Агент Их Величеств

От автора: События этой книги, ее действующие лица, а также их мотивы и действия станут лучше понятны читателю, если перед ее прочтением он ознакомится с книгами предыдущего цикла о следователе Фигаро. Автор желает всем приятного времяпрепровождения и благодарит дам и господ за проявленный ими интерес

Все права защищены ©

А. Н. Александров

luceatlux7@gmail.com

Самый яркий свет

Следователь Департамента Других Дел Александр Фигаро отложил самопишущее перо, взял двумя пальцами миниатюрную чашечку кофе за тонкую ручку, вздохнул, и посмотрел в окно.

За окном весело сияло зимнее солнце, рассыпая по заснеженным холмам горсти радужных искр, пыхтели печными трубами домики городской окраины, носились орущие дети с санками и короткими широкими лыжами, которые в Нижнем Тудыме называли «ступками» и тащились к колодцу закутанные в толстые шубы дородные хозяюшки с коромыслами на плечах. Вот уже вторую неделю столбики термометров не поднимались выше минус двадцати Реомюров, но дома сидеть не хотелось никому, и крутые холмы у реки превратились в ледяные горки, а у небольшого озерца, в решето продырявленного буравами-«ледяниками» местных рыбаков, успело организоваться нечто вроде полевой кухни, где готовили на открытом огне плов в казанах, жарили мясо, тут же пойманную рыбу и разливали самогонку – пятнадцать медяшек за стакан.

Фигаро отхлебнул кофе, поставил чашку на маленькую деревянную подставку, встал со скрипучего стула с высокой спинкой и сделал несколько резких движений руками, напоминающих взмахи крыльев, после чего опять плюхнулся на стул, схватил перо и с тоской во взгляде покосился на пачку бумаг в бюваре для «входящих».

Он немного подумал, наклонился над большим бланком «Стандартного Отчёта Номер 23» и продолжил писать:

«...для успокоения означенного домового духа было использовано: а) две бутылки водки «Столичная» б) диалог, в ходе которого домовой дух дал клятву не беспокоить проживающую в доме семью и больше не портить имущество с оговоркой, что хозяева перестанут общаться между собой на повышенных тонах, заведут кошку и, наконец, выпрут из дома великовозрастного сына хозяйки проживающего там в качестве тунеядца на содержании...»

«Стоп, – подумал Фигаро, – а так вообще можно сказать: тунеядец на содержании? Домовой выразился именно так, однако разве тунеядец автоматически не подразумевает содержанца? Надо бы глянуть в словаре... Хотя, будем откровенны: кто там читает эти отчеты... Скучно. Ску-у-у-у-учно-о-о-о!»

Он бросил автоматическое перо на стол и, подперев голову руками, опять уставился в окошко.

На улице остановились друг напротив друга две санные повозки, в одной из которых сверкали керосиновые бидоны, а в другой из-под тента выглядывала большая поленница дров. Дрова тащила мохнатая каурая лошадёнка, а керосин – пыхтящий мотоблок с колёсами-лопатками. Хозяева повозок – двое закутанных в длинные тулупы развозчиков – отойдя на безопасное противопожарное расстояние, курили и о чём-то оживлённо судачили, похлопывая друг друга по плечам. Они не торопились: в такую погоду их товар разберут ещё до обеда. Как только в Нижнем Тудыме случались первые достойные этого названия морозы, все сразу же бросались скупать дрова и керосин, причём совершенно не важно, сколько этого добра уже лежало в закромах рачительных кумушек.

И тут, наконец, небо, похоже, услышало беззвучные молитвы Фигаро: мимо окна пролетела ворона.

Рядовое, на первый взгляд, событие, однако ворона, изумлённо каркая и беспорядочно махая крыльями, летела не сама по себе, как ей, в общем-то, и полагалось, а внутри чего-то вроде большого мыльного пузыря. Пузырь красиво переливался на солнце и был явно колдовского или же алхимического происхождения: он не лопался, был слишком большим для обычного мыльного шара – диаметром, примерно, с тележное колесо – и, похоже, как-то видоизменял гравитацию внутри себя, поскольку дико орущая ворона жёстко удерживалась неведомой силой прямо в центре сферы.

Пока Фигаро озадаченно раздумывал, что бы эдакая ворона могла значить, раздался истошный лай, и мимо окна в похожем «мыльном пузыре» пролетела собака, в которой следователь без труда узнал Гайку – беспородную, но крайне злобную соседскую животину размеров миниатюрных, но характера самого лютого и человеконенавистнического. Гайка, яростно вопя и брызжа слюной, изо всех сил перебирала лапами, однако как-то повлиять на своё положение не могла: сверкающий шар постепенно уносило ветром в сторону городского центра.

Немного повозившись со щеколдой, следователь открыл окно и высунулся на улицу (лицо и нос мгновенно покраснели от морозного воздуха) в поисках источника паранормальных явлений.

Ну, разумеется.

Крадущейся походкой вдоль стены приземистого двухэтажного дома Марты Бринн медленно двигался Артур.

Артур-Зигфрид Медичи, он же Мерлин Первый, создатель Общей Теории Колдовства, конструктор Белой Башни и глава Первого Квадриптиха пригибался к земле, медленно опуская ноги в снег и переступая с пятки на носок. Его взгляд был сосредоточенно-хищным, а поза – напряжённой, как у кобры перед броском.

Взмах запястья! Мгновенный Открывающий Жест, который не заметил бы и профессиональный дуэлянт – отточенные движения старого колдуна вызывали невольное восхищение. Не каждый день, в конце концов, думал Фигаро, удаётся увидать гранд-магистра за работой, даже если ты по совместительству ещё и Агент Их Королевских Величеств, пусть и в вынужденном отпуске.

Невидимое заклятье брошенное Артуром настигло свою цель – толстую рябую курицу, сосредоточенно клюющую замёрзшую в камень коровью лепёшку, и курица, истерически вскудахтнув, облеклась переливающейся сферической оболочкой, дёрнулась, и взмыла в воздух.

- Мда, – Фигаро поцокал языком, – и чем же это вы, господин Мерлин, тут занимаетесь? Почто губите бессловесную животину, а? Это ж, вообще-то, хулиганство. Вот доложу в жандармерию, и вас того... на пятнадцать суток!

- Во-первых, – Артур самодовольно ухмыльнулся, глядя как курица с диким ором улетает вслед за собачонкой, – вы на меня не доложите, потому как на друзей не доносите. А во-вторых, никого я не гублю. Помните наши позавчерашние посиделки в ресторации Марты Бринн? Ну, как мы степенно выпили и принялись обсуждать всякие философские вопросы?

- Не помню, – отрезал следователь, – потому как мы вовсе не степенно выпили, как вы изволили выразиться, а нажрались в дымину. Поэтому ближе к концу наших посиделок мои воспоминания несколько обрывочны.

- Да, но вы помните, как вас понесло в гуманистические дебри, и вы стали вычитывать меня за то, что большинство моих заклятий смертельно опасны?

- А! – Фигаро щёлкнул пальцами, – вы об этом! Да, тот эпизод я ещё помню. И вы, как я понимаю, решили написать новое заклятье?

- Именно! – Мерлин захихикал, потирая ладони. – Пока что это только наработки, но общий смысл, думаю, вы уже поняли: заклинание создаёт вокруг цели плотную сферу, фиксирует цель в её центре, отключает гравитацию и отправляется в полёт, словно мыльный пузырь. Каково, а?

- И сколько это ваше заклинание действует?

- Часа два.

- Великолепно. – Фигаро вздохнул, качая головой. – Значит, через два часа несчастная собачонка задохнётся внутри этой летающей штуки, а потом её труп шмякнется на землю с высоты в пару вёрст? Верх развитого гуманизма.

- Ну, создавай заклятье вы, – Артур подбоченился, задрав подбородок чуть ли не выше носа, – оно бы так и получилось. Но нет. Чистый воздух шар создаёт внутри автоматически, а когда действие заклятья закончится, оно начнёт постепенно терять высоту, и, в конце концов, лопнет на земле. Никакого смертоубийства. Вообще же моя конечная цель: зачаровать клетку без крыши где-нибудь во дворе тудымской жандармерии, и сделать так, чтобы эти милые пузырьки летели прямо туда.

- Хм, – следователь потёр подбородок, с неудовольствием обнаружив, что уже успел обрасти щетиной, – вы имеете в виду, что преступник, в которого я брошу такой шарик, сам по себе мирно пролевитирует в сторону тудымской жандармерии, где его под белы рученьки примут стражи порядка?

– Именно.

– Вас господин Винсент Смайл в темечко целовать за такое должен. Да и я, признаться, снимаю шляпу.

– Ну, – Артур сражу же раздулся от гордости, – полноте вам. Похвала, конечно, мной честно заслужена, но заклятье, как вы видите, пока что не доработано. Нужно ещё будет подумать над навигационной компонентой, чтобы эти пузырики летели именно куда нужно, невзирая на дождь и ветер, а также...

– ...вот только, – Фигаро ехидно осклабился, – в вашей идее… м-м-м... слегка нарушена логическая цепочка. И это нарушение сильно затрудняет конечную реализацию. Скажите, а как жандармы, не будучи колдунами, станут пулять в преступников этими вашими шариками?

– Эм-м-м-м...

У древнего колдуна вид был такой, словно ему на голову только надели ведро с водой.

Следователь улыбнулся. Фигаро по-человечески любил старого склочника, но уж очень редко у него получалось подловить Артура на какой-нибудь дурацкой ошибке. А вот Мерлин его, Фигаро, ловил на таковых часто, поэтому следователь просто не мог не воспользоваться случаем, дабы отыграться хотя бы частично.

– А если я, например, наброшу такое заклятье на колдуна... ну, не вашего уровня, конечно, а просто на твёрдого середнячка, освоившего хотя бы азы сопромага, он из этого шара выберется?

– Да, но...

– Тогда кто должен стать мишенью для ваших шариков?

Артур думал секунд двадцать.

– Тьфу на вас, Фигаро. Придумаю для жандармов такие... вроде как пистолеты. И заряжу этими, как вы изволили выразиться, шариками. Пусть палят в своё удовольствие. И волки целы, и овцы довольны, и главжандарм с премией. А ещё можно придумать такое эвристическое устройство, чтобы оно преступников ещё и разоружало в процессе поимки... Я уже, правда, пробовал когда-то, но там есть нюансы...

– Ладно, – следователь миролюбиво поднял руки, – понял. Новая ценная наработка, никаких возражений. Заходите в дом. Картошка готова.

Теперь, когда её хозяйка отсутствовала днями напролёт, кухня Марты Бринн казалась провинциальной декорацией к спектаклю о самой себе: аккуратные ряды котлов, кастрюль, сковородок, огромных разделочных досок, ножей на магнитных подвесках – всё это выглядело как-то удивительно одиноко и неестественно. Нервничал даже домовой, постоянно строивший целые башни из тарелок, и ночами напролёт гремевший посудой по углам, причём никакие уговоры Фигаро не помогали; домашний дух яростно требовал хозяйку дома обратно.

Зато в кухне было жарко: сыновья тётушки Марты Куш и Хорж топили огромную печь так, что следователь и старый колдун потели даже под тонкими майками. «В кухне натоплено должно быть, – важно заявляли братья, – иначе домовой дедка так забалует, что уй, а он и так до чёрта нервный». Фигаро, в общем, не возражал: изгонять «суседку» Марты Бринн ему совершенно не улыбалось, тем более что домовой был работящ и службу нёс исправно.

– О, картошечка! – Мерлин восторженно подкинул на ладони почерневшую картофелину, разломил её на две испускавшие пар половинки, посолил и принялся с наслаждением есть, фыркая и кривясь, когда горячие ломти обжигали ему рот. – А где перец?.. Всё, нашёл... Понимаете, Фигаро, вы беситесь, потому что вам скучно. Новый Год отпраздновали, ресторацию тётушки Марты открыли, а дальше всё, тишина. Недаром это время зимы – с января по конец февраля – называют «белыми днями».

– Да знаю. – Следователь вздохнул, и окунул свою картофелину в топлёное масло. – Я же сам из такого городка, забыли? У нас на побережье в этот период были дни и даже целые недели, когда из дому вообще выходить запрещалось, потому как Другие. Выйдет, бывало, дурачок какой поутру – сбегаю, мол, по скорому к куму в гости, и всё. Поминай как звали. Хорошо если шапку потом найдут или валенки... Эх, что-то мы с вами картошечку-то того... сожгли чутка.

– Да нормальная картошка, вы чего? От горелой кожуры ещё никто никогда не умирал, гарантирую. Даже наоборот, полезно – естественный сорбент. Другое дело, что в керогазе-то она не такая вкусная, как у госпожи Бринн в печи.

– Печь – это что! – Фигаро посолил картошку, подумал, и сыпанул чуток чёрного перцу. – Вот в костре, в угольях – м-м-м-м! Только, конечно, тоже уметь надо, а то просто углей больше станет... А вас, Артур, смотрю, потянуло на домашнюю еду: сегодня, вот, картошка, а вчера изволили соорудить себе куриный бульон. А позавчера... Не помню, но тоже что-то в таком духе.

– Позавчера я пытался сделать котлеты. – Мерлин надулся. – Но получилось чёрт-те что, если честно. Хотя, заметьте, всё делал как в книжке написано.

– В книжке? – У следователя глаза полезли на лоб. – Это в каких-таких книгах описывается процесс изготовления котлет?!

– Вы про поваренные книги не слышали, что ли?

– Слышал. Но там, обычно, пишут, как индейку запечь или, там, салат с трюфелями правильно к рябчикам подавать. Про котлеты мне не попадалось ничего, потому как любая хозяйка в таком вот Нижнем Тудыме котлеты с детства готовить умеет. Мою матушку учила её матушка, а её – бабку мою, стало быть – её матушка, а ту...

– Да понял я, понял. Не надо мне тут вываливать всю родословную благородного рода Фигаро. Вы правы: поваренных книг... эм-м-м... базового уровня мне в ваших книжных лавках не попадалось. У меня своя. Моргана ещё писала. Там и про котлеты, и про суп-харчо, и про то, как блины правильно жарить...

- Моргана писала книги о еде?! – У следователя глаза полезли на лоб; Фигаро едва не макнул остатки картофелины в сахарницу. – Я читал только эту... как её...

– «Телепатия и восстановительная медитация».

– Да. Откуда вы знаете?

– П-ф-ф-ф! – Артур скорчил надменную мину. – Догадаться несложно. Это же учебник для первых курсов общей практики. А до высшего сопромага вы, Фигаро, не добрались. Мне господин Стефан Целеста всё-всё про ваши академические подвиги выложил.

– Кхм!!

– Даже ваш табель показывал. Кстати, там всё куда лучше, чем я думал: у вас даже по Основам эфирологии – «вполне удовлетворительно». – Мерлин с удовольствием закинул в рот почти целую картофелину и принялся с наслаждением жевать. – И фо мефитафии – удофлетфорифельфо... Чёрт, хороша картошечка! Съем-ка я ещё одну, пожалуй... А по начальному обормагу так и вообще «хорошо».

– Вот будете болтать во время еды, подавитесь, и ага. – Голосом следователя можно было заморозить Южный океан. – За похвалу, конечно, спасибо, да только из ваших уст...

– Не подавлюсь, – Артур самодовольно облизнулся, – у меня глотка не так устроена. Я вообще, в случае чего, могу прожить на внутренних запасах кислорода почти месяц, утилизируя и частично восстанавливая углекислоту в крови. А что до похвалы: стал бы я вас хоть чему-то учить, если бы думал, что вы – безнадёжный идиот?

– То есть свой Орб безнадёжному идиоту вы, в принципе, доверили бы?

– Тоже аргумент, – признал колдун, – но я говорил о другом. Понимаете, котлеты у меня не получились. Сгорели.

– О да, я почувствовал. Воняло даже на чердаке.

– Но это же нонсенс! – возопил Мерлин, размахивая картофелиной. – Чистой воды издевательство! Я, основоположник современного алхимического метода, человек, который состыковал алхимию с химией, создатель периодической таблицы элементов... ладно, небесталанный плагиатор периодической таблицы элементов... Но! Я не могу приготовить котлеты, не спалив их к чертям!

– Ну, как любит говаривать Бруне, жизнь – это не только алхимия. Вы сами говорили, что Моргана, к примеру, может наворожить мясо из воздуха, и оно будет весьма недурственным.

– Недурственным?! – Колдун сунул картофелину прямо в солонку. – Да вы ум отъедите, пальчики оближете и добавки попросите.

– Так я к этому и веду. Стефан Целеста, к примеру, может обратить две меры свинца в полторы меры золота, а потом отправить получившийся слиток на Луну, однако почтенный магистр не в состоянии наколдовать даже чёрствый сухарь. Ну, то есть, выглядеть это будет как сухарь – вплоть до мелочей, прошу заметить; визуальная составляющая у Целесты на высоте – вот только я не гарантирую, что вы останетесь в живых, если попробуете этот самый сухарь употребить. А вот комиссар Пфуй, даром что магистр без единой публикации, регалии, да и вообще, будем откровенны, как колдун не годится Целесте и в подмётки, способен сотворить из табуретки такой мясной пирог, что сама Марта Бринн натянет на шею комиссара орденскую ленту. Почему?

– Умение выстраивать мостик между сознательным и бессознательным. – Артур вытер рот салфеткой, и, сыто икнув, едва заметным жестом поджёг дрова в старом самоваре, приткнувшемся на краю стола. – Это одна из теорий. Тонкая психомоторика управления эфиром – она или есть, или её нет; третьего не дано. Балерина могла бы написать учебник о своём ремесле, но не смогла бы обучить ваши тело и мозг работать в тандеме так же, как у неё.

– Талант не передашь? – Фигаро скептически приподнял бровь.

– Ой, ну, к чёрту, – Мерлин скривился, – давайте не будем сейчас... В болото дело «Новое солнце» и всё, что с ним связано... Вы упомянули тётушку Марту; она там вообще как? Зашивается, как я понимаю?

– Зашивается. – Следователь скорбно кивнул. – Вести собственное дело – явно не её конёк.

– Что-то не получается?

– Наоборот! Всё получается, и вот потому-то любезная Марта Бринн буквально рвёт на себе волосы. Столики в «Сытом квазите» забронированы на год вперёд; тут князь Дикий, явно перестарался.

Фигаро подул в самоварную решётку, за которой уже потрескивала щепа, и щёлкнул по пузатому бронзовому боку. Воды было ещё прилично – больше половины.

– Понимаете, ресторация тётушки Марты – единственное в своём роде заведение. Там квазиты заменяют поварят, таскают подносы с едой, наливают водку и даже играют на свирелях. Публика едет из самой Столицы, публика в восторге, сам Панфутий Ронзо пишет хвалебную статью в «Ресторационном критике», Их Величество Фунтик с супругой лично посещают отдельную ложу для важных господ, а теперь ещё и оперная дива из Лютеции, сама Вивьен Депардо собирается посетить, понимаете, и выступить на сцене... Сцену, кстати, пришлось в спешном порядке достраивать; хорошо, что князь помог: раз, два, духи небесные, духи земные, переместитесь же в сферы иные, и нате вам сцена, да ещё и с роялем, оркестровой ямой и оборудованием для сценического света. А на кухне главный кто? Правильно: тётушка Марта. Она же – управляющий. Понятное дело, что у неё уже глаз дёргается, всё из рук валится и в гробу она видала всех этих господ в костюмчиках по пять тыщ империалов, а также их дамочек.

– Не понимаю, – Артур достал откуда-то пачку индийского чаю; зашелестела золотистая обёртка, и сразу же на кухне запахло: крепко, терпко и ароматно, – откуда такое внимание к рядовому, в общем-то, заведению? Я, вот, читал позавчера в «Столичных Дребезгах», что на Зелёных холмах открылась ресторация, где блюда готовят и подают автоматоны, причём модели постоянно меняются и совершенствуются, а особо приглянувшуюся железяку господа и дамы могут приобрести прямо там, на месте. Вот это я понимаю! А что такого особенного в «Сытом квазите»?

– Вы не поверите, – следователь мрачно хихикнул, роясь в ящике стола в поисках кружек, – квазиты. Знаете, сколько заведений – любых, не только рестораций – получили за последние двадцать лет лицензию на использование Других? Одно. И оно находится здесь, в Нижнем Тудыме. Если бы не прямое распоряжение Их Величеств, влияние князя Дикого на всяких там министров и мои личные заслуги во всей этой свистопляске с Демоном Квадриптиха, получила бы тётушка Марта от дохлого осла уши, а не лицензию. Вот народ и повалил. Единственная ресторация в своём роде, и это тот случай, когда громкая фраза – не просто слоган с рекламного листочка.

– Не понял, – Мерлин, которому, по всей видимости, надоело ждать, пока Фигаро найдёт кружки, щёлкнул пальцами и сотворил из воздуха пару изысканнейших чашечек тончайшего фарфора, точно сотканных из застывших на морозе лепестков лилии, – а почему так сложно получить лицензию? Это же квазиты, а не Дымные Саламандры.

– Ожёгшись на молоке... – Следователь сыпанул в заварник изрядное количество сухого чайного листа и поставил на стол пузатую сахарницу. – Слыхали о господине Шмаере и его борделе?

– Нет, – Артур тут же навострил уши, – а должен был? Стоящее заведение?

– Понятия не имею; его прикрыли ещё до моего поступления в Академию. Если коротко, то господин Фридрих Шмаер решил открыть в Авроре дом терпимости с обслугой из суккубов.

– Но это же отличная идея, нет? Эти эфирные спрайты прекрасно очищают энергетические каналы человеческого тела, устраняют засоры, да и просто...

– Да, да, вы правы, вот только речь идёт не о тех элементарных эфирных симбионтах, что похожи на облачка розового пара. С теми всё понятно: являются во сне, утилизируют избыточную энергию, чистят тело... Короче, аналог аптечных пиявок, только приятнее на вид и в применении. Но дело в том, что Фридрих Шмаер решил использовать в своём заведении настоящих суккубов. Сиречь демонов.

– Ого. – Колдун открыл краник самовара, и в заварник, булькая и пыхтя, потекла струйка крутого кипятка. – А где он их вообще взял?

– Заплатил демонологу, понятное дело. Которого, кстати, потом так и не поймали. А суккубы, поглотив достаточное количество человеческой жизненности, в конце концов, просто разорвали Круг Ангазара и разбежались по городу.

– Но суккубы не убивают людей.

– Не убивают, – признал следователь, – однако вы можете себе представить, что толпа демонов умеющих вызывать в человеке неконтролируемую похоть, да ещё и подпитывать оную самыми тёмными желаниями из глубин подсознания может натворить в свободном состоянии? В городском центре?

– В городском центре Авроры? Да никто бы и разницы не заметил.

Фигаро, против воли, захохотал так, что едва не уронил на пол заварник.

– Ну, тут вы, положим, правы, – сказал он, отсмеявшись, и плеснув себе в чашку изрядное количество чаю. – Вот только с технической точки зрения это всё равно было прорывом демонов в зоне плотной жилой застройки. В министерствах полетели головы, очень многие важные шишки лишились своих кресел, Другой Кодекс был ужесточён, а получить разрешение на коммерческое использование Других существ стало практически нереально. Именно поэтому «Сытый квазит» пользуется такой бешеной популярностью, а спекуляции на бронировании столиков уже попали в статьи «Дребезгов» и «Парового вестника». И да, именно поэтому, чует моё сердце, скоро тётушка Марта психанёт, да и передаст ресторацию в управление доверенным лицам князя Дикого, чтобы дальше тихо-мирно и безбедно жить в своё удовольствие.

– Вообще-то, – Мерлин сыпанул в свой чай огромную ложку сахару, а следом добавил ещё такую же, – не жизнь, а мечта. Кроме шуток: кто может похвастаться тем, что ему удалось отойти от дел, и просто жить в своё удовольствие? Вы – ладно, у вас голова не так устроена; ваш банковский счёт позволяет вам безбедно прожить остаток жизни на личном острове в окружении табачных плантаций и бочек столетних вин, но вы же так не умеете: долг, моральные дилеммы – вы без этого никуда.

– Вообще-то, дело, скорее, в скуке. – Фигаро осторожно отхлебнул чаю и поморщился. – Чёрт, кипяток кипятком, так и язык обварить можно... Здесь, в Нижнем Тудыме, всегда и работа найдётся, и поесть вкусно можно, да и книгу я свою почти дописал...

– А, ту, про домовых, Бук и всякую Другу мелочь? Хвалю! Я уж думал, вы её забросили.

– Ха! Да я вам её ещё на вычитку отдам.

– Спасибо, но я не силён в малых Других. Это больше... Стоп. Что это ещё за шум в сенях? Никак, Фигаро, по вашу душу очередной страдалец пожаловал. Звать на бой ратный с Ночным Летуном или... или... чёрт, да что там ещё такого есть, из мелкой бытовой нечисти?

– Вообще-то, много чего. – Следователь степенно подул на горячий чай и одернул майку. – Вы просто Других ниже Могуществ Малого Ключа всерьёз не воспринимаете, а зря: богатейшая тема! Там не только домовые, там...

На лестнице что-то бахнуло, шмякнулось, треснуло, раздался топот, тихая ругань, скрип досок, дверь на кухню с грохотом распахнулась, и Хорж, старший сын Марты Бринн, гаркнул с порога так, что задрожали оконные стёкла:

– А-а-а-а-аспадин Фигаро, к вам посетитель! Сюда пусть заходит, в кабинет направить, али под зад дать?

Следователь хмыкнул. Понятия «приёмные часы», строго говоря, у следователей ДДД не существовало, и кто угодно мог, в случае опасности (или подозрения, что таковая существует) беспокоить Фигаро в любое время. Просто следователь очень не любил, когда его отрывали от чая, завтрака, а равно обеда, ужина либо полдника.

– Сюда пусть заходит, – буркнул Фигаро, – авось до кабинета топать дальше... Из местных хоть?

– Агась, – Хорж степенно расправил усы, – местный, местный. Ваш старый знакомый, даже можно сказать.

– Ого. – Фигаро аккуратно поставил чашку на стол, и промокнул губы салфеткой. – Ну, зови сюда этого... старого знакомого. Заинтриговал.

Хорж кивнул и загрохотал вниз по лестнице, громко топая безразмерными сапожищами, а следователь задумчиво поскрёб подбородок и уставился на Артура, словно впервые его увидел.

– Слушайте, а вас куда? В смысле, вы же, когда были призраком, могли... ну... растворяться в воздухе. А сейчас...

– Во-первых, – Артур надменно поджал губы, – я и сейчас могу, как вы изволили выразиться, раствориться в воздухе. Невидимость, иллюзорный щит, дезинтеграция – по вашему вкусу и выбору... впрочем, от дезинтеграции своей тушки я, пожалуй, воздержусь. А что до сути вашего вопроса: ну и что? Сидите вы с каким-то мужиком на кухне, чаёвничаете. Где криминал-то?

Но Фигаро уже и сам понял, что сморозил какую-то ерунду.

– Эм-м-м-м... Да... Что-то я... Вы и на себя-то не очень похожи... в смысле, на портретах... м-м-м...

Но тут дверь снова открылась, являя взору следователя посетителя, и Фигаро забыл, о чём только что вообще думал.

О да, он знал человека, что стоял в дверях!

Окладистый старичок в маленьких круглых очках без оправы, ростом чуть ниже Фигаро (что означало – ну очень низкорослый), одетый в нечто вроде тулупа с опушкой из заячьего меха, шапку-ушанку и громоздкие валенки с галошами шумно топал ногами, сбивая снег с обуви прямо на пол. Тулуп старичка перепоясывало несколько похожих на пулемётные ленты ремней-портупей, только вместо патронов на ремнях крепилось несметное количество баночек, скляночек, коробочек, табакерок и прочих ёмкостей самого немыслимого толка. От старичка пахло махоркой, алхимическими реактивами и надменностью; его непримечательное лицо можно было бы забыть через секунду после того, как оно бы увиделось в толпе, если бы не бородка: куцая, тонкая и какая-то потаскано-потёртая, словно её долгое время ела моль.

– Добрый день, Фигаро, – старичок кивнул, что, очевидно, должно было символизировать приветственный поклон. – Добрый вечер, господин... не знаю, как вас там. Приятного аппетита всем. Фигаро, есть пять минут на поболтать о деле?

С трудом проглотив чай, следователь скривился и, не глядя на старичка, обернулся к Мерлину.

– Знакомьтесь, Артур. Это Сальдо, Альберт Сальдо. Местный алхимик, аптекарь и, между нами говоря, тот ещё фрукт. Мы с ним, если что, не в контрах, просто в своё время у нас были... эм-м-м... сложные отношения... Сальдо, это Артур. Столичный... эм-м-м... алхимик-исследователь, магистр и мой старый друг. Приехал сюда изучать... это... короче, всякие алхимические штуки. А теперь присаживайтесь, наливайте себе чаю, и рассказывайте, какого дьявола вам от меня надо.

– О! – В глазах Сальдо вспыхнули искорки любопытства. – Алхимик-магистр из Столицы в наших краях! Право слово, проще встретить в местном кабаке Демона-Сублиматора, нежели профессионала Других искусств, к коим, как это любит забывать почтенный господин Фигаро, относится и алхимия. Очень, очень рад знакомству!

Сальдо сорвал с головы ушанку, бесцеремонно швырнул её на кухонную полку, после чего схватил руку Артура и принялся её трясти, да так, что у Мерлина непроизвольно клацала челюсть (всё же, сил в маленьком алхимике было порядочно).

Взглядом, которым Мерлин одарил следователя, можно было бы сжигать звёзды, однако голос Артура-Зигфрида остался вполне обычным: ровным, размеренным и чуть насмешливым:

– День добрый, господин Сальдо. Весьма рад, весьма. Встретить коллегу всегда приятно. А то Фигаро, увы, между нами говоря, разбирается в алхимии где-то на уровне борова.

– Поверьте, – Сальдо скорбно закатил глаза, – я в курсе. А как вы вообще познакомились с нашим бравым следователем Департамента?

– А ничего, что я тут рядом сижу? – прошипел Фигаро, буравя Мерлина ледяным взором, но тот, как ни в чём не бывало, продолжал рассыпаться перед Сальдо мелким бесом:

– Ах, ну, разумеется, в Академии, где же ещё? И, кстати, отвечая на ваш вопрос чуть более развёрнуто, нежели мой старый друг: «алхимические штуки», которые я приехал сюда изучать это, по сути, сбор материалов для моей новой монографии. Меня очень давно интересуют вопросы связанные с эфирной самоорганизацией на эн-минус-эф уровнях.

– О! – Сальдо восхищённо прищёлкнул языком. – Вы говорите о так называемой проблеме Мерлина-Ангазара? А вы не из тех, кто ищет в науке лёгких путей, господин..?

– Артур. Просто Артур. Именно так, с ударением на первом звуке. Фамилия ж моя слишком известна, чтобы её называть, да и я, если честно, не люблю излишнего официоза. – Мерлин, наконец, высвободил руку из захвата Сальдо. – Чаю?

– Ась? А, нет, спасибо. Я ненадолго... Или надолго, чёрт его разберёт. Теперь и не знаю даже.

– Ненадолго, – пророкотал следователь, – всего на пару минут. И вам не кажется, Сальдо, что пора бы уже перейти к цели вашего визита?

– Минутку, мину-у-у-утку! – Зигфрид-Медичи поднял руку и пригрозил Фигаро пальцем, – Не так быстро! Не каждый день, знаете ли, встретишь в провинциальном городишке человека слышавшего о проблеме Ангазара-Мерлина. Она, кстати, называется именно так, поскольку...

– ...поскольку первым её сформулировал именно Ангазар Великий, – тут же подхватил Сальдо, нимало не смутившись. – Однако лично я считаю, что комментарии Мерлина Первого к выкладкам Ангазара имеют в совместных работах колдунов больший вес, чем домыслы последнего. Они интересны сами по себе, но не подкреплены математически. К тому же Ангазар говорит: всё есть энергия. Мерлин же, в свою очередь, заявляет: всё есть эфир. И тут же расписывает на пяти страницах основы того, что уже через пять лет станет известно как Теория Малых мембран.

Если бы Сальдо влил в Мерлина стакан королевского «Дуката», параллельно с тем приказав двум восточным красавицам разминать спину колдуна по древней технике У-Юй, это доставило бы Артуру меньшее удовольствие. Алхимик, сам того не подозревая, надавил на самую чувствительную мозоль Зигфрида-Медичи: честолюбие.

Мерлин молча сотворил из воздуха ещё одну чашку, вызвав одобрительный кивок и восторженное причмокивание Сальдо, и тут же плеснул в чашку из заварника.

– Сахар, пожалуйста. Вот ложка. Так вот, Фигаро, вы, конечно, можете и не понимать, о чём идёт речь, но о самой-то теории Ангазара-Мерлина слыхали? Это, конечно, не базовая алхимия, которую преподают первокурсникам, но всё же.

– Слыхал. – Следователь мрачно покосился на Сальдо, и отхлебну чаю, с неудовольствием отметив, что тот уже успел порядком остыть. – Если я правильно помню, то Ангазар Великий как-то задался вопросом: если всё на свете состоит из эфира, где заканчивается вещество и начинается эфир? Сколько атомов нужно убрать, к примеру, из бруска железа, чтобы он перестал считаться материальным? Ну, или что-то в таком духе; не силён я в высоких мистериях.

– Как ни странно, – алхимик не притронулся к сахарнице, зато заварки себе подлил чуть ли не больше, чем колдун со следователем вместе взятые, – вы, Фигаро сформулировали суть вопроса довольно точно. Ангазар искал некую переходную форму материи между веществом и энергией, определив на эту роль гипотетический «тёмный дух» – некое поле, в котором передаются всевозможные взаимодействия. Мерлин же считал, что никаких промежуточных состояний вещества нет, просто на очень глубоком уровне, там, где мы сталкиваемся с ломтиками, из которых состоят атомные ядра, законы обычной механики уже не действуют. И сегодня, в наши дни, фундаментальные исследования подтверждают это. Например, скачки электронов между орбитами не вписываются ни в одну, даже самую чудную теорию или гипотезу, сводя алхимиков и физиков с ума, и даже само время... М-м-м-м, отличный чай! Вот сразу видно, что вы из Столицы; в нашем медвежьем углу такого чаю не купишь...

– Сальдо-о-о-о-о! – заорал Фигаро, терзая на себе волосы, – Хва-а-а-атит! Выкладывайте, зачем пришли, а потом можете трещать с Мер... с Артуром хоть о том, как дирижабли бороздят Большой театр!

– О, простите. – Сальдо, как ни странно, не смутился, тут же обернувшись к следователю. – Я слишком увлекаюсь, когда речь заходит об алхимии, механике, физике... ну, в общем, о том, что лежит в сфере моих интересов. Что же до моей просьбы, то она достаточно проста: помогите мне найти цветок папоротника.

Фигаро изучал лицо Сальдо, примерно, минуту, но физиономия алхимика была совершенно непроницаема; он лишь вопросительно смотрел на следователя, невинно хлопая ресницами.

– Папоротник не цветёт. – Когда Фигаро, наконец, заговорил, его голосом можно было заморозить океан. – Размножается спорами. И его мифический цветок, согласно народным поверьям, ищут на летнее солнцестояние. А сейчас уже даже не зимнее.

– О! – Сальдо захлопал в ладоши, – господин Фигаро, оказывается, сведущ в ботанике! Сразу видно, что в школе вы не просто протирали штанами парту, а усердно грызли гранит науки. И что ещё вы знаете о Polypodiópsida? В курсе ли вы, что представители данного класса...

– Сальдо, – Фигаро отхлебнул чаю, – я вас сейчас тресну. Кочергой. И можете потом на меня жаловаться хоть в жандармерию, хоть Их Величествам. Вы пришли чтобы вывести меня из себя? Так вы в одном шаге от этого, но я вам искренне не советую продолжать. А то, знаете, мы мирные люди, но наш бронепоезд...

– Минутку, – неожиданно подал голос Мерлин, который до этого момента взирал на перебранку алхимика со следователем с лёгкой полуулыбочкой. – Фигаро, сбавьте скорость. Думается мне, что почтенный господин Сальдо вовсе не пытается вывести вас из себя, а просто не до конца развил мысль.

– Спасибо. – Сальдо благодарно поклонился. – Вы совершенно правы. Фигаро часто нетерпелив и, видимо, до конца не избавился от предубеждений относительно моей скромной особы... Так вот, вы же знаете, уважаемый следователь, что я собираю... скажем так, редкие ингредиенты для своей личной лаборатории?

– Знаю, – буркнул Фигаро, – даже участвовал как-то раз. Вы, помнится, тогда таки получили свой венок Летней Королевы, не так ли?

– О да, – глаза Сальдо вспыхнули, – получил. Более того: я приготовил из него омолаживающий декокт, вытащив себя из ямы старческой немочи, как минимум, ещё лет на двадцать. Но эти венки – невероятная редкость; их крайне тяжело найти, а заполучить и подавно. Другое дело, знаменитый цветок кочедыжника...

– Ага. – До следователя, наконец, стало доходить, что к чему. – По старым поверьям цветок папоротника помогает находить заклятые клады, подчиняет нечистую силу и...

– Возвращает молодость. – Сальдо едва заметно улыбнулся. – И, что гораздо более важно, «цвет кочедыжника» можно найти каждый год в определённое время.

–... на Купала, да на Ночь Ведьмовскую, там, где нечистого покойника на росстани схоронили, и в чащобе у чёрта за пазухой... – Фигаро задумчиво потёр подбородок. – Иными словами, в Местах силы...

– А, завертелись в башке-то шестерёночки? Идём дальше: что такое по Сокрытому Гороскопу летнее солнцестояние и Вальпургиева ночь? Вот буквально, по положению Большого Креста?

– Время Сопряжения Сфер. – Мерлин был уже тут как тут; на стол полетели листы бумаги, заскрипел карандаш. – Но дело не просто в Сопряжении, не так ли? А в том, где будет в этот момент Тень Солнца... Ага...

От усердия Артур даже высунул язык изо рта; карандаш метался по бумаге, рисуя знакомые Фигаро линии, кривые и параболы. Как-никак, а без всей этой «звёздной ерунды», как выражался Стефан Целеста, невозможно было провести даже элементарный ритуал, да и для некоторых заклятий приходилось делать «поправку на ветер».

Причём буквально: из-за границ Иных Сфер как бы постоянно тянуло эфирным сквозняком: когда потише, когда посильнее, и все колдуны, в той или иной мере, были вынуждены вертеть «паруса» своих ритуалов и заклятий, дабы поймать этот ветер (в идеале), или хотя бы не дать ему перевернуть свою утлую лодочку.

Даже магистры вроде Целесты, что презрительно фыркали при упоминании Сокрытого Гороскопа, заявляя, что у они, мол, «ходят по океану эфира на пароходах, а все эти ваши паруса – для деревенских рыбаков», всё равно были вынуждены учитывать положения Теневых Светил, вызывая сильных Других. Уважали Гороскоп и некроманты, да и вообще любая работа с Иными Сферами и их обитателями подразумевала обязательный учёт влияния «нездешних ветров», если, конечно, незадачливый демонолог не хотел получить, в лучшем случае, дырку от бублика, а в худшем – Демона-Сублиматора под кроватью.

– Вот оно. – Артур швырнул на стол клочок бумаги, исписанный убористыми строчками формул и диаграмм. – Забавная штука. Вы, Сальдо, молодец. На Премию Мерлина это не потянет, но на Скипетр Ортьерна – запросто. Получается, что в определённые моменты – очень ненадолго – в Мировом Эфире возникают весьма своеобразные напряжения. Я бы на вашем месте не тянул кота за хвост, а назвал это дело, скажем, Резонансом Сальдо да и черканул статейку в пару журналов. Повесите на стену грамоту в рамочке.

– Оно-то, конечно, да, – Сальдо горделиво погладил бородку, – но что если, к примеру, я, до кучи, выступлю в Коллегии и покажу им цветок папоротника в горшке?

– А! – Фигаро хлопнул себя по лбу, – вот оно что! На магистра, значит, целитесь? Полного? С регалиями?

– А вам завидно, что ли? – Алхимик пожал плечами. – Вас упомяну в статье, всё чин-чином. Могу и заплатить, если хотите.

– Погодите! – Мерлин нетерпеливо хлопнул в ладоши, – Машинное отделение стоп! Если я правильно понял из этих расчётов – а я понял правильно – то нужное время уже послезавтра.

– Именно поэтому я и пришёл. – Алхимик кивнул. – Пришёл бы раньше, да додумался поздно. И вообще бы не додумался, если бы специально не искал.

– А с чего вы вообще заинтересовались этим папоротником? Вы что, действительно, думаете, то он... ну, того... цветёт?

Маленький алхимик расстегнул тулуп, подвинул к столу колченогий табурет, плюхнулся на него и отхлебнул чаю.

– Явлением, известным как цветение папоротника я интересовался уже давно. Вы же знаете, что я постоянно поддерживаю контакт с жителями окрестных деревень. Взаимовыгодное сотрудничество: я поставляю им целебные и тонизирующие декокты из своей аптеки, а деревенские жители, в свою очередь, находят и собирают для меня всякие редкие ингредиенты. Я не заказываю алхимические полуфабрикаты у озверевших перекупщиков, селяне получают лекарства практически задарма – все в зелёном плюсе. Понятное дело, что я постоянно слышу всевозможные байки, или, как говорят в этих краях, бывальщины. Так вот: сопоставив целый ворох историй услышанных мною в самых разных уголках нашего уезда, я пришёл к выводу, что легенды о цветении папоротника вовсе никакие не легенды.

– Почему вы пришли к такому умозаключению? – быстро спросил Артур. Старый колдун старался не подавать виду, но Фигаро слишком хорошо знал Мерлина: блеск в глазах, нервное постукивание пальцами по столешнице – Сальдо явно удалось заинтересовать старика.

– Потому что у вранья и придумок есть определённая структура. – Алхимик, ничуть не смутившись, достал из внутреннего кармана жестянку с галетами, открыл и поставил на стол. – Угощайтесь... Да, структура: селяне всегда расписывают детали, которые передают эмоциональное напряжение: дьяволов дышащих серой, пылающий огнём цветок, который сожжёт любого, кто не знает, как правильно его сорвать, хитрости одного-парня-из-деревни-далеко-отсюда-которого-знает-знакомый-моего-знакомого и который в одиночку... Ну, думаю, вы поняли. Детали же незначительные в таких историях упоминаются вскользь, но вот как раз они-то и демонстрируют завидное постоянство. Плавающие в воздухе яркие огни. Отсутствие запахов и звуков. Внезапное изменение температуры – «воздух умер», как выражаются в простонародье. Ничего не напоминает?

– Погружение в эфир. – Глаза Артура-Зигфрида превратились в узкие щелки; старый колдун напряжённо слушал, быстро постукивая пальцами по столешнице. – Прямое взаимодействие Сфер. Такое бывает при вызове сильных Других. О-о-о-очень интересно... Я всегда подозревал, что так называемый цветок папоротника – явление эфирного плана. Возможно, даже лишённое разума. Флора Иных Сфер, очень может быть, что и действительно нечто вроде цветка... Да, такая штука может обладать огромной силой.

– Знать бы ещё, какой. – Сальдо откусил кусок галеты, и захрумтел, отхлебнув чаю.

– Ну, смотрите: Артур стал загибать пальцы: находить заклятые клады – раз. Иными словами, видеть сосредоточения силы под землёй. Власть над Другими. И, наконец, продление жизни и молодости. Давайте предположим, что цветок папоротника на самом деле всё это может, и, в то же время, обладает всего одним качеством. Каким?

– Эта штука позволяет смотреть сквозь Эфир? – Фигаро недоверчиво поднял брови. – В смысле, кому угодно?

– В десятку! – Мерлин щёлкнул пальцами и в запале саданул кулаком по столу. – И не просто смотреть. Как я понимаю, «цвет кочедыжника» позволяет до некоторой степени эфиром манипулировать, причём на постоянной основе. Помните легенды? Как его срывают и хранят?

–...взял он нить из серебра тканую, обернул вокруг стебля чертоцвета три раза по три посолонь, да и дёрнул... А потом, стало быть, вскрыл себе вены и спрятал цветок... внутри себя, что ли? В легендах говорят: зашил в рану той же нитью, сотканной из серебра. Это как понимать? – Следователь озадачено почесал затылок.

– Не знаю, – признал Артур, – тут, действительно, сложно. Возможно, это туманные намёки на некий забытый ритуал, позволяющий интегрировать силу этого... этой штуки и человека. Вплести её, так сказать, в свою ауру... Впрочем, не стану гадать. Для начала давайте посмотрим на сам цветок.

Фигаро едва не выплюнул чай.

– Посмотрим?! Вы же сами сказали, что день, когда... Что эта штука появится уже послезавтра. А тут и от сегодня уже мало что осталось. Вы что, серьёзно собираетесь искать полумифический-полулегендарный цветок папоротника, просто слоняясь по лесу? А на следующей неделе у нас в планах что? Святой Грааль?

– Во-первых, – Мерлин веско поднял палец, – Святой Грааль – миф. А вот цветок папоротника – далеко не факт. А что касается сроков... Я так понимаю, что господин Сальдо явился к вам не просто так. У вас есть план, любезный, так?

– Совершенно верно. – Сальдо довольно нахохлился и достал из жестянки ещё одну галету. – До вас, уважаемый, гораздо проще донести мысль, нежели до Фигаро. А то у него вечно то «кочергой», то «палкой по спине»... Мой план таков: здесь неподалёку есть одна деревенька...

– Топкая Паль? – простонал следователь, хватаясь за голову.

– О, нет-нет, Фигаро, расслабьтесь. Больше никаких похищенных невест, филактерий и демонов. Это местечко в двадцати верстах к северу отсюда, на краю леса. Называется Вязь. Там живут охотники, лесорубы, а кое-где в лесах копают янтарь, так что деревенька не из бедных.

– Но...

– ...а как они коптят рыбу – закачаетесь. Впрочем, оленину с медвежатиной они делают не хуже. Но их коронное блюдо: сыр. Вам когда-нибудь доводилось кушать сыр, который пять дней коптился в особом каменном сарае? Они в этот сыр добавляют какие-то особые травки – даже мне не говорят, какие...

– Хватит! – заорал Фигаро, – я понял! Можете не выжимать из меня желудочный сок. Переходите к сути.

– Да, так вот: в этой самой деревеньке я слышал самое большое количество баек про означенный цветок. Там чуть ли не каждый второй то ли видел цвет папоротника, то ли искал его, а кое-кто, говорят, даже и находил.

– Эм-м-м... Вы что, предлагаете просто... ну... расспросить местных лесорубов? – Фигаро недоверчиво поднял бровь. – Отведите меня, понимаешь, к цветку папоротника, а с меня полтина серебром и самогонка?

– Самогонка... – Алхимик прикрыл глаза и облизнулся. – Ах, Фигаро, какую они там делают самогонку! Это не дистиллят, это слёзы ангелов... Но нет. Я не идиот, и прекрасно понимаю, что у местных спрашивать дорогу к заклятой поляне, или где там растёт эта штуковина, бесполезно.

– О как! А у кого тогда?

–...и вот тут в дело вступаете вы. – Сальдо схрумал галету и допил чай в три больших глотка. – Если цветок папоротника – Другое существо – ну, или растение – вы расспросите о нём тех, кто может предоставить нам куда более аутентичную информацию: Других. Домовые, лешаки, возможно, дриады, хотя я бы не ждал от этих дур чего-нибудь полезного.

Фигаро посмотрел на Артура, Артур, в свою очередь, вопросительно взглянул на Фигаро.

– Может сработать. – Следователь рассеяно поскрёб подбородок. – Цветок, чем бы он ни был, вероятно, существует на стыке Сфер, по крайней мере, оказывается там в определённые моменты. А мелкие Другие... ну, они же тоже, по сути, живут на этой границе. Завтра Тень Солнца будет в зените Сокрытого Гороскопа, ритуалы вызова должны работать как часики.

– Тогда я тоже пойду с вами. – Мерлин решительно встал, отряхивая колени от картофельных очисток. О цветке папоротника ходит множество легенд, но все они сходятся в одном: цветок всегда охраняет какая-нибудь нечисть. Так что вам без сильного колдуна не обойтись.

– Чёрт! – Сальдо хлопнул себя по лбу. – Вот этот момент я, если честно, упустил. – Что ж, господин... э-э-э... Артур, буду рад, если вы составите нам компанию. Так мне будет куда спокойнее, потому что в противном случае, если меня не слопает какой-нибудь дикий лешак, то вот он, – алхимик ткнул пальцем в сторону Фигаро, – прибьёт точно.

Сальдо встал, поставил пустую чашку на стол, и приподнял бровь.

– Господа, времени у нас не то чтобы очень много. Мы можем выдвинуться, скажем, через час?

–...ща-а-а-а-а-аз, как же! «Вам рюкзаки не понадобятся», ага, ага!.. И не смотрите так, Артур; это вы из воздуха можете себе хоть нож, хоть пулемёт наколдовать, а я не могу, у меня залог спокойствия – запасы.

– Ага, – Артур хихикнул, – как у хомяка. Думаете, я не знаю, что там у вас в рюкзаке? Коньяк и жрачка. Про то, зачем вы тащите с собой саквояж, я даже не спрашиваю.

...Сальдо сказал, что встретит их у излучины Малой Строчки – небольшого болотистого озерка в десяти минутах ходьбы от дома Марты Бринн. Фигаро хорошо знал это место; он часто ловил тут карасей, когда ему хотелось порыбачить, но лень было выбираться с палаткой на природу. Сейчас болотистый пятачок замёрз, и из-подо льда, слегка припорошенного лёгким снежком, торчали пожухлые стебли рогоза, тихонько покачивающиеся на слабом ветру.

Фигаро подошёл к личной экипировке со всей ответственностью: полувоенные сапоги на меху, которые он притащил ещё с Дальней Хляби (сапоги были – загляденье: крепкие, мягкие и тёплые, а ещё такие совершенно невозможно было достать даже в столичных магазинах, и у следователя появился повод отвечать на вопрос «а где вы сапожки купили?» так, что все ахали), тулуп, вязаная шапка с подкладкой из гусиного пуха и тёплые перчатки. Рюкзак – тоже сувенир с Хляби – следователь, действительно, набил коньяком и консервами, зная свою способность влипать во всякие истории, а вот саквояж едва не стал причиной их опоздания, потому что Фигаро в последний момент пришла в голову, как ему казалось, отличная идея: выбросить из саквояжа всё ненужное, дабы не таскать с собой всякий хлам.

Но дальше началась маленькая личная трагедия: хоть следователь совершенно не помнил, как минимум, о половине вещей, что таились на дне убитого жизнью саквояжа, все они внезапно оказались невероятно важными и нужными.

Выбросить решительно ничего не получалось: чуть ли не рыдая над набором рыболовных крючков из Серебряной Пагоды или новеньким блестящим тонометром из солдатской походной аптечки, который Эфир знает как оказался в саквояже, Фгаро с возмущёнными воплями и грязной руганью принялся запихивать весь хлам обратно.

Вот только «обратно» не получилось: в саквояж поместилось чуть больше половины того, что было ранее оттуда следователем вытряхнуто.

Наблюдая за отчаянными попытками Фигаро запихнуть «важные и нужные» вещи в нутро саквояжа, Артур посветил на кучу следовательского барахла чем-то вроде фонарика, потыкал в клавиши небольшой коробочки и авторитетно заявил, что оное барахло никак не может быть помещено в своё обиталище. Более того: оно не могло находиться там раньше, не нарушая известных принципов топологии, из чего прямо вытекало, что, либо Фигаро случайно открыл принципы новые, неизвестные, либо банально пытается поместить в саквояж то, чего там раньше не было, после чего предложил следователю «слегка подкрутить» пространственно-временные метрики внутри саквояжа, но – потом, ибо сия процедура требовала недюжинных расчётов.

Со слезами на глазах Фигаро пришлось временно расстаться с совершенно необходимым ему фотоаппаратом системы «Пентаграмм», незаменимым набором подтяжек от «Фавн и Фанси» и сверхценным деревянным сундучком, содержимое которого установить не было никакой возможности, поскольку следователь где-то посеял ключ. После этого замок саквояжа, наконец, щёлкнул, и Фигаро с Мерлином двинули навстречу приключениям, наказав сыновьям Марты Бринн записывать поимённо в блокнотик всех посетителей, что изволят явиться к господину Фигаро за время его отсутствия, а тем, кто станет возмущаться таковым отсутствием, показывать кукиш и слать в известном всем направлении.

– Три минуты. – Артур посмотрел куда-то в небо, словно там, среди лёгких пушистых тучек, плавали невидимые часы. – Впрочем, не думаю, что этот ваш Сальдо опоздает.

И верно: менее чем через минуту они услышали шипение, плавно переходящее в размеренное «чух-чух-чух!» и на развилке возле верстового столба остановился древний снегоход от «Фродо и СынЪ»: воронёная «Чукотка-2» с передней направляющей лыжей, широким металлическим траком в задней части, большим багажным отделением и мощным алхимическим фонарём на носу.

– А вы, господин Артур, оптимист. – Сальдо, закутанный в огромную коричневую шубу, спрыгнул в снег, открыл небольшую заслонку на корме снегохода, и сунул туда сосновое полено. – Вырядились как на столичный раут.

И верно: на Артуре был лёгкий плащ с опушкой, серый костюм-двойка и высокие сапоги, а все вещи старого колдуна поместились в небольшом жёлтом чемоданчике. Фигаро уже привык к зимней «экипировке» Мерлина (который в своё время успокоил следователя, уверив, что не просто не может замёрзнуть, но и способен выдержать глубокую заморозку в жидком воздухе), а вот для алхимика она явно была в новинку. К тому же в чемоданчике Артура наверняка помещался ещё с десяток чемоданов, причём уровней подобной вложенности могло быть и больше одного.

– Он колдун, ему не холодно, – быстро сказал Фигаро, пока Артур не принялся рассказывать Сальдо про органические антифризы и систему клеточной защиты.

Однако Зигфриду-Медичи было не до того: он уже обошёл снегоход сзади и, открыв крышку капота, с огромным интересом изучал медные кишки, пружины и хитрую систему клапанов.

– Эта штука что, на пару́ работает? В мороз?

– Ага, – Сальдо аж раздулся от гордости, – именно так. Этот снегоход даже сейчас можно спокойно продать за тысячу империалов, и то не всякий согласится отдать. Я, вот, к примеру, не соглашусь. Смотрите: вот печка, а вот тут капиллярная оплётка с конвектором. Два полена, пять минут, и можно ехать. Ну и, понятное дело, система ручного подзавода и рекуператор на всякий случай... Вот, смотрите: это ртутный датчик. Если температура в водяной камере опасно падает, то открывается клапан, и сжатый воздух, запасаемый в этом цилиндре, выталкивает всю воду из системы, продувая её досуха.

– Ага! А как воздух попадает в цилиндр? Накачивать надо?

– Обижаете! Это ж и запамятовать можно. Нет, воздух в цилиндр нагнетается сам, при работе двигателя. Хотя, конечно, можно и вручную.

Следователь вздохнул, зашвырнул саквояж с рюкзаком в багажное отделение и, забравшись на пассажирское сиденье, принялся набивать трубку.

– Фигаро, не курить в салоне! – раздался приглушенный голос алхимика, но следователь его проигнорировал.

...когда Артур вдоволь насмотрелся на чудо техники, облазив снегоход с крыши до днища, они, наконец, тронулись, и тогда, следователь, наконец, понял, почему Сальдо приехал на снегоходе: дорога, как таковая, отсутствовала.

Нет, тут ходили люди, и даже не так давно протащила волокушу тяжёлая лошадь с крупными копытами (следователь по привычке читал следы, благо снегоход шёл не сильно быстрее пешего хода), но без снегоступов на этой дороге делать было нечего: даже Артур, наверное, провалился бы по самые уши (если бы, конечно, не взлетел, как он любил делать даже сейчас, обретя человеческое тело). Вероятно, алхимик выбрал эту дорогу не потому что она была самой удобной, а чтобы срезать путь.

К тому же дорога очень скоро изогнулась дугой, взбрыкнула, нырнула в небольшой овраг, и превратилась в узкую тропинку, с обеих сторон окружённую низкими кривыми дубами и клёнами с невероятно пышными кронами, похожими сейчас на заледеневшие и занесённые снегом фонтаны: снегоход заехал в лес.

«Ну как – лес, – думал Фигаро, попыхивая вишнёвой трубкой, – скорее уж, лесок. Нормальный честный лесок, где осенью полно грибов, а летом в холодных озёрах хорошо ловится ленивый жирный карп или вездесущий карась, что так весело шкварчит на сковороде и невероятно хорош с холодным пивом... Хотя вообще это тебя Хлябь разбаловала: насмотрелся на тамошние леса, и теперь тебе море по колено. Там-то да, там буреломы, там сосны до неба, там можно встретить вендиго или Снежную Тварь, там даже погода может убить человека в считанные минуты, а тут... Красота! Чую пару дриад – дрыхнут в стволах старых деревьев, лесных духов чую, понятное дело... ага, а там старый, почти пустивший корни лешак. И всё. Ни волков, ни медведей – дивные места!»

К тому же, взгляд радовали многочисленные свидетельства присутствия человека: кострища на полянках, охотничьи зарубки на придорожных стволах, обережные знаки, вырезанные на пнях со старанием и знанием дела, амулеты на ветвях, старые, почти занесённые снегом цепочки следов... Вон кто-то «наговаривал на добрую охоту»: у охотничьей тропки аккуратно прикопана «кукла-завертуха» из соломы и заячьих косточек. А вон кто-то пытался сглазить промысел коллеги: чуть дальше, в кустах у той же охотничьей тропы лежит колдовской залом: присыпанный пеплом и кладбищенской землёй пучок сухой стерни.

Фигаро не смотрел сквозь эфир; для того чтобы обнаружить мелкое колдовство ему хватало собственного чутья. Следователя волновал только тот факт, что деревья по обеим сторонам тропинки всё чаще напоминали ему толстые сочные сосиски, а приземистые кусты наводили на мысли о котлетах.

«И то верно: что я сегодня жрал? Картошку печёную? Это, понятно, хорошо, да только ж это мало. Ну, что ж, будем надеяться на гостеприимство жителей этой самой Вязи, или как там её...»

И тут лес неожиданно закончился, как-то сразу, резко и без предупреждения; по-подленькому закончился, словно подставил подножку, тропинка вновь превратилась в некое подобие дороги, и по обе стороны от неё потянулись широкие заснеженные поля. У кромки всё ещё недалёкого леса задымили печные трубы деревеньки – вполне себе немаленькой, окружённой амбарами, овинами и чем-то похожим на приземистые, наполовину прикопанные сараи – раздалось журчание воды, и до Фигаро донесся скрип мельничного колеса.

– Мы что, уже приехали? – Артур озадаченно потёр нос, открыл окно и высунулся из кабины. – Как-то быстро, мы и пяти вёрст не прошли.

– Так это и не Вязь, господин Артур, а Тудымский Угол. – Сальдо усмехнулся и чуть притопил на гладкой широкой меже, рассекающей напополам большое поле.

– Хлеборобы, значит, местные. Тут зимой Малая Строчка не замерзает – течение быстрое, ну они мельницу и построили. Растят хлеб, мелют муку, а потом продают её тудымским пекарням. И те и эти уверены, что невероятно нажухивают друг друга на купле-продаже, и все, соответственно, довольны. Место хорошее, да только нам немного дальше надо. Сейчас пойдём по раздолью аж до самого бывшего Столичного тракта – он давно заброшен – а потом по лесу три версты, и приехали. Я ж говорил: до заката на месте будем.

– Ага. А почему старый тракт заброшен?

– Так потому что новый построили. – Сальдо усмехнулся, мастерски орудуя рычагом управления; снегоход, едва заметно лавируя, ловко обходил почти невидимые глазу кочки и рытвины. – А если серьёзно, то старый тракт... в общем, не сложилось с ним. Инспекция ДДД ещё тогда, пятьдесят лет назад, не хотела давать разрешения строить дорогу через Чернополынскую росстань. И не дала, да только фабриканты один чёрт уломали – уж очень сладкий получался маршрут: шутка ли – прямая дорога от Чернополыни – крупнейшего железнодорожного узла граничащей со столицей губернии – и аж до самого Разлива. А потом по ночам торговые караваны стали видеть на тракте всякую лесную чудь – прямо среди бела дня. Дальше хуже: едет, бывало, караван, и тут все орать начинают как оглашенные, с повозок спрыгивают, вопят от ужаса, да и разбегаются кто куда. Потом, когда отпускает, возвращались, понятно, да только не все. А когда сгинул на том тракте известный купец Григорий Бугор, то и хана пришла дороге: никто там больше ездить не хотел. Тракт забросили и, знаете, поразительно быстро он в упадок пришёл: зарос мелким леском, а кое-где и болото подтопило. И, понятное дело, во всех окрестных селениях рассказывают, что безлунными ночами трупы купцов встают из болотной жижи... Ну, и далее по тексту, вы таких историй здесь наслушаетесь.

– Я бы тоже разрешения не дал. – Следователь пыхнул трубкой и покачал головой. – Чернополынский тракт – место непростое, там раньше палачи головы рубили, пока каторги в болота на север не переехали. И разбойный люд прямо там хоронили, на росстани, значит. А ещё «на чёрных крестах» убили известного в народе колдуна Саньку Кривого, причём месяцем позже, когда инспекция Департамента, наконец, приехала, тела колдуна она в могиле не нашла. Дрянское место с отвратительной историей и соответствующей аурой.

– А очистить такие места можно? Господин Артур, что скажете?

– Я? – Мерлин недоумённо пожал плечами. – Да я как бы это... Больше по квазиматематике и боевому сопромагу... ну и, понятно, по алхимии специализируюсь. Ритуалы, обрядовое колдовство, это всё вон к нему... А что, Фигаро, можно убрать проклятие такой силы с зоны площадью несколько гектаров?

– Во-первых, – следователь вздохнул, глубоко затягиваясь душистым трубочным дымком, – это не проклятие. Просто огромное количество крайне негативных и устойчивых эфирных полей, которые как бы свалили в одном месте. Это похоже на большую рытвину заполненную тухлой водой, в которой постоянно плодятся всякие гадкие насекомые. Но при этом нельзя сказать, что рытвина – это проклятие. Просто... ну... вонючая дыра. И парой гектаров тут дело не ограничится: зона влияния таких мест гораздо шире. Сальдо же рассказывал: весь тракт накрылся. Но способ очистить такие места есть – вода.

– Вода? – Артур недоверчиво посмотрел на следователя в зеркальце заднего вида. – В смысле, вода?

– Вода обыкновенная, проточная. Выкопать русло, построить пару плотин и развернуть реку так, чтобы место, как вы изволили выразиться, проклятия скрылось под быстро текущей водой. Со временем эфир разгладится, и тёмная зона потеряет силу. Не до такой степени, конечно, что там можно будет жить или, скажем, выращивать хлеб, но ездить или останавливаться на ночь – без проблем.

– Хм... И сколько понадобится времени, чтобы...

– Лет пятьдесят. Это минимум. В случае с Чернополынской росстанью, думаю, все двести.

– Двести лет?! Вы это сейчас серьёзно?!

– Угу. Знаете, что-то загадить всегда проще, чем потом вычистить. Например, убить человека всегда было значительно легче, чем его воскресить.

– Тут, Фигаро, вы правы. – Зигфрид-Медичи кивнул, сжав губы так, что они превратились в тонкую бледную линию. – Ломать – не строить. Но и ломать тоже нужно уметь. Помнится, я... – Артур покосился на Сальдо и покачал головой. – Ладно, позже как-нибудь расскажу. О, глядите – мельница!

– Ну да. Вы что, мельниц никогда не видели?

– Таких не видел. Почему она ветряная? Вы же сказали, что тут водяная мельница? И что у неё с крышей случилось?

– Да ничего не случилось. Видите рядом бревно? Это называется «водило». Им буквально двигают крышу – ветер, значит, ловят. Такие мельницы в уезде не редкость, кстати. А водяная вон в том сарае; они друг другу не мешают.

– Забавная конструкция. – Мерлин хмыкнул, с интересом разглядывая куполообразное строение с фанерными лопастями. – Но почему бы не использовать пар? У них что, нет угля?

– Уголь, дрова: всего этого здесь полно. – Сальдо хмыкнул, аккуратно объезжая валяющееся на меже бревно. – А смазочные материалы? А запчасти? А кто будет ремонтировать паровой двигатель и всю промежуточную машинерию? Мельницу-ветряницу сможет починить и подросток, а паровую машину – нет. Нужно будет искать механика, платить механику – зачем? Какой смысл ставить себя в дополнительную зависимость от города?

– Потому что в противном случае они будут зависеть от ветра, – фыркнул Мерлин. – Неужели не очевидно?

– Так для этого нечисть на мельницу и заманивают, господин Артур! Мелких духов воздуха, лесных шишиг, чертей, в общем, всех, кто готов за жертвенного петуха и понюшку табаку вертеть мельничные крылья или нагонять ветер. Провинциальная ритуалистика – целая наука. Вон, пусть Фигаро расскажет.

...тропинка, тем временем, снова нырнула в лес, на этот раз в настоящий, густой, тёмный лес, не глухой бурелом, но уже вполне себе честную чащу, сумрачную и в меру мрачную. Тропинка подумала-подумала, и неожиданно превратилась в дорогу: широкую, ровную и в меру утоптанную. Здесь ходили пешком и ездили на телегах, причём довольно-таки часто, и колдовские знаки с амулетами исчезли; их заменили небольшие рукодельные алтари духам домашнего очага и мелким демонам леса. «Чур, чур меня, – пронеслась в голове у следователя старая скороговорка-«заклиналка», – пройди мимо вода, пролети мимо ветер...»

– ... а золотое солнце в латы мя облеки, – усмехнулся Фигаро.

– Чего?

– Да ничего, так, вспомнилось... А что до ритуалов, так они от деревни к деревне меняются. Как их выучишь? Тут никакой головы не хватит. Допустим, селом Мурово, заправляет лешак из Облой Рощи, а селом Бурово – тамошний водяной дух. Там и заговоры будут разные, и жертвенники, да и зона покрытия, так сказать, у каждого покровителя своя.

– Это понятно, но есть же во всём этом нечто общее? – Мерлин недовольно дёрнул себя за бороду и насупился. – Если вы не видите системы, Фигаро, то это не значит, что её нет.

– Верно, – следователь кивнул, – но у меня, если честно, никогда не возникло желания эту самую систему искать. Вот вы, например, когда-нибудь занимались изучением народного колдовства? Может, книги по нему читали? Собирали статистику? Данные?

Мерлин сурово посмотрел на Фигаро... и расхохотался.

– Аргумент принимается. Просто забавно, что я попал в такую ситуацию: зависимость от местечкового ритуального колдовства. Я вот сижу и думаю, можно ли решить эту задачку как-нибудь иначе, и, знаете, пока ничего в голову не пришло, кроме того же призыва Других в качестве помощников. Но не вызывать же, например, Принца Андреальфуса чтобы найти цветок, пусть даже и колдовской!

Снегоход вильнул, подпрыгнув на кочке. Сальдо икнул и что-то пробормотал себе под нос, сложив пальцы правой руки в обережном жесте.

– Да, – следователь не без злорадства похлопал алхимика по плечу, – я забыл сказать, что мой старый друг ещё и демонолог. Магистр, если что. Так что можете ни за что не переживать, Сальдо, мы с вами как у самого Мерлина за пазухой!

В другой ситуации алхимик, вероятно, изобразил бы обморок, но сейчас, сидя за рулём, он лишь выдавил через силу:

– А можно без... того... без... демоноприкладства? Я как-то уже ходил с Фигаро на поиски одного... хм... редкого алхимического ингредиента, так с тех пор у меня на демонов аллергия.

– Фигаро, – поморщился Артур, – не пугайте вы человека. Вы хоть знаете, сколько всего требуется, чтобы подготовить ритуал вызова? Даже не Принца, а кого-нибудь из Оверлордов? Какие нужны предосторожности, как тщательно подбирают время и место, какую защиту ставят и насколько этот процесс опасен, невзирая на все возможные предосторожности? Одна ошибка, и даже самый сильный колдун превратится в гору дымящегося мяса. И это ещё ему, можно считать, повезёт, а можно внезапно стать пеликаном миллионы лет думающим на краю галактики о кремовых шарлотках... Нет, Другие это очень, очень опасно. Хуже, чем контролируема термоя... контролируемая алхимическая реакция соединения «Золотого льва» и «нижних эфиров». Вы думаете, всякая шваль, типа Нелинейных Гидр и Демонов-сублиматоров это ого-го? Тогда упаси вас Горний Эфир нарваться на высшего Другого обладающего сознанием и... О, а вот мы, кажется, и приехали.

– Верно, – Сальдо довольно ухмыльнулся, – и, заметьте, господа: даже солнце ещё не село! Уж за что, а за сроки я, как алхимик, отвечаю!

Сальдо немного кривил душой: до заката оставались считанные минуты, и последние лучи солнца уже золотили кроны деревьев, когда снегоход неожиданно вылетел из чащи на вершину пологого холма, после чего перед восхищёнными взглядами Мерлина и Фигаро предстала деревня Вязь, разметавшаяся в низине, где посреди ледяных частоколов и снежных тоннелей весело скакала по камням широкая полноводная река.

– Один из притоков Строчки, река Чёрная. – Алхимик, судя по всему, сам не замечал, что в его голосе зазвучали пафосно-размеренные нотки провинциального экскурсовода. – На её берегах до сих пор иногда находят золотые самородки, но золотая лихорадка в этих местах давно угасла: все поняли, что золото сюда смывает с Сарматских гор, а тут так, случайные остатки, пыль, ерунда... Впрочем, у местного золота мощные целительные свойства, я из него лью цилиндры для медицинских декоктов. Жаль только, местные далеко не дураки, и цену золоту знают очень хорошо, а сам я уже не в той форме, чтобы лазать по буреломам...

Но Фигаро не слушал его; внимание следователя полностью захватила деревенька у кромки леса, так сильно похожая и одновременно непохожая на ту, в которой родился он сам, далеко-далеко отсюда, на окраине мира у самого Северного моря.

Вязь, конечно, не дотягивала до того, чтобы называться «городком», но была в шаге от этого; здесь имелось даже нечто вроде ратуши: двухэтажное здание, явно выделяющееся среди белых хаток-мазанок, сложенное из дикого серого камня, вальяжно рассупонившееся в самом центре деревни на земляном пятачке, который, видимо, символизировал площадь. На крыше здания даже имелось нечто вроде невысокой башенки; судя по всему, здание являло собой некий местный административный центр, вероятнее всего, жилище старосты. В остальном же это была старая добрая деревенька, где охотничий промысел главенствовал над всеми прочими: крепко сколоченные лабазы на высоких «ногах»-брёвнах, почерневшие от гари железные параллелепипеды коптилен в каждом дворе, частоколы рогатин, между которыми на верёвках болтались лисьи и заячьи шкуры – люди в этом месте явно кормились со ствола и жакана.

Но не только. Фигаро заметил несколько винокурен – ладно сбитых приземистых зданий с целыми складами стальных баков и дубовых бочонков под низкими навесами, заснеженные поля у западной окраины, множество небольших огородов и рыбацкие сижи, в это время года больше похожие на сугробы. Более того: тут имелась большая ветряная мельница – сестра-близняшка той, что так удивила Мерлина – большая пилорама и три длинных сарая, судя по количеству древесной стружки вокруг них, явно приспособленных под столярное дело. Деревня не то что не бедствовала, она была вполне зажиточной. Фигаро не заметил ни одной хаты-выселки: пустующего дома, покинутого своими хозяевами. То ли здесь жили исключительно везунчики с золотыми руками, то ли...

«То ли причина глубже. Как в Серебряной Пагоде, например... Хотя стоп: это же маленькая деревенька на краю леса; понятное дело, что у них есть свой покровитель. Ты не найдёшь здесь ни одного дома без домового, на мельнице наверняка живут лесные черти, а вон в том шалашике из сухого камыша на краю реки уж точно лежат «дарочки» местному водяному. В таких местах умеют уживаться с Другими, а в самой деревне, уверен, найдётся парочка несертифицированных ведьм и знахарей. Ну и что? Что с того? Станешь проверять местное кладбище на предмет паранормальной активности? Гонять шишиг кочергой? Или прикопаешься к тутошней травнице по поводу лицензии? Брось. Не суй свой нос туда, куда собака хвост не суёт, и дай людям жить так, как они живут уже, наверное, лет двести, если не больше...»

Но тут алхимик потянул за рычаг, и снегоход, зашипев и окутавшись белыми клубами пара, плавно затормозил.

Заинтересованный причиной внезапной остановки следователь покрутил эбонитовую ручку, опустив стекло и, поморщившись от колючего мороза, высунулся из окна.

Сальдо затормозил у большого широкого оврага; такие со временем вымывают в песчаных холмах быстрые реки. В любой другой ситуации алхимику пришлось бы искать объездной путь, но сейчас ситуация к этому явно не располагала: через овраг был переброшен добротный деревянный мост. Опоры из толстенных брёвен стянутых железными обручами, распорки, подпорки, могучие перила – по такому мосту прошел бы и грузовик, не говоря уже о снегоходе.

Вот только мост был перекрыт.

На сучковатых треногах, чем-то смахивающих на противотанковые «ежи» лежало бревно, кое-как покрашенное в белые и чёрные полосы и, судя по всему долженствующее символизировать шлагбаум. Бревно было не то чтобы особо и большое; Фигаро, пожалуй, в одиночку оттащил бы препятствие в сторону, даже не прибегая к колдовству, вот только въезд на мост, ко всему прочему, ещё и охранялся.

Рядом с въездом на мост – аккуратным дощатым пандусом – торчала из-под снега кое-как сколоченная... следователь даже затруднился дать название этому сооружению: сарай – не сарай, будка – не будка... Домик? До размеров дома строение явно не дотягивало. Скорее, оно напоминало те небольшие транспортёры, которые в королевской армии называли просто «бараками на колёсах»: обитый шпоном деревянный куб с торчавшей из крыши трубой маленькой буржуйки поставленный на колёсную или гусеничную базу.

Гусениц с колёсами у данной конкретной будки не имелось, зато закопчённая жестяная труба наличествовала; из неё тянуло неторопливым сизым дымком и то и дело вылетали искры.

А между импровизированным шлагбаумом и деревянной будкой за столом сидели трое бородатых мужиков.

Стол стоял прямо посреди сугробов, но мужиков это, похоже, нимало не смущало: пузатый самовар в центре стола уютно попыхивал, в чашках дымился некий напиток (вероятнее всего, так называемый «лесной чай» – сушеный сбор целебных трав; обычный чай в этих краях спросом не пользовался), а в руках бородачи держали веера карт и, судя по возбуждённым возгласам, резались в «Скомороха» – упрощённую версию «Короля и Шута»:

– ...в бубу ходи, век воли не видать! Нет у них красненьких, вылетели все...

– ...а скоморох! Вона вам!

– Брешешь, сучий пёс! А ну свети! Открываю твою руку за два козыря! На! Слопал?!

Мужики были не вооружены, но из сугроба неподалёку торчало несколько увесистых дубин с заколоченными в них длинными гвоздями. Фигаро сразу почуял дух ворожбы, которым веяло от импровизированного оружия: когда-то дубины были сучьями расщеплённой молнией осины, на которых позже кто-то умело вырезал «охотничьи засечки» – колдовские знаки. Такими палицами, пожалуй, можно было отогнать и медведя.

Алхимика, однако, вся эта картина ничуть не смутила; Сальдо грузно спрыгнул в сугроб и вразвалочку направился к бородачам, которые, в свою очередь, положили карты на стол, сорвали с голов кургузые шапки и чуть наклонили головы в некоем подобии приветственных поклонов.

Артур, понятное дело, уже выскочил из снегохода; старому склочнику, похоже, было до ужаса любопытно, что именно происходит. Следователь вздохнул, хлопнул дверцей и колобком выкатился вслед за Мерлином.

– ...Агась, агась, господин Сальдо, – дюжий мужик в бобровой шапке что-то шкрябал огрызком карандаша на деревянной дощечке, – значится, по две медяшки с носу... итого шесть медяков, да за технику пятак, но вам по старой памяти скину полную деньгу до десяти медяков. Верно посчитал, али как?

Алхимик, чуть улыбнувшись, кивнул, и, молча достав увесистый кошелёк, принялся отсчитывать мелкую монету. Двое бородачей уже оттаскивали в сторону «шлагбаум» и треноги, освобождая дорогу.

Фигаро хмыкнул. Он, конечно, всякого повидал в глубинке, но взимать плату за проезд через мост было, с точки зрения следователя, чистейшим бандитизмом. Это было равносильно «заявлению на дорогу», когда шайка головорезов требовала «проездные» с плохо защищённого торгового каравана или просто случайных путников, которым не повезло оказаться на застолблённой разбойниками территории.

Но Фигаро не торопился. Провинция – дело тонкое, и далеко не всё там столь очевидно, или вообще то, чем кажется с первого взгляда – это следователь усвоил ещё в отрочестве.

Артур-Зигфрид же, сын короля-звездочёта и колдуньи, ничего такого не усваивал. Колдун родился в более-менее приличном замке, почти два столетия правил тем, что условно можно было назвать «миром», проблемы привык решать быстро и с размахом, и сейчас ему страсть как хотелось узнать, за каким чёртом происходит ограбление честных граждан посреди бела дня.

Сальдо об особенностях характера Мерлина, понятное дело, осведомлён не был, поэтому даже ухом не повёл. То же самое касалось и мужиков, что стерегли мост: те лишь усмехнулись, перемигнувшись, а детина, что со всей тщательностью пересчитывал медяки вручённые ему алхимиком лишь покачал головой и беззлобно хохотнул:

– Вы бы, господин хороший, чего потеплее пальтишка надели бы. А то на дворе мороз, вороны на лету падают, а вы разгуливаете как в сентябре по лужочку. Неровен час, так и дыхалку себе отморозите, или ещё чего.

А вот Фигаро характер Мерлина был известен очень хорошо. Поэтому следователь в ужасе схватился за голову: он понятия не имел, что делать, если колдуну стукнет в башку превратить бородачей в облачка пара.

– Могу я полюбопытствовать, господа, – голос Артура источал мёд и елей, – с какой целью взимается оплата за проезд через мост? И, главное, на каких правовых основаниях? Вы представляете некий департамент дорожного контроля? Или имеете определённое отношение к таможенной службе?

Душа следователя юркнула в пятки: эти интонации он узнал сразу же. Мерлин Первый был не просто зол, а готовился устроить небольшой апокалипсис.

– Ась? – Мужик в бобровой шапке спрятал деньги в карман и недоумённо приподнял бровь. – Плата? Дык это ж мостовые, мил-человек! Вы, я погляжу, совсем не местный.

Бородач хохотнул, и дружески похлопал Мерлина по плечу, да так, что колдун, крякнув, слегка присел.

Фигаро крепко зажмурился, раздумывая, не нырнуть ли ему в ближайший сугроб.

Артур издал странный звук, нечто среднее между шипением и приглушённым рычанием. Глаза колдуна увеличились, минимум, в два раза; похоже, Мерлин был, мягко говоря, шокирован: так с древним колдуном не разговаривали уже давно (если вообще когда-нибудь разговаривали).

До Сальдо же, наконец, допёрло, что ситуация вот-вот выйдет из-под всякого контроля. «Столичный гость» явно нервничал, а о нравах колдунов-магистров ходили легенды, поэтому алхимик решил, что стоит, всё же, вмешаться.

– Сударь, сударь, не переживайте вы так! – Сальдо ужом просочился между бородачом и Артуром и примирительно поднял руки, сделав самое что ни на есть умилительное выражение лица. – Это ни в коем случае не дорожный бандитизм, как вы могли подумать! Это их мост. В смысле, они его построили.

– Вот эти трое? – Мерлин недоверчиво поднял бровь, но, судя по его изменившемуся тону, испепеление мужиков откладывалось на неопределённое время.

– Ну, положим, не мы сами, – бородач поправил шапку и плотнее запахнулся в тяжёлую шубу, когда из оврага вылетел внезапный порыв ледяного ветра, – но деревня наша строила, да. Тут господин Сальдо правду говорит. Вы не думайте, что мы какие-то там лиходеи. – Последовал укоризненный взгляд. – Но человеки-то по мосту ходют? Ходют. На телегах да на паровиках катаются? Катаются. А чинить мост кто будет? Мы? За большое спасибо? Милости прошу, а когда нам, простите, жрать себе промышлять? Вот и берём проходную плату. Ну а ежели кто платить не хочет, то мы не разбойники какие – так пропустим. Ежели, конечно, поймём, что отмутузить не получится, а то... Ух! Но так-то можно и в объезд: через Кручи али через Дремучий Ключ – что так, что эдак двадцать вёрст крюка. Ну а коли летать умеете, так своим ходом давайте.

Мужики загоготали, хлопая себя руками по бокам. Артур нахмурился и до крови прикусил губу. Похоже, до старого колдуна только что допёрло, что он едва не приложил заклятьем совершенно невинных людей, к тому же занимающихся обустройством и без того небогатой инфраструктуры этого медвежьего угла. Мерлин покраснел, как варёный рак и процедил сквозь зубы:

– Понял. Приношу извинения, был неправ. Не разобрался сходу... А мост вы построили в единственном экземпляре? Или ещё есть?

– Есть, есть! – Мужики согласно закивали, показывая руками сразу во все стороны. – Через Мужловку есть, и через Ракитную, и по Малой Строчке таперича можно перебраться... Да что: мы ведь не только чтобы дорожные собирать, мы и для себя! В смысле, в удобство! Знаете, сколько обозов на Мужловке-то потонуло? У-у-у-у!

Похоже, была затронута крайне животрепещущая тема: бородачи, перебивая друг друга, принялись перечислять затонувшие на загадочной Мужловке обозы. По всему выходило, что места там были по-настоящему дремучие, однако разговор грозил затянуться до утра: в самовар полетели сухие ветки, шишки, а на столе незнамо откуда появился небольшой пузырь мутного самогону. Поэтому Сальдо подмигнул Фигаро и Артуру и через минуту все трое уже сидели в снегоходе, который, мягко заехав на мост, спокойно покатил дальше.

– Мда, – Мерлин вздохнул, – характер, конечно, с возрастом у некоторых лучше не становится. Это я про себя, если что...

– Вот именно. – Следователь укоризненно покачал головой, выбывая трубку прямо в открытое окно. – Испепелили бы к чёртовой бабушке невинных людей, и ага. А они всего-то взимают законную плату за проезд. Причём, будем откровенны, и небольшую-то плату: два медяка с носа. На такие деньжищи беляш не на всяком полустанке купишь.

– Фигаро, – возмутился Артур, – ну что вы такое несёте?! Почему вы вечно лепите из меня какого-то Кащея?! Я не испепеляю людей просто за то, что они обирают на дороге честной люд. Если бы выяснилось, что эта компания – лесные бандиты, я бы их, конечно, шуганул для острастки, да так, чтобы в штаны ходили от одной мысли свои художества повторить, но не более того. А мокрушничать я не люблю, не дело это.

– Вот и правильно, – яростно закивал Сальдо, – вот и верно: никакого мокрушничества. Давайте обойдёмся без смертоубийств; мы сюда не за тем приехали... Хотя оно, конечно, как повезёт: сами знаете, какая у Фигаро удача – не на дракона, так на вампира нарвёмся под ближайшим же кустом.

– Чего?! – Следователь сражу же надулся. – Да я... Да вы...

– Простите, – Артур ухмыльнулся, – но тут я согласен с господином алхимиком. – Ваша способность притягивать к себе неприятности, Фигаро, это факт. К тому же, – колдун подмигнул следователю в салонное зеркальце заднего вида, – факт научно обоснованный.

Следователь, было, открыл рот, намереваясь сказать, что Договор Квадриптиха, благодаря которому неприятности к нему, Фигаро, притягиваются, это, вообще-то, Артуровы художества, но передумал. Во-первых, Сальдо совершенно необязательно было знать ни о Договоре, ни о новых приключениях Квадриптиха, а, во-вторых, невозможно было с уверенностью утверждать, что от Договора сплетённого бандой древних колдунов вообще хоть что-то осталось. Поэтому следователь махнул рукой, плюнул, поднял окно, и сказал:

– Между прочим, именно из-за моей способности влипать во всякие истории вы, Сальдо... О, а мы, кажется, приехали.

Штрек, староста Вязи, поначалу отнёсся к гостям, мягко говоря, с недоверием. Было видно, что, несмотря на разглагольствования Сальдо о его прекрасных отношениях с местными жителями, алхимика недолюбливали и в этих краях тоже.

Не вызвал у старосты приступов восторга и модный «столичный» плащ Арутра. И лишь когда Штрек узнал, что среди нежданных гостей имеется целый следователь ДДД, староста оттаял.

И как!

Перемена была мгновенной и внезапной: вот Штрек прячется за спинами двух дюжих дуболомов меланхолично поигрывающих железными прутами толщиной в руку, а вот он уже висит на шее у «светлейшего господина Фигаро, спаси и сохрани его Горний Эфир и чуры-охранители», смешно дрыгая короткими ножками в толстых валенках.

– Спаситель! – Керкающий голос старосты повысился до каких-то уж совсем неприлично-высоких тонов. – Родимый! – Крючковатый нос старика задёргался, и Фигаро, содрогаясь, подумал, что Штрек сейчас расплачется, но староста, напротив, расхохотался. – Булли, Батон, а ну быстро на стол подать! Чего съестного и всё, что к оному причитается!

Здоровяки почтительно кивнули, тут же опустив железные дрыны, и, точно медведи, проваливаясь в снег по колено, двинули куда-то в сторону приземистых пузатых домишек, что уже зажигали окна невдалеке. Староста, наконец, слез с Фигаро и, запихивая растрепавшуюся седую бороду под толстый вязаный шарф, принялся рассказывать длинную и невероятно драматическую историю о том, как в детстве его, Штрека, спас некий следователь ДДД, которого вызывали «аж из самого Верхнего Тудыма, прошу заметить!». Сама история была довольно типичной: старосту охаживала некая ночная жуть из лесу, и тот наверняка бы дал дуба в нежном возрасте, если бы не. Фигаро так и не понял, что за Другой донимал маленького Штрека, но отметил, что когда-то давным-давно в Верхнем Тудыме действующий следователь ДДД, похоже, всё же имелся.

– Ну, не смею задерживать, – староста, наконец-то, закончил свой рассказ, похлопывая себя руками в ворсистых варежках по щекам. – А морозец-то – ишь ты! – морозец кусает, чтоб его, значит! Посему прошу за мной в Общий дом, ну а гостевую хату мы вам к ночи изготовим. А машинку, господин Сальдо, вы прямо тут оставляйте – никто не тронет. У нас, авось, не город.

Фигаро ошибся: серое каменное здание с башенкой на крыше оказалось не жилищем Штрека, а Общим домом – местом, где народ Вязи собирался на различного рода сходки-посиденки: иногда праздничные, иногда наоборот. Тут «приводили к имени» новорождённых, играли свадьбы, провожали в последний путь и прятались, когда кто-нибудь из обитателей местного кладбища по тем или иным причинам не желал лежать в домовине и принимался слоняться по округе.

– Ха! – Штрек (без шубы он оказался раза в три меньше; красный кафтан на тощем теле старосты делал его чем-то отдалённо похожим на Великого Иссохшего Петра Железнозуба, которого всегда изображали таким же задохликом в алой мантии). – Мертвяки-гуляки, что по ночам колобродят это что! Пф-ф-ф-ф-ф, чушь, ерунда! Пошатается-пошатается пару деньков-то, да и полезет обратно в домовину. Всего делов... Такое, правда, давно в последний-то раз было, сейчас тихо на кладбище. Ну, это, понятно, знахарю нашему спасибо.

– У вас есть знахарь? – Фигаро навострил уши. – Хотелось бы с ним поговорить... Нет-нет, вы не подумайте чего: я по делу. Мне на его лицензию плевать... А скажите, почему тут башня на крыше? Пожары высматривать?

– Оно-то, конечно, пожары тоже, – староста степенно кивнул, глядя как пара молодых девок справно накрывает длинный широкий стол белой скатертью, – да только пожаров у нас почти и не бывает – тьфу-тьфу, конечно! Обереги, заговоры, опять же: среди коптильщиков да углежогов идиотов нет, чтоб чего лихого воротить. Жбаны с водой, черпала, песок, багры – всё чин по чину. Даже настоящий огнетушитель-пеногон имеется – выменяли как-то у почтенного господина Сальдо на во-о-о-о-от такенного сома.

– Эх, – алхимик мечтательно облизнулся, – сом был, конечно, легендарный. Копчен по всем правилам, а громадный! Я одну голову два дня ел.

– Ничего, – Штрек усмехнулся, – сегодня будет заливная щука. Она не хужее, поверьте... Так говорите, нужно вам с Гуслей потрещать? Это, стало быть, знахарь наш. Что ж, пошлю кого-нибудь за ним, да только не взыщите ежели чего: он уже старенький, на ходу засыпает. Сто двадцать три годочка этим летом стукнуло нашему Гусле, да... Колдун он. Без ентой... как её... без лицензии. Всё наговоры-заговоры, что от прабабки достались, а так чтобы, значит, огнём кидаться или молниями, так то ни-ни!.. Так, стоп! Это ещё что за непотребство?! А ну, малая, не жалей дров! Чтобы в избе как в бане было! И картошку можешь подавать, авось готова уже. Да и пива захвати…

Три огромных печи, ряды лавок, лежащих друг на друге, и столы – длинные, короткие, низкие, высокие, круглые и прямоугольные – в общем, это было всё убранство Общего дома. И ещё здесь было много пространства; внутри дом казался чуть ли не больше, чем снаружи. У Фигаро сложилось впечатление, что в Общем доме спокойно могли бы играть в мяч две сотни мальчишек, и ещё осталось бы места для танцев. Толстое бревно-матица рассекающее жилое пространство дома на две равные половины было испещрено колдовскими символами: крестами, кругами, треугольниками, силуэтами рыб и птиц, а также угловатыми фигурами всякой чуди, как земной, так и водяной. Были здесь Медведь и Петух – символы леса и домашнего очага, Щука (явный намёк на подводное царство и его неприветливых обитателей). И...

Вот оно: три стебля, утыканных узкими листочками, похожими на рыбьи кости, и языки пламени вокруг.

Цвет папоротника.

«Интересно, – подумал следователь, – изображения духов-хранителей вполне типичны для этих краёв. Обережные знаки тоже обычные... во всяком случае, я не вижу здесь ничего из ряда вон. А вот папоротник... Это прямое обращение к нездешнему, готовность иметь дело с хаосом, в который всегда ведёт иномирье, своего рода, игра ва-банк. Пан или пропал, чёт или нечет, быть или не быть, готовность отдать, чтобы получить. Интересно, очень интересно...»

– Артур, – Фигаро незаметно дёрнул колдуна за рукав, – вы что-нибудь чувствуете? Что-нибудь... ну, не знаю... эдакое?

– Я чувствую запах картошки с мясом. – Мерлин облизнулся. – Но я понял, что вы имеете в виду. Место здесь сильное, это да. Возможно, где-то рядом зачарованная роща, или колдовской источник бьёт из-под земли. Но ничего такого, чтобы прямо вот взять и напрячься. Хотя вообще, конечно, в этих краях очень много тончайших эфирных «ароматов»: нити, ниточки, шлейфы, переливы... Тут всё мерцает как новогодняя ёлка, но негативных влияний я не чувствую.

Мерлин взмахнул рукой, и его плащ сам по себе перелетел через комнату, устало приземлившись на импровизированную вешалку из оленьих рогов. Щелчок пальцев – и на шее у Зигфрида-Медичи появилась белоснежная салфетка, а на столешницу перед колдуном невесть откуда шлёпнулись нож с вилкой.

Штрек приподнял бровь и усмехнулся.

– Мда-с, не лыком вы шиты, господа! Хотя это и так видно, чего уж... А, значицца, к разговорам надлежит подготовиться обстоятельно...

Замелькали девичьи руки, затарахтела глиняная посуда, и на столе во мгновенье ока организовалось огромное блюдо с жареными карасями и кувшин с пивом. Кувшин шириной не уступал следовательской талии, но внимание гостей поглотила, всё же, рыба.

– Это что, простите, такое? – брови Артура вскарабкались на лоб и совершили попытку подняться ещё выше. – Караси? Это какой-то гибрид с сомом или касаткой? Да в них две моих ладони!

– Страшно представить, – Сальдо шумно вгрызся в хрустящую корочку, – где фы такиф... такиф фыбин... а, беф фазницы... М-м-м-м-м!

– Мне таких карасей едать доводилось. – Фигаро с улыбкой отломил глазастую башку рыбины и степенно принялся разбирать широкое тело на куски. – Может, и не таких здоровенных, но близко к этому. Водяной?

– Ну а как же! – Староста всплеснул руками. – Около воды жить – с водяным дедкой знаться, тут уж как повелось. Наш-то водяной незлобливый: мы ему шанежек, водки, каравай, понятно, в полынью – всё как положено. И не топнет никто, и рыбу вон какую в сети гонит – загляденье, а не водяник! А в Изжорице, что, значицца, под Верхним Тудымом, там хозяин реки – ух! Кровь ему подавай: зайца на берегу заколоть извольте, лося, кабана, а то и порося приведи. И русалки встречаются в тех краях, и потопца, говорят, осенью видели – о как. У нас-то не, у нас тишь да гладь. Даже вытащить за патлы может наш водяник, если какой углан в воду полезет плавать не умеючи... Так, а теперь пиво, господа. Ну, на выдох, чтоб пыль чуток прибить!

Следователь с ухмылкой погрузил нос в шапку пены, сделал добрый глоток... и застыл.

Нет, пиво было вполне себе: холодное, плотное, душистое, с ощутимой копчёной ноткой в солоде – как раз в пору для позднего зимнего вечера. В отношении вкусовых качеств к пиву претензий у Фигаро не было.

Но оно было... крепким.

Не хмельным, а именно что крепким: следователь точно хлебнул перцовки. По горлу растекалось ледяное пламя, и было видно, что Артур с Сальдо тоже оценили вкусовые качества напитка – алхимик даже закашлялся.

– Что, пробирает? – Староста ухмыльнулся. – Ну а как ещё пиво зимой-то содержать? В бочонок, а чтобы не скисало, мы туда водки льём. В этот раз ещё ничего, а вот, помню, в позапрошлом году лишку хватили... Да вы пейте господа, пейте. Оно-то, конечно, по ногам здорово шибает, ну так и мы сегодня никуда не собираемся, так?

Фигаро икнул, тихо выругался, и злобно посмотрел на деревянную кружку. Не успели они приехать в Вязь, как им тут же принесли полный кувшин самого настоящего «ерша». Не то чтобы следователь боялся застолий, но сейчас в его душе зародилось дурное предчувствие.

Он безнадёжно махнул рукой, в три глотка осушил кружку досуха, и навалился на карасей. Желудок срочно требовалось чем-нибудь нагрузить; в противном случае вся эта затея с поиском цветущего папоротника, вероятнее всего, тут бы и закончилась.

Фигаро, в общем, понимал Штрека: в таких местах, как Вязь пьянство не приветствовалось; пьяницу могли даже выгнать из деревни. Забулдыга – беда хуже дурного домового: и положиться на него нельзя, и с порученьем не отправить, и хозяйство своё запустит, а ещё и чужое попортит. Пьяницы в маленьких деревеньках просто не выживали. Гулянки в Вязи устраивали только по особым поводам, и староста рад был нежданным гостям: зимней порой нет ничего лучше, чем добрая пирушка, особенно в небольшой компании приезжих, которые наверняка могут рассказать много всяких диковинок. Ведь вряд ли в Вязь доставляют газеты, подумал Фигаро.

Он ошибся: газеты в Вязи водились. Эта бумажная зараза не обошла стороной даже такую глушь (прессу, понятно, таскали из города) и разговор с неизбежной обречённостью сполз на политику.

Вот только «Дребезги» и «Паровой Вестник» доходили сюда с приличным опозданием, поэтому Фигаро и компания были вынуждены заново причащаться тех даров столичных бумагомарак, которые уже были обглоданы до косточек, обруганы на кухнях и благополучно забыты.

Зато староста оказался человеком неожиданно гибкого ума: его взгляд на статьи из политических колонок отличался недюжинной свежестью и радикальной остротой.

– Вот вы говорите, – Штрек со вкусом прихлёбывал пиво, разбирая на запчасти третьего по счёту карася, – слабо, мол, Королевство кусается, господин Артур. В политическом, значит, смысле. И тут я с вами соглашусь: при Квадриптихе, авось, пожёстче было. Чуть что, так сразу в труху! И, знаете, может оно и правильно в каком-то смысле. Мерлин, авось, не дурак был.

Артур крякнул, и тут же спрятал самодовольную ухмылку в шапке пивной пены.

– Но! – Продолжал витийствовать Штрек. – А давайте вспомним, чего давеча учудил Его Величество Тузик – да пребудет мощь в его чреслах и помыслах! – с этими прощелыгами из Лифляндского Протектората? Там у них, значит, есть министр... не помню, если честно, министр чего, но по фамилии Зябликаус. И есть ещё министр по обороне – Каменайтис. Так вот они удумали штуку: выкопать, понимаешь, на границе с Королевством огромный ров и заполнить его водой с крокодилами. Кто-то там пискнул, что крокодилы в тех широтах повыздыхают, да только его быстро в неграждане перевели; у них там строго: свобода мнения, все дела. И говорят своим шефам – ну, тем, из Британских Дистриктов: надо нам под енто дело сто мильйонов фунтов. Британцы, натурально, припухли: за такие деньжищи можно не то что ров выкопать, а всю Лифляндию десять раз разбомбить и наново отстроить. А Тузик это дело послушал-послушал, да и выступил с речью в Лиге Наций: нет, говорит! Дудки! Как вы, господа, ни старайтесь, а не будет вам королевской оккупации! Хватит! Пусть у вас Тузик тиран, пусть Фунтик душитель свободы, хотите – границу совсем закрывайте, но жить будете на свои. А на следующий день завернули на таможне все лифляндские паровозы с рыбой-шпротой, потому как нашли там какую-то то ли палочку, то ли точечку, ну, не суть. В общем, не положено!

Мерлин, всё-таки, не выдержал, и прыснул прямо в кружку, разбрызгивая пиво.

– Ну, – сказал колдун, отсмеявшись и вытирая пену с носа, – а не кажется ли вам, уважаемый господин Штрек, что так оно – шпротами-то – всё равно всяко лучше, чем пушками? Война – крайняя мера. И если напали на тебя, то ты – слепой дурак, а если напал ты – то ты – дурак недальновидный. Слышали про Войну Золотых Ночей?

– М-м-м-м... – Староста задумчиво потёр подбородок, – Это как Квадриптих Второй Халифат заборол?

– О! – Артур посмотрел на Штрека с уважением. – У вас, уважаемый, познания в истории получше чем, вон, у Фигаро. – Да, вы совершенно правы. Когда Халиф Рангу пригрозил Квадриптиху войной, я... кгхм!! ...в смысле, Мерлин Первый ответил ему так: мол, вызов принимаю, да только война у нас с вами будет не такая, как вы думаете: не крестьяне с лесорубами в ней будут погибать, а ваша поганая верхушка, что в парче и золоте на тронах зады греет. И началось: в первую ночь отправились внезапно к праотцам сыновья и дочери всех визирей и министров. На вторую ночь: сами визири и министры. А на третью ночь грохнули халифа, причём его же собственный сын, который, понимая к чему дело идёт и не желая случайно помереть от яда в своём супе поспешил заключить с Квадриптихом вечный мир на все времена. Который, кстати до сих пор действует, по крайней мере, на бумаге.

– Так-то оно так, – Староста почесал в затылке черенком деревянной вилки и вновь наполнил опустевшие кружки, – да только чтобы эдак воевать, нужно ж енти... как их... спецслужбы иметь такие, что ого-го! Шпиёнскую сеть, явки-пароли, всякое такое...

– И вы вновь совершенно правы, уважаемый. – Артур-Зигфрид не без удовольствия опять засунул нос в кружку; похоже, старику местное пиво пришлось по душе. – На это я могу ответить вот что: если раз в месяц стабильно вешать по одному взяточнику, одному растратчику и одному прокурору, то можно сохранить в казне средства на такие спецслужбы, что они вам нужную сволочь хоть с той стороны Луны достанут.

– Святый Эфир, а прокурора-то за что?!

– А для количества.

...принесли заливную рыбу, а к ней рыбу копчёную, истекающую прозрачными слезами душистого жирка, огромный казан картошки с мясом, небольшой бочонок с солениями, где среди душистых веточек укропа сверкали тугими боками помидоры и огурцы, а под конец – бутылку самогону такого размера, что у следователя потемнело в глазах. Впрочем, вечер только начинался, и времени было вдосталь. Желудок Фигаро взрыкнул аки тигр в нощи, обильных подношений алкая, и следователь плюнул, махнул рукой и отдался на волю витиеватым течениям судьбы.

Хлопнула дверь, в сенях заохали, затопали, застучали по полу сапогами, стряхивая снег, и в комнату (которую Фигаро про себя упорно называл «залой») ввалились два дюжих молодца, бережно тащивших некий чёрный тюк, похожий на клубок шерсти.

Клубок, будучи водруженным на лавку, завозился, заперхал, закашлялся, развернулся и оказался закутанным в побитую молью шубу старичком в огромной высокой шапке, похожей на колпак. Это, как понял следователь, и был местный знахарь Гусля, и оставалось только удивляться, как в этом тщедушном теле только держится душа.

Знахарь был так стар, что, казалось, будто легчайшее дуновение ветерка может сорвать с его лица похожую на клочок паутины бороду, пушистые седые брови, а затем и самого Гуслю, сдув старичка с лавки и вышвырнув в печную трубу. Взгляд знахаря был расфокусирован; видимо, разум старца уже одной ногой шагнул в Иные Сферы, нетерпеливо ожидая, когда хлипкое тело последует за ним.

Тем более поразили Фигаро дальнейшие действия Сальдо, которые, казалось, не укладывались ни в какие логические рамки.

Алхимик перегнулся через стол, смешно дрыгая в воздухе короткими ножками и... понюхал знахаря Гуслю. Причём понюхал примерно с таким же выражением лица, с каким Сальдо обыкновенно нюхал декокты и соли в своих пробирках: морщась, кривя губы, и что-то бормоча себе под нос.

– Ага, – ворчал алхимик, – ну, понятно, ну естественно...

После чего Сальдо плюхнулся на своё место, взял большой гранёный стакан, от души плеснул в него самогону из бутыли, и принялся, словно фокусник, извлекая, казалось, прямо из воздуха пузырьки, пробирки и флакончики выливать их содержимое в означенный самогон.

– Уважаемый господин Сальдо, – Артур чуть приподнял брови, наблюдая за манипуляциями алхимика, – а вы уверены...

– Абсолютно, дражайший коллега, – Сальдо безапелляционно взмахнул ручкой, и сыпанул в стакан чёрного как уголь порошка. – Вы того, понюхайте этого... кхм!.. почтенного старца. Абрикос и ацетон. А это значит?..

– Консервирующий декокт. – Мерлин понимающе кивнул. – Но не слишком ли вы перебарщиваете со стимуляторами?

– Ха, да разве ж это стимуляторы? Они тут мухоморы с мандрагорой лопают, так что ничего Гусле не будет... Ну, может, до ветру пару раз сбегает...

– М-м-м-м... Может, тогда Восходящую Голову Змеи? Три капли?

– Всей душой поддерживаю, но я не захватил.

– Зато я захватил. И ещё три части Нигредо Астериск...

Артур бухнул на стол небольшой чемодан, щёлкнул замочками и в мгновение ока заполонил стол перед собой бутылочками и коробочками с разноцветными порошками и жидкостями.

Фигаро, схватившись за голову, молча налил себе самогону и залпом выпил, закусив картофелиной. Он даже не пытался остановить этих двух маньяков-академиков, и лишь гадал, расплавится знахарь Гусля или же взорвётся. Зная Артура, возможны были как оба вышеуказанных варианта одновременно, так и нечто третье, не менее феерическое.

Когда адская смесь была готова (самогон к этому времени успел почернеть, покраснеть и вновь стать прозрачным), Мерлин достал откуда-то из чемодана огромный устрашающего вида инжектор, но Сальдо лишь покачал головой (хотя на инжектор посмотрел с уважением) и просто вложил стакан в трясущиеся пальцы скрючившегося на лавке старца.

Следователь подумал, что Гусля сейчас просто уронит адское пойло (и даже втайне на это надеялся), но знахарь вместо этого схватил стакан неожиданно цепкой хваткой и с точностью автоматона влил его содержимое себе в рот, так залихватски крякнув при этом, что Фигаро совершенно растерялся.

– Ух! – Усищи Гусли с электрическим треском расправились; в воздухе ощутимо запахло озоном. – Хорош, стервец!.. Сальдо, ты, что ли? Спасибо от нашей хате к вашей, уважил старика... А это кто? – Гусля ткнул пальцем в Артура и прищурился. – На Мерлина Первого похож. У почтенного господина Нерона Фрикассо – кстати, а жива ли вообще эта старая паскуда? – портрет в кабинете висел, так точная копия... Штрек! Старый ты прохвост! Гостей, значит, принимаешь? Ну так и знахаря деревенского не обидь.

Гусля постучал по столу только что опорожнённым стаканом и недвусмысленно повернул нос в сторону бутылки самогона. Похоже, что он не только не собирался умирать, а совсем даже наоборот.

Две совсем молодые девки вихрем пролетели возле стола, и неожиданно оказалось, что стаканы наполнены до краёв, а на столе помимо рыбы и картошки с мясом появились маленькие горшочки, в которых сверкали тугими боками маринованные грибы: пузатые белые, рыжие лисички и мелкие, но страсть какие вкусные опята.

Знахарь ловко взмахнул вилкой, широко открыл рот (его зубы, несмотря на возраст, оказались в полном порядке: мелкие и крепкие, разве что сильно пожелтевшие от табака) и разом смёл с тарелки изрядный кусок рыбы, хватил стакан самогону и со вкусом закусил грибочком.

– М-м-м-м... Ну, другое же дело... – Гусля довольно икнул и с благостным видом расправил на груди бороду. – А ты, Штрек, вижу, гостей непростых принимаешь... Ишь, цельный следователь Департамента!

– А вам, уважаемый, простите, откуда известно, что я – из ДДД? – Фигаро с любопытством уставился на знахаря поверх стакана, который следователь уже подносил ко рту. – У меня это что, на лбу написано?

– Вообще-то, написано. И именно что на лбу. – Гусля захихикал, потирая тонкие сухие ладони. – А ну, Малка, подкинь дров в печку, а то выморозили, понимаешь, помещение! Вы ещё на дровах мне тут поэкономьте... А у вас, уважаемый, Личный Знак, вообще-то, имеется. Имя, фамилия, номер. Очень приятно, господин Фигаро, кстати.

– Ага! – Следователь хлопнул себя по лбу. – Ну конечно: вы упомянули Нерона Фрикассо, следовательно, учились в АДН. И рассмотрели мой Знак походя, а значит...

Фигаро сощурился, глянув сквозь эфир – так, быстренько, одним глазком – и усмехнулся.

– Не ожидал встретить здесь коллегу. Так вы тоже следователь Департамента, господин Гулся?

– Младший следователь на пенсии. – Знахарь ткнул вилкой в горшочек и ловко насадил на железные зубья маленький упругий боровичок. – И даже по меркам этой глуши это не самая большая пенсия, Фигаро.

Следователь покраснел по самые уши. Он моментально вспомнил, что, в общем-то, получил старшего следователя в обход всех положенных процедур, по сути, по блату. В ДДД и до рядового штатного следователя без приставки «младший» дослужиться-то было из ряда вон, а уж старших следователей можно было пересчитать... ну, допустим, не по пальцам рук, но все их фамилии без проблем поместились бы в гроссбухе размером с «Карманный справочник туриста по Закудыкинским горам».

– А... Где вы служили?

– Служат болонки. – Гусля назидательно погрозил Фигаро вилкой и отправил гриб в рот в сопровождении доброго глотка самогона. – А я работал. В Верхнем Тудыме – ну и в Нижний иногда заезжал – а как получил пенсию – осел здесь, в Вязи. Всё ж лучше, чем городскую пыль глотать. Да и что я могу позволить себе на государственный пенсион? За, без малого, семьдесят лет беспорочной службы? Конуру в тридцать три квадратных метра с плохо работающим паровым отоплением, суп с капустой, окошко с видом на кладбище и раз в месяц коробку бесплатного слабительного? Спасибо, но я лучше тут... Штрек! Стакан!

Староста моментально наполнил стакан знахаря самогоном под самый венчик, а одна из вездесущих девок ловко подставила Гусле под нос блюдо с картошкой, грибами и мясом.

– Но вы же, наверное... Не поймите меня неправильно, – Фигаро ловко подхватил на вилку солёный огурец, – но у любого государственного служащего – если он в здравом уме, понятное дело – есть... эм-м-м-м...

– Накопления на старость? – Гусля с ухмылкой изогнул бровь, отправил в рот изрядный кусок мяса и поднял стакан в похожем на салют жесте. – Они есть, дражайший Фигаро. Я тоже, как выражаются в Департаменте, любил колдовать на халтурку. И наколдовал изрядно, поверьте. Но вот вам встречный вопрос: судя по вашему костюмчику, вы сейчас могли бы сидеть где-нибудь в столичной ресторации, и лопать креветок под белое вино, пока внизу трое мальчишек надраивают ваш моторваген. А сидите здесь. И живёте, надо полагать, недалеко. Нижний Тудым, да? У вас аура этого городишки чуть ли не под ногтями застряла... Так что, закрыли вопрос?

Фигаро вместо ответа поднял стакан, чокнулся с Гуслей и выпил. Самогон оказался неожиданно приятным: мягким, холодным, и ощутимо пахнущим калганом.

– Да и вот этот тип, – Знахарь, крякнув и утерев бороду рукой, кивнул на Сальдо, сосредоточено разбирающего на части огромного карася, – тоже не просто так сюда ездит. Тут, Фигаро, в лесах да реках столько всякого разного, что и не снилось нашим мудрецам. И я не только про Других – с этими, думаю, и так всё понятно: по три шишиги на два куста. А травы? А минералы, а подземные пещеры, изменяющие сознание грибы, дороги в чаще, ведущие в никуда, руины древних крепостей и башен, дольмены на потаённых полянах, ведьмины копанки... Знаете, что такое ведьмина копанка, Фигаро?

– Агась. – Следователь степенно промокнул рот белоснежным полотенцем и вытащил из горшочка тугой помидор с прилипшими к нему усиками укропа. – Яма в земле. Словно рыл кто-то с непонятной целью в произвольном месте с неясными намерениями... Говорят, что в таких копанках иногда можно найти всякие удивительные штуки. Но я, по правде, находил только бесполезные булыжники, да один раз наткнулся на гром-камень, который выменял у сельской знахарки на сахарного коника на палочке... Хотя я не сильно продешевил: гром-камни встречаются часто.

– Следователь из глубинки. – Гусля усмехнулся в усы. – Уважаю. Сам такой, равно как и девять из десяти следователей в ДДД... Ну а я как-то раз нашёл в такой копанке увесистый золотой самородок. Свезло, надо понимать... А видели, как водяной дождь насылает? Висит туча, из неё льёт как из ведра, а пройди в сторону десяток шагов – солнце... Короче, Фигаро, в этих краях есть на что посмотреть. Жаль только, что старенький я уже. Сил нет по здешним лесам бродить...

Гусля скорбно вздохнул, оторвал зубами кусок мяса, словно волкодав, и в один глоток осушил стакан самогона, даже не поморщившись. «Видимо, старческая немочь, – подумал Фигаро. – Будь Гусля помоложе, так, наверное, бутылку бы из горла выхлестал и Артуром закусил...»

– Но! – Староста хватил пустым стаканом по столу так, что зазвенела посуда. – Что бы это, интересно, такие гости делали в нашем медвежьем углу? На золотоискателей вы не похожи. Геологи? Тоже нет. Судейские приставы? Только не в компании господина Сальдо, он их боится как огня. Сильнее он трусится только от нашей доблестной налоговой, хе-хе-хе... Колдуны да алхимики, значит... Ставлю золото против яблочного компота, что вы ищете в этих краях какую-то экзотику. Или подземные жилы «жидкого пламени», или какую лесную чудь, или что-то в таком духе. Угадал?

– Ваши аналитические способности делают вам честь. – Артур, усмехнувшись, взял в руки нож и ловко разрезал здоровенный шмат мяса на четыре аккуратных кусочка. – В отличие от, боюсь, нашего ответа, который лично нам чести точно не сделает. Мы ищем цветок папоротника.

Гусля даже бровью не повёл. Он лишь плеснул себе ещё самогонки, от души сыпанул в стакан соли с перцем, достал откуда-то из складок своей бесформенной шубы табакерку и принялся забивать коричневую от дыма старую-престарую трубку с невообразимо длинным чубуком, невесть откуда появившуюся у него в руках.

– Угу, – кивнул он наконец, – а вы не дураки. Поняли насчёт Сокрытых Светил и гороскопа. Мало кто понимает. С другой стороны, мало кто и понять хочет... – Гусля прошептал короткое заклинание, и табак в его трубке сам собой вспыхнул. Фигаро ожидал услышать запах старого доброго самосада, но, к немалому удивлению следователя, по комнате поплыл терпкий аромат дорогого «Перика».

Деревенский знахарь затянулся, с удовольствием выпустил тонкую струйку табачного дыма, зажмурился, точно сытый кот, и нарочито-важно принялся цитировать:

– ...пошёл, значит, Прошка цветок кочедыжника искать на Купала. Нашёл нужную поляну, дождался полуночи, а как только пламень колдовской из-под муравы показался, так он его хвать! И ну бежать, только пятки сверкают! А за ним черти с дьяволами гонятся, и кричат: отдай, отдай, а то, мол, задавим! Бросай цветок колдовской! А Прошка не дурак был, поджёг пук полыни заговорённой, да и бросил через левое плечо. Нечисть на ту полынь накинулись, взвыла и сгинула, как и не бывало. А Прошка потом богатым заделался и кузнецову дочку сосватал... Штрек?

– нагадала как-то ведьма Фимке что из Низовой Балки, – немедленно подхватил староста, едва заметно улыбаясь, – что ему на роду написано цвет папороти найти. Рассказала где искать, да как правильно пройти, а под конец сказала: как огонь колдовской из-под снега полезет, ты его хватай и беги не раздумывая. Будут тебе в морду рожи страшнючие лезть, окликать будут, за рукава дёргать – наплюй! Беги и не оборачивайся, а ежели обернёшься – задавит тебя нечисть. Фимка в ночь на поляну пришёл, цветка дождался, схватил и побежал назад в деревню, а вокруг в тот миг такое началось! Стук, грохот, вихри поперёк тропинки, и позади орёт кто-то дурным голосом: стой! Стой, а то башку отвернём! Бежит Фимка, не оглядывается. За рукава его хватают, за шапку, в уши визжат – бежит всё одно, и цветок в шубе прячет. И тут тихо стало, а из-за плеча голос девичий: да не бойся ты, глупый! Иди ко мне: приючу и озолочу! Фимка, дурак, уши развесил и обернулся. Тут его черти и задавили.

– А дальше? – Фигаро поднял бровь.

– А всё, – Штрек придвинул к себе пустые стаканы, наливая гостям и себе по новой, – сказано же: задавили. Тут и сказочке конец.

– Между прочим, – Мерлин задумчиво поскрёб пальцем подбородок, в этой истории есть прямое указание, что папоротник ищут и зимой. Из-под снега, значит... Интере-е-е-е-есно...

– Заметьте, – Гусля пыхнул трубкой, – в большинстве таких историй легендарный цветок называют то колдовским огнём, то пламенем. И это я уже молчу про каноническое изображение цвета папоротника: объятые огненными языками три папоротниковых листа.

– Кстати, – следователь зубами снял мясо с рыбьей кости и довольно причмокнул, – какой сакральный смысл у изображения цветка папоротника? Да вот хоть бы и на вашей матице, уважаемый староста? Медведь, Щука, Олень, Петух – всё это отсылки к духам-прародителям и их стихиям. Но колдовской цветок?

– Так вы сами ответили на свой вопрос, любезный. – Староста довольно крякнул; было видно, что Штреку очень льстит принимать активное участие в беседе столь учёных господ. – Медведь-прародитель – земля. В земле спит, от земли силу берёт. Щука-матушка, понятное дело, это вода, тут и говорить не о чем. Олень – ветер: в воздухе сила его и летит быстрее ветра. Петух – пламя, очаг, тепло, всё, что дом нам даёт. Потому чёрного петуха под порогом нового дома и закапывают: жертва, стало быть. Без петуха жертвенного и суседко в дом не придёт. А цвет кочедыжника – пятая стихия. И вам, судари, она лучше, чем мне знакома.

– Эфир. – Мерлин медленно кивнул. – Что ж, логично... Но апелляция к эфиру в системе обережных знаков – рискованное дело. Игра с огнём, простите мне невольный смысловой каламбур.

– Охотник, – староста степенно насыпал перца в свой стакан с самогоном (хоть и не такую чудовищную дозу, как Гусля) – выходя на промысел берёт с собой наговоренную волчью лапу. – И это не бравада, а как бы договор с лесом, его жителями, и, знамо дело, с его хозяином: я иду без страха, доверяюсь своей удаче, так подсоби же мне, но помни – я тут главный. Я, человек, а не все твои чащобы шишигами набитые, и так будет от века, пока не сгину я и не уйду в землю, что меня породила.

– Да, – перебил знахарь, – известная доля бравады в таких заигрываниях с Нездешним есть. Да только ведь удача любит определённую лихость; сидя в погребе подачки от неё не допросишься. Вот вы, Артур, вызывали когда-нибудь сильных демонов?

– Вызывал. – Мерлин даже не моргнул. – И не раз. И с Могуществами Малого Ключа дела имел, не говоря уже о призыве всякой мелочи вроде Нелинейных Гидр.

Староста икнул и быстро сделал левой рукой «козу».

– Вот. – Гусля, нимало не удивившись ответу Артура, – поднял стакан. – Ну, давайте за науку, а после я продолжу свою мысль...

Чокнулись, выпили за науку. Фигаро заметил, что у Штрека заметно дрожат пальцы, которыми он сжимал стакан. Кажется, до старосты только начало доходить, колдун какого калибра явился сегодня к нему в гости.

– Когда вы вызываете всяких Сублиматоров и Дискретных Драконов, – знахарь пыхнул трубкой даже не удосужившись закусить самогонку, – то там всё понятно: щиты Ангазара, призматические ловушки, тессерактовые камеры и прочая техника безопасности. Но когда вы призываете демона высшего круга, то там хоть Ангазар, хоть Мерлин – один хрен. Если какой-нибудь принц Столас захочет вас прихлопнуть, то, поверьте, прихлопнет. Что вы, кстати, знаете куда лучше меня – я-то в жизни ничего страшнее Трансмагиста не вызывал. Обращаясь к настолько могущественным Силам вам нужно не только колдовское мастерство, но и вера в удачу. Бесшабашность, удаль, если хотите. Вы идёте на осознанный риск, понимая, чем рискуете. Встаёте во весь свой смешной рост перед существом, способным обратить вас в пыль просто пожелав этого. Но, если подумать, разве не такова по своей сути сама жизнь человеческая? С одной стороны, ледяная бесконечность, где всему живому суждено сгинуть, а с другой – человек? Маленький, глупый, но бесконечно отважный уже тем, что живёт день за днём свою жизнь?

– Эк вас куда занесло... – Мерлин задумчиво взглянул на бутылку с самогонкой, и она сама собой взлетела в воздух, принявшись аккуратно наполнять стаканы. – Жизнь, бесконечность... Но аллегорию я уловил, спасибо. Плюшевый мишутка лез на небо прямо по сосне... Однако же, что из легенд про цветок папоротника правда, а что нет? Я имею в виду, есть ли в них вообще рациональное зерно? Цветок ведь, судя по всему, существует.

– Существует, чем бы он ни был. – Гусля согласно кивнул. Глаза знахаря подёрнулись поволокой; было заметно, что самогон уже врезал ему по голове. Видимо, старик (как, будем откровенны, и многие другие) был горазд потрепаться по пьянке на философские темы. – Это, как вы понимаете, скорее всего, никакой не цветок. И к папоротнику отношения он не имеет. Папоротник народная молва сюда приплела, поскольку это растение не имеет цветов, а такое в башке у рядового собирателя тех времён, когда самым сложным инструментом был камень на палке, уложиться не могло. Думаю, то, что называют «цветом кочедыжника» – какой-то забавный феномен. Эфирная аномалия.

– И вы её видели?

– Нет, не видел. Хотя и искал по молодости. Зато видел очень много тех, кто видел и ещё больше тех, кто видел тех, кто видел – это, можно сказать, вообще все местные жители, включая их детей, собак и куриц со свиньями.

– Но...

– ...но однажды я видел в лесу очень странные вещи. Неподалёку отсюда есть место, которое в округе зовут Касьяновой рощей – это не так далеко от нашей деревушки. Когда я собирал слухи и сплетни о папоротниковом цвете, я обратил внимание, что большинство из тех, что касаются этих мест, так или иначе связаны с означенной рощей. То кто-то там легендарный цветок видел. То знакомый знакомого рассказывал, что... Впрочем, думаю, вы поняли.

– Я понял. – Мерлин очень серьёзно кивнул. – Но что видели вы лично?

– Свет. – Знахарь немного помолчал, собираясь с мыслями; его глаза, похоже, глядели куда-то в далёкое прошлое, и на сухих губах Гусли играла едва заметная улыбка. – В ночь указанную Сокрытым Гороскопом я бродил по лесу – как раз по этой самой Касьяновой роще – и тут неожиданно для себя самого заметил, что вокруг стало светло как днём.

– Заметили неожиданно? – Сальдо нервно дёрнул носом. – Это как так?

Гусля ухмыльнулся и поднял с пола что-то маленькое и чёрное.

Уголёк, понял Фигаро, всего лишь маленький уголёк, что, должно быть, прилип к стенкам горшка с картошкой, когда тот доставали ухватом из печи. Чёрный бесформенный кусочек обгоревшего дерева размером с мизинец.

Губы следователя против его воли растянулись в улыбке; до Фигаро дошло, что хочет показать знахарь недоверчивому алхимику.

Гусля постучал угольком по краю тарелки Сальдо, на которой к тому времени осталась лишь гора рыбьих костей, и высоким сварливым голосом проскрипел, задрав нос к потолку:

– Суседко-суседко, нерадивый дедко! Скатерть накрыта, а посуда не мыта!

– Вы чего это? – Алхимик тут же надулся и подозрительно уставился на Гуслю; видимо, никакое количество спиртного не могло вытравить из Сальдо склочнический инстинкт.

Вместо ответа знахарь, широко улыбаясь, показал Сальдо на его тарелку.

Алхимик опустил взгляд... и его брови медленно поползли вверх.

Тарелка была чиста. Глядя на глянцевый блеск глазури покрывавшей обожжённую в печи глиняную тарелку изукрашенную обережными знаками и изображениями былинных героев (что делало тарелку отдалённо похожей на лубок) можно было подумать, что её только что вымыли алхимическими порошками, насухо вытерли и поставили обратно.

Фигаро не особо удивился: ему был известен и сам заговор и его эффект. Если домовой дух работящ и регулярно «прикармливается» мелкими жертвами, то такой фокус с посудой – сущий пустяк. Однажды следователь видел, как суседко сделал разбитую вазу снова целой, а кое-кто божился, что его «домовый дедко» может заделать даже дыру в стене дома.

– Это как? – Спросил Сальдо, зачем-то тыкая в тарелку пальцем. – То есть, я понимаю – домовой. Но когда это... А-а-а, так вот что вы хотели показать, уважаемый. Я понял. И в то же время, ни хрена не понял. В какой момент тарелка стала чистой? Как я мог этого не заметить? Она же у меня перед носом.

– Вы не заметили бы ничего, даже если бы внимательно наблюдали за тарелкой. Просто бы в какой-то момент в вашей голове что-то щёлкнуло, и вы поняли, что тарелка уже чистая. Знаете, это слегка головокружительное чувство, когда вы, ругаясь как сапожник, ищете пропавшие очки, а потом вдруг понимаете, что они у вас на носу? Так здесь, примерно, то же самое.

– Хорошо, хорошо, – алхимик насупился и тут же принялся выгружать в тарелку новую порцию картошки, ловко выхватывая вилкой из горшка самые большие куски мяса. Фигаро решительно не понимал, куда в субтильного Сальдо всё это лезет. – Но когда это случилось? Моё сознание что, подверглось... м-м-м... корректировке?

– Не знаю. – Гусля равнодушно пожал плечами. – Для меня это просто заговор, который я знаю с детства. Как он работает мне не то чтобы не интересно, но я, действительно, как-то не вникал. Поэтому не хочу корчить из себя специалиста. Спросите, вон, господина магистра.

Мерлин хмыкнул и вновь отправил бутыль самогона в полёт над столом. Следователь заметил, что хитрый колдун наливает не по самый венчик, а чуть больше половины. Артур, видимо, не хотел, чтобы Фигаро с Сальдо свалились без сознания мертвецки пьяными (а дело шло именно к этому). Тем не менее, магия деревенского самогона уже оказывала влияния на Мерлина, несмотря на все колдовские и технические штуки, которыми была нашпигована тушка Артура-Зигфрида: глаза главы Первого Квадриптиха заметно посоловели.

– Магистра? – Артур задумчиво потёр нос. – Вообще-то, грандмагистра, если уж на то пошло. Хотя это звание сейчас уже не присваивается... Но ответить на ваш вопрос внятно, дражайший Сальдо не могу даже я. Видите ли, мелкие Другие вроде домовых мало кому интересны. Попросту говоря, их не изучают. Хотя эффект забавный, не спорю. Мы как-то с... кхм!.. коллегами пытались вникнуть в этот вопрос, но всё закончилось лишь парой десятков экспериментов и, соответственно, парой десятков теорий. Например, есть вот такая: когда Другие договариваются с реальностью, дабы та изменилась, творя свои чудеса, мозг не в состоянии уложить происходящее в рамки своих рабочих паттернов, поэтому как бы заикается. Отсюда и это ощущение: словно ты шагнул в темноте на ступеньку, а нога её там не нашла. Немного головокружительно, не спорю. Но мы отвлеклись. Вы рассказывали про свет, мэтр Гусля.

– Мэтр... – Знахарь аккуратно расправил свою пышную бороду на груди. – Мэтром меня ещё не называли... Это в терминологии Квадриптиха кто? Магистр?

– Скорее, гарндмагистр на пенсии.

– А, тоже ничего... Так вот: я увидел свет. Что, понятное дело, немного меня удивило – как-никак, второй час ночи. Свет был серебряно-голубым, словно смотришь сквозь эфир на глубокое лесное озеро. Очень красиво. Но дальше – больше. Я увидел траву. Зелёную траву под ногами и покрытые листьями деревья. И было тепло – не как летом, конечно, а вот как, примерно, ранней весной, когда сидишь под ярким полуденным солнцем. И ещё, кажется, пели птицы. Но это я уже мог потом и дофантазировать.

– Ну, такие аномалии иногда встречаются. – Фигаро пожал плечами и, по примеру остальных, сыпанул в самогонку перцу. – С чего вы взяли...

– А с того, – перебил Гусля, поднимая стакан, – что это на Дальней Хляби такое встречается сплошь и рядом, особенно в диких местах, где живёт много всякой Другой сволочи. А вечнозелёные поляны дриад они и есть поляны: клочок лета среди зимней ночи... Нет, господин следователь, это было что-то другое.

– Хм... А вы бывали на Хляби?

– Три года за превышение границ допустимой самообороны. Сжёг к чертям кабак с головорезами, что прикатили с Чернополыни выбивать из честного люда золото. Поскольку грохнул я только разбойников, то и впаяли мне немного: исправительные работы. Ну я и исправительно работал в тамошнем железнодорожном депо истопником, и вышел через год за примерное поведение. Всякого насмотрелся: и вендиго видел, и снежных гарпий, и волколаков и мертвяков заледеневших, что в земле лежать не хотят... А вообще – хорошие там места. Раздольные. Но как-то не по мне: я больше тишину люблю... Э-э-эх, жаль, что мне уже не сорок лет... Да что там сорок: я бы на семьдесят согласился. А то, понимаешь, полно на свете любителей пошуметь да победокурить... Штрек, ты им уже рассказал?

– Не-а. – Староста виновато пожал плечами. – Не успел. То да сё...

– А-а-а-а... – протянул Сальдо, – я, кажется, догадываюсь, к чему клонит почтенный староста. У них тут проблемка одна есть...

– Дайте-ка я догадаюсь. – Фигаро вздохнул и принялся раскладывать на столе свои финтифлюшки для курения: трубку, табак и маленький набор для чистки в позолоченной жестянке с латунной биркой «Торговый дом Фродо и СынЪ». – Разбойники вас одолели?

– Угу. – Штрек понуро кивнул. – Они, окаянные. Только я не знал, как попросить, чтобы... ну...

– Спокойно, дражайший. – Мерлин щёлкнул пальцами по сигаретной пачке, ловко схватив зубами толстый белый цилиндрик с рыжим фильтром. – Вы весьма гостеприимно нас приняли, вы делитесь с нами информацией, поэтому имеете полное право просить нашей помощи... Да не дёргайтесь вы так, Фигаро! Я сам справлюсь; мне эти разбойники как раз на спину поразмять. Что за лиходеи, где сидят? Может, я одним часом управлюсь, да мы продолжим наш разговор?

– Не знаем мы, где они сидят. – Староста хлюпнул носом, и со скворчанием, точно слив умывальника, выдудлил из стакана весь самогон до капли. – Кабы знали, так, поди, и сами бы управились: ружья есть, стрелять умеем... В общем, если коротко, лет двадцать назад безобразничал в этих местах Ванька Корноухий: грабил на дорогах, поджигал хаты тем, кто ему мзду не платил, а, было дело, и вовсе человека зарезал ни за что ни про что. Приехали жандармы из Нижнего Тудыма, устроили засаду, словили Ваньку и по суду определили его на Чернополынь пожизненно. Да только он, гад, оттуда сбежал, и теперь по новой страху на округу наводит. Со свежими, так сказать, силами.

– Хм... А что ж вы жандармов не зовёте?

– А Корноухий теперь хитрый стал: на глаза никому не показывается, а караулит на дорогах народ. Кто на вид побогаче, так Ванька его сразу цап! И в яму! А потом, понятное дело, выкуп платить надо. Присылает своего бегунка с бумажкой: сколько да до какого числа уплатить. Бегунка тронешь – хана, прирежет Ванька человека похищенного. И если не заплатишь, то... – Староста горестно вздохнул и понурился. Жандармы приехали, неделю у нас водку пили и картоху лопали, да Ванька ж не дурак: он в эти дни не безобразничал. Ну а жандармы... – Штрек только развёл руками.

– Да, – Фигаро задумчиво продул чубук трубки и открыл круглую жестянку с табаком, – я в курсе, как работают жандармы. Не можем определить на больший срок, поелику людей не хватает, бла-бла-бла... Ну что, Артур, поможем людям в беде?

– А чего не помочь? – Мерлин с удовольствием проглотил самогонку и налёг на грибы, орудуя вилкой с невероятной ловкостью. – Разбойников мы найдём, даже по лесам бродить не придётся. Мелкий Трансмагист за баранью косточку нас туда ещё и отведёт. Авось не драугира ищем. Ну а там... Староста, а вы в каком виде хотите разбойников получить: в живом, или можно на блюде с яблоками подать?

– Как по мне, – заметно повеселевший Штрек схватил бутыль и принялся обновлять стаканы, – что так, что эдак – всё едино. За побег с Чернополыни один чёрт вешалка полагается, так что делайте с ними что захотите. Но я, конечно, за то, чтобы передать Ваньку и его людей жандармам живьём. Мы ж тут не звери какие. Хотя звери, вот, чаще добрее людей себя ведут, так скажу.

– Это точно. – Артур, почему-то на мгновение помрачнев, кивнул. – Ну-с, господин Гусля, рассказывайте дальше свою историю. А то мы такими темпами её до утра слушать будем.

– Да, собственно, там и нечего рассказывать. – Гусля с одобрением посмотрел на жестянку с табаком над которой Фигаро орудовал консервным ключом, и пыхнул трубкой. – Стал я искать источник света – центр, надо понимать, эфирной аномалии. Да только чем дольше я шёл, тем меньше вокруг было зелёных деревьев, а свет становился все более тусклым, пока не погас совсем. А потом я вышел из леса и увидел, что солнце всходит, чего по определению быть не могло – слишком рано. Да и ходики мои карманные показывали только третий час, но рассвет уже маячил – факт. Увидел я деревню на холме, подумал, что где-то её уже видел, и через полчаса вышел к Верхней Гати. А это, чтоб вы понимали, в пятидесяти вёрстах к северу. Как я оттуда домой добирался – лучше не спрашивайте. Вот, в общем, и вся история. Но задуматься заставляет, ась?

– Еще бы... – Глаза Мерина вспыхнули; он быстро и нервно облизал губы. – Искажения пространства-времени – ничего себе такая эфирная аномалия... А где эта Касьянова роща? Говорите, недалеко? Проводите?

– Да тут и проводить не надо, – Гусля махнул рукой, – как из Вязи выедете – ну, по дороге, что к лесу ведёт – так прямо и езжайте, а наткнётесь на первую развилку – там ещё дерево будет, молнией надвое расщеплённое – вот всё то, что меж двух дорог да за тем деревом и есть Касьянова роща, Касьянка по-простому.

– Угу... А чем ещё известно это место? – Мерлин повернулся к Штреку и строго посмотрел на старосту.

– Ну, осенью грибов там видимо-невидимо. Боровики, опята, а лисички так вообще хоть косой коси. Прадед мой говорил, что было там когда-то болото, да сплыло – высохло всё, в землю ушло. Ну да то и без чудес случается. А так больше и нечего сказать. Охотники туда не ходят, на Касьянку-то. Не потому что место дурное, а просто ловить там нечего: заяц в излучине Угольки бегает, а косули дальше к северу, в оврагах. Шишиг там видели, ну да от них сами знаете, какое спасение: амулет на шею да заговор, а коли заговор не имет – железная пуля промеж буркал.

«Фигаро! Как слышите? – ментальный голос Мерлина громыхнул между ушей следователя с такой силой, что тот скривился, словно ему свело зубы.

«Слышу отлично, даже слишком... Отрегулируйте уже эту вашу штуку, а то как из пушки в башку, ну право слово... Чего вам?»

«Думаю, что пришла пора вам поговорить с братьями нашими меньшими. Или старшими – это уж как посмотреть. Валите допрашивать местных Других. И про эту самую Касьянову рощу особо расспросите»

«Угу... А почему именно сейчас?»

«Да потому что через полчаса вы накидаетесь так, что от вас даже домовой убежит. От запаха. Так что мотнитесь быстренько, и возвращайтесь; я тут краем уха подслушал, что Штрек велел приготовить какую-то невероятную индюшку. Вы такое любите»

Возразить, по сути, было нечего: Артур отлично знал Фигаро, и был совершенно прав: во-первых, пятое правило колдуна, как известно, «после пятой ты не колдун», а во-вторых, местный самогон уже продирал башку следователя, наплевав на все защитные механизмы Особого Отдела. Идти на свидание с Другими нужно было сейчас.

Следователь встал из-за стола, и тихо вышел в сени, накинув на себя лёгкое псионическое заклятье. Никто не вспомнит о нём, Фигаро, до тех пор, пока следователь не вернётся. Никто не удивится, когда Фигаро появится вновь. На Артура заклятье, понятное дело, не подействовало (следователь даже почувствовал, как Мерлин Первый отшвырнул психический блокатор, словно муху щелбаном), но Фигаро в Артура и не целился. Он, конечно, мог бы сказать, что отлучится на полчаса-час и потребовать, чтобы за ним никто не ходил, но это потребовало бы длительных и витиеватых объяснений, а под конец за ним всё равно увязался кто-нибудь из особо любопытных мальчишек, что то и дело пытались пробраться в комнату, получая от старших девок затрещины и тумаки. Проще было молча выйти, быстро всё сделать и вернуться.

«Превращаюсь в Артура», мрачно подумал Фигаро. «Выбираю кратчайший путь с минимальными затратами – просто чтобы никто не мешал. И, вроде, всё логично, и сам понимаешь, что правильно поступаешь, но на душе всё равно кошки скребут. Артур, кажется, называл это каким-то мудрёным словом... А, точно – «апологетичность». Во, даже запомнил – так часто древний колдун его повторял. Это, если мне не изменяет память, о человеке, который горазд извиняться на каждом углу перед всеми, кто попадётся у него на пути... И верно: про меня... Так, к чёрту. Соберись, ты работаешь. Вот и работай...»

...Мороз на улице был такой, что слипались ресницы. Но кристально-чистый воздух не двигался, и через его прозрачный купол сияли мириады застывших над миром звёзд, казавшихся сейчас неожиданно близкими, словно там, в небесах, сиял колкими бело-голубыми огнями огромный город.

Деревня не спала: в хатах светились керосиновым светом окошки, по улицам сновали люди, собирались в небольшие группки, оживлённо судачили, пыхтели козьими ножками и передавали друг другу фляжки в которых, судя по довольным вздохам, был явно не чай. До Фигаро донеслось:

– ...а столичный-то франт рукой ка-а-а-ак махнёт! И на столе – десять бутылок самогонки! Во как! Сам видел!

– Эх, хорошо колдуном быть!.. Интересно, а картошку он эдак сможет?..

Следователь ухмыльнулся, и, сунув руки в карманы, медленно побрёл по узкой улочке. Под ногами хрустел снег и Фигаро запоздало вспомнил, что не надел шубу. Но возвращаться не хотелось, и следователь, немного посчитав в уме узловые нагрузки, накинул на себя лёгкое согревающее заклятье.

«Так, – думал он, потирая нос, – в центре села дороги пересекаются. Росстань – хорошее место, чтобы поболтать с местной нечистью, но только людно там сейчас... Ладно, а если мельница? Дельная мысль, да только мельница-то здесь водяная. Даже если водяной дух и соизволит явиться, то не факт, что он вообще что-либо знает о происходящем в лесу – не его это вотчина... Лешего, что ли, ловить? Так его можно неделю по оврагам та тайным полянам искать... О, а это что за чёрные избы у реки? Бани, похоже. Банников допросить? Это можно, это вариант, вот только банники – они навроде домовых: слишком уж к человеку прилипли. Тепло, сытно, угощают. Знай себе, следи, чтобы пожар не случился и чтоб кто в кипятке не обварился ненароком... А вот овины...

Длинное приземистое здание стояло на приличном отдалении от жилых домов. Как есть на меже, подумал Фигаро: лес слева, жильё человечье – справа. Сойдёт.

С замиранием сердца следователь понял, что ему сегодня повезло: чем ближе он подходил к овину, тем явственнее становились признаки запустения: крыша прогнила и провалилась внутрь, а стёкла из окон давным-давно вынули. Видимо, овин строили и использовали в те лохматые времена, когда жители деревни пытались жить с плуга и молотилки, но в итоге плюнули на землепашество – штуку нудную и непредсказуемую.

«Заброшенный овин – великолепно... Другие обожают такие места – чёрт их знает, почему. И лес близко. Ну, Фигаро, теперь не оплошай...»

Дверь старого овина была распахнута настежь – хорошая примета. Следователь остановился, отряхнул с пиджака хлебные крошки, и громко сказал:

– Хозяин-хозяин, пусти уж меня в свои владенья!

Ледяная темнота проглотила его слова, не вернув эха. Лишь слабо колыхнулся воздух и вздрогнул эфир – Фигаро кожей почувствовал тихий всплеск силы, словно маленький камушек шлёпнулся в глубокий чёрный пруд, оставив после себя одинокое колечко волн расходящихся по воде.

Кто бы ни обитал в этом месте, его, Фигаро, явно услышали.

Следователь не брал с собой саквояж – в этом не было нужды: самое необходимое он захватил с собой. Осторожно ступая по скрипучим доскам пола, под которым, должно быть, успела поцарствовать не одна крысиная династия, он добрался до центра просторного помещения, достав из кармана мелок и бутылку с водкой.

Мел и водка, понятное дело, были самыми обыкновенными, но, с другой стороны, то, чем собирался заняться Фигаро, тоже нельзя было назвать колдовством в полном смысле этого слова. Этот ритуал мог бы повторить любой охотник; да что там – ребёнок мог бы его повторить (правда, не факт, что охочий до острых ощущений сорванец остался бы, в итоге, жив), но ритуалы призыва Других как танго: для них нужны двое. Не захочет местная нечисть с тобой болтать, так хоть об стену расшибись – ничего не получится.

Но следователь чувствовал: за ним наблюдают.

Не тяжёлый леденящий взгляд, от которого волосы на загривке поднимаются дыбом (так бывало, когда Фигаро становился объектом пристального внимания Буки или Ночного Летуна), не осторожно-опасливый (так смотрят домовые, хотя их характеры, тоже, конечно, не предсказать: кто боязливый, а кто и кочергой огреть может). Нет, на следователя смотрели с ехидным любопытством: и что, мол, дальше? Чего припёрся на ночь глядя?

Фигаро быстро очертился – меловой круг получился несколько косым, но это была не задача по квазиматематике и особая точность тут не требовалась. Главное, чтобы в круге не было разрывов.

Сорвав пробку с бутылки, следователь зажал горлышко пальцем, и, брызгая водкой в левый от двери угол, быстро произнёс:

– Как вилами по воде, как серпом по морю, как ветром по полю, как светом весенним по лесу, пройду я невидно, ступлю неслышно под твой полог. Выйди, хозяин, встречай меня, а обличье прими для моего зрака ладное!

Скрипнула доска, прошелестел ветер в пустых дырах окон, за которыми сверкал под звёздами снег, казавшийся россыпью драгоценных камней. Что-то стукнуло под полом... и тишина.

Фигаро вздохнул, прикусив язык дабы не выразиться поматерно: в гостях у Других бранные слова – последнее дело. Ругань сама по себе несла неслабую ритуальную нагрузку и лишний раз разевать рот без дела выполняя ритуал призыва точно не стоило.

Он плеснул на пол изрядное количество водки, набрал в лёгкие побольше воздуха, зажмурился, и скороговоркой выпалил:

– В лесу – дом, в доме – подпол, в подполе – мышь, у мыши – златое зерно, а имени тому зерну никто не дал ни на небе, ни на земле, ни между. И я не дам, а ты, хозяин, знаток будь, назовись да мне покажись!

Разлитая водка зашипела и с невероятной скоростью испарилась.

Дар был принят, уважен, и со вкусом сожран, однако никто к следователю так и не вышел. Хозяин этого места всё слышал, всё понимал, но показываться на глаза смертному не спешил.

Фигаро нахмурился, упёр руки в бока и гаркнул так, что с потолка посыпалась вековая пыль:

– А ну, вылезай, стервец! А то спалю сейчас эту развалину к дьяволовой маме!

Откуда-то с потолка раздалось приглушённое хихиканье, и следователь машинально поднял взгляд.

На потемневшей от времени потолочной балке испещрённой полустёртыми обережными символами сидело существо.

Размером с крупного волка, покрытое густой чёрной шерстью, существо мерно покачивало пушистым хвостом, похожим на увесистую дубину, топорщило огромные острые уши с кисточками и щурило жёлтые глаза-плошки. Лапы существа спокойно лежали на старом тёмном дереве, демонстрируя когти такого размера, что африканский лев запил бы с горя, увидев эту красоту, а на лице существа (у Фигаро язык бы не повернулся назвать его «мордой», даром, что гротескная физиономия чем-то напоминала кошачью) явно читалось плохо скрываемое веселье.

Шишига. Обыкновенная лесная шишига, которых в любой завалящей рощице пруд пруди.

– Чего орёшь? – голос нечисти гулко и неприятно отдавался в голове, меняя интонации на лету; всё же, общение с Другими всегда было для живого человека удовольствием ниже среднего. – Орёшь, говорю, чего, кругом люди спят.

– Не наглей. – Фигаро не удержался, и показал шишиге кукиш (между прочим, один из самых древних защитно-ритуальных жестов, а не вдруг чего!). – Дело есть. Надо мне...

– Да уж знаю, чего тебе надо. – Шишига лениво потянулась и зевнула. – Ты ищешь подземный свет. И ты сможешь его найти. Если сделаешь всё правильно.

В груди следователя похолодело; по спине пробежали мурашки – липкое, холодное чувство. «Гусь прошёл по моей могиле», пронеслось в голове у Фигаро. «Так, кажется, в народе говорят...»

Он прищурился, недоверчиво глядя на шишигу, и та не отвела взгляда. Напротив: жёлтые глаза Другой игриво вспыхнули, и следователь неожиданно понял, что странные блики в глазах существа отражают не тусклый заоконный свет, а... что-то иное. Если присмотреться получше, то жёлтые огоньки становились почти плотными, словно маленькие солнца, медленно кружащие вокруг огромных зрачков, а если совсем не двигать головой и присмотреться ещё лучше, то...

«Ты ищешь подземный свет...»

Но свет, что отражали глаза шишиги, лился совсем из другого места. В такие места иногда можно случайно заглянуть, листая альбомы со старыми фотографиями или гуляя по кривым переулкам городской окраины, когда солнце внезапно выстреливает снопом жёлтых лучей из-за печной заслонки низких угрюмых туч, и тогда по покосившимся заборам и криво сколоченным будкам дачных нужников быстро-быстро пробегают сполохи далёкого жёлтого огня, вскрывая своим скальпелем такие тайники души, о которых человек даже не подозревает. Вот только в эти дыры в пыльной наволочке мироздания можно лишь подсмотреть иногда, но никому не суждено туда попасть – слишком много пыли тащит в своих карманах душа человеческая, и слишком много грязи на подошвах её ботинок...

Но может быть?..

Фигаро вдруг понял, что никакого овина вокруг нет. Более того: его и не было никогда, а все эти деревянные стены, кое-как сляпанные в некое подобие короба, существуют лишь потому, что он, следователь, привык видеть их такими. На самом же деле... на самом деле...

Мир был чем-то вроде конуса или воронки: его кривизну следователь воспринимал как время и пространство, которых, по сути, не существовало. Бревна, из которых были сложены стены овина, деревья вдали, снег, дороги, леса, снега, луны, звёзды, трубочисты, дворники, генералы – всё это летело, постепенно сваливаясь туда, где конус мира сходил на нет, и откуда иногда приходили существа совсем иного толка.

Шишига улыбнулась; её прекрасное лицо с тонкими чертами чуть дрогнуло, отражая яростное сияние нездешних звёзд, короткие угольные волосы растрепались на невидимом ветру, а антрацитовые бездны чёрных раскосых глаз широко распахнулись, приглашая Фигаро в полёт. В полёт, прочь отсюда, в полёт в те сферы, о которых у человека иногда так ноет под сердцем, куда, как говорят, улетают небесные корабли, которые порой можно увидеть холодными осенними ночами среди мокрых облаков, и где нет ни боли, ни страха, а только то, чего взрослый не сможет выразить словами, а ребёнку этого не надо объяснять вовсе.

…в се смешалось в общем танце,

И летят во сне концы

Гамадрилы и британцы,

Ведьмы, блохи, мертвецы...

Плохо понимая, что делает, следователь сделал шаг вперёд, и шишига тоже шагнула ему навстречу, сбрасывая с себя грубый фальшивый лик, который на неё натянуло человеческое бессознательное. Гибкая чернота протянула руку с тонкими нежными пальцами, и...

Тело Фигаро, наконец, отреагировало: рука следователя сама собой поднялась, и влепила своему хозяину звонкую пощёчину.

Короткая резкая боль резанула мозг, и сознание Фигаро, судорожно дёрнувшись, рухнуло из сияющей пустоты обратно в кургузый мешок тела.

– Ох ты ж твою ж дивизию!..

Понимание обрушилось на следователя ледяным душем, где ужас мешался с липким стыдом: только что он едва не попался в примитивнейшую ловушку, сделав то, чего никогда не сделал бы не то что студент Академии, а даже простой деревенский мальчишка. Фигаро посмотрел Другой прямо в глаза, что в девяти случаев из десяти было верным билетом на пожизненное проживание в жёлтом доме. Ещё несколько секунд, и его тело превратилось бы в безвольный овощ, автоматически пережёвывающий всё, что ему положили в рот и покорно посещающий ванную комнату раз в неделю, а разум... Впрочем, что происходило с разумом тех, кто по глупости «канул в чёртов зрак» не знал никто. Как говорили псионики-аналитики, нырявшие в головы к жертвам подобных оказий, «...похоже, никакого разума в этих куклах не осталось».

...и лишь на неуловимо-краткий миг, на самом дне сознания следователя мелькнул солнечный зайчик чего-то похожего на сожаление. Точно закатное солнце скрылось за горизонтом, на прощанье подмигнув последним лучом и оставив под сердцем странную тоску о несбыточном...

Шишига почти по-человечески вздохнула и легко переместилась на нижнюю плоскость потолочной балки, где, наплевав на все законы гравитации, удобно устроилась, обхватив лапы хвостом, словно огромная ленивая кошка.

– Подземный свет ты найдёшь, если искать его отправишься один. Компанией за ним не ходят. Завтра в этот же час, в месте, о котором ты уже знаешь, можно будет найти к нему дорогу... – Шишига замолчала и красноречиво покосилась на бутылку, которую Фигаро держал в руке.

Следователь не стал спорить: самогон щедро полился на скрипучие доски пола, тут же обращаясь в ничто, словно жидкость с невероятной скоростью впитывалась в источенное шашелем дерево.

– Из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт. Странного не бойся, мимолётным не дорожи. Всегда помни, зачем ты пришёл и на глупости не отвлекайся. И ещё, – глаза шишиги хитро сверкнули, – не печалься, ежели поймёшь, что эта повесть – не про тебя. Хотя ты, вижу, не из тех, кто рвётся на первые страницы. Да только там всегда оказываешься, хе-хе...

– И не поспоришь. – Фигаро печально икнул. – Ну ладно, а что если я, всё-таки, умудрюсь заблудиться?

– Спроси дорогу у совы.

...на полу медленно впитывались в тёмные доски резко пахнущие лужицы водки. Плотная давящая тишина окутала старый овин, в котором давным-давно никто не жил, и лишь слабый ветерок едва слышно посвистывал в щелях, да светили через дыры в стрехе холодные зимние звёзды.

Шишига исчезла, как и полагалось Другим: неожиданно, странно и без предупреждения, оставив после себя чувство лёгкого головокружения и сомнения в том, что недавняя беседа вообще имела место. Точь-в-точь как тарелка алхимика Сальдо, над которой поработал домовой, пустой овин обманывал сознание этой своей неожиданной пустотой. Будто боль, которая прошла ещё до того, как сигнал о ней дошёл по нервам до мозга, будто кто-то дунул в свисток, который слышат только собаки, будто резкое пробуждение, когда тело вздрагивает как от удара током, и уже задним числом вспоминаешь, что померещилось, точно падал куда-то, будто...

Будто ничего не случилось.

Фигаро покачал головой, ругнулся, приложился к бутылке, в один глоток допив остатки водки, и вышел прочь, оставляя за спиной хитрую звенящую тишину.

– ... из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт. Странного не бойся, мимолётным не дорожи. Всегда помни, зачем ты пришёл и на глупости не отвлекайся... – Артур застегнул штаны, отошёл от забора и восхищённо поцокал языком. – Золотые же слова! До чего мудро и правильно! Вот гравировку бы сделал и в Академии Других наук на стену повесил!.. Знать бы только, что это означает в контексте нашей будущей вылазки.

– Ну, – Сальдо закурил тонкую папироску, облокотившись о нахлобучившую пушистую снежную шапку поленницу, – по крайней мере, мы точно знаем, где искать этот чёртов цветок. Завтра в тот же час, в месте, о котором ты уже знаешь... Это про Касьянову рощу, тут двух вариантов быть не может. А вот что значит – спроси у совы? У какой такой совы?

Они стояли на заднем дворе Общего Дома, куда, не сговариваясь, вышли «подышать свежим воздухом» сразу после возвращения Фигаро, да так и застряли там, не желая заходить внутрь. Ночь была диво как хороша: над головами катился в никуда Млечный путь, рассыпая звёзды по куполу ледяного небосвода, а морозный воздух здорово прочищал мозги после местного самогона. Огни в окнах изб всё ещё не гасли, а напротив разгорались ярче, и к Общему Дому постепенно потянулись умудрённые жизнью старцы, которых, понятно, никто никуда не звал, но поди ж ты спровадь восвояси какого-нибудь Гуньку Треска, которому аккурат в эту зиму стукнула сотня лет и который страсть как охоч до самогонки и мудрёной беседы!

– У любой совы. – Следователь пыхнул трубкой и с наслаждением вдохнул кристально-свежий воздух. Мороза он не чувствовал; Артур набросил на них хитрое заклятье климат-контроля, которые не удушало в жарком коконе, а мягко согревало, так что если закрыть глаза, можно было легко представить, будто сейчас поздняя весна и ветерок вот-вот принесёт из-за угла аромат свежей зелёной травы. – Ну, Сальдо, это же шишига. Другая, стало быть. Под совой она могла подразумевать куст похожий на сову, карту с совой на развороте или даже настоящую сову. Не суть. Главное, что нам практически прямым текстом подтвердили время и место. Остальное уже детали.

– Но нам ещё сказали, что цветок – или что он там такое – ищут в одиночку.

– Ну так разделимся. – Артур пожал плечами. – Сальдо, это деревенский лес рядом с Нижним Тудымом. На что тут можно наткнуться? На медведя-шатуна? На волков? Не смешите. Фигаро мне рассказывал, как вы с успехом одолели целую кикимору, причём почти в одиночку.

– Это, конечно, аргумент, – признал алхимик, – хотя амулетами я, пожалуй, запасусь. Медведь мне не страшен, а вот всякие баюны с лешаками... Не мой это профиль.

– Баюны в этих краях зимой спят. – Фигаро выпустил изо рта дымное колечко. – А лешака вы так близко к человечьему жилью редко встретите. Вот леший, который, значит, дух леса – тот да, тот поблизости где-то ошивается, зуб даю. Да только он наверняка прикормленный и на человека не полезет – зачем? Люди для него источник дарочков, то бишь, жертвенных подношений.

– Леший? – Артур удивлённо приподнял бровь. – Вы имеет в виду, дух-манифестацию лесного массива? Здесь? В двух шагах от Нижнего Тудыма? Здесь же цивилизация! Какие, к чёртовой бабушке, лешие?

Следователь и алхимик переглянулись и, не сдержавшись, захихикали в унисон.

– Чего смешного-то? – Мерлин, понятно, сразу насупился.

– Артур, – Фигаро, всё ещё улыбаясь, покачал головой, – вы всерьёз считаете, что мы сейчас в сердце цивилизации? Правда?

– Ну, не то, чтобы прямо в сердце... Но тут же рядом город. Какой-никакой, но Нижний Тудым деревней не назовёшь. Про Тудым Верхний я уже вообще молчу: вокзал, заводы, ресторации...

– Да, да, – подхватил Сальдо, – ресторации. Даже рынок с моторвагенами есть. Но вот вы назвали два ближайших городишки – замечательно. А что тут ещё поблизости есть из этой самой цивилизации? Знаете? Вот вам что первое приходит на ум?

– Эм-м-м... – Артур рассеяно почесал в затылке, – ну, понятное дело, Чёрные Пруды... Хотя это, скорее, заказник... Ладно, допустим, Заречье. И что?

– А то. – Алхимик ухмыльнулся и неловко стряхнул сигаретный пепел себе на валенки. – Сколько вёрст до Заречья?

Радужки глаз Мерлина коротко вспыхнули холодным электрическим огнём. Фигаро знал, что старый пройдоха сейчас сверяется с картами, которые, до кучи с прочими гигантскими объёмами информации, хранились где-то в его нашпигованной колдовством и тонкой машинерией башке.

– Шестьдесят вёрст.

– Отлично! Шестьдесят вёрст по карте. Напрямик. Как птички летают, да?

На лице колдуна начало медленно проступать понимание. Он хмыкнул, поджал губы и буркнул:

– Допустим, мне стукнуло в башку отправиться в Заречье прямо сейчас. Мои действия?

– Сперва, – следователь принялся загибать пальцы, – вы садитесь на поезд. Будем для простоты считать, что вы уже в Нижнем Тудыме. На поезде вы добираетесь до станции семь-ноль-девять. Хотя я погорячился, назвав её станцией; это такой миниатюрный полустанок. Далее – вы либо берёте карету, либо мотоколяску и едете до Малого Тудыма...

– Силы Небесные, есть ещё и Малый?!

– До войны был и Большой, но потом его переименовали в Стальной Угол... Да, так вот: карета либо мотор. И я предлагаю вам выбрать карету, потому что водители моторвагенов дерут такие деньжищи, что не платить им – вопрос принципа. На карете вы доедите до Угольцов – это небольшой городишко в Разливе – а уже оттуда преспокойно доберётесь до Заречья хоть на телеге, хоть на пароме, хоть на той же самой карете – если, конечно, приплатите. Два дня. Это при условии, что у вас есть деньги.

– А если нет? Как, к примеру, жители вот этой самой Вязи ездят в Заречье? Или оно им не надо?

– Оно им, безусловно, надо. – Алхимик с треском докурил сигарету и бросил окурок в снег. – В Заречье часто бывают ярмарки, а это лучший и наибыстрейший способ продать пушнину, травы и копчения... Самогонку местные, кстати, тоже продают... В общем, собирается несколько телег, формируется обоз, к нему приставляют охрану из нескольких дюжих охотников, и всё это дело ни шатко ни валко тянется через лес по известным одним лишь местным жителям тропам. Кстати, почти всегда доезжает без приключений – тут люди с Другими на короткой ноге... Но я думаю, вы поняли причину нашего с Фигаро веселья. Это глушь, господин Артур. Глухая глушь, и мы в самом её центре.

– Принято считать, – подхватил следователь, – что глушь – это про Дальнюю Хлябь, а так Королевство давно изъезжено, заасфальтировано и в нём поставлен на учёт каждый дуб. Это, разумеется, неверно. Помните карту, которая висит у Их Величеств в кабинете? Ну, ту, на фоне которой их фотографируют на статьи в «Вестнике»? Разноцветные линии железных дорог, на которые нанизаны точечки городов и огромный изумруд символизирующий столицу.

– Дорогая карта, – Мерлин кивнул, – видел. На обглоданного карася похожа. Морда упирается в Западную ДМЗ, а хвост...

– ...в Дальнюю Хлябь, ага. Только вот за всей этой пёстрой ерундой не видно, сколько на этом карасе мяса: тайга, пески, степи, тундра, ледники, непролазные буреломы, дикие леса... Хотя это я повторяюсь: буреломы и леса это тайга и есть.

– Примерно треть Королевства по-человечески никто не картографировал. – Сальдо с удовольствием вдохнул морозный воздух; лицо алхимика впервые за день покрылось лёгким румянцем. – Его территории огромны, и по большей части это терра инкогнита. А Нижний Тудым, если что, находится чуть ли не в одном из самых глухих уголков нашей необъятной родины, как любит называть Королевство Их Величество король Тузик... Вы, кстати, знаете, что в сотне вёрст к западу отсюда в болотах сгинул целый полк солдат Рейха? Да-да, всего-то в прошлую войну.

– Да все эту историю знают. – Фигаро махнул рукой. – Только количество солдат меняется от вруна к вруну: то полк, то рота, а иногда так и про танки рассказывают. Но что-то такое определённо было, потому как скелеты в немецкой форме в этих лесах находят частенько. И иногда, так сказать, не в полностью неживом виде... Хотя ну его – к ночи о таком трещать... А каменные бабы в степях на юге? Которых даже тучи обходят? А племена на крайнем севере, что наряжаются в зверей, едят поганки и танцуют с духами? Общины некромантов в лесах, староцерковнки, что ещё в древнего бога верят и строят храмы с куполами и крестами, карлики, что живут в пещерах на Урале... Хотя про карликов, говорят, враки это. С другой стороны, существуют же шахтные гномы – мелкие Другие любящие красть блестящие вещи... В общем, Артур, глушь здесь. Самая настоящая.

– Глушь... – Мерлин с улыбкой покатал слово на языке, точно пробуя его на вкус. – Это хорошо. Я глушь люблю; сам немало по ней полазил, коленки подрал. И вот что понял: как бы мы, люди, от этой самой глуши отгородиться не пытались, всё равно ничего не получается. Вот, к примеру, идёшь по Столице: вокруг витрины зеркальные, вывески с алхимическим огнём, дамочки на каблучках фланируют в коротких пальтишках от Воронцовой, электрические пролетки снуют – эти, знаете, новомодные, которые от «Господин Тесла, Госпожа Эдисон и сыновья»? Подвесная железная дорога воняет, трубы коптят, жандарм на углу кого-то дубинкой потчует – красота! Цивилизация в самом её словарном проявлении. И тут сворачиваешь в переулок чтобы... эм-м-м... покурить... мда... А перед тобой – кривая улочка в три фонаря, а в конце – тупик, а в тупике – дом. Старый, непонятно как и стоит до сих пор, кирпич раскрошился, окна тёмные, трубы печные чёрные, будто и трубочиста отродясь не знали. Ты глянешь на тот дом завороженно, а тут как раз и мелькнёт в окне силуэт старухи в побитом молью платке на плечах, мяукнет из мусорного бака корноухий кот, и потянет таким, знаете, душком, что бывает когда открываешь старый пыльный шкаф, где хранят пересыпанные нафталином пальто, которые никто никогда не наденет...

У Мерлина на лице появилось мечтательное выражение; было видно, что местный самогон благотворно подействовал и на его мозговые гуморы.

– Люди ведь, Фигаро, с глушью либо борются, либо пытаются с ней ужиться. Но все и каждый чувствуют то и дело этот ветерок с другой стороны, точно мазнёт иногда сквозняком по лицу, и станет вдруг страшно и весело одновременно... Мы смотрим в свои телескопы и микроскопы, изучаем мир, и важно говорим, что скоро докопаемся до самого дна Вселенной, а Глушь стоит за нашими спинами и тихонько хихикает в кулачок: играйтесь, мол, играйтесь... И, знаете, Фигаро – это прекрасно. Потому что если бы мир был полностью познаваем, то он был бы скучен, а в скучном мире и живется не особо-то весело.

– Да ну? – Следователь иронично изогнул бровь. А я-то думал, что вы как раз и хотите все тайны мира познать, выведать, вытряхнуть и подгрести под себя.

– Я не идиот, Фигаро. – Мерлин Первый спокойно стряхнул с усов снежную крошку. – И не стану разевать рот на кусок, который явно в него не влезет. Мы, колдуны, изучаем и благоустраиваем свою территорию, а на чужую я не суюсь. Пусть Альхазред с демонами общается... В смысле, тот, что в Квадриптихе был. – Старый колдун с опаской покосился на Сальдо. – Поэтому такие вот поиски древнего и таинственного для меня... Ну, не то чтобы внове, но отвык я от них, отвык... Возраст... А, к черту, пошли в тепло! Послушаем рассказы местных мудрецов. И на самогон не налегать! А то завтра устрою вам принудительную чистку желудков, мать вашу так!.. Да, Сальдо, вас это тоже касается. Охотнички за неведомым...

Местных мудрецов в Общем Доме к этому времени собралось уже порядочно. Не то чтобы там негде было упасть пресловутому яблоку, но всё, что хотя бы отдалённо напоминало стулья было занято кряхтевшими и охающими старцами выглядящими так, что, казалось, из них сейчас начнёт буквально сыпаться песок.

Увидев, что небольшой группке седобородых мумий толкущихся у стола не хватило сидячих мест и они на полном серьёзе уже собрались устраиваться на жёстких лавках, Артур вздохнул, пробормотал витиеватое ругательство (причём, почему-то, на немецком), и тут же создал из ничего несколько роскошных мягких кресел с причудливо изогнутыми спинками. Таким образом все были успешно усажены, после чего перед старцами появились тарелки с мясом и стаканы с самогонкой. Старцы же, закончив охать и ахать, кляня свои артриты-ревматизмы и несварения, потёрли руки и тут же набросились на угощение с таким рвением, что минут за десять смели с тарелок буквально всё до последней крошки, а растрёпанным и раскрасневшимся от беготни девкам пришлось тащить из неведомых погребов ещё одну монструозную бутыль самогонки. Затем выпили уже с гостями, и разговор, наконец, завязался.

Фигаро неожиданно пришлись по душе эти закутанные в толстые шубы старики: они не перебивали друг друга без надобности, перед «столичными колдунами» не лебезили, вели себя с осторожным достоинством и, судя по всему, никто из этих седоволосых бородачей не страдал от «старческой немочи ума» – той загадочной болезни, что косит почти всех жителей городов, стоит им только разменять свою первую сотню лет и от которой не помогают даже омолаживающие тоники. Ели-пили старцы со вкусом и знаючи, глаголили зычно, курили трубки степенно, никуда, похоже, не торопились и были весьма охочи поговорить.

Никого из пришедших в Общий Дом нимало не удивила тема разговора; похоже, седовласым бородачам было без разницы, о чём судачить. Следователь подозревал, что если бы Артур сейчас затронул тему выращивания брюквы в средней полосе, то получил бы множество наиполезнейших советов на этот счёт. Брюква так брюква, папоротник так папоротник – эка невидаль!

– Да, – сказал сухой и тощий как жердь Самочулий Горза, бывший охотник, – есть на свете такое диво. Цвет кочедыжника – ха! Ну кто ж его на Купала-то не искал? Только балбес или ленивый. Хотя тот кто ищет – тоже балбес. Так что тут всё едино.

– А почему возле цветка обязательно нечисть какая-нибудь сидит? – Следователь макнул в топлёное масло картофелину, положил на неё истекающий прозрачным как слеза жирком кусочек щуки, посолил, поперчил, и отправил всё это в рот, опрокинув следом полстакана самогонки.

– Предания говорят: сторожит нечисть цветок-то. – Низенький старичок с такими густыми усами, что за ними почти не было видно глаз поправил сползшую на лоб шапку-колпак и пыхнул старой вишнёвой трубкой с коротким толстым чубуком. – Да только дураки те предания сочиняют. Верно я говорю, Горза?

– Верно говоришь, Дрын, – Самочулий Горза важно кивнул. – С чего бы это нечисти что-то там сторожить? У неё что, делов других нет? Да и нечисть там такая, что – тьфу! Черти, шишиги, духи лесные какие посмекалистей, лешаки, цверги... Мелочь, короче. Дурака, понятное дело, задавят, а умный хитростью возьмёт или заговорами... Ну, или, вот, как вы, господа: зельями да колдовством.

– Да ентим, колдунам столичным, шишиги что нам с тобой тараканы! – Низенький старикашка в колпаке задумчиво понюхал свой стакан и нетерпеливо щёлкнул пальцами. – Эй, девка! Па-а-а-а-ачи-и-и-и-иму пусто?!. От спасибо, от молодец... Да лей ты, лей! Краёв, что ли, не видишь... Ох, дай тебе лесной дедушка крепкого здоровьица... Думаю, вы, господин Фигаро, лешака али шишигу – одной левой! Верно я говорю, Горза?

– Верно говоришь, Дрын. Оне же из Департамента, ну, из ДДД. Их там попервой учат как раз таким делам: домового кочергой погонять, нечисть что по хатам заводится по ветру пустить, кровососку зарубать, или, там, пиявку... Кстати, насчёт кровососок: помнится, в прошлом году...

– Э-э-э... А давайте за добрую охоту да короткую дорожку, а? – Следователь быстро наполнил стаканы заново, сообразив, что если Горза сейчас начнёт вспоминать прошлогодние приключения с кровосоской, то его рассказ может сильно затянуться. Может, даже до утра. – А что по преданиям делает сам цветок? Неужели и правда клады искать помогает?

И вот тут Горза удивил следователя: старец хитро усмехнулся в усы, совершенно заговорщицки подмигнул и тихо сказал:

– Желания он исполняет, вот что делает. Может в клад обратиться, а может в жар-птицу. Может и молодым снова сделать, если правильно попросишь. Да только толку от тех желаний вам всё равно не будет, господин Фигаро.

– Это почему? – быстро спросил Фигаро.

И тогда старец удивил следователя ещё больше. Он прищурился, придвинулся поближе, и, наклонив голову, прошептал Фигаро в ухо:

– А вот этого я вам не скажу. Сами узнаете, сами всё поймёте. Ищут цветок в одиночку, но приходят к нему всегда двое. Что у вас на душе, то и у того, второго будет. Никто кроме вас не знает, что у за пазухой держите. Так что сами решайте, драться или брататься. Да только если не побрататься, то цветок вам без надобности.

Фигаро, который, надо признать, ни черта не понял, но от загадочности слов Самочулия Горзы несколько обалдел, лишь глуповато потряс головой.

– Эм-м-м... С-с-спасибо... А сейчас-то мне чего делать-то?

Он быстро осмотрелся по сторонам: Сальдо, уже маловменяемый, выискивал что-то мутным взглядом на дне своего стакана. Артур с благожелательной улыбкой заинтересованно слушал двух совершенно одинаковых стариков в овечьих тулупах (похоже, старики были близнецами), что с огнём в глазах и перебивая друг друга рассказывали Мерлину Первому о своей охоте на медведя-химеру, случившейся, судя по всему, ещё в те золотые времена когда оба старца были молодыми дурнями. Артур кивал, иногда вставлял короткие комментарии, и даже что-то записывал в своём неизменном блокнотике.

– Что делать, что делать, – буркнул Горза, – стакана не видишь, что ли? Верно я говорю, Дрын?

– Верно говоришь, Горза. Ну, давайте за то, чтобы дела у нас ладились!

...Фигаро икнул, глубоко затянулся сигаретой, и, запрокинув голову, уставился в небо, где всё так же ровно и безмятежно сияли мириады звёзд. Он шумно выпустил дым из ноздрей, чувствуя как ледяной воздух жжёт щёки и заставляет ресницы слипаться после чего, улыбнувшись, закрыл глаза.

На заднем дворе Общего Дома он был один: Сальдо давным-давно мирно задрых на лавочке у печи, а Артур, похоже, полностью погрузился в компот из местных легенд и поверий, который щедро лили в уши Мерлина местные старики. Непривычный к такому количеству фольклора разум древнего колдуна заточенный под обработку выверенных научных данных, похоже, поплыл под напором таинственности и загадочности всей тутошней чертовщины, а также, разумеется, доброй самогонки. Следователь не слишком переживал по этому поводу: Артур был весьма впечатлительной особой меняющей сиюминутные увлечения как перчатки. Однако вероятность того, что после цветка папоротника древний колдун потащит Фигаро в лес на поиски баюна или подземника всё равно оставалась; Мерлин вполне мог решить, что собрать кунсткамеру из тутошней Другой живности – отличная идея.

Следователь некоторое время так и сяк крутил в голове странные слова Самочулия Горзы, бормоча себе под нос:

– Ищут всегда в одиночку... Да только двое находят... Что у меня на душе, то и у второго будет... Тьфуй, загадки, кругом загадки. И почему нельзя просто сказать: возьми, скажем, серебряную лопату, чтобы цветок выкопать, а нежить – по башке...

Он вздохнул, икнул, негромко выругался и, сунув озябшие руки в карманы, медленно осмотрелся.

Деревня, наконец-то, готовилась ко сну: стучала ставнями, гасила свет в окошках, загоняла в сени собак (псы здесь были как на подбор: ушастые, ладные, мускулистые – охотничьи, одним словом), скрипела низенькими калитками и полозьями саней на которых дюжие мужики уже развозили по домам гостей хвативших лишку на внезапном празднестве. По небу чиркнула падающая звезда, свалившись куда-то за чёрную полосу леса, и снова где-то далеко-далеко завыл одинокий волк: не уныло, а так, со скуки.

«Хорошее место, – думал следователь прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей, – маленькая деревенька в глуши... На Дальней Хляби можно было бы так сказать: «на краю ничего». Или, там, «на закраине неба и земли». А тут просто глушь. Которая мне почему-то нравится... Хотя понятно почему: тут ты вдалеке от мировых проблем, от ужасающих и скучных тайн Особого Отдела, от жутких, но от этого не менее скучных дел и расследований, громкой, заразной как холерный барак, но всё равно скучной политики Королевства, и всего такого прочего. Здешние проблемы просты и понятны: вот, к примеру, разбойники народ одолевают. Что нам с Артуром стоит их найти да по шапке супостатам навалять? П-ф-ф-ф, да я и один справлюсь... До тошноты иногда хочется бросить все эти государственные дела и осесть вот в такой деревеньке. Чем я хуже знахаря Гусли, в самом деле? Артур называл подобное стремление забиться в угол каким-то мудрёным словом, кажется, «эскапизм», но и без мудрёной мерлиновской терминологии было понятно, откуда у этого желания ноги растут.

– Желания исполняет, значит... Да только толку от тех желаний не будет... Мутно как-то. И непонятно. Что он хотел сказать? Что старый прохиндей имел в виду?

Фигаро настолько погрузился в собственные мысли, что далеко не сразу заметил свет.

Просто в какой-то момент он вдруг понял, что легко может разглядеть не только здоровенную поленницу дров у забора, но и далёкий силуэт старого заброшенного овина где он не так давно беседовал с шишигой, а затем в голове следователя что-то щёлкнуло и он это увидел: спокойное ровное сияние, заливающее всё вокруг.

Фигаро завертелся на месте как волчок, пытаясь обнаружить источник странного свечения, но его, похоже, не было. Создавалось впечатление, что всё вокруг светилось само по себе, точно странное серебристо-голубое свечение сочилось из старых досок забора, из снега, что белыми шапками лежал на крышах и сараях, из стен почерневших коптилен, собачьих будок и даже из самого морозного воздуха, и следователь понял, где он видел такой свет: именно это мягкое свечение всегда появлялось когда Фигаро при помощи «колдовского зрака» заглядывал в Эфир, но появлялось лишь на краткий миг, в тот момент, в который сознание перешагивало тонкую грань отделяющую видимую часть мира от невидимой, скрытой, однако неизменно присутствующей всюду и всегда.

И тогда странный свет сжался в широкий конус, юркнул за кромку чернеющего невдалеке леса, обратился в столб – яркий и ровный, точно свет семафора – мигнул, и погас.

Следователь ещё немного постоял на заднем дворе, выкурил сигарету и пристально вглядываясь в бархатистый ледяной сумрак, но свет так больше и не появился.

«А ведь он погас именно там, где эта самая Касьянова роща, – подумал Фигаро грузно топая в сторону дома (он уже успел порядком замёрзнуть) – вот зуб даю, хотя понятия не имею, где эта самая роща находится... На что хочешь могу поспорить. И что это было? Знак? Видение? Бессмысленные всплески эфира? А, плевать, чего тут гадать-то... Завтра всё узнаем. Ну, или, по крайней мере, весело прогуляемся по лесу. А сейчас надо бы дерябнуть, а то продрог так, что скоро уши отвалятся...»

Мерлин был недоволен.

– Ну, герои, – старый хрыч расхаживал вокруг своих пожиток аккуратно сложенных в шикарный походный рюкзак, – ну, исследователи неведомого! Туристы!.. Да не мелочитесь, Сальдо: лейте Фигаро сразу десять капель лукового отвара. В нашем следователе весу больше, чем кажется на первый взгляд.

– Так вы ж ещё поколдуете, так? – Алхимик звякнул склянками в которых смешивал зелье «от мучений опосля возлияний». – Но только помните, что обычные очистительные заклятья тут не помогут. Точнее, помогут, но тогда Фигаро отправится во двор блевать, и надолго, а нам это не нужно, верно?

В ответ следователь только застонал и опустил лицо в таз наполненный ледяной водой. Артур, понятное дело, от последствий вчерашних посиденок не страдал вовсе, Сальдо, хитрый чёрт, замечательно проспался, уснув в самый разгар празднества, а вот Фигаро...

С Фигаро было как всегда: в ушах звенело, сердце тяжёлым молотом стучало по рёбрам, а жидкий свет льющийся в маленькие окошки избы напоминал едкую хлорку.

Им выделили пустующий домишко на самом краю села, предварительно убрав в нём, хорошенько протопив вымороженное помещение и постелив три большие кровати, но как именно они вчера сюда добрались следователь совершенно не помнил. В голове свистел ветер, а желудок содрогался в спазмах – на удивление ритмичных, словно нутро Фигаро решило сыграть что-то бравурное, вроде королевского гимна. Есть совершенно не хотелось, даром что гостеприимные жители Вязи оставили им на утро большую жестянку наваристого супа с изрядным количеством мяса.

Пока Артур колдовал (Фигаро чувствовал быстрые короткие эфирные импульсы настолько отчётливо, словно они пробивали через его многострадальную голову) следователь подумал, что из всех состояний на свете наиболее изощрённым, неоднозначным и артистичным является, всё же, не любовь, а похмелье.

«Что любовь, – думал он, растирая пальцами виски, – любовь всегда одинакова. Душа поёт, а сердце скачет, или как там говорят... Страх немного сложнее: он бывает мерзким и липким, ползучим, ноющим как дырявый зуб, а бывает ярким, сильным, оглушающим... Тоска – тут вообще молчу: оттенков больше, чем в столичной парфюмерной лавке. И похмелье туда же: вот, помнится, на той неделе у меня просто болела голова. Ну и подташнивало чуток – куда без этого... Но и только. А сейчас мутит, голова как стеклянный шар, звуки бесят, и одышка...»

«Артур! А почему все эти приблуды Особого Отдела которыми напичкано моё тело не убирают похмелье? В Отделе что, могут нейтрализовать самый сильный яд, а с обычным бодуном справиться не в состоянии?»

«Хех! – Психический шёпот Мерлина был перенасыщен ехидством, – они-то могут. Это алхимически сложный процесс, но, в целом, убрать из вашего организма продукты распада алкоголя, которые вызывают похмельные мучения вполне реально. Однако такая опция не предусмотрена. Даже для агентов высшего эшелона»

Фигаро не знал, что такое «опция», но смысл сказанного понял, а поняв – немало удивился.

«Но почему так? Какой смысл в том, чтобы агент на задании целые сутки валялся на кровати стеная в мучениях? Это, типа, раз уж нажраться смогли, так и похмелье снять сможете?»

«Во-первых, и это тоже, да. Количество заклятий и защитных рун, которые можно запихнуть в вашу тушку без вреда для оной ограничено. Это как с воздушным шариком: надувать его можно лишь до определённого предела, после чего шарик лопается. Поэтому ничего второстепенного, не имеющего экстренной необходимости, в Отделе к вам не прикручивают. Но я думаю, что проблема глубже»

Артур снова хихикнул; Фигаро буквально чувствовал исходящие от старого греховодника эманации юмора.

«А! – наконец, дошло до него, – Я, кажется, понял. Вы намекаете на то пресс-папье на столе у Куратора Ноктуса? C гравировкой? Там где что-то про алкоголь... Кажется, по-французски...»

«Вообще-то, на латыни. «Crapula est ille Messias peccatoribus destinatus, qui per vomitum et tremorem capitis mirabiliter oboedientiam erudit». Что в первом приближении можно перевести как «похмелье есть посланный к нам мессия, что учит грешников смирению». Думаю, в Отделе просто уверены, что страдания после бурных возлияний укрепляют дух, хе-хе!»

«Желудок они укрепляют... А вы, Артур, как вообще: застали живых носителей оригинальной латыни?»

«Конечно. И динозавров застал. И первый каменный топор. И колесо я изобрёл. А до этого – создал Небо и Землю. Вы вообще знаете, что намекать человеку на его возраст некрасиво? Фигаро, мне почти девятьсот лет. Но не две тысячи. Латынь я учил по её экклезиастическим нормам и правилам. И понятия не имел, что доктора, алхимики и юристы протащат этот язык-мумию в наше время... Так, кажется, Сальдо готов»

...После того, как Артур произнес над фиалом с вонючей коричневой жижей парочку быстрых формул, алхимик сунул получившийся декокт следователю под нос и, едко ухмыляясь, сказал:

– Пейте. На вкус это... В общем, постарайтесь чтобы вас не вывернуло.

Фигаро с опаской понюхал содержимое фиала и скривился.

– А что потом? Я побегу в туалет? Меня начнёт дико тошнить?

– Нет. Просто минут пятнадцать-двадцать вы будете потеть как свинья в бане, зато потом всё будет очень и очень хорошо. Фигаро, не выкобенивайтесь. В конце концов, я дипломированный алхимик. Пейте, пейте залпом. Представьте, что это компот.

Представить, что содержимое фиала является компотом у следователя не получилось бы даже после тяжелых наркотизирущих препаратов. А вот проглотить и не вырвать вышло вполне; коричневая бурда пахла страшнее, чем была на вкус, коим напоминала сироп от кашля в который изрядно сыпанули чёрного перцу. Алхимическая дрянь легко скользнула в желудок, который, после краткого размышления, решил не сопротивляться.

– Всё! – Мерлин хлопнул в ладоши, – собираемся и на выход! Быстрее, быстрее! Время поджимает!

– Артур, – Фигаро с кислой миной принялся запихивать в рюкзак вещи, половину из которых он, впрочем, тут же, морщась, вышвыривал обратно, – вы мне напоминаете мою матушку. Если обоз в город отправлялся в девять утра, то в шесть часов, ещё затемно, мы с братьями – очень сонные – и отец – очень злой и унылый – уже сидели у верстового столба, рядом с которым останавливались телеги, а матушка бегала вокруг, причитая и проверяя огромную кучу тюков – не забыла она что-либо очень Важное и Нужное. Особенно мучительными эти поездки были зимой: сидеть на сосновом бревне в мороз не самое приятное времяпрепровождение. Хорошо еще, что бабки с пирожками появлялись там ещё раньше моей маман, иначе бы я, вероятно, не дожи бы до своих лет. А уж как моя милая матушка ждала паровоз...

– Ну, – Артур-Зигфрид хихикнул, – вижу, вы многое переняли по наследству. На кой ляд вам в лесу сдалась табакерка? У вас же полный кисет. А второй револьвер? Какой смысл таскать оружие в рюкзаке? Вы мне напоминаете любезную тётушку Марту, которая не так давно купила пороховой пугач от собак. Знаете, где она его держит? Правильно, под кроватью... Короче: десять минут на сборы и выдвигаемся!

– Ого! – Сальдо приподнял бровь, и тяжёлая меховая шапка тотчас же сползла ему на глаза. – Уже темнеет. А ведь ещё не поздно. Нет, я понимаю, что зима, но всё же.

– Вообще-то, уже пять пополудни. – Мерлин скривил губы в ехидной ухмылочке. – Вы прямо как дамочки из столичного колледжа: если сказали, что соберутся к двум, то можно спокойно читать газету до шести – раньше этих куриц всё равно не жди... А вам, господин Фигаро, – старый колдун перешёл на издевательски-официальный тон, который он всегда использовал чтобы донести до следователя Мыль Важную и Глубокую, – хорошо бы напомнить, что цветок папоротника хотя и ищут ночью, да только в ритуалистике ночь это любая темнота. Звезды уже в нужных положениях и пробудут в нём не так долго – примерно до четырёх часов утра. Поэтому, с учётом дороги, для того чтобы найти легендарное творение эфира у нас с вами часов десять.

Фигаро не стал спорить; когда старый сквалыга был прав, то тут уж он был прав. К тому же у следователя не было ни малейшего желания вступать в какие-либо дискуссии; следователю было хорошо.

«Декокт Сальдо-Артура» подействовал лучше, чем Фигаро мог надеяться: да, примерно полчаса следователь обливался потом, буквально промокнув до нитки под своей шубой, но когда это закончилось похмелье просто испарилось, не оставив после себя и малейших следов. Такой резкий скачок от скорбного утреннего состояния до состояния обычного, повседневного, вызвал у следователя приступ почти наркотической неги. Он легонько насвистывал себе под нос, иногда проверяя заклинание левитации на саквояже (Фигаро таки взял его с собой, не сумев определиться, что именно из содержимого саквояжа может понадобиться в их великом походе) и довольно посматривал по сторонам.

Темнело, и в деревеньке наступал краткий период той весёлой взбалмошной активности, что всегда предшествует долгому и спокойному сну. Со стороны коптилен ехали накрытые брезентом сани с довольными чумазыми мужиками на ко́злах, у реки собирали снасти закутанные в тулупы бойкие рыбаки, а рядом с колодцем в центре Вязи собралась небольшая толпа: дородные хозяйки с коромыслами и жестяными вёдрами, молодые парни с санями гружеными деревянными кадушками и прочий люд (Фигаро даже заметил несколько вчерашних старцев с поздних посиденок). Народ у колодца весело галдел, и было видно, что это не намеренное сходбище, а просто несколько знакомых встретились случайно, да и задержались поболтать, а потом толпа по своим собственным внутренним законам выросла как снежный ком.

«Хорошее место, – думал следователь, жмурясь от удовольствия, пока заклятье высушивало его исподнее всё ещё мокрое от пота, – и люди здесь хорошие. Совершенно не чувствуется тех липких тёмных эманаций эфира, что всегда клубятся над большими городами, привлекая Бук, Пылёвок, Ночных Летунов и прочую дрянь. Современные колдуны часто называли эту противную эфирную дрожь «негативными энергиями», чем жутко выбешивали Артура-Зигфрида Медичи.

«Негативные энергии! – орал Мерлин, читая свежий выпуск «Ворожбы и Жизни». – Ха! Сборище профанов, кретинов и недоучек! Носители, мать их, негативного интеллекта! С отрицательными значениями ай-кью!»

Фигаро, не знающий, что такое «ай-кью», тем не менее, попытался возразить:

«Но, по сути, в какой-то мере, это название не лишено резону. Ведь эта эфирная чернота появляется как раз в результате выплесков ненависти, злобы, ярости, и так далее. Позитивными эти эмоции не назовёшь»

«Верно, – неожиданно согласился Артур (что было для него, вообще-то, несвойственно), – но терминология, особенно в науке, зачастую определяет угол зрения. Вот как, к примеру, ведёт себя по отношению к организму раковая клетка? Как её можно назвать?»

«Эм-м-м... Злокачественной?»

«И вот так следователь Александр Фигаро смертельно оскорбил всех своих предков-одноклеточных... Нет, не злокачественные, а агрессивные свойства присущи таким образованиям. В плане индивидуальной биологической эффективности раковые клетки дадут сто очков форы обычным. То же самое и тут: не «негативные энергии», а «энергии верхне-левой части эфирного спектра». У них свои свойства, своя метафизика и своя область применения. А с разговоров о «негативных энергиях» начинается снятие порчи по фотографии...»

И всё-таки в Вязи было нечто... Следователю трудно было подобрать слова, но общее впечатление от деревушки оставалось самое приятное.

Не так давно Фигаро посетил городок Серебряная Пагода – невероятно милое и приветливое место. Даже слишком милое и приветливое: Пагоду захватило очень сильное и коварное Другое существо – Розовый Арлекин. Эти создания, в отличие от подавляющего большинства Других тварей, питались не эманациями страха, гнева или смерти, а пили чистый экстракт человеческого счастья. Арлекин сделал всё, чтобы Серебряная Пагода стала идеальным местом для культивации этого самого счастья, и следователь почти сразу почувствовал этот странный флёр: слишком яркий, чересчур насыщенный, чрезмерно глубокий.

Здесь, в Вязи, не было ничего подобного: обычная деревенька, но без того тёмного смурного налёта, что оседает на людях и домах, кажется, везде, где живёт или, по крайней мере, часто бывает человек.

Но почему?

...однажды – это была первая полевая работа Фигаро в должности Агента Их Величеств – Куратор Ноктус послал следователя далеко на север, чтобы проверить слухи о творящихся в тамошних лесах мерзких и опасных ритуалах. Слухи, к счастью, не подтвердились: эфир ходил над теми местами ходуном из-за обрядов инициации, что проводили местные шаманы – достигших совершеннолетия парней и девушек запирали в отдельно стоящем доме, три дня держа их на одной воде, после чего давали выпить зелье из волшебных грибов и после заката солнца отправляли в лес.

«Зачем? – прямо спросил Фигаро у старого седого шамана, лениво потягивавшего сильно пахнущий отвар из неведомых трав на завалинке у низкой землянки. – Какой смысл в этом ритуале? Это же опасно. Колдовство, взывающее к духам, отвары изменяющие сознание – вы, по сути, посылаете подростков на границу миров. Вы представляете, с чем они могут там столкнуться?»

Шаман ухмыльнулся, отбросил за спину длинные волосы заплетённые в сотни мелких косичек, сделал большой глоток из мятой железной чашки, и, наконец, сказал:

«Чтобы ребёнка сделать мужчина и женщина нужны да? Да. Одному жизнь в мир не привести, так? Так. Мы от Земли рождаемся, на свет приходим, и тело наше та же земля, и землёй в конце становится. Чтобы по-настоящему человек родился, нужно Земле с Небом повстречаться. Опасно, говоришь? Ну так и хлеб есть опасно – подавиться можно. Если к Небу молодого не отправишь, он без души вырастет. Так и будет ходить по земле. Ворчать будет, слушать никого не будет, а только дрожать и смерти бояться. И ничего ты ему про жизнь не объяснишь. А если с Небом встретится, то и объяснять ничего не надо – сам всё поймёт...»

Может, «поход за папоротником» был неким аналогом того странного северного ритуала? Кто в молодости не бродил по лесу на Ивана Купала с зачарованной свечой и приговором от нечистой силы? Не было ли это тем же самым «походом к Небу», когда человек бесстрашно шагает навстречу Запредельному, а, по сути, навстречу к себе самому? Недаром, ох, недаром был вырезан на матице (которая, если вспомнить её ритуальный смысл, сама по себе есть граница между «своим» и «чужим») тот пылающий цветок, ох, недаром...

И тут деревенька как-то сразу, одним махом закончилась, и алхимик, колдун и следователь оказалась в лесу.

У зимнего леса есть одна забавная особенность: по большому счёту, в нём и смотреть-то не на что: ну, деревья. Ну, кусты, ну, ясное дело, снег. Однако каким-то непонятным образом лес даже в зимней спячке умудрялся напускать на себя таинственность: укрывшиеся под сугробами коряги казались спинами неких горбатых змеев, затаившихся под землёй, ветви деревьев разлаписто нависали над узкой тропинкой, а в оврагах уже собиралась глубокая тёмная синева, точно ночь, просачиваясь из-под земли, потихоньку расправляла плечи.

Артур восторженно вертел головой; старому колдуну уже, должно быть, мерещились заповедные чащобы и колдовские болота, из которых ночами выходят зачарованные бочки с серебром и золотом, прогуливаясь по торфяникам и оглашая окрестности стонами сгинувших разбойников, что некогда спрятали свой проклятый клад, да так и не вернулись за ним. Мерлину было весело и интересно.

Сальдо спокойно топал сразу за Артуром-Зигфридом; лицо алхимика выражало лёгкую скуку и нетерпение одновременно. Он знал эти леса, часто собирал в этих местах травы и грибы, насмотрелся всякого, и поэтому лес Сальдо волновал, примерно, никак. Алхимик хотел цветок папоротника, регалии магистра и большую медаль – всё в одно рыло и, желательно, прямо сейчас.

А Фигаро...

Фигаро, в конец умаявшись проваливаться в снег по щиколотку (из всей троицы, как ни крути, следователь был самым грузным), остановился, шлёпнулся обширным задом на заснеженный ствол упавшей на землю сосны и принялся прилаживать к ногам снегоступы.

К немалому удивлению Фигаро маленький алхимик уселся рядом с ним и занялся ровно тем же, чем и следователь. Снегоступы у Сальдо были легче и шире, чем у Фигаро, а судя по тому, как алхимик ловко управлялся с сыромятными шнурками, ему доводилось заниматься этим довольно часто.

Артур, вздохнув, остановился рядом, достал из кармана часы на цепочке и уставился на циферблат. Делал он это, разумеется, исключительно демонстративно и с единственной целью: покапать на мозги своим спутникам. Время Мерлин Первый мог с точностью до секунды сказать в любой момент, наручных часов колдун сроду не носил, а серебряный брегет в его руке почти со стопроцентной вероятностью был ловко скроенной иллюзией.

– Пять минут, – проворчал Фигаро, перебрасывая хитрую шнуровку вокруг лодыжки. – И вам бы, кстати, самому не помешали снегоступы. По буреломам ножками лазать – то ещё удовольствие.

– Хм. – Старый колдун задумчиво почесал подбородок, – а вы правы, Фигаро. Минутку...

С этими словами Мерлин скинул на землю рюкзак, покопался в нём и извлёк на свет пару странных устройств, которые ловко напялил на ноги – прямо поверх сапог.

Это были именно что «устройства»: похожие на коньки платформы на изящных застёжках, поверх которых перемигивались холодным электрическим светом маленькие зелёные огоньки. Ходить на таких – хоть по снегу, хоть по асфальту – было совершенно невозможно, но следователь, понимая, что Артур далеко не так прост, терпеливо ждал.

И верно: Мерлин ухмыльнулся, как-то по-забористому махнул пятками, и под «коньками» со странным низким вибрирующим звуком вспыхнули полупрозрачные радужно переливающиеся полусферы. Артур встал – странные штуковины у него на ногах, похоже, вообще не касались земли, паря в паре миллиметров над снегом – и горделиво подмигнул.

– О! – Сальдо восторженно хлопнул в ладоши; у алхимика даже рот приоткрылся от удивления. – Это как? Колдовство?

– Нет, – Мерлин самодовольно ухмыльнулся, – очень продвинутая техника. Обычно заклинаний хватает, но вот если нам с вами действительно повезёт нарваться на мощную эфирную аномалию, то там с колдовством придётся быть осторожным. Так что лучше уж так: поля, катушки и батареи. Надёжнее.

– А что за поля? – Алхимик буквально припал к земле, пытаясь рассмотреть «снегоступы» Артура во всех подробностях. Было похоже, что он бы понюхал и даже попробовал бы загадочные устройства на зуб, но пока что побаивался.

– Эм-м-м-м... – Улыбка Артура-Зигфрида потускнела, – ну, допустим, гравитационные.

– Да?! А как вы воздействуете на гравитацию? Как её экранируете?

– Кхм!.. Ну... Малоизвестные свойства электромагнетизма. – По лицу Мерлина было понятно, что он уже и сам не рад своему мелкому хвастовству.

– Бросьте! Откуда у электромагнетизма малоизвестные свойства?.. И, кстати, сколько эта ваша штука жрёт электричества? И откуда его берёт? В обычном «Студебекере» аккумулятор сто фунтов весит; не таскаете же вы такой с собой? Тут чего помощнее нужно... А вот маленькие пластинки во-о-о-от тут – это что? А как...

Артур закрыл глаза, пробормотал ругательство и щёлкнул пальцами.

По лицу Сальдо прошла едва заметная дрожь, точно алхимика быстро и неприятно кольнули иглой в пятку. Взгляд старикашки на долю секунды стал абсолютно пустым, а затем Сальдо несколько раз моргнул, чихнул, высморкался в снег и задумчиво причмокнул.

– Да... Так о чём это я... Что-то такое сказать хотел, да из башки вылетело... О! Господин Артур, а что это у вас за снегоступы такие интересные? Это как вообще? Колдовство?

Мерлин испустил отчаянный стон, глубоко вздохнул, немного подумал и, наконец, сказал:

– Да. Заклятье Мюнхгаузена-Врунгеля в адаптации Трепелло. Антигравитация.

Алхимик тут же потерял к «башмакам» Мерлина всякий интерес, а Фигаро только покачал головой, посылая в мозг Артура короткую телепатемму:

«Вы ему память вычистили, да? А второй раз так можно? Или даже третий?»

«Нельзя. Тереть краткосрочную память по нескольку раз без разбора – верный путь в жёлтый дом. Не стану гробить будущего магистра. Он мне чем-то Бруне напоминает – такой же прилипчивый и въедливый... Ладно, потопали. Темнеет»

Артур, понятное дело, преувеличивал: в лесу, конечно, царил сизый зимний полумрак, но следователь по опыту знал, что это блеклое освещение погаснет окончательно ещё не скоро. Не прошло и двадцати минут, как тропинка по которой они шли закончилась, раздвоившись узкой рогатиной: налево и направо.

– О! – Мерлин довольно потёр ладони, – пришли, похоже... Да нет, точно пришли: вот дерево, в которое молния попала, а вот и развилка... Ну что, Фигаро: налево или направо?

– Как по мне, один хрен. – Следователь пожал плечами, глядя на две совершенно одинаковые тропинки. – Не удивлюсь, если эти дорожки через полверсты опять в одну сходятся... Ладно, давайте я направо, что ли.

– Ну, тогда мы с Сальдо налево. – Мерлин кивнул и весело подмигнул Фигаро. – Как связь держать сами знаете, шишигу лесную, авось, одолеете, ну и медведя, если что, шаровой молнией шуганёте. Встречаемся на рассвете на этом самом месте. Или раньше, если без толку по лесу лазать надоест. Вопросы, господа?

– Есть один. – Следователь, несказанно довольный тем фактом, что склочный алхимик отправится на прогулку не с ним, а с Мерлином, облегчённо вздохнул. – Что мы, собственно, ищем? Любую эфирную аномалию? Или, всё же, что-то конкретное?

И тут Артур в очередной раз удивил следователя. Колдун не разразился ехидной тирадой минут на десять, не скривился и даже не стал презрительно фыркать. Он просто сказал:

– Не знаю. Но, думаю, что нам придётся временно отложить в сторону рациональное мышление и положиться на чутьё.

– Эм... Артур, у вас температура? Вы подхватили бубонную чуму? По ошибке вылакали настойку белладонны? Ели чебуреки с вокзала?

– Нет, – Зигфрид-Медичи изогнул бровь в привычно-насмешливой гримасе, – просто рациональное мышление подсказывает мне, что оно тут не пригодится. В таких ритуалах – а поход за цветком папоротника это именно самый что ни на есть ритуал – компасом всегда выступает интуитивное, бессознательное. Что поделать, такова природа Других проявлений.

– Так, стоп. – Сальдо резко вскинул голову, и его шапка, конечно же, сразу шлёпнулась ему на глаза. – Теперь я перестал понимать, что мы ищем. Нет, я понимаю: интуиция, шестое чувство, всё такое. Но можно поконкретнее, пожалуйста?

– Нельзя. – В голосе Артура сквозило озорное веселье, и Фигаро подумал, что, должно быть, именно с этой лёгкой сумасшедшинкой в горящих глазах Мерлин Первый и Квадриптих когда-то призывали в этот мир Демона. – Мы с вами, господа, находимся в классической ситуации описанной в тысячах историй: нам нужно пойти туда, не знаю, куда, и принести то, незнамо что. Мне объяснять сакральный смысл этого действия?

– Нет. – Сказал Фигаро.

– Да. – Фыркнул Сальдо. – И, пожалуйста, так, чтобы было понятно.

– Понятно не получится. – Улыбка Артура стала почти мечтательной. – Есть некий объект, к которому ты стремишься, который становится на время твоей единственной целью. Но у этого объекта нет формы, нет названия и нет месторасположения. Его, можно сказать, вообще нет как такового. Где вы видели цветок папоротника? Он не цветёт. Но мы идёт и ищем его. Это почти что дзенский коан, волевой акт вне рассудочного, выстрел в небо из револьвера. То, что когда-то давным-давно называли магией. Ведь почему мы сейчас не используем это слово? Потому что «колдовство» есть нечто понятное, каталогизированное и изученное всякими магистрами-шмагистрами, а магия... Короче говоря, у нас с вами на самом деле максимально простая задача, господа: идём в лес и ищем цвет кочедыжника.

– Тогда я точно иду с вами, господин Артур, – вздохнул алхимик, – потому как я ни черта не понял... А, точно! Фигаро! Вот, держите.

– Это ещё что? – Глаза следователя полезли на лоб. – Банка?

– Это не просто банка, ослиная ваша башка, а банка из химически инертного термостойкого стекла с герметичной крышкой. А это – серебряная нить. Вы что, не знаете, что некоторые растения мгновенно теряют свою силу если их срезать железом или, упаси Святый Эфир, сорвать руками?

Фигаро вздохнул. Банка была тяжелая и довольно объемная, так что ему совершенно не улыбалось таскать её с собой по лесу. С другой стороны, ничего не стоило приладить её простейшей петлевой перевязью к парящему рядом саквояжу. Тем более, что банка могла и пригодится; ведь как любила говорить матушка следователя, «никогда не знаешь, что понадобится тебе в дороге, так что если глаз на что-то упал – суй в чемодан, а «надо – не надо» позже разберёшься».

К тому же – Фигаро чувствовал это каждой клеточкой тела – отказываться от неожиданного дара алхимика было нельзя. Их путь к Неведомому начался, и следователь сейчас находился в положении Иванушки, которому старый нищий у ворот отчего дома даёт обломок ржавой косы: «...придёт час, добрый молодец, так и уразумеешь, что с ней делать, а пока носи да береги пуще зеницы ока!»

Герой протаптывал новый путь, а путь, в свою очередь, создавал своего героя.

– Тьфу ты, блин, мать в твою душу!

Герой наступил ногой на подло спрятавшуюся под снегом оледенелую корягу и с размаху шлёпнулся задницей прямо на путь.

Это было не столько больно (по правде сказать, это не было больно вообще), сколько обидно: Фигаро только что ловко перебрался через небольшой бурелом и шлёпнуться на ровном месте казалось ему несправедливым.

«Ладно, – подумал он, – сижу, так уж сижу. Покурю хоть... Артур, приём! Вы тут?»

«Тут, тут, – прошелестело в голове, – где ж мне ещё быть. Совершаем увлекательную прогулку по вечернему лесу с господином Сальдо. Видели дриаду и нору подземника. А вы там как?»

«Видел белку. И жрать хочу – не могу просто. Кабана бы уработал. Вот хорошо, что захватил с собой пирожков и флягу компоту... Ладно, будем на связи. Ночь скоро»

И верно: густой синеватый полумрак медленно но верно наливался свинцовой серостью, плавно переходящей в ночную черноту. Ещё полчаса, и тьма скроет всё вокруг; наступит время Другой Стороны, колдовства и всяческой чертовщины.

«Или, что вероятнее всего, ничего вообще не произойдёт, – подумал следователь сидя в сугробе и пыхтя сигареткой. – Свет, что ли, включить? А, ну его – пока что так поброжу. Красиво ведь...»

Сейчас, на самом пороге ночи, зимний лес и вправду был очень красив: под корнями старых деревьев что-то тускло тлело – то ли гнилушки, то ли мелкие духи зажигали свои таинственные огоньки, а ветерок, лениво покачивавший кончики голых чёрных ветвей, приносил с собой загадочные запахи, для которых у Фигаро не было названия.

Другие вокруг тоже были: совсем молодой лешак в десятке саженей от следователя старательно притворялся деревом, покачивались на ветвях неподалёку парочка хух – лесных духов несколько напоминавших мышек с очень большими ушами, да подозрительно наблюдал за Фигаро из дупла старого дуба одинокий цверг в красном колпачке. Ничего опасного, ничего по-настоящему сильного, ничего такого, чего нельзя встретить у самого края леса, отправившись по грибы.

Но следователь не мог не признать, что Других вокруг было необычайно много как для зимнего леса. Конечно, для этого была объективная причина: созвездия Сокрытого Гороскопа сегодня мутили эфир особенно сильно, но... Быть может, причина в чём-то другом?

Фигаро докурил, коротким заклинанием сжёг окурок в тонкий пепел, развеяв его по ветру, встал на ноги, отряхнулся и с сожалением зажёг свет – маленький, но яркий колдовской огонёк у себя над макушкой.

Лес сразу же потерял изрядную долю своей таинственности: в ровном белом свете волшебного светлячка деревья вновь стали деревьями, коряги – корягами, а цверг, сообразив, что перед ним – колдун, пропищал что-то неразборчивое и быстро убрался куда-то вглубь дерева.

«Тоже мне – роща! Вон дубы, вон осины, а вот кучка елей приткнулась у овражка. Мешанина какая-то, а не лес... Окрошка. Оливье и винегрет... Ну что ж, прогуляемся. А куда идти-то? Хотя что за вопрос: по тропинке, куда ж ещё. В буреломы, что ли, лезть? А смысл? Чего там интересного? Ладно, посмотрим. Может, эта тропинка ещё способна на какие-нибудь сюрпризы...»

И тут тропинка, словно услышав следователя, изогнулась лихим зигзагом, нырнула под горку и нахально треснула по швам, превратившись в ещё одну развилку-рогатину.

– Приехали, – пробурчал Фигаро, – здрасьте вашей хате! И куда теперь?.. Хотя не один ли чёрт? Монетку, что ли, кинуть?

Но всё было не так просто.

Следователь прищурился, а потом решительно потушил колдовской огонёк над головой.

Верно, ему не показалось: тропинка ведущая направо светилась.

Это было странное мерцающее серебрение, точно на снег, ветви деревьев и даже на сам воздух плеснули алхимической «люминарией» – краской, что светится пару месяцев, а потом постепенно теряет это свойство. К тому же сама тропинка выглядела как для поиска всякой загадочной ерунды весьма многообещающе: она вилась хитрыми петлями, то и дело ныряя в небольшие овражки заросшие густым колючим кустарником, а иногда и вовсе пропадала, точно подкапываясь под высокие сугробы.

Тропа же справа ничем особенным не выделялась – обыкновенная лесная тропинка, коих в лесу сотни и тысячи.

Выбор был очевиден, но...

– Из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт, – прошептал следователь. Может, это как раз вот про это самое? С одной стороны, оно, конечно, может и нет, а с другой... С другой – с чего бы мне сейчас слова шишиги вспомнились? Думай, голова, думай – новую шляпу куплю...

Но выбор, на самом деле, был довольно очевиден с самого начала: у Фигаро не было ни малейшего желания лазать по буеракам. У него, собственно, не было и такой привычки; сама мысль о том, что ему придётся продираться через сугробы и подворачивать ноги в оврагах вызывала у следователя почти физически ощутимую боль в зубах.

Поэтому он вновь зажёг колдовской огонёк, сделал его поярче, дабы не видеть тусклое, но вполне различимое сияние, и решительно свернул налево.

«Налево» получилось просто загляденье; отличное было «налево»: прямое, утоптанное, а, главное, обжитое: на деревьях там и сям виднелись зарубки – особая азбука, которой пользуются охотники и лесорубы, следы тяжёлых подкованных сапог под ногами были свежими – люди здесь ходили меньше суток назад – а на ветках придорожного кустарника время от времени попадались хитрые амулеты из кожаных шнуров, соломы, птичьих костей и ярких перьев: от волков, на удачу, против мелких, но противных Других и ещё куча таких, которые следователь даже не мог опознать; наверняка местное творчество, завязанное на тутошних духов.

«А хорошо вышло, право слово! Сидел, скучал, писал дурацкие никому не нужные отчёты. И тут этот Сальдо... Да, козёл он, конечно, каких мало, но, вишь ты, на какую прогулку вытащил! А как посидели вчера – загляденье же! Одна щука чего стоила, не говоря уже о самогоне. А грибочки! Таких я и у тётушки Марты не едал: боровички! Крепкие, тугие, и на зубах хрустят... М-м-м-м... Так, а чего это ты вдруг о еде задумался, господин следователь? Хотя и так понятно, чего: жрать охота... Вот достану сейчас пирожок, и ка-а-а-а-ак слопаю! Или даже два... Так, где бы пенёк найти?.. Как там было: не садись на пенёк, не жри пирожок... Дрянь был совет, если сказку вспомнить. Поэтому я вот прямо сейчас сяду и этот пирожок того... Да блин горелый, куда же все пеньки подевались?.. Хотя стоп: а тропинка где?»

Тропинки под ногами больше не было. Видимо, она по-тихому сошла на нет, рассосалась и исчезла, как это любят делать лесные тропы, оставив Фигаро где-то в самом сердце Касьяновой Рощи. Ну или не в сердце; следователь понятия не имел, куда его занесло, хотя этот душераздирающий факт не сильно-то Фигаро и волновал.

Снега под ногами было немного, зато деревья вокруг словно распрямили, наконец, спины, отряхнулись и потянулись к небу высокими тёмными колоннадами. Подлеска тут почти не было; видимо, густые кроны деревьев-великанов глушили весь свет, не давая молодой поросли ни единого шанса. На некоторых стволах виднелись зарубки: местные лесорубы отмечали лес: кому стоять ещё и стоять, а кому пора под топор, дабы не рухнуло дерево, подточенное шашелем, и не загубило бы при этом парочку своих собратьев.

«И всё же, интересно: куда это меня занесло?»

Фигаро мягко опустил саквояж на землю, не разрывая, впрочем, хрупкую структуру антигравитационного заклятья, щёлкнул вытертыми до блеска замочками и, порывшись в кожаном пузе, резко пахнущим старьём, алхимией и нафталином, извлёк на свет компас в большой чёрной коробке.

Этим компасом Фигаро страшно гордился: во время войны, ещё до того, как следователя выперли из связистов и перевели в артиллерию, он честно выиграл этот компас у капрала Гульдена в карты. В тот вечер Фигаро шла просто невозможная карта, и капрал, в итоге, остался не только без компаса, но и без полевого бинокля, табакерки и маленькой костяной трубки для курения гашиша. Трубка и бинокль давно пропали, канули в Лету, а компас, вишь ты, сохранился.

«Так, ну, деревня на востоке, мы шли на запад, не особо-то и отклоняясь от курса. А, без разницы: на юге всё равно река, так что можно выйти к ней и спокойно дойти куда надо. Тут не заблудишься. Однако...»

Однако компас – солидное увесистое устройство в бронзовом корпусе разукрашенном китами, наядами и нереидами, ни в какую не хотел показывать на север. Его стрелка то бешено крутилась, подобно пропеллеру, то залипала, норовя ткнуть концом в землю. Иными словами, компас вёл себя совершенно неподобающим образом, паскудя само звание точного прибора.

Фигаро нахмурился. Такое поведение компаса смотрелось бы нормально где-нибудь на Дальней Хляби (ну, или если бы следователь сейчас стоял на вершине горы нашпигованной магнитным железняком), но никак не здесь, в получасе неспешной ходьбы от места, где веками жили люди.

Или, быть может, он просто слишком многое принимает за должное? Может, компас тут отродясь работает так, как сейчас? Вряд ли охотники, травники и лесорубы с углежогами таскают с собой компасы. А попробуем-ка иначе...

Ещё пара минут раскопок в необъятных внутренностях саквояжа, и на свет был извлечён детектор асинхронных колебаний 22-10 «Лоза», в просторечии же «мерило».

Это было старое «мерило», одно из личного набора следователя: тонкая механика, соляная батарея, сухие конденсаторы и измеритель скорости реакции между азотной кислотой и водой. Древность, каких мало, но Фигаро очень любил этот увесистый прибор, похожий на зонтик увенчанный тяжёлым навершием похожим на новогоднюю звезду (за красный цвет «звезды» это «мерило» ещё иногда называли «столичным», имея в виду алые пентаграммы на шпилях королевского дворца, что болтались там ещё с дремучих времён Первого Квадриптиха). 22-10 «Лоза» была не только весьма точной, но и довольно увесистой, так что в горячке боя «мерилом» можно было неслабо заехать супостату промеж глаз, нимало не беспокоясь о сохранности ценного прибора.

Следователь повернул рычажок на рукоятке и «мерило», немного подумав, мигнуло зелёной лампочкой. Стрелка циферблата дёрнулась, немного подумала, резко скакнула в дальний конец шкалы и медленно, словно нехотя, вернулась в вернулась к нулевой отметке.

Эфирная аномалия. Не особо сильная; возможно, просто одна из волшебных полян, на которых любят собираться ночами дриады, а, может, старое дерево набитое дремлющими лесными духами.

А, может, что-то другое. И ты в это «другое» уже влип по самые уши.

«Артур! Вы тут?»

«Тут, тут, где же мне ещё быть? Мы с Сальдо нашли прорубь. Ну, или не прорубь. Представьте себе: прямо посреди леса – дыра в земле, а в дыре – вода. И не замерзает. Сальдо сейчас берёт пробы, но я думаю, дело тут не в алхимии... А у вас что?»

«Рядом какая-то аномалия. И компас крутится как волчок»

«На компас наплюйте. Тут заблудиться сложновато будет... А что за аномалия? Большая, маленькая? Интересная?»

«Эм-м-м... Ну, я её пока не нашёл. Только зарегистрировал «мерилом». Но она где-то поблизости»

Мерлин тяжело и протяжно вздохнул, как делал всегда, когда расстояние и тип связи не позволяли театрально закатить глаза.

«Понял. Будьте предельно осторожны. Если увидите агрессивного лося или подозрительную белку не стесняйтесь применять силу. Также в случае атаки кабанов я бы рекомендовал...»

Следователь прервал связь.

Фигаро, недолго думая, решил вернуться на тропинку самым простым способом из возможных: двигаясь обратно по своему же собственному следу.

Но постепенно, шаг за шагом, следователь топал по снегу всё вальяжнее и неторопливей.

Ночной лес был очень красив: в сиянии колдовского «светлячка» мерно плывшего над головой Фигаро деревья казались отлитыми из серебра; их длинные чёрные тени расступались впереди, раскрываясь ажурным веером, замирали на миг и медленно, точно крылья огромной ночной бабочки, смыкались где-то за спиной. Этот танец тьмы и света завораживал, гипнотизировал, и следователь сам не заметил, как его шаги из обычно нервно-неторопливых стали плавными, скользящими, почти танцевальными.

«Вон тени среди деревьев, – думал Фигаро, – на людей похожи. Духи, понятное дело. Спроси у кого из местных: что за создания, откуда? Местный, конечно, расскажет: мол, это тёмные силуэты такие, прозрачные почти. Видны только по ночам и ранним утром, очень любят, понимаешь, за людьми издалека наблюдать. Да и сами на людей похожи: руки, ноги, голова, дыры светлые вместо глаз... Бывают совсем крохотные, а бывают выше деревьев, бывает, что по земле идут, а бывает, что пролетают в небе, чуть ниже облаков... Да только кто они? Чего им надо? Нет ответа. И сам Квадриптих не объяснил бы, ну, по крайней мере, та четвёртая его часть, с которой я на короткой ноге... А вот там огоньки за кустами – мелочь всякая лесная. Тоже духи, но совсем уж ерундовые; Артур таких «низшими спрайтами» кличет. А только зачем они светятся? Хотя стоп: если так подумать, то ты и сам с фонариком сейчас. Так, может, и эти тоже того, дорогу себе освещают? На фоне полного отсутствия альтернативных гипотез эта, кстати, ничем не хуже... Стоп. Что за чёрт?»

...Возвращаться по своим же следам было просто: огромные дыры от снегоступов виднелись в снегу так отчётливо, словно тут прогарцевал небольших размеров слон. Даже сам Фигаро (к превеликому своему неудовольствию) прочитал бы собственный след так: «...менее часа назад здесь прошёл очень грузный человек, походка разлапистая, шёл вперевалочку...»

Вот только след совершенно неожиданно для следователя закончился.

Следы не замело снегом, они просто исчезли. Вот тянется цепочка однообразных круглых дыр, а вот их уже нет, точно Фигаро десантировали сюда с дирижабля. Это было, как минимум, странно.

«Так, стоп. Я уже минут десять как должен был упереться в кустарник. Ну, там где дубы эти... Кривые. А тут всё те же высокие деревья без подлеска и овражек по левую руку. Странно, леший, что ли, водит? Да быть того не может, не существует на свете такого лешего, который отважился бы играть в подобные игры со следователем ДДД. Мой Личный Знак, небось, уже вся местная Другая живность разглядела. Иллюзия? Пространственный разрыв?»

Фигаро аккуратно коснулся тонкой ментальной ниточки между собой и Артуром – старый колдун был на связи. Следовательно, ни в какой межвременной карман следователь не угодил. Однако отрицать тот факт, что происходило нечто странное было глупо.

Фигаро прищурился, вспоминая слова, и пробормотал:

– Лесной дедко, водишь ты крепко, да только возьму полено в руку – будет тебе, сердешный, наука!

Заговор «на дедкину дорожку» сработал: снег вокруг заискрил, переливаясь всеми цветами радуги, сжался в клубок и покатился мелким бесом куда-то в сторону. Следователь, недолго думая, рванул за «колобком», перепрыгивая невысокие кочки, плюхнулся на объёмистый зад и, словно на санках, съехал в овраг.

«Колобок» явно пропал где-то здесь – Фигаро собственными глазами видел как яркий огонёк дёрнул куда-то вверх и в сторону. Но его больше не было, зато там, где радужное пламя погасло...

Следователь моргнул. Раз, другой. Потом с силой протёр глаза – это тоже не помогло – после чего прошептал базовый заговор для развеивания иллюзий.

Заговор тоже не сработал.

Для вящего понимания нервных действий Фигаро, стоит, очевидно, немного отойти от художественного стиля, дабы описать картину, которую сподобился увидеть следователь ДДД как можно более точно.

Овраг был неглубок; скорее всего, когда-то это было русло ручья, впоследствии пересохшего. Заметённая снегом траншея была более широка, нежели глубока; в неё росло несколько кривых засохших берёзок, а между ними, в каких-то десяти шагах от Фигаро, стоял стол, за которым сидели большой пузатый самовар и окованный железом сундук.

Автор этих строк понимает, как именно они выглядят на бумаге. В свою очередь, он может лишь уверить своего читателя: в реальности это смотрелось ничуть не лучше.

Фигаро чихнул. На какую-то другую реакцию его организм пока что не отваживался.

Стол был самым обыкновенным: тяжёлым деревянным столом с монументальными ножками и не менее монументальной столешницей. В каждом доме есть такой (а то и не один): на такие столы обычно сваливают всякий хлам, превращая их в своеобразные платяные шкафы, а ещё иногда смотрят на них, дают себе клятвенное обещание выбросить к чёртовой матери – если не в эти выходные, то уж точно под новый год – и забывают про стол снова.

На столе лежала всякая странная всячина: увеличительные стёкла в оправах из тёмного дерева, топографические карты, химические карандаши, мелки и стопки потрёпанных книг. Фигаро даже сумел прочесть название одной из них, сверкавшее золотыми буквами на корешке: «Доктор З. Фройд, «Основы психоанализа».

Про два табурета стоявшие у стола сказать было решительно нечего: табуреты как табуреты, деревянные. А вот те, кто сидели на них...

Самовар был изрядно потрёпан жизнью: одна ручка болталась на последней заклёпке, труба изрядно закоптилась, а на бронзовых боках виднелись вмятины, будто хозяин самовара случайно уронил его со скалы в пропасть. Сундук тоже носил на себе явственные следы безжалостного времени: кованые железные полосы удерживающие вместе старые потемневшие от времени доски проржавели, а тяжёлый замок – настоящая антикварная редкость – теперь, скорее, лишь символизировал защиту, поскольку петли в которые было продето его воронёное ухо едва держались, готовые отвалиться в любой момент.

Судя по всему, следователь стал свидетелем некоей беседы, которая шла уже довольно давно:

–...вопрос не в том, коллега, – сундук вальяжно качнулся на табурете, – что они в чём-то провинились или же в чём-то плохи. Не бывает однозначно плохих людей, не говоря уже о народностях. Даже среди болотных карликов – а вы знаете как я их не люблю! – встречаются вполне достойные личности. Но я никак не могу понять, откуда в нашем человеке эта уникальная, доминирующая, можно сказать, основополагающая черта, заставляющая его немедленно встать на колени – пусть даже лишь в уме своём – перед любым пузатым британцем во фраке?

Было совершенно непонятно, как именно сундук разговаривает, однако в том, что говорит именно он не было ни малейшего сомнения. К тому же ёрзание на табурете и прочие мелкие движения сундука напоминавшие нервную жестикуляцию были весьма жёстко привязаны к обертонам его речи.

– Позвольте с вами не согласиться, – самовар пыхнул закопчённой трубой, – вы, всё же, сильно утрируете. Например, в националистических кругах...

– Ах, бросьте, – перебил сундук, – националисты Королевства, да и любого другого государства всегда походили на сатанистов в авраамических религиях: отрицая единое божество они, по сути, лишь укрепляют его позицию, только с изнанки, ибо невозможно не поклоняться Дьяволу не признавая бытие его отца-вседержителя. Это просто форма подросткового протеста, причём самого скучного формата: отцы против детей. То же самое и с националистами: лично у меня создаётся впечатление, что они, в первую очередь, хотят самим себе доказать наличие у них некоей родословной, точно они – болонки на выставке или хряки-медалисты. Но нет, сейчас я говорю о вполне себе обычных Гансах, Иванах и Тришках, которые хотят во что бы то ни стало соответствовать неким лекалам того, что обобщённо принято называть «западной культурой».

– А-а-а-а! – Самовар скрипнул крантиком, – Вы имеете в виду, «Большую Европейскую Семью»?

– Да. Почему в наших широтах принято ориентироваться именно на Запад? Почему не на Восток? Вы не находите, что ориентальные культуры во многом куда менее деструктивны?

– Да, – самовар скрипуче захихикал, – но вы, коллега, не зрите в корень. Дело в том, что Восток идеализирует внутренний комфорт, а Запад – иллюзию комфорта вывернутую наизнанку.

– Не понял. – Сундук многозначительно стукнул замком.

– А, это очень просто на самом деле. На востоке главная мысль тамошних философических построений какая: если человеку хорошо, то счастье это – внутри, и от внешних факторов никак не зависит. Помните поэму про короля и дудочника? Этого, как его...

– Кисё.

– А, точно. Несчастный король ехал в своём паланкине, а счастливый дудочник сидел на берегу озера и ел рис из плошки. Король, пребывая в глубочайшей меланхолии, спросил у дудочника, сколько стоит его пища. Узнав, что цена плошки риса – половина медной монеты, он швырнул бедняку горсть золота, видимо, рассчитывая на некие кармические законы, которые автоматически протащат в чужое счастье и его самого. Но дудочник вернул деньги королю, сказав, что от такого количества риса он просто лопнет.

– Ага. И что случилось потом?

– Да как обычно: дудочник оказался инкарнацией одного из Патриархов, а король, ясен пень, обрёл просветление. Тут суть в другом: ориентальные культуры апеллируют к индивидуальному счастью. Если вам хорошо, то вам и в шалаше хорошо. Более того: если вам вот прямо очень хорошо, и вы научились любить жизнь во всех её проявлениях, то это непременно отразиться и на вашем внешнем; ваше счастье начнём хлестать через край и делать счастливыми окружающих. Но главная мысль такая: счастье есть состояние ума, а не кармана.

–...в то время, как Запад?..

– Культура Запада в её подходе к счастью является своего рода полным антагонистом культуры Востока. Её идея заключена в том, что красивая картинка – вот все эти дворцы, золотые финтифлюшки на каретах, рябчики утопленные в вине и запечённые в молодом лососе – каким-то образом может не просто символизировать достаток, но и согнуть ум обладателя материальных ценностей таким образом, что счастье возникнет в нём само собой.

– И что, получается?

– Нет, конечно. Но зато вызывает массу неврозов, психопатических и маниакальных расстройств. Ну сами подумайте: вы вывернулись наизнанку, прошли по трупам, отравили парочку близких друзей, и, наконец, забрались на вожделенную вершину. А там пусто, холодно, ветер носит обрывки каких-то тряпок, а рядом с вами толпа синюшных дёрганных типов с ввалившимися глазами и исколотыми венами машут ручками: добро пожаловать, мол, в клуб... Да вы и сами знаете, о чём я: быстренько пробежитесь по передовицам любых газет за любое число любого года.

– Ох, вы правы, сударь. – Сундук пригорюнился. – Тут мне с вами будет сложно поспорить. Но, быть может, у господина Фигаро есть возражения или замечания?.. Присаживайтесь к столу, уважаемый следователь, не сидите в снегу. В вашем возрасте это не полезно, хотя на самом деле, не полезно ни в каком.

– Кхм... – Фигаро, откашлявшись, неуклюже поднялся на ноги, – кхм... А, простите, с кем имею честь? Вы, вот, моё имя знаете, а сами даже не представились, господа. Моветон-с.

– Но, – в голосе сундука послышались весёлые нотки, – такой видный специалист-фольклорист должен был давно понять, с кем имеет честь. Я понимаю: можно забыть университетскую программу – её составляют идиоты. Но маменькины-то сказки не забываются, это, можно сказать, одна из опор нашей идентичности, как бы мы это не отрицали. Или у вас под рукой просто нет тяжёлой палки?

– А-а-а! – Следователь звонко хлопнул себя по лбу, – ну конечно! Как я сразу не догадался! Белый свет, сундук, колдовская ночь... Вы – кладный морок, господа. Или, если вам не претит подобное обращение, духи-кладники... Узришь в лесу телёнка белого, али сундук в цепях, что уши тебе забалтывать будет – не бойся, а бери в руки палку потяжелее, да лупи наотмашь – то клад и будет... Помню, как же. Но вы, любезный! Почему самовар? Это, признаться, сбило меня с толку.

– Около семидесяти лет назад, – самовар издал скрипучий звук, очевидно, долженствующий означать смешок, – известный в округе колдун Ганс Длинноносый слегка... Переборщил с колдовством, скажем так. Местный люд не особо любит, когда их покойные родственники ни с того ни с сего начинают ночами выкапываться из могил и бродить по лесу, поэтому Ганс решил свалить по-тихому, пока всё не устаканится, а часть денег спрятал в старом самоваре и зарыл на опушке.

– Понял, – Фигаро сочувственно кивнул, – он спрятал клад и не вернулся за ним. Погиб?

– Ну что вы! Ганса долго мотало по миру, пока, наконец, он не осел в Столице. Открыл гадательный салон – к картёжному колдовству Длинноносый был большой мастак – а потом сдал норматив на младшего инквизитора. В матери нашей Оливковой Ветви проработал он почти пятьдесят лет, после чего вышел на пенсию в чине инквизитора второго ранга. Про меня, ну, то есть, про самовар с деньгами, он и думать забыл. Да и денег-то во мне, прямо скажем, негусто: восемьдесят серебряных монет и три золотых империала. Хотя, конечно, по местным меркам – небольшое состояние... Так что, господин следователь, тресните нас палкой, али как?

– Не имею привычки лупить собеседников палкой. – Фигаро фыркнул, уперев руки в бока. – Да и в деньгах, скажу прямо, нужды не испытываю. Хотя, мне, конечно, было бы интересно узнать, что у вас под крышкой, господин сундук. Вы чей клад будете?

– О, – сундук подбоченился, – моя история, так сказать, теряется в глубине веков. Меня в этих краях ещё ушкуйники зарыли. Всё чин по чину: железные цепи, выдолбленный ствол осины, залили смолой, ещё и мелкого демона посадили для охраны. Да только время шло, и как цепи ржавчина разъела, так и спали заклятья. Демон улетел – скучно ему стало, а я, как видите, до сих пор здесь. И клад во мне приличный как ни крути: золотая церковная утварь, два здоровенных рубина и несколько тайных книг, написанных ещё за царя Панька колдунами-отшельниками на берегу Северного моря – настоящий антиквариат... Так что, господин следователь, будете нас того... Палкой?

– Не буду. – Фигаро решительно тряхнул головой. – И не упрашивайте. Безвредных, в общем-то, существ – палкой... Фу. Да и то: ну что я буду с этими сокровищами делать? Переть на закорках в Нижний Тудым? Хотя, книги, оно, конечно... Артур одобрил бы. Но... Нет. К чертям.

Сундук повернулся к самовару, а самовар – к сундуку. Глаз у них не было, но следователь поставил бы последний империал на то, что два кладных духа заговорщицки подмигнули друг другу.

– Выйдете из овражка во-о-о-о-он у того дуба, – самовар чуть наклонил трубу указывая направление, – а там поймёте, куда дальше. Ну, или не поймёте – тут уж как карта ляжет.

Липкий холодок продрал Фигаро по загривку.

– Так вы... Так это... Испытание?

– Я бы не назвал это именно испытанием. – Сундук хохотнул, заскрипев всеми сочленениями, – Тут никто никого не испытывает. Но с кладом, как правило, подземный свет уже не ищут. С кладом идут домой. И, заметьте, не всегда доходят: обычно зарытые в землю деньги не приносят ни особой радости, ни пользы. Да вы и сами знаете такие истории, ещё и нам рассказать, небось, можете. Так что просто пожелаю вам удачи. Спокойной ночи.

Короткая судорожная рябь пробежала по глазам следователя; он замигал, ругнулся, растирая лицо руками в перчатках, несколько раз моргнул, и...

Ну, конечно.

Кладные духи исчезли, точно их корова языком слизала – ну, таковая уж их природа, ничего не поделаешь. А вот свет – странный серебряный свет – остался.

Казалось, светится сам воздух; дрожащее сияние мягко обволакивало всё вокруг: деревья, сугробы, кусты и даже самого Фигаро. Собственно, теперь не было никакой нужды в волшебном светлячке, который следователь погасил, махнув ладонью.

«Ну да, ну да, – думал он, направляясь к указанному дубу, – «странного не бойся, мимолётным не дорожи. Всегда помни, зачем ты пришёл и на глупости не отвлекайся...» Шишига была тысячу раз права, но на самом деле вся эта история с кладниками неоднократно обыгрывалась в сотне сказок и преданий: три брата заходят в волшебную пещеру. Первый остаётся в зале со смазливыми девицами лёгкого поведения, второй – в зале с золотом да алмазами, и лишь третий брат – лихой дурачок – добирается до самого конца: до пыльной комнатушки, где валяется на полу старая потёртая лампа... На первый взгляд, мораль в том, что мирское лишь отвлекает нас от поисков истинных ценностей, но мне кажется, что смысл тут совершенно не в этом. Каждый ведь получает именно то, что хочет, а последняя комната – для неопределившихся тугодумов. Которым для того, чтобы понять, какого ляда им от жизни надо необходим джинн... И то не всегда срабатывает, если вспомнить историю господина Аршамура и его незадачливого хозяина... Однако же, вот и дуб. А ну-ка...»

Фигаро схватился за ветку молодого дуба, кое-как приткнувшегося на краю оврага, подтянулся и, пыхтя, взобрался по покатому склону.

Лес светился. Однако теперь источник света стал, наконец, виден.

Точнее, источники: в воздухе между деревьями медлительно-величаво проплывали полупрозрачные световые сферы, похожие на колдовские «светлячки», но гораздо больше и не такие яркие. Сферы двигались строго по прямой, лишь изредка отклоняясь от своей траектории, когда на их пути оказывался древесный ствол или другая похожая сфера-светлячок.

Обуреваемый противоречивыми предчувствиями, следователь поднял голову и посмотрел на небо.

Небо пылало красным: глубокий карминовый оттенок местами переходящий в чёрные с золотом трещины. Эти трещины были вполне материальными и чем-то напоминали то ли вены, то ли хитро переплетённые водопроводные трубы, но самое главное: из-за трещин у неба появлялась глубина; теперь было видно, что алая бездна поднимается в бесконечность.

Фигаро приложил к глазам сложенные «очками» пальцы и дёрнул Единое Поле за хвост.

Ничего не изменилось. Лишь свечение вокруг немного сменило оттенок, подёрнувшись серой сепией, точно на мир наложили фотографический светофильтр.

Заклятье «эфирного зрака» не сработало. Точнее, оно сработало, но без особого толку.

Следователь и так смотрел сквозь эфир.

«Стоп, но как такое вообще возможно? Ты не находишься в эфирной аномалии, ты словно буквально провалился под поверхность эфира, словно незадачливый рыбак в ополонку. Но это ведь невозможно, так? Мы ведь не смотрим через эфир по-настоящему, когда используем «эфирный зрак» – да и что это такое – «смотреть через эфир»? Мы просто многократно усиливаем собственную психическую чувствительность одновременно с этим отрезая лишние потоки информации, что постоянно бомбардируют наши органы чувств. Может, нечто подобное происходит со мной и сейчас? Сильный страх или предельное психоэмоциональное напряжение иногда могут очень сильно повлиять на восприятие... А, чего гадать: будет разбираться с проблемами по мере их поступления. Сейчас понять бы, куда идти дальше...»

Вопрос был далеко не праздный: лес, куда ни глянь, был совершенно одинаковым: деревья, кусты и снег. Понятно, что ничего другого в зимнем лесу, в общем-то, и нет, но всегда можно зацепиться взглядом за какую-нибудь особенность ландшафта: корягу, необычной формы дерево, холм, заросли колючих кустов. Здесь же лес, как назло, был до отвращения однообразен: высокие дубы с сияющими серебристыми стволами, серебристый снег и серебристые клочки кустарника с шахматной регулярностью растыканные вокруг.

«Так, минутку. А ведь деревья не просто похожи друг на друга, они, дьявол их забери, совершенно одинаковые. Сучок сбоку, ветка похожая на гуся, красивый изгиб ствола... Иллюзия? Не похоже. Судя по всему, я сейчас смотрю в эфир настолько глубоко, что вижу уже даже не сами деревья, а саму концепцию деревьев, смысловую проекцию, как говорит Артур. Однако, не сверзиться бы в таким состоянии в какой-нибудь овраг...»

Фигаро выставил вперёд руки, и, осторожно переставляя ноги, подошёл к одному из деревьев и постучал по его стволу пальцем.

Бам-м-м-м!

Звук был такой, словно следователь стукнул по пустой бочке: длинный, гулкий и раскатистый. Но проблема заключалась в другом: происходящее было совершенно невозможно.

Иногда колдунов заносило в Иные Сферы: эфирные планы лежащие за пределами мира. Чем являлись Иные Сферы технически никто толком не знал, но все теоретики сходились в том, что Сферы не были чем-то отдельным от повседневной реальности, являясь как бы её математическими тенями разной длинны и кривизны. Практики же имеющие дело с Иными Сферами и их обитателями вообще не интересовались природой «иных планов», однако полностью были согласны с теоретиками в том смысле, что соваться туда без крайней необходимости не следует.

Также существовало то, что Артур называл «другими местами». Это, как понял Фигаро, были самые настоящие другие миры, иные реальности, в которые, исхитрившись, тоже можно было попасть в силу того, что метафизически они ничем не отличались от того макрокосма, где жил сам Мерлин, следователь и все остальное человечество.

Но попасть в визуальную интерпретацию эфирных потоков было невозможно. Точно так же, как было невозможно попасть на страницу книги, или, наоборот, заставить нарисованную на странице кошку спрыгнуть оттуда на пол. Рисунок это просто рисунок; картинки, которые отбрасывает на стену волшебный фонарь ненастоящие.

Значит, думал Фигаро, механически водя по стволу дерева пальцем, происходящее это либо иллюзия, либо галлюцинация, либо какая-то странная заковыка реальности о которых он никогда не слышал.

Но, возможно, о чём-то таком слышал самый старый и опытный колдун в мире?

«Артур, приём. Вы на связи?»

Тишина. Тихое потрескивание эфира. И, где-то далеко, голоса:

«...нет, можно, конечно, вырыть огромную яму, обнести её каменной стеной и проводить реакции там. Раньше так и делали. Но потом решили не сворачивать с земли целые деревни и не разносить в пыль алхимические заводы, а просто проводить реакции с маленькими порциями «Правого Золотого Льва». Дороже, дольше, но всяко безопаснее. Однако...»

Артур. Занят любимым делом – читает лекции. Да и слушатель попался толковый; Сальдо, как ни крути, всё же, отменно разбирался в алхимии.

Старый колдун не услышал следователя, но Фигаро понимал, что он вполне может докричаться до Мерлина: связь не была разорвана, а просто заглушена, словно между ним и Артуром-Зигфридом неожиданно возникла мягкая податливая преграда.

«...подземный свет в одиночку ищут. Так, может, не будешь нарушать правила?»

Фигаро решительно оборвал контакт. В конце концов, ничего опасного пока что не происходило: на него не нападала стая нечисти, деревья не превратились в чудовищ, а земля не стала кипящей лавой. Он просто... Ну... Немного заблудился.

...на самом деле была ещё одна причина не орать «Артур! Артур!», существование которой следователь не хотел признавать даже перед самим собой: звать на помощь Зигфрида-Медичи превращалось в нечто вроде дурной привычки.

Не так давно весьма хитрый, сильный и нетривиально мыслящий колдун умудрился отрезать Фигаро от Артура и персонала Особого Отдела, отравил и отправил восвояси – умирать. Если бы не чистой воды случайность и не Орб Мерлина на пальце, следователя уже с почестями кремировали, возможно, даже дважды (куратор Ноктус не любил полумер).

Постфактум проанализировав свои чувства относительно того поганого события, Фигаро нехотя признал, что на самом деле рассчитывал не столько на бравых ребят из Отдела, сколько на Артура. Тот всегда был рядом, тот всегда приходил на помощь, тот всегда мог придумать что-нибудь эдакое, что в последнюю секунду решало все мыслимые и немыслимые проблемы. Артур был Мерлином Первым, главой и отцом-основателем Колдовского Квадриптиха; это был рояль, который следователь всегда мог достать из кустов, и все супостаты бросались врассыпную.

Лишь не так давно, в ходе злополучной операции «Новое Солнце», Фигаро увидел другого Артура: растерянного, озадаченного, вчистую проигравшего несколько фигур на поле, которое старый колдун давным-давно считал своим. Это сблизило их: к родителям проникаешься тёплыми чувствами лишь когда понимаешь, что они, увы, смертны, и, зачастую, смертны внезапно, безо всякого предупреждения. Тут сработал тот же механизм, но следователь, помимо всего прочего, задумался: а что он будет делать, если попадёт в опасную и неожиданную ситуацию без всемогущего Мерлина?

Сейчас, правда, ситуация пока что никак не тянула на опасную, но статус неожиданной и непонятной по личной шкале Фигаро уже вполне себе получила.

Фигаро решил, что сейчас прямо-таки идеальный случай попробовать разобраться во всём без Артура. Вот только...

«Вот только в чём ты собираешься разбираться, если даже не можешь толком понять, что происходит?»

«Так, стоп. Это почему вдруг «не могу?». Происходило, если подумать, ровно то, что и должно происходить: герой былины отправляется за цветком папоротника в колдовскую ночь. По пути с героем, понятное дело, происходит всякая дичь – вот как сейчас. Ты в непонятном месте, заблудился. Что в таких ситуациях говорят герои всяких там сказок самим себе?

– Пойду куда глаза глядят, – задумчиво пробормотал Фигаро, – а там, авось, кривая вывезет...

Такой подход сказочных героев казался следователю всегда, как минимум, безответственным: что значит, «куда глаза глядят»?! А если они, пардоньте, глядят на обрыв? Море? Сельский нужник? Отличная идея: снять с себя всю ответственность, да и топать, насвистывая, куда, как говорила бабка Фигаро, нос с ветром укажут!

Но теперь следователь понимал, что всё не так просто.

Как герой найдёт то, чего в реальности просто не существует? Тем более, если герой – Иванушка-дурачок? Как ещё найти «стену стеклянную, что Царство Кащеево от земель людских ограждает», или, вот, к примеру, колдовской цветок? Как найти дверь, которой нет?

«Всегда помни, зачем ты пришёл...»

Сфокусируйся на цели, сделай желаемое самым центром своего естества, соберись, ноги в руки и вперёд, вверив себя Неизвестному. Орёл или решка, пан или пропал, красное или чёрное!

Фигаро решительно сжал руки в кулаки, подобрался, и потопал через зимний лес.

«Думай про цветок папоротника... Пф-ф-ф, отличный совет: а как изволите думать о том, чего в жизни не видел?.. Ну, это, положим, не отговорка: Австралию ты тоже в жизни не видел, ну и что? Всё равно сразу вспоминаются картинки из журнала «Вокруг Земного Шара»: низенькие деревца с плоскими кронами, кенгуру, там, всякие, аборигены с копьями... Давай, вспоминай: неужели ни в одной книжке сказок не было картинки с этим хреновым цветком кочедыжника?»

Картинки были: память услужливо подсовывала их Фигаро в изобилии. Вот только авторы книг и многочисленных культовых изображений вряд ли когда-нибудь видели волшебный цветок, а посему лихо малевали лютую дичь и отсебятину, щедро наделяя цвет папоротника то пылающими лепестками размером с ладонь, то короной острых, похожих на спицы световых лучей, а то и вовсе тугими щупалами, как у Ночного Летуна или Подвальной Слизи. В общем, фольклора много, толку мало.

Топая между сугробами следователь изо всех сил скрипел мозгами, пытаясь вообразить себе «цвет кочедыжника». Получалось у него, мягко говоря, чёрт-те что: мозг явно не понимал требований своего шефа, начисто отказываясь визуализировать то, чему Фигаро даже не мог дать толкового описания.

«Слушай, ну неужели так сложно представить себе штуковину из сказок, которые ты слышал и читал, наверное, тысячи раз?»

«Да, – надулся мозг, – потому что создать собирательный образ из разных картинок это ещё куда ни шло, но вот провернуть такой фокус с данными, которые полностью противоречат друг другу... Короче, иди ты в пень, я обиделся»

Кое-как сляпанный из мыслей и преданий фантом померк и со свистом улетучился из головы следователя.

Фигаро глубоко вздохнул, выругался... И тут вдруг понял, что лес вокруг изменился.

Странный серебристый свет не стал ярче; тускло мерцающие сферы всё так же вальяжно двигались между деревьями, но мерзкая гомогенность пейзажа, наконец, исчезла, и лес стал похожим на нормальный лес: вокруг вновь появились коряги, буераки, небольшие овражки, а бурелом по правую руку от следователя даже показался ему немного знакомым.

«Только одно непонятно: я нашёл дорогу или ещё больше заблудился? Как там Артур говорит: «в непонятной ситуации мы не можем расценивать те или иные изменения как положительные или отрицательные, потому что...» Стоп. А это ещё что?»

Тьма впереди неожиданно сгустилась, выпустила из себя длинные тонкие ноги и, наконец, превратилась в охотничий лабаз стоящий на склоне небольшого покатого холма.

Это был очень добротный лабаз: большой, крытый, кургузый, надёжно вгрызающийся в землю всеми своими четырьмя «ногами»-брёвнами. Именно такие лабазы и стали прообразами сказочных избушек на куриных ногах. Ведьмы, конечно, в них не жили, однако нечисть очень любила коротать ночи в подобных постройках.

Как сейчас, например.

В маленьких окошках-«стволовницах» лабаза мерцало холодное синие пламя, при взгляде на которое мороз продрал следователя по загривку – верный признак того, что рядом «нечистая сила», или, попросту говоря, стайка мелких Других.

Фигаро прислушался: из лабаза доносились взвизгивания и ругань:

– ...а я тебе, свинья супоросая, две бабы червонных! Взял, курва?! А вот тебе вольт! Туз! А шестёрки на погоны забирай, ы-ы-ы-ы-ы!

– А-а-а-а, козли-и-и-и-ина! А ну, давай наново! Я ж отыграюсь, я ж щаз как...

Следователь усмехнулся. Ну какая ещё нечисть могла бы забиться в лабаз посреди леса в колдовскую ночь для того, чтобы порезаться в карты?

Черти. Обыкновенные черти, мелкота вострохвостая. Ничего примечательного, но...

Тут мысли Фигаро приняли иной оборот: он помнил наставление шишиги спросить, в случае чего, дорогу у совы. Однако сов вокруг не наблюдалось, равно как не наблюдалось ничего на сову похожего, а, значит, эта кучка чертей-картёжников вполне могла бы помочь в его нелёгких изысканиях (ну, или, по крайней мере, указать дорогу из лесу).

Вот только со следователем ДДД они разговаривать не станут – сразу разбегутся. Значит, придётся их малость обмишулить. Ну, то, к счастью, дело нехитрое...

Фигаро погасил и тщательно спрятал в слоях эфира свой Личный знак, притушил защитные заклинания Особого Отдела и «счистил» с ауры все следы недавно творимого им колдовства – знать, что он колдун чертям тоже не стоило, а то шибко нервная нечисть могла заподозрить неладное и разлететься.

Оставалось всего ничего: «накинуть личину».

Это было настолько просто, что даже не считалось колдовством в полном смысле этого слова: водит тебя леший по чаще? Надень левый сапог на правую ногу, а правый – на левую, да «перетряхни» одёжку: выверни рубаху наизнанку, а у штанов – карманы наружу. И всё: вскоре выйдешь на знакомую тропинку или вообще на опушку рядом с деревней. Ослепила в поле незадачливого путника полуденица, или верстовой демон «закрутил» на росстани? Метод тот же. Да и ведьмы во всех сказках перед тем, как творить колдовство обязательно выворачивают наизнанку одежду.

Фигаро как-то спросил у Артура имеет ли этот странный ритуал хоть какое-то метафизическое обоснование, и неожиданно получил утвердительный ответ.

«Да, Фигаро, имеет, и ещё какое. Сами подумайте: обученная собака понюхав ваши перчатки сможет идти по следу несколько часов. Я, проанализировав мельчайшие частички кожи и волос оставшиеся на пиджаке господина Шустрика, смогу узнать о нём очень, очень многое, даже не будучи с означенным господином знакомым. Прикоснувшись к камню на дороге, к дереву или даже к кошке вы оставляете на всём этом отпечатки своей ауры. Что же говорить об одежде, которую многие люди носят годами, лишь время от времени отправляя в стирку! Это буквально их вторая кожа. Вывернув свой кафтан наизнанку человек на время полностью меняет сигнатуру своей витальной оболочки... Ну ладно: не прямо чтоб меняет, но очень сильно её искажает. Поэтому всякая Другая мелочь, вроде леших, чертей и полудениц сразу же теряет свою жертву из виду. Да и ведьмы, между нами говоря, вовсе не дуры: вывернуть наизнанку платье перед тёмным ритуалом никогда не помешает, особенно если следы такого ритуала впоследствии будет распутывать не в меру въедливый следователь ДДД...»

Фигаро даже не нужно было переодеваться: лёгкое прикосновение к эфиру, и по Изначальному пошла мелкая рябь, точно в воду швырнули горсть камушков. Эфир понял приказ, и теперь ждал.

Осталось, собственно, всего ничего: «надеть морок».

«Так... Пусть черти увидят меня... М-м-м, скажем... Солдатом. Да, точно: солдатом. Усатым лихим воякой со шрамом на ухе, мелкой медалькой «За службу Отчизне», с прокуренными пальцами и выцветшими карими глазами. И чтобы кожушок такой... Потрёпанный, с карманами... И пояс, а на нём – кисет, ножик, зажигалка, фонарик... И сапоги...»

Следователь настолько отчётливо представил себе этого солдата, что эфир тут же понял посыл, дрогнул, кивнул и согнулся в нужную загогулину.

...К лабазу была прислонена грубо сколоченная, но надёжная лестница. Даже не считая, можно было совершенно точно сказать, что ступенек на лестнице ровно дюжина: охотники очень суеверный народ – куда там рыбакам да разбойникам! Намертво скрепленная деревянными клиньями, а пуще того – морозом, лестница даже не скрипнула, когда Фигаро осторожно поставил на неё ногу.

...В лабазе ярко горела керосиновая лампа подвешенная у низкого потолка: нездоровым, синим пламенем с ядовито-зелёными язычками. В дальнем углу лежали какие-то баулы, очевидно, охотничий скарб, а на полу был расстелен кусок холстины, придавленный к полу тяжёлыми канделябрами – старыми, заляпанными свечным воском, и, судя по символике на них, украденными из какой-то старой-престарой церкви. Канделябры, кстати, были золотыми. Между ними на холстине валялись пустые тарелки с горками куриных костей, бутылки, вилки, ржавые ножи и веера изрядно потрёпанных карт.

А вокруг холстины, прямо на полу, сидели черти.

Их было трое: низенький пузатый чёрт ярко-охряного цвета, долговязый чёрт с мордой законченного пропойцы одетый в сильно поношенную шинель и засаленный картуз и высокий статный чёрт с чёрной как смоль щетиной – без одежды, зато в золотом пенсне тускло поблескивающем в полумраке. Судя по невероятно заносчивому выражению его хари, брезгливо поджатым крылышкам и лаково блестящим копытцам на козлиных ногах это был явный лидер этой шайки хвостатых полуночников.

В целом же, о чертях мало что можно было сказать сверх того, что, должно быть, и так рисуется в воображении при упоминании этого вида нечисти. Столетия становления церковной иконографии стали тем самым эфирным импринтингом, что навеки зафиксировал образ черта обыкновенного в коллективном бессознательном: свиной пятачок, короткие рожки, маленькие, словно рудиментарные, но вполне себе рабочие крылья за спиной, покрытое жёсткой щетиной тело (а вот тут цвета и оттенки могли быть самыми разными), копытца на ногах, в общем, черти были чертями, и добавить к их выгравированному в веках образу было решительно нечего.

– Ну, здорово, служивый! – Чёрт в пенсне чуть приподнял бровь, потирая сухие тонкие ладошки с самым что ни на есть мерзостным выражением морды. Его скрипучий голосок походил на повизгивание ржавой калитки годами не знавшей щётки и маслёнки. – Решил на огонёк заглянуть? А мы гостям всегда рады, да, да! Так ведь, ребята?

Два остальных чёрта согласно загалдели в том смысле, что, само собой, всегда рады, а как же.

Солдат, понятное дело перепугался (Фигаро оказалось очень легко «держать» визуализированный образ), но виду не подал, сплюнул через левое плечо, и сложил пальцы обеих рук в обережные знаки.

– Тьфу ты, сила нечистая! – Солдат витиевато выругался по-матушке. – Шёл, шёл, заплутал, решил на огонёк заскочить, думал, тут люди честные с водкой да закуской, а тут вона как: шелупонь рогатая!

– Ну, ну, – чёрт в пенсне поморщился; видимо, ритуальные жесты солдата его не особо обрадовали. – Не мути воду, солдатик! Будет тебе и водка и закуска, и дорогу укажем... Может быть. Если договоримся. Ты, кстати, куда посреди ночи-то ломишься через чащу? Заплутал, никак?

Солдат, быстро освоившийся в необычной ситуации (ну так на то он и был бравым солдатом, их тех, что обязательно появляются в каждой второй сказке), хватил об пол своим вещмешком, уселся по-турецки на холодные доски скрестив ноги в видавших виды сапогах и скрутил обветренные мозолистые пальцы в здоровенный кукиш.

– А вот вам, вражины! Попервой водку несите, а потом уже разговоры разговаривать будем!

Черти чуть расслабились; солдат явно знал, как вести себя в подобных ситуациях, но и особой опасности не представлял. Теперь, если правильно всё провернуть, этот вояка вполне бы мог остаться в этом лесу навсегда, а черти – получить неожиданный, но весьма приятный презент. При всей своей, в общем-то, безобидности, эта нечисть была очень падка на человеческую «вита».

– Бульба! Организуй-ка всё, что гость просит! – Главный чёрт искоса посмотрел на своего мелкого пузатого сородича, который тут же взял под отсутствующий у него козырёк, и бросился исполнять поручение.

Щелчок гибкого как плеть хвоста, и перед солдатом появилась пузатая бутыль чистого как слеза самогону. Удар копытом по полу, от которого полетели яркие алые искры, и рядом с бутылью организовался стакан, а к стакану – тарелка на которой испускал прозрачный пар свежий, только что из печи, ржаной хлеб и подрагивали от распирающего их изнутри крутого кипятка толстые румяные сардельки. Причём сарделек на тарелке было изрядно: черти, видимо, решили не скупиться.

Солдат хмыкнул, расправил пальцами густые, пшеничного цвета усы, плеснул в стакан самогонки и, не моргнув глазом, одним махом выпил до дна.

Фигаро не переживал по поводу качества еды: «чёртовы шанежки» были вполне себе безопасны, вполне съедобны и уж точно безопаснее пирожков, которые продавались на столичных вокзалах. К тому же еда и выпивка были не иллюзорны; это был настоящий самогон – ледяной как нутро зимней бабы и крепкий как ясеневая дубинка: в голове следователя словно взорвалась маленькая граната.

Солдат одобрительно крякнул, и набросился на сардельки.

Черти ухмыльнулись, обменявшись быстрыми взглядами, но заговорил снова тот, что в золотом пенсне. Похоже, два других хвостатых не имели права даже открывать рот без соизволения на то старшего по званию. В этом, однако, тоже не было ничего удивительного: Фигаро знал, что у чертей выстроена очень строгая иерархическая система, где за нарушение субординации полагались наказания похлеще, чем в армии.

– Так куда ночью-то топал, служивый? – Пенсне на свиной морде загадочно блеснуло в призрачном голубоватом свете. – Заплутал, али по делу шёл?

– Брехать не стану, – солдат смахнул с усов каплю жира, – по делу. Услышал от деревенской бабки-ведьмы что сегодня ночью цвет папоротника ищут. Ну и решил: а чего б и мне не поискать? Дело-то доброе.

– Хм-м-м-м... – На лице главного чертяки появилось задумчивое выражение. – Не наврали тебе, солдатик. Всё так: придёт этой ночью в верхний мир подземный свет. Да только ты к нему дороги ни в жисть не найдёшь, если не знаешь, как и где искать.

Неожиданно чёрт в пенсне наклонился к Фигаро почти вплотную. От него пахло креозотом, дорогим одеколоном, мокрой мешковиной, серой и ржавым железом – ядрёный букет ароматов, тем не менее, странно-органично дополняющий образ нечисти.

– Не найдёшь, если, конечно, никто не подскажет. – Чёрт подмигнул и ухмыльнулся кончиками тонких губ. – Не то чтобы я настаиваю...

Солдат, разумеется, всё понял и, натурально, возмутился:

– Ты что это, морда поганая, душеньку мне заложить предлагаешь? Вот я тебя щаз прикладом!..

– Легче, легче, служивый! – Чёрт на всякий случай проворно забрался на потолок, откуда свесился вниз башкой наподобие разжиревшей летучей мыши, зацепившись хвостом за мшистое бревно. – Да какой заклад, о чём ты вообще! Мы – честные черти, так что никаких мутных сделок. А вот в картишки перекинуться... – Долговязый рогач в пенсне противно захихикал. – Выиграешь – дорогу к подземному свету покажем, проиграешь – ну, не обессудь.

Черти дружно заржали, да так, что с потолка посыпались пыль и паутина.

– А, так бы сразу и говорил, скотина свиномордая! – Солдат тут же успокоился и продолжил благодушно уплетать сардельки, не забывая, понятно, и о водке. – А то крутишь-мутишь... Прямо говори! – Тяжёлый мозолистый кулак врезался в доски пола с такой силой, что с крыши лабаза посыпался снег (воображение Фигаро разыгралось до такой степени, что сейчас он, пожалуй, смог бы визуализироовать даже гром с молнией). – Картишки – это да, это дело, картишки я люблю... Говори, что на кону, да без утайки! А ты, жирный, давай колоду; чур я банк мечу! А то вашему роду веры нету, не взыщи.

...Забавно: три дюжих чёрта легко бы задавили солдата, не помогли бы ни амулеты с оберегами, ни народные заговоры – слишком неравны были силы. И черти, разумеется, это понимали – не могли не понимать. Они не знали, что под личиной старого вояки скрывается следователь ДДД, способный разогнать их чёртову братию точно крыс кочергой. Знал об этом только Фигаро, что, в общем-то, и лежало в основе его лихой уверенности.

И черти не трогали солдата. Более того: было видно, что хвостатые заметно нервничают.

Следователь давно заметил: вот, к примеру, несётся на тебя злющая собака. Струсишь – даже не побежишь, а просто струсишь – затрясутся поджилки, сердце в пятки уйдёт – всё, пиши пропало. Цапнет тебя зверюга, а то и вовсе попробует в горло вцепиться. Но если страха в тебе нет, если готов готов хоть сапогом по морде драную псину отходить, то та сама заднего даст: заскулит, да и сбежит к такой-то матери, даже если у тебя в руках ничего опаснее карандаша и нет.

«Реакция на микромимику, на химический состав вашего пота, а также прочие фокусы зеркальных нейронов, – сказал как-то Артур после того, как Фигаро поделился с ним этим своим наблюдением. – Но не только. Что-то метафизическое в этом эффекте тоже есть, только непонятно, что именно. Специальных исследований в этой области не проводилось. А жаль, тема богатая...»

Исследования, там, или не исследования, но одно Фигаро знал точно: на кураже можно и дракону хвост открутить. Поэтому, недолго думая, он выхвати из лап толстого чёрта колоду и принялся ловко тасовать её, распуская карты в пальцах замысловатыми веерами.

Карты были старые, засаленные, залапанные сотнями, возможно, даже тысячами пальцев, и очень красивые. Было видно, что это штучная работа; скорее всего, колоду нарисовали где-то на Чернополынской каторге: тонкие штрихи чёрной туши, яркие алхимические краски и витиевато нарисованные забавные картинки: валет, например, был изображён толстым щекастым бургомистром, а у пикового короля была рожа Его Величества Фантика, причём изображённая с удивительным мастерством – король был как живой, хоть сейчас на державный портрет. Видимо, подумал, следователь, мастер создавший колоду, мотал срок за подделку ассигнаций.

Но это, помимо всего прочего, была чёртова колода, и Фигаро отчётливо чувствовал исходящую от карт силу, старую и тёмную. Поэтому солдат хитро усмехнулся, пригрозил чертям пальцем и достал из кармана старое огниво и бритву. Огниво солдат положил себе под левую ногу, придавив его сапогом, а бритвой осторожно прикоснулся к старой колоде карт.

Между колодой и тускло блестевшим лезвием старого трофейного «Золингена» проскочила алая искра.

– От так-то лучше, – солдат довольно кивнул, и хлопнул колодой о пол. – А то знаем мы ваше племя чертистое: щаз начнёте глаз замыливать да за нос водить. Не-е-е-е, играть будем по-честному!

Главный чёрт чуть наклонил голову, отдавая должное прозорливости позднего гостя. Он явно злился, но не мог не оценить знаткость солдата, на которого теперь смотрел с куда большим уважением, чем минуту назад.

– Ладно, – примирительно сказал он, поправив пенсне, – без фокусов так без фокусов. Играть будешь вот с ним – чёрный когтистый палец ткнул в сторону чёрта в шинели, – Терентий у нас знатный картёжник. А, Терентий? Верно я говорю?

Чёрт, которого назвали Терентием важно кивнул, и, вытянувшись во весь рост, расшаркался перед солдатом в шутливом подобии книксена, после чего упал на костлявый зад напротив колоды, явно ожидая раздачи.

– А то, – просипел он, – я это... Хучь чёрта уделаю!

Нечисть снова одобрительно заржала; толстый чертяка даже подсигивал от нетерпения, наверное, представляя, каков солдат будет на вкус.

Солдат внимательно оглядел своего соперника: вид чёрт имел бравый, но... Уж больно жалко смотрелась на нём шинель: на два размера больше, старая, грязная, латанная-перелатанная, потерявшая незнамо где половину круглых оловянных пуговиц. Да и бесформенный картуз был не лучше: кокарда едва держалась, а на макушке виднелись пятна, точно чёрту на голову регулярно гадили голуби. В общем, жалкий был чёрт, тощий и какой-то совсем не злой, точно вокзальный забулдыга.

Служивый нахмурился, затем неожиданно усмехнулся, и ловко раздал по шесть карт, лихо шмякнув колодой об пол так, что нижняя карта перевернулась и аккуратно выдвинулась уголком наружу. Козырь выпал на трефы.

...Фигаро быстро понял, что чёрт играет не просто хорошо, а очень хорошо.

Хвостатый картёжник отлично помнил, какая карта вышла, понимал, что осталось и строил очень верные прогнозы на основе тех карт, что были у него на руках. Чёрт, к великому сожалению следователя, понимал саму логику игры.

Но понимал её и следователь. Поэтому сдаваться без боя не намеревался. Фигаро, собственно, вообще не собирался сдаваться, хотя карта, конечно, пришла ему не самая хорошая. Но подкидной дурак тем и отличался от многих карточных игр, что первая рука в нём мало что решала; очень многое зависело от мастерства самого игрока.

И, разумеется, от везения.

Козырный туз оказался в руках у следователя сразу. Беда в том, что, помимо туза, он нагрёб много мелких козырей – не самое хорошее начало. Чёрт ловко выбивал мелкую трефу из руки Фигаро, подрезая следователя на отсутствующей у него бубне.

Дальше пошло получше: следователь выловил бубновую даму (с карты заносчиво смотрела Моргана Благая, хотя узнать метрессу можно было только по каноничным волосам, бюсту и четырёхцветной диадеме) и бубновую же десятку. Наскок чёрта был отбит и Фигаро получил небольшую передышку. Он сходил в пику и чёрт взял, однако радость следователя оказалась преждевременной, поскольку через два хода эта же пика прилетела в него же полным комплектом из четырёх семёрок.

Два остальных чёрта активно комментировали игру, то восторженно потрясая кулаками («...а вот знай наших! Терентий, дави его! А вали его!») или разочарованно подвывая – в зависимости от ситуации. Фигаро было не до них: следователь изо всех сил скрипел мозгами, подсчитывая отбой.

И тут неожиданно игра подошла к логической развязке.

На руках у Фигаро остался козырный туз, сидевший там с самого начала игры, король бубей и пиковая дама.

При этом ход был не его.

«С очень высокой вероятностью мне полные гайки, – печально подумал следователь. – Черти-то меня, понятно, не задавят, да только и дороги к цветку не скажут. Эх, а какая была идея! Сам Артур бы оценил. Хотя Артур, понятно, выиграл бы. Использовал свои технические штучки чтобы узнать, какая карта на руках этого рогатого прохвоста... Хотя я и так знаю: козырный король, пиковый валет и червонный туз. Да только чёрт же не дурак, и наверняка...

И тогда на грубую запятнанную холстину перед следователем на пол мягко упал...

Пиковый валет.

Это было настолько неожиданно, что в первые секунды Фигаро просто не поверил своим глазам.

Чёрт не мог так просчитаться. Только не такой прожжённый картёжник, только не...

Или мог?

– А-а-а! – воскликнул солдат, заламывая шапку на затылок, – На дурачка взять решил, рогатый?! А вот тебе, сучья морда, баба пик! Что, бито? Туз, король!

Сами собой вспыхнули толстые восковые свечи в церковных канделябрах, полыхнули синим пламенем аж до потолка. Завоняло серой; воздух, и без того морозный, мгновенно выстудился настолько, что, кажется, покрылся хрустящей ледяной корочкой.

Черти взвыли, выдирая щетину из макушек и выкрикивая непечатные ругательства, которые, правда, предназначались не солдату, который с довольной миной подкручивал усы, а чёрту в шинели, вобравшему голову в плечи так сильно, что та почти исчезла под воротником, и из-под картуза в узкую щель лишь посверкивали маленькие влажные глазёнки.

– Н-н-ну, Терентий, н-н-н-ну, с-с-с-скотина, от тебя не ожидал! – Главный чёрт, наконец, взял себя в руки, тяжело дыша и сжимая кулаки. – Да я бы так глупо не сыграл... А-а-а-а-а, что уж тут... Хорошо, солдатик, договор есть договор, и нарушить его я не могу. Дорогу к цветку так найдёшь: иди той же дорогой, что и сюда шёл, только спиной вперёд. Так и выйдешь в те места, где огонь подземный появляется...

Чёрт ухмыльнулся, оскалил зубы и, поправив пенсне совершенно канцелярским жестом сделал скучную мину.

– Итак, теперь, когда мы в расчёте и никто из нас не связан договором, предлагаю тебе, солдатик, снять амулеты с оберегами – все, какие есть. Да и кожушок-то лучше того, скинь.

– Это ещё зачем? – Глаза солдата недобро сверкнули из-под кустистых бровей. – Ты чего, скотина рогатая, удумала?

– А затем, – чёрт злобно ощерился, – что мы тебя, служивый, сейчас жрать будем. А шкуру-то сподручнее спускать, когда оно без одёжки-то.

– Ну, шелупонь, – заорал Фигаро, – ну, держитесь! Сами напросились! Ну я вас сейчас! В бараний рог!!

Следователь вскочил на ноги, сбрасывая с себя личину солдата и поднял вверх руки в Большом Открывающем Жесте.

Хлопнул, свистнул кнутом эфир, полыхнул дуговым прожектором Личный Знак следователя ДДД, а на кончиках пальцев Фигаро вспыхнули, запылали капли жидкого пламени, сгущаясь и наливаясь яростной силой, готовой выплеснуться и разорвать сгустившуюся вокруг тьму. Всё же, обыкновенные обережные заговоры в руках колдуна становились очень сильным и эффективным оружием. К тому же, колдовство подпитывал сильный эмоциональный вита-выплеск: следователь был зол, как собака.

Реакцию чертей трудно было описать словами; в лабазе начался полнейший бедлам: хвостатая нечисть верещала, словно поросята на бойне, сигая по потолку, стенами и то и дело сталкиваясь лбами. Даже вожак этой маленькой стаи растерял всю браваду и с воплями пытался пролезть в узкое окошко, чему активно мешал размер его мохнатого зада.

Следователь сжал пальцы для Финального жеста... И, вздохнув, пробормотал не Изгоняющее заклятье, которое развеяло бы чертей в пыль, а простой заговор «выйди вон, сила лукавая».

Впоследствии, анализируя свои действия, Фигаро так и не понял, что заставило его изменить первоначальное колдовство. В любом случае, заклятье сработало как надо: эфир распрямился, выгнулся дугой и с оттяжкой приложил чертей так, что те, моментально превратившись в тонкие чёрные вихри, с унылыми завываниями вылетели в окна, сгинув во тьме колдовской ночи. Секунда, другая, и лабаз накрыла кромешная тишина, в которой было слышно только, как потрескивает от мороза дерево, да перекатываясь тихо звякает об пол один из забытых чертями канделябров.

Следователь зажёг маленький колдовской огонёк и осмотрелся: помимо канделябров на полу валялось погнутое золотое пенсне, которое Фигаро пинком отшвырнул в дальнийугол, несколько шкурок от сарделек и колода карт.

Карты следователь внимательно пересчитал, и, убедившись, что все на месте, аккуратно перевязав тонкой бечевой спрятал в карман. Среди колдунов заполучить «чёртову колоду» считалось большой удачей: такие карты были великолепными помощниками в гадательном ремесле, а пуще того – за игральным столом. Даже простое присутствие «чёртовой колоды» в кармане гарантировало победу в любой азартной игре; это было маленькое сокровище. Фигаро даже не мог себе представить, какие деньги отвалили бы за эти старые замасленные карты завсегдатаи игорных домов Столицы, но подозревал, что многие из мэтров зелёного сукна заложили бы душу за такую колоду. В любом случае, продавать карты следователь не собирался; деньги, как любил говаривать Мерлин, можно и на рынке заработать, а интересные колдовские штучки на дороге не валяются.

...Ночной лес был тих и загадочен; странный свет всё так же трепетал меж деревьев, но больше ничего особо не поменялось. Только узкие окна-бойницы старого лабаза больше не светились, да чёрно-алые слои высокого-высокого, бесконечного неба чуть сдвинулись, точно пятна мазута в луже.

Фигаро вздохнул, отряхнул шубу, и, чувствуя себя немного глупо, развернулся спиной вперёд, вразвалочку попятившись по тропинке, думая лишь о том, как бы не сверзиться в какой-нибудь овраг.

«Вообще-то, – думал он, – это тоже вполне себе сказочный сюжет: Серый Волк говорит Ивану, который третий день не может подойти к замку Кащея, чтобы Иван не к замку шёл, а «пятки к нему оборотил». Или вот как у господина Кэррола: «для того, чтобы догнать Королеву, ты должна идти не к ней, а от неё»... Знал, ведь, пройдоха-математик, завсегдатай спиритических салонов, о чём говорил... Или вот как в той сказке про три горошины...»

Засим поток мыслей следователя резко оборвался – вместе с дорожкой под его ногами. Тошнотворное мгновение оглушающей пустоты, а затем Фигаро, охнув от неожиданности, рухнул спиной вперёд... куда-то.

Он выдохнул воздух из лёгких и сгруппировался в ожидании удара... но удара всё не было и не было.

«Да сколько же можно падать? Я так и уснуть могу. Я что, провалился в нору Чёрной Вдовушки? Кстати, а вот интересно: если я, скажем, свалюсь с крыши дома, то защитные заклятья Отдела меня спасут? Может, отключат гравитацию? Или как-то самортизируют приземление?.. Чего-то проверять не тянет, но, чувствую, сейчас придётся... Хотя стоп, какого чёрта? Я же уже не падаю...»

Фигаро осторожно пошарил руками вокруг себя: трава. Трава и какие-то ветки, сухие листья, мох... Следователь запоздало понял, что он где-то посеял перчатки и, наконец, решился приоткрыть глаза – для начала, правый.

Прямо над ним раскинул свои тонкие ветви молодой дуб – вполне себе обычный дуб, если бы не одно «но»: дерево было покрыто зелёными листьями, мягко трепетавшими на лёгком ветру.

«Эм-м-м... Я не понял: уже лето? Нет, вряд ли: я, всё же, не настолько крепко приложился башкой... Но какого дьявола происходит?»

Следователь осторожно сел и медленно осмотрелся.

Увиденное совершенно не успокоило Фигаро. И, надо признать, причина тому была достаточно веская.

Вокруг всё так же был лес, небо над головой всё так же переливалось всеми оттенками чёрного и красного, но теперь в лесу почему-то случилось неожиданное лето: трава под ногами была ярко-салатовой, и из неё там и сям торчали маленькие жёлтые цветочки, которых так много в любом лесу и названия которых следователь, конечно же, не знал. Да и воздух был по-летнему тёплым, причём настолько, что Фигаро даже успел вспотеть под шубой.

Он попытался вспомнить, как, собственно, он сюда шлёпнулся, а главное – откуда. Ни холмов ни оврагов рядом не было; следователь лежал на маленькой полянке где посреди крошечных островков изумрудного мха торчали крепкие коричневые боровики. Грибы были – загляденье, хоть сейчас на сковородку и на мгновение у Фигаро мелькнула шальная идея набрать в саквояж штук десять-двадцать самых крупных и красивых.

В памяти была только липкая серая муть; никаких воспоминаний о падении и последующем приземлении у следователя не осталось. Единственное, что он помнил, так это то, что, вроде бы, случившееся не заняло много времени, но Фигаро не был уверен, что этому ощущению можно доверять.

И, тем не менее, он всё ещё чувствовал на другом конце эфирной ниточки присутствие Артура-Зигфрида и даже, наверное, смог бы при желании достучаться до него. Следователь мог даже сказать, чем именно Артур сейчас занят: кажется, они с Сальдо обсуждали какой-то особо редкий вид лишайника, только что найденный алхимиком.

– Простите, сударь, вы не ушиблись?

Фигаро медленно поднял глаза, заранее попытавшись подготовить себя ко всему, что он может увидеть.

Подготовиться не получилось.

Рядом с дубом под которым лежал следователь рос ещё один дуб: старый, коренастый, похожий на низкорослого толстяка, чуть откинувшегося назад в невидимом кресле-качалке и сладко похрапывающего. Несколько веток дуба засохли, но это странным образом не портило его красоты, лишь подчёркивая древность и вековую силу дерева.

А ещё дуб обвивала длинная, в семь-восемь колец, толстая золотая цепь, на одном из витков которой сидел большой чёрный кот.

Кот был самый обыкновенный: крупный, усатый с жёлтыми глазами, настороженно приподнятыми ушами и пушистым хвостом. Хвост был знатным: толстым, мощным и пышным, всем на зависть хвост.

Фигаро смотрел на кота, а кот, спокойно и даже с какой-то флегматичной ленцой, смотрел на Фигаро. Кроме усатого мышелова рядом со следователем не было никого, кто мог бы поинтересоваться, не ушибся ли он, но такая постановка вопроса Фигаро совершенно не нравилась.

«Будто бы кот мог это сделать... Беда с башкой, господин следователь: странные падения в никуда, провалы в памяти... Того и гляди, поедете в Столицу лечиться электричеством. Однако же, откуда в лесу кот?»

«То есть, золотая цепь на дубе тебя совершенно не смущает? – ехидно произнёс внутренний голос. – Ты помнишь, что Артур говорил о таком симптоме, как некритическое восприятие всякой странной ерунды?»

– Эм-м-м-м-м... – протянул следователь, затравленно оглядываясь.

– Видимо, всё же, ушиблись. – Кот сочувственно поцыкал языком. – Голова кружится? Тошнит?

Фигаро икнул.

Говорил именно кот, в этом не было никаких сомнений. Он открывал пасть синхронно с произносимыми им фразами, хотя это и смотрелось немного жутковато, поскольку кошачья челюсть при этом изгибалась совершенно невозможным образом.

– М-м-м-м... Нет, спасибо. Не тошнит... А, собственно, как я тут очутился? Шёл-шёл, упал...

– Угу, угу... Очнулся – гипс. – Кот сел на цепь – не так, как полагалось представителю семейства кошачьих, а очень по-человечески: плюхнулся на пушистый зад, свесив вниз задние лапы. – Как вы сюда попали, любезный, я не видел. Но, похоже, с вами всё в порядке, по крайней мере, физически. Насчёт вашего психического состояния я не могу быть уверен по объективным причинам, однако же, думаю, что жить будете.

– Да? – Следователь сглотнул; в его голове всё ходило ходуном, словно после небольшого землетрясения. – И чем же.. кхм! Обусловлена ваша уверенность?

Кот извлёк из воздуха маленькие очки в роговой оправе, чем подставил очередную подножку самообладанию Фигаро, затем достал откуда-то (по всей видимости, оттуда же, откуда он вытащил очки) толстенный том в кожаном переплёте, и, нацепив очки на нос, открыл книгу и с минуту шелестел страницами.

– М-м-мнэ-э-э... Угум... Так-с... – бурчал кот, слюня пальцы и нетерпеливо листая книгу. – Деменция прекокс... Шизофрения параноидальная, шизофрения кататоническая... Мнэ... Делириум... Делириум... О! – Кот строго посмотрел на следователя, поправив очки. – Цветные пятна перед глазами бегают? Голова болит? Беспричинная тревожность, расстройства желудка?

– Э... Кх-кха! Нет, не наблюдалось. – Следователь на всякий случай сделал шаг назад.

– Это хорошо. – Кот важно кивнул и, выгнув спину, почесал задней лапой за ухом. – Хотя, конечно, нужно ещё почитать – справочник большой...

Он сделал несколько шагов по цепи вверх и вправо и тут внезапно замер с широко распахнутыми глазами, точно увидел перед собою нечто, невидимое для Фигаро, но чрезвычайно важное.

– Господин... э-э-э... кот? Простите, не знаю, как вас величать... – начал было следователь, но кот внезапно закрыл глаза, набрал в лёгкие побольше воздуха и выдохнул:

– Бургундия!

– Что? – Шапка свалилась с головы Фигаро; он дёрнулся всем телом. – Чего – Бургундия?

– Нормандия! – Веско заявил кот, кося на следователя жёлтым глазом. – Шампань или Прованс! И в ваших жилах тоже есть огонь! Но!

– Но что? – Следователь, который вообще перестал что-либо понимать, растерянно почесал затылок.

– Но умнице Фортуне ей богу не до вас, пока на белом свете есть Гасконь! – завопил кот дурным голосом.

Фигаро, наконец, понял, что это какая-то песня. Вот только исполнял её кот примерно так же, как поют военно-патриотические саги завсегдатаи тудымских кабаков: с душой, но совершенно отвратительно в плане вокала.

Кот, проорав ещё пару куплетов, в которых заявлялось, что Париж ещё узнает некоего гасконца со странным именем, неожиданно качнулся на лапах, и чуть не сверзился с цепи. Для того, чтобы удержаться на своём импровизированном насесте ему пришлось сделать несколько шагов в противоположном направлении, то бишь, налево.

Животное тут же перестало орать; взгляд кота стал задумчивым и мутным. Он словно бы отходил от последствий злоупотребления некоего весьма сильнодействующего декокта.

– Халиф, – буркнул кот. – Жил, значит, когда-то.

– Ась? – переспросил следователь. – Чего?

– Халиф. – Кот назидательно поднял лапу; второй он устало разминал виски. Похоже, у несчастного существа разыгралась нешуточная мигрень. – Ну, типа короля, только на востоке... И было у него, значит, два сына. То есть, если быть точным, трое, но двое были вполне адекватными: первый – старший – собирался стать халифом после смерти папаши. Что, кстати, резонно. Второго прочили на должность... должность... кого, блин? А, визиря! Ну, тоже неплохо, если подумать. Ответственности меньше, а жалование вполне себе недурственное... Так, а младший... Чего-чего? Хотел жениться? Ой, идиё-ё-ё-ё-ёт... – Кот прикрыл лапами морду и покачал головой. – Дурдом. Испанский стыд. Он что, не мог выбить себе хотя бы место казначея, а потом уже жениться?.. А-а-а-а-а! На принцессе! Ну, это другое дело. Если этого типа определили под династический брак...

– Стоп, – Фигаро щёлкнул пальцами, – точно! А принцесса на которой он собирался жениться была дочерью халифа-колдуна заправлявшего в соседнем царстве, да?

– Да уж само собой, – проворчал кот, аккуратно усаживаясь на цепь, – как же иначе? Иначе, сударь, оно не работает... Так будете дальше слушать? Там длинная сказка, если что. И скучная.

– Да нет, спасибо, – следователь покачал головой, напяливая шапку обратно, – обойдусь. К тому же, я эту сказку уже слышал. Лучше расскажите, господин кот, как попасть туда, где сегодня зацветёт папоротник.

– Туда, туда... – Кот устало махнул лапой куда-то в сторону чащи. – Повезёт – наткнётесь... Ох, ну и день сегодня. Вот не зря мне снилась прабабкина тётка – вечно потом какая-то дурь твориться... Но, если хотите, я могу другую сказку рассказать. Про железные сапоги и дракона.

Фигаро поспешил ретироваться.

Отойдя от дуба с цепью, он, переводя дух, прислонился спиной к древесному стволу, и, сняв шапку, промокнул вспотевший лоб носовым платком.

«Мда, – думал следователь, – говорящий кот... А с другой стороны: ну и что? На прошлой неделе ты видел говорящий стол в котором куратор Ноктус запер мелкого демона вырвавшегося из старой книги. Вот это был номер. А кот... Да, говорит. И что с того? Может, это и не кот вовсе, а такое Другое существо, способное принимать облик кота. Может такое быть? Может, конечно. Оно-то и не такое бывает... Ладно, надо куда-то идти. Вот только куда? А с другой стороны, какая разница? Мне нужно либо найти этот растреклятый цветок, либо выбраться из лесу – желательно без помощи Артура, а то он надо мной неделю ржать будет. Поэтому пойдём-ка для начала... О, а вот и тропинка!»

Тропинка была странная; ей, скорее бы, подошло название «дорога»: широкая, прямая как стрела и выложенная идеально подогнанными друг к другу жёлтыми блоками одинакового размера. Блоки походили на золотые слитки, коими, при ближайшем рассмотрении, и оказались.

Размышляя о том, что после говорящего кота дорога мощёная золотыми кирпичами выглядит слишком уж вторично, Фигаро, тем не менее, попытался вытащить один из слитков, но они сидели как влитые. Тихонько вздохнув, следователь прекратил попытки вандализма, и, сунув руки в карманы, потопал по дорожке, немелодично насвистывая фокстрот «Моя Сена».

«Только вот вопрос, – думал он, – если эта странная дорога ведёт к цветку папоротника, то каким концом она в этот самый цветок упирается? Может, я сейчас браво чешу в противоположном направлении? С другой стороны, шансы пятьдесят на пятьдесят вполне себе неплохи. Это как с задачкой про мужика, который потерял ключи на аллее, и ищет их под фонарями – где посветлее. Казалось бы, мужик – дурак дураком. Но, если подумать, то шансы найти ключи без освещения у него ровно нулевые. Поэтому поступает он совершенно верно, отказываясь от поисков там, где они окажутся заведомо провальными в пользу попыток найти искомое в месте, где это в принципе возможно... Короче, топай себе, и ищи указатель. А там видно будет»

В чаще позади что-то забухало, заскрежетало, загремело, и Фигаро, резко остановившись, развернулся в сторону шума, подбираясь и сосредотачивая на кончиках пальцев эфир для ударного заклятья. Форму своему колдовству следователь пока не придавал: если там медведь, то ему для острастки хватило бы и небольшой шаровой молнии, а вот если это давешние черти, оклемавшиеся и решившие поквитаться с обидчиком, то тут уже понадобится заклинание изгнания (да и парочка защит тоже не помешает).

Но это оказался не медведь и даже не черти.

Из-за деревьев со скрипом и грохотом, подминая под себя кусты и молодые деревца, вышла изба на куриных ногах.

Это была самая настоящая изба на куриных ногах: большая, с покатой крышей, широким крылечком, расписными ставнями и мирно попыхивающей трубой. Бревенчатые стены были покрыты бесцветным лаком, едва заметно поблескивающем в серебристом свете, заливающем всё вокруг, над дверью висел хитро сплетённый из вереска венок – древний обережный символ – а на крыльце с трубкой в зубах стояла низенькая старушка. В левой руке у старушки имелась кривая клюка, на которую она опиралась, а в правой – переносной пулемёт системы Калашникова-Маузера.

Старушка мирно кивнула следователю, чуть наклонив голову в приветственном жесте. Фигаро вежливо поклонился, не забыв при этом снять шапку и, на всякий случай, шаркнул ножкой.

Бабка с клюкой и пулемётом хлопнула по перилам крылечка, избушка полоснула лапой по дёрну (когти у неё были – будь здоров), присела, и в три длинных прыжка скрылась за деревьями.

«Кстати, а бабка-то двинула в том же направлении, куда иду я. Интересно, это хорошо, или не очень? И значит ли это в контексте всего происходящего хоть что-нибудь?»

Следователь тихонько вздохнул и понурился: до своего довольно драматичного знакомства с Артуром-Зигфридом Медичи он не слишком боялся сойти с ума (с его работой таковая возможность была отнюдь не призрачной) успокаивая себя тем, что даже если его крыша и решит по-тихому поехать в края не столь отдалённые, то он всё равно этого не поймёт и даже не заметит, поскольку психи не понимают того, что они психи. Но Мерлин, конечно же, с доброй улыбочкой развеял это заблуждение. По его словам, некоторым особо невезучим людям в нагрузку к психическому расстройству достаётся полное осознание происходящего в виде возможности, так сказать, прочувствовать все сомнительные прелести процесса. Более того: по словам Артура, если человек понимал, что у него беда с головой, то прогноз развития болезни в этом случае был неблагоприятным. Наполеону, говорил старый колдун, ещё можно доказать, что он на самом деле – Григорий Зелёный из Столицы, Переулок нефтяников номер пятый, разорвав порочный круг психоза, а вот Григорию Зелёному понимающему, что он – психически больной время от времени грезящий себя Наполеоном помочь уже гораздо сложнее.

«Так, стоп. Отложи-ка эту мысль пока что на дальнюю полочку. Она тебе сейчас ну никак не поможет. К тому же, вряд ли ты сошёл с ума. Просто происходящее вокруг слишком уж... необычно. Пройдёмся дальше, и поглядим, что будет»

Фигаро так и поступил: достал из кармана изрядно помятую пачку сигарет, закурил (руки заметно подрагивали) и, нервно затянувшись, медленно пошёл по дороге из жёлтого кирпича дальше.

Но легче не стало. Происходящее вокруг, с одной стороны, никак не угрожало следователю, но и отнюдь не способствовало укреплению его психического равновесия.

На маленькой полянке усеянной всё теми же отвратительными жёлтыми цветочками две дриады играли в крокет большими деревянными молотками с полосатыми ручками. На Фигаро Другие не обращали ровным счётом никакого внимания, будучи всецело занятыми подсчётом очков. А вот маленькая фея в зелёном камзоле пролетая мимо походя попросила у следователя прикурить, сердечно поблагодарив, когда слегка ошарашенный Фигаро поднёс к её трубке зажжённый на кончике пальца огонёк.

И лучше не становилось: деревья местами выпадали из привычного евклидова пространства, раскидывая кроны в многомерных плоскостях, что весьма вольно изгибались во Внешние Сферы. Колючий кустик в белом халате прогуливался вдоль оврага, хмыкая и раздражённо отмахиваясь от огоньков, которыми в него кидались мелкие древесные духи, трио шишиг на ветвях старой лиственницы обсуждали влияние прозы Верлиберна на творчество позднего Клерамбо, а вверху, над пышными зелёными кронами, медленно проплывали прозрачные тени Тех, Что Наблюдают.

Лес цвёл, шумел листвою, источал густые влажные ароматы мхов и грибницы, жил и буйствовал в своё лесное удовольствие, и Фигаро, втянув голову в плечи, быстро шёл через всё это, стараясь особо не смотреть по сторонам, потому что вокруг уже происходило форменное безобразие, а именно – самые настоящие чудеса.

Следователь не то чтобы боялся происходящего вокруг – куда там! Он, в конце концов, видывал вещи и похлеще. Фигаро стоял один-на-один с ледяным спрайтом на Дальней Хляби, давал отпор ходячим мертвякам и извёл со свету без счёту всякой мелкой дряни вроде Бук и Ночных Летунов. Он видел кикимор, призраков, оборотней, он видел, как самое сильное Другое создание в истории человечества – Демон Квадриптиха – укокошило Артура-Зигфрда Медичи (к счастью, не до конца). Он насмотрелся всяких чудес: и красивых и не очень, поэтому удивить следователя Департамента Других Дел было, прямо скажем, нелегко.

Но дичь, что творилась вокруг, не то чтобы удивляла – она дезориентировала. Мозг просто не успевал анализировать происходящее, с такой скоростью это самое происходящее происходило. Причём происходило оно весьма возмутительным образом, без согласия, наплевав на все приличия, вопреки и вообще всячески нарушая, из-за чего Фигаро чувствовал себя как локомотив перед хаотично мигающим семафором: и на какой сигнал, господин начальник станции мне, простите, реагировать?

Следователь сбросил с себя шубу, под которой к этому времени он уже вымок как карась в пруду, сел на поросшую молодой салатовой травкой кочку и, пригорюнившись, задумался.

– Ну и куда дальше? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Где тут этот чёртов папоротник? Или где тут этот чёртов выход? Артура позвать, что ли? Он наверняка что-нибудь придумает... Хотя что он там придумает: или спалит тут всё к дьяволовой матери, или будет лазать под каждым кустиком со своими приборчиками...

– А вы не задумывались, сударь, – раздался голос откуда-то сверху, – что именно в этом ваша проблема?

Фигаро устало поднял глаза, ожидая увидеть давешнего говорящего кота, но вместо этого встретился взглядом с... совой.

Точнее, с филином.

Филин был важным: толстым, откормленным, желтоглазым и клювастым. Его коричнево-серые перья глянцево поблескивали, а здоровенные чёрные когти – гроза трусливых лесных мышек и зазевавшихся пичужек – крепко сжимали высохший сук старого дуба. В общем, это был бы вполне обычный филин, коих полно в каждом уважающем себя лесу, за исключением того, что птица вполне по-человечески ухмылялась: ехидно но без злобы.

К тому же, подумал следователь, филины редко носят потёртые железнодорожные картузы и уж совсем редко курят трубку.

Птица, тем временем, причудливо изогнув крыло, достала длинный чубук трубки из клюва, задумчиво выпустила колечко дыма, и снова затянулась. Филин, похоже, никуда не торопился.

– Кхм... – Фигаро прочистил горло, – гхм! Что вы имеете в виду, уважаемый?

– Именно то, что говорю. – Птица едва заметно пожала плечами – очень человеческий жест. – Вы не можете покинуть Порог потому что так и не определились: вам, собственно, к папоротнику или домой? Не сформулировали запрос. Не удерживаете фокус, как сказал бы Артур-Зигфрид. И был бы, между нами говоря, совершенно прав.

Филин, зажмурившись от удовольствия, задержал трубочный дым в лёгких, при этом раздувшись, точно кузнечные меха, и с тонким свистом выдохнул сизый смерч, тут же растаявший в тёплом лесном воздухе.

– Ну? Так куда: к цветку или на выход?

Следователь почесал в затылке, достал пачку сигарет, ругнулся, увидев, что тех осталась всего-то три штуки, закурил и задумался.

То, что филин знает Мерлина Фигаро особо не волновало: старый пройдоха наверняка успел обзавестись знакомыми даже в высших эшелонах Других Могуществ. Тем более не было ничего удивительного в том, что Первого Колдуна знает какой-то незнакомый говорящий филин, который, к тому же, скорее всего, и не филин вовсе. Интересно было другое: пророчество давешней шишиги сбывалось практически буквально. Такое случалось редко, крайне редко, и уж если Другое существо высказалось настолько конкретно...

– К цветку. – Следователь решительно встал, поправляя ремень на животе и перебрасывая тяжёлую шубу через парящий в воздухе саквояж – самому тащить её было лень. – Только скажите, уважаемый: а вам-то какой толк меня к нему направлять? Нечисть должна, по идее, меня от волшебного цветка папоротника всячески отваживать, разве нет?

– Правильно, – согласилась птица, – вот только я не нечисть в простонародном понимании этого слова. И был бы не против, если бы вы, господин Фигаро, цветок всё-таки нашли. Понимаете, – филин задумчиво пыхнул трубкой, – его не никто не находил уже очень, очень давно. А когда чудеса уходят из мира, он становится скучным. Скучный лес, скучные деревеньки вокруг, скучные овраги, скучные зимы, и, в конце концов, приходят скучные люди со скучными паровыми пилорамами, перемалывают тут всё к такой-то бабушке в доски, а потом строят скучный-прескучный серый город, где сами же потом от скуки убиваются «синей пылью».

– Ну, – следователь пожал плечами, – нашему миру скука пока что не грозит.

– Вы уверены? – птица иронично изогнула пышную бровь. – Зря. Вы и представить себе не можете, как быстро пустеет жизнь, как быстро уходят из неё краски, суть и смысл. Это как с теми дрянными моторвагенами, которые собирают на западе Королевства: вот он новый, но проходит какой-то там год, и – опа! – вот уже и ржавое пятнышко на крыле, а вот уже и второе на задней арке, а там, глядишь, и по капоту пошло, надулась краска, растрескалась эмаль, и вы едете, грустно созерцая дорожную грязь через прогнивший насквозь кузов, ругаетесь и недоумеваете: как? Когда? Ведь буквально же недавно купил этот выкидыш пылесоса! Или, вот, стиральные машинки от «Сигунэ и Сигурэ»...

Фигаро захохотал.

– Понял, понял. Можете не продолжать, господин филин. Намёк более чем прозрачен... И где же этот цветок, чем бы он ни был? Куда идти-то?

Вместо ответа птица вытянула крыло и указала куда-то вдаль.

Следователь машинально повернулся в том направлении, куда частоколом маленьких коричневых стрел уткнулись кончики маховых перьев филина, и...

Ему показалось, что он что-то увидел: маленький огонёк метнувшийся между древесных стволов. Фигаро прищурился, пытаясь рассмотреть странную искру получше... а потом со зрением следователя что-то произошло.

...Бывает, вот, иногда: встанешь ночью, решишь выпить стакан воды, да и пошлёпаешь спросонья на кухню. Спустишься по лестнице, позёвывая и поправляя большим пальцем старые линялые пижамные штаны, а потом как ухнет сердце в пятки, да как дёрнешься, подберёшься весь, чтобы не споткнуться о яркий призрачный силуэт под ногами! И лишь несколько секунд спустя, облегчённо хихикая, поймёшь: да ведь это просто отблеск фар позднего моторвагена, что, отразившись в старом зеркале, упал на пол тёмной гостиной! И верно: фыркнет за окнами мотор, качнутся на ветру проблесковые фонарики, и дом снова уснёт – пустой и тихий.

Сейчас с восприятием следователя произошло нечто очень похожее – только случилось всё ровно наоборот.

Сперва Фигаро увидел огонёк среди деревьев – маленький и далёкий. Следователь сосредоточился, прищурился... и неожиданно понял, что огонёк находится не так уж и далеко, всего-то в паре десятков шагов. А стоило присмотреться ещё немного, как неожиданно стало понятно, что Фигаро смотрит на странный трепещущий свет не снаружи, а изнутри этого самого света.

Это было настолько неожиданно, головокружительно и странно, что следователь на какую-то секунду потерял сознание.

Ну, возможно, и не на секунду, потому что когда он, наконец, пришёл в себя, мир вокруг претерпел кардинальные изменения.

Вернулся на своё место ночной лес, тёмный и загадочный, вернулась зима, цапнув Фигаро за нос морозными зубами и покрутив пальцем у виска – чего вы это, дядя, шубейку-то сняли? Жарко, никак? Ну ничего, сейчас исправим.

Мир снова стал нормальным, стали нормальными ночь и лес. За исключением одного маленького нюанса: следователь каким-то непонятным образом очутился на крошечной заснеженной полянке в центре которой сиял, переливаясь неземными красками, цветок папоротника.

На землю словно выплеснули глыбу раскалённого, ещё не остывшего стекла, и эта глыба растеклась причудливой формой, проникла сквозь землю прозрачным кристаллом, свернулась огромной слезой неземной чистоты, отразившей в себе кромешную тьму колдовской ночи, и отвергла её, вырвав из себя сияющий свет.

Это был именно папоротник: его похожие на рыбьи кости тонкие стебли невозможно было спутать с какими-то другими. Но этот папоротник цвёл, и его цветок был пламенем.

Пламя ничего не освещало, существуя как бы в своей собственной реальности, но было вполне себе материальным: Фигаро чувствовал его жар даже с расстояния в несколько шагов. Свет, серебристый пылающий свет, тот самый, что горит на стыке миров, что на секунду мелькает в глазах, когда колдуешь «эфирный зрак», свет что похож на жидкий огонь, пар, облако и при этом не похож ни на что вообще.

Следователь даже не заметил, как широко открыл от удивления рот. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один – уже более уверенно – и протянул руку к колдовскому цветку.

И тогда откуда-то сбоку на Фигаро прыгнула тьма.

О, следователь, разумеется, помнил о нечисти, что, согласно поверьям, защищает «цвет кочедыжника» от посягательств простых смертных, поэтому проверил все свои щиты и обереги перед тем, как сунуть руку в неизведанное. Но он совершенно не ожидал, что нечисть – чем бы она ни была – банальнейшим образом заедет ему по морде.

Если бы не его увлечение боксом в студенческие годы, Фигаро, наверное, просто шлёпнулся бы на спину, но следователь, сгруппировавшись, удержал равновесие, тут же встав в защитную стойку. Челюсть заметно ныла, но сам удар был не ахти: смазанный, скользящий, пришедшийся, скорее, по щеке, нежели по челюсти. С точки зрения боксёра – паршивенький удар, больше подходящий для кабацкой драки, чем для ринга.

Тьма вновь прыгнула, но следователь был наготове: он качнул корпус, уходя из-под атаки, и в свою очередь нанёс красивый быстрый хук справа.

Он попал: кулак врезался во что-то тёплое и живое. Тьма истошно завизжала и откатилась в сторону.

Фигаро тут же подобрался ожидая ответки – вовремя. Тьма, видимо, вспомнила, что она, всё-таки, тьма, а не хвост собачий, и полыхнула в следователя огнём.

Не понадобились даже щиты: следователь небрежно отшвырнул летящее в него пламя кинетиком. Завоняло серой, в кустах затрещали, загораясь, сухие ветки. На полянке стало посветлее; всё же, колдовской цветок не освещал ничего, кроме самого себя.

Неистово визжа, тьма снова прыгнула в очередной отчаянной атаке. Следователь хмыкнул, гикнул, матюгнулся, и встретил тьму идеальным прямым ударом слева.

И промазал.

Тьма, чем бы она ни была, оказалось весьма низкорослой и удар Фигаро ушёл в пустоту, заставив его по инерции качнуться вперёд. И тогда тьма вцепилась в руку следователя, полоснула его когтями по груди, и, ловко подпрыгнув, подтянулась, во мгновение ока оказавшись у Фигаро на загривке.

Когти не причинили следователю ДДД особого вреда, безвредно скользнув по ременной перевязи, зато руки – мохнатые, тонкие, но необычайно сильные – вцепились в горло Фигаро, остервенело терзая и сжимая. Тварь, что оседлала следователя, пыталась добраться когтем до вен с артериями, и одновременно с тем перекрыть следователю доступ воздуха. С воздухом получалось не очень, но вот его когти – острые и длинные – начинали Фигаро всерьёз беспокоить.

«Так, шибану-ка я его Стеком Ангазара... Стоп, минутку. Эта хрень сидит у меня на плечах. Вопрос: на что наведётся заклинание? Либо стукнет тварюку, либо оторвёт мне башку. Так себе рулетка, если честно... Дьявол, а когти-то реально острые! Ух-х-х!..»

Треснуть существо не получалось: не хватало длины рук. Колдовать же, пока цель заклятья находилась в таком тесном контакте с Фигаро, было, как минимум, опасно. Следователь метнулся в сторону, попытавшись стукнуть тварь об дерево, но она была невероятно ловкой.

«Револьвер... Нет, не дотянусь, да и не прицелюсь... Камень... Да, камень помог бы, да только где его взять... Саквояж...»

Фигаро рванулся к саквояжу, и, чувствуя, как темнеет в глазах, протянул руку, почти вслепую сорвав с саквояжа что-то холодное и тяжёлое.

Куст на краю полянки к этому времени разгорелся уже достаточно для того, чтобы следователь смог разглядеть свою добычу.

Банка. Та самая, из химически инертного термостойкого стекла и, кажется, с герметичной крышкой. Сальдо, правда, давал её Фигаро совсем для других целей, но банка была крепкой на вид и весьма увесистой.

Следователь подкинул банку на ладони, перехватывая её поудобнее, и изо всех оставшихся у него сил треснул подарком алхимика оседлавшее его, Фигаро, существо.

Хрясь!

Тварь завыла, захрипела, и, отпустив, наконец, шею следователя, мягко сползла по его плечам, шлёпнувшись в снег.

Фигаро резко взмахнул рукой, и над полянкой вспыхнул свет: обыкновенный колдовской «светлячок», которого следователь, не рассчитав, сделал очень большим и ярким, точно прожектор. И теперь в свете заклятья, Фигаро, наконец, смог рассмотреть атаковавшее его существо.

– Аха-ха-ха-ха!

Нервный хохот вырвавшийся из груди следователя был вполне объясним: перед ним в снегу, постанывая и держась обеими лапами за голову лежал... чёрт.

Более того: этот чёрт был знаком Фигаро. Именно с этим хвостатым пройдохой в помятом картузе и драной шинели он не так давно резался в «дурачка».

«Самый обыкновенный чёрт. Да Артур меня со свету сживёт своими подколками, если узнает, что меня едва не уделал какой-то чёрт. Ну не-е-е-ет, по ветру мерзавца, и дело с концом...»

Следователь сложил пальцы левой руки в Малый Открывающий Знак, и, было, открыл рот дабы произнести первые слова простенького заговора, но чёрт, заверещав, бросился ему в ноги и вцепился в сапог.

– Пощади-и-и-и-и! Пожалей, служивый! Не клади на меня Страшного Слова! Пальцем тебя не трону – клянусь! Шкурой и рогами клянусь! Что хошь для тебя сделаю! Золота притащу! Луну с неба сыму! На закорках хоть в Столицу отвезу! Пощади-и-и-и-и!

Глядя как чёрт ползает у его ног, покрывая поцелуями кожу сапог и, извиваясь, рассыпается в униженных просьбах, Фигаро скривился, витиевато выругался, сплюнул в сугроб и, закатав рукав, ловко схватил чёрта за хвост, подняв Другого на уровень глаз.

Чёрт тут же сжался, став маленьким, не больше пекинеса, и следователь, брезгливо поворачивая его то так, то эдак, смог, наконец, рассмотреть существо во всех подробностях.

Да, он не ошибся: это был тот самый давешний чёрт-картёжник – шапка с кокардой на которой когда-то болтался неизвестный значок, давно, впрочем, отвалившийся, замызганная шинель с заплатками на рукавах и мокрая вороная шерсть, больше похожая на длинную щетину. От чёрта воняло водкой, луком, дёгтем, серой, а ещё чем-то тяжёлым, удушливым, точно в раздевалке солдатской бани, и выглядел он жалко, как получивший тумаков в вокзальной драке пропойца. Следователь скривился, проклиная всё на свете: теперь он просто не смог бы поднять руку на это существо. Жизнь, похоже, побила чёрта куда круче, чем следователь. Развей он сейчас Другого по ветру, тот потерял бы даже те жалкие крохи силы, что у него были, и был бы вынужден заново копить её годами, если не столетиями.

– Как звать-то, тебя, с-с-скотина?! – Фигаро для острастки встряхнул чёрта, грозно хмуря брови. – Настоящее имя говори! Соврёшь – по ветру пущу!

– Те... Терентий. – Чёрт жалобно пискнул, и сжался в дрожащий комок. – Приписной за нумером двадцать три-бэ.

Следователь не сразу понял суть сказанного, но когда понял, немало удивился.

– Стоп! Минутку! Так ты – городовой чёрт? Приписной, с биркой?

– Так точно, – существо придушенно икнуло, растирая лапами по морде крупные слёзы, – городовой. С би-и-и-и-иркой, а-а-а-а-а-а!

– Да не ной ты! – Фигаро раздражённо дёрнул чёрта за хвост и принялся вертеть Другого то так, то эдак, выискивая что-то на тщедушном мохнатом теле. – Так, а куда... Ха, да вот же она!

На крестце чёрта тускло блеснул серый потёртый прямоугольник: небольшая бирка, на которой были выгравированы слова и буквы:

Терентий. Инв. номер 23-Б. Приписан к переулку Героев Перовой танковой бригады, Н. Тудым.

Бирка была словно намертво влита прямо в кожу и казалась сделанной из тусклого серого металла, но Фигаро знал, что на самом деле эта штуковина – очень хитрое и сложное заклятье, отдалённо напоминающее Личный Знак. «Бирка» буквально сплавлялась с чёртом в единое целое, определяя судьбу Другого, фактически, навсегда.

– Ага. – Следователь отпустил чёрта, и тот с тихим писком шлёпнулся в снег. – И какого ляда городовой чёрт делает в лесу? В нескольких верстах от места приписки? Ты что, сбежал?

– Да как можно, ваше сиятельство?! Как можно?! – Завопил чёрт, заламывая тонкие лапки. – Я честный городовой чёрт... был. Приписной! К Первой, значит, танковой бригады... переулку... А потом не стало переулка... Я не винова-а-а-а-атый!

– Да погоди ты! – Фигаро закатил глаза и принялся массировать виски; от воплей чёрта у него разболелась голова. – Как это: не стало переулка? Что значит – не стало? Сгорел, что ли?

– Никак нет, не сгорел! – Чёрт тут же взял под козырёк. – Я свою службу справно несу! У меня бы и скамейка не сгорела, не то что цельный переулок! Переназвали его.

– Что? – Брови следователя вздрогнули. – Как это? В каком смысле – переназвали?

– Да уж как есть. – Чёрт смахнул лапой с носа-пятачка большую тяжёлую слезу. – Был, значится, в Нижнем Тудыме переулок Героев Первой танковой – меня к нему ещё за Их Величеств Барсика с Жужиком приписали. Да только в том беда, что в Верхнем Тудыме тоже есть Героев Первой Танковой! Не переулок, правда, а улица, да только всё едино: Королевская почта, клоп ей в бок, постоянно их путает, письма да посылки из Тудыма Верхнего в Нижнем оказываются – и, понятно, наоборот. Уж как голосили, куда только не писали люди добрые, да только без толку всё было, пока какие-то дюже дорогие вазоны городского головы Матика в Верхний Тудым не уехали. Ну, тут уж Матик психанул, и приказал, значит, мой переулок переназвать – Ржавый переулок теперь, во как.

– А-а-а-а!.. Постой-постой, так в Верхнем Тудыме ж тоже Ржавый переулок есть!

– Есть, есть, – чёрт скорбно кивнул, – да токмо всем наплевать. Оно-то, понятно, снова переназовут, когда матиковы вазоны или чего он там ещё закажет опять в Верхний Тудым укатят, да то когда ещё будет!

– Понял. – Фигаро задумался, потирая нос. – И твоя бирка, получается, как улицу переименовали, действовать перестала...

– Хрен там лысый, а не перестала! – завопил чёрт, рыдая и дёргая себя за рога с такой силой, что следователь начал всерьёз опасаться за целостность этого чёртова украшения. – Уйти-то я смог, да только бирка всё равно заставляет других слушаться! И теперь мне каждая собака приказы отдаёт! А я честный чёрт! Сто семьдесят лет беспорочной службы! Что ж мне теперь – каждой вострохвостой скотине ручку целовать?! Чтоб мной каждая встречная шишига помыкала?! Эх, следователь! Знаешь что: развей меня в прах, только так, чтобы и следа не осталось! Не могу больше так жить! Да и не жисть это – так, сусчёствованье одно...

– Стоп! – Следователь хлопнул себя по лбу. – Так вот почему ты мне там, в лабазе поддался! Ты же мог у меня выиграть. Как нечего делать – карты ты считаешь будь здоров.

– Ага, – чёрт Терентий шмыгнул носом, – поддался. Хотел чтобы этот, долговязый, что за главного в нашей стае был, тебе дорогу к папоротнику показал. Папоротник-то любое желание исполняет, говорят, ну я и того... подумал, что уж бирку-то инвентарную он с меня точно сымет.

Фигаро достал из пачки предпоследнюю сигарету, закурил, сел на пенёк и задумался.

Удалить приписную бирку с городового чёрта можно было только специальным ключом, создававшимся вместе с этой самой биркой и хранящемся в городских архивах в особом сейфе. Да только городовых чертей перестали создавать лет пятьдесят назад: делали-делали, и забросили. Почему? Точного ответа следователь не знал, но полагал, что дело в ужасающих бюрократических препонах, которыми год от году всё сильнее обрастала Инквизиция. Для «привязки» чёрта, как-никак, нужен был демонолог, пусть и не магистр. Да и ДДД, будем откровенны, тоже пропустило бы соискателя на должность городского чертозная через всё круги ада, поэтому специалиста по городовым чертям в наши дни найти было очень сложно, если вообще возможно.

И этот ключ... Снять бирку с чёрта силой было нереально: попытайся Фигаро уничтожить печать, чёрт просто превратился бы в облачко дыма. Взломать этот замок тоже не представлялось возможным; при создании пары «ключ-бирка» использовалось очень заковыристое одностороннее шифрование – с такой криптографией не помог бы и Артур.

«А ключик-то лежит, небось, где-то в недрах городских архивов Нижнего Тудыма, а то и вовсе выброшен на свалку после очередной инвентаризации... Да уж, этот несчастное существо тысячу раз право: помочь ему может только чудо... Так, стоп. Чудо. А почему тогда...»

– А почему тогда ты не использовал цветок? – Следователь строго посмотрел на чёрта, сидящего в сугробе и размазывающего по харе слёзы и сопли кисточкой хвоста. – Ты же к нему раньше успел. Чего ж желание не загадал, или как этот папоротник там работает?

Чёрт тут же закатил очередную истерику (в этом он, похоже, был большой мастак):

– Ага, вашсиятельство, держи карман шире! Цветок, как же! Не работает он эдак, не работает! Да вы сами попробуйте, ну дык и поймёте, о чём я тут трезвоню!

Фигаро с опаской покосился на колдовской огонь, но в странном «цветке» совсем не чувствовалось угрозы. За то время, пока следователь мутузил чёрта, синеватое пламя растеряло почти всю свою материальность, став просто сферой ровного спокойного света, но тонкие листики папоротника, всё же, ещё угадывались в морозном воздухе, как отпечаток яркой вспышке на сетчатке, точно намёк, символ или подсказка неведомо о чём.

Следователь осторожно протянул руку к свету, и тот послушно поплыл вперёд, реагируя, подчиняясь и открываясь, точно музыкальная шкатулка, набитая странной силой и забытыми смыслами, фрактальная решётка, в каждой из ячеек которой было одно и то же: желание, цель и возможность.

Цветок папоротника не был разумным, но он был живым, как все творения эфира, и сейчас, мягко касаясь пальцев Фигаро, он открывал свою суть: без слов и утайки, позволяя рассмотреть себя во всех подробностях, используя тот древний язык без слов, на котором говорят поэты, духи и колдуны.

Колдовской огонь был дверью, сиявшей на стыке двух миров, дверью которой не должно было существовать, но которая, тем не менее, была, потому что её создавало упорное внимание двух разумов. Два существа творили эту дверь каждую секунду: Фигаро и чёрт, каждый со своей стороны великого водораздела между Этим и Другим мирами. Они оба искали колдовской цветок в эту странную ночь, и именно потому цветок появлялся.

Это была своеобразная электрическая дуга, пробивавшая тонкую грань между Сферами и нездешний ток протекал между двух полюсов: следователь зажигал разряд в своём мире, а чёрт – в своём. И лишь их совместные усилия делали невозможное возможным.

И именно эта природа «цветка папоротника», именно эта его двойственность заключала в себе изуверскую издёвку: открыть эту дверь можно было только в одну сторону.

И только совестными усилиями.

Эту «дверь» можно было толкнуть либо в сторону чёрта, либо в сторону Фигаро, но для того, чтобы она открылась тоже нужны были двое: кто-то должен был потянуть «дверь» со своей стороны.

Чёрт мог выполнить только желание Фигаро, а Фигаро – лишь желание чёрта.

Это могло показаться просто-таки колоссальным издевательством, но на деле было простым сопряжением физических и метафизических законов, создававших этот разрыв между мирами. Такова была механика процесса, без которой волшебного цветка вообще не было бы на свете.

И следователь, против воли, улыбнулся: несмотря на испытанное им короткое обидное удивление, похожее на укол булавкой в самый центр самолюбия, он не мог не оценить масштаб этой космической шутки.

«И что же ты можешь, – спросил он, – чем ты можешь одарить меня, удивительное и смешное создание Судьбы и Случая? Уж извини, но я не чувствую в тебе колоссальной силы, способной двигать горы или сводить звёзды с орбит»

И цветок покорно отвечал, разматывая свою сущность, точно моток целлулоидной киноленты.

Да, он не мог творить большие и страшные чудеса – тут Фигаро не ошибся. Но он был местом, в котором эфир становился почти-что-вещественным, клочком той изначальной пра-материи из которой когда-то была создана Вселенная. И потому колдовское пламя могло стать чем-то другим.

Оно, конечно, не могло превратиться в короля Фунтика или обратиться механизмом способным уничтожить планету, зато стать новым моторвагеном, мешком золота или флаконом омолаживающего декокта – запросто. Колдовским предметом цветок тоже мог стать (небольшим и не космической мощи, конечно): палочкой-концентратором, книгой с хитрыми заклятьями, скатертью-самобранкой или шапкой-невидимкой – всё это дрожащий синий свет мог без труда.

Наконец, цветок можно было просто взять как есть и при помощи нехитрого ритуала соединить со своим естеством, буквально вшив его в собственную ауру. Это продлило бы жизнь его носителя на несколько десятилетий, дало бы возможность смотреть через эфир и способности к простенькому колдовству.

«Но для этого тоже нужно согласие чёрта. Без него я просто не смогу... Стоп»

Следователь нахмурился, но мысли в его голове уже текли сами по себе, против воли хозяина:

«Вообще-то, сможешь. Сможешь, потому как тебе известно имя чёрта. Даже этого хватило бы тебе, колдуну, который гонял этих чертей сотнями, но на этом конкретном чёрте ещё и колдовская печать. Он просто не сможет осушаться прямого приказа. Так что ты можешь использовать цветок так, как посчитаешь нужным. И никто тебе не помешает это сделать»

Фигаро невесело усмехнулся, отшвырнул в сторону окурок и покачал головой.

«Ты прав, без сомнения, мой внутренний голос. Как там тебя ни называй: Рациональный Фигаро, Придуманный Артур или как-нибудь ещё, в умении логически мыслить тебе не откажешь. Но ты зачастую не умеешь доводить эту самую мысль до логического завершения: я, конечно, могу заставить чёрта выполнить моё желание. Вот только я никогда не воспользуюсь этой возможностью. Был бы на месте этого несчастного существа какой-нибудь пронырливый демон, готовый прибить меня , я бы даже не раздумывал, а так... Короче, заткнись, а лучше подумай вот о чём: что такого может дать мне цветок, чего у меня нет? Тебе всерьёз нужен новый моторваген или мешок золота? Не смеши. Молодость? Ну, Орб Мерлина на моём пальце и так продлит мою жизнь, а молодым я становится не хочу. Я уже много раз прокручивал эту идею в башке то так, то эдак, и пришёл к выводу, что мой возраст меня вполне устраивает. Вот был бы я дряхлым стариком, тогда бы, возможно, и задумался, а так... Ну и способности зрить через эфир и колдовать – это уж вообще смех один: ты и так колдун, господин следователь. Так чего тебе ещё желать? Сокровища затонувших кораблей? Крылья? Новую шляпу?»

Фигаро убрал руку, и цветок медленно, словно нехотя, вернулся на своё место. Его свет стал заметно бледнее; он не собирался гаснуть прямо сейчас, но было заметно, что его время в этом мире истекает, подобно времени колдовской ночи. Скоро взойдёт солнце, и этот голубой огонёк растает без следа, словно утренний сон. Поэтому...

«Сальдо я тебя всё равно отдать не смогу, уж слишком ты нематериален. Не сгодишься для алхимических опытов... Артур? Пусть лезет ко мне в башку, и вытаскивает оттуда всё, что я узнал про цветок – хрен с ним, потерплю. А желание... Чёрт с ним, с желанием. В прямом и в переносном смыслах»

Следователь вздохнул, и зажмурился.

Он почувствовал на лице отблеск света, ощутил лёгкое призрачное тепло, а затем увидел и сам цветок, ярко пылающий в той бархатной темноте, которую каждый из нас может увидеть просто закрыв глаза. Отпечаток света на сетчатке глаза? Призрак внутри разума? Странное отражение в душе? Неизвестно. Но на секунду Фигаро почувствовал лес вокруг себя, весь лес сразу, как он есть: духов среди деревьев, туманы над замерзшими болотами, деревья задевающие ветвями низкие облака, и снег, снег, снег без конца, но, тем не менее, всё равно где-то и когда-то заканчивающийся...

Колдовской огонь затрещал, будто сырое полено в печи, мигнул и погас, рассыпавшись на сотни маленьких искр, которые тут же подхватил и унёс в чащу лёгкий ветерок.

– Вашсиятельство! Вашсиятельство! – Завопил чёрт, размахивая хвостом с такой силой, что было слышно свист, с которым хвост прорезал морозный воздух. – Цветок! Цветок-то тю-тю! Чего это он? Зачем это он?! Ещё ж ночь не кончилась? Ау, вашсиятельство!

– Хватит мне тут вашесиятельствовать! – рявкнул следователь, топая ногой. – Разошёлся, понимаешь! Лови!

Фигаро бросил чёрту небольшой продолговатый предмет, и тот механически поймал его, недоверчиво поднеся к глазам.

Это был небольшой цилиндрический ключ из тускло блестящего серого металла с номером «23-Б» выгравированном на его толстом боку. Ключ был необычным: у него было много-много разноцветных шпеньков и острый штырь-наконечник похожий на игру шприца.

Чёрт держал ключ в лапах так, словно это была граната без чеки, в любую минуту готовая взорваться. Его огромные синие глаза недоверчиво хлопали, мечась от ключа к следователю и обратно.

– Ну, – Фигаро упёр руки в бока, – чего буркалы выкатил? Давай-давай, а то снова ключ посеешь так хрена лысого потом найдёшь. Коси коса пока роса, и давай в темпе – светает...

Следователь медленно дожевал кусок буженины, сыто икнул, сделал пару глотков берёзового сока из деревянной кружки (по традиции спиртное пить не начинали, пока в Общем Доме «три части от всех, кто есть не соберутся, а солнышко земли не коснётся») и расплылся на стуле, сыто щурясь на пылавший в огромной печи огонь. В печь только что подбросили дров, и те, посвистывая, медленно и зло разгорались, стреляя и фыркая. Дрова были сырыми, но печь уже раскалилась до такой степени, что у поленьев не было ни малейшего шанса.

После того, как цветок погас и колдовство развеялось, Фигаро почти сразу нашёл дорогу: оказывается, он всё это время крутился в какой-то паре шагов от расщеплённого молнией дерева на развилке, где его уже поджидали Артур с Сальдо.

Оба, как ни странно, пребывали в отменном расположении духа: алхимик, причмокивая от удовольствия, рассовывал по коробочкам и склянкам какие-то исключительно редкие мхи и лишайники, а Мерлин, высунув от усердия язык, строчил карандашом в блокноте, зарисовывая карту эфирных потоков этих мест. Как оказалось, алхимик и колдун уже довольно давно торчали здесь в ожидании следователя, полностью удовлетворённые ночной прогулкой. Никто их них в глаза не видел никаких чудес и, понятное дело, легендарного цветка папоротника, но именно сегодня лес оказался невероятно щедрым на всякие научные находки, способные заинтересовать как алхимика, так и широкопрофильного метафизика вроде Артура-Зигфрида.

– Ну, Фигаро, – Мерлин с нескрываемым любопытством приподнял брови, – нашли что-нибудь? А то вы прямо светитесь. С дриадой какой обнимались, что ли?

Следователь усмехнулся, и принялся рассказывать о своих ночных похождениях.

Первые пару минут Артур и Сальдо бессовестно перебивали, жестикулировали и сыпали вопросами как пара пулемётов, но потом замерли и просто слушали с широко открытыми глазами: колдун – восхищённо, а алхимик – недоверчиво щурясь.

Узнав, что «цвет кочедыжника» не является материальным объектом, а, стало быть, не подлежит заспиртовыванию, засушиванию, а также заформалиниванию и прочим алхимическим методам консервации Сальдо погрустнел, махнул рукой, и иронично произнёс:

– Мда, накрылась моя научная работа. А и хрен с ней! Открою алхимические свойства двух новых видов лишайников. А один из них так и вовсе назову в свою честь. Вот и увековечусь, хе-хе!

Фигаро хотел сказать, что лишайник это именно то, чему стоило бы присвоить имя Сальдо, но немного подумал, и махнул рукой, решив лишний раз не собачиться.

Мерлин же поскрёб пальцами подбородок, протянул следователю сигарету и усмехнулся.

– Дал, значит, следователь Фигаро чёрту свободу... Мда... Хорошая затравка для сказки, и довольно странное желание, как по мне. Но – пусть будет.

– Вы думаете, что я поступил неправильно? – Фигаро с наслаждением затянулся; свою последнюю сигарету он докурил ещё там, на зачарованной полянке.

– Правильно? – Артур фыркнул. – Не тупите. Не думаю, что на ваш поступок вообще можно навесить бирку «правильно – неправильно». Для меня главное, что это ваше решение, каким бы оно ни было. Вы не пошли по заезженным шаблонам – пусть даже сказочным – а решили поступить по-своему... Хотя я эту вашу полянку всё равно найду и всё там перерою. Уж больно забавный метафизический механизм вы описали. Кто знает, может, и магистр Артур напишет новую диссертацию? – Мерлин хихикнул и заговорщицки подмигнул следователю. – Мда, однако прелюбопытнейшая была ночка! Но теперь я хочу спать. И есть тоже хочу, но это может подождать, а вот кровать в хорошо протопленном доме... Решено: возвращаемся в эту... как там её... Вязь, во. Если что, заплатим за ночлег.

Но их уже ждали. Фигаро не поверил своим глазам: похоже, вся деревня вышла встречать двух колдунов и алхимика, выстроившись вдоль берега маленькой речушки пёстрой гудящей линией.

– Сальдо, – шепнул следователь, – вы у них там вчера перед выходом ничего не украли? Или, может, сожгли?

– Окатить бы вас жидким льдом из фляжки, да наслаждаться зрелищем, – меланхолично вздохнул алхимик, – но, как ни странно, я почему-то уверен, что дело вовсе не в причинённом кем-либо из нас ущербе. Скорее, наоборот. Готовьте пузо, Фигаро, скоро там будет плескаться самогончик вкупе со столь полюбившимися вам карасями.

– Почему вы так думаете?

– А вы на них посмотрите повнимательнее. Да и просто послушайте.

Сальдо, как ни странно, был прав: Фигаро не мог разобрать отдельные возгласы, сливавшиеся в монотонный рокот, но лица жителей Вязи озаряли улыбки, что было видно даже с такого расстояния.

На мосту их встретили староста и знахарь – оба в тяжёлых шубах, начищенных до блеска сапогах и красных лентах на шапках. В деревне явно намечались торжества, но какие? И по какому случаю?

– Доброго здравия и многая лета тем, кто папороть нашёл! – грохнул староста таким басом, что его, должно быть, услышали даже в обоих Тудымах. – Сердешно просим отужинать под нашей крышей, стопочку тяпнуть, да сладко заночевать! Уж уважте просьбу простых селян, а мы вашу добрость до скончания века помнить будем!

– По древнему поверью, – подмигнул Гусля, – тот, кому в колдовскую ночь достался цветок папоротника приносит удачу. А уж если переночует такой герой в деревне, то семь лет и семь месяцев будет тамошним жителям сплошная удача во всём. Да вам в любом случае выспаться надо, господа. И вряд ли вы такие балбесы, чтобы отказаться от маленького пира в вашу честь.

– Кхм! – Фигаро почувствовал, как при слове «пир» его желудок тоскливо завыл голодным лешаком. – Так-то оно, конечно... А с чего вы взяли, что мы нашли колдовской цветок?

– Шишига домой летела, да новость с хвоста уронила, – расхохотался знахарь. – Домовые с утра уже всем уши прожужжали, дескать в кои-то веки нашёл некий колдун подземный огонь. Да и ночка была та ещё: световые столбы, гроза в чистом небе, огненные смерчи... Видать крепко вы, господа, чертей лесных погоняли.

– Это, вон, Фигаро гонял, – Артур качнул головой в сторону следователя, – мы так, больше по делам ботаническим. Но от хорошего ужина я бы не отказался. То есть, в смысле, после того, как высплюсь. Мы, господа хорошие, на ногах едва стоим. Не будет ли у вас свободной хатки с кроватью и печкой?

– Печь уже натоплена, кровати застелены а в баню шесть кадуль воды натаскали. – Староста, подбоченясь, важно расправил усы. – Прошу мыться да отдыхать, а к вечеру, как солнце вниз пойдёт, ждём вас в Общем Доме. Покажем вам, как в Вязи пирушки умеют закатывать. Тут вам, господа, не Столица, мать её ити, голодными да тверёзыми из-за стола не встанете! В общем, как грится, просим в гости!

– Просим в гости!! – грохнула толпа так, что с деревьев посыпалась снежная пыль.

После бани Фигаро почувствовал такую ватную слабость во всём теле, что едва добрался до кровати. Следователь рухнул на постель даже не раздеваясь, зарылся лицом в подушку и уснул – глубоко, крепко и без сновидений.

И, само собой, проснулся позже всех: ни Артура ни Сальдо в доме уже не было. Что, в общем-то, не особо взволновало Фигаро: вещи колдуна и алхимика валялись на полу там же, где они их бросили перед тем, как нырнуть в объятия Морфея. Солнечный свет за окнами уже приобрёл глубокий оттенок старой меди, но до заката было ещё далеко, поэтому следователь не спеша оделся, умылся, почистил зубы и отправился в Общий Дом.

Там уже яблоку негде было упасть; похоже, сегодня здесь собралась вся деревня. Фигаро тут же усадили у печи, наполнили его кружки компотом и берёзовым соком, а также поставили перед следователем титанических размеров деревянный поднос с холодными закусками. Пить до общего сбора никто не стал бы – традиция! – но морить голодом никто никого не собирался, поэтому до подачи горячих блюд гости перебивали аппетит бужениной, копчёной рыбой, вяленым мясом и соленьями, коими в изобилии были заставлены длинные «гостевые» столы.

Следователь, в свою очередь, тоже не собирался истекать слюною, глядя как в печи один за другим ныряют пузатые горшки с загадочным, но совершенно невероятно пахнущим содержимым, поэтому для начала немного угостился бужениной, затем скушал совсем чуток копчёного сала, потом – буквально пару котлеток, а дальше пошло-поехало, и вот он уже растекался по стулу в сытый бульон, лениво думая, как он вообще сможет угоститься хоть чем-нибудь из горячего.

Пахнуло карболкой, морозом, спиртом, чем-то едким, стул рядом с Фигаро скрипнул, и Сальдо – а это был именно он – сорвал с головы пушистую шапку, фыркнул, взлохматил волосы, коротко кивнул следователю и тут же принялся терзать зубами кусок солёной щуки.

– А, Фигаро... Так и знал, что найду вас тут... М-м-м-м, недурственно... Только соусу бы... Да вот же он.. И сметаны... Только что видел старосту – Штрек с десятком крепких парней спускался в погребок, так что скоро тут будет ой как весело... А, понял: вы уже нашпиговались как поросёнок на Летнюю Полуденную. Вот, держите. Это особые пилюли – помогут переварить весь тот жир, что вы сожрали.

– Спасибо. – Следователь закинул в рот маленькие жёлтые шарики, запив их остатками сока. – Да, что-то я того... малость перестарался.

– Вот так просто? – Алхимик саркастически приподнял бровь. – Даже не спросите, что это за препарат? Не будете пытаться уличить меня в попытке отравления?

– Сальдо, – вздохнул Фигаро, легонько щёлкая старикашку по плечу, – вы, конечно, въедливая задница и всё такое, но мне надоело на вас злиться. Да, наше знакомство некогда... не задалось, скажем так. Но пользы от вас явно больше, чем вреда, а в Нижнем Тудыме вы так и вовсе единственный толковый алхимик. Так что...

– Ха – Нижний Тудым! – Сальдо сразу же раздулся как индюк. – В Тудыме Верхнем, вообще-то, тоже алхимиков моего уровня нет, не было и не предвидеться. Ко мне из Заречья ездят, во как. А вы говорите... Хм, а балычок-то весьма, весьма... Но я, всё же, выжду; такой балык грешно есть окромя водки.

– А Артура вы видели?

– Столичного магистра-то? Видел, а как же. Крутился у самого леса с какими-то приборчиками. Сказал, что ищет остаточные эфирные наводки, или что-то такое.

– Да, – Фигаро усмехнулся, – на него похоже... О, а вот и староста. Дело пахнет посиденком.

Дело, впрочем, и не могло пахнуть чем-либо иным, поелику Штрека сопровождала пятёрка хлопцев-молодцев, тащивших бочонки, ящики и кувшины в которых зазывно побулькивало. За ними в горницу ввалилась толпа: дети, подростки, девушки, парни... Позади отдельной группкой важно вышагивали почтенные старцы во главе с Дрыном и Самочулием Горзой, а за ними шагала тяжёлая артиллерия: дородные кумушки в обнимку с горами посуды, которые вряд ли поднял бы и цирковой силач.

Не было только Артура. Фигаро подёргал ментальную «ниточку», но старый колдун тут же оборвал связь, послав быстрый короткий сигнал «понял, занят, скоро буду». Следователь пожал плечами и облизнулся, когда розовощёкая молодуха, улыбнувшись, поставила перед ним стопку.

Точнее, три традиционных стопки: большую гранёную – «для речей застольных», средних размеров – «беседную» и крошечную мензурку – «для меры». Фигаро улыбнулся: намечалась шумная сельская пирушка по всем правилам.

– Ну-с, – Штрек потёр ладонью об ладонь, – кто не успел, того позже уважим. Семеро одного не ждут! Солнце село, так что можно и начинать. И по традиции первая – за виновников торжества! Многая лета!

«Многая лета» грохнула под сводами Общего Дома так, что Садьдо даже слегка присел. Фигаро покраснел как помидор; он, всё же, не привык к подобным знакам внимания.

Следователь опрокинул стопку, выдохнул, закусил огурцом, и тут неожиданно понял, что в Общем Доме воцарилась тишина.

Никто не стучал вилками, не булькал бутылками, не звенел посудой. Даже печи, казалось, притихли, тихо шепча из-за раскалённых вьюшек.

Десятки пар глаз смотрели на Фигаро: мужские и женские, детские и стариковские. Смотрели жадно, как ребёнок смотрит на сахарного коника в витрине конфетной лавки и... ждали.

– Чего это они? – прошептал в отчаянии следователь, дёргая алхимика за рукав.

– Дык это, – Сальдо хихикнул, – историю ждут-с! Вы ж первый человек, который нашёл цветок папоротника впервые за... сколько там лет? Пятьдесят? Семьдесят? Ох, думаю, больше, много больше. Так что давайте уж, не подкачайте. Язык у вас как помело, да и трепать вы им горазды – справитесь.

Следователь вздохнул, прочистил горло, и раздумывая, не сделаться ли ему к такой-то матери невидимым, немного подумав, начал свой рассказ.

Но оказалось, что это вовсе не так сложно: слово цеплялось за слово, фраза за фразу, и потихоньку-полегоньку завязался рассказ, побежал, поскакал – сперва косо-криво, а потом всё ладнее, и вот уже загорелись глаза у слушателей, приободрился Фигаро, и пошло дело ровно, особенно после того, как следователь хватил ещё пару стопок.

Его слушали затаив дыхание, качая головами от изумления и прикрывая ладонями рты. И лишь когда следователь закончил своё повествование на том, что вышел из лесу и встретил Артура и Сальдо, вопросы обрушились со всех сторон, да так, словно в Общем Доме прорвало невидимую плотину.

Тут, наконец, подали горячее и Фигаро, к своему огромному облегчению, смог немного передохнуть. Да и блюда на огромных подносах были достойны паузы: запечённые в глине сомы, куропатки в пиве, нежнейшее мясо под сырной подушкой сочность и аромат которой давали двадцать три секретные травки (даже Сальдо не знал, что кладут местные хозяйки в этот воистину по-дьявольски соблазнительный сыр), те самые караси, что произвели на следователя такое сильное впечатление, и ещё горы всякой всячины, от одного вида которой в животе начинало урчать, а рот наполнялся слюной.

Но рассказывать и пересказывать свою историю Фигаро всё равно пришлось: от конца к началу, кусками, обрывками, по кругу, зигзагом, с акцентами на местах и событиях, и в итоге язык следователя буквально онемел, и его временно оставили в покое – взрослые. Зато теперь, когда старшие разошлись по своим местам, вокруг Фигаро образовался круг из деревенских детей, жадно буравящих заезжего колдуна глазами и готовые забраться чуть ли не на головы друг дружке для того чтобы увидеть «дяденьку, который папоротник у чёрта забрал».

Следователь понял, что, как минимум, ещё раз рассказать свою историю придётся, и, вздохнув, начал с самого начала... и тут же получил от Сальдо неожиданный, но весьма чувствительный тычок локтем в бок.

– Фигаро! – прошипел алхимик, скривившись, точно ему на зуб попало очень кислое яблоко, – Ну что вы творите! Вы же детям рассказываете! А детям как рассказывают? Забыли? Или сами никогда угланом не были?

Следователь, наконец, понял, что имеет в виду Сальдо. Старый алхимик был тысячу раз прав.

И история началась заново: троица колдунов меча молнии и огненные шары врывалась под сень таинственного заклятого леса, раздавая пинки нежити и жуткими древними словами утихомиривая живых мертвецов, что, само собой, в изобилии обнаруживались в местных трясинах. Чертей организовалось не трое, а три сотни, причём их предводитель – сущий дракон – угрожал не только слопать Фигаро, но и утащить в пекло души всех жителей Вязи, а после позорного проигрыша в колдовском поединке оказывался закован в железный ящик, который, в свою очередь, оказывался внутри ящика серебряного, а тот – в золотой шкатулке, а шкатулка – в хрустальном гробу, который сбрасывался под всеобщее ликование в бездонный колодец, выкопанный услужливыми цвергами.

Следователь так разошёлся, что даже сам удивился своему дару рассказчика: изрядно подкреплённый горячительными напитками он прямо-таки витал в литературных высях. «Сказки, что ли, начать писать? – пронеслось у Фигаро в голове. – А что, будет сказка, так сказать, из первых рук. Много ли на свете следователей ДДД записавших историю своих похождений? Мало, ой, мало. А, если точнее, вообще ни одного нет. Пора это исправлять...»

Дети деревеньки Вязь, по крайней мере, были от повествования следователя в полном восторге: они зажмуривались от ужаса, хохотали от восторга и сладко млели от загадок прекрасной дриады (этот эпизод Фигаро честно свистнул из книги «Невероятные истории колдуна Пульки»). При описании эпической битвы с чертями следователь несколько перегнул палку – несколько совсем мелких детишек от страху залезло под стол – но ситуацию быстро выправила героическая победа.

Дети рукоплескали и требовали ещё, Фигаро переводил дыхание, промывая горло самогонкой, а Сальдо тихонько хихикал в кулак.

– Эпизод с жидким огнём и оживляющим зельем, конечно, сильный, – алхимик фыркал, пытаясь сдержать совсем уж безудержный хохот, – но вот с живыми мертвецами вы перегнули. Ну где, скажите на милость, вы возьмёте столько Рассеивающих Заклятий?

– Там же, где я взял столько живых мертвецов. – Следователь облегчённо вздохнул. – Ура. Кажется, ко мне направляется моё спасение в лице господина Гусли. И это замечательно, а то я уже иссяк.

При виде старосты дети тут же разбежались, точно их сдуло ветром, однако парочка самых храбрых спряталась между лавками. Гусля ухмыльнулся в усы, но прогонять любопытных угланов не стал.

– Хорошая история. – Знахарь уселся рядом со следователем на стул с высокой спинкой и подвинул к себе бутылку и доску с закусками. – Так, собственно, быль и трансформируется в сказку: добавим немного красок, одно жуткое чудовище, пару героев – и готово. Зато всё закончилось так, как должно заканчиваться: злыдни получили пинков, а герои торжествуют.

– В жизни, увы, так бывает редко. – Фигаро, кивнув, взял стопку, что протянул ему знахарь и, чокнувшись с Гуслей, выпил. – Более того: в жизни, увы, чаще всего, наоборот.

– Так затем и нужны сказки. – Знахарь чуть заметно улыбнулся и подмигнул следователю. – Чтобы вот эти, когда подрастут, сами шли в лес на поиски загадочного цветка, что выполняет заветные желания.

– Если честно, – следователь достал трубку и кисет, – я не уверен, что освободить городового чёрта и было моим заветным желанием. Просто я не смог придумать ничего лучше. Ну что я ещё мог попросить у цветка? Моторваген от Жаклин Мерседес?

– Бочонок золота. А что? Все просят. – Сальдо ловко выудил из кисета Фигаро понюшку табаку и сунул себе в трубку – тонкую, с длинным чубуком и прокуренную дочерна. – Ещё скажите, что вам не нужно.

– Не нужно, – отрезал следователь разминая в пальцах табак. – По мне, конечно, не скажешь, но я состоятельный человек даже по меркам Столицы, а уж в Нижнем Тудыме я наверняка считаюсь прямо-таки отвратительно богатым. Да и что мне тот бочонок золота? А чёрт... Понимаете, он же, по сути, бессмертный. Вечность носить на заднице печать, которая заставляет кланяться каждому встречному – та ещё судьбинушка. Ну я и... – Фигаро развёл руками. – А что? Мне не жалко.

– Угу. – Гусля, улыбаясь, налил себе ещё самогонки. – Не жалко. Знаете, Фигаро, я не верю в судьбу. Нет Великой Небесной Книги в которой наше будущее записано огненными скрижалями. Нет кармы, дхармы, предопределённости и пресловутый Закон бумеранга тоже, к сожалению, не работает. Добро не вознаграждается, а злу не воздаётся по заслугам. Но иногда даже, казалось бы, незначительный поступок может изменить очень многое. Вы помогли чёрту, так может, и он вам поможет в должное время.

– А может и нет.

– Может, и нет, – легко согласился знахарь, – даже скорее всего – нет. Но если бы вы вновь оказались там, на поляне с волшебным цветком в руке, вы бы пожелали того же? Или чего-то другого?

– Ой, да идите вы к чёрту, Гусля, – беззлобно огрызнулся Фигаро. – Сами же знаете ответ... Однако, что там за шум в сенях?

– И верно. – Знахарь чуть привстал, прищуривая подслеповатые глаза. – Кто-то орёт... А, так это Григорий, охотник... Эй, Гришка, что случилось? Пожар?

В горницу ввалился мужичок лет сорока, одетый в тёплый тулуп, валенки и вышитую шапку (судя по всему, он как раз собирался на гулянку). Куцая борода мужичонки стояла дыбом, а карие глаза ошалело вращались в глазницах.

– Милсдарь Фигаро! Милсдарь Фигаро!! Фига... ах ты ж чёрт! – Мужичок споткнулся об скамейку и растянулся бы на полу, если бы его вовремя не подхватила крепкая деваха с ухватом в руке. – Срочно! Случилось! Караул!

– Чего орёшь, какой ещё караул? – Староста нахмурился, уперев руки в бока. – Не ори, а сядь, выпей как человек, да расскажи, чего там у тебя произошло. На кой ляд тебе господин следователь? Домовой поколотил?

Народ вокруг прыснул от смеха.

– Если бы! – Григорий сел за стол, в сердцах хватил шапкой о скамью, не моргнув глазом потянул стакан самогонки, закусил варёным яйцом, вытер бороду тыльной стороной руки, и, наконец, выдохнул:

– Поймали! Как пить дать, поймали! Колдун-то столичный, что с господином Фигаро приехали – того! Тю-тю, понимаешь! Он какие-то коробочки крутит, чёй-то там ворожит, а из кустов на него – р-р-р-р-раз! Хвать! Опа!

– Да кто – опа? Кто – раз?! – Староста разозлился. – Напали на магистра Артура, что ли? Да у кого мозгов-то хватило?

– Как есть, – Григорий развёл руками, – напали. А то. Сам видел – мимо проходил, да в кустах рядом спрятался. Горбатый Митяй и Зелёный – люди, значицца, Ваньки Корноухого. Наставили на вашего, господин Фигаро, друзяку ножики да и говорят, мол, с нами пойдёшь. Да и увели. На ём же не написано, что оне – магистр!

– Погодь, – Штрек, нахмурившись, почесал затылок, – так это что, выходит, разбойнички, чтоб им шишига бок выела, прямо у деревни уже орудуют? Ах вы ж... И что дальше-то было? Что с господином Артуром эти гады учинили?

– Ну, как обычно, – охотник налил себе ещё стакан, сделав пальцами левой руки быстрый обережный жест, – верёвку на руки и вперёд. Пошли, мол. А господин магистр им и говорят, мол, вы меня не трогайте, за меня золотом выкуп отвалят столько, сколько я вешу. Так что ведите, значит, к самому главному.

– Ага! – До Фигаро, наконец, стала доходить суть произошедшего. – Вы хотите сказать, что господина Мер... Господина Артура схватили и увели с собой разбойники из той банды о которой вы, почтенный Штрек, нам рассказывали? Которая уже порядком утомила Вязь и супротив которой никак не может помочь благородная тудымская жандармерия? И что же будет дальше? Куда отведут уважаемого магистра эти нехорошие люди?

– Дак знамо куда, – охотник степенно осушил стакан и выдохнул, постепенно успокаиваясь, – к атаману, сталбыть, и потащат. К Ваньке Корноухому. Тот сходку соберёт, и будут решать, сколько за эдакого столичного франта заломить можно. Всё, как грится, по законам разбойничьей дипломатии, о как.

– Ясно. – Фигаро со вздохом встал со стула, взял в руку наполненный до краёв стакан и скорбно вымолвил:

– Господа! Дамы! Для начала я хочу поблагодарить вас, Григорий, за предоставленную информацию – спасибо. А то я уже, признаться, начал волноваться за моего друга... Как только что стало известно, магистр Артур был взят в плен местными вымогателями-душегубами. Посему я бы хотел почтить память атамана Ваньки Корноухого и его банды вставанием. Мир праху безвременно усопших, да будет им Горний Эфир пухом! Выпьем!.. Ух!.. Хороша у вас самогонка, хозяин Штрек, ох и хороша... В общем, я думаю, что можно, в принципе, потихоньку начинать подавать основные блюда, поскольку, если мои расчёты верны – а я редко ошибаюсь насчёт мэтра Артура и его повадок – то достопочтенный магистр осчастливит нас своим присутствием минут через двадцать-тридцать. Ну а пока мой тост как гостя: мир вашему дому и всем домам на свете. Многая лета!

Эпилог Первый, или короткая интерлюдия

...Далеко-далеко от Нижнего Тудыма, серые волны, наконец, устали бесконечно штурмовать острые пики скал и, рухнув белой мокрой пылью в водяную бездну, притаились, что-то нашёптывая себе под нос на древнем как мир языке. Небо тоже расправило плечи; сплошная серая пелена распалась на отдельные фрагменты-облака, и тогда из низких туч повалил снег – на удивление тихий и спокойный, лишь иногда срывающийся на мелкий осторожный дождь.

По каменной стене скал нависающей над морской пучиной шли двое: юноша в белом плаще и мужчина в алхимической робе.

Юноша был молод и хорош собой, но достаточно было внимательно присмотреться к его лицу, чтобы понять, что эта молодость – фальшивка. Уж слишком глубокой и тёмной была глубина его ярко-зелёных глаз, но дело было даже не в ней, а в той мелкой брезгливой мимике, что присуща лишь глубоким старикам, причём старикам недобрым и подозрительным.

Плащ юноши – даже не белый, а тускло-молочного цвета – распадался позади на две половинки, похожие на крылья огромной ночной бабочки, а на груди тускло блестела заколка – серебряный череп.

Его спутник – мужчина лет сорока, выглядел как человек который долгое время боролся с тяжёлой затяжной болезнью, и, наконец, победил: да, смертельная бледность всё ещё залегала на его лице глубокими трещинами, но сквозь неё уже виднелись первые признаки скорого выздоровления: пятна розового румянца, ровная чёрная щетина на щеках и полнокровные алые губы, которые мужчина в алхимической робе то и дело нервно облизывал.

Впрочем, Тренч не особо нервничал: сегодня шеф был в хорошем расположении духа, что в последнее время случалось с ним всё чаще. Дела в лабораториях шли отлично, технология процессов постепенно выстраивалась, и несчастных случаев становилось день ото дня меньше. Шеф весь последний месяц никуда не ездил, а просто сидел у камина в своей комнате, читал книги и потягивал из мерной склянки настойку опиума до которой был большой охотник.

Впрочем, сейчас виновником хорошего настроения шефа был не опиум, а чистый морфий: глаза черноволосого юнца-старика блаженно жмурились, а губы были вытянуты в тонкую благодушную улыбку. Всего один укол, и чудовище исчезало, превращавшись в некое подобие большого ленивого кота, греющегося на подоконнике в лучах весеннего солнышка.

Тренч готов был поставить памятник тому, кто придумал добывать из чёрных катышков опиума кристаллы морфина.

– Отлично, – юноша кивнул и сделал короткую заметку в блокноте, висящем в воздухе рядом с его рукой. – Думаю, пора переходить ко второй части полевых испытаний. Указания те же: действуй предельно аккуратно, не лезь на рожон, максимальные уровни шифрования и никаких контактов с властями... пока что. Все ключевые моменты – под мой личный контроль.

– Так точно. – Тренч коротко кивнул, чувствуя, как ледяной дождь приятно охлаждает разгорячённую кожу щёк. – Но все эти испытания, тесты, перестраховки... Мы не отстанем от графика?

– Ну что вы. – Шеф добродушно усмехнулся, с наслаждением подставляя лицо ветру. – Сейчас мы сами себе график, заказчик и исполнитель, так что можно никуда не торопиться. Обожаю такие моменты – они так редки, увы... Знаешь что, Тренч?

– Э-э-э... Что, шеф? – Мужчина в алхимической робе побледнел как мел, яростно сжимая кулаки в карманах. Его пальцы нащупали флакон с нюхательной солью и коробочку с таблетками нитроглицерина.

– Останусь-ка я и сегодня дома. Почитаю, выпью немного чаю, посмотрю, что там нового в столичном синматографе... Вы же привезли бобины с новыми фильмами?.. А, ну и отлично. Гляну-ка новую часть «Похождений Чёрной Шпаги» – чудесный образчик кино, не нагружающего голову сверх меры... Вы, Тренч, кстати, тоже находи́те время для отдыха. Организм человека устроен так, что ему крайне необходимо делать передышки. И не короткие, а полноценные, на несколько дней.

Тонкая бледная рука поднялась, и Тренч, едва не потеряв сознание, вытянулся, как солдат на плацу, приготовившись к самому худшему.

Но шеф просто потрепал Тренча по щеке и с хлопком исчез, растворившись во влажном воздухе. Где-то вдали грозно ворчал океан, собираясь с силами перед тем, как обрушиться на обглоданные скалы с новой яростью. Ничего удивительного; бури здесь случались часто.

«Когда-нибудь, – думал Тренч, вытирая салфеткой лоб, по которому стекали капли ледяного пота, – когда-нибудь я всё же, решусь его убить. Ну, попробую, по крайней мере. Заменю его морфий цианидом или просто возьму автоматический пистолет и разряжу ему в башку... Но не сейчас. Когда я наберусь смелости... или у меня не останется сил терпеть всё это... Не сейчас... Точно не сейчас...»

Эпилог.

Артур-Зигфрид Медичи, он же Мерлин Первый, следователь Департамента Других Дел Александр Фигаро и Сальдо, городской алхимик, сидели на кухне Марты Бринн и смотрели на примус.

Примус был старый, паяный, но всё ещё бодрый; он громко гудел, высунув из горелки тугие язычки пламени, на которых закипал большой закопченный чайник с обугленной по краям деревянной ручкой.

– Чай, – сказал Мерлин, тяжело вздыхая. – Мне кажется, тут без вариантов.

– На можжевеловых ветках. – Следователь кивнул, закатывая глаза. – И без сахара.

Алхимик ничего не сказал, а просто горестно икнул и сделал пару глотков из стакана, что стоял рядом с ним на столе. В стакане была колодезная вода.

– Вот даже не представлял, – Артур покачал головой, – что можно до такой степени обожраться. Думал, это физически невозможно. И самогон этот... Я теперь месяц пить не буду. А есть смогу только кашу. Овсяную. И отварную курицу.

– Героям тяжело живётся. – Фигаро приподнял крышку чайника, вздохнул, и нахохлился. – Вы же теперь у них тоже местная знаменитость. Избавили окрестности от банды разбойников. Вот увидите: ещё сказание о вас сложат. Героическую сагу.

– И всё же, – Мерлин покачал головой, – вот стоило же буквально на два шага отойти от этого вашего Тудыма... А люди ещё плывут куда-то там за Полярный круг, ищут новые земли возле Антарктиды, в горы зачем-то лезут... Это когда приключения тут на каждом шагу. Вот только для таких приключений нужен лужёный желудок и высокая степень социализации. У меня, видимо, низкая, потому как сейчас я хочу только выпить чаю и залечь в кровать дня, эдак, на два. А лучше на неделю. Обложусь книгами и вообще никуда не буду выходить. Вот.

– В кои-то веки полностью с вами солидарен... Однако что за шум внизу? Если это ко мне с очередным домовым или кровосоской, то я... я... Короче, надо бы сказать, что меня дома нет.

Тем временем, шум на первом этаже дома становился не только громче, но и интереснее: к странной возне добавились грозные окрики, истошный визг и звуки падения на пол чего-то тяжелого. Раздалось буханье сапог по лестнице, дверь распахнулась и на пороге кухни появился Куш – один из сыновей госпожи Бринн – огромный детина в ватнике, сапогах и ушанке, из-под которой торчали русые вихры. В пудовом кулаке Куш сжимал хвост отчаянно верещащего существа, которое волок за собой по полу.

Чёрт. Более того: чёрт, которого Фигаро знал.

Картуз с кокардой, ношеная-переношеная шинель, вороная щетина и огромные синие глазища, из которых катились слёзы ужаса.

– Вот, – пропыхтел Куш, с трудом отдирая от пола чёрта, который цеплялся за доски всеми когтями сразу. – Напялил, понимаешь, на себя тулуп, валенки и такой: я, мол, к господину Фигаро по важному вопросу. А подкова-то над дверью возьми да и вертанись! Ну ясно же: сила нечистая. Вот я вам и приволок; вы у нас колдун да чертознай. Хотя, по правде сказать, в первый раз вижу, чтобы чёрт сам к следователю ДДД просился. Вот каких только чудес на свете не бывает! А что, милсдарь Фигаро, можно я его того, кочергой? Промеж рогов?

– Не-не-не, – следователь замахал руками, – не надо кочергой. Просто отпустите его, я за этого чёрта ручаюсь. Он не вредный. И гадостей творить не станет. Верно, Терентий?

– Кляну-у-у-у-у-усь! – Чёрт забарабанил кулаками по полу, умудряясь одновременно с этим заламывать руки и смахивать с глаз слёзы. – Страшной клятвой присягаю: не буду никого портить! Я по делу пришёл!

Куш пожал плечами и разжал кулак. Чёрт тут же шмыгнул Фигаро под ноги, вцепился следователю в сапог и, мелко дрожа, заныл:

– Я!.. Стучусь!.. А оне... За хвост! Больно! А я ж ничего, я ж только спросить...

– Да чего тебе надобно?! – Заорал следователь, хватаясь за голову. – Я ж тебя освободил! На волю отпустил! Может, тебе ещё подъёмные выдать?! Чего припёрся?

Артур с Сальдо молчали, с огромным интересом разглядывая чёрта. Куш хмурился, недобро поглядывая на Терентия и многозначительно вертя в пальцах тяжеленный стальной прут, который Марта Бринн использовала на кухне вместо кочерги.

– Я... Я... – Чёрт трубно высморкался в рукав и неожиданно заорал: – Хозяин! Благодетель! Не губи! Я на улицу старую свою пришёл, так меня оттуда домовые выперли – я ж теперь чушпан неместный, злыдень без бумажки! Я было на мельницу сунулся, так тамошние черти чуть не разорвали – куды ж там! Я ж бывший городовой! Хотели за ноги повесить на мельничном водиле! Куды не сунься – всё клин! Никому я не нужен... Возьми в услужение, господин Фигаро! Я что хошь сделаю: дом сторожить могу, за травами летать! Харчей мне много не надо, спать могу в табакерке! Возьми-и-и-и-и! Я тебе страшной клятвой присягну! Нерушимой, на крови!

– Чего? – У Фигаро глаза полезли на лоб. – Я с тебя печать снял, а ты в услужение просишься?!

– Не могу без работы! – Чёрт вцепился в сапог следователя с такой силой, что стряхнуть его никак не получалось. – Кто я без работы-то? Куды подамся? А если полечу шататься без дела, дык меня другой колдун быстро захомутает! Буду скотину портить да волков от стада отгонять... Не хочу-у-у-у-у! Лучше у тебя!

Артур утробно хихикал, зажимая рот рукой. Сальдо, наплевав на все приличия, катался по полу, стеная от хохота. Куш озадаченно почёсывал в затылке стальным дрыном. Чёрт завывал и клялся в верности до гроба. А Фигаро...

Фигаро просто молча сидел за столом, подперев ладонью голову и, пригорюнившись, думал, как он дошёл до жизни такой.

И совершенно непонятно, чем бы закончилась эта во всех смыслах поучительная мизансцена, если бы на пороге кухни не появилась её полноправная хозяйка Марта Бринн.

Быстро выяснив, что именно происходит, почему на сапоге у следователя сидит чёрт и в чём вообще причина происходящего гевалта, тётушка Марта бросила на пол два огромных чемодана, расстегнула пальто и принялась наводить порядок.

Куш был послан в сени за дровами («...и как сухих принесёшь, давайте со двора, с поленницы таскайте!»), а чёрта, наконец-то, отлепили от следовательского сапога и определили в табакерку, обнаруженную в необъятном саквояже Фигаро. Табакерка, кстати, была страсть как хороша: тяжёлая, серебряная, с гербом Королевства на крышке; чёрту она сразу понравилась, да настолько, что рогатая нечисть прямо заявила о своём намерении поселиться в табакерке до скончания своих дней. Примус был отрегулирован, чай, наконец, закипел, в печку полетела щепа и промасленная бумага, и мир вокруг потихоньку-полегоньку начал приходить в порядок.

– Мда, – сказал, наконец, Артур, – вы, Фигаро, не поверите, но я после такого смехового припадка даже немного проголодался... Скажите, госпожа Бринн, а почему вы так рано? Уж никак оставили ресторацию на кого-то из помощников?

– Что значит, на кого-то? – Тётушка Марта всплеснула руками. – Не на кого-то, прости Горний Эфир, а на Месмераза – старшего из моих чертенят-квазитов. Он за кухней присмотрит, так что там я не переживаю. А вот управление это да, это вопрос сложный. Ну ничего, завтра мне господин Дикий пришлёт доверенного адвоката, и будем подыскивать управляющего. Да только сдаётся мне, что лучше туда в самом деле чёрта посадить, чем всех этих столичных крючкотворов – чёрту, авось, доверия больше... Ну, я сейчас печку буду топить да ужин готовить, а вы пока что давайте, рассказывайте мне о том, чего вы учудили за время моего отсутствия.

– Да что вы, тётушка Марта! С чего вы взяли, что мы могли чего-то учудить?

– Да не могли, а учудили, говорю же. Достаточно, вон, на рожу Сальдо посмотреть – ух, пройдоха, как глазищами зыркает! Да и чёрт у вас на сапоге, надо понимать, не просто так сидел. Вот вы мне и расскажите, что эдакий чёрт означает. А я пока что вот...

С этими словами Марта Бринн бухнула на стол один из чемоданов и принялась доставить из него тюки и пакеты.

Ух, как запахло на кухне!

Специями, воском, свежей зеленью, копчёными колбасами, бумагой, упаковочной стружкой, сырой картошкой... Особенно впечатлял невероятных размеров кусок мяса: нежнейшая вырезка, ещё ни разу не побывавшая на морозе и оттого яркая, свежая и сочная.

Загудело в печи, затрещали дрова, зашумела вода, застучал нож по деревянной доске, а Фигаро, Мерлин и Сальдо, перебивая друг друга, рассказывали о своих недавних похождениях. Даже чёрт приоткрыл табакерку и выставил наружу острое ухо с кисточкой на конце.

– Ну и дела! – Тётушка Марта покачала головой, когда троица, наконец, закончила свою историю. – Нет, ну, всякое, конечно, бывало: и демоны и нежить, и кого только вы, господин Фигаро, не гоняли со своими друзьями-приятелями. Но так чтобы цветок папоротника найти... Вот уж действительно: кому расскажешь, так и не поверят!

– А вы сами, тётушка Марта, папоротник искали? – Фигаро с любопытством покрутил в пальцах стопку зелёного стекла, которую рачительная хозяйка дома поставила на только что накрытый свежей белой скатертью стол.

– Пф-ф-ф-ф, ну вы и вопросики задаёте! Искала, конечно, как не искать. Мне, между прочим, тоже когда-то было восемнадцать лет. И папоротник искала, и на зеркало в овинах гадала, и в погребе на жениха ворожила... Всякое бывало.

– А находили? В смысле, папоротник?

Марта Бринн щёлкнула следователя по носу и назидательно пригрозила Фигаро пальцем.

– А на кой он мне? Что я с ним делать буду? Пусть этот чёртов цветок колдуны находят, а я женщина простая... К тому же, если вы, дурья башка, до сих пор не поняли, цвет кочедыжника не для того зацветает, чтоб его прямо обязательно находить. Его надо искать. В том и суть и смысл... Так-с, а ну давайте сюда вашего чёрта! Сейчас глянем, на что он годен... Терентий!

– Я! – Чёрт пулей вылетел из табакерки, вытянулся перед тётушкой Мартой в струнку и взял под козырёк.

– Вон в ведре картошка, на столе ножик. Картошку чистить и складывать на столе. Как понял, хвостатый?

– Так точно, понял! Есть чистить картошку! – гаркнул Терентий, хватая нож и обращаясь в тонкий чёрный вихрь.

...С ведром картошки чёрт управился менее чем за пять минут, причём снятая им шкурка была настолько тонкой, а картошка до такой степени гладкой, что, казалось, её чистила не нечисть с кухонным ножиком, а дотошный дантист поработал над клубнями своей бормашинкой. Артур даже достал из кармана большое увеличительное стекло чтобы лучше рассмотреть результат работы Терентия.

– Ах, справный чертяка! – Тётушка Марта всплеснула руками. – Фигаро, если вы его на службу не возьмёте, то я его сама заберу, уж не обессудьте... Ну, прошу за стол! Пока мясо печётся да картошка варится мы с вами по стопочке под холодненькое тяпнем! Терентий, ты вон тот стул тащи – твой будет.

Чёрт не сразу понял, что его приглашают к столу. Когда же до Терентия, наконец, дошло, чего именно от него хотят, он немедленно бухнулся в обморок.

Пришлось Сальдо отпаивать чёрта какими-то микстурами («...не думаю, что у него человеческий обмен веществ, но алхимия-матушка и на Других действует, во как!») и через пять минут Терентий, более или менее живой, уже трясся на стуле рядом с Фигаро, нервно двигая нож и вилку по скатерти когтистым пальцем. Однако после пары стопок клюквенной наливки чёрт расслабился, разомлел и, улыбаясь, соловыми глазами уставился за окно, где вечер постепенно уступал свои права ночи.

Заснежило; ветер хлопнул ставнями и завыл под стрехой, нагоняя жути, закашлялся и улетел во вьюжном вихре. Буран, а, значит, скоро, наконец, потеплеет и лютые морозы сменятся обычным январским холодком. Можно будет сходить на рыбалку, съездить в Верхний Тудым за запчастями для моторвагена, да и просто полежать у печи с книжкой потягивая чай. А что, для зимы занятие как раз впору.

Фигаро улыбнулся, наблюдая как самая лихая уличная шантрапа, хихикая, поджидает на повороте сани или редкую мотокеросинку. Сбросит кучер или шофёр скорость – всё, готово: пацанва сразу зацепится за ездока длинными крючьями и потащится прицепом, пока не лопнет верёвка или хозяин транспортного средства не поймёт, в чём дело, и не схватит дрын покрепче – лучшее воспитательное средство на свете.

«Кто-то сказал, – думал следователь позёвывая, – что свет ночных улиц – самый яркий свет, который только бывает. И это правда. Ведь все эти огоньки в снегу, если подумать, люди. Фонарщик, что зажигает огни ввечеру, окошки домов за рекой, керосиновые фонари пролеток, далёкие семафоры, красные лампочки на крышах фабрик и складов... А папоротник... Да чёрт с ним, с папоротником (хотя, если так подумать, чёрт-то как раз теперь со мной), пусть его цветёт. И пусть его ищут. Потому что если его не искать, то он и не зажжётся в колдовскую ночь – не для кого... А всё же, хорошо, что всё вышло так, как вышло! Вот сейчас ещё по стаканчику...»

В дверь аккуратно постучали: тихо, но вкрадчиво. Так стучат школьные учителя и денщики: мол, не напрашиваюсь, но...

– Да кого ж там ещё несёт? – Марта Бринн всплеснула руками, подхватила ухватом тяжёлый глиняный горшок и ловко отправила его в печь. – Что ж за день такой сегодня, право слово: прямо как в ресторации. Я уж думала отдохнуть, а тут... Войдите!

Дверь открылась, и в кухню вошёл старичок.

Очень, надо сказать, аккуратный да ладный старичок: стриженная седая бородка, строгие очки в оловянной оправе и очень добродушное румяное лицо. На старичке была ношенная доха с собачьим воротником, ватные штаны, армейские сапоги со шпорами, а на голове красовался железнодорожный картуз. Пышные бакенбарды и большие жёлтые глаза придавали старичку сходство с большой мудрой совой, хотя вряд ли совы курят трубку.

– Добрый вечер. – Старичок, вынув изо рта чубук, выдохнув колечко ароматного дыма. – Я прошу прощения, что так поздно, но уж очень важное дело. Господин Фигаро здесь прожива... ах да, так вот же он, собственной персоной!

Фигаро несколько раз быстро моргнул; его накрыло волной мощнейшего «дежа вю». Он уже видел этого старичка, хотя и не мог припомнить, где именно... или он видел похожую сову? Да что за ерунда: сову с трубкой? В памяти всё перемешалось, словно в старом саквояже, и под руку лезла какая-то ерунда.

– Мы с вами встретились на полустанке неподалёку от Верхнего Тудыма, – вежливо подсказал гость, – где вы заняли мне золотой империал. Что было весьма вежливо с вашей стороны.

– А-а-а-а! – Следователь стукнул себя ладонью по лбу. – Ну конечно! Мне ещё тогда... кхм... нездоровилось. Наверное, поэтому и подзабыл ваше лицо.

– Приятно видеть вас в добром здравии. – Старичок положил на стол перед Фигаро монету. – Вот, возвращаю должок.

– Стоп, – следователь нахмурился, – погодите минуту. Вы что ж, сюда специально аж из Верхнего Тудыма ехали? Слушайте, я, конечно, благодарен вам, но право, оно того не стоило, особенно в такие морозы. Можно было...

– Зачем – специально? – Гость захихикал, прикрывая рот ладонью. – Вот ещё, делать мне больше нечего! Просто моя бригада сейчас чинит телеграфную линию рядом с Нижним Тудымом, ну я и заскочил к вам на огонёк.

– Погодите, так вы железнодорожник или телеграфист?

– Я, – старичок гордо подбоченился, – бригадир ремонтной артели телеграфистов прикомандированной к железнодорожным линиям Королевства. Звать меня Сендей, по батюшке – Иннокентьевич, а ежели пофамильно, так мы Староконевы будем. Телеграфные линии ведь как тянут: если есть возможность, то всегда рядом с рельсами. Ну сами подумайте: а ну как провода обледенеют да порвутся или ещё какая оказия случится – как добираться? Еропланом? Вот и катает наша дрезина от Заречья до самого Нижнего Тудыма, это, значицца, участок наш подведомственный. Сейчас через ваши края телефонную линию тащим, вот... Ну да ладно, спасибо ещё раз вам и вашему дому. Авось ещё свидимся. А сейчас...

– А сейчас никуда вы не пойдёте! – Марта Бринн упёрлась руками в бока, загораживая входные двери. – Впервые вижу человека, который спустя почти месяц возвращает долг о котором Фигаро в своей обычной манере забыл. Вы только что вернули мне веру в людей. Поэтому садитесь за стол. Возражений я не приму.

– Эм-м-м-м... – Старичок нахохлился (в голове у следователя опять мелькнул сумасшедший образ: сова в железнодорожном картузе и с трубой в клюве, мелькнул – и канул в далёкие закоулки памяти), – Оно-то, понятное дело, спасибо от всего сердца, да только я недавно отужинал...

– Но водочку-то будете?

– Водочку это само собой, но...

– А кто водку без закуски употребляет?!

– Крайне бескультурные люди. – Бригадир захохотал. – А тут, как я понимаю, таковых нет... Что ж, не смею отказать столь радушной хозяйке. Только, боюсь, я не знаком с вот этим статным господином, – старичок кивнул на Артура. – Сальдо-то я знаю, мы у него йод да зелёнку заказываем – для аптечек, стало быть. И, надо сказать, что у вашего городского алхимика цены такие, что проще в Столице тариться. В туристическом квартале.

Артур захохотал. Захохотал и Фигаро, трясясь на стуле и обхватив руками живот. Сальдо надулся, но неожиданно улыбнулся и он.

– Что поделать, – алхимике развёл руками, – наценки. Доставка, хранение. Налоги, опять же... Кстати, а вы не хотите заказать у меня набор индивидуальных аптечек для вашей бригады? Оптом-то оно дешевле выйдет.

На этот раз хохотала даже тётушка Марта.

И опустилась на стол расписная доска, а на доску – горшок с мясным рагу, да таким, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и стукнулись друг с другом стопки ледяной водки, а в печи весело потрескивал огонь и выл за окном ветер. Старичок степенно выкушал рюмочку, потом ещё одну, и разговор потёк как-то сам собой: Артур рассказал анекдот, а потом рассказал анекдот Сальдо, а потом – тётушка Марта, да такой, что бригадир хохотал до упаду, а алхимик с Мерлином краснели словно пара курсисток, и Фигаро, уплетая за обе щеки горячее мясо, подумал, что скоро наступит время историй.

«А вот дулю с маком – не стану я больше про папоротник рассказывать. Надоели они со своим папоротником. Расскажу историю про вампира: её тётушка Марта очень любит... Или, вот, пусть бригадир рассказывает; что-то мне подсказывает, что он знает множество презабавных историй. Да и Сальдо наверняка держит в памяти несколько захватывающих баек, не говоря уже об Артуре-Зигфриде... А, всё же, он прав: больше всего на свете следователь Фигаро любит горячую еду, холодную водочку и хорошую историю. Ну да, я такой, что тут поделаешь... О, кстати, об историях: расскажу-ка я про Стефана Целесту и его волшебный шкаф. Отменная ведь история, почти что сказка. Но сперва ещё по одной...»

Конец