Картинка была безрадостная. Под стать Дуниному настроению. Сквозь выгоревшую на солнце траву змеилась узкой лентой мутная речка, по обеим берегам которой выстроились неказистые домишки деревенских. На хлипких мостках клевал носом мужик с удочкой, не обращая внимания на носившуюся по мелководью ребятню.

Пока Дуня медленно ехала по деревне к дому ведовки, местные недружелюбно поглядывали на нее из-за заборов и штакетников, а одна бабка, встретившись с Дуней глазами, резко отпрянула в глубину двора да закрестилась судорожно, словно девушка была прокаженной.

А может, и вправду — была? Не зря же последнее время ей снился один и тот же страшный сон, образы из которого продолжали преследовать ее и наяву.

Разговор с ведовкой получился коротким, точнее и не было никакого разговора. Феодора Панкратовна лишь взглянула на неё в щелку приоткрывшейся двери и прошипела сухо:

— Уезжай!

— Да вы что! — от возмущения Дуня забыла поздороваться. — Как это — уезжай?! Я хочу с вами поговорить! Мне нужна ваша помощь!

— Я не всемогущая. — голос бабки дрогнул. — Да и нет против такого средства!

— Против какого — такого? — Дуня вцепилась в дверь, не давая её закрыть.

— От естества своего не избавишься. Никто тебе в том не помощник.

— Про какое естество вы говорите??

— Да про кровушку вашу. Порченная кровушка. — Феодора резче потянула дверь. — Отпусти. Сказано же — не помогу.

— Феодора Панкратовна! Хоть объясните про кровь. Я хочу понять!

— Объясните… — проворчало с той стороны. — А ты после в обморок хлопнешься. Только я возиться с тобой не стану. И дочке не дам.

— Я не хлопнусь! Я сильная! Я должна это узнать! — Дуня постаралась придать голосу бодрости, и бабка купилась.

— А должна — так и знай! С мамки пошло. Мамка никак упокоиться не хотела. К младенчику все сорок денёчков хаживала. Мертвым молоком кормила. Вот по роду и пустилось! Этому помочь невозможно. Уезжай!

Ошеломленная услышанным, Дуня ослабила хватку, и дверь с треском захлопнулась.

"Мёртвым молоком кормила".

Что за бред?!

Уставившись на взявшуюся струпьями краску, Дуня попыталась осмыслить откровение бабки. Но в голове только и вертелось заезженной пластинкой: мертвым молоком кормила… мертвым молоком… молоком… мертвым…

Стоп. А правда ли это?

Такие шокирующие подробности проще было придумать, чем узнать. Феодора Панкратовна не пустила её дальше порога, не поговорила толком, поспешив отделаться. А чтобы не приставала — ляпнула про «приходящую мамку» и «младенчика». И огорошила упоминанием мертвого молока.

По дороге сюда, просчитывая возможные варианты встречи, Дуня не могла даже предположить, что её ждёт настолько грубый приём.

Бабка была последней надеждой. Поделившаяся её координатами известная в их городке знахарка Любава прямо так и сказала: «Если Феодора не поможет, то всё».

Дуню тогда очень встревожило это категоричное «всё».

А полученная от Феодоры Панкратовны информация придала ему зловещий смысл.

Нужно было во что бы то ни стало добиться от бабки разъяснений, и Дуня снова постучала.

— Феодора Панкратовна! Откройте! Я не отстану, пока мы нормально не поговорим! Феодора Панкратовна! Я не уеду!

Дуня забарабанила в дверь изо всех сил, но реакции не дождалась.

Отчаявшись, начала сбивчиво рассказывать про все, что тревожило исподволь: про одиночество, про жизненный тупик, про давящую на душу тоску. И про женщину из сна, настойчиво зовущую к себе.

Дуня говорила всё громче, почти кричала: умоляла о помощи, сулила любые деньги, просила проявить человечность. А не получив ответа, рухнула на скрипучие ступени и завыла тоненько, не зная, как быть дальше.

Какая-то тётка вынесла ей воды в заляпанном стакане, повздыхала для приличия, и, отводя глаза, сообщила, что если мамаша не впустила — то всё, уже не уговорить.

— Феодора Панкратовна сказала про порченную кровь… — Дуня резко отпихнула стакан и поднялась. — Та женщина из сна… Она приходит ко мне наяву! Я ее вижу, понимаете? Вижу! Она меня зовёт!

— Хоспадя, хоспадя… — тетка перекрестилась и попятилась. — От дела-то! Хоспадя спаси от такого! Ехала бы ты отсель, милая. Прочь, прочь, прочь!

Сплюнув, она быстро ретировалась за дверь. Клацнул замок. Зазвучали возбужденные голоса, явно обсуждая её, Дуню.

Дуня встрепенулась, подумала было, что ведовка всё же выйдет к ней. Но, к сожалению, ошиблась.

В напрасной надежде Дуня посидела еще немного, потом спустилась с крылечка, подошла к окну, попыталась заглянуть внутрь через прозрачные занавески. Кто-то быстро отступил назад. Темная тень скользнула в сторону и пропала. Будто бабка наблюдала за ней исподволь. А может, показалось.

Время давно перевалило за полдень. Нужно было возвращаться домой. Путь был неблизкий — несколько часов по сложной дороге. И Дуня заспешила — важно вернуться было до темна, чтобы успеть заехать к Любаве, рассказать про неудачный визит. Хотела или нет, но Феодора дала ей слабую зацепку — брякнула про порченую кровь. Возможно, это поможет Любаве понять… И она посоветует хоть что-нибудь… Подскажет, как с этим жить дальше.

Машина вильнула, и Дуня нажала на тормоза. Не хватало еще протаранить единственный в деревне вагончик-магазин! Хорошо, что возле него почти никого не было. Только сидела на земле неряшливого вида старуха, перебирала пучки трав да затрапезную одежку на дырявом детском одеяльце.

«Проклятье вижу. Черное ведовство». Эти слова сказала Любава перед тем, как отправить Дуню к ведовке. Про порченную кровь она даже не заикнулась. Не разглядела или намеренно умолчала? Да и как такое разглядишь??

Любава долго водила яйцом вдоль Дуниного тела, катала его по макушке, приговаривала. Потом велела подержать в ладонях и разбить над деревянной посудиной. Но Дуня не успела этого сделать — по яйцу вдруг сами собой разбежались трещинки и из-под них стала сочиться по капле красноватая жидкость, подозрительно похожая на кровь.

Если бы Дуня не увидела всё воочию — вряд ли поверила бы в такое. Решила, что это заранее подготовленный трюк.

Вот только яйцо она прихватила из дома. У Любавы просто не было возможности ни что-то с ним сделать, ни заменить его на другое.

Когда они всё же разбили яйцо, то внутри обнаружили клубок из чего-то красного и шевелящегося.

— Венец безбрачия! Вишь, как нити сплелись? Будто венок.

— Венец безбрачия? — нити напомнили Дуне червей. В их омерзительном подрагивании они не различила венка и не могла понять — как он может быть связан с её снами и видениями.

— Венец. По роду вашему идёт. Угасает. С прабабки началось, на правнучке окончится. На тебе окончится. На тебе!

Подробности разъяснить Любава не смогла.

Сказала лишь, что у Дуни не будет детей. И мужа не будет. Никогда.

Дуню эта информация не слишком тронула — она не хотела детей. Да и замуж тоже не хотела. Мужчины увлекались ею, но быстро перегорали, и дальше нескольких невинных свиданий дело не шло. Дуня ни в одного из них не была влюблена и почти не огорчалась. Разве что по самолюбию получала болезненный щелчок. А вот те сны, из-за которых она и обратилась к Любаве — те сны напугали и заставили искать помощи на стороне.

«Проклятье вижу. Черное ведовство». Эти слова тогда полоснули по сердцу. Оглушили словно безжалостный приговор. Страшно прозвучали в тишине Любавиной квартиры. Безнадёжно…

Из безрадостных воспоминаний Дуню выдернула жестикуляция старухи. Она всё махала и махала рукой, словно подзывала девушку к себе.

Пришлось выбираться из машины. Подойти поближе.

— На Феньку не злися. — единственный глаз старухи мигнул из-под нависшего века. — Ей твою судьбину не перебить.

— Простите? — Дуня не сразу сообразила, что старуха говорит про Феодору Панкратовну.

— Фенька твою ношу не снимет. Потому и к себе не пустила. — старуха кивнула и протянула к Дуне заскорузлую морщинистую ладонь. — Дай копеечку. Скотинку покормить.

— Скотинку? — Дуня скользнула взглядом по убогим вещичкам на одеяле и только теперь заметила грязно-серую меховую буханочку, притулившуюся у старухиной юбки. Между погрызенными ушами кошки розовела проплешинка, и хвост был странно коротковат, словно кто-то отмахнул от него целую четверть.

— Приблудилася откуда-то. — старуха подпихнула кошку ногой в сторону Дуни. — Не хочешь забрать убогонькую? Никому не сдавшуюся. Голодную. Неприкаянную. Будет тебе заместо дочки.

Последняя фраза прозвучала издёвкой, и кошка, словно почувствовав желание Дуни немедленно уехать, мяукнула жалобно, выгнула худую спинку, потянулась к ней лапкой.

К животным Дуня относилась настороженно. Ровно так же, как и они к ней. Собаки оббегали её стороной. Кошки не давались гладиться, шипели и царапались. Аквариумные рыбки дохли. Попугайчики отказывались есть и медленно чахли. После нескольких безуспешных попыток завести себе хоть кого-то, Дуня сдалась. И вот теперь с удивлением смотрела на эту худышку, проявляющую явные признаки дружелюбия.

— Забирай… — старуха внимательно наблюдала за Дуней.

— А… можно?

— Чего ж нельзя? Брошенка. Ничья она. А тебе сгодится.

— Поедешь со мной? — Дуня присела на корточки, потянулась рукой к кошке, и та осторожно лизнула ей ладонь.

— Ты голодная? Я сейчас корма куплю. Не уходи, хорошо? Присмотрите за ней… — попросила Дуня старуху, а сама побежала ко входу в вагончик-магазин. Но войти внутрь не успела — услышала позади пронзительный взмяв и заметила серую тень, скользнувшую в сторону густо разросшегося шиповника.

— Стой! Ты куда?! — позабыв про корм, Дуня рванула за кошкой, не обратив внимания на довольную ухмылку старухи.

Продравшись сквозь колючие заросли, оказалась на узкой тропинке, вокруг которой поднимался лес из сорняков. Высокими солдатиками стояли подсохшие стебли таволги. Темнел гигантский чернобыльник. Медью отсвечивал на солнце засушенный зверобой. Причудливым хрупким кружевом сплелись дикие злаки.

Среди трав особо выделялась белена с красивыми желтоватыми цветами в фиолетовых прожилках. Цветов оставалось совсем немного. Почти все место на стебле занимали сейчас сухие коробочки-колокольчики с семенами внутри. Коробочки выглядели очень живописно. Вот только запах подвел. Белена будто сигнализировала окружающим — не приближайтесь. Опасность.

Дуня собралась пройти дальше, но откуда-то из глубины стоящих вплотную стеблей донёсся жалобный взмяв.

Кошка! Она там, внутри!

Затаив дыхание, Дуня подалась к белене, прислушиваясь к доносящимся звукам.

— Киса-киса-кис! Ты там, глупая?! Киса-киса-кис…

Кошка снова мяукнула. Теперь уже громче и отчаяннее. И Дуня испугалась, что ей плохо. Позвав еще несколько раз и услышав в ответ все более жалобные крики, Дуня решилась. Обмотав руку платком, чтобы не коснуться клейковатого пуха на листьях и морщась от нестерпимой вони, осторожно раздвинула стебли, продолжая звать бестолковое животное.

Коробочки-кувшинчики дрогнули и распахнулись с сухим потрескиванием, осыпав лицо Дуни горошинками-семенами. Девушка невольно втянула в себя продирающий до слез запах кислятины, и… мир понесся вскачь!..

— Эй, ты жива что ль? Хозяйка-а-а?

— К-кажется жива… — Дуня застонала и открыла глаза.

Она сидела на земле, а в голове плыло и подкруживалось. Перед глазами стлался туман.

— Сейчас полегчает. Погоди чуток. — проинформировал голос. — На переходе завсегда так. Не каждая выдержит. Ты еще легко отделалася.

— На к-каком переходе? — пелена понемногу развеялась, и Дуня попыталась осмотреться. Не было больше ни тропинки, ни зарослей, ни белены! Лишь поднималась высокая стена из деревьев.

Дуня ахнула, и деревья дрогнули и полетели. Пришлось снова закрыть глаза, глубоко подышать.

— Откуда здесь лес?? — морщась, Дуня потерла переносицу. — Голова… кружится…

— А ты не ворочай ею. Не ворочай. Успеешь еще наглазеться. Посиди. Подыши. Всё и уляжется. Вдооох- выдооох, вдооох…

Дуня послушно последовала совету, и постепенно её попустило.

Глазам, наконец, удалось сфокусироваться на говорившей.

Перед ней стояло странное существо — грязно-серое, нечесаное, с хвостом-обрубком и кошачьим телом, к которому лепилась миниатюрная козья голова! В короткую косицу-бородку была вплетена красная ленточка. Вместо рожек торчали крохотные пенечки, а на лбу растеклось розовое пятнышко проплешинки. Зеленые яркие глазищи благостно щурились на потрясенную Дуню.

— А… кошка? Где-то здесь должна быть кошка? — выдав этот глупый вопрос, Дуня чихнула, а существо подхихикнуло.

— Считай, я за неё.

— Как это?

— Так. И кошка, и коза в одном флаконе! У нас в Замошье еще не такое бывает.

— У вас — где? — переспросила ошеломленная Дуня. Деревня, в которую она приехала называлась Степное. Или она что-то напутала?

— Да в Замошье же! В Серых землях. Ты вставай. Пойдем до деревни. А то дождём накроет не ко времени.

Кивнув Дуне головой, коза затрусила в сторону слабо просматривающихся в тумане домишек, и стало заметно что она прихрамывает.

Только не паникуй! — велела себе Дуня, сцепив руки в замок.

Думай. Думай. Думай! Пожалуйста!

Она вспомнила белену. И кувшинчики, из которых просыпались семена.

Вот и объяснение всему. Она отравилась. Надышалась ядовитыми испарениями. Отсюда и разговорчивая кошка-коза. И изменившаяся реальность: лес вместо поля, туман, сизая мгла, ползущая по небу.

Туман был не только впереди, но и в голове. Дуне никак не удавалось собрать все мысли воедино.

— Ты там приклеилась что-ль? — ворчливо осведомилась коза и раздраженно поддернула хвостом. — Вон, тучи подползают. После первого грома польет.

И поскольку Дуня продолжала сидеть, добавила ворчливо:

— Вставай, хозяюшка. Иначе лягухами закидает.

Глухо заворчал гром, на дорогу закапало. В щёку больно ударило влажным и липким. Дуня ковырнула ногтем прилипший к курточке черный влажный комочек и вскрикнула.

— Это же… головастик? Дождь из головастиков??

— А я тебе про что? Сейчас и лягухи посыплются. Поспешай, хозяюшка.

Но Дуня всё еще не могла осознать увиденное, и побежала лишь после того, как с неба и правда повалили лягушки. С противным влажным чавканьем они шлепались о землю, и Дуня постоянно оскальзывалась, наступая на сколькие блестящие спинки.

Коза бодро трусила впереди. Лягушки отлетали из-под копыт как комья грязи.

— И часто здесь… такое? — запыхавшаяся Дуня успела взбежать на крылечко ближайшего дома до того, как все вокруг покрылось шевелящейся серой массой.

— Частенько. — коза встряхнула ушами и снова взмекнула. — Как без старой Хозяйки осталися — так и поехало-пошло.

На полу возле двери лежала перевернутая донышком кверху мисочка. И игрушка — меховой шарик на веревочке. Эти вещи не могли принадлежать козе, и Дуня снова зачем-то поинтересовалась:

— А кошка где?

— Так не было кошки. Это я для тебя изобразила. Чтобы разжалобить. За козой ты вряд ли бы пошла. Или — пошла?

— За козой точно не пошла бы, — призналась Дуня. — Но ты ведь особенная коза? Дрессированная? Почему я тебя понимаю?

— Дресси… что? — коза весело простучала копытцами по деревянному полу. — Проходи, Хозяюшка. Только не пугайся.

— Какая я тебе хозяюшка!

— А кто ж тогда? Чай не хозяин.

— Нет, но… Почему ты называешь меня хозяйкой?

— Хозяюшкой, — поправила коза. — А как иначе-то? Ты же теперь хозяйствовать в Замошье станешь. А повезет — так и все с выцветших земель тебя признают да в ножки поклонятся!

Она поцокала в темноту дома, а Дуня задержалась на пороге.

И как она должна здесь хозяйствовать? С чего это вдруг?

— Проходи, Хозяюшка. Не стой на порожке. А то припрется еще кто не ко времени. Зачем нам такие гости.

Поморщившись от кисловатой затхлости, ударившей в нос, Дуня нерешительно прошла. В доме была всего одна комната и кухня с коридорчиком. На пыльном полу виднелись отчетливые следы от копыт. Грязные занавески заплела паутина. На продавленном диване притулилась приплюснутая подушка без наволочки. Во всю стену протянулась настоящая русская печь. Возле одного из окон стоял стол с табуретками. А под ним деревянный короб.

На столе лежала стопка прошитых толстой ниткой листков мелко и неровно исписанных. Так мог писать ребенок или малограмотный человек.

— От старой Хозяйки осталися. — голосок козы задребезжал рядом. — То и хорошо. Тебе понятнее будет. Ты проходи за печку, Хозяюшка. В закутку есть кровать. Перину правда скрали. Но ты быстро вернёшь.

— Кто скрал? — упавшим голосом осведомилась Дуня.

— Да нашенские. Деревенские. Ты не подумай, я точно знаю с кого перину стребовать. Всё подскажу.

Дуня растерянно застыла посреди комнатушки. Жить в этом убожестве категорические не хотелось.

— А туалет? На улице?

— Отхожее место в кустах за домом. — буднично сообщила коза. — Справная будочка. И пол надёжный. Из крепких досок. В яму точно не сверзишься.

— Эм… — только и смогла выдавить на это Дуня, а коза уже деловито перечисляла дальше:

— В сарайке лохань. В ней будешь мыться. Кастрюли-мастрюли в кладовой. Все от прежней хозяйки. Только вот травки-муравки закончилися. Ничего не осталось. Но ты это дело исправишь. Потому сюда и послана.

— Кем послана? Той одноглазой старухой? Она что же — ведьма??

— Ремесло у хозяйки было незавидное. — коза проигнорировала вопросы. — Но земли в порядке содержала. Деревня наша процветала. С окрестных сел на ярманку сюда собиралися. Товары везли. Украшения. Бусики из цветных камушков. Самоцветные серьги.

— Кто вез? — тупо переспросила Дуня.

— Да хресьяне. Рабочий люд. У нас тута по-простому. Барчуков не водится. Землю возделываем. Животинку держим… Держали… Пока Хозяйка была. А теперя… — коза наддала драматичных нот в голосе и всхлипнула, — теперя прокорму нету-у-у. Вот и животинка повывелася.

— Почему нету?

— Дак не цветут цветы! А без них ни хрукты, ни овощей. В полях вон тоже ни ржи, ни пшеницы. Греча и та не задалась.

— Но как же? Ведь были цветы! Там, на поле!

— То с другой стороны, Хозяюшка. В наших землях цветов давно уже нету.

— В ваших землях?

— Да в Замошье же! Но то ничего. Ты теперь порядочек наведешь. И все заладится. Ты бы имечко свое назвала. Как к тебе обращаться велишь?

Откашлявшись, Дуня представилась.

— А я, хозяюшка, Марыська. А ведь сперва хотели Дуняшкой наречь. Были бы мы с тобой как две тетюхи! — коза весело взмекнула и примолкла, опасаясь реакции на обидное прозвище. Но Дуня его даже не расслышала, её волновало другое:

— Как мне вернуться домой?

— А никак. Отсюда ходу нету. Ты же здесь не просто на прогулке. У тебя эта… особая миссия!

— Это какая-то ошибка! — замотала головой Дуня. — Я ничего не умею!

— Раз одноокая на тебя указала, значит так тому и быть. Судьба тебя к нам привела. И не спорь.

— И что мне теперь делать?

— Как — что? В наследство вступать. Порядок наводить. Краски земле возвращать! Без Хозяйки-то всё в упадок пришло. Нечисть разлютовалась. Житья никому не дает. Да ты сама все прознаешь, когда народ потянется.

— Зачем потянется?

— Так за подмогой! Я тебе по первости подскажу что и как. А дальше — сама.

С тем, что ей придётся остаться в Замошье Дуня смирилась не сразу.

Присев на продавленный диван, уныло оглядела грязь и разруху бесхозного жилища. Начинать уборку совсем не хотелось. Да и не было сил после поездки в Степное и неожиданного переноса сюда.

— Мне бы домой, — почти умоляюще Дуня взглянула на топчущуюся напротив Марыську, но та только прянула ушами раздраженно и пояснила как маленькой:

— Не выпустит тебя. Даже не думай об том.

— А вдруг выпустит? Если ты поможешь! — не отставала Дуня. — Мы же можем попробовать!

— Не в моей компетенции это! — буркнула коза и вяло зевнула. — Белена только в одну сторону дорогу отворяет.

— Но ты же бываешь у… нас?

— Я-то иное дело. У меня пропуск есть. — коза сунулась мордой к Дуниным коленям. — Вишь пятнушко? То знак. Он меня здесь и держит. Как понадобится — так обратно притягивает. А на тебе знака нет, да и не нужен он. У тебя, хозяйка, другая миссия!

Заявление про миссию прозвучало настолько комично, что Дуню разобрал смех.

Вот ведь как обстоятельства сложились — попала не пойми куда и беседует с ученой козой.

Дуня долго не могла успокоиться и даже начала икать.

— От истерики у прежней хозяйки травки хранилися. Только в подпол я сейчас не полезу. Очистить его надо прежде. Помощники тебе нужны. Старого домового соседка сманила. Но то и хорошо — злющий был до невозможности. Как прежняя хозяйка. Так что домовой первым делом у нас в списке. И кикиморка ему под пару. Вместе и дом обиходят. И перекус какой-никакой сообразят. По соседям пробегутся, если чего понадобиться. Кикиморку мы после приманим. Сначала домового выберем.

— А ты разве не помощница? — Дуня только ресницами хлопала слушая такие речи.

— Я? — взмекнула Марыська с возмущением и недовольно поддернула обрубком хвоста совсем как кошка. — Я секлетарь! По другой части то ись. Подсказать чего тебе. Присоветовать. А помощники — те для черновой работы. Ну и по кухонным делам. По хозяйству.

— Откуда ты знаешь такие слова?

— Это какие? — коза заинтересовано пожевала губами.

— Ну… Миссия. Секретарь. Компетенция.

— Дык мотаюся к вам. Вот и понахваталася. Ну, и от пришлых.

— Пришлых? Здесь есть еще кто-то с нашей стороны?

— Есть. Кандидатки на роль Хозяйки.

— И у всех ты секретарем?

— Зачем я? Другие имеются. Одна деваха в доме у бабки Кули обосновалася. Вторая в пустом. Бесхозном, вроде этого.

— Если так, то почему ты называешь хозяйкой меня?

— Ндравишься ты мне. Не языкатая. Смирная. Истериков на публику не устраиваешь. В обмороки не хлопаешься. Лучшее подходишь на должность, чем те. Но поглядим. Время покажет какая из вас с делами ловчее управится.

— Время? — Дуня уже ничего не понимала. — Мы должны устроить что-то вроде соревнования??

— Зачем. Хотя было бы весело поглядеть. А ну-ка девицы и все такое, — всхрукнула коза и слегка боднула Дуню в коленку. — На самом то деле каждая будет себе жить-поживать, хозяйство обустраивать. Деревню поднимать. И у которой получится — та и останется хозяйствовать.

— А как вы узнаете — у какой получилось?

— За то не волнуйся. Прознаем.

— А другие. Что с ними будет?

— Хозяйка как в силу войдет — обратно отправит. Если захочет, конечно.

— Хозяйка сможет их вернуть?

— Ага. На то она и Хозяйка!

Это безапелляционное заявление немного взбодрило Дуню. Шанс выбраться отсюда всё же был! В то, что она подходит на роль хозяйки этих мест Дуня не верила — не чувствовала в себе ни силы, ни особенностей, ни, главное — желания заниматься не пойми чем.

— И что ждет тебя дома? Очередной визит мертвячки из сна? Не боишься, что заберет тебя? Там, где она обретается, будет похуже чем здесь. Если ты вообще сможешь что-то чувствовать! — внутренний голос постарался осадить Дунину радость, и коза в унисон с ним мрачно подтвердила: «Вертаться обратно тебе нельзя. Уведёть!»

— Кто? — вздрогнула Дуня.

— Да неупокоенная же! Из твоей родни. Является же? Манит?

— Ты подслушала Феодору Панкратовну?

— Очень надо! Без неё всё вижу.

— Что видишь?

— Да след. Во взгляде проявляется. У таких как ты взгляд другой.

— Нормальный у меня взгляд… — до сих пор ничего странного Дуня за своими глазами не замечала.

— То ты так думаешь. А нам видно.

— Кому это вам? Что видно? Объясни!

— Сама разберешься как время настанет! А только нельзя тебе с ней! Она молоком кормила? Кормила. Теперь должок забрать хочет!

Дуня хотела возразить, но в это время в дверь размеренно и негромко постучали три раза.

— Пипилюнчик явилася. — довольно взмекнула коза. — Помощников принесла. Одного выбери. Только не пушистого! Они на вид-то все неказистенькие. Но работают справно.

— Пипи… кто? — растерялась Дуня.

— Пипилюнчик. Почуяла новенькую и пришла. Она завсегда три раза стучит. Условный сигнал. Запомни.

— Это важно?

— Еще как. У нас много кто заявиться может. Оберегаемся так от нежеланных.

Стук повторился, и Марыська кивнула в сторону двери, предоставляя Дуне впустить гостью.

— Но там же не заперто.

— Да что ж ты такая норовистая! — раздула ноздри Марыська. — Всё по правилам делать нужно! Подойти и впусти!

Благоразумно решив не спорить, Дуня подошла к двери и слегка приоткрыла, не зная кого может увидеть.

Пипилюнчик оказалась маленькой щупловатой тёткой в длинной растянутой кофте и широких спортивных штанах, на голове набекрень пристроилась синяя беретка с белым перышком, в руках было зажато решето полное копошащихся существ. Забыв поздороваться, Дуня уставилась на голеньких, похожих на цыплят без перьев уродцев с просвечивающими сквозь кожу черными венами. На пушистых неповоротливых гусениц с гладкими младенческими личиками. На ящериц с куриными лапами и желтыми гребешками. На кого-то, напоминающего пластикового старенького пупса из её детства. Глаза у пупса горели красноватым, из приоткрытого рта то и дело выскальзывал раздвоенный как у змеи язычок. На него неприятно было даже смотреть — не говоря уже о том то, чтобы держать в доме. Впрочем, от остальных Дуня тоже не была в восторге. И из этих тварей она должна выбрать себе помощника??

Дуня нерешительно оглянулась на Марыську, а Пипилюнчик пропела сладким голоском:

— Прибытку этому дому. Да впустишь ты меня, девица-краса?

— Проходите, — спохватившись, Дуня отошла в сторонку, и тётка ловко проскользнула в щель.

— Вот! — с шумом грохнула решето на столешницу и скрестила руки на груди, уставившись на Дуню. — Выбирай кто люб. Да сразу нескольких бери. Чтобы работа веселее двигалась. Рекомендую обратить внимание на них, — Пипилюнчик прищёлкнула ногтем по гребешку ящерицы, а потом ткнула пальцем в красноглазого пупса, и тот сразу попытался ее куснуть.

— Сама разберусь! — осадила тётку Дуня. — Дело серьезное. Не торопите!

— Да пожалуйста! Разбирайся. — фыркнула тётка обиженно. — Я-то их лучше твоего знаю. Вот и хотела пособить!

Ну да, ну да. Пособить хотела. Подсунуть кусачего уродца. Спасибо, не надо.

Дуня брезгливо разглядывала кандидатов в помощники. Каждый казался ей до отвращения мерзким. Терпеть подобных тварей возле себя и взаимодействовать с ними совершенно не хотелось.

Она уже приняла решение совсем отказаться, как вдруг заметила под шевелящимися телами что-то коричневое и меховое. Изловчившись, подхватила двумя пальцами мягкую шкурку и вытащила на свет маленькое, смахивающее на летучую мышь существо.

— Его забираю! — Дуня посадила существо на стол, и оно немедленно принялось оправлять примятый мех крошечными трехпалыми лапками.

— От такого хорошей работы не жди. — разочарованно протянула Пипилюнчик. — Больше болтать станет, чем делать.

— Ничего. Справится. Будет нужно — помогу.

— Смотри ка, шустрая какая. — тётка многозначительно переглянулась с Марыськой. — Если больше никого брать не будешь, я пойду, — Пипилюнчик подняла решето и повернулась к выходу. — Замкни за мной, чтобы никто не влез.

— Хватит и этого. Спасибо. — поблагодарила её Дуня, а когда тётка вышла, погладила пальцем нахохлившуюся на столе мышь и велела ей запереть двери.

— Покорми сначала, а потом дела раздавай, — буркнула мышь недовольно. — Я можно сказать без сил!

Не ожидавшая подобной выходки, Дуня опешила. А мышь, воодушевленная тем, что ей не возразили, принялась расхаживать по столешнице и перечислять:

— Я хрукту люблю. Значить с тебя причитается по хрукте три раза на дню. Её правда нету, но ты добудь! Ну и жуков там всяких. Можно кузнечиков. Богомолов не хочу. У них панцирь дюже крепкий. Зубы ноють после.

Мышь важно морщила похожую на ежиную мордочку, меховые крылья длинным плащом волочились следом. Марыська весело щурилась на Дуню и помалкивала. А ошеломленная такой наглостью мыши, Дуня вдруг тоже почувствовала, что голодна!

— Где здесь можно раздобыть еду? — обратилась она к козе, и Марыська взблеяла жалостно: «Да где ж её раздобыть, коли урожаю не было?»

— Но местные же чем-то питаются?

— Питаются. — не стала отрицать Марыська. — На болотину ходят.

— На болотину? За ягодами? Но ты же говорила, что цветы не цветут!

— Не цветут, матушка! И ягоды нету. А на болотине бабка Виринейка проживает. К ней за едой ходят.

— А у бабки еда откуда?

— Про то не скажу. Сидит на болотине сычихой уж сколько годков. А только наших-то едой снабжает. По малу, конечно. И самое нужное. Картохи — несколько клубеньков на дом. Масла из давленных семечек. Капусты полвилка. Макарошек.

— Так она все у нас берет? На нашей стороне? — предположила Дуня, но Марыська отрицательно тряхнула ушами.

— С болотины Виринейка ни шагу! Не может она! Цепью прихвачена!

Цепью прихвачена…

Час от часу не легче.

В голове Дуни нарисовался скорбный образ старухи на цепи, и в голове неприятно дёрнуло.

Есть хотелось все сильнее. А еще — пить. Следившая за разговором мышь-помощница воспользовалась паузой и предложила сгонять к Виринейке за добром.

— Рановато наладилася! — фыркнула на нее коза. — Что принесёшь взамен?

— А — надо? — хрюкнула мышь, сразу же сбавляя энтузиазм.

— Сама-то как думаешь? За просто так Виринейка ничем ссуживать не станет!

— А хрестьяне чего ей подносють?

— Того! Полетела бы да пораспрошала! Крылья на что дадены?

— А ты мне не указ! — загундосила мышь, но Дуня перебила её, поинтересовавшись у Марыськи где можно взять воды.

— Окромя старого колодца и негде. Вода правда задохлая. Но ежели вскипятить… — Марыська протопотала к окошку и вгляделась в начинающийся сгущаться сумрак. — Дождь вроде унялся. И жабы расползлися. Ведёрко в закутку бери и пойдём.

Дуня собралась было попросить новообретенную помощницу, но сразу передумала — пререкаться с нахальной мышью не было сил. А та, неожиданно усовестившись, пролетела за занавеску возле печи, зашуровала чем-то, загремела.

— Хозяйка, слышь. Здеся ведро. Прими. Мне не удержать.

— Иду, — Дуня сунулась на голосишко и перехватила маленькое грязное ведерко, на дне которого валялся сухой мумифицированный таракан. Мышь приземлилась ей плечо, вцепилась пальчиками в одежду, забормотала на ухо недовольное про отсутствие еды. Отвечать ей Дуня не стала — корила себя за то, что не вняла предупреждению Марыськи по выбору помощника. Хотя неизвестно еще как повели бы себя те, другие.

Улица встретила холодом. Жабы и правда расползлись, а землю поддернуло морозцем. Не ожидавшая того Дуня поскользнулась на тонкой ледяной корочке и упала. Ведро с грохотом откатилось в сторону, а она так и осталась сидеть на земле, уставившись на бесшумно и плавно падающий хлопьями снег.

Откуда он взялся в конце августа? У неё, наверное, глюки??

— В Замошье времена года перемешалися. То дождь, то снег, то жара. За день могут по нескольку раз смениться. — Марыська помогла Дуне встать и заботливо отряхнула.

— Как это?

— А вот так. Говорю же — без Хозяйки все пошло кувырком.

— А что с ней случилось?

— С прежней Хозяйкой? Да что. До младенцев уж больно охоча была. Меру утратила. Вештицей обратилася. — будничным голосом сообщила коза. — К нам-то больше — ни-ни. Потому как в Замошье младенцев давненько не водится. А другие деревни ночами навещает. Скрадывает безнадзорных дитяток.

— Она… ворует детей? — Дуня не могла поверить услышанному.

— Воруеть. Про то тебе и говорю. Мясце ведь молодое да сладкое.

— И люди позволяют? Не пытаются поймать??

— Поди поймай ведьму. Обернется сорокой и была такова. Да и что они против неё смогут? Вся надежда на тебя!

Дуня не стала отвечать. Приняв нетвердой рукой ведро у мыши-помощницы, осторожно побрела по льду к позеленевшему мхом срубу колодца. Оказавшись рядом, наклонилась, чтобы черпнуть воды и едва не стукнулась лбом с выглянувшей оттуда харей.

— Чаво надо? — недовольно взрыкнула харя, уставив на Дуню белые бельма глаз.

— Воды надо! — смиренно проговорила Дуня, уже ничему не удивляясь. — Умыться и вообще.

— Чем расплачиваться будешь? — проревела харя, норовя высунуться еще больше. Показалась мокрая копна белесых волос, взблеснула серая блестящая чешуя.

— А вот этим! — не растерялась Дуня и шваркнула существо ведром по плоскому лбу.

Марыська позади неё рассмеялась, а потом рявкнула на присмиревшую харю:

— Совсем ума лишился, бельмастый? Набери нам воды, да поскорее. Хозяйка не любит ждать!

— Ты бы не торопилась, безрогая, — проворковал прокуренный голос. — Нет покуда в Замошье Хозяйки!

По то сторону сруба медленно проявились две фигуры: бабка в широких штанах и стоптанных кедах, обмотанная платками как капуста, и эффектная смуглянка с глазами такой неестественной голубизны, что Дуня сразу подумала о линзах.

— Нет у нее никаких линз. — среагировала на ее мысли бабка. — От природы все. От естества. Не обделена красотой как некоторые.

На подковырку Дуня внимания не обратила. Напряглась от неожиданного появления парочки да от способности местных угадывать мысли.

Интересно, девица тоже так может?

— Скоро сможет. Не боися. — бабка сплюнула на плешь бельмастому, появившемуся из колодца с ведром воды. На бледной черепушке вспыхнуло красным пятно ожога. Бельмастый заверещал белуХой и ухнул вниз, а ведро брякнулось на лёд, расплескав содержимое.

— Зачем вы это сделали? — возмутилась Дуня.

Она уже поняла, что не нравится старухе. Но зачем же так нарочито откровенно демонстрировать свою неприязнь?

— А чего такова я сделала-то? Чего такова? Водицы испить не дала? Еще наберешь водицы-та. Не королевна чай. Только сразу к колодцу не суйся. Он сейчас не в настроении. Уволочет. И ведерко больше не поможет. Разве только ты колодезного закляткой какой пощекочешь. — прохрипела бабка, а девица позади хмыкнула. За все это время она ни произнесла ни звука. Только надменно поглядывала на Дуню. Марыська тоже помалкивала и вздыхала — предоставляла ей возможность самой разобраться с несправедливостью.

Но Дуня не спешила выяснять отношения с неприятной парочкой. Неизвестно еще на что способны эти двое.

Молча подняв ведро, она осторожно двинулась к срубу, и тогда у смуглянки прорезался голос:

— Голова плохо работает? Тебе же сказали подождать. Колодезный теперь злится.

В подтверждение ее слов из отверстия в срубе донесся шум и глуховатые стоны-вскрики. Потянулось кверху тусклое облако, в котором плавали зеленоватые хлопья. Почти сразу они слепились в маску-лицо, похожую на карикатурную копию Дуни. Лицо исказилось и извергло изо рта комок из водорослей и пиявок. А потом подняло на Дуню остекленевшие, неживые глаза.

Сердце кувыркнулось и встало поперек.

Все-таки привыкнуть к подобному было сложно.

Зачем колодезный скопировал ее лицо? А может и не колодезный вовсе. А противная бабка?

Лицо неотрывно смотрело на Дуню, губы кривились, пытаясь что-то произнести, и Дуня не выдержала — швырнула вперёд ведро, попав прямо в центр жуткого морока.

Подернувшись судорогой, лицо взялось трещинами. Изо рта вывалился длинный язык и змеёй нацелился на Дуню.

Марыська позади раздраженно взмекнула:

— Зря ведро бросила. Тут кулак надобен. Долбани его как следует, хозяйка. Морок и развеется.

Но Дуню опередила смуглянка — ухмыльнувшись, ткнула ногтем в пузырь.

Под бабкин ехидный смех на Дуню брызнули ошметки тины и чего-то липкого, вонючего.

— Вот тебе и хозяйка! Такой же пшик, как этот пузырь!

— Зачем? Я бы сама справилась. — у Дуни язык не поворачивался поблагодарить девицу.

— Видали мы как ты сама… — хохотнула бабка и резво просеменив вперёд больно щелкнула Дуню по носу.

Кожу неприятно продрало, она стала лопаться, покрылась панцирем из твердых чешуек… Все произошло настолько стремительно, что Дуня скорее поняла, чем прочувствовала как её нос превратился в небольшую еловую шишку!

— Симпатишно получилось… — смуглянка скорчила забавную рожицу. — Я бы еще волосам придала изюминки. Сюда прямо просятся еловые ветки. Для полноты образа.

Она протянулась руками к стоявшей столбом Дуне, но бабка удержала, пробормотав, что для первого знакомства сойдёт и так.

— Никакая ты не Хозяйка. И думать об том забудь. Да ты сама уж все поняла. — проскрипела она, увлекая смуглянку за собой. Парочка обогнула растрепанный куст с незнакомыми синими ягодами и пропала, но их голоса и поскрипывающие на снегу шаги еще долго звучали в разболевшейся Дуниной голове.

Снег и не думал прекращаться.

Вокруг колодца успели образоваться небольшие сугробы. Снежинки не задерживались лишь на темнеющих досках сруба, соскальзывая в бормочущую глубину колодца. И оттуда медленно поднимался влажный густой пар, превращаясь в искристые хрусталики.

Дуня окоченела от стылой сырости. Нос, обращенный в шишку, побелел.

— Ничего! Ты еще с ними поговоришь по-свойскому. Как полагается поговоришь. Бабка Куля поплачет за свою грубость! — Марыська подтолкнула Дуню в сторону дома. — Пошли скорее в тепло. Вишь, закоченелая вся. Ну, то не страшно — отогреешься. Вон и дымок уже поднимается. Мышуха уважила, постаралась.

Мышуха действительно постаралась — затопила печку и смела пыль из середины комнаты к углам, образовав небольшие живописные барханчики. Подлетев к вошедшим, она забухтела было недовольное про отсутствие воды, да осеклась при виде пострадавшего Дуниного носа, с жаром принялась нашептывать что-то Марыське на ухо.

Дуня деревянными шагами промаршировала к печи, прижалась всем телом к теплому боку. Пострадавший нос неприятно засаднило, а внутренний голос возопил в голове на одной ноте: «Яэтотакнеоставлю! Неоставлю! Бабкапожалеет!».

— Конечно, пожалеет! — примирительно повторила за ним Марыська. — Вот как в силу войдешь, так ей пилюль и пропишешь!

Как мне в неё входить? Я ничего здесь не знаю! Ничего не умею! — возмутилась про себя Дуня.

— И что с того? Навостришься. Обучишься. — Марыська энергично притопнула копытцем. — Чай не дурочка какая!

Ты могла бы мне помочь! Чтобы, я не позорилась! — Дуня осторожно потрогала оттаявшую шишку и горестно шмыгнула. И только потом сообразила, что не произнесла вслух ни слова! Еще одно доказательство того, что Марыська способна считывать её мысли. Как и противная бабка Куля.

— Почему не помогла? — виновато переспросила коза. — Эх, хозяйка. Нельзя мне вмешиваться. Не положено. Ты сама со всем должна справиться. Иначе Замошье не примет.

— И что мне делать? Как избавиться от этого? — Дуня поцарапала ногтем шишку, и на пол посыпалась хвойная труха, поплыл запах сосновой смолки.

— Ты что творишь? — притихшая Мышуха бросилась к Дуне с веником. — Всю мою работу на смарок сведешь!

— Я и тебя на него сведу, — устало пригрозила Дуня. — На воротник пущу. Или на мороз выгоню.

— Ишь, чего захотела! — Мышуха всплеснула крошечными лапками и молнией взлетела на печь. — Не дамся на воротник, даже не пробуй. А тронешь — так нос отгрызу!

— Уймись, неблагодарная, — Марыська гневно сверкнула на Мышуху очами, и та сжалась в комочек. — Мы тебя к себе взяли. Приютили. Приветили. От скитаний избавили. От работы непосильной! Стыдоба! Хозяйка тебя самолично выбрала. Я предупреждала, что не надоть! Но она всё-одно взяла. Пожалела.

Мышь перестала трястись. Вытянула вперёд ежиную мордочку. Умильно мигнула глазами:

— Сама выбрала? А не брешешь?

— С чего мне брехать? — фыркнула Марыська и попросила Дуню подтвердить.

— Выбрала, выбрала… — пробормотала Дуня, занятая совсем иными мыслями. — Мне бы прежний нос вернуть! Не к бабке же идти на поклон?

— К Кульке? Да ни за что! Кукиш ей вместо поклону! — Мышуха скрутила лапками дулю и слетела на стол, прямо на кипу разрозненных листочков. — Читать разумеешь? Здеся рецепты от всякого. И про нос точно найдешь!

— Найти-то, может, и найдет… — Марыська задумчиво подергала себя за косичку. — А где травки брать станет для зелья? В подпол бы слазать. Там поискать. Да только боязно. Наткнуться можно всяко на кого.

— В подполе кто-то живет? — Дуня испуганно скосила глаза на крышку плотно утопленной в пол ляды.

— Не. Жить не живут. Заходют только. Как Хозяйки не стало. Так и стали ходить.

— Кто заходит?

— Да всякие. Не к ночи будут помянуты. Домового бы нам. Он на них управу сразу найдёт. И кикиморку до кучи. Кикиморки хозяйственные.

— И где его взять? Домового? У Пипилюнчика в решете?

— Приманить его нужно. И закляткой к дому привязать.

— Опять заклятка! — досадливо поморщилась Дуня.

— Ага. Заклятка ведьме первая помощница.

— Ведьме? Хочешь сказать. Что я… я тоже ведьма??

— Пока нет. — успокоила Марыська. — Но обязательно ею станешь!

Вот уж нет! Чтобы я да ведьма… чтобы бородавки и нос крючком? — захлебнулся ужасом внутренний голос, заставив козу весело фыркнуть.

— Положим, нос у тебя сейчас шишкой. Тоже никакой красоты!

— Ты читаешь мысли!

— Читаю. — смиренно призналась Марыська. — В Замошье этим многие балуются.

— Почему не предупредила меня! Те двое тоже так могут?

— Бабка Куля — однозначно. Про её внучку точно не скажу. Но могла уже научиться.

— Эта девица ее внучка-а-а… — протянула Дуня.

— И внучка. И кандидатка в новые хозяйки. Вредная девка. Нам таких не надобно.

— Не надобно… — согласила от стола Мышуха. — Да только кто нас спросит.

— А чего спрашивать, если у нас свой кандидат нашёлся! Мы себе Хозяйку выбрали!

— Только ваша Хозяйка ничего не умеет. — со вздохом Дуня посмотрела в окошко. Снег перестал сыпать, и к стеклу лепилась темнота.

— Научишься. Сказала уже об том. И траву найдем. И зелье сварим. И обряд проведем. И нос вернем.

— И сделаем, чтобы никто не мог прочитать мои мысли?

— Сделаем. Заслон на них выставим. Вот домового приманим…

— Есть охота. — перебила Марыську Мышуха. — Хоть бы сухарика какого погрызть.

— Мне тоже есть хочется, — виновато подхватила Дуня. — И пить хочется. Извини.

— Да чего ж извиняться-то. Обычное дело. — Марыська протопотала за печку, пошуршала там чем-то, побрякала и сунулась задом обратно, волоча в зубах старенький тулупчик.

— Вот. Набрось на себя. Все ж таки снег был. Мороз.

— Зачем? — Дуня с опаской обошла тулупчик, словно он был неизвестным науке существом.

— В гости тебя сведу. Поесть и правда нужно. Без сил ты ведьминскую науку не одолеешь.

— В какие гости? У меня же носа нет! — знакомиться с местными не входило в ближайшие Дунины планы.

— Давай, набрасывай. Сведу к кому надо. Не боись.

Фонарей в Замошье не было. Только взблескивали слабым пламенем свечи на окошках. По успевшему стаять снегу Марыська потрусила вдоль улочки. Вздохнув, Дуня побрела за ней.

В голове крутились невеселые мысли.

Желудок требовательно урчал.

Устроившаяся на плече Мышуха внимательно смотрела по сторонам, бормотала какую-то непонятную присказку про «тени и плетени», пробрасывала понемногу что-то похожее на пшено.

— Пшено и есть, — ответила она на Дунин немой вопрос. — Плесневелое правда. Но под заклятку сойдёть. Будет лежать, за нами не пропускать. Ночью-то каких только тварей здесь не шастаеть.

Девица, в гости к которой отвела Дуню Марыська, была её второй конкуренткой.

Выглядела она настоящей русской красавицей, какими раньше их изображали на полотнах художники. Фигуристая, белокожая, румяная, кареглазая, с длинной пшеничного цвета косой и сияющей улыбкой. Бархатный ободок надо лбом походил на кокошник. Льняное платье было изукрашено вышивкой, гармонирующей по цвету с красными теплыми носками на ногах. Двигалась дева неторопливо, разговаривала певуче, немного растягивая гласные, и не заметно для себя Дуня расслабилась и даже перестала стыдиться своего пострадавшего носа.

Аглая — так звали красавицу — сразу пригласила Дуню к столу, налила крепкого душистого чая, пододвинула тарелку с румяным, теплым еще пирогом, выставила вазочку с печеньем и сушками. Дуня едва сдержалась, чтобы разом не отмахнуть от пирога половину и, аккуратно отколупнув ложкой кусочек, медленно, с наслаждением прожевала. Тесто у пирога было сладкое, сдобное, начинка — её любимая: яблоки в карамели слегка кислили на языке, корицы и ванили было добавлено в меру. Дуня так увлеклась пирогом, что не сразу расслышала обращенный к ней вопрос Аглаи про домового.

— Кто у тебя в домовых? — Аглая подлила чая и повторила вопрос.

— Домового у меня еще нет. — честно ответила Дуня, не обратив внимание на тихое предупреждающее покашливание Марыськи.

— Вот и хорошо, — Аглая улыбнулась и подперла подбородок пухлой рукой в ямочках. — Я тебе сама его подберу. Так будет надежнее.

— А разве так можно? — Дуня поискала глазами козу, но Марыськи с Мышухой нигде не было видно. Только снова негромко взмекнуло откуда-то, будто призывая Дуню быть настороже.

— Ты и дом себе неудачный выбрала, — вздохнула Аглая. — И фамильяра бестолкового. А про помощницу лучше умолчу.

— Фамильяра?.. — Дуня не сразу сообразила, что речь идёт о Марыське. — Кстати, где он… она?

— Как где? — в свою очередь удивилась Аглая. — На улице обе тебя дожидают. И коза. И мышь.

— Почему на улице?

— Ну не в дом же их пускать? Много чести для прислуги. Кстати, как тебе у меня? Нравится?

Слегка обескураженная заявлением про слуг Дуня обвела глазами густо заставленную комнату и поморщилась от пестроты и тесноты. Здесь было слишком много всего — и мебели, и побрякушек-статуэток, и накидочек-ковриков, и зеркал, и лубочных картинок на стенах, и расписных аляпистых сервизов.

— Все от прежней хозяйки осталось? — у Дуни зарябило в глазах от такого великолепия.

— Если бы. От прежней только коробка и была. С тетрадью да кой-чем еще. Все остальное я сама!

— Но откуда? — воодушевилась Дуня. — Ты смогла вернуться назад? В наш мир?!

— Чего я там забыла. — отмахнулась Аглая. — Подучилась, постаралсь да и наколдовала себе прекрасную жизнь здесь.

— Ты всё это наколдовала?

— Ну да. Моя работа. Пирог да чаи с конфетами откуда, думаешь, взялись?

— Тоже от колдовства? — Дуня только теперь вспомнила, что говорила ей чуть раньше Марыська. Ну, точно — в Замошье таким не разжиться!

— Без колдовства мы бы сейчас зубами щелкали. — кивнула Аглая. — Я потом и тебе подскажу, что да как делать нужно. Как Хозяйкой полноправной над всем стану, так сразу и подскажу. Скоро уже. Вместе мы с тобой горы свернем. Станешь мне верной пособницей. Ох, и заживем, Дунь! Вся власть и сила будут в наших руках. — Аглая поджала губы и искоса взглянула на Дуню. — Правда же, здорово звучит?

— Не знаю… — пожала плечами Дуня. — Никогда не мечтала о власти.

— Это очень вдохновляюще! Поверь! Заживем, Дунь! Ты только пообещай мне кое-что. Пустячок. Хорошо?

— Что пообещать? — не поняла Дуня.

— Да, пустяк, говорю же. Пообещай, что… не будешь мне мешать.

— Стоп. — Дуня отставила чашку и полезла из-за стола. — В смысле — не буду мешать? Ты хочешь, чтобы я не претендовала на… ммм… на… — она запнулась, подыскивая нужное слово, — не претендовала на… должность Хозяйки?

— Ну да. Ты правильно поняла. Зачем тебе эта маята? Я уже многое освоила. А тебе все в новинку. Да и не справишься. Это уже понятно, — Аглая красноречиво скосила глаза на многострадальный Дунин нос-шишку.

— Вот если не справлюсь, тогда и поговорим, — уязвленная таким заявлением, Дуня подошла к стене, сделав вид, что заинтересовалась картинками. На каждой была запечатлена одна и таже модель — женщина в старинном русском наряде — то за столом. то возле печки, то в пол-оборота к зрителю за прялкой, то рядом с почтительно склонившимися людьми.

— Кто это? — Дуня ткнула пальцем в одну из картин.

— Может прежняя жиличка. Не знаю, — равнодушно передернула плечами Аглая и быстро косанула в угол.

Там бесшумно ворохнулось что-то. Сгусток темноты, нечто, отдаленно напоминающее женский силуэт.

Дуня дернулась, вспомнив свою преследовательницу, а когда решилась посмотреть вновь — в углу медленно колыхалась тонкая паутина да тянулись по стене тени от наставленных повсюду горящих свечей.

— Ты подумай. Я не тороплю. — Аглая медленно направилась к дверям, давая понять Дуне, что аудиенция окончена. — В Замошье голодно и холодно. С такими нерадивыми помощничками ты долго не выдержишь. Подумай. Евдокия. А я пока домового тебе подберу. Пришлю завтра. Понравится.

— Травой можешь поделиться? — Дуня показала на ряды аккуратных вязаночек под потолком.

— Травой… — Аглая на секунду будто растерялась, но тут же бодро провозгласила. — Зачем тебе сушка, когда у меня настой в печи запаривается. От нервов и для сна. Эй, ты! — неожиданно громко она притопнула ногой по полу. — Вылезай бездельница! Подай гостье отвара.

Из-под досок потянулась струйка тумана, повлеклась в сторону печи и уже там воплотилась в тощую, растрепанную тётку в обносках и с птичьим гнездом на голове. Тонкие птичьи же лапы неловко потащили чугунок, расплескав немножко варева, и Аглая с перекосившимся от злости лицом велела тётке убраться вон из дома.

Скрестив лапки, тётка залопотала что-то умоляюще, огромные глаза без век заблестели слезами.

— Сказано — прочь! — Аглая бросила в нее чем-то сухим и колючим, и тётка закрутилась на месте, завизжала да утекла тонкой струйкой тумана под дверь.

— Зачем ты так? — не сдержалась Дуня.

— С прислугой разговор короткий. Не справилась — проваливай. Им нельзя давать потачку. На шею усядутся.

— Не боишься, что разбегутся от такого отношения?

— Да куда они пойдут. — хмыкнула аглая. — А если и так, новых подберу.

— Ладно. Пойду к себе. Спасибо за гостеприимство. — подхватив теплую накидушку, что вручила ей коза, Дуня ступила на крыльцо. едва не споткнувшись о сидящих рядком Марыська, Мышуха и расстроенную кикимору.

— Так ты подумай над моим предложением! — вдогонку прокричала Аглая и громко бахнула дверью.

— Подумаем, ага. Мечтай. — фыркнула Марыська, потягиваясь.

Кикимора только вздохнула и сильнее запахнула на себе рванинку. Плакать она уже перестала, запрокинув голову кверху смотрела на яркие огоньки звезд, маячками разбросанные по небу.

Ночь была тихая, теплая. В лунном свете порхали мотыльки. Трава поднималась ворсистым ковром и пахло свежестью и пробуждающимся летом.

— Никак не могу их сосчитать… — пожаловалась кикимора Дуне.

— Мотыльков?

— Звездочки.

— Ты умеешь считать? — удивилась Дуня.

— Умею. До целых трех! — гордо ответила кикимора и принялась тыкать загнутым когтем в воздух. — Одна, две, три… Одна, две, три… Одна, две, три…

— Ну, завела! Один-два-три! — беззлобно прыснула Марыська. — А дальше то что? Сколько всего тех звезд на небе?

— А дальше и не знаю… — смутилась кикимора, но тут же нашлась. — Много! Много звезд! Достать бы хоть одну! На ниточку нанизать. Я бы на шее носила. Теплом ее грелась.

— У печки погреешься. — Мышуха зевнула во всю пасть. — Спать хочется. Пошли до себя, хозяюшка.

— Погреешься. Как же. Она меня до утра не впустит. Если в сарайку не сошлёт, как прошлый раз. А сарайный злой. За волосы таскает. Щиплется. Выслуживается перед ней. - кикимора вздохнула и снова посмотрела на небо. — Хучь бы одну звездочку. Самую махонькую. Неприметную. С ней не так одиноко.

— Раньше ведьмы с неба звезды таскали. А теперь и луну скрасть не могут. Растеряли квалификацию, — Марыська соскочила с крылечка и мотнула головой. — Пошли к себе, хозяйка. Засиделись мы.

Дуня не возражала. Её, как и Мышуху понемногу стало клонить в сон.

— Не раскисай, соседка. — Марыська помахала расстроенной кикиморе. — Еще свидимся, Побалакаем.

Кикимора в ответ только вздохнула и пробормотала про звезды, и Дуня, которая все больше жалела бедняжку, решила ее подбодрить, сказала, что на самом деле звезды находятся очень далеко. И это только кажется, что они рядом. Что звезды далеко не только от земли, но и друг от друга. И тоже одиноки.

— Звезды совсем как ты одиноки. Поэтому… Поэтому тебя тоже можно назвать звездочкой… в некотором роде, конечно, — Дуня завершила свою речь под ехидное хмыканье Мышухи, а кикимора вдруг вытянулась струной и уставила на нее огромные немигающие глаза.

— Звездочкой? Ты нарекла меня Звездочкой?!

— Ну… вроде того. Отныне и навсегда нарекаю тебя Звездочкой! — торжественно провозгласила Дуня, решив, что хуже от этого никому точно не будет.

И сразу в кустах за домом Аглаи громко охнуло, в глубине дома послышались шаги.

— Сматываемся, девчонки! — Марыська подтолкнула Дуню со ступеней и резво заскакала прочь.

— Бегим, хозяюшка! — Мышуха взлетела Дуне на голову, попыталась зарыться под волосы, а новоиспеченная Звездочка молча подхватила Дуню под руку и потащила за собой.

Вопросов Дуня благоразумно не задавала, по сторонам старалась не смотреть, лишь краем глаза подмечая мелькающие рядом тени.

Уже дома, заперев дверь и отдышавшись, она поинтересовалась у козы — что, собственно, произошло.

— И она еще спрашивает! — Марыська закатила глаза и выдержав театральную паузу, сообщила будничным тоном. — Ты умыкнула у Аглаи помощницу. Нажила себе вражину.

— Я никого не умыкивала… не уводила! — возмутилась Дуня, уже смутно догадываясь, что речь идёт о кикиморе.

— Ну да, как же. А имя кто ей выбрал? «Отныне и навсегда нарекаю тебя Звездочкой!» — продекламировал Марыська и поддернула хвостом. — Чую, не придётся нам с тобой скучать, хозяюшка.

— Я просто…

— Просто или нет, а теперь у тебя двое в помощницах ходят. Осталось теперь домового приманить. И готово дело! — весь вид Марыськи излучал довольство. Однако дальнейшие Дунины расспросы она решительно пресекла. — Завтра обо все посудачим. Ночь вон уже к закату тянется. Давай-ка хоть немного покемарим.

Мышуха, растянувшись на столе, сладко похрапывала. Звездочка шуршала за занавеской. Полюбопытствовав, Дуня заглянула туда и увидела симпатичную картинку — застеленную чистым бельем кровать, взбитую до пышности подушку, тапочки с помпонами, пристроенные на круглом вязанном половичке.

— Приляж, хозяюшка. — кикимора склонилась до пола. — Время позднее. Постелю тебе собрала. Ты поспи. А я уберуся в дому. Тихонько буду. Не потревожу. Полы намою, окошки протру. Только в подпол не полезу, уж не гневися. Для такого дела домовой нужон!

— Ты тоже отдохни, зачем ночью работать. — Дуня присела на кровать, и матрас отозвался приглушенным соломенным шорохом.

Неудобно будет — подумала Дуня, вытягиваясь на грубой льняной простыне.

— И ничего не неудобно! — возмутилась Марыська, энергично подпихивая по Дуню стеганное одеяло из цветных лоскутков. — Прежняя хозяйка за своим постельным уж так следила! Так следила! Спи, не сумлевайся. Нету в нем ни клопов, ни прочей живности. Чистехонькое всё! Экологичненькое!

При упоминании о клопах Дуня попыталась приподняться, но Марыська не позволила, льстиво завела-запела:

— Спи-отдыхай, хозяюшка. Уж как повезло-то нам. Как повезло! Добрая ты! Мышуху вон терпишь. И Звездочку приветила. Иначе б пропала она. Как пить дать — пропала.

— Почему пропала? — сонно поинтересовалась Дуня.

— Дак сгубила бы Аглая кикиморку ни за что, ни про что. Выгнала бы и обратно не впустила!

— Это же хорошо, что не впустила? Она бы стала свободной…

— Уж как сказать. Ежели выгнали кого из наших — значит, никому не угодны, никому больше не нужны! Помыкалась бы бедолажная, покрутилась, да утекла туманом к болоту. Изгоям на болоте самое место.

— Скажи мне… только не обманывай… — Дуня разлепила веки, стараясь сфокусировать взгляд на расплывающейся Марыське. — Ты же знала, какая эта Аглая. Зачем меня к ней отвела?

— Чтобы самолично увидела соперниц своих. И сделала выводы. Ну и поела заодно.

— Аглая сильная. И умелая. У нее и трава есть. И еда. Тоже с нашей стороны?

— ГонОристая Аглайка! В колдовстве вроде преуспела. Да только не сама. Не по своей заслуге то. Договор у нее с той, что раньше в доме когда-то проживала. Годков уж пятьдесять тому назад? — коза пожевала губами, что-то подсчитывая в уме. — Пятьдесять с пятерочкой если точнее…

— Аглая все умеет. А я…

— Мнимое это «все». Вне дома рассыпается в трушину. Ни людям, ни деревне пользы никакой. И сама в дому сидит совихой. Нельзя Аглайке выйти. То ись можно, конечно. Только сила и умения в доме останутся.

— Мнимое?..

— Ага. Из дома не вынести. Потому и тебе травки не дала. Не хотела, чтобы ты догадалась. Да и пожадничала. Не без того. Гнилая натура у Аглайки. Антоха, надеюсь, это поймет.

— Какой еще Антоха? — моргнула Дуня озадаченно.

— Да так. Всё в свой черед узнаешь… Спи-отдыхай пока.

— Я ей свое имя назвала. Это не страшно? — Дуня зевнула.

— То ничего. Тебе другое имя дадено будет. Тайное. Как Хозяйкой станешь. Его и надо ото всех блюсти.

— Стану ли…

— А то как же! Обязательно станешь!

Дуня хотела возразить, но кто-то легонько коснулся волос. Расплел ей косу, мягко стал перебирать пряди.

Она хотела повернуться — посмотреть кто это, но не смогла оторвать голову от подушки.

Приятно пахло сеном, матрас уютно пошурхивал, а пальцы продолжали ласково тянуть и поглаживать.

Уже почти засыпая, Дуня вспомнила о являющейся к ней в снах мертвячке, и шелестящий голос кикиморы тут же успокаивающе откликнулся:

— Она больше не придёт. Не потревожит. Спи-отдыхай, хозяюшка. До утра.

Разбудили Дуню птичьи голоса. Сквозь приоткрытое окошко лился солнечный свет, и преображенная за ночь комнатушка выглядела почти уютной. Звездочка постаралась на славу — отмыла полы, побелила печь и вычистила кастрюли, набросила на старый стол скатерку с поблекшей вышивкой по краю.

Пожелав всем доброго утра, Дуня выглянула в окно — проверить какое теперь время года сейчас на дворе, и невольно залюбовалась зелеными молодыми листочками на деревьях и высокой сочной травой, густо разросшейся возле крыльца. Зелень растений казалась приглушенной, чуть отдавая в серость, но все равно радовала глаз. Впечатление портило только отсутствие цветов и гроздья засушенных синих ягод, так и болтающихся на кустарнике.

— Ягоды со времен прежней Хозяйки торчат. — постукивая копытцами сзади подошла Марыська. — Вот как приклеил кто к веткам! Ни ветер, ни дождь, ни снег им нипочем!

— Почему так?

— А шут их разберет. Ядовитые они. Может, поэтому.

— Хозяюшка, — уважительно прошелестело возле ухо. — Каша готова. Пожалуйте к столу.

— Спасибо, Звездочка! — Дуня поблагодарила кикимору и поинтересовалась про умывальник. Не мешало бы привести себя в порядок перед завтраком.

С печки с шумом сорвалась Мышуха, сделав круг под потолком, выскользнула в сени и уже оттуда позвала:

— Кому из умывальни полить? Кому помывку устроить?

— Иду, — Дуня поспешила на голосок. — Какие вы молодцы, что смогли добыть воду!

— Звездочка принесла. — отрапортовала коза. — Она чистим-блистим полночи наводила.

— А колодезный что? Не мешал? Не пугал?

— Нас-то? Обижаешь, хозяюшка. Мы сами кого хочешь припугнем! — Марыська просеменила за Дуней, подала ей чистое, хоть и не новое, полотенце. — Вытирайся и пошли уже кашу есть. А то ведь простынет.

— Кашу тоже Звездочка сварила?

— А кто ж еще? — натурально удивилась Марыська. — От Мышухи толку маловато. А мне по должности не положено.

— А ты и рада, да? — шутливо поддела ее Дуня. — Наверное, и готовить не умеешь?

— Не положено мне! — упрямо мотнула головой коза. Умолчав о своих умениях в кулинарии, первой проскакала к столу и начала принюхиваться.

На скатерке уже расставлены были три деревянные плошечки. Рядом с ними помещались такие же ложки, стояли стаканы, наполненные непонятной жидкостью и пустая пузатенькая сахарница с надкусанным окаменелым сухарём на донышке. В стеклянной вазочке красовался незамысловатый букет из нескольких веточек с клейкими зелеными листочками.

— Веточки я наломала… — смущенно прошептала Звездочка, поправляя шапку-гнездо. — Люблю, когда красиво.

— Что ветки! — вздохнула Марыська, нетерпеливо покосившись на печь. — Цветов бы сюда. Забыли уже какие они. Как пахнут.

— Ты то точно не забыла, — фыркнула на это Мышуха. — Шастаешь туды-сюды, на той стороне пасесси. И цветы видала, и ягоды едала!

— Да что там едала. Кто мне их дасть, — раздраженно повела ухом коза. — Что смотришь, Звездочка? Тащи свою кашу.

Звездочка пошлепала к печи, а Дуня потянулась к лежащему на противоположной стороне стола небольшому зеркалу.

— Не трожь. — взмекнула Марыська, но опоздала. Дуня успела перевернуть зеркало и посмотрелась в затуманенное, словно подернутое пленкой стекло. Зеркало ничего не отражало. Показывало одну лишь тусклую муть со смутными тенями в глубине.

— Оно испорченное… — разочарованно протянула Дуня.

— А вот и нетушки. Специяльное оно! Я ненужное в дом не таскаю! Озаботилась вот тебе на пользу. В хозяйстве все сгодится.

— Это ты его принесла? — удивилась Дуня. — Когда успела? Где взяла?

— Ночью к Филипихе забегала. Она и передала.

— Зачем??

— Пригодится, говорю. Это зеркало Филипиха в лесу нашла. Еще девчонкой. Да такие страсти в нем увидала, что больше не заглядывала вовсе. Попрятала и забыла.

— А ты напомнила? Ну зачем мне это зеркало?

— Используешь как время придёт. Мало ли… — многозначительно пробормотала Марыська, пододвигая к себе полную миску дымящейся каши.

Мышуха уже уплетала свою порцию, расположившись прямо на столе и в упоении постукивая лапкой о столешницу.

— Ну, приятного нам! — Марыська слизнула несколько комочков с верхушки и сощурилась. — А ничего варево! Я-то думала, что совсем несъедобно будет.

Кикимора прошелестела что-то тихонько и подала Дуне ее порцию.

— Присаживайся с нами, — пригласила ее Дуня, но Звездочка испуганно качнула головой:

— Не положено мне со всеми. Я после поем.

— Глупости! — Дуня выдвинула из-под стола табуретку и похлопала по ней рукой. — Накладывай себе каши и садись. Я… я приказываю!

Ослушаться приказа кикимора не посмела — плюхнула в плошечку немного каши и тихонечко принялась есть. Из всех присутствующих только Дуня возила ложкой по слипшейся комочками массе, пытаясь заставить себя попробовать хоть чуть-чуть.

— Каша сносная вполне. Ешь, хозяюшка, — коза начисто вылизала опустевшую тарелку. — Прогорклости почти не чувствуется. У Звездочки лапа легкая. Да и пошептала во время готовки, да?

— Пошептала немножечко. Да толку. Что было — из того и сготовила. Из траченного зерна каша, хозяюшка. Уж прости. — вздохнула кикимора. — А поесть тебе нужно.

— Ешь! — покивала коза. — Здеся разносолов нету!

— Ешь! — пискнула и Мышуха, оторвавшись от вылизывания шерсти на груди.

Три пары глаз выжидающе уставились на Дуню, и ей пришлось подчиниться. Задержав дыхание, Дуня отправила в рот небольшой слипшийся комочек и попыталась, не жуя, проглотить. Скользкая масса неприятно проехалась по горлу, желудок протестующе взбрыкнул… Стараясь удержать нейтральным лицо, Дуня схватила стакан с чем-то мутно-желтоватым и закашлялась, когда кисловатая бурда ожгла язык.

— Ч-что этто??

— Кислушечка. На толченых ягодах шиповника, скольколетней давности уж не знаю, настояна. Да на цвЁлых сухарях.

— А можно мне простой воды? — Дуня утерла слезы и вздохнула.

— Колодезную пить не советую. — насупилась Звездочка, обиженная такой реакцией на ее старания.

— Так вскипяти её! Пожалуйста! Я кислое не могу пить. У меня гастрит.

Незнакомое слово принято было в уважительном молчании. И пока Звездочка суетилась у печки, Мышуха доела остатки каши прямо из чугунка.

— К Виринейке тебе надоть, — подвела итог неудавшемуся завтраку Марыська. Она явно что-то задумала и теперь поглядывала на Дуню в нетерпении. — Я тебя на болотину отведу. А там сама с ней разберешься. Попросишь чего съедобного для себя. Ну, и для нас.

— А взамен? — Дуня помнила рассказ козы про взаимообмен деревенских и бабки. — Что она попросит за еду?

— А шут ее знаеть. Ты сама должна предложить.

— Что предложить?

— Да что найдётся, — Марыська мотнула головой. — Надо бы здеся хорошенечко пошарить. Ревизию сделать в подполе. Да только…

— Знаю. Для этого нужен домовой.

Дуне вдруг сильно захотелось обратно в свой понятный привычный мир. Интересно. мать уже хватилась её отсутствия? Скорее всего нет. В круизе была плохая связь. Они и до круиза редко созванивались. Мать в который раз пыталась наладить личную жизнь и полагала, что Дуне следует заняться тем же. Мнение самой Дуни её нисколько не волновало.

— Не получится наладить, — Марыська внимательно смотрела на Дуню. — Зря мать старается. Не ваше это…

— Я запрещаю читать свои мысли! — вскипела Дуня. — Это неприлично! Это… всё равно что ходить без одежды по улице!

— И кто тебе запретить? Хочется — так и ходи, — хрюкнула Мышуха и почесалась. Не обратив внимания на укоряющий взгляд Звездочки.

— Без одежды ей холодновато будет, — весело потрясла бородой косичкой Марыська.

— Марыся! — возмущенно прошипела Дуня. — Не испытывай мое терпение!

— Да шуткую я. Шуткую. На полный желудок повеселее жизня кажется.

— Шути о чем-нибудь другом. И мысли мои больше не читай!

— Ха! Как жеж их не читать, коли они так и прут, так и лезут наружу! Ты словно открытая книжка, хозяюшка.

— Тогда давай эту книжку закроем! Кто-то обещал мне помочь провести обряд!

— И помогу. Только о носе сначала позаботься.

О носе? — растерялась Дуня и потянулась пощупать бугристую шишку. Ну точно же! За всеми событиями этого утра она совсем забыла об этом неприятном приобретении!

— Научи — как! И я позабочусь.

— Снова здорово! Сама. Всё сама. Только вот травки в подполе… для свечи травки нужны особые… Достать — полдела сделать. На них уже нашепчешь.

— Что нашепчу?

Марыська ответить не успела — грянул громкий стук в дверь.

— Антоха заявился! — флегматично сообщила Мышуха. — С подарочками.

Дуня никакого Антоху видеть не желала, но Звездочка, не дожидаясь её разрешения, уже впустила в дом бодрого мужичонку под шестьдесят в растянутом спортивном костюме и валенках. Хитроглазого, улыбчивого, с повислыми длинными усами и лысиной.

Мужик от порога принялся отбивать поклоны и забормотал про дары.

— Я это… староста местный. Мы тут собрали кой-чего. Уж не гневайся. Что осталось — то и принес. Ты третья по счету. Все, что ценное было — уж отдано. Колечки там. Цепочка. Сережки. Часы… Я б не принес такое. Стыдно. Но не отдарить нельзя — обычай такой. Ты уж без обид. Лады?

— Что там еще, Антоха? — Марыська подошла и бесцеремонно сунулась мордахой в корзинку. — Да ты в уме? На свалке хламье насобирал??

— Дак нету… нечем… все отдано… — сбивчиво забормотал Антоха. — А отдарить то полагается!

— Не боишься гнева хозяюшки? — нахмурилась коза.

— Тут такое дело… — мужик почесал лысину. — Я бы не торопился называть ее хозяйкой… да… Аглая… она вроде как больше подходит… И в колдовстве преуспела. А ты, я так понимаю — нет? Вот что, я извиняюсь конечно, у тебя с носом?

— Мода такая! В этом сезоне носят носы в форме шишек. — огрызнулась Марыська. — Колдовала хозяюшка да переколдовала маленечко. Как раз выправить собралася. А тут ты. Вон, и зелье на печке запарили под это дело.

— Вот я и говорю, что переколдовала. — покладисто согласился староста. — Потому и рано называть-то хозяйкой. Её еще выбрать предстоит. — Антоха покосился на погасшую печку и снова упомянул Аглаю.

— Вот и неси всё это Аглае! — Марыська ухватила зубами корзинку и дернула в сторону. На пол вывалилось несколько гвоздей. Ржавый рыболовный крючок. Погнутый подсвечник. Гайки. Связка булавок. Пара то ли спиц, то ли длинных толстых игл. Гребешок с проломанными зубцами. И металлическая крупная пуговица с четырьмя дырочками.

— Ты уж прости… собрали лучшее из остатков… — снова завел-забубнил Антоха, а Марыська подбежала к Дуне — зашептала, что выбирать придётся. Потому как порядок такой.

— Пуговку возьми, хозяюшка. А больше ничего.

Дуня послушно подобрала пуговицу. И староста моментально расслабился — новенькая всё-таки приняла подношение. Однако Марыська тут же поумерила его радость, заявив, что по подарку будет и отдарка. Мол, ожидайте. И не жалуйтесь потом.

Антоха перевел вопросительный взгляд на Дуню, но она молчала. От оскорбления горели щёки, хотелось высказать старосте все, что думает о таких подарках. И Дуня изо всех сил сдерживалась, понимала, что еще не пришло время возмущаться.

— Так я того… пойду я. — староста икнул и изменившемся высоким голосом неожиданно глумливо осведомился. — А что, не любят тебя мужики?

— Что вы сказали? — оторопела Дуня.

— Не любят тебя мужики! Не любят. Не голубят! Не бывать тебе за мужем! Не бывать-не бывать-не бывать!!!

Выдав эту тираду, Антоха побагровел и отер пот с лысины дрожащей рукой.

— Опять налетела, треклятая! Ведь затихла вроде. Как давеча Куля ее усыпила — так молчала! А тут!..

И, поперхнувшись, вновь завизжал пронзительно и страшно:

— Сам треклятый! Сам спи! Сам спи! Сам спи!

— Икотка в нем барагозит, — спокойно проинформировала Дуню Марыська. — Бывшая женка подсадила. За дело, между прочем.

— И за дело! И за дело! И за дело! — проверещал Антоха, пуча глаза и разразился кашлем.

Выглядело это жутко. Дуне никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой аномалией.

— Я… пойду… — прохрипел Антоха, откашлявшись. — Мне до Кули надо…

— К своей разлюбезной Аглайке сходи. Пускай она икотку вытащит, — насмешливо взмекнула Марыська.

— Аглайка- балалайка! — Антоха попытался сжать зубы, но икотку было не унять. — Дура! Дура! Дура! Высоко метит, низко упадет! Она и надоумила это барахлишко сюда припереть! Она-она-она! Аглайка! Она подучила!

Антоха отшвырнул на пол пустую корзину и зажал рот ладонью. Голос икотки сделался глуше и постепенно затих.

— Пойду… Хорошо тебе злесь обустроиться. — кланяясь, Антоха задом вывалился в дверной проем, обронив платок, которым утирал вспотевшую лысину.

— Платок заберите. — Дуня подхватила платок под досадливое цоканье Марыськи.

— Зачем подобрала чего не надо? Учу тебя, учу… — Марыська подождала, пока Звездочка выметит за порог разбросанные на полу непринятые дары вместе с корзинкой и захлопнула дверь.

— А как же платок? Вернуть нужно…

— Вернуть… Эх, хозяюшка! — коза укоряюще взглянула на Дуню. — Разве ж такое просто так вернешь…

— Ваш Антоха специально принес все эти гвозди и крючки? Унизить меня хотел? Показать, что я здесь не к месту.

— Может и специально. Икотка врать не станет. Уж очень Антоха к Аглайке прикипел.

— Так почему она его от икотки не вылечит?

— Не так все просто. Икотка глубоко посажена. Крепко держится. Тут силу нужно иметь и сноровку. Вон, Куля, и та не справилася. Тебе заниматься придётся.

— Мне?? Ты понимаешь, о чем говоришь?

— Как не понимать. Все понимаю. И уверена, что ты справишься! Только прежде на болотину тебя свожу. И нос выправим. И от пуговицы избавиться надо. Ну ка, погодь…

Марыська обнюхала пуговицу совсем по-кошачьи и фыркнула.

— От Саматихи пугова. Ее запашок.

— И что мне с ней делать?

— У Виринейки на еду выменяешь! И обязательно с приговором! «От зверей рыкучих, от птиц клевучих».

— А если она не возьмет? — от голода и эмоций у Дуни слегка подкруживалась голова.

— А ты убедишь! Нехорошая эта пуговица. Но просто так её не выкинуть. Передать нужно.

— Зря я ее взяла…

— Не зря. Остальное там хужее было. Не взять нельзя — таков порядок. Да Антоха же говорил.

Внизу что-то брякнуло, крепко утопленная в пол крышка с грохотом откинулась в сторону, и из подпола выкарабкался низенький мохнатый дедок. Лицо его полностью терялось под всклокоченными, давно нечёсаными волосами да растопыренной щеткой бороды. Мигнув глазами-угольками, он положил на пол туго завязанный узелок и басовито прогудел:

— У вас тута домовой требуется? Свободна еще должностя?

— У… нас… — Дуня растерянно посмотрела на многозначительно помалкивающую Марыську.

— Так вот он я! Готов приступить к служению хучь сейчас. Если сойдёмся в цене.

— Ты от Аглайки что-ль? — Марыська обошла дедка вокруг, принюхиваясь.

— Не. От самого себя к вам сунулся.

— А как узнал про домового?

— Так вся деревня об том судачит. Староста всем растрепал, что у вас домового нету. А еще баял, что новенькая пугову приняла и теперь обязана у Саматихи килы свести. И ежели не сведеть — значит неумеха. И никакая она не канди…чего-то там в хозяйки новые. Так и сказал — неумеха. Я самолично подсушивал!

Услышав, как ее аттестовал перед деревенскими староста, Дуня закипела от возмущения. Староста оказался шустрым мужичишкой. Не помешала никакая икотка. Ну да ничего, будет ему отдарка. А Аглае — благодарность за подсказку с дарами тоже будет. Вы меня еще узнаете!

Перехватив заинтересованый взгляд Марыськи, Дуня слегка кивнула ей и скомандовала дедку:

— Берем тебя на испытательный срок. Можешь приступать к работе. Первым делом прибери в погребе.

— Все сделаю в лучшем виде! Вот только об оплате сговоримся.

— А прежние хозяева чем тебе платили? — вспомнив об обязанностях секретаря, деловито осведомилась Марыська.

— Едой со стола и теплым местечком под печкой.

— Вот и мы тем же заплатим. А теперь марш в подпол!

— Привязку бы ему сделать, — негромко взмекнула Марыська, когда домовой снова нырнул в подпол. — На лапоток. Или на веник.

— Без привязки он хуже работать будет? — не поняла Дуня.

— Свинтит он без привязки. Или переманит его кто к себе.

— Марыся права, хозяюшка. — поддержала козу кикимора. — На чердаке и лапти есть старые, и метла…

— Пускай прежде в деле себя покажет! Испытательный срок пройдёт. Тогда и решу, как с ним быть.

Дуня не знала, как делается привязка, но расспрашивать о том Марыську не стала — хотела сначала разобраться с носом, а уж потом со всем остальным.

Коза настойчивости не проявила, задумчиво покивав головой, предложила пойти, наконец, на болото к Виринейке — раздобыть съестное.

— С таким носом — ни за что! Хочешь, чтобы все надо мной потешались?

— И то верно… — Марыська внимательно осмотрела шишку. — Да нос-то никак побольшел? Твоя правда, хозяюшка. Убирать его надо. А то ведь перетянет тебя к полу. Как станешь ходить? Только ползать.

От таких прогнозов Дуня немедленно ощутила тяжесть в носу и судорожно схватилась за шишку. Та будто бы стала длиннее и немного раздалась в ширину!

— Что нужно сделать? Как ее убрать??

— Дак говорила же! — коза подвела глаза к потолку и начала перечислять. — Первым делом, значится, травку выбрать. После покрошить как следует, да в толокне том свечу выкатать. Зажечь и заговор пошептать. Ну, и выпустить дым-то наружу! Чтобы куда надо утёк

— Какая трава нужна?

— Дак полынька. У хозяйки то прежней есть запасец. Взять хорошую жменю, перетереть ступочкой в пыль, а уж потом обвалку сделать. Воск в той пыли обвалять.

— А воск где взять? — Дуня заметно расстроилась. — Его же еще растопить или размять? И что потом?

— Ты что — свечей никогда не делала? — изумилась Марыська.

— Никогда. Зачем, если можно купить? Их много разных продается. И ароматизированных. И простых.

— Может и так. Да только тебе со свойством свеча нужна. Чтобы помогла. Такую в магазине не купишь. А насчет воска не волнуйся. У прежней хозяйки заготовочки в подполе положены. Ты домового попроси, чтобы достал. Заодно узнай — как работа продвигается. Не уснул он там часом?

Из подвала не доносилось ни звука, и Дуня даже подумала, что домовой сбежал. В подпол очень не хотелось заглядывать — мало ли кто там сейчас мог обретаться.

Словно отвечая на Дунины мысли внизу протопало громко, и из-под ляды показалась растрепанная голова дедка.

— Принимай работу, хозяйка. — прохрипел он, отдуваясь. — Ты сама спустишься или пособить? Я хламьё основное наружу через лаз повыносил. Потом кой-чего закопаю. А что-то в костерок пущу. Пущай сгорит. Часть добра к стене складировал — там утварь, для этих ваших… для обрядов.

— А травы где дел? — деловито осведомилась Марыська и, видя, как Дуне не хочется спускаться, завила, что сама примет работу. Потому как секлетарь. И первейшая рука у хозяйки!

Домовой возражать не стал, полез вниз вслед за козой. За ними туда же спустилась кикимора и слетела любопытная Мышуха.

Компания возбужденно переговаривалась о чем-то. Изредка слышалось громкое взмекивание Марыськи и веселый бубнеж мыши. И восхищенные восклицания Звездочки.

— Ну что там? — не выдержала Дуня. — Долго вы еще?

— Идём. Идём, хозяюшка. — заторопилась наверх коза. — Домовой все хорошо сделал. И неугодных отвадил, и травки перетряс. Вещички опять же со всем уважением к твоей профессии сложил. Ни одна не пострадала. Вот! — она сунула Дуне хилый пучочек засушенной полыни. — Можешь приступать. Сперва разотри, потом…

— Помню, что потом. — Дуня приняла траву и направилась к столу. — Свечу-то нашли?

— Нашёл, матушка. И свечи нашёл. И остальное, — проинформировал Дуню домовой. — Мне бы теперь на зуб чего прикусить. Ты обещала.

— Сейчас Звездочка тебе подаст. — Дуня вопросительно посмотрела на кикимору, и та кивнула, захлопотала у печи.

А Дуня, вздохнув, занялась приготовлением к обряду, стала перетирать в пальцах хрупкие истонченные стебельки полыни под пристальным наблюдение Марыськи.

— Свечу в руках подержи. Охвати ладошками. Она прогреться должна твоим теплом. Чувствуешь, как воск мягчеет?

— Вроде чувствую… — неуверенно произнесла Дуня. — Но слабовато. Может ее лучше на печке подержать?

— Чтобы расплавилась? Нее. Хватит и этого. Ну? Помягчела что-ль?

— Помягчела… кажется…

— Да что ты заладила — кажется, кажется! Тут точность нужна. Если помягчела — клади на крошево и прокатывай. Чтобы вся облепилась.

Дуня послушно стала «прокатывать». На пальцы сразу же налипли сухие крошки травы. Ощущение было не слишком приятное. Но она молчала, чтобы не вызвать недовольство своей наставницы.

— Вот так. Правильно. — наставница продолжала отдавать указания. — А теперь поджечь надо. Пошептать заговор на пламя.

Звездочка сунула Дуне коробок со спичками, и с третьей попытки свеча загорелась. От волнения у Дуни сильно дрожали руки, все таки это было её первое приобщение к колдовству.

— Молодец, — похвалила коза. — Теперя шепчи.

— Что шептать? — Дуня надеялась, что Марыська подскажет нужные слова, но та отрицательно мотнула головой. — Сама хозяюшка. В таком деле подсказа нету.

— Но я не знаю…

— А не знаешь — так с шишкой останесси. Ну, так и что с того? Народ будет посмеиваться, конечно. Что ж то за ведьма, которая навод с себя снять не способна? Придётся смириться и терпеть позор.

Откровение Марыськи завело Дуню. Уставившись на полыхающую маленьким факелом свечу, она вдохнула чуть горьковатый аромат жженой полыни и забормотала первое, что пришло в голову: «Полынью дышу. За себя прошу. Забери наведенное, не мое. Отнеси к той, что зло мне учинила и нос заменила. Пусть при ней остается. Ко мне никогда не вернется!»

Позади одобрительно подкрякивала коза, и от этого Дуня постепенно вошла во вкус — последние слова заклятки выкрикнула уже в полный голос, а потом задула свечу и поднесла к окошку, выпуская наружу поваливший дым. Он протянулся по двору и исчез за кустами, и сразу после этого Дуня почувствовала облегчение.

Когда же она обернулась к Марыське, коза восхищенно присвистнула:

— Все получилося, хозяюшка. Да с первого разу получилося! Ты прирожденная ведьма!

— Правда получилось? — еще не веря в успех, Дуня потрогала нос и прослезилась, ощутив гладкую теплую кожу. У неё действительно получилось! Шишка исчезла!

— Твой, твой нос-то. Твой. Может, чуть подлиньше стал. И потолще. Но то ничего.

— Подлиньше? — на Дуню будто вылили ушат холодной воды. — Потолще??

— Да не трясися! Шучу я! — поспешила успокоить ее Марыська. — Уж и пошутковать нельзя? Ишь, нежная какая у тебя организма! Ведьме так не полагается. Запомни.

— Зеркало… мне нужно посмотреться в зеркало!

— Так вон же оно. На столе.

— Я про нормальное зеркало говорю. В том ничего не видно.

— Так на двор пойди. Там в бочке вода дождевая. Головастиков разгони да любуйся.

— Всё хорошо, хозяюшка, — успокаивающе прошелестела Звездочка. — Ты такая же как и была краса распрекрасная. И нос ничего не длиньше и не толще.

Мышуха и домовой в разговор не вступали — были заняты дележкой сухаря. Кикимора разломила его на две половинки, и они никак не могли решить, кому достанется большая часть.

— Собирайся, хозяюшка. — поторопила Дуню Марыська. — Теперь и к Виринейке можно выдвигаться.

— Прямо так сразу? У меня что-то голова разболелась.

— Так то побочка. От обряду. Пока в полную силу не вошла, так и будет. Ну, и голод дает о себя знать. Поесть тебе надо. Организму поддержать.

— Давай чуть попозже…

— А чего ждать? Пока погода позволяет и сходим. Нужно добыть провианту. Давай, давай. Поднимайся. Бери корзинку у Звездочки.

Кряхтя как старушка, Дуня взяла пустую корзинку, по дну которой перекатывался маленький лесной орешек и лежал потемневший пучочек высохшей пижмы.

— Зачем они здесь?

— Пригодятся. — последовал лаконичный ответ, и Марыська бодро потопала к выходу. Уже от двери оглянулась на Звездочку — велела проследить за «теми двумя, чтобы не баловали». Имея в виду домового и Мышуху.

До болота шли долго. Через постепенно редеющий лес. Чтобы скоротать время, Марыська попыталась ввести Дуню в курс деревенской жизни — рассказала, что у тётки Фимки килы насажены. А у Саматихи в доме мрячит. На Надежде — маята. Дед Фиодор с наглазом. Да не простым — лешаковым. Такой за один раз не снять.

— Что это такое — маята?

— Дак порча. Заезжий колдун когда-то Надежду попортил. Раз только глянул с прищуром — и все. Сомлела баба! Вот и мается теперь. Как пойдём до неё — сама все увидишь.

— Не хочу я к ней идти! Зачем?

— Положено так. — вздохнула Марыська. — Прежняя-то хозяйка каждую неделю обход деревенских вела. Не из альтруистических побуждений. Выгоду свою имела. Не без того. Она им помощь — они ей оплату. Деньгами брать нельзя. Запомни это. Только натурпродуктом.

— Так нет же ничего. — удивилась Дуня.

— Это сейчас нету. — пропыхтела Марыська, осторожно пробираясь вперёд по топкой тропочке. — А тогда всего было в избытке.

Редкий лес незаметно закончился. И перед Дуней предстало обширное серо-зеленое поле болотины. Из него холмиками торчали поросшие мхом и спутанной травой кочки. И чернели редкие оконца застывшей воды.

— Сейчас, сейчас… — забормотала Марыська. — Дайка мне из корзинки лещину.

Дуня послушно подала крошечный пересушенный кругляшок ореха, и коза бросила его на влажный моховой ковер. Орешек покатился медленно, и Марыська посеменила за ним. Потом осторожно, стараясь ступать след в след, двинулась и Дуня. От вязкого сильного запах немного вело голову, и она похвалила себя за то, что подобрала в лесу обломок палки и теперь опиралась на нее как на посох.

Они шли и шли. Казалось, что этому болоту не будет конца. Топь колыхалась под толстым слоем травяной подстилки, выпуская вверх небольшие фонтанчики вонючей воды.

Было тихо и как-то пусто — мошкара не крутилась у лица, не зависали над водой стрекозы, не мельтешили водомерки, не мелькали блестящие спинки водяных жуков.

— Долго еще?

Унылое пространство болотины подействовало на Дуню угнетающе. Захотелось повернуть назад, поскорее покинуть это зыбкое странное место.

— Пришли уж, нетерпеливая. Всё-то тебе вынь да положь.

Марыська остановилась, забормотала, не проворачиваясь к Дуне:

— Достань пижму, проведи ею по векам.

— По своим? — Дуня осторожно вытащила из корзинки иссохший до хрупкости пучочек.

— Ну не по моим же! — досадливо всхрукнула коза и сердито повела ухом.

Дуня подчинилась, зажмурившись, а когда открыла глаза — вскрикнула от неожиданности, увидев недалеко от себя восседающую на широкой сплетенной из корней кочке обрюзглую женскую фигуру, укутанную в широкую серую шаль. Возле старухи помещался небольшой деревянный ларь с ключиком в замке. Пространство позади почти полностью скрывал туман. Сквозь него едва различимыми призраками просматривались размытые силуэты огромных деревьев, и между ними — что-то вроде крыши с коньком в виде головы какого-то животного. Дуня увидела их лишь мельком. Стоило моргнуть — и все исчезло. Остались лишь старуха на кочке, и плотная пелена тумана за ее спиной.

На первый взгляд Виринейка казалась обычной старухой. Дуня не сразу заметила, что вместо одной руки у неё торчит голая кость с обмотанной вокруг кисти цепью. Цепь тянулась из водяного оконца, и непонятно было к чему прикована бабка.

Виринейка сидела неподвижно, слегка приподняв кверху на удивление гладкое, без морщин лицо, с натянутой словно на барабане кожей. Платок плотно охватывал напоминающий тыкву перехватку череп. Глаза скрывались в темных тенях, но Дуня физически ощущала тяжесть старухиного взгляда.

Виринейка молчала и ждала. И тогда Дуня, прокашлявшись, прохрипела чужим незнакомым голосом:

— Нам… нам бы еды. Пожалуйста.

— Пуговицу! Пуговицу отдай! — боднула её в спину Марыська.

— Да… пуговицу… Вот! Это вам! — Дуня продемонстрировала старухе металлическую пуговицу Саматихи, и Виринейка медленно перевела взгляд на нее.

Потянулись томительные минуты ожидания — примет или забракует?

Наконец, в горле у Виринейки что-то забулькало. Она медленно и как-то неуверенно потянулась к Дуне обычной рукой. Расстояние между ними было приличное. Рука вытягивалась да удлинялась до тех пор, пока не поравнялась с замеревшей в ожидании Дуней.

— Положи на ладонь. Пуговицу. — подсказала Марыська. — И скажи заговор. Помнишь его?

Дуня неуверенно кивнула, и, опустив кругляшок на мягкую, мучнисто белую кожу старухи, прошептала немного неуверенно:

— Не зверям рыкучим, не птицам клевучим — тебе, Виринейка, вручаю этот предмет в качестве мены! И прошу дать за него то, что сама решишь!

Послышался гулкий вздох. Всколыхнулась вода в мутном оконце. Виринейка спрятала пуговицу в складках широкой шали, и с противным взвизгом повернула ключ в замке ларя. Черпнула из него рукой-костью горстку жуков, копошащихся в хлопьях тины, и, будто взвешивая, подкачала на весу.

От такого зрелища у Дуни отнялся язык. В голове заметались нехорошие мысли. Неужели пища, которую скармливала старуха деревенским — вот эти самые жуки да болотные травы? Обманка, принявшая вид нормальной еды? Получается, что Виринейка постепенно травит местных? Но зачем ей это??

Марыська молча сопела позади, а старуха медленно перевалила склизкий ком в другую руку и протянула Дуне… пакет муки, три проросшие картофелины и сморщенную луковицу с торчащим зеленым пером.

— Корзинку подставляй и кланяйся благодетельнице нашей! — пропела Марыська сахарно. — Уж так выручила! Так помогла!

— С-спасибо… — протянула Дуня, поглядывая на дары в корзинке. — Спасибо вам… так мы… пойдём?

Виринейка ничего не ответила.

— Пойдём. Пойдём потихохоньку, — забормотала Марыська и потянула Дуню за кофту. — Задом ступай. Не оборачивайся. Не торопись. Шажочек за шажочком. Я выведу.

Вспотев от напряжения — всё-таки вокруг была трясина — Дуня начала медленно отступать. Марыська держала крепко, тянула легонечко, и постепенно кочка с восседающей на ней старухой отдалилась и затерялась в наползающем тумане.

— Теперя можешь повертаться. — в голоске козы прозвучало явное облегчение. — Кажись обошлося. Выпустила нас.

— А могла не выпустить? — Дуня пошатнулась на сделавшихся ватными ногах. Признание Марыськи прозвучало зловеще.

— Могла. Если не по нраву что-то — запросто бы не выпустила. Так бы и блуждали по болотине до скончания веков.

— Спасибо, что просветила! Лучше поздно, чем никогда!

— И то верно, хозяюшка. Всему своё время. Свой черед. Знала бы ты об том раньше — пошла бы сюда? То-то! А пойти нужно было. Теперь у нас и еда прибавится. И Виринейка тебя увидала. Приняла. А то хороший знак.

Обратно шли в молчании. Впечатленная встречей Дуня попыталась было выведать у Марыськи про старуху, но коза не стала вдаваться в подробности, ответила коротко: «Сидит, чтобы мир в тарары не скатился, и на вашу сторону не полезли. А прикована потому, чтобы на месте оставалася». Вопросы о том, кто ее приковал и что за ларь такой волшебный проигнорировала совсем, отвлекшись на пролетающую мимо муху.

— Вона, вишь, полетела?

— Муха?

— Икотка же! В наших местах держи ухо востро! Примечай да приглядывайся! Небось баба Куля пустила по следу. Она за шишку на тебя ох и зла!

— Это я на нее злится должна! — возмутилась Дуня и отогнала рукой закружившую возле муху. — Кыш. Кыш, лети отсюда!

— Рот не разевай, сказано! — прикрикнула на нее коза. И уже более спокойно продолжила. — А злиться попусту тебе нечего. Ты ж Куле все возвернула.

— В смысле? — Дуня приостановилась, позабыв о мухе. — Ты хочешь сказать, что шишка теперь у Кули??

— Агась. Ты ж шишку обратно вернула. Забыла что ль слова заговора?

— Нет, но… я не думала, что это действует так… прямо…

— Ха! А как еще? В каждом слове свой смысл. Как скажешь — так и случится. Потому думай впредь, когда заклятку творить станешь. А Кульке поделом! Пусть знает, на что ты способна. Теперь точно впрямую не полезет. По-тихому пакостить начнет.

— Вот спасибо… — озадаченно протянула Дуня. С соседями враждовать не хотелось. Но если те начнут первыми, ничего не поделаешь — придётся отвечать.

— Дак повадка такая. Иначе не может. Ведьмы же разные бывают. Некоторые только пакостями и живут.

— Значит, Куля тоже ведьма?

— Вроде нее. Послабже, конечно. С бывшей хозяйкой не сравнима. А с тобой тем более! — голосок козы зазвучал льстиво да масляно. — Чую я, что ты будешь самая сильная колдовка, хозяюшка! А мы при тебе ох и заживем!

Дуня возражать не стала — не было ни сил, ни желания. Вера в нее Марыськи была такой искренней и безграничной, что она пообещала себе сделать все возможное, чтобы не разочаровать свою мохнатую секретаршу.

Так они и добрели до Замошья — Марыська все ругалась на вьющуюся вокруг муху, а Дуня молчала, чтобы ненароком не проглотить икотку.

Дома их встретила расстроенная Звездочка — пожаловалась, что домовой отправился к соседке шабашить.

— Сказал, что к вечеру обернётся, хозяюшка. Уж я не пускала его! Не пускала! Да кто ж меня послушает.

— Клавка сманила! Вот стервозина рыжая! Ничего. Мы ее прищучим! — Марыська мстительно поддернула обрубок хвоста и, сменив тон на масляный, пропела. — Принимай, Звездочка, провиант. Тут и мучица. И картохи немного. И луковка. Сообрази хозяюшке поесть.

— Я вам вареничков налеплю… с картошечкой… У меня вкусные вареники выходят! — кикимора засуетилась, захлопотала, приговаривая. Воздух возле неё заходил волнами. Мука взвивалась снежной пылью. Отлетали и шлепались на пол картофельные очистки. Нож скакал по столу.

— Да уймись ты ужо! — Звездочка в сердцах пришлепнула ладонью и пожаловалась. — Хлопотун это, хозяюшка. В платочке Антохином притаился. А ты и подняла. Вот он теперь и барагозит.

— А мы его сейчас в банку упрячем! — не растерялась Дуня, пытаясь ухватить пронесшийся мимо маленький вихрь.

— В мешок его и на болотину! — предложила Марыська. — В качестве мены используем. Когда к Виринейке пойдём.

— Мы к ней еще пойдём? — Дуне запорошило глаза мучной пылью, и она до слез расчихалась.

— И не один раз пойдём. За новым провиантом. — безмятежно ответила Марыська и ловко прихлопнула копытцем разошедшегося невидимого Хлопотуна. — Звезда моя, давай скорее мешок. Подвесим хулигана в сенях, пускай подумает о жизни своей бестолковой.

Звездочка бросилась за мешком. И уже через минуту барахтающееся нечто было водворено в мешок. Кикимора туго его увязала и подпихнула в уголок. Из мешка донеслись протестующее бормотание и жалобное постанывание. Дуне даже сделалось жалко проказливого невидимку. Но Марыська пресекла ее благотворительный порыв, заявив, что порядок любит строгость!

— Вон ты домового не привязала, хозяюшка. И что теперь? Ведь сманит его Клавка! Не отпустит от себя! Он дедок хозяйственный. Как быстро погреб очистил. Таких помощников при себе держать надо! А всего то и делов было — к вещице какой привязать. А ты поленилася! — разворчалась коза. — К лапотку. Или старому венику. Так нет же. Вот оно и аукается. Иди теперь к Клавке. Сманивай назад. Улещай.

— Обойдётся! — Дуне надоело слушать ворчливую воркотню Марыськи. К тому же не терпелось попробовать состряпанных Звездочкой аппетитных вареников, побулькивающих в чугунке на печи. Кикимора добавила в воду горошинки перца из старых запасов, лавровый лист и сушеную зеленушку, и теперь осторожно помешивала все ложкой, чтобы вареники не слиплись.

В подполе шурухнуло негромко и в приоткрывшуюся ляду просунулась голова домового.

— Это я вовремя успел. — дедок довольно засопел и принюхался. — Чую вареники с картохой!

— Ты заходи, не стесняйся. — мило пропела ему Марыська. — Умаялся поди, в чужом дому управляясь.

— А я еще не решил — где свой дом, а где чужой, — бессовестный дедок подмигнул Дуне и в развалку направился к печи.

— Так зачем же дело стало? Давай. Решай. — улыбнулась ему Дуня, из последних сил сохраняя спокойствие.

— Я сперва вареников откушаю. Пробу сниму. Ежели пондравятся, то так и быть — загляну к вам еще. Когда чего вкусного состряпаете. У Клавки меня пирогами нынче потчевали. И конпотом!

— И откушаешь, батюшка. Снимешь пробу. — пропела Дуня, невольно принимая Марыськины интонации. А потом бросила в домового носком и прокричала. — Жить тебе в этом носке! Служить мне верой и правдой! Нарекаю тебя отныне Поликарпом Иванычем!

В повисшей после этого тишине громко и жалостно икнул новоявленный Поликарп Иваныч, прижимая к себе один из Дуниных полосатых носков.

Звездочка застыла с поднесенной к чугунку ложкой. Даже мешок в уголке перестал барахтаться.

Дуня испугалась — не переборщила ли она со своим возмущением, но Марыська разрядила обстановку, довольно крякнув.

— От ты умна, хозяюшка! Имя — лучший якорёк. Теперь никакие Клавки не сманят нашего Карпушу! И с носком ловко дело обыграла! Когда успела с ноги стянуть?

Дуня ничего не ответила — сама пыталась понять, откуда у нее внутри возникла подсказка — что именно нужно сделать. И как пришло на ум такое забавное и необычное имя. Поликарп Иваныч. Надо же!

Долго раздумывать над не пойми откуда взявшейся подсказкой Дуне не дали помощники: заявили хором, что надо бы «обтряхнуться» после болота. Негоже, мол, к столу с хвостами-прилипалами усаживаться. Потому как если время упустить — вопьются пиявками и изгнать их будет трудно.

На вопрос, кто такие хвосты-прилипалы, четкого ответа Дуня не получила. Яснее всех высказалась коза, заявив, что они вроде обрывков-остатков от всяческого колдовства и обрядов, проводимых когда-то на болоте, и могут сильно навредить.

— И что мне нужно сделать? — Дуня с тоской посмотрела на стол, по центру которого Звездочка уже водрузила доверху наполненное дымящимися варениками блюдо. Есть хотелось так сильно, что информация про принесенных с болота «паразитов» не особо впечатлила. Даже мелькнула мысль, что разборки с ними можно оставить «на десерт».

— А я скажу — что… — Марыська отрицательно покачала головой, будто отгоняла Дунину мыль прочь. — Вот послушай, хозяюшка! Надобно сперва баньку протопить. После одёжу снять — да в пламя. А самой обмыться хорошень. Да чтобы банница помогла.

— Банницу еще не призвали… — напомнила ей кикимора и сердито шлепнула домового по руке. — Не хватай со стола раньше хозяйки, Иваныч! Или не знаешь правила?

— Не хватай… правила… — проворчал Поликарп Иваныч и смачно сглотнул. — Покамись она до бани пойдеть, покамись обряд сотворить — вареники без масла в комок слипнутся. Да и холодными кто их ест?

— Маслице бы нам не помешало, — Звездочка вздохнула. — В другой раз, хозяюшка, не забудь — попроси у Виринейки масла. И яичек еще. Без яичек тесто грубовато. На воде да муке замешано.

— А лучше сразу курочку, проси. И не одну… — мечтательно взмекнула Марыська. — Ну да хозяюшка порядки в деревне наведет, тогда сможем и птицу держать. И огородик насадим. Соленья-моренья всякие наладим. Капусту засолим. Огурцы с помидорками. Эх…

— Огурцы я очень уважаю. — Поликарп Иваныч гипнотизировал глазами вареники. — И от капусты какой дурень откажется?

— Вот, вот… Хотя вареники и без всего хороши. В наших-то обстоятельствах… — кивнула Марыська. — Но прежде, ты, хозяюшка, этих с себя стряхни. Нельзя с ними за стол.

— Обмести её как следует и готово! — Мышуха налетела маленьким ураганом, размахивая растрепанным веником. — Подставляй спину, хозяйка! Сейчас по хребтине пройдусь!

— Нечего здесь грязнить! — возмутилась Марыська. — Расползутся прилипалы по щелям — выуживай их после. Идите во двор обметаться! Но одежу всё ж таки придется сменить.

— Одежду я менять не буду! — Дуня притормозила на порожке. — Джинсы новые совсем. И курточка любимая. Да и не во что переодеваться.

— Найдём! У прежней хозяйки платьишков много осталося.

— Сама носи те платьишки!

— И носила бы! Только размерчик не мой. Да и без них как-то сподручнее.

— Вот и мне сподручнее. — Дуня ойкнула, когда в спину ткнулись колючие прутья веника. — Осторожнее! Ты мне кожу сдерешь!

— Не тебе, а им! Ишь, понацеплялося сколько! Вот я вас! Вот я вам! — Мышуха увлекла Дуню во двор и там продолжила с жаром обметать невидимых хвостов-прилипал. За этим занятием их с Дуней и застала бабка Куля. Замотанная в платок до самых глаз, остановилась возле калитки и молча наблюдала за продолжающейся экзекуцией. Лишь когда веник развалился на прутья, прокричала, чтобы их сразу же сожгли.

— Ни одного пруточка не потеряй! Все собери — и в печку! И одежу туда же.

— Не потеряю. Все в печь брошу, — Мышуха собрала остатки веника и унеслась в дом.

— И от одежи избавься, говорю. После болота одежу нужно сменить, — Куля посмотрела на Дуню преданным взглядом и завела медовым голосом. — Ты, детонька, зла на меня не держи, пошутковала я тогда, а ты и осерчала. Молодое дело. Горячее. Понимаю. У меня внучка такая же. Чуть что не по ее — сразу иголки навостряет. Так я чего пришла то, чего пришла… Просить тебя хочу, чтобы сняла обратку. Всем сердцем прошу! Сними! Перед деревенскими стыдно! Куда я сунусь с таким носом?!

— Внучку попросите. Пусть помогает. — Дуня не хотела разговаривать с бабкой, но из уважения к возрасту все же приостановилась. — У вас же внучка ведьма? Или я ошибаюсь — и она обыкновенная неумеха?

— Может она все! Еще как может! У меня внученька всему обучена! Да только обратку снять то должон, кто ее навел. А это, деточка, ты.

— Я вам не деточка. И ничего на вас не наводила.

— Как не ты? — раскудахталась бабка. — Как не наводила? Когда у меня заместо носа шишак приклеился!

— Я вам всего лишь ваше вернула. Разбирайтесь с ним сами.

— Да погоди! Я ж тогда пошутила, говорю! А ты…

— А я после вашей шутки шишку вместо носа получила! Очень неприятные ощущения! Ну, да вы теперь знаете… — хмыкнула Дуня и взбежала на крыльцо, едва не врезавшись в высунувшуюся на голоса Марыську.

— Кулька! Покажи нос! — дурным голосом взмекнула коза и залилась смехом. — Пошто прячешь свое украшение! Открой личико! Похвастай!

— Все ты! Ты ее надоумила! Ты подучила, что делать! — заорала бабка в ответ, отбросив притворство. — Ну, погодите у меня! Обе погодите! Я обид не прощаю! Разберусь с каждой!

Она еще долго торчала у забора, выкрикивая угрозы и проклятья. Однако во двор не заходила.

— Не может она во двор. Я дом и все вокруг обезопасил. Подсыпал кой-чего под воротами, чтобы не шастали… — Поликарп Иваныч выудил из миски пухлый вареник и целиком запихнул его в рот.

— Следующим пунктом у нас будет установление заслона на мои мысли! — Дуня аккуратно откусила кусочек от своего и похвалила Звездочкину стряпню.

— А меня похвалить? — изобиделся домовой, придвигая поближе миску. — Я, значит, стараюся! Из сил выбиваюся! И слова доброго не заслужил?

— Спасибо, — благосклонно кивнула ему Дуня. — Тебя вон Звездочка уже варениками поблагодарила. В следующий раз вместе на болото пойдём — попросишь у Виринейки двойную порцию продуктов. Иначе тебя не прокормить.

— Зачем вместе? Зачем к Виринейке? — Поликарп Иваныч даже перестал жевать. — Нельзя мне дом покидать! Не полагается по чину.

— Тогда умерь аппетит. Ты здесь не один. Иначе возьму носок с собой на болото! — Дуня подмигнула смеющейся Марыське и подскочила от неожиданности, когда в стекло легонько поскреблись.

— Куля вернулась! Ты же говорил, что двор обезопасил!

— Не Куля, хозяюшка. То Фимка скребется. Пришла за свои килы просить.

— Фимка нам не опасна, — Поликарп Иваныч промокнул рот бородой и благостно икнул. — Фимка сама жертва. Потому её и пропустило.

— И что ей нужно? — Дуня не готова была к общению с местными.

— Просить пришла об избавлении. — Марыська лучилась довольством. — Ты только хорошую цену назови, хозяюшка. Мол, пусть принесет чего получше и побольше.

— Пуговицу, например. Или рыболовный крючок. — с горечью усмехнулась Дуня, понимая, что от разговора не отвертеться. — Кто-нибудь, откройте ей дверь.

Мышуха полетела исполнять указание. А Звездочка быстро очистила стол, оставив на нем лишь зеркало и стопочку исписанных листков.

Фимка вошла с робким поклоном и сразу от порога заголосила про свою напасть. Она сильно сутулилась и через слово отирала губы трясущейся рукой. Вторую руку держала в кармане как приклеенную.

Из выкриков тётки Дуня с трудом выделила главное — Фимку попортила по воздуху все та же бабка Куля.

— Ты сними их, матушка! Нету житья! Так и ползают под кожей. Так и ползают. Вся спина на шишках! Ни прилечь, ни о стену опереться! И будто шевелится в них что! Прямо чувствую, как каждая кила раздувается. А потом чуть опадает. Раздувается и опадает. И так без конца!

Помощники Дуни незаметно ретировались. Домовой исчез. Кикимора отступила к печке и слилась со стеной. Мышуха уселась в уголке на мешок с упрятанным внутри хлопотуном и вроде как задремала. Только Марыська осталась возле Дуни — щурилась на жалующуюся Фимку и со значением кивала.

— А… гммм… почему вас бабка Куля попортила то? — не нашла ничего лучшего как поинтересоваться Дуня.

— Так из-за внучки! Из-за внучки пошло! Показывала ей, как килы насаживают. А тут я иду. Ну, и получила на свою голову. А Куле только смех. Показать науку внучке — показала. А обратно взять килы не захотела! Уж помоги! Ты вроде умелая. Не то что две другие. Вся деревня шепчется про Кулькин нос-то! Помоги, матушка! Не откажи! Тебе не сложно, а мне облегчение. А я отплачу после, не пожадничаю!

— Гммм… — Дуня приподнялась было из-за стола, но вспомнив, что на ней широкое и длинное, на пару размеров больше, платье ведьмы, покраснела и уселась обратно. — Гммм…

Фимка смотрела истово и ждала ответа. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы поддержать свою репутацию и не обидеть тётку.

На подсказку Марыськи рассчитывать не приходилось — коза с заинтересованным видом разглядывала свои копытца и что-то негромко напевала.

— Гммм… — Дуня прочистила горло и решилась. — Я у вас совсем недавно. Еще не все усвоила. Мне нужно немного времени. Записи посмотреть. Подумать.

— И посмотри, матушка! И подумай! Я ж не тороплю. Только не откажи!

— Хорошо! — Дуня стукнула ладошкой по столу. — Я попробую помочь.

— Когда мне прийти?

— Да завтра с утра. — Марыська протопала к замершей тётке и чуть боднула её, поворачивая к дверям. — Хозяюшка как раз все приготовит. Верно говорю, хозяюшка?

— Верно… — пробормотала Дуня, запнувшись. Так быстро решить проблему она не рассчитывала, но не спорить же с коварной секретаршей при посторонних.

— У Фимы кила на руке? — спросила у козы, когда просительница ушла.

— Зачем на руке? На спине же. Горбик заметила? То килы повздувались.

— А руку почему прятала?

— В карман-то? Так кукиш небось скрутила. И про себя бормотала: «На тебе кукиш-мякиш». - хихикнула Марыська.

— Зачем??

— Мало ли. Опасается. Вдруг ты тоже того… Изурочишь. Запуганы деревенские сильно. И есть отчего. Вон, Кулька играючи килы по воздуху насылает. А Надежду колдун одним взглядом попортил. Я ж тебе про нее говорила. Как вылечишь Фимку — сразу к Надежде пойдём. Жалко бабу. Но у ней случай посложнее будет. Колдун-то тот до сей поры в здравии. Сразу прочует, что его изурочь сняли! Притащится разбираться. Как пить дать притащится! Да мы его как надо встретим! Хе-хе!

— А как надо? — перспектива общения с колдуном Дуню совершенно не обрадовала. — Я же почти ничего не знаю, Марыся! Как от колдуна защититься? И как вылечить этих женщин?

— Дак вон в листочки загляни. Там должно быть прописано. Прежняя хозяйка сама килы ставила — сама и выводила. Сделает специально и ждет, когда за помощью прибегут. Ну, и выводит после за плату. На вино выводила. Иногда на воду. Нашептывала и испить давала. Бывало, что прикусывала больные места и сплевывала, чтобы другому досталось. Пальцем обводила. Пощипывала. По-разному, короче.

— Прикусывала??

— Ага. — безмятежно кивнула коза. — Можно еще масло заговорить и маслом больное место помазать. Или молоком. Но где ж его только взять.

— А что говорить?

— Да отговорку! От килы. Чтобы на нет сошла. — Марыська удивилась Дуниной неразумности. — Пошептать обязательно нужно! Без того никакое средство не сработает.

Дуня слушала, вздыхала, перекладывала листочки, тщетно пытаясь разобрать паучий почерк. Понять в хоть что-то в ведьминой писанине было сложно. А уж применить тем более!

— Тетрадь бы найти. — Коза показала глазами на потолок. — На чердаке тетрадочка. Припрятана хорошо. Прежняя хозяйка озаботилась, чтобы никому не досталася. Я б помогла, но то ты сама должна. Потому как под заговором тетрадь. Мы ее не чуем. — и упреждая Дунин вопрос, заторопилась: — Только сегодня на чердак нельзя. Ты еще в бане не парилась. Да от болота не отошла.

— Да я вроде в порядке…

— Потому что отогнали хвосты. — кивнула Марыська. — Но попариться обязательно нужно. Звездочка после постирушку устроит твоим вещичкам любимым. Карпуша теперь в баньке — сговаривается с банницей. Специяльно женского полу выбирает. Чтобы ты не стеснительничала. Кто вас знает, нежных городских ромашек.

— Так банницу вроде сначала приманить надо? — вспомнила Дуня давешний разговор.

— Он с чужой банницей договаривается. Чтобы подрядилась за плату тебя попарить. А себе мы после приманим. Процесс небыстрый. Для того надо или чтобы в баньке роженица от бремени разрешилась, или невеста помылась, а воду после себя не слила, оставила.

— Воду оставила? Для чего?

— Из той воды нечистой банница и появляется. Сама то я не видала. Так говорят. Но думаю, что кровь роженицы все ж понадежнее будет. Да где ж ту роженицу взять…

Марыська мотнула головой в подтверждение правоты своего предположения, а Дуня смолчала. У нее не было ответа на этот риторический вопрос.

— Банька новая. Недавно срублена. Не успела хозяйка с банницей дело решить — сама обратилася вештицей.

— А банник? Его где потеряли? — пошутила Дуня, но коза шутку не поддержала, вздохнула.

— От прежнего-то сама хозяйка и избавилась. Невзлюбил он ее. Лютовал. Мешал мыться. Как баню ставили — она ему черную курицу пожалела. Подсунула дохлого мыша да петушиные кости. Вот он и серчал. По делу, между прочим. А ведьма терпеть такого не стала — спалила баньку подчистую. И прежде зачаровала выходы, чтобы банник там и остался.

— Банник сгорел? — ахнула Дуня.

— Сгорел, матушка. Ох, сгорел! Так выло из огня, так выло! Вся нечисть местная попряталась — до того ужасом их пробрало. Да уж… Хотя, есть у меня насчет банника одно предположение… — пробормотала коза и осеклась. — Ну, да ладно. После проверим.

Но проверить пришлось тем же вечером — Поликарпу Иванычу не удалось договориться с местной нечистью и зазвать желающих на службу. Никто не захотел перейти в пустующую баню, помятуя о том, как безжалостно расправилась с банником бывшая ведьма-хозяйка.

— Не хотят — сами управимся, — прошелестела Звездочка, поднимая мешок с заключенным внутри хлопотуном. Артемкин подкидыш давно притих и теперь тихо подхрюкивал, дремал. Пришлось хорошенько встряхнуть мешочек, чтобы его добудиться.

— Управимся. — задумчиво повторила кикимора. — Хлопотун мне поможет. Только Карпуша, ты уж об печке позаботься. Протопи баню как полагается. Тебе сподручней.

— Это можно… — домовой пощипал себя за бороду да вопросительно сверкнул глазами на Дуню, ожидая команды.

— Действуй, Иваныч. — разрешила Дуня, и тот, взяв под воображаемый козырек, пропал, но тут же объявился у печи, деловито громыхнул заслонкой, пробормотал что-то насчет угольков.

— Бери сколько нужно, Карпуша. И вот. Возьми еще его, — коза протопотала к домовому и положила на жаровенку с угольками кусочек чего-то черно-закопченного. — На каменку сверху пристрой. Обязательно! Не обмани, слышь? Так надо.

— Чаво надо? Зачем? — прогудел Поликарп Иваныч недовольно.

— Эксперимент провожу. Вдруг сработает.

— Да что за ксперимент-то? Чаво это такое?

— Дерева кусочек. От прежней бани.

— Дак он обгорел-то как!

— И что с того?

— Пошто такой нужон-то?

— Для дела! Если получится — сам всё увидишь. А не получится, так и знать не надобно. — отрезала Марыська и недовольно взмекнула. — Чего встал? Топай до баньки. Смеркается уже. Чую, осень на подходе. Надо бы успеть до дождя.

— Как все готово будет — пришлю за тобой хлопотуна, хозяюшка, — кикимора выскользнула в сумерки вслед за домовым. Мышуха полетела с ними — то ли собиралась помочь, то ли — поглазеть.

На улице вяло погромыхивало, к деревне подтягивались густые мрачные тучи. В их темной глубине яркими всполохами взблескивали сине-голубые молнии.

— Сейчас подождит, а к вечеру, думаю, хорошень морозцем прихватит, — вздохнула коза, поглядывая на тучи из окошка. — Устала я от этой мешанины, хозяюшка. Ты уж скорее входи во вкус. Разбирайся. Наводи порядок. Чтобы по три месяца каждое время года гостило. И не задерживалось дольше положенного.

Время, проведенное в бане Дуня запомнила смутно — было жарко, дышалось тяжело, легкие похлопывания липового веника с непривычки казались грубыми и неприятно обжигали кожу.

Звездочка терла ее резко пахнущим мылом. Окатывала водой. И снова терла. Хлопотун носился вокруг, подавая кикиморе нужное и пронзительно стрекоча.

Потом Дуне велели улечься на полок, стали натирать масляным, ароматным. Дуня почти расслабилась, и в этот момент кожу продрали чем-то острым, зашептали чуть слышно: «Все хорошо, Хозяюшка. Всё хорошо! Так надо». К голосу кикиморы присоединился еще один — незнакомый, скрипучий, неприятный. Дуня хотела посмотреть — кто говорит, её быстро и умело начали нахлестывать веником.

— Эх, жалко крапивного веника нету! Крапивный лучшее всех уважаю! Обещай, хозяйка. Что нарвешь крапивки на веники! Слышь, хозяйка? Пообещай мне!

— Обещаю! — прохрипела Дуня, мечтая, чтобы удары прекратились. Но воодушевленный её обещанием проситель заработал еще истовее.

Потом Дуню напоили чем-то горько-пряным, обернули в полотенце. Подхватили под руки, повели куда-то. Тот же голос похохатывал вслед: «Совсем сомлела, девица. Хорошо разобрало с непривычки».

Дуня пыталась разлепить глаза — посмотреть на говорившего. Но засыпала, засыпала.

Последнее. Что она услышала сквозь сон — было недовольное восклицание Марыськи о том, что совсем умучили хозяюшку. И оправдывающееся бормотание Звездочки в ответ, что новая банница маленько перестаралась — угодить хотела да понравиться.

Наконец все успокоилось. И стало тихо.

Пригревшаяся Дуня провалилась в яркий тревожный сон, спутав его с явью.

Она медленно плыла над тропинкой, а из тумана, поглотившего мир, выныривали пугающие фигуры, в которых мало что сохранилось от человеческого. Лица, поросшие шерстью; руки с загнутыми острыми когтями; тела, облаченные в просторные длинные хламиды, под которыми угадывалась животная стать.

— Беги, беги… — шептали они. — Замошье тебя высосет. Не оставит души… Ты видишь, что с нами стало… Ты тоже будешь такой… Хочешь? Хочешь?

— Не хочу! Не буду! — бормотала Дуня, пытаясь увернуться от тянущихся к ней рук.

— Тогда беги, пока можешь! Беги, пока луна не прокатилась!

Дуня хотела остановиться — спросить, что означают слова про луну, но из тумана вдруг показался мужичок в черной фуфайке и желтым хохолком надо лбом. Кривовато ухмыльнувшись, он протянул Дуне пышную красную розу. И, прежде чем подумать, она приняла цветок.

Послышался громкий хлопок. Лицо мужичка порвалось, ссыпалось соломой на землю, а на его месте возникла бабка Куля, прикрывающая рукой еловую шишку на месте носа.

— Взяла! Взяла цветок! Взяла! — довольно заблажила она, притоптывая. — Теперь не отвертишься! Теперь не избавишься! Заберет к себе! Уведет за лес! В поле похоронит. Там навсегда и останешься!

— Кто заберет? Что вы несете? — Дуня хотела бросить стремительно засыхающую розу, но та будто прилипла к ладони.

— И останется! И останется! И пусть, и пусть, и пусть! — проверещал чертиком выскочивший из тумана Антоха. Он состроил Дуне дурашливую гримасу, закивал, заперхал. — Нечего, нечего, нечего претендовать! Когда главного не понимаешь, дурёха! Никакая ты не хозяйка. Не быть тебе ведьмой в Замошье! Не быть! Не быть! Не быть!

Дуня попыталась оттолкнуть глумливого старосту, но руки с мерзким чавканьем погрузились в его грудь. В тот же момент кожа на лице Антохи поползла вниз, обнажая желтые кости черепушки. А изо рта высунулась муха с женской уродливой головой — захохотала басом, зачастила про Дунину глупость и легковерность.

— Глупая! Глупая1 Глупая! Никакуха! Не быть тебе здеся главной. Не быть! Не быть! Никакая ты не хозяйка!

— Хозяйка! Хозяйкааа! Проснись, хозяйка!

Дуня вскинулась на голоса и едва не свалилась с кровати. Над ней склонилась кикимора, в зыбком свете свечи показавшаяся поначалу одним из привидевшихся во сне чудищ.

— Сон дурной сгинь, сгинь, сгинь! — Марыська брызнула на Дуню водой. Холодные капли подействовали отрезвляюще — Дуня смогла вынырнуть из кошмара.

— Ты так кричала! Так билась! — прогудел из-за печки домовой. — Я уж думал — не хохря ли с мохрей заявилися. Они за тутошние кошмары отвечают.

— Нету им ходу в дом, — отмахнулся коза и взмекнула испуганно, показав копытцем на Дунину руку. — А это что у тебя, хозяюшка? Никак солома??

— Она… — выдохнула Звездочка испуганно. — Ох, хозяюшка! Перестрял таки тебя соломенный жених?!

— Куля его навела! Точно она! — Марыська замельтешила по закутку. — Подкинула нам заботы! Вот же неугомонная бабка! И ведь себе хуже делает! Мало ей шишки! Мало! Нужно было поощутимее что-то. Чтобы уж пробрало так пробрало!

— Это была роза… — пролепетала Дуня, разглядывая несколько хилых соломинок, зажатых в пальцах.

— Откуда у нас розы! Или ты забыла?

— Нет. Помню. Но это был всего лишь сон? Все понарошку… правда?

— В Замошье понарошки не бывает! Кого еще видала в том сне? Рассказывай!

Поморщившись, Дуня назвала Антоху с икоткой. И жутких полузверей-полустарух, что советовали ей бежать.

— Они говорили про луну. Что она должна прокатиться.

— Должна. В Замошье луна раз в неделю появляется. Два только висеть отказывается. Прокотится по небу колобком и снова в землю уйдет.

— В землю?

— Ну да. Из земли вылетаеть и туда же скатывается. Будто ты не знаешь. — фыркнула Марыська, и Дуня благоразумно промолчала. Не место и не время было для всеобуча.

— От соломы нужно избавляться… — Марыська понюхала сухие стебельки. — Ни к чему тебе, хозяюшка, соломенное пугало. На истонченную луну их сожжем. А до тех пор оберег носить будешь, чтобы тот с собой не увел.

— Еще чего! — передернулась Дуня, вспомнив неприятное лицо мужичка-одарителя. — Я сама с ним не пойду. Я же не девочка-несмышленыш.

— Не зарекайся. Заболтает и уведет! Ты того и не заметишь. Взяла же цветок у него?

— Взяла… — повинилась Дуня. — Как-то само собой получилось. Что ему от меня надо?

— Так что надо… невесту… — удивилась кикимора. — Он же жених. Ему положено невесту… Вот и ищет, только никак не найдет. Наши то все ученые. Никто у него цветок брать не хочет. А ты вот взяла. А это равносильно согласию.

— Какому еще согласию? — Дуня поежилась от проскользнувшего по спине холодка и посильнее запахнулась в одеяло.

— Ну так ясно какому. Что ты готова стать ему подругой-женой.

— Глупости!

— А вот и не глупости! Нет! — прочирикала слетевшая с печки мышуха. — Раз взяла — жди теперь, что заявится! Ему одному в поле холодно зимовать. Вот и ищет невесту — человеческое тепло. Уляжетесь рядком в овражке, травой прикроетесь, снежком обсыпетесь, и потянутся месяцы до самой до весны…

— Какие месяцы? Дни! У вас же здесь времена года перепутались!

— И то верно. Да я ведь про раньшее тебе толкую. Раньше-то соломенный женишок до весны успокаивался, никого не тревожил. Весной травой прорастал, потом в солому уходил. А осенью по новой начиналось.

— А что его невеста?

— Невесты, — поправила Дуню мышуха. — Дак известно — что. Их косточки, которые звери не растащили — червяки доточили…

— Тьфу на тебя! — заругалась Марыська. — Чего плетешь! Хозяйка и без того бледна, так тебе мало??

— И ничего не плету! В сказках так об том писано!

— А ты читала?

— Читать не обучена, а слыхать — слыхала! На Святки Филипьевна внучкам про то пересказывала!

— У Филипьевны завсегда щедрый стол был… — мечтательно протянул Поликарп Иваныч. — Пироги с колесо тележное размером пекли. Мясо цельными тушами коптили. Гусей запекали, холодное в леднике запасали. Как сейчас помню — желешка в том холодном толстая, прозрачная, а в ей морква звездами — и мясо, мясо! Индейка да кура. Ни кожи, ни хрящиков — ничего такого Филипьевна в холодном не признавала. Чистое мясо! Ох… Вот были времена, да в землю сгинули как те невесты. Изменился мир.

— Повздыхай, повздыхай, — фыркнула Марыська. — Ты бы еще правление царя Гороха вспомнил, старый!

— Но как же подобное допустили? Почему не помогли девушкам? — судьба несчастных невест не позволяла Дуне успокоиться. — Здесь же всегда ведьмы жили, да? Почему не заколдовали жениха?

— Жили. Только что им до тех бедняжек? Ведьмы сами ему способствовали. Иначе ведь сгубил бы деревенских зимой. Подкарауливал бы, пугал. Детишек воровал. Озверел бы не хуже шатуна. А оно надо?

— А если его поймать и в костер? Он же соломенный. Сгорит.

— Нельзя. Тогда весной трава не вырастет. Нарушится ход вещей.

— Ход вещей здесь и так нарушен, — возразила Марыське Дуня.

— Твоя правда, хозяюшка. Я ж не спорю. Однако трава растет, и времена года, хоть сбились, но меняются. А что до жениха, так отвадим. Не волнуйся. Сейчас ему маятно, не находит покоя… — Марыська виновато вздохнула. — Не думала я, что он в твой сон проберётся. Уж прости.

— Бабка Куля ему наверняка помогла, — мрачно ответила Дуня, и коза согласно кивнула.

— Недооценили мы ее, хозяюшка. — прошелестела Звездочка, поправляя позади Дуни подушку. — Видать, крепко на тебя разозлилась.

— Да и пусть злится! — прицокнула Марыська. — Хозяюшка наша знаткая, не допустит плохого. Правда, поберечься придётся. Поосторожничать. А на истощенную луну сожжем солому. Он и отстанет.

— Подожди. — попросила Дуня. — Объясни про луну. Ты же говорила, что она колобком катается.

— То настоящая луна. Прокотится, и нет её. Остается что-то вроде светящегося следка на небе. До самого утра в небе золотым так и брезжит, так и подсвечивает. То и есть истонченная луна. Отпечаток с настоящей.

Пока Марыська разъясняла тонкости про луну, Звездочка поднесла Дуне попить, чего-то горьковатого и пряно-пахучего, как в бане.

— Травки. От бессонья. Для спокойствия. Пей, не сомневайся, хозяюшка. По глоточку… до дна… А теперь ложись. Ночь еще не окончилась. Я одеялко подоткну, а ты поспи.

Дуня послушно прилегла на взбитую подушку и прикрыла глаза. Она постаралась расслабиться и не вспоминать детали привидевшегося кошмара. Особенно — соломенную рожу так называемого жениха с дырками вместо глаз и наглой ухмылкой.

Мышуха, пристроившаяся в головах, принялась плавно обмахивать Дуню пучочком засушенной мяты. Нежный аромат успокаивал, к тому же подействовал поднесенный Звездочкой отвар, и Дуня незаметно для себя снова задремала.

— Ты, ежели пугало это опять приснится, плюнь ему прямо в соломенную харю. И не бери больше ничего! Ни у него. Ни у кого другого не бери. Слышь, хозяюшка? Не бери ничего! Запомни! — голосок Марыськи отдалялся и постепенно затих.

Пышная перина кровати приятно обволокла тело. Поскрипывания и шорохи старого дома больше не тревожили слух. Улыбаясь чему-то, сонная Дуня перевернулась на другой бок и обнаружила, что стоит босиком на холодном полу перед деревянной лестницей, ведущей на чердак.

— Не ходи! — истерически пропищал внутренний голос, но, конечно же, она пошла. Медленно и осторожно поднялась по шатким ступенькам и слегка подтолкнула оббитую железными скобами дверь.

— Не ходи… — кто-то придержал ее сзади за платье. Дуня не поняла — кто это был, а оборачиваться не стала. Ответила только, что ей обязательно нужно попасть на чердак. За тетрадью ведьмы.

— Я обещала тётку Фиму от кил избавить, а слов не знаю. Не мешай.

Дверь казалась тяжелой, но распахнулась от слабого прикосновения.

Из проема потянуло пылью и затхлостью. И немного влагой.

Чердак до потолка был заполнен туманом. Сквозь сгустившуюся молочную мглу Дуня не смогла рассмотреть даже пальцы на своей руке. Но отлично расслышала шоркающие звуки, доносящиеся из глубины помещения. Кто-то шел в ее сторону — неторопливо, уверенно. Будто понимая, что Дуня никуда не сбежит.

Так и оказалось — она действительно не смогла сбежать. Её что-то удерживало на месте — то ли собственный страх, то ли чужая воля.

Шорк… шорк… шорк… шаги раздались совсем рядом. Сквозь туман слабо проглянул женский силуэт…

Не может быть! Только не это! Дуня узнала и платье, и платок, и сложенные крестом на груди руки!

Мертвячка же тем временем полностью вынырнула из мути, уставила на Дуню белые глаза, зашептала:

— Ответы найдешь у меня… Настала пора всё узнать…

Движения губ не совпадали со словами, голос женщины звучал у Дуни в голове.

— Луна тебе дорожку укажет… За ней иди, не ошибешься… Я буду ждать…

— Кто… вы? — нашла в себе силы спросить Дуня. — Что я должна узнать?? Скажите сейчас!

— Ответы найдешь у меня… — монотонно повторило в голове. — Луна приведет… ты должна… я буду жда…

Глаза мертвячки подкатились, голос оборвался, не договорив, но губы продолжали шевелиться.

— Хххозяйка… — вдруг прохрипела она, раздирая ногтями платье на груди. — Хозяйка-хозяйка-хозяйка!..

— Водой её! Водой побрызгай! Водой, не слюнями! Не лезь под руку, Иваныч!

— Пока ты воду принесёшь, она всю голову себе отобьеть!

— Да вот же вода. Понемногу, понемногу лейте!

— Хозяюшка! Хозяюшка, проснись!

— А? Что? — Дуня рывком села и вытаращилась на хлопочущих возле неё существ. По коже словно прошлись жёсткой щёткой. Горьковатый запах сажи продрал горло. Лицо горело и было мокрым от воды, в голове кружили обрывки недавнего странного разговора.

— Моя борода и мертвого подниметь! — довольно подхрюкнул Поликарп Иваныч. — А то раскудахталися — не лезь да не лезь! Прально я говорю, хозяйка?

— Мертвячка! Она была здесь! — пробормотала Дуня, уже понимая, что ей привиделся очередной сон.

— Да как же так-то! Пролезла всё ж таки! Потревожила! И травки не помогли? — заохала было кикимора, но Марыська резко оборвала её, шикнув, чтобы не нагнетала.

— И так хозяюшка белее белого, а тут ты с причитаниями! А ну, завари травки…

— Не надо! Не надо травки! — выкрикнула Дуня, и уже спокойнее добавила. — Я бы чая выпила. Обычного. Крепкого. С конфетой.

— Конфектов нету, — со вздохом отрапортовал домовой. — А чаю запасец остался. Только не рано ли чаевничать? Четвертый час утра.

— Пойдёт! — кряхтя как старушка, Дуня слезла с кровати и выбралась из закутка.

Комнату наполнял тусклый белый свет, струившийся из-за занавески.

— Намело сугробов, — ответила Марыська на ее невысказанный вопрос. — Сильная метель была, от нее и мнится тревожное.

Звездочка захлопотала у печи, загремела чайником, беззлобно пререкаясь с домовым. А Дуня, усевшись на застеленный потертым ковриком сундук, пересказала Марыське свой сон.

Коза слушала и кивала, глаза возбужденно поблескивали.

— Раз так сказала, надо пойти! Луна завтра к ночи покотится! Тогда же и солому сожжем. Как все хорошо складывается!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — застучал кулаком по полу домовой.

— Не разводи дремучесть, Иваныч! Не глазливая я!

— Дак я на всякий случай. Оно разве помешаеть? — Поликарп Иваныч подмигнула Дуне из-под разросшихся по лицу меховых зарослей и весело фыркнул. — А пойти надо, соглашусь. Только оберечься как следует.

— А то мы без тебя не знаем!

— Знать — знаете, но напомнить не помешаеть!

— Гляньте на него, гляньте! — закружила над домовым мышуха. — Тоже мне, напоминальщик выискался!

— А ты молчи, насекомое! — рассердился Поликарп Иваныч. — Одни убытки от тебя! Аппетит хороший, а помощи с ноготок!

— Не тебе решать, Поликарпыч! — оскорбленная мышуха камнем рухнула на голову домового и вцепилась ему в волосы.

Звездочка бросилась на его защиту. Поднялся галдёж. Даже хлопотун завозился в мешке, выискивая лазейку наружу.

— Наблюдающая за разгорающейся склокой, Дуня не нашла ничего лучшего, как изобразить лёгкий обморок, чем вызвала очередной приступ беспокойства у разошедшихся сторон.

— Ну, довели хозяюшку! — Марыська понимающе перемигнулась с Дуней. — Продемонстрировали себя с самых привлекательных сторон. Не боитесь, что разочаруется и заменит вас? Что тогда запоете?

— Нам достойной замены не найти! — домовой пожевал бороду и решительно направился к подполу. — Варенья достану. Бывшая-то хозяйка годков десяток тому назад его наварила да попрятала. Несколько баночек в корзинку так и сложены. Тряпочкой накрыты. Только плесень с поверхности собрать — и в чай.

— Не надо варенья! — поспешила остановить его Дуня. — Я пустой чай выпью. Обойдусь. Мы отвлеклись, а я спросить хотела — куда мне надо пойти? Вы будто бы знаете?

— Дак луна покажет. На погост, думаю. Где ж еще мертвячке обитать-то. Я с тобой пойду, хозяюшка. Найдем. Не промахнемся.

— Страшно, — честно призналась Дуня. — Она мне жизнь дома отравляла. И здесь нашла.

— А если ты ошибаешься? И не отравляла вовсе, а что-то хотела передать? — Марыська положила голову Дуне на колени, и сощурилась от удовольствия, когда та погладила мягкие блестящие завитки шерсти. — Она же сказала про ответы? Думаю, это важно!

Дуня не стала возражать, прихлебнула горячего крепкого чая, поглядывая на падающий за окном снег. Звездочка полностью отдернула занавеску и тоже смотрела на снежинки. А они сыпали густо и медленно, погружая деревню во все большее оцепенение.

— К вечеру слякотью развезеть, — неожиданно пригорюнился Иваныч. — Нет бы — полежать ему до весны, изукрасить землю. Мы бы на санях покатались. Снежных баб налепили. Старый год как полагается проводили да новый встретили.

— Кого проводили? Какой старый год? Время-то сбоит. — вздохнула следом и кикимора. — Пока хозяюшка все исправит без праздников будем.

— Так, хозяюшка! Ты помнишь наши план на сегодня? — Марыська нехотя убрала голову с Дуниных колен и встряхнулась. — Ты Фимке килы обещала свести! Никто за язык не тянул.

— Не тянул… — пробормотала Дуня досадливо. — А кто сказал про сегодня? Точно не я!

— Ну дак чего ждать-то? — коза невинно похлопала ресницами. — Делов то у тебя уйма впереди.

— Тогда, наверное, нужно подняться на чердак? Поискать тетрадку. Только мне одной не хочется.

— Чердачного бы сюда. А, хозяйка? — встрял с советом вездесущий домовой. — Пускай сперва там все разложить-прибереть, как я в подполе. А уж после ты зайдешь. Необжитой чердак место опасное.

— Где его взять? У Пипилюнчика в решете?

— Не связывайся с ней! В решете одни бракованные осталися!

— Ничего не бракованные! — заверещала придремнувшая было мышуха. — Карактерные! Это да.

— Нам здесь и одной карактерной за глаза хватаеть. Теперь работящего надо. Специялиста в своем деле.

— Да я не против, Поликарп Иваныч. Нужно — позовем. Только — как?

— На дым разве что приманить? От обгорелой сосны? — поскреб в бороде домовой.

— Ищи ее, ту сосну. Уж лучше от свечи. Залить воску в земле, а после зажечь и пошептать.

— Опять пошептать!

— А ты как хотела, хозяюшка? — удивилась Марыська. — Шепоток главный якорек. Без него дела не сделать, обряд не замкнуть. Думаю, надо попробовать на свечу. Вот только несподручно по снегу то.

— Всё ж таки лучше кору сосны использовать…

— Ты в лес за ней пойдёшь?

— А что сразу я-то? Мне при доме находиться положено!

Дунины помощники опять заспорили, а она подошла к окну, засмотрелась на погребенный под снегом дворик и кусты, смахивающие на диковинных существ, и не сразу увидела стоящую у заборчика фигуру.

Фигура подняла руку, махнула Дуне, а потом откинула щеколду и, проскользнув в калитку, решительно направилась к дому.

— Никак Аглайку принесло? — послышался цокоток, и Марыська состроила недовольную рожицу. — Будь с ней осторожна, хозяюшка. Ну, да ты сама понимаешь.

— Доброго утра! — пропела Аглая из-за двери. — Открывай, Дуняша. Я за тобой.

Дуня нерешительно посмотрела на Марыську, но та уставилась в окно, предоставляя ей самой принять решение. Делать нечего. Пришлось открыть.

— Я что пришла то, — раскрасневшаяся, закутанная в меха Аглая бегло оглядела комнату и презрительно сморщила нос. — Антошику совсем плохо. Куля с внучкой тоже к нему подойдут. И ты собирайся.

— А без меня не можете обойтись? — напряглась Дуня, ожидая подвоха.

— Не можем. — Аглая расплылась в довольной улыбке. — Испытание должны пройти все.

— Испытание? — сердце неприятно ворохнулось. Похоже, что ей приготовили ловушку. Как замечательно начинается день!

— Конечно. За право стать хозяйкой нужно побороться. Показать всем свои умения. Или ты не согласна?

— Мне всё равно. — соврала Дуня. — Что нужно сделать?

— Заткнуть икотку. С ночи спать ему не дает. У меня от нее голова разболелась! — сообразив, что сболтнула лишнего, Аглая порозовела и томно повела плечом.

— А что ж ты сама ее не заткнула? — блеснула зубами Марыська. — Не смогла? Провалила испытание?

— Все смогла! Да Антошик домой вернулся, и по новой началось! Так что собирайся.

Звездочка молча подала Дуне обнаруженную в вещах ведьмы жилетку из овчины, поставила коротенькие вышитые валенки, помогла замотаться в пуховый платок.

— Как перед тобой прислуга расстилается. — Аглая следила за ними с затаенной завистью. — Хорошо ты их выдрессировала. Одобряю!

Сделавшийся невидимым домовой недовольно громыхнул заслонкой, Марыська фыркнула, а Дуня смолчала. Мысли ее занимало предстоящее испытание. Она ведь так и не узнала — что может подействовать против икотки! Но не признаваться же в этом сопернице? Нужно что-то срочно предпринять!

Они пошли по хрусткому снегу, Аглая болтала о пустяках, а Дуня напряженно размышляла и ничего не могла придумать. Чем ближе был домик старосты — тем сильнее ей хотелось провалиться в сугроб или перенестись куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Погруженная в невеселые мысли, Дуня не сразу заметила три старух, разглядывающих её с нескрываемым любопытством.

— Ой, худа! — протянула одна, высокая и прямая как палка.

— И бледна! — вздохнула вторая, пониже и потолще всех. — Куда там ей до Аглаи.

— В чем только душа держится, — хмыкнула третья, кривая на один глаз. — Такая Хозяйка нам не нужна!

— Тише, бабоньки, — весело пропела довольная Аглая. — Зачем вы так о девочке? Это невежливо.

— А нам вежливость ни к чему. Говорим, что думаем, Аглаюшка. Пускай знает, что мы уже выбрали тебя!

— Не поторопились ли с решением, Ипатьевны? Что-то ваша кандидатка сама с икоткой не справилась! Староста, горемыка, так и бьется в припадке. — с другой стороны к группе подошли укутанная в платок бабка Куля с внучкой. — Только моя красавица способна помочь старосте. Вот из кого получится отличная Хозяйка.

— Что ж эта хозяйка тебе шишку не вывела? — заквохтали сестры. — Слабо, да?

— Что вы все до моей шишки привязались? Себе такие же хотите? Так я помогу. — вызверилась на них Куля, и старухи попятились, испуганно замахали руками: «Да шутим, шутим мы, Кулечка! Уж и пошутить запрещено?»

— Ой, бабоньки, сил моих нету! — из-за дома вынырнул согнутый в дугу белобородый дед. — Как это я вас в окошко увидал-то! Уж помогите старому! Не откажите! Замучили меня проклятушшие гости. Измором прямо берут! Не поесть, ни попить, ни поспать не дозволяют!

— Доброго утечка, Фиодор! — поприветствовала деда Куля и пропела масляно. — Отчего не помочь хорошему человеку. Верно, Евдокия? Покажи свои умения. Сними лешаковый наглаз.

— Обещать не обещаю, но попробую, — Дуня обрадовалась тому, что испытание с икоткой откладывается и крепко ухватила деда под руку. — Пойдёмте, дедушка Фиодор. Сделаю всё, что смогу.

— Ох, сделай. Будь добренька! — заторопился, забормотал тот. — Всю силу из меня выпили, ироды! И все ходют и ходют!

— Про Антошу только не забудь! — крикнула вдогонку недовольная Аглая. — Мы без тебя начинать не будем. Дождемся возвращения. Заодно и новости узнаем — сняла ты наглаз или обломалась.

Фиодоров домишко врос в землю по самые окна. На крыше намело сугробы. За давно немытыми стеклами едва различимо брезжил огонек свечи. Чем ближе они подходили к крыльцу — тем тревожнее чувствовала себя Дуня. Она уже успела пожалеть о своем поспешном предложении, поскольку не представляла даже — что поджидает ее за стенами дедова жилища.

— Вот спасибо тебе, красавица! — покряхтывая, бормотал дед. — Хочь ты меня пожалела! Хочь ты не отказала старому! Наши то все труханули. А ты, видать, смелая! Сильная! Уважаю!

— Дедушка Фиодор, — Дуня попыталась притормозить перед дверью, чтобы расспросить деда о его гостях. — Кто конкретно сейчас находится у вас дома? Мне нужно знать. Это важно!

— Дак кто… — дед почесал в бороде. — Эти самые и находятся. Которые гости.

— А поподробнее? Можете их описать? — Дуня почти повисла на руке тащащего её вперед деда.

— Сама все увидишь, касатушка. Уж так умучили меня, так извели! Все силы повытянули!

Распахнув дверь, Фиодор ловко подпихнул Дуню внутрь. Не ожидавшая от него такой подлянки, она проскочила через крошечные сенцы, влетев в темный прямоугольник прохода.

Дальнейшие события произошли за секунды — от печки к ней с ревом метнулась огромная туша, и Дуня инстинктивно вскинула руки перед собой, пытаясь защититься.

Последовал грохот, завоняло паленым. Отрикошетив от невидимой преграды, туша шлепнулась на пол и разразилась жалобными воплями.

— Разбирайся с ней сам, внучок. Моё дело было новенькую привести, а там как получится… — дед Фиодор прохромал мимо Дуни к печке и, усевшись прямо на пол, принялся разглядывать лежащий там же дырявый валенок.

Внучок? Привести?? Это существо — дедов внучок??

Внутренний голос давно орал что-то ультразвуком, но Дуня его не слышала — стояла оцепенев, с ужасом наблюдая за метаниями Фиодорового внучка. По какой-то необъяснимой причине он не мог до неё добраться — стоило подойти совсем близко, как воздух возле Дуни начинал искрить и нагреваться, и внучку это очень не нравилось. Не сводя с Дуни маленьких злобных глаз, он ворчал и всфыркивал совсем как зверь, мотал огромной безволосой головой, скалил рот с мелкими острыми зубами, и кружил, кружил вокруг, выискивая прореху в ее защите.

Из-за неожиданно налетевшей бури поход на болото отложился. Погода на улице образовалась нелетная: ветер бился в окна, выл в трубу, засыпая все вокруг снегом. Белые огромные хлопья метались в беспорядочной дикой пляске, и невозможно было разобрать — что находится за ними.

Помощники разбрелись по дому, занявшись кто чем.

Звездочка тихонько шепталась с Марыськой, перебирая пестрые тряпицы, обнаруженные домовым в подполе. Сам же Поликарп Иваныч, уютно обустроившийся на соломе у печки, занялся плетением лаптей, сообщив с гордостью, что он по этому делу первейший мастер.

Хавроний удалился на чердак, и Дуне было отлично слышно, как он с грохотом роняет там что-то и двигает, недовольно бормоча да чихая.

Мышуха приснула прямо на столешнице, свернувшись в клубок совсем как кошка и спрятав нос в крыльях.

Из мешка, в котором держали хлопотуна, доносился размеренный храп.

И только Дуня не могла найти себе занятие по душе — всё бродила по комнате, снедаемая неясным беспокойством. Будущее было неопределенно и туманно, но вернуться домой, к прежней жизни почему-то совсем не хотелось. А хотелось поскорее заполучить ведьмину тетрадь с рецептами зелий и описанием обрядов. Может даже с рисунками как в древних манускриптах, которые всегда интересовали Дуню. Она частенько искала информацию о чем-то подобном в сети, подолгу залипая на картинки и причудливую вязь из непонятных символов.

Подняться что ли к Хавронию? Помочь ему разгрести завалы?

— Не положено, хозяюшка. — негромко взмекнула Марыська от печи. — Он сам справится. Немного работы осталось.

Дуня не стала возражать — остановилась перед блюдечком с перстеньком, осторожно постучала по нему ногтем, пытаясь понять, как работает уникальное устройство.

— Бери колечко, хозяюшка. А после брось его легонько да вели показать, что желается, — подсказала Марыська. — Только сомневаюсь я, что теперь сработает. По такому то ненастью.

Дуня всё же решила попробовать — пустила перстенек по блюдечку, попросив показать, чем занята сейчас ее мать. Середина блюдца попрозрачневела, в ней всплыло улыбающееся материно лицо. Она оживленно говорила что-то своему визави, кокетливо подрагивая ресницами. Собеседника её рассмотреть не удалось — изображение пошло полосами и схлопнулось. Марыська оказалась права насчет помех, но Дуне было достаточно и увиденного. Хорошо, что мать не переживает из-за ее исчезновения. А может, и не знает об этом. Очень хорошо, если так. Пусть устраивает личное счастье.

Дуня снова прошлась по комнатушке, ковырнула краску на двери, побарабанила пальцами по стеклу. И, задержав взгляд на зевающей во всю пасть Марыське, попросила отвести её к тётке Фиме.

— По такой-то погодке? — уши Марыськи удивленно взметнулись.

— И что? Я поняла, что она живет недалеко?

— Рядышком. За угол свернем, и через дом будет ее хибарка.

— Тогда пошли. — Дуня понимала, что встретиться с Фимкой когда-то придется, и решила это не откладывать.

— Если решила, хозяюшка, то, конечно, пошли. Чего ж не пойти. — покладисто согласилась Марыська и предупредила Дуню, чтобы «как снимет килы-то — не отказывалась от оплаты». В отличие от козы, Дуня в свои целительские способности не верила — захотела пойти больше из любопытства, ну, и чтобы посмотреть на эти самые килы.

Тётка Фимка открыла не сразу — опасливо рассматривала их через окно, потом в дверную щель. И только когда Марыська сердито прикрикнула на нее, что заклянут — встрепенулась и впустила гостий в дом.

После того, как знакомство состоялось, Фима забросала Дуню жалобами:

— Одолела меня немочь! Так и шевелится под кожей, так и пузырится! Я прихлопну ладошкой — притихнеть. А через время в другом месте объявится. Будто черви под кожей ползают. Толстенные такие! То свернутся в комок, то разгладятся и давай щекотить. Прямо терпежу нет на такое! Ты уж прищучь их, матушка! Помоги!

Тётку потряхивало от эмоций, веко над правым глазом сокращалось от тика. Фимка говорила и говорила, сама не замечая, как пальцы сминают и рвут зажатый в руках старенький платок.

— Раздевайтесь! — велела ей ничего не понимающая в медицине Дуня. — Мне нужно осмотреть поврежденный участок.

Фимка быстро скинула халат, подставила Дуне на обозрение худую изодранную спину и замерла в ожидании.

— Кто вас так поцарапал? — ужаснулась Дуня, разглядывая багровые вздувшиеся полосы. Кроме них на спине не было ничего подозрительного — ни бугров, ни вздутий под кожей.

— Дак сама! Чесала там грабельками. Иной раз так зудить — моченьки моей нету! Руками то не дотянуться, так я грабельки приспособила. Маленькие они. Хорошо для этого дела подходють.

— Есть в доме спирт? Нужно обработать поврежденные места.

— Откуда ему взяться? — удивилась Фимка. — Мы уж сколько без фрукты. Не из чего косорыловку гнать. Обычно я ее из виноградного жмыха делала. Ну и из сливы… Ты мне лучше про килы скажи, много их понасажено?

— Нет у вас никаких кил. Только царапины.

— Как нет? Как нет? — всполошилась Фимка. — Сидять во множестве! И шевелятся, и ползают, и давят! С ума меня сводють!

Передернувшись, она быстро набросила халат и выжидающе уставилась на Дуню.

— Эм… Это не килы, нет. У вас скорее всего психологическое нарушение. Сенестопатия называется. Вам все это просто кажется, понимаете? На самом деле под кожей ничего нет.

— Никакой патии не знаю! А только килы…

— Спите хорошо? — перебила тётку Дуня.

— Какое тама хорошо? Говорю же — места не нахожу. Так и шевелятся. Так и жгут изнутри-то!

— Бессоница значит. Так, так, так… — Дуня лихорадочно вспоминала всё, что ей доводилось читать о психологических расстройствах. Когда то давно ее интересовала эта тема. Она даже собиралась поступать на "психфак". — М-да. Тревогу, депрессию испытываете? Медикаменты какие-нибудь принимаете?

— Какие такие медикаменты? — вытаращилась на неё Фимка. — Отродясь ничего кроме травок не потребляла!

Марыська помалкивала и со значением кивала, явно довольная Дуниной сообразительностью.

Новая хозяйка оказалась сметливой, истерик не устраивала, приняла обстоятельства как должно и старалась во всем разобраться. Да и знаниями обладала нешуточными. Недостаток коза усмотрела в ней только один — излишнюю мягкосердечность. Но и ту Дуня сумела повернуть в свою пользу, заполучив в помощники работящую кикимору и ловкого домового. А когда завербовала себе в чердачные выходца из-за Гнилуши — окончательно завоевала Марыськино сердце. Марыська даже подкрякнула, вспомнив об этом эпизоде и довольно сощурилась. Дуня же тем временем говорила Фимке о необходимости второго сеанса.

— Я вас сейчас… ммм… просканирую! Диагностику проведу. Руками. Потом продумаю процесс лечения и завтра… нет, послезавтра приду. День беру на приготовления. Могут понадобиться специальные отвары-настои. Ну, вы поняли…

Тётка ничего не поняла, но истово кивнула. Переспросила с уважением:

— А эта твоя диагностика… она болючая или как?

— Нет, что вы. — успокоила клиентку Дуня. — Ложитесь вот сюда. — она показала на продавленный диванчик в углу. — Лучше на спину. И закройте глаза.

— Дак в спине килы шевелятся!

— Хммм… Тогда на живот ложитесь. Начнем со спины. — согласилась Дуня.

— А раздягаться надо? Одежу заново снимать?

— Не надо. Для сканирования одежда не преграда.

Выдумывала Дуня вдохновенно. А что оставалось делать?

Она очень надеялась, что после похода на погост прояснится хоть что-нибудь. И тогда, наконец! — она не просто сможет быть проводником стихийно возникающей силы, а научится ею управлять.

— Не дергайся, Фимка! Хозяюшка дело знает! — подбодрила тётку Марыська. — В два счета избавит тебя от заразы. Вот попомни мои слова!

Дуня на это только вздохнула и начала водить руками над тёткиной спиной без надежды понять хоть что-нибудь.

Постепенно ладони стало покалывать. И вдруг ожгло как кипятком! Настолько сильно, что Дуня не сдержала вскрик.

— Ну что там, хозяюшка? — с живейшим интересом взмекнула Марыська.

— Кажется, в спине действительно что-то есть!

— Посаженное зло?

— Ну… вроде того…

— А я что говорила! — Фимка уселась на диване, поджав под себя ноги. — Кулька мне килы насадила. Кулька! После того, как я ей за попертую капусту все высказала! Отомстила, поганка. Капуста, уж и забыли, когда последний раз здеся вырастала. А килы — сидять! Никуда не деваются.

— Значит, на Кульку грешишь? — пожевала губами Марыська.

— На нее, иродицу! Больше не на кого.

На улице взвыло, голые ветки растущей под окном березы неприятно поскребли по стеклу.

Фимка вздрогнула, зашлепала себя по губам, забормотала, что про капусту и так всем давно известно. Что не придумала она про капусту. Все правда так и было.

— Нету там никого. Кулька дома сидит, нос излечить пытается, — успокоила тётку Марыська и потребовала оплату за первый сеанс.

— Оплачу. Все оплачу, — закивала Фимка. — Вот уберет килы матушка — и рассчитаемся с ней.

— То отдельной оплатой пойдет. Сканирование тебе провели? Провели? Давай за это чего не жалко!

Фимка вздохнула, забормотала недовольно — но всё-таки принесла из кладовой наполненный чем-то холщовый мешочек и вручила его козе.

— Самое ценное отдаю. Сейчас-то почти все голодают.

Дуня хотела заглянуть в мешочек, но Марыська не дала — потащила её домой.

Метель к этому времени успела смениться дождём, ослабел и мороз, но на снегу образовалась тонкая ледяная корка. Копытца Марыськи пробивали её с легкостью, а Дуня скользила с осторожностью — опасалась упасть.

Дома Дуню ждала желанная находка — пухлая папка с записками ведьмы, которую нашел на чердаке Хавроний. И позабыв обо всем, Дуня принялась перебирать разрозненные листки. Там были не только записи, но и рисунки — бывшая хозяйка Марыськи очень достоверно изобразила ингредиенты, требующиеся для приготовления зелий: коренья, цветы, грибы да всяких гадов: змей, жаб, червей с ящерицами. А к ним в придачу — со знанием дела четко прорисованные отдельные части человеческого тела и внутренних органов, а так же корчащихся в крике младенцев. Более небрежно были сделаны зарисовки совсем уж невообразимых уродцев — подобных им Дуне не довелось видеть ни в книгах, ни в кино. Она так увлеклась разглядыванием картинок, что позабыла обо всем. Найденные чердачным записи оказались невероятно интересными. Огорчало лишь то, что почерк ведьмы по-прежнему был для Дуни нечитаемым.

— Справишься, хозяюшка. Разберешься. — подбодрила ее коза. — Ты у нас вона какая умная! Таких диагнозов Фимке с ходу понаставила! Что хоть сейчас эту, как её? — диссирьтацию защитить можно! Повезло нам с тобой! Ох, повезло!

Остальные кивали и подпевали хором приятности, и настроение Дуни заметно поднялось. А там подоспел и скудный ужин.

После него Марыська погнала коллектив спать.

Звездочка снова взялась вычесывать Дунины волосы, Поликарп Иваныч топтался рядом, требуя, чтобы ему разрешили заплести хозяюшке косички. Кикимора отговаривалась тем, что у него «руки к тому не приспособные». Домовой возмущался, настаивал, спорил. И под их непрекращающуюся воркотню Дуня погрузилась в сон.

Буря бушевала весь следующий день, заливая деревню ледяным дождем. Все сидели по домам как по норкам, да и заняться было особенно нечем — Хавроний с Иванычем резались в подкидного, Звездочка учила мышуху вязать — среди вещей прежней хозяйки обнаружился мешочек с разноцветными клубками и набор из нескольких пар деревянных спиц.

Хлопотуна выпустили из мешка, и он развлекался на чердаке — гонял по расчищенному полу какую-то дребезжащую штуковину.

Марыська занималась расчетами — прикидывала вслух размер оплаты, какую Дуня должна была потребовать у Фимки за свою работу. Ну, и между делом, размышляла о том, сколько Дуня может поиметь выгоды с каждого деревенского подворья.

Сама же Дуня снова возилась с ведьмиными записями, безуспешно пытаясь в них разобраться. А потом просто смотрела в окно на поливающий землю дождь. Мороз ослаб, но не отступил, и покрытые ледяной коркой стволы деревьев поблескивали в тусклом утреннем свете, длинные сосульки свисали с веток, постепенно увеличиваясь в длине.

Настроение было минорное. По такому ненастью и думать было нечего, чтобы куда-то отправиться. Да и луну вряд ли удастся увидеть на затянутом тучами небе.

— Увидим, хозяюшка, — пробормотала Марыська, продолжая карябать крестики на мятом бумажном листке. — К вечеру тучи разойдутся.

— Опять шпионишь за моими мыслями, — вздохнула Дуня.

— Очень надо! — обиженно надулась коза. — Они сами лезут. Фоном идут. Вот как радио. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Ду-ду-ду, ду-ду-ду.

— Когда полностью здесь освоюсь — непременно проведу обряд, чтобы мои мысли вам не мешали!

— То правильно. И тебе спокойнее. И у меня в голове перестанет зудеть. — Марыська пробежала глазами листочек с выстроенным частоколом крестиков и, удовлетворенная работой, запрятала его в кармашек нагрудника. (Нагрудник — а на самом деле черный чепчик на волосы с вышивкой ришелье по краю — притащил с чердака Хавроний, и коза упросила его себе для украшательства).

— Чуть не забыла, хозяюшка! — заворковала коза. — Тебе надо свечу сделать. Земляную. Она на погосте понадобится. Даже две надо сделать. Потом, когда за семенами пойдём, и вторая пригодится.

— За какими семенами? — изумилась Дуня. — Куда пойдем?

— За Гнилушу. На заброшенные хутора. Но не теперь. Позже.

— Хавроний говорил, что там никого не осталось!

— Людей не осталось, — подтвердила Марыська. — Да мы ж к другим пойдем. Семена очень нужны. Иначе из чего цветы вырастут? Овощи народятся?

— И хрукта! — пискнула мышуха. — До чего я люблю хрукту!

— Хрукта на деревьях без всяких семян вызреет, когда хозяюшка все в Замошье наладит. А вот овощи да цветы — нет.

— А у кого семена просить будем? У каких-то… сестёр?.. — Дуня напряглась, пытаясь вспомнить слова чердачного.

— У кого придется, матушка. Может и к лиховодкам обратимся. Я об том после скажу.

— А свеча для чего? На обмен?

— Свеча-то? А чтобы соломенного жениха отгонять. Он по тамошнему полю бродит, невесту свою ищет, а найти не может.

— Прямо как в сказке, — хмыкнула Дуня. — Только там наоборот было, невеста своего жениха искала.

— Кому, может, и сказка, а нам настоящая быль. — Марыська вздохнула. — Гнилая солома. Злое существо. Если поймает — враз удушит.

— А обойти это поле нельзя?

— Не получится обойти. Дорога через него проложена. Да ты не бойся раньше времени, хозяюшка. Со свечой пройдем, он тронуть не посмеет. Ты свечу своими ручками сделаешь. Ручками ямку выкопаешь, воск расплавишь, в ямку зальешь. Вместе с ним силу свою вложишь. Она и охранит.

— На погосте свеча тоже для охраны нужна?

— Там нет. На погосте поможет найти нужное. Ты все поймешь на месте.

— Может, и пойму. Только погода не подходит для делания свечей.

— Да ты не смотри на погоду-то. К вечеру все переменится. — Марыська не теряла оптимизма.

Пока она болтала с Дуней, Звездочка собрала грустный перекус — размочила оказавшийся в Фимкином мешочке изюм и добавила его в овсянку-размазню. О том, что изюм почти весь поточен молью, кикимора предпочла благоразумно умолчать.

После скудной трапезы Марыська намекнула Дуне, что надо бы чердак проведать и набрать для свечей воска. И видя Дунину нерешительность, прикрикнула на расположившегося у печки Хаврония:

— Чаво расселся, бездельник! А ну, сопроводи хозяюшку наверх. У нее там дела!

— Дак я завсегда готов! — подскочил тот растрепанным чертиком. — Прошу за мной, хозяюшка!

Пространство чердака показалось Дуне внушительным. Вещи были аккуратно расставлены вдоль стен — несколько сундуков разного размера, корзины, коробки, сложенные в стопки старые книги, поломанная прялка, керосиновая лампа с треснувшим стеклом и еще какие-то неизвестного предназначения мелочи. У противоположной стены размещался деревянный стеллаж, битком набитый всякой всячиной. Там были пузырьки, мешочки, пучки трав, бутылочки, связки перьев, даже несколько черепов — Дуня выделила среди них птичий с длинным клювом, небольшой закопченный котелок, и даже что-то вроде сплетенной из прутьев клетки. Хавроний навел здесь почти идеальный порядок, беспощадно расправившись с паутиной и пылью.

— Ты осмотрись, хозяюшка. А я соберу нужное. — он уверенно проковылял к стеллажу и выудил из кучи разнокалиберных вещиц зеленоватого цвета мешочек.

— Вот, — сунул его Дуне в руку. — Здеся воск вперемешку. Светлые и темные кусочки. Чтобы для балансу. Тебе пригодятся.

— Спасибо. Ты так быстро его нашел! — восхитилась Дуня проворством своего нового помощника.

— Дак положено мне, чтобы быстро. Какая ведьма станет терпеть нерасторопыша? Пока прибирался — разобрался. Возьми еще для фитиля веревочки. И травки из запасов. Ты какие добавлять в свечи хочешь?

— А что ты посоветуешь? — решила схитрить Дуня, имевшая смутное представление о пользе растений.

— Ежели что-то найти надо, то лучше пижму положить. Тут как раз оставалось немного. Пижма — она и защита, и мост в мир других. Настойка из нее жизню продлевает. А если в подмышке веточку носить — то и от грома с молниями убережет.

— Откуда ты всего столько знаешь??

— У меня баба по травкам разумела. От неё в памяти и засело. — Хавроний поскреб гребешок, задумчиво разглядывая Дуню. — Ты послухай сюда, хозяюшка. Про свечу тебе скажу. Её на месте сделаешь. Ямки выкопай сначала, туда пижму покроши, фитильки не забудь положить. После уже воск растопишь — для того чугунок и спички. Потом его в ямки залей. И жди, чтобы застыло.

— Спасибо! — поблагодарила чердачного Дуня. — Но по такой погоде я вряд ли смогу выкопать ямки. Про костер вообще молчу.

— Погода переменится. У меня в костях ломотье. Верный на то знак. Так вот, не договорил я… Как воск застынет, ножиком свечи из земли и вырежь. Все поняла?

— Поняла.

Когда спустились с чердака — Дуня не поверила глазам: за окнами заметно прояснилось, солнце лежало желтыми полосами на досках пола как когда-то в детстве в бабушкином доме. Что-то потрескивало и пощелкивало снаружи — это вскрывался и опадал покрывший деревья и строения ледяной панцирь. За каких-то полчаса от него не осталось даже напоминания. Зато резко потеплело, просохла земля, и из нее показалась нежная молодая травка.

— Пора, хозяюшка! — Марыська поднесла корзинку. — Складируй сюда все нужное, и отправимся.

— Не рано ли? Солнце еще и не думает садиться.

— Дак тебе же свечи делать! А потом ждать, пока схватятся в земле.

В корзинке уже лежал полый деревянный брусочек с ручкой и прикрепленным на шнуре деревянным же шариком.

— Колотушка. На всякий случай, — односложно пояснила Марыська, не желая вдаваться в подробности.

Дуня расспрашивать не стала — лежит и лежит. Бросила туда же мешочек с воском, спички, пучочек пижмы. Вспомнив про ножик, спросила о нем кикимору, и та принесла небольшой, с затупившимся краем. Последним в корзинку отправился чугунок и, наконец, все нужное было собрано.

Повелев остающимся дома никому не открывать, Марыська с Дуней отправились на дело.

Погода была превосходная! Солнышко припекало спину, мир вокруг оживал, земля полнилась запахами распускающихся почек и весенней свежести.

Когда шли по деревне — встретили тройку старух, что раньше торчали возле дома Антохи. Теперь же они толклись в палисаднике у Аглаи, переговариваясь с той через окно.

— Евдокия! Подойди! — Аглая замахала Дуне руками. — Разговор есть!

— Некогда мне, — отмахнулась от нее Дуня. — Захочешь поговорить — сама придешь.

— Какова нахалка! — выдохнула возмущенная Аглая, и старухи подхватили, затрясли головами: «Нахалка, нахалка! Как с Аглаюшкой разговаривает!»

Марыська показала им язык, а Дуня так вообще не обернулась — была полностью сосредоточена на предстоящей работе.

Свечу она сделала быстро и ловко — спасибо науке Хаврония. Наблюдающая за ней Марыська поцокивала одобрительно и мотала косицей-бородой. И помогла лишь с костром — опыта разжигания дров у Дуни не было никакого.

Пока воск застывал — Марыська просвещала Дуню о местных. Пострадавший внук деда Фиодора был, оказывается, далеко не молодым парнем, как ошибочно посчитала Дуня. А прилично за пятьдесят, хотя дед и называл его Минькой. На этого Миньку имела виды тётка Фимка! А сам он с некоторых пор заглядывался на Аглаю…

Дуня вполуха слушала разошедшуюся козу и совершенно запуталась в перипетиях чужих страстей и желаний.

За разговорами время пролетело незаметно, с болота потянуло прохладной сыростью. На полянку, где расположились Дуня с Марыськой стал опускаться туман.

— Доставай свечи, хозяюшка. Пора! — скомандовала коза, и Дуня послушно принялась выковыривать ножом застывшие неровные овалы воска.

Один Марыська велела убрать в корзину, второй держать при себе. Потом засеменила обратно к дороге — чтобы «на просторе подождать Луну».

— Среди деревьев да туману прозеваем еще. А здеся, на околице, точно не упустим. Смотри в оба, хозяюшка! Луна быстро покотится!

Все произошло действительно быстро — желтый колобок Луны стремительно прокатился по небу и исчез! Осталась лишь золотистая неясная ниточка полосы, опускающаяся куда-то за деревья.

— За мной, хозяюшка! — Марыська резво заторопилась в том направлении, куда указывала полоса, и Дуня припустила за ней. Она больше смотрела под ноги, чем на небо, полностью доверившись чутью своей шустрой секретарши.

Когда след от луны полностью истаял — они уже были на месте. На широкой прогалине торчали из земли какие-то покосившиеся палки да едва просматривались в траве небольшие холмики и валуны.

Осмотреть все внимательно Дуня не успела — все поглотила темнота. Наплывший туман колыхался в ней серыми клочьями, и в нем постепенно проявлялись чьи-то голоса и шаги. Кто-то бродил совсем рядом — хрипло дышал, выжидая. Сверлил Дуню жадными взглядами, мечтая прикоснуться.

Волоски на коже поднялись дыбом. Дуне вдруг сделалось страшно, как когда-то в детстве. Когда она боялась чудовища, поселившегося под бабушкиной кроватью.

— У бабушки ночница проказила, здесь же вотчина других. — глаза Марыськи поблескивали в темноте красноватым. — Не смотри на них, хозяюшка. Делай потихонечку, что нужно. А я тебя поддержу. Будь спокойна.

Дуня положила земляную свечу на траву, безуспешно принялась чиркать спичками, пытаясь поджечь фитилёк и краем глаза всё же отмечая неясное движение рядом. Существа — или кто это был? — постепенно окружали их с Марыськой, и тогда в тишине старого погоста коза загремела колотушкой. Размеренные громкие удары смогли отпугнуть других. Их размытые фигуры медленно отступили в глубину за деревья. Только после этого Дуню немного попустило и она смогла зажечь свечу.

— В ранешние времена с такой колотушкой сторожа по деревням ночные обходы делали. Старая ведьма запасливая была. Как знала, что нам может пригодиться. Что там у тебя, хозяюшка? Поплыл вроде дымок-то? Давай теперь за ним!

— Поплыл. — подтвердила Дуня. Свеча в ее руке горела и дымила, распространяя смешанную со сладостью горечь.

Дым тянулся параллельно земле, и первой в его направлении двинулась Дуня. Торопящаяся следом коза продолжала размахивать деревяшкой, отбивая незатейливый защитный ритм.

Темнота вокруг шевелилась, полнилась другими. Но звук колотушки не позволял им приблизиться и схватить.

Дуня держала свечу обеими руками, молясь про себя, чтобы её спасительный огонёк не угас.

Очень скоро дым привел их к приличных размеров камню, лежащему рядом с покосившейся палкой. На ней были намотаны остатки каких то разноцветных тряпочек и что-то похожее на проволоку.

Пока Дуня разглядывала её — Марыська обскакала камень со всех сторон, почти тыкаясь мордочкой в заросшую мхом поверхность. А потом удовлетворенно кивнула и велела Дуне копать.

— Как — копать? — огорошенная Дуня враз позабыла о таящихся в темноте других.

— Молча, хозяюшка! То, что нам нужно, находится под камнем.

— Но у нас нет лопаты!

— Ручками придётся, хозяюшка! — сочувственно вздохнула коза. — Ты не стой, поторапливайся. После полуночи колотушка от других уже не спасет.

Свеча прогорела, и Дуня возилась у камня в полной темноте.

Скребла ножом землю, пытаясь хоть немного ее взрыхлить. Помогала себе руками. Коза бегала вокруг, отчаянно гремя колотушкой и постоянно напоминала про приближающуюся полночь.

Другие не уходили. Тоже дожидались нужного времени. О том, что они где-то рядом, Дуня поняла из причитаний Марыськи. Самой смотреть было некогда. Да и невозможно было ничего увидеть во мраке.

— Стоят ироды. Смотрят! Поспешай, хозяюшка! Времени у нас мало!

Дуня поспешала как могла — в кровь изодрала пальцы, обломала ногти, едва не задела по руке ножом. Ей повезло — довольно скоро в земле отыскался твердый и прямоугольный предмет, оказавшийся небольшим сундучком из жести.

Рассматривать находку не стали. Припустили прочь с погоста.

— Шибче беги, хозяюшка! Поспешай! — покрикивала, оборачиваясь на Дуню, Марыська. — Если не успеем до полуночи домой — считай пропали!

Позади шлепало и вздыхало, в голове оживали шепотки:

— Вернись. Останься с нами. Теплая, живая. Не отпустим!

Другие были совсем близко. Почти дышали в затылок. Но почему-то не хватали. Наверное из-за того, что еще не подошло их время.

Позже Дуня так и не смогла воссоздать в памяти подробности этого дикого забега — смутно припоминала лишь подскакивающую впереди на трех лапах Марыську и непрекращающееся баханье колотушки. И себя, не чувствующую ни рук, ни ног, но продолжающую нестись за козой.

Они влетели в деревню ровно в полночь. И когда над калиткой воздвиглось растрепанное, топорщащееся прутиками гнездо, Дуня завизжала, не признав Звездочку. Кикимора молча втянула её во двор и швырнула за спину вбежавшей следом Марыськи щепотку чего-то остро пахнущего, пряного.

— Ох, растрясло меня! — простонала Марыська плюхаясь на крылечко. — Как бы глазоньки не повыпадали от такого забега! — и тут же деловым тоном поинтересовалась у Дуни о добыче.

— Сундучок при тебе, хозяюшка? Не упустила по дороге?

— При мне, — прохрипела Дуня, прижимая к себе жестянку. Разжать сведенные судорогой пальцы никак не получалось, и тогда кикимора осторожно начала отгибать их по одному, высвобождая заветную находку.

— Присядь, хозяюшка. Отдышись перед банькой. — Марыська следила, как Звездочка обмахивает сундучок сперва веником, а после влажной тряпицей.

— Давайте… сначала… его откроем… — Дуне не терпелось заглянуть внутрь. Она не представляла, что там может находиться. Вдруг — клад старинных монет или украшения? Хотя, тогда сундук был бы заметно тяжелее, чем сейчас.

— После бани и откроешь. Звездочка над крышкой еще свечой поводить должна. От всякого плохого. Ну, и отшептать. Мало ли. Обезопаситься надо. На сундуке и переклад может быть. И озев. Или чего пострашнее. — Марыська вздохнула глубоко и пояснила на невысказанный Дунин вопрос. — Озев это вроде навета. От злого умысла идет.

— Если там что-то было, то уже на меня перешло. — мрачно усмехнулась Дуня. — Я этот сундучок как ребенка обнимала.

— Потому тебя в баню и посылаю. Там уж все давно сготовлено.

— После полуночи в баню же нельзя?

— Кому как, хозяюшка. — хихикнула коза. — Вставай-поднимайся. Провожу тебя. По темну то страшнооо, — беззлобно поддразнила она Дуню и потянула за дом.

— После леса и погоста страшно? Издеваешься?

— Хочу убедиться, что ты не заблудишься, — Марыська подтолкнула разбухшую от сырости дверь и крикнув: «Принимайте, хозяюшку», впихнула Дуню внутрь.

Дохнуло жаром. Заполонивший помещение пар и почти полное отсутствие окон не позволяли ничего увидеть. Темная высокая тень на секунду разметала повисшую мглу, метнулась навстречу Дуне — подхватила под руку, повела куда-то.

— Ложись, хозяйка, — прогундосило возле уха, и Дуня, повозив перед собой руками, нащупала ровную деревянную поверхность полка, прилегла.

Чьи-то руки стянули с нее одежду, прошлись по спине жесткими ладонями, продирая словно наждаком. Принялись массировать и мять.

От похлестываний колючего веника кожу зажгло как от ожога. Дуня заерзала, пытаясь увернуться, но ладони наддали сильнее, не давая возможности шевельнуться.

— Веничек из жженой крапивы. Все хвори изгонит, все плохое оттянет. — сообщил тот же голос. — Понахватала ты, хозяйка. Теперь терпи.

— Запарить бы её! А кожу на каменке растянуть! Да жаль — нельзя, — рассмеялся другой голос, погрубее.

— От я тебе запарю! Понахватался от обдерихи гадостев! Не обращай внимания, хозяюшка. Это он так шуткует.

Напарили Дуню до одури — в голове все плыло и мутилось, поэтому она так и не смогла понять — в реальности привиделась ей улыбающаяся мертвячка у раскаленных камней или просто приснилась?

Когда ступила из бани — ночная прохлада приятно окутала разгоряченное тело. И стало получше, просветлело в голове — Дуня смогла собраться и, пошатываясь, побрела к дому. Но перед этим — словно кто подсказал — повернулась и поблагодарила банных духов за работу.

Уже дома, она поинтересовалась у Марыськи — кто её парил? И получила обстоятельный ответ, что удалось вернуть таки прежнего банника, а к нему в пару и банницу притянуло.

— Всё благодаря твоей крови, хозяюшка. Банница все лучше, чем обдериха.

— Обдериха ежели в укороте — очень хорошо парит! — со знанием дела сообщил Поликарп Иваныч.

— Хозяюшке сейчас не до укоротов. Других дел хватает. Вот когда управится с ними — тогда и про обдериху можно задуматься.

— Не нужна мне обдериха, — Дуне вспомнилось, что название свое эта нечисть получила от того, что мастерски сдирает кожу с людей.

— А не нужна, то и ладно. Бери лепешку, хозяюшка. — Марыська прихватила зубами плоский, с зеленцой, кругляш и зачавкала.

— Лепешки из травы… — виновато шепнула кикимора. — Уж прости, хозяюшка. Чем богаты…

— Завтра на болото пойдём, — Дуне сделалось вдруг так жалко своих старательных помощников. Заботятся о ней, пекутся. А взамен получают несъедобную гадость. Ничего с ней не случится, сходит еще и к Виринейке. Не съест же ее бабка. Только нужно решить, что предложить ей на обмен.

— Попробуй, хозяюшка! — попросила Звездочка, пододвигая тарелку с лепешками.

Пришлось отломить немного. Лепешка отдавала кислым. Вкусом напомнила Дуне перебродившее тесто. После неё на языке еще долго оставалась едва ощутимая неприятная горечь.

С трудом проглотив кусочек, Дуня все внимание сосредоточила на сундучке — только сейчас смогла как следует рассмотреть вырезанные узоры из птиц и зверей по бокам, почти стершуюся вязь из цветов на крышке и проржавевшую скобу без замка.

— Открывай, хозяюшка. Не томи! — попросила Марыська. И остальные подхватили вразнобой:

— Не томи! Дюже интересно подглядеть-то!

Дуне тоже было интересно и немного страшно — мало ли, что могло таиться внутри. Она погладила сундучок, задержала ладони на его боках, пытаясь определить — опасен он или нет. И только когда внутренний голос уверил, что им ничего не угрожает — осторожно потянула за скобу.

Крышка откинулась с неприятным скрипом. Внутри на когда-то алом бархате лежал странный набор из нескольких предметов. Там были: деревянный гребешок с тупыми короткими зубцами, толстое стекло в круглой оправе как у ручного зеркала, которое Дуня приняла за лупу, и самодельная метелочка из примотанных к деревянной палочке крупных черных перьев.

Пока Дуня разочарованно разглядывала этот набор, Марыська восхищенно протянула:

— Сокровища! Как есть — сокровища! Наследство твоё. Вот ведь повезло!

— Наследство? — растерянно моргнула Дуня.

— Ага. Видать корни твои из наших мест тянутся! Как все удачно сложилось!

— И что мне с этим делать? — Дуня достала метелочку, повертела перед глазами. — Это чьи перья, как думаете?

— А чего думать, когда и так понятно. Вороньи перья. Чьи ж еще?

— И для чего они? Со стола сметать? — попыталась пошутить Дуня, а Звездочка обиженно шмыгнула.

— Я, хозяюшка, без всяких перьев со стола все смету. Ты об том не беспокойся. Что-то и не поела совсем. А на голодный желудок плохо спится.

— Не хочется. Извини. Я без претензий. Знаю, ты старалась. Просто не могу есть такое…

— Эх, — домовой мечтательно прищурился. — Сейчас бы коклет хорошей прожарки. А к ним — толкушку.

— Это, хозяюшка, картошка толченая. На сливочном масле. — поспешила растолковать Марыська и причмокнула. — Если масла не пожалеть — толкушечка воздушная получается. Пухкая как облака.

— Картошечки и я бы поела, — Дуня со вздохом провела метелочкой по столу. — И от куриных котлет не отказалась бы. И от квашенной капусты.

Жесткие перья с шорохом прошлись по затертой доске, в воздухе что-то негромко звякнуло, и на поверхности стола появилось несколько крупных картофелин, ощипанная куриная тушка да капустный кочан приличного размера!

— Я же сказала, что это сокровище! — выдохнула Марыська и попыталась прихватить зубами капустный лист. — Заживем теперь!

— Это она сделала? — Дуня в изумлении уставилась на метелку.

— Ну не я же! — фыркнула коза. — Кстати, капуста как только что с грядки! Будут у нас завтра и толкушка, и котлетки. Что скажешь, Звездочка?

— С утра ими займусь, — кикимора собрала в фартук появившиеся продукты и понесла их в кладовую.

— Хоть к Виринейке теперь ходить не надобно! — радовалась коза. — Хорошее тебе приданое досталось, хозяюшка! Частичка силы рода запечатана в эти перья. Обычно ведьмы их в мешочек помещают. А у тебя, значит, в метелке собраны. Занятно. Практичная женщина была твоя пра-пра-пра.

— Ты бы, хозяюшка, мучицы еще попросила. Хочется хлебушка, а нет вот этого безобразия, — шепнул Дуне домовой, покосившись на сиротливую горку почти нетронутых лепешек.

— А можно нам еще муки? — Дуня снова провела перьями по столу, но в этот раз безрезультатно.

— Метелка сломалась!

— Лимит на сегодня весь вышел. Три желания — картошка, курица и капуста. Муку завтра испросишь, — коза зевнула во всю пасть. — Давайте, что ли, баиньки? Я после нашего походу притомилась.

— Погодите! Мы же не все рассмотрели! Вот это, наверное, лупа? — Дуня вытащила из сундучка стекло в простенькой деревянной оправе на длинной истертой от времени ручке.

— А ты проверь.

— Да нет. Не лупа. — Дуня посмотрела на Марыську через стекло и пожала плечами. — Не лупа. И не зеркало. Что тогда?

— Да не на меня смотри. Вон, на бумажки. — Марыська кивнула на выглядывающие из папки листки с записями ведьмы.

— Какая разница? — пробормотала было Дуня, но послушно навела кругляш на один из листов и тихо ахнула.

— Ну, что там? — Марыська снова зевнула.

— Там… — Дуня медленно повела стекло вдоль накарябанных строчек. — Невероятно! Почерк изменился! Я легко могу все прочитать! Так… подробно перечисляются ингредиенты для зелья. И вот здесь странное — перетрите стебель золотой розги, возьмите щепоть. Золотая розга? Впервые слышу о таком растении.

— То золотарник. У бывшей хозяйки припасено немного с лучших времен. Запасливая была женщина. За домом раньше золотарника много росло. Чего ж не собрать. — вздохнула Марыська и тут же похвалила Дуню. — А ты как ловка, хозяюшка! Сходу нужный рецепт обнаружила!

— Нужный? Для чего?

— Дак килы с Фимки согнать! Теперь то и я вспомнила, что золотая розга от всякой порчи очень даже хорошо работает! Её заговорить — и на отвар. Выпарить, процедить да дать Фимке выпить. Завтра с утра и запаришь. Там, правда еще кой чего домешать нужно будет. Ты проверь по записанному. Будто бы золу из печи? И землю из следа пострадавшей?

— Да… — Дуня медленно продолжила читать вслух через стекло. — После того, как отвар упарится наполовину, добавьте золу из дров, на которых он готовился. И горсть земли, взятую из следа…

— Ну, завтра и сделаешь. Как придём — Фимка пущай по двору прогуляется, ты и соскребешь что нужно.

— А гребень для чего? — Дуня потянулась за гребешком. — Похож на русалочий.

— Да ну! Русалочьи волосы таким не продрать. Да и не улежался бы он в земле. На поверхность вытянуло бы, чтобы непременно подобрал кто. — Марыська понюхала гребешок совсем как кошка. — Гребень, думаю, от хворей. Ну, и для восполнения сил. Это только для тебя. В личное пользование. Через волосы же сила у ведьмы идёт.

Находки действительно оказались ценнейшими. Особенно метелочка и стекло. Воодушевленная Дуня собралась почитать записи ведьмы еще немного, но сморило от усталости и впечатлений. Она задремала прямо за столом и не почувствовала, как ее отвели в закуток за печку, как помогли раздеться и уложили бережно на кровать, повелев мышухе приглядывать.

Снился Дуне туман. И бабка Куля с внушительного размера гвоздем в руке. Она ходила за Дуней по деревне и порывалась вонзить гвоздь ей в голову. Приговаривала при этом ласково: «Да ты не дергайся, девица. Не больно это! А очень даже полезно! Видала же — какой Минька здоровенный бугай? Гвозди — они на пользу идут! Подставляй макушку!»

Дуня вяло отмахивалась, но в какой-то момент бабка изловчилась и всё-таки воткнула гвоздь ей в темя. Довольно заухав, быстро застучала по широкой шляпке откуда-то взявшимся молотком.

Внутри головы будто взорвалось что-то, и Дуня вскинулась на кровати, замолотила руками, пытаясь отогнать бабку, и не сразу сообразила, что та привиделась ей в дурном сне.

На подушке брюшком кверху вольготно раскинулась похрапывающая мышуха, от печки доносилось раскатистое и грозное: Грррр-ага! Грррхы-агаааа. Грхыыр-хыыы!

За занавеской слабо мерцал огонёк свечи — позвякивая спицами и что-то напевая под нос, кикимора вязала.

— Ты чего взбрыкнула, хозяюшка? — из-под кровати высунулась заспанная Марыська, мигнула по совиному, зевнула. — Приснилось нехорошее? Так надо водицей смыть. Водица в этом деле первое средство.

— Приснилось… — Дуня потирала продергивающуюся болью голову, а шустрая коза уже тащила ей гребень из сундучка.

— Вот! Давай же. Испробуй его силу.

— Прямо сейчас? — расчесываться Дуне не хотелось. Хотелось принять обезболивающую таблетку и снова прилечь.

— Давай, давай. Сразу полегчает. — коза испытывающе уставилась на Дуню. — Ну? Чувствуешь чего?

— Не знаю… — тупые зубцы зацеплялись за волосы, и Дуня просто поскребла ими кожу в том месте, где сильнее всего болело. Ощущение оказалось на удивление приятным, а боль постепенно сузилась до крошечной точки и стихла.

— А я что говорила! — Марыська победно тряхнула ушами. — Нужно будет по светлу к камню сходить, цветы высадить в благодарность. Но то потом. Теперь у тебя другие заботы. Но первее всего — завтрак. Ты бы умылась, хозяюшка. А перед тем на воду пошептала, чтобы сон больше не вспоминать. Мышуха тебе на руки польет. А мы со Звездочкой пока похозяйствуем.

Что конкретно пошептать на воду Дуня не знала. Поэтому ограничилась просьбой о том, чтобы та забрала весь негатив. Вместе с негативом вода смыла и остатки сна. И Дуня повеселела и взбодрилась.

Голодный желудок завел жалобную песнь. Но завтрак еще и не думал готовиться. Вместо этого Звездочка смущенно спросила её «о маслице»:

— Масла бы нам, хозяюшка. И в толкушку его надо. И на прожарку.

Точно! Как она сама об этом не подумала! Дуня быстро шоркнула метелочкой по столу, пожелав пачку масла. А потом — невольно! — представила плавающий в нем аппетитный кругляш яичницы-глазуньи. И себя — обмакивающую в желток хрустящую корочку свежеиспеченного хлеба.

Совсем рядом негромко звякнуло. И на столе появились пачка масла, десяток яиц в магазинной упаковке и завернутый в бумагу брусочек чего-то непонятного.

— Я на закваске тесто завожу… — прошелестела Звездочка. — Но на дрожжах тоже вкусно. Хорошо, что мука еще с прошлого похода осталась. Я припасла немного на черный день. Теперь использую.

На общем совете решили с котлетами погодить, а курицу запечь целиком в духовке. Спустившийся с чердака Хавроний вызвался почистить картошку. Звездочка тем временем жарила на широкой сковороде глазунью из нескольких яиц и бормотала между делом, что к яишне травок бы хорошо добавить. Укропчика свежего. Но можно и сушеного. Петрушки. И приправ. Потому как без приправок постно выходит.

Но отсутствие приправ никто не заметил — аппетитную яичницу смели в мгновение ока. Отсутствовал лишь Поликарп Иваныч, Марыська шепнула Дуне, что это все из-за наливки. Налил вчера себе стаканчик малиновки от бессонья, а она то годков тридцать назад поставлена. Вот его и свалило.

Поблагодарив Звездочку за еду, Дуня решила перечитать рецепт зелья, но ей помешала неожиданно заявившаяся внучка бабы Кули.

Она так настойчиво стучала и звала, что пришлось открывать.

На улице было пасмурно и тихо. Моросил слабый дождь. И неслышно скользили по воздуху да ложились на траву пожелтевшие осенние листья.

Загородив собой проем, Дуня молча смотрела на девицу, и та вынуждена была заговорить первой.

— Доброго дня вашему дому. Впустишь меня? Через порог не общаются. — гостья с улыбкой приподняла покрытую вышитой салфеточкой корзинку. — Вот. Принесла вам гостинчик.

— Себе оставь. — не испытывая ни малейшей неловкости, отказалась Дуня. — Нам чужого не надо.

— Да ты что! Это же специально для вас приготовлено! Бабушка с ночи напекла. Вкусные! С начинкой.

— Чегой то Куля на пироги расщедрилась? — Марыська сунулась рыльцем вперед, пытаясь разглядеть через прутья содержимое корзинки.

— Помириться хочет. За шишку извиниться.

— Никак не может от шишки избавиться? — насмешливо сощурилась коза. — То и хорошо. Впредь будет думать, с кем вражду затевать!

— Вы не сердитесь на бабушку. Возраст у нее непростой. Вот и чудит. — девица выразительно вздохнула и покачала корзинку. — Так я войду? Через порог передавать нельзя.

— Мы гостинцы не принимаем. Сами ешьте свои пироги.

— Зачем ты так! Мы же от души! Бабушка старалась, пекла!

— Вот и откушай ее пирожков. Уважь старушку. А нам некогда лясы тачать. Дела, знаешь ли! — коза резко боднула дверь, и та со скрипом затворилась. С глухим звуком в петлю закинулся крючок.

— Вы чего? Откройте! — сердито забарабанила девица. — Или на ступеньках корзинку оставлю. Мне бабка велела отдать!

— Уходи пока не погнали! — гаркнула на неё Марыська. — И корзинку свою уноси. Все одно есть не станем. В печи сожжем. А бабке твоей от того только хуже сделается.

— Ах, вы… — голос за дверью разразился возмущенными вскриками. — Не хотите по-хорошему? Тогда не жалуйтесь!

— Может, зря мы с ней так грубо? — Дуне вдруг сделалось совестно. В самом деле — девица притащилась с утра пораньше с корзиной подарков. Что, если бабка и правда хотела помириться?

— Напакостить она хотела! Наговорила, небось, нехорошего на те пироги. Или икотку тебе подпустить задумала. Муху-то в тесте легко упрятать. Куля нам первейшая вражина. И внучка ее — тоже. Помни это всегда! Чуть дашь слабину, поверишь им — заклюют-изведут! Конкуренция — она такая!

Дуня покивала, сделав себе мысленную пометку не терять бдительности. Позорное изгнание внучки Куля вряд ли стерпит, сразу начнет готовить новую пакость. Хорошо бы ее как-то нейтрализовать.

— Об том в записочках прочитаешь. Как ведьму-соперницу от себя изолировать. А пока за зелье берись. Поликарпыч, хватит бока отлеживать! Притащи нам из погребка пару стеблей золотой розги! — Марыська сунулась в подпечье — будить домового.

На чердаке брякнуло. И в комнате появился сияющий Хавроний с мышухой на плече. Она держала в лапках длинный высохший стебель с метелочкой из блекло желтых мелких цветочков и размахивала им как дирижерской палочкой.

— На чердаке тоже нашлося немного. Думаю, должно хватить, — отрапортовал чердачный, и мышуха торжественно вручила цветок Дуне.

— Отбой, Поликарпыч. Растение уже принесли, — прокомментировала Марыська появление парочки. — Можешь и дальше дрыхнуть… а у нас на завтрак яишня была!

— Яишня! — из-под печи просунулась заспанная всклокоченная голова домового. — А мне… мне яишенки! И попить бы чего… Во рту пустыня сахарная… Сахарная? И в глазах щепочки!

— Звездочка сейчас сообразит. — смилостивилась над домовым коза. — А у нас дела!

Потом готовили зелье. Точнее занималась им Дуня под бдительным присмотром всеведущего мохнатого секретаря.

Поставила чугунок с водой на печь. Перетерла на столе высохший золотарник. Добавила порошочек в горячую воду, принялась мешать поднесенной кикиморой щепкой.

— Из осины щепка. — шепнула под руку Марыська. — Свойства свои передаст питью. Ох, и горько получится. Ну, да Фимка и такое выпьет. Куда денется.

Потом, когда чугунок прикрыли тряпочкой и оставили сбоку настаиваться, Поликарп Иваныч подгреб чуточку сажи, чтобы добавить ее в отвар как того требовал рецепт. Придирчиво следящая за ним коза довольно покивала и велела Дуне собираться. Да не забыть прихватить ножик, чтобы соскрести немного земли с Фимкиного следа.

— Сейчас процежу настойку и пойдем. — Дуня осмотрела выставленный Звездочкой на стол пузырёк и потянулась за ситом.

— Ты, хозяюшка, спервоначалу в чашку цеди, чтобы не пролить. В настойке ведь каждая капля ценна! — подсказала кикимора. — А уж потом в бутылечек отправишь. Средству бы подольше выстояться. Но вам ждать не с руки.

Под ее воркотню Дуня завершила приготовления. Последней добавила в пузырек горстку черной сажи и заткнула горлышко пробкой.

Пока шли по деревне, Дуня спросила Марыську о том, что давно волновало.

— Откуда ты знала, где именно нужно копать?

— Так понятно же все, — удивилась коза. — Дым к камню привел? Привел. Значит там все и попрятано.

— А что еще под тем камнем? — Дуня напряглась, боясь услышать ответ.

— Да ты сама уж все поняла. — буркнула Марыська и припустила быстрее. Не стала озвучивать. Пожалела.

М-да…

Дуня постаралась отогнать от себя неприятные мысли о том, что могла докопаться до костей своей дальней родственницы.

Неужели и правда ее появление здесь было предопределено заранее? Потому пра-пра-пра и начала являться ей в снах и видениях?

Отвлекшись на эти размышления, Дуня едва не врезалась в выскочившую откуда-то старушку. Та, причитая, одной рукой держалась за голову, другой же крепко вцепилась ей в плечо.

— Ой, спаси-помоги! Который день трещит в голове! — заблажила старушонка, поднимая на Дуню почти бесцветные глаза в синих полукружьях.

— Нечего было с Кулькой собачиться! — фыркнула Марыська.

— Да я ничего! Она сама пришла. Старый долг вернула! С тех пор голова и мучит!

— А с долгом принесла и благодарность. — Марыська засмеялась. — Нечего было брать у нее! Не обеднела бы, небось. Вроде ученые, а все одно попадаетесь!

— То потому, что хозяйки нету! Нет порядку без хозяйки! Уж помоги, матушка! — слезливо залопотала старушонка, обращаясь к Дуне. — Сними подкинутое!

Первой мыслью было вернуться за гребнем. А потом Дуне вспомнились слова Марыськи о том, что головную боль можно вылечить выдернутым из темени волоском.

— Снимайте платок! — скомандовала она старушонке, и когда та послушно выполнила указание, безошибочно нащупала среди тонких седых волос самый длинный и с легкостью выдернула его. — Вот! Сожгите его над свечой. Сразу же как придете домой. Должно помочь.

— Уже! Уже помогло! Прошла трескотня-то! Как не было! — посветлела лицом старушонка. — Спасибо тебе, матушка! Спасла меня! Как есть спасла!

— Спасла! Помогла! Знающая! Хозяйка! Все может! Все!!! — понесли по деревне новость три сплетницы-старухи. Дуня и не поняла — когда они успели появиться да все увидеть, зато Марыська благосклонно покивала им вслед, очень довольная, что бабки стали свидетельницами произошедшего.

— Беги до дому, Панасовна! — напомнила она старушонке. — Волосок то сожги. Иначе все вернется!

— Ой, бегу! — старушонка шустро нырнула в проулочек.

— А ты, хозяюшка, не горбись! Держи спину как полагается. Ты теперь на виду. Близится твой звездный час! — подмигнула Марыська Дуне. — Когда с Фимки килы снимешь да Миньке подмогнешь — деревенские с ума сойдут! Сами просить станут, чтобы приняла власть над Замошьем!

Тётка Фимка отнеслась к словам Дуни про след с подозрительностью. И только когда Марыська прикрикнула на нее сердито, чтобы исполняла — завздыхала и выползла во дворик, ступила галошей в размякшую под моросящим дождём землю и выжидающе уставилась на Дуню.

— Отбери сколько надо. Я остальное веником разметаю. А то знаю я вас, хитрющих! Пустишь потом мое супротив же меня!

— И как у тебя язык поворачивается на хозяйку наговаривать! — вознегодовала коза. — Хотела бы — так безо всякого следа тебя извела! А она, напротив, помочь пришла тебе, бестолковой!

Дуня не стала опускаться до упреков — немного мандражировала перед предстоящим обрядом. Опасалась, что он может не сработать. И Фимка так и останется с килами.

Сосредоточившись на процессе, Дуня подцепила ножиком немного грязи из тёткиного следа и краем глаза уловила какое-то движение за заборчиком.

Над досками мелькало белое перышко и синело размытое пятно Пипилюнчиковой беретки. Сквозь щель за Дуней следил ее же любопытный глаз.

— Эй, Пипа! — окликнула ее Марыська. — Ты по делу здеся вьёшься или как?

Перышко дрогнуло и нырнуло вниз, глаз моргнул и исчез.

— Или как, — констатировала коза и пояснила для Дуни. — Пипа к следу подбирается. Потому ты его затопчи, хозяюшка. А после пусть Фимка его как следует заметет.

— По грязи топтаться? Может, обойдемся без этого?

— Не получится. — Марыська вздохнула. — Не затопчешь — Пипа обязательно утянет щепоточку. И продаст. Той же Кульке, чтобы наговор сделала. Или для шантажу придержит. Будет Фимку в кулаке держать. И не выгоды для, а просто так. От скуки. У нас развлечений мало. Пока прежняя хозяйка в силе была — путешествовал народ, выбирался к соседям. А теперя как на привязи сидит.

— Почему как на привязи? — пропыхтела Дуня, старательно затирая ногой вмятинку от Фимкиной галоши.

— Дак страшно. От Хозяйки защита шла, чтобы никто посягнуть не мог да нехорошего сделать. Места же вокруг неспокойные. А теперя никакой защиты, вот и опасаются. Ну да ничего, ты… — Марыська собралась разразиться хвалебной речью, однако Дуня не пожелала слушать щедро приправленный сиропом панегирик в свою честь — попросила у Фимки чашку, в которой собиралась смешать землю с настойкой из пузырька.

— Да хоть эту бери, — Фимка плеснула водой на свой, уже почти уничтоженный, след и, протянув пустую кружку Дуне, попросила. — Ты бы еще поплевала поверх воды, а, хозяйка? Запечатай остаточки, а то ведь рыскают всякие! Плюнь, а? Тебе же несложно!

— Несложно, — Дуня в силу своего плевка не верила, но спорить желания не было. Поплевав куда нужно, она и руками поводила для пущей убедительности, состроив при этом зверское лицо. Гримаса предназначалась продолжающему тереться у забора синему берету, и Пипилюнчик наконец-то вняла предостережению, отступила.

Уже в доме Дуня потребовала стакан воды, отсчитала туда ровно шесть капель, накрыла ладонями и зашептала отводную: «Чтобы все наваждение с Фимки сошло, порчу с собой забрало, заодно и болячки прихватило, в реке утопило». Повторив слова тоже шесть раз, велела Фимке выпить получившуюся бурду.

— А не отравлюся? — опасливо передернулась тётка, принюхиваясь. — Дюже оно мутное на вид.

— От того мутное, что там земля, — рассердилась Марыська. — Пей, не сумлевайся! Иначе совсем килы заедять!

— Ох, твоя правда! Уж так умучили — все из рук валится. Ну, будем здоровы! — Фимка вдохнула поглубже и опрокинула в себя содержимое стакана. Промокнув уголок рта платком, пробормотала. — Вроде приятность внутри разлилася. Может сработает настоечка?

— Сработает обязательно! — успокоила ее Дуня. — Будете пить настой по шесть капель утром и вечером. Пока пузырек не опустеет.

— А можно за один раз с ним покончить?

— Нельзя! Если все сразу выпьете — отравитесь. А понемногу — по шесть капель! — пойдёт на пользу. Вы поняли меня? — Дуня осеклась, заметив вытянувшееся тёткино лицо. Фимка застыла, уставившись в пустоту невидящим взглядом, и у Дуни разом похолодели ладони. Что, если рецепт подвел? Или у Фимки аллергия на золотарник? Сейчас как упадет! Как станет биться! И что тогда делать? Как спасать??

— Какая там аллергия, — фыркнула Марыська. — Вишь, щеки как взрозовели-то? Хорошо пошла настоечка! Пользительно!

Фимка моргнула и выдохнула изумленно:

— И правда пользительно! Будто бы помогло, хозяюшка?.. Ох! Точно ведь помогло! Не шевелится ничего под кожей! Не ползают больше червяки! Оттянула килы твоя чудо-настойка! Ох, оттянула!

Она принялась ощупывать себя руками и радостно причитать, а удивленная таким быстрым эффектом Дуня напомнила ей о необходимости полностью пропить назначенный курс.

Дуня изо всех сил старалась «держать лицо» и не расплыться в радостной улыбке, зато Марыська откровенно ликовала, в очередной раз убедившись в могуществе своей новой хозяйки.

— Нету! Нету кил! — начала приплясывать и Фимка. — Все ушли! Как есть — все! Я прямо такое облегчение прочувствовала! Такое!! И все благодаря тебе! Спасибо, матушка! — она вдруг бухнулась на колени и попыталась поцеловать Дунину руку. — Только ты еще и Мишане помоги! Верни его прежнего. Тебе же не трудно. А я за то справно отработаю! Что велишь — сделаю!

— Будет тебе работа, не сомневайся, — плотоядно улыбнулась Марыська. — Огород нам вскопаешь, когда семена принесем.

— Семена? — ахнула Фимка. — Никак за Гнилушу собрались? В гиблые места?

— Кому-то, может, и гиблые. Только моя хозяюшка ничего не опасится! Время придет — добудем и семян.

— Вы, Фима, поднимайтесь. — прервала козу Дуня. — И принимайте настойку, как я велела. По шесть капель утром и вечером. Первый раз я наговор начитала. А дальше можно без него. Справитесь?

— Приму. Если не забуду…

— Уж постарайтесь не забыть! Иначе все насмарку пойдет, и килы вернутся!

— Вернутся? Да как так-то?? — разохалась было Фимка, но Дуня шикнула на нее в Марыськиной манере и велела показать спину.

— Спину? — протянула Фимка удивленно. — Да чего там смотреть-то? Сошли ведь килы! Не копошат, не беспокоят!

— Мне нужно увидеть состояние ваших ссадин.

— Ссадин? Тю! Что им сделается! Заживут… — Фимка все же послушалась и задрала халат, явив на всеобщее обозрение воспаленные багровые полоски.

— М-да… Запустили вы спину. Царапины обязательно нужно обработать. Может, у вас хоть марганцовка найдется? Хотя я сама поищу… — Дуня вдруг вспомнила о возможностях своей метелочки. И решила попросить нужное у нее. — Так. Я сейчас домой отправлюсь. А дезинфицирующее средство чуть позже Марыся принесет.

— Я вам, что — кульер какой? — возмутилась коза. — Сама придет, ноги ей на что дадены? Поняла, Фимка? Только ближе к вечеру приходи. Чтобы наверняка.

— Да не надо мне ничего! Что там обрабатывать-то! Само заживет.

— У вас воспаление!

— Так землицей присыпь, и вся недолга! У меня маманя чуть что — все болячки землицей присыпала. Раз тяпнула себя по ноге топором — кровищи было! Так она черпанула с огорода горсть землицы и рану засыпала. Если хочешь — и мне так сделай. Самой-то несподручно. Хотя, могу взрыхлить за домом деляночку и полежать на земле-то.

— И думать не смейте! Дикость какая! — возмутилась Дуня. — Никакой земли, поняли? Обработаете нормальным дезинфицирующим средством. А в дополнение я еще и мазь приготовлю. Есть у меня один рецепт, — Дуня больше не удивлялась всплывшей в голове очередной подсказке. — Да. Приготовлю. Мазь действенная. Только в лес схожу за сырьем. Постараюсь до вечера успеть.

— Подождет моя спина. Не отвалится. А ты бы сперва Мишане помогла. — Фимка прижала руки к груди. — Ведь чудовищем ходит! Вдруг таким навсегда останется? Что мне тогда делать?

— Это она про Миньку, хозяюшка. — перевела просьбу коза. — Миньку по правильному Михаилом кличут. У Фимы на него виды.

— Я постараюсь помочь вашему Мишане. Но не сразу. Понадобится время.

— Уж помоги, матушка! Я добро не забываю! По всем счетам расплачусь!

— Огородик, значит, подготовишь. Семена засеешь. Ростить будешь. Поливать. — Марыська взяла деловой тон. — Рука у тебя легкая. Работа спорится. Помню, какую картоху выращивала! И огурцы у тебя так и перли!

— Вспашу. Засею. Полью, — истово повторяла за ней Фимка. — Только Мишане помогите!

От ее бубнежа у Дуни задергало в голове. Захотелось в тишину и прохладу, никого не видеть, ни с кем ни разговаривать. И поспешно распрощавшись с тёткой, она выбежала во двор.

Возле Фимкиного забора уже успела собраться толпа из местных: три вездесущие старухи-сестрицы; плюгавенький мужичонка с торчащими из огромного, не по размеру, ватника голыми спичками-ногами в разношенных домашних тапках; неприятного вида баба, прикрывающая платком лицо и с ней рядом — некто в валенках, маленький и круглый как колобок.

При появлении Дуни толпа взволновалась, наддала вперёд, начала выкрикивать просьбы и пожелания, но Марыська остановила всех одним лишь выразительным взглядом и велела определиться с очередностью.

— Вас вона сколько, а хозяюшка одна! Сейчас Фимку выправила, килы с нее отвела. Думаете, это легко?

— Уууу… — по толпе прокатился уважительный вздох. — Килы отвелааа… уууу…

— То-то! — Марыська гордо поддернула хвостом. — После сеансу хозяюшке отдых требуется, силу подкопить надо. Всем страждущим она поможет. За то не волнуйтеся. Но работать будет строго по списку. К кому первому, к кому последнему — ужо сами решайте. Так то хозяюшка к каждому придет, на сей счет будьте спокойны.

— Скорее бы уж!

— Невмоготу ждать!

— Почему Фимке первой подмогнула?

— И Панасовне! Панасовне почему вне очереди? Чем мы хуже нее, спрашивается?

— А к старосте до сих пор не зашла! Аглая жаловалась!

— И Куле вместо носа шишку насадила! Внучку ее поперла! В дом не дала войти!

— У Миньки была, но помочь — не помогла! Слышали! Знаем!

Толпа галдела и напирала, но у Дуни не осталось сил на выяснение отношений. Вдруг разом накатили слабость и дурнота. Спасибо, Марыська прижалась теплым мягким боком, шепнула успокаивающе:

— То обратка о себе знать дает. Это нормально. Приобвыкнешь, хозяюшка. У Звездочки, небось, уже и коклеты поспели. И толкушечка намаслена. Поешь и полегчает.

И уже громче, для остальных, добавила:

— В стороны, в стороны разошлись! Освободите проход. Когда список приготовите — тогда и разговаривать будем!

До дома шли неспеша, Дуня старалась дышать поглубже — прохладный влажный воздух приносил облегчение. Она хотела остаться посидеть на крылечке, но коза не позволила, заявив, что нужно как можно быстрее поесть!

На голоса выскочила кикимора — вместе с Марыськой они подхватили Дуню и завели в дом.

На застеленном старенькой, но чистой скатеркой столе уже выставлена была тарелка с горкой прожаристых до хрусткой корочки котлет и рядом — плошка с вздымающейся пушистым облаком толкушкой. От нашинкованной в миску свежей капусты шел приятный, с легкой остринкой душок.

— Капуста ишшо не успела просолиться. Но я положила немножечко. Стосковались мы здесь по овощам. — поспешила оправдаться кикимора, и Дуня успокоила ее кивком, потому что слова застряли где-то в горле.

— Дайте хозяюшке попить! — Марыська усадила Дуню на лавку и сердито рявкнула на домового. — Чего уставился, бездельник? Видишь, нездоровится ей после сеансу!

— Так я что ж… сейчас соображу… — Поликарп Иваныч метнулся в подпол и потащил оттуда грязную, всю в паутине бутыль. — Вот. Накапайте ей малиновки. Только с осторожностью. Уж очень крепкая напитка! Любое нездоровье оттянеть!

— И без тебя знаем… — кикимора, ворча, завозилась с бутылкой. Попискивающая от накатившего энтузиазма Мышуха крутилась тут же — подносила чашку, подливала воды.

Дуня выпила махом и закрыла глаза, пытаясь хоть так отгородиться ото всех. Внутри постепенно потеплело. Исчезла тянущая неприятная тяжесть. И она смогла немного расслабиться и даже почувствовала голод.

Котлета оказалась очень вкусной. Толкушка с капустой тоже.

Дуня с удовольствием ела, и не сразу расслышала слова домового, обращенные к ней.

— Ты булдыжек в следующий раз закажи у метелки. Из них наваристый бульон получается!

— Кого заказать?

— Да булдыжек. Голяшек куриных. Для бульону. И для холодного они тоже сгодятся. В компании с говяжьим хвостом да свиными копытами! Ох… — Поликарп Иваныч мечтательно зажмурился. — Что-то захотелося мне холодного. Чтобы снизу много мяса, а поверху студень! Толстый да прозрачный, что слеза. И в нем звездами — морква! К холодному — горчицу или тертый хренок. Помню, едал я году эдак в…

— Обойдешься! — Марыська безжалостно оборвала ностальгирующего домового. — Зудишь и зудишь неразумным шмелём. А хозяюшке отдохнуть требуется. Ей еще Миньку выручать. А потом по списку работать.

— По какому такому списку? — переспросила Звездочка и замахнулась на мышуху, нырнувшую в остатки толкушки.

— Да к ней уже очередь встала. Долгонько Антохе придётся ждать.

— Подождет, — Дуня зевнула, прикрыв ладошкой рот. Староста отчего то был ей совсем несимпатичен. Может, из-за неприятного сна? Или напористой Аглаи, настойчиво требующей для него помощи?

— Тебе бы полежать. Я волосы расчешу… — прошептала кикимора.

— И правда! Поспи, хозяюшка. — выразительно перемигнулась со Звездочкой Марыська. — После такой работы самое то поспать!

— Некогда мне спать. Я Фиме обещала… — Дуня вытащила из сундучка метелку и зашоркала перьями по столешнице, вообразив в мыслях два пузырька темного стекла — один с раствором борного спирта, а другой — с порошком марганца.

Однако никакого эффекта не последовало. Эксперимент провалился.

— Лимит на сегодня вышел, — сочувственно вздохнула Марыська. — Да и не думаю я, что метла такое вывезет. Она больше по съестному, не по фармацевтике.

— Завтра еще раз попробую, — решила для себя Дуня. — И отвар обязательно сделаю, чтобы от вас мысли отгородить!

— И сделай. Кто же против, — сладко пропела Марыська. — А теперь пойди. Полежи.

— Да что вы пристали ко мне с лежаньем! Состарюсь — тогда и буду лежать! Ты разбираешься в растениях, Марыся?

— Ну… Малость понимаю. — важно протянула коза. — Чем конкретно интересуешься?

— Про уснею бородатую слышала?

— Про лешакову бороду? Кто ж не слыхал. Хозяйка прежняя через нее омолаживаться пыталась. Притирки да примочки всякие для кожи готовила. Очень ее свойства уважала!

— У нас уснею еще русалочьими прядями называют! — улыбнулась Звездочка.

— И пряжей кикиморы, — Поликарп Иваныч смачно зевнул и засобирался за печку. — Я подремлю чуток. А после Хавронию помогу. Она на чердаке засаду устроил — крысу отследить хочет. Повадилася одна здоровущая шпиенить! Есть у меня подозрение, что не крыса то, а перекинутая в нее Куля!

— Да ладно тебе! Куля сюда сунуться не отважится!

— Еще как отважится, если крысой пробежать!

Кикимора с домовым заспорили о способностях Кули, а Марыська спросила у раззевавшейся вслед за Поликарпом Иванычем Дуни — «на что ей сдалась та уснея»?

— Для мази же. Спину тетки Фимы полечить. Если уснею мелко покрошить и смешать с маслом — получится лечебная мазь. Она заживляет порезы, раны, ожоги. — до сегодняшнего дня Дуня ничего не знала ни об уснее, ни о ее свойствах — подсказка просто в нужный момент возникла у нее в голове, как уже повелось. — Только я… — Дуня запнулась, неловко было признаваться в своем невежестве.

— Не знаешь, какая она из себя, — понимающе покивала коза. — Уснея на ветках растет. На деревьях. Ты ее сразу приметишь. Пряди у нее длинные, тонкие, путанные. Иные до самой земли свисают. От того и прозвания. Так и быть. Есть недалеко от деревни местечко. Свожу тебя туда. Только, может, не сегодня?

— Сегодня пойдем. Ты же видела в каком состоянии спина Фимы! Давай прямо сейчас? Пока погода не испортилась.

— Как скажешь, хозяюшка! — Марыська только глаза закатила да потрясла бородкой-косицей, но спорить не стала.

Звездочка вручила им пустую корзинку. И Дуня с козой пошли.

Погода была славная, тихая. Пахло грибами и прелью, ноги с приятным шуршанием погружались по щиколотку в опад. Дуня всегда любила тихую прелесть ранней осени. И если бы не стремительная смена времен года — сполна наладилась бы ей и сейчас.

— Марыся, — прервала она затянувшееся молчание, — а скажи мне — есть в Замошье дети?

— Откуда им взяться, детям-то? Поразбежались молодые, поразъехалися.

— Ага! Значит отсюда все же можно уехать!

— Дак можно. Отчего нельзя? Только не на вашу сторону. Не туда, откуда ты к нам пришла.

— А куда же?

— Дак много куда. У нас таких деревенек как Замошье — полно. И в каждой своя управа. Хозяйка своя. Свой укорот и защита. Городки тоже есть. И городища. На ваши похожие. Но таких мало. И везде люди живут. Вот как у вас. Только наше Замошье угасает. Народец, что остался, с болячками да хворями. Без защиты иначе не бывает.

— Ты хочешь сказать, что живешь… что мы сейчас в другом мире? — Дуня пропустила мимо ушей слова про болячки. — Вроде параллельного? Да?

— Мир как мир. А параллельный или прямой — я не различаю. Живем с вами бок о бок, друг для дружки невидимые и незнаемые. Никому не мешаем. На вашу сторону почти не лезем, в ваши дела не вмешиваемся. И все бы хорошо, да только цветы закончилися.

— И хрукты нету. — печально усмехнулась Дуня. — Знаю. Знаю.

— Ты, хозяюшка. уже двоим помогла… — Марыська запнулась и тревожно стрельнула на Дуню золотистыми глазами.

— Помогла. И что?

— Да так. — поддернула коза хвостом. — Обратку вроде перенесла хорошо. Отпустило же тебя?

— Ну… да.

— А скажи мне всё ж таки — не чувствуешь внутри ничего… особенного? Никаких тревог-изменений?

— Вроде никаких. — Дуня даже приостановилась, пытаясь прислушаться к себе повнимательнее, но ничего подозрительного не обнаружила. — Только голос подсказки дает.

— То нормально. Это сила в тебе просыпается. И память рода. А больше точно ничего? — Марыська пытливо смотрела на Дуню.

— Вроде нет. Почему ты спрашиваешь?

— Волнуюсь, потому что. С непривычки все ж таки ты колдовством занялась. Мало ли…

— Не волнуйся. Я справлюсь. Уже справилась!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Марыська постучала копытцем по стволу растущей у тропинки одинокой березы, а потом велела Дуне посмотреть вверх.

Спутанные, отдающие в зеленцу волокна, свисали с березовых ветвей густыми занавесками и действительно походили на бороду сказочного лесовика!

— Возьми сколько требуется и пойдем обратно. — Марыська с беспокойством озиралась. — Лешаком смердит. Где-то недалеко бродит. Поторопись, хозяюшка.

Дуня вняла просьбе и быстро обмахнула несколько пушистых прядок, предварительно пошептав в бороду лишайника и попросив уснею помочь от хворей и болячек, а так же от злого колдовства. Когда убирала пряди в корзинку — снова поймала на себе внимательный и слегка тревожный Марыськин взгляд, но не придала ему значения — отвлеклась на затрещавший кустарник и припустила за понесшейся галопом козой.

— Уфф… оторвалися вроде… оххх… давно я так не бегала, хозяюшка! Даже с погосту не так шибко неслись. — Марыська никак не могла отдышаться, шелковые бока ходили ходуном.

Дуня погладила ее по пятнышку на лбу, а потом подумала и чмокнула туда же.

— Ох, хозяюшка! — Марыська подозрительно зашмыгала. — И за что нам, горемыкам, такое везенье с тобой?

— Вы у меня самые лучшие! — Дуня приобняла свою мохнатую секретаршу, и они медленно пошли в сторону деревни. Сначала Дуня поддерживала и подбадривала постанывающую козу. Но чем ближе подбирались к Замошью — тем сильнее её клонило в сон, и уже Марыська подталкивала Дуню вперёд, торопя и оглядываясь.

Уже дома, продирая глаза изо всех сил, Дуня занялась изготовлением мази — в остатки масла, припасенные хозяйственной Звездочкой, добавила порванную на волокна уснею, перемешала хорошо под ту же самую просьбу, что и в лесу. Немного оставила себе, а остальное сложила в баночку да попросила передать Фимке. А сама, наконец-то, отправилась спать.

Снился Дуне Антоха. Староста кружил вокруг нее соломенным женихом. Совсем не походя на себя настоящего. Но Дуня знала, что это он. И еще знала, что ей нельзя с ним никуда идти. А Антоха настаивал, звал куда-то. Потом к нему добавилась еще и бабка Куля. Уставившись на Дуню злобными глазками, засмеялась, заговорила про обращение.

— Ох, и дурочка ты! Помогла, значить, Фимке да Панасовне? Облегчила жизню? Ну-ну! Теперь не ропщи! Обратишься, как и прочие в чудовище! Станет твоим домом темная чаща!

— Мне не помогла! Не захотела! — изо рта Антоха выбралась жирная черная муха, потрясла негодующе лапками.

— И тебе поможет, пока совсем не обратится. — затряслась гаденьким смехом Куля. — Ох, дура-дурочка! Вот ты и влипла!

— А я хотела к ней на житье перебраться. — продолжила нахальная муха. — Скука с энтим Антохою смертная! Только над толстухой Аглайкой и могу поизгаляться да попугать!

Муха сорвалась с носа Антохи и подлетела к Дуниному лицу, зависла возле губ.

— Открой ротик! — потребовала она грубым басом. — Скажи «аааа».

Дуня замычала, замахнулась рукой, и Куля охнула негромко:

— Ноготь! Ноготь изменился!

Ноготь? Какой еще ноготь? О чем это она?

Дуня дернулась и распахнула глаза.

В комнатке было темно, но за занавеской тихо шептались помощники — вздыхала Марыська, охала Звёздочка, сопели огорченно домовой с чердачным, тоненько похрапывала мышуха.

— Неужели началось обращение? Как я надеялась, что хозяюшку это не затронет! Всё ж таки род её из наших мест тянется! Ох, нехорошо-то как! Жалко хозяюшку! Жалкооо!

— Еще как жалко! Добрая она. Сердцем мягкая! Негоже. чтоб за других пострадала!

— Верно, Поликарпыч! — Марыська решительно взмекнула. — Пока не накрыло совсем — остановим, удержим хозяюшку от непоправимого. А коготь можно и состричь. И никто не заметит вороний коготь на мизинце.

— Но как ей об том сказать? Как объяснить? — Дуня едва расслышала взволнованный вопрос кикиморы.

— Так прямо и скажем. Чего теперя скрывать. Так, мол, и так, хозяюшка. Замошье наше под ведьмовским наветом, под черным колдовством. Каждое благое дело здесь во зло оборачивается. И творца его обращает в… в… зверяяя…

— В птицу хозяюшку нашу обращает. В ворону, — Поликарп Иваныч громко высморкался во что-то и заперхал.

— Какая теперь разница — в кого, — громко шмыгнула носом коза. — Наша с вами задача не дать этому произойти!

Словно в полусне Дуня провела рукой по лицу — и щёку неприятно царапнуло. На мизинце и правда загибался почерневший, смахивающий на птичий коготь!

Некоторое время Дуня молча рассматривала его, а в голове голосом бабки Кули из сна крутилось довольное: «Ноготь! Ноготь изменился!»

Между тем за занавеской затихли. Спустя минуту кикимора шепнула тихохонько:

— Вроде ушла Кулька?

— А посмотри.

— А самой не сподручно? Все норовишь кого-то послать! — заворчал недовольно Поликарп Иваныч и известил с заминкой, что бабка больше «не толкётся под дверью».

— То и хорошо! — кошкой промурлыкала Марыська. — Пусть думает, что мы растерялися и теперя в полном смятении!

— Не нравится мне это! Хорошая ведь девка! Добрая! Нельзя так с ней!

— Будто мне ндравится. А сказать мы должны, что принято. Это закон!

— Должны… принято… Я вольный домовой и на такое не подписывался! Вот вы со звездочкой ей и говорите!

Снова тишина. И едва слышное бормотание Хаврония:

— Как думаете — спит хозяйка или не спит?

— Дак не спит, давно не спит. Небось уж все сама услыхала. — Поликарп Иваныч икнул. — Ты пошто меня по голове-то?

— Чтобы лишнего не сболтнул, дурная башка! — возмущенно шикнула коза и на выдохе, жалостно проблеяла. — Ох, хозяюшка! Разбудили мы тебя своими причитаниями. Да уж и время вставать-то. Рассветает.

Дуня молча смотрела на занавеску, ожидая что сейчас из-за неё просунется мордочка Марыськи, взмекнет приветственно и скажет — что все услышанное — часть ее дурного сновидения.

Но минуты шли, и никто не попытался заглянуть к ней. Только слышались из комнаты сопение и вздохи.

Значит, то был не сон. И тот разговор ей тоже не приснился.

Настроение резко спланировало до нуля. Даже изменившийся ноготь не вызвал у Дуни таких бурных эмоций.

Могли ли помощники, к которым она уже успела привязаться, только изображать преданность и доброту, а на самом деле преследовать совсем иные цели? Неужели они так виртуозно притворялись? Но для чего7 Чтобы — что?

В голове царила совершеннейшая неразбериха.

Наверное, следовало сразу потребовать от Марыськи и остальных объяснений. Но Дуня предпочла иное — наскоро набросив одежду, прошла мимо умолкших при ее появлении существ на улицу. Прислонилась к столбику крылечка, подышала глубоко, прогоняя дурноту и остатки сна.

Под ногой ощутилось что-то твердое — скрученный в жгут пучок старой соломы. Дуня подмахнула его со ступенек под дом и сразу позабыла.

Она смотрела на тихо падающий снег и думала — как странно складывается ее судьба.

Могла ли она представить еще недавно, к чему приведет желание узнать правду о мертвячке! Да и о том, что человек может вот так просто начать превращаться в другое существо — если бы ей сказали — не поверила бы! А теперь вот обращается сама…

Как долго это будет длиться? Успеет ли она до того помочь Миньке и разобраться с остальными?

— О чем ты думаешь? Какие еще остальные! — взвыл в голове внутренний голос, но Дуня велела ему заткнуться.

Было холодно. И в душе все тоже подернулось морозом.

Дуня не чувствовала ничего, кроме равнодушной ледяной пустоты.

Лишь крутился испорченной пластинкой один и тот же вопрос — почему? Почему все случилось именно с ней?

Из-за родовой крови? Или — проклятья?

Вспомнилось вдруг, что Марыська обмолвилась как-то о долге! Что пра-пра-пра приходит за долгом!

Видимо, пришла пора его возвращать? И её превращение — это и есть долг?

Снежинки нежно касались лица. И Дуне казалось, что они походят на крохотные белые перья. Невесомые и хрупкие. Они слегка подсвечивались розовым светом от поднимающегося солнца. И это был так красиво и так странно!

Дуня еще ни разу не видела здесь солнца!

Крохотное снежное перышко приземлилось ей на нос и сразу растаяло.

Скоро у нее вырастет похожее. Грубее, конечно. И мрачного черного цвета. И не одно. Наверное, появится и клюв. А еще она сможет летать.

Интересно — сохранится ли при этом разум? Сможет ли она мыслить, как человек? Разговаривать? Действовать?

— Все сможешь, — вздохнуло в спину. — Только назад не превратишься.

Марыська просунулась из двери, но глаз не поднимала.

Стыдилась за свое предательство? За то, что умолчала о главном?

Дуня не стала упрекать козу — решила не тратить нервы понапрасну. Её интересовало сейчас лишь время — сколько у нее остается в запасе дней или часов, чтобы попытаться здесь все исправить? Сделать хоть что-нибудь полезное для попавших в беду людей.

— Ты правда этого хочешь? — Марыська всё же косанула на Дуню. — Хочешь помочь?.. Ну… всем, да?

— Хочу. И помогу, если смогу. — Дуня посмотрела на свои руки. — Попытаюсь, пока еще есть время.

— Хозяюшка, а давай ка чайку? — прошелестел виноватый голос кикиморы. Самой ее рядом не наблюдалось, Звездочка предпочла сделаться невидимой, как и вздыхающий за печкой Поликарп Иваныч. Только Хавроний и мышуха сохраняли невозмутимость и толклись возле Дуни — Хавроний пытался неуклюже поддержать её, бормоча, что в любом облике можно нормально прожить. А мышуха без лишних слов угнездилась у Дуни на плече: засунула лапки в волосы, зашебуршилась, легонечко дёргая за пряди как когда-то раньше — Звездочка.

— Не лезла бы ты к хозяюшке… — Марыська попробовала было ее отогнать, но Дуня не позволила.

— Пускай занимается. Пока у меня вместо перьев еще растут волосы.

— Ты будто не злишься на нас? — с заминкой спросила Марыська.

— А что толку? Хотя я за честность в отношениях. Почему вы скрыли от меня правду?

— Ох, знала бы ты… — опечалилась коза. — Знала бы… Ведь нельзя! Эх… Я, хозяюшка, одно тебе скажу — есть способ остановить твое превращение. Есть способ. Есть.

— И какой же? — Дуня подалась вперёд, и мышуха не удержалась на плече, слетела на стол, недовольно взвизгнув. — Говори скорее, Марыся! Что для этого нужно сделать?

— Да что? Вроде и ничего сложного… А результат получится иным. — коза оглянулась на остальных и после паузы выпалила одним духом. — Если не будешь помогать деревенским, то все останется при тебе. Сохранишь себя в неизменности. По крайней мере — внешне.

— Опять загадки? — нахмурилась Дуня.

— Эх, хозяюшка. — взгляд у козы сделался несчастный. — Ты… ты просто должна отказаться от власти в Замошье. Ну, и повернуть вспять уже сделанное добро.

— В смысле? — Дуня все еще ничего не понимала. От власти она отказалась бы с легкостью. Но что подразумевается под вторым условием?

— То и подразумевается, что все нужно вспять обратить. Насадить Фимке килы заместо убранных. На Панасовну болячку наслать. Если соберешься — подскажу, как это сделать. Прямо со двора и пошлешь. По воздуху. В том сложности нету. — монотонно перечисляла Марыська. — Что шишку Кульке прилепила — то, пожалуй, тебе в плюс посчитается. Вот. Ну, и впредь всякое зло творить. Никому добра не делать.

— Бред! Я не могу… я не хочу так! — возмутилась Дуня. — С чего бы мне вредить людям?

— Хочешь или нет, а придется. Ты ведь уже колдовство испробовала. Теперь назад ходу нету. Только два пути у тебя осталося. Станешь и дальше добро нести — обратишься вороной. А, ежели во зло ударишься — останешься собой.

— Это несправедливо! Ужасно! Кто придумал этот… этот бред?

— Не нами придумано, матушка. Так уж здесь повелось.

— И ты не сказала мне об этом сразу! Почему скрыла? Почему не призналась?

От обиды зажгло в глазах, Дуня отвернулась, подошла к столу, схватила папку с записями ведьмы, поворошила разрозненные листы. Сзади вздыхали помощники, но оправдываться не спешили. Да и какой толк от их пустых оправданий.

Прихватив из сундучка доставшееся в наследство стекло, Дуня навела его на записи и рисунки, начала их разглядывать и читать.

Здесь были рецепты зелий и настоек, подробно описанные целебные свойства растений. Одни выделялись густым подчеркиванием, напротив других значились вопросительные знаки. Среди записок попался Дуне и немногочисленный бестиарий, но она не стала разглядывать причудливых у.р.о.д.ц.е. в и вчитываться в их описание. Пролистнула и места, где речь шла о гадании и ворожбе. И задержалась на информации, в которой ведьма со знанием дела описывала различные способы наведения порчи и гнетухи, обряды, связанные с накидыванием хомута и подбрасыванием сухотницы, с подселением икотки, с созданием заломов и закрутов и прочих наговоров на зло.

Среди этого многочисленного разнообразия попалось Дуне совсем краткое замечание о том, что порча при ч.л.е.н.о.в.р.е.д.и.т.е.л.ь.с.т.в. е может быть устранена, если ведьму или колдуна, сотворившего её, подвергнуть такому же испытанию. Еще можно было попытаться вернуть пострадавшего в прошлое. До того, как ему «был нанесен ущерб». Ну, и попытаться его предотвратить.

Дуня читала и вспоминала страдальца Миньку с утыканной гвоздями головой.

Вот тебе и помогла бедняге! С такими советами это сделать практически невозможно.

Вбить гвоздь в голову Кули она точно не сможет. Хотя бабка, конечно, того вполне заслуживает. Издевается над деревенскими без повода. Еще и внучку пытается к этому приобщить, карга.

Второй вариант выглядел еще более фантастическим и невыполнимым. Машину времени, к сожалению, до сих пор никому изобрести не удалось.

Дуня не заметила, что рассуждает обо всем вслух и вздрогнула, когда к ней сбоку подкатился Хавроний, уставился преданными глазами, зачастил:

— За машинку ту тебе ничего не скажу, а только тётка Агапа знает — как гвоздеву порчу с пострадавшего скинуть. Из Подовражья она, Агапа-то. Что за Гнилушей-рекой. С моей родимой деревеньки.

— Агапа тоже ведьма?

— Вроде того. Но даже сильнее! Обо всем научена! Все можеть!

— Проводишь меня к ней?

— Ох, и рад бы! Да нельзя мне вертаться! Поймают — не выпустят больше!

— Я провожу, хозяюшка. — вмешалась в разговор Марыська. — Но только — зачем тебе это? Разве забыла про обращение? Неужели решила помочь дурню Миньке? Так бы жила себе и жила, приколдовывала по-черному. И оставался собой.

— Разве такое можно забыть? Помню, конечно. Но то будет не жизнь для меня. Да и я буду уже не я. Хоть внешне и не изменюсь. Я не смогу так, пойми, Марыся. Все вы поймите и больше не спрашивайте! — Дуня подхватилась из-за стола, на эмоциях сделала круг по комнатушке и снова присев на табуретку, отчеканила. — Я! Никогда! Не смогу! Сделать кому-то плохо! Просто не смогу и всё! Такая вот дура уродилась! Неосознанно навредить, по незнанию там или случайно — это да, вполне такое допускаю. Но специально извести человека? За этим точно не ко мне! Потому и хочу успеть выполнить обещанное до… до всего… до превращения. Минька с дедом ведь надеются. Я не могу их подвести! — Дуня перевела дух и уточнила уже поспокойнее. — Ты знаешь в Подовражье дорогу, да, Марыся? Проводишь меня туда?

Таращащаяся на нее коза смогла только кивнуть.

— Пойдем тогда сразу. Прямо теперь. Хорошо? Что нужно с собой захватить в дар для Агапы?

— А как же соломенный жених? — прошептала от печки Звездочка. — Ну, как набредет на вас? Не боишься, хозяюшка?

— Он будет рад невесте-вороне? — невесело усмехнулась Дуня.

— Рад — не рад, а удержать тебя попытается!

— Меня не пугает встреча с соломенным чучелом. Раньше бы, возможно, и испугала. Но теперь… Теперь мне все-равно. Самое главное сейчас — помочь всем, кому смогу. В записях ведьмы много полезной информации и рецептов. Думаю, что справлюсь.

Дуня собрала листки в папку, упрятала в сундучок волшебное стекло и перехватила преисполненный надежды взгляд Марыськи.

— Ты правда так решила? Н-не передумаешь? — поинтересовалась коза дрогнувшим, неуверенным голоском.

— Никогда! — Дуня положила руку на сердце, словно готовилась произнести клятву. — Я решила! Я должна помочь! И помогу! Только нужно поторопиться… — глаза предательски защипало, и Дуня упрямо мотнула головой, рассердившись на себя за минутную слабость. — Если не сделаю этого, если хотя бы не попытаюсь — не прощу себе никогда! Поймите это и больше не спрашивайте!

Помощники поняли.

Еще как поняли!

Марыська метнулась к Дуне — прижалась крепко, заголосила. Сверху на них навалились домовой с кикиморой. Спланировала с потолка мышуха. Чердачный ухватил Дуню за руку и что-то говорил, говорил взахлеб. Но растерявшаяся Дуня не пыталась ничего разобрать — вдруг так хорошо, так спокойно сделалось в душе! Она словно бы оттаяла и позабыла о своей печальной участи. Впервые за все время пребывания в Замошье ощутила на миг необъяснимое умиротворение и радость, словно здесь было ее место, её настоящий дом.

Сквозь галдеж Дуня едва расслышала громкий удар, прозвучавший на улице. И следом — прокатившийся по комнате вздох. Скрипнули доски пола, что-то прошелестело на чердаке и весело дзынькнуло в оконное стекло.

— Гляньте, как снег повалил! — охнул Поликарп Иваныч. — Теперь на три месяца заляжеть! Нет бы тебе, хозяюшка, тем днём, когда лето, должностю принять!

— Вот и свершилося! А я что говорила! — Марыська закружила по комнате, отстукивая копытцами веселый ритм. — Заживем теперь! Ты, хозяюшка, только слабину не давай! Подороже оценивай свою работу!

Чердачный с мышухой тоже принялись отплясывать. И следом за ними запрыгал по полу мешочек с запрятанным внутри хлопотуном.

— Ну, вы тут порезвитесь, а я блинков нажарю. — засуетилась Звездочка. — Мука-то у меня еще есть. А за молоко попрошу тебя, хозяюшка. Да маслица к нему бы добавить. И сахарку…

— Какого еще сахарку? — страшным шепотом поинтересовалась ничего не понимающая Дуня. — Объясните сейчас же — по какому поводу пляски?

— Ох, и правда! Что это мы? — Марыська моргнула остальным, и помощники шустро выстроились в ряд, по ее сигналу поклонились Дуне в пояс. Мышуха даже изобразила что-то вроде старинного реверанса и, не удержав равновесие, плюхнулась на пол.

— Приветствуем тебя, новая хозяйка Замошья! — напевно проговорила Звездочка, и остальные подхватили. — Приветствуем! Приветствуем, хозяйка! Вот радость-то! Вот радость!!!

— Вы издеваетесь? Что вообще происходит?

— Назначение твое происходит. Присядь, хозяюшка! Сей же час разъясню. — весело взмекнула Марыська. — Свершилося что и должно было! Место наше тебя выбрало! Замошье! Слыхала удар? То был знак! Всех, всех оповестил! Все уже в курсе! Пусть Кулька теперь свою косынку сжуёт от злости! И поделом!

— Подождите!.. А как же остальные? Аглая? И Кулина внучка? И мое обращение в ворону??

— Забудь о них! — Марыська сияла. — Занята уже должностя! И об обращении забудь!

— Занята! Занята! Забудь! Не думай!!

— Добрая, добрая хозяюшка! Себя не пожалела ради других! — домовой с чердачным умильно щурились на Дуню. — Прошла испытание! Выдержала!

— Испытание?

— Испытание, — Марыська враз посерьезнела и виновато засопела. — Прости меня, хозяюшка. Нельзя ведь было правду сказать. Никак нельзя признаться об том заранее.

— В чем признаться? — Дуне никак не удавалось собрать мысли в кучу. — В том, что я превращаюсь в ворону? Хорошая же будет хозяйка у вашего Замошья!

— Да не превращаешься же! Что ты! Не превращаешься ты!

— КАК? А это, по-вашему — что? — Дуня продемонстрировала всем свой изменившийся мизинец.

— Метка. У каждой ведьмы есть особенный знак. У кого косоглазие. У кого кость вместо ноги. У кого клыки или горб. У тебя вот вороний коготь.

— Но ты же… вы же обсуждали ночью моё обращение! Печалились! Я всё слышала!

— То больше для Кули игра была. Она ведь ходила у дома, подслушивала-подглядывала.

— Я ее во сне видела! Её и Антона, старосту. И муху… Икотку. И соломенного кого-то с ними…

— Вот же! Успела таки пролезть к тебе в сон, карга! Новую гадость устроить замыслила. Там-то коготь и разглядела. И обрадовалася!

— Почему обрадовалась, если никакого превращения быть не должно?

— Думала, что ты откажешься. Что не станешь помогать деревенским-то. Испугаешься за себя. Ну, и освободишь место для внучки. Девка она неплохая, но для ведьмовства неподходящая. И бабкой уже попорченная. Кулька бы за ее спиной стала всеми вертеть и не краснеть.

— Но как же так… Я не понимаю!

— Проверка нужна была. Уж прости, не вини, хозяюшка! Не нами такое заведено.

— Проверка…

— Она. Вызнать, какая ты — настоящая. Как поведешь себя. Что выберешь. Можно ли доверить тебе важное дело. Судьбы людские. Их жизни. Мы-то сразу поняли, что можно! Как только увидели — все поняли. Все! Да только условия для всех одинаковые.

— Но как же… это неправильно… Ты… лукавила, когда говорила про черное колдовство? Вы все! Вы знали правду и скрывали её от меня! Это жестоко!

— Прости! Не могли ведь иначе! Полагалось тебе пройти через то испытание и сделать выбор.

— Правило, правило такое! Чтобы истинную суть будущей Хозяйки определить. — истово подтвердили остальные. — Хозяйка должна ведь о месте печься! О людях, что тут проживают! Не о себе — о других.

— Но я и пеклась! Ведь помогла Фиме! И той старушке… как ее? не помню. И Миньке собиралась помочь.

— Верно. От того метка и проявилася! А с ней и испытание подошло. Не нами ведь заведено. Прежняя хозяйка давным-давно тоже через такое проходила.

— Все, все проходят. Не держи на нас зла, хозяюшка.

— Да я не злюсь… — смягчилась Дуня, глядя на виноватые мордахи своих. — Просто не люблю, когда обманывают или скрывают. Пообещайте больше никогда так не поступать!

— Обещаем! Обещаем! Больше-то нам скрывать нечего! Вот радостя-то! Вот счастье! Наша хозяюшка теперь будет править в Замошье!

— Откройте! Быстрее! Аглае плохо! — крики из-за двери перебили поток радостных восклицаний. Голос Антохи с отчаяние взывал о помощи. Вслед за ним неслось глумливое икотки:

— Туда ей и дорога, коровишне! Не торопися, хозяйка-а-а. Дай ей время испустить дух.

С появлением старосты пришлось скорректировать планы. Симпатии к Аглае Дуня не питала, но это же не повод отказать человеку в помощи.

Звездочка подала ей жилетку из овчины, набросила теплый пушистый платок. Поликарп Иваныч притащил откуда-то старые валенки. В них было непривычно и неудобно, но мороз и непрекращающийся снегопад не оставили выбора, и Дуня, спотыкаясь, побрела за Антохой, полностью сосредоточившись на том, чтобы не упасть.

Что конкретно произошло с Аглаей выяснить не удавалось — староста лишь выкрикивал бессвязное да через слово глумилась икотка, продолжая с упоением поливать Аглаю грязью. Пытаясь заткнуть подсадную, Антоха лупил себя по отвислым щекам, но это ничуть помогало: икотка еще сильнее входила в раж и принималась костерить уже и его.

Слушая бессвязный поток оскорблений, Дуня мысленно поставила себе галочку — поискать в записях своей предшественницы способы избавления от этой наглой сущности. Пока же пыталась сохранять нейтралитет, не реагируя ни на ее выкрики, ни на причитания Антохи. Топочущая рядом Марыська тоже помалкивала, и Дуня начала слегка волноваться. Несмотря на то, что ее объявили хозяйкой, перемен внутри себя она не чувствовала. Появился лишь метка-коготь, указывающий на особенный статус. А вот знаний и умений совсем не прибавилось. И хотя внешне Дуня сохраняла уверенность и бодрость — в глубине души ощущала себя школьницей, едва-едва начинающей постигать азы ведовства. Решительности ей было не занимать, а вот практикой она не владела. Хорошо хоть располагала подробными записями ведьмы и подсказками шустрой секретарши Марыськи.

Незаметно они подошли к дому. На стук дверь приоткрылась, но внутрь впустили только Дуню и козу. Антохе прилетело в голову сковородой, и пока тот с проклятьями выбирался из сугроба, дверь успела захлопнуться.

— И правильно! — одобрила Марыська, осматриваясь. — Неча с таким довеском по гостям шмыгать. Лишние нервы и никакого прибытку. Аглая-я-я! А ну, выдь-покажись!

В ответ лишь тихо прошуршало в углу за тазами, да громко затрещали в печи дрова.

— К переменам стреляют! — со знанием дела прокомментировала звуки Марыська. — И чую, что эти перемены уже случилися. Права я, Аглая? Чего не встречаешь? Молчишь?

— Здравствуй, Аглая. — поздоровалась Дуня с пустотой. — Староста… Антон сказал, что тебе требуется помощь. Вот я и пришла.

За тазами снова раздалась возня, кто-то всхлипывал тоненько и шмыгал.

— Аглая! — Марыська начала раздражаться. — У нас мало времени. Долго ждать мы не намерены! Или выходи, или…

Закончить фразу Марыська не успела — из-за тазов бочком выступило маленькое горбатое нечто в сарафане. Щуплое тельце сплошь покрывал свалявшийся зеленоватый пушок, утиный клюв горестно приоткрылся, в выпученных жабьих глазах застыли слезы. Длинный подол не скрывал широкие лапы с перепонками. С макушки свисало несколько прядей, смахивающих на лишайник уснею.

Волосы кикиморы! — только и успела об этом подумать Дуня, а Марыська взмекнула изумленно:

— Вот это поворот! Никак лягушачьей икры напробовалася, Аглая? Она тебя в мокуху превратила?

Существо закивало и трубно высморкалось в подол сарафана.

— Как же не распознала её? Как запах тины не унюхала? — продолжила допрос Марыська и сама же себе ответила. — Глаза тебе отвело. Потому как не здеся все было. Вот тень тебе и не помогла.

Обращенная мокухой Аглая кивала и всхлипывала.

Дуня смотрела на нее с жалостью. Вопрос — чья это работа, отпал сам собой. В Замошье только одна персона открыто пакостила всем и не парилась.

— Кулька меня провела-а-а… — задребезжала Аглая. — Заманила на икру-у-у.

— А тебе нет бы и отказаться. Да куда там. поесть всегда горазда была.

— Но зачем ей это?

— Соперницу устраняла. Внучке дорожку расчищала. У Аглайки-то, хозяюшка, только внешняя стать была, а умишко с горошинку. Главное — было её из дома выманить. И икрой поблазнить. Остальное — пустяки.

— Красная икра была-а-а… — провыла мокуха. — Икринка к икринке-е-е… И вкус настоящий!

— Вот теперь и вспоминай его пока сама икринкой не станешь! — хмыкнула Марыська, а Аглая взвыла от ее предсказания еще пуще.

— Ой, не хочу икринкой! Ой, мамочки-и-и! Помоги-и-и, Дуняша-а-а! — надсаживалась Аглая, пришлепывая по полу утиными лапами.

— Что ж тень об том не попросишь? — прищурилась на страдалицу безжалостная коза.

— Нету больше тени-и-и. Кулька ее веником… в печку-у-у!

— Ты Кульку сюда впустила? После того, как обратилась? Говорю же — горошинка там! — Марыська выразительно постучала копытцем себе по лбу.

— Хватит, Марыся. — не выдержала Дуня и уточнила у Аглаи. — А тень — бывшая хозяйка этого дома?

— Ага. — ответила за Аглаю коза. — Она приколдовывала понемногу, но в настоящую хозяйку так и не выбилась. Тенью осталася при доме вековать. Потому Аглайку и приняла. Надеялась постепенно в нее подселиться. Да вот незадача — Кулька ей ту надежду порушила. Чего глаза пучишь, болотная? Тебе хоть так, хоть эдак ничего не светило. А то возомнила себя! Со старостой шуры-муры повела!

Услышав такие речи, Аглая осела на пол зеленым холмиком, подкатила жабьи глаза, затряслась.

— Уймись, Марыся! — осадила Дуня безжалостную козу. — Не видишь разве, что ей совсем плохо?

— Еще бы не поплохеть, если в болотную тварюшку обратилася. Тебе, Аглая, теперь одна дорога — в топь. А там уж, как икринкой сделаешься — прямиком в рыбью пасть угодишь.

— Марыся! Не дразни её!

— И не думала даже. Наговоренная лягушачья икра только так и работает. Сначала в тварь болотную обращает. А уж потом, со временем…

— Замолчи! Не хочу! Помоги! — мокуха-Аглая на коленях поползла к Дуне. — Я за это все, что хочешь сделаю! Откажусь от должности хозяйки! Не буду тебе соперницей! Не стану тебе мешать!

— Шта? — хохотнула Марыська, прищурясь. — Кто-то тут прочирикал про соперницу? Окстися, потерпевшая. С твоим умишком только семечками у магазина торговать. Замошье уже себе хозяйку выбрало!

— Я помогу. Постараюсь. — Дуня выразительно взглянула на козу, и та с готовностью отрапортовала: «Этакую напасть как у Аглайки только отваром травы-ефилии и можно снять. А к ней, пожалуй, еще и корешок плакун-травы подмешать. Для прочистки головы».

— Значит — ефилии… — повторила Дуня задумчиво. Название травы ей ни о чем не говорило. Что под плакуном подразумевается дербенник иволистный Дуня знала. Но о ефилии слышала в первый раз.

— Ефилия под снегом вырастает. — Марыська продолжила ликбез. — Сейчас как раз ее время. Да только так просто ее не отыскать. Потребуется помощь знатока.

— О ком ты?

— О лешем. О ком же еще? Он точное место показать может. Да вот незадача — небось в спячку уже залег. Леший снег не жалует. А раз зима установилася — он под землей и схоронился до весны.

— Но…

— Под землей, значит, приснул. И будить не советую. Взъярится от недосыпа.

— И…

— Разве что ему закуп понести? — продолжила рассуждать Марыська. — Да такой, чтобы по нраву пришёлся. А как место травы укажет — откуп оставить. Закупом задобрим. Откупом — отблагодарим. Сам-то он рыться в снегу не станет — это тебе придется. Ефилию срезать нельзя. С корнем рвать надо. А в нем — яд. — коза задумчиво пожевала губами. — Опять же — остеречься надо. Без пришептания ефилию не взять. Подумай, хозяюшка — надо ли тебе так заморачиваться ради какой-то?

При этих ее словах примолкшая было Аглая снова задергалась, но Дуня уже все решила и строго приказала мокухе:

— Сиди здесь и никого не впускай. Когда отвар будет готов — принесу. На всё-про всё нам понадобится…

— За несколько дней, думаю, управимся. — принялась слух прикидывать Марыська. — Ежели завтра с утра в лес выдвинемся…

— Почему завтра?

— Дак пока с закупом и откупом решим…

— Сегодня в лес пойдем. Чтобы к утру отвар настоялся. Услышала, Аглая? Жди нас завтра с утра.

Возле крыльца снег был истоптан, но Антохи не наблюдалось. И Дуня вздохнула с облегчением — объясняться со старостой было не с руки. Потом все узнает о своей зазнобе. И пусть тогда Аглая оправдывается — почему не пускала к себе.

По дороге домой коза выговаривала Дуне за торопливость.

— Сложные обряды скоро не делаются, хозяюшка. Пока для закупа иголки наберем. Чтобы они настоялись — время понадобится. После гостинец лешему отнесем, траву насобираем. Вернемся — в новый настой пустим. Опять же выждать потребуется. На всё про всё неделя и выйдет. Какое там — завтра, завтра!

— А если мы процесс ускорим? Не забывай, что нам еще Миньке помогать! И другим!

— Да уж помню. Как забыть-то. В даль далекую тащиться. За Гнилушу-речку. Я знаешь, что подумала? Есть такая трава Парамон. От нечистого духа она. От черной болячки. Надо будет с собой прихватить в дорожку — ежели встретиться соломенный женишок — сунуть ему в рыло, чтобы нюхнул.

— Какие названия забавные! Ефилия. Парамон. Эта трава тоже под снегом растет?

— Зачем под снегом? Парамон как полагается — летом произрастает. Кустики у него небольшие. Волосами до земли покрытые. А по верху вроде желтой шапочки пристроено. Отвар из Парамона молоком разводят и по капле в основное питье добавляют, потому как ядовит. Жаль, у бывшей хозяйки нету запасу. А вот у Кульки, думаю, должно оставаться. Пошлем туда хлопотуна. Он незаметно проскользнет и чего надо добудет. Но то потом, как в Подовражье соберемся. Сейчас с нынешними делами бы управиться.

— Никак не могу привыкнуть к возникающим ниоткуда подсказкам. — пожаловалась Дуня козе. — Это не мой опыт, не мои знания. Все само в голове всплывает, стоит только подумать о чем-то конкретном.

— К метелочке, стало быть, сразу привыкла? И к стекляшке с гребешком? А к подсказкам, значит, никак? — коза весело фыркнула в сугроб и замотала головой, пытаясь отряхнуться.

— Я будто в кино попала. В сказку. Направо махну рукавом — лес поднимется, налево — озеро разольется. — Дуня потянулась пригладить повлажневший на мордочке мех и не удержалась — чмокнула Марыську прямо в белое пятнышко на лбу. Коза сощурилась благостно, замурлыкала кошкой:

— А хоть бы и в сказку? Чем плохо у нас? Живи себе, раздавай команды. Умения колдовские восстанавливай, что по роду положены.

— Это все от моей пра-пра-пра?

— От кого ж еще. Сказано же — по роду передалося.

— Марысь, а она… она тоже была здесь Хозяйкой?

— Боюсь, что нет. Не довелося ей. — разом посерьезнела коза. — Ты, если захочешь — посмотришь потом. Через зеркало. Или через воду. Заглянешь в прошлое, чтобы узнать. Не перенесешься туда, нет. Отсюда подглядишь. А то ведь вытягивать обратно некому будет. Нам такое не по силам.

— Вытягивать?

— А ты как хотела? Миньку, если все получится, сама вытягивать будешь из прошлого-то. Ему без подмоги не выбраться. Прошлое как болото — зазеваешься или промедлишь, враз засосет, не выпустит.

Дуня слушала, запоминала и очень надеялась, что в записях ведьмы она найдет подробное описание этого процесса. И постарается не подвести Миньку.

Дома задерживаться не стали — несмотря на уговоры Звездочки перекусить. Дуне не терпелось набрать иголок для закупа и приготовить из них настой.

Кикимора назвала его сурицей. И подсказала, что в напиток лучше бы добавить мед, а не сахар.

— От меда он сильнее заиграет. Как возьмется пузырьками! Как забурлит! Сурицу из молодых еловых веточек делают. Или зеленых иголок. Хвойный напиток. А рецепты разные. Можно в воде проварить. А можно залить и оставить. Хоть так, хоть сяк — получается вкусно.

— И полезно! Потому как витаминное всё! Я б тоже сурицы попил, — пристроившийся у печного бока Поликарп Иваныч продирал бороду Дуниным гребешком, вычесывая щепочки, сухие травинки и паутину. Развалившаяся на его коленях мышуха сладко похрапывала.

— Это еловый лимонад? Что-то вроде шипучки? — сообразила Дуня.

— Если лимонный сок туда выжать — то да, похоже. Но лешему без лимона сойдёт. Ты только меду у метелочки попроси, хозяюшка.

Сказано — сделано. Метелочка выдала на просьбу — мед в берестяном бочоночке, поморщенный лимон, оказавшийся несъедобным из-за горечи и палочку корицы. Корицу Звездочка собиралась использовать в выпечке, а лимон утащил наверх хлопотун и гонял его по чердаку как мячик.

Хлопотуна прихватили с собой и в лес, когда отправились за сырьем для шипучки. Невидимый шустрый дух ловко прорывал в снегу траншею, Марыська утаптывала ее копытцами и, если бы не норовящие сползти с ног валенки, Дуне было легко и удобно идти.

Деревенька словно вымерла. Только к окнам лепились размытые пятна лиц — местным было любопытно посмотреть на новую хозяйку. А Дуне интересно познакомиться с ними. И она решила, что обязательно сделает обход по домам — после того, как все решится с Минькой.

— Много чести, — фыркнула Марыська, поддернув хвостом. — У колодца всех соберем. Там и познакомитесь. Свое время нужно ценить, хозяюшка!

Дуня не стала с ней спорить. У колодца — так у колодца. Пусть будет что-то вроде общего собрания.

Сумрачный ельник начинался сразу за деревней. Прогнувшиеся под снегом деревья походили на погруженных в волшебный сон великанов. Было торжественно и тихо. На всем вокруг лежал жемчужный ровный свет.

— Потом любоваться будешь. Собирай иголки, хозяюшка. Своими ручками все сделать должна! Да старайся те, что повыдержаннее брать, которые с рыжинкой. С ними сурица забористее выходит. А нам того и надо!

Пересохшие иглы пребольно кололись, и Дуня мысленно поблагодарила Звездочку за рукавички. Крутящаяся рядом Марыська словно нарочно указывала ей на самые старые и ржавые иглы, повторяя, что леший именно такие и любит.

Хлопотун играл со снегом, швырялся в козу шишками, и та беззлобно ругалась, грозила карами. Где-то в глубине чащи раздавался непонятный стрекот — и Марыська нервно подергивала ушами, торопила Дуню «поспешать».

Наконец, корзинка наполнилась, и компания припустила обратно. Но громкий насмешливый стрекот преследовал их до самой деревни.

— Вештица. Хозяйка бывшая. — Марыська поплевала назад, повозила по снегу копытцем — зачуралась.

— Откуда она взялась? — Дуня на всякий случай повторила все за козой.

— Дак из лесу. Прознала про тебя. Эх, нехорошо. Теперь и от нее защиту поставить надо бы, а только вряд ли сработает. Дом-то все помнит — впустит её, если сунется, не сможет отказать.

— Но она же сама… сама превратилась? И дом сама оставила. Никто ее не прогонял отсюда.

— Так-то оно так, но кому понравится, что в доме другая хозяйствует? Но то не страшно. Ты тоже не пальцем сделана. Придёт черед — договоритесь. Заходи ужо, хозяюшка. У меня копытца приморозилися. Да и у тебя нос как слива.

Порядком закоченевшая Дуня послушно шмыгнула внутрь. И ни она, ни юркнувшая следом Марыська, ни просочившийся в щель хлопотун не заметили подле ступеней заметенный снегом подгнивший пучок из соломенной скрутки, терпеливо дожидающийся своего часа.

Отогревшись теплым киселем из засушенной рябины на меду, дружно занялись приготовлением сурицы. Под приглядом Звездочки и Марыськи Дуня плотно набила собранные иголки в поднесенную домовым большую бутыль зеленого стекла. Потом добавила к ним пару ложек гречишного меда, залила все кипятком и, закупорив плотно, поставила в темное место за печкой.

— Теперь бы всему пару деньков настояться, — Поликарп Иваныч аж причмокнул в предвкушении.

— Нечего губы развешивать, — осадила его коза. — Не для тебя сделано. Но настояться хорошо бы. Это да.

— Знаю, что не для меня. — обиженно засопел домовой. — А могли бы и себе поллитровочку состряпать. Праздники скоро. На Святки гости пойдут. Чем угощать будем? Что на стол ставить?

— Найдем. Не беспокойся. Надо будет — еще иголок наберем. Это как хозяюшка решит.

Дуня за их пререканиями не следила — присев над бутылкой, приобняла ее ладонями. Зашептала наговор для ускорения процесса. Слова привычно возникали в голове, и Дуне лишь оставалось произносить их вслух и не сбиться.

Совсем скоро внутри замелькали пузырики, и сунувшаяся сюда же Марыська констатировала с уважением, что сурица «поспела».

— Справно ты сработала, хозяюшка! Как ладно пузырики играют! Если хочешь — можем хоть сейчас пойти к лешаку.

— Конечно хочу, Марыся! Потому все и ускорила. Только не знаю — что взять на откуп?

— Дак что? — Марыська задумчиво пожевала. — Хлеба кусок и золу из печи. Хлеб его голод утолит. А зола твой дух перебьёт. Чтобы леший после не нагрянул. Он до женского тепла очень охочь. Без золы нам не обойтись.

— Я сейчас соберу в мешочек, — кикимора бросилась было к печке и резко встала, повела длинным носом, принюхалась. — Чужим духом подтягивает. Не на трубе ли кто примостился? Надо бы выйти. Поглядеть.

— Вештица? — одними губами спросила Дуня, но Марыська отрицательно качнула головой и щелкнула себя по носу.

— Куля, хозяюшка. Её метода — шпиёнить. Прослышала, что мы в лес собираемся. Теперь начнет мешать.

— Это мы еще поглядим! — Дуня смела со стола хлебные крошки, скатала в шарик, пошептала и бросила в топку.

И сразу взвыло в печи! Загудело. Защелкало. Рвануло по трубе вверх огненным вихрем.

— От ты горазда, хозяюшка! — Марыська в восхищении присела. Но сразу же заторопилась, зачастила. — Плюнь! Плюнь от греха! Ведь изведешь ее до смерти!

Дуня и сама уже сообразила, что перестаралась и в отчаянии замахала руками как крыльями, забормотала унимающий пламя наговор. А потом как плюнула! И еще. И снова.

Внутри печи ухнуло и с шумом осело. Пламя сделалось слабым, чуть заметным. А с крыши рухнуло в сугроб что-то черное, помелось из двора, хромая, прочь.

— Так этой кугутихе и надо! — одобрил Дунины действия Поликарп Иваныч. — В следующий раз поостережётся с тобой в контры вступать. А то ишь, возомнила из себя не пойми кого!

— Надо будет потом к ней заглянуть. — Дуня невольно пожалела старуху. — Узнать — не сильно я ей навредила. Может, и помочь чем-нибудь.

— Обойдется! — Марыська мотнула головой. — У Кульки внучка имеется. Пускай позаботиться о родне. А ты, хозяюшка, собирайся. У нас поважнее дела. Только сперва закрепи бутылку. Чтобы стекло от мороза не разорвало.

Возникшее в Дуниной голове заклинание на закрепление оказалось совсем простым. Дуня повторила его несколько раз и в завершение натерла бутыль снегом. Его притащил со двора неугомонный хлопотун и завертелся в нетерпении под ногами, заторопил.

Звездочка вручила Марыське корзинку с хлебом и мешочком золы, присовокупив к ним еще и бутыль с еловой шипучкой.

— Прими хозяюшка. Как придете — сразу под пятку упрячь. — Поликарп Иваныч торжественно вручил Дуне спутанный клок волос. — Из бороды выдрал тебе на защиту. Лучшего оберега от лешака не найти!

— Леший с побудки так осерчать может, что ты и вздохнуть не успеешь, чтобы защититься. А волосы домового тебя оградят. Действенное средство. Проверено. — подтвердила коза и вдруг вытаращилась на домового, запричитала. — Пятак! Пятак то чуть не позабыли! Поликарпыч, посмотри скорее в подполе. В старой жестянке с мухоморами. За бочкой без дна.

Домовой дымком просочился сквозь щели, и внизу загрохотало, покатилось.

— Пошли дурака богу молиться… — с досадой пробормотала Марыська и на удивленный Дунин взгляд отреагировала равнодушным поддергиванием хвоста. — Чего смотришь? Присловье такое. Или не знаешь?

— Знаю. Просто думала, что тебе нельзя упоминать бога.

— Мне все можно. Ну что там, Поликарпыч? — зычно прикрикнула коза и нетерпеливо стукнула копытцем по доске.

— Несу, матушка! — крышка подпола откинулась, явив заплетенного паутиной домового. — Вот! — он протянул Дуне покрытый патиной крупный кругляш. — Прими и в кармашку положи. Чтобы не потерять.

— Вы там осторожнее. С лешим не спорьте. — наставлял Дуню чердачный. — Чтобы он не ляпнул — слушайте да помалкивайте. Чтобы не разозлить. Мышуха сидела у него на плече. Поглядывала на хлеб в корзинке. Вздыхала.

Когда выбрались из дома, Марыська приостановилась у калитки, взглянула на небо, проворчала с сожалением:

— До ночи снег не уймется. Хорошо бы транспортом воспользоваться. Да ты, хозяюшка, к тому еще не готова. Ножками потопаем. Ничего. Здоровее будем.

Уже опустились ранние сумерки. В воздухе вихрилась метель. Застывшие деревья жалобно поскрипывали от мороза. И ни души не было ни в деревне, ни в лесу.

Марыська ворчала, что в лес по такой погоде идти — только ноги ломать. Однако резво скакала впереди Дуни по расчищенной хлопотуном колее.

— Ты, хозяюшка, как лешак выберется — поприветствуй его как положено, потом бутылку на снег поставь и ожидай. Он выпьет, крякать примется. От удовольствия, значит. Тут то ты и подступайся — проси траву ефилию показать. А как укажет — прежде чем собирать — отдай ему корзинку с откупом. Чтобы не мешал и вернуться домой нам не препятствовал.

— Постараюсь все сделать в точности. — Дуне немного было не по себе от предстоящего разговора. Клочок от бороды домового она так и держала в кулаке, а в голове крутилось Марыськино, что лешак до женского полу охочий.

— Не боись, хозяюшка. Не тронет он тебя. — коза как всегда легко считала Дунины мысли. — Вон сколько всего ему тащим. Пока хлебом пробавляться станет — мы дело сделаем и утекём.

— Только бы не запутаться в обращении, — пробормотала Дуня, сильнее сжимая в кулаке оберег. — У меня ведь нет навыка общения с лешими.

— Знала бы ты, с кем еще придется общаться, — подмигнула ей коза. — А навык наработаешь. В этом деле главное тренировка.

— Тренировка в любом деле важна, — Дуня дышала тяжело — запыхалась с непривычки. — Долго нам еще добираться?

— А вот сейчас и определишься с местом. Вишь, перекресток обозначился? — Марыська мотнула головой в сторону проявившейся между деревьев полянки.

— Вроде вижу.

— Ну вот. Пускай по нему пятачок и следи. Куда покотится — туда и мы пойдем. Ты, главное, не мандражируй, хозяюшка. Лешак что пес — запросто учует твой настрой. Если дашь слабину — никакие обереги не помогут.

Пятак привел Дуню с козой к старой склонившейся к земле сосне с вывороченными наполовину корнями. В глубине за ними темнело широкое отверстие лаза — вход в логово лешака.

— Пятак прибери. Еще пригодится. — скомандовала Марыська.

Дуня послушно подхватила монету, засунула ее в карман и вопросительно взглянула на помощницу.

— Что смотришь? Зови, если готова. Борода под пяткой? Не сбилась?

— Вроде на месте… — Дуня потопала ногой, проверяя, и едва не потеряла валенок.

— Не дело так! Разувайся! — заволновалась Марыська. — Борода ровнехонько под пяткой лежать должна! В таком деле важна точность!

— Разуваться то зачем?

— В носок ее упрячешь. Там точно не потеряется. Ты выполняй, что говорю, хозяюшка. Нам побыстрее дела порешать нужно. Место здесь дюже нехорошее.

Марыська притоптывала копытца и озиралась. Дуня сообразила, что ее незаменимая помощница волнуется! И тотчас же задрожала сама — от вновь навалившегося страха.

— А ну, хорош трятися! Забыла, об чем говорили? — нахмурилась Марыська. — У него чувствительность…

— Как у собаки. Помню, Марыся. Но…

— Никаких «но». Соберись, хозяюшка. Корзинку на снег поставь и действуй!

— А что я должна сделать?

— Позвать! К лазу поближе подойди, ну и…

— Ну и… — пробормотала Дуня, с опаской приближаясь к сосне.

Нет бы что конкретное посоветовать. Дуня знать не знала, как нужно вызывать леших.

Но подошла к корням, остановилась, потопталась, разглядывая. Толстые и потоньше, смахивающие на веревки корни переплелись между собой, почти полностью скрывая вход в берлогу. Пролезать между ними Дуня не стала — заговорила погромче, в надежде, что леший её услышит.

— Проснись, хозяин лесной! Откликнись на мой зов. Выберись из-под земли на белый свет. Прими закуп с откупом! Взамен помоги найти то, что под снегом сокрыто! Выйди ко мне! Выйди ко мне! Выйди ко мне!

Дуня произнесла подсказку несколько раз и явственно ощутила тяжесть наступившей после ее слов тишины.

Заглохли все звуки: шуршание ветра в ветвях, поскрипывание застывших на морозе стволов, тихое шелестение продолжающего падать снега.

И сразу за этим Дуня уловила едва слышное ворчание без слов, и из лаза показался скошенный на сторону меховой колпак, затем свалявшийся мех дырявого тулупчика, широченные грязные штанины.

Дуня мигнула, и картинка сложилась — леший оказался обыкновеннейшим хлипковатым мужичонкой самого жалкого и бестолкового вида. Он выполз на четвереньках, посидел на снегу, жадно втягивая морозный колючий воздух, и только потом резко развернулся в их с Марыськой сторону и привстал. Ухватившись за толстый корень, пошатнулся, но устоял и двинулся к Дуне, путаясь в собственных ногах. Только тогда она разглядела, что босые синие ступни его вывернуты наоборот, пятками вперед — пальцами назад. Шестипалые, растопыренные пальцы походили на подгнившие почерневшие корни. Они да гладкое, смазанное, лишенное четких черт лицо с черными провалами глаз выдавали потустороннюю природу лесного хозяина.

Чем ближе подходил леший — тем сильнее и нестерпимее несло от него ядреным запахом давно нечищенного хлева, и Дуня сглотнула, зажав рот рукой, стараясь сдержать подкативший к горлу спазм. Она попятилась невольно, но отступить не получилось — позади скалой стояла Марыська.

Когда между ними и лешим оставалось всего несколько шагов, тот вдруг встал резко, словно ткнулся в невидимую стену, заворчал недовольно, а потом с глухим звериным взрыкиванием попросил:

— Сподойди, девица. И защиту сними. А шерсть поганую вражины моего лютого по ветру пусти! Пущай подальше унесет. Не могу через нее тебя разглядеть, не получается на красоту твою полюбоваться! Уважь старика. Сделай как прошу!

— Не вздумай! — прошипела коза, но Дуня и без подсказки ни за что бы так не поступила. Она продолжала стоять и молчать, боялась разозлить стихийного хозяина неудачно подобранными словами.

Молчал и леший, продолжая жадно втягивать воздух и шевелить остроухими ушами, показавшимися из-под съехавшего назад колпака. Одно было слегка надорвано, и Дуне подумалось некстати, что, наверное, за это лешего называют корноухим.

Позади завозилась Марыська, чуть прихватила Дуню за ногу зубами — намекала, что пора бы что-то предпринять. Дуня и сама понимала, что пора. Вот только не знала — как лучше начать.

— Пошто разбудила, девица? Пошто среди зимы подняла? — поняв, что провести Дуню не получится, недовольно вопросил леший. — Говори — зачем пришла? Чего надо?

Дуня откашлялась. Вспомнилось, как принято было разговаривать в сказках и быличках. И она решилась повторить, поклонилась и произнесла:

— Здравствуй, хозяин лесной. Здравствуй, владетель чащ, повелитель зверей, птиц и прочих гадов.

— Чегося? — леший выставил ухо вперед. — Не слышу я. Тугоух. Ты ближе подойди! Дай себя получше разглядеть!

— Чем меня разглядывать — лучше сурицу попробуй, мы гостинец тебе принесли.

— Сурицу? — моментально оживился корноухий, и в черных провалах глазниц мелькнули зыбкие огоньки. — На меду? На холодной воде?

— На меду. На холодной воде. Вот! — Дуня поставила бутыль возле себя на снег и быстро продолжила. — Только баш на баш. Я тебе сурицу, ты мне помощь! Укажи место, где растет трава ефилия.

— Давай лучше я тебе подснежники из-под снега вытяну. Соберешь полну корзину! — леший потянулся к бутыли, но та все еще находилась за заслоном.

— Спасибо, не надо. — поблагодарила Дуня. — Мне ефилия нужна. Укажи ее место.

— Дай сперва сурицы испить! Хочу-у-у!

— Покажи, где искать ефилию — и бутылка твоя!

— Правильно, хозяюшка! — одобрила Дунину тактику Марыська.

А леший вдруг уселся на снег, запрокинул голову к небу и громко засвистал.

От силы его голоса у Дуни подогнулись колени, и она свалилась прямо на козу.

Пока они барахтались в снегу, подлетел небольшой вихрь, прокрутился вокруг и понесся за деревья.

— За ним идите, — махнул рукой лешак, завладев, наконец, желанным закупом.

Но Дуня задержалась немного, завороженно наблюдая как он наглаживает и баюкает бутыль. И лишь когда он принялся жадно всасывать в себя ее содержимое — спохватилась и бросилась за вихрем.

Вихрь увел их с Марыськой совсем недалеко — помельтешил среди промерзших стволов и осел холмиком у подножия старой ели.

— Копай! — притопнула Марыська копытцем.

И Дуня принялась разрывать руками рыхлый снег.

Под ним и правда обнаружилась трава!

Свежая, молодая, как весной. Тоненькие зеленоватые стебли, сплошь покрывали длинные нитяные волоски. Дуня осторожно прикоснулась к одному, и тот дрогнул, дернулся, будто хотел отстраниться и тоненько простонал.

— Ууу-выыы… ууу-выыы… ууу-выыы… — зашевелились, подхватили остальные. Начали жаться друг к другу, пытаясь увернуться от Дуни и собраться в комок.

— Не слушай их! Ломай, не мешкай! — Марыська обдала щеку горячим дыханием. — Сейчас все снова снегом накроет. И больше не покажет.

— Но она же живая?! Ей больно?!

— Морочит тебя, хозяюшка. Рви, не сумлевайся!

Пришлось послушаться. Дуня осторожно прихватила пальцами ближайший стебелек, надломила с легким хрустом и положила в корзинку рядом с оставшимся там хлебом и мешочком золы.

— Марыся! — охнула, схватившись за щеки. — Я забыла про откуп! Я не отдала его лешему!

— Рви траву! — Марыська легонько боднула Дуню в бок и скорбно вздохнула, ясно давая понять, что она думает про забывчивость хозяйки.

Кляня себя за бестолковость, Дуня продолжила сбор травы. Ефилия стонала и трепетала под пальцами, пятачок на котором она росла постепенно сужался. Сильнее повалил снег, скрывая под собой траву, и когда Дуня попыталась разметать его — увидела внизу лишь смерзшуюся голую землю и только.

— Хорош, хозяюшка. Хватит и этого пучка. Бери теперь корзинку и пошли. Ничего не говори лешему, слышишь? Брось к его ногам хлеб и сыпани перед собой золой. Поняла?

Дуня виновато кивнула — так стыдно сделалось за свою досадную оплошность.

Леший уже вылакал всю сурицу и растянулся на снегу, сонно позевывая. Увидев Дуню, встряхнулся, подскочил как на пружинке, развел руки по сторонам, приглашая к себе в объятия. В темных провала глазниц плеснуло яркой зеленью и погасло.

— По нраву мне пришлась твоя сурица! Давно такой не спробовал! Отставайся, девица! Будешь у меня хозяйкой. Над всеми зверями владычицей! Над всем лесом! — леший причмокнул и облизнулся. — Соглашайся сама. Хоть так, хоть сяк — не отпущу!

— Спасибо, конечно, но я вам не подхожу. Не гожусь для этой роли… — проговорила Дуня и прикусила себе язык, вспомнив о Марыськином наставленье.

Она не ожидала от лешего такой прыти и от того растерялась.

Всё-таки трудно удержать в мыслях все премудрости и подсказки, когда рядом ошивается подобная сущность!

— Иди ко мне, девица! Вместе зиму коротать веселее. — глуховато бубонил леший, тщетно пытаясь дотронуться до Дуни. Борода домового по-прежнему не давала подступиться к ней, но корноухий с упорством шатался вокруг и все твердил, что не выпустит, что заберет к себе в берлогу.

Марыська недовольно пыхтела у Дуни за спиной и молчала.

Дуня продолжала отнекиваться, отговариваясь срочными делами, и леший постепенно зверел. Сунувшись совсем близко скошенным на сторону лицом, дохнул вонюче, прищёлкнув зубами, и, отскочив мячиком, приземлился на снегу, заявив, что все-равно получит свое.

— Конечно получите! — опамятовалась Дуня и швырнула лешаку хлеб. — Вот вам ваше! Относ с моего носа!

Леший не смог удержаться — с хрустом вгрызся в подмерзшую мякоть, а Дуня уже рассыпала перед собой золу из мешка.

— Бежим! — придушенно шепнула Марыська и потянула за руку.

И они побежали.

Лешак было рванулся следом, но обжегшись о золу, заблеял совсем как козел, завертелся, тыкаясь харей в снег, а потом громко и протяжно завыл.

— Скорее! Сейчас помощь призовет! — наддала Марыська. — Не хочет тебя отпускать. Поторопись, хозяюшка!

— Пытаюсь… валенки мешают… — Дуня хватала ртом морозный воздух, отмахиваясь от мельтешивших вокруг снежинок.

— Оборви с моего боку шерсти. — внезапно притормозила коза. — Рви, не сумлевайся! Давай же! С десяток комочков скатай и бросай себе за спину!

Дуня неловко выщипнула клочочек белого пуха. Потянулась за вторым. Старалась щипать легонечко, чтобы не причинить боли. И каждый раз дергая очередной клок — извинялась.

Наконец, десять комочков были скатаны и брошены за спину. Почти сразу позади раздалось веселое блеяние, и десять белых козочек — точных копий Марыськи — рассеянно пожевали снег и потрусили в сторону завывающего волчьего хора.

— Бежим, бежим! — Марыська потащила Дуню вперёд.

Разношенный валенок свалился-таки с ноги, и когда Дуня обернулась, чтобы его поднять — увидела вдалеке неспешно трусящие за ними звериные фигуры.

— Марыся! Там!..

— Вижу, не слепая! Бежим!

Позабыв про валенок, Дуня понеслась за козой.

Очень быстро в боку закололо, в горле колом встал ледяной воздух. Казалось — еще немного, и легкие не выдержат этой сумасшедшей гонки, разорвутся в клочки.

— Тащи из носка борду Панкратыча! — резко притормозила Марыська. — Пошепчи, чтобы защитила и брось взад!

Дуня рванула носок с ноги. Ухватила комочек, зашептала, сбиваясь, чтобы «поднялся травой до небес, разросся словно лес!» и бросила.

Тотчас же ввысь пиками устремились толстые стебли сухого бурьяна. Они росли так густо, что полностью скрыли оставшиеся позади деревья и мелькающие серые тени меж стволами.

Сбросив второй валенок, в носках бежать было легче, Дуня похромала за Марыськой, но почти сразу начала задыхаться.

— Не могу… На минуту… остановимся… пожалуйста…

— Не до передышек, хозяюшка! Волколаков те заросли лишь раззадорят!

— Волко…кого?! — Дуня обернулась и тоненько вскрикнула, едва не выронив корзинку с травой.

Сквозь заросли за ними ломились совсем не волки, а люди!

Позабыв, что нужно спасаться, Дуня смотрела на жилистые обнаженные тела преследователей. Они бежали гуськом на четвереньках, ловко перебирали конечностями как лапами, несмотря на возраст и снег!

Впереди стаи трусил старик, нечёсаные космы спадали ему лицо, глаза горели алыми точками в предвкушении намечающегося пира. Старухи не отставали. Худые и грязные, с выпирающими ребрами и скалящимися чернозубыми ртами, они не сводили с Дуни алчных взглядов и, не особенно торопясь, приближались! Волколаки словно были уверены, что добыча никуда от них не денется и наслаждались самим процессом охоты.

— Пятак, хозяюшка! Доставай пятак! — во весь голос завизжала Марыська. — Подкинь в воздух и вызови транспорт. Не медли!

Дуня рванула из кармашка пятак. Выронила его в снег, подхватила, выпустила опять. Пальцы скрючило от мороза, но ей всё-таки удалось подбросить вверх монетку и крикнуть первое, что пришло на ум:

— Такси! Скорее! До Замошья!

Где-то над головой загудело. Рядом на снег сверзилась деревянная пустая бочка с торчащими из нее прутьями помела.

— Полезай! — пискнула коза и первая скакнула в транспортное средство. Дуня перемахнула за ней, больно ударившись о бортик ногой.

Внутри пахло рассолом: пряной укропной свежестью, смородиновым листом и кислинкой. На деревянном боку приклеилось несколько лавровых листочков.

— Под огурцы использовали, — причмокнула Марыська и облизнулась. — Так бы и сгрызла парочку покислее. Чего стоим, хозяюшка? Командуй взлет!

— Пошла! — Дуня постучала по деревянному боку.

— Да кто ж так командует? Громче. Увереннее! Ну!

— А ну, пошла, милая! — закричала Дуня, увидев сквозь щелку совсем близко перекошенную злобой рожу старика. — Наддай, милая! Нно-о-о!

Метла пулей вылетела из бочки, ткнула волколака в оскаленную пасть, быстро-быстро начала загребать прутьями воздух.

Опасно накренившись, бочка резко подскочила кверху. Дуня едва успела ухватиться за бортик, чтобы удержаться внутри.

— Вроде оторвалися. — выдохнула Марыська и расслабленно умастилась на дне. — Не соскучишься с тобой, хозяюшка. Эх, валенок жаль. Но да ничего. Поликарпыч новые раздобудет. Или с какого-нибудь дома стребуем за помощь. Без обувки тебя не оставим!

Не открывая глаз, Дуня пробурчала невразумительное. Ей сейчас не было дела ни до потерянных валенков, ни до беснующихся внизу на земле, оставшихся ни с чем волколаков. Вцепившись в край бочки, она старательно и глубоко дышала, всеми силами пытаясь сохранить самообладание. Её и в обычном-то такси частенько укачивало, что уж говорить про полет в бочке!

— Ты пятак-то держи. Не вырони. — Марыська сочувственно ткнулась рыльцем Дуне в колени. — Пятаком за доставку расплатишься. Как прилетим.

Дуня смогла только кивнуть. А бочка, сделав прощальный круг над катающими по снегу оборотнями, лихо заложила крутой вираж и взяла курс на деревню.

Как проходил полет у Дуни в памяти не отложилось. Она почти не различала проносящиеся внизу деревья, какие-то домишки, поля. Когда же с противным скрежетом бочка приземлилась на снег перед крыльцом ее нового дома, Дуня только и успела положить на дно пятак, а немедленно провалилась в блаженную спасительную темноту.

Пришла в себя она не сразу. И не сразу же открыла глаза. Было тепло и тихо. В голове приятно шебуршалось — поглаживало по волосам, ворошило прядки, водило по коже зубчиками гребешка.

— Ну, что там она? — громким шепотом поинтересовался басок домового.

— Спит… — прочирикала мышуха. — А я ее сон берегу!

— Бережет она! Как же! — фыркнул Поликарп Иваныч сердито. — Смотри, все волосы у нее не потягай! После тебя запросто лысина останется!

— Я лёгонько… — хихикнула мышуха, продолжая возиться Дуниными волосами.

— Знаю я ваше лёгонько! Мне так косички не дали хозяйке заплесть. Все сами да сами!

— Просыпается будто?

Звездочка шептать не стала, мягко потрепала Дуню по плечу, позвала:

— Хозяюшка! Надо бы молочка испить. Оно тебя враз на ноги поставит. Парное молочко. Только с под коровки.

Под нос Дуне сунули теплую кружку.

Дуня вдохнула приятную сладость и переспросила хрипло, еще не до конца вникнув в смысл сказанного:

— Из-под коровки?

— Ага. Мы тут похозяйничали немного. — довольное Марыськино рыльце надвинулось сбоку, послюнило Дунин лоб поцелуем. — Для тебя старалися, хозяюшка! Все для тебя!

— Что именно? — Дуня потянулась и села.

Расплывчатые лица помощников постепенно обрели четкость, и Звездочка вручила ей питье. Молоко Дуня не особенно любила, но всё же сделала осторожный глоток и махом выпила теплый, с медовым привкусом напиток.

— Вкусно! Деревенские угостили?

— Зачем деревенские? — обиделась кикимора. — Сама подоила коровушку. Ты не думай, хозяюшка. Я все могу!

— Кого подоила? — в голове у Дуни слегка зашумело.

— Дак коровку! — натурально изумился Поликарп Иваныч. — Мы ее в сарайчике, за домом пристроили. Там стены толстые. Не замерзнет.

— Откуда у нас корова? — Дуня потерла лоб, пытаясь унять странные шумы.

— Елозится в голове? — понимающе кивнула Марыська. — То отдарка, хозяюшка. После колдовства всегда так. Молочко сейчас ее оттянет.

— Я вроде не колдовала?

— Ошибаешься! Не сам же мой мех в козочек обратился? А его борода бурьяном поднялась? И транспорт ты как ловко вызвала! Чем, если не колдовством да способностями?

— Мои бы способности да против лешего направить, — Дуня вспомнила свои промахи и застыдилась.

— Против лешего колдовством нельзя. С лешим договариваться нужно. Ничего. Попривыкнешь. Справишься. Ты у нас умница! И красавица! А уж добрая такая! И об народе печешься! А еще…

— Так откуда коровка? — Дуня прервала сыпавшийся как из рога изобилия поток восхвалений.

— Коровка? — Марыська переглянулась со Звездочкой и пропела сладенько. — Дак из-под метелочки твоей. Что ей было попусту было простаивать-то? Вот я и попробовала. Заказала кой-чего.

— И она послушалась? — не поверила Дуня.

— Спервоначалу не хотела. Так пришлось пригрозить, что на мороз выставлю. — козе хватило совести смущенно потупиться. — Ты не думай. Я б так не сделала. Пугала просто. Очень нужно было для тебя парное молоко. Ведьмам оно весьма пользительно.

Ведьмам. Ну, да. Я ж теперь вроде ведьмы. — Дуня вздохнула и встала.

Молоко и правда помогло, уняло шумы. Голова сделалась легкой и ясной.

— Я долго… отдыхала?

— Прилично, хозяюшка. Уж день к ночи повернул.

— А я еще настойку не делала! Где трава, Марыся?

— Траву искупали. Волосья лишние остригли. — принялась перечислять та. — Теперь на противне в печи подсыхает. Чем могли — помогли, хозяюшка. Дальше тебе работа.

— Спасибо! — Дуня погладила пятнышко на Марыськином лбу и улыбнулась Звездочке. — Чтобы я делала без вас?

— Других бы помощников нашла, — ухмыльнулся домовой и тут же получил подзатыльник от кикиморы.

— Других таких как мы — нету!

— И то правда. — он поскреб место удара. — Пойду, что ли, Хаврония навещу. Он на чердаке столярничает.

— А я снега наберу. — Звездочка загремела пустым ведром. — Для настоя особенная вода понадобится. Из топленого снега.

— Ефилия же под снегом растет. — разъяснила Дуне Марыська. — Потому и настой на нем делают. Сейчас яичек откушаешь и за работу. — и зачастила. — Яички свежие. От несушки. В печи запекли. К ним маслице и свежий хлеб. Я, хозяюшка, еще и курочку у метелочки испросила. От нее и яички.

— А на третье что заказала?

— На третье-то? На третье — сурпризу!

— Тоже мне сурприза — новые валенки. Нашла чем удивить! — мышуха слетела на стол, отщипнула от отдыхающей под полотенцем буханки кусочек, вгрызлась в хрустящую душистую корочку.

— Очень даже нашла! — Марыська ловко смела нарушительницу со стола. — Не лезь наперед хозяюшки! Знай свое место! А валенки в хозяйстве пригодятся. Вон, морозы какие стоят.

Пока Дуня ела, Марыська делилась новостями.

— Сплетницы-старухи разнесли по деревне, что Куля боится из дома нос показать, почернелая и онемелая сидит на печи сычихой. Хорошо ты, матушка, её турнула с трубы! Давно пора прищучить злыдню!

— После Аглаи зайду к ним с внучкой. Посмотрю, чем можно помочь. Все-таки старый человек.

— Твоё дело, хозяюшка. А только я б на твоем месте помогать не стала бы. Одни пакостничества от Кульки всем шли. Пусть теперь ответку получает. Ты лучше послушай вот что. Луна теперь успокоилась. Вон глазком с неба посматривает. — Марыська ткнулась лбом в стекло. — То и хорошо. Как настой приготовишь — оставишь доходить до утра. А сама в баньку. Новое имя выбирать. Пора уже, хозяюшка. Оберечься тебе нужно. А то и вражину нажить успела. И лешак на тебя запал. В полночь, значит, и пойдешь. В самое переходное время.

— И что я там буду делать?

— Дак париться. Звездочка гостинец для банных соберет. Чтоб на совесть тебя пропарили. И никого сторонних не пустили. Сейчас повадятся кому не лень — время то особенное. Зима-а-а.

Грохнула дверь. Звездочка вбежала без ведра. Прижимая к груди какую-то тряпку. Глаза ее сделались огромные от страха.

— Эко тебя перекосоротило! — нахмурилась Марыська. — Чего в свертке упрятано?

— Упрятано. Вот. Под крылечком лежало. Я снега черпнула, а в нем подкидыш! — кикимора развернула на полу успевшую повлажнеть тряпицу и продемонстрировала всем темную, в пятнах плесени, странную скрутку из соломы.

— Это подклад? — Дуня с интересом склонилась над завязанным в узел пучком. Страха не было — только одно любопытство.

— Можно и так сказать. На солому частенько болячки сводят. Но тут другое… — Марыська зачем-то понюхала Звездочкину находку и покивала сама себе. — Точно другое, хозяюшка. С умыслом подкинуто. Это да. Узел вроде закрепа. Опасная вещь. В руки возьмешь — договор примешь. Вроде как согласие дашь на умысел подкинувшего.

— Кулина работа?

— Нет, хозяюшка. Не для тебя этот подарочек приготовлен. Сюда уж после попал.

— Любишь ты говорить загадками! — кикимора продолжала меленько трястись от переживаний. — Избавиться от соломы нужно! Может, в печь забросим? Или в колодце утопим?

— Чегой-то в колодце? Зачем воду портить? И сжигать не станем. А вернем той, для кого она предназначена.

— И для кого же эта солома, Марыся?

— А ты сама определи, хозяюшка. Через стекло погляди и узнаешь.

— Ладно. Посмотрю. — Дуня вытащила из сундучка волшебное стекло, навела его на солому и ничего не увидела.

— Другой стороной поверни, хозяюшка. — Марыська нетерпеливо вздохнула.

Дуня повернула и присвистнула, увидев не соломенный узел на ткани, а искаженное страхом лицо бабы Кулиной внучки. Голубые ее глаза посерели. Кожа покрылась красными пятнами. Рот некрасиво приоткрылся.

Видение продержалось всего секунду, но этого оказалось достаточно.

— Она. Как я и думала. Она! — удовлетворенно взмекнула коза. — Девка, конечно, красивая. Вот Домна Адамовна её сыночку и приглядела. Куля то теперь не в силе, защита на доме слабая. Вот Адамовна и воспользовалася моментом!

— Адамовна?! — всплеснула руками Звездочка. — Не из Перги?

— Оттуда. — покивала Марыська и пояснила для Дуни. — За Гнилушей рекой деревенька Перга. А рядом — Подовражье. Нехорошее сюда из тех мест тянется. И живут там… не к ночи будут помянуты… Тьфу!

— Я когда еще в услужении у Аглаи ходила — слыхала разговор. Староста Аглае рассказывал про Домну-то Адамовну и ее сынка! А Аглая еще смеялась и говорила, что придумки.

— Аглайка скажет! Больше ее слушай. — фыркнула Марыська. — Домна Адамовна, хозяюшка, названная мать того соломенного пугала, что по полям рыщет и девок душит! Все невесту себе никак не найдет! Увидит какую и сгребет в объятия, ка-а-ак сожмет на радостях! А из девок и дух вон! Он хоть соломенный, а силищей не обделен! Вот девки и ломаются как куклы. Лица у бедных синющие становятся, а в зубах солома зажата! — Марыська выдержала эффектную паузу и уже спокойнее продолжила. — Про это мне прежняя хозяйка сказывала. Так ругалась на Домну-то! Так сердилась! Даже в доме ей отказала. Велела к нам носа не казать! А ведь в родстве с ней состоит. Домна Адамовна ей тётка родная! Да… Хозяйка-то бывшая говорила, что к старости Домна совсем повихнулась! А потом и сама… тоже… в вештицу обратилася… Что на роду написано — того не обойти…

Коза было громко шмыгнула носом, но горевать по прежней хозяйке не стала — сразу же перешла на деловой тон да принялась отдавать распоряжения. Первым делом велела Звездочке завернуть скрутку в тряпку и вынести обратно на мороз. После сделать то, что собиралась — набрать ведро снега и растопить на печке. Потому как время позднее и давно пора настойкой заняться да в баньку отправиться.

Однако Дуне было не до настойки — слишком много вопросов возникло после бессвязных Марыськиных откровений про соломенного жениха и его мамашу.

— Ох, и настырная ты, хозяюшка! — Марыська нетерпеливо притопнула копытцем. — Давай так порешим. Ты настойкой занимайся. А как поставишь упариваться — я все и расскажу.

— Какая настойка, Марысь? Я же не смогу сосредоточиться!

— А ты постарайся! Записи прогляди, пока снег стаивать будет. Быстрее найдешь рецепт — скорее дело сладишь. И мы поговорим.

Пришлось подчиниться. К тому же не хотелось нарушать обещание, данное Аглае.

Усевшись за стол, Дуня занялась рецептами из ведьминой папки.

Мышуха притащила толстую кривую свечу, ловко подожгла ее от спички и пристроилась рядом, принимая у Дуни уже просмотренные листочки и аккуратно складывая их в стопку.

Ничего подходящего Дуне пока не попадалось, да и мысли были об ином. Если соломенный подклад предназначался Кулиной внучке, то как оказался у них под крыльцом? Куля принести скрутку точно не могла. Значит это сделала девчонка? Хотела перевести на нее, Дуню, этот самый договор… закреп?

— Не об том думаешь, хозяюшка! — укорила Дуню Марыська. — Снег ужо весь растопился. И ефилия подсохла. Звездочка тебе чугунок приготовила, хорошенечко его отскребла. В этот раз обойдемся без плакун-травы…

— Вот! Нашла! — Дуня принялась водить пальцем по строчкам и бормотать вполголоса. — Определить место, где растет… ммм… стараться брать без корней с приговором… так… очистить сырье, оборвать волоски, разложить на сушку… вот! Перетереть в пыль, поверху положить жабий камень, залить горячей водой и поставить в печь упариваться. Когда останется четверть от полного объема — остудить и добавить столько же полугара…

— Полугар у нас имеется. В подполе хранится бутыль! — закивала Марыська. — Сейчас Поликарпычу велю достать! А ты пока остальным займись.

— Жабий камень тоже в подполе?

— Зачем в подполе? — удивилась коза. — На месте он. Где и должон.

— А где — должон? — внутри у Дуни неприятно поскреблось.

— Так в жабе. В жабе и должон. Ты, хозяюшка, глаза такие не делай. Надо бы знать, что жабий камень — ее затвердевшее сердце. Жабу закляткой оглушают и сушат на связке. За раз несколько заготавливают. И держат, пока сердца не сморщатся до твердых горошин.

— Хмм… А я читала, что по поверьям жабий камень — это самоцвет и находится у жабы в голове!

— Ну, насмешила, хозяюшка! — весело взмекнула Марыська. — В голове у жабы — мозги! А камень — то сердце. Точно тебе говорю. Практикой проверено.

— Вот, хозяюшка! — Звездочка возникла за плечом неслышной тенью, положила перед Дуней иссохшую жабью тушку и нож. — Я покрупнее выбрала из тех, что оставались. В ней сердце, пожалуй, что с фасолину будет.

— Я… — Дуня содрогнулась и нервно сглотнула. — Не знаю — смогу ли его достать. Мне еще не доводилось потрошить жаб.

— Но рыбу то потрошить приходилось?

— Нет. — сдавленно ответила Дуня. — Я предпочитаю филе.

— Эх, хозяюшка. Приноравливайся теперь. Привыкай. — взгляд козы был тверд и неумолим. — Надо же когда-то начинать. Дело-то в общем простое.

— Кому как…. - сжав зубы, Дуня почти не глядя полоснула по жабе. Нож с легкостью продрал сухую тушку, скользнул вдоль нее и ткнулся во что-то.

— Молодец! — похвалила Марыська и поторопила. — Что смотришь? Доставай!

— К-как?.. — квакнула Дуня беспомощно.

— Пальчиками, хозяюшка. Мизинцем подчипляй. Коготь тебе на что?

— Вот и я думаю — на что? — пробухтела Дуня и, затаив дыхание, нащупала и подцепила плотный маленький шарик. Жабье сердце походило на твердую поморщенную изюмину и неприятно попахивало гнильцой.

Кикимора поднесла горшочек с накрошенной на дно травой и деревянную ступку.

Дуня тщательно растерла ефилию в пыль, положила поверх сердце-изюмину и все залила кипятком из кружки.

— Теперь на печь отнеси, чтобы хорошо протомилось. И помешивай. Все время помешивай до крутых пузырей.

— Но в рецепте написано — поставить в печь! В духовку.

— Сверху надёжнее будет. В печи запросто может убежать. Да и мешать варево не сподручно.

Дуня на это только вздохнула и попросила у кикиморы ложку. Та виновато взглянула и качнула головой. А Марыська поспешила проинформировать Дуню, что помешивать придётся мизинцем.

— От твоего когтя, хозяюшка, отвару одна только польза будет!

Пальцем так пальцем!

Дуне сделалось все равно.

Она осторожно прикоснулась к успевшему нагреться вареву, боясь обжечься, но палец полностью утратил чувствительность. Кожа на нем никак не отреагировала на это действие — не покраснела, не вздулась пузырем.

И Дуня стала потихоньку мешать.

Варево побулькивало, пуская робкие еще, зеленоватые пузырики, а Дуня выписывала по нему круги, мыслями вернувшись к подкладу из соломы.

Марыська посматривала на нее и корчила рожицы — сердилась.

Потом не выдержала — пристроилась рядом и, наблюдая за состоянием отвара, поведала кратко историю появления соломенного страшилы.

— Домна Адамовна с бывшей хозяйкой моей в родстве состоит. Тёткой ей приходится. И само собой — в колдовстве разумеет. Есть у нее нехорошая особенность — взгляд тяжелый, урочливый. Глазливый. А еще и карактер скверный. Да. От того народишко ее сторонится. Не любит и опасается. Хозяйка прежняя тоже от нее отгородилася. Куст, что с синими сухими ягодами у дома торчит — против Адамовны высажен. Бирючиной называется. Хозяйка еще и наговорила на него. Потому ягоды до сих пор не опали. Но силу, думаю, малость утратили — усохли ж совсем от времени. А новые не родятся.

— Не родятся! И хрукты нету! — мышуха навострила ежиную мордочку, мигнула страдальчески. — Ты уж поскорее порядки наведи, хозяюшка! Так по хрукте скучаю!

— Наведет, не сумлевайся! — подхватил баском Поликарп Иваныч. — Будут к весне и цветы, и хрукта! Да, хозяюшка? Ведь будут?

— Сделаю все возможное, — Дуня отодвинула чугунок на край печи. — Вроде готово. Пускай теперь остывает.

— А ты подуй на отвар, хозяюшка, чтобы быстрее!

— Само остынет, Марыся. Ты как раз успеешь дорассказать. — Дуня прошла к столу, и коза нехотя процокала следом.

— Время дорого, хозяюшка!

— За полчаса ничего не случится!

Дуня не хотела признаваться, что от сладковатого приторного пара начала немного подкруживать голова и просто попросила у Звездочки чая.

— Ромашку тебе заварю, хозяюшка. — захлопотала кикимора. — А может лучше молочка подать? Как прежний раз. С медком?

— Пусть будет ромашка. — согласилась Дуня. — А мед к чаю в дополнение.

— То с непривычки с головой так. — Марыська отлично поняла состояние Дуни. — Много на тебя зараз навалилося. И ведь со всем справилась! Все поразгребала!

— Не начинай, Марыся! — поморщилась Дуня. — Пока дело на паузе — дорасскажи лучше про Домну.

— Было бы про кого рассказывать… — негромко проворчала коза и откашлялась. — Так вот… Пришла Адамовне блажь ребеночком обзавестися. А ведьмам ведь ни семьи, ни детей не полагается… Уж прости, хозяюшка, за правду.

Марыська виновато мигнула от того, что сказала неприятное, но Дуня восприняла информацию спокойно — замуж она не хотела, о детях никогда не мечтала. Погладив козу по мягкой спинке, попросила рассказывать дальше.

— Так вот. Навязала Домна пугало из соломы. В одежу обрядила. В дому усадила. Да только неживое оно. Чучелко-чучелком. А тут как раз ночи рябиновые подошли. Небеса алым загорелись от зарниц. Самое время для черного колдовства одним словом. И решилась Адамовна на страшное! В деревне ихней один блажной прижился. Пришёл откуда-то, да и остался. Безобидный совсем, незлобивый. Дудочки выстругивал из бузины и всем раздаривал…

Марыска прервалась, зашевелила губами, что-то подсчитывая в уме. Вздохнула.

— Уж полвека минуло, как все случилося. А он все мается да невинных девок изводит. Что смотришь, хозяюшка? Или не поняла?

— Кажется догадываюсь… — содрогнулась Дуня. — Домна убила того человека?

— Порешила. Да. Тело бесам-помощникам отдала, а сердце соломенному идолищу вставила и оживила его! Только не стал он с Домной жить. Ушел сразу. И с той поры по полям рыщет и себе невесту ищет. Только не выдерживают девки его объятий. Надо сперва бы у Домны защиту получить, а уж потом…

— А что же Домна ему подходящую из соломы не соберет?

— Настоящая нужна. С горячей кровушкой, живой душой. Потому Домна и подкидывает от него частичку к домам, надеется, что какая-никакая девка зазевается и в руки солому возьмет. Тогда все. Считай приговор. Уволочат — не спросят.

— И что же — до сих пор никто не взял?

— Так ученые все! Оберегами защищаются. Как увидят — веником сметут и в костерок. А у Кульки на дому защита ослабла…

— Почему же её внучка солому не спалила?

— Ха! Решила тебе пакость сделать. Вот и подбросила. Но ничего! Ты ей все вернешь. После баньки сразу и отнесешь обратно!

— Так нельзя же в руки брать?

— Тю, хозяюшка! А то других способов нету? Смела на бумажку и вперед. Она так и сделала. К тому же имя ее никому неизвестно! Сама посуди — кто она для всех? Кулькина внучка, верно? Даже если б в руки скрутку взяла по недомыслию — бабка ее б здесь удержала. Договор-то именем скрепляется. Твое вон вся деревня знает. Потому менять и надо!

— А что будет, если кто-то попадется в Домнину ловушку?

— Поженихавшись, соломенный вроде как человеком сделается. Солома с него опадет, а он молодцом восстанет. Домне на радость. Себе на облегчение. А девице на погибель.

— Такое только в сказках бывает.

— Ой ли? Бабки с дедами по лесам волками бегают тоже только в сказках? Лешаки из берлоги вылезают…

— Ты права. Марыся. Беру свои слова обратно. Весело вы живете… — Дуня допила чай и нехотя потащилась к печке, взглянуть как там отвар.

Ромашка подействовала успокаивающе. От нее немного потянуло в сон. Даже несмотря на жутковатую Марыськину бывальщину.

Жидкость в чугунке успела остыть и покрылась тонкой блестящей пленочкой. Неприятный запах почти исчез.

— Кажется, все готово. — Дуня обмакнула палец в отвар, попыталась нащупать жабий камень. Но тот исчез. Растворился.

Дуня зачем-то лизнула палец и охнула. Язык немедленно ожгло как от кипятка.

— Не тяни в рот чего не надобно! — рассердилась Марыська и пристукнула копытцем об пол. — Поликарпыч! Подавай полугар!

Домовой подкатился колобком, энергично потряхивая бутыль.

Вытащив плотно притертую пробку, нюхнул содержимое и блаженно зажмурился.

Звездочка подставила под горлышко кружку, Поликарп Иваныч аккуратно перелил туда немного драгоценной жидкости и со вздохом вернул пробку на место.

— На Святки испробуешь, — смилостивилась над ним Марыська. — А пока ни-ни!

— Пока этих Святок дождешься — слюной изойдешь… — домовой поволок бутылку обратно в подпол и еще долго громыхал там чем-то и ворчал.

Дуня же, вооружившись ложкой, принялась за работу — аккуратно черпала из кружки прозрачный, отдающий остринкой полугар и понемногу сливала в чугунок. Нашептывала при этом, чтобы «во благо пошло, все зло отвело, по кочкам да оврагам разметало! И никому больше не перепало!».

Завершив наговор, накинула поверх чугунка черную тканьку, поданную кикиморой, и попросила поставить в темное место до утра.

— Утречком перельем в пузырек и отнесем страдалице. — покивала довольная результатом Марыська. — А теперь в баньку надо, хозяюшка. Имя менять!

— Вот, хозяюшка. С собой возьмешь. Для банных. Жаль курочка в хозяйстве всего одна. Хорошо бы банным еще и курочку. Придушить — и под порожек. Повелось так издавна, чтобы не вредили. — бормоча, Звездочка положила перед Дуней два куриных пера, сухой сероватый обмылок, кусок хлеба и наполненный чем-то мешочек.

— В мешке шипшина. — промурлыкала коза. — Сохранился на чердаке запасец. Правда молью немного трачена, но то ничего. Ты как в баньку зайдешь, одну ягоду под язык себе положи и не разговаривай! Молчи, чтобы вокруг не происходило. Остальные при себе держи. Если приставать кто начнет — сыпани горсточку. И отвлекутся. Все запомнила, хозяюшка?

— Вроде все. А кто приставать станет? Банник с женой?

— Зачем они? Другие. После полуночи ведь ихнее время. И попариться все любят.

— Так может в другой раз…

— Нельзя! Ритуал выполнить нужно по правилам. Чтобы точно сработало. Придется потерпеть, хозяюшка. Но ты сильная. Справишься.

— Что нужно будет сделать? Про шиповник я поняла. А дальше?

— Поймешь на месте. Интуиция подскажет. Имя само на ум ляжет, ты поймешь. Главное — никому его не называй. Даже мне.

— А тебе почему нельзя?

— Потому, хозяюшка. В имени будет твоя защита. Так что никому!

В баню Дуню не провожали. Да и незачем было — она прекрасно знала, куда идти. В темноте двор казался чужим, голые ветки бирючины норовили запутаться в волосах, цепляли одежду.

Изнутри баньки раздавались непонятное жужжание и смех. В маленьком окошке под крышей брезжили слабые отблески света.

Потоптавшись возле входа, Дуня рассердилась на себя за робость и, закинув за щеку ягоду шиповника, решительно протиснулась в дверь.

Голоса тут же умолкли. Во влажной дымной мути замелькали шустрые тени, но Дуня не пыталась их рассмотреть — положила на пол выданные Звездочкой гостинцы и, помня, что нужно молчать, мысленно попросилась попариться.

В ответ ее сдернули в места; потащили, срывая одежду; грубо швырнули на полок; защипали, зашарили по телу. Мешочек с шипшиной остался в кармане. Пришлось отбиваться руками. Дуня угодила особенным мизинцем во что-то мягкое и склизкое, и сразу же над ухом заверещало поросенком: «Ослепила! Ослепила! Ослепила!»

С грохотом покатились камни, и голос банника зарычал сердито:

— А ты не хватай не своё! Не хватай! Прочь пошли, прыткие. Не до вас теперь!

И уже помягче, с уважением обратился к Дуне:

— Лежи, не ворошись, матушка. Больше они не тронут. Сейчас напарим тебя до мягкости, разомнем косточки как след. Моя банниха веничком пройдется. Жаль, старые венички, но то ничего. Лето настанет — новые увяжем, когда солнце в небе застоится. Из березовых веток. Тонких, гибких да длинных. И чтобы листочек к листочку льнул! От тех веников самая польза! А чтобы головой не хворать — и липовый веник припасем. Он ласковый, мягкий. Дубовый — тот жестче всех работает, особливо если с желудями.

— Из лапника веник хорош. Из ели и пихты. От них и дух приятственный и польза. — перебила супружника банница. — Замочить как следует, а потом по спине, по бокам! Чтобы иголками хорошенечко продрало-прокололо!

— Из можжевельника тоже можно. Наперед только березовым или дубовым пройтись. А уж потом хвойным.

Перебивая друг друга, банные ударились в мечты, но работать продолжили справно.

Плотные ветки не царапали, легко скользили по телу, похлестывали ощутимо: шлеп да шлеп, хлоп да хлоп.

— Хорошо разомлела… — привздохнула банница. — Сейчас бы кусочек кожи поддеть и потянуууть!..

— Я тебе поддену! Я тебе потяну! Или забыла — кого парим?! — заругался банник, и она визгливо залопотала в ответ, что помнит все, что пошутила.

Потом пришлепнула Дуню посильнее и шепнула на ухо:

— Про жениха не хочешь узнать, хозяюшка? А то спроси. Нам все известно. Сразу знак подадим! Проговори как полагается только — "мужик богатый, ударь рукой мохнатой"! Я и отвечу. Ну?

И эта туда же! — хмыкнула про себя Дуня. О женихах вспомнила. Совсем как ее мать.

В голове тотчас же всплыл давний разговор и материнские упреки.

Мать тогда бросалась обвинениями. Возмущалась. Призывала измениться, пока еще молода.

Дуня поначалу отмалчивалась, но долго терпеть незаслуженные попреки была не в состоянии.

— Резкая ты, дочь. Хлесткая как банный веник. Нет в тебе мягчинки, нет хитрости женской. В жизни же как — где-то нужно смолчать. Где-то притвориться. Подыграть кому в свою выгоду. Мы же женщины. Нам все можно. А у тебя что на уме — то и на языке. Таких люди не любят. Вот и подруг потому нету. Разбегаются все от твоей правды колючей. И мужики таких не любят. Замуж не берут.

— Я замуж не тороплюсь. В отличие от тебя, мама! Стыдно наблюдать за твоими ухищрениями! В твоем возрасте…

— Вот! Об этом и речь! Нет бы прислушаться к матери, нет бы поддержать! А у тебя каждое слово — как пощечина! Еще и возрастом меня упрекнула!

Пощечина… пощечина… — плавно кружило в голове сквозь нарастающую дремоту.

Пощечина…

Резкая… Хлесткая… Колючая…

Как ветка…

Ветка…

Вейя…

Вейя?

Вейя!

— Я здесь! — Дуня подкинулась на полке, но руки банных надавили, не позволили встать.

— Не ворошись, матушка. Не закончили еще. Сейчас парку наддадим, чтобы косточки прожарить. А уж как водицей смоем — так снежком и оботрешься. И тогда уж домой.

Дуня кивала и повторяла про себя: «Вейя-Вейя-Вейя», приноравливаясь к новому имени.

Оно показалось ей красивым и необычным. И Дуня даже пожалела, что его придётся сохранить в тайне ото всех.

После бани, распаренная и красная, она выскочила на мороз, с разбегу бросилась в сугроб, забарахталась с мягком снегу.

Мохнатая тень метнулась следом — выдернула, принялась растирать жестким полотенцем, набросила тулупчик, крутанула, заворачивая в платок.

— Спасибо! — шепнула Дуня. — Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Но никто не ответил — лишь крякнуло из бани довольно, и дверь со скрипом затворилась.

Ночь давно перевалила за середину.

Сквозь разрывы облаков тускло светила лиловатая луна. Снежная пыль мелькала фиолетовыми крупинками. Тени шевелились на снегу словно живые.

Со стороны леса доносился чуть слышный перезвон, примороженные деревья легонько похрустывали.

Над Замошьем висели дымы от печей, и никого не было на улице в этот поздний час. Только Дуня и бесшумно кружащийся снег.

Прежде чем вернуться домой, Дуня зачерпнула ладонями снег, шепнула в него чуть слышно: «На имя свое истинное наброшу непрозрачный полог! Упрячу его под крепкий замок! Чтобы никто, никогда узнать про него не смог! Будьте, мои слова, крепки и лепки! Ключ в снег! Замок в руку!»

Осторожно прихватив губами снег, прожевала его и сглотнула. Подождала, прислушиваясь к себе, но ничего явного не распознала. Оставалось только надеяться, что обережная заклятка сработала.

Уже подойдя к дому, увидела под холмиком из снега притиснутый сбоку тряпичный сверточек с соломенной скруткой внутри.

Чем дольше Дуня смотрела на сверток, тем сильнее зрело внутри желание — немедленно, сию же минуту вернуть его той, кому он изначально и предназначался.

Действуя больше по наитию, чем по знанию, Дуня подержала над свертком ладони и попыталась представить, как исходящее от них тепло окутывает его в плотный кокон. Она почувствовала даже как от жара трепещет ветхая тканька и потрескивает пересушенная солома под ней, постепенно обрастая чем-то вроде невидимого панциря.

Когда покрывающий сверток снег полностью стаял — Дуня поняла, что пора и смело взяла его в руки.

Обернувшись на дверь, собралась было предупредить своих, но передумала и побежала по улице к бабы Кулиному дому.

В доме Кули не спали. За занавесками горел тусклый свет. Дуня бросила сверток на крыльцо и, поскользнувшись на обледеневших степенях, тукнулась головой прямо в дверь.

— Тётка Пипа? Как ты долго! — на звук выскочила бабы Кулина внучка и осеклась, уставившись под ноги, завизжала истошно. — Нет! Не хочу! Забери! Забери его! Не хочу!! Не надо!!!

А потом, не удержавшись, пнула сверток ногой. А тот, вместо того, чтобы скатиться вниз — подпрыгнул и прилип к ней!

— А-а-а, — пыталась отодрать от себя сверток девица. — Нееет! Забериии! Что ты наделала! Ты!..

— Сама виновата. Не стоило со мной связываться. — Дуня спокойно наблюдала за дёрганьями бывшей соперницы. — Ты первая сподличала! Теперь получай ответ!

— Виолочка… хто… что… — из-за двери, пошатываясь, выступила черная тень. Бабка Куля походила на обуглившуюся головешку и едва держалась на ногах. — Деточка… как же? Зачем??

Баба Куля не только имела жутки и жалкий вид. Она вдобавок и сильно сдала умом, раз невольно выдала имя внучки.

— Вилочка!.. Зачем взяла? Зачем??

— Заткнись, старая дура! — еще громче завизжала Вилочка и стукнула бабку свертком с соломой по голове.

Сверток был совсем легонький, но Куля упала. Захрипев, зашарила по полу, пытаясь опереться на него, а Виола все продолжала её лупить.

У Дуни от этой сцены защемило в груди, но остановить это побоище ей помешало появившееся в небе летящее нечто. Оно походило и на ковер- самолет, и на длинное широкое покрывало.

Спланировав к Виоле, накрыло ее в головой, спеленало внутри как младенца и унеслось вместе с добычей.

Все произошло за доли секунды. Плетеный узорчатый край полотна мелькнул перед Дуней, едва не задев ее по волосам и был таков.

— Виола! Вилочка! Остановите! Верните! — простонала баба Куля и с неожиданным проворством схватила Дуню за край тулупчика, зашипела. — Из-за тебя! Из-за тебя! Проклянууу… Проклинаююю! Проклинаю тебя, Дуня-Евдокия! И отродья твои, если таковые народятся! Проклинаю! Проклинаю! Прок…

— Я в домике! — Дуня выдралась от бабки, представив, что окружена стеклянной стеной. Слова-иголки дротиками врезались в неё и опадали с тихим разочарованным звоном.

— Не дергайся, ты ж поменяла имя. — успокоил внутренний голос. — А детей у тебя в планах не стоит.

Дуня кивнула, почти с жалостью наблюдая за ковыряющейся в снегу бабкой. Вздохнула о том, до чего может низвести человека ненависть и злость.

— Самое-то интересное я пропустила! Вот всегда так! — недовольно взмекивая сзади подбежала Марыська. — Ты что же это, хозяюшка? Мы, значит, ждем-пождем. А тебя по гостям понесло!

— Проклинаююю… — просипела баба Куля в последний раз и, уткнувшись в снег, отключилась.

— Проклинает она, ишь! — пробормотала коза и, оглядев Дуню, спросила тревогой. — Ты в порядке, хозяюшка? Не задела тебя ее злоба?

— В полном порядке. — успокоила Дуня козу. — А вот ее внучку забрали.

— Видала уже. Пока сюда бежала. Не смогла, значит, Куля удержать девчонку. Хорошо же ты, хозяюшка, турнула её с трубы. Впредь будет знать, как вредительствовать.

— Это… покрывало от Домны прилетело?

— Накрывашка-то? От кого ж еще. И корзины, и чучелки… и всякое другое Домна из соломы плетет. Мастерица каких поискать.

— И что теперь? Что будет с Виолой?

— Знать того не желаю! — грубовато отрезала Марыська. — Чтобы не случилося с ней — все заслуженно!

С земли тем временем донесся слабый стон. Куля неловко и медленно перекатилась на бок. Вкинула дрожащую руку, направив на Дуню, прищелкнула пальцами.

— Ты пыл-то свой умерь, соседка. — осадила бабку Марыська. — А то ведь не сможешь и воды себе принести. Девчонка-то твоя того… Улетела!

— Внученька! Виолочка! Проклинаююю… — бабка завыла, принялась загребать снег скрюченными пальцами.

— В дом ее нужно. — Дуня решительно встряхнулась. — Марысь, помоги мне…

— И не подумаю! — фыркнула коза. — Ты же не глухая, хозяюшка. Или не расслышала ее проклятия?

— Они вполне объяснимы…

— Да ну? А шишка-нос тоже объяснима? А прочие ее вредительства — тоже?

Дуне нечего было на это возразить, но оставлять беспомощную старуху на морозе казалось неправильным и слишком жестоким.

— Что тут у вас, люди добрые? — позади захрупал снег, и к дому подошла Пипилюнчик. В руках у нее было все тоже решето, только теперь в нем лежали какие-то бутылочки и пакетики. — Вижу, что я не вовремя. Не буду мешаться. Позже загляну.

Тётка быстро оценила происходящее, но уйти не успела — Марыська скакнула к ней, встала поперек дорожки, сверкнула глазами недобро.

— Не боишься ночами бродить, Пипа?

— Да я только к соседям забежать… — начала оправдываться тётка. — Внучка Кулина за мной посылала. Просила для бабки снадобья лечебного.

— А ты и рада принести. Где взяла? Рассказывай!

— Так у Виринейки выменяла. На болоте.

— Ой, брешешь! У Виринейки сроду снадобьев не было! За Гнилушу похаживаешь? Признавайся!

— Да что ты! Зачем мне? — поежилась Пипилюнчик и натянула берет на глаза. — Холодно то как! Разошелся морозец. Пойду к себе. Пропусти, Марыся.

— Прежде вот ее до печи доведи. Да оставь чего подходящего… раз уж принесла, пусть будет… И вот еще что… Наклонись-ка пониже… — Марыська сунулась в тётке, зашептала ей в самое ухо, выразительно помахивая хвостом. Пипилюнчик слушала и кивала, повторяя: «И погляжу… Чего ж не поглядеть. Наберу для вас, если найдется».

Дуня в разговор не вмешивалась, смотрела на небо сквозь порхающий снег, пытаясь заглушить разрастающуюся внутри тревогу.

Мысли то и дело возвращались к бедной Виоле.

Если девчонка погибнет — как жить дальше с этой виной?

Ведь это она потащилась сюда в ночи. Она, Дуня, принесла ловушку-скрутку.

— Ты все правильно сделала, хозяюшка! — Марыська подтолкнула Дуню к калитке. — И не здеся никакой твоей вины. Они первые напакостничали! Нашли кому подклад подбрасывать! Вот и поймали ответку.

Дуня встряхнулась и огляделась. Во дворе кроме них с козой больше никого не было. Пипилюнчик успела пройти в дом и увела туда же бабку Кулю.

— Хватит себя корить. — повторила Марыська. — Поскакали до своих.

— Поскакали. — согласилась Дуня и вдруг встала. — Марыся! Ты понимаешь мои мысли!

— Дак понимаю. И что с того?

— Но как же. Имя! Второе! Тайное! Я ведь на него замок наложила! Наговор прочитала! — забормотала Дуня в смятении, а в голове словно нарочно всплыло и закружило. — Вейя-Вейя-Вейя!

— Так-то на имя замок. Он и сработал. Не вижу я имя. Не боись, хозяюшка. А на мысли заслонку иначе ставят. Ну, ты в записочках поглядишь — как, разберешься после, если захочешь.

— А это разве не одно и тоже. Я прямо сейчас про имя думала!

— Вейя! — словно в насмешку шепнуло в голове. — Вейя-Вейя-Вейя!

— То-то у меня в голове как комарик попискивает! — поморщилась Марыська. — Ты про имя то меньше вспоминай. Выбрала и выбрала. Оно тебе еще пригодится. Изнутри поддерживать станет.

— Уже пригодилось, — вздохнула Дуня. — Я этот сверток спокойно взять смогла. Думаю, что благодаря ему.

Она помолчала, вздохнула.

— Жалко девчонку, Марыся. Красивая. Молодая. Может быть есть способ вытащить её от тех?

— От Домны Адамовны и ее сыночка еще никто не уходил. Домна эту Виолочку ни за что не отпустит. Продержит у себя до подходящего часа, а после обженит со своим сыночком. Тогда девчонке и конец придет.

— Конец, конец, конец! — застучало у Дуни в висках так сильно, что она остановилась, обхватила голову руками.

Этого нельзя допустить! Виолу нужно вытаскивать оттуда пока не стало поздно!

— До чего ж ты у меня беспокойная! — вздохнула коза. — Мысли прямо хороводом кружат! Эта Виола вся в бабку-пакостницу уродилась. Хоть и не родная, а кровь то одна.

— Не родная?

— Ага. Сестрина внучка. У Кульки своих детей не было. Только у сестры. Вот и прикипела к Виолке. Обучать ее взялась. Возомнила о себе невесть что. — Марыська покивала и сочувственно боднула Дуню в колено. — Да не убивайся ты так, хозяюшка. Время-то еще есть. Может и придумаем чего.

— Ты у меня самая лучшая! — Дуня чмокнула козу в коричневое пятнышко на лбу, но та в ответ лишь засопела сердито и припустила быстрее, заметно прихрамывая.

— Марыся! Все забываю спросить… Что у тебя с ногой?

— Старая история. От прежней хозяйки памятка. Не хочу вспоминать.

— А пятнышко? Оно каждый раз меняет цвет! Было розовым. Потом — белым. Сейчас…

— Я разнообразие люблю. Под настроение и цвет. — неохотно отозвалась коза.

Ну, понятно. — Дуня потуже запахнула тулупчик и заторопилась за козой. Марыська рассердилась на нее за проявленную жалость к бабке и внучке. От того пятно и стало коричневым. Занятно.

— Не зевай, хозяюшка! А ну, скорее! — возле дома деда Фиодора Марыська поддала скорости. А потом заголосила скороговоркой. — Не поворачивайся! Не смотри туда! Не смотри на жердяя!

И Дуня, конечно же, посмотрела.

Над крышей возле трубы дома покачивалась плоская лысая голова. Жердяй оказался длинным худющим существом, очень похожим на циркуль. Глаз у него не было. Однако он тут же среагировал на появление Дуни с Марыськой и двинулся за ними.

Жердяй шел медленно, неуклюже, широко переставляя подрагивающие тонкие ноги. Длинные руки едва не касались земли. Вместо лица белела пустота.

В голове у Дуни что-то легонько щелкнуло и монотонный голос зашелестел: «Худо мне! Худо мне! Согрей-согрей-согрей!»

— Ишь, жалобится! — не останавливаясь, фыркнула Марыська. — В печку бы его отправить. Там и отогреется. Брось в него искрой, хозяюшка. Иначе ведь не отстанет. Будет у дома тереться да подслушивать.

Дуня послушно прищелкнула пальцами, но искры не случилось.

— Тренироваться… надо… — Марыська пулей влетела в калитку, а Дуня не успела — затормозила перед чем-то узким, суставчатым, длинным. Жердяй успел перешагнуть через Дуню, и она едва не врезалась в одну из его ног.

— Худо мне. Кости промерзли. Согрей! — прошептало с высоты, широкая ладонь попыталась загрести Дуню, и девушка в ужасе отшатнулась. А от дома к ним уже бежала Звездочка с горячими углями в поддоне.

— Прочь поди! Что шляешься? Людям спать не даешь? Вот тебе угли. Ими обогреешься!

Кикимора ткнула поддон в снег, и жердяй сложился пополам, рухнул рядом, рассматривая угли. Звездочка тем временем втащила Дуню в калитку и сыпанула позади себя сажей.

— Скорее сюда! — поторапливала Марыська с крылечка. — Хозяюшка вон белая какая! Жердяя проворонила, искру высечь не смогла. А все от того, что себя виноватит! Совесть взыграла, где не след!

Остальные помощники бросились к Дуне, затормошили, распричитались:

— Хозяюшка! Мы чего только не надумали то, тебя дожидая! И в баньку уже сбегали! Порасспрошали!

— Чуть с банными не поругалась! — Звездочка захлопотала возле Дуни, принимая платок и тулупчик. — К печке иди, хозяюшка. Отогрейся пока я молочка подам. Как ледышка вся стала. Что Снегурка снеговая!

— Снегурка добрая была. А я… — Дуня замолчала. На душе сделалось гадко. Она прижалась к теплому печному боку, в надежде, что поскорее растопится холодный комок в груди.

— А что ты-то? Ты все правильно сделала! — Марыська присела у ног, боднула легонечко, мягко. — А вот в одиночку к ним зря пошла. В такое-то время ночью всякие…

— Я их не боюсь, Марыся.

— Ага. Особливо жердяя. — Марыська выразительно всплеснула ушами. — Ничего. Поживешь — попривыкнешь. Еще и не такой тебе встретится.

— Выпей, хозяюшка. Я туда и маслица добавила, чтобы посытнее. Выпей до донышка. Тебя сразу попустит. — Звездочка поднесла горячего молока в чашке. — А Снегурку с собой зря сравнила. Она ж из этих… из мертвяков…

— Что-о-о? — закашлялась Дуня, расплескав молоко. — Сказочная Снегурочка из мертвяков?

— Хоть из сказки, хоть из были, а все одинаково. Нелюдь она. Но то и понятно — бабу-то спервоначалу из снега слепили. А уж потом к ней душу подселили.

— Мятущуюся душу приманили-подселили. — подтвердила Марыська. — Иначе б не ожила. В ваши сказках все слишком сиропно, да с подвывертом! В жизни так не бывает.

— Не скажи, Марыся! Есть и другая сказка про Снегурушку. Так там бедняжку подруги в лесу сгубили, позавидовали доброте и красоте! И прутиком проткнули, чтобы не поднялась. А из него куст вырос. Из куста дудочку сделали. И та дудочка спела всем как на самом деле все случилось!

— Дак проткнули не зря! Положено упырей прутом протыкать. Чтобы не поднялись и бед не понаделали!

— Ну каких еще упырей, Марыся!

— Хоть упырями, хоть мертвяками назови. Суть от того не изменится. Вот и со Снегуркой похоже. В неживом теле — неживая душа.

— Как это?

— Да как… — к разговору подключился Поликарп Иваныч. — Помню, слыхал об том баечку. Дед с бабой как девицу из снега налепили — в красном уголку чашу с водой выставили да хлеба ломоть положили. И полотенчико чистое — душе обтереться. Обычай же не все блюдут. Вот эти, значит, и схитрили. Решили таким Макаром заблудшую душу приманить. А как залетела — споймали ее и в фигуру снежную законопатили. После того уж Снегурка и ожила.

Дуня слушала, дивилась такой неожиданной трактовке и незаметно для себя начала дремать.

Голос домового журчал ручейком. Марыська рядом уютно посапывала. Свесившая мордочку с печи Мышуха благостно щурилась на Дуню и сладко зевала, а Дуне отчего-то представлялся костер, прыгающие через него тени… Красавица Снегурка из фильма, тающая от жаркого пламени страсти…

Сквозь падающий снег промелькнула соломенная подстилка… В темном углу испуганно сжалась Виола… На неё надвинулась тучная фигура, за спиной которой маячила длинная расхристанная тень…

Дуня вздрогнула — и картинка сменилась. Теперь она видела тощенькую жалкую фигурку Аглаи, пристроившуюся за печкой. А рядом — сердито бухтящее нечто. Лохматый желтоглазый шар…

— Настойка! — спохватилась Дуня сквозь дремоту. — Готова ли? Надо проверить…

— К утру сготовится. Всему свое время, свой час. — успокаивающе проворковал кто-то из помощников. — Поспи немного, хозяюшка. До рассвета совсем мало осталось.

Снилась Дуне снежная баба во доре с наверченным на голову ярким голубым шарфом и такими же глазами из переливающихся камешков. Дуня хотела рассмотреть ее получше, но все накрыло густым туманом, и где-то в нем перемещалась Домна Адамовна — дородная, с гладким моложавым лицом и бородавчатой родинкой между бровей. Она улыбалась и махала Дуне через серую тусклость. И манила, манила, постепенно отступая. Дуня не хотела — а шагнула за ней и, дернувшись, проснулась.

Голова трещала от боли. Спасибо, помог полученный в наследство гребешок. Дуня повозила им по волосам, и стало полегче. Боль постепенно сузилась до крохотной точки и утихла. Осталось лишь зудящее странное чувство внутри — словно Дуня о чем-то забыла и обязательно должна вспомнить.

На завтрак Звездочка подала молочный кисель. Нарезала его на студенистые подрагивающие ломти, и первый положила на Дунину тарелку, замерла в ожидании вердикта.

На вид кисель выглядел неаппетитно, но оказался вполне съедобным. Дуня отщипывала ложечкой понемногу и нахваливала кикимору. Хотя на самом деле предпочла бы киселю самую обычную яичницу с колбасой. Перехватив хитрый Марыськин взгляд, посигналила той, чтобы молчала. Марыська лишь закатила глаза и фыркнула в чашку с молоком. Мышуха тут же принялась подлизывать со стола разбрызганные капли и получила от Звездочки полотенцем по ушам.

— К обеду своего творожку подам. Со своей же сметанкой. Повезло нам с коровушкой. Спокойная. Гладенькая. Ты б сходила, поглядела на неё, хозяюшка. Обихожена скотинка. Обласкана. И курочке рядом с ней в сарайке хорошо. За обеими Хавроний теперь приглядывает… — кикимора запнулась и испуганно посмотрела на Дуню — не рассердится ли она от такого самовольства чердачного.

— Хавроний? — удивилась Дуня. — Он же на чердаке поселился.

— А что там делать-то, на чердаке? Скучно. Сквозняки. Холод. А он привык на воле. Со скотинкой. Дядька Хаврония из хлевников. Вот ему и передалося.

— А как же порядок?

— Надо будет — сами порядок наведем. — Поликарп Иваныч сыто икнул и принялся вытряхивать из бороды липкие белые кусочки киселя.

Звездочка разлила всем взвара из шиповника, к нему подала варенье из апельсиновых корочек в баночке с фирменной этикеткой.

— Моё любимое! — Дуня не утерпела — зачерпнула прямо из банки, зажмурилась от удовольствия, ощутив под зубами упругую плотность цукатов.

— Мы как знали, что тебе понравится! Вот и попросили чего-нибудь такого… из заграниц! — Марыська попробовала варенье и скривилась. — Недоваренное будто? И жидковато на мой вкус. Еще и горчит!

— Свое ничуть не хуже у нас! — Мышуха тоже поморщила носишку. — Вот как появится хрукта — так всего и наварим! Весь подпол вареньем забьем! Ох и заживем тогда!

Домовой возразил, она ответила. И оба знакомо заспорили.

А Дуня, поблагодарив Звездочку, пошла проверить как там настойка.

Настойка не подвела. Из откупоренной бутылочки пахнуло остро и едко. Да так, что заслезились глаза.

— Ты Аглайке рецепту выпиши. — посоветовала Марыська. — По сколько капель в воду накапывать. И сколько раз в день принимать. Не ровен час — спутает чего. Тогда — караул!

Дуня так и поступила, и, прихватив бутылочку и записку, отправилась проведать Аглаю. Марыська трусила рядом, ворчала на усилившийся мороз. Дуне же погода нравилась все больше. Похожая зима случилась в ее далеком детстве, а воспоминания о беззаботных счастливых днях сохранились до сих пор.

Бледное, зависшее в дымке солнце, розовым окрасило мохнатящийся на деревьях иней. Снег смачно поскрипывал под ногами, переливаясь блестящим разноцветьем искр.

Мороз пощипывал за щеки. А уходящие столбами к небу дымы из труб предвещали к ночи еще большее похолодание.

Деревня постепенно просыпалась. В соседнем доме хмурая бабка открывала деревянные ставни. Где-то бухали двери. Раздавались голоса.

Дуня глубоко вдохнула ледяную зимнюю свежесть и потуже запахнула одежки. Несмотря на случившееся ночью, настроение у нее было хорошее. Подтачивало лишь непонятное изнутри — что-то важное, о чем позабыла.

Из одного двора наперерез Дуне рванулась девчонка в накинутом поверх легкого платья платке. Пританцовывая от холода, попросила продать ей корень обратима.

— От скорбей нужно, Хозяйка! Очень прошу, продай! — отстучала зубами, умоляюще тараща глаза. И веснушки на побледневшем лице полыхнули рыжиной.

— Вернемся — непременно поищем, — пообещала девчонке Марыська. — Беги пока в дом, Ксанка. Околеешь еще. Станешь как та Снегурка.

Девчонка прыснула и поскакала обратно, а Дуня застыла на тропинке, уставившись на козу.

Снегурка! Конечно же! Вот оно — то важное, что никак не хотело вспоминаться!

Эта подсказка тянулась из ее странного сна. Подсказка о том, как можно попытаться спасти Виолу.

Вдруг она сможет сработать? Вдруг — получится?

— Про сон твой не ведаю, — Марыська оббежала вокруг Дуни и боднула ее под коленки. — Холодно, хозяюшка! Пойдём уже, а?

— Марыся! — Дуня словно не слышала козу. — Я, кажется, знаю, как можно вернуть Виолу!

— Опять ты за своё! Не лезь в то кубло. Они заслужили свою судьбу. Заслужили.

— Может и так. Но я не могу не вмешаться. Как подумаю, что с ней хотят сделать!..

Дуня передернулась и побрела к дому Аглаи.

— И пусть! И заслужили! — взмекивала в спину Марыська. — Кулька всю жизнь пакостничала да вредила. Теперь пожинает!

Аглая отворила сразу, словно караулила за дверью.

За ночь она еще больше съежилась, да и горб сделался больше.

Лохматый колобок из сна лежал возле холодной печи. Сердито таращился из-под нечёсаных косм на пришедших да что-то бурчал.

— Это твой помощник? — деловито поинтересовалась Дуня у Аглаи и, получив утвердительный ответ, поманила к себе домовика. Тот фыркнула и не подумал послушаться. И немедленно взлетел в воздух мячиком, беспомощно барахтаясь, завис перед Дуней.

— Значит так! Печь растопить. Дровами разжиться. Воды натаскать. И слушаться во всем Аглаю. Ты понял?

Шар испуганно замигал и стремительно порскнул к печи. Загромыхал заслонкой, заворошил угли кочергой.

— Поесть мы вам собрали, — Дуня положила на стол узелок с хлебом и маслом. Поставила задубеневшую от мороза крынку с молоком.

— Откуда? — чуть слышно выдохнула Аглая.

— Где взяли — там больше нету, — Марыська явно была не в восторге от расточительства хозяйки, но перечить ей не отваживалась.

— А здесь лекарство твое. — Дуня показала на бутылочку. — Принимать будешь по три капли на стакан воды. Утром и вечером. По три капли! Не больше. Поняла?

— Поняла, поняла, — закивала Аглая, потянувшись лапками к пузырьку.

— Это очень важно!

— Да, да. Не дурочка чай. — Аглая прижала пузыречек к груди.

— За неделю должно сработать. Я позже зайду к вам, проведаю. — Дуня задумчиво взглянула на Марыську. — Как считаешь, к Куле стоит сейчас сунуться или лучше хлопотуна подошлем?

— Я Пипилюнчика попросила…

— Зачем вам к Куле? — Аглая едва не выронила бутылочку. — Она плохая! Плохая!

— Это мы и без тебя знаем. — фыркнула Марыська. — Нам травой для дела разжиться надо. Парамон называется. У Кули оставался запасец.

— Здесь тоже, тоже есть Парамон! — заволновалась Аглая. — Митрофан вам принесет.

От печи фыркнуло, но смолчало. Распушившийся сердитым котом Митрофан укатился за печку и принялся там грохотать.

— Для чего вам Парамон?

— Сказано — для дела. Чтобы от соломенного жениха отгородиться.

— Никак вы за Гнилушу собрались? Там же опасно!

— Надо, Аглая. Миньке помочь хотим. Ну, и еще кое-кому. — Дуне не хотелось рассказывать про Виолу.

— Первое выполнимо. Про второе очень сомневаюся! — Марыська сердито уставилась на хозяйку.

— Я должна попробовать, Марыся!

— Да что ты сделаешь, хозяюшка? Если на ней ужо соломенная печать поставлена!

— Сначала слеплю ее копию из снега. Вроде Снегурочки. А ты мне в этом поможешь!

Аглаю совсем не заинтересовали слова про Снегурочку, и это избавило Дуню от нежелательных объяснений: говорить правду она не хотела, а врать считала неправильным.

Повторив еще раз про необходимость строгого соблюдения рецепта, Дуня с Марыськой отправились к себе. Митрофан, покопавшись в закромах, собрал для них небольшую охапочку нужной травы, и Марыська то и дело заглядывала в бумажный кулечек и брюзжала, что «былки слишком пересушены», от «шапочек осталась только пыль» и «много пользы вряд ли будет».

Дуня попыталась прервать недовольную воркотню, спросила про Ксанку — кто такая? И для чего ей понадобился корень обратима?

— Тоску материну унять хочет. Обратим по этой части хорошо помогает. Если корень на зеркало положить и наговорить на него, то и багачества притянуть можно. И в теле бодрость почувствовать. Смотря, на что запрос будет. И от скорбей он хорош. Лучшее, пожалуй, что средство. Только нету его у нас. Слукавила я. Пожалела Ксанку. Бывшей хозяйки обратим нужен не был.

— Может, у Аглаи сохранился? Надо было Митрофана спросить.

— Нельзя. Перед тем, как Ксанке отдать, тебе на него наговорить нужно будет. Кто хочет в колдовстве обратим использовать — тот его сам добыть должен.

— И как его добыть?

— Выкопать. Вот как. Но прежде зима должна окончиться, а весна в лето перейти. Ну, и чтобы зацвели цветы в Замошье.

Дуня на это лишь вздохнула. И спросила, отчего тоскует Ксанкина мать.

— О того, что дочку потеряла, хозяюшка. Она уж больше года сама не в себе. С тех пор, как соломенный старшую дочку, Ксанкину сестру, в поле задавил.

— Ох! — только и смогла вымолвить Дуня. — Как же жалко её!

— Всех не обжалеешь, хозяюшка. На всех жалости не хватит. А ты горазда ее по сторонам раздавать!

— Перестань, Марыся!

— Не перестану! Кто тебе скажет, если не я? Негоже Куле с Виолкой помогать! Снегурку какую-то лепить удумала. И за ради чего?

— Не какую-то, а по возможности похожую на Виолу!

— А ты обучалась такому, хозяюшка? Есть в тебе художественный дар?

— Как-нибудь справлюсь, — Дуню в который раз восхитил обширный словарный запас козы, и она похвалила. — Какая ты умница, Марыся!

— Мне по статусу положено! — в этот раз Марыська спокойно среагировала на похвалу. — Оставила бы ты эту затею, хозяюшка. Нам ведь еще с Минькой возиться.

— Я помню, Марыся. И с Минькой разберемся. И Виолу вернем.

— Не надорвися только с непривычки! Ну, слепишь ты эту бабу из снега. А после что делать станешь?

— Попробую ее оживить!

— Ох, хозяйка! Как в сказке поступить хочешь? Мертвяка поднять? Без опыта! Без умений!

— Опыт дело наживное. Твои слова, между прочим. А умения у меня есть!

— Есть. Есть, конечно. Да только они скорее управляют тобой, чем ты — ими!

Марыська сообразила, что сболтнула лишку и подлезла Дуне под руку, замурчала кошкой.

— И никакого мертвяка я поднимать не собираюсь, — Дуня рассеянно погладила хитрющую свою секретаршу. — Можно в нее частичку своей души вложить. В записях ведьмы про это попадалось.

— Нельзя! Нельзя! — испугалась Марыська. — Даже не мысли об том! Через тот кусочек женишок до тебя и доберется! Да и вообще! Как жить дальше станешь с половинчатой душой? Потеряешь часть себя!

Дуня возражать не стала — понимала и сама, что рисковать подобным образом ради спасения Кулиной внучки было бы неправильно и глупо.

Но как же тогда оживить снежную бабу? Должно же быть особенное средство…

— Ты ее слепи сначала. Похожую. Только вряд ли получится — снег сейчас рыхлый, рассыпушный. — Марыська встала в калитке, не давая пройти. — А лучше плюнь на Виолку, хозяюшка. Одной противной девкой меньше будет — и хорошо.

— Не могу, Марыся. Чувствую себя виноватой.

— Вот и зря. Много в тебе этой… эмпатии! Такие как ты и тараканов жалеют, и комаров. И блох! Была у нас в деревне одна неразумная баба. Когда обряд проводили — мух да тараканов хоронили — она вместо них в коробочки щепки посунула. А этих у себя оставила. Вот после с ней и случилось…

Дуня не стала слушать о перипетиях печальной судьбы недалекой бабы. Обошла козу и черпнула снега в палисаднике, попробовала слепить снежок.

Прихваченный морозом, снег рассыпался и лепиться не желал.

И Дуня решила его слегка подтопить.

Начала поглаживать сугроб, представляя как нагреваются ладони, как от них тепло передается снегу…

— Придумала таки! Ну, и ладно. Если приспичило — делай свою бабу. А я полюбуюсь на твои труды. — Марыська метнулась к сарайчику, потащила из него маленькую растрепанную копёшку. За ней поковылял недовольный Хавроний, возмущенно покрикивая, что не даст разбазаривать Муренкину еду.

Увидев Дуню, попритих, приблизился бочком и завел жалобу:

— Сена, матушка, нынче не запасли. Нету сена. Только эта копёшка. А Муренку кормить хорошо нужно. Особенно в морозы. Да и Курлыня сено любит. Зароется в него и подквохтывает довольно. Хорошо ей в сене нестись. Потому без копёшки нам никак! Скажи Марыське, чтобы возвернула крадёное!

Не обращающая внимания на причитания бывшего чердачного, Марыська бросила сено на крыльцо и победно уселась поверх.

— У тебя только эта копёшка осталась? — не поняла Дуня. — Она же корове на один укус!

— То-то и да! — истово закивал Хавроний. — Об том тебе и баю, хозяюшка!

— Ты лучше про свои умения расскажи! При них поинтереснее будет. — Марыська демонстративно зарылась в мех и почухала лохматый бочок.

— Дак что умения-то… — смутился новоявленный хлевник. — Как-то так и взялося, и пошло!

— То-то и оно! Хавроний, хозяюшка, на соломинки приколдовывает! Из одной целую новую копёшку сооружает! Я самолично подглядела! Все видела. Все!

— Ты умеешь колдовать? — Дуня заинтересованно уставилась на сконфузившегося Хаврония.

— Куда мне колдовать-то, хозяюшка! Так, пришепнул маленько и всё. У меня дядья понимающие были. Ну, я поскреб в голове-то. Кой-какую науку от них вспомнил. Коровушку то мне доверили обихаживать. А корма ведь взять негде. Спасибо оставалось сена чуток. Так Марыська из-под носа и его увела! Пущай возвращает!

— Марыся, отдай ему половину. Остальное потом донесешь.

— Да пусть сразу все забирает! — изобиделась коза и гордо процокала в дом. Но сразу же сунулась назад, позвала масляно:

— У Звездочки щи наварились, хозяюшка! Да такие пахучие! Зовет тебя отведать!

— Я занята, Марыся! Начинайте без меня… — Дуня прихватила снег в руку, слепила небольшой комочек и только собралась его прокатать, как из сарая снова появился Хавроний и предложил свою помощь.

— Вдвоем сподручнее будет. И побыстрее. Хозяюшка, ты говори — что надо. Я сделаю.

И они стали работать в паре. Дуня подтапливала снег, лепила комочки, а хлевник укатывал их до больших шаров. Марыська наблюдала с крылечка и подбадривала хлевника напоминанием про вкусные щи.

Когда каждый из шаров достиг нужного размера, Хавроний установил их друг на друга и принялся отряхиваться. Из дома высунулось растрепанное птичье гнездо и голосом Звездочки пожаловалось, что щи могут перестояться.

Пришлось внять опасениям кикиморы и отправиться обедать.

В доме витал аромат мясного бульона и пряностей.

Помощники расселились за столом и нетерпеливо отстукивали ложками по столешнице, пока кикимора разливала духовитое варево.

— Пахнет вкусно! — Дуня вдохнула ароматный парок и осторожно попробовала щи.

Сладковатость моркови, луковая остринка, умеренная кислота от квашеной капусты образовали гармоничный букет, который удачно дополнил сливочный вкус бульона. Щи получились плотные, наваристые и очень сытные. За столом раздавалось чавканье да довольное причмокивание, а Звездочка смотрела на уплетающую ее стряпню компанию и приговаривала:

— Вы ешьте. Ешьте. Я много наварила. Щи по правилам ко второму дню самые вкусные становятся. Когда все в них меж собой поженится, настоится. Но я не утерпела — шепнула им, чтобы поскорее. Так что они теперь в самой готовности. И пленочка на них была толстая да жирная. Я ее сняла перед подачей. Чтобы ароматы не душила.

— Очень вкусно! Спаси-и-ибооо! — сыто выдохнула Дуня. — Еда лучше, чем в самом раскрученном ресторане!

— Куда мне до рестораций, — засмущалась кикимора. — У меня по-простому. За основу взяла индюшиный бульон. На мягкой филешечке сваренный. К нему — капусты квашеной добавила. Зажарочку из лука с морквой. Крупу, чесночок, зеленушку.

Интересоваться, откуда появилась индюшиная филешечка Дуня тактично не стала. По ее молчаливому согласию перьевая метелочка из сундучка успела перекочевать поближе к печке и ею пользовались по необходимости все желающие.

— Ох… — Поликарп Иваныч сполз с табуретки, поглаживая бока. — Уважила так уважила! Давненько таких щец не едал! Пойду вздремну, что ли. Для усвоения пищи требуется спокойствие и здоровый сон.

Хавроний от стола не торопился — подтер корочкой миску и чуть помявшись, попросил добавки.

Звездочка щедро плеснула ему новую порцию и прихватила попытавшую улизнуть мышуху за шкирку, напомнив, что та должна помочь с уборкой посуды.

Марыська подъедала хлеб со сметаной и вопросительно посматривала на Дуню: не передумала ли та заниматься ерундой?

К досаде козы, Дуня от своих планов не отказалась. Поблагодарив Звездочку, попросила у нее ножик и пошла дорабатывать Снегурочку.

С помощью ножа Дуня собиралась вырезать из верхнего шара лицо. В теории это казалось достаточно простым, но на деле получалось плохо. Подмерзший снег крошился под лезвием, и после довольно продолжительной возни у Дуни получилось что-то отдаленно смахивающее на улыбающийся смайлик с сосулькой вместо носа.

Дуня устала, продрогла и даже немного отчаялась — обидно сделалось, что не смогла воплотить желаемое. Признаться в этом помощникам — и в первую очередь Марыське — словно расписаться в своей профнепригодности. Нужно было срочно что-то сообразить.

Еще немного промучившись, Дуня решила наговорить задание на ножик. И это сработало!

Нож вырвался из рук, заскользил вокруг снежной бабы, ловко отхватывая ненужные кусочки и плавно корректируя фигуру. Постепенно вырисовывались плавные изгибы женского тела, красивые складки по низу длинного платья, перекинутая через плечо коса. Виола предпочитала распущенные волосы, но Дуня решила, что с косой та будет смотреться аутентичнее и больше понравится Домне Аламовне и ее соломенному сыну.

Нож плавно порхал возле лица снеговички. Словно умелый скульптор, высек четкую линию носа. Доработал до изящества скулы. Прорисовал выразительные брови и широко расставленные глаза с красивым разрезом.

— Хорошо сработано! — похвалила появившаяся из дома Марыська. Придирчиво оглядывая фигуру, она оббежала ее вокруг, понюхала зачем-то, потыкала копытцем. — И что теперь, хозяюшка? Как будешь оживлять?

— Как-нибудь… — Дуня вздохнула.

Делать громкие заявления, конечно, легко. А воплотить задуманное в реальность гораздо сложнее. Если вообще возможно при ее умениях.

— То и правильно. Хватит тебе заморачиваться. — похвалила коза. — Снегурку эту к Кулькиному двору бы перенести. Пускай на внучку любуется. Какое-никакое — утешение. Кулька сейчас не в силе. Оживить точно не сможет.

— Марыся, — задумчиво проговорила Дуня. — У Аглаи в доме жила тень прежней владелицы. Она еще хотела в Аглае воплотиться…

— Ну, была такая. Ее умениями Аглая и приколдовывала понемногу. А после случившегося с Аглайкой от той тени ничего уж не осталося. Только клочки по закоулочкам да паутина.

— Клочки по закоулочкам! Клочки… То, что нам нужно!

Дуня замерла, озаренная внезапной подсказкой.

Она попробует собрать эти клочки, слепит из них подобие сердца и вставит его в Снегурку!

— Не сердца, хозяюшка. — тут же поправила Марыська. — Это больше похоже на обрывки души. Мятущиеся души. Помнишь, я говорила?

— Помню. Мне без разницы, Марыся. Главное, чтобы получилось.

Марыська приняла это решение на удивление спокойно. Загадочно улыбаясь, юркнула в дом — собрать нужное для работы в корзинку. И по дороге к Аглае продолжала всё-также загадочно улыбаться. Сосредоточенная на предстоящем обряде, Дуня не придала этому значения. В голове выстраивался последовательный порядок действий, и она старалась вникнуть в каждое и запомнить.

Впустил их Митрофан. Пробурчав, что хозяйка отведала зелья и повалилась спать, подкатился в подпечье и затих, предоставив дом в полное распоряжение Дуни.

Хорош помощничек. Даже не спросил — что им понадобилось. А если…

— Никаких если, хозяюшка. — шепнула Марыська, внимательно вглядываясь в притаившиеся по углам тени. — Ты Аглайку врачуешь. От того Матрофан и доверился. Почувствовал твое добро.

Аглая спала на диванчике в следующей крошечной комнатушке. Из-под одеяла свешивался тонкий как у мыши хвост, который Дуня не приметила раньше, и выглядывала широкая и плоская птичья лапа.

— Хвост она под одежкой прятала, привязала пояском, — пояснила всеведущая Марыська. — Пошли обратно, хозяюшка. Давай, что ли, с кладовой начнем.

Вход в кладовую размещался в узком проходе между печкой и стеной. Прежде чем войти, Дуня положила ладони на старенькую дверь, прислушалась, пытаясь понять — что находится внутри. Потом потянула осторожно и заглянула внутрь. Пахнуло пылью и травами. И немного — мышами. Марыська успела поджечь свечу и ужом пролезла вперед, подсвечивая темноту. Дуня увидела развешанные по стенам полки и на них, в грязи и паутине, принадлежности ведьминского ремесла: склянки с баночками и бутылками, пожелтевшие черепушки животных и птиц, травы пучками. В самом дальнем углу под невнятного цвета куском ткани стояло что-то крупное.

— Ступа. — равнодушно обронила коза на невысказанный Дунин вопрос. — Надо бы ее конфисковать. Чего зря простаивать будет. На транспорт-то пятаков не напасесси. А со ступой летай себе бесплатно сколько хочешь!

— Но ступа бывает только у бабы Яги!

— Прям там! — подхихикнула Марыська и закашлялась от пыли. — Ну, и грязища тут. Не забыть указать Митрофану, чтобы прибрался!

Дуня же аккуратно приподняла ткань и увидела такой же деревянный бок, как и у летучей бочки. Только цельный, как ствол дерева и изукрашенный растениями и странного вида животными. Узоры так искусно были вырезаны по поверхности, что производили впечатление настоящих. Дуне почудилось даже, что одна из птиц с женской головой немного поменяла позу.

— Эта ступа здесь больше пары веков торчит. Постепенно повывелся род, ослабела сила. Последняя владелица больше из себя строила, чем могла. По мелочи суетилась-приколдовывала. Тем Аглаю-дуру и заманила. А в роду ее — да, сильные ведьмы бывали. От них и ступа.

Марыська постучала по дереву, и оно отозвалось глухим кашляющим звуком.

— Вроде рабочая. Надежная. Из дуба выдолблена. Потому и на века! Пришлю за ней наших мужичков. Пускай перетащат.

— А Аглая отдаст?

— Кто ж её спросит, хозяюшка? А станет препятствовать — скажу, что в оплату за лечение взяли.

Коза замолчала, повела мордочкой, принюхиваясь и разочарованно выдохнула:

— Ничего не чую. Если и осталось чего — в главной комнате нужно смотреть.

Дуню же почему-то тянуло назад в спальню к Аглае. И она решила сначала поискать там.

Аглая все так же спала. Стараясь ее не потревожить, Дуня остановилась в середине, зажмурилась, попыталась раствориться в темноте. Медленно и осторожно начала прощупывать окружающее пространство и услышала что-то вроде едва различимого вздоха. А следом — отчаяние. Глухую тоску. И — страх.

То, что осталось от прежней владелицы дома определенно находилось здесь. Забилось с пылью по щелям. Запуталось в наросшей в углах паутине. Осело на стены невидимыми глазу частичками.

Дуня на цыпочках приблизилась к одному из углов — начала поглаживать воздух перед паутиной, пытаясь выделить нужное. Скоро ладони закололо, а потом под ними шевельнулось что-то легонькое, невесомое. Дуня аккуратно подхватила его, уложила внутрь холщового мешочка, прихваченного из дома практичной Марыськой. Потом шагнула к стене — провела рукой по теплым доскам, наткнулась на подрагивающее и ледяное, подцепила, потянула…

Постепенно она собрала все хлопья-кусочки в мешок и обвязала его прутиком из гнезда кикиморы, обнаружившимся в корзинке. На Звездочкиной голове прутья торчали крепкими негнущимися растопырками. А этот был на удивление податливым и мягким.

Все-таки повезло ей с помощниками! Очень повезло!

— А нам с тобой повезло, хозяюшка! Куда как больше, чем тебе! — проблеяла сунувшаяся в спаленку Марыська. — Вижу, что ты уже управилась. Все собрала. Вон, как в мешочке ворошится!

Мешочек и правда начал подергиваться, словно упрятанные в него частички души пытались освободиться, выскользнуть обратно. Вновь прилепиться к потаенным местечкам, погрузиться в тревожное забытье.

— Пошли скорее до Снегурки. Пока они не затухли. — заторопилась Марыська.

— Не затухли? — переспросила Дуня. — А могут затухнуть?

— Еще как! В дому им привычно. Их место удерживает. А снаружи — холод и мрак. Потому, когда колдун заблудшую душу из дома выгнать подряжается — лучше зимы для того времени нету. Первым делом печь затушит, настежь все пораспахивает — и двери, и окна, — и ждет, чтобы ветром да морозом пробрало.

Налетевший ветер подхватил слова Марыськи, понес по деревне. Дуня побежала за ним, отгораживаясь рукой от разыгравшейся не ко времени метели.

Снегурочка так и стояла во дворе ледяным памятником Виоле. Снег присыпал ее белым рыхлым пухом, похожим на мех. И от того, а еще из-за игры ветра и снежинок, Дуне показалось, что она ожила.

— Оживет, если успеешь дело довершить, хозяюшка! Только в дом мешок не неси — почуют тепло частичик, мимо пальцев проскользнут. Так упрячутся, что не отыщешь!

Дуня вытащила мешок из корзинки и зависла — поняла, что не знает, как быть дальше.

— Чего ждешь, хозяюшка? Лепи! — прокричала Марыська сквозь неиствовавший ветер.

И Дуня решилась — сдернула прутик-завязку, дохнула внутрь мешка теплом, представила как тянутся к нему клочки, как жмутся друг к другу, собираются в тугой комочек. Так крепко и надежно, что не разорвать.

Марыська тем временем проделала выемку в груди у Снегурки. И Дуня положила туда теплый невидимый шарик, запечатала своим дыханием и залепила поверх снегом. Подержала на нем ладони, чтобы не отвалился и помягчел, и различила слабое редкое постукивание в груди снежной бабы.

— Это сердце, Марыся! Оно работает! У меня получилось! — Дуня почувствовала себя Виктором Франкенштейном из одноименного ужастика.

— Прям там! — отрезвила ее радость Марыська. — Не может быть у мертвячки никакого сердца! Это моторчик заводится. Врастает в снежную плоть. К утру выстоится и будет готова. Пошли скорее в дом. Обогреться надо и поесть. С утра, как проснется, за ней пойдем. За Гнилушу. Приготовиться тебе нужно, хозяюшка. И отдохнуть перед дорогой.

Чтобы не привлекать ко двору любопытных деревенских снежной копией Виолы, коза посоветовала Дуне набросить на фигуру непрогляд.

Дуня еще не успела подумать — как это делается, а руки уже сами выдрали из прядки несколько волосков, разорвали и бросили в Снегурку. В воздухе тотчас расправилось что-то вроде прозрачного полотна и накрыло снеговичку. Марыська поддернула сбоку невидимый край, поворчала, что коротковат, но вполне сойдет. Дуня же рассматривала ладони, в который раз удивившись причудам родовой памяти. Все получилось само собой без включения головы. И это продолжало немного беспокоить. Дуня привыкла продумывать и анализировать свои действия. Ей хотелось осознанно управлять своей силой и понимать — как именно срабатывает колдовство.

Спрятали Виолу они вовремя — за калиткой промелькнул малиновый берет и во двор ввалилась Пипилюнчик с решетом. На сетке барахталось нечто в красном колпачке и таких же сапожках. Дуне показалось сначала, что это цыпленок. Но присмотревшись, она углядела обезьянку размером с ладонь со сморщенной мордочкой и рыльцем с пятачком да клычками. И только потом сообразила, что это самый настоящий бесенок.

— Кулишонок… — поправила ее Марыська и с подозрением прищурилась на замявшуюся тётку. — И зачем ты кулиша нам приперла, а Пипа?

— Да не вам. Не вам. Обратно хочу его… в колодец… — забормотала тётка, потупившись. — А ваш как раз рядышком, далеко по морозу идти не надо.

— Чего ж не в речку обратно? — продолжила допрос коза.

— Говорю же — долго до реки шагать… — кивая и улыбаясь, Пипилюнчик медленно двинулась в обход Дуни по направлению к колодцу, но Марыська заступила дорогу.

— Воду нам попортить решила? По Кулькиному наущению или своим умишком дошла??

— Да что ты, что ты! Ничего не попортить! — натурально округлила глаза тётка. — Не разумею я в том. Да и зачем мне?

— Значит, Кулька велела. — насупила мордочку коза. — А ты и рада исполнять?

— Куля попросила его утопить, — неохотно промямлила Пипилюнчик. — будто бы уж очень он злой и кусачий. Приблудился, без спросу к ней в дом пролез. Еле на пару изловили.

— Утопить! — фыркнула Марыська. — А то ты не знаешь, что кулиши в воде не тонут! Зачем приперла сюда? Колодезному в жертву?

Дуня вспомнила отвратительную белоглазую глыбу, едва не утянувшую ее в колодец, и невольно пожалела бесенка.

Сжавшееся в решете существо совсем не походило на кусачего и злого, а выглядело несчастным и испуганным. Обхватив себя лапками, зажмурилось и дрожало.

— Ой, Пипа! Хозяйка моя добрая, конечно. Но если разозлить…

— Да я ничего… не думайте… — Пипилюнчик приседая, попятилась к калитке. — Я не нарочно… это не я…

— Мальца оставь. — велела ей Марыська.

— Так я его того… в реку снесу…

— Оставь. говорю! Надо будет — сами туда снесем. А пока поработает на хозяюшку. Нам лишние руки не помешают.

Продолжая приседать, Пипилюнчик вывалила из решета на снег кулишонка и выскользнула из двора. Бесенок тоже хотел сделать ноги, но был схвачен ловкой козой и водворен в хлев.

— Пускай поработает. Не одному же Хавронию надрываться. Да и в других делах пригодится сможет. Мало ли.

Дуня похвалила предприимчивую Марыську и поинтересовалась, зачем колодезному кулишонок?

— Сожрал бы его. Водяные чертки деликатес для таких. Чего он в своем колодце кроме улиток да лягух видал? Ну, и за подарочек выполнил бы то, что Пипа пошептала. Ишь, шустрая. И нашим. И вашим. Говорю и буду повторять, хозяюшка — недостойна Куля твоей доброты!

К вечеру мороз усилился. Повалил густой снег. Дуня скорчилась на лавочке у окошка — смотрела как ветер закручивает белые колючие вихри, и настроение понемногу портилось. Очень не хотелось идти по такой погоде в дальний поход.

— По такой погоде только на печи лежать да былички сказывать, — Марыська приткнула голову Дуне на плечо. Подышала в ухо теплом. — Может, ну ее. эту Виолу, хозяюшка? Чего ради какой-то зазря собой рисковать!

— Нельзя, Марыся. Я должна.

— Эх, должна-должна. Кому должна? Чего должна? — проворчала Марыська. — Распоряжуся я насчет ступы, пока Аглайка спать не завалилась.

Дуня пропустила про ступу мимо ушей — перешла к столу, открыла папку с конспектами ведьмы. Решила поискать там средство, которое поможет защититься от Домны Адамовны, перехитрить и ее, и соломенного урода.

Засиделась Дуня за полночь. Рецептов попадалось множество. И каждый со своими жуткими особенностями. Сходились они лишь в следующем — обмануть ведьму можно было сделавшись на время невидимкой. Причем непрогляд или морок для опытной ведьмы никакой преграды не представляет. Распознать их она может легко и быстро. Чтобы стать по-настоящему невидимым требовались иные подходы, основанные на приготовлении специальных мазей или отваров. Действенными считалось несколько снадобий: мазь на вытопленном жиру из тела грешницы; настой на костях колдуна, выкопанных в ночь под Чистый четверг, и свежая косточка от мизинца некрещенного младенца. Из описания следовало, что достаточно лишь спрятать ее за щеку — и мгновенно наступит невидимость.

Ни один из этих способов, естественно, Дуне не подходил, но возможно у бывшей Марыскиной хозяйки в запасах сохранилось какое-то другое средство? Об этом Дуня и спросила козу, когда та подлезла под руку с ворчанием, что Дуня себя не бережет и над глазами издевается вместо того, чтобы пойти отдыхать.

— Если бы и осталось чего — сейчас не сработало бы. У таких снадобий срок хранения короткий. Можно было бы из зимовника отвар приготовить. Зимовник хоть ядовит, но в колдовстве очень хорош! Способен надежно ведьму от других укрыть-оградить. Но ты слаба еще его пить, хозяюшка. Уж слишком много в нем яду. Да и нету этой травы. Ее редко где найти можно.

Марыська повздыхала было, а потом радостно крутанула хвостом.

— Как же я сразу не подумала! Почему бы тебе, хозяюшка, у банного шапку-невидимку не попросить на время? Он правда ее бережет и никому не показывает. Даже баннице своей. Но тебе отказать не посмеет. Тем более за новое мочало.

— Спасибо! — обрадовалась Дуня. — Надо попросить мочалку у Поликарпа Иваныча…

— И, хозяюшка! — глаза козы коварно взблеснули золотым. — Банному не всякая мочало подойдет. Ему подавай волосья, что из бороды колодезного выдраны!

— Из бороды колодезного? — зависла Дуня. — Ты шутишь?

— Какие тут шутки! А только без этого мочала шапки тебе не получить! Завтра поутру бросим в колодец полыни. Колодезный всплывет, а ты ему бороду и отмахнешь.

— А если не получится? — Дуня вспомнила белые выпученные глаза чудовища и содрогнулась.

— Должно получиться, хозяюшка. Ты же всё-таки ведьма. — Марыська задумчиво прищурилась. — А можно и без полыни обойтись. Кулиша над колодцем подержать как приманку. Ты, главное, как колодезный вынырнет — оглушкой в него брось, а после сгреби за бороду и ножиком всю и срежь.

— Я тебе самый острый ножик подам, хозяюшка. — прислушивающаяся к разговору кикимора покивала от печки. — С заговоренной деревянной рукояткой.

— На которой три девы-птицы повырезаны? Любимый нож бывшей хозяйки. Он же потерялся!

— Под печкой у самой стенки лежал. Поликарп Иваныч давеча нашел да мне показывал. Хвастался.

— Ишь, каков! Себе оставить решил. Ну, Поликарпыч. Вернешься с задания — поговорим!

— С какого задания? — Дуня зевнула и поднялась.

— За ступой их с Хавронием отправила. За коровушку не беспокойся — за ней пока кулишонок приглядит.

— А надо беспокоиться?

— Не надо. Пока скотинка под присмотром — в хлев ни ведьма, ни прочие шатуны не полезут. Метелью то много кого нанести может, но мы обезопасилися. Меры приняли. Поспи-отдохни.

Так Дуня и поступила. И уснула сразу — глухим пустым сном. И до самого утра все блуждала в сером тумане, тщетно прислушиваясь к доносящимся со всех сторон шепоткам.

Встала Дуня еще по темну. Звездочка расчесала ей волосы гребнем, переплела в косичку. Подала чистую одежду и позвала выпить чая. Чаем она называла отвар из сухих ягод шиповника и мятного листа. К нему были поданы толстенькие румяные оладьи, но у Дуни не было аппетита ни на что.

— Тогда с собой вам положу. Тебе силы понадобятся, чтобы Домну перехитрить.

— Хорошо, — не стала спорить Дуня. Проверила нож на остроту, и подхватив оладушек для кулиша, прошла за Марыськой во двор.

Снег у крылечка был прочищен. Три узенькие тропинки расходились по сторонам — две утоптанные вели к баньке и хлеву, а третья к срубу.

Возле колодца Дуню уже ждали. Хавроний держал за лапку крошечного бесенка в колпачке. Тот отплясывал копытцами по земле и поскуливал. Но вырываться не пытался.

— Сапоги с него временно сняли. Чтобы в колодец не упустил, — проинформировала Дуню Марыська. — А колпак у него как приклеенный. Продолжение головы.

Дуня протянула существу оладью и, пока бесенок принюхивался к угощению, осторожно заглянула за край сруба. На деревянных стенах поблескивала наледь, внизу сгустилась тьма, и из неё доносилось тяжелое хриплое дыхание затаившегося духа.

— Там он. Почуял уже подарочек, — хмыкнула Марыська, и кулишонок задергался, упустив оладью.

— Не бойся, — шепнула ему Дуня. — Все будет понарошку.

— Если не успеет его тяпнуть — то, может, и понарошку, — задумчиво протянула Марыська. — Колодезный теперь голодный да злющий.

— Не пугай! — Дуня вытащила припасенную с вечера катушку. Отмотав длинную нитку, одним концом обвязала ее вокруг лапки кулиша, а вторым обмотала свое запястье.

Марыська смотрела с одобрением, Хавроний — непонимающе. Но Дуня ничего объяснять не стала, поудобнее обхватила рукоятку ножа и попросила хлевника, чтобы посадил бесенка на сруб.

Кулишонок завизжал, попытался скакнуть в сторону, но нитка удержала.

— Доверься мне! — Дуня подтянула его поближе. — Тебе только и нужно пройтись по краю колодца. Давай же!

Дуня сильнее сжала нож и затаила дыхание. От напряжения зазвенело в голове.

Кулишонок замер на скользком бревне, ожидая худшего, и Дуня чуть поддернула нить, побуждая его к движению. Поджав хвостик, бесенок шагнул неуверенно и, оскользнувшись, полетел в глубину колодезного зева.

Нитка натянулась и лопнула.

Раздался неистовый рёв, но колодезный не успел ухватить желаемое — помешала мышуха. Мелькнула в воздухе меховой стрелой, вцепилась лапками в красный колпачок нечистика и унеслась вместе с ним вверх.

— Ууу! — взревело обиженно. — Порвууу! Ууу!

Огромная рыхлая туша выпросталась из черной дыры. Пуча белесые бельма, занесла когтистую лапищу над Дуней, но та вовремя увернулась, швырнув в колодезного горстью сухого гороха. Дуня начитала на него наговор тоже с вечера, опасаясь, что не успеет сделать это когда колодезный нападет.

Горох отрикошетил ото лба чудовища и улетел вниз, а колодезный так и застыл с протянутой лапой. От него противно несло тухлой рыбой и сыростью, спутанные космы переплелись мокрой проволокой и не сразу поддались острому лезвию ножа. Дуня кромсала почти не глядя, в голове заполошно отстукивало: «быстрее! быстрее! быстрее!»

— Думаю достаточно, — взмекнула позади Марыська. — Отпускай его, хозяюшка.

Как отпускать? — хотела спросить Дуня, но вместо этого подула на рыхлую сморщенную ряху существа. И, подавшись назад, огрела его по голове оглушающим заклинанием. Обезопасилась на всякий случай, чтобы снова не полез.

Колодезный что-то булькнул невнятно и рухнул вниз.

А Марыська рассмеялась.

— Отличная работа, хозяюшка! Можно теперь и в баньку.

— Эту… эти волосы нужно прополоснуть, — Дуня брезгливо потрясла перепачканными в слизи и чем-то зеленом обрывки косм.

— Надо будет — банник сам управится. Он эту слизь за место мази использует. К ней бы еще пиявок…

— Пиявки на болоте. Если нужно — слетаю и туда! — прочирикала с плеча Хаврония мышуха, уплетая оладью кулишка. Сам он умастился на другом плече хлевника с перекошенным от страха пятачком.

— В другой раз, — Дуня погладила мышуху по мягкой шёрстке — поблагодарила за помощь. И отставив в сторону руку в добытым материалом для мочала побрела к баньке.

Хотела было войти, да дверь не поддалась. Пришлось кланяться-здороваться, просить, чтобы впустили.

Банник отозвался не сразу — долго охал и зевал, погромыхивал чем-то, скрипел. Наконец соизволил поинтересоваться — кого это принесло чуть свет?

Онемев от подобной наглости, Дуня собралась было указать ему на место, но коза наступила на ногу, мотнула головой — нельзя!

Пришлось снова кланяться. Просить прощения за то, что потревожила. Снова стучать в задубевшие от мороза двери.

— Да не мытарь ты ее. Отвори. — проскрипела разбуженная банница. — Или не чуешь чем пахнет?

— Подарок вам принесла! — елейно пропела Дуня, мечтая потаскать банника за шерсть. — Волосы колодезного. На мочалку.

В баньке притихло. Послышался топоток, следом громкое шмыганье и дверь, застонав, приоткрылась.

— Давай сюда! — в щель сунулась лохматая когтистая длань.

— Э, нет! Так дела не делаются! — Дуня быстро отступила. — Поговорить надо. Впусти меня!

— Баню сейчас не растоплю. Рано еще. — проворчало из щели.

— Я в баню по утрам не хожу. Мне шапка твоя нужна. На время.

— Шапка? — провыл банник сердито. — Шапкааа?! Как про нее прознала? Кто сказал?

— Про нее всем известно! — нашлась Дуня и быстро-быстро заговорила, не давая себя перебить. — Мне для важного дела шапка нужна! Не навсегда. Я ее верну. Обещаю. А за нее оставлю тебе этот гостинец.

— Вернет она. — проворчала банница из темноты. — До этой шапки знаешь, сколько охотников?

— Я буду с ней аккуратна. И сразу верну.

— А ну, клянись!

— Чего? — вспыхнула Дуня как порох. В груди разлился жар. Кончики пальцем зажгло. — Или вы не поняли с кем разговариваете?! Так я напомню!

Дуня шлепнула ладонью по двери, и в месте прикосновения обозначилось выжженое пятно.

Марыська позади предостерегающе подкрякнула. А из щели уже протягивали грязный, чуть важный мешочек с заверениями, что все поняли и все понимают.

— Ты только поаккуратней с шапкой, матушка! Второй такой нету! — льстиво лебезила банница. — Моему то без шапки нельзя! Уж, не потеряй! Не испорть!

— Верну в лучшем виде! — Дуня приняла мешочек, и взамен вложила в лапу комок из волос колодезного.

Дверь тут же захлопнулась, и за ней началась возня — банник требовал мочало себе, банница перечила и отдавать не торопилась.

— Не устану тебе хвалить, хозяюшка! — Марыська смотрела восхищенно. — Ты только огню воли не давай. Взнуздай огонь! А то еще спалите друг дружку с Домной! Как мы тогда без тебя?

— Откуда он вообще взялся?

— Огонь-то? Как — откуда? Из внутри тебя! Если покопаться — там столько всего отыщется! Иии! — коза весело поддернула хвостом и поскакала в сторону укрытой непроглядом Снеурочки — проверить, проснулась та или нет.

Снегурочка проснулась. Но стояла не двигаясь. Только глаза жили на белоснежном, почти прозрачном лице да слабо подрагивали в улыбке уголки губ.

Марыська оббежала ее вокруг, полюбовалась на Дунино детище и ласково промурлыкала:

— Не стой столбом, Виолушка. Сделай шажок, Виолушка. Сделай другой, девица-краса.

Ресницы дрогнули, губы попытались приоткрыться, но Снегурочка так и осталась стоять.

— Плохо дело, — констатировала коза негромко. — Сбываются мои худшие предположения.

— Какие предположения, Марысь? — Дуня поправила складки на платье не полностью ожившей снеговички, перебросила косу ей за спину. Виола на это отреагировала очередной улыбкой — и только.

— Да какие… — коза помолчала. — Она еще сутки так простоит. А после обращение окончательно завершится.

— Нам что — тоже сутки ждать? За это время с настоящей Виолой…

— Нельзя нам ждать. Через сутки она переменится. Ты в нее сущность Аглайкиной домовладелицы вложила. От нее внешность и переймёт. Тогда всему твоему плану конец. Не получится замены.

— Значит, отправимся сейчас же! Звездочка уже корзинку собрала.

— Собрать-то собрала. — погрустнела Марыська. — Только в метель по морозу идти невесело, матушка. Да еще эту на буксире тащить!

— Она сама пойдет. Потихонечку.

— Не пойдет! Или ты не слушала меня? Стоять будет пока оборот не завершится. А тогда будет поздно.

Дуня ухватила Снегурку за плечи, попыталась встряхнуть. Та лишь ресницами взмахнула недоуменно и снова слабо улыбнулась.

Она смотрела на Дуню почти ничего не выражающим взглядом, а снег вихрился все сильнее, тонкой невесомой пудрой покрывал ледяное лицо, застывал на губах.

Да, такую с места точно не сдвинуть. И погода, как назло, подвела.

Дуня прошлась вокруг ледяной девы, машинально стряхивая с нее снег.

Что же придумать?

Что предпринять??

— А ничего не надо, хозяюшка. Ну ее, а? — коза трусила следом. — Домой вернемся. На печку заляжем. Разговоры поведем. В такую погоду только сказки сказывать да пельмешки лопать. Звездочка как раз обещалась приготовить.

— Пелемешки — хорошо… — Дуня задумчиво покусала ведьмин ноготь на мизинце. — А что, если нам ступой воспользоваться. А, Марыся? Долетим на ней до Гнилуши?

— Чего ж не долететь, — согласилась коза. — На троих там места как раз хватит. А управлять кулишка позовем. Он хоть из водяных бесенят, а со ступой управится.

— Может быть лучше мышуху?

— Заставь её, — хмыкнула Марыська. — Мышуху вперед пошлем. На разведку. А как новости соберем — тогда и начнем. Успеть только нужно за сутки!

На том и порешили. Звездочке эта идея не слишком понравилась, но большинство Дуню поддержало.

Хавроний с Поликарпом Иванычем выставили во двор ступу. Принесли к ней метлу для управления полетом. По совету Марыськи Дуня обсыпала прутья толченым порошком Парамона, и древко задрожало легонько, готовое к работе. Кулишонок едва удерживал его обеими лапками и вид имел немного пришибленный.

Домовой с хлевником подхватили с боков снеговичку, со всеми предосторожностями водрузили ее в ступу. Следом скакнула Марыська. Мышуха взгромоздилась ей на голову. Последней влезла Дуня, прижимая к боку собранную кикиморой корзинку.

— Ну, полетели что ли? — Марыська выразительно посмотрела на бесенка, а тот икнул испуганно и повалился в снег.

— Права была Пипа! Он точно бракованный! Кулишата все злые да шустрые. Этому не чета! Эй, ты там! Вылазь! — коза пошерудила в сугробе метлой, выискивая беглеца. Но тот, как сквозь землю провалился.

Помощники бросились на его поиски, а Марыська пустилась в воспоминания, как на ее памяти кулиши одну деревню под воду перетаскали в страшную ночь. Звездочка вздыхала рядом, поглядывала умоляюще — волновалась.

Дуню же суета начала раздражать.

Она втащила метлу внутрь ступы, пристукнула ею об деревянное дно, а потом мазнула прутьями вдоль стен.

— А давай, хозяюшка! — прикрикнула Марыська в азарте. — Противусолонь веди её! Противусолонь!

Метла была довольно тяжелой, но Дуня упорно возила прутьями по ступе. А потом, разозлившись, подхлестнула сильнее и прикрикнула:

— А ну, пошла!

Пол под ногами завибрировал с силой. Прозвучал неприятный скрежет, а следом громкий хлопок. Ступа медленно накренилась, поднатужилась и, оторвавшись от земли, взмыла под небеса.

Летели до места долго.

Непривычная к подобному передвижению, Дуня едва вытерпела качку и резкие подпрыгивания ступы.

Спасибо, что Марыська взяла управление на себя, а мышуха хорошо знала дорогу до Гнилуши. Иначе неизвестно еще, куда бы их занесло.

Сверху река смотрелась извивающейся черной лентой. Под тонким слоем прозрачного льда расползся мрак и поблескивали призрачные зеленые огоньки.

— Не смотри туда. Еще сомлеешь и русалки к себе заберут, — Марыська потянула Дуню от берега. — Их здесь как пиявок.

— Так лед же! — Дуне конечно же захотелось увидеть хоть одну русалку.

— И что? Пробьют снизу — ты и вздрогнуть не успеешь! Он же молодой еще. Тонковатый. Здесь и мороз послабже. И снега нет.

Снега действительно не было. С неба срывалась колючая крупа. И так уныло было вокруг! Так неприглядно!

Сразу за Гнилушей поднимался довольно высокий холм. И Марыська сообщила, что нужное им место находится с другой его стороны.

— Ступу в камышах упрячем, чтобы никого не соблазнять. А дальше придется ножками топать. — коза недовольно обернулась на молча стоящую Снегурку. — Еще и этот балласт тащить. Эх, хозяюшка!

— Ничего. Справимся! — улыбнулась ей Дуня и попыталась сдвинуть ступу.

Деревянная колода не поддалась. А Марыська фыркнула.

— Ты чего, хозяюшка! Прикажи. Пускай сама шагает.

— Да… наверное… — Дуня положила руки на деревянный бок и послала ступе мысленный сигнал отправляться в камыши. Колодина дрогнула, подскочила вверх и с размаху плюхнулась в нужное место. Дуня едва успела от нее отскочить.

Метла шурхнула следом, собрала камыши над ступой в подобие снопа, просочилась между стеблями. Затихла.

— Отлично, хозяюшка. — Марыська поддернула хвостом. — Ну, пошли что-ль? Не нравится мне здесь.

Дуня разделяла ее мнение и первой ступила на протоптанную в сухих травяных зарослях чистую полоску земли. Потянула за руку спотыкающуюся, неуверенно вышагивающую снеговичку. Позади ее подталкивала пыхтящая коза.

— Ты бы непрогляд на нас набросила, хозяюшка. От ведьмы то он не скроет, но от всяких-других убережет. И мешочек с Парамоном давай сюда. Я наши следы засыплю. Чтобы соломенный женишок не прознал.

— Так он же теперь с Воилой, — Дуня отдала козе мешочек.

— Может и так. Но поостеречься лишним не будет. ты под ноги-то гляди. Хозяюшка. С тропки не сходи. Будь внимательна!

Дуня рассеянно покивала — при всем желании она не смогла бы сойти с тропинки — просто было некуда. По сторонам тропинки густо торчали сухие былки травы.

— Ты внимательнее погляди, хозяюшка. Неужели не примечаешь ничего?

— Трава… Наледь… — пропыхтела Дуня, плотнее закутываясь от ветра. Сопротивляться ему было трудновато. А ведь ей еще приходилось тащить за собой заторможенную Снегурочку!

— А еще?

— Что еще? — хотела поинтересоваться у козы Дуня, и вдруг увидела!..

Вся трава была затянута поверху, словно проволокой, тонкими красными нитями, сплошь усеянными многочисленными точками-присосками. Рассмотреть их на расстоянии было сложно — каждая была чуть больше макового зерна, и все же Дуня готова была поклясться — что они нацелились на них — невидимых! И ждут, что кто-то непременно оступится и шагнет в траву.

— Что это??

— Ловушка. Люди сюда дорогу позабыли. Но иногда занесет кого-то по недомыслию. Кроме девок и мужики забредают. Упрямцы из неверующих. Тут им и конец. Ловко обставлено, да? Домнина работа.

— Зачем ей?

— Зелья свои она на крови замешивает. А мясо…

— Не говори! Не хочу! — Дуня тяжело сглотнула и вскрикнула, когда мышуха — словно специально! — пролетела пушистым шаром низко-низко, едва не зацепив крылом траву. За ней метнулось красным щупальцем она из нитей, но не успела ухватить.

— Вот тебе! Съела? — мышуха кувыркнулась и взмыла в небо.

А Дуня выдохнула и потащила Снегурку дальше.

— Пошла! Пошла! — бормотала Марыська, подталкивая ту сзади. — Шевелись! Не спи! Шевелись! Не спотыкайся!

Ноги оскальзывались на покрытой ледяной корочкой земле. Ветер гудел недовольно, швырял в лицо колючие капли, рвал с головы платок, выл разозленным зверем.

Дуня подумала, что ветер наслала Домна Адамовна, но Марыська тут же успокоила — заявила, что здесь так всегда. Потому как место нехорошее.

Останавливаясь передохнуть, они постепенно добрели до вершины, и перед ними открылся вид на обе деревни и дальний лес.

К подножию холма лепилось несколько убогих домишек. На продавленных крышах росли тощие деревца и топорщился ветками чахлый кустарник. Печь топили лишь в одном из домов — он стоял особняком, возле небольшой рощицы. За нею шла полоса поля, а дальше снова начинались дома. Дуня насчитала целых пять. Один — судя по прочной на вид, широкой крыше казался вполне жилым и скрывался за высоченным забором. Остальные походили на притулившиеся друг к другу сараюшки. Возможно, и были таковыми.

— Сараюшки и есть. — подтвердила Марыська. — Кроме Домны в Перге больше никто не живет. Зато в Подовражье кое-кто подзадержался. Туда и направимся для начала.

Спускалось уже полегче. И они быстро преодолели расстояние да заброшек.

— Клохтун с трихой нам без надобности. — рассуждала коза, труся мимо темных мрачноватых срубов. — Лиховодок тоже обойдем. К нам-то они не сунутся. Не увидят. Но по сторонам всё же поплюй, хозяюшка. От прилипчивых взглядов.

Дуня послушно поплевала, хотя никого подозрительного в окнах не заметила. Только черные глухие провалы без стекол.

— Как к Агапе зайдем — поменьше говори. — продолжала наставлять Марыська. — Больше слушай. Поняла?

Дуня кивнула. Ей же лучше. Если Марыська хочет вести переговоры сама — пускай ведёт.

Агапа жила в доме у рощи.

Марыська уверенно стукнула в дверь и когда раздалось дребезжащее: «Входите», первая переступила через порожек.

Дуня шагнула следом в холодные сени, и сразу решила оставить Снегурку там. А мышухе велела за ней приглядывать.

Из следующей комнатушки уже доносился льстивый голосок козы и ответное поскрипывание хозяйки. Когда взаимные приветствия завершились, Агапа позвала Дуню:

— Чего встала, дева? Проходи к нам. Не съем тебя.

Видеть Дуню она никак не могла — стояла к двери спиной и размешивала что-то в котелке. А непрогляд на сильную ведьму не действует- вспомнила Дуня слова коза и прищёлкнула пальцами, прогоняя пелену.

— Вот и правильно. Нечего тут туману напускать. — каркнула бабка, продолжая возиться с котелком. Возле него в закопчённом чугуне что-то пофыркивало и ворчало.

Дуня переглянулась с Марыськой и вошла. Поздоровалась с почтением и на всякий случай поклонилась.

— Третья пускай в сенях дожидается. И мышь вместе с ней. Покуда не обратилась полностью — еще растает. Это я мерзну даже у печки. Она — иное дело.

— Как вы… — начала было Дуня и прикусила губу, вспомнив Марыськину просьбу.

— Доживешь до моих лет — поймешь. Если сможешь. — Агапа захрипела от смеха и медленно повернулась. Длинный нос-сучок, которым она перемешивала варево, нацелился Дуне в грудь. — Вижу, где твоя сила. Робким воробышком в ком собралась. Дрожит-трепыхается. Опасишься, что отберу?

— Не боюсь. — Дуня заставила себя смотреть в темноту, плавающую в узких, без зрачков бабкиных глазах.

— Теплая. Живая. Мягкая. — прошамкала Агапа, подступая. — Зря не опасишься. Ох, зря.

Лицо ее походило на выструганную из дерева маску, из-под косынки торчали редкие клочки волос. Висящая как на вешалке хламида спускалась до пола. Нога отстукивала по доскам — тырр-тарр, тырр-тарр, тыррр…

— Баба Агапа! — Марыська прыгнула навстречу бабке. — Хозяюшка моя молода и неопытна. Но силой пользоваться умеет!

— Вот и проверим…

— Надо ли? Слыхала я, что ты гостей по правилам встречаешь! Непременно накормишь, напоишь…

— Накормишь… напоишь… — проворчала бабка, приостановившись. — Что же… Коли голодные — и накормлю, пожалуй.

Дуня предпочла бы не пробовать чужую еду, но Марыська уже расположилась за низким, походящим на скамью, столом и поманила ее к себе.

— Присядь, хозяюшка. Отдохни. В ногах правды нету.

Делать нечего. Дуня присела на краешек тяжелого табурета, но расслабиться не смогла — все поглядывала на Агапу, ожидая очередного подвоха.

— Вот вам! — бабка бахнула об стол горячим чугуном, бросила пару деревянных ложек, показала жестами, что можно начинать есть.

Внутри чугуна оказалась полужидкая комковатая каша без соли, без сахара и без масла. Дуня повозила в ней ложкой, подчерпнула немножко и зачем-то понюхала.

Марыська же смело загребла полную ложку, прожевала, не торопясь, и рассыпалась в льстивых комплиментах.

— Хороша кашица. Из овса варена?

— Из овса.

Марыська задумчиво покивала.

— А на какой водице? Болотиной немного потягивает.

— Долго мне до болота шагать. Из колодца водица.

— А что за добавочки к ней?

— Будто не поняла? — бабка перевела взгляд на притихшую мышкой Дуню. — Чего губы сушишь? Пробуй!

Дуня вздохнула и осторожно слизнула налипший на ложку комочек.

Погоняла во рту, улыбнулась через силу. Похвалила, хотя внутри все восстало против затхлого привкуса сырости и гнили. Чтобы не разгневать бабку, воды попросить не решилась. Сидела, уставясь в столешницу и лихорадочно пытаясь успокоить себя, что это не отрава.

— Глянь-ка… смогла… выдержала… — Агапа внимательно наблюдала за Дуней. — Ну, раз не плюнула — можно и поговорить.

Она снова проковыляла к печи и вернулась обратно с закопченным чайником в руках. Плеснула из него в треснутый стакан чего-то темного и горячего. Пододвинула к Дуне, чтобы выпила.

Дуня понюхала и отставила стакан. От пойла отдавало железистым, противным. Желудок отозвался предостерегающим спазмом, что пить такое не следует.

— Спасибо. Мне… мне не хочется.

— Пей! — Агапа ткнула носом-сучком в стакан. — Чтобы ни капли не оставила. Иначе не помогу!

Марыська едва заметно слонила голову, и Дуня глотнула и закашлялась. Напиток отдавал незнакомыми ягодами и чем-то еще — непонятным и горьким. Дуня собралась поинтересоваться о составе, но закружилась голова.

— Чего побледнела, дурында? — вороной прокаркала Агапа. — На пользу мое питье. Поняла?

— На пользу, хозяюшка. не сомневайся! — Марыська прижалась пушистым бочком, совсем как кошка лизнула Дунину руку.

— Вроде оживает. И щёки обратно окрасились. — Агапа уселась напротив Дуни, положила руки ладонями на стол. Дуня только теперь увидела, что пальцев у нее по четыре на каждой руке. Несоразмерно длинные, четырехсуставчатые, они походили на уродливых насекомых и легонько шевелились.

— Теперь и поговорить можно. — задумчиво повторила бабка и сразу огорошила Дуню. — Самой тебе подмену не сделать. Против Домниной силы ты никто.

— Но… я… — попыталась возразить Дуня, но язык как приклеился к небу. Да и тело разом обмякло, сделалось тяжёлым. Ватным.

Отравила! Точно отравила!!

Дуня попыталась сконцентрироваться, попыталась вспомнить хоть какое-нибудь их защитных заклинаний, что встречала в ведьминых записях, но мысли предательски расплывались.

— Я помощь окажу. — голос Агапы звучал словно издалека. — Но с условием. Принесешь мне от Домны кой-чего. Согласна, дева?

— Сама почему у нее не попросишь? — с подозрением взмекнула Марыська.

— Стану я у нее просить! Чтобы Агапа просила у какой-то?!

— Враждуете, значит.

— Мирно соседствуем. Друг от дружки врозь. И сами по себе. Я в ее дела не суюсь. Она — в мои.

— Чего ж тогда в нашем деле помочь решила?

— Нужно мне кой-чего. Чтобы триху с клохтуном унять. Как ночь — так и мыкаются у дома. Мешают спать.

— Ты же можешь их совсем извести.

— Хотела, да жалко. Я ж их еще мальцами помню. Выросли на глазах. Когда постарели — вечеряли вместе. Да и не так одиноко, когда хоть кто-то рядом. Лиховодки вон по миру пустились. Уж позабыла, когда ушли. И не вертаются пока. Видно, сыто им среди людей живется. Хорошо. Мне только эта парочка и осталась. Гляну на них — былое вспомню. Годы своим молодые-золотые.

Голос Агапы дрогнул. Послышался тяжелый вздох.

Марыська тоже опечалилась, пошмыгала носом поддерживающе, а потом осведомилась деловито:

— Тебе только трава нужна?

— И трава. И чтобы она, — бабка качнула носом в сторону неподвижно сидевшей Дуни, — из травы настой сделала. Сама то я к полыни не могу притронуться.

— Полынька нужна, значит. А есть она у Домны-то?

— У Домны всего в избытке. Запасливая змея. У меня тоже травки насушены. Да только полыни нету. А лучше полыни триху с клохтуном ничто не успокоит. Напою их настоем да законопачу в дому. Пускай из него воют, а меня не донимают.

— Принесем тебе полыни. Да, хозяюшка? — Марыська чуть подтолкнула Дуню. — И отвар сделаем. Моя хозяюшка все умеет!

— П-принесем, — послушно шепнула Дуня, почти не вникнув в смысл сказанного бабкой. — К-конечно п-принесем…

И Марыська снова подтолкнула ее, зачастила, рассказывая:

— Триха да клохтун — из колдуняк. Живы были — с нечистыми договор заключили на ведовство да чародейство. А как померли — упокоится не смогли. Так про своих домах и остались.

— Вместе живут. Вместе. — перебила ее Агапа. — У трихи, Егорки Косом, в дому крыша прохудилась. Уж больше десяти лет как. Вот и подселился к клохтуну, Семену Гнетку. Так вместе и мыкаются.

— А почему вы их по-разному называете? — информация о колдунах немного встряхнула Дуню, но, к сожалению, ненадолго.

— Как ни назови — суть то одна. Еретики и есть.

Агапа сунулась через стол к Дуне, в глазах-щелях всплеснула тьма.

— Ты как, дева, готова к обращению? Времени у вас маловато. Снегурка скоро в себя придёт — попортит задумку вашу.

— Все то вы знаете… — с трудом пробормотала Дуня.

А следом в голове как ударило — к обращению? К какому еще обращению??

— Превращу тебя… пожалуй, что в комариху! — буднично сообщила Агапа. — Так будет проще и удобнее. Прилетишь к Домне незамеченной. Найдешь невестушку. Кровушки малость оттянешь, а взамен настоя впрыснешь, того, что у меня выпила. Дева и уснет. Домна её разбудить не сможет. За мной пошлет. А я велю сюда принести. Тут их и поменяем.

— Я… не согласна! Не хочу в комариху! — попыталась воспротивиться Дуня, но голосок Марыськи встрял успокаивающе: «Это не навсегда, хозяюшка! Дело сделаешь и в себя вернешься. Иначе не управиться нам».

— Нет! У меня шапка-невидимка есть…

— И что? Сама к Домне в ней проберешься. А девку как выводить станешь? Как подменять?

— Я… придумаю… смогу…

— Раньше думать нужно было. Теперь уж поздно. Моя настоечка начала действовать.

— Я не хочу комарихой… Я не умею летать…

— Полетишь, куда денешься, — хохотнула Агапа, а Марыська посмотрела сочувственно, шепнула, что можно передумать.

— У Агапы обратное зелье имеется. Только скажи, хозяюшка! Выпьешь и обращение остановит. Тогда сразу домой вернемся. А Виолка пускай себе невестится. По делам — и женишок!

— Нет! Нужно помочь… так нельзя…

— А нельзя — так и молчи. А я докончу начатое. Чего попусту время терять. — бабка ловко ухватила Дуню за руки, прижала к столешнице, произнесла повелительно, и голос ее сделался громок и страшен. — Смотри на меня! Смотри — глаз не отводи! Повелеваю быть тебе комарихой невидимой и неслышимой! Найти невесту жениха соломенного у Домны в дому! Укусить ее крепко-прекрепко! Усыпить сном непробудным! И сразу вернуться обратно!

— Все будет хорошо… — донесся до Дуни взволнованный голосок козы, но ответить она не смогла — из глаз-щелей потянулись щупальца тьмы, обволокли, лишая сил и мыслей.

Дуня забилась было, закрутилась легким перышком, не в силах ничему помешать, а потом поняла — что летит!

Миновала сени с застывшей столбом Снегуркой и дремлющей на сундуке мышухой. Свободно проскользнула между дверью и притолокой да понеслась к дому Домны Адамовны.

— Не так быстро, хозяюшка! — прокричала мышуха, догоняя. — Сгоряча ничего не городи. Осмотрися для начала, а уж потом действуй! А у меня — вот! — она встряхнула какой-то тряпицей и водрузив ее на голову, пропала. Только голосок продолжал бубонить рядышком. — Марыська шапку вручила. Чтобы меня не споймали. Прослежу за тобой. А как дело сработаешь — подхвачу и довезу до Агапы с ветерком.

Завершив эту длинную тираду, мышуха зачирикала от смеха, очень довольная собой.

Дуня если и поняла, о чем речь — виду не подала — сделала круг над крышей дома ведьмы, приноравливаясь — куда присесть. А когда опустилась на деревянную раму — замерла, прислушиваясь: пыталась обнаружить, где могут держать Виолу. Когда же поняла, что та еще жива и находится совсем рядом на чердаке — зазудела радостно и быстро просочилась в одну из щелей, даже не вспомнив о мышухе.

— Хозяюшка! Не торопись… — шепнуло где-то позади, но Дуня уже ничего не слышала.

На чердаке было чисто и тепло. Опасности Дуня не почувствовала и смело полетела к стоящей посреди комнаты Виоле.

Та явно находилась под чарами — взгляд был отсутствующий, она словно спала наяву. Наброшенная сверху длинная прозрачная вуаль красивыми складками спускалась до пола.

Оплывшая свеча на ящике у окна почти прогорела. Темная дымная струйка тянулась от нее к Виоле, одурманивая и вводя в транс. Запах был резкий и незнакомый, но на Дуню в ее нынешней ипостаси он по счастью не действовал.

Она покружила над головой Виолы, примериваясь — куда бы лучше приземлиться. А потом полетела вокруг девушки, напрасно пытаясь углядеть хотя бы крохотную дырочку, чтобы через неё проникнуть под вуаль.

Домна Адамовна зачаровала и саму ткань — то ли опасалась, то Виола очнется и попытается сбежать, то ли не хотела, чтобы жених добрался до нее раньше нужного часа, и теперь девушку окружал непреодолимый барьер.

О том, чтобы попытаться нейтрализовать чары нечего было и думать — в комарином обличье Дуня могла лишь укусить и только.

Она по привычке оглянулась в поисках Марыськи, и тотчас же вспомнила, что незаменимая помощница осталась в доме Агапы. Скрытая шапкой-невидимкой мышуха почему-то помалкивала. Дуня не решилась её позвать. Да и кто услышит писк комарихи.

Она снова полетела вокруг Виолы, внимательно рассматривая её сквозь прозрачную занавеску.

Как же добраться до тебя? Как преодолеть наведенные чары?

Время шло, а решение не приходило. Зато за дверью раздались ритмичное постукивание и тяжелая поступь. Кто-то неспеша поднимался по лестнице на чердак.

И Дуня в панике заметалась.

Еще минута — и сюда войдет ведьма или ее уродливый сынок! А она до сих пор ничего не сделала!

И хотя внутреннее чутье удерживало Дуню от следующего шага — она все же решилась: спланировала на изящные кружева, навострила хоботок, примериваясь ко лбу Виолы, но не успела ее укусить.

Нити полотна задрожали и ловко оплели слабые лапки комарихи. Позабыв, зачем она здесь, Дуня рванулась, еще сильнее увязая в ткани как в вязком киселе. В голове не всплыло ни одной внезапной подсказки, ни одного освобождающего заклинания! Комариному умишку это было недоступно.

— Так, так, так… — опираясь на деревянную палку-трость в комнатку вплыла дородная дама в длинном пышном платье. Она походила на постаревшую и ожившую тряпичную куклу для чайника. Пушистые седые волосы собраны были в высокую прическу, пухлые пальцы сплошь унизаны перстнями, несколько снизок разноцветных бус свисало с монументальной шеи, на длинной цепочке маятником покачивался незнакомый Дуне символ, заключенный в овал.

Дуня напрасно тревожилась о том, как перенесет полет до Замошья.

На нее накатили необъяснимое веселье и лихая удаль, едва ступа скакнула вверх.

День уже успел перетечь в поздний вечер, бледными точками рассеялись по небу звезды, и Дуне захотелось посшибать с десяток себе на браслет.

— Не выйдет, хозяюшка. — остудила ее пыл Марыська. — Блазнятся звезды, дразнятся. А сами далеко, не дотянуться. Жаль, ты у Домны спички не прихватила.

— Какие спички?

— Которыми соломенного пожгла. Особенные они. Неужели не поняла?

— Обычные вроде спички.

— Как же, обычные. Заговоренные! У Домны обычного ничего нету. Такими спичками можно новую звезду зажечь. Было бы тебе развлечение.

Стремительной точкой дорогу ступе пересекла летавица, прокричала что-то, хохоча и свалилась вниз, за деревья.

Луна прокатилась по небу золотым яблоком. Подмигнула Дуне, и распалась надвое. Ветер подхватил, завертел одну половину, утащил с собой за дальний лес. Вокруг второй — узкого месяца с короткими тупыми рогами — закружила стайка искристых звезд, взблеснула яркой синевой. И месяц вслед за ними полыхнул ярким, голубым!

— Месяц волосынь пасет, — равнодушно прокомментировала это чудо Марыська.

— На Святки завсегда игрища у них, хозяюшка. — мышуха поудобнее устроилась на Дуниной шее, прижалась пушистым тельцем, зевнула прямо в ухо.

— Волосыни… это Плеяды? — до нынешнего момента Дуня не интересовалась звездами, а теперь вот вспомнила.

— Какие еще Плеяды? — удивилась коза. — Говорю же — семь дев, семь сестер. А восьмая не доросла. Волосыни на Святки на землю сходят — хороводы поводить, в снегу искупаться. Прежняя хозяйка даже ловушки на них расставляла, все поймать хотела. Да какое там!

— Давайте и мы попробуем! — Дуня резко стегнула ступу в бок и едва не вывалились из неё на крутом вираже.

Шапка-невидимка слетела с головы и, если б не шустрая мышуха — точно бы сгинула в раскинувшейся внизу чащобе.

— Не балуй, хозяюшка! — взвизгнула Марыська, ухватив Дуню за ноги.

И пролетавшая мимо стайка маленьких рогатых существ подхватила эхом:

— Не балуй! Не балуй! Плакать будешь!

— Типун вам, языкатые! — Марыська погрозила им вслед кулаком. — А ты тоже хороша, хозяюшка! Нашла время чудить. Леса под нами чужие, нехоженые! Заплутаем если, то домой дорогу не найдем!

— С-спасибо… — поблагодарила Дуня свою спасительницу и неожиданно расхохоталась. В носу щекотало иголочками, в груди пузырьками шампанского бурлило веселье. — К-кажется… кажется я упустила руль…

Перегнувшись через бортик ступы, она молодецки присвистнула и успела таки обхватить метлу за разогретое древко, когда та проносилась мимо.

— Эко тебя развезло не ко времени! — с досадой прицокнула Марыська. — То в тебе кровь Домнина взыграла, хозяюшка. Вот с непривычки в голову и шарахнуло. Ничего, попривыкнешь.

— Попривыкну? Попривыкнууу! — прокричала Дуня, обращаясь к далеким волосыням, и те закружили вокруг месяца еще неистовее, на мгновение представ в облике призрачных длинноволосых дев.

— На Святки волосыни… — начала было рассказывать коза, и тут наконец-то до Дуни дошло.

— На Святки? Сейчас что — Святки?? А как же Новый год? Рождество?

Дуня вдруг осознала, что не знает какое нынче число! Не знает какой день недели и какой месяц! Понято было, что сейчас зима и только.

— Новый год уже наступил?!

— А шут его знает, хозяюшка. Мы дни с неделями не считаем. Живем себе и живем.

— Откуда же тогда про Святки знаешь?

— Дак волосыни же вон как отплясывают! А это первый знак, что страшные ночи на подходе!

— Ой… — отмахнулась Дуня. — Нашла на что ориентироваться. И про себя решила, что нужно будет обязательно попросить у метелочки календарь.

— Проси, конечно, — согласилась коза. — А только я так скажу — Панасовна точнее любого календаря тебя все разъяснит!

— Как это?

— А вот так. Она у нас за время отвечает. Захочешь — расспросишь её, как прилетим.

Ближе к Замошью приморозило сильнее. Начал срываться редкий снежок. В деревеньке тускло светились окошки, а на крыльце их общего дома кто-то повесил фонарь со свечой внутри.

Посадка вышла жестковатой, и ступа со всего маху вмазалась в сугроб. Наблюдавшая за приземлением кикимора, распричитавшись, бросилась на помощь.

— Да живы мы! Живы! — Марыська первой покинула транспортное средство. — Только хозяюшка малость не в себе.

— Как? Почему не в себе? — ахнула Звездочка. И подскочивший от хлева Хавроний замер испуганным сусликом, подхватил: «Почему? Почему? Что случилось?»

— Крови ведьминской глотнула. Ну, и развезло. В баню ее нужно. Но сначала одежу спалить. Начиплялося всякого непотребства.

— А мы летавицу видели! — хвастливо сообщила помощникам Дуня. — И этих… танцующих Плеяд.

— Это она про волосынь говорит, — объяснила своим коза. — Святки, стало быть, подошли.

— Подошли, — закивала Звездочка. — Бабка Панасовна с вечера бусы везде поразвесила. Нам тоже накинула на калитку. Красивые выбрала. Длинную связку, красные огоньки.

Дуня заозиралась в поисках этих огоньков, но ее уже повели в дом.

Навстречу бросился Поликарп Иваныч с караваем в руках. За ним топтался смущенный кулишонок, сжимая в лапках сухарь.

— С возвращением, хозяюшка! Все ли дела сладила?

— Сладила, отчего не сладить. — проворчала Марыська. — Ты хлеб отставь пока, Поликарпыч. Пускай хозяюшка ритуал соблюдет. А потом — в баньку. Заодно и шапку банному вернет. Мышуха, шапка-то у тебя?

— Не бойся, не потеряла! — мышуха деловито подлетела к столу, принюхиваясь, сунулась под вышитое полотенчико, восхищенно причмокнула.

— Не лезь наперед хозяюшки! — раздраженно прикрикнула Марыська.

— А я и не лезу. Просто смотрю на кутью. Богатое угощение. Только хрукты свежей не хватает…

— Сойдёт и сушка. — кикимора поджала губы в полоску. — Метелочка пакетик кураги доставила. И немного чернослива. Я их кипятком запарила. А потом уж в кашу. И все медом заправила. И орешками присыпала для красоты.

— По случаю чего кутья? — Дуня уже успела полностью раздеться, и Поликарп Иваныч деликатно отвернулся, чтобы ее не смущать.

— Дак Святки, хозяюшка. Положено пировать! А ты не стой, собери одёжу — и в топку! Не первый раз ведь от прилипал избавляешься.

— Не первый, — вздохнула Дуня и, свернув все в приличный ком, без сожаления зашвырнула в печь.

Пламя яростно полыхнуло и взвилось, а она уже сосредоточенно читала подходящий к случаю наговор.

Марыська слушала и одобрительно кивала, Поликарп Иванович толокся рядом — посматривал на разошедшийся огонь. Звездочка держала наготове огромное полотенце, и когда Дуня завершила ритуал притопом с прихлопом — набросила ей на плечи, чтобы прикрыть наготу.

— Теперь можно и в баньку! — разрешила Марыська. — Там уже все давно приготовлено! Шапку не забудь прихватить, хозяюшка. И корзинку с дарами.

В корзинке помещались бутыль взвара, миска с кутьей, два запеченных яйца и половина хлебного каравая.

— Это за шапку благодарность. И чтобы святочниц в баню не впустили. Пускай в старом амбаре размещаются, что на отшибе.

— Может огородим от них деревню? — вяло предложила Дуня. Колдовать сейчас было не с руки, но если нужно…

— Не нужно! — отмахнула Марыська. — В дома то они не полезут — бусы на защиту поразвешены. Да и препятствовать святочницам в эту пору нельзя! Как-никак их время, пускай повеселятся.

Банник с банницей угощение приняли милостиво, и после того, как Дуня с благодарностью вернула шапку, принялись за работу. Среди густого пара мелькал и маленький кулишонок — подносил нужные веники, плескал на каменку душистым травяным отваром.

Напарилась Дуня до головокружения, и когда невмоготу стало терпеть — отбрыкнулась, полезла с полка. Однако уйти ей не дали, вцепились мохнатыми руками, поволокли обратно, и банница еще прытче принялась нахлестывать по спине веником, приговаривая скрипуче: «Всю сквернь из тебя выгоню! Всю до капельки изведу! Всю до донышка выпарю!»

— Пока до капельки с потом не выйдет — не отпустим! — соглашаясь с ней, колоколом гудел банник.

Волосы Дуне промыли в четырех водах. В поисках прицепившейся скверни кулишонок перебрал каждую прядку, осмотрел каждый волосок.

Дуню отпустили лишь тогда, когда недовольная Марыська принялась дубасить в дверь и возмущаться.

Окончательно сомлевшая Дуня только и могла, что зевать как рыба и хотела сразу завалиться спать, но коза настояла на ужине.

В Дуню влезло лишь молоко. Проделывая ложкой дорожки в густой кутье, она все сильнее клевала носом. Пришлось Марыське самой в красках расписывать как прошла их встреча с Агапой, как Дуня летала комарихой и укусила Домну Адамовну в ладонь. А потом ловко изничтожила соломенного жениха!

Помощники внимали с молчаливым восхищением, лишь подкрякивал Хавроний в особо страшных моментах да попискивал от ужаса кулишок.

Наказание, выбранное Агапой для Виолы компания одобрила довольными возгласами, и по такому случаю Поликарп Иваныч плеснул всем на донышко полугара.

— Только семян мы не взяли. — вздохнула Марыська, задумчиво катая по столу хлебный шарик. — Не до них было. И за следами я не проследила. Замела ли их Агапина метла?..

— Мела-мела! Заметала! — мышуха зевнула во всю крошечную пасть и потерла глаза кулачками. — А семена можно у пёрышков заказать. Попросим хозяйкину метелочку их доставить.

— Точно! В магазинах, что в хозяюшкином миру, много всяких семян продается. Закажем, хозяюшка? Разного, и побольше? Насадим целое поле цветов.

— И хрукты насадим!

— Хрукта сама вырастит. Деревья ведь есть. А цветы подновить нужно. Я разнообразие люблю. Хозяюшка, согласна ты или как?

Дуня хотела кивнуть, но только засопела сильнее.

— Спит давно хозяюшка! — слова кикиморы с трудом пробились сквозь липкую дремоту. — Притомилась, бедная. Умаялась.

— Нужно ее в кровать уложить. Пусть отдыхает. Завтра с утра небось понабегут просители! — недовольно проворчал Хавроний. — Дед Фиодор уж несколько раз ко мне в хлев заглядывал, про хозяйку интересовался. Все о внуке колотится, ждет помощь.

— Да как Миньке поможешь то? Как? — Поликарп Иваныч задумчиво поворошил бороду. — Это ж нужно в прошлое попасть.

— Агапа про то точно знает… Может, сказывала чего, а, Марысь?

— Сказывала. Подсказку хозяюшке дала. Да толку от той подсказки — как от Виолки яиц!

— Что за подсказка? Что говорила? Не томи, Марыська!

— Кротовая нора! — последовал лаконичный ответ.

— Нора? И что — нора? Зачем — нора? Для чего?

— Все для того! Через ту нору нужно… — начала Марыська значительно, но Дуня так и не узнала, что дальше — окончательно заснула.

Не почувствовала, как ее довели до кровати, как уложили, укутав в одеяло как в кокон, как Звездочка заплела ей две косы, восхищаясь отросшими волосами.

— Банница расстаралась. Она особенный шепоток знает. На густоту и блестящесть. — Марыська протяжно зевнула и объявила, что тоже отправляется баиньки.

Хавроний с кулишонком уже утопали в хлев, Поликарп Иваныч смачно похрапывал из подпечья. Мышуха заснула прямо посреди стола, умастив голову на хлебной горбушке.

Стараясь никого не разбудить, кикимора перемыла посуду, уселась в уголке с вязанием, но под уютное потрескивание дров вскоре задремала.

Снилось Дуне страшное — незнакомый темный сарай, и она посреди него с прижатым к груди свертком. Повсюду разбросано было сено и какие-то старые тряпки. И в свертке ее тоже было напихано сено, обмотанное мягким одеяльцем. Дуня покачивала самодельную ляльку, напевая колыбельную, а бестелесные голоса за спиной нашептывали: «Сердечко бы ему теплое! От человеческого дитя! Вот и оживет тебе на радость! Хочешь, выкрадем ребеночка? Хочешь, принесем?»

— Нет! Нет! Не надо!! — замотала головой Дуня и упустила сверточек. Одеяльце распахнулось на стороны, и из него поднялся соломенный жених! Позади него глыбой воздвиглась Домна Адамовна, обвиняюще ткнула в Дуню клюкой, забормотала: «Брала розу? Брала! А жениха извела! Кровь родовую предала! Найду! Отомщу! Не спасешься!»

Дуня хотела ответить, но когтистые лапы подхватили её, уложили на пол, принялись обкладывать соломой! Колючие стебли процарапали кожу на лице, прижались плотно, не позволяя сделать вдох…

— Хозяюшка! Хозяюшка! Никак кошмар привиделся? — кикимора как следует встряхнула Дуню, и она задышала.

— Да что ж такое-то! И в баньку сходила! И молочка попила, а сны прилипучие продолжают мучить! — подала Дуне чашку. — Глотни, хозяюшка, еще молочка. Чтобы оттянуло.

— Не хочу. Спасибо. Все уже хорошо. — Дуня потерла лицо, слабо улыбнулась.

— Что снилось, хозяюшка? Хочешь — расскажи, чтоб не сбылось. А нет — пошепчи о сне в кулачок и сдуй с крылечка. А потом умойся снежком.

— Да. Так и сделаю. — Дуня нащупала на голове косы и удивилась. — Это мои волосы? Такие длинные?

— Твои, хозяюшка! То банница пособила да Домнина кровь добавочку дала. Хоть немного, а тебе передалось. Домна ведьма сильнейшая. Не какая-нибудь Кулька!

— Домна мне и приснилась. И сынок ее.

— Соломенный?

— Ага. Меня тоже хотели в солому закатать… — Дуня передернулась от воспоминаний и решительно поднялась. — Всё! Иду умываться!

В комнатах было сумрачно и тихо. Поликарп Иваныч возле печки прилаживал к валенку латку. Притулившаяся рядом мышуха делилась советами о том, как нужно правильно штопать.

— Еще не рассвело? Я долго спала?

— Дак цельный день считай. — ручейком прожурчала Марыська. — Мы не будили, хозяюшка. Решили дать тебе роздых. А оно вон как вышло с такими снами! Все кровь окаянная. Глотнула ты ее себе на заботу!

— В порядке я. Не волнуйся.

Дуня выскочила в мороз, притормозила на крылечке, пошептала в ладонь о том, что тревожило и сдула в плавно порхающие снежинки. Черпнула белого чистого снежка, похрустела им аппетитно, и зубы болезненно заломило.

Наброшенные на заборчик бусы взблеснули алым, притягивая взгляд и напоминая о Святках.

Надо где-то раздобыть календарь, — тотчас же подумала Дуня. Иначе совсем потеряю счет времени.

— На кой он тебе, хозяюшка? — бесшумно возникшая за спиной Марыська слегка боднула в ногу. — Нам и без календаря неплохо живется. А если надобность какая выпадет — к бабке Панасовне сходишь и спросишь. Она в Замошье за время ответственная. Все даты помнит, все обычаи блюдет. Вон и бусики принести не забыла!

— К столу, хозяюшка! Яишню подавать буду! — позвала Звездочка из-за двери.

Пришлось послушаться и откушать глазунью на сале. И заесть ее творогом с вареньем.

— Побольше накладывай! Как птичка клюешь! — сердилась коза, и Поликарп Иваныч согласно подхватывал: «Негоже хозяюшка губы сушить! Тебе бы телесности побольше набрать. Для представительству!»

— Сало откуда? — Дуня похрустела тонким зажаренным ломтиком и похвалила. — Вкусно! Как чипсы!

— Про чиписы знать не ведаю, хозяюшка. А сало метелочка сработала… — начал домовой, но его перебил Хавроний, посмотрел просительно, прижав к груди меховые ладошки:

— Я за кулишка попросить хочу, хозяюшка! Не прогоняй его. Оставь. Он хоть и слабенький, а мне помогает. И скотинка его приняла.

— Не собираюсь я его прогонять! Пускай остается. — успокоила хлевника Дуня, и, поблагодарив Звездочку, полезла из-за стола. — Нужно Аглаю навестить. Проверить, как она. К Фиодору зайти. Спросить про Миньку.

— Чего про него спрашивать? — проворчала Марыська. — Ничего ведь не поменялось. И заходить к ним не надо. Только расстроишь деда. Подумает еще, что ты выход для них нашла…

— Обязательно найду!

— Вот тогда и зайдешь! Не рви попусту деду нутро.

— Значит, ограничимся Аглаей. — Дуне пришлось признать, что Марыська права.

— А как же Кулька? Про нее не забыла? — масляным голоском поинтересовалась коза.

Но Дуня на это только передернула плечами — от одной мысли про бабку и ее внучку воротило с души.

У Аглаи аппетитно пахло печеной картошкой. Лохматый домовой Митрофан крутился у печки — проверял готовность клубеньков.

Сама Аглая восседала за столом вместе со старостой Антохой. При появлении Дуни вскочила резко, поклонилась в пояс, начала благодарить:

— Полегчало мне! Отпускает! Спасла ты меня… хозяйка! Век помнить буду!

Она действительно выглядела значительно лучше — горб почти исчез, тело подросло, обрело прежние формы.

— Ты еще ноги ейные поцелуй! Да следки облизни на полу! — глумливо передернулся Антоха, не в состоянии противостоять проснувшейся в нем икотке. — Явилась убивица! Как только ноги носят! Такого удальца извела-погубила! Всё об том знаю! Всё мне донесли!

— И кто ж тебе донес-то? — насмешливо поинтересовалась Марыська.

— Кто донёс — про того не скажу! Информантов не выдаю!

— Тогда и молчи в тряпочку!

— Хочу-молчу, хочу — говорю! И что вы мне сделаете? — нахально прожужжала икотка, а староста скрутил перед Дуней внушительный кукиш.

— Замучила она вас? — Дуня посмотрела в молившие о прощении глаза Антохи.

— Совсем замучила! — ответила за него Аглая. — Только приобнимет меня — она сразу в крик! Заткнула бы ты её, хозяйка!

— Тебя скорее заткнут! И нечего! Нечего! Нечего миловаться! Не дам! Не позволю! Оплюю!

— После Святок придешь — отчитаю тебя, — Дуня уставилась на темный комок, копошащийся в груди старосты. Раньше она его не видела. А теперь запросто разглядела под одеждой.

— А раньше нельзя? — Аглая умоляющее сцепила руки.

— Не получится. Не то время. После Святок будем икоткой заниматься. — Дуня взглянула последний раз на подергивающийся комок и стала прощаться. — Хорошего вам вечера. Не забывай про настойку, Аглая. Соблюдай рецепт.

— Да как же забыть. Когда такая помощь от неё! — Аглая снова рассыпалась в благодарностях. — Все помню. Все блюду.

По дороге домой Марыська нахваливала изменившуюся Аглаю.

— Хоть и вредная баба, но с понятием! Знает, против кого не стоит выступать. Понимает, чем тебе обязана.

Дуня рассеянно слушала, поглядывая на разукрашенные бусами заборчики и калитки. Навстречу им не попалось ни одной живой души — все жители деревни попряталась по домам, расставив на окошках горящие свечи.

— Углядела ты икотку, да, хозяюшка? Все благодаря Домниной крови. Не зря ты ее укусила. Так думаю. Только научись теперь укрощать.

— Куда денусь, научусь… — вздохнула Дуня и вдруг подумала, что совсем не скучает о прошлом. Та жизнь словно была — и не была. Осталась далеко позади, рассеялась словно туман на рассвете. Настоящее очень нравилось Дуне. Будущее представлялось захватывающим приключением.

— Так-то оно так, хозяюшка, — взмекнула Марыська как всегда с точностью считав Дунины мысли. — Только помни, что ты здесь не на прогулке и многого еще не знаешь!

К их возвращению кикимора собрала ужин, но Дуне есть совсем не хотелось. Она решила было систематизировать записи ведьмы, да так и заснула за столом.

На этот раз ее трогать не стали, наскоро подкрепившись, разбрелись кто куда. А Марыська осталась сторожить Дунин сон.

Дуне снилось цветущее поле. Группа девушек в длинных сарафанах брела по нему цепочкой, что-то напевая. Жалостливый мотив без слов неприятно ввинчивался в голову. Дуня замахала руками, пытаясь от него отмахнуться и, свалив со стола папку и свечу, проснулась.

Заунывная песня продолжалась. Марыська топталась возле окна, заглядывала за занавеску.

— Иди сюда, хозяюшка! — поманила Дуню к себе. — Погляди-ка на это.

По деревне двигались тени. Мелькали желтые огоньки свечей. Ночное шествие возглавлял дед Фиодор. Среди толпы Дуня углядела и тётку Фиму, и Пипилюнчика с неизменным решетом в руках, и рыжеволосую Ксанку. Остальные были ей незнакомы и мало походили на людей.

Святочницы! Дуня, с интересом уставилась на длинных, покрытых короткой шерстью баб. Они были похожи друг на друга словно сестры. Все как одна уродливые, с когтистыми лапами, в широких хламидах до земли, с распатланными нечёсаными волосами! Святочницы пели без слов, приплясывая, и собирали в Пипилюнчиково решето оставленные им в подарок бусы.

— Куда они движутся?

— К заброшенному амбару. До конца Святок там останутся. Приходят без спросу. Уходят незаметно. Всегда так было. И будет.

— И что в том амбаре они будут делать?

— Девок щипать, — невесело усмехнулась Марыська. — Девки-дуры к ним гадать побегут. А Святочницам то и надо — как начнут кожу с мясом у них выдирать! Как начнут!

— Я не позволю!

— Тише, хозяюшка! Заведено так. Нельзя святочницам мешать в эту пору. Сами ведь дурищи к ним полезут, пусть сами и побезопасятся.

— А деду что от них нужно?

— Фиодору? Знамо что — хочет внука спасти.

— Святочницы могут ему помочь??

— Не сами. Шерсть ихняя. Сказывали, что если клочок от этой шерсти отмахнуть, то любое желание сбудется. Нужно лишь шерсть над свечой заговоренной подпалить и правильно попросить.

— Серьезно? Ты в это веришь, Марысь?

— Врать не буду — не пробовала. Но сказывали, что все испрошенное сбывается. Только у всех по разному. Кто правильно испросит — тот доволен. А кто лишь бы что ляпнет — то и получает в ответ.

— И святочницы позволяют отщипывать свою шерсть всем желающим?

— Позволяют. Да. Только за бесплатно ничего в этом мире ничего не бывает.

— И какова плата? — Дуня подумала про бусы.

— Глаза, хозяюшка. Ихние глаза святочницы на нити нанизывают, бусы себе особенные мастерят.

— Из глаз?? Ты хочешь сказать, что дед Фиодор заплатил им глазами? И Ксанка? И тетка Фима??

— Еще не заплатили. Все впереди. На следующую ночь в амбар к ним пойдут по очереди с прошением. Тогда…

— Марыся! Я этого не допущу! Завтра же выкурю святочниц из амбара!

— Нельзя, хозяюшка! Не положено им мешать! Никто святочницам не указ и не власть.

— Ну, это мы еще посмотрим!

Остаток ночи Дуня провела, углубившись в записи ведьмы. Искала способ укротить святочниц. Волшебное стекло из шкатулки ей больше не понадобилось — слова сделались легко читаемыми и без него. Все благодаря крови Домны Адамовны, о чем не преминула сообщить Дуне Марыська. Она не отходила ни на шаг, всем своим видом демонстрируя неодобрение, но переубедить Дуню не пыталась. Только вздыхала артистично и обращаясь к Звездочке, громок жаловалась на то, что хозяюшка себя не хочет беречь.

Кикимора невпопад поддакивала — было не до Марыськиного ворчания. Она задумала напечь к завтрашнему дню кокурок и занималась тестом.

— А для кого кокурки-то? — высунулся из подпечья зевающий Поликарп Иваныч.

— Колядующим на угощение. Ежели, конечно, придут. — Звездочка покосилась на Дуню и, встретив вопросительный ответный взгляд, пояснила. — В Замошье давно никто не колядовал, но подготовиться нужно.

— По правилам делай, чтобы со ртом, — ворчливо подсказала Марыська.

— А то я правил не знаю, — обиделась Звездочка. — И со ртом сделаю, и отдельных баранок наверчу.

— С каким еще ртом? — Дуня оторвалась от записок, задумчиво наблюдая как кикимора замешивает тесто в тугой комок.

— С дырой посерёдке. Такая плоская лепешечка, а в середке — кружочек растянутый, вроде улыбающегося рта.

— У нас окошком такие называли. — Поликарп Иваныч довольно распушил бороду.

— Тоже мне! Окошком! Каких глупостей только не удумают! Рот это. Ясно?

— Пусть будет рот, — покладисто согласился домовой. — Только не скупись на лепешки, побольше напеки.

— Отщипни мне немножко теста. — попросила Звездочку Дуня.

— Зачем тебе, хозяюшка? Тесто сырое, невкусное.

— Бусины хочу из него слепить. Запечем их после твоих кокурок.

— Зачем тебе бусины, хозяюшка? Не святочниц ли ублажать собралась?

— Святочниц. Только не ублажать. Защиту сделаю на всякий случай. Я в каждую еще по сухой ягоде добавлю. От бирючины, что у дома. С ними и запечем. — Дуня поднялась и потянулась. — Сейчас нарву.

— Ночь ведь еще, — всполошилась Марыська.

— И что? Мне срочно надо. Чтобы к утру все было готово.

— Зачем к утру??

— В амбар хочу наведаться пока все спят, на святочниц посмотреть и поговорить.

— О чем с ними разговаривать? Пустая затея, хозяюшка! Только бросятся на тебя!

— Бросятся — бусины рассыплю. Не волнуйся за меня. Я попробую, а там как получится. Не хочу, чтобы деревенские от них пострадали.

— Может лучше с деревенскими поговоришь? — предложила кикимора.

— С Фиодором? С Ксанкой? Не послушают они! — Марыська фыркнула. — Они не вчера родилися. Раз плясали со святочницами — знать, все решили без нас. Если святочницам не показываться, хозяюшка и откупную в виде бус по заборам развесить, то они в дома не полезут, пересидят где и уйдут. А вот если показалися — то все. Знак подали, что придут к ним на мену.

— Глаза отдать… — прошептала Дуня.

— Глаза отдать, да шерсти клок получить. Только толку с той шерсти…

— Надо…

Марыську прервал глухой стук в окно. Чья-то серая тень распласталась на стекле и сползла вниз широкой кляксой. За ней последовала и вторая, и третья. Кто-то прошелся по крыше, нарочито громко топая и пугая, прогудел в трубу: «Ву-ууу, вуу-ууу, вуууу…»

— Помяни нечистого — и вот он вам, пожалте! Как чуяла, что припрется Ефимон. Теперь до завтра станет народ пугать. — Марыська подскочила к окошку, задернула тонкую занавесочку, прислушалась.

Стук прекратился. Зато сильнее забахали шаги, словно над ними по крыше перемещался кто-то неповоротливый и тяжелый.

— Ефимона веником погнать хорошо. Замочить веник в воде из растопленного лешакового следа, а после погнать. — шепнула Звездочка, покосившись на окно. — Из одной деревеньки бабка знатуха так его и отвадила.

— Откуда знаешь?

— Разговор слыхала. Икотка, что в старосте угнездилась, Аглае про это говорила.

— Икотка соврет — недорого возьмет. Да и толку нам с той информации. В лес сегодня точно не попадем. Нужный след не отыщем. Да и спит лешак. В морозы что еще делать.

— Придется обойтись обычным веником. — Дуня решительно поднялась.

— Нельзя, хозяюшка! Ефимон постращает- попугает, да и уберется прочь.

— А как же люди? Я должна защищать деревенских!

— Все научены, хозяюшка! Не попадутся. Никто теперь на улицу и носа не высунет. А Ефимону в избы не пробраться. От того и злой такой.

— Но…

— Молчи, хозяюшка! Не впрягайся в то, что само пройдёт и никого не заденет.

В трубе снова провыло — теперь уже разочарованно и зло.

И так грохнуло по крыше, как будто собиралось ее пробить.

— Бороду бы ему подпалить, а самого в снег закатать, — пробормотала Дуня, разглядывая потолок.

— Не впрягайся ты в это, прошу! Ефимон — сущность древняя, злая. Ты его совсем не изведешь. Затаит если обиду — деревенским после жизни не даст. Пока зима в силе будет возвращаться сюда и озоровать.

— Озоровать? Ты это… этот грохот и вопли так называешь?

— По его и называю. Как думает — так и говорю. Побуянит сейчас и уйдет. Не задержится, если не зацепишь. В другую деревню уберется.

— Вуу… не уйдууу… — раскатисто раздалось сверху, и Ефимон снова бахнул в крышу.

— Можжевеловых веток бы сейчас… — задумчиво протянул Поликарп Иваныч. — Слыхал я, не люб их запах Ефимону.

— Вот и запаси в другой раз. — метнула на него сердитый взгляд Марыська. — А теперь чего же вспоминать. Пересидим и без них.

— Оно конечно, а только…

— Шмяк! — домового перебил очередной шлепок в окно.

— Кто это бьётся? — Дуня ничего не могла разобрать за толстым слоем наледи.

— Нетопыри. Служки зимы-старухи. Они Ефимону самые любимые попутчики. Летают, сплетни собирают да дураков по дороге выстуживают.

— И пускай! И не жалко! — проворчала кикимора. — Зачем лезут из домов в это время? Знают ведь, что Ефимон теперь ходит. Не хотят оберечься — вот и получают.

— Ты бы про ляльку договорила, Марыська. — попросил козу домовой. И Дуня спохватилась, напомнила козе, что та прервалась на самом важном моменте.

— Договорю. Ну так вот… Как ляльку скатаешь, хозяюшка…

— Я сена для нее соберу! — закивал Поликарп Иваныч.

— Не перебивай, Поликарпыч! Так вот… Как ляльку из сена скатаешь, одежку на нее подберешь… Обязательно надо, чтобы все словно у настоящего младенчика было! Без обману. Ну вот… Обрядишь ее, значит. А уж потом и сердечко состряпаешь. От коры осиновой кусочек отколупнешь.

— Сердце из куска обычной коры???

— Не сказала бы, что из обычной. Но с корой, признаюсь, то догадка моя. Надежнее бы на сердце осиновую сережку пустить. Ту, что с зеленцой. Не красинькую. Лучше осиновой сережки для сердечишка нету! Это я точно тебе заявляю!

— Все настолько просто? — удивилась Дуня. — Зачем же тогда Домне человеческое сердце потребовалось?

— Точно не знаю, хозяюшка. Домна привыкла хитростью и силой своего достигать. Доходил до нас слушок, что пыталась она и из сережки сердце состряпать. Даже ветку выломала с особенной осины. Но пока до деревни добиралася — все сережки опали.

— Не могу поверить, Марысь. На выдумки похоже. Из сережки — сердце? Не верю.

— Осина — дерево само по себе непростое. А ветку или сережку и вовсе только от особенной, посвященной, взять нужно. От той, что век простояла и все лесные секреты помнит.

— И откуда же осина все секреты узнала? — заинтересовалась Дуня.

— Так от гостей! На осинах раньше и ведьмы собираться любили. Сплетнями с ней делились. Свои проказы обсуждали. Заговорами да рецептами обменивались. Заглядывали туда и черти — листочками осиновыми потрясти да с ведьмами полюбезничать. И русалки на ветвях покачаться были большие охотницы. Это теперь времена поменялись. Ведьмы все больше по домам сидят, постарели за век, а молодые с деревьями разговаривать не умеют.

— Батрачил я на одного колдуна… — задумчиво взлохматил бороду домовой. — Так он детишек осиновыми листьями приманивал, выдавал за конфекты. А черти листья и вместо денег используют. Было дело — на ярманке один прикинулся молодцом да кобылу за них прикупил, а после у хозяина листья осиновые только и остались.

— Хватит болтать! — Марыська рассердилась. — Деловой разговор у нас с хозяюшкой. А не пустые пересуды.

Дуня согласно покивала и задала новый вопрос:

— И как же найти ту, особенную осину? Из посвященных?

— А я помогу. Хозяйка бывшая к ней частенько летала. И меня брала. — Марыська смолкла и скорбно поджала губы. Воспоминание, по-видимому, было не из приятных.

— И что там было? — вытаращилась на нее мышуха. — Рассказывай давай!

— Всякое было. Да в прошлое кануло. — передернулась Марыська. — Так что, хозяюшка, проведу тебя до осины.

— Сегодня пойдем?

— Обождем. Сначала пускай Ефимон уберется. И вьюга поуляжется. Слышь, как завывает?

В трубе и правда шуршало и выло. Бросалось в окна снегом, норовило сильнее заморозить, пробраться в дом, выдуть из него тепло.

Среди порывов ветра Дуне чудились голоса и будто бы сорочий стрекот.

— Хозяйка бывшая. Вештица. — шепнула Марыська, наблюдая как домовой плотнее прилаживает печную заслонку.

— Что ей нужно?

— Любит она в такую погоду в трубы подглядывать. Может полюбопытствовать решила — как ты тут обживаешься. Ты не прислушивайся. Не отзывайся.

— Вештица может войти?

— Не войдет. У нас другие порядки! — Поликарп Иваныч кивнул на веник у двери. — Надежная охрана. Мимо него никто не просочится.

— А через трубу?

— Заслонка не пропустит. Не боись, хозяюшка. Я свое дело знаю.

— Ипатьевных принесло, — Марыську ничуть не взволновали крики из-за двери. — Уже успели насобирать сплетен по деревне. Открой им, Поликарпыч. Послушаем, что там с Ксанкой приключилось.

Домовой вопросительно взглянул на Дуню и после ее кивка широко распахнул дверь.

Ипатьевны мгновенно затихли и одна за другой робко просеменили в комнату.

Две старшие сестрицы поклонились Дуне да принялись озираться по сторонам с жадным любопытством, а третья уставила на Дуню единственный глаз и неожиданно погрозила кулаком.

— Сидит она! В деревне такое! Такое!! Святочницы давеча ходили! А теперь вот! Ксанка!

— Святочницы и сейчас здесь. В старом амбаре отдыхают. — Дуня проигнорировала вызывающий тон.

— В амбаре! Да только туда не пройти! Фиодор как не пытался — не смог! И Фимка не пробилась!

— Конечно не пробилась! — Марыська демонстративно зевнула. — Хозяюшка запор поставила. Чтобы глупостей не натворили!

— Глупости! Как же! Людей нужда к ним гонит! От вашей хозяйки народу помощи никакой!

— Утомила, Ипатьевна! — обозлилась на старуху Марыська. — Умолкни пока хозяюшка тебе рот не пересушила! А вы, — коза кивнула двум другим сестрам, — говорите живо — зачем приперлись?

— Дак рассказать! Рассказать и пришли! И это… за помощью тоже! — заблажили старухи. — Мать Ксанкина с ней осталась. И тоже, тоже как не в себе сделалась! Вот мы и вызвались подмогу привести! Помочь им надо! Бедную девку не узнать!

— Ксанка гадала на зеркало? — деловито осведомилась Марыська.

— Ночью гадала. Да. А он как вылезет, как хватит её! — Ипатьевны аж захлебывались от эмоций. — Все лицо разворотил! Черная стала как негра!

— Не разворотил! Только молодость покрал! — поправила сестер третья старуха. — А после как сажей обсыпал! Точная негра стала. То да.

Поликарп Иваныч хрюкнул в кулачок и виновато засопел под осуждающим Дуниным взглядом.

— Смешно ему! Ишь. — одноглазая состроила домовому кукиш. — Тоже небось по зеркалам подглядываешь? За девками слежку ведешь? Знаю я вашего брата! По молодости сама перед такими как ты вертелась, дразнила! Уж знаю, навидалась!

— Чтобы я подглядывал?! Никогда! — опешил от такой наглости Поликарп Иваныч, а Дуня прищелкнула пальцами, заставляя бабку замолчать.

Бабка собралась было отбрехаться, но не смогла ничего сказать. Лишь беспомощно развевала рот, а в глазах плескался ужас.

— Заклятье немоты действует недолго. Мы как раз успеем дойти до Ксанкиного дома без твоего оскорбительного жужжания. Шевелитесь, бабоньки. — Марыська подтолкнула сестер к двери. — Накинь шубку, хозяюшка. Чай не весна на дворе.

Пока бежали к дому, старшие Ипатьевны поведали, что зеркало для гадания Ксанка использовала не своё, а бабы Кулино.

— У нее особенное есть. Всю правду кажет! Специально ходила за ним вчера. Мы проследили!

— И к Куле сегодня наперед вас сбегали! Думали — пособит, подскажет что. Только она нас слушать не захотела, велела убираться пока ноги ходят.

— Так и сказала — пока ходят! Угрожала нам! А сама то как изменилась! Не узнать! Моложавая такая сделалась. Гладкая! В теле!

— И здесь Кулькин след. — фыркнула Марыська. — Чую, хозяюшка, что все подстроено! Не могла Ксанка по доброй воле к ней заявиться!

— Разберемся, — односложно ответила Дуня. Ей не хотелось ничего обсуждать при сестрах.

Марыська правильно поняла и смолчала, а Ипатьевны продолжили живописать страдания бедной Ксанки.

— Кулька помолодела. А Ксанка — наоборот! Лицом будто в саже измазана! Глаза — в кучку у носа! Мычит все время! И головой дергает как припадочная!

Ксанка действительно изменилась. Сидела, сгорбившись, под накинутым стареньким одеялом, наружу торчал лишь заострившийся нос и часть почерневшей впалой щеки. Мать обнимала её за плечи и тихонько напевала детскую колыбельную.

На появление Дуни с козой и сплетниц-сестер ни мать, ни дочь внимания не обратили. Зато к им навстречу кинулась тётка Фима, зло зыркнула на Дуню, запричитала:

— Долго же ты шла! Полюбуйся, что с девкой сделалось! Или опять скажешь — все только кажется? И Ксанкина изурочь кажется, и мой зоб? А он еще больше вырос! Еле шею держать могу! Траву мне обещала! И где она? Где помощь?

— Зайдите к нам. Звездочка передаст пакет. Там трава и приписка — в какой дозировке заваривать и как принимать, — Дуня отодвинула тётку плечом и склонилась над Ксанкой, позвала тихо:

— Ксана. Ксана. Ответь мне!

Никакой реакции. Ничего.

Ксанка продолжала смотреть в одну точку и едва слышно, судорожно икать.

Мать как будто тоже не видела и не слышала Дуню — все баюкала и баюкала дочь как маленькую, поглаживала по спине, напевала про волчка, который приходит к непослушным детям.

Поняв, что ничего вразумительного от них не добиться, Дуня кивнула Марыське, чтобы выставила из дома посторонних, а сама положила ладонь Ксанке на голову, пытаясь прочувствовать как проходило гадание.

— Куля у нее молодость и здоровье себе прибрала. — Марыська в два счета выставила из дома сестер и продолжающую негодовать Фимку и теперь топталась позади Дуни.

— Ничего не могу прослушать! — пожаловалась Дуня. — Девчонка как в броне…

— Куля броню и поставила. Не было никакого жениха. И погадать Ксанка не успела. Я тут нашла кой-чего, хозяюшка. В кладовке. Не хочешь взглянуть?

— Показывай! — Дуня нехотя отлепилась от Ксанки и проследовала за вездесущей козой. Сквозь узкую дверцу они попали в крохотное помещение без окон с полками во всю стену. Под ними был приткнут ящик, на котором лежала наполовину сгоревшая свеча и стояло зеркало в узкой рамке с покрытым копотью стеклом.

— Вот! — Марыська торжественно кивнула на зеркало. — Через него Куля молодость Ксанкину и выжрала. Есть такой обряд. Через парные зеркала. Ты садишься перед ним, зажигаешь свечу и ждешь. А в это время через второе зеркало у тебя вытягивается здоровье, удача, счастье… иногда и жизнь…

Дуня осторожно коснулась пальцем небрежно вырезанной на раме птичьей фигурки с женской головой и семью стрелами вместо волос.

— Дева-птица? Которая из трех?

— Про трех не знаю. А про эту у нас издавна сказывали, что несет на крыльях беды да печали.

— Значит, Сирин? Но я читала, что ее изображения на предметах обеспечивают охрану их владельцам. Особенно женщинам!

— Владельцам, может, и обеспечивают. А еще помогают творить недоброе! У Кули два таких зеркала. Я от прежней хозяйки знаю. Одно перед тобой. Ксанка сама его выпросила, глупая. Думаю, Кулька ее специально приманила и зеркало подсунула. А через другое молодость и силы выпила, обменяла на свою немочь!

— Куля неисправима… — Дуня хотела провести пальцем и по стеклу, но Марыська удержала. Подхватив с пола кусок пестрой тряпки, набросила его на опасный артефакт.

— Кулю уже не исправить. А Ксанке еще можно помочь. Пока длятся Святки. В записка ведьминых про это должно быть написано. Да только я и без того скажу — нужен обратный ритуал. Ксанку посадить перед вторым зеркалом, а Кульку — перед этим. Поменять зеркала! И чтобы они опять в них одновременно посмотрелись. Ну, и заговор прочитать само собой.

— Заговор я чуть позже подберу. — Дуня задумчиво покусывала коготь на мизинце. — А за зеркалом мы пойдем сейчас же!

— Ой, хозяюшка. Не торопись. Кулька не дура какая, чтобы тебя послушаться. Тут прикинуть нужно, как лучше поступить.

— Выкрасть зеркало?

— Может и так.

— А потом? Ну, выкрадем мы то зеркало, а Кульку как заставим в посмотреться в это?

— Силой?

— Вот! О том же и я! А раз силой — к чему ждать и скрываться? Нужно идти сейчас.

Дуня осторожно подхватила замотанное в тряпку зеркало и направилась к выходу. Мать и дочь все так же продолжали сидеть приткнувшись друг к другу и даже не повернулись в ее сторону. У крылечка толпился народ, слушая с жаром распространяющихся о произошедшим Ипатьевных.

Дуня предпочла никого не заметить — прошла мимо сунувшего с вопросами Антохи, мимо продолжающей брюзжать Фимы, мимо еще нескольких незнакомых теток, плотно упакованных в шали до посиневших от мороза носов. Марыська топотала позади, надежно прикрывая тылы и отбрехиваясь от проявляющих любопытство деревенских.

От своего крылечка Дуне что-то кричал дед Фиодор, но она не стала ему отвечать, только прибавила шаг.

Потом, все потом! — пообещала себе в который раз. Вот разберется с этой напастью и тогда подумает, как помочь Миньке.

Из Кулиной калитки выскочила было кутающаяся в хлипкое пальтецо Пипилюнчик, но при виде Дуни с Марыськой резко сдала назад и шмыгнула за кусты.

— Привет, Пипа! — нарочито весело приветствовала тетку коза. — Кого ты там Кульке в решете сосватала? Никак новых помощничков раздобыла?

— А хоть бы и так. Помощники каждой ведьме положены. — Пипилюнчик бочком протиснулась в калитку, прикрывая решето рукой.

— Нашла ведьму! — фыркнула Марыська и поддала головой Пипилюнчику по локтю. — Кто там у тебя шевелится? Не пиявки?

— Да хоть и они. Тебе что за дело? У твоей помощники уже в комплекте.

Пипилюнчик вела себя так, словно Дуни не было рядом. Это раздражало ужасно, но Дуня терпела, не желая обострять ситуацию.

— Хозяюшка сама решит — в комплекте иль еще не в комплекте. А ты иди давай отсюда, пока решето не подпалили!

— Так иду я, иду! — тётка метнулась вдоль улицы и, отбежав, прокричала. — А кто хозяйка Замошью еще разобраться придётся! Твоя или Куля!

— Куля? Куля?? — Марыська гневно раздула ноздри. — Ну, приди только к нам! Попроси чего-нибудь! Попомню тебе твою Кулю! Не забуду!

— Лапы коротки! — отбрехалась Пипилюнчик и юркнула в проулок за домами.

— Ты смотри как запела! Какие разговоры повела! — все не могла успокоиться Марыська.

Дуня же заторопилась к дому и с размаху ткнулась в прозрачную, но твердую стену перед крыльцом.

Куля времени даром не теряла — смогла отгородиться от нежеланных визитеров.

— Испугалась, стервозина! Ишь, стену наставила! Уууу! — Марыська пнула копытцем пустоту и разохалась, зашибив ногу.

— Попробую ее прожечь… — сосредоточившись, Дуня провела ладонями по невидимой поверхности, но очередной вскрик Марыська сбил настрой.

— А вот и помощнички! Прямо из решета да за работку! Ай, молодцы пиявочки!

На крыльце одна за другой появлялись вытянутые темные загогулины, напоминающие гигантские запятые. Их глянцевые упругие тела атласно поблескивали на морозе, присоски-рты на безглазых и безносых головах трубочками тянулись вперед.

— Так… — Дуня деловито потерла ладони. — Сейчас я…

— Не затевайся с ними, хозяюшка! — неожиданно взмолилась коза. — Побереги силы! Лучше отступим. Вернемся к себе. А дальше…

— Послушай добрый совет. — за помощниками из приоткрытой двери лыбилась посвежевшая и помолодевшая бабка Куля. Прежним у нее остался только шишка-нос. Вероятно, никакое колдовство не смогло его вывести.

— Пойдем. Хозяюшка. ну ее! — Марыська потянула Дуню со двора.

Дуня настолько поразилась случившейся с козой переменой, что позволила себя увести. И лишь когда отошли на приличное расстояние, Марыська оглянулась и торопливо зашептала:

— Видала стрелы в волосах? Как у девы-птицы?

— Стрелы? Как у Сирин?? Не заметила. Ты так быстро меня утащила!

— Потому и утащила. Слукавить пришлось. Эти стрелы разят без промаха!

— А мы щитом прикроемся!

— От стрел той птицы защититься невозможно! Тут не силой, тут хитростью придется наступать. И поскорее бы. Кулька теперь уверилась, что ты слабее. И может такого наворотить!

Вернувшись домой, Дуня тотчас же засела за записи ведьмы. Помощники сгрудилась вокруг нее, встревоженно обсуждая новости.

— Я вот что подумал, хозяюшка! — Поликарп Иваныч в азарте взлохматил бороду. — Оборачиваться бы ты умела — сунулась к Куле в дом незаметно, да и выкрала то зеркало. Может попробуешь, а? Наука для ведьмы вовсе не хитрая. Привычная наука. Ты в записках поищи. Там все должно быть прописано.

— Молчал бы лучше, балабол! — шикнула на домового Марыська. — Забыл о последствиях? У хозяюшки ни навыка, ни умений к тому. Да и рановато. Как бы соблазн не вышел навсегда в другом теле остаться. Как тогда заговоришь?

— Зачем оставаться? Не надо оставаться!.. — домовой изменился в лице.

— Вот и я о том, что не надо. — вздохнула коза. — А идея хорошая. Жаль…

— Комарихой я уже летала. Не соблазнилась ею остаться. — рассеянно пробормотала Дуня, перекладывая листки.

— Летала, хозяюшка. — немедленно согласилась Марыська. — Только ведь тогда тебя обратили. А если сама? Во вкус войдешь — не сможешь остановиться. Уж я-то знаю…

Дуня бегло взглянула на взволнованную свою секретаршу и задумалась. Предложение домового ей понравилось. Иначе к Кульке сейчас не попасть. Затевать с бабкой войну было не ко времени — забот хватало и без того. Она еще толком не разобралась ни с паранойей тетки Фимы, ни с икоткой старосты. Да и с беднягой Минькой нужно было что-то решать.

Беспокоили Дуню и стрелы, появившиеся в бабкиных волосах. Не хотелось получить такую в лоб, или в грудь. Если с ней что-то случится — кто тогда позаботиться о деревенских?

— Тебе не обязательно обращаться самой. Выбери кого-нибудь и задай задачу. А сама направляй его… — подсказка в голове возникла, как всегда, к месту.

— Его? А может — её? — Дуня скользнула взглядом по мышухе.

— Или её. Только из своих служек никого не бери, слишком шумны. Тут обычная животинка нужна. И маленькая. Насекомое точно не подойдет. А вот мышь…

— Мышь! — Дуня пришла в невероятное возбуждение. — Я знаю, что нужно делать! Я войду в… во что-то типа транса. И тогда попробую проникнуть в дом Кули. То есть не сама попробую…

— Мышь зеркало не унесет. — Марыська поняла, о чем думает Дуня.

— Чевой-то не унесу? — сидящая на столе мышуха даже подхрюкнула от обиды.

— Не о тебе речь. Об обычной мыши.

— Вот так-так хозяюшка! — прихлопнул в ладоши Поликарп Иваныч. — До чего додумалась, премудрая наша! Голова-а-а!

— Почему не обо мне? — шерстка мышухи негодующе встопорщилась.

— Слишком шумна, — шепнула Звездочка. — И любопытна не в меру!

— Не хочу тобой рисковать. Никем из вас. — Дуня почухала зверька за ухом. — Поэтому на задание отправится обычная мышь.

— А как она зеркало допрет?

— Ей не надо будет этого делать. Я через нее попробую Кулину силу запечатать.

— Ух ты! — присвистнул домовой и быстро закусил бороду. — Силы у нее вытянешь, а потом зеркало и заберешь!

— Вроде того. Только не вытяну, силы останутся у бабки. Я их просто нейтрализую, чтобы Куля не смогла ими воспользоваться.

— И зря, что не вытянешь. С такими как она церемониться не нужно.

— Куля в возрасте. Может не выдержать последствий от ритуала. Погибнуть.

— И не жалко такую! Все Замошье от нее воет!

— Не преувеличивай.

— Не преувеличивай? — Марыська встряхнула хвостом. — А Минька как же? А Ксанка? А…

— Да, Марысь. Ты права. Но я не Куля и не могу поступать как она. Так что пусть живет и дальше. Только без силы.

Возражать Дуне больше никто не стал.

Все занялись насущными делами. Поликарп Иваныч сообщил, что отправляется за соломой и просил отужинать без него.

— Далеко ли собрался, куманек? — встревожилась кикимора.

— К Виринейке. На болотину пойду. У нее особая солома. Для ляльки хватить и охапочки.

— Да куда в мороз и метель??

— Меня Хавроний проводит. Доберемся, не в первой.

— А коровушка как же без пригляда? А курочки наши?? — всплеснула руками кикимора.

— А кулишок на что? Такой смекалистый да старательный оказался! Приглядит за ними не хуже хлевника.

— Чем отдаришь Виринейку? — Марыська смотрела на шерудившего в топке домового.

— Угольком из печи… Я один всего то и прихвачу, много не надо. — Поликарп Иваныч зыркнул на Дуню — не заругает ли за самовольство.

— Ну, иди тогда. С угольком ты хорошо придумал! Виринейке без дома одиноко, а уголек ее согреет, видимость уюта создаст. Если от сердца передать такой — он тепло не утратит. Нам пустячок, а Виринейке польза и радость.

— Только будьте осторожнее! — попросила домового ДуняЕсли что не так…

— Просигнализируем тебе!

— Я прилечу! Я просигнализирую! — мышуха поудобнее устроилась на голове домового, вцепившись коготками в шапку-ушанку.

— Я еще в корзинке передам кое-что… — заторопилась кикимора. — Варежки давеча связала. И носочки. Виринейке они пригодятся.

— Ну давай, собирай, — разрешил Поликарп Иваныч. — Только поскорее.

Помощники забегали, засуетились, и Дуня прошла в свой закуток с кроватью, прилегла и задумалась о том, как будет управлять действиями мыши. Она не услышала как хлопнула дверь, как позвали на обед заглянувшие к ней Звездочка и Марыська и, пошептавшись, решили дать ей передохнуть.

Постепенно в доме затихли все звуки. Только что-то шебуршилось под полом, словно перекатывался под ветром высохший осенний листок.

Дуня напряглась, вслушиваясь, потянулась на звук, всеми силами стараясь его не упустить.

Крохотная мышь обнаружилась за печью — деловито грызла заскорузлую сырную корку, крепко зажав ее коготками.

— Какая славная! — умилилась Дуня. — А если мы тебя подтолкнем?..

Дуня представила, что касается темной полосы на меховой спинке. И ощутила под рукой приятную мягкую шелковистость. Мышь вздрогнула и замерла, а Дуня, сосредоточившись, попробовала внушить ей, что следует сделать.

Задубевшая корка упала на пол, она больше не интересовала мышь. Выставив вперед усики, та побежала по узким переходам, спустилась в подпол, протиснулась через несколько щелей, побежала стылым земляным коридором, подныривая под торчащие во все стороны корешки и очутилась в незнакомом месте. Здесь пахло иначе. И все было незнакомое, другое. Дуня не только могла наблюдать за всем глазами мыши, но даже чувствовала запахи. В какой-то момент мыши пришлось выскочить на улицу, и она помчалась по снегу, ловко отталкиваясь лапками от наста. Дуня вовремя успела набросить на нее невидимость, и метнувшаяся сверху ширококрылая хищная тень разочарованно прищелкнула клювом да унеслась прочь.

А мышь бежала все дальше — мимо стоящего на ступеньках деда Фиодора, мимо дома старосты Антохи, к которому стучалась и просилась поговорить тётка Фимка, мимо Панасовны, возившейся на задворках дома в снегу. В сугробе возле бабки торчал рукояткой кверху большой нож. Панасовна пыталась перескочить через него, падала, поднималась, и снова прыгала, но ритуал никак не срабатывал. Мышь подбежала было к ножу и порскнула в сторону от резкого звериного духа. Дуня успела увидеть лишь вырезанные на рукоятке непонятные символы и знаки.

Размышлять о странном поведении Панасовны было некогда — Дуня не могла упустить мышь. Продолжая ее вести, заставила свернуть в калитку Кулькиного двора, и направила к дому.

Покрутившись у двери, мышь побежала вдоль стены и юркнула в лазейку. Неслышно миновала зависших в коридоре служек-пиявок, невидимой тенью просочилась в комнату и затаилась за ножкой стола.

Бабка Куля сидела перед зеркалом и любовалась собой. Стрелы в ее волосах переливались рыжим золотом.

— Наконец-то у меня получилось! Теперь всех под себя подомну! А после и до Домны с Агапой доберусь. Заберу у них силу! — Куля зловеще усмехнулась. — Стану единственной ведьмой на этих землях. Буду править и властвовать безраздельно!

Отсмеявшись, Куля поморщилась и коснулась груди, пробормотала в пустоту:

— А внучка здесь останется. Не стану ее обратно превращать. Мне ни к чему конкурентки. Перво-наперво Дуньку-поганку устраню. Испугалась меня! Поняла, что ее ожидает! Потом за ее прихлебал возьмусь. Заставлю на себя батрачить. Задам самую черную работенку! Пускай повоют!

Куля бормотала и встряхивала пузырек с темным содержимым.

Потом накапала в стакан несколько капель, и мышь зажала лапками нос, когда до нее донесся духовитый травяной аромат.

Заглотив содержимое, Куля подошла к кровати и прилегла.

— Подремлю чуток. Что-то штормит. Слишком быстрое превращение для моих лет. Ничего. Пообвыкнусь…

Она протяжно зевнула и накрылась одеялом с головой. Из-под него только свисали длинные густые пряди с отливающими рыжиной стрелами. Дуня насчитала их ровно семь, как и у вырезанной фигуры. И снова чуть подтолкнула мышь.

Та послушно вскарабкалась по волосам на кровать. И, устроившись на подушке, ухватила одну стрелу коготками, ловко и быстро навязала на ней узелок.

Нужно было завязать семь узелков — по количеству стрел. И по числу дней недели. Чтобы ни в какой из них Куля не смогла использовать свои силы и умения во зло.

Дуня мягко направляла зверька, и мышь ловко вязала узелки, попискивая от усердия.

Когда все было готово, Дуня велела мыши отгрызть небольшую прядь бабкиных волос и принести ей. Что и было исполнено в точности.

С прядью в зубах по-прежнему никем не замеченная мышь пустилась в обратный путь. Дуня довела ее до печки и только тогда смогла расслабиться. И тут же провалилась в сон как в обморок.

Во сне больше похожем на бред она учила Панасовну обращаться сорокой. Использовала для этого не ножик, а длинное птичье перо. Брада его в зубы и подпрыгивала. И резко взмывала в небо, подхваченная ветром. Рассекая нежные белые облака, Дуня подумала, что неплохо бы навсегда остаться такой — легкой, стремительной, ни от кого не зависящей. Не возвращаться в неуклюжее неповоротливое человеческое тело, не заморачиваться нудными делами, не решать ничьих проблем… Всего-то и нужно, что пожелать навсегда, навсегда остаться сорокой-вештицей! Дуня даже приоткрыла клюв, собираясь об этом прострекотать, и ощутила резкий толчок.

— Хозяюшка! Хозяюшка! Просыпайся! — Дуню с двух сторон трясли Марыська со Звездочкой, и что-то холодное и липкое лилось на лоб.

— Не мешайте! Я… — Дуня дернулась и открыла глаза.

— Очнулась! Успели! — облегченно пробасил Поликарп Иваныч, продолжая поливать на нее из чашки холодным киселем.

— А как же Виринейка? — ошалело поинтересовалась Дуня, отодвигая стакан.

— Хорошо Виринейка! Обрадовалась угольку. Такую добрую соломку выдала!

— Вы уже вернулись??

— Дак давно! Как раз к ночи успели.

— Заспалась ты, хозяюшка! — Марыська протерла Дунин лоб тряпочкой. — Мы сразу не отважились будить. Только когда почувствовали неладное…

— Вы вовремя успели… — Дуня провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

— Я уж поняла. — Марыська показала ей длинное сорочье перо на подушке.

— Откуда оно взялось? — Дуня хотела его взять, а потом увидела рядом рыжую прядку и все вспомнила. — У меня получилось! Получилось!! Звездочка, подложи под печку побольше сыра. Мышь его заслужила!

— Уже, хозяюшка! И хлебушка ей подкинули. И яичко вареное. Мы же следили за тобой. Все знаем. Все.

— Следили? Но как??

— Да через мысли твои и следили. Легонечко. Чтобы не помешать. Ты вставай-поднимайся да молочка попей. А потом и за стол — пока завтрак не остыл.

— Я к Куле пойду…

— И к Куле сходим. А как же. — согласно покивала Марыська. — Но сначала поешь. Поднакопи сил. А я с тобой посплетничаю, расскажу о том, почему Панасовна через ножик кувыркаться пыталась.

— Да! Это было так странно!

— И ничего странного! Она хотела к деду своему присоединиться. Уж столько годочков тот волком по лесу крутится. А обернуться обратно не может!

Пока Дуня, торопясь и обжигаясь, ела густую овсяную кашу с магазинным вареньем, Марыська продолжила рассказывать про незадачливого мужа Панасовны. Остальные внимали с сочувствием, даже Поликарп Иваныч позабыл о еде и не замечал, как мышуха ловко таскает у него из тарелки засахарившуюся вишню.

— Бывают оборотни родовые, а бывают — вынужденные. — неторопливо вещала коза. — Родовым для перевёрта ничего не нужно, а вынужденные используют якорек. Топор или там нож, вот как мужик Панасовны. Он ножик в пенек втыкал, кувыркался через него да волком по лесу рыскал. И ведь не по собственной воле, нет. Говорили, что его колдун попортил еще пацаненком. Озлился за что-то на его семью, ну и отомстил. Подарил особенный ножик. После того и началось. Как луна полнится — так дед ночью в лес. Побегает волком, а к утру домой. Панасовна знала. Терпела. А что делать?

— Нужно было снять проклятье, — пробормотала Дуня, отодвигая опустевшую тарелку. Она не слишком прислушивалась к болтовне козы — больше думала о предстоящем ритуале с зеркалами.

— Такое не снимается, хозяюшка… — Звездочка налила Дуне чай, пододвинула плетенку с печеньем.

— Дед сам по себе спокойный был. Незлобивый. Ни на кого не бросался, не нападал. Да Куля всё равно подгадила! Забрала его ножик! А вместо него другой подбросила. Дед через него не смог обернуться. Остался в волчьей шкуре. Бывало — как ночь, так он под окнами воет. Жалобится. А потом как отрезало. Перестал наведываться домой. Вот Панасовна и чудит с тех пор, сама перекинуться хочет, чтобы к нему в лес уйти. И невдомек ей, что настоящий нож Кулька давно проезжему цыгану продала. Так-то.

— Эта Куля прям бедствие какое-то! — Поликарп Иваныч прихлопнул ладонью по столу. — Была б моя воля, я бы!

— Всем Куля досадила! Всем! И никак не уймется! — согласно покивала Марыська, присунувшись к Дуне, пропела масляно. — Выставить бы ее из деревни, а, хозяюшка? А то ведь никакого сладу!

— Может и выставим, — Дуня вытащила из кармана добытую мышью рыжую прядь от бабкиных волос.

— Вот это правильно! — оживилась коза. — Наговори на прядку чего пострашнее и подкинь Кульке обратно. Пускай похлебает отдарочки! Каков привет — таков и ответ!

— Точно! Правильно! — загомонили остальные. — Так Куле и надо! Поделом будет! Заслужила!

— Наговаривать я ничего не стану. Поступлю иначе… — вслед за прядкой Дуня вытащила сорочье перо, повертела перед глазами и положила на стол.

— Фууу! — Марыська сдула перо на пол. — Ну его, хозяюшка! Убрать куда подальше из комнат. А то ведь через него станет за домом шпионить! Про каждый твой шажок будет знать!

— Вештица? Зачем ей?

— А спроси! Сманивает тебя, может. Злится, что к добру повернута. Что с нами по-хорошему, без зла.

— Сожжем его!

— Нельзя. Тогда точно озлобится. Станет докучать да пакостить. Спрячем понадежнее. Хлопотуша перо на чердак снесет, засунет за стреху. И пусть его мыши сточат да птицы раздербанят.

На том и порешили.

Домовой свистнул хлопотуна, и невидимый дух протопотал по лестнице вниз, подхватил перо, повлек его по воздуху куда повелели.

Дуня же начала возиться с прядью Кулиных волос — перемотала её вощенной черной нитью, проговаривая при каждом обороте подчиняющие чужую волю слова. В записях ведьмы много было подобных заклинаний. Наблюдающая за процессом Марыська не преминула в очередной раз восхититься заметно возросшими умениями Дуни.

— Умно ты рассудила, хозяюшка! И как ловко сработала! Нить крепкая, заговоренная, не протрется, не прорвется! Прилетит теперь Кульке ответка за все бумерангом да по голове!

Дуня пробурчала в ответ, что сначала нужно проверить, как все сработает, а уже потом радоваться и хвалить.

— Да сейчас и проверим! Чего время тянуть? Корзинку соберешь и выдвинемся.

— Я зеркало в руках донесу. — Дуня подхватила завернутое в тканьку зеркало, а кикимора подала ей корзинку с лежащими внутри плотно набитыми пакетами.

— Бери корзинку, не спорь, хозяюшка! И зеркало туда помещай. В пакетах нужно все. Пепел из баньки, особенный. Показывает скрытое. А соль из магазина. Обычная. Но действенная!

— Соль против пиявок хороша! — Марыська в нетерпении топталась возле двери. — Пошли уже, хозяюшка! Невтерпеж глянуть как Кульку корячить станет!

В последний момент Поликарп Иваныч всучил Дуне завернутый в тряпочку горячий еще уголек.

— На всякий случай, хозяюшка. Пусть будет! — пробухтел встревоженно — переживал.

Дуня поблагодарила заботливого домового и вслед за Марыськой вышла в морозный и ясный день.

Им повезло — навстречу не попались ни сплетницы-сестры, ни докучливая тётка Фимка, ни кто-то еще из любопытных деревенских.

Дом Кули казался заброшенным и пустым. Воздвигнутая ранее преграда исчезла. Наверное после того, как направляемая Дуней мышь перевязала Куле всю силу и умения.

Дверь оказалась не заперта. И отворилась с пронзительным скрипом.

— Баба Куля, — позвала Дуня с притворной кротостью. — Встречай гостей. Баба Куляяя…

Но никто не отозвался. Не бросился к ним, чтобы помешать. Интересно — куда подевались пиявки-помощники? Может Пипилюнчик забрала их обратно?

Размышляя об этом, Дуня уже собралась войти внутрь, однако Марыська удержала, и, сунувшись вперед нее, сыпанула через щель собранную банником золу.

Та зависла густым серым облаком и медленно осела на проступившие словно из ничего фигуры!

Кулины помощники оказались на месте — торчали в коридоре, устроив ловушку для гостей.

Мышуха стрелой метнулась к ним, щедро осыпав их солью из второго мешка. Дуня чуть запоздало швырнула угольком домового.

Послышались шипение и треск. Пиявки съежились до истинных своих размеров и лопнули с противным хлюпающим звуком, оставив после себя на полу лишь сморщенные оболочки в темных лужицах.

Из комнаты с поленом наперевес скакнула бабка Куля. Среди копны развивающихся рыжих волос черными нитями провисли стрелы с узелками на концах.

— Йааа! — взвизгнула Куля, замахиваясь поленом, но Дуня уже сжала в кулаке перевязанную ниткой прядь ее волос и велела бабке замереть.

Куля дернулась и встала. Полено выпало из обессиленной руки, с глухим стуком откатилось всторону.

— Н-н-ненавижжж-ууу… — просипела Куля, тараща глаза. — Н-нненавжжж…

Не обращая внимания на бабкины хрипы, Дуня вытащила из корзинки зеркало, установила его на столе, обернулась в поисках второго и только теперь заметила царивший повсюду беспорядок — вещи были вывернуты из шкафа, пол усеян осколками от разбитой посуды, черепками от горшков, землей, измочаленными цветами.

— Хорошо тебя проняло. — усмехнулась Марыська. — Весь дом разворотила немощная ты наша. Колдовской силы лишилась, а человечья еще при тебе.

— Уйййююю! — провыла Куля, подкатывая глаза. — Убьюююю!

— Вот только не надо угроз! — Марыська деловито огляделась. — Давай решим все по мирному. Нам нужно второе зеркало. Подскажи — где ты его прячешь?

Куля в ответ зашлась хрипом, щеки налились свекольным румянцем, в уголках рта собралась пена. Дуня даже испугалась, что бабку вот-вот хватит удар и они не успеют совершить обмен.

— Пройдите к столу и присядьте на стул, — велела она Куле, и та деревянными шагами промаршировала до заданной точки, рухнула на твердое деревянное сиденье.

— Молодец! — похвалила Дуня бабку. — Теперь немного повернитесь… да… вот так! Хорошо. Видите это зеркало с девой-птицей?

— Д-дааа… — проклекотала бабка. — Дааа…

— Вам нужно спокойно сидеть и просто смотреться в него.

— Ннет… ннет! Нне хочууу…

— Понимаю. — картинно вздохнула Дуня. — Совсем не те ощущения, как в прошлый раз, да? И ожидания иные. Верно?

— Ааа!.. — Куля попыталась мотнуть головой, но тело не послушалось. — М-моя сила-аа! Ты украла мою силууу!

— Привыкайте жить без нее, — Дуня приблизилась и чуть поправила голову Кули. — Вот так и сидите. Все произойдет быстро. Как в прошлый раз.

— Хозяюшка… кажется нашла… — пропыхтела Марыська от кровати, вытаскивая оббитый дерматином чемоданчик.

По воплям, которыми немедленно разразилась Куля, стало понятно, что зеркало находится внутри.

Оно в точности повторяло первое. Только фигурка женщины-птицы немного отличалась — вместо стрел, на голове было прорисовано подобие кокошника, из-под которого спускалась вниз длинная толстая коса. И губы были вырезаны подковкой кверху, изображая улыбку.

Не обращая внимания на мычания Кули, Дуня переложила зеркало в корзинку и, обернувшись на бабку в последний раз, велела ей не двигаться с места.

— Вы ничего не можете сделать без моего разрешения. Продолжайте сидеть и смотреть в зеркало. Пока я не разрешу вам встать.

— Чтоб тебяяя… — провыло в ответ. — Прррооо…клянууу…

— Хватит! — под одобрительным взглядом Марыськи Дуня прищелкнула пальцами, заставив бабку умолкнуть. — Смотрите в зеркало и думайте о своем поведении. Скоро оттуда вылетит птичка.

Наблюдающая за происходящим со шкафа мышуха хихикнула и с шумом унеслась в коридорчик. Дуня с Марыськой выбежали следом — нужно было поторопиться пока бабке и правда не стало плохо.

В доме у Ксанки тоже было тихо. Мать растопила печку и теперь отрешенно сидела возле лежащей на кровати дочери, поглаживая ее по натянутому на голову одеялу.

На ввалившуюся в комнату компанию она не среагировала, как и в прошлый раз. Дуню это вполне устраивало — не хотелось вести никчемушные разговоры и что-то объяснять.

Даже не поздоровавшись, она направившись прямиком к столу, поставила добытое у Кули зеркало и велела Марыське приглядеть за Ксанкиной матерью. Сама же рванула с девчонки одеяло и, подхватив её под мышки, потащила к стулу. Ксанка даже не дернулась, кулем висела в Дуниных руках.

— Потерпи. — бормотала Дуня. — Совсем скоро все закончится. Давай же. Приземляйся на стул. Вот так. Хорошая девочка.

Ксанкина мать собралась было потащиться за ними, но Марыська притиснулась к ней, заговорила быстро и успокаивающе, удержала.

Дуня тем временем уже встала у Ксанки за спиной стараясь не отразиться в зеркале и начала ее мысленно прощупывать. Обнаружив растекшуюся внутри черными нитями немочь, принялась медленно и осторожно сматывать ее в клубок:

— Вернись к той, что болью поделилась, с себя ее сняла и Ксане передала! Вернись путем хоженым: через зеркало темное, девой-птицей отмеченное. Коридорами длинными-путанными протянись, черным пеплом до Кули дотянись.

Дуня повторяла и повторяла заговор, и стекло зеркала мутнело. Вместо Ксанкиного отражения в нем появилось перекошенное лицо бабки Кули, с черными провалами глаз и распяленным в крике ртом.

На Ксанку накатило колотье. Дуня едва удерживала ее на стуле. Девчонка почти уткнулась лицом в стекло, а бабка с той стороны тщетно пыталась отстраниться.

По контуру вырезанной фигуры пробежала красная искорка, губы девы-птицы дрогнули и вытянулись в ровную полосу. Глаза ожили на миг. Полыхнул огненным пламенем зрачок.

И тогда Ксанка зарычала по-звериному, изогнулась в дугу, извергнув из себя сгусток черного дыма!

Он тут же втянулся в зеркало и исчез. Вместе с ним пропало и лицо бабки Кули. И только ее протяжный душераздирающий крик еще долго отдавался эхом от стен комнаты, никак не желая стихать.

— Получилось! Ты сделала это, хозяюшка! — Марыська подбежала к Дуне обниматься. Откуда-то сверху спланировала мышуха, уткнулась в Дунины волосы, восторженно пища.

Отвлекшаяся на своих помощниц, Дуня пропустила момент, когда Ксанка изменилась — всхлипнула, посмотрела вокруг осмысленным взглядом и бросилась к матери.

— Доча! Доча! Доченька! — отмерла и запричитала та. — Вернулась! Вернулась!! Ожила!!!

Плача и крича, мать хватала Ксанку за руки, тормошила, разглядывала, щипала за порозовевшие щеки, дергала за рыжие густые пряди.

— Думаю, нам лучше уйти. — шепнула Дуня Марыське, но не тут-то было.

— Как это уйти? — возмутилась коза. — Мы же еще не обсудили плату!

— Марыся! — Дуне сделалось неловко. — Ну какая плата?! Зачем??

— Положено так! Ты силу потратила? Потратила. Работу выполнила? Выполнила. Девчонке помогла?

— Помогла! — пискнула довольная мышуха.

— Вот! А за работу полагается вознаграждение!

— Хорошо, — сдалась Дуня. — Разбирайся с этим сама. И поскорее.

— Как скажешь, хозяюшка! — Марыська процокала к обнявшимся и деловито осведомилась у Ксанкиной матери — чем та готова заплатить за излеченную дочь?

Дальше Дуне слушать не стала — уложив зеркало в корзину, поспешно вышла во двор. Оскальзываясь на снегу, с устроившейся на плече мышухой, побрела в сторону Кулиного дома. Накатила привычная в такие моменты слабость, и Дуня, наверное, упала бы, если б не Антоха. Ничего не говоря, староста подхватил ее под руку и проводил до Кули. И уже во дворе скупо поблагодарил за Аглаю, едва успев опередить икотку.

— А вот я, а вот я, а вот я! — заверещала та дурниной. — Я благодарить не стану! Не стану! Прокляну-у-у!

Сделавшееся несчастным лицо Антохи вытянулось. Он затряс головой давая Дуне понять, что не думает так, что не хочет произносить эти слова, но икотку несло.

— Чтоб тебе домовой печку водой залил! Чтоб тебе кикимора волоса повыдергала! Чтоб банник под каменку затолкал… — верещала икотка на всю улицу, и со стороны дома Панасовны к ним медленно подтягивалось трио сестриц Ипатьевных.

Не желая давать бабкам повода для сплетен, уставшая, плохо соображающая Дуня выхватила из корзинки зеркало и, выставив его перед старостой, пробормотала глухо:

— Забери её!

Поверхность стекла взблеснула и погасла.

— Ииии… — тоненько взвыла икотка. — Иииююююййй…

Антоха побагровел, схватился за горло, заскреб по коже ногтями.

— Кашляй! — крикнула ему Дуня. — Прокашляйся! Быстрее!

Староста пытался что-то сказать, но только сильнее выкатывал глаза, а в груди сипело и клокотало.

— Ииииййй… — заходилась изнутри визгом икотка. — Йййахххааа…

Позади старосты воздвиглась младшая Ипатьевна и долбанула его кулаком по спине.

— Кххх… Кхаааа! — грянул Антоха и закашлялся.

Что-то маленькое черным пятном вылетело из его рта и, врезавшись в зеркало, втянулось под стекло.

— Икотку! Икотку! Икотку забрала! — два старшие сестрицы переглянулись и понесли по деревне новость. — Хозяйка! Хозяйка молодая из старосты икотку изгнала! Излечила Антоху!! Излечила!!!

— Кажется… кажется ты правда ее прогнала! Я её не чувствую! Не слышу её голоса! Её больше нет! Я свободен!! — Антоха промокнул лоб клетчатым платком и сунул его в Дунину корзинку. Не поблагодарив, припустил по улице за бабками. — Нужно сказать Аглае! Порадовать её!

Дуня не заметила ни платка, ни бегства старосты — привалилась к забору, пытаясь справится с головокружением.

— Все хорошо, хозяюшка! — верная Марыська успела вовремя, за ней семенил дед Фиодор.

Вдвоем они ввели Дуню в дом бабки Кули, дед вызвался подождать снаружи, а Марыська с мышухой проследили за тем, как Дуня укладывает в корзину второе зеркало, как протягивает сгорбившейся постаревшей Куле клетчатый платок, чтобы та отерла им слезы с лица.

— Ненавижу! Ты! Приперлась в деревню! Никто не звал! А ты приперлась! Все испортила! Ненавижу! Отомщу!

— Умолкни, старая. — шикнула на бабку Марыська. — Сидишь — ворохнуться не можешь без разрешения. А все туда же. Мстить собралась.

— Пойдем, Марыся. — Дуня держалась из последних сил. — А вы… — она обернулась к бабке. — Вы можете жить обычной жизнью. Делайте что хотите.

— Обычной?.. — бабка запнулась и вдруг разразилась визгливо. — А ты! А ты! А ты! Вон пошла! Убирайся! Подсадила меня к старухе! Заточила в немощных телесах! С Антошкой хоть весело было! Аглаю-корову подразнить! Посмеяться! А здесь и поговорить не с кем! Ни с бабкой, ни с бисем, что в платке прячется. У Антошки этих бисев полный подвал! Ты знала? Знала? Знала?

— Хозяюшка! Да ты никак и правда Антохину икотку Куле сосватала? — восхитилась Марыська. — И правильно! И молодец! Когда только успела?

— Кажется там, во дворе… через зеркало…

— Зеркала верни! — Куля попыталась перегородить проход, но попятилась под гневным взглядом козы и, согнувшись пополам, проверещала изменившимся голосом. — Нечего! Нечего! Нечего возвращать! Не хотим зеркала! Разбей их! Разбей их! Разбей оба!

— Тебя забыли спросить, что с ними делать. — фыркнула Марыська. — Ты лучше за новой квартиранткой следи. Язык у нее что помело.

До дому Дуне помог дойти дед Фиодор, придерживал ее бережно и все бормотал про внука.

— Я жду… Мы ждем, что поможешь. Что не оставишь… Мы с Минькой верим тебе.

От этих слов Дуня почувствовала себя еще хуже. Миньке следовало помочь в первую очередь. А уже потом возиться с остальными. Но как перенестись в прошлое она не знала.

Чуткая Марыська с разговорами не лезла, только сочувственно сопела под рукой. Остальные же помощники, увидев удрученную Дуню заохали было, забросали ее вопросами, но спохватились под строгим взглядом козы и бросились помогать: Хавроний потянул с обессилившей Дуни шубейку, Поликарп Иваныч забрал корзинку с зеркалами, Звездочка поднесла стакан с пузырящейся желтоватой жидкостью и велела ее поскорее выпить.

— Что это? — Дуня с подозрением понюхала напиток.

— Комбуча! — торжественно объявил Поликарп Иваныч. — Настой чайного гриба! Я под нее дубовую бочку сладить хочу, чтобы вкус лучше раскрылся.

— Откуда у вас гриб… — начала было Дуня и замолчала, вспомнив об уникальной перьевой метелочке.

— Ты пей, хозяюшка. Да к печке иди. После такой работенки отчитать себя нужно, всякое ведь могло от Кули понацепляться. — поторопила Дуню Марыська.

Дуня послушно глотнула и зажмурилась. Комбуча отдавала приличной кислинкой и походила вкусом на сухое вино. Пузырьки как у газировки приятно щекотали небо, и Дуня выпила все до дна, хотя ей и не хватило сладости.

— Кисло тебе, хозяюшка? — Поликарп Иваныч внимательно следил за реакцией Дуни. — Надо было посильнее разбавить.

— Пойдёт! — Дуня поморщилась и слабо улыбнулась. — Только сахара маловато.

— Добавим! Непременно добавим! — заулыбалась Звездочка. — Я в сезон, как ягоды пойдут, еще и клюковки положу… Хочу попробовать разные вкусы…

Раздевающаяся у печки Дуня согласно кивала — на разговоры не было сил.

Потом она долго шептала в топку, и пламя весело гудело в ответ.

Потом послушно пошла в баню, там и заснула прямо на полке, пока банные духи обихаживали ее тело.

Проснулась в доме уже ближе к ночи, бодрая и очень голодная.

Звездочка как раз собирала ужин.

Вкусно пахло мясной прожаркой и свежевыпеченным хлебом.

Марыська негромко отчитывала за что-то непоседливую мышуху, домовой с хлевником делились впечатлениями о комбуче.

— Перчика бы в нее, чтоб поострее… — со знанием дела гудел Хавроний.

— Можно и перчика, — соглашался Поликарп Иваныч. — И сольцы.

— С хруктой вкуснее будет! — мышуха похрустывала стянутой у Звездочки горбушкой, полностью игнорируя ворчавшую козу.

— Хозяюшка проснулась! — Марыська поцокала к Дуне. — А я уж будить собиралась. У Звездочки ужин готов.

— А зеркала… зеркала где? — спохватилась Дуня при виде пустой корзинки на полу.

— На чердаке. Поликарпыч их временно там определил. А дальше как ты решишь, хозяюшка.

— Что с ними делать? Может, в болото снести? Или лучше разбить?

— Что ты! Что ты! Нельзя! — ужаснулась Марыська. — Разбить — беды навлечь, а в болотине их сразу к рукам приберут и в черное дело пустят! Наворотят такого, что не исправить! Это же особенные зеркала. Их всего три и есть! В стародревние времена какой-то сильный колдун сработал. Ценнейший артефакт!

— И где остальные две пары?

— Не ведаю, хозяюшка. Где-то точно находятся. Ждут своего часу.

— А у Кули они откуда?

— Тоже не скажу. Знаю лишь, что сила в этих зеркалах заключена великая! Да ты уж сама убедилась.

— Великая… — протянула Дуня задумчиво. — А что, если с помощью этой силы попытаться в прошлое нырнуть?

— Ох, не знаю, хозяюшка! Нырнуть, может, и можно. А вот как обратно выбраться? Ну, как промахнешься? Не туда прилетишь? Или мимо дома проскользнешь? Не пойми где окажешься? Что тогда станем делать? Как искать? Как выручать?

— Без подготовки я туда точно не полезу…

— И с подготовкой тебя не пущу! — вскинулась коза. — Мало ли, что там внутри затаилось!

И помощники подхватили в разнобой:

— Затаилось… много чего могло… страшно…

— Страшно, — согласилась Дуня. — А только выбора у меня нет. Обещала помочь — и все тяну. Стыдно деду Фиодору в глаза смотреть.

— Ох, хозяюшка… — Марыська вздохнула. — Не хотела напоминать, да видно придется. Ты разве запамятовала о чем баба Агапа говорила? Забыла про кротовую нору?

— Кротовая нора! Да! Слыхал про такое! — оживился Хавроний. — Было дело. Ведьмы ее для перехода использовали. Ныряли в одном месте. А выныривали где хотели. И в прошлое пробирались, и в будущее заглядывали!

— Было, было дело! — подхватила Звездочка. — Оборачивались, конечно, кто кем — иначе ведь в нору не пролезть.

— Я не умею оборачиваться. Да и вообще… — Дуня поежилась, представив холод и тьму земляного тоннеля. — В зеркале, по-моему, удобнее.

— В зеркало не пущу! — категорически заявила Марыська. — Ты сама видала на что оно способно! А в нору тебе лезть не надо — пошлем вон кулиша с хлопотуном. Пускай хлеб отрабатывают!

— Разве им можно поручить такое?

— Чего ж нельзя? Объяснишь обстоятельно. Научишь, что делать. И будешь за ними через воду смотреть. Вода прошлое показать может.

— Тогда я в записках поищу?

— Погоди, хозяюшка. Сначала ляльку смастери, чтобы до конца Святок к Домне переправить. А уж потом и до Миньки очередь дойдет.

В записях ведьмы про соломенных кукол информация была подана скупо.

Значилось мельком, что для серьезного колдовства нужно придать кукле форму перевязки — скрутить пучок соломы посередине, отдельно сплести руки-косички и привязать их к туловищу. Обязательно обозначить голову и шею, и вообще постараться придать фигурке приближенный к человеческому вид.

М-да.

Дуне, никогда раньше рукоделием не занимающейся, подобное описание ничего не дало. Проглядывая какой-нибудь мастер-класс в интернете, она, конечно же, справилась бы с работой. Да только где он, тот интернет, в Замошье?

Ритуал оживления куклы был описан гораздо подробнее, но ни один из перечисленных способов Дуне не подходил.

В куклу можно было подсадить беса — для пакостничества и извода будущей владелицы. Более сложный процесс (которым и воспользовалась когда-то Домна Адамовна) предполагал оживление чучела с помощью человеческого сердца. Лучше всего для этой цели подходило сердце некрещеного младенца. А если требовался взрослый экземпляр — то незамужней девушки или парня.

Про осиновую сережку не упоминалось ничего.

После вымаранного абзаца шли лишь разрозненные бессвязные пометки: связь с деревом… кровь для подпитки… ржаная солома лучше…

Дуня зависла над этим обрывками, бормоча и повторяя. Пришлось Марыське объяснять, что из ржаной соломы куклы получаются отзывчивее, и их легче оживить. Про кровь коза сказала скупо, что иные ведьмы оживляют сделанных кукол и собственной кровью. Смачивают в ней тряпицу и вкладывают внутрь. Но это рискованный способ. Потому что через такую связь не только ведьма может управлять куклой, но и та постепенно потягивает из ведьмы силу.

— Потому тебе такое не нужно, хозяюшка! — подхватила впечатлительная кикимора. — Связывать себя с этой пугалой ни к чему. Обойдёмся сережкой.

— И куда вы это пугало после наладите? — Поликарп Иваныч стащил с печки небольшую охапочку соломы и плюхнул ее перед Дуней. — Принимай, хозяюшка. Солома ржаная, вручную сжатая, на солнце высушенная! Любо-дорого посмотреть!

Ничего не понимающая в качестве соломы Дуня поблагодарила заботливого домового. А заодно и Звездочку, протянувшую ей корзинку с лежащими внутри мотком красных ниток для перевязки и вышитым красным узором платьицем-распашонкой с такой же косыночкой.

— Одежка для ляльки. Ксаникна мать принесла, когда ты спала. — прокомментировала появление вещичек Марыська. — Это в оплату за помощь. Она мастерица шить да вышивать. Вот я для куклы одежу и заказала. И для тебя платье стребовала. А как же! Нарядное. С золотистой нитью, пущенной по подолу. Но это позже. Для платья ещё и мерки понадобятся. А распашонка, видать, из запасов взята. Так скоро она б не пошила.

— Куклу нужно одеть?

— А то как же! Не станешь же ты голым младенца держать.

— Но я… я не смогу сделать из соломы младенца! Это нереально!

— И, хозяюшка! Ты, главное, скрути солому да перевязку сделай. Ну и всякое остальное. А после она сама воплотится. Главное, чтобы лялька тебя не увидала.

— Почему?

— Если глянет — пристанет! Начнет считать за родню. А тебе оно к чему? Ты ж ее для тех делаешь, ну, для заовражных.

— И кто ее туда отвезет? — Дуне очень не хотелось самой возвращаться ни к бабке Агапе, ни тем более — к Домне Адамовне.

— А это после решим, хозяюшка. Главное сейчас — поскорее куклу скрутить.

— Я попробую. Но это первый опыт. Может получиться не слишком красиво.

— Все получится, хозяюшка. А красота ей и вовсе не нужна, — подмахнула хвостом коза. — Главное — упрячь осиновую сережку понадежнее. Чтобы не выпадала.

— Очень постараюсь, — Дуня осторожно оторвала от ветки длинную пушистую капельку-сережку, а потом подхватила на руки стожок, повертела его, прикидывая, с чего лучше начать, и в этот момент в комнату тенью скользнул кулишонок да прочирикал о том, что у банных все готово.

— Спасибо. Но мне сейчас не до бани.

— Передай, что сейчас будем! — Марыська поблагодарила кулишка кивком и укоризненно взглянула на Дуню. — Как не до бани. хозяюшка? Куклу ведь в бане ладить придется. Я думала, что ты и без подсказки поймешь!

— В бане? — удивилась Дуня.

— Угум! — подтвердил Поликарп Иваныч. — Роженицы раньше завсегда в бане… Ну, это… Да и вообще…

— Роженицы! Сравнил! — фыркнула Марыська. — Хотя доля истины в том всё же имеется. Ты ж, хозяюшка, ляльку для жизни мастерить станешь. Обряд над ней творить. Баня для того лучшее место. И банные духи тебе помогут. Баенница в таких делах толк понимает!

— Ты, хозяюшка, перед тем как начать — у баенной бабушки удачи испроси. И вот, — Звездочка протянула Дуне брусочек душистого мыла в красивой обертке. — Передай от всех нас. Я у метелочки на любование заказала. Уж так оно сиренью пахнет! И оберточка яркая да глянцевая. Баенной бабушке понравится!

— Погодите, — озадачилась Дуня. — Что еще за бабушка такая? Я кроме банника и баенницы никого в бане не встречала.

— Там и нет больше никого. — Марыська насмешливо повела мордочкой. — Про бабку суеверия сплошная и придумки!

— Суеверия! — подхватила мышуха и заметалась под потолком, дразня кикимору.

— И ничего не придумки! — оскорбилась та. — В давнишние времена во всех банях своя баенная бабушка обитала! Главнее банного и баенницы считалась-почиталась. Потому как они ей внучатами приходились и во всем слушались!

— Банная бабка, хозяюшка, вроде духа самой баньки. — влез с объяснениями Поликарп Иваныч. — Жизнь хрестьянская ведь в бане начиналась. Там и от хворей лечили, и от скорбей избавляли. И баенная бабушка во всем помогала — и роженицам, и дитятям, и слабым, и больным. И никогда не озоровала и плохим не промышляла! Не то, что ее родня.

— Ишь, разошелся! Нашел время вспоминать! — шикнула на него коза. — А ну как в баньке услышат? Изобидятся ведь!

— Да с чего обижаться-то? Я к банным со всем уважением отношусь! Почитаю! Всегда добром вспоминаю! Баня всем хороша! — домовой покосился на дверь и чуть громче продолжил. — Помню, когда-то мне шкуру срочно поменять нужно было. Старая совсем поизносилась, зудело под ней так, что спину об заборы истер! Самому-то от шкуры избавляться несподручно. А банник в этом деле дока. Да… Я тогда как раз подходящий дом подыскивал. А тут со шкурой припекло. Набрел на заброшенную деревню, а там банька у речки приткнулась. Банник местный совсем уж одряхлел да захирел. Без работы да без людей одичал почти. Обрадовался мне как родному! Принял, помог со шкурой и сам через то воспрял. Я его с банным веником с собой прихватил, перенес в другое место. А там обдериха обжилась. Так они…

— Ну, завел историю! — Марыська оборвала словоохотливого домового. — После доскажешь. Не отвлекай. Нам за ночь нужно с куклой успеть.

В бане все было готово для обряда.

Поздоровавшись, Дуня положила на пол переданное кикиморой мыло. И попросила помощи и содействия в предстоящем действе.

В ответ неразборчиво и снисходительно пробурчало, в темноте взблеснули желтым круглые глаза — то ли банника, то ли его половины. И мыло исчезло — банные духи приняли подарок.

Над деревянной бадейкой, доверху наполненной горячей водой, поднимался душистый пар. От него продирало горло и чуть горчило на языке. Дуня не смогла определить — какие травы были использованы для настоя.

— Не проворачивайся, хозяюшка! — предупредила Марыська и шустро отскочила к стене. — Доверься банным. Делай, что подскажут. А я в стороночке посижу, понаблюдаю.

Дуня хотела ответить, но затылок обдало жаром, зашипело над самым ухом:

— Солома хоть ржаная?

— Ржаная! — прокашлялась Дуня.

— То хорошо-о-о. Замочи её в воде.

— Прямо там? — Дуня кивнула на бадью.

— Где ж еще? Окунай! Мни!

— Для эластичности, хозяюшка. — не удержалась, взмекнула Марыська, и банник шикнул на нее сердито, чтобы не влезала.

— Ну, если для эластичности… — пробормотала Дуня и погрузила солому в горячую воду.

— Подержи. Не тащи сразу. Пускай помокнет.

— И помни! Помни хорошенечко! Почувствуй солому руками.

Дуня послушно выполняла команды. В горле скребло, в носу свербело и щекотало от крепкого пара. А в спину хрипло дышали да бормотала баенница, нахваливая Дунины кожу и волосы. Она даже потянула за одну прядку, но банник прикрикнул грубо: «Не замай!»

— Долго еще? — Дуне очень хотелось обернуться, однако помня наказ козы, она лишь дернула головой, высвобождая прядь.

— Можнооо… — выдохнула баенница, неохотно отлепляясь от волос. — Теперь встряхни солому хорошенько. Дай стечь воде.

Дуня сделала, что велели, с трудом удерживая потяжелевший пучок.

— Собери соломины вместе, одна к одной. Зажми крепко да постучи об пол. Выровняй. — последовала очередная команда.

— Сейчас… — пропыхтела Дуня. — Я пытаюсь…

— Теперь перевяжи посередке, — из-за спины сунулась лапа, покрытая короткими черными волосками, протягивая красную Звездочкину нить.

Дуня приняла ее осторожно, стараясь не коснуться загнутых острых когтей баенницы, и тщательно обвязала сноп.

— Это будет шея, — глухо пробормотала та. — Теперь вот еще нитка, ей обозначь голову. И оставь побольше соломы поверх.

Дуня замешкалась, и баенница повторила сердито:

— Над головой навяжи нитку, над макушкой. Да так, чтобы соломины выше остались.

Дуня сделала и это, сомневаясь — правильно ли поняла.

Но позади только сопело и вздыхало. Марыська и вовсе не подавала голоса — сидела тихой мышкой, ни на секунду не переставая следить за процессом.

— А дальше? — первой нарушила молчание Дуня. Ей было жарко и душно. Глаза заливал пот.

— Дальшеее. — насмешливо протянула баенница. — Ничего то ты без подсказки не смыслишь!

— Не забывайся! — оборвал ее банник, и та рассерженно зашипела в ответ.

— Дальше верхушки соломин вниз загибай да обомни назад. Обозначь ей лицо.

Дуня собралась было переспросить, поскольку не совсем поняла объяснение, а руки уже загибали, обминали, перевязывали солому у шеи.

— Хорошо! — неожиданно одобрила баенница.

И банник прогудел вслед за ней:

— Хорошо!

— Соломины что примяла на три части дели! Две на руки пойдут, а третья на косу.

— Разве у ляльки должна быть коса? — Дуня слизнула пот с губы.

— Делай что велено! Руки тоже в косицы сплети. А по низу сделай перевязки.

— Ладно. Как скажете…

Дуне хотелось скорее покончить с обрядом и она послушно заплела солому в косички и перевязала кукле руки.

— Теперь раздели низ пучка напополам и каждую перехвати по низу. То будут ноги.

Сказано — сделано.

Дуня выполнила и это.

— Хорошо! — снова похвалила баенница. — Теперь — очередь сердца. Вкладывай в нее что должна.

— Сейчас! — Дуня вытащила из корзинки мохнатую как гусеничка зеленую осиновую сережку. Подержала в ладонях, мысленно попросила не подвести.

— Подчипляй соломины на груди мизинцем да клади сердце в прореху, — подсказал уже банник.

— Да…

Дуня вздохнула поглубже, решаясь. Настала пора воплотить задуманное. Она никому не сказала о том, что собирается сделать, и теперь засомневалась — правильно ли поступает?

— Чего застыла? — баенница не дала Дуне времени на размышление, заворчала недовольно, чтобы поскорее довела дело до конца.

И Дуня заторопилась — вынула из кармана прядь Кулиных волос, обернула ее вокруг осиновой сережки и все вместе вложила в грудь соломенной ляльки.

Сразу же на ум пришли слова заговора, и она принялась нашептывать:

— Сотворяю я ляльку в жару да в пару, как идет из каменки жар, из дымника пар, из сеней дым, так бы и лялька ходила до здравствовала, добро и радость всем несла! Ни уроками, ни призором, ни озевом, ни оговором и никакой скорбью не оделяла! Чтобы сердце осиновое неустанно билось-постукивало, а через прядь волос связь с… родительницей тянулась и крепла!

Слова сами приходили на ум, словно существовавшая когда-то баенная бабушка и правда давала подсказку. И только последнюю фразу про родительницу Дуня добавила уже от себя.

Она повторила заговор несколько раз, а потом обернула куклу в прихваченную из дома распашонку и, как было велено, набросила ей на голову платочек.

— На полок теперь снеси и оставь до утра. — проскрипел банник.

— К утру дозреет. Тогда и заберешь. — прошипела баенница.

Дуня положила самоделку куда велели и, не поднимая глаз, поклонилась банным духам.

— Спасибо вам за помощь и подсказки! Утром сочтемся.

— Сочтемся… Уж не забудь… — зашипело от каменки.

И следом повалил тяжёлый густой пар.

— Не забудем! — Марыська подскочила к Дуне и подтолкнула ее к дверям. — Пошли скорее, хозяюшка. Теперь им работа. До кондиции доводить ляльку начнут. Они в этом доки!

До дома коза помалкивала, но, когда переступили порог, принялась восторженно нахваливать Дуню, особенно радуясь ее придумке с Кулиными волосами.

— Ловко ты с родительницей порешила! Быть теперь Кульке в роли няньки! Поживет при Домне и Агапе! Так ей и надо, зловредине!

— Что порешила? Что придумала? — в нетерпении загалдели остальные, и Марыська принялась пересказывать все то, что произошло в баньке.

Дуня же прошла к печке — проводить ставшее привычным очищение.

— И правильно! И хорошо! — одобрительно гудел впечатленный Дуниной задумкой Поликарп Иваныч. — Туда ей и дорога! Пускай в Заовражье поживет! С соломенной лялькой потетешкается! И курицу-дурицу обиходит. Вспомнит небось про внучку-то.

— И сама уйдёт. И икотку с собой заберет, — пробормотала кикимора, покачивая головой. — Как хорошо ты все продумала, хозяюшка! Ляльку ведь надо к месту доставить. А теперь этим Куля займется. Не придется тебе снова в те края полететь, а нам переживать — как бы не случилось чего.

— Мне немного не по себе, — призналась Дуня. — Неправильно, нехорошо распоряжаться жизнью другого человека.

— Не жалей её! Что ты, хозяюшка! Куля столько зла всем причинила! И соломенного жениха через болотную свечу сюда подманила, на тебя нацеливала — недаром же во снах являлся! От того и про её Виолку Домна прознала. И захотела себе в невестки забрать. А Куля и на внучку наплевала. Бессердечная бабка!

— Откуда у старосты бесы? — невпопад поинтересовалась Дуня.

— Э, хозяюшка! У него этими бесами весь чердак забит! Понатаскал за годы. Он, как и дед, на всякий хлам очень падок. Чуть что увидит бесхозное — сразу в дом. А на такие вещицы ведь много чего плохо выводят. А ведьмы и помощников опостылевших подкидывают, чтобы, значит, кто другой по незнанию забрал. Вот Антоха всяких к себе и перетаскал. Попробуй теперь, избавься.

— Он специально платки подбрасывает?

— Может и так. А может — от рассеянности. Бесы ведь везде у него. Будет Аглайке очередная забота. Если сладится все у них, конечно.

— Нам еще повезло с Хлопотушей. — Звездочка налила Дуне горячего чая. — Выпей, хозяюшка. Это копорка. Нашлось немного в старых запасах. Только для тебя заварила.

— Копорка? — удивилась Дуня новому слову.

— Ага. Иначе Иван-чай. Очень полезное питиё. Он правда пересушен маленько, рассыпался в порошок. Но свойства свои сохранил.

— Вкус… непонятный… — Дуня не хотела обидеть заботливую Звездочку, но чай показался ей очень неприятным, сильно отдающим кислятиной.

— Копорское крошево и кисло, и дешево, — хохотнул Поликарп Иваныч и удостоился укоризненного взгляда кикиморы.

— Ты пей, хозяюшка, — Марыська весело взблеснула зубами. — Через этот чай энергия полнится! Ум проясняется! Дух укрепляется!

— Давай тогда за компанию с тобой! — нашлась Дуня и отлила немного в пустой стакан, пододвинула его хитрой козе.

Все засмеялись, и мышуха первая сунулась попробовать заварку и тут же расплевалась. За ней к стакану приложился и домовой и крякнул в бороду, передернувшись от крепости напитка.

— Ну и отрава! — зажмурился Хавроний, и Марыська зыркнула на него сердито да принялась успокаивать расстроенную Звездочку.

Дуня тоже хотела присоединиться к ней, пробормотала что-то утешительное и раззевалась.

— Спать пойду. Всем доброй ночи, — она потянулась устало и поднялась из-за стола.

— Какая уж ночь. Время на утро пошло. — вздохнула кикимора. — Расчесать тебе волосы, хозяюшка?

— Спасибо. Я и без того засну.

— А я все же расчешу. Мало ли кто в волосах запутался.

— Да я же ритуал провела, огню все передала.

— На всякий случай. Лишним не будет.

Когда Дуня легла, Звездочка пристроилась рядом с кроватью, медленно стала расчесывать пряди и шепотом жаловаться на домового.

— Чего ему не та? А, хозяюшка? Я для него и вкусного кусочка всегда припасу, и словом добрым поддержу, и с печкой подмогну если нужно. А он про Палашку Панасовны все вспоминает. Мол, таких как та была — больше нету.

— Палашку? Такую не знаю… — сонно протянула Дуня.

— Так нет ее давно. До тебя еще Кулька в болото завела да там и бросила.

— Почему?

— От зависти. К себе Палашку переманить хотела, а та от Панасовны никуда! Вот Куля и завела. Все ж таки правильно ты с ней поступила. Поделом за все! Народ тебя еще благодарить станет. Вот посмотришь.

Дуня слушала воркотню кикиморы и спала, спала…

Ей привиделась незнакомая Палашка, русалкой качающаяся на ветвях ивы. Потом Виринейка, сидящая посреди болота на кочке. Она повернулась к Дуне и ухмыльнулась знакомо, совсем как бабка Агапа. А потом посоветовала:

— Ты Кульку на санях до места отправь. Бисей припряги и пусть везут. А до того младенца сама не забирай — поручи это Кульке. Чтобы на тебя прежде всех не глянул!

— Бисей? В сани? — подхватилась Дуня, усаживаясь на кровати. — А где…

В доме было тихо. Лишь под полом ворошились мыши да тоненько посапывал чайник на печи. Робкие солнечные лучи золотили оконную наледь. И Звездочка бесшумно сновала по кухне — торопилась приготовить к завтраку вкусное.

Это был сон! — сообразила Дуня и шепнула неслышно. — Спасибо за совет, баба Агапа. Так и поступлю.

Сразу после аппетитного Звездочкиного омлета Дуня в сопровождении Марыськи отправилась за бабкой Кулей.

Та не хотела их впускать — пришлось заставить ее открыть дверь.

— Зачем явилась? Чего надо? Когда отстанешь от меня, проклятая? — прихватив себя за растрепанные волосы, бабка принялась раскачиваться по сторонам. — За что мне такая напасть? За что такое соседство??

— Собирайтесь! — Дуня проигнорировала ее причитания. — В баню сейчас пойдём.

— В баню-ю-ю?? Не пойду! И не мечтай даже!! — заверещала было Куля, но под пристальным взглядом осеклась и послушно начала натягивать поверх халата вязанный жилет в заплатах, потом набросила старую шаль и траченую молью шубу.

— Приготовь ей сундук с одеждой, — Дуня подтолкнула ногой лежащий у печки платок Антохи, обращаясь к затаившемуся там бесу. — С запасом собери. Чтобы надолго хватило. И перекусить чего-нибудь в дорогу.

— В какую еще дорогу? В какую дорогу-у-у?? — провыла Куля, натягивая стоптанные валенки.

— В дальнюю, бабка Куля. Повезете в Заовражье младенца. Будете ему нянькой.

— Что? — выдохнула Куля. — Я? Нянькой?? Никогда! Не заставишь!..

— Будет так, как я сказала. — отрезала Дуня, запретив себе жалеть бабку. — Все уже решено.

— А я рада! Рада! Рада! — активизировалась молчащая до этого икотка. — Там весело! Весело! Весело будет! С бисями попрыгаем! Поскачем!!

— Нннет!!! — Куля схватила себя за горло, пытаясь унять разошедшуюся подсадную, а та знай продолжала выкрикивать свое: «Рада! Рада! Рада! И пусть!!!»

— Ляльку отвезешь да там и останешься! — не сдержавшись, позлорадствовала Марыська. — Станешь Домне прислуживать да Агапины приказы исполнять. На два дома-а-а-а работать! И квартирантка с тобой на пару!

— Чегой то я? Чегой то?? — всполошилась икотка. — Кулька сама! Сама! Сама!!!

— Нет… — прохрипела Куля. — Нет! Нет! Пощадите!!!

— А Миньку ты пощадила? А деда Панасовны? А о внучке подумала, когда соломенного в Замошье приманивала? — проворчала Марыська и отвернулась, чтобы не видеть молящих о снисхождении бабкиных глаз.

— У вас есть сани? — Дуня изо всех сил сдерживала себя, чтобы не передумать — настолько потерянной и жалкой выглядела Куля.

— Сани? — взвизгнула та. — Какие еще сани, проклятая??

И завела, зачастила с надрывом:

— Чтобы твой род на корню сгнил! Чтобы одна-одинешенька век вековала!

— Так ее! Так ее! Так! — через слово влезала икотка.

Куля захлёбывалась словами, сбивалась, но пыла не теряла:

— Чтобы на тебя никто не посмотрел! Чтобы ни дитенка, ни плетенка, ни мужика никогда не было! Чтобы…

— Хватит! — Дуню утомил этот заполошный бред. Она быстро провела пальцем вдоль бабкиного рта — словно молнию закрыла.

— Ыыыы… — прохрипела не желающая сдаваться Куля. — Ъуъъъ!

— Вот же упертая! — фыркнула коза. — Всякое твое слово против тебя и обернется! Неужели до сих пор не поняла?

— Уй-яяяя! — провыла в ответ икотка. — Уй-ююю…

— Давайте! Топайте к выходу! Обе! Дуня не стала церемониться — подтолкнула бабку в спину. — Надоело с тобой возиться. Да и в бане нас уже заждались.

Всю дорогу до бани бабка Куля провыла дуэтом с икоткой.

Над заборами словно шляпки грибов торчали головы любопытных — Дуня заметила парочку незнакомых тёток в летах, худого мужика с прилипшей к губе козьей ножкой и плоский блин малинового Пипилюнчикового берета. Сестры Ипатьевны глазели на маленькую процессию из окна, и когда проходили мимо их дома — младшая, кривоглазая, распахнула форточку и поинтересовалась — «куда это они собрались?»

— В баню, — Марыська была краткой.

— В баню-ю-ю? Чего вы там забыли? Перед Крещением? В бане?? — кончик бабкиного носа задергался от любопытства.

— Забыли. Агась, — Марыська задорно покрутила хвостом. — Можем и тебя с собой на сходку прихватить. Нашему колодезному в пару. Он давно себе старуху подыскивает. Ты как раз подойдешь.

В ответ лишь глухо брякнула захлопнувшаяся форточка.

Марыська рассмеялась, а Дуня спросила вполголоса — о какой сходке говорила коза.

— Нынче же Крещенский сочельник. Банник с баенницей гостей принимать будут. Со всей округи небось подтянутся к ним на засидки.

— Кто?

— Дак всякие, хозяюшка. Станут лапти плести да байки перетирать. Тебе про то лучше не знать да не думать. Эта ночь ихняя. Поликарп Иваныч уже и лыка заготовил. Не забыть бы его захватить. И гостинцы тоже.

— Вы тоже туда собираетесь? — невзначай поинтересовалась Дуня. Если помощники отправятся в баню, она сможет спокойно поэкспериментировать с зеркалами, попытаться нащупать проход в прошлое, чтобы помочь Миньке.

— Еще чего! — возмущенно взмекнула Марыська. — Нам не по статусу! Мы при доме состоим. Со всякими прочими не водимся!

— Ну, как знаете. — Дуня подтолкнула в калитку притормозившую было бабку Кулю.

— Фрыыыу… — промычала бабка. — Выууу…

От крылечка бежала Звездочка, потрясая корзинкой.

— Вот, хозяюшка! Прими! Тут передачка банным и котЕлки. Мы их не вымачивали, не распаривали. Это пускай уже сами…

— Котелки?

— Лыко в мотках, — перевела Марыська и заинтересованно принюхалась. — А на гостинцы что положила?

— Краюху ржаного и кхитайский чай в пакетиках. И в тряпочке кусковой сахарок. Подсластить ночь.

— Обойдутся без сахарка! — фыркнула Марыська, но кикимора заволновалась, замахала руками. — Что ты, что ты! Все так делают! Положено им засидки подсластить! Чтобы зла не затаили!

— А чай им зачем?

— Так для гостей! Они про такой напиток и знать не ведают. Пускай хотя бы попробуют. У баенницы там чайничек припасен, а воду добудут и без нас.

— Чайник тоже ты туда притащила?

— И что такого? Они к хозяюшке со всем уважением и подмогой. Вот я и решила поддержать!

— Все передадим, Звездочка. Спасибо. — Дуня приняла корзину, и легонько понаддала Куле, побуждая идти.

— Там еще уголек от меня. Пригодится, — крикнул Поликарп Иваныч из двери и неодобрительно зыркнул на Кулю. — Вот тебе с ней мороки, хозяюшка!

— Ничего. Ради такого дела можно и поморочиться, — Дуня поблагодарила домового кивком и снова ткнула Кулю в спину. — Шагай, бабуля. Время дорого.

Куля промычала что-то невнятное и мотнула головой.

— Уй-ююю… — в тон ей провыла икотка. — Ъуъъъ!

— Петь будете в Заовражье. А может — в Перге! Под аккомпанемент Домны Адамовны и бабы Агапы, — Марыська всхрюкнула, представив описываемую картинку, и остальные тоже захихикали, развеселились.

В бане было сумрачно и пусто. Только на полке посапывала и кряхтела завернутая в рубашонку соломенная лялька. Она взмахивала ручонками, подрыгивала ногами совсем как настоящий младенец. Если бы Дуня не сделала ее сама — ни за что бы не поверила, что это соломенная кукла! Лицо ляльки по-прежнему оставалось прикрытым, и Марыська, на секунду опередив Дуню, велела Куле подойти и убрать платок.

— На голову ей повяжи вроде чепчика. — коза внимательно наблюдала за бабкой.

Та деревянными шагами отправилась выполнять приказ и когда неловко навертела платок — лялька захныкала еще громче и засучила ножками.

Дуне очень хотелось посмотреть на нее вблизи, любопытно было узнать — как банные духи довершили превращение, но она не рискнула подойти.

— Потетешкай малую. Побаюкай. Сейчас бы пустышку ей… Ну-ка, хозяюшка, дай мне корзинку…

Марыська отломила кусочек от хлеба, погоняла его во рту и, вывалив из тряпки сахар прямо на пол, завернула в нее жеванный комок.

— Вот! — протянула его находящейся в полной прострации Куле. — Не стой копной! Дай ей жванку.

Куля приняла пустышку трясущейся рукой и тряхнула ляльку, чтобы замолчала.

— Ты песенку ей спой. И дай уже пустышку! Да поаккуратнее ее колыши, побережнее! Вам вместе век коротать.

— Пфу-ыууу… — поперхнулась Куля от этой новости. — Пффыыыуууыъ!

— Утомилиии… — недовольно прошипело из-под каменки. — Никакого покою. Нам ночью еще гостей принимать да развлекать!

— Уходим уже! И пеленашку забираем! Спасибо, что помогли с ней! — затараторила Марыська. — В корзинке гостинцы и это, лыко на лапти. Разберетесь, что к чему. А пока спите-почивайте!

Перед двором их уже ждали санки — на широкое низкое сиденье кто-то набросил подстилку из свернутого одеяла, и положил плоскую думку в потертой наволочке. Сундук с бабкиным добром помещался позади саней — Хавроний как раз обвязывал его веревкой, конец которой был закреплен на спинке санок прочным узлом.

— С конфортом покатитесь! — прокомментировала появление саней Марыська. — Теперь осталось лошадок посноровистее подобрать — и в путь.

Куля только рот разевала в исступлении, трясла сверток с закутанной в плед лялькой и ни возразить, ни заругаться не могла.

— Жди нас здесь! — бросила ей Дуня, не останавливаясь. — Сейчас приведем лошадок. С рогами и копытцами. Быстро тебя домчат до места!

Куля тут же замычала ей вслед по коровьи, а лялька выплюнула пустышку и ударилась в рев.

Переживающая о ней Звездочка увела бабку в сени — погреться, и, несмотря на ворчание домового, сунула узелок с куском пирога, чтобы было чем перекусить в дороге. Куля не поблагодарила кикимору — словно и не поняла, что ей дали. Продолжила трясти сверток с лялькой, уставив глаза в одну точку.

За бесами Дуня с Марыськой пришли в Антохе.

Окончательно воспрявшая Аглая металась по комнатам — собирала вещи старосты в небольшой чемодан.

— Далеко собрались? — Марыська подозрительно сощурилась на беспорядок.

— Ко мне. — Аглая запихнула в чемодан последнюю рубашку и налегла грудью на крышку, пытаясь застегнуть замки. — У Антоши… очень… грязно. И энергетика плохая.

— Чего ж не подправишь её? — Марыська затопотала по комнате, приглядываясь к углам.

— Я… после порчи все позабыла, — нашлась Аглая и поинтересовалась, что Марыське нужно.

— Вчерашний день ищу, — пошутила коза и повернулась к старосте. — А если без шуток — то хотим забрать твоих приживал. Где ты их прячешь?

— Не знаю! Они везде. — поежился Антоха. — Иной раз долго не показываются. Но чувствую, что наблюдают за мной! Разглядывают. И иногда по целым дням донимают. И с икоткой переругиваются. Я это… поблагодарить хотел… Как же без нее хорошо!

— Тише! — Дуня прислушалась к подозрительному щебетанию за печкой. В узеньком проеме висело на гвозде решето, а в нем копошились смахивающие на морских ежей крохотные черные клубочки. Под ним на табурете ворочался ком из платков — клетчатых, полосатых и в мелкую крапушку. Из-под него доносилось чуть слышное гудение — словно внутри скрывались пчелы.

Прокравшись к решету на цыпочках, Дуня собралась прихватить ежа покрупнее, но те брызнули по сторонам и, щебеча, перетекли дымными струйками под щелястые доски пола.

Ком из платков тоже медленно поднялся в воздух, и Дуня не стала медлить — метнула в него уголек с криком: «Бесу в лоб!»

Послышался отчетливый звук удара и громкое оханье. Платки мягко спланировали на пол, а из-под них метнулось было к углу темное и мохнатое, но споткнулось об уголек, запрыгало поджав копытце.

— Какой прыткий попался, — восхитилась Марыська. — То и хорошо! Довезет Кулю с ветерком!

— Подойди! — поманила Дуня бесенка, и тот бочком, прихрамывая, сделал к ней пару шажков. На лбу вздулась багровая шишка, пятачок подрагивал от эмоций. Нахально поглядывая на Дуню, бес принялся чухаться и, вытащив из шерсти какое-то насекомое, щелкнул его зубами словно семечку и сплюнул.

— Фу, деревенщина! — поморщилась коза. — С кем только не приходится работать!

— А сама будто из городов! — противно подхихикнул бес и осекся, когда Дуня поманила его к себе

— Протяни лапу! — последовал приказ.

— И не подумаю! — бес демонстративно завел лапы за спину и оскалился.

— Зачем тебе думать? — хмыкнула Марыська. — Выполняй что велено, пока еще одну шишку не заработал.

— Я жду! — нахмурилась Дуня, гипнотизируя его взглядом. Бес хрюкнул, задергался, но не смог больше противиться команде.

Дуня перевязала его запястье красной ниткой, пошептала над узелком. В ту же минуту из беса словно выпустили воздух — вид его сделался жалкий и растерянный.

— Подожди нас на улице. — велела пленнику Дуня. — И платки забери. А мы посмотрим на остальных. Антон, где у вас дверь в подпол?

— На кухне, — Аглая отлепилась от печки. — Сейчас покажу.

— Я сам! — впечатленный изгнанием из дома одного из бесов староста метнулся в коридорчик, загрохотал крышкой.

В подполе тускло светила лампочка. Осторожно спустившись по ступеням, Дуня оглядела ряды пустых запыленных бутылок, лежащую на боку бочку без дна, какие-то ящики и коробки.

Над всем этим барахлом носились и щебетали быстрые тени. Теперь бесы приняли облик маленьких птичек. Только торчащие на головах гвоздиками рожки выдавали их истинную суть.

— Лови их, хозяюшка! — закричала в азарте коза. — Да не руками! Брось закляткой!

— Бесу в лоб! — выкрикнула Дуня, снова бросая уголек, но в этот раз промазала.

Вереща, тени заметались под потолком. Все они были примерно одинакового размера — с синичек или воробьев. Среди них затесалась лишь парочка дятлов. На них Дуня и решила сосредоточиться.

Нацелилась, подождала, примериваясь, и метнула еще один уголек.

— Б-бабах! — один из дятлов рухнул на пол, и был тут же накрыт сачком для ловли рыбы, который Марыська углядела среди рухляди.

— Один готов! — весело пропела она. — Давай второго, хозяюшка.

Угольки у Дуни закончились. Сачок был занят плененным бесом. И тогда она потянула свисающую с потолка паутинку, завязала на манер лассо и метнула в пролетающего мимо дятла.

— Второй готов! — возликовала Марыська.

А остальные бесы горохом осыпались на пол и покатились к углам подвала.

Мышухасорвалась с Дуниного плеча — кинулась подбирать горошины. Она запихивала их за щёку как хомяк, а потом схватила с полки пустой глиняный кувшин и стала швырять горох в него.

— Молодец! — похвалила Дуня и заговорила кувшин. — Надеюсь, больше никого не осталось?

— Всех собрали. — заверила ее Марыська. — Куда тебе столько, хозяюшка? Упряжки из трех вполне достаточно.

— На подарок пойдут, — буркнула Дуня и встряхнула кувшин, вызвав недовольное щебетание заключенных внутри бесенят.

— Это кому же? — удивилась коза.

— Потом… узнаешь…. — Дуня с пыхтением выбралась из подпола и направилась к выходу.

— Может чайку попьете? — в спину ей спохватилась Аглая.

— Не до чаю хозяюшке! — важно отмахнулась Марыська. — Кульку проводить нужно.

— Кульку? — взвизгнула Аглая. — Куда? Я тоже хочу проводить. Мы с вами, да, Антош?

Староста молча протянул ей шубку, но Дуня не стала их ждать — побежала по улочке к дому.

Проводить Кулю выползли почти все деревенские. Люди молча смотрели как прижимающую к груди ворочающийся сверток бабку усаживают в сани. Как запрягают четверку бесов, троих Антохиных, и одного из дома Кули.

После громкого посвиста Хаврония бесы резво тронулись с места, да так споро взялись, что пущенное в вдогонку яйцо не долетело и плюхнулось в снег. Под разочарованное улюлюканье и посвист второе яйцо догнало таки цель и врезалось ровнехонько в середину Кулиного затылка.

Дуня оглянулась, недоумевая откуда они взялись и увидела за спиной раскрасневшуюся Звездочку и старосту с Аглаей.

— Жаль, промазала, — разочарованно пробормотала кикимора. — А у Антохи бросок получше моего! Угостили напоследок бабку гоголем-моголем!!

Рядом с кикиморой совсем близко к Дуне стоял дед Фиодор. Молча смотрел на исчезающие вдалеке сани. А потом так же, ничего не говоря, вымученно улыбнулся и повернулся, собираясь уйти.

— Погодите! — удержала его Дуня. — Я хочу сказать… я… я сегодня попробую провести ритуал… попробую помочь Миньке.

Дед поморщился, кивнул и побрел прочь — маленький, скрюченный, несчастный.

Глядя ему вслед, Дуня приняла окончательное решение — не откладывая больше отправиться в прошлое, чего бы это ей не стоило.

Если понадобиться — нырнет туда через кротовую нору. Или через одно из парных зеркал. И сделает это сегодня, не станет больше ждать. Потому что — обещала. Потому что — должна помочь. А там будь что будет.

Отлично почувствовавшая её настроение Марыська смолчала, лишь понимающе переглянулась со Звездочкой и вздохнула выразительно, демонстрируя неодобрение Дуниной задумке.

Когда деревенские разбрелись, Дуня еще постояла у заборчика, разглядывая притихшую под снегом деревню, будто прощалась и с ней, и с удивительным миром, в который ей довелось перенестись. А от крылечка вдруг понеслось дребезжащее бренчание и хлопки: в распахнутой двери застыли наигрывающий на балалайке Хавроний и прихлопывающий ему в такт Поликарп Иваныч. На его плече восседала весело размахивающая платком мышуха, рядом смущенно топтался кулишок.

— Я свою соперницу

Повезу на мельницу

Суну в омут головой

Пусть утянет водяной!

— Утянет! Утянет! — взвизгнула от восторга мышуха и продолжила не в тему:

— Говорят про меня,

Что расту форсунья.

Я из девок из своих

Первая плясунья!

Ииии-эхх!

Пели в разнобой, отчаянно фальшивя и путаясь в словах, но Дуня не стала перебивать, дождалась завершения импровизированного выступления.

— По какому поводу веселье? — ворчливо поинтересовалась Марыська.

— По такому, что спровадили Кульку-змеюку! Будет теперь в Замошье порядок и лад!

— А балалайка откуда?

— На чердаке пылилась. — Хавроний смущенно покосился на Дуню. — Я её давно приметил, только не говорил. Решил сюрпризу приготовить.

— Сюрприза не удалась, — коза молча прошествовала мимо озадаченных исполнителей. За ней, потупившись, проскользнула Звездочка.

— Случилось что, хозяюшка? — домовой с хлевником бросились к Дуне. — Вы чего все такие поникшие?

— Ничего не случилось. Вы молодцы. — Дуня похвалила артистов.

— Понравилось? — оживились те. — Так мы для тебя еще сбацаем!

— Потом будете бацать. — прикрикнула на них Марыська. — Когда хозяюшка вернется.

— Когда вернется? Куда собралась? — заволновались помощники.

— Миньку неудалого из беды выручать!

— В прошлое? — ахнул домовой, схватившись за бороду. — А если заблукаешь?

— Не заблукаю. Я себя веревкой обвяжу. Если что-то не так пойдет — вытянете меня обратно.

Эта мысль пришла в Дунину голову внезапно и показалась вполне здравой. Марыська нехотя одобрила ее, хотя и продолжала дуться.

— Перекус собирать, хозяюшка? — Звездочка тоже выглядела подавленной — переживала за Дуню.

— Вы можете поесть. А я потом, на голодный желудок лучше думается, — пошутила Дуня и спросила кикимору про шалфей.

— Видал его! — отрапортовал Хавроний. — Несколько стеблей на чердаке болтается. В углу под паутиной.

— Принеси пожалуйста. Мне очень надо.

— Бегу, хозяюшка, — хлевник метнулся к лестнице и исчез.

— Для чего он тебе сдался? — ворчливо осведомилась Марыська

— Заварю немного. Хочу зеркало протереть перед обрядом.

— То правильно, — одобрил домовой. — Шалфей хорошо чистит от всякого…

— И духов отгоняет! — деловито пискнула мышуха. — Подожги его и зеркало окури дымом, чтобы внутрь не утянуло!

— Хозяюшке нужно внутрь… — вздохнула коза. — А так-то да — совет хороший.

— Я его с собой прихвачу. Может там… в зеркале подкурить придется…

— Вот! Все, что нашлось, — Хавроний скатился с лестницы с тремя жалкими стебельками в лапах. Цветы и листья давно осыпались, их заменили ошметки паутины.

— Спасибо и за это! — поблагодарила Дуня хлевника. А он в ответ только вздохнул.

Потом Дуня занималась приготовлениями: покрошила стебли в горшочек, залила горячей водой и когда по комнате поплыл резкий смолистый аромат, прикрыла крышкой, чтобы настоялись.

Достала зеркала, внимательно осмотрела каждое — решала какое из двух лучше подойдет для ритуала. Определившись, протерла стекло смоченной в настое тряпочкой и засмотрелась на свое отражение.

Бледная девица с темными полукружьями под глазами выглядела усталой, но решительной. И Дуня улыбнулась себе зеркальной, желая подбодрить. Отражение послало ответную улыбку. А потом смазалось, растворилось в мути, и из нее выплыло лицо Агапы.

— Ну что, дева? Решилась все же? — проскрипела бабка. — Через зеркало и правда проще чем через нору. Ту еще поискать нужно. Под снегом поворошить. И перекинуться потом. Ты вроде еще не умеешь сама перекидываться?

— Через зеркало мне как-то спокойнее, — Дуня предпочла на заметить вопроса.

Агапа захрипела — смеялась. И промокнув глаза-щелочки кончиком платка, погрозила Дуне длинным, смахивающим на корень пальцем.

— Что нора, что зеркало — итог один будет. Такое колдовство даром не пройдет. Прошлое может так развернуться, что ты про родовой дар вовсе не узнаешь. И никогда сюда не попадешь. Разойдутся твои дорожки с Замошьем.

— Но… хозяйка…

— А что — хозяйка? Не обратится вештицей. Так и останется править деревенским мирком. А может и другая какая вместо нее. Только не ты.

— И Куля может?

— Может и Куля. Смотри, не пожалей!

— Пусть так. — Дуня выпрямилась на стуле и оглянулась на прижавшихся друг к другу бледных, испуганных помощников. Если она не вернется — они осиротеют. Как станут без нее жить?

— За них не переживай, — проскрипела Агапа. — Может им и не доведется друг друга узнать. Сказано же — неизвестно, как все после пойдет.

— Не хотим не узнать! — всхлипнула Звездочка. — Хотим здесь быть! С хозяюшкой вместе!

— Ишь, хотят они. Да кто вас спрашивает! — фыркнула в зеркале бабка. — Распустила ты дворню, дева! Разбаловала!

— Все будет хорошо! Обещаю! — Дуне и самой хотелось плакать. За это время она успела привязаться к своей команде и полюбила каждого.

— Не обещай, чего не знаешь! — нос-сучок нацелился на Дуню из зеркала. — Минька до весны таким не дотянет. Если и правда собралась помочь — действуй. Чего молчишь? Испугалась? Передумала?

— Нет! — Дуня сморгнула слезу, и, чтобы отвлечь внимание бабки, спросила о Куле.

— Доставили сосланную. И самоделку твою с ней. Хе-хе. Я по такому случаю решила скотинку завести. Куля будет за ней доглядывать. Триху с клохтуном отгонять. — Агапа усмехнулась. — Снегурка твоя рохлей оказалась. Да еще и гоношистой. Пришлось ее в печь пересадить. Разговариваем теперь вечерами. Чаевничаем вместе.

— А за лялькой кто будет присматривать?

— Там Домна и присмотрит. Куле некогда — в сарайке навоз разгребает. Уж сколько лет там не чищено. А управится — прочим займется, без работы не останется. А там и Виолка в себя обратится. Станет бабке помогать.

Агапа поправила платок и вдруг рассердилась.

— Заговорила ты меня. Время попусту теряю. Чего сказать то хотела? Ага! Нельзя тебе ни в зеркало, ни в нору соваться. Не вернешься обратно, дева.

— А я якорек оставлю. Привяжу себя заговоренной веревкой, и помощники меня вытащат!

— Все продумала! Мудро! Только не сработает твоя зацепа. Как только изменишь Минькино прошлое, не впустишь Кулю к ним в дом, так и остальное следом потянется. Для кого-то незаметно пройдет. А для кого-то — болезненно и необратимо. Ты в их числе. Потому и пришла тебя предупредить. Нравишься ты мне, дева. Словно на себя, молоденькую дурочку, смотрю.

— Спасибо, — Дуня выдохнула и быстро добавила, чтобы не передумать. — Я все решила. Я должна помочь Миньке.

Позади тоненько заголосила мышуха, загудел расстроенный басок домового, а Марыська ткнулась Дуне в ладонь мордочкой и замерла.

— Дался тебе этот дурачина! Но раз решила — что ж. Пробуй. — Агапа сощурила на Дуню и без того узкие щелочки-глаза, прикидывая что-то. Помолчав, добавила. — Так и быть, подскажу как лучше поступить. Не надо тебе в зеркало. Отражению своему работу перепоручи. Пускай за тебя все выполняет. Кровью его подпитай, сама стань за Минькой и молчи, наблюдай как дело пойдет. Да к голове его не касайся, ничего из головы не тащи — иначе ему конец придет. Набрось ему на голову тряпку какую. Или платок. И запомни накрепко — если скажешь хоть слово до того, как все окончится и опустишь зеркало — дорогу отражению сюда откроешь, а сама на ее место отправишься. Поняла?

— П-поняла, — Дуня кивнула.

— Вот так-то. И еще. Когда все закончится — в печку пошепчи на очистку. Только все-равно после что-то обязательно случится. Неприятность какая. Нехорошее что-то. Такое колдовство просто так не проходит. Ты готова к этому?

— Да!

— Ну в точности как я! Эх, дева… Не пожалеть бы после…

Стекло задрожало, и вместо Агапы Дуня снова увидела себя. Зеркальная она чуть припустила веки, словно подавала знак, что все слышала и готова помочь.

— Хозяюшка! — нарушила тишину кикимора. — У меня тесто для пирогов поставлено. Я его снесу на улицу. Пусть замерзает.

— Не надо! Делай пироги. Порадуй наших.

— А в начинку что добавить? Чего бы тебе хотелось?

— Делай на свой вкус, Звездочка. — Дуня положила зеркало стеклом вниз и провела пальцами по лицу, стирая неприятное липкое ощущение с кожи.

— Я бы их вовсе печь не стала. Настроения нет.

— А я бы поел пирогов, — вздохнул домовой и высморкался в бороду.

— И я б поел. — хлевник расстроенно почесал в затылке.

— И я! И мы! — мышуха подтолкнула кулешка и засопела.

— Порадуй их, Звездочка. И мне кусочек оставьте. Я после поем. — Дуня побросала в корзинку свечи, приткнула оставшиеся стебли шалфея, сунула коробок спичек, и поверх всего осторожно положила завернутое в ткань зеркало.

— К ним собралась? К Фиодору с Минькой? А можно и мне с тобой? — Марыська потерлась бочком о Дунины ноги.

— Нельзя, Марыся. Я пойду одна. Ждите меня дома. С пирогами.

— Эх, хозяюшка… — Марыська смотрела серьезно и строго. — Обещай, что выполнишь в точности подсказку Агапы! Что сама внутрь зеркала не полезешь!

— Не полезу! — Дуня примерилась и чмокнула влажный носишко. — Все риски помню. Со всем справлюсь.

— Мы попробуем держать связь. Хотя не уверена, что получится…

— Лучше не пытайтесь. Меня же не надо будет ниоткуда вытягивать. Найдите себе занятие по душе. Пускай Хавроний на балалайке еще сыграет, вас развлечет.

— На балалайке, конечно, можно и сыграть. Да только я от переживаний струны попутаю.

— В трех струнах заблукает, игрец! — хихикнула мышуха и тут же шмыгнула виновато под осуждающим взглядом козы.

— Ну, обнимемся! — Дуня прижала к себе сначала Марыську, потом Звездочку. Похлопала по плечу расстроенного домового, пожала лапу хлевнику. Мышуха слетела ей на плечо, послюнявила щеку и смущенно переметнулась на печь.

— Ты, хозяйка, себя побереги, — прогудел Хавроний. — А я дозором похожу. Покараулю у ихнего дома.

— Незачем. Не надо привлекать внимания.

— А то другие не знают? Эти пройдохи Ипатьевны уже по всей деревне разнесли, что ночью ты Миньку выправлять собираешься!

— И все равно не надо. Ждите меня здесь.

Прежде чем отправиться к Фиодору, Дуня добрела до амбара — сняла защитную стену и оставила святочницам подарки — бусы да горошины в мешке (решила таким образом избавиться от оставшихся Антохиных бесов).

Потом, больше не заворачивая домой, побрела по улице.

Снег прекратился, отяжелевшие от снега деревья клонились до земли. В прояснившемся небе одна за другой загорались далекие точечки звезд. Где-то на окраине деревни слышались голоса, похрустывал снег под ногами. И Дуня заторопилась, не желая ни с кем встречаться.

Фиодор поджидал ее на крыльце и сразу провел в дальнюю комнату к Миньке.

Тот сидел, сжавшись в углу, с наброшенным на голову одеялом и, раскачиваясь маятником, тихонечко подвывал.

— Оставьте нас одних, — попросила деда Дуня. — Мне нужно все подготовить и сосредоточиться.

Установив на столике зеркало с улыбающейся девой-птицей, она окурила его дымом от шалфея, а потом зажгла свечи и мягко потянула Миньку к стулу. Тот сначала отбрыкивался, но быстро увял, сгорбился на сиденье все под тем же одеялом, продолжая монотонно подвывать.

Дуня встала за его спиной, встретилась глазами со своим отражением.

Они смотрели друг на друга, но ничего не происходило.

Нужно ее подкормить! — Дуня вспомнила слова Агапы и чиркнула по ладони когтем мизинца, а потом приложила кровоточащую царапину к стеклу.

Оно сразу же сделалось мягким и податливым, и та, другая, жадно слизнула капли с ладони, потянулась сытой кошкой. А потом в свою очередь положила руки на плечи понуро сидящего Минькиного отражения и кивнула Дуне, что готова начать.

Дуня в ответ чуть склонила голову, соглашаясь, и плотнее сжала губы, чтобы невзначай не заговорить.

Её отражение, наоборот, расплылось в улыбке, а потом ухватило пальцами за шляпку первый гвоздь и резко выдернула его. Гвоздь вышел легко и безболезненно, оставив после себя лишь крошечную точку. Минька по эту сторону даже не дернулся и не вскрикнул. А зеркальная Дуня уже вытаскивала следующий гвоздь, а за ним и третий, и четвертый… Постепенно гвоздей становилось все меньше и меньше, и вот наконец из головы был вытащен самый последний!

И Минька выдохнул и резко распрямился, отбросив ставшее ненужным одеяло. Ощупал голову, охнул и сунулся к своему отражению, сильно ударившись лбом о стекло.

Раздался треск, дева-птица на раме взмахнула крыльями, распахнула рот в беззвучном крике, а по зеркальному полю протянулась ровная глубокая трещина.

Только тогда Дуня отмерла и опрокинула зеркало на стол.

Минька же, словно не заметив случившегося, прошел в соседнюю комнату, подхватил ахнувшего деда на руки, подкинул вверх, покачал.

Фиодор лепетал что-то и плакал, Минька в свой черед бормотал успокаивающее, поглаживал деда по седым волосам.

Откуда ни возьмись в дом птицей влетела разряженная тётка Фимка, повисла у Миньки на шее, причитая.

Дуни для них словно не существовало. И она не стала напоминать о себе — молча убрала зеркало и недогоревшие свечи в корзину и тихонечко вышла. Постояла на крыльце, приходя в себя. Подышала. Мороз охладил разгоряченные щёки, но не смог изгнать пустоту из души. И хотя ей удалось помочь Миньке, удовлетворения от содеянного Дуня не чувствовала. Она не ждала благодарности. Но оказалась не готова к полнейшему игнору. И жалко было разбитого зеркала. Как там говорится в приметах: зеркало разбить — несчастье в дом пустить?

— Ну что, хозяюшка? Получилось? Получилось? — навстречу Дуне неслась Марыська с мышухой на спине. — У нас связь пропала. Сразу как ты начала…

— Да… кажется… получилось… — Дуня вяло махнула рукой назад. — Они там… радуются…

— Ты зеркало забрала? — почуяв неладное, Марыська перешла на деловой тон.

— В корзинке лежит. Только оно…

— Треснуло, да?

— Откуда знаешь?

— Догадалась. Снесем его сразу в баню. А потом домой.

— Зачем в баню?

— А чтобы баенница погляделась. Она все, что внутри застряло, запечатает взглядом, а банник после упрячет под каменкой.

— Так у них же там гулянка?

— Закончилась уже. Скоро утро.

— Как утро? Я же недолго здесь была! — Дуня рассеянно огляделась.

— Недолго, как же! Почитай всю ночь над ним колотилась! Уж мы все извелись в ожидании. — Марыська подхватила у Дуни корзинку. — Нужно будет и второе зеркало в баню снести.

— Зачем второе?

— Так оно тоже треснуло.

— Как?

— Да ведь парные они. Зеркала. Потому — что с одним случится, будет и с другим.

— Я должна найти такие же! Должна их вернуть!

— Дак где ты найдешь? Где?

— Еще не знаю, но обязательно найду! — Дуня почувствовала, что просто обязана это сделать.

— Зачем тебе эти зеркала? Обойдемся простыми!

— На удачу, Марыся. Ну, и в работе использовать. Через них можно свое прошлое узнать. Прошлое рода, — поправилась Дуня. — На прабабку глянуть. На мертвячку, что вещички мне завещала. Понять — какая она была, что любила, кому помогала. И помогала ли…

— А если тех зеркал вовсе не осталось?

— Чтобы понять это — нужно искать. Мне обязательно нужно их найти! Только теперь я ученая. И буду их беречь. Никому не дам испортить.

Марыська вздохнула и подтолкнула Дуню под коленки — поторопила.

— Долго вы будете на морозе торчать? Светает уже, завтракать пора! — недовольно пискнула и мышуха, умащиваясь у Дуни на плече. — У Звездочки и пироги готовы. Хочу пирога с хруктой!

— Хрукты тебе до весны ждать придётся. — рассмеялась Дуня, поглаживая пушистый мех энергичной малявки.

— А весна совсем скоро, хозяюшка! Половина зимы миновала! — Марыська обрадовалась перемене Дуниного настроения. — Дождемся хрукты и пирогов напечем. А как же!

— Напечем… — улыбнулась ей Дуня.

Напряжение разом попустило, и разочарование ушло вместе с ним.

Она сделала то, что и должна была. Не Миньке и Фиодору — в первую очередь себе самой. И впредь будет поступать точно так же. Это ее долг.

— Предназначение, — шепнуло в голове. — Это твое предназначение, Вейя! Теперь это твой мир! Твое Замошье!

— Моё Замошье… Моё! И я буду его оберегать!

Дуня оглядела занесенные снегом домишки, посмотрела в сторону поднимающегося стеной леса и невольно приложила руку к груди, будто приносила клятву верности. И дальние макушки сосен немедленно вспыхнули розовым светом, подтверждая, что все обязательно получится.