Сегодня пришлось вставать аж в четыре сорок пять утра. Хотел добраться до Морков пораньше, чтобы впереди был целый день, и я успел сделать все то, что запланировал.

А запланировал я многое: во-первых, поселиться в новом жилье и разместить зоопарк; во-вторых, пойти устроиться на работу, познакомиться с коллективом и по возможности начать работу, потому что и так уже затянул, а время не резиновое; и в-третьих, вернуться домой полным сил, приготовить еду на следующие дни, а также навести в чужом доме, который теперь будет моим, хотя бы минимальный порядок: помыть полы, протереть пыль, продезинфицировать поверхности.

Для всего этого нужно было время, вот и пришлось вставать так рано. Честно скажу, еще даже в той, прошлой, жизни ранние подъемы я категорически не любил, но был на них обречен. Я давным-давно внушил сам себе, что это привычка и что мне это все ужасно нравится (принцип «если не можешь бороться — возглавь»).

На самом деле нет, я совершенно не понимаю людей, которые считают себя жаворонками и могут просыпаться рано с лучезарным настроением. Я же вставал всегда на морально-волевых и дисциплине. И в этом теле все повторялось, Серега явно был той еще совой.

Кстати, деление на сов и жаворонков — не выдумка и не отмазка для лентяев. Это циркадные ритмы, они у каждого свои, и волевым усилием их не перекроишь. Ученые считают, что такой разброс достался нам от предков: в племени всегда кто-то бодрствовал — одни на рассвете, другие за полночь, — и благодаря этому костер не гас, а хищники не заставали всех спящими. Удобно, если ты в саванне, а вокруг бродят саблезубые тигры. Неудобно, если ты сова, а подъем в четыре сорок пять.

В общем, было уж слишком рано, я не выспался, и настроение стремительно скатилось вниз. Проснувшись, я поскорее встал, чтобы заткнуть противно трезвонящий будильник на телефоне. Валера что-то там мяукнул и даже не соизволил вылезти из своей лежанки.

— Вставай, лежебока, — хмуро буркнул я, раздраженный тем, что мне вот пришлось подниматься, а эта скотина так нагло лежит и сладко дрыхнет.

— Щасс спою! — истошно заверещал Пивасик из клетки. Когда я включил в комнате свет, он тоже проснулся, что радовало.

— И тебе привет, пернатое недоразумение, — проворчал я.

И поплелся в ванную умываться, а когда вернулся, обнаружил, что Пивасик смотрит на Валеру, который притворяется спящим, и кричит:

— Суслик! Валера — суслик!

— Я тоже так считаю, — одобрительно сказал я. — Точно, самый настоящий наглый суслик.

Валере это явно не понравилось, но он поленился комментировать и продолжил дрыхнуть.

Затем был этап номер два — впихнуть в себя завтрак.

Я понимал, что, возможно, придется срочно бежать на работу, могут возникнуть еще какие-то непредвиденные обстоятельства, и нормально поесть не получится. Так что пришлось буквально впихивать в себя еду, а делать этого ой как не хотелось. Хорошо, что я с вечера все подготовил — осталось только плеснуть кипятка в джезву, чуток подогреть и сделать эдакий экспресс-кофе за две минуты.

Вместо полноценного завтрака я ограничился орехами и творожком, добавив туда немножко меда. Утром, когда очень не хочется есть, творожок как-то полегче проскальзывает, чем все вот эти бутерброды, каши и прочее. А в кофе я добавил чайную ложку оливкового масла.

Такой завтрак я выбрал не из гурманских соображений, а по вполне рациональным причинам. Утром, особенно при раннем подъеме, пищеварение еще толком не разогналось, и тяжелая еда скорее мешает, чем помогает. Белок из творога усваивается постепенно, давая сытость без ощущения камня в желудке, орехи добавляют немного «длинной» энергии за счет жиров, а мед — быстрый толчок для мозга. Кофе с оливковым маслом — тоже не экзотика, а способ сгладить резкий удар кофеина, чтобы энергия высвобождалась ровнее и без последующего провала. В итоге организм получает топливо, но не перегружается, а это ровно то, что нужно, когда впереди неизвестно сколько часов на ногах и без нормального обеда.

На трапезу на кухню причапал Валера и посмотрел на меня требовательным и внимательным взглядом.

— Да, братец, пять утра, а ты жрать всегда готов, — проворчал я, но немного кошачьего корма ему положил.

— Балбес! — радостно сообщил Пивасик, раскачиваясь на жердочке в клетке и умильно глядя на меня в ожидании еды.

Я сыпнул ему совсем немного корма — не хватало еще, чтобы он начал гадить прямо в машине.

Остро встал вопрос, брать ли лоток Валеры с собой? Он был объемным, да и мешок с наполнителем весил прилично. Подумав, я решил, что лоток не возьму. Если буду там жить в частном доме, пусть кот учится ходить во двор, как все порядочные деревенские голодранцы. Что я и озвучил Валере.

Но тот алчно жрал, а значит, все мои нотации пропустил, как обычно, мимо ушей.

Я сделал двойную проверку и убедился, что сумки собраны: продукты, те, что скоропортящиеся, доедены; остальные или упакованы — я собирался их взять с собой, — или, если это консервы, разложены по полкам в ожидании того дня, когда я вернусь.

— Ну что, ребята, по коням?

Я быстренько оделся (сегодня в связи с отъездом пробежка отменялась — Танюху предупредил заранее) и вызвал такси. На телефоне высветилось уведомление, что машина приедет через семь минут — прекрасно, как раз успею собрать свой зоопарк и потихоньку выйти на улицу.

У меня было две увесистых сумки с вещами, причем одну из них в основном заполняли манатки Валеры и Пивасика и немного продуктов. Во второй котомке лежало то, что принадлежало мне.

— Что-то долго ты! — Танюха уже ждала меня у подъезда, зябко ежась.

— Привет, — пробормотал я и поставил переноску с Валерой и клетку с Пивасиком на лавочку. — Я же сказал, что сегодня бегать не буду.

— Помню, — усмехнулась Танюха.

— Тогда посторожи зоопарк, я за сумками схожу, — ворчливо попросил я и сделал второй заход в квартиру.

Когда вернулся, Танюха гладила Валеру сквозь «окошко» в переноске.

— Бедненький, — жалостливо сказала она, — непонятно, в каких условиях ты там жить теперь будешь… Может, мерзнуть придется…

— Я спальный мешок взял, — огрызнулся я.

— А я не тебе, — хихикнула Танюха, — а Валере говорю.

— Так, может, забери его, а? — окрыленно спросил я. — У тебя ему тепло будет и уютно.

— Нет, Епиходов, — укоризненно покачала головой Танюха, — сам зоопарк развел — сам и возись теперь. А мне и своих забот хватает!

Послышался шум двигателя — подъехало такси.

— Это за мной, — вздохнул я и принялся грузить сумки в багажник.

Когда все было уложено, а Валера с Пивасиком устроены на заднем сиденье, я кивнул соседке:

— Ну бывай, подруга. Надеюсь, ты продолжишь заниматься и бегать.

— Бывай! — крепко обняла меня она, затем отстранилась и сказала, пихнув мне в руки сверток. — А это тебе!

— Что это? — не понял я, рассматривая небольшой пакет.

— Там бутерброды с сыром, — пояснила Танюха, — а то я тебя знаю, сейчас приедешь, забегаешься и поесть забудешь.

Машина выехала со двора, а я все еще улыбался: так приятно, когда кто-то о тебе заботится.

***

Поселок городского типа Морки можно было бы описать всего парой слов, как в былые времена говаривали классики: на берегу реки N живописно раскинулся город N. Но все дело в том, что никакой реки в Морках отродясь не протекало, зато возлежали аж целых два озера и даже бил фонтан, если, конечно, верить информации на официальном сайте администрации, который я внимательно изучал по дороге.

Правда, никаких фонтанов и озер я в Морках не увидел. Потому что нанятый таксист повез меня сразу по тому адресу, где я планировал снять дом. Хорошо, что мы еще вчера по телефону договорились с хозяином, что он будет ждать меня прямо на месте, потому что с таким зоопарком в холодрыгу ходить по Моркам не с руки. Валера, который всю дорогу спал в переноске, вел себя нормально, а вот Пивасику путешествие явно пришлось не по душе.

Первоначально, как только я занес клетку и поставил на заднем сиденье, он дико возбудился, начал непристойно материться, обзывать таксиста сусликом и еще похуже. Когда водила, не выдержав потока брани из клюва этой маленькой хрупкой птички, возмутился, Пивасик хриплым прокуренным женским голосом запел «Матушка-земля». И эта песня, которая так полюбилась простому народу, в исполнении Пивасика почему-то звучала крайне отвратительно и даже пошло.

Поэтому пришлось по совету таксиста накинуть на клетку свою куртку. Хорошо, что я в дорогу надел не дорогую брендовую куртку, которую отдала мне Танюха, а свою, вернее, Серегину, старую, в которой бегал по парку. Даже если Пивасик изгадит мне ее пометом — это не столь катастрофично.

Дорогу, сто километров с хвостиком, мы осилили меньше чем за два часа. Выехали рано утром, еще в шесть утра, когда машин почти не было, а периодически попадающиеся фуры таксист уверенно обгонял. Заодно еще раз убедился, что правильно отказался от того, чтобы Серегин отец отвез меня на своей машине: пожилой человек, незнакомая дорога — не дай Бог с сердцем станет плохо или еще что, — ему назад одному возвращаться. А я буду потом переживать. Поэтому ничего страшного, не такие уж и большие деньги.

— Приехали, — буркнул таксист, неразговорчивый дядька, который, после того как удалось заткнуть Пивасика, сделал радио погромче и со мной в разговоры не вступал.

Я вышел из машины, и дядька помог вытащить две большие сумки из багажника, а также клетку с Пивасиком и переноску с Валерой.

— Бывай, — сказал он и резко рванул с места в другую сторону. Видимо, подберет еще несколько человек и таким образом отобьет дорогу дважды.

— Ну что, ребятишки, добро пожаловать в Морки, — оптимистично сказал я Валере и Пивасику.

Кот не отреагировал, а на клетке до сих пор была моя куртка — снимать ее, чтобы шокировать хозяина дома репертуаром попугая, я покамест поостерегся. Поэтому, подхватив все это добро, двинулся к дому.

Ворота оказались довольно новыми, хотя красились явно года два, а то и три назад, и синяя краска уже кое-где слегка облупилась. Я вошел во двор и обратил внимание, что он не был заасфальтирован, и весь густо зарос травой, практически по пояс, давно уже сухой и побитой непогодой. Но дорожка к дому была протоптана — и я осторожно пошел вперед.

Поднялся по трем поскрипывающим ступенькам и постучал, так как никакого звонка на двери не было. Некоторое время стояла тишина, я уже решил, что хозяин передумал, и начал перебирать варианты: что мне с вот этим всем барахлом и зоопарком делать? Куда бежать и где искать новое жилье? Или же сразу на работу? Может, лучше такси вызывать? Но куда ехать? В больницу с Пивасиком соваться явно не стоит…

Но тут в доме послышался какой-то шум, дверь распахнулась, и на веранду вышел хозяин. Это был невысокий, заросший буйной растительностью мужичонка лет сорока с голубовато-водянистыми и очень добрыми глазами на широком лице.

При виде меня он расплылся в добродушной улыбке.

— О, ты наш квартирант? Из Казани? А я уже думал, не приедешь, — сказал он, запросто переходя на ты. — А чегой не заходишь?

— Так я стучал, — сказал я.

— Ты что, не знаешь, что в деревне толку стучать? Не-е-е, надо сразу заходить и кричать.

Этого я не знал, как истинно городской житель. Для меня все это было в диковинку.

— А почему звонок не повесите? — спросил я.

— Да был тут звонок, но предыдущие квартиранты… — Он осекся, воровато зыркнул на меня и махнул рукой. — Проходи давай.

— Еще раз напоминаю, — сказал я, — что у меня котенок и попугай.

— Ой, да что там они! Вот у меня был один квартирант — доберманов разводил, — осуждающе покачал головой хозяин. — Так брал сук и щенков прямо в дом, такую вонищу развели — мама дорогая! А что за попугай? Какой породы?

Я пожал плечами:

— Не доберман.

Он усмехнулся, внимательно посмотрел на меня и сказал деловым голосом:

— Анатолий. — И протянул руку для пожатия.

— Сергей, — представился я и крепко стиснул ладонь, неожиданно оказавшуюся довольно твердой и крепкой.

— Вот и познакомились, Сергей из Казани. Но ты не волнуйся, у нас тут тоже цивилизация! Тебе понравится у нас жить. Люди здесь хорошие! А воздух какой! Как мед!

Он подхватил одну из моих сумок, самую тяжелую, а также переноску с Валерой и пошел вперед. Не мешкая, я взял клетку и вторую сумку и отправился за ним. Мы прошли через холодную веранду в теплую, оклеенную цветастой желтой клеенкой прихожую, где горел свет и темнели три двери.

— Вот здесь, — сказал Анатолий, поставив сумку и переноску с Валерой на пол, и указал на одну из створок, — кухня, будешь готовить там. Газ проведен, — гордо сказал он и повторил: — Ты не думай, у нас тут цивилизация! Пошли, покажу.

Мы свернули в узкое длинное помещение, в котором держались запахи вареной свеклы и еще чего-то невыносимо неприятного — видимо, какого-то корма для свиней или скотины.

Увидев, как я принюхиваюсь, Анатолий хмыкнул:

— Ты это… Не думай. Здесь просто жила семейная пара, они держали свиней и корову, готовили им еду, поэтому еще не выветрилось. Но я надеюсь, что ты хоть свиней заводить не будешь? А то соседи возмущаются.

— Почему возмущаются? — не понял я.

— Так, известное ж дело: свиньи, коровы… Летом от них мухи, вонища. А у нас с той стороны дачники приезжают аж из самой Йошкар-Олы, семья порядочная, рыбой торгуют, у них магазин там свой. Конечно, им это все не нравится. А с другой стороны — бывшая почтарка с сыном живет, тоже интеллигентные люди. Конечно, им свиней не хотелось бы. Но я надеюсь, что ты не будешь свиней заводить? — с затаенной надеждой посмотрел Анатолий на меня своими добрыми голубыми глазами. — Не будешь мне тут цивилизацию портить?

— Нет, нет, не буду. Я врач, тоже почти интеллигентный человек, — сказал я, тщательно пряча усмешку. — Приехал сюда к вам работать.

— Правда врач?! — охнул обрадованно Анатолий. — У нас больницы аж две есть — районная и вторая еще… платная. Но туда я редко хожу, потому что дорого.

— Вот и замечательно, а далеко до больницы? — поинтересовался я и на всякий случай уточнил: — До районной.

— Да нет, там всего два квартала пройти. Вот выйдешь из дома направо, пройдешь две улицы и там возле закусочной повернешь налево, потом еще немного — там спросишь. Можно напрямик срезать — и увидишь больницу. А ты какой врач? Зубной? — с надеждой спросил Анатолий. — Ты коронки ставишь?

— Нет, я хирург, — ответил я. — Точнее, нейрохирург.

Анатолий с важным видом покивал, но, видимо, так и не понял, что такое нейрохирург, и продолжил показывать дальше:

— Вот здесь включается газ. Смотри, краник поворачиваешь — и котел включается. Но когда будешь уходить, если надолго, лучше выключать, потому что все может быть, сам понимаешь.

Я понимал.

— А вот здесь у нас печка — бывает, что газа нет или какие-то проблемы, всегда можно подтопить дровами. Они в сарае, я как знал, что понадобятся, купил. Кум подсобил, по дешевке достались.

Печка была старая. Анатолий посмотрел на нее и с какой-то напускной ностальгией сказал:

— Еще от моей бабушки осталось, это ее дом. Я его обновил, сделал пристройку… Нормально тебе будет. Говорю же, цивилизация.

Я уже и не спорил. «Нормально» — оно ведь очень разное у всех. Как и «цивилизация». Для какого-нибудь изолированного племени Амазонии и туалетная бумага вместо листьев филодендронов — прогресс. Но вступать в полемику смысла не было, потому что вряд ли я тут найду что-то лучше.

Так что я задал самый важный и в то же время очень простой, как мне казалось, вопрос:

— А вода у вас есть? — Заметив, как помрачнел Анатолий, сразу уточнил альтернативу: — Или к колодцу ходить?

Вопрос-то, может, был и простой, но хозяин дома впал в ступор.

И тогда я понял, что уровень нормальности у нас с Анатолием кардинально различается.

Крепко подумав, Анатолий наконец ответил:

— Ну, как, это у нас поселок городского типа, у нас все есть — и вода, и канализация…

— Цивилизация, — кивнул я.

— Ага. Но только это… просто я этот дом не подключал к канализации, поэтому вот так. А вода есть, да. В пристройке я забацал ванную и даже сортир теплый. Но ты лучше в теплый сортир особо не ходи, потому что септик я давно не менял и будет вонять на весь дом. Там, во дворе, все удобства есть, — с гордостью сказал Анатолий.

— А слив? Или, получается, помои надо носить руками?

— Нет, слив нормальный, кроме туалета. Я ж говорю.

Обсудив столь важные проблемы, Анатолий показал небольшой шкафчик, где было две кастрюли и кое-какая посуда, показал электроплиту с двумя конфорками и стол на кухне, две табуретки. Обстановка была так себе, но главное — более-менее чистенько и жить можно, тем более временно.

Дальше мы вышли в коридор и заглянули в следующую комнату, которая оказалась чем-то вроде гостиной.

Комната представляла собой довольно большое помещение, длинное и пустое. Стены были оклеены обоями в цветочек. В одном углу стоял разложенный диван, чуть покосившийся и продавленный, стол, два деревянных стула со спинкой, а также полированный темно-коричневый шкаф с раскрытыми дверцами и тоже немножко какой-то косой.

— Ну вот, — добродушно развел руками Анатолий. — Такие удобства. Если тебе еще какие-то нужны будут — кресло там или еще что-то, это уже сам решай…

Я кивнул.

— А на сколько ты хочешь поселиться?

— Ну, пока на месяц, — сказал я. — А дальше будет видно.

— Как на месяц? Я думал, ты хотя бы года на два у меня, — расстроился Анатолий.

— Я не могу ничего сказать, пока не поговорю с руководством больницы.

— А, ну да, — махнул рукой Анатолий. — Ты, главное, на их служебные квартиры не соглашайся.

— Почему? — спросил я.

— Да турнут тебя куда-то на задворки, — хихикнул он. — Ты просто там общагу не видел, какой ужас творится: один унитаз, все душевые забиты и тараканы размером с теленка. Никакой цивилизации.

Нет, в общагу я не хотел точно.

— Ну вот, мой номер телефона у тебя есть, если что звони, обсудим, — сказал Анатолий. — А пока пошли, покажу пристройку, где ванная с туалетом.

Он показал мне небольшое помещение, очень холодное. Я не представлял, как тут принимать ванну… Впрочем, почему нет, буду, значит, закаляться.

Обсудив еще кое-какие бытовые вопросы с Анатолием, я перевел ему плату за один месяц, получил ключи и уверение, что все будет хорошо, а также разрешение звонить в любое время.

Анатолий с этим отбыл, а я провел его до ворот и вернулся обратно.

После чего открыл переноску и выпустил Валеру.

Кот вылез и, брезгливо переступая лапами, прошелся по коридорчику, принюхиваясь и раздраженно фыркая. Хвост его злобно ходил ходуном.

— Что, не нравится тебе? — прокомментировал я. — Конечно, из грязи в князи, смотрю, быстро же ты зазвездился, Валера. Уже забыл, как на родной помойке сидел и почитал за счастье, если дождь не капает на башку. А теперь, видишь ли, такая хата тебе по статусу не подходит.

Но Валера решил не отвечать на мое обидное замечание и юркнул на кухню. Пока он там осматривался, я снял куртку с клетки Пивасика, и дом наполнил негодующий клекот. Попугай был глубоко возмущен, возможно, даже больше, чем Валера, тем, что ему пришлось все это время сидеть в темноте. Ведь он же прекрасно слышал, что за пределами темноты все разговаривают и что-то там происходит.

— Позор-р-р! — проскрипел Пивасик и добавил, гневно глядя на меня: — Суслик!

— Сам ты суслик! — возмутился я. — Еще раз на хозяина клювом невосхищенно щелкнешь и полетишь ты, голубь сизокрылый, прямиком в теплые края — это я тебе очень быстро устрою.

Не знаю, понял ли Пивасик, что я сказал, но, видимо, понял, потому что заткнулся и некоторое время не говорил ничего, только люто зыркал. Я внес клетку в комнату, так как там было все-таки теплее, чем в коридоре. Хорошо, что Анатолий сам включил отопительный котел. Потому что я не очень запомнил, как это делать — надо будет при случае потренироваться.

Затем я, морщась от неприятного запаха в чужом пока доме, разложил часть вещей, вытащил костюм, повесил на плечики, переоделся нормально, поставил Валере корм и воду, то же самое проделал для Пивасика, развернулся и двинул в больницу.

— А вы, ребята, ведите тут себя хорошо, — напоследок сказал я и вышел на улицу.

Я помнил, что Анатолий советовал свернуть сперва вправо, затем вроде влево. Или снова вправо? На первый взгляд, этот микрорайон поселка был выстроен квадратно-гнездовым способом, сориентироваться без дополнительной подготовки было невозможно.

Вытащив телефон, я попытался врубить навигатор, но тот никак не мог поймать сигнал.

Немного помучившись, решил действовать старым дедовским способом — то есть путем опроса местных жителей.

Но так как на этой улице местных жителей не было, пришлось пройти немного дальше, вдруг кого-нибудь да встречу. И правда, на следующем повороте от крайнего дома услышал крики — мужской и женский. Женский голос кричал:

— Уйди, гад! Всю жизнь мою погубил! Уйди, чтоб я больше тебя не видела! Говорила мне мамка, чтобы я за тебя не шла, так нет, дура, по-своему сделала, а надо было слушаться! У-у-у, скотина!

— Ну пусти, Любка, прошу… умоляю тебя! Я же немного только… ик! Ну, Любка… Любонька… ну, что ты сразу выгонять… — гнусаво гудел мужской голос, — ты же меня этим убиваешь. Детей хоть пожалей! А может, уже кого приглядела себе? А?! Отвечай, сука! Убью! А-а-а-а!

— Да иди ты в жопу, алкаш конченый! — заверещал женский голос, переходя в визг. — А-а-а-а! Лю-у-у-уди, спасите! Ой, спасите, людоньки-и-и-и!

— Заткнись, дура! — прорычал мужской. — Ик! Я здесь хозяин!

— Убивают! А-а-а-а! Спасите! Ой, помогите, люди добрые-е-е-е-! — Голос сорвался на визг, переходя в рыдания.

Через секунду из дома вылетела растрепанная толстая женщина в одной калоше, запахивая на ходу халат. За ней медленно, тяжело топая, бежал всклокоченный мужик в разорванной на груди майке, с дико вытаращенными глазами и двухлитровой баклажкой пива в руках:

— Стой, дура! Стой, сказал! — прорычал он, бережно прижимая бутылку к груди. — Догоню — пожалеешь! Ик!

Женщина отреагировала тем, что еще пуще припустила вокруг дома. Мужик, со всей дури споткнувшись о разбросанные во дворе дрова, упал, выпустив бутылку из рук, та шмякнулась оземь, и из нее с шипением полилось пиво.

— Ай-яй-яй! — взвыл мужик, хватаясь за ушибленное колено.

— Так тебе и надо, убивец! — демонически захохотала женщина и продемонстрировала супругу две фиги. — На! Вот тебе! Вот! На! Выкуси накуси! Скуф!

— Чтоб ты сдохла, тварь! — крикнул мужик и запустил в нее поленом, попав в оконное стекло, которое разлетелось вдребезги.

— Лучше бы ты голову себе разбил, скотина пьяная! — зло взвизгнула толстушка сквозь громкие рыдания.

Вся эта сцена заняла примерно полминуты, и пока я подбежал к забору, уже и спасать никого не надо было — хозяин сидел посреди двора и мрачно лелеял ушибленную ногу, а его жена молча взирала на прореху в окне, утирая злые слезы.

— А это наш многоуважаемый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, — торжественно прозвучал голос справа, и я увидел, как от соседнего двора неспешно выходит колоритный дед с некогда огненно-рыжей, а нынче седеющей шевелюрой. — Здрасти!

— Здравствуйте, — ответил я и кивнул на матерящихся супругов. — Часом, не знаете, что здесь происходит?

— Отдыхают Смирновы, не обращайте внимания, — чинно улыбнулся дед и вытащил сигарету. — Обычно это надолго, а они нынче третий день только в запое. Так что не берите в голову.

— Понятно, — сказал я и решил спросить дорогу у деда, — извините, я немного заблудился. А как пройти к больнице?

— О! Так вы и есть наш новый врач? — возбужденно потирая руки от переизбытка эмоций, сказал дед, сразу забыв о сигарете. — Сергей Николаевич Епиходов?

— Ага, — изрядно удивился я. — А вы откуда знаете?

— Да как же мне не знать? — даже слегка обиделся колоритный дедок, но затем вспомнил о сигарете и принялся ее раскуривать.

Ковырялся долго и многозначительно, нагнетая мхатовскую паузу. Лишь когда огонек зажегся, и он выпустил струйку густого едкого дыма, продолжил:

— Я, почитай, в Морках всю жизнь живу, Сергей Николаевич. Во как! Только когда в армии был, то не в Морках, ясен пень, обитал, а так-то туточки все время!

— Хм… очень информативно, — осторожно сказал я. — Но только я так и не понял, откуда вы обо мне знаете?

— Ну а как же? — снова почти обиделся дедок, после чего снисходительно ответил: — Я ж говорю, что все туточки знаю. Почитай, в Морках всю жизнь живу…

Поняв, что разговор пошел по второму кругу и добиться от дедка ничего внятного больше не удастся, я вздохнул и осмотрелся в надежде, что увижу кого-то еще из местных жителей, поадекватней, и таки выясню дорогу в больницу. Почему-то спрашивать у дедка мне расхотелось. Ну вот не внушал он мне доверия, и все.

Впрочем, он, видимо, был об этом совершенно иного мнения, потому как снова осмотрел меня и, выпустив клуб дыма, заметил:

— Так вы, сталбыть, в больничку нашу направляетесь? — И окинул меня задумчивым взглядом.

— Да, — признался я, — только вот заблудился слегка, а навигатор не хочет показывать.

— А как ему показывать-то? — снисходительно хмыкнул дед. — Ты же, мил человек, в Морках находишься, а не где-нибудь. В Морках, Сергей Николаевич, никогда ни один навигатор работать не будет.

— Почему? — удивился я.

— Потому что это Морки, — многозначительно ответил дедок и для дополнительной иллюстрации своих слов поднял палец с пожелтевшим от никотина ногтем.

На эту сентенцию я философски пожал плечами. Всяк кулик свое болото хвалит. Любой человек так про свой город рассказывает — послушаешь, так он и красивее Парижа, и удобнее Сингапура, и вообще лучшее место на земле. Так что восхвалению Морок я не придал никакого значения. И, как оказалось, зря. К словам колоритного деда нужно было прислушаться.

Тем временем, пока мы беседовали, вышеупомянутый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, помирились. Говорят, у коренных народов Америки символом примирения, доверия и установления добрососедских отношений является священный акт раскуривания так называемой трубки мира. У четы Смирновых такой трубки отродясь не было, видимо, поэтому они решили модифицировать данный ритуал на распитие «чекушки мира».

Ерофей Васильевич успел смотаться куда-то по одному лишь ему известному маршруту и быстренько телепортировался обратно с оной чекушкой. За стопкой он уже бегать не стал. Устал, видимо. А Любовь Павловна — тем более. Ибо не женское это дело, как известно, добытчиком быть.

Поэтому они пустили чекушку мира по кругу и уже на втором раунде сцепились не на жизнь, а на смерть:

— Изменщик! — верещала многоуважаемая Любовь Павловна и пыталась стянуть с Ерофея Васильевича штаны. Видимо, чтобы убедиться.

— Уймись, дура! — отбивался он как мог, придерживая одной рукой штаны, а второй — чекушку с остатками водки.

— Победит Любовь Павловна, — внимательно наблюдая за борьбой, многозначительно сообщил дедок и, видя мое недоумение, пояснил: — Она всегда побеждает. Огонь женщина! Такая и коня на скаку может, и даже бегемота…

Что конкретно Любовь Павловна может с конем и бегемотом, дедок уточнять не стал, вместо этого молодцевато крякнул и с намеком подкрутил некогда рыжий, а нынче седой ус, вероятно, для иллюстрации своего отношения к данному вопросу.

Так как это все мне категорически надоело, а время неумолимо шло, я опять спросил:

— Так как до больницы пройти? — И испытующе посмотрел на дедка в ожидании, что он наконец укажет мне светлый путь, и я смогу хоть как-то сориентироваться в нагромождении абсолютно однотипных улиц и домов.

— Туда надо идти, — тем временем печально сказал дедок и показал направление рукой.

Я горячо поблагодарил словоохотливого селянина и пошел, куда послали. В спину доносились истошные крики четы Смирновых.

Больница в Морках представляла собой типичное здание: точно такие же имеются практически в каждом райцентре нашей необъятной родины, независимо от того, восток это, запад, юг, север.

Я подошел к дежурившей в регистратуре миловидной девушке и спросил, где могу найти главврача. Она зыркнула на меня неблагосклонно и сказала, поджав губы:

— Вам сначала к терапевту надо. Давайте я вам талончик дам, карточка у вас здесь?

— Нет, нет, вы не так поняли, — торопливо поправился я. — Мне к главврачу, я на работу устраиваться. Я тоже врач.

— Врач? — В глазах девушки вспыхнуло пламя любопытства. — Епиходов, да? Сергей Николаевич?

Я удивился. Боже, еще не успел приехать, а обо мне уже все знают.

— Да, — кивнул я. — Где главврач?

— Александра Ивановна сейчас поехала в администрацию, поэтому вы подождите немного. Она где-то через полчаса будет. Или через час.

— Хорошо, — вздохнул я и окинул взглядом коридор, где не было ни единого стула. Видимо, придется эти полчаса стоять.

Девушка, разгадав мой взгляд, улыбнулась:

— Идемте, Сергей Николаевич, я вас проведу. У нас здесь есть комната отдыха для персонала.

Она выскочила из регистратуры. Я еще удивился, что так запросто бросила работу, правда, никакой очереди и не было, и повела меня по коридору. Мы свернули в одну сторону, в другую и зашли в комнатку, где на двери было написано: «Служебное помещение. Не входить!».

В комнате оказался длиннющий стол, видимо, все праздники отмечались здесь, стулья и несколько мягких диванчиков, а также приставной столик, на котором стояла микроволновка и электрочайник; плюс набор чашек и холодильник. В комнате пахло женскими духами, дошираком и еще какой-то ерундой. На подоконнике пылилась искусственная орхидея в горшке, обмотанном выцветшей розовой лентой. Рядом лежала стопка женских журналов — я машинально глянул на даты: самый свежий был двухлетней давности. На стене висел плакат с правилами мытья рук, один угол которого отклеился и загнулся. Стандартный набор провинциальной больницы, впрочем, видел я и похуже. Зато здесь было относительно чисто, и даже линолеум, хоть и потертый, без характерных черных следов от каталок.

— Вы пока здесь присаживайтесь, — приветливо сказала девушка. — Меня зовут Светлана. Чаю вам сделать?

— Нет, нет, — покачал головой я и улыбнулся в ответ. — Я завтракал. Спасибо вам, Светлана.

— Ну, как знаете. Я вам тогда дверь оставлю открытой, а вы посматривайте — кабинет ее вон там, напротив. Да вы услышите, когда придет.

Светлана заторопилась.

— Ой, мне же в регистратуру! — И убежала, оставив меня в одиночестве.

Я огляделся повнимательнее. Холодильник гудел с каким-то надрывом, словно на последнем издыхании. На доске объявлений висел график дежурств, испещренный исправлениями от руки, и пожелтевшая поздравительная открытка с Восьмым марта позапрошлого года. Обычная картина для районки. Судя по количеству чашек на столике, персонала здесь было человек десять–двенадцать, не больше.

Чтобы не терять время, я вытащил телефон и написал Караяннису:

«Здравствуйте. Артур Давидович! Еще раз благодарю за помощь. Хочу просить вашей помощи еще в одном деле. Это касается моего наставника — С. Н. Епиходова. Давайте созвонимся? Когда вам удобнее?»

Ответ пришел через пару минут:

«Сергей Николаевич, рад вас слышать! Я сейчас на заседании суда. Давайте завтра вечером. Я сам наберу».

Поставив эмодзи рукопожатия, я удовлетворенно вздохнул — еще одна проблема начала решаться.

Пока сидел и ждал, в комнату заходили по разным «срочным» делам молодые медсестры и санитарки: одной нужно было взять чашку, вторая принесла полотенце, третья вошла, зачем-то протерла микроволновку сверху и ушла. При этом все они приветливо здоровались, исподтишка окидывали оценивающими взглядами, но никто не представился, и заговорить не попытался.

Ну ладно, не все сразу. Познакомлюсь еще… Учитывая, как в последнее время на меня реагируют женщины, лучше держать дистанцию…

Стоило так подумать, явилась главврач.

Александра Ивановна оказалась фундаментальной женщиной, примерно два на два, но при этом вся такая мягкая и медлительная. Я услышал ее тяжелую поступь по коридору и выглянул из комнаты.

— Добрый день, — сказал я. — Александра Ивановна?

Она прищурилась, подслеповато рассматривая меня, затем просияла:

— Сергей Николаевич?

— Да.

— Проходите, минуточку.

Она открыла дверь ключом, вошла и сбросила с себя пальто. Я немного подождал в коридоре, пока она разденется и усядется за стол, потому что вдвоем мы бы там не поместились — кабинет был узким и неудобным.

— Проходите, — повторила она, надевая очки и включая компьютер.

Я вошел в кабинет, который был самым обычным, без каких-либо признаков того, что здесь обитает женщина-руководитель: ни семейных фотографий, ни магнитиков, ни милых дамскому сердцу фигурок, ни даже салфеточек. Только выцветший календарь за позапрошлый год и стопка папок, которые явно не открывали с прошлого века.

— Ну ладно, присаживайтесь, — сказала она, кивнув на стул, который стоял рядом со столом.

Я присел. Стул жалобно скрипнул.

Она смерила меня внимательным, испытующим взглядом и мягко сказала:

— Рассказывайте, Сергей Николаевич.

— Вот, пожалуйста. — Я достал из папки резюме, которое составил накануне, диплом Сереги, а также одну из бумажек, где было написано, что он проходил повышение квалификации.

— Хирург, — посмотрела она и задумчиво пожевала губами. Резюме особо рассматривать не стала, так, скользнула невнимательным взглядом.

— Нейрохирург, — поправился я.

— В дипломе-то написано «хирург». — Она поджала губы и посмотрела на меня странным, нечитаемым взглядом.

— Хорошо, — пожал плечами я, решив не спорить. — Я могу и то и другое.

— У нас нет ставки нейрохирурга, — пояснила она и торопливо добавила: — Впрочем, свободной ставки хирурга тоже нет.

— Но Леонид Ксенофонтович… — начал было я, но она меня перебила:

— Это который «большой человек в татарском минздраве»? — Она явно кого-то насмешливо процитировала. — Ну так я тебе так скажу, Сергей Николаевич. Леонид Ксенофонтович высоко сидит, далеко глядит, а под носом у себя ничего не замечает. Нет у нас ставок! Вообще!

— То есть как вообще нет? — удивился я, потому что ожидал чего угодно, но не такого.

Если честно, я почему-то думал, что стоит приехать узкому специалисту из столицы республики, пусть и соседней, и его сразу, буквально на руках внесут в больницу, а счастливые медсестры и санитарки будут аж чепчики подбрасывать от восторга. Но реальность оказалась совсем иной — мне тут были явно не рады. Даже невзирая на протекцию из Министерства.

Видимо, мои мысли отразились на лице, потому что Александра Ивановна смягчилась.

— Ну, что-то мы вам наищем, не беспокойтесь, — сдержанно-неодобрительно проворчала она и укоризненно покачала головой. — Присылают, присылают, а проверить элементарного не хотят. Нам вот стоматолог нужен. Уже сколько я пороги обиваю, так они вместо этого гинеколога в прошлом году прислали… и вот зачем нам пять гинекологов на одни Морки? А в позапрошлом — очередного терапевта! Зато ни стоматолога, ни эндокринолога дать не могут уже который год. Вот зачем нам хирург?

Она посмотрела на меня с таким негодующим выражением лица, что мне даже стало стыдно за то, что я нейрохирург, а не стоматолог.

— Так что будем делать? — спросил я, чтобы прекратить бесполезные причитания и перевести беседу в более плодотворное и конструктивное русло.

— Надо подумать, — сказала она и уставилась на меня.

— Тогда извините, что отнял ваше время, — сказал я, поднимаясь. — Меня уверили, что здесь есть ставка хирурга, поэтому я и приехал. Извините еще раз за беспокойство, всего доброго, Александра Ивановна.

— Погодите! — выпалила она слишком быстро, и глаза ее забегали, а на щеках появились красные пятна.

Ага. Вот это уже интереснее. Значит, ставка все-таки есть, просто ее хотели придержать для кого-то своего. Или выбить какие-то особые условия. Или еще что-то, чего я пока не понимаю. Но главное — меня отпускать не хотели. И это давало хоть какой-то рычаг.

— Ну что вы так торопитесь?! Сейчас мы вам что-нибудь придумаем. Не будем же мы бросать человека на улице. — Она опять неодобрительно поджала узкие губы. — Садитесь, Сергей Николаевич.

Я сел, а раз уж разговор становился все более интересным и неоднозначным, прибег к помощи эмпатического модуля:

Сканирование завершено.

Объект: Александра Ивановна, 55 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога ситуативная (67%).

— Раздражение защитное (54%).

— Расчет прагматический (71%).

Дополнительные маркеры:

— Частое отведение взгляда при упоминании ставок.

— Покраснение щек после предложения уйти (вегетативная реакция).

— Речь ускоряется при перечислении проблем больницы.

Ага. Значит, ставка все-таки есть. И проблема не в том, что меня некуда пристроить, а в том, что кадровый пасьянс сложился неудобно. Меня сюда прислали поверх чьих-то планов, и теперь Александра Ивановна пытается сохранить лицо.

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано умеренное повышение уровня кортизола.

Активация симпатической нервной системы в пределах адаптивной нормы.

Рекомендуется сохранять спокойный тон.

Не рекомендуется демонстрировать осведомленность о манипуляции.

Ух ты, а это что-то новенькое… Интересненько… Что ж, полезный совет, Система. Учту.

Тем временем Александра Ивановна, что-то пристально высматривая в компьютере (мне экран не было видно со своего места), пробормотала:

— Значит так. Смотрю, вы работали хирургом? А где? В поликлинике?

— Нет, я оперирующий хирург.

— Вот как, — заинтересовалась она.

Немножко подумала, нажала на коммутатор и сказала отрывистым тоном:

— Лида, зайди-ка ко мне. И побыстрее!

Примерно через полминуты в дверь заглянула Лида — тоже полная женщина, с красивым пухлым лицом, хоть и немного рыхловатым, и добрыми, невероятно голубыми глазами.

— Александра Ивановна?

— Что там у нас по хирургии? Казанцев еще с больничного не вышел?

— Нет конечно. Наташа говорила, что он будет проходить реабилитацию, а потом они в санаторий хотели, — сказала она и, завистливо вздохнув, добавила: — В Кисловодск.

— Ну вот! Значит, тогда мы оформляем Сергея Николаевича Епиходова на замену Казанцеву, — повернулась она ко мне. — Казанцев у нас хирург, который оперирует, но он сломал ногу, причем и шейку головки бедра заодно, в общем, там сложные переломы. Ему делали операцию даже в Москве, и у него сейчас будет долгая реабилитация. Пока на его место можно вас взять. Будете помогать доктору Ачикову оперировать.

— Так что, оформлять? — переспросила Лида, переступая с ноги на ногу.

— Да, иди оформляй. К тебе Епиходов минут через десять подойдет.

Она посмотрела меня, а Лида ушла.

— Значит, я буду оперирующим хирургом на замене, — проговорил я. — Ну, это же временный вариант. Сколько бы этот Казанцев ни пробыл на больничном, рано или поздно он все равно выйдет. Пусть через месяц, пусть даже через два, а дальше что?

— А дальше посмотрим. Все равно вам нужно пройти испытательный срок, — сказала Александра Ивановна и отвела взгляд. — Более того, это же только ноль семьдесят пять ставки. То есть вы будете зарабатывать около пятидесяти трех тысяч. Понятно, что этих денег мало, поэтому мы вам можем предложить еще дополнительный вариант. Два дня в неделю вы можете ездить в село Чукша. Там есть амбулатория.

— Чукша? — удивился я и еле сдержался, чтобы не хохотнуть.

— Да, есть у нас такое село. Это недалеко, километров семь от Морков. Там живет совсем мало народа, так что работы много не будет. Но тут такая ситуация… дело в том, что там проживает несколько ветеранов Великой Отечественной войны, они долгожители. А также герои военных действий. И поэтому в Йошкар-Оле было принято решение сделать отдельную амбулаторию для них. Показательную. Ну и сделали. А вот врача нету. Никто туда ехать не хочет, так как только четверть ставки. И добираться самому надо. В общем, сейчас там есть только один фельдшер и все. Поэтому мы бы усилили эту амбулаторию, нам для отчетности это прям нужно. Но только еще раз подчеркиваю, добираться вам придется самому, своим ходом.

— Ну, хорошо, — пожал плечами я.

Передо мной остро встал вопрос покупки машины. Деньги тратить не хотелось, но подержанное авто хорошо бы прикупить. В крайнем случае можно было взять скутер. Хотя я отдавал себе отчет, что в дождь по местным дорогам на скутере добираться в Чукшу будет не особо комфортно. А уж в метель…

— И за это неплохая доплата, почти семнадцать тысяч, и нормальный социальный пакет, — торопливо добавила Александра Ивановна, при этом в глаза мне так и не смотрела.

Я согласился, потому что выбирать не приходилось. По работе Казанцева была неполная ставка, а мне все-таки в аспирантуру нужна бумажка о полном рабочем дне. Так что пусть хоть так пока будет.

— Таким образом у вас получилась полная ставка, — просияла Александра Ивановна и облегченно выдохнула. — Вот видите, как все хорошо вышло? А потом вы будете получать еще больше.

— Сколько? Тысяч сто будет?

Александра Ивановна отвела взгляд и покраснела. Значит, меньше.

Я внутренне усмехнулся. На эти деньги-то в моей прошлой жизни хватило бы два-три раза сводить семью в ресторан, да и то не на полную катушку. Но выбирать не приходилось.

Поблагодарив главврача, я вышел в коридор и пошел искать Лиду.

Она ожидала меня у себя в кабинете. Кабинет был совсем крохотный, но уютный — на подоконнике стояла герань в горшке, на стене висел православный календарь с цветочками, а рядом с компьютером примостилась фотография в рамке: Лида лет на десять моложе, рядом мужчина и двое детей-подростков. Нормальная, семейная жизнь, которой у меня в этом теле не было и не предвиделось.

Она была старшей медсестрой, но по существу исполняла роль исполнительного директора по всем вопросам в больнице. В маленьких районных больницах так часто бывает: главврач решает стратегические вопросы и занимается бюрократией, а старшая медсестра крутит все хозяйство.

Мне она сразу понравилась — мягкая, пышная, но эта полнота ее необычайно красила, эдакая уютная, женская, все округлости на месте, и главное — хорошее настроение и добрая располагающая улыбка с ямочками на щечках.

— Мы вас сейчас быстро оформим, — улыбнулась она мне. — Вы только тут и тут подписи поставьте. Я вам покажу, куда завтра приходить. А послезавтра вы уже сами в Чукшу поедете. График мы вам пока сделаем три на два. Три дня здесь и два там.

— Спасибо, — поблагодарил ее я.

— Сейчас все по делам разбежались, — продолжила она, — но вот завтра приходите к восьми тридцати, и мы вас на планерке со всеми сразу же и познакомим.

— Договорились, — кивнул я и улыбнулся ей в ответ.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина. Доктор, судя по белому халату и шапочке.

Невысокий, коренастый, с широким простоватым лицом и окладистой бородкой. Он посмотрел на меня голубыми глазами, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, чего я не понял. То ли настороженность, то ли оценка, то ли что-то еще — промелькнуло и исчезло за маской радушия.

— Здравствуйте! — сказал он, и на лице расплылась широкая улыбка. — Так это вы тот самый хирург из Казани?

— Епиходов Сергей Николаевич, — представился я и встал.

— А я — Ачиков. Тоже Сергей, но только Кузьмич, — добродушно хохотнул он и добавил: — И тоже хирург. Представляете? Получается, что если ты Сергей, то значит — хирург. Ха-ха-ха!

Я не представлял. Для меня статистическая выборка в два человека из нескольких миллионов мужчин, которые носят имя Сергей, являлась категорически недостоверной. Да даже в Морках сколько Сергеев живет. Наверное, под сотню, не меньше. И что, они все хирурги? Но сбивать оптимизм собеседника на первой минуте знакомства было как-то не комильфо. Тем более это коллега. Хочет он так думать — пусть думает.

— Да, удивительно получается, — улыбнулся я в ответ и крепко пожал протянутую мне руку.

Ответное пожатие Ачикова оказалось вяловатым, а ладонь была слегка влажная. Странно для хирурга. У нас обычно руки крепкие — профессия такая. Или это намеренно? Мол, я тут главный, а ты пока никто? Или просто характер такой, мягкотелый? Ладно, разберемся.

— Так вы у нас теперь работать будете? — подмигнув, задал он мне риторический вопрос. — Хирургом?

— Сейчас я буду заменять врача на больничном и ездить в деревню, — осторожно сказал я, не вдаваясь в подробности.

— А-а-а! Казанцев у нас решил поболеть на полную катушку! — хмыкнул он и подмигнул Лиде.

Они переглянулись, что не укрылось от моего взгляда. Переглянулись как-то… понимающе. Будто знали что-то, чего я не знаю. Или будто обсуждали Казанцева до моего прихода. Интересно.

— В Кисловодск собирается, — моментально наябедничала Лида. — Мне Наташа по секрету говорила!

— Вот пройдоха! — опять хохотнул Ачиков. — Но ничего, Сергей Николаевич, мы с вами будем вместе работать. Говорят, вы оперирующий хирург?

— Хирург. Оперирующий. И нейрохирург тоже, — кивнул я.

И снова что-то дернулось в его лице при слове «нейрохирург». Мелькнуло и пропало. Удивление? Недовольство? Опаска? Я не успел разобрать. Но точно что-то было. В маленьких больницах приезд узкого специалиста — это всегда потенциальная угроза местному царьку. Или приме. В общем, будем разбираться по ходу пьесы, а пока… что скажет Система?

Сканирование завершено.

Объект: Ачиков Сергей Кузьмич, 45 лет.

Доминирующие состояния:

— Настороженность замаскированная (74%).

— Оценка конкурентная (68%).

— Контроль социальный (61%).

Дополнительные маркеры:

— Улыбка не достигает глаз.

— Влажные ладони при нормальной температуре помещения.

— Микронапряжение лицевых мышц при слове «нейрохирург».

Вот и вялое рукопожатие объяснилось. Влажная ладонь, слабый захват — не мягкотелость, а волнение, которое тело выдает помимо воли хозяина. Ачиков нервничает. Интересно, в связи с чем…

И тут Система снова выдала подсказку:

Внимание! Социальная угроза!

Зафиксировано повышение бдительности.

Активация режима анализа невербальных сигналов.

Рекомендуется избегать демонстрации превосходства.

Не рекомендуется открытая конфронтация на этапе адаптации.

Ничего себе… А новая способность в рамках старого модуля мне, определенно, нравится! Спасибо, Система.

В этот момент завибрировал телефон — пришло сообщение. Надеясь, что это Караяннис, я взглянул на экран, но нет. Сообщение было от Алисы Олеговны.

Она писала: «Сережа, куда ты опять пропал? И куда хочешь вложить этот 1%? Решай быстрее, у нас до НГ надо сделать отчет и планирование. Срок тебе до конца ноября. Позвони мне».

Сделав себе зарубку, чтобы не забыть, я вернулся к разговору.

— Извините, — сказал я, пряча телефон в карман. — О чем мы говорили?

— О том, что вы хирург! Нейрохирург! Замечательно! Это же просто фантастика! Фантастическая фантастика! — воодушевленно расцвел Ачиков. — А вы знаете, у нас тут как раз есть один пациент. Сложный случай, я вам скажу. Сложнейший! И хорошо, что вы к нам приехали, Сергей Николаевич. Давайте устроим с вами консилиум?

— Ну что ж, я готов, — сказал я, опять поднимаясь со стула.

— Нет! Нет! Что вы! Что вы! — добродушно засмеялся Ачиков и даже замахал пухлыми ручками. — Уже скоро обед, а потом пациенты. Какой консилиум? Вот завтра утром на работу придете, и мы с вами все хорошенько посмотрим. Вместе! Мы же коллеги! А сейчас отдыхайте, Сергей Николаевич. Устраивайтесь. Вас же с завтрашнего дня оформили? Правильно?

Я кивнул, удивившись. Интересно, откуда он все это знает? Хотя в деревне, видимо, все друг про друга все знают. Невольно я вспомнил колоритного рыжего дедка у дома Смирновых, который тоже знал, кто перед ним, еще до того, как я представился.

Перекинувшись еще парочкой ничего не значащих фраз, я прошел с Лидой по коридору больницы.

— Вот, Сергей Николаевич, — сказала она, остановившись возле двери, на которой висела табличка «25». — Приходите сюда прямо с утра завтра. Не опаздывайте. Здесь у нас будет планерка.

— Хорошо, — сказал я. — Что-то нужно донести? Какие-то документы?

— Нет, ничего не надо, — отмахнулась она. — Я листы ваши до завтра заполню, и вы там еще потом в двух местах распишетесь. А сейчас можете идти домой.

На этом мы распрощались.

У меня создалось впечатление, что после посещения Ачикова она поспешила от меня отделаться. Разговор как-то скомкался, и ее улыбка стала чуть натянутой. Может, я придумываю. А может, и нет.

Из больницы я вышел в изрядном недоумении. По моим ощущениям, Лида была женщиной как бы с двойным дном, Александра Ивановна тоже, при всей ее доброте и дружелюбии, как-то мне немного не приглянулась. И Ачиков этот со своей показной радостью… Или это я не выспался сегодня, устал и поэтому так скептически отношусь к людям?

На улице было хоть и прохладно, но хорошо, солнечно.

Я пошел домой, неторопливо разглядывая поселок. После Казани, а тем более после моей московской жизни, Морки казались какой-то театральной декорацией. Деревянные заборы, облупившаяся краска на фасадах, бабушка на лавочке у калитки, провожающая меня внимательным взглядом. Куры за чьим-то забором. Пес на цепи, лениво гавкнувший мне вслед.

Странное ощущение. Будто время здесь остановилось лет тридцать назад и с тех пор не двигалось. И при этом жизнь шла своим чередом: люди рождались, умирали, болели, лечились в той самой больнице, куда меня занесла судьба.

Пожав плечами, я решил, раз такое дело, надо идти домой. Требовалось срочно привести дом в порядок, позаботиться о том, что буду есть на ужин и на завтрак, и вспомнить о своем зоопарке. Насчет ужина я особо не беспокоился — спасибо Танюхе за бутерброды, но все равно чего-то горячего приготовить хотелось. Желудок потом скажет спасибо.

Завтра первый рабочий день. Посмотрим, что за сложный случай приготовил мне коллега Ачиков.

От авторов

Друзья, мы продолжаем в том же духе, как вы и просили. Казань при этом не остается за бортом, благо до нее меньше двух часов езды, будем и там двигать события. Советы и рекомендации ДОКАЗАТЕЛЬНОЙ МЕДИЦИНЫ, разумеется, тоже будут появляться и дальше, в этом весь зануда Епиходов.

Вопрос только один: больше хирургических операций и лечения (и пациентов) или меньше? Насколько вам интересны такие сцены?

По дороге я решил зайти в магазин и купить кое-каких продуктов, потому что с собой тащить из Казани это было бы смешно. Дорогу я помнил хорошо, поэтому без всякого сомнения повернул налево и отправился домой. Примерно через несколько дворов обнаружился небольшой продуктовый магазинчик, который назывался «У Катюши». Самый обычный одноэтажный дом, состоящий из одной длинной комнаты.

За прилавком стояла женщина лет сорока в самовязанной сиреневой кофте и берете. Она вязала крючком носок, и ловкие пальцы мелькали так, что движений было не разобрать. При виде меня продавщица живенько пихнула недовязанное под прилавок и растянула губы в подобии улыбки.

Я сфокусировал взгляд, и Система мгновенно откликнулась активацией эмпатического модуля:

Сканирование завершено.

Объект: женщина, 40 лет.

Доминирующие состояния:

— Настороженность привычная (64%).

— Скука фоновая (58%).

— Любопытство осторожное (47%).

Дополнительные маркеры:

— Оценивающий взгляд (классификация «свой-чужой»).

— Профессиональная улыбка без искренности.

— Готовность к торговле.

Понятно. Новый покупатель в маленьком поселке, где все друг друга знают, и отношение к нему соответственное.

— Здравствуйте, чем могу помочь? — заученно сказала она.

Но прозвучало это так, словно она сроду не говорила таких слов, буквально переломала себя. Куда естественнее для нее, наверное, было бы простое «Здрасьте!».

— Здравствуйте, — ответил я. — Хочу прикупить продуктов. У вас карточкой платить можно?

— Да, конечно, — кивнула она и добавила заговорщицким голосом: — Кстати, нам утром свежее пиво завезли. Разливное. Светлое.

— Нет, спасибо, я не пью. Только продуктов немного возьму. И шиповник, если есть.

— А зачем вам шиповник, если есть такое хорошее пиво? — удивилась она. — Вот все равно зря отказываетесь.

— Понимаете, отвар шиповника — хороший витаминный напиток. Он поддерживает обмен веществ, помогает при усталости и авитаминозе.

Танюха как-то научила меня, что говорить нужно понятнее, если хочешь, чтобы к тебе прислушались. Поэтому я добавил:

— Полстакана отвара шиповника утром и вечером — прекрасное средство для детоксикации и восстановления. Для организма то что надо.

Продавщица посмотрела на меня с изрядным изумлением и мысленно наверняка покрутила пальцем у виска.

Я оглядел скудный ассортимент. Взгляд скользнул мимо разных дошираков, бутылок с пивом и дешевым вином, майонеза и прочей ерунды. Но из натуральных продуктов я обнаружил кое-какие овощи. Взял сельдерей, помидоры, огурцы, пару килограммов картошки, чем снова вызвал недоумение продавщицы. Добавил пачку сливочного масла, две банки рыбных консервов и плавленый сыр.

— С вас тысячу сто, — сказала она. — Одного не пойму. Сельдерей-то вам зачем? Он же невкусный!

— Почему же, самое-то похрустеть, а если макнуть в сметану — вообще красота. К тому же сельдерей — низкокалорийный источник воды, калия, витаминов K и C, а также флавоноидов. Он умеренно снижает артериальное давление, обладает слабым диуретическим эффектом, а еще поддерживает пищеварение за счет клетчатки. Эдакая хорошая «щетка» для кишечника.

Продавщица выпучила глаза и при этом продолжала изумленно рассматривать меня, словно дикую зверушку. Мол, в первый раз такой мужик приходит, что не хочет свежего разливного пива, зато берет сельдерей и шиповник. Еще и грузит ее ерундой какой-то.

— Вы в Морки в гости приехали? — не выдержала она наконец. — Что-то я вас раньше здесь не видела.

— Нет, — покачал головой я. — Буду здесь жить и работать, так что стану к вам заходить часто. Может, даже каждый день. Мне по пути.

— Меня зовут Валентина, — сказала она и улыбнулась. На этот раз почти искренне.

— Сергей Николаевич, — представился я.

Когда я назвал свое отчество, взгляд женщины стал тяжелее и скептичнее. Понятно: молодой мужик, а требует называть себя по отчеству.

— Я врачом у вас работаю. В больнице.

При слове «врач» взгляд Валентины моментально потеплел и смягчился.

— Хорошо, Сергей Николаевич, заходите хоть каждый день. А вы где живете?

— Назвать улицу пока затрудняюсь. В каком-то доме с синим забором, до него идти от вашего магазина примерно еще два квартала. Там напротив и чуть по диагонали Смирновы живут, — вспомнил «особые приметы» я.

— Это вы у Толяна живете, что ли? — сразу сообразила Валентина.

— Да, точно. Хозяин — Анатолий.

— Ну, остальные соседи у вас хорошие. Но только смотрите, эти Смирновы могут что-нибудь и стащить. Или денег на опохмел выпрашивать. Так вы им не давайте. Один раз дадите — потом не отцепитесь. И сами будут таскаться, и дружки ихние. Если что, наш участковый, Кирюха, на соседней улице живет. Спросите — вам подскажут.

— Ого. Это у вас здесь такие беспардонные люди? — неприятно удивился я.

— Да нет, люди у нас хорошие, душевные. Это Смирновы только такие. Но они не моркинские. Они к нам из Чукши перебрались. Давно, года два назад, а то и два с половиной.

— А что собой представляет эта Чукша? — осторожно спросил я.

— Да есть тут деревенька рядом. Ох, и место, я вам скажу…

Она покачала головой и даже зажмурилась от переизбытка эмоций. А потом вдруг встрепенулась:

— Так раз вы врач, может, подскажете?

— Что случилось?

— Да понимаете, утром встаю — голова кружится, темнеет в глазах. На работу прихожу — первый час как сонная муха. Руки-ноги холодные, будто в погребе ночевала. Мне еще сорока нет, а уже как старуха какая-то…

Я внимательнее присмотрелся к ней: бледноватая кожа, синеватые круги под глазами, худощавая конституция…

— Давно это у вас?

— Да сколько себя помню. Но раньше как-то терпимее было, а последний год совсем тяжко. Особенно по утрам. Иногда так голова закружится, что за прилавок хватаюсь, чтобы не упасть.

— Обмороки бывали?

— Было пару раз. Зимой, в духоте, когда покупателей много набилось.

— Тошнота?

— Бывает. И в автобусе укачивает сильно.

Да, все сходится, классическая картина хронической гипотонии, это понятно и без системного модуля.

— Валентина, то, что вы описываете, похоже на пониженное давление. Артериальную гипотонию. Это не болезнь в строгом смысле, но состояние неприятное. И поддается коррекции.

Она слушала внимательно, даже подалась вперед.

— Первое и главное — не вскакивайте резко с кровати. Проснулись — полежите пару минут. Можно слегка потянуться, лежа. Потом сядьте, посидите еще минуту-две. И только потом вставайте, только не резко. Это снизит утреннее головокружение. Еще один прием: приподнимите изголовье кровати сантиметров на десять-пятнадцать. Можно просто подложить что-нибудь под ножки. Это уменьшает перераспределение крови ночью, и утром встать будет легче.

— А я как раз всегда подскакиваю, — призналась она. — Будильник зазвонит — и бегом.

— Вот это самая частая ошибка. Дальше — пейте достаточно воды. Не чая, не кофе, а именно чистой воды. Литр-полтора в день. Обезвоживание усугубляет гипотонию. И не бойтесь соли. Если нет проблем с почками или сердцем, умеренное количество соли гипотоникам даже полезно. Она помогает удерживать воду в сосудах и стабилизировать давление.

— Надо же, а я как раз соль ограничиваю! — удивилась Валентина. — Все говорят, соль вредная и от нее отеки.

— Сама по себе соль жизненно необходима всем! Пять-шесть граммов соли в день — это чайная ложка. Но тут главное смотреть, нет ли добавленной соли в других продуктах, помимо той, что в солонке. В кетчупе, в булочке, в тесте. При превышении нормы страдают гипертоники. А вот вам небольшое превышение вреда не нанесет. В разумных пределах, конечно.

— А кофе? Мне говорили, кофе помогает.

— Помогает, да, но все же кофе дает временный эффект. На час-два давление поднимется, потом снова упадет. Лучше работает регулярная физическая нагрузка. Не марафоны бегать, а обычная ходьба, плавание, утренняя гимнастика. Особенно полезны упражнения для ног — приседания, подъемы на носочки. Они улучшают отток крови от ног к сердцу.

Валентина кивала, запоминая.

— Еще важно: не стойте подолгу на одном месте, — продолжил я. — Если приходится стоять за прилавком, переминайтесь с ноги на ногу, поднимайтесь на носочки, напрягайте и расслабляйте мышцы ног. Это не даст крови застаиваться внизу. Кстати, если обмороки случаются часто, можно носить компрессионные гольфы или чулки. Они продаются в аптеках, первый-второй класс компрессии. Снижают застой крови в ногах и риск упасть в обморок.

— Вот это я делаю, — обрадовалась она. — Переминаюсь то есть. Сама как-то приноровилась.

— Правильно. И еще — избегайте перегрева. Баня, горячая ванна, душное помещение для гипотоников опасны. Сосуды расширяются, давление падает еще ниже, отсюда обмороки.

— Точно! — воскликнула Валентина. — В бане-то я и падала!

— Если хотите в баню, то ненадолго, с перерывами, и обязательно пейте воду. А контрастный душ по утрам может помочь тонизировать сосуды, только заканчивайте прохладной водой. Или хотя бы обливайте холодной водой стопы и икры — рефлекторно повышает тонус сосудов.

— Это все?

— Почти. Еще одна важная вещь — дробное питание. Не наедайтесь до отвала за один раз. После обильной еды кровь приливает к желудку, и давление может упасть. Лучше есть чаще, но меньшими порциями. Из народных средств неплохо работают адаптогены: настойка элеутерококка, родиолы розовой, женьшеня. Эффект индивидуальный, нужно смотреть, как организм отреагирует, но многим помогает. Продаются в аптеке без рецепта.

— А таблетки какие-нибудь? — с надеждой спросила Валентина.

— Есть препараты, которые повышают давление, но их назначают только при тяжелых формах и только врач. У вас случай не такой запущенный. Начните с того, что я сказал. Через пару недель сами почувствуете разницу. Если не поможет — тогда уже к терапевту на обследование. Нужно будет исключить анемию, проблемы со щитовидкой, сердечные нарушения.

— Спасибо, Сергей Николаевич! — Валентина просияла. — Вот что значит специалист! А то наш фельдшер только и говорит: «Пей кофе да терпи».

Мы перекинулись еще парой фраз. Я забрал покупки и вышел, пребывая в задумчивости. Слова Валентины не выходили из головы. Вон, даже алкаши Смирновы оттуда сбежали. Неужели я зря согласился на эту Чушку? Тьфу, Чукшу.

А на дороге меня уже дожидался давешний колоритный дедок. При виде меня он быстренько затушил сигарету о чью-то ограду и скептически прищурился:

— Ну что, Сергей Николаевич, как первый день на работе? Что-то быстро ты справился.

— Я только оформился, получил инструктаж и вот сейчас иду домой, — пояснил я. — Рабочее время еще не окончено, но работаю я с завтрашнего дня.

— Понятно. Смотрю, уже и продуктов подкупил? — многозначительно подмигнул он и кивнул на пакет.

— Ну да, есть же что-то надо.

— И кем же работать в больнице будешь? — прищурился дедок и недоверчиво покачал головой. — Неужто хирургом взяли?

Мне совершенно не улыбался допрос, который он мне учинил, но ссориться на пустом месте было неудобно. Да и скрывать нечего — все равно рано или поздно все узнают.

— Сейчас буду заменять Казанцева, пока он на больничном, а потом стану работать здесь на четверть ставки. Остальное — ездить в Чушки. Точнее, в Чукшу. Тьфу, название такое… путаюсь! Как с Морками вашими, так и тянет название переврать, то ли Морок, то ли Мороки.

— Ха-ха-ха! — засмеялся дедок. — Так я и знал! Скажешь тоже, Морок! Морков правильно говорить! И насчет Казанцева тоже знал! А я еще удивился, когда ты сказал, что хирургом у нас будешь. Какой же ты хирург?

— Почему это?

— Да все просто. — Он понизил голос, и хоть на улице, кроме нас двоих, никого не было, воровато оглянулся. — Ставка хирурга-то есть в больнице.

— Как есть? — удивился я, подумав: откуда он знает?

— Есть, есть. И не только хирурга. Просто, понимаешь, тут такое дело: врачи же у нас получают мало, и эту ставку они раздербанили между собой. «Хирурга» делят Александра Ивановна и Ачиков. Ты хоть знаешь, кто такой Ачиков?

Я не знал. Глаза дедка полыхнули триумфом.

— Ачиков — это же ее родной племянник. Он сам-то терапевт, троечником тут у нас в школе был, но как-то доучился и повышение квалификации прошел, теперь занимается здесь хирургией. Даже какие-то операции делает.

— Терапевт? Операции? По хирургии? — удивился я.

— Да какие там операции! — ехидно усмехнулся всезнающий дедок. — Если уж сильно все плохо, то домой отпускают помирать, а так-то в Йошкар-Олу отправляют, если серьезное что. А он всего-то гнойничок на пальце почистить может. Или там мозоль срезать. Ерунду мелкую. Работа у него непыльная, а подарки ему за это все равно несут хорошие.

Дед сердито сплюнул.

— Так что ничего тебе тут не светит. Он тебя ни на шаг к хирургии не подпустит!

— Мне сказали, что я буду подменять, а потом они еще «наищут»… — поморщился я.

— Сколько тот Казанцев проболеет? А насчет Чукши я тебе, браток, сочувствую. Сам увидишь, что это. Зря согласился…

Это уже был второй человек из двух первых встречных за сегодня, который горячо сочувствовал мне насчет загадочных Чушек. Стало интересно, что за поселение там такое, что все говорят о нем с таинственным выражением на лице. Ну да ладно, послезавтра сам посмотрю.

Я отделался от назойливого дедка под первым же предлогом и отправился домой.

Не успел войти, как меня встретили гневные крики.

— Чита-дрита! Идет бычок, качается, твою мать! Валера — суслик! Иди сюда, суслик! Когда-то я был настоящим генералом!

Валера сидел напротив клетки и злобно шипел. А когда Пивасик называл его сусликом, пытался лапой ударить между прутьями, чтобы зацепить обидчика. Пивасик, в свою очередь, норовил клюнуть Валеру в лапу.

Ни у того, ни у другого ничего не получалось: Валера слишком быстро двигался, Пивасик не успевал клюнуть, но мог сквернословно обругать.

— Привет, суслики, — засмеялся я. — Все скандалите? Сейчас кормить вас буду.

Но тут раздался звонок, и я ответил на вызов. На экране высветился номер Николая Семеновича, отца Сереги.

— Сынок, Сереженька, ну как ты там? — запричитал он в трубку. — Как доехал, как устроился?

На заднем фоне я услышал взволнованный голос Серегиной матери: подсказывала, что спросить. Волнуются, переживают. А я закрутился, даже забыл им сообщить, что доехал.

— Все хорошо, — сказал я, чувствуя себя немного виноватым. — Устроился нормально, снял себе целый дом.

— Там хоть тепло? — перебил Серегин отец. — Если дорого, ты скажи, мы переведем тебе денег.

— Не надо денег, у меня все есть. И да, тут тепло. Газовое отопление, да и печка есть, дрова во дворе.

— Ты же не умеешь топить.

— Почему не умею? Мы же в институте, когда учились, ездили на практику, я пробовал там топить. И в банях сколько раз. Не переживай, отец. Да и газ тут нормально идет, и хозяин заходит, так что все в порядке.

— А ты хорошо кушаешь, Сереженька? — не выдержала Вера Андреевна.

— Да, вот принес целую сумку продуктов. Из Казани еще бутерброды остались, так что еда есть, все нормально. А вы там как?

— У нас тоже все хорошо, лишь бы ты благополучно устроился. Ты давай каждый день нам звони, сынок, а то мы с матерью переживаем. Поехал в такую даль, один…

— Я же не в Антарктиду поехал, — рассмеялся я. — Там и то сейчас связь есть, люди нормально живут, общаются каждый день почти.

Мы еще немного поговорили, и я отключился.

Да, это я упустил. Отвык. Ведь когда Маруся в первый раз из дома уехала, я места себе не находил. Она не звонила, не писала — с ума сойти. Заглядывал в соцсети, смотрел, появлялась или нет, чтобы отследить, живая ли. А теперь сам таким же бездушным стал. Видимо, попадание в тело молодого человека изменило мое мышление. Я сделался более беззаботным и беспечным, чем был раньше.

Надо этот момент запомнить и контролировать. Беспечность не самое лучшее качество, а я все-таки по сознанию пожилой человек. Нужно держать себя в руках.

Сделав такое внутреннее напоминание, я принялся за кухню. Прежде чем что-то готовить, надо было привести все в порядок. Бардака особого не наблюдалось — видимо, Анатолий относился к рачительным хозяевам. Но поверхность стола, хоть и накрытая старенькой клеенкой, касалась чужих рук, да и все остальное требовало определенной гигиены.

Я вытащил прикупленное в магазине средство для мытья посуды и белизну, смешал с водой в тазике и принялся натирать все доступные поверхности.

Через полчаса кухня благоухала хлоркой пополам с апельсиновым фрешем. Ужас ужасный. Чтобы выветрилось, я открыл форточку. Точнее, форточки: рамы были двойные, еще из советских времен, деревянные, разделенные окошечками на девять фрагментов. Каждая форточка размером чуть больше моей ладони. Я открыл и внутреннюю, и внешнюю, чтобы хоть как-то проветривалось. Сомневаюсь, что через такую щель будет нормально тянуть, но хоть что-то.

Валера сидел на стуле, брезгливо поджав лапы, и, набычившись, смотрел на меня. Пивасик свирепо молчал, но перья у него встопорщились.

Я принялся протирать пол, как вдруг Пивасик клювом отодвинул крючочек на дверце клетки и вылетел наружу.

Сделав два круга по кухне, он сварливо крикнул «Суслик!» и резко вылетел через форточку во двор.

— Пивасик… — только и смог, что растерянно пролепетать я.

От неожиданности аж тряпка из рук выпала и плюхнулась на пол.

Я выскочил во двор, но попугая уже и след простыл. За мной выскочил Валера, который, судя по продувной морде, был несказанно рад этому обстоятельству.

Я еще немного постоял во дворе, покрутил головой, но попугай улетел с концами.

Жаль.

Что ж, все, что мог, я для него сделал. Будем надеяться, что он найдет себе нормальных хозяев и не замерзнет в такую погоду. В принципе, сейчас немного потеплело, но все равно для него это чересчур холодно.

Я вздохнул. Свободолюбивый и склочный попугай все-таки чем-то запал мне в душу. Хоть птица и вредная, скандальная, но что-то в нем было такое, что располагало.

— Валера, пошли домой, — печально проворчал я.

Но кот дернул ушами и, гордо задрав хвост, продефилировал в сторону сарая, где находились дрова. Ну что ж, ему, наверное, тоже надо проветриться. Я вернулся в дом в одиночестве. Относительно того, как Валера попадет обратно, я не переживал. Во входной двери было вырезано небольшое окошечко, очевидно, как раз для кота. Поэтому Валера, если захочет, зайдет, а уже в сенях начнет мяукать, и я его услышу и впущу.

Я почистил картошку, ненадолго замочил ее в холодной воде, чтобы убрать избыток крахмала, и поставил вариться. Сам крахмал там разный: амилоза и амилопектин. Амилоза усваивается медленнее, амилопектин — быстрее, и соотношение между ними влияет на то, как резко поднимается сахар в крови. При обычной варке и умеренных порциях такая еда переваривается спокойнее и не перегружает обмен веществ.

У меня сегодня был рыбный суп из консервов: немного картошки, горсть рисовой крупы, килька в томате. Быстро и вкусно. Туда даже не надо было добавлять ни морковки, ни зелени, но все равно я порезал петрушку. Поэтому суп обещал быть королевским.

Не успел я выключить газ и посмотреть в окно, где там Валера шляется, как раздалось дребезжание телефона. Я усмехнулся — прошел всего один день, как уехал, а мне уже все звонят наперебой. В Казани так не было.

Я принял вызов, хотя, по традиции, номер был неизвестным.

— Алле! Это Сергей Николаевич?

— Да, это я.

— Это Альфия Ильясовна вас беспокоит, — прошелестел голос матери Брыжжака. — Я жду вашего возвращения и все выполняю. Докладываю, никаких происшествий нет! Вазоны поливаю. В квартире убралась. И даже в подъезде святой водой все там побрызгала! Обильно!

— Так держать, Альфия Ильясовна, — похвалил я, — вы мне для этого звоните? Чтобы сказать?

— Нет, не только, — спохватилась старушка, — я вам другое хотела сказать, Сергей Николаевич! Я хочу вам сообщить, что эта ваша Татьяна сегодня уже не бегала в парк! Я все с балкона вижу. Она пропустила сегодня. Стоило вам только уехать — и сразу пропустила! Вот так!

— Спасибо, Альфия Ильясовна! — чуть не рассмеялся я, но поблагодарил от души.

Мы еще перекинулись парой слов, я спросил, помирился ли Брыжжак с ее старшим внуком — помирился, — и мы распрощались.

Итак, значит, Танюха втихушку филонит? Или это один раз только так получилось? Провела меня в дорогу и пошла домой досыпать?

Я потрогал кастрюлю — ух! горячая. Ничего, пусть чуток настоится супчик, сейчас вот дождусь Валеру, и будем ужинать.

Оставив суп настаиваться, я пошел в комнату и принялся там все мыть: не только ради чистоты, но и для дезинфекции.

Протер стол, кровать, дверцы и полочки в шкафу. Затем перешел к полу, аккуратно прошелся по плинтусам, порожку, а потом не выдержал, бросил тряпку и набрал Танюху.

Она ответила сразу, и голос был настороженный:

— Серега? Случилось чего?

— Да нет. Все нормально. Просто решил на минутку позвонить, узнать, как дела у вас. Как ты, как Степан?

— Степка на тренировке, занимается, — отчиталась Танюха. — А ты там как устроился?

— Отлично. Снял себе целый дом.

— А зоопарк твой как?

— Да разбежался весь мой зоопарк, — пожаловался я. — Пивасик улетел в форточку. Я даже и не понял, как это получилось. А Валера пошел во двор и больше не вернулся.

— Вернутся! — засмеялась Танюха. — Как оголодают, так сразу и вернутся. А то я мужиков не знаю!

Мне хотелось ввернуть пару слов о ее пропавшем без вести муже, но я удержался. Вместо этого сказал другое, стараясь, чтобы голос не звучал обвиняюще.

— Ты сегодня не бегала. Что-то случилось, Татьяна? Приболела?

В трубке воцарилось молчание. Я сперва решил, что что-то со связью, но потом услышал сопение и понял, что Танюха не придумала просто, что мне ответить.

— Тань?

— Да это… — проворчала она скандальным тоном и моментально перешла в нападение: — Что я, одна бегать там буду? Как дурочка, да? Что про меня люди подумают?!

— Ничего они не подумают, — строго ответил я. — А вот о том, что ты пропустила пробежку, мне сразу позвонили и сообщили!

— Кто?! — ахнула от такого вероломного предательства Танюха и заверещала: — Кто звонил?!

— Да какая разница… — Я уже и сам был не рад, что проболтался. — Главное, что ты перестала бегать и похерила все тренировки.

— Это Драчиха! Стопудово! — не унималась Танюха. — И я знаю почему! Это она мстит мне! Мстит! У меня в прошлом году белье во дворе сохло, а она свое хотела повесить. Сказала, чтобы я двигалась и ей место уступила. А я и не стала! На принцип пошла! Я же первая место заняла! Чего это я должна ради нее двигаться?! И вот она затаила на меня злобу и теперь отомстить вот так решила!

— Танюх, погоди! — торопливо прервал я ярость соседки, пока она не выдала мне весь свой черный список путем перебора. — Это не Алла Викторовна. И неважно кто. Важно другое! Ну что же ты так, а? Только-только начала бегать — и уже бросаешь? Ты себя в зеркале видела? Неужто нравится?

— Не нравится, — буркнула она.

— Пойми, большинство людей живут по принципу «здесь и сейчас», а вкладываться в будущее не любят. Но ты же не такая? Ты же смогла в жизни сделать что-то серьезное: квартиру вон обустроила, сына вырастила, на работе пашешь. Значит, и продолжить тренировки тоже сможешь.

— Серега, понимаешь… — замялась Танюха. — Первый запал-то прошел. Как это правильно сказать… э-э-э… мотивация кончилась, сил нет, одна морока от этого. Я в последнее время просто за компанию с тобой бегала в этот гребаный парк! Чтобы ты там один не пыхтел, не страдал, чтобы веселее тебе там было.

— Это нормально! Первый эмоциональный порыв в любом случае быстро закончится, на него и не рассчитывай. Удержать может только интерес. Относись к спорту как к хобби — отмечай прогресс, понимай, куда дальше двигаться. А теперь слушай эффективные приемы. Даю рецепт, как не бросать бегать дальше…

Я сделал паузу, собираясь. Танюха на том конце не выдержала и хмыкнула:

— Да говори уже, не тяни!

— Первое. Вспомни все свои крупные достижения. Посвяти этому, если надо, хоть весь вечер, сядь, подумай. Вспомни долгосрочные проекты, которые удалось завершить: то же твое обучение в техникуме, ремонт в квартире. Лучше выпиши все это на бумагу: благодаря каким твоим качествам это получилось? Что помогало? Если ты смогла один раз получить накопительный результат, сможешь повторить это и в тренировках. Думай неторопливо, вспоминай все подробности. Это понятно?

— Понятно…

— Дальше. Начинай с очень легкого, доступного. Твои первые ожидаемые результаты — не килограммы на весах! И не окружность жопы и талии. Отложи их. Сначала добейся просто регулярных занятий без пропусков, для «галочки». Освой пару самых простых упражнений, привыкни к атмосфере бега. Не усложняй тренировки, не приступай к тяжелым упражнениям, пока не выработала шаблон и не привыкла. Иначе мозг найдет предлог все бросить.

— А если совсем сил нету? Вот прямо валюсь! С работы прихожу и падаю. И не высыпаюсь почти. — В голосе Татьяны послышались обреченные нотки.

— Вот тут есть одна житейская хитрость. Не гони себя на серьезную работу. Договорись с собой, что тренировка будет максимально легкой и приятной. Самое сложное — встать утром с кровати, переодеться и начать. Это выполни обязательно. Можешь даже галочками каждый день отмечать. А дальше делай все с комфортной нагрузкой, просто дойди пешком до парка и вернись обратно. Пусть не будет развивающего эффекта. Главное — отметить задание как выполненное. Это «отращивает» внутреннюю дисциплину. И еще, Тань. Будь честна в понимании своих потребностей. Мы не всегда сами себя понимаем. Перебери в памяти моменты, когда тебе было очень хорошо или очень плохо. Что между ними общего? Что тебя заряжает, наполняет? Какой результат тебе на самом деле нужно получить от тренировок, чтобы увеличить уровень счастья?

— Ого! — хохотнула соседка. — У меня запросы типа нехилые!

— Вот и подумай. Может, красивое тело никак не связано с твоими главными желаниями? Или ты эту связь не прочувствовала? Не имеет смысла отдавать много сил, если твое счастье мало зависит от результата. Но если чувствуешь, что физическая привлекательность, здоровье открывают путь к чему-то важному — укрепляй эту связь в сознании. Ты думала, что станет тебе доступно, когда получишь желаемый результат? Позволь себе помечтать о будущем. Представь, что ты такая вся красивая, легкая, в купальнике рядом с мужчиной твоей мечты, и вы с ним где-нибудь на Мальдивах…

— Ну ты скажешь — на Мальдивах! — засмеялась Татьяна. — Тут хоть бы разочек в какую-нибудь Анапу съездить, и то за счастье.

— Пусть будет Анапа, — согласился я. — И представь, ты такая вся в купальнике и красивой шляпе, рядом с ним на фоне моря в Анапе. И эту фоточку ты выкладываешь в соцсетях.

— Круто! — засмеялась Танюха. — Подружки с ума сойдут от зависти.

— Ну вот, — улыбнулся я. — А теперь подумай, что тебе для этого нужно?

— Всего две вещи — красивую фигуру и мужчину с деньгами.

— Если будет красивая фигура, то и мужчина найдется, — намекнул я.

— Ох и Серега! — рассмеялась Танюха. — Ты и мертвого уговоришь. Завтра же с утра пойду бегать! А чтобы ты не думал, сейчас поприседаю и сделаю отжимания от дивана. Пойдет?

— Пойдет, — усмехнулся я и отключился.

Буквально через полминуты — не успел я даже домыть пол — в дверь постучали. С улицы послышался чей-то голос. Неужели Смирновы решили прийти просить денег? Я сразу вспомнил предостережение продавщицы. Сейчас буду думать, как их отвадить.

Вздохнув, вытер руки о старое полотенце и пошел открывать дверь. Интересно, кто там?

Во дворе стояла женщина лет шестидесяти пяти — семидесяти, в старом пуховике и платке. Она улыбнулась и сказала:

— Здравствуй, сосед.

— Здравствуйте, — осторожно ответил я. — Вы ко мне?

— Ага. Вот, погляди. Это же твой котенок?

И она вытащила из-за пазухи мурлыкающего Валеру.

— Мой! — обрадовался я. — Это Валера. Где он был?

— Да залез ко мне прямо в дом, бегал по комнатам и кричал. Видимо, перепутал. А я тут всех котов знаю, сколько лет живу. Сразу поняла, что Анатолий тебе сдал этот дом и кот твой.

— Спасибо. — Я забрал скандального Валеру. — Проходите, пожалуйста.

— Да нет, я на минуточку. Мне скоро сериал смотреть, турецкий. Восемьсот тридцать шестая серия! И ни одну не пропустила! — хвастливо сказала она. — Меня зовут Людмила Степановна.

— А я Сергей.

— Знаю-знаю, Сергей Николаевич, что ты врач, — с гордостью сказала она и вдруг оживилась: — Слушай, а скажи, что это, если башка все время болит? Сначала подташнивает, я уже привыкла: как затошнит — жди беды. Сутками раскалывается! Что мне принимать? Наши врачи, дурачье прости господи, понапрописали черте что и сбоку бантик!

Я выскочил в чем был — в футболке и домашних штанах — и уже изрядно замерз. Ей-то в пуховике хорошо, а меня аж колбасило.

— А давайте пройдем ко мне, я вас чаем напою? Полезным. И суп я сварил, рыбный.

— О-о, сам супы варишь? — расплылась в улыбке Людмила Степановна. — А мой Игорешка… сынуля… Попробуй его заставь! Он даже подогреть себе ничего не хочет, такая жопа ленивая.

Пока она устраивалась на табуретке в кухне, я поставил чайник и незаметно сфокусировался на ней, будто услышав меня, активировался диагностический модуль:

Диагностика завершена.

Объект: Людмила Степановна, 68 лет.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 74, АД 138/86, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Мигрень с аурой (хроническое течение, давность более 30 лет).

— Остеохондроз шейного отдела позвоночника.

— Артроз коленных суставов (начальная стадия).

Давление для ее возраста было нормальным. Серьезную патологию, скорее всего, уже исключали — при таких симптомах это делают в первую очередь, да и Система бы это указала. Значит, классическая мигрень с аурой: с предвестниками, волнообразным течением и привычным сценарием.

— Людмила Степановна, вы сказали, что сначала тошнит. А перед этим что-нибудь бывает? Может, мушки перед глазами или запахи странные, или половина поля зрения пропадает?

— Ой, точно! — Она аж подскочила. — Сначала в глазах рябит, зигзаги какие-то мельтешат. Минут двадцать. А потом как вдарит!

— Это называется аура. У вас классическая мигрень с аурой. Она не опасна для жизни, но штука неприятная.

— И чего делать?

— Первое и главное — когда начинается аура, сразу примите обезболивающее. Ибупрофен или напроксен, если желудок позволяет. Не ждите, пока разболится по-настоящему. И сразу в темную комнату, чтобы свет не раздражал, ложитесь. Хорошо, если тишина. Холодное полотенце на лоб или шею.

— Сразу? А я терплю, все надеюсь, что само пройдет…

— Вот именно. Мигрень надо ловить в начале. Еще важно: ведите дневник. Записывайте, после чего начинается приступ. У мигрени есть триггеры — у кого-то это недосып, у кого-то кофе или красное вино, у кого-то резкие запахи или яркий свет. Найдете свои — сможете избегать.

— А таблетки какие пить постоянно?

— Если приступы частые, врач может назначить профилактику. Но начните с простого: режим сна, не пропускайте еду, пейте воду. Из добавок некоторым помогает магний, витамин В2, коэнзим Q10, но, опять же, некоторым.

— Да где ж я найду деньги на все это?

— Это не обязательно, Людмила Степановна. Но есть важный момент. Если мигрень у вас с молодости и приступы всегда одинаковые — это одно. Но если головная боль изменилась, стала сильнее или появилась впервые после пятидесяти, это повод для серьезного обследования. МРТ, сосуды, исключить все опасное.

— Да делала я МРТ, ничего не нашли.

— Вот и хорошо. Но запомните: если вдруг боль станет не такой, как обычно: самой сильной в жизни или с онемением половины тела, или с нарушением речи, — это не мигрень, это скорая. Не терпите, сразу вызывайте.

Людмила Степановна посерьезнела и кивнула.

— И еще: если приступы чаще двух-трех раз в месяц, есть смысл сходить к неврологу за профилактическим лечением. Сейчас есть современные препараты, которые снижают частоту приступов вдвое, а то и больше. Но это только врач назначает, самолечение тут не годится.

— Вот спасибо, Сергей Николаевич! Только это, видимо, не к нашим врачам. Это в город надо ехать. — Она допила чай и поднялась. — А ты на моей памяти первый врач, который по-человечески объяснил! Спасибо тебе, надеюсь, поможет. Внукам скажу, чтобы этот… как его… убипрофен привезли.

— Ибупрофен, — поправил я ее и проводил до двери.

— Заходите, если что.

— Зайду, зайду! Эх, хорошо тебе, что ты врач. Все девки в Морках теперь замуж за тебя хотеть будут!

Вернувшись в комнату, я строго посмотрел на котенка.

— Ну что, — сказал я ему. — Валера, ты сейчас есть будешь, я надеюсь? Где это ты прошлялся целый вечер? Ну ничего, мы с тобой сейчас разберемся, суслик.

— Валера — суслик! — послышалось из кухни радостно-ехидное.

А Валера заворчал и начал выдираться у меня из рук.

— О-о, Пивасик вернулся! — расплылся в улыбке я.

Танюха была права: только зоопарк проголодался — как все вернулись обратно. Ну что ж, первый шаг сделан. Потихоньку начинаем привыкать к новой жизни.

Ранним утром меня разбудил оглушительный звонок на телефон.

Ну кто это в такую рань? Я зыркнул на часы — 5:30 утра. Кому так не спится?!

Полыхая гневом на безобразника, что посмел разбудить меня, я, однако, потянулся за телефоном, и имя на экране мгновенно сдуло остатки сна.

Потому что звонил Караяннис.

— Доброе утро, Артур Давидович, — сказал я еще хриплым после сна голосом.

— Не разбудил? — ехидно хохотнул Караяннис.

Я решил на подколку не отвечать, раз так.

Караяннис, видимо, понял, что это не смешно, потому что моментально перешел на серьезный тон:

— Извини, Сергей, но позже никак не получится — у меня скоро самолет, я и так чуть на регистрацию не опоздал. Есть пара минут до посадки, а в салоне, сам понимаешь, о наших делах говорить не стоит. Так что говори сейчас, а то я два дня буду без связи вообще. Я обещал позвонить вечером, но так вот сложилось, что надо срочно улетать.

Я все понимал, бывает.

— Так что ты хотел? — без прелюдий взял быка за рога Караяннис. — Зная тебя, дельце будет не хуже, чем это.

— Думаю, еще лучше, — буркнул я ворчливо и тоже решил ковать железо, пока горячо. — Вы же в курсе, что у покойного Сергея Николаевича Епиходова не было завещания?

— Только не говори, что его дражайшая супруга наложила на все загребущую лапку с острыми коготками, оставив епиходовских деточек без копеечки… — подхватил Караяннис, верно уловив суть проблемы.

— Именно. В общем, я хочу просить вас представлять интересы детей покойного академика Епиходова. Сергея Николаевича, моего… наставника.

— Детей? — моментально вычленил основное и сделал стойку Караяннис. — Не твои?

— Детей. Марии и Александра Епиходовых. Наследников первой очереди.

— Окак! — ввернул известный мем Караяннис, и я невольно покосился на мирно дрыхнущего Пивасика. — Пока не буду спрашивать, зачем это тебе, но что с наследством-то конкретно? Проблемы?

— Завещания не было. По закону детям причитается доля наравне с вдовой, но та их даже на похороны не позвала. Провела кремацию за два дня, никого не уведомив, и улетела на Мальдивы.

— И мы с тобой, как Дон Кихот, должны причинить справедливость? — хохотнул, не удержавшись, Караяннис. — Будем вдвоем побеждать ветряные мельницы?

— Скорее, как Робин Гуд, — мягко, но укоризненно поправил я. — Забирать нажитые неправедным трудом деньги у богатых и передавать их бедным.

— Вернемся к академику. Говоришь, кремировали его? За два дня? Без детей? — В голосе Караянниса прорезался профессиональный интерес. — А дети заявление нотариусу подавали?

— Сын подал, — вспомнил я слова Маруси. — Ирина тут же прервала отдых и прилетела. Видимо, не ожидала.

— Прилетела и?..

— Наняла адвокатов. Хороших, судя по всему. Убеждает, что наследовать особо нечего. Мол, гол как сокол был Сергей Николаевич. Бессребреник прям.

— Но академик Епиходов вполне отдавал себе отчет, когда женился на Ирине, что оно именно так все и будет, — проворчал Караяннис и сварливо добавил: — Ты даже не представляешь, какой это геморрой! Проще всю твою Казань по кирпичикам раскатать, а потом обратно отстроить, чем у этой дамочки хоть одни бусики отобрать!

Я понимал. Как и то, что был глупцом, когда связался с Ириной. И завещание не написал: ведь, очаровавшись новой супругой, и подумать не мог, что она так поступит с Марусей и Сашкой. Хотя все на это еще тогда указывало, но я же верил ей слепо и никого слушать не хотел.

Господи! Да сколько таких случаев по жизни. Умнейшие мужчины: академики, политики, писатели — становятся словно пятилетние дети, и любая ловкая дамочка со смазливой мордашкой может вертеть ими как угодно и куда угодно.

Я подавил тяжкий вздох.

— Сергей, ты вообще в курсе, что у академика было? — перешел к делу Караяннис. — Квартира, счета, машина?

— Квартира в центре Москвы точно была. Хорошая. Машина, гараж. Накопления должны были быть — он всю жизнь работал, не бедствовал.

— И вдруг — «нечего наследовать»?

— Выходит, так.

Караяннис помолчал. Я слышал, как на заднем плане объявляют рейсы.

— Слушай, — сказал он наконец, — я такое уже видел. Не раз и не два. Если вдова молодая, а дети от первого брака, и она говорит, что наследства нет — значит, его вывели заранее.

— В смысле «вывели»?

— В прямом. Договоры дарения с датой за несколько месяцев до смерти. Квартиру — теще или сестре. Машину — какому-нибудь ООО «Ромашка». Счета обнуляются по доверенности, пока банк не узнал о смерти. Классика, Сергей. Потом дети приходят к нотариусу, а тот разводит руками: извините, наследственная масса отсутствует.

У меня похолодело внутри. Не потому, что я не ожидал такого от Ирины — очень даже ожидал. Но услышать это так буднично, как типовую схему…

— И что, это законно?

— Формально — да. Человек имеет право распоряжаться своим имуществом при жизни. Но если договоры подписаны под давлением или когда человек уже был недееспособен, или… — он сделал паузу, — или вообще после смерти, задним числом — тогда это мошенничество. В особо крупном.

Я промолчал, переваривая, а Караяннис добавил:

— Это пока только мои догадки. Может, все чисто, и академик действительно сам переписал имущество на любимую жену. Бывает. Но если ты говоришь, что он детей любил и просто завещание не оставил по разгильдяйству, тогда вряд ли он сознательно оставил бы их ни с чем.

Я вспомнил Марусю и то, как гордился ее кандидатской, как мечтал увидеть докторскую и как откладывал деньги ей на квартиру — чтобы наконец съехала от этого своего бездельника… Нет, я бы никогда не оставил ее без копейки. Никогда.

— Не оставил бы, — сказал я вслух.

— Вот. Значит, либо его обманули, либо подпись подделали. Слушай, посадка уже, минута у меня. Что конкретно надо?

— Первое: помочь детям разобраться с наследством. Выяснить, что случилось с имуществом, и оспорить, если там афера. Второе…

Я помедлил.

— Второе? — нетерпеливо напомнил о себе Караяннис.

— Второе — разобраться в обстоятельствах смерти. Слишком много странного, Артур Давидович. Кремация в спешке, пропавшие научные материалы. И коллега, который подозрительно быстро опубликовал исследования покойного под своим именем.

— Та-а-ак, — протянул Караяннис. — Это ты мне уже уголовку описываешь. Причем, может, и не одну статью.

— Я знаю.

— И все равно хочешь копать?

— Хочу.

— Ты хоть соображаешь, насколько это малореально? — после небольшой паузы пробормотал Караяннис. Тон у него был ошарашенный, и я невольно позлорадствовал, что таки умудрился смутить великого адвоката.

— Уверен, что с вашей помощью мы с этой проблемой отлично справимся, — чуток подсластил пилюлю я.

— Это тебе обойдется… — Караяннис на миг замялся и весело хохотнул: — …в годовой бюджет Люксембурга, или я не я! Так что два дня у тебя есть на раздумья, и, если сдашь назад, я пойму.

— Русские не сдаются! — пафосно крикнул я и приосанился.

Пивасик услышал, открыл один глаз, невнимательно вякнул: «Матушка-земля!» — и продолжил спать дальше.

— Ну смотри! Сам ввязался! — засмеялся Караяннис и добавил со вздохом: — Все, я уже в самолете. Вернусь, тогда и созвонимся, и тогда я тебя выверну наизнанку, но узнаю, зачем тебе это все… Мне нужны будут доверенности от детей и желательно все, что они смогут достать. Выписки, справки, любые документы. Будем смотреть, что там за схема.

— Сделаю.

— До связи. — И он отключился.

— До связи, — пробормотал я в молчащую трубку и добавил, уже отняв телефон от уха: — Ага, так я тебе и признался, что стал попаданцем. Вот придет твоя очередь умирать — сам узнаешь, каково это, Артур Давидович.

Я откинулся на подушку, глядя в потолок.

Попытался вспомнить последние месяцы. Что я подписывал? Ирина часто подсовывала какие-то бумаги: «У тебя такой почерк неразборчивый, Сереженька, давай я сама заполню, тебе только подписать». Я подписывал не глядя. Ну да, пожилой академик, доктор наук ставил подпись под неведомыми документами, потому что молодая жена ему мило улыбалась. Подписывал ли я дарственную на квартиру? Не помню. Может, и подписывал, думая, что это счет за ремонт дачи. А может, и не подписывал вовсе. Может, там стоит подпись, которую я никогда не ставил. Вот это и предстоит выяснить.

Но сейчас этот вопрос можно отложить.

Я положил телефон на тумбочку, с подвыванием зевнул и потянулся. Уф, хорошо!

— Смурфик! — неодобрительно прокомментировал мое не очень культурное поведение Пивасик.

— От смурфика слышу, — свирепо проворчал я и пошел умываться.

Все равно сна уже ни в одном глазу не было.

Когда я вернулся на кухню, туда залетел Пивасик, который явно научился открывать клювом дверцу клетки. Он посмотрел на меня жуликоватым взглядом, затем хитро подмигнул. Ну, вряд ли мне это показалось. Стопроцентно подмигнул!

После этого он подлетел к мирно дрыхнущему Валере и легонько клюнул его хвост. Ошарашенный кошак моментально подскочил на полметра. От неожиданности он зашипел, выпустил когти, и шерсть у него на загривке вздыбилась.

— Валера — суслик! — радостно хохотнул Пивасик, а затем применил вообще запрещенный прием: подлетел к его миске и принялся остервенело и громко тюкать по ней клювом, периодически помогая себе лапой.

Стерпеть такое издевательство Валера уже не мог. Чтобы какой-то там общипанный Пивасик клевал из его личной миски?! Возмущенно заверещав что-то на могучем котячьем, он взвился и мощным прыжком напрыгнул на Пивасика. Точнее, попытался. Пернатый гад вальяжно взлетел и уже с высоты полюбовался тем, как Валера неловко плюхнулся прямо в миску с водой, расплескав ее по всему полу.

Мокрый Валера взвыл дурниной, а аферист Пивасик назидательно сообщил:

— Прекрати херню творить! Учи уроки, суслик! — И обидно так захохотал.

Мокрый, несчастный Валера выбрался из миски и, оставляя после себя мокрые разводы, поплелся прочь из кухни, волоча за собой хвост и тяжело припадая на переднюю лапу.

Я схватился за сердце. Но не успел среагировать, как Пивасик подлетел к Валере, приземлился на пол прямо перед ним и жалостливо сказал:

— Бедненький!

И это оказалось его роковой ошибкой — Валера взвился и ухватил Пивасика за крыло зубами. Тот попытался вырваться, но куда там! Валера пригвоздил его лапой к полу и угрожающе зарычал.

Я не стал ждать, пока Валера откусит ему голову. Или что он там планировал. Отобрал возмущенно вопящего попугая и посадил его обратно в клетку. А Валеру вытер насухо полотенцем и насыпал ему корма.

— Ешь давай, — проворчал я. — Заманали уже, суслики. Оба!

Задав корму еще и Пивасику, я убедился, что зоопарк на ближайшие несколько минут занят и взаимного членовредительства пока не предвидится, а сам вышел во двор.

Раз уж я живу в сельской местности и в частном доме с большим двором — нужно воспользоваться такой возможностью по полной программе. Поэтому я решил каждое утро обливаться во дворе холодной водой. Взял ведро, набрал в него из колонки обжигающе холодной воды, сбросил куртку и вылил все это дело прямо на себя.

В первый миг — внезапный шок! Ощущения такие, словно мир на долю секунды исчез, звуки оборвались, а в голове не осталось ни единой мысли. Словно ты существуешь в ледяной пустоте.

Потом наступил холод. Не постепенно, а резко. Он пришел откуда-то изнутри, из-под ребер, из позвоночника и сердца, пронзая до самых костей. Воздух вырвался из легких одним коротким, резким «Ха!», и тело словно сжалось в пружину. Каждый мускул пришел в тонус, а кожа покрылась пупырышками.

А потом вскипела кровь. Внутренний жар разгорелся и жахнул навстречу холоду. Волной прокатился озноб. А затем пришла ясность. Абсолютная. Мощная. В ушах зазвенела тишина, но внутри я почувствовал огонь и энергию.

Затем начал вытираться. Для этого лучше брать максимально жесткое полотенце. Тогда одновременно и массаж будет. Небольшой. Зато лимфодренажный. От него кожа аж зажглась, но это было очень даже приятно. Каждый мускул, каждая клетка — все наполнилось силой. Дыхание глубокое, полной грудью, на счет 4-7-8.

По сути, правильно выполненное обливание — это краткая клиническая смерть для апатии и мгновенное пробуждение всего организма. Тело аж визжит от неожиданности, зато потом благодарит тебя взрывом жизни.

И ты понимаешь, какой же это кайф!

Я всегда уважал обливание холодной водой. Большинство людей зря его недооценивают. Это довольно-таки мощный стимул для организма. Резкое охлаждение вызывает сужение сосудов и ускорение кровотока, что улучшает кровообращение. Тело, стремясь согреться, запускает активный обмен веществ и производство энергии. Этот процесс также усиливает циркуляцию лимфы и является полезным стрессом, мобилизующим гормональную систему. Холодная вода тонизирует нервную систему: активизирует работу мозга, обостряет концентрацию и ясность мысли. Глубокое дыхание, вызванное контактом с холодом, насыщает кровь кислородом, прогоняя усталость и сонливость. Регулярные процедуры укрепляют иммунитет, повышая сопротивляемость болезням. В итоге «побочными эффектами» становятся стойкая бодрость, улучшение настроения, повышение тонуса кожи и общее укрепление здоровья.

Я выдохнул и принялся торопливо натягивать куртку. Голова была мокрой, поэтому я планировал сразу бежать обратно в дом.

Но тут из-за забора послышался возглас:

— Дарова, сосед!

Я оглянулся. Справа, из соседнего двора, через забор заглядывал молодой мужик, примерно Серегин ровесник, только одутловатый и слишком уж толстый. Видимо, это и есть тот самый Игореша, сын Людмилы Степановны, соседки.

— Привет, Игорь, — сказал я наобум и однозначно угадал, потому что одутловатая рожа расплылась в довольной улыбке.

— О! Так ты меня уже знаешь!

— Ага, вчера Людмила Степановна про тебя рассказывала, — сказал я, начиная слегка дрожать от холода.

— Твой котяра к нам вчера влез и чуть дом не снес! — хохотнул сосед. — Так орал, капец!

— Это да, Валера может. — Мои зубы уже начали выбивать барабанную дробь.

— А ты врач, да? — опять спросил словоохотливый сосед, и я понял, что это надолго.

Поэтому сказал:

— Извини, сосед, тороплюсь. Давай потом поговорим! — И с этими словами юркнул в дом, пока общительный Игореша еще что-нибудь не спросил.

А дома было тепло.

Божечки, какой кайф! Я снял куртку и пошел на кухню. Энергии и бодрости было через край. Сделал себе завтрак и принялся варить кофе.

Валера уже доел и стал благодушен. Он развалился на коврике и лениво посматривал на меня. Пивасик безмолвствовал, очевидно, решил доспать.

На часах было шесть утра, и до начала рабочего дня оставалось аж два с половиной часа. И чем бы их занять? Сначала я думал, что бегать по Моркам не буду, люди не так поймут. Но после вчерашней выволочки Татьяне это было бы несправедливо — ее ругаю, а сам как суслик?

Поэтому я оставил кофе настаиваться, торопливо натянул спортивный костюм, благо волосы быстро подсохли, и помчался по улицам полусонного поселка.

Я не пробежал и трех сотен метров, после которых планировал переключиться на быструю ходьбу, как со стороны другой, противоположной улицы вышел пресловутый Ерофей Васильевич Смирнов. Который был, как обычно, пьян. Он чуть покачивался, но шел более-менее прямо и вполне даже бодро.

Деваться мне было некуда, свернуть тоже, потому что и с той, и с другой стороны были заборы, которые стояли впритык. Поэтому оставалось или развернуться и бежать обратно, или же двигаться наперерез соседу.

Ну, как-то мы не привыкли бегать от проблем, поэтому я все-таки рванул вперед.

— Стой! — крикнул мне Смирнов и, видимо, для дополнительной иллюстрации замахал руками, словно пловец брассом.

Я остановился.

— Что? — спросил я.

— Слышь, сосед, — сказал он, щербато улыбаясь, — у тебя двести пятьдесят рэ занять будет? Я сразу верну. Мамой клянусь!

— Нет, — сказал я.

— Врешь, скотина! Че жлоб такой, а?! — возмутился Смирнов и замахнулся на меня, но запнулся, покачнувшись, и упал спиной на землю.

— Осторожнее, — сказал я, посмотрел на соседа, но тот уже спал, аж похрапывал.

Оставлять его лежать на холодной земле было как-то нехорошо и неправильно. А с другой стороны, что я с ним сейчас сделаю? Он бы и так, и так упал.

Приняв соломоново решение, я подтащил его к соседнему двору, где была вместительная скамейка, больше похожая на садовый диванчик, и взгромоздил его туда. Так он хотя бы от холодной мокрой земли не заработает никаких проблем с почками.

После пробежки я отправился на работу в больницу. Да, не нравилось мне такое «условное» устройство на работу на птичьих правах, но выбирать не приходилось. Тем более что справка требовалась в аспирантуру, и чем скорее, тем лучше.

Сегодня в кабинете, который мне показала вчера Лида, собрались все медицинские работники.

— Здравствуйте, — сказал я, заходя внутрь.

Все начали отвечать нестройным хором. Стулья уже были заняты, так что места для меня не нашлось, и я тихонечко пристроился у стеночки. А про себя мысленно усмехнулся — история с Серегой повторялась. Карма у него, что ли, такая? В Казанской горбольнице № 9 ему тоже места не было.

Но я, как ученый, в карму хоть и верил, но придерживался мысли, что ее всегда можно скорректировать в нужную сторону. Однако сейчас с корректировкой решил чуток подождать. Нужно сначала присмотреться, что к чему.

Тем временем все меня исподтишка разглядывали. Но в разговоры не вступали. Пока во всяком случае.

Наконец появилась Александра Ивановна. Тяжелой поступью она ввалилась в кабинет, и сразу стало очень тесно.

— Здравствуйте! — буркнула она тоном очень занятого человека и сразу нахмурилась. — Бастраков! Где Бастраков?

От холодильника отлип юркий мужичок в халате:

— Я здесь, Александра Ивановна.

— Что там по расписанию? Вы Загайнова в Йошкар-Олу направили?

— Да, все документы подготовлены еще вчера, — принялся быстро-быстро отчитываться Бастраков. — После обеда пойдет машина, и отвезем.

— Хорошо, — кивнула Александра Ивановна. — А что по октябрьскому перерасходу? Где Зинаида Петровна?

— Она сказала, что задержится, — пискнула со своего места Лида.

— Она же знает, что у меня планерка с утра! — вызверилась Александра Ивановна, но тут же резко остыла: — Ладно, когда появится — пусть сразу ко мне. Нам до вечера надо закрыть октябрьскую отчетность.

— Хорошо, — кивнула Лида, торопливо царапая указания в блокнот.

— Что еще? — спросила главврачиха и с подозрением посмотрела на коллектив.

Все втянули головы в плечи.

— Жалоба! — сказал Ачиков, который с гордостью сидел справа от Александры Ивановны. — От Чепайкина.

— Опять? — застонала Александра Ивановна. — Ну где я ему сейчас людей найду?! И так ничего не успеваем!

— Так у нас же теперь Сергей Николаевич есть, — вкрадчиво сообщил Ачиков и расплылся в доброй улыбке.

Глаза у Александры Ивановны вспыхнули, и они с Ачиковым понимающе переглянулись.

— Да, коллеги, знакомьтесь, — спохватилась она и кивнула на меня. — Епиходов Сергей Николаевич. Хирург. Нейрохирург. Из Казани.

Все заулыбались, а две молодые девушки в коротеньких белых халатиках стрельнули в меня глазками.

А Александра Ивановна посмотрела на меня и добавила:

— Это за него звонили и просили из Министерства.

При этих словах по кабинету прошелестел еле заметный гул.

Уважаемые читатели! Напоминаем, что все персонажи и события в нашем цикле вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми или событиями — чистая случайность! Морки были выбраны нами как интересное место.

Авторы там были проездом и ни в коей мере не хотят ничего плохого сказать про больницу или местных жителей! Мы более чем уверены, что всё там у них в образцовом порядке. Всем бы так гармонично жить.

***

В комнате воцарилась густая, ощутимая даже на ощупь тишина. На меня смотрели по-разному: со злостью, с завистью, с подозрением и даже с жалостью — равнодушным не остался никто.

Я мысленно ухмыльнулся, стараясь, чтобы на лице не отразились эмоции — знатно удружила мне Александра Ивановна, четкий ход. И весь коллектив против меня одним махом настроила, и соломки заодно себе подстелила. Так что, когда она меня отсюда выест (а в том, что выест, я теперь даже и не сомневался), вопросов к ней не возникнет: на Руси мздоимство было всегда, но тех, кого продвигали открыто, не любили никогда.

Поэтому комментировать я этот выпад не стал никак. Пока у меня ресурса нет, чтобы в подобной позиционной войне в лоб бодаться.

Нет, мы пойдем другим путем.

Вместо этого я спросил, переключая часть спектра эмоций коллектива:

— Так что там с Чепайкиным?

Ачиков, который со злым веселым интересом наблюдал, как я отреагирую на слова Александры Ивановны, сдулся и сказал серым голосом:

— Жалоба у Лиды находится. Нужно сходить к Чепайкину и проверить его диагноз. По необходимости провести лечение.

Они с главврачихой переглянулись.

— Да, Сергей Николаевич, сходите, — с добренькой улыбочкой сказала та. — Нужно вам начинать в работу включаться.

И опять такая ехидненькая усмешечка, мол, ты вообще ничего не делаешь. Хотя на работу я только вышел, а свой первый час в больнице трачу на планерку. Но объяснять и оправдываться толку нет — позиционная война на этом вся и построена. Начнешь доказывать и объяснять очевидное, тебя потом еще истеричкой выставят.

Но в эти игры вполне успешно можно играть и вдвоем.

И я неплохо это умел.

Поэтому добавил, отзеркалив такую же «добренькую» усмешечку:

— Александра Ивановна, а консилиум когда будет? Чтобы я не опоздал.

— Какой еще консилиум? — недоуменно поджала губы она.

— Ну, вчера Сергей Кузьмич нам с Лидой сказал, что у вас здесь какой-то сложный случай с больным и он сам не справляется. Просил, чтобы я подключился, а то он диагностику не может провести.

Глаза Александры Ивановны полыхнули гневом, а Ачиков чуток сдулся и покраснел. Лида вжала голову в плечи и постаралась слиться с интерьером. Народ еле слышно зашушукался, и градус в комнате чуть изменился. Ненамного, но атмосфера потеплела.

Чего я и добивался.

— Сергей Кузьмич — высококвалифицированный и опытный врач! — отчеканила Александра Ивановна и холодно посмотрела сначала на меня, затем на весь коллектив. — И успешно ставит диагнозы сам. Если он и хотел привлечь вас, Сергей Николаевич, то только с целью проверить вашу профессиональную компетентность.

— То есть моя помощь в этом вопросе не нужна? — невинным голосом уточнил я.

Александра Ивановна вспыхнула, но сдержалась и выдавила:

— Займитесь жалобой Чепайкина! Хоть чем-нибудь уже займитесь, что ли!

С этими словами она встала и, ни слова больше не говоря, вышла из кабинета.

Планерка, видимо, была окончена.

Ачиков юркнул в дверь вслед за ней.

Остальные тоже торопливо потянулись в коридор. Со мной никто не заговорил, словно меня здесь и не было.

— Сергей Николаевич, одну минуточку, — сказала Лида и вручила мне жалобу Чепайкина.

Изучив ее, я недоуменно хмыкнул, потому что содержание было какой-то бессвязной белибердой.

Собравшись, я покинул больницу и направился к нему.

Погода была хорошая, так что я шел по поселку и наслаждался.

— К Чепайкину идешь? — Из-за поворота появился давешний колоритный дедок и, прищурившись, посмотрел на меня. Он немного пожевал губами, прежде чем сказать: — Вот это ты влип еще больше, чем даже с Чукшей, Сергей Николаевич.

У меня от удивления буквально отвисла челюсть:

— Откуда вы знаете?

— Так про Чукшу все знают, — пожал плечами дедок.

— Нет, я про Чепайкина.

— Так и Чепайкина все знают. И я так скажу, ничего хорошего из этого не выйдет, — фыркнул дедок и вытащил сигарету, явно намереваясь разговаривать долго.

— Я не про то, — уточнил я. — Откуда вы знаете, что я иду к Чепайкину?

— Так тебе ж на планерке Ачиков жирную свинью подсунул, — насмешливо фыркнул дедок, пыхнув сигаретой. — А ты и отбиться не смог. Как кутенка бросили тебя.

— Так, давайте по порядку. — Меня уже это все начинало раздражать. Вместе с тем любопытство пересиливало. — Откуда вы знаете, что на планерке мне дали задание идти к Чепайкину?

— Так это все знают, вся больница гудит. Ну а раз все знают в больнице, то и я знаю. — Дед опять философски пыхнул сигаретой, и его обволокли густые клубы дыма.

— А все-таки — откуда вы об этом знаете? — продолжал настаивать я.

— Эх, милок… — укоризненно сказал дед. — Своих… эти самых… агентов… вот их я тебе не выдам, это мои люди! — И он подмигнул и зашелся мелким дребезжащим смехом. — Понимаешь?

Я понимал. Но ситуация начинала подбешивать.

— Так что там с Чепайкиным не так? — напомнил я.

— Так, знамо что, — пожал плечами дедок. — Самый склочный человек у нас в Морках этот Чепайкин. Никто с ним связываться не хочет. Потому что завсегда виноватым останешься.

— Вот как, — вздохнул я. — А с чего жалоба пришла? Я по тексту не очень понял. Он заболел?

— Да ты понимаешь, мил человек, он думает, что болен, постоянно вызывает докторов, те ничего не находят, а потом он на них жалобы строчит. Сперва в больницу, потом в Йошкар-Олу, даже в Москву писал. Самому президенту на нашего участкового терапевта жаловался.

— Ничего себе, — изумился я.

— Да. Поэтому, раз тебя к нему направили, считай, следующая жалоба будет на тебя. А две жалобы будет — так и с работы могут попереть. Так что руками Чепайкина Ачиков тебя убрать решил. Конкурент ты ему. — Дедок сочувственно заулыбался.

— И что же мне делать?

— А этого я не знаю, — развел руками дедок. — Ты врач, ты и решай.

— Спасибо, — от души поблагодарил я. Все равно хоть такая информация — и я как бы вооружен. — А где он проживает? Куда мне идти?

— Так там же, в жалобе, адрес должен быть. Адрес-то есть?

— Адрес есть. Но я же здесь не ориентируюсь.

— А, ну это да.

Дедок показал мне дорогу. Это оказалось совсем недалеко от больницы. Я поблагодарил, и на этом мы распрощались. Вернее, я попытался распрощаться, но дед оказался не так прост.

— А ты, стало быть, надолго к нам? — спросил он, хитро прищурившись.

— Как пойдет, — уклончиво ответил я.

— Ага, ага. — Дед покивал с видом опытного следователя. — А в Казани-то чего не усидел? Нейрохирург, говорят, а сюда приехал. Провинился небось?

— Климат не подошел.

— Климат, — хмыкнул дед. — В Казани-то. А у нас, стало быть, климат лучше?

— Воздух чище.

— Это да, это да, — согласился он и тут же зашел с другого фланга: — А чего натворил-то? С главврачом взяткой не поделился? Или из министерства кого обидел? А может, зарезал кого?

— Все вместе, — серьезно кивнул я. — И еще санитарку отругал — она слишком громко шваброй гремела.

— Шутишь, значит, — хохотнул дедок. — Ну-ну. А жена есть?

— Нету.

— А чего так?

— Не идут замуж.

— Как это не идут? — Дед аж опешил от такой формулировки.

— Вот так. Прихожу, говорю: идите за меня замуж. А они — не пойдем. Уходи, говорят, отсюда.

Дед захихикал и махнул рукой:

— Ну ты и жук! Ходок, поди? Ну ладно, чапай давай к своему Чепайкину. Только учти — у него собака злющая. Кабысдох такой, с теленка размером. Так что в калитку не суйся, пока не выйдет.

Я поблагодарил за ценную информацию и отправился прямиком по нужному адресу.

Он проживал в таком же примерно домике, как мой, только забор был не синий, а темно-бордовый, но такой же облупившийся и неухоженный. Памятуя инструкцию деда, я осторожно приоткрыл калитку и чуть не попал на пса, который напрыгнул на меня с оглушительно громким, яростным лаем.

Я торопливо захлопнул дверцу и остановился, не зная, что предпринять. Во дворе бесновалась злая собака. А мне край нужно было попасть внутрь.

Ну вот, блин, и как я теперь вызову этого Чепайкина? Звонка на воротах нигде не было. Если не смогу зайти, он на меня жалобу напишет, что не явился. А на работе могут это воспринять как прогул.

Но Чепайкин, однако, знал о специфике своей собаки, потому что буквально через пару минут открыл дверь.

— Ты кто? Чего тебе? — буркнул он недобрым голосом.

Передо мной стоял еще не старый, но уже далеко не молодой мужик, пенсионер лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Невысокий, колобкообразный, но не страдающий той нездоровой полнотой, которая вот была, к примеру, у Сереги, а крепко сбитый. Ясно было, что он когда-то или спортом занимался, или тяжелой физической работой.

Я такой типаж хорошо знал. Похоже, Чепайкин, рано выйдя на пенсию, не понимал, чем теперь заняться, а одиночество и неудовлетворенность жизнью заставили его удариться в ипохондрию и начать искать в себе всевозможные болезни. Врачи приходили, пытались его обследовать, а так как он был абсолютно здоров, конечно же, ничего не находили. Это возмущало Чепайкина до глубины души, и он начинал строчить на них жалобы.

Стоило так подумать, как Система откликнулась диагностическим модулем и обвела желтым контуром силуэт кляузника.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 91, АД 118/79, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Артрит локтевого сустава (начальная стадия, левая рука).

— Остеохондроз шейного отдела позвоночника (умеренный).

— Пресбиопия (возрастная дальнозоркость).

Я посмотрел — все так и есть, мелкие отклонения, в основном возрастные. Небольшое воспаление в локтевом суставе, видимо, или дрова переносил, или обо что-то задел, но все недомогания были столь незначительными, что за ними даже не стоило обращаться в больницу. Они в принципе лечились, как говорится, народными методами: «приложи подорожник» или «помажь лоб зеленкой».

Но тем не менее факт жалобы был, и, если я сейчас не разрешу эту ситуацию, следующая жалоба пойдет уже на меня. А как сказал колоритный дедок, две таких кляузы — и Ачиков уберет меня с работы руками Чепайкина, чего допускать нельзя, потому что время истекает, а мне нужна справка, чтобы поступить в аспирантуру.

Поэтому после недолгого обдумывания я решил использовать с Чепайкиным те же методы реверсивной психологии, которые применял ранее с матерью Брыжжака или со Степкой.

Так что в ответ я посмотрел на него пристальным, хмурым взглядом и сказал:

— Вы Чепайкин Арсений Лукич?

Тот моментально подобрался и с подозрением посмотрел на меня.

— Да, а что?

— Епиходов Сергей Николаевич, — четко, по-военному отрапортовал я и добавил канцелярским голосом: — Я один из лучших врачей в Казани, меня специально пригласили, чтобы я лично обследовал вас. Случай у вас непростой.

В глазах Чепайкина полыхнуло лучезарное счастье.

По моему запросу Система откликнулась психосоматическим модулем, показав связи между душой и телом:

Психосоматическая диагностика завершена.

Объект: Арсений Лукич Чепайкин, 62 года.

Эмоционально-когнитивный профиль:

— Потребность во внимании неудовлетворенная (81%).

— Одиночество хроническое (74%).

— Страх собственной незначимости (68%).

Причинно-следственные связи:

— Выход на пенсию → утрата социальной роли → ипохондрия, как способ получить внимание.

— Одиночество → соматизация (телесное выражение) тревоги → гиперфокус на здоровье.

— Жалобы на врачей — механизм сброса подавленного гнева на жизнь.

Прогноз без изменений: депрессия, реальные соматические расстройства (2–3 года).

С этой информацией, которая, впрочем, просто подтверждала мои первоначальные догадки, я увидел совсем другого человека — не вредного кляузника, а просто хронически одинокого мужика, который недавно вышел на пенсию и не знал, куда себя деть. Жена, видимо, умерла или ушла, потому что иначе он не был бы таким. Друзья разъехались или спились. И осталась только собака во дворе да поликлиника, где хоть кто-то обязан был его выслушать.

Чепайкин ведь не болен. Он одинок. А одинокому человеку нужен хоть какой-то повод, чтобы кто-то его выслушал. Этим-то я и займусь.

— Проходите, проходите, — заявил он, хватая меня за руки, и, чуть ли не согнувшись в поклоне, потащил меня в дом.

Собака была привязана у будки и попыталась было тявкнуть. Но Чепайкин на нее так шикнул, что та, поджав хвост, мигом юркнула за угол.

«Суровый хозяин, однако», — подумал я и проследовал за ним в дом.

— Мне они все говорят, что я здоров, — многословно ябедничал Чепайкин недовольным голосом. — Давай тоже говори, что я вру.

— Нет, — покачал головой я. — Я не могу сейчас сказать ничего конкретного, потому что у меня нет результатов ваших анализов. Кроме того, нужен еще рентген, возможно, МРТ. Смотрю я на вас, и мне почему-то кажется, что у вас случай довольно непростой. Разбираться долго придется. Тут целый букет сразу.

Чепайкин счастливо просиял и посмотрел на меня благосклонно.

А я вытащил градусник и сунул Чепайкину:

— Нужно измерить температуру. Вы пока рассказывайте. Только очень-очень подробно. От вашего рассказа зависит четкость диагноза. Так что давайте со всеми деталями. Когда вы впервые заметили у себя заболевание и какие были симптомы?

Чепайкин посмотрел на меня влюбленным взглядом и принялся перечислять симптомы столь подробно, что я уже через пару минут мог диагностировать у него оспу, чуму, холеру, туберкулез, проказу и цереброваскулярную болезнь сразу.

— Ужасно, — сочувственно покачал головой я и вытащил тонометр. — Давайте теперь давление измерим.

Чепайкин с готовностью сунул руку. Он был абсолютно счастлив и заливался соловьем.

Для виду я взглянул на показания, которые лишь слегка повысились в сравнении с данными Системы — даже у Гагарина никогда не было такого идеального давления.

— Что там? — дрожащим голосом спросил Чепайкин и кивнул на тонометр.

— Да уж… — печально вздохнул я и сочувственно посмотрел на него. — И как вы с таким здоровьем живете?

— Мучаюсь, — тяжко вздохнул тот и для дополнительной иллюстрации немножко постонал.

— Послушайте, Арсений Лукич, — заговорщицким голосом сказал я. — Я напишу вам направление на анализы. Вы уж постарайтесь прямо с завтрашнего утра начать сдавать. Только на голодный желудок. Времени терять нельзя. Все очень серьезно.

— Я умру? — слабым голосом спросил счастливый Чепайкин, руки его аж задрожали от волнения.

— Если мы начнем сразу лечение, то шансы еще есть, — строго ответил я. — Но времени терять нельзя. Понимаете?

Чепайкин понимал. Он схватил меня за руку и с чувством пожал. Он был готов хоть сейчас бежать сдавать анализы, но, к сожалению, уже поел. Судя по запахам — картошку, жаренную на сале. А судя по его колобкообразному телу — порции там были немаленькими. Вот уж и правду говорят — выиграл человек в генетическую лотерею.

Распрощавшись с Чепайкиным до завтра, я вышел на улицу. Нужно было возвращаться обратно. Но, честно говоря, не хотелось.

Общая обстановка сложилась явно не в мою пользу. Но рабочий день был в самом разгаре. Так что возвращаться все равно пришлось.

Уже на улице я вспомнил, что зря договорился с Чепайкиным встретиться завтра. Ведь у меня завтра по графику, который дала Лида, стояла Чукша. Поэтому меня в больнице не будет, и совсем не факт, что Чепайкин не решит, что я ему наврал, и не начнет строчить жалобы. Но возвращаться обратно я уже не хотел, потому что выдержать этого человека было сложно. Ладно, оставлю Лиде указание успокоить Чепайкина, попросив, чтобы подождал меня дня два, а потом решу этот вопрос.

Когда я вернулся в больницу, прямиком направился к Лиде.

— Ну что? — с любопытством спросила меня она, когда я только вошел в кабинет.

Она сидела за столом и тщательно переписывала какие-то документы.

— Все хорошо, — сказал я. — Отправил Чепайкина на анализы, для того чтобы поставить диагноз.

— Но он же здоров как бык! — фыркнула Лида. — Вы разве этого не поняли?

Она посмотрела на меня взглядом, в котором читалось явное сомнение в моей квалификации.

— В любом случае, Лида, есть инструкция. И для того, чтобы делать любые заключения, нужны результаты анализов, — сказал я спокойным тоном. — Если результаты покажут, что он здоров, значит, мы ему напишем, что он здоров. Если там что-то есть — значит, будем лечить. Иначе никак нельзя, сами понимаете.

Лида не ответила, посмотрела на меня более внимательно и сказала:

— Распишитесь здесь и здесь, Сергей Николаевич. В двух местах.

И протянула листок для учета кадров. Я кивнул, просмотрел информацию, которую она скрупулезно туда внесла, и расписался.

— Спасибо, Лида, — благодарно сказал я. — Вы меня разгрузили, избавив от бумажной работы. Большое дело сделали.

Она довольно вспыхнула. Видимо, ее уже тоже подзадолбали этими бумажками, а никто подвигом эту работу не считал. Более того — привыкли относиться как к должному. Поэтому, когда я отметил ее труд, для нее это было очень приятно.

Надо будет запомнить и использовать в дальнейшем. Мне нужно набирать соратников, если я здесь собираюсь остаться.

Нет, на самом деле оставаться я здесь не собирался. Через месяц–другой вернусь в Москву и приступлю к научной работе. Кроме того, с Лысоткиным и Михайленко надо срочно разбираться. Но все может быть, это жизнь, и всегда нужно за спиной оставлять тыл — место, куда можно вернуться, если вдруг все провалится. И почему бы таким местом не оставить те же Морки? Здесь, я смотрю, неплохой коллектив. Довольно неплохой. Судя по репликам врачей во время планерки, у них довольно высокий профессиональный уровень. Но, понятно, рыба гниет с головы, и одна мутная начальница все это нивелировала. Однако какая бы начальница ни была, всегда найдется тот камушек, который попадет в сандалию бога и заставит его хромать. И этим камешком собирался стать я.

Остаток дня мы с Лидой занимались скучной, рутинной, но необходимой работой. Она провела меня по всем помещениям больницы. Я заново перезнакомился с коллегами (с теми, кого встретил), прошел четыре инструктажа по технике безопасности и даже принял участие в небольшом заседании по подготовке к годовому отчету. Хоть я и был новичком, от отчетов никто меня избавлять не собирался.

Дома я никого не обнаружил — и Пивасик, и Валера исчезли. Явно через открытую форточку. Но я уже не переживал: как говорит Татьяна, проголодаются и вернутся.

Поэтому я спокойно переоделся и принялся готовить ужин, размышляя, как мне завтра добираться в эту пресловутую Чукшу. Там километров пять–семь, можно и пешком, в принципе, дойти. Вот только дороги я не знал.

А потому раздумывал о том, как поступить лучше: пойти спросить у соседки или же сходить в магазин к Валентине. И тут в дверь постучали.

Недоумевая, кого же там принесло так поздно, я пошел открывать дверь. На пороге стоял мужчина, довольно молодой, примерно лет тридцати с хвостиком, с таким же широким полноватым лицом и голубыми добрыми глазами, как и у большинства жителей Морков. Впрочем, был тут и другой типаж — черноглазые и смуглые жители. Этот парень чем-то смутно напоминал Анатолия, сдавшего мне дом.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич. — Мужчина широко улыбнулся, стоило мне открыть дверь.

— Здравствуйте, — сказал я. — Вы ко мне?

В этот момент под ногами мужчины юркнул в дом Валера. Он был весь мокрый, хоть на улице никакого дождя даже в помине не наблюдалось, и от него несло рыбой. Но схватить его я не успел, потому что мужчина как раз начал говорить:

— Да, мне Толян сказал, что вы завтра в Чукшу едете на работу, правильно?

— Да, — кивнул я. — Два дня там буду работать, по графику, в амбулатории.

— Во, — обрадованно протянул он. — А я завтра как раз еду в Чукшу, мне надо бабушке дрова отвезти. Машина хоть и грузовая, но все равно вам лучше на машине, чем так, пешком. А дрова я бабушке беру по дешевке, вот сам за свои деньги ей покупаю, от нее ни копейки никогда не беру. Хотя это Толяна бабушка, а для меня она двоюродная. Но все равно родня же, пусть и дальняя. Лучше дрова брать у нас, потому что у нас хорошие. А вот в прошлом году дрова привозили из Чувашии, так я вам скажу…

— Подождите, — прервал я словоизвержение. — Так вы меня завтра возьмете в Чукшу, правильно я понял?

— Да я же говорю, что повезу бабушке дрова и заодно возьму и вас!

— Мне к восьми тридцати, — осторожно сказал я.

— Дык я еще раньше поеду — к семи, потому что надо отвезти бабушке дрова, а потом вернуться обратно и на работу успеть, — сказал он. — Я здесь в газовой службе работаю.

— Сколько с меня за это? — уточнил я. — Вы наличкой берете или на карту перевести можно будет?

— Да вы что! Вы вон Чепайкину помогли, и Валюхе помогли, и Людмиле Степановне помогли, всем помогли. Земля слухами полнится. А че это я с вас буду деньги брать? — даже немного обиделся он. — В общем, завтра я подъеду в семь утра к вашим воротам, будьте готовы.

— Спасибо, — от души поблагодарил я, радуясь, что вопрос с тем, как попасть на работу, по крайней мере на завтра, уже не стоит.

Парень ушел, а я вспомнил, что даже не спросил, как его зовут. Ну ладно, завтра спрошу.

Вернулся обратно и принялся искать Валеру. Нашел его на моем диване. Он действительно весь провонялся рыбой, да еще и какой-то несвежей, и сейчас сидел на чистом покрывале, где вокруг него расплылось большое вонючее пятно.

— Валера! — ахнул я. — Это что такое? Мало того что ты изгваздался, так еще и в таком виде на мой диван влез! Прав Пивасик! Суслик ты, Валера! Вонючий причем!

Я сердито ухватил его за шкирку и потащил в ванную. Там был старый оцинкованный таз. Я посадил в него вонючку Валеру, который явно осознавал свои косяки и поэтому даже не пыхтел, и принялся наливать воду.

Один раз, конечно, Валера не выдержал, когда я его мыл шампунем, и что-то там укоризненно крякнул.

— Молчи уже, суслик! — возмутился я, и Валера умолк.

Не возмущался он и тогда, когда я вытирал его старым полотенцем, не возмущался, когда принес пустую коробку и посадил его туда. Коробку поставил рядом с газовым котлом, от него стена нагревалась, и было теплее.

Пусть сохнет.

Тем временем я подумал о том, что целый день придется провести в Чукше, а значит, нужно обязательно приготовить что-нибудь и взять с собой на обед. Скорее всего, там негде будет перекусить, а сидеть весь день голодным неправильно.

Пересмотрев те продукты, что у меня сейчас были, я понял: ничего такого, что можно приготовить и взять в контейнере, у меня нет. Значит, нужно сходить в магазин, докупить гречки и квашеной капусты — сделаю гречневую кашу с маслом и салат.

Гречневая каша не воняет острой едой, а это важно. Сколько раз я в прошлой жизни, да и сейчас, бывал в разных организациях, куда люди приносили с собой вонючую еду, еще и в микроволновках ее разогревали. Не дай бог это жареная мойва — воняет на весь этаж, на все кабинеты, а приходится этим дышать. Более того, посетители заходят в помещение и тоже нюхают все это безобразие. А вдруг у кого-то мигрень, которая, бывает, усиливается от резких запахов? В общем, такой эгоизм я считал и неэтичным, и некрасивым, и неправильным. Поэтому, если столовой не было, всегда брал с собой то, что не имеет резкого запаха — любые каши, какой-нибудь не рыбный суп, а обычный, овощной или крупяной. Если же мясо, то отваренную грудку курицы без всяких острых приправ или же индейку. Рыбу и яйца я никогда на работу не брал.

Пока размышлял, что же из продуктов докупить или же обойтись тем, что есть, на телефоне тренькнуло сообщение. Я посмотрел — писала Марина Носик: «Привет, Сережа, как там у тебя дела? Я уже переселилась на новую квартиру, у меня все нормально».

Это было одновременно и удивительно, потому что я не верил, что она выйдет из зоны комфорта и пойдет на прямую конфронтацию с матерью, и здорово. Я хотел написать ответное сообщение, даже начал набивать, но потом понял, что так переписываться придется весь вечер, поэтому стер то, что начал, и позвонил.

Носик сразу взяла трубку, и у меня сложилось впечатление, что она ожидала моего звонка.

— Привет, Марина, — сказал я.

— Сережа, как там у тебя дела? — взволнованно запричитала она в трубку.

По голосу было слышно, что она ужасно радуется звонку.

— У меня все хорошо. Устроился, снял дом. Шикарный, на одного меня. Ну, точнее, на нас троих.

— Троих? — удивилась Марина. — А кто там еще с тобой? Девушка с ребенком? Это та самая соседка, да? У которой сын Степка?

— Ну ты что, у меня же кот Валера и попугай Пивасик.

— Пивасик, — с облегчением засмеялась она. — Что? Почему Пивасик? Разве ты не мог получше имя придумать?

— Да это не я, а предыдущие хозяева, — не стал вдаваться в подробности я. — Что там у тебя? Рассказывай.

— Да вот сняла квартиру, прямо напротив больницы. Помнишь же тот дом, в котором пиццерия?

Пиццерию «Пиццерия» я прекрасно помнил, потому что встречался там и с Мельником, и с Дианой. При этой мысли перед глазами встал ее облик, и я усилием воли отогнал от себя эту картинку. Плохо я с ней расстался, надо бы все же исправиться…

— И как? — спросил я у Носик.

— Да все хорошо, недорого. Мне Галина Сергеевна, наша главная медсестра, помогла квартиру найти, — объяснила Марина. — Хорошо вышло, это ее родственница сдает, поэтому люди не чужие, если что. Ну, никто друг друга не обидит.

— Вот и замечательно, — с облегчением сказал я. — А цена какая?

— Цена тоже приемлемая, так что я более чем довольна. Правда, ремонта здесь нет. Ну да, в принципе, какая мне разница.

— Ничего страшного, — успокоил ее я. — Ты же не на всю жизнь поселилась, поживешь какое-то время, отмоешь — и будет нормально. Главное, что квартира напротив больницы. Ты теперь можешь в любой момент побежать покушать или там порешать какие-то свои дела. А потом, как найдешь себе жилье получше, так сразу и переселишься. Или, может, замуж выйдешь за кого-то с жильем.

— Ну да, это было бы хорошо. У тебя же своя квартира есть, — с намеком хихикнула Марина.

И я так и не понял, всерьез она говорит или шутит (вряд ли), поэтому не стал зацикливаться на этих ее словах и перевел разговор на другую тему.

— А мама как все восприняла?

— О, это был какой-то адский ад, — горько вздохнула Марина. — Я, короче, боялась ей сказать, что переезжаю. Дождалась, пока она пойдет с Мулей на рынок, и забрала только повседневные вещи и еще все конспекты институтские. Ну и несколько книжек. И сразу переехала. Даже ни одной чашки-ложки не взяла, а то она начнет говорить, что я украла.

«Боже, какой ужас», — подумал я, но вслух не сказал этого.

— А на квартире у тебя чашки-ложки есть? — спросил я.

— Ну, здесь есть. Правда, только одна кастрюлька, маленькая. Я не знаю, как с этим быть, потому что, ну, все равно же, когда готовишь, там и компот какой-то бывает, и кашу с супом готовишь, а кастрюлька только одна. И что делать, я не знаю.

— Сделай проще, — сказал я. — Ты же помнишь, где я живу? Сходи ко мне, только вечером, когда соседка будет на месте, я тебе номер ее скину — Татьяна. У нее ключ от моей квартиры, запасной. Созвонись с ней и сходи. Возьми там у меня кастрюльку, такая вроде желтая. Тебе нормально будет.

— А ты?

— А я же пока в Морках живу, мне не надо. Потом, когда вернусь, отдашь. Или посмотрим, у меня там вроде две было или три даже. Ну, в общем, выбери себе любую.

— Сережа, а постельное можно у тебя взять? Потому что здесь только одно, и если его стирать, то… ну, нельзя будет поменять.

— А вот с постельным сложнее, — хмыкнул я. — У меня два комплекта есть, но они старые… Один я забрал с собой в Морки, а второй там остался, но он такой… что я и не знаю, как даже предлагать…

— Да мне временно, хотя бы до зарплаты, чтобы перебиться, — торопливо сказала Марина.

— Ну бери пока. Потом вернешь.

— Спасибо тебе, Сереженька, ты самый лучший! — радостно сказала она.

Мы еще немного потрещали о том о сем, о делах в больнице, и я завершил вызов.

Нужно было идти в магазин за гречкой. Но тут вдруг из кухни послышался радостный возглас:

— Суслик! Валера — суслик!

— А вот и товарищ Пивасик вернулся, — проворчал я и пошел проконтролировать ситуацию. И оказался прав. Пивасик вернулся, весь изгвазданный в чем-то белом. То ли мука, то ли гипс, то ли еще какая-то гадость.

— Ну и где ты так вымазался, зараза ощипанная? — возмутился я.

— Семки есть? — сварливо заявил Пивасик и демонстративно отвернулся, показывая, что, мол, разговор на этом окончен.

— Пошли мыться, — проворчал я, поймал хулигана и отправился с ним в ванную.

Процесс отмывания Пивасик воспринял не так стойко, как Валера. Он верещал, кричал, возмущался и даже попытался клюнуть меня, за что получил щелбан, хоть и легкий, но обидный.

Правда, даже щелбан не смог примирить его с ситуацией, и когда я его уже вытирал, он сказал, что я суслик.

— Скотина ты неблагодарная, — гневно ответил я, отнес его в клетку, которую поставил на кухне, где теплее, а сам пошел застирывать покрывало.

Вот чем бы я сейчас занимался? И это у меня всего лишь один котенок и один ощипанный попугай. Не представляю, как люди справляются, у которых коровы, свиньи и куры?

Со всеми этими проблемами я так закрутился, что очнулся уже тогда, когда идти в магазин было поздно. Я еще в прошлый раз обратил внимание, что он работает до девяти. А сейчас уже было полдесятого. Так что гречневая каша, увы, отменялась. Но ничего, сделаю себе бутерброд… зожный, с минимумом хлеба и сельдереем. Ничего, первый день как-нибудь перекантуюсь.

А зоопарк придется воспитывать.

***

Рано утром за мной заехала машина. Я успел сделать себе бутерброды, сунул сверток в портфель, и еще хорошо, что взял небольшой термос с горячим чаем — а то кто его знает, что там будет, вдруг задержусь.

И тут с улицы забибикала машина.

— Ну все, ребятишки, ведите себя хорошо, — строго велел я, засыпав корму и Валере, и Пивасику с расчетом на целый день.

Надеюсь, они продержатся до моего возвращения. Форточку оставил открытой, потому что мало ли, Валере на улицу сходить надо, так как лоток я ему здесь так и не завел.

Вышел из дома, запер и устроился в кабине рядом с водителем.

— Доброе утро, — сказал я, усаживаясь, по привычке поискал ремень, но не нашел.

— Привет, — сказал мужик. Затем взглянул на меня и протянул руку. — Гена. Геннадий.

— А я Сергей, — сказал я.

— Да, я знаю, Сергей Николаевич. Поехали.

И мы поехали. Машина чихнула и, невообразимо гудя — потому что грузовик был старым, — выехала из Морков. Буквально раза два крутнулись и очутились на грунтовой дороге. Я порадовался, что Гена взял меня с собой — запомню дорогу. Потому что семь километров пройти пешком — это только плюс. Я решил, что не буду покупать машину, лучше начну ходить в Чукшу пешком, невзирая на погоду. Это полезно и заменит мне в эти дни пробежки, можно даже и немножко трусцой бежать, наоборот, хорошо — как марафон будет.

Но в первый раз мне надо было увидеть, как туда добираться. А никаких указателей и надписей, где находится эта Чукша, не было. Я бы сам точно заблудился, а так как дорог вилось несколько, все грунтовые, то на какую идти, было непонятно. Но я приметил дерево с покореженной верхушкой и решил ориентироваться на него. Надо запомнить, что из четырех дорог надо выбирать эту.

Мы проехали дальше, и Геннадий спросил:

— А вы к нам надолго?

— Да можно на ты, — сказал я. — Мы же ровесники.

— Но вы же доктор, — удивился он.

— Ну и что, — засмеялся я. — Я демократичный доктор.

Увидев непонимание в глазах Геннадия, пояснил:

— Народный.

— А, народный, земский, что ли?

— Ну да, — кивнул я. Взаимопонимание было восстановлено. — А надолго ли… Ну, пока посмотрю. Долго, недолго — как получится. Но как минимум месяца два точно проработаю.

— А че так мало? — расстроился Геннадий. — Ну, я думал, что мы будем вместе на рыбалку ездить. И на охоту. У нас своя компания, все интеллигентные люди. Даже сын почтарки с нами.

— Это Игорек, что ли? — спросил я.

— Ну да, конечно.

Я сдержал усмешку. Помнил я этого «интеллигентного» Игорька, но комментировать не стал.

— Да не знаю, как получится. Ставки-то мне нету, сейчас я врача заменяю, а вот когда он выйдет с больничного, скорее всего, мне придется в другом месте искать работу.

— Это-то да, — вздохнул Геннадий. — Казанцев скоро выйдет. Они с Наташкой сперва хотели ехать в Кисловодск, но она потом посмотрела, что путевка дорогая, ему-то дают бесплатно, а ей придется свои деньги тратить, и, в общем, решили сэкономить. Поэтому сюда они вернутся где-то через месяц.

— Ну а как же без санатория? — огорчился я. Все-таки я рассчитывал, что какое-то время его не будет. — Как же так? Санаторий обязательно нужен, особенно если сложные переломы были, здоровье надо поправить, тем более после операции под наркозом.

— Ой, сейчас санаторий — это деньги на ветер, — фыркнул Геннадий.

— Понимаешь, Гена, курс в санатории надо проходить раз в полгода. Теперь такие времена наступили, что, если хочешь дольше прожить здоровым, требуется профилактика. А полноценно ее можно получить только в стационаре санатория. Идеально — курс на шестнадцать-восемнадцать дней. После тридцати пяти лет это делать надо регулярно. Организм потом скажет спасибо.

— И че в этом санатории делать?

— Лечебные процедуры, вот что. То, что в обычной жизни получить сложно.

— Эт какие например? — скептически хмыкнул он.

— Я всегда рекомендую следующие процедуры: массаж — это точно помогает, озонотерапию внутривенно или лазер в вену — для крови полезно, иглотерапию или иглорефлексотерапию по Горячкину — снимает боли и спазмы, ванны дают общее расслабление и укрепляют иммунитет, можно всякие физио вроде лазера или магнита. Еще нужно пить минеральную воду с бювета три раза перед едой за полчаса — обмен веществ регулирует. Также хорошо брать подводный душ-массаж — мощный лимфодренаж, грязи обязательно — для суставов и связок. Ну и по желанию косметолог и тому подобное.

— Да зачем нам куда-то ехать в санаторий? — внимательно выслушав меня, белозубо улыбнулся Геннадий. — У нас вон санаторий старый уже хоть почти не работает, но мы все равно туда ходим и кое-какие процедуры получаем. Да и вода там своя есть, минеральная, и грязь очень хорошая. У нас вообще очень хорошая грязь, наша, местная. Такая же, говорят, только где-то там, в Баден-Бадене есть. Ты был в Баден-Бадене?

Я в Баден-Бадене был, но еще в той, прошлой жизни. Говорить об этом на всякий случай Геннадию не стал, поэтому пожал плечами и сказал:

— Я много где был. А что за санаторий такой у вас?

— Да раньше, в советское время, это был ого-го санаторий, очень мощный. Сюда со всего Советского Союза на реабилитацию когда-то приезжали.

— А сейчас что?

— А сейчас уже все, песенка спета. Финансирования нормального нету, а дохода он не приносит, ехать сюда никто не хочет, специалистов хороших тоже нет. Ну и вот.

— А далеко этот санаторий от Морков?

— Да примерно километров десять будет. — Он неопределенно махнул рукой.

А вот мне стало аж интересно. Но ничего больше сказать я не успел — машина заехала за поворот, и Геннадий торжественно сказал:

— А вот и Чукша.

Известно, что Господь создал Землю, птиц, рыб, гадов морских, зверей и человека за шесть дней. На седьмой он отдохнул, а вот на восьмой посмотрел на это все дело, покачал укоризненно головой и срочно создал Чукшу…

Примерно так мне рассказывал Геннадий историю возникновения этого поселения, вид на которое открылся нам сейчас. В общем-то оно ничем особо не отличалось от сотен тысяч подобных поселений на просторах нашей необъятной Родины, но, судя по тому, с какими эмоциями Геннадий о нем рассказывал, место было отнюдь не простое.

— Ты это, — сказал он, остановившись на развилке двух дорог. — Тебе вон туда. Видишь домик, похожий на будочку, только с красной крышей?

— Вижу, — сказал я, застегивая куртку: хоть и ноябрь только, а с утра подмораживать начинало.

— Во-о-т, — радостно протянул Геннадий. — Это оно. Амбулатория. Тебе туда надо.

— Спасибо, — поблагодарил я и спрыгнул на землю, но Геннадий меня окликнул:

— Ты это! Обратно как будешь собираться — через два дома Илья Рыжий живет. Там забор красный, не ошибешься. Скажи ему, и он тебя отвезет.

— Да нет, спасибо, — вежливо ответил я. — Я и пешком вполне нормально дойду.

— Да ты чего это?! — аж побледнел Геннадий. — Как это, доктор — и пешком будет идти! Не хочешь, так я сам ему скажу! Не переживай, доедешь с ветерком!

С этими словами он газанул вперед, оставив меня на дороге в большом недоумении.

Ну ладно.

Не придав большого значения словам Геннадия, я сразу пошел к зданию амбулатории. Причем воротник поднял повыше, чтобы не задувало так.

Я думал, что сейчас войду в амбулаторию, согреюсь, познакомлюсь с персоналом и приступлю к работе. Но этим планам сбыться было не суждено — к моему глубокому удивлению, амбулатория оказалась закрыта, и на двери висел большой навесной замок.

На всякий случай я немного подергал ручку. Сам не знаю зачем. Видимо, чтобы убедиться. Но дверь, конечно же, не поддалась.

Задумчиво постояв, я обошел этот небольшой домик в надежде, что здесь есть какой-нибудь черный ход. Но нет — никакого черного хода, конечно же, не оказалось.

И что теперь делать? Задав сам себе этот извечный вопрос, я начал размышлять, но думалось плохо, потому что поднялся ветер, и он становился все сильнее, срывая остатки сухих листьев с деревьев, а иногда и целые ветки. И я сто раз уже пожалел, что не надел старый Серегин пуховичок, который был хоть и заношенным и несуразным, но зато достаточно теплым, потому что подаренная Танюхой куртка все же рассчитана на другую погоду. А надел я ее, потому что не хотелось ударить в грязь лицом перед новыми коллегами, ведь первое впечатление всегда самое важное.

Поплотнее запахнув куртку, я надвинул кепку на самый лоб и поглубже сунул руки в рукава. Никого на улице не было. Я посмотрел на часы и обнаружил, что ждать еще и ждать: мы же выехали в семь, а работа у меня в половине девятого. Доехали минут за двадцать. Получается, мне больше часа еще стоять здесь, продуваемым всеми ветрами.

Похолодало еще больше, или же мне так показалось. Я уже и пританцовывал, пытаясь согреться, и немножко даже подпрыгивал, а все равно зуб на зуб не попадал. Сильно замерзнув, я уже не знал, что делать. Конечно, можно пройтись по селу, но, с другой стороны, взрослый человек, бесцельно шатающийся по маленькому селу ранним утром, вызывает как минимум недоумение: с какой целью? Зачем? Экскурсия, что ли? Иль шпион какой?

Так и не придумав, чем бы заняться, я продолжал стоять.

И тут буквально через полминуты по дороге показалась женщина с хворостиной. По виду самая обычная деревенская жительница в старом стеганом пуховике, в толстом платке, повязанном вокруг головы. Она посмотрела на меня, близоруко прищурившись, и сказала:

— Здравствуйте. А вы в амбулаторию? Так она же аж в девять откроется.

— Как в девять? — невзирая на холодный ветер, еще больше побледнел я. — Мы же с половины девятого должны работать. Неужели фельдшер только к девяти приходит?

То есть мне не час ждать, а больше чем полтора.

— Ну да, — кивнула она. — А вы, собственно, кто? Если что, я ее позвать могу.

— Нет-нет, не надо, — промямлил я. — Подожду.

— Да как же ты подождешь — холодно ведь! — возмутилась женщина. — Ты гля, какой ждун нашелся. Ты же так совсем замерзнешь. Еще и в своем этом… полупердончике…

Брендовую куртку она явно не оценила и заговорила еще яростнее:

— Моду нашел, аж два часа ждать на таком ветру! Она же и опоздать может — мало ли, какие там дела у нее!

Я совсем приуныл:

— Что же делать?

— Так пошли ко мне, пока фельдшерка придет, пока туда-сюда — как раз нормально будет. Мы еще не завтракали, так что заодно вместе чаю попьем.

И женщина, не церемонясь, схватила меня под руку и потащила с собой:

— А я как раз корову выгоняла. Так-то у нас уже стадо почти что не выгоняется на пастбище — уже больше в стойлах все стоят. Но тут, пока погода хорошая, да одно из полей только убрали, и трава кое-где еще есть — вот туда сейчас решили коров выпускать. Илюха, пастух наш, собрал, сказал нам, что давайте. Светка отказалась, а я вот согласилась сразу. А почему бы и нет? — Женщина трещала без умолку. — А моя-то Лыска — корова хорошая, справная, хотя уже и старовата. Но я с нее хорошо удои имею, — похвасталась она. — А молоко жирнющее, что ой! Попробуешь, сейчас придем, и я тебе молока дам. А какой из него сыр… сладкий, как мед, и жирный, и такие славные жиринки на нем — тебе сразу понравится. Угощу сейчас, и ты сам поймешь, что нигде больше такого сыру за всю свою жизнь и не пробовал. А еще я варенье сегодня открыла. Из яблок, пятиминутка — мои внучата очень любят такое варенье, так я им целыми кастрюлями его варю. А что, это быстро — раз, раз — и готово!

Она не затыкалась, так что у меня уже буквально через несколько минут голова пошла кругом. Но тем не менее выбирать не приходилось, да и спорить тоже. Поэтому я шел и терпеливо слушал весь этот поток сознания.

Так мы и добрались до ее двора, а он находился не так далеко от амбулатории, где-то через десять домов, хорошо, что я дорогу запомнил, и зашли внутрь. Дом был вполне добротный, забор, как ни странно, свежеокрашенный — причем только ворота, дальше он был сетчатый.

В принципе, довольно неплохая планировка: и все просматривается во дворе, и вместе с тем никакая зараза не зайдет — ни несанкционированная коза, ни кто другой.

— Проходи, — сказала она, но, увидев, что я направился к дому, хохотнула: — Нет-нет-нет, не к дому! Вот сюда — на летнюю кухню иди давай.

Я зашел и посмотрел, где тут можно разуться.

— Да ты что? — шикнула на меня женщина, когда поняла причину заминки. — Ты зачем это разуваешься? Кто ж на летней кухне разувается? Так давай проходи.

Я вошел внутрь обутым и осмотрелся.

Это оказалось небольшое помещение из трех комнатушек. В первой находилась очень узкая кухонька с добротной стенкой, огромным газовым котлом, который грелся, и двумя мешками: с мукой или крупой. Дальше, через открытую дверь, был виден тесный коридорчик, который заканчивался большой комнатой. Там стояла кровать, разложенный и заваленный всяким барахлом диван, старый пузатый шкаф, еще рыжий такой, советский, а также очень много мешков прямо на полу. Очевидно, эта комната выполняла функцию и кладовой, и, по необходимости, дополнительной спальни.

— Что, интересно? Ты, что ль, городской? — усмехнулась женщина, заметив мое любопытство.

— Да, — сказал я. — Я из Казани, только вчера приехал.

— А, ну хорошо. Ты к столу давай садись, я сейчас… — захлопотала она. — А может, давай лучше парного молочка, а не чай? Я только утром корову выдоила.

Но я так замерз, что попросил горячего чаю.

— Ну хорошо, давай сначала чаю, а потом молочка, — засмеялась женщина и налила мне в большую чашку обычного кипятка, кинув туда чайный пакетик.

Я схватил чашку, грея руки. Блаженное тепло разлилось по кистям.

— Это малиновый чай. Мы с малиной только пьем, черный и зеленый не признаем, — хмыкнула она. — Мой дед, он такой привередливый, что, если видит, что чай черный, сразу его пить перестает. Говорит, что у него голова болеть начинает, давление повышается.

— Такое бывает, — кивнул я, с наслаждением делая первый глоток. — Если у него такая реакция, то лучше черный чай вообще не пить, а заменить травяными. Или настой шиповника брать.

— А ты откуда знаешь? Я смотрю, хорошо разбираешься.

— Так я теперь врач ваш, — ответил я и с наслаждением сделал второй глоток.

— Врач?! — Она так обрадовалась, что аж плюхнулась на табуретку и всплеснула руками. — Так это про вас нам говорили? Ага! — Она так впечатлилась, что сразу же перешла на вы. — А как же вас зовут?

— Сергей Николаевич Епиходов, — представился я. — Я хирург, нейрохирург, но буду у вас заниматься всем, кроме стоматологии и гинекологии.

— Ой, вот наша фельдшерка обрадуется! — радостно засмеялась она и запоздало представилась: — А меня зовут тетя Матрена.

— А по отчеству? — спросил я.

— Не, не надо меня по отчеству, так называйте — тетя Матрена.

Когда она сказала это и улыбнулась так, что морщинки разбежались вокруг добрых голубых глаз, я почему-то вспомнил о тете Нине. Та тоже не любит, если по отчеству. Надо будет ей сегодня позвонить, а то что-то я совсем замотался и про нее позабыл. Заодно узнаю свежие сплетни из девятой больницы Казани.

Между тем тетя Матрена времени зря не теряла. Пока я пил чай, на столе появилась глубокая миска с жирным кусковым творогом. Тетя Матрена немного подумала и сыпанула в миску еще и сахара. От души, щедро, так что творог под ним почти скрылся. Потом она пододвинула ко мне поближе начатую литровую банку с яблочным вареньем — очевидно, это и была знаменитая «пятиминутка». Есть это замечательное варенье полагалось, видимо, прямо из банки.

Затем налила мне полную кружку густого, аж желтоватого от жира, молока из трехлитровой банки и поставила передо мной. Кружка была примерно на семьсот пятьдесят миллилитров. Но и этого ей показалось мало: она достала из холодильника кусок колбасы, настрогала его крупными кусками, отрезала пару краюх домашнего хлеба — и все это тоже выложила передо мной.

— Вот, — сказала она.

Чуть подумав, кинулась опять к холодильнику и вытащила, словно великую драгоценность, пачку майонеза.

— А это майонез, — уважительно сообщила тетя Матрена. — С перепелиными яйцами, между прочим.

Я по привычке чуть не начал читать лекцию о вреде майонеза, но вовремя себя одернул — успею еще.

Чай допил и немного творогу тоже попробовал, с краю, где не попал сахар.

Тем временем тетя Матрена еле-еле дождалась, пока я доем, и с самым решительным видом уселась напротив.

— Сергей Николаевич! — сказала она, поджала губы, нахмурилась, потом опять поджала губы, явно решаясь.

— У вас какие-то проблемы со здоровьем, и вы хотели посоветоваться? — решил помочь я.

— Нет, — торопливо замотала головой тетя Матрена, но потом взглянула на меня и вздохнула: — То есть да.

— Так нет или да? — понятливо усмехнулся я.

Судя по общему крепкому виду женщины, если у нее и есть что-то, то не настолько смертельное, чтобы я не смог прямо сейчас помочь.

— В общем… у меня… — замялась тетя Матрена. А потом выдала: — У меня высокий холестерин. Так врачи в Морках сказали. И таблетки какие-то пью, и порошки глотаю — ничего не помогает.

И тут, словно уловив ключевое слово, активировался диагностический модуль:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 78, АД 152/94, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Гиперхолестеринемия (общий холестерин выше 7,0 ммоль/л).

— Ожирение II степени (абдоминальный тип).

— Гипертоническая болезнь II стадии.

— Жировой гепатоз (умеренный).

Ага. Типичная картина метаболического синдрома: лишний вес, давление, холестерин, печень. Все это завязано друг на друга, и одними таблетками тут не отделаешься.

Интересно, что обо всем это она сама думает?

Я активировал эмоционально-когнитивный модуль:

Сканирование завершено.

Объект: Матрена, 66 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревожность хроническая (58%).

— Надежда осторожная (42%).

— Смущение (36%).

Дополнительные маркеры:

— Ожидание простого решения («волшебной таблетки»).

— Поза закрытая, руки сцеплены на коленях.

— Избегание зрительного контакта.

Понятно, женщина хочет, чтобы я ей сказал что-то волшебное, от чего холестерин сам рассосется. Но чудес не бывает.

— А какие показатели у вас были? — спросил я. — Помните цифры?

— Ой, там столько этих цифр было, — тетя Матрена печально махнула рукой. — Общий холестерин семь и три, вот это помню. А остальное записано где-то.

Семь и три при норме до пяти. Многовато.

— И что вам назначили?

— Статины эти, — она поморщилась. — Только от них у меня ноги болят — сил нет. Я их пью-пью, а толку чуть.

Типичная картина: статины дают побочку на мышцы, пациент либо бросает, либо пьет через раз, эффекта ноль.

— А вы их регулярно принимаете?

Тетя Матрена отвела глаза:

— Ну… когда как. Когда помню — пью. А когда забуду — ну, не пью.

— Понятно, — кивнул я и нахмурился. — Слушайте, тетя Матрена. Таблетки — это хорошо, но холестерин можно снизить и без них. Или, по крайней мере, так снизить, чтобы дозу таблеток уменьшить и побочек не было.

— Это как это? — подалась она вперед с живым интересом и напором так, что стол между нами аж пошатнулся и из чашки с молоком выплеснулось пару капель.

— Смотрите. Первое и самое главное — насыщенные жиры, — начал загибать пальцы я. — Это жирное мясо, колбасы, сливочное масло, сыр. Вот эти все продукты повышают «плохой» холестерин процентов на десять. Если их убрать или сильно ограничить, эффект уже будет.

— Но я же корову держу! — всполошилась тетя Матрена. — Куда мне без масла-то?

— Масло можно оставить, но по чуть-чуть. Ложку в кашу — нормально. А вот жарить на нем нужно осторожно в вашем положении. А еще лучше вообще тушить или запекать.

Она слушала так внимательно, что даже губу закусила.

— Второе — это трансжиры, — продолжил я. — Маргарин, магазинная выпечка, печенье в пачках. Вот это все — яд для сосудов. Вообще не трогать! Даже забесплатно!

— Так мы же сами печем, — обрадовалась тетя Матрена. — В магазине только хлеб покупаем, когда лениво.

— Но печете-то как? Наверное, и разрыхлитель добавляете?

Тетя Матрена вздохнула и отвела взгляд.

— Третье, что я могу посоветовать, это есть побольше клетчатки. Это овес, ячмень, бобовые. Фасоль у вас растет?

— Растет! И горох растет!

— Каша овсяная, гороховый суп, фасоль — это все снижает холестерин процентов на пять-десять. Клетчатка связывает жиры в кишечнике и выводит их, не давая всосаться.

Тетя Матрена вдруг подскочила, метнулась куда-то в угол и вернулась со школьной тетрадкой и огрызком карандаша:

— Погодите, Сергей Николаевич, я записывать буду! А то разве запомнишь все сразу?!

Я подождал, пока она усядется и приготовится, и продолжил:

— Четвертое. Это для кого-то самое трудное, для кого-то простейшее, но однозначно самое полезное для всех и для всего, не только для снижения «плохого» холестерина.

— И что же это? — встрепенулась тетя Матрена.

— Движение, — просто ответил я. — Вот вы много ходите?

— Да я целый день на ногах! — возмутилась она. — То корова, то огород, то внуки…

— Это хорошо. Но я про другое. Вот чтобы именно ходить, прогулочным шагом, минут сорок в день, без остановки. Или лыжи, например, если увлекаетесь. Или плавать, если есть где.

— Ну, река у нас есть, — неуверенно сказала она. — Летом купаемся.

— Регулярные прогулки поднимают «хороший» холестерин, он вытесняет «плохой». И сердцу легче.

Она старательно записала, высунув язык от усердия: «Ходить по селу 40 мин/день».

— Пятое — вес. Если сбросить хотя бы пять-семь килограммов, холестерин упадет сам по себе.

— Это да. — Тетя Матрена вздохнула и похлопала себя по животу. — Разъелась я. Дед говорит — корову скоро догонишь и перегонишь.

— Вот видите. А если дед курит — пусть бросает. Если курит дома, запрещайте. Пассивное курение — это когда вы его дымом дышите — портит вам сосуды и снижает «хороший» холестерин.

— Он уж лет десять как бросил, — с гордостью сообщила она. — Я его тогда так запилила, что он сам сказал — лучше брошу, чем тебя слушать каждый день.

Я невольно усмехнулся и кивнул:

— Правильно. И последнее — сахар. Вот вы творог сахаром засыпали, варенье тоже сладкое. Это все поднимает триглицериды, а они напрямую связаны с холестерином.

Тетя Матрена посмотрела на миску с творогом, потом на банку с вареньем и вздохнула с искренним страданием:

— Сергей Николаевич, ну хоть что-то оставьте!

— Оставляю, — милостиво согласился я. — Творог — отлично, только без сахара или с ягодами. Варенье — ложку-две, не больше. Но лучше не каждый день.

— А мед?

— Мед тоже надо аккуратно. Ложка в день — потолок. Пол-ложечки — еще лучше.

Она дописала и подняла на меня глаза:

— А сколько ждать, пока подействует?

— Если честно, месяца два-три. Потом пересдадите анализы и увидите разницу. И вот тогда можно будет с врачом поговорить — может, статины вообще отменят или дозу снизят.

— Понятно, — просияла тетя Матрена и отложила тетрадку, в которую тщательно записывала все мои советы. — Скажу вечером Ваньке, внучку, когда со школы вернется, пусть через компьютер это красиво напечатает, чтобы большими буквами было. И на стенку туточки, прямо в кухне повешу. Чтобы все видели и делали так. Особенно мой дед.

Я поблагодарил хозяюшку за вкусный завтрак и поднялся:

— Время уже к девяти, мне пора идти в амбулаторию.

— Ага, я в окошко видела, как фельдшерица наша туда уже пошла, — согласилась тетя Матрена, тоже поднимаясь со стула. — Пойдемте, Сергей Николаевич, я вас провожу до амбулатории.

— Да спасибо, но сам, — покачал головой я. — Дорогу запомнил.

— Ой, я все равно вас туда провожу, — уперлась тетя Матрена, а потом не выдержала и хохотнула: — Я же пройдусь с вами по всей Чукше. И пусть все увидят, что я сама первая с доктором подружилась! Пусть теперь завидуют!

Я чуть не рассмеялся такому незамысловатому крестьянскому простодушию. А тетя Матрена принялась накладывать в пакет творог, который вытащила из холодильника:

— Вот, я тут вам творожку положу. А еще сливки поставлю. Ох у меня дед на сепараторе славные сливки делает. И я вам, Сергей Николаевич, скажу, что моя Лысуха…

— Подождите! — взмолился я. — Не нужно!

— Ну как это… — начала тетя Матрена, но я категорически перебил:

— Я весь день буду работать. Вряд ли там холодильник есть. Оно все прокиснет. Так что спасибо, но не надо. А если мне надо будет, я лучше у вас куплю.

— Ладно, — после секундного раздумья сказала тетя Матрена и с подозрением посмотрела на меня, а затем хитро прищурилась. — Ладно.

И мы пошли в амбулаторию.

А когда дошли и попали внутрь, я увидел ее и обмер.

В амбулатории за столом сидела невероятной красоты девушка. Она аккуратно и старательно разрезала марлю ножничками, мастеря из нее повязки. Ее ловкие руки распрямляли, складывали и скручивали ткань, как надо.

Но не руки привлекли мой взгляд.

Глаза.

Глубокие, темные, словно сама ночь, чуть миндалевидные, с темными длинными ресницами. Смугловатое, чуть скуластое лицо и маленький, словно у ребенка, носик. Она хмурилась, старательно раскладывая марлю перед собой.

Невольно я залюбовался, боясь отвлечь ее от работы, но дверь хлопнула, и она подняла на меня свои невероятные глаза.

— Здравствуйте, — сказал я и улыбнулся. — Меня зовут Сергей Николаевич Епиходов, буду у вас работать два раза в неделю.

— Так вы у нас новый врач! — просияла она и легко подхватилась с места, так что ножнички с сердитым звоном грохнулись на пол.

Я торопливо присел, чтобы их поднять, она тоже опустилась, и мы, наклонившись одновременно, пребольно стукнулись лбами.

— Ой! — жалобно ойкнула она и потерла ушибленное место.

Я, конечно, не ойкал, но тоже машинально схватился за лоб. Мы рассмеялись, и вдруг словно какая-то искра промелькнула меж нами.

— А я Венера, — сказала она, поднимаясь. — Венера Эдуардовна Тумаева, работаю здесь фельдшером.

— Знаю, — улыбнулся я. — Я немного опоздал, Венера Эдуардовна. Хотя приехал раньше назначенного времени: Геннадий меня привез вместе с дровами для бабушки. Я немножко постоял возле амбулатории, а потом меня пригласили…

— Да я видела! — со смехом перебила меня она. — А я-то думаю, что это тетя Мотя незнакомого человека по селу водит! А это она доктора увидела, и бегом первая к себе зазвала! Ох и тетя Мотя!

— Тетя Мотя? — не понял я, а потом сообразил. — Тетя Матрена, что ли?

— Ой, это она, чтобы весу себе придать и солидности, — прыснула Венера. — А так-то все в Чукше ее тетя Мотя называют. Но вы называйте пока, как она сказала.

Я пообещал.

— Вы извините, Сергей Николаевич, — вдруг смутилась Венера. — Просто я всегда немного задерживаюсь. Но это только по утрам. Наши все знают. Поэтому у вас будет ключ, и вы сможете в любое время приезжать. Но если так, то имейте в виду: я задерживаюсь только на полчаса, зато потом позже на полчаса ухожу.

— Как угодно, — кивнул я. — Думаю, если сельчане знают, то это не имеет большого значения. Тем более теперь буду работать и я. Если что, всегда друг друга подменим.

Мы еще поболтали о какой-то чепухе, а я смотрел на нее, смотрел и не мог налюбоваться, да и она тоже не отводила от меня блестящего взгляда.

— Да что мы стоим в проходе, — помедлив, сказала она. — Проходите, пожалуйста, раздевайтесь. Сейчас пациенты пойдут, надо будет встречать, а я вам еще даже показать ничего не успела.

Я прошел из коридорчика внутрь помещения. Сама амбулатория представляла собой небольшой домик, разделенный на несколько комнат, или же кабинетов, если угодно. Пахло стерильностью и духами Венеры — приятными, надо заметить, цветочными.

Первым был довольно просторный процедурный кабинет, где стояли стол с кучкой бланков, довольно современным компьютером и лампой, несколько стульев, кушетка, тумбочка с современным электронным тонометром и бесконтактным термометром, а также четыре закрытых шкафа. Очевидно, именно здесь проходили полные осмотры. В углу притулилась ширма, правда, в сложенном виде. На стене висел информационный стенд с памятками по профилактике гриппа, расписанием прививок и контактами моркинской больницы.

Следующей оказалась комната, где сильнее пахло лекарствами, препараторская. Там на вешалке грудилась одежда, рядом стоял небольшой диванчик, на кофейном столике разместились старенькая микроволновка, пачка журналов о здоровье и два неприхотливых вазона с тщедушной геранью и толстянкой.

Еще обнаружилась пустая комната, где стоял только один стол — очевидно, для проведения операций, если возникнет такая необходимость. В углу стоял невысокий холодильник для вакцин и некоторых лекарств. На стене висел электронный ростомер. В шкафу за стеклом лежали набор для неотложной помощи, укладки для взятия анализов, стерильные перевязочные материалы, набор капельниц, системы и ампулы с препаратами. На полках расположились центрифуга для анализов, небольшой биохимический анализатор (у меня от удивления аж челюсть отвисла — ничего себе!), микроскоп, шприцевый дозатор, желтые и синие контейнеры для опасных отходов. Все выглядело вполне стандартно.

Что меня удивило, так это приборы в зачехленном состоянии.

— Что это? — спросил я, показывая на них.

— Да это приборы всякие, — со вздохом махнула рукой Венера. — Ну, врача у нас не было, а я сама не буду их открывать и проверять. Боюсь я. Поэтому все в одну комнату снесла, чтобы под руками не мешало.

— А чем же вы здесь занимались? — начал расспрашивать я.

— Ну, как обычно, давление померить, таблетки какие-то прописать, накапать сердечных препаратов, укол поставить. У нас вон баба Таня только недавно после операции — ее из Морков привезли, — так ей надо раз в день по два укола ставить. Я-то сначала ее на дому посещала, ставила, а теперь она сюда, ко мне, сама начала приходить. Ей же интереснее прийти и поболтать, а заодно проветриться. Еще дед Пруня — ему всегда раз в полгода капельницы по десять штук надо ставить. Ну, это ему в городе так прописывают. Так что он там покупает, а я уже тут все ставлю, чтобы ему в больнице не лежать. А иногда бывает и что-то сложное… Один раз Петр палец себе отрубил. Пьяный, дрова сдуру пошел рубить, ну и вот… Ну, но там совсем чуть-чуть было, я перевязала, ничего страшного, и в Морки ехать даже не пришлось.

— Понятно, — сказал я.

Мы перешли еще в одну полупустую комнатушку, и я за ширмой обнаружил гинекологическое кресло.

— Вы что, и роды здесь принимаете?

— Ну, я-то не просто фельдшер, а по первому образованию акушерка, поэтому, если надо, могу и роды принять. Но так-то у нас до Морков близко, поэтому, если что, везут всегда туда.

— Понятно, — сказал я.

И, наконец, мы подошли к техническому закутку, где топилась печка.

— Дровами топите? — удивился я.

— Да, — кивнула она. — У нас есть газовый котел, но сегодня что-то давление неважное. Обычно я на ночь чуть-чуть оставляю, оно нормально получается, не выстывает помещение. А все равно холодно в этом домике, поэтому я подтапливаю дровами. Генка привозит, у него свояк на пилораме работает, поэтому с дровами проблем нету.

— Понятно, — сказал я.

— Только они на улице, у нас там дровня под навесом. Поэтому будем с вами по очереди ходить и полешки приносить, — сказала она робко и посмотрела на меня умоляющим взглядом.

— Конечно, я беру это все на себя, — сказал я.

Мы еще так поговорили, и тут скрипнула дверь, послышались шаги.

— Венера, ты где? — раздался скрипучий голос.

— Пациенты пришли, — сказала Венера и побежала встречать, олицетворяя всем своим видом настоящее гостеприимство.

Я тоже заторопился в кабинет осмотров.

Туда уже входила бабулька в длинном пальто цвета переспелой малины и в валяных чунях. Время согнуло ее почти пополам. Она тяжело опиралась на палку и смотрела на нас добрыми, когда-то голубыми, глазами, которые хоть и слезились, но все еще ярко выделялись на морщинистом лице.

— Новый доктор? — широкая улыбка обнажила беззубые десны. — А я-то думаю, чего это Мотька рассказывает. А и вправду доктор!

— Что случилось, баб Груня? — спросила Венера, помогая тем временем старушке присесть на стул.

Я уже успел снять куртку и накинуть на себя белый халат, который нашел на вешалке (там было несколько таких), затем уселся за докторский стол. Венера, которая по привычке чуть было первой туда не села, торопливо отошла в сторонку и примостилась на стуле рядом, внимательно наблюдая за нами.

— Что у вас случилось? — спросил я своего первого в Чукше пациента. — На что жалуетесь?

В то же мгновение самопроизвольно (а может, и по моему желанию, но главное, что ресурсов хватало) Система выдала целый спектр с разными описаниями болезней, а для полноты информации, видимо, добавила еще и возраст с полным именем.

Диагностика завершена.

Объект: Аграфена, 79 лет.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 82, АД 150/95, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Остеоартроз коленного сустава (III стадия).

— Гипертоническая болезнь II стадии.

— Дорсопатия пояснично-крестцового отдела.

— Старческие изменения опорно-двигательного аппарата (генерализованные).

Да уж… старость не радость, хотя в таком-то возрасте, всего семьдесят девять лет, жить да жить до ста лет еще (!), и настолько запустить свой организм — это надо было постараться. Я посмотрел на нее и сказал:

— А теперь рассказывайте!

Бабушка начала торопливо перечислять, что у нее болит:

— Ох, Сергей Николаевич, у меня и поясница болит, и рука ноет, а на погоду так вообще голова разрывается, аж жить не хочется. А колено так ноет, что кошмар прямо. Я уже и натираю его. Мне покойная свекровушка мазь с чесноком завещала, рецепт тайный. Так я все по рецепту делаю и мажу. Вонища, конечно, но хоть маленько отпускает… — И ее рассказ грозил растянуться на добрых полчаса.

Но я не прерывал бабушку, хоть Венера все это время нетерпеливо ерзала на стуле. Но пусть. Мне нужно было сразу, с первых дней, заслужить репутацию внимательного доктора. Примерно зная, как будут вести себя Александра Ивановна и Ачиков дальше, я намеревался заполучить максимальное количество соратников, и жители как Морков, так и Чукши должны были начать доверять мне прямо сейчас. Но я для них был чужак, тем более из Казани, городской, так что доверие следовало заслужить. Поэтому, как и в случае с Чапайкиным, внимательно все выслушал.

— А жалуетесь-то вы на что сейчас, в данный момент? — спросил я добрым голосом, доставая тонометр, и предложил: — Давайте сюда руку, будем мерить давление.

— Да вот жалуюсь я, у меня рука болит, — она показала вторую руку, замотанную бинтами.

— Что тут у вас? — сказал я. — Что случилось?

— Да вот хотела тыкву покрошить и как-то так неловко повернулась — вон руку задела.

— Чем задели? — влезла Венера.

— Так топором же, — пожала плечами бабулька.

Да уж, бабулька с топором — это сила.

— Понятно, — сказал я, измерив давление, и кивнул Венере. — Запишите, пожалуйста, показатели, Венера Эдуардовна.

Потом ласково посмотрел на старушку и сказал:

— А мы с вами давайте пройдем в смотровой кабинет, баба Груня. Мы сейчас все раскроем и посмотрим, что там с вашей рукой происходит.

— Ой, а может, не надо? — испуганно заохала бабушка. — Не так уж оно у меня и болит, там всего-то порез неглубокий, я йодом замазала. Все хорошо.

— Нет-нет, давайте посмотрим, может, надо рану прочистить или зашить. А может, действительно все нормально, тогда мы вам просто поменяем повязку, — сказал я, направляя бабульку за плечи в соседний кабинет, чтобы она не сбежала.

— А вы женаты? — внезапно спросила бабушка, когда я только начал разматывать ей повязку.

От неожиданности я чуть не дернулся, но вовремя успел остановиться и удержать на лице безмятежный вид.

— А вам зачем?

— Да у меня просто внучка не замужем. Так я вот думала, что хорошо бы ей за доктора выйти. Понимаете, Зойка очень хорошая баба, она, между прочим, у нас на плодоовощной бригаде работает. И хорошо, между прочим, работает. У нее даже почетная грамота есть!

— Окак! — крякнул от неожиданности я.

Однако бабулька восприняла мой возглас как подтверждение, что я согласен хоть сейчас в ЗАГС с ее внучкой, потому что воодушевленно затараторила:

— А еще она держит гусей и индоуток. Много! И корова у нее, и кролики. Да, она была два раза замужем, четверо детей у нее, но так-то она баба справная, и все вам понравится, Сергей Николаевич, вот увидите! Будете как сыр в масле кататься. Вот давайте прямо хоть сейчас пойдем и познакомим…

От такого наивного простодушия у меня буквально челюсть отвисла.

Но Венера явно была против, потому что инструменты в ее руке угрожающе звякнули.

— Давайте сюда руку, — отрывистым голосом сказала она и медицинскими ножничками ловко перерезала остатки повязки, которую я все никак не мог распутать.

— Ой, да что ж ты, Венерочка, — приторным голосочком сказала баба Груня, которая явно разгадала ее маневр, и тут же, словно флюгер, повернулась ко мне. — А Венерочка наша, кстати, тоже не замужем. Никто ее, бедную, замуж не берет. Уже ей за тридцать, а все в девках сидит, уже и люди все смеются, надо бы и замуж давно выйти. Ну, кто ж ее с таким прицепом возьмет?

— Баба Груня, давайте сюда руку! — Венере явно не нравилось, куда повернул разговор, и она тут же принялась расспрашивать ее про внуков.

Баба Груня хитрости не поняла, переключилась, и я так и не узнал, в чем тут тайна — что же за прицеп имеется у Венеры? Хотя, наверное, дети. Раз она на полчаса каждый день опаздывает, значит, либо в детский сад их водит, либо собирает в школу.

Когда мы покончили с проблемами словоохотливой старушки (ранка была небольшая, я ее обработал, продезинфицировал и наложил новую повязку), бабушку проводили к выходу, хоть она и упиралась, желая еще потрещать. Венера посмотрела на меня и вспыхнула.

— Не слушайте ее.

— Да я не слушаю, — сделал вид я, что увлечен заполнением журнала.

Но не успели мы закончить разговор, как пришел новый посетитель — высокий, гренадерского роста, мужчина в старом ватнике и с рыжими усами. Он посмотрел на нас и расплылся в улыбке, сверкнув золотым зубом.

— Что вас беспокоит? — уже по привычке спросил я, потому что Венера не смогла сказать ни слова.

— Да это, — сказал он и вздохнул. — Это…

— Это что? — уточнил я.

— Вы ж доктор, Сергей Николаевич, правильно? — сказал мужик.

— Да, — ответил я.

— Так это я, так сказать, пришел… в общем, у меня самая лучшая колбаса в Моркинском районе. Я вам принесу.

— В смысле, колбасу вы мне принесете? — удивился я. — С чего вдруг?

— Ну, я же сам делаю, хорошая колбаса получается. У меня своя коптильня, — пояснил он, искренне недоумевая, что я не понимаю таких простых вещей. — Зачем вам в магазине покупать что попало, если я хорошо делаю? Лучше всех в Моркинском районе! У меня на вишневых колышках, между прочим, коптится, очень душистый получается продукт, — улыбнулся он, воздел палец и с придыханием, уважительно молвил: — Экологически чистый.

— А почем вы продаете?

— Сочтемся, свои же люди! — добродушно отмахнулся он и торопливо выскочил из амбулатории.

— Ой, вы бы с ним не связывались, — недовольно покачала головой Венера. — Это наш Ян, натура такая, что один раз он специально дает это… как бы подарки, а потом придется сторицей возвращать.

— Спасибо, Венера, буду знать, — поблагодарил я. — Я заплачу, это не проблема. Тем более если колбаса вкусная.

— Ой, колбаса у него очень вкусная, — сказала Венера и аж слюнки сглотнула.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся я, решив обязательно прикупить этой замечательной колбасы и заодно угостить новую коллегу, раз ей так нравится.

Тем временем пришел следующий пациент — тоже женщина, невероятно толстая, аж с тремя подбородками. Она чем-то неуловимо напоминала мне Серегу, того, каким он был в самом начале моего попадания сюда, только в женском варианте — вся такая одутловатая, с землистым лицом и красной куперозной сеткой на носу и щеках.

— Здравствуйте, проходите.

Венера метнулась навстречу и тоже помогла ей пройти. Та сделала пару шагов и тяжело опустилась на стул, отдуваясь. Стул под ней жалобно скрипнул, но не развалился.

— Что у вас? — спросил я. — На что жалуетесь?

— Ох… — заохала она, но рассказать ничего не успела, потому что у меня зазвонил телефон.

Недоумевая, кто бы это мог быть, я вытащил его и взглянул на экран. Номер был неизвестный, но рядом в скобках стояла цифра «3». То есть с этого номера мне звонили трижды.

Интересно.

Извинившись перед пациенткой, я принял вызов:

— Слушаю, — сказал я.

— Сергей Епиходов? — спросил глубокий мужской голос. Я впервые его слышал.

— Да, — сказал я. — А кто это?

— Это Фарид. Вы меня не знаете. Я охранник Лейлы Хусаиновой. Она звонила вам с моего телефона, и у меня номер ваш остался…

При упоминании имени Лейлы мое сердце сперва подскочило, а затем рухнуло.

— Что с ней? Что случилось?

— Она сбежала из больницы и поехала к вам...

Друзья, если история Сереги все еще откликается в вашем сердце, ставьте лайки и этой книге тоже. Это поможет будущим читателям понять, что книга стоит прочтения!

Лейла Хусаинова сбежала из больницы и едет ко мне. Скорее всего, в Казань. А может, уже приехала.

Что в таком случае говорит потрясенный новостью человек?

Здесь два варианта: либо на великом и могучем что-нибудь эдакое, что Роскомнадзор не одобрит, либо, если интеллигентный человек, что-то наподобие «женщина легкого поведения!», «тотальное фиаско!».

Я выбрал третий вариант и сказал:

— Окак!

Фарид, очевидно, не ожидавший от меня столь сдержанной реакции, сбился и спросил упавшим голосом:

— И что теперь делать?

— Да что делать? В Казани ее отец перехватит, даст по жопе и вернет обратно.

— Так она не в Казань рванула, а к вам, в Морки.

— Как в Морки? — переспросил я, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — А откуда она узнала, что я в Морках?

Фарид замялся и что-то невнятно забормотал. А я сообразил, что он все-таки получает зарплату у Хусаиновых и предан всей душой Лейле, поэтому не расколется никогда. Ну и не надо, Лейла приедет — сам спрошу.

— Спасибо, Фарид, за предупреждение. Появится — я отзвонюсь. Постараюсь сразу отправить обратно.

Фарид еще что-то покряхтел, но я уже отключился и поднял взгляд от экрана телефона. На меня уставились две пары глаз: черные и зеленые, причем с таким явным любопытством, словно серной кислотой обдали. Я аж задымился. Утрирую, конечно, но ощущение примерно такое получилось.

— Так на что вы жалуетесь? — изобразил я внимательное выражение лица и посмотрел на пациентку.

Женщину, однако, это совершенно не смутило. Ей было так любопытно, что собственные болячки моментально отошли на второй план. Кстати, многие болезни у женщин можно, наверное, лечить и таким способом. Нужно будет, как поступлю в аспирантуру, этот способ запатентовать. Ох, что-то мне все хиханьки да хаханьки.

— Это невеста? — спросила Венера бесцветным голосом и получила внимательный взгляд от пациентки.

— Нет, это пациентка, — нейтрально ответил я. — Решила получить консультацию. Очно.

Венеру аж разрывало от любопытства, но наше знакомство было столь кратковременным, что спрашивать дальше она не решилась. Подавив вздох разочарования, потянула к себе журнал регистрации и принялась заносить информацию.

А вот у пациентки никаких моральных обязательств не было, и она явно не собиралась оставлять меня в покое.

— А вы женатый? — беспардонно спросила она, пристально уставившись на меня.

— Не скажу, пока не обследую вас, — мрачно пошутил я. — А то вдруг вы за меня замуж тихонько планируете. Я вот сейчас признаюсь, что ищу такую жену, как вы, а у вас от волнения давление поднимется и вы все показатели мне испортите. Нет, нет! Сначала диагноз поставим, а потом уже и про женитьбу говорить будем. Так что рассказывайте!

— Ой, божечки, — кокетливо махнула полной ручкой женщина и приосанилась.

Мой шутливый пассаж ей явно понравился. А вот Венере — не очень.

— Давайте начнем с того, как вас зовут, сколько вам лет и остальную информацию, — продолжил я. — А потом вы мне все-все расскажете.

— Так Венерка знает мои данные, — удивилась та.

— Венера Эдуардовна знает, даже не сомневаюсь. А вот я — нет. А ведь мне возраст нужен, чтобы понимать, соответствуют ваши показатели возрастной категории или нет.

— А-а-а… ну если для этого, — недовольно пробормотала женщина и поджала губы.

Ты смотри! И эта туда же! Еле ходит, вся насквозь больная, зато сделал ей незамысловатый комплимент — и сразу кокетничать начала. Уже даже и забыла, зачем пришла. Эх, что же это такое в нашей жизни происходит, что женщины годами доброго слова не слышат и тают от одного только человеческого отношения.

Но нормально обдумать эту философскую мысль мне не дал новый телефонный звонок. Да что ж такое?!

Звонил Караяннис. Я сильно удивился, но отвечать второй раз при пациентке стало бы совсем непрофессионально и неуважительно по отношению к ней. Но когда я уже собирался отбить звонок, женщина поощрительно и торопливо сказала:

— Да вы ответьте, ответьте, доктор. Я никуда не тороплюсь.

— Я тоже, — заверила меня Венера.

Пожав плечами, я принял звонок.

— Слушаю, Артур Давидович! — сказал я, взглядом извинившись перед женщинами.

Обе тоже взглядами показали, что, мол, ничего страшного, ты говори, только погромче, нам же тоже интересно.

— Здравствуй, Сергей, — сказал адвокат. — Думал, что до завтра без связи пробуду, но мы тут к нотариусу в город заехали, так что пара минут у меня есть. Так вот. Я подумал о твоем деле. Ты с Марусей и Сашей Епиходовыми когда встретишься?

— Маруся сказала, что когда годовщина по их матери будет, — ответил я. — Мы договорились перед этим созвониться. А что, нужно раньше?

— Да вот было бы хорошо, — проворчал Караяннис. — А ты сам в Москву когда?

— В аспирантуре сказали, чтобы я справку с места работы привез через полторы-две недели. Так что, как только смогу вырваться, сразу приеду.

— Ты мне перед этим маякни. Хотя бы дня за два. Сам знаешь. График у меня забит.

— Хорошо.

— У меня тут одна мыслишка появилась. Хорошая такая. Но нужно пару нюансов продумать.

— А что за мыслишка? — не удержался я.

— Это не телефонный разговор! — фыркнул Караяннис и злорадно добавил: — Надеюсь, ты теперь от любопытства не уснешь. Но я за тебя спокоен. Ты все-таки врач и должен знать, какое снотворное надо пить…

И отключился, зараза.

Я вернулся на грешную землю. Дамы смотрели на меня с титаническим уважением. Так, наверное, смотрели школьники Гжатской средней школы на своего знаменитого земляка Юрия Гагарина, когда он перед ними выступал.

— Вы в аспирантуре учитесь? — спросила Венера убитым голосом. — В Москве. Да?

— Да, — буркнул я и повернулся к пациентке. — Так что там у вас? И как вас зовут?

— Альбина, — сказала та и начала рассказывать, а я тихонько сверял ее слова с показаниями Системы.

Диагностика завершена.

Объект: Альбина, 55 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 86, АД 148/94, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Метаболический синдром.

— Ожирение I степени (ИМТ 34,2).

— Инсулинорезистентность (предиабет).

— Жировой гепатоз (умеренный).

— Артериальная гипертензия 1 степени.

Рекомендуется комплексная коррекция образа жизни.

Не рекомендуется экстремальные диеты без наблюдения специалиста.

Классический букет все с теми же, что у каждого третьего, а то и второго, причинами: неумеренность в пище, сидячий образ жизни и вредные привычки. Эх… Но вздохнул я не поэтому — сложно убедить людей вести здоровый образ жизни, пока их лично не клюнет жареный петух в одно место. Вот что, курильщики не знают разве, как каждой затяжкой убивают свои сосуды? Про легкие и говорить не надо. И что?

Вздохнул я, потому что с таким набором болезней прием займет минимум полчаса, а то и час. Впрочем, деваться некуда — работа есть работа.

Хуже всего, что, казалось, женщина пришла из простого любопытства к новому врачу. Куда больше ее интересовала моя персона, а к моим рекомендациям она и вовсе не прислушивалась. Но я, конечно, взял ее на заметку. Нужно будет позже, когда стану своим, снова с ней поговорить, уже серьезнее. Повторение — мать учения. Авось что-то и останется в ее голове.

Выпроводив назойливую Альбину, я обратился к Венере:

— Это каждый день у вас тут такой аншлаг?

Спросил полушутя, но она хмыкнула:

— Да все уже узнали, что новый доктор у нас. Вот и идут. Смотрят…

— Тестируют, — поправил я, мысленно хмыкнув — угадал.

Мы с улыбкой переглянулись, и Венера спросила:

— А хотите чаю? У меня булочки есть. Домашние. С корицей. Сама пекла.

Я чаю, честно говоря, не хотел: тетя Матрена напоила и накормила так, что можно было и без обеда теперь в принципе обойтись. Да и булочки старался не употреблять. Но отказываться от такого предложения было бы неправильно.

— Ну, если булочки с корицей, да еще и сама пекла — то как же не хотеть! — с подчеркнутым энтузиазмом воскликнул я, потирая ладони и мысленно дав себе обещание сделать не меньше сотни приседаний до конца дня. Не за раз, разумеется, а по пять-десять.

Венера хихикнула, и мы перешли в комнатку для персонала. Я уселся на диванчике, а она принялась накрывать на стол.

— Расскажите мне про Чукшу, — попросил я. — Почему, когда в Морках узнали, что мне сюда придется ездить, все начали сочувствовать? Что здесь не так? Я по селу немного прошелся, все вроде на месте. Чистенько, аккуратно, домики красивенькие стоят, заборы на месте, елки вокруг колосятся.

Венера расхохоталась:

— Вот вы скажете еще — колосятся!

— Я, конечно, пошутил, но, пока вас ждал, осмотрелся. И вот что я вам скажу: это же какая здесь красота! Сколько возможностей! Можно тем же «синрин-йоку» сколько угодно заниматься…

— Чем заниматься? — Глаза у Венеры стали размером с тарелки.

— Синрин-йоку, — пояснил я. — Термин такой. Японский. Означает принятие «лесных ванн» для снятия стресса.

— По лесу, что ли, ходить? — не поняла Венера, продолжая ловко сервировать столик.

— Не совсем, — покачал головой я. — По лесу ходить можно по-разному. Вот вы, к примеру, как по лесу обычно ходите?

— Да я редко туда хожу, — смутилась она и поправила блюдечко. — И так почти ничего не успеваю. Когда там по лесу ходить. Разве что с соседкой пару раз по ягоды, бывает, и сходишь. Да и то на выходные только, и ненадолго.

Она вздохнула и умолкла, задумавшись о чем-то своем.

— Так вот, термин «синрин-йоку» подразумевает не просто прогулку по лесу, а буквально «купание в лесных ваннах». Вот вы всю жизнь в Чукше прожили, да?

— Нет! — покачала головой Венера. — Только в детстве, да и то в Морки в школу ходила, а потом я в медучилище училась. То есть в колледже. В Ижевске. И там немного жила. А уж потом сюда пришлось вернуться.

Она тяжело вздохнула.

Я сделал вид, что не заметил ее испортившегося настроения, и продолжил:

— Это как купание в лесном воздухе, расслабляющая прогулка, максимальное отрешение от всех мыслей, от гаджетов. Просто ходишь и наслаждаешься лесом, природой. Понимаете, мы, городские жители, живем в постоянном стрессе: шум, в том числе и визуальный, толпа, конкуренция, негативные эмоции, везде пластик, выхлопы — это все накапливается и накапливается, а рано или поздно человек может взорваться, уйти в депрессию или получить какую-то нехорошую болезнь. Поэтому для того, чтобы сбросить негатив и подзарядиться хорошей энергетикой, нужно заниматься «синрин-йоку». Причем регулярно. По возможности — каждый день. Минимум — полчаса.

— Да где же столько времени взять?

— Для себя, для своего здоровья время выделять нужно всегда, иначе кому мы больные нужны будем? — вздохнул я, вспомнив Ирину. — Японские врачи доказали, что от «синрин-йоку», даже после пятнадцатиминутного нахождения на природе, снижается уровень кортизола, нормализуется систолическое и диастолическое давление, успокаивается сердцебиение. Растет вариабельность сердечного ритма, а это прямой показатель того, что нервная система переключается из режима стресса в режим восстановления. У людей с нарушенным метаболизмом может улучшаться и гликемический контроль, хотя и умеренно.

— Вас послушать, так это прямо панацея от всего, — усмехнулась Венера и лукаво посмотрела на меня.

— Как базовая профилактика работает отлично, — без тени улыбки подтвердил я. — Снижается уровень тревожности, восстанавливается способность к концентрации, мозг просто отдыхает от постоянной перегрузки. Временно повышается активность клеток иммунной системы.

— А почему именно лес? — спросила Венера. — Где городским лес-то взять?

— Дело в фитонцидах, — ответил я. — Это такие летучие вещества, которые выделяют деревья, особенно хвойные. Они снижают активность симпатической нервной системы и усиливают парасимпатическую, то есть расслабляющую. Отсюда и снижение пульса, и падение кортизола. Я уже про это говорил, но скажу еще раз, потому что важно: после прогулки по хвойному лесу иммунитет повышается и держится несколько дней. Плюс фитонциды подавляют рост некоторых бактерий и вирусов прямо в воздухе, уменьшая микробную нагрузку. Это не лечение инфекций, конечно, а просто более чистая среда. И через снижение возбуждения центральной нервной системы улучшается сон, меньше просыпаешься среди ночи.

— Получается, сосны лучше берез?

— Для фитонцидов — да, хвойные эффективнее. Но любой лес лучше, чем никакого.

Венера задумчиво кивнула, и я продолжил:

— Причем важно понимать, как это делать правильно. Во-первых, идти надо медленно, без маршрута и без цели, просто бродить. Во-вторых, телефон убрать подальше, потому что даже пассивное ожидание уведомлений поддерживает уровень кортизола. В-третьих, лучше фокусироваться на запахах, звуках, текстуре коры под пальцами, чем на мыслях. Особенно, если они тревожные и покоя не дают.

— А если мыслей много? — спросила она.

— Дышать нужно так, чтобы выдох был длиннее вдоха, — ответил я, делясь своей любимой темой. — Тогда мысли сами успокаиваются. И главное, это должна быть именно прогулка, а не тренировка, потому что пульс должен оставаться комфортным. Даже десять-пятнадцать минут дают эффект, если делать регулярно.

— Вы так интересно рассказываете! — горячо воскликнула Венера. — А вот что делать, если леса рядом нет? Ну не ездить же каждый день за город? Может, парк?

— И парк сгодится… А вообще, заряжаться можно от нескольких вещей, — добавил я, чуть помолчав. — «Лесные ванны» на природе, посещение театров или филармонии, именно чтобы была классика, и русская баня. А еще общение с детьми или животными. Вот и все, пожалуй. Хотя нет, еще можно сходить в храм, будь то церковь, мечеть или синагога, неважно. Но это уже высший пилотаж.

Говорить ей о последнем факторе — сексе — я не стал. А то еще не так поймет. Или что-то не то подумает. А я даже один день не отработал еще.

— А почему вы булочки не берете? — спохватилась Венера. — И чай остывает же.

Она пододвинула мне блюдо с булками и спросила:

— А можно, к примеру, не полчаса эти «лесные ванны» принимать сразу, а десять минут утром, десять — в обед и десять — вечером?

Ответить я не успел. На крыльце послышался шум, и в амбулаторию буквально ворвалась немолодая перепуганная женщина с ребенком на руках. Глаза ее были безумны, она вся раскраснелась и готова была заплакать.

— Помогите! — сказала она дрожащим голосом.

— Что с ним?

— Не знаю… — завыла она и таки заплакала.

Венера, стоявшая ближе к двери, подхватила малыша:

— Без сознания!

— Сюда его! Быстро! — велел я. — На стол неси!

Венера кинулась в процедурную, женщина было за ней, но я шикнул:

— Здесь ожидайте!

А сам устремился следом и склонился над мальчиком. Он дышал, но слабо-слабо.

Лет пять, может, шесть. Кожа серая, с синюшным оттенком, губы цианотичные. Дышит, но поверхностно и часто, раздувая крылья носа при каждом вдохе. Дыхательная недостаточность?

— Давно он такой? — крикнул я в сторону приемной.

— Не знаю! — донесся испуганный голос. — Я его таким и нашла!

Потрогав лоб мальчика, я убедился, что он горячий, градусов тридцать девять, не меньше. Приподнял веко, посветил фонариком… Так, хорошо, зрачки реагируют, значит, не кома…

— Венера, нашатырь есть? — спросил я.

— Сейчас!

Когда я поднес нашатырь к носу, мальчик дернулся и застонал. Так, снова хорошо. Значит, сознание угнетено, но не отсутствует. Уже легче.

Расстегнув на нем рубашонку, я приложил ухо к груди, прислушался. Слева, хоть и ослабленное, дыхание было, а вот справа… Справа — почти ничего, только далекий хрип где-то в глубине, словно легкое чем-то сдавлено.

Тогда я простучал грудную клетку. Слева — нормальный легочный звук. Справа — тупой, глухой, как по дереву. Так-так-так… Жидкость, даже много жидкости, а это значит… Пневмония, запущенная до плеврита? Или сразу эмпиема?

Систему не нужно было даже просить, она врубилась сама и обвела силуэт мальчика ярко-красным контуром.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 39,8 °C, ЧСС 142, АД 80/50, ЧДД 38.

Обнаружены аномалии:

— Острая эмпиема плевры.

— Дыхательная недостаточность II степени.

— Септический шок (начальная фаза).

— Двусторонний плевральный выпот (справа — гнойный, компрессионный; слева — умеренный).

Требуется экстренное вмешательство!

Прогноз без декомпрессии: летальный исход в ближайшие часы.

— Рентген нужен, — пролепетала Венера, когда я поделился с ней своей версией диагноза. — А это в Морки везти надо.

— Не доедет, — покачал головой я. — У него плевральная полость заполнена жидкостью. В основном с правой стороны, но немного есть и слева. Нужна пункция.

— Мы не сможем, — выдохнула она, начиная паниковать. — Он умрет! Что делать, Сергей Николаевич?!

— Для начала — успокоиться, — ответил я. — Будем оперировать сами.

Но сначала я вернулся в приемную, где не находила себе места взволнованная женщина.

— Нужна операция, — кратко сказал я, — прямо сейчас. Подпишите добровольное согласие на медицинское вмешательство. Остальные бланки Венера вам потом выдаст. И паспорт нужен будет.

— Но я же не мать! — перепугалась она.

— А кто? Бабушка? — удивился я столь молодому возрасту.

— Нет. Я соседка, — пролепетала она.

— А кто его мать?

— Райка Богачева. Она третьи сутки уже квасит с Витькой. Он только из тюрьмы вернулся. А я вышла курей покормить, гляжу — а там как бы дым пошел. Ну, я заглянула проверить, думала, Райка опять печку заслонкой закрыла. В прошлом году чуть не угорела. В общем, зашла, а они пьяные спят. В доме дубак, нетоплено, накурено, хоть топор вешай, а ребенок вот такой уже. Он раздетый был. Я увидела, что он посинел аж весь, схватила и бегом к Венерке побежала.

— С этим понятно, но мне нужно согласие, — нахмурился я.

— Так Райка никакущая, — охнула женщина и, видимо, для уточнения, добавила: — Синющая вусмерть.

— Сделаем так, — чуть подумав, сказал я. — Берите-ка бланк этого согласия и вот ручку, бегом идите к этой Райке, суньте ручку ей в руку и хоть крестики накарябайте. Вот здесь и здесь. Я галочки поставил. И бегом обратно. Операция нужна срочно. До Морков не довезем.

— Ох ты ж божечки мои! — ахнула женщина, но мигом взяла себя в руки и побежала. А у порога крикнула: — Все сделаю! Я мигом! И вернусь, буду тут ждать!

— Спасибо, — сказал я, уже не оборачиваясь. Время поджимало.

Я вошел в операционную. Венера заканчивала хлопотать над ребенком. Он в сознание так и не пришел. Я торопливо вымыл руки, обработал и кивнул ей:

— Так. Угроза жизни, а законного представителя нет, и не факт, что Райка эта что-то подпишет. Так что действуем по экстренным показаниям, а документы оформим потом. Готовь к операции.

Венера кивнула и начала хлопотать над ребенком, а я торопливо вымыл руки, обработал, взял иглу… и замер.

У детей анатомия совсем другая, у них ведь межреберные промежутки узкие, сосуды расположены иначе, а я сорок лет оперировал взрослых… М-да…

Система дала мне точный диагноз, но не показала, куда колоть, как тогда, когда помогала вытаскивать осколки черепа из мозга Лейлы Хусаиновой. Колоть вслепую, без УЗИ, без рентгена — это лотерея, потому что чуть ошибусь — проткну легкое или попаду в артерию, и тогда вместо спасения выйдет убийство.

Руки у меня начали ощутимо подрагивать, и в этот момент всполошилась Система:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано критическое повышение уровня адреналина и кортизола.

Тремор верхних конечностей: негативное влияние на точность мелкой моторики!

Рекомендуется дыхательная гимнастика для снижения уровня кортизола.

Не рекомендуется приступать к манипуляциям в текущем состоянии.

— Сергей Николаевич? — встревоженно спросила Венера, чутко вглядываясь в мое лицо.

Я стоял с иглой в руке и смотрел на маленькое тельце. Мальчик умирал, а я не в силах был ничего сделать, потому что без визуализации любое движение могло его убить. И весь мой опыт, полвека практики и тысячи операций не помогут, потому что я не вижу, куда колоть.

Тем временем мальчик захрипел сильнее, его губы начали синеть. Это был цугцванг, как говорят шахматисты, потому что любое движение иглой может убить мальчика, а бездействие погубит его наверняка.

Я лихорадочно думал. Ну же! Ну! Должен быть какой-то выход!

Одновременно успокаивал себя дыхательной гимнастикой, внешне не подавая виду, потому что чувствовал на себе сверлящие взгляды Венеры.

Четыре секунды — медленный вдох через нос, считая про себя: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре. Воздух наполнял мои легкие снизу вверх, как вода сосуд.

Потом семь секунд — задержка, и снова мысленный подсчет: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь. Кислород проник в кровь и начал вымывать адреналин.

И следующие восемь секунд — выдох через рот, долгий, как отступающая волна. Тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь, тысяча восемь. Вместе с воздухом уходила паника.

И еще раз. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь.

И еще…

Наконец, через пять-шесть циклов руки перестали дрожать, голова прояснилась. Однако легче не стало, потому что проблема осталась — я не видел, куда колоть…

И тут в голове словно что-то щелкнуло, мир моргнул, я пошатнулся, но устоял, а Система выдала что-то новое:

Внимание! Критическая ситуация!

Зафиксирована потребность в визуальном контроле при отсутствии аппаратных средств.

Активация резервного протокола…

Функциональность Системы повышена до 7%!

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Доступны функции: проекция анатомических структур в реальном времени.

Внимание! Режим крайне энергозатратен!

Рекомендуется использование только при угрозе жизни.

Расчетное время работы при текущих ресурсах: 3 минуты 41 секунда.

После деактивации потребуется восстановление.

И в следующее мгновение я увидел!

В моей голове развернулась трехмерная картинка, и я увидел ребра мальчика, окутанные мягким светом, а под ними — заполненную гноем плевральную полость, эдакое мутное озеро, сдавившее правое легкое почти полностью. Слева тоже был выпот (это такое скопление жидкости в полости тела, где ее в норме либо нет, либо очень мало), но поменьше. А вот здесь, в седьмом межреберье, светилась безопасная зона, где не было ни сосудов, ни нервных пучков рядом. Идеальная точка входа.

— Держись, — на пределе слышимости шепнул я мальчику. — Ты же мужик. Защитник! Боец! Ты должен держаться. Я постараюсь быстро и не больно. Все будет хорошо. Обещаю.

Я ввел иглу точно в подсвеченную Системой зону. Осторожно, миллиметр за миллиметром, обходя сосуды, которые теперь видел так же ясно, как собственные пальцы.

Еще одно усилие… и получилось!

Гной мутной струйкой потек через трубку.

Мальчик судорожно вздохнул, щеки порозовели, а дыхание, до этого хриплое и прерывистое, начало выравниваться.

— Венера, — сказал я, не оборачиваясь. — Цефтриаксон, парацетамол. И ставь капельницу с физраствором, болюсом, быстро. Кислород есть?

— Концентратор в углу. — Она уже доставала систему для инфузии.

— Подключай. И согрей его чем-нибудь, одеяло есть?

Венера кивнула и кинулась выполнять.

Я еще раз проверил маленького пациента. Пульс выровнялся, давление начало подниматься — жить пацан будет. Но пункция являлась лишь временной мерой: снимем компрессию — гной вернется. Ему нужен нормальный дренаж, антибиотики внутривенно и наблюдение в реанимации.

— Скорую вызывай, — сказал я. — Срочно. В Морки, в хирургию. Скажи: ребенок, эмпиема плевры, септический шок, нужна реанимация.

И тут меня накрыло.

Картинка в голове погасла, словно выключили телевизор. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, на лбу выступил холодный пот. Руки мелко задрожали — гипогликемия, потому что мой организм выжат досуха!

Внимание! Модуль топографической визуализации деактивирован.

Зафиксировано критическое снижение уровня глюкозы.

Рекомендуется немедленный прием углеводов.

Повторная активация модуля возможна через 8–12 часов.

Я ухватился за край стола, чтобы не покачнуться, и мысленно выматерился. Каких-то три минуты работы этой новой штуки, и меня шатает, как после суточного дежурства без еды! Ладно, цена приемлемая, учитывая, что мальчик жив.

Вымыв руки, я вышел в приемный кабинет и увидел там женщину. Насколько меня ведет и что у меня слабость, я старался не показывать, но, чтобы восстановиться, съел три кубика рафинада.

Женщина с подозрением следила за моими манипуляциями, но оживилась, когда я обратил на нее внимание.

— Получилось? — спросил я, торопливо глотнув остывшего чаю и пояснил: — Упадок сил. Извините.

— Операция уже была?

В общем, мы спросили вместе, одновременно. И рассмеялись.

— Да, все прошло хорошо, — первым пояснил я. — Сейчас Венера ему еще укол сделает, потом вызовем скорую и примерно через два часа можно перевозить его в Морки. Так что там с подписями?

— Вот! — с видом Наполеона, победившего всех врагов, она положила передо мной на стол документ.

— Замечательно, — от души похвалил я. — А что мать? Так и не поняла, что случилось?

— Нет, — вздохнула женщина. — А ведь раньше такая славная баба была. Веселушка-хохотушка. Трудяга. А все понеслось под откос, как она с этим упырем связалась.

— Вы молодец, — улыбнулся я ей. — Сделали все правильно.

— Это вы молодец! — горячо заговорила женщина. — У нас никогда таких операций не делали. Хорошо, что вас прислали сюда, к нам.

В этот момент в приемное отделение вошла Венера и устало прислонилась к косяку двери. В ее глазах стояли слезы, губы дрожали, и она смотрела на меня с таким выражением, что любой другой мужик был бы на седьмом небе от счастья. Я же почему-то вспомнил подобную ситуацию с Дианой, и вся прелесть момента смазалась.

Ну вот почему у меня всегда так?

— Укол сделала, — сказала Венера.

— Хорошо. Отдохни пока. Устала?

— Да я привычная, — усмехнулась она и объяснила женщине: — Сергей Николаевич сделал очень сложную манипуляцию. Без рентгена, без УЗИ. Я бы так не смогла.

Та посмотрела на меня с еще большим уважением, а я спросил у Венеры:

— Привычная?

— Да, у нашей Венерочки на руках лежачий брат, и она справляется, — объяснила мне женщина.

А Венера вспыхнула и смутилась, но не успел я отреагировать на это заявление, как она показала свой решительный характер. Моментально взяв себя в руки, она сказала:

— Так! Я пойду побуду с ребенком, а вы, Сергей Николаевич, вызывайте скорую. У меня не получилось, что-то связь барахлит. — Она перевела взгляд на женщину. — Тебе, Тамара, спасибо за помощь. Зайди через час, а лучше завтра с утра, я оформлю все документы, и ты распишешься. Надо еще не забыть сказать участковому… Точно! Тогда давай поступим так: раз ты нашла ребенка, Тамара, то сама и сходи, пожалуйста, к Стасу, а то я не успею.

На мой недоуменный взгляд она пояснила:

— Стас — наш участковый. Он на несколько деревень один, но сидит у нас, в Чукше.

Тамара аж скукожилась от такого напора, зыркнула на Венеру неодобрительно, но спорить не стала, попрощалась и ретировалась очень даже быстро. Сама же Венера ушла в операционную к ребенку, поэтому, конечно, продолжать расспросы о ее семейном положении было не с руки.

Я набрал номер телефона райбольницы в Морках, не дозвонился. То есть вроде дозвонился, но что-то щелкнуло, и связь прервалась. Удалось лишь с четвертого раза. Поняв, что ехать придется аж сюда, они там долго со мной препирались, но, когда я гаркнул от всей души, популярно объяснив, чем обернется их нерасторопность, сказали, что машина будет через двадцать минут.

Вернувшись, Венера и посмотрела на меня вопросительно.

— Сказали, что через двадцать минут, — повторил я слова дежурного.

— Ох и не любят они сюда ездить, — вздохнула Венера. — Могут и через час, и через два явиться, а могут вообще не приехать. У меня один раз был уже такой случай. Правда, потом я Александре Ивановне нажаловалась и были разборки.

— Так что же делать? — забеспокоился я. — Мне сказали, что здесь Илюха Рыжий живет, у него дом с красным забором, и что он может меня отвезти. Геннадий сказал. Но ребенок в таком состоянии, что везти нужно обязательно на скорой.

— Ох, это же медвежий угол. У нас даже бывает такое, что на скорой нет бензина, — вздохнула Венера. — Нечасто правда, всего раз это было. Но было же. А ну-ка, я сейчас сама тоже перезвоню. Так будет даже лучше.

Она быстренько набрала по телефону какой-то номер и спросила:

— Людка! Слушай, Людка, а ну-ка узнай, будет к нам скорая ехать или нет? Или нам тут самим искать транспорт?

Некоторое время, видимо, Людка что-то ей отвечала. Затем Венера просияла и повернулась ко мне.

— Выехали, — сказала она даже удивленно. — Странно, как это так? Обычно не допросишься, а тут прям бегом рванули.

Я не стал комментировать, что новому врачу, за которого просили из республиканского министерства, будут обязательно пускать пыль в глаза.

— Ну, это хорошо, — обрадовался я, — значит, надо воспользоваться моментом.

И в ожидании скорой продолжил перебирать стопочку документов.

— Вот эти документы обязательно берем, — сказал я, отодвигая несколько листов. — Я отксерокопирую там, в Морках, и копии обратно завтра привезу. Венера Эдуардовна, посмотрите, пожалуйста, что еще нам надо? Чего по документам не хватает? И где его карточка?

— Все есть, — сказала Венера после проверки документов. — Остальное, что не успеем, передадим потом.

Увидев мое недоумение, она пояснила:

— Ничего страшного, мы всегда так делаем, тут же все свои. Все друг друга знают. А вы, Сергей Николаевич, когда мы поедем, забирайте сразу все свои личные вещи с собой. Не надо обратно уже возвращаться.

— Почему это? Рабочий день не закончился.

— Потому что смысла в этом нет. Из Морков возвращаться на полчаса, а потом думать, чем добраться обратно? Зачем? — Она пожала плечами и принялась надевать пальто.

— Постойте, Венера Эдуардовна. А вы что, тоже собираетесь ехать в Морки?

— Ну да, — ответила она и посмотрела на меня удивленно.

— Не надо. Я и один вполне справлюсь. А вы оставайтесь здесь. Вдруг какая-то экстренная ситуация возникнет, так что один из нас должен быть на дежурстве. Это — раз. А во-вторых, если вы поедете туда, то как потом будете добираться? У меня сейчас на руках машины нет, чтобы вас отвезти.

— Я и пешком дойду, — беспечно отмахнулась Венера.

— Нет, пешком по темноте идти в такую погоду вы не будете. Тем более одна. Вы женщина. Это неприемлемо.

Венера хихикнула, поджав губы, но было видно, что такая забота ей понравилась:

— Да я в школу в Морки ходила туда и обратно девять лет подряд, и ничего такого не случилось. А тут вдруг нельзя.

Но я был настойчив.

— Оставайтесь, Венера Эдуардовна, ничего страшного. В Морках медицинского персонала хватает. И я думаю, уж как-нибудь они сами справятся. Я только сопровожу ребенка до больницы, а там уже им в детском отделении займутся.

Венера нехотя признала справедливость моих слов и со вздохом кивнула.

— Тем более что о вашем участии в операции и о вашей роли во всем этом я упомяну обязательно, — пообещал я. — Даже не беспокойтесь.

При этих словах Венера сильно смутилась, и на ее щеках полыхнул румянец.

Я дописывал еще одну бумажку по отчетности, чтобы заодно отвезти в райбольницу, и тут послышался звук подъезжающей машины.

— Скорая, — сказала Венера, выглянув в окно. — Давайте собираться.

В амбулаторию вошли двое. Невысокого роста плотный мужик, который посмотрел на меня исподлобья, и с ним немолодая женщина, явно медсестра, в надетом поверх белого халата ярко-малиновом пуховике. Причем, мужика я, кажется, видел на планерке.

— Игорь Константинович и Наташа, — шепнула Венера, и я был ей благодарен.

— Ну, что тут у вас? — недовольно сказал Игорь Константинович. — Что такое стряслось, что надо аж скорую вызывать?

И при этом и он, и медсестра Наташа посмотрели на меня неодобрительно, мол, приехал тут порядки городские наводить.

— Пункция у нас была, — тихо сказала Венера, — ребенку пять с половиной лет.

У моих коллег глаза полезли на лоб.

— А почему в Морки не привезли? — моментально наехал на меня Игорь Константинович.

— Потому что надо было делать срочно, — ответил я. — До Морков бы не дотянули.

— Документы возьми, Наташа, — шикнул он на женщину, и та забрала у Венеры документы. — Где этот ребенок?

— Сейчас! — Сходив в операционную, я взял малыша на руки и вернулся к коллегам.

Игорь Константинович хотел у меня его забрать, но я уже спустился, и тот не посмел перечить. А когда я влез в машину скорой помощи, и Венера закинула мой рюкзак — никак не прокомментировал это. Хотя по его взгляду и по тому, как они многозначительно переглянулись с медсестрой Наташей, было видно, что я явно поломал какие-то их планы. Венера помахала мне рукой и залезать в скорую не стала.

Машина чихнула и, развернувшись, быстро помчалась по направлению к Моркам.

Пацан чувствовал себя нормально, он все так же спал под действием укола, дыхание было ровным. На щеках даже немножко румянец появился. Пульс был ровный, наполненный, поэтому я особо не беспокоился. Его сразу подключили к кислородному аппарату, и я надеялся, что из этой ситуации он теперь выкарабкается нормально.

Хотя конечно, с этой Райкой, его матерью, надо что-то срочно решать. Опеку вызывать, полицию и отбирать родительские права. Потому что доведение ребенка практически до смерти — это уголовная статья.

Мы доехали до моркинской больницы. За это время коллеги ни о чем у меня не спросили, что тоже слегка удивило. По всей вероятности, атмосфера в моркинской больнице та еще и против меня настроили практически весь коллектив.

Но мне не привыкать. Прорвемся.

Тем более что в Морках я и не собирался оставаться надолго и уже вскоре рассчитывал вернуться в Москву, поступить в аспирантуру, где ждала меня Маруся, которая поможет подружиться с сыном Сашкой.

А еще — месть Лысоткину и Михайленко, укравшим мои наработки, и, самое главное, Ирине за то, что она так поступила с детьми, да и со мной.

Жизнь обещала быть интересной. Но я понятия не имел насколько.

Ребенка сразу же увезли в интенсивную терапию, а я остался заполнять документы.

— Сергей Николаевич, — обратилась ко мне заглянувшая Лида. — Вас Александра Ивановна вызывает. Срочно.

Я со вздохом отложил ручку, оставил недописанные бумаги и отправился к главврачу.

Постучав, заглянул в кабинет:

— Можно?

У Александры Ивановны сидел Ачиков и еще двое врачей, которых я не знал.

— Заходите, — сказала она, поджав губы, и посмотрела на меня недобрым взглядом. — Что вы уже там натворили?

— В каком смысле «натворил»?

— Какое право вы имели проводить пункцию ребенку? У вас нет квалификации работы с детьми, — жестко сказала она.

Я пожал плечами и хмуро поинтересовался:

— А что, надо было позволить ему умереть?

— Надо было скорую вызвать, — поучительно сказал Ачиков неприязненным тоном.

— Скорая ехала туда почти полчаса, если не больше. А ждать у нас столько времени не было, — ответил я, сдерживаясь. — Счет шел на минуты.

— Ну ладно, — легко согласилась Александра Ивановна.

Слишком легко. И я понял, что она задумала что-то нехорошее.

— Кстати, — сказал я, посмотрев на нее. — Когда будете делать приказ о премировании, имейте в виду: пятьдесят процентов помощи при спасении жизни ребенку выполнила Венера Эдуардовна Тумаева, фельдшер. Если от меня нужна служебная записка, я напишу.

На щеках у Александры Ивановны вспыхнули красные пятна. Она явно не ожидала, что я начну качать права насчет премии.

Но я прекрасно знал порядки в больницах. Столько лет проработал в медицине и позволять ездить на себе не собирался. Если бы дело касалось только меня, я бы и не заикнулся. Но я видел, как эта Венера облизывалась на колбасу рыжеусого дядьки и что одета она простенько. Опрятно, но простенько. Духи приятные, но дешевые. С деньгами у нее явно не очень. И лишняя копейка ей будет ох как нужна. А если еще вспомнить, как обмолвилась эта женщина, Тамара, о лежачем брате на руках у Венеры… Можно сделать вывод, деньги ей нужны еще больше. И я не собирался позволять забирать у нее этот шанс. Она заслужила.

Поднявшись, спросил:

— Если у вас все, я могу идти?

Александра Ивановна молча кивнула.

— Минуточку, Сергей Николаевич. Подождите, — вдруг сказал Ачиков, зыркнув на Александру Ивановну.

Они переглянулись.

— Ладно. — Я сел обратно на стул. — Слушаю вас.

— Тут такое дело, — чуть замявшись, сказал он. — Этот пациент, к которому вы не попали на консилиум, умер. Сегодня днем.

— Сожалею. А от меня что требуется?

— Подпишите документ. — Он подсунул бланк, на котором было написано, что собран консилиум, проведены такие-то измерения и выданы определенные диагнозы.

Я покачал головой.

— Извините, но я не буду это подписывать. Я не присутствовал на консилиуме и не осматривал больного.

— Ой, да ладно! Нам же просто для количества, для комиссии надо. Чтобы кворум был. Чтобы пять человек входило, — торопливо сказал второй мужик, имени которого я не знал.

Я развел руками и покачал головой:

— Сегодня я пробыл в Чукше целый день. Есть свидетели. Много. Любая комиссия, любая проверка выяснит, что в рабочем журнале чукшинской амбулатории записано, во сколько я приступил к работе, и каких пациентов мы с Венерой Эдуардовной принимали. Поэтому извините, но вам нужно кого-то другого брать для статистики.

Им это сильно не понравилось, судя по тому, как они переглянулись. Сейчас мне будут перемывать кости и так просто не простят. Но мне было все равно.

Казанский Серега, в тело которого я попал, уже знатно накуролесил. Да так, что на него троих умерших пациентов повесили, еле удалось отбиться. Да и то еще проверка продолжается. Теперь опять то же самое пытаются провернуть. Но со мной этот номер не пройдет. В его теле уже я, взрослый человек, который эту всю кухню знает и видит насквозь.

— Если больше вопросов нет, я могу идти работать? — сказал я.

— Да, конечно, — недовольно сказала Александра Ивановна и добавила: — Вы завтра по графику в Чукше, но мы поменяли вам расписание. Вы завтра в Морках, а вот послезавтра снова поедете в Чукшу.

Я развернулся и, едва сдерживаясь от злости, спросил:

— Александра Ивановна, а почему меня об этом предупреждают в конце рабочего дня? — Посмотрел на часы и хмыкнул: — Хотя нет. Рабочий день уже закончился две минуты назад. Вообще, вы как изменения в графике делаете? Если бы не пришлось везти больного ребенка к вам на скорой, я бы и не узнал об этом. Поехал бы завтра в Чукшу, а то и остался бы там с ночевкой, чтобы туда-сюда не мотаться. А мне бы потом сообщили, что я прогулял день в Морках? Это как же так получается, Александра Ивановна?

— Да вот Лида опять накуролесила, — ответила она, отводя взгляд. Но по губам скользнула еле уловимая улыбочка.

— Я поговорю с Лидой, — мрачно пообещал я. — В конце концов, есть же мобильный телефон. У нас на дворе не каменный век, и сообщить вполне можно было. Если моего номера у вас еще нет, есть же номер Венеры.

Ачиков прищурился и посмотрел на меня подозрительно.

— Венеры?

— Венеры Эдуардовны, — уточнил я.

— Можете быть свободны, — не стала утруждать себя ответом Александра Ивановна.

Я кивнул и вышел из кабинета.

Настроение было хреновым — мне здесь что-то все больше и больше не нравилось, но мудрость подсказывала, что подобное отношение будет в любом коллективе, так что нужно адаптироваться. Желательно без потерь для себя и своей совести.

С этими мыслями я прошел по опустевшим коридорам больницы. Рабочий день закончился, пациентов уже не было, да и медперсонал рассосался. Все торопились домой, к семьям. Все, кроме меня.

Но я все же надеялся, что Лида на месте. Иначе придется с утра разборки устраивать, чего бы не хотелось.

Я примерно помнил, где поворот к Лидиному закутку. Один раз немного не туда свернул, но потом сориентировался.

К моему счастью, Лида оказалась на месте. Сидела за столом и что-то писала в толстом гроссбухе, низко над ним склонившись.

— Вы же так зрение себе испортите, — сказал я.

Лида вздрогнула.

— Ой, напугали! — Она виновато пояснила: — Не думала, что кто-то придет. Обычно в такое время никого уже нет. Если нет экстренных ситуаций, конечно же.

— Ну вот в Чукше случилась экстренная ситуация, — сказал я. — С мальчиком.

— Я слышала, — вздохнула Лида. — Райку я знаю. Хорошая женщина. Была. Мы вместе в школу ходили. Только она в первом классе училась, а я уже в выпускном, в девятом. После девятого в медучилище ушла…

Она задумчиво покачала головой и продолжила:

— Теперь у нее ребенка отберут, и она совсем пропадет. Жалко.

— А малыша не жалко? — тихо спросил я. — Когда Тамара принесла его, там время на секунды шло.

— Я понимаю, — сказала Лида и кивнула. — И Борьку жалко, в детдом теперь пойдет, и Райку тоже — сядет. За такое срок положен.

Я кивнул, но промолчал, потому что здесь комментарии излишни.

Лида тоже помолчала, после чего выжидательно посмотрела на меня. Ну да, не просто так же я подошел.

— В общем, Лида, я к вам с таким вопросом, — начал я непростой разговор издалека. — Мне очень неприятно вам это говорить, и я бы и не сказал. Тем более что вы мне так много помогли: и документы оформили, и экскурсию по больнице сделали, и объяснили все…

— Да говорите уже! — испуганно воскликнула Лида, нервно теребя карандаш.

— Я про график, — сказал я. — Точнее, про изменения в моем графике.

— А что не так? — не поняла Лида и торопливо пошевелила мышкой.

Вспыхнул экран компьютера, выйдя из спящего режима. Она покликала мышкой и, когда на экране появилась огромная табличная простыня, прищурилась и сказала:

— Давайте смотреть вместе.

— Давайте, — согласился я и тоже уставился на график.

Лида нашла мою фамилию.

— Вот смотрите. У вас сегодня амбулатория в Чукше. Завтра — райбольница в Морках. Послезавтра — опять Чукша.

— Погодите! — сказал я. — Но вы помните, что в мой первый день, когда я только пришел, вы сами мне дали график, где было два дня подряд Чукша, а остальные дни — Морки. Было такое?

— Ну да, — сказала Лида и кивнула. — Я распечатала вам и дала. Сейчас и этот, новый, распечатаю. А что вам не подходит?

— Лида, — устало ответил я, видя такое ее непонимание. — Мне все подходит. Вопрос в другом. Почему об изменениях в графике я узнаю случайно? Если бы не пришлось везти Борьку на скорой, мне бы и не сообщили. И завтра я поехал бы в Чукшу.

Ответить мне Лида не успела, потому что в коридоре послышался топот — кто-то торопливо бежал. Наконец в Лидин кабинет ворвалась всклокоченная медсестра.

— Что случилось? — ахнула Лида.

— Вы Епиходов? — воскликнула медсестра. — Срочно в операционную! У нас ЧП!

Медлить я не стал — сорвался с места и побежал за медсестрой.

— Что случилось? — спросил на бегу.

— Мужика привезли, — задыхаясь, бросила она через плечо. — Корова ударила. В голову. В висок, кажись. Он сначала нормальный был, а сейчас…

Она не договорила, но я и так понял. Классический «светлый промежуток». После удара в голову человек встает, разговаривает, может даже шутить, а через два-три часа начинает «плыть», потому что под черепом медленно растет гематома, которая сдавливает мозг.

Мы влетели в приемный покой, и я увидел хаос.

На каталке лежал грузный мужик лет пятидесяти пяти в заляпанной телогрейке. Рядом металась женщина в платке, причитая что-то бессвязное. Две медсестры пытались поставить капельницу, но руки у них дрожали. Ачиков стоял у стены с лицом цвета простыни, заламывал руки и смотрел на пациента так, словно тот был инопланетянином.

А посреди всего этого бедлама возвышалась Александра Ивановна, крича в телефон:

— Алло! Санавиация? Нам нужен вертолет! У нас черепно-мозговая! Срочно!

Я протолкнулся к каталке и склонился над мужиком, на ходу активируя диагностический модуль…

Черта с два! Похоже, ресурсы организма настолько истощились, что Система взяла тайм-аут. Так, ладно, обойдемся. Доктор я или кто?

Первым делом проверил зрачки. Левый был нормальный, а вот правый расширен миллиметров до семи и на свет почти не реагировал. Анизокория. Плохой знак.

— Как давно он такой? — спросил я у женщины, вроде бы супруги пострадавшего.

— Да он… он нормальный был! — заголосила она. — Зорька его лягнула, он упал, потом встал. Говорит, голова гудит, пойду полежу. А через два часа гляжу — а он уже не встает. И мычит только. Я соседа позвала, мы его в машину и сюда…

Два часа. Может, два с половиной. Как по учебнику, блин.

Я проверил реакции. Мужик на голос не отвечал, на боль реагировал слабо, целенаправленных движений не было. По шкале комы Глазго баллов шесть–семь, не больше. И состояние ухудшалось на глазах.

— Сергей Николаевич! — рявкнула Александра Ивановна, оторвавшись от телефона. — Вы что тут делаете? Отойдите от пациента!

— Осматриваю, — спокойно ответил я, продолжая пальпировать череп.

Вот оно. Справа, в височной области, под волосами ощущался отек мягких тканей и, кажется, крепитация. Перелом височной кости. Эх, жаль, модуль топографической визуализации мне до завтра недоступен.

— Отойдите от пациента! — уже громче повторила главврач.

— У него эпидуральная гематома, — спокойно сказал я. — Нужна срочная операция.

— Какая операция?! — взвизгнула Александра Ивановна. — Вы в своем уме? Мы его в Йошкар-Олу повезем! Сейчас вертолет пришлют!

— Вертолет будет через сколько? Час? Полтора?

— Час, сказали…

— Через час он умрет. Или превратится в овощ. Гематома нарастает. Видите анизокорию? Это начало вклинения. Через двадцать-тридцать минут будет поздно.

Женщина за спиной взвыла.

Александра Ивановна замерла с открытым ртом.

— Но… но у нас нет нейрохирурга! — выдавила она наконец.

— Есть. Я.

— Вы?! Епиходов! Вы же… вы же обычный хирург, которого уволили из рядовой больницы! Что вы умеете?

После этих слов я осознал, что интернет есть не только в Казани. Очевидно, что местные уже все обо мне выяснили. Жаль. А то можно было бы сказать, что я нейрохирург, который практиковал в московской клинике академика Ройтберга, там подтвердят, и это была бы чистая правда. Ну, почти. Действительно же был московский нейрохирург Сергей Николаевич Епиходов, ну а то, что теперь его сознание сидит в теле казанского однофамильца — так это детали, в которые Александре Ивановне вникать не обязательно.

Тем временем сама Александра Ивановна посмотрела на меня как на сумасшедшего, потом повернулась к Ачикову и взмолилась:

— Сергей Кузьмич! Вы же хирург! Скажите что-нибудь!

Ачиков сглотнул. Лицо у него было зеленое.

— Я… я такое не оперирую, — выдавил он. — Я же терапевт. То есть… курсы прошел, но… это же череп…

— Каждая минута на счету, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Александра Ивановна, я понимаю, что вы мне не доверяете. Но у вас два варианта. Первый: я оперирую, и у него есть шанс. Хоть какой-то. Второй: вы ждете вертолет и через сорок минут констатируете смерть. Выбирайте.

Женщина в платке вдруг бросилась к Александре Ивановне, упала на колени и схватила ее за руки.

— Христом богом молю! Родненькие! Пусть оперирует! Это же Васька мой! Сорок лет вместе! У нас внуки! Пусть оперирует!

Она попыталась поцеловать ее в руку, но Александра Ивановна отдернула и подалась назад. Женщина уже выла на одной ноте, стоя на коленях и захлебываясь в рыданиях:

— Прошу вас! Умоляю! Не дайте помереть! Спасите моего Васеньку!

Александра Ивановна посмотрела на нее диким взглядом, потом на меня, потом на Ачикова, который только беспомощно развел руками.

— Под вашу ответственность, — хрипло процедила она наконец, губы ее дрожали. — Если что, это вы его убили. Я вас предупредила.

Женщина на полу взвыла и принялась многословно благодарить, захлебываясь в рыданиях, но ее уже никто не слушал.

— Договорились. — Я повернулся к медсестрам. — Так. Слушайте внимательно. Готовим операционную. Общий наркоз. Кто у вас анестезиолог?

— Николай Борисович, — пискнула одна из медсестер. — Но он домой ушел…

— Звоните, пусть едет. Срочно. Пока его нет, готовьте все. Мне нужен набор для трепанации. Коловорот есть?

— Есть… кажется…

Медсестра растерянно оглянулась.

— Кажется или есть?

— Есть! — вмешалась вторая, постарше. — Я знаю, где лежит. Сейчас достану.

— Отлично. Еще нужны костные кусачки, распатор, ложка Фолькмана, кровоостанавливающие зажимы — все, какие найдете. Гемостатическая губка. Костный воск. Дренаж. И свет. Мне нужен хороший свет.

Медсестры переглянулись и бросились выполнять.

— Пациента на стол, — продолжал командовать я. — Бритва для головы. Венозный доступ, если еще не сделали. Катетер мочевой. Антибиотик профилактически, цефтриаксон, два грамма внутривенно.

Ачиков вдруг ожил.

— Я могу помочь, — сказал он неожиданно. — В смысле… ассистировать. Если надо.

Я посмотрел на него. Он все еще был бледный, но в глазах появилось что-то похожее на решимость. Или хотя бы на желание быть полезным.

— Можете. Мойтесь. Будете держать крючки и отсасывать кровь.

— А я? — пропищала женщина, которая так и продолжала стоять на коленях.

— А вы молитесь, — ответил я. — Молитвы знаете? В Бога верите?

— Николаю Угоднику знаю! — аж подскочила женщина. — Верую!

— Вот ему и молитесь, — сказал я и пошел в операционную.

А следующие пятнадцать минут слились в один сплошной поток лихорадочной подготовки.

Пациента перевезли в операционную, переложили на стол и раздели. Медсестра обрила ему правую половину головы и обработала антисептиком. Кожа в височной области уже начала отекать и синеть — гематома продолжала расти на глазах.

Николай Борисович, анестезиолог, примчался буквально через десять минут — видимо, ему доступно объяснили серьезность ситуации. Это оказался худощавый мужчина лет шестидесяти с седой бородкой и на удивление спокойными глазами.

— Премедикация, интубация, ИВЛ, — бросил он, осматривая пациента. — Давление?

— Сто восемьдесят на сто десять, — четко отозвалась медсестра.

— Гипертензия. Ожидаемо при отеке мозга. Ладно, справимся.

Пока он работал, я мылся. Щетка, мыло, пять минут по всем правилам. Потом перчатки, халат, маска.

Ачиков уже стоял у стола, тоже в стерильном. Руки у него подрагивали, но держался он молодцом.

— Готов, — сказал Николай Борисович. — Пациент в наркозе, интубирован, давление стабилизировали. Можете начинать.

Я подошел к столу и оценил обстановку. Передо мной лежал обритый наполовину мужик с синюшным отеком на правом виске. Лампа светила ярко, но не так, как в хороших операционных. Впрочем, выбирать не приходилось. Инструменты разложены на столике. Не идеально, но достаточно. Коловорот нашелся — старый, советский еще, но рабочий, — рядом лежали костные кусачки, распатор, зажимы.

Все на месте.

Взяв скальпель, я объявил:

— Начинаю.

И провел дугообразный разрез в височной области, рассекая кожу, подкожную клетчатку, височную мышцу. Кровило прилично — пациент оказался гипертоником с хрупкими сосудами.

— Тампон. Ачиков, прижмите здесь.

Он прижал и, хотя руки его подрагивали, держал крепко.

Я отсепарировал мягкие ткани, обнажая кость. Вот он, перелом — трещина шла через чешую височной кости, и под ней уже проступал темный цвет гематомы.

В более продвинутой больнице я бы сейчас смотрел на КТ-снимок, точно зная размер и локализацию гематомы, но здесь и сейчас приходилось работать вслепую, ориентируясь только на клинику и собственный опыт. Впрочем, опыт подсказывал, что гематома эпидуральная, скорее всего, из средней менингеальной артерии, расположена именно здесь, и она большая.

— Коловорот.

Сестра подала инструмент. Старый добрый советский коловорот с фрезой. Не высокооборотная дрель с алмазным бором, но лучше, чем ничего. Ну здравствуй, старый знакомец!

Я установил фрезу на кость чуть выше трещины и начал вращать.

Кость под фрезой хрустела. Костная пыль смешивалась с кровью. Ачиков смотрел на это с ужасом, но продолжал мужественно держать крючки.

— Сейчас будет отверстие, — пояснил я, не отрываясь от работы. — Потом расширим кусачками.

Фреза провалилась — значит, прошел всю толщину. Я вытащил коловорот, и в отверстии показалась темная, почти черная кровь.

— Вот она, родимая, — пробормотал я.

— Кто? — испуганно спросил Ачиков.

Теперь кусачки, чтобы аккуратно, по миллиметру, расширить отверстие до нужного размера. Кость черепа хрустела и крошилась, но поддавалась. Смотрелось это со стороны, наверное, как в каком-нибудь фильме ужасов про пилу, но, как бы страшно ни выглядело, именно это и спасало жизнь.

— Отсос.

Ачиков включил отсос и сунул наконечник в рану. Кровь с чавканьем пошла в резервуар.

Когда отверстие стало достаточно большим — примерно четыре на пять сантиметров — я увидел то, что ожидал. Огромный темный сгусток, сдавивший твердую мозговую оболочку — ту самую эпидуральную гематому. Миллилитров сто пятьдесят, не меньше.

— Ложку Фолькмана.

В ладонь легла тяжелая металлическая «ложка» с острым краем — инструмент не для резки, а для того, чтобы вычищать, аккуратно выбирая лишнее, миллиметр за миллиметром.

Я подцепил край сгустка и потянул. Темная, вязкая масса поддалась, будто неохотно отпуская мозг из тисков. Удивительно, но инструмент лежал в руке привычно, словно я делал это вчера. Осторожно, слой за слоем, я начал эвакуировать сгустки.

Черно-бурая, цвета сырой печенки, масса выходила густыми комками. Ачиков отсасывал жидкую кровь. Постепенно открывалась синеватая твердая мозговая оболочка, и я видел, как она начинает пульсировать — мозг, освобожденный от давления, возвращался к жизни.

— Хорошо идет, — сказал Николай Борисович от аппарата. — Давление падает. Сто сорок на девяносто. Хороший знак.

— Еще бы. Мозг расправляется.

Но расслабляться было рано. Где-то здесь все еще прятался источник кровотечения — скорее всего, средняя менингеальная артерия или ее ветвь. Если не найду и не остановлю, гематома соберется снова.

Я промыл полость физраствором. Вода окрасилась розовым, но не алым — значит, активного артериального кровотечения сейчас не было. Возможно, артерия тромбировалась сама. Такое бывает, но нужно проверить.

— Осмотрю края, — сказал я и внимательно прошелся по всей полости.

Вот оно — в передненижнем углу, у основания средней черепной ямки, виднелся разорванный сосуд. Небольшой, но достаточный, чтобы устроить все это безобразие.

— Коагулятор.

— Только монополярный есть, — виновато сказала сестра.

— Давайте монополярный.

Тонкий электрод коснулся стенки раны, коагулятор зашипел, пропуская ток, и край сосуда мгновенно побелел, сжался, словно испугался боли. Завоняло паленым — запах был резкий и мясной, такой ни с чем не спутать.

Ачиков скривился, но продолжал держать отсос, а я проверил еще раз. Сухо. Кровотечения нет.

— Гемостатическую губку.

Я уложил мягкий пористый кусок прямо на проблемное место — не чтобы закрыть, а чтобы дать крови остановиться самой, зацепившись за волокна.

— Теперь костный воск.

Края костного дефекта продолжали сочиться — не из одного сосуда, а сразу со всей поверхности. Кровь шла из диплоических вен, спрятанных в губчатом слое кости, мелко и упрямо, словно сама кость не хотела останавливаться.

Я вдавил воск в поры кости. Кровить перестало.

— Дренаж.

Тонкая силиконовая трубка легла в полость и вышла через контрапертуру.

— Теперь закрываемся.

Мягкие ткани, кожа. Шов за швом. Пальцы работали на автомате, а голова уже начинала гудеть от усталости, спина болюче затекла во весь позвоночник.

Наконец последний шов. Повязка.

— Все, — сказал я, выпрямляясь.

Посмотрел на часы. Операция заняла час двадцать два. Для полноценной краниотомии в районной больнице с минимумом оборудования — отличный результат.

Ноги подкосились, и я ухватился за край стола.

— Сергей Николаевич! — встревожился Ачиков. — Вам плохо?

— Нормально, нормально. Просто устал сильно. Давно так не оперировал…

Это была полуправда. Устал я не от операции, а от всего сразу: от модуля визуализации, который выжрал все ресурсы несколько часов назад на Борьке, от стресса, от того, что не ел с утра, от эмоциональных качелей этого бесконечного дня.

Тем временем Николай Борисович уже командовал переводом пациента в реанимацию. Медсестры суетились вокруг каталки. Ачиков стоял рядом и смотрел на меня странным взглядом.

— Это было… — начал он и замолчал, не найдя слов.

— Стандартная эвакуация эпидуральной гематомы. Ничего выдающегося.

— Стандартная?! — Он округлил глаза. — Вы только что спасли человеку жизнь! Без КТ! Вслепую! Я бы так никогда…

Я пожал плечами.

— Научитесь. Если захотите.

А в коридоре меня ждала толпа. Уже все знали.

Жена пациента — та самая женщина в платке — бросилась навстречу и попыталась упасть на колени.

— Спаситель! Батюшка родимый! Васеньку моего спас!

Я еле успел ее подхватить.

— Не надо. Рано радоваться. Операция прошла успешно, но первые сутки критические. Нужно наблюдение.

— Но он жив? Жив?!

— Жив. И если не будет осложнений, выкарабкается.

Она разрыдалась и повисла на мне. Я неловко похлопал ее по спине.

Рядом стояли несколько человек, которых я не знал. Видимо, родственники или соседи — набежали, услышав новость. Сарафанное радио в этих краях работало быстрее интернета.

— Это тот самый доктор? — услышал я чей-то шепот. — Который из Казани?

— Он самый.

— Надо же. А с виду молодой совсем.

— Какая разница, какой с виду? Главное — руки золотые.

Я деликатно отстранил жену пациента и передал ее кому-то из родственников.

— Извините, мне нужно оформить документы, — сказал я.

На самом деле мне нужно было сесть и не падать, но показывать слабость при всех не хотелось.

Лида нашла меня в коридоре у своего кабинета. Я сидел на стуле и тупо смотрел в стену.

— Сергей Николаевич, — тихо сказала она. — Вот, держите.

Она протянула мне кружку чая и бутерброд с сыром.

Я посмотрел на нее, потом на бутерброд, и вдруг понял, что голоден как волк. Не считая булок с корицей у Венеры, с самого утра ничего не ел. А ведь уже девять часов вечера почти. Неудивительно, что меня шатает.

— Спасибо, — с благодарностью сказал я.

Чай был сладкий, а бутерброд с обычным плавленым сырком, но сейчас это казалось вкуснее любого ресторанного блюда. В тысячу раз вкуснее.

— Сергей Николаевич, а ведь вы настоящий хирург, — сказала Лида, глядя на меня с каким-то новым выражением. — Не как… — Она осеклась.

— Не как кто? — спросил я, жуя.

— Неважно. — Она покачала головой. — Просто… спасибо вам. За Борьку. За этого мужика Василия. За все.

Я кивнул, продолжая есть, и тут в коридоре послышались шаги. Главврач.

Александра Ивановна остановилась рядом и некоторое время смотрела на меня молча.

— Пациент стабилен, — сказала она наконец безэмоциональным голосом. — Николай Борисович говорит, прогноз благоприятный.

— Хорошо.

— Вы понимаете, что действовали без разрешения?

— Я понимаю, что спас человеку жизнь.

Она помолчала, пожевала губами, прежде чем сказать:

— Документы оформите как следует. Подробный протокол операции. Обоснование экстренности. И учтите: если возникнут осложнения, отвечать будете вы.

— Разумеется.

Она постояла еще секунду, словно хотела что-то добавить, потом развернулась и ушла.

Лида проводила ее взглядом.

— Она не поблагодарит, — тихо сказала она. — Никогда. Но знает, что вы сделали. И все знают.

Я допил чай и поднялся.

— Мне нужно домой. Документы оформлю завтра. Сейчас я просто упаду, если не лягу.

— Конечно. — Лида кивнула. — Вам вызвать такси?

— Не надо. Дойду пешком. Потихоньку. Тут недалеко.

На улице было темно и холодно, уже по-настоящему зимний воздух обжег легкие, но это было даже приятно после духоты операционной, запаха крови, боли и антисептика. Просто дышать свежим воздухом казалось невиданной роскошью.

Я медленно брел по улице, подсвечивая себе телефоном. Фонари здесь горели через один, а тротуаров не было вовсе — только утоптанная тропинка вдоль дороги.

День выдался длинный. Утром Чукша, тетя Мотя, невероятно красивая Венера и прием пациентов, потом Борька с эмпиемой плевры, активация нового модуля, который выжрал все силы, потом возвращение в Морки, разборки с начальством, попытка подставы с консилиумом и под конец эпидуральная гематома. Нормальный такой денек.

Стоило так подумать, как завибрировал телефон, а когда я достал его и посмотрел на экран, увидел сообщение от Венеры: «Сергей, мне рассказали про операцию. Вы настоящий герой — за день спасли две жизни!»

Усмехнувшись, я пошел дальше. Отвечать не было сил.

До дома я добрался на автопилоте. Поднялся на крыльцо, открыл дверь. В сенях было темно и пахло дровами.

Валера встретил меня у двери и требовательно мяукнул.

— Сейчас, братец, — пробормотал я. — Сейчас покормлю. И тебя, и Пивасика, если он еще тут.

От попугая можно было всего ожидать. В том числе, что он совершит побег.

Я насыпал корма Валере, поставил воду. Он довольно заурчал и принялся есть, и тут из клетки раздался вопль:

— Валера — суслик! — А следом нескладные ругательства: — Псы! Ты здесь не прокурор!

Я сел на кровать и начал стягивать ботинки, но руки не слушались. Пальцы, которые два часа назад уверенно держали скальпель и накладывали швы, теперь дрожали и путались в шнурках.

Кое-как разувшись, я упал на подушку прямо в одежде — потолок плыл перед глазами, в голове гудело, а все тело было чугунным. Система тренькнула каким-то уведомлением, но сил смотреть не было. Завтра. Все завтра.

Последним, что я почувствовал, был Валера, запрыгнувший на кровать и свернувшийся калачиком у меня под боком.

***

Не успел я нормально проснуться, как истошно зазвонил телефон. На секунду показалось, что я чуть не оглох.

Да что ж это такое?!

— Суслик! Семки гони! — заверещал Пивасик, а Валера запрыгнул ко мне на диван и принялся тереться, громко мяукая, что означало «Жрать давай, ленивая жопа!».

О-о-о-о! Как вы мне все дороги!

Но на вызов ответить пришлось, тем более что звонила Танюха. А уж она по пустякам тревожить не станет, особенно так рано.

— Алло! — хрипло проворчал я, спихивая возмущенного Валеру на пол.

— Ты давно уже должен бегать! — обличительно заявила Танюха. — Ты время видел? Я, между прочим, из парка звоню! Потому что по-честному бегаю. А вот ты спал! Я это по голосу слышу! Да! Ты спал, Епиходов! Признайся!

— Спал, — признался я и заново спихнул ногой Валеру на пол. — И еще мог бы поспать, хотя бы часика полтора. Ночью операция была. Тяжелая.

— Ой, извини, — охнула Татьяна. — Я потом перезвоню. Досыпай.

— Да все уже, — вздохнул я, сдерживая зевок. — Тем более и зоопарк проснулся. Так что сон в эти сутки отменяется.

— Да слышу я, как твой общипанный Пивасик орет, — хихикнула Танюха. — Прилетел все-таки? А я ж тогда говорила, что жрать захочет и вернется…

— Что случилось? — прервал я болтовню.

— Ах да. Я вот почему звоню, — начала Танюха таким тоном, что я сразу понял: все мои подозрения оправдались и случилось что-то из ряда вон выходящее. Как минимум гидроэлектростанция взорвалась. Или цунами было.

— Почему? — не удержался я.

— Епиходов, я типа хочу задать тебе один-единственный вопрос!

— Задавай, — простонал я, поднялся, со скрипом потянулся и побрел на кухню давать жратву орущему дурниной Валере.

Я как раз засыпал ему корма, когда Танюха выдала:

— Епиходов, ты чем типа думаешь, когда бабам даешь свой адрес и разрешение позаимствовать свои вещи?

От неожиданности я вздрогнул и сыпанул гораздо большую порцию, чем рассчитывал. Впрочем, Валера принял это благосклонно и даже мурлыкнул. Слегка, правда.

— Ты сейчас о чем? — попытался понять незатейливую логику соседки я.

— Я про Марину эту твою!

Сначала я даже не понял, про какую Марину речь. А потом до меня дошло: это же про Носик она.

— А что не так с Мариной? Она приходила? Вы поссорились? Подрались?

— Позвонила мне и сказала, что типа ты разрешил ей взять у тебя кастрюлю и постельное белье. И чтобы я открыла ей твою квартиру!

— И что? — не понял я. — Да, разрешил. У тебя же есть ключ. А я в Морках сижу. И что, тебе трудно спуститься на лифте и открыть ей дверь? В чем ужас ситуации?

— Ты совсем дурак, Епиходов, да? — печально спросила Танюха, а я не выдержал и осерчал:

— Татьяна! Говори нормально! Что не так?! Она тебе угрожала? Шантажировала? Чего ты с утра всполошилась?

— Все не так! — рыкнула на меня Танюха. — Лучше бы она угрожала и шантажировала!

— Да говори ты уже! — рявкнул я.

— И скажу! — вызверилась Танюха. — Врет все твоя эта Мариночка!

— Почему врет? Она из дома ушла — с матерью рассорилась. Сняла квартиру на последние деньги. А вещей у нее нету. Она, как уходила, только личную одежду прихватила, и все. Вот и попросила одолжить до зарплаты. Она сразу вернет.

— Не верю! — словно Станиславский, заявила Танюха.

И хотя вряд ли она даже подозревала о существовании незабвенного Константина Сергеевича, тон был точно такой же.

— Во что не веришь?

— Епиходов! Она же типа работает в больнице! На крайний случай можно типа там взять. У вас одноразовые простыни есть. Или типа у подруг…

— Нет у нее подруг, — сказал я в трубку, правда, неуверенно.

— Семки гони! — потребовал Пивасик и для дополнительной аргументации свирепо щелкнул клювом.

Я знал, что сейчас последует воодушевленное исполнение песни «Матушка-земля» в интерпретации Пивасика, поэтому торопливо переключил телефон на громкую связь, схватил коробку с кормом для попугайчиков и принялся засыпать ему в кормушку.

Но Пивасик не оправдал моих ожиданий и сменил репертуар, протяжно пропев:

— Еду-у-у в Ма-га-да-а-ан!

— Да ладно! Совсем типа нету?! — хмыкнула Танюха и вздохнула: — Что ж ты, Епиходов! Медицинскую академию закончил. В аспирантуру вон поступаешь. А сам как дитя малое! Ты типа не понимаешь разве, что она вокруг тебя не просто так хороводы водит? И возьмет у тебя пододеяльник и кастрюлю, а потом, когда вернешься, типа отдавать придет. Сначала кастрюлю. На следующий день — пододеяльник… потом — трусы…

— Какие трусы?! — возмутился я. — Никакие трусы я ей не обещал!

— Это я утрирую! — фыркнула Танюха и добавила уже более спокойным тоном: — Но ты меня понял. Это старая бабская типа беспроигрышная стратегия. Мужики стопудово ведутся. Короче, ты ее типа спасаешь, спасаешь, а потом тебе уже жалко ее отпускать. Чем больше спасаешь — тем больше потом жалко.

— Тебя я тоже спасаю, — буркнул я неприветливо.

— Но она же этого не знает, — вздохнула Татьяна и добавила: — В общем, она мне позвонила, и я сказала ей типа прийти. Она заявилась вчера вечером. И я ей дала и кастрюли, аж две, и постельное, и чашку, и утюг!

— Утюг плохо работает, — сказал я. — Зря дала.

— Я это все свое дала! — заявила Татьяна. — И типа без возвращения.

— Ты с ума сошла?! — обалдел я. — Сколько там за это по цене? Говори, я переведу.

— Остановись, Епиходов, — фыркнула Танюха. — Это все мне клиентки отдают. Бесплатно. Так что у меня такого барахла полно. Я ей еще два махровых полотенца дала и тазик. Мои клиентки типа богатые и постоянно все обновляют в доме. То интерьер должен быть типа бежевый, и синие полотенца срочно отдают мне, то, наоборот, все типа белое, и уже отдают бежевые. А одна так вообще раз в три года делает полный ремонт и меняет все, включая ножи.

— И что? — От всей этой информации у меня аж голова пошла кругом.

— А то, Епиходов! — опять фыркнула Танюха. — Я нагрузила ее как верблюда. Кучу хороших вещей отдала. Навсегда. Бесплатно. И вещи все такого качества, что твоя Мариночка даже в самых смелых мечтах не видела такое. И ты знаешь, чем все закончилось?

— Чем?

— Она была очень недовольна! Прям очень! Расстроилась твоя девочка. Во как!

— Окак! — повторил Пивасик и согласно пощелкал клювом.

Я покачал головой — во дела!

А Танюха продолжила меня воспитывать:

— А знаешь, почему расстроилась? Потому что такой повод просрала! Понимаешь, Епиходов?

Я, кажется, начинал понимать.

— Поэтому будь осторожен. Тем более ты там, в Морках этих. Без надзора. Опутают тебя и женят, а ты и не поймешь. А потом будешь сидеть в деревне и жалеть, что не поступил в аспирантуру эту свою. В общем, прекращай тупить, Епиходов! Все, я уже до подъезда добежала. Держись там и не верь бабам! — заключила Танюха и отключилась.

И снова здравствуйте) С вами ваши авторы-попрошайки, немного опустошенные после последних двух глав (такие сцены сложно писать, потому что это не пиу-пиу, тут каждое слово приходилось сверять с консультантами). Мы видим, что пятая книга вдвое отстает по лайкам и почти втрое по комментариям в сравнении с предыдущей, четвертой, книгой. Это грустно.

Мрачный от отсутствия боевых сцен с бандитами Данияр считает, что это потому, что больше нет Михалыча и Гоман Гоманыча, а добренький и жалостливый Фонд А. – потому что мы исписались и слишком мало Пивасика. Если вы с нами не согласны, напишите, как вам эта книга и чего вы с нетерпением ждете в будущем (помимо побед героя, они, конечно, будут). Какие советы по ЗОЖ вам хотелось бы видеть. А мы внимательно прочтем все ваши отзывы и учтем их в работе над следующими главами (и, надеемся, книгами).

Я слушал длинные гудки и размышлял. В общем-то Танюха абсолютно права. Я могу считать себя умным опытным мужиком, который прожил длинную, полную событий жизнь, но в прошлой жизни меня вон как Ирина окрутила. Так что, получается, выводы я так и не сделал и в этой жизни продолжается все то же самое. Карма, что ли, у меня такая?

Тяжело вздохнув и приняв твердое решение держаться от всех баб как можно дальше, я пошел умываться. Во всяком случае, хотя бы до того момента, пока не поступлю в аспирантуру.

Дав себе такое слово, я с облегчением вздохнул. А потом подумал про Венеру и опять вздохнул. Да и с Дианой нехорошо расстались…

Когда я закончил всю утреннюю рутину и вышел во двор обливаться холодной водой, за мной юркнул Валера. Он уже вполне освоился и гонял туда-сюда, не рискуя заблудиться и перепутать дома, как было в первый раз.

Погода стояла безветренная, хотя уже капитально посвежело. И я еще подумал, что надо бы прикупить хоть фуфайку какую-то. Видел, местные дядьки в таких поголовно тут ходят. Думаю, стоит такая недорого. И изгваздать совсем не жалко.

Во дворе первым делом я схватил полное ведро ледяной воды и ухнул на себя.

Сбоку заверещал Валера, который в этот момент подлез мне под ноги и тоже получил свою порцию ледяной ванны.

— Сам виноват, — совершенно бессердечно сказал я и принялся вытираться.

Валера обиженно мяукнул и поскакал обратно в дом. Памятуя о том, что сейчас он мокрым полезет сразу ко мне на диван, я хотел было уж бежать следом, чтобы не допустить вандализма, но сбоку из-за забора послышался голос:

— Сергей Николаевич! Добренькое утречко! — На меня приветливо и лучезарно смотрела Людмила Степановна, соседка.

— Доброе! — вежливо улыбнувшись, поприветствовал ее я.

— Смотрю, а вы водные процедуры принимаете с утра. — Ее улыбка стала еще шире и еще лучезарнее. — А Анатолий знает, что вы тут воду во дворе ведрами хлюпаете? Скоро уже болото на весь двор будет.

Моя улыбка подувяла, но посылать соседку было бы некультурно, и я пожал плечами:

— Анатолий не говорил, что запрещено во дворе обливаться. Да вы не беспокойтесь, Людмила Степановна. Я, скорее всего, только на месяц здесь. Так что болото появиться не успеет. А вот после меня у вас будут уже новые, хорошие соседи. Будут держать свиней, коров — все как и полагается в приличном сельском хозяйстве.

С этими словами я развернулся и пошел к себе в дом, оставив соседку с вытянувшимся лицом.

А пусть не выдумает ерунды! Ей молиться на меня надо — весь день на работе, живу тихо, не пьянствую, музыку громко не включаю, свиней не держу. Красота же? А она и тут пытается придираться. Болото ей не нравится!

Хотя, с другой стороны, нужно озаботиться мало-мальски приличным дренажом. А то действительно разведу грязищу, потом самому же придется Валеру каждый день отмывать.

Я вспомнил про промокшего котенка и рванул в комнату.

Валера сидел на кухне, старательно изображал дрожащего, практически умирающего котика и укоризненно смотрел на меня полными страдания глазами. Когда я ворвался на кухню, он стал дрожать еще больше и усерднее.

— Ну, извини, братец, — сказал я и принялся вытирать бедолагу.

Валера с достоинством выдержал эту экзекуцию, затем, продолжая трястись (хотя было даже жарко), подошел к своей миске и требовательно бахнул по ней лапой. Мол, ты должен компенсировать моральные страдания, раз так.

Я компенсировал, и Валера меня простил.

А не успел подумать, что приготовить на завтрак, когда со двора донесся крик. Такой пронзительный, что Валера подскочил как ошпаренный, перевернул миску и сиганул под кровать.

— Сергей Николаич! Сергей Николаич! Помогите! — донесся до меня истошный вопль.

Голос Людмилы Степановны, но совсем не тот ласково-едкий, каким она только что выговаривала мне за «болото во дворе».

Я схватил первое, что попалось под руку — старую фуфайку Анатолия, — и выскочил во двор, даже не застегнувшись. Пролез через щель в щербатом штакетнике, отделявшим наши участки, и влетел во двор соседнего дома.

Людмила Степановна стояла на крыльце, прижав руки к груди, и смотрела куда-то внутрь распахнутой двери с таким выражением, будто там притаился медведь-шатун.

— Что случилось?

— Игорешка! Игорешка мой! Я отлучилась на минуточку с тобой поболтать, а он… Он не отвечает! Лежит и не отвечает!

Я оттеснил ее плечом и шагнул в сени. Внутри пахло кислой капустой и въевшимся в стены сигаретным дымом. А еще чем-то знакомым и характерным — перегаром, причем не свежим, а таким выдохшимся, какой бывает наутро после крепкого возлияния.

Миновав темный коридор, я оказался в просторной комнате с продавленным диваном, допотопным телевизором и горой немытой посуды в раковине. На журнальном столике на боку валялась пустая бутылка из-под водки и тосковал граненый стакан с мутными остатками.

На полу между диваном и столиком лежал Игорек — грузный, одутловатый, небритый, в растянутой майке и трениках. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд совершенно бессмысленный, направленный куда-то в потолок. Лицо покрывала испарина, а рука мелко подрагивала.

Людмила Степановна, появившаяся за моим плечом, всхлипнула:

— Я думала, он просто спит! А потом стала будить — а он не просыпается!

Я присел рядом и схватил Игоря за запястье. Пульс частил — не меньше ста ударов в минуту слабого наполнения. Кожа была липкая и холодная, даже держать неприятно, как лягушку потрогал.

Система, похоже, пришла в себя после ночного отдыха и активировалась:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,6 °C, ЧСС 112, АД 90/55, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Гипогликемия тяжелой степени (уровень глюкозы ~2,0 ммоль/л).

— Нейрогликопения (начальная стадия).

— Жировая дистрофия печени (выраженная).

— Хронический гастрит.

— Ожирение II степени.

— Алкогольная интоксикация (остаточная).

Рекомендации: полный отказ от алкоголя, плавное снижение массы тела, дробное питание каждые 3 часа, коррекция объема потребляемой жидкости, исключение обезвоживания и алкогольного влияния.

Вот оно что. Алкогольная гипогликемия не самая частая штука, но и не редкость, особенно в деревнях. Механизм простой: печень, занятая переработкой алкоголя, перестает выбрасывать глюкозу в кровь. Если при этом человек ничего не ел — сахар падает. Добавим сюда жировой гепатоз, который и без того нарушает работу печени, и получим картину маслом: мужик выпил вечером, не закусывая толком, потом проспался, а наутро организм остался без топлива.

— Людмила Степановна, — сказал я не оборачиваясь. — Он вчера пил?

Мне никто не ответил, и я обернулся. Соседка стояла бледная, теребя край халата, и отводила глаза.

— Ну… это… немножко.

Я кивнул на пустую бутылку.

— Пол-литра — это «немножко»?

— Дружок заходил, — тяжело вздохнув, признала она. — Посидели…

— А ел он что-нибудь?

— Да откуда ж я знаю?! Я ему кашу на плите оставила, а он… — Людмила Степановна махнула рукой. — Ленивая жопа! Сто раз говорила: поешь нормально! А он все «потом, потом»…

Значит, пил без закуски или почти без нее. Потом завалился спать. За ночь печень, и без того больная, израсходовала последние запасы гликогена на обезвреживание алкоголя. А утром компенсировать падение глюкозы стало просто нечем.

— Мне нужно что-то сладкое, — сказал я. — Варенье, сахар, мед, сок — что угодно. Быстро!

Людмила Степановна метнулась в сени. Послышался грохот, звон стекла, отборная деревенская ругань.

Я приподнял Игорю голову и попытался привести его в более вертикальное положение. Тяжелый, килограммов сто двадцать, не меньше, и совершенно безвольный.

— Игорь! — Я похлопал его по щекам. — Слышишь меня?

Губы его шевельнулись, из горла вырвалось что-то невнятное, похожее на стон.

Хорошо. Глотательный рефлекс сохранен, сознание еще не провалилось полностью.

Людмила Степановна вернулась с початой банкой малинового варенья в одной руке и пачкой рафинада в другой.

— Давайте варенье.

Я зачерпнул густую рубиновую массу прямо пальцами и размазал по деснам и внутренней стороне щек Игоря. Часть глюкозы всосется через слизистую — это быстрее, чем через желудок.

Игорь поморщился, дернул головой, но я крепко держал его за подбородок.

— Тихо. Глотай.

Прошла минута, другая. Людмила Степановна стояла рядом, беззвучно шевеля губами — то ли молилась, то ли проклинала кого-то.

Наконец взгляд Игоря начал обретать осмысленность. Он моргнул, сфокусировался на моем лице, нахмурился.

— Ты… ты кто?

— Сосед. Сергей Николаевич, врач. Лежи спокойно, Игорек.

— Чего это я на полу?..

— Сахар упал, вот организм и отключился.

Он попытался сесть, но я придержал его за плечо.

— Не спеши. Сейчас выпьешь сладкой воды и полежишь минут десять. — После чего повернулся к Людмиле Степановне и велел: — Разведите три ложки сахара в стакане теплой воды.

Она мгновенно унеслась на кухню.

Когда стакан был принесен, я помог Игорю сесть и заставил его выпить все до дна мелкими глотками. Он морщился, но глотал послушно — видимо, чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы не спорить.

— Так, — сказал я, когда стакан опустел. — Теперь слушайте, соседи, внимательно, оба.

Людмила Степановна присела на краешек дивана, прижавшись к сыну, будто боялась, что он снова отключится.

— Алкоголь блокирует выработку глюкозы в печени. Пока организм занят переработкой спирта, печень перестает выбрасывать сахар в кровь. У здорового человека с нормальной печенью и при нормальном питании это не страшно — запасов хватает. Но если печень уже больная, а человек при этом не ест, сахар падает до опасного уровня. Мозг остается без топлива и начинает отключаться.

Игорь слушал, глядя в пол.

— У тебя, Игорь, судя по всему, печень уже не в порядке, — продолжал я. — Жировая дистрофия, скорее всего. Это значит, что пить натощак тебе категорически нельзя. Вообще пить не стоит, но если уж пьешь — обязательно закусывай. Нормально закусывай, а не рукавом занюхивай.

— Да я закусывал…

— Огурцами? — кивнул я на банку с рассолом в углу.

Игорь промолчал.

— Закуска — это сложные углеводы, — сказал я. — Хлеб, картошка, каша. Они медленно расщепляются и дают организму глюкозу на несколько часов. А не соленый огурец, который никакой энергетической ценности не имеет.

Людмила Степановна закивала с таким энтузиазмом, что пуховой платок сполз ей на глаза.

— Я ж ему говорю! Поешь, говорю! А он — «не хочу, не хочу»!

— Теперь захочет. — Я поднялся, отряхнул колени и поморщился, потому что фуфайка Анатолия была безнадежно испачкана вареньем. — И еще. Игорь, тебе нужно обследовать печень. УЗИ, биохимия крови. Если продолжишь в том же духе, следующий приступ может закончиться комой.

Игорь поднял на меня мутноватые глаза.

— Да ладно, Николаич, подумаешь, перебрал маленько…

— «Маленько» — это когда голова с утра болит, а когда ты лежишь на полу и не можешь вспомнить собственное имя — это уже не «маленько», это твой организм-бедолага кричит, что ему плохо. Впрочем, чего спорить. Хочешь жить — слушай, а не хочешь — твое дело, я не нянька.

Людмила Степановна вскочила и схватила меня за руку.

— Сергей Николаич, спасибо вам! Спасибо! Я уж думала — все, помер мой Игорешка!

— Не помер. Но в следующий раз может не повезти.

Я высвободил руку и пошел к выходу, но обернулся в дверях.

— И накормите его сейчас нормально. Кашей с котлетами той же, чтобы уровень глюкозы выровнялся, а то опять качнет.

— Да-да, конечно!

Уже на крыльце меня догнал голос Людмилы Степановны:

— Сергей Николаич! А про болото — это я так, не со зла! Обливайтесь на здоровье! Хоть из пожарной машины!

Я хмыкнул, не оборачиваясь, и пошел обратно на свой участок.

Утреннее солнце уже поднялось над крышами и вовсю золотило окрестный пасторальный пейзаж, на улице чуть потеплело — насколько вообще может потеплеть поздней осенью в Морках. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, из соседнего двора тянуло дымком от печи.

Валера осторожно выглянул из-за угла дома, явно решая, можно ли уже вылезать из укрытия.

— Все, — сказал я ему. — Ложная тревога. Игорек просто забыл, что печень не запасное колесо, ее не поменяешь.

Валера мяукнул и потрусил ко мне, требовательно задрав хвост.

Блин, нужно все-таки прикупить фуфайку. И желательно темную.

Дома я прикинул план действий на день. Так как сегодня по новому графику я должен был работать в Морках, и времени до начала рабочего дня еще было достаточно, я торопливо проглотил свой завтрак, подхватил чашку с кофе и пошел в комнату листать новости, просматривать электронку и соцсети.

Обычно я старался с утра этим не заниматься, но спал я сегодня мало, ночь вышла крайне тяжелая, так что сонную одурь из себя нужно было выгнать хоть тем же быстрым дофамином.

Я врубил свой новый ноутбук и углубился в новости. Кратко просмотрев основные политические события (обычно я читаю там только заголовки, чтобы убедиться, что мир пока стоит на месте), перелистнул сообщения о том, что какая-то фотомодель рассталась с очередным мужем, а затем влез в раздел «Наука» и капитально так завис.

И было отчего: в Академии наук чествовали профессора Лысоткина и доцента Михайленко за исследование в области нейрохирургии, которое сделал я.

У меня аж в глазах потемнело. Зарычав от ярости и широко размахнувшись, я швырнул кружку в стену — она разлетелась вдребезги, и кофе расплескался бурыми потеками по обоям.

Что-то вякнула Система, но я не хотел успокаиваться, потому что ярость требовала выхода.

Последней каплей стал Пивасик, задумавший вдруг спеть что-то из шансона:

— Крысу выведет жизнь сама из хат…

— Заткнись! — взревел я.

Пивасик заткнулся на полуслове и притворился мертвым, а Валера, который потихоньку подбирался ко мне с целью прыгнуть на колени, прыснул обратно на кухню.

А я, устыдившись, что напугал питомцев, застонал от бессильной злости. Не успел! Пока я тут изображал из себя хорошего и внимательного доктора, в Академии наук мои лавры пожинают плагиаторы!

Мрази. Впрочем, за полвека в науке я убедился в одном устойчивом паттерне: интеллектуальное воровство, в отличие от обычного, обладает свойством накапливать отложенные последствия. Причем это никакая не мистика, а банальная статистика наблюдений.

Дело в том, что плагиатор присваивает результат, но не путь к нему. Он получает формулу, но не понимание, почему формула именно такова. И когда на конференции или защите ему задают неочевидный вопрос, он не способен ответить, потому что никогда не проходил через тупики, ошибки и озарения, которые пережил настоящий автор. Эффект Даннинга — Крюгера в чистом виде: человек настолько некомпетентен, что не осознает глубины собственной некомпетентности, пока не столкнется с ней публично.

Я видел это много раз за свою карьеру. Сначала триумф, потом неловкие паузы на вопросах, слухи в кулуарах и, наконец, тихое профессиональное забвение. Репутационный крах бывает особенно сокрушительным, поскольку падать приходится с чужой высоты.

Но есть и другое. То, что я не могу объяснить рационально, хотя и наблюдал достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Плагиаторам почему-то перестает фартить и за пределами профессии: у одного сгорела дача, у другого ушла жена именно к тому аспиранту, которого он когда-то обокрал, у третьего нашли опухоль через полгода после защиты чужой диссертации. Связь без очевидной причины, но слишком устойчивая, чтобы ее игнорировать.

Мой дед называл это просто: «Бог шельму метит». Я, выросший в советской науке, долго сопротивлялся подобным формулировкам, но с годами пришел к выводу, что некоторые закономерности существуют независимо от того, можем мы их объяснить или нет. Можно называть это кармой, можно — статистическим шумом с подтверждающим смещением. Но я верю в первое.

Но это будет потом, а мне хотелось сейчас!

И тогда я понял, что сейчас сделаю что-то непоправимое. Выходить из себя, однако, было никак нельзя. Мощным усилием воли я попытался продышаться: глубокий вдох на четыре счета, наполняя легкие до предела, затем задержка на семь — и в эти секунды кровь словно густеет, замедляется, — и, наконец, долгий выдох на восемь, выпуская воздух тонкой струйкой, пока не останется ничего.

Не помогло. Красная пелена никуда не делась.

Еще раз: вдох — четыре, и ребра расходятся, задержка — семь, и сердце стучит в висках, выдох — восемь, и плечи опускаются сами.

Снова мимо.

Только с третьей попытки пелена наконец отступила. Я выдохнул и пошел на кухню, где заставил себя медленными глотками выпить большой стакан воды, а потом продышался еще раз — уже для закрепления.

Помогло. Хоть мало, но лучше, чем ничего. Руки все еще противно дрожали от вопиющей несправедливости.

Снова тренькнула Система, и я опять застонал — эта вспышка ярости отняла у меня две недели жизни! Счет к Лысоткину и Михайленко еще больше возрос.

Чтобы не натворить ничего такого, я пошел во двор.

Сегодня я специально решил не бегать — не отошел еще после тяжелой операции, не выспался, ни к чему грузить не восстановившийся организм. Думал, дойду быстрым шагом до больницы, а побегаю уже вечером. А то для сердца накладно будет.

Но сейчас, после таких новостей, я решил немного порубить дрова. Нужно было выпустить пар, иначе взорвусь от негодования. Я всегда очень сильно переживал, когда видел несправедливость, особенно если она затрагивала меня или близких, но такое мерзкое, гнусное воровство чужой работы — это уже за гранью добра и зла.

Я схватил топор, поставил его на полено и жахнул — н-на!

Представил, как лопается череп Лысоткина.

Еще полено. Н-на!

Череп Михайленка раскалывается надвое.

Новое полено — н-на! Н-на!

Я рубил и рубил, не обращая внимания ни на что, да так, что мне стало жарко.

И тут сквозь яростный туман в голове я услышал, что меня зовут.

— Сергей Николаевич! Сергей Николаевич!

Я развернулся.

Видимо, в этот момент у меня было такое дикое лицо, что соседка Людмила Степановна аж отпрянула с тихим ойканьем.

Это меня моментально отрезвило.

— Что такое? — спросил я недобрым голосом.

Но она лишь покраснела и не смогла выдавить из себя ничего, хоть и силилась. Ее выпученные глаза смотрели куда-то справа и вниз.

Я перевел взгляд на руку и обнаружил, что продолжаю держать топор.

Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:

— Что опять случилось, Людмила Степановна? — спросил я ее почти нормальным голосом.

— Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, — пролепетала она.

— Вы ради этого оторвали меня от дров? — прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: — Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?

От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:

— Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!

— Что Смирновы? — спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:

— Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…

— Так что с ними? — поторопил соседку я.

— Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это — прямо почти черная. А Любка так вообще…

— Идем! За мной! — на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.

Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.

Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел — тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.

При виде нас они прервали обсуждение явно турецкого сериала, и соседка спросила Людмилу Степановну:

— Что случилось?

— Смирновы померли от пьянки. Веду вот доктора! — выдохнула абсолютно счастливая и преисполненная сознанием собственной важности Людмила Степановна, еле поспевая за мной.

— Да ты что?! Божечки мои! — восторженно ахнули женщины и тоже устремились за мной.

Не пробежав и сотни метров, мы увидели какого-то дядьку в старой куртке, резиновых сапогах и кепке, идущего нам навстречу. На плече он нес удочку, а в садке — пару мелких карасиков, таких, что смех один.

— Чего это вы? — удивился он.

— Да беда какая! Смирновы померли! — на бегу прокричала Людмила Степановна. — Вот ведем доктора! Спасать будем!

— Е-мае! — охнул мужик и припустил вслед за нами.

Таким образом нас стало уже пятеро. Однако по дороге мы собрали еще троих.

И вот такой небольшой толпой вломились к Смирновым.

Я хотел вскочить в дом первым, но Людмила Степановна меня опередила. Словно керинейская лань, она резво юркнула внутрь, распахнула дверь, и мы всей небольшой толпой замерли в немом изумлении.

Картина, представившаяся нам, была достойна кисти сразу всех великих художников, от Рембрандта до самого Леонарда Парового. На полу в живописных позах раскинулись и возлежали Ерофей Васильевич Смирнов личной персоной и дражайшая супруга его, Любовь Павловна. Чета Смирновых мирно почивала, оглашая все пространство жилого помещения могучим хоровым храпом аж в четыре октавы. Глядя на них, сразу становилось завидно — людям так хорошо спалось, а тут на работу идти надо.

— Так они живые! — разочарованно сказал дядька-рыбак и задумчиво почесал затылок удочкой.

— Точно живые! Что ж ты, Людка, опять все напутала, — возмутилась соседка. — Всполошила всех, еще и доктора притащила.

Дядька скептически перевел недоуменный взгляд на Людмилу Степановну, укоризненно тряхнул судком с мелкими карасиками и спросил:

— С чего это они вдруг померли?

Народ за спиной начал смеяться.

— Ой, да я прибежала, а они лежат, не дышат! — всплеснула руками интеллигентная соседка. — Да кто ж знал, что они оживут?!

Я посмотрел на все это и спросил:

— Сколько дней они уже так пьют?

Женщины призадумались, и местные начали переглядываться. Людмила Степановна нахмурилась, принялась загибать пальцы, шевеля губами и явно подсчитывая. Наконец неуверенным голосом сказала:

— Пошел четвертый…

— У обоих уже интоксикация тяжелой степени, — сказал я. — Без госпитализации это может закончиться реанимацией. Или моргом. Вызывайте скорую.

— Да ну! Никогда так не делали, — укоризненно возразил дядька с удочкой. — Всегда сами из запоя выходили, похмелялись, и все хорошо было. Зачем же режим людям нарушать?

— Я им лучше рассольчику капустного принесу, — заявила женщина, которая самой последней присоединилась к нашей процессии. — Я здесь по соседству живу, и у меня капуста на все Морки самая лучшая!

— Рассол — это просто соль и вода, — хмыкнул я. — Он ничего не лечит и может ухудшить состояние.

Система молчала, поэтому, приблизившись к Смирновым, я по очереди пощупал им пульс. Все было нормально, дыхание имелось, хоть и слегка затрудненное. Судороги, да и то изредка, наблюдались только у Любови Павловны. Я осторожно положил ее набок, чтобы, если что, не захлебнулась рвотными массами. А ее супруг и так уже лежал на боку, поджав ноги под себя, в правильной позе.

— Нужно дать им хотя бы активированного угля, — предложил мужик с карасями. — Только где его взять?

— Да есть уголь, они же постоянно на нем и живут, — сказала та женщина и уверенно полезла наверх, в антресоли.

Она немножко там покопошилась, пошуршала и вытащила облезлую коробочку из-под обуви, в которой обнаружился пустой залапанный стакан, надкусанный и завядший огурец, пустая пачка из-под анальгина, засохший пузырек из-под зеленки, вьетнамский бальзам «Звездочка» и практически целая упаковка активированного угля.

— Вот! — обрадованно сказала женщина. — Нужно заставить их выпить, когда немного придут в себя. А еще лучше все-таки промыть бы им желудки…

— Да не надо ничего промывать! — начали ее все отговаривать. — А то смысл тогда пить? Деньги только на ветер.

— Да и уголь им уже не поможет, — покачал головой я. — Алкоголь давно всосался в кровь. Промывать желудок тоже сейчас нельзя, потому что они в полусознании — могут захлебнуться. Правильнее всего, если очнутся и смогут глотать, дать сладкий чай или сахар. Сейчас опаснее всего падение сахара. Чтобы не было, Людмила Степановна, как утром у вашего Игорька…

И тут внезапно случилось чудо: то ли при слове «пить», то ли при слове «алкоголь» Любовь Павловна вдруг села и посмотрела на меня расфокусированным мутным взглядом.

— Ты кто? — спросила она сильно заплетающимся голосом.

— Доктор, — ответил я.

— Слышь, доктор, выпить есть? — поинтересовалась она, тщательно выговаривая согласные буквы и не очень тщательно гласные.

— Нет, — сказал я. — Вам сейчас нужна медицинская помощь, Любовь Павловна.

— Да иди ты! — возмутилась Любовь Павловна и, видимо, от разочарования такой черствостью и бессердечностью, замахнулась на меня стаканом, но не попала. Стакан, хоть и пустой, перевесил ее руку, и она с ним вместе завалилась на спину, после чего сразу же захрапела.

— Пусть спят, — вздохнул дядька и вдруг ни к селу ни к городу спросил: — Кому рыба нужна? Поймал вот трех карасиков. А что я с ними делать буду? Да и чистить лень.

— Я бы Валере забрал, — подумав, сказал я. — Сколько я вам должен?

— Да так забирай, — махнул рукой дядька. — Я же просто для удовольствия ловлю.

Вооружившись пакетом с тремя мелкими карасиками, я заторопился домой, но прежде предупредил:

— Четвертый день запоя и судороги — это уже не просто похмелье. Без больницы они могут просто не проснуться. А проснутся сегодня — не проснутся завтра. Имейте в виду в следующий раз.

Сказав это, заспешил обратно, чтобы подготовиться к началу рабочего дня.

Но, как бы я ни спешил, пока вернулся, пока переоделся, пока отдал карасей взбудораженному таким событием Валере, времени прошло полно, и на работу я категорически опоздал. Поэтому, когда прибежал в больницу, на часах было уже далеко за девять.

В больнице я сразу направился к Лиде, но на месте никого не обнаружил, а кабинет был заперт на клюшку. Видимо, Лида, понимая, что я захочу закончить наш вчерашний разговор, которому помешала операция, активно от меня пряталась.

А спустившись вниз через главный холл, я вдруг увидел преинтереснейшую картину.

Говорят, раз в жизни и лопата стреляет. Очевидно, для Ачикова этот «раз в жизни» грянул именно сейчас. Потому что в холле, напротив доски с почетными работниками больницы, сгрудились несколько репортеров, журналист местного телевидения и оператор с кинокамерой. Им красиво позировал Ачиков, который взахлеб рассказывал о том, как высокопрофессионально прошла сложнейшая в истории моркинской больницы, да и целой Вселенной, операция и как героически он спас человека. Его забрасывали вопросами, а он с умным и слегка печальным видом на все отвечал.

Я остановился и внимательно слушал. И тут наконец взгляд Ачикова наткнулся на меня. Он запнулся на полуслове, мэкнул и смертельно побледнел, а я продолжал на него пялиться, не говоря ни слова. Только начал мрачно улыбаться.

Повисла нехорошая пауза.

Журналисты, все как один, дружно развернулись и посмотрели на меня — сначала с интересом, а потом с предвкушением.

Но тут Ачиков сориентировался, выдавил из себя кривую улыбку и бесцветным голосом сказал:

— Э-э-э… также участие в операции принимал и мой коллега из Казани. Знакомьтесь — Сергей Николаевич Епиходов. Может, он тоже захочет сказать пару слов?

Оператор навел на меня камеру, журналисты ощетинились диктофонами, словно сердитый дикобраз на еще более сердитого дикобраза. А я посмотрел на них всех и скромно улыбнулся.

— Спасибо, коллеги, — сказал я. — Пожалуйста, можно этот момент вырезать из эфира? Я вам сейчас все объясню, но только при условии, что вы выключите всю аппаратуру.

Журналисты сделали стойку и заинтересованно посмотрели на меня. Диктофонами они защелкали, а оператор даже опустил камеру, но не сильно.

— Я собираюсь поступать в аспирантуру, в Москву, — продолжил я. — И мне не нужно, чтобы меня взяли как «того героического врача из телевизора». Потому что, если вдуматься, что это за формулировка такая — «врач спас человека»? А остальные врачи что делают, по-вашему? Мы все этим занимаемся, каждый день. Так что пусть уж Сергей Кузьмич отдувается за нас за всех, раз вызвался.

Я кивнул в сторону Ачикова. Журналисты не возражали. Тем более что материал уже почти был почти готов.

Ачиков сначала стоял с выражением человека, который проглотил лягушку и не знал, то ли дожевывать, то ли делать вид, что так и было задумано. Но потом сообразил, что ситуация складывается в его пользу, просиял и зыркнул на меня с почти влюбленной благодарностью. После чего продолжил интервью, живописуя в еще более ярких красках, как благодаря слаженной работе медперсонала моркинской больницы был спасен человек.

Я пошел дальше.

Честно говоря, мне было глубоко плевать на эту славу. Зато совершенно не плевать на другое: если моя физиономия попадет в региональные новости, Рубинштейн с Харитоновым об этом узнают. А узнав, непременно начнут звонить сюда и гадить, потому что такие люди просто не могут иначе. Мне же нужна характеристика для аспирантуры, и портить отношения с местным начальством я не собирался.

Лида еще в первый день показала мне рабочее место. Туда я и направился. К приему меня пока не допускали, так что оставалась документация.

Буквально через несколько минут, когда я еще не успел разобраться, на чем же была закончена последняя запись, в кабинет ворвался Ачиков. Он был весь взмыленный, но пребывал в глубоко приподнятом настроении.

— А ты сечешь, Серега! — воскликнул он и дружески хлопнул меня по плечу. — Ишь какой, тайны развел!

Он был абсолютно счастлив.

Не успел я ответить, как прибежала запыхавшаяся Лида. В глаза она мне старалась не смотреть.

— Сергей Николаевич! — воскликнула она. — Тут Стас приехал, участковый из Чукши. Вам надо ехать в Чукшу и дать показания.

— Хорошо, — сказал я. — Но у меня же по графику сегодня Морки. Как это все оформить, чтобы мне прогул не поставили?

— Ой, я все сделаю, — махнула рукой Лида.

— Да так иди! Ты что! Все же свои, — заявил Ачиков.

— Нет, нет, нет, — категорически не согласился я. — Давайте официально пойдем к Александре Ивановне, сообщим ей, получим разрешение, и только потом я куда-нибудь двинусь. Не хочу получать прогулы.

Все на меня посмотрели как на придурка, а я сказал, пожав плечами:

— Мало ли что.

Довод был железным, присутствующие приняли его безоговорочно. На этом инцидент был исчерпан, и мы так и сделали — вытащили из главврача разрешение ехать в Чукшу.

А на крыльце больнице меня уже ожидал невысокий коренастый паренек примерно лет тридцати.

— Стас, — коротко и совсем не по форме представился он и поздоровался со мной за руку.

— Сергей.

— Да, я знаю. Сергей Николаевич Епиходов. Нам с вами сейчас нужно проехать в Чукшу, вы мне сперва дадите показания, а потом мы освидетельствуем Райку.

— Ну хорошо, — пожал плечами я.

Мы сели в его служебный уазик и тронулись. По дороге Стас ничего не говорил, только печально вздыхал. Пытаясь понять, по поводу чего причитания, я изучил его эмоции:

Сканирование завершено.

Объект: Стас, около 30 лет.

Доминирующие состояния:

— Сострадание искреннее (81%).

— Чувство профессионального долга (73%).

— Усталость эмоциональная (54%).

Дополнительные маркеры:

— Тяжелые вздохи, паузы перед ответами.

— Прямой взгляд при объяснении истории Райки.

— Напряженная поза, руки сжаты на руле.

Затем не выдержал и многозначительным голосом сказал:

— Жалко Райку. Хорошая баба.

И мне сразу стало все понятно. Вспомнив слова, которые я вчера слышал от разных людей о Райке, я согласился:

— Да, мне говорили, что она, как с сожителем связалась, сразу пошла по наклонной.

Стас опять тяжко вздохнул и посмотрел на меня нечитаемым взглядом, а я прекрасно понял, что он имеет в виду. Он тоже понял и отбросил все реверансы.

— Понимаешь, — загорячился парень, — у Райки была очень больная мать. Отец бросил ее, еще когда Райка только родилась. После родов она вообще почти перестала ходить, и Райка ее больше двадцати лет обхаживала, лежачую. А еще у нее на руках был больной дедушка, и она их всех сама досмотрела и похоронила. Конечно, от такой жизни она начала понемножку прикладываться к бутылке. Потом появился вот этот Витька, это она от него родила Борьку. Потом его посадили… Она вроде взяла себя в руки, занялась ребенком. А потом вот этот Витька вышел, и они вместе начали бухать.

— Жалко женщину, — вздохнул я. — Все силы, всю свою жизнь отдала больным родственникам, а теперь и жизнь ей не мила. Я это понимаю. Но ради ребенка-то можно было потерпеть? Да и в конце концов, даже если бы и не было никакого ребенка… что, нельзя найти смысл существования?

Стас посмотрел на меня и опять вздохнул.

— Что вы от меня хотите? — спросил я.

— Может, мы что-то подумаем? — тихо сказал Стас, не глядя мне в глаза.

Мы как раз подъехали, но не к амбулатории, а к небольшому домику, практически размерами с амбулаторию или даже чуть поменьше.

— Здесь находится мой участок, а с другого входа — отделение почты, — сказал Стас. — Проходите.

Мы прошли в мрачный кабинет с темно-оливковыми стенами, где стояли только стол и несгораемый шкаф, выкрашенный сероватой масляной краской. Ни компьютера, ничего больше не было, только на столе единственным светлым пятном лежала стопка желтоватых бланков.

Стас вытащил из несгораемого шкафа папку, раскрыл ее и положил передо мной. Мне он предложил сесть на стул напротив.

Я согласился, а Стас посмотрел на меня и сказал:

— Сейчас, еще минуточку.

И вышел в боковую дверь, а через секунду в кабинет заглянула женщина. Сразу было видно, что она хорошо и много пьет, потому что походка у нее была шатающаяся, а под запухшими глазами расплылись начинающие уже желтеть синяки. Она плохо выглядела, и определить возраст — то ли тридцать пять, то ли семьдесят пять — было невозможно. Неопрятно зачесанные грязные сальные волосы с отросшими седыми корнями, лицо, не знавшее крема, руки с обломанными ногтями. Поверх засаленного халата была накинута такая же грязная, в пятнах, куртка, на капюшоне которой мех практически облез. Она посмотрела на меня умоляющими глазами и всхлипнула.

— А вот это и есть наша Райка, — сказал Стас. — По документам значится как Раиса Васильевна Богачева.

В то же мгновение Система запустила сразу два модуля диагностики.

Диагностика завершена.

Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.

Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 96, АД 145/92, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Алкогольная зависимость III стадии (хроническая).

— Жировая дистрофия печени с начальным фиброзом.

— Гипертоническая болезнь II стадии.

— Хронический гастрит (эрозивный).

— Полиневропатия алкогольная (дрожание рук, нарушение координации).

— Энцефалопатия токсическая (когнитивные нарушения, эмоциональная неустойчивость).

— Гематомы лица и шеи (свежие, менее 48 часов).

— Истощение организма (дефицит массы тела ~12 кг от нормы).

Сканирование завершено.

Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.

Доминирующие состояния:

— Отчаяние подавленное (91%).

— Страх наказания (87%).

— Стыд токсический (74%).

Дополнительные маркеры:

— Избегание зрительного контакта, опущенная голова.

— Судорожные всхлипывания, тремор рук.

— Эмоциональная зависимость от сожителя превышает материнскую привязанность.

— Очень приятно, — вежливо сказал я и посмотрел на нее уже менее приветливо. — Это вы своего ребенка довели до такого состояния? Как так можно было?

Райка опустила голову, вздохнула, всхлипнула и вдруг заревела в голос, по-бабьи, с подвыванием.

— А ну цыц, дура! — шикнул на нее Стас. — Раньше думать надо было, когда водяру с Витьком хлестала.

Райка испуганно заткнулась, и только конвульсии, которые сотрясали ее, показывали, что она продолжает рыдать, но только внутренне.

Стас перевел взгляд на меня и неопределенно спросил:

— Ну и что будем с ней делать?

Я пожал плечами.

— Что скажете, — также неопределенно ответил я.

— Ну ты же понимаешь, что она двадцать лет практически отмотала, ухаживая за больными? Сейчас ей грозит срок от трех до семи лет лишения свободы. И если ее посадить… да ты сам посмотри на нее, она же от ветра шатается! Она за год там и загнется! — завелся Стас. — Но даже если не жалко, что загнется, так хоть подумай, что это за жизнь у нее? А вот то, что она уже, считай, двадцать лет как в тюрьме была, и опять то же самое будет…

Я посмотрел на него и сказал:

— Станислав, я прекрасно все понимаю. И категорически против, чтобы Раису Васильевну посадили в тюрьму. Но, с другой стороны, ребенок разве виноват, что у него такая мать с трудной судьбой? Почему он должен терять свою жизнь из-за того, что она забухала с этим Витьком?

Стас кивнул и посмотрел на Райку.

— Ты хоть прониклась?

— Прониклась, — зарыдала Райка и вытерла сопли рукавом. На рукаве остался длинный блестящий след.

— Возьмите. — Я протянул ей носовой платок.

Он был чистый. Райка схватила и принялась вытирать слезы и сопли. На это было неприятно смотреть, так что я отвернулся. Стас — тоже.

— И что делать? — спросил участковый.

Я вздохнул, понимая, что сейчас наверняка создам себе нового врага, но сказал прямо:

— Станислав, если отдать ей ребенка, никто не гарантирует, что она не вернется к прежнему образу жизни. Витька рядом, алкоголь доступен — и все повторится. А я мог и не оказаться в этой амбулатории в тот день…

— Сам боженька тебя привел к нам! — всхлипнула Райка.

— Цыц, я тебе сказал! Заткнись, дура! — рыкнул на нее Стас.

— Я считаю, что оставлять с ней ребенка сейчас — это прямая угроза его жизни. Сначала ей нужно пройти полноценное лечение, возможно, кодирование…

— Да не надо ей кодироваться, она просто выпивает.

— Станислав, алкоголизм — это не «просто выпивает». Это болезнь, и по-своему она тяжелее рака. Опухоль вырезал — и при благоприятном исходе человек живет дальше. А зависимость не отрезать. Это пожизненная борьба, где одной воли мало. И я не могу гарантировать, что Раиса Васильевна выдержит эту борьбу. Поэтому возвращать ей ребенка — значит ставить его жизнь на кон.

— Боренька-а-а-а… — зарыдала Райка.

— Что же делать? — хмуро буркнул Стас. — Мы можем закрыть Витька или посадить его хотя бы на год.

— Не надо сажать Витька-а-а-а… — зарыдала Райка. — Ну пожалуйста-а-а-а!

— Вот видите, — сказал я. — Она за Витька больше переживает, чем за ребенка. Вы ведь, Раиса Васильевна, даже не спросили, живой Борька или нет.

Райка всхлипнула.

— Давайте тогда поступим так, — предложил я. — Есть у Райки какие-то родственники? Если эти родственники возьмут ребенка под опеку…

— Я не отдам! — взвизгнула Райка.

— У вас два пути, Раиса Васильевна. Либо вы сами оформляете опеку на родственников — тогда сохраняете возможность видеть сына, быть частью его жизни. Либо ребенка забирают органы опеки, отправляют в детдом, и вы больше никогда его не увидите. Закон именно так и работает.

Стас хмыкнул, но я продолжил, глядя на Райку:

— Сейчас вы живете на детское пособие. Без ребенка эти деньги исчезнут, придется работать. И еще — вам придется уйти от Витька. Потому что пока вы вместе, алкоголь будет всегда. И никакого другого образа жизни не просматривается. Выбор за вами.

Я перевел взгляд на участкового.

— Если найдете вариант с родственниками, я сделаю все, чтобы дело не возбуждалось. Подпишу любые бумаги, не дам показаний. Но одна она не вытянет — это факт. Ей нужна крепкая поддержка. Срочная и серьезная.

— Я понял вас, Сергей Николаевич, — кивнул Стас.

— Сообщите, что вы надумаете. А мы порешаем этот вопрос и с Александрой Ивановной тоже, — подытожил я.

— Хорошо. — Станислав кивнул и что-то отметил у себя в листочке.

— В таком случае я могу быть свободен? — спросил я.

— Да, конечно. Мы, если что, свяжемся с вами.

Я вышел из здания участка и отправился в амбулаторию. Но не прошел еще даже до половины дороги, как увидел странную картину: по полю, нынче пустому и убранному, скакал необыкновенной красоты конь. А на коне сидела девушка, и волосы ее от этой бешеной скачки развевались. Я присмотрелся к прекрасной наезднице и обомлел.

Потому что это была… Лейла.

Какая должна быть первая реакция врача, который буквально недавно сделал операцию при сложнейшей черепно-мозговой травме, а теперь вдруг лицезреет свою пациентку, скачущую верхом на лошади по полю в глухой деревне? Причем в холод!

Тут два варианта: либо крикнуть «тру-ля-ля!», потому что ничего умнее в голову не приходит, либо покрутить пальцем у виска. Это был какой-то сбой матрицы, если на то пошло, так что у меня на какое-то время просто пропал дар речи.

В общем, я стоял и смотрел. Если бы Фарид не позвонил заранее, предупредив, что Лейла направляется сюда, решил бы, что у меня зрительная галлюцинация. Но нет — Лейла действительно летела ко мне стрелой. На лошади. Более дурацкой картины я не наблюдал никогда в жизни. Сами посудите: волосы всадницы красиво развеваются на ветру, грива и хвост вышеупомянутой лошади тоже красиво развеваются, скакун красиво скачет — а я, как придурок, стою посреди деревенской улицы и не знаю, как на все это реагировать.

Наконец она доскакала до меня и ловко осадила лошадь.

— Сергей! — воскликнула Лейла, спрыгнула на землю и улыбнулась мне во все тридцать два зуба улыбкой победительницы. А затем бросилась мне на шею.

Я терпеливо выдержал объятия и даже похлопал ее одной рукой по спине.

— Здравствуй, Лейла, — сказал я.

— Ты не рад меня видеть? — разочарованно спросила она.

— Скажем так: если бы я не знал, что в это время ты должна находиться в московской больнице и проходить усиленную реабилитацию после черепно-мозговой травмы, то, возможно, и рад был бы, — осторожно ответил я. — А с другой стороны, ты неисправима. Кстати, оглянись — сейчас твоя лошадь убежит.

— Ой, — сказала Лейла и потянула лошадь за повод. — На, подержи, а я поправлю волосы, а то от ветра они совсем запутались.

О том, что это явно были не ее волосы, обритые во время операции, а парик, я тактично напоминать не стал. Тем более, если не знать, отличий никаких — смотрелось очень естественно.

К тому же у меня появилась более насущная проблема. Как я уже упоминал ранее, у меня с животными достаточно сложные отношения. Вот взять хотя бы Валеру и Пивасика — даже два таких мелких негодника пытаются вить из меня веревки и диктовать свои порядки. А тут мне вдруг предлагают подержать целую лошадь. Я не то чтобы боюсь лошадей, но как-то особых поводов общаться с подобными представителями фауны у меня раньше не было. Поэтому, когда Лейла протянула мне повод, я несколько стушевался, но ответить не успел — за спиной послышался голос участкового Стаса.

— О-о, какие у нас гости! — воскликнул он и ловко перехватил повод, давая Лейле возможность заправить волосы. — Скажите, мне мерещится? Или вы и правда та самая Лейла Хусаинова?

От его улыбки можно было зажигать звезды. Я обернулся и посмотрел на него с недоумением. Видимо, мой взгляд был слишком красноречив, потому что Стас адресовал улыбку и мне тоже:

— Я подписан на блог Лейлы, — пояснил он. — У нас в Моркинском районе почти все на Лейлочку подписаны.

— Ой, как приятно! — зарделась Лейла, послав ему дружелюбную улыбку, отчего Стас покраснел еще больше.

— И что? — сказал я, напрочь разбивая этим простым вопросом всю лучезарную атмосферу вокруг. — И что дальше, Лейла? Ну, сбежала ты из больницы, прискакала сюда. Зачем?

— Тебя хотела увидеть! — фыркнула Лейла, которой явно не понравился мой настрой.

Стас моментально принял служебную стойку:

— Сбежала из больницы?

— Я не сбежала, — опять недовольно фыркнула Лейла. — Я написала добровольный отказ от дальнейшего медицинского сопровождения. Имею право, между прочим! Законом не запрещено!

Она скептически посмотрела на меня и высоко вздернула подбородок.

— Можно, — сказал я. — Если осторожно. Ты понимаешь, Лейла, что после того, что ты перенесла, тебе нужно еще минимум полгода из больниц не вылезать и стать их главной пациенткой?

— Фу, это скучно. — Лейла легкомысленно наморщила носик.

— Скучно — это когда ты станешь овощем и будешь пускать слюнки, глядя в стенку тупым взглядом, — сказал я. — А пока это не скучно. Это первичная необходимость. Тебе, Лейла, вообще-то еще и рожать когда-то придется. И как ты собираешься это пройти, если не долечишься? Напрягаться-то будет нельзя.

Я осуждающе покачал головой.

— Ой, когда это еще будет, — насмешливо отмахнулась Лейла. — Жить нужно здесь и сейчас.

Я подавил мучительный вздох. И вот что ты ей скажешь?

Тем временем Стас смотрел на нее и явно плыл.

— Лейла, а вы будете снимать репортаж для своего блога про Чукшу? — спросил он, улыбаясь как придурок.

— Да, — сказала она и одарила его ослепительной улыбкой. — Вот вы видели, как я сейчас на лошади ехала? Красиво, правда? Влад меня снимал. Познакомьтесь, кстати. Во-о-он он едет.

Буквально через пару минут к нам подъехала машина, из которой выпрыгнул хмурый парень с бородой и маленькими глазками. Борода была как у канадского лесоруба, не меньше.

Меня всегда раздражала эта повальная мода на «брутальность», когда мужчины с детскими лицами отращивают бороды, достойные Карла Маркса или Льва Толстого, искренне полагая, что растительность на лице компенсирует отсутствие характера. Простой эксперимент: возьмите игрушечного пупса, приклейте ему паклю вместо бороды… и оцените результат. Примерно так же выглядел этот Влад. Впрочем, сам он явно считал себя воплощением мужественности, потому что приосанился и окинул нас взглядом, полным снисходительного превосходства, словно мы были для него не более чем глупыми ацтеками перед Кортесом.

— Это Сергей Николаевич Епиходов, который сделал мне операцию и спас жизнь, — представила меня Лейла.

И тогда он посмотрел на меня совсем другим взглядом. Стас, кстати, тоже — на его лице промелькнула целая гамма чувств.

— Где ты взяла лошадь? — спросил я Лейлу, чтобы вернуться к реальности.

— Да здесь же у вас замечательная конная ферма, — пожала плечами Лейла. — Дала хозяину десять тыщ, и он разрешил взять любую лошадь и фотографироваться хоть целый день.

— А-а-а, да это же наш Николаша! — хихикнул Стас. — Я знаю его. Кстати, если вы уже закончили, могу отвести коня обратно. А то в прошлый раз у него кобыла сбежала, так пришлось три дня искать, пока мы ее нашли.

— Да, спасибо, — поблагодарила Лейла, одарив его благосклонным взглядом.

Стас просиял, словно выиграл в лотерею, ловко вскочил на коня и поскакал куда-то за пределы Чукши.

А мы остались втроем. Лейла смотрела на меня, явно не решаясь что-то сказать, Влад угрюмо молчал.

Наконец я не выдержал:

— Ну, хорошо, прискакала ты сюда, Лейла. А что дальше?

— Ты не рад меня видеть, Сергей? — опять, уже в который раз, повторила она.

Я пожал плечами.

— Я на работе. Этой ночью у меня была тяжелейшая операция, причем скажу так: она была сложнее, чем у тебя, Лейла. И здесь, в деревне, у меня не было и половины той аппаратуры и помощи специалистов, которые были в Казани. Поэтому я совершенно не выспался и не намерен ни шутить, ни радоваться, ни проводить словесную пикировку. Так что, юная красавица, говори, что тебе надо, а я отзвонюсь Фариду и скажу, что ты доехала. Тебя уже ищут и отец, и все остальные. Да вся Казань, небось, на ушах стоит. И опять я буду крайним.

— Ой, фу, какой ты зануда, — фыркнула Лейла. — Мы сейчас и сами уедем в Казань. Хотела просто тебя увидеть, поздороваться. Но я даже не думала, что ты такой бука.

— Я бука, — согласился я.

— Ты зануда и бука!

— Я зануда и бука, — не стал я оспаривать формулировку. — Поэтому в следующий раз, Лейла, когда решишь сбежать из больницы, чтобы меня увидеть, помни: я к этому отношусь крайне отрицательно.

Лейла раздраженно пожала плечами. Влад уже сел в машину и нетерпеливо посигналил.

— Ну что, едем? — сказал он через окошко.

— Сейчас, минутку! Уже иду! — отмахнулась Лейла.

А сама подошла ко мне почти вплотную и тихо сказала:

— Меня опять пытались убить.

И посмотрела на меня долгим красноречивым взглядом. А потом громко, слишком громко, явно рисуясь перед Владом, добавила:

— Ну, не хочешь общаться — и не надо. Я тогда тоже с тобой общаться больше не хочу!

Развернулась и села в машину, хлопнув дверью. Машина чихнула газами и уехала, оставив меня одного на пустынной улице.

Я остался стоять на дороге.

Ну и что я сделаю с тем, что ее хотели убить? Интересно, кто на этот раз? И чем я могу помочь?

Но подумать нормально мне опять не дали.

Пустырь, где находился участок, был заброшенным и малолюдным, поэтому появление нового персонажа сразу привлекло мое внимание. Пока я пытался сориентироваться, где находится амбулатория, чтобы не заблудиться на этих чертовых тропинках, ко мне подошла Райка.

— Сергей Николаевич, — сказала она, глядя на меня полным страдания взглядом. — Сергей… Пожалуйста, не забирайте у меня Бореньку. Я же не смогу жить без него.

— Пошли, Раиса, проведешь меня до амбулатории, — строго сказал я. — И заодно поговорим, как с тобой дальше быть. А вообще, давай ты сейчас зайдешь в амбулаторию, мы проверим твое здоровье? Хотя бы давление померим. Сколько дней уже пьешь?

Она вздохнула и не ответила.

— Как же ты могла так ребенка довести? Он же чуть не погиб, — продолжал выговаривать я. — И как ты вообще можешь, как мать, ко всему этому так легко относиться?

Райка опять не ответила. Шла рядышком, обдавая многодневным перегаром и запахом давно немытого тела, и молчала.

— Как тебе самой не противно ходить в грязной одежде, смотреть, что твой ребенок ходит в рванье? — продолжал давить на нее я.

И опять она промолчала.

— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы ты дошла до такой жизни, — продолжал я. — Да, мне уже сказали, что ты самозабвенно ухаживала за больной матерью и дедушкой много лет. Это, конечно, большое испытание. Подвиг. Однако ты сама выбрала такой вариант. У нас медицина какая-никакая, но есть. Кроме того, добиться помощи социального работника ты вполне могла бы, если бы захотела. Разгрузила бы себя хоть немного. Могла обратиться в ту же мечеть за моральной поддержкой.

— Я христианка, — сказала Райка.

— Значит, в церковь. В любой храм. И тебе бы там не отказали. Но ты предпочла влезть в бутылку. Зачем тебе сдался этот Витек?

Райка тяжко вздохнула, понурив голову.

— Не думаю, что это прям такая любовь, — покачал головой я. — Легче всего сдаться, Раиса, опустить руки и влезть в бутылку. Но это твою жизнь не изменит. Ты себя только все больше и больше загоняешь в угол. Зачем вообще тогда так жить? Это же не жизнь, а какое-то примитивное существование белковых тел!

Райка вдруг остановилась и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. А потом заговорила, и, видимо, что-то в ней по отношению ко мне изменилось в лучшую сторону, потому что она перестала мне выкать.

— Знаешь… Когда мама лежала, у нас же и хозяйство большое тогда было. Надо было убраться, управиться с ним, наготовить еды, поменять пеленки, потому что она ходила под себя. А потом и постирать — стирки было очень много, а стирала я руками. Денег на машинку не было. Да и воду из колодца приходилось носить. Приду с работы — и не знаю, за что хвататься. И то, и то надо успеть. У меня все в руках аж горит, а она на меня смотрит и начинает что-то рассказывать. А мне некогда, и я опять уношусь, потому что корову доить надо или гусям корма задать, или еще что-то. Опять забегаю ее покормить, переодеть, помыть, она мне опять хочет что-то рассказать, а мне надо бежать, потому что еще что-то ждет. Все бегом, бегом. А потом она умерла. И я вот сейчас все время думаю: ведь она так хотела тогда со мной поговорить, а я за все эти годы так и не нашла для нее времени. Я настолько виновата! И сейчас бы уже и хотела с ней поговорить, да ее больше нету.

Она посмотрела на меня сухими блестящими глазами и вздохнула. Губы ее дрожали.

Я потрясенно умолк, а затем тихо сказал:

— Раиса, ты можешь винить себя за то, что тогда не поговорила. Но я уверен, что твоя мама прекрасно понимала: ты такая занятая из-за нее. Она видела, как ты падаешь с ног от усталости. И видела, что у тебя не хватает времени развлекать ее разговорами. Думаю, она все понимала. Поэтому не ищи оправданий своему теперешнему состоянию. В крайнем случае всегда можно пойти к ней на могилу и там поговорить. А пока ты нашла прекрасный повод себя обвинять и теперь деградируешь. Причем делаешь это сознательно, Раиса. И пока ты не возьмешь себя в руки, я тебе еще раз говорю — Борьку ты не увидишь. Или я не я.

Я развернулся, оставил потрясенную Райку за спиной и пошел дальше, в амбулаторию, сам.

Там, в приемном кабинете, сидела Венера и, нахмурившись, старательно переносила информацию из журнала в компьютер. При виде меня она подняла голову и сдержанно поздоровалась.

— Здравствуйте, Венера Эдуардовна, — ответил я. — Сегодня так получилось, что меня оставили по графику в Морках. Понимаете, там изменили график, и мне даже не сообщили. Об этом я случайно узнал. А ночью была еще операция.

— Я знаю, — перебила она меня.

Голос ее оставался сухим.

— Ну вот, — развел руками я. — Я вообще не должен был сегодня приезжать, а позвонить вам забыл, извините. Но я думал, что Лида или кто-то другой вам скажет…

— Да, конечно. Не дождавшись вас утром, я позвонила в райбольницу, и мне Лида сказала, что вы сегодня там, — кивнула она, опять углубившись в картотеку.

— А сейчас меня Станислав привез, поговорить с Райкой по поводу вчерашнего, — продолжил я.

— И это я знаю, — кивнула Венера. — Со мной он провел беседу утром.

— Ну и вот… — развел я руками.

— Хорошо, — сказала она, продолжая набивать текст и не отрывая взгляда от экрана.

Повисла напряженная пауза. Я стоял у порога, топтался на месте и не знал, что говорить, а Венера меня демонстративно не замечала. Наконец я не выдержал, потому что ненавижу все эти экивоки и считаю, что лучше сразу все выяснить.

— Венера Эдуардовна, мне кажется, вы на меня сердитесь? — спросил я. — Может, я что-то сделал не так? Неужели это из-за того, что я не сообщил вам? Так я же хотел, но прибежали звать на операцию. Провозился всю ночь, а утром завалился спать и забыл обо всем. Знаю, что виноват, но разве это повод так вести себя?

Венера посмотрела на меня, чуть наклонив голову к плечу.

— Да что вы, Сергей Николаевич, это ведь все рабочие моменты, на которые не стоит обращать внимания. Я представляю, каково вам провести практически за один вечер и ночь сразу две такие сложные операции. Поэтому не придумывайте того, чего нет.

— Но я же вижу, Венера Эдуардовна, что вы сердитесь и не в настроении. Или у вас что-то случилось?

Она подавила вздох.

— Пока вы не скажете, я никуда не уйду, хотя рабочий день уже закончился, — заявил я. — Кстати, вы тоже можете идти домой. Почему вы еще работаете?

— Ну, я же вам говорила, Сергей Николаевич, что задерживаюсь на полчаса утром и на полчаса позже ухожу. Мне разрешили внести изменения в график.

— Да-да, я помню, — поморщился я.

— А вы можете уходить.

— Пока не узнаю причину вашего настроения, никуда не уйду, — сказал я и самым решительным образом сел на стул перед Венерой. — Буду мешать вам работать, пока все не расскажете.

Она не выдержала, и слабая улыбка скользнула по ее бледным губам. Вздохнув, она прищурилась:

— А Лейла — это ваша знакомая?

«Так вот в чем дело!» — понял я ее странное поведение, но вслух, конечно, этого говорить не стал.

— Да, это моя пациентка, — кивнул я. — У нее была сложнейшая черепно-мозговая травма в результате ДТП, и тоже ее привезли ночью. Никто не брался делать ей операцию. Самолет из Москвы долететь бы не успел, поэтому пришлось оперировать практически в полевых условиях. Ну, вы же сами помните, как мы с вами Борьку спасали. И вот она осталась мне благодарна…

— И из-за такой благодарности она прискакала, причем на коне, аж сюда к вам, в Чукшу? Чтобы сказать спасибо? — прищурившись, подчеркнуто недоверчиво спросила Венера.

— Нет, не совсем. Понимаете, у меня есть некоторые проблемы в Казани. Говорю вам это по большому секрету. И это одна из причин, почему я сижу здесь, а не там. А у нее… вы, наверное, знаете, кто у нее отец. И вот она приехала меня предупредить лично. Только, пожалуйста, никому не говорите.

Венера кивнула.

И тут за дверью послышался какой-то скребущий звук.

— Сейчас посмотрю, — сказала Венера и, подхватившись, выскочила из амбулатории.

А я выдохнул. Прямо целый допрос.

— Сергей Николаевич! — Венера забежала обратно. — Представляете, там Райка сидит на ступеньках. Плачет.

— Что мне делать? — зарыдала Райка, едва увидев меня, и начала еще сильнее размазывать слезы.

Как говорится, была бы голова, а тараканы найдутся, поэтому я просто посмотрел на нее и пожал плечами:

— Ну, явно же не сидеть на крыльце амбулатории и выть на всю Чукшу.

— Сергей Николаевич, ну что вы так бессердечно с ней? — подала голос из-за моей спины Венера, которая выглянула из амбулатории и все прекрасно слышала.

— Не люблю манипуляторов, — ответил я и повернулся к Райке. — Раиса Васильевна, вы практически убили своего ребенка. Собственными руками. А сейчас, вместо того чтобы пытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации… Особенно учитывая то, что к вам и участковый благоволит, и Венера, и все остальные, вы пришли на меня давить.

— Я не давлю, — зарыдала еще больше Райка.

— А как это все можно охарактеризовать? — махнул я рукой. — Вы сидите тут эдаким побитым зайчиком, размазываете сопли и слезы, чтобы я вас пожалел и не подписывал документы на изъятие у вас ребенка. Я уже сказал Стасу, что не буду подписывать те документы, чтобы вас не сажали в тюрьму. Но вашего ребенка обязательно нужно поместить в нормальные условия. У вас он жить не будет.

— Я не могу без него, я повешусь!

— Ну вот, опять пошли манипуляции, — вздохнул я. — Повесится она. Ну, вешайтесь, Раиса Васильевна.

Она замерла, явно ожидая, что я начну уговаривать, хватать за рукав, умолять одуматься. Но я только пожал плечами.

— Только учтите — это не как в кино, где человек красиво обмякает и все. В действительности это ужасно: петля пережмет сонные артерии, и первые секунд тридцать вы будете в полном сознании. Глаза вылезут из орбит, причем буквально, это не для красного словца. Давление в голове подскочит так, что лопнут капилляры, лицо станет багровым, потом синим. Язык вывалится изо рта и распухнет, потому что вы его прикусите в судорогах. А судороги будут — ноги начнут дергаться, биться, искать опору, и вы ничего не сможете с этим сделать, потому что руки уже откажут. Обмочитесь, обгадитесь — тело все выпустит разом. И все это время вы будете в сознании, будете чувствовать, как легкие горят без воздуха, в глазах темнеет, а мозг умирает по кусочкам. Минуты три–четыре чистого ужаса, перед тем как отключитесь. — Я нарочно говорил ровно, монотонно, почти скучающим голосом, как на лекции для студентов. — А самое интересное — вас, скорее всего, найдут не сразу. Борька зайдет домой, откроет дверь, а там мама висит с вываленным черным языком, обоссанная, в луже собственного дерьма. А по стеклянным глазам будут лазить жирные зеленые мухи. Как вы думаете, Раиса Васильевна, забудет он это хоть когда-нибудь? Да бедный Борька до конца жизни будет просыпаться в холодном поту!

Райка смотрела на меня расширившимися глазами, и рот у нее аж приоткрылся. Она ждала причитаний: «что вы такое говорите», «не смейте даже думать», «у вас же сын»… Эмпатический модуль показывал, что она в ужасе и вешаться точно никогда не будет, но нужно было дожимать.

— Впрочем, можете не трудиться с веревкой, — добавил я. — Вы и так себя убиваете, Раиса Васильевна, только медленнее. Руки-то дрожат с утра, пока не выпьете, верно? И вы думаете, никто не замечает. Ночью просыпаетесь в поту, сердце колотится так, что из груди выпрыгивает, во рту сухо, как в пустыне, а в голове — страх. Непонятно чего, но такой, что выворачивает наизнанку. Это абстиненция, Раиса Васильевна. И с каждым разом она будет злее.

— И че? — зло усмехнулась она. — Рассольчику выпьешь и нормально.

— Недолго, потому что скоро начнутся судороги, а потом — чертики в углах, голоса, белочка. Знаете, чем такое заканчивается? Либо инсультом — тогда будете лежать овощем и гадить под себя, пока Борька, уже взрослый, будет менять вам памперсы и ненавидеть за украденную молодость. Либо циррозом — живот раздуется, как у беременной, кожа пожелтеет, изо рта будет нести тухлятиной, потому что печень начнет гнить заживо. А может, сердце ночью остановится — тихо, без драмы. Тот же труп для Борьки, только без веревки.

— Вы... — Она сглотнула, голос вышел сиплым, чужим. — Вы же доктор! Да что такое говорите-то...

— Правду говорю. Вы же хотели, чтобы я вас отговаривал? Плакал, умолял? Не буду. Хотите вешаться — ваше право. Хотите допиться до цирроза — тоже. Но Боре всяко будет лучше в детдоме или у приемных родителей, чем рядом с вами. Вы его уже один раз чуть не убили. Где гарантия, что завтра опять не нажретесь, не схватитесь за топор? В алкогольном психозе люди не помнят, что творят. Зачем ребенку такое — влачить полуголодное грязное существование, засыпать под крики и гадать, когда мать снова сорвется?

Она стояла, прижав ладонь к горлу, словно уже чувствовала там веревку. Губы побелели.

— Я думала... — прошептала она. — Я думала, вы скажете «не надо»...

— Не скажу. Решайте сами, Раиса Васильевна. Вы взрослый человек.

Она всхлипнула и, словно заведенная, начала раскачиваться, обняв себя за плечи, и повторять одно и то же:

— Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?..

— Я же вам сказал, что делать! — рявкнул я. — Или вы настолько пропили мозги, что совершенно не запоминаете все то, что я вам буквально минуту назад говорил?

— Я запомнила, — испуганно пролепетала Райка.

— И что сделали? Вот с момента нашего разговора прошло уже минут двадцать. И все эти двадцать минут вы сидите тут на крылечке, изображаете из себя умирающего лебедя, вместо того чтобы начать действовать.

— Я не могу…

— Почему не можете?

— Потому что дома Витька, и он меня убьет!

— Но это тоже легко решается. Есть участковый Станислав, к которому можно подойти, написать заявление на Витьку. Он его суток на пятнадцать закроет, отвезет в Морки. У вас будет свободное время. И вы сможете спокойно привести весь дом в порядок.

— У меня денег на ремонт нету…

— Денег на ремонт нет — причина уважительная, но вы же можете хотя бы вымыть дом, проветрить после ваших многодневных загулов и оргий, постирать белье? В конце концов, просто наготовить еды, помыть полы…

— Продуктов нету, — перебила Райка.

— Вы что, летом и картошку не сажали?

Рая вздохнула, и я по ее виду понял, что ничего она не сажала. Ни она, ни Витек. А Борька по малолетству вряд ли умеет.

— Ну, в таком случае я даже и не знаю, что вам предложить. Убираться в доме вы не хотите, заняться своей жизнью не хотите. А ребенка куда вы собираетесь привести? В тот грязный хлев, в котором сейчас живете?

Она опять печально вздохнула.

— Рая, если хочешь, я могу помочь, — тихо сказала Венера. — Вместе уберемся…

Я окончательно разозлился:

— Венера Эдуардовна, идите-ка в амбулаторию и продолжайте свою работу, — процедил я. — А вы, Раиса, идите к себе. Зайдите к Станиславу, пусть он забирает Витька, и приведите дом в порядок. У вас есть целая ночь и завтрашние сутки. Я послезавтра утром буду здесь и проверю, в каком состоянии находится ваше жилье. От того, как вы это все сделаете, будет зависеть, увидите ли вы своего ребенка или больше никогда о нем даже не услышите.

Райка зарыдала и поднялась, а я ей сказал вслед:

— Запомните, Раиса: от любой беды, от любой проблемы, от любого несчастья есть только одно средство — труд. Чем больше неприятности — тем больше надо работать. Только так можно выйти из замкнутого круга.

— Я всю жизнь работаю, и что в результате имею?! — выпалила навзрыд Райка.

— Вы всю жизнь работаете, при этом изображая из себя жертву. А после смерти ваших матери и деда у вас появилась возможность жить так, как вы хотели: в нормальной семье, в любви, спокойно растя ребенка. Чем же вы занялись? Сели на стакан? Поэтому не надо сейчас искать крайних. Но пока еще в ваших руках возможность хоть что-то исправить. А дальше — как хотите.

Я развернулся и пошел в амбулаторию, не оборачиваясь и не слушая, что Райка там рыдает на улице. Сейчас ей нужно проплакаться, вволю пожалеть себя, разозлиться, а потом она, надеюсь, примет нужное решение и возьмется за ум.

Когда я вошел в приемный кабинет, Венера сидела с совершенно отрешенным лицом и невидяще смотрела в стенку. Со мной она не разговаривала. То ли из-за Лейлы, то ли из-за того, как жестко я поговорил с Райкой. Но объясняться еще и с ней смысла не было, как бы она мне не нравилась.

Так что, взяв еще две справки, которые нужно отвезти в Морки, я обратился к девушке:

— Венера Эдуардовна, я сейчас ухожу в Морки. Рабочий день закончился. Вы тоже закругляйтесь, у вас уже через пять минут заканчивается рабочий день. Идите домой, отдыхайте. Завтра я буду в Морках, а послезавтра вернусь. Поэтому распределяйте, если будут больные, все так, чтобы можно было охватить весь участок. Если будут сложные случаи — звоните мне. Вот номер телефона.

Я написал его на листочке, положил ей на стол. Она даже не взглянула. Я забрал свои вещи и направился к выходу. Уже на выходе обернулся и сказал:

— И не надо на меня сердиться, Венера Эдуардовна. Потому что вы можете пойти и все сделать вместо Райки — даже не сомневаюсь. И вы хотите как лучше. Но этот квест Райке нужно пройти самой. И от того, как она справится с этой ситуацией, зависит вся ее дальнейшая жизнь. Понимаете? Если вы все так и будете водить ее за ручку: вы, Станислав, Александра Ивановна, Лида и другие, — она так и останется пропащим человеком. Если же она сама возьмет себя в руки и начнет свою жизнь вытаскивать из грязи — может, есть еще какой-то шанс, что у нее хоть что-то получится. Не мешайте ей, пожалуйста.

Венера вскинулась, хотела что-то сказать, но только кивнула.

— Ну, уже хорошо. Всего доброго! — сказал я и вышел из амбулатории.

***

Я шел по дороге на Морки и вдыхал свежий воздух последних дней осени. По вечерам уже слегка подмораживало, под ногами сухо хрустела земля. Пахло мхом и лесной грибницей. Воздух аж звенел от чистоты и хрустальности. Остатки сухих листьев шуршали на ветвях деревьев. По обе стороны дороги стеной росли ивы, березы, осины, ели. Небольшой ворчливый ручеек пересекал дорогу, я прошел по мосту, не останавливаясь и порадовался, что никого из людей сейчас нет. Что стоит такая гулкая пустота и звенящая на много километров тишина.

С тех пор, как попал в это тело, не было ни дня без приключений. Даже на даче у родителей что-то происходило. А побыть на природе в тишине — такой возможности не выпадало ни разу. Утренние пробежки с Танюхой не в счет.

Сейчас же я шел быстрой походкой на Морки по абсолютно безлюдной дороге и наслаждался густой медитативной тишиной. Которая так приятно обволакивала, снимая все напряжение последних дней. Я советовал Венере принимать лесные ванны и медитации в тишине, а сам этим совершенно не занимаюсь. Ну что ж, значит, нужно использовать такую возможность, пока живу здесь, в замечательном Моркинском районе, и хоть немного заняться этой стороной своего здоровья. А то скоро уеду в Москву, а там шум, гам, многолюдность, борьба с Ириной, с Лысоткиным и Михайленко… И уже остановиться и выдохнуть там уж точно будет некогда.

Я улыбнулся своим мыслям и, приняв такое решение, заторопился дальше.

Вековые ели обступали дорогу темными стенами, и ветер тихо, едва слышно, зашелестел хвоей.

Вдруг я увидел идущую навстречу женщину — пожилую, в платке, с корзинкой. Поравнявшись, она остановилась и уставилась на меня:

— Ты, что ль, новый доктор, который Сергей Николаич?

— Да.

— А-а, — протянула она. — Слыхала. Говорят, руки у тебя золотые, Сергей Николаич. Ваську-то Анохина спас, который копытом по башке получил.

— Стараюсь.

Она кивнула, но не уходила — разглядывала меня, будто примеряла что-то.

— Ты вот что, Сергей Николаич. Ночью здесь не ходи. Ходи во-о-он по той дороге. Она тоже в Морки идет. А здесь не ходи. И к Глухому озеру не суйся — там люди пропадают. А если пойдешь — обувку переодень наоборот, левую на правую. И не оборачивайся, если кто окликнет.

— Почему?

— Потому что, — сказала она веско, будто этим все объяснялось. — Ладно, бывай, Сергей Николаич. Деду Элаю привет передай, скажи, бабка Евдокия кланялась.

И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и продолжил путь. Да и что за дед Элай, я был без понятия. Может, тот рыжеусый дед-всезнайка, у которого везде свои люди?

Странный здесь народ. Впрочем, в деревнях везде так: свои приметы, страхи. За годы работы я повидал пациентов со всей России, и каждый второй верил во что-нибудь: в сглаз, в порчу, в бабок-шептух и заряженную воду Чумака. Даже вон Михалыч к шаманке какой-то в Красноярский край порывался ехать. Мы с коллегами с этим боролись, а потом махнули рукой — лишь бы лечились.

И вот стоило так подумать, как справа в темноте что-то хрустнуло. От неожиданности я замер, вглядываясь во мрак между стволами. Хруст повторился, причем звук был такой, словно ко мне кто-то подкрадывался.

— Кто там?

Из темноты вышел невысокий, сутуловатый старик в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. За спиной маячила вязанка хвороста, перетянутая веревкой. Лицо дедка было морщинистое, скуластое, обветренное. Похоже, мариец. Он остановился в нескольких шагах и долго смотрел, не мигая, светлыми, словно ртуть, глазами.

— Добрый вечер, — сказал я.

Старик кивнул, но не ответил. Потом произнес что-то по-марийски — мягкие, певучие звуки. Я развел руками:

— Не понимаю. Простите.

Он усмехнулся беззубо, без насмешки, и перешел на русский:

— Ты московский доктор.

Прозвучало это как утверждение, а не вопрос — старик был уверен, что так и есть. Видимо, перепутал: услышал от местных про столичного доктора и решил, что из Москвы.

— Не совсем, я из Казани, — поправил я.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой и певуче произнес:

— Телом — казанский. — Он постучал пальцем по виску. — А головой — московский.

Я хотел возразить, но осекся. Старик смотрел спокойно, без вызова — просто констатировал факт. Откуда он это взял — непонятно, но спорить почему-то не хотелось.

Мы помолчали. Старик перехватил вязанку поудобнее и вдруг сказал:

— Чудеса вокруг, а люди не видят, — усмехнулся дед. — Мать моя овду видела. Это злой дух такой. Матери тогда четырнадцать было, это до войны еще было. Вышла она в огород, а там вдоль прясла то ли идет, то ли крадется. Высокая и вся в шерсти. Идет не шибко быстро, останавливается, нагибается, дальше идет. Мать к соседу побежала, вместе смотрели — стоит, не уходит. А потом за овраг ушла. Отец с ружьем ходил, сказал, что следы нашел — шерсть на кустах.

Я слушал молча, чувствуя, как встают невольно дыбом волосы на загривке и на руках, и пока не понимая, как связать предостережения бабки Евдокии, слова старика и историю о его матери. Но связь была, я просто ее не видел.

Тем временем старик пожевал губами, посмотрел куда-то за спину, потом добавил:

— А я и сам видел. Мальчишкой еще. С ребятами шли с трассы, она по скошенному полю шла. Свистнули, думали, человек, а она обернулась и нырнула за кусты. Шерсть у нее комками, как у собаки бродячей. Всю ночь потом собаки в деревне лаяли.

— Что это было? — спросил я.

— Говорю же, злой дух. Овда. — Старик пожал плечами. — Слышал про овду?

Я покачал головой.

— Высокая, выше человека. Вся в рыжей, как песок, шерсти. Ступни назад развернуты. Идет — след в другую сторону ведет. У нас говорят, она в горах живет, а еще лошадей шибко любит. Заездит до смерти, если поймает. Или защекочет и на дерево забросит.

Звучало как сказка из тех, которыми пугали детей, чтобы не уходили далеко от дома. Но старик не улыбался.

— Ты ее не встретишь, — добавил он. — Она к чужим не выходит. Но ночью здесь лучше не гулять. И если услышишь голос знакомого — не отвечай и не оборачивайся.

— Почему?

— Потому что это не он. — Старик помолчал. — Здесь много чего водится. Мы привыкли — живем рядом. А вы, городские, не понимаете, думаете, что сказки. А потом удивляетесь.

— Чему удивляемся?

Старик чуть повел головой:

— Всякому. Почему болеете без причины. Почему в семье разлад. Почему снится плохое.

— А вы не удивляетесь?

— И мы удивляемся, но другому. Ведь у нас как говорят? Вакшку веле тор пордеш, туня турлын савырна, — сказал он на марийском. — Переводится так: только жернова крутятся равномерно, а жизнь оборачивается по-разному. Понял, москвич?

Он кивнул, развернулся и зашагал прочь, вязанка поскрипывала за его спиной. Я смотрел ему вслед, лихорадочно размышляя над сказанным, пока старик не растворился в сумерках.

«Овда, — подумал я. — Может, он и есть овда?»

И поймал себя на том, что не смеюсь. Здесь, в этом лесу, смех казался неуместным.

Дальше шел осторожно, вздрагивая от эха собственных шагов и невольно ускоряясь.

Наконец Морки показались впереди, и я вздохнул с облегчением.

Интересно, зачем ему меня пугать?

Я оставил за спиной знакомую улицу — к моему счастью, никого из соседей не было видно, — вошел во двор, закрыл калитку и поднялся по ступенькам.

К еще большему моему счастью, ни Валеры, ни Пивасика не было — бегали где-то, засранцы. Или накуролесили и спрятались. Я порадовался тишине, засыпал им корма, переоделся.

Но сил сесть поужинать уже не было — я рухнул на кровать и долго так лежал, бездумно таращась в потолок в некой полудреме: и не бодрствовал, и не спал. Тело отдыхало после столь напряженной работы, которая была у меня в последние сутки. Я лежал, и так хорошо мне было, что поневоле почувствовал, как засыпаю.

Закрыл глаза и провалился в полудрему, но внезапный стук в дверь вырвал из сна.

— Сергей Николаевич! — крикнул кто-то снаружи. — Сергей Николаевич!

Ну вот, не успел я и полчаса отдохнуть, как уже опять кому-то понадобился. Да, беспокойная нынче жизнь в марийской деревне.

Я встал, накинул пиджак и вышел открыть дверь. На пороге стояла давешняя женщина, жена того мужика, которого корова лягнула копытом.

— Здравствуйте, — удивился я. — Вы ко мне?

— Я на секундочку, — сказала женщина и протянула кастрюлю.

— Что это?

— Супчик. Гороховый, на телячьих ребрышках. Знаю, что вы вчера всю ночь оперировали, а живете один, готовить некогда…

— Я взяток не беру, — возмущенно покачав головой, сказал я.

— Какая взятка, Сергей Николаевич! Обычный суп! Вы мужа моего спасли, считай, с того света вернули, а я вам тарелку супа пожалею?

Она вздохнула, и я взял кастрюлю, чтобы женщина не расплакалась.

— Спасибо. Перелью в свою, а эту верну?

— Завтра заберу. Вечером пирожков вам принесу — на пресном тесте с творогом, такие вы точно едите! — Улыбнувшись, добавила: — И спасибо, что вы мне сказали молиться. Я же боженьку просила, и он вашей рукой водил и помог. И весь день сегодня молилась, в церковь ходила, в синагогу и даже в наш центр…

Я не придал значения последним словам и сказал:

— Ну вот, это правильно. Лучше уж так, чем сидеть и переживать. Но подкармливать меня больше не нужно. Я сам себе вполне успешно готовлю.

— Конечно, конечно, — словно китайский болванчик закивала она, и при этом лицо у нее стало как у Валеры, когда он размышляет, как стырить у меня со стола чего-нибудь вкусненького, но так, чтобы я не увидел.

Закрыв дверь, я посмотрел на кастрюлю — теплую, тяжелую, вкусно пахнущую горохом, луком и мясом. Простая деревенская еда, какой никто мне за всю мою прошлую жизнь ни разу не приносил.

И тут же раздался знакомый крик:

— Суслик!

Вернулись мои оборванцы… Из-за печки с выражением вселенской скорби на морде выбрался Валера. Пивасик покачивался на люстре, хищно глядя на кастрюлю в моих руках, и многозначительно молчал.

— Корм я вам дал, так что сами справляйтесь, — сказал я и решил поужинать сам.

Суп оказался еще почти горячим. Так что греть я его не стал. Сел за стол и начал медленно, не торопясь есть. Густой, наваристый, с разваренным горохом и мягким мясом, которое само отходило от косточек. Кусочки моркови и лука золотисто плавали в гороховой гуще, придавая супу особый аромат. И было это так тепло и уютно, что я на секунду даже пожалел, что у Анатолия нет телевизора — включил бы сейчас для фона и с удовольствием посмотрел какой-нибудь хороший фильм.

В реальность меня вернул Пивасик, дерзко сев мне на плечо и хрипло выкрикнув в ухо:

— Семки гони!

В общем, развеял мне весь уют, паразит.

Когда все поели, а я медленно пил ромашковый чай, Валера запрыгнул мне на колени и замурлыкал. Пивасик на плече затих, похлопывая клювом, а я сидел таким пиратским капитаном и ухмылялся — вот и вся моя семья. Нет, определенно нужно завести подругу. Потому что даже эпидемиологические исследования во многих странах мира показали, что женатые мужчины живут в среднем дольше, чем холостые…

Валера вдруг поднял голову и уставился куда-то в темноту за окном. Потом зевнул, показав розовую пасть, и снова уткнулся мне в ноги.

— Ничего там нет, — сказал я ему. — Или ты что-то увидел?

Он не ответил. Впрочем, коты вообще редко отвечают на глупые вопросы. Тем более Валера.

Допив чай, я пошел спать, но стоило поудобнее устроиться, как Валера запрыгнул на кровать, потоптался и улегся мне на ноги. Тяжелый стал, зараза.

Я посмотрел на лохматую тушку и вдруг заметил, что Валера снова уставился в угол комнаты, причем прижав уши и сузив глаза.

— Что там? — спросил я.

Валера не ответил. Смотрел в угол секунд десять, потом фыркнул, отвернулся и снова улегся. Я тоже посмотрел в угол — ничего, кроме старой иконы и паутины.

«Кошки видят то, чего не видим мы», — вспомнились слова какой-то пациентки. Она еще говорила, что, если кот шипит на пустое место, значит, в доме нечисто.

Бред, конечно. Но Валера все-таки смотрел в тот угол очень пристально.

С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.

***

Утро выдалось спокойным. Никто не ломился в мой дом с криками о том, что кто-то умирает, никто не звонил, и даже от Танюхи, Марины Носик и Лейлы не было никаких панических сообщений.

Беда пришла откуда не ждали. Не успел я прийти на работу, как первым ко мне на прием заявился Чепайкин. Выглядел он бодро и цвел, словно майская роза.

— Сергей Николаевич! — радостно воскликнул еще от порога. — Я сдал все анализы и вот принес!

— Замечательно, — кивнул я.

После чего сказал медсестре Ларисе Степановне, которая сегодня помогала мне вести прием:

— Найдите, пожалуйста, карточку Арсения Лукича.

Лариса Степановна, полная немолодая женщина с гладко зачесанными волосами и большой зеленой брошкой на лацкане халата, кивнула и споро нашла искомую карточку.

— Присаживайтесь, Арсений Лукич, — сказал я, тем временем судорожно обдумывая, как с ним быть.

Система тренькнула и показала, что он здоров, как Гагарин перед полетом в космос.

Но тем не менее как-то разрулить ситуацию было нужно, причем так, чтобы не заиметь заклятого врага и при этом не выставить себя на посмешище. Иначе ни о какой аспирантуре даже речи быть не может.

Я подавил вздох и сказал таким же бодрым голосом:

— Давайте посмотрим, что тут у вас. — И принялся перелистывать бесконечные выписки и результаты анализов. — Так. Так. Так. Так-так-так…

Чем больше я перелистывал, тем больше показательно хмурился и качал головой. Наконец сказал крайне озабоченным голосом:

— Вы себя сегодня как чувствуете, Арсений Лукич?

— Плохо, Сергей Николаевич, — помрачнел тот и начал рассказывать: — С самого утречка! Проснулся и чувствую, что ломит в грудине, представляете?

Причем чем дальше он рассказывал, тем сильнее дрожал его голос. Когда же он дошел почти до конца, тряслись у него даже руки, да так, что, несколько испугавшись, я изучил его настроение:

Сканирование завершено.

Объект: Чепайкин Арсений Лукич, 62 года.

Доминирующие состояния:

— Тревога ипохондрическая (89%).

— Страх смерти хронический (76%).

— Потребность в заботе подавленная (71%).

Дополнительные маркеры:

— Микрожесты самоуспокоения: поглаживание колена.

— Голос дрожит при упоминании симптомов.

— Зрачки расширены.

— В боку ужас как колет. В глазах темнеет. Голова кружится. Дышать не могу, задыхаюсь. Постоянная тошнота. Тело ломит…

Он рассказывал и рассказывал, а я внимательно слушал и дружелюбно сокрушался.

Лариса Степановна, которая взяла у меня карточку, чтобы подклеить туда результаты анализов, и увидела там все его показатели, удивленно воззрилась сперва на Чепайкина, затем на меня.

— Понятно, — сказал я мрачно и нахмурился, когда Чепайкин закончил.

— Все плохо? — спросил упавшим голосом он, а затем добавил с затаенной надеждой: — Доктор, скажите мне всю правду!

Слово «всю» он выделил.

Я посмотрел на него серьезным взглядом и тихо, но печально, сказал:

— Полагаю, Арсений Лукич, что вы мужественный человек, мужчина. Сложную жизнь прожили. Но и мы же не звери, поймите! Поэтому сначала давайте попробуем новый метод лечения. Экспериментальный. Вы согласны?

— Согласен! — мужественно молвил Чепайкин, который аж ерзал от нетерпения. — Будете резать?

У Ларисы Степановны при этом аж глаза полезли на лоб, и она стала похожа на очень удивленного толстолобика. Хотела что-то сказать, но, наткнувшись на мой предупреждающий взгляд, промолчала.

— Арсений Лукич! Резать — это легче всего! — снисходительно ответил я. — Но не в вашем случае. Вы же сами понимаете, что здесь все не так просто. Сначала нужно вас подготовить…

Я сделал многозначительную паузу.

Чепайкин закивал, явно нервничая.

— Поэтому я назначу вам один препарат. — И я «специальным врачебным почерком», донельзя корявым и непонятным, записал в «назначение врача» несколько витаминов, так называемый «витаминный коктейль», или же, если по-другому, «коктейль Майерса». — И очень надеюсь, что вы дисциплинированно пройдете весь курс. А потом ко мне опять. Будем смотреть, что с вами делать дальше.

Я специально не стал ему говорить, что туда входит. На самом деле эта смесь вполне безобидна. В своей базовой версии она содержит витамин C в больших дозах, витамины группы B, магний и кальций, разведенные в обычном физрастворе, может быть дополнена рядом других полезных для здоровья веществ. Например, альфа-липоевой и янтарной кислотами, железом, глутатионом, различными видами аминокислот, коэнзимом Q10… И все это в целом направлено на быстрое повышение энергии, укрепление иммунитета и снятие стресса.

«Коктейль Майерса» придумал американский врач еще в семидесятых, и с тех пор его активно используют в платных клиниках по всему миру. Строгих исследований по нему толком не проводили, и официальная медицина смотрит косо, но мне, положа руку на сердце, всегда казалось, что тут дело не в самом коктейле, а в подходе.

Компоненты-то рабочие: кальций укрепляет кости, магний расслабляет мышцы и улучшает сон, витамины группы B поддерживают нервную систему, а аскорбинка укрепляет иммунитет. Все это можно получить из еды и таблеток, но внутривенно оно попадает в кровь сразу, минуя желудок, а главное — создает совсем другое ощущение.

Капельница воспринимается серьезно, как ощущение «меня лечат по-настоящему». Человек лежит, в вену что-то капает, медсестра ходит проверять — совсем не то что проглотил таблетку и забыл. А мне сейчас именно это и нужно, потому что Чепайкин искренне верит, что смертельно болен. Если просто сказать ему «вы здоровы, идите домой», он решит, что я плохой врач, и побежит искать другого. А если вообще не лечить, он сам себя загонит в могилу: будет нервничать, не спать, давление подскочит, а там и до инфаркта недалеко. Самовнушение ведь работает в обе стороны.

Так что пусть получит свои капельницы. Витамины ему точно не повредят, магний успокоит нервы, а ощущение заботы сделает остальное. Любой практикующий врач знает: если пациент верит, что ему помогают, ему действительно становится лучше. И неважно, что именно сработало, лекарства или доброе отношение. Главное, что сработало.

— Вот, — протянул я рецепт Чепайкину, — вам нужно купить вот эти препараты, затем пойти к процедурной сестре. Она находится в кабинете… в кабинете… сейчас, секунду…

Я начал торопливо листать справочник, кто в каком кабинете, когда Лариса Степановна подсказала:

— В четырнадцатом.

— Да знаю я четырнадцатый, — кивнул Чепайкин. — Там Оля Бутякова работает.

— Вот к этой Оле и подойдите с этим, — повторил я. — И каждый день, когда она назначит, будете к ней ходить ставить капельницы. Вам все понятно?

Чепайкину было понятно все. Он посмотрел на меня влюбленным взглядом, схватил назначение и прыснул за дверь, рассыпаясь в благодарностях.

Мы с медсестрой остались вдвоем.

Повисла пауза. Наконец она не выдержала и сказала ровным тоном, в котором чуть проскакивали презрительные нотки:

— Это непрофессионально, Сергей Николаевич! Я была о вас лучшего мнения. Особенно после той операции…

— Почему это непрофессионально? — удивился я.

— Он же здоров как бык! А вы ему назначение сделали!

— Лариса Степановна, посмотрите, какое именно я ему сделал назначение, — сказал я.

Она быстро просмотрела запись в карточке и поджала губы:

— Все равно! Это ни на что не влияет! Зачем здоровому человеку делать капельницы?!

— Затем, что он уверен в своей смертельной болезни, — сказал я. — Вы же знаете, как работает психосоматика.

Лариса Степановна нахмурилась, но промолчала.

— А так он получит свои капельницы, успокоится, поверит, что его лечат, и все пройдет само. Витамины ему точно не навредят.

— Все равно как-то это… — она запнулась, подбирая слово, — нечестно.

— Зато эффективно, — возразил я.

Лариса Степановна не ответила и лишь как-то странно посмотрела на меня.

Дальше мы работали без сбоев, но ничего интересного не произошло. Граждане все больше шли с сезонными болячками — простуда, сопли да скакнувшее давление.

А перед тем, как пойти на обед, я зашел в палату интенсивной терапии проведать Борю.

— Как он? — спросил я дежурную медсестру.

— Уже лучше, — сообщила она. — Правда, ел не очень хорошо. Зато температура спала.

— Я посмотрю на него, — сказал я и, дождавшись кивка медсестры, вошел в палату.

Хрупкое тельце Райкиного сына лежало на огромной кровати. От руки Борьки тянулся жгут капельницы. Но при этом, невзирая на синяки под глазами, выглядел он уже получше.

— Привет, — сказал я, — как ты себя чувствуешь, Боря?

— Х-халосо… — прохрипел он и зашелся в продолжительном кашле.

— Тихо, тихо, — сказал я. — Не спеши.

— Дядя доктор, — прошелестел мальчик, откашлявшись. — А когда я узе к маме пойду? Я хоцу к маме!

У меня чуть сердце не остановилось. Райка его чуть не убила своим отношением, а он все равно хочет к маме. Нет на свете ничего более бескорыстного, чем детская любовь, когда любят просто так, без всякого повода, даже таких, как Райка.

— Если будешь вести себя хорошо, — рассудительно сказал я так, как все врачи всегда говорят пациентам, особенно малолетним, — и, если быстрее поправишься, быстрее увидишь маму.

— Халосо, — покорно сказал Борька и грустно посмотрел на меня. — Я посталаюсь.

— А еще мне от тебя нужна будет помощь, — сказал я заговорщицким шепотом, воровато зыркнув на дверь, чтобы подбодрить ребенка.

Малыш вытаращился на меня удивленным взглядом. А я начал рассказывать:

— Понимаешь, Боря, есть у меня дома попугай. Ты попугаев видел?

— В мультике видел…

— Так вот, у меня дома живет самый настоящий попугай. Зовут его Пивасик.

— О! А у нас собаку тозе звали Пивасик! — обрадовался Борька. — Но он сбезал. Давно есце.

Я подавил вздох: даже не сомневаюсь, что Витек, Райкин сожитель, назвал собаку именно так, и что собака не выдержала и от голода сбежала. А может, и съели его. Не удивлюсь.

— Так вот, Боря, понимаешь, мой Пивасик — очень невоспитанный попугай. Он знает кучу стишков и фраз. Но ругается просто ужас как. И я очень рассчитываю, что, когда выздоровеешь, ты с ним поговоришь и воспитаешь его правильно.

— Он лазговаливает? — Глаза у Борьки распахнулись широко-широко. — Пивасик?

— Ну да, — сказал я, — и еще обзывает моего котенка Валеру сусликом. Ты представляешь это безобразие?

Борька просиял и чуть было не спрыгнул с кровати, чтобы бежать воспитывать Пивасика прямо сейчас, срочно. Но я успел удержать его.

— Нет, нет, нет, Боря, — сказал я, поправляя ему одеяло. — Сначала ты должен выздороветь. Мне тетя медсестра сказала, что ты не хотел есть кашу. Это правда?

Борька тяжело вздохнул и не ответил.

— Но ведь, для того чтобы выздороветь поскорее, ты должен есть все, что приносят, и еще просить добавки.

Борька опять вздохнул.

— Так что давай договоримся: ты будешь слушаться медсестер, получать уколы, пить таблетки, хорошо кушать и много спать, чтобы быстрее выздороветь. А потом мы с тобой займемся воспитанием Пивасика. Ладно?

— Ага! — просиял Борька.

— Вот и хорошо, — одобрил я, — а теперь я пойду работать, а ты спи. Завтра или послезавтра я опять зайду посмотрю, как ты поживаешь. И расскажу, что нового натворил Пивасик. Отдыхай.

Я вышел из палаты, оставив Борьку под капельницей. Счет к Райке только что возрос.

На следующее утро я шел в Чукшу и волновался, словно мальчишка.

Сегодня был ветер, в лицо бросало то остатки сухих листьев с деревьев, то дорожную пыль. Я постоянно щурился, чтобы сор не попадал в глаза, а на душе было неспокойно. Сам не знаю почему, но я постоянно возвращался к одной и той же мысли: как там меня встретит Венера? Расстались мы с ней позавчера как-то не очень хорошо. Точнее, вроде бы все и правильно, я-то был в данной ситуации абсолютно прав, но вот на душе все равно осадочек остался.

Не надо было мне с ней так строго говорить. Но, с другой стороны, если не строго, она сейчас побежит помогать этой Райке, наломает там дров — и все мои лекции и попытки помочь глупой и отчаявшейся алкоголичке просто пропадут втуне. Ну да что думать, дойду — а там видно будет.

От этих мыслей я ускорил шаг. Будем считать, что тренируюсь. Через пару минут я, незаметно даже для самого себя, перешел на легкую трусцу и побежал.

Хотя сегодня на работу попадал гораздо раньше начала рабочего времени, я убедил сам себя, что мне просто хочется посмотреть, что из медицинского оборудования находится в тех шкафах. И вообще, мне надо расчехлить все приборы, оценить, рабочие они или так стоят, как реквизит.

Успокоив себя таким нехитрым образом, я добежал до амбулатории очень даже быстро. К моему удивлению, когда я сунул ключ в замочную скважину, дверь не поддалась. Тогда я просто повернул ручку и обнаружил, что не заперто.

Странно, неужели Венера забыла про замок? Я вошел, осматриваясь. Вдруг какие-то взломщики влезли? Хотя вроде местные относятся к своей амбулатории очень уважительно и понимают, что от медпункта они зависимы, поэтому вряд ли будут вот так делать. Но тем не менее я с осторожностью вошел внутрь.

В коридоре горел свет, и в приемном кабинете тоже. Я заглянул туда и удивился: за столом сидела Венера и что-то клацала в компьютере.

— Доброе утро, Венера Эдуардовна, — сказал я.

При звуках моего голоса она вздрогнула, подняла голову, и лицо ее вытянулось.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — удивленно ответила она. — Вы сегодня что-то рано.

— Да вот не рассчитал время, вышел чуть пораньше. И как-то получилось, что слишком быстро добрался, — развел руками я. — А вот то, что вы тут, удивительно. Я-то пришел раньше на полчаса, а вы — аж на час.

Венера вспыхнула и покраснела.

— Да вот я не успела картотеку доделать. Может проверка на этой неделе быть — так мне шепнули из райбольницы. Вот и хочу, чтобы все было в порядке.

Я удивился: не так уж и много жителей в Чукше, чтобы картотеку запустить. Но, может, прячет что-то, пока меня нет.

— Хорошо, — сказал я, решив не акцентировать внимание на этом вопросе, и пошел раздеваться.

Когда я вернулся обратно в кабинет, Венера встала и сказала, протягивая небольшой сверток:

— А это вам, Сергей Николаевич.

— Что это? — удивился я.

— Пирог. С рыбой, — смущенно улыбнулась она. — Я специально для вас испекла.

— О-о, с рыбой я люблю, — улыбнулся я. — Спасибо большое, Венера Эдуардовна. А с чего это вдруг? Ух ты, да он еще и теплый. Это же как вы рано встали. Во сколько?

— В четыре, — сказала она, мило порозовев. — Да ерунда. Все равно надо было на день наготовить. Я всегда так рано встаю. — Она пожала плечами и затем торопливо добавила: — Сергей Николаевич, я вот вчера весь день думала и позавчера весь вечер. И поняла, что я себя неправильно вела, а вы были абсолютно правы. Райке действительно не надо помогать. Сколько помню, все ей помогали, жалели, и она все больше и больше скатывалась. Оно действительно так и есть, как вы говорите… Просто, понимаете... — Она запнулась и покраснела.

— Понимаю, — сказал я. — У вас, Венера Эдуардовна, тоже на руках, как я слышал, больной брат. И поэтому вы, как никто другой, понимаете, сколько этой женщине пришлось пережить. И что довело ее до такого состояния. Сопереживаете ей больше всех. Поэтому и ваш благородный на самом деле порыв я тоже вполне понимаю и могу объяснить. Но рад, что вы в конце концов отбросили все моральные терзания и эмоции... и включили голос разума.

Венера слабо улыбнулась и кивнула:

— Да, так и есть. Я поняла, что была неправа.

— В таком случае считаю инцидент исчерпанным! Будем надеяться, что Райка справится, — торжественно усмехнулся я и подмигнул Венере. — Так что все должно быть хорошо. Мир?

— Мир, — хихикнула Венера. — А пирог вы все-таки попробуйте.

— Попробую, — сказал я. — Тем более он еще горячий. Только давайте сейчас, раз уж мы с вами пораньше пришли, да еще и проверка грозит, сперва посмотрим те приборы, которые я планировал. Без вас мне бы, конечно, было сложнее. И вы еще поищите на них инструкции по эксплуатации и на всякий случай паспорта технические. А затем, когда мы с этим покончим, если не будет пациентов, устроим шикарное чаепитие и продегустируем ваш, несомненно, очень вкусный пирог. Хорошо?

Венера заулыбалась и закивала.

Следующий час мы с ней в поте лица перебирали приборы.

К моему удивлению, практически все они оказались в рабочем состоянии. И только два из них: фотоэлектроколориметр и иммуноферментный анализатор (так как он был полуавтоматическим) — требовали метрологической поверки. Ну, понятно, что метролога сюда, в Чукшу, никто не повезет. А вот эти приборы нужно будет туда отвезти и попробовать откалибровать в тех же Морках. Надо будет точно узнать, когда к ним метролог приезжает. А если нет, так пусть везут в Йошкар-Олу.

Я также просмотрел реактивы, лекарства, перебрал оборудование, всевозможные инструменты, трубки разные и так далее — все то, что нам может потребоваться в работе. Мы провели мини-инвентаризацию, отметили все в журнале. Обнаружили, что прибор для титрования и одни электронные весы разбиты, и что кислородный баллон пуст. Отметили, что надо будет списать.

Когда мы наконец все закончили и приступили к чаепитию, я был очень доволен, а уж Венера просто сияла.

— Ох, Сергей Николаевич, — сказала она, с трудом расправив затекшую спину. — Как хорошо, что мы это сделали. Я уже давно хотела провести инвентаризацию, но... не то чтобы руки не доходили, но боялась я, не знала, за что хвататься. Я же не понимаю, как определить, работает вот тот прибор, с которым вы так быстро справились, или нет.

— Вдвоем, конечно, легче, — кивнул я.

Венера мне улыбалась. Мы пили чай и ели рыбный пирог, который оказался необыкновенно вкусным и ароматным.

— Вы такая чудесная хозяйка, Венера Эдуардовна, — сделал я комплимент ее кулинарным способностям.

Венера вспыхнула от удовольствия, а затем с тихой горечью сказала:

— А вот Тимке не нравится... Хотя ему всегда все не нравится… Бедный Тимка...

— Это кто? — спросил я.

— Да брат мой. Тимка.

— Расскажите мне о своем брате, — попросил я.

Венера покраснела и отрицательно покачала головой:

— Да что там рассказывать, ничего хорошего.

— А я все-таки настаиваю, Венера Эдуардовна, — мягко, но твердо сказал я. — Вы уже имели возможность убедиться, что кое-какой опыт у меня имеется. К тому же я сохранил связи с московскими коллегами, в том числе с профессурой. Предлагаю следующее: вы мне подробно расскажете про брата, всю историю болезни. Затем мы проведем осмотр на дому — это, кстати, входит в наши прямые обязанности. А если потребуется дополнительная консультация, я организую ее на самом высоком уровне.

Венера побледнела и посмотрела на меня совершенно диким взглядом, в котором мелькнула затаенная надежда и неверие.

— Н-не знаю, — неуверенно протянула она.

— Почему это вы не знаете? — удивился я и, покачав головой, резко поднялся. — Давайте допивайте чай, одеваемся и идем смотреть вашего брата.

Венера как-то сдавленно всхлипнула, но оставила-таки чашку на столе. Она всегда после чаепития тщательно вымывала и убирала чашки, а тут даже не стала обращать на это внимание. Так бросила все.

— Идемте, — поспешно сказала она, сама, видимо, приняв это решение, и, торопливо одеваясь, первой выскочила из амбулатории.

Я прихватил чемоданчик с основными медицинскими приборами и последовал за ней, еле поспевая.

— Я здесь недалеко живу, — сказала Венера не оборачиваясь. — Вот там, где тетя Мотя, видите? Только на соседней улице, буквально пройти чуть-чуть, два двора и свернуть.

Мы прошли по уже знакомой мне улочке, миновали двор тети Матрены и свернули в небольшой переулочек. Здесь было всего три домика, самый дальний из них прятался за воротами, выкрашенными ярко-салатовой краской с нарисованными желтыми и оранжевыми цветами. Сам же домик тоже был в веселенькой синей расцветки, а ставни на окнах — резные, белые.

— Вот здесь я и живу, — махнула рукой Венера, показывая на это кукольно-пряничное строение.

И цветастый домик, и тщательно ухоженный палисадничек, и двор были очень аккуратными, видно, что за хозяйством ухаживали хорошо, с любовью. Мы зашли во двор, там неторопливо копошилось несколько жирных рыжих курочек и молодой петушок. Из будки выглянула лохматая собака, приветливо тявкнула на нас, помахала хвостом и полезла обратно.

— Чиф, свои! — хихикнула на него Венера и махнула рукой. — Проходите вон туда, Сергей Николаевич.

Она открыла дверь, и мы вошли в дом. Я, кстати, ожидал, что меня поведут в летнюю кухню, как у тети Матрены, но нет, мы зашли прямо внутрь.

Сначала я попал на летнюю веранду, застекленную. Там стояла металлическая кровать с бомбошками, устланная красивым самодельным набивным покрывалом, на ней пристроились три такие же ярко-алые с синим узором подушки, поставленные одна на одну — представляю, здесь летом хорошо спать. Пахло подвешенной пучками под потолком полынью и лекарственной ромашкой.

Затем мы зашли в сам дом.

К моему удивлению, внутри тоже пахло приятно — выпечкой и еще чем-то терпко-хвойным. Хотя обычно в жилище, где лежачие больные, запах стоит плохой, как ни старайся.

В коридоре я начал разуваться.

— Нет, нет, Сергей Николаевич, что вы! — замахала руками Венера. — Не разувайтесь! Потому что здесь полы у нас холодные.

— Венера Эдуардовна, — сказал я. — Не хочу, чтобы вы после меня мыли пол.

Она вздохнула и дала мне старенькие, расхлябанные войлочные тапочки. Тоже, кстати, самодельные. Я повесил куртку, и мы вошли в большую комнату на три окна, загроможденную советской еще мебелью: стенкой, мягким уголком, торшером. На фоне этого выделялся достаточно дорогой современный телевизор с большим плоским экраном.

На разложенном диване лежал, очевидно, брат Венеры — хмурый бородатый мужик, явно значительно старше ее. Лицо его, хоть и заросшее обильной порослью, было одутловатым, как у человека, ведущего малоподвижный образ жизни и почти не бывающего на свежем воздухе. Все какое-то творожно-белесое, рыхлое, с толстыми губами и глубоко посаженными глазами.

Услышав нас, он поднял голову и нажал на пульт телевизора, отключив звук.

— Венера, это ты? — сказал он слегка капризным скрипучим голосом.

— Да, Тима. Я не одна. Привела Сергея Николаевича.

— Что за Сергей Николаевич? — Ему явно это не понравилось, и в голосе прорезались злые нотки.

— Это наш новый врач, он из Морков, а у нас два дня в неделю работает в амбулатории.

— Ну и пусть себе работает! Зачем домой его привела?

— Он посмотрит тебя, Тима.

— Что меня смотреть? Ты же знаешь, что я неизлечимо болен.

— А вот это мы сейчас и проверим, — сказал я и подошел к дивану, подтянув к нему стул и присаживаясь. — Венера Эдуардовна, сделайте свет ярче, пожалуйста.

— Не надо яркий свет! — возмутился ее брат. — Он будет слепить мне глаза, а у меня и так дико болит голова.

— Это ненадолго, потерпите, — сказал я спокойным ровным тоном. — Если сильно мешает, можете прикрыть глаза. Я сейчас проверю у вас основные показатели, а затем мы все вернем на место. Потерпите, пожалуйста.

Я вытащил тонометр и сказал:

— Сейчас мы вам измерим давление, пульс, потом сахар.

Брат поджал губы и опять зло посмотрел на сестру:

— Венера, я сейчас не могу заниматься этим, плохо себя чувствую.

Меня он игнорировал, но я сдаваться не собирался.

— Как бы вы себя плохо ни чувствовали, смерить давление всегда можно. Это не больно.

С этими словами, уже обо всем догадываясь, я запустил эмоционально-когнитивный модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Тимофей Тумаев, 47 лет.

Доминирующие состояния:

— Раздражение (62%).

— Тревога (24%).

— Страх разоблачения (14%).

Дополнительные маркеры:

— Отсутствие органической патологии.

— Признаки гиподинамии.

— Повышенный уровень манипулятивного поведения.

Хмыкнув, я изучил показания диагностического модуля, а параллельно измерил ему давление, температуру и основные показатели, проверил сахар — и, конечно, все было в норме, но тем не менее он изображал из себя смертельно больного. Мужик был здоровее меня раз в сто (я про Серегино тело)!

Ну дела. Злостный симулянт!

Я прищурился, посмотрел на него, обдумывая, как начать разговор. Венера подошла поближе и, заламывая руки, с тревогой спросила:

— Ну что?

Прямота и резкость не раз меня подводили, и, возможно, стоило сказать мягче или наедине, но ситуация была такой, что я не собирался миндальничать, потому что этот симулянт меня вывел из себя!

— Скажу так, — стараясь оставаться спокойным, сказал я. — Венера Эдуардовна, ваш брат абсолютно здоров.

— Н-не-е-ет, — неверяще покачала головой она. — Этого не может быть. Вы ошибаетесь, Сергей Николаевич. Тима очень болен.

— Венера Эдуардовна, — сказал я, — еще раз вам говорю, ваш брат абсолютно здоров. Да, есть некоторые отклонения, но это результат многолетнего малоподвижного образа жизни. На самом деле он здоров как бык. Проще говоря — на нем пахать можно, а он сел вам на шею.

— Что это за доктор такой? — тоненьким голосом взвизгнул брат. — Он пришел мне трепать нервы, у меня давление поднялось, и сахар...

— Сахар у вас? Да, совсем немного повышен, верхний предел нормы, — сказал я, продемонстрировал Венере глюкометр и кивнул на вазочку с конфетами и печеньем, — но для вашего возраста это нормально. Тем более, наверное, много конфет едите.

Судя по тому, как вспыхнула Венера, я оказался прав.

— Да что вы говорите?! — опять взвизгнул он.

— Венера Эдуардовна, вы можете поставить чайник? — попросил я. — Так хочется чаю.

— Но мы же только что пили...

— Да что-то я вот еще хочу. По законам гостеприимства, угостите меня чаем, пожалуйста. — И, видя, что она не понимает, рявкнул: — Да выйдите, пожалуйста, мы с ним поговорим!

Венера вспыхнула и выскочила прочь из комнаты. А я посмотрел на ее брата и сказал:

— Слушайте, вас же Тимофей зовут?

— Тимофей, — буркнул этот симулянт.

— Тимофей Эдуардович, вот зачем вы так поступаете? Зачем вы связали Венеру по рукам и ногам? По сути, у нее жизни уже нету, она должна за вами ухаживать, а о себе и не думает. Ей уже давно замуж пора, детей рожать нужно. Да и вы здоровый мужик. Почему бы вам тоже не жениться, не завести семью? Вот здоровый, красивый мужик, в чем проблема? Зачем вы перечеркнули свою жизнь и ее?

Я долго его уговаривал, но он меня словно не слышал, покачал только головой и отвернулся к стенке. Но ничего, вода камень точит, и я все равно рано или поздно пробьюсь к его сознанию.

Приняв такое решение, я вышел из дома. Венера меня провожать не стала, ну да ладно. Пусть поговорят, а в амбулаторию она все равно явится — рабочий день в самом разгаре. А не придет сегодня, значит, завтра. Всю жизнь прятаться не будет.

Я вышел со двора и, провожаемый любопытными взглядами двух кумушек у соседнего двора, отправился к амбулатории.

Прошел буквально два шага и остановился как вкопанный.

Нужно пойти и проверить, как там Райка Богачева, мать Борьки!

Позавчера, когда Райка рыдала на крыльце амбулатории и грозилась повеситься, я дал ей четкий план: написать заявление на Витьку, привести дом в порядок. И сказал, что зайду проверить послезавтра утром. То есть дедлайн у нее сегодня. Ну вот и проконтролирую, что у нее там да к чему.

Я развернулся, прикидывая, где живет Райка. Где-то на окраине Чукши, если правильно помню слова участкового Стаса. Точного адреса я не знал — общались мы только в амбулатории да на ее крыльце, но в такой маленькой деревушке, где все знают каждого, это не проблема.

И тут меня окликнули:

— Сергей Николаевич!

Голос Венеры прозвучал за спиной. Я обернулся — она стояла у калитки, накинув на плечи старенькую телогрейку, и смотрела на меня так, будто все еще сомневалась.

— Я с вами, — наконец сказала она, подходя ближе.

— Но я пока не в амбулаторию, — сказал я.

— К Райке? — догадалась Венера.

— Верно. Хочу проверить, подействовали ли на нее мои слова. Вот только я не знаю, где она живет.

— Я покажу. — Венера махнула рукой в сторону окраины. — За магазином, где раньше колхозный склад стоял. Крайний дом, с зеленым забором. Вернее, забор когда-то был зеленым… Да и забора теперь особо там нет… — Она помолчала, глядя себе под ноги, потом медленно подняла растерянный взгляд. — Я это… Как бы сказать… Насчет Тимки, в общем… Я понимаю, что вы правы, Сергей Николаевич. Просто… не могу об этом думать пока. Ладно?

— Ладно, — ответил я. — Главное, что вы теперь знаете правду, Венера Эдуардовна. А когда вы ее внутренне примете… Что ж, у каждого свой темп.

Она благодарно кивнула, вздохнула, и мы пошли к окраине деревни. Ветер стих, и в воздухе висела та особенная звенящая осенняя тишина, которая бывает перед первым снегом. Свинцовое небо затянуло ровной сероватой пеленой.

Мы прошли мимо амбулатории и магазинчика с выцветшей вывеской «Продукты», свернули на подсохшую грунтовку. Дома здесь стояли реже и выглядели победнее: покосившиеся изгороди, заросшие палисадники, облупившаяся краска, а кое-где в окнах вместо стекол была натянута пленка.

— Вон тот, — сказала Венера, указав на крайний дом.

Забор, там, где он еще оставался, действительно когда-то был зеленым, но теперь краска облупилась настолько, что угадывался только призрак цвета. Да и калитка висела на одной петле.

Но это все поправимо, было бы желание, оставалось лишь понять, есть ли оно, это желание…

…и судя по тому, что я увидел во дворе, оно у Райки Богачевой было. На веревке, натянутой между двумя старыми деревьями, висело белье: детские штанишки, футболки, рубашки, простыни. Они были еще мокрые, а значит, только что постиранные. Нагромождений мусора, которые были тут, судя по рассказам участкового Стаса, я не заметил. Да, не идеально чисто, но кто-то явно убирался!

— Ох ты ж, — выдохнула Венера, тоже, похоже, донельзя удивленная увиденным.

Из дома доносился ритмичный плеск воды и глухой стук швабры об пол.

— Райка! — позвала Венера.

Плеск прекратился. Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла женщина с красными от работы руками и мокрой тряпкой в одной из них. Худое лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, собранные в неряшливый хвост. Но глаза… Глаза были трезвые! Да и лицо посвежело.

— А, — сказала она, увидев меня, и приветливо сказала: — Сергей Николаевич? Пришли проверять?

— Пришел, — подтвердил я.

Райка спустилась с крыльца и подошла к нам. Я огляделся во дворе. Вблизи было видно, что работы еще много: покосившееся крыльцо с гнилыми кое-где досками, дыра в стене курятника, заросший сухим бурьяном в пояс палисадник.

Но бутылок или окурков, вопреки моим ожиданиям, не было, как и запаха перегара от Райки.

— Витька где? — спросил я.

— Стас забрал. На пятнадцать суток.

— Заявление написала?

Она кивнула, сдерживая вздох.

— А пить?

Райка опустила глаза, потом снова подняла.

— Третий день не пью. Тяжело мне, Сергей Николаич, руки трясутся, ночью не сплю, есть ничего не могу. Но… держусь.

Я активировал Систему, коротко просканировав ее состояние.

Диагностика завершена.

Объект: Раиса Богачева, 39 лет.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 92, АД 128/84, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Абстинентный синдром (легкая степень, третьи сутки).

— Фиброз печени (стабильный, F2 по шкале METAVIR).

Не врет. Действительно третий день без капли, иначе Система бы не определила абстинентный синдром.

— Молодец, — сказал я, и Райка вздрогнула, будто не ожидала похвалы. — Держись. Первая неделя самая тяжелая, потом легче станет.

Она кивнула, кусая губу, но не удержалась, скривила губы:

— Вам-то откуда знать?

— О-о-о! — широко улыбнулся я и, ни грамма не смущаясь Венеры, признался: — Я же такой же алкаш был, Рая. Все пропил, веришь, нет? Но взялся за ум и сейчас, как видишь, стою перед тобой трезвый.

У Венеры вытянулось лицо, но мне было плевать, потому что при небольшом желании о том, что Епиходов — известный алкоголик, узнать можно и из Чукши, покопавшись в сети. Зато если она не изменит ко мне своего отношения даже с такой информацией… что ж, тогда это будет повод задуматься, потому что как женщина Венера нравилась мне даже очень сильно. Нет, до чувств было далеко, я пока крепился и после Дианы сам себя сдерживал, но… черт возьми, тянуло меня к ней неимоверно. Да и пора, пора уже найти себе если не жену или девушку, то любовницу для регулярных взаимовыгодных встреч.

Видимо, этот поток мыслей отразился на моем лице, потому что Венера вдруг вспыхнула и резко отвела взгляд, а Райка вообще, похоже, и думать забыла о своем Витьке.

— Так вот почему вас сюда сослали… — выдохнула он. — Ну и дураки! Такого доктора профукали! Да и мужчина какой…

Отмахнувшись, я спросил:

— Дом покажешь?

Райка замялась, но кивнула и повела нас внутрь. Пахло сыростью и хлоркой, давно облезлые от краски полы мокро блестели, окна были протерты. Бедно, крайне убого, но чисто. На подоконнике красовалась жестяная банка из-под персиков с какими-то засохшими осенними цветами — явно недавно поставленная.

Комнат было две — одна побольше, другая совсем крошечная. В маленькой стояла детская кроватка, застеленная чистым бельем. На тумбочке лежала потрепанная книжка со сказками и замызганный плюшевый медведь без одного уха.

— Для Борьки готовлю, — сказала Райка, заметив мой взгляд. — Когда выпишут.

Голос у нее был хриплый, но твердый.

Венера стояла в дверях, прижав руки к груди, и я видел, как у нее увлажнились глаза.

— Уже лучше. — сказал я. — Но ты сама видишь, что работы еще много. Так что продолжай в том же духе. А мы пойдем. Работать надо. Но через пару дней загляну еще раз. И да, вот еще что, Раиса: зайди в амбулаторию, я тебе витамины группы B выпишу, магний и тиамин. При отмене алкоголя организму нужна поддержка, особенно нервной системе. Прокапаем тебя.

— Спасибо, — прошептала она. — Но у меня денег на это нет.

— Я так дам, — тихо сказала Венера, — у нас есть немного. Все равно потом списывать придется.

Райка просияла и закивала головой так часто, что я даже испугался, что она сейчас оторвется.

А когда мы вышли со двора, Венера совсем притихла, изредка шмыгая носом.

— Вы были правы, Сергей Николаевич, — наконец сказала она тихо. — Насчет того, что помогать нельзя, что квест этот она должна пройти сама. Я бы пожалела, принесла бы пирожков… И ничего бы не изменилось.

— Иногда жесткость — это и есть помощь, — ответил я. — Хотя со стороны выглядит иначе.

Венера кивнула, и мы пошли обратно к амбулатории, причем молча. Под ногами хрустел мелкий гравий, где-то вдалеке хлопнула калитка.

Краем глаза посмотрев на Венеру, я заметил, что девушка идет со сжатыми губами и смотрит в землю. Наверняка она думала о брате, и мысли были тяжелые. Возможно, сравнивала его с Райкой, и, увиденное под другим углом, происходящее дома ей, очевидно, не нравилось.

Я тоже думал о Тимофее и чем дольше думал, тем больше понимал, что кое-что не сходится. Нет, то, что он симулянт, очевидно, но как ему удавалось столько лет водить за нос сестру и врачей? Причем сестра тоже медик.

Столько лет человек якобы лежачий, но я видел его руки, когда мерил давление: нормальный мышечный тонус, никаких контрактур. Видел, как он легко, без усилия, без той характерной скованности, которая появляется у настоящих неходячих больных уже через полгода, повернулся к стенке. Ни пролежней, ни атрофии, ни застойных отеков на ногах. Даже кожа была не такой, как у человека, который годами не встает. У такого она становится тонкой, пергаментной, а у Тимофея щеки хоть и рыхлые, но вполне нормального цвета.

Либо Венера каждый день делает ему полноценную реабилитацию: массаж, пассивную гимнастику, переворачивания по часам, — либо он не такой уж и немощный. И судя по тому, что она с утра до вечера работает в амбулатории, первый вариант отпадал.

А еще запах. Вернее, его отсутствие. В доме, где лежачий больной, пахнет специфически — как ни старайся, как ни проветривай. У Венеры же пахло выпечкой и хвоей, вполне чисто, уютно, по-домашнему.

Нет, что-то тут было не так. И я, кажется, начинал понимать, что именно.

Я замедлил ход.

— Венера Эдуардовна, — сказал я как бы между прочим, — а по Тимофею… У него ведь документы какие-нибудь есть? Выписки, заключения?

Она вздрогнула, будто я ткнул в больное.

— Есть, — ответила после паузы. — Конечно есть. Целая папка. Я же вам говорила, он давно болеет.

— Давно — это сколько?

— Лет… — Венера запнулась, прикидывая, — лет двенадцать, наверное. После того как родители умерли.

— А до этого?

— До этого? Ну… нормальный был, работал даже. Не то чтобы много, но… нормальный.

— А потом родители умерли — и он слег?

— Да… — Венера нахмурилась, будто только сейчас услышала, как это звучит. — Сначала говорили, что нервы, стресс после похорон. Потом что-то с позвоночником подозревали. Потом писали: «ограничить нагрузку», «наблюдаться». Его в Морках смотрели, потом в Йошкар-Оле…

— А вы тогда где были?

— В Ижевске. — Голос у нее дрогнул. — Училась на фельдшера. Третий курс заканчивала.

Я молчал, давая ей договорить.

— Ну и… пришлось вернуться. Тимка же один остался, а он болеет. Кто за ним ухаживать будет?

— И вы бросили учебу?

— Сперва бросила. А потом из училища позвонили, убедили восстановиться. Восстановилась, доучилась кое-как — и сразу вернулась домой. Потом… потом как-то так и осталось.

Вот теперь картина сложилась окончательно.

Двенадцать лет назад умерли родители, а юная Венера в то время училась в городе. И вдруг брат, который до этого был «нормальным», резко слег. Как раз вовремя, чтобы сестра вернулась домой и никуда больше не делась. Бумаги, конечно, нашлись: один диагноз, другой — все размытое, из разряда «наблюдение», «рекомендовано». Такие формулировки годами кочуют из выписки в выписку, если их никто не пересматривает.

А кто бы их здесь пересматривал? Психиатра в районе нет. Формально — «по соматике». Жалобы есть, давление скачет, встать якобы не может — и ладно. Пусть лежит. А главное — Венера рядом: подала, принесла, пожалела, подменила собой жизнь.

— Венера Эдуардовна, — сказал я осторожно, — я вот что думаю. Может, ему тогда и правда было плохо — стресс, горе, все такое. Может, травма какая-то была. Но дальше… дальше болезнь просто перестали пересматривать. Бумаги остались, а человек застрял. И вы вместе с ним.

Она шла молча, сжав руки в карманах телогрейки.

— А психиатр его когда-нибудь смотрел? — спросил я.

— Нет… — Венера опустила глаза. — Да и кто бы его смотрел? У нас же нет.

— Вот именно.

Мы прошли еще немного, и я почувствовал, как она собирается с духом для чего-то важного.

— Я ведь… — тихо сказала Венера, — я и сама иногда думала, что странно это все. При родителях был здоров, а как родители умерли, сразу лежачий. Но потом смотришь историю болезни, а там диагнозы, и вроде как не имеешь права сомневаться.

— И не сомневались, — кивнул я. — Потому что вы ему не врач. Вы ему сестра.

Она резко остановилась.

— Вы думаете, он нарочно?

Я повернулся к ней и кивнул:

— Думаю, что двенадцать лет назад вы собирались жить своей жизнью. А теперь живете его. Нарочно, не нарочно — это уже неважно. Важно, что вы не обязаны так дальше.

Венера стояла, словно оглушенная, глядя куда-то в сторону. В глазах у нее блестели слезы, но уже не беспомощные — злые. Я заметил, что даже кулаки ее сжались.

— И что мне теперь делать? — тихо спросила она. — Выгнать его на улицу?

— Нет, — сказал я. — Просто перестаньте обслуживать его и его «болезнь». — И изобразил пальцами кавычки.

Она непонимающе посмотрела на меня, и тогда я пояснил:

— Не надо кормить с ложечки! Не надо подносить, не надо оправдывать. В туалет же он как-то встает, судя по отсутствию запахов? Значит, по силам ему и бытовые обязанности. Это не жестокость, Венера Эдуардовна, это терапия. Пока получает уход, освобождение от ответственности и контроль над вами — он не выздоровеет никогда! Даже если вдруг захочет!

Венера помолчала, кусая губу, после чего наконец спросила:

— А если он правда болен? Если я перестану помогать, а ему станет хуже?

— Тогда это будет видно, — ответил я спокойно. — Настоящая болезнь не исчезает, когда за ней перестают ухаживать. Она обостряется. А вот роль больного как раз таки исчезает, потому что теряет смысл. Но по-хорошему, Тимофея нужно показать психиатру. Не потому, что он сумасшедший — выбросьте это из головы. А потому, что такие случаи маскируются под соматику годами, и без специалиста их не распутать. Возможно, там зависимое расстройство личности, возможно, что-то из депрессивного спектра. Но это должен смотреть профильный врач, а не какой-нибудь терапевт из Морков.

— Вроде вас? — криво улыбнулась Венера.

— Вроде меня, — согласился я.

— Но у нас нет психиатра, — глухо сказала Венера.

— В Йошкар-Оле есть. И в Казани. А захотите, можно и в Москву отправить вашего брата. Я могу помочь с направлением, если понадобится.

Она долго молчала, глядя себе под ноги, а потом подняла голову и посмотрела на меня, причем смотрела все еще растерянно, но уже без той затравленности, с которой вышла из дома.

— Вы ведь понимаете, Сергей Николаевич… — сказала она медленно. — Если я перестану… он меня возненавидит.

— Возможно. А возможно, впервые за двенадцать лет встанет с дивана. Знаете, Венера Эдуардовна, иногда лечат не пациента, а окружение. Если вы не измените собственную модель поведения, он не выздоровеет никогда.

— Я… подумаю, — сказала она наконец, губы ее дрожали.

— Этого достаточно, — ответил я.

И в этот момент мы дошли до амбулатории, а там нас ждал сюрприз.

У крыльца толпился народ — человек десять, не меньше. Для деревни численностью в три-четыре десятка жителей это было… почти все население разом.

— Это что такое? — изумленно пробормотал я.

Венера тоже остановилась, приоткрыв рот.

— Сама не понимаю… Такого наплыва у нас не было, с тех пор как флюорограф привозили. В прошлом году.

Я присмотрелся. Половину лиц я не узнавал — явно неместные.

— А эти откуда?

— Так это ж… — Венера прищурилась. — Вон тот, в ушанке, из Шордура. А бабка в синем платке — вроде бы из Кужнура. И дядя Пашивек из Семисолы…

— Из соседних деревень пришли?

— Выходит, так. — Она покачала головой. — Слухи, видать, разнеслись. Про Борьку-то вся округа знает. Как вы его спасли.

Толпа заметила нас и загудела. Кто-то крикнул:

— Вон он, доктор! Который мальца откачал!

Я почувствовал себя неуютно, потому что меньше всего мне хотелось славы сельского чудотворца.

— Ладно, — сказал я Венере. — Идем поработаем, раз так.

Мы протиснулись сквозь толпу к двери. По пути меня хлопали по плечу, совали какие-то свертки, кто-то попытался обнять — я еле увернулся.

— Это двоюродная тетка Василия, которого вы в Морках спасли, — прошептала Венера.

Внутри она быстро скинула телогрейку и метнулась к своему столу, на ходу доставая медицинские карты из шкафа. Я прошел в кабинет, надел халат и сел за стол.

Печка уже не топилась — с утра, когда мы занимались инвентаризацией, я ее растопил, и теперь в кабинете было тепло, даже душновато. За окном небо из свинцового стало совсем черным, того и гляди посыплется первый снег.

— Кто первый? — спросил я.

Венера заглянула в коридор, быстро вернулась.

— Баба Нюра. С давлением. Говорит, ждала вас специально, потому что «нормальные доктора перевелись, а этот вроде толковый».

Я хмыкнул. Толковый. Ну-ну.

Баба Нюра, восьмидесяти с лишним лет, закутанная в три платка, прошаркала, опираясь на палку, в кабинет, со стоном опустилась на стул и начала жаловаться на все сразу: и голова болит, и ноги отекают, и спать не может, и соседка Клавка опять козу на ее огород пустила.

Я выслушал, измерил давление — сто семьдесят на сто — выписал направление на ЭКГ в Морки и скорректировал дозу эналаприла. Про козу посоветовал решать с участковым.

— А вы, доктор, молодой какой-то слишком. — Она щурилась, разглядывая меня. — Из города, что ль?

— Из Казани.

— И чего сюда приехал? Здесь же глушь.

— Работать.

Она покачала головой, будто услышала что-то невероятное, и ушла, бормоча под нос.

Следом, едва баба Нюра скрылась за дверью, зашел мужик лет сорока с красным носом и слезящимися глазами, который кашлял так, что аж стены тряслись.

— Продуло, — прохрипел он и громко высморкался в большой мятый платок. — Третий день температура, ломает всего. Из Кужнура я. Слыхал, у вас тут доктор хороший появился.

Похоже было на ОРВИ, но хрипы справа внизу настораживали. Я послушал еще раз, проверил сатурацию — девяносто шесть, терпимо. Температура тридцать восемь и два. Скорее всего, острый бронхит, но пневмонию исключить нельзя.

— Нужен рентген, — сказал я. — В Морках, в ЦРБ. Если подтвердится воспаление легких — назначим антибиотик. Пока — обильное питье, парацетамол или ибупрофен при температуре выше тридцати восьми с половиной, и прийти через два дня. Если станет хуже — сразу.

— А на работу можно? — спросил он с надеждой.

— Нет. Минимум неделю дома. На ногах такое переносить нельзя категорически! Сердце убьете!

Он вздохнул, но спорить не стал.

А следующие полтора часа слились в сплошной поток лиц и жалоб.

Женщина лет пятидесяти жаловалась на приливы и потливость — климакс, ничего необычного. Рекомендовал консультацию гинеколога в Морках, пока же растительные седативные и режим.

За ней пришел дед с «шеей, которая не поворачивается» — миозит, застудил на сквозняке. Мазь, тепло, покой.

Потом молодая мать с ребенком трех лет — насморк, уши болят. Вероятный отит. Направил к лору, дал капли на первое время.

Большинство пришли из соседних деревень: Шордур, Кужнур, Семисола. Кто-то приехал на машине, кто-то шел пешком через лес. Слухи о «докторе, который спас ребенка голыми руками» обросли подробностями: якобы я оперировал без наркоза, якобы мальчик уже умер, а я его оживил, якобы я приехал из самой Москвы и раньше лечил министров, а потом соблазнил то ли дочку, то ли жену, то ли молодую любовницу замминистра и меня сослали в Морки.

Я не разубеждал: какая разница, если пришли лечиться?

К полудню я размял шею и посмотрел на Венеру.

— Сколько еще?

— Человек семь в очереди. И еще подходят. — Она развела руками. — Я сама в шоке. За весь прошлый месяц столько не было.

— Давай следующего.

— Сергей Николаевич, — замялась Венера. — Там дядя Пашивек пришел из Семисолы. Говорит, живот замучил.

— А что с ним не так?

— Он скандальный, так что будьте аккуратны.

Пожав плечами, я кивнул:

— Приглашай.

Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.

— Садитесь. — Я указал на стул. — Рассказывайте.

— Токтор. — он произнес это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». — Мушкыр коршта!

Я посмотрел на Венеру, и она перевела:

— Живот, говорит, болит.

Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:

— Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.

Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.

— Давно? — спросил я.

— Да уж год, наверное. Или два. Салика моя говорит, чтобы к врачу шел, а я все думал, само пройдет.

— Жена, значит, виновата?

Пашивек насупился.

— А кто ж еще? Стряпня ее довела! Жирное все, жареное. Я ей говорю — полегче надо, а она свое гнет.

Я активировал Систему, привычно фокусируя внимание на пациенте.

Диагностика завершена.

Объект: Пашивек, 58 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 78, АД 148/92, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь (II стадия, эрозивный эзофагит).

— Дуоденогастральный рефлюкс (хронический).

— Билиарная дисфункция (нарушение моторики желчевыводящих путей).

— Хронический гастрит (тип С, рефлюкс-ассоциированный).

Система показала все, что нужно. Типичное сочетание двух рефлюксов, которые часто существуют вместе и усиливают друг друга. Гастроэзофагеальный означает заброс кислого содержимого желудка в пищевод из-за слабости нижнего сфинктера — отсюда изжога. Дуоденогастральный идет в обратную сторону: желчь и панкреатические ферменты из двенадцатиперстной кишки забрасываются в желудок. Они не кислые, но химически агрессивные, повреждают слизистую — отсюда горечь во рту и желтый налет на языке.

— Рот откройте, — велел я.

Пашивек послушно разинул пасть. Язык был обложен желтоватым налетом, особенно ближе к корню — все как Система и показала.

— Угу. Ложитесь на кушетку, живот посмотрю.

Пока он, кряхтя, устраивался и стягивал рубаху, я продолжал осмотр. Живот мягкий, но болезненный вверху и справа под ребрами. Печень не увеличена, желчный пузырь не прощупывается.

Я надавил под правой реберной дугой — в так называемой точке Кера — и попросил его глубоко вдохнуть. Обычно так проверяют желчный: на вдохе он опускается и становится чувствительнее и, если с ним неладно, сразу дает о себе знать.

Пашивек поморщился, но стерпел — боль была неприятной, но не резкой.

«Реакция есть, — отметил я про себя и сел обратно за стол, пока он одевался. — Значит, желчь тоже участвует, хоть и без остроты».

— Значит, так, Пашивек. Слушайте внимательно, а вы, Венера Эдуардовна, переводите, если ему вдруг что будет непонятно. Пашивек, у вас два клапана не держат.

— Каких клапана? — Он уставился на меня с недоверием.

— В желудке. Один должен закрываться сверху, чтобы кислота из желудка не лезла в пищевод. Это он у вас пропускает — отсюда изжога, жжение за грудиной. Второй клапан снизу, между желудком и кишечником. Он тоже слабый, и через него желчь из кишки льется обратно в желудок.

Я взял лист бумаги и быстро нарисовал схему: желудок, пищевод сверху, двенадцатиперстная кишка снизу, два кружка на местах сфинктеров.

— Вот смотрите, кислота идет вверх, — объяснил я и нарисовал стрелку. — Желчь идет вниз, в желудок. Обе жидкости агрессивные, обе разъедают слизистую. Понимаете?

Пашивек наклонился над рисунком, сдвинув брови, а Венера ему перевела сказанное.

— Как две дырки в ведре, — добавил я. — Одну заткнешь — через другую течет. А они еще и друг друга усиливают.

— И чего делать? — хмуро спросил он.

— Лечение я сейчас назначу, но нужно еще обследование — УЗИ живота, печень, желчный, поджелудочную проверить. И ФГДС через пару месяцев, посмотреть, как заживает.

— Это чего такое, ФГДС?

— Фиброгастродуоденоскопия. Это когда трубку глотаешь, а камера внутри желудка смотрит, что там да как. Но это потом, для контроля. Сначала полечим, потом проверим результат.

Пашивек заметно расслабился — перспектива лечения без немедленной «трубки» его явно порадовала.

— А жрать-то чего теперь?

— Дробно. — Я загнул палец. — Пять-шесть раз в день, маленькими порциями. Последний прием за три-четыре часа до сна, не позже. Исключить жирное, жареное, копченое, алкоголь.

— Совсем никакой алкашки нельзя, что ли? — с неподдельным страданием в голосе спросил Пашивек. — Даже пива?

— Совсем. Ни грамма. Потому что алкоголь расслабляет те самые клапаны, которые и так не держат, а вдобавок раздражает слизистую.

— А по праздникам?

— По праздникам тоже. Пашивек, вы что, хотите, чтобы желудок сам себя переварил? С такими забросами до язвы недалеко, а дальше… Дальше все это может превратиться в непоправимое, это понятно?

Он вздохнул так, будто я отнял у него смысл жизни.

— Еще, — продолжил я. — Рекомендую спать с приподнятым изголовьем. Подложите что-нибудь под матрац или ножки кровати с той стороны, где голова, примерно сантиметров пятнадцать-двадцать.

— Это зачем?

— Чтобы кислота по ночам в пищевод не затекала. Гравитация будет работать на вас, дядя Пашивек, а не против.

Венера записывала, склонившись над картой. Пашивек смотрел на меня так, словно я говорил на марсианском.

— Кофе тоже нельзя, — добавил я. — И мяту, шоколад, цитрусовые — тоже. Из лекарств: омепразол по двадцать миллиграммов утром натощак — он снижает кислотность. Итоприд перед едой — улучшает моторику желудка и уменьшает заброс. И гевискон или альмагель на ночь, если изжога будет мучить. Все это в аптеке без рецепта. Венера распишет дозировки.

— Шоколад я и так не ем, — буркнул он. — Бабская еда.

— Вот и хорошо. Через месяц приходите, посмотрим динамику. Если лучше не станет — тогда и ФГДС сделаем, глянем, что там внутри.

Пашивек тяжело поднялся.

— А Салика моя, выходит, ни при чем?

— Салика, может, и при чем, если жирным кормит. Но вы и сами тоже хороши, потому что питание, алкоголь, режим — это ваша ответственность, не ее.

Он хмыкнул, но без злости, и мягко проговорил:

— Ну, спасибо, токтор. Строгий ты.

— Я не строгий, а честный, дядя Пашивек. А захотите мягкого врача — идите к бабке-шептухе, она вам заговор почитает. Правда, потом с большой вероятностью с язвой в Йошкар-Олу повезут.

Пашивек неожиданно усмехнулся, показав крепкие желтые зубы.

— Ладно, ладно. Посмотрю, как твои советы работают, а потом приду через месяц.

Когда дверь за ним закрылась, Венера подняла голову от карты.

— Он и режим выдержит, и придет, — уверенно сказала она. — Дядя Пашивек слово держит, он упрямый, но честный.

— Значит, вылечим его, раз так, — улыбнулся я.

Не успела Венера дописать карту, как в дверь снова постучали. После Пашивека был мужчина с «головой, которая болит, будто обруч надели». Гипертонический криз на фоне того, что бросил пить таблетки неделю назад — «закончились, а в аптеку некогда было». Я его отчитал, измерил давление — сто восемьдесят на сто десять, — дал каптоприл под язык и велел сидеть в коридоре, пока не снизится.

За ним пришла женщина лет шестидесяти с бессонницей и тревогой. «Места себе не нахожу, доктор. Сердце колотится, руки дрожат». Типичное тревожное расстройство на фоне утраты и одиночества — муж умер в прошлом году, дети в городе, приезжают редко. Я выписал пустырник форте и глицин — больше для того, чтобы было ощущение, что ей помогают, — и посоветовал больше гулять, общаться с соседями. Она кивала, но глаза оставались тусклыми.

Уже у двери она остановилась и тихо спросила:

— Сергей Николаевич… мне станет лучше?

— Станет, — ответил я без паузы. — Но не от таблеток. В вашем случае лечит время. Таблетки просто помогут проще пройти этот этап.

— Спасибо, — чуть веселее кивнула она.

К этому моменту я почувствовал, что желудок прилип к позвоночнику. Венера, словно угадав, поднялась из-за стола.

— Сергей Николаевич, я тут… — замялась она. — С утра пирог не доели. И еще манты принесла. Сама лепила вчера. Со сметанкой. Хотите?

— Еще и манты? — удивился я.

— Из рубленого мяса с луком. По бабушкиному рецепту. Бабушка научила, она всегда так делала.

Это был очень глупый вопрос. Никто в здравом уме не станет отказываться от мантов!

Желудок выразил согласие громким урчанием.

Венера достала из сумки контейнер и термос, разложила на столе салфетки. А потом на свет были вытащены манты, и они оказались просто идеальными: тонкое тесто, сочная начинка с характерным луковым ароматом, рядом баночка жирной домашней сметаны. Пирог, хоть и остыл, тоже был хорош.

— Это же праздник какой-то, — сказал я, надкусывая вкуснейшее, сочащееся душистым бульоном угощение.

— Да ну, обычные манты, — порозовев, отмахнулась Венера. — Просто думала, вы голодный будете весь день или всухомятку, столовой-то у нас нет, а в кафе дорого.

«В Чукше и кафе есть?» — хотел было хмыкнуть я, но не стал. Почему бы ему не быть? Нужно же где-то людям иногда собираться?

Потом мы молча ели и глядели в окно. Стекла подморозило, но внутри у нас потрескивала печка, пахло дровами, а в кабинете было тепло и уютно.

— Как же вкусно! — сказал я наконец, поняв, что пора и меру знать, иначе все оздоровление Серегиного тела насмарку. — Спасибо, Венера Эдуардовна.

— На здоровье, Сергей Николаевич.

Венера собрала контейнеры, налила чай из термоса — крепкий, пахучий, с чабрецом. Я пил, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Такого активного дня у нас давно не было, — задумчиво сказала Венера. — Может, и никогда. Чтобы из всех окрестных деревень люди пришли…

— Слухи — страшная сила.

— Не только слухи, ведь Борька — он же как сын полка тут. Все его знают, да и Райку тоже. Тамара, поди, всем растрепала да приукрасила. Такое тут помнят, не забывают и рассказывают-пересказывают. Так что вы теперь уже как свой, Сергей Николаевич.

Я промолчал. Странное это чувство — быть знаменитым в радиусе трех–четырех деревень. Совсем не то что популярность после стрима Лейлы. Как-то личнее все это, если можно так выразиться, теплее.

— Сколько народу еще в очереди? — спросил я.

— Пятеро. Зинаида Петровна, Тукай с поясницей, тетя Салика за таблетками для печени, Федор и еще баба Маша с давлением.

— Давай продолжим.

Венера убрала со стола остатки обеда, протерла стол и достала стопку карт.

— Зинаида Петровна Краснова, — объявила она, заглядывая в карту следующего пациента.

В кабинет вошла худощавая женщина лет шестидесяти в темном платке, повязанном по-деревенски, низко на лоб. Бывший бухгалтер колхоза «Рассвет», теперь пенсионерка. Вдова — как я узнал чуть позже, муж умер пять лет назад, по ее словам, «от водки».

— На что жалуетесь? — спросил я.

Она замялась, теребя край платка, опустила глаза, наконец призналась будто в чем-то постыдном:

— Живот болит, Сергей Николаич, а после еды так особенно. Опоясывает будто, вот так, — она провела рукой от подреберья к спине. — И надувается как барабан, ветры… стыдно сказать.

— Ничего стыдного. Стул как?

Она покраснела и смутилась.

— Ну… маслянистый какой-то стал. Жирный. Извините за подробности.

— Подробности мне и нужны. Тошнота есть?

— Есть. Волнами. То ничего, то накатит — хоть на стенку лезь.

Я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Зинаида Петровна Краснова, 56 лет.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 74, АД 122/78, ЧДД 15.

Обнаружены аномалии:

— Хронический панкреатит (билиарнозависимый, фаза неполной ремиссии).

— Экзокринная недостаточность поджелудочной железы (умеренная).

— Холелитиаз (конкременты желчного пузыря, 2 шт., до 9 мм).

— Дуоденогастральный рефлюкс (сопутствующий).

Так-так… Камни в желчном мешают нормальному оттоку желчи и периодически перегружают общий проток, из-за этого поджелудочная работает в неправильных условиях и снова и снова воспаляется.

— Зинаида Петровна, — сказал я, поднявшись и подходя к кушетке. — Давайте сюда, я посмотрю.

Женщина легла, а я начал осмотр.

При ощупывании живот отзывался болью слева под ребрами и под самой ложечкой. Я надавил чуть правее пупка — в точке Дежардена, где часто проявляются проблемы с поджелудочной, — и женщина поморщилась. Провел рукой выше, по зоне Шоффара, между ребрами и серединой живота: там тоже было чувствительно. Поджелудочная явно напоминала о себе.

— Больно? — спросил я, надавливая слева.

— Терпимо, — ответила она, снова поморщившись. — Но неприятно.

Вернувшись за стол, я несколько секунд обдумывал, как объяснить проще.

— У вас, Зинаида Петровна, поджелудочная железа воспалена, и воспалена уже хронически. Плюс камни в желчном… наверняка. Давно это тянется?

— Да года три уже, наверное. Или больше.

— Почему раньше не обращались?

Она расстроенно пожала плечами.

— Думала, пройдет. Все некогда было. То одно, то другое, сами понимаете.

— Понимаю. Но поджелудочная — это серьезно. Знаете, что она делает?

— Ну… переваривает что-то?

— Верно. Она вырабатывает ферменты, которые расщепляют еду: белки, жиры, углеводы. Эти ферменты должны выходить в кишечник и работать там. Но когда железа воспалена, ферменты иногда активируются раньше времени и начинают переваривать саму железу.

Я увидел, как она побледнела и сдавленно охнула.

— Это как огонь, который жжет свою же печку, — добавил я. — Понимаете?

Она кивнула, прижав руку к животу.

— Поэтому и болит. А жирный стул, которого вы стесняетесь, означает, что железа плохо справляется с перевариванием жиров. Не хватает ферментов, вот жир и выходит непереваренным.

— И что делать? — она старалась говорить спокойно, но губы ее задрожали.

— Лечение назначу сейчас — креон с едой, дюспаталин от спазмов, диета строгая. Но нужно еще обследование, чтобы официально подтвердить диагноз. УЗИ брюшной полости — это обязательно, посмотрим печень, желчный, поджелудочную. И анализы — общий, биохимия, амилаза, липаза. Еще копрограмма — это анализ кала, по нему видно, как железа справляется с перевариванием.

Венера снова записывала, быстро и аккуратно.

— И питание, — продолжил я. — Жирное исключить полностью. Жареное тоже. Алкоголь вы, наверное, не пьете?

— Нет, что вы. После мужа… ненавижу. От одного запаха воротит.

— Хорошо. Но и без алкоголя поджелудочная требует уважения. Маленькие порции, понимаете? Ешьте понемногу, просто чаще. Острое нельзя, копченое нельзя. Вареное, тушеное или то, что сделано на пару, можно.

Она слушала внимательно, серьезно, кивая после каждого пункта.

— А камни эти… их резать надо? — ее взгляд заметался.

— По УЗИ посмотрим. Если камни небольшие и спокойные, иногда удается обойтись без операции. Если нет — тогда хирург. Решим после обследования.

— В Морках режут? — тихо прошелестела она.

— Простые случаи да. Сложные отправляют в Йошкар-Олу.

Она встала, одергивая платок.

— Спасибо, доктор. Надеюсь, у меня простой случай… Ох, и застращали вы меня, Сергей Николаич!

— Не застращал, Зинаида Петровна, а предупредил. Ведь поджелудочная — орган мстительный, и, если ее игнорировать, она сначала ноет, потом кричит, а потом убивает. Панкреонекроз называется. Слышали?

Она покачала головой и торопливо перекрестилась.

— И не надо слышать, лучше лечиться вовремя. А вы наперед не бойтесь. Дождемся результатов, а там, глядишь, может, все еще обойдется.

Зинаида Петровна вышла, все еще бледная, но уже не такая растерянная. Венера проводила ее до двери и тут же впустила следующего.

Им оказался Тукай, мужик лет сорока пяти с лицом, перекошенным от боли. Имя марийское, означает «опора», как пояснила Венера, но сейчас он был от нее далек — еле доплелся до кабинета, держась за спину.

— Поясницу прихватило, — выдавил он, опускаясь на стул с гримасой. — Третий день уже. Таблетки пил, уколы ставил — не помогает. Помоги, доктор, в долгу не останусь. Сил моих нет терпеть это!

— Какие таблетки пил?

— То ибупрофен, то мелоксикам. Жена в аптеке брала, что посоветовали. И мидокалм еще.

Набор понятный, глотал все подряд от «спины», «мышечной боли» — короче, на усмотрение фармацевта. Хорошо хоть не вместе пил, а чередовал… надеюсь. Проблема в том, что все это работает на симптом, а не на причину.

— Где болит? Покажи.

Он ткнул пальцем в нижнюю часть спины, справа.

— Вот тут. И в ногу отдает, до колена.

Я осмотрел его на кушетке. Напряжение паравертебральных мышц (мышцы вдоль позвоночника «забиты»), болезненность при пальпации L4–L5 (нижний отдел поясницы), симптом Ласега слабоположительный справа: при подъеме ноги появляется тянущая боль, но без резкой «стреляющей».

Скорее всего, мышечно-фасциальная боль на фоне остеохондроза, то есть перегрузка мышц и изношенные диски, возможно, с легким корешковым компонентом — это когда нерв слегка раздражен. Ничего критичного, но и не пустяки.

— Что делал, перед тем как прихватило, Тукай?

— Дрова колол целый день, — пожал тот плечами, будто я спросил что-то очевидное.

— На холоде?

— Ну да, — удивился тот. — На дворе же. Потом в баню пошел, попарился.

О-о-о, до боли знакомая история: холод, перегрузка мышц, затем резкий перепад температуры в бане. Мышцы спазмировались и до сих пор не отпускают, понятно.

— Слушай, Тукай, — сказал я, когда он оделся. — Таблетки тебе наверняка помогают, но временно. Боль уходит, ты снова напрягаешься, двигаешься или там колешь дрова, и все возвращается. Так?

— Ну… да, — неохотно признал он.

— Потому что таблетки снимают боль, но не восстанавливают мышцы. Спина у тебя болит не потому, что сломалась, а потому, что ты перестал ее правильно использовать.

— Как это — неправильно? Что ты такое говоришь, доктор? Я всю жизнь работаю!

— Работаешь. Это хорошо. Но работа — это одно, а движение — другое. Ты нагружаешь спину однообразно: согнулся — разогнулся, поднял — бросил. А мышцы-стабилизаторы, которые держат позвоночник, не тренируются, а только слабеют. И когда ты перегружаешь спину, они не справляются, спазмируются, зажимают нервы.

Тукай слушал, хмурясь.

— И чего делать?

— Сейчас — покой, тепло. Ибупрофен можно еще пару дней, но строго после еды и только один препарат, не чередовать. Если желудок слабый — добавь омепразол на время приема. А когда острая боль пройдет, нужно начинать двигаться. Делать это следует не рывками и не через боль, а спокойно и постепенно. Самое простое упражнение — лежа на спине медленно подтягивать колени к груди и так же медленно опускать, чтобы поясница снова привыкала к движению. Затем можно делать «мостик»: лежа на спине с согнутыми ногами, приподнимать таз, задерживаться на пару секунд и плавно опускать. Для спины подойдет упражнение на четвереньках, когда спину поочередно округляют и прогибают, без усилия и фанатизма. Если какое-то движение усиливает отдачу в ногу — его сразу убираешь.

— И все? — неверующе удивился он. — И я вылечусь от физкультуры этой?

— Крайне желательно еще вот что: ходьба не менее получаса в день. Если есть возможность, стоит плавать спокойно, без попыток поставить рекорды. Это работает лучше таблеток, но только при регулярном выполнении.

— Где тут плавать? — хмыкнул Тукай. — В озере? Так оно замерзло.

— Летом поплаваешь, а пока просто ходи. Делай упражнения и ходи, главное, постоянно, потому что каждый день понемногу лучше, чем раз в неделю до изнеможения.

— А уколы?

— Уколы — это костыли. Можно ходить на костылях всю жизнь, а можно научиться ходить без них. Твой выбор.

Он помолчал, переваривая.

— Ладно. А показать можете? Упражнения эти? А то я словами не запомнил.

Я встал и, отчаянно боясь опозориться, показал несколько простых движений. Тукай повторял, морщась от боли, но старательно, а Венера краснела, отводила взгляд и отчаянно пыталась не расхохотаться.

— Вот так каждый день, — сказал я, поднимаясь с пола. — Начинай с пяти повторений, постепенно увеличивай. Через неделю приходи, посмотрим динамику. И сразу ко мне, если появится слабость в ноге, онемение или проблемы с мочеиспусканием.

— А если не поможет?

— Часто помогает, если делать регулярно, но если нет — тогда рентген и невролог в Морках. Но сначала попробуй то, что я сказал. Удивишься, какие чудеса можно получить без всяких таблеток.

Тукай ушел, все еще держась за поясницу, но уже не так скрюченно. Венера проводила его взглядом, потом посмотрела на меня.

— Думаете, придет?

— Посмотрим. На самом деле людям проще пить таблетки, чем менять привычки. Но этот, кажется, поймет и тогда с большой вероятностью поправится.

Венера кивнула и пригласила следующую.

— Салика Яковлевна Мамаева.

— Жена дяди Пашивека? — удивился я.

— Нет, — улыбнулась Венера. — Тезка.

В кабинет вошла полная женщина лет пятидесяти с небольшим, в цветастом платке. Щеки румяные, глаза живые, быстрые — на вид вполне здоровая, но в руках она сжимала пакет из аптеки.

— Здравствуйте, доктор, — сказала она и присела, положив пакет на колени. — Я за советом пришла. Насчет таблеток для печени. Эссенциале, или как их там. Мне раньше всегда выписывали.

— Зачем?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Как зачем? Печень почистить. Я же каждую осень чищу. Да и вообще, профилактика. Я и сама куплю, без рецепта, но вы мне скажите — надо ведь?

Я откинулся на спинку стула. Вот он, типичный запрос на «почистить печень» — один из самых живучих мифов народной медицины.

— Салика Яковлевна, — сказал я. — Печень не нуждается в чистке.

— Как это? — опешила она и зыркнула на Венеру в поисках поддержки.

— Печень — это и есть орган детоксикации. Она сама чистит организм. Ее не надо чистить, ее надо не перегружать.

— Но мне всегда выписывали…

— Выписывали, потому что вы просили. Ну, или потому что так проще. Но большинство этих препаратов не имеют убедительной доказательной базы для «восстановления» печени у здоровых людей.

— То есть они не работают? — нахмурившись, спросила она.

— Они работают при определенных заболеваниях печени, по строгим показаниям. Но для «профилактики» у здорового человека — это деньги на ветер.

— А что тогда делать? Печень же надо поддерживать!

— Надо. Но не таблетками. Знаете, что реально перегружает печень?

Она покачала головой.

— Алкоголь. — Я загнул палец. — Лишний вес. Избыток сахара и сладкого. Хроническое воспаление в кишечнике. Вот от этого печень страдает, а не от отсутствия эссенциале.

— Я не пью, — сказала она с достоинством и вздернула подбородок.

— Хорошо. А вес?

Она вспыхнула и замялась.

— Ну… есть чуток лишнего.

— Вот. Жировая инфильтрация печени — это когда жир откладывается в печеночных клетках. Называется стеатоз. Он не болит, не чувствуется, но постепенно разрушает орган. И никакие гепатопротекторы его не вылечат.

— И что лечит?

— Волшебная троица: ежедневное движение, здоровое питание и хороший сон.

Я видел, как она моментально скисла. Таблетка — это просто: выпил и забыл. А менять образ жизни — работа. Причем, работа тяжелая и скучная.

— Смотрите, — продолжил я. — Аэробная нагрузка снижает жировую инфильтрацию печени, например, ходьба, плавание, велосипед. Ешьте белок в достаточном количестве — печень из него восстанавливается, а еще овощи и зелень ежедневно. А вот что не стоит есть, что убивает печень, так это ультрапереработанное…

— Какое? — не поняла Салика Яковлевна.

— Смотрите этикетку. Если видите длинный состав с ароматизаторами, усилителями вкуса, эмульгаторами, подсластителями, модифицированными жирами… это медленный яд. Не ешьте такое. К примеру, это могут быть фабричные кондитерские изделия, сосиски всякие, чипсы, конфеты со всякими начинками, майонезы и соусы… Вообще, умные люди говорят, что есть нужно только то, что бегало, плавало, летало или росло. Простая пища, понятные ингредиенты.

— Понятно… — задумалась она.

— Также важно нормализовать сон, потому что хронический недосып ухудшает печеночный метаболизм.

Она выслушала и это, кивнула, но явно уже не с тем энтузиазмом, с каким пришла за таблетками.

— А если я все-таки хочу таблетки?

— Тогда сдайте анализы. АЛТ, АСТ, ГГТ, билирубин. Если будут отклонения — поговорим о лечении. Если нет — значит, печень в порядке и чистить ее не надо.

— В Морках сдавать?

— Да, в ЦРБ. Венера выпишет направление.

Салика Яковлевна встала, все еще прижимая к груди аптечный пакет.

— А эти… — Она кивнула на пакет. — Уже купила ведь.

— Оставьте на случай, если анализы покажут проблемы. Но просто так пить не надо.

Она ушла, явно разочарованная. Я понимал ее — всю жизнь верила в «чистку печени», а тут какой-то новый доктор говорит, что это миф.

— Она обиделась, — тихо сказала Венера, дождавшись, пока дверь закроется.

— Знаю. Но лучше обидеться и не тратить деньги зря, чем радоваться и травить себя пустышками.

— Эссенциале — пустышка?

— Для здоровой печени эффект не доказан так, как людям хочется верить. Главное — вес и движение. Для больной печени есть показания, но узкие. А «почистить после праздников», как часто рекомендуют шарлатаны от медицины, — это просто маркетинг, чтобы продать побольше.

Венера задумалась.

— У нас половина деревни эти таблетки пьет, особенно после новогодних праздников.

— Вот именно. И половина деревни тратит деньги впустую. Может, лучше на овощи потратить?

Она усмехнулась, но ничего не сказала, потому что в этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стояла женщина лет сорока, запыхавшаяся, с испуганными глазами.

— Доктор, там бабе Маше плохо! Совсем плохо!

Венера вскочила.

— Где она?

— В коридоре сидит, синеет вся!

Мы выбежали в коридор. Баба Маша сидела на скамейке, хватая ртом воздух. Восемьдесят два года, лицо с синюшным оттенком, одышка, отеки на ногах. Хроническая сердечная недостаточность, декомпенсация на фоне простуды — я понял это благодаря моментально всплывшему окну Системы с диагнозом. Простуда добила изношенное сердце, так как температура и воспаление, которые баба Маша переносила еще и на ногах, увеличили нагрузку.

— В кабинет, — скомандовал я. — Помогите довести.

Мы уложили ее на кушетку. Давление сто девяносто на сто. Сатурация восемьдесят девять — низковато. Я приложил фонендоскоп к груди: влажные хрипы в нижних отделах обоих легких. Жаль, что кислорода в ФАПе не было. А отек нарастал.

— Нитроглицерин под язык, — сказал я Венере, указывая на укладку экстренной помощи. — И вызывай скорую из Морков, срочно. Так, и… Нет, фуросемид оставим им — это сильное мочегонное, без аппаратного контроля можно только хуже сделать.

После чего дал бабе Маше таблетку и поднял изголовье повыше.

— В больницу тебе надо, бабуля, — сказал я, когда она немного отдышалась.

— Не поеду, — отрезала она хриплым голосом. — Там помирают.

— И дома помирают. Разница в том, что в больнице шансов выжить раз в сто больше. Так что ехать тебе нужно.

Она уставилась на меня выцветшими глазами.

— Ты мне не тыкай, молодой. Я тебя лет на сорок старше.

— Простите, баба Маша, но в больницу вам все равно надо. Поставят вас там на ноги и живите спокойно дальше.

Десять минут уговоров, звонок дочери в Йошкар-Олу — еще столько же. В итоге баба Маша согласилась «полежать пару дней, но не больше». Венера вызвала скорую из Морков, и та, против обыкновения, приехала быстро — видимо, потому что случай серьезный.

Когда бабу Машу увезли, я посмотрел на часы. Почти четыре. А в очереди еще Федор.

Он зашел сразу, как только скорая отъехала. Шестьдесят четыре года, бывший механизатор. Крупный, с руками как лопаты, и лицом, на котором отпечатались все ветра и морозы Моркинского района. Вошел, слегка припадая на правую ногу.

— Здорово, доктор. — Он протянул ладонь, и я пожал ее, ощутив мозолистую шершавость.

— Здорово, — ответил я в той же манере. — Садись, рассказывай.

— Да пальцы ноют. — Он растопырил руки и пошевелил пальцами. — Особенно к вечеру. И шишки какие-то повырастали, глянь.

Я глянул, а потом осмотрел и ноги. На межфаланговых суставах обеих кистей и на первом плюснефаланговом суставе правой стопы виднелись характерные узелки. Плотные, безболезненные при пальпации, с желтоватым оттенком под кожей.

— Давно это? — спросил я.

— Да лет пять уже. Думал, от работы. Всю жизнь железки крутил, вот и накрутил.

Я активировал Систему.

Диагностика завершена.

Объект: Федор, 64 года.

Основные показатели: температура 36,9 °C, ЧСС 82, АД 158/94, ЧДД 19.

Обнаружены аномалии:

— Гиперурикемия (мочевая кислота ~540 мкмоль/л).

— Подагрический артрит (первый плюснефаланговый сустав правой стопы, межфаланговые суставы кистей).

— Тофусы (ушные раковины, локтевые области, кисти).

— Уратная нефропатия (начальная стадия).

— Артериальная гипертензия II стадии.

— Федор, — сказал я, — это не от работы.

— А от чего?

— От солей мочевой кислоты.

Он уставился на меня.

— От каких солей? Ссу я нормально, без солей.

— Это совсем другое. Есть такое вещество, мочевая кислота, она образуется в организме при распаде определенных продуктов. Если ее слишком много, она превращается в кристаллы и оседает в суставах.

— Кристаллы? — не понял он, нахмурившись. — Как в люстре, что ли?

— Почти, только острые, как иголки, — объяснил я. — И они царапают сустав изнутри, вызывают воспаление. Поэтому и болит. — Я взял его руку и показал на узелок. — А вот эти шишки, которыми ты гордишься, называются тофусы. Это отложения солей мочевой кислоты под кожей. Они копились годами.

— То есть это не от работы что ли?

— Нет, Федор, это от еды и от того, как твой организм перерабатывает пурины.

— Чего перерабатывает?

— Пурины. Такие вещества, которых много в мясе, особенно в субпродуктах. Печень ешь?

— Ем, — он с усмешкой кивнул. — Люблю. И ливер, и почки. С детства приучен.

— Вот они и виноваты. Твоя любовь к ливеру. Так что лучше красное мясо ограничить. Бульоны наваристые нельзя. Алкоголь, особенно пиво, — категорически. Пиво вообще худший враг при подагре.

— При чем?

— Подагра. Так называется болезнь, когда мочевая кислота откладывается в суставах. Раньше ее болезнью королей называли, потому что короли много мяса ели и вина пили.

— Ею губернатор Барбадоса в «Одиссее капитана Блада» болел, — вспомнила вдруг Венера.

— Я, значит, как король живу. — Федор усмехнулся, но как-то невесело. — Или губернатор Барбадоса, мать его так.

— Главное, что живешь, — сказал я, — потому что короли от подагры страдали и рано помирали от почечной недостаточности. Ведь кристаллы не только в суставах оседают, но и в почках.

— И чем лечиться? — убитым голосом спросил Федор.

— Для начала диетой. Воды нужно пить много, не меньше двух литров в день. Чистой воды, не чая и не кваса. Вода разбавляет мочевую кислоту и помогает почкам ее выводить. Из лекарств — если приступ острый, нимесулид или индометацин коротким курсом. А основное лечение — аллопуринол — назначает ревматолог, после анализов.

— А ты кто? — прищурившись, спросил он.

— Я терапевт. Сейчас, по крайней мере. Еще хирург. Но подагру видел не раз. В общем, тебе нужно сдать кровь на мочевую кислоту, креатинин, мочевину. И еще сделать УЗИ почек.

Я нарисовал на бумаге простую схему: почка, кровеносный сосуд, кристаллы в виде звездочек.

— Смотри. Мочевая кислота циркулирует в крови. Если ее много, она выпадает в осадок — как накипь в чайнике. Осадок оседает там, где холоднее и где кровь медленнее движется. Пальцы рук, пальцы ног, уши. — Я показал на его ушные раковины, где тоже виднелись мелкие уплотнения. — Видишь? И здесь тоже.

Федор потрогал ухо.

— Думал, просто кожа загрубела.

— Нет. Это тофусы. Та же соль, только мелкая.

Он помолчал, глядя на свои руки.

— И от этого помирают?

— Если не лечить — да. Почки отказывают. Суставы разрушаются. Приступы острой боли, когда нога опухает и даже одеяло на нее положить нельзя. Было такое?

— Было, — признал он, невольно поморщившись. — Года два назад. Думал, подвернул.

— Не подвернул, Федор, нет, это был острый приступ подагры. Кристаллы, по всей вероятности, воспалились, сустав отек… В общем, так и выглядит обострение.

— И что теперь?

— Диета, вода, анализы. После результатов решим, какие препараты нужны. И еще — почки обязательно проверить надо. Подозреваю, что они уже начали страдать.

Федор встал, разминая колено.

— Ладно, доктор. Спасибо, что объяснил. А то я думал, шишки от работы — значит, почет. А они, выходит, от болезни.

— Выходит, так. Но болезнь твоя спокойно лечится, если вовремя взяться. Чай, двадцать первый век на дворе, Федор. Да и ты не король, чтобы помирать рано, да?

Он повеселел, издал смешок и попрощался.

Когда дверь за Федором закрылась, я откинулся на спинку стула и посмотрел на часы. Было уже почти шесть, мы проработали больше, чем полагалось амбулатории. Но не гнать же было пациентов, прибывших издалека?

За окном уже стемнело. Очередь наконец рассосалась, и в коридоре стало тихо. В общей сложности у нас было двенадцать пациентов за день. Из них — четверо местных, остальные из соседних деревень. Плюс визит к Райке и вывод на чистую воду брата Венеры. Для деревенской амбулатории на сорок жителей — аномальный день.

Венера собирала карты со стола, когда за окном вдруг посыпался первый снег, едва заметный на фоне черного неба.

В этот момент в дверь постучали. Венера удивленно подняла брови — прием вроде закончился.

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая женщина в теплом платке — я узнал в ней одну из тех, кто сидел в очереди с утра, но так и не зашел.

— Здрасте, баба Мила, — поприветствовала ее Венера.

Та кивнула ей, поздоровалась.

— Здравствуйте! — сказал я. — Присаживайтесь. Что вас беспокоит?

Баба Мила, помявшись на пороге, сказала:

— Сергей Николаич, а я же не болеть пришла. Принесла я кое-что.

В руках у нее был большой сверток. Она развернула его, и я увидел овчинный тулуп — добротный, тяжелый, с густым ворсом.

— Это отца моего покойного, — чинно сказала она. — Не ношенный почти, он его на свадьбу внука — сына моего — берег, а тот в город уехал и не вернулся. Лежит без дела. А вы, я слыхала, в куртенке городской ходите. Замерзнете ведь. Нехорошо, когда доктор замерзнет.

Я хотел отказаться, но она уже совала тулуп мне в руки.

— И вот еще. — Она достала из-за пазухи шапку-ушанку из такого же овчинного меха. — В комплекте шло. Носите на здоровье.

— Спасибо, но я не могу…

— Можете. — Она махнула рукой. — Вы же Борьку спасли! А Борька — внук моей сводной сестры. Так что это не плата, это благодарность. Не обижайте старуху, берите, Сергей Николаич!

Я посмотрел на Венеру. Та едва заметно кивнула — мол, бери, не отвертишься.

— Спасибо, — сказал я. — Правда, спасибо.

Женщина улыбнулась беззубым ртом и вышла довольная.

Я взвесил тулуп в руках. Килограмма три, не меньше, и явно теплый, добротный. В таком хоть на крайний Север.

— Примерьте, Сергей Николаевич, — сказала Венера с любопытством.

Я накинул тулуп на плечи. Он оказался чуть великоват, но в самый раз, для того чтобы надеть поверх свитера. Мех пах чем-то домашним — сеном, дымом, сухими травами.

— Хорошо сидит, — одобрила Венера. — И ушанка в тон.

Я надел шапку. В зеркале на стене отразился кто-то незнакомый — не городской врач в модной куртке, а деревенский доктор в овчине, готовый к долгой зиме.

— Теперь точно не замерзнете, — одобрительно хихикнула Венера. — А то я уже переживала, что морозы скоро ударят, а вы все в своем пальтишке.

Я мысленно улыбнулся — пальтишко, ха! Дорогая куртка, между прочим. Но Венера права — для здешних мест не годится.

— Спасибо за сегодня, Сергей Николаевич, — сказала Венера, надевая пуховик. — Давно у нас такого дня не было.

— Какого «такого»?

— Настоящего. Когда люди приходят лечиться, а не за справками. И когда доктор разговаривает с ними, а не просто рецепты выписывает.

Я пожал плечами.

— Это нормально.

— Здесь — нет. Здесь такое редкость.

Она замотала шарф и спросила:

— До следующей недели, значит?

— Да.

— Жаль. Тут без вас скучно будет, Сергей Николаевич.

Она смущенно улыбнулась и вышла. Я услышал, как скрипнула входная дверь амбулатории. Хотел было ее проводить, но передумал. Не надо, и так у всей деревушки на виду, к чему слухи множить.

Тем временем за окном снег падал все гуще, укрывая деревню белым покрывалом. Где-то залаяла собака, потом еще одна — и началась перекличка на всю округу.

Я выключил свет в кабинете, проверил печную заслонку и вышел на крыльцо. Натянул ушанку поглубже, запахнул тулуп и убедился, что морозный воздух больше не обжигает — овчина держала тепло надежно, как будто я нес с собой кусочек натопленной печки.

Звезды проступали сквозь разрывы в облаках, колючие, какие бывают только в деревне, вдали от городских огней.

Я поправил ушанку и вышел к дороге на Морки.

— Чтобы день твой был в порядке — начинай его с зарядки! — весело рыкнул я на весь двор, сделал три бодрых наклона, а затем щедро ухнул на себя ведро ледяной колодезной воды. — Ы-ы-ы-ых! Хорошо!

Валера, который крутился рядом, но предусмотрительно близко не подходил, на всякий случай прыснул еще дальше в сторону.

— Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок! — укоризненно продекламировал я Валере, торопливо вытираясь полотенцем и стараясь при этом не стучать зубами от холода.

Черт! Дубарина какая! А что зимой будет? Нет, нужно срочно брать себя в руки и прямо с завтрашнего дня начинать водные процедуры поглобальней и порезче. А то разленюсь. Кстати, где-то я на местном сайте читал, что здесь есть два озера и даже фонтан. Я не ВДВ, чтобы в фонтанах купаться, а вот в озере можно было бы и попробовать…

Выяснить бы еще, какое из них Глухое. Бабка Евдокия же предупреждала не ходить к нему… Черт, о чем я думаю? Вот еще в бабкины россказни верить! Но привет от нее надо бы передать деду Элаю. Осталось понять, кто это.

— Пошли, брат мой меньшой, — предложил я Валере. — Будем завтракать, раз закаляться не хочешь.

При слове «завтракать» Валера издал восхищенный вопль и пулей юркнул в дверь. Я уж было направился за ним в дом, как вдруг возле ворот остановился знакомый грузовик.

Оттуда спрыгнул Геннадий и поспешил ко мне.

— Доброго утречка, Сергей Николаевич! — воскликнул он, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Здравствуйте, Геннадий, — ответил я.

Крепко пожав его ладонь, я сделал себе зарубку, что нужно брать куртку, когда иду обливаться водой. А то постоянно кто-нибудь да задерживает меня, мокрого и раздетого, с пространными разговорами. Так и подхватить что-нибудь типа плеврита можно.

— Я на секунду. — Он белозубо улыбнулся. — Хочу только сказать, что сейчас быстро отвезу в Куркумбал груз, а потом за вами заеду. Это минут сорок будет. Так что не спешите, успеем.

— Но я сегодня не в Чукше работаю, — ответил я, зябко поежившись. — По графику Морки у меня.

— Да я знаю. — Геннадий расплылся в улыбке. — Мне Лариска вчера вечером говорила.

— Лариска? — не понял я.

— Ага, медсестра ваша, — кивнул собеседник.

— А! — понял я. — Лариса Степановна.

— Ага. Сеструха жены моей, троюродная. У нас в Морках почти все родственники. В той или иной степени. Да и во всем крае.

Я вежливо покивал, пытаясь не дрожать.

— У вас по графику первая в записи теща моя стоит, — пояснил Геннадий. — Поэтому, чтобы ей к вам сюда не добираться, я вас лучше сам отвезу. Все равно у вас сегодня обходы по домам.

— Но я должен показаться на работе и отметиться… — начал было я.

— Не должны! — махнул рукой Геннадий. — Лариска сама все отметит. А вы будьте готовы, я за вами заскочу, и поедем.

— А далеко она живет? — спросил я, стараясь не стучать зубами. — Я же могу и пешком дойти. Сколько там тех Морок. Неудобно утруждать вас.

— Так она не дома, — пояснил Геннадий. — Она в санатории старом. А туда ничего больше не ходит, кроме развозки два раза в неделю. Вот я вас и отвезу. Да и нужно туда кое-чего завезти заодно.

Он кивнул и заскочил обратно в машину. А я торопливо отправился в дом греться.

Нет, с этими разговорами нужно что-то делать. Иначе простудиться — раз плюнуть.

Сыпанув корма Валере и Пивасику, я задумался: опять прозвучало слово «санаторий». Причем уже второй раз. Не знаю, чем оно меня царапнуло, но почему-то стало крайне интересно туда попасть. Помнится, в нашу первую поездку в Чукшу Геннадий уже упоминал о нем, говорил, мол, был хороший санаторий, но финансирование урезали, и он теперь почти нерентабельный.

Через сорок минут я был готов. Геннадий не заставил себя ждать — приехал вовремя.

— А все-таки в больницу заскочить нужно, — твердо сказал я. — Если объезжать пациентов, мне придется взять их карточки и чемоданчик с медицинскими инструментами. А то я даже давление не измерю.

— Но мы договорились, что только к теще я вас отвезу, — испугался Геннадий. — А потом мне же на работу надо. Я и так отпросился.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Я быстро. Даже вашей теще нужно давление померить. Так что все равно придется заскочить на работу.

— Ладно, — вздохнул Геннадий, смирившись.

Мы подъехали к больнице, и я спрыгнул на землю.

— Я быстро! — заверил и понесся в кабинет.

Лариса Степановна сидела за столом перед компьютером и старательно играла в пасьянс «Косынка». У нее плохо получалось, трефы не сходились никак, она психовала, шумно отхлебывала чай из кружки и нервно заедала это все дело конфетами.

— Доброе утро! — поздоровался я, вбегая в кабинет.

— Кхм-кхм! — чуть не подавилась она и растерянно уставилась на меня. — А вы разве не на объезде?

— Чемоданчик взять надо и отметиться, — пояснил я.

— Так я вас отметила уже, — пробормотала она и вздохнула. — А про чемоданчик я и не подумала, дурья башка. Генке передала, чтобы отвез вас, а про это забыла. Совсем память отшибло.

— Нужно память постоянно тренировать, — поучительно сказал я. — Иначе чем дальше, тем хуже будет. Но сейчас советы давать некогда — Геннадий в машине ждет. А завтра я вам все обстоятельно расскажу.

— А вам звонили! — сказала вдруг Лариса Степановна и многозначительно посмотрела на меня.

У меня аж сердце екнуло: почему-то сразу подумал на Харитонова или Рубинштейна.

— Кто?

— Вы же вчера в Чукше принимали народ. Так теперь все нам сюда звонят, благодарят. — Она улыбнулась. — Клавдия звонила, аж из Йошкар-Олы. Благодарила за то, что бабу Машу лечиться отправили. А то ж ни в какую. Замучились с нею уже. Уперлась и все. А вы так все хорошо провернули!

Она сунула конфету в рот, потом спохватилась и предложила мне тоже, кивнув на полупустую вазочку. Я покачал головой:

— Спасибо, я завтракал.

— А я вот с утра вообще дома ничего не успеваю. — С набитым ртом она запила все могучим глотком чая. — А потом еще и Салика звонила. Из Семисолы. Жена Пашивека. Хорошо, что вы его вчера обследовали и припугнули. Он теперь лечиться хоть начал. А то мучился сколько бедолага.

Она хмыкнула:

— Вся Чукша гудит. И Шордур, Кужнур, Семисол! Только вы это… — Она зыркнула на дверь, наклонилась поближе ко мне и заговорщицки шепнула: — Поосторожнее, что ли… Там наша Сашуля уже вовсю крысится.

— Сашуля? — не понял я.

— Александра Ивановна, — фыркнула Лариса Степановна. — Так мы ее между собой называем. Уж больно ей не нравится все это.

— Пойду, а то Геннадий ждет, — торопливо сказал я, чтобы прекратить сплетни.

Я, конечно, был благодарен Ларисе Степановне за предупреждение, но у болтунов, как говорится, палка всегда о двух концах: когда приносят сплетню тебе, они так же несут ее и твоим врагам. Поэтому с такими людьми нужно быть крайне осторожными. А лучше держаться от всего этого подальше.

— График приемов у Геннадия не забудьте забрать! — крикнула она мне, когда я уже был в дверях. — Я ему вчера еще отдала. А он может забыть. Это ж Генка!

Я буркнул слова благодарности и вылетел из больницы.

С души словно камень упал — хорошо, что не Харитонов и не Рубинштейн! От волнения я даже не порадовался своей популярности среди местного населения.

— Извините, — сказал я Геннадию, усаживаясь в машину и пристраивая медицинский чемоданчик на коленях. — Пришлось с Ларисой Степановной работу согласовать. Потому и задержался.

— Ой, Лариска поболтать любит! — хмыкнул Геннадий. — От нее потому первый муж и сбежал. Болтовню бабскую не выдержал. А второй, Виктор, ничего так. Но он на одно ухо глухой. Может, потому и терпит ее.

Он резко затормозил и посигналил стайке гусей, которые, вальяжно переваливаясь, неспешно пересекали дорогу и не обращали внимания на машины и прочую ерунду.

— Да чтоб тебя! — Геннадий сердито надавил на клаксон еще раз, едва не подпрыгивая на сиденье от нетерпения.

Самый жирный гусь повернул на нас голову и зашипел что-то ругательное, широко разевая клюв. Остальные так и не обратили на нас внимания, продолжая медленно дефилировать по своим гусиным делам через всю проезжую часть.

— Как по Бродвею ходят, — сделал неожиданный вывод Генка и добавил: — Сергей Николаевич, вы в бардачке график свой заберите. А то забудем же.

Дальше ехали молча: я рассматривал график, а Генка просто рулил и старался мне не мешать.

Неожиданно дорога вильнула, и мы попали в густой, практически дремучий лес. Узкая двухполоска шла сквозь вековые заросли, деревья стояли столь плотно, что было почти темно. Но ехали мы так недолго — буквально минуты через три оказались на ровной площадке и уперлись в глухой забор.

Геннадий посигналил.

Некоторое время ничего не происходило, затем из будочки выглянул заспанный дедок, заполошно махнул рукой, ворота разъехались, и мы наконец попали внутрь.

— А вот и санаторий, — словно экскурсовод, важным голосом сказал Геннадий. — Раньше он назывался «Лесная сказка», затем переименовали. Потому что под Казанью тоже такой есть. Самым популярным у нас, в Марий Эл, нынче считается санаторий «Кленовая гора». Но этот был гораздо лучше. Просто разбазарили его…

Он тяжко и печально вздохнул и добавил:

— У меня здесь все раньше работали: и мамка, и бабушка. А теперь и не осталось почти ничего…

А я принялся рассматривать. Раньше здесь был неплохой парк, нынче густо покрытый молодой порослью, которую никто не потрудился проредить. Мы проехали мимо скульптуры с тремя оленями, затем я увидел вдалеке две давно некрашеные беседки, лавочки, и вот наконец появилось первое здание. Трехэтажное, вытянутое, еще советской постройки, ко входу поднималась крутая лестница со ступеньками с обсыпавшейся плиткой.

— Сюда, — сказал Геннадий. — Идем.

— Вы тоже пойдете?

— Ну да, сами вы тут точно заблудитесь, — хмыкнул тот и первым выскочил из кабины.

Машину он даже закрывать не стал. А кому тут воровать, если никого и нету?

Мы поднялись по рассыпающимся ступенькам, Геннадий распахнул дверь, и мы вошли в пропахший сыростью холл. Огромное панно из мозаики изображало девушку-охотницу с луком и оленем.

— Направо, — сообщил Геннадий и свернул в темный узкий коридор.

Там он клацнул выключателем, и зажегся свет.

Я осмотрел требующие срочного ремонта стены. Да уж… Проще новый санаторий отстроить, чем это чудо-юдо реанимировать.

— Вот, — сообщил Геннадий, специально громко потопал у двери и распахнул ее. — Эшпай вате, я к вам доктора привел!

В ответ послышался невнятный бубнеж.

— Заходите, — сказал Геннадий и замялся на пороге.

— А вы?

Геннадий немного потоптался, потом вздохнул и с какой-то отчаянной решимостью вошел первым в кабинет. Словно прыгнул в холодную воду.

— Явился! И не стыдно тебе?! — сердито фыркнула пожилая женщина.

Ей было на вид лет шестьдесят. Она была в домашнем велюровом халате, а на плечи накинула вязаный платок. На голове у нее красовалась роскошная копна волос, уложенных башенкой.

— Быстрее не мог, — попытался пояснить сердитой женщине я, но на всякий случай добавил: — Извините, если сильно задержался.

— Я не тебе, сынок, — сказала она, и лицо женщины смягчилось. — Я этому…

Она хотела добавить, видимо, что-то нелицеприятное, но Геннадий втянул голову в плечи, женщина зыркнула на меня и не стала ничего говорить.

— Так. — Я решил не заострять на этом внимания. — У меня в графике записано Тайра Терентьевна Каюмова, верно?

— Угу, — проворчала женщина.

— На что жалуетесь, Тайра Терентьевна, рассказывайте, — велел я, вытаскивая тонометр. — Сейчас заодно давление измерим. Руку сразу приготовьте.

С пациенткой я управился довольно быстро. Проблема у нее была самая распространенная: повышенное давление и шум в ушах. Выписав необходимые лекарства, я оставил ей часть блистера с двумя таблетками и надавал советов.

Все это время Геннадий мялся у порога и молчал.

Когда я закончил, он торопливо выскочил из кабинета, даже не дождавшись меня.

Тайра Терентьевна посмотрела на меня и сказала:

— Спасибо, сынок. Вижу, хороший ты доктор. Я здесь, считай, сорок лет проработала, сперва медсестрой, а теперь вот дежурной. А больше и не осталось у нас здесь нормальных докторов, кто бы от давления меня вылечил.

— Да, жаль, — вздохнул я, — что такой хороший санаторий пропал. Впрочем, как и большая часть советского наследия.

— Да! — кивнула она, провожая меня до выхода. — Раньше здесь чего только не делали! У нас же такая целебная вода, что и полумертвых на ноги ставит.

Она остановилась и взглянула на меня:

— А пойдем-ка, попробуешь, какая у нас вода. В бювете.

— Да я тороплюсь, — попытался отказаться я, но настойчивая женщина не отставала.

— Идем! А то скоро этот санаторий вообще снесут, и уже не попробуешь. А вода — чистое золото. У нас даже послеинсультников на такой воде поднимали на ноги. Правда, там им еще ванны, грязи и кучу других процедур делали. Но сам факт!

И она потащила меня куда-то.

Пришлось идти. Шли мы долго, постоянно петляя по коридорам, и дорогу я не запомнил.

Наконец свернули еще раз и попали в другой, еще больший холл, вся стена которого представляла собой огромную нишу. Примерно на уровне моего пояса вдоль этой ниши шла грубая кладка, выполненная из искусственного декоративного камня с неровными краями, создающая эффект естественного разлома скалы. Чуть повыше были краники и латунные таблички, которые остро нуждались в том, чтобы их тщательно почистили.

— Вот! — с какой-то даже гордостью сказала Тайра Терентьевна. — Сейчас я включу скважину.

— Стаканчиков нет, — попытался в последний раз отказаться я.

— А ты так попей, — пожала плечами женщина. — Пригоршней. С деда-прадеда так пили. И ничего.

Она полезла в спрятанный щиток, понажимала что-то там. Враз холл окутался мягким светом, зазвучала какая-то певучая медитативная народная музыка, и из двух краников зажурчала вода.

Я сполоснул руки и зачерпнул пригоршню, чтобы не разочаровывать Тайру Терентьевну. Понимал, что ей здесь целыми днями сидеть скучно, вот она и уцепилась за первого попавшегося человека.

Но как только я попробовал эту воду, так сразу понял — что-то в ней есть. Мягкая, чуть солоноватая, с едва уловимым привкусом… чего? Сульфатов? Неужели и гидрокарбонаты тоже есть? Хотя вряд ли. Исследователь внутри меня немедленно захотел узнать точный состав.

Система тренькнула, словно откликнувшись на мысль.

Зафиксирован запрос носителя: химический анализ среды.

Адаптация химико-токсикологического модуля…

Режим: анализ водной среды.

Анализ завершен.

Объект: минеральная вода (природный источник).

Тип: сульфатно-гидрокарбонатная, кальциево-магниевая.

Минерализация: 4,6 г/л.

Основные компоненты:

— сульфаты (SO₄): 1550 мг/л;

— гидрокарбонаты (HCO₃): 820 мг/л;

— кальций (Ca): 580 мг/л;

— магний (Mg): 210 мг/л.

Биологически активные соединения:

— кремниевая кислота (H₂SiO₃): 110 мг/л;

— бор (B): 22 мг/л;

Микроэлементы:

— литий: следовые количества;

— йод: следовые количества;

— бром: следовые количества;

— селен: ультраследы.

Физические параметры:

— температура на выходе: 10,4 °C;

— pH: 6,5–8,5 (нейтральная или слабощелочная).

Терапевтический профиль: опорно-двигательный аппарат, обмен веществ, восстановление после интоксикаций, регенерационные процессы, регулирование работы желудка, печени и желчного пузыря.

Ограничения: длительное употребление без адаптации не рекомендуется.

Оценка: источник редкого класса. Высокая бальнеологическая ценность.

Фиксируемые эффекты при регулярном употреблении:

— ускорение минерального обмена;

— повышение плотности костной ткани;

— стабилизация желчевыводящих путей;

— усиление регенерации мягких тканей.

Примечание: эффект накопительный, нелинейный.

Предупреждение: превышение объема ведет к дисбалансу электролитов.

Я пробежался глазами по составу еще раз — уже не как турист, а как ученый, сверяя свои знания с выводами Системы.

Сульфаты дают желчегонный эффект и обеспечивают детоксикацию печени, а гидрокарбонаты работают буфером, чтобы сульфаты не били слишком жестко и прицельно. Отличная комбинация, между прочим.

Кальций и магний — классика курортологии, потому что укрепляют кости и связки, стабилизируют нервную проводимость, а магний вдобавок снимает спазмы, улучшает сон и участвует в энергетическом обмене. Если не ошибаюсь, у половины наших сограждан его дефицит, а они даже не знают.

А вот дальше начиналось интересное.

Кремниевая кислота — сто десять миллиграммов на литр. Это действительно много, причем именно в смысле по-хорошему много. Более того, она в легкоусвояемой форме (как легендарные «кролики — это не только ценный мех…»). Она необходима для соединительной ткани, сосудов и регенерации. В аптеке за такую концентрацию попросили бы отдельных денег.

Бор сам по себе неплохо влияет на гормональный фон и на когнитивные функции, но главное — усиливает усвоение кальция и магния. Проще говоря, в этой воде он работает как хороший дирижер: без него оркестр играет, а с ним — звучит.

Литий, йод и бром в следовых количествах мягко поддерживают нервную систему и щитовидку. Это не лечение, конечно, но приятный фоновый бонус. А селен в ультраследах обеспечивает антиоксидантную защиту клеток при нагрузках. Подозреваю, что здесь может быть также и титан. Просто в настолько следовых количествах, что Система его не определила, но я был уверен, что он есть, причем именно в той форме, которая необходима для поддержания работы клапанов сердца. Хотя здесь нужен более точный анализ.

Я отошел от краника и посмотрел на облупившиеся стены бювета.

Здесь, в заброшенном санатории посреди марийских лесов, из обшарпанных советских труб текла вода, ради которой в Карловых Варах выстроили бы отдельный павильон. А местные даже не понимали, на чем сидят.

Зачерпнул еще пригоршню и с наслаждением выпил. Холодная, чуть горьковатая от сульфатов магния, но прекрасная минеральная вода.

— А я же говорила! — с довольным видом сказала Тайра Терентьевна. — Начнешь пить — не оторвешься. У нас, в Марий Эл, все так. Такой уж у нас край. Волшебный. Целебный.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я и спросил: — А почему же санаторий с такой целебной водой и без финансирования загибается? Здесь же, если сделать даже минимальный ремонт и пустить пациентов, озолотиться можно.

— Да кто ж его знает? — вздохнула она. — Почему-то среди всех марийских санаториев только наш пришел в упадок. Думаю, это от начальства все зависит. Вон «Кленовая гора», сколько их ни пытаются разрушить, а они все как-то держатся. Сделали программу для инвалидов и пенсионеров со скидкой — и никто им ничего сделать не может. А мы вот не устояли…

Мы еще немного поговорили, и я распрощался с Тайрой Терентьевной.

Вышел к грузовику, где приплясывал от нетерпения Геннадий.

— Что так долго? — спросил он.

— Тайра Терентьевна воду пить меня водила, — пояснил я. — Отказов не принимала.

— Да, она такая, — вздохнул Геннадий. — Кремень-баба!

— Сложно, наверное, с такой тещей? — из вежливости полюбопытствовал я, когда мы тронулись обратно.

— Было сложно, — ответил он.

— А чего она вас так не любит?

— Да это от первой моей жены теща, — хмыкнул Геннадий. — Вот и не любит. Когда я ей в прошлый раз дрова привез — чуть поленом не прибила. Стальная женщина!

Я усмехнулся: родственные отношения в Морках — это что-то с чем-то. Бывших родственников не бывает — это точно о них.

Геннадий что-то еще рассказывал, а меня вдруг осенила мысль, и я быстро отправил сообщение: «Алиса, привет! Есть прекрасная тема, чтобы вложиться! Подробности при встрече».

Вопреки моим ожиданиям, Алиса Олеговна мне вообще не ответила. Но дело было не сказать, что срочное, поэтому я просто добавил идею с санаторием в список дел, а сам продолжил общение с Геннадием, внимательно запоминая его истории и характеристики местных жителей. В работе, да и в жизни здесь, коли придется задержаться, все пригодится.

А вернувшись в Морки и распрощавшись с водителем, я изучил список пациентов, к которым нужно было еще заскочить, и начал обход.

У бабы Зины оказалась банальная межреберная невралгия, которую она упорно называла «сердечной болью», а дед Митрофан жаловался на обострение хронического бронхита и требовал выписать ему «те самые таблетки, что в прошлый раз помогли».

Потом была молодая мамаша с грудничком, у которого резались зубы и поднялась температура, отчего она уже успела вызвать скорую и мысленно похоронить малыша. Пришлось минут пятнадцать объяснять, что тридцать семь и пять — это еще не повод заказывать гроб, а нормальная реакция организма.

Оставалось три человека на этой улице. Я быстро осмотрел сурового старика с ОРЗ, затем парня с острым приступом лени, которому просто нужна была справка, чтобы не идти на работу. Закончил с женщиной средних лет, которая жаловалась на боли в коленях, и дал ей направление к травматологу.

На следующей улице нужный мне домик оказался самым первым, с него и начал. Перво-наперво, как водится, поорал у калитки на предмет наличия пса, затем открыл и вошел внутрь. Навстречу мне выкатилась (в буквальном смысле) низенькая шарообразная женщина в цветастом халате и с кудряшками. Она радостно заулыбалась и затараторила:

— А вы доктор, да? Обследовать Пашеньку будете, да? Ой, как хорошо! Ой, как правильно! А то Пашенька боится докторов и в больницу идти не хочет. Идемте же!

И она буквально втащила меня в дом.

Этот дом сильно отличался от всех прочих строений в Морках, где мне уже довелось побывать. Не скажу, что в лучшую сторону — просто в другую. Эдакая цыганщина в стиле «дорого-богато»: вычурные арки вместо дверей, лепнина, искусственная позолота и картины в стиле «псевдобарокко». У меня от такого визуального шума уже через полминуты разболелась голова. Но хозяевам, очевидно, нравилось.

— Паша! Пашенька! К тебе пришли! — заорала женщина так, что я чуть не оглох.

Буквально через секунду откуда-то из-за ближайшей арки выкатился Паша. Был он таким же колобкообразным, как и его жена, только вместо кудряшек блистал лысиной.

— Я здоров, — осторожно проворчал Паша, после того как мы представились друг другу.

— А у меня значится, что у вас проблемы с пищеварением, — ответил я.

— Нет у меня никаких проблем, — фыркнул Паша и кивнул на жену. — Это у нее проблемы! Решила баба на мне продукты экономить!

От такой несправедливости женщина побагровела, и я уж было испугался, что у нее сейчас случится гипертонический криз. Но обошлось.

— Давайте я вам хоть давление измерю, — предложил я, — раз вызвали. Мне же все равно для отчета нужно указать, что я вас обследовал.

— Это не больно? — с подозрением уставился на меня Паша и на всякий случай сделал шаг назад. А потом еще два.

Явно по врачам он раньше не ходил.

— А давайте мы сначала на вашей супруге проверим, а вы посмотрите, — предложил я.

Колобкообразная супруга Паши тяжко вздохнула, беспрекословно сунула руку в манжету тонометра и замерла. Я измерил ей давление, которое, конечно же, оказалось повышенным, и порекомендовал принимать таблетки, а также исключить жирную, соленую и жареную пищу. Женщина расстроилась, а Паша все равно не поверил, что это не больно, и от измерения давления категорически отказался.

— Запишите ее показатели на меня, — предложил он негостеприимным голосом. — И вообще, мне некогда. Сейчас уже футбол начинается!

С этими словами он стремительно юркнул в арку.

Следующий пациент, Степанов Петр Кузьмич, жил совсем недалеко, поэтому я решил заглянуть к нему сразу. Дом у Петра Кузьмича был не такой, конечно, как у Паши, но тоже большой, кирпичный, справный. Видно было, что живет здесь немаленькая семья.

Петр Кузьмич встретил меня чрезвычайно приветливо.

— Вы Степанов? — спросил я, заглядывая в график.

— Степанов, — подтвердил дедок и со сдержанным достоинством уточнил: — Петр Кузьмич.

— А я Сергей Николаевич, доктор. С обходом к вам. Как себя чувствуете?

— Как себя чувствую? — задумался Петр Кузьмич, словно смакуя мои слова, и вдруг тихо проговорил: — Ладно, пойдемте уж…

Подивившись такой реакции на мои вроде как простые и понятные слова, я пошел с Петром Кузьмичом в дом. Мы миновали темный узкий коридор, две закрытых двери и вышли в большую комнату, все три подоконника которой были плотно заставлены горшками с вазонами.

Такие же горшки стояли на столе, на полках и на специально сделанном стеллаже. А на полу красовались аж четыре кадки: с фикусом, папоротником, китайской розой и еще какой-то непонятной хренью, которую я мог опознать лишь как нечто, отдаленно напоминающее эвкалипт.

— Здесь я посадил фиалки, — проникновенно сообщил мне Петр Кузьмич, указывая на любовно ухоженные горшки с листочками, где кое-где проклюнулись и зеленые бутоны. — Сорт «Золото Нибелунгов», а вон там сорт «Мелодия дождя», но это я так, на пробу взял.

Я недоуменно поморщился.

— Пеларгонию выращиваю только ампельную. Мне все в Морках теперь завидуют, — продолжал Петр Кузьмич экскурсию, досадливо выдернув из крайнего горшка случайный бледный сорнячок, а потом не удержался и застенчиво похвастался: — А еще у меня здесь антуриум и махровая бегония, гибридная. Сорт «Королева» называется. Мне ее сын из Москвы передал. Поездом.

— Простите, а какое это имеет отношение к вашему самочувствию? — попытался я прояснить ситуацию.

— Не знаю, — смутился Петр Кузьмич и торопливо продолжил: — А вот обратите внимание, Сергей Николаевич, какая у меня орхидея, смотрите. Целых два сорта. Но мне еще третий к весне обещали. Темно-малиновый. Представляете?

— Так, а зачем вы меня тут водите? — изумился я и даже не посмотрел на орхидею.

— А вам разве не интересно? — удивился Петр Кузьмич.

— Петр Кузьмич, я пришел ваше самочувствие проверить, — не выдержал я.

— Да нормальное у меня самочувствие, — покачал он головой.

— Вы хотите сказать, что вас ничего не беспокоит? — удивился я.

— Конечно не беспокоит, — пожал он плечами, — я здоров как конь. Никогда ничем не болею. Потому что всегда ем чеснок и лук.

— А зачем же вы тогда меня вызвали? — удивился я.

— Ну как зачем? — и сам удивился Петр Кузьмич. — Вы у нас в Морках человек новый. Еще мою коллекцию вазонов не видели. Вот я и подумал, что захотите посмотреть… А вот здесь у меня замиокулькас посажен. Видите, как разросся? Я ему ортофосфаты добавляю, и он растет хорошо…

В общем, кое-как вырвавшись из цепких пут цветовода-любителя, я торопливо ретировался, а в отместку написал ему направление на сдачу анализов.

Как раз наступало время обеда, и я находился неподалеку от своего дома, поэтому решил заскочить и поесть у себя. Мой зоопарк пришел в великое возбуждение от того, что я вернулся раньше, и всячески демонстрировал свою признательность. Между Пивасиком и Валерой началась негласная конкуренция за звание главного любимчика хозяина.

После обеда я насыпал Валере корма и посмотрел на клетку.

— Иди сюда, Пивасик, — задумчиво сказал я и вытащил удивленного попугая из клетки.

От изумления тот даже не попытался меня клюнуть.

Здесь следует отметить, что Пивасик так ловко наблатыкался открывать клювом дверку клетки, что запирать ее теперь уже не имело никакого смысла. Поэтому я и не запирал. Летать по дому и тем более гадить Пивасику было категорически запрещено, а вот шляться на улице разрешалось. Чем он без зазрения совести и пользовался.

И Валера, кстати, тоже.

— Сейчас мы с тобой пойдем в больницу, и ты познакомишься с Борькой, — сказал я ему. — Он очень болен. И ему нужна поддержка и радость. Из тебя, Пивасик, радость, конечно, так себе. Как говорится, не по Хуану сомбреро, но тем не менее хоть что-то. Так что ты уж, дружочек, постарайся вести себя тихо. Потому что, хоть я тебя и обработал от всякой гадости, которой ты нахватался во дворе, в больницу с попугаями категорически запрещено. Так что будем прорываться контрабандными путями. Это понятно?

Пивасик особо никакого возмущения не выразил, значит, ему было все понятно.

Вот и ладненько.

Я сунул Пивасика за пазуху и отправился прямиком в больницу. В отделение интенсивной терапии свернул сразу, даже не заходя к себе и не раздеваясь. Дежурная медсестра была та же, что и позавчера.

— Я зайду к Борьке? — сказал я. — Буквально на минуточку.

— В верхней одежде? — нахмурилась она и укоризненно покачала головой.

— Полдня по домам бегал, намерзся, ужас, — пожаловался я, втайне молясь, чтобы Пивасик не брякнул чего-нибудь. Вроде обошлось. — Все никак согреться не могу.

— Ну хоть халат тогда сверху накиньте. — Она кивнула на «дежурный» белый халат на вешалке.

— Конечно, — не стал спорить я, торопливо напялил поверх куртки халат и прошел в палату, где лежал Борька.

Райкин сын так же, как и в прошлый раз, лежал на огромной кровати. Правда, сейчас капельницы не было. Но вид был болезненный, изможденный.

Мальчик не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

— Привет, Борька, — сказал я.

При виде меня он оживился.

— Вас вцеля не было, — вздохнул он и пожаловался: — А я здаль…

— Я в Чукше вчера был, — пояснил я, — в амбулатории работал. Ты же помнишь, где у вас амбулатория в Чукше?

— Да. Помню. Там есцо возле тети Моти собака зивет. Полкан звать.

— Полкана не знаю, — покаялся я, — но надо будет обязательно с ним познакомиться.

В это время Пивасик, которому надоело сидеть за пазухой, а может, стало слишком жарко, рявкнул склочным голосом:

— Дай три рубля!

— Кто это? — Глаза у Борьки стали огромными-преогромными.

— Знакомься, Борька, это Пивасик. — Я вытащил попугая из-за пазухи и посадил себе на руку, надеясь, что он сейчас по всей палате летать не будет, но на всякий случай придерживая его за одну лапку. — В общем-то он хороший. Правда, совершенно невоспитанный. Сам же видишь.

— Ой! — завороженно ахнул Борька и уставился на попугая восхищенным взглядом.

— Борька — суслик! — заявил Пивасик и надулся от важности.

— Вот видишь, — пожаловался я, — вредный какой. А уж как он кота Валеру ругает — ужас прямо. И я очень надеюсь, что ты побыстрее выздоровеешь и поможешь мне воспитать его правильно. И научишь хорошим словам. А может, даже и стишкам.

Глаза Борьки засияли от восторга. Он в первый раз в жизни видел говорящего попугая. Да и попугая вообще.

— Только на тебя вся надежда, Борька, — сказал я. — Так что выздоравливай побыстрее. Болеть некогда, сам же видишь, какие дела у нас с тобой срочные.

— Семки есть? — подтвердил мои выводы Пивасик и для дополнительной иллюстрации исполнил гнусавым голосом припев из песни «Матушка-земля», капитально переврав и слова, и мотив.

Меня аж передернуло. Но на Борьку эта песня в исполнении Пивасика оказала самое благотворное действие. Он радостно засмеялся, захлопал в ладошки и спросил:

— А есце песни знаесь?

— Учи уроки, суслик! — не повелся на дешевую провокацию Пивасик, а потом вдруг выдал: — Ты мне нравишься!

— Ты слысал, дядя доктол! — просиял Борька. — Я ему нлавлюсь!

— Тем более! — согласился я. — Значит, выздоравливай побыстрее. Пока он не передумал.

Ответить Борька не успел — открылась дверь, и в палату вошла… Александра Ивановна. За ее спиной маячили довольный Ачиков и встревоженная дежурная.

— Что здесь происходит? — рыкнула Александра Ивановна.

— Сергей Николаевич проведать Борю пришел, — пискнула из-за спины дежурная испуганным голосом.

— Борька — суслик! — с деловым видом сообщил всем Пивасик.

— А это еще что такое?! — вызверилась Александра Ивановна, и глаза у нее от увиденного чуть на лоб не полезли. — В палате интенсивной терапии животные! Что вы себе позволяете, Епиходов?!

— Александра Ивановна, — тихо и спокойно сказал я, — давайте продолжим разговор не здесь. Боре нужен покой.

— Я вижу, какой покой ему нужен! — фыркнула она и с мрачным многообещающим видом процедила: — Жду у себя в кабинете через две минуты!

Развернувшись к дежурной, она рявкнула:

— А вы, Фролова, останетесь без премиальных!

И вышла, хлопнув дверью. Повезло, что в палате интенсивной терапии на дверях специальные амортизаторы.

Ачиков подмигнул мне и радостно выскользнул за ней.

Фролова, имени-отчества которой я не знал, расстроенно шмыгнула носом, бросила на меня обличающий гневный взгляд и выскочила следом.

Мы с Пивасиком остались у Борьки.

Хорошо, что ему было всего пять лет и он не понял, чем это все грозит.

— Так что, Боря, давай-ка выздоравливай, и займемся Пивасиком, — подытожил я. — А мы пойдем. Нам пора.

— Узе? — расстроился малыш. — Есце побудьте!

— Никак нельзя, — вздохнул я, — режим же. Сам понимаешь. Но когда ты выздоровеешь, сможешь сколько угодно дружить с Пивасиком. Так что хорошо кушай и слушайся тетю медсестру. И доктора.

— Я выздоровею! — клятвенно пообещал Борька и восторженно воскликнул: — Веди себя холосо, Пивасик!

А Пивасик важно ответил:

— Бобр — курва! — А потом затянул: — Еду-у-у в Магада-а-ан!

И я поспешил сунуть его побыстрее за пазуху, пока он не наговорил еще чего, и выскочил за дверь.

За столом сидела несчастная Фролова и горько плакала. При виде меня она всхлипнула и отвернулась.

— Извините, — покаянно сказал я, — не думал, что так получится. Хотел малыша подбодрить…

— Вы же знаете, что животные запрещены! — со слезой в голосе выпалила она, потом ойкнула и заговорила тише: — Тем более в палате интенсивной терапии!

— Знаю, — вздохнул я. — Виноват.

— Из-за вас я теперь без премиальных буду! А я так рассчитывала! Вы не представляете, что такое одной троих детей поднимать! У младшего сапожки совсем плохие… я так рассчитывала…

Она опять разрыдалась.

— Извините, — сказал я, — я решу этот вопрос с Александрой Ивановной. Не переживайте. Мой косяк, и я его исправлю. Обещаю.

— Да вы просто не знаете, какая она! — шумно высморкалась Фролова. — Она теперь из этой ерунды такую бучу раздует, что ужас прямо! Тем более что она вас сразу невзлюбила!

— Я решу этот вопрос, — твердо и терпеливо повторил я. — В самом крайнем случае, если она упрется, компенсирую вам эту премию.

— Да вы что! — возмутилась женщина. — Мне чужого не надо!

— Давайте договоримся так, — сказал я. — Вы сейчас перестанете наперед лить слезы. А я пойду к ней и поговорю. А потом зайду и вам все расскажу. Ладно? И тогда мы уже с вами что-то придумаем.

— Только попугая своего сюда больше не приносите, — вздохнула Фролова. — А то и уволить могут.

— Посмотрим, — мрачно пообещал я и отправился к Александре Ивановне.

Если говорить по-хорошему, то мне бы следовало сходить домой и оставить Пивасика там. Однако, во-первых, две минуты, которые мне дали, давно истекли, а во-вторых, я уже задолбался за сегодня весь день туда-сюда бегать. Ничего, перетопчется.

Жалел ли я, что взял Пивасика к Борьке? Нет, потому что видел, как воспрял духом этот ребенок. Я точно знаю, что больному, особенно такому тяжелому, нужна очень яркая и мощная внешняя мотивация — тогда он будет выздоравливать не по дням, а по часам, как говорится. И Пивасик стал именно такой мотивацией. Да, Борька любит маму и очень хочет к ней. Но при маме он всего лишь капризный ребенок. А вот для Пивасика он теперь наставник, вожак, главный, и эта новая роль дает ему ту мотивацию, которой я и хотел добиться.

— Можно? — сказал я, открывая дверь без стука.

В кабинете Александры Ивановны, помимо нее, были Ачиков, Лида и те два мужика, которые в прошлый раз были с Ачиковым, когда я отказался подписывать акт о консилиуме по поводу диагноза умершего пациента.

— Вы опоздали, — неодобрительно поджала губы Александра Ивановна. — Мы вас уже десять минут ждем! Рабочее время, между прочим!

— Так и я на работе, — также неодобрительно и сухо ответил я. — За две минуты я бы и не добежал сюда.

— Вы нарушили режим! — вспылила наконец Александра Ивановна. — Санэпидрежим! А это статья о ненадлежащем исполнении обязанностей. Угроза жизни пациента из-за возможной инфекции. Непрофессионализм, граничащий с клиническим идиотизмом! Ваши действия — основание для немедленного увольнения! И, возможно, для возбуждения дела о халатности! Что вы можете сказать в свое оправдание, Епиходов?

Ачиков и мужики уставились на меня с любопытством. Они прямо смаковали этот инцидент.

— Могу сказать так: для меня всегда на первом месте — самочувствие пациента. Боре нужна была внешняя мотивация…

— Что за бред! — вскричала Александра Ивановна и, обернувшись к Ачикову и остальным, патетически воскликнула: — Они там, в министерстве, совсем с ума посходили! Не видят, кого нам подсовывают! А мы должны расхлебывать!

— У вас претензии к моей работе? — процедил я, поскольку меня эта комедия уже начала раздражать.

— А вы считаете, что нарушение режима в палате интенсивной терапии — это нормально? А Лейла Хусаинова?

— Что Лейла Хусаинова? — не понял я.

— Вы думали, я не узнаю? Что за цирк вы в Чукше устроили? Зачем ее сюда притащили? — Она заводилась все больше и больше. — Молчите? А я знаю зачем! Хотели похвастать своими высокими знакомствами! Хотели ославить нас на весь мир, да, через эту блогершу! Показать, как якобы плохо мы здесь работаем! Но я вам вот что скажу, Епиходов! Я вам скажу, что…

Но узнать, что хотела сказать Александра Ивановна, нам всем помешал раздавшийся в этот самый неподходящий момент телефонный звонок. Не знаю почему — скорее всего, на автомате, — я принял вызов, а когда увидел номер, удивился: звонил Наиль, бывший юрист Алисы Олеговны, а ныне мой засланный казачок в недра девятой казанской городской больницы.

— Слушаю! — сказал я.

Александра Ивановна побагровела, остальные пришли в ужас от моего нахальства, особенно когда я поднял руку, дав знак помолчать, но что-то мне подсказывало, что звонок очень важный.

— Сергей Николаевич! — Голос Наиля сочился еле сдерживаемым триумфом. — Я сделал это!

— Что «это»?

— Выполнил ваше задание! Я нашел того, кто виновен в смерти вашей невесты Наташи и сына!

Поняв, что момент очень важный, я посмотрел на вас и сказал:

— Друзья, продолжение уже выкладывается на портале автор.тудей. Читайте там шестую книгу о моих приключениях, но прежде, чем вы это сделаете, поставьте этой книге лайк. Помимо того, что вот уже три месяца ваши отзывы и поддержка помогают нам писать по главе каждый день, число лайков помогает книге по алгоритмам портала, а это...

— Минуточку! — взревела Александра Иванова. — А ссылка на следующую книгу где?

— Да вот же, — улыбнулся я, и Ачиков аж подпрыгнул от нетерпения. — Вот: https://author.today/work/series/48265 Увидимся в продолжении!

Конец пятой книги