Национал-социалисты придали своей власти иллюзию законности. 4 февраля 1933 года рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург издал Указ «О защите немецкого народа»[34], подробный раздел которого был посвящен печатным изданиям. Поначалу это не казалось необычным: с тех пор, как в марте 1930 года началась президентская диктатура, пресса нередко запрещалась. Однако чрезвычайный указ Гинденбурга касался уже не только периодических печатных изданий, но и всех «печатных изданий, содержание которых способно угрожать общественной безопасности или порядку» (§ 7). Со ссылкой на эту крайне гибкую формулировку местные полицейские власти могли независимо от высших государственных органов – или по их указанию – конфисковать ту или иную печатную продукцию. Изданный после поджога Рейхстага Указ рейхспрезидента «О защите народа и государства» от 28 февраля 1933 года ужесточил существующие положения. Во-первых, была отменена статья 118 Веймарской конституции, гарантировавшая право на свободное выражение мнения через «слово, письмо, печать, изображение или любым иным способом»[35]. Во-вторых, правительство рейха получило право «временно» осуществлять полномочия высшего государственного органа, если в какой-то земле не были «приняты меры, необходимые для восстановления общественной безопасности и порядка». Это постановление особенно укрепило позицию Рейхсминистерства внутренних дел по отношению к правительствам земель, еще не захваченным национал-социалистами. Начавшийся государственный террор привел к многочисленным арестам и к изгнанию примерно 8600 деятелей из сферы политики, экономики, культуры и науки[36]. С принятием Закона о конфискации коммунистической собственности от 26 мая 1933 года и Закона о конфискации антинародной и антигосударственной собственности от 14 июля КПГ и СБПГ, помимо много другого, лишились своих издательств, типографий и каналов распространения книг[37].

Символами разрыва с плюрализмом и интернациональностью литературы в Веймарской республике можно считать как «гляйхшальтунг» писательских объединений и профессиональных союзов, так и сожжение книг. С момента основания в 1926 году Секция поэзии Прусской академии искусств была политически нестабильна. Это объяснялось уязвимостью ее положения: хотя секция была учреждением – бесспорно крупнейшего – рейхсланда Пруссии, ее члены считались представителями всей современной немецкой литературы. Однако уже в 1930 году возникли разногласия по фундаментальным вопросам эстетической принадлежности литературы и роли писателя в обществе, которые привели к отставке председателя Вальтера фон Моло, а в январе 1931 года секцию демонстративно покинули национал-консервативные члены Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Вильгельм Шефер и Эмиль Штраус. В то же время секцию покинул и Герман Гессе, поскольку, став ее членом сугубо по желанию Томаса Манна, он больше не хотел иметь ничего общего с постоянными внутренними склоками[38]. Национал-социалистический литературный критик Хельмут Лангенбухер в 1933 году воспользовался этим стечением обстоятельств, чтобы подтвердить несовместимость позиций «берлинских членов Академии и проживающих в регионах»[39]. Таким образом, раскол немецкой литературы происходил параллельно политическому кризису и эрозии Веймарской республики. Неудивительно, что после прихода к власти национал-социалистов Секция поэзии оказалась первым писательским объединением, подвергшимся кадровым перестановкам.

15 февраля 1933 года Генрих Манн, избранный председателем двумя годами ранее, покинул пост после того, как новый министр культуры Пруссии Бернхард Руст пригрозил в противном случае распустить всю Прусскую академию искусств. Виной тому – Срочный призыв Международного Социалистического Союза борьбы к выборам в рейхстаг 5 марта 1933 года, в котором Генрих Манн, Кете Кольвиц и ряд других общественных деятелей требовали создать единый антифашистский фронт СБПГ и КПГ. Покорность, с какой было принято вмешательство пришедшего к власти национал-социалиста в основные демократические права, гарантируемые Веймарской конституцией, и в автономию Академии, благоприятствовала «гляйхшальтунгу», который удалось быстро осуществить после выборов в рейхстаг. 13 марта 1933 года не кто иной как Готфрид Бенн, еще в марте 1931-го выступавший в Академии с хвалебной речью по случаю 60-летия Генриха Манна, инициировал «объявление лояльности» национал-социалистическому правительству рейха, положив начало окончательному расколу литературных лагерей и их центральных фигур. Близкий к Бенну Пауль Хиндемит в письме к жене от 25 мая 1933 года с изумлением комментировал политическую трансформацию «Йотфрида нашего, сверчка за очагом»: «Его, похоже, нехило подкосило. Это как с закутанными детьми: стоит им выйти на свежий воздух, тут же простужаются. Все эти годы он словно прожил на Луне, а теперь удивляется, что мир никуда не делся. Очаровательно, но отсюда до братского поцелуя мог бы лететь и не на всех парах. Посмотрел бы я, как он будет разочарован через пару месяцев»[40].

Президент Академии впоследствии исключил из Секции поэзии Макса фон Шиллингса, Альфреда Дёблина, Томаса Манна, Рудольфа Панвица, Альфонса Паке, Рене Шикеле и Якоба Вассермана, поскольку те отказались подписывать безоговорочную капитуляцию перед национал-социалистическими властями. Рикарда Хух, до того момента занимавшая пост второго председателя, заявила об уходе из Секции по собственной инициативе, поскольку не хотела поддаваться политическому давлению и – как сообщил ей Шиллингс, – придерживалась совершенно иной концепции «немецкости»[41]. Леонгард Франк, Людвиг Фульда, Георг Кайзер, Бернхард Келлерман, Альфред Момберт, Фриц фон Унру и Франц Верфель – очевидно, не испытывавшие трудностей с «объявлением лояльности», – все же были исключены: как сообщил им президент Академии заказным письмом, по «информации, полученной из авторитетных официальных источников», они оказались непригодны «в контексте действующих принципов реорганизации государственных культурных институтов Пруссии»[42]. В случае с Келлерманом и фон Унру имелись в виду их политические взгляды, в случае других авторитетных коллег – их неарийское происхождение: оба критерия расценивались как основание для исключения из Академии искусств в применении Закона о восстановлении профессионального чиновничества от 7 апреля 1933 года. Из прежних 34 членов в Секции остались только Готфрид Бенн, Рудольф Г. Биндинг, Теодор Дойблер, Макс Хальбе, Герхарт Гауптман, Оскар Лёрке, Макс Мелль, Вальтер фон Моло, Йозеф Понтен, Вильгельм Шмидбонн, Ина Зайдель и Эдуард Штукен.

В начале мая 1933 года освободившиеся места заняли «возвращенцы» Кольбенхайер, Шефер и Штраус, а также новые члены Вернер Боймельбург, Ганс Фридрих Блунк, Петер Дёрфлер, Фридрих Гризе, Ганс Йост, Агнес Мигель, Бёррис фон Мюнхгаузен и Вилл Феспер. На должность председателя назначили Ганса Йоста, его заместителем сделали Ганса Фридриха Блунка, а секретарем – Вернера Боймельбурга. Руст отказался сохранить пост за Оскаром Лёрке, до сих пор проявлявшим во всем деятельное участие: помимо зарплаты редактора в издательстве S. Fischer и небольшого дохода от литературного труда поэт зависел от дополнительного заработка на должности секретаря Секции[43], так что он полностью выбыл из игры – как позже и Бенн, осознавший свою политическую ошибку и в 1935 году выбравший рейхсвер в качестве «аристократической формы эмиграции», что вполне соответствовало элитарности его самосознания[44]. В октябре 1933 года последовали назначенные Рустом новые члены Секции: Герман Клаудиус, Густав Френссен, Энрика фон Хандель-Маццетти, Рудольф Хух, Изольда Курц, Генрих Лерш, Якоб Шаффнер, Йоханнес Шлаф и Йозеф-Магнус Венер. Эрнст Юнгер отклонил предложенное ему членство. Тем самым литераторы, определявшие литературный канон Веймарской республики, были вытеснены, а поэты, которым предстояло определять канон Третьего рейха в соответствии с идеями нацистских правителей и национал-социалистической литературной критики, заняли репрезентативное положение. За вышеупомянутыми национал-консервативными и фёлькиш-авторами стояли такие издательства, как Langen-Müller, Hanseatische Verlagsanstalt и Eugen Diederichs: во времена Веймарской республики они уже добились заметных успехов, но теперь, при поддержке нацистского государства, хотели полностью завоевать немецкий книжный рынок. Абсолютно прав в своей оценке оказался Ганс Каросса, отказавшийся от назначения в Академию в мае 1933 года: «Учреждение, находящееся под таким строгим попечительством государства, как реорганизованная Академия, не имеет истинного суверенитета и, следовательно, подлинного достоинства»[45]. Помимо восхвалений в адрес новых правителей и публичных призывов к поддержке национал-социалистической внешней политики поэты в дальнейшем занимались главным образом собой и тускнеющим блеском Академии. В остальном они всегда хранили молчание, если речь шла о человеческих судьбах, особенно когда их еврейских коллег сначала лишали средств к существованию, а затем депортировали, или равнодушно закрывали глаза на случаи их самоубийства. Оставшиеся в Секции поэзии – как pars pro toto выразился Вернер Миттенцвай, – «ввязались в раскол двух миров, и это лишило их лучшей части собственного существа»[46].

Немецкое отделение ПЕН-клуба было основано в 1925 году, и до 1927 года его председателем был Людвиг Фульда. В декабре 1931 года пост председателя занял Альфред Керр после того, как его предшественник Вальтер Блём подал в отставку в знак протеста против солидарности союза с политически преследуемым Карлом фон Осецким. После эмиграции Керра в Чехословакию 15 февраля 1933 года и отставок Теодора Дойблера, Герварта Вальдена и Ганса Мартина Эльстера 7 марта кресло председателя пустовало. В статье Deutsche Allgemeine Zeitung от 17 марта 1933 года Карл Хэнзель, член ПЕНа и многолетний юрисконсульт Союза защиты немецких писателей, публично напал на «интернационализм» немецкого ПЕН-клуба. У писательствующего юриста не вызывало сомнений, «что лишь тот может представлять нацию перед внешним миром, кто до самых глубин укоренен в народности и проникнут ее соками до самой последней по́ры». В связи с предстоящим международным конгрессом ПЕН-клуба в Рагузе (Дубровник) новый состав правления следовало назначить быстро. Национал-консервативные представители немецкого ПЕН-клуба, в том числе Вальтер Блём, Ганс Хайнц Эверс, Ганс Рихтер, Эдгар фон Шмидт-Паули и Федор фон Цобельтиц, тесно согласовывали свои действия с национал-социалистическим Союзом борьбы за немецкую культуру. Блём предложил «членам Союза борьбы войти в ПЕН-клуб, чтобы как можно скорее провести там чистку»[47]. Берлинские стратеги Союза борьбы, в свою очередь, преследовали цель «полностью взять под контроль ПЕН-клуб и заполнить Рагузу чистейшими национал-социалистами».

Временный совет директоров, в который вошли Вернер Бергенгрюн, Ганс Рихтер, Эдгар фон Шмидт-Паули и Федор фон Цобельтиц, подготовил очередное общее собрание на 9 апреля 1933 года. На него были приглашены национал-консервативные и национал-социалистические писатели и публицисты: Макс Бартель, Вернер Боймельбург, Пауль Фехтер, Ганс Гримм, Ганс Йост, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Ганс Хайнц Мантау Задила, Бёррис барон фон Мюнхгаузен, Рудольф Пехель, Эрнст Вихерт, Вилл Феспер, а также Альфред Розенберг и Ганс Хинкель от лица Союза борьбы[48]. Однако, как отмечено в протоколе Хэнзеля, во время обсуждения выборов новых членов правления и комитетов «случались и резкие столкновения». Бывшему президенту Федору фон Цобельтицу поручили «назначить комиссию из 10 господ» для составления нового списка – «при непосредственном согласовании с правительственными органами». Позже комиссия действительно представила запрошенные списки кандидатов, однако, когда собрание продолжилось 23 апреля, были избраны и новые члены – в том числе Райнер Шлёссер из Völkischer Beobachter, – которых тут же наделили правом голоса, что противоречило уставу[49]. Укрепленность позиции национал-социалистов дала о себе знать, когда речь зашла о переизбрании президиума. Предполагаемый контроль над национал-социалистическими членами правления со стороны «национальной группы» встретил решительное неприятие со стороны представителей Союза борьбы. Эрих Кохановский, член прусского регионального руководства Союза борьбы, сообщил им, по поручению Хинкеля и Йоста, что два отсутствующих господина «не потерпят никаких советов»: ПЕН-клуб – «важный инструмент во всей государственной структуре. И если здесь будет избрано новое правление, само собой разумеется, оно сочтет своим долгом управлять ПЕН-клубом первейшим образом в интересах государства». Затем Шмидт-Паули ударил в спину национальным коллегам встречным предложением избрать Хинкеля, Йоста и Шлёссера председателями, Иоганна фон Леерса и себя – секретарями, а Эльстера и Кохановского – казначеями. «Если это предложение не будет принято, избираемые председатели и все члены Союза борьбы не будут иметь никакого интереса к делам ПЕН-клуба до следующего общего собрания». В том же стиле шантажа Кохановский заявил, «что мы согласимся на правление только в таком составе». А Вульф Блей добавил, что в случае непринятия нового списка немецкая группа ПЕН-клуба «лишится благосклонности государства». После того как Кохановский отказался от дальнейших обсуждений на том основании, что все опасения уже «приняты во внимание господами Хинкелем, Йостом и Розенбергом» и что он «уверен в новых председателях, под руководством которых новое правление будет работать исключительно в интересах нового руководства рейха», Блём и другие представители «национальной группы» покинули заседание. Это означало, что правление и комитет немецкого ПЕН-клуба можно было «единогласно» назначать в соответствии с интересами национал-социализма[50].

Чтобы развеять сомнения Феспера о сотрудничестве, фон Леерс 27 апреля 1933 года самодовольно сообщил ему, что теперь в немецком ПЕН-клубе все «в плане реорганизации уравнено и разравнено»[51]. Но поскольку издатель журнала Neue Literatur все еще с подозрением относился к некоторым членам клуба, он был готов лишь «пожелать немецкому правлению необходимой решимости и опыта […] для срочно необходимой тщательной чистки Клуба»[52]. Феспер также посоветовал не участвовать в конгрессе ПЕН-клуба, поскольку «выступление перед международным и по большей части враждебным писательским сообществом […] не сулит Германии ни малейшего блага». На проходившем с 25 по 28 мая в Рагузе конгрессе предсказание Феспера сбылось: «сплошь неловкие стычки, которые были немецким представителям не по плечу»[53]. Осуждению подверглось противоречащее международным принципам ассоциации исключение из немецкого ПЕН-клуба писателей, политически инакомыслящих или еврейских[54]. Помимо английской и французской делегаций против культурной политики национал-социалистов в первую очередь выступили высланные из Германии авторы Шалом Аш, Эмиль Людвиг и Эрнст Толлер. Немецкая делегация восприняла выступление Толлера как возможность в знак протеста покинуть собрание, так что запланированная речь бывшего капитана третьего ранга и автора военных книг Фрица Отто Буша на тему «Свободный писатель и пресса» была отменена[55]. Однако Бушу, Эльстеру и Шмидт-Паули удалось предотвратить антигерманскую резолюцию, которую заявлял президент ПЕН-клуба Герберт Джордж Уэллс. Вместо нее большинством участников конгресса было принято заключительное коммюнике, сформулированное американскими делегатами в качестве компромисса[56]. Кроме того немецкий ПЕН-клуб сохранил место в Исполнительном комитете, а значительная часть австрийского ПЕН-клуба проявила солидарность с коллегами из рейха[57]. Эти пропагандистские успехи и позволили на заседании комитета немецкого ПЕН-клуба 7 июля 1933 года сойтись на том, чтобы остаться в международном объединении писателей[58].

Однако общий провал идеи превратить немецкую секцию ПЕН-клуба в инструмент внешней политики нацистского государства был обусловлен специфической организационной структурой международного ПЕН-клуба и политической последовательностью британцев в составе его руководства. В начале ноября 1933 года исполнительный комитет в Лондоне в очередной раз принял решительную резолюцию против подавления в Германии писателей иных политических взглядов или еврейского происхождения. Присутствовавший на заседании немецкий делегат фон Шмидт-Паули заявил о выходе немецкой секции из международного ПЕН-клуба[59]. После того как немецкий ПЕН-комитет подтвердил это заявление, 8 января 1934 года был основан Союз национальных писателей[60]. В него вошло большинство прежних членов немецкой группы ПЕН-клуба, а также все, что было в распоряжении у прежнего объединения. Президентом назначили Йоста. Благодаря взаимному уважению новый госпоэт смог привлечь на пост вице-президента Бенна, который 26 октября 1933 года – после выхода Германии из Лиги Наций – вместе с 87 коллегами подписал Клятву верности Адольфу Гитлеру[61]. Секретаря Шмидт-Паули и казначеев Эльстера и Кохановского перевели из состава правления немецкого ПЕН-клуба в состав правления Союза национальных писателей с сохранением должностей. В обращении «К писателям всех стран!», опубликованном в Völkischer Beobachter 1 марта 1934 года, новое объединение писателей предостерегало от мировой опасности коммунизма и противопоставляло национальную немецкую литературу эмигрантской[62]. Функцию ПЕН-клуба примирять народы заменили «репрезентацией культурного облика отечества», определявшейся в национальных и расовых категориях. Впрочем, учитывая раздутость формулировок, неудивительно, что Союз национальных писателей не нашел отклика ни в стране, ни за рубежом и в итоге бесследно исчез.

Союз защиты немецких писателей (Schutzverband deutscher Schriftsteller – SDS) – крупнейшая и политически наиболее значимая писательская ассоциация, в 1932 году насчитывавшая более 2400 членов, – под конец Веймарской республики также оказался глубоко расколот. С 1931 года в столице рейха боролись между собой Берлинская местная группа, в которой доминировали коммунисты, и новая Берлинско-Бранденбургская местная группа, основанная в декабре и насчитывавшая вначале 287 участников. Под председательством Макса Бартеля группировка национал-консервативных писателей к 1933 году разрослась до 483 членов и сыграла решающую роль в «переключении» SDS[63]. Кроме того, в конце 1931 года президиум SDS избрал Вальтера Блёма, лидера сформированного в октябре Содружества национальных писателей, новым председателем. В президиум вошли еще два представителя национал-консервативной группы: Ганс Рихтер, председатель Союза немецких сказителей, и юрисконсульт Карл Хэнзель. Однако в апреле 1932 года Блём покинул пост, поскольку, помимо ПЕН-клуба, президиум SDS, где преобладали социал-демократические и либеральные писатели и журналисты, также участвовал в кампании в поддержку заключенного Карла фон Осецкого. После прихода к власти НСДАП Берлинская местная группа была распущена. 10 марта 1933 года члены Содружества национальных писателей совершили переворот прямо на заседании совета директоров, вытеснив из президиума 18 коллег, которых причислили к представителям республиканской политики и культуры[64]. Оставшиеся члены правления избрали в свой состав десять национал-консервативных и национал-социалистических писателей[65]. Ганс Рихтер был назначен первым временным председателем, Карл Хэнзель – вторым. 15 марта новый состав правления принял решение о невозможности совмещать членство в SDS с членством в КПГ или приближенных к ней союзах. В последующие две недели, по поручению президиума, специальная комиссия проверила реестр членов SDS и исключила из Союза всех политически нежелательных членов. На общем собрании 4 мая Союз возглавил убежденный национал-социалист Гётц Отто Штоффреген[66]. Рихтер стал вторым председателем, национал-социалистические авторы Ганс Хайнц Мантау-Задила и Ганс Хеннинг барон фон Гроте – секретарями. Хэнзель остался юрисконсультом. Заседателями, среди прочих, выступили Вернер Бергенгрюн и Эберхард Мекель. Австрийское отделение SDS уведомили, что работа над планируемым слиянием прекращается, поскольку его правление «не понимает тенденций, развернувшихся в Германском рейхе, и, во всяком случае, не намерено в нем участвовать». «В качестве предварительного условия для вступления» в Союз единогласно принятый новый устав требовал от каждого члена «в форме письменной декларации словом и делом встать на сторону немецкого культурного сообщества»[67].

19 мая, в отеле «Кайзерхоф» в рамках организованного SDS доклада перед писателями и издателями Геббельс объявил, что, будучи носителем идей революции, национал-социализм стремится планомерно и органично вовлечь в себя все сферы духа, науки и искусства, чтобы они непосредственным и необратимым образом соотносились с государством[68]. Вскоре, 9 июня, «по инициативе» Рейхсминистерства народного просвещения и пропаганды был основан Союз писателей рейха (Reichsverband deutscher Schriftsteller e. V. – RDS)[69]. В конце июля SDS, Союз немецких сказителей, Германский писательский союз и Артель авторов-поэтов растворились в этой новой профорганизации. Штоффреген получил звание рейхсфюрера, а Ганс Рихтер остался его заместителем. Преемственность с SDS сохранилась в плане кадров, организации и имущественных прав, а в некоторой степени и в плане содержания и целей. Однако введение «принципа вождя», а также необходимость для вступления доказать принадлежность по рождению к германской крови и политически безупречное поведение означали решительный разрыв с предыдущей практикой Союза. RDS предполагалось «выстроить в обязательную организацию, членство в которой будет в будущем определять, можно ли то или иное произведение издавать в Германии или нет». Так был сформулирован основной принцип последующего законодательства Рейхспалаты культуры. А перевести RDS в Рейхспалату письменности было поручено Хайнцу Висману, референту Рейхсминистерства пропаганды, который уже входил в состав правления.

Параллельно весной 1933 года готовилась «акция против негерманского духа». Анализируя ее в опубликованной в 1934 году статье «Поэты на костре», Вернер Шлегель, тогдашний глава Рейхспалаты письменности, говорил: «Сожжение книг было истинным символом революции, символом окончательного преодоления духовного разложения, знаком победы новой доктрины ценностей. […] В дореволюционной Германии не было видимого, осязаемого и потому уязвимого института власти. […] Единственной и известной властью в Германии был синдикат по производству литературы, подчинявший себе общественное мнение»[70].

Эта интерпретация хитроумно резюмирует процесс «чистки» немецкого книжного рынка, в начале апреля 1933 года инициированный Германским студенчеством – головным объединением всех студенческих союзов немецких университетов со штаб-квартирой в Вюрцбурге. Студенты быстро обрели широкую поддержку со стороны государственных органов управления на уровне рейха, отдельных земель и отделений НСДАП, а также библиотекарей, университетских профессоров, школьных учителей и публицистов.

Изначальная цель «Акции против негерманского духа» – «Публичное сожжение разлагающей еврейской литературы студенческими союзами по случаю бесстыдного подстрекательства мирового еврейства против Германии»[71], – в ходе четырехнедельной подготовки была существенно расширена. В Черных списках, которые Комитет по реорганизации публичных библиотек Берлина предоставил студенческим союзам в качестве основы для сожжения книг 10 мая 1933 года, были указаны не только еврейские авторы, но и почти все представители литературного модернизма и авангарда, добившиеся национального и международного признания во времена Веймарской республики. Черный список «Художественная литература», который библиотекарь Вольфганг Херрманн, бывший убежденным национал-социалистом еще до 1933 года, а теперь заведовавший отделом нового Центрального управления немецким библиотечным делом в Берлине, в конце апреля разослал студентам в первой версии, а 1 мая – в расширенной[72], включал, среди прочего, произведения таких авторов как Бертольт Брехт, Альфред Дёблин, Эрих Эбермайер, Казимир Эдшмид, Лион Фейхтвангер, Леонгард Франк, Эрнст Глэзер, Оскар Мария Граф, Вальтер Хазенклевер, Артур Холичер, Эрих Кестнер, Герман Кестен, Эгон-Эрвин Киш, Ирмгард Койн, Александр Лернет-Холения, Эмиль Людвиг, Генрих и Клаус Манны, Курт Пинтус, Теодор Пливье, Густав Реглер, Эрих Мария Ремарк, Людвиг Ренн, Иоахим Рингельнац, Йозеф Рот, Артур Шницлер, Анна Зегерс, Эрнст Толлер, Беньямин Травен, Курт Тухольский, Фриц фон Унру, Якоб Вассерман, Франц Карл Вайскопф, Армин Т. Вегнер, Франц Верфель, Арнольд и Стефан Цвейги. На основе этого Черного списка «боевые комитеты», создававшиеся в отдельных университетских городах под руководством студенческого союза, в конце апреля – начале мая провели обыски в книжных магазинах и библиотеках, конфисковав тысячи книг для запланированной акции сожжения.

Продолжительность эффекта, который состоявшееся 10 мая сожжение книг произвело как на современников, так и на потомков, можно объяснить медиальной зрелищностью инсценировки. Книги на позорных столбах, книги в фургонах для перевозки скота, пламенные речи и огненные лозунги, пылающие костры на открытых площадях – все это продолжало «восстание образов», которое нацистская пропаганда вела против Веймарской республики. Особое внимание привлекло берлинское мероприятие по сожжению книг на площади Оперы: оно сопровождалось выступлением доктора германистики и рейхсминистра Геббельса и транслировалось по всему рейху Немецким радио в прямом эфире, а также через Еженедельное обозрение в кинотеатрах[73]. Однако сожжение книг зафиксировано не только в столице рейха, но и в 93 точках по всей Германии, причем каждое из гастрольных выступлений собирало толпу зрителей и широко освещалось СМИ[74]. В своих выступлениях альянс молодых и пожилых ученых – среди которых было и немало авторитетных германистов, а также учителя, публицисты, писатели, молодые партийцы и ветераны партии – прославлял отрешение от либерализма, пацифизма и интернационализма веймарской демократии и избавление от «разъедающей», «чуждой роду и народу» литературы, считавшейся каноном Республики[75]. Польский журналист Антони граф Собаньский, который в качестве корреспондента издававшегося в Варшаве еженедельника Literarische Nachrichten был свидетелем берлинских событий, записал в дневнике проницательное наблюдение: «Сожжение книг учит нас, что с точки зрения последствий важно не то, что происходит в реальности, а то, что распаляет воображение человека»[76]. Биржевой союз немецких книготорговцев, который с точки зрения экономических интересов должен был бы раскритиковать студенческую акцию как вредную для бизнеса, демонстративно перенял их мерило ценностей. На первой полосе Börsenblatt für den Deutschen Buchhandel от 13 мая 1933 года правление полным составом опубликовало декларацию, согласованную с национал-социалистическим Союзом борьбы за немецкую культуру и Центральным управлением немецким библиотечным делом. В ней говорилось, что писатели Лион Фейхтвангер, Эрнст Глэзер, Артур Холичер, Альфред Керр, Эгон Эрвин Киш, Эмиль Людвиг, Генрих Манн, Эрнст Отвальт, Теодор Пливье, Эрих Мария Ремарк, Курт Тухольский и Арнольд Цвейг «должны считаться пагубными для репутации Германии. Правление ожидает, что книжная торговля прекратит распространение произведений этих писателей»[77]. Эта позиция нашла отклик в национал-консервативных СМИ. Уже 19 марта Фридрих Хуссонг, с 1919 года писавший для издательства Scherl против Веймарской республики, глумился в прессе Хугенберга над Исходом немецкого духа: «Произошло нечто чудесное. Их больше нет. Люди, которых только и было слышно, умолкли. Вездесущие, кроме которых, казалось, и нет никого, исчезли. […] Никогда еще не было диктатуры бесстыдней, чем диктатура „демократических интеллектуалов“ и гуманистических литераторов. […] От чистого сердца пожелаем им всем удачного бегства»[78].

Пауль Фехтер, заведующий литературным отделом в Deutsche Allgemeine Zeitung, в майском номере ежемесячного журнала Deutsche Rundschau также настоятельно приветствовал «смену литератур»[79]. Место «литературы буржуазных леваков всех оттенков» и литературы «более или менее коммунистического толка», наконец-то заняла «поэзия в старом немецком духе», которая во времена Веймарской республики была «литературой, скрывавшейся под поверхностью», «поэзией глубины, которая и была, и не была, потому что „в целом“ о ней не знали, а знакома она была разве что некоторым, потому что лишь когда о ней спрашивали, кому-то знающему приходилось ее выискивать и противопоставлять другой, тщательно собранной в академиях и литературных журналах, литературе». Подобными утверждениями Фехтер подтвердил распространяемую политическими противниками Веймарской республики легенду, согласно которой истинно национальная немецкая литература подавлялась в период с 1918 по 1933 год. И действительно: смена политического строя дала ряду национал-консервативных и фёлькиш-национал-социалистических издательств возможность значительно расширить свою отнюдь не маленькую долю на немецком книжном рынке.

Назначение Гитлера рейхсканцлером 30 января 1933 года, вероятно, застало врасплох Биржевой союз немецких книготорговцев, действующим председателем которого с 1930 года был Фридрих Ольденбург, как и многие другие учреждения торговли и промышленности. Это профобъединение с богатой историей и традицией было «донельзя консервативным, донельзя немецким»[80], но явно не национал-социалистическим, поэтому психологически Биржевой союз не был готов к изменившейся расстановке сил. После многочисленных перестановок в правительстве с 1930 года руководство Биржевого союза, очевидно, поначалу хотело занять выжидательную позицию. Только после выборов в рейхстаг 5 марта 1933 года, на которых НСДАП стала лидирующей партией, правление и канцелярия Биржевого союза детальнее занялись утвердившимся во власти правительством рейха. Первым признаком стал опубликованный в марте комментарий Герхарда Менца, главного редактора Börsenblatt für den deutschen Buchhandel[81]. В тексте, озаглавленном «Об экономической ситуации», Менц оценил исход выборов оптимистично: книжная торговля, сильно пострадавшая от мирового экономического кризиса и политики жесткой экономии рейха, земель и муниципалитетов, при поддержке национал-социалистического правительства рейха должна стабилизироваться и вернуться к рентабельности.

Однако в национал-социалистических и фёлькиш-национальных кругах весьма скептически относились к способности Биржевого союза к политическим изменениям. Например, Густав Пецольд – в 1931 году будучи управляющим директором издательства Langen-Müller, настроенного против Веймарской республики, – остро полемизировал с Фридрихом Ольденбургом и руководством Биржевого союза, в конце марта он писал своему автору Гансу Йосту, участвовавшему в Союзе борьбы за немецкую культуру, касательно мероприятий по «гляйхшальтунгу» культурной жизни: «Смешно, насколько наш благородный Биржевой союз в Лейпциге пребывает вне времени – возможно, не будет вреда, если герр Хинкель воспользуется этими инцидентами как поводом хотя бы намекнуть господам в Лейпциге, что их ожидает худшее, вздумай они продолжать в том же духе»[82].

Однако Биржевой союз, безусловно, осознавал всю политическую серьезность сложившейся ситуации. Принятая 12 апреля 1933 года Неотложная программа немецкой книготорговли, которая должна была послужить основой для переговоров с Рейхсминистерством экономики и Рейхсминистерством внутренних дел, ясно показала приоритеты Биржевого союза, насчитывавшего 5066 компаний[83]. Возведение Биржевого союза в ранг «обязательной организации для всех книготорговцев», введение «государственной концессии для книготорговых предприятий», подавление книготорговой деятельности госучреждений, профсоюзов, ассоциаций и партий, «упразднение» книжных сообществ, а также «немедленная и полная ликвидация книгоиздания и книгораспространения в универмагах» вкупе с законодательными «мерами против нездорового и пагубного для народа распространения так называемых современных платных библиотек», – все это должно было очистить рынок и укрепить позиции традиционных книготорговых компаний. В обмен на исполнение этих экономических пожеланий Биржевой союз выступил перед национал-социалистическими правителями с бессовестным предложением: «В еврейском вопросе президиум вверяет себя руководству правительства рейха. Оно будет безоговорочно выполнять их распоряжения, касающиеся сферы своего влияния».

О высокой степени самоадаптации Биржевого союза свидетельствует и традиционное собрание Кантаты[84] в Лейпцигском доме книготорговцев, на котором 14 мая присутствовал новый рейхсминистр народного просвещения и пропаганды. В своей речи Геббельс подчеркнул функцию правительства национального подъема сохранять и возрождать государство, но при этом четко сформулировал неприятие интернационализма, пацифизма и демократического правового государства[85]. Согласно протоколу, пленум встретил авторитарное послание рейхсминистра «бурными аплодисментами» – ни в коем случае это не следует трактовать лишь как акт вежливости или чистого оппортунизма. Напротив, Геббельс выразил все те «ценности», которыми жили различные властные элиты в политике, государственном управлении, экономике и интеллектуальной жизни еще во времена Веймарской республики. Однако правление Биржевого союза пока еще не могло подтвердить наличие национал-социалистов в своих рядах. Поэтому на собрании 14 мая был создан «Комитет действия», в задачу которого входило управление и контроль за «адаптацией Биржевого союза и связанных с ним объединений к профессиональному экономическому строю». В комитет были избраны Карл Баур, директор мюнхенского издательства Callwey, гамбургский книготорговец Мартин Ригель, лейпцигский издатель Теодор Фрич мл., Хайнц Висман из Рейхсминистерства пропаганды и другие участники, в задачу которых входило наладить коммуникацию с партией и государством. Еще одним решением в области кадровой политики стало усиление контактов Биржевого союза с Союзом борьбы за немецкую культуру Розенберга. 15 июня пост главного редактора Börsenblatt занял Хельмут Лангенбухер. Будучи членом НСДАП с 1929 года, он ранее служил редактором в гамбургском Hanseatische Verlagsanstalt, руководил пресс-службой мюнхенского Langen-Müller Verlag и уже во времена Веймарской республики имел тесные связи с нацистской прессой[86]. Как член Союза борьбы, он сыграл ключевую роль в создании в июне 1933 года Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности, ставившего перед собой цель устранить в нацистском государстве литературу так называемой «Системы»[87] веймарской эпохи и пропагандировать фёлькиш-национальную литературу. В финансировании этого первого национал-социалистического литбюро участвовали издательство Langen-Müller и Биржевой союз.

Идею сделать Лангенбухера национал-социалистической визитной карточкой Биржевого союза подтверждает Густав Пецольд. В письме от 12 декабря 1933 года он сообщил своему автору Гансу Гримму, что Биржевой союз, который «весной 1933 года попал в затруднительное положение из-за полного провала в области культурной политики и потому имел все основания опасаться за свое будущее», переманил Лангенбухера из издательства обещанием «максимально возможной независимости в управлении делами культурной политики Биржевого союза» и высокой зарплатой[88]. Сам Пецольд согласился перейти по совершенно корыстным мотивам. Из 14 новых членов, которых Руст назначил в Секцию поэзии Прусской академии, не менее девяти были авторами из Langen-Müller Verlag. Лангенбухер мог продвигать бывшего работодателя в двойной роли: как шеф-редактор Börsenblatt и как главный редактор Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности. Помимо Хельмута Лангенбухера, редактором Börsenblatt стал его младший брат Эрих[89]. Он также принес с собой опыт работы в издательстве Langen-Müller, где он был секретарем в 1932 году. Такая семейственность была создана в основном за счет издателей, сильно пострадавших от политических изменений. К примеру, Эрнст Ровольт в письме Гансу Фалладе от 21 июня 1934 года по понятным причинам возмущался тем, что за счет членских взносов в Биржевой союз ему приходится софинансировать главного редактора Börsenblatt, опубликовавшего в штутгартской N. S. Kurier разгромную рецензию на недавно вышедший роман «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды»[90]. В этом же контексте издатель, как всегда обо всем знавший, указал автору, что не только Хельмут Лангенбухер, но и Гюнтер Хаупт, Карл Тульке и Карл Раух, занимавшие видное место в литературной политике, принадлежали к «Ланген-Мюллеровской группировке», которая завидовала успеху Фаллады. Не стоит забывать и о Вилле Феспере: он был одним из авторов, так и не снискавших особой популярности у публики, и на страницах своего журнала Die Neue Literatur, который издавался в Avenarius Verlag, связанном с издательством Langen-Müller, выступал против всех «асфальтовых литераторов»[91] Веймарской республики[92].

Вслед за книжными кострами в мае 1933 года под руководством Союза борьбы за немецкую культуру был создан «рабочий комитет», в который вошли представители Биржевого союза, Рейхсминистерства пропаганды, RDS, а также издательской, розничной и арендной книготорговли. В середине июля комитет представил список произведений художественной литературы, подлежащих изъятию из книжной торговли. Другие списки запрещенных книг касались пяти тематических областей: «Право, политика, государство», «История», «Педагогика и молодежное движение», «Мировоззрение» и «Сексуальные отношения». Отправляя список «Художественная литература» в Рейхсминистерство пропаганды, Союз борьбы предложил запретить указанные в нем произведения на территории всего рейха. Руководитель Союза борьбы уже даже составил текст «оглашения», в котором Комитету действия Союза книготорговцев предстояло распорядиться о запрете и конфискации «произведений, запрещенных к распространению и выдаче во временное пользование». Однако, поскольку ни вопросы имущественных прав, ни нюансы конституционного права не были окончательно разъяснены, реализацию запретительной процедуры пришлось отложить до осени. Только в начале ноября 1933 и в январе 1934 года через лейпцигское отделение были разосланы циркуляры, в которых Биржевой союз книготорговцев «по согласованию с Союзом борьбы за немецкую культуру» информировал заинтересованных издателей, что «наличие в ассортименте и распространение перечисленных ниже произведений нежелательны по национальным и культурным причинам и должно быть прекращено»[93]. Если эти произведения всё же попадали на книжный рынок, издатели могли ожидать исключения из Биржевого союза, который взял на себя задачу «использовать имеющиеся в его распоряжении средства для исполнения пожеланий соответствующих властей». Наконец, Биржевой союз указал «особое» внимание на то, «что данное уведомление должно рассматриваться как строго конфиденциальное»: «компетентные власти примут самые строгие меры против любой неосмотрительности». Таким образом, запрет на книги следовало держать в секрете – в частности, во избежание нежелательной политической реакции за рубежом, где после майских книгосожжений 1933 года и без того с явным неодобрением следили за развитием культурной политики национал-социалистов.

Особенно сильно от запретов на распространение пострадали Deutsche Verlags-Anstalt, S. Fischer Verlag, Gustav Kiepenheuer Verlags-AG, Rowohlt Verlag, Ullstein Verlags-AG и Kurt Wolff Verlags-AG, то есть издательства, публиковавшие произведения натурализма, экспрессионизма, дадаизма, новой вещественности, современную мировую литературу и актуальную критику. Помимо произведений Брехта, Хазенклевера и Генриха Манна Propyläen Verlags GmbH пришлось отказаться от бестселлера Ремарка «На западном фронте без перемен». Бывшему профсоюзному Sieben-Stäbe-Verlags- und Druckereigesellschaft mbH запретили заниматься распространением не менее 21 наименования книг Ганса Хайнца Эверса, несмотря на то что автор еще до 1933 года публично представлял интересы национал-социалистов. Для всех издательств запреты означали огромный экономический ущерб, а для некоторых – и угрозу существованию. Однако издатели, очевидно, уже были настолько запуганы, что в основном не выражали протеста. Только политические редакторы издательства Ullstein обратились 18 декабря 1933 года с жалобой в офис Биржевого союза[94]. В разговоре, который юрисконсульт издательства провел с государственным комиссаром Хинкелем в Министерстве культуры Пруссии, последний объявил, что «упомянутого вами сопряжения с Союзом борьбы за немецкую культуру не существует». Кроме того, Хинкель, в то время еще член Рейхсуправления Союза борьбы, подтвердил, «что полномочие на такого рода вмешательства в издательскую практику реализации книжной продукции еще не прояснено». Никаких правовых оснований для этой процедуры «не имеется». Поскольку ранее Биржевой союз без претензий допускал распространение индексированных книг, а в положения законодательства не было внесено изменений, он «не может сейчас квалифицировать продолжение книготорговли как нарушение членских обязательств». Издательство надеялось на поддержку недавно основанной Рейхспалаты письменности – как вскоре выяснилось, зря.

В конце первого года правления национал-социалистов казалось, что для Биржевого союза все складывается как нельзя лучше. Помимо институциональной, сохранялась и кадровая преемственность в составе руководства. Однако в течение 1934 года всему этому предстояло кардинально измениться. Поначалу создание Партийной аттестационной комиссии по защите национал-социалистической письменности, о котором заместитель фюрера распорядился 16 апреля, вызвало в издательских кругах значительное беспокойство. Поводом послужило указание, что «рукописи, касающиеся национал-социалистических проблем и сюжетов, должны в первую очередь поступать для публикации в центральное партийное издательство, находящееся в собственности НСДАП». В письме к рейхсминистру Гессу от 17 апреля Ольденбург обращал внимание: «На основании требования совокупности буквальное исполнение оповещения означало бы, что, по существу, одно лишь издательство Franz Eher Nachf. может рассматриваться как своего рода центральное государственное издательство политической литературы»[95]. В связи с «вытекающим отсюда ущербом для отрасли в целом», Ольденбург попросил внести «поправку в постановление, чтобы выбор издательства оставался за авторами». Ходатайство было вполне обоснованным, но в его корне лежал фатальный промах в оценке сложившихся политических сил. Ольденбург подписал письмо Гессу от имени «Комитета действия», никак с ним не посоветовавшись – такой подход немедленно вызвал критику Висмана. Из-за поспешной публикации письма в номере Börsenblatt от 21 апреля, где также были напечатаны распоряжение о создании комиссии и первые исполнительные инструкции, Гесс отказался от дальнейшего обсуждения просьб Ольденбурга о внесении изменений. Председатель Биржевого союза также получил резкое «Заказное письмо!» от Вильгельма Баура, воспитанника Макса Аманна и главы берлинского книжного издательства Eher. Он расценил поведение Ольденбурга как «заведомо враждебное по отношению к нашему национал-социалистическому центральному партийному издательству». Поэтому он пригрозил «внести на предстоящем общем собрании [Биржевого союза в Лейпциге] предложение отклонить новый устав, согласно которому Вы будете занимать пост руководителя или главы Биржевого союза следующие три года. Мы решительно возражаем против того, чтобы Биржевой союз возглавлял человек, осознанно с нами враждующий. В национал-социалистическом государстве во главе Биржевого союза книготорговцев должен стоять настоящий национал-социалист, а не какой-то д-р Фридрих Ольденбург».

Увольнение скандального председателя в очередной раз удалось предотвратить благодаря тому, что Ганс Фридрих Блунк в новой должности президента Рейхспалаты письменности, ее вице-президент Висман и издатель Карл Баур лично ходатайствали перед заместителем фюрера. Но когда Ольденбург выступил и против инициированных Висманом и Блунком планов господдержки экспорта немецкой книги, он лишился поста в конце мая 1934 года. Курту Фовинкелю, казавшемуся государственной бюрократии более управляемым, предстояло сломить сопротивление немецких издателей экспортным планам Палаты, привести Биржевой союз к присяге национал-социалистической линии и расчистить путь для фундаментальной реорганизации профассоциации книготорговцев. Впрочем, мелкий издатель геополитических трудов остался лишь временной кандидатурой. 21 сентября 1934 года на собрании президиума Биржевого союза в берлинском офисе главой был назначен 29-летний Вильгельм Баур, фанатичный национал-социалист. Возведение Баура на престол полным составом правления было заранее согласовано Гербертом Хоффманом и Эрнстом Райнхардтом с Висманом и Блунком. Однако по сути это была чистая формальность, поскольку на заседании 21 сентября Баур недвусмысленно заявил президиуму, «что я не прошу вашего голоса, но сама должность [председателя] запрашивалась с нашей стороны [имеется в виду издательство Eher] не в первый раз»[96]. Внеочередное общее собрание Биржевого союза 11 ноября 1934 года в Лейпциге положило конец изначальным попыткам самоадаптации и ознаменовало окончательный национал-социалистический «гляйхшальтунг»: прежний «высший и главный орган» богатого традициями объединения книготорговцев был низведен до «органа подчиненного значения»[97]. Теперь, «в соответствии с принципом фюрера», неограниченная власть находилась в руках председателя, уполномоченного «принимать все меры, необходимые для осуществления целей объединения». Тем не менее в инаугурационной речи новый директор счел своим долгом дополнительно развеять опасения немецких книготорговцев, что «как представитель издательства национал-социалистической партии» он не может «преследовать интересы всей книжной торговли»[98]. В его намерения не входит «строить госиздат по советскому образцу». Напротив, Eher Verlag хочет «и в дальнейшем прилагать все усилия […], чтобы в качестве немецкого издательства конкурировать с лучшей немецкой литературой с другими издателями». Однако он оставляет за собой исключительное право «на издание партийной литературы. И никто не сможет оспорить это право». Решающее значение для дальнейшего развития событий имели все же не вопросы права, а вопросы власти. На рубеже 1933–34 года Гитлер поблагодарил своего верного соратника Макса Аманна за то, что, учредив Центриздат, он создал условия для осуществления столь важной для нацистского режима литпропаганды[99]. Аманну действительно удалось превратить Franz Eher Verlag, приобретенный НСДАП в Мюнхене в 1920 году, из весьма скромного начинания в политически и экономически значимое предприятие Германского рейха. Общий тираж всех изданий в 1932 году составил чуть менее 14,8 млн экземпляров, а прибыль – около 4 млн рейхсмарок[100]. Бестселлерами были, прежде всего, Völkischer Beobachter (с местными изданиями для Мюнхена, Баварии, южной Германии и Берлина, с 1938 года – для Вены), Der Angriff как печатный орган берлинского гауляйтера Йозефа Геббельса, «Моя борьба» Адольфа Гитлера (тираж 287 000 экземпляров к 1933 году) и «Миф XX века» Альфреда Розенберга (изданный приобретенным в 1928 году издательством Hoheneichen и проданный тиражом в 73 000 экземпляров к 1933 году). Кроме того, Eher Verlag выпускало большое количество других высокотиражных газет и журналов, политических брошюр и книг «изящной словесности», с помощью которых агитировало за цели НСДАП[101].

В указе о полномочиях рейхсляйтера по делам печати НСДАП от 19 января 1934 года Гитлер наделил Аманна правом распоряжаться всеми периодическими изданиями партии[102]. Таким образом, тот получил право «издавать общие распоряжения для всей издательской индустрии по всей прессе, издаваемой членами партии», а также право «принимать решения по всем издательским вопросам, имеющим принципиальное значение за пределами отдельного издательства». Кроме того, Аманн получал «доступ к информацию обо всех партийных издательствах, включая их хозяйственную организацию и управление, а также право и полномочия оказывать на них любое влияние». Все издатели и руководители партийных изданий оказались ему подвластны. Назначить ответственного директора издательства могло только по согласованию с рейхсляйтером органов печати НСДАП. Ходатайство об увольнении руководителя издательства следовало «при необходимости удовлетворять в форме немедленного временного освобождения от должности». Помимо нацистской прессы Аманн вмешивался в работу еще остававшихся гражданских печатных органов. 24 апреля 1935 года – в качестве президента Рейхспалаты письменности – он издал три декрета, запустивших «волну закрытий, слияний и вынужденных продаж крупных и мелких газетных издательств»[103].

До 1945 года Аманн также установил на книжном рынке монополию, которая была уникальной в истории немецкого книгоиздания. В 1934 году издательство Ullstein перешло в его собственность по смехотворно низкой цене. Самый важный, самый влиятельный и экономически самый успешный медиаконцерн Веймарской республики располагал выдающимся ассортиментом газет и журналов, владел книжным издательством Ullstein с импринтами Propyläen, BZ-Karten-Verlag, а также одной из крупнейших и самых современных типографий в Германии, расположенной в Темпельхофе[104]. И дистрибьютрская сеть, и маркетинг, и цепочка реализации различных издательских продуктов были уникальными. Но уже с марта 1933 года смысловую сущность и финансовую ликвидность издательства начали ослаблять целенаправленные меры бойкота, запрета и принуждения, запугивание и временное помещение под стражу Хайнца и Курта Ульштайнов, создание Национал-социалистической партийной ячейки компании, смена состава правления и наблюдательного совета, изгнание заслуженных еврейских сотрудников, включая 70 редакторов одного только подразделения Ullstein-Presse[105]. 31 марта 1934 года прекращен выпуск знаменитой Vossische Zeitung; 25 марта конфисковано уже отпечатанное издание Berliner Illustrirte Zeitung; начата публикация военных мемуаров Германа Геринга; в ответ на критическую статью главного редактора Эма Велька от 29 апреля в адрес режима на три месяца запрещена многотиражная Grüne Post – всеми этими мерами Геббельс готовил требуемую Гитлером ликвидацию еврейского издательского предприятия. Однако в марте 1934 года Геббельс и Аманн договорились не разрушать прибыльный медиа-объект, а использовать его в интересах нацистского государства. В 1933–34 годах стоимость концерна составляла около 60 млн рейхсмарок[106]. Однако еврейским владельцам предложили только 12 млн, из которых вычли еще 25 % налога на вывоз капитала. Контракт на покупку получил Макс Винклер. Расторопный управляющий и единственный акционер Cautio Treuhand GmbH ранее выступал в роли доверенного лица Рейхсминистерства финансов и Высшей счетной палаты, а также был финансовым советником Альфреда Хугенберга и его медиаконцерна. Контакты в национал-социалистических партийных и правительственных кругах наладил Вальтер Функ. Договор о покупке, заключенный Винклером 30 июня 1934 года, предусматривал, что акции Ульштайна должны быть внесены в Немецкий банк на имя Cautio Treuhand GmbH. Получив от Банка немецких рабочих кредит в размере 26 млн рейхсмарок на приобретение других издательских компаний, Eher Verlag выкупил пакет акций у Cautio Treuhand. Ранее Аманну удалось убедить Гитлера, что концерн Ullstein не должен переходить под контроль Рейхсминистерства пропаганды, ему лучше продолжать существовать как частному предприятию в руках партии. Для внешнего мира в структуре владения ничего не изменилось: название Ullstein поначалу сохранялось, Фердинанд Баусбек оставался председателем наблюдательного совета, а Макс Виснер – директором издательства. Только в 1937 году компания была переименована в Deutscher Verlag[107]. В 1938 году акционерное общество стало коммандитным товариществом с лично ответственными учредителями Винклером и Баусбеком[108]. В 1940 году Вильгельм Баур также вошел в состав совета директоров, состоящего из семи человек[109].

Ullstein Verlag, в котором работало около 8000 человек, а оборот во много раз превышал оборот Eher Verlag[110], стало лишь началом сенсационного ряда приобретений. С одной стороны, за ниточки дергал Рольф Риенхардт, игравший в концерне ключевую роль на должности руководителя штаба рейхсляйтера по делам печати НСДАП и в качестве заместителя главы Союза издателей немецких газет в Рейхспалате письменности. С другой стороны, на развитие немецкой книготорговли в интересах концерна Eher мог влиять Вильгельм Баур, который как глава Биржевого союза, руководитель Книготорговой группы и вице-президент Рейхспалаты письменности получил доступ ко всей важной внутренней информации. После свержения Риенхардта в ноябре 1943 года Баур также взял на себя его обязанности. Помимо штаб-квартиры в Мюнхене с издательством (руководитель – Йозеф Пикль) и книжным магазином (руководитель – Йозеф Берг), основанного в январе 1933 года книжного издательства в Берлине (руководитель – Вильгельм Баур) и открытого в 1938 году венского филиала (руководитель – Генрих Корт), во время Второй мировой войны Eher Verlag открыл отделения в Брно, Граце, Клагенфурте, Линце, Зноймо и других городах[111]. Кроме того официальный партийный список от апреля 1943 года насчитывал 37 издательств, которые теперь входили «в сферу деятельности рейхсляйтера по делам печати НСДАП»[112]. Помимо ряда нацистских гау-издательств в нем обнаруживаются и такие престижные имена, как Deutsche Verlags-Anstalt GmbH, Frankfurter Societätsdruckerei GmbH, Knorr & Hirth KG, Albert Langen-Georg Müller Verlag GmbH и Rowohlt Verlag GmbH. Затем в начале сентября 1944 года последовала покупка принадлежавшего Хугенбергу издательства August Scherl GmbH[113]. Однако, в отличие от истории с концерном Ullstein, проницательный бизнесмен заставил Аманна заплатить ему реальную стоимость своего издательства газет, журналов и книг в размере 64 106 500 рейхсмарок. В 1944 году тресту Аманна принадлежало, вероятно, порядка 150 компаний в старом рейхе, в Австрии и на оккупированных территориях с общей численностью сотрудников около 35 000 человек[114]. По сути он состоял из четырех крупных конгломератов: двух дочерних компаний Standarte Verlags- und Druckerei GmbH, через которую выпускалась и распространялась «гаупресса», и Herold Verlagsanstalt GmbH, которая была головной компанией для различных издательств, типографий, промежуточных и розничных книжных магазинов; Europa Verlags GmbH, с помощью предприятий которого издательство распространялось по оккупированным странам Европы; а также восьми предприятий, непосредственно подчинявшихся материнской компании. К 1939 году Центриздат НСДАП уже стал крупнейшим коммерческим предприятием Германского рейха[115]. Годовой объем продаж был даже выше, чем у I. G. Farben. Они выросли с 98,9 млн рейхсмарок в 1940 году до примерно 110 млн в 1944-м. Прибыль была огромной: по оценкам самого Аманна, после 1945 года она составила около 500 млн рейхсмарок. В систему коррумпированного нацистского правления вписывается то обстоятельство, что в период с 1940 по 1945 год партийное издательство не платило ни налог на прибыль, ни налог с оборота, ни налог на имущество, ни промышленный налог, а также не выплачивало отчисления от прибыли немецкой экономики, введенные для финансирования войны. В администрации Центрального партийного издательства, которая во многом была идентична администрации рейхсляйтера по делам печати НСДАП, работали почти 200 человек. А вот в редакции с 1933 года числился только один сотрудник – Карл Шворм. Центральная редакция была создана лишь в апреле 1943 года: возглавил ее Бернхард Пайр из Главуправления по делам письменности партийного ведомства Розенберга.

Германский трудовой фронт (Deutsche Arbeitsfront – DAF) превратился в крупнейшую общественную организацию нацистского государства еще до появления НСДАП. В 1942 году он насчитывал почти 25 млн членов, а еще 10,7 млн работников (например, из Рейхспалаты культуры) были связаны с ним корпоративно[116]. После конфискации всего имущества независимых профсоюзов 12 мая 1933 года в распоряжение DAF перешло значительное количество издательств, типографий и центров дистрибуции книг. С июля 1933 по август 1935 года Хорст Штоббе действовал «по поручению партии как руководитель издательства DAF»[117]. Штоббе, владевший престижной мюнхенской «Книжной лавкой у Триумфальной арки», вступил в НСДАП только 1 мая 1933 года. Однако, будучи шурином Лея и работодателем будущей жены Рудольфа Гесса, он имел прекрасные политические связи[118]. Издательство DAF включало в себя издательскую компанию Всеобщей федерации немецких профсоюзов и Sieben-Stäbe-Verlag Федерации профсоюзов служащих, а также отвечало за печатную продукцию 16 производственных коллективов рейха, образованных в конце ноября 1933 года[119]. Arbeitertum, боевой журнал Национал-социалистической организации ячеек предприятий, в 1933 году стал административным органом всех членов DAF и увеличил общий годовой тираж с 44 614 891 экземпляра в 1935 году до 88 099 867 экземпляров в 1938 году[120]. В общей сложности издательство DAF выпускало около 110 газет и журналов, суммарный годовой тираж которых, по оценкам, составлял более четверти миллиарда экземпляров. В плане распространения и привлечения подписчиков, этим чрезвычайно прибыльным рынком занимались профессиональные компании, такие как Deutsche Verlags-Expedition (Штутгарт / Берлин), среди владельцев которой с 1937 года числился Георг фон Хольцбринк[121]. В программу издательства входили также специализированные книги и календари, Календарь Немецкого Труда, Немецкий производственный календарь и Календарь KdF[122], а также большой ассортимент книг по культуре. В соответствии с гигантским ростом производства число сотрудников издательства DAF выросло с 16 (1933) до 876 (1938).

DAF продолжил работу Büchergilde Gutenberg, основанной в 1924 году Просветительским сообществом немецких букинистов, в качестве отделения берлинского издательства Buchmeister. После ареста Бруно Дресслера 2 мая 1933 года Эрнст Хайнсдорф и штурмфюрер СА Отто Ямровски взяли на себя руководство до января 1936 года[123]. Уничтожение свободных профсоюзов и волна отставок сократили число членов с 84 264 на 1 января 1933 года до примерно 25 000 на 1 января 1934 года, но к 1936 году оно снова выросло до 95 000, а к 1 января 1941 года – примерно до 490 000 членов[124]. В Австрии Büchergilde также удалось привлечь около 30 000 новых членов с 1933 по 1938 год через Bücherstube Stadttheater GmbH – подставную компанию DAF в Вене. Количество проданных книг, которые были на 70 % дешевле, чем в книжных магазинах, выросло с 200 000 (1934) до более чем миллиона (1938), что сделало Büchergilde Gutenberg прибыльным бизнесом для издательства Buchmeister. Благодаря хорошим продажам капитал компании к 1938 году вырос с 5000 рейхсмарок (1933) до 100 000. Кроме того, после расформирования Немецкого объединения торговых служащих (Deutscher Handlungsgehilfen-Verband – DHV) в собственность DAF перешли три издательства, специализировавшихся на беллетристике. Мюнхенское Albert Langen Buchverlag, основанное в 1893 году и объединенное с Georg Müller Verlag в 1932 году, и берлинское театральное издательство Albert Langen – Georg Müller еще во времена Веймарской республики имели в программе авторов, которые теперь стали госпоэтами[125]. С 1933 года издательство выпускало недорогую серию книг по образцу успешной Insel-Bücherei под названием Малая библиотека, 122 тома которой к 1939 году разошлись тиражом более 2,5 млн экземпляров. Лейпцигское издательство Eduard Avenarius Verlag, основанное в 1855 году и перешедшее в собственность Albert Langen Verlag в 1928, с 1923 года издавало журнал Die Neue Literatur под редакцией Вилла Феспера, а с 1925-го – ежегодный каталог Der Buchberater, который полемизировал с литературой Веймарской республики и агитировал за националистическую литературу. Даже если розничные книжные магазины в Берлине и других крупных городах, чьи покупатели предпочитали книги иного толка, поначалу сдержанно отреагировали на изменение ассортимента продукции[126], смена политической системы принесла издательству Langen-Müller свои плоды: его продажи выросли с 1,2 млн рейхсмарок в 1932 году до 3,2 млн в 1937-м и еще до 5,5 млн в 1940 году[127]. Гамбургская Hanseatische Verlagsanstalt (HAVA) была основана в 1917 году в результате слияния двух издательских и полиграфических предприятий. В 1933 году ее капитал составлял 4 млн рейхсмарок. Оборот вырос с 3,7 млн рейхсмарок (1933) до 8,4 млн (1937), достигнув пика в 14,3 млн в 1941-м и 13,9 млн в 1942 году, а затем снова упал до 6,5 млн в 1943-м после сокращения основной деятельности до издательской[128]. В 1938 году в компании работал 751 человек. К HAVA примыкало Bücherborn Deutsches Bücherhaus GmbH в Гамбурге, где работало еще 166 сотрудников в разъездном книжном магазине и в книжном сообществе Deutsche Hausbücherei. Основанная в 1916 году Deutsche Hausbücherei и имевшая торговые точки в Гамбурге (книжный магазин Генриха Бандхольдта) и по всему рейху, в 1938 году входила в тройку крупнейших книжных сообществ Германии, насчитывая почти 150 000 членов (173 912 членов в 1941 году)[129].

В 1937 году DAF принадлежало не менее 389 бумажных фабрик и типографий с объемом заказов в 9,5 млн рейхсмарок[130]. В их число входили давно существующая компания August Pries GmbH в Лейпциге, специализировавшаяся на печати книг, в том числе по искусству и на иностранных языках, Buchdruckwerkstätte GmbH в Берлине, получавшая заказы на печать от партийных учреждений и ведомств, Bochumer Druckerei GmbH и Geesthachter Druckerei-GmbH для выпуска продукции от Hanseatische Verlagsanstalt, а также крупная переплетная фабрика Franz Wermke в Берлине[131]. Однако компании, поглощенные, купленные или – как в случае с издательской компанией Aufbau в Кельне в 1936 году – учрежденные DAF, представляли собой массу, которая трудно поддавалась контролю с точки зрения содержания и администрирования. Движущей силой всеобъемлющей реорганизации стал Эберхард Хеффе, который, по его же словам, был назначен Леем в августе 1935 года «доверенным лицом всего издательского дела DAF», но на самом деле первоначально руководил только издательством DAF и издательством Buchmeister с Büchergilde Gutenberg в Берлине[132]. Хеффе, родившийся в Берлине в 1899 году и активно участвовавший во фрайкоре после Первой мировой войны, занимался издательским делом с 1924 года: сначала в August Scherl и Julius Springer, а с 1930 года значился управляющим директором «важного сельскохозяйственного издательства в Берлине». Однако в рамках империи DAF Хеффе пришлось вступить в борьбу с авторитетными издательскими боссами Пецольдом и Бенно Циглером. С этой целью 23 ноября 1936 года он представил памятку, в которой объяснял необходимость «упорядочивания отношений между отдельными издательскими компаниями и типографиями DAF»[133]. Ранее независимую деятельность руководителей и редакций издательств предполагалось ликвидировать в пользу единой политической ориентации. Централизованное распределение работ в секторе производства и дистрибуции должно было увеличить прибыль. Хеффе рекомендовал основать «материнскую компанию» (холдинг) для всех издательских компаний и типографий DAF, создать центральную редакцию и центральную службу распределения заказов. На центральную редакцию накладывались функции цензуры – как пояснил Хеффе, «чтобы публиковались только произведения и сочинения, совместимые с национал-социалистическими взглядами, и чтобы стереть протоптанные либералами тропы». В каждом конкретном случае «особым мерам правительства» следует «уделять особое внимание, и настраивать производство соответствующим образом».

В то время как Циглер сумел с успехом защититься от этой централизации и сохранить независимость Hanseatische Verlagsanstalt, Пецольд пал жертвой интриги. Еще весной 1934 года он нажил врагов в концерне DAF, поскольку издательство Langen-Müller проталкивало в прессу оплаченные им рецензии, позиционировало себя как «поистине немецкое издательство поэтов», «постоянно перекупало авторов» у конкурентов и якобы «по-прежнему выпускало на рынок книги евреев или полуевреев»[134]. Хотя Пецольд и признал, что в 1931 году напечатал роман еврейского врача и писателя Макса Мора «Дружба в Ладице», он отстаивал заслуги Мора перед Германией в Первой мировой войне и его художественное изображение «мужского сообщества в духе лучших национал-социалистов»[135]. Пецольд жаловался своему автору Фесперу не только на молодых карьеристов в министерствах и нацистских организациях, но и на их неприязненную критику в адрес его руководства издательством: «Да, если бы я издал Стефана Цвейга, или Альфреда Ноймана, или Вассермана, или Эмиля Людвига, меня, вероятно, оставили бы в покое, ведь, продемонстрировав немедленную готовность подавить все свои прежние стандарты, я бы доказал добрую волю или благие убеждения»[136].

В октябре 1936 года печатный орган СС Das Schwarze Korps подверг резкой критике эссе Рудольфа Тиля, опубликованное в журнале Das Innere Reich к 150-летию со дня смерти Фридриха Великого[137]. Запрет на журнал, наложенный Рейхсминистерством пропаганды 11 октября, был снят благодаря заступничеству Гесса, однако теперь руководство DAF пыталось избавиться от слишком независимого директора издательства. Для этого оно сначала обратилось в Рейхспалату письменности: 25 января 1937 года по ходатайству Вильгельма Баура она направила в издательство трех аудиторов для расследования обвинений в уклонении от уплаты налогов[138]. Целью Баура было «проверить делопроизводство издательства Albert Langen / Georg Müller и, в частности, выяснить, какая тактика используется в отношениях с авторами издательства и книготорговлей». Аудиту со стороны компании Cura-Revisions- und Treuhand GmbH следует «добыть документацию, а также постараться взглянуть на предыдущие аудиторские отчеты, возможно, проведенные другими сторонами». В июне 1937 года в рамках двух встреч в Палате Баур предъявил Пецольду обширный список претензий в отношении экономических и политических нарушений[139]. После того как эта тактика изматывания не привела к желаемому результату, к беспартийному Пецольду приставили лояльного партии национал-социалиста Вальтера Фишера в качестве управляющего директора. Пецольд, которому подписанный в 1930 году десятилетний трудовой договор гарантировал «полную независимость» в управлении издательством, совсем не хотел лишиться власти. В декабре 1937 года он не только подключил Эрнста Шульте Штратхауса из штаба заместителя фюрера, но и мобилизовал своих авторов: от Альвердеса, Бриттинга, Гримма, Хольбаума, Кольбенхайера и Мехова до Шефера, Штрауса, Феспера, Вайнхебера и Циллиха, которые 4 января 1938 года выразили недовольство в телеграмме на имя президента Рейхспалаты культуры[140].

16 января 1938 года Хеффе, не впечатленный этим «мятежным обществом», сообщил Пецольду, что наблюдательный совет Langen-Müller Verlag снял его с должности директора и уволил «без предупреждения с немедленным вступлением в силу»[141]. Вильгельм Баур, которому президент Палаты Йост поручил это дело из-за собственной предвзятости как автора издательства, выдвинул против Пецольда серьезное «обвинение», что он «не обладает благонадежностью и пригодностью для руководства издательством в национал-социалистическом смысле»[142]. Во время состоявшейся 23 февраля 1938 года в Берлине встречи Лей – в присутствии Баура – упрекнул его, среди прочего, в публикации клерикальных стихов Пауля Эрнста и Йозефа Вайнхебера[143]. Как сообщил Пецольд Гримму, противоречие между издательством, которым руководил DAF, и орденсбургами[144], в которых новая немецкая элита должна была воспитываться в «духе национал-социализма», привело главу рейхсляйтерской организации НСДАП, и без того вспыльчивого, в ярость[145]. Однако мировоззренческие разногласия, обусловленные совершенно разной оценкой литературы, были лишь предлогом для свержения Пецольда, остановить которое в конечном итоге оказались не в силах ни заступничество Гесса и Геббельса, ни неустанная активность Гримма[146]. Ключевую роль сыграли экономические интересы. Не только Пецольд стоял на пути планов Хеффе по созданию «огромного, капиталистического, не облагаемого налогом издательского предприятия», как выразился Гримм в письме к издателю Хуго Брукману[147]. Вильгельм Баур, который в роли содиректора издательских компаний DAF и вице-президента Палаты целенаправленно форсировал увольнение Пецольда[148], тоже хотел подобраться к прибыльному издательству Langen-Müller с его известными авторами в интересах Eher Buch-Verlag, которым руководил. Не стоит забывать и о Гансе Йосте: недовольный издательским продвижением собственных произведений, он завидовал коллегам Гримму и Кольбенхайеру, заключившим «звездные контракты» с Пецольдом[149].

В центриздате DAF, созданном Хеффе, в 1937 году числилось 690 рабочих и служащих, в конце 1938 года – 876, а в 1944 году – более 1000, а в издательстве Buchmeister – еще 43[150]. Среди издательских компаний DAF также значились кёльнское издательство Aufbruch-Verlagsgesellschaft mbH, Lehrmittelzentrale der Deutschen Arbeitsfront GmbH, Arbeitswissenschaftliche Verlags GmbH и Verlag Freude und Arbeit GmbH; после «аншлюса» Австрии и Судетской области в 1939 году к ним присоединились Adolf Luser Verlags GmbH (переименованная в Wiener Verlagsgesellschaft mbH в 1940 году), Wiener Chic Parisien-Bachwitz AG (с 1941 года – Wiener Weltmoden-Verlags AG), которая специализировалась на журналах и книгах о моде, и Adam Kraft Verlag в Карлсбаде. С помощью этой медиаимперии Германский трудовой фронт достиг огромного числа читателей и покупателей. Годовой оборот одного только Центриздата составлял от 28,1 млн рейхсмарок в 1938 году до 42 млн в 1943-м. Партийные журналы, информационные бюллетени и учебные пособия для более чем 25 млн членов DAF, Немецкая рабочая корреспонденция для многочисленных функционеров DAF, периодические издания для производственных коллективов рейха (с 1938 года – профуправления) DAF, профильные журналы и календари были распространены в 1938 году общим тиражом в 256 млн экземпляров[151]. С помощью Редакции досуговой литературы, которую с 1935 года возглавлял Фриц Ирван, Hanseatische Verlagsanstalt удалось создать «массовый национал-социалистический книжный рынок», который обслуживал как разнообразный досуг НСДАП и ее ячеек, так и организуемый «Силой через радость» коллективный туризм[152]. Deutsche Hausbücherei и Büchergilde Gutenberg в функции книжных сообществ обеспечивали еще одну постоянную группу покупателей. В то время как на фабриках «доверенные лица» пропагандировали членство в Büchergilde и ее недорогие книги, Хеффе привлекал гау-руководство НСДАП к пропаганде программы Büchergilde внутри партии[153]. В корпоративных библиотеках, которые Германский центр народного образования с 1936 года все активнее создавал и расширял, книгам издательства DAF уделялось особое внимание [154]. DAF доминировал и в области профессиональных специализированных журналов и книг любого вида, которые после введения Четырехлетнего плана оказались в центре внимания литературно-политического стимулирования. Таким образом, на немецком книжном рынке DAF добился миллионных продаж и доходов. Уставный капитал был увеличен с 800 000 до 2 млн рейхсмарок в 1939 году, до 5 млн в 1940-м и до 10 млн в 1941 году[155]. Во время войны DAF-Verlag планировало открыть филиалы в Амстердаме, Брюсселе, Будапеште, Бухаресте, Копенгагене, Осло, Париже, Праге, Братиславе, Риме и Риге, чтобы использовать зарубежный рынок для производства и сбыта книг[156]. Фронтовая книготорговля, субсидируемая государственными властями и вермахтом, была новым прибыльным массовым бизнесом, в котором DAF участвовал как издатель и, через центральный офис созданных и управляемых им фронтовых книжных магазинов, как дистрибьютор. Их продажи начинались с 8 млн рейхсмарок в 1940 году, выросли до 12 млн в 1941-м, затем до 16,7 млн в 1942-м, до 42 млн в 1943-м, а в 1944 году, опустившись до 25 млн, все равно держались на выдающемся уровне[157].

Однако вряд ли сам Лей, известный отсутствием организаторских способностей, когда-либо имел полное представление о своей широко разветвленной издательской империи. Еще в 1938 году Геббельс жаловался, что Лей скупил для D.A.F. все, что можно было купить[158]. В 1942 году DAF принадлежало в общей сложности более двадцати издательств, семь типографий, два книжных сообщества и бумажная фабрика[159]. Миллионные прибыли во все еще непрозрачной структуре концерна почти неизбежно привели к ненадлежащему финансовому управлению и коррупции[160]. 1 июня 1943 года человек, ранее дергавший за ниточки в наблюдательных советах всех издательств DAF, выбыл из игры: Хеффе был снят с должности из-за обвинений в коррупции[161]. Его сменили опытный книготорговец Эрнст Третов (для Центриздата DAF) и дипломированный коммерсант Хайнц Брюгген (для издательства Buchmeister) – два давних, но бесцветных доверенных лица издательств DAF. Под их руководством прекратилось издание беллетристики. Основанное в 1938 году Wiener Verlagsgesellschaft, зарегистрированное в том же году Adam Kraft Verlag в Карлсбаде, специализировавшееся на литературе судетских немецких поэтов, и Langen-Müller Verlag были проданы. Альфред Залат из издательства Knorr & Hirth взял на себя руководство Langen-Müller Verlag, принадлежавшего теперь Централиздату НСДАП[162]. Hanseatische Verlagsanstalt было разделено: DAF сохранил за собой Hanseatische Druckanstalt, книжное издательство было продано предыдущему директору Циглеру, а Deutsche Hausbücherei – Центриздату НСДАП[163]. Büchergilde Gutenberg было закрыто в 1944 году по согласованию с Рейхсминистерством пропаганды. Таким образом, последней крупной монополией на немецком книжном рынке остался только трест Аманна.

В эссе «Власть и народное образование», вышедшем в начале 1933 года в специализированном журнале Bücherei und Bildungspflege, Йоханнес Беер заявил, что нынешний государственный строй «в действительности не поддерживается ни большинством, ни даже значительным меньшинством народа»[164]. Из этого заместитель директора Городских народных библиотек во Франкфурте-на-Майне вывел следующее требование: «Мы должны стремиться создать государство, имеющее реальный авторитет; как воспитатели народа, мы должны четко осознавать эту высшую цель, тогда у нас будет цель образования». Прежнюю «свободную» народно-просветительскую работу надлежит «связать» задачей «помочь реализовать это авторитарное государство, поскольку его у нас еще нет». В апреле 1933 года эти требования стали официальной политикой Ассоциации народных библиотекарей Германии (Verband Deutscher Volksbibliothekare – VDV). В публичной «декларации» основанная в 1922 году профассоциация распрощалась с «теориями самоуправности (автономии) педагогики и позитивного нейтралитета, которые ранее обеспечивали публичной библиотеке защиту от посягательств партийного правления, меняющегося от провинции к провинции и от города к городу»[165]. Теперь ее обязанность – «извлечь самое ядро из того, что произросло из глубочайших источников немецкой крови и духа, и от него продвигаться к народной общности в новом германском государстве». Вначале VDV стремилась активизировать сотрудничество с военизированным национал-социалистическим Союзом борьбы за немецкую культуру[166], поддерживавшим тогда тесные отношения как с Министерством культуры Пруссии, так и с Министерством народного образования Тюрингии, которые стали первопроходцами в «гляйхшальтунге» публичных библиотек[167]. Кроме того Макс Визер, директор городской библиотеки Шпандау, был также членом НСДАП и Союза борьбы и входил в комитет, созданный обер-бургомистром Берлина в апреле 1933 года для реорганизации всех городских и народных библиотек Берлина[168]. В этот комитет входили еще два члена НСДАП: Вольфганг Херрманн и Ганс Энгельгардт из городской библиотеки Кёпеника. Не порывая с Союзом борьбы, летом 1933 года исполнительный совет провел переговоры о включении VDV в DAF[169]. Это не только соответствовало бы желанию руководства сконцентрировать всех причастных к профессии в одном месте, но и отвечало бы разработанным в DAF планам создать централизованное объединение работников, охватывающее все профессиональные сферы. Но и Рейхсминистерство пропаганды раздумывало над тем, чтобы присвоить и инструментализировать народные библиотеки. В большом меморандуме от июня 1933 года региональные публичные библиотеки, которыми пользовались все слои населения, рассматривались как «чрезвычайно ценное и практически идеальное средство обработки и трансформации мышления и мировоззрения всего народа»[170]. Однако чтобы «выполнить и завершить задачи рейха по духовному укоренению революции» необходимо было через рейхсведомство «заново наладить» организацию и наполнение народных библиотек. В свою очередь все «частные образовательные и профессиональные организации […] подлежали корпоративному выключению, даже если их прежнее руководство полагает, что ему удалось „уравняться“ путем внешнего перехода на сторону НСДАП, против которой оно до сих пор в основном боролось».

После того как разработанная Рейхсминистерством пропаганды модель объединения всех культурных профессий в рамках Рейхспалаты культуры взяла верх, 23 декабря 1933 года было обнародовано Объявление о структуре Рейхспалаты письменности: для всех штатных сотрудников публичных библиотек, а также совместителей и стажеров членство в VDV стало обязательным[171]. Однако этим реорганизация системы народных библиотек не завершилась: в Министерстве науки, искусства и народного образования Пруссии, которое лишь после тяжелых переговоров в октябре 1933 года дало согласие на включение VDV в состав Палаты[172], широкомасштабные распоряжения Палаты неожиданно натолкнулись на сопротивление. Уже в июле 1933 года Руст создал Консультативный комитет по народным библиотекам[173]. В его состав помимо представителя Министерства культуры Пруссии вошли библиотекари Вильгельм Шустер, Фриц Хайлигенштедт и Вольфганг Херрман, а с октября 1933 года – Альберт Майер-Люльман из Германского конгресса общин и Готхард Урбан из Союза борьбы за немецкую культуру. В конце 1933 года этот комитет вместе со «Спецкомитетом по каталогам» был объединен в недавно созданное Прусское земельное отделение по делам народных библиотек[174]. В качестве «органа надзора», подчиненного непосредственно Министерству культуры, ему предстояло координировать деятельность всех консультационных органов по народным библиотекам в рейхсланде Пруссия, заботясь в первую очередь об установках библиотек «в духе национал-социалистического государства». Унификации подлежали и специализированные журналы. Указание на то, что журнал Die Bücherei должен стать печатным органом регионального отделения, следовало понимать как уведомление о принудительном слиянии двух специализированных органов: Hefte für Büchereiwesen и Bücherei und Bildungspflege.

Хотя это положило начало централизации и единой направленности народных библиотек, к которой давно призывали в специализированных кругах, указ Руста от 28 декабря 1933 года, озаглавленный «Еще сегодня!», будет интерпретироваться главным образом как реакция на случившееся несколькими днями ранее посягательство Палаты на систему народных библиотек. В то время как сотрудники публичных библиотек были интегрированы в контролируемое Геббельсом профпредставительство, Руст обеспечил себе сферу профессиональных полномочий – изначально в рамках Пруссии. Внутренняя борьба за власть подпитывала шизофрению, а требуемый национал-социализмом «принцип фюрера» доходил до абсурда. Наглядный пример – Вильгельм Шустер. Как председатель VDV он теперь подчинялся президенту Рейхспалаты письменности, а как глава Прусского земельного отделения по делам народных библиотек – Министерству культуры Пруссии, а как директор Гамбургских публичных читален, а затем, с 1 мая 1934 года, и Берлинской городской библиотеки – обоим работодателям одновременно[175]. Это означало, что пререкания с Рейхсминистерством пропаганды по поводу подведомственности были неизбежны. Разразились они в мае 1934 года, когда учреждением Рейхсминистерства науки, образования и народного просвещения были урезаны претензии Геббельса на единоличное руководство культурной политикой в рейхе.

В контексте запланированных на середину июня 1934 года «переговоров с фюрером о переводе всех вопросов искусства из отдельных земель в ведение рейха»[176] министерство пропаганды в очередной раз подчеркнуло необходимость полного перехода публичных библиотек в его сферу полномочий. Ведь публичные библиотеки, имеющие дело с письменностью как «средством формирования человека», «по своей сути никак больше не связаны со школьным образованием, школьной педагогикой или народным просвещением в старом смысле слова»[177]. Напротив, они – «совершенно самостоятельные, независимые факторы великой работы по питанию народа духом национал-социализма». Поскольку поощрение и продвижение литературы уже были «единообразно обобщены» Рейхсминистерством пропаганды, не хватает «лишь интеграции системы публичных библиотек, чтобы все вместе превратилось в институцию формирования жизни исключительно на службе интересов государства». Особый же интерес к библиотечному делу Рейхсминистерство воспитания проявляет лишь потому, что сюда можно будет пристроить «избыток педагогов и учебных ассистентов, которых уже не вмещает в себя школьная система». Однако на Рейхсминистерство воспитания не произвели впечатления ни изобретательные аргументы подобного рода, ни настойчивые ссылки Рейхсминистерства пропаганды на положения закона Рейхспалаты культуры[178]. Палате разрешалось только «корпоративно курировать» библиотекарей публичных библиотек, а 1 октября 1934 года она взяла на себя финансовое управление VDV[179]. Рейхсминистерство воспитания, напротив, успешно настаивало на своем профнадзоре над системой публичных библиотек и до 1945 года успело заложить векторы ее развития в нацистском государстве. Однако с проведением требуемой библиотекарями централизации системы народных библиотек было утрачено не только самоопределение в отношении формирования фондов публичных библиотек, но и самоуправление профассоциации. На съезде немецких народных библиотекарей, проходившем в Лейпциге с 24 по 26 сентября 1938 года, собранию членов – в отсутствие «призванного на военные учения директора ассоциации д-ра Шустера» – пришлось на основании распоряжения Палаты от 21 сентября принять решение о роспуске VDV[180]. Теперь Рейхспалата письменности «корпоративно курировала» 1126 членов ассоциации как «Библиотечную группу».

Чтобы в долгосрочной перспективе обеспечить политическую направленность народных библиотек подходящим персоналом, для начала – в соответствии с «Законом о восстановлении профессионального чиновничества» от 7 апреля 1933 года, – были уволены все политически или «расово» неугодные сотрудники публичных библиотек. Оставшиеся в профессии библиотекари прошли «переподготовку» – был подготовлен «новый тип» народного библиотекаря. С 1938 года государственным народным библиотекам предписывалось при приеме на работу запрашивать в ответственных органах НСДАП не только подтверждение арийского происхождения каждого кандидата (в том числе и супруга или супруги), но и справку о политической благонадежности[181]. С мая 1935 года при «приеме кандидатов на обучение для работы в народных библиотеках» помимо профессиональной квалификации должны были соблюдаться требования «живой связи с народом и политической безотказности»[182]. Если оценка кандидата давала «повод к очевидным сомнениям в этом отношении», это никак не компенсировалось «доказательством уже пройденного обучения или особых отдельных знаний». В 1930-е годы были преобразованы учебные планы библиотечных школ в Лейпциге, Кёльне и Берлине[183]. В 1942 году в Штутгарте открылся новый учебный центр для публичных библиотекарей. С одной стороны, это означало политизацию в национал-социалистическом смысле. С другой, вмешательство государства привело к унификации различных методов и содержания обучения[184]. Важным шагом на пути к стандартизации стало то, что в сентябре 1939 года Государственное аттестационное ведомство по народным библиотекам, базирующееся в Прусской государственной библиотеке, получило право регулировать подготовку и распределение молодых народных библиотекарей по всему рейху[185].

Однако в небольших городах и деревенских общинах народными библиотеками управляли, как правило, не выпускники библиотечных школ, а сотрудники, не имевшие серьезной профподготовки. Чтобы исправить ситуацию, Рейхсминистерство воспитания в июне 1938 года предложило соответствующим сотрудникам сдать дополнительный экзамен[186]. Первое условие допуска гласило, что претенденты «к 1 июля 1938 года проработали в публичной народной библиотеке не менее четырех лет без существенного перерыва и были уполномочены выполнять самостоятельную специализированную библиотечную работу». Кроме того, требовалось заявление о принадлежности к НСДАП, а также «равносильное присяге заявление о том, принадлежал ли кандидат к какой-либо политической партии, ложе или организации, сопоставимой с ложей или ее замещающей». Однако подготовка нового поколения библиотекарей не успевала за ростом числа народных библиотек, которого требовало и продвигало Рейхсминистерство воспитания. В результате возникла нехватка новых кадров и дефицит персонала, резко обострившийся в контексте войны[187]. В Инструкциях по работе народных библиотек от октября 1937 года руководителям государственных ведомств по делам народных библиотек предписывалось не только оказывать профессиональное наставничество, но и проводить политический инструктаж штатных и внештатных заведующих библиотеками в зоне их ответственности[188]. К примеру, заведующих сельскими библиотеками полагалось приглашать на обучающие курсы не реже одного раза в год. Для руководителей библиотек малых городов рекомендовалось организовывать несколько конференций выходного дня. Штатные сотрудники средних и крупных городских библиотек, напротив, должны были проходить дальнейшую профессиональную переподготовку и политические тренинги в трудовых объединениях. Как и реорганизация системы обучения, меры по переподготовке кадров служили адаптации народных библиотекарей к установкам властей нацистского режима.

Для Объединения немецких библиотекарей (Verein Deutscher Bibliothekare – VDB) приход к власти национал-социалистов поначалу также не знаменовал каких-то коренных изменений. На 29-м съезде 8 июня 1933 года в Дармштадте председатель Адольф Хильзенбек объявил, что еще с 1920 года Ассоциация научных библиотекарей «выступала за профессиональную структуру как за лучшую основу для политики и жизни в противовес партийной бессистемности»[189]. Поэтому было необходимо не «перестроиться, а лишь встроиться в новый трудовой фронт». «Гляйхшальтунг», которого потребовал рейхсминистр внутренних дел в циркуляре от 27 апреля 1933 года, ограничился тем, что Фридрих Сменд – советник Прусской государственной библиотеки, а с 6 мая и председатель недавно созданной Ассоциации национал-социалистических библиотекарей – был назначен заместителем переизбранного председателя Объединения[190]. Помимо Хильзенбека, на прежних постах были также утверждены секретарь и казначей. Теперь комитет из одиннадцати человек насчитывал 6 членов НСДАП. Один из них, Иоахим Кирхнер, директор Городской библиотеки современных языков и музыки во Франкфурте-на-Майне, связал собравшихся в Дармштадте библиотекарей присягой выполнять их новые задачи в национал-социалистическом государстве[191]. Библиотекарь, одетый в коричневую рубашку SA, начал с восхваления «сожжения книг марксистских, коммунистических и еврейских авторов, которые мы воспринимаем как противные нашему немецкому национальному восприятию и тлетворные». В то же время он дал понять, что научные библиотеки теперь должны «активистски продвигать культурно-политические цели гитлеровского движения». Поэтому «научные и общепознавательные труды, касающиеся политических целей движения и его предводителей, национально-политического воспитания молодежи, немецких культурных ценностей прошлого, немецкой истории, немецкого права, ответов на философские и религиозные вопросы в немецком духе, краеведения и фольклористики, расовых и генеалогических исследований, расовой гигиены и т. д., […] должны быть доступны читателям не в одном, а, по возможности, в нескольких экземплярах». Как и пользователи библиотек, так и все, кто занимает или претендует занять должность в рамках высшей и средней библиотечной службы, должны быть «всецело проникнуты национальной идеей».

После того как в конце декабря 1933 года Ассоциация научных библиотекарей была сперва включена в состав Рейхспалаты письменности, 5 января 1934 года Министерство культуры Пруссии приняло решение о том, что госслужащим «до дальнейшего уведомления» нельзя становиться членами Палаты[192]. В итоге 22 мая 1935 года Рейхсминистерство воспитания сообщило VDB, что «в связи с § 1 Закона о Рейхспалате культуры для Объединения, равно как и для его членов, принадлежность к одной из палат, входящих в состав Рейхспалаты культуры (например, Рейхспалаты письменности) не подлежит обсуждению»[193]. Далее, 6 июня 1935 года, VDB было вновь выведено из состава Палаты и продолжило свою деятельность в качестве независимого научного профессионального объединения с добровольным членством[194]. Проект нового устава был представлен на общем собрании 14 июня 1935 года в Тюбингене и передан на утверждение «в соответствующие инстанции»[195]. Преобразованный в соответствии с принципом фюрера устав окончательно вступил в силу в октябре 1935 года[196]. Изнуренный распрями, происходившими за кулисами между различными лагерями национал-социалистической библиотечной политики – в случае со Смендом они даже привели к его исключению из НСДАП, – Хильзенбек ушел со своего поста в Тюбингене. Новым председателем стал директор Университетской библиотеки Тюбингена Георг Лей. Перенять эту должность его заставил Рудольф Куммер, новый референт по делам научных библиотек в Рейхсминистерстве воспитания. Однако срок пребывания Лея на этом посту оказался недолгим, в течение 1936 года все чаще возникали разногласия с Рейхсминистерством воспитания по поводу обхождения с еврейскими библиотекарями и в связи с фундаментальными профессиональными вопросами. В результате председателя VDV – вероятно, из-за отсутствия партийной принадлежности – не включили в состав новой Рейхскомиссии по делам библиотек и, соответственно, лишили возможности получать информацию о текущих тенденциях библиотечной политики. На членском собрании 21 мая 1937 года в Кёльне Объединение возглавил ярый сторонник национал-социализма Густав Абб, который с мая 1935 года руководил Берлинской университетской библиотекой и уже был членом Рейхскомиссии, – процесс «гляйхшальтунга» завершился[197]. Его заместитель Рудольф Буттман, с октября 1935 года генеральный директор Баварской государственной библиотеки и с 1936 года наряду с Леем соиздатель Zentralblatt für Bibliothekswesen, даже принадлежал к гвардии Старых бойцов под членским номером четыре в НСДАП.

Закон о восстановлении профессионального чиновничества спровоцировал волну увольнений по расовым и политическим причинам и в научных библиотеках[198]. До конца 1935 года с должностей были уволены в общей сложности 100 еврейских библиотекарей. Больше всего пострадали Прусская государственная библиотека в Берлине, которая лишилась десяти заслуженных еврейских ученых и библиотекарей, и Городская университетская библиотека во Франкфурте-на-Майне, откуда уволили семь еврейских библиотекарей. В результате Нюрнбергских расовых законов ряд коллег, «вступивших в родство с евреями», также были вынуждены оставить библиотечную службу после 1935 года. К концу 1933 года Немецкая библиотека уволила библиотекаря Бертольда Альтмана, ассистентку Элеонору Файзенбергер, заместителя директора Отто Эриха Эберта, стажерок Беатрикс Бреслауэр и Кете Лёвенштайн, поскольку они были евреями, а по политическим мотивам – младшего специалиста по книгохранению Карла Фридриха Таушера, переплетчика Йоханнеса Крёцша и секретаря библиотеки Эрнста Адлера. В Австрийской национальной библиотеке в Вене, которая с марта 1938 года подчинялась законам Германского рейха и новым директором которой стал убежденный член НСДАП и СС Пауль Хайгль[199], четверо сотрудников были по «расовым» мотивам отправлены на пенсию, одна сотрудница – уволена без предупреждения[200]. Политические причины стали решающим фактором при снятии еще семи человек с библиотечной службы. «Чтобы обеспечить плановый порядок в соответствии с едиными принципами национал-социалистической концепции государства», 11 октября 1934 года Рейхсминистерство воспитания предписало ответственным региональным администрациям получать согласие Министерства «при замещении должностей директоров и библиотечных советников во всех научных библиотеках рейха, государственных, университетских и региональных библиотеках»[201]. Следовало также уведомлять Министерство о каждой свободной или освобождающейся должности директора или библиотечного советника. При замещении руководящих должностей следовало предоставлять «оценки, отзывы и пожелания от партбюро» в случае каждого рассматриваемого кандидата.

Новое Положение о подготовке и аттестации сотрудников научных библиотек, изданное Рейхсминистерством воспитания 18 августа 1938 года, ясно указывало на политизацию этой профессии[202]. Даже допуск к стажировке – помимо профессиональной и физической пригодности – зависел от членства в НСДАП или одном из ее отделений. Можно ли «в отдельных случаях не учитывать это требование», оставалось на усмотрении рейхсминистра «по согласованию с заместителем фюрера». Кроме того, претенденты должны были «отдать служебный долг по трудовой или воинской повинности». К заявлению о допуске должно было прилагаться доказательство того, что кандидат и, в случае необходимости, его жена «немецкой крови или родственной ей». Отбор проводила Рейхскомиссия по делам библиотек в Берлине, решение о допуске принимал рейхсминистр. Назначение на должность библиотекаря-стажера в рамках подготовительной службы было четко связано с условием, что «на основании выданной уполномоченными партийными органами политической оценки […] претендент дает гарантию, что он всегда будет без колебаний выступать за национал-социалистическое государство». В течение двухлетнего обучения стажеры не переставали знакомиться с основами национал-социализма: в первый год – на курсах в рамках рейхслагеря для госслужащих, в которых каждый стажер должен был принимать участие «в соответствии с дальнейшими инструкциями» рейхсминистра; во второй год – в рамках теоретического курса, включавшего лекции и практические занятия, в частности, по «национал-социалистической письменности». При регистрации на выпускные экзамены полагалось помимо формальных и технических документов прикладывать к личным делам и «итоговую оценку» «политической позиции» экзаменуемого. Письменные и устные экзамены предоставляли достаточно дополнительных возможностей проверить политическую благонадежность и пригодность кандидатов: в экзаменационную комиссию входили представители Министерства, а устный экзамен должен был «при всей необходимости рассмотрения исторических событий» сосредотачиваться «прежде всего на вопросах современности и практики». С 1938 года подготовка молодых библиотекарей в Вене также организовывалась в соответствии со стандартами Германского рейха[203].

Чрезвычайные указы рейхспрезидента от 4 и 28 февраля 1933 года послужили правовой основой для наделения Политической полиции отдельных земель функцией литературно-политического контроля. Центральную роль в этом сыграли события в Пруссии. Законом от 26 апреля 1933 года было создано Тайное управление государственной полиции (гестапа[400]), взявшее на себя прежние политико-полицейские функции Земельного управления уголовной полиции. Гестапа, первоначально находившаяся в подчинении Прусского министерства внутренних дел, получила в качестве подчиненных исполнительных органов участки государственной полиции в административных округах Пруссии. В первом плане распределения функциональных обязанностей гестапы от 19 июня 1933 года Подразделение II «Полиция печати» отвечало за «запрет и конфискацию» печатных изданий, а также за «утилизацию конфискованного имущества»[401]. Впрочем, на тот момент гестапа еще не была национал-социалистическим органом, 34 сотрудника нового управления были набраны в основном из старого Политического отдела Главного полицейского управления Берлина. Всему предстояло в корне измениться после того, как Геринг, 30 ноября 1933 года законодательно отделив гестапо от Министерства внутренних дел Пруссии и поставив его под свой личный контроль, 20 апреля 1934 года назначил рейхсфюрера СС заместителем главы прусского гестапо. До этого Гиммлеру уже удалось добиться назначения начальником Политической полиции во всех остальных землях Германского рейха. 22 апреля 1934 года он назначил Рейнхарда Гейдриха главой гестапы в Берлине.

В «Плане распределения функциональных обязанностей ведомства» от 25 октября 1934 года подотдел II 2, отвечавший теперь за вопросы прессы, был переукомплектован, а его задачи – более четко структурированы. Подразделение II 2 A 1 в зоне ответственности «Полиции печати» отвечало, среди прочего, за исполнение Закона «О Рейхспалате культуры». Подразделение II 2 A 2 занималось, с одной стороны, «полицейским досмотром и оценкой отечественной прессы и отечественных печатных изданий», т. е. процедурами запрета и конфискации, а с другой – «надзором за отечественными журналистами, редакторами и издателями». План распределения функциональных обязанностей гестапы от 1 октября 1935 года наглядно демонстрирует дальнейший процесс дифференциации подразделения II 2. Помимо уже существовавших департаментов Отечественная пресса и письменность (II 2 B), Отечественные корреспонденции, редакторы, писатели и репортеры (II 2 D) и Зарубежная пресса и письменность (II 2 E), появились специальные департаменты Церковно-конфессиональной прессы (II 2 C) и Эмигрантской прессы (II 2 G). Кроме того, в отделе была создана собственная служебная библиотека, а также Редакция книг, подлежащих пресс-полицейской обработке (II 2 J). В апреле 1935 года в отдел, который с 1934 года возглавлял правительственный советник Герман Готхардт и где до этого преобладали чисто административные юристы, в лице Фрица Ранга был назначен первый член СС из Службы безопасности, обладавший соответствующим опытом работы с прессой[402].

Назначение Гиммлера 17 июня 1936 года на должность начальника немецкой полиции в Рейхсминистерстве внутренних дел санкционировало де-факто уже проводившуюся унификацию немецкой полиции. С 1 октября 1936 года для политической полиции всех земель было введено единое обозначение – Тайная госполиция. В то время как в Пруссии гестапа продолжала функционировать как центральный региональный орган гестапо, в других землях она теперь называлась «Главное управление государственной полиции» или просто «Управление госполиции». С 1938 года региональные (глав)управления госполиции переняли структуру распределения обязанностей гестапы, в результате чего у них появился аналог департамента отечественной прессы и письменности. Впоследствии обработка «вопросов прессы» в гестапе была оптимизирована[403]. С 1938 года Департамент II P состоял всего из трех отделений. Отделение II P 1, возглавляемое Вильгельмом Альтенло, отвечало, среди прочего, за отечественную письменность, список вредных и нежелательных изданий и надзор за писателями, издателями и книготорговцами[404]. Возглавляемое Рангом отделение II P 2 занималось зарубежными и эмигрантскими изданиями, а отделение II P 3 – церковной и конфессиональной прессой и «сектантской письменностью». В 1939 году в отделе были заняты исключительно члены СС[405]. После создания Главного управления рейхсбезопасности 27 сентября 1939 года весь Отдел II гестапы был переведен в Ведомство IV[406]. Здесь Группа IV C находилась теперь под руководством Ранга. «Вопросами прессы и письменности» занимался Эрнст Герман Яр, доктор административного права, с сентября 1937 года работавший в гестапе[407].

Роль гестапо как органа литературно-политического контроля изначально проявлялась в конфискации книг, до 1945 года проводившейся на основании двух чрезвычайных постановлений рейхспрезидента от 1933 года. Первое распоряжение о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры» от 1 ноября 1933 года наделило полицейские власти также функциями органов исполнительной власти отдельных палат. По запросу администраций палат гестапа и (глав)управления госполиции выдавали общеполитические справки о членах палат или политико-полицейские экспертизы для рассмотрения заявлений о приеме и распоряжений об исключении. Перед поездкой членов палаты за границу также запрашивалась оценка гестапо. В соответствии с Распоряжением президента Рейхспалаты письменности о вредной и нежелательной литературе от 25 апреля 1935 года на гестапо возлагалась ответственность за изъятие и конфискацию индексированных книг. Кроме того, полицейским органам поручалось исполнение неофициальных запретов на книги со стороны Рейхсминистерства пропаганды, запретительных распоряжений Партийной аттестационной комиссии по защите национал-социалистической письменности, а также надзор за ввозом запрещенной литературы. Однако на начальном этапе он не носил систематического характера. Лишь в 1936/37 году были созданы специальные пограничные полицейские комиссариаты, которые получали информацию о действующих запретах на печатные издания и должны были следить за их соблюдением при пересечении границ. Гестапо также обеспечивало закрытие исключенных из Рейхспалаты письменности еврейских издательств, книжных магазинов, букинистических лавок и библиотек.

В отличие от гестапо, Служба безопасности СС первоначально не обладала исполнительными правомочиями. Лишь 9 июня 1934 года заместитель фюрера объявил ее единственной разведывательной службой НСДАП[408]. В ноябре 1938 года рейхсминистр внутренних дел Фрик закрепил это монопольное положение внутри партии и за государственными органами. В январе 1935 года Управление СБ было преобразовано в Главное управление СС и переехало из Мюнхена в Берлине – на Вильгельмштрассе 102. Основная задача СБ заключалась прежде всего в разведывании «идей», шедших вразрез с мировоззрением НСДАП. В этом контексте важную роль играл анализ прессы и книжных публикаций. Поэтому с июня 1934 года в Немецкой библиотеке в Лейпциге было создано собственное литературное подразделение СБ под руководством Вильгельма Шпенглера[409]. С ноября 1933 года Шпенглер – сперва внештатно – проверял новые конфессиональные издания для Центрального и Юго-Восточного управления СБ. В марте 1934 года он был назначен на должность в Службу безопасности, а весной 1934 года разработал предложения по комплексному анализу всей немецкоязычной литературы, которые начал реализовывать на практике. В Немецкой библиотеке СБ получила прямой доступ к картотеке авторов, издателей, журналов и предметному каталогу, которые постоянно обновлялись библиотекарями на основе новых поступлений.

1 апреля 1936 года Шпенглера и его сотрудников перевели в головной Отдел «Пресса и письменность» в Главуправлении СБ в Берлине, хотя созданный в 1934 году «Пункт связи» Службы безопасности остался в Немецкой библиотеке[410]. Новым головным отделом руководил Франц Альфред Зикс. В 1936 году он был переименован в «Центральный отдел I 3»[411]. В нем было шесть подотделов с большим штатом референтов и помощников, набранных исключительно из СС. Помимо Шпенглера, задачи литературной политики в отделе были возложены, в частности, на Эриха Эрлингера и Вальтера фон Кильпински. Эрлингер, имевший степень доктора права, в 1934 году отказался от госслужбы в Вюртемберге в пользу должности в Управлении высшего образования SA[412]. После расформирования этого управления в июне 1935 года он перешел в Службу безопасности. Фон Кильпински начал работать в СБ на добровольной основе еще во время изучения германистики и современных языков в Лейпциге в июле 1934 года[413]. После сдачи государственных экзаменов 15 декабря 1934 года он был принят на постоянную работу в СБ. В Главуправлении рейхсбезопасности обязанности СБ в области литературной политики были организационно разделены в конце сентября 1939 года[414]. За «Пункт связи» СБ в Немецкой библиотеке теперь отвечал Отдел II A «Фундаментальные исследования» в составе Управления II «Исследование противника», возглавляемого Шестом. Собственно анализом и надзором за письменностью занималось Управление III «Немецкие сферы жизни». Его руководитель Отто Олендорф, эксперт по экономическим вопросам, в 1936 году отказался от многообещающей научной карьеры в пользу работы в Главном управлении Службы безопасности. Тогда же он работал и в качестве эксперта в комиссии Булера и в Рейхссоюзе издателей и производителей книг адресов и объявлений. В новом управлении Олендорфа Шпенглер возглавлял Группу III A «Сферы культуры». За область «Пресса, письменность и радиовещание» отвечал фон Кильпински. В 1944 году он возглавил новый Отдел III C4 «Пропаганда, инструменты общественного управления и центральная редакция»[415]. Теперь все департаменты литературной политики находились в западной части лейпцигского Марклеберга. Сферу задач Департамента III C 4b составляли «письменность, писатели, книготорговля, книгопечатание, библиотеки, вопросы экспорта и импорта, документация». Суть Департамента III C 4d составляла центральная редакция по делам печати, Департамента III C 4e – по делам журналов, а Департамента III C 4f – по делам письменности.

В 1936 году в Главном управлении Службы безопасности была создана Научная центральная библиотека политически нежелательной литературы[416]. В связи с этим ведущим отделам СБ было поручено просматривать конфискованные госполицией и региональной политической полицией «фонды книг, брошюр и прочей печатной продукции» и отправлять списанные материалы в Берлин. С 1937 года публикации лиц, признанных противниками нацистского государства, включались в отчеты экспертов Главуправления СБ[417]. Ориентиром служили четыре руководства с грифом «Секретно!», изданные в марте 1937 года для внутреннего пользования. В Руководстве по вопросам письменности и литературной политики давался обзор политического, эстетического, правового и экономического развития немецкой литературы до 1933 года[418]. Оценка литературы с помощью Немецкой библиотеки как «источника материала» должна была быть «политической в отношении автора», «политической в отношении издательства» и «политической в отношении предмета с точки зрения крупных политических взаимосвязей». При «рассмотрении личных жизненных обстоятельств авторов и писателей», «внутренней политической обстановки в издательствах» и «всех организаций и предприятий немецкой книжной промышленности в целом» Главуправление СБ в обязательном порядке обращалось к материалам из вышестоящих отделов и филиалов. Поскольку прежняя организация национал-социалистической письменности была «разветвленной и, в конечном итоге, неоднородной» по своей структуре, СБ увидела возможность «последовательно и целостно» заняться «всей литературой, расцениваемой как негативная». Руководство по вопросам издательской деятельности содержало информацию о развитии издательского права до и после 1933 года, о содержательной направленности издательств и о развитии немецкого издательского дела с XVIII века до наших дней[419]. Из примерно 5000 издательств 300–400 должны были регулярно контролироваться Службой безопасности. Предметом наблюдения было, с одной стороны, «производство литературы», сведения о котором добывались через «Биржевой бюллетень немецкой книготорговли» (Börsenblatt für den deutschen Buchhandel), «Ежедневный перечень новых изданий», издательскую картотеку Немецкой библиотеки, а также библиографию, которую там велась. С другой стороны, наблюдение за «внутренними издательскими процессами» возлагалось на связных из самих издательств, НСДАП, гестапо, Германского трудового фронта и Рейхспалаты письменности. Целью изысканий было «раскрыть и сорвать планы, важные с точки зрения СБ, еще до их реализации». Объяснялось это тем, что «вмешательство государства в уже осуществленные издательствами публикации или в иные пагубные для народа и государства действия скорее оказывало на эти издательства пропагандистское воздействие, нежели наносило им ущерб». Руководство по вопросам книготорговли касалось профессиональной организации книжной торговли, книжной экономики, структуры книжных складов, системы заказов, библиографического подспорья, букинистической книготорговли, организации книжной торговли за рубежом и политического значения книжной торговли[420]. В этой сфере Службе безопасности надлежало выявлять «нежелательные элементы» и рекомендовать Палате и Рейхсминистерству пропаганды исключить их из профессии. Руководство по вопросам эмигрантской прессы и письменности сначала давало сотрудникам СБ краткий обзор истории эмиграции в XIX веке с акцентом на еврейских писателях Генрихе Гейне и Людвиге Бёрне[421]. Затем следовал дифференцированный обзор эмиграции после 30 января 1933 года, ее масштабов, структуры, методов, целей и последствий для нацистского государства. Далее шла подробная информация об «эмигрантской письменности», важнейших эмигрантских издательствах и их продукции, а также об эмигрантской прессе – классифицированной на либерально-еврейскую, коммунистическую, прочие марксистские и католические печатные органы и «группу Штрассера». Наконец, по двум спискам были разведены «значимые эмигрантские органы» с их главными темами и «значимые эмигранты».

После принятия так называемого Функционального указа, который 1 июля 1937 года разделил ранее пересекавшиеся задачи гестапо и Службы безопасности, СБ сместила акцент своей деятельности с надзора за отдельными политическими противниками и группами оппонентов на сбор информации из всех соответствующих сфер общественной жизни и анализ настроений населения[422]. Новости о текущих событиях в сфере письменности стали неотъемлемой частью Отчетов о внутриполитической ситуации (с 8 декабря 1939 года – Известий рейха, с июня 1943 по июнь 1944 года – Отчетов Службы безопасности по внутринациональным вопросам), которые регулярно публиковались внутренним подразделением СБ для рейхсфюрера СС, государственного руководства и НСДАП. Просматривая эти отчеты, нельзя не отметить, насколько подробно СБ была информирована о культурной жизни в целом и о литературной жизни и немецкой книготорговле в частности. Хорошо организованная и охватывавшая территорию всего рейха сеть из подразделений СБ и порядка 30 000 связных снабжала штаб-квартиру необходимой информацией. Кроме того, СБ удалось привлечь к неформальному сотрудничеству ряд сотрудников Рейхспалаты письменности. Йост, к примеру, поддерживал тесные личные контакты с Гиммлером[423]. К 1942 году партийный писатель и президент палаты поднялся до группенфюрера СС, третьей по значимости должности в иерархии ордена. В апреле 1936 года Герберт Менц, которого Гейдрих изначально предполагал назначить исполнительным директором Рейхспалаты письменности в Рейхсминистерстве пропаганды, после собеседования с рейхсфюрером СС был назначен в Палату «правой рукой» Йоста[424]. В этой должности Менц вплоть до ухода осенью 1938 года предоставлял СБ информацию о «рассмотрении заявок на запрет книг», «пресечении нежелательной литературы в сфере интересов Палаты» и «ведении и пополнении Списка 1 вредной и нежелательной литературы»[425]. Вильгельм Иде на посту исполнительного директора Палаты (1937–1944) и Гюнтер Генц в качестве юрисконсульта и заместителя, а с 1944 года и. о. директора (1934–1945), также принадлежали к СС[426]. В Группе писателей Линхард в качестве связного Главуправления СБ занимался заявлениями о приеме, процедурами исключения, «вопросом неарийцев» и картотекой писателей[427]. Однако в ноябре 1937 года Линхард получил «строгий выговор» от фюрера Службы безопасности главного восточного подразделения СС за то, что «не выразил недовольства высказыванием однопартийца д-ра Хайнля о Службе безопасности как об „организации доносчиков“», а также «хвастался делами СБ» и распространялся о собственной деятельности в СБ перед несколькими коллегами в Палате. Линхард покинул Службу безопасности в июне 1938 года и перешел в сухопутную армию рейхсвера. Что касается Тульке, исполнительного директора Группы книготорговли в Лейпциге, во внутреннем кадровом отчете Главного управления СБ за 1938 год отмечалось, что он «на должности внес решающий вклад в чистку и национал-социалистическую ориентацию немецкой книготорговли»[428]. «Во время его берлинских командировок можно было также обсудить и прояснить отдельные случаи». В кадровом отчете за 1940 год с удовлетворением отмечалось, что «в течение прошлого года удалось добиться целого ряда важных распоряжений, служащих дальнейшей борьбе с противником в области письменности». Суть своей деятельности Тульке видел в том, чтобы «бескомпромиссно отстаивать в своей сфере деятельности принципы и взгляды национал-социализма и СС». В 1938 году его непосредственный начальник Вильгельм Баур также был принят в СС[429].

Так как множество документов было утрачено, а после 1945 года еще долгое время создавались легенды, верховное командование вермахта до сих пор остается по многим параметрам неизвестной величиной среди литературных ведомств нацистского государства. До начала Второй мировой войны самодостаточность литературной политики только начала складываться. С 1936 года пропагандистское управление вермахта издавало иллюстрированный еженедельный журнал Die Wehrmacht тиражом 750 000 экземпляров[572]. По решению Гитлера издательству Die Wehrmacht пришлось расстаться со своим важнейшим печатным продуктом. Во время войны журнал выходил в издательстве Deutscher Verlag (бывший Ullstein). Журналы Deutsche Infanterie, Die Sirene и другие газеты и журналы, которые читали солдаты вермахта, также издавались этой компанией, входившей в состав центрального издательства НСДАП – Аманну удалось занять прибыльный сегмент рынка. Основанной в 1919 году Библиотеке немецкой армии в Берлине изначально подчинялись семь окружных военных библиотек[573]. С перевооружением вермахта, начиная с 1935 года, росла и его библиотечная сеть: в 1942 году насчитывалось в общей сложности 17 окружных военных библиотек. Помимо Библиотеки немецкой армии в Берлине, в 1940 году были открыты филиалы в Вене и Праге. Армейские и военно-окружные библиотеки располагали не только большими фондами и значительными финансовыми ресурсами для новых поступлений, но и квалифицированным персоналом. В одной только берлинской штаб-квартире в 1942 году работало 24 библиотекаря.

До 1940 года директор Библиотеки немецкой армии был также референтом по делам армейских библиотек в Военном рейхсминистерстве. В 1941 году было создано отдельное ведомство для начальника армейских библиотек, которое сначала подчинялось Генеральному штабу армии, а с июля 1942 года – уполномоченному фюрера по военной историографии. Ведомство возглавлял военный офицер, но специализированные задачи до 1945 года выполнял научный библиотекарь Фридрих Бройнингер. После изучения классической филологии, немецкого языка и востоковедения он работал в Берлинской университетской библиотеке и Берлинской городской библиотеке, а в 1936 году перешел в Библиотеку немецкой армии[574]. Здесь Бройнингер занимался надзором за развитием и расширением армейских библиотек, служебным контролем за их персоналом, централизованной закупкой книг и журналов для всех армейских библиотек, проверкой и экспертизой новых изданий. Кроме того, после учреждения Высшей военной организации верховного командования вермахта 1 марта 1939 года появилось два отдела, относящихся к литературной политике. Отдел пропаганды вермахта, возглавляемый генерал-майором Хассо фон Веделем и подчинявшийся начальнику штаба оперативного руководства вермахта, отвечал за «духовный патронаж» личного состава вермахта и за журнал Die Wehrmacht (Группа II / Отдел Iid), за Пропаганду обороны и вермахта в литературе и Полевые библиотеки (Группа II / Отдел Iie), а также за Информирование о вопросах письменности в тылу (Группа III / Отдел IIIa)[575]. Отдел по работе в тылу, возглавляемый подполковником Вернером Циглером и подчинявшийся начальнику Общего управления вермахта, выполнял следующие задачи: сотрудничество с отделом вермахта DAF (Группа I); «оценка мировоззренческой литературы для вермахта» (Группа II); выдача разрешений на печать офицерских рукописей, «надзор за военно-политической и военно-духовной литературой», издание рекомендательных списков Книги для вермахта и написание предисловий к книгам (Редакция)[576].

Ежемесячные списки «Книги для вермахта» публиковались с февраля 1939 по 1942 год и разделялись на две категории: A – особо ценные, B – без возражений. Анализ рекомендованных ежегодно наименований, количество которых достигает 600, показывает, что основное внимание уделялось политическим пропагандистским произведениям, прославлявшим войну описаниям и трудам по практической военной технике, в то время как художественная литература полностью отсутствовала[577]. В 1940 году спектр наименований был расширен тематическими группами «История», «Немецкое искусство» и «Словари». Среди издательств, чьи книги попадали в списки рекомендаций, явно преобладали нацистские и близкие национал-социализму компании. Для формирования фондов армейских, военно-окружных и войсковых библиотек печатались отдельные избранные библиографии – «Известия Библиотеки немецкой армии», с 1938 года объединенные с «Военно-научным источниковедением». Под названием «Войска и оборона в современной книге. Перечень новых поступлений Библиотеки немецкой армии» издательство E. S. Mittler & Sohn в 1934 и 1939 годах еще раз выпустило рекомендательные списки, составленные на основе соответствующих шести томов. В фондах была представлена специализированная литература по военному делу, военно-исторические описания и книги о войне, национал-социалистическая документальная литература, краеведение, но также художественная и развлекательная литература.

Переход от сдержанного участия ОКВ к формирующему воздействию на литературную политику нацистского государства знаменует учреждение 4 сентября 1939 года Центра по работе фронтовых книжных магазинов[578]. Эберхард Хеффе, предприимчивый директор издательских предприятий DAF, распознал огромный потенциал зарождающегося книжного рынка, а ОКВ, будучи могущественным деловым партнером, активно содействовало развитию этой отрасли немецкой книжной индустрии. С одной стороны, вермахт предоставил персонал – как правило, набранный из книготорговых кругов, – для примерно 300 стационарных фронтовых книжных магазинов и омнибусов, переоборудованных во «фронтовые книжные фургоны», которые с 1940 года были внедрены в Польше, Франции, Бельгии, Норвегии и на Восточном фронте. С другой стороны, новая сфера сбыта стимулировала издательское книгопроизводство для вермахта. Если на начальном этапе через фронтовые книжные магазины еще распространялись обычные книжные издания, то с 1940 года постоянно росло количество специальных изданий для полевой почты, изданий для фронтовых книжных магазинов и книг, выпущенных исключительно для снабжения военнослужащих вермахта материалами для чтения. Это привело к фундаментальным сдвигам в издательском деле, которые нанесли ущерб как издательствам, не включенным в новый рынок, так и розничной книжной торговле, которая осталась в значительной степени исключена из дистрибуции книг, расходившихся огромными тиражами. Так, после встречи с издателями в начале июля 1942 года Георг фон Коммерштедт, референт «Книготорговой группы» в лейпцигском отделении Рейхспалаты письменности, был вынужден заключить, что «книгоиздательская деятельность подразделений вермахта [приняла] такие масштабы, что стала ощутимой значительная нагрузка для бумажного рынка, типографий и переплетных мастерских»[579]. Поскольку количество лицензионных требований, предъявляемых вермахтом издателям, продолжало расти, Палата начала рассчитывать на «значительное расширение этого производства». Поэтому издатели потребовали «четко придерживаться принципа, согласно которому книги будут выпускаться только издательством». Однако Палата была все же слишком слаба, а вермахт слишком могуществен, чтобы обеспечить выполнение этого требования – тем более что довольно большое число издательств, включая Центриздат НСДАП, неплохо наживались на военном бизнесе.

Распределение средств бумажной промышленности, урегулировать которое до 1 июня 1942 года распорядился рейхсминистр вооружений и производства, привело к дальнейшему разделению рынков. Экономическому управлению немецкой книготорговли теперь разрешалось выдавать только «купоны на покрытие потребности», в то время как Верховное командование вермахта, Верховное командование сухопутных войск, Военно-морской флот (кригсмарине) и Военно-воздушные силы (люфтваффе) могли самостоятельно распределять свои запасы с помощью талонов на бумагу[580]. Поскольку заказы вермахта обрабатывались в приоритетном порядке как важная военная мера, а OKW, как и отдельные части армии, до начала 1944/45 года распоряжались огромными запасами бумаги благодаря эксплуатации оккупированных территорий, все больше издателей стремились попасть на этот рынок. К примеру, в одном только выпуске изданий для полевой почты было задействовано не менее 71 издательства[581].

Более того, вермахт все чаще выступал в качестве прямого заказчика у издательств или в роли самостоятельного издателя[582]. У истоков стояли серии «Записки из ранца ОКВ» со 110 наименованиями (1939–1942/43) и «Библиотека солдата» с более чем 127 наименованиями (1940–1944) и тиражом около 10 млн экземпляров, за содержание и оформление которых отвечал Бенно Машер, бывший редактор издававшегося в Langen-Müller Verlag журнала Das Innere Reich. С 1941 по 1943 год их дополнили Солдатские письма о профпереподготовке (выпуски A – D). Люфтваффе, кригсмарине и даже отдельные дивизии также выпускали серии брошюр и отдельные издания. Во Франции в 1942 и 1943 годах, помимо специальных изданий книг Эрнста Юнгера «Сады и дороги», «На мраморных утесах» и «Мюрдун. Письма из Норвегии», выходили путеводители по Парижу, книги о различных регионах и о культурной истории Франции, роскошный том «Буквицы в средневековых рукописях» с репродукциями из Национальной библиотеки, словари и карманные календари. Для Бельгии и Норвегии были изданы не только аналогичные работы по ориентации в стране, истории, экономике, культуре и языку, но и развлекательные книги Феликса Тиммерманса и Вильгельма Буша, а также роман Эрвина Гвидо Кольбенхайера «Мастер Иоахим Паузеванг». В Финляндии и на Восточном фронте центральное место занимали очерки военных корреспондентов и солдат о боевых действиях.

Однако введение талонов вермахта на бумагу было связано с дополнительной и трудоемкой процедурой выдачи разрешений на использование бумаги. Сперва решение об удовлетворении заявки на получение бумаги и о ее количестве, исходя из принципиальных соображений, выносилось в управляющих квотами отделах ОКВ, в Верховном командовании сухопутных войск, в ВМС и ВВС[583]. Затем ОКВ и Рейхсминистерство пропаганды должны были представить экспертное заключение по содержанию заявки и выдать отдельное разрешение в каждом конкретном случае. В этом контексте ключевую позицию для издателей и писателей занял Юрген Эггебрехт. Отпрыск пастора из Альтмарка, 1898 года рождения, с 1916 по 1918 год служил ефрейтором на Западном фронте[584]. В период Веймарской республики доктор права работал редактором в Deutsche Verlags-Anstalt в Штутгарте с 1928 по 1933 год, впервые опубликовал собственные стихи на радио и в антологии «Молодая немецкая лирика» (Reclam, 1928), а также перевел с французского «Опасный поворот» Мориса де Вламинка (DVA, 1930). Затем Эггебрехт на правах свободного писателя публиковал стихи, прозу и рецензии на книги в газетах, журналах и на радио. В августе 1933 года Эггебрехт, уже состоявший в SDS, подал заявление о вступлении в RDS (с Вернером Боймельбургом в качестве одного из двух необходимых поручителей), а затем также стал членом Рейхспалаты письменности, Германского трудового фронта и Национал-социалистической народной благотворительности[585]. В год прихода национал-социалистов к власти он опубликовал в издательстве Gerhard Stalling адаптированный для молодежи роман Боймельбурга о мировой войне «Заградительный огонь вокруг Германии» (1929). Это издательство, главным редактором которого Эггебрехт стал в 1935 году, выпустило полное собрание сочинений Боймельбурга, а в 1937 году – биографию Эггебрехта о национал-консервативном авторе бестселлеров, на тот момент уже успевшего проникнуться идеями национал-социализма.

С февраля 1940 года и до конца войны Юрген Эггебрехт был советником военной администрации в звании майора, с лета 1942 года – руководителем Группы III в Отделе по работе в тылу, отвечая за снабжение фронтовых книжных магазинов книгами, предварительную цензуру и выделение бумаги для всех публикаций OKW, а также контактным лицом для издательств, выпускавших книги и полевые почтовые издания для солдат по заказу OKW. По некоторым данным, на этом посту он, в частности, способствовал изданию в вермахте книг авторов, дистанцировавшихся от нацистского режима[586]. Однако, скорее всего, это легенда, которую после 1945 года распространяли Хорст Ланге, его жена Ода Шефер и другие соратники, чтобы обеспечить Эггебрехту карьеру в послевоенной культурной жизни. На основании высказываний отдельных издателей, двух писателей и книготорговца Маттиаса Лакаса, крайне критически оценивавших реальное исполнение Эггебрехтом служебных обязанностей, в 1948/1949 годах ему грозило судебное преследование со стороны британских оккупационных властей, которое подготовил Генри Льюис Ормонд, в то время пресс-офицер отдела информационной службы в Гамбурге[587]. В любом случае, Эггебрехт «определенно не был тем, кто стремился бы к явной конфронтации с национал-социалистами», как благожелательно выразился Флориан Велле[588]. В 1944 году Эггебрехт при поддержке ОКВ основал собственное издательство, которое должно было взять на себя выпуск книг, ранее осуществлявшийся Центром по работе фронтовых книжных магазинов[589]. Уже в первый год планировалось выпустить около 10 млн томов. Весной 1945 года, по мере того как германский рейх продолжал сокращаться, Экономическое ведомство немецкой книготорговли окончательно лишилось всех запасов бумаги, так что «в будущем издательство может рассчитывать только на поставки из вермахта», как лаконично заявил Биржевой союз[590]. Однако на соответствующей служебной записке от 9 апреля генеральный директор Биржевого союза 30 апреля, то есть после оккупации Лейпцига американскими войсками 18 числа, отметил: «Сдано как выполненное».

Законодательство культурной палаты обязало каждого писателя подавать заявление о вступлении в Рейхспалату письменности. Согласно юридическому комментарию от 1934 года, не выполнивший это обязательство «выносит себя за рамки профессионального представительства, лишаясь условия для дальнейшего занятия профессией»[591]. «Право на занятие профессией» отзывалось в случае отказа в приеме или «прекращения членства». Однако президенты палат могли принимать решение об отказе в приеме или исключении члена из-за недостаточной «благонадежности и пригодности» лишь «от случая к случаю» и «с учетом особых обстоятельств»[592]. Поскольку по внешнеполитическим и экономическим соображениям в Закон «О культурной палате» не был включен «арийский параграф»[593], в Рейхспалате письменности изначально царила неопределенность, как решать деликатный вопрос о еврейских писателях[594]. Вице-президент Висман был готов идти жестким курсом. Гримм же, как следует из письма президенту палаты Блунку от 18 ноября 1933 года, хоть и придерживался мнения, что «в будущем и, по крайней мере, на какое-то время следует исключать всякого очередного еврея, что попробует навязаться», но все же выступал за то, чтобы допустить и оставить в палате «евреев, успевших зарекомендовать себя на писательском поприще и ничем себя не скомпрометировавших». Блунк, со своей стороны, хотел «любой ценой избежать несправедливого отношения к еврейским согражданам, которые отличились на войне, твердо стояли на стороне нашего государства и не принимали участия в пропаганде деградации, – лучше постараться […] изолировать молодых, что напирают в обход этого обстоятельства»[595].

В начале декабря 1933 года RDS представил Палате первый расширенный список писателей, которым следовало отказать в приеме[596]. Заявителями были авторы, которых RDS отклонил «из-за прежней нигилистической или откровенно деструктивной деятельности, но которые не последовали за эмигрантским эшелоном в марте этого года, а остались в рейхе и готовы сегодня проявить преданность новому государству, как того требует декларация о приеме». Таким «основаниям для мягкого суждения» Блунк все же противопоставил «ответственность за поддержание нашей репутации и воспитание в себе высочайшего долга перед общим благом». Президент палаты прекрасно осознавал последствия отказа в приеме: «Отказ означает вынужденную эмиграцию или же экономический и моральный остракизм, а в большинстве случаев – уничтожение гражданского существования». Решение по 57 «делам» было принято на заседании Президентского совета Палаты 16 января 1934 года. Гримм предложил, чтобы авторов, которые «в прошлом занимали не национальную и не самую комплиментарную для репутации немецкой письменности позицию, включить лишь в предварительный список, а об их окончательном приеме в RDS решить в зависимости от их дальнейшего поведения в течение года»[597]. Такой порядок был применен сразу к 32 писателям. Возможность «испытательного срока» предоставили даже Эриху Кестнеру. На год ему разрешили «в порядке эксперимента» писать под псевдонимом Бертольд Бюргер. То же было сделано в случае писавшей для издательства Rowohlt Маши Калеко и ряда других неарийских писателей. В отношении же Альфреда Дёблина президентский совет единодушно высказался против, тот не захотел подписать содержащееся в декларации обязательство «всегда выступать за немецкую письменность в духе национального движения».

На заседании Рейхспалаты культуры в Рейхсминистерстве пропаганды в феврале 1934 года президенты и президентские советы отдельных палат получили от своего верховного начальника основополагающие инструкции по решению неарийского вопроса[598]. Геббельс сетовал, что евреи, которых постепенно вытеснили из других профессий, из-за отсутствия «арийского параграфа» ищут новую возможность задействовать себя в культурной жизни. Он тоже не видел юридической возможности ввести арийский параграф в Рейхспалату культуры и в связанные с ней объединения, но все же рекомендовал палатам ограничительно применять § 10 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры». По мнению Геббельса, если кто-то представлялся неблагонадежным или непригодным, ему можно было отказать в членстве в объединениях, а евреев он в принципе называл непригодными для управления культурными ценностями Германии[599]. Такая новая интерпретация, противоречившая предыдущему толкованию закона о палатах, а также не согласовывавшаяся с указанием руководства Рейхспалаты культуры от конца 1933 года о полном исключении вопроса о «расовой принадлежности» из бланков заявлений на вступление в профессиональные объединения[600], запустила усиленный процесс отбора. На заседании административного совета Рейхспалаты письменности 7 марта 1934 года Блунк неожиданно заявил, что с самого начала опасался «еврейского засилья в RDS» и намеревался «принимать в RDS евреев в количестве не более 5 % от общего числа членов»[601]. Согласно речи президента Рейхспалаты культуры, следует «строго следить за тем, чтобы, по крайней мере в отношении самих творческих работников, не допустить большего наплыва неарийцев в палаты и при необходимости принимать лишь активных ветеранов войны или особо заслуженных людей». Таким образом, новые директивы палаты предусматривали, что в RDS могут быть приняты только евреи, способные доказать свой «статус фронтовика или, в случае женской особы, вдовы войны»[602]. Исключения следовало делать и для пожилых людей, уже не способных освоить новую профессию.

В 1934 году 428 еврейских писателей все еще оставались членами Рейхспалаты письменности[603]. Активно исключать их начали во второй половине года. Участие в Первой мировой войне в качестве «фронтовика» теперь полагалось подтверждать официально заверенными свидетельствами[604]. Но уже в 1935 году исключения проводились без учета национальных заслуг, литературных качеств или социальных трудностей. К примеру, 54-летний писатель и журналист Пауль Ландау, за которого Гримм ратовал из-за «его хорошего немецкого прошлого»[605], 7 марта 1935 года получил следующее уведомление от Палаты: «Ввиду огромного значения духовного и культурно-творческого труда для жизни и будущего немецкого народа, несомненно, лишь те лица пригодны для занятия такой деятельностью в Германии, которые принадлежат к немецкому народу не только через гражданство, но и через глубокую связь рода и крови. Лишь тот, кто, исходя из расовой общности, чувствует сопряженность со своим народом и долг перед ним, вправе брать на себя ответственность оказывать влияние на внутреннюю жизнь нации трудом столь глубоким и судьбоносным, какой представляет из себя интеллектуальное и культурное творчество. В силу вашего качества неарийца вы не в силах чувствовать и осознавать такой долг»[606]. Связанная с этим невозможность дальнейшего существования в Германии вынудила Ландау эмигрировать в Палестину.

Ханс Густав Эльзас, 1894 года рождения, известный как Фриц Эльзас, 11 августа 1914 года записался в добровольцы. С сентября он служил на Западном фронте, получил звание унтер-офицера и лейтенанта в резерве, а в июле 1917 года был тяжело ранен, из-за чего вернулся домой[607]. Постоянный паралич правой ноги сильно ограничивал его адвокатскую деятельность в Штутгарте. Поэтому Эльзас также зарабатывал на жизнь литературным творчеством, издаваясь под псевдонимом Хельмут Гаупп-Тургис. Газета Westfälische Nachrichten даже провозгласила его «швабским Бальзаком» за роман «Мещанин», вышедший в Propyläen Verlag в 1934 году. Заявление Эльзаса о приеме в Союз писателей рейха, поданное 14 февраля 1934 года, было сначала отклонено в июле, но затем одобрено в знак признания его заслуг в Первой мировой войне и из соображений пользы для внешней политики. Однако 9 марта 1935 года Эльзас получил из Палаты такое же уведомление об исключении, которое, с учетом его заслуг перед немецкой нацией, трудно было воспринять иначе как насмешку. По просьбе Эльзаса Георг Шмюкле, региональный руководитель Рейхспалаты письменности и культурный смотритель в гау Вюртемберг-Гогенцоллерн, написал президенту палаты «Плунку» подчеркнуто «частное» письмо, в котором передавал на его «усмотрение, не требуют ли интересы рейха пересмотреть данное дело». Однако, как и в других случаях, Блунк ничего не предпринял, так что исключение осталось окончательным, а Эльзас в 1936 году вместе с семьей эмигрировал в Бразилию.

В марте 1935 года были также исключены Юлиус Баб, Людвиг Фульда, Генрих Галеен, Мартин Гумперт, Вилли Хаас, Франц Хессель, Георг Хиршфельд, Маша Калеко, Рудольф Кайзер, Ганс Кейльзон, Макс Мор, Ганс Натонек, Макс Осборн, Якоб Пикард, Курт Пинтус, Ойген Розеншток-Хюсси, Алиса Заломон, Генрих Шпиро, Макс Тау и ряд других еврейских писателей[608]. Альфред Момберт, при приеме в RDS указавший президента Палаты Блунка в качестве одного из своих «поручителей»[609], оказался одним из последних еврейских писателей, остававшихся в Палате, и был исключен 18 октября 1935 года. Ганс Барон, Оскар Би, Эрнст Бласс, Мартин Бубер, Эрих Айк, Людвиг Фейхтвангер, Артур Гольдшмидт, Курт Хиллер, Фердинанд Лион, Рудольф Лотар, Феликс Зальтен, Ганс Йоахим Шопс, Эдгар Штерн-Рубарт, Теодор Визенгрунд (Адорно), Карл Вольфскель и другие заявители получили отказ в приеме в Палату.

В конце мая 1935 года Висман доложил Геббельсу, что число еврейских писателей в Палате сократилось до пяти[610]. Однако в связи с принятием Закона «О гражданах рейха» от 15 сентября 1935 года вопрос о членстве неарийцев пришлось поднимать заново. Согласно положениям Первого постановления к Закону «О гражданах рейха», изданного Рейхсминистерством внутренних дел 14 ноября 1935 года, около 300 000 человек по всему рейху были отнесены к евреям и около 750 000 человек – к еврейско-немецким полукровкам 1-й и 2-й степени[611]. Однако прошло еще шесть месяцев, прежде чем Рейхсминистерство пропаганды приступило к реализации новой правовой ситуации. В циркуляре от 29 апреля 1936 года Хинкель сообщил администрациям палат, что к 15 мая следует исключить из всех отдельных палат всех евреев, евреев на три четверти, на половину и на четверть, а также всех, состоящих в браке с евреями и евреями на три четверти, на половину и на четверть[612]. Впрочем, соблюсти такой амбициозный график было невозможно хотя бы потому, что недоукомплектованная Рейхспалата письменности была перегружена перепроверкой свидетельств об арийском происхождении, которые должны были представлять все члены палаты[613]. Проблемы усугублялись необходимостью интегрировать в палату 1958 писателей из Австрии, которые должны были подать заявление о приеме в палату после аншлюса в марте 1938 года. Наконец, в начале 1939 года Геббельс сам изменил требования в Рабочих инструкциях для Рейхспалаты культуры[614]. Хотя «евреи по определению Нюрнбергских законов» по-прежнему исключались, полуевреи или состоявшие в браке с евреями могли оставаться членами палаты в отдельных случаях на основании спецразрешения Геббельса. Евреи на четверть или состоявшие в браке с полуевреями подлежали исключению, только если они «совершили преступления против государства или национал-социализма или иным способом доказали, что питают склонность к иудаизму».

В марте 1937 года 1232 неарийских писателя были исключены из Палаты или получили отказ в приеме[615]. Такая же участь постигла 17 еврейско-немецких полукровок, включая Элизабет Ланггессер, и 21 писателя, вступившего в родство с евреем. В то же время шесть «полноеврейских» писателей продолжали числиться членами Палаты, поскольку, будучи жителями Верхней Силезии, они до конца июля 1937 года были освобождены от правовой дискриминации в соответствии с гарантированным Лигой Наций Германо-польским соглашением о защите меньшинств от 15 мая 1922 года. Еще 17 писателей, классифицированных как полукровки 1-й и 2-й степени или состоявшие в браке с евреями, остались в Палате, поскольку получили спецразрешение, которое, однако, могло быть отозвано в любой момент. К сентябрю 1938 года число таких спецразрешений возросло до 34[616]. Список Палаты включал такие известные имена, как Штефан Андрес, женатый на полуеврейке и в 1937 году уехавший в итальянский Позитано[617], Вернер Бергенгрюн, состоявший в браке с еврейкой на три четверти, Элизабет Даутендай (еврейка на четверть) и Карл Рознер (полуеврей), а также Йозеф Винклер, женатый на еврейке. Йохена Клеппера, также женатого на еврейке, лишь большой успех романа «Отец» спас от запрета на профессию[618]. Исключение из Палаты, наложенное 25 марта 1937 года, было отменено 16 августа после апелляции писателя, которому было выдано спецразрешение[619]. Однако с этого времени Клеппер должен был представлять рукописи в Палату, а с апреля 1938 года – в Литотдел Рейхсминистерства пропаганды для одобрения. Вильгельм Хаузенштайн был исключен из Рейхспалаты письменности 24 ноября 1936 года, однако решением министра ему было разрешено остаться членом Рейхспалаты печати, несмотря на «полноеврейскую» жену[620]. Это позволяло Хаузенштайну не только продолжать работать ответственным редактором женского и литературного приложения к Frankfurter Zeitung, но и публиковать свои книги в Societäts-Verlag. Срок действия «спецразрешения» Отто Зура, ограниченный 31 декабря 1939 года, в начале 1940 года был продлен «до дальнейшего уведомления», поскольку его «полноеврейская» жена хотела эмигрировать летом того же года[621]. Популярные книги Клары Вибиг, которая была замужем за издателем Фридрихом Теодором Коном, могли продолжать выходить в Deutsche Verlags-Anstalt и Paul Franke Verlag с допущения Палаты и Рейхсминистерства пропаганды. Однако стать постоянным членом Палаты ей разрешили только после смерти мужа в июне 1936 года[622].

Выдача спецразрешений лишь прикрывала принципиально антисемитскую процедуру допуска к профессиональной деятельности со стороны Палаты. С августа 1940 по апрель 1941 года были исключены в общей сложности 24 писателя, относившиеся к категории евреев на три четверти, на половину и на четверть или состояли в браке с евреями или полуевреями[623]. Рудольфа Брунграбера эта участь постигла в мае 1941 года, он не захотел разлучаться с «полуеврейской» женой и их детьми. «Гротескным образом», как сообщил Генрих Мария Ледиг озадаченному причиной исключения Гансу Фалладе, бестселлер Брунграбера «Опиумная война», вышедший в Rowohlt Verlag в 1939 году, был по инициативе Министерства пропаганды в то же самое время включен в серию «Немецкий Таухниц», предназначенную для публикации за рубежом[624]. Самоубийство Клеппера и его семьи в декабре 1941 года также свидетельствует об угнетенных условиях жизни и работы группы людей, пострадавших от еврейской политики национал-социалистов. В случае с «полными» евреями пределы тактических уступок были достигнуты гораздо раньше. Эгон Фридель покончил с собой после аншлюса Австрии 16 марта 1938 года. Его трехтомная «История культуры Нового времени», изданная в 1927–1931 годах издательством C. H. Beck и ставшая бестселлером, в 1937 году была внесена в Список вредной и нежелательной литературы. После того, как продажа за границу, изначально одобренная Рейхспалатой письменности, провалилась, весной 1938 года остававшиеся на складе 2000 экземпляров были «окончательно уничтожены» по требованию гестапо[625].

У Людвига Фульды, в 1933 году исключенного из Секции поэзии, а в 1935 году – из Рейхспалаты письменности, летом 1938 года заблокировали 25 % активов, в сентябре у него забрали загранпаспорт, после ноябрьского погрома на него наложили штраф за еврейство, а 1 января 1939 года навязали ему дополнительное имя «Исраэль»[626]. После того как эмиграция Фульды к сыну Карлу Герману, с 1936 года проживавшему в США, провалилась, некогда высоко ценимый на национальном и международном уровне писатель 30 марта 1939 года в полном отчаянии покончил с собой. В октябре 1941 года Петер Зуркамп в письме Йосту указал на «невозможную ситуацию», когда «с одной стороны, существует архив Демеля, принадлежащий городу Гамбургу, улица Рихарда Демеля в Бланкенезе и дом Демеля», а с другой стороны, его 72-летняя вдова из-за расовых законов «должна носить желтую звезду»[627]. Просьба издателя к президенту Палаты, лично ценившему работы Демеля, ходатайствовать перед своим другом Гиммлером об исключительном разрешении, похоже, осталась неуслышанной. Ида Демель, активно писавшая сама, но с 1935 года вынужденная ограничиться заботой о литературном наследстве мужа, который умер в 1920 году, а в марте 1941 года лишенная и этой возможности, скончалась от передозировки снотворного 29 сентября 1942 года. Когда в феврале 1941 года Рудольф Панвиц ходатайствовал перед Йостом и Блунком за 69-летнего Альфреда Момберта, с октября 1940 года содержавшегося во французском концлагере Гюрс, исполнительный директор Иде написал на полях служебной записки: «Для евреев мы принципиально ничего не делаем. Вторая фаза этой войны (Англия + США) – это еврейская война!»[628] По крайней мере, Ганс Каросса остался верен своему уважаемому коллеге-писателю. Сначала он обратился к Шульте Штратхаусу, а затем в письме лично к Геббельсу «так настойчиво, как это сегодня возможно»[629], с просьбой позволить Момберту уехать в Швейцарию. В конечном счете это свершилось лишь благодаря 30 000 франков, которые выплатил Ганс Райнхарт, состоятельный друг Момберта в Швейцарии.

В отличие от еврейских писателей, в отношении тех, кому было отказано по политическим причинам, решения принимались в каждом индивидуальном случае. По указанию руководства Рейхспалаты культуры RDS в начале 1934 года пришлось даже исключить из анкет вопрос о прежней политической принадлежности кандидата, чтобы за рубежом «не создалось впечатление, будто политические убеждения инакомыслящих в Третьем рейхе наказываются отказом в приеме в Палату»[630]. Однако это никак не повлияло на «проверку на убеждения», с которой начинался каждый прием. С апреля 1938 года неотъемлемой частью процедуры приема стал запрос в соответствующее гау-руководство НСДАП на получение «справки о политической благонадежности» писателя[631]. Раньше к гау-руководству обращались только в том случае, если анкета, которую заполнял каждый писатель перед приемом, выявляла «сомнения в политической благонадежности». Экспертные заключения от гестапо обычно запрашивались, если партийная экспертиза выносила отрицательное решение, требовалось спецразрешение или планировалось исключение члена. В случае отказа в политической благонадежности Палата предписывала соответствующим ведомствам точно указывать «причины (факты со ссылкой на время и доказательства)». Это позволяло Палате «предъявить и, в случае оспаривания, доказать обвиняемому обоснования для отказа, а также, например, включить эти обоснования в выносимое решение об исключении».

Предполагалось, что такое предписание предотвратит опрометчивые заключения и защитит решение Палаты от апелляций к президенту Рейхспалаты письменности. На практике оно, с одной стороны, позволяло и поощряло гестапо и Службу безопасности включать весь круг лиц, занимающихся писательской деятельностью, в свои полномочия по надзору, а руководствам гау, округов и местным группам НСДАП – наводить справки о поведении писателей, проживающих в зоне их ответственности. С другой стороны, Закон «О культурной палате», ставивший отказ в приеме или исключение в зависимость от надежных доказательств отсутствия «благонадежности и пригодности» и оставлявший пострадавшим возможность обжаловать решение, оказался эффективным защитным механизмом. Даже отрицательные политические заключения полицейских органов и партийных служб не всегда рассматривались гослитбюрократией в качестве решающего критерия для отказа в приеме в Палату. Учитывались также художественное качество, польза для пропаганды, служба в вермахте, политическая протекция или социальные последствия, вытекающие для писателя из запрета на профессию. В случае с Хедвиг Куртс-Малер, чьи бульварные бестселлеры публиковались еще со времен Вильгельма II, весной 1940 года руководство Палаты, несмотря на эстетические сомнения, приняло решение сохранить ее членство, полученное в 1933 году, поскольку руководствовалось не вопросами качества, а исключительно «фактами на основе правовых положений» Закона «О палате культуры»[632]. В октябре 1940 года Рейхсминистерство пропаганды с учетом военной ситуации настоятельно призвало президентов отдельных палат проявлять сдержанность при вынесении запретов на профессию. В случае каждого отельного решения надлежало проверить «можно ли избежать трудностей в интересах поддержания общего умонастроения»[633].

Однако все это действовало только при условии, что спорный автор выступал в интересах нацистского государства или, по крайней мере, оставался политически незаметным. И даже тогда это относилось не ко всем. Такой знатный автор как Эрих Кестнер по истечении предоставленного ему годичного испытательного срока не был принят в Палату из-за политических взглядов и эстетической приверженности Веймарской республике[634]. В 1935 году все его произведения были запрещены, а в 1936 году распространение его книг, изданных за рубежом, было подавлено и в Германии. Когда в январе 1939 года он вновь обратился в Палату, заявление отклонили из-за недостаточной политической благонадежности. Однако это не помешало Рейхсминистерству пропаганды в июле 1942 года выдать подвергнутому остракизму автору спецразрешение на написание сценария к «Мюнхгаузену», представительскому цветному фильму к 25-летию кинокомпании Ufa. Однако в декабре 1942 года по указанию Гитлера Геббельс лично запретил ему любую дальнейшую деятельность в сфере культуры[635].

От гитлеровского запрета на профессию пострадали и «бывшие литераторы-пораженцы» Эрнст Глэзер и Арнольт Броннен[636]. Во времена Веймарской республики правые возненавидели Глэзера за пацифистскую автобиографию «Год рождения 1902» и верность КПГ[637]. После 1933 года все его сочинения были запрещены. Тем не менее, после возвращения из швейцарской эмиграции в мае 1939 года он получил от Литотдела Рейхсминистерства пропаганды разрешение печатать художественные произведения в прессе[638]. Впрочем, это разрешение было связано с двумя условиями: тексты должны были публиковаться под псевдонимом Эрнст Тёпфер, а перед публикацией представляться в Литотдел для одобрения. За таким решением Геббельса крылось ожидание, что Глэзер напишет трилогию под названием «Возвращение домой», которая «стала бы высказыванием в защиту немецкого народа и против эмиграции»[639]. Хотя в феврале 1941 года гейдельбергский издатель Глэзера сообщил Палате, что автор «еще ничего не написал» из романа об эмиграции[640], в начале 1942 года «окончательное прояснение дела» было «отложено» до конца войны[641]. Однако из-за «решения фюрера» Палата была вынуждена 27 января 1943 года поставить писателя в известность, что по «особым причинам» она вынуждена отозвать вынесенное ею «предварительное решение». После этого Глэзеру не разрешалось печататься ни в Германии, ни за рубежом[642].

Броннен, бывший соратник Брехта, с начала 1930-х годов активно участвовал в движении национал-социализма. Тем не менее, в 1934 году баварская политическая полиция запретила все его литературное творчество[643]. Со стороны гослитбюрократии Броннен также встретил неодобрение. В 1939 году его причислили к «полуевреям» и исключили из Рейхспалаты письменности[644]. Однако в ходе судебного спора в Берлинском земельном суде Броннену удалось доказать свое «арийское происхождение», и в июне 1941 года исключение из Палаты было отменено. С одобрения Геббельса международный отдел Рейхсминистерства пропаганды даже поручил писателю «в издании, предназначенном исключительно для иностранной рекламы, изобразить емкие портреты немецких поэтов с точки зрения их значения для зарождающейся Европы»[645]. После решения Гитлера Броннен остался в Палате, но на него был наложен «негласный запрет на работу».

В случае с Альбертом Даудистелем бывший фрайкоровец Штоффреген в январе 1934 года даже не рассматривал вопрос о том, чтобы принять его в возглавляемый им RDS, так как в 1918/19 годах писатель выступал за Баварскую советскую республику под руководством Курта Эйснера[646]. Блунк, напротив, хотел дать коллеге еще один шанс, поскольку он «по сути придерживался мнения», что «мы на сословном фронте не хотим ставить политические убеждения выше [национал-социалистической] революции, если есть честная преданность новому государству». Однако, в данном случае «вопрос [был] все же более сложным», поэтому президент Палаты высказался за годичный испытательный срок. В очередной раз Блунк оказался не готов принять это решение под свою ответственность, тем более что «представители письменности» упрекали его в том, что Даудистель «до недавнего времени ожесточенно боролся с группами от правой литературы»[647]. Президент Палаты обратился за поддержкой к государственному комиссару Хинкелю. 9 апреля 1934 года он принял Даудистеля на личной аудиенции в Министерстве культуры Пруссии[648]. То ли жалобы на безработицу и нищету возымели эффект, то ли готовность участвовать в жизни нацистского государства, которую он продемонстрировал вступлением в недавно созданный «Союз национальных писателей», – Хинкель добился того, чтобы писатель продолжил работать. 19 июня 1935 года Даудистель отправил ему в знак благодарности свой недавно опубликованный роман «Банановый крейсер», упомянул полученное от Рейхсминистерства обороны и от Палаты разрешение на публикацию рукописи нового романа «Пушечный король» и сообщил об осенней поездке в долину реки Наэ по приглашению общества «Сила через радость», о котором он должен и хочет написать репортаж для Arbeitsfront-Presse[649]. Но всего этого так и не случилось: в том же году писатель эмигрировал в Чехословакию, а затем в Данию и Исландию.

В 1933 году были запрещены три книги Эдуарда Шмида, который еще с 1913 года начал писать под псевдонимом Казимир Эдшмид: «Шесть дул» (Kurt Wolff Verlag, 1915), «Спорт вокруг Гагали» (Zsolnay Verlag, 1928) и «Культурные люди, или Великие мира сего» (Zsolnay Verlag, 1931). В связи с этим 14 мая 1933 года писатель обратился к прусскому министру культуры Русту с возражением против того, чтобы «мое имя связывали с рядом авторов, чье враждебное и тлетворное отношение к Германии я всегда осуждал, от которых меня отделяет все мое чувство и чью ненависть и преследования мне приходилось постоянно терпеть, поскольку всегда, всем существом я был предан Германии и ее судьбе»[650]. «Глубокоуважаемый герр министр» должен быть «уверен, что у таких людей, как я, которые, не будучи связанными с какой-либо партией или схожим движением, по велению сердца стремились служить родине, нет иного желания, кроме как передать добрые пожелания новой великой Германии на ее пути». В августе 1933 года Эдшмид был принят в RDS, а затем и в Рейхспалату письменности, хотя в августе 1938 года гестапо по-прежнему причисляло его к «кругу писателей, чье творчество было написано в экспрессионистски-вычурном стиле и чья по-еврейски разлагающая манера отравляла немецкую литературу в послевоенный период»[651]. Все его произведения были «выдержаны в намеренно экспрессионистском, извращенном тоне» и «целиком и полностью» соответствовали «вкусу тех упадочных, по-еврейски снобистских кругов, которые определяли литературную жизнь в послевоенную Германию». Государственная полиция Дармштадта к тому же указала Рейхспалате письменности и отделу Хинкеля в Рейхсминистерстве пропаганды, что после прихода к власти национал-социалистов Эдшмид «судорожно пытался примкнуть к новой Германии». Администрация Палаты придерживалась несколько иной точки зрения. Альфред Рихард Майер, референт Писательской группы, подтвердил в служебной записке от 18 июля 1941 года, что среди национал-социалистов Эдшмид слыл «благородным коммунистом»[652]. И все же, сам имея экспрессионистское писательское прошлое, Майер зачел в пользу коллеги, что он «очевидно, значительно изменился после смены власти» и с 1933 года «больше не проявлял политической активности». Четыре книги Эдшмида об Италии, опубликованные в Societäts-Verlag с 1935 по 1941 год, референт Палаты аттестовал как «интеллектуально солидные».

Другие авторы левых или либеральных взглядов также продолжали работать в нацистском государстве. Карл Брёгер, член СДПГ с 1921 года, был интернирован в концлагерь Дахау с конца июня до начала сентября 1933 года[653]. Тем не менее писатель смог без проблем стать членом Палаты. Вплоть до его смерти в 1944 году государственные и партийные литературные ведомства неоднократно использовали его на официальных мероприятиях[654], чтобы извлечь пользу из репутации «поэта рабочего класса» и продемонстрировать «великодушное» отношение нацистского государства к бывшим политическим оппонентам[655]. Друг Эриха Кестнера Эрих Кнауф, с 1919 по 1928 год состоявший в СДПГ и писавший для социал-демократических газет и для Büchergilde Gutenberg, был принят в RDS[656]. Он оставался членом Палаты даже после того, как в 1935 году был исключен из Рейхссоюза немецкой прессы, а три его книги, изданные Büchergilde Gutenberg в 1928–1931 годах, были включены в «список вредной и нежелательной литературы». Помимо основной работы на должности руководителя пресс-службы Terra Film-Kunst Кнауф занимался писательством, пока по доносу за «подрыв оборонной мощи и пособничество врагу» не был казнен в Бранденбургской тюрьме 2 мая 1944 года[657] после того как его друг, иллюстратор и карикатурист Эрих Озер, опередил вынесение ему приговора Народным трибуналом Фрайслера за то же преступление, покончив с собой 6 апреля. Принятие в Палату Гюнтера Вайзенборна в декабре 1933 года вызвало абсолютное недоумение у Центрального управления духовного активизма в Рейхсминистерстве пропаганды: в 1931/32 годах писатель «стал известен как один из худших коммунистических подстрекателей в немецких университетах»[658]. Тем не менее вплоть до ареста в сентябре 1942 года Вайзенборн совершенно беспрепятственно работал для театра, кино и радио. Даже во время заключения ему – при явном попустительстве главы охранной полиции и СБ – разрешили сделать наброски к антианглийской драме «Марлборо» и к берлинской народной пьесе «Тидеманы»[659]. Вайзенборна исключили из Рейхспалаты письменности только 28 марта 1944 года. Аксель Эггебрехт, которого в 1933 году как бывшего члена КПГ и сотрудника еженедельника Weltbühne отправили во временный концентрационный лагерь Хайневальде, до 1945 года писал сценарии к фильмам[660]. Для писателей речь шла о хорошо оплачиваемой работе – об этом свидетельствуют декларации о доходах, которые Эггебрехт, как и все члены КПГ, должен был ежегодно представлять в Палату. Согласно декларациям, в 1940 году он заработал 32 225 рейхсмарок, а в 1941 году – 45 438,50 рейхсмарок за показ художественных фильмов, для которых написал сценарии, в то время как за публикации книг в 1941 году он получил всего 655,89 рейхсмарок.

В случае с Герхартом Полем Палата добивалась исключения еще в 1936 году, поскольку все его работы были запрещены[661] и Палата дала заключение о его «глубокой укорененности […] в политическом марксизме и в марксистско-философской системе взглядов»[662]. И хотя 15 февраля 1937 года глава Литотдела распорядился об исключении Поля, а Палата уже составила соответствующее решение, превентивная апелляция адвоката Поля привела к приостановке процедуры[663]. На это никак не повлияло и замечание референта Палаты Мецнера, что «вся литературная политика не имеет смысла, если людей, убедительно доказавших свою неблагонадежность в соответствующей области, можно сегодня продавать немецкому народу точно так же, как и проявивших себя в борьбе»[664]. Вопреки этой точке зрения после дальнейшего подробного рассмотрения дела в феврале 1938 года директор Палаты счел исключение Поля «сомнительным»[665]. В течение пяти лет писатель «не совершал преступлений против государства с точки зрения законов Палаты культуры». К тому же его книга «Братья Вагеманы» снискала такой успех, который признала даже нацистская пресса. Таким образом «испытательный срок», предоставленный Полю Палатой в 1936 году, оказался успешно выдержанным. Однако, поскольку Литотдел настаивал на своем решении[666], 23 марта 1938 года президент Палаты исключил Поля, сославшись на то, что из-за его «политической и идеологической позиции до 1933 года» не мог ручаться за необходимую для члена Палаты благонадежность писателя. Однако досье Поля все еще не было закрыто. Весной 1939 года писатель воспользовался правом подать новое заявление о приеме[667]. После того как ответственный региональный руководитель «очень ходатайствующим образом» высказался в пользу Поля, Литотдел также дал согласие[668].

«Если человек умеет писать, это еще не значит, что он политически благонадежен или с него можно брать пример. Данный случай отличается от дела Поля тем, что внешне[669] Л. не представал в столь негативном свете»[670]. В докладной записке референта Палаты Мецнера от 1938 года речь шла о писателе Мартине Лузерке. Бывший руководитель Свободной школьной общины Викерсдорфа (1910–1924) и Школы на море на Юсте (1925–1934) занимался писательской деятельностью с 1910 года и был принят в Палату через RDS в декабре 1933 года. В подробном экспертном заключении Фриц Ранг из гестапы 7 апреля 1938 года указывал Палате на то, что основанное Лузерке на Юсте учебное заведение было «известно во всей Германии как марксистско-пацифистская школа» с «непропорционально высоким процентом еврейских школьников (от 17 до 27 %)». С 1914 по 1931 год Лузерке также состоял в масонской ложе в Заальфельде. Его политическая позиция до 1933 года была классифицирована как «либеральная», но теперь он «честно старается участвовать в просветительской работе национал-социализма». Его книги, опубликованные после прихода к власти национал-социалистов, также «нашли отклик у большинства партийных ведомств», а «Хаско, каперский роман» был даже удостоен литературной премии столицы рейха Берлина в 1935 году. Однако 2 февраля 1937 года писатель обратился к рейхсминистру Геббельсу с просьбой о личной защите от нападок нацистской прессы и из партийных ведомств из-за политических взглядов, которых он придерживался во времена Веймарской республики. Еще в апреле 1938 года представитель гауляйтера по вопросам культуры в гау Южный-Ганновер-Брауншвейг считал «недопустимым, чтобы такой человек, как Лузерке, был как-то связан с партией или партийными ведомствами». Литотдел Рейхсминистерства пропаганды также предписал Палате никаким образом не продвигать творчество или личность писателя, однако воздержался от исключения Лузерке.

Отто Бернхард Вендлер, с 1927 года директор народной школы и член городского совета от СДПГ в Бранденбурге, в 1933 году был уволен из школы, а его сочинения были запрещены за тремя исключениями[671]. Заручившись поддержкой RDS, он попытался построить новую жизнь в качестве автора молодежной литературы[672]. После того как Вендлер выделился также в амплуа киносценариста, соответствующее окружное руководство НСДАП в октябре 1939 года обратилось в руководство гау Марк-Бранденбург с просьбой «исключить писателя из дальнейшего публичного сотрудничества»[673]. Однако в Литотделе Рейхсминистерства пропаганды его хвалили как «дарование», которому следует дать возможность «реабилитировать себя путем положительных результатов труда»[674]. Когда в 1942 году Вендлеру предстояло участвовать в «Команде», пропагандистском фильме студии Ufa, партийная канцелярия повторно настояла на негативной оценке руководства гау[675]. Главное литературное управление Розенберга даже направило запрос с просьбой «проверить, насколько оправдано дальнейшее членство Вендлера в Рейхспалате письменности»[676]. Подобная наглость была встречена примечательным комментарием референта Палаты Майера, дескать, партийная канцелярия очевидно хочет «заниматься цензурой»[677]. Поскольку после 1933 года молодежные книги Вендлера и его политические взгляды не вызывали никаких возражений, он рекомендовал «оставить это дело как есть». Тем не менее руководители всех кинокомпаний получили от Отдела кинематографии Рейхсминистерства пропаганды указание, согласно которому Вендлера «впредь не следует привлекать к производству политических фильмов»[678]. Однако ему разрешили продолжить писать сценарии к развлекательным лентам.

Помимо левых политических писателей проблемными считались и авторы с конфессиональной принадлежностью. На Петера Дёрфлера, которого Руст в 1934 году назначил членом литературной секции Прусской академии искусств, в 1936 году в Главном управлении СБ уже содержался большой «отягчающий» материал о его церковной деятельности[679]. В июне 1940 года местная группа НСДАП по мюнхенскому району Герн признала католического духовника откровенным «противником движения»[680]: на референдумах и выборах в рейхстаг он всегда голосовал «против». Поэтому руководство гау Мюнхен-Верхняя Бавария отказало ему в политической благонадежности[681]. В июне 1940 года местная группа НСДАП по Мюнхен-Зольну зачла в пользу Вернера Бергенгрюна то, что при подобающем поводе он «вывешивает у себя на окне флаг со свастикой или всегда и охотно жертвует средства во время сборов»[682]. Однако ни он, ни его семья не состояли в НСДАП, не использовали «немецкое приветствие», не выписывали нацистских газет и вращались «в еврейских кругах». Поэтому его считали политически неблагонадежным. На возможность печатать художественные произведения это, впрочем, никак не повлияло. Осенью 1940 года Дитрих Бонхёффер обратился в Палату с просьбой выдать ему «справку об освобождении». В ходе инициированной Палатой проверки выяснилось, что пастор был открытым сторонником фронта Исповедующей церкви[683]. «Ввиду его разлагающей народ деятельности» Рейхсминистерство по делам церкви 22 августа 1940 года наложило на него запрет публичных выступлений. В письме от 25 февраля 1941 года министерство просило Палату отклонить заявку Бонхёффера, «поскольку ему как ведущему члену не признаваемой государством нелегальной организации должно быть отказано в необходимой благонадежности». Палата удовлетворила эту просьбу 19 марта[684], что накладывало на Бонхеффёра и запрет на публикации.

Даже национал-консервативные и время от времени симпатизировавшие национал-социализму писатели вступали в конфликт с гослитбюрократией, если переступали установленные для них политические границы. Когда Эрнст Вихерт проявил солидарность с преследуемым по политическим мотивам Мартином Нимёллером и отказался принять участие в референдуме по «аншлюсу» Австрии, автора бестселлеров после нескольких часов домашнего обыска арестовали 6 мая 1938 года и семь недель держали в мюнхенской тюрьме. Затем по приказу Геббельса Вихерта на три месяца сослали в концлагерь Бухенвальд. 4 августа 1938 года в дневнике рейхсминистр пропаганды отметил: «Этот кусок дерьма хочет восстать против государства»[685]. А 30 августа, после беседы с Вихертом, Геббельс записал: «Из концлагеря мне доставили писателя Вихерта выслушать мою филиппику, которую он не забудет. Я не потерплю Исповедующего фронта в сфере, за которую отвечаю. Я нахожусь в лучшей форме, на духовном уровне он повержен. Последнее предупреждение! Здесь я не оставляю никаких сомнений. Злоумышленник в итоге весь сжался и лепечет, мол, под арестом он смог подумать и многое осознать. Очень хорошо. За новым проступком последует лишь физическое уничтожение. Теперь мы оба это знаем»[686]. Когда Вихерт заявил, что отказывается от дальнейшей критики национал-социализма, его исключение из Палаты было «отложено в порядке помилования»[687]. Отменен был также запрет на его книги, особенно беспокоивший писателя во время заключения в концлагере[688], – несмотря на то, что Вихерт даже не был постоянным членом Палаты и не отослал бланки приема, выданные ему по заявлению от 24 сентября 1941 года[689]. Тем не менее в 1938 году его обязали «представлять каждую новую работу в Литотдел на проверку перед публикацией».

Не менее цинично Геббельс обошелся с Гансом Гриммом. После того как, пытаясь избежать личной конфронтации, писатель попросил решать спорные вопросы в письменном виде по «причинам, связанным со здоровьем и работой»[690], категорическим письмом из канцелярии министра от 22 ноября 1938 года его вызвали в министерство на 2 декабря в 12:30. В ходе двухчасовой встречи, проходившей в присутствии заведующего Отделом рейхспечати Дитриха, рейхсминистр пропаганды припомнил автору, которого некогда ценил, не только высказанную им еще в 1935 году критику в адрес бюрократического аппарата Палаты и ее финансирования за счет обязательных взносов ее членов[691], но и его ходатайство перед рейхсминистром внутренних дел Фриком за третируемого партийными функционерами «противника» референдума о вторжении немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, а также Литературный фестиваль в Липпольдсберге, который Гримм устраивал с 1934 года. Намекая на судьбу Вихерта, рейхсминистр пропаганды недвусмысленно предупредил: «Доктор Гримм, я отправляю людей в концентрационные лагеря на четыре месяца. Если я отправляю их туда во второй раз, они оттуда уже не выходят»[692]. Он и его «сломает» – «какой бы ни поднялся ор и у нас, и за рубежом». Хотя еще летом 1936 года Гримм пытался добиться участия своего коллеги в литературном фестивале, он возражал, чтобы его фамилия упоминалась «одной строкой с Вихертом», поскольку не мог найти «никакого оправдания» его действиям и был «совершенно далек» от него в содержательном плане[693]. Тем не менее Гримм упорно настаивал на своей точке зрения и позиции важного поэта. Он просил Геббельса признать, «что я национал-социалист вне партии и что то, что я делаю, полезно»[694]. Подобно тому, как Муссолини разрешил Бенедетто Кроче «писать то, что он хочет», Гримм требовал от Геббельса «устроить так, чтобы я занимался своим попутным делом и никогда ничего не было против Вас». Впоследствии Гримм стал воздерживаться от публичных высказываний против злоупотреблений в национал-социалистическом государстве, после 1939 года закрыл свой литературный фестиваль и во время войны усиленно работал над проектом большого романа «Хайнаде и Англия»[695], антианглийская направленность которого весьма приветствовалась гослитбюрократией. В 1940 году Литотдел Геббельса также настойчиво продвигал американский перевод «Народа без пространства» с целью что-нибудь противопоставить «призраку эмигрантской литературы» в США[696]. Именно политический интерес к его литературной продукции и готовность Гримма выступать за «идею национал-социализма» уберегли его от судьбы Вихерта.

Под особым наблюдением находились также писатели, чьи произведения были отклонены по идеологическим и формальным причинам. «Книга о личной жизни», которую граф Герман Кайзерлинг в 1936 году опубликовал в Deutsche Verlags-Anstalt, была для Геббельса «благородной чепухой, смесью наглости, высокомерия и враждебности по отношению к нам»[697]. Однако так как генерал-фельдмаршал фон Бломберг замолвил «за Кейзерлинга словечко» перед рейхсминистром пропаганды[698], книгу не запретили. Но когда ответственный гауляйтер Гессен-Нассау Якоб Шпренгер представил «сокрушительные материалы» против Кайзерлинга, Геббельс в ноябре 1937 года решил «заткнуть пасть этому философствующему пустозвону»[699]. 10 декабря 1937 года рейхсминистр пропаганды объявил «публичные выступления графа Германа Кайзерлинга в стране и за рубежом нежелательными с точки зрения государственной политики» и не только распорядился провести «ревизию всего его наличествующего творчества», но и обязал «предоставлять запланированные новые публикации»[700]. В ответ на протесты автора Геббельс приказал «взять этого философствующего болвана на мушку. Еще разок вякнет, сразу его и возьмем»[701].

Для главы Охранной полиции и Службы безопасности Эрих Эбермайер в ноябре 1942 года все еще оставался «одним из упадочных проявлений времен Системы»[702]. Особое недовольство вызывала приверженность писателя либерализации § 175 Уголовного кодекса. Из-за подозрений в мужеложстве Эбермайер находился под постоянным наблюдением гестапо и Службы безопасности. И все же ему удавалось с большим успехом писать киносценарии и публиковать книги, адаптированные к изменившимся обстоятельствам, в Paul Zsolnay Verlag[703]. В 1938 году Управление поддержки литературы классифицировало Ганса Фалладу как «типичное проявление разложения последних лет», чье творчество в целом даже превзошло разрушительный эффект от книг отдельных эмигрантов[704]. По этой причине Управление Розенберга отказывалось понимать, почему этому автору «по сей день разрешают писать». Несмотря на то, что Литотдел Рейхсминистерства пропаганды разделял эту точку зрения, Геббельс позволил издательству Rowohlt продолжить издавать романы успешного автора и даже лично рецензировал его сценарий к фильму Яннингса «Дальний путь»[705]. Когда во время Второй мировой войны Рейхсминистерство пропаганды задумало направить Фалладу для «организации досуга в воинских частях», это вызвало неодобрение со стороны Службы безопасности: писатель хоть и «заслуживает возможность доказать свою преданность национал-социализму», но ввиду его «прошлого и сомнительного отношения к национал-социализму» использовать Фалладу «нецелесообразно»[706]. Тем не менее, по поручению Рейхсслужбы труда Фаллада пребывал во Франции с середины мая до середины июня и с конца августа до конца сентября 1943 года, чтобы развлекать солдат и членов Рейхсслужбы труда литературными чтениями, а также чтобы написать путевой дневник о жизни в оккупированной Германией стране[707]. Книгу так и не опубликовали, но задача «организации досуга в воинских частях» и пропаганды нацистского режима была выполнена.

Радикализация обхождения с политическими диссидентами, которой требовали партийные ведомства и Главуправление безопасности рейха, не осталась без последствий. Во время войны случаи исключения и отказа в приеме лишь участились – число членов «Писательской группы» сократилось с 5795 в 1940 году до 3980 в 1944-м[708]. Большую часть писателей, и без того лишившихся работы в контексте постоянного снижения объемов издательского производства с 1941 года, Палата в начале 1943 года стала принудительно распределять в оружейную промышленность и вермахт, чтобы те могли служить «окончательной победе Германии»[709]. В августе 1944 года десять остававшихся вакансий для писателей были упразднены, и только 25 из 234 писателей были освобождены от мобилизации[710]. Все писатели, родившиеся после 1 августа 1884 года, были призваны в вермахт, а все писательницы, родившиеся после 1 августа 1894 года, должны были явиться на работу[711]. Если на начальном этапе Второй мировой войны немецкие авторы получили возможность откупиться за счет вклада в «наращивание духовного вооружения» населения, то в последние месяцы примерно трем тысячам мужчин и женщин из их числа пришлось еще исполнить стратегическую роль на фронте или проявить себя в оружейной промышленности.

Начавшийся осенью 1929 года Мировой экономический кризис сильно ударил по немецкой книготорговле[1055]. К 1932 году объем производства первых и переизданий в книжной форме сократился на 10,9 % по сравнению с предыдущим годом – с 24 074 до 21 452. Средние розничные цены упали с 6,16 до 5,08 рейхсмарок. В период с 1929 по 1935 год резко сократились и продажи за рубежом: на 38,9 % по объему, а по стоимости аж на 59,3 % – с 55,81 млн до 22,72 млн рейхсмарок[1056]. Кризис особенно ощущался в сфере научной литературы, традиционного достояния немецкой книжной индустрии. Из-за высоких цен научные книги и журналы Германии оказались под угрозой вытеснения из зарубежных библиотек[1057]. Убытки как на внутреннем, так и на внешнем рынках привели к разорению многих издателей и дистрибьюторских компаний[1058]. Нацистское государство ответило на эти вызовы двумя инструментами: во-первых, усилило пропаганду немецкой книги в стране и за рубежом, а во-вторых, ввело государственные субсидии на экспорт немецких книг. Обе меры пошли на пользу книжной экономике Германии, но также усугубили политическое влияние на немецкую книгу и ее покупателей.

С 4 по 11 ноября 1934 года по всему рейху прошла первая «Неделя немецкой книги». Под лозунгом «Поддержим немецкую книгу!» она призывала дарить книги родственникам, друзьям и знакомым в рейхе и отправлять их за границу[1059]. На открытии книжной недели в берлинском Дворце спорта рейхсминистр пропаганды, выступая перед 15-тысячной аудиторией, указал путь выхода из кризиса: книга должна «совладать с проблемами эпохи, чтобы народ обретал в ней и жизнь, и бытие, видел собственные заботы и трудности, находил радость и воодушевление»[1060]. Рейхсминистр пропаганды смотрел в будущее с оптимизмом: как только установится «близкая народу» литература, книжные недели станут не нужны для привлечения новых групп покупателей и читателей, «народ восстановит свое отношение к книге». Для организации последующих книжных недель в марте 1935 года было создано Рейхссодружество по агитации за немецкую книгу. Помимо государственных и партийных литературных ведомств, в его состав вошли Агитационный совет немецкой экономики, Рейхскомитет по народно-хозяйскому просвещению и Профассоциация специалистов рейха по агитации[1061]. На учредительном собрании 27 марта Висман в качестве исполнительного директора Рейхссодружества четко обозначил политическое ядро книжной агитации, организованной на государственном уровне: «Поскольку книга представляет собой чисто интеллектуальное достижение, влияющее на мнения и чувства людей, общественность и ответственные перед общественностью ведомства и организации заинтересованы не только в самой книге, но и в ее рекламе»[1062].

С августа 1935 года огромные публицистические силы были брошены на подготовку второй книжной недели, которая должна была пройти с 27 октября по 3 ноября под девизом «Книга – меч духа». В начале сентября Börsenblatt опубликовала «План работы», в котором Рейхссодружество информировало местные агиттоварищества о мероприятиях, которые им предстояло провести[1063]. Помимо церемонии открытия, по всему рейху были запланированы лекции, встречи с писателями и книжные клубы. Для розничной торговли, книжных магазинов и платных библиотек был организован конкурс витрин. При этом следовало «четко выразить идею общности книжного производства между духовными носителями литературы, техническими изготовителями и коммерческими организациями»[1064]. В кинотеатрах, в сопроводительной программе книжных выставок и в школах были впервые показаны фильмы о культуре немецкой книги[1065]. Прессе и радио надлежало широко освещать события[1066]. Выступление на открытии в Веймаре 27 октября Геббельс символически использовал, чтобы возложить венки к гробам Гете и Шиллера[1067]. Как и следовало ожидать, официальная оценка книжной недели 1935 года была положительной: митинги, книжные выставки, поэтические чтения и парады в Германии, а также мероприятия, впервые организованные в немецких колониях за рубежом, получили большой отклик[1068].

Однако дюссельдорфское окружное отделение Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности не разделяло этой оценки[1069]. Например, запланированный нацистским сообществом «Сила через радость» масштабный митинг на одном из предприятий Дюссельдорфа, на котором «рабочий-поэт» Генрих Лерш должен был читать из своих произведений, даже не состоялся. По скудным результатам конкурса витрин книжной торговли у руководителя окружного отделения сложилось впечатление, «будто здесь проявилась оппозиция предписанию». Многие книжные магазины «едва различимо выставили» десять книг по теме «Человек и труд». Вместо этого «было выложено бессчетное множество книг, не имеющих никакого отношения к теме». Что касается членов дюссельдорфской местной группы Союза книготорговцев Германского рейха, то руководитель окружного отделения отметил, что они предстали группой людей, «которые во многом не просто не следуют зову национал-социалистической революции, но продолжают комфортно себя чувствовать в застарелой либералистической косности».

С 1936 года Рейхссодружество по агитации за немецкую книгу совместно с зарубежной организацией НСДАП стремилось активнее привлекать другие страны к участию в книжной неделе[1070]. Творческие авторские вечера и книжные выставки должны были способствовать популярности и распространению немецкой книги. При финансовой поддержке Отдела культуры МИДа в рамках книжной недели впервые удалось организовать выставки в различных столицах и крупных городах Европы, Южной Африки, Южной Америки и Китая, а также в Александрии, Токио и Бомбее[1071]. На этот раз девизом книжной недели стал такой: «Народ живет в книге». В подготовленной в Веймаре 23 октября 1936 года резолюции «Немецкая книготорговля за мир во всем мире» профессиональное руководство книжной торговли призывало запретить производство и распространение книг, «которые, злонамеренно искажая историческую истину, оскорбляют верховного руководителя страны или его народ и порочат институты и традиции, священные для народа»[1072]. В речах на состоявшемся 25 октября в Веймаре открытии звучали и более жесткие тона[1073]. Понимание авторитарной литературной политики было подытожено сравнением пера, меча и плуга: «Как не положено солдату бить и стрелять, когда и как ему вздумается, […] как нельзя крестьянину сеять и жать, что и где ему хочется, так и человек пишущий не имеет права нарушать границы народного блага, чтобы проживать свою индивидуальную жизнь». На «преданность государства и партии книге» должна быть ответная «преданность книги национал-социализму как защите всякой культуры». Издателей призвали дополнить усиленную публичную агитацию за книжную культуру снижением цен. Предыдущая программа была расширена «Ежегодной выставкой немецкой литературы» с подборкой около 350 книг на темы «Политика и мировоззрение», «Поэзия и рассказ» и «Культура и природа»[1074]. В последующие годы ее также можно было увидеть более чем в 60 городах.

Всемирная выставка 1937 года в Париже имела большой пропагандистский успех. Рейхсминистерство пропаганды поручило руководителю Отдела «Художественная печать» Немецкой библиотеки составить книжную экспозицию, представленную в Немецком павильоне[1075]. В окружении эмблем национал-социализма шестью группами было представлено в основном аполитичное немецкое книжное искусство: художественный переплет, монументальные репродукции, редкости и частная печать, работы великих каллиграфов и типографов, иллюстрированная книга, добротная книга по хозяйству и детская книга. Немецкие издательства получили несколько престижных наград, в том числе Eher Verlag «за достижение, которое оно продемонстрировало выставленным экземпляром „Моей борьбы“ Адольфа Гитлера»[1076]. Осенью 1937 года «Неделя немецкой книги», проходившая под лейтмотивом «Время живет в книге», начала готовить население к кровопролитной экспансии нацистского режима. В речи на церемонии открытия Геббельс утверждал, что национальная политика народа находит самое красноречивое выражение, то есть свой символ – в книге и мече[1077]. Если книга трактовалась как оружие мирного духа развития, меч был оружием сохранности национальных жизненных ценностей. Это, по его словам, не противоположности, а то, что обуславливает друг друга. Чтобы подчеркнуть провозглашенный рейхсминистром пропаганды симбиоз, 7 ноября в Эссене состоялся заключительный митинг книжной недели. Подобно тому, как Веймар, «город немецкой поэзии, хранитель великих традиций и бережно относящийся к наследию», представлял книгу, Эссену, «возрожденной оружейной кузнице гордого народа», надлежало символизировать меч[1078]. За рубежом было представлено двенадцать выставок, каждая на 3000–4000 книг[1079]. Главными были экспозиции в литовском Ковно, в Брюсселе, Белграде, Загребе, Шанхае и передвижная выставка в Южной Америке. В ряде польских городов также шла агитация за «новое немецкое книготворчество» и культурно-просветительскую работу проживающих за границей немцев[1080].

После аншлюса Австрии и аннексии Судетских территорий осенью 1938 года была устроена первая «Великогерманская книжная неделя». На приуроченном к открытию митинге рост производства и продаж среди издательств научной и художественной литературы был объявлен успехом «добросердечной заботы о немецкой книге»[1081]. Лозунгом «Домашняя библиотека в каждый дом» рейхсминистр пропаганды агитировал за еще более интенсивную покупку книг. Книжная выставка в Вене передавала «живую картину широты и величия культурной жизни германского юго-востока». Заключительный митинг в Мюнхене был посвящен поэзии судетских немцев. Параллельно с открытием «Недели немецкой книги» Литотдел Рейхсминистерства пропаганды организовал 27 октября первую «Веймарскую встречу поэтов», которая выражала «внутреннее единство между поэтами и литературным руководством»[1082]. Литотдел позаботился о том, чтобы в Веймар приехали не только преданные партийные поэты, но и известные и уважаемые во всем мире представители национал-консервативной литературы[1083]. Например, к участию пригласили Эрнста Вихерта, только что освобожденного из концлагеря Бухенвальд. Однако, по его признанию, он служил лишь «плакатом, который можно было вывесить, чтобы все видели, насколько великодушен Третий рейх»[1084]. Многие из коллег писателя отправились в Веймар без подобных угрызений совести, хотя и они служили не более чем фасадом пропаганды. Лишь немногим хватило мужества и стойкости Ганса Гримма, чтобы последовательно уклоняться от приглашений.

Направляющая рука Рейхсминистерства пропаганды чувствуется также в выборе главных тем рабочих конференций и докладов. В 1938 году под девизом «Поэзия и реальность народа» Фридрих Боденройт, представлявший «Поэтов Судетского гау», который в результате Мюнхенского соглашения в конце сентября был включен в состав Германского рейха, призвал коллег «сперва заслужить лиру мечом»[1085]. Не менее боевой характер носил второй съезд поэтов в 1940 году, проходивший под девизом «Поэзия в борьбе рейха». На первом съезде во время Второй мировой войны вновь присутствовало более 100 писателей, многие – в форме вермахта[1086]. На открытии 26 октября в окружном доме НСДАП в Веймаре референт по делам литературы Эркман провозгласил: «Письменность и поэзия стали на войне действенным фактором, намного превосходящим то, чем они были в мирное время. Немецкие книги служат немецкой борьбе»[1087].

Книжными выставками в Риме и Сан-Себастьяне в мае 1939 года нацистское государство подчеркнуло свою тесную связь с фашистскими режимами Италии и Испании. На Рынке Траяна в Риме было выставлено 2500 книг с политической литературой, немецкими переводами итальянских произведений, гуманитарной, естественнонаучной и технической литературой[1088]. Научная литература была включена в экспозицию лишь вдогонку, «отсутствие именно этой литературы на зарубежной выставке послужило бы материалом для антигерманской пропаганды о мнимом упадке научного знания в Германии»[1089]. К выставке Литотдел Рейхсминистерства пропаганды издал каталог итальянских переводов современной немецкой литературы[1090]. Выставка в Сан-Себастьяне, организованная испанским отделением зарубежной организации НСДАП, насчитывала 4000 томов[1091]. Рейхссодружество по агитации за немецкую книгу представило труды по национал-социализму и новейшую немецкую литературу, а немецкие книжные магазины Барселоны и Мадрида, учитывая особые интересы испанцев, предоставили большую подборку литературы по медицине, химии и инженерному делу.

В то время как в рейхе «Неделю немецкой книги» осенью 1939 года пришлось отменить из-за войны с Польшей, за рубежом книжная пропаганда продолжилась. В декабре 1939 года в Белграде книжная выставка, открывшаяся «в присутствии принца-регента Югославии Павла и югославского кабинета», представила около 4000 томов из области истории литературы, искусства и музыки, философии, мировоззрения и воспитания[1092]. За ней в 1940 году последовали выставки в Софии, Будапеште и Бухаресте – Юго-Восток Европы был особенно важным пространством для внешней политики национал-социалистов[1093]. Акцент был сделан на технической, естественнонаучной и медицинской литературе. На книжной выставке в Мадриде в декабре 1940 и в Барселоне в феврале 1941 года была представлена как политическая и военная, так и художественная и научная литература[1094]. Выставка в копенгагенском дворце Шарлоттенборг была призвана стимулировать «интерес к духовному наследию национал-социалистической Германии» в оккупированной Дании[1095]. Выставка книг и графики в Национальном музее Стокгольма, которую открыл шведский кронпринц, концентрировалась вокруг изящной словесности, переводов шведской литературы на немецкий язык, книгах для детей и юношества, а также на научной и специальной литературе[1096]. Книжная выставка, весной 1941 года организованная в Государственной художественной галерее Хельсинки, была посвящена теме «Государственные деятели, мыслители и поэты формируют народ (книги творят историю)»[1097].

С 1940 по 1942 год в рейхе проводились уже не книжные недели, а «осенние мероприятия в поддержку немецкой письменности». Единство «книги и меча» ежегодно повторялось в качестве девиза. Помимо «Ежегодной выставки немецкой письменности», для пропаганды режима использовались и другие многочисленные книжные выставки в Германском рейхе и на оккупированных территориях[1098]. В Рейхсминистерстве пропаганды и Министерстве иностранных дел быстро поняли, что достигнутую военным путем гегемонию Германии в Европе следовало обеспечить более широкой концепцией порядка. Поэтому с середины 1940 года немецкие власти начали предпринимать разносторонние усилия по заключению межправительственных соглашений, договоров, проведению митингов и созданию совместных институтов в сфере политики, экономики и культуры. По мнению Эркмана, перед современной немецкой литературой в этом процессе стояла задача «убедить Европу в духовной мощи новой Германии и таким образом после победы самим внести духовный порядок в ход мировой истории в масштабах, о которых пока можно только догадываться»[1099]. По этой причине Веймарский съезд поэтов осенью 1941 года прошел под лейтмотивом «Поэзия в грядущей Европе». 24 октября наряду с немецкими писателями впервые удалось принять гостей из четырнадцати европейских стран, в том числе Феликса Тиммерманса, Робера Бразийака, Пьера Дриё ла Рошеля, Джона Книттеля и Эрнесто Хименеса Кабальеро[1100]. Для создания нужного настроения участникам показали «Выставку антибольшевистской литературы» – «намекая, что в особенности на Веймарских днях глубокий смысл борьбы на Востоке должен быть у всех на виду»[1101].

Третий Веймарский съезд поэтов использовали для основания Европейского объединения писателей (Europäische Schriftstellervereinigung – ESV). Утверждалось, что «сплочение немецких и зарубежных поэтов» возникло по предложению норвежца Кнута Гамсуна, фламандца Стейна Стрёвелса и финки Майлы Талвио и было якобы «спонтанным актом»[1102]. На деле движущей силой был Литотдел Рейхсминистерства пропаганды, предложивший Геббельсу учредить союз европейских писателей под председательством рейхсминистра пропаганды[1103]. В преддверии основания Литотдел организовал и профинансировал трехнедельную поездку по Германии 15 иностранных и 5 немецких писателей. На приеме в Рейхсминистерстве пропаганды в Берлине Геббельс произнес короткую речь о духовном и организационном переустройстве Европы[1104]. Затем делегация отправилась в Веймар, куда по настоятельной просьбе Литотдела прибыл и Ганс Каросса, до сих пор не участвовавший ни в одном из предыдущих съездов поэтов[1105]. Якобы удивленному писателю предложили возглавить объединение – предложение, которое, как отметил Каросса, «нельзя было отклонить, если только я не хотел поставить господ из министерства и самого министра в крайне неловкое положение перед множеством присутствующих иностранцев»[1106]. Геббельс намеренно держался в стороне, чтобы «публичным комментарием не скомпрометировать союз в глазах вражеских держав»[1107]. Однако рейхсминистр пропаганды четко держал в поле зрения свою цель: он считал, что у каждого великого писателя в Европе есть большой круг сторонников и что важно заполучить их через него[1108].

Однако впоследствии деятельность ESV координировал не ее президент, считавший себя лишь «декорацией, […] поскольку какие-то мои книги читают за границей»[1109], а генеральный секретарь Карл Роте[1110]. Литотдел взял писателя в Генеральный департамент по интеллектуальным делам Европы на должность правительственного советника[1111]. Здесь он отвечал за кураторство и управление зарубежными авторами: продвижение Европейской ассоциации писателей, авторские встречи[1112]. Его коллега Вильгельм Руофф редактировал журнал Europäische Literatur, с 1942 года служивший продвижению целей ESV[1113]. Вильгельм Баур получил от Геббельса поручение следить в сфере книготорговли за тем, чтобы иностранные поэты, вступившие в ESV, получали «всестороннюю поддержку»[1114]. В то же время через неофициальные указания в Конфиденциальных ведомостях для издательских и торговых профассоциаций следовало предотвращать дистрибуцию произведений авторов, отказавшихся от членства. Несмотря на значительные средства, которые Литотдел инвестировал в проект,[1115] ESV почти не удалось проявить себя в публичном пространстве. На Веймарском съезде поэтов с 8 по 11 октября 1942 года было в очередной раз представлено 16 европейских стран[1116], однако Каросса даже не стал приезжать с Искьи на этот «конгресс несвободных теней»[1117], а возложил свои функции на вице-президента объединения, финского писателя В. А. Коскенниеми. Некоторые видные французские авторы также уклонились от участия. После утраты военного превосходства Германии ESV «тихонько заглохло», как и предсказывал Каросса еще в декабре 1941 года[1118]. Запланированную на октябрь 1943 года конференцию, для которой Каросса пообещал Литотделу торжественный доклад в качестве компромисса за отсутствие в предыдущем году, отменили «по обусловленным войной причинам»[1119].

Тогда же закончились и Веймарские съезды поэтов. 10 октября 1942 года на крупном мероприятии со сквозным сюжетом «Поэты и воины» Геббельс в последний раз взял с немецких писателей клятву хранить верность их функции в национал-социалистическом государстве[1120]. Хотя последнее и отвергало определенный тип интеллектуализма, который, по его словам, знает слишком много, чтобы верить из инстинкта, и слишком мало, чтобы верить из познания, рейхсминистр пропаганды хотел, чтобы вклад национальной интеллигенции в борьбу немецкого народа удостоился должного признания. Геббельс утверждал, что поэты, опираясь на внутреннюю близость народу и художественную ответственность, из года в год создавали множество ценных произведений, в которых народ узнавал себя и к которым раз за разом обращался в часы сосредоточенного созерцания. Однако Геббельс усматривал недостаточность современного эпического жанра, который лишь робко, как он считал, подхватывал актуальные темы. Так, к его сожалению, военные события, городская жизнь и мир рабочего класса оставались обделены вниманием. Острую необходимость он видел также в легкой, увлекательной литературе, которая не требует больших усилий, но ненавязчиво уводит от повседневной жизни. Языку и содержанию надлежало адаптироваться под широкие массы соотечественников и солдат. Действию полагалось без пространных размышлений и премудростей увлечь читателя, затянув его в книжные чары. Это был неприкрытый призыв к тому, чтобы сделать литературу искусством по госсзаказу.

Помимо «Недели немецкой книги», Рейхссодружество по агитации за немецкую книгу с 1936 года занималось также организацией трехмесячной весенней кампании в пользу специализированной литературы[1121]. Местные агитгруппы состояли из представителей государственных и партийных ведомств, местных администраций и представителей 18 производственных рейхссообществ DAF. Они снабжали местную прессу материалом для новостей, с помощью плакатов, циркуляров и призывов привлекали предприятия к рекламе специальной литературы, а также распространяли соответствующие книжные списки, составленные Рейхссодружеством[1122]. В Призыве к агитации за специализированную литературу в 1936 году Вильгельм Баур подчеркнул необходимость того, чтобы «каждый немец показывал себя молодцом на рабочем месте, а для этого ему придется постоянно опираться на ценную учебную и специальную литературу, которая покажет ему в профессии новые пути и формы, новые мысли и идеи». Немецкая нация нуждается «не только в политических бойцах, но и в дельных солдатах труда». Мероприятия 1936 года попытались закрепить в общественном сознании важность справочной литературы для экономики[1123]. Еще большую ценность эта мысль приобрела в сентябре 1936 года после объявления второго четырехлетнего плана, который ускорил подготовку немецкой экономики к войне[1124]. В изданном Рейхссодружеством «Рабочем плане для агитационных недель» весной 1937 года говорилось: «Специальная литература и повышение производительности – это настолько неразделимые понятия, что для достижения великой цели, поставленной в четырехлетнем плане, необходимо обеспечить каждого рабочего книгой по профессии»[1125]. Агиткампания под лозунгом «С книгой по специальности – справимся!» открывалась митингом, который транслировался по радио. Предводитель DAF Лей выступил с речью на тему «Трудящийся и его книга». Для заводов, трудовых школ DAF, технических и профессиональных училищ, учебно-производственных мастерских и обучающих курсов предусматривались книжные выставки.

Крупные выставки специальной литературы прошли в Саарбрюккене и Кёльне[1126]. Списки книг, составленные учрежденным в январе 1937 года Попечительским советом по немецкой специальной литературе при Рейхспалате письменности, снова начали массово тиражироваться через книготорговлю[1127]. Объявленный в апреле конкурс витрин был призван реализовать следующие основные идеи: «Фюрер требует высококвалифицированных работников. Ты не такой? Стань! […] Национал-социализм – не враг высоких зарплат. Исключительные достижения требуют исключительного вознаграждения. Недоволен доходом – проверь со всею серьезностью, чего стоят твои нынешние показатели. Увеличь их по своим задаткам. Награда не заставит себя ждать!»[1128]

Рекламные акции 1938 и 1939 годов проходили под лозунгом «Книга – путь к эффективности и успеху». Торжественные мероприятия 1938 года в Гамбурге и 1939 года в спроектированной Пёльцигом штаб-квартире концерна IG Farben во Франкфурте-на-Майне состояли из обязательных речей литературных функционеров и открытия большой выставки специальной литературы[1129]. Далее в ряде крупных городов были организованы публичные митинги и книжные выставки[1130]. Поскольку в предыдущие годы рекламировались устаревшие или уже исчезнувшие из продажи книги, в 1939 году соответствующих издателей обязали сотрудничать при составлении списков специальной литературы[1131]. Им надлежало подтверждать не только библиографические данные, но и арийское происхождение авторов. Кроме того, теперь они должны были платить отчисление в размере четырех рейхсмарок за каждое включенное наименование. Все предприятиям надлежало предоставить «основной фонд наиболее важной профлитературы для книготорговли»[1132]. В марте 1939 года, на первом заседании Попечительского совета по немецкой специальной литературе в Берлине, был объявлен ряд мер: сокращение количества специальных книг при увеличении тиражей и снижении цен; выпуск дешевых изданий в мягкой обложке; стандартизация форматов специальных книг; «искоренение всех старых и потому зачастую опасных специальных книг из всех библиотек»; создание профильных читальных залов в народных библиотеках; «упрощение содержания и изложения в профлитературе»[1133].

Однако в конце мая 1940 года Börsenblatt опубликовала на удивление самокритичную оценку четырех агитационных лет. Рекламные кампании «в целом еще не добились решающего успеха, которого мы ожидали: ни в отношении новых квалифицированных трудящихся, ни в отношении ассортимента книжной продукции»[1134]. Тем не менее, от кампании не хотели отказываться, специальная литература выполняла важную функцию в «оружейной кузнице для фронта». Девиз оставался прежним: «Книга – путь к эффективности и успеху». Однако в пространстве книжных выставок и списков все больше места стали занимать требования военной экономики: «работы для оборонных предприятий и их сотрудников, труды по вопросам сырьевой экономики и по административной работе в военное время, книги на тему краткосрочного освоения специальности, переподготовки, производственной борьбы, управления бюджетом в военное время и управления здоровьем немецкого народа»[1135]. Börsenblatt рекомендовала также отправлять специальную литературу «находящимся на фронте заводским рабочим», чтобы те не переставали повышать квалификацию[1136].

Тесную связь между книжной индустрией и пропагандой книги демонстрирует также Экономическое управление немецкой книготорговли. Для ведомства, созданного и финансируемого нацистским государством в сфере влияния Геббельса, экономическое целеполагание – оживить застоявшийся книжный экспорт государственными субсидиями, тем самым содействуя укреплению национальной экономики, – было лишь предпосылкой для политического намерения использовать книгу для культурной пропаганды национал-социалистической Германии за рубежом[1137]. Иностранная общественность не была информирована о подоплеке процедуры компенсационного книжного экспорта. Вступившее в силу 9 сентября 1935 года снижение цен на 25 % на немецкие книги, учебные пособия, периодические издания и ноты должно было выглядеть мерой сугубо частного характера, принятой немецкими издателями для удовлетворения давно выдвинутого за рубежом требования[1138]. Помимо снижения цен, книготорговым компаниям, участвующим в экспорте, запрещалось «сообщать о существовании процедуры третьим лицам как внутри страны, так и за рубежом»[1139]. Нарушение обязательства о неразглашении грозило административными штрафами со стороны палат и судов общей юрисдикции на основании валютного законодательства. Сам метод заключался в том, что по ходатайству компаний-экспортеров Экономическое управление возмещало им как складские убытки, понесенные в результате предписанного 9 сентября 1935 года снижения цен, так и уступку в 25 % на каждый товар, экспортированный после этой даты[1140]. Необходимым условием для получения компенсации было то, что экспортируемые товары имели защищенный Биржевым союзом номинал и были произведены в Германском рейхе[1141]. Для обеспечения соблюдения положений Экономическому управлению предоставили право «проверять коммерческую документацию экспортера». Представленные экспортными компаниями накладные признавались только «с категорическим условием повторной проверки». В случае обнаружения неверной или ложной информации могли быть наложены административные штрафы или даже выносилось решение об исключении из Палаты.

В то время как в октябре 1935 года Палестина была исключена из списка стран для льготного экспорта[1142], Швейцария и Лихтенштейн были включены в компенсационный книжный экспорт с октября 1936 года[1143]. После расширения национал-социалистической Германии метод компенсаций прекращал действовать для Австрии, Судетских территорий, «Протектората Богемии и Моравии», Польши, Гданьска и Мемельского региона – по истечении переходного периода. Напротив, в начале Второй мировой войны экспорт предметов книжной торговли в нейтральные иностранные государства следовало «непременно сохранить»[1144]. Если появлялась возможность проводить сделки через третьи страны, то «не было возражений» даже против поставок во вражеские страны.

Несмотря на то, что метод компенсаций за книжный экспорт становился все менее значимым и был отменен 1 апреля 1943 года[1145], он был одним из самых успешных инструментов литературной политики национал-социалистов. Конфиденциальный опрос 34 крупнейших немецких издательств, проведенный Биржевым союзом на рубеже 1935/36 годов, показал, что их экспорт вырос – в некоторых случаях значительно – уже через три месяца[1146]. Немецкие зарубежные комиссии также почти единодушно сообщали о положительном влиянии снижения цен на распространение немецкой книги[1147]. По данным Рейхсминистерства пропаганды, в первый год в компенсационную схему было включено около 4000 компаний, а продажи немецких книг за рубежом выросли на 40 %[1148].

Основными бенефициарами государственных дотаций стали издатели научной литературы. Их доля в субсидируемом экспорте в 1938 и 1939 годах выросла с 21 до 27,4 % для книг и с 16,6 до 19,7 % для периодических изданий[1149]. Напротив, доля художественной и политической литературы за тот же период снизилась с 24,6 до 18,4 %, специальных книг – с 2,9 до 2,7 %, а юношеской литературы и книг с картинками – с 0,9 до 0,7 %. Сокращение доли католических сочинений с 3,2 до 2,4 % было преднамеренно учтено при исключении литургических книг, принятом в мае 1937 года[1150]. Предоставленные до августа 1940 года субсидии на общую сумму 52 216 386,41 рейхсмарок[1151], которые финансировались в основном Рейхсминистерством экономики за счет экспортной пошлины для торговли и промышленности, окупились в нескольких аспектах. Прежде всего, они внесли существенный вклад в укрепление немецкой книжной индустрии. К 1940 году экспортные продажи выросли в среднем до 60 млн рейхсмарок в год. Этим экономическим и валютным фактором было невозможно пренебречь, особенно учитывая рост экспорта научных книг и журналов в США и Японию вплоть до начала войны[1152]. Тот факт, что научная литература из Германии смогла восстановить свой мировой авторитет в течение 1930-х годов, был также культурным и политическим успехом. Это позволяло противодействовать бойкоту немецких товаров, практиковавшемуся в некоторых странах, и враждебному отношению зарубежной интеллигенции к нацистскому государству[1153]. В свою очередь, национал-социалистическая литературная бюрократия была готова даже смириться с небольшими потерями в экспорте политической идеологической и художественной литературы, которая не пользовалась спросом за рубежом.

Литературные премии, присуждаемые при нацистской диктатуре, также были важной частью продвижения и пропаганды книги. Помимо гослитбюрократии, учреждать и присуждать премии стали городские и муниципальные администрации, рейхсштатгальтеры и гауляйтеры, а также различные ведомства НСДАП – не в последнюю очередь в целях саморекламы. 1 мая 1935 года обер-бургомистр Берлина учредил Литературную премию столицы рейха в размере 10 000 рейхсмарок, которые разделялись между тремя лауреатами[1154]. Также с 1935 года 9 мая, в годовщину смерти Фридриха Шиллера, обер-бургомистр Штутгарта ежегодно присуждал Народно-немецкую литературную премию города для немцев за рубежом в размере 2000 рейхсмарок[1155]. Премию можно было получить за рассказы, посвященные судьбе немцев в мире. Три важнейшие литературные премии в Рейнской области и Вестфалии также были изобретениями нацистской эпохи. В декабре 1934 года губернатор провинции Вестфалия учредил Премию Аннеты фон Дросте-Хюльсхофф в качестве Вестфальской литературной премии, которая присуждалась раз в два года с призовым фондом в 2500 рейхсмарок. В апреле 1935 года губернатор Рейнской провинции последовал его примеру и учредил Рейнскую литературную премию в том же размере. В октябре была создана Иммерманская литературная премия города Дюссельдорфа, ежегодно присуждаемая «оригинальному и достойному произведению письменности», «уходящему корнями в рейнскую народность или рассказывающему о жизни Западной марки».

При изучении списков лауреатов бросается в глаза, что большинство писателей удостаивались премий неоднократно. Очевидно, что национал-социалистическая культурная бюрократия испытывала трудности с поиском подходящих кандидатов на множество новых премий. Ситуация становится еще более неловкой, если присмотреться к литературным премиям, учрежденным НСДАП. В 1935 и 1936 годах Премии НСДАП в области искусства и науки были впервые вручены на культурном конгрессе Нюрнбергского партийного съезда. Художественные премии в области искусства получили в 1935 году Ганс Йост за драмы, вдохновленные духом национал-социализма[1156], а в 1936 году – Генрих Анакер за боевую поэзию[1157]. 30 января 1937 года Гитлер в ответ на присуждение Карлу фон Осецкому Нобелевской премии мира распорядился об учреждении Немецкой национальной премии в области искусства и науки в размере 100 000 рейхсмарок[1158], которая заменила высшую художественную премию в области искусства, ранее присуждавшуюся партией. Однако на партийных съездах 1937 и 1938 годов премии не удостоился ни один писатель, за исключением Альфреда Розенберга, который в 1937 году получил награду скорее в знак признания заслуг перед национал-социализмом и в качестве своего рода утешения за те полномочия, которых он был лишен. Хотя Йост и в 1937, и в 1938 годах был лично выдвинут рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером, а его кандидатуру также поддержал Геббельс[1159], в обоих случаях он ушел с пустыми руками. Когда в 1939 году амбициозный литературный функционер вновь был выдвинут Гиммлером[1160], а также подключил вице-президента палаты Вильгельма Баура, чтобы не пришлось самому выдвигать собственную кандидатуру[1161], ему вновь не повезло: в начале Второй мировой войны вместе с партийными съездами рейха было приостановлено и вручение Немецкой национальной премии[1162]. С этого момента НСДАП в качестве важных литературных премий на уровне рейха присуждала только Премию Ганса Шемма за молодежную литературу и премию «Помогай!», обе были учреждены Национал-социалистическим союзом учителей в Байройте, а также Культурную премию Штурмовых отрядов за поэзию и письменность.

В свете постоянного учреждения новых литературных премий Геббельс указом к рейхсшатгальтерам и правительствам земель от 24 августа 1937 года постановил, что в будущем присуждение художественных госпремий будет требовать его одобрения[1163]. Рейхсминистра пропаганды следовало заблаговременно до церемонии награждения информировать о предполагаемых лауреатах. Однако в первом докладе министру от 10 ноября 1937 года правовой отдел пришел к выводу, что в большом количестве случаев Рейхсминистерство пропаганды не участвовало в принятии решений о присуждении премий, как предполагалось[1164]. Кроме того, в письме от 9 декабря 1937 года Рейхсминистерство внутренних дел «в интересах местного самоуправления» выразило озабоченность по поводу предписанной Геббельсом процедуры[1165]. Рейхсминистр внутренних дел Фрик предложил «смягчить процедуру» – «например, в форме широкого делегирования полномочий рейхсштатгальтерам (обер-президентам)». Но поскольку это означало бы ослабление намеченной централизации, в декабре 1937 года Рейхсминистерство пропаганды отклонило предложение Рейхсминистерства внутренних дел. Решить проблему попытались иным путем. 13 декабря 1937 года литреферент Эркман в очередной раз обобщил негативные последствия прежней практики присуждения премий в меморандуме для главы министерского Литотдела[1166]. На тот момент по всему рейху присуждалось порядка 70 общественных литературных премий. Поскольку это количество не имело никакого отношения к качеству литературной продукции, многие писатели получали награды по несколько раз, а некоторые молодые авторы – за первые публикации[1167]. По мнению Эркмана, это влекло за собой «обесценивание литературных премий в глазах общества, доходившее вплоть до высших наград»[1168]. Однако предварительным информированием о лауреатах по указу Геббельса делу не помочь. Скорее, министерству следует влиять уже во время обсуждений в кругу назначенных отборочных комиссий. Кроме того, Эркман выступал за коренную реформу литературных премий. Поскольку ввиду плохого экономического положения большинства писателей о сокращении не могло быть и речи, он рекомендовал преобразовать ряд премий в фонды, которые бы выплачивали разовые гранты или финансировали стипендии продолжительностью в несколько месяцев[1169].

Политика Геббельса оказалась благодатной почвой, в которую упали эти предложения. Сначала рейхсминистр пропаганды получил от правительств земель и обер-президентов точную информацию о премиях в области литературы и искусства, их целях, суммах и составе жюри[1170]. 26 января 1939 года, после оценки правового отдела, Геббельс постановил, что все художественные премии в размере от 2000 рейхсмарок и выше должны присуждаться только с его одобрения[1171]. Руководители пропагандистских ведомств рейха должны были участвовать в работе комитетов по присуждению премий, а министерство надлежало информировать о предполагаемых лауреатах не менее чем за четыре недели до церемонии награждения. Более того, в начале марта 1939 года Геббельс поручил пропагандистским ведомствам рейха добиваться учреждения в своих гау местной премии, которая играла бы решающую роль в продвижении литературы, важной для региона[1172]. Городские литературные премии могли продолжать существование только в том случае, если они «опираются на традицию и оправданы культурными достижениями города». Остальные премии городов, общин и фондов, напротив, следовало объединить с гау-премией, «не позволяя городам отозвать предоставленные суммы из ложного тщеславия».

В меморандуме Эркман также обращал внимание на то, что «в законодательстве рейха нет прямых оснований для таких вмешательств в систему литературных премий»[1173]. Это касалось, в частности, премий, присуждаемых муниципалитетами, поскольку «соответствующий закон исключал вмешательство других администраций». Что до преобразования литературных премий в фонды поддержки литературы, Рейхсминистерство пропаганды в конечном итоге оставалось зависимым от бдительности муниципальных властей и их готовности пойти навстречу. Однако против выступала не только муниципальная бюрократия. Штаб заместителя фюрера стремился освободить гау-руководства НСДАП от действия предложенного постановления. 3 мая 1939 года Мартин Борман заявил Геббельсу, что партия не будет присуждать художественные премии свыше установленной Рейхсминистерством пропаганды суммы в 2000 рейхсмарок из-за «ограниченных ресурсов»[1174]. Утверждение было заведомо ложным[1175] – Борман пытался оградить сферу влияния партии от централизации, к которой шла культурная госбюрократия. В результате, к весне 1939 года число присуждаемых в Германском рейхе литературных премий возросло до более чем 80, на что Литотдел выступил с тревожным замечанием, что «в обозримом будущем можно оказаться в неловком положении», пытаясь «отыскать в немецкой литературе достойных лауреатов». Тем не менее, в 1942 году Рейхсминистерство пропаганды было вынуждено констатировать буйствующую с начала войны «тенденцию каждой мелкой общины и даже партийных отделений и ведомств […] включаться в культурную жизнь, учреждая очередную премию»[1176]. В ответ на это Геббельс распорядился больше не учреждать премии на сумму менее 5000 рейхсмарок.

Чтобы как-то структурировать размытую практику присуждения премий, в июле 1942 года их разделили на три категории: 1) художественные премии, важные для рейха, 2) важные премии местного значения и 3) премии местного значения[1177]. Прежде чем присуждать премии первых двух категорий, необходимо было получить одобрение рейхсминистра пропаганды. То же относилось и к учреждению новых премий. Даже освещение церемоний награждения регламентировалось таким образом, что о премиях первой категории можно было сообщать только в прессе рейха, о премиях второй категории – только в гау- и местной прессе, а о премиях третьей категории – только в местной прессе. Но даже эти указания, похоже, не возымели должного эффекта. Так, 8 февраля 1943 года Геббельс был вынужден издать общий запрет на учреждение новых и расширение существующих премий[1178].

Начиная с 1942 года премии неоднократно присуждались авторам, погибшим на Восточном фронте в составе вермахта[1179]. Посмертные награды были не только выражением милитаризации немецкого общества, ставшей очевидной с середины 1930-х годов. Они также были призваны подчеркнуть связь между «родиной» и «фронтом». Кроме того, многочисленные церемонии вручения премий должны были создавать у населения Германии и зарубежных стран впечатление, что культурная жизнь сохраняется даже в разгар войны[1180]. Однако в свете последствий «тотальной войны» она все больше обнажала свою фиктивность, от которой сам Геббельс отказался 16 августа 1944 года, введя общий запрет на присуждение художественных премий[1181]. Это распоряжение назначенного Гитлером 20 июля рейхсуполномоченного по тотальной военной мобилизации имело юридически обязывающий характер как для государственных и муниципальных литературных премий, так и для премий НСДАП. Таким образом, Геббельс получил полный контроль над системой литературных премий лишь в тот момент, когда нацистское государство уже близилось к своему концу. До этого в области литературных премий сохранялся партикуляризм, значительно превосходивший тот, который царил в осуждаемой всеми Веймарской республике.

Призыв Альфреда Розенберга «пожертвовать книги от НСДАП для германского вермахта», прозвучавший в середине октября 1939 года, поставил на повестку дня вопрос о снабжении солдат книгами[1247]. Первый сбор, проведенный в рамках Зимней помощи в войне 1939/40 годов, еще преимущественно ориентировался на издателей и книготорговцев. Предполагалось, что пожертвованные книги пойдут на пользу сражающимся войскам, а также солдатам, находящимся в военных госпиталях, больницах и лагерях сбора. Требовалось не столько большое количество книг, сколько «отборная литература», из отдельных наименований которой Управление поддержки письменности составило список предложений[1248]. После четвертого сбора, давшего почти 10,5 млн книг, Розенберг 3 июня 1943 года сообщил Гитлеру достойный войти в историю факт, что немецкий народ подарил «своим солдатам самую большую библиотеку в мире»[1249]. К зиме 1943/44 года в рамках книжного пожертвования Розенберга было собрано в общей сложности более 43 млн книг[1250]. Однако, поскольку сбор был обращен к населению, которое в условиях сложной ситуации со снабжением само искало материал для чтения, неудивительно, что верховное командование вермахта еще в 1942 году жаловалось в партийную канцелярию НСДАП на «зачастую позорно скудное» содержание списка пожертвованных книг[1251]. Как всегда, литотряды Розенберга развили бурную организационную деятельность, но не добились эффективных результатов.

Гораздо успешнее в обеспечении солдат материалом для чтения оказался Центр по работе фронтовых книжных магазинов (Zentrale der Frontbuchhandlungen – ZdF), основанный 4 сентября 1939 года. В течение следующих нескольких лет он превратился в доминирующую на книжном рынке силу[1252]. Руководство новой компанией было поручено директору издательств DAF Эберхарду Хеффе, а функции исполнительного директора исполнял Теодор Ляйдель. DAF также предоставил ZdF капитал для оплаты труда штатных фронтовых книготорговцев и выполнения поставленных задач. ZdF создал в общей сложности десять товарных складов: в Париже, Брюсселе, Осло, Рованиеми, Риге, Варшаве, Львове, Днепропетровске (с конца осени 1943 года – в Одессе), Вене и Риме (с конца осени 1943 года – в Мерано)[1253]. Книги на них поставлялись напрямую от издателей, минуя розничную книготорговлю, а они снабжали фронтовые книжные магазины на оккупированных территориях значительными партиями печатной продукции. В 1943 году на фронте, в военных госпиталях и солдатских клубах на всех оккупированных территориях насчитывалось более 300 таких пунктов продажи книг. В одной только Франции с 1942 до конца 1943 года их число выросло с 60 до 98[1254]. Кроме того, в ходу было двенадцать передвижных фронтовых книжных фургонов, а в Норвегии даже несколько моторных катеров[1255]. На бумаге ZdF сотрудничал с верховным командованием вермахта, Рейхсминистерством пропаганды, Рейхспалатой письменности и Биржевым союзом. На деле, при поддержке OKW и попустительстве Рейхсминистерства пропаганды, Хеффе постепенно создал собственную дилерскую сеть и издательский бизнес, который все больше конкурировал с традиционной системой книготорговли в Германском рейхе.

Началось все вполне безобидно. В 1940 году Агитационно-консультационное управление немецкой литературы запустило пропагандистскую кампанию «Книга полевой почтой». «Соотечественников на родине» призвали отправлять книги родственникам и друзьям на фронт. Списки пригодных книг можно было бесплатно получить в книжных магазинах. Первые два списка 1940 года содержали около 1500 наименований, в основном от национал-социалистических издательств. Третий, опубликованный весной 1941 года Список книг полевой почтой содержал около 350 наименований из смеси политико-идеологических книг («В силовом поле политики и экономики», «Немецкая кровь на чужой земле»), военной литературы («Нетленное солдатство»), развлекательной и глубокомысленной беллетристики («Для развлечения и размышлений», «Мудрость в ранце»)[1256]. При отборе книжных наименований Рейхсминистерство пропаганды и рейхсруководство пропаганды НСДАП старались как можно точнее учитывать литературные пожелания солдат. Опрос, который на рубеже 1941/42 годов среди солдат вермахта провел Рейхсринг по национал-социалистическому народному просвещению и пропаганде, Главное управление рейхсруководства НСДАП в Мюнхене, показал, что предпочтение отдавалось криминальным романам, романам Карла Мая или другим приключенческим и любовным романам[1257]. Поэтому в феврале 1942 года Вальтер Тислер, в партийной канцелярии возглавлявший бюро по связям с Рейхсминистерством пропаганды, рекомендовал Геббельсу на 95 % оснащать фронтовые посылки развлекательными книгами[1258]. Только 5 % книг должны быть идеологического характера, причем необходимо следить за тем, чтобы «литература подавалась не тяжелая, а доходчивая». Разработать такую идеологическую литературу, «интересную формой, захватывающей по изложению или в стиле романа», Тислер призывал еще в 1940 году[1259]. Взяв за образец жития святых, писателям предлагалось литературными средствами «изобразить жизнь товарищей по партии, которые, например, особенным образом проявили себя на войне, но также и в повседневной жизни».

В 1941 году ZdF также опубликовал рекомендательный список из 2600 наименований. Акцент делался на художественной и развлекательной литературе, учитывался гораздо более широкий спектр издательств, а также включались книги писателей, не входивших в утвержденный государством или партией литературный канон. Составление таких списков и создание все большего количества фронтовых книжных магазинов пробудили спрос среди миллионов солдат на оккупированных территориях, удовлетворять который, согласно указанию Вильгельма Баура от ноября 1940 года, следовало в первую очередь[1260]. Это не было проблемой до тех пор, пока ужесточение бумажных квот не стало все больше ограничивать производство книг. В результате, начиная с 1941/42 года, сформировался совершенно новый книжный рынок, следовавший собственной целевой рациональности и способствовавший коррупции, которая всегда процветает в условиях дефицитной экономики – книжный бизнес не исключение[1261]. Все больше издателей в Германском рейхе стали выпускать лицензионные и полевые почтовые издания для вермахта и его различных армейских подразделений, на которые они в порядке приоритета получали бумагу через Экономическое управление немецкой книготорговли. От этого прибыльного бизнеса выигрывали не только национал-социалистические или близкие нацистскому государству издательские предприятия, но и беспартийные издательские дома с давними традициями, которым в те годы удалось значительно увеличить продажи[1262]. Более того, в распоряжении самого OKW были огромные бумажные фонды. Они вкладывались как в специальную продукцию издательств, такую как «Спецкампания полевой почты», или в заказы для издательских филиалов DAF на оккупированных территориях, так и в собственное производство книг высшего качества, которые печатались в оккупированных странах[1263].

В общей сложности с 1939 до конца 1943 года на этом книжном рынке было выпущено около 75 млн экземпляров книг и изданий полевой почты[1264]. С 1942 по 1943 год доля книг, изданных на основе бумажных ассигнований вермахта для Центра по работе фронтовых книжных магазинов, выросла с 7 % до 55 %[1265]. В результате, в 1943 году ZdF смог продать 3,5 млн экземпляров – в то время как для населения Германского рейха книжный дефицит лишь усугублялся, – и более чем вдвое увеличить оборот: с 16 740 843 до 35 млн рейхсмарок. Даже в конце 1944 года он располагал складскими запасами в 8,7 млн экземпляров на сумму 20,4 млн рейхсмарок.

Учитывая огромный финансовый и логистический потенциал, издатели, а также важнейшие комиссионные и оптовые книжные магазины (Lühe & Co., принадлежавшие концерну Volckmar компании L. Fernau в Лейпциге и Hermann Schultze в Штутгарте) оказались особенно заинтересованы в том, чтобы получать заказы для Верховного командования вермахта, Верховного командования сухопутных войск, ВВС и ВМС, отдельных дивизий и Центра по работе фронтовых книжных магазинов, а также для Организации Тодта и Ваффен-СС[1266]. Начиная с 1942 года такие заказы обеспечивали не только работу производства и, следовательно, экономическую жизнеспособность компании, но и – в контексте переговоров 1943/1944 годов о закрытии издательств – ее дальнейшее существование как важного для войны производства. Функционерам Рейхспалаты письменности и Биржевого союза пришлось безучастно наблюдать за тем, как новые партнеры и клиенты издательств регулируют распределение квот на бумагу и печатают книги, вводят стандарты оформления, устанавливают цены, вводят скидки на закупку и в огромных количествах распространяют книжную продукцию на оккупированных территориях. К 1944 году розничная книготорговля в Германском рейхе была уже настолько отрезана от этого рынка, что все чаще требовала объяснений, почему книг, все еще доступных через фронтовую книжную торговлю, больше не было в наличии у местных книжных магазинов[1267].

Рейхспалата письменности попыталась взять под контроль проблемы, возникающие в связи с нерегулируемым бизнесом Центра по работе фронтовых книжных магазинов. Однако проект Административного уведомления, разосланный Палатой в конце ноября 1944 года, свидетельствовал о серьезном незнании реалий. 4 декабря 1944 года Йоханнес Рёзелер, главуполномоченный Deutscher Verlag, указал исполнительному директору Биржевого союза на то, что «в рамках административной власти Палаты мелкие тиражи, которые еще выпускаются, особенно художественными издательствами, почти полностью конфискуются для общенародных нужд»[1268]. Связано это было с тем, что 30 % от каждого тиража уже были затребованы OKW и Рейхсминистерством пропаганды на обеспечение войск, компанией Lühe & Co. – на эвакуированных и пострадавших от бомбежек, а также Закупочным домом – на библиотеки. Как правило, еще 50 % должно было поступать в ZdF, то есть 80 % каждого тиража «отдавалось государственному сектору, минуя розничную торговлю». Поскольку библиотеки, ведомства и пострадавшие от бомбежек книжные магазины также имели право на «спецассигнования», «гражданский покупатель» в большинстве случаев оставался с пустыми руками. Поэтому Курт Кретцшмар, руководитель Профассоциации торговли, попросил Вильгельма Баура «прикрыть Вашей защитной дланью существование книжной розницы»[1269]. Вместо того чтобы отдать монополию такому дорогостоящему и громоздкому с точки зрения персонала и экономики аппарату, как ZdF, следовало укрепить гораздо более эффективную розничную книготорговлю, ориентированную на индивидуальные потребности на местах. Рейхсминистерство пропаганды забрало проект себе, начальник Литотдела хотел «в каждом отдельном случае распоряжаться контролем над тиражами»[1270]. Однако эта мера призвана была лишь скрыть тот факт, что при поддержке Рейхсминистерства пропаганды «массовые потребности вермахта [шли] исключительно через Z. d. F.» и что розничная книготорговля довольствовалась лишь остатками запасов[1271].

Первое выступление на общем собрании Биржевого союза в воскресенье Кантаты 1940 года глава Литотдела Рейхсминистерства пропаганды Вильгельм Хэгерт использовал, чтобы объяснить роль книги во время войны[1272]: «благодаря доступности в качестве носителя идей, она и сегодня, после развития прессы, радио и кино, остается важнейшим средством воздействия на духовные установки немецкого народа во всей его глубине». Относится это и к солдату, который может пронести книгу «до самой линии фронта», и к гражданскому населению. Поскольку в военное время жизнь людей «гораздо больше, чем раньше, проходит в стенах их дома», у них «больше, чем раньше, времени, чтобы занять себя книгой». В этом отношении производство и распространение книг как часть культурной жизни вносило значительный вклад в «прочность и наступательную мощь нашего народа». На начальном этапе войны издателям и книготорговцам не составляло особого труда выполнять такой госзаказ. Однако уже в 1940 году удавалось удовлетворять лишь до 40 % заказов книжной торговли[1273]. С 1941 года, с разрешения Палаты и Экономического управления немецкой книготорговли, все чаще приходилось поручать крупнотиражное производство типографиям во Франции, Нидерландах, Бельгии, Норвегии, Праге, Брно или Риге, в ограниченном объеме даже в Швейцарии[1274]. Чтобы не плодить еще больше узких мест в производстве, в апреле 1941 года Рейхспалата письменности распорядилась о «Запрете на учреждение издательских книжных магазинов»[1275]. До конца войны он распространялся на основание новых издательских филиалов в рамках существующих предприятий, на создание новых издательских компаний и на присоединение издательских книжных магазинов к книготорговым предприятиям. Исключения допускались только с разрешения рейхсминистра пропаганды[1276].

В сентябре 1941 года Хэгерт и Вильгельм Баур призвали книготорговцев предлагать свои скудные книжные фонды «в самую первую очередь» солдатам, работникам оборонных предприятий и «немецким трудящимся женщинам», поскольку они «могут сегодня больше остальных претендовать на силы и ценности немецкой культуры»[1277]. Однако подобные требования совершенно не соответствовали действительности. Начавшейся в 1939/40 годах массовой скупки книг розничная книготорговля вряд ли могла избежать. Результатом стало огромное увеличение прибыли, за которое, правда, приходилось платить высокими налогами и все большим истощением запасов[1278]. Даже оптовые книжные склады и издательства едва справлялись с бесконтрольным спросом, из-за чего уже к концу 1941 года вся дистрибьюторская система немецкого книжного рынка начала давать сбои. В 1942 году общий тираж всех выпущенных книг сократился примерно на 100 млн и составил 244 208 108 экземпляров. Потребление бумаги сократилось с 61 432 196 кг до 50 351 034 кг[1279]. Чтобы справиться с постоянно растущим дефицитом, в мае 1942 года немецкой книготорговле позволили «лимитировать складские фонды, сбывая ограниченное количество экземпляров, и отказываться от дальнейших продаж после исчерпания лимита»[1280]. Это должно было предотвратить полную распродажу в книжных магазинах, чтобы на витринах и в торговых залах сохранить иллюзию изобилия. В декабре, однако, власти вновь призвали издателей и розничных торговцев, «пренебрегая личными интересами, распродать запасы в максимально возможной степени», в преддверии Рождества «немецкая книга должна в значительной мере заменить другие подарки»[1281]. Земельным старостам по книжной торговле надлежало расследовать «все жалобы от отдельных соотечественников на удержание книг». Чтобы облегчить выполнение распоряжения, книготорговцев обнадежили, что «текущие обширные ассигнования на бумагу […] гарантируют, что и в будущем […] книги снова будут доступны в больших количествах».

Однако к весне 1943 года глава немецкой книготорговли уже и знать не знал об этом обещании. В Börsenblatt Вильгельм Баур заявил: «Поскольку нельзя ограничить ту часть книжной продукции, которая уже была выделена вермахту и в особенности фронтовым книжным магазинам», дальнейшее сокращение доступных книжных лимитов «главным образом коснется розничной книготорговли»[1282]. В этой ситуации при продажах необходимо ограничиться абсолютно необходимой литературой – например, школьными учебниками и специальной литературой. «Все остальные произведения, в особенности те, которые служат политической ориентации и развлечению, в будущем должны выдаваться хоть 10, хоть 20 и, если можно себе позволить, хоть 30 раз». Официальное заявление Палаты от 8 марта 1943 года уже обязывало розничные книжные магазины включать в себя платную военную библиотеку[1283]. Хоть это и имело положительный эффект, поскольку дефицитный книжный товар теперь мог охватить больше пользователей, на практике это породило новые трудности. С одной стороны, обострилась конкуренция между книжными магазинами и арендной книжной коммерцией в отношении клиентов, оборота и борьбы за книжные квоты. С другой, розничные магазины сперва пришлось знакомить с практиками арендной книготорговли[1284]. Поскольку предложение в военных платных библиотеках также было ограниченным, книготорговцы по-прежнему сталкивались с проблемой справедливого распределения дефицита[1285]. В связи с закрытием розничных книжных магазинов по приказу Рейхсминистерства пропаганды весной 1943 года, помимо привлечения рабочей силы, основной задачей было сохранить книжные фонды, освобождавшиеся после закрытия предприятий, для дальнейшего сбыта[1286]. В течение двух недель после получения уведомления о закрытии книжные магазины должны были представить в соответствующее экономическое управление земли «опись имеющихся фондов новых предметов книготорговли и современной букинистики». Дальнейшая продажа или изъятие книг, включенных в этот список, запрещались со дня вступления в силу постановления о закрытии.

В розничной книготорговле предполагалось закрыть до 15 % предприятий по всему рейху[1287]. Однако, поскольку закрытием книготорговых предприятий занимались экономические ведомства земель, на деле результаты по регионам оказывались совершенно разными. На совместном заседании Биржевого союза и Книготорговой группы в Лейпциге 7 мая 1943 года книготорговец Альберт Дидерих отмечал, что в гау Южный Ганновер были предприняты масштабные закрытия, в то время как в Саксонии это коснулось лишь около 5 % компаний. В Гамбурге вообще не было закрыто ни одного предприятия, поскольку разрушения, вызванные воздушными налетами, означали, что не было других вариантов трудоустроить освободившуюся рабочую силу. В гау Берлин планировалось закрыть около 167 розничных книжных магазинов с 533 работниками, оставив только 185 магазинов[1288]. Однако даже земельное руководство Палаты выступило с рекомендацией «проводить акцию постепенно», по причинам возраста и бережного обхождения с пострадавшими от бомбардировок прирост рабочей силы был «в сравнении, вероятно, малозначительным». В то время как в среде розничных магазинов ожидалось лишь незначительное сокращение, промежуточную книготорговлю следовало «сохранить, насколько это возможно», за счет распределения книжных запасов закрывшихся издательств[1289]. Только в разъездной книготорговле ожидались «массовые закрытия».

Еще одной попыткой разрешить кризис производства и распространения стало введение «больших тиражей». В статье для Börsenblatt в июне 1943 года Эркман отмежевался от американской практики бестселлеров, поскольку она создает «эффект однодневки, пустой шумихи, манипуляции и шаблонной литературы»[1290]. «Развитие немецкой литературы» тоже «ориентировалось на принципы, чуждые ее сущности, в эпоху, когда ее определяли евреи». Тем не менее, плановый контроль над тиражами в 50 000 экземпляров – единственный шанс гарантировать максимально эффективный метод производства и удовлетворить «книжный голод». Однако в контролируемый министерской бюрократией процесс следовало включать только определенные группы литературы: «великую современную поэзию», классику XIX века, развлекательную и поучительную литературу, «выдающиеся книги эпохи», книги для молодежи и детей. Насколько острым был дефицит в этих областях производства, демонстрирует тот факт, что уже в апреле 1943 года Биржевой союз ввел запрет на продажу детских и юношеских книг, «чтобы предотвратить угрозу серьезного дефицита на Рождество»[1291].

С осени 1942 года новые публикации и переиздания в области политической и художественной литературы, а также книги для юношества и книжки-картинки должны были попадать в книжные магазины теперь не только в порядке заказа, но и путем распределения[1292]. Издательствам надлежало выбрать одну из форм сбыта. Сделанный выбор распространялся на всю продукцию упомянутых издательских секторов. Чтобы обеспечить снабжение малых и средних городов, издателям запрещалось продавать весь тираж через представителей. Однако издателям разрешалось устанавливать «верхние пределы заказов». «Баснословные заказы» от книжных магазинов следовало «отклонять без выполнения, не уведомляя заказчика». В рамках процедуры распределения, которую к концу ноября 1942 года выбрали уже более 200 издателей[1293], издательства могли самостоятельно решать, какие компании включить в их список распределения. Новые правила изначально не распространялись на научную и специальную литературу, а также на школьные учебники. Издателям было просто предписано закрывать потребности крупных академических библиотек. В этих целях определенную долю новых публикаций и переизданий следовало удерживать на складе.

После того как производство учебников также пришлось резко ограничить, Рейхсминистерство воспитания указом от 21 апреля 1943 года ввело единую процедуру заказа для всех общеобразовательных школ[1294]. Согласно постановлению, ученики, ожидающие перевода в следующий класс, должны были записать необходимые им на 1943/44 год учебники на бланке заказа, который книготорговцы предоставляли школьной администрации. Бланк, заполненный учеником, проверенный классным руководителем, подписанный родителями и заверенный печатью школьной администрации, «непременно до начала летних каникул» сдавался в местные книжные магазины или торговые точки, допущенные к продаже учебников. Они передавали заказы издателям и оптовикам, причем книготорговцы должны были подписать обязательство, что они вычли из заказа учебники, еще остававшиеся на складе. В апреле 1944 года Палата запретила издательствам и книжным магазинам продавать учебники частным лицам[1295]. Поставки теперь осуществлялись только соответствующим подрядчиками общеобразовательных школ. За отправку квот на учебники отвечали специальные пункты поставок, которые Deutscher Schulverlag децентрализованно организовал в двадцати локациях. Дочернее предприятие центриздата НСДАП в Берлине выполняло роль пункта реализации книг собственного производства. Это было связано с тем, что Рейхсведомство по школьной и учебной литературе поручило Deutscher Schulverlag выпуск стандартизированных учебников рейха для каждого предмета и типа школы. В школах следовало создать учебную библиотеку, из которой ученики могли бы брать необходимые им книги на время учебного года за плату.

В сентябре 1943 года Биржевой союз перешел к регулированию распространения академических учебников[1296]. Издатели медицинской, естественнонаучной и технической литературы теперь должны были удерживать большую часть тиража новых публикаций и переизданий, чтобы удовлетворить потребности студентов. В случае с учебниками по государственным и экономическим наукам размер резерва оставлялся на усмотрение издателя. С зимнего семестра 1943/44 года издательства по-прежнему могли поставлять учебники непосредственно в академические книжные магазины, причем квоты зависели от количества студентов в соответствующих университетских городах[1297]. Однако в городе своего вуза студенты, как правило, могли приобрести не более одного учебника по каждому предмету, студенты первого семестра – только учебники для начинающих, а кандидаты на госэкзамен – только экзаменационную литературу[1298]. В то же время из-за слишком низких производственных мощностей больше не было гарантии, что все учебники будут иметься в наличии у магазинов. Поскольку при бронировании распроданных книг приоритет отдавался инвалидам войны и другим ветеранам, в Börsenblatt студентам рекомендовалось дождаться «появления возможности»[1299].

В августе 1944 года Биржевой союз обратился ко всем издателям с просьбой присоединиться к процедуре распределения[1300]. Она распространялось на все новые публикации и переиздания, при этом от общего тиража издатели могли оставить себе не больше 10 % для «особых случаев» (экспорт, поставка на пострадавшие от бомбежек предприятия, заказы вермахта и т. д.). Розничной книготорговле запрещались заказы общего характера на вышеупомянутые группы литературы. В Памятке о тотальной мобилизации книжной торговли от 9 сентября 1944 года розничным книжным магазинам предписывалось к 30 сентября продать все новинки художественных, политических и научно-популярных книг в цельнотканевом или составном полутканевом переплете предприятиям книжного проката в соответствующих гау[1301]. Платным библиотекам, которых коснулось закрытие, надлежало немедленно прекратить выдачу книг и в течение двух недель завершить все текущие коммерческие операции. К концу сентября 1944 года Палата закрыла 5160 книжных магазинов и книготорговых точек, 955 предприятий разъездной книготорговли и книги – почтой, 113 промежуточных книжных магазинов и 910 платных библиотек[1302]. Помимо разъездной книготорговли и книги – почтой, была полностью прекращена продажа книг через универмаги. В оптовой книжной торговле должно было остаться по одному-два предприятия на экономический район (с двумя-тремя гау)[1303]. В то время как немногочисленные чисто научные книжные магазины было решено не закрывать, от магазинов общего ассортимента предполагалось сохранить 50 %, чтобы, по крайней мере, обеспечить поставки книг в школы и распределить продукцию закрывшихся издательств. Однако из-за резкого обвала книжного производства в декабре 1944 года Палата предположила, что множество розничных книжных магазинов и вспомогательных точек продаж, которые еще не коснулось закрытие, «придут в упадок окольными путями»[1304]. В начале 1945 года, в связи с растущим опустошением немецких городов, гау-уполномоченный Биржевого союза задал Лейпцигскому отделению саркастический вопрос: «А зачем, собственно, мы все прошлые недели так тщательно занимались закрытием магазинов? Американцы справятся гораздо быстрее и основательнее»[1305].

С осени 1943 года, отчасти из-за расширения воздушной войны, ситуация на немецком книжном рынке лишь ухудшалась. В ночь с 3 на 4 декабря 1943 года в результате нападения на совершенно неподготовленный Лейпциг было уничтожено в общей сложности 516 издательств, оптовых, комиссионных и розничных книжных магазинов, библиотек и разъездных книжных магазинов, в которых, по оценкам, хранилось около 50 млн книг[1306]. Разрушены были также графические предприятия, типографии, шрифтолитейные и переплетные мастерские. В результате столь опустошительного удара по центру немецкой книготорговли и в ожидании новых атак Литотдел Рейхсминистерства пропаганды разработал план децентрализации книжного оборота, который ранее осуществлялся через Лейпциг. Конфиденциальным циркуляром от 8 февраля 1944 года заместитель руководителя проинформировал членов Биржевого союза об изменениях[1307]. Издательствам и промежуточной книготорговле принципиально запрещалось «складское хранение предметов книжной торговли» в Лейпциге. Находящимся в Лейпциге комиссионерам надлежало организовывать поставки через запасные хранилища, которых в радиусе 300 км было обустроено в общей сложности 50. Издательствам полагалось поставлять продукцию непосредственно в эти запасные хранилища, а также обязать типографии немедленно доставлять новые издания. Комиссионеры должны были осуществлять «по возможности» прямые поставки с запасных хранилищ в розничную книготорговлю.

Книжные потери в результате воздушных налетов были столь огромными потому, что в условиях дефицитной экономики издательства и промежуточная книготорговля начали хранить на складах большое количество старой и новой продукции. Поэтому уже в конце ноября 1943 года руководитель Литотдела Рейхсминистерства пропаганды призвал книготорговлю «в будущем […] без остатка и как можно быстрее предоставить до сих пор хранящийся на складах книжный материал широкой публике»[1308]. Однако это указание вызвало существенное недовольство. Например, книжный магазин Rieping из вестфальского Райне указал Биржевому союзу на то, что книжные магазины могут «полностью распродать запасы в течение недели, учитывая ежедневный рост спроса»[1309]. Это, конечно, помогло бы исполнить указания гослитбюрократии, но тогда магазин можно будет «открывать только на час в день», чтобы «отпустить покупателю поступившие утром книги. Неужели именно такой выход видится в сложившейся ситуации? Неужели книготорговцу больше не нужно, как прежде, стремиться к тому, чтобы книга – и не только специализированная – нашла свое предназначение и верного покупателя?» Чтобы, по крайней мере, дать пострадавшим от бомб книжным магазинам и платным библиотекам возможность быстро восстановиться, весной 1944 года Палата обязала издательства передать 10 % продукции компании Lühe & Co. в Лейпциге[1310]. По поручению Палаты это комиссионное предприятие занялось составлением так называемых базовых запасов объемом до 1800 томов, которые можно было бесплатно востребовать «сразу после нанесения ущерба»[1311]. В то же время в рамках инициированной Палатой кампании по сбору старых книг частным домохозяйствам было предложено очистить книжные шкафы от художественной литературы, произведений классиков, энциклопедий, справочников, научной и специальной литературы, «если она не устаревшая и нежелательная»[1312]. Фонды, приобретенные букинистическими, специализированными и розничными книжными магазинами, а также ООО «Дом платной библиотеки» (Leihbüchereihaus GmbH), должны были быть направлены главным образом в пользу «пострадавших от воздушной войны, которым книги необходимы для продолжения профессиональной деятельности», а также в пользу разрушенных платных, корпоративных и публичных библиотек.

Нацистская диктатура началась со сплошной вырубки. За редким исключением, начиная с 1933 года, все, что мы сегодня относим к канону литературы Веймарской республики, было запрещено и последовательно устранено с немецкого книжного рынка. Публичные сожжения книг весной 1933 года, в рамках которых впервые были составлены «Черные списки» нежелательной литературы, были с воодушевлением приняты не только массами, но и образованными гражданами. Выступая на книжном сожжении в Бонне 10 мая германист Ганс Науман возмущался литературой платных библиотек, «большую часть которой за последние два десятилетия на нас вылили и которая настолько бесстыдно расшатывает и разлагает мировоззрение и мораль, что, просматривая каталоги, мы с потрясением недоумевали, где же были власти, где были обе церкви, где была внутренняя миссия? По большей части эта литература, которую мы хотим сегодня символически уничтожить, была чужеродного и чужестранного происхождения, но, возможно, здесь она расплодилась больше, чем за рубежом, и – с этой точки зрения – она по сути была продолжением войны против Германии, только другими, более тонкими и более гнусными средствами и в еще более уязвимых местах»[1313]. Даже такой, казалось бы, респектабельный современник, как Эрнст Бертрам, германист из Кёльнского университета, пишущий для издательства Insel, в 1933 году отмечал «преимущества немецкой „реварваризации“»[1314]. Столкнувшись со множеством подобных пугающих заявлений, Томас Манн 27 мая в полном недоумении задался в дневнике вопросом: «Что у этих людей внутри? Если вернуться, будешь чужаком, не знающим, как себя вести. Так странно чувствовать, что пока тебя нет, твоя страна куда-то катится и никак ее не вернуть»[1315]. Его брат Генрих с таким же потрясением взирал на «ненависть», которая расползалась по Германии в 1933 году, когда к власти пришли национал-социалисты: «Наименее цивилизованные сами по себе никогда не освоят всю зрелость интеллектуальной культуры и социального устройства, выросших на понятии человеческого долга ручаться друг за друга. Для этого нужны перебежчики»[1316]. Даже не эмигрировавший Ганс Каросса с отчаянной иронией жаловался на национал-социалистический активизм: «Нас очищают, промывают, просеивают, дезинфицируют, расслаивают, оздоровляют, нордируют, я уже чуть было не написал: отчуждают. Не лучшие перспективы для поэтов, которые, подобно природе, создают свои лучшие произведения, когда всего мало-мальски понамешано»[1317].

Как писатели, не имевшие возможности или желания эмигрировать, реагировали на новые ограничения своей трудовой деятельности? Поначалу они не принимали запреты на книги. Франк Тисс, например, успешно выступил против полного запрета своих произведений, которого требовало Управление Розенберга[1318]. Писатель воспользовался связями в берлинских министерствах. В Министерстве культуры Пруссии он нашел поддержку как у Хинкеля, рейхскомиссара по вопросам театра, так и у министра культуры Руста[1319]. Хотя Литотдел Рейхсминистерства пропаганды настаивал на запрете романов «Похищение невест» и «Проклятые» и не относил Тисса к числу авторов, заслуживающих поощрения[1320], он позволил ему продолжить работу. Как и ряд коллег, Тисс переключился на написание сценариев для развлекательных фильмов[1321]. С романом 1937 года «Цусима», повествующим о морском сражении между японским и русским флотами 27/28 мая 1905 года с точки зрения союзника национал-социалистов – Японии, автор не только вернулся на книжный рынок с бестселлером, но и таким политическим поклоном заручился благосклонностью власть имущих. Вальтер фон Моло, у которого – в противоречие его «Воспоминаниям» 1957 года, – не было проиндексировано ни одной книги, пошел еще дальше. В августе 1935 года он сообщил главреду Das Schwarze Korps Гунтеру д’Алькену, что перешел «от неарийского издателя за рубежом к арийскому издателю в Германии», а именно от Paul Zsolnay в Вене к Holle & Co. в Берлине[1322]. Более того, фон Моло искал личной защиты от нападок «нескольких диких догматиков […], потому что он „не был поэтом народного толка“»[1323] не только у Булера, но и у Геббельса. Он подчеркивал свои немецко-национальные убеждения, которые выразил в романной трилогии «Народ пробуждается» (1918–1921) и развил в 1936 году романом «Евгений Савойский». Однако Геббельс счел составленный Литотделом материал против Моло довольно щекотливым, в особенности потому, что тот выступал в защиту Ремарка; да и литературное Управление Розенберга решительно его не принимало[1324].

Кто не чувствовал себя нужным Гитлеру и его национал-социалистическому правительству в 1933 году, быстро уходил в свой частный и профессиональный мир или его туда изгоняли. Если спросить, где жил Оскар Лёрке до своей ранней смерти в феврале 1941 года, то придется ответить: в литературе[1325]. Аналогичный уход в защищенную от власти эстетическую нишу можно наблюдать у многих других авторов. 17 мая 1933 года Каросса, которого Руст пытался завлечь в только что переформированную Секцию поэзии Прусской академии искусств, писал Катарине Киппенберг: «Пусть новое государство обустраивает себя так, как ему будет угодно; я сохраню свою маленькую духовную империю свободной и независимой – я твердо убежден, что так я лучше всего послужу народу»[1326]. А 28 мая 1942 года он признался певице Гертруде Фуль, что ведет «двойную жизнь»: «одну во внешнем мире, который не отказывается от своих притязаний, другую в уединении и тиши – там и формируется нечто, что принадлежит только душе»[1327]. Даже такой воинствующий современник, как Ганс Фаллада, 9 января 1937 года написал из мекленбургской провинции своему издателю Эрнсту Ровольту, что хочет «улиткой обособиться от всего, что происходит в мире»[1328]. Что, впрочем, не помешало писателю поставить свои таланты на службу нацистскому государству, когда оно сделало ему такое предложение. Эмиль Барт, Рикарда Хух, Вильгельм Леман, Эрнст Пенцольдт, Рудольф Александер Шрёдер, Генрих Вольфганг Зайдель, Отто фон Таубе и молодые писатели, такие как Гельмут фон Кубе, Альбрехт Гёс, Манфред Хаусман, Петер Хухель, Фридрих Георг Юнгер, Герман Казак, Эдлеф Кёппен, Фридо Лампе, Генрих Лютцелер, Райнхольд Шнайдер или Ойген Готтлоб Винклер гораздо последовательнее культивировали собственные представления о литературной эстетике, не имевшие ничего общего с политической реальностью. Те, кто публиковался в ежемесячном журнале Hochland, основанном Карлом Мутом в 1903 году и издававшемся в Kösel Verlag, изъявили тем самым преданность духу католичества, вступавшего во все более ожесточенный конфликт с национал-социализмом[1329]. Престижный журнал, тираж которого вырос с 5000 экземпляров в 1933 году до 12 000 экземпляров к 1939 году, пришлось закрыть в июне 1941 года по приказу Рейхсминистерства пропаганды. Более неоднозначная ситуация сложилась с выходившим с 1924 года «Журналом по евангелической духовной культуре» Eckart. С 1933 его издавал Курт Иленфельд, который тогда же стал и директором берлинского издательства Eckart Verlag, а в 1934 году журнал получил новый подзаголовок «Поэзия, народность, вера»[1330]. С одной стороны, этот протестантский ежемесячник публиковал позиции «Исповедующей церкви», а также эссе и рецензии на книги критикующих режим авторов; с другой стороны, до 1939 года он неоднократно выражал одобрение успехам Гитлера во внутренней и внешней политике, умалчивая при этом о преследованиях и жестоком насилии в отношении евреев и политических противников. Журнал печатал и статьи авторов, близких к нацистскому государству и его идеологии. Вторая мировая война также нашла одобрение в контексте авторитарности государства, национальной перспективы и традиций прусской солдатчины. Однако это не уберегло журнал, еще с 1941/42 года ощущавший на себе ограничения на бумагу: после апрельского квартального номера он прекратил выходить до сентября 1943 года.

Авторы, попавшие под действие расового законодательства, политически «обремененные» или уязвимые из-за произведений времен Веймарской республики, вели себя и писали как можно более незаметно, чтобы не подвергать свое положение еще большему риску. Это касается Штефана Андреса, Вернера Бергенгрюна, Рудольфа Брунграбера, Вильгельма Хаузенштайна, Йохена Клеппера, Фридриха Альфреда Шмид-Нёрра, Отто Зура, Йозефа Винклера: из-за неарийских браков они могли продолжать работать только по спецразрешению рейхсминистра пропаганды, которое в любой момент могло быть отозвано; то же касается и Альфреда Андерша, Фридриха Бишоффа, Карла Брёгера, Акселя Эггебрехта, Эриха Кнауфа, Эма Велька, Эрнста Вихерта: из-за политических установок или критики нацистского режима им пришлось какое-то время провести в концлагерях или тюрьмах; касается и Вальтера Бауэра, Эрнста Глэзера, Теодора Хойса, Эриха Кестнера, графа Германа Кайзерлинга, Герхарта Поля или Эрика Регера: в сфере публицистики они считались одними из самых видных противников национал-социализма во времена Веймарской республики; касается и Эрнста Барлаха, Казимира Эдшмида, Герберта Ойленберга, Георга Кайзера: их произведения были отвергнуты по формально-эстетическим и «моральным» причинам; касается и конфессиональных авторов, таких как Карл Барт, Дитрих Бонхёффер, Петер Дёрфлер, Теодор Хэккер, Курт Иленфельд, Йохен Клеппер или Райнхольд Шнайдер: с 1940 года им приходилось ожидать усугубления репрессий и отказов в выдаче лицензий на бумагу для издания книг. Готфрид Бенн, после нападок со стороны Das Schwarze Korps в мае 1936 года за подборку стихов, опубликованную Deutsche Verlags-Anstalt, также решил «ни с кем и ни о чем больше не говорить, не писать, не общаться»[1331]. 14 февраля 1937 года Эрнст Юнгер сообщил брату Фридриху Георгу из своей удаленной резиденции в Иберлингене на Боденском озере, что намерен «в ближайшие годы занять более жесткую позицию в политике, целиком и полностью оставив подобное в прошлом. Я также сокращу число знакомых, если они будут политически или еще как-либо незначительны. […] Я не обязан, подобно Атланту, нести на плечах все хребты вздора – я лучше отправлюсь на поиски яблок Гесперид»[1332]. Было ли это уже «внутренней эмиграцией»? Или, скорее, элитарное бегство от отвратительных политических реалий национал-социалистической Германии, которую Юнгер, будучи противником Веймарской республики, безусловно, поощрял и за которую в 1939/40 годах вновь отправился на войну.

Однако, несмотря на необходимость идти на компромисс по содержанию и форме в книгах, опубликованных после 1933 года, упомянутые авторы не поддавались настойчивым требованиям создавать новую национал-социалистическую поэзию, которые исходили от национал-социалистических культурфункционеров, таких как Геббельс, Розенберг, Булер, Хедерих, Хэгерт или Йост, от литературных критиков, таких как Гельмут Лангенбухер, Пауль Фехтер, Вильгельм Штапель или Уилл Феспер, и от германистов, таких как Элизабет и Герберт А. Френцели, Герхард Фрикке, Хайнц Киндерман, Франц Кох, Вальтер Линден, Арно Муло, Йозеф Надлер, Ганс Науман, Юлиус Петерзен и Бенно фон Визе. После публикации первых литературных произведений в сентябре 1934 года Герман Штрезау заявил: «кажется, что можно писать, не идя на уступки нацистской идеологии»[1333]. Подобно Штрезау, Мартин Бехайм-Шварцбах, Отто Флаке, Альбрехт Гёс, Себастьян Хафнер, Эрнст Хаймеран, Густав Рене Хоке, Герман Казак, Курт Кузенберг, Александр Лернет-Холениа, Оскар Лёрке, Эрнст Пенцольдт, Сигизмунд фон Радецки, Ода Шэфер, Дольф Штернбергер и Вольфганг Вайраух пользовались возможностью писать для ежедневных газет и журналов фельетоны, свободные от идеологии или критикующие эпоху «в манере Свифта»[1334]. В Lektoren-Brief от декабря 1940 года Литературное управление Розенберга даже обнаружило целое «междуцарствие» авторов, к чьим «внутренним установкам и убеждениям, выраженным в их произведениях, нам следует относиться с особой осторожностью»[1335]. Эти авторы «в большинстве своем, по отдельности не демонстрируя ярко выраженную физиономию, обнаруживают больше сходства с литераторством времен до 1933 года, чем с народной поэзией эпохи». Особую тревогу вызывает появление «литературной клики», «которая уже демонстрирует претензии на духовную власть и, похоже, завоевывает все больше читателей». Даже в национал-социалистических газетах книжная критика терпит неудачу перед лицом этого вызова.

Такое критическое восприятие современной литературы, которая не вписывалась в систему, подтверждается дневниковой записью Хорста Ланге, сделанной весной 1940 года: «Насилие, варварство, тонущие миры. А я продолжаю писать пьесу, будто сижу в Греции, общаюсь с философами и возлежу с богинями. Порой это похоже на бегство. А порой – на контратаку»[1336]. Если из творчества Ланге возмущение по формальным и идеологическим причинам вызвали романы «Черное пастбище» (Goverts Verlag, 1937) и «Уланский патруль» (Goverts Verlag, 1940), то в случае с Аугустом Шолтисом такие чувства вызывал роман «Металлургический завод» (Krüger Verlag, 1938), действие которого происходит в Верхней Силезии[1337]. Штефан Андрес в новелле «Эль Греко пишет портрет великого инквизитора» (Paul List Verlag 1936), Райнхольд Шнайдер в рассказе «Лас Касас перед Карлом V. Сцены из времен конкистадоров», Вернер Бергенгрюн в романе «На небесах и на земле» (Hanseatische Verlagsanstalt, 1940) и Эдзард Шапер в романе «Палач» (Insel, 1941) пытались донести до читателя свою критическую дистанцию к реальности бесчеловечной идеологии национал-социализма, облекая сюжет в исторические костюмы[1338]. Подобной стратегии придерживались и другие писатели: Альбрехт Хаусхофер с драматургической трилогией «Сципион» (Propyläen, 1934), «Сулла» (Propyläen, 1938) и «Август» (Propyläen, 1939); Адам Кукхофф, перенесший действие романа «Немец из Байенкура» (Rowohlt Verlag, 1937) во времена до Первой мировой войны, а в центр написанного совместно с Петером Тарином криминального романа «Строганы и пропавшие без вести» (Universitas-Verlag 1941) поместил серию убийств и грабежей в Санкт-Петербурге в 1909/10 годах; или Фридрих Рек-Маллечевен в романах «Бокельсон. История массового безумия», в котором рассказывается о диктатуре мюнстерских перекрещенцев (1534/35), и «Шарлотта Корде. История одного покушения», где говорится об убийстве революционного деспота Жан-Поля Марата[1339]. Хэкер отмечал в дневнике: «Если идеал и завет – писать понятным языком, то всякий, кто пишет так, что его трудно понять, – eo ipso подозрителен»[1340].

Еще в июне 1933 года Каросса подтрунивал над наивным ожиданием, что за политическим поворотом последует великая поэзия[1341]. Когда Фридо Лампе, чьи новаторские подходы к «магическому реализму» были подавлены национал-социалистической литературной бюрократией, критиковал опубликованный в октябре 1933 года роман Карла Бенно фон Мехова «Начало лета» за то, что он «очень благочестивый», «ужасно скучный, не самобытный по воззрениям и вялый по языку»[1342], эта оценка была применима к значительной части литературной продукции того времени. Бенн, как всегда, был гораздо более резок в суждениях. В сентябре 1935 года на приглашение Харальда Брауна принять участие в издаваемом им рождественском сборнике «Поэты детям», а также на присланную ему книгу воспоминаний коллеги Ины Зайдель «Детство и юность» он ответил едким комментарием: «Какие экзистенции! Какой важный этот Тиннефф, какое чванство. Действительно, в это время ярчайшие противоположности незаметно стоят рядышком и ничего друг другу не делают»[1343]. В декабре того же года Герман Штрезау заметил, что «уравнять область литературного» оказывается трудно потому, «что национал-социализм так неплодороден в идейном отношении. К тому же, от себя он не привнес ничего, кроме „Мифа“ [!] Розенберга, собрания сочинений Дитриха Эккардта [!] и песни Хорста Весселя для SA, и все три произведения не очень-то годятся на то, чтобы разжечь в литературе революцию»[1344]. Наряду с идеализирующим созерцанием природы особой популярностью продолжали пользоваться героизированные изображения фронтовых событий Первой мировой войны. Но и здесь дела обстояли не лучшим образом. В апреле 1939 года Фридрих Рек-Маллечевен так отозвался о представителях этого жанра: «разве все они, исходя из уникального переживания, не написали по сильной книге и разве потом, когда второе творение воззвало к их фантазии и дару сочинительства, не провалились они за неимением всякого повествовательного существа?»[1345] Год спустя Хорст Ланге отмечал «время совершенно безнадежного литературного междуцарствия»[1346]. Это «признак глубочайшего культурного упадка, если поэзия (большинство авторов которой сегодня – эпигоны) лишена мерила и „учения“». Однако это справедливо только для произведений, публиковавшихся в национал-социалистической Германии. Литература, которая в то же время создавалась в эмиграции, демонстрировала достойнейшие плоды, но была практически недоступна коллегам-писателям в Германском рейхе.

Даже если не было создано ни одного национал-социалистического произведения, значимого для потомков, в нацистском государстве существовал литературный истеблишмент. Высшие представители государства занимали в нем видное положение, преследуя весьма корыстные интересы, в которых до 1933 года они упрекали евреев[1347]. Например, у Гитлера не было собственного лицевого счета – его личные расходы проводились через счет в Eher Verlag. На этот счет, которым распоряжался издательский бухгалтер, поступали все гонорары от продажи «Моей борьбы», изданной в двух томах в 1925 и 1927 годах, а с 1930 года выходившей в однотомном популярном издании. Благодаря массированной государственной пропаганде и активному стимулированию продаж к 1945 году тираж книги вырос до 12,45 млн экземпляров. Книга не только поступала в свободную продажу или в публичные библиотеки в виде обязательного экземпляра, но и преподносилась как представительский подарок от государства и партии, а с 1937 года – и от многочисленных муниципальных ЗАГСов молодоженам[1348]. 40 % прироста тиража пришлись на последние три года войны – в то время, когда гражданское население почти не могло купить книги, а большинство печатной продукции было доступно лишь в качестве субсидированных изданий вермахта через фронтовую книготорговлю. Когда нацистское государство рухнуло, на счету Гитлера было не менее 15 млн рейхсмарок. Схожего успеха добился только Геббельс, чей опубликованный в 1942 году сборник речей и эссе «Беспрецедентное время» уже к июлю разошелся тиражом 250 000 экземпляров, а отредактированные дневниковые записи «От императорского двора до канцелярии рейха» (1934) сам он оценивал как книжный шлягер[1349]. Публицистическая активность Геббельса отнюдь не ограничивалась пропагандой нацистского государства – она также служила финансированию его расточительного стиля жизни и покупки респектабельного поместья на берлинском острове Шваненвердер. В 1943 году годовой доход рейхсминистра пропаганды составил 424 317 рейхсмарок, из которых зарплата министра составляла всего 38 000 – непомерный прирост в сравнении с 619 рейхсмарками, которые Геббельс получал в 1932 году на посту гауляйтера НСДАП[1350]. Даже путаный «Миф XX века» Розенберга в качестве основополагающего труда по нацистской идеологии, в 1942 году достиг миллионной отметки. Годовой доход автора вырос с 19 000 в 1932-м до 100 000 рейхсмарок в 1935 году. Будучи председателем Партийной аттестационной комиссии по защите национал-социалистической письменности, Филипп Булер в 1938 году издал «Хрестоматию для немецкой молодежи» под названием «Битва за Германию». К 1945 году было продано более 1,75 млн экземпляров этой краткой истории НСДАП.

Высокими тиражами в народ уходили и книги Рихарда Вальтера Дарре, Германа Геринга, Роберта Лея и Ханса Хинкеля, который в 1934/35 году помимо зарплаты получал еще и гонорары от выгодного консалтингового договора с издателем Хуго Брукманом[1351], или аннотированные каталоги любимого фотографа Гитлера Генриха Хоффмана, причем заинтересованные в высоких гонорарах авторы не стеснялись требовать от издательств специальных рекламных мероприятий и высоких показателей продаж[1352]. Только таким образом и лишь после 1933 года президентам Палаты Блунку и Йосту удалось стать авторами бестселлеров и получать самые высокие доходы[1353]. Как «бывший президент Рейхспалаты письменности» Блунк требовал 1000 рейхсмарок за лекции за границей, а когда Густав Пецольд отказался издавать новое полное собрание его произведений в 1936 году, жадный владелец крестьянского двора сменил Langen-Müller на Hanseatische Verlagsanstalt[1354]. Адальберт Дрёмер пообещал Блунку королевский гонорар в размере 45 000 рейхсмарок за антологию «Немецкие героические саги», которая должна была выйти в Th. Knaur Verlag в 1938 году, а также, в рамках допсоглашения, дотацию на отделку его новой усадьбы[1355]. Взамен бывший президент, по-прежнему обладавший связями, по согласованию с Палатой организовал деевреизацию издательства, где Адальберту Дрёмеру из-за его полуеврейской жены разрешили остаться только по спецразрешению Рейхсминистерства пропаганды и где, к тому же, до 1937 года из 20 сотрудников относительно большая часть оставалась неарийской: еврейский редактор, еврейский доверенный и еврейская стенографистка. Поскольку Йост больше не мог явить ничего литературного, он взялся за напыщенные пропагандистские сочинения, благодаря господдержке сулившие высокие тиражи и щедрые гонорары: «Маска и лицо. Путешествие национал-социалиста из Германии в Германию» (Langen-Müller Verlag, 1935) и, в первую очередь, «Зов рейха – эхо народа. Поездка на восток» (Franz Eher Verlag, 1940), 7-е издание которого было продано тиражом 148 000 экземпляров в 1944 году. Более того, он неоднократно выносил на обсуждение свою кандидатуру на литературные премии с высоким призовым фондом и жил на государственное жалованье как президент Палаты в поместье на Штарнбергском озере.

Тесную связь между политической должностью и оппортунистическим размещением собственных произведений на книжном рынке можно продемонстрировать и на примере такой фигуры, как Вильфрид Баде[1356]. Вступивший в НСДАП в 1930 году и работавший в пресс-службе Рейхсминистерства пропаганды с 1933 по 1945 год, Баде ориентировался на соответствующие коньюнктурные темы. Он начал в 1933 году с трех книг: биографии «Йозеф Геббельс», пропагандистской документалистики «Путь Третьего рейха» (четыре тома к 1938 году) и «Штурмовые отряды покоряют Берлин. Фактологический отчет», 60 000 экземпляров которого были напечатаны к 1938 году. «Германия пробуждается. Становление, борьба и победа НСДАП» тиражом 600 000 экземпляров вышла в издательстве Cigaretten-Bilderdienst, которое финансировалось группой Reemtsma. Текст был дополнен многочисленными пробелами для фотографий, которые можно было получить в качестве бонуса при покупке пачки сигарет и вклеить в личный фотоальбом. В 1934 году последовали «Мальчик-барабанщик под свастикой» и «Песнь Песней Третьего рейха. Том 1: Труд и хлеб», которые можно было рассматривать как «фильм в формате книги». В 1935 году Баде вместе с Куртом Центнером, фоторедактором и дежурным редактором журнала Berliner Illustrierte, опубликовал в Ullstein Verlag первую фотохронику, чтобы увековечить минувший год. В 1938 году, в ответ на эйфорию, которую среди населения вызвало строительство рейхсавтобанов, а также в беллетристике и СМИ, Баде издал книгу «Авто покоряет мир. Биография автомобиля», тираж которой к 1942 году составил 53 000 экземпляров. Иллюстрированная книга «На дорогах победы. Совместный опыт с фюрером в Польше» вышла в Eher Verlag в 1939 году при участии Отто Дитриха, Гельмута Зюндермана, Гюнтера д’Алькена и Хайнца Лоренца. В 1941 и 1943 годах Баде опубликовал подборку военных фельетонов в Zeitgeschichte Verlag под названием «Героический год. Родина и фронт о войне». Наконец, в 1943 году в сборнике стихов «Смерть и жизнь» он возвысил свирепствующую смертность героев на войне.

В то время как политическая элита бросалась в литературный бизнес с жаждой чина, престижа и прибыли, многие писатели демонстрировали преданность нацистскому государству по убеждению. В первых рядах были «барды» такого пошиба, как Рудольф Алерс, Генрих Анакер, Вернер Боймельбург, Фридрих Боденройт, Герберт Бёме, Бруно Брем, Герман Бурте, Эдвин Эрих Двингер, Курт Эггерс, Рихард Ойрингер, Густав Френсен, Роберт Хольбаум, Фридрих Вильгельм Хюммен, Мирко Елюзих, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Хериберт Менцель, Агнес Мигель, Эрнст Мориц Мунгенаст, Георг Шмюкле, Герхард Шуман, Йозеф Вайнхебер, Вилл Феспер, Ханс Цоберляйн и многие другие. Большинство из них за свои панегирики были засыпаны литературными премиями. Многие национал-консервативные писатели также поставили себя на службу государственной пропаганде, в том числе Пауль Альвердес, Рихард Биллингер, Герман Клаудиус, Фридрих Гризе, Энрика фон Хандель-Мацетти, Курт Клуге, Вольф фон Нибельшютц, Йозеф Фридрих Перкониг, Йозеф Понтен, Вильгельм Шэфер, Фридрих Шрайфогль, Ина Зайдель, Герман Штер, Георг фон дер Фринг, Карл Генрих Ваггерль и Йозеф Магнус Венер. «Веймарские съезды поэтов», проходившие с 1938 по 1942 год, – красноречивый тому пример. Или финансируемые как государством, так и партией поэтические чтения, проходившие в стране и за рубежом, за которые Рейхсминистерство пропаганды в 1937–1942 годах агитировало с помощью списков предложений. Национал-социалистическая культурная община, Германский центр народного образования и общество «Сила через радость» также рьяно занимались поэтическими чтениями, благодаря чему этим ведомствам зажиточного DAF – к огорчению и зависти других партийных ведомств – удавалось завлекать высокими гонорарами вплоть до начала войны[1357].

Однако число принятых партией поэтов было, очевидно, настолько мало, что приходилось бороться за немногих привлекательных. К примеру, Бруно Брем в письме от июля 1939 года сетовал, что ему назначают лекции, которые, «к сожалению, имеют тот роковой недостаток, что проходят в один и тот же день в разных местах»[1358]. Он рекомендовал государственным и партийным литературным ведомствам «разобраться между собой». В противном случае он предпочел бы сослаться больным и остаться дома. «Намотался-притомился» в ноябре 1940 года и Каросса в свете постоянно растущего числа приглашений: «То в Словакию надо ехать, то в Прагу, то в Бухарест и Будапешт, то (по просьбе редакции) публично заявлять о вере в нашу победу – сплошь вещи, отвлекающие от сущего»[1359]. Даже главуправление по культуре в руководстве рейхспропаганды отмечало в 1942 году, что количество чтений, организуемых государственными и партийными чиновниками, возросло настолько, что авторы едва успевали выполнять свою настоящую работу[1360].

Для отдельных писателей членство в Рейхспалате письменности было отнюдь не обременительной принудительной мерой – оно буквально позволяло обеспечить и улучшить собственное существование. Даже Карл Цукмайер и Эдён фон Хорват в 1934 году подали заявление о приеме в Союз писателей рейха, чтобы стать членами Палаты[1361]. 5 апреля 1938 года Ханс Хенни Янн выразил решительный протест против своего исключения, которое расценил как «недружественное действие против меня, способное еще больше усугубить мое тяжкое положение»[1362]. Янн не знал, что исключили его лишь потому, что он переехал в Данию и, следовательно, оказался вне юрисдикции Рейхспалаты культуры. 25-летний Эрнст Шнабель был принят в Палату 1 октября 1938 года[1363]. Хотя у этого опытного моряка уже было несколько публикаций в газетах и журналах, он еще не издал ни одной книги. Однако Шнабель надеялся, что вскоре ситуация изменится, его последний рассказ получил «очень благоприятный отзыв и рекомендацию к изданию» от Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности. В мае 1939 года 26-летний Курт Хохоф просил Палату заменить «свидетельство об освобождении», которое она ранее выдала из-за его незначительной деятельности, на «полное членство в Рейхспалате культуры»[1364]. Число его публикаций значительно выросло с 1937 года, и он намеревался стать «постоянным внештатным писателем». В 1938 году Хохоф также подал заявление о вступлении в НСДАП. Мари-Луиза Кашниц, несмотря на то, что литературное творчество было ее второстепенным занятием, в мае 1940 года просила сохранить за ней членство, «поскольку я уже много лет состою в Рейхспалате письменности, предоставила доказательства арийского происхождения и своевременно платила взносы, и поскольку у самой у меня нет причин выходить»[1365]. Хайнц Гюнтер (т. е. Хайнц Конзалик) подал заявление о вступлении в организацию в 1940 году в возрасте всего 17 лет, поскольку у него уже были первые публикации в местной кёльнской прессе и он хотел публиковать стихи и сценические произведения[1366]. Палате он указал на свою «деятельность в гестапо» в Кёльне с начала декабря 1939 года. В том же 1940 году членом Палаты стал 26-летний Герберт Райнекер. В заявлении от 2 декабря он в качестве основной профессии указал должность главный редактор в Eher Verlag и сослался на опыт работы в пресс-службе гитлерюгенда в регионе Вестфалия, с января 1936 года – в журнале гитлерюгенда Pimpf, который с 1938 года выпускался центриздатом НСДАП, в Румынии – корреспондентом Ваффен СС, а также в качестве автора нескольких книг и сценария фильма «Последний день лейтенанта Доблингера» для кинокомпании Tobis[1367].

Двадцатилетний Вольфганг Борхерт, в апреле 1939 года начавший обучаться на книготорговца в Гамбурге, в начале 1941 года также подал заявление о приеме, чтобы получить возможность опубликовать стихи и находящуюся в работе пьесу «Гиперион»[1368]. «Тягу к письму» поощряла в нем не только мать, но и писатели Вальтер Гэттке, Пауль Альвердес и Герман Клаудиус. Герхард Гайзер, который с 1940 года наряду с преподавательской деятельностью писал статьи для журнала Das Innere Reich и еженедельной газеты Das Reich, в мае 1941 года захотел стать членом Палаты в связи с публикацией в Langen-Müller Verlag его книги стихов «Всадники в небесах»[1369]. Карл Кролов, с апреля 1934 года состоявший в гитлерюгенде, а 1 мая 1937 года принятый в НСДАП, 8 марта 1942 года информировал Палату из офиса «рейхскомиссара по укреплению немецкой народности» в Катовице: «Ожидается расширение моего сотрудничества с крупными немецкими газетами. Также я начал переговоры с одним издательством о публикации книги. Поэтому свое обращение с просьбой о приеме считаю неизбежным»[1370]. Ганс-Эрих Носсак, коммерсант по основной профессии, обратился в Палату в начале октября 1942 года, поскольку «благодаря случайному знакомству с издательством Suhrkamp» он «приблизился» к изданию первого сборника стихов[1371]. Альфред Андерш уже состоял в Палате как книготорговец, пока не покинул мюнхенское издательство J. F. Lehmanns в 1937 году[1372]. Поскольку с 1941 года он, помимо основной работы менеджером по рекламе в J. G. Mouson & Co. во Франкфурте-на-Майне, «серьезно и в немалом объеме» занимался писательской деятельностью, 16 февраля 1943 года он подал заявление о вступлении в Писательскую группу.

6 июня 1940 года 19-летний Вольфдитрих Шнурре, служивший тогда в вермахте на Западном фронте, заполнил анкету для подачи заявления о приеме в Рейхспалату письменности[1373]. Он указал, что еще с 1933 года «занят писательской деятельностью» и работал в газетах. Однако официальное заявление о приеме в палату от имени своего сына 5 июля 1940 года подал Отто Шнурре. Кто осведомлен о тесной связи Вольфдитриха Шнурре с отцом, воспитывавшим сына в одиночку, тот не удивится, что советник Берлинской городской библиотеки заполнил и подписал формуляр заявления за «служащего в полевых условиях» сына. В письме в Палату Отто Шнурре просил «любезно сообщить, необходимо ли в данном случае свидетельство об арийском происхождении». Сам он, «будучи муниципальным служащим, разумеется, таковое предоставил». 17 августа 1940 года Отто Шнурре получил от земельного руководителя направления «Литература / Писательская группа при земельном культурном распорядителе по гау Берлин» разъяснение, что доказательство происхождения очень даже «требуется» и для Вольфдитриха Шнурре: путем предоставления свидетельств о крещении его дедушек и бабушек по отцовской и материнской линии, которые впоследствии были поданы в конце августа. Помимо свидетельства об арийском происхождении, Вольфдитрих Шнурре приложил к заполненной анкете Палаты от 6 августа биографическую справку. В ней он отметил шесть месяцев трудовой повинности, а также «участие в польской кампании вермахата и в продвижении на Запад». «В настоящее время» он все еще солдат, но стремится «к писательскому занятию». После того как 24 августа 1940 года управление личного состава в руководстве НСДАП по гау Берлин подтвердило земельному руководству Палаты, что «в отношении герра Шнурре, с моей стороны, нет никаких политических сомнений», 20 сентября он получил справку об освобождении для членства в Рейхспалате письменности.

Палату далеко не всегда расценивали как постылую систему контроля. Многие писатели рассматривали новое корпоративное представительство как союзника в стремлении улучшить свое правовое положение. В декабре 1934 года Отто Флаке требовал от Рейхспалаты культуры, чтобы государство вмешалось в борьбу с «единым фронтом издателей и розничных книготорговцев», о который до сих пор разбивались все попытки писателей содействовать реализации своих книг[1374]. RDS, представлявший профессиональные интересы писателей в Палате, уже перенимал это требование, выдвинутое SDS в 1920-х годах. С ноября 1934 года с Профассоциацией издательского дела в Союзе книготорговцев Германского рейха уже обсуждался типовой издательский договор для художественной литературы. Густав Пецольд, тогда еще всемогущий исполнительный директор издательства Langen-Müller, видел в этом не что иное, как «чистейший классовый эгоизм, то есть марксизм, а еще механизацию и обезличивание внутренних человеческих отношений, то есть большевизм»[1375]. Тем не менее, после упорной борьбы, 3 июня 1935 года в качестве нормативного закона Палаты был принят генеральный договор, значительно улучшавший положение авторов художественной литературы во всех будущих издательских сделках[1376]. В 1937 году типовой издательский договор был распространен на молодежную литературу[1377]. Наконец, в декабре 1943 года последовал типовой договор для экранизаций, впервые регулировавший авторские права сценаристов, хотя Палата лишь частично смогла противостоять государственной киноиндустрии, которую поддерживал Киноотдел Рейхсминистерства пропаганды[1378].

В переговорах о внесении принципиальных изменений в авторское и издательское право, которые с 1933 года велись на базе Академии немецкого права в Мюнхене, Палата также неоднократно выступала защитницей интересов авторов, хотя до конца войны так и не добилась положительного результата[1379]. Кроме того, Рейхспалата письменности даже выросла до своего рода клиринговой палаты по рассмотрению самых разных споров между авторами и издателями. Писатели обращались в Палату, если, как фон Моло, считали, что их права нарушались критикой их произведений или личности со стороны нацистской прессы[1380]; или если хотели сменить прежнего издателя, с которым были связаны опционным договором; или если – как, например, Герман Гессе в апреле 1939 года, – были недовольны качеством издания и реализацией своих произведений[1381]; если чувствовали себя ущемленными со стороны издателя при распределении долей от прибыли; если их работы не публиковались из-за отказа в выдаче бумаги; если речь шла о выплате неустойки за рукописи или печатные формы, уничтоженные во время воздушных налетов, и т. д.[1382]

Поскольку материальное положение писателей во второй половине 1930-х годов все больше ухудшалось, в Палату обращались и с просьбой усилить социальную поддержку. Поначалу доходы большинства авторов падали вследствие сокращений в сфере культуры, начавшихся после объявления Гитлером второго четырехлетнего плана в сентябре 1936 года. Уже в начале ноября в Рейхспалату письменности поступили жалобы от ряда местных писателей через гау-управление НСДАП в Мюнхене. В них единодушно говорилось, что ситуация с доходами «после национал-социалистической революции изменилась в худшую сторону»[1383]. Гонорары за литературные статьи на радио и в прессе были значительно снижены. Книжные издательства в основном переключились на политическую и художественную литературу, платили плохо или с большими задержками. Более того, профессиональные писатели столкнулись с конкуренцией со стороны «лиц с двойным заработком» (чиновников и т. п.), некоторые из которых предоставляли свои произведения бесплатно. Зарубежный рынок оставался в значительной степени закрытым для писателей, иностранные издательства отказывались публиковать литературные произведения из национал-социалистической Германии. Весной 1937 года партийный автор Генрих Анакер жаловался президенту палаты Йосту, что – в связи с указаниями администрации четырехлетнего плана о сокращении потребления печатной бумаги на 10 % по всем направлениям – редакции газет жестко сократили и без того скудные культурные страницы, причем главными жертвами экономии стали литературные тексты[1384]. После того как Геббельс заявил, что радио должно развлекать вернувшихся домой с работы соотечественников побудительными и увлекательными передачами, были отменены лекции, чтения и дебаты писателей. В конце апреля 1937 года Гюнтер Айх сообщил в Профассоциацию радиовещания в Рейхспалате письменности, что изменения в радиопрограммах коснулись и радиопьес[1385]. Однако именно Айх особенно выиграл от популяризации радио в национал-социалистической Германии, выпустив серию передач «Немецкий календарь. Ежемесячные картины от сельского почтальона из Кёнигс-Вустерхаузена[1386]», которые он писал поочередно с Мартином Рашке, и «Календарный человечек Бранденбурга объявляет новый месяц»[1387].

Развивающаяся киноиндустрия оставалась прибыльным источником дохода до 1945 года. В ней работали такие признанные авторы, как Альфред Браун, Эберхард Фровайн, Теа фон Харбу, Георг С. Кларен, Феликс Люцкендорф, Герхард Менцель, Эрнст фон Заломон, Генрих Шпёрль и Вальтер Вассерман, а также молодые писатели, такие как Ганс Бертрам, Курт Хойзер, Петер Хушель, Йохен Клеппер, Вольфганг Кёппен и Хорст Ланге. Заказы на сценарии получали даже такие политически неоднозначные писатели, как Арнольт Броннен, Эрих Эбермайер, Аксель Эггебрехт, Ганс Фаллада, Эрнст Глэзер, Эрих Кестнер, Александр Лернет-Холениа, Вальтер фон Моло, Ганс Райман, Роберт А. Штеммле, Арнольд Улитц, Гюнтер Вайзенборн и Отто Бернхард Вендлер. Из 10 118 писателей, зарегистрированных в Палате в 1942 году, 874 регулярно или периодически работали в киноиндустрии[1388].

Палата стремилась к тому, чтобы с помощью мер поддержки обеспечить основную часть немецких писателей хотя бы средствами к существованию. С этой целью с 1936 года Рейхсминистерство пропаганды значительно увеличило бюджет Немецкого фонда Шиллера в Веймаре. Однако большинству немецких писателей приходилось довольствоваться скромными доходами. Об этом свидетельствуют ежегодные сметы взносов в Рейхспалату письменности, которые рассчитывались по соответствующему валовому доходу[1389].

Во время Второй мировой войны общее положение большинства писателей значительно ухудшилось. Кто не мог или не хотел вносить непосредственный вклад в войну – в пропагандистски-утвердительном, интеллектуально-назидательном или занимательно-развлекательном смысле, – тот постепенно исчезал с книжного рынка. Постоянное ужесточение ограничений на использование бумаги, равно как и сокращение персонала, закрытие или разрушение издательств, типографий и книжных магазинов привели к тому, что с 1941 года производство и реализация книг были значительно ограничены. В выигрыше оказались те немногие авторы бестселлеров, театральных постановок и сценариев, чьим издательствам удавалось либо получать заказы от киноиндустрии, либо, благодаря тесным связям с вермахтом и так называемой фронтовой книготорговлей, НСДАП и DAF, добиться ассигнований на поставку огромного количества бумаги для крупных тиражей[1390]. В 1940–1943 годах такие авторы, как Блунк, Пауль Колестин Эттигхоффер, Герхарт Гауптман, Мирко Елузих, Кольбенхайер, Феликс Люцкендорф, Карл Алоис Шенцингер и Генрих Шпёрль, заработали более 100 000 рейхсмарок каждый, что сделало их одними из самых высокооплачиваемых в Германском рейхе[1391]. Цифры доходов военного времени, рассчитанные на основе деклараций авторов для Палаты, выглядят следующим образом[1392]:

Хотя большинство писателей можно отнести к категории политических попутчиков и лояльных сопротивленцев среди населения, открытый протест или даже противостояние нацистскому режиму можно констатировать лишь среди нескольких групп и отдельных лиц. С августа 1934 года КПГ возобновила деятельность Союза пролетарско-революционных писателей, который продолжал действовать в подполье[1393]. Группа сопротивления, состоявшая из дюжины человек, издавала собственный журнал и распространяла политпросветительские листовки. Ганс Швальм, возглавлявший группу до эмиграции в Париж летом 1935 года, публиковал литературные тексты о жизни в Германии в эмигрантской прессе под псевдонимом Ян Петерсен[1394]. Однако уже в октябре 1935 года гестапо удалось разоблачить Союз и посадить его членов в тюрьму. Культурполитические статьи в Deutschland-Berichte, опубликованные СДПГ в эмиграции с 1934 по 1940 год, позволяют заключить, что среди оставшихся в нацистском государстве авторов были и оппозиционно настроенные информаторы[1395]. Геббельс уже демонстрировал жестокое запугивание писателей в конце апреля 1934 года на примере Эма Велька, на восемь дней интернированного в концлагерь Ораниенбург за передовицу в Grüne Post издательства Ullstein, в которой он выступил с открытой критикой разгула политического оппортунизма, колоссального ограничения свободы печати и обращения рейхсминистра пропаганды с прессой. В 1937 и 1938 годах запугивание с помощью угроз насилия применялось и в отношении графа Германа Кайзерлинга, Эрнста Вихерта и Ганса Гримма. Арест и восьмилетнее заключение Эрнста Никиша в марте 1937 года и произвольные аресты Теодора Хэкера, Эриха Кестнера и Ойгена Готтлоба Винклера со стороны гестапо также ясно показали узкие пределы проявления несогласия. Рудольф Пехель неоднократно использовал Deutsche Rundschau, главным редактором которого он был с 1919 года, для публикации статей, скрывавших критику нацистского режима за фасадами истории и географии[1396]. После открытой критики в адрес информационной политики рейхсминистра пропаганды Геббельса Пехель в апреле 1942 года был арестован, а его журнал закрыт. Он оставался в тюрьмах и концентрационных лагерях до апреля 1945 года, так и не получив окончательного решения суда. К числу немногих авторов, активно выступавших за свержение нацистской диктатуры, относятся журналистка и переводчица Либертас Шульце-Бойзен, казненная 22 декабря 1942 года по приказу Гитлера; принадлежавшие к группе сопротивления «Красная капелла» Адам Кукхофф, казненный 5 августа 1943 года, и Гюнтер Вайзенборн, которого сначала приговорили к смерти, а затем к каторге; Дитрих Бонхёффер и Альбрехт Хаусхофер, в апреле 1945 года казненные за участие в подготовке государственного переворота 20 июля 1944 года. Эрих Кнауф, Эрих Озер и Фридрих Рек-Маллечевен, умерший в концлагере Дахау через несколько недель после ареста и интернирования 9 января 1945 года, также заплатили жизнью за интеллектуальное противостояние режиму.

Система институтов контроля и управления отнюдь не была совершенной и бесперебойной. Она даже не была единообразной в структурах принятия решений, в государственной и партийной бюрократии работали люди с разным образованием, жизненным путем, мотивацией и политическим целеполаганием. Но она была достаточно эффективной и жестокой, чтобы предотвращать или немедленно пресекать открытое сопротивление в писательской среде и наказывать литераторов драконовскими методами. Еще в апреле 1933 года Курт Тухольский в письме Вальтеру Хазенклеверу выразил свое скептическое отношение к эффективности литературного сопротивления нацистскому режиму: «Против океана не посвистишь»[1397].

Приход к власти НСДАП и ее политическое вмешательство в прежнюю автономию литературной отрасли открыли для большого числа фёлькиш, национал-социалистических и национал-консервативных издателей перспективу наконец-то возобладать на немецком книжном рынке с собственной печатной продукцией. В этой связи ариизация еврейских предприятий, равно как и закрытие или нейтрализация левых издательств и пунктов реализации приветствовались многими представителями отрасли не только как мера экономической консолидации, но и как культурполитическая победа. Из членов профассоциаций издательского дела, розничной книготорговли и промежуточных книготорговых объединений, которые в 1935 году были объединены в Союз книготорговцев Германского рейха, 1552 человека принадлежали к НСДАП, треть из них вступили в нее еще до 1933 года; среди примерно 9200 сотрудников было 640 членов партии[1398]. Наибольшую выгоду из политического гляйхшальтунга извлекли центриздат НСДАП Franz Eher Nachfolger, издательство Германского трудового фронта, Hanseatische Verlagsanstalt и Langen-Müller Verlag. Помимо предприятий, которыми владела партия, на политически реорганизованном книжном рынке наживались и частные компании, некоторые из которых имели давние традиции: Verlag C. Bertelsmann, Verlag Hugo Bruckmann, Eugen Diederichs Verlag, Hammer Verlag под управлением Теодора Фрича-мл., Haude- und Spenersche Verlagsbuchhandlung, Verlag Junker und Dünnhaupt, W. Kohlhammer Verlag, Knorr & Hirth GmbH, Gustav Langenscheidt Verlag, Verlag «Der Eiserne Hammer» Karl Robert Langewiesche, J. F. Lehmanns Verlag, E. A. Seemann Verlagsbuchhandlung, Verlag Gerhard Stalling, Velhagen & Klasing Verlag, Verlagsbuchhandlung Georg Westermann и Zeitgeschichte Verlag Wilhelm Andermann. Все они еще в период Веймарской республики включали в программу пангерманскую или национал-социалистическую литературу и расширяли ассортимент художественной, а также нехудожественной, специальной и школьной литературы в соответствии с требованиями и потребностями времени. Кроме того, появились и другие игроки: СС через Volk und Reich Verlag, которым с 1925 года руководил Фридрих Хайс (базировался в Берлине и имел филиалы в Амстердаме, Праге и Вене), а с 1938 года через Ahnenerbe-Stiftung Verlag под руководством оберштурмфюрера СС Дитриха Вольфа, во время Второй мировой войны – верховное командование вермахта, и, наконец, партийная канцелярия НСДАП через Deutsche Verlags- und Kunstanstalt.

В общей сложности эмигрировали 160 издателей, среди которых были Готфрид Берман Фишер, Бруно Кассирер, Бруно Дресслер, Курт Энох, Мартин Фойхтвангер, Рихард Фриденталь, Бабетт Гросс, Якоб Хегнер, Виланд Херцфельде, Вальтер Хинрихсен, Эдит Якобсон, Фриц Х. Ландсхофф, Вилли Мюнценберг, Герберт Райхнер, Залман Шокен, Йозеф Луитпольд Штерн, Франц Эдгар, Фридрих, Герман, Леопольд и Рудольф Ульштайны, Курт Вольф, Пауль фон Жолнай – и это только самые известные[1399]. Для издательств, оставшихся в Германии, но установивших дистанцию по отношению к нацистскому режиму и заинтересованных в развитии высококачественной программы, 12 лет диктатуры стали чрезвычайно тяжелым и болезненным испытанием. Например, для одного только издательства Rowohlt стоимость запрещенных и конфискованных до 1936 года книг можно оценить примерно в полмиллиона рейхсмарок[1400]. Посредническая и розничная книготорговля также понесли весомые потери в результате индексации книг: они начали либо возвращать издателям и авторам произведения, отвергнутые государственными или партийными органами, либо вообще не заказывать их. Вместо этого, как сообщил Эрнст Ровольт своему подавленному автору Эрику Регеру 7 декабря 1933 года, на витрины магазинов выставлялась «лишь национал-социалистическая литература, то есть литература проштемпелеванных правых издательств», и даже «немногие сохранившие независимость газеты в области книжной критики, так сказать, перестали рисковать»[1401]. Ко всему добавлялось еще два негативных фактора: потеря покупательной способности в результате падения доходов во время Великой депрессии – теперь читающая публика была готова покупать книги по цене от 2 до 4,80 рейхсмарок, а более дорогие книги брала в платных библиотеках; и потеря «прежних покупателей качественной книги, евреев», которые, если и не эмигрировали, то «сегодня в большинстве своем уже не в состоянии покупать книги. По нам это очень сильно бьет», – признался Ровольт Регеру 21 декабря 1935 года.

Таким образом, не-национал-социалистические издатели оказались под двойным давлением: им приходилось не только реагировать на политическую цензуру госорганов и партбюро, но и обеспечивать экономическую жизнеспособность предприятий, составляя программу так, чтобы не привлекать лишнего внимания властей предержащих и в то же время удовлетворять читающую публику. Эта квадратура круга диктовала издателям особые поведенческие стратегии, применение которых в повседневной практике решало судьбу авторов и книг. Было жизненно необходимо постоянно быть в курсе текущих событий, устанавливать и поддерживать личные контакты с литературными ведомствами, исключать из программы «нежелательных» писателей, редакторов, авторов предисловий или переводчиков, идти на компромиссы при подготовке переизданий, обязывать авторов проявлять политическую сдержанность, вычитывать рукописи не только с точки зрения литературного качества и экономического успеха на книжном рынке, но и с учетом возможных политических претензий. Вопрос не в том, применять ли эти стратегии, а в том, насколько умело это делать и как, несмотря на все уступки, сохранить ядро того, что издатель ассоциировал со своей профессиональной этикой и ценностями.

«Товарищи по несчастью», которыми в 1919 году стали Ганс Фаллада и Rowohlt Verlag[1402], продержались в 1933–1945 годах лишь потому, что издатели и редакторы провели политически спорного автора по отмелям нацистской диктатуры. Например, в 1933 году специальное издание бестселлера «Что же дальше, маленький человек?» вышло в редакции, во многих местах учитывавшей изменившиеся обстоятельства эпохи по сравнению с первым изданием 1932 года. Когда Ровольт в 1934 году хотел в Börsenblatt предложить на продажу переиздание романа «Крестьяне, бонзы и бомбы» вместе с остатками первого тиража, он 15 мая поинтересовался у автора, не содержит ли текст «что-нибудь против национал-социализма» – иначе «запросто состряпают дело». 4 марта Ровольт сообщил Фалладе, что хочет просить Петера Зуркампа прочитать присланную в 1935 году рукопись «И когда сгорит весь снег!»: тот не только рекомендовал сменить название, но и считал, «что совсем незначительные сокращения в последних книгах помогли бы избежать гнева сильных мира сего». Когда с 1935 года Рейхспалата письменности больше не хотела давать добро на переводы книг Фаллады на другие языки, Ровольт – как он сообщил Фалладе 10 октября, – подключил Йоханнеса Рёзелера, влиятельного руководителя издательста Ullstein, ариизованного концерном Eher, чтобы убедить вице-президента Висмана отменить это решение. Новая возможность заключать лицензионные соглашения с зарубежными странами обеспечивала автору доходы, которых он недополучал в Германии. Книги «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды» (1934), «Когда-то у нас был ребенок» (1934), «Сказка о городском писаре, улетевшем в деревню» (1935) и «Старое сердце отправляется в путешествие» (1936) продавались плохо – виной тому были негативные отзывы в Bücherkunde Розенберга, в Die Neue Literatur Феспера и в других партийных органах[1403], которые усугубили сомнения розничной книготорговли в отношении Фаллады. Успех вернулся лишь с романом «Волк среди волков», который Ровольт, несмотря на опасения, опубликовал осенью 1937 года после того, как автор удалил сомнительные фрагменты. Уже в ноябре первый тираж был распродан, а затем напечатан второй и третий. Даже национал-социалистическая пресса (за исключением Bücherkunde) хвалила книгу, а Геббельс, прочитав ее, был в восторге[1404]. К марту 1939 года издательству также удалось продать 50 000 экземпляров популярного издания романа «Крестьяне, бонзы и бомбы».

А вот «Железный Густав» (1938) не оправдал ожиданий: критика резко раскритиковала роман в прессе, а гауляйтеры приказали книготорговцам не выставлять книгу в витринах. Густав Килппер, к Deutscher Verlags-Anstalt которого с 1939 года относился Rowohlt Verlag, 19 апреля утешил Фалладу заверением, «что за всеми деловыми вопросами и за всем, что связано с вашей репутацией в глазах общественности и в книжной торговле, мы тщательнейшим образом наблюдаем, следим и приглядываем. Кого из уважаемых поэтов в последние годы не задевало?» Через Франца Мораллера, бывшего исполнительного директора Рейхспалаты культуры, который вместе с Генрихом Марией Ледигом руководил издательством Rowohlt в Штутгарте, издательство пыталось уладить ситуацию с Литотделом Рейхсминистра пропаганды. В остальном, привычная игра продолжалась и в новом издательстве. Автор практиковал самоцензуру: например, «устраняя несколько непристойных мест, особенно в том, что касается сексуальной жизни», в гранках романа «Негероический человек» (14 августа 1940 года); или изменений требовал издатель: например, при переиздании «Что же дальше, маленький человек?» надлежало удалить «высказывания по еврейскому вопросу и о евреях» (22 октября 1940 года). 23 января 1941 года Фаллада, уставший от постоянных репрессий и депрессий, жаловался Ледигу на подобные правки: «Они ничего не улучшают, я лишь теряю уважение некоторых читателей […], а массы их даже не замечают». В итоге Фаллада выбрал типичный путь – писать развлекательные, политически безопасные тексты: рассказ «Приключение Вернера Квабса» (1941); «За час перед сном» (1941) – любовная история для Berliner Illustrirte Zeitung, в которой «вообще нет плохих людей», «все в принципе чудовищно добры и благородны», как автор с сарказмом писал Ровольту 28 июня 1941 года; воспоминания «У нас дома в далекие времена» (1942) и «Сегодня у нас дома» – книга вышла в 1943 году и стала единственной и последней перед закрытием издательства Rowohlt 1 ноября.

Из-за политической нестабильности в августе 1933 года издательство Insel отменило ранее анонсированную Немецкую хронику 1918–1933, которую Катарина Киппенберг составила вместе с Отто фон Таубе[1405]. Из программы были исключены книги еврейских авторов Мартина и Паулы Бубер, Генриха Гейне, Альфреда Момберта и политически нежелательных авторов Иоганнеса Р. Бехера, Леонгарда Франка, Генриха Манна и Альбрехта Шеффера, а также двухтомный бестселлер Эгона Цезаря Конте Корти «Ротшильды» (1927/28) из чрезмерной предосторожности в связи с его тематикой. Всего серия Insel-Bücherei лишилась 29 наименований 19 авторов. В начале декабря 1933 года Антон Киппенберг в Берлине лично ходатайствовал перед вице-президентом Висманом против запрета на книги Стефана Цвейга. Отдельные издания затем были разрешены к продаже до конца 1934 года. Однако новые книги Цвейга Киппенбергу пришлось с тяжелым сердцем уступить венскому издательству Herbert Reichner. Поначалу их еще можно было продавать в Германии. После того как в октябре 1935 года все произведения Цвейга попали в «Список 1 вредной и нежелательной литературы», 2247 экземпляров книг, конфискованных гестапо у лейпцигской компании Koehler & Volckmar в марте 1936 года, были перевезены обратно в Вену. Особенно чувствительным объектом оказалась «Карта Германии», над которой шрифтовой дизайнер Рудольф Кох работал Оффенбахе с 1925 года. С 1933 года она неоднократно перерабатывалась и в феврале 1935 года, наконец, вышла из печати. Однако уже в марте Рейхсминистерство пропаганды запретило ее распространение, поскольку карта использовалась в Италии, Франции и Польше для антигерманской кампании. Антон Киппенберг подключил уполномоченного по культуре в штабе заместителя фюрера, Эрнста Шульте Штратхауса, с которым его объединяла страсть к библиофильским изданиям произведений Гёте. После затратных правок, работать над которыми по спецразрешению допустили даже еврейских иллюстраторов, второе издание «Карты Германии» вышло в свет в ноябре 1937 года. Всего четыре месяца спустя из-за аншлюса Австрии оно снова стало макулатурой. Наряду с немецкой классикой и произведениями Рильке, программа художественной литературы издательства Insel по-прежнему была связана с такими современными авторами, как Ганс Каросса, Гертруд фон ле Форт, Герман Гессе, Эдзард Шапер, Вильгельм фон Шольц, Фридрих Шнак, Райнхольд Шнайдер, Рудольф Александер Шрёдер и Конрад Вайс. В программу также были включены авторы, близкие нацистскому режиму, такие как Эрнст Бертрам, Рудольф Г. Биндинг, Блунк, Герман Штер, Хелена Фойгт-Дидерихс и Карл-Генрих Ваггерль. Серия Insel-Bücherei, флагман издательства с 1912 года и – благодаря 20 млн проданных к 1937 году экземпляров – также экономический стержень издательства, продолжила свою историю успеха во время войны, вышло более 40 новых наименований и 80 лицензионных изданий для фронтовой книжной торговли. Однако отдельные издания «нежелательных» и запрещенных авторов (Генрих Гейне, Генрих и Томас Манны, Максим Горький, Стефан Цвейг) были – с сохранением нумерации – заменены новыми, соответствующими системе[1406]. Рикарда Хух также оставалась одним из авторов Insel Verlag, но с 1934 года она также печаталась в Atlantis Verlag (Берлин / Цюрих), основанном швейцарским историком Мартином Хюрлиманом в 1930 году[1407]. Однако объемные книги Хух отнюдь не были бестселлерами. 30 марта 1933 года писательница поделилась со швейцарским издателем опасением, что «так называемая революция […] нанесет смертельный удар по книжной торговле»[1408]. «Возможно, я ошибаюсь, но пока, думается мне, людям вообще не захочется ничего читать, разве что о текущих событиях». «Конъюнктурная литература», преобладавшая на немецком книжном рынке, была одной из причин, а специфический взгляд на историю Германии – другой, почему литературное творчество Рикарды Хух считались «несвоевременным». Мартин Хюрлиман вспоминал: «По ее мнению, а оно имело для меня больше смысла, чем все, что тогда еще возвещалось с большинства немецких кафедр, федеративное устройство рейха с множеством закрепленных прав и свобод его членов было созидательным вкладом немецкой нации в формирование Европы»[1409]. Из этой общей для всех сторон концепции возникла, «еще до прихода Гитлера к власти, договоренность с издательством Atlantis написать немецкую историю, точнее, историю „первого“ рейха».

Когда в 1934 году под названием «Римская Империя германской нации» вышел первый том «Немецкой истории», посвященный Средним векам, Nationalsozialistische Monatshefte обрушили на Рикарду Хух шквал разгромной критики[1410]. Под заголовком «Прославленное имя и бесславная работа» нацистская функционерка Анне-Мари Кёппен, верная нацистской линии, начала с того, что каждый «образованный немец» знает имя Рикарды Хух, а также знает, «что она знаменитая, умная и ученая женщина и важная писательница»[1411]. Однако «каждый свободо- и честолюбивый немец должен с горячим негодованием защищаться» от книги по немецкой истории, которую она опубликовала в конце 1934 года. Во-первых, эта работа «от начала и до конца оправдывает политику власти Римской церкви» и патернализм государства со стороны католической церкви[1412]. Во-вторых, Кёппен критиковала проеврейские образы у Хух: «Воистину, „избранный народ“ не мог бы желать себе более красноречивого защитника, чем эта женщина. Все свое великое искусство она пускает в ход, чтобы описать достоинства и благородные качества чад Израилевых: „дар врачевания“, „прозорливость“, „дар чуткости“, „героизм“, с которым они переносили преследования „зверской толпой“»[1413]. В заключение Кёппен задавала риторический вопрос: «Должен ли немецкий народ беспрекословно принимать такую книгу? Должен ли он молчать в ответ на эти вызовы лишь потому, что говорит известная женщина?» «Священная римская империя германской нации» умерла, и Адольф Гитлер создал на ее месте «Империю общности германской крови и народа». Для «фокусниц» вроде Рикарды Хух в ней «больше нет места».

Тем самым было публично заявлено, что Рикарда Хух не относится к числу авторов, поддерживаемых нацистским государством, и что ее публикации теперь находятся под особым вниманием. Второй том «Немецкой истории», «Эпоха религиозного раскола», был опубликован в 1937 году. Однако в рукописи пришлось смягчить уязвимые для критики суждения и опустить некоторые исторические факты, которые вызвали бы новые нападки. Так, 20 июля 1937 года Хух писала Хюрлиману, что изменила в гранках место, «которое показалось мне рискованным […] теперь оно выглядит приемлемо»[1414]. В случае другого проблемного отрывка на тему «Лютер и евреи» писательница полагала, «изложение фактов не будет предосудительным. С тем же успехом можно возмущаться упоминанием любого факта, который кого-то чем-то не устраивает, но от него никуда не деться». Встревоженная ужесточением цензурных мер в сфере культуры, которое публично продемонстрировала мюнхенская выставка «дегенеративного искусства», Хух доверилась швейцарскому издателю и историку, как и она имевшему докторскую степень: «В любом случае полагаюсь на то, что вы еще раз просмотрите всю книгу на предмет опасных мест и сообщите мне о них вместе с вашим мнением; я с радостью сделаю все возможное, чтобы расчистить ей путь». Несмотря на самоцензуру, писательница не исключала негативной реакции, но утешала себя и издателя тем, что «мы хотели получить что-то хорошее и дельное»[1415]. Однако после выхода книги в ноябре 1937 года издатель был вынужден сообщить ей на встрече в Берлине, что, если к первому тому «некоторые книготорговцы еще проявляли интерес, теперь они все осторожничают, едва заслышав имя автора. Поэтому он не думает, что многие ее купят. Жаль!»[1416]

Третий, заключительный том, «Гибель Римской Империи германской нации», который должен был охватить эпоху абсолютизма вплоть до распада старой империи в 1803 году, по мнению издателя, «не имел никаких шансов пройти цензуру Министерства пропаганды, успевшую стать очень строгой»[1417]. В письме к Хюрлиману от 8 января 1939 года Хух открыто высказывала опасения и тревоги: «Эпоха абсолютизма вполне естественным образом наводит на некоторые аналогии с сегодняшним днем – они высвечиваются, даже если не говорить о них прямо. Если книгу запретят, это будет очень неприятно для Вас, но еще хуже для меня. Однако я проработала над ней уже год и не хочу отказываться от плодов этого труда, а главное, мне будет трудно отказаться от создания произведения, очертания которого я уже довольно ясно вижу»[1418]. Завершив в начале марта 1941 года работу над рукописью третьего тома, писательница вновь обратилась к издателю с конкретным вопросом: «Хотите ли вы его издавать или считаете это дело безнадежным? XVIII век находился под сильным влиянием Англии, об этом, конечно, нельзя было не упомянуть, и, возможно, сейчас это вызовет нарекания. Но так уж сложилось»[1419]. Несмотря на все оговорки, Atlantis Verlag все же подготовил последний том «Немецкой истории» к печати. 11 мая 1941 года, после встречи с представителем издательства, Хух сообщила подруге Мари Баум: «Хюрлиман, кстати, в любом случае хочет публиковать мою книгу, не представляя ее заранее на рассмотрение. Они думают, что, если я не буду высказывать оценочных суждений, мне разрешат писать что-нибудь историческое. Но, боюсь, оценочные суждения ясно написаны между строк. И они ее еще не читали»[1420]. Из-за предписания издателя включать в книгу только факты, избегая оценок, писательница поняла, «насколько пресной получится книга и как же мне будет ненавистно искоренять из нее оценочные суждения. К тому же, это вовсе не гарантирует, что ее не запретят, потому в целом мысль моя очевидна»[1421]. Когда книга была готова, Литотдел Рейхсминистерства пропаганды запретил издательству ее реализацию[1422]. Наконец, 8 января 1944 года Рикарде Хух пришлось сообщить Мари Баум, что во время разрушения здания издательства в Лейпциге в начале декабря 1943 года «3-й том, который уже был набран», также был уничтожен[1423]. Поскольку после окончания нацистской диктатуры французские оккупационные власти во Фрайбурге / Брайсгау, новой локации издательства Atlantis, обиделись на книгу из-за критики абсолютистского правления Людовика XIV, ее удалось опубликовать лишь в 1949 году – спустя два года после смерти Рикарды Хух.

В то время как Insel Verlag по-прежнему пыталось апеллировать к национал-консервативному среднему классу, программа издательства Philipp Reclam jun. до 1933 года ориентировалась преимущественно на либеральную прослойку[1424]. Однако в результате политического вмешательства в дела книжного рынка после прихода к власти национал-социалистов издательство рассталось со своими как классическими еврейскими авторами (Ауэрбах, Бёрне, Гейне, Лассаль, Сафир), так и современными: Артуром Шницлером, Якобом Вассерманом, Францем Верфелем, Арнольдом и Стефаном Цвейгами. Запланированное переиздание «Библиотеки всемирной литературы» Германа Гессе, вышедшее в 1929 году, не состоялось, в декабре 1934 года ответственный редактор отказался вымарывать еврейских авторов и как-то еще адаптировать текст к изменившимися политическими обстоятельствами. Предисловие, написанное Стефаном Цвейгом для сборника стихов Гёте, опубликованного в 1927 году, в новом издании 1938 года было заменено статьей национал-социалиста Хайнца Киндермана. После окончания нацистской диктатуры таким авторам, как Рихард Бенц, Эдвин Редслоб и Рудольф Пехель с журналом Deutsche Rundschau, выходившим в Reclam Verlag с октября 1937 по сентябрь 1939 года, вменялось, что они обеспечили политическую неприкосновенность предприятия. Как бы то ни было, с 1939 года издательство было вовлечено в прибыльный рынок фронтовой книготорговли с большими тиражами: Reclams Feldpostdienst, Reclams Feldpostpackung, Reclams Feldkassetten (по 10 или 25 томов), Reclams Feldbücherei (по 100 томов), специальными изданиями Reclams Universal-Bibliothek (1941–1943) для полевой почты и Reclams Reihenbändchen (с 1943 года)[1425]. Тем не менее, в «Известиях рейха» в январе 1943 года на примере Reclam Verlag демонстрировались дефициты в снабжении немецкой книготорговли из-за бедственного положения с бумагой[1426]. Из 90 000 кг бумаги, запрошенных в январе 1942 года на первый квартал и утвержденных Экономическим управлением, к июлю не было поставлено и половины. 7500 кг бумаги было потеряно из-за сокращения со стороны Рейхсведомства по вопросам бумаги, а сроки поставки оставшихся 20 000 кг оставались неопределенным.

S. Fischer Verlag оказался в особой ситуации по нескольким параметрам. После книжных запретов 1933 года и разделения авторов издательства вследствие ариизации, Петер Зуркамп в апреле 1936 года начал упорную борьбу за сохранение духовно-гуманистического содержания и интернациональности, которые отличали издательство Самуэля Фишера с момента его основания в 1886 году. Из немецких и австрийских авторов издательство сохранило Отто Флаке, Герхарта Гауптмана, Хаусмана, Гессе, Курта Хойзера, Фридриха Хайденау (псевдоним Фридриха Оппенхаймера до эмиграции в 1938 году), Келлермана, Лернет-Холениа, Лёрке, Пенцольда и Реберга. К 1943/44 годам были добавлены как известные авторы (такие как Барлах, Рихард Биллингер, Хэнзель, Коммерель, Лютцкендорф, фон Нибельшютц и Шрёдер), так и более молодые писатели (к примеру, Имма фон Бодмерсхоф, Лотар-Гюнтер Буххайм, Гельмут фон Кубе, Гёс, Казак, Клеменс Подевильс, Луиза Ринзер-Шнель, Хедвиг Роде, Курт Лотар Танк и Роланд Цирш), большинство из которых были тесно связаны с нацистским режимом. Однако уже 25 ноября 1936 года Аннемари Зуркамп жаловалась сестре Ине Зайдель: «Здесь каждая профессия с каждым днем становится все тягостней, изнурительней, безнадежней – в духовном смысле. Я уже почти жалею, что год назад, когда нужно было принимать решение, я не высказалась полностью за то, чтобы жить в Кампене на очень небольшие деньги и ухаживать там за помалу растущим стадом овец»[1427]. Издательство оставалось на плаву лишь с огромным трудом, в том числе благодаря нескольким крупным заказам для вермахта в 1941–1944 годах. Количество новых изданий сократилось с 32 в 1936 году до 12 в 1941-м, а оборот предприятия упал с 642 000 рейхсмарок в 1936 году до 348 000 в 1939-м[1428]. Только 1940 год принес значительный рост благодаря неожиданно громкому успеху двухтомной «Хрестоматии из двух столетий», составленной и изданной Петером Зуркампом и Оскаром Лёрке под названием «Немецкий дух», и «Кампании во Франции» Гёте, вышедшей в серии Pantheon.

Пример Германа Гессе показывает, насколько политически непредсказуемо было для издателя, такого как Петер Зуркамп, продолжать распространять книги даже авторитетного и официально не запрещенного в Германии писателя. В конце 1935 – начале 1936 года из-за рецензий для Bonniers Litterära Magasin в Стокгольме, в которых он также положительно отзывался о литературе еврейских и католических авторов, Гессе подвергся полемической атаке со стороны Die Neue Literatur Феспера[1429]. В апреле 1937 года последовали еще более неприятные нападки от Der Buchhändler im neuen Reich. Поскольку в связи с грядущим 60-летием Гессе «наблюдалось», что его творчество «в настоящее время с особой настойчивостью насаждается в немецкой книготорговле некоторыми кругами», официальный журнал «Книготорговой группы» при Рейхспалате письменности выступил с четким указанием: «В этом конкретном случае немецкая книжная торговля будет знать, что делать. Тех покупателей, которые продолжают почитать Гессе, она будет информировать о том, как поэт сам поставил себя вне судьбоносной общности своего народа. И, конечно, Герман Гессе будет достаточно последовательным, чтобы не рассчитывать на то, что его книги по-прежнему будут зарабатывать на стране, к которой, по его признанию, он больше не хочет принадлежать». Однако 27 мая 1937 года в «Конфиденциальных ведомостях Профассоциации издательского дела», изданных для Книготорговой группы, говорилось, что, «вопреки заявлениям об обратном», «по определенным причинам» было «категорически» постановлено, что «писатель Герман Гессе в будущем не будет подвергаться никаким нападкам и поэтому не следует препятствовать распространению его произведений в рейхе»[1430]. Об этом Палата достигла «договоренности с рейхсминистром народного просвещения и пропаганды и Партийной аттестационной комиссией по защите национал-социалистической письменности».

Однако это не изменило того, что романы «Под колесом» (1906) и «Степной волк» (1927), сборник рассказов «Нарцисс и Златоуст» (1930) и сборник политических эссе «Размышления» (1928), опубликованные S. Fischer Verlag, после 1933 года больше нельзя было переиздавать. Идиллию «Часы в саду», которую Готфрид Берман Фишер в 1937 году выпустил в своем эмигрантском венском издательстве, конфисковали после аншлюса Австрии в марте 1938 года; оставшиеся экземпляры удалось перевезти в Швейцарию только после многомесячных переговоров при поддержке Рейхспалаты письменности, которую Гессе подключил к делу сам[1431]. Для нового тиража поэтического сборника «Утешение ночи» (1929) Гессе в 1941 году попросили удалить все посвящения еврейским коллегам и друзьям, поэтому он решил убрать все посвящения в принципе, так как не хотел демонстрировать «никаких убеждений за счет моего издателя»[1432]. Итальянский перевод романа «Конская куча» (1914), запланированный издательством Mondadori на 1942 год, был отменен немецкими властями[1433]. В том же году 1000 предварительно заказанных экземпляров переиздания тома прозы «Час после полуночи» (1899), опубликованного в Швейцарии, не были допущены к реализации через Лейпциг, равно как и переиздание «Степного волка», выпущенное в Швейцарии издательством Büchergilde Gutenberg, и издание полного собрания стихотворений, вышедшее в конце 1942 года в Fretz & Wasmuth в Цюрихе[1434]. Теперь уже неприкрыто враждебное отношение к Гессе со стороны Литотдела Рейхсминистерства пропаганды, который опирался на конфиденциальную информацию из Главуправления рейхсбезопасности[1435], также сказалось на судьбе романа «Игра в бисер», завершенного в апреле 1942 года[1436]. Несмотря на все усилия и аффирмативную стратегию аргументации, Suhrkamp не удавалось получить разрешение на публикацию от гослитбюрократии с декабря 1941 года. После того как рукопись «семь месяцев впустую пролежала в Берлине», Зуркамп вернул ее Гессе в Монтаньоле 25 ноября 1942 года[1437]. В то же время было продано 70 000 экземпляров сборника стихотворений «Древо жизни», вышедшего в Insel-Bücherei в 1934 году, поскольку большая часть тиража была отправлена солдатам в качестве «издания для полевой почты» от имени вермахта в 1942 году. А рассказ «В старом „Солнце“» (1903) издательство Reclam в 1943 году даже выпустило тиражом в 250 000 экземпляров. И без того нелегкая работа S. Fischer Verlag во время войны осложнялась запретом на книги французских, британских и американских авторов. Число сотрудников также постоянно сокращалось из-за призыва в вермахт и перехода отдельных работников на другие специальности. Из-за трудностей с поставками бумаги часть производства пришлось перенести за границу. К этому добавлялось финансовое бремя для Зуркампа в виде расходов на поглощение издательства, доплаты налогов и налога на сверхприбыль, с помощью которого нацистское государство хотело приобщиться к обусловленному войной повышенному товарообороту немецкой книготорговли[1438]. Наконец, в начале 1943 года над новой вывеской Suhrkamp Verlag навис Дамоклов меч закрытия. Однако уже 17 марта 1943 года Аннемари Зуркамп написала сестре успокоительное письмо «после 14 бурных дней, в течение которых наше существование находилось под серьезной угрозой»[1439]. Издательство сохранилось даже после того, как 13 апреля 1944 года гестапо арестовало Зуркампа, а временное руководство – при поддержке Аннемари Зуркамп – взял на себя Герман Казак, ставший редактором издательства после смерти Лёрке в феврале 1941 года[1440]. Однако ему пришлось обойтись без 75 % сотрудников и в конце сентября 1944 года прекратить выпуск Neue Rundschau. В последние месяцы войны остававшийся каркас издательства перешел к Генриху Груберу, с 1938 года работавшему референтом по «надзору и поощрению всей издательской индустрии» в Литотделе Рейхсминистерства пропаганды[1441].

За либеральность и открытость миру выступали Генрих Говертс и Ойген Клаасен, 20 декабря 1934 года основавшие в Гамбурге H. Goverts Verlag[1442]. Если Клаасен опирался на опыт работы в Societäts-Verlag, которым руководил до весны 1934 года, и тем самым был связан с Frankfurter Zeitung, то Говертс имел прекрасные контакты в академических, политических и литературных кругах левого либерализма и социал-демократии времен Веймарской республики. Программа нового издательства отличалась тщательно подобранным сочетанием современной немецкой литературы не-нацонал-социалистических авторов, переводной литературы из Италии, Франции, Норвегии, Великобритании и США, а также работ по истории культуры и научных трудов. Начиная с 1940 года в программу все чаще включались произведения, которые в литературной форме осмысляли войну и в качестве лицензированных изданий попадали в книготорговлю на фронте. Перед публикацией оба издательства тщательно прощупывали, может ли книга содержанием или стилем вызвать проблемы с цензурой. Так, в 1937–1939 годах они решили отказаться от публикации сборника новелл Элизабет Ланггассер и ее романа «Неприкаянный Зигель», романа Ханса Хенни Янна «Деревянный корабль» и продолжения романа Роберта Музиля «Человек без свойств».

Самоцензура и предварительная цензура предназначенных для публикации рукописей также были распространенной практикой. Так, перед самой публикацией были подчищены «Панорама, или взгляды XIX столетия» Дольфа Штернбергера, роман «Завещание» Иоахима Мааса, «Уланский патруль» Хорста Ланге и его сборник рассказов «Сигнальные ракеты», исторический рассказ Вернера Мартина о немецкой эмиграции «Далекие сыны» и культурно-социологическое исследование «Трагическое и история» Альфреда Вебера, руководителя докторской диссертации Говертса. Частично вмешательства предпринимались по согласованию с такими цензорами, как Карл Генрих Бишофф из Палаты, Рудольф Эркман из Литотдела Рейхсминистерства пропаганды и Юрген Эггебрехт из OKW, с которыми Говертс поддерживал личный контакт. В случае с первым романом Рудольфа Крэмера «Год Иакова», который в цензурированном варианте предварительно выходил в Kölnische Zeitung с февраля по апрель 1943 года, опасения Клаасена дошли до того, что уже отпечатанный тираж в 11 000 экземпляров вообще не был отгружен и сгорел во время атаки на Лейпциг в декабре 1943 года. По всей видимости, публикацией политически уязвимой книги издательство не хотело рисковать своим существованием, которое было под угрозой в связи с планируемыми Рейхсминистерством пропаганды закрытиями.

Свидетельства последующей цензуры обнаруживаются в некоторых новых переизданиях. В октябре 1940 года по инициативе Литотдела Рейхсминистерства пропаганды были запрещены все произведения Мартина Бехайма-Шварцбаха, включая роман «Изгнанная» (1938), опубликованный Goverts Verlag, поскольку автор эмигрировал в Англию и поэтому в июне 1940 года был исключен из Палаты как «вражеский иностранец»[1443]. Издательство удалило его имя как переводчика романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» в 15-м и 16-м изданиях, которые были утверждены Рейхсминистерством пропаганды на 1941 год после того, как Говертс достиг соглашения с референтами по литературе Кохом и Тильке[1444]. Из-за предполагаемого нарушения сексуальных табу роман «Завещание» подвергся дополнительным сокращениям в переиздании 1940 года.

Albatross Verlag – особый случай[1445]. Издательство было основано 12 ноября 1931 года в Гамбурге как немецкая компания, хотя и финансировалась британским промышленником через издательскую холдинговую компанию в Люксембурге. Издательство выпускало высококачественные книги на английском языке и с успехом распространяло их большими тиражами по очень выгодным ценам, особенно в Германии. В период с 1932 по 1939 год в серии «Современная континентальная библиотека Альбатроса», для оформления которой дизайнер Ганс Мардерштайг разработал яркую цветовую концепцию, дифференцированную по жанрам, было выпущено около 500 наименований. Таким образом, издательство закрепилось в сфере, в которой до этого доминировало Tauchnitz Edition. В 1837 году Бернхард Таухниц начал издавать недорогие книги в мягкой обложке на английском языке и распространять их в Европе в обмен на комиссионные британским издательствам. Бренд Таухница привлекал туристов из Великобритании и США, которые отдыхали в Европе и хотели получить хорошую литературу на родном языке, а также немецких читателей, интересующихся английским языком и культурой. То, что в начале 1930-х годов эта монополия оказалась сломлена и почти столетняя модель успешного бизнеса перешла к конкурирующей компании, стало результатом судьбоносного кадрового решения. Макс Кристиан Вегнер, который, прежде чем возглавить Tauchnitz Edition в 1929 году, накопил 16 лет профессионального опыта в Insel Verlag, издательстве своего дяди Антона Киппенберга, в конце 1930 года был уволен за нарушение принципов работы издательства. Всего через год амбициозный и пробивной Вегнер вернулся к издательскому делу. Он основал Albatross Verlag с двумя коллегами, которые привнесли в компанию ценный опыт, навыки и контакты: Джоном Холройдом-Рисом и Куртом Энохом. Холройд-Рис, родившийся в Мюнхене под именем Иоганн Герман Рисс и с 1919 года имевший британское гражданство, работал переводчиком книг по искусству на английский язык и с 1927 года издавал роскошные книги по искусству в им же основанном парижском издательстве Pegasus Press. Гамбургский издатель и оптовик Курт Энох в 1921 году присоединился к издательству Gebrüder Enoch, основанному его отцом в 1913 году, и превратил компанию в успешного игрока на поле культурной жизни Веймарской республики.

Однако общие условия для создания такого предприятия были далеко не самыми благоприятными. Мировой экономический кризис оказал негативное влияние на книжную торговлю во всей Европе, в первую очередь из-за утечки капитала американских инвесторов и банков и снижения покупательной способности населения. Ситуация в Германии, на крупнейшем и важнейшем книжном рынке континента, усугублялась политической нестабильностью и внезапным приходом к власти НСДАП. Несмотря на столь неблагоприятные стартовые условия, Albatross Verlag полностраничной рекламой в Börsenblatt от 3 декабря 1931 года эффектно объявило об открытии нового издательства с офисами в Гамбурге, Париже и Милане. Такая удача объясняется двумя факторами: с одной стороны, покровительством британского промышленника сэра Эдмунда Дэвиса, который предоставил солидные финансовые ресурсы, с другой – тем обстоятельством, что Рейхсбанк остро нуждался в иностранной валюте, чтобы иметь возможность вести торговые отношения с другими странами и избежать неплатежеспособности Германского рейха в отношениях с другими государствами. После окончания открытой миру Веймарской республики это помогло сохранить успешность Континентальной библиотеки Альбатроса при нацистской диктатуре. В то время как Вегнер и Холройд-Рис в Париже привлекали к сотрудничеству известных авторов, заключали контракты с издательствами и работали над несколькими сериями для разных целевых групп и жанров, Энох организовал из Гамбурга сеть распространения по всей Европе. В одном только 1933 году на немецком книжном рынке появилось 88 новых наименований книг на английском языке и 33 новых автора из англоязычных стран. Удивительно то, что Albatross, как и Tauchnitz, смог сохранить интернациональность, которая в других случаях систематически подавлялась нацистской диктатурой с 1933 года. Британские и американские авторы, чьи произведения, переведенные на немецкий язык, вносились в многочисленные цензурные списки и, соответственно, запрещались к реализации в немецкой книготорговле, продолжали издаваться в «Альбатросе» вплоть до начала Второй мировой войны. И это несмотря на то, что инвестор и директор по сбыту были евреями, а сам Холройд-Рис был классифицирован как полуеврей и агент британских интересов. Компания, вопиюще противоречившая нацистской идеологии, была настолько успешной, что 1 октября 1934 года смогла даже поглотить конкурента Tauchnitz, который испытывал финансовые трудности из-за жесточайшей конкуренции и не имел никакой концепции развития. В то время как вся программа современной литературы Albatross’а и классической литературы Tauchnitz’а оставалась у Вегнера и Холрод-Риса в Париже, а распространением занимался Энох в Гамбурге, Oscar Brandstetter Verlagshaus в Лейпциге с этого момента печатал книги для обоих издательств.

Как такое оказалось возможным? Прежде всего, экономические соображения затмевали в нацистском государстве политико-идеологические. Реализация книг, печатавшихся в Лейпциге для импринтов Albatross и Tauchnitz, не только обеспечивала в Германии рабочие места, но и приносила остро необходимую валюту за счет продаж за границу: в одном только 1935 году – на сумму 300 000 рейхсмарок. Это был единственный способ получить за границей сырье (железо, нефть), срочно нужное Германскому рейху для наращивания вооружения по приказу Гитлера. Что касается культурной политики, выгода для нацистского режима заключалась в том, что за счет англоязычных книг, выпускаемых немецкой компанией для европейского книжного рынка, удовлетворялись читательские потребности образованного среднего класса. Впрочем, и здесь в некоторых случаях лишь удаление отрывков, критикующих нацистскую диктатуру, делало издание в Германии возможным. Однако экономическая составляющая в этой игре имела и теневую сторону, скрытую от нацистского государства. Уже в ноябре 1934 года Холройд-Рис начал создавать сеть издательств во Франции и Великобритании на случай ограничений со стороны Германского рейха. Дальновидность стратегии доказал 1936 год, Энох был вынужден отказаться от издательства и оптовой книготорговли в условиях усиленной ариизации еврейских компаний. Тем не менее, Эноху удалось перевести капитал и около 90 000 книг из издательств Albatross и Tauchnitz в парижский филиал, поскольку задействованные литературные, финансовые и экономические органы, которые не только работали в разных местах (Гамбург, Берлин, Лейпциг), но и располагали неполной информацией, не понимали происходящих процессов. Тем самым Albatross Verlag лишился издательского центра в Германии, но не экзистенциально важного немецкого рынка сбыта. К тому же, нацистские власти предполагали, что, когда Вегнер возьмет на себя управление продажами в Гамбурге, а Эрих Купфер станет заведовать издательством в Лейпциге, парижский филиал закроется, что позволит существенно сэкономить на аренде и увеличить валютную прибыль. То, что здесь они просчитались и что Холройд-Рис назначил в Париже нового управляющего, выяснилось лишь после того, как Энох успешно эмигрировал из Германии, основав новую дистрибьюторскую компанию Continenta.

Однако успех, ставший возможным благодаря профессиональной некомпетентности нацистской бюрократии и лазейкам в системе диктатуры, не был концом истории. С оккупацией Франции в июне 1940 года нацистский режим вернул себе власть и над издательством Albatross. В то время как Эноху пришлось во второй раз отказаться от своего бизнеса и эмигрировать в США, Купфер и Вольфганг Краузе-Брандштеттер вытеснили из парижского издательства прежнего вдохновителя Холройда-Риса. Дистрибьюторская компания Эноха Continenta теперь тоже управлялась из Лейпцига. Таким образом, Albatross окончательно превратился в рейхсгерманское издательское предприятие – теперь уже не только на бумаге. В дополнение к англоязычным изданиям, которые продолжали выходить под названиями Albatross и Tauchnitz, Краузе-Брандштеттер в апреле 1941 года при финансовой поддержке Министерства иностранных дел основал импринт Der Deutsche Tauchnitz. Созданный по образцу двух англоязычных редакций, он должен был способствовать распространению немецкого языка и культуры на оккупированных территориях. Однако, поскольку предлагаемая литература была непривлекательной для иностранных читателей, а пропаганда – слишком очевидной, книги продавались очень плохо вплоть до конца нацистской диктатуры.

Конфессиональные издатели отвечали на вызовы книжного рынка, на котором доминировали национал-социалисты, разными стратегиями поведения. Теофиль Гердер-Дорнайх, зять Германа Гердера, а с 1928 года – управляющий и совладелец Herder Verlag, в приложении к анкете, которую он заполнял для американского военного правительства в Германии после окончания Второй мировой войны, перечислял в общей сложности 28 произведений, запрещенных в период нацистской диктатуры[1446]. В случае с книгой Фридриха Цёпфля «Империя как судьба и деяние. Немецкая история, рассказанная народу» (Фрайбург, 1937), региональное отделение Рейхсминистерства пропаганды по Кобленцу-Триру обратилось в Рейхспалату письменности с просьбой о запрете в сентябре 1937 года[1447]. 12 октября Палата призвала Herder Verlag изложить свою позицию по фрагментам текста, вызвавшим претензии, и воздержаться от дальнейшего распространения книги до окончательного решения. В ответе от 22 октября Гердер-Дорнайх защищал книгу как «обиходное, легко доступное изложение общегерманской истории». «Вся новая работа» пронизана «болью о трагической судьбе Германии, разделенной и разорванной на части». «Общегерманской направленностью темы, современное значение которой для нашего сегодняшнего рейха он изложил во введении и в задачах своего труда», Цёпфель «всюду встретил понимание и радостное одобрение». Тем не менее, автор и издательство «при переиздании рады придать неудовлетворительным фразам такую форму, которая будет исключать любое недопонимание или ложное толкование». 28 октября Палата направила в Управление рейхспропаганды по Кобленцу-Триру просьбу дать новую оценку и 16 ноября получила следующий ответ: «Национал-социалистическое государство вверило освещение немецкой истории новообразованному Рейхсинституту, чтобы очистить и прояснить искаженное представление о пути германского народа. Необходимо устранить шлаки, накопленные интеллигентами и летописцами либеральной эпохи, а также конфессиональными представителями ультрамонтанского движения. К последним, по моему мнению, относится и автор вышеупомянутой книги, равно как и достаточно известное „католическое“ издательство Herder во Фрайбурге». Несмотря на столь резкий отказ, в декабре 1937 года референт Палаты Менц провел в Берлине личную беседу с Йозефом Кнехтом, вторым исполнительным директором издательства. Вслед за этим 9 декабря Гердер-Дорнайх попросил о дополнительной встрече с «уполномоченными господами» из Рейхсминистерства пропаганды по поводу причин запрета. И лишь 4 мая 1938 года книга была окончательно запрещена по распоряжению Литотдела.

Личные беседы между издателями и уполномоченными сотрудниками властей были одной из стратегий. Другой были попытки подчеркнуть важность издательства для Германского рейха. Например, в 1937 году к годовому отчету за 1936 год была приложена брошюра под названием «Издательство Herder за рубежом. Пионерская работа для немецкой книги». В конце концов, издательство могло похвастаться устойчивым присутствием в Испании, Италии, Австрии, Нидерландах, Чехословакии, Великобритании, США, Южной Америке и Японии. С 1866 по 1936 год было опубликовано в общей сложности 1297 переводов на иностранные языки. Основное внимание уделялось Испании, где, помимо переводов с немецкого, издавались также в оригинале книги, печатавшиеся во Фрайбурге. Кроме того, основанная в 1926 году Libreria Herder в Барселоне взяла на себя эксклюзивную дистрибуцию книг ряда немецких научных издательств в Испании. Среди партнеров по сотрудничеству были книготорговцы, университеты, библиотеки, школы, миссии, а также правительства. Издательство претендовало на то, чтобы «способствовать сохранению немецкой самобытности за рубежом». В этой связи в отдельной главе говорилось о Большом Гердере, который был задуман «как связующее звено между родиной и немцами на чужбине» и «преисполнен народно-немецкой идеей». В качестве доказательства приводился ряд статей. Кроме того, издательство ссылалось на сотрудничество с Софийским университетом в Токио, совместно с которым с 1935 года готовилась «Католическая энциклопедия» на японском языке и к 1939 году была завершена в пяти томах[1448]. Наконец, издательство отмечало, что растущие доходы от экспортного бизнеса приносят Германскому рейху ценную иностранную валюту и что экспорт книг активно поддерживает научный и культурный обмен Германского рейха с другими странами.

Иного подхода придерживалось евангелическое издательство C. Bertelsmann[1449]. Для основанной в 1835 году компании из Гютерсло 1933 год не стал поворотным. Национал-консервативные, антимодернистские и антидемократические ценности, представленные в его публикациях, органично вписались в нацистское государство. Произведения, содержащие антисемитские предрассудки и стереотипы, выходили в теологической и художественной программах издательства еще до прихода НСДАП к власти – их незначительное разрастание после 1933 года следует рассматривать как крайне проблематичное. Культивируемый Генрихом Моном с 1921 года тип патриархального корпоративного управления с такими основными элементами, как «социальное попечение, продуктивность и чувство долга», также оказался «в значительной степени совместим» с установками нацистского режима. Издательский дом Bertelsmann недвусмысленно стремился стать «образцом народной общности в миниатюре». С осени 1934 года издательство расширило ассортимент беллетристики, которая добавилась к чисто теологической книжно-журнальной программе лишь в 1928 году. Помимо патриотических, исторических, женских и развлекательных романов, издательство теперь публиковало в основном романы и репортажи о Первой мировой войне. Так издательство отвечало на резкий рост спроса, который шел параллельно с переоценкой истории проигранной войны и ремилитаризацией немецкого общества. В духе названия романа Пауля Колестина Эттигхоффера 1932 года «Защитный цвет приносит дивиденды» массовый бизнес с новыми военными книгами принес издательству Bertelsmann высокие прибыли.

Напротив, очевидное для второй половины 1930-х годов смещение акцентов в производстве имело не только материальные причины. С 1936 года обострился конфликт между нацистским государством и двумя христианскими церквями за монополию на мировоззрение. За период с 1935 по 1944 год задокументировано в общей сложности 22 случая цензуры, затронувших как Bertelsmann, так и Rufer Verlag, приобретенный в июле 1939 года. Помимо индексирования уже вышедших изданий, издательству все больше мешало то, что в качестве превентивного цензурного инструмента ему отказывали в бумаге. В результате уже в 1941 году программу теологии пришлось в значительной степени свернуть. В этом отношении ранняя переориентация производства в сторону развлекательной и национально ориентированной беллетристики, которую особенно пропагандировал нацистский режим и с охотой покупало население, обеспечило не только экономическую, но и политическую жизнеспособность издательства.

Во время Второй мировой войны Bertelsmann добился огромных тиражей для вермахта. Издательство разработало собственную серию для фронтовиков во всей Европе и стало печатать лицензированные издания, распространявшиеся через фронтовую книготорговлю. Однако миллионные сделки совершались не только легальным путем через контакты издателя с OKW и отдельными армейскими подразделениями, но и через коррупцию. Ключевую роль в этом сыграл Маттиас Лакас, который с 1939 года прошел путь от генерального представителя Deutscher Verlag für das Rheinland в Кёльне и руководства магазином книги – почтой Arnold в Берлине до «вероятно, самого успешного бумажного воротилы в рейхе»[1450]. Его арест в конце августа 1943 года после вскрывшихся незаконных деловых операций, в которые были вовлечены и высокопоставленные сотрудники Bertelsmann, дали центриздату НСДАП прекрасный повод избавиться от докучливого конкурента. В отличие от Rufer Verlag, закрытого в 1943 году, Bertelsmann поначалу продолжал работать и даже смог получить крупный заказ на специальное издание книги Ганса Гримма «Народ без пространства» для Организации Тодта. Однако изданное 26 августа 1944 года распоряжение Рейхспалаты письменности о закрытии издательства стало прямым следствием скомпрометированности издательства в свете начатого в марте военного трибунала против Лакаса и некоторых его деловых партнеров за «военные преступления, взяточничество и измену». Даже Рейхсминистерство пропаганды, прежде державшее Bertelsmann под защитой, не могло и не хотело ничего сделать для издательского предприятия.

Начатые в 1933 году массовые регламентации со стороны нацистского государства негативно сказались на всей книжной индустрии. В ее структуре преобладали мелкие и средние предприятия. В немецкой розничной книготорговле на 86,9 % из примерно 10 000 предприятий приходилось не более пяти сотрудников, а 84,5 % из них имели оборот до 50 000 рейхсмарок, в то время как из оставшихся 7,6 % предприятий с шестью-десятью работниками и 5,5 % с более чем десятью работниками имели оборот до 100 000 и свыше 100 000 рейхсмарок соответственно[1451]. Из примерно 3500 издательских книжных магазинов 43,1 % имели годовой оборот менее 20 000 рейхсмарок, 13,8 % – до 50 000 и 13,7 % – до 100 000, и только 9,6 % имели оборот до 200 000 рейхсмарок и 19,8 % – свыше 200 000. Более 80 % составляли малые издательства, выпускавшие в среднем до 30 новых изданий в год, что соответствовало 40 % от общего объема производства. 17,8 % составляли средние издательства с долей годового производства 44,4 %, а крупные издательства с более чем 200 новыми публикациями в год составляли всего 1,3 % и имели долю годового производства 15,6 %. Подавленное настроение, царившее в немецкой книготорговле, четко отражено в экономических отчетах, которые Герхард Менц с 1928 года ежеквартально составлял по поручению Биржевого союза[1452]. Менц опрашивал ряд издательских компаний разного размера и направленности: научные и научно-популярные издательства, издательства художественной литературы, издательства школьных учебников, издательства книг для молодежи и детей, журнальные издательства, издательства художественных репродукций и музыкальных произведений. По кварталам фиксировались показатели продаж, количество новых изданий, уровень розничных цен, трудовые отношения и ожидания от развития книжной конъюнктуры в ближайшие месяцы. Сравнение четвертого квартала 1933 года с первым и вторым кварталами 1934 года показывает следующую картину[1453]:

В большинстве опрошенных компаний розничные цены на книги не изменились. Некоторые предприятия даже были вынуждены снизить цены, но ни одно не смогло их повысить. В некоторых случаях стагнация или снижение объемов продаж привели к увольнениям, сокращению рабочего времени и уменьшению заработной платы. Пускай ситуация в компаниях развивалась по-разному – больше всего от кризиса пострадали издательства научной литературы и школьных учебников, – общее настроение было «по-прежнему не слишком оптимистичным»[1454], оценка ситуации – «по-прежнему крайне серьезной»[1455], и даже итоги рождественской торговли – «неудовлетворительными»[1456]. Очевидным образом книжная индустрия не участвовала в небольшом экономическом подъеме, наблюдавшемся в других секторах внутренней экономики. Зарубежный бизнес также рухнул для всех компаний – вследствие критической внешней реакции на политические изменения в Германии, сложной ситуации с иностранной валютой и слишком высоких по сравнению с мировым рынком цен на немецкие книги и журналы. Однако кризис был вызван не только экономическими факторами. Многочисленные политические вмешательства государственных органов и партийных отделений – в виде запретов и конфискаций тысяч изданий, изменений полномочий, правовых основ и учебных планов в школах и университетах – привели к значительным экономическим потерям в немецкой книготорговле. Например, в феврале 1934 года Готлиб Браун, владелец университетского и издательского книжного магазина издательства N. G. Elwert в Марбурге-на-Лане, оценил свои убытки примерно в 200 000 рейхсмарок: ввиду неясного правоприменения или «неопределенности в отношении учебных материалов» из-за еще не утвержденных новых учебных планов были приостановлены уже профинансированные публикации по гражданскому праву, сельскому и городскому уставу[1457].

Однако мрачная картина экономического положения немецкой книготорговли не стала достоянием общественности – конъюнктурные обзоры были помечены грифом «Конфиденциально! Не для печати!» Ежемесячные комментарии «Об экономической ситуации», которые Менц публиковал в Börsenblatt, как и подробная годовая статистика развития немецкого книжного рынка, которую для Börsenblatt составлял и комментировал Людвиг Шёнрок, раскрывали лишь выборочный срез. Тем не менее, драма была очевидна каждому, кто внимательно читал Börsenblatt. После небольшого подъема в 1933 году (21 601 против 21 452 в 1932 году) количество новых публикаций упало до 20 852 в 1934 году, то есть на 749 наименований, или на 3,5 %[1458]. Это был худший результат, чем за все время существования Веймарской республики. Средние цены в магазинах также продолжали падать: с 5,08 рейхсмарок в 1932 году до 4,23 – в 1933-м и до 3,97 – в 1934-м, причем общее снижение розничных цен еще больше подчеркивает негативную тенденцию: 103 451,25 рейхсмарок (1932) – 86 625,45 рейхсмарок (1933) – 79 003,75 рейхсмарок (1934)[1459]. Обвал книжного экспорта, который упал в цене с 36 517 000 рейхсмарок в 1932 году до 30 022 000 рейхсмарок в 1933 году и 25 113 000 рейхсмарок в 1934 году, соответствовал снижению количества новых немецкоязычных изданий за рубежом: 3404 (1933) против 3090 (1934)[1460]. Наконец, стоимость импорта книг на иностранных языках из-за границы в Германский рейх также снизилась: с 10 525 000 рейхсмарок (1932) сначала до 7 731 000 рейхсмарок (1933) и затем до 6 790 000 рейхсмарок (1934).

Поскольку в 1936 году 2,5 млн человек все еще оставались без работы, а зарплаты и пенсии были ниже, чем в 1928 году[1461], немецкая книжная промышленность едва могла оправиться от мирового экономического кризиса. Общий объем книжной продукции в 1937 году составил 25 361 наименование, что было ниже уровня 1930 года и все еще далеко от пика в 28 182 наименования, достигнутого в 1913 году[1462]. Чтобы улучшить результаты, Биржевой союз по предложению Вильгельма Баура попросил принять участие в опросе 50 крупных издательских предприятий с высоким уровнем продаж, впервые включая Eher Verlag[1463]. Однако конъюнктурные обзоры за 1938 год по-прежнему не демонстрировали значительных улучшений. Хотя продажи издательств выросли по сравнению с 1933/34 годом, прибыль в целом была скромной из-за более высоких производственных затрат при фиксированных государством отпускных ценах и обязательных взносах в Рейхспалату письменности. Поскольку отрезвляющие факты в обзорах противоречили выносимым на публику сообщениям об успехах, Вильгельм Баур критиковал Менца в письме к исполнительному директору Биржевого союза от 13 декабря 1938 года: «Во мне достаточно оптимизма, чтобы поверить, что все эти отчеты не стоят и щепотки пороха»[1464]. Чтобы добиться лучших результатов, следовало заставить больше компаний с высоким уровнем продаж принять участие в опросе. Если же это не удастся, Баур хотел «вообще оставить эту затею». В конце концов, у него были «цифры продаж из Рейхспалаты письменности […], которые, вероятно, более красноречиво свидетельствуют о подъеме экономики».

Действительный рост с 1936 года стал результатом бума, которому способствовали оживленная строительная деятельность и огромные расходы на вооружение нацистского государства. Он привел к практически полной занятости и, следовательно, к значительному росту покупательной способности населения при стагнации цен. Многомиллионные государственные субсидии немецкой книжной промышленности – будь то в рамках программы компенсационного книжного экспорта или широкой пропаганды письменности, – также возымели эффект. В 1940–1943 годах продажи в секторе немецкой книготорговли резко возросли, несмотря на сокращение числа новых публикаций с 1941 года: 20 615 (1941) против 22 289 (1940)[1465]. При этом общий тираж увеличился почти до 342 млн экземпляров в 1941 году против более чем 242 млн экземпляров в 1940 году. Кратковременный спад в книжной индустрии после вторжения в Польшу в сентябре 1939 года был быстро преодолен. Уже в рождественский сезон начался бум и не прекращался до 1943 года. Розничная книготорговля увеличила товарооборот на 14,87 % в 1939 году, на 27,67 % в 1940-м, на 28,96 % в 1941-м и на 22,27 % в 1942 году[1466].

Такому расцвету книжной индустрии изначально способствовали дефицитная экономика военного времени и обеспокоенность населения, что деньги обесценятся. «Избыточная покупательная способность» «никак не удовлетворялась возможностями рынка» и вела к «бегству в материальные ценности», как выразился рейхсминистр экономики Функ в письме Геббельсу в сентябре 1941 года[1467]. От такого развития событий выиграла вся книжная торговля, в отличие от остальных товаров повседневного спроса, книги можно было приобрести без талонов. В результате в первые годы войны запасы розничной книготорговли были буквально распроданы. Особым спросом пользовалась развлекательная литература, актуальная политическая и военная литература, биографии и книги для детей и юношества. Осенью 1940 года Рейхспалата письменности и Биржевой союз успешно защитили значительный рост продаж представляемых ими компаний от рейхскомиссара по ценообразованию, который, изучив расчеты 300 издательств, заподозрил, что прибыль слишком высока.[1468] Тем не менее, как и в 1937 году, ведомство уполномоченного по четырехлетнему плану потерпело неудачу в попытке заставить отменить фиксированную розничную цену на книги и снизить цены.

Однако вскоре дала о себе знать и оборотная сторона перегретой конъюнктуры. Издатели едва успевали выпускать новые книги из-за недоукомплектованности, вызванной уходом служащих в вермахт, перегрузкой графических предприятий и типографий, затянувшимся процессом получения бумаги и последствиями воздушных налетов. В августе 1941 года референт Палаты Бишофф признался однопартийцу Густаву Лангеншайдту, переживавшему за свое издательское производство, что бумажный вопрос «в последнее время стал несколько щекотливым» и что литорганы напоминают «женщину в слишком короткой сорочке: сверху и снизу не хватает»[1469]. Растущее несоответствие между неуклонно увеличивающимся спросом и резко сокращающимся предложением привело к большому недовольству и конфликтам: между издательствами и розничными книжными магазинами, которые размещали заказы, но не получали нужного количества, или считали, что им скармливают лежалый товар; с посреднической книготорговлей, которая чувствовала себя выдавленной с рынка из-за прямых заказов, все чаще размещаемых розничными торговцами у издателей; между книготорговцами и их клиентами, которые сначала сметали все с полок, а потом объясняли возникший дефицит некомпетентностью, нечестной практикой продаж или даже злым умыслом книготорговца. После того как крупные издательские центры Берлин, Гамбург, Мюнхен и Штутгарт понесли значительные потери в результате бомбардировок авиацией союзников, а Лейпциг, средоточие немецкой книготорговли, в декабре 1943 года оказался существенно разрушен, не позднее 1944 года книга также стала дефицитным товаром.

Еще одной причиной значительного роста продаж в период с 1939 по 1943 год стала обусловленная войной теневая экономика. Многочисленные издательства, крупные компании промежуточной и часть розничной книготорговли получали прибыль с заказов, которые с осени 1939 года размещали Центр по работе фронтовых книжных магазинов, верховное командование вермахта, отдельные части армии, ВВС и ВМФ, СС, Организация Тодта и министерство вооружений. На новом книжном рынке зарабатывали в основном крупные и несколько средних компаний: прежде всего C. Bertelsmann Verlag, поставивший вермахту 19 млн экземпляров, центриздат НСДАП (14 млн экземпляров), W. Kohlhammer Verlag и Bibliographisches Institut (по 10 млн экземпляров), а также Verlag Deutsche Volksbücher, с 1900 года выпускавший серию «Народные висбаденские книги» и в 1940 году перешедший под контроль Георга фон Хольцбринка и Вильгельма Шлёссера (5 млн экземпляров), C. Gerber / Münchner Buchverlag (4 млн экземпляров), Insel Verlag и Reclam Verlag (по 1,9 млн экземпляров), Eugen Diederichs Verlag (1,72 млн экземпляров), Gauverlag Bayerische Ostmark (1,2 млн экземпляров) и Langen-Müller Verlag (1,1 млн экземпляров)[1470]. В общей сложности 71 издательство участвовало в выпуске одних только изданий для полевой почты, которые в 1940–1944 годах разошлись тиражом более 35 млн экземпляров. За счет массовых сделок с вермахтом жили Hanseatische Verlagsanstalt и издательства Hermann Böhlau, F. A. Brockhaus, J. G. Cotta, Droste, Engelhorns Nachfolger, Gräfe und Unzer, Ferdinand Hirt, Otto Janke, Theodor Knaur, Paul List, E. S. Mittler & Sohn, Paul Neff, Rütten& Loening, Ludwig Voggenreiter, Georg Westermann или молодые издательства, как например H. Goverts, Wilhelm Heyne, Hyperion под руководством Германа Люфта, Reinhard Piper, Erich Schmidt[1471]. В конечном счете, этот закрытый рынок функционировал как своего рода огромное книжное сообщество, для членов которого – в данном случае для фронтовиков – издатели выпускали ограниченное количество книжных наименований из своей программы большими тиражами по специальным ценам и распространяли их через сеть филиалов, построенную Центром по работе фронтовых книжных магазинов[1472].

Однако для издателей естественнонаучной и гуманитарной литературы, а также для большого числа средних и мелких издательств, которые не могли рассчитывать на заказы для фронтовой книжной торговли, ужесточавшаяся система квот на бумагу и переплетные материалы ставила под угрозу само их существование. По сравнению с ежедневной и журнальной прессой, издательские и розничные книжные магазины чувствовали, что их «обделяют при распределении бумаги», как сообщали «Известия рейха» в январе 1943 года[1473]. В письме от 4 марта 1943 года университетский и издательский книжный магазин Elwert заявил Биржевому союзу, что не может быть и речи об «общей нехватке бумаги», «когда видно, сколько бумаги транжирят другие компании»[1474]. Очевидно, однако, что это должно было «способствовать развитию монопольных издательств» – тенденция, вызвавшая возражения, поскольку «национал-социализм с самого начала выступал против издержек бывшего еврейского крупного капитала, так что можно все-таки предположить, что крупному капиталу сегодня нельзя уничтожать меньший». Даже для такого инсайдера, как Карл Генрих Бишофф, в сентябре 1944 года было ясно, что в результате закрытия издательств по приказу Палаты «все больше развивается своего рода национализация книготорговли»[1475]. Хотя, по мнению Бишоффа, этот курс, в ходе которого закрылось и его издательство в Вене, было уже не остановить, он все равно считал его «противоречием идее национал-социализма».

Сохранились лишь единичные воспоминания периода после нацистской диктатуры библиотекарей, работавших в публичных или научных библиотеках с 1933 по 1945 год. На то были веские причины, профессиональные библиотечные ассоциации в 1933 году без церемоний переметнулись на сторону национал-социалистических властей, а сама профессия оказалась отнюдь не вынужденным, а скорее добровольным пособником нацистского государства. Однако, в отличие от писателей, издателей и книготорговцев, библиотекари в гораздо большей степени зависели от государства, руководящий персонал нанимало Рейхсминистерство воспитания, а библиотеки финансировались из государственных средств. В качестве ключевого свидетеля повсеместного «самогляйхшальтунга» народных библиотекарей можно привести Германа Штрезау, с 1929 года работавшего научным сотрудником в городской библиотеке Шпандау[1476]. 25 марта 1933 года ее директор Макс Визер в публичном заявлении пригрозил всем коллегам по профессии потерей места, если они будут «ставить под сомнение великое дело истинного немецкого обновления», начатое «народным канцлером Адольфом Гитлером»[1477]. Поскольку Штрезау так и поступил в отношении своего новообращенного начальника, 6 апреля 1933 года он получил уведомление об увольнении с 30 июня[1478]. Несмотря на губительные обвинения в «марксистской деятельности», он был принят на должность доцента в открывшуюся 2 мая библиотечную школу в Берлине. 8 сентября Штрезау поведал в дневнике, что на предметах «Немецкая литература» и «Фольклористика» он пытался передать «существенное» начинающим специалистам, перекормленным «официальными лозунгами», прекрасно понимая, что может «в любой момент оказаться в зоне политической опасности» или «как минимум в зоне ереси». С января 1934 года – из-за очевидной нехватки годных преподавателей – ему также разрешили читать лекции по приглашению библиотечной школы в Штеттине. Это позволило Штрезау вблизи наблюдать за главными персонажами в меняющейся системе немецких народных библиотек в первые дни нацистской диктатуры. Однако весной 1934 года Вильгельм Шустер «тихо отстранил» его от работы. В мае 1934 года влиятельный функционер ассоциации перешел из Гамбургской публичной библиотеки, которую он возглавлял с 1930 года, в дирекцию Берлинской публичной библиотеки, а также взял на себя руководство библиотечной школой[1479].

По случаю конференции народных библиотекарей в Ганновере, о которой сообщалось в первом номере нового специализированного журнала Die Bücherei, Штрезау 23 сентября 1933 года отметил, что в секторе народных библиотек дует «резкий ветер», вызванный речью Шустера под названием «Библиотеки и национал-социализм», который, «очевидно, по „политическим“, а скорее всего, по личным причинам держал себя святее папы Римского»[1480]. Этот же человек, который «на 200 процентов» служил новому государству, в конце 1932 года заявил Штрезау, что «ни при каких обстоятельствах не допустил бы в библиотеку книгу вроде „Мифа“ [!] Розенберга».

Аналогичную критику высказывал Вольфганг Херрман в адрес «Моей борьбы» Гитлера: в опубликованной в начале 1933 года Избранной библиографии для народных библиотек, в разделе Новый национал-социализм и его литература, он аттестовал ее как не содержащую «ни одной научно оригинальной и „теоретически“ продуманной мысли»[1481]. Этот же библиотекарь весной 1933 года вместе с коллегами Визером и Энгельгардтом занимался реорганизацией берлинских народных библиотек и составлял первые «Черные списки» для сожжения книг по всему рейху. Это пошло на пользу его карьере, тем более что Херрманн вступил в НСДАП еще в феврале 1932 года и работал в пресс-службе Померанского гауляйтунга НСДАП. В мае 1933 года его повысили до руководителя отдела в Центральном управлении по делам народных библиотек Германии, а в апреле 1934 года он возглавил городскую библиотеку Кёнигсберга.

Прочитав новый номер Bücherei, Штрезау 20 ноября 1933 года задался вопросом, почему Шустер пропагандирует мировоззрение национал-социализма, вместо того чтобы оставаться объективным: «Зачем он поднимает такой ор, кто требует этого от него? Никто». Один из возможных ответов был таким: «чтобы спасти то, что можно спасти, я маскируюсь таким образом, чтобы институты народного образования не попали в совершенно некомпетентные руки, и чтобы мы сохранили влияние». Однако Штрезау предсказывал, что такие наивные политические «горе-наездники» среди народных библиотекарей «соскользнут с лошади, как только она поскачет галопом, и тогда они скажут: мы этого не хотели!»

Однако наблюдательный аутсайдер подмечал в среде народных библиотекарей не только заметное приспособленчество, но и различные течения. После дружеской вечерней встречи с Шустером, Херрманом и другими коллегами Штрезау 8 марта 1934 года записал в дневнике: «В их манере общаться между собой столько же клаузул, сколько и в их поступках. Только в официальном органе, журнале, все они на 100 и даже на 200 процентов едины сердцем и душой. В руках у таких людей должно быть нечто изначально прекрасное: народное образование. Но в их руках – не образование, а лишь аппарат, и поэтому образование катится к черту, ибо нет за ним ни идеи, ни веры». Даже Шустер в личной беседе по случаю «проводов» Штрезау с должности доцента библиотечной школы признавался ему, что «в профессию проникла такая бесхарактерность, что срочно нужны порядочные люди»[1482]. В то же время Шустер предложил политически опальному библиотекарю вступить в Штурмовые отряды, СС или «какой-нибудь такой клуб», чтобы вернуться в профессию. Сам Шустер стал членом НСДАП еще 1 мая 1933 года[1483]. Поскольку Штрезау отказался, он «окончательно оказался за бортом» библиотечного дела и предпочел там остаться.

В результате, уволенный библиотекарь зарабатывал на жизнь писательством и переводил для издательств Rowohlt и S. Fischer англо-американских авторов Джозефа Конрада, Стивена Крейна, Уильяма Фолкнера, Сьюзен Хикс-Бич, Фрэнка Норриса и Уэбба Миллера. Штрезау поддерживал связь с городской библиотекой Шпандау в качестве читателя. 28 августа 1937 года он обнаружил, что Макс Визер изъял из фонда Бальзака, Флобера, Золя и некоторых других зарубежных авторов, хотя их произведения вовсе не были запрещены. Вместо этого директор библиотеки приобрел массу нацистской литературы, которую, как открыто объяснили сотрудники бывшему коллеге, «никто не читает», так что «посещаемость резко упала». Политикой комплектования, идеологически ориентированной на национал-социализм, Визер «то ли по приказу свыше, то ли по собственной инициативе практически опустошил одну из лучших библиотек». Штрезау был также потрясен назначением бывшего коллеги в руководство недавно учрежденной библиотеки им. Хорста Весселя, «т. е. первой нацистской народной библиотеки в столице рейха»[1484]. Библиотекарь, который до 1933 года был «убежденным католиком», карьерным взлетом был обязан вступлению в НСДАП и СС.

Как обстояли дела в других городах? После работы редактором в Schünemann Verlag и редактором литературного отдела бременской прессы Фридо Лампе в 1931 году под руководством Эрвина Акеркнехта выучился на народного библиотекаря в городской библиотеке Штеттина[1485]. С 1932 по 1937 год он работал в Гамбургской публичной библиотеке под руководством Вильгельма Шустера и его преемника Альберта Кребса заведующим одного из филиалов и редактором, ответственным за формирование фонда всей системы. В 1933 году Лампе не только вступил в НСДАП 1 мая, но и обратил на себя внимание сената родного Бремена в качестве заведующего читальными залами. После увольнения Артура Хайденхайна по «расовым» соображениям ими по совместительству руководил Хинрих Книттермайер, директор Государственной библиотеки. 30 сентября Лампе попросил Вольфганга Херрмана, которого лично знал еще по работе в Штеттине, ходатайствовать за него в Бремене[1486]. Наивно недооценивая политические реалии, Лампе в письме также вспомнил об общей бывшей коллеге в Штеттине, которая была уволена как еврейка, «хотя ее отец был в действующей армии, а брат пал смертью храбрых. Очень сурово. Мне очень жаль». Однако самому Лампе не повезло: его первый опубликованный роман «На краю ночи» не только не понравился Херрману, но и подвергся публичным нападкам на книжной ярмарке в Берлине в начале декабря 1933 года, прежде всего из-за издателя Эрнста Ровольта, и вскоре был запрещен как вредный и нежелательный[1487]. Тем самым Лампе, как он писал Херрману 11 декабря 1933 года, оказался в «гротескной для народного библиотекаря ситуации». Ему пришлось считаться тем, что он вполне вероятно лишится квалификации «народного воспитателя», хотя в Бремене он считался «дельным библиотекарем, которого не в чем упрекнуть в профессиональном плане и который ведет спокойную книжно-ученую жизнь». Да и «с молодежью, даже с гитлерюгендом я прекрасно лажу». Но все попытки Лампе вписаться в дух времени оказались бесполезными: директором Бременских народных библиотек весной 1936 года стал Курд Шульц[1488]. Он зарекомендовал себя на эту должность сразу с нескольких политически удачных позиций: Шульц занимался исследованием крестьянских романов и их значения для библиотечной работы (1929/1933), служил референтом по вопросам письменности в Союзе борьбы за немецкую культуру и земельным референтом Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности, а в должности главы регионального отделения по вопросам народных библиотек в Гере (с 1934 года в Йене) провел образцовую «чистку» народных библиотек в Тюрингии[1489]. В конце мая 1937 года Лампе покинул Гамбургскую публичную библиотеку и вернулся к должности редактора в Rowohlt Verlag.

Вальтер Хофман, превративший Лейпцигские городские библиотеки, которыми руководил с 1913 года, и Институт изучения чтения и письменности, который основал в 1926 году, в образцовые для всего рейха учреждения, в 1933 году пытался спасти дело всей своей жизни[1490]. Это вынудило его пойти на ряд уступок при «чистке» фонда и его пополнении литературой, соответствующей системе. Чтобы противостоять политическому давлению со стороны местных партийных отделений и своего оппонента Шустера в Берлине, Хофман также пытался наладить сотрудничество своего института с Рейхсведомством по продвижению немецкой письменности Розенберга. Однако в конечном счете борьба оказалась напрасной: когда в марте 1937 года сменился обер-бургомистр Лейпцига Карл Гёрделер, Хофман также был уволен. Тем не менее, его идеи продолжили жить. После «аншлюса» Австрии Ганс Руппе, до этого работавший заместителем директора Лейпцигских библиотек, 1 января 1939 года возглавил Венские городские библиотеки и по совместительству руководил также Государственной народной библиотекой[1491]. У себя он применил «лейпцигское радикальное лечение» и к 1940 году сократил книжный фонд вдвое. «Чистки» коснулись не только литературы, которая теперь была запрещена в Австрии, но также устаревших и считавшихся малосодержательными или тривиальными книг, которые отсеялись еще в «бывшем рейхе». Даже Карл Май в 1941 году оказался запрещен в городских библиотеках Вены. Вместо этого в сфере беллетристики Руппе продвигал исторические и военные романы, пограничные и колониальные романы, а также популярную «литературу родной стороны», в которую он и сам внес вклад, выпустив в 1942 году сборник рассказов «Смеющаяся Вена».

В Эссене, в соответствии с Законом «О восстановлении профессионального чиновничества», Ойген Зульц, специалист, сравнимый с Хофманом, 10 мая 1933 года был уволен с поста директора городской библиотеки из-за принадлежности к СДПГ[1492]. Его заменил Рихард Ойрингер – человек, ничего не смысливший в библиотеках, но, будучи верным партийным поэтом, энергично приступивший к «чистке» фондов и их реорганизации. За несколько недель было выброшено более 18 000 книг. Именно благодаря инициативе Ойрингера 21 июня 1933 года в Эссене по примеру Берлина и других городов прошли сожжения книг. Пробелы в фондах были заполнены «стандартными произведениями» нацистских фюреров, публикациями из области расовых теорий и фёлькиш-национальной беллетристикой. В сотрудничестве с местными группами НСДАП в филиалах библиотеки стали организовываться авторские чтения. Однако личная неприязнь со стороны обер-бургомистра Эссена Теодора Райсмана-Гроне и его растущее недовольство снижением посещаемости городской библиотеки привели к отставке Ойрингера в октябре 1936 года. Его заместитель Генрих Дике, бывший сторонник партии Центра, стремился к особенно лояльному управлению. В 1937 году на третьем этаже Центральной библиотеки была организована «Библиотека юной дружины» для снабжения литературой гитлерюгенда и активистов BDM. Ряд выставок агитировал за политику нацистского государства, множество авторских чтений – за книги авторов, которых протежировало нацистское государство. При Карле Янсене, занявшем пост директора в 1938 году, такая политическая ориентация городской библиотеки не претерпела существенных изменений. Среди других директоров, уволенных из библиотек по причине «политической неблагонадежности», можно назвать Альфреда Лёкле: с 1924 года он возглавлял городскую библиотеку и читальный зал в Дрездене, в апреле 1933 года был отправлен в отпуск, а уже в октябре на пенсию[1493]; Эрнста Мёринга: с 1927 года он заведовал городскими народными библиотеками в Бреслау, в марте 1933 года из-за принадлежности к СДПГ был уволен и с мая по июнь помещен в концлагерь Бреслау-Дюрргой[1494]; или Алоиса Руппеля: в 1934 году он лишился должности директора городской библиотеки и городского архива в Майнце, но до 1945 года оставался руководителем обособившегося Музея Гутенберга[1495].

Если не обнаруживалось явной принадлежности к какой-либо демократической партии Веймарской республики или неарийского происхождения, которые можно было бы использовать в качестве основания для увольнения директора библиотеки в рамках Закона «О профчиновничестве», нацистским властям в муниципалитетах приходилось создавать предлог на основе кадрового законодательства. Чтобы ключевой пост руководителя Берлинской городской библиотеки мог занять преданный национал-социалист, в августе 1933 года обер-бургомистр столицы рейха возбудил дисциплинарное дело против Готлиба Фрица[1496]. Признанный во всем мире специалист в 1900 году перешел из Гамбургской публичной библиотеки в руководство городской библиотеки Шарлоттенбурга, в 1922 году возглавил народную библиотеку Большого Берлина, а в 1924 году – Берлинскую городскую библиотеку. Поскольку дисциплинарное разбирательство не привело к желаемому результату, 1 мая 1934 года уже больной раком Фриц был отправлен в отставку «по причине нетрудоспособности», и его заменил Вильгельм Шустер. В сентябре 1934 года на вакантное место директора Гамбургской публичной библиотеки был назначен Альберт Кребс, чистой воды культурный функционер НСДАП[1497].

В Дюссельдорфе директор народной библиотеки и читального зала Вильгельм Винкер, занимавший пост с 1921 года, а с 1923 года на общественных началах возглавлявший и Государственный консультационный центр по вопросам народных библиотек в административных округах Дюссельдорф и Ахен, вызывал неоднозначное мнение еще до 1933 года [1498]. После прихода к власти национал-социалистов администрация культуры обвинила его в том, что во времена Веймарской республики он приобретал слишком много коммунистических, еврейских, сексуально-просветительских и эротических изданий и слишком мало книг нацистских авторов. Однако дисциплинарное разбирательство, которое не жалея сил и средств провел Хорст Эбель, заместитель бургомистра по делам культуры, и к которому подключили даже уголовный розыск с опросом свидетелей из числа сотрудников библиотеки, не смогло доказать никаких серьезных служебных правонарушений со стороны Винкера. Поэтому директора народной библиотеки сперва временно отстранили от работы в сентябре 1933 года, в начале 1934 года уволили в отпуск по причине «нетрудоспособности», заверенной врачебной экспертизой, а 1 апреля в возрасте 53 лет отправили на пенсию. 1 сентября 1934 года его сменил 26-летний Герхард Вундер[1499]. Хотя у него не было квалификации библиотекаря, он уже в пору студенчества по естественным и гуманитарным наукам с 1927 по 1931 год был членом Национал-социалистического союза немецких студентов, а с 1930 года также членом НСДАП и Штурмовых отрядов. С июля 1933 года Вундер работал инструктором чилийской региональной группы НСДАП/АО в Сантьяго, откуда Эбель перевел его в Дюссельдорф.

Городской библиотекой Дуйсбурга с 1916 года руководил Виктор Заллентьен. Библиотекарь вступил в НСДАП уже 1 июля 1932 года – «на следующий день после предоставления чиновникам свободы», как он сам выразился, – и после внезапной смерти в октябре 1935 года оставил после себя фонд, абсолютно соответствовавший системе[1500]. Когда в библиотеке образовалась вакансия, 1 июня 1937 года должность директора занял Роберт Хольбаум. Поскольку членство в НСДАП с 1 мая 1933 года и поддержка аншлюса Австрии к Германскому рейху делали его пребывание на должности государственного библиотекаря Венской университетской библиотеки практически невозможным, Хайнц Киндерман протежировал его на новую должность[1501]. В то время германист преподавал в Вестфальском университете им. Вильгельма в Мюнстере и внес свой вклад в распространение фёлькиш-национальной поэзии, получив назначение в Дуйсбург. Хольбаум, на литературных публикациях зарабатывавший в два раза больше, чем на должности директора библиотеки[1502], в октябре 1942 года переехал из Рурской области, чтобы стать директором старинной Веймарской государственной библиотеки. Хотя в сентябре 1942 года Рейхсминистерство воспитания настоятельно требовало, чтобы место директора было занято быстро – «по возможности, ветераном войны», – администрация Дуйсбурга в конце октября решила оставить эту должность вакантной до конца войны. В 1943 году Вильгельм Шмитс-Фельтин, бывший членом НСДАП с 1 мая 1933 года и в 1938 году ставший директором Нижнерейнского краеведческого музея в Дуйсбурге, по совместительству был назначен временным директором городской библиотеки и занимал эту должность до конца нацистской диктатуры[1503].

На дне народных библиотек в Вюрцбурге в 1936 году директор дюссельдорфской библиотеки Герхард Вундер в программной речи требовал, чтобы «профессиональная работа и политическая позиция коллектива народной библиотеки были направлены в единое русло и чтобы коллектив работал цельным живым организмом»[1504]. Все сотрудники публичных библиотек «принципиально» должны «работать в строю», а принимать на работу новый персонал нельзя, «если кандидат не доказал живую связь с национал-социализмом». Но даже если эти предпосылки для работы народных библиотек в национал-социалистическом духе выполнялись, следовало учитывать, что «степень охвата была неоднородной, а подготовка в союзах – неравной». Поэтому обязанность библиотечного директора – дополнять предметную и политическую подготовку в рабочих буднях. Помимо основной профессии, Вундер также работал руководителем регионального отделения Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности. В 1939 году он перешел в Отдел по вопросам еврейства и масонства управления Розенберга и с 1940 года работал в его оперативном штабе, который расхищал культурные ценности по всей Европе и вывозил их в Германию.

Верными приспешниками нацистского государства и партии были также Франц Шривер, директор городской библиотеки Франкфурта-на-Одере (1934–1935, 1937–1945) и первый глава Рейхсведомства по делам народных библиотек с 1935 по 1937 год, и Фриц Хайлигенштедт, в 1933 году вступивший не только в НСДАП, но и в СС[1505], в должности руководителя Консультационного центра по вопросам народных библиотек, а с 1937 по 1945 год – руководителя Рейхсведомства. В определенной степени к этому кругу принадлежал и Йозеф Каспар Витч. После доноса за участие в социалистическом студенческом объединении во времена Веймарской республики в мае 1933 года его уволили из Кёльнской университетской и городской библиотеки, где он заведовал техническим отделением[1506]. Но после «транзитной станции» городской библиотеки Штральзунда (март 1935 – июль 1936)[1507] Витч, в октябре 1933 года вступивший в Штурмовые отряды в Кёльне, в 1936 году реабилитировался не только в качестве руководителя библиотеки и читального зала им. Эрнста Аббе в Йене, но и – после ухода Курда Шульца – в роли главы регионального ведомства по делам народных библиотек Тюрингии, влияние которого на развитие народно-библиотечного дела в нацистском государстве распространилось далеко за пределы одной земли. С 1942 года Витч в должности редактора начал также отвечать за профильный печатный орган Die Bücherei.

Если пытаться приписать коллегам по профессии политическую наивность, невежество, маскировку или чистую профориентацию, как в 1987 году это сделал Адольф фон Морзе в воспоминаниях об обучении в Берлине, о преподавании в тамошней библиотечной школе с 1939 по 1944 год и о своем начальнике Вильгельме Шустере[1508], можно продемонстрировать явное непонимание реалий. Немецкие народные библиотекари во многом сами способствовали «утрате образованности», которая способна процветать только в демократически-плюралистичном и открытом миру обществе. Энгельбрехт Бёзе благосклонно отмечает «почти неразличимый сплав разнообразнейших пересекающихся профустановок, который нес на себе поток общей неуверенности в отношении нового режима и в который вносили нюансы индивидуальные черты отдельного человека, страх, оппортунизм, национальная принадлежность»[1509]. Лишь немногие сознательно уходили от этих ограничений, меняя профессию, эмигрируя, оказывая политическим директивам активное сопротивление, которое документально подтверждено только в отношении Эрнста Адлера, Готлиба Бранца, Лотты Шляйф, Артура Вернера и Филиппа Шэффера[1510].

После окончания нацистской диктатуры большинство народных библиотекарей оказались не готовы признаться ни себе, ни общественности в собственной неоднозначной роли в нацистском государстве. К исключениям можно отнести Рудольфа Йордена, который с 1933 по 1938 год возглавлял публичную библиотеку Висбадена, а затем Гамбургские публичные читальни. По случаю выхода на пенсию в августе 1966 года он на правах свидетеля вспоминал равнодушное отношение к гибели коллег-евреев, принятие свидетельства об арийском происхождении в качестве обязательного условия для занятия профессией и готовность «следовать зигзагам так называемой национал-социалистической литературной политики при исполнении государственных распоряжений»[1511]. Но по каким бы мотивам они ни действовали, совесть не могла избавить ни Йордена, ни его коллег «от того, что они были частью мира, о преступлениях которого никто не подозревал во всей полноте, но чье разрушительное, проникавшее повсеместно насилие вершилось у всех на глазах, даже в библиотечной среде».

Сопоставимую степень политической сговорчивости и готовности поставить свой опыт на службу нацистскому государству можно наблюдать и в государственных, университетских и земельных библиотеках. Когда в 1935 году Рудольф Куммер в Рейхсминистерстве науки стал главным референтом по «всем вопросам» государственных и университетских библиотек, он был обязан этим не столько своей профессиональной квалификации государственного библиотекаря в отделе каталогов и производства Баварской государственной библиотеки, сколько политической активности[1512]. Куммер вступил в НСДАП еще при Веймарской республике, участвовал в неудачной попытке путча в Мюнхене в 1923 году, повторно вступил в НСДАП в 1931 году и был принят Гиммлером в разведывательную службу СС. После прихода нацистов к власти он вместе с Ахимом Герке, экспертом по расовым вопросам в мюнхенском руководстве НСДАП, опубликовал «путеводитель по расово-теоретической литературе» под названием «Раса в письменности». Составленная Куммером картотека позволяла выявлять и преследовать еврейских писателей, журналистов и ученых. Помимо министерской деятельности Куммер с марта 1935 года возглавлял отдел Библиотечное дело в Рейхсведомстве по продвижению немецкой письменности. Кроме того, он сотрудничал с штабом заместителя фюрера, Партийной аттестационной комиссией по защите национал-социалистической письменности и отделом Службы безопасности Мировоззренческий анализ. В СС Куммер к 1945 году дослужился до звания оберштурмбаннфюрера.

Хотя Иоахим Кирхнер вступил в НСДАП только 1 марта 1933 года, тем активнее он стремился проявить себя в деле национал-социализма[1513]. Он работал библиотекарем в Прусской государственной библиотеке, пока в 1928 году не стал директором Ротшильдской библиотеки (с 1933 года – Городской библиотеки современных языков и музыки) во Франкфурте-на-Майне. После прихода нацистов к власти он был назначен культурным руководителем северо-западного отделения Союза борьбы за немецкую культуру, а затем гау-уполномоченным по вопросам литературы Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности. Он также выступал в качестве эксперта по литературе в управлении полиции Франкфурта-на-Майне. В награду за политические заслуги Кирхнер 25 сентября 1940 года личным «указом фюрера» занял пост директора Мюнхенской университетской библиотеки в качестве преемника Адольфа Хильзенбека.

Столь же ярым поборником нацистской политики был Фриц Принцхорн[1514]. Он также начинал строить карьеру с должности библиотекаря Прусской государственной библиотеки. В 1927 году его откомандировали во временное Управление библиотекой Берлинской высшей технической школы, а в 1929 году назначили директором библиотеки Данцигской высшей технической школы. В мае 1934 года, в тогда еще Вольном городе Данциг, Принцхорн организовал XXX ежегодное собрание Объединения немецких библиотекарей в качестве форума библиотечной политики национал-социализма. На нем он заявил о преданности «немецкому народному государству, чистому в моральном, расовом, этическом и характерологическом отношении», а также о политико-воспитательной миссии библиотек: «Сделать каждого немца национал-социалистом»[1515]. Он дал библиотекарям клятву «как всякий германский соотечественник, быть всем сердцем преданным Адольфу Гитлеру, фюреру, спасителю от глубочайшей народной беды, борцу и пламенному идеалисту за единый немецкий народ». С 1935 года Принцхорн наряду с Куммером был членом Прусской комиссии (с 1936 года – Рейхскомиссии) по делам библиотек. В 1939 году он перешел в руководство Лейпцигской университетской библиотеки. В мае 1941 года Принцхорн учредил Немецкое общество документации и стал его председателем. Общество занималось прежде всего анализом научной литературы вражеских стран на предмет возможности ее военного, технического и экономического применения и до 1943 года издавало Единый указатель зарубежной литературы. Тем самым оно превратилось во вспомогательное средство фундаментальных научных исследований и оружейной промышленности нацистского государства.

Юрист Ганс Петер де Кудре был членом НСДАП с 1930 года. В сентябре 1933 года он возглавил Департамент молодежной литературы в Рейхсведомстве по продвижению немецкой письменности, который сотрудничал как с руководством Гитлерюгенда, так и с руководством Национал-социалистического союза учителей рейха. После двухлетней стажировки в Немецкой библиотеке в Лейпциге де Кудре в апреле 1935 года сдал государственный экзамен на высшую научно-библиотечную службу[1516]. В том же месяце он был принят в СС и назначен в руководство библиотекой учрежденного Гиммлером Училища СС Вевельсбург. Весной 1939 года де Кудре стал директором земельной библиотеки Касселя. Конец его планам по всесторонней реорганизации положило разрушение земельной библиотеки: 9 сентября 1941 года она оказалась среди библиотек Германского рейха одной из первых жертв воздушной войны.

Еще более заметным на политической арене был Рудольф Бутман[1517]. После обучения в Баварской государственной библиотеке он с 1910 года работал в библиотеке Баварского ландтага, а в 1920 году возглавил ее. Как член НСДАП с номером четыре он в 1924 году вошел в Баварский ландтаг и стал председателем фракции своей партии. Его надежды на министерский пост после прихода к власти национал-социалистов не оправдались: Бутман возглавил лишь Отдел культурной политики в Прусском министерстве внутренних дел. Поэтому в октябре 1935 года – при поддержке своего политического соратника Гитлера – он перешел на работу в дирекцию Баварской государственной библиотеки. Должность оставалась вакантной с тех пор, как предыдущий генеральный директор Георг Райсмюллер был арестован Политической полицией после доноса в марте 1935 года, а после освобождения из тюрьмы 1 июля был переведен Гитлером на «временную пенсию». Этот случай проливает свет на политический гнет, которому в условиях нацистской диктатуры произвольно подвергались и библиотекари, и который создавал атмосферу приспособленчества и содействия. 19 февраля 1936 года на пресс-конференции рейхсотдела печати НСДАП в Мюнхене новый генеральный директор Баварской государственной библиотеки озвучил, как научным библиотекам надлежит выполнять задачи нацистского государства[1518]. Библиотекари должны были «в соответствии с указаниями назначенных для этого органов изымать из общего оборота библиотеки продукцию, угрожающую основам народа и государства». Однако «приобретение и хранение» трудов по марксизму, пацифизму, «мировому еврейству» и масонству не отменялось, чтобы «побороть болезнь» необходимо «знать о ее проявлениях». Бутман также с сожалением отметил, что научные библиотеки «не всегда пользуются в новом государстве той репутацией, которую заслуживают». Чтобы устранить «недоверие» нацистского государства и избавиться от «кажущейся чуждости народу и оторванности от жизни», он рекомендовал устраивать в библиотечных залах выставки, дабы «привлечь внимание широких слоев населения к объектам, которые стоят на первом плане или на которые должен падать свет прожекторов».

Арест по произволу гестапо испытал на себе и Генрих Улендаль[1519]. По инициативе окружного руководства НСДАП Leipziger Tageszeitung сообщала 20 июня 1933 года под заголовком «Пойман один из самых опасных воротил Системы!», что генеральный директор Немецкой библиотеки, занимавший этот пост с 1924 года, был арестован за «темные политические махинации». Основанием послужил донос Бернхарда Пайра, которому – при посредничестве его отца Эрвина, уважаемого лейпцигского хирурга и университетского профессора, – с 1930-го по сентябрь 1933 года позволили руководить канцелярией Друзей Немецкой библиотеки в Лейпциге[1520]. Пайр воспользовался командировкой Улендаля, чтобы обыскать его личный архив, и обнаружил два письма, написанные евреями. Так как это не было достаточным доказательством политической оппозиции, Улендаль был отпущен после одного дня «защитного ареста»[1521]. Тем не менее, в заявлении окружного руководства НСДАП, опубликованном в Leipziger Nachrichten 4 июля, говорилось: «Мы по-прежнему отвергаем его как неблагонадежного с точки зрения национал-социалистической революции и будем неуклонно добиваться передачи хранящегося в Немецкой библиотеке культурного сокровища немецкого народа под ее исключительную опеку». Тот факт, что Улендалю, придерживавшемуся национал-консервативных взглядов и не вступившему в НСДАП, несмотря на мощное давление, удалось управлять Немецкой библиотекой не только в период нацистской диктатуры, но и до смерти в декабре 1954 года, свидетельствует о его непререкаемой компетентности и профессиональном авторитете, а также об умении адаптироваться к меняющимся политическим системам, очевидно, широко распространенном в то время.

После 1933-го года Улендалю удалось превратить Немецкую библиотеку в Общий архив немецкоязычной письменности и, таким образом, в ведущую национальную библиотеку. Впрочем, за это он заплатил высокую политическую цену. Геббельс, в сфере компетенций которого Немецкая библиотека находилась с 1933 года, посетил ее в марте 1936 года и превратил празднование ее 25-летия в мае 1938 года в пропагандистское мероприятие национал-социалистической библиотечной политики[1522]. Поэтому вполне логично, что 31 марта 1940 года Немецкая библиотека была преобразована в учреждение публично-правового характера и впоследствии финансировалась рейхом[1523].

В этой связи уже давно упоминается заслуга Улендаля и его коллеги Альберта Пауста, которые с упорством настаивали на исполнении коллекционного мандата Немецкой библиотеки и тем самым обеспечили полноту фондов немецкоязычной литературы за 1933–1945 годы. Библиографический учет запрещенной литературы (в том числе изданных в эмиграции немецкоязычных наименований), упраздненный Рейхсминистерством пропаганды в октябре 1936 года, был фактически возобновлен в издававшемся каждый месяц с января 1939 года «Списке печатных произведений, хранящихся в Немецкой библиотеке под замком» и стал общедоступным в 1949 году. Это также было уступкой, которой удалось добиться от национал-социалистических властей, и, следовательно, большим успехом библиотеки. Однако такая оптика затрагивает лишь часть правды. Сколь бы ценными ни были достижения Немецкой библиотеки в период после 1945 года, в годы нацистской диктатуры они приносили пользу не читателям, а исключительно государственным и партийным литературным ведомствам, гестапо и Службе безопасности[1524]. Благодаря профессиональной и всесторонней деятельности лейпцигских библиотекарей по комплектованию фондов они получали точные сведения о продукции издательств как в Германском рейхе, так и в странах эмиграции, что позволяло постоянно обновлять запреты. То же можно сказать и о «Библиографии еврейских авторов на немецком языке за 1901–1940 годы». Она разрабатывалась Немецкой библиотекой с 1941 по 1944 год по поручению Рейхсминистерства пропаганды и под личной ответственностью Улендаля и его коллеги Ганса Рупперта при поддержке госорганов и партбюро. Целью была полная и однозначная идентификация произведений еврейских авторов, которые надлежало удалить из каталогов всех библиотек нацистского государства.

Политическое и правовое повышение статуса Немецкой библиотеки, уже с 1931 года издававшей «Немецкую национальную библиографию» и 15 других библиографий, включая Годовой перечень немецких академических сочинений[1525], неизбежно привело к конкуренции с Прусской государственной библиотекой. Лишь указом рейхсминистра науки Руста от 11 декабря 1935 года удалось развести сферы полномочий и задач между двумя библиотеками. В то время как за Немецкой библиотекой отныне «закреплялась централизованная каталогизация немецкоязычных сочинений», Государственная библиотека в Берлине брала на себя «каталогизацию иноязычных сочинений» для всех научных библиотек Германии[1526]. Хуго Андрес Крюсс, с 1925 года занимавший пост генерального директора Прусской государственной библиотеки, не считал это решение удачным[1527]. Бывший чиновник прусского Министерства культуры превратился в ключевую фигуру библиотечной политики нацистского государства. Ловкий Крюсс не только действовал в интересах нацистского государства в сфере международных библиотечных отношений до 1939 года. Будучи председателем Прусской, а с 1936 года – Рейхскомиссии по делам библиотек, он через Рейхсминистерство науки оказывал решающее влияние на законодательство, кадровую политику и подготовку кадров для научных библиотек. Кроме того, в 1934 году Прусская государственная библиотека получила от Чрезвычайной ассоциации немецкой науки Рейхсбюро обмена, Управление закупок немецких библиотек и Германско-зарубежный книжный обмен. Эти отделы, возглавляемые Адольфом Юргенсом, впоследствии снабжали Государственную библиотеку, а также ряд научных библиотек по всему рейху уже не только купленной или обмененной литературой, но и книгами из конфискованного имущества еврейских общин и частных лиц, политических противников и масонских лож. Во время Второй мировой войны к ним добавилось и награбленное имущество из стран, оккупированных Германским рейхом, поскольку летом 1940 года Руст назначил Крюсса рейхскомиссаром по обеспечению библиотек и управлению книжным имуществом на оккупированных западных территориях. А в ноябре того же года Йозеф Беккер, 1-й директор Прусской государственной библиотеки с 1935 года, был назначен немецким комиссаром Национальной и университетской библиотеки, а также библиотеки Высшей технической школы в Праге. В 1956/57 годах Аксель фон Харнак, референт отдела каталогов с 1929 по 1944 год, вспоминал о «просачивании» национал-социализма в информацию, предоставляемую отдельным пользователям и ведомствам, или в вопросы на выпускных экзаменах кандидатов в профессию[1528]. Но эта политизация проникала и в другие сферы старинного учреждения.

В нацистскую эпоху Прусская государственная библиотека сыграла решающую роль в заполнении ведущих позиций в системе научных библиотек – об этом можно судить по двум другим примерам. Густав Абб служил библиотекарем в Государственной библиотеке с 1923 года, а с 1928 года возглавлял ее пользовательский отдел. В 1935 году его повысили до директора Берлинской университетской библиотеки. Свою роль в карьерном росте сыграло, вероятно, членство в НСДАП и СС. На 33-м съезде немецких библиотекарей в Кёльне в 1937 году Абб, после отставки Лея, был избран председателем Объединения немецких библиотекарей. О раболепии перед нацистским государством, которое Абб практиковал до смерти в решающих битвах за Берлин в апреле 1945 года, можно судить по его приветственной речи на «первом великогерманском дне библиотекарей» в Граце в конце мая / начале июня 1939 года[1529]. В ней он неохотно признавал, что «библиотеки и библиотекари […] по природе своей – не наступающие бойцы первой линии»; они скорее «представители верного, усердного культурного немецкого труда. Наша профессия собирать, сортировать, поставлять духовное вооружение!» Но, в отличие от довольно скептической оценки коллеги Бутмана, Абб с гордостью утверждал, что «подобно тому, как одна книга, „Моя борьба“ фюрера, предопределила сияющие идеи нашего движения, так не было во всей мировой истории ни перелома, ни духовной революции, которая осознала бы силу книг и библиотек яснее и заставила бы ее служить себе плодотворнее, чем национал-социализм». С лета 1940 года в такое служение для Абба входило также руководство главным управлением библиотек в Генерал-губернаторстве с штаб-квартирой в Кракове, под его контролем оказались все научные библиотеки в оккупированной Польше и открывшаяся в апреле 1941 года Краковская государственная библиотека[1530]. Наконец, 23 июня 1941 года, на следующий день после вторжения в Советский Союз, рейхсминистр науки назначил его рейхскомиссаром по обеспечению библиотек и управлению книжным имуществом в Восточной операционной зоне.

Всего через несколько дней после аншлюса Австрии гестапо 16 марта 1938 года арестовало в Вене еще одного библиотекаря на руководящей должности, Йозефа Бика[1531]. 1 апреля 1938 года уважаемый в стране и за рубежом генеральный директор Австрийской национальной библиотеки, занимавший пост с 1923 года, был вместе с другими видными жертвами нацистского режима депортирован из Австрии в концлагерь Дахау, а оттуда – в Заксенхаузен. Его освобождению из-под «защитного ареста» в конце августа предшествовал перевод на «временную пенсию» в начале июня. Преемником Бика Рейхсминистерство науки назначило Пауля Хайгля, который уже 12 марта приехал в Вену по приглашению нового австрийского канцлера Артура Зейсс-Инкварта. Они были знакомы еще с тех времен, когда в августе 1934 года Хайгль был приговорен к шести месяцам тюрьмы за участие в деятельности НСДАП в Австрии и в феврале 1935 года уволен с поста в государственном Институте исследований австрийской истории в Вене. При посредничестве Зейсс-Инкварта в июле 1935 года Германский рейх принял Хайгля в качестве «политического беженца». В сентябре, благодаря содействию Куммера, его взяли в университетскую библиотеку Грайфсвальда, а уже в том же месяце – в Прусскую государственную библиотеку в Берлине. Отвечая за Отдел периодических изданий и политически актуальную область масонской литературы, Хайгль, который с мая 1933 года был членом НСДАП, а с 1934 года – СС, за время работы в Берлине завязал контакты с главным управлением Службы безопасности, а также с Рейхсинститутом истории новой Германии Вальтера Франка и основанным в 1936 году Институтом изучения еврейского вопроса. Хотя Крюсс вместе с коллегой Биком боролся за Сводный немецкий каталог, он сразу же направил бывшему коллеге Хайглю поздравительную телеграмму после его назначения генеральным директором Австрийской национальной библиотеки и инициировал его назначение в Рейхскомиссию по делам библиотек[1532]. По примеру Прусской государственной библиотеки, в Австрии книги из экспроприированных еврейских издательств и книжных магазинов, политических противников и закрытых масонских лож либо включались в фонд Национальной библиотеки, либо – через Венский центр утилизации книг – попадали в научные библиотеки, архивы и партийные библиотеки рейха. Как и ранее в Берлине, Хайгль создал в Вене отдельное Бюро нацистской письменности в рамках библиотеки. А в апреле 1941 года генеральный директор Австрийской национальной библиотеки был также назначен рейхскомиссаром по работе научных библиотек в оккупированной Югославии.

Личность Германа Ройтера доказывает, что можно было не только подхалимничать перед национал-социалистическими правителями, но и использовать предоставляемые системой возможности, чтобы оставаться верным своим ценностям. В апреле 1907 года доктор германистики был назначен вторым библиотекарем Земельной и городской библиотеки Дюссельдорфа[1533]. 1 апреля 1928 года он занял пост ее директора, сменив вышедшего на пенсию Константина Нёрренберга. Во времена Веймарской республики Ройтер начал собирать коллекцию изданий Генриха Гейне, которая задумывалась как своего рода «интеллектуальный памятник Гейне» в родном городе поэта[1534], поскольку многолетние попытки установить памятник Гейне всякий раз терпели неудачу из-за сопротивления политиков. Через частные фонды и пожертвования Ройтеру удалось приобрести «богатую сокровищницу рукописей Гейне», парижскую библиотеку Гейне из его архива, около 3000 томов, включая все оригинальные и повторные издания его произведений, а также литературу о нем «почти в полном объеме», слепок посмертной маски, «прекрасную коллекцию рисунков, гравюр, офортов и литографий, посвященных иконографии Гейне и близких ему людей» и сделать их доступными для широкой публики в здании Земельной и городской библиотеки на Граббеплац в Дюссельдорфе и в Доме Гейне на Болькер-штрассе[1535].

С началом нацистского правления этому сокровищу грозило стать жертвой антисемитских чисток библиотечных фондов. Однако Ройтер защитил коллекцию от всякого посягательства и держал двери открытыми для дальнейших академических исследований творчества Гейне как для немецких, так и для зарубежных ученых. Например, в сентябре 1936 года на вопрос докторантки из Парижа, правду ли пишут французские газеты, что «библиотека Гейне была сожжена», он ответил: «Ни в одной немецкой научной библиотеке после прихода к власти национал-социализма не было уничтожено ни одной книги. […] С нетерпением ждем Вас в библиотеке»[1536]. Когда в июне 1938 года берлинский букинистический магазин F. A. Stargardt в связи с запросом иностранного клиента на приобретение дюссельдорфской библиотеки Гейне предположил, что Земельная и городская библиотека, «вероятно, больше не заинтересована в обладании этими книгами», руководство Ройтера ответило одной-единственной фразой: «Просим Вас написать Вашему иностранному клиенту, что об отчуждении каких-либо фондов немецкой научной библиотеки не может быть и речи»[1537]. Осенью 1943 года Ройтер, наконец, совершил трюк: в 40 коробках он перевез всю коллекцию Гейне в замок Витгенштейн в 120 км от Дюссельдорфа и тем самым спас ее от уничтожения во время воздушных налетов[1538]. Всего этого директор библиотеки добился, не став членом НСДАП. На руку ему сыграла политическая неприкосновенность, обеспеченная его поощрительным членством в СС, которое было навязано ему обер-бургомистром Дюссельдорфа в мае 1933 года, а не было откуплено никакими уступками в плане содержательного наполнения издательства[1539]. В августе 1947 года комиссия по денацификации отнесла Ройтера к категории V как «невиновного»: он продолжал руководить Земельной и городской библиотекой Дюссельдорфа до 1950 года, а в 1957 году за заслуги перед коллекцией Гейне был награжден Федеральным крестом за заслуги I степени[1540].

Кадровый состав государственных, университетских и земельных библиотек никоим образом не исчерпывается приведенными примерами[1541]. Из 34 директоров университетских библиотек в период с 1933 по 1945 год членами НСДАП были только 12 – это говорит если не о противостоянии, то о попытке держаться в стороне от слишком явной вовлеченности в политику. Можно согласиться с тезисом Манфреда Коморовски о том, что партийная принадлежность сама по себе мало о чем говорит: «О каждом нужно судить исключительно по его поведению и поступкам»[1542]. Помимо политических требований, в повседневной библиотечной работе возникали проблемы и сугубо практического характера. Во время войны научным библиотекам – как и народным, – также приходилось жаловаться на проблемы с набором нового поколения кадров[1543]. Отчасти это было связано с тем, что с конца 1930-х годов немецкая библиотечная система расширялась – не только в рейхе, но и в аннексированных и оккупированных странах. Однако более серьезным фактором в сравнении с другими публичными учреждениями был слабый карьерный рост в системе среднего звена, что отбивало у молодых людей охоту искать будущее на библиотечной службе[1544]. Негативно сказывался и низкий социальный престиж неакадемических библиотекарей среднего звена: несмотря на все разговоры о «народном сообществе», руководство научных библиотек, даже если это были убежденные национал-социалисты, сознательно старалось не идти на поводу у претензий служащих среднего звена на более активное участие в формировании библиотечной системы[1545]. Во время Второй мировой войны при содействии Рейхсминистерства внутренних дел и по настоятельной просьбе партийной канцелярии НСДАП на библиотечную службу были приняты даже бывшие священнослужители: с одной стороны, чтобы восполнить дефицит кадров в научных и народных библиотеках, а с другой – из политического расчета обеспечить «отлучившимся» от церкви будущее в госучреждениях нацистского государства[1546]. Библиотечное дело как поле профессиональной ресоциализации: едва ли нацистское государство могло более цинично выразить глубочайшее презрение к этим институтам науки и народного образования.

Над литературой, издававшейся в Германии в период с 1933 по 1945 год, властвовали органы государственной и партийной литературной политики, вынуждавшие авторов и издателей подвергать самоцензуре рукописи и переиздания книг. Более того, литературу определяли национал-социалистические и фёлькиш-национальные темы и ценности времени. После войны Вернер Бергенгрюн подтверждал эту «нездоровую фиксацию»: «Как тогда почти не было разговоров, которые не касались бы текущей ситуации, так почти никто не мог написать ничего, на чем не лежала бы печать того времени»[1547]. И все же, то и дело попадались авторы, чьи тексты представляли ценности гуманизма, просвещения и чистой эстетики, отклонявшиеся от норм нацистского государства. И у этих писателей были читатели, которые верно их понимали. В 1935 году Ганс Каросса записал в дневнике: «Каждая новая книга дает быстро уловить, к какому читателю обращается автор»[1548].

Это познание «сердца тьмы» Иоахим Маас, с весны 1939 года преподававший в США, пытался донести до Томаса Манна в эмиграции. 20 июня 1940 года он ответил недоверчивому и не любящему прислушаться автору на жесткую критику литературы, выходящей при нацистской диктатуре: «Если бы Вы обладали знанием внутренней ситуации в Германии, которое всего год или около того назад дал мне личный опыт жизни в стране, Вы бы приняли во внимание, что по крайней мере определенные слои народа становятся весьма чувствительными и чуткими под таким давлением совести; они привыкли говорить символами и воспринимать их как таковые. Такой окольный путь говорить и писать против власти не труслив и не постыден, он – единственная истинная возможность духа противостоять власти; сие подтверждается не только здравым смыслом – сие доказывают также великие и вечно чтимые имена интеллектуальной истории, скажем, Тацит»[1549].

Невероятно, каких писателей еще можно было читать в Германии вплоть до Второй мировой войны. Хотя в 1933 году было запрещено в общей сложности 14 наименований книг Эриха Кестнера, продаже его нового романа «Летающий класс» поначалу никак не препятствовали. В декабре 1933 года автор не раз сообщал матери о большом успехе продаж и о том, что в витрине берлинского книжного магазина обнаружил не менее 17 экземпляров романа[1550]. По согласованию с Литотделом Рейхсминистерства пропаганды осенью 1934 года, книги Кестнера можно было публиковать и продавать только за рубежом, так как автор не был принят в Рейхспалату письменности. О «безнадежной неразберихе» ответственных за литературу властей, которую неоднократно отмечал сам Кестнер[1551], свидетельствует то, что романы, изданные после 1933 года, все же попали в немецкую книготорговлю. В начале 1935 года Рейхсминистерство пропаганды жаловалось швейцарскому издателю Кестнера на то, что в витринах берлинских книжных магазинов выставлен роман «Трое в снегу»[1552]. Однако в ноябре 1935 года Кестнер еще с гордостью сообщал матери, что книжный представитель Якоб Пикард получил более 1000 предзаказов на новый роман «Эмиль и трое близнецов» от северогерманских книжных магазинов[1553]. В середине декабря Кестнер узнал от владельца маленького магазина в Берлине, что тот продал пять экземпляров романа за день и тут же заказал еще двадцать[1554]. К Рождеству было продано более 7000 экземпляров[1555]. Только после того, как «все сочинения» автора были внесены в «Список 1 вредной и нежелательной литературы», читатели в Германии оказались лишены книг Кестнера с 1936 года.

Книги Генриха Манна попали на костер Немецкого студенчества 10 мая 1933 года под зычный клич «Против декаданса и морального разложения!» и были в полном объеме включены во все запретительные списки. А вот творчество его брата Томаса издательство S. Fischer продолжало продавать в Германии даже после эмиграции автора – в государственном реестре запрещенной литературы оно оказалось только после экспатриации писателя в декабре 1936 года[1556]. Книги Эрнста Вихерта, выходившие в Langen-Müller Verlag, продавались в книжных магазинах, даже когда автор в 1938 году находился в концлагере и несмотря на то, что Литературное управление Розенберга решительно отвергало его даже после публикации романа «Простая жизнь» в 1939 году[1557]. Отдельные книготорговцы позже единодушно вспоминали множество запрещенных и нежелательных авторов, чьи книги до 1936/37 года держались на складе и продавались или одалживались избранным клиентам «под прилавком»: Марианна д’Хоохе, сотрудница книжного и художественного магазина Karl Buchholz в Берлине-Митте, а с 1937 года в Darmstädter Bücherstube (ранее принадлежавшем Альфреду Боденхаймеру), которым она управляла вместе с мужем Робертом; Ганс Бенеке в существующем с 1806 года книжно-художественном магазине Amelang с платной библиотекой в Берлине-Шарлоттенбурге, которыми, будучи «евреем на четверть», со «спецразрешения» Рейхсминистерства пропаганды от 24 сентября 1936 года продолжил управлять с января 1937 года вместе с Ханс-Якобом Эггерсом после смерти отца; Марга Шёллер, которая в 1929 году приобрела книжный магазин на Курфюрстендамм в Берлине; возникший в 1931 году на базе платной библиотеки в Берлине-Фриденау книжный магазин Андреаса Вольфа, работавшего в S. Fischer Verlag с 1926 по 1929 год; Феликс Юд и его открытый в 1923 году магазин в Гамбурге[1558]. Условия в таком мегаполисе, как Берлин, и в аналогичных крупных городах, где было сложнее контролировать структуру продаж и читательскую аудиторию, безусловно, отличались от условий в малых и средних городах, где было всего несколько книжных магазинов.

Сами писатели в письмах и дневниках также подтверждают все еще доступное разнообразие. Ганс Каросса продолжал интересоваться книгами своих уважаемых коллег Томаса Манна, Альфреда Момберта, Франца Верфеля и Стефана Цвейга. Он открыл для себя Марселя Пруста, которого перевели на немецкий язык Вальтер Беньямин и Франц Хессель, а также молодого американского прозаика Томаса Вулфа и установил в «Антигоне» Софокла связи с реальностью нацистской диктатуры[1559]. Герман Штрезау обратился к роману Фрица Ройтера «Ut mine Stromtid» 1862 года как к «бегству от настоящего к человеку, чей рот открывался, а не кривился»[1560]. В романе Оскара Марии Графа «Один против всех» его вдохновила смелость автора «смотреть на жизнь, не надевая зеленых очков». Автор – «честный человек» и не способен опуститься «до низости Штегувайтов и прочих Вартбургов-Рёслеров». Прочитав драмы Шекспира о королях, Штрезау с удивлением констатировал, что «раньше люди считали такие условия tempi passati лишь потому, что политические средства выглядели иначе». Однако «человек», прибегающий к этим средствам в наши дни, ничем не отличается от того, что был во времена английского драматурга. «Детская наивность идеи, будто такого больше не существует лишь потому, что мы стали „цивилизованнее“, обнажает себя лишь сейчас». В «Дивном новом мире» Олдоса Хаксли Штрезау обнаружил, как «жутко близко мы подошли к этой ироничной утопии». Благодаря Эрнсту Ровольту и Генриху Марии Ледигу Фаллада познакомился с текстами Фолкнера, Хемингуэя, Вулфа, Селина и Жюля Ромена[1561]. Он также проникся эпопеей Кеннета Робертса «Арундел», Достоевским, Стивенсоном, Джеком Лондоном, Вольтером и криминальными романами Эдгара Уоллеса. Сам Фаллада в 1936 и 1938 годах перевел для издательства Rowohlt два развлекательных романа американского автора бестселлеров Кларенса Дэя. Что касается читательского поведения современников, особенно молодого поколения, то Фаллада в контексте неожиданных провалов собственных публикаций считал, «что способность читать несколько более сложные книги полностью вымирает»[1562]. Издателю Ойгену Клаасену также пришлось объяснять Дольфу Штернбергеру несоответствие между восторженными отзывами и низкими продажами его исследования 1938 года «Панорама, или взгляды XIX столетия» аргументом, что «книги такого рода стали достоянием сокращающейся элиты»[1563].

Напротив, Аннемари Зуркамп 19 сентября 1937 года с воодушевлением сообщала сестре Ине Зайдель о писателе, «который неописуемо, днем и ночью, меня занимал; бывают же такие счастливые случаи, что разные вещи верным образом сходятся в одном»[1564]. Речь шла об Эрнсте Юнгере и его книге «Сердце искателя приключений. Заметки днем и ночью», первая версия которой вышла в Frundsberg Verlag в Берлине в 1929 году. 4 января 1940 года Аннемари Зуркамп вновь написала о Юнгере. На этот раз она была «одержима» его книгой «На мраморных утесах», опубликованной издательством Hanseatische Verlagsanstalt в 1939 году. В ее интерпретации книга была для автора «невероятным процессом нейтрализации яда, грозившего уничтожить многих людей». В связи с начинающимся разрушением столицы рейха британской авиацией она вновь заговорила о книге 31 августа 1940 года: «Это странное ощущение „сомнамбулического оцепенения“, когда во плоти лицезреешь то, что столько лет было только в видениях – почитай об этом в „Мраморных утесах“, там мастерски описано, как „вся бездна гибели открывается в высоких языках пламени“». Эта особенно смелая формулировка показывает, как творчество Юнгера могло читаться на фоне событий эпохи. О том, что Аннемари Зуркамп была внимательной и умной читательницей, можно судить и по ее трактовке романа-эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Впервые она интенсивно занялась им в марте 1938 года с точки зрения «вос-поминания» о «прожитой жизни»: «У Пруста я нахожу ключ к эпохе, к рубежу веков и к нам, в изысканной, абстрактно-одухотворенной и максимально чувственной форме. Его персонажи обладают запахом, чувством, вкусом, от величия до абсурда».

Примерно пятая часть из 5180 томов, с 1841 по 1935 год вышедших в лейпцигском Tauchnitz Edition в оригинале на английском или американском языке и предназначенных исключительно для немецкого книжного рынка, принадлежала авторам из США[1565]. Даже слияние в 1934 году с «Современной континентальной библиотекой», издаваемой Albatross Verlag, не изменило профиль коллекции. Вплоть до начала Второй мировой войны она представляла репрезентативный срез американской литературы XIX и XX веков и в некоторых случаях давала доступ даже к тем авторам, чьи книги в переводе на немецкий язык были запрещены с 1933 года. Удивляет и большое количество переводной американской литературы, опубликованной с 1933 по 1944 год впервые, в переиздании или в дополнительных тиражах: 526 наименований книг вышли в немецком переводе впервые и 169 наименований было переиздано, что в совокупности составило 203 тиража[1566]. Большинство составили романы и рассказы: 451 новый перевод, 148 переизданий и в общей сложности 131 тираж, выпущенный на книжный рынок немецкими, австрийскими и швейцарскими издательствами или немецкоязычными издательствами в эмиграции. В результате растерянности издателей и книготорговцев после сожжения книг и многочисленных запретов со стороны различных литературных ведомств в первый год правления национал-социалистов, количество переводов сначала снизилось в 1934 году, но снова возросло с 1935 по 1939 год. Зато значительно выросла популярность тривиальных криминальных, детективных, приключенческих романов и историй о Диком Западе. В период с 1931 по 1938 год на них приходился в среднем 61 % первых изданий, тогда как в период с 1914 по 1930 год – всего 29,1 %. При нацистской диктатуре вышло 289 первых изданий, переизданий и тиражей популярных жанров, а художественных романов и рассказов – 441. Литература для молодежи была представлена всего восемью первыми и шестью переизданиями таких авторов как Джеймс Фенимор Купер, Гарриет Бичер-Стоу, Джек Лондон и Марк Твен. Стихи и сценические произведения не публиковались, в отличие от отчетов о путешествиях, исследованиях и событиях (35 первых изданий, 5 переизданий), а также биографии и автобиографии (32 первых издания, 9 переизданий).

Кристиан Адам установил, что доля переводов литературы из-за рубежа в 1933–1945 годах составляла от 4 до 12 %, причем пик пришелся на 1937/38 годы – около 500 новых публикаций на каждый год[1567]. Наиболее успешными авторами были швейцарец Джон Книттель, особенно роман «Виа-Мала» 1934 года, англичанин Уорвик Дипинг с «Капитаном Сорелем и его сыном», а также американцы Герви Аллен с двухтомной эпопеей «Антонио Адверсо», которая, несмотря на объем, стала бестселлером в Deutsche Verlags-Anstalt, Маргарет Митчелл с южной эпопеей «Унесенные ветром», фламандец Феликс Тиммерманс, шведский врач и писатель Аксель Мунте с «Книгой Сан-Микеле», шотландец A. Дж. Кронин с врачебным романом «Цитадель», норвежские авторы Трюгве Гульбранссен и Кнут Гамсун, а также француз Антуан де Сент-Экзюпери – единственный писатель, чьи книги беспрепятственно выходили в национал-социалистической Германии, несмотря на то, что он был активным участником Сопротивления. В ноябре 1937 года журнал Deutschlandberichte der Sopade усматривал в популярности иностранной литературы тоску «взыскательных читателей» в Германии по «дыханию свободы, правды» и «свободному воздуху либеральной эпохи»[1568]. А вот Служба безопасности СС в «оперативных сводках» для нацистского руководства расценивала поток переводной литературы на немецком книжном рынке в 1938 году как «бегство» читателей среднего класса от политической реальности, а издателей – от политической ответственности в Третьем рейхе[1569]. Вторая мировая война предоставила власть имущим возможность полностью запретить литературу «вражеских государств». Тем не менее Адам отмечает, что в число 200 самых продаваемых книг в национал-социалистической Германии вошли десять книг зарубежных авторов – другими словами, иностранная литература оставалась «скорее нишевым феноменом», но крайне значимым для образованных и взыскательных читателей. Как бы то ни было, Хорст Ланге во время войны читал Пруста, роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева», «Улисса» Джеймса Джойса, рассказы Толстого и его биографию Ромена Роллана, пьесу Жана Жироду «Ундина», роман Джозефа Конрада «Золотая стрела» и «Левиафан» Жюльена Грина[1570]. В издательстве S. Fischer вышли французы Жан Жионо и Поль Валери, бельгийский лауреат Нобелевской премии Морис Метерлинк, ирландец Уильям Батлер Йейтс, британцы Джозеф Конрад, Ричард Хьюз, Дэвид Герберт Лоуренс и Джордж Бернард Шоу, 20 молодых сказочников из США, которые были представлены в антологии 1937 года, роман Элизабет Мэдокс Робертс «Кентукки, великий луг» (в переводе Ганса Райзигера, 1938) и роман Фрэнка Норриса «Золотой груз» (в переводе Германа Штрезау, 1939)[1571]. Rowohlt Verlag опубликовал романы Синклера Льюиса, Джозефа Гершсгеймера, Уильяма Фолкнера и Томаса Вулфа, а также семь томов цикла романов Жюля Ромена «Люди доброй воли» (1935–1938) в переводе Франца Хесселя. Помимо английских авторов, в том числе бестселлера Говарда Спрингса «Любимые сыновья» (1938), Goverts und Claassen в 1937 году выпустили роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», к 1941 году выдержавший 16 переизданий и разошедшийся общим тиражом в 276 900 экземпляров, а в 1938 году – фрагмент романа Германа Мелвилла «Билли Бадд», первое полное немецкое издание которого планировалось с 1940 года[1572]. Если на книги Поля Валери и Д. Г. Лоуренса у Insel Verlag нашлось мало покупателей, то опубликованная в 1935 году биография Даффа Купера «Талейран» неожиданно стала бестселлером: к 1938 году было продано 48 000 экземпляров[1573]. Помимо уже упомянутых издательств, романы, повести и рассказы из США в немецком переводе до 1941 года выпускали также C. H. Beck, Deutsche Verlags-Anstalt, Esche Verlag, F. A. Herbigs Verlagsbuchhandlung, Holle & Co, Paul List, Paul Neff, Universitas Verlag, Deutsche Verlags-Expedition (тематический том «США» в серии «Библиотека развлечений и знаний», 1938) и Vorwerk Verlag.

Однако упомянутые авторы и книги составляли лишь часть литературы, которую читали в нацистском государстве, особенно представители среднего класса. Начавшийся в 1929 году бум военной беллетристики, в отличие от романа Ремарка «На Западном фронте без перемен» прославлявшей войну и солдатчину, продолжился и в Третьем рейхе[1574]. Будь то Пауль Колестин Эттигхоффер с книгой «Верден, великий суд» (продано 400 000 экземпляров), или Вернер Боймельбург с «Заградительным огнем вокруг Германии» (363 000 экземпляров) и «Отделением Бёземюллера» (164 000 экземпляров), или Ганс Цёберляйн с романами «Вера в Германию» (740 000 экземпляров) и «Приказ совести» (500 000 экземпляров): идеализация германской борьбы в Первой мировой войне не только отвечала идеологическим интересам нацистского государства, но и, очевидно, соответствовала взглядам большинства немецкого населения. На эти героические истории удобно ложились рассказы участников Второй мировой войны: «Мой путь в Скапа-Флоу» командира подводной лодки Гюнтера Прина (900 000 проданных экземпляров), и «Нарвик. Героическая борьба немецких эсминцев» Фрица Отто Буша (более 600 000 проданных экземпляров). Огромные продажи этих бестселлеров принесли прибыль не только авторам, но и центриздату НСДАП, а также издательствам Bertelsmann и Gerhard Stalling в Ольденбурге.

Напротив, фёлькиш-национальная литература «крови и почвы», которая особенно поощрялась нацистским государством, пользовалась у читающей публики наименьшим успехом. Различные версии литературной истории нацистской эпохи упоминают в сумме около 2000 авторов, из которых повторяются только 46 имен – и лишь 20 из них написали бестселлеры[1575]. К таковым относится Куни Тремель-Эггерт с книгой «Барб. Роман о немецкой женщине», который разошелся общим тиражом 750 000 экземпляров. Сравнительно похожего успеха добился лишь Густав Шрёер, чей роман «Родина против родины», опубликованный издательством Bertelsmann, достиг тиража в примерно 600 000 экземпляров. Лонгселлер Ганса Гримма «Народ без пространства», вышедший в 1926 году общим тиражом в миллион, в период с 1933 по 1945 год разошелся тиражом в 340 000 экземпляров. Помимо Йоста, который, будучи президентом Рейхспалаты письменности, мог способствовать распространению своих книг по официальным каналам, больше всего выгоды из гослитпропаганды извлекли его предшественник Ганс Фридрих Блунк, Вилл Феспер и Йозефа Беренс-Тотеноль.

Однако существовал и новый, национал-социалистический массовый книжный рынок, который обслуживали главным образом издательские и дистрибьюторские компании DAF[1576]. Под многочисленные организации НСДАП была заточена «Литература для досуга»: от руководств по проведению призывов к труду, праздников, таких как 1 мая или праздник урожая, по организации трудовых лагерей, товарищеских вечеров и «поэтических уроков» с выдержками из произведений известных писателей для лекционных мероприятий, вплоть до любительских спектаклей и песенников. В ответ на организованный DAF массовый туризм, миллионными тиражами продавались романы о путешествиях и приключениях в серии «Книга „Силы через радость“»[1577]. Однако изменениями в сфере досуга и туристическим бумом пользовались отнюдь не только издательства DAF. До самого начала Второй мировой войны выходило множество книг о путешествиях, которые открывали читателям не только Австрию, Швейцарию или Средиземноморье с классической Италией, но и Испанию, Мадейру, Мальту и Грецию, Скандинавию, Северную, Центральную и Южную Америку, Африку и Восточную Азию[1578]. Публиковалась как научно-популярная и художественная литература, на которой специализировались представители молодого поколения писателей, так и путевые очерки в ежедневных газетах и журналах. Для индивидуальных видов досуга предлагались руководства для любителей хождения под парусом, сплава на байдарке, пеших походов, альпинизма или лыжного спорта, а также обширный ассортимент развлекательной литературы для чтения на отдыхе. Ариизированный Grieben-Verlag и издательство Karl Baedeker, которое в 1934 году удалось спасти от банкротства лишь благодаря беспроцентному государственному займу в размере 120 000 рейхсмарок[1579], продолжали выпускать популярные путеводители для поездок по городам Германии и за границу. Теперь они также содержали практические советы для автомобилистов о том, как ориентироваться на чужой местности. Желающие во время войны исследовать оккупированные Германией территории могли, к примеру, приобрести серию путеводителей по Парижу, Франции, Бельгии и Норвегии, с 1940 по 1943 год выходивших в издательствах DAF, Odé и прочих по заказу вермахта[1580]. Или взять справочник путешественника «Baedekers Generalgouvernement», изданный в 1943 году (с предисловием генерал-губернатора Ганса Франка, тремя картами и шестью городскими планами). В нем содержалась подробная информация об истории и политическом настоящем, о преимуществах городов и ландшафтов, давались практические советы по культуре, гостиницам и кулинарии в новой германской «приграничной области», в то время как происходящие там террор и массовые убийства замалчивались[1581].

Важную роль в развитии читательского поведения в нацистском государстве сыграли и книжные сообщества. Домашняя немецкая библиотека, основанная в 1916 году Немецким национальным объединением торговых служащих, смогла, перейдя в управление DAF, увеличить число членов со 140 353 (1939) до 173 912 (1941) после спада в начале нацистской эпохи[1582]. Каждый член клуба должен был покупать не менее восьми книг в год. В 1938 году через это книжное сообщество распространялось 75 %, а в 1940 году – 50 % книжной продукции Hanseatische Verlagsanstalt, что составляло более миллиона экземпляров в год. Причем с 1935 года предприятие DAF реализовывало не только национал-социалистическую беллетристику Блунка, Ойрингера, Хериберта Менцеля, Фердинанда Оппенберга, Якоба Шаффнера и Хайнца Штегувайта, но и, прежде всего, книги национал-консервативных авторов, таких как Герман Клаудиус, Ойген Дизель, Рудольф Фишер, Фридрих Гризе, Фридрих Георг Юнгер, Густав Штайнбёмер (Хиллард), Людвиг Тюгель, Йозеф Магнус Венер, Аугуст Винниг и даже романы Вернера Бергенгрюна и Эрнста Юнгера, которые можно было прочитать как критический взгляд на нацистский режим.

В то время как Домашняя немецкая библиотека привлекала читателей из среднего класса, Büchergilde Gutenberg стремилась привлечь читателей из рабочего класса. Это книжное сообщество также столкнулось со значительным сокращением числа членов после ликвидации свободных профсоюзов[1583]. Благодаря активной рекламе DAF на фабриках, прибыльным бонусам за привлечение новых членов и значительно более выгодным ценам на книги по сравнению с розничной книготорговлей, число членов к концу 1939 года выросло примерно до 400 000 человек, которым до Второй мировой войны ежегодно продавалось более миллиона книг. Программа Büchergilde предлагала издания классиков Гёте, Кристиана Дитриха Граббе, Готфрида Келлера и Конрада Фердинанда Мейера, произведения поэтов рабочего класса Макса Бартеля, Карла Брёгера и Генриха Лерша, авторов, продвигаемых нацистским государством, таких как Герман Эрис Буссе, Пауль Эрнст, Ойрингер, Курт Фабер, Трюгве Гульбранссен, Гамсун, Гримм, Хольбаум, Йелузих, Йост, Книттель, Мунгенаст, Вильгельм Пляйер, Розеггер, Колин Росс, Шмюкле, Тюгель, Вацлик или Виттшток, а также книги Стефана Андреса, Эдгара Мааса, Шолтиса, Б. Травена и «Единственное народное издание произведений Джека Лондона, авторизованное оригинальным немецким издателем» в 12 томах.

После того как буржуазные представители литературы Веймарской республики, в том числе ряд выдающихся еврейских авторов, таких как Бруно Франк, Лео Перуц, Якоб Вассерман и Стефан Цвейг, исчезли из каталогов Немецкого книжного сообщества, его профиль почти не отличался от профиля двух других. Помимо произведений классиков, Людвига Гангхофера и скандинавской литературы, около 200 000 членов общества, преимущественно консервативных выходцев из среднего класса, могли выбирать из широкого ассортимента книг авторов, соответствовавших системе. Подобно Büchergilde Gutenberg и Домашней немецкой библиотеке, которые информировали о своей программе в ежемесячных журналах Die Büchergilde и Herdfeuer, Немецкое книжное сообщество рассылало своим членам журнал Die Lesestunde – более трех миллионов экземпляров в год.

Библиотека развлечений и знаний, которая с 1937 года издавалась Георгом фон Хольцбринком и распространялась основанной в Штутгарте в 1935 году Deutsche Verlagsexpedition oHG, в ежемесячных журналах книжного формата больше не предлагала сугубо развлекательную литературу, а все чаще обращалась к конъюнктурным темам того времени. Будь то «Наша восточная марка» 1938 года, «освобожденная Судетская область» и «Польская кампания 1939 года», «Сила и красота в жизни и искусстве», «Трудящиеся женщины», «За лесами» (о трансильванских саксах), «Истории из бункера», «Эльзас-Лотарингия. Старая немецкая земля» 1940 года или «В царстве гор», «Испания. Традиция и современность», «Южно-Африканские истории» Ганса Гримма, а в 1941–1944 годах книги Боймельбурга, Бонзельса, Фабера, Гамсуна, Гедина, Йоста, Лагерлёф, Лёнса, Шмюкле, Ины Зайдель – программа этого книжного сообщества также транслировала читателям мир с точки зрения нацистского государства[1584]. До упразднения в 1943 году Библиотека развлечений и знаний привлекла около 40 000 подписчиков. Однако основным видом деятельности Deutsche Verlagsexpedition было распространение множества специализированных журналов для Германского трудового фронта.

Развлекательная и тривиальная литература по-прежнему присутствовала на книжном рынке и массово потреблялась. Карл Май оставался самым популярным автором среди молодежи в нацистском государстве[1585], хотя книги, которые с 1913 года продавал Karl-May-Verlag в Радебойле, пользовались большим спросом также среди взрослых и солдат вермахта. С 1938 года партийные литбюро с большим подозрением констатировали «рост чтения бульварщины» среди молодежи[1586]. С началом Второй мировой войны популярность «тривиальной литературы» возросла еще больше[1587]. Главуправление безопасности рейха даже усматривало связь между чтением приключенческих или криминальных романов и склонностью молодых людей к преступным действиям. В 1941 году офицерам СБ и гестапо по всему рейху было поручено «в случае выявленных правонарушений и преступлений, следы которых ведут к молодежи, проводить расследование, в какой степени причина их совершения лежит в чтении определенных сортов литературы»[1588]. Гослитбюрократии Геббельс наказал ограничить распространение по большей части англофильской развлекательной литературы[1589]. Кроме того, запрет целых серий тривиальной литературы позволял перенаправить бумагу на нужды политической, художественной, научной и специализированной издательской продукции[1590]. Однако дилемма заключалась в том, что книжная торговля все меньше справлялась с возросшей потребностью населения, особенно молодежи, в развлечении необременительным чтивом, поэтому предотвратить смещение рынка в сторону печатавшихся массовыми тиражами и легкодоступных тривиальных романов было практически невозможно.

Однако читательские потребности не только молодежи, но и взрослого населения развивались совсем не так, как предполагали государственные и партийные литбюро с их бесконечными пропагандистскими кампаниями и нескончаемой риторикой их публицистики. Популярные еще со времен Кайзеровской Германии авторы развлекательной литературы, такие как Феликс Дан, Уорвик Дипинг, Людвиг Гангхофер, Густав Ренкер, Фелицитас Розе и Эрнст Цан, раскупались и в нацистском государстве. В списке бестселлеров художественной литературы Тобиаса Шнайдера за 1933–1945 годы, который охватывает в общей сложности 40 наименований тиражом от 300 000 до 920 000 экземпляров, фигурируют 12 авторов, которых можно отнести к официальному канону: Блунк, Йозефа Беренс-Тотеноль, Фридрих Боденройт, Двингер (с двумя наименованиями), Эттигхоффер (с двумя наименованиями), Гримм, Вернер Янсен, Курт Клюге, Карл Алоис Шенцингер (с тремя наименованиями), Ина Зайдель, Куни Тремель-Эггерт и Цёберляйн[1591]. Однако детальный анализ периодов с 1933 по 1935, с 1936 по 1938 и с 1939 по 1945 год показывает явное снижение продаж литературы, соответствующей системе, и непрерывный рост развлекательных наименований. Самым успешным автором в Третьем рейхе стал Генрих Шпёрль[1592]. Его книги, такие как «Пунш из жженого сахара» (1933), «Намордник» (1936), «Если бы мы все были ангелами» (1936), «Можно спокойно поговорить об этом. Веселые истории и россказни» (1937) и «Газовщик» (1940), собрали многомиллионную аудиторию – во многом благодаря экранизациям по меньшей мере трех из вышеупомянутых произведений. Bertelsmann Verlag также добился внушительной прибыли, выпуская развлекательную литературу: Йоханнес Банцхаф, составитель антологий «Веселый народ» (1937, продано более 800 000 экземпляров) и «Жизнь в смехе» (1940, более 900 000 экземпляров), был в издательстве редактором и руководителем производства. Юмористический роман Эма Велька «Язычники из Куммерова», вышедший в Ullstein Verlag в 1937 году, разошелся тиражом 730 000 экземпляров, обеспечив писателю, который всего три года назад впал в немилость, значительный доход[1593]. Следом вышел роман «Праведники из Куммерова» (1943), с которым Вельк занял первое место на конкурсе развлекательной литературы, организованном Рейхсминистерством пропаганды в 1944 году.

Об огромном успехе развлекательной литературы свидетельствует и множество других произведений авторов, сегодня совершенно забытых. Среди таких бестселлеров, тем не менее разошедшихся тиражом от 200 000 до 460 000 экземпляров, – врачебный роман «Ангела Кольдевей» Бетины Эвербек, новелла 1936 года «Незнакомка» Райнхольда Конрада Мушлера и роман Дины Нелькен «Я – тебе» 1936 года. Семейные романы Вильяма фон Симпсона «Барринги» и «Внук» достигли тиража более 300 000 экземпляров, а романы Фрица Мюллера-Партенкирхена о коммерсантах и стажерах «Крамер и Фридеман» и «Фирма» преодолели порог в 400 000 и 130 000 проданных экземпляров. Детективы также были одним из самых популярных жанров в национал-социалистической Германии: более 3000 наименований, из них 385 и 447 только в одних только 1937 и 1938 годах. Поскольку в лице Эдгара Уоллеса и Агаты Кристи абсолютными бестселлерами были два британских автора, Рейхсминистерство пропаганды особенно продвигало писателей вроде Георга фон дер Вринга, которым предстояло закрепить на рынке «серьезный немецкий» криминальный роман. В случае с фон дер Врингом это начинание увенчалось успехом: роман «След в гавани» разошелся тиражом 350 000 экземпляров. Среди авторов футуристических романов, которых в нацистском государстве было опубликовано несколько сотен, выделяется Ганс Доминик. Однако, поскольку лучшая версия будущего уже была реализована в Третьем рейхе, национал-социалистическая футуристическая литература соответствовала не столько американской научной фантастике, сколько утвердившимся в Германии романам о техническом прогрессе и сырьевой промышленности.

По мере экспансии воздушной войны все больше ограничивалась культурная жизнь в крупных и средних городах, что в первую очередь касалось театров, концертных залов и кино. Особую значимость обретала книга. Издатель Карл Генрих Бишофф в письме от 8 сентября 1944 года поделился этим наблюдением с исполнительным директором Рейхспалаты письменности: «Как только близится вечер, а большинство людей не могут пойти в кино, им просто необходимо что-то, что действительно способно отвлечь и подбодрить, нечто, что всегда под рукой»[1594]. Кто хотел убежать от реальности удручающих будней войны или пережидал атаки в бомбоубежище, тот явно не обращался к тяжеловесным романам «крови и почвы» или к историям о войне и уж тем более не к опусам пропаганды а искал в литературе «развлечение, отвлечение и дистанцию»[1595].