокращение предсердий как единого целого отсутствует, а за каждым сокращением предсердий не следует сокращение желудочков. Как следствие, мотор выдает рваный, несимметричный ритм. Чем это опасно? Тем, что в сосудистом русле при такой канонаде создается турбулентный поток (а должен быть ламинарный). Это нефизиологичное движение крови способствует образованию тромбов. Последние налипают на атеросклеротические бляшки и даже закупоривают сосуды, порождая инфаркты, инсульты, ТЭЛА[76], мезентериальный и прочие нежизнеутверждающие тромбозы.

– Давление 140/80. Чем вас обычно скорая лечит, кордароном?

– Да чем только не лечит. Только все без толку. И вен вы у меня не найдете. Надо в интенсивную терапию ехать, – больная стояла на своем. Было неприятно, но я старалась не раздражаться. Не мне ее судить. Можно подумать, будто я не любитель, чтобы все было по-моему.

– Мы поняли, что вы хотите в стационар, – доктор виртуозно сохраняла самообладание, – но давайте сделаем хотя бы одну попытку купировать приступ, ладно?

– Если вы доверитесь нам, то и вены убегать не будут. Кстати, там на улице ураган начинается. Не самое лучшее время выходить из дома, а уж тем более ехать на машине. Давайте попробуем, хорошо? – я была согласна с тактикой и от души поддерживала коллегу.

– Ну давайте. Вы мертвого уговорите, – бабуля недовольно усмехнулась. Я набрала две ампулы кордарона и приступила к поиску вен. Первые две попытки не увенчались успехом.

– Я же говорю, не найдете.

– Конечно, не найду, если вы будете так настроены. Процесс лечения никогда односторонним не бывает. Нужно ваше желание и доверие.

– Ну ищите, ищите ветра в поле.

Мы с доктором снова переглянулись и вздохнули. Когда вены убегают или разрушаются от введения препаратов, жгут стоит отложить в сторону. В таком случае синий сосуд можно фиксировать левой рукой или попросить о помощи напарника. «Господи, если Ты действительно хочешь купировать этот приступ, дай мне ее вену. Ну а если нет, дай нам всем смирение и укажи путь». Тонкая бабочка нашла похожую на себя по калибру, наиболее крепкую вену. Кордарон пошел. Я закрыла глаза и постаралась мысленно выйти из пахнущей нафталином комнаты. «Спасибо Тебе, Господи. Знаешь, у меня нет совершенно никакой личной заинтересованности и чувств к этому человеку. Это и не важно. Потому что меня здесь нет. Есть Ты и она. Пожалуйста, если Ты хочешь, восстанови ритм ее сердца. Мы примем любое Твое решение». Я по-прежнему держала глаза закрытыми, но уже не говорила к Богу. Меня все еще не было в темной комнате.

– Ну как? Ничего не изменилось?

– Как будто бы немного, – старушка впервые за тягучее, как глюкоза, которой разбавлялся антиаритмик, время просветлела. Я перевела взгляд на монитор Альтона. Частота сердечных сокращений снизилась. Перед каждым комплексом QRS красовались полукруглые аккуратные Р-шки.[77]

– Что ж, и ритм у вас после укола синусовый.

– Это прямо чудо какое-то, девочки, спасибо. Мне лучше. Я и в больницу-то не хотела. Просто не верила, что укол поможет. Знаете, как неприятно с таким дребезжащим сердцем жить?

– Ну да, это как машина с троящим двигателем, в котором один цилиндр барахлит, – я вспомнила свою первую лошадку – старую «Ниву».

Мило распрощавшись, мы вышли. Осень больше не серчала, осваиваясь в своей временной резиденции. Свершилось ли чудо или набор благоприятных физико-химических реакций, сложно сказать. Но определенно можно отметить, что, если пригласить Бога в любую жизненную ситуацию, выключить личную заинтересованность и позволить Ему действовать, смиренно ожидая любого результата, что-то из этого да получается.

Работать с Димой мне не особо нравилось. Фельдшер 74-й подстанции, куда вашу не очень покорную слугу сослали в однодневную командировку, был педантичен там, где я и не думала душнить. В вопросах же, которые считала важными, случайный напарник, напротив, казался сущим раздолбаем.

Мы ехали из 15-й больницы. Работать оставалось два часа. Ранний октябрь в тот вечер источал непривычно весенние ароматы с легким арбузным оттенком. Я сидела в салоне со спокойной улыбкой и размышляла о наилучшем расположении повседневных дел. Существует мнение, что позитивное планирование наряду с благодарением за мелочи и физическими упражнениями – один из трех механизмов выработки счастья.

«Газель» сбавила ход и свернула во двор. Знакомые дома. Похоже на Новокосино. Пока витала в облаках, дали вызов.

– Нарушение ритма, низкое давление, было раньше, – Дима сообщил повод. Я пожала плечами и повесила на одно из них кардиограф. Уже на пороге почувствовала, что здесь придется стрелять[78].

– Ей очень плохо, – двери были открыты настежь, встречала встревоженная дочь больной, – у нее бывает иногда аритмия, но чтобы так…

– Когда ритм сорвался? – Дима тронул за плечо стонущую бабушку.

– Минут сорок назад, милок. У меня инфаркт был два года назад, я ксарелто пью. И аритмия у меня мерцательная. Но сейчас сердце так колотится, ух… Не могу говорить, – больная тяжело дышала и бледнела на глазах, сказывалась декомпенсация гемодинамики. Скорее ЭКГ. Частокол из острых высоченных комплексов QRS. Перед каждым из них проглядывалась микроскопическая бусинка – P-шка. Значит, не мерцает. Признаков перегрузки правых отделов сердца не наблюдалось. Значит, не ТЭЛА. Получается, наджелудочковая, видимо, предсердная тахикардия.

– Какое для вас давление рабочее?

– 130/80, не меньше.

– Сейчас 80/50, – я отправила пленку на кардиопульт, но уже не сомневалась, – стрелять надо, Дим.

– Ты уверена? – коллега, который был явно опытнее меня, старался не выдавать волнение.

– Конечно. Сходишь за дефом? Пока вену поставлю. Кислород возьми, – я была спокойна. Легко быть смелой, когда ты не первый номер.

– Сейчас, солнце мое, полечим, не волнуйтесь.

– Спасибо, вы такие хорошие, – улыбка синеющих губ не портила милую бабушку. От души хотелось помочь ей и сохранить жизнь. Напарник не заставил себя ждать. Я сняла пластиковые прищепки кардиографа и приклеила на грудную клетку три одноразовые липучки. Монитор нового китайского дефибриллятора Mindray Beneheart дублировал ранее полученную картинку. Приступ продолжался. Дима сообщил, что ему звонил кардиопульт и рекомендовал стрелять.

– Я еще реаниматологам набрал. Они сказали, что если мы умеем, то спецов не пришлют. Я ответил, что справимся, – коллега уже набрал сибазон (он же реланиум). Первый в комбинации из двух препаратов – для выключения сознания. Кардиоверсия, как вы догадываетесь, болезненная процедура.

– Ой, дорогие, плохо совсем.

– Все-все-все, сейчас хорошо будет, – я медленно вводила первый препарат и вслед за больной уносилась в молитве. Дима надел на бабушку маску и открыл кислород. В общем-то, все банально. Женщина засыпала. Молитва продолжалась, только теперь под кетамин – второй и более важный препарат премедикации. Ритм с частотой 170 ударов в минуту по-прежнему выматывал видавшее виды сердце. Уснула окончательно. Итак. Я подвинула Beneheart ближе. Ручная дефибрилляция. Режим синхронизации. Уровень заряда.

– Начнем с пятидесяти?[79]

– Ну да, по алгоритмам.

Я выставила желаемое значение и нажала на кнопку «Заряд». Портативная трансформаторная будка загудела, наливаясь электричеством. Гель – на утюги[80]. Знаю, что так не положено. Но я не собиралась тереть их между собой, чтобы размазать улучшающую проводимость липкую суспензию, как показывают в американских фильмах. Тем самым риск внепланового разряда оставался минимальным. Вроде все. Нет! Кислород надо отключить. Ух! «Господи, спасибо, что напомнил».

– Всем отойти от пациента! – громко скомандовала я, как учили. Собственно, кроме снайпера-дебютанта (это было мое первое лечение током), около бабушки никого не было. За приоткрытой дверью стояла дочь, закрывая лицо руками. Фа-фа-фа-фа. Mindray настойчиво гудел, требуя освободиться от бремени заряда. Электроды – на грудную клетку по оси сердца. «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешную. Почему, когда готовлюсь к какой-то опасной манипуляции, не приходит никакой другой молитвы?..» Я сделала глубокий вдох, выдохнула и одновременно нажала большими пальцами на две кнопочки разряда. Тш-ш-ф. На мониторе синусовый ритм с частотой 65 в минуту. Аллилуйя! Манжета автоматического измерения подключена к монитору. Сейчас посмотрим давление. 120/70. Похоже, у нас получилось. Немного порозовевшая бабушка продолжала спать под действием препаратов. Вслед за ней, судя по восстановившемуся цвету лица, успокоился Димка и снова натянул на больную кислородную маску.

– Рутинно. Для профилактики, – объяснил он.

– Согласна, – наконец-то наши мнения совпадали. Я улыбнулась и широко распахнула дверь. – С Божьей помощью мы сейчас провели вашей маме довольно серьезное лечение и восстановили ритм. Необходимо теперь в больницу ехать. Нужны мужчины для транспортировки на носилках.

– Доктор, а она будет жить?

– На данный момент ничего этому не мешает, но нужно наблюдение и обследование.

– Огромное спасибо, сейчас соседей позову.

Ответственный по бригаде запросил стационар, дали 29-ю. Далековато из Новокосино. Снесли бабушку в машину мирно, без ухудшения состояния. Снова наладили мониторинг и выдвинулись. На полдороге Диму начали одолевать звонками диспетчера региона.

– Тебя вернуть требуют. Говорят, машина с вашей подстанции отправлена и сейчас поймает нас. Тебя заберут.

Я посмотрела на часы. 21:45. Пятнадцать минут до конца смены.

– В смысле заберут? Сейчас, подожди, – со своего мобильного я набрала нашим диспетчерам: – Девчонки, это Важенина. Давайте я доработаю с коллегой до конца, пожалуйста. У нас больная после кардиоверсии. Некрасиво как-то оставлять человеков в такой ситуации.

– Уговорила. В двадцать девятой тогда тебя подберут, как освободишься. Не увлекайся.

– Вот это я понимаю, забота. Спасибо большое.

Крутясь по пандусам и узким коридорам, мы втиснулись в отделение кардиореанимации. Наша подопечная просыпалась, чему были несказанно рады.

– Спасибо за смену, Диман. Дай-ка срисую номер дочери, поинтересоваться потом, как у бабулечки дела. – Мы ударили по рукам, и я села в «газель» с грифом 84. От дневного недовольства этим дежурством не осталось и следа.

Через несколько дней я написала дочери и получила ответ со словами благодарности: «Спасибо. Бабушка уже в отделении, скоро домой». Теперь они каждый год поздравляют нас с Днем медработника.

Коллеги не дадут соврать, что на какой-нибудь интересный, выдающийся из общей массы клинический случай, где пришлось попотеть физически, технически и интеллектуально, часто находится пара. Не стоит этого бояться, накручивать себя, тем самым призывая раздачу. Но стоит помнить о законе парности и быть готовым.

Спустя две недели после успешной кардиоверсии в Новокосино мы снова ввязались в лечение током. Высокий, не по годам статный учитель физкультуры шестидесяти лет несколько месяцев баловался коньячком. Наконец красавец-мужчина решил, что в жизни много других интересов, и выпивать прекратил. Через неделю без видимых причин вдруг резко почувствовал, как сердце набирает обороты, разгоняется и собирается выскочить из груди. В глазах помутнело. Прилег на диван и испытал такое чувство, будто все его тело придавило огромной бетонной плитой. Точка, подвергающаяся наибольшему давлению, находилась за грудиной. Владимир жил один, но в соседнем подъезде недавно купила квартиру племянница.

– Что-то у меня сердце колотится, в груди давит, Лиз. Может, у тебя есть корвалол?

– Какой корвалол, Вов, с сердцем не шутят. Я сейчас тебе скорую вызову и прибегу. Держись.

На вызов второй срочности[81] с поводом «нарушение ритма, было раньше» мы поднялись рутинно, с ящиком и кардиографом. Как только я накинула электроды на конечности бледного мужчины, эмоции вырвались матом. Зловещая кривая плела веретенообразную дугу с частотой двести в минуту. Комплексы больше походили на волны штормящего моря с детского рисунка. Желудочковая тахикардия. Грозное состояние, которое при отсутствии пульса, а на практике, скорее, сознания больного, считается одним из вариантов остановки кровообращения.

– Что там? – Ника сегодня была ответственная. Молодой специалист набирала опыт работы первой.

– ЖТ, Ник. Надо стрелять. Не волнуйся, я недавно практиковалась.

– Ого, – глаза под стильными очками округлились, – я за дефом.

– Нет, дорогая, ты здесь нужнее, – я не стала развивать мысль вслух, но девушка поняла, что на этом вызове в любой момент может начаться танец с бубном под музыку «тяни-толкай» – сердечно-легочная реанимация.

– Нужна ваша помощь, – я подошла к племяннице и доверительно посмотрела в глаза, – надо принести из машины три вещи. Дефибриллятор, ремнабор, кислород. Запомнили?

– Дефибриллятор, ремнабор, кислород.

– Умничка.

Лизавета убежала. Кардиопульт перезвонил, подтверждая наши опасения. Давление Владимир держал 100/60. Но эти цифры в любой момент могли предать.

– Как вы это таскаете? – обвешанная оборудованием племянница втиснулась в дверь. Пока Лиза каталась с семнадцатого на первый и обратно, мы установили венозный доступ и отзвонились реаниматологам. Они вслед за кардиологами благословили конскую терапию.

– Скажите, у вас раньше была аритмия?

– Никогда ничего подобного не было. – Я внутренне возмутилась. Зачем диспетчер добавил в повод «было раньше»? Если бы срочность вызова светилась как первая, мы, приняв во внимание, что этаж высокий, взяли бы все необходимое сразу.

– Мой хороший. Вы уже, наверное, поняли, что у вас грубое нарушение ритма и требуется лечение током. Пугаться не надо, – улыбнулась я, подумав, что «я сам боюсь», – мы сейчас сделаем укольчик, и вы уснете. Проведем терапию, вы ничего не почувствуете.

– Понял. Делайте все, что нужно. Только я в больницу не хочу.

– Давайте сначала разберемся с ритмом. С такой красивой пленкой вас все равно нельзя транспортировать. Полечимся и разберемся, okay? – Мужчина кивнул.

Ника набрала сибазон, растворив физраствором, из-за чего гипнотик приобрел цвет и консистенцию разбавленного молока.

– Похож на пропофол[82], зараза, да не он, – пошутила я для Ники. Кроме нее, все равно никто не понял. «Господи, все в твоих руках. Я верю Тебе…» Как и перед прошлой кардиоверсией, я закрыла глаза в молитве. Она плавно отрывалась от сердца и улетала напрямую в измерение духовной невесомости. Легкая, как свежее облако, она походила на ту самую жидкость, которую я не спеша вводила больному.

Владимир засопел. Частота по-прежнему 200, кривая ЭКГ – крупные волны, все меньше похожие на комплексы. Монитор отстукивает тревожный бит состояния «на грани». Сатурация 97 на кислороде. Цифры давления пока прежние.

– Держи, – Ника разбавила кетамин физой и передала шприц. Как только я подсоединила его к канюле периферического катетера, монитор изменил тональность звучания. Зеленые от усталости глаза вскочили на экран. «Господи… Синусовый ритм? Или обычная фибрилляция предсердий? Ну да, комплексы нерегулярные, P-шки отсутствуют. И, кажется, в грудных отведениях подъем? Значит, ритм сбился на фоне инфаркта?» – Мысли хаотично бомбили голову. Я нажала кнопку измерения АД. 130/80. Ясно было одно: кардиоверсия не нужна.

– Что там, Юль?

– Слушай, кажется, пароксизм купировался. Давление восстанавливается. Давай я сейчас еще одну пленку сниму, передадим, пусть решают. Стрельнуть-то не вопрос, но надо ли?

– Согласна, – из всех молодых спецов этого призыва Ника была самой интроверсивной. Эмоции сегодняшняя напарница выражала кричащими татухами и меняющими цвет каждый месяц, небрежно-аккуратно окрашенными волосами. Впоследствии моя дочь консультировалась с яркой Никой по поводу тонера.

Я сняла несколько пленок и все передала на сердечный пульт. Раз от раза кардиограммы становились спокойнее. Пока мы шумно консультировались с кардиологами, Владимир открыл глаза.

– Как самочувствие?

– Изумительно. Как новенький. Это 220 так помогает?

– Не поверите, приступ сам купировался. Стрелять не пришлось.

– Чудеса, – улыбнулся больной.

– Возможно, – улыбнулась я, вспоминая свою недолгую глубокую молитву, – но в больницу ехать придется.

– Нет, это ни к чему, мне гораздо лучше.

– Послушайте, – пришло время сгустить краски, – вы только что были на волосок от клинической смерти. Вы знаете, что это такое? Само название говорит о многом, не правда ли? У вас в течение пятнадцати минут четыре кардиограммы с разным ритмом. Это настораживает и говорит о нестабильности состояния. Вдобавок ко всему вы еще под действием препарата, так что поехали.

– Что с собой брать? – мужчина оказался послушнее, чем я думала.

– Стандарт. Паспорт, полис, телефон, зарядка. Еще нужны мужчины, чтобы вас на сидячей каталке выкатить к машине, – я повернулась к Лизе. Она кивнула и выбежала в подъезд. Хорошо, когда родственники понятливые и исполнительные.

– Я сам дойду.

– Даже и речи быть не может. Любая нагрузка может повторный приступ вызвать.

– Как же жить теперь?

– Надо причину состояния найти и лечить ее. Для этого мы едем в больницу.

– Кто тут грузчиков заказывал? – в дверях появились два поддатых мальчугана, которым море было явно по колено.

– Ну грузчиков рано, а вот помощников в самый раз. – Роста в больном было не менее двух метров, веса не менее сотни, но весельчаки справились. Они были как раз в той благодатной степени кондиции, когда зажимы снимаются, но сознание еще не сильно затуманено.

В 13-й ГКБ я разложила на пустой каталке мишуру кардиограмм. Вся смена отделения кардиореанимации собралась для дискуссии.

– Стреляли? С первого раза восстановили? – сыпались вопросы специалистов по моторам.

– Не поверите, не стреляли. На релахе[83] приступ купировался.

– Прикольно, – улыбнулся принимающий врач, – моя фамилия Козлов, до новых встреч.

– Что приуныла, дорогая? Жалеешь, что не стукнули парня? – я подмигнула Нике, заезжая гремящей каталкой в грузовой лифт.

– Да нет. Просто думаю, как теперь кетамин списывать.

Это был тот довольно редкий случай, когда я работала одна. Восемьдесят четвертая подстанция неплохо укомплектована сотрудниками, и «одиночество» настигает нас не так часто, как в других подразделениях московской скорой. Фельдшер в монорыло – этакий осьминог. На вызов он тащится весь обвешанный сумками и, потея, отвечает на бесконечные звонки диспетчеров. Осматривая больного, он одной рукой измеряет давление, другой – сахар, а третьей накладывает электроды кардиографа. Он очень устает от неразделенной ответственности.

– Капотня, 6-й квартал, дом 54. Судороги после употребления алкоголя. Тридцать лет. Вызывает мать. – Водителя мало интересовали подробности. Повод к вызову я сообщила по привычке.

– Как же ты одна туда посайгачишь? – Андрюха сочувственно посмотрел на меня, выскочившую из кабины и достающую из салона одну за другой укладки.

– А я не одна, я с Богом, – подмигнула я, не чувствуя усталости. К вечеру догонит и накатит. Но не сейчас. Чтобы не было стремно работать одной, я стараюсь ближе чувствовать Бога. Моего лучшего напарника и неизменного ответственного по внутренней бригаде.

– Петя, держи ее! Окна закрой! – слышалось из большой комнаты, в которую я прошла по коридору через открытую железную дверь. Чистенькое небогатое жилище. Невольная оценка интерьера произошла за долю секунды. Действо происходило на балконе. Женщина средних лет была в сознании и активно отбивалась от мужчины предпенсионного возраста, который не бил ее, а скорее пытался удержать. У балконной двери охала и ахала вероятная вызывающая – мать больной.

– Как вы быстро приехали. Но почему вы одна? – Решив, что сообщу, с Кем в действительности работаю, позже, я вздохнула, иронизируя:

– Одна за всех. Рассказывайте, что случилось.

– Пила три дня. А теперь похмелиться требует. Угрожает выброситься. Вот как ее колбасит всю. – Перчатки были надеты еще в лифте. Я поставила оборудование и посмотрела на страдалицу. Она извивалась и била ногами в деревянную обшивку лоджии. Лицо отражало агрессию, но будто навязанную ей со стороны. У людей в судорожном припадке и после него другая мимика.

– А судороги-то были?

– Судороги? Нет. Ее просто вот так трясет всю, как в истерике.

– А часто она выпивает? Честно говоря, и на пьющую-то не похожа.

– Часто… – мать стыдливо опустила глаза. – Найти себя в жизни никак не может, понимаете?

Я вздохнула. Знаете, есть медики, которые притягивают к себе экстренные случаи. У таких эскулапов что ни смена, то тяжелый инфаркт или инсульт. За их плечами множество реанимационных пособий, и они интубируют больных с закрытыми глазами. У меня другая клиентура: алкоголики, наркоманы, психи, бомжи. Побитые жизнью и/или измученные болезнью. Те, которые сами того не осознавая, вызывают нас, скорее, чтобы поговорить. Те, кто действительно нуждаются в слове. Убогие – те, кто у Бога на особом счету. Те, за кого Он радеет всей Своей пролитой кровью. Те, кто отчаянно ищут Его в обыденной жизни и, не находя, пытаются отыскать на дне стакана. Выворачиваются наизнанку. Чувствуют, что с выпитым в них входит какой-то дух. Слова Spirit и Spiritus[84] – не случайно однокоренные. Схожи и их понятия. В состоянии опьянения, а потом и на отходняках эта сущность владеет ими. Их телом, желаниями, эмоциями. Она завладевает душой, воруя ее у Бога и у них самих и замыкая омут безысходности. Подспудно зависимые все понимают. Но с каждым днем сложнее обернуться назад. Это больно. Не буду лукавить, редкий человек выкарабкивается. Но не понаслышке знаю, что каждый из нас делает выбор между адом и раем сам. Каждую минуту. Я видела, как разбивались о скалы невероятно успешные и как, хватаясь за последнюю соломинку, из преисподней выползали на свет безнадежные. С каждым из них был любящий Отец. Кому-то Он делал предупреждение и абсолютно всем давал шанс. Но всегда уважал наши решения. Даже самые опрометчивые.

– Здравствуй, солнышко. Меня Юля зовут. Я тебе ничего плохого не сделаю, обещаю.

– Катя, это врач! – Мать пыталась прийти мне на выручку, а мужчина продолжал удерживать неугомонную даму. Последняя на секунду сфокусировалась на мне, глаза в глаза.

– Врач? Похмелиться дай! А то они мне не дают! – Я видела эту маску не раз и не два. Не так уж и глубоко внутри за этим бахвальством в ее глазах кричала боль.

– Этого я не имею. Но то, что имею, могу тебе дать. Только сначала посмотреть тебя надо. Пойдем в комнату. Давление померим, снимем кардиограмму, укольчик уколем.

– Водки дай! Мне ничего не надо больше в этой жизни, – и снова говорила не она. Я слышала это и ухом, и сердцем. В целом ажитация больной походила на алкогольный делирий. Но мне чувствовалось, что дело не столько в этом. Я отозвала мать в сторону и объяснила, что, если нам с Катей не удастся договориться, мне придется вызвать психиатрическую бригаду.

– Что вы шепчетесь? Упечь меня хотите? Хер вам по всей морде. – Душевное состояние больной ухудшалось. Придется прибегнуть к терапии. В связи с суицидальными высказываниями и нарастающей агрессией от консультации с «психами» никуда не денешься.

– Реланиум, и ждите нас, – на пульте неожиданно ответили быстро и обещали прислать бригаду. На сердце заскребли кошки. Это не то, что ей нужно на самом деле, ты же знаешь. «Знаю, Господи. Ей Ты нужен. Духовная помощь. Давай вместе действовать, пожалуйста».

Я решила уколоть сразу 20 миллиграммов реланиума, но внутримышечно. Больную невозможно было даже взять за руку, не то что пунктировать вену. Петр и Ольга, так представились родители, приговаривая, все-таки зафиксировали Катю. Надо отдать им должное. Они не заразились грубостью и злостью, все делали спокойно и с любовью. Вероятно, у них уже был опыт. Игла молнией вонзилась в переднюю поверхность левого бедра. Благо больная была в домашних шортиках. «Господи, помоги».

– Доктор, а мне станет полегче? – по-детски спросила женщина. Я улыбнулась. «Господи, вот бы она больше не агрессировала, пожалуйста».

– Конечно. Но надеюсь, не только от укола. Пойдем в комнату, снимем ЭКГ, сахар померим.

– Люди по две недели в поликлинике такого осмотра ждут, а к тебе на дом приехали, – Ольга не переставала обоснованно вторить моим уговорам.

– Поговорим, Катюш, – я взяла бедолагу за горячую от тремора руку. – Может, и бригаду отменим.

– Давайте отменим, а?

– Хорошо, только сначала поговорим. Я должна убедиться в том, что ты в ней не нуждаешься. Пойдем.

Мы прошли в комнату. В воздухе висело небольшое сопротивление, но я понимала, что поправимое.

– Ложись, пожалуйста. – Катя послушалась. После проведения первичного осмотра, кроме небольшой тахикардии, которая была уместна в данном состоянии, патология не выявлялась. Даже тремор почти оставил больную. Действовали бензодиазепины. «Господи, дай мне слово для нее». Не бойся. Говори смело. Она все услышит.

– Зайка моя. Я тебя сильно мучить не буду. Ты мне только на один вопрос ответь, хорошо? – Катя кивнула.

– Ты почему пьешь? – Атмосфера зазвенела натянутым молчанием.

– Не знаю. Потому что счастья в жизни нет.

– А что, когда выпьешь, счастлива? – Воздух электризовался все больше.

– Нет… Только хуже от этого, – из груди рыданием вырывалось взорванное самолюбие.

– Твои родители не хотят тебе давать алкоголь, потому что знают это. Не обижайся на них.

– Я обижаюсь только на себя… – слезы лились из глаз, выстилая верный путь импровизированной исповеди.

– Это с одной стороны хорошо. Но не переусердствуй. Знаешь, Кого ты на самом деле ищешь? Того, Кто любит тебя настолько, что умер на кресте, омывая кровью все твои ошибки и боль. И Его тебе никто не заменит. Ни муж, ни ребенок, ну уж тем более алкоголь.

– Ты хочешь сказать, я Бога ищу? – агрессия спадала с глаз дождем слез. Я была рада, что она назвала меня на ты. Стены рушились.

– Как и каждый человек… – мои соленые тоже были близко. В тебе пятнадцать минут назад дьявол действовал, а сейчас добро внутри проснулось, чувствуешь?

– Это бес, что ли, во мне был?

– Этого нельзя исключать. Но ты пока не думай об этом. Любое зло побеждается добром. Надо начать с отказа от выпивки. И идти дальше. Будет тяжело. Но выдержать можно, если не жалеть себя. Я немного занимаюсь альпинизмом и могу тебе с уверенностью сказать, что когда у человека развивается горная болезнь, первая помощь – остановить подъем. Просто прекратить, понимаешь? Это уже лечение.

– Да, но я не знаю, как. Мне кажется, я уже конченая.

– Не бывает таких людей. Когда Бог тебя создал, Он заложил в тебя частичку Своей сущности. Это называется Дух. Именно с этой твоей составляющей я имею счастье говорить сейчас. Помнишь, в Советском Союзе психов называли душевнобольными? Это потому что наличие духа в человеке отрицали. А по факту получается, что душевные болезни – это область психологии. А духовные – область психиатрии. Только грань между ними очень тонкая. Вместе с водкой в тебя входит чужеродный дух и завладевает тобой. Чем больше и дольше пьешь, тем сильнее он довлеет. Так вот, чтобы не доводить до области психиатрии, надо держать этот дух в узде. Если не получается пить понемногу, надо прекратить совсем, – на секунду я прервалась и тяжело вздохнула, – по-другому никак. Погибнешь. Я знаю, о чем говорю, дорогая. Я три года трезвая. И это титанический ежедневный труд. Но и радость в преодолении себя. Как в горах, вроде того…

– Как тебе это удается?

– Только милостью Божьей… – ответила я известной фразой анонимных[85].

– Я тоже так хочу.

– Браво, солнце. Если хочешь, действуй, – я пошарила в левом кармане форменных брюк и протянула Кате проспектик «Зебры» – одного из лучших в России реабилитационных центров, где я занималась по программе «12 шагов». – Вот тебе телефон хорошего центра, если захочешь. Там помогут. Но помни, пожалуйста, что Бог не может втянуть человека за уши в рай. И никакой центр не установит за тебя твои личные отношения с Богом – самое ценное, что есть у человека во временной жизни и не отнимется в вечности.

– Спасибо, Юль…

– Богу Слава! Я сейчас позвоню и скажу, что ты убежала из квартиры в неизвестном направлении. Они не приедут. Но обещай мне, пожалуйста, что ты попробуешь.

– Клянусь!

– Это лишнее. Не говори «гоп»…

– Согласна. Но я обещаю, что постараюсь.

Мы обнялись в дверях. Ольга впопыхах сунула мне коробку конфет.

– 84-я подстанция, 117-я бригада. Можно отменить вызов «на себя»? Больная скрылась в неизвестном направлении.

– В смысле? С квартиры? Куда это она? – Я надеялась, что Катя отправилась на встречу с Богом, назначенную в этой жизни.

– Понятия не имею.

– Принято. Вызов отменен. Диспетчер Дронова.

– А че такая довольная-то? – спросил Андрей, разворачивая «мерседес».

– Человечку немного помочь удалось. Хотя бы на сегодня.

– Да как ты им поможешь, алкашам? В тридцать лет хроники уже.

– Только милостью Божьей, Андрюш. Других путей не знаю.

Я снова работала одна. Был приятный октябрьский день. Дали вызов в Капотню с поводом: «47 лет, инфицированная рана».

Когда поднялась на третий этаж хрущевки и увидела дырявую деревянную дверь без обшивки, стало немного стремно. Пошарила глазами вдоль наличника. Звонка нигде не было. Постучала. В тишине послышалось шарканье. Вроде обычная ситуация, но мне стало не по себе еще больше. Интересен смысл этого выражения. «Не по себе». Будто происходит что-то, что не по зубам моей психике и самообладанию. Духовный рефлекс молиться из условного давно эволюционировал в безусловный. «Господи, помоги. Держи меня за руку, пожалуйста. С Тобой мне ничего не страшно. И я верю, что никто здесь не обидит меня».

Шарканье затихло. Квартирант стоял у двери. Послышался скрип, и изгвазданный лист ДСП открылся. В буквальном смысле волосы зашевелились у меня на голове. На пороге стоял костлявый мужчина, на вид не сорока семи, а, скорее, семидесяти четырех лет. Ротация цифр даты рождения в моем сознании была вызвана изрядно потрепанной внешностью больного. Но пугало не это. Из впавших глазниц на меня смотрел дьявол. Не иначе. Мутный луч взгляда не был агрессивным. Но он был категорически одержим, зависим и в любой момент мог занять наступательную позицию. Иди. Не бойся. Любовь изгоняет страх. Этот человек сильно болен и нуждается в любви, как в воздухе. В его жизни нет добра. Дай ему немного. Я с тобой и держу тебя за руку. Я попыталась прислушаться к физическим ощущениям. Обе верхние конечности были свободны. Но в груди было приятно горячо. Бог держал меня за сердце. Глубокий вдох. Поехали.

– Здравствуйте, – я постаралась улыбнуться. На тот момент мне давно на опыте было известно, что дьявола можно победить только Христом, а зло – добром и смирением. Меня вызвали на помощь, и я должна ее оказать. Превозмогая страх и отвращение. Больной не ответил, только кивнул и, развернувшись, направился вглубь квартиры.

Однушка заводской хрущевки уже давно не была притоном. Вероятно, коллеги по наркоцеху не вернулись из боевого похода в подсознание. Здесь не было мебели, кроме старого, советской эпохи стола, двух стульев и топчана с грязным матрасом, служившим пристанищем тлеющим костям. Сухопарый жестом указал на стул. Присели. Долго вошкаясь, он закатал засаленную штанину. Действительно, в области голени красовалась воспаленная дыра с гнойным содержимым.

– Я колол сюда, давно еще, – с первых нот стало ясно, что зубы у бедолаги пали в опиоидном бою практически полным составом, – не проходит никак. У меня ВИЧ четвертая стадия, СПИД, в общем. И гепатит С. Надо во вторую инфекционку попасть. Я уже второй раз вызываю. Вчера двое приехали, не взяли меня. Сказали пить парацетамол. А мне в больничку надо, сдохну здесь.

Костлявый не был вежлив, но говорил по делу и спокойно. Я надела перчатки, сунула под худую подмышку термометр и достала бинт. Мне не хотелось везти одержимого так далеко, но вступать с ним в конфликт хотелось еще меньше. Гнойная рана. Температура 37,7, отвратительный анамнез. Сидя на корточках, забинтовала зловонный очаг. Я старалась не думать о чем-либо, кроме того, что сказал мне у двери Бог. Он по-прежнему держал меня за сердце, но уже не так крепко. Как ребенка, который привык к шагам с поддержкой и был готов к самостоятельному движению.

– Что ж, поедем. Когда укололись крайний раз?

– Три дня назад. Меня уже кумарит.

– Метадон? – спросила я чисто для приличия. Клиническая ситуация была абсолютно понятна. Дрищ кивнул. – Нога болит? – Мужчина поморщился и снова кивнул. Я достала шприц и набрала кеторол. Если есть боль, должно быть обезболивание. Худосочный, не ожидая такой милости, криво улыбнулся. Похоже, подобное выражение лица было для него редкостью. Я осторожно опустила иглу в контейнер. ВИЧ, даже такой грозный как в терминальной четвертой стадии, не так опасен, как гепатит С. Если вирус иммунодефицита погибает вне организма через несколько минут, то разрушитель печени живет на испачканных кровью предметах около недели. Когда я училась в медколледже[87], девушка из параллельной группы на практике укололась иглой и цепанула ВИЧ. С тех пор я неимоверно аккуратна и педантична с гемоконтактными инфекциями.

– Собирайтесь, – я снова улыбнулась, более свободно.

– Ты щас поиздевалась? – засмеялся мужчина, окидывая мутным взором берлогу, прокаченную тем самым «шаром», которым «покати».

– Прошу прощения, паспорт и полис возьмите, по́жалуйста.

Мы сели в машину. Глаза больного уже не смотрелись такими мутными и отражали лишь слабый бесовской отблеск. Казалось, усталости и боли было больше в этом взгляде, чем зла, которое он упорно закачивал в душу через вену. Возможно, когда нам кажется, что через человека на нас смотрит дьявол, мы видим не что иное, как отражение собственного ада, и эти картины – во многом вопрос личного восприятия.

– Давно употребляете? – я не планировала общаться, но слова полились сами собой.

– Можно на ты, – мужчина смотрел то в пол, то в окно, – лет тридцать, наверное. – Для такого стажа костлявый еще неплохо сохранился.

– Я никогда не пробовала тяжелые наркотики, а удовольствия от легких в юности не поняла. Не мое это. Вот алкоголь – другое дело. Но сейчас и от этого отказалась. Если не секрет, можешь рассказать, в чем именно кайф от опиатов?

– Да какой теперь уж кайф, – мужчина грустно улыбнулся, – я долблю раз в три дня[88], просто чтобы выжить. Раньше был кайф, но это было так давно, что я даже не могу вспомнить, в чем он заключался, – худосочный медленно проговаривал слова. Вероятно, ему хотелось говорить, но не было сил. Ни физических, ни душевных. Осунувшееся лицо несло печать опустошенности и будто принятия своего глубокого падения. Господи, насколько же обманчиво первое впечатление. В сердце прорастали побеги сочувствия.

– А терапию от ВИЧ и гепатита получаешь?

– Раньше получал, а теперь смысла не вижу, – больной не договорил, но без слов было ясно, что продлевать жизнь, сбитую в круг по семьдесят два часа, он не видит смысла. Но СМП все ж таки вызвал.

«Мерседес» заехал на территорию.

– Посиди пока, я сейчас пойду оформлюсь и узнаю, в какой нам бокс. – Стандартная процедура передачи больного в инфекционный стационар.

– А покурить можно?

– Зайди по-тихому за машину. Только аккуратно и быстро, – понимая, что контингент с таким бэкграундом реально не может претерпеть существование без хоть каких-то веществ, я смиренно дала добро на нарушение запрета дымить на территории. Знала, что здесь все так делают.

– У нас девятый бокс, пойдем, – я заглянула за «мерседес» и не поверила своим глазам. Пока я передавала документы и сопроводительный лист медбрату приемного, прошло не менее пяти минут. За это время можно было успеть покурить несколько раз. Костлявый же только вставил в беззубый рот беломорину и чиркал спичкой о коробок. Каждое движение давалось ему с трудом. В этом проявлялась абстиненция[89]. Не та, которая вызывает ажитацию, а тихая, безысходная, бездеятельная. Времяощущение худосочного сильно отличалось от нам привычного. За пять минут можно сделать огромное количество дел, а он успел только зайти за машину и достать папиросу. Он никуда не спешил. Не потому что испытывал то, что сейчас модно называть дзен. Он просто не имел ни дел, ни времени, ни какого-либо наполнения своей жизни и цели, кроме следующей дозаправки метом. Тогда я не знала, что в действительности он ехал в КИБ № 2 именно за этим. В ВИЧевом отделении лежат единомышленники, у которых можно занять, попросить, пошерить дозу. Несмотря на контроль, наркоши приносят с собой, «заказывают» в палату и предпринимают еще много отвратительных схем по заполучению зла в том или ином виде. Кто-то даже закатывает сцены с «умиранием».

Каждый медработник в этих ситуациях стоит перед неимоверно сложным выбором – дать или не дать жертвам дьявола то, что они хотят? Что будет лучше для них и что является на самом деле добром? Паллиативная помощь в виде укола, заводящего на сотый или тысячный (как в случае костлявого) круг колеса наркоманской сансары. Или безапелляционное «нет» с кучей объяснений и зачастую бесполезных уговоров, которые многие из больных, даже слыша, не слушают. Через вещество завладевший горе-психикой лукавый перестраивает сознание под единственную цель – употребление. И все, что ей мешает или противоречит, наркоман просто пропускает мимо ушей. С тем же вопросом ежедневно сталкивалась жена/мать алкоголика. Налить или не налить? Нальешь – кормишь болезнь, не нальешь – открываешь ему опасный путь любой ценой получить градус. Среди специалистов по зависимостям бытует индивидуальный, неоднозначный подход к этому вопросу.

– До свидания, – инфекционист расписался в карте, и я с искренним состраданием посмотрела на костлявого. – Выздоравливай… – мне всегда хочется сказать это каждому больному, но иногда навигатор мигает красным. Может, излечение было невозможно в этой, физической жизни. Мое намерение неосознанно стремилось, скорее, в духовную бесконечность, где Иисус на кресте уже омыл все наши раны и раз и навсегда победил зло добром.

Надеюсь, вы заметили, что почти все мои истории в конечном итоге о любви. Но, наверное, не одна из них о любви романтической. Я имею в виду чувства между мужчиной и женщиной. Полистав рассказы о скорой, которые пишут коллеги, заметила свой пробел в этой области и скрепя сердце решилась широкими мазками рассказать одну романтическую скоропомощную историю. Свою. Не пытайтесь понять, о ком она. Не выйдет. Слишком много фактов изменено. По сути, это одна история, сплетенная из трех. Но есть в ней ни на йоту не выдуманная палитра чувств и переживаний автора…

Говорят, что если на Покров снежно, – будет суровая зима. После лета, которое чудесным образом затянулось до конца сентября, метель с месячной нормой смешанных осадков слегка удручала. Осень безжалостно обостряла мою коварно затаившуюся алкогольную зависимость и пожаром листьев всех оттенков полыхала внутри противоречивыми желаниями.

Я понимала, что в этот период настолько много вызовов, что шанс встретиться с ним на подстанции стремится в минус бесконечность. О, как я ждала этого дня. Знала, что мы не будем работать в одной бригаде, но радовалась и тому, чтобы единой сменой закрывать район. Но встретить его не получалось. Этот факт досадно зудил в груди и предательски подрывал боевой дух. «Господи, прости меня. Прости мне эти чувства. Я и сама не понимаю, насколько они искренни. Но знаю, что Ты был в этой шкуре, и верю, что, хоть и Писание об этом умалчивает, ты переживал подобное и понимаешь меня. Не пережить хотя бы раз это – значит, не быть человеком. Прости меня. Быть может, я не права. Но говорю Тебе честно, смысл скрывать? Господи, пред Тобою все желания мое и воздыхания моя от Тебе не утаися[90]. Господи, прошу Тебя. Если это не противоречит Твоему плану, дай мне сегодня увидеть его. Просто увидеть, пожалуйста. Не смею ни о чем большем просить Тебя, Господи».

Октябрьский вечер уже давно сгустил краски неба. «Мерседес» катил по первично заснеженным улицам. В свете фонарей кружились крупные слипшиеся снежинки, вселяя необъяснимую надежду.

– Полбина, 60, плохо на улице, – прилетевший вызов безапелляционно поставил следующую точку на карте завершающейся смены.

– Да ладно? Здесь ехать не меньше получаса. Звони на регион, пусть перекидывают. – Аркадий работал на скорой больше двадцати лет. Он прекрасно знал Москву и никогда не включал навигацию. Из слабых его сторон ежесменно проявлялось категорическое нежелание перерабатывать. Адрес действительно был далеким, а повод значился экстренным. Тяжело вздохнув, я решила попытать счастье и позвонить на треклятый пульт регионального диспетчера.

– У нас нет свободных бригад. Следуйте на вызов. – После категоричного ответа я посмотрела на водителя и развела руками:

– Поехали. Если это пьяный бомж, свезем в 68-ю. Как раз и закончим.

– Тоже верно, – Аркаша нахмурился и нажал на газ.

Метель не прекращалась. На газоне с торца пятиэтажки лениво топтались менты. Я застегнула жилетку под горло, натянула шапку и выскочила из кабины.

– Мы не смогли его разбудить. Может, у вас получится? Он вроде живой, но холодный какой-то.

В куче желтых листьев со снегом лежал мужчина лет сорока. В лохмотьях. Без вещей и документов. Определенно бомж. Кожный покров его был бледным и холодным, но реакция зрачков на свет выдавала жизнедеятельность. Я оглянулась. На улице было невероятно холодно и темно. Полиционеры своими широкими плечами прикрыли нас, делая невозможным обзор с улицы.

– Просыпайся, – попытка побить бедолагу по щекам, к сожалению, не увенчались его пробуждением. Снег мягкими пулями летел со всех направлений, гонимый ветром. Кем бы ни был этот подбитый пилот и какой бы образ жизни ни вел, мы не могли бросить человека в такой обстановке. Я снова тяжело вздохнула. «Как все надоело».

– Грузите. Коллеги в погонах и без незамедлительно послушались. Всем хотелось скорее закончить пребывание под обстрелом небесной артиллерии.

– Давай на монитор его, – устало выдала я, глядя на второго фельдшера бригады 117.

– На хрена, Юль? Он просто пьяный.

– Согласна. Но он холодный. Я, конечно, понимаю, что в реанимацию его не примут. Но давай хотя бы по-человечески посмотрим его. Если не хочешь, я, в принципе, могу и сама.

Смирившись, напарник выругался и облачил горе-больного в провода монитора.

– Гляди теперь, – я тянула пальцем в экран. – Пульс 50, давление 80. Чувак конкретно замерз. У нас в ящике одеяло металлизированное есть?

– Было вроде.

– Давай укроем. И вену поставь, пожалуйста. А еще сахара надо взять.

Я чувствовала, что коллега недоволен. Похоже, его гораздо больше устроило бы просто сгрузить тело в ванную[91] 68-й больницы и закончить смену. В чем-то он был прав. Но у меня было свое видение ситуации.

Включив отопитель на полную, я достала флакон физраствора из контейнера. Холодный, зараза. Внезапный снегопад внепланово опередил переход бригады на зимний режим работы, и термоконтейнеры не были включены на подогрев. Пока напарник укрывал замерзшего серебристой стороной одеяла вовнутрь и ставил катетер, я немного подержала флакон под отопителем. Лучше, чем ничего.

Осмотрели лицо и голову. Ни царапины. Это не было нам на руку, потому что «Ссадина лобной области. Употребление алкоголя» было бы наилучшим диагнозом для данного индивида. Изначально замороженный подарок не источал винно-водочного запаха. Но после маломальского согревания изнутри и снаружи мужчина засмердел как подобает и вскоре открыл глаза.

– На переохлаждение не тянет. Травм не видно. Ну-ка, друг, язык покажи? – Товарищ, конечно, не послушался, но коллега сам открыл пьяный рот и покрутил из стороны в сторону язык. Следы прикусывания отсутствовали. – «Состояние после судорог» тоже отпадает.

– 84/117, здравствуйте. Состояние после обморока. Употребление алкоголя.

– Бомж? – послышалось в трубке.

– Естесснно, – иронизируя и дурачась, психика защищалась. Я понимала, что если не попаду на подстанцию до 22 часов, то уже точно не увижу его, потому что после закрытия полусуточных все суточные бригады разъедутся по вызовам. «Что ж, значит, так надо. Я все приму, Господи».

– Больница Демихова, Шкулева, 4, мой номер 356[92].

– Спасибо. Погнали в «Кремлевку»[93], – крикнула я в кабину. Аркаша незамедлительно надавил на газ.

Приехали быстро. Каково же было мое удивление, когда, толкаясь подкатом на въезде в приемное, увидела его.

– Место встречи изменить нельзя, – он улыбнулся и обдал меня нежным взглядом. Я зависла. Застряла. Зафиксировалась в его глазах. Как хотелось сейчас бросить бомжа, ужом извивающегося на каталке, зарыться глубоко в большую синюю жилетку и обнять его под широкие плечи.

– Так, ладно, – я помотала головой. Надо было сгружать товарища в «ванну». Мы проехали вперед и втиснулись в узкие двери. Хотелось попросить его о помощи, но не решилась. Долбанная Солдат Джейн внутри была готова перекинуть с каталки на каталку тысячу бомжей, лишь бы не получить вдруг отказ. Еще одно из проявлений гордыни.

Немного попыхтя, переложились. В руках второго номера подкат застучал по коридору. На часах 21:50. Десять минут до конца смены. Я вышла и снова увидела его. Мой «мерседес» и его «форд» стояли метрах в пяти друг от друга. Курилка находилась чуть дальше, но он стоял у машины, и было не совсем понятно, с какой целью. Сквозь непрекращающийся снегопад я чувствовала пронзительно нежный взгляд. Как хотелось подойти ближе. Поговорить ни о чем. А о чем можно говорить, когда так мало времени? «Ну и что. Я подойду». Корпус тела двинулся вперед.

– Юль, ты долго собираешься сиськи мять? Поехали отсюда, – послышался голос из кабины «мерседеса».

– Какой ты пошлый, Аркадий, – я снова старалась стебаться. Корпус раскаленной оболочки души вернулся в прежнее положение. Тяжело дыша, я забралась в кабину. Мы по-прежнему смотрели друг на друга. Следуя моему примеру, он, не спуская глаз, открыл дверь «форда». «Мерседес» проехал вперед, теряя его из поля зрения.

Сначала две машины шли колонной, но вскоре ведомый свернул направо и скрылся в одной из улиц. Я снова вздохнула и улыбнулась. Что-то происходило между нами. Тогда я не знала, что, вероятно, по причине всестороннего осеннего обострения, достигшего кульминации на Покров, я все это просто сама себе придумала, и в действительности не была нужна этому человеку. Но в тот вечер, на экваторе осени, была безмерно счастлива, что Бог услышал мою просьбу. Приедь мы на пять или десять минут раньше или позже, встречи бы не было. Значит, все мероприятия, неохотно проведенные бомжу, были нужны. Подтверждение тому – награда пронзительно нежным взглядом.

«Искать тебя… в городе ночном одного из синих маяков». Снег барабанил по крыше наперебой с дождем. Аркаша стремительно держал курс на базу. Смиряя пожар внутри, я писала струящееся в такт колес стихотворение.

Бог знал все комплексно и глобально. Он знал, что у нас с ним мало шансов на настоящие отношения. Но, как любящий Отец, в моменте Он улыбнулся, как бы махнул рукой. Ладно. Уговорила. Вот тебе встреча. Слава Тебе, Боже, за твое безграничное терпение и понимание, слава Тебе!

Это было запоминающееся дежурство. И, к сожалению, не с положительной стороны.

– Шипиловская, 52, на лавочке около дома, алкогольное опьянение, потерял протез, – вздохнула я. Время перевалило за полночь.

– Мало того, что чужой район, так еще и хрень какая-то, – водитель ругался, я молча соглашалась с ним.

По прибытии на место обнаружили троих на лавочке. У одного по бедро была закатана штанина, из-под которой выглядывала культя нижней конечности. Остальные недобро смотрели на нас.

– Здравствуйте, что случилось? – устало спросила я, не совсем понимая нашу роль на этом празднике жизни.

– Помогите ему протез надеть.

– Не надо мне ничего, Вася, я же сказал. Пусть катятся.

– Ничего себе, как ласково. Вы все же определитесь, нужны мы вам или нет, и не задерживайте экстренную службу.

– Да пошла ты на хуй, – безногий замахнулся протезом, что нам уже совсем не понравилось.

– Здравствуйте, полиция? Скорая помощь беспокоит. Здесь мужчина в алкогольном агрессирует. Пришлите наряд, пожалуйста.

Не успел вялый голос диспетчера уточнить информацию, как, поблескивая двуколором маяков, к подъезду подъехала легковушка.

– Здравствуйте, коллеги. Как хорошо, что вы приехали, – я с надеждой обратилась к коренастому полицейскому, вальяжно выплывшему из мусоровозки. – Мужчина вот выпил, ведет себя агрессивно. Нас не подпускает. Мы так-то и не настаиваем. Угрозы жизни нет. Скорее, он ваш клиент, чем наш…

– Не, не угадала. Это клиент ваш. Инвалид протез потерял, а вы не хотите помочь. Давайте забирайте его, пока я не доложил вашему начальству.

– Да! – один из вызывающих посмотрел на меня как баран на новые ворота.

– Да ладно?.. – от неожиданности и возмущения меня перекрыло.

– Прохладно! А как ты хотела? Устал за вас свою работу делать, – коренастый усмехнулся и закурил, размахивая дубинкой.

Приподъездный фонарь не горел, но в свете мигалки на бронике правоохранителя блеснул бело-сине-красный шеврон с надписью «Мы русские, с нами Бог». Я всегда уважала Александра Суворова и, когда в 2011 году удостоилась чести получить медаль его имени, изучила биографию великого полководца и историю этого изречения. В те годы оно казалось трогательно-патриотичным и победоносным. Когда я глубоко уверовала, то неоднократно размышляла над лозунгом. Сложно сказать, что именно имел в виду его автор, но сегодня мысль воина звучит почти националистически. Не думаю и не верю, что Бог, который есть Любовь, умерший за нас и еще две тысячи лет назад изъяснивший нам лично и через пророков, что нет и никогда не будет для Бога никаких национальных признаков, каким-то образом выделяет русских. На личном опыте я убедилась, что Бог с тобой ровно настолько, насколько ты с Ним. Он никогда не отворачивается и не перестает любить. Это делаем мы и только мы, ссылаясь на тысячи причин своей слабости и обвиняя Его в немилости. Хорошо бы было так сказать: «Мы русские. Мы с Богом». Но это было бы нечестно ровно настолько, насколько если бы вместо нашей подставить любую другую нацию. Полагая, что, нежели чем искать поводы для войны и спешить побеждать других, лучше бы мы стремились к победе над собой. Своей бесконечной гордыней и нытьем. Я сердечно люблю нашу страну и людей. Чем больше путешествую по миру, тем больше понимаю, насколько у нас хорошо и в абсолютном, и в относительном смыслах. И конечно, при необходимости я встану в строй защитить своих. Пусть и во многом не правых. Но «мы русские, (поэтому) с нами Бог» никогда не станет моим кредо, а если станет, то категорически оскорбит беспристрастную смерть Христа и веру в Него.

– Че смотришь? Бери давай больного, – коренастый визгливо засмеялся. Видно было, что он стебется. Двое пьяных друзей инвалида исподлобья смотрели на меня. Промозглый ветер трепал мне синюю жилетку со светоотражающими лентами и вымотанную душу. Я смерила полиционера искренне жалостливым взглядом. Не то чувство, которое должен вызывать мужчина, тем более носитель погон.

– Я возьму. И разрулю эту ситуацию, как десятки других, где, по сути, не нужна скорая. А вам могу посочувствовать, потому что Бог – Он не с русскими. А с теми, кто поступает с людьми так, как хотели бы, чтобы поступали с ними. Дай вам Бог никогда не оказаться на моем месте в подобной ситуации. Наряд 312958156. В вашей помощи мы не нуждаемся.

Коренастый недовольно фыркнул, исчез из-под фонаря, и легковушка с синими номерами скрылась в ночи. Я набрала в грудь обрывки ветра. «Господи, дай мне терпения».

– Так, ну что, будем воевать или помогать?

– Я бы с вами повоевал, – один из друзей посмотрел на меня голодным взглядом.

– Но все же мы не для этого здесь собрались. – Пока я ссорились с ментами, смирялась и молилась, мой напарник пытался приделать обратно горе-ходулю. Безуспешно. Ремни были разорваны. – Починить протез у нас, к сожалению, не получается, да и не нужно это на таком морозе. Вы далеко живете?

– Шипиловская, 54, вот тот дом, немного не дошли ведь, – наперебой отвечали трое из ларца.

– Давайте вас до дома подбросим. Больше не знаю, чем вам помочь, честно, ребят. Не обижайтесь.

– Домой, – устало выпалил инвалид. Придерживая его и друг друга, мы впятером загрузились в машину.

– Познакомимся? Нужно ФИО и дата рождения.

– Я бы с вами поближе познакомился, – промямлил больной и назвал данные.

– Ближе некуда. Воевал? – чуть мягче спросила я, глядя на ногу.

– Было дело. – Электронная карта загрузилась и поведала нам о гепатите С и ампутации нижней конечности по бедро в связи с инфицированием вен. Похоже, чувак и правда воевал. Безуспешно. Со своей зависимостью.

– Приехали, – из кабины послышался голос водителя.

– Поможешь? А то они сейчас друг на друга в подъезде попадают. Я с машиной побуду. Мне все равно сейчас придется ответственному звонить.

Коллеги сделали недовольные лица, но выдвинулись на задание. Великолепная пятерка в новом составе, пошатываясь, скрылась в подъезде.

– Поехали, – когда ребята вернулись, я была готова закрывать вызов.

– Поехали… – Гриша задумчиво завел мотор, – а что, менты отказались его забирать? Ну или, например, отвезти его до дома, обязательно это скорая делать должна?

– Они на меня, знаешь, как наехали? Решила, что, если начну возмущаться, будет хуже. Во вертуган задул…

– Менты – козлы, – крылатое выражение водитель приправил матом и заскользил тяжелыми шинами по заснеженной улице.

– У-а-а! У-а-а-а! – с порога раздавался детский плач. Я посмотрела на часы. 02:15. После смены дневного на ночного водителя мы еще не заезжали на подстанцию. Стандартно отвратительное положение вещей для декабря. Самого «урожайного» месяца на вызовы СМП из двенадцати.

– Здравствуйте, у нас температура 39, не падает. Я уже и панадол дала, и нурофен.

– Сколько дней болеет?

– Получается, сегодня вторая ночь. Сопли текут ручьем, он же сморкаться не умеет. Я вот купила этот отсосик, но боюсь пользоваться.

– Раздевайте ребеночка, – я тяжело вздохнула. Коктейль из физической и моральной усталости не по-детски кружил голову. Мамаша сняла с бедолаги капустные листья комбинезончика и скорлупу памперса. Горящий карапуз продолжал заливаться.

– Может, укол сделаете? – предок, с которого мальчик был снят как под копирку, старался проявить свое участие, измеряя душную комнату широкими шагами.

– Кто у нас тут? Такой симпатяга, и плачет? Ай-ай-ай, – я попыталась вступить в контакт с пришельцем, судя по данным вызова, уже год и два месяца населявшим землю, – ну-ка давай посмотрим температурку. Я вижу, зайчик, что ты горячий, но мы померим ладно? – Малыш немного притих и начал разглядывать людей в синей форме с ленивым интересом обывателя. Я сунула дитятке под мышку электронный градусник. Ладошки и стопы были такими же горячими, как остальной кожный покров. Сопли извергались из ноздрей.

– Действительно, 39. Надо бы в горло заглянуть, – я снова вздохнула. Детки очень не любят эту процедуру. Это то, что надо просто взять и сделать без лишней жалости. Шпатель нам в помощь, коллеги. – Мам, нужна ваша помощь. Вы, пожалуйста, посадите мальчика на колени и держите за лобик и за подбородок. Ага. А теперь открываем ротик, мама помогает. Говорим: «А-а-а». – Конечно, дите не послушалось, но с помощью мамы, шпателя и тактического фонарика удалось разглядеть красное горло без каких-либо налетов. – Вот молодец. Умничка!

Я перевела дух и снова обратилась к родителям.

– Писает нормально? Жидкого стула, сыпи не было, за границу не выезжали последние несколько месяцев? – Получив на все вопросы по два отрицательных ответа, я приставила к горячей спинке детскую мембрану фонендоскопа.

– Сейчас, мои хорошие, еще минута. Папа, принесите нам, пожалуйста, стакан воды. Она должна быть прохладной, но не холодной, – я невольно вздохнула еще раз. Сколько же раз за последнюю неделю я произносила эту фразу! Сезонный рост заболеваемости ОРВИ ежегодно лишал нас сна и самообладания. В легких малыша выслушивалось пуэрильное[94] дыхание.

– ОРВИ, ребята, не волнуйтесь. Пневмонии нет. Поликлиника была у вас? Тесты на ковид брали?

– Да, вот, одна полоска, – папа протянул мне планшетку экспресс-теста и вслед за ней стакан с водой.

– Спасибо, вы большой молодец. Это очень правильная температура воды. Пожалуйста, запомните ее, вам это еще пригодится.

Молодой человек улыбнулся и сунул палец в стакан. Что еще он мог сделать для фиксирования в памяти?

– Слушайте, пожалуйста, дорогие родители, и запоминайте. Когда у ребенка температура, его надо раздевать. Представляете, он же в памперсе, как в термосе. Квартиру обязательно надо проветривать, чтобы инфекция уходила. Уносите мальчика в другое помещение и поочередно проветривайте комнаты, хорошо? Теперь главное. Три кита, на которых стоит снижение детской температуры, – это… – Действительно, интересно получается. Многие, очень многие вещи зиждятся на каких-то трех опорах. Верю, что это тайный и одновременно явный, прекрасный намек Бога на Троицу. Троичность многих (не всех) важных вещей. Снова вздохнув, я продолжила: – Первое – это обтирание, которое мы сейчас сделаем. Помните, раньше уксусом делали или водкой? – Молодые родители закивали. – Теперь педиатры рекомендуют просто водой. Той самой, прохладной, – я подмигнула папе. – Возьму спиртовую салфетку, а вы потом можете просто ватным диском. Иди сюда, дружочек.

Уставший от рыданий карапуз скептически поглядывал на сонную бригаду. На самом деле, мне нравится обтирать не только детей, но и взрослых. В Писании много сказано о том, как Иисус исцелял возложением рук и просто прикосновениями. В большинстве случаев физических охлаждений я молюсь и часто радостно замечаю, как это работает. Смахивающими движениями я обтерла мальчика. Спинку, попку, грудку, паховые складочки, подмышки.

– Разрешите? – взяла со стола глянцевый журнал. Он идеально подходил в качестве опахала. – Во-о-от. Видите, парень подуспокоился, потрогайте.

– Ой, совсем не горячий. Чудеса.

– Обычная физика. Потому и метод охлаждения называется «физический». Запомнили? Давайте померяем повторно. – Термометр снова занял свое любимое место. – Второе – это наши с вами любимые панадолы и нурофены. Есть еще комбинированный препарат ибуклин. С ними минус в том, что надо соблюдать интервалы. Между парацетамолами шесть часов, то есть четыре раза в сутки. Между приемами нурофена восемь часов, соответственно, три раза в сутки. Плюс обтираний в том, что их можно делать сколько хочешь. Главное, не укрываться мокрым, все должно испариться. И, что очень важно, перед обтиранием взгляните на малыша. Если он бледный, или сосудики видны по всему телу, ладошки и стопы холодные – обтираться нельзя. Это состояние называется «бледная гипертермия». На поверхности тела происходит сосудистый спазм, и тепло не может выходить. Для этого есть третье средство. Но-шпа. Спазмолитик, который снимает это состояние.

– 38, 1, – обрадовалась мамка.

– Чудесно. Грудью кормите?

– Да, но у него сопли. Это очень мешает.

– Согласна. Несите ваш отсосик. Бояться не надо. Потихонечку вставляете в нос, не надо сильно глубоко, и медленно на себя тяните. Во-о-от. Элементарно же?

– Ну да, спасибо. Простите, пожалуйста, нашу безграмотность.

– За остальным – к педиатру, ок?

– Конечно, – мама взялась укладывать маленького, а папа догонял нас у дверей.

– Вы что-то еще хотели спросить? – желание отвечать на какие-либо вопросы таяло внутри, как мороженое в микроволновке. С тех пор, как мои голосовые связки соперированы, могу позволить себе только теплый ice-cream.

– Да… – мужчина замялся. Я чувствовала, что вопрос не по теме. – Извините. А почему вообще дети болеют? – Я остановилась и даже поставила ящик. Это был интересный вопрос, отвечая на который я могла бы дорисовать картину собственного мнения.

– Сложно сказать. Могу только предположить. Давайте возьмем взрослого человека. Доказано, что даже от неинфекционных заболеваний организм защищается с помощью иммунной и эндокринной систем. Поэтому уныние и негативные эмоции, так называемый дистресс[95], – наш страшный враг. Вслед за душевной сферой он поражает физическую. Когда человек не понимает, зачем и для чего он живет, организм тоже, как сказать, репу чешет и ленится защищаться. А злые силы, инфекции, диабет, онкология и прочие – тут как тут. Незащищенного проще поразить, так ведь? – Мужчина слушал, и это было приятно. – Я думаю, что у деток еще очень неустоявшаяся психика и, соответственно, системы организма. Чем меньше их возраст, тем больше они зависят от нас. Не только в быту. Если задуматься и присмотреться, они особенно не стремятся делать то, что мы говорим, но зато неосознанно точь-в-точь повторяют за нами. Вы знаете о наследственности. О ее плюсах и минусах. Все наши ошибки, к сожалению, тем или иным образом сказываются на наших детях. Кстати, ваша супруга кормит грудью, ее связь с сыном еще очень сильна. Фактически он сейчас живет ее иммунитетом…

– Я понял! Точно. Я все понял, – папашка внезапно изменился в лице и не дал закончить мысль, – спасибо огромное. Вы сейчас прям на все вопросы мне ответили. Вы случайно не психолог?

– Отнюдь, – улыбнулась я, – просто верующий человек. Кстати, отношения с Богом – мой иммунитет. Без них я бы и шагу ступить не смогла, особенно ночью. – Я закатила глаза и вспомнила, что за спиной как минимум три ненаписанные карты. – Будьте здоровы, пожалуйста.

02:45. Пора было закрываться[96]. Надеялась, что доедем до подстанции.

Несколько месяцев назад одна читательница[97] спросила, всегда ли я на вызовах такая внимательная, милая и будто «высокодуховная». Я рассмеялась:

– К сожалению, нет. Иногда я агрессивная и невыносимая. Вот вам один из таких случаев.

До подстанции мы доехали и даже получили обед длиной в полчаса. В 04:00 навигатор завибрировал, ставя новую задачу. Глаза открывать не хотелось. Усилием воли подняла тяжеленные шторы век.

«72 года. Простатит. Вызывает жена» – значилось в зеленой строке с пометкой выше: «скорый неотложный». «Серьезно? Простатит в четыре утра? Скоро и неотложно надо спасать? Жена не удовлетворена на восьмом десятке или семейке „Адамс“ просто не спится. Как только диспетчера принимают такое?» Нервы мои были на пределе. Единственное, что хотелось сделать, приехав на этот вызов, – это разнести все в пух и прах.

– Кто там? – послышалось из-за деревянной двери, объединяющей четыре марьинские квартиры.

– Сто грамм, – глухо, но довольно громко ответила я, – а вы кого ждете в четыре утра?

– Ой, это скорая, да?

– Манда, – также глухо, но чуть тише выползло из усталой глотки. Лавину уже было не остановить. Скрипучая задвижка открыла путь на лестничную клетку. На пороге стояла пожилая женщина в застиранной ночнушке.

– Проходите, – заскрипела она в такт двери. Похоже, мои глаза наливались кровью, как у раздраженного красной тряпкой быка.

– Юль, может, не надо жестить, ты пиши сиди, и все, – тихо шепнул напарник, чувствуя мою еще не расплескавшуюся агрессию.

– Конечно надо, – ответила я ему и, откашлявшись, продолжила: – Что у вас случилось?

– Кажется, простатит обострился.

– И че? В чем это выражается?

– Часто в туалет бегает и мужскую функцию утратил.

– Серьезно? Как интересно. То есть вы вызвали в четыре утра экстренную службу, чтобы мы ему функцию немедленно восстановили? Или, может, вас удовлетворили?

– Девушка, простите, не ругайтесь.

– А это что? – я посмотрела на тумбочку. Из коробки выглядывали омник и но-шпа.

– Таблетки.

– Почему нельзя их принять?

– Потому что доктор Мясников по телевизору сказал, что нельзя, если живот болит, без назначения врача пить лекарства.

– У вас болит сейчас живот? – я посмотрела на заспанного мужчину, который, кажется, с трудом понимал, что происходит.

– Нет.

– А вообще болел?

– Ну да, неделю назад где-то.

– Бл…дь, – прошипела я, отворачиваясь от «больного».

– Температура 36,6. Живот мягкий. Давление 120/80, – отрапортовал коллега.

– Ну? И что вы от нас хотите?

– Да ничего особо, – улыбнулся дядька.

Это была точка невозврата. Долго, грубо и громко я матом объясняла, как, мягко говоря, неправильно с их стороны было звонить на пульт СМП. Помню, как матушка говорила, что дар слова надо использовать осторожно. Плохие слова заходят в душу слушающего их человека иногда даже глубже хороших. В довершении монолога я хлопнула железной дверью, вероятно, разбудив весь этаж. 05:05 на часах. Девятнадцать вызовов за спиной. Сколько еще раз нас отымеют, используя подобным образом?

На удивление, вызовы на этом закончились. Я лежала в фельдшерской и не могла сомкнуть глаз, чтобы упасть в долгожданный сон. Я понимала, что с человеческой точки зрения была права. Но в груди ноющей болью свербила совесть – глас Бога, который я полчаса назад безапелляционно не хотела слышать.

Дописав карты и (единственный раз в жизни) в отвратительном настроении сдав смену, по сугробам я побрела к машине. Тошнило от самой себя. Совершенно не обязательно было быть неискренне милой с этими людьми. Но было немереное количество вариантов другой линии поведения. Можно было отсидеться в углу и, уткнувшись в карту, не произнести ни слова, как советовал напарник. Можно было перевести все в шутку и посмеяться, пригрозив неугомонной бабушке пальцем: «Ай-ай-ай, ну что ж вам так не терпится его мужскую функцию до утра восстановить?» Или просто сонно, без эмоций, объяснить, как мы делаем сотни раз, что эта ситуация не экстренная и надо обратиться к урологу. Если бы это был первый или хотя бы пятый вызов за сутки, так бы оно и вышло. Но накопленные за двадцать часов «в поле» стресс, усталость и несколько ненаписанных карт выстроили стену между мной и Богом.

Конечно, дед с бабкой могли написать жалобу, но я не думала о наказании. Этой ночью я проиграла в схватке с самой собой. Со своей темной стороной. Бог не судил и не плакал о моей несостоятельности. Он будто опустил глаза и смотрел в пол. Я знала, что Он понимает меня, но в то же время расстроен, зная, что я легко могла сдюжить и удержать удар. Но не захотела. Я тяжело вздохнула. Горячая ванна, мамина жареная картошка и несколько часов глубокого сна должны расставить все по местам.

О своей несдержанности на том декабрьском вызове я сожалела долго. Это был прекрасный урок, за который благодарна Богу по сей день. Иногда кажется, что тебе непременно станет легче, если выпустить пар. Это снова похоже на типа «незапланированную» пьянку, которую можно оправдать стрессом и усталостью. По факту же облегчение действует всего несколько секунд с момента закрытия собственного рта. Сразу после в душу набегает опустошение, недовольство собой и ощущение, что вместо того, чтобы освободиться от негативных эмоций, ты напился ими пуще прежнего. Будто бумерангом они возвращаются, да с удвоенной силой.

Конечно, спустя время в моей работе повторялись подобные срывы. О некоторых расскажу позже. Но бо́льшую часть из них я начала купировать на подлете. Как ту самую тягу к алкоголю, которая, по опыту, длится не более десяти секунд, если активно отбиваться духовным мечом молитвы.

Жалобы не было. Было предупреждение свыше, выраженное некоторыми намекающими обстоятельствами, понятными только мне и Ему. Поблагодарив Бога, в очередной раз я внутренне подчеркнула, что не сумела бы работать в коммерческой службе. За деньги я была бы обязана натянуть улыбку и делать вид, что лечу в четыре утра простатит. На городской же скорой я могла себе позволить быть искренней. Искренне сострадать, не менее искренне послать. Разбор полетов вследствие последнего – вопрос только моих отношений с Богом. Дежурная улыбка, входящая в прайс, на мой взгляд, не лучше искреннего разъяснения положения вещей в стиле «…б твою мать».

Декабрь продолжался. Суточные бригады не успевали пополнять истраченные медикаменты. Народ уходил со смен с задержкой на несколько часов. Кто-то за 24 часа делал под тридцать вызовов, обрастая недописанными картами, как коралловый риф морскими желудями. В ту двенадцатичасовую смену мы уже сделали тринадцать вызовов, четыре из которых увенчались госпитализациями. В 21:40, возвращаясь от алкаша с ОРВИ, за двадцать минут до окончания дежурства, схватили четырнадцатый.

– Онкология, боли, – сообщила я напарнице повод, прилетевший на планшет.

Зашли в квартиру. На пороге уставшая восточная женщина. Она выглядела так, как я себя чувствовала.

– Здравствуйте. – В комнате на кровати метался от боли абсолютно высохший серо-желтого цвета мужчина. Тот самый оттенок, который почти каждая кожа приобретает на фоне химиотерапии. И запах. Приторно-гнилостный, стойкий, пропитывающий любые предметы. Каждому, кто когда-либо заходил в комнату к тяжелобольному онкологией, этот запах знаком. Вероятно, его источает распадающаяся опухоль. Запах смерти, который чувствовался еще на пороге несколько секунд назад.

– Девочки, помогите, пожалуйста, сил никаких нет. У нас уже все обезболивающие закончились. – Пока Иринка мерила давление и сатурацию, я слушала женщину, ловя себя на страшной мысли, что не сострадаю ей. Точнее, сострадаю, но как-то теоретически, формально, без чувств и эмоций. Последние были полностью истрачены и даже высосаны некоторыми больными за этот длинный день. Показатели мужчины оставляли желать лучшего. В выписном эпикризе из больницы Логинова значился диагноз: «Рак левого легкого Т4 N2 M1»[98]. Чуть ниже: «направлен на паллиативную помощь». Как-то родственница одного больного спросила меня, что это значит. Я тогда постаралась дать очень мягкий ответ, что это, мол, такая помощь тяжелым хроническим больным (слово «неизлечимо» я не произнесла), которая включает в себя уход, медицинские вмешательства и психосоциальную поддержку.

– Как здорово! – воскликнула та девушка. – Это же как раз то, что нам нужно!

Тогда я в очередной раз убедилась, что многое, очень многое в человеческом восприятии зависит от того, как преподносится получаемая информация.

Согласно рецептам, нашему сегодняшнему больному был назначен ампульный морфин и даже реланиум. Последний – в виду психомоторного возбуждения на высоте боли. Но и то и другое у семьи Ильясовых закончилось. Потому и вызвали СМП. На пороге стояла ночь, и, изрядно измотанные за день, они мечтали о покое. Как и мы.

Я беззвучно достала из оранжевой коробочки лекарство и протянула Иринке. Через десять секунд она вернула ампулу в ту же коробку, предварительно продемонстрировав серию. Мужчина по-прежнему стонал и хаотично шевелил руками и ногами. В его глазах читался крик о помощи и будто непонимание ситуации. Раковая интоксикация. Самая жесткая, поражающая не просто головной мозг, но и глубины души человека своей категоричной мучительной безнадежностью. Это одна из самых плохопрогностичных черт онкологии. Поражение души неизбежностью смерти. Больной совершенно точно знает, что он умрет. Умрет медленно и мучительно. Но он не может это принять. Созданным для вечной жизни людям действительно тяжело принять смерть как конец в любой ее форме.

– Поворачивайтесь, пожалуйста, на бочок, – моя напарница была чуть бодрее. Обычно на бригаде второй, и правда, устает меньше первого.

– Он вас не слышит, не понимает, – жена вздохнула и, пошатываясь, встала со стула, – я помогу.

Укол. Подпись в карте. Усталые шаги к двери. Ящик, глухо бьющийся о выступающие углы тесного коридора. «Господи, неужели я так и уйду? Будто мне все равно. Будто я не понимаю их беды и горя. Господи, дай мне силы, пожалуйста». Обними ее. Просто обними. Не надо ничего говорить. Ирина уже вышла на лестничную клетку. В свете тусклой люстры в прихожей, вероятно, съемной квартиры я разглядела лицо женщины. Бледное, чистое, без эмоций. Думаю, похожее на мое.

– Держитесь… – очень тихо сказала я, глядя в пол. И, потянувшись к высоким плечам, охватила их руками. Женщина склонилась надо мной, заключила в объятия и беззвучно затряслась. «Господи, Господи, Господи, не оставь их, пожалуйста. Дай им радость, облегчение и вечную жизнь. Ты же умер за всех, даже за тех, кто распял Тебя тогда и не верит в Твою любовь сейчас. Мы все дети Твои, Отче. Помоги». Мы расцепились. Черные глаза были наполнены благодарностью и тонкой полоской влаги. А я почувствовала новый прилив сил. Бог просто спродуцировал их внутри по моей просьбе.

Когда вымотан настолько, что нет слов, мыслей, чувств и эмоций, последним усилием воли, тем самым, которое делает тебя личностью, попроси Того, Кто вечно с тобой. Попроси о помощи. Без слов, мыслей и даже без чувств и эмоций. Он не оставит. Проверено.

– Мужчина, шестьдесят три года, вызывает врач из поликлиники, ставит ТИА, – на входе в подъезд я объявила повод к вызову. Сегодня была только принимателем решений и не поднимала ничего тяжелее авторучки. Напарник Серега и студент Артем носили все оборудование. Последний на мою реплику отреагировал задумчивым выражением лица.

– ТИА – это транзиторная ишемическая атака, помнишь? – Студент энергично закивал. – Преходящее нарушение мозгового кровообращения.

– Когда, например, нарушалась речь, опустился угол рта, а через пять минут все восстановилось, – Сергей дополнил мои рассуждения.

– Здравствуйте, рассказывайте, – я проскочила через узкий коридор первая и начала сбор анамнеза.

– Вы знаете, он с самого утра странный какой-то. Вчера все нормально было. Сегодня все забывает. В один момент вообще спросил: «Где я?» Мы обалдели, конечно. И глаза у него какие-то безумные. Не хотели вас беспокоить, у вас и так больных полно. Вызвали из поликлиники терапевта. Она его даже толком не посмотрела, сразу вам позвонила. Посмотрите, не инсульт ли это? – переговоры вела жена. То, что она нам поведала, пока было недостаточно для экстренного неврологического диагноза и могло говорить о хронической ишемии. Той самой банальной и неизбежной, которую в советскую эпоху не совсем корректно именовали «склероз».

ЭКГ без патологии. Из хронических только ГБ. Принимает валсартан. На момент осмотра давление 140/90.

– Присядьте, пожалуйста, – напарник хотел не просто провести неврологический осмотр, а продемонстрировать мастер-класс Артему. Все пробы мужчина выполнил. Речь была четкой. Лицо абсолютно симметрично. При осмотре глаз обнаружился горизонтальный нистагм[99].

– Головой не ударялся?

– Нет, нет.

– Евгений Степанович, вы меня хорошо видите и слышите? – Больной кивнул. – Что вас сейчас беспокоит?

– Слабость, особенно в мышцах.

– Слева или справа?

– По всему телу.

– Назовите, пожалуйста, свою дату рождения.

– 07.08.1960.

– Это правильный ответ? – я перевела взгляд на жену, и она кивнула.

– Кем приходится вам милая дама? – за руку я вывела супругу в центр комнаты.

– Как кем? Женой, конечно, мы уж сорок лет вместе, а это наша дочь, – больной указал на молодую женщину, которая выглядывала из-за двери. – У нее сынишка маленький, наш внук Женька. В честь меня назвали.

Я снова посмотрела на спутницу жизни больного. Столь подробный и эмоционально окрашенный ответ мужчины демонтировал ясность ума, недостойную ОНМК[100], пусть и преходящего. И все же ощущение необходимости нашего вмешательства в эту ситуацию меня не покидало.

– А какое сейчас время года?

Счастливый дед задумался.

– Зима, что ли? – этот ответ был менее уверенным. На улице действительно лежал снег, но март уже радостно топил его, лишь немного подмораживая ночью.

– Уверены? Подумайте еще.

– Ну март, да. Весна, получается.

«Что скажешь, Господи? Я придираюсь и у мужчины просто хроническая ишемия?» На мгновение внутри воцарилась тишина. Будто из самого сердца невидимая рука протянула мне глюкометр. «Ну да, и по алгоритмам положено». При любом подозрении на нарушение сознания измеряется сахар крови.

– Серег, а давай сахара возьмем.

– Сейчас Артем возьмет. – Мне нравилось, что напарник с радостью переадресовывает все, что нужно делать руками, студенту. Юный коллега должен чувствовать себя полноценным членом бригады и впитывать любую клиническую информацию как воду жизни.

Шустрый Артем безукоризненно выполнил манипуляцию и показал мне экран глюкометра.

– 26,4? Не слабо…

– Сколько? – переспросила жена больного. Я повторила показатель.

– Ничего себе…

– Ну зато теперь понятно, откуда ноги растут, – улыбнулся Серега. Я радостно закивала. Пока парни налаживали инфузию, я взялась за объяснения. Родственники пока не понимали происходящего.

– Так, мои хорошие. Как вы видите, мы рады. Конечно, не тому, что у Евгения сахар высокий. А, скорее, тому, что не видим здесь инсульт. Именно высокий показатель сахара объясняет некоторую спутанность его сознания. Неслучайно по нашим рекомендациям положено проверять глюкозу крови на все возможные нарушения сознания. Я правильно понимаю, что раньше у вас никогда не было таких цифр?

– Да я никогда и не мерил.

– Воды много пьете?

– Очень, – жена соображала и негодовала быстрее больного, – последние две недели, как Водохлеб Тринадцатый.

– А мочитесь чаще, чем раньше?

– Да, честно говоря, бегаю часто. Думал сначала, что это мужские проблемы. Но мне друг сказал, что при них обычно мало мочи бывает. А у меня литрами выходит.

– Потому что сахар сушит вашу кровь и сосуды. Чтобы это скомпенсировать, организм проводит неосознанный для вас детокс.

– Как интересно все-таки человек создан.

– Определенно, интересно и прекрасно. Я начала этим восхищаться, когда анатомию учила в училище. Еще тогда задумалась, что Кто-то действительно кропотливо потрудился. Ну да ладно. Теперь по тактике. Сейчас мы капаем обычный физраствор. Скажем так, делаем ваш пассивный детокс более активным. Инсулин мы не применяем, потому что нужен тщательный подбор препарата и дозы. Нас, конечно, не напугать сахаром 26,4. Мы и за 50 видали. Но для вас, Евгений Степанович, это большая цифра. Поэтому предлагаем вам для обследования и подбора лечения проследовать с нами в стационар.

– Согласен, – мужчина обреченно развел руками.

– Не расстраивайтесь. Сейчас долго нигде не держат. А выращивать дома еще большее количество миллимоль на литр явно вам не на пользу.

– Спасибо огромное. А врач из поликлиники не догадалась, что с ним на самом деле.

– Догадалась бы чуть позже. Даже не сомневайтесь.

– Огромное, огромное спасибо вам, – когда врач приемного поставил подпись в карте вызова, мы тепло распрощались с Евгением.

– Ну что студент, запомнил?

– Не только запомнил, но и понял, для чего берутся сахара при неврологических диагнозах.

– На самом деле, здесь идет, скорее, поиск гипо-, чем гипергликемии. Но получается, что и то и другое часто объясняет вечно загадочную для нас причину нарушения сознания.

За гипогликемией далеко ходить не пришлось. Она попалась на следующей же смене.

– Ириш, давай на всякий рем[101] и кислый возьмем.

– Что там, «без сознания»? – коллега удивилась, что я не предупредила ее заранее об экстренном поводе к вызову.

– Да, но в примечании написано: «Гипогликемия»[102]. И в ЕМИАСе много вызовов скорой с такой же историей.

Упаковавшись в полную выкладку, поднялись на этаж. Вызывал муж. По его удавоподобному спокойствию мы определили штатность ситуации.

– А вы у нас не были? – Мы с Иркой синхронно горизонтально закивали. Пока протискивались с оборудованием среди плотно стоящей, насыщенной пыльными безделушками мебели, мужчина продолжал:

– У нее диабет на инсулине. Она последнее время стала забывать, что укололась, ширяется повторно и гипует[103].

Наконец мы добрались до цели. На диване лежала миниатюрная женщина лет шестидесяти с абсолютно мокрым лицом, будто мы в бане. При этом кожные покровы были бледными, что для нахождения в парилке как раз не свойственно. Следы рвотных масс дополняли рисунок наволочки. Глаза были открыты, но сознание в них не светилось. Одинаковые, обычных размеров зрачки на свет среагировали. Грудная клетка двигалась ровно, дыхание было спокойным, но не поверхностным, что не могло не радовать. На момент осмотра состояние было компенсированное и обратимое.

– Давно без сознания?

– Как только пришел из магазина, сразу вам позвонил. Думаю, часа три.

– Ого, не слабо. Ну да ладно. Вы что-то ей давали: сахар, сок? – пока я общалась, Иринка очистила ротовую полость от рвотных масс и обнаружила сатурацию 85. Кислород незамедлительно зашипел.

– Да, я сок ей пытался влить, у нее сразу на него рвота пошла.

– 3,4, – напарница объявила результаты глюкометрии. Показатель проходил по нижней границе нормы. Но надо понимать, что для человека, привыкшего, как большинство диабетиков, жить со средним значением 10 миллимоль на литр, показатель меньше пяти уже настораживает.

– Что ж, набирай пока 20 сорокапроцентной. А я пленочку сниму. – При наличии единых целей и понимания внутри бригады четыре руки работают быстро и слаженно.

– ЧСС 140, в остальном вроде норм. Надеюсь, сейчас урядится.

– Вена есть, пошла глюкоза, – вслед за Иркиными словами я набрала в следующий шприц 20 кубов. 40 миллилитров сорокапроцентной глюкозы – минимальная дозировка для восстановления сознания.

– Ой, что, опять? – из-под маски послышался слабый голос. Еще в училище нам объясняли, что, вернувшись в мозг, долгожданные вкусняшки будят больного «на конце иглы».

– Да, Галочка, опять. Ты опять забыла, что укололась. И чуть кони не двинула, гипонутая моя, – пара интересно общалась. Мы с напарницей переглянулись, с трудом сдерживая смех. «Интересно, а он тоже диабетик? Шарит во всем и сленг знает. Или медик? Не, вряд ли. Тогда бы он сам ее колол».

– 6,2, – моя Ирка повторно измерила сахар.

– Уже лучше, но вы, я надеюсь, прекрасно знаете, что этот сахар сейчас очень быстро будет поглощен головным мозгом и вы снова гипонете.

– Да, да, конечно, – подхватил муж. – Я ее сейчас покормлю. Греча уже сварена. Сейчас за ее любимыми булочками сгоняю.

– Да, совершенно верно. В этих продуктах содержатся углеводы разной усвояемости. Сейчас организму нужно разнообразие.

– Галина Ивановна, посмотрите на меня, – чтобы быть спокойной за больную, я решила провести беглый неврологический осмотр. Все-таки она провела несколько часов без сознания, – вы меня хорошо видите?

– Да, вы очень симпатичная.

– Спасибо, – было смешно и приятно одновременно, – назовите вашу дату рождения.

Женщина ответила на все вопросы с достойным успехом.

– Вроде бы все в порядке, и организм справился. Но один Бог знает, что может быть в следующий раз, когда вы гипонете. Поэтому предлагаю вам завести настенный блокнот или просто обычную тетрадь, разлинованную по дням недели и приемам пищи. Каждый раз, когда вы делаете инсулин, записывайте время и дозировку в этот дневник. А если еще там будет графа с показателем сахаров, будет просто высший пилотаж.

– Отличная идея. Почему я раньше сама не догадалась?

– Потому что Бог устроил мир так, что мы призваны помогать друг другу, а не всегда действовать самостоятельно.

– Это точно. Без вас, самостоятельно, мы бы не справились. Спасибо огромное. Побежал за булочками.

– И, пожалуйста, самое главное. Больше не пытайтесь поить ее соком в бессознательном состоянии. Это опасно тем, что может быть рвота, как у вас и случилось. Или, что еще хуже, все это в легкие попадет. Вы лучше, если что, пока мы едем, ее переворачивайте потихоньку на бочок и сахар, только не кусок, а ложку чайную аккуратно под язык или за щеку заложите. Но только в положении на боку. Понятно, почему?

– Да, теперь понятно, спасибо большое.

– Гипонутые, хи-хи, – в лифте мы с Иришкой вдоволь насмеялись, – прикольное выражение, надо запомнить.

– Все мы немножко гипонутые, хоть и не всегда диабетики.

Когда случается та редкая смена, в которую работаю одна, я обычно на особом чеку. Коллеги меня поймут, но сейчас я имею в виду не только ответственность. С одной стороны, когда у тебя на вызове всего одна голова и две руки, гораздо сложнее быстро и правильно оказать помощь. С другой, это несколько экстремальное положение вещей открывает мощный поток общения с Богом и Его очевидной помощи. Я никогда не стремлюсь специально говорить с больными (да и со здоровыми) на духовные темы. Иногда, когда кто-то поднимает их, я даже съеживаюсь, будто трогают что-то очень личное. Но бывают дивные моменты, когда Сам Сотворивший небо и землю и всех нас будто нанизывает на тонкую прочную ниточку бусины ладно выстроенных слов так, что получается песнь Ему. Надо ли говорить, что она освещает и исцеляет все вокруг, соединяя разрозненное, разбитое, разобщенное.

– Ой, ничего себе, вы одна и такие тяжести таскаете. – Я подняла в квартиру всего лишь ящик и кардиограф. Папка с картами и навигатор не в счет.

– Это еще далеко не все наши тяжести. Рассказывайте, пожалуйста, что у вас случилось.

– Неделю назад мужу поставили диагноз, – женщина щурилась в выписку, – синдром вертебробазилярной недостаточности. Скорая увезла его в больницу. Обследовали по полной программе, инсульт не подтвердился. А сегодня опять те же симптомы. Голова кружится, рвет без конца. Все таблетки принимает, которые назначили. Но эффекта совсем нет.

– Ясно, спасибо. Что больной сам расскажет о себе? – Мужчина выглядел уставшим, но, определенно, мог общаться самостоятельно. Мне были важны его личные жалобы.

– Устал я очень. Зачем жить, вообще не знаю.

– Саша, ты что такое говоришь? – женщина всплеснула руками.

– Да, Александр Михайлович, вы, пожалуйста, поаккуратнее с такими мыслями, а то можете попасть под наблюдение совсем других специалистов. – Щеки мужчины раскраснелись. Он подхватил стоящий рядом тазик со слюнями. Видимо, его мучила тошнота, а рвать уже было не чем.

– Не волнуйтесь. Сейчас будем вместе во всем разбираться. – Параллельно с разговорами записалась кардиограмма.

– У вас мерцательной аритмии никогда не было?

– Нет, а что, сейчас есть?

– Нет, слава Богу, – я улыбнулась. – ЭКГ абсолютно спокойная. Вот видите, мы нашли как минимум один повод для радости. – Обратной связи не последовало, но я чувствовала, что воздух разряжается. – Расскажите, как именно у вас кружится голова? Как по волнам плывете или предметы вращаются вокруг вас? Это очень важно. Прислушайтесь к себе, пожалуйста.

– Да нет, предметы вроде не летают. Я понял, что вы имели в виду, у меня неделю назад именно так было. Сейчас лучше.

– Очень хорошо. Загибаем второй палец. Сколько раз была рвота?

– Да несколько раз, а потом тошнота одна.

– Какое для вас «хорошее» давление? – ухом я уже получила показатель и хотела сравнить его с условной личной нормой.

– Обычно 130/80, 140. Но бывало до 190.

– Сейчас 140/85, еще один плюс в нашу копилочку.

– Вас послушать, так у нашего состояния сплошные плюсы, – усмехнулась женщина. «Нашего» она произнесла, словно молодая мама, рассуждающая о газиках грудного малыша.

– Возможно. Сейчас поймете, – уклончиво улыбнулась я. Сахар тоже оказался в норме.

– С шеей, позвоночником все в порядке?

– Не думаю, но особенно меня ни то ни другое не беспокоит.

– Что ж, основные данные получены. Возможно, все не так плохо, но в связи с тем, что приступ у вас начался резко и на фоне терапии, предлагаю вам стационар.

– А есть ли смысл?

– Сложно сказать. По опыту, особо нет. Но никто не может дать вам гарантии, что если тогда это был не инсульт, то и сейчас нет.

– Понимаю, о чем вы, но я не поеду. Укол сделаете?

– Конечно, у вас же нет аллергии?

– Ах-ах, нет, не было никогда. Вы сейчас снова скажете, что у нас одни сплошные плюсы?

– Именно. А еще у вас вены хорошие. Жена заботливая. – «Даже слишком», – подумала я, не произнося вслух. – И дома чисто и уютно.

– Не поспоришь с вами, доктор. У меня даже настроение поднимается от ваших слов.

– Именно к этому я и веду. Знаете, я человек верующий. Не сказать, что особенно смотрю какой-то религиозный контент. Честно говоря, у меня любая информация, кроме полученной через книги, очень плохо откладывается, – мексидол медленно журчал по вене. Семья с интересом слушала, – но мысль из одного видео меня и впрямь поразила. Она состоит в следующем. Вершина отношений с Богом – это счастье общения с Ним вне времени. Но оно, это счастье, начинается уже здесь, на земле, с самых простых вещей. Первое – это физическая активность. Я не предлагаю вам тягать гири. Можно просто погулять по парку, – я посмотрела в окно. С десятого этажа открывался чудесный вид на разгоревшуюся весну. – Второе – позитивное планирование. То есть планирование любых дел с удовольствием. Например, завтра я пойду навестить кого-то из родственников. И это не утомительное занятие, а доброе дело, которое может принести радость пожилому человеку. И третье, ребята, самое главное, – я уже сменила шприц и подключила «Шмель». Дозатор медленно вводил магнезию, вторя моему низкому голосу. – Благодарение за мелочи. Спасибо, Тебе, Господи, что солнце сегодня встало. Спасибо, что у меня 140/85. Ведь у кого-то сейчас 200/100 или, что хуже, 60/0. Слава Тебе, Боже, что ко мне во двор не прилетела ядерная бомба…

– Хотя могла, – жена радостно подхватывала мой мотив, больной улыбался.

– Ваша голова кружится, но благодарение Богу, что предметы не летают вокруг вас, а вы просто плывете по волнам.

– Спасибо Тебе, Господи, за мою семью, за то, что уже легче, и за такую хорошую бригаду, – неожиданно мужчина включился в нашу позитивную симфонию.

– Точно, бригаду, – я рассмеялась. Определенно, я была не одна. Со мной в бригаде был именно Тот, кому мы пели прекрасную песнь.

– Как самочувствие после укола? – Я отключила электронную жужжалку и вышла из вены.

– Я и укола-то не заметил. Очень ваша идея мне понравилась с мелочами.

– Она не моя, но я ею ежедневно пользуюсь. А теперь вспомните свой вопрос, когда мы начали общение.

– Зачем жить?

– Да… Это самый важный и правильный вопрос. Я верю, что вы найдете на него прекрасный ответ. Начиная с простого. Физическая активность, позитивное планирование и, самое важное, благодарение за мелочи.

– А вы нашли ответ?

– Да… – я мечтательно улыбнулась, – и даже книгу об этом написала.

– Здорово, я бы почитал. Так зачем же, по-вашему, жить? – Не ожидая такой открытости от мужчины, я немного застеснялась.

– Чтобы научиться любить. Мы осваиваем здесь навык, без которого не постичь вечную жизнь. Знаете, само обучение – это процесс сложный, но увлекательный. Я бы сказала, самый интересный из существующих. Жаль, что мне пора, потому что можно было еще о многом поговорить. Оставляю вас со спокойной душой. Но, пожалуйста, если будет хуже, сделайте повторный вызов и поезжайте в больницу.

– Преогромнейшее вам спасибо. Вы оказали нам не только медицинскую, но и духовную помощь.

– И вам спасибо. Если честно, первая без второй – лишь полдела.

В течение недели я доставала диспетчеров. Интересовалась, были ли повторы к больному с ВБН. Но, похоже, семейная пара нашла как минимум три занятия поинтереснее, чем вызывать скорую.

– Вы простите меня, пожалуйста, может, я зря вызвал. Но она никогда себя так не вела. Я еще вчера по телефону заметил. Она вообще у меня женщина общительная, а тут стала какая-то замкнутая. Я сегодня приехал и ее не узнал, – мужчина лет шестидесяти был взволнован, приглашая нас в уютную, хорошо обставленную однушку.

– Что именно вас напрягло, уточните, пожалуйста. – В кресле сидела такого же возраста женщина, на первый взгляд не вызывающая своим состоянием никаких опасений.

– Поведение. Со вчерашнего вечера она стала странная. – Мы с коллегой переглянулись.

– Здравствуйте, моя хорошая. Назовите, пожалуйста, свою фамилию, имя и отчество.

– Иванова Ольга Сергеевна.

– Теперь число, месяц и год рождения.

– Двенадцатое ноября шестьдесят третьего.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Тошнота. Со вчерашнего вечера.

– Рвоты не было? – Женщина отрицательно помотала головой. Мы не поленились провести настолько полное неврологическое обследование, насколько оно представлялось доступным на догоспитальном этапе. Абсолютно все чисто. Хотя ее глаза мне почему-то не нравились. Что-то нездоровое читалось в них. Может, пока муж был на даче, в душу к Ольге Сергеевне заглянула нежелательная духовная личность, не могущая найти себе пристанища? Я решила еще немного поговорить с женщиной, прежде чем делать выводы.

– Вы на учете нигде не состоите? Может, у невролога или еще каких-то специалистов?

– Нет, только по поводу атеросклероза сосудов нижних конечностей. У меня стент стоит. Принимаю аторвастатин и варфарин.

– Это важная информация, спасибо. А тревожность какую-то не ощущаете или, может, голоса слышите?

– Нет, ничего такого. Просто тошнит. – Похоже, психиатрия отпадает. Продолжаем копать неврологию. Все показатели, которые бережно собрал мой второй номер, даже приблизительно не выходили за рамки нормы. Напрягало только резкое ухудшение состояния.

– Что за предмет у вас на шкафу? – я указала на изящный кувшин с двумя ручками.

– Ваза, мамина любимая.

– А сколько будет трижды три, можете посчитать?

– Девять, конечно, – больная улыбнулась.

– Она у меня учитель математики, – развел руками муж.

– Так. Хорошо, – я подошла к окну и пошире раскрыла штору, – крайний вопрос, Ольга Сергеевна. Какое сейчас время года?

Женщина приподняла голову, чтобы посмотреть за чистые стеклопакеты. Видимо, она успела их вымыть. Изумительный апрельский день предварял Страстную неделю. Из форточки струились свежесть и тоненькое пение птиц.

– Осень?.. – неуверенно ответила она. Я изумилась. Большинство людей сыпятся именно на этом вопросе. Надеюсь, что все по разным причинам. Но, к сожалению, могу констатировать, что действительно многие люди невнимательны к миру (в его лучшем первозданном смысле). Мы настолько закопаны в своих переживаниях и проблемах, что под этим гнетом не воспринимаем порой красоту и удивительную анатомию и физиологию природы. Все, что нам нужно от этого мира, – подчинить его себе. Кому-то – в масштабе квартиры, кому-то – в межконтинентальной плоскости. Желая покорности вселенной, мы не всегда руководствуемся добрыми целями. Как следствие, часто терпим поражение. Само наше желание что-то подчинить, чем-то категорически обладать уже не нравится Богу. Мы постоянно забываем, что в построенном Им доме мы – менеджеры и даже генеральные директора, но никак не хозяева. Мне не понравился ответ больной. Но я решила дать ей шанс.

– Вы уверены? Подумайте еще немного.

– Я уверена. Сейчас золотая осень.

– Ну надо же, – муж всплеснул руками, – нет, что-то с ней не так. Это не инсульт случайно?

Только я хотела открыть рот и сказать «Конечно нет», молния пересекла мое сердце.

– В больницу поедете? – выпалила я неожиданное для самой себя предложение.

– Скажите, это же инсульт?

– Исключать нельзя. Собирайтесь, – я взяла в руки планшет, чтобы запросить место, но застыла в сомнениях.

– А по мне, так просто ДЭП[105] обычный, – шепнул коллега. С точки зрения здравого смысла, возможно, он был прав. Но на внутреннем навигаторе моего сердца красным горела строка: «ОНМК».

– Возможно. Но чуйка не спокойна, понимаешь. Поставь, пожалуйста, катетер и сделай мексидол. Магний, если что, в машине поставим.

Напарник тяжело вздохнул. Он прекрасно знал, что «чуйка» – это то шестое чувство фельдшера, с которым нельзя воевать.

– Московская скорая, диспетчер 371. Вы 84/117? Диагноз?

– ОНМК. Скорее всего, ишемический. – «Геморраж развивается гораздо стремительнее и за сутки уже убил бы больную».

– Юль, ты серьезно? Нас нейрики убьют. Может, хотя бы ВБН поставишь? У нее и тошнота есть.

– Бро, может, ты и прав. Но давай, когда ты будешь ответственным по бригаде, ты будешь ставить диагнозы, а я не буду их оспаривать.

– Везите в Буянова[106], мой номер 371, – прозвучало в эфире.

– Спасибо большое, следуем.

– Готово, – парень закрутил заглушку катетера и сбросил использованный шприц в желтый пакет для отходов.

– Поехали. Будем надеяться, что я не права. – Муж сопроводил нас до машины.

– Это же ваш номер отобразился как телефон вызывающего? – Мужчина кивнул. – Я вам потом напишу, расскажете, как дела, хорошо?

– Конечно, спасибо вам.

– Коллеги, вы что, белены объелись? Как можно ставить диагноз ОНМК на основании жалоб на тошноту и единственной ошибки со временем года? – Нейрореаниматолог больницы Буянова разносил бригаду в пух и прах. Я стояла молча, опустив глаза в пол. – Я так этого не оставлю. Готовьтесь. Будет жалоба, – фыркнул врач напоследок и поставил размашистую подпись в карте вызова.

«Здравствуйте, это фельдшер скорой, которая у вас была. Как здоровье супруги? Инсульт не подтвердился?» – прошло несколько дней, и я написала мужу больной. Ответ не заставил долго ждать: «Говорят, инсульта нет. Но ей не становится лучше. Пока она так и лежит в реанимации».

Я поблагодарила мужчину за ответ и пожелала Ольге Сергеевне скорейшего выздоровления. Жалобы пока не было. Я прислушалась к своему сердцу. Тишина. Ощущение того, что все происходит правильно. В конце концов, одному Богу известно, для чего Он так явно вложил в мое сознание именно это решение.

«И все ж таки инсульт. Представляете, оказалось, что ей сначала сделали только МРТ, там ничего не показало. А теперь на КТ инсульт нашли. Лечат. Ей уже лучше. Спасибо вам огромное. Кроме вас, никто не разобрался».

Я улыбнулась. И написала в ответ: «Слава Богу за все». На самом деле Он – единственный, кто во всем разобрался.

В эту смену мне повезло несказанно: я работала с врачом. Светлый понедельник после Пасхи украшал дежурство хорошим настроением. По нескольким вызовам я заметила, что врачебным бригадам чаще дают более интересные, экстренные поводы.

– ОНМК, – доктор повернула ко мне экран планшета. Я удивилась. Вот так сразу уже и диагноз поставлен, хотя вызывает жена, а не медработник.

– Сейчас приедем, посмотрим, – почти в один голос заметили мы с Людмилой Семеновной.

На кровати в гостиной сидел мужчина и не реагировал на наши приветствия. Жена негодовала:

– Представляете, мы гуляли в парке. Ему позвонила сестра, он с ней общался спокойно, не ссорился вроде. И вдруг как за голову схватился и замолчал. Совсем, понимаете?

– Вы хотите сказать, речь потерял?

– Да, именно. Он телефон от уха убрал, даже не отключил. И молчит с тех пор, на меня не смотрит. Хорошо, мы недалеко успели уйти. Я его до дома довела с трудом, он все время вправо забирал.

– Спасибо. В общем-то, все ясно, – рассуждала врач.

– 170/100, – сразу после измерения давления я принялась за проверку неврологической симптоматики. Больной не понимал меня. Несколько раз он набирал в грудь воздух, будто желая что-то сказать, но потом терялся и прекращал попытку общения. Он явно не игнорировал мои вопросы. Он их просто не понимал.

– Скажите, раньше было с ним такое?

– Нет, что вы. Он у меня работает до сих пор, книжки читает, зарядку делает. Давление, да, поднимается. Вроде принимает лизиноприл. Но он несколько дней назад закончился, мы еще не успели купить новую упаковку.

– Катетер ставлю, терапия по стандартам, – я посмотрела на доктора, и мы одновременно утвердительно кивнули.

На фоне высокого давления внезапное оглушение, атаксия[108], сенсомоторная афазия[109]. Налицо явные признаки геморрагического инсульта. Того самого, который возникает вследствие поражения структур мозга излившейся из поврежденного сосуда кровью. От ишемического (который возникает из-за нарушения кровоснабжения структур мозга посредством закупорки тромбом сосуда, его сужения, критически низкого давления или совокупностью факторов) его отличает очень резкое начало. Неслучайно «инсульт» с латинского переводится как «удар». Впрочем, и ишемический может долбануть с резким нарастанием проявлений так, что мало не покажется. Поэтому мы зачастую не решаемся определять причину нарушения мозгового кровообращения. Благо лечение на догоспитальном этапе одно и то же. И тактика.

– А, вот еще что. Забыла. Он когда за голову схватился, сказал только одно слово: «кипяток». И после этого уже совсем замолчал.

– Да, резкая головная боль, похожая на разлитый внутри черепушки кипяток, тоже явно подтверждает наш диагноз. С собой только паспорт и полис. Юль, сходишь за сидячкой?

Сомнений в необходимости госпитализации не возникало. Быстрым шагом я вышла в подъезд. Действительно, полусидячая транспортировка в этой клинической ситуации оптимальна. Положение с приподнятым головным концом хотя бы немного препятствует отеку мозга. При ишемическом инсульте по-другому. Для доставки в машину, напротив, больше подходят волокуши и чисто горизонтальное положение, чтобы мозг не хватанул лишней гипоксии (если он уже от этой гипоксии не начал отекать). В нашем деле много нюансов и всего не предусмотришь. Каждый вызов – это мини-квест, где нужно действовать по ситуации.

Я достала из машины каталку-трансформер и окинула взглядом залитый солнцем двор. На лавочке у соседнего подъезда скучали два таджика в рабочих комбинезонах.

– Ребята, помощь нужна. Ненадолго, пойдемте со мной, пожалуйста, – азиаты не без интереса ринулись в подъезд. Что ни говори о слегка чрезмерно населивших Россию иммигрантах, но мне как фельдшеру скорой они в содействии ни разу не отказывали.

В квартире слабо говорящие по-русски удивились нашей чудо-каталке. Уж больно красиво она превращалась из нескольких перетянутых прорезиненной тканью металлических трубок в почти комфортабельное кресло. Больного пересадили и пристегнули ремни.

Путь в Первую Градскую больницу по пробкам был неблизким. Подвергшийся мозговой атаке мужчина казался стабильным. Я смотрела то на него, то в окно до того момента, пока он не закатил глаза и хаотично не задвигал всеми имеющимися у него мышцами. Начались генерализованные судороги. Неудивительное осложнение геморража.

– Тихо-тихо, мой хороший, – я понимала, что сознание нарушено, но знала, что душа так или иначе нуждается в поддержке. Мужчину продолжало трясти. Пока Семеновна набирала сибазон, я возилась с мониторингом. Надо было наладить систему контроля показателей раньше: как только больной лег на каталку. В то время это еще не было так строго регламентировано, и я просохатила момент, но быстро исправила ошибку. Глаза взволнованно поднялись на монитор. Иногда судороги предшествуют остановке сердца, а брадикардия – один из симптомов отека мозга и начинающегося вклинения[110]. К счастью, зеленая кривая ЭКГ выбивала тахикардию. Голубая волна сатурации высветила значение 90, давление 160/85.

– Держи, – доктор передала шприц с противосудорожным. Препараты из коробочки надо набирать не только быстро, но и аккуратно. Ампулы подотчетны. Как всегда, с молитвой я ввела препарат. Внутреннее землетрясение больного постепенно утихало. Конечности ходили ходуном с меньшей амплитудой, глаза вернулись на свою штатную орбиту и отражали оттенок неосознанного ужаса. Вероятно, мужчине было очень плохо, но он никак не мог это выразить. Я открыла большой баллон и надела на лицо больного маску.

– Кандидат на трубу[111], как считаете, доктор? – я задумалась. Человек, который еще два часа назад жил полноценной жизнью, стремительно терял баллы по Глазго[112]. Слава Богу, зрачки были одинаковые. Анизокория[113] – прогностически нехороший признак.

Мы въехали в ворота больницы. Выкатили каталку и направились в грузовой лифт, где мужчина выдал афтершоки. Повторный приступ судорог.

– Ну и что? Эпилепсию в неврологию, пожалуйста, – принимающая сторона оказалась настроена недружелюбно. Я тяжело вздохнула. Коллегам в стационаре действительно трудно. Но неужели они не знают, что судороги – это, к сожалению, далеко не всегда эпилепсия. Людмила Семеновна имела большой опыт. Спокойным голосом она разъяснила ситуацию. Больного трясло. Потихоньку я перевернула его на бок и старалась придерживать.

– Коллеги, посмотрите, пожалуйста, на зрачки. Мне кажется, споря, мы теряем время. – Оба врача посмотрели на мужчину. Левый зрачок предательски расширился, правый выглядел обычно.

– Перекладывайте. Света! Интубация, – с помощью откуда ни возьмись появившегося санитара мы буквально перекинули больного с каталки на каталку.

Выжил он или нет, нам неизвестно. Геморрагический инсульт намного опаснее ишемического. Честно говоря, его проще предотвратить, чем лечить. С учетом того, что мы быстро доставили больного в стационар, шансы мужчины увеличились. Здесь на счету каждая минута. Мы возвращались на подстанцию, и я снова пыталась смотреть в окно, до середины оклеенное специальной пленкой. «Я не знаю, как жить, если смерть станет вдруг невозможной». Вспомнились строки одной из песен любимой группы «ДДТ». Действительно, факт. В физическом смысле мы все смертны. И если бы это было не так, еще меньше ценили бы жизнь. Господь на кресте силой Своей любви победил смерть. Для кого-то – пустой звук. Для меня – факт. Факт, определяющий цель и смысл моей жизни. Буду учиться любить. Пока живу, пока дышу. А дальше посмотрим. Верю, что наработанные здесь навыки агапэ[114] не просто пригодятся, а, возможно, определят путь каждого из нас (или состояние) в вечности.

«Господи, пожалуйста, можно сегодня больше никуда не поеду?» Заканчивалась суточная смена. Я сидела на диване в холле. Старшего врача, с которым мы работали, сняли с линии в 07:00, ему полагалось два часа отдыха, далее – рабочий день. Я осталась одна. Из 1-й инфекционной мы вернулись ближе к рассвету. Сил не было. Я сидела и понимала, что вызова не избежать: слишком мало бригад на подстанции. «Хорошо, Господи. Ну можно хотя бы первый этаж? И вызов такой, чтобы ничего экстренного, а просто поговорить». Внутри забрезжил положительный ответ, нежная ирония и добрая вневременная улыбка.

– Кря-кря, – сказал свое слово навигатор.

– Так, что у нас там? – всмотревшись в экран, я не сразу поверила своим глазам. – Скорлупкина! Я считаю, это «бинго». – Сонные коллеги засмеялись. Постоянная клиентка имела психиатрический диагноз и вызывала скорую каждый день. Не со всеми лекарями пенсионерка Анна Ивановна находила общий язык и часто выводила бригады на конфликт. Очевидно, что лишенному любви и внимания человеку нужно было общение, которое ей давали редко. В общем, вызов был однозначно про «поговорить». Но главное – другое. Квартира больной со стертым от постоянного посещения порогом находилась… на первом этаже.

Улыбчивый водитель с густой бородой вызвался донести до двери ящик и кардиограф. Возражения не принял. «Спасибо Тебе, Господи. Ты даже это предусмотрел. Главное теперь – Тебя не подвести». Эту больную я знала давно и понимала, что поругаться с ней легко, а вот помочь – непросто из-за ее частой агрессии на нашего брата.

– Здравствуйте, Анна Ивановна. Давно у вас не была. Как Джой поживает? – В дверях вился брутальный сиамский кот. Я скинула кеды и прошла. В дальнем углу комнаты боком стояла огромная картина Христа в терновом венце. Не икона, именно полотно христианской живописи, где Господь был изображен не портретно, а в полный рост на небольшом отдалении. Я поставила ящик на пол и набрала воздуха в грудь. «Дай мне сил, Господи. Поехали».

– Что случилось, рассказывайте. И давайте сразу пленочку снимем. Все, как обычно, вы наши правила знаете.

– Вот тут жгет все и выворачивает. Раздирает просто, понимаете? Нестерпимая боль, – женщина показывала на левую половину грудной клетки. Это был стандартный набор жалоб Скорлупкиной на протяжении нескольких лет. За это время ее успели проверить на все, что возможно и невозможно, и не найти ничего, кроме банального остеохондроза. И то не всегда в обострении. Даже грыж между позвонками не наблюдалось.

– Боль ваша привычная или какая-то новая?

– Моя, – буркнула женщина и опустила глаза в пол.

– Как у апостола Павла, «жало в плоть»[115], помните?

– Помню, – снова без особой дружественности выпалила больная, – сатурацию померяйте.

Я еще раз вздохнула. Неприятно на вызове получать приказы от больных и тем более выполнять их. Но человек был глубоко духовно болен, и, чтобы ей помочь, требовалось войти в зону доверия.

– Анна Ивановна, кардиограмма спокойная. Сатурация 99, давление 130/80, ваше. Сахар посмотрим? – Не поднимая глаз, бедолага кивнула и протянула руку. Мне показалось, будто она испытывает чувство стыда. И, если я не ошибалась, это было хорошим знаком.

– 6,8. Замечательно. Сегодня еще не кушали? – Горизонтальные движения головой.

– Что-то еще беспокоит вас, солнце мое? Тревожность?

– Голова кружится немного.

– Так, – я снова набрала в грудь воздуха и продолжила, – присядьте, пожалуйста.

Неврологический осмотр, что и требовалось доказать, отклонений не нашел. Соматически больная была вполне стабильна и в экстренной медицинской помощи не нуждалась. Но, похоже, Бог послал меня сюда не за этим.

– Зайка моя. Я понимаю, что вам больно и эти ощущения вас уже давно вымотали. Могу предложить вам обезболивание и поддержку. Чем могу, как говорится.

– Кеторол?

– Да, вы же знаете.

– Ну, сделайте… А что вы имеете в виду под поддержкой?

– Размышления по поводу вашего состояния и возможные пути выхода из него. Если вам интересно.

– Давайте. Я помню, в прошлый раз мне было легче после разговора с вами. Только я совершенно не запомнила, о чем мы говорили.

Я вздохнула в четвертый раз и нашла себя на мысли, что также не помню, о чем мы говорили. Иногда общение хорошо в моменте и важен не столько его смысл, сколько настроение. Если ей тогда стало легче, значит, коммуникация была продуктивной. Игла вошла в исколотую ягодицу под углом 90 градусов и впрыснула лекарство в мышцу. И все же это было совсем не то, что ей нужно.

– Говорите, Юля, я вас внимательно слушаю.

– Знаете, всегда, когда к вам прихожу, любуюсь этой картиной.

– Вы про Христа?

– Да. В терновом венце. Если вы читали Евангелие, то помните, что колючие ветви были возложены на голову нашему Спасителю римскими воинами во время Его поругания.

– Помню. Но какое отношение это имеет к моей проблеме? Понимаете, я несчастна абсолютно. Меня никто не понимает, никто не жалеет, никто не верит мне. Все отвернулись от меня. А ваша служба вообще меня ненавидит.

– Он тоже был тогда брошен, унижен и гоним всеми. Как вы. Разница лишь в одном. – Женщина подняла глаза. В них бушевало море отчаяния, но теплился микроскопический островок надежды. Мокрый и потрепанный волнами. – Он не был несчастен. Он знал, что, пройдя через весь этот в прямом смысле ад, дарует миру спасение от смерти и прочего зла.

– Я не понимаю… – море отчаяния расплескалось из глаз быстро стекающими капельками.

Я вздохнула в пятый раз. Кроме картины в комнате было много икон святых. На полках пылилась преимущество духовная литература. Лучше не быть христианином вообще, нежели быть им формально. Впрочем, не мне судить.

– Бог есть любовь. С этим даже некоторые атеисты соглашаются. А мы с вами это точно знаем. Потому что Он, будучи Сам Личностью, определил Личность ацинусом, структурной единицей общества. И так сильно, хоть и не взаимно, возлюбил это самое общество, что Сам стал человеком и абсолютно осознанно и добровольно пошел на крест. Чтобы нас спасти. Спасти от нашей гордыни и эгоцентризма. От нашего заблуждения, что «мир должен крутиться вокруг меня». Как он это сделал? Показал нам пример. Смелости, жертвенности, доверия Богу и, как следствие, – счастья в любых обстоятельствах. Да, с болью, да, со скорбью. Но счастья в осознании любви. И передаче нам этой любви через свою смерть и, конечно, воскресение. Настоящей любви, а не того, что на самом деле является привязанностью и зависимостью.

Тишина звенела в комнате. Круглые капли текли по лицу больной.

– Спасибо, Юля. Вы все сказали. Вы сейчас все объяснили. Я бы тоже хотела быть причастной к этой любви. Но не могу.

– Конечно, можете, Анна Ивановна. Начните с простых вещей. У каждого свой путь и крест свой. Я хорошо об этом знаю.

– Получается, у меня все это – психосоматика[116]? А на самом деле проблема в душе, так ведь?

Бинго! Второе за час! Как жаль, что неэтично было включить диктофон и записать это признание, чтобы послушали коллеги. Психосоматика!

– Да, солнце мое. Вы совершенно правы. Спасибо большое за ваше смирение. Не отчаивайтесь, пожалуйста. Уцепитесь за тот факт, что Господь любит вас. А любит Он гораздо теплее, чем люди. Но мы будем стремиться за Ним, следовать Его примеру, учиться, правда? Иначе зачем тогда жить?

– Незачем абсолютно. Согласна. Спасибо. Я попробую.

– Вы – герой, – я подошла ближе к сидящей на диване женщине, опустилась на колени и обняла ее. Счастье переполняло меня, и, кажется, я смогла подарить ей его малую частичку.

– Вы тоже, Юля. Спасибо вам.

– Иисус – наш герой, согласны? – я подмигнула больной и направилась к выходу, прихватив оборудование. Дорогу преградил брутальный сиамец. Терся об ноги и мурлыкал.

– Джой, отпусти доктора.

– Кстати, joy – по-английски «радость». Поэтому радуйтесь, пожалуйста. И снова говорю: радуйтесь[117].

Я вышла. У подъезда водитель перехватил сумки. Традиционный кофе на «Лукойле» обжигал бодрящим ароматом. Тихое счастье не покидало. Не сказав ей ничего о ее заморочках, но сказав о главном, я, сама того не зная, но очень желая, приоткрыла путь Богу в ее сердце. Возможно, ненадолго. До следующего приступа со звонком на «103». Но хотя бы на какое-то время, пусть на миг. Но не зря. Я не зря прожила этот день. И не зря живу на этом свете.

Вечер перестает быть томным.

– Так, остался час работы. Вот бы сейчас быстренько какой-нибудь бабушке давление полечить и по домам. Подвезешь меня? – щебетала доктор Вика под занавес нашей полусуточной смены. Новорожденный июнь благоухал свежестью, особо сконцентрированной в вечерние часы.

– Конечно, тебя до дома или до «Пятерочки»?

– Да до магазина, там муж встретит.

– Договорились. Я как раз в «Пятерочку» зайду, там же круглосуточно?

– Да, – Викторовна отвлеклась на сигнал навигатора, – а вот и вызов. «Повышение АД, тяжесть в груди, 82 года». Прям как по заказу. Поехали.

Зайдя в единственную в квартире комнату, мы переглянулись круглыми глазами. Пожилая женщина в гипсовом сапоге дышала не меньше тридцати раз в минуту. Лицо ее было бледно-серым и с разных ракурсов меняло свой гипоксичный оттенок. Два провода вен, подергиваясь, сползали по шее.

– Девочки, наконец-то. Вот маме что-то резко плохо стало. Сердце болит. Три месяца назад ногу сломала, делали операцию.

– Кажется, вечер перестает быть томным, – мы снова переглянулись. Давно известно, что любое личное планирование в нашей работе недопустимо. Несмотря на нехилый оперативный багаж обеих сотрудниц, женское качество забегать вперед сегодня забило пенальти в ворота бригады 220.

Было понятно, что больная не сможет лечь. В горизонтальном положении ее и без того затрудненное дыхание стало бы невозможным. Пришлось снимать кардиограмму сидя, немного отклонив бабулю на подставленные дочерью подушки. Монитор Альтона вывел картинку, которую можно было показывать студентам. Синусовая тахикардия с частотой сердечных сокращений сто десять в минуту. В первом основном отведении зубец S просел широко, в третьем Q ниспадал остро и глубоко. В этом же отведении Т-шка[118] была отрицательной[119]. Пленка соответствовала клинической картине.

– Вик, оно.

– Да я уж поняла, – без сомнения мы думали об одном и том же.

– Сатурация 90, давление 110/70, пока держит, – сообщила я результат осмотра.

– Давай быстро катетер. Елена Петровна, – доктор подвинулась ближе к больной, – у вас после травмы развился тромбоз, и сейчас из нижней конечности в сердце и легкие летят тромбы. Надо срочно в больницу.

– Да, и я вот почему-то тоже подумала, что тромб оторвался. Конечно, мы поедем, – за бабушку отвечала дочь. В данной ситуации было не принципиально. Счет шел на минуты. Пришлось помучаться с разрушающимися прямо под иглой венами, но после традиционной молитвы венозный доступ был установлен.

– Вы что-то кроворазжижающее принимаете? Ксарелто, эликвис, прадакса?

– Нет, отменили недавно, – еле слышно ответила женщина.

– Оно и неудивительно. Давайте тогда очень быстро одевайтесь. С собой паспорт, полис, телефон, зарядное устройство. Все украшения снимайте, поедете в кардиореанимацию. Юль, эноксапарин подкожно.

– Готово. Я за сидячкой и кислород прихвачу, – вернувшись на этаж с нехитрым скарбом, я увидела недовольное лицо врача.

– Склиф[120] дали, представляешь, далеко как. Довезти бы…

– Довезем, – почему я была так уверена? Наскоро облачив бабулю в маску, я открыла вентиль волшебного сосуда. Потихоньку перебрались на сидячую каталку. В дверях уже маячили двое рослых мужчин, приглашенных дочерью. Они же несли Елену Петровну, когда она ломала ногу.

В машине я переставила маску на аппарат ИВЛ, запитанный на кислородную магистраль. Маленький баллон еще пригодится. Зацепила на самоклеящиеся электроды щупальца монитора. Кажется, зубцы просели еще ниже. Сатурация поднялась до 95 процентов, но это с учетом того, что бабушка получала живительный газ. Я нажала на кнопку измерения давления.

– 70/40, Вик.

– Давай норадреналин потихоньку.

– Что-то мне совсем плохо, девочки, грудь болит очень.

– Потерпи, мой хороший, нам надо доехать. – Чаще всего подбадривать больных – моя задача. Но Вика, столь близкая мне горячим сердцем, – одна из тех редких врачей, работая с которыми, я действительно второй номер.

– Перемеряй давление, пожалуйста, – экран дефибриллятора Mindray сообщил нам те же самые цифры: 70/40.

– Ну хоть не хуже.

– Согласна. Прибавь нор[121]. Держись, бабуль!

Я добавила скорость, и шприцевой насос зажужжал иную, более настойчивую мелодию, а я решила молиться. Почему такое простое и практичное средство помощи редко приходит первой мыслью, а плетется за вереницей чисто механических активностей? Только в критической ситуации бывает наоборот. Мне нравится именно такой порядок вещей.

«Господи, пожалуйста, дай нам не просто доехать. Спаси и сохрани эту милую женщину. Мы не знаем твой план о ней, но, примеряя на себя, очень просим сохранить ее жизнь».

– Как самочувствие, Елена Петровна? – Вика то писала карту, то смотрела на бабушку.

– Так же, девочки.

– В нашем случае это хороший ответ. Что-то мы медленно едем, – я подняла голову на прозрачную часть дверного окна.

– Пробка.

– Серега! Твою мать, давай светомузыку включай, нам не до пробок.

Завыла сирена. Посмотрев на больную, я почувствовала в сердце теплый ветерок. Доедем. Однозначно доедем!

Приложила фонендоскоп к тяжело дышащей груди. Сердце билось галопом и будто готовилось сбросить разболтавшееся седло. Все как по книжке. Я снова нажала кнопку измерения АД.

– 120/70, – это была маленькая, пока осторожная победа.

– Ого, хорошо. Это радует. В общем, мы, кажется, уже приехали.

Я снова перецепила маску на маленький синий баллон.

– Как вы?

– Так же. Главное, что приехали.

Женщину быстро приняли в шоковом зале на первом этаже.

– Ух, слава Богу! – Вика была счастлива благополучному исходу. – Ну что, подвезешь меня?

– Ц-ц-ц, – я улыбнулась, приложила палец к губам, – надеюсь.

Через несколько смен мы с Викой зашли в электронную карту больной. Заключение КТ: массивная ТЭЛА. Далее – протокол операции: установка кава-фильтра.[122] И наконец, данные о переводе из реанимации в отделение.

– Проходите, пожалуйста. Вы на этой неделе уже третьи. Что-то у мамы приступы участились.

Небогатая квартира выглядела стильно. Кажется, многое здесь было сделано своими руками. Креативную атмосферу неприятно дополнял стойкий, вероятно, многолетний запах табака. Девушка пригласила нас в комнату с фотообоями макового поля. На высокой кровати сидела женщина, упираясь в матрас руками, словно пытаясь приподняться на них. Уже от двери выслушивались сухие свистящие и жужжащие хрипы ее легких. За диагнозом далеко ходить не пришлось. Привычный приступ бронхиальной астмы лежал на поверхности нозологической[123]акватории. И все же больную следовало осмотреть.

– Здравствуйте. Вы, наверное, знаете, что у нас на скорой помощи все начинается с кардиограммы. Освобождайте, пожалуйста, грудную клетку и рассказывайте, что случилось.

– А вы разве не слышите?

– Слышу, конечно. Но хочется узнать ваши жалобы и анамнез.

– Кх-х, – женщина кашляла скорее от негодования, чем от приступа. – Все как обычно. Ком стоит в груди, выдыхать сложно, все заложено. – Напарник раздал вайфай с рабочего планшета для передачи ЭКГ. А я уже мерила сатурацию.

– 94. Пульс 110. Вполне отвечает клинике. Температура не повышалась?

– Нет, – в беседу вмешалась девушка, открывшая дверь. – Мама как понервничает, у нее сразу начинается эта песня со свистом. Это всегда так было. Сколько я себя помню. Просто в последнее время она вообще из стресса не вылезает.

– Ясно, – сочувственно развела руками я. – Если, как вы сказали, у вас часто бывает скорая, вы, наверное, знаете, что эуфиллином мы больше не лечим. – Столь любимое астматиками снадобье убрали из наших клинических рекомендаций в связи с частыми осложнениями. Специалистов это не обрадовало, потому что на практике бронхолитик работал прекрасно. Только немного разгонял и без того высокий сердечный ритм хроников. Как и любой препарат, он требовал адекватной скорости введения и не более того. И все же эуфиллин не благословлялся.

– А у меня свой есть. Поставите? – Больная сложила полные ручки и сделала умоляющее лицо. Я в свою очередь посмотрела на Гену.

– Да, можно, – немногословный ответственный опустил глаза. В общем, и я была не против. – Но начнем с преднизолона, как полагается.

– Только у меня вены плохие. Надо через бабочку, – в просьбах женщины чувствовался опыт многолетнего введения препаратов.

– Не волнуйтесь, сейчас все сделаем.

Я осмотрела руки больной. Единственным пригодным местом введения была кисть. Затянулся жгут. Кулак без лишних команд заработал сжимающими движениями. Я никогда не считала себя большим специалистом по венам, но в экстренных ситуациях не помню за собой промахов. «Господи, помоги!» Непосредственно перед проколом я молюсь, и это безотказно работает. Только когда, отвлекаясь на разговоры, забываю призвать Того, Кто несет ответственность за все происходящее в мире и в частности на нашем вызове, могу промахнуться. «Господи, помоги». Похожая на леску, тонюсенькая бабочка залетела в вену.

– А вы где работаете, чем занимаетесь?

– О, я учитель старших классов. Русский язык, литература.

– Ого. У вас тяжелая работа, – я уважительно посмотрела на болезную. Определенно, и внешность ее, и интонации соответствовали профессии.

– Не тяжелее вашей, – женщина продолжала свистеть. Девяносто миллиграммов преднизолона сильно ситуацию не улучшили. Учителка ждала вожделенное лекарство. Оно было нужно не столько ее слипшимся бронхам, сколько спазмированной стрессом душе.

– О-о-о, пошел приход. – Смею предположить, что эуфиллин запретили к использованию именно потому, что страдающие астмой часто грешили, вызывая бригаду вне приступа, в поисках именно этих ощущений. – Прямо лучше дышать сразу.

– Это, конечно, радует. Скажите, а небулайзер совсем не помогает?

– Последнее время – совсем.

– Согласна, что с вашей работой невозможно не нервничать. Но все же вы, наверное, и сами видите связь между стрессом и приступами. То, что вы стали по три раза в неделю получать эуфиллин, – это очень нехорошая динамика.

– Понимаю. Но у меня еще вот… – женщина постучала по стене. – Мать. Ее етить. Она после инсульта. С ней в принципе общаться невозможно. Можно, я честно скажу? Она ебанутая. Она просто доводит меня. Издевается.

Когда люди, особенно близкие, говорят плохо друг о друге, во мне возмущается дух. В груди начинается неприятное жжение, и появляется огромное желание остановить это зло. Конечно, и я не ангел и могу ссориться с домашними и даже с больными на вызове. Но мне искренне физически больно, когда люди оскорбляют друг друга или считают виноватыми всех вокруг, но только не себя. Как много захотелось сказать этой женщине. Не поймет. Внутри загорелся неприятный темно-желтый свет. Твердыни в голове матерой училки, вероятно, было не пробить. Я и не стремилась.

– Вы меня сейчас осуждаете? – хрипы еще немного сохранялись, но уже не были слышны на расстоянии.

– Ни в коем разе. Я вам очень сочувствую и прекрасно вас понимаю, – это не было лукавством с моей стороны. Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить мысль и все же намекнуть больной, что причину всех расстройств и бед стоит поискать в себе, как внутри сработала аварийка. Красный свет преграждал путь словам. Я глубоко вздохнула и с неожиданной радостью сбросила воздух вместе с напряжением. Даже самое верное слово иногда бывает не к месту. Бог знал об этом и дал мне сигнал. Я не имею личной заинтересованности в том, чтобы кого-то лечить. Как в прямом, так и в переносном смысле. Просто стараюсь служить. И я не понаслышке знаю, что это значит – подчиняться. Больше ничего не хотелось сказать учительнице, живущей в креативной квартире. Но и дух более не возмущался во мне. Я приняла ее. Такой как есть.

Пульсоксиметр показывал насыщение 97 процентов. Пульсовое значение высвечивала точно такая же цифра. В легких выслушивались единичные сухие хрипы. Приступ купировался. Я улыбнулась. Гена взял ящик, и мы вышли. На душе было легко.

Дорогие, простите, но в нашей работе ни один вызов не обходится без рассмотрения вопроса физиологических отправлений. Этот – на памяти один из самых ярких.

В ту смену я работала вторым номером и была на расслабоне. Кстати, это ошибочная позиция. Второй должен быть начеку, зачастую больше первого. Наша полусуточная бригада в очередной раз уехала на дислокацию. Летом новомосковский регион был относительно спокоен, и к вечеру мы сделали только два вызова. Но обе понимали, что впереди третий. По-другому в нашей службе не бывает. Я почти покончила с одной из электронных книг, когда Светлане на планшет пришел вызов с поводом: «ЖКК. Черный стул».

Зайдя в бедно обставленную квартиру на десятом этаже, мы подтвердили диагноз с порога. Точнее с лестничной клетки. Специфический запах кишечного содержимого с немалой примесью крови ни с чем не перепутаешь. На полу в размазанной бесформенной луже фекалий лежала пожилая женщина и улыбалась.

– Дела… – Света, с присущим ей спокойствием, оценивала обстановку.

– Бывает, – пожала плечами я и брызнула в фарватер черной лужи изрядное количество перекиси водорода. Белая пена, вздымаясь, зашипела, намекая (хоть и не безоговорочно) на наличие крови в каловых массах.

– Давно лежите?

– Со вчерашнего вечера, девочки. У меня язва. Пять лет назад так же было со мной.

– А что же раньше не вызвали? Давление у вас 100/60, пульс 100, состояние уже начинает декомпенсироваться[125], – после измерения показателей я сразу же полезла в ящик за катетером. Нужно было делать транексам и капать. Вонь пробивалась даже через излюбленный мною респиратор, натянутый на нос еще на пороге.

– Я встать не могу, голова кружится сразу. Когда лежу – нормально. Вот и лежала, пока дочь не пришла, моя спасительница.

Войти в вену желалось побыстрее, но из-за обилия говна задача подобраться к бабушке невредимой оказалась не из простых. При измерении давления я уже имела неосторожность перепачкать манжету. В кисть колоть не хотелось, нужно было ставить зеленую кубиталку[126], ближе к центру[127]. Да и вен на задворках периферии не нашлось. Покряхтев, присаживаясь то с одной, то с другой стороны, результата не добилась. Пришлось встать на подложенные дочерью газеты, нависнув над больной, в позу полушпагата. В тот радостный момент, когда удалось найти подходящую вену и занять удобнее положение, между ног у меня послышался характерный хруст. Рвались штаны на перекрестке – в типичном месте. Мы с коллегой переглянулись, с трудом сдерживая смех.

– Вот, Света, а это называется – рвать жопу. К повторению трюк не рекомендуется.

Согласно характеристикам, в зеленый катетер можно вливать жидкости со скоростью 90 миллилитров в минуту. Действительно, 250 физы вошло в бабку (не люблю так говорить, но иногда проскакивает), жадно, за три минуты. Достаточное время для сбора остальных данных анамнеза.

– Девочки, мне бы в больницу.

– Да, конечно. Это даже не обсуждается. Только вас как-то надо переодеть и памперс, что ли, надеть?

– Сейчас все сделаю, – включилась дочь. Странно, что никому обычно не приходит в голову провести подобные мероприятия до нашего прибытия. С другой стороны, первозданная картина произошедшего, пусть по уши в кровавом говне, отражает истинную необходимость интенсивного лечения на догоспитальном этапе.

– Только вот я, боюсь, не дойду, – бабушка засмущалась.

– Конечно не дойдете, вам и нельзя. Сейчас носилки принесем. Нужно будет еще мужчин на помощь позвать.

– Нет-нет, у меня вот есть стул на колесиках, я лучше на нем поеду. Да и мужчин-то здесь днем с огнем не сыщешь.

– На самом деле, у нас есть сидячая каталка надежнее вашего стула.

– Нет, нет, пожалуйста, можно на стуле?

– Попробуем? – вопросительно посмотрела я на Свету. Пожимая плечами, девушка кивнула.

– Сначала попробуйте присесть. – Больная уже была более или менее отмыта, облачена в памперс и чувствовала себя лучше после терапии. Следующие 250 предполагалось влить в нее в машине. Бабушка с трудом присела на полу.

– Как вам? – я придерживала больную за локоть.

– Нормально, хорошо даже. – Женщина была крупной. С помощью шести рук она медленно взгромоздилась на стул. Доехав до входной двери, обнаружили препятствие в виде довольно высокого порога.

– Слушайте, надо за нашим креслом идти, на стуле здесь вас не протащим.

– Нет-нет, здесь только один порог, дальше все ровно. Пожалуйста, давайте на стульчике.

– Я думаю, это не очень безопасно. Что ж вам так этот стульчик дался?

– Меня на нем в прошлый раз возили, и все хорошо закончилось.

– Аргумент, конечно, но в тот раз, наверное, вас мужчины везли?

– Да. Старший был жив еще…

– Брат мой. Погиб в СВО, – пояснила дочь.

Мы со Светой одновременно глубоко вздохнули.

– Ладно, давайте попробуем.

Бабулька обрадовалась. Но когда мы поставили колесики вплотную к порогу и наклонили любимый предмет мебели, чтобы протащить через препятствие, как обычно делаем с нашей каталкой, стул сложился почти пополам, и наша бабка вместе с ним.

– Твою дивизию. Свет, держишь? – Она стояла спереди.

– Да, а ты?

– И я держу. Уважаемая дочь, боюсь, вам придется бежать за нашей каталкой и за подмогой. И побыстрее.

С трудом пролезая между нами, благо миниатюрная дочь выскочила в подъезд без лишних вопросов. Через две минуты, которые показались вечностью, она появилась на этаже с двумя таджиками. Один из них размахивал сложенной коляской, словно оранжевым флагом. Перегрузили. Спустили. Привезли в «Коммунарку»[128]. Давление 130/80, пульс 80. Повторно черного стула не было.

– Девочки, простите меня за все, пожалуйста. Нехорошо получилось. Надо было вам доверять. Вы такие добрые. Спасибо, что вошли в мое положение.

– Все нормально, моя хорошая, лечитесь, пожалуйста. Только, если что, в следующий раз на нашей каталке, ладно?

Бабулька закивала. На глазах появились слезы. Я совершенно точно знала, что, когда она говорила «вошли в мое положение», она имела в виду не столько лужу говна, сколько свою память о сыне, связанную со стульчиком.

Часто мы не понимаем людей. Нам кажутся дикими какие-то конкретные заморочки и стереотипы. Но, я думаю, львиной доле из них, если удается заглянуть человеку в душу, можно найти логическое объяснение.

– Жопу порвали – это полбеды. Хорошо хоть бабку не сломали, – смеялись мы в диспетчерской, сдавая смену.

Мало кто может себе представить, какая катастрофическая ситуация на московской скорой с автомобилями. Срок службы у крылатых каров составляет девять лет. Многие перехаживают его без должного обслуживания и ремонта и чувствуют себя отвратительно. Другие, преимущественно «газели», ломаются гораздо раньше предельного возраста, ремонтируются спустя рукава и, как следствие, снова подыхают. В общем, наш парк в плачевном состоянии.

На работе бригад это отражается не только снижением оперативных показателей. Нервы сотрудников СМП жестко страдают от постоянных перегрузов. Дело в том, что, если автомобиль сломался в пути таким образом, с которым не может справиться рулила, действия экипажа следующие. Водитель вызывает эвакуатор и убывает на рембазу с машиной. Медики вызывают боеспособную бригаду, которая берет спецнаряд и шуруповерт. Прибывшие на помощь откручивают и перегружают все дорогущее имущество сломавшихся и, как дрова, везут домой. Машины на ремонт уходят пустые. Оно, конечно, логично и, наверное, правильно. Но иногда получается так, что за сутки можно выхватить несколько кругов подобного ада. Когда утром заступила на 114-ю бригаду, не знала, что у меня их будет восемь.

Первый. Оказывается, минувшей ночью штатная машина этой бригады по какой-то причине была разгружена. Чуть позже выяснилось, что она на ремонте. Сегодня будем работать на резервной. Мы с Танюшкой пожали плечами. Попросили незнакомого водителя подогнать автомобиль ко входу и начали челночить. Я аккуратно прикрутила громоздкий аппарат ИВЛ, кварцевую лампу и дефибриллятор. Разложила и одновременно проверила имущество. Мы сделали несколько вызовов без заезда и уже мечтали об обеде, когда навигатор сигнализировал приглашение на генеральную мойку на соседнюю подстанцию.

Второй. Прибыв на водные процедуры, автомобиль снова разгрузили. Полностью. Его моют только в первозданном состоянии. Не спорю, это правильно. Средних лет круглая таджичка охала и держалась за спину, но свою работу выполнила хорошо.

Третий. Загрузили все в чистую машину. Прикрутили по местам оборудование. Поехали на обед. По пути на следующий за недолгой трапезой вызов вырубилась мигалка. Работать на линии без специальных сигналов запрещено. Отзвонились на регион, у нас забрали вызов.

Доехали до подстанции. Разгрузились в комнату имущества, потому что свободных машин, на которых можно было работать, не нашлось. Это был четвертый раз. Несколько часов находились в состоянии «недодачи». Бригада не работала.

Пятый и незамедлительно шестой разы настигли нас ближе к ночи. Разгрузили одну из окончивших работать полусуточную машину. Загрузились в нее. Ночью у старой «газели» отказало сцепление. Эвакуатор.

Седьмая разгрузка. На этот раз в спасительную машину коллег. По прибытии на подстанцию – разгрузка в комнату имущества. Больше машин нет. Ночная недодача. Поспали немного, пока братья самоотверженно окучивали регион в составе «-1 бригада». Когда утром пришел с ремонта штатный «форд», мы чуть не плакали. Неужели опять загружать? Благо новая смена, зная историю наших похождений, категорически запретила участвовать в процессе.

Иногда кругов ада с перегрузами может быть и больше. В ходе перекидывания вещей дорогая электроника, текстиль и пластик приходят в непригодное состояние, часто теряются с концами. Платим за все это из своего кармана. Слов нет, одни маты…

– А я говорю тебе, профсоюз московской скорой не дееспособен! Я была профоргом в своем городе, и у нас эта организация действительно людям помогала.

– Тань, хватит, пожалуйста. Ты понимаешь, что я воспринимаю ваши наезды на профсоюз как личное оскорбление. Если можешь посоветовать что-то по делу, валяй. Я с удовольствием выслушаю и приму к сведению. Но от того, что вы все бесконечно хаете тех, кто как минимум проводит ваш любимый турслет, ситуация в лучшую сторону не изменится.

– 119, вызов, 119, – голос диспетчера, отталкивающийся от динамика селектора, эхом прервал нашу перепалку.

– Сорок лет, живот болит, в Капотне, – пока мы шли в машину, задача прилетела на планшет вслед за голосовым призывом. Я негодовала. Точнее сказать, злилась. С тех пор как вышло так, что я приняла нештатно-общественную должность профгрупорга подстанции, Таня была далеко не единственной, от кого пришлось выслушивать, мягко говоря, неприятные вещи о профсоюзе. В лифт зашли молча. Я знала, что следует оставить отвратительную дискуссию и сосредоточиться на работе. «Господи, дай мне сил и спокойствия».

На девятом этаже дверь в нужную квартиру представилась деревянно-обшарпанной. Внутри было на удивление чисто, но каждую из трех комнат наполняло большое количество спальных мест. По жесту поджарого мужчины мы прошли в дальнее помещение. Без лишних объяснений я сделала вывод, что квартира работает хостелом для рабочих МНПЗ[129], часто приезжих, и вахтовых.

– Что случилось, рассказывайте.

– Живот болит и третий день стула нет. Но я и не ем толком ничего, аппетита нет.

– Где именно болит живот, выше пупка?

– Нет, вот здесь, – больной показывал на область в самом низу живота справа. Обычно мужчин в этом месте тревожат движущиеся из почек камни.

– Понятно, ноги согните в коленях, пожалуйста, и пока уберите подушку.

– Здесь больно? – я начала пальпацию с небеспокоющей стороны, слева.

– Нет. Аа-а-ай, – когда поднялась вверх в эпигастрию[130], больной поморщился от боли. Живот был действительно напряжен. Незначительно, но определенно. В связи с болью в эпигастрии отвлеклись на ЭКГ[131]. Без патологии. При ректальном осмотре норм. Температура 37,2. Таня сидела у входа и задумчиво наблюдала за моими действиями.

– Так. Давайте еще раз. Тошноты, рвоты не было? По животу не получали, не падали? Раньше так никогда не болело?

– Нет.

– Аппендицит не вырезали?

– Нет, нет.

– Так больно? – я натянула на живот майку и штрихообразными движениями несколько раз провела рукой сверху вниз.

– Чувствительно.

– Повернитесь на левый бок, ноги к животу. Так. Что-то меняется?

– Не могу сказать, что больно, неприятно.

– Хорошо. Теперь спиной ко мне.

– А-а-а, вот так больно, – мужчина среагировал на поколачивания по правой поясничной области.

– Как мочитесь? Не затруднено, не болезненно? – пошла дифференциальная диагностика аппендицита и почечной колики.

– Нормально абсолютно, как обычно.

– Так… Скажите, а было такое, что живот болел вот здесь сверху, по центру, а потом боль вправо ушла?

– Сложно сказать. У меня после того, как вы потрогали, уже везде болит.

– Окей. Давайте крайний симптом посмотрим и больше не будем вас мучить. Нужно встать на носочки. Да, вот так. Чуть дальше от кровати отойдите, пожалуйста. И теперь надо весь вес своего тела как бы на пяточки уронить, – я продемонстрировала движение, и больной повторил.

– Ух ты… – а дальше мужчина смачно выругался, – простите. Больно очень.

Я посмотрела на рыжую красавицу Татьяну. От брани по поводу профсоюза не осталось и следа. Наши чуйки сплелись воедино, и без лишних обсуждений мы приняли решение о госпитализации больного с редко подтверждающимся диагнозом «острый аппендицит».

– Слушайте, больно очень, сил нет. Может, укол какой?

– Нельзя! – в один голос выпалили мы с рыжей. – Клиническую картину сломаете.

– Кстати, вы обезболивающее не принимали до нас?

– Нурофен ночью. – Мы переглянулись еще раз. Та самая картина на фоне обезбола уже смотрелась как сквозь тусклое стекло[132].

– Как же больно, – мужчина то присаживался на колени, то ходил из угла в угол. Беспокойное поведение, характерное для почечной колики.

– Может, вторым диагнозом? – Танька посмотрела на меня в поисках одобрения.

– Я бы так и сделала. ХЗ, что здесь на самом деле.

Когда ответственная по бригаде запрашивала место, а я, размахивая руками, объясняла мучающемуся, как опасно сейчас применять обезболивание, в комнате нарисовалась группа поддержки. Один из двух высоких мужчин смерил меня оценивающим взглядом и промурчал:

– Вы прекрасны.

– Спасибо, конечно, – я нахмурилась. В такие моменты стараюсь быть твердой, чтобы не провоцировать мужчин, не давать повод. – Но нам помощь нужна. Проводите его вниз?

– Конечно.

– Замечательно, тогда вперед.

В машине больной продолжал метаться.

– Точно почки.

– Точно, да не точно. Сейчас приедем, пусть разбираются.

– Аппендицит, значит? Уверены? – в приемном отделении крупный хирург восточного происхождения насупил широкие брови.

– Не уверены, но похоже, – снова в один голос заметили мы с Татьяной.

– Думаю, урологам достанется, – констатировал богатырь и ушел.

По традиции на следующей же смене я написала больному на предварительно сохраненный номер телефона. Через час пришел ответ: «Здравствуйте. Аппендицит. Прооперировали. Спасибо вам большое».

– Йе-е-ес! – когда рассказала Танюшке, мы по-братски «дали пять» друг другу. – Вот что значит бригада. А на счет профсоюза, Юль, не обижайся. Я тебе накидаю идей. Только сразу меня не бей, пожалуйста.

Аппендицит – это заболевание-хамелеон. Он проявляется очень разнообразной клиникой. Боль может быть даже слева, при соответствующем анатомическом расположении. Развивается и созревает негодник от нескольких часов до нескольких недель. Иногда прячется от УЗИ и удивляет хирургов при непосредственной встрече. С другой стороны, не очень объективно любую, зачастую функциональную боль в животе принимать за аппендицит. Золотую середину верности догоспитальной диагностики может вывести только внутренний навигатор. Голос совести, помноженный на глубокую интуицию.

– Констатация. Самое простое, – подмигнул Виталик и прыгнул в кабину. Я промолчала. Сообщать родственникам окончательный вердикт не всегда просто.

– Здравствуйте, – в дверях грустно улыбнулась средних лет женщина. В ближайшей из трех открывающихся из коридора комнат на кровати лежала пожилая женщина. Точнее, ее тело. Абсолютно белое и невозмутимое лицо будто разгладилось от морщин, в последний раз расслабив мышцы. Когда скоропомощник заходит в комнату, он уже точно знает, категорически чувствует одно из трех состояний души: в теле, вне тела и пограничное.

Без сомнения, бабушка была мертва. Об этом свидетельствовала не только чуйка, но и положительный симптом Белоглазова[133]. Но трупного окоченения не наблюдалось, значит, с момента смерти прошло менее двух часов. Я накинула на конечности электроды основных отведений. Прямая линия. Этот результат необходимо приложить к карте и, как и все кардиограммы, передать на кардиопульт. Готово. Пока Виталик отзванивался в отдел перевозки и в полицию, я беседовала с близкими. Положение души Валентины Николаевны было ясно им еще до прибытия СМП, что облегчало ситуацию.

– Чем она хронически болела? – спросила я не столько для протокола, сколько из интереса.

– Да так, ничем особо. Давление. На сердце никогда не жаловалась. И вообще не обследовалась. Возраст уже, конечно, восемьдесят девять. Сил у нее последнее время было мало совсем.

– Понимаю, – покачав головой, я вспомнила свою бабушку. До ста лет она не дотянула всего четыре месяца. Под конец бабули хватало только на улыбку.

– Вот бланк. Приедет полиция и тоже протокол составит. Эти бумаги службе перевозки отдадите вместе с телом, – Виталик отдал документы родственникам. Хотелось поддержать дочь умершей, но слов не находилось. Я встала со стула и обняла ее. Это самый лучший способ.

– Тетя доктор, это вам, – когда мы разомкнулись, из-за маминой юбки появилась милая девочка лет пяти с нежными чертами лица. Она протянула мне мягкую игрушку-брелок в виде зайчика.

– Ой, солнышко, спасибо большое… – от такой неожиданности я немного растерялась. Ведь мы даже ничем не помогли в этом доме.

– Это чтобы у вас на работе больше никогда никто не умирал.

– Ты очень мудрая девочка. Спасибо тебе большое. Дай Бог, чтобы так и было, как ты говоришь.

Красный зайка с оранжевыми ушами скрылся в недрах жилетки. Около года я носила его с собой, не выкладывая, благо мелкий. Несколько раз, молясь, сжимала игрушку в кармане не вытаскивая, когда, проведя все интенсивные мероприятия, спешила довезти в стационар тяжелых больных. В один из дней уходящего лета плюшевый зверь также был со мной.

– Детский сад, травма ноги, кровотечение, – Даша сообщила повод к вызову.

У главного входа встречали перепуганные воспитатели:

– Она так поранилась сильно, страшно смотреть, девочки. Кровь вроде больше не течет, но рана большая. – Мы с коллегой переглянулись, понимая, что за такой подводкой может скрываться как ссадина, так и глубокая рана с массивным кровотечением. В медкабинете на кушетке на боку лежала девочка лет пяти с большим количеством бумажных салфеток, приложенных к бедру. Окровавленную пирамиду увенчивал круглый пузырь со льдом. Завидев бригаду, малышка заплакала.

– Тихо-тихо, солнышко. Покажи, пожалуйста, что у тебя там. Я только одним глазком взгляну.

– Нет, нет, мне стра-а-ашно, я не покажу-у-у, – девочка заливалась. Несколько раз в таких ситуациях я пыталась брать детей силой. Выходило жестко. Но уговаривать не было времени. Я прислушалась к внутреннему навигатору. На дисплее сердца появился залежавшийся в кармане зайчик.

– Смотри, кто к нам в гости пришел? Зайка. Он очень хочет полечить нашу Олесю. Покажем ему ножку?

– Ему – да, а вам нет. – Что ж, такой компромисс меня вполне устроил. Я подняла запотевший резиновый пузырь и салфетки. На наружной поверхности бедра в самой середине красовалась рана. Глубокая. Все слои кожи были разорваны, а точнее, разрезаны ровной линией. Из раны торчали желтые грозди подкожно-жировой клетчатки. Активного кровотечения действительно не наблюдалось. В целом неприятная, но поправимая ситуация. Надо было шить.

– Обо что это она так?

– Бегала и об угол игрушечной раковины порезалась. – Мы с напарницей снова переглянулись. Настроения читать лекции по поводу небезопасности подобных предметов не было. Напрашивается также вопрос, куда смотрят производители таких «игрушек».

– Родители придут?

– Да, папа на подходе. – В тот самый момент на пороге появился импозантный мужчина в костюме. Легок на помине. Пока Дарья объясняла предку необходимость попасть в больницу и зашить рану в стерильных условиях, я бинтовала бедро.

– Не хочу ши-и-ить, – Олеся вновь заплакала услышав, как в разговоре решается ее судьба.

– Это очень быстро, не больно совсем. Посмотри на нашего зайку. У него, видишь, и лапки пришиты, и на шее шовчик. А видишь, как он улыбается. – Девочка кивнула. – Ему не больно совсем. И Олеся справится. Правда?

– Да. А зайчик будет со мной?

– Конечно, он теперь твой, – не раздумывая, я отдала игрушку ребенку. Похоже, предназначение косого на этом свете было велико. Из кармана жилетки он стартанул на выполнение очередного прекрасного дела.

– У него ушки красивые.

– Ты знаешь, он не только красивый, но еще очень смелый и добрый.

Запросили стационар. Дали НДХиТ[134]. На мой взгляд, лучшая детская больница. Пока папа на дальнем кресле увлеченно нажимал кнопки ноутбука, Олеся гладила зайку.

– Он всегда теперь со мной будет. С ним не страшно.

– Точно, – засмеялась я, вспоминая, как вместе с зайцем молилась в трудных ситуациях.

– Хотя, если кто-то еще ножку поранит, я могу отдать. Потому что он лечит и помогает.

– Ты моя умничка. Знаешь, мне ведь тоже он достался от девочки, такой же милой, как ты. Я была у них на вызове в прошлом году, она мне подарила.

– Ого, то есть он самый настоящий доктор? Он с вами на все вызовы ездил? Вам не жалко с ним расставаться?

Я задумалась и горизонтально закивала головой:

– Нет. Его предназначение – добрые дела. Нельзя его этого лишать.

– Я тогда тоже его отдам кому-то, кому плохо, чтобы он не скучал. Правильно?

– Конечно, – мы вместе улыбнулись. Я погладила Олесю по волосам, восхищаясь душевной красотой девочки и жизненным путем простой мягкой игрушки.

– Смотрите, как распогодилось. Не ноябрь, а настоящая весна. – Мягкие лучи солнца бесцеремонно ломились в «мерседес», приглашая бригаду на пикник вместо назначенного вызова.

– Надо больничный брать, – усмехнулся Леха, выруливая на бульвар. Он делал это быстро, безопасно и с профессиональной легкостью. Но от слов водителя я внутренне напряглась. Не понаслышке мне было известно, что как только лукавишь в этих вопросах, сразу цепляешь именно ту хворь, что прописана в бюллетене. Из-за уважения к Алексею промолчала.

– Так бери, что тебе мешает? – моя коллега, сидевшая в кабине, поддержала разговор. Катя сегодня была ответственная по бригаде и хранила в накладных карманах синих брюк пресловутые оранжевые коробочки с наркотиками.

– Не. Я лучше до Нового года потерплю. У меня планы, – Лешка улыбнулся и свернул во двор.

Вызывала мама к девочке шести лет с поводом «болит живот». При осмотре клиническая картина больше напоминала банальную ОРВИ. У детей она часто сопровождается забастовкой в желудочно-кишечном тракте. Успокоив маму и проведя нехитрую терапию, мы спустились к машине. Солнце продолжало ласкать освободившиеся от листьев деревья. В кабине играло «Наше радио», настроенное по обоюдному согласию с Лешкой еще летом.

– Клик, – щелкнул ремень безопасности. После майской аварии на одной из подстанций, когда непристегнутый фельдшер вылетел из машины и погиб на месте, у меня выработался условный рефлекс. Также, когда в салоне не было больного, я стала садиться на самое надежное кресло. Первое из двух, что справа по ходу движения.

Раздвижное окошко между кабиной и салоном было открыто, и я бесцельно глядела в него, мусоля насущные мысли. Несколько недель назад мы в очередной раз жестко повздорили с матушкой Лилией, и после этого я не ходила в храм. Да, вы не ослышались. Мы разругались вдрызг. Нет ничего хуже столкновения гордынь верующих людей. Оба в этот момент слепы и глухи к Богу. «Господи, пожалуйста, помоги простить ее. Это надо мне. Я понимаю, что нужно сделать выводы и идти дальше, но я не могу. Обида поймала меня в сеть и не отпускает. Господи, пожалуйста, помоги преодолеть. Дай освободиться от этих цепей…»

Размышления прервали визг тормозов и мат водителя. В окошке прямо передо мной показался белый, выскочивший откуда ни возьмись кроссовер. Было очевидно, что на дороге происходит какая-то нездоровая канитель, которую я не успела толком оценить. В ту же секунду все мое физическое, душевное и духовное существо взорвал глухой удар. Картинка происходящего врезалась в память в раскадрованном, как в замедленном кино, состоянии.

Я медленно лечу вперед, касаюсь головой разделительной белой стенки, но не ударяюсь. Грудь схватывает клещами ремня, не оставляя возможности дыхания, хотя хочется делать это необычайно глубоко и часто именно сейчас. За грудью дергает живот, который издает позыв непривычной болезненной тошноты. В глазах, набегая одно на другое, толпятся серые пятна, и я вижу через них только силуэты. Как сквозь тусклое стекло. И все же я жива. И я в сознании, хотя и несколько спутанном. «Ремень спас. Если бы не он, моя башка сейчас была бы…»

– А-а-аф… Аа-а-ар… – Разбивая вполне позитивные мысли, в мозг впились стоны коллег. «О Господи…» – Я отстегнулась и постаралась принять вертикальное положение.

– Катька! – Через окошко просматривалась размытая фигура сидевшей впереди женщины.

– Юля, я умираю!

– Нет! Подожди! Звони! – говорить было еще тяжелее, чем дышать. – Звони в диспетчерскую! Лешка! – Водитель стенал, закатив глаза, и, казалось, это агония, с которой уже ничего нельзя сделать. Но сердце-навигатор встревоженно сигналило, что это не так. Нужна помощь.

– 84-я слушает. – Не помню, как я сделала звонок. В архиве вызовов он прошел в 14:16.

– Таня, это 124-я бригада. Мы в ДТП попали. Все трое пострадали, я самая легкая. Пожалуйста… Пришли нам кого-нибудь.

– О, Боже! Вы где хоть находитесь? – Я затруднялась ответить и назвала адрес не с первого раза.

Не знаю, как это свершилось так быстро, но в следующую же минуту дверь-купе задребезжала и, освободившись от клина, открылась. Сквозь серые пятна перед глазами предстала синяя жилетка Ваньки, водителя из бригады филиала[135]. Как выяснилось позже, они ехали мимо. Господи! Как же это было нужно нам. Бриллиантовые минуты[136].

– Юль, ты как? – Ванька помог выбраться и довел до филиальской машины.

– Пойдет, спасибо. Там Катька, Леха… – дышать было по-прежнему тяжело. Иван понял с полуслова.

«Господи-господи-господи… Ты не оставишь нас, я знаю…» Легкая, как перышко, неосознанная молитва, отрываясь, улетала вдаль, создавая впечатление, что душа исходит из тела. «Нет. Я не могу просто сидеть. Господи, помоги». Навалившись на что-то темное, я вышла из машины. Опорой оказался армянин с встревоженным лицом.

– Чэм могу помочь?

– Проводи меня, дружище, пожалуйста. Мне надо коллегам помочь.

– Конэчно, давайте, держитесь за меня.

Картинка в фокусе зрения по-прежнему тускнела из-под серых пятен, но я будто привыкла.

– Катя! – Я увидела, как ее подкатили все к той же филиальской машине.

– Юля, мне кажется, я умираю.

– Нет! Не говори так! У тебя дочь! – пыталась подбодрить я, но речь становилась какой-то вязкой. Захотелось пить. «Удар в живот, боль, жажда и, судя по всему, заваливающееся давление…» С ужасом я обнаружила у себя все признаки внутреннего кровотечения. От мысли стало жутко и захотелось отключиться прямо сейчас, чтобы просто не думать об этом. Но нет. «Хватит жалеть себя. Там люди, которым гораздо хуже, чем мне. Лешка…»

– Как тебя зовут? – сделав несколько глубоких вдохов, спросила я поводыря.

– Армэн.

– Юля. Давай веди меня к нашей машине.

Путь был недолгим. О чудо, но пятна рассеивались, и я увидела Любку. На бригаде филиала сегодня работала именно она, хотя была линейным фельдшером.

– Юля, Юля, мне нужен фентанил! У меня ведь только один. Ему больно! – Опытнейший фельдшер, она сильно переживала. По нашим инструкциям, ответственный первой бригады, прибывшей на место ЧС, является руководителем работ и несет ответственность за все происходящее с пострадавшими. А тут еще и свои… Это действительно страшно.

– Не волнуйся, дорогая. Сейчас все будет хорошо. Я найду фентанил. – Леха тяжело дышал и метался. Если бы он не был зажат в автомобиле, он бы сейчас просто катался по асфальту от боли.

– Армэн, пошли туда, – я указала в сторону каталки, где лежала Катюшка.

– Катя, солнце, я возьму у тебя наркотики. Лехе надо. Хорошо?

– Да… – очень тихо ответила она. Я понимала, что ей было просто больно разговаривать.

Открыв заветную коробочку, я обомлела. Ампулы были разбиты. «Нет! Господи, не может быть. Должна же быть хоть одна целая, пожалуйста… Есть!»

– Армен, пойдем обратно! – Почти не чувствуя боли, с помощью мужчины я перемещалась между машинами. – Любаш, держи. Давай. Набирай.

– Спасибо. Физраствор давай! Нужна вторая бутылка! – Вот такая Любовь Михайловна мне нравилась гораздо больше. Она подавила волнение и была вся в работе. – Надо вторую вену ставить.

Салон подвергся множественным повреждениям, но контейнер с растворами оказался цел. Чтобы достать его, предстояло забраться внутрь, но из-за предательски усиливающейся боли в животе я не смогла.

– Армэн, лезь в салон. – Без лишних вопросов мужчина повиновался. – Доставай вот ту синюю сумку, видишь? – Контейнер оказался передо мной, и я тут же передала вытащенную бутылку Любе.

– Спасибо. Юль, я думаю, здесь кетамин надо делать. – Это было сложное, но верное решение. При такой травме короткое действие фентанила нецелесообразно. Но при использовании кетамина нужно быть готовым к интубации трахеи или другой герметизации дыхательных путей. Впрочем, это рабочий момент, но когда речь идет о своих…

– После фентанила? Не знаю, дорогая. Я сейчас плохой советчик. – Новая популяция серых пятен атаковала поле зрения, лишая меня любимой способности принимать решения.

– Да ты бледная вся, – Михайловна нахмурилась. – Иди отсюда. Прошу тебя. Мне нельзя сейчас на тебя отвлекаться. – И снова она была права. Любашка. Она, как ангел, влетела в эту страшную обстановку на Ванькином крыле. Я не стала спорить. Армена уже не было рядом. Но к этому моменту на место прибыло еще несколько бригад, и кто-то из коллег подхватил меня крепкими руками.

– Померяйте ей давление, – послышался голос нашего врача Людмилы.

– Спасибо, Семеновна. Хорошая идея, – пыталась улыбаться я, передавая ей оранжевую коробочку. – Вот все, что осталось от наркотиков. Одну ампулу мы сделали, остальные в крошево. Вторая коробка у Кати в кармане.

– 110/70.

– Это же мое родное, прекрасно! Значит, прорвемся. Спасибо, коллеги.

– Давайте я девочку возьму, – незнакомый добрый голос, похоже, имел в виду меня. Эта бригада единственная из прибывших была с другой подстанции. Я послушно взгромоздилась на каталку и постепенно начала осознавать, что у меня болит все. Каждая клеточка тела. Высокоэнергетическая травма предусматривает перегрузки и некий общий ушиб, но испытывать это на себе было страшновато. «Господи, только бы в животе было все в порядке. Как же не хочется операции. Но если понадобится, дай мне силы все претерпеть. Я Тебе еще пригожусь…»

– Меня зовут Лена, а тебя как, красавица?

– Очень приятно, Юля.

– Как самочувствие? Обезболиваться будем?

– Слушай, Лен, давай пока не надо. В случае необходимости.

– Хорошо. Тогда просто катетер поставлю и капельницу.

– Во, это будет здорово, а то пить хочется.

– Нельзя, ты же знаешь.

– Знаю, блин… – Капельки заскользили в прозрачной колбочке системы для внутривенного введения, меня пристегнули и приподняли головной конец каталки.

– Трогай! – махнула рукой коллега, и мы начали движение.

– Спасибо, Лен. Так намного удобнее, – я давно знала, что простые вещи неимоверно важны для больного. И теперь мне предстояло испытать это на себе. Э-э-эх…

Ты станешь от этого только сильнее. Теплый, такой желанный глас Божий заполнил пространство за грудиной. «Господи! Пожалуйста, помоги Лешке, ему больше всех досталось». Вместо ответа я услышала знакомый с первых нот звук рассекающих небо лопастей. В качестве баса в симфонии спасения выступал урчащий двигатель вертолета. Ура! Это за Лешкой… Господи, слава Тебе…

– Мам, привет. Ты не волнуйся, пожалуйста. Мы тут в небольшую аварию попали на работе. Сейчас нас быстренько в Склифе проверят и отпустят, – я старалась говорить бодро и непринужденно. – Ты только помолись за нас, пожалуйста. Молитва матери со дна моря поднимает. – Иногда я просила маму молиться за меня, будто забывая о ее мировоззрении. Не то чтобы я делала это специально, чтобы приблизить родного человека к Богу. Скорее, действовала из соображений необходимости.

– Хорошо. Держись!

– Все вообще отлично, мам, не волнуйся, – я положила трубку и подумала, что, даже если на самом деле «не отлично», это будет для нее меньшим ударом, чем все и сразу.

– Мне правда не больно, коллеги. Давайте УЗИ, КТ и домой, пожалуйста. Я отлично себя чувствую.

– Ишь ты какая. Сутки под наблюдением! – Над каталкой склонилось не меньше десяти человек персонала Склифа. Непривычно было выступать в роли больного, и я покорно промолчала, понимая, что все будет зависеть от результатов обследования. На УЗИ оказалось чисто. И это означало, что сильного криминала нет. О счастье! Теперь надежда на КТ. Данная процедура предстояла мне впервые в жизни, не считая КТ легких, которое проводилось по другому принципу.

– Поставлю тебе катетер, – улыбнулся медбрат примерно моего возраста.

– Так у меня ж есть…

– Этот тонкий слишком, для контрастного вещества нужен минимум розовый. – Действительно. Но почему я раньше не думала об этом? Например, я часто шла по принципу наименьшего сопротивления и больным с подозрением на инфаркт, которым показана коронарография, ставила точно такой же, тонкий синий катетер, что установила мне Лена. Есть над чем задуматься.

– Сейчас может стать жарко и появится жжение в животе, не пугайтесь. Разговаривать и двигаться нежелательно.

– Принято, спасибо. – Так не хотелось выглядеть трусихой или капризулей перед коллегами, помня о том, что подобное поведение раздражает медиков и мешает работать. Но результатов КТ я реально боялась. Оставалось только одно – молиться. Как и всегда.

«Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешную. Пусть они увидят сейчас все, что Ты благословишь. И пусть не заметят то, что несущественно для Тебя. Я верю Тебе. Я люблю Тебя. С Тобой на все согласна». Стол двинулся с места и несколько раз медленно прокатил меня туда-обратно через круглый сканер. Последний издавал какой-то искрящийся звук, напоминая атомный реактор. «Господи Иисусе Христе Сыне Божий. Тебе было гораздо хуже на кресте. Поэтому я все претерплю. Готова к любому результату, и, если понадобится операция, я не буду унывать, ведь Ты со мной».

Стол остановился, и мой живот оказался в проекции «реактора». Как нить игольное ушко, тело пронизывало сканер, и я увидела, что он состоит из нескольких окружностей, похожих на круговую радугу. Самая маленькая внутренняя окружность постепенно начала наворачивать круги вокруг живота. «Вероятно, это и есть послойное сканирование. Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешную». Окружность вращалась все быстрее. В животе стало отвратительно жарко. «Наверное, при введении магнезии больные испытывают что-то подобное. Кроме наших постоянных клиентов, которых ничем не возьмешь». Я внутренне усмехнулась. «Господи, люблю свою работу, пожалуйста, дай мне вернуться к ней. Мне казалось, что я достаточно внимательна и добра к людям, но теперь я вижу много нюансов, которые оказались доступны только „по ту сторону баррикад“. Господи, спасибо Тебе за этот урок. Я нисколько не жалею о нем». На мгновение сердце исполнилось счастьем. Но мозг разрядил его молнией мысли о Лехе. «Его сейчас, должно быть, оперируют». Когда меня завозили через шоковой зал, видела, как Лехину одежду описывали на инкассации. Вертолет прилетел сюда гораздо раньше, чем мы добрались по пробкам. «Господи! Он ведь, как Ты на кресте, принял весь удар на себя. Пожалуйста, Господи Иисусе Христе, вытащи его. Он классный водитель и ни в чем не виноват. Я предстою за него перед Тобой, Господи…»

Кручение постепенно сошло на нет. «Реактор» замолчал, и стол выкатил меня из сканера.

– Немного свободной жидкости в брюшной полости – не критично, киста левого яичника вроде не рванула. Брыжейка какая-то вся тяжистая. Что еще?.. – доктор на мгновение задумался. После интерпретации снимков он пришел в реанимацию, где я с нетерпением ждала приговора. – В общем, страшного ничего, но давайте ночь понаблюдаем, ладно?

– У меня дочь одна дома. – Ты же только что обещала, что будешь слушаться. Наверное, один Бог может терпеть мой отвратительный характер.

– А мы вам телефон дадим по блату[137], – подмигнул доктор. – Будете на связи с ребенком.

– Уговорили, – неподдельно улыбнулась я. – Спасибо вам и слава Богу за все.

– Вот, держи, милочка. Как просила, – санитарка реанимации принесла из сейфа мой мобильник и внешний аккумулятор. – «Вот я бестолочь. Попросила телефон, батарею, а про провод не сказала. Что ж, сама виновата, придется экономить заряд». – Но я подумала, что тебе понадобится еще это, – женщина вложила мне в руки провод и наушники. Вы понимаете? Она не просто бездумно сделала, что ей сказали. Она поставила себя на место больного. Это растрогало буквально до слез.

– Святой человек! Огромное спасибо! Дай вам Бог здоровья! – Надо же, даже наушники. Тогда я не знала, что именно они помогут заснуть в никогда не гасящей свет реанимации.

Позже выяснилось, что у меня еще сломано первое[138] ребро слева. То самое, которое под ключицей. Об этом и забыл сказать улыбчивый доктор, который разрешил телефон. Но я не возмущалась. У него было еще много гораздо более тяжелых больных, чем я. Одним из них являлся наш Лешка.

«Господи, как он там? Не оставь его, пожалуйста. Держи его за руку, Господи». Под ложечкой засосало. Это редкое чувство я знала и понимала. Нужна поддержка. Недолго думая, я позвонила Ирине, дорогой подруге из храма, попросила за нас молиться. Мысленно вернулась в сегодняшнее утро. В свои переживания и обиды. Какой же ничтожной показалась мне ситуация, которая несколько часов назад высасывала мои силы и тянула в пучину печали. Как же мне хотелось в храм, увидеть родные лица, молиться и петь! Ведь я могла бы больше никогда их не увидеть и не произнести ни слова, не то что стоять вместе в молитвенном строю. «Спасибо Тебе, Господи, за все».

Немного переведя дух, я открыла входящие сообщения. Оказывается, наше ДТП попало на камеру регистратора и видео уже гуляло в сети, как и сама новость об аварии со скорой. Пересмотрев кадры «снаружи», я еще раз прокрутила в памяти события, которые видела изнутри. Жесть…

Спустя примерно пять часов привезли Лешку. Собрали по кусочкам. Но он был цел и от него веяло жизнью. «Господи. Как же Ты любишь нас. Как же любишь…» Слезы радости умыли уставшее лицо.

Через несколько коек от меня лежала Катюшка. У нее тоже была тупая травма живота от ремня, небольшое сотрясение мозга и гематома голени. Серьезных повреждений не обнаружили. Похоже, мы родились в рубашках.

На следующий день Лешка пришел в сознание, а нас с Катькой перевели в отделение. Я сразу же написала отказ от стационарного лечения. И начала радостно ходить по палате, подчеркивая свое неплохое самочувствие. Разбирая принесенные со склада вещи, подняла левую руку и услышала громкий хруст. Изнутри создалось такое впечатление, что мое ребро разложилось на атомы. Стало очень страшно: как бы оно не повредило жизненно важные органы. Толпа предательских серых пятен с радостью выскочила на арену взора. «Надеюсь, это просто вегетативная реакция, Господи, ведь правда?» Не надо хорохориться. «Да, Господи, но ныть и делать вид что я „самый тяжелый больной в мире человек“[139] мне тоже не по душе». Узкий путь, тесные врата[140]. «Да, Господи, я понимаю, во всем нужен баланс». Еще один урок был немедленно усвоен.

– Девчонки, обед! – опережая гремящую тележку, полная женщина в белом колпаке появилась на пороге палаты. – После того как хрустнуло сломанное ребро, я боялась поднимать даже правую руку и с грустью смотрела на вермишелевый суп.

– Юль, давай покормлю, – Катька подошла ко мне и схватилась за тарелку.

– Еще не хватало! Сейчас придумаю что-нибудь. – Опять хорохоришься. Учись принимать помощь с радостью и благодарностью, когда она действительно нужна.

– Давай, сказала! – Катюшка безапелляционно улыбнулась, и палата наполнилась схлебыванием с редкими перерывами на тихий хохот.

– А-ай, смеяться больно… – почти в один голос лепетали мы с коллегой, быстро покончив с пресным, начисто лишенным соли больничным супом.

– Божественно! – констатировала я. – Спасибо тебе, солнышко. Век не забуду. – На душе стало тепло и спокойно. Какое счастье, что люди есть друг у друга и мы не одиноки в этом мире.

Странно было находиться в палате в васильковых брюках со светоотражающими лентами. Будто и здесь я была «при исполнении». Вскоре приехала мама и привезла гражданскую одежду, которую я сразу, не без ее помощи натянула. К Кате тоже приехали родственники. Когда копалась в вещах, с болью обнаружила, что все же потеряла бабушкин крестик, и хмурилась, пытаясь принять этот обидный факт.

– Не расстраивайтесь, – подмигнула Катюшкина дочь. Стройная одиннадцатиклассница. – Если вы потеряли крестик, значит, он сработал. Я имею в виду, как ремень безопасности.

Держась за заботливую мамину руку, я вышла из здания. Дома ждала любимая дочь. Бодрящий воздух теплого осеннего вечера наполнил легкие. «Господи! Я иду своими ногами и дышу свежим воздухом! У меня есть дело в жизни и люди, которым я еще нужна. А еще я знаю, что нужна Тебе. Я люблю Тебя, Господи, и буду до последнего вздоха с Тобой. Какое счастье жить!»

– Заезжайте в шлюз, – высокий парень в сине-сером камуфляже махнул рукой.

– У-у-у… Эт надолго, – свистнул коллега. – Ты в СИЗО когда-нибудь на вызов ездила?

– В те годы, когда совместителем работала, да. А здесь нет. – К своему стыду, я в принципе не знала, что в нашей зоне ответственности есть такое заведение. – Наверное, здесь и сидит тот товарищ на «Кайене», который в нас въехал. – Перед глазами вновь всплыла картинка двухнедельной давности. Солнечный день, удар, серые пятна перед глазами, Леха чуть живой.

– Точно здесь, я читал в новостях. Слушай, пишут, он пьяный был? – Фельдшер Алексей недовольно покачал головой. Как и я, он не пил совсем, но по своим причинам.

– Конечно. Ты видео с регистратора видел? Трезвый на такое вряд ли сподобится.

– Выходите из машины, – беседу прервал сотрудник ФСИН. – С собой – все оборудование, которое нужно для осмотра больного. Телефоны сдать.

– А е… – я не успела договорить.

– Если нужен для работы, берите, но покажите мне.

Эта смена была первой после аварии. Сегодняшний помощник, коллега и дорогой друг сделал все, чтобы облегчить мою работу после травмы. Оставалось только главное и любимое – принимать решения. И, конечно же, нести за них ответственность.

После досмотра нас вместе с машиной пропустили на территорию. Она оказалась внушительной. Довольно новые пятиэтажные здания с необычно маленькими окнами, заплетенными в решетки, не мешали проезду. Приветливый восточный мужчина в белом халате махнул рукой и сопроводил автомобиль к нужному подъезду.

– Вызывает доктор Нусаев, – протянула я, глядя на монитор навигатора. – Похож, – мы дружно засмеялись и вышли из машины.

Здесь все происходило нестерпимо долго. Постоянно лязгали двери и хрустели ключи в замках на два оборота.

– Расскажите о больном, пожалуйста, – чтобы не терять уходящее из-под ног время, поинтересовалась я, пока мы шли по широкому высокому коридору до нужной камеры. «Кажется, они все здесь должны быть одиночными», – размышляла я, глядя на толстые двери с трафаретными цифрами.

– Температура под сорок, в легких все хлюпает, одышка. У него рак гортани был и после операции трахеостома[141]. Так что разговаривает он очень невнятно. Здесь находится всего месяц. Но уже два раза в больницу уезжал. У него анамнез внушительный. На столе в камере выписка лежит, загляните.

Мы остановились у одной из громоздких дверей.

– А вообще, – доктор Нусаев склонился к моему уху, – он крупный криминальный авторитет. Так что вы с ним поаккуратнее. Я пойду?

– Спасибо, доктор.

Конвоир открыл дверь, и мы втроем вошли в камеру. Высоченный потолок, под ним окошко максимум пятьдесят на тридцать. На единственной двухэтажной шконке – пожилой, не меньше семидесяти лет (в карте значилось семьдесят восемь), сухопарый мужчина. На столе выписка из больницы недельной давности. «ИБС[142]. Стенокардия. Постинфарктный кардиосклероз. Постоянная форма мерцательной аритмии. Рак гортани. Трахеостомия. ТЭЛА». Доктор не обманул.

– Здравствуйте, Сергей Багратович, – я решила сразу обратиться по имени-отчеству. Авторитет как никак. Позже мы узнали, что это его ненастоящее имя.

– Здравствуйте, милая леди, – костлявая рука прикрыла трахеостомическое отверстие. Это необходимо, чтобы звук шел естественным путем. Но слова все равно звучали раздвоенно и потому зловеще, словно в американском хорроре. Глаза авторитета улыбались, ярко отражая светлую сторону бывалой души. Тяжко, наверное, в семьдесят восемь лет находиться в СИЗО. Судя по спокойствию, мужчина был в своей стихии. Спартанские условия его совершенно не стесняли, несмотря на заболевания и возраст.

– Давайте снимем ЭКГ и попробуем разобраться в вашем состоянии.

Зэк еще раз улыбнулся, кивнул и расстегнул пуговицы робы. Алексей с трудом зацепил присоски между выступающими ребрами. На плечах красовались синие погоны с эполетами. Чуть ниже, с обеих сторон – традиционные воровские звезды, напоминающие розы ветров. На груди синели еще какие-то изображения. В тусклом свете лампы не разглядела, какие.

– Пленочку отправил. Температура 39,1. Давление 130/80. Сатурация 96. Одышку сама слышишь.

– Слышу. Леш, возьми, пожалуйста, тест на ковид. А я сейчас легкие послушаю. – Повторюсь. Сегодня я работала с очень внимательным и мотивированным напарником и доверяла Алексею больше, чем себе. Но придерживалась своих принципов. Подойти и прикоснуться к больному, даже когда нет в этом необходимости. Иногда второе мнение или, скорее, ощущение, восприятие, внезапно дает ответы на вопросы и ключи к сложным клиническим задачам.

Кожный покров авторитета горел. Грудная клетка ходила ходуном от одышки. Я переставляла мембрану фонендоскопа с места на место, ухом исследуя легкие, а глазом – кресты и купола, которыми была забита спина. Влажные хрипы чуть ли не во всех отделах.

– Болей в грудной клетке не было? – попытка исключить отек легких как осложнение сердечной патологии.

– У меня они каждый день.

Кардиограмма, конечно, была отвратительной. Но по сравнению с предыдущей без динамики.

– А кашель есть?

– Страшный. И мокрота зеленая.

– Как давно? – спросила я, понимая, что с таким бэкграундом это мог быть и тубик. Впрочем, микобактерия[143] в большинстве случаев медленно атакует и редко дает подобную температуру и хрипы.

– После больницы все началось. Неделю, получается.

– Тест отрицательный.

– Это радует. Но тактику не меняет. Сергей Багратович, мы подозреваем у вас пневмонию. С учетом ваших хронических заболеваний, условий, в которых вы находитесь, а также степени предполагаемого поражения не видим возможности лечиться на месте. Надо в больницу. В инфекцию. Поедете?

– Больница лучше тюрьмы. Да и с вами – хоть на край света.

Зэку было нечего терять, кроме собственных цепей. Он был радостно на все согласен, чем вызвал у меня что-то похожее на уважение. Да. Уважение. Сердце подсказывало, что даже в темном воровском мире светит свет Божий. И этот человек был авторитетом в полном смысле слова. Мне нравились видавшие виды добрые глаза. Я старалась не думать о статьях, по которым он проходил. Кому и сколько он сделал зла – также было не мое дело. Пока я запрашивала место, авторитет собрал нехитрый скарб в пакет. Лешка дал мужчине таблетку парацетамола. Снизить температуру «в дорогу» было особенно актуально. В камеру зашел еще один конвойный и пристегнул больного наручниками к себе.

– Куда едем?

– Больница Мухина, бывшая 70-я. Новогиреево.

Процессия вышла в коридор и прошла до выхода. На улице стояли двое молодых мужчин в тюремных робах и, улыбаясь, пристроились в хвост пешей колонне.

– Вы тоже с нами поедете?

– Мы бы с радостью, – зэки рассмеялись. – Вы хоть знаете, кого везете? – сиделец наклонился ко мне с высоты нехилого роста. – Это же вор в законе. Апакела. Его сам Вася Бриллиант короновал.

– Круто. Мне, правда, это ни о чем не говорит, но спасибо за информацию.

Больной лег на носилки с приподнятым головным концом – так легче дышать. Наручниками он был пристегнут к сержанту, занявшему дальнее кресло. Я приземлилась у двери. В голове носилок устроился прапорщик с папкой – выписка из личного дела заключенного, прочие документы. Лешка сел в кабину. Вначале сомневался: не хотел оставлять меня одну в опасной компании. Но, понимая, что я не изменю своим принципам (еще один из них – будучи ответственной по бригаде, всегда ездить с больным в салоне санитарного автотранспорта), настаивать не стал.

Разрешение на выезд из СИЗО с опасным преступником ждали не меньше часа. Коротая время, вели с авторитетом неспешную беседу о разном. О семье, которую он безмерно ценил за то, что столько лет ждут. О погибшем сыне, тоже авторитете. О принятии своего пути, болезнях. И, наконец, о Боге, в Которого он искренне верил.

– Я столько в жизни разного творил. А Он всегда был рядом. Никогда не отступал. Никогда не переставал меня любить, понимаешь? Я вот такой, – мужчина резким движением провел рукой по воздуху сверху вниз, вдоль тела, имея в виду, скорее, душу, – а Он любит меня, несмотря ни на что. Поэтому я уже ничего не боюсь. Ни зоны, ни больницы, ни смерти.

– Ни смерть, ни жизнь, ни век нынешний, ни век грядущий. Ни вышний мир, ни бездна – ничто из всего мироздания не отлучит нас от любви Божьей… – я начала, а законник продолжил цитату из Библии[144]:

– …которую Он явил нам во Христе Иисусе, Господе нашем, – на усталых глазах появилась влажная полоска. Собеседник наблюдал ту же картину на моем лице. Это был момент единства. Прекрасного единства так непохожих и в то же время неимоверно похожих душ. Воздух занялся будто огненными языками. Господь был с нами и был счастлив. Единство… В действительности – главная цель Бога по отношению к нам. Второе имя взаимной любви. Синоним счастья и того, что на самом деле ищет каждый человек, боясь порой признаться самому себе. Не так часто, как хотелось бы, мы находим единство в семье, друзьях, профессии, творчестве и многом другом. Часто, поочередно разочаровываясь в попытках, отбрасывая одну за другой черепушки руды, лишенной драгоценного камня, находя так мало красоты и смысла или совсем не находя единства, плохо кончаем. Редкие, даже среди искренне верующих, осознают: Бог любит нас. Всех. Больных, здоровых, атеистов, мусульман, христиан, преступников, врачей. Тех, кто верит, и даже тех, кто умом и поступками не верит в Него. Он любит нас безмерно. Для того и умер за нас. Нераздельно будучи Отцом и Сыном. И тем самым Духом, который на миг озарил светом жестяную коробку старого «мерседеса». Святым Духом единства.

– Проезжайте, – офицер открыл ворота шлюза и рукой указал путь. В дороге молчали. Все было сказано. Добрались быстро.

– А вы что, даже в палате будете с ним находиться?

– Конечно. А утром новый караул приедет, сменит нас.

– Сервис, – прохрипел больной и засмеялся. Я уже не боялась его раздвоенного голоса. Привыкла к тем нотам, которые звучали светло.

– Храни вас Бог, ребята, – Апакела улыбнулся, прощаясь с бригадой.

После смены ради интереса я изучила в сети биографию больного. Он действительно являлся крупным авторитетом и бо́льшую часть своей жизни провел в местах не столь отдаленных. Когда, спустя год, я взялась писать эту историю, еще раз заглянула в интернет. В апреле 2024-го Апакела отдал Богу душу в одной из колоний, являясь чуть ли не самым старым заключенным в России на тот момент. По воровским понятиям, принять смерть на зоне – высокое благо. Это перекликается с христианскими принципами. Некоторый читатель возмутится сейчас, скажет: «Да он не мученик, а негодяй». Но смею заметить, что и Апостол Павел бо́льшую часть жизни посвятил гонениям на христиан, пока не пережил личную встречу с Богом. У каждого из нас свой путь. Он редко устлан розами. Еще реже мы до конца достойно Христовой смерти (для кого это важно) ведем себя на дороге жизни. Но я верю и на личном опыте знаю, что нет счастья большего ни на небе, ни на земле, чем сквозь всю свою отвратительность видеть, чувствовать и осознавать безусловную, безграничную и бесконечную любовь Бога, Погибшего за нас.

Вызов именно с таким поводом прилетел Варваре на навигатор, когда мы возвращались из «Пятнашки». На диване лежала женщина лет шестидесяти в явном сопоре[145]. Голова была запрокинута назад. Дышала больная по типу гаспинга[146]. Безучастные глаза буквально вываливались из орбит. Над умирающей стоял бледный врач неотложки с тонометром.

– У нее давление 60/0.

Мы с коллегой присвистнули.

– Допустим. Но это не самая большая проблема. Она у тебя так-то в сопоре и дышит через раз терминально. Хронические? – спросила я строго, имея в виду заболевания.

– Н-нет, н-не знаю то есть.

– Может, онкология? – я накладывала электроды ЭКГ на серо-желтое тело. «Кого-то она мне напоминает. Не внешне. Скорее, по состоянию».

– Н-нет вроде, не знаю.

– А что ты знаешь, доктор? Как зарплату получать? Ладно, это лирика.

На ЭКГ тахикардия. Как видится, больше ничего. Сознание – сопор. Давления нет. Сатурация не определяется. Температуры нет. Анамнеза нет. Квартирка на первом этаже. Не то чтобы асоциальная, но недалека от этого. В жилище, помимо больной, находится дед. Как позже выяснилось, гражданский сожитель.

– Я ничего не знаю. Не спрашивайте меня. Могу только сказать, что она еще сутки назад хорошо себя чувствовала. Хотя в больнице была несколько раз.

– Выписки есть?

– Она мне ничего не говорит, не знаю. Все под ключ прячет в серванте.

Варя ловко поставила катетер в отвратительную вену. Для себя я запеленговала, что можно взять клиента за кисть и потянуть пальцы вниз, создавая впечатление, будто дама дает кавалеру поцеловать ручку. В таком положении прекрасно визуализируются и фиксируются вены кисти. Доступ есть. Пошла вода.

– Давно работаешь? – я окинула бледного дока взглядом и сменила гнев на милость. Чувак определенно был молод и неопытен.

– Д-два месяца.

– Ладно, без обид. Тогда будешь слушаться нас, ок? – парень радостно кивнул, приобретая цвет лица. Именно на него он только что променял оглушающую ответственность. Взявшись за края простыни в шесть рук, не забывая придерживать голову, мы стащили больную на пол. Низко на жесткой поверхности проще и правильнее проводить все экстренные мероприятия.

– Я затрублю? – Варя была сегодня первым номером. Но мне очень хотелось потренироваться в интубации.

– Давай. Готовься. Я пока сибазон с кетамином введу. Доктор, надо сходить в машину за дефом, кислородом и ремнабором.

– Деф-рем-кислород, деф-рем-кислород, – напевая себе под нос мантру в стиле «пить-надо-меньше, надо-меньше-пить»[147], юноша исчез. На улице стоял мороз, и из широко открытой двери с лестничной клетки первого этажа веяло холодом. Парень задачу выполнил. Надели на больную маску, дали кислород. Преоксигенация, необходимая перед ларингоскопией. К тому времени Варя уже набрала сибазон и кетамин. Пока один за другим она медленно вводила препараты, мой взгляд зафиксировал лежащий на тумбочке паспорт. Под коркой обложки красовался СНИЛС.

– Слушай, а ты ЕМИАС смотрела? Там, может, есть какая-то информация?

– Она не идентифицировалась.

– Так вот же документы, давай попробуем.

– Сейчас, давай уже затрубим сначала. – Я кивнула, категорически соглашаясь.

– Девочка у нас не хрупкая. Попробую девяткой[148], попытка не пытка. – «Господи, помоги». Все получится, только ты очень большую трубу взяла. Здесь 8 максимум, а то и 7,5, – послышалось внутри. Но труба уже была не только освобождена от упаковки, но намазана катеджелем и укреплена вставленным стилетом-проводником. «Я попробую». Голова, как мне показалось, была в правильном нейтральном положении. Собрав ларингоскоп, взяла его в левую руку. Попросив дока подержать трубку, правой рукой открыла рот больной. Завела клинок, чувствуя приятное расслабление ее мускулатуры. Седация была достигнута. Кажется, это ключевой момент. Потянув ткани вверх, я увидела голосовую щель и завела трубку. Варя подала амбушку, и я подсоединила мешок с фильтром к коннектору.

– Послушай легкие, док, – я нажала на мешок и увидела, как вздымается брюшная полость. – Блин, желудок. Давай 7,5.

– Может, ларингеалку тогда, Юль? У нее шея короткая, ты ее не затрубишь.

– Я связки видела. Сейчас все получится. Давай пока еще кислорода дадим. – Варя пожала плечами и снова надела на больную маску. Пока я пыталась интубировать, ответственная по бригаде наладила мониторинг дефибриллятором. Кислород делал свое дело, удерживая сатурацию около 90 процентов.

Я расчехлила трубку диаметром 7,5 миллиметра и повторила все надлежащие мероприятия. «Господи, помоги». Ввожу клинок, поднимаю вверх, вижу связки. «Господи, помоги». Готово.

– Док, слухани, – я снова подсоединила мешок Амбу и нажала на него, делая искусственный вдох. Живот на месте, не поднимается. Зато есть экскурсия грудной клетки.

– Проводится и справа, и слева.

– Слава Тебе, Господи, – сказала я вслух и раздула манжету, – точно?

Молодой коллега провел аускультацию еще раз и с уверенностью сказал, что точно. Можно фиксировать.

– Док, как тебя зовут, хоть?

– Антон.

– Чудесно. Мы Варя и Юля. Медитативный труд любишь?

– Я с вами уже на любой согласен.

– Это хорошо, тогда вставай на амбушку. Как сам дышишь, так и ей вдувай. Только не части.

– Хорошо.

– Пойду за медуматом[149] схожу. Охота прогуляться.

Когда я вернулась с черным чемоданчиком в руках, в дверях встречала Варя.

– Блин, прикинь. У нее онкология. Левый главный бронх. Четвертая стадия. Вот откуда ноги растут. Твою мать, – судя по обреченному тону, Варя наконец открыла труднодоступный ЕМИАС. Пытаться спасти терминального онкологического больного – в основном бесполезное и даже не гуманное занятие. Разве что с целью тренировки. Тем не менее женщина была уже на трубе.

– Ну теперь куда уж деваться. Ввязались в бой – давай рубиться, – я посмотрела на монитор. Пульс 100, сатурация 90. Нажала измерение давления 100/60. В целом помирашка не спешила на аудиенцию к вышним. Я подсоединила контур к гофрированному переходнику и включила аппарат в режим Assist. При этом машина не дышала за больную, а помогала ей делать самостоятельные вдохи. Таким образом была организована не искусственная, а вспомогательная вентиляция легких, более актуальная для больного с сохраненным дыханием.

– Запросим как кому неясной этиологии. А там уже покаемся, что поздно про рак узнали, – предложила Варвара.

– Если довезем. Тут назревает еще одна проблема. Она весит не меньше ста пятидесяти килограммов. Странно, правда. Даже не похудела от онкологии.

– Да, об этом я не подумала. Надо вызывать МЧС.

Пока ждали экипаж, работал медумат, монитор, капались растворы. После того, как выяснился анамнез, усиленная врачом неотложки бригада поникла. Поняли, что КПД нашей работы низок. Но назад дороги не было. Тренируйтесь, – прозвучало внутри. За все это время дед так и не вышел из соседней комнаты. Может, не понимал серьезность ситуации. Может, ему было все равно.

Пока я раздвигала тумбочки, галошницы, пакеты и прочие преграждающие путь элементы хлама, на удивление быстро прибыл экипаж с Золоторожки[150]. Молодые ребята – никого из них я не знала. Варя запросила место, дали «Пятнашку». Проложенный маршрут обещал не больше десяти минут пути до стационара. Выносили женщину на двух плащевых носилках. Одни могли не выдержать. На время транспортировки отключили медумат, дышала амбушкой. Эту обязанность взяла на себя лично. Погрузили на носилки. Поблагодарили МЧС. Хлопнула задняя дверь. Снова подсоединили медумат, мониторинг. Теперь зеленая кривая сердечного ритма обреченно представляла собой неровные галсы фибрилляции желудочков. Один из видов остановки кровообращения. Вот и клиническая смерть.

– Твою мать, – Варвара, будучи первым номером, отнюдь не была в восторге от обстановки, – лучше бы мы ее вообще не трогали.

– Согласна, – сказала я, переводя деф в ручной режим работы по предназначению, – но пока мы не знали анамнеза, у нас обеих не было сомнений в том, что делать. Так ведь?

Первый заряд в двести джоулей набран. Женщина была настолько крупной, что не касаться ее и металлических частей каталки представлялось задачей не из простых.

– Всем отойти от пациента, – громко произнесла я, одновременно отпрянув максимально назад. – Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас грешных, – прозвучало вслух. – Разряд. Качаем.

– Кнопку нажала?

– Да. Адреналин есть. Перевожу медумат в режим ИВЛ.

– Раз, два, три… десять. Раз, два, три… двадцать.

Температура за бортом ласточки[151] давила под тридцатник. Но внутри автомобиля кипела работа. К сожалению, тренировочная. Мы с Варей обе были миниатюрными, и, если сложить вместе наши веса, как раз примерно выходили килограммы больной.

– Оценка ритма. Всем отойти от пациента.

Увы, жизненный путь Пряничниковой Аллы Ивановны подходил к концу. Об этом свидетельствовала ровная тропинка ЭКГ. Душа вышла из тела на финишную прямую. Асистолия[152]. Что ж, делать нечего, качаем дальше.

– Ты время отбила?

– Да, начало мероприятий в 13:45. Сейчас 13:55.

– Продолжаем утреннюю зарядку, – вздохнула я.

– Давай еще один адреналин.

– Готово. Тебя сменить?

– Давай, здесь надо через каждый цикл меняться. – Когда больной в состоянии клинической смерти подключен к аппарату ИВЛ, как таковых циклов 30:2 не выделяется. ИВЛ и НМС выполняются одновременно и непрерывно. Только с паузой на оценку ритма.

– Всем отойти от пациента, – Варя приложила утюги в свободные от липучек монитора места. Зеленая линия по-прежнему была прямой. Мы одновременно вздохнули и продолжили компрессии. В момент следующей оценки ритма дверь «мерседеса» сдвинулась вправо и в проеме нарисовались реаниматологи.

– Ну и зачем вы это делаете? У нее рак четвертой стадии.

Похоже, с электронной картой проницательным коллегам повезло больше, чем нам.

– Мы об этом узнали, когда она уже была на трубе.

– П-ф-ф, – женщина, видимо, фельдшер, закатила глаза. На бригаде АиР[153] привычнее вершить судьбы, закрывая вызов результатом «10». – Ладно, давайте заканчивайте. Тридцать минут ведь есть? Бланк наш, но констатация в вашей машине.

Ясное дело. Смерть в машине – это косяк и геморрой. Нужен был паспорт умершей, за которым предстояло идти к деду.

– Ты пиши, я схожу.

Мелкие иголки морозного воздуха впились в разгоряченное лицо. Дверь подъезда была уже закрыта, но я помнила код. Квартира осталась незапертой.

– Тук-тук, – я прошла в коридор и дала знать о себе голосом.

– Вы разве еще не уехали в больницу? – мужчина вышел из кухни, закуривая сигарету.

– Нет, к сожалению. Алла Ивановна умерла. Мы проводили реанимацию, даже бригаду позвали на помощь специализированную. Но, к сожалению, час ее пришел. Простите, что не смогли вам помочь.

– Дела… – дед схватился за голову. Похоже, ему действительно было непонятно, что наши танцы с бубнами, организованные еще до перемещения его сожительницы в машину, были началом конца.

– У нее же онкология была.

– Она не рассказала, но я подозревал…

– Сейчас подъедет полиция, нам паспорт нужен. Дадите?

– А вы его разве не забрали?

– Забыли… Не до того было.

– Сейчас, – дед прикурил новую сигарету и ушел за паспортом, – держите.

– Спасибо. Когда мы оформим все документы, я принесу их вам.

Прибывшая полиция составила протокол и откланялась. Еще сорок минут ожидания, и на пороге нашего дома на колесах появились труповозы. Позитивные философы с накаченными руками. Оформили оставшиеся бумаги. Бамс. Фельдшер, два водителя и пара прохожих стащили тело с носилок на носилки. Неприятный, деревянный звук. Те же мужчины, пыхтя, загрузили корыто в автомобиль транспортировщиков.

Взглядом я проводила Аллу Ивановну в последний путь. Серо-желтое тело. Усталую душу. Тогда я не знала, что через каких-то два дня похожим путем, только успев доехать до больницы, уйдет Сашка, мой двоюродный брат. Обладатель идентичного диагноза. Именно его измученное, длительное десатурированное[154] состояние напомнила мне женщина с «неспецифически низким давлением».

Январь прошел довольно напряженно. Но уже в феврале мы немного выдохнули и стали не только заезжать, но и стоять на базе. С 1 апреля на станции стартовал проект «Московский БИТ». Бригады интенсивной терапии. По замыслу эти экипажи должны были заниматься тяжелыми больными, но продолжать ездить по линии, не имея благ, которые полагались старшим братьям БИТов – АиРовцам. Сниженная норма часов, дополнительный отпуск и специальный диспетчер, который кидает только профильные вызовы, – все это не предусматривалось для БИТов. Доплата полагалась, но тоже не столь внушительная, как у настоящих реаниматологов.

Тем не менее я решила ввязаться в бой и аттестовалась. Прошла тесты, собеседование и практические навыки, став третьей сумасшедшей с подстанции, кому это все было по душе. Для открытия бригады требовались еще как минимум пять аттестованных единомышленников, УАК[155], который уже больше года находился в ремонте, и, конечно же, самый больной вопрос – наиболее жизнеспособный автомобиль. Всего-то. Ждать открытия бригады предстояло долго. Но пройденные испытания освежили знания и навыки в области реанимации и придавали уверенности в работе на линии.

– Белореченская, 57, 5-й подъезд. Падение с высоты. В подъезде. Травма головы, хрипит, – я сообщила бригаде повод, и коллеги присвистнули.

– С лестницы, что ли, свалился? Сколько лет?

– Шестьдесят. Сейчас прозвоню. – Нас всегда учили, да и без этого, в подобных случаях, я поступала именно так. Звонила вызывающему и уточняла обстановку.

– Здравствуйте, это скорая помощь. Больной в сознании?

– Я не знаю, он там лежит, хрипит, я боюсь выходить. Башка вся в крови. Он с моим пил вместе, потом с лестницы упал. Пролетел целый пролет мордой вниз, – определенно нетрезвый голос поведал историю, которая многое проясняла. Обычно пьяные рождены в рубашках. То ли это связано с расслаблением мышц, которое на пользу при травме. То ли Бог таким образом многократно и терпеливо предупреждает жертв зеленого змия, каждый раз давая шанс. И все же слово «хрипит» мне не нравилось. Это могло быть нарушение дыхания, связанное с отеком мозга при вклинении.

Ремнабор и щит взяли с собой на этаж. Когда открылись двери лифта, травмированный уже не хрипел. «Так, кетамин нежелателен при травме головы. Вена, два фентанила, два сибазона. Труба. Или сразу реанимация?» Мысли скакали к больному вперед меня. На лестничном марше сильно пахло алкоголем. Когда мы подошли ближе, обнаружили, что мужчина на удивление нормально дышит.

– Здравствуйте, – громко сказала я, поднимая пострадавшему веки. Хлестать по щекам в такой ситуации не просто негуманно – противопоказано. Можно доломать шейный отдел и всю голову. Зрачки одинаковые, на свет реагируют. Из ушей крови нет. На лбу красовалась довольно большая рана, но на ощупь кости черепа были целы. Это же прекрасно! Пока я смотрела бедолагу по стандартам ITLS, Нина померила давление и сатурацию. Пилот оказался космическим. 130/80, 99, пульс 95. Мой осмотр также криминального урожая не принес. Предварительно все кости были целы. Резкий запах алкоголя изо рта. Попытки нечленораздельной речи.

– Здравствуйте. Это скорая помощь. Что с вами случилось? – снова громко скандировала я. Открывает глаза. Смазанная речь. Пьяный или мозговая симптоматика? Извечный вопрос.

– В поводе все равно «падение с высоты». Давай вену пока поставим. Воротник нацепим. На щит положим. Получается, ЗЧМТ, СГМ, алкоголь. Больше ничего пока не видно.

Нина одобрительно кивнула. Работа с щитом была для нее не привычна, но коллега успешно училась, импровизируя на ходу. Как и все мы. Зачастую для сотрудника СМП важно не столько знать-уметь, сколько схватывать на лету. Впрочем, это не освобождает нас от непрерывной прокачки своего уровня.

Страдалец был щуплым. Сказывалась длительность употребления. Мы могли бы и сами его уложить на едва помещающийся на лестничной площадке щит. Но к моменту перекладывания дверь одной из верхних квартир открылась и на пороге появился коллега больного по сорокаградусному цеху. Будучи не сильно трезвым, сосед героически нам помог и поведал скудную, как его пораженный зависимостью интеллект, информацию.

– Мы тяпнули и вышли покурить. А он взял и улетел вниз головой. Вася его звать. Фамилию не знаю. Я свою-то не помню. Да и какая мне разница? Лет?.. Тоже не знаю. Он вроде младше меня. Шестьдесят, значить. Инфарктов не было. В больнице не помню, чтобы лежал. На давление никогда не жаловался. Таблетки? Помилуйте, девушка. Какие таблетки. Мы люди простые, сто грамм для нас – лучшее лекарство.

После наших манипуляций и сам страдалец пришел в себя.

– Вася-я-я, я Вася, – промямлил мужчина, источая пары алкоголя. Мы с Ниной переглянулись. Стало совершенно ясно, что мужчина всего лишь пьян. Тем не менее он был уже на щите.

– Здравствуйте, 84/117. Падение с высоты. ЗЧМТ, СГМ. Ушибленная рана лобной области. Употребление алкоголя.

– Падение с высоты? Там других травм нет? Он вообще в сознании?

– Пока да. Но пьяный. – Теоретически, если есть внутричерепная гематома, клиент мог загрузиться[156] в любую минуту. На практике же, я снова удивилась, как же Бог бережет своих. Убогих.

– Следуйте в 68-ю. Диспетчер 176.

– Замечательно. Спасибо.

Нина привела троих более или менее трезвых мужчин. Когда тело грамотно фиксировано к щиту, транспортировка даже по узкой лестнице становится безопасной и удобной. Я в очередной раз порадовалась, что в свое время прошла курс ITLS и, сдавая экзамен на БИТ, освежила его в памяти.

Когда в диагнозе значится «падение с высоты» или, как это позиционировалось раньше, «кататравма», есть нюансы при передаче больного в стационар. Один из них – КТ проводят, не снимая с щита и на каталке скорой. Тактически это, конечно же, верно. Но на практике получается неудобно и долго.

– Как пить дать, цел будет. – В любимой «Кремлевской» больнице КТ находится в подвале одного из корпусов, куда мы прибыли, гремя каталкой по узким катакомбам.

– Да стопудово. Но ты же знаешь, что у нас не было других вариантов.

– Цел и невредим ваш Вася, – плечистая медсестра распахнула двери диагностического кабинета. – Первый раз у меня больной «Вася», обычно – или с фамилией, или неизвестный. Вот заключение, – коллега протянула мне не остывший от печати лист бумаги. – Везите в приемное. Счастливого пути, Вася!

Подкат снова загромыхал по узким лазам старого подвала с приятным запахом сырости.

– Девки, ну вы даете. Час целый там провели. Я уже сорок минут переработал, а еще возвращаться, – Аркаша, как всегда, ворчал.

– Мы сами не рады. Просто он был на щите.

Водитель закатил на станину носилки, и мы расселись по местам.

– И я верну-у-усь домой со щитом, а может быть, на щите… – из динамика в кабине послышался любимый голос Виктора Робертовича. Аркадий сделал громче. Бригада в полном составе весело рассмеялась.

В сентябре в Новой Москве открылась свежая подстанция. Модное круглое здание было рассчитано на большое количество бригад. Но по факту вместе с полусуточными и гемодиализными ежедневно заступали восемь. Руководство дало распоряжение о помощи братьям. С близлежащих регионов ежедневно на дислокацию в «колхоз», так мы назвали осваиваемые территории, выезжало по несколько экипажей.

– Что дают? – спросил Женя, когда на навигатор прилетел вызов.

– Южнобутовская, 101, 5-й подъезд. Травма голени, семьдесят пять лет.

– А этаж? – коллега задумался о возможной предстоящей транспортировке.

– Одиннадцатый. Ладно, посмотрим сначала, что вообще там.

– Согласен. – Это была его заключительная смена. Женька уходил в областную службу.

В дверях нас встретила пожилая женщина (соседка) и мужчина с задумчивым выражением лица (сын). На диване в большой комнате лежала постанывающая больная. Правая нога ее была ротирована кнаружи и укорочена[157].

– Здравствуйте, моя хорошая. Сразу вопрос. Правую ногу поднять можете?[158] – Лицо женщины отразило усилие, но конечность не поднималась.

– Ага, шейка бедра, – Женя почесал бороду.

– Точно. Рассказывайте, что случилось.

– Несколько дней на телефон не отвечала. Я приехал, она на полу лежит, встать не может. Я ее перетащил потихоньку. У нее левая сторона совсем не двигается.

– Левая? – я задумалась и посмотрела на болящую. Угол рта с названной стороны смотрел вниз, как завявший без воды цветок. – Зинаида Валентиновна, поднимите левую руку, пожалуйста… А ногу?

– Што-то не получается шовсем, – шепеляво произнесла женщина. Симптомы инсульта продолжали собирать пазл предварительного диагноза.

– Какие у вас хронические заболевания, солнце мое? Мерцательная аритмия, сахарный диабет?

– И то и другое, – подхватил сын. – Аритмия постоянная. Диабет на инсулине.

Женя вставил тест-полоску в глюкометр и проколол палец женщины ланцетом.

– Двадцать восемь… – проговорил коллега, чеканя каждую букву.

– Та-а-ак… Комбо.

– Что, простите?

– Кажется, ваша мама собрала букет диагнозов. На фоне мерцательной аритмии у нее случился инсульт. Кстати, что-то кроверазжижающее принимаете? – Я перевела взгляд на больную. На удивление после всего этого она была в довольно ясном сознании.

– Ашпирин, – буква «с» давалась бедняге с трудом.

– Это антиагрегант. А что-то из антикоагулянтов? Ксарелто, эликвис, прадакса?

– У меня кончилась кшарелта, я не ушпела купить.

– Это многое объясняет. Так вот… – Пока я собирала нозологический пазл, Женька поставил кубитальный катетер и наладил инфузию физраствора. – Ее разбил инсульт, и когда она падала, то сломала шейку бедра. К сожалению, на противоположной стороне. Пока лежала, не могла уколоть инсулин, и подскочил сахар. Он в принципе поднимается в ответ на любой триггер.

– Я плохо помню, но, мне кажется, вше так примерно и было.

– Свезло так свезло, – пробормотал сын.

– Согласна. Но нерешаемых вопросов не бывает. Я надеюсь, вы понимаете, что надо срочно в больницу?

– Конечно, – мужчина ответил за мать.

– Тогда нам нужна будет ваша помощь. Надо спуститься в машину и принести щит. Чтобы окончательно не повредить сломанную ногу, будем выносить на нем. Еще нужен хотя бы один мужчина. Тогда втроем вы возьмете ее, а я заберу оборудование. – Сын кивнул и быстрым шагом вышел из комнаты. Все это время соседка сидела в кресле и наблюдала за происходящим с восторгом зрителя.

– Давление 90/55. – Что бы я делала без коллеги?

– А какое ваше рабочее?

– 120–130…

– Получается, сейчас низковато. Тогда сделаем мексидол, а с магнезией немного повременим. В машине через «Шмель» поставим.

– Мексидол зашел.

– Спасибо, бро.

В комнату вошел сначала оранжевый транспортный щит, незаменимый товарищ при политравме, а потом Леонид. Так звали сына.

– Пойду по соседям пройду, на улице нет никого.

Женя взял у мужчины громоздкого рыжего друга и аккуратным движением положил со стороны больной ноги страдалицы.

– Зинаида Валентиновна, у вас нога болит? Или, может, есть еще какая-либо боль?

– Нет, милка моя, у меня шлабость прошто. – Перед перекладыванием на щит нужно было полноценное обезболивание. Трамал не был достойным препаратом выбора при инсульте. Возможно, она не чувствовала боль на фоне диабета. При этом заболевании сахар медленно, но верно выжигает сосуды и не щадит рецепторы. Выбор остановился на кетороле.

– Моя хорошая… – я обращалась к соседке. Ее оценивающий взгляд был мне безразличен. Я знала, что мы действуем по совести и по алгоритмам и дадим ответ перед Богом и людьми за каждое действие. Но все же хотелось вовлечь ее в процесс. Все должны быть при деле.

– Уже ухожу. Простите, пожалуйста. – На самом деле я хотела попросить ее помочь развернуть больную для укладки на щит. По стандартам ITLS это нужно делать втроем. Но не успела я открыть рот, как мой коллега, бережно взявшись за покрывало своими сильными руками, переместил нехуденькую страдалицу в нужное место. Та даже пикнуть не успела.

– Нормально? – внимательно спросил он.

– Шпасибо, шинок. Пойдет.

– Молодец, теть Зин. Можно я вас так буду называть? Вы одного года рождения с моей мамой.

– Конечно! – На глазах больной блеснули слезы.

– Вы помолитесь за нее, пожалуйста, хорошо? – Я снова повернулась к соседке. Она уже не сидела в кресле, но все еще с интересом лицезрела процесс спасения.

– Точно. А я не знала, чем помочь Зинке-то?

В комнату вошел Леонид с высоким мужчиной в очках.

– Огромное спасибо, что согласились нам помочь. Давайте Леонид встанет у ног. Вы вдвоем с моим напарником у головы. Все делайте по его команде. А я буду сопровождать вас и открывать двери.

Довольно быстро и на удивление аккуратно ребята спустили бабушку в машину. По дороге я запросила в отделе госпитализации больницу:

– ОНМК. Перелом шейки бедра справа. Сахарный диабет 1-го типа. Декомпенсация. Сахар 28.

– Комбо, – грустно усмехнулся диспетчер.

– Оно самое.

– Везите в «Коммунарку». Я 275.

В машине мы подключили больную к монитору. После пол-литра введенной в тонкую вену «воды» давление поднялось до 110/70, а сатурация не падала ниже 95 процентов. Но страдающее мерцательной аритмией сердце разогналось до 160–180 ударов в минуту.

– Вы метопролол принимали когда-нибудь?

– Да, но мне его отменили. У меня когда пульш частит, я кордарон пью.

– Давай тогда, наверное, 150 кордарона сделаем. Уж слишком частит. – Женька набрал лекарство в шприц и подсоединил удлинительную линию. Насос-дозатор удобен не только тем, что доставляет в сосудистое русло нужный препарат с точностью до миллиграмма. Достоинство «Шмеля» еще в том, что можно вводить препараты, не останавливая машину.

– Как самочувствие, теть Зин?

– Шпашибо, дочк. Пойдет. – Старый «мерседес», поскрипывая, вздрагивал на поворотах.

– А внуки у вас есть?

– Двое. – На глазах больной снова выступили слезы.

– Послушайте меня. – Я взяла ее за руку и придвинулась ближе. – Нам надо не только доехать до больницы, но и выйти из нее. Хорошо? Вы сильная и очень хорошая женщина. Вы справитесь. Сделайте это, пожалуйста, ради ваших близких. – Монитор показывал ритм фибрилляции предсердий, но частота уменьшалась, постепенно снижая нагрузку на усталое сердце. Я понимала, что столь длительная иммобилизация – обездвиженное состояние после падения – сулила нехороший прогноз. Отек головного мозга в таких случаях нарастает медленно, но трудно обратимо. Что бы ни было дальше, эта женщина нуждалась в поддержке. А я – в том, чтобы поддержать.

В дверях флагманского центра нас встречал нейрореаниматолог.

– Комбо?

– Именно, доктор, – развела руками я и доложила ситуацию. Мы переложили больную на каталку стационара.

– Держитесь, теть Зин.

– Шпашибо, дочь…

Беда редко приходит одна. Иногда диагнозы, как снежный ком, облепляют больного, следуя один из другого и фатально сливаясь в полиорганную недостаточность[159]. Процесс, который не остановить. В этом случае время играет решающую роль. Важно его не упустить, для чего и существует скорая помощь.

«Вскрыли дверь из-за запаха, не уверены, что умер» – значилось в примечании к вызову с поводом «60 лет, без сознания». Будучи в спокойной готовности применить розовый бланк,[160]мы все же прихватили с собой ремнабор и деф, благо был первый этаж.

Вызывающая соседка не обманула – смердить начало уже у подъезда. Респираторы незамедлительно прикрыли носы. Паркет в коридоре у входа на кухню давно вступил в химическую реакцию с нечистотами. В помещении площадью несколько квадратных метров, которое когда-то предназначалось для приготовления пищи, на полу в гниющих испражнениях лежал грузный мужчина. О наличии души в его теле свидетельствовало не только довольно частое дыхание, но и шевеление бренного.

– Здравствуйте! – я издала нарочито открытый звук. Обычному собеседнику такой тон может взорвать мозг и показаться неприятным. Для приведения же в чувство различных категорий наших подопечных подходит как нельзя лучше.

– Здравствуйте… – глухо, но без явных речевых нарушений, отозвался лежащий. Моя напарница, милая молодая специалистка, осталась в коридоре, с трудом сдерживая тошноту. Толкаться в подсыхающей луже говна на пяти квадратах было не самой хорошей идеей.

– Давно лежите? – Сбор анамнеза часто протекает в ироничной форме.

– Не знаю, не могу понять.

– Выпивали?

– После инфаркта не пью. Лет шесть как уже. – Я нахмурилась и перевела взгляд в коридор на заткнувшую нос тряпкой-полотенцем соседку.

– Не пьет он. Точно знаю.

– Что ж, допустим. Ваша фамилия, имя, отчество?

– Иванов Алексей Вячеславович, 1960 года рождения, 2 мая, – пока мужчина говорил, соседка достала из тумбочки паспорт.

– Хм, не обманул. А что болит сейчас? Что беспокоит?

– Да ничего особо, просто встать не могу, в груди немного давит. – Я попыталась провести неврологический осмотр. Обе руки и ноги больного не слушались ни меня, ни его. Несмотря на логику, я чувствовала, что это не инсульт, но в оперативном континууме не находила других причин, чтобы неизвестное время лежать в своих фекалиях на полу и не пытаться разорвать столь неприятные узы.

С помощью подошедших слегка нетрезвых сочувствующих мы выволокли дядьку в прихожую. Сгнившие штаны вместе с трусами пришлось срезать. Картина под ними предстала удручающая. Причиндалы и смежные с ними области окрасились в серо-малиновый цвет, по консистенции походили на творожный сыр и представляли собой токсичный букет свободных радикалов. Маша зарегистрировала ЭКГ. Для этого пришлось снять клеммы с ножных электродов и приложить их вручную к тазу с обеих сторон. Живого места на нижних конечностях не обнаруживалось. Кроме тахикардии, особых изменений на пленке не было. Я тяжело вздохнула, принимая трудное, но единственно верное решение.

– В больницу поедете?

– Да. Спасибо! – благодарение было не лишним. Кажется, Алексей Вячеславович понимал, что таскать и катать его «ароматное» тело – неприятное и рисковое занятие.

– ОНМК. Нестабильная стенокардия. Гнойное расплавление мошонки и нижних конечностей. Длительная иммобилизация, – диагноз был примерным, но достаточным для выбора диспетчером соответствующего профиля стационара.

Вен у дяди Леши не нашлось. Совсем. Их даже примерно не было видно ни в одной анатомической области. Уже в машине подключенный монитор сообщил нам об артериальном давлении 200/100. Нитроспрей под язык снял тяжесть в груди, но не снизил напор в левом желудочке. Доступ для введения препаратов был так или иначе необходим. Чувак все равно не жилец. Попробуй поставить внутрикостник[161]. Дифференцировать Божий глас с собственным самолюбием не всегда легко. И все же маленькая свечка внутри зажглась, освещая путь. В данной ситуации – больше учебный, чем спасительный.

– Доставай пистолет, синий, должен лежать в ремнаборе.

– Ты серьезно? – юная напарница встревожилась и одновременно обрадовалась предстоящему действу.

– Ага, давай салфеток спиртовых побольше и физы набери, пожалуйста, 20 кубов. – Маша быстро соображала и ловко работала изящными ручками.

– Дядь Леш, как дела?

– Потихоньку. – Мне нравился этот человек. Несмотря на тяжесть своего положения, он не ныл и не нудил. Из-за уважения к силе его духа моя физиология свыклась с запахами, которые источало его тело.

Чтобы оттереть желаемое место установки иглы, потребовалось время. Ставшие коричневыми, салфетки полетели в желтый пакет для отходов. Я вскрыла пистолет и вспомнила мудрое наставление одного хорошего спеца: «Нам гораздо привычнее что-то тыкать в руку больному. Поэтому доступ к лучевой кости хорошо подходит для первой установки внутрикостного доступа». Синяя крышечка ловко скрутила длину иглы до положения radius.

– Сейчас будет укол в руку, надо потерпеть.

– Не такое терпели, прорвемся.

– Согласна. – Пистолет встал под углом 90 градусов и крепко прижался к коже. – Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешную.

Клац. Удар был твердым. Толстая игла в доли секунды прошила кость. Больной не дернулся.

– Не больно?

– Да нет… – Стало любопытно: это, потому что конечность была действительно парализована или «при правильном исполнении манипуляция почти безболезненна»?

Подсоединив к игле шприц, я потянула поршень. Тягучее розовое содержимое[162] не заставило себя ждать. С задней передачи введения переключилась на первую, а затем и на вторую. Проходимость была хорошая. Мы на месте. После введения мексидола и магнезии давление нормализовалось. Остальные показатели пока держались в пределах допустимого. Я уткнулась в карту.

– Юля, вызывай бригаду на себя! – крик из кабины хлестко срезал с меня состояние радостного спокойствия.

– Что там, Дим? – Мой видавший всякое мозг быстро и одновременно рисовал картины возможных траблов. Перед нами крупное ДТП, террористы с автоматами или водителю нашей спотыкающейся «газели» («мерс» был в ремонте) стало плохо за рулем. Впрочем, я была готова ко всему.

– Мы закипели. – И правда. Жестяная старушка кряхтела, извергая из-под капота дым. Хм, подумаешь, закипели. А я-то думала, апокалипсис вступил в активную фазу. Дима дотянул до заправки, где могли безопасно встать, но машину не глушил. Предполагал, что потом не заведет.

– 84/117. Мы следовали в больницу Юдина и сломались, нужен ремонт. У нас больной тяжелый на мониторе и с внутрикостником. Пришлите бригаду, пожалуйста. Заправка «Роснефть», Чертановская, 195.

– Поняли вас, коллеги, ждите.

– Лешенька, как дела? – я уже не церемонилась. Было излишне.

– Пойдет…

– Вот ты молодец. Ты не военный?

– Нет, строитель.

Подмога не заставила себя ждать. Апрельские сумерки давно сгустились над Москвой, освежая смог мегаполиса. Чтобы переложить с каталки на каталку сто с лишним килограммового Лешу, нужна была мужская сила. Я подошла к дороге и подняла руку. Остановилась машина с логотипом «Яндекс Такси». Впереди в детском кресле-люльке сидел младенец. Из-за руля выскочил восточный мужчина.

– Слушайте, вы с ребенком. Езжайте, наверное. Спасибо, что остановились.

– Нэт, нэт, я помогу. Когда у меня жэна рожала тяжело, скорая помогла. Как я могу нэ помочь?

Тряхнув черными волосами, нацмен подскочил на исходную. Два водителя бригад и врач принимающей машины уже были в перчатках. Перекладывание не пошло больному на пользу. Несмотря на свою стойкость, он застонал и несколько раз выругался.

– Кровь, песок, говно и слезы, – подметил один из мужчин.

– Не говори! – поддержала я негодование подельника и вспомнила Михалыча – своего первого наставника по спасательным работам, произносящего эту фразу громко и порывисто. Когда плотно общаешься с человеком, перенимаешь его выражения и интонации. Вот уже много лет как Сашки нет с нами, но в такие моменты сенсей ощутимо рядом. Рампы обеих «газелей» закрылись. Я снова вздохнула: «Дай вам Бог доехать».

– Что с машиной, Дим?

– Вроде не глохнет. Залил воды в радиатор. Давай попробуем потихоньку поехать, авось дотянем. – Я кивнула и села вперед, понимая что на подстанции нам потребуется еще как минимум час для мойки зловонного салона.

«Господи, Ты все знаешь. Воля Твоя да будет», – мысленно прошептала я и вернулась к заполнению карты вызова. «Газелятор» рычал глухо, но стабильно. Мы двигались. С написанием непростой карты было покончено. После введения шести цифр электронной подписи перед усталыми глазами Капотня замерцала заводским огнями. «Интересно, Леша доехал? Вот так подарок достался бутовской врачебной бригаде».

«ИБС. ПИКС. ЦВБ. Длительная иммобилизация» – значилось в посмертном эпикризе. Больной был принят в стационар, после чего клиническая смерть наступила прямо в приемном отделении, сменившись биологической, по причине неэффективности реанимационных мероприятий.

– Жалко как… И ведь инсульт не подтвердился. Как думаешь, в чем наша ошибка? – сидя напротив меня в кабинете старшего врача и изучая ЕМИАС, спросила Маша.

– Сложно сказать… Мы сделали все, что могли, – это факт. Здесь вопросов больше, чем ответов. По крайней мере, мы не оставили его в положении, которое и врагу не пожелаешь, – я вспомнила смердящую кухню с гнилым линолеумом.

Обычно я всегда беру отпуск на Пасху. Но в этот раз праздников праздник[163] выпал на май – месяц, в котором нежелательно идти на плановый отдых из-за путаницы с рабочими часами. Сутки пришлись на Великий четверг. Не люблю называть его «чистым». При этом суть праздника сводится к традиционной «очищающей» суете, отодвигая на второй план события, которые христиане вспоминают в этот день.

Отработали неплохо и готовились к сдаче смены. На часах было 08:05, когда прилетел вызов. Незадолго перед нами уехали все свежие бригады, вставшие на линию в 08:00.

– Они все с цепи сорвались, что ли? – сетовала Ольга, садясь в салон «форда».

– Ладно, сейчас бабушке давление полечим на Белоречке и сдадимся.

Мы уже выехали с подстанции, когда навигатор издал приятный звук. Вызов сняли. Но сразу же назначили другой. Экстренный.

– Капотня, 5-й квартал, дом 48, 9-й подъезд. Затрудненное дыхание с угрозой жизни, сорок четыре года. Хм, ну ладно, погнали, посмотрим, что там.

В комнате на диване сидела голая, в одних трусах, женщина абсолютно серого цвета. С лица, да и в общем-то со всего тела, стекали крупные капли пота. Глаза отражали страх и муку. Про себя я окрестила беднягу Серой Шейкой.

– Девочки, она задыхается, помогите. У нее системный васкулит[164] с преимущественным поражением легких. Она постоянно принимает дексаметазон в больших дозах. Всю ночь не спали. Утром совсем плохо стало. Помогите, пожалуйста, – неопровержимо похожая на больную, только с предпенсионными морщинками, женщина в голос рыдала. Мать.

– Сатурация 70. Давай кислород, – учитывая повод к вызову, его взяли с собой в первую очередь.

– Готово. Ставлю вену.

– Давай. В легких сухо и ослаблено. Температуры не было?

– Нет, – Серая Шейка говорила тихо, почти беззвучно.

– Вена есть.

– Давай преднизолона 120. И сразу пульмик заряжай в небулайзер. Сатурация 89. Уже неплохо. Как самочувствие?

– Плохо, – беззвучно, как рыба, отвечала больная.

– Раньше было такое состояние?

– Да, но не настолько сильно, чтобы она прямо задыхалась, – ответила мать.

– Мокрота отходит? Кровохарканья не было?

– Нет, такого ничего нет. Но ей поставили ХОБЛ[165] на фоне васкулита легких.

– Кстати, то, что с ней сейчас происходит, очень похоже на обструкцию при ХОБЛ. Здесь, скорее всего, все в купе с основным заболеванием.

– Преднизолон зашел. Ну что, снимаем кислород и меняем на небулайзер? – Ольга была не очень уверена, стоит ли лишать организм респираторной поддержки. Я ее понимала, но, как и всегда, предпочитала лечить причину, а не симптомы.

– Да, снимаем, будем чередовать. Надо еще пленку снять. Давай я этим займусь, а то много разговариваю.

На ЭКГ тахикардия. Когда в крови мало кислорода, сердце начинает гонять бедную живительными молекулами жидкость с удвоенной скоростью. Очередной прекрасный компенсаторный механизм. Давление 170/100. Неудивительно. Включился еще один способ борьбы с гипоксией. Сатурация по-прежнему 89 процентов, но уже без кислого.

– Татьяна, как дела?

– Плохо, – все так же беззвучно отвечала Серая Шейка.

– Но хоть не хуже?

– Нет, так же. – Мама обтерла больную полотенцем. Новый пот не выступал, цвет кожных покровов теперь не кричал о тяжести состояния.

– А давай еще эуфиллин сделаем. Потихоньку. Под контролем пульса. И в больницу поскачем. Милая мама, сходите вниз за сидячей каталкой? И надо мужчину хотя бы одного, лучше двух.

– Юль, ты уверена на счет эуфиллина?

Вопрос был резонным. Препарат, от которого самозабвенно кайфуют астматики, с недавнего времени не показан по алгоритмам. Я прислушалась к своему сердцу. В квадратике напротив названия лекарства со знаком вопроса загорелась зеленая галочка.

– Потихоньку, под контролем пульса, ок?

Эуфиллин пошел, сняли небулайзер. Снова дали кислород. Сатурация 91. Выше не поднималась. Думаю, в данном клиническом случае – очень неплохой показатель.

– Ну? А сейчас как, Тань?

– Лучше. Немного лучше, – голос был тихим, но не беззвучным. Кожный покров почти нормального цвета. Состояние стабилизировалось и, пока не рухнуло снова, нужно ехать.

– Острая дыхательная недостаточность второй-третьей степени. На фоне ХОБЛ и системного васкулита.

– ГКБ Демехова. Общая реанимация. Первый этаж.

– Спасибо, – я собирала наши сумки и посмотрела на дверь. Каково же было мое удивление, когда на пороге с сидячей каталкой в сильных руках появился Лешка Политзян. Бывший водитель 114-й бригады. Он жил в Капотне и много лет проработал на нашей подстанции. Несмотря на то что со скорой Лелик ушел, способность оказываться в нужное время в нужном месте его не покинула.

– Да ладно? Леха! – я была так рада, что прямо-таки бросилась к мужчине на шею. – Ты наш ангел-хранитель, ей Богу, – я вспомнила, как месяц назад, работая одна, вышла на улицу в поисках физической силы для транспортировки больного с инсультом и наткнулась на Политзяна.

– Здорово, мать, – в привычной брутальной манере ответил он, – ты, как всегда, во что-то ввязалась.

– Не говори! Одна радость – ты на моем пути попался. Значит, все будет хорошо.

Лешка немного разбавил нашу обоснованно напряженную обстановку. Молодая женщина была кандидатом на ИВЛ в любой момент ухудшения состояния. На сидячей каталке с кислородной поддержкой, но с шутками и смехом мы загрузились в машину.

– Девочки, спасибо вам, – мама опять плакала. Судя по выражению лица, на этот раз от счастья.

– Еще доехать надо. Помолитесь за нас, ладно?

– Сегодня страстная пятница…

– Точно, – вспомнила я. – Лучше нету дня для молитвы и смирения.

Выдвинулись. Положение полусидячее, головной конец приподняли до упора. Сатурация на кислороде 90. Заканчивался второй из двухлитровых баллонов. На тот момент у нас еще не было переходников на новый аппарат ИВЛ Dragger Oxylog для ингаляции из десятилитрового баллона.

– Вообще в идеале здесь сипапить[166] надо.

– Дольше разбираться, у нас есть последний двухлитровый баллон. До больницы хватит.

Я пожала плечами и согласилась с коллегой. Собственно, за неимением CPAP-маски так или иначе не было вариантов. На скорую руку поменяли баллон.

– Ой, девочки, ну когда уже приедем?

– Сейчас-сейчас, Танечка, еще немного потерпи.

Мы пересекли территорию 68-й и подъехали, как мне изначально показалось, с торца главного корпуса.

– Общая реанимация разве здесь? – настороженно спросила я у водилы.

– А пес ее знает, у вас столько этих реанимаций, что все не упомнишь. – Внутренне я согласилась. Эти нюансы и правда не помещаются в голове, особенно под конец смены.

– Тогда выгружаемся.

Женщина по-прежнему затрудненно дышала, делая большие, не очень эффективные вдохи. Ее состояние было хоть и стабильным, но действительно тяжелым. Ты не туда приехала, – прозвучало внутри. «Да блин, как? Это же главный корпус, вход с торца. Только с другой стороны приемного…» Это другой корпус.

– Слушайте, сейчас забегу спрошу, у меня есть сомнения, что нам сюда. – Я зашла в железную дверь и сразу выскочила обратно с криком: – Твою дивизию! Это не тот корпус!

Посмотрев на довольно полную, вероятно, от постоянного приема гормонов, женщину, я приняла решение ехать на каталке по улице до соседнего здания. Благо светило апрельское солнце. Водитель помогал. Уже секунд через сорок мы были в дверях шокового зала. Удивительно, но последний баллон закончился ровно в тот момент, когда, переложив больную и отпустив Олю навести порядок в машине, закончила доклад дежурному реаниматологу.

– Вы прям тютелька в тютельку, – усмехнулся доктор, глядя на стрелку манометра.

– Это точно, док. У меня всегда так, – вздохнула я, вспоминая, как перевозила домой брата из отделения химиотерапии. Тогда баллона хватило от постели до постели. Как и здесь.

– Выздоравливайте, солнце мое, – я сжала в руке ладошку женщины.

– Спасибо вам за все, – из-под маски потекли слезы.

С чувством выполненного долга я села в кабину. Солнце скрылось за непонятно откуда взявшейся тучей.

– Ну что, коллеги, похоже, нам пора домой. И это не может не радовать.

Машина тронулась. Как только экипаж выехал за ворота и взял курс на Капотню, грянул гром и небеса разразились ливнем. Вода падала с неба плотным потоком, лишь изредка носимая из стороны в сторону ветром.

– Слушай, ну мы прям успели до дождя ее закатить. Прикинь, как было бы несладко по такой погоде бегать между корпусами с кислородом на исходе, – усмехнулся водитель, пробираясь сквозь лужи, уже больше похожие на плесы.

– Точно. Прям тютелька в тютельку, – улыбнулась я и закрыла глаза, благодаря Бога. За то, что помогли женщине, довезли, не простудили. За солнце и дождь, данный в нужное время. А больше всего за конец смены и предстоящую Пасху.

Еще одна история о том, как я не сдержалась…

– Мы вас не видим. Где вы конкретно находитесь? – я снова работала на дислокации в Новой Москве. Вот уже двадцать минут мы катались по обе стороны железной дороги, чтобы найти наркошу, к которому вызывала мать с поводом «ломка».

– Мы возле магазина «Автозапчасти». Ой, стойте, кажется, я вас вижу.

Я посмотрела левее. Рядом с названной вывеской махала руками женщина в стильном летнем костюме. Мы вышли из машины. На траве лежал клиент нашего контингента со впалыми глазами на обтянутом бледной кожей лице. Ноги, видимо, давно отказавшие, были раздвинуты в позе лягушки. Тут же стоял подкачанный мужчина лет пятидесяти с инвалидной коляской и потертыми пакетами в руках.

– Умоляю вас, заберите его в наркологию! – женщина буквально набросились на меня.

– Мы в наркологию не возим, – с трудом подавляя раздражение, ответила я, – давайте для начала разберемся, что вообще случилось.

– У него ломка.

– Это неудивительно. Что он употребляет? Метадон? – на мой вопрос женщина опустила глаза. – Когда укололся? – последний вопрос был адресован больному.

– Мне от вас ничего не надо, я никуда не поеду.

– Мы никуда и не приглашаем, – улыбнулась я, заглядывая во впалые глаза. Зрачки были обычных размеров. Действие опиатов уже отпустило зависимый организм, сменившись нестерпимым синдромом отмены. – Можем укол предложить, если боли сильные. – Такой поворот событий работнику шприца и зажигалки понравился.

– Укол сделайте и уезжайте.

– По рукам. Тогда надо будет расписаться за отказ от ЭКГ и прочих манипуляций. – Парень кивнул.

Пока Римма делала инъекцию, я разговаривала с мамой. Сложно помочь людям, которые имеют в сознании стереотипы о том, какую именно помощь им должны оказать. «Да-а-а, – подумала я, – как же Богу сложно с нами. Будучи капризными детьми, мы все время требуем дать нам „вот это и только это, и ничего кроме этого“, зачастую даже не задумываясь, что „это“ нам, помимо вреда, ничего не принесет…»

– Давно он употребляет?

– Всю жизнь, лет с четырнадцати.

– ВИЧ, гепатитом инфицирован?

– Н-нет, не проверялся, – женщина снова опустила глаза, а я вздохнула. Если верить данным первичной информации вызова, парню тридцать четыре года. То есть он «в системе» уже двадцать лет. Баянист[167] безумно истощен, и у него не работают нижние конечности. Слова о том, что он «не проверялся» и имеет шанс не носить в крови полный джентльменский набор, мягко говоря, казуистика. Тем не менее электронная карта сообщала о многочисленных вызовах СМП по поводу употребления и ни одного посещения ЛПУ.

– Понятно. Как вас зовут?

– Елена, – карие глаза наполнились слезами.

– Послушайте, Елена. Я вас всем сердцем понимаю и очень вам сочувствую. Но мы не возим в наркологию. Если бы он состоял на учете с ВИЧ, мы могли бы отвезти во 2-ю КИБ при декомпенсации состояния. Сам же он не хочет никуда. Понимаете, даже Бог, будучи всемогущим, не может затащить нас насильно в рай. Ведь Его любовь – есть уважение к нашему личному выбору. Теперь такой подход называют скучным словом «толерантность», но со стороны Бога это нечто большее. Ваш сын говорит, что ему не нужна помощь. Что ж, это его выбор. Но. Помощь нужна вам, не так ли? – Слезы текли по лицу женщины. – Чтобы не оставлять вас в этой ситуации, от себя могу посоветовать центр, в котором занималась. Поддержка родственников там очень глубокая и, не поверите, бесплатная, – я достала из кармана брюк проспектик «Зебры». Моего любимого и, несомненно, одного из лучших в нашей стране реабилитационного центра.

– Спасибо, спасибо. Простите, что вызвали.

– Эй, граждане. Вы долго здесь тусить собираетесь? Вы мне всех клиентов распугаете. Чешите отсюда дружно! – на пороге магазина «Автозапчасти» появился мужчина с недобрым выражением лица.

– Да, на самом деле, это правда. Нехорошо, когда человек вот так валяется. Давайте мы поможем вам посадить его на каталку. – Наркоша весил не больше сорока килограммов, и подкачанный мог спокойно справиться сам. Но, видимо, не хотел. Мы с Римкой помогли.

– К нам есть еще вопросы? – Все, что могли сделать на данном вызове, мы осуществили и собирались откланяться.

– Нет, огромное спасибо.

Дизель старого «мерседеса» заурчал. И вроде бы «вот и сказочке конец». Если бы не один удивительный факт. Ровно через три часа на навигатор прилетел вызов с поводом: «34 года, ВИЧ, инфицированная рана бедра». Я нажала на наряд, чтобы посмотреть фамилию, и обомлела. «Приходченко».

– Да ладно? – сказала я вслух. – Представляешь, опять этот нарик вызывает. Только теперь он на кругу у станции Бутово. Помнишь, где это?

– Помню, конечно. Видимо, мамка хочет с этим челом подкачанным оттянуться, а тут сынуля всю малину портит, вот и мечтает она его сплавить любой ценой.

– Слушай, возможно. А я об этом и не подумала. – Похоже, Андрюха мыслил более реалистичными категориями, чем я. Мы подъехали на круг возле станции. Час пик высыпал на транспортный узел огромное количество народа. Посреди муравейника замаячила коляска под предводительством подкаченного и «Прекрасная» Елена, как и в тот раз, размахивающая руками.

– Ну. И что на этот раз случилось? Мы же вроде хорошо поговорили и все объяснили вам.

– У него ВИЧ, он состоит на учете во 2-й КИБ, вы обязаны его туда отвезти.

Я сделала глубокий вдох. Понимала, что такой расклад мне не по зубам и промолчать не получится. Забрало опустилось, и вместе с ним я в очередной раз летела в пропасть прошлого. Того, где агрессия не останавливалась на мне, а, порождая новую волну агрессии, извергалась на других.

– Че? Обязаны? В этом мире никто никому ничем не обязан. А с таким отношением – тем более. В прошлый раз вы мне что сказали? А теперь чего надо? Вы пользуетесь экстренной службой, как проституткой, – я орала, а движущиеся в муравьином потоке один за другим оборачивались.

– У меня гной, отвезите меня, – подал голос наркоша.

– Ах, как ты запел, дружок. Что ж, заползай и гной показывай. Покажешь – отвезу. Выдвигай носилки, Андрюх, – я повернулась к водителю. Терпеть не могу, когда наша работа становится представлением на арене цирка. Если при этом идет разговор на повышенных тонах, ситуация усугубляется во сто крат.

Заскрипел подкат. Уложили. Закрылись изнутри.

– Подождите, – я хлопнула дверью перед носом мамаши и, уперев руки в боки, посмотрела на больного. Вид у него был достойный скорее хосписа, чем стационара. Но, к собственному сожалению, пошарив внутри, я не нашла ни грамма жалости. – Ну, Артем Георгиевич. Что ж ты в ромашку играешь? Хочу не хочу, поеду не поеду. Говори честно, че мутишь?

– Мамка сказала ехать в больницу.

– Замечательно. Теперь давай искать основания. Показывай гной.

– У меня на бедре сзади, там пролежень, я не могу показать.

В четыре руки мы развернули парня и стянули смердящие штаны. На задней поверхности бедра и впрямь красовалась гнойная рана.

– Температуру давай посмотрим. – Римма не обижалась на мой тон, она понимала, что негативные эмоции направлены не на нее.

– 37,3.

– Твою дивизию, – я нахмурила брови, зная, что 37,3 на нашем градуснике означает все 38. Основания для госпитализации наскреблись. Я открыла дверь и жестом пригласила Елену Прекрасную в салон.

– Скажите, пожалуйста, – я старалась не говорить грубых слов, но градус произнесения пепелил все вокруг, – почему, когда вы вызывали в первый раз, вы не сказали про ВИЧ, про гной? Вы действительно думаете, что с нами можно себя вести подобным образом?

– Вы обязаны его госпитализировать. Оформите заявку. Приходченко Артем Георгиевич, – женщина посмотрела на меня глазами, начисто лишенными разума.

– На этой бригаде только я принимаю решения и никто, кроме меня. Поэтому не смейте мне указывать, что делать, – после этих слов я разрядилась и немного успокоилась. А женщина снова заплакала.

– Здравствуйте, девочки. 84/117. Инфицированная рана бедра. ВИЧ. Дайте нам, пожалуйста, 2-ю КИБ.

– Следуйте, коллеги. Мой номер 286. – Я поблагодарила диспетчера и жестом указала мамаше на дверь.

– Я вас больше не задерживаю.

– Ну зачем вы так? – Елена Прекрасная лила слезы. Мне они казались крокодиловыми.

– А вы зачем так? Задайте себе этот вопрос и подумайте, только быстрее. Не удивлюсь, что уже завтра ваш сын окажется дома.

Женщина вышла, склонив голову.

– А коляску? – это была первая и единственная за оба вызова реплика подкаченного.

– Вот только коляски нам не хватало. Впрочем, если сложите, грузите.

Старый механизм заклинило, и сложить коробчонку удалось только наполовину. С довольной ухмылкой мужчина впихнул ее в салон и закрыл дверь. Взревел мотор.

– Девушка, а укол можно? – послышался голос Приходченко. Хорошая фамилия для наркомана. Бедолага мечтал оправдать ее и словить приход. От любого вещества.

– Нет, конечно. В больнице тебе сделают. Думаешь, я не понимаю, что ты туда едешь с одной единственной целью – раскумариться. Потому что нет в твоей жизни других целей, друг. Я все это прекрасно понимаю и частично испытала на своей шкуре. Так что не звезди мне сейчас.

Когда я поведала историю о двух вызовах врачу приемного, поразилась спокойствию женщины.

– Как вам доктор? Нормально это?

– У нас и не такое бывает. Это еще цветочки. Моя фамилия Трутаева, – сказала врач, тем самым приняв больного. Полгода назад, как мы перешли на электронные карты и вместо подписи мечтали заполучить ФИО принимающего.

Также появилась функция отслеживания состояния своих госпитализированных больных. Через сутки напротив говорящей самой за себя фамилии появилась запись: «лечение прервано по инициативе пациента».

Вот уже четыре года, как я не употребляю алкоголь (можно похлопать[168]). Но после выходных, проведенных на турслете скорой помощи, заступила на смену в состоянии раздолбайского драйва, схожего не с чем иным, как с легким подпитием. После ударного использования голосового аппарата звук проходил через оперированные связки с предательским сипом.

– Брат мой, сегодня ты спикер, – сказала я Кириллу, подспудно понимая, что все равно не смогу молчать на вызове.

– Ok, sister. – Кирилла я называла братом неслучайно. На прошлом слете, когда по капитанскому обыкновению потеряла голос, он излагал команде мои мысли, как Аарон, будучи мелодичным гласом косноязычного Моисея.

На вызов с поводом «78 лет, боли в животе» мы взяли с собой студентку третьего курса на последних ленивых днях летней практики. В электронной карте больного значилось несколько осмотров терапевта и один вызов СМП с диагнозом «гипертоническая болезнь».

– Где болит, покажите, пожалуйста.

– Вот здесь, – пожилой улыбчивый мужчина, похожий на доброго гнома, показал область правого подреберья.

– Так больно? – легким движением Кирилл постучал по реберной дуге больного справа. Гном отрицательно помотал головой. При дальнейшем осмотре и остальные «животные» симптомы оказались отрицательными.

– Вы знаете, у него давление прыгало все эти дни и слабость сильная, – донеслось из дверного проема. С помощью Кирилла студентка наложила электроды ЭКГ и с радостью первооткрывателя зарегистрировала кардиограмму без существенных изменений. Давление 140/80 также не шло навстречу в диагностическом поиске.

– А можете найти какое-то положение, в котором боли нет?

– Да, пожалуй. Вот так, на боку, так и дышать легче. Потому что эта боль меня на вдохе мучает, как будто прокалывает.

– Дорсалгия, – развел руками Кирилл и потянулся в ящик, чтобы набрать кеторол.

– А послухай его, братишка, – говорить было действительно тяжело. Проще было самой подойти и послушать, но мне был важен момент доверия и работы в команде. Напарник переставлял головку фонендоскопа с точки на точку, меняясь в лице.

– Послушай… – тихо сказал он студентке, когда мембрана находилась справа снизу. – Настраивай УЗИ, – прозвучало внутри. «Точно, вот я бестолковая. Спасибо, Господи».

– Что скажешь?

– К-крепитация, – скромная студентка отвечала неуверенно, но правильно.

– Так, дорогие мои, – сиплый голос собрал весь тембр в кулак, – у нас на станции пилотный проект. Делаем ургентное УЗИ легких. Ургентное – это значит экстренное. То есть мы не видим хронических тонкостей, но можем определить пневмонию, начинающийся отек легких, жидкость и воздух в плевральной полости. Не судите нас строго, пожалуйста, потому что мы только учимся и нарабатываем опыт. – Когда честно признаешься, что ты не уверен в своих силах, будто открываешь кран для их высвобождения. Я связала УЗИ-роутер с планшетом, вошла в аккаунт и обильно нанесла гель на датчик. Метка сверху. К исследованию готова. – Поворачивайтесь ко мне спиной, пожалуйста. – Я вывела первую точку. Плевральная линия ровная, четкая, подвижная, но при дыхании с правой стороны опускается вниз, образуя треугольник с темным, анэхогенным содержимым внутри[169]. От плевры тусклыми, широкими прожекторами отходят множественные b-линии[170].

– А кашель есть?

– Да, вы знаете, такой противный, с желтой мокротой, – ответ мужчины оставлял все меньше поля для сомнений. Пока я работала с больным с тылу, Кирилл искал диагностическую информацию во фронтальной плоскости.

– Сатурация 96, температура 36,6.

– Ага… – датчик уже стоял на нижней точке левого легкого. Плевральная линия напоминала разорванное слоистое облако. Через брешь во тьму ткани легкого светил яркий луч единственной в этом межреберном промежутке b-линии. Я залюбовалась. Будто солнце перед дождем пускало зайчика сквозь слабое место в облаках. Красивая и очень опасная УЗИ-картина субплевральной консолидации[171].

– Что ж, смотрите. Вы болеете неделю, чувствуете слабость, боль в грудной клетке, затрудненное дыхание, у вас кашель с мокротой.

– Тест отрицательный, – брат Аарон дополнял хриплое вещание Моисея важными фактами.

– Замечательно. В общем, у вас по клинической картине и по УЗИ пневмония, причем слева – уже собравшаяся в один очаг. Это часто скрытое и грозное состояние. Учитывая ваш почтенный возраст, мы настоятельно приглашаем вас в стационар. К сожалению, это именно та пневмония, которую вы не сможете вылечить дома.

– Может, антибиотики попить? – гном вздохнул. Ехать в инфекцию он не хотел. Но я чувствовала, что в его случае это необходимо.

– Конечно, только в уколах и под наблюдением. Собирайтесь. – Мужчина снова вздохнул, встал с кровати и начал вошкаться в ящике комода.

– Вот слышите, как только что-то начинает делать, одышка появляется, – жена радостно жужжала, доставая из шкафа в прихожей большой рюкзак. Кажется, она хотела отправить деда в больницу надолго.

– Неудивительно. Удивительно другое, – я посмотрела на молодую девушку. – Скажи, пожалуйста, когда ты слушала левое легкое снизу, что там было особенного?

– Н-ничего, немного ослаблено дыхание – это Кирилл сказал. Я бы вообще подумала, что все нормально.

– Именно в этом месте по УЗИ – консолидация. То есть аускультативно и клинически это очень сложно поймать, а на УЗИ видно.

– Круто очень. Спасибо большое, – глаза девчушки горели. Я улыбнулась. Это, и правда, было круто.

До больницы доехали спокойно и передали больного врачу приемного. Через несколько часов мне посчастливилось узнать результаты КТ: «…в S1/2 левого легкого зона субплевральной консолидации… следовое количество жидкости в правой плевральной полости». Получается, что с помощью ультразвукового исследования удалось поставить слово в слово правильный диагноз и настоять на госпитализации пациента, тем самым спасая ему жизнь. Для меня как узиста-самоучки, к своему стыду, побывавшего только на двух полнодневных занятиях, это был маленький триумф.

Действительно, много пожилых людей умирают от недиагностированных застойных пневмоний со стертой клиникой. УЗИ-диагностика – это нечто гораздо более простое, чем мы думаем. Но и она не заметит скоропомощную чуйку – волну вибраций с частотой в неописуемое количество герц того места, где в сердце каждого у нас, вне зависимости от вероисповедания, канал связи с Богом.

Лодыжки (они же щиколотки) – это костные отростки берцовых костей голени. Различают латеральную (наружную) и медиальную (внутреннюю) лодыжки. Наружная и внутренняя лодыжки образуют так называемую вилку голеностопного сустава и являются его основным стабилизирующим элементом. Через это сочленение идет передача веса человека на таранную кость стопы. Визуально лодыжка выглядит как костный нарост внутри и снаружи стопы. Люди часто ломают лодыжки. Каждый раз повреждения локализуются в разных местах и классифицируются по множеству признаков. Для нас как для скорой помощи интересна классификация, от которой зависит тактика. Несколько раз я обжигалась на том, что неправильно маршрутизировала больных с этой патологией.

Мы въехали в один из элитных коттеджных поселков Новой Москвы.

– Проходите, пожалуйста, – высокий мужчина говорил с армянским акцентом. Первое, что предстало перед нашим взором в лакшери-жилище, была широкая винтовая лестница с лоснящимися глянцем мраморными ступеньками. Полчаса назад, спускаясь на первый этаж, хозяйка дома поскользнулась и повредила ногу. Обнаруженная нами на кожаном диване в холле, она сидела, боясь пошевелиться. Правая стопа будто была оторвана внутри от голени и держалась только на оболочке из кожи и растянутых, возможно, порванных, связок.

– У меня перелом, да?

– Да, моя хорошая. Но вы не волнуйтесь, сейчас поедем в больницу, вам все сделают.

– В больницу? А можно в травмпункт хотя бы?

– Можно, но нас с вами оттуда развернут.

– Я очень не хочу в больницу. Пожалуйста, давайте сначала на рентген.

По своей глупости я не стала спорить. Катетер. Фентанил. Иммобилизация. Холод. Сидячая каталка. Машина. Кабинет травматолога.

– Ну, и что вы привезли? Тут же трехлодыжечный со смещением. Видите, стопа назад отходит, – доктор снял шину и разглядывал «лапу» нашей армянской «тигрицы».

– А-а-а, – женщина закричала от боли, а врач продолжил.

– Смысла нет рентген делать. Здесь все ясно.

Я опустила глаза. Костоправ был прав. В стационарном лечении нуждаются больные с открытыми переломами лодыжек, закрытыми переломами этих же костей со смещением, двухлодыжечные и трехлодыжечные переломы со смещением и без. Последние не всегда однозначно диагностируются и могут доставляться в травмпункт.

Но после того вызова у меня в башке засел стереотип о необходимости госпитализации в стационар очевидных переломов лодыжек, пусть и без смещения.

Вызов к девочке пяти лет. Малышка играла на детской площадке и подвернула ногу. Папа на руках принес рыдающее чудо домой, вызвал СМП. В области наружной лодыжки сильнейший отек. Шевелить стопой невозможно от боли. Внутренний костный выступ без видимых повреждений. Как таковое смещение тоже не определяется. Обезболиваем, шинируем, охлаждаем, везем в Морозовскую. По дороге все вместе поем песни про лес, полный чудес. Девчушке уже не страшно. Мама так довольна нашей работой, что просит номер телефона. Немного неохотно оставляю. Через час приходит эсэмэс: «Девочки, спасибо. Вы самые лучшие. Все сделали! Мы уже едем домой». К сообщению прикреплен эпикриз с пометкой: «помощь оказана в приемном отделении» и фото улыбающейся девочки в гипсовом сапожке. Ту же самую помощь ей могли оказать в травмпункте возле дома, а не на другом конце Москвы.

Медицинской эвакуации к амбулаторному травматологу в часы его работы (обычно с 08:00 до 22:00) подлежат закрытые переломы одной из лодыжек (внутренней или наружной), травма связок голеностопного сустава, которую очень трудно дифференцировать от перелома, ушибы той же локализации.

Эти истории не имеют особого духовного смысла. Разве что приоткрывают завесу моих ошибок, которые в той или иной форме присутствуют на каждом вызове. Также я написала о лодыжках в качестве шпаргалки для себя и, надеюсь, вас. Если вы подвернули ногу, и она приобрела неестественно кривую форму, вы не можете идти – смело вызывайте СМП на место происшествия и настраивайтесь на операцию и больничное лечение. Если же боль не сильная, и отек с одной стороны, – тоже приглашайте нас. Или самостоятельно, только не наступая на больную ногу, следуйте в ближайший травмпункт. Возможно, больница вам не требуется.

В Новой Москве проживают преимущественно приезжие. Часто – гости из Средней Азии. Местные заранее относят их к категории, о которой не стоит сильно заботиться, и считают их одинаково тупыми (простите за прямоту). Но, как и представители любой другой нации, среднеазиаты ведут себя по-разному, раскрывая не столько этнические, сколько человеческие качества.

В комнате было шумно. Картину дорогого евроремонта искажало лишь отсутствие кроватей. Вместо них на полу лежал по-восточному распластанный матрас, на нем – девочка лет шести. Ребенка я видела с трудом. Толпа родственников разных мастей стеной закрывала обзор.

– Товарищи, внимание! Разойдитесь, пожалуйста, – такое впечатление, что я приехала на базар, а не в квартиру, – пожалуйста, пропустите скорую помощь.

После моей реплики половина толпы рассеялась. Но в душном жилище, помимо бригады и больной, оставалось около пяти человек. Время шло, неприятно нагревая мою нервную систему.

– Уважаемые, пожалуйста, просим остаться в комнате мать ребенка. Остальным лучше покинуть помещение, чтобы не затруднять работу бригаде. Еще двое вышли. Осталась плачущая девочка, мать и, вероятно, бабушка.

– Он нэ говорит по-русски, я пэрэвэду, – так последняя объяснила свое присутствие в ответ на мой недобрый взгляд.

У девочки была температура, красное горло и сопли. В процессе опроса стало понятно, что и сама бабушка по-русски почти «нэ говорит».

– Больница вези его, да! – Каждая бабушка – своего рода тигровая акула, защищающая потомков через поколение с особой яростью. Но везти в больницу негрудного ребенка, который первый день болеет ОРВИ с температурой 37,5, очевидно нецелесообразно.

– Сюда смотри, – бабушка достала из сумочки российский паспорт и тыкала пальцем в заламинированную страницу, – мы граждани! Ви обязан нам помогать! – Кто хорошо меня знает, тот понимает: чтобы пресечь всяческий контакт, стоит начать рассказывать мне о том, чем и кому я обязана. На пути отношений с Богом каждому попадаются разные жизненные ситуации и размышления над ними. Один из моих важнейших выводов заключается в том, что в этой жизни мне совершенно никто (включая Бога) ничего не должен. Соответственно, никому ничем не обязана и я. Все, что я делаю, я делаю по любви и собственному желанию. Да, иногда это желание – результат глубокого смирения и коррелирует со словом «надо». Но все мои действия – плод исключительно личных, осознанных (жаль, что не всегда правильных) решений. Я чувствовала, как после слов «соотечественницы», готовясь к бою, опускалось забрало моего шлема. Но нет. Сейчас я скажу все, что хочу сказать, но спокойно, не выходя из себя и собственной зоны комфорта. И это будет бой с самой собой.

– Уважаемые граждане. Спешу известить вас, что мы работаем по алгоритмам оказания скорой медицинской помощи города Москвы. Согласно этим стандартам, родителям ребенка с легким течением ОРВИ мы рекомендуем обратиться в поликлинику.

– Тест на ковид и грипп отрицательный, – моя помощница не сидела без дела.

– Тем более. Распишитесь, пожалуйста, за согласие на осмотр. Госпитализацию мы вам не предлагаем, – я встала с пола, на котором до сего момента сидела по-турецки, и закрыла ящик, давая понять, что мы уходим, – позвоните, пожалуйста, 122 и вызовите педиатра.

– Болница нэ нада?

– Нет, – сказала я уже на пороге, – хотите совет? – Тигровая акула черного окраса вопросительно посмотрела на меня. – Только сейчас не обижайтесь. Если вы граждане России, то и ведите себя как граждане. Договорились?

Не дождавшись ответа, я закрыла за собой дверь. Мы выехали из двора. Хотелось развеять неприятный осадок. Следующий больной не должен страдать от моих негативных эмоций к предыдущему. Я сделала музыку в кабине погромче и закрыла глаза.

Повод к новому вызову звучал так: «Тридцать лет. Беременность тридцать девять недель, схватки каждые пять минут».

– Слушай, это надо брать с собой акушерский набор. И смотреть по Пискачеку[172], – я задумалась.

– Ну что ж делать, надо – значит, надо. – Сегодня моей помощницей была Люба. Та самая, которая приехала первая, когда мы с коллегами попали в ДТП.

Мы вошли в аккуратно обставленную комнату и единодушно обомлели от красоты будущей мамы. Стройная, смуглая, с аккуратным опустившимся животиком. Густые черные кудри струями стекали почти до поясницы. Карие глаза выражали нежность и интеллект.

– Здравствуйте, как вы быстро приехали, – произнесла красавица на идеальном русском языке без тени акцента.

– Здравствуйте, моя хорошая. Какие роды по счету?

– Первые.

– Уже радует. – Не надо быть гинекологом, чтобы понимать, что каждые последующие роды чаще всего проходят быстрее предыдущих. По накатанной, так сказать. – Как часто схватки? Я имею в виду, сколько минут между ними?

– Минут тридцать, не меньше.

– Замечательно. А воды отошли? – Милая женщина отрицательно покачала головой.

– Давление 110/70, температура 36,6, горло чистое.

– Спасибо, Любаш. Ну что, тогда не будем терять времени, поедем в роддом. Хронических заболеваний у вас нет?

– Нет, слава Богу.

– Можно ваши документы? Вы гражданка России? – спросила я, вспоминая предыдущий вызов.

– Нет, Таджикистана, – улыбнулась роженица и протянула мне паспорт в зеленой корочке.

– Ничего себе. Вы так прекрасно говорите по-русски и намного красивее многих ваших соотечественниц.

– Правда? Спасибо, – она улыбнулась еще милее, – я из Горно-Бадахшанской области. Это Памир. Из нашей местности люди редко уезжают. У нас в горах очень хорошо. Просто у мужа бизнес в Москве, и я приехала за ним. – Я не ценитель женской красоты, но Азиза была настолько очаровательна, что хотелось говорить с ней еще и еще. Время в данной ситуации было нашим врагом. Поэтому, запросив место, мы быстро спустились к машине.

– А кого ждете?

– Девочку, – мечтательно сказала роженица и показала самую ошеломляющую из всех предыдущих улыбок, – давайте в честь вас назову.

– Тогда уж лучше в честь Любовь Михайловны, будет очень красиво, согласны?

– Да, если муж не будет против, так и сделаем.

– Скажите, Азиза, а откуда вы так хорошо знаете русский язык? Вы же говорите совсем без акцента.

– Я училась здесь в педагогическом колледже. Там без языка никак. После учебы устроилась воспитателем в детский сад, но ушла в декрет.

Не люблю стационары в принципе. Есть только одна больница в которую всегда приятно приезжать. ММКЦ «Коммунарка». Здесь быстро и тепло принимают больных. Азиза была настолько милой, что хотелось сделать для нее что-то большее, чем просто отвезти в хороший роддом. Но и за это она была нам благодарна. Я зарядилась позитивной энергией этого человека и вновь подумала, насколько же интересен мир и все люди, живущие в нем.

– «Южные ворота»[173]. Тридцать пять лет, на рынке упал с электросамоката.

– Опять? – водитель усмехнулся.

Стабильно каждую пятницу вечером я вывожу минимум одного горе-гонщика. Часто они бывают пьяны и избирают легкий путь за догоном. Печальный опыт со средствами передвижения для ленивых, к сожалению, редко меняет их мировоззрение.

Несмотря на витающие в воздухе сумерки, у входа на рынок кишела толпа монголоидного происхождения. Завидев заветный автомобиль со спецсигналами, обладатели эпикантуса оживились пуще прежнего. Сострадательные товарищи буквально вынесли бригаду из машины. Перехватив оборудование, муравьиной стайкой они приволокли нас на место происшествия.

На асфальте в позе лягушки лежал мужчина и корчился от боли. Рядом с ним валялся виновник случившегося – слегка покоцанный электросамокат. Толпа пыталась объяснить, что случилось, но выходило плохо. Несмотря на то что в массовке не проглядывалось ни одной женщины, гастрики галдели пуще слабого пола, перекрикивая друг друга. Нужно было прекращать этот бардак.

– Друзья, давайте будет говорить кто-то один, желательно тот, кто сможет переводить, – в этот момент я уже опустилась на колени, чтобы вступить в контакт с пострадавшим.

– Он упал с самоката, головой ударился и ногами, только в сознание пришел.

– Ну прям политравма, – усмехнулась я, неся в своей шутке львиную долю правды. Целесообразно было провести ITLS-осмотр, заодно освежив его в памяти. Каждый, кто проходил курс по высокоэнергетической травме, адаптирует классический алгоритм под себя. Поехали. Сначала С-ABC[174].

С – угрожающего жизни кровотечения нет.

А – дыхательные пути проходимы.

B – затрудненного дыхания, одышки нет.

С – поскольку мужчина был в сознании и дышал, вместо ручного измерения пульса я предпочла подключить пульсоксиметр. Благо он всегда в чехле на поясе. Оба показателя (сатурация и пульс) синхронно выдавали значение 99. Пойдет. Далее осторожная пальпация костей черепа.

– Меня хорошо видите? – Переводчик стоял рядом и тут же выполнил свою функцию. Пострадавший кивнул. Обычные зрачки одинакового размера. Далее уши. Важно понять, нет ли из них кровотечения. Это свидетельствует о тяжелой черепно-мозговой травме. Порядок. Шейный отдел. Стабильно. Вены не набухшие. Трахея по средней линии. Осматривая эти области, мы в первую очередь исключаем напряженный пневмоторакс[175]. Прекрасно. По алгоритму именно в этот момент положено надевать шейный воротник, даже если нет подозрения на повреждение шейного отдела. Но, скажу прямо, мы делаем это редко. Одноразовые картонные корсеты часто доставляют людям больше проблем, чем пользы. Грудная клетка, живот. Стабильно, безболезненно. Таз. Я сдавила гребни подвздошных костей. Мужчина застонал. В это время Жора померил давление и принес из машины тазовый пояс. Затянули. Правая голень была вывернута винтом. Перелом со смещением определялся невооруженным глазом. Левая нижняя конечность без видимых повреждений. Руки целы. Параллельно с осмотром мы с Георгием наперебой кидали вопросы, собирая анамнез. Пострадавший оказался китайцем.

– Получается, диагноз у нас такой. Падение с электросамоката. Сочетанная травма. ЗЧМТ. Сотрясение головного мозга. Перелом костей таза. Закрытый перелом голени со смещением. Сколько давление?

– 110/70. В шок пока не ушел.

Завидя прекрасную вену, я воткнула в нее серый катетер и обернулась. Жора без лишних слов уже набрал две ампулы фентанила и вложил шприц мне в руку.

– Сейчас, мой хороший, обезболивание идет к вам, – я медленно вводила лекарство и молилась. Не скажу, что этот больной вызывал опасения. Просто хотелось осознанно чувствовать рядом Того, от Кого зависит все.

– Полегче? – В ответ больной закивал. Зашинировали ногу. Щит уже лежал справа от пострадавшего, рядом с поврежденной стороной. По команде Жоры помощники расположились с противоположной стороны и в шесть рук повернули мужчину на здоровый бок. Я пододвинула под спину щит и быстрым движением пропальпировала позвоночник. Вроде норм. После этого, также следуя команде ответственного по бригаде, мы перевернули бедолагу на спину и зафиксировали ремнями. Нравятся мне больные, фиксированные на щите. Удобно, практично, наиболее безболезненно и в целом профессионально. Жора умело организовал работяг, а они демонстрировали небывалую исполнительность и единство.

– Россия – Китай – друзья на веки. Спасибо, ребят, – смеялась я, поочередно давая пять всем участвующим в транспортировке после того, как пострадавший оказался в машине. Поставили инфузию. Тронулись.

– Do you speak English? – спросила я мужчину. Он по-восточному цикнул и отрицательно покачал головой.

– Ладно, сейчас я тебе по-русски объясню, – сказала вслух я, – надеюсь, ты понимаешь теперь, что самокат, са-мо-кат, – я повторила злополучное слово по слогам и показала руками управление невидимым рулем, – это плохо. Очень плохо.

– Та. Пльохо, – со слезами на глазах сокрушался китаец. Фентанил добрался до души и раскрывал ее сложно контролируемыми эмоциями.

– Ладно, ты не плачь. Все тебе сделают, подлечат. Могло бы быть гораздо хуже.

– Та…

По прибытии в больницу, как водится, прямо на нашем щите поехали на КТ.

– Забирайте, – тяжелая дверь открылась, и врач жестом позвала нас в кабинет, – голова цела, а вот таз и голень не очень. Вот заключение.

Сложно было объяснять китайцу, но несложно было подумать самой. Самолет, поезд, машина, в конце концов, – прекрасные средства передвижения на большие расстояния. Велосипед, лыжи, даже роликовые коньки тренируют физическую силу и переносят на меньшие расстояния. Электросамокат – выкидыш прогресса, продвинутого ленью. Не необходимостью быстрого перемещения, а именно ленью. Скажу честно, я ни разу не использовала эту опасную игрушку. Предпочитаю лучше пройтись или пробежаться. Каждый раз, когда мы намеренно пытаемся избрать легкий путь, то открываем двери к его усложнению. Это не значит, что надо постоянно героически преодолевать собственноручно созданные трудности. Думаю, стоит искать баланс, держать тон хорошей золотой середины.

«74 года, аллергия, отек Квинке». Простояв несколько часов на подстанции, мы получили вызов под занавес дежурства в Новой Москве. В дороге шумно дискутировали. Интересно, что в наших алгоритмах искомое на вызове состояние упоминается под одним кодом, но с разными названиями и в разных разделах. Как «ангионевротический отек» в разделе «Терапия» и как «аллергический отек верхних дыхательных путей» в разделе «Анестезиология и реаниматология». Объем помощи, описанной в разделах, существенно отличается. На самом деле, на практике это довольно удобная лазейка. Часто происходит так, что после поступления аллергена в организм, действительно сначала наступает быстро обратимый, пока некритичный отек кожи, подкожной клетчатки или слизистых оболочек. Назовем его ангионевротическим. Когда в процесс вовлекаются верхние дыхательные пути, этот самый невинный отек становится угрожающим жизни отеком верхних дыхательных путей. Последний может возникать и молниеносно, без предварительных ласк.

– Добрый вечер, – забурившись в сильно захламленную комнату на первом этаже, мы быстро поняли, что нашли не то, что искали. Первым делом я надела на палец женщины пульсоксиметр. Сатурация 99, пульс 85. Показатели, не вызывающие беспокойства. Встречающий нас врач неотложки (она, собственно, и вызвала скорую) показала на лицо бабушки, немногословно воскликнув: «Вот!» Левая щека была гиперемирована, горячая на ощупь. Одергивающими движениями я похлопала пальцем по красноте.

– Больно? – Женщина кивнула.

– А в покое боль есть? Не дергает?

– Да, вы правильно сказали, именно дергает.

– И давно это с вами?

– Дня три уже.

– Так это не отек Квинке, – я нахмурила брови и посмотрела на неотложницу. – Это, скорее, абсцесс.

– Абсцесс Квинке, – усмехнулась моя Вика. Сегодня я снова была вторым номером.

– Какая разница, все равно в больницу, – коллега из конкурирующей фирмы сказала грубо. Но правильно. Гнойное поражение лица едет на челюстно-лицевого хирурга. Под конец смены, кроме как домой, не хотелось никуда.

– Поедете? – спросила Вика обреченно.

– Поедет, еще и как, вещи уже собраны, – на пороге появился нетрезвый мужчина лет пятидесяти пяти. Вероятно, сын решил сплавить маму и вдоволь насладиться алкогольным дестроем.

– Поехали. Только ты со мной, Сережа.

– До больницы провожу. Как будут выписывать, встречу, – нехотя пробормотал Сережа, натягивая прокуренную куртку.

Поехали в Первую Градскую. Выбор стационаров, занимающихся ЧЛХ[177], весьма невелик. Вышеупомянутый специалист посадил бабульку под лампу и внимательно осмотрел.

– Да, действительно абсцесс. Только вот незадача. У нее еще конъюнктивит. Поэтому не возьмем. Пусть сначала глаза лечит.

– К-как не возьмете? – округлили мы с Викой четыре больших глаза.

– Сейчас повезете ее в инфекцию или пусть пишет отказ.

– Конечно, отказ, я и сюда-то ехать не хотела. Сын настоял. Он у меня заботливый. – Я посмотрела на Сережу. Полные тоски глаза пролистывали картины разрушенных алкогольных планов.

Все, что мы делаем с чистыми побуждениями, работает сторицей. Даже если на первый взгляд кажется, что наоборот. Действия, осуществленные для личной выгоды, в лучшем случае бесплодны. В худшем – плодят проблемы там, откуда не ждешь. Десятки раз каждый из нас ежедневно наступает на эти грабли. Когда же мы наконец поумнеем, Господи?

Вот так встреча.

– Ребята, пожалуйста, помогите, – слышалось из глубины квартиры. Чуть раньше звука до органов чувств бригады СМП дошел запах. Гноя и разлагающейся плоти.

На диване в углу сидела женщина лет сорока в расстегнутом домашнем халате. С первого взгляда мне показалось, что верхняя половина ее тела принадлежала одному человеку, а начиная с живота и дальше вниз – другому. Сверху на нас с коллегой смотрела красивая женщина с длинными черными волосами. Плечи ее едва ли можно было назвать полными. Но под грудью, облаченной во что-то типа топика, взгляд встречался со страшным перевоплощением. Огромный, сине-бордового цвета, со множественными гнойными ранами, похожий на шляпку червивого гриба живот свисал неравномерными волнами со всех сторон. Левая нога лежала вытянутой на диване. Правая же ступней стояла на грязном полу, подпирая махину брюха. Служить атлантом, держащим на своих плечах багровое небо, нижней конечности было тяжело. Лимфоотек растянул ткани нижней конечности настолько, что желтоватая жидкость сочилась сквозь кожу по всей поверхности, образуя в некоторых местах успевшие нагноиться раны. Вишенкой на торте, а точнее, под ним, на полу красовались следы перемешанных испражнений.

– И давно это с вами? – спросила я, имея в виду в принципе столь массивное ожирение.

– Неделю где-то. Я встать не могу. Живот сдавил ногу. Когда последний раз взвешивалась, весы показывали двести тридцать, – бедняжка всхлипнула, – килограмм.

– Да… – вздохнула я с искренним сочувствием. Складки живота были каменными на ощупь. Честно говоря, трогать-то Веру было страшновато, не то что транспортировать. – Давайте, что ли, кардиограмму снимем, – сказала я, чтобы потянуть время для принятия решения.

– Живот болит? – спросила я, накладывая электроды на верхнюю, приятную часть женщины.

– Да, складки эти и нога страшно болят, – бедняжка продолжала плакать. На ЭКГ ничего особенного.

– Ну, что будем делать? – спросила я, повернувшись к ответственному. – Мое предложение: катетер, фентанил и МЧС. Диагноз: гнойные раны живота и правой нижней конечности, лимфостаз.

Почесав в затылке, напарник согласился. Экипаж с Золоторожки приехал быстро. Завидев в дверях знакомое лицо, я обрадовалась. Копия своего отца, моего друга и начальника московского подразделения «Центроспаса», Леха уже несколько лет ходил старшим смены.

– Лешка, как же я рада тебя видеть! Как ты возмужал. – Мы обнялись в дверях.

– Взаимно, Юль. Только хочу тебя расстроить. Здесь второй экипаж нужен.

– Вызовешь? – надув губки, спросила я. Люблю иногда побыть девочкой. Чем старше становлюсь, тем чаще это происходит со мной. Спасатель кивнул в ответ. Пока ждали подмогу, расчистили проход и немного поболтали.

На пороге появился следующий экипаж. Я снова расплылась в улыбке.

– Мишка! Ну ты красавчик, уже старший смены. Вот так встреча. Вторая за день, – лепетала я, утопая в очередных объятьях, – помнишь меня хоть?

– Тебя забудешь, Солдат Джейн[178], – усмехнулся спасатель. Мне показалось, он совсем не изменился за десять лет, которые мы не виделись с горной подготовки в Красной Поляне.

Вынести из квартиры человека весом двести тридцать килограммов – работа не только тяжелая физически, но и технически сложная. Ребята долго совещались. Решили, что будут выносить с использованием двух щитов, двух носилок и ремней. Благо все это было в АСМках[179] в наличии. Зная, что фентанил действует не дольше сорока минут, я намерено подколола его непосредственно перед транспортировкой.

– Ой, как хорошо после вашего укола стало, – Вера улыбнулась, обращая ко мне сузившиеся зрачки.

– Давайте быстрее грузиться, пока хороший эффект.

Двенадцать сильных рук и шесть светлых голов крутились вокруг кровати минут десять, пока не взгромоздили женщину на импровизированные усиленные носилки. Вынесли на лестницу и на грузовом лифте спустили вниз. Далее предстоял следующий сложный этап. Укладывание на каталку и загрузка в машину. Скоропомощная тележка рассчитана на рабочую нагрузку в сто пятьдесят килограммов. Конечно, мы возим и не таких больных, но никто не знает, в какой именно момент подкат даст маху. Я молилась. Когда телега заехала в приемное устройство и закрылась задняя дверь, Вера смотрела на меня с благодарностью. Единственным подходящим ей было положение лежа на боку. Под больную ногу поставили одну из сумок с набором, завернутую в одноразовую простыню.

– Спасибо, – тихо шептала женщина и плакала. У меня и самой на глаза наворачивались слезы. С одной стороны, душила мысль о том, как можно было довести себя до такого состояния. С другой, обволакивало сострадание со страшным приложением на себя.

– Юль, мы тогда двоечкой за вами поедем. В «Пятнашке» поможем выгрузить, – в еще не успевшую закрыться боковую дверь заглянул Мишка.

– Огромное спасибо, дружище. Что бы мы без вас делали? – я прекрасно знала, что далеко не каждый экипаж МЧС провожает скорую до больницы. В стационаре роль хэви-грузчиков выполняют санитары. Но этот редкий, всем нужный вид часто занят, и за их услугами надо вставать в очередь.

– Вер, можно нескромный вопрос?

– Конечно. Вы родные уже, что от вас скрывать.

– Скажи, когда же все-таки с тобой это все началось?

– Когда мне было двадцать лет, я родила близнецов, и живот никак не возвращался в норму. Потом мы расстались с их отцом, и я начала есть. Килограммы с радостью прилипали со всех сторон, но мне было настолько плохо, что я и не замечала. У меня и сейчас психика странным образом защищается. Каждый раз, когда я думаю о том, какой я бегемот, мне хочется есть, – бедняжка все плакала, так и не ответив прямо на мой вопрос.

– Тебе липосакцию надо делать и желудок ушивать. Знаешь, я видела много людей с похожей проблемой. Но ты поразила меня больше всех. До пояса – ты один человек, ниже пояса – совсем другой. Кстати, я бы еще попробовала искать какие-то духовные причины. Слишком уж велика разница твоих этажей. Ты молодая женщина, и нельзя себя сейчас хоронить. Знаешь, я когда уверовала, шаг за шагом избавлялась от лишнего. Сначала курить бросила, потом хлам из дома повыкидывала, что-то в благотворительный центр отнесла. Потом потихоньку сердце и голову свою начала чистить. Это почти как умываться и чистить зубы. Кстати, чтобы вес не набрать, я три раза в неделю бегаю, делаю упражнения и держу в узде свои аппетиты.

– Вы героическая женщина. Наверное, у вас все в порядке в личной жизни?

– Нет, дорогая, не в порядке. Просто я с Богом. И в один прекрасный момент я поняла, что между Ним и мной никогда не встанет ни один человек. Тем более мужчина.

– Да уж, все они козлы, недостойны нас.

– Во-о-от, а я о чем? Вера, пожалуйста, запомни этот наш разговор и свое настроение. Ты умная и красивая женщина. У тебя все впереди. Пообещай мне, что возьмешь себя в руки.

– А ты будешь за меня молиться? – Мы и не заметили, как перешли на ты. Не заметили мы и всех неровностей ремонтирующейся дороги. И как въехали в ангар флагманского центра «Пятнашке».

– Обещаю.

– И я тебе обещаю.

На удивление, весь персонал приемного отделения проникся Вериной историей. Мы тепло попрощались еще раз, проговорив обещания.

– Возвращаюсь я, значит, из «Пятнашке», смотрю, навстречу 117-я бригада. А за ней два экипажа МЧС. Сразу понял, что Важенину сопровождают, – смеялись коллеги в курилке.

Ожирение – это тяжелое, медленно убивающее заболевание, перерастающее из состояния души в состояние тела и наоборот. Не стоит подвергаться соблазну судить толстяков, штампуя на складках живота клише «сам виноват». Пусть это и чистая правда. Как и зависимым людям, им действительно сложно помочь. Но можно усилием воли подавить осуждение и просто быть рядом.

Календарное лето закончилось, а фактическое ласкало центральный регион России бархатным сезоном. Студенты, недавно украшавшие бригады задорным смехом и круглыми глазами, в сентябре пришли к нам работать новоиспеченными специалистами. С некоторых пор на московской скорой практикуется наставничество. Адаптация молодого пополнения с помощью старших товарищей. В прошлом году я не была включена в приказ и, хоть и частенько работала с молодежью, не имела постоянного воспитанника. Теперь же получила на поруки девочку, которая сама проявила инициативу работать со мной, несмотря на специфический график[180]. Настю я помнила еще с практики. Она и ее подруга-тезка были самыми активными учениками. При встрече мы радостно обнялись и пошли смотреть машину.

– Работа наша с тобой будет состоять из трех блоков. Первый – прием и сдача смены. На мой взгляд, это – база успешной работы. Когда ты уверена в своих ресурсах, знаешь их количество и возможности, ты будешь принимать самые верные решения по тактике и оказанию помощи, – я, по своему обыкновению, долго говорила, а Настя с интересом (надеюсь, мне это не показалось) слушала и кивала. – Вторая наша с тобой цель – стать хорошим вторым номером. В первую очередь это касается, как ты понимаешь, практических навыков. Третья – стать хорошим первым номером. Ответственным, спикером и принимателем решений. Есть еще одна задача со звездочкой – стать хорошим единственным номером, – сказала я почти шепотом.

– О, нет, это же очень тяжело, – вздохнула девушка.

– Тяжело, не спорю. Но необходимо. Давай пока не будем об этом сильно переживать. Пойдем от простого к сложному.

После знакомства с автомобилем мы встали на линию и сделали несколько вызовов. Из всех практических навыков самым важным на Настином этапе была постановка внутривенного катетера. У нее ловко получалось, и мне это нравилось.

– Состояние после обморока, семьдесят лет, – я выпрыгнула из кабины и повесила на плечо кардиограф. Поднялись на этаж.

– Здравствуйте, что у вас случилось? – с порога спросила я.

– Сознание потерял, и сейчас голова очень кружится, дышать тяжело. – Пока Настя разворачивала ЭКГ, я надела на палец больному пульсоксиметр. Сатурация 96, пульс… 30.

– Та-а-ак, – задумчиво произнесла я и посмотрела на пленку, которая змеиным языком вылезла изо рта кардиографа. Первое, что бросалось в глаза, – огромные остроконечные зубцы Т. Пока непонятно, коронарные или метаболические[181]. Следующий факт, который резал взор, – категорически редкие комплексы QRS. Насчитав между ними девять больших клеток, я поняла, что ЧСС мужчины действительно немного больше тридцати в минуту. Картину полной АВ-блокады завершали зубцы Р, имеющие место быть не перед каждым комплексом, а хаотично разбросанные по изолинии в творческом беспорядке. В общем, говоря простым языком, по неизвестной причине предсердия сокращались по-своему, желудочки – по-своему и очень редко. Из-за этого страдало кровоснабжение мозга. Как следствие, головокружение, одышка (включился компенсаторный механизм: если мозгу не хватает кислорода, надо чаще дышать) и потеря сознания. Данное состояние называют МЭС-синдромом[182]. Нередко это состояние осложняется фибрилляцией желудочков или асистолией. То есть клинической смертью.

– В больницу поедете? – спросила я, не дождавшись расшифровки кардиограммы.

– Да надо бы.

– Конечно. Поверьте, я просто так никому не предлагаю. Настюш, давай катетер. Я сейчас наберу атропин, сделаем, и пойдешь за каталочкой.

– Не надо каталку, я сам дойду.

– Игорь Владимирович, – я наклонила голову и посмотрела прямо в глаза мужчине, – давайте без самодеятельности. В вашем состоянии это очень опасно и, кроме шуток, может стоить жизни.

– Понял.

– Я тогда пошла? Чтобы время не терять, – Настя понимала, что сейчас надо действовать быстро, и право на ошибку в постановке катетера сводится к нулю. Я вздохнула. «Жалко. Ведь у нее так хорошо получается. Ладно, не буду давить. Все придет со временем». Я кивнула, и девушка скрылась за дверью. В этот же момент позвонил кардиолог, подтверждая мой диагноз.

– Полная АВ-блокада, МЭС-синдром. Вам БИТов прислать для кардиостимуляции?

– Пока нет такой необходимости, – подумала я вслух, умалчивая о том, что я и сама немного БИТ, хоть и одинокий, пока без бригады.

Катетер, атропин, сидячка. В машине мониторинг. На атропине ЧСС разогнался до восьмидесяти.

– Как самочувствие, Игорь Владимирович?

– Для вас просто Игорь, – больной улыбнулся.

– Судя по всему, вам лучше, – я улыбнулась в ответ и подмигнула.

– Спасибо, коллеги, моя фамилия Сидоров, – в больнице Буянова нас приняли на удивление тепло. Спустя несколько дней я написала дочери Игоря справиться о здоровье. «Спасибо вам огромное, девочки. Все хорошо. Вчера поставили кардиостимулятор. В пятницу обещали выписать. Если бы не вы, я не знаю, что было бы…»

Радостную весть поспешила сообщить Насте, когда мы сдавали смену.

– Как ты думаешь, что было самым главным на этом вызове?

– То, что не разрешили ему идти пешком? – Воспитанница была выше меня почти на голову. При этом имела модельную стройность. Тогда она еще была не уверена в правильности своих ответов. Напрасно.

– Конечно. Умничка.

– Спасибо за информацию. И за смену спасибо, – традицию благодарить коллег за дежурство по его окончании Настя впитала так же быстро, как все остальное.

– Восемьдесят девять лет, боли в животе. В ЕМИАСе аденома, ГБ, вызывает редко, – на пути к подъезду я сообщила Насте всю имеющуюся информацию о предстоящем вызове. Мы уже почти месяц работали вместе, и она ежедневно радовала меня своими успехами. Главным из них была ее мотивированность к работе. Клиническое мышление также не подводило девушку, и она беспроигрышно щелкала мои вопросы как орехи. Не хватало только уверенности в себе. Чтобы воспитать это столь необходимое на скорой помощи качество, я старалась быть пассивнее с пациентами, отдавая Насте пальму спикерского первенства. Получалось плохо, но вариантов не было.

– Здравствуйте, давайте мы снимем кардиограмму, а вы рассказывайте, что случилось.

– Понимаете, я встать не могу. Я как только сажусь или нагибаюсь, у меня в животе резь страшная.

– Как мочитесь?

– Я в памперсе, у меня недержание. Дело совершенно не в этом. У меня живот болит, – мужчина, несмотря на возраст, выглядел сохранным и активным.

– А какие у вас хронические заболевания? Инфаркты, инсульты, сахарный диабет, мерцательная аритмия?

– Ничего нет. Я здоровый человек. Только давление поднимается и вот эта аденома. Огромная, зараза. Из-за возраста меня не хотят оперировать.

Я, как и подобает ответственному по бригаде, сидела на дальнем от больного стуле и размышляла.

– А моча обычного цвета? Не темная, не мутная? – воспитанница задавала вопросы, слово в слово читая мои мысли. После регистрации ЭКГ, результат которой нас не смутил, Настя взялась пальпировать живот. Мой стул стоял в створе с ее, и я не видела, что она делает руками.

– Вроде мягкий, только вот тут… – услышав неуверенность в голосе коллеги, я подошла к постели и пришла в замешательство. Внизу живота над лоном, не меньше чем на десять сантиметров вверх, выступал округлый горб. Напряженный, плотный, незначительно болезненный.

– Петр Федорович, когда вы в последний раз мочились?

– Я же говорю, у меня недержание. Не могу точно сказать. А это у меня аденома. Она всегда так торчит.

– Давай попробуем катетеризировать, – дублируя внутренний навигатор, предложила я Насте. Она кивнула и достала реквизит.

– Принесите баночку или бутылочку типа литровой и в какую-то рюмочку налейте, пожалуйста, немного подсолнечного масла, – Настя обратилась к дочери, до сего момента стоявшей в дверях. Копия своего отца, она скрылась в коридоре. В так называемой стерилке – чехле со стерильными материалами у нас есть катеджель – специальный лубрикант с лидокаином. Но старая добрая привычка использовать для смазки мочевого катетера подсолнечное масло не только не умерла во мне, но и передалась Насте, так сказать, по наследству.

У мужчины было за что подержаться. Этот факт немаловажен для успешной катетеризации. После нескольких попыток в принесенную дочерью бутылку радостно полилась соломенно-желтая прозрачная моча. Натекло почти на литр.

– Ух, девочки, вы кудесницы, – Настя вытащила катетер, дед надел штаны и нагнулся, чтобы проверить, сохранилась ли боль. – У меня не болит! Вы понимаете? – мужчина радовался настолько, что был готов танцевать. Дав рекомендации и мило распрощавшись, мы вышли.

– Это было круто, – улыбнулась Настя.

– Да уж, – хихикая, согласилась я, – самое интересное, что у него даже жалоб на задержку мочи не было. Наверное, моча подтекает понемногу, но адекватного опорожнения мочевого пузыря нет. Он принимает эту ситуацию за недержание.

– Я бы не догадалась катетеризировать.

– На самом деле, и я бы не догадалась. Внутренний навигатор подсказал, – я указала пальцем на грудную клетку. Настя уже успела прочитать одноименную книгу и загадочно улыбалась. Она знала, что больше всего на свете я хочу научить ее смиренно слушать свое сердце, через которое с нами говорит Бог.

Настя заболела. Неокрепший в скоропомощном смысле организм не выдержал ежесменной инфекционной нагрузки. Суточное дежурство пятницы предстояло нести с доктором Марковой. Мать четверых детей, она полжизни провела в декрете и, засидевшись, полгода назад вышла на линию.

На скорой помощи есть такое понятие «карма». Она «хорошая», если медработник не часто притягивает к себе комы и реанимации. Если происходит наоборот, коллеги начинают смеяться: «Ну, это ты где-то нагрешила. Надо карму чистить». Поначалу у меня как у христианки было очень много внутренних возмущений по поводу этого выражения. Но теперь, опуская законнические формальности и глубоко понимая смысл скоропомощного понятия «карма», я соглашусь – она есть и за ее чистотой надо следить. Или отрабатывать. Об этом будет история в следующей книге.

Вернемся к доктору Марковой. Карма у Елены Геннадьевны была хреновая. За полгода работы она собрала все падения с высоты, ЧС, комы и кучу клинических смертей. В конце каждой смены Лена, тихо матерясь, поднимала в аптеку ремнабор и шла дальше по коридору на доклад заведующему о пережитых приключениях.

По пути на работу, когда проезжаю мост через Москву-реку, каждый раз молюсь о предстоящем дежурстве. В то утро я понимала, что, работая с Леной, в какой-нибудь бой мы по-любому да ввяжемся. Поэтому молилась об успехе вероятного.

Скатавшись к нескольким несложным больным, мы сидели на подстанции. Стояла изумительная погода, и я проводила время на улице, хихикая с коллегами в курилке, хоть и не курю.

– Юль, поехали к бабушке на 5-й квартал съездим, давление полечим.

– Поехали, коль не шутишь, – я прыгнула в салон выехавшей из гаража машины.

Помимо давления женщина семидесяти трех лет жаловалась на слабость по левой стороне. Одноименные руку и ногу больная удерживала плохо. Пальцами по носу закономерно промахнулась.

– В больницу поедете? – спросила доктор, не мудрствуя лукаво, подозревая инсульт.

– Нет, девочки. У меня уже было такое. Это от давления. Я вообще не болею, только падаю часто, потом ничего не помню.

– Что ж, тогда давайте полечимся и посмотрим эффект от терапии.

Поскольку вены у бабульки были отвратительные, я взяла самую тонкую серую бабочку. Пока цедила мексидол, болтали. Лена писала карту. Я пережала систему, чтобы поменять шприц.

– Спасибо большое, мне уже лучше. Я теперь хоть руку чувствую.

– Это прекрасно, но надо еще магнезию сделать, она давление снизит. Все-таки 180/100 – это много, согласитесь?

– Конечно, сделайте, пожалуйста. – 25-процентный густой раствор магния сульфата еще хуже шел через узкий хоботок бабочки. Я грешным делом подумала ввести половину. Тем более Лена уже один раз сбрасывала назойливый звонок диспетчера, определенно желающего узнать «почему так долго?» Вводи до конца – высветил потертый дисплей сердца. Последнее время внутренний навигатор изрядно устал и требовал не столько подзарядки, сколько перепрошивки. Я ввела раствор и вытащила полумиллиметровый хоботок.

– Как самочувствие?

– За-ме-ча-тель-но… – по слогам сказала женщина, с каждым звуком все сильнее смазывая речь. Прежде жизнерадостные глаза потухли и уехали влево. В следующую же секунду тело больной сотрясли генерализованные судороги.

– Ле-е-ен, – напряженно протянула я. Голос дрожал минорной нотой фа-диез. Сейчас объясню. Когда едешь на заведомо реанимационный повод к вызову, переживаешь за больного и правильность предстоящих решений. Но не так, как в ситуации, когда человек, только что нормально общавшийся, резко ухудшился при бригаде. Не буду лукавить. Мы все этого боимся. Вероятнее всего, из-за эффекта неожиданности.

– Ух ты, бляха-муха! – Доктор посмотрела на больную. Последняя была миниатюрной, и развернуть ее на бок не составило труда, что я и сделала. Трясло женщину прилично. Лицо посинело, подобно участку земли в солнечный день, попавшему под затенение тучей. – У нее эпилепсия[183] в анамнезе. – Весомый аргумент немного успокаивал.

– Да, что-то она говорила про падения.

– Слушай, а если геморраж? – нахмурилась Лена, подавая мне сибазон. Женщина тем временем синела.

– Исключать нельзя. Сейчас ей так или иначе кислород нужен. Лучше все сразу тогда притащить, на всякий случай.

– Я мигом! – Меня удивило, что Лена приняла решение самой бежать за оборудованием. Что ж, надо пока устойчиво подколоться, ввести ампулу сибазона, посмотреть эффект. Трясучка привела в тонус сосуды. Манипуляция удалась «с первой попытки без технических сложностей», несмотря на то, что никто не помогал мне удерживать трясущуюся руку. В квартире, кроме нас, никого не было. Это плюс, потому что никто не мешает. И минус, потому что некого попросить об элементарной помощи. Судороги купировались. Но в сознание женщина не приходила. Дыхание по типу Куссмауля[184]. Нехороший признак. Пульсоксиметр никак не хотел высвечивать процент сатурации больше 85. Может, восстановится? Обычно после непосредственно судорог нужно еще некоторое время на появление сознания. Введенный сибазон, хоть и в малой дозировке, явно не торопил бабулю вернуться к нашей милой беседе.

– Ну как? – Лена внесла в старомодно обставленную комнату многочисленные саквояжи. – Собираю амбушку? – Мой кармически неблагоприятный доктор была готова к решительным действиям. Кислород, подаваемый через принесенный ингалятор, догнал насыщение собою крови лишь до 90.

– Если расцениваем как геморраж, тогда да. Трубим и вентилируем. Вена есть. В ней один сибазон. Что скажешь?

– Погнали!

– Погнали, значит, погнали, – согласилась я. Люблю ввязываться в авантюры под прикрытием первого номера. Возможно, для того и нужен на бригаде второй, чтобы смотреть на происходящее взором, не искаженным призмой ответственности.

Мы стащили крошку на пол. Килограммов в ней было не более пятидесяти. Дополнили седацию фентанилом. Кетамин противопоказан при судорогах, инсульте, травмах головы. Проверила роговичный рефлекс[185]. Релакс достигнут. С интересом первооткрывателя я ввела клинок в беззубый рот, предварительно освободив его от протезов. Картина не понравилась. Впервые в жизни я увидела настоящую Маллампати четвертой степени. Голова практически висела на крючке ларингоскопа, но связки прятались. Не видно было даже надгортанник. Я вставила трубку, заведомо понимая, что она не попадет в голосовую щель. Так и вышло.

– Юль, сатурация 60. – Давно подключенный Леной монитор дефибриллятора выдавал тревожный звуковой сигнал.

– Это не беда, сейчас раздышим. Но здесь Маллампати-4, Ленок. Будешь смотреть?

– А смысл? Я тебе верю. Давай ларингеалку.

Я вздохнула. Багаж моих успешных интубаций составлял около пятидесяти процентов. Грустно было выхватывать антибонус. Но сейчас не время об этом думать. Нашей малышке подходила желтая ларингеальная трубка № 3. Вошла как родная. Раздули манжету. Закрепили. Вентилируем. Сатурация 97. Теперь главное, чтобы не было регургитации[186]. Давление 130/80. На ЭКГ тахушник[187]. Живем пока.

– Я за мужчинами, – коллега опередила меня, снова проявив инициативу. Фактически задача по поиску транспортировщиков была фельдшерской. Но, вероятно, доктор доверяла моему чуть большему опыту, потому оставила с больной.

В организаторских способностях Марковой я также не сомневалась. Пока смотрела на монитор и молитвенно размышляла о состоянии больной, Лене удалось найти аж четверых представителей сильного пола. Доставка в машину не принесла проблем и декомпенсации состояния. На спуске с этажа вентилировались ручным аппаратом ИВЛ[188]. В машине подключились к новому аппарату ИВЛ Dragger Oxylog 3000 и наладили режим ИВЛ по давлению. Алгоритм вспомогательной вентиляции легких. Работать с Oxylog понравилось. Смущал только его вес и размер: крупноват для догоспитального этапа. Пока мы с Леной профессионально дискутировали на эту тему, предмет обсуждения начал издавать тревожные звуки. Началась рассинхронизация самостоятельного поддыхивания больной с аппаратом. Виновница торжества потянула руку к трубе.

– Грузить[189] надо. Слушай, давай пропофол попробуем. Ты не против?

– Делай, что хочешь, – улыбнулась доктор, – а потом задумалась, – а ты его когда-нибудь уже вводила?

– Да, – не обманула я, – когда в реанимации работала.

– Давай. Только быстрее. А то она сейчас трубку вырвет. – Я внутренне согласилась и достала из нашитых дополнительных карманов брюк закрученную в пенопласт ампулу с молокоподобной жидкостью. Набрала 20 миллилитров в одноименный шприц, не разбавляя. Ввела четверть. Рука бабушки медленно опустилась вдоль тела, а Oxylog задышал без тревог, радостно осознав, что больше никто не мешает подавать ему кислородно-воздушную смесь.

– Ого, вот это эффект, – удивились мы в один голос.

– По сути, можно вообще только им седировать, – рассуждала я. Но пропофол не выдавали линейным бригадам. Эта ампула была единственной из моего стратегического запаса. Срок годности был на исходе, и предстояло либо утилизировать драгоценный или применить, пока не испортился.

Несмотря на мастерство водителя и рявканье сирены, пятничная пробка поддавалась с трудом. Прошло примерно тридцать минут с момента введения пяти миллилитров «молока», как больная снова начала шевелиться.

– Повторим? – подмигнула Маркова.

– А то! Дабл пропофол, плиз, – я ввела еще пятерку. Эффект идентичен.

– Ну почему, почему его не дают линейным? Классный же препарат.

– Для меня это тоже загадка. Побочки его совершенно не отличаются от тех, которые могут возникнуть при введении тех же кетаминов и сибазонов.

– Да, он может привести к остановке дыхания.

– В каком-то смысле он для этого и создан. Просто в нашем сознании никак не укладывается, что не столь важно именно самостоятельное дыхание больного, сколько адекватная, пусть даже искусственная, вентиляция.

– Поэтому и не дают его на линию. Ведь для того, чтобы это в наших бестолковых головах уложить, надо затрубить сотни разных легких, как это делают реаниматологи, пока учатся в ординатуре.

– Да, наверное, ты права, – я вздохнула и подняла глаза на окно боковой двери. Его верхняя часть не была опечатана пленкой и открывала вид на приближающуюся больницу. На сердце было спокойно, но недостаточно тепло. Последние время я сильно погрузилась в медицину, скоропомощную тусовку и динамичную жизнь большого города. Так, что стала забывать о главном. Для чего я создана и живу в любезно предоставленном Всевышним континууме. Навигатор все чаще молчал, будто из последних сил. Сама того не замечая, я омерщвлялась. Секуляризировалась. С Божьей помощью стиль моей работы от этого не страдал и по-прежнему был глубок и нестандартен. Но смысл ускользал сквозь пальцы. Служение превращалось обратно в работу. Выполняемую хорошо, но не приносящую духовного удовольствия. Внутренний навигатор отказывался прокладывать дорогу. Немудрено. Ведь точка, следующая в пути, размывалась и становилась недостижимой и, как следствие, будто неважной. Требовался срочный чек ценностей и, как результат, – моя любимая осознанность.

– Приехали, – послышалось из кабины.

Дефибриллятор-монитор традиционно лег внизу каталки между по-детски крошечных стоп. Я переключила Oxylog на переносной баллон и закрепила в изголовье.

В реанимации на нас посмотрели с уважением:

– Честно скажите, пропофол был?

– Немного, – я опустила глаза.

– Да ладно, не стесняйтесь. Все бы так привозили больных. Спасибо.

Наведя порядок в салоне, мы тронулись. Лена писала карту, а я продолжила размышления в стиле restore. Нужно было действовать. Внутри себя. Ладно, не расстраивайся, – прозвучало из самого сердца. – Помнишь, Я сказал тебе вводить магнезию до конца?

– Да… – сказала я вслух. А теперь подумай, что было бы, если бы вы ушли с вызова на пять минут раньше?

Я кожей почувствовала Его прикосновение. Как это было в 2014 году, в самом начале духовного пути. Он не оставил меня. Следующая точка мигом обрела форму и краски. Скрипя, подобно потертому седлу мушкетера, внутренний навигатор прокладывал замысловатый маршрут.

С 2000-х годов московская служба скорой помощи оснащена портативными навигаторами-планшетами. В виде СМС-сообщения диспетчер посылает бригаде всю необходимую информацию о поступившем вызове. На профессиональном жаргоне навигаторы называют «тамагочи», «балалайка», «говорилка». – Здесь и далее примеч. авт.

В большинстве регионов России бригады СМП (скорой медицинской помощи) делятся на специализированные и линейные. Спецы – белая кость и голубая кровь скорой. Педиатры, реаниматологи, психиатры, урологи и даже неонатологи. Линейные медики – этакие универсальные солдаты, которые ездят на все вызовы, не исключая роды (акушерские бригады в Москве упразднены в 2010-х годах). Линейные экипажи бывают врачебные (врач плюс фельдшер или медсестра) и фельдшерские (фельдшер плюс фельдшер или медсестра). На врачебных бригадах, ясное дело, главный – врач. На фельдшерских – один назначается ответственным (первый номер), другой помощником (второй номер). Ответственный по бригаде не только принимает решения и поручается за это головой, но и делает самое нудное – пишет карту вызова, никогда не забывая о том, что его целевой аудиторией может стать прокурор.

Noli nocere (лат.) – «Не навреди». Один из главных принципов медицины.

Подробнее об этом можно прочитать в моей книге «Внутренний навигатор».

Международный алгоритм реанимационных мероприятий проводится по принципу АВС, где А – airways – обеспечение проходимости дыхательных путей.

Попеременное увеличение и уменьшение в объеме грудной клетки, наличие которого подтверждает, что человек дышит. В – breathing – наличие дыхания.

Нужно выполнить принцип С – circulation – поддержку кровообращения. Руководствуясь международными стандартами, мы обычно не тратим время на определение пульса на сонной артерии. В этот момент можно ошибиться, ощущая собственную пульсовую волну. Поэтому если вы, не имея аппаратуры, заподозрили, что человек не дышит (в течение десяти секунд ни одного дыхательного движения), приступайте к непрямому массажу сердца. Мы же накладываем электроды кардиографа (а лучше сразу дефибриллятора), чтобы проанализировать сердечный ритм.

Для проведения реанимационных мероприятий необходимо, чтобы больной лежал на жесткой поверхности. Также для осуществления эффективных компрессий грудной клетки необходимо как бы нависать над ним своим корпусом на прямых руках. Проще всего это сделать на полу, если вы в квартире, или на земле – если на улице.

Вызов от сотрудника СМП с целью оказания помощи в тех или иных мероприятиях, чаще всего реанимационных. При отсутствии свободных спецов диспетчер посылает линейную врачебную бригаду.

CPR – cardiopulmonary resuscitation – сердечно-легочная реанимация. А именно: НМС (непрямой массаж сердца) и ИВЛ (искусственная вентиляция легких).

Простая манипуляция, обеспечивающая проходимость ВДП (верхних дыхательных путей).

Интубация трахеи – сложная манипуляция, обеспечивающая проходимость ВДП. Проводится методом прямой ларингоскопии. По сути, задача врача, но за неимением оного доверяется слабоумно-отважному фельдшеру.

Проф. жарг.: мешок Амбу – механическое ручное устройство для проведения ИВЛ.

Проф. жарг.: к ларингеальной трубке.

Проф. жарг.: кислород.

Название шприцевого насоса.

Проф. жарг.: установить биологическую смерть.

В графике сотрудника СМП бывают суточные, полусуточные и ночные смены. Сутки – это, как правило, 9/9, то есть с 9 утра до 9 утра следующего дня, 8/8 или 10/10 (у диспетчеров). Полусутки могут быть 8/20, 9/21, но чаще всего 10/22. Таким образом, удобнее подстраховывать пересменку. Если все бригады будут меняться в одно время, некому будет ехать в этот момент на вызов.

Когда после окончания одного вызова получаешь следующий и не успеваешь вернуться на подстанцию.

Регламентированное трудовым договором время приема пищи длительностью 30 минут.

Средства индивидуальной защиты – костюм, очки, респиратор, бахилы, перчатки.

В переводе с греческого «воспоминание». Совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании путем опроса: «вспомнить все».

Частота дыхательных движений. У взрослого человека норма: 12–20 в минуту.

Физический метод медицинской диагностики, заключающийся в выслушивании звуков, образующихся в процессе функционирования внутренних органов.

Нарушение, наступившее вследствие исчерпания возможностей или нарушения приспособительных механизмов.

Физиологический раствор натрия хлорида 0,9 %. По сути, немного подсоленная вода.

Есть огромное множество прекрасных лайфхаков, как подвесить флакон в отсутствии штатива. Самый простой из них – в руки того, кто рядом.

Легкие бескаркасные носилки, сделанные из плащевой ткани. Позволяют доставить лежачего из любой дыры и в любом положении. При травмах лучше не использовать – щит гораздо актуальнее.

Когда вызов приходит с задержкой, это означает, что на момент его приема диспетчером нет свободных бригад.

Проф. жарг.: дали вызов как самой ближайшей к месту происшествия бригаде. Возможно, вне очереди.

Одно из жаргонных названий оранжевого ящика (укладки СМП).

Втяжение кожи в области паха, внешне напоминающее воронку. Место постоянного введения ПАВ.

Антидот опиатов. Применяется при передозировке. В настоящее время токсикологи все меньше рекомендуют использовать препарат в связи с риском осложнений. Если не удается разбудить наркошу, – на аппарат и в стационар.

Согласно кодификатору, констатация биологической смерти.

Проф. жарг.: сопротивляться трубке в дыхательных путях. Обычно это делают недостаточно седированные больные.

Проф. жарг.: проводить искусственную или вспомогательную вентиляцию легких (ИВЛ/ВВЛ).

Незаконное приобретение, хранение, перевозка и другое.

На жаргоне наркоманов – соупотребитель.

Здесь стоит упомянуть, что за несколько месяцев до описанных событий я завершила мини-военную карьеру в МЧС длительностью в пятнадцать лет, первые пять из которых удавалось подрабатывать на 6-й подстанции Московской скорой в качестве внешнего совместителя на 0,5–0,75 ставки. О прекрасных событиях тех лет подробно повествует книга «Внутренний навигатор».

Амбулаторный КТ-центр.

Передняя панель автомобиля.

Так скоропомощники называют свой район, который надо «пахать».

Инфаркт или ОКС (острый коронарный синдром) с подъемом означает не просто ишемию, а соответствующее локализации повреждение миокарда. При очень быстрых действиях – обратимое. При бездействии – фатальное.

Предынфарктное состояние.

Специальная военная операция, начатая войсками РФ на Украине 24 февраля 2022 года.

Изменение голоса, при котором теряется его сила, звонкость, мелодичность, появляется охриплость или осиплость, гнусавость.

ЛОР-врачи, занимающиеся лечением и коррекцией голоса.

Примерно после недели запоя выпадает фаза глубокого сна.

Введенных под язык.

Он же фуросемид – мощный скоропомощный диуретик, то есть мочегонное средство.

Хроническая сердечная недостаточность.

Речь идет о медбратьях. Дело в том, что, согласно номенклатуре должностей, представитель сильного пола также называется «медицинская сестра».

Транексам – кровоостанавливающий препарат.

Физиологический раствор натрия хлорида 0,9 %.

Он же симптом «поколачивания». Если при поколачивании по пояснице в проекции почек справа или слева возникает боль, – симптом положительный. Весомый намек на пиелонефрит, почечную колику или травму (при соответствующем анамнезе).

По сути, старый-добрый баралгин. Спазмолитик с обезболивающим компонентом.

Проф. жарг.: почечная колика.

Наличие в стенке толстой кишки двух и более патологических мешочкообразных выпячиваний без признаков воспаления.

Еще более опасное состояние, внезапное образование дефекта внутренней стенки аорты с последующим продольным расслоением одного из главных сосудов.

Гипертоническая болезнь – хроническое заболевание, характеризующееся подъемом АД. Когда есть эффект от таблетированной терапии, мы не ставим гипертонический криз. Если давление стоит после моксонидина или капотена, помечаем криз как осложнение и лечим внутривенно.

Артериальное давление.

Внутренний навигатор – это сердце, постоянно ищущее Божьего водительства. У каждого внутри есть такая функция. Некое шестое чувство – совесть, помноженная на интуицию. У осознанно верующих оно же и является молитвой – непрестанным диалогом с Богом.

Одно из названий моксонидина.

Магния сульфат – старый добрый сосудорасширяющий препарат. При внутривенном введении вызывает неприятное чувство жара. Но, по сути, безопасен и эффективен, поэтому широко используется в акушерстве. Что интересно, при введении per os (через рот внутрь) является слабительным.

Тотальный отек подкожной клетчатки по всей площади тела.

Когда сердце по той или иной причине не справляется должным образом с прокачкой крови, оно «халтурит» и оставляет все больше жидкости в тканях и органах. Первые отеки появляются на ногах. Если не лечить ХСН, постепенно и все менее обратимо отекает весь организм, каждая клеточка.

В переводе с латинского «срочно». Часто используемое в медицине выражение.

Речь идет о трудной интубации. С учетом отечности этого больного в его ротовой полости мы увидели четвертую степень по Маллампати – интубация вне стационара практически невозможна.

Проф. жарг.: войдет в состояние клинической смерти через фибрилляцию желудочков.

Проф. жарг.: уйдет в отек легких.

В кодировке манипуляций означает «консилиум».

В кодировке результатов 10 означает «констатация смерти».

Проф. жарг.: реанимационные мероприятия.

Приступ.

Зубец Р (в англ. транскрипции) на электрокардиограмме отвечает за работу предсердий.

Тромбоэмболия легочной артерии – остановка кровотока в ветви легочной артерии, вызванная закупоркой тромбом, «стрельнувшим» с периферии кровообращения, чаще всего из вен нижних конечностей.

Проф. жарг.: зубец Р на электрокардиограмме.

Проф. жарг.: проводить кардиоверсию, то есть лечение током.

Речь идет о мощности импульса (в джоулях), который проходит через сердечную мышцу при дефибрилляции.

Проф. жарг.: плоские электроды дефибриллятора.

Скорый неотложный. Вызов первой срочности – экстренный.

Великолепное наркозное средство, отсутствующее на линейных бригадах.

Проф. жарг.: реланиум, он же сибазон.

В переводе с латинского Spirit — «алкоголь, спирт»; Spiritus – «дыхание, дух».

Общество анонимных алкоголиков.

Рим. 12:21.

Тогда это называлось училище, не колледж, а в кулуарах – «медулище» и «шарага».

Метадон действует 72 часа.

Болезненное состояние, развивающееся у химически зависимых спустя некоторое время после прекращения приема вещества или уменьшения его дозы.

Пс. 37:10. Русскими буквами воспроизведено церковнославянское звучание.

Проф. жарг.: импровизированное помещение в приемном отделении, по сути выполняющее функцию вытрезвителя.

Диспетчер отдела госпитализации называет свой номер, чтобы мы имели обратную связь для решения вопросов по конкретному больному.

Проф. жарг.: ГКБ № 68 – больница, расположенная недалеко от Центра социальной адаптации Доктора Лизы, потому принимающая наибольшее количество бомжей по сравнению с другими стационарами. Полная противоположность настоящей «Кремлевки» – МЦ УПД РФ.

Разновидность везикулярного, то есть нормального дыхания у здоровых детей в возрасте от 6 месяцев до 7 лет, отличающееся усиленным и продолжительным шумом выдоха.

Психология предлагает различать два вида стресса. Эустресс – нормальный стресс, служащий целям сохранения и поддержания жизни. И дистресс – патологический, проявляющийся в болезненных симптомах.

Проф. жарг.: заканчивать вызов.

Здесь стоит пояснить, что я публикую часть своих рассказов в социальных сетях.

Согласно международной классификации опухолей, Т (от 1 до 4) – размер и распространение первичной опухоли, N – количество метастазов в регионарных лимфоузлах, М – количество отдаленных метастазов. Суммарный анализ показателей ТNM определяет клиническую стадию процесса, также от 1 до 4.

Дрожание глазного яблока.

Острое нарушение мозгового кровообращения.

Проф. жарг.: реанимационный набор СМП.

Патологическое состояние, характеризующееся снижением концентрации глюкозы в крови.

Проф. жарг.: впадает в гипогликемическое состояние. Оно гораздо опаснее высоких сахаров. При нем мозг лишается своей любимой пищи – глюкозы, следующей по необходимости после кислорода.

Синдром вертебробазилярной недостаточности. Еще один вариант предынсультного состояния наряду с ТИА.

Дисциркуляторная энцефалопатия – хроническая недостаточность мозгового кровообращения.

Городская клиническая больница имени В. М. Буянова – государственное бюджетное учреждение здравоохранения города Москвы.

От английского hemorrhage – «кровоизлияние, кровопотеря». В данном случае речь идет о геморрагическом инсульте.

Нарушение координации движений.

Распад речевого мышления, проявляющийся как нарушением понимания обращенной к больному речи, так и дефектами собственной.

Критическое состояние, которое возникает у пациентов с прогрессирующим отеком мозга. В результате смещения увеличенных отеком структур происходит сдавление ствола головного мозга, в котором расположены жизненно важные центры дыхания и кровообращения. Данное осложнение обычно смертельно.

Проф. жарг.: рассматривается вопрос о переводе больного на ИВЛ.

Шкала глубины утраты сознания: чем меньше баллов, тем глубже кома.

Симптом, характеризующийся разным размером зрачков правого и левого глаза. Как правило, один зрачок ведет себя нормально, а второй находится в зафиксированном положении.

В переводе с греческого «безусловная любовь». Самое близкое из возможных определений того, что испытывает к нам Бог.

2 Кор. 12:7. «…дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился».

Болезни, расстройства и симптомы, которые возникают из-за психического состояния, а не из-за физической причины.

Фил. 4:4.

Проф. жарг.: зубец Т (в англ. транскрипции), отвечающий за реполяризацию (расслабление) желудочков.

На языке кардиологов это называется S1Q3T3. ЭКГ – признак перегрузки правых отделов сердца, который часто возникает при ТЭЛА.

Проф. жарг.: научно-исследовательский институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского города Москвы.

Проф. жарг.: препарат «Норадреналин» повышает тонус сосудов и, соответственно, артериальное давление.

Устройство, которое имплантируется в просвет нижней полой вены для улавливания тромбов, мигрирующих с током крови.

Нозология (в медицине) – учение о болезнях, включающее вопросы этиологии, патогенеза, номенклатуры и классификации.

Желудочно-кишечное кровотечение.

Нарушение нормального функционирования отдельного органа, системы органов или всего организма.

Проф. жарг.: кубитальный, он же периферический венозный катетер.

В данном контексте – ближе к центру кровообращения, то есть к сердцу.

Московский многопрофильный клинический центр.

Московский нефтеперерабатывающий завод.

Область непосредственно под мечевидным отростком, соответствующая проекции желудка на переднюю брюшную стенку.

Для исключения абдоминальной формы инфаркта.

1 Кор. 12:13.

Один из признаков биологической смерти, который может быть выявлен уже через 10–15 минут после ее наступления. Заключается в приобретении человеческим глазным зрачком характерной овальной или щелеобразной формы при сдавливании глазного яблока.

НИИ неотложной детской хирургии и травматологии.

Эти бригады занимаются преимущественно перевозкой плановых, состоящих на гемодиализе больных и имеют ограниченное оснащение.

В экстренной медицине это промежуток времени (первые 5–10 минут) после получения человеком ранения (травмы), когда оказание помощи наиболее действенно, человека можно успеть спасти от гибели прямо здесь и сейчас.

В отделении реанимации больным запрещено пользоваться гаджетами.

Исчисление ребер ведется сверху вниз. Соответственно, речь идет о верхнем. При изолированном переломе одного ребра без смещения специальное лечение не показано. Рекомендуется только щадить поврежденную сторону, а спустя примерно 14 дней, разрабатывать.

Помните мультик про Карлсона?

Мф. 7:13–14.

Трахеостомия – создание отверстия в гортани для прохождения воздуха при затруднении или прекращении естественного доступа. Позволяет обойти препятствия, вызванные обструкцией или заболеваниями. Является единственной возможностью предотвращения удушья в экстренных ситуациях.

Ишемическая болезнь сердца.

Возбудитель туберкулеза.

Рим. 8:35.

Выключение сознания, характеризующееся сохранностью защитных реакций. В экстренной медицине для определения уровня сознания используется старая добрая 15-балльная шкала Глазго и международная шкала AVPU, где А (alert) – активен (ясное сознание), V (verbal) – реагирует на голос (оглушение), P (pain) – реагирует на боль (тот самый сопор), U (unresponsive) – не реагирует (кома).

От английского gasp — «ловить воздух ртом, задыхаться». Единичные, редкие, убывающие по силе вздохи. Возникает при глубокой, значительной по времени гипоксии.

Помните всеми любимый новогодний фильм «Ирония судьбы»?

Интубационная трубка № 9, самая крупная и, соответственно, самая сложная для установки.

MEDUMAT STANDARD – портативный аппарат ИВЛ. Простейший и надежнейший. С недавнего времени выведенный за штат (еще не списан, но уже не используется).

Филиал отряда «Центроспас», которым командовал мой старый друг.

Так с моей легкой руки уже давно называли наш старый «мерседес».

Полная остановка сердечной деятельности.

Специализированная бригада анестезиологии и реанимации.

Состояние, при котором по ряду причин организм лишен кислорода. В данном случае из-за рака левого главного бронха.

Устройство для автоматических компрессий грудной клетки, заменяющее руки качающего, в разы упрощая реанимационные мероприятия.

Проф. жарг.: впасть в кому.

Достоверные признаки перелома шейки бедренной кости.

Симптом «прилипшей пятки». Если больной не может поднять поврежденную ногу – симптом положительный. Также достоверно говорит о переломе шейки бедра.

ПОН – синдром, характеризующийся одновременным поражением двух и более органов или систем. Это тяжелый нерегулируемый воспалительный процесс. Является финальным проявлением воздействия на организм различных повреждающих факторов.

Бланк констатации смерти.

Пистолетообразное приспособление для введения сильнодействующих препаратов в костный мозг. Метод, не уступающий по силе и скорости действия периферическому внутривенному.

Это означает, что конец иглы находится в губчатом веществе кости, то есть на месте.

«Праздников праздник, торжество торжеств» – слова о Пасхе из канона.

Клинико-патологический синдром, характеризующийся воспалением и некрозом сосудистой стенки и ишемическими изменениями тканей, относящихся к бассейну пораженных сосудов. Воспалительный процесс способен развиваться в сосудах любой локализации.

Хроническая обструктивная болезнь легких. Сопровождается приступами бронхообструкции – закупоркой дыхательных путей вязкой мокротой.

Приводить в режим «CPAP» – неинвазивная вентиляция, при которой аппарат ИВЛ поддерживает постоянное давление в дыхательных путях. Производится через специальную маску, которая на данной бригаде отсутствовала.

Жарг.: наркоман, употребляющий опиаты внутривенно.

На собраниях анонимных сообществ зависимые дарят друг другу аплодисменты даже за один день трезвости.

УЗИ-признаки гидроторакса – жидкости в плевральной полости.

УЗИ-паттерн, говорящий об интерстициальном отеке. Состояние, характерное для пневмонии, ХСН, ОЛЖ, ОРДС.

Хорошее слово «консолидация». Но не в данном контексте. Здесь речь идет о формировании воспалительного, возможно, гнойного очага.

Прием Пискачека в акушерстве используется для определения расположения нижнего полюса головки плода и готовности женщины непосредственно к родам.

Один из рыночных комплексов Москвы.

Выше я рассказывала об алгоритме АВС. При высокоэнергетической травме и в пуле ситуаций тактической медицины перед стандартным АВС встает еще С – circulaton. Нам категорически важно понять, нет ли у страдальца жизнеугрожающего кровотечения. Если мы его не остановим, все остальные мероприятия будут более чем неэффективными.

Скопление воздуха в плевральной полости.

Вам, наверное, известно, что в медицине есть понятие «абсцесс» – ограниченное скопление гноя вследствие воспаления тканей с образованием полости. А есть понятие «отек Квинке». «Абсцесс Квинке» – шуточное выражение, родилось применительно к ситуации, описанной в рассказе.

Челюстно-лицевая хирургия.

Так меня прозвали, когда служила в МЧС.

Проф. жарг.: аварийно-спасательная машина.

Смены в понедельник, среду и пятницу. Чаще всего полусутки, иногда по пятницам – сутки.

Здесь речь идет о причине возникновения такой формы паттерна. Коронарный Т – признак ишемии миокарда соответствующей локализации. Метаболический – чаще всего признак гиперкалиемии. Одного из нарушений водно-электролитного баланса, которое может привести к значительным гемодинамическим и неврологическим последствиям, вплоть до полной блокады и остановки сердца.

Синдром Морганьи-Адамса-Стокса.

Хроническое неврологическое заболевание, проявляющееся в предрасположенности организма к внезапному возникновению судорожных приступов. Раньше ее называли «паду́чая» (от латинского caduca). Заболевание с малоизученными причинами. В Евангелиях часто упоминается ее духовная природа.

Большое, шумное, глубокое дыхание («дыхание загнанного зверя») характеризуется отдельными судорожными сокращениями основной и вспомогательной дыхательной мускулатуры. Этот тип дыхания свидетельствует о глубокой гипоксии головного мозга.

Рефлекс роговицы, также известный как рефлекс моргания, или рефлекс век. Представляет собой непроизвольное моргание веками, вызванное стимуляцией роговицы (например, прикосновением или инородным телом), хотя оно может быть вызвано любым периферическим раздражителем.

Пассивное движение содержимого желудка в пищевод и затем в ротовую полость. Провоцируется или обостряется горизонтальным положением тела, наклоном туловища или увеличением внутрибрюшного давления. Может приводить к забросу содержимого в легочные пути (аспирации).

Проф. жарг.: тахикардия.

Амбушка с подключенным к ней кислородный ингалятором.

Проф. жарг.: седировать.