Иллюстрации

Даниил Селевёрстов

© С. И. Гольдфарб, текст, 2020

© Издательство «РуДа», 2021

© Д. С. Селевёрстов, иллюстрации, 2021

Перед нами карта Сибири. Взгляните на её восточную часть. Видите удивительное море-озеро Байкал? Отсюда начинает свой путь великая Ангара. Вначале река спокойно бежит по равнине, затем пробивается через таёжные скальники, петляет, образует опасные пороги, скачет по шиверам у Братского острога и, наконец, преодолев, долгий путь, вливается в могучий, полноводный Енисей. Он голубой лентой устремляется на север, к ледовитым морям, где над бескрайними снежными полями дуют арктические ветра и царствует полярная ночь.

Под стать Енисею и его притоки: Нижняя и Средняя Тунгуски. Последнюю чаще называют Подкаменной, потому что река пробила себе дорогу у подножия каменных утёсов. Выше устья Средней Тунгуски, на Енисее, есть Осиновский порог, образованный двумя каменистыми грядами. В старину этот порог звали Камнем. Всё, что было ниже порога, считалось «под Камнем». Вот и Тунгуска, бегущая среди камней, стала Подкаменной.

Подкаменная Тунгуска – река большая, длина её 1570 километров. Но долгие годы она считалась несудоходной. Многочисленные шиверы, пороги и перекаты, лёд, который сковывал реку почти 200 дней в году, были тому причиной. И всё же ошибется тот, кто решит, будто в этих суровых краях жизнь бедна событиями. Как бы не так! У этих земель и у этой реки своя большая история.

Когда Сибирь вошла в состав Московского государства, на Подкаменную пришли русские землепроходцы. В летописных сочинениях подробно изложено всё, что происходило с ними по пути к этой северной реке.

«…А от Турухану до Инбацкого зимовья ходу неделя; а от Инбацкого зимовья до Подкаменной Тунгузки реки ходу шесть дней. А ходят из Мангазеи со всякими служилыми людьми, как их посылают для государевых дел, до Подкаменной Тунгузки-реки нартами на собаках русские люди; а дичи в те подводы збирают с торговых и с промышленных людей. А от Подкаменные Тунгузки-реки до Енисейского острогу ходу три недели, а, ходят государевы ясачныя остяки нартами ж на собаках».

Этой записке более трёх столетий.

«Наказные памяти» воеводского управления поручали служилым людям идти на «заставу» к устью Подкаменной «для дозора за проезжими промышленными и другими людьми». Охранять было что. Недаром местность, по которой бежала река, звалась Золотой Тайгой. Что раньше, что сейчас богатства тайги схожи: пушной зверь, строевой лес, золотые россыпи, а в таёжных реках – рыба. И нет ничего удивительного в том, что сюда всякий люд стремился: учёные и путешественники, купцы и промышленники, старатели, искатели приключений, авантюристы.

Богатства Золотой Тайги прельщали, конечно, и тех, кто ни во что не ставил человеческую жизнь, – всякого рода разбойников.

Тайга вокруг Тунгуски неохотно открывалась человеку. Побывал на Подкаменной Тунгуске и академик Мессершмитт, исколесивший в поисках удивительного всю Сибирь. Он положил начало геологическим и ботаническим исследованиям Золотой Тайги. Он установил, что почва здесь ниже двух футов – жёсткая и мёрзлая, скованная вечной мерзлотой.

Через 200 лет после путешествия Мессершмитта в этих краях работал топограф Генерального штаба Скрябин. Все материалы его исследований исчезли

бесследно! Попытку раскрыть тайны Золотой Тайги в 1877 году предпринял горный инженер Лопатин, но суровые условия помешали его экспедиции пройти весь маршрут.

Несколько путешествий совершили сибирские купцы. Они заволновались, когда стало известно, что Транссибирская магистраль минует такие крупные сибирские города, как Енисейск, Тобольск и Томск. Один за другим стали возникать проекты устройства водного канала, который бы соединил все реки огромного края в единую систему. Так появился Обь-Енисейский канал.

Строили его, главным образом, за счёт казны, но и купцы не остались в стороне. Долгое время Обь-Енисейский канал использовался как удобный и безопасный путь транспортировки товаров в Золотую Тайгу, но все же самым выгодным был путь по Подкаменной Тунгуске. Самым выгодным, но и самым рискованным. Была организована экспедиция купца Зайцева, а следом— Фунтосова, предприимчивого енисейского торговца. От устья реки он поднялся вверх по течению на 300 километров. Дальше пройти не смог, помешали пороги и страх неизвестности.

Среди исследователей встречались и простые люди, которые отправлялись в неизведанные уголки из страсти к познанию. Они называли себя потомками первых сибирских землепроходцев. Одним из таких подвижников был крестьянин Николай Миронович Катаев. В старой сибирской газете встретилась небольшая заметка: «Обращаем внимание на рассказ об экспедиции в верховья Подкаменной Тунгуски, в которой принимал участие отважный крестьянин Катаев с семьей и рабочими. Катаев был заинтересован научными и торговыми целями. Во всяком случае, этот геройский подвиг и самопожертвование заслуживает внимания и памяти».

«Заветная мечта его, – писала в 1888 году газета «Восточное обозрение, – по возвращении с верховьев Подкаменной Тунгуски отправиться на Хатангу и попытаться там устроить торговлю 13 инородцев с русскими на других началах, более выгодных для инородцев, чем существуют в данное время…

…Следует сказать несколько слов о путешествии Н.М. Катаева по Подкаменной Тунгуске. Известный путешественник Чекановский возвращался из Туруханского края на пароходе, на котором Катаев был приказчиком. Любознательный Катаев заинтересовался рассказами Чекановского о Подкаменной Тунгуске и о том, что там, как предполагал Чекановский, должны быть залежи мамонтовых костей. Зимой того же года Катаев, получив расчёт, по Ангаре приехал в Нижнеудинск и отсюда сухопутно добрался на Подкаменную Тунгуску. Соорудил здесь лодку, нанял рабочих и отправился по течению Тунгуски в поисках мамонтовых костей…»

Как и сибирский мореход Григорий Шелихов в своё время, Катаев взял с собой семью. А ведь путешествие было очень опасным, сведений о Подкаменной Тунгуске не хватало, точная карта местности отсутствовала, неизученной оставалась и сама река. Точно неизвестно, что заставило Катаева отправиться в путешествие, полное опасности и приключений, да ещё с семейством, но можно смело утверждать, что не последнюю роль сыграла здесь всё та же неодолимая жажда первооткрывательства.

Давайте и мы, призвав на помощь факты, последуем за нашим воображением. Немного фантазии – и сможем составить истинную картину событий конца XIX века…

Да, чуть не забыл: мы отправляемся в путешествие не одни. Позвольте представить моих старых знакомых.

Этот высокий мужчина – американский спортсмен Фрэнк Черчилль, он уже бывал в Сибири и даже участвовал в спортивных состязаниях. А вот первый автомобилист Иркутска господин Яковлев, очень целеустремленный и любознательный человек. А вот эта красивая, отменного воспитания молодая иностранка Элен Гладсон не так давно получила огромное состояние. Не правда ли, приятная компания для дальнего и опасного путешествия?! С остальными участниками познакомимся чуть позже.

Для пущей пользы нашего путешествия также берёмся изложить вам, дорогой читатель, документальную историю этих краев, посвятить в тайны прошлого, припудрить нос особо любознательных волшебной архивной пылью. Если вы только знали бы, какое это потрясающее занятие – открыть газету столетней давности, или расшифровать полуистлевшую записку какого-нибудь первопроходца, давно ушедшего в мир иной, или заглянуть в мемуары знаменитого путешественника и прочесть там…

Итак, вы готовы?

Если разобраться, то вечный двигатель существует. Изобрел его, разумеется, не человек, ведь самого себя придумать невозможно. Вечный двигатель явил Создатель в облике человека, который с тех пор работает без остановки. Суть этой работы – движение к истине. Истина, если она открывается, превращается в добро. Так образуется круг. Жаль, что на это порой не хватает жизни, но в контексте вечного движения частная человеческая жизнь – это всего лишь мгновение. Мы все как будто бежим эстафету или лезем на горную вершину: ты берёшь одну высоту, другой подступает к следующей, третий забирается ещё выше, четвёртый, пятый…

Думаете, не очень весёлое начало для занимательного приключения? Но мы обязаны предварить наше путешествие серьёзным вступлением, ибо в любом путешествии сталкиваешься с обстоятельствами, которые бывают сильнее или слабее нас. Выйдем мы победителями или они положат нас на лопатки? Как бы то ни было, но к любым обстоятельствам следует относиться без отчаяния. Они всего лишь препятствия, преодолевая которые, мы становимся крепче и мудрее. Из них, конечно, соткано полотно нашего жизненного пути, но разве жизнь не есть испытание?

Жизнь выстраивается сообразно нашим поступкам, в которых, если присмотреться, нет ничего случайного или пустого. По большому счёту всё выходит так, как мы задумали, как решили, сложили и склеили. И я не знаю, когда мы успели убедить себя, что от нас в этой жизни ничего не зависит?

Легко быть фаталистом. Гораздо сложнее не поддаваться даже неизбежному и, собравшись духом, бороться. Помните, что советуют нам мудрецы и герои? Вперёд, только вперёд!

По тихой улочке одного из прекрасных южных городов России шёл молодой человек. Ясный, но грустный его взгляд скользил по случайным прохожим, по живописным выставкам ларьков и магазинчиков, из которых эта улочка и состояла.

Взгляд ни на чём не останавливался, молодой человек как будто ничего не замечал.

Было около восьми часов, но солнце, казалось, уже вытесняет морскую утреннюю свежесть с улиц, загоняя её в каменные дома и тенистые подворотни. По булыжной мостовой изредка проезжали пролётки и экипажи. От грохота дребезжали стёкла нижних этажей, собаки за заборами заливались лаем. Шарманщик настраивал свой инструмент, а из переулка слышался скрипучий, но будто приглушенный, не проснувшийся голос старьёвщика:

– Старые вещи, покупаем старые вещи!

На углу перекрёстка разложила цветочный товар девочка лет тринадцати. Ещё некому было обращать внимание на её полевые цветы, да и сама она на время забыла о них, глазея на витрину галантереи. Что за чудесные вещицы выставлены в этой витрине!

Молодой человек, проходя мимо цветочницы, машинально вытащил из кармана монетку. Девочка, заметив движение, оторвалась от приятного созерцания и потянулась за букетиком. Она взяла монетку и хотела отдать пёстрый букетик, но прохожий цветов брать не стал. Лицо его на мгновение оживилось растерянной и печальной усмешкой. Вид молодого человека – от блуждающего, отрешённого взгляда до некоторой небрежности в одежде – заставлял предположить о неких у него неприятностях. И проницательной маленькой цветочнице, которая сразу приметила это, не откажешь в наблюдательности.

Действительно, только что наш герой на долгое время расстался с Сонечкой, самым дорогим и любимым человеком на этом свете. Прощание было бурным: с обоюдными слезами и клятвами в любви и верности. И вот теперь, в одиночестве блуждая по улицам, он пытался вновь и вновь вернуться воспоминаниями в те счастливые дни, когда ни о какой разлуке они и думать не могли. Заблудившись в воспоминаниях, вообразив на мгновение, что идёт на встречу с любимой, молодой человек оказался рядом с галантерейной витриной. Здесь он всегда покупал букетик для Сонечки. Ещё какой-нибудь месяц назад всё казалось радостным и безоблачным. Они строили планы, наметили день помолвки, договаривались о венчании.

Оба были одиноки до той новогодней встречи, когда произошло их знакомство на балу у господина Трапани. Молодые люди, с детства привыкшие рассчитывать только на себя, плохо знали, что такое семейный уют, потому что остались без родителей ещё в нежном возрасте, когда самое страшное горе, воспринимается так же, как плохое настроение няни.

Соню воспитывала дальняя родственница, помещица маленького именьица где-то в Средней России, всю жизнь мечтавшая о высшем обществе и балах. Взяв Соню на воспитание, вскоре она переселилась в большой дом своих родителей и, предавшись светским утехам, напрочь забыла о девочке. Воспитанием законной наследницы занималась Серафима, прислуга новой барыни. Однако отдадим помещице должное: однажды всё же вспомнила о воспитаннице и отдала подрастающего ребёнка в хороший пансион, откуда выпускали гувернанток для работы в богатых домах. Так однажды Соня и оказалась в доме Трапани.

Нечто подобное случилось и с Григорием – тем самым молодым человеком, которого мы встретили на улице. Его судьба немногим отличалась от Сонечкиной, с тем только различием, что он по окончании учёбы стал торговым агентом у того же Трапани.

Встретились они, полюбили друг друга и обрели, наконец, счастье. Но судьбе было угодно преподнести новое испытание. Последнее ли? Досадуя на несправедливую судьбу, Григорий дошёл до набережной. Купил утреннюю газету, сел на лавочку и стал перелистывать страницы, чтобы хоть как-то отвлечься от грустных дум. Привычные сообщения светской хроники ничем не привлекли внимания, да и дневная хроника была обычной…

«Главный морской штаб объявил руководству, чтобы наградные чарки водки, даваемые на судах офицерами нижним чинам, ни в коем случае не отпускались натурою, а только деньгами».

«Чрезвычайное бессарабское губернское земское собрание отклонило ходатайство Кишиневского уездного земства о введении всеобщего обучения в уезде».

«В Царском селе в Высочайшем Государя Императора присутствии состоялся церковный парад лейб-гвардии конного полка».

«Морской министр приказал провести строгое расследование по поводу появившегося в газетах сообщения о провозе одним из офицеров по железной дороге под видом казенного груза собственных вещей»…

А это что? Что это?! Боже мой, это оно! Григорий преобразился, теперь уже не усмешка, а радостная улыбка оживила его лицо.

– Это настоящая находка! Виват, Сибирь! С таким предложением не грешно даже в обеденное время побеспокоить и Трапани. Всё получится! Ура!

Он аккуратно свернул газету и быстрым шагом направился в центр города, в контору Трапани. На замысловатой вывеске большого каменного особняка, который одновременно служил конторой и домом главы компании, можно было прочесть:

Пока молодой человек ожидает, когда его примет господин Трапани, у нас есть время ввести читателя в курс тех событий, которые произошли несколько дней назад и так круто изменили судьбу Григория и Сони.

…Фирма, в которой служил Григорий, была одной из крупнейших транспортных компаний России.

Начав с небольших транзитных перевозок, предприимчивый Трапани и его компаньоны вскоре построили собственный флот, а через некоторое время имели уже монополию на многих южных и северных линиях, предлагая клиентам самые разные услуги. Григорий Сидоров служил в фирме одним из пяти главных агентов. И в свои 25 весьма преуспел по службе, в его ведении было самое трудное и прибыльное направление – северное. Трапани всецело был доволен молодым агентом.

Как-то утром Григорий находился в порту, проверяя груз на корабле, отбывающем во Владивосток. Он занимался осмотром трюмов, когда прибыл посыльный и передал требование Трапани срочно явиться в контору.

Ещё издали Григорий заметил долговязую фигуру личного секретаря хозяина. Секретарь засеменил навстречу и затараторил:

– Наконец-то, наконец-то. Ждём-с. Теперь, Гришенька, всё от тебя зависит. Да-с, ты у нас главный эксперт. Твоё, Гришенька, слово на вес золота. Боже праведный, спаси и помилуй. Да-с! Лучший контракт! Лучший контракт за многие годы! И без всякой борьбы, без подкупов и взяток. Сам приплыл, откуда и не ждали-с. Из самой Голландии, Гришенька, из Амстердама. Такие выгоды, такие комиссионные! Торопись Гришенька, торопись. Они ждать не любят-с.

– Что случилось, что за спешка, Семён Ильич?

– Бог с тобой Гриша! Кто же меня уполномочил! Хозяин сам всё расскажет. Давай, давай, поспешим-с. Не искушай судьбу!

Трапани сидел за столом и курил. Увидев Григория, тут же встал и жестом пригласил к огромной карте, занимавшей целиком одну из стен просторного кабинета.

Красные линии на ней обозначали уже освоенные морские пути. И вот теперь, стоя у карты, Григорий с нескрываемым удивлением смотрел, как Трапани красным мелом нарисовал жирную точку в Голландии и провёл линию куда-то на восток, в самую глубину карты.

Григорий рассмотрел Сибирь. Пригляделся и в изогнутой голубой дужке узнал Байкал. Трапани поставил ещё одну точку – Иркутск… Почему Иркутск? Взглянув на Григория, Трапани вдруг громко и резко захохотал. И от неожиданности молодой агент отшатнулся от карты.

– В недоумении, Григорий Матвеевич? Вижу, вижу! А что? Есть от чего впасть в недоумение! Вот эта новая линия, – Трапани вновь провёл по ней мелком, – путь, который предстоит освоить в самое кратчайшее время. Ждёшь объяснений? Изволь. Сегодня у меня был Ван дер Люббе, поверенный национального банка Нидерландского королевства. Сибирские купцы заказали у голландцев большую партию оборудования для своих приисков на Лене. Заметь, контракт на несколько лет! Банки финансировали заводы, которые взялись изготовить приисковые машины, но возникла проблема доставки. Голландцы – знатные мореходы, северо-восточный морской путь им знаком, но вышла загвоздочка: купцы просят машины доставить на прииски, а это значит, что плавание предстоит по сибирским рекам. Оно не менее опасное и продолжительное, чем по Карскому морю. Откуда им, голландцам, наши сибирские реки знать!

Григорий начинал понимать, к чему клонит Трапани. А тот провёл ещё одну черту, теперь уже от Иркутска на север. Григорий прочёл: Золотая Тайга. А над голубыми ленточками, разбежавшимися по бумажному глянцу, – Енисей, Ангара, Нижняя и Подкаменная Тунгуски.

– Здесь, в устье Енисея, продолжал Трапани, – мы должны принять груз и выйти с ним к золотым приискам в Енисейской тайге. К Нижней и Подкаменной Тунгускам, а затем к Лене и Витиму. И вот что я скажу вам, Григорий Матвеевич. Путешествие, которое предстоит вам предпринять, задачка, конечно, не из лёгких. Но вы самый молодой и перспективный агент нашей фирмы. У вас нет ни семьи, ни детей, значит, вы можете рисковать. И потом, северное направление ведь ваша вотчина?

– Но…

– Мне также хорошо известны причины, по которым вы предпочли бы отложить отъезд или вовсе отказаться от миссии. Но интересы дела и вашей карьеры, Григорий, требуют незамедлительных действий. У нас слишком мало времени. Нам нужны точные карты, промеры глубин и описание фарватеров, любые сведения о сибирских пароходных компаниях, контракты на поставку провианта, надёжные люди. Словом, всё, что может понадобиться для доставки груза с долей риска. Слышите? С долей, но не более! Только последний болван может думать, что риска удастся избежать. Мы должны хорошо знать, за каким поворотом команде следует готовиться к авралу. А Ван дер Люббе желает быть уверенным, что рискует не больше, чем при езде на лошади. Тряско, но не валко! Итак, давайте план, Григорий Матвеевич! Предложите идею, убедите меня в ней – и ваше будущее в этой компании обеспечено! Даю два дня! Идите, и да сопутствуют нам всем удача и провидение…

«Ну что ж, Иркутск так Иркутск», – думал Григорий, выходя из кабинета Трапани. – Дело займёт не больше четырех-пяти месяцев, которые пролетят незаметно, и больше никогда в жизни они не будут разлучаться с Соней. Ах, Соня, какая ты умница! Всё поймешь без лишних слов»…

Новое задание фирмы изменило течение жизни Григория, разрушило их с Соней ближайшие планы. Прошли отпущенные два дня, а идея, которую требовал Трапани, всё не рождалась. Сегодня было назначено явиться в контору.

И вдруг, как это подчас случается, идея появилась совершенно неожиданно. Как раз в тот момент, когда Григорий листал газету и, будучи огорчен разлукой с любимой, не думал ни о чём другом, его осенило! Он поспешил в офис компании, чтобы изложить свой план Трапани.

– Григорий Матвеевич, господин Трапани просят-с. Пожалуйте в кабинет, – пригласил секретарь и, оглядевшись, шепнул: – Гришенька, у него сегодня скверное настроение, вчера в театре был. Ты уж будь помягче. Ну, ступай, с Богом!

Настроение у хозяина кабинета было действительно скверным. И такой расторопный и внимательный агент, каким слыл Сидоров, не мог не знать причины этого.

Накануне мадам Трапани, завзятая театралка, смогла-таки вытащить супруга в оперу. Это означало, что вчера, в пятницу, не состоялась встреча главных компаньонов фирмы за традиционным пятничным преферансом. Сам Трапани никогда не отдавался бы игре с такой страстью, если не считал бы подобное времяпрепровождение идеальным для обсуждения и решения важных задач бизнеса. Между раздачей карт и свежим анекдотом, между растерянным причитанием проигравшего и счастливым смехом победителя, во время раздачи, да и просто в перерыве между распасами за кофе или чаем, Трапани успевал узнать мнение каждого компаньона, сравнить с собственным и по окончании вечера объявить решение. Оно обычно устраивало всех и принималось без возражений. Это исключало малейшее недовольство, упрёки и недоверие между партнёрами.

Трапани сидел за огромным письменным столом. Когда вошёл Григорий, он, постукивая карандашиком в металлической обоймочке по столешнице, рассматривал какие-то бумаги. Человеку непосвящённому могло бы показаться, что хозяин кабинета не заметил появления Григория, не услышал его бодрого приветствия, но на самом деле Трапани – и Григорий знал это очень хорошо – был весь во внимании и с нетерпением ждал начала разговора.

– Я нашёл, – сказал Григорий, протягивая газету.

– Что это? Вы нашли утреннюю газету? – Трапани недоуменно покосился на помятую бумагу в руке агента.

– Именно! Впрочем, сам вам прочту: «Новое время» слышало, что министерство финансов уважило ходатайство английской компании, снарядившей в прошлом году пароход к берегам Сибири, о разрешении ей привозить товары в устья сибирских рек беспошлинно в течение трёх лет. Прибывший в Енисейск пароход «Феникс», по распоряжению английской фирмы оставлен там на зимовку и в настоящую навигацию будет заниматься транспортировкой товаров от устья Енисея до города Енисейска. В устье же Енисея в нынешнем году ожидается прибытие больших английских пароходов, которые будут увозить из Сибири местное сырьё».

Григорий торжественно закончил чтение и теперь смотрел на Трапани. Тот продолжал невозмутимо играть карандашиком, но в глазах появился тот хороший блеск, по которому молодой человек понял, что его идеей довольны.

– Говоришь, англичане рвутся в енисейскую систему через Карское море? Значит, они уверены, что льды, туманы, арктические холода можно преодолеть?

Григорий кивнул, потому как знал, что в минуты, когда Трапани размышляет вслух, он взвешивает все за и против.

– Конечно, Сибирь для англичан – это и рынок сбыта, и сырьё. Альбионы деньги на ветер бросать не станут. Коммерческий доход, думаю, покроет издержки с лихвой. А наша задача другая. Выйти в Енисей – половина дела. Ведь в самой-то тайге… Реки – не моря… В Иркутск ехать надо. Там крупнейшие торговые фирмы: Сибирякова, Трапезникова, Хаминова и Глотова. Там приличные научные общества, я навёл справки. Впрочем, на месте всё станет яснее. Узнаем, как нам по таёжным рекам доставлять грузы. Да что мне тебе объяснять, Гришенька! Отчёты мне посылай через нашу контору в Иркутске. Отправляйся с ближайшим транспортом, и не мешкай.

О том, кто и как изучал Золотую Тайгу

Как бы ни манили отважных землепроходцев таинственные и богатые земли Сибири, служилые и торговые люди старались не передвигаться наобум по её бескрайним просторам. Сначала по крупицам из всевозможных источников собирали разнообразные сведения о зимовьях, дорогах и тропах, о порогах и шиверах, выясняли, кто обитает в здешних местах, а потом уж и в путь снаряжались. Замечательный сибирский историк В.Н. Шерстобоев очень точно сказал о путях сообщения в этой окраинной части России и о преимуществах первопроходцев перед местным населением: «Урусских три вида непреоборимого для туземцев оружия: огненный бой, водно-волоковые пути и земледелие. Продвигая по этим путям вооруженные силы и закладывая на опорных рубежах остроги, русские создавали земледелие вдоль рек и обеспечивали тем самым прочный тыл для движущихся вперёд отрядов. Постепенно военные дороги превращались в мирные пути…»

Путь из Руси приводил к Илимскому острогу, который, по словам Шерстобоева, «запирал» единственную дорогу на восток, к Лене. А к Лене было устремлено всё внимание, ибо она открывала новый этап освоения русскими людьми сибирских земель. Поставив Енисейский острог в 1619 году, служилые отписывали в Тобольск донесение «со слов местного населения» про «безымянную реку». Река та была велика, добраться до неё можно было через волок, до волока нужно было ехать две недели, а потом по нему пробираться ещё несколько дней. Речь шла конечно же о знаменитом Ленском волоке. С 1630 года начинается изучение двух путей: через волок на Лену, с Нижней Тунгуски на Вилюй и затем на Лену-реку. Имелся путь из Мангазеи через Чечуйский или Тунгусский волок. Он шёл по Нижней Тунгуске к её верховьям. Нужно было миновать устье Нены и верховья Куленги.

Многие историки сходились во мнении, что открытие русскими Подкаменной Тунгуски относится к началу 1620 года, а в 1621-м сургутские казаки братья Фёдоровы, много ходившие по Сибири, открыли новую землицу на Подкаменной. Извещали они после, что обнаружили 60 тунгусов. Открытие имело продолжение: тунгусов объясачили и получили с них для начала более 20 соболей. Спустя четыре года атаман Фирсов дошёл до места, которое назвал Летними Рассохами. Фирсову пришлось обороняться. Взяв пленников, лихой атаман двинулся до Варгаганской землицы и заставил местных тунгусских князьцов присягнуть на верность русскому царю.

Так или иначе, но успешное продвижение русских первопроходцев привело к образованию в 1630 году двух ясачных волостей эвенков в междуречье Ангары и Подкаменной Тунгуски – Питской и Варгаганской.

А в 90-х годах XIX века на Подкаменную Тунгуску началось массовое проникновение русских людей. Шли с торговыми целями, устанавливали деловые отношения с охотниками, искали полезные ископаемые, в частности золото. От села Паново, что на Ангаре, предприимчивые купцы пробили дорогу к Подкаменной. Теперь через 140 верст можно было кратчайшим путем достигнуть новой земли. Была основана фактория Верхняя Контора – современный посёлок Чемдальск. До 1911 года появилось ещё 13 факторий. Теперь на Подкаменной Тунгуске вниз по течению располагались Верхняя Контора, Тетеря, Ванавара, Панолик, Оскоба, Рассолка, Бачинская, Куюмба.

Требовалось все больше и больше сведений о пока еще малоизученных землях.

Будь здрав, град Енисейский, славный в славном ряду сибирских городов! И красив, и пригож, и лет немало! Как не простаивать у храмов твоих, потонувших в белой сирени и черёмухе; как не любоваться домами, причудливой резьбой изукрашенными, в коей легко заблудиться глазу; умельцами твоими, мастерами, известность о которых через тайгу и реку перелетела; как не удивляться рекам и лесам, что окружили тебя и стерегут, словно от злой напасти! И людьми, и подвигами ты не обижен.

Помнишь, поди, похвальное слово, что сказал о тебе на весь белый свет учёный муж: «Енисейск, блюститель Устюжской набожности и торговли, посредник в сибирских сообщениях между Востоком и Западом, неминуемый ночлег дальних проездов и путей, долго пользовался почётностью и в уме правительства, когда в 1695 году пожаловано ему знамя; судя же по приливу и отливу людей, к восточному или южному краю стремившихся для торгов, равно и пересылаемых на Лену и за Байкал преступников, можно бы назвать этот город портофранком. Тут не спрашивалось у последних, кто и откуда, а приказывалось, куда должно следовать, потому что возложено на Енисейск, под главным наблюдением Тобольска, во всём поспешествовать делам забайкальским и Камчатским».

Много городов в русском государстве, а спроси где – слышали о Енисейске? – обязательно вспомнят. Именно отсюда шли в восточные и северные земли первопроходцы, здесь готовились великие экспедиции. А потом вспомнят и про товары лучшие, и золото самородное, и лес корабельный, и краснорыбицу да белорыбицу. А ещё расскажут столь много из истории, что и мысли не возникнет другой: и впрямь город важный, державой обласканный. Книгочеев да летописцев тоже немало. Не оскудевает сибирская земля талантами. И города стоят, что заставы на рубежах.

Славен будь, Енисейский град, славный в славном ряду сибирских городов.

В то самое время, когда Григорий Сидоров отправляется в Иркутск, на другом конце России, в Сибири, мирный и занятой своей повседневностью обыватель Енисейска извещён был о предстоящем заседании городской думы. В думе заседали гласные. Были тут и чиновники, и священники, и купцы, и учителя, и другой служилый люд, даже ссыльные были (воли-то вдали от столичной власти больше).

Заседание думы – это вам не пожар, не потоп, не прибытие нового начальства и даже не драка в базарных рядах, это событие даже для провинции ординарное. Хотя бывали и исключительные случаи: порой дебаты по особо острым вопросам не кончались в один день, а продолжались и продолжались, давая пищу местным газетчикам.

Вот и сегодня, глядя на стекавшуюся, на заседание публику, можно было подумать, что оно будет непростым: почти все гласные собрались – редкий случай. Столько народу в своих стенах дума давно не принимала. Может, любопытство заставило гласных оторваться от деловых встреч и домашних хлопот, а может, и мысль о том, что дело сулит доходы, и немалые.

Николай Катаев был здесь впервые и чувствовал себя стеснительно – так на балу чувствует себя человек, не умеющий танцевать. Он внимательно присматривался к тем, чьё слово, чей голос мог стать решающим в его деле, старался угадать, кто же самый главный среди этого столпотворения.

Думцы стояли группками, что-то оживлённо обсуждали, что-то доказывали друг другу. Время от времени то один, то другой гласный отделялся от собеседников и переходил к другой группе, вежливо раскланивался, пожимал руки, говорил, жестикулировал. Казалось, в этом доме собрались как минимум добрые знакомые и товарищи, но только непосвященному человеку, или, точнее, новичку, могло прийти в голову, что здесь царит полное согласие. Ничего такого не было и в помине. Каждый гласный представлял чей-то интерес. Таковых, кто решал здесь сам за себя, без подсказок, просьб и приказов, было немного.

Вот, к примеру, купец первой гильдии Фрол Силыч Биряков, фигура заметная не только в Енисейске. На сибирских обедах и вечерах в Москве и Петербурге, промышленных выставках в Екатеринбурге и Нижнем Новгороде, в салонах европейских столиц звучало имя Бирякова, миллионщика и мецената. «Енисейский первой гильдии купец Фрол Би-и-иряков!» – выкрикивал какой-нибудь распорядитель на французском или немецком. В роскошных залах и салонах, казалось, подрагивали от этого имени хрустальные подвески люстр. И кто поспорит, что фигуре этой придавали вес многомиллионные обороты!

Слово Бирякова лучше любой официальной бумаги решало любые торговые споры. Он, Биряков, слыл меценатом и знатоком искусств. Он отпускал немалые средства на открытие новых школ, приютов и гимназий. Музеи и библиотеки по всей Сибири пользовались его покровительством. Благотворительные общества не однажды начинали свои заседания с благодарных речей в честь купца. Однако мало кто догадывался, что неистощимое желание помогать страждущему воспитано было собственным, в общем-то, безрадостным детством. Гимназию Фролу Бирякову заменила суровая школа приказчика Селифонтия, ибо отец желал иметь наследника торгового дела, а не светского бездельника. Институтом стали ярмарки, а школой жизни многодневные путешествия в тайгу, где шёл бойкий обмен с инородцами.

Сейчас Фрол Силыч направлялся к Катаеву, огибая кучки думцев. Катаев заметно волновался, прикидывая, видимо, шансы на успех.

– Николай Миронович, доброго здравия. Настроение, вижу, у тебя не ахти какое, волнение налицо. Эдак сам себе навредишь. С нашим братом-купцом похитрее надо быть. Увидят твою бледноту да нерешительность – подумают, что ты и сам в свою затею мало веруешь. Кто ж тогда денег даст? У торговых людей закон рынка – больше товару продать, да меньше убытков получить. А честно, к примеру, торговать или обманом заниматься, так то ж сугубо от индивидуальности зависит. Так вот у нас, по купеческому-то раскладу. А по-здешнему, думскому, дорогой мой человек, лучше и не думать, как. Вона, стоят, один другого душевнее, а чуть что не так, угрозу личному интересу почуют – сразу в крик. Да ещё какой: мол, Россия в опасности. У них собственный карман, видишь ли, сразу с Россией сливается… Не все, не все, конечно, такие ряженные, но их много. Так что готов будь к любому повороту. Хотя… раз дума гудит, значит, интересно гласным катаевское предложение. Глядишь, и наполнятся твои паруса ветрами…

– Спасибо, Фрол Силыч, подбодрили. Уж который раз то словом, то делом выручаете. Вот и прошлым летом на экскурсию денег давали, а когда музей с библиотекой открывали, так столько книг и приборов отписали! Совсем вы не купеческого нрава.

– Купец я, брат, купец, да ещё какой! Был бы тятька жив, поди удивился бы, какие дела сынок проворачивает. Миллионные! Ему такое и не снилось. Но вот что скажу тебе: сибирский купец – он хоть толк в деле и знает, да живет не одним прибытком. Так что не тушуйся, поглядим ещё, как дело повернётся.

Наконец, зал заседаний наполнился до отказа. Председатель думы, тучный с курчавой рыжей бородой человек, никак не мог успокоить гласных.

– Тишины, господа, тишины прошу! Пора начинать! Господа, внимания и тишины! Начинаем. Суть вопроса всем хорошо известна: поддержать на городские средства предприятие енисейского приказчика Катаева или отказать ему в прошении. Надеюсь, все помнят, речь идёт, прежде всего, о финансовой стороне этого дела. Мнение каждого будет принято во внимание. Господин Катаев, дума готова выслушать вас!

От былой катаевской растерянности не осталось и следа. Он решительно направился к трибуне, чувствуя спиною, что десятки глаз следят за ним. Ему вдруг захотелось взглянуть на публику и в устремленных на него глазах прочесть если не понимание, то хотя бы сочувствие и внимание. Он хотел увериться, что слова, которые собирался сказать, будут поняты и приняты собравшимися.

…Он вдруг остановился в центре зала и обернулся. Всем на мгновение показалось, что Катаев передумал, испугался, но через мгновение почтенная публика прочла во всём его облике неотступность, и попритихла. Все почувствовали, что сейчас будет сказано что-то очень важное для Енисейска и для каждого из них лично.

Катаев уловил этот безмолвный отзыв думцев и решительно продолжил путь к трибуне.

– Господа, сегодня решается важный для меня вопрос. И совсем не потому, что в деле есть предмет моей личной заинтересованности. Я уверен, вы понимаете всё как раз наоборот. Дело исключительно общественное, если хотите, гражданское. Не раз говорил и сейчас повторяю: экспедиция будет преследовать главную цель – умножение знаний о Подкаменной Тунгуске. Не обидно ли, что приенисейские пути осваивают англичане, голландцы, датчане! Даже американские путешественники стремятся в северные широты. Не обидно ли это!? А что же мы, енисейцы? Когда-то соперничали славой с Мангазеей златокипящей, с форпостом сибирской торговли в Европе, а теперь проигрываем, отстаём от иностранных корабелов, не успеваем за ними! И сколько же будем на питерский да московский капитал кивать, ожидаючи, когда он к нам пожалует? В столицах, видать, дела поважнее, проблемы посерьёзнее, раз не видят они государственного интереса.

Дума встрепенулась, зашумели гласные, слышно стало, как сдвигаются стулья, послышались выкрики с мест.

– А вы желаете, чтобы мы более пеклись об интересах купца Базилевского? Отчего он только часть экспедиции финансирует?

– Зачем она нужна, эта экспедиция, ведь корабли Базилевского давно по Тунгуске ходят?!

– Мы – городское собрание, а не клуб меценатов…

Катаев терпеливо слушал.

– Я готов отвечать, господа гласные. Действительно, Базилевский платит только за часть пути. Действительно, у Базилевского здесь свой интерес, касаемый золотопромышленности. Но вам также известно, что эта отрасль терпит сегодня убытки. И вы также знаете, в каком бедственном положении приисковый люд. Голод! На приисках голод! А почему? Короткая летняя навигация. Можно ли её продлить? Можно, но без экспедиции, без новых исследований ничего не получится. Да вам не хуже моего известно – капитаны водят корабли на свой страх и риск. И что может перевезти десятисильный пароходик?! Да, он рискнул без лоций пройти по притокам Подкаменной Тунгуски – Теи, Вельмо – менее девяти вёрст. А длина их 300 вёрст! Так что там за девятой верстой? Жизнь, или вечный холод? Люди, или звери одни?

Зал снова зашумел, а некоторые гласные вскочили с мест, выкрикивая:

– Базилевскому выгодно, а мы изучай пути!?

– Город найдёт, куда потратить деньги!

– Пускай сам и финансирует!

– Грабёж! Городские деньги в воду?

Председатель пытался утихомирить публику. Он тряс своим колокольчиком и охрип, призывая зал соблюдать спокойствие. Куда там! Думцы не на шутку разбушевались. Наконец председательствующий нашёл выход. Он выкрикнул:

– Пожалуйте на выступление, Фрол Силыч!

Думский гомон затих. Теперь уже почтенное собрание подавало одобрительные голоса:

– Вот, Силыч, и скажи всё как нужно…

– Конечно, скажет! Базилевский в прошлом году отказался его хлеб для промыслов покупать…

Биряков медленно подошёл к столу председателя. Он ещё только повернулся лицом к залу, а тишина уже стояла полная. И те, кто его ненавидел за удачливость и фарт, и те, кто уважал за деятельность на общественном поприще, и те, кто получал от него отказы или, наоборот, помощь, – все глядели на купца в оба и приготовились ловить каждое слово.

Биряков ещё какое-то время молчал, глядя исподлобья на собравшихся, словно о чём-то думал. В руках у него была газета. Он сжимал её так, словно пытался выдавить буковки и строки.

– И то правду пишут про нашего брата-купца. Местная журнальная братия Тит Титычами величает. Это значит, что если собственной выгоды нам не видно, то и шабаш, пустое всё для нас дело! Тьфу, господа хорошие, срамно мне за себя, хотя и нет тут моей вины. Но меня с вами не разделяют. Я вашего цеху, одного мы розлива.

Биряков перевёл взгляд на ту часть зала, где обычно устраивались купцы. Остальные гласные обернулись как по команде и тоже посмотрели. Купеческий угол затих.

– Послушаешь нас, громогласных, так выходит, что нам бы только деньгу в банк положить да на ярмарку сгонять. Да правы вы, правы. В одном правы: из-за Базилевского, который в последний момент отказался от моего хлеба, я потерпел убыток, и не малый. Но речь-то сейчас не о том, совсем не о том. Послушайте, господа гласные, что в нашей газете «Енисей» пишут. Специально прихватил прочесть вам, а то не все выписывают, поди и азбуки не разбирают, неграмотные, чай.

По залу прошёл недовольный шепоток. Бирякова побаивались: богат безмерно, резок порой и упрям до невозможности.

– Так вот что пишут: «Известно, что Минусинский музей поднял свой престиж научными изданиями и описаниями коллекций. Нельзя не пожалеть, что представители Енисейской золотопромышленности, видным представителем которой является Енисейский музей со своими горными породами и техническими моделями, остаются глухи к его благосостоянию. Но между тем ознакомление с краем, его естественными богатствами путём описания коллекций музея могло бы вызвать развитие в той или иной промышленной деятельности если не в настоящем, то в будущем».

Биряков закончил читать, посмотрел в сторону Катаева, потом обвёл взглядом зал, словно искал кого-то, и, увидев Калюжного, продолжил.

– Ты, Макар Калюжный, кричишь громче всех. Я так понял, что собственной-то мошной не тряхнешь, сам денег на экспедицию не дашь, да и общественные капиталы трогать не намерен. Правильно, зачем тебе-то? В твоём питейном заведении разве ж до наук!

– Я книгу издал! – громко, так, чтобы слышала вся дума, выкрикнул оппонент. – И газету, вон, поддержал!

– Да лучше бы не издавал, – хмыкнул Биряков. – Вот прочтут потомки твои вирши и подумают, что все нынешние поэты такого уровня были. Я вот вслух стал читать своей собаке Макаровы стихи, так она завыла, прости Господи.

Зал дружно засмеялся, разразился аплодисментами. Все знали страсть купца Калюжного.

– Не писал бы ты стихов, Макар! Купец ты хороший, деньги тебя любят, а слова прочь бегут. А про газету и вовсе стыд. Ты же деньги за публикацию своих виршей заплатил! Вот помощь так помощь!

Зал зашёлся пуще прежнего. Биряков поднял руку, желая говорить дальше. Лицо его стало серьёзным.

– Да ладно, Макар, не обижайся. А вот скажите-ка, большинство здесь собравшихся, куда ваши детки да внучата каждую среду ходят? Молчите? Так я сам скажу— в музеум. Они там практические занятия проводят. А музей-то что, с неба свалился?! Там ведь всё по камешку, по косточке, по картинке такими, как Катаев, собрано, из разных экспедиций свезено. Вот и думайте, господа хорошие, помогать Катаеву, или нет. А что Базилевский сего дела не финансирует, так тому причина имеется. Вам не хуже моего известно – он мой хлеб в прошлом году не купил, а я ему в этом не продал. Теперь рабочие с приисков бегут, не с голоду же помирать. Ему другие-то – посредники – ценник задрали… Впрочем, это дело наше с ним, а вот экспедиция, то другое – общее. Чтобы трескуны ни говорили, будто слова на ветер пускаю, последнее моё слово такое: пять сотен даю Катаеву для поездки на Подкаменную Тунгуску. Наша землица, нам её и обустраивать. Никакие другие, пардон, ландшафты, мне не нужны, но мою тайгу не отдам никому. Торговать с англичанином или с датчанином в радость, а чтоб тайгу забрать – накося выкуси.

Биряков с силой хлопнул рукой по председательскому столу. Председательствующий вздрогнул, колокольчик в его руке тихонечко зазвенел.

Шум поднялся невообразимый. Теперь уже спорили между собой гласные, все разом. Громче всех оказался Макар Калюжный. Уж как ни побаивался он Бирякова, но всеобщее посрамление стерпеть не мог. Он что-то выкрикивал, пытаясь во всеобщем шуме что-то доказать миллионщику.

Напрасно председательствующий тряс колокольчиком, стучал карандашом по графину, призывая гласных к порядку. Дума волновалась, и не было такой силы, которая бы заставила этих людей угомониться и вновь стать чинным собранием отцов города.

А шумели потому, что Бирякову, человеку бывалому, либералу и миллионщику, за всей этой затеей виделось нечто такое, чего сами они постигнуть и разглядеть не смогли.

…На следующий день енисейцы узнают подробности думских дебатов из местных газет и решат дело по-своему: помогут, как всегда, миром. Кто чем сможет, тем и вложит свою лепту в катаевскую затею. Чиновник сделает взнос, заезжий литератор опубликует статью и передаст гонорар Катаеву, таинственный доброжелатель пришлёт немного денег. И Макар Калюжный не останется в стороне, хотя шумел и бил себя в грудь, что не вложит ни копейки, но, поостыв и прикинув все за и против, отпишет Катаеву необходимые для путешественников вещи аж на тысячу рублей! Переплюнул-та-ки Бирюкова Макар и вошёл в историю!

Все они составляли сибирское общество, делом рук которого – знаменитыми галереями, зданиями театров, университетами и училищами, музеями и книжными коллекциями – мы сегодня гордимся и наслаждаемся. Эти люди сумели победить беспамятство.

Жили Катаевы недалеко от Большой улицы в собственном доме, который купец Базилевский переписал на своего приказчика, когда у того родился первенец Степан. Ценил купец Катаева. Хотя тот и наёмным работником считался, но, по сути, был и добрым советчиком, правдивым ответчиком, и полезным работником. На слово его Базилевский полагался не раз, и всё выходило честь по чести.

Жена и сын встречали Катаева у калитки.

– Ну вот, мои дорогие, скоро в путь. Согласилась дума экспедицию снарядить! Хоть и кричали, и ругались, а согласились.

– Ура! Плывём! Когда? – радостно загалдел Степан, сын Катаева. Исполнилось ему только пятнадцать, а силой и ростом, слава Богу, уже под стать отцу.

Катаев обнял сына и жену.

– А скоро и поплывём. Вот только к Ядринцеву и Клеменцу в Географическое общество съезжу. Нужно посоветоваться, карты поглядеть. А ты, Марья, что улыбаешься, словно праздник какой в доме?

– Ты Николенька, сейчас мне видишься точь-в-точь, как тогда в Красноярске, помнишь?

– Ас чего забывать-то? – расхохотался Катаев. – Но ты-то, девка, тоже хороша! Видишь, человек прилёг, спит, с усталостью прощается, – так нет, обязательно побудку устроить надо!

…Познакомились они в Красноярске. Вышло чудно— и смех, как говориться, и слёзы. Нет, вначале слёзы, потом уже смех. Работал тогда Катаев у купчины рискового. Тот разорился вконец, дело продал за гроши и сгинул. Остался Катаев гол как сокол. Денег нет, родных тоже – сирота, приткнуться негде. Собрал нехитрый скарб в котомку – и за ворота.

Бродил по городу, вышел на окраину, увидел луг – трава высокая колышется на ветру, словно убаюкивает. Котомку под голову – и уснул. Проснулся от того, что кто-то за руку тянет. Глядит – девушка: почто, мол, на чужой поскотине развалился. Он ей всё как есть и расскажи. Да так видно, растрогал, что Марья разрыдалась. Привела в свой дом – сама недавно хозяйкой стала, отец уж давно на золотых приисках сгинул, а матери год как не стало. Ночевать пригласила. Утром сели к столу, глянули друг на друга – и слов не надо. Такая, видно, эта любовь была. Думали-гадали, как жить, а тут вербовщик попался. Решили на золотые прииски податься. Там-то смышлёного да грамотного работника Базилевский и присмотрел, потом в Енисейск вызвал. Здесь Катаевы и осели, вероятно, уже навсегда.

С тех пор 15 лет прошли, словно каплей в воду канули, только круги разошлись… Так как же не помнить того красноярского дня?

Катаев вздохнул, обнял Марью, поцеловал в русые волосы.

– Коленька, чует сердце, всё обойдётся, получится. Я к бабке Шепотухе ходила. Сходится гадание. Вначале пропасть, болота, ухабы, только к концу дорога ровной полоской бежит.

– Да ты сама колдунья! Вот узнают люди про твою ворожбу, сожгут на костре!

– Не дамся!

– А кто спросит! Кинут в огонь, и всё тут.

Марья вдруг стала серьёзной, прижалась к мужу.

– Страшно, поди, в огне-то умереть. Читала я про попа ссыльного Аввакума. Был, говорят, такой непокорный человек, за правду погиб. Против самого царя пошёл, против патриарха! Сожгли его со всем семейством, а покаяния так и не услышали… Вот ты в неведомые земли без страха идёшь, а мне боязно. Меня при доме оставляешь, а Степку берёшь. Не мал ли ещё?

– Думал я об этом. Мальчонка быстро взрослеет. В экспедиции опыта таёжного наберётся, окрепнет. Хотя, может, ты и права – не след ещё.

– Как не след! Решено уж. Вот Аввакум с женой и детками был. Я в положении, не поспею за вами, растрясет. Так хоть Степа пусть рядом будет. Обережёт тебя. А ты его. Так и будете друг за дружкой приглядывать…

В котором читатель узнает о замечательном русском путешественнике, подвижнике, исследователе северных путей

Имя Михаила Сидорова значится не только на географических картах России. В честь него назван пролив между островами Ли-Смита, Блисса, Брайса и островами Брейди и Аджер архипелага Земля Франца-Иосифа. Его имя носит мыс на острове Рыкачёва в Карском море. Специальные музейные экспозиции о Сидорове есть в Печоре, Ухте, Красноярске и Сыктывкаре, материалы о его жизни и подвижнической деятельности собирают сотрудники Музея Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге.

Чем прославился этот россиянин, что великого совершил? За что потомки, спустя столетия, бережно хранят память о нём? И, наконец, какое отношение имеет он к нашему повествованию? Поверьте мне, отношение самое непосредственное.

Уроженец Архангельска, Михаил Константинович Сидоров был купеческого сословия. В конце 50-х годов XIX века он приезжает в Красноярск и спустя какое-то время попадает в эпицентр приисковой жизни золотодобытчиков. Оказавшись на севере Енисейского округа, Сидоров открывает богатые золотосодержащие земли.

«Осмотрев их, Сидоров не утерпел и один отправился на другие прииски по всей реке Енашимо. Нашёл, что в верховьях её притока, речке Огне, на расстоянии от устья в пять верст и ниже от устья Огне по реке Енашимо на расстоянии 10 верст должно быть продолжение богатой россыпи, открытой ещё в 1840 году. О своём открытии Михаил сообщил в Петербург Латкину, и «тот немедля вооружил его доверенностями на заявки от людей, которым золото мыть не возбранялось» (с 1844 года право промышлять золото в Сибири предоставлялось только очень привилегированным особам). Воодушевлённый успехом, Сидоров продолжил свои изыскания: «Забираясь всё дальше и дальше по диким енисейским берегам, набирался опыта от товарищей старателей, обучался нелёгкому их ремеслу». За то, что указывал места своих находок, хозяева приисков должны были платить ему в дальнейшем по 1000 рублей с каждого пуда добытого золота. Природная сметливость, упорство и, конечно, сопутствующая удача помогли вскоре обнаружить «чуть ли не 200 месторождений», из которых 36 достаточно быстро «выдали более тысячи пудов» благородного металла, чудесным образом превратив Сидорова в миллионера…» ("Природа. № 6, 2008/

И вот тут новоиспеченный миллионер меняет занятие. Он всецело погружается в изучение северных приморских окраин России, мечтает изучить пути сообщения между Европой и Азией. Его манит русский Север! Теперь он сам организует экспедиции и отправляет изыскательские партии. Хочет понять, есть ли возможность удешевить доставку товаров через северные морские пути и можно ли здесь завести устойчивую промышленность, начать новые виды деятельности. Так, в 1859 году один из отрядов Сидорова открыл на берегах рек Курейка и Нижняя Тунгуска отличные запасы графита. Спустя два года здесь был запущен первый графитовый рудник.

Сидоровские экспедиции в Туруханский край дали месторождения каменного угля, квасцов (каменного масла), железных и медных руд, нашли мамонтовую кость, янтарную смолу и многое другое.

Многие годы Михаил Сидоров посвятил Печорскому краю. Здесь русский промышленник опередил иностранцев, стремившихся на восток России. Именно Сидорову принадлежит учреждение пароходства на самой Печоре, строительство порта. Он занялся судостроением и лесом, организовал шкиперское училище. Он стал добывать в этом районе нефть…

Убедившись, что заходить в сибирские реки из северных морей возможно, Сидоров в 1859 году в специальной записке красноярскому генерал-губернатору излагает план отправки грузов из Енисея в Европу и наоборот. Он утверждает, что развитие судоходства от Байкала до Петербурга позволит уменьшить расходы по перевозке грузов в пять раз, будет способствовать оживлению морского промысла, развитию и процветанию сибирских земель.

А дальше случилось вот что: красноярский начальник края отписывает в столицу предложения сибирского промышленника Сидорова, но большого энтузиазма в правительственных кругах оно не встретило. Поездка самого Сидорова в Петербург к вице-председателю Русского географического общества – знаменитому мореплавателю Ф.П. Литке – тоже закончилась безрезультатно. А предлагал Сидоров учредить премию в 14 тысяч рублей для русских моряков, которые рискнут морем достичь устья Енисея. Странно, что Литке отказал. Правда или нет, но говорят, будто Литке считал, что таких смельчаков в России нет, и предложил обратиться в Англию, где северным путям уделялось огромное внимание.

Тогда Сидоров объявляет во всеуслышание, что премирует любого капитана, который приведет корабль к устью Енисея. И такой мореплаватель нашёлся. Это был Павел Крузенштерн, сын знаменитого путешественника адмирала Ивана Крузенштерна.

Крузенштерн-младший в 1862 году отправляется в экспедицию, но его шхуна, увы, гибнет в Карском море. Сам капитан и его экипаж, к счастью, благополучно достигают полуострова Ямал.

В 1867–1868 годах Сидоров всё-таки пытается осуществить свой план. Он много ездит по Европе, знакомится с капитанами и исследователями северных путей, в том числе с Норденшельдом.

Профессор Нильс Эрик Норденшельд изучал Шпицберген, а познакомившись с Михаилом Сидоровым, становится соратником и помощником Сидорова в его начинаниях.

В 1869 году Сидоров на колесном пароходе решает сам идти к устью Енисея. Заветная мечта была уже совсем близка – пароход находился недалеко от Енисейского залива, однако вынужден был повернуть обратно. Михаил Константинович не смог найти знающего лоцмана, который смог бы завести корабль в устье.

Лишь в 1874 году английский пароход «Диана» под командой англичанина Иосифа Виггинса достигает Карских Ворот и 5 августа входит в устье Обской губы.

Известный русский промышленник и путешественник, исследователь и общественный деятель Михаил Константинович Сидоров скончался 12 июля 1887 года. Он оставил массу материалов, исследований о Российском Севере, научных статей докладных записок и проектов. Эти слова написаны о нём в газете «Новое время»: «В нашем обществе так редки примеры увлечения, настойчивости, последовательности в проведении известных идей, что люди, подобные Сидорову, должны возбуждать удивление. Имена их должны с благодарностью сохраняться для потомства».

Даже самый малый город начинает отсчёт своей истории не по желанию или прихоти одного человека. Усилиями тысяч людей, их мечтами и деяниями вырастали белокаменные столицы, неприступные крепости и открытые торговые города. Вот почему неповторимы и так непохожи они друг на друга. Русские землепроходцы поставили Енисейск, Красноярск, Якутск, проникли в Прибайкалье. Стали создавать систему братских острогов. Явились, глядя в небо рублеными башнями, Илимский, Верхоленский, Балаганский, Братский, Киренский, Усть-Кутский. Словно младший за старшим выстроились первые сибирские города, словно по особому уговору окружили то место, где поднялся будущий Иркутск, сокрыли до поры до времени от чужого взора.

Иркутск был одним из немногих городов, которым выпал жребий активно поучаствовать во внешней политике России. Ведь именно он стал проводником и посредником в установлении экономических и культурных связей с Америкой, Китаем, Монголией и Японией. А сколько замечательных ученых, путешественников, литераторов останавливалось здесь! Сколько строк посвятили ему поэты и прозаики…

Подобных высказываний сотни…

Пол-России за спиной. Половина ещё впереди.

Едешь и едешь, оставляя позади села, деревни, города. А между ними верстовые столбы, да спасительные для всякого путешественника почтовые станции. Не будь их, и впрямь загрустишь, запечалишься, подозревая, что путь твой никогда не закончиться.

Но вот и Сибирь. Кому погибель, а кому избавление от невзгод ещё более тяжких, чем суровое сибирское житьё. Кому простор для души, карьера и широкое поле деятельности, а кому ссылка и наказание. Одному бывает тягостно от дум – как оно там, а другому дальний путь в радость, спасение от скуки и ежедневной бытовой суеты.

То ползёт, то мчится почтовая карета по Московскому тракту. И покойно на душе, и радостно, что ещё немного – и конец изматывающей тряске, бессоннице, однообразию дорожных пейзажей и вынужденному одиночеству. Скоро главный город обширной губернии.

Мчится тройка, поливают колокольцы, наяривают, чтобы ямщик не вздремнул ненароком, не съехал в придорожную канаву. Отпугивают колокольцы диких зверей, птиц разгоняют. Динь-дон, динь-дон. Едет, мчится почтовая, уминает пыль да грязь. Скоро, скоро Иркутск! Когда долгий, утомительный путь остался позади, Григорий ощутил радость своему нечаянному жребию. За те дни, которые провёл в дороге, столько впитал впечатлений, столько приобрёл знакомств и столько часов побывал в раздумьях, что казался себе другим человеком.

Прошлая ровная, спокойная, понятная, жизнь, казалась теперь недостижимой, да и ненужной.

Сколько всего невероятного узнал он и увидел за эти дни! Сколько открыл отваги, доброты и сердечности в соотечественниках! Отчего же раньше эти их добродетели были скрыты от него, что мешало разглядеть всё лучшее? Особенно поразила одна история. Её Григорий вспоминал часто, как и рассказчика – инженера, ехавшего на службу из отпуска. Инженер был очевидцем событий, а потому всё, что говорил, имело особое обаяние… Вот и сейчас, подъезжая к губернскому городу, к своей цели, Григорий мыслями нет-нет да возвращался к судьбе 73 людей, которых никогда не знал и не видел. Он вспоминал, как инженер приглушал голос, начиная свою историю.

«– Иркутск, дорогой мой Григорий Матвеевич, это, знаете ли, город особый, наша северная столица! Не улыбайтесь, скоро сами убедитесь. Какие библиотеки, театр, научные общества, приличные оперные певцы… Люди – вот что главное, Григорий Матвеевич. Я, конечно, идеалист. Возможно, на меня влияют долгие, почти безлюдные таёжные путешествия, но иркутские люди, скажу я вам, замечательные. Вот лишь один показательный пример.

Музыкальное общество в Иркутске имело популярность необычайную! Имейте в виду, основал его сам Александр Михайлович Сибиряков. Вам, коммерсанту, связанному с морями, эта фамилия, конечно, хорошо знакома. Промышленник, путешественник и меценат, много стараний и средств он употребил на то, чтобы найти талантливых артистов. Я сам слышал его труппу. Какие голоса! А репертуар! Особенно выделялась Любаша Подгорбунская, любимица публики, настоящая прима. Её слушали многие музыканты и композиторы. И все сходились в том, что это безусловный талант. Она пела романсы Глинки, виртуозно играла Шопена и Моцарта. Сибиряков прочил ей блестящее будущее, столичную сцену. Уж кто-кто, а он в искусстве разбирался.

Но случилось непостижимое. Любаша, умница и красавица, вдруг выходит замуж. И за кого! За пастуха, отшельника, человека, который, кажется, забыл родной язык в таёжной глуши! Вам, Григорий Матвеевич, это может показаться невероятным. Я и сам подумал бы так же, но, увы, присутствовал лично на прощальном вечере Любови Афанасьевны. И вот тогда Сибиряков заявил во всеуслышание, что решил подарить ей рояль, самый лучший, который найдёт на Британских островах, куда уезжает по коммерческим делам. В то время Александр Михайлович был увлечён организацией коммерческого плавания судов северными морскими путями. Обещал доставить рояль туда, где будет жить его любимая певица. А жить ей предстояло в Туруханском крае, в глухом селе Монастырском.

В Лондоне Сибиряков остановил свой выбор на великолепном инструменте красного дерева – рояле фирмы «Мейбом». Он уговорил мореплавателя Норденшельда, который отправлялся к северному морю, доставить рояль в Сибирь.

Вас, Григорий Матвеевич, конечно, удивила та поспешность, с которой Любовь Афанасьевна бросила всё и вышла замуж. Да и выбор сделала странный. Общество судачило об этом. Но дело в том, что у будущего мужа нашей примы тоже была своя история. Очень поучительная, между прочим. Она лишний раз подтверждает, сколь необуздан гнев человека и каковы роковые последствия его. Вот она, эта история.

Одиннадцатилетнего русского мальчика Михаила Суслова, который в чем-то провинился перед учителем церковно приходской школы, в наказание и назидание другим ученикам увозят из большого шумного города к заполярному озеру Чиринда в кочевье эвенка Николая Пеле из рода Удыгир. Отец Михаила Суслова, или Михи, как прозвали мальчика эвенки, состоял на церковной службе и был очень важным и уважаемым в этой среде человеком. Он занимался миссионерской деятельность, подолгу жил у якутов и эвенков, строил фактории, крестил и отпевал. Только через 10 лет приехал за сыном в стойбище Николая Пеле и увёз его обратно, вновь круто изменив его жизнь, – женил на приме иркутского музыкального общества Любаше Подгорбунской, желая таким образом, видимо, искупить вину перед сыном. Брак этот вряд ли бы состоялся, если бы не всемогущий Енисейский архиерей Акакий. Он был причастен к судьбе Любаши, и слово его стало окончательным: он всё решил и за Миху, и за Любашу.

Церковь скрепила брак, а медовый месяц молодые встретили в пути. Акакий назначил Михаила катехизатором, то есть человеком, который должен был готовить тунгусов к таинству крещения. Понимал архиерей, что лучше Михи, которого эвенки считали своим, с этим делом никто не справится.

После недолгих сборов супруги отправились в Монастырское. Постепенно обживались, строились. В суровом Заполярье во многом благодаря стараниям Любови Афанасьевны начались занятия с детьми 77 эвенков, устраивались концерты, любительские спектакли. Нередко из дома Сусловых доносился удивительный голос «Мейбома», раздавалось пение хора, которым руководила Любаша.

Этой женщиной можно удивляться до бесконечности. Она перенесла столь разительные перемены в жизни, создала на голом месте семейный очаг, родила семерых детей! Представьте себе, Григорий Матвеевич, судьба готовила Любаше новые испытания. Её супруга всё тот же Акакий решил отправить в Илимпийскую тайгу. В Чиринде они станут строить дома, поставят небольшую церквушку. Станут то ли учёными, то ли учителями…»

Инженер умолк. Ямщик что-то напевал себе под нос, лошадки шли спокойно, чувствуя приближение жилья. В посеревшем небе уже был виден лунный круг.

Григорий думал о Соне. Ему чудилась долгая полярная ночь, и будто Соня, а не Любаша Подгорбунская, прильнув лбом к холодному стеклу единственного в доме окна, улыбалась, думая о чём-то приятном, возможно, о нём. Потом садилась за рояль и тонкими пальцами касалась клавиш. Вначале слышалась капель, потом ручеёк, наконец, звук набирал силу и тёк настоящей рекой, то спокойной, то бурлящей, то нежной, то всепоглощающей… «Соня, милая Соня. Вдали я полюбил тебя ещё сильнее. Всё время вспоминаю нежное, по-детски смешливое лицо, маленькие ручки. А стоит закрыть глаза – и ты будто рядом стоишь. Не плачь, любимая, не печалься. Время летит быстро. Теперь я понял истину: скорого счастья не бывает».

Инженер вышел раньше Григория, у Глазковской деревни. Прощались как давние друзья. Разумеется, обменялись адресами, хотя одному Богу известно, когда Григорий Матвеевич окажется в родных местах. Да и попутчик предупредил, что скоро отправляться ему в геологическую поездку – золотопромышленники вновь подняли вопрос о железной дороге, что соединила бы Бодайбо с Иркутском.

Григорий остановился на Большой улице у гостиницы «Гранд-Отель». С нескрываемой радостью вышел из кареты и как следует размял ноги после многодневного пути. Мальчик-служка помог перенести багаж в номер. По телефону Сидоров сразу же связался с конторой Торгового дома Трапани в Иркутске. Договорились, что встретятся в гостинице завтра.

Григорию хотелось поскорее выскочить из номера и окунуться в привычную уличную сутолоку, к которой привык в южной Одессе. Тем более что из одного окна его номера открывался чудесный вид на главную улицу, по которой нескончаемым потоком двигались деревенские подводы, сновали пролётки и экипажи, спешили по делам горожане.

Два других окна выходили на торговые ряды – маленькие магазинчики, лавки, павильоны. Видны были вывески больших универмагов.

Наскоро переодевшись, даже не выпив чашки чаю, Георгий вышел из гостиницы и отправился знакомиться с Иркутском. Он и предположить не мог, какая странная история совсем скоро ожидает его в незнакомом городе в этот обычный летний день. А ведь виной, или первопричиной всех последующих событий стал в общем-то пустяковый эпизод.

В те годы никаких особых правил езды по дорогам не было. Пешеход господствовал. Автомобилей даже в начале XX века в Иркутске было мало, велосипедисты представляли собой явление экзотическое. Привычные ко всему городские извозчики, ловко управляющиеся с тарантасами, пролётками и экипажами даже представить не могли, что в скором времени будут приняты специальные регламенты: как можно, а как нельзя ездить по Иркутску. Выйдя из гостиницы, Григорий оказался на перекрёстке Большой и Амурской улиц. На противоположной стороне дороги стояла кирха.

По рассказам попутчика, Большая вела к Ангаре, вот туда-то Григорий и решил отправиться в первую очередь. Только он сошёл с деревянного тротуара перед гостиничным крыльцом, как чуть было не угодил под колеса автомобиля, вылетевшего из-за поворота. Шофёр, выкрикивая проклятья, выжимал тормоза, а Григорий, вместо того чтобы отскочить от надвигающего железного монстра, стоял как вкопанный.

Авто остановилось буквально в сантиметре от нашего героя. Из машины выскочил верзила в автомобильном шлеме, длинных перчатках, кожаной куртке и коричневых галифе.

Он на ходу снял защитные очки, скрывавшие половину лица, и гневно наступал на Григория, шевеля от возмущения большими чёрными усами.

– Чёрт побери! Чёрт побери, говорю я вам! Я чуть было не угробил своё авто!

Григорий всё ещё не мог прийти в себя, а агрессивно настроенный усач, казалось, готов пустить в ход кулаки.

– Эй, вы! Я к вам обращаюсь, а не к гостиничным воротам! Вам что, места не хватает в городе, что вы переходите улицу прямо под колесами моего автомобиля!

Григорий почти опомнился, и только бледность и лёгкая дрожь в руках выдавали его испуг.

– Простите, простите, – пробормотал он. – Я не думал, что…

– Он не думал! Конечно, он не думал! О чём тут думать!? A-а, догадываюсь: уж не о том, конечно, что Иркутск город большой и кроме кляч в повозках здесь встречаются и автомобили.

Ответить Григорию было нечего, и он только развел руками. Между тем владелец автомобиля сменил гнев на милость.

– Разрешите представиться, Вадим Петрович Яковлев, владелец иркутского автогаража. Перевозки и переезды за считанные минуты.

– Григорий. Торговый дом Трапани.

– Как же, как же, слыхал. Морские и речные перевозки крупногабаритных грузов, – похлопал по капоту Яковлев. – Вот этот автомобиль доставлен вашей компаний точно в срок. Благодарствую. Ну, раз уж состоялось наше неожиданное знакомство, предлагаю закрепить его ужином. Приглашаю в ресторан. Тем более что есть повод!

Вадим Петрович поднял руку с вытянутым к небу указательным пальцем:

– Повод самый настоящий! Сегодня курьерским из столицы прибывают мой любимый и золотой друг Фрэнк Черчилль и Элен! Элен! Спустя столько лет мы снова встретимся. Мы хотим отметить эту встречу, присоединяйтесь. Это прямо здесь, в ресторане «Гранд-Отеля». Согласны?

Григорий неуверенно пожал плечами.

– А это удобно? Вы давно не виделись с друзьями, вам есть о чём поговорить, что вспомнить. Я прошу прощения за инцидент, что доставил вам столько неприятных минут…

– Да бросьте вы! Что за сантименты. Вы, кстати, в Иркутск по каким делам – торговым, политическим, образовательным? Нынче в городе много приезжих, ведь строят железную дорогу вокруг Байкала…

Сидоров в двух словах обрисовал цель визита.

– Вот и отлично. Вот и удивительно хорошо. Поговорим и об этом. Я приглашу на ужин ещё одного старого знакомого – господина Мульке. Это наша местная знаменитость. Его оптический магазин – достопримечательность города. Здесь приобретаются не только линзы и оправы, но и последние образцы оптических приборов. Недавно он привёз телескоп и теперь выставляет его на улице, чтобы горожане могли посмотреть на звёзды. И представьте себе, желающих – хоть отбавляй! А по проезжей части всё же не ходите, будьте осторожнее. Неровен час, станете добычей кошевников.

Сидоров удивленно посмотрел на автомобилиста.

– Кошевников?

– Ах да, совсем забыл, вы же неместный. Кошевники— это лихие иркутские разбойнички, которые охотятся на зазевавшихся пешеходов с помощью колясок и саней. Намедни мой знакомый обер-кондуктор Сибирской железной дороги Башняк возвращался домой после спектакля в городском театре. Живёт он на 2-й Иерусалимской улице. И шёл Башняк, представьте себе, не по тротуару, а по дороге. Такой же нарушитель правильного движения, как и вы, милостивый государь. Услышал, что сзади скачет лошадь, обернулся посмотреть и пропустить наездника, как в то же мгновение был сшиблен коляской, из которой выскочило несколько молодцов. И не успел мой приятель пикнуть, как они запихали ему кляп в рот. Двое держали перепуганного обер-кондуктора, а третий вытащил из его пиджака кошелёк с пятнадцатью рублями и серебряные часы. Затем вскочили в кошёвку— и были таковы. Кошевники – мерзкие воришки. Итак, до вечера. И никаких отказов! Назовём наш вечер встречей старых друзей и новых гостей.

Прощаясь, Яковлев крепко обнял Сидорова, словно они были давно знакомы. Молодой человек пришёл в полную растерянность.

«Вот это люди!» – подумал Григорий, не успев оценить, нравится ему такое положение дел, или нет. Всё произошло как в калейдоскопе: дорожное происшествие, крики-вопли, конфликт, чуть было не переросший в потасовку, и тут же знакомство, рукопожатия, приглашение на ужин и в итоге объятия. Да, сибиряки народ особый.

«Наверное, это нормально. Наверное, здесь так принято», – успокаивал себе Григорий.

И всё же странное знакомство, навязанное ему случаем, было приятно. Он невольно вспомнил историю жизненных случайностей Любаши Подгорбунской. Вспомнил, что и сам оказался здесь по воле случая.

Вывод созрел сам собой: случайности ему до сих пор не мешали, а, наоборот, даже помогали.

Поразмыслив, Сидоров решил пойти на дружескую вечеринку, тем более что первые минуты неловкости пройдут, а дальнейшее общение сулит массу интересного. А не понравится, так побудет часок для приличия и удалится. И потом, знакомства для торгового агента лишними не бывают. Приняв решение, Григорий с лёгким сердцем отправился знакомиться с городом.

Он прошёл мимо кирхи, мимо великолепного здания драматического театра, краеведческого музея и библиотеки Русского географического общества и оказался на набережной у памятника императору Александру III. К полудню туман с Ангары словно уплыл вниз по течению. Григорий застал лишь его расплывшийся хвост у левого берега. В остатках тумана раздавались резвые трели железнодорожного хозяйства, оттуда же, видимо, несло паровозным дымом, который ветром, а может быть и туманом, забрасывало на правый берег.

По мере того как туман уплывал, очищалось и пространство. Сияла река. Великолепная чугунная ограда обрамляла памятник. Особая гармония была присуща обыкновенным столбам-фонарям и даже полицейской будке. Всё, до чего дотрагивался щедрый солнечный луч, оживало, казалось свежим и блестящим.

Установленная лицом на восток, статуя царя возвышалась на солидном постаменте. В форме казачьего войска памятник монарху поставили в знак уважения и признательности за Транссибирскую магистраль, проект которой он подписал, начал воплощать и тем самым окончательно утвердил деятельное присутствие Российской империи на Дальнем Востоке.

Григорий впервые видел памятник царю. Он долго бродил вокруг него, наслаждаясь утренним спокойствием разбитого здесь сада.

Он наблюдал смену караула у резиденции генерал-губернатора, расположенной неподалеку. По едва заметной тропинке спустился к самой воде и, как мальчишка, кидал в воду плоскую гальку, высчитывая количество подскоков. Под ярким утренним светом можно было рассмотреть каждый камешек на дне реки. Ангара была необычайной голубизны, без малейшей морщинки волн. Неторопливо и даже как-то лениво неслась она за сотни километров – к Енисею.

Григорий ещё долго бродил по Иркутску, любуясь его красотами, и в один момент почувствовал, что наступило облегчение от дум, от дорожной усталости, от всего-всего. Такое бывает после короткого ливня в знойный день, когда воздух напоен озоном и запахом зелени. На душе стало покойно и светло.

Он брёл по набережной в сторону понтонного моста, который соединял оба берега. Вверх по Ангаре шли суда с прямоугольными бортами, похожие на большие утюги из дерева, груженные с верхом; вниз по течению «прочапали», молотя колёсами, паровые корабли. На берегу он заметил целую вереницу деревянных складов, штабелей из леса. Река жила. Сидоров поймал себя на мысли, что всё увиденное ему нравится, что он мог бы, сложись так обстоятельства, тоже работать на этой чудесной реке и жить в этом солнечном широком городе.

А вот и понтонный мост. По нему шли люди, сновали экипажи. Пройдя по Нижней Набережной, Григорий увидел купола трёх храмов – Спасской церкви, Богоявленского и Казанского соборов. Молодой человек перекрестился и поклонился иркутским святыням.

Так гулял он ещё довольно долго, предоставленный сам себе. Постоял перед шпилем польского костёла, осмотрел здание промышленного училища, на Тихвинской площади, потолкался среди многочисленных торговых лавок и по Амурской вновь вышел к «Гранд-Отелю». Приближалось назначенное время ужина. Григорий поднялся в номер, чтобы привести себя в порядок.

Только он раскрыл саквояж, намереваясь достать чистую сорочку, как в дверь постучали.

– Войдите!

В комнату вошёл человек в светлом, отлично сшитом костюме. Его располагающее лицо сияло доброжелательностью.

– Хотел представиться лично: Леонид Петрович Дементьев, поверенный Торгового дома Трапани в Иркутске.

– Очень рад. Осведомлён о вашей поистине успешной работе. Григорий Матвеевич Сидоров, главный агент северных направлений Торгового дома Трапани в Одессе, к вашим услугам.

– О вас мне тоже многое известно. Задолго до приезда общались по телефону с самим господином Трапани. Он считает вашу поездку наиважнейшим делом! Надеюсь, обошлось без неприятных приключений.

– Спасибо, всё было просто чудесно. Вам ведь известны мои намерения?

– Цель вашего приезда мне известна. Конечно, в одиночку совершить подобное предприятие немыслимо, чистое безумие. Надо знать здешние дороги! И потом, это даже не сельские тракты, а настоящая сибирская тайга. А вы, насколько я понял, опыта таких путешествий не имеете.

– Точно, не имею. Но господин Трапани возлагает на меня надежды в этом деле.

– В таком случае вам нет смысла сидеть в Иркутске. Нужно заручиться поддержкой опытных людей, а ещё лучше стать участником одной из экспедиций, которые организуются у нас во множестве. Почитаешь наши местные газеты, и невозможно не удивиться тому, что каждый день из Иркутска уходят следопыты. Да вот, пожалуйте, намедни в одной из городских газет промелькнула заметка о предстоящей экспедиции на Подкаменную Тунгуску. Организатор – енисейский приказчик Катаев. Я по роду деятельности нашего торгового дома имел косвенное отношение к внутренним перевозкам по Енисею и слышал о Катаеве отменные характеристики. Рекомендую вам присоединиться к его предприятию. Вы берёте на счёт компании часть расходов по экспедиции, а Катаев берёт вас. Даю голову на отсечение, с деньгами у него туговато. Хотя лично я с ним не знаком, но, думаю, затруднений вы не встретите.

– Но вы говорите следопыт, приказчик, а насколько он знающий человек?

– Весьма знающий. Катаев приехал за консультацией в Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества. Я всё выяснил. Был у Иван Ивановича Попова, владельца «Восточного обозрения», побывал и у правителя дел нашего географического отдела Дмитрия Александровича Клеменца. Город, знаете ли, маленький, все друг с другом знакомы. Не скажу, что приятельствую с Поповым и Клеменцем, но здороваемся за руку. Так вот, они одобрили катаевский план. И если вам, Григорий Матвеевич, будет это по душе, я немедленно свяжусь с Катаевым и сегодня же условлюсь о деловом разговоре, а то неровен час уедет в Енисейск…

– Очень славно всё, что вы предлагаете. Какой у вас чудесный народ в городе. Я сегодня чуть было не попал под колеса авто, устроил, можно сказать, дорожное происшествие, а меня за это на ужин пригласили! Удивительно! А теперь вот вы приходите с готовым планом действий. Иркутску браво! С Катаевым же поскорее свяжитесь. Я планов своих скрывать не буду. Постараюсь стать полезным участником столь серьёзного путешествия.

– Назначим встречу в библиотеке краеведческого музея, если не возражаете.

– Это, пожалуй, хорошо. И ещё одна просьба: телеграфируйте в Одессу о моем благополучном прибытии в Иркутск и о нашем разговоре.

Когда Дементьев, этот очередной подарок судьбы, в один миг разрешивший остатки сомнений, покинул номер, Григорий подошёл к окну. Он долго смотрел на город, где у него всё так замечательно складывалось.

…Иркутск относился к тем русским городам, что вырастали из острогов, поставленных землепроходцами. Эти старые сибирские города очень похожи и в то же время совсем не похожи друг на друга. Уютные, с множеством зелёных уголков – скверов и парков, зачастую естественных, сотворенных без помощи человека, с маленькими и большими площадями, с громадными соборами в центре и двумя-тремя десятками изумительных каменных строений. Улицы аккуратно выложены лиственничными плахами, тротуары для удобства пешеходов сделаны из досок. Город уже опутан паутиной телеграфных и электрических проводов. Кроме привычных пролёток и карет на улицах замечены велосипеды и автомобили. И уже нет никакой сенсаций, когда афишные тумбы сообщают о гастролях всемирно известных артистов и музыкантов, о визитах знаменитых ученых и путешественников, увенчанных славой. Таков Иркутск.

По рукописи Михаила Ломоносова, русского академика, путешественника и литератора

Глава четвертая

О ПРИУГОТОВЛЕНИИ К МОРЕПЛАВАНИЮ СИБИРСКИМ ОКЕАНОМ

Приуготовляясъ к сему важному предприятию, должно рассуждать четыре главные вещи особливо: 1) суда, 2) людей, 3) запас, 4) инструменты.

В судах требуется. Чтобы они были невелики, легки, крепки, поворотливы, притом не совсем новы, для того чтобы оных в ходу удобность и свойства несколько искусством изведаны были, что в одно лето освидетельствовано может: и для того можно к сему выбрать и купить из готовых купецких и промышленных судов у Архангельского порта. Такие суда кажутся потому быть довольны, что артиллерийский снаряд в сём предприятии не нужен, кроме сигнальных небольших пушек.

Главных судов число больше трёх не нужно: одно больше двух прочих для главной команды да два легче и меньше для рассылки с главного пути в сторону для наблюдения земель, льдов и других обстоятельств. Суда обшить должно досками против льдов, как обороняются в Индии от червей.

Кроме ботов и шлюпок, на каждом судне должно быть по два или по три торосовых карбаса, какие на Белом море при ловле тюленей промышленники употребляют и на них далече от берегов по льду и по воде ходят, затем что для лёгкости волочить их весьма удобно. Для запасу и для укромности можно заготовленные к тому доски положить в интрюме и в случае нужды, ежели другие потеряются. Новые вскоре сшить и употреблять способно будет.

Правление сего мореплавания поручить офицеру от флота искусному, бывалому, особливо в Северном море, у которого есть осторожная смелость и благородное честолюбие. Ему подчинить по пропорции всей команды офицеров и унтер-офицеров, а особливо штурманов, также и гардемаринов, из которых было бы на всяком судне по два или по три человека, знающих брать астрономические наблюдения для длины и ширины, в чём их свидетельствовать в Морском кадетском корпусе и в Академии наук.

Сверх надлежащего числа матросов и солдат взять на каждое судно около десяти человек лучших торосовщиков из города Архангельска, с Мезени и из других мест поморских, которые для ловли тюленей на торос ходят. Употребляя помянутые торосовые карбаски или лодки по воде греблею, а по льду тягою, а особливо которые бывали в зимовьях и в заносах и привыкли терпеть стужу и нужду. Притом в таких иметь, которые мастера ходить на лыжах, бывали на Новой Земле и лавливали зимою белых медведей.

Наконец, взять два или три человека знающих языки тех народов, которые живут по восточно-северным берегам сибирским, а особливо умеющих язык чукотский. При сем всем смотреть сколько можно, чтобы выбирать людей, которые бы мало причины имели назад оглядываться и попечение иметь об оставшихся домашних.

Хотя всего путешествия успехов ожидать должно от людей бывалых, знающих мореплавание, мужественных. Терпеливых и в своем предприятии непоколебимых, однако и бессловесные животные в том помочь дать могут, что примерами доказать можно. Между прочими, следующий примечания достоин. Некто морской разбойник, родом норвежанин, именем Флокко, желая сыскать Исландию, пустился от Аркадских островов в море. При отъезде взял три ворона. И когда он в знатном расстоянии отошёл от берегу, то пустил одного на волю, который тотчас полетел к Аркадским островам обратно и тем показал, что они ещё от оных не так далече, как казалось. Продолжив несколько времени своё плавание, пустил на волю другого, который, полетав кругом немало времени, к судну возвратился, затем, что кроме оного не нашёл к успокоению места; по нескольком времени выпуском третьего ворона был счастливее, затем что он увидел Исландию, полетел прямо к оной и дал повод себе последовать и открыть землю, для которой Флокко в море пустился.

По сему примеру не почитаю излишним делом, чтобы взять на всякое главное судно по нескольку птиц хищных, которые к плаванию на воде неспособны. А к подобному опыту служить могут и близость льдов показывать.

Что до запасу надлежит, о том пространно не представляю, затем что морские люди довольно ведают, что им на такой путь надобно; три только вещи упоминаю: 1) чтобы иметь с собою сети, уды, ярусы. Рогатины для ловли рыб и зверей, которые сами в пищу, а жир в нужном случае вместо свеч и дров служить могут; 2) чтобы запастись противоцинготными лекарствами: сосновою водкою, сосновыми шишками, шагрою, морошкою и прочими сверх того из аптеки; 3) чтобы запасу было по малой мере на три года и чем больше, тем лучше.

Инструменты требуются: 1) для наблюдений астрономических. К познанию долготы и широты служащих, 2) для исследования долготы и широты в море без помощи астрономических наблюдений, 3) для других действ в плавании по неизвестным морям нужных.

…Для определения долготы и широты на море в ясную и в мрачную погоду показаны способы в изданном мною «Рассуждении» о точнейшем пути на море; однако ещё лучше имею после того изобретённые, особливо для северного мореплавания, которые могу объявить, когда оное действительно предпринять за благо рассуждено будет.

Для показания времени всего способнее и вернее иметь на каждом судне по нескольку часов карманных с секундами, чрез довольное время в исправности испытанных, которые содержать должно в равном градусе теплоты, сколько можно; удобнее всех место им в интрюме, о середине корабля, где от морской воды градус теплоты постоянен и движение корабля всё меньше. Для удобного содержания и вынимания к наблюдениям должно сделать особливый, пристойный к тому ящик.

Для общего показания пути должно дать на каждое судно по карте, вновь сочинённой по самым лучшим известиям. Которая должна иметь в центре полюс.

Вода морская тем солонее, чем далее от берегов. Чем ближе, тем свежее. А особливо где втекают в море немалые реки. Для исследования разной солоности воды морской надлежит иметь ареометр.

Каковые употребляются при солеварнях для проб рассольных.

Плавающим по ледовитому морю приключается, что запирают их окружившие льды: как сперва малая льдина ход затворит и, пока оную отводить стараются, между тем другие больше и больше поспевают и выход совсем пресекают. Для скорейшего и сильнейшего разбивания льда, уповаю я, что весьма служить будет порох таким образом, как рассекаются в рудокопных ямах каменные горы. Того ради должно на всяком судне иметь буравы, подобные горным, чем бы лёд просверливать. Сия работа весьма будет происходить скоро, ежели буравы употребляться к тому горячие или раскалённые (для всегдашней готовности должны они всегда лежать на очаге острыми концами к огню), а в проверченные на льду дыры всунуты будут готовые к тому патроны с фитилями, охранённые от мокроты смолою.

Выше сего первый возможный ход представлен около северо-восточного мысу Новая Земля; для того должно употребить следующую предосторожность ради безопасности и прибежища северных мореплавателей. Около оного мысу, близ восточного повороту, в удобной пристани, где пресною водою нескудно, построить должно зимовье из нескольких изб с надлежащими хлебными печами, окончинами и ставнями, с сеньми и с двором и оные обшить досками; при том амбар для содержания провианта и других потребностей, также и баню, коя для наших людей весьма здорова, которое отвезти туда сзаранья на передовых судах. Также удовольствовать всяким провиантом на два года. Кроме того, который пошлётся на судах в предприемлемую дорогу. Таковое предуготовление несравненно лучше будет, нежели бедное зимованье голландцев… И как они могли вытерпеть всякие неудобности и недостатки, то наши северные люди в лучших несравненно обстоятельствах легко зимовать могут».

Редакция газеты «Восточное обозрение» располагалась на Спасо-Лютеранской улице в большом, приземистом одноэтажном строении. Здесь же были типография и переплётная мастерская. В эти утренние часы у здания наблюдалось оживление. Степенно входили и выходили посетители, влетали и влетали, как бойкие воробьи, продавцы прессы, выбегали репортеры, на ходу высматривая экипаж. Лучшая сибирская газета делала новости.

В уютном кабинете бросалось в глаза множество цветов и деревьев в кадках. Редакторский стол отражал главное занятие и увлечение хозяина – был завален типографскими оттисками завтрашнего номера, стопки книг по бокам столешницы сужали и без того небольшое рабочее пространство. Посередине кабинета находился ещё один стол – круглый, с двумя креслами. За ним устроились издатель и редактор Иван Иванович Попов и правитель дел Восточно-Сибирского географического общества Дмитрий Александрович Клеменц. Оба были явно расстроены. Чай в чашках давно остыл, печенье на блюдце оставалось нетронутым. Говорили мужчины тихо.

– Ну вот, среди белого дня убили фабриканта Перевалова, владельца Хайтинского фарфорового завода. Убили практически рядом с предприятием. Он не доехал до ворот каких-то две с половиной версты. И преступников, конечно, опять не найдут.

– Человеческую жизнь любую жаль, а Перевалова не только жалеть, но и вспоминать будут долго. Уж очень он о работниках радел. Подумайте только, на похороны пришло больше тысячи человек. Я знаю, многие фабриканты его осуждали: зачем, мол, сократил рабочий день, зачем праздничные отдыхи ввел, оклады и жалованье повысил, да и наличными платил. Другие-то своих рабочих заставляли половину жалованья в заводских магазинах и лавках оставлять… А штрафы! Он ведь и штрафы фактически отменил. И вот что забавно, те, кто утверждал, что при таком ведении дела фабрика разорится, оказались посрамлены! Наоборот, доходов становилось всё больше.

– Мне рассказывали, что практически были готовы проекты больницы, школы, новой церкви на каменном фундаменте. И тут такая нелепая смерть!

– А каковы подробности, Иван Иванович?

– Ехал с дочерью нижней дорогой по берегу реки Белой. Из-под обрыва раздались выстрелы. Вначале по кучеру, потом по Перевалову. Кучер и дочь сумели убежать, а Перевалову пуля в спину вошла. Дочь встретила пастухов, умоляла их помочь. Но те испугались и сами в бега. Когда кучер до завода добрался, рабочие бросились на выручку. А урядник-то каков! Нет чтобы сразу погоню организовать, так начал покойного обыскивать. Уйму времени потеряли. В общем, пока расследование ничем не закончилось. Жаль, современный был заводчик, прогрессивный. Слышал я, преемники уже экономить начали: охрану усилили, а вот содержание учителям уменьшили, столовую для рабочих упразднили. Вот и результат: забастовки себя ждать не заставили, завод уже несколько раз останавливался…

Раздался осторожный стук. Дверь в кабинет приоткрылась, появился типографский курьер, по совместительству корреспондент библиографического отдела.

– Иван Иваныч, дыра-с…

– Дыра, говоришь? Вроде не было пробелов! Не иначе цензура проснулась. Сейчас попробую отгадать, чего они там вымарали. Поди, стачка виноторговцев не пришлась…

– Как есть, Иван Иваныч, дыра со стачку виноторговцев. Пожалуйте сто пятьдесят строчек на замену. Срочно надо бы, график к черту, типография волнуется, тираж утренний не «посадить» бы. И как вам удается всегда отгадывать, куда цензор чернил плеснёт?

Все дружно засмеялись.

– Совсем не трудно, Пантелеймон Сергеевич. Это ж надо в стачке виноторговцев усмотреть государственную крамолу! Может, не разобрались, что к чему, может, при слове «стачка» у цензора автоматически перо заработало? Нет, ты только представь себе, Дмитрий Александрович, как хитро торгаши с зельем придумали!

Сговорились не отпускать вино по установленным ценам. Они, видите ли, в убытках. И, в конце концов, договорились о стачке.

Клеменц взял у курьера гранку и быстро пробежал её.

– Ну, не знаю, что тут цензуровать понадобилось. На Западе рабочие бастуют, требуют повысить оплату труда, улучшить условия работы. Это стачка. Надобно при случае с цензурой объясниться, эдак завтра про грозу, что нарушит выезд губернатора, запретят думать.

Попов развёл руками.

– Пантелеймон Сергеевич, возьми, голубчик, на замену материал от «Енисейца». Доставлен с оказией Катаевым. Послушайте, Дмитрий Александрович, интересная заметка.

«Из Красноярска выехал Джозеф Виггинс с директором английского торгового дома Генри Нортоном Сюлливаном и экипажем «Феникса».

Англичане уехали на сибирских тройках. Пароход «Феникс» оставлен в Енисее до следующей навигации. Привезённые образцы английских товаров все распроданы, и англичане довольны удачей. От енисейского и красноярского купечества компания «Феникс» получила значительные заказы товаров; они собираются на следующее лето привести в устье Енисея большой корабль с английскими товарами и громадную по величине баржу, которая строится в Енисейске».

Клеменц слушал очень внимательно.

– А где же господин, доставивший корреспонденцию?

– Обещал зайти позже.

– Очень прошу тебя, голубчик, попроси его заглянуть в библиотеку ВСОРГО, очень интересно пообщаться с енисейским человеком, заодно в подробностях узнать, что там ещё задумали англичане. Раздухарились, смотрю, не на шутку! Прут во все тяжкие!

Попов отдал заметку курьеру.

– Ставьте в номер. Повода усомниться в достоверности корреспонденций «Енисейца» у нас ещё не было… А помнишь, Дмитрий Александрович, наш разговор тогда в Минусинске про северные пути? Оба мы правы оказались. Наше бездействие обернётся английским началом.

– Или продолжением, – уточнил Клеменц. – Россия через Сибирь устанавливает контакт с Европой. Кто же спорит, это прекрасно, но меня больше волнует, почему наши корабли практически не заходят в Карское море по сибирским рекам и наоборот. А ведь без освоения этих путей сибирские товары вряд ли попадут в Англию, Францию и Америку.

– А между прочим, – Попов многозначительно улыбнулся… – первый пароход на Енисее появился почти сорок лет тому назад. Построил его крестьянин-самоучка Худяков. Собрать бы эту силушку наших самоучек воедино, открыть бы университеты, получить от казны средства на оборудование… Вот тогда бы однозначно мы первенствовали на всех морях и путях сибирских.

Клеменц усмехнулся.

– Вы на Восток взгляните, дорогой Иван Иванович. Уж на что Монголия наш ближайший сосед, да и Китай, держава великая, а торговлишка и то мелочная. Тарбаганьи шкурки везём, да чаи, слава Богу, гоняем. А вы хотите тягаться с английским и французским фабрикантом! Поневоле начнёшь задумываться о капитализме.

– Рано или поздно, но тягаться будем. Однако если правительство посмотрит на Сибирь правильным взглядом, то уже сейчас можно сделать немало. А до той поры, пока на Сибирь будут глядеть как на колонию, вывозить лучшие умы в столичные университеты и сырье для фабриканта центральной полосы, а взамен набивать тюрьмы арестантами, мы так и будем краем державы, краем, жаждущим света и порядка. Я, Дмитрий Александрович, против Виггинса ничего не имею! Двенадцать переходов через Карское море – дело не шуточное, мужества и отваге команде «Феникса» не занимать. Но и нам самим надобно осваивать сибирские пути. Неужели история так ничему нас и не научит? Займу-ка немного ваше внимание…

Попов подошёл к высокому стеллажу с книгами и достал потрепанный переплёт.

– Я вам прочту отрывочки из любопытнейших документов прошлого века. Если заинтересуетесь, дам «на вынос». Итак, послание графа Букингемского к достопочтенному графу Галифаксу, датированное 14 марта 1763 года.

«…Я слышал также, что Её Императорское Высочество обращает большое внимание на усиление мореплавания в России; но отвращение народа от моря, немногочисленность искусных моряков, и, в случае даже если бы их оказалось достаточное количество, невозможность употреблять их в продолжение полу года (что неизбежно должно отозваться на жалованье, подняв его до громадных размеров): всё это вместе взятое составит непреодолимую преграду, вследствие которой все попытки правительства окажутся безуспешными.

Непосвящённые нации, так же как необразованные люди, всегда подозрительны. Русские воображают, что все иностранцы, особенно англичане (о сведениях и способностях которых по части торговли они имеют самое высокое понятие) преследуют какие-либо тайные цели при всяком своём предложении…»

А вот, другое послание, которое появилось спустя семь лет. Это лорд Каскарт графу Рошфору отписывает:

«Что же касается статьи о кораблях, то считаю своим долгом заметить, что в настоящую минуту ничего не занимает до такой степени мысли Императрицы, служа в то же время выражением желания нации, как стремление довести до значительных размеров морские силы России. Это может быть выполнимо лишь с помощью и содействием Англии, и никак иначе. Но невозможно, чтобы Россия стала соперницей, способной внушить нам зависть, ни как торговая, ни как военная морская держава. По этой причине я всегда рассматривал подобные виды России весьма для нас счастливыми, ибо до тех пор, пока это будет выполнено, она должна зависеть от нас и держаться за нас. В случае её успеха это только увеличит нашу силу, а в случае неуспеха мы утратим лишь то, чего не могли иметь».

Вот так «по-особенному» все хотят помогать нам. Истинное желание, думаю, не изменилось и к сегодняшнему дню. Они хотят видеть отсталой не только Сибирь, но и всю Россию. Чем мы можем ответить англичанам?

– Ив самом деле, чем?

– Ну разве что Трапезниковскими начинаниями…

– Милейший Дмитрий Александрович, вы не хуже моего знаете, что отправленные в 1878 году трапезниковские «Сибирь» и «Луиза» – капля в море. «Луиза» погибла. Это как раз то, о чём писал лорд Каскарт.

– Но «Сибирь» всё-таки зашла в лондонскую гавань.

– А что потом?

– Надо справиться, всех подробностей я не знаю.

– И не трудитесь, уж поверьте мне. Всё это единичные поступки. Нет твёрдой руки государства, воли министров и необходимых средств. Давайте, Дмитрий Александрович, поразмышляем. В чём видели свою главную задачу все торговые морские экспедиции в Сибирь?

– В первую очередь, возможно, проложить безопасный путь для последующих плаваний.

– Вот именно, дорогой вы мой человек. Только одно важное уточнение. Искали не только самый безопасный путь, но и самый дешёвый. Датский корабль «Нептун» заходил в Обь, сюда же прибыл английский «Оксфорд» из Ливерпуля. В 1868 году, если мне не изменяет память, компания гамбургских коммерсантов предложила устроить на Ангаре пароходство с устройством дороги от Енисейска до реки Кеми. Что всё это значит?

Попов замолчал, словно перебирая в голове какие-то факты.

– А это значит, – продолжил он, – что иностранцы всеми возможными способами хотят закрепиться на наших реках. Понимают, как это выгодно для торговли и политического влияния. И потом, развитие торговли практикующимися способами – это же варварство и притеснение коренного населения. Правительство по-прежнему смотрит на Сибирь, как на именинный пирог. И едоков предостаточно…

В дверь редакторского кабинета снова постучали.

– Заходите, мы в свободной дискуссии, – пригласил Попов вошедшего мужчину лет за тридцать, высокого, смугловатого.

В глаза бросалось отменное телосложение гостя, которое не скрывала простая одежда – тёмная косоворотка, тёмный же пиджак, простые сапоги. Глубоко посаженные глаза светились, заметно выдававшийся подбородок, обрамлённый бородой, придавал лицу твёрдость. С первого взгляда было понятно, что в редакцию пожаловала натура неординарная.

– Разрешите представиться, Катаев Николай Миронович. Состою на службе у енисейского купца первой гильдии Базилевского.

– А, Николай Миронович, здравствуйте, здравствуйте дорогой! Спасибо за корреспонденцию. Очень кстати она нам пришлась, – поблагодарил гостя Попов.

– Знакомьтесь, Дмитрий Александрович Клеменц, правитель дел ВСОРГО. Он очень хотел с вами познакомиться… В Иркутске по службе?

– Отчасти. Простите, господа, если оторвал вас от важной беседы, но тоже давно хотел познакомиться. Вашу книгу, Дмитрий Александрович, о минусинских древностях – держу в своей небольшой библиотеке как драгоценный экземпляр. И многие статьи ваши читал. Написаны доходчиво и занимательно.

– Спасибо, спасибо Николай Миронович. Очень хорошо, что так всё сложилось. Можно сказать, очное знакомство состоялось. Я и сам хотел поговорить, полюбопытствовать, что в Енисейской губернии интересного?

– Боюсь, коротким ответом по такому вопросу не обойтись, а у меня дело к вам, господа, важное. Советы известных исследователей Сибири и Монголии мне бы чрезвычайно пригодились.

– Полноте, Николай Миронович. Мне, вот, перед Клеменцем стыдно. Это он путешественник и естествоиспытатель, а я так, любитель. Ну-с, выкладывайте, что за печаль?

– Год назад после разговора с путешественником Чекановским я предпринял экскурсию на Хатангу. Целей особых, представьте себе, не ставил. Хотел выяснить возможности перехода по реке торговых судов. И вот теперь, собравшись в поездку от верховья Подкаменной Тунгуски к Енисею, задумал работать по специальной программе. Буду просить вашей помощи в её составлении, так что заранее простите великодушно, если отрываю вас от дел больших.

– Господи, уважаемый, ну какие такие прощения! С этим задержек не станет. И я, и Дмитрий Александрович, – Клеменц молча кивнул, – будем рады поспособствовать чем можем.

Клеменц поднялся с кресла и подошёл к окну.

– А вам, сударь, известно, что карта этого района очень плохая? Фарватер Подкаменной вовсе не исследован. И что бы мы ни присоветовали, а придётся идти на ощупь, на глазок. Слыхал я от охотников и золотос-плавщиков, что на Подкаменной шивера и щёки чередой идут, опасно. С какой целью в такое путешествие отправляетесь? Стоит ли того?

– Пойдём осторожно, без спешки. Сын со мной идёт, так что рисковать безоглядно не стану. Не подумайте, что интерес у меня чисто по торговой части. У Базилевского расчёт беру. Часть средств из имеющихся накоплений использую, в недостающем, надеюсь, енисейские купцы не откажут. Главное, что волнует меня, так это смутные слухи о Подкаменной и её обитателях. Такое о тунгусах и кето рассказывают, что в дрожь кидает. Будто людоеды! Ну разве ж может такое статься! Я многих тунгусов и кето знаю лично. Встречались не раз. В тайге всякое бывало. И всегда однозначное мнение о лесных людях – доверчивые и симпатичные охотники. Страшно подумать, что говорят! И есть у меня подозрение, что под такие разговоры хотят их с земли, что испокон веков у них в охотничьих угодьях, согнать. Слухи пошли, дескать, золото нашли на Подкаменной! Вот и думаю, что неспокойно там.

Клеменц и Попов переглянулись.

– Дмитрий Александрович, ты что-нибудь про золото слыхал?

Попов поднялся с кресла и пересел за стол.

– Откуда там золото, кто ж его там разведывал? Соболь да белка – вот здешнее золото.

Клеменц недоуменно пожал плечами. О золоте он тоже слышал впервые.

– По этой части, Николай Миронович мы вряд ли сможем что-то дельное подсказать. Не специалисты, да и не бывали лично в тех местах.

– И ещё другое меня мучает, господа хорошие. Всё думаю, а будет ли польза от моей затеи, не отрываю ли понапрасну людей от дел более важных, насущных?

– Нет, вы послушайте, Дмитрий Александрович, о чём печётся наш искатель приключений! Немедленно выбросьте из головы подобные мысли. Вон их, вон совсем. О Подкаменной Тунгуске сведения крайне скудные. А знать, что и как происходит на этой таинственной реке, надо непременно. Эвенки – людоеды?! Смешнее и не придумать. Но если и правда туда капитал намерен прийти – беда будет: землю разворотят, инородцев с охотничьих мест сгонят… Так что идти надо обязательно! «Восточное обозрение» в вашем распоряжении. Увы, материально помочь редакция не сможет, сами еле-еле концы сводим, а вот поспособствовать словом – всенепременно. Дмитрий Александрович, чём ваш отдел богат?

– Прежде надо покопаться в библиотеке и архиве Географического общества. Наверняка обнаружится что-то интересное и полезное для предстоящего путешествия. Думаю, приборами и инструментами для простейших исследований точно поможем.

– Спасибо, даже и не думал. В конце июня начну сплав по Ангаре до устья Тунгуски. Там пополним запасы продовольствия и дальше в путь. До осени, надеюсь, пройти половину маршрута, затем вернуться к низовью и зазимовать. А с началом паводка снова в путь. Попутно осмотрю притоки.

– Ну вот вам и программа! – рассмеялся Попов. – Лучше и не придумаешь. А с местным населением будьте поласковее. Настоящие дети природы. Ни при каких обстоятельствах не давайте своим спутникам применять по отношению к ним силу, обойдитесь без хитрости и обмана. Об оружии я даже не напоминаю. Они, кстати, лучшие проводники в тайге. И всего вам хорошего, от чистого сердца.

Мужчины пожали друг другу руку и Катаев ушёл.

Через некоторое время он навестил Клеменца в его небольшом двухэтажном каменном здании из красного кирпича. Здание было построено в мавританском стиле и сразу бросалось в глаза. Здесь, при Иркутском краеведческом музее, размещался кабинет правителя дел Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества.

Катаев листал книгу, предложенную ему Клеменцем.

– Вот, Дмитрий Александрович, послушайте. Оказывается, первые заполярные плавания по Енисею русские люди совершали, как и англичане, ещё в XVI веке. И даже на несколько лет раньше! Обе страны искали северо-восточный проход – морской путь из Европы в Азию через Ледовитый океан. Другое дело, что аглицкие промышленники и торговцы сорганизовались быстро. Представьте, в 1548 году в королевстве было даже образовано «Общество купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путём не посещаемых». А русского мужика им всё-таки не удалось обойти! Мы первые!

А дальше вот что: через пять лет после основания этого общества англичане снарядили в «полуночные» страны первую экспедицию из трёх кораблей под командой Хью Уиллоуби. Главным кормчим стал Ричард Ченслер. Этот Ричард в 1556 году отправил своего штурмана Стивена Барроу в направлении Оби и Енисея. В отчёте Барроу писал: «Пока мы стояли на этой реке, мы ежедневно видели, как по ней спускалось вниз много русских людей, экипажи которых состояли из 24 человек, доходя на больших до 30».

– Николай Миронович, а я для вас загадку приготовил, – Клеменц хитро подмигнул и затеребил длинную седую бороду. – Отчего, несмотря на прибыльность, в 1619 году специальным указом царя Михаила Фёдоровича морской путь в Мангазею закрылся раз и навсегда? Сейчас, голубчик, проверим вашу теоретическую подготовку…

Катаев рассмеялся.

– Готов, готов экзаменоваться. То ведомо и читано. Во-первых, русские купцы и сибирские воеводы опасались иностранной конкуренции. Потому и писали царю жалобы и доносы. Вот и перекрыли морскую гавань. Но сдаётся мне, что правительство заодно и своих торговцев прижать решило. На таком-то удалении от власти научились они ловко избегать уплаты пошлин в государеву казну. М-да… А жаль, исчезла великая златокипящая Мангазея… Но это только половина причины. А вторая половина – река Лена. Разведав Ленские земли, народ, сплавляясь по ней, потянулся к северным морям-океанам. Стало быть, так оказывалось быстрее и безопаснее. Вот и зачахла торговля в северной Мангазее.

– Отличный ответ, на полную пятерку. От себя добавлю, что в который раз Романовы совершили роковую ошибку. Иностранцев с закрытием Мангазейского хода меньше не стало, а в Сибири исчез целый город, и притом какой! Однако, уважаемый, с литературой вы поработали отменно… Я кое-что тут выписал для вас, может быть, пригодится. Вот бумага с резолюцией распорядительного комитета ВСОРГО. Решено выдать вам два журнала для метеорологических наблюдений, морской компас, два ящика для хранения образцов минералов и растений. А также барометр. Не густо, конечно, но чем смогли.

– Спасибо, Дмитрий Александрович. Необходимое даёте.

– Вы говорите, у вас сегодня здесь встреча, касаемая экспедиции?

– Представьте себе, полнейшая неожиданность. Подкаменной Тунгуской заинтересовался Торговый дом Трапани в Одессе. В Иркутск специально прибыл представитель компании некто Григорий Сидоров. Золотопромышленники заключили за границей долгосрочный контракт на поставку машин и механизмов на прииски. Торговый дом Трапани взялся обеспечить доставку. Большинство приисков расположено в районах Золотой Тайги. Вот сюда и намеревается забраться господин Сидоров, чтобы всё осмотреть. И знаете, молодой симпатичный человек. При первой встрече он пришёлся мне по душе. Не чванлив, приятен в разговоре. Да и физически, судя по всему, подготовлен. Прямо сказал, чем может быть полезен, а чего делать не умеет. Словом, я склоняюсь привлечь его в экспедицию. В подобных делах он никогда не участвовал, тайга для него в новинку, если отправится один или с людьми неопытными, то можно предположить самое печальное. Так что греха на душу не возьму, пусть лучше идёт со мной. Сегодня обговорим с ним детали и участие торгового дома в подготовке нашего путешествия.

– Да и то верно. Берите, помехой не будет, а помощники в тайге всегда нужны. Тем более берите, если Трапани покроет часть работ. На подобные контакты следует идти. Наши научные общества, к сожалению, не богаты. Одна надежда на меценатов и собственную удачу!

Катаев, прощаясь, встал.

– Ещё раз благодарю вас за сочувствие и поддержку. Дмитрий Александрович, надумаете в наши края – дайте только знать, сам проводником стану!

В котором рассказывается о замечательном английском капитане, одним из первых доказавшем возможность плавания по северным сибирским рекам через Карское море

В 1832 году в английском городе Ньюкасле родился Иосиф (Джозеф) Виггинс, выдающийся английский мореплаватель. В молодости он был шахтером и только в 30 лет стал моряком торгового флота. Современники рисуют нам образ неустрашимого, энергичного и волевого человека, который поражал своим бесстрашием и практичностью. Хотя, говорят, он был среднего роста и хрупкого сложения. На родине его называли современным капитаном Куком. Став моряком достаточно поздно, Виггинс быстро получил сертификат капитана торгового флота, а многочисленные рейсы позволили ему приобрести бесценный опыт плавания как под парусами, так и на современных ему паровых судах. В 1871 году Виггинс становится членом Королевского географического общества.

Англичанина тянуло в Сибирь так же, как Михаила Сидорова к северным морям. Виггинс справедливо считал Сибирь богатейшей землей и долгие годы готовился к путешествию. Начиная с 1870 года, он 20 лет раз за разом, навигацию за навигацией, совершал успешные плавания через Карское море, обеспечивая доставку сибирских товаров в Англию и английских в Россию. Между прочим, возможность таких плаваний отрицалась многими.

Первое путешествие Виггинса относится к 1874 году. Пятью годами раньше русским миллионером Михаилом Сидоровым был объявлен приз для капитана корабля, который пройдёт Карские Ворота и войдёт в устье Обской губы. Призовой фонд конкурса составил ни много ни мало 2000 фунтов стерлингов. Географическое и Вольное экономическое общество взять на себя организацию конкурса отказались. Вице-президент Русского географического общества и почётный член Вольного экономического общества Ф.П. Литке был убеждён, что морским путём к устьям сибирских рек не пройти из-за огромного скопления льда. И в 1869 году Сидоров с помощью германского географа Петермана дал объявление о премии в заграничном журнале. Так о ней узнали во всём мире.

В конце мая 1874 года из шотландского городка Данди вышел пароход «Диана», которым командовал Джозеф Виггинс. В конце июня он достиг Карских Ворот и 5 августа вошел в устье Оби.

«Диана» дошла до устья Енисея и возвратилась в норвежский город Хаммерфест. Следовательно, Виггинс на паровом судне впервые совершил успешное плавание по Карскому морю. В Енисейском заливе экспедиция англичан открыла остров, который получил имя А.И. Вилькицкого.

Во время всего перехода Виггинс занимался научной работой: промерял глубины, изучал воду, её удельный вес, температуру, делал метеорологические, астрономические и магнитные наблюдения.

В 1875 году Виггинс повторяет маршрут – теперь уже на парусном судне «Вим». На этот раз ему удалось добраться только до острова Колгуев.

В ноябре Виггинс приезжает в российскую столицу, где проходит совместное заседание обществ содействия русской промышленности и мореходству. Он выступает с большим интересным докладом. Говоря о первой успешной экспедиции 1874 года, Виггинс сказал: «Я отправился отыскивать желанный путь в надежде, что не только получу премию, но и открою важнейший путь для вывоза из Западной Сибири в голодающую Архангельскую губернию дешёвых хлебных продуктов, обращу на себя внимание русского торгового сословия и правительства».

В 1876 году очередная экспедиция Виггинса закончилась успешно в устье реки Курейки, впадающей в Енисей в ста верстах от Туруханска. На этот раз Виггинс командовал пароходом «Темза».

Финансировал путешествие известный сибирский меценат и миллионщик, общественный деятель и исследователь северного морского пути А.М. Сибиряков. 160 тонн груза доставил пароход в Сибирь. И здесь случился скандал. Весь товар, который перевозил Виггинс, был арестован, поскольку на месте не оказалось таможенного чиновника. Поднялась страшная буча, и только благодаря стараниям Сидорова, его обращениям в российское правительство, дело удалось уладить.

А Сибиряков оплатил всей команде переезд из Енисейска в Петербург, где Виггинс при полном зале в столичном отделении Общества содействия русскому торговому мореходству выступил с докладом «О своём плавании на паровой яхте «Темза» по Карскому морю в реку Енисей в 1876 году».

Следующий 1877 год тоже принёс путешественникам победу. Яхта «Утренняя заря» добралась из Енисейска в Петербург.

Многие путешествия Виггинса финансировал М.К. Сидоров. Статистика говорит о том, что до 1894 года Виггинс совершил 11 подобных плаваний, и все они были успешными! Виггинс доказал, что торговое мореплавание через Карское море возможно. Император Александр III за заслуги в развитии мореплавания наградил англичанина серебряной тарелкой, а в Англии Королевское географическое общество присудило ему грант Мурчисона. Виггинс скончался в возрасте 73 лет в Харрогейте.

Ах, эти иркутские вечера, напоенные всеми запахами летней Ангары и тайги, что кольцом окружает город. Вечером Иркутск замирает. Это время фонарщиков и дворников, они берутся за работу.

Иркутские вечера – это другая жизнь, наполненная высокими смыслами и страстями. Спектакли и концерты собирают публику в красивые залы; научные общества сотрясают нешуточные споры учёных; в хороших домах родители читают детям на ночь произведения известных писателей.

«Гранд-Отель» считался хорошей, даже отличной гостиницей. Здесь были удобства на взыскательный современный вкус: электричество, ванны, безукоризненная прислуга. В местных газетах так и писали: «Имеются в большом выборе все новости сезона». Ресторан «Гранд-Отеля» не поражал своим великолепием, но здесь было на удивление уютно. Человек, склонный к сентиментализму, добавил бы: по-домашнему, а другой, склонный к критике, отметил бы смесь европейского шика и провинциального представления о рестораторстве. Но что бы ни говорили, ресторан в «Гранд-Отеле» был одним из самых лучших в Иркутске. Этим всё сказано.

Большой ресторанный зал именовался «Вернисаж». Возможно, потому что владелец по собственному желанию и настроению устраивал здесь общественные вечера с приглашением местного бомонда: поэтов, артистов и музыкантов. Художники всегда с радостью выставляли в «Вернисаже» свои работы в надежде найти хорошего покупателя. Именно здесь однажды устроили чемпионат Иркутска по моментальному рисованию.

Всё остальное время «Вернисаж» выполнял своё прямое назначение. Под сенью растений, которыми, словно в ботаническом саду, был уставлен зал, можно было не только хорошо поесть, но и повеселиться, отдохнуть душой: чуть ли не ежедневно проходили дивертисменты заезжих гастролёров.

«Сегодня грандиозное открытие концертного зала! Сегодня дебютирует первоклассный артистический ансамбль! Новый интересный репертуар! Программа носит вполне приличный семейный характер. В зале имеются изолированные ложи с видом на сцену». Подобными рекламными объявлениями пестрели все местные газеты. Вообще, когда гость попадал в этот ресторанный зал, на него обрушивались самые странные, но приятные впечатления.

В Иркутске, отдавая дань моде, многие уставляли свои дома цветами и деревьями самых экзотических видов. Так повелось ещё со времен сосланных сюда декабристов, которые в зимних оранжереях умудрялись выращивать южные плоды. Так вот в «Вернисаже» были не только цветы и деревья, но и небольшой водоём, где плавали золотые рыбки. А обыкновенная газонная травка, посеянная в ресторане, и живая зелёная изгородь, отделявшая столики друг от друга, создавали иллюзию природного вечнозелёного умиротворения. Но при этом, здесь имелись тайные уголки для конфиденциальных встреч.

Весьма широкий проход от центрального входа в глубину зала венчала небольшая площадка, говоря современным языком, – эстрада. На эстраде работал тапёр. Посетители могли прохаживаться по проходу, свободно общаться со знакомыми, танцевать, наконец. Интерьер ресторана дополняли тяжёлые бархатные шторы пурпурного цвета, три большие люстры, массивные полукресла. У стены на высокой этажерке стояла клетка с попугаем необычайно яркой расцветки. Узнать, говорящий ли это попугай, нам в этот раз вряд ли удастся: когда Григорий Матвеевич Сидоров в назначенное время переступил порог гостиничного ресторана, клетка оказалась закрытой куском материи.

Посетителей было немного. Они обычно заполняли зал ближе к девяти вечера, когда начинались выступления местных и заезжих исполнителей.

Григорий засмотрелся на чудной, весь в зелени зал и даже не заметил, как рядом появился метрдотель.

– Столик на двоих? Для компании? Приватная встреча?

– Этот господин со мной, это наш гость, – послышалось откуда-то из-за живой изгороди, и в ту же минуту появился автомобилист Яковлев, шедший к незадачливому пешеходу Сидорову с распростёртыми объятиями, словно бы они были знакомы много лет или их связывала давняя дружба.

Оказавшись в крепких объятиях автомобилиста, Григорий вспомнил поговорку своего попутчика инженера: «В Сибири всё возможно».

– Да вы не тушуйтесь мил-человек, пойдёмте к столу, в нашей компании сегодня все приезжие, – пробасил Яковлев. – Сюда, сюда, уважаемый, тут все ваши новые друзья… Знакомьтесь: Григорий Матвеевич Сидоров— путешественник. В ближайшее время отправляется, страшно сказать, в дебри Подкаменной Тунгуски. А это Элен Гладсон. Очаровательная Элен – владелица заводов и пароходов.

Сидевший рядом с Элен мужчина поднялся и протянул руку.

– Фрэнк Черчилль. Очень рад, очень рад. Я в какой-то мере тоже путешественник, но никогда ни в какие дебри не забирался. Восхищён, восхищён вашей отвагой!

– А это наш гениальный и бесподобный Мульке – оптик, изобретатель, экспериментатор и просто отличный малый.

Первому автомобилисту Иркутска, кажется, нравилось, что все его гости этакие диковинные. Мульке выдвинулся из-за стола.

Тем, кто не знает, кто такие Черчилль, Элен и Мульке, в двух словах поведаем.

Элен Гладсон – дочь служащего Русско-Американской компании Роберта Чарльза Гладсона. После смерти отца она какое-то время жила в Иркутске, пока не получила в наследство большое состояние американской тётушки.

Фрэнк Черчилль – американский путешественник и спортсмен-велосипедист. Вообще-то подлинного героя зовут Верно Черчилль, но так как слово «верно» имеет в русском языке собственный смысл, придирчивому читателю может показаться, будто мы всё время собираемся поощрять мистера Черчилля одобрительными возгласами: «Верно! Правильно!» А ведь так хочется оставаться беспристрастными! Вот почему, подтверждая подлинность своего персонажа ссылкой на иркутскую газету «Восточное обозрение», мы меняем имя мистера Черчилля, ну, скажем, на Фрэнк, в чём и приносим ему, как пострадавшему ради удобства читателя, свои искренние извинения.

Несколько слов о том, как выглядит спортсмен-американец. Это высокий джентльменом, отличного телосложения, чему кроме природных данных способствовали и длительные тренировки. Он отнюдь не слыл стилягой и мотом, но как истинный представитель Нового света любил одеваться по моде. Вот и сейчас на нём прекрасно сработанный костюм-тройка из серой ткани в широкую полоску, из карманчика жилетки выглядывала цепочка часов. Шейный платок подчёркивал его современность, а ручной работы светло-коричневые туфли свидетельствовали об отличном вкусе и… кошельке.

Добавим, что Фрэнк носит усы, бакенбарды, а волосы расчесывал на пробор. В общем, американский спортсмен нравился не только спортивной общественности и любителям велосипедного спорта, но и многочисленным поклонницам, которые во время каждой его победы громко кричали: «Браво, Черчилль, браво Фрэнк!»

И, наконец, Мульке. Это тоже житель славного Иркутска. Все в городе знают его тягу к экспериментам в области физики и электричества. Он держит в городе прекрасный магазин оптических приборов.

Когда с коротким знакомством было покончено, неутомимый Вадим Петрович встал, потребовал тишины за столом и объявил, что будет говорить тост по случаю встречи.

– О, наконец-то русский тост! Я всю дорогу ждал этой минуты. Да-да, от самой Америки! Скажи нам что-нибудь важное, торжественное, мой дорогой друг. Это всегда так трогательно! В Америке совсем не любят говорить тосты.

Вадим Петрович сурово посмотрел на Фрэнка, пытаясь грозным взглядом прекратить дурачество, и начал ехидно:

– И ты не будешь разочарован моим сегодняшним словом, дорогой Фрэнк. Ибо сказанное искренне, от любви к своим товарищам, не может не тронуть сердце даже всемирно известного велосипедиста из Америки. Итак, друзья, с тех пор, как я и господин Мульке распрощались с вами, Элен, и с тобой, Фрэнк, прошло немало лет. Сознаюсь, мы стали скучать сразу же после вашего отъезда.

– Этого не может быть, я сейчас расплачусь! – откровенно дурачился Фрэнк, за что получил подзатыльник от растрогавшейся Элен.

– Да, именно скучать о своих дорогих друзьях! Вы стали очень близкими и родными для нас с Мульке. И все эти годы разлуки мы жили мечтой. Мечта, скажу я вам, – это, не тунеядство, нет! Мы как могли приближали этот радостный день новой встречи в Иркутске. Лично я с «Зябликом» сменил пару десятков колес, потому что участвую в различных соревнованиях.

– «Зяблик» – это автомобиль Вадима Петровича, – шепнул Мульке Сидорову.

– Я понял. Несколько часов назад я чуть не попал под колеса этого «Зяблика», – так же шёпотом ответил Сидоров. – Так мы и познакомились с Вадимом Петровичем.

Яковлев повысил голос, чтобы перебить шепотки и привлечь внимание гостей:

– Мы участвовали во всех соревнования, которые проводило местное общество автолюбителей!

– В этом обществе ровно пять человек, – снова шепнул Сидорову Мульке.

Яковлев направил суровый взгляд на изобретателя.

– Так точно, Мульке, ровно пять, но один из пяти, а именно ваш покорный слуга, доехал до Владивостока и вернулся обратно целым и невредимым. И ещё. Я по пути выступал с лекциями о преимуществах автомобиля в сравнении с велосипедом! В том числе в двух гимназиях, трёх прогимназиях, двух реальных училищах, одной начальной школе и, не побоюсь этого слова, в детском саду. По просьбе думы я написал правила дорожного движения для извозчиков, велосипедистов и, разумеется, транспорта будущего – автомобиля. Вот как мы с «Зябликом» готовились к этой встрече, ибо верили, что рано или поздно мои дорогие Фрэнк и Элен навестят своих иркутских друзей.

Казалось, Вадим Петрович сейчас разрыдается, но он только шмыгнул носом, бодро подкрутил пышный чёрный ус и высоко поднял бокал.

Элен и Фрэнк были смущены. Фрэнк к концу патетической речи даже перестал дурачиться.

– Спасибо друг. Мы с Элен тоже ждали этого дня.

Фрэнк неожиданно встал, подбежал к Яковлеву и звонко чмокнул его в щёку. Все рассмеялись.

Потом был второй, третий, пятый тост. Заметно повеселевшая компания пустилась вспоминать старые приключения.

Сидоров с удовольствием слушал новых приятелей, не переставая удивляться происходящим с ним событиям. Беседа шла своим чередом – с тостами, громкими репликами «а помнишь», «как это мы только сумели», «ай молодца».

Наконец друзья удовлетворили жажду воспоминаний, и Фрэнк, обращаясь ко всей компании, сказал:

– А наша Элен теперь очень известная и к тому же богатая дама. В Нью-Йорке, Чикаго, Москве и Петербурге у неё доходные дома, в Самаре большая типография и книжные магазины, а по Волге ходят четыре её парохода! Перед вами, господа, как говорят у нас в Америке, деловая женщина! Тётушкино наследство в надёжных руках!

– Ах, Фрэнк, перестаньте, ради бога!

– Уже перестаю. Слушаюсь, повинуюсь, но всё-таки скажу: вы бы видели, какую больницу построила Элен для своих рабочих! Да это ж просто пансионат!

– Фрэнк! Немедленно перестаньте, а иначе я подумаю, что вы замыслили вытянуть из меня ещё несколько тысяч на очередную велосипедную гонку.

Сидоров с нескрываемым восхищением смотрел на Элен. В какой-то момент ему даже показалось, что это его Соня. От романтических настроений его отвлёк неумолкающий Фрэнк Черчилль.

– Господин Сидоров, а какими судьбами вас занесло в Иркутск?

– Да, в общем-то, случайность. Послан компанией изучить пути сообщения по сибирским рекам. Если уж совсем кратко, то поручено мне как можно полнее разузнать, как по сибирским рекам выйти в северные моря. Иностранные негоцианты ищут способы удешевить доставку грузов в Золотую Тайгу.

– В Золотую Тайгу? – неожиданно серьёзно переспросил Фрэнк.

– Ну да, в Золотую Тайгу. На енисейских и ленских землях, в районах Подкаменной Тунгуски, Лены и Витима продолжают разведку золота, и всё, что нужно на промыслах, приходится туда завозить. По суше выходит очень дорого, по рекам и морям дешевле, что, естественно гораздо выгоднее. Я отправляюсь совершенно в неизведанные места.

– Вот это приключение! – не скрывая восхищения, пробасил Вадим Петрович. – Увы, на «Зяблике» туда не доехать. А жаль! У меня наступил какой-то, я бы сказал, спортивный простой. Больших соревнований все не объявляют…

– На «Зяблике» точно не доехать, – улыбнулась Элен. – А зачем на «Зяблике»? На пароходе лучше! Можно ли добраться в вашу Золотую Тайгу на пароходе или под парусом?

– На Подкаменную Тунгуску, – уточнил Сидоров.

– Ну да, простите, на Подкаменную Тунгуску. Ну так можно или нет?

– Разумеется можно.

– Элен, ты что-то задумала? – взволнованно зашептал Фрэнк, почувствовав в её голосе отчаянные нотки. – Только не говори, что ты… как это у вас звучит… а, с бухты-барахты, отправишься с этим господином в экспедицию к северным рекам!

Элен молчала. В её глазах забегали чёртики, которые Фрэнк знал очень хорошо. Он вдруг повысил голос:

– Элен?!

– Она слышит тебя, Фрэнк. Мы все тебя слышим. Весь ресторан слышит, – неожиданно спокойно и уверенно произнёс Яковлев.

Пока иркутский автомобилист и американский велосипедист негромко, но резко выясняли занимавший их вопрос, Мульке наклонился к Сидорову и стал негромко рассказывать:

– В те годы, когда Элен и не мечтала ни о каком тётушкином наследстве, её возлюбленный Дмитрий Александрович был арестован как политически неблагонадёжный человек. Его посадили в здешний тюремный замок, но он сумел бежать. Помог ему именно Вадим Петрович. Всё произошло случайно! Он как раз проезжал мимо и подхватил убегавшего от полиции заключённого. Но скрываться в Иркутске тому было опасно. Фрэнк покинул город и отправился в Америку. Вместе с ним поехала и Элен – вступать в наследство американской родственницы, а также искать сильных адвокатов, которые могли бы помочь её возлюбленному. Его самого должны были в рыбацкой лодке вывезти за город, переодеть и спрятать до тех пор, пока не выправят новые документы. Через какое-то время он должен был встретиться с Элен. Поначалу всё шло по плану, но Дмитрий Александрович вдруг пропал. Исчез, растворился. И вот уже много лет Элен безуспешно пытается найти своего возлюбленного. Ходили слухи, что именно в тех местах, о которых вы только что рассказывали, некоторое время назад объявился чудо-доктор, который лечит тунгусов. Каждый раз, когда Элен слышит подобную историю, ей кажется, что очередной охотник, врач, учитель и есть Дмитрий…

Зал постепенно наполнялся людьми. Послышалась весёленькая музыка, зазвучали первые куплеты модного в Иркутске пародиста Брауна. Он шутил, смеялся, представлялся сам, рассказывал анекдоты, одним словом, делал всё, чтобы гости чувствовали себя непринуждённо.

После Брауна на эстраду вышел цыганский дуэт, затем какой-то певец, о котором газеты писали, что он пользуется успехом в столице. По залу прокатывались волны смеха. За столиками шумели, звенели бокалами.

Но начавшееся веселье вдруг прекратилось. Это произошло так резко, что было ясно – случилось нечто. Гости повставали из-за столиков и потянулись к проходу. Раздались аплодисменты. Но кому? Этого наша компания до поры до времени не знала.

Друзья вопросительно поглядывали на Яковлева. Он не заставил себя долго ждать и выбежал посмотреть, кого так торжественно приветствует публика. Вернувшись, как-то таинственно поглядел на друзей.

– Сюрприз, господа! Нам оказана высокая честь: я пригласил к нашему столу героя-мальчика!

– Не может быть, сам герой-мальчик! – с каким-то особым благоговением выдохнул всегда немногословный Мульке.

О герое-мальчике газеты писали, что однажды, пробираясь из Порт-Артура в действующую армию, он проник на одну из японский батарей и снял со всех орудий затворы. А ещё увёл лошадь и на глазах у изумлённых японских кавалеристов скрылся на ней. Рассказов о его похождениях было неимоверное количество, и газеты без устали множили эти удивительные подвиги.

И вот герой-мальчик предстал перед их столиком. На вид обычный подросток лет 17–18, не очень высокий. Таких мальчишек полно на городских улицах.

Юноша отрекомендовался по-военному просто и коротко:

– Зуев. Честь имею!

На нём была куртка цвета «хаки» с погонами поручика. Несколько несуразно выглядели большие ботфорты со шпорами и огромная кавказская шашка, которая находилась в горизонтальном положении так, что правая рука лежала на ней, как на перекладине.

Два Георгиевских креста свидетельствовали о воинской отваге.

– Господин Зуев, вы почтили нас своим вниманием… – начал было Яковлев, но юноша махнул рукой:

– Полноте, господа. Всякий русский человек готов совершить подвиг во имя любви и императора. Недавно, был у губернатора Кутайсова. Любезный генерал. Всё не отпускает из Иркутска. А я еду в Царское Село. Меня откомандировали в тыл, да вот государь пригласил на встречу. Буду представляться.

Друзья молча слушали героя-мальчика, который несмотря на столь юный возраст уже успел прославить российское оружие.

– Да, господа, Кутайсов предложил мне являться к нему каждый день без особых докладов и приглашений. Давайте выпьем шампанского за российский флаг…

Герой-мальчик воскликнул это так громко, что весь зал поддержал его раскатистым ура!

– Как же вам удалось обмануть японцев? – спросил Мульке.

– А вот так, хитростью и ловкостью. Рисковал, конечно, но японца-зазнайку надо было приструнить, – улыбнулся герой.

Мульке понимающе кивнул, словно услышал нечто сокровенное. Юноша встал, собираясь, очевидно, откланяться, но вдруг задержался и с детским восторгом произнес:

– Намедни, господа, был в здешнем театре. Генерал-губернатор в свою ложу зазвал. Отменная спектакля приключилась, скажу я вам. Ей богу, мне понравилось. А буфет так вообще выше всяческих похвал!

Он вдруг покраснел, будто стыдясь своего ребячества, и вернулся к солидному и степенному тону:

– Однако меня ждут. Ждут патриоты Иркутска. Узнав, что еду представляться императору, они собрали немалые средства для передачи инвалидам войны. Так что разрешите отбыть. Да, если вы находите их поступок современным, присоединяйтесь. Фамилии ваши будут вписаны в сопроводительное письмо.

Мульке полез в карман.

Возьмите мои три рубля для инвалидов. Больше, увы, с собой не имею.

– Постойте, это надо оформить документально. Ваше имя, фамилия, звание?

– Не нужно ничего оформлять, это мой посильный вклад.

– А мы что же… – Яковлев даже покраснел, проникшись важностью момента. – Я тоже передаю свои пять рублей.

За Яковлевым последовали и остальные.

– Господа, тронут. Тронут безмерно. Сколько вы собрали? Ага, 30 рублей! Инвалиды войны будут признательны безымянным жертвователям.

Герой-мальчик откланялся, провожаемый восторженными взглядами компании. Ах, если бы наши друзья были чуточку внимательнее, они бы заметили, что весь их разговор ещё до появления героя-мальчика внимательно слушала другая компания, которая занимала соседний столик за живой изгородью.

Изгородь служила преградой для любопытных глаз, но никак не препятствовала слышимости. И те, кто хотел, услышали слово в слово рассказы о золотых приисках, несметных богатствах и коммерческих сделках, об экспедиции, которая снаряжалась с торговыми целями. И будьте уверены, те, кто ловил каждое слово нашей дружной компании, делали это не из праздного любопытства. За соседним столиком после успешного дельца отдыхала знаменитая неуловимая трактовая банда Чёрного Семёна. Ямщики окрестили её так, потому что промышляли разбойнички, главным образом, ночью.

В котором читатель знакомится с некоторыми фактами из истории освоения северных морских путей и сибирских рек

Русские люди появились в этих местах примерно в 1600 году. Известна экспедиция воевод Пушкина и Масальского в 1601-м. Путешествие это открыло путь, по которому отныне ходили из устья Оби к Тазовскому заливу и далее к Мангазее. Нередко переходы совершались на лёгких карбасах, груженных различным товаром.

В 1828 году западный берег губы от мыса Дровяного до устья Оби был исследован и описан штабс-капитаном Ивановым и поручиком Бережных. В 1844 и 1845 годах лейтенант И.И. Крузенштерн на шхуне «Ермак» делает попытку пройти через Карское море к устьям Оби и Енисея. Спустя многие годы на этом же судне И.И. Крузенштерн вновь предпринимает попытку достичь успеха именно на этом маршруте. Вместе с «Ермаком» идёт яхта «Эмбрио». Плавание финансирует М.К. Сидоров.

Яхта добралась до восточного входа в Югорский Шар и вернулась обратно. А вот команда «Ермака» оказалась зажатой льдами в Карском море.

Дрейф вынес корабль к побережью Ямала. Опасность гибели заставила экипаж оставить судно и совершить переход к Обдорску.

И здесь мы вновь вспоминаем выдающегося путешественника, исследователя северных морских путей М.К. Сидорова. В 1867 году он подаёт записку Александру III, тогда наследнику престола, «О средствах вырвать север России из его бедственного положения». Записка попала к воспитателю наследника генералу Зиновьеву, который начертал такую резолюцию: «Так как на Севере постоянные льды и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы немыслимы, то, по моему мнению и моих приятелей, необходимо народ удалить с Севера во внутренние страны государства. А вы хлопочете наоборот и объясняете о каком-то Гольфштроме, которого на Севере быть не может. Такие идеи могут приводить только помешанные».

Одним из возможных объяснений такого стойкого нежелания осваивать северные пути, был дешёвый сибирский хлеб. Его не хотели пускать в Центральную

Россию. Если бы сибирский хлеб вышел на мировой рынок, то, вне всякого сомнения, экспортерам центрально-черноземной области пришлось бы трудно. Достаточно вспомнить, что на торговлю сибирским хлебом были наложены ограничительные пошлины.

В 1863 году экспедиция Кушелевского, снаряженная М.К. Сидоровым, отправилась на парусной шхуне в Обскую губу из Обдорска. Команда достигла устья реки Таз. В 1874 году в Обской губе швартовался пароход «Диана» под командой английского капитана Джозефа Виггинса, а в 1877 году из Европы в устье Оби пришла паровая шхуна «Луиза». Последняя принадлежала известному сибирскому купцу и меценату Трапезникову. Шхуна дошла до Тобольска.

Следующим выдающимся событием в освоении северных путей стал приход в 1878 году в Обскую губу датского парохода «Нептун». Он добрался до устья реки Надым, здесь встретился с новым пароходом Джозефа Виггинса Warkworth. Оба корабля вернулись в Европу с грузом сибирских товаров.

В том же году Трапезников снарядил новый корабль— шхуну «Сибирь». Она из Оби прошла в Обскую губу и благополучно прибыла в Лондон.

В 1880-м пароход «Нептун» совершил плавание из Европы в Обскую губу и обратно.

Известно, что в 1893 году экспедицию в Обскую губу снарядило само Морское министерство России. Пароход «Лейтенант Малыгин» под началом лейтенанта Шведе проводил исследования, главным образом, в северной части Обской губы.

Было ещё немало других плаваний, исследований, что свидетельствовало о возобновлении интереса к Сибири. Во второй половине XIX – начале XX века проблема освоения морского пути по Баренцеву и Карскому морям с заходами в устья Оби и Енисея становится популярной, а практические результаты – востребованными. Экономика Сибири развивается, и ей остро необходимо было найти выход на рынки сбыта. Требовались покупатели для замечательных урожаев хлеба, для огромных запасов древесины. А самой Сибири требовались европейские товары, доставка которых морским путём оказывалась значительно дешевле, чем сухопутные многомесячные переходы.

«Императорское общество для содействия русскому торговому мореходству

Отделение в Санкт-Петербурге

27.2.1878

Его Высокопревосходительству господину генерал-губернатору Восточной Сибири

Правление отделения покорнейше просит Ваше Высокопревосходительство благосклонно принять экземпляр трудов отделения за 1877 год. Плавания Виггинса, Норденшельда, Даля и Шваненберга показали возможность прохода чрез Карское море; и попутно можно надеяться на установление торговых сношений Сибири с Европою в известное время года; что принесёт неисчислимые выгоды Сибири и всему нашему отечеству. Несчастные же случаи на Енисее с пароходами Виггинса «Темза» и клипером Сидорова «Северное сияние» указывают на необходимость исследования рек Оби и Енисея. По этому предмету отделение обращалось с ходатайством в Министерство путей сообщения и морское, которые сообщали, что в настоящее время у них нет для этого достаточных сумм. Так как от установления морской торговли из устья Енисея много зависит в благосостоянии вверенного Вам края, то соблаговолите ли Ваше Высокопревосходительство обратить на это дело внимание и не можете ли отыскать местные средства для его исполнения. При этом правление отдела считает своим долгом сказать несколько слов и о трудах главного деятеля по открытию прямого пути из сибирских рек в Европу М. К. Сидорова…»

По архивным материалам.

На берегу реки, в укромном месте между большим баркасом и грудой старых, почерневших от воды и ветра брёвен, потрескивал костёр. Трое мальчишек расположились вокруг, зачарованно глядя на отвесные скалы берега, по которым плясали огромные тени огненных языков.

– Везучий, ты, Стёпка, ничего не скажешь, – с откровенной завистью протянул Алексей, сын купца Макара Калюжного.

– Точно, везёт, и я бы в экспедицию сбёг, – мечтательно поддержал его Матюха Шипицын, тоже купеческий сын.

– Куда там, – сокрушенно покачал головой Алёшка. – Батя опять заставит в конторе сидеть, разговоры ихние торговые слухать. Всё скоблит и скоблит: входи в дело, сынок, на ус мотай, тебе моё дело перейдёт, ты у меня наследник… А мне и не надо ничего. Учиться хочу. В географы уйду всё одно.

– И усов-то у тебя нет, на что мотать-то? – загоготал Матюха.

– Однако дам тебе в ухо, поди не будешь ехидничать, – обиделся Алёшка.

– Чего, чего разошёлся. Уж и пошутить нельзя, сахарный больно.

– А может, Алёш, и правда сбечь? Записочку оставь, так, мол, и так. Своего отца я уговорю тебя взять, – предложил Степан, сын Николая Катаева.

– Пустое, Стёпа. Куда убежишь? Тайга кругом. Папаня меня со своими приказчиками из-под любой сосны достанет. Да и учиться я хочу. Он через год обещал в Иркутск свезти, в промышленное училище.

– А я в ремесленное пойду. По плотницкому делу. Дерево податливое, что хочешь из него сделать можно. А у меня талант, дед мой так и сказал: руки есть у тебя, Матюха, к дереву ты способный.

– Хочешь, Стёпка, я тебе настоящий револьвер подарю? В тайге пригодится. Вдруг зверь или тунгус нападёт, – зашептал Алёшка.

– Не могут тунгусы нападать. Отец рассказывал, что они добрые люди.

– Во загнул! Да они в тайге живут – ни дома, ни двора.

– Экий ты пенёк, Алёшка, а ещё учиться вздумал. Такие же они люди, как мы с тобой положим, только живут по-другому. Им изба твоя на кой нужна? У них шалаши есть, юрты. Про американских индейцев читал?

– Не, не читал.

– Индейцы живут в вигвамах, тоже вроде как юрта. А ещё отец говорил, что тунгус – лучший охотник в тайге. Бегает на лыжах и не устаёт, а стреляет без промаха. А про револьвер, Алёшка ты, поди, соврал?

– Я?! Провалиться мне на этом месте!

– Толком объясни, откель у тебя револьвер?

– Помнишь корабль англичан, что к нам на зимовку причаливал? Капитан ихний в гостях у отца сиживал. Чего-то они обсуждали, общее дело, что ли. Гость-то доволен был, всё что-то приговаривал по-своему. Видать, с папаней сговорились. Я ему тогда соболька своего подарил, ну, того, что в прошлом году зимой добыл. Пущай, думаю, иностранный капитан совсем уже удивится. Он прямо-таки, обалдел. Заохал, в карманы полез, да, видно, ничего подходящего не нашёл. Сказал тогда, чтобы я к нему на корабль пришёл. Ну вот я на следующий день и пришёл. И этот капитан, открывает свой сундук, достает коробку и мне подаёт. Бери, мол, это подарок. Я коробку взял, а что он лопотал, ничего не понял. Домой прибежал, открыл, а там пистолетик! Батьке ничего не сказал, заберёт ведь. И пули к оружию есть, чудные такие, маленькие, блестящие.

– Ну, Алёшка, если не врёшь, я тебе шкуру медвежью добуду!

– Не надо мне шкуры твоей, главное, про уговор не забудь.

– Не забуду! Вот вернусь из экспедиции, буду шибко проситься в Иркутск. Мне тоже учиться охота, без науки капитаном не станешь.

Степка встал и повернулся к реке.

– Ты чего, Степа, картошка вон испеклась, выгребать пора, – засуетился Матюха.

– Погодь! Давайте поклянемся, что когда-нибудь опять здесь встретимся. После всех учений отправимся в далёкое путешествие в неведомые земли на твоём, Матюха, корабле. Ты его сам построишь.

– Я клянусь, Степа! – Алёшка подошел к другу.

– Ия, конечно, – выдохнул Матюха.

И все трое скрепили клятву рукопожатием. Костёр догорал, у реки становилось холодно. Друзья отправились по домам, договорившись встретиться ранним утром у старого баркаса.

Степан проснулся рано. В доме стояла тишина. Ставни закрыты, не поймёшь, ночь ли, рассвело ли или уже день в самом разгаре. От мысли, что он проспал и утренняя рыбалка не состоится, Стёпка быстро соскочил с кровати.

Стараясь не разбудить родителей, на цыпочках прокрался в сени. Снасти и наживка были готовы ещё с вечера. Дверь предательски скрипнула. Степан поёжился от утренней свежести. Сразу захотелось назад, в тёплый дом, в постель, но он пересилил минутную слабость и выскочил за ворота.

В неприметном месте возле старого баркаса парнишки часто собирались, чтобы обсудить свои важные мальчишечьи дела. И кто бы мог подумать, что перевёрнутый дырявый баркас был крышей настоящей землянки, которую они втроём вырыли тайно от всех. Чего только в их землянке не было: старый сигнальный фонарь, обломок якоря с затопленной баржи, пара вёсел, толстый пеньковый канат. Три еловых пенька заменяли стулья. А вместо стола приспособили большой чурбан. Самым дорогим предметом в землянке была настоящая карта мира, которую Степану подарил отец. Где только не побывали мальчики, путешествуя по ней в своём воображении: в Сингапуре и на Баренцевом море, в далёкой Америке и сказочной Индии. Вот и сейчас в ожидании друзей Степан зажёг масляный фитиль и низко склонился над картой. Нет, не видно здесь Подкаменной Тунгуски, зато вот он, Енисей, змейкой вьётся. А где-то здесь начнется их с отцом путешествие.

Из маленького рыбацкого заплечника Степан достал книгу, обёрнутую сперва в бумагу, а потом, для верной сохранности, в кусок материи. Осторожно открыл её и в который раз прочитал, тихо вышёптывая слова: «Российского купца Григория Шелихова странствие с 1773 по 1787 год… с географическим чертежом. С изображением самого морехода и найденных им диких людей».

Степан много раз слышал от отца историю жизни славного морехода, а вот теперь получил книгу от него в подарок. Степан специально принёс её сейчас, чтобы показать приятелям. Он пододвинул свечу поближе и читал, осторожно водя пальцем по прыгающим в пламени свечи строчкам: «…Построив от компании три галиота и наименовав 1-й Трёхсвятителей, 2-й святого Семеона и Анны пророчицы, 3-й святого Михаила, отправился в море 1783 года 16-го дня от устья реки Урака, впадающей в Охотское море, со 192 человеками работных людей. И будучи сам на первом галиоте с женой моею, которая везде со мной следовать и все терпеть трудности похотела и двумя детьми.

Назначил на случай разлучения противными ветрами сборным местом остров Берингов. Преоборов разные затруднения, препятствовавшие моему плаванию, 31-го числа того же месяца приплыли к Первому Курильскому острову. Но противный ветер не допустил пристать к оному даже до 2-го числа сентября. Сего числа стали на якори. Сходили на остров и запаслись пресною водою. 3-го сентября пустились в назначенный путь, в котором 12-го числа сделавшейся шторм продолжаясь двои сутки разлучил все галиоты один от другова. Буря сия столь была велика, что лишались и 166 надежды в спасении своей жизни. Наконец однажды 14-го числа два первых галиота сошлись к пристани на Берингов остров…»

Степан попытался представить себе, как страшно должно быть людям на маленьком корабле в бурю! Вспомнил частую приговорку отца: «Тонуть, так в море, а не на болоте». И всё-таки жутко представить себя на пустынном острове посреди студеного моря, где нет ни деревца, ни кустика, а только лишь ветер, который продувает пространство вдоль и поперёк. Тайга ближе и понятнее водной стихии. Но почему-то манит всегда морской простор и таинственное серебро речной глади, зажатой берегами. Хоть глазочком, хоть краешком узреть, как подхваченные и напружиненные ветром паруса кораблей, послушные человеческим рукам, несут суда к неведомым и таинственным землям… Стать таким же, как славный мореход Шелихов, все бури победивший… Степан тщательно завернул книгу и спрятал её до времени в потайное место, предвкушая, как удивятся Алёшка и Матюха такому сюрпризу.

После рыбалки он покажет им труд великого мореплавателя и прочтёт им удивительную историю жизни открывателя Русской Америки.

Первым, хотя и с опозданием, появился Алёшка.

– Здорово, засоня.

– Еле убёг, отец вполглаза спит, всё меня караулит. Намедни стращал опять: работы много, работы много, рук не хватает. Никуда, говорит, чтоб не отлучался. Новость-то слыхал? Англичане на корабле на мель сели.

– Врёшь!

– Да ей Богу не вру. Сам слышал, батяня вчера с приказчиком судачил.

– Как такое случиться могло?

– Сели за Фомками, у назимовского селения. Говорят, капитан сам виноват. Ему лоцмана бы взять на корабль, а он не захотел, ведь лоцман-то слепой. Но всем известно, чудесный лоцман хоть и слеп, а сколько кораблей провёл. Он не видит, а слышит глубину.

– И что ж теперь с англичанами станется?

– Не знаю. Отец говорил, засели они прочно, сами не снимутся.

– Ну и дела! А Матюха где?

– Почём я знаю, дрыхнет небось.

Наконец появился Матюха. Рыжая шевелюра топорщилась во все стороны, словно солома в стогу. Мальчишка беспрестанно тёр глаза и руки.

– Мухи тебя искусали?

– Мухи, мухи. К тебе бы, Алёшка, мачеха приложилась скалкой, поглядел бы, какие мухи. Что, лодку не могли столкнуть сами? Всё ждёте, пока за вас Матюха поработает?

Туман ещё не сошёл. Солнце едва выглядывало из-за верхушек стройных сосен. Песок у кромки реки был влажный и холодный. Стояла пронзительная тишина, которую нарушали только всплески играющей рыбьей мелочи. Скоро зазвучат пароходные гудки, заревут баржи, будут разноситься по всей реке возгласы грузчиков, свистки десятников… Лодка с друзьями покачивалась из стороны в сторону, пока они усаживалась и крепили вёсла к уключинам.

– К островам греби, там порыбачим сегодня, – скомандовал Степан.

– Как моя очередь на вёслах, так на край света… – не переставая бубнил Матюха.

– Алёш, тресника его багром. Боюсь, уморит он нас сегодня своим нытьём.

– Я вот вам тресну, – пригрозил Матюха, налегая что есть сил на вёсла.

Весной острова заливало паводковой водой, а когда вешние воды сходили, в низинке на одном из островов, довольно большом, получалось озерцо.

Рыба, зашедшая сюда с половодьем, так и оставалась здесь. Мальчики нашли озерцо случайно и с удовольствием хранили свою тайну, принося домой, к удивлению родных, большие куканы свежей рыбы.

Солнце уже стояло довольно высоко, когда наша троица высадилась на остров. Самое время утреннему клёву.

…Алёшка чуть не плакал от досады. Поплавок рядом со Степкиным, лесы почти впритык, а не берёт рыба наживку. У товарища клёв – позавидуешь, и Матюха вон знай себе мурлычет что-то под нос, да рыбку таскает, а у него самого едва с десяток пескаришек наберётся. Степан посмотрел на товарища.

– Всё это от чего, Алёшка? От вредности твоей. Точно. Говорил я тебе, не вяжи аглицкий крючок, не годен он для мелководья. А ты что? Видишь, блестит.

– А тебе завидно, вижу, нету у тебя аглицкого крючка.

– Да не ори, дурь, рыбу распугаешь.

– Тебе куда столь? И так уже на артель набрал.

– Гости в доме.

– Правда что ли? А кто?

– Приезжие, иркутские. Григорий Матвеевич Сидоров, Вадим Петрович Яковлев, которого все кличут «Зяблик-папа», какая-то богатая дама Элен Гладсон. А ещё самый настоящий американец Фрэнк Черчилль. Они с нами в экспедицию собрались.

– Ой, поди соврал, не моргнув. Поди опять потащишь улов на базар…

Договорить Алёшка не успел. Раздался вдруг выстрел, другой, третий. Мальчишки вскочили, Матюха даже бросил удочку. На острове не было ни зверя, ни дичи. Редко когда садилась дикая утка и даже перелётные птицы предпочитали тёплые отмели или болотистые замой.

– Матюха, к лодке айда, и нас жди. Мы с Алёшкой поглядим, кто там балует. Рыбу-то забери, нам налегке сподручнее, – скомандовал Степан вполголоса.

Степан с Алешкой направились туда, где раздались выстрелы. Скоро впереди показался дымок тлеющего костра.

– Степа, не охотники это. Собак нет, а какие охотники без собак? Может, там ушкуйники какие, бежим от греха. Глотку перережут, а то и утопят – не охнут, – зашептал Алёшка.

– Да погоди ты. Мы только одним глазком, не трусь, сбежать успеем. Ты, главное, тихо…

Стали слышны голоса и мальчишки нырнули в ближайшие заросли.

– Стёпа, смотри, тропинка. Это они небось протоптали. Давай стороной пройдём, подкрадёмся. Они дальше на полянке, как пить дать.

Мальчишки прокрались кустами к знакомой им полянке. Там шла ожесточенная борьба. В стороне от тлеющего костра валялось ружье, чуть поодаль мальчишки углядели – по блеску – охотничий нож с длинным и широким лезвием.

На поляне боролись двое. Нападал здоровенный мужик, чем-то похожий на колоду – так широки были его плечи. Казалось, он одним щелчком мог бы раздавить своего соперника, который был намного мельче, но оборонявшийся ловко уходил от страшных кулаков. Он уклонялся, описывал вокруг противника круги и восьмёрки, видимо, пытаясь подобраться к ружью. Чувствовалось, что оба драчуна устали, но «колода» устала больше и, наконец, сдалась и заревела:

– Ты, неблагодарная свинья! Зря я тебя спас от обвала! Вот как ты платишь за добро!

– Совсем ты сдурел. Долг свой я тебе возвратил – вспомни, сколько раз я тебя выручал. Чего тебе ещё нужно?

– А то не знаешь! В тайгу поведёшь, проводником будешь. Завтра мои дружки прибудут. Пойдём след в след за экспедицией Катаева. Так Чёрный Семён отписал. Сокровище найдём. Разбогатеем, дурья твоя тунгусская башка!

– Мой башка нормальный, а твой жадный и злой. Про сокровище это сказки всё. Почему твой умный башка не понимает?

– Замолкни таёжное чудо, байки будешь другим травить. Про сокровища многие говаривали. Ты и сам рассказывал, что твои дальние родичи в добытых тетеревах находили золотые самородки.

– Если и есть сокровища, так не твои они, не мои.

– Семён сказал, нашими будут. И точка. Поведёшь в тайгу. Опосля похода можешь убираться в свою стаю. Держать не станем.

До мальчишек разговор долетал обрывками. Но слово «сокровища» оба услышали отчетливо.

– Стёп, чего они не поделили? Не пойму что-то, какие сокровища?

– Кто их разберёт. Настоящие ушкуйники, а может, сумасшедшие. Откуда сокровища в тайге? Давай ноги уносить. Да гляди, дома не трепись, а то родители посадят под замок да со страху ещё людей сюда нагонят. Конец тогда придёт нашему озеру…

В котором читатель знакомится с выдающимся арктическим исследователем, путешественником и учёным

Выдающимся полярным исследователем был норвежский профессор Адольф Эрик Норденшельд. Он родился 18 ноября 1832 года в финском городе Гельсингфорсе. Финляндия в это время находилась в составе Российской империи. Отец полярного исследователя Нильс Густав был членом-корреспондентом Петербургской академии наук и много потрудился на ниве минералогии, а в 1824 году был назначен директором Горного департамента Финляндии.

Адольф Эрик Норденшельд был его четвёртым сыном, и, как отец, много сил и времени отдавал минералогии. В 1855 году он становится магистром, в 1856 году – доктором.

В городе Тромсё состоялось знакомство двух подвижников в деле изучения Арктики – русского купца и путешественника М.К. Сидорова и норвежца Норденшельда. Совместная деятельность этих патриотов сыграла выдающуюся роль в дальнейших исследованиях северных морских путей.

Сидоров приехал в Тромсё для фрахта судна, которое могло бы совершить плавание в сибирские реки. «В Тромсё — писал М.К. Сидоров – я был в то время, когда академик Норденшельд только что возвратился из путешествия на Шпицберген, где едва не погиб. Он показывал мне пробоины на пароходе «София», сделанные льдом. Но когда я стал рассказывать о Карском море, об устьях Енисея, о неудавшихся моих попытках, он забыл все недавние лишения и трудности и так воодушевился, что готов был плыть немедля в Карское море».

Рассказы Сидорова удивительные и содержательные, вызывают у Норденшельда огромное желание осуществить этот проект. В одном из писем норвежца к петербургским друзьям он писал: «Равнины Сибири прорезываются большими судоходными реками, впадающими в Ледовитое море, самое же это море судоходное у северного берега Азии. По крайней мере, ближе к Европе от устьев Енисея и Оби, но дальше на запад путь преграждается Новою землею. Миновать её можно только, во-первых, обогнув северный её мыс, который, насколько известно, почти круглый год окружён непроходимыми массивами льда; во-вторых, стараясь пройти через Карское море, образующее как бы обращенный к северу мешок, южная часть которого беспрерывно наполняется с севера новыми массами подвижных льдов по мере того, как прежние тают от господствующего там довольно сильного летнего тепла. По опыту доказано также, что путь и здесь почти постоянно прерван, но положительно нельзя утверждать, что это продолжается круглый год. И, наконец, третье – путем из устья Оби поперёк Карского моря в пролив, разделяющий Новую землю на две части, – Маточкин Шар. На этом протяжении Карское море, вероятно, свободно ото льда в продолжение последней половины лета. По личному моему опыту, приобретенному на Шпицбергене, прорезываемом многими проливами, оказалось, что они все были свободны ото льда во второй половине лета. Мне кажется странным, что вопрос о торговом сообщении между Атлантическим океаном и устьями Оби и Енисея давно уже не разъяснён совершенно. Немногие экспедиции, посланные русским правительством, не вполне достигли своей цели, равно как и предприятия промышленников, конечно, неутомимых и бесстрашных…»

Норденшельд рвётся в Карское море, мечтает достичь устья сибирских рек, но обстоятельства не позволяют сделать это. И прежде чем Норденшельд, наконец, преодолеет все препятствия, в Карском море в 1868 г. побывает норвежский зверопромышленник Эллинг Карлсен, а в 1869 г. – Эдвард Иоганнесен, тоже норвежец. Только с 1875 года начинаются путешествия Норденшельда.

Первое – на зверобойной шхуне «Превен». В его команде много известных учёных. Он держит курс на Карское море, посещает остров Диксон. «Я надеюсь, – писал Норденшельд, – что гавань эта, ныне пустая, в короткое время превратится в сборное место для множества кораблей, которые будут способствовать сношениям не только между Европою и Обским и Енисейским речными бассейнами, но и между Европою и Северным Китаем».

В бухте путешественник оставляет корабль и пересаживается на лодку «Анна», на которой собирается подняться вверх по Енисею. Норденшельд и его спутники плыли по великой реке, проводя многочисленные исследования, собирая коллекции флоры и фауны. В конце концов они пересели на пароход «Александр», который 31 сентября пришёл в порт Енисейска. После знакомства с городом, его музеями, научными обществами Норденшельд отправился в Красноярск, затем в Томск. 4 ноября их встречала Москва. В московском Обществе содействия русскому торговому мореходству в честь храбрых путешественников дали обед. Путешествие на Енисей члены общества рассматривали как «победу ума и железной воли людей, воодушевленных благородными стремлениями служить благу человечества».

«Экспедиция «Превена» – писал Норденшельд в письме О. Диксону и А.М. Сибирякову – породила большие надежды на возможность установить в продолжение по крайней мере части лета постоянное морское сообщение между Европой и Северной Азией».

К деятельности норвежца подключается А.М. Сибиряков. В 1876 году он финансирует следующую экспедицию на пароходе «Имер». Сам же норвежский путешественник сообщает жертвователям, что новым путешествием только собирается доказать возможность торговли между Атлантикой и Сибирью посредством моря.

«Имер», удивительно красивый, построенный из дуба, был снабжен как парусами, так и паровой машиной. Норденшельд надеялся «открыть практически новый торговый путь». Возвращаясь из Сибири в Европу, он предполагал так же захватить коммерческий груз из устья Енисея. И 1876 год, с легкой руки Норденшельда, считается началом «Карских операций», которые означали доставку товаров из Европы и вывоз товаров из Сибири. Местом складирования тех и других становится устье Енисея.

Зайдя в устье и двигаясь вверх по реке, путешественники обнаружили неизвестный остров, который разделил устье реки на два рукава. Острову дали имя А. М. Сибирякова.

Кто ты, человек? Откуда и куда держал свой путь, пока усталость не легла тяжким бременем на плечи и походная котомка не упала на землю? Ты перешагивал ручьи, переправлялся через реки, продирался сквозь тайгу. Возможно, в смятении и страхе по ночам жался к кедрам-великанам, вымаливая у Всевышнего милости спасения, немножко удачи и любви, чтобы утром вновь пуститься в дорогу. И вот ты пришёл к нужному месту. Склонился к реке, чтобы утолить жажду, посмотрел вокруг себя и увидел землю, на которой мог бы взойти хлеб. Увидел тайгу, но не ту, что чёрной стеной грозно стоит и смотрит на тебя, пугает своей дремучестью, а ту, что даст пищу и тепло. И ты сказал: конец дороге. И ты построил дом. И нарёк это место Кежмы… Сколько лет прошло с тех пор? Этого никто не знает. Но однажды здесь появился новый человек. Потом другой, третий… И потекли в благодатные места люди.

Ведал ли ты, основатель, землепроходец, что пути-дорожки по воде и по земле тут сойдутся, завяжутся тугим узелком. На бойком месте поставлены Кежмы. Люди перво-наперво, после того как возвели дома, начали мастерить лодки, потому что стоит сибирское село Кежмы у самой Ангары. А дома те на достаток рассчитаны: изба, против избы – клеть, да промеж избы и клети – сенишки. Двери тяжёлые, обитые для тепла в лютые зимы шкурами. Здесь и летом не жарко.

Лодки тоже особые. Светки лёгкие из одного бревна сработанные, чтоб меж речных островков петлять; шитики и дощаники те поболе будут. И карбасы – для путешествий долгих, купеческих на торг, на ярмарку, с товарами.

Крепко стоят Кежмы, главное село Кежемской волости. В достатке живут крестьяне, охотники, рыболовы. Добрый люд приютят, накормят, напоят. Но всё это, если не кривить душой, не петлять на прямые расспросы, не юлить в разговоре, не прятать глаз… В большом доме волостного старосты уютно и тепло. К вечеру, как стало холодать, хозяин подтопил печь. Вся большая экспедиционная команда собралась за длинным столом, уставленным разнообразной снедью. И чего тут только не было! В больших чугунных казанках дымилась картошка, сваренная в мундире – в кожуре, на нескольких досках – рыба здешнего посола, ещё рыбный пирог, варёное сало янтарного цвета, шаньги с грибами, с картошкой и с ещё прошлогодней черемшой (она сколь угодно может храниться в подполье). А ещё ватрушки с брусникой и голубикой, кувшин с молоком.

Хозяйка дома и её дочери подносили и подносили новые угощения. Такое широкое хлебосольство было принято в любой сибирской деревне, в каждом сибирском селе. Гости для здешних обитателей явление редкое, а уж таких-то приезжих здесь и отродясь не видывали.

Поэтому-то в тот день, когда экспедиция должна была подойти к кежемской пристани, с самого утра на берегу стали собираться местные. Кто скажет, как и откуда узнали они об экспедиции? А вот узнали. Точно туман речной новость принёс! В ожидании дети дурачились у воды. Мужики стояли кружком, покуривали крепкий табак и обсуждали дела хозяйственные, будущую зимнюю охоту, цены на лес и на строительство карбасов. Женщины чуть поодаль вели свои тихие беседы.

Путешественники шли по Ангаре на трёх лодках. В передовой – Катаев с сыном, Элен и Сидоров, следом— Яковлев, Фрэнк и проводник, нанятый в Братском остроге. Третья лодка, меньшая по размеру, была с грузом продовольствия, инструментов и прочих экспедиционных вещей.

– Наконец-то земля и люди, – радостно воскликнул Фрэнк.

– Видимо, именно так был счастлив Колумб, когда увидел Америку, – пошутил Яковлев.

Черчилль посмотрел на друга с укоризной и усмешкой. Разве может автомобилист понять, какие чувства переполняют кругосветного путешественника-велосипедиста!

– Гребите, гребите, Черчилль, – буркнул Яковлев, которому картина встречающих, конечно, была приятна, но уже осточертело махать вёслами.

Конечно, плыть по течению, по спокойной воде – без всякого сомнения, удовольствие.

Но за долгие дни переходов испытали они уже немало: и несметные полчища таёжного гнуса, и тревожные ночные привалы, когда казалось, что из-под каждого куста лезут лесные призраки или дикие звери. В полной тишине вдруг раздавались крики и стоны, уханье и рыки, от которых мороз бежал по коже и сон покидал в ту же минуту. Случалось уже миновать шиверы, перекаты, помолясь, обходить пороги, вокруг которых вода кипела и бурлила, словно кипящая на огне.

За несколько недель пути было столько страшного, смешного и грустного, столько приключений и неожиданностей, что будь среди путешественников сочинитель, он набрался бы впечатлений не на один роман. И уже после двухнедельного перехода наши путешественники считали себя опытными таёжными следопытами.

Сколько дней прошло, а на привалах нет-нет да и вспомнят с ужасом и смехом напополам боёвку на Ангаре.

Боёвкой в таёжных приангарских селениях называли лов красной рыбы на зимовальных ямах. Ямы те располагались вблизи порогов. Один такой – Мурский – лежал у Пашутиной деревни на Ангаре. Деревня как деревня, каких в те времена было много по реке. Правда, каждая имела что-то своё, особенное. Одна, к примеру, славилась бондарным делом, другая поднялась на судостроении, в третьей научились ловко управляться с горным речками для получения урожаев на холмах, в четвёртой все девки были красавицы, в пятой колёса для телег мастерили из кореньев и не было тем колёсам износу. Деревня Пашутина известна была своей боёвкой, которую ещё называли «рыболов». Вот на этот-то «рыболов» и позвали путешественников пашутинцы.

Кто из гостей мог догадаться, как опасно добывать стерлядь у самого порога?! Ангарские пороги бедствие для судоходства. Каждый со своим именем, со своим норовом. Похмельный и Пьяный, Падунский и Шаманский, Долгий или Дубынинский, ну и Мурский… Пьяный порог обычно проходили быстро-быстро. И в эти мгновения казалось, что время замирает, так опасна для корабля и его команды водная стихия. Для начала нужно было попасть в ворота. А для этого судно предстояло поравнять с огромным валуном, который здешние жители называли Копной. Поравнявшись с Копной, следовало быстрым движением руля «кинуть» корабль вправо. И если всё рассчитано было правильно, то порог проходил. Можно было спокойно плыть дальше до следующего порога.

Мурский лежал в устье речки Муры, что впадала в Ангару. И всем, кто миновал его, запоминался на всю жизнь. И как тут не вспомнить царского посла Спафария, который не удержался и записал в своём дневнике: «А того порогу версты с две. На том месте каменья великие и вода зело быстрая. И волны великие от камени. И только есть небольшие порожистые места, где камени нет. И в те места дощаники проводят канатами великими и бечевами…» Вот к этим-то порогам и отправились рыбачить.

Элен оставили на берегу. Степана, несмотря на все уговоры, местные тоже не взяли – мал ещё.

Опытовщики точно знали, где у порога рыбная яма, куда стерлядь заходит из года в год. На такой рыбалке обязательно был старшой. Он же и самый ловкий добытчик, и умелый лоцман, и просто удачливый человек. Все рыбаки в лодках только и ждут его команды, стараются выполнять приказания быстро и точно. Старшого звали Парфением. Был он на удивление молод, голос имел зычный, коренаст и на первый взгляд не очень-то ловок. Но по тому, как запрыгнул в лодку, как ловко уселся на положенное место на самом её носу, было видно – работу свою знал, ничего не боялся.

Вот все разместились по лодкам, расселись по бортам и взялись за вёсла. Старшой тыкнул: «Ндать!», и лодки, которых было три, качнувшись, отчалили от берега, встали в течение и с каждым гребком всё быстрее и быстрее пошли к порогу.

Всё свободное место в них было завалено самоловами, перемётами и камнями.

Гребок, гребок, ещё гребок… Порог всё ближе, всё слышнее. Уже видны бурунчики на воде, что проскакивают между каменными грядами, уже различают рыболовы звук, похожий на тихий, но тревожный гул, который заставляет ещё внимательнее прислушиваться к командам старшого.

Лодка играет носом, сталкиваясь с сильным течением.

Яма чуть позади каменного валуна, она словно небольшая бухточка на заливе. В неё и нужно попасть с первой попытки, пройти рядом с гранитным шишаком, торчащим из воды метра на два, а потом резко, на сильной и слаженной греби втащить лодку в это защищённое место.

Старшой внимательно глядит на воду, на своих гребцов, выжидает, оценивает течение.

– Ндать! – орёт он, перекрикивая шум бьющегося о гранит речного потока.

Гребцы сильнее двигают вёслами.

– Ещё поднаддать! – командует Парфений.

И гребцы двигают вёслами в полразмаха. И вот уже вошли в порожистую стремнину, и нос лодки силой воды заворачивает и тянет прямо на камень

– Уй! – кричит старшой, и гребцы тормозят ход лодки вёслами, опустив их в воду, а потом резко подняв.

– Хо! – кричит что есть мочи старшой, ибо шум воды настолько силён, что, кажется, гребцы могут не расслышать команды.

Но гребцы все обращены в слух, они слышат. Левый борт, ближний к порогу, подымает вёсла, а правый что есть силы гребёт. Лодка поворачивается носом к гряде.

– Я! – кричит старшой.

Вёсла снова в воде, рывок, ещё рывок – и лодка в яме. За ней другая, третья. Сразу якоря в воду. Всё, заякорились. Кажется, что прошла вечность. А ведь заход в яму занял какие-то две-три минуты.

Теперь в дело идут самоловы и перемёты. Их бросают куда попало, каждый выбирает место по своему разумению – выше, ниже ямы, в середину, в край. Затем в ход идут камни. Их швыряют в яму, пугая и поднимая рыбу, а спустя какое-то время вытаскивают снасти с богатым уловом… Вот такую рыбалку вспоминали сейчас Фрэнк и Вадим Петрович, уставшие от долгого пути.

Встречали путешественников радушно. Помогли втащить лодки на берег, подходили здоровались, словно с давними знакомыми, расспрашивали, как дела у начальства в Иркутске, не слыхать ли чего нового про потребительские кредиты, да про чудотворную икону, что привозили из самой столицы. Детвора сгрудилась возле Черчилля и Яковлева, молча разглядывая мужчин.

– Фрэнк, смотри, даже ребятня тебя побаивается, страшной ты для них!

– Просто они ошарашены твоими усами, Вадим Петрович. Когда ты несёшь ерунду, они шевелятся и вызывают приступ страха! Эй, мальчики и девочки, не бойтесь усатого дядю, он без автомобиля не страшный…

Гостей пригласили в дом старосты и закатили для них настоящий сибирский пир. Беседа за столом шла неспешно. Да и куда было торопиться, остановка в Кежмах продлится несколько дней. Предстояло дождаться части груза, которую взялись доставить в Кежмы Никодим Кичияров и Фёдор Кирсанов, спутники Катаева по предыдущей экспедиции на Хатангу. Затем предстояло двинуться вверх по Ангаре, потом сплав по Енисею к устью Подкаменной и дальше к Ванаваре – небольшой фактории уже на Тунгуске. Всё пока шло по плану, ничто не вызывало тревог и опасений…

– Господа, вот последний номер «Восточного обозрения» получен, представьте, в здешней библиотеке, – Сидоров положил на стол газету.

– Что новенького пишут о велосипедистах-автомобилистах? – потянулся за газетой Яковлев.

– Об этом, Вадим Петрович, не пишут ничего. Зато подробно рассказывают о похождениях одного нашего знакомого.

– Интересно, интересно! О ком же идет речь?

– О Зуеве, мальчике-герое, которому мы передали деньги для инвалидов.

– Неужели он уже в Царском Селе?

– В кутузке он, друзья мои, в иркутской кутузке. До Царского Села, слава Богу, не добрался. Хотя было бы забавно, если бы он и там насобирал тридцать рублей в пользу солдат Отечества.

Яковлев буквально вырвал газету у Сидорова.

– Где, где про героя-мальчика?

Сидоров ткнул пальцем в небольшую заметку, которую Яковлев быстро пробежал глазами. Было видно, как сильно он расстроился.

– Обман, опять обман. Господа, герой-мальчик обыкновенный аферист. Одежду и кресты украл на почтовой станции у попутчика. Самозванец! А мы поверили ему.

– Не расстраивайтесь, Вадим Петрович! Чего только в жизни не бывает, вам ли не знать! – обняла Яковлева Элен.

– Бывает?! А мне не денег жаль, а чувств, которые мы искренне проявили. Негодяй, ух, попадись он мне! А что ещё пишут в прессе?

– Ещё пишут, что англичане уже и пошлину для своей сибирской торговли заполучили. Так пойдёт, то скоро весь сибирский рынок к рукам приберут.

Сидоров вздохнул от обиды за Отечество. Катаев погладил бороду. Он вспомнил заседание Енисейской думы.

– А что, Григорий Матвеевич, товары у них отменного качества. Поделом сибирскому купчине. Свой-то торговец за денежку держится обеими руками, вкладывать в морское дело не хочет – боится. Пусть, дескать, государство вначале рискнёт, опосля, может, и он надумает. Мало кто вкладывает деньги в будущее. Таких патриотов, как Сибиряков да Сидоров, по пальцам пересчитать можно.

– Наши товары не хуже. А что англичане везут в Сибирь? Вот нынче виски завезли да гвозди. Ах, какой английский гвоздь! Наш тоже металлический, но у англичан шляпка блестит. Приманка ярче.

– Отчасти вы, Григорий Матвеевич, правы, но только отчасти. Если рассудить по совести, то сибирская промышленность крайне слаба. Доведись завтра в ту же Англию корабль отправлять, кроме леса, пеньки, дёгтя да масла, пожалуй, ничего и не сыщешь.

– Хлеб, сибирский хлеб очень хорош, – заметила Элен. – Я помню, как в неурожайный год мои корабли по волжским деревням зерно доставляли. Крестьяне отзывались, что оно даже дешевле собственного, волжского, выходит.

– Конечно, сибирский хлеб отменен. Так ведь пошлина введена. Забыли? Не то что за границу, в Россию отправить невозможно! Заградительная пошлина! Нет, вы слышали что-нибудь подобное?

– А зачем её ввели?

– А затем, чтобы, не дай Бог, помещичьи хозяйства в европейской России от дешевизны сибирской не пострадали. А народу то, промышленности, сибирский урожай выгоднее!

– Я, Григорий Матвеевич, из ваших слов следствие вижу такое: англичане решили прибрать наши внутренние водные пути?

– Точно, Николай Миронович, совершенно точно! К этому всё и идёт. Правда, их ещё изучать и изучать.

– Они без броду в наши дебри не сунутся, – вставил Яковлев. – Да и как это взять? Не вещь, поди.

Попробуй возьми эти пороги на воде да буреломы на суше.

– Наивно рассуждаете, Вадим Петрович. Взять их можно просто, даже не выходя. Положим, из Лондонской биржи или какого-нибудь парижского банка. Купил акции нового канала, получил концессию на строительство дороги или моста – вот река и ваша. И это только первый шаг. А с получением преференций в пошлинах – они большие выгоды перед местным купечеством получают. Здешний капитал, прежде всего, просядет.

– Справедливости ради, скажу, Григорий Матвеевич, что наши-то купчины тоже зашевелились. Слыхал, что протест самому министру внутренних дел подали.

– Читал, читал я, господин Катаев, эту информацию. Да толку-то. Тут не только Сюлливан замешан, здесь большая политика. Да и конкурентов у тех же англичан практически нет.

– Ужель и Сибиряков не в счёт?

Сидоров на минуту задумался.

– Сибиряков? Капитал имеется, желание принести славу России тоже. Энергия, знания – всё при нём. Однако со всей Англией и ему не тягаться.

– А вот тут, Григорий Матвеевич, я с тобой согласиться не могу. Это что же, коли тебя послушать, так Россия, морская держава получится в зависимости у иностранцев? Ничего страшного, пусть к нам ходят – торговать будем! А то, что они через северные моря в Сибирь направляются, так ничего плохого в том не усматриваю. Милости просим! Страхи и опасения твои, оттого что в тебе агент Трапани заговорил. Конкурентов приметил?

Новости до Сибири доходили с опозданием, а до села затерявшегося в тайге, и подавно. Ни Катаев, ни Сидоров, долго уже путешествующие, поэтому и не знали, какие вдруг интересы возникли в Европе к сибирским рекам, какие переговоры и дипломатические силы вступили в игру, которая, впрочем, началась не сегодня и не вчера, а ещё во времена императора Александра II.

По материалам прессы

Иностранные державы весьма и весьма интересовались Сибирью. Доказательством тому может послужить вышедшая в то время брошюра о Северном морском пути, составляющая диссертацию, представленную H.Fr. Balmer Бернскому университету для соискания степени доктора философии по части географии. Диссертация эта основана на точном изучении всех данных и может быть интересна не только для немецких, но и русских читателей. Сама по себе эта научная работа – белый ворон среди массы докторских диссертаций немецких университетов, представляющих собою, обыкновенно, по своему научному убожеству, лишь результат формальной комедии.

Здесь перед нами действительно прилежная работа с цельной и солидной основной мыслью, работа, делающая честь как самому автору, так и его учителю и руководителю, профессору Бернского университета Э.Ю. Петри, одному из лучших знатоков России и Азии.

Книга состоит из трех частей. В первой автор дает краткий исторический обзор северо-восточных морских экспедиций. Во второй обстоятельно рассматриваются строй и глубина, температура, солонцоватость, течения, ледовитость морей и проливов этой области. В третьей части докторант со знанием дела и беспристрастно рассуждает о морских, экономических и социальных условиях сообщения Европы с Западной Сибирью. О первых двух отделах мы здесь распространяться не будем.

Упомянем только о выводе, который автор делает из наблюдений над условиями ледовитости Карского моря. Автор отклоняет мнение о среднем (нормальном) годе по отношению к его ледовитости.

Надлежащие условия там, в течение большого периода времени, слишком различествуют между собою. Бальмер, однако, полагает, что средние многолетние периоды, средние группы лет, вероятно, существуют, но не достаёт ещё данных для определения таковых.

Обратимся теперь к чрезвычайно интересному третьему отделу. Здесь автор рассматривает четыре основных вопроса: судоходность Карского моря для торговых целей; средства для облегчения судоходства; континентальную систему сношений между Европой и Западной Сибирью; и сибирские условия и источники производства.

Судоходность Карского моря крайне переменчивого характера. В 1865 году постоянные льды составляли непобедимые препятствия для регулярного плавания. В 1870-м, напротив, почти никаких с этой стороны препятствий не было.

А в 1871 году море было почти свободно ото льдов в течение целых пяти месяцев. При этом следует иметь в виду, что условия для торгового плавания весьма различествуют от условий научных экспедиций или охотничьих путешествий для добычи рыбьего жира. Охотники ищут своей добычи на самом льду и между льдинами. Затем научные экспедиции гораздо лучше экипированы, чем торговые, обращающие особое внимание на дешевизну путешествия. Торговый корабль должен сделать свой путь с всевозможнейшею скоростью, с каковым условием научные экспедиции не связаны. Успешность научных и охотничьих экспедиций, следовательно, отнюдь не доказывает ещё возможной успешности и выгодности правильных торговых путешествий.

Касательно средств к облегчению путевых сношений, Бальмер рекомендует: 1) постоянные наблюдения в специальных станциях над гидрографическими и метеорологическими явлениями Карского моря и ведущих к нему проливов, сообщение этих наблюдений центральному бюро, научную обработку этого материала и оповещение важных для мореплавания результатов в гаванях; 2) постановку сигналов как у приливов, так и у устьев рек (Обь-Енисейского бассейна); ежегодное исследование и определение течения прилежащих рек; основание защитительных гаваней и мест для зимовья кораблей. Равно как магазинов, места для зимовий должны быть устроены в связи с факториями; 3) строение кораблей, приноровленных к торговому плаванию по Карскому морю и т. д.

Все эти приспособления к облегчению мореплавания не могут быть осуществлены исключительно частными силами и нуждаются в активном содействии русского правительства.

Затем Бальмер в кратких словах обсуждает три проекта континентальных сообщений Европы с Западной Сибирью.

Опасения против летучего песка в низовинах, по свидетельству Воейкова, тоже преувеличены. Нет сомнения, что Сибирь в своё время будет прорезана железнодорожной сетью. Теперь, однако, это пока только иллюзия. Благоприятных условий для осуществления этого плана в настоящее время нет. Ввиду громадности пространства доставка хлеба, леса и т. п. из Сибири в Европу обходилась бы слишком дорого, недостаточное развитие хозяйства и торговля в Сибири, отчасти правда. Результат бедности путей сообщения в настоящее время, однако, не обеспечил бы существования такого грандиозного учреждения, как межокеаническая европейско-сибирская дорога.

Для провоза больших, объемистых тяжестей неудобная, зато, однако, легче проводимая и более дешёвая, это система Decanoillt-Latrique, заключающаяся в соединении сибирских рек между собою и с реками и дорогами Европейской России. Наконец, третий проект, касающийся канала между Обью и Печорою, хотя и не новый, заслуживает, тем не менее, серьёзного внимания.

Величайшее затруднение в отношении осуществления больших путевых систем, говорит г. Бальмер, кроется в экономических условиях Сибири, тормозом которых служит неудовлетворительная организация местного управления, отсталость в судебной организации, необеспеченность личных и имущественных прав, и т. п.

«Ссылка – печальный тормоз для развития богатой и прекрасной страны», – повторяет далее автор за профессором Петри. «Переселение из Европейской России в Сибирь, принимая год за годом всё большие размеры, в настоящее время, однако, не даёт молодой, но богатой будущим стране таких элементов, как получают, например, Северная Америка, Австралия и другие, и какие необходимы были бы для развития края и для его участия в экономических мировых состязаниях».

Жестокая и неблагоразумная эксплуатация сибирских богатств за долгий 300-летний период в настоящее время нелегко поправима, хотя в самой России существует осознание сделанных ошибок и совершенных грехов, есть желание некоторым образом исправить зло, хотя и сделаны были уже попытки урегулировать на рациональных началах пользование неиссякаемыми богатствами окраины, однако трудности, с которыми самой метрополии приходится бороться на экономическом поприще, не дают ей возможности принести Сибири необходимые жертвы.

Совершенно согласные в этом отношении с автором, мы, тем не менее, думаем, что окраина сама не желала бы ввиду этого лечь тяжким бременем на метрополию. И сама могла бы мало-помалу выйти из своего затруднительного положения и поставить своё хозяйство на путь нормального развития, если бы только уравнять её местное самоуправление, судопроизводство и прочее с метрополией. Отменить или, по крайней мере, в значительной степени ограничить ссылку, противодействовать хищническим спекуляциям землею и естественными богатствами, нравственно поощрять развитие просвещения среди русского и инородского населения и т. п. Диссертант заключает свой труд мнением, что Сибирь ждёт великая будущность. С этой будущностью связано очень возможное существование правильного сообщения морем и сушею с Европою.

При настоящем же дурном положении Сибири в экономическом и административном отношениях, завязывание подобного сообщения встретилось бы с препятствиями, которые обыкновенно упускаются из вида исследователями под влиянием колоссальных богатств страны… Прежде всего из Европы должна явиться жизнь, а потом только сношения между Европою и Сибирью найдут силу соразмерную с трудностями.

Восточное обозрение, 1886.

Нет на свете двух людей, чья жизнь текла бы по одному сценарию. Да если и попадают разные люди в похожие ситуации, то ведут себя по-разному. Кто-то свято верит в предначертанность судьбы и плывёт себе по течению, не особо задумываясь о её превратностях. А встретившись с ними, что называется лоб в лоб, принимает безропотно, сдаётся без борьбы, мол, так тому и быть, а чему быть – того не миновать. Другой человек всегда рассчитывает только на собственное мнение, отказывается от любых советов. Такой, нередко и во вред себе, совершает поступки только из чувства противоречия. Третий будет во всём хорош, разумен, твёрд во взглядах, привык отвечать за каждое своё слово, а рассудок не теряет ни при каких обстоятельствах… Впрочем, сколько на свете людей, столько и характеров, столько и жизненных историй. Да и жизнь на месте не стоит, всё меняется: был бедный – стал богатый, был счастливым – окунулся вдруг в несчастья, сегодня имел – завтра потерял, а послезавтра нашёл.

Интересно, что все мы знаем: правда где-то посередине. Но отчего же человека всегда тянет к крайностям? Счастливы люди, которых от крайностей отвращает вера. Счастливы те, которые обладают набором славных качеств: умением слушать и наставлять, талантом проецировать добрые помыслы. Отчего-то эти качества так мало ценились в миру. Возможно, потому что большинство не видело в том сиюминутной выгоды.

Большинство уважает за силу и смелость, любит за подвиги, смущает славой, богатствами и поклонением. А вот полюбить тебя за то, что ты просто есть, могут редкие люди, по пальцам пересчитать.

Чтобы добиться всеобщей любви или уважения, нужно показать, на что ты способен, привлечь внимание, затем доказать, что твои достижения не случайны, что ты и есть тот самый, который достоин уважения и любви. И так всю жизнь движение, борение, приобретение.

Иногда в полной тишине, при отсутствии суеты и долгов, вдруг оглядываешься назад и видишь колею пройденного пути. И вдруг неожиданно понимаешь, что с этой минуты ты не боишься и веришь в будущее. Возникает какая-то лёгкость, всё, прежде непонятное и недоступное, становится ближе и яснее, встает на свои места. Ах, кабы именно с этого начинать свою жизнь!

Ну а до тех пор, пока не посетит нас счастливое озарение, что творим – не ведаем, что говорим – не слышим.

Всё по краю, всё ближе к нему, всё дальше от середины…

Пока наши путешественники отдыхали, недалеко от Кежмы на пустынный берег высадились несколько человек. Они приплыли на большой лодке.

Если бы сторонний наблюдатель оценивал ту осторожность и внимательность, с какими они осматривали берег и его окрестности, если бы слышал негромкий разговор, состоящий из острых коротких реплик, если бы видел их повадки, то непременно бы сделал несколько прелюбопытнейших выводов. Во-первых, что они неспроста высадились именно здесь, на пустынном ангарском берегу, вдали от людей и жилья. Во-вторых, что человек с чёрной бородой хромает, имея ранение в ногу; при этом он опирается на трость, набалдашник которой своим блеском и желтизной напоминает золото. Чувствовалось, что бородач был в этой компании главным. В-третьих, что высадились эти люди на берег налегке – ни сетей, ни охотничьей амуниции при них не было. Пара нехитрых удочек да бредень – вот и всё хозяйство, а значит, высадились не для промысла. Для чего же тогда?

Пока остальные на скорую руку обустраивали стоянку на берегу, бородач, опираясь на свою трость, обошёл место лагеря, дошёл до прибрежного лесочка, осмотрел его. Вернувшись, забрался на корму лодки и так просидел до ужина. Когда над жарко пылающим костром появились котелок и тренога с чайником, он сошёл на берег.

Какой-нибудь путешественник, услышав разговор у костра, подумал бы, что эти люди странно ведут свою беседу. Частенько из их уст слетали грубые, вульгарные слова, окрики. А вот если бы слушал их житель ленских или витимских берегов, человек из Киренска или Бодайбо, то без всякого труда опознал бы ту самую «летучку-кобылку», от которой так страдал местный люд.

Бородача звали Барбудой. Так могли звать капитана пиратской яхты где-нибудь в Индийском океане, героя романа Жюля Верна или Майн Рида. Экзотическая бесшабашная кличка не вязалась с тяжёлой судьбой этого человека, которая вызывала сочувствие даже у подельников Барбуды, ибо в детстве лишился материнской ласки и заботы, бродяжничал, подростком работал в служках и бывал бит до полусмерти, кочевал по разным хозяевам в поисках сносного места.

Жизнь Барбуды в последние годы представляла последовательную и вполне закономерную цепь событий: он грабил, его ловили, сажали в тюрьму, из которой он бежал самым немыслимым образом, снова грабил… Этот замкнутый цикл привёл к тому, что в определенных кругах Барбуда стал личностью известной и, можно сказать, легендарной.

Среди тех, кто высадился на берегу, был смуглый, черноволосый человек. Если бы увидел его Степан Катаев, то непременно узнал бы в нём того самого юркого, верткого драчуна с острова.

Быстро добыть из реки рыбу, выследить зверя, поставить шалаш, в момент развести огонь мог Дженкоуль, рождённый в лесном племени, среди людей, для которых тайга часть их сердца.

Напротив Дженкоуля у костра сидел ещё один знакомый Степану человек – здоровяк Никола, с которым дрался на острове маленький тунгус. С Николой главным образом и общался Барбуда.

После ужина, когда все легли спать, эти двое задержались у тлеющих углей для секретного разговора.

– Надобно в саму экспедицию Катаева попасть, ох как надо, Никола!

– Ума не приложу Барбуда, как изловчиться. Положим, наш тунгус им по-всякому подойдёт. А своего-то проводника они куда денут? Второй им совсем без надобности.

– От катаевского проводника избавиться надо, только тихо, без шума и греха. Подкупи проводника, напугай. На край, маленько обними.

Барбуда даже хрюкнул от удовольствия, представив объятия Николы.

– Денег дай ему. Думаю деньгами всё решится. Если надо, много дай. Пусть только сам исчезнет. Где Катаев найдёт нового проводника, да так скоро? Из местных вряд ли – скоро сезон охоты и боя красной рыбы. В эту пору никто не захочет от артели отбиться. Так что твой Дженкоуль объявится в самый раз. Очень нам нужны глаза и уши в экспедиции Катаева. Как только найдёт он Золотую Землю – нам сразу доложит. Дальше мои люди начнут участки столбить, будут наготове. Семён Чёрный приказал в этот раз всё сделать без пальбы и разборок. Совсем атаман, прости Господи, помешался. Твердит одно по одному: хочу, чтобы с этим делом всё было по закону, чтобы не докопались, чтобы комар носу не подточил. В купцы что ль, собрался?

– Вам, атаманам, виднее. Наше дело исполнять. Хотя, конечно, Барбуда, желание странное. Уж больно это не похоже на Семёна…

– Что у Семёна в голове – он один знает… Но ты в точку попал – твоё дело исполнять. А тунгус, случаем, не кинет нас?

– Я его в своё время почти что спас. Так что за ним должок. А лесные люди шибко совестливые. Слышь, Барбуда, я о тебе много чего слышал. Имя у тебя чудное какое, не здешнее. Откуда такое?

Барбуда хмыкнул.

– Любопытство не порок, а метод познания, как говаривал один мой сокамерник по пересылке. Башковитый был человек, адвокат. На подлоге попался… А имечко-то прилепилось, это точно. Давняя история. Но если интересно, слушай.

Родился я на Витиме, на Тихо-Задонском прииске. Видишь, выходит, прямо на Золотой Земле. Про отца ничего не знаю, мамка не говорила и не вспоминала. Таких, как я, по приискам много было. Сезонные свадьбы игрались быстренько, а как наступала осень, и начинали разъезжаться старатели и рабочие, так эти приисковые семьи рушились. И так повторялось каждый сезон.

Мать моя родом из Семипалатинска, из старой русской пограничной крепости, что стоит за Барнаулом и Бийском в казахской степи. Она тоже сирота, одна одинешенька, как перекати-поле мыкалась по людям. Кому стирала, кому готовила, у кого с ребёнком нянчилась… Всё мать умела, всё могла. А как подросла и выросла, открылась в ней красавица-раскрасавица.

В Семипалатинске всё больше военные стоят. И вот приглянулась она одному солдатику. Он как раз службу заканчивал. Порешили жить вместе.

Солдатик-то хоть и немолод был, но мать рассказывала, силушку имел большую. А ещё гармонист отменный да певец необыкновенный. На всякий праздник штабс-капитан его к гостям выводил на показ. Он без нот, по слуху итальянские арии так пел, что аплодисменты срывал.

Мать моя для него даже не жена была, а дитё любимое. Уж он за ней заботиться, старался, пылинки сдувал. Как служба закончилась, решили они податься куда глаза глядят, чего им терять-то было. А глаза глядели в Сибирь. Тут же земли свободной навалом, определяйся в переселенцы и двигай. Говорили, что выделяют непаханую землю, пособие, а то ещё и скотину дадут и хлеб семенной на первый сезон. А им-то что, за душой ничегошеньки. Всё одно, где новую жизнь начинать. В Сибирь так в Сибирь… Сколько они добирались до места, не знаю, а только в дороге стал солдатик хворать. Может, климат ему во вред пошёл, может, какая хворь прицепилась. Ну и помер он где-то у Тулуна – они там ждали, пока пересыльная партия составится, должны были за Байкал идти.

А как солдатика не стало, матери одной на кой в переселенцы определяться? Тут как раз на прииски набор случился. Вот туда она и подалась. Поехала до Качуга, дальше до Витима и Бодайбо и, наконец, попала на Тихоно-Задонский прииск, в хорошую семью прислугой. Хозяин семьи, инженер приисковый, звал её помощницей, а она и была помощницей. Жене этого инженера климат ленский не сильно на пользу шёл, чуть что – вся в простуде. А маменька-то молодая, сильная, да и жизнь закалила, ей всё было нипочём. Так что практически весь дом на ней и держался.

И как бы судьба её дальше сложилась неизвестно, но появился на прииске молодой инженер-изыскатель. Он всё больше по приискам ездил, всё измерял что-то, оценивал, где лучше железную дорогу вести. В те годы в бодайбинской тайге уже бегали по узкоколейке паровозики, людей и грузы до приисков возили. И вот решили её дальше строить. В свободное время изыскатель этот у нашего инженера в гостях пропадал. Чего там ещё на прииске-то делать в свободное время? Только гости, картишки, кабак. А у инженера рояль был, в доме живые картинки показывали. Интересно.

Изыскатель этот, в гостях бывая, мать и заприметил. И случился у них роман. Потом инженерик отправился в Якутск, да и сгинул. Был и нету. Время пришло – я на свет, значит, появился. Маменька продолжала у здешнего инженера работать. Я рос без отца. И до поры до времени думал, что маменькин хозяин и есть отец. Тянулся к нему, обижался, когда он со своими детьми играл, а мне только безделушку какую-нибудь подсовывал. Но когда удавалось, забирался к нему на колени или на диван, где он отдыхал после работы, и тихонечко уговаривал его: побуду, побуду. Хозяин то ли в шутку, то ли в рифму, гладя свою бороду, поддакивал: «Барбуду, барбуду». Вот так и приклеилось – Барбуда.

– Чудно, чудно слышать такое.

– Да ты погоди, послушай, что в итоге сделалось.

Однажды и матери не стало. Было мне уже лет пятнадцать. У инженера и жить не оставляли, хотя, правду скажу, в память о матери и не гнали тоже. За столько-то лет хоть и не свой, но и не чужой вроде… В общем, подался я с артельщиками в Бодайбо. Это главный город всех золотоискателей, сплошь склады да конторы. То в трактире на побегушках был, то в лавке купеческой, то в портовых грузчиках. А потом совсем уж сдуру в бурлаки записался, лодки вверх по Лене таскал с грузами да пассажирами, почту против течения поднимал. Маменька моя вниз по реке спускалась, а я, значит, в обратную сторону… И вот однажды тащили мы лодку с шибко умным пассажиром. То ли геолог был, то ли ещё кто. Его по-разному кликали: то господин геолог, то господин археолог. И вот он однажды услышал, как меня товарищи кличут – Барбуда, Барбуда, долго удивлялся и говорит, показывая на мою бороду: «Барбуда – это ведь значит бородатый». Получается, сам того не зная, я бороду отпустил, а она на каком-то заморском языке барбудой зовётся. Чудно.

– Вот и я говорю: чудно, Барбуда.

– Ладно, давай отдыхать. Начнём завтра дела-де-лишки составлять. Поглядим, куда нас вывезет.

Из которого читатель узнает о «горной свободе», необыкновенных зернах комиссара Бейтона, Золотой Земле, знаменитых Ленских приисках

Тихо и размеренно жила сибирская тайга до тех самых пор, пока не открыли в Сибири золото. Указом 1719 года Петр I объявил «горную свободу». Теперь драгоценные металлы и редкие руды дозволялось промышлять всем желающим. Злато, серебро, медь искали повсюду, и в том числе на Ангаре, Илиме, Витиме, Лене. Благородные металлы всегда рождают легенды, предания. Порой страшные, порой фантастические. Уж где-где, а здесь, в таёжной глуши на краю империи, подобных рассказов хватало. Вот легенда.

Когда земля была молода, необычайно сильные лучи солнца упали в тайгу, прошили земную твердь и не смогли выйти на поверхность. Образовался в земле солнечный запас и родился в глинах металл, жёлтый, как солнце, – золото. И легло оно где самородком, а где россыпью…

А дальше история, реальные факты. Итак, служил в Иркутской провинции чиновник Бейтон – балаганский комиссар. Молва до самой столицы донесла россказни: будто узнал этот царский слуга, что у одного родового шулюнги хранятся 11 зёрен, найденных в 1800 году в… птичьем зобу – в подстреленных тетеревах. По виду – медные, а ну как благородней металл! Да и со знаменитым купцом Трапезниковым, золотопромышленником, похожая история приключилась. Константин Трапезников прикатил в Жигалово меха скупать на ярмарку. И в руках у одного эвенка увидел самородок. Уговорил того открыть место находки и проводить туда. В 1843 году приказчик Трапезникова заложил Вознесенский прииск в долине реки Хомолхо, притока Жуй.

В 1865 году по инициативе ВСОРГО (Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества) для исследования долины реки Витим был командирован поручик корпуса горный инженер Лопатин. Лопатину поручалось сделать топографическую и геологическую съёмку. Здесь же путешествовали инженер Таскин, князь Кропоткин, политический ссыльный Серошевский, известный в Иркутске общественный деятель, чиновник Я. Прейн и, наконец, выдающийся геолог, писатель и путешественник В.А. Обручев.

Кропоткин называл эту сибирскую землю Олекминско-Витимской горной страной. А вот Зюсс, геолог с мировым именем, считал Олекминско-Витимскую золотоносную область самой северной частью «древнего темени Азии». В конце 90-х годов XIX века специально для изучения золотоносных мест была создана Ленская геологическая партия.

Очень скоро выяснилось, что климат здесь суровый. Морозы бывают в каждом месяце, даже летом. Первый снег выпадал в сентябре, а случалось, в мае и июне. В многочисленных описаниях указывалось, что Олекминско-Витимская система представляет собой множество сопкообразных гор, частью каменистых, частью покрытых тундрою или незначительным хвойным лесом, которые «то повышаясь, то понижаясь, образуют своим соединением цепи, идущие по всем возможным направлениям. В ложбинах между этими цепями гор текут ручьи и речки, в руслах которых лежат прииски».

Две маленькие точки на карте – два первых прииска – Спасский и Вознесенский, которые «золотознатцы» сибирского купца Трапезникова и чиновника Репинского застолбили. Земли под них были куплены у кочевавших здесь якутов по 25 рублей серебром, а утверждал прииски не кто иной, как сам генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, будущий граф Муравьев-Амурский. Так «государевы» пустопорожние земли в верховьях реки Хомолхо стали известны далеко за пределами Сибири.

Первоначально по закону 1838 года золотопромышленным делом разрешалось заниматься только дворянам, потомственным почётным гражданам и купцам первой и второй гильдий. Последние две группы и составляли, главным образом, владельцев приисков Витимо-Олекминской системы. Впоследствии сословные «ограничения» на золотодобычу были отменены, но огромное число формальных ограничений осталось.

Необитаемая тайга наполнилась чужеродным людом. Вот как описывает сцену в тайге И.П. Шарапов: «На участок прииска Казенного по реке Ваче, объявленного свободным от заявок со 2 ноября 1897 года, к назначенному сроку явилось одновременно две партии открывателей: партия маркшейдера Вернера, действовавшего в пользу Ленского товарищества, и партия Гайдукова, действовавшего по договоренности от жены своей Евдокии Гайдуковой. В 12 часов ночи, а ничуть не раньше, открыватели имели право поставить разведочные столбы. Вернер и Гайдуков каждый на своём месте стояли с часами в руках. Ровно в 12 часов грянул выстрел. Это был сигнал Вернера своим рабочим. Рабочие быстро начали копать ямы для столбов. Столбы были приготовлены заранее.

Закопав столбы, рабочие Вернера побежали к группе Гайдукова драться, чтобы помешать ей застолбить участок. Началась перестрелка, но гайдуковцы всё же поставили свои столбы. Затем стали копать разведочные шурфы, после чего приискатели имели право сменить разведочные столбы на заявочные. Разведка была, конечно, простой формальностью. В ту же ночь помчались два гонца к окружному инженеру для регистрации заявок на якобы разведанные участки. Вперед примчался гайдуковец, но Ленское товарищество не захотело так легко уступить участок и подало в суд. Дело тянулось долго. В конце концов Ленское товарищество заполучило этот участок, дав изрядную сумму отступного Гайдуковой Евдокии».

Золотая лихорадка охватила всю Витимо-Олекмин-скую горную страну. Один за другим открывались здесь прииски, вокруг них росли посёлки. А разведочные партии сибирских промышленников находили всё новые и новые россыпи. Лена и Витим и впрямь становились золотыми.

5 июня 1864 года в Иркутске почётные граждане, купцы первой гильдии Павел Баснин и Петр Катышевцев организовали фирму «Ленское золотопромышленное товарищество» – будущее могущественное Лензолото. Прибрежно-Витимская компания была создана в 1864 году известными иркутскими купцами Базановым, Сибиряковым, Немчиновым, Трапезниковым. Она объединила четыре прииска. А через год приисков насчитывалось уже 30. После смерти Трапезникова в 1883 году компаньоны создали «Компанию промышленности в разных местах Сибири». Малопатомское товарищество возникло в 1867 году, на основе бывшей Прибрежно-Ленской компании иркутских купцов. В 1872 году образовалась Бодайбинская компания.

Помните удачливого и всесильного Прохора Громова, литературного героя романа В. Шишкова «Угрюм-реОбь-Еника»? В истории Лены был золотопромышленник, однофамилец литературного героя. За несколько лет он сколотил состояние чуть меньше двух миллионов рублей. И по здешним меркам считался мелким дельцом.

Крупным промышленником был, например, К.П. Трапезников. Среди владельцев приисков числились многие иркутские купцы: Базанов, Немчинов, Похолков, Котельников, Плетюхин. Все фамилии знаменитые, хорошо известные в иркутской, сибирской, да и российской истории.

Долгое время на бодайбинских землях первой фигурой считался Михаил Сибиряков, дети которого, унаследовав огромные капиталы, прославились на ниве науки, просвещения, благотворительности. Это они будут расчищать реки от порогов, финансировать крупные научно-исследовательские экспедиции, одна из которых— Якутская (ещё её называли Сибиряковской) – войдёт в историю отечественной науки. Иннокентий Сибиряков удивлял Россию даже и после смерти, которая настигла его на Афоне, где он жил будучи пострижен в монахи. Он завещал рабочим своих приисков около полумиллиона рублей.

Брат Иннокентия, Александр Сибиряков, станет неутомимым исследователем полярных стран, его именем назовут первый советский ледокол.

В 1863 году разведочная партия Ивана Новицкого обнаружила золото в системе реки Бодайбо. В истории Золотой Лены наступала новое время – эпоха «ближней тайги».

О самом приказчике Иване Новицком, оказавшемся здесь по воле купца Сибирякова, известно совсем немного. Разве только то, что среди приискательского люда слыл он человеком удачливым и дальновидным.

Вот и на этот раз не ошибся. Как только золото было найдено в бассейне реки Бодайбо, разведчики по приказу Новицкого сразу же застолбили участок в 60 километрах от будущих приисков.

20 июня 1864 года на территории, получившей официальное название «Бодайбинская резиденция», был отведён Стефано-Афанасьевский прииск. Эту дату считают временем основания будущего города Бодайбо.

Более чем 19 участков открыли здесь золотопромышленники. И хотя заявители во всех документах пунктуально отписывали, что «произвели разведку и нашли благоприятные знаки золота, спущенные затем обратно в шурфы», золота на землях, где возник город Бодайбо, не было. Фиктивные отписки делались только для того, чтобы избежать хлопот в казённой Иркутской золотосплавочной лаборатории.

В чём же секрет? Неужели расчётливые, дальновидные купцы и промышленники кидали деньги на ветер? Конечно же нет. Оценив местоположение открытой Иваном Новицким и его людьми земли, золотопромышленники решили устроить тут перевалочный пункт, складскую базу для дальнейшего освоения привитимской тайги.

По российскому законодательству единственной формой землевладения в приисковом районе было занятие площадей под прииски. Но возведение строений на пустопорожних землях запрещалось. Так возникла идея с «фиктивными» промыслами. Наибольшую ценность представляли участки близ самого берега Витима, где помещались склады. Когда эта линия оказалась занятой, отводы земли стали производить выше – во второй линии.

Складское хозяйство занимало значительную площадь. На случай, если возникнет пожар, между строениями оставляли большое пространство. Свободные места между складами, пустующие отводы постепенно заселялись пришлым людом, так или иначе связанным с золотым промыслом. При этом, как и прежде, земля оставалась собственностью золотопромышленников, и Бодайбинская резиденция оправдывала своё название.

К моменту получения статуса города в начале XX века Бодайбинская резиденция состояла более чем из 20 смежных приисковых отводов, занимающих свыше 800 десятин земли.

А сейчас самое время поговорить о превратностях, но не судьбы, а истории. Если вы помните, мы оставили наших друзей в добром расположении духа в гостеприимном доме сельского старосты старинного сибирского села Кежмы. Путешественникам было хорошо, они отдыхали, общались, делились идеями и планами.

Тем временем за тысячи и тысячи верст от Кежмы, в правительственных, а также в деловых кругах обеих столиц шли сложные переговоры, которые должны были иметь и экономический, и политический результаты. Одной из важных фигур в переговорах был иркутский купец, промышленник и исследователь А.М. Сибиряков.

Он и сам пытался осваивать ангарские пороги, доказывал возможность использования на сибирских реках крупных судов. Водные пути нужны были поднимающейся сибирской промышленности для перевозки машин, ввоза и вывоза сырья, готовой продукции.

Но водные пути Сибири очень интересовали так же и европейские державы, которые рвались не только на север, но и на восток, в Монголию и Китай. В 1880 году Виггинс вёл караван уже из шести судов, набитых товарами. Но только в 1887 году он, наконец, достиг цели и пробился на судах к Енисейску.

На фоне этого успеха английский посланник в Петербурге Роберт Мориер выхлопотал у царского правительства освобождение от пошлин для английских предпринимателей. Дальше больше, и вот уже английская компания «Феникс» становится обладателем пятилетней концессии на беспошлинный ввоз товаров.

Русское торговое сообщество заволновалось. Наконец-то наши предприниматели поняли, что к чему. Пожалуй, самым сложным препятствием для Мориера был параграф закона, который разрешал речное судоходство кораблям только под русским флагом. Посланник был хитёр и выторговал условие, что английские корабли покинут пределы страны в тот же день, когда сибирские купцы пустят свои суда.

Скоро Северное телеграфное агентство сообщило, что в Нижегородский ярмарочный комитет поступило заявление, в котором представители «торгово-промышленной деятельности различных областей империи» говорили о «наиболее важных и настоятельных нуждах и потребностях русской промышленности и торговли». Купцы требовали пересмотреть таможенные тарифы. На свет появился прелюбопытный образчик русского экономического протекционизма.

Надо ли говорить, какое значение в таких обстоятельствах приобретала экспедиция Катаева. Ведь она предполагала дать сведения о возможностях выхода по Подкаменной Тунгуске в Енисей, в районы золотодобывающей промышленности, зоны активного внедрения иностранного капитала… Итак, наши путешественники готовились к отправлению. Но за два дня до отплытия пропал проводник, нанятый Катаевым в Енисейске. Эта новость быстро облетела Кежмы. Человек пропал! Начались пересуды: с хозяином не поладил, жалованье ему занизили, а может, придирчив больно и строг без меры; в тайгу с охотничьей артелью подался, нынче сезон обещает быть удачным; старатели сманили или просто сбежал, получив деньги наперёд или убоявшись дальнего пути…

Вариантов было много. А на пристани торговки, крестясь «Помяни мя Господи, егда приидиши и во царствие Твоё», чуть не плача при этом, словно пропал их ближайший родственник, рассказывали, что загублена горемычная душа страшным убивцем, беглым каторжником, который скрывается в здешних тайгах. Многие верили, в суетном-то мире – жизнь копейка… А некоторые поговаривали, что сгинул болезный на чёртовом кладбище, мимо которого местные гоняли скот.

Сам Катаев терялся в догадках. А время шло, время торопило. Теперь каждая задержка – делу во вред. К тому дню, как белыми птицами полетит снежура, надо было пройти большую часть пути, ведь впереди ещё трудная зимовка, дорога неизвестная, нехоженая… И ждать нельзя, и уходить без проводника тоже нельзя.

Катаев начал искать нового проводника. Приходили к нему разные люди, рассказывали, кто такие, зачем и почему пришли. Одному жизнь на месте опостылела, другому подзаработать хотелось, третий с женкой сварливой поругался – довела, хоть в прорубь кидайся; отсутствием своим думал бабу проучить. И хотя охочих было много, выбора Катаев так и не сделал.

Как-то вечером зашёл он в трактир, чтобы увидеть Трифона Лютого, который приглашал слушать комедиантов, а заодно уладить дела.

Жили в приангарской деревне просто, но степенно, строго соблюдая хозяйственный календарь, который предки составляли из года в год. Потому славились Кежмы как село богатое, с крепкими, зажиточными дворами. Тайга кормила и давала достаток исправно. В кабаке напиваться с такой-то жизни не тянуло. Было несколько питух, да и те чужаки-неудачники пришлые старатели. К тому же у Трифона порядки свои, заведённые раз и навсегда. В долг не отпускал, и чтоб до чёртиков – ни-ни, дабы не случилась пьяная драка, а там и дурная стрельба или поножовщина. Вот и прозвал заезжий люд, бродяги и приискатели трактирщика Лютым.

Трифон Лютый внешность к своему прозвищу имел неподходящую. Маленький, с жиденькой бороденкой, гладко причёсанными на пробор волосами, с живыми весёлыми глазами и семенящей походкой он мало походил на лютого и вообще на сколько-нибудь злого человека. Трифон не походил и на строгого хозяина, более всего смахивая на звонаря или шустрого приказчика из галантерейного магазина.

Оборотистый хозяин, Трифон Лютый как-то дал бесплатный постой бродячим музыкантам. С тех пор они появлялись в селе каждый год. Оркестр этот состоял из гармониста, цимбалиста и бубниста. Под этот странный ансамбль пела куплеты, а иногда и танцевала дочка старика-гармониста… Бродячие музыканты называли свои выступления комедиями. На эту комедию и шёл посмотреть Катаев. А с ним и вся наша честная компания.

По случаю очередных «гастролей» народу в трактире ожидалось много. За четвертак посетитель получал сидячее место за широким столом, за пятиалтынный глазел стоя.

Один из столов заняли Фрэнк, Элен, Вадим Петрович, Катаев и Сидоров. Пока подавали есть-пить, трактир постепенно наполнялся зрителями, становилось шумно.

Наконец на импровизированной сцене – на специальном помосте, который сколотил Трифон Лютый, – появились музыканты. Начал представление бубнист. Он ловко отстукивал пальцами обеих рук по туго натянутой коже, чуть подкидывая инструмент, рассыпая мелкую дробь, прерывая её глухими резкими ударами о колено, о локоть, о плечо. А войдя в раж, стал вытворять такие фокусы, что зрители в восторге охнули. И где-то в самом конце залы кто-то не удержался и стал притопывать в такт. Потом вступал гармонист. Он играл, не поднимая головы, чуть встряхиваясь всем телом, как воробей в пыли, в такт музыке. И ему, кажется, безразличны были и сама мелодия, и вся эта публика, и даже то, сколько заплатит Лютый. Самым живым в нём казались пальцы, молниеносно летающие по чёрно-белым кнопочкам.

Цимбалист наигрывал мотив, притопывая ногой в такт. Из артистов он был самым молодым. Вот ему-то было интересно всё. Играя, он с любопытством смотрел по сторонам, подолгу, впрочем, задерживая взгляд на хорошеньком личике дочери гармониста, которая примостилась на краю импровизированной сцены в ожидании своего номера. И когда взгляды их словно случайно встречались, цимбалист, как неопытный ещё музыкант, от волнения сбивался с ритма, терял свою партию и, краснея, «нагонял» товарищей.

Но его музыкальных ошибок не замечал никто, кроме партнёров и девушки. Зала бурно аплодировала после каждого номера. Выкриками и посвистами выражала свой восторг и воодушевление. Действительно, нечасто в тайге можно было услышать такой замечательный концерт.

После нескольких номеров бубнист объявил куплеты. Солистка, дочь старика, совсем ещё девочка, была хороша собой. Ее белоснежное личико сияло так, словно перед ней блистательная публика столичного театра, а не таёжный и деревенский люд. Большие чёрные глаза без страха смотрели в зал, вздернутый носик придавал ей особое детское очарование, и ещё не начав выступление, она уже расположила к себе всех, кто был в трактире. Вот брякнул очередной аккорд, громыхнул бубен, старик растянул мехи – и она выпорхнула на сцену под одобрительный гул толпы. Тонким, совсем детским голоском запела куплеты:

Знакомая тема вызвала шум. И зрители, заглушая певицу и оркестр, стали подбадривать музыкантов и солистку, входя в то состояние, которое наступает тогда, когда, как это пишут в рецензиях, «затронуты струны души».

– Ревизор, сволочь, знамо дело.

– Поостерегись. Донесут!

– А нехай донесут. У меня брать нечего, кроме порток.

– Одно слово, ободрали до ниточки, дохнуть немочно. И всё Бога да государя поминают, паскудники.

– Знамо дело, ворье!

– Давай, девка! Язви их в душу мать!

Приободренная певица взглянула на отца. Тот утвердительно кивнул, и она запела ещё более крамольную куплету.

Трифон Лютый мало вслушивался в слова. Он был доволен собой. «Комедианты» оказались настоящей находкой. В трактире нет свободного местечка. Слух пойдёт, так из соседних деревень прибегут. Потом из тайги потянется приисковый люд, и дела его, Трифона Лютого, пойдут ещё лучше. Трифон даже икнул от удовольствия и сам был готов пуститься в пляс.

…После представления, приметив Катаева, Лютый, расплывшись в улыбке, выскочил из-за стойки и мелко засеменил к гостю.

– Николай Миронович, доброго здравия. Вот, в приметы не верю, а ведь точно: собака перед домом валялась, уголь из печки выпал – к гостям дорогим. Всё, знаете ли, в суете, трудах и заботах. Вот комедиянты пожаловали. Интересный, скажу вам, народец. Шатаются по тайге, песни поют, народ потешают. А народу надо время от времени потешаться, дабы не копить в себе вредные чувства. Да…

Лютый присел за стол к путешественникам. Музыканты, отыграв концерт, удалились и в трактире пошло обычное веселье.

– Надо быть, Николай Миронович, за день-то умотались? И я вот устал. Всяк подлец-мерзавец подтибрить норовит. Мыслят, что коли трактир, то создан он исключительно для всяких пакостей. Нонче работника нанял дров запасти и кое-что ещё по хозяйству сделать. Он мне: «Пятитку пожалуйте». Подлец-мерзавец, – жаловался Лютый. – Пришлось дать. Куды деваться… А ты, Николай Миронович, слыхал я, остался без проводника. Это плохо, конечно. Толкаются тут у меня двое: один тунгус, второй, приятель его, силищи необыкновенной – пятаки пальцами гнёт. Так вот, они будто в те же места, что и ты, пробираются. Может, потолкуешь? Тунгус за проводника сойдёт, а другого к делу приспособишь, силища в тайге завсегда пригодится.

– Скажи мне, Трифон, от доброго сердца помогаешь, или корысть имеешь?

– Стало быть, в этот конкретный раз – от сердца, Николай Миронович. А что корысти касается, так ты сам посуди: не всё ли тебе равно, у кого муку, соль да сахар в путь купить. Поладим. Ты уступишь – я в долгу не останусь.

– Провиант для экспедиции уже закуплен, больше того мне ни к чему.

– А я не про сейчас. Про потом. Чай, за раз всю работу не переделаешь. Да и за тобой не зверь, а человек след в след ходить начнёт. Дело ты, говорят, большое замысливаешь, на годы.

Катаев молча кивнул головой. Лютый приободрился.

– Тогда, Николай Миронович, чего откладывать в долгий ящик? Сейчас и переговорите.

Трактирщик провёл его в укромный уголок заведения, отгороженный от общей залы бревенчатой стенкой. Здесь хозяин предусмотрительно накрыл стол. Трифон Лютый постарался. Была варённая картоха, рыба недавнего посола, свежеиспеченный хлеб. Сало тонкими ломтиками с чесноком и тмином блестело горкой, играла чешуйками льда мороженая брусника.

– Не побрезгуйте, Николай Миронович.

– Прикажи подать косушку, – попросил Катаев трактирщика.

– Чудно, сколько знакомы, никогда ты не заказывал вина и водки.

– А сейчас надо. Неси.

Трифон обернулся быстро. Принёс и выставил на стол зеленоватую бутыль с длинным узким горлышком.

– Кого видеть изволишь, Николай Миронович? Охотника или рабочего, а то сразу обоих?

– Проводника зови. Наперёд с ним потолкую.

Эвенк вошёл неслышной походкой, по русскому обычаю отвесил поклон Катаеву и Трифону и замер. Дженкоуль, а это был именно он, не мигая, глядел на Катаева. Тот тоже присматривался, изучал тунгуса. Хороший проводник – половина успеха всей экспедиции. Проводник – твои уши, глаза и защита, советчик и дозорщик. Проводник, бывалый человек, знает в тайге каждую приметку, каждый шумок объяснить может. Ошибёшься – горя не оберёшься…

А следопыту в тайге хозяина хорошего выбрать – тоже задача немалая. Коли поверит тебе, коли советником сделает – помощь от следопыта в большом и малом. А как начнёт за каждым шагом следить да проверять по мелочам, тогда не дорога, а одно мучение.

Тунгусу было, на взгляд Катаева, лет тридцать. Лицо загорелое, чёрные как смоль волосы сзади стянуты в тугую косицу. Одет был в лёгкую одежду. Поверх рубахи фуфайка без рукавов, которые носят в сибирских селах, летние онучи, в них заправлены шаровары, тоже русского кроя.

– Звать тебя как? – просил Катаев, поднимаясь перед тунгусом.

– Дженкоуль.

– Меня Николай Миронович Катаев. Сядем, Дженкоуль, к столу.

– Спасибо, хозяин.

– Да какой я тебе хозяин. Ты, получается, Трифона гость. Слышал, что ты с приятелем на Подкаменную Тунгуску собрался, верно ли?

– Собрались, хозяин.

– Ну вот, опять заладил. Говори Николай Миронович.

– Длинно, хозяин. Ладно, пусть будет Николай Миронович.

– А места на Подкаменной знакомы ли тебе?

– Конечно, хозяин! Дженкоуль там вырос, охотился, с купцами покруту делал.

– Складно по-русски говоришь, где ж так выучился?

– Э, хозяин Николай Миронович, длинный путь всему учит.

– Расскажи всё-таки.

– Мала-мала на купца покричал. Обман мне был. Плохой человек купец Селифонтий. Сколько месяцев ходишь по тайге, соболя, медведя, белку, песца бьёшь. Купцу Селефонтию: бери. А он припасов не даёт, продуктов не даёт. Только водка. Почему так? Из тайги вышел – покрута началась. Купец водки налил, со свиданьицем, говорит. Выпил. Ещё налил, за встречу говорит. Выпил. Потом за девку красивую, за ружьё меткое… Проснулся когда – костра нет, шкур нет, денег тоже нет. Ничего нет. А невесту брать надо. Оленей заводить. Пришёл к покрутчику Селифонтию. Что, говорю, делаешь! За встречу пили, невесту обещал сыскать, а поступил нехорошо, человека на снегу бросил. Купец, говорю, ты большой, а человек шибко худой. Он собак спустил. Дженкоуль от хозяина тайги так не бегал. Амикан добрее. Злой дух тогда в меня вошёл, от обиды большой спалил я дом Селефонтия. А потом сам в участок приехал. В тайге Дженкоуля никто бы не нашёл. Потом каторга была. Там и научился говорить.

– Сложная история, Дженкоуль. Выпей, разговор серьёзный пошёл.

– Нет, хозяин. Прости, Дженкоуль больше не пьёт. Опять лес, опять костёр, денег нет, зверя нет!

– Да неужто я на твоего Селифонтия похож?

– Не похож, а всё одно, Дженкоуль больше не пьёт. Только в тайгах чуть-мала – перед сном, чтоб теплее было.

Катаев внимательно посмотрел на Дженкоуля. И Попов, и Клеменц говорили, что лучше, чем тунгус, проводника на Подкаменную не найти. Взгляд Дженкоуля добрый, хорошего человека взгляд.

– Ты вот что, Дженкоуль, пойдёшь со мной на Подкаменную?

– Конечно. Дженкоуль мечтает по родной земле. Только позови, буду хорошим проводником. Родные места снятся. Пора Дженкоулю домой.

– Хорошо. Считай, порешили. Будешь в экспедиции проводником. Работай честно, после экспедиции получишь премию в 500 рублей. Согласен?

– Спасибо, хозяин. Ты хороший человек, глаза у тебя тёплые. У Селифонтия были, как металл в огне. Денег дашь – хорошо. Куплю оленей, собак, женюсь, однако…

За перегородку, где сидели Катаев, Трифон и Дженкоуль, ввалился бородатый мужик. Длинные руки, большая голова, короткие кривые ноги. За поясом большой, вложенный в самодельные ножны тесак.

– Извиняйте, конечно, однако ждал, сколь силы имел. Вижу, всё тут у вас ладненько, – протянул он, глядя то на Катаева, то на тунгуса. – Уговорили, значит, эту тунгусскую тарантайку! Только дело у нас такое: без меня Дженкоуль никуда не пойдёт. Так, тунгус?

– А ты не ершись, задира, – спокойно отрезал Катаев. – Клятвы вашей не ведаю и пытать того не стану. Тут я решаю, кого в товарищи брать. Проводник мне очень нужен, но и ты, я вижу, помехой не будешь. Силушка имеется. Однако знать желаю, какой ветер тебя гонит в таёжную глухомань? Дженкоуль, положим, в родные места идёт. А ты?

– А вот моя байка. В ней и ответ. Зову меня Никола. Познакомились мы тунгусом на каторге. Поди, не умолчал о ней, выложил. По шальному делу я оступился, а потом уже пошло-поехало. Вечерами совсем невмоготу становилось, казалось в шахту кинуться – лучше доли не сыскать. Тогда Дженкоуль сказки рассказывал. Откуда они к нему приходили – не ведаю. Чудные разговоры— ихние духи-идолы, шаманы. Но одна из них в душу-то мне сильно запала. Стал я допытываться у Дженкоуля и вышло, что в сказке той правды больше, чем вымысла. Получалось, что есть на Подкаменной место, куда один из тунгусских родов золотишко припрятал. Род вымер, племя по стойбищам чужим разбрелось, а металл, выходит, остался. Много золота – не счесть, не унести одному. Зовётся то место…

Никола замолчал на какое-то время и продолжил:

– Вот я и решил то место найти. Компаньон мне нужен. Тебе проводник да рабочий не помешают, а я точно обузой не стану. Договоримся – и половина золота твоя. Мне всего не вытащить из тайги. А ты, говорят, с совестью своей в ладах, не обманешь, не оступишься. Так что решай, господин хороший.

Катаев слушал историю Николы и его мучили сомнения. В странствиях рядом с ним были верные и надежные люди. Он не волновался, что в тяжёлую минуту кто-то не выдержит испытаний.

Взять Николу? Душа как-то к нему не лежит. Прогнать? Но крепко, видать, в этой головушке бедовой засела мысль про золотишко тунгусского рода. Рано или поздно сколотит ватагу и двинет в тайгу напролом. Туго придётся тогда лесным людям. А может, одумается в тайге? Может, узрит правду, что рассказы эти выдумка, да и оставит пустое дело, никому не успев причинить вреда? Катаев посмотрел на Дженкоуля. Тот сидя в углу на корточках, невозмутимо покуривал трубочку. На лице его было полное безразличие к только что состоявшему разговору, и как Катаев ни старался, никак не мог разгадать его мысли.

Но чутье и опыт подсказывали: Дженкоуль человек надежный.

Молчание длилось довольно долго. Пока, наконец, Катаев не заговорил, решив дело.

– Не за личной выгодой иду на Подкаменную и потому рисковать не могу даже в самом малом. Без проводника дороги нет. Беру вас с собой. Сокровища тунгусов? Не верю. До золота ли лесному народу, который в постоянных заботах о каждом дне! Подумай, Никола. Рассказ твой больше на сказку и походит. Но уговор оставляю в силе: расчёт получите сполна, по 500 рублей, по завершении экспедиции. Готовьтесь, скоро отплываем…

Первым ушёл Катаев. Через какое-то время растворились в ночи Дженкоуль и Никола. Над Кежмами уже властвовала ночь. После праведных забот селяне давно спали в тёплых домах. Тишина, мир и покой у добрых ангарских рыбаков, охотников. Тишина… и только вслед за Николай и Дженкоулем метнулась тень. От дома к дому.

От дерева к дереву неотступно следовала она за ними… Кому то не спалось. Кто-то хотел знать больше, чем знал…

Из которого читатель узнает о сибирском купце и меценате, выдающемся русском путешественнике, исследователе северных морских путей, чьим именем назван первый российский ледокол

В иркутской истории есть два выдающихся мореплавателя, два открывателя, для которых главным делом жизни стало прокладывание новых морских путей. Это Григорий Шелихов и Александр Сибиряков. Именем Сибирякова назван ледокольный пароход арктического флота, который в 1932 году совершил первое сквозное плавание по Северному морскому пути, пройдя из Северного моря в Баренцево за одну навигацию. Как жаль, что первенец советского арктического флота не сохранился. В августе 1942 года, в том самом Карском море, для изучения которого столь много сделал купец Сибиряков, пароход «Александр Сибиряков» был потоплен во время неравного боя с гигантским крейсером фашистской Германии «Адмирал Шеер».

Александр Михайлович родился в Иркутске в 1849 году. Из рода иркутских Сибиряковых вышли иркутский городской голова, золотопромышленники, миссионеры и меценаты, путешественники и покорители северных морских путей, исследователи. На ниве науки, просвещения и благотворительности оставили Сибиряковы свой добрый след. Это они будут расчищать дороги, финансировать крупнейшие экспедиции, например, известную Якутскую, которую исследователи часто называют Сибиряковской.

А.И. Сибиряков – удачливый купец, миллионщик, носил звание Почётного члена Томского университета— так профессура и студенты отметили его вклад в дело развития первого сибирского университета. Он передал 800 тысяч рублей на содержание народной школы Кладищевой в Иркутске, 50 тысяч – для выдачи премий за лучшее сочинение по истории Сибири, благодаря чему появилась и «Библиография Сибири» В.И. Межова, и многие другие книги. В дар Иркутской гимназии, где он получил первоначальное образование, Сибиряков преподнёс работу скульптора Антокольского «Иван Грозный» и одну из картин Айвазовского, чтобы дети имели возможность «денно и нощно лицезреть шедевры мирового искусства». Он жертвует средства на приобретение для Иркутска пожарных машин, большого числа книг на иностранных языках. Почётный гражданин города, он немало порадел для него.

Когда в Тобольской губернии начался голод, Сибиряков вместе с Н.М. Ядринцевым организовывает сеть столовых для пострадавших. Неоднократно помогал издателям газет и даже предлагал организовать «карикатурный» журнал…

В 1893 году другой выдающийся общественный деятель Иркутска, городской голова Владимир Платонович Сукачев, вручая Александру Сибирякову свидетельство о почётном гражданстве на торжественном заседании Иркутской думы, говорил: «Александр Михайлович проявляет особую сердечную отзывчивость, как затратою личного почина и трудов своих, а равно и громадными материальными жертвами в делах поднятия народного образования и религиозно-нравственного чувства в народе, а также предприятиях, имеющих целью поднять и развить экономические силы на благо не только Иркутска, но и всего родного края – Сибири».

Но истинную славу снискал Сибиряков как полярный исследователь. Имена полярного путешественника Норденшельда и Сибирякова долгие годы будут неразделимы. Сибиряков не только финансировал исследования Норденшельда и поощрял его в столь необходимой для России деятельности – изучении северных морей, но и собирал по его просьбе сведения у местных жителей о ледовой обстановке. Когда Норденшельд оказался в сложной ситуации, Сибиряков снарядил спасательную экспедицию, для чего в кратчайшие сроки построил в Швеции пароход «Норденшельд».

За участие в экспедиции по Северному ледовитому океану А.М. Сибиряков был награждён шведским крестом Полярной звезды, а Норденшельд назвал в честь русского путешественника остров, который открыл в Енисейской губе. «Это большой остров, – писал он, – будет, очевидно, очень полезен для навигации в этих местностях, вследствие того что представляет защиту от прибоя волн с северо-запада и для судов, идущих вверх по устью реки. Я назвал этот остров островом Сибирякова, по имени горячего и великодушного организатора сибирских экспедиций…»

В 1907 году в столице вышла книга А.М. Сибирякова «О путях сообщения Сибири и морских сношениях её с другими странами». Он писал её, уже будучи далеко от родного Иркутска. Даже там, на юге России – в Батуми, он создал сибирский уголок, назвав своё имение «Ангарой». Он во сне и наяву плавал по сибирским рекам и холодным морям. На одном из портретов А.М. Сибиряков изображён в парадных одеждах, со знаками отличия, у него окладистая борода и маленькие узкие очки. Он смотрит куда-то вперёд, словно капитан с мостика корабля разглядывает водные дали…

Судьба сложилась так, что Сибиряков оказался за границей в полной бедности. Умер в 1933 году во Франции.

Казаки, служилые люди, вольные промышленники стали во главе русских людей, осваивавших обширный край. Это были незаурядные представители своего времени, сильные и выносливые воины, умелые строители, удачливые вожаки.

Только таким было под силу днями и ночами рубить острожки и зимовья, строить лодьи и кочи, а потом, не ведая времени, на собственный страх и риск плыть по неизученным рекам, коварным и своенравным. «А путь лужён и прискорбен и страшен от ветров», – писали они в своих посланиях и челобитных. Зимой вместо лодок использовали лыжи. Взвалив тяжёлую поклажу, шли, отчётливо сознавая, что впереди не ждёт их ни тёплый дом, ни семейный уют.

Известный исследователь освоения Сибири В.В. Покшишевский писал: «В короткие перерывы между своими походами, попав на время в гарнизон того или иного острожка, землепроходец жил в наспех срубленной избе, до отказа переполненной казаками, случайно застрявшими в «городе» промышленниками, гулящими людьми. Но привычка к странствиям, азарт открывательства не давал ему долго засиживаться на одном месте. Да к тому же «людской материал», которым в Сибири располагало московское правительство, был настолько малочислен, что только постоянная переброска людей с места на место, использование их для самой разнообразной деятельности позволяли кое-как справляться с возникающими задачами. Недаром в казачьих челобитных почти как установившаяся формула постоянно повторяется: «И был я, государь, во всяких твоих службах, и в пешей, и в конной, и в лыжной, и в стружной, и в пушкарях, и в защитниках, и у строения острогов, и у собора твоего, государь, ясака, и в толмачах, и в вожах». Очень часто землепроходец, этот инициативный «опытовик» и «передовик» был грамотен.

Благодаря его «сказкам» и «отпискам» не только Россия, но и другие страны узнавали о новых народах, языках, реках и проливах, морских путях, земных богатствах и природных явлениях. Русский землепроходец по мере сил выступал не как завоеватель и действовал в рамках тех традиций и опыта, которые существовали тогда в государстве.

В новых для себя землях старался как можно быстрее подружиться с местным населением, часто привлекая его к своей государственно полезной деятельности. Вот почему в такой короткий срок и так мирно огромный край от Уральских гор до Ледовитого океана вошёл в состав Русского государства. С присоединением Сибири Россия становится не только европейской, но и азиатской державой».

…Тройка мальчишек медленно приближалась.

Степан прижался к забору, дальше отступать было некуда, и он приготовился к драке.

– Погодите, чалдоны несчастные. Уж приедем с Алёшкой да Матюхой, то-то будет вам подарочек на праздничек. Накостыляем будь-будь!

– То когда будет, – не остался в долгу самый маленький из нападавших. – А мы тя щас одарим!

– Воронье каркает, покуда в стае, а по одному щебечет, как воробушек. Фьють-фьють. По одному слабо?

Озадаченные последними словами, мальчишки остановились, переглянулись и, видимо, молча пришли к единому мнению.

– Ладно, давай по одному, – рассудительно, по деловому, протянул всё тот же мелкий пацан. – Со мной будешь?

– Да всё равно мне, только по правилам, без подножек и под дых чтоб не бить!

– Ладно…

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но неожиданно тройка нападавших, как по команде, развернулась в сторону дороги.

– Тикайте, пацаны, – крикнул маленький заводила, и мальчишки, к полнейшему удивлению Степана, разбежались по проулкам.

Степану стало не по себе. Он услышал конский топот и различил пыльную змейку, которая быстро приближалась. Вскоре показался всадник. Чуть старше Степана, но по тому, как он держался в седле, как ловко соскочил с коня, можно было без ошибки сказать, что наездник бывалый.

Конь, разгорячённый галопом, мотал головой, закусывал удила, пофыркивая, бил передними копытами и словно пританцовывал на месте.

– Тихо, Ветерок, тихо, – успокаивал лошадь нечаянный спаситель Степана, разглядывая его с явным любопытством. – Смотались дружки?

– Ага, разбежались кто куда.

– Дрались?

– Да нет, не успели. Ты всех распугал.

– Лезли почто?

Степан пожал плечами.

– Ты ведь не здешний?

– Из Енисейска. С отцом экспедицию готовлю, а они пристали.

– Про экспедицию слыхал… Так это тебя, значит, Степаном кличут? Ну привет тогда. Меня Сёмкой зовут.

Сёмка соскочил с коня и протянул руку новому знакомцу.

– Чей будешь, купеческий?

– С чего взял?

– Конька у тебя – загляденье. Вон как играет.

– Ничей я. Сам себе хозяин. Никого у меня нет. Отец с мамкой на прииски ушли, меня с тёткой оставили. Так и живём, а где они – никто не знает. Уже много лет прошло. Тётка злющая, спасу нет. Чуть что – сразу взашей. Ну я от неё и сбёг. У трактирщика за стол и одежу горбачусь. Я всё могу – научился. А теперь у меня Ветерок есть. Он мне помогает. Кому чего подвезти-вывезти, дров из лесу натаскать, корову пригнать – чё надо, то и могу!

Степан приценочно поцокал языком оглядывая коня.

– Откуда такой?

– У Лютого сын плавать толком не умеет, а поспорил, что до острова, ну того, что у нас на Ангаре напротив пристани, вплавь доберется. Река-то на вид спокойная, да норовистая. Течение дурное, не всяк ту протоку ухватит. Так чуть не утоп пацанёнок. Рыбачил я как раз – и увидел. Успел. Вытащил его на берег. Тяжёлый дуралей, хоть и малец. Лютый узнал про то, жалованье не увеличил, зато коня подарил. Все дивились, как это он такого красавца отдал, не пожалел. Прилюдно отдал и сказал ещё: этот конь отличный, а сын – самое дорогое, что есть. Так что будет справедливым коня за наследника отдать. В таком деле, дескать, жадничать – только Господа гневить… Плывёте-то далеко?

– На Подкаменную.

– Здорово, я бы с вами подался, да решил с комедиантами уйти. Гармонист, Линкин отец, сдавать стал, совсем ослаб чего-то. Ему гармошку-то таскать тяжело, не то что представления делать. Обещал выучить кнопочкам. Да и от тётки мне уйти надо – заела. Я вообще-то отца твоего разыскивал. Но ты, вижу, не из трусливых – всё тебе обскажу, а ты уж отцу.

Семён сделал знак рукой, чтобы Степан подошёл поближе.

– Тебе Липка ничего не рассказывала?

– Да мы с ней и не знакомы даже…

– Ладно, слушай внимательно. Объявились тут недавно двое пришлых. У Лютого подрабатывают на побегушках. Липка слышала, как твой отец с ними разговаривал и пообещал взять в экспедицию.

– Он ничего не говорил. Может, не успёл?

– Может и не успел. Ну так вот, один из них тунгус – он проводником будет. Вчера и порох у здешних мужиков торговал под будущего соболька. Ему дали. Все уже знают, что он с твоим отцом поладил. А раз так, то кто ж тунгусу откажет. Он после сезона всё с лихвой вернёт.

– Ну и чё тут такого? Наш-то проводник пропал куда-то, сбежал что ли.

– Кабы сбежал! Слухи ходят, кончили его.

– Врут, поди. Кому надо проводника убивать, он что, злодей что ли?

– Ну, дальше Липка слышала, как товарищ подговаривал тунгуса вывести экспедицию прямиком к какой-то Золотой речке. А отец твой, если захочет, пусть потом сам пробирается к Енисею.

– Повтори ещё раз! Ты сказал «Золотая речка»? Слышал уже это…

Семён пожал плечами.

– Ну, Липка так и сказала: вывести к Золотой речке.

– Почудилось ей, поди, откуда девчонке знать про это?

– Липку не знаешь. Она такая отчаянная. Я сам видел этого Николу, приятеля тунгуса. Он мне сразу не понравился. На рожу сильно злющий, разговаривает мало и всё орёт на бедного тунгуса. А глаза – ой, жуть. Чуть что – как зыркнет! Он на Ветерка заглядывался, вот я Липку и подговорил, последить за ним незаметно, не коня ли удумал моего увести. А выходит, другое дело у них на уме. Ты отцу всё перескажи. Может, и без них обойдётесь. В общем, всё я тебе передал, что узнал, а мне спешить надо. Лютый по соседним деревням отправил меня объявлять, что комедианты приехали.

Семён ловко вскочил на Ветерка и скрылся из виду.

Степан тут же хотел разыскать Липку, чтобы выведать подробности ночного разговора, но потом решил не спешить. Вдруг Дженкоуль или Никола увидят их вместе и смогут о чём-нибудь догадаться. Рассказать всё отцу? А если Липка со страху небылиц насочиняла? Нет, вначале надо разобраться самому.

Отца Степан нашёл у старой пристани.

Здесь издавна жила и работала артель лодочников. Искусство своё от людей не таили, но так уж повелось, что суеверно остерегались чужого взгляда, а потому дома и бараки ставили на самом краю села. Никто и не вспомнит теперь имя мастера, который спустил на воду первый карбас, но слава о здешних судостроителях шла по всей сибирской стороне. Делали в Кежмах барки и полубарки – самые крупные речные суда четырёхугольной формы. Спускали по большой воде пятиугольные паузки, крытые тёсом, карбаса, груз на которых прятали под брезент, и кулиги – суда с плотным остовом в подводной части и небольшой надстройкой сверху.

Но Катаеву нужны были совсем другие лодки – лёгкие, чтобы проходить шиверы и отмели, увёртливые, чтобы отзывались они маневром на каждый гребок. Всякий бывалый в здешних тайгах, ходивший по здешним рекам, знал – иной раз от одного-единственного гребка жизнь со смертью местами меняются.

И вот сейчас за два дня до отплытия работа была закончена. Светлые стружки и обрезки дерева, которые ковром лежали вокруг низеньких стапелей-козлов, не пожухлые ещё от росы и дождя, хрустели под ногами, словно ракушечник. К запаху просмолённых лодок примешивался щекочущий, терпковатый дух свежего тёса заготовок для новых судов.

Артельный староста Василий Пислегин был доволен заказчиком: Катаев придирчиво осматривал каждую лодку. Они ещё не были спущены на воду, и он имел возможность оглядеть их со всех сторон. По днищу постучит, к борту ухом припадёт – чего-то слушает, по звуку, что ли, различает? Или звук ему что-то подсказывает? И вару смоляного отколупнул, на зубок положил. И трясет, и покачивает, и вёсла на весу подержал.

И мальчонка, сынок катаевский, Пислегину приглянулся. Такого и в ученики взять полезно. Сразу видно, смекалистый малый. За отцом тенью ходит, смекает, но движений и слов отцовских не копирует – свои повадки.

Катаев кивнул Пислегину, лодки стали спускать на воду. Сам артельщик сел в первую, Катаев и Степан – в последнюю. Столкнули мужики лодки в Ангару.

Вначале на ходу испытали – бегут ровно, без крена. Потом начали борта раскачивать – вот-вот зачерпнут воды. Ан нет, сухо на днище, не случилось. Ради такого случая Пислегин потеху учинил. То волчком лодку вёслами закрутит, то против течения кормой пойдёт, одним веслом стоя гребёт, словно на пироге какой.

Артельщики народ серьёзный. На берегу стоят молча. Наблюдают, не балагурят, не подбадривают острым смешливым словцом. Только слышны шлепки вёсел, скрип уключин.

Испытания закончились. Пристали к берегу усталые, но довольные. Пислегин и Катаев прилюдно ударили по рукам. Это значит, сдан заказ и принята работа.

Теперь за вёсла взялись самые молодые артельщики. Они отведут лодки к грузовой пристани, где обычно причаливают торговые корабли. Откуда начнёт свой путь экспедиция Катаева.

Из которого читатель узнает о ленском судоходстве

Масштабное судостроение начинается с появлением здесь русских первопроходцев. Заказы поступали от казны, торговых и промышленных людей.

В Сибири можно было встретить бат – долблёный челн с тупыми концами; ветку – небольшой долблёный или сшитый из трёх досок челнок; илимку – особого вида лодку с плоским дном и прямыми боками, острым носом и палубой; каюк – речное килевое судно, род полубарки с двухскатной крышей, загнутым носом и каютой на корме; стружок – долблёную лодку, челнок – лодку маленького размера.

Казённые заказы выполнялись на основании специальных грамот, которые доставлялись в Сибирь воеводам, приказчикам, градоначальникам. Особо крупные государственные заказы пошли с 1725 года, когда началась первая Камчатская экспедиция под руководством Витуса Беринга. В «Доношении о деятельности первой Камчатской экспедиции» славного командора читаем: «Из Илимска отправил на Ускут сухим путём к реке Лене лейтенанта Шпанберха и при нём служителей и плотников 39 человек, где в зимнее время зделать 15 барок для сплавки вниз рекою Леною до Якуцка провианта, материалов и всей команды моей. А я с вставшею командою зимовал при Илимске, понеже при Ускуте жилья имеется немного, а до Якуцка зимним путём за скудостию подвод и за великими снегами и морозами ехать было не можно; також и пустых мест оным путём имеется довольно…» И далее сообщается: «И от Ускута в 726 году весною на построенных 15 барках сплыли вниз рекою Леною до Якуцка».

Признанными центрами судостроения стали села по Илге, Лене и Тутуре. Статистик Гагемейстер отметил тот факт, что лесов в Илгинской и Верхоленской волости «ещё много» и потому занятие судостроением для Ленского сплава у здешних крестьян в ходу. «Там строят досчаники, барки и паузки… Цена на Качугской пристани на Лене досчаникам 150–200 руб., барок 100–150 и повозку 75 – 100 руб.» В конце XIX века здесь строилось до 690 различных судов – барок и полубарок, паузков и карбасов, лодок. На работах было занято большое количество людей – до 1300 человек, и оборот «отрасли» достигал сотни тысячи рублей.

Судостроение, несмотря на кажущуюся простоту ленских, ангарских, байкальских типов судов, требовало больших людских и материальных затрат. Строительство каждого судна проходило под руководством «уставщика» опытными плотниками. На каждую постройку требовалось определенное количество мастеров по дереву: в сооружении струга – двое, барки большой – трое, коча и дощаника – по четыре плотника. Судостроителями и судовыми плотниками были выходцы с Двины и Вятки. Центрами судостроения были Илимский острог (Ленский волок), Бирюльская волость, Уст-Кутский острожек и, разумеется, Якутск.

Для сооружения лодки нужны были судовые скобы, пенька, лыко таловое, смола, варовые верёвки, холст для паруса. Простейшую оснастку судов делали на месте, более сложное снаряжение привозилось из-за Урала.

Пароходостроения в дореволюционный период на Лене не было. Паровые суда собирали из готовых частей, завезённых сюда с заводов. Так, в 1866 году мастера собрали пароход «Святой Тихон Задонский», в 1868-м «Святой Иннокентий», в 1872 году «Генерал Синельников». В ограниченных размерах поступали суда и Северным морским путём. В 1879 году с экспедицией А.Э. Норденшельда прибыл из Швеции одновинтовой пароход «Лена» мощностью 280 л.с., а в 1896-м – пароход «Север».

К 1882 г. Ленский самоходный флот насчитывал всего девять пароходов. Развитие добычи золота на реках Ленского бассейна привело к увеличению флотилии парового флота. Пароходы шли на Лену с заводов Урала, Поволжья и, частично, из Тюмени. Сборка производилась на судосборочных площадках в Жигалове, Качуге и Усть-Куте.

Ритм артельного судостроения, был тесно увязан с сельскохозяйственным и природным календарём. Н.Н. Козьмин пишет: «После посева хлебов начинают заготовлять, т. н. «чёрный лес» (кокоры, карги, греби, башмаки). С наступлением морозов добывается «белый лес» (сосна – на днища и борта судов), т. к. «в мороз колоть далеко лучше, чем в тёплое время». Уже в феврале и отчасти в марте, «по хорошей дороге» вывозят этот лес на «плотбища». Постройка судов производится с 1 марта по 20 апреля ко вскрытию рек.

Заготовка материала производится в лесу, далеко от селений. И пилка, и рубка требуют соединительных усилий нескольких человек. Поэтому там, где семья малочисленна, или недостаточно богата денежными средствами для найма рабочих, она соединяется с другими такими же семьями…

Инструменты употребляются обычные плотничьи: топор, пилы, рубанок, стружок, конопатка, колотушка. Эта простота приёмов и инструментов способствует непрочности артельного начала. Разделения труда нет, есть лишь совместная работа (пилят двое, рубят дерево двое или трое). Сбыт судов, без сомнения, невелик. Поэтому самый распространённый способ – заказ, подряд. Артель и является лишь временным соединением для выполнения подряда».

На Лене выделялись суда относящиеся к сплавным. Самым простым считался шитик. Название произошло от слова «шить». Еще древние русы обшивали досками «набойные лоди». При этом элементом крепежа были не только железные нагели (гвозди) но и вязь, изготовленная из гибкого ивового прута, молодых тонких елок, связки лука…

Поэтому шитик и представлял собой фактически долблёную колоду, к которой нашивалась ивовыми вицами бортовая обшивка. В Сибири этот центральный выдолбленный ствол называли ещё трубой или днищем. Шитик, на котором один из участников экспедиции Беринга был отправлен к Камчатке, был назван командором не иначе как «Фортуна». Шитики часто имели крышу-навес в средней части в виде небольшой каюты, очаг в виде ящика с песком на носу и стояком для чайника.

Барка представляла из себя подобие обычного плота. На ней располагали склад для хранения товара.

Дощаник – плоскодонное судно с одной мачтой. Такое судно доходило в длину до 20 и более метров. Шло оно на вёслах или под парусом, или при помощи бечевы, которую тянули лошади или люди.

Паузок тоже напоминал плот, только более мелких размеров по сравнению с баркой. На паузок грузили нередко до 1000 и более пудов грузов.

В.А. Обручев в своих мемуарах писал: «…Товары для населения плыли на паузках в виде плавучей ярмарки, которая останавливалась на всех станциях и селах для торговли». В.М. Зензинов, известный в Сибири общественный деятель, в начале XX века вместе с партией арестантов совершил плавание по Лене от Качуга до Якутска.

В своих мемуарах он так описывает плавание на паузке: «Наконец приехали в селение Качуг на Лене, где нас уже ожидали деревянные паузки. Это были большие баржи, специально построенные для сплава арестантов – так повелось здесь испокон веков: в Качуге строят паузки, сплавляют на них арестантов и товары до Якутска. А в Якутске продают эти паузки на дрова. Внутри паузка устроены в два этажа нары, на носу в низком срубе насыпана земля, где можно разводить костер – там была наша общая кухня.

И чем особенно был хорош паузок, это своей чистотой, он весь из свежего золотого леса…

Если увеселительной прогулкой можно было назвать наше путешествие на лошадях из Александровской тюрьмы через бурятскую степь до Качу га, то плавание по самой Лене было ещё большим удовольствием».

Коч считался универсальным сибирским судном, ибо на нём плавали как по рекам, так и по морю. Коч имел высокую мачту, навесной руль и вёсла. Прямой парус помогал при ветре, тогда скорость достигала семи – восьми узлов. Коч имел длину от 8 до 12 саженей (16–24 метра)… Корпус коча строился из тесаных или пиленых досок, которые крепились нагелями, гвоздями и скобами. Коч поднимал в среднем до 50–60 тонн груза при осадке в один метр.

Вся заготовка древесины проходила в октябре и ноябре. Только на заготовку леса уходило 78 рабочих дней. 20 дней забирали оплеуха, сходни, днище и разъёмы; 14 – палубник, гребки, 12 уходило на подтоварины, 6 дней – на доски для засек, 4 – на шесты, колья, стяж, 6 дней – на вёсла, 4 – на сутунки, 4 – на пирубки, 8 – на очаг и прочие мелочи.

Вывоз леса – как только окончательно становится Лена, т. е. в начале декабря и до марта. На паузок уходило не менее 100 возов леса. В неделю возчики совершали не более двух рейсов. 100 возов леса можно было вытащить за 200 конных дней. Сам процесс строительства паузка (постройка, сборка и конопатка) занимал 60 дней.

Материал для изготовления ленских судов брали непосредственно в ленской тайге – сосну или ель. Строительство даже таких простых судов было делом довольно затратным и продолжительным.

«Ели обычно выкапывались в лесу в начале осени до выпадения снега, а сосновый лес заготавливался в первых числах октября, когда крестьяне выезжали в лес, где выстраивали себе временное помещение – балаган, который служил в течение нескольких лет. Вывозка заготовленного леса к месту постройки судна – т. н. плотбищу, которое устраивалось на берегу р. Лены, – производилась зимой, иногда затягивалась до ранней весны.

Плотбище делалось или вблизи селения, или на некотором удалении от него, ближе к месту вырубки леса. Постройка судов, предназначенных для весеннего (вешнего) сплава, начиналась с половины марта и продолжалась до первых чисел мая, когда Лена вскрывалась ото льда и становилась полноводной». ("Т.Л. Пушкина. Ленское судостроение в начале XX века // Иркутский историка-экономический ежегодник. Иркутск, 2002. С. 96).

Теми льготами, которые намечены здесь, дело направится по

Любое начинание волнительно. О чём только не вспоминаешь в такие минуты – о семье и близких, о доме, то вдруг о каких-то незначительных вещах, которые мгновенно сменяют друг друга.

Начинает казаться, что там-то и там-то можно было поступить иначе. А кое-какие поступки лучше было вовсе не совершать.

Скорее бы, скорее бы начать, чтобы втянуться в современную жизнь, стать деятелем, перестать быть созерцателем! Ощутить теперь уже не волнение неизвестности, а радость соучастия. В такие минуты всё складывается, спорится и появляется вера в успех задуманного и в свои собственные силы. Впрочем, нет-нет да появится сомнение в успехе предприятия. Думаешь, а всё ли предусмотрено? А хватить ли опыта и сил? Откуда в человеке тяга к новому, которое всегда или почти всегда сопряжено с трудностями, нередко смертельными опасностями? Зачем и почему он всё время ищет ответы на вопросы, которые в данный конкретный момент не имеют никакого практического значения? Зачем пытается забежать вперёд, представить будущее? Ведь кроме раздражения общества и несчастий это ничего не приносит. И почему, наконец, во имя нового он ставит на кон своё счастье, а нередко и жизнь?

Проводить экспедицию пришли многие. Хотя и крупное село Кежмы, и стоит на бойком месте, а не каждый день случается такое. Впрочем, не были проводы праздным любопытством. Многие помогали путешественникам. Так уж повелось издавна – всем миром встречать, всем провожать.

Увидев на берегу нанятых отцом проводника и рабочего, Степан растерялся. Что это, случайность, или, может, они специально оказались здесь, чтобы осуществить свои тайные планы? А может, всё это выдумки? Откуда в безлюдной тайге сокровища? Может быть, всё-таки рассказать отцу о встрече на островах, о Липке и о том, что услышала она после концерта в трактире? Поразмыслил Степан и решил, что вопросы отцу задавать не ко времени, забот множество и без того. Да и что изменится? Отец решение принял, а без проводника всё равно нельзя. Надо повременить да приглядеться.

Между тем наступило время отплытия. Батюшка прочитал молитву, перекрестил путешественников, отдельно – лодки. Молча кежемские мужики оттолкнули их от берега, перекрестились сами и поклонились реке. И все, кто был на берегу, следом тоже перекрестились и поклонились Ангаре. Где-то раздался свисток и лошадиное ржание. Степан вздрогнул, посмотрел на береговой холм. Ну конечно, это прощался Семён.

Скрипнули уключины. Мягко ухнули вёсла в воду. Людей на берегу всё меньше и меньше. Раз – вёсла легли на воду, рассекли её гладь. Два – скрылись в воде и вновь появились на поверхности, блестя от разбегавшихся капель. Раз – два.

Раз – два…

Плыли долго. Спокойное, почти сонное течение сменялось быстриной, которая непонятно почему возникала среди этой спокойной воды. Причаливали к берегу трижды: размяться, быстро, по-походному, вскипятить чаю – и дальше в путь.

Ближе к закату Катаев объявил привал, и вся экспедиция зажила этой новостью.

Катаев и Яковлев из больших камней соорудили что-то наподобие печки-каменки. Было решено устроить самую что ни на есть банную субботу! Заранее заготовили ветки для шалаша. Быстро скрутили пару веников. Вокруг каменки сложили костёр.

Фрэнк недоумевал, как можно устроить баню на открытом воздухе. Катаев посмеивался и просил американца не забывать про дрова и поддерживать вокруг каменки хороший огонь, а за это показать, что такое истинная речная парилка.

Открытие экспедиции всем хотелось отметить торжественно. Женщина суетилась у костра, который Дженкоуль запалил в считанные минуты. Котелки и чайники, наполненные ангарской водой, уже стояли наготове на треногах. Тунгус и Никола отправились в тайгу в надежде вернуться с добычей, а Степан и Григорий Сидоров решили пройтись по берегу и осмотреться.

Ангарский берег в этом месте был покрыт перелеском. Кустарник и редкие низенькие деревца теснились ближе к воде и росли они так густо, что приходилось удаляться от воды порой на десятки метров, чтобы обойти эту естественную преграду.

Течение оставалось здесь спокойным. Оно дополняло тишину каким-то особенным пронзительным молчанием. Хотя солнце ещё не ушло под воду у горизонта, казалось, что между двух берегов всё уже погрузилось в сон и замерло. Даже птица не тревожила своим шорохом, даже рыба не плескалась. А прибой лениво и медленно подбирался к песчаному берегу и скатывался также тихо… Степан и Сидоров прошли по береговой линии довольно далеко, уже потеряли из виду дымок костра. Ландшафт почти не изменился, только берег становился круче и круче. Разведчики спустились к воде и увидели, что берег в буквальном смысле упёрся в огромную скалу, росшую из воды. Скала, словно огромные ворота, запирала путь. Чтобы двигаться по берегу, пришлось бы забраться наверх, а затем спуститься. Можно было ещё попытаться обогнуть скалу по воде.

– Степан, будем возвращаться в лагерь. Смеркается, на преодоление такого препятствия понадобится много времени.

Степан согласно кивнул головой, и они хотели было повернуть к лагерю, как вдруг оба заметили что-то белеющее на скале. Не сговариваясь, приблизились к «каменным воротам», приглядываясь к белизне.

– Григорий Матвеевич, это какие-то знаки, или даже рисунки, воскликнул Степан, показывая на вершину скалы, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вся покрыта росписью.

– Григорий Матвеевич! Вы видите, это человечек с луком. А вон там с копьём.

– Похоже на охоту. Вот тут оленя нарисовали, наверное, этот лучник целится в него. Лодка, посмотри-ка, Степан, настоящая лодка! А эти линии, вероятно, река. Господи, сколько же лет этим картинкам?! Я что-то читал про наскальные рисунки древних. Степан, ты представляешь, сколько лет может быть этим наскальным росписям! Тысячи, несколько тысяч! Но Степана больше заинтересовало другое – какая-то огромная вмятина в прибрежной стене.

Вмятина заросла травой и высоким кустарником. Мальчик стал осторожно раздвигать заросли, и вдруг раскрылась чёрная дыра – проём чуть больше человеческого роста. Пахнуло сыростью. Степан сделал шаг, желая немедленно попасть в пещеру. Сидоров поймал его за рукав.

– Куда!? Без огня идти опасно. Лучше позовем Николая Мироновича и всех остальных.

Степан вынужден был подчиниться. Обратную дорогу он почти летел, оставив далеко позади Сидорова, хотел первым рассказать об удивительной находке. Но все мужчины мылись в бане, которую устроил Катаев. Дженкоуль и Никола ещё не вернулись с охоты. Элен хозяйничала у костра.

…Такой бани Фрэнк ещё не видел. Когда камни раскалились так, что стали потрескивать и раскалываться, Катаев раскидал остатки тлеющих углей, а над каменкой быстренько поставил подобие шалаша.

– Ну вот и всё, парная к вашим услугам, сэр.

Черчилль с явным недоверием посматривал на это лесное сооружение, а Вадим Петрович и Катаев уже нырнули в шалаш и быстро скинули одежду.

Несколько минут внутри стояла тишина. Потом послышались ахи и вздохи, а ещё спустя какое-то время из него пулей вылетел вначале первый иркутский автомобилист, а затем и Катаев. Не сговариваясь, они сиганули прямиком в Ангару. Заплыв сопровождался такими воплями, что Черчилль подумал, что им стало плохо. Но из воды они, весьма довольные, вновь нырнули в шалаш, и только тогда американец решил рискнуть.

Несмотря на «щели», в шалаше было, к удивлению Черчилля, очень жарко, а от сосновых и берёзовых веток шёл такой запах, что Фрэнк от удовольствия даже зажмурился. Катаев колдовал над Яковлевым, мастерски охаживая его двумя вениками. Делал он это с оттяжкой, то и дело поливая каменку. А когда пар поднимался, банщик разгонял горячий воздух над Вадимом Петровичем, приговаривая при этом бессмыслицу: «Бань-бань-бань не тарань». Яковлев же после каждого шлепка охал, чуть подвывая, и выкрикивал свою бессмыслицу: «Красота-молодца! Красота-молодца!»

Потом Катаев присел на корточки у каменки, отдыхая.

– Ну что, господин Черчилль, идете под венички? Отделаю и вас, как положено, будет что вспомнить в Америке о катаевской баньке.

Черчилль с опаской подкатился к Катаеву, а тот уже поддал воды на каменку, потом подержал над ней веники и вновь заработал ими как машина.

Черчилль приговаривал по-своему: «Гуд, гуд, вери пайс!»

…День близился к закату, когда, наконец, собрались к лагерному костру. Казалось бы, за день не произошло ничего особенного, но все живо обсуждали минувшие сутки, которые, если послушать сидящих у костра, оказались крайне насыщенными. И в самом деле, впечатлений было хоть отбавляй. Разумеется, все подтрунивали и подбадривали американца, который совсем разомлел от тепла и норовил заснуть сидя. И даже кружка горячего чаю, заваренная на таёжных травах, не смогла взбодрить спортсмена. Время от времени он даже похрапывал, чем сильно веселил Элен.

Вадим Петрович рассыпался в комплиментах в адрес охотников Дженкоуля и Николы, которые не только сумели добыть дичь, но и приготовили из неё рагу и похлебку.

Главной новостью вечера стал рассказ Степана и Сидорова о наскальных рисунках и о пещере, куда было решено отправиться утром перед отплытием.

…Ночь оставалась теплой и тихой. Тихо было так, что слышался речной прибой и игра мелкой рыбешки в Ангаре. Обычно о таких чудесных минутах говорят: в природе наступило равновесие. Удивительно и странно было сознавать, что на многие километры вокруг нет ни жилья, ни людей, ни дорог… Тунгус примостился у костра на корточках, подбрасывал в огонь дрова и покуривал свою трубочку.

– Дженкоуль, а ты сказки знаешь? – спросил проводника Степан. – Отец говорил, что все лесные люди знают сказки и разные истории.

– Сказки он знает, – утвердительно кивнул Никола. – Я под его рассказы засыпал в тайге. Умеет усыпить!

– Дженкоуль, ну, пожалуйста, расскажи нам что-нибудь.

Степан подкатился к тунгусу и устроился рядышком.

– Даже не знаю, что рассказать тебе, маленький хозяин. Бывает, и рассказываю. Слова сами находят друг друга.

– Ну какой я тебе хозяин, Дженкоуль? – обиделся Степан. – Тут все равны. Правда, отец?

Катаев оторвался от записей, которые делал в дневнике ежедневно, и махнул рукой.

– Я Дженкоулю много раз говорил, что у человека только один хозяин на земле, – он сам… А сказку мы бы с радостью все послушали. Будь добр, порадуй нас, коли и в самом деле память твоя их хранит.

– Хорошо, хозяин. Буду говорить. Мне бабушка рассказывала, а ей её бабушка. Слушайте.

Давно это было. Точно, очень давно. Когда кроме оленей и оленных людей на Подкаменной никто больше не кочевал. Тем, кто жил здесь, приходилось трудно. И тунгусам, и оленям. Большие морозы, голод, бескормица часто навещали нашу тайгу. И в такое страшное время вспоминали легенду об Эле – хранителе Эдека. И это спасало моих родичей и давало надежду, что совсем скоро будет лучше, и придёт весна, и ветер сметёт снег, и олени смогут найти свою еду, а человек свою.

Жил в стойбище Эле, у которого не было оленей, даже чума своего не было. Только молодость была и сила, отвага, меткий глаз и твёрдая рука. И была в стойбище юная девушка Огда. Они полюбили друг друга и поженились. Жили бедно, но были счастливы. В наследство Эле получил оленя, и Огда тоже. И настал такой день, когда никого на земле у них не осталось кроме них самих и двух оленей.

Эле ходил на охоту и возвращался с добычей, обычно с куропаткой, но иногда удавалось добыть дикого оленя. Огда в тайге собирала ягоду, съедобные коренья, а ещё она поддерживала огонь в очаге. И было у них счастье, и была у них любовь. Так и жили Эле и Огда из года в год.

Когда наступала весна, из леса они перекочевывали на равнину. Ставили там чум и по вечерам, после всех забот, укладывались в чуме отдыхать.

И вот однажды, когда любимая Огда заснула, Эле сидел у огня и думал о том о сём. И вдруг почудился ему топот целого стада оленей-итэнов – двухлетних быков, которые несутся прямо на их чум. Выскочил Эле наружу, но пусто кругом. Так повторялось много дней и ночей: услышит он оленье стадо, выскочит из чума – и только чёрное звёздное небо увидит…

И вот однажды после очередного «видения» вышел Эле из чума и пошёл на ближайшую гору. Увидел за ней сияние, которое стало маленьким, чудесным оленёнком. Испугался Эле, но утром следующего дня отправился на ту же гору охотится и добыл дикого оленя. Это было, конечно, большой удачей. Давно в чуме не видели столько вкусной еды.

А когда легли спать, приснился Эле отец. Явился он к нему в новых одеждах и сказал Эле такие слова:

Послушал Эле и рассказал сон Огда. И решили они, что надо сделать всё так, как услышал Эле во сне. Из шкуры дикого оленя сделали верёвку, зажгли священные травы в чуме и осветили очаг.

А потом отправился Эле через гору к Эдеку, который светился там так ярко, как и в ту ночь, когда увидел он чудо.

Тихонько Эле подобрался к Эдеку, не забывая раскладывать петли вокруг этого оленёнка, и заметил охотник, чем ближе витки были к Эдеку, тем слабее становилось свечение. Всё сделал Эле, как говорил отец и сразу же вернулся в чум. При этом он ни разу не оглянулся назад. А в чуме упал и уснул как убитый.

Проснулся и вновь засобирался за гору, чтобы посмотреть, что произошло с оленёнком. Когда поднялся Эле на гору, то увидел, что сияние исчезло!

Но потом зоркий глаз Эле увидел, что Эдек-оленёнок на месте. Просто верёвка, которой он был обмотан, мешала свечению.

Взял он это чудо и отнёс в чум. Отдал своей любимой Огда. А та окружила Эдека заботой и любовью. Дымом багульника окурила чум, и травой свежей обернула. Очень она хотела, чтобы Эдек почувствовал заботу и ласку… И всё изменилось у Эле и Огда. О бедности и лишениях теперь и не вспоминали. Их два оленя плодились. Дикие олени льнули к домашним, и образовалось огромное стадо, которому не было счёта.

Эдека они всегда возили с собой. И всем было хорошо. Стада у всех умножались, охотники стали удачливее, чем когда-либо. И все теперь звали Эле и Огда в гости, угощали как самых дорогих гостей. А они и сами принимали всех, кто имел нужду, и старались им помогать. Теперь вокруг них было множество дымов. А это значит, что жили они теперь не одни. Вокруг их чума, куда не кинь взор, стояли другие чумы. Сколько лет прошло,

неизвестно, а только старость подкралась незаметно. И однажды Огда умерла. Эле с тех пор стал молчалив и растерян. Он очень горевал по любимой…

В это же время жил да был один богач Чусук. Прослышал он о беде Эле и решил поехать к нему, чтобы утешить и успокоить. Был он завистлив и чёрен в своих помыслах. Приехал Чусук к Эле. Стал Эле гостя угощать, проявлять заботу, а хитрый Чусук льстил Эле и всё уговаривал взять в помощники работящего и отзывчивого мальчика-сироту. Эле такая идея очень понравилась, и он обещал наведаться в гости к Чусуку. А тот, вернувшись, отдал своего сына соседу и приказал сыну терпеть все лишения и невзгоды, ведь сосед был бедняком, таким же, как когда-то Эле.

Осенью Эле отправился к Чусуку. Там увидел он «сироту» Айпада. Это был сын самого Чусука. Айнад был скромен, вежлив отзывчив и очень понравился Эле. Взял Эле Айпада с собой. А когда настал срок и Эле ушёл из жизни земной, то всё что имел он, отошло Айпаду.

А на самом деле Айнад был жестоким и властным, беспощадным и грубым человеком. И вот однажды, когда наступило время перекочевки, люди увидели, что Эдека невозможно оторвать от земли. Айнад же торопил их и приказал бросить Эдека. И как ни уговаривали его потерпеть немножко, подождать ещё некоторое время, он не захотел их слушать. Приказал бросить Эдека на становище, а стадо вести к Чусуку. Так и сделали.

А был среди эвенов седовласый Бучо, который никак не мог смириться с тем, что бросили Эдека. Решил он вернуться в старые места.

Между тем в становище Чусука и Айпада беда приключилась: стали гибнуть олени. И продолжалось так несколько лет. И понял тогда Чусук, в чём причина всех его бед и как он был несправедлив к людям. И убил себя, вонзив кинжал прямо в сердце. Печальна была участь и сына Чусука Айнада. Убежал он в тайгу. Как будто сила какая толкала его и гнала в лес.

Ну а Бучо ехал и ехал к родным местам. И приехал, и нашёл Эдека, которого злой и жестокий Айпад заставил бросить когда-то. И зажёг Бучо багульник, и дымом его напитал священного Эдека.

А потом поднялся на вершину горы, где покоились Эле и Огда, поклонился их могилам, а утром вместе с Эдеком отправился в те угодья, где их никогда бы не нашли люди Чусука. И пока шёл он, от тех оленей, что были с ним, плодились новые, и стало стадо большое, а потом очень большое.

Однажды он встретил своего сына. Стали они жить вместе. Прошло какое-то время, и попросил Бучо сына исполнить наказ: перевести бедных и обездоленных людей, у которых нет ничего. Хороший сын исполнил отцовскую просьбу. И с тех пор стало всем хорошо. И в радости, и в трудностях помогали они друг другу.

Дженкоуль закончил рассказ. Растроганный Вадим Петрович подошёл и обнял проводника.

– Прекрасная сказка, грустная и поучительная. Всё как в жизни.

– Очень красиво, господин Дженкоуль, – не удержался от похвалы и Черчилль. – В Америке мы могли бы стать компаньонами: вы рассказываете свои сказки, а я играю на гитаре и пою свои песни. Приглашаю тебя в мой Нью-Йорк после экспедиции, а после гастролей мы поедем к индейцам и устроим состязания на сказках! Что скажешь, Элен, хорошая идея?

Но Элен сникла. Грустные воспоминания пробудила в ней легенда Дженкоуля: столько лет искала своего любимого по всему свету, а теперь вот здесь, в далёкой тайге, сидит и слушает сказку о счастливой любви.

– Спасибо тебе, Дженкоуль, за рассказ. Это удивительная легенда. Её нужно издать, чтобы все узнали о любви Эле и Огда.

К костру вышел Катаев.

– Господа, пора делать отбой. Давайте отдыхать. Дежурим по двое. Через каждые три часа смена. Первая вахта – я и Степан, затем Вадим Петрович и Григорий Матвеевич, а с ними господин Черчилль. К утру их сменят Дженкоуль и Никола. После завтрака отправимся к пещере, а затем и отплываем.

Ночь стояла на удивление тёплая, поэтому кто-то расположился спать тут же у костра, кто-то ушёл к лодкам и там, забравшись под шерстяную накидку, уже сквозь дрёму видел звёздное небо.

Катаев с сыном сидели у костра, поддерживая огонь.

…Оставим их всех до утра. Эта ночь будет спокойной. Завтра им предстоит новый трудный экспедиционный день…

О Ленском судоходстве

Регулярное пароходство по Лено-Витимской системе относится к концу 50-х годов XIX века. Паровых судов ещё не было, развивались самосплав, бурлацкая и конная тяги. В подтверждение этих слов следует привести запись В.А. Обручева из его воспоминаний. Эта запись относится к путешествию на Ленские прииски:

«Мы проехали ещё две станции дальше Качуга— до Жигаловой, где начинается постоянный водный тракт в Якутск.

Отсюда приезжающим в тёплое время года дают на станциях не экипаж с ямщиком и лошадьми, а лодку с гребцами, которые и везут путешественников как вниз по реке, так и вверх. В последнем случае к гребцам присоединяют ещё лошадь и мальчика: лошадь тянет лодку с пассажиром и гребцами вверх по течению на бечеве, мальчик едет верхом и управляет ею, гребцы правят лодкой, подгребают в помощь лошади в трудных местах и, сдав пассажиров на следующей станции, плывут на той же лодке домой, а мальчик едет назад верхом по тропе.

Лошади тянут лодку бечевой; из гребцов один сидел на корме и управлял лодкой посредством весла, второй был на носу и следил за состоянием бечевы, направлял её, командовал конюхом.

Бечева то натягивалась струной, то шлёпала по воде и при этом могла зацепиться за камень, за куст, за утонувшую в реке корягу. Тогда гребец на носу кричал «зарочило», конюх останавливал лошадь, а гребец освобождал бечеву, подбрасывая её, или подтягивал лодку к препятствию. Когда бечева тянулась по воде, она постепенно захватывала много водорослей, тяжелела и тонула. Тогда раздавался крик «маша набрали!» Опять нужна была остановка, чтобы освободить бечеву от этого «маша».

Первые проекты организации пароходства на Лене принадлежали сибирскому купцу и золотопромышленнику Н.Ф. Мясникову. В июне 1838 года он подал прошение министру финансов Е.Ф. Канкрину с просьбой разрешить буксирное пароходство. Но, получив разрешение, купец по разным причинам не смог реализовать свою идею.

Одним из первых инициаторов освоения Лены с помощью регулярных почтово-пассажирских судов был отставной штаб-лекарь, надворный советник И.С. Персии. Его прошение генерал-губернатору Восточной Сибири графу Н.Н. Муравьеву-Амурскому в 1857 году было встречено на ура. Но и этот проект не состоялся. Спустя четыре года настойчивый штаб-лекарь вновь просит «десятилетнюю привилегию» на право завести пароходы на Лене-реке. Но на этот раз ему отказали.

Упомянем проект двух иркутских женщин – почётной гражданки Иркутска О.Ф. Мыльниковой и иркутской купчихи 2-й гильдии Д.Е. Серебренниковой, которые хотели создать «Первое Ленское пароходное товарищество». Их проект был зарегистрирован в 1861 году. В том же году с подобным проектом выступил иркутский купец 2-й гильдии В.Н. Зубов.

Первый пароход на Лене появился в 1856 году. Он так и назывался «Первенец». Собирали его в Жигалове. Он мог принять на борт 200 пассажиров.

В 1879 году по Лене и Витиму ходили уже пять судов, а к началу XX века их насчитывалось более 25.

Первопроходцем в пароходном деле стал иркутский купец 1-й гильдии, меценат и общественный деятель Иван Степанович Хаминов.

Он, кстати говоря, был также одним из зачинателей и байкальского судоходства. Первые свои суда иркутский купец покупал в Бельгии. Одно из них построили в 1858 году и затем в разобранном виде доставили в Верхоленск. В 1861 году корабль был собран и спущен на воду под именем «Святой Тихон Задонский». Это было судно буксирно-пассажирского типа, с двумя колёсами. Кроме груза он мог принять на борт 270 пассажиров.

Судя по некоторым данным, в 1862 году пароход на Лене в первую свою навигацию тянул баржи от Верхоленска до Якутска. Зимовал «Святой Тихон Задонский» в Киренске.

Вслед за Хаминовым с пароходами на Лену и Витим пришли Сибиряковы. В 1864 году 15 октября было учреждено товарищество на воде под именем вначале «Лено-Витимское пароходство Сибирякова и Базанова», а впоследствии «Лено-Витимское пароходство М.А. Сибирякова, И.И. Базанова и Я.А. Немчинова», которое заняло лидирующие позиции. Контора предприятия расположилась в селе Воронцовка на Витиме. Воронцовка в итоге стала местом ремонта и судостроительства. Товарищество создавалось с целью установить пароходное сообщение по Лене и Витиму для перевозки «главнейших грузов».

Корабли Базанова и Сибирякова поддерживали рейсы между Усть-Кутом до Витима и Якутска, от Витима до Бодайбо. Грузовой характер перевозок диктовал и выбор типа судов. Все они были построены для буксирования барж. Пассажирское пароходство долгое время осуществлял лишь один пароход «Генерал Синельников». Компании принадлежало три парохода: «Святой Иннокентий» (1864–1883, Тюмень), «Святой Тихон Задонский (1858, Бельгия), «Генерал Синельников» (1871, Тюмень). Четвёртое судно «Гонец» использовали в качестве баржи.

В компании Сибирякова и Базанова имелось семь железных барж – «Яковлевская», «Надежда», «Благодать», «Васильевская», «Аканак», «Накатами», «Ин-нокентьевская» и четыре деревянные – «Благовещенская», «Петровская», «Андреевская», «Юрьевская». Первые строились в Воронцовке и Усть-Куте, вторые в Воронцовке и Виске.

Пристани компании располагались в населённых пунктах: Виска, Воронцовка, Бодайбо, Усть-Кут, Киренск, Витим, Якутск.

В 1883 и в 1884 годах известный предприниматель, исследователь и путешественник А.М. Сибиряков обратился с ходатайством к генерал-губернатору о разрешении ему учредить срочное почтовое пароходство по Лене. Как отмечалось в «Летописи города Иркутска» Н.С. Романова, «генерал-губернатор отнесся к проекту весьма сочувственно, направив дело для разрешения в установленном порядке. Правительственной субсидии или беспроцентной ссуды не просится.

Правильное срочное пароходное сообщение (по проекту) имеет быть между Тарасовскою почтовою станцией (около Иркутска) и городом Якутском на расстоянии около 2300 верст по одному рейсу в неделю из обоих конечных пунктов».

Между тем исторической датой открытия срочного почтово-пассажирского пароходства по Лене следует, видимо, считать 1886–1887 годы, ведь в октябре 1885-го ещё шло обсуждение данного вопроса. 8 октября 1885 года Министерством путей сообщения было отпечатано для служебного пользования «Изложение дела об учреждении срочного почтово-пассажирского пароходства по реке Лене». В документе фигурирует ещё одна дата – 6 марта 1884 года: время, когда иркутский генерал-губернатор представил министру внутренних дел соображения относительно создания срочного сообщения. В «Изложении дела» значится, между прочим, что «Почтово-пассажирское пароходство по р. Лене заменит тяжёлый, неудобный, крайне медленный и притом обходящийся очень дорого способ перевозки почты летом на лодках по течению, при помощи гребцов, а против течения тягою лошадей или людей там, где не существует по берегу коноводского пути».

По подсчетам чиновников, казна экономила бы на срочном пароходстве до 170 тысяч рублей в год. Вероятно, в эту экономию входили и расходы на проезд ссыльных, которых власть продолжала отправлять в эти края.

Но вернёмся к Сибиряковым, точнее, к их делам по устройству срочного почтово-пассажирского пароходства на Лене. Что конкретно предлагали братья Сибиряковы? Они готовы были устроить и содержать почтово-пассажирское пароходство по реке Лене на протяжении 2437,5 вёрст, между Жигалово и Якутском; производить пароходные рейсы по одному разу в неделю из каждого конечного пункта, а во всю навигацию совершить 32 пароходных рейса, полагая 16 рейсов от Жигаловской пристани до Якутска и столько же обратно.

Пока дело гуляло по министерским коридором, Иннокентий Михайлович Сибиряков представил проект устава компании…

А про коридоры мы упомянули не зря. Министр внутренних дел граф Толстой выразил опасение, что местные крестьяне в зоне действия срочного пароходства потерпят огромные убытки, так как веками почтовая гоньба и перевозки были для них чуть ли не единственным источником существования. Он предложил посоветоваться с министром финансов Бунге.

Бунге получил мнение иркутского генерал-губернатора Анучина, в котором было сказано откровенно и недвусмысленно: «Недостаток благоустроенных путей сообщения в Восточной Сибири составляет одну из главнейших причин, препятствующих заселению края и его экономическому развитию, и вынуждающих правительство останавливаться на самых неудовлетворительных, первобытных способах препровождения арестантов и перевозки почты. Особенно недостатки эти чувствуются к северу от Иркутска, где по направлению к Якутску, на большей части протяжения пути нет колёсной дороги, почему тяжести и почта перевозятся зимою на вьюках, а летом на лодках, двигаемых людьми».

Удивительно, но местные почтосодержатели весьма быстро согласились на проект устройства почтового пароходства, без особого сопротивления и даже без выставления альтернативных проектов. То ли они действительно многим рисковали, перевозя почту в летние месяцы, то ли были задавлены капиталом и мощью Сибиряковых. А может быть, потому, что им было слишком хорошо известно о тех неимоверных усилиях, которые прилагали жители Приленья, перевозя почту и грузы.

Даже генерал-губернатор Анучин в письме министру финансов не постеснялся написать:

«1. Река Лена вниз от Жигаловой представляет единственный путь для сообщения с Якутским краем. На ней существует пока только вьючная береговая дорога и не везде бечёвник для тяги лодок лошадьми. Во время разлива реки вьючная дорога, по отсутствию мостов чрез большие речки, становится непроходимою для пешеходов и опасною для проезда верхом. Каждое лето случаются несчастия с людьми и лошадьми во время такого положения.

2. Во время больших разливов рек тяга лошадьми становится по большей части невозможною и заменяется тягою людьми, часто с помощью багров и шестов.

3. В августе начинаются тёмные ночи, туманы, ночные морозы и мелководье. Летом в почтовой гоньбе участвует всё Ленское население обоего пола. При проезде по р. Лене, в особенности по частной надобности, между Устъ-Илгой и Мачей, приходится иметь ямщиками беременных женщин и 7-8-летних детей. В тёмную, холодную ночь, когда всё обледеневает, когда невозможно даже вблизи различать предметы, малолеток верхом на лошади должен объезжать вброд косы (отмели), переезжать сплошь и рядом вплавь курьи и протоки. В конце лета и осенью не обходится ни одного путешествия вверх по Лене без того, чтобы ямщики не выкупались в невольной ванне, не лезли то и дело в воду, чтобы стащить с мели лодку или неуклюжий шитик.

Ленское население естественным ростом почти не увеличивается, земледелие и скотоводство не расширяются, хотя климатические и географически долина течения Лены от Жигаловой до Витима представляет не худшую часть края».

В 1885 году министры выразили согласие и дали положительное заключение на устройство речного пароходства. А министр путей сообщения генерал-адъютант К. Посьет подписал «Положение о срочном почтово-пассажирском пароходстве по р. Лене». Дело для губернии было чрезвычайно выгодным. К тому же субсидии Сибиряков не просил – своего капитала хватало.

В итоге, когда дело разрешилось, было создано «Лено-Витимское пароходство Сибирякова и Базанова». Компания имела пароходы «Иннокентий», «Тихон», «Генерал Синельников», «Гонец». Управляющим пароходством долгое время был Иван Яковлевич Аникин, резиденция которого находилась в Витиме.

К 1903 году относится «Печатная записка о Лено-Витимском пароходстве» компании Сибирякова и Базанова. В ней, в частности, сообщалось, что пароходство имеет три работающих парохода и флотилию барж, что именно это пароходство владеет наиболее сильными судами, «пользуется доверием грузоотправителей и поддерживает рейсы по р. Лене между ст. Усть-Кут до Витима и до Якутска от ст. Витим до г. Бодайбо».

Все пароходы этой компании были построены для буксирования барж. Главнейшую часть грузов составляли мука, овёс и сено. «Эти грузы складываются по р. Лене до с. Витим. Отсюда буксируются вверх по Витиму до г. Бодайбо на расстоянии 300 вёрст. Здесь же при селении Витим принимаются и грузы, пришедшие из России по железной дороге, перевезённые гужом от железной дороги до пристани Жигаловой на Лене и сплавленные вниз по Лене до с. Витим. Только весьма немногие грузы принимаются на пристани Усть-Кут, лежащей на тысячу вёрст выше, вверх по течению пристани Витим. В Усть-Куте принимаются только в виде исключения грузы пароходами непосредственно для перевозки на Бодайбо. Равным образом и с промежуточных станций от Усть-Кута до Витима сравнительно такое малое количество грузов принимают на пароходы, если не считать перевозку монопольного вина, принимаемого в Киренске и доставленного в г. Бодайбо».

Пароходство имело свой земельный участок недалеко от Витима, где устроило склад для товаров, дома для служащих, больницу, мастерские. Это место стало пристанью под именем Виска.

Ещё одну пристань, одновременно место отстоя в зимнее время, пароходство построило в 100 верстах от впадения Витима в Лену. Это была Воронцовка. Здесь также имелся жилой городок для служащих компании с больницей, церковью, мастерскими и лесопилкой, располагался крупный склад запасных частей.

Подряд на почтово-пассажирские перевозки по Лене долгое время держала компания «Товарищество Глотовых». Николай Егорович Глотов был для Сибири фигурой знаковой. И не только потому, что являлся первогильдейским купцом. В сферу его интересов входили судоходство, машиностроение, стальной прокат. Карьеру свою он начинал на Николаевском железоделательном заводе в качестве управляющего. Именно на этом заводе было построено немало речных и морских судов.

К концу 1888 года относится проект Глотова об учреждении срочного почтово-пассажирского пароходства на Лене. Совместный проект Н.Е. Глотова, И.И. Минеева, А.М. Кавинина был готов и передан на рассмотрение иркутскому генерал-губернатору А.П. Игнатьеву. Но только 10 мая 1895 года от пристани Тарасовской в Якутск отправился первый рейсовый глотовский пароход «Пермяк». Впоследствии вместе со своими сыновьями первогильдейский купец Н.Е. Глотов создал товарищество «Н. Н. К. Глотовы».

Его корабли перевозили основную часть грузов на бодайбинские прииски. «Почтово-пассажирское пароходство Н.Е. Глотова» относилось, безусловно, к крупным компаниям, работающим на реке. Фирме принадлежало девять пароходов: «Граф Игнатьев», «Граф Сперанский», «Пермяк» – американского типа с задним колесом системы «Морган», «Тайга», «Борец», «Витим», «Почтарь», «Якут», «Работник» с тремя железными и одной деревянной баржами. Управлял компанией Сергей Сергеевич Щербачёв, резиденция которого также находилась в Витиме.

К примеру, «Пермяк» был судном буксирно-пассажирского типа с одним колесом. Оно было построено на Николаевском заводе братьев Бутиных, механизмы изготовлены в Екатеринбурге, а собирали его ленские мастера в деревне Балахня, недалеко от Киренска. Отечественного производства было судно «Якут». Его собирали в Усть-Куте в 1890 году. Оно принимало на борт 170 пассажиров.

«Витим», «Почтарь», «Работник» также строились на российских заводах.

В 1906 году флотилия Глотова пополнилась двумя пароходами английской постройки «Алдан» и «Тайга». Он выкупил их у одной из золотопромышленных компаний.

Любопытная деталь: по берегам Витима через каждые 10–15 километров для глотовских пароходов располагались заготовленные поленницы дров – дровами топились паровые котлы.

Несколько судов на Лене принадлежали иркутскому купцу и золотопромышленнику С.К. Трапезникову. Свою паровую лодку «Татьяна» он переоборудовал в пассажирский пароход, который считается одним из первых паровых судов на великой реке. Корабль исправно трудился под именем «Константин».

Есть в истории то, о чём можно только догадываться и предполагать. Есть факты, которые до поры до времени можно лишь домысливать, ибо они никак не укладываются в цельную картинку события. Есть то, что доказать никогда не суждено. И первое, и второе, и третье вобрала в себя страна Сибирь. Северная часть Азии, раскинувшаяся на тысячи километров к востоку— от Уральских гор до великого Тихого океана, от Северного Ледовитого океана до самых границ Китая – удивительная, загадочная земля.

Страна Сибирь, откуда пришло к тебе это имя, кто первым произнёс его? Точного ответа наука до сих пор не дала. Говорят, правда, что пошло название от имени народа «сыварь» или «сыбирь», который жил то ли в Монголии, то ли в Китае, то ли в степях среднего Прииртышья. Потом пришли новые народы – татарские племена, и покорили гордых «сыбирцев». И вслед за покорением исчезло бы и название земли, если бы не хан Кучум, который, будучи хозяином огромной земли много позднее татарских завоевателей, дал имя «Сибирь» своей столице. Вот так из малого получилось большое.

Страна Сибирь… Сколько в ней часовых, географических, природных поясов, сколько великих рек и высоких гор, сколько уникальных водоёмов, полезных ископаемых. А разве может быть иначе на территории, которая в полтора раза превосходит по размерам Европу! Страна Сибирь имеет не только сухопутные границы, но и морские. Она стала родиной для индоевропейских, финских, турецких, монгольских народов, древнеазийских племён. Но это уже оформленная, в какой-то степени регламентированная жизнь, где существуют законы и правила, где есть правители, войска, города и прочие атрибуты государственной и общественной жизни. А что было до этого? Что представляло собой древнейшее население Сибири? Кто этот пращур, который бродил по лесам, добывал рыбу в реках, изготавливал каменные орудия труда и охоты? И, может быть, он останавливался со своим племенем на берегу Ангары, разжигал священный огонь на том месте, которое наши прадеды звали предместьем Глазково? Может он укладывался на ночлег у байкальского берега в надежде, что следующий день не принесёт ему большой беды? Разные ветры проносились над Сибирью. Одни народы сменялись другими, одна культура накладывалась на другую…

Утро началось с воплей Черчилля, который решил искупаться в Ангаре. Но одно дело прыгать в реку после баньки, и совсем другое окунуться в воду поутру. Никто не успел рассказать американцу, что вода в Ангаре жуть как холодна – что зимой, что летом. Черчилль прыгнул— и окрестные леса вздрогнули от его истошного крика. Испуганные путешественники мигом оказались на берегу, чтобы спасти товарища, но, поняв причину воплей, долго хохотали.

Завтрак был коротким, предстояло ещё собрать лагерь перед отплытием. Когда приготовления к дальнейшему путешествию были закончены, все отправились осматривать пещеру.

Днём базальтовая скала, перегородившая берег, выглядела ещё круче и потому недоступнее. Потрясённые путешественники словно бы замерли на месте, разглядывая рисунки древних.

– Сколько лет этим рисунком? – спросил Черчилль у Катаева.

Всегда оживлённый и уверенный в себе американец был явно растерян, увидев наскальную живопись.

– Тысячи лет!

Днём солнце падало так, что рисунки на сером камне были видны особенно хорошо. Вот по тропе идут два лося. Первый самец с ветвистой короной рогов. За ним – лосиха. Над ней древний художник нарисовал лосиную голову, а под ней – человечка с луком. Ещё один человечек вознёс руки к небу. А вот ещё лось, и ещё…

– В одном из африканских племен, где я гостил, тоже есть особенное животное – антилопа. А тут везде лоси…

– Черчилль, вы, оказывается, гостили в африканском племени? – улыбнулась Элен. – А я и не знала.

– Да это старая история, ничего особенного… А это, смотрите, самый настоящий носорог! Я видел таких в Африке во время велосостязаний…

– Лебеди, настоящие лебеди! – Степан показывал пальцем на самый верх скалы.

– Мне кажется, это вовсе не лебеди, а какие-то гуси.

– Гуси-лебеди, гуси-лебеди! – своё открытие сделал и Вадим Петрович.

– Нет, вы посмотрите – это же настоящие рыбы! А это змейка ползёт, – произнесла Элен.

– Джябдар, Джябдар, – поправил её шепотом тунгус.

Но всё равно в компании услышали это странное название.

– Что такое джябдар, Дженкоуль? – Это волшебный змей? Это первоустроитель Вселенной?

– А нельзя ли подробнее, Дженкоуль, – попросил Черчилль. – Я ничего подобного не слышал.

– Первая земля была покрыта водой. Джябдар имел голубое тело. Он проложил дорогу воде, и она потекла реками. А вдоль их берегов появились горы, долины, звери и птицы…

Они ещё долго стояли у базальтового выступа, разглядывая огромное полотно древних художников.

– И как только они забирались на такую отвесную скалу, – всё время удивлялся Степан. – Нет, ну как они выдалбливали рисунок на такой высоте, а потом ещё и красили?

Ответа никто не знал.

Наконец, решили осмотреть саму пещеру. Дженкоуль пошёл первым, раздвигая траву и кустарник. Из темноты пещерного входа пахнуло сыростью. Дженкоуль запалил заранее приготовленный факел, ещё несколько незажжённых он передал Николе, идущему сзади. Путешественники вошли внутрь. Пещера имела несколько залов, которые соединялись коридорчиками разной длины и высоты.

– Я прошу идти очень осторожно, ничего не трогать, – предупредил Катаев спутников. – Не дай Бог что-нибудь потревожить и вызвать оползень или завал!

– А что здесь может быть? Разве что дух злого Айпада, – попытался пошутить Черчилль.

– Если это древняя пещера, то в ней, возможно, жили люди и мог сохраниться археологический инвентарь охотников или рыболовов.

Каменные своды пещеры терялись в темноте, которую не могло рассеять пламя одного факела. Запали второй, третий. Там, где пещерный свод можно было достать рукой, все увидели чёрные разводы, словно бы сделанные рукой неизвестного художника.

Вадим Петрович не удержался и дотронулся до свода, потом потёр пальцы и понюхал.

– Господа, да это просто сажа!

– Возможно. Но только этой саже несколько тысяч лет, – предположил Катаев.

Дженкоуль с факелом переходил из залы в залу, пока, наконец, путешественники не попали в самую большую. Посередине было заметно какое-то нагромождение. Когда подошли поближе поняли, что это кострище, самый настоящий очаг, сложенный из больших камней. Вокруг лежали ещё камни, вероятно, их использовали для хозяйственных нужд – разделывали добычу, мастерили ножи, стрелы, наконечники. Вокруг очага лежали плиты – на них когда-то сидели древние обитатели этого жилища.

Катаев попросил Дженкоуля опустить факел поближе к полу, и все увидели, что вокруг лежат костяные пластинки, в которых опытный археолог сразу бы признал обкладки лука, а среди обкладок заметил бы хорошо сохранившееся тесло.

– Нож. Посмотрите самый настоящий нож, – не удержался Степан, поднимая с земли плоский предмет с прямым односторонне-скошенным лезвием.

Катаев очень рассердился.

– Степан я просил ничего не трогать. Господа, об этой находке нужно будет обязательно сообщить в археологическую комиссию ВСОРГО. Пусть займутся её изучением.

– Сколько костей кругом, – прошептала Элен. – Наверное, это кости животных, которых съели… Их тут же разделывали и готовили еду.

– Да, ваш пращур, имел неплохой аппетит, – пошутил Черчилль.

– Возможно, Фрэнк, это, некоторым образом, и ваш пращур. Есть гипотеза, что в древности Америку заселили именно сибирские древние люди.

– Скорее сюда, посмотрите на эту стену, – позвал друзей Сидоров.

Все обернулись в его сторону и, не сговариваясь, замерли пораженные открывшейся картине.

Пламя высвечивало на одной из стен уже знакомые рисунки: охотник, лось, птицы. Но появились новые сюжеты.

– Волнистые линии… смотрите их много.

– Это может быть река.

– А вот эти два ромбика, очень похожи на шалаши.

– Чумы, – поправил Катаев.

– Посмотрите, охотник готовится выпустить стрелу!

– Интересно, куда он стреляет, там же ничего не нарисовано?

– Какой-то он одинокий охотник, рядом с ним ни одного человечка нет!

– А вы заметили, что эта зала сухая, и вообще в пещере не очень влажно. В ней хоть сейчас живи, – подытожил Вадим Петрович.

Рисунки в зале были совсем близко. В отличие от базальтового полотна здесь они располагались прямо перед глазами, их можно было рассмотреть вблизи.

– Как рисовали древние? – спросил Степан отца.

– Рисунки высекали при помощи чего-то острого, ну, к примеру, самодельного зубила. Верхний слой под ударами сдирали, а свежий под ним отличался от общей поверхности. Нередко свежие канавки-рисунка подкрашивали.

– Если бы можно было вырезать эту пещеру целиком и перенести в Нью-Йорк, она бы произвела настоящий фурор, – предположил Черчилль. – Нет, вы только посмотрите, это же настоящий рассказ охотника о своей жизни! Вот он выходит на охоту. Вот река, возможно, он приплыл сюда по ней. А это добыча – птица, лось… И в этой самой пещере тысячи лет назад был пир горой.

– А мне кажется, это очень грустная история, – сказала Элен. – Смотрите, здесь нарисован один единственный человек. Может быть, охотник рассказал о своей нелегкой одинокой жизни? Может, он один провел в пещере много дней и ночей? Может быть, всё его племя, семья погибли?

– А может быть, он был вынужден уйти из племени.

– Айдан, – воскликнул Степан. Может быть, эта

пещера стала его последним пристанищем!

На мгновение в пещере стало тихо-тихо, так, что, казалось, слышно, как стучат сердца.

– Ну, Степан, ты молодец. Я и не подумал. А что, он вполне мог поселиться здесь и размышлять над тем, как много несчастий он принёс своему народу.

– И мне идея нравится. Не знаю точно, кто тут жил, а то, что это одинокий охотник, вполне возможно.

– Друзья, пора выбираться к реке, – скомандовал Катаев. – А сюда стоит вернуться на обратном пути и всё описать подробнейшим образом…

О ленском судоходстве

Ещё одним пароходством стало «Товарищество Мишарин и Шерлаимов». Известно, что Михаил Мишарин был тутурским купцом, а Иван Шерлаимов происходил из Пермской губернии.

В 19 лет Шерлаимов уже имел задание наблюдать за сооружением парохода «Пионер», который строился для работы на Лене. В 22 года он строил «Иннокентия». Корабль заказал золотопромышленник Катышевцев. Позднее, переехав в Приленье, Шерлаимов сам ходил капитаном по Лене. И, наконец, стал работать в компании Глотова.

Известно, что по Лене ходили суда Минеева. В 1892 году газета «Восточное обозрение» поместила любопытную информацию:

«С Лены нам сообщают, что новый пароход г. Минеева будет освещаться электричеством. Едва ли это не первый опыт применения освещения на пароходах у нас, в Сибири. Пароход г. Минеева (он его построил с кем-то в компании) будет совершать рейсы между Витимом и Усть-Кутой.

Кроме парохода г. Минеев построил большую паровую лодку, назначение которой – перевозить пассажиров от Устъ-Куты до Жигаловой. К сожалению, едва ли эта лодка будет удовлетворять назначению. Рассчитывая на мелководие Лены, г. Минеев заботился об устройстве паровой лодки приблизительно для 20 пассажиров, с возможно меньшею посадкою в воде.

С такими расчётами он заказал по точно определённым размерам все железные принадлежности лодки на Николаевском железоделательном заводе. Но так как на Николаевском заводе, кажется, существует правило исполнять все свои неуклюжие изделия с запасом, то и заказ г. Минеева был исполнен с запасом. Благодаря этому лодка г. Минеева будет иметь погружение большее, чем предполагалось, и потому может оказаться негодной для рейсирования между Устъ-Кутой и Жигаловой во время сильного мелководия. Мы слышали, что г. Минеев предполагает в будущем ещё построить одну или две лодки, если удастся его первый опыт».

Минеев был известен своей помощью в исследовании Приленья. В частности, в том же 1892 году он на свои средства доставил на олекминско-витимские золотые промыслы экспедицию во главе с А.В. Янчуковским. Экспедиция была необычная – участниками её стали молодые начинающие инженеры, которые в реальных условиях должны были познакомиться с горным делом.

Газета, отмечая заслуги Минеева в поддержке «практики» будущих горных специалистов, писала: «Экскурсия подобная предпринятой, заслуживает полнейшего сочувствия и подражания. Это один из верных способов ввести образованный элемент в приисковое дело, ознакомить с ним нашу подрастающую молодежь, сообщить ей критический взгляд на современную технику одного из главных промыслов Сибири».

В 1915 году в золотоносные горные округа совершил поездку товарищ министра Д. Коновалов. Из Иркутска по колёсной дороге он добрался до пристани Качуг на Лене. От Качуга до Жигалова плыл на небольшом пароходике «Карл Винберг». От Жигалова до Бодайбо – на специальном пароходе Министерства путей сообщения «Киренск». На весь переезд от Качуга до Бодайбо ушло пять суток.

Конечно, рабочие на прииски «путешествовали» совсем иначе. Многие специально нанимались на сплавные суда. В устье Витима они пересаживались на баржи, которые буксировали вверх по течению пароходы. Здесь же, в селе Витим, ожидали случая добраться на прииски сотни других рабочих. Вот какие оценки давал Коновалов отдельным участкам своего путешествия.

«Огромное значение участка Качу г – Жигалово в том, что население его уже в значительной степени приспособилось к работам по судоходству. Здесь же имеется много площадок, удобных для постройки судов, а по склонам гор, окружающих долину реки, в изобилии растёт лес. У многих селений даже по окончании весеннего сплава можно было видеть не только начатые постройкой карбасы и паузки, способные поднимать около 80 000 пудов, но даже и кулиги – суда более совершенной конструкции, сшитые железными гвоздями с грузоподъёмностью в 20 000 пудов.

Паузки и карбасы, несмотря на примитивность конструкции и полное отсутствие железа в их сооружении, с успехом, однако, выдерживают далекое плавание вплоть до Якутска, будут соединены в более широких частях реки по два и более вместе…

…Необыкновенно оживленную картину представлял участок Качу г – Жигалово, когда я плыл здесь в конце мая… Это был непрерывный караван судов, среди которых показались лодки и даже небольшие плоты, переполненные направлявшимися в далекий Витимо-Олекминский район искателями золота».

На Лене действовало и несколько небольших пароходных компаний. Так, на выселке Бабашинском киренская 2-й гильдии купчиха Мария Игнатьевна Дмитриева основала пароходную пристань и приобрела пароход «Святой Николай». Несколько пароходов имел якутский купец П.А. Кушнарев, А.И. Громова. Частные компания привозят суда из Финляндии, Англии, Швейцарии. Немало судов и отечественной постройки – Сормовского завода.

Верите ли вы в чудеса? Лично я верю – точно так, как верю в лучшее. Надежда не должна покидать человека, ибо без её света трудно отыскивать правильную дорогу.

Я уверен, что существуют ответы на все вопросы. Другое дело, что найти их сложно, порой мучительно трудно. Собственно говоря, это и есть путь сильного человека – от вопроса к ответу, от нового вопроса к новому ответу и так всё отведённое тебе на этой земле время. В поисках ответов мы становимся сильнее, закалённее – жизненные коллизии формируют характер.

Сложности полезны, ибо только в сложных ситуациях человек способен оценить самого себя.

Сколько чудес происходит на этом пути! Люди меняются, раскрываются бывшие незаметными качества.

Слабый становится сильным; тот, кто считался жадным, неожиданно жертвует всем; боязливые берут вершины; юные оказываются мудрецами. Истинное чудо живёт незаметным, хрупким ростком в каждом из нас. Порой достаточно только толчка, маленького события, которое оживит его. Но всему своё время.

Перед наступлением зимы хочется наблюдать за деревьями в саду. Они уже сбросили листву и стоят совершенно незащищённые перед грядущими испытаниями: ветрами, морозами, снегопадами, а то вдруг перед ледяным дождём, нечаянной зимней оттепелью, которая будто бы посылает сигнал к жизни, а на самом деле – к смерти. Ибо не вовремя вступив на путь к возрождению, дерево вдруг вновь попадает в ледяную зиму, и такой обман может обойтись ему слишком дорого. Но дерево может выжить. Человек таких испытаний не выдержит – погибнет.

Весной деревья начинают просыпаться. Волшебство да и только! А разве не чудо, когда из крошечного семечка вырастает исполинская сосна или ель? А как, скажите мне, в малюсенькой чешуйке, унесённой ветром за километры от материнского дерева, сохраняется жизнь, как в ней умещается вся память природы? Я думаю, что чудеса тесно связаны с тем хорошим, что происходит вокруг нас. Рано или поздно они отзовутся в каждом, кто верит в свои силы и понимает своё предназначение.

…Следуя за путешественниками, мы на какое-то время совсем упустили из виду разбойника Барбуду и его подельников. А между тем с ними за это время тоже произошло многое.

В последний раз мы встречались с ними на берегу Ангары, недалеко от старинного села Кежмы. Барбуда и Никола обсуждали коварный план. Как и предполагал Барбуда, Катаев взял Дженкоуля и Николу с собой. Экспедиция продолжила путешествие вниз по Ангаре, а сам Барбуда пожаловал в Кежмы. Он решил задержаться здесь и, разумеется, не случайно. Накануне в село прибыли вольные старатели. Сезон добычи золота ещё не закончился, но по разным причинам часть приискателей выходила из тайги. По большей части причины, которые заставляли старателей оставить промысел, не закончив сезона, были личного свойства. В Золотую Тайгу уходили за деньгами, за фартом, с мыслью «всё или ничего». Уходили, нередко продав последнее, в надежде всё вернуть с лихвой, оставив семью, какую-никакую работёнку, хозяйство… И если что-то заставляло прервать эту рискованную игру, где на карту было поставлено всё, то причины, надо полагать, имелись веские. Возвращались, когда случались несчастья в семье, болезнь… Но была среди причин и одна хорошая: тот самый фартовый случай, когда из песка вдруг блеснёт не желтоватая крупинка золота, а верхушка самородка… И тогда нет смысла ждать конца сезона, дважды фарт приходит редко, самый раз вспомнить о делах житейских. Они выходили в ближайшие села и ждали там попутного транспорта.

В те дни, когда выходили золотодобытчики из тайги, село не то чтобы замирало, а все были настороже. Кто мог сказать, чем в этот раз закончится появление фартовых: драками или стрельбой, смертельными спорами, кутежами, которые длились, пока не заканчивались все деньги, всё имущество. Золотом расплачивались в здешних трактирах. Кто-то берёг добытое, чтобы осуществить заветную мечту, а кто-то, не выдержав, давал слабину и лишался всего. Часть приискателей оседала в селе навсегда, женившись и остепеняясь.

В другое время Барбуда поучаствовал бы в этих кежемских «вечорках». Разумеется, не ради пьяного мимолетного веселья. Он бы высмотрел, кто и где прячет таёжное золото, а потом подельники нашли бы самый верный способ, чтобы облапошить пьяненького. Но сейчас Барбуда приказал всем вести себя тихо. Не влезать в скандалы, не провоцировать драки, а только наблюдать и слушать рассказы приискателей. Ему важнее было знать, где эта самая Золотая Тайга, где спрятаны подземные сокровища.

Надо сказать, золотодобытчик – человек бывалый, а значит, в массе своей острожный, особенно когда предстоял долгий путь. Далеко не каждый пускался во все тяжкие и становился лёгкой добычей «чёрных валетов», как ещё называли грабителей в Сибири. Золотишко, намытое месяцами тяжкого труда, умный приискатель либо сразу же сдавал скупщикам ещё в тайге, а вырученные деньги хранил, что называется – на теле, или же зашивал золотые крупинки и песчинки в тайные складки одежды. Так что лишить его добытого можно было только, раздев донага. Но будьте уверены, люди Барбуды не гнушались ничем.

…В этот день в трактире Лютого гуляли с размахом. Вино, водка, брага и пиво подносились и подносились. Приискатели уже изрядно захмелели. Кто-то успел вздремнуть тут же, за столом, забыв про бдительность. Те, что покрепче да поопытнее, старались и во хмелю чувствовать локоть соседа, и осторожничали.

Люди Барбуды были здесь же, в трактире. Бездействие было для них стеснительно. Они время от времени замирали, будто ожидая сигнала, и поглядывали на главаря. Наткнувшись на его угрюмый взгляд, молча наливали вина, закусывали деревенскими разносолами.

Барбуда был не просто угрюм. Если бы кто-то нашёл возможность «просветить» душу разбойника, он поразился бы тем страхам, которые, кажется, целиком и полностью завладели этим человеком.

Казалось бы, такой отчаянный человек не может испытывать страха. Но ведь дела неправедные копятся в человеческой душе и особым осадком заполняют её. И тогда в одном поселяется животный страх, другой отрекается от общества и становится отшельником, третий замаливает свои грехи…

Газетные строки не выходили из головы Барбуды. Он, кажется, помнил их на память.

Лютый, как грамотный человек, выписывал несколько иркутских газет. Прочтя, трактирщик оставлял их в заведении, как это делали в европейских ресторанах (об этом Лютый прочёл в тех же газетах). Барбуда, оказавшись в трактире в надежде не только утолить голод, но и присмотреться, обдумать дельце, наткнулся на заметку, которая привела его в полное уныние и замешательство. Для него, закоренелого разбойника, газета была кладезем информации. Ну кто ещё может так ловко выудить из человека всё самое сокровенное, как не репортер! Барбуда умел читать и писать и был твёрдо уверен: профессиональный газетчик – сундук знаний, он вхож туда, куда и с рекомендательными письмами от авторитетных людей не попасть. И вот теперь Барбуда читал не очень свежий номер «Восточного обозрения» и пытался между строк увидеть тайное послание, словно бы неизвестный ему репортер специально для него, Барбуды, поместил в заметку больше, чем там было написано.

В заметке было сказано, что убили купца первой гильдии, миллионщика, одного из основателей сибирской фарфоровой промышленности Перевалова! Барбуда сразу понял, что такое дерзкое и, главное, бессмысленное убийство – дело рук Сени Чёрного и его отморозков. Ну какой умный разбойник может думать, что Перевалов будет носить с собой большие деньги или драгоценности! А фигура-то очень важная. Перевалов – это вам не купчишка средней руки, не владелец-лавчонки или ломбардика, бакалейного магазинчика или трактира. А значит, расследование пойдёт быстро и ещё быстрее, если на дело поставят знаменитого иркутского сыщика Блинова, от которого редко кому удавалось уйти. Сеня Чёрный, конечно, вывернется, но банду пошерстят точно. И где гарантия, что Сенькины псы не проговорятся о чём-то ещё, о тех совместных делах, что совершали Барбуда и Чёрный в паре. Что-нибудь обязательно просочится, чей-то язык обязательно произнесёт: «Барбуда». И, несмотря на то, что к убийству Перевалова он никакого отношения не имеет, старые истории обязательно заинтересуют Блинова. За ним прочно закрепилась слава грозы преступного мира.

«Бежать, скрыться, отсидеться… но куда же ещё дальше! – думал Барбуда, невесело поглядывая на смятый газетный номер. – Уж если сюда доходит газета, то почему бы здесь не объявиться и полиции. Ах, как всё это не вовремя, как некстати…»

Барбуда с нескрываемой завистью и злостью обвёл глазами столы, за которыми пировали старатели. Он мог бы поживиться, но благоразумие толкало его двигаться дальше – за путешественниками, в Золотую Тайгу. После того как они найдут золото – а Барбуда был просто уверен, что иначе забираться в такие дебри незачем, – он захватит богатство и отправится подальше от Блинова. К примеру, уедет за границу на одном из тех иностранных судов, которые, как написано в газете, постоянно приходят в Енисейск или Туруханск.

За ближайшим столом от Барбуды гуляли почтари – те самые, что гоняют по Ангаре лодки с пассажирами и грузами от деревни к деревне. В Кежмах их ждали сменщики, которые поплывут дальше с грузом или с людьми туда, куда прикажут. А отработавшие будут несколько дней отдыхать, пока сменщики не вернутся. А там опять поменяются, и так неделя за неделей, пока не встанет Ангара и лодку не заменит лошадь с повозкой.

Несмотря на отчаянные мысли, краем уха Барбуда прислушивался к разговорам почтарей и, как бы невзначай, посматривал на них – так ему было слышнее. Разговор за почтарским застольем становился всё более интересным.

– Так что, други мои, через недельку пойдём на Енисей, а потом и на Турухан. Потащим «науку» и людей, – сказал один из почтарей, судя по всему, старший в этой компании.

– «Науку» тянуть одно удовольствие. Добрые люди, совсем не вредные. Завсегда к огоньку пригласят, за одним столом харчеваться не брезгуют.

– Говорят: геологи и какие-то метеорологи. Будут землю бурить, и погоду наблюдать. Изучают, чего там в земле на Турухане прячется. Наша работёнка тяжела, но и у энтих пауков тоже, видать, дело многотрудное. По тайге, по болотинам, по горам лазают, чай, не иначе как с комарьём, а ещё камни, что из земли да гор выковыривают, таскают на горбу…

– А мне хоть куды, лишь бы подальче от тёщи зловредной.

Мужики не сговариваясь захохотали.

– Спирька, чем же она тебе не угодила? Молодожен ещё, ты сам ей вроде как не успел насолить, или она тебе пуговиц в пельмени вместо фаршу понавтыкала?

Спиридон – так звали одного из почтарей – отмахнулся от мужиков.

– Да хоть бы и пуговиц… Всё из меня вынесла тётка злющая. Жадная, спасу нет. Всё ей мало, всё ей не хватает. Во сне от жадности ворочается. И Марфа моя, кажись, такая же стает, вся в мамку двигается. Пока женихался, вроде не заметно было, а таперича аж выпирает. Уже зыркает на меня, уже вопросы задаёт. Почему то, почему сё, и куда, и откуда!? Эх-ма! С двумями мне точно не совладать. Убегу!.. Слыхал я, мужики, на речке Подкаменной Тунгуске старец один – Тихон давным-давно поставил монастырь. А когда строительство закончил, перенёс в церковную оградку из старой Мангазеи убиенного Василия Мангазейского. И с тех пор чудеса там приключаться стали.

Почтари отреагировали бурно: чудеса? точно, что ли, чудеса? а ну, скажи, какие такие чудеса!

– Ну, давайте, почтарики, по рюмочке. Да и расскажу я вам, чего сам слыхал, чего люди говорят про чудеса. Вот те крест, чудеса да и только.

Почтари выпили за будущий успешный путь и приготовились слушать Спиридона. Тот осенил себя крестным знамением, остальные последовали его примеру.

Барбуда за соседним столом весь напрягся в ожидании интересного.

Спиридон, оказавшись в центре внимания, зыркнул на товарищей и начал рассказ.

– Значит, слышал я эту чуду от нашего звонаря в Братском остроге прошлым летом. Это когда мы Сибиряковские пароходы ожидали, он ещё эксперименты с туерными цепями проводил. Ох и купчина! Правильный, одно слово. Натянул специальные цепи – в Англии, говорят, подсмотрел – и прошёл своими кораблями пороги без потерь и перегрузов. А через недельку после Сибиряковского прохода и нам надлежало в путь двигаться. Ну так вот, я в церковь здешнюю отправился, свечку поставить. И такой там перезвон был, такой ясный и счастливый, что не удержался, полез на звонницу.

Мужики за столом переглянулись. Разговорился молчаливый да спокойный Спирька, взволновался, значит, и впрямь сейчас удивит.

– Тверезый был, вот не видать мне счастья. Хотите верьте, хотите нет, но как услышал игру колокольцев, так в душе что-то запело, что-то затеплилось. А звонарь меня увидел, улыбнулся и не прогнал, а молча глазами показал в сторону, чтобы я под руку не лез.

Звонаря Алексеем звали. Разговорились… и надо ж такому случиться, оказался он из почтарей! Как и мы по рекам ходил, грузы таскал, почту доставлял. А однажды попал на Турухан и на тебе – заболел. Ни лечь, ни сесть – видать, заморозил кости-то, пока лодки с почтой тягал. В общем, труба, братцы. Приготовился наш почтарик с жизнью прощаться. Товарищи его назад уплыли, а он, болезный, в одной семье на постое остался. Какой-то заработок при расчёте получил, вот на него теперь и болел.

А в Туруханске имелся монастырь. Как он мне опосля сказывал, не простой. В тех местах раньше стоял город Мангазея. Красной, говорят, город был. Мангазейский морской ход славился на полмира. От купцов отбою не было. И вот здесь-то построили Троицкий Знаменский монастырь.

А в ту пору, как рассказывал звонарь, на воеводстве в Мангазее сидел Пушкин. Тяжёлый, говорят, был воевода, быстр да крут на расправу. Приказы раздавал легко, спрашивал скоро. В общем, столица далече, а Пушкин туточки.

Ну, стало быть, возомнил он себя большим правителем. А правитель-то этот был ещё мстительным и верил любому слово, что ему на ушко нашепчут. Доброхотов на то завсегда хватало. Не ведаю, чего уж там приключилось, про то звонарь не сказал, но воевода Пушкин по ложному доносу запытал до смерти 19-летнего парня, Василием звали, был он из города Ярославля. А как преставился юноша, велел упрятать в окрестном болоте. Вот опосля того и пошли в тех местах чудеса: кто просил об исцелении, получал его непременно.

Сколько времени прошло, знать не знаю, но Василия Мангазейского возвели в святые мученики. Мощи его перенесли в тот самый Троицкий Монастырь.

– А звонарь-почтарь что?

– А звонарь-почтарь был ни жив ни мёртв. Вроде ел, да не впрок, вроде спал, да без отдыха. Словом, крепко бедняга попал, брёл по жизни, не чуя земли под ногами. Ну и надоумили его хозяева постоя к мощам припасть. Еле дотащился он к святому месту, а через недельку-другую появилось в нём, представьте себе, желание к земным радостям.

А в одну ночь приснилось ему, что он на храмовой звоннице, на ветру бьёт колокольцами мелодию, и летит она по безлюдным здешним местам… И там, где слышал её человек, всегда случалось доброе дело. Вот тогда-то наш почтарик и решил стать к храму поближе. С тех самых пор звонарством и живёт. Ездит по церквам и монастырям, учит всех, кто пожелает, колокольным премудростям.

…Барбуда уходил из трактира в задумчивости.

Что-то смутное, непонятное тревожило его. Людям своим строго приказал не шуметь, не трогать приискателей, не вступать в споры с местными. Что-то томило его после услышанного. Думал он о замученном пареньке, душа которого после мученической смерти тела не озлобилась, не отвернулась от людей, а наоборот, помогает им в земном.

И такая тоска вдруг подступила к Барбуде, такая тяжесть навалилась нежданно-негаданно, застала врасплох, что, дойдя до комнаты, снятой у трактирщика здесь же, на верхнем этаже над трактиром, упал на кровать в чём был и провалился в сон. И была это спокойная ночь Барбуды за последние годы, потому что никому на много вёрст вокруг ни сам Барбуда, ни его люди ещё не успели причинить зла.

Из которого читатель узнает о приходе в Енисейск английских кораблей под руководством бесстрашного капитана Виггинса

В период подготовки к экспедиции, мне попалась статья из газеты «Восточное обозрение». Уверен, это наглядный пример успешного освоения северных морских путей. Пусть она пригодится тем, кто когда-нибудь прочтёт мой дневник путешествия на Подкаменную Тунгуску. Сообщение корреспондента – ещё одно доказательство того, что к результату нужно идти терпеливо и настойчиво. Сколько неудачных попыток было у Виггинса и его предшественников, но они шаг за шагом приближались к своей цели.

«Долго мы, енисейцы, ждали маленькую эскадру Виггинса и, наконец, дождались. 28 августа на Енисее с низовий показался уже знакомый нам пароход «Лейтенант Малыгин» в сопровождении двух пароходов для сибирской железной дороги. Пароходы окрашены в серый цвет, двухтрубные, с чрезвычайно быстрым прекрасным ходом. На днях ожидаются два туера для плавания по Ангаре. Как только маленькая флотилия пришвартовалась, с одного из пароходов сошли трое частных пассажиров, отправившихся из Англии, – англичанин Верни и наш золотопромышленник С.В. Востротин с женой. Более пассажиров не было. По словам С.В. Востротина, они вышли из Англии 27 июля по старому стилю на яхте «Blencathr», намеревавшейся пройти до Колгуева острова. Проводником по Ледовитому океану и командиром флотилии был известный капитан Виггинс. Первой репетицией был Берген в Норвегии, затем Тромсе, Гамме, наконец, Вардо – последний североевропейский пункт. Простояв здесь 4 дня, путники с Виггинсом перебрались на «Стирнен», принадлежавший англичанину Папам, и 13 августа в составе 4 судов отправились в далёкий и опасный путь. Погода нельзя сказать, чтобы благоприятствовала: дувший ветер начал усиливаться, какая-то мгла окутала суда. «Эскадра», вероятно, испугавшись, быстро вернулась назад.

Пройти Карскими Воротами не пришлось. По милости северо-восточного ветра Виггинс взял курс на западный берег, к Югорскому Шару. Здесь при входе в пролив, ветра продержали Виггинса до 20 августа. 21-го вошли в Карское море, казавшееся свободным ото льда. Лёд, однако, не заставил себя долго ждать: 21-го же вечером он показался вначале в рассыпную, а потом и массами, так что суда шли с большим трудом. Только на следующий день вечером удалось пробиться через ледяную массу. 27 августа суда вошли в Енисейскую губу и вечером того же числа достигли Гольчихи, где нашли стоявшим на якоре пароход «Лейтенант Овцын» и баржу «Скуратов». Здесь же был и английский пароход, зимовавший в Енисейске.

…Известно уже теперь, что Виггинс до сих пор не явился в Англию. Дело в том, что С.В. Востротин, надеясь скоро добраться до Енисейска (идти надо было против течения более 2000 вёрст), просил его, по возвращении в Вардо, послать телеграмму в Енисейск семье Востротина о благополучном окончании опасного пути. Приехав в Енисейск, Востротин узнал, что телеграммы здесь от Виггинса не получали. Обеспокоенный участью старого моряка Востротин сейчас же принял меры к выяснению судьбы Виггинса и его команды. На посланную в Англию телеграмму был получен ответ, что Виггинс не возвращался. Несомненно, что с ним случилось какое-то несчастье.

Того же дня Востротин послал телеграммы морскому министру, генерал-губернатору, английскому послу и губернатору. Тогда же начал хлопотать о составлении экспедиции для поисков Виггинса, давая от себя провизию, тёплую одежду на 60 человек. В свою очередь местный исправник послал в Туруханск к приставу нарочного, чтобы тот немедленно отправился в розыски по своему региону. На днях было получено распоряжение министра внутренних дел о посылке на туере экспедиции, под командой лейтенанта Залевского для поисков Виггинса, причём Залесский, по распоряжению генерал-губернатора, получил на расходы 5000 рублей, а припасы, тёплая одежда и вообще предметы, необходимые на севере, даны Востротиным. Поисковая экспедиция отправилась, напутствуемая благопожеланиями. Дай Бог, чтобы старый и опытный моряк и симпатичный человек во всём получал помощь» (Восточное обозрение, 1884).

От себя добавлю, что происшествие закончилось благополучно. Виггинс из-за погодных условий пришёл в пункт назначения с большим опозданием, а отсутствие связи не позволило сообщить об этом на материк своевременно. Но как же приятно сознавать, что именно Российский флот первым пришёл на выручку английскому моряку.

– Стрелка, отец, Стрелка!

Степан уверенно показывал рукой туда, где Ангара впадала в Енисей.

Да, это было устье Ангары, которая через сотни и сотни километров добежала, наконец, до Енисея и отдала байкальскую воду другой великой сибирской реке. От устья Ангары начинался Нижний Енисей.

Путешественники заворожено смотрели на открывшийся водный мир. Ангара несла так много воды, что хрустально чистая полоса чёткой границей показывала место её соединения с Енисеем.

В устье Ангары и далее по Енисею берега отстояли друг от друга на несколько километров. Изменился рельеф: правый берег становился гористым, а левый низменным. Чем ближе подходили к Енисею, тем больше хмурился Катаев. Мужчины, сидевшие на вёслах, сжимали их сильнее. Смутные очертания на горизонте с каждым гребком становились чётче.

То, что увидели путешественники, не могло не вызвать волнения. Весь берег по обе стороны от пристани на Стрелке был буквально усыпан покореженными, изуродованными судами – большими и малыми, железными и деревянными. Какая-то страшная сила ломала дерево и железо, плющила и раскидывала корабли и лодки. Картина ужасной катастрофы была так живописна, что на какое-то время всеми овладело желание быстро высадиться на берег и почувствовать под ногами твёрдую почву. Уловив настроение и желание спутников, Катаев крикнул приставать к берегу. Когда лодки уткнулись в береговой песок, люди быстро их покинули.

– Друзья мои, картина конечно, безрадостная, но вполне объяснимая. То, что вы увидели, – следствие страшной катастрофы, которая случилась на Стрелке несколько лет назад во время весеннего ледохода. Я читал об этом отчёт. Образовался чудовищный затор, огромная плотина изо льда. Вода прибывала, и очень скоро недалеко от Стрелки можно было наблюдать самое настоящее искусственное водохранилище. В какое-то мгновение случился прорыв, и вся масса потока из воды и льда с огромной скоростью ударила по Стрелке. Только что мы видели итоги стихийного бедствия. Кстати, что-то подобное случилось и рядом с Енисейском. Город тогда вмиг затопило. По улицам плавали катера и пароходы. Так что, господа путешественники, никакой фантастики. А пока разбиваем лагерь и устраиваемся на отдых. Кстати, где-то здесь, в районе Стрелки, есть замечательное уловное место тугуна. Такой вкусной рыбёшки, я просто уверен, никто из вас не пробовал.

Рассказ Катаева всех немного успокоил. Природные катаклизмы были вполне объяснимы, время года не сулило никаких из ряда вон выходящих водных происшествий.

– Тугун-тунгун, – смешное название, – Черчилль сделал какой-то невообразимый жест руками, словно пытался что-то нарисовать в воздухе. – Да хоть бы и рыбалка, да хоть бы и тугун – лишь бы время от времени под ногами чувствовать земную твердь. Нам, велосипедистам, это важно… Элен, дорогая Элен, а вы никогда раньше не ловили тугуна? – не унимался Черчилль, на которого известие о привале и ночлеге произвело радостное впечатление, словно он был матрос, давно не ступавший на землю.

Элен покосилась на американца, вздохнула и ко всеобщему изумлению чётко и громко выдала:

– Тугун это некрупная рыба семейства сиговых, отряда лососеобразных, рода сигов. И заметьте, Черчилль, тугун покрыт легко отпадающей чешуей, что облегчит вам её обработку. К вашему сведению, любезный Фрэнк, жировой плавник у тугуна находится за спинным. Окрас рыбы серебристый с более тёмной спиной и светлым брюшком. Стоит отметить, Черчилль, что тугун – самый мелкий представитель сиговых. Его обычные размеры в пределах 9-12 сантиметров. А вес в среднем 20 граммов. Ну, что вас ещё может заинтересовать мой американский друг?

Элен сделала небольшую паузу и закончила:

– Продолжительность жизни тугуна не более шести лет.

После этого победно взглянула вначале на ошарашенного такими познаниями Черчилля, потом на всех остальных.

Молчание прервал Вадим Петрович, который от удивления даже выронил вёсла, которые вынес с лодки, чтобы убрать подальше от воды.

– Браво, мадам. Браво! – захлопал автомобилист, я никогда ничего подобного от вас не слышал!

Остальные с любопытством поглядывали то на Черчилля, то на Элен, словно бы ожидали продолжения лекции. И дождались.

– Что бы я посоветовала участникам будущей рыбалки. Тугун выбирает плесовые участки, где течение медленнее, а глубина небольшая. И чтобы вы знали, днём эта рыбка держится на глубине, а вечером и ночью выходит на мелководье, где ходит стаями.

– Браво, Элен, браво! Я преклоняюсь перед вами, это непостижимо, профессора отдыхают! Великолепный познавательный урок!

– Спасибо Фрэнк. Урок. Конечно урок, – невозмутимо и очень серьёзно продолжала Элен.

Выждав паузу, вдруг сама захохотала, да так громко и так сильно, что публика опешила во второй раз. Никто не мог сообразить, что всё-таки происходит.

– Расслабьтесь, дорогие мои. Я прочитала об этом заметку в газете, ну, той самой, что вы все читали в Кежмах, и, как видите, она пригодилась. Любые знания рано или поздно становятся полезными, не так ли Фрэнк?

– Но я ведь, кажется, тоже читал эту газету…

– Не расстраивайся, Фрэнк, и я её читал, – развёл руками Вадим Петрович. – И вы, Григорий Матвеевич, и, кажется, Николай Миронович!

– Мы все читали, а точнее, держали в руках эту газету, – подытожил Катаев. И каждый искал в ней что-то для себя.

– Всеобщая невнимательность, господа, может привести к конфузу. В любом случае я лично снимаю перед самой внимательной читательницей шляпу, – Вадим Петрович грациозно помахал головным убором перед Элен. – Но теперь расскажите, эта рыбка действительно так вкусна, что мы должны лезть ради неё в холодную воду?

– Гурманы считают эту рыбку царской. Среди вас есть гурманы? Молчите… Ну, значит, вы все любите тугуна! Даёшь сибирский деликатес!

– Я предлагаю ночевать в лодках, не будем тратить времени на обустройство лагеря, – предложил Катаев. – С утра двинемся дальше. Мы со Степаном идём за тугуном. Кто пожелает, присоединяйтесь.

…Удивительно быстро человек обживает пространство. И нужно-то совсем немного – общее дело, общение, тепло…

Ещё минуту назад на этом безымянном берегу было тихо, ничто не нарушало его тишину, а вот уже и голоса, и потрескивание костра, над которым тунгус мастерски, в мгновение ока приспособил чайник и котелок, и ухающие удары топора, и стук разлетающихся полешек…

При всем шуме первых суматошных часов привала каждый занимался своим делом. Так бывает, когда начинаешь ощущать себя неотъемлемой частью дружного отряда первопроходцев, которые идут навстречу неизвестности с добрыми намерениями и светлой мечтой. Но присмотритесь внимательно, понаблюдайте, и вы, как художник, заметите штрихи к этой бивачной картине: то один путешественник, то другой на мгновение терял улыбку и веселость, и появлялась если не растерянность или тревога, то хотя бы оттенок печали или волнения. У всех осталась своя жизнь за порогами Ангары, за сотнями верст дорог, за таёжными хребтами. Да, у каждого из наших путешественников было по чему скучать. Но все они находили в себе силу мечтать, а это, как известно, лучшее лекарство, когда каждый день начинается и кончается неизвестностью.

Бредить – то есть ходить с бреднем – что в Ангаре, что в Енисее, пусть даже в тёплую летнюю пору, занятие малоприятное. Так холодны сибирские реки, что долго в них не пробыть, хотя вода на мелководье и вправду терпима, и позволяет заводить бредешок без стука в зубах. На пятый или шестой заход тугуна набрали с лихвой, а попутно прибрали ещё и щурёнка, несколько окуньков и прочую соровую живность.

Пока готовился обед, Черчилль решил прогуляться по берегу Енисея. Американец шёл по гальке вдоль кромки воды безо всякой цели. Ему хотелось побыть одному. Речная волна бежала рядом, словно старалась чистотой своей воды приукрасить береговой каменный пояс перед вышагивающим Черчиллем. Ведь всем хорошо известно, что ничем не примечательная галька после накатившей воды блестит и сверкает.

Но Черчилль был далёк от любований и размышлений. Он грустно брёл и машинально поднимал мокрые камешки, которые, как ему казалось, красивее остальных:

– Хороший сувенир. Они будут напоминать мне об этом путешествии.

Из каждой поездки он, как и тысячи других странствующих, привозил что-нибудь, что возвращало к приятным воспоминаниям. Один, другой, третий, четвёртый камушек… Сколько времени Черчилль гулял, он сказать не мог, но лагерь остался далеко позади, а вскоре и вовсе исчез из виду. Береговая кромка уткнулась в большой скалистый выступ, и американец повернул обратно. Карманы его были набиты находками…

– Фрэнк, мы тебя потеряли, – автомобилист помешивал в котелке уху из тугуна. Но ты как всегда вовремя, деликатесная уха почти готова… А что у тебя в карманах?

– Изучал местность, собирал камешки на сувениры. Что ещё можно взять отсюда для воспоминательных минут? Вернусь в Америку и устрою у себя миниатюрный сад камней. Слыхал про такой?

– Слыхал. Чисто японское изобретение.

– Григорий Матвеевич, а вы слыхали?

– Мне посчастливилось видеть настоящие сады камней. Это исключительно красивое зрелище, настоящее произведение искусства. Вы не поверите, но попав в него, испытываешь какое-то необыкновенное умиротворение. Камень завораживает, расслабляет.

– Хватит, хватит ваших умных речей, – запричитал Вадим Петрович. До чего же вы любите поговорить. Ты лучше покажите нам свои находки. Зачем было уходить так далеко, когда этой гальки полно вокруг.

Черчилль пожал плечами и стал вынимать из карманов понравившиеся ему камешки. Их было много, образовалась горка.

И вот тут уже пришла пора удивляться американцу: Вадим Петрович, наклонясь над «уловом», вдруг упал на колени, потом побежал к лодке и вскоре вернулся с увеличительным стеклом. Опять припал к камешкам, осторожно разглядывал их на свет, через увеличительное стекло, тёр о траву и снова разглядывал.

«Зяблик»-папа то тихо бормотал, то пожимал плечами, то хмурил брови, то искоса взглядывал на Черчилля. А когда автомобилист издал истошный вопль, все поняли – случилось что-то из ряда вон выходящее. Вадим Петрович, не вставая с колен, посмотрел на Черчилля так, как смотрят верующие на своего пастыря во время проповеди.

– Черчилль! Друг мой, но это же большие деньги. Я не знаю как, но ты умудрился собрать гору самоцветов. Непостижимо! Вероятно, тут, под нами, просто подземные кладовые!

На зычный голос Вадима Петровича сбежались все. Даже Дженкоуль и Никола, которые тащили здоровенную лесину для ночного костра, бросили ношу и кинулись в лагерь. Уж не беда ли случилась?! Сам же Черчилль, опешивший от наскока Вадима Петровича, отскочил назад.

– Что случилось, чего вы орёте как ошпаренный?! Это всего лишь камни с реки! Если их нельзя брать или они вредоносны, я оставляю их здесь!

– Чего я ору?! А вы хотели бы, чтоб я молчал, глядя на эти, как вы заявляете, камни с реки?! Мне кое-что известно о минералогии! Черчилль, ты самым непостижимым образом набрал самоцветов. Нет, я знаю, и об этом говорят учёные мужи, – здешние места хранят драгоценные и полудрагоценные камни. Но как ты умудрился за несколько часов собрать такую коллекцию! У знатоков на это уходят десятилетия! Вот смотри – это халцедон, вот сердолик, это аметист.

Вадим Петрович пальцем «отщёлкивал» от каменной горки то один, то другой камешек.

– Далее аквамарин, оникс не в счёт. А это нефрит, поразительной чистоты, погляди, какой тёмно-бархатистый цвет. Вот исландский шпат. Господи, а вот, вот на первый взгляд обыкновенный камень, но у него две жёлтые прожилочки… Ну вот же, смотри, американская твоя башка! Это не слюда, не мусковит какой-нибудь, – это золотые жилки! Слышишь, Америка! Это золото под ногами!

Подошедший Катаев тоже наклонился к каменной куче:

– Не забудьте упомянуть турмалин и хризолит.

– Турмалин и хризолит!

Черчилль был явно обескуражен:

– Я просто собирал красивые камушки для домашней коллекции. А здесь такое богатство! Элен, Элен! Слышите, тут можно построить добывающую фабрику и рудник! Господа, господа, мы можем все разбогатеть. Зачем так торопиться, давайте поживём на берегу несколько дней. Какой прекрасный пейзаж, какой чудный тугун! Всё посмотрим, всё опишем, застолбим участок! А? Нет? Ну, давайте хотя бы насобираем мешок этих самоцветов! Это же вклад в наше будущее!

– И пойдём с улыбкой на дно! Господи, американская твоя душа, ну как мы этот мешок, а зная тебя – два мешка, потащим?!

– Три, – не удержалась Элен.

– Да, верно. Три мешка потащим с собой… – Вадим Петрович обнял приятеля. – Фрэнк, давай поступим по-другому. Сохраним всё это в тайне. Отправимся дальше в путь налегке, а в дороге поразмышляем над твоим предложением о фабрике и руднике. Видишь, тут никого нет! Никто не узнает о твоей находке.

Фрэнк явно был разочарован. Ещё никогда он не был так близок к большому состоянию, и никогда ещё мечты о нём так явно не растворялись по мере продолжения разговора.

– Ладно, ладно, я всё понял. Не нужно уговаривать меня. Вы думаете, я алчный и жадный иностранец? Нет, я просто представил себе, сколько чудесных путешествий можно было бы совершить на эти камушки, сколько машин построить, наконец! Ладно, хорошо, отлично. Сохраним всё в тайне. Вы тут отдыхайте, а я ещё немного похожу по бережку. Надеюсь, эти находки я могу забрать с собой? А вдруг я найду алмаз? Тогда вам не отказаться!

Черчилль засеменил к «самоцветному» берегу.

Разумеется, весь лагерь только и говорил о находках Черчилля. Ещё бы, не каждому выпадает такая удача, и не каждый день ты становишься свидетелем самого настоящего геологического открытия. И если бы мог, Никола в ту же минуту бросился бы к реке. Отвязал бы лодку и был таков. Вот оно, богатство, о нём кричал этот заполошный иностранец, и все остальные, в том числе и серьёзный, молчаливый Катаев, были убеждены в том, что богатство под ногами. Барбуда был бы рад услышать такое важное известие о речных самоцветах. Да за пару недель они с мужиками перепашут весь этот берег до холмов и отрогов.

Если уж здесь, на обычном берегу самоцветы валяются под ногами, то какие несметные богатства скрываются под землёй!

Вечерело. Путешественники собрались к костру, чтобы, наконец, попробовать деликатесную рыбешку. Вернулся в лагерь и Черчилль.

– А тугунчик и вправду недурен, – приговаривал Вадим Петрович, поглощая уху. – Жаль, что её нельзя заготовить впрок. Молодцы журналисты, не обманули.

– Вадим Петрович, не надоела тебе рыбёшка?

– Фрэнк, камешками в тайге сыт не будешь, – захохотал автомобилист. – Кстати, нашёл ли ты что-то новенькое для своей коллекции? Я видел, ты притащил в лагерь целый мешок. Давай показывай, нехорошо от друзей скрывать такие находки. Может быть, у тебя полна сума алмазов!

Фрэнк неохотно пошёл к лодке и приволок, согнувшись как бурлак, большой мешок камней. Он стал аккуратно выкладывать находки у костра. Первым, разумеется, захохотал Яковлев, разбиравшийся в минералогии. Остальные крепились, но вскоре все у костра смеялись так заразительно и искренне, что даже Дженкоуль и Никола, которые улыбались мало, не удержались от улыбок. И только сам Черчилль не мог понять, в чём причина этого гомерического хохота.

– Ой, держите меня! И вот благодаря этому мы могли бы пойти на дно Енисея! Вы представляете, сколько лишних килограммов мы чуть было не взяли на борт…

Яковлев тыкал в кучу камней пальцем и продолжал хохотать.

– Фрэнк, Фрэнк, я погибаю, но это же самая обыкновенная галька!

– Да, но это наша енисейская галька, – поддакивал Яковлеву Катаев. Такой во всей Америке днем с огнём не сыскать…

– А что, представьте себе: благотворительный бал в Нью-Йорке и ты в колье и серьгах из енисейской гальки! Представляете, огромный зал для приёмов и объявляют: «Элен Гладсон и Фрэнк Черчилль!» Вхожу я, а на шее такая роскошь, а рядом первооткрыватель чудесного булыжника…

Черчилль только вздыхал и уныло поглядывал на свои новые находки. Но когда все, наконец, успокоились и, забыв о неудаче Фрэнка, переключились на другую тему, он незаметно взял несколько камней и убрал в карман брюк. На всякий случай! Ошибаются все.

Сосновые полешки потрескивали и выбрасывали в темноту снопы искр. В этот момент даже непроглядная чернота неба оживала, искры будто бы прибавлялись к мерцающим звёздам. Путешественникам казалось, что сидят они под волшебным куполом из горящих точек.

– Интересно, а как появилась Ангара? – спросил Степан.

– А этого точно никто не знает, сынок.

К Степану и Катаеву подсел Сидоров.

– Это как так никто не знает, как появилась такая большая река! Гипотез и предположений хоть отбавляй. Вот, к примеру, один учёный муж доказывает, что когда-то давным-давно Байкал был бессточной котловиной. Он доказывает, что в древнее время такой, какой мы её видим сейчас, Ангары просто не было. Исток прапраАнгары лежал где-то на северо-западе от Балаганска! Но самое интересное, что она впадала в Байкал, а не вытекала из него! А вот Верхняя Тунгуска, она же Подкаменная, уже была и впадала в Енисей. А затем природные стихии – землетрясения и вулканические подвижки размыли водораздел между Ангарой и Подкаменной и, в конце концов, древняя Ангара захватила верховья Тунгуски. По другой версии, возникла Ангара от того, что в самом Байкале воды стало слишком много и она, прорвав горную преграду, пошла в Енисей по уже существующей протоке. Байкальская вода расширила себе путь и появилась новая могучая река – Ангара.

– Откуда у вас, приказчика, такие познания?! Не обижайтесь ради Бога, я искренне восхищаюсь вашей эрудицией.

Элен внимательно слушала рассказ Катаева.

– Дорогая Элен, я, как и вы, читаю газеты, – рассмеялся Катаев. – Ну а если серьёзно, то всё это итог самообразования. Учусь, знаете, везде, где только можно. Книги, книги, книги – вот источник всех фактов и рассуждений. В Енисейске, в Иркутске, Томске, где только не жил, можете мне поверить, каждый день события, научные лекции профессоров, путешественники рассказывают о своих поездках, имеются научные общества, музеи. Великая сила просвещения, знаете ли. Когда-нибудь, Элен, я покажу вам нашу домашнюю библиотеку. В ней книги, выписанные со всего света. А уж местные-то издатели просто дарят свои произведения. Вот вы удивляетесь, я и сам порой удивляюсь, какими странными путями мы идём к знаниям. Наша экспедиция, если разобраться, чистая авантюра. Никто на Подкаменную не забредал, всерьёз не изучал. Сумеем добыть новые факты – будет польза, не сумеем, пустая поездка.

– Будет, будет вам, – приобнял Катаева растроганный Вадим Петрович. – Вон, Черчилль уже великую пользу здешним местам принёс – полберега Енисея от гальки очистил. Напишу-ка я об этом прелюбопытнейшем факте в газету. Вот только бы международного скандала не случилось. Скажут, что мы его заставили работу делать. Да, Фрэнек?

Фрэнк фыркнул.

– Но и самоцветы, кажется, тоже здесь!

– А то, полные карманы! Ты, Фрэнк, давай, не затягивай. Как приедешь в Америку, вези сюда своих компаньонов, будем добывать самоцветы и галечку.

– Ой как смешно, как смешно! Я бы и галечник продал. Не сомневайся. Нет, вы посмотрите, какой он красивый, округлый, разноцветный! А как блестит в воде! А представьте, что им выкладывается дно бассейнов, интерьеры квартир и магазинов! А? Немножко рекламы – и камешки пойдут на ура! Это тебе не руль «Зяблика» крутить. Реклама – это тоже двигатель! Она не то что колёса крутит, она мир толкает к движению!

– Господа, вам осталось только выйти на ринг, – Элен строго посмотрела на спорщиков. – Ваша пикировка заставляет меня думать, что вы просто не знаете, чем себя занять. И кстати, Вадим Петрович, я, кажется, готова вложиться в галечное дело. Мне идея Черчилля не кажется такой уж странной. Мы ещё выясним, нельзя ли использовать здешний камень в строительстве. А цемент? Разве в цемент не добавляют различного рода… э-э-э… Ну вот, забыла. Кто поможет?

– Щебень, дроблённый камень, – подсказал Сидоров.

– Ну вот, я же говорила, дело не такое уж и пропащее.

– Элен права. Извини, Фрэнк, это из-за отсутствия «Зяблика». Сейчас бы порулить с часок – и нервная энергия перешла бы в физическую.

Катаев потёр руки.

– Ну, вот и славно, международный конфликт исчерпан. А вы, Фрэнк, не сильно расстраивайтесь. Ваша ошибка хотя бы не разорила вас. Помните ли, друзья, те береговые участки Ангары ниже Кежмы с неестественными для равнинного берега холмиками-возвышенностями? Кто-то из вас предположил тогда, что золотодобытчики забивали там шурфы. Очень близко к истине, земляные работы действительно вели, но не старатели, а первопроходцы. В каждой ватаге был хотя бы один, жаждущий быстрого обогащения. Везде тогда чудилось золото или серебро. Когда русские пришли на Ангару, они встретились с бурятами. А у тех вся конская сбруя из серебра, сёдла в серебре, стремена искусными мастерами из серебра сработаны, на одежде что у мужчин, что у женщин серебряные вставки. И решили тогда наши мужики, что там, где буряты кочевали, серебра полно. Перекопали да просеяли всё вокруг, но ничего не нашли. Да и откуда ему, серебру, взяться у реки Ангары.

– А сбруя? А одежда?

– Серебро, Фрэнк, из Монголии брали. Впрочем, чудеса случаются. Вот вы удивительным образом на одном месте столько самоцветов и поделочных минералов отыскали…

Во мраке ночи тайга чернела неприступной сплошной стеной. Было тихо-тихо, но хорошо слышался прибой. И только яркий и жаркий костёр, который разговаривал на языке огня, мог поспорить в этой тишине с говорливой водой. Снопы искр на мгновение расширяли видимое пространство, тени у костра начинали двигаться, жить своей, отдельной, жизнью.

Путешественники молча смотрели на огонь, каждый думал о своём.

– Дженкоуль, а Дженкоуль, расскажи сказку, – попросил Степан. Все враз встрепенулись и стали в один голос выпрашивать у проводника-тунгуса какую-нибудь историю.

– Такую мне сказку в детстве напевала бабушка…

Раньше далеко на юге Енисея жили кето. Все у них было из того, что нужно лесным людям. Но вот однажды пришли из пустыни великаны-людоеды. Совсем худые люди – великаны. Не стало кето жизни. Долго думали они, как спастись от беды. Кинулись к лодкам. Легли на дно, и понёс их дедушка Енисей прочь от родных мест. Вот стали они уплывать от страшных великанов. Но злой человек всегда что-нибудь за пазухой держит. Великаны воды боялись, плавать не умели, но плохие всегда хитрят. Забежали великаны вперёд. Собрали все горы вокруг, сложили стенку и бросили на Енисей. Стена была крепкая, и как река ни старалась, не могла пробить её. Раздался Енисей вширь. Охотники плачут, женщины плачут, детки плачут. Получается, снова беда у кето. Но был у них свой богатырь – Анба. Взял Анба топор, размахнулся – и рассёк каменную стену. С тех пор и стоит на Енисее Осиновский порог.

– А где теперь живут кето? – спросил Степан.

– У самого Енисея, в месте впадения Подкаменной Тунгуски, – подсказал Катаев. – Мне приходилось бывать в тех краях, когда доставлял грузы на прииски. Пришлось однажды заночевать на Чёрном острове, в фактории, что недалеко от старинного русского села Закаменного. Поверьте, друзья, удивительные места. Сама фактория на крутояре, окна зимовьюшек прямо на реку глядят. А вокруг тайга, словно океан безбрежный, ни конца, ни края – тайга до горизонта и, кажется, за ним тоже.

Должны мы были в Кузьмовку груз сплавить. А как тут сплавишь, места-то незнакомые, тайга нехоженая, на реке шиверы да мели. Пошли, что называется, на свой страх и риск. Ох и натерпелись мы страху! Плывём. Спокойная вода, тишина стоит. Поворот. Глядь, а впереди горная гряда – целая россыпь порогов и порожцев, как зубцы торчат. Сплошной частокол каменных шишаков. Две лодки потеряли, но всё же пробились. Только в себя пришли новый страх – настоящая колоннада отшлифованных ветром и водой каменных пальцев. И так до Кузьмовки.

– Скажи, отец, а кето – как Дженкоуль, или на нас больше похожи?

– У каждого народа свой облик, свои наряды, свои обычаи. Охотники кето носят грубошерстные кафтаны, свободные и просторные. Им так удобно за зверем бегать, а ещё их одежда тепло держит. На кафтанах яркие нашивки, на ногах мягкие сапоги из оленьей кожи. В ножнах деревянных нож, кисеты для табака. У мужчин и женщин на шее платки. Они охотники, и Дженкоуль охотник. Но тунгусы и кето люди разных племен.

– Табак у кето шибко хорош, – добавил Дженкоуль. – Трубка берёзовая. Табак злой, листьями идёт. Встретим кето, обязательно покурим, – причмокивая зашептал проводник…

Скоро люди, уставшие за день, крепко заснули в лодках. У костра расположился только Дженкоуль. Из-за дальней лодки тихо выскользнула тень и растворилась в ночной черноте. Если бы кто-то наблюдал за тунгусом, он подумал бы, что он забылся глубоким сном, но проводник не спал. Он хорошо слышал, как хрустнула сухая ветка. Он знал, что это не был треск костра. Он видел, что вслед за первой тенью метнулась вторая. Дженкоуль очень удивился.

В котором мы знакомимся с потомственным почётным гражданином, золотопромышленником, енисейским городским головой, членом III и IV Государственных дум – депутатом от Енисейской губернии, а также путешественником и подвижником в деле изучения северных морских путей

С целью изучения Северного морского пути Востротин совершил две экспедиции из Лондона в Енисейск: в 1894 с капитаном Виггинсом и в 1912 с Фритьофом Нансеном. Идею Северного морского пути отстаивал он в Государственной думе.

Родился Степан Васильевич в 1864 году в Енисейске. В Томске окончил гимназию, а в 1887-м – с отличием Казанский ветеринарный институт.

После смерти отца, в 1889 году, Востротин становится владельцем большого торгово-промышленного хозяйства, включающего 17 приисков. Кроме коммерции занимается попечительством и благотворительностью. Неоднократно избирался гласным городской думы, в 1894-м становится городским головой г. Енисейска. Состоял председателем Общества попечения о начальном образовании в г. Енисейске, был начальником Вольно-пожарного общества. С 16 июля 1892 года высочайше утверждён в звании директора Енисейского тюремного отделения. Состоял членом попечительского совета Енисейской женской гимназии с 1890 года, а с 1896-го – действительным членом Императорского Русского географического общества. С 1896 года – председатель Енисейской окружной переписной комиссии. За труды по первой всеобщей переписи населения 30 января 1897 года высочайше пожалован тёмно-бронзовой медалью. Приказом по Министерству юстиции от 26 июня 1897 года назначен почётным мировым судьей Красноярского окружного суда на трёхлетие с 1 июля 1897 года, а приказом от 19 февраля 1901 года – на следующее трёхлетие.

Постоянно и настойчиво отстаивал интересы Енисейского края и родного города, был активным сторонником освоения Северного морского пути, о чём вышла в 1902 году его книга. В газете «Сибирские вопросы» (в 1905 и 1906 годах) опубликовал об этом ряд статей, а именно: «Северный морской путь и Сибирь», «Обь-Енисейский канал и внутренний водный сибирский транзитный путь».

Ещё в 1893 году в Енисейск Северным морским путем прибыл английский капитан Виггинс. Груз составляли рельсы для восточных участков Сибирской железной дороги. С.В. Востротин сблизился с капитаном Виггинсом и решил тщательно изучить вопрос о северо-морских сообщениях Сибири с Западной Европой и Россией. С этой целью он отправился в 1894 году вместе с женой в Англию. Отсюда Востротины и капитан Виггинс приехали на пароходе в Норвегию, а затем на старом норвежском китобое «Звезда» направились к устью Енисея по Северному океану.

Плавание прошло благополучно. Были привезены не только разные грузы, но вместе с ними следовали и казённые суда – туера для организации передвижения в порожистых частях рек Енисея и Ангары.

По инициативе Востротина енисейские и красноярские купцы организовали «Товарищество пароходства по р. Енисею», в основном для торговли с заграницей. Товарищество приобрело три парохода, два из которых были доставлены на Енисей через Карское море и океан.

Это были суда полуморского типа, стоимостью до 400 тысяч рублей. Товарищество вошло в соглашение с иностранной фирмой об обмене грузами в устье Енисея.

В 1898 году правительство решило совсем закрыть северо-сибирский торговый путь. Востротин вместе с известным исследователем Арктики, почётным членом Петербургской академии наук Фритьофом Нансеном совершил плавание на пароходе «Коррект» от берегов Норвегии через Баренцево и Карское моря в устье реки Енисей.

Понимая огромное значение транспортных связей для торгово-промышленного развития Сибири и Енисейской губернии, Востротин отстаивает идеи строительства железных дорог Ачинск – Енисейск, Ачинск – Минусинск, Томск – Енисейск.

Утром к завтраку не вышел Черчилль. Вначале решили, что он занимается изучением береговой линии, бродит в поисках самоцветов, но прошло больше часа, а он всё не появлялся. Обеспокоенные, все разбрелись в его поисках. Скоро выяснилось, что нет и Николы.

– Я не понимаю, что происходит. Его нигде нет, – растерянно сказал Яковлев, вернувшись с очередного обхода. – Как сквозь землю провалился. И Николы нет! Пропали разом, словно сговорились… А может, их украли?

– Конечно, украли, да так тихо, что ни одна ветка не хрустнула, – иронически заметил Сидоров. – У меня такое чувство, господа, что здесь что-то не так.

– Неужели кто-то думает, что Черчилль сбежал?! – задохнулась от возмущения Элен – Этого не может быть! Черчилль очень отважный американец. Вы даже не представляете, какой он смелый, ну я-то знаю!

– Да что вы Элен, никто и не думал такого. Пока что мы только констатируем факт пропажи, – развёл руками Катаев. Голос его был напряжен. – Дженкоуль, а ты ничего не слышал ночью?

– Нет, хозяин, ничего не слыхал. Виноват Дженкоуль – не уследил.

– Никто ни в чём не виноват. В общем, так, ждём ещё несколько часов, но если Черчилль и Никола не появятся, нам придётся отплыть без них.

По распоряжению Катаева большая часть экспедиции отправилась прочёсывать прибрежный лес, а оставшиеся собирали вещи.

– Ну, Черчилль, ну, приятель, куда же ты подевался? Не хватало нам только международного скандала. От тебя только камешки остались, много камешков… – бубнил Яковлев, собирая вещи Черчилля.

Когда же дело дошло до большого мешка с галькой, который американец, несмотря на насмешки друзей, решил везти с собой, Яковлев и вовсе разошёлся. Он пыхтел, морщил брови, усы его воинственно шевелились. Вместо того чтобы разом опорожнить мешок с камнями, автомобилист доставал оттуда по две-три гальки и подходящими запускал «блинчики», считая их вслух.

– Раз-два-три; раз-два; раз; раз-два-три-четыре.

И чем дальше, тем серьёзнее становился Яковлев. Он никогда не приветствовал экстравагантные поступки американского спортсмена. Но эта выходка вовсе никуда не годится! Ушёл в глухую тайгу, никому не сказав ни слова! Оставались считанные минуты до отплытия.

Путешественники уже собрались у лодок, и последняя надежда дождаться Черчилля и Николу таяла. Все смотрели на реку, на лицах была тревога и озабоченность. Таяли сомнения в том, что Черчилль и Никола добровольно покинули лагерь, ушли, оставив экспедицию. Никаких следов борьбы не обнаружили, берег был чист, предполагать, что с обоими случилось несчастье на воде, не было причин. Может быть, они ушли ради самоцветов или ради чего-то ещё? Яковлев, примостившийся на корме, кидал в воду последние гальки из мешка американца. Он всё еще метал взгляды вглубь берега, на что-то надеясь.

Вдруг раздался вопль. Это кричал Яковлев и тыкал пальцем в сторону берега. То, что он увидел, было сначала точкой у дальней опушки. Точка увеличивалась и, наконец, раздвоилась. Сомнений не оставалось – к берегу шли, торопясь, Черчилль и Никола.

– Это Черчилль и Никола! – закричала Элен.

– Похоже, они.

Лицо Катаева сделалось строгим.

– Да конечно они, кому же тут еще быть, – с радостью согласился Яковлев и прошептал Катаеву: – Ну и задам я американцу хорошую русскую трёпку!

По мере того как фигуры приближались, становилось понятным, что идут они как-то странно: словно специально для них провели прямую линию к тому месту, где стояли лодки, а потом завели в обоих внутренние моторчики. Люди двигались как деревянные солдаты – по прямой вперёд, не сгибаясь, не меняя положения рук и головы.

Путешественники призывно махали им, кричали: «Быстрее! Пора отправляться!» Но фигуры не ускоряли движения. Они приближались с прежней размеренностью.

Когда Никита и Черчилль подошли достаточно близко, путешественники разглядели их лица – отстранённые, не выражающие ничего, пустые. Ни тот, ни другой будто бы не замечали скопления народа на берегу и продолжали упрямо двигаться, подобно машинам. И так вошли бы в воду, а потом бы ушли под неё, если бы их не удержали у водной кромки. Столкнувшись с препятствием, оба остановились, а затем рухнули на песок.

Они лежали как неживые, хотя, определенно, дышали. Сил подняться и что-нибудь объяснить – у них явно не было. Вернувшихся закидали вопросами, которые оставались без ответа.

– Ну и что прикажете с ними делать? – Вадим Петрович встревожено, как курица, бегал вокруг лежащих и причитал: – Они даже объяснить не могут, что с ними произошло! Может быть, они объелись каких-нибудь галлюциногенных грибов? Черчилль, друг, ты не ел каких-нибудь грибов? Очнись, Черчилль!

Элен опустилась рядом с американцем, взяла его за руку и попыталась ласково заговорить. Она терла ему щёки, слушала сердце. Но тот, уставясь в небо, лежал без движения, будто бы из него утекла жизненная сила.

– Как сказал бы один мой приятель, мы теряем их. Надо принимать решительные меры.

– О чём вы, Сидоров! Мы, кажется, потеряли их, по крайней мере, на данную минуту. Господа, я честно не знаю, что делать в этой ситуации с двумя взрослыми мужчинами, которые ещё недавно были вполне нормальными людьми, – растеряно произнёс Яковлев.

Пока все возились в Черчиллем, Катаев внимательно осмотрел Николу.

– Здесь мы им ничем не поможем, если вообще поможем. Давайте устраивать их в лодки. Переход предстоит несложный, по спокойной воде пройдём сколько сможем. А там поглядим, может, отойдут ещё.

– Я, пожалуй, соглашусь с Николаем Мироновичем. Ждать у моря погоды бессмысленно. Мы понятия не имеем, что с ними такое. Поплывём дальше. Пойдём, голубчик, Черчилль, – Яковлев поднял приятеля, поставил на ноги.

Ноги у того были как ватные, не держали. Едва он усадил американца на корму, как тот скатился на дно суденышка, забитое экспедиционным грузом. Там его и оставили в покое, придав телу позу эмбриона. То же проделали и с Николой.

Ничто больше не задерживало путешественников на этом берегу. Лодки столкнули в воду. Экспедиция продолжила свой путь.

Теперь не Ангара, а Енисей нёс путешественников к намеченной цели. Быстрое течение словно бы в награду за потерянное время помогало нагнать расстояние. Плыли молча, время от времени поглядывая на Черчилля и Николу, которые то ли спали, то ли находились в забытьи.

Когда уже явно стало смеркаться, пристали к берегу, на котором различили в сумерках несколько строений. Доносился запах хорошего дыма – того домашнего, печного, который невозможно спутать с дымом пожарища или костра.

Оказалось – и вправду деревенька. Судя по тому, чем был заставлен берег, вполне рыбацкая. Низенький, хорошо сложенный причал узкой прямой змейкой уходил к воде. На высоких рогулинах сохли сети. В воздухе стоял густой запах рыбной требухи, видимо, рыбу тут же и разделывали. Неподалеку стоял видавший виды, почерневший от сырости сарай-амбар, в каких обычно разбирали и солили улов.

Катаев удовлетворённо потёр руки.

– Может, тут лекарства какого поищем да отпоим наших болезных…

Ещё не ступили на землю, а уж тут как тут стая дворовых собак встретила путешественников заливистым лаем, оповестив о прибытии чужаков всю деревеньку. До ближайших домов было рукой подать. Катаев дал знак оставаться на месте, при лодках, и знакомиться с местными пошёл один. Поднялся по откосу на взгорок и растворился в серой пелене из дымка и тумана, который к ночи окутал всё вокруг. Оставшиеся на берегу наблюдали, как в оконцах домов мигало пламя от лучинок, свечек, лампадок.

Вернулся Катаев хотя и скоро, но в полной темноте, такой полной, какая бывает только в речных местах. Появился он неожиданно, словно вынырнул из ниоткуда. Элен охнула. Дженкоуль слышал приближение Катаева по шороху песка и за мгновение до его появления, сделал шаг ему навстречу. Катаев посмотрел на Дженкоуля, словно желая ему что-то сказать. Но сказал всем:

– Слава Богу, нам дадут ночлег и пищу. А Черчилля и Николу осмотрит знахарка. Есть тут такая бабка, травками да настойками лечит. Здешний башлык – рыбацкий начальник – сказал, что можем прямо к нему в дом заходить, который второй с краю. Из бани дым валит, а все оконца мигают, словно фонарями кто сигнал даёт. Как на взгорок поднимемся, тропинка влево, а там и увидите.

Вот уж воистину, бывает путь короткий, а усилий на него столько, что, кажется, на всю жизнь хватит.

Пока лодки чалили, пока Черчилля с Николой выволакивали, пока дотащили их до крыльца, потом до угла в той избе, что любезно башлык отвёл, темень наступила полная. Но глаза уже привыкли к этой темноте.

…Серая пелена растаяла, и небо стояло ясное, звёздами усыпанное и всё сразу стало видно. Точнее различались дома, что ручейком тянулись к склону, сараи, приткнутые к ним, телега и даже собачья будка.

– Меня кто Старшим кличет, кто Башлыком, а кто по главному имени – Фёдор-Григор я. Ну, вы тут располагайтесь, а я нашу знахарку Хиростинью покличу— поди не спит ещё. А после за стол сядем. Живу-то я один, хозяйки у меня нет, не случилось пока что. Ну, чем Бог помог, не побрезгуйте.

– Чудное имя, однако, у вас, Фёдор-Григор, что у знахарки вашей, – подметил Сидоров.

– Чудное? У нас Сибирь – кругом сплошные чудеса. Так-то я записан Фёдором. Отец-то здешний, тоже рыбак был, Григорием звали. Но на реке разве есть время длинно величать? Вот и получился Фёдор-Григор. А Хиростинья не наша – прибилась. Откуда – толком никто и не знает. Молчаливая больно. Ну домов у нас парочка пустых осталась, померли рыбаки, детки разлетелись. До времени стоят дома без дела. А мы не супротив, значит, пущай живёт у нас, коли лекарка. Всё польза рыбакам. Так что снимайте походное, располагайтесь, а я за лекаркой схожу.

Башлык ушёл, а путешественники, ожидая его возвращения, собрались за большим столом, сработанным из обычных лиственничных плах, но сработанным мастерски. Столешница глянцево отсвечивала от лампадного огня. Мастер, видать, знал своё дело, сразу захотелось погладить дерево, набраться его силы. За столом поместились все – такой он был большой.

Черчилля и Николу уложили в сенях на широких лавках, как и велел Фёдор-Григор. Они по-прежнему находились в странном оцепенении, словно их опоили чем-то, только глаза говорили, что люди живы.

Такая Хиростинья могла присниться только во сне. Она была из сказки: маленькая, горбатенькая, смугленькая. Сколько лет – не угадать, ни дать ни взять баба-яга. Клюка, которая будто срослась с рукой, двигалась без остановки. Уж не слепая ли бабушка? Нет, вроде, глазки живые, остренькие, кажется, буравят насквозь, под таким взглядом не соврёшь.

Она зашла – и словно бы что-то изменилось в доме, словно бы что-то торкнуло каждого. Фёдор-Григор, не переставая, крестился крестным знамением, как будто обороняясь от Хиростиньи.

Вот она подошла к Черчиллю, затем к Николе. Вот припала к груди каждого, громко шмыгала носом, обвела лежащих своей клюкой, будто бы карандашом контур обрисовала. Потом словно бы снимала с них одежду— кинула клюку и начала двигать руками вверх-вниз. Элен подумала, что бабушка руками машет, как заправский дирижер.

Потом Хиростинья склонилась к Черчиллю и Николе и стала неожиданно громко шмыгать носом, вдыхая воздух, который только что баламутила над своими пациентами.

Наконец, лекарка устало села на краешек лавки, где лежал Черчилль, и, поманив Фёдора-Григора, что-то зашептала ему. Они вместе вышли из дому, и скоро башлык вернулся с несколькими пучками травы.

– Велела заваривать эту траву и поить их всю ночь.

– Что с ними? Она сказала, что с ними? – Элен взяла траву и стала её рассматривать.

– Ничего не сказала. Что-то шептала про Чёртово Кладбище и, вот, траву дала.

– Чёртово Кладбище? Погодите, что-то я слышал про это… – стал вспоминать Катаев.

– Чёртово Кладбище – очень худо, худое-прехудое место, – покачал головой Дженкоуль.

– Я вспомнил, – воскликнул Катаев. – Местные газеты писали об аномальных местах в сибирской тайге. Их именно так и называли – Чёртово Кладбище. Мы проплывали то место, где речка Кова впадает в Ангару. У Ковы есть приток Какамбара. Где-то там есть выжженные поляны, скот и птица залётная на них исчезают. Да и люди нередко в тех местах пропадали.

– Я тоже слышал про Чёртово Кладбище, – Дженкоуль склонился над Николой. – Какамбара – красивая река, я там ходил. Видел такую поляну. Правильный круг, а внутри всё черное, словно большой костер жгли. Ни травы, ни деревца, просто чёрная земля. Шибко страшное место. Всё живое там гибнет. Там корова погибла, доставали её веревками с крючьями, и когда её разделали, мясо было красное-красное.

– Про последствия падения метеорита говорят в этой связи. Но вряд ли, конечно, наш случай как-то связан с удивительным космическим событием – падением Тунгусского метеорита, хотя граница его падения недалеко, – заметил Катаев.

– Ну что, давайте отпаивать наших спутников. Если не приведём их в чувство до полудня завтрашнего дня, то будем просить рыбаков приютить их у себя до полного выздоровления. А там нагонят нас.

– Я займусь отваром, а вы ужинайте и отдыхайте. Посплю во время следующего перехода, – сказал Элен.

Хозяин заставил стол простой рыбацкой пищей – солёной да вяленой рыбой, свежим хлебом. Вместо чайной заварки использовал иван-чай. Чудесным было здешнее масло – кедровое.

– Эх-ма! Сколько вкуснотищи! – растрогался Яковлев. – Да, что ещё нужно: кедровое масло – есть таёжный эликсир!

– Вы как рекламный агент заговорили, – усмехнулся Сидоров, поднося хлеб ко рту. – Осталось добавить: «из лучших лесов енисейской тайги».

Сидоров, видимо, хотел сказать что-то ещё в том же духе, ироническое, но сосредоточился на жевании. На лице его обозначилось удивление.

– О, вкусно! Редчайший продукт. Целебный, говорите?

– Он и раны заживляет, – Вадим Петрович был горд за таёжное масло.

– Господа, – Сидоров схватил ещё хлеба, макнул его в плошку с кедровым маслом, и стал жевать причмокивая от удовольствия, – нужно продавать маслице! Продавать в Европу! Нарасхват пойдёт!

– Что ж вы такой неугомонный, Григорий Матвеевич, – устыдил его Яковлев. Всех бы подождали, неудобно перед хозяином.

– А я, представьте себе, не ем, а пробую новый уникальный пищевой продукт, который отлично подойдёт для жителей центральных городов России, Европы и Америки. Господа, вы представьте себе изящную стеклянную баночку с яркой этикеткой, на которой изображены кедры-великаны, кедровые шишки и надпись: «Таёжный эликсир от 100 болезней. Из лучших лесов енисейской тайги. Показано всем – женщинам и детям, мужчинам рекомендуется всегда. Восстанавливает организм за три дня»

– Эка ты хватил, братец. Откуда три дня взялись? – рассмеялся Яковлев.

– Это я к примеру. Реклама! Вот вам и капиталы. Что, Фёдор-Григор, будешь нам маслице-то поставлять?

– Пошто нет. Цену дадите хорошую, я мужиков со всего берега сорганизую. И масло, и орех, и канифоль поставим, а надо, так и берёзовый уголёк, дёготь выгоним. Мы много чего умеем. Зимой-то особой рыбалки нет. Ну а теперь давайте к столу. Поздновато ужо, утро скоро, а мы не емши. Вам завтра в новый путь, нам завтра – привычный ход.

Сели за стол молча, ели без особых разговоров. Появилась Элен.

– Мне кажется, им стало лучше. Влила в них весь отвар, и они снова спят…

Словно в подтверждение слов Элен в сенях раздался такой мощный храп, что путешественники захохотали. Напряжение дня уходило…

– Ну, с таким-то рычанием будут здравствовать, – заметил Фёдор-Григор.

Всем стало легче.

– Раз такое дело и к выздоровлению путь наметился – выпьем за полнейшее изгнание недуга.

– Не знаю, чего там Хиростинья про чёртово кладбище наговорила, а наш способ изгонять чертей верный: перекрестимся и за здоровьице приложимся.

Фёдор-Григор достал из угла косушку самогонки.

– Чистейшая рыбацкая бульбулька.

– Чистейшую бульбульку гонят из красной рыбы, я слыхал про такой рецепт, – отшутился Сидоров.

Но Вадим Петрович, который так волновался об американце и сейчас, когда всё шло хорошо, на радостях поверил бы любой нелепице.

– Да не может быть! – удивился он, выпив стопку. – Запах рыбный не присутствует.

Все засмеялись.

– Не слушай их, любезный, – башлык налил ещё по стопочке. – Этот напиток розового цвета из местной рябинки получается. Лекарство наше – промокнешь весь до костей, а тут рябиновая бульбулька.

Спать легли далеко за полночь. Тревога за Черчилля и Николу прошла. Стало как-то сразу легко, путешественники расслабились, слово цеплялось за слово, тёк неспешный и доверительный разговор.

Когда небо над рекой стало сереть, закемарил говорливый Яковлев, а Сидоров к тому времени уже сладко посапывал, уткнувшись в его большое плечо. Элен прикорнула возле своих пациентов, часто просыпаясь и прислушиваясь к их дыханию… В этом доме не ждали беды и потому отдыхали и душой, и телом.

Первыми проснулись Черчилль и Никола. И тот и другой ничего не могли вспомнить, чтобы как-то объяснить своё странное состояние.

– Что, совсем ничего не помните? – сердился Вадим Петрович. – Как это ты, Фрэнк, ничего не помнишь! Ну хоть что-то!

– Ничего, ровным счётом ничего. Ночью перед сном меня Никола отозвал. Сказал, что пока валежник для костра собирал, наткнулся на бледно-зеленоватую гору, и предложил посмотреть. Он ведь про камешки мои драгоценные слышал вашу перепалку. А я подумал: может, это изумрудная гора, отчего ж не глянуть. Ну и пошли, взяли лампу масляную и, видимо, заблудились. Плутали, плутали. А потом ничего не помню, как будто кто-то стёр память. Я даже не знаю, как мы к реке потом вышли.

Никола поддакивал, искоса поглядывая то на Дженкоуля, то на Катаева.

– Ничего не помню, ничего.

Дальнейшие выяснения были бесполезными.

Экспедиция стала спускаться к лодкам. Прощались на берегу с гостеприимным башлыком Фёдором-Григором. И только Дженкоуль, невозмутимо покуривая трубочку, был немного в стороне от компании, думал, пытался слепить из кусочков увиденного и услышанного картинку. Видел он, как уходили Черчилль и Никола, но видел и третьего, незаметного, тихого, как тень. Тень эта ползла за путешественниками. И повадки у нее были очень схожи с теми, что имеют лесные люди, когда выходят на охоту, выслеживают зверя. Но Дженкоуль мог поручиться, что это не был тунгус и не был кето. А раз так, решил Дженкоуль, значит, учили всему «третью тень» лесные люди. Значит, эта тайна не Дженкоуля. Значит, пока не время раскрывать её перед всеми. Именно поэтому он промолчал, не рассказал Катаеву, как Никола и Черчилль уходили в лес.

Составленное долгие годы спустя по воспоминаниям Михаила Панова, доказывающее, что аномальные явления в здешней тайге всё же существуют

Летом 1938 года, будучи в гостях у своего школьного товарища (нам было лет по 13) в деревне Рожково Кежемского района Красноярского края, я услышал от пожилого колхозника рассказ о Чёртовом Кладбище. Он сам видел это место и был свидетелем его гибельного влияния на всё живое.

«Ангара-матушка в том году совсем без воды была, в порогах да шиверах голые камни торчали, – вспоминал он. – Катера и илимки стояли на приколе, а мясо и хлеб сдавать государству надо. И вот решили перегнать стадо, предназначенное для районных поставок, через тайгу…»

Из рассказов колхозника мы узнали, что с целью сокращения перегона был выбран путь от деревни Ковы вдоль одноименной речки через деревушки Уяр и Карамышево.

Главная забота проводников – уберечь стадо от самого страшного «зверя» сибирской тайги – мелкой мошки. Если комаров можно отогнать на стоянках дымными кострами, то мошку в довоенное время можно было отпугнуть только дёгтем. Но кожа животных, если смазывать её часто, разъедается в кровь. Вот почему стоянки были долгие, обязательно возле воды. Вечерами стадо до темноты стояло в воде и только наутро, по холодку и росе, пока ещё не проснулась мошка, разбредалось в поисках пищи. И вот однажды, когда перегонщики уже собирались повернуть на восток, к Ангаре, при проверке не досчитались двух коров.

Предположение, что их задрал медведь, отпадало, потому что собаки вели себя совершенно спокойно. А волков в тех краях не водилось. Двое из бригады погонщиков (в том числе и рассказчик) отправились на поиски. Через некоторое время они услышали тревожный лай убежавших вперед собак и, на ходу заряжая ружья, поспешили в том направлении. Каково же было их удивление, когда перед ними открылась чистая, круглая поляна, совершенно лишённая какой бы то ни было растительности. Собаки, уже выбежавшие на чёрную землю, с испуганным визгом, поджав хвосты, повернули назад. А на расстоянии 15–20 метров от последних деревьев, на голой, будто выжженной земле, лежали трупы пропавших животных.

Случившееся ошеломило погонщиков. А их старший, опытный охотник, отлично знавший здешнюю тайгу, оказывается, уже слышал об этом месте. «Наверное, это Чёртово Кладбище, – сказал он. – Приближаться к голой земле нельзя, там смерть». Действительно, круглая, около 200–250 метров в диаметре поляна навевала ужас: на земле кое-где виднелись кости и тушки таёжных зверушек и даже птиц, а нависающие над поляной ветви деревьев были обуглены, как от близкого пожара.

Старший торопил уходить от гиблого места. Так и ушли они, не выяснив, отчего пали их коровы. Выделения газа, часто наблюдаемого в болотистых местах, здесь не ощущалось. Собаки же, пробывшие на Чёртовом Кладбище всего минуту, перестали есть, стали вялыми и вскоре подохли.

Исчезло ли за прошедшие десятки лет гибельное действие этого места? Чем оно объясняется? Не упал ли здесь какой-нибудь необычный «космический пришелец»? Ведь примерно в 400 километрах к северу начинается район, где всё живое было сметено в 1908 году знаменитым Тунгусским метеоритом… Возможно, «эффект гиблого места» вызван чисто земными причинами, пока неизвестными учёным».

Приключения Черчилля и Николы были главной темой дня. На каждой из лодок обсуждали их исчезновение и возвращение. Удивлялись, как они сумели выбраться из страшного и гиблого места. Может, кто помог им, вытолкнул за пределы аномалии?

К здешней природе уже стали привыкать. Один берег более пологий с перелеском, где высоченные хвойники соседствуют с обычной берёзой, осиной, кустарниками, другой – более суровый, местами скалистый, обрывистый. Здесь уже явлена была вся мощь енисейского кряжа, живописно проглядывало его древнее происхождение.

Плыли спокойно вот уже несколько часов. После вынужденной остановки в рыбацком стане, после больших волнений к путешественникам постепенно возвращался покой. Слава Богу, очередное препятствие удалось преодолеть без потерь. Хотя к трудностям и неожиданностям наши герои стали уже привыкать, усталости от этих преодолений меньше не становилось.

Ниже рыбацкого стана Енисей оказался на удивление спокойным. Изредка на поворотах, где река вдруг вихляла из стороны в сторону, появились небольшие скальные обнажения. Но куда ни кинь взгляд – пока ещё природное однообразие, сплошняком таёжный лес. Местами, и это было видно даже с берега, он шёл чахлый, скорее всего, стоял в болотистых низинах. То тут, то там среди великанских лиственниц поднимались высокие и стройные ели. А выше, на самых верхушках больших холмов, виднелись шапки сосновых рощ.

– Отец! – позвал Степан.

Катаев оторвался от карты и взглянул на левый берег, куда указывал сын. Там на бережку примостился медведь. Время от времени он бил своей лапой по воде, поднимая фонтаны брызг.

– Амикан рыбу ловит, хороший рыбак, – с удовольствием и с улыбкой сказал Дженкоуль.

Течение стало заметно быстрее. Люди увидели впереди выступ скалы, которую огибала река. Дженкоуль насторожился. Его острый слух уловил, что там, за поворотом, река течёт не так, как обычно.

– К берегу, хозяин, к берегу гребите. Порог очень злой, хватает всех без разбора. К берегу, хозяин!

Путешественники вцепились в вёсла – с каждым гребком лодка всё хуже поддавалась управлению. Навалились на вёсла с ещё большей силой, с трудом стали выгребать к берегу. В обычной ситуации они бы уже давно заметили несколько небольших деревянных строений на взгорке, но сейчас никто не обратил на них внимания, все были заняты спасением экспедиции…

Наконец первая лодка уткнулась в поросший лесом берег, следом вторая, третья. Гребцы устало бросили вёсла. Лодки наполовину вытащили из воды, для пущей безопасности, чтобы не стянуло обратно, привязали к дереву.

– Давайте осматриваться, остановка незапланированная. Поглядим, что вокруг. Никола и Черчилль пусть останутся с лодками, я и Сидоров поднимемся на сопку. Остальные как хотят, но далеко не разбредайтесь, – скомандовал Катаев.

После приключений Черчилля и Николы никому не хотелось бродить в одиночку, и все увязались за Катаевым.

За скалой русло реки раздваивалось. Теперь уже две реки бежали бурными потоками между каменных нагромождений. Левый берег – противоположный – подходил к реке высоким обрывом. Вода у порога кипела и вышвыривала на скалистые берега клочья пены вперемешку с песком, отчего пена казалась коричневой. За порогом русла вновь соединялись, вода влетала в общее русло с каким-то особым шлепком. Путешественники смотрели во все глаза. Только теперь они поняли, от какой беды спас всех Дженкоуль.

Катаев подошел к проводнику.

– Спасибо, Дженкоуль. Твоя бдительность спасла нас. Уж без лодок и снаряжения мы остались бы точно.

– Спасибо, хозяин. Моя работа, а Дженкоуль любит работать.

– Отец, смотри какая интересная скала – к низу заточенная, словно карандаш.

– И впрямь карандаш. Ну, если нет у неё своего имени, так и назовем её – Карандашная.

– Но ты не все подметил, Степан. Погляди на те чёрные прослойки, вон видишь, словно разграфили Карандашную. Не угольные ли это пласты? Давай-ка запишем координаты, может быть, опытным рудознатцам и пригодится.

Путешественники дошли до грубо сколоченного домика, примостившегося почти у самой скалы. Здесь образовалась терраса, которая уступами спускалась к воде. Получалась, что с одной стороны зимовье опиралось на естественный откос, и эта часть жилья была защищена скальником, другая стена выходила на небольшую полянку, которая продолжалась склоном, спускающимся к воде. Отсюда хорошо просматривались сама река и её берег.

Домик, посеревший от времени, заметно покосился и обветшал. Зимовьюшка словно вросла в эту землю и в эту скалу, единственное оконце затянутое пузырём, щекотала трава. По всему видать, человек здесь давно не жил, да и не бывал.

– Похоже, сегодня это будет нашим домом. Самое необходимое для ночёвки поднимем к зимовью, – предложил Катаев. – Думаю, и шалашик придётся соорудить, маловат охотничий приют для нашей большой компании.

На том и порешили. Как смогли благоустроились, вымели зимовьюшку, на пол набросали сосновых веток – приятный запах отбил запах сырости. Растопили старенькую печурку, и, казалось, что лучшего и желать невозможно.

Вадим Петрович, Элен и Григорий Сидоров занялись приготовлением ужина. Никола и Черчилль, всё ещё слабые для физической работы, настроили рыболовные снасти и примостились на лодках рыбачить. Катаев, Степан и Дженкоуль отправились осматривать окрестности.

Начать движение решили с едва-едва видневшейся, густо поросшей, тропинки – то ли охотники проложили её, то ли собиратели ягод или кедрового ореха. А кто ещё может забраться в этакие-то дебри. Шли медленно, по пояс в траве, Дженкоуль впереди, затем Степан, замыкал группу Катаев.

Время от времени проводник останавливался, осматривался, пытался увидеть, что там, за густым подлеском смешанного леса. И вдруг Дженкоуль отвёл ветку берёзы и замер. Степан не понял маневра и шагнул дальше. Он подтолкнул Дженкоуля вперёд. Следом за Степаном, не сбавляя шага, шёл Катаев. Все трое вылетели на свободную от леса прогалинку и замерли от ужаса. Прямо перед ними огромный медведь устроил трапезу. Острый запах тухлятины, выдержанной медвежьей добычи, ударил в нос. Степан инстинктивно отступил назад, в голове мелькнула мысль о побеге. Но отец сильно прижал его к себе и прошептал еле слышно:

– Спокойно стой. Почует страх – конец.

Встревоженный зверь зарычал. Глаза его налились кровью, он поднялся на задние лапы во весь свой исполинский рост. Катаев держал Степана, Дженкоуль не шевелился и, казалось, не дышал. Медведь снова поднялся на задние лапы, потом упал на все четыре, запрыгал, как мячик, поднялся, вновь опустился. Наверное, собирался в два-три прыжка достать непрошеных гостей.

Дженкоуль медленно, не снимая ружья с плеча, стал опускать его, подтягивая ружейный ремень.

Зверь, заметив движение, попятился назад, злобно скалясь и оглашая окрестности рёвом. Дженкоуль выиграл секундную паузу. Он мог бы снять ружьё и убить медведя, но вместо этого вдруг стал разговаривать с исполином.

– Уходи амикан, уходи в лес, тайга уходи. Там твой дом. Мы худо не сделаем, уходи, амикан.

Тунгус осторожно сделал шажочек в сторону медведя.

– Уходи, прошу тебя, уходи, амикан. Тайга твой дом, нельзя в доме без хозяина.

Медведь попятился было назад, но внезапно остановился. Если бы кто-нибудь мог взглянуть в это мгновение на проводника, то увидел бы полные отчаяния глаза – Дженкоуль понял, почувствовал, что не вышло у него уговорить медведя. Зверь, не желая уступать чужакам своего владычества в этой тайге, бросился вперёд. Дженкоуль выстрелил. Медведь успел приблизиться к проводнику и, падая, завалил его своей тушей. Выстрел был удачным – зверь захрипел и всё стихло.

Катаев и Степан бросились к Дженкоулю, которого подмял медведь. Они с трудом отвалили звериную тушу.

– Дженкоуль, Дженкоуль, это я, Степан. Вставай, ты медведя подстрелил!

– Степка, скорей воды, и подмогу из лагеря зови.

В этот момент, проводник открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Живой, живой, следопыт ты наш.

Катаев стал гладить проводника по голове, по руке, словно бы проверяя, а действительно ли жив человек, действительно ли всё счастливо закончилось.

– Я цел, упал от страху, сознание потерял, – Дженкоуль шевельнул одной рукой, другой, потом ногами. Что-то бормоча на своем языке, медленно поднимался.

– Говори, говори, дорогой. А хочешь, так поругайся! Ты же нас всех спас, подстрелил зверюгу.

Катаев поддерживал проводника, помогая ему подняться.

– Духов леса я уговариваю простить нас за то, что хозяина тайги потревожили, – грустно объяснял Дженкоуль, а потом посерьёзнел. – Выстрел, да, хозяин. Выстрел был!

Тунугус сделался задумчивым. Он был уверен, что в медведя не попал, и за это у духов леса прощения не просил. Вышла осечка. Он хотя и пальнул в медведя, но приклад из рук, мокрых как после купания, выскользнул, заряд ушёл в небо. Но кто же тогда убил зверя?.. Свои мысли Дженкоуль решил держать под замком, на язык не пускать. Зачем тревожить путешественников? Ведь коли спасение, а не зло имеют они от «третьей тени», пусть пока остальные ничего не знают.

Дженкоуль не сомневался, что и в случае с Черчиллем, и сейчас оберегает их что-то одно.

Степан вернулся с баклажкой воды и подмогой. Элен как заправский доктор стала осматривать Дженкоуля, тот не сопротивлялся. Может быть, впервые в жизни он стал объектом такого пристального уважительного внимания, благодарности и всеобщей любви.

– Цел и невредим. Одна царапина и две ссадины на лице, – радостно констатировала Элен.

При этом она с нескрываемым ужасом поглядела на медвежью тушу, которая раза в три была больше охотника.

Катаев призадумался, отчего зверь кинулся на людей. Такой странный случай: опытные охотники знают, что медведь сторонится человека, редко нападает.

Все ушли к лагерю. На поляне остался только Дженкоуль. Он попросил друзей оставить его одного – хотел поговорить с духом убитого медведя, задобрить амикана, объяснить ему, что не хотел его смерти. Его всего лишь просили уйти в тайгу.

Тунгус долго возился около убитого зверя. Он приседал на корточки то с одной стороны, то вставал, обходил тушу и приседал с другой, всё рассматривал, словно выискивал что-то. Когда он снял, наконец, с туши шкуру, то удивлению охотника не было конца. Он обнаружил смертельное ранение прямо в сердце. Добравшись до пули, убедился, что она выпущена не из его ружья. Значит, рядом был ещё стрелок, который незримо и осторожно следует за ними. «Уж не Барбуда ли?» – подумал с тревогой Дженкоуль, но тут же отверг даже саму мысль об этом. С чего вдруг разбойнику рисковать своей шкурой и спасать то одного, то другого путешественника? Тунгус взял кусок медвежьего мяса, взвалил на плечо тяжёлую шкуру и побрёл в лагерь. Там медвежье мясо приняли на ура.

– Никогда не думал, что медвежатина такой вкусный продукт! – удивлялся Вадим Петрович, уплетая за обе щёки, запечённую Дженкоулем медвежатину.

– Между прочим, великий путешественник Нансен во время дрейфа на «Фраме» постоянно охотился на белых медведей, и это было единственным способом делать запасы свежего мяса. Собственно, медведи сами приходили в лагерь полярников и становились добычей экипажа, – напомнил Катаев.

– Но я за то, чтобы здешние мишки обходили нас стороной. Мы лучше на водоплавающую дичь поохотимся, – усмехнулся Сидоров. – Оборони нас Бог от таких ужасов. Ты согласен, Дженкоуль?

Дженкоуль кивнул.

– Амикан – хозяин тайги. Плохо обижать хозяина, – очень тихо сказал тунгус.

Его не расслышали. Всем показалось, что он по привычке разговаривает с лесными духами, попыхивая свой трубочкой.

– Через несколько дней доберёмся до Енисейска, там сделаем остановку, поправим снаряжение, запасёмся продовольствием и двинемся дальше – на Тунгуску. Эх, Николай Миронович, скорей бы Енисейск! Приходилось читать о нём, замечательный, пишут, город. Когда-то ведь был одним из главнейших сибирских городов. Отсюда шли экспедиции по всей Сибири, в особенности на Лену.

Сидоров потёр руки.

– Трапани очень серьёзно хочет осваивать сибирские реки. Енисейск, Тобольск, Туруханск – главнейшие транзитные пункты.

– Да уж пусть лучше наш одесский Трапани, чем иноземные компании, – заворчал Яковлев.

Черчилль нахмурился.

– Свободный рынок господа, мы за свободный рынок. Пусть все решают предприимчивость и фарт.

– Ой-ой-ой! – опять не удержался Яковлев. – Слыхали мы про ваш рынок и предприимчивость. А ваши заградительные тарифы, а ограничительные пошлины, а трастовые сговоры, а стачки предпринимателей?! Уж вы-то свободный рынок? Это мы свободный рынок, всякого принимаем сразу в объятия, а нам вместо стоящих товаров, как древним индейцам конкистадоры, бусы и конфеты завозят.

– Ну уж нет, друг мой! Мы за честную торговлю, а уж как ты её назовёшь – свободный рынок, или таможенный союз – мне лично всё равно.

– Ну вот, опять наши Рикардо Смиты лбами столкнулись, – захохотала Элен. – Они у меня знатные специалисты по торговле. Ни разу в жизни ничего не продали и не купили, но рассуждают, как крупные коммерсанты. Радует патриотический настрой. И потом, всё же давно решено: Черчилль начинает разработку галечников, а ты, Вадим Петрович, создаешь транспортную компанию. Будешь доставлять добытый камень, песок на промывку. Глядишь, а там самоцветы и золото обнаружатся! То-то станем все мильонерами! А может, лучше тугуном займёмся? Начнём эту рыбку разводить, ловить и продавать по всему свету. Консервный заводик поставим, Фёдор-Григор нам поможет с уловом, – Элен не могла остановиться и заражала всех своим хохотом.

Только автомобилист и велосипедист не разделяли общего веселья. Рикардо Смиты были серьёзны.

– Мадам, вы гениальный предприниматель, подчеркнуто вежливо ответил Черчилль. – Как это говорится по-русски, вашими устами да Богу в уши. Вы ещё услышите о моей предпринимательской жилке. Не сомневайтесь!

Наконец Яковлев, который вдруг осознал всю смехотворность ситуации, громко захохотал, так что расположившийся где-то неподалеку филин встрепенулся и заухал свою ночную песню. Уханье филина так комично сочеталось с басовитым смехом Вадима Петровича, что все, сидевшие у костра, разразились поистине гомерическим хохотом. Окончательно растревоженная ночная птица, ухнув ещё несколько раз, зашумела крыльями. Наверное, сменила свою позицию, перебралась на другой холм, откуда не было видно костра, и где ей никто не мешал спокойно выслеживать добычу.

За разговорами прошла часть ночи. Уснули очень поздно. Слишком много переживаний выпало в этот день.

Утренняя тайга окружило в путешественников разноголосием. То был успокаивающий голос самой природы. Звучала, казалось, даже сама земля. Если к ней опуститься и замереть, то непременно услышишь необычные шорохи, увидишь то, чего не замечаешь, стоя в полный рост. Каждый сантиметр таёжной земли существовал в напряжённой деятельности.

Первым пропажу заметил Сидоров. Вечером, он помнил это хорошо, Дженкоуль растянул на молоденьких сосёнках медвежью шкуру – метрах в 30 от дома, с ветреной стороны, почти у самого края террасы, ведущей к реке. Дженкоуль тогда сказал ему, что, увидев шкуру, другой медведь не придёт в лагерь, будет бояться запаха большого амикана. А теперь шесты повалены и лишь клок шерсти напоминал о вчерашнем происшествии.

– Какой презент пропал! – сокрушался Сидоров. – Мистер Трапани был бы очень рад иметь шкуру сибирского медведя. Да, Дженкоуль, сплоховал, ты, братец. Надо было её куда-нибудь поближе да повыше повесить.

Поскольку прямого вреда пропажа никому не принесла, не стали углубляться в расследование. Решили, что это сделали лесные звери, может быть, лисицы, а может, забредшие в эти места волки.

После завтрака в лагере стало тихо. Дженкоуль ушёл на охоту. Никола увязался за Черчиллем, любимым занятием для которого стал сбор минералов, попросту – камешков. Сидоров писал отчёт о пройденном пути. Яковлев и Элен хлопотали у костра, придумывая новое блюдо из медвежатины, и, в конце концов, решили запечь её в глине, благо той было по всему речному откосу в изобилии. Куски мяса оборачивали в широкие листья лопуха, затем обмазывали глиной, так что получались большие глиняные лепёшки, а их закапывали в жаркие угли.

Крики Степана заставили всех, кто был в лагере, бросить свои дела и нестись к мыску, что выдавался в реку, образуя естественную бухточку, удобную для стоянки судов. Когда запыхавшиеся путешественники прибежали на зов, Степан молча ткнул рукой в гальку у себя под ногами.

Катаев осторожно ощупал выступавший из галечника остроконечный предмет. Ножом снимал слой гальки и грунта, который был под ней, удалял верхний слой речного наноса. Наконец, чётко проступили очертания какого-то конусовидного предмета. Катаев продолжал работу, пока принадлежность предмета не определил Вадим Петрович.

– Но это же бивень, господа, самый настоящий слоновий бивень!

– Мамонта, – поправил его Катаев.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, отбрасывал грунт от бивня, пока нож не уткнулся во что-то твёрдое.

– Да, да, да! – воскликнул Катаев. – Мерзлота! Скорее всего, бивень – только начало уникального открытия. Под землёй, в мерзлоте, может быть целый сибирский мамонт!

– Какая прелесть, – прошептала Элен. – Вдобавок ко всем нашим находкам и приключениям, мы нашли мамонта!

– Точно, мерзлота, – Вадим Петрович, стоя на коленях, рассматривал почву, из которой торчал кусок мамонтового бивня.

– Если здесь сохранился и весь его скелет – это будет находка мирового уровня. Степан, слышишь, это твоё открытие!

Степан пожал плечами, не зная, что и сказать.

Катаев ещё какое-то время очищал пространство вокруг бивня, но скоро понял, что эта работа не одного дня и даже не одной недели.

– Увы, у нас нет ни времени, ни сил провести полноценные раскопки. Отметим это место на карте и по возвращении передадим сведения во ВСОРГО. Возможно, это подвигнет их на специальную экспедицию.

Он потрепал сына по голове и не удержался ещё раз похвалить мальчика.

Тем временем, Дженкоуль, ушедший из лагеря совсем в другую сторону, вышел к Енисею в том месте, где река делала крюк. И если смотреть сверху, то была видна водная петля. У берега, в этой естественной гавани, вода, кажется, застыла на месте. Тунгус спустился к воде, зачерпнул из реки и напился маленькими глотками, потом сел, раскурил трубку и стал думать. Он знал, кто взял медвежью шкуру.

Зачем понадобилась шкура маленькому хозяину? А зачем Никола ночью в тайгу ходил да еще американца сманил? Случайно или нет? Правда, что нашёл он необычную зелёную гору? И как они вернулись живыми, если оказались у Чёртова Кладбища? Кто помог им выбраться из адского круга, коли зашли в него? Догадка одна за другой рождалась в голове проводника. И по всему следовало, что надо бы поговорить со Степаном. Предупредить маленького хозяина, что с Николой-то шутки плохи. Попадёшь под руку – как комарика раздавит, без жалости. Для Дженкоуля ясным было, что медвежья шкура заинтересовала Степана неслучайно. И ночная вылазка Николы и Черчилля могла быть как-то с этим связана.

Выкурив трубочку забористого табаку и передохнув, Дженкоуль встал, повернулся к реке спиной, чтобы выйти на тропинку, ведущую в лагерь, и остолбенел. Метрах в тридцати вправо от тропинки стояло пять или шесть огромных вековых лиственниц. На них он увидел то, что повергло в трепетный ужас и заставило упасть на колени.

Потом тунгус вскочил, бросился к деревьям и обнял самое большое.

На стволе одной из огромных лиственниц, верхушки которой не было видно с земли из-за её собственных веток, он увидел вырезанное изображение лица. Дженкоуль знал, что это значит: когда умирал шаман, тунгусы вырезали его личину на стволе живой лиственницы. Отныне это место считалось священным для любого лесного человека.

Дженкоуль из рода Сычегир заплакал. Он не показывал слабины ни тогда, когда по трагической случайности оказался на каторге, терпя страдания и боль от тяжкой работы, от одиночества и потери близких; ни тогда, когда, будучи ещё свободным человеком, увлёкшись охотой, не заметил глубокого ручья, провалился по пояс – и казалось, лёд, сковавший одежду, сантиметр за сантиметром отнимал у него жизнь. Он сумел выжить на каторге, сумел, попав в бедственное положение, развести огонь и не погибнуть зимой в таёжной глуши, а сейчас, стоя у лика, он плакал. Но плакал от счастья. Он узнал великого шамана из рода Сычегир.

Узнал сразу, по лбу с глубокими характерными морщинами, по бровям вразлёт, по тонким губам, узкая складочка которых ясно говорила о твёрдости характера этого человека.

Дженкоуль стоял и раскачивался в такт неслышимой музыки, которая играла у него внутри и называлась волнением сердца. Он вспоминал своё детство, своих родителей, бабушку, которая сажала к себе на колени и с удовольствием рассказывала о том, как жили их предки, за что лесные люди так любят свои леса, и почему тайга тоже любит своих лесных людей. Она говорила о великом шамане из рода Сычегир, о его шаманском чуме, который никто никогда не видел. Ведь если человек побывает возле него или покажет другому человеку, духи накажут ослушников. Дженкоуль раскачивался и вспоминал первую охоту, раненого медведя, который достал его огромной лапой и глубоко поцарапал грудь.

И камлание шамана, просящего у духов исцелить молодого охотника Дженкоуля…

Составлено по страницам сибирской печати, из которого читатель узнает о новой экспедиции русских моряков к берегам Сибири по северным морским путям

5 июня Августейшему генерал-адмиралу великому Князю Алексею Александровичу представлялись офицеры экспедиции лейтенанта Добротворского, которая в половине будущего июля отправится через Ледовитый океан к берегам Сибири. Его высочество подробно расспрашивал лейтенанта Добротворского о предстоящем плавании, рассматривал чертежи судов и пожелал успеха экспедиции.

Задача лейтенанта Добротворского заключается, собственно, в том, чтобы довести до устья Енисея вверенные ему суда, а затем доставить на них вверх по реке до города Енисейска груз рельсов для строящейся сибирской железной дороги. Груз этот прибудет к устью Енисея ранее лейтенанта Добротворского, на особо зафрахтованном пароходе для экспедиции. Как известно, в настоящее время строятся в Англии, в Думбертоне, на заводах братьев Денни три специальных судна. Одно из них – двухвинтовой пароход в 370 тонн, длиною 117 футов, а шириною 23 фута.

На нём будет 18 человек команды, 3 офицера и доктор. Предполагаемая скорость хода – 8,5 узла.

Другие из строящихся судов – речной колесный пароход 165 футов длиной и 22 фута шириной. На нём будет 19 членов команды и 3 офицера.

Предполагаемая скорость – 7,5 узла. Третье судно – стальная парусная баржа длиною 116 футов, шириною 32 фута, сидящая при полном грузе на 9 футов. На ней будет 12 человек команды и три офицера. Суда эти, как известно, названы именами исследователей нашего севера и зачислены в третий ранг судов: двухвинтовой пароход «Лейтенант Овцын», колесный «Лейтенант Малыгин», парусная баржа «Лейтенант Скуратов». По сообщению «Кронштадтского вестника», на двухвинтовом пароходе кроме лейтенанта Добротворского отправятся лейтенант Цим, мичман Пизани и доктор Бунге: на колесном пароходе – лейтенант Шведе, лейтенант Семёнов и мичман Коломейцов; на барже – лейтенант Тундерман и лейтенант Патон и мичман Балк.

Чтобы следить за постройкой и подготовкой строящихся судов, лейтенант Добротворский 6 июня выехал уже в Думбертон. Часть команды отправлена в Англию ещё ранее, на эскадренном броненосце «Император Николай I», а другая часть и офицеры выедут около 1 июля. Баржа пойдёт до Вардэ на буксире частного парохода и, вероятно, несколько ранее других. Винтовой и колёсный пароходы пересекут ближайшим путём Немецкое море, войдут в норвежские шхеры и поднимутся до Вардэ. Здесь все три судна возьмут полные запасы угля, морошки (одно из лучших противоцинготных средств), тёплую меховую одежду, которая будет выслана из Архангельска, и по одному ледяному лоцману. Продовольственных запасов предполагается взять на 14 месяцев. Морское начальство приняло все меры к тому, чтобы суда экспедиции были снабжены всем необходимым. Суда будут снабжены ледяными якорями, водолазными аппаратами, пешнями для колки льда, пилами, необходимым запасом тросов, сетками для ловли рыбы и т. д.

На каждое из судов предполагается отпустить по одной пушке Энгстрема, а также ружья и револьверы по числу команды. Кроме офицеров на каждом из судов будет по одному боцману, несколько рулевых, сигнальщиков, марсовых, водолаз и нужное число машинной команды. Кроме доктора в экспедицию назначается особый фельдшер.

После погрузки суда рассчитывают идти все вместе, придерживаясь пути экспедиции барона Кнопа, т. е. через Югорский Шар к северной оконечности полуострова Ямал, затем суда пойдут в устье Енисея. Здесь экспедиция в конце августа или начале сентября будет встречена промерной партией лейтенанта Залевского, которая проводит её до Енисейска, где решено сложить рельсы.

Партия лейтенанта Залевского кроме помощи в разгрузке рельсов имеет целью сделать беглый промер Енисея и обставить фарватер его предостерегательными знаками. Партия эта, состоящая из 14 нижних чинов под командой лейтенанта Залевского и его помощника мичмана Ведерникова, выехала уже 3 июня из Петербурга и с возможною скоростью отправится прямо в Красноярск.

Правительственный вестник, 1893.

Мы оставили Барбуду и его подельников в Кежме, где они появились, спустя некоторое время после отплытия наших путешественников. Вскоре разбойники отправились за ними вслед.

Они так же шли на трёх лодках. У них не было необходимости в научном оборудовании, большом запасе боеприпасов, зимней одежде и прочем экспедиционном инвентаре.

В планы Барбуды не входила зимовка на Подкаменной Тунгуске. Налегке, он за день успевал пройти значительные расстояния. Почти нагнав экспедицию, шайка тщательно скрывалась до поры до времени. Барбуда, конечно, не знал, какие приключения и испытания выпали на долю путешественников, хотя шли след в след.

Так же, как и экспедиция, отряд Барбуды проходил трудные пороги. Без особых потерь они проскочили опасные мели. Так же, как и Степан, обнаружили пещеру одинокого охотника. Наскальные рисунки вызвали у разбойников не меньшее уважение, чем у членов экспедиции Катаева. Крестясь и охая, они застыли перед скалой, где древний художник нарисовал сцены охоты и рыбалки. Простые сцены были одновременно и реальны и загадочны, словно бы только вчера неизвестный пращур с кистью и краской оказался здесь и работал всю ночь.

Как и Катаев со спутниками, Барбуда со своими людьми ночевал неподалеку от Стрелки. Никола каждый раз оставлял на привалах тайные послания для главаря в неприметном кожаном мешочке, что по цвету сливался с таёжной подстилкой, и присыпал мешочек лесным мусором. Они заранее договорились, что послания можно будет найти под самым высоким деревом у костра. Никола делал краткий отчёт, а также писал названием того места, куда они отправятся дальше. Так что Барбуда всегда был осведомлен о планах Катаева. Но разве мог Никола заранее предугадать происшествие с Чёртовым Кладбищем и медведем или с бивнем мамонта?

…Барбуда, кажется, сотый раз перечитывал послание Николы: «Самоцветы кругом. Галька на вес золота. Американец – иностранные компании. Зелёная гора. Завтра отплываем». Бородач старался понять важность написанного, сложить в общую картинку рубленые фразы. Что значит «кругом самоцветы»? Откуда там самоцветы? Разумеется, места, указанные Николой, дикие, но и там частенько бывали люди, останавливались на ночёвки и днёвки путешественники и рыбаки, и никто никогда не сообщал о самоцветах. Может быть, Никола хотел сказать что-то иное? Но что? А как следует понимать слова: «американец – иностранные компании»?

Пока Барбуда пытался увидеть тайный смысл в посланиях Николы, его люди отдыхали. Осталось их человек семь. Кто-то сбежал в тайгу ещё в Кежмах: рассказы золотоискателей – страшная сила, послушаешь их, так покажется, что в тайге за каждым кустом по самородку. Кто-то, не выдержав запрета, который атаман наложил на любые самостоятельные активные действия, способные вызвать шум и привлечь внимание, подался с какой-нибудь ватагой в другие места в надежде лёгкого фарта. В другое бы время Барбуда в две минуты лишил бы нарушителей всякой охоты перечить ему, Барбуде, но не в этот раз. Сейчас Барбуде нужна была тишина.

Разбойник долго ходил по берегу, время от времени поднимая гальку, внимательно разглядывая и подбрасывая её в ладони. Он даже пробовал её на зуб, может быть Никола хотел сказать, что в гальке спрятано золото?! Но нет, ничего подобного, обычная речная галька. «Зеленая гора»… Может быть, тайный замысел записки кроется именно в этих словах? Ведь Никола наверняка должен был писать о чём-то важном.

Барбуда решительным шагом пошёл к лодкам.

– Шлем, Кондрат, Митяй, Щукарь, осмотрите местность. Ищите зелёную гору.

Раздался заливистый голос Шлема:

– Зелёну гору? Барбуда, тыдыть-растудыть, откуда тут зелена гора! Не, мужики, вы сами-то видали где по жизни гору зелёну цвету?

Барбуда, не замечая подковырок, продолжал давать распоряжения:

– Шлем, ты старшой. И, кстати, поосторожнее, без шума.

– Атаман, что-то ты в последнее время тихой стал. Не гоняешь по делу! – осторожно прогнусил Митяй.

– Зато без делу достаётся, – не удержался Щукарь.

Барбуда зыркнул в сторону подельников, и они вмиг замолчали, потупились. Взгляда Барбуды выдерживали немногие. Такой его прищур не сулил ничего доброго.

– От теперь узнаю нашего атамана, – захихикал Щукарь, вмиг сообразив, что Барбуда не в настроении и желая к нему подольститься.

Разбойнички пошли вдоль берега, осматриваясь. Дойдя до места, где река делает петлю, они повернули в тайгу, не обнаружив в прибрежной части ничего интересного. Сам Барбуда, оставив одного человека дежурить у лодок, с другим своим подельником с характерной кличкой Таран углубился в тайгу в другом месте.

Шлем, Кондрат, Митяй, Щукарь изучали прибрежную часть леса. Шли гуськом, поскольку встали на тонкую тропинку, едва заметную в густом подлеске. Вначале шли аккуратно, сосредоточено молчали, ещё помнили пронизывающий взгляд Барбуды, но по мере удаления от лагеря чувство вседозволенности возвращалось к разбойничкам. И шли уже не так собранно, всё реже оглядывались по сторонам, всё чаще переговаривались и посмеивались над Николой, который написал хозяину про какую-то непонятную зелёную гору, а им теперь отдувайся – рыскай по нехоженым лесным дорогам.

– Портки береги, Щукарь, вечно за сучки да валежины цепляешься. Новы-то портки Барбуда токо через год купит. А денег-то у тебя нема, всё просадил в Кежмах. Говорят, ты вдовую скадрил, да так лихо, что чуть в тебе жениха не признали!

– Помолчал бы ты Митяй, сам-то где тогда полночи шарахался? А? Барбуда узнает, что слинял в трактир, когда все уже до дому пришли, вот тогда поостришь. После Барбуды и память улучшится, и челюсть подвижнее станет, и глаз дёргаться перестанет.

– Да ладно тебе, Щукарь. Чего злобный такой? Я ить в трактир по делу отполз.

– Ой, держите меня! Счас с горки скачусь! – запричитал-захихикал Шлем. – Какое такое дело у тебя в трактире нам известно!

– Ну и какое?

– Сякое…

Мужики шли, беззлобно лаясь между собой, и сразу не заметили, что тропинка пошла вдоль скальной стенки вниз. То тут, то там беспорядочно торчали острые валуны, серые, с островками мха. Сверху нависали перистые хвосты папоротника. Вдоль росли небольшие лохматые сосёнки, облепившие подходы к самой скале.

– Ну и чё, скала себе. Не зелёная, не белая. Обычная себе скала, – бурчал Митяй, который шёл первым. – Что делать будем? Здеся тупик, через скальник полезем, али как? Может, не будем?

– Не, не будем, – поддержал его Шлем. – Давай вбок сдадим, может, там другая тропинка есть. Обойдём, поглядим, чего там делается.

Они стали обходить скальные выступы слева, то спускаясь, то поднимаясь по перелеску. Тайга становилась всё реже и, кажется, впереди уже блеснула гладь речной воды.

– Итить его так! – закричал Митяй и первым бросился вперёд. Он увидел такую же скальную стенку, от которой они ушли. Она была повыше и практически открыта – лесная растительность её не скрывала. Это была даже не скала, а какой-то огромный одинокий валун-гигант, похожий на высоченный конус с выступами-отростками.

Странно, но вся растительность будто отступила от этой скалы, словно вытолкнутой из-под земли какой-то чудовищной силой. Когда на него попадал свет, конус отсвечивал зеленоватым цветом. Издалека он казался совершенно зелёным, а вблизи эта зелень терялась под каким-то белёсым налётом, казалось, что пыль осела на скале и въелась в каждую её трещинку.

Разбойники, раскрыв от удивления рты, рассматривали находку.

– Итить его так, – не переставал бубнить Митяй. – Вот тебе и зелёная скала. Значит, не привиделась она Николе.

– Да она и не зелёная вроде, Митяй?

Митяй уже достал топорик из-за пояса и отковырял от самого подножия кусочек.

– Не зелёная, говоришь? Накося, глянь, – и Митяй сунул Шлему скол.

– Так это ж нефрит! От чудо так чудо. Никогда не видал столько нефрита в одном месте. Ну, в деревне точили из него разные цацки девкам на украшенье, но чтоб такой каменюка!..

– Чудно, – перекрестился Щукарь. – Это ж богат – ства-то сколько! Кому бы продать целиком?!

Щукарь, присев на корточки, трогал скалу и прикидывал в уме, сколько денег можно выручить за нефритовую гору.

– Ага, Барбуда тебе даст денег! Жди сто лет. А так-то, конечно, продать хорошо бы!

Мужики замолчали. Помолчав, обдумав выгоду такой крупной коммерции, наперебой заговорили.

– Сговоримся ничего Барбуде не сказывать, а?

– Ну да, так, мол, и так, всё обшарили, ничего не нашли. Мало ли чего Никола насочинял.

– Ох, братцы, чует моё сердце, добром это не кончится. Коли узнает Барбуда про наш сговор, зашибёт без лишних слов.

– Да поди не узнает, Шлем, коли ты язык будешь держать где надо.

– Я-то буду, ты сам, Щукарь, не проговорись. Не забыл, как год назад из-за твоей болтливости мы едва ноги унесли из Урика?

– Ну это когда было! Я ж с той поры поумнел. Уж больно хлебосольно хозяйка привечала, кто ж знал, что у ей брательник в полиции сторожем числится. Я ей про наши геройские подвиги особо и не сочинял. Так, пару слов сказал, а она, вишь, мудрёная, смекнула, что Щукарь не простой хлопец, а залетный разбойничек, и пока я в баньке косточки парил, брательнику и намекнула. Ох, и дёру я давал! В чём маманя родила, в том через поле и речку шуганул. А энти полицейские и бегать не могут, совсем их распузырило на казённых-то харчах.

– Короче, мужики, я так думаю, – Кондрат жестом позвал всех к себе поближе. – Первую загадку Николы мы разгадали, зелёную гору нашли. Помолчим покамест, всё одно Барбуда ничего с ней сейчас не сделает. А мы после энтой вылазки, глядишь, вернёмся в эти места, геолога какого прихватим. Разбогатеем, братцы. Сколько можно у Барбуды шестёрками ходить.

На том порешили и пошли обратно в лагерь.

Спускались теперь по другому склону, так было дольше, но никто не думал об этом, все были заняты обсуждением нефритовой горы. А ну как и другую загадку Николы удастся решить – «галька на вес золота да самоцветы кругом»! Хотя, диво дивное, откуда самоцветы на речном берегу? Какая такая галька может быть на вес золота? И тут же успокаивали себя: а чем чёрт не шутит.

Северная сторона склона оказалась менее лесистой. Передвигаться было легче, хотя идти пришлось наугад— ни одной даже мало-мальски заметной тропинки они не нашли. Мшистая, набравшая влагу таёжная подстилка скользила под ногами, и они пару раз едва не срывались вниз, благо уклон небольшой, хватались за деревья и тормозили.

Первым шёл Митяй, затем Шлем, Щукарь и замыкал всех Кондратий. Вдруг на горизонте блеснула водная гладь.

– Ой, братцы, кажись к берегу выходим, – обрадовался Щукарь. – И то, надоело по холмам скакать. Эхма, прокачусь!

Щукарь, поднял кусок засохшей лесины, оседлал её, словно коня, и поехал вниз по склону, семеня да подпрыгивая. Мужики засмеялись. Такой прыти от ленивого Щукаря не ожидали.

– Ну, пусть себе несётся, ухажёр наш. Мы-то не спешим никуда. Щас первым в лагере объявится, его Барбуда к новой работе приставит.

Первым неладное почувствовал Митяй. Ещё спускаясь с холма, заметил он почти ровное место, словно кто-то срезал всю растительность по окружности. Но издалека оно казалось лесной прогалинкой на удивление правильной формы. Но чем ближе была прогалина, чем ниже спускались разбойники, тем ощутимее становился неприятный запах – будто пахло горелым.

– Запах сшибает, мужики. Чуете? – спросил Митяй, который шёл первым. Щукарь был где-то впереди, его потеряли из виду.

– Есть такое дело. А я поначалу думал, что показалось. Что-то мутить меня стало, – сказал Шлем.

– И меня чего-то подташнивает.

И тут раздался истошный вопль Кондратия, который замыкал спуск.

– Стойте! Назад! Это Чёртово Кладбище! Я слышал о нём. Ровная полянка, страшная, над ней даже птицы не летают. А коли залетает какая – падает замертво. И запах горелый. Ну точно оно! Назад, мужики, на холм! Тут проклятое место!

Мужики попятились назад, подальше от лысого круга. Потом развернулись и скорее полезли к вершине холма, чтобы как можно быстрее перевалить через него и оказаться в безопасности. Залезли отдышались.

– Где Щукарь?!

– Видать, нету Щукаря уже на этом свете. Вперед побежал, да на поляну горелую попал – значит, преставился наш подельник!

– А что ж Никола даже не намекнул на эту напасть? Сгубить нас решил? – захрипел Кондратий.

– Сдается мне, что попади Никола сюда, он бы вообще ничего уже написать не мог. Прости Господи, жуть-то какая. Ну, Кондратий, спасибо, уберёг ты нас от верной погибели. Я ведь ничего и не учуял. Только голова потяжелела, да руки с ногами свинцом налились. Насилу вскарабкался. Сердчишко-то выскакивает, – Митяй приложил руку к груди. – Бухает, словно колокол.

Шлем тоже сидел сам не свой, кровь прилила к лицу от быстрой ходьбы в горку.

– Что это за место такое гиблое? Откуда горелость прёт? Пожаров вроде не видать.

– А ты спустись ещё разочек, поисследуй как надо.

– Заткнись, Кондратий. Я из интересу…

В лагерь они вернулись старым путем.

Барбуда, как ему казалось, придумал хитрый план: проскочить незаметно Енисейск, Подтесово и Назимово, добраться до Вороговского многоостровья, где Енисей разливается на десятки километров, а широкое русло делится на десятки проток, которые в свою очередь образуют многочисленные острова и островки. Затеряться там ничего не стоит. Здесь, совсем недалеко от устья Под каменной Тунгуски, Барбуда решил захватить экспедицию и заставить Катаева делать то, что потребуется ему, Барбуде. То, во имя чего он поставил на кон всё. Барбуде очень хотелось сделать хотя бы короткую остановку в Енисейске, но кто знает, не рыщут ли уже и тут помощники Блинова, не всплыло ли и его, Барбуды, имя в связи с дерзким убийством купца Перевалова. Страх гнал его вперёд.

Экспедиция тем временем занималась повседневной работой: геодезическими съёмками, промерами глубин, геологическими осмотрами, составлением гербария. А Барбуда, словно потеряв голову, без сна и отдыха, в предвкушении своего успеха шёл к Вороговскому многоостровью. Но как нередко случается, люди движимые страстями, совершают ошибки, и порой роковые, которые сводят всё дело к нулю. И тогда успех, который, казалось бы, уже почти достигнут, в мгновение ока превращается в неудачу.

Однако всё по порядку, ибо хроника событий имеет важное значение для нашего повествования…

Пока Барбуда идёт к своей цели, Катаев после долгих раздумий решает, что экспедицию следует завершить именно в Енисейске. Он поделился своими мыслями с остальными членами экспедиции, и все согласились, что это разумно. Тем более что два месяца пути дали столь обширный и разнообразный материал, который потребует немало времени на обработку.

– Правильное предложение. Зачем нам в зимовку уходить. Под снегом, который в тех местах вот-вот ляжет, мы ничего не найдём. Жаль, правда, что на самой Тунгуске мы не побывали, – сокрушался Сидоров. – Хотя, с другой стороны, Трапани покажет голландцам наши отчёты по Ангаре, по Енисею, наши рефераты по Карскому морю и, будем надеяться, оценит работу и поддержит следующую экспедицию. Ну разве непонятно, что за один сезон такие расстояния покрыть невозможно! А в Енисейске, можно организовать работу с гидрологическими и метеорологическими архивами.

– И на следующий год прямо из Енисейска рвануть на Тунгуску, – закончил Яковлев. – Что скажешь Черчилль? Ты ещё не раздумал вернуться к нам в следующем году со своими капиталистами?

– Я думаю, можно заинтересовать деловых людей, и не только американцев, но и российских подданных.

Все дружно поглядели на Черчилля, улыбаясь в знак одобрения и поддержки. Но американец делал вид, что не заметил реакции приятелей.

– Отлично. Не будем, конечно, загадывать на год вперёд. После всех наших приключений я становлюсь суеверным. Но ваше предложение мне нравится – зиму поработать с собранными материалами, а поздней весной выйти в путь.

Все зааплодировали, а Катаев картинно поклонился. Планы на будущее понравились, и все дружно засмеялись, каждый радуясь своим тайным мечтам: кто встрече с родными, кто возвращению на родину, к житейским делам.

– До Енисейска ещё день пути, а то и полтора, – заметил Вадим Петрович. – Жаль нам не хватило времени, а тут рядышком, если судить по карте, интересное инженерное сооружение находится.

Яковлев разложил на коленях карту и ткнул пальцем в точку на Енисее.

Сидоров склонился над указанным местом и прочитал, растягивая слова: «Обь-Енисейский канал. Устье реки Касс. Левый приток Енисея, напротив острова Касовского».

– Мда, любопытный гидрологический объект соорудили наши местные инженеры и строители.

– Я слышал что-то об этом. Говорят, там применялись какие-то поразительные технологии. Но самому бывать не приходилось, – сказал Катаев.

– Неужели эту стройку всё-таки удалось завершить? – отозвался Сидоров. – Это, конечно, не Суэцкий канал, но в дикой, практически ненаселённой местности сделать такую работу!

– Обижаете, батенька, – Яковлев вёл себя как краевед и заправский географ-путешественник. – Обь-Енисей-ский канал, представьте себе, существует не на бумаге, а в реальности, в этой самой непроходимой и безлюдной тайге, о которой только что изволили рассуждать господин Сидоров. И не просто существует, а работает. Ра-бо-та-ет.

– Ох и устал я от ваших российских чудес, – запротестовал Черчилль. – Что у вас за жизнь, каждый день пусть маленькое, но чудо! Чудесный вы народ, чудесная страна! Нет, ну в самом деле, господа. Я говорю одному русскому: хорошо бы наладить выпуск двухколёсных велосипедов для взрослых и трехколёсных для младенцев, а он мне в ответ: «Как раз вчера заложили кирпич в фундамент нового велосипедного завода». Говорю другому, что было бы неплохо устроить пансибирские соревнования между авто и велосипедами, а он мне: «Разумеется, как раз через неделю проводим жеребьёвку».

– Россия, дорогой Черчилль, это страна не чудес, а возможностей. Хотите славы – в Россию. Хотите геройства и подвигов – опять к нам.

Сидоров прервал лёгкую беседу неожиданно деловым тоном:

– Господа, если он работает, тогда по Обь-Енисейско-му каналу можно обеспечить поставку хотя бы малогабаритных грузов. Давайте, давайте господин Яковлев, рассказывайте подробности. Это важные коммерческие сведения.

Яковлев даже растерялся.

– Вам что, на самом деле интересно, господа?

– Конечно. Я тоже хочу послушать, – сказала Элен, подсаживаясь ближе к костру.

– Вот видите Вадим Петрович! Все мечтают услышать ваш подробный рассказ о знаменитой стройке, – Катаев подкинул в костёр несколько сухих дровишек, и стало ещё теплее и ярче. – Начинайте!

– Друзья мои! Я искренне польщён. Ваше внимание заставляет меня волноваться. Буду признателен, если вы, как истинные джентльмены, не заметите некоторых пробелов в моих знаниях.

– Да начинайте же поскорее, – зашипел Сидоров. – Ну прямо капризная певица. Не испытывайте наше терпение!

И все дружно, не сговариваясь, стали аплодировать первому иркутскому автомобилисту, словно перед ними звезда театра или оперной сцены.

– Хорошо, я хотел лишь заострить внимание уважаемой публики на существовании уникального инженерного проекта, а вы убедили меня сделать экскурс в историю. Как и вы, я тоже готовился к нашему путешествию. Несколько вечеров просидел в библиотеке Географического общества, и мои знания почерпнуты из многочисленных газетных публикаций и специальной литературы. Итак, господа, – Вадим Петрович встал и картинно замер на фоне костра, – я начинаю.

Полагаю, все присутствующие здесь знают Суэцкий канал, удивительное достижение инженерной мысли. Но мало кто знает и даже слышал об Обь-Енисейском канале. А ведь он превышает Суэц по длине! При этом устроен практически в таёжной глуши. Удивительно, но задуман он был ещё в 60-е годы XIX века. В 1872 году были сделаны первые практические шаги, а в 80-е на свет появился сам проект. В основе идеи – великая цель соединить реки Сибири с Северными морями. И тогда, и сейчас русским человеком двигала жажда освоения и обустройства новых земель, искреннее и неутомимое стремление открыть перед российской провинцией необозримые блестящие перспективы.

Волоки и каналы в Сибири распространены повсеместно. Никого этим не удивишь. Вспомните Ленский, Илимский или Ангарский волоки – они вошли в историю как важнейшие стратегические пути, они связали Приангарье с Приленьем! В 1797 году (дамы и господа, обратите внимание на год!) генерал-майор Новицкий предложил первый проект по соединению Енисея и Оби. Затем были проекты 1810 и 1811 годов. Какие смелые идеи предлагались! Соединить Лену и Ангару, Обь и Енисей, найти пути от Оби к Архангельску в обход северных морей и Обской губы.

Дух захватывает от фантазий проектировщиков. И ведь работы велись, строили канал! По проекту того же Новицкого полным ходом шли изыскания. Ах, если бы славный генерал проложил трассу не по притокам Тыми и Сыма – совершенно безлюдной местности, то, возможно, казна выделила бы деньги.

Ещё один проект должен был соединить Обь и Енисей притоками Кети и Сегура с Анциферовкой и Кемью. 10 километров и 144 шлюза! Когда оказалось, что государство решило на какое-то время проект отложить и работы не вести, в дело вступила частная инициатива. В 1850 году мещанин Гладышев предложил устроить дело. Взамен просил привилегию на 20 лет. Увы, его инициативу не поддержали. Ничего не получилось и у некоего Адамовского. Он просил привилегию на 40 лет! Дали бы предприимчивым людям эти привилегии и, глядишь, канал бы работал давным-давно.

В 1861 году золотопромышленник Рощектаев придумал проект транссибирского водного пути Амур – Волга, а за 100 000 рублей был готов убрать все пороги на Ангаре.

Не дремали и кяхтинские купцы-чаеторговцы. Деловые и практичные, они для начала снарядили экспедицию на Ангару. Но дальше дело не пошло. Потом были проекты пароходчика Бутырина, золотопромышленника Сибирякова, купца Фунтусова… И вот наступил 1875 год, когда Министерство путей сообщения отправило в Сибирь сразу две экспедиции. Одна исследовала ангарские пороги, а другая пошла маршрутом Фунтусова по Кеть-Касовскому направлению.

Спустя некоторое время появился проект Обь-Енисейского канала. Длина его составляла 7,5 вёрст, при ширине по дну 9 саженей, глубина – до 7 футов. Надлежало построить 29 шлюзов. Из 10 миллионов рублей, отпущенных на строительство, два предполагалось отдать на расчистку порогов. В таком варианте канал сокращал путь на 121 километр 183 метра!

Одна выдержка из министерского отчёта, который опубликовала столичная газета, запомнилась мне очень хорошо. Там говорилось, что мероприятие имеет особенно важное значение из-за сооружения железной дороги от Екатеринбурга до Тюмени. Оно обеспечило бы бесперебойную доставку хлеба, леса, железа, соли, каменного угля и прочих материалов. Определённые выгоды Европейской России, а также чай, шёлк и другие произведения из Китая и Японии идут к нам в три раза длиннейшим путем. Кроме того, обустройство морского сообщения Сибири с прочими странами через Северный Ледовитый океан, через устья Оби, Енисея, Лены, придаёт внутреннему водному пути чрезвычайную важность. Связь этих путей предоставит возможность Сибири и смежным с нею азиатскими владениям направлять свои товары не только сухим путем к конечному пункту дороги Тюмени, но и морем…

Вот так, господа! Вот что значит государственный подход! Браво всем, кто фантазировал, кто ходил в таёжные маршруты, кто просил привилегии, будоража чиновников и братьев по цеху! Браво министрам, которые не отправляли проекты в корзину! Всё завертелось в 1881 году. Проект Обь-Енисейского канала представили в правительство, и летом 1882 года Государственный совет принял решение строить. Стройка должна была начаться в 1883 году. Автор проекта Аминов приезжает в назначенный год в Енисейск.

Первое время на строительстве работало 350 человек. Работы велись плохо. Планы срывались, но в навигацию 1886 года было решено канал запускать. Даже во время строительства не прекращались жаркие дискуссии о его нужности. И действительно, канал строился, сдавалась государству верста за верстой, но на берегах его так и не было замечено поселенцев, землепашцев, охотников, рыбаков, словом тех, кто должен освоить, обжить эти таёжные просторы.

Все понимали, что значение канала неизмеримо усилилось бы, если бы удалось расчистить порожистую часть Ангары. Но государственных капиталов не хватало. Частная инициатива не могла самостоятельно разрешить все проблемы.

В 1883 году купечество, тем не менее, снарядило паровой баркас, который прошёл всю порожистую часть реки. А Сибиряков запросил привилегии для улучшения судоходства по Ангаре. Но дело рассматривалось так долго, что большинство купцов разуверилось в удачном исходе. Основные работы на канале завершили в 1895 году.

А теперь самое печальное, господа! Построенный канал почти не работал. Его глубина и ширина не позволяли использовать большие суда. К тому же купцы постоянно сталкивались с маловодьем. Это было большим разочарованием.

Черчилль вскочил и стал прохаживаться вдоль костра.

– Сколько усилий – и всё напрасно. Это что за бизнес! Вот если бы дали эти самые привилегии, купцы бы построили то, что нужно и эксплуатировали бы канал.

– Ну, не горячитесь, Черчилль. Не всё так плохо. Небольшие лодки и суда замечательно освоили новый путь… Хотя, верно, для крупных перевозок, действительно всё сложилось куда как печальнее. Столько сил и средств пущено по ветру. А ведь идея была хороша. И что удручает: потребность во внутреннем крупном соединительном канале не отпала! Он нужен и по сей день, хотя уже и железная дорога значительно расширила свою сеть.

…Пока друзья горячо обсуждали проблемы Обь-Енисейского канала, потом вспоминали приключения на Ангаре и Енисее, отряд Барбуды продолжал двигаться к своей цели…

Составленное газетой «Енисейский листок» и опубликованное 17 октября 1893 года, из которого читатель узнает о приходе русских моряков в Енисейск после опасного и длительного перехода по северным морским путям

«4 октября рано утром нарочный привёз известие, что ожидаемые морские пароходы остановились ночевать ниже устья Кеми и, несмотря на дурную сумрачную погоду, с раннего утра начальство, городской голова, гласные и много публики собралось на бульваре и на стоявшие у пристани пароходы Гадалова. Но желанные гости долго не появлялись. И многие из публики, промёрзнув, спешили домой погреться, чтобы снова потом возвратиться на бульвар, украшенный флагами; наконец, в 11-м часу, при густо падавшем снеге, они только могли заметить их. И ровно в 11 часов пароходы бросили якоря и салютовали выстрелами; в ответ на это публика закричала ура и замахала шапками. Команды пароходов, взойдя на лестницы, ведущие к мачтам, приветствовали тем же. Пароходы остановились в отдалении от берега, поэтому начальство, представители города и многие из публики отправились на пароходе «Россия» навстречу дорогим гостям – к пароходу «Лейтенант Овцын». Всё это время с обеих сторон раздавалось громогласное ура. Когда «Россия» пристала к пароходу, лейтенант Леонид Федорович Добротворский сошёл на него и здесь городской голова И.И. Лалетин приветствовал его следующими словами:

«Позвольте, г. лейтенант, представителям городского общества приветствовать Вас и спутников Ваших с благополучным прибытием в наш город и, в особенности, с благополучным проходом опасных мест океана; весьма сожалеем только о случившейся в Гольчихе неприятности, предотвратить которую, конечно, не было возможности. Просим Вас удостоить принять от города хлеб-соль в знак глубокого уважения жителей к представителям русского флота, в первый раз и по важному для сибиряков делу посетивших Енисейск».

Приняв хлеб-соль, дорогой гость благодарил за сердечный приём, говоря, что «путь между Европой и Енисейском можно считать вполне установившимся, Енисейск сделается портовым городом, и сношения будут совершаться отныне беспрепятственно». Затем лейтенант пригласил депутацию и начальствующих на свой пароход в каюту, где предложена была закуска и затем было подано шампанское, за которым лейтенант со слезами на глазах ещё раз благодарил общество за дорогой и радушный приём и предложил тосты за Государя императора, императрицу, наследника и за енисейское общество, которое провозгласило тост: «за благополучное прибытие моряков». На предложение со стороны городских представителей отслужить молебствие за благополучный приход пароходов, г. Добротворский выразил желание, чтобы это было исполнено на другой день в соборе, и в тот же день любезно согласился принять от общества обед. Затем, распростившись с гостями и при криках ура, депутаты и власти отбыли на пароходе «Россия» обратно.

6-го числа в 9 утра большой соборной колокол возвестил к обедне, и в четверть 11-го часа, при стечении массы народа, учащихся в учебных заведениях, городского управления и властей, лейтенант Добротворский, офицеры и матросы при входе в собор были встречены городским головой, и затем началось торжественное благодарственное Господу Богу молебствие, совершенное местным настоятелем собора в служении с четырьмя священниками, с провозглашением при этом многолетия Государю императору и всему царствующему дому, причём перед началом молебна о. протоиерей Евтихеев сказал морякам приветственное слово.

По окончании молебна все дорогие гости по приглашению городского головы, поехали в общественное собрание на чай и закуску, а матросы, в числе 60 человек, на обед, который происходил в партере театра и окончился в 4 часа. По прибытии офицеров было подано шампанское, выпитое с провозглашением тостов, а затем был предложен чай и закуска. Собрание было оживлённое. Играла музыка, пели певчие, сменяясь один другими.

Тостам и возгласам ура не было конца. В час гости разъехались, а в 3 часа начали собираться на официальный обед, который продолжался до 9 ч. вечера. Вечером берег, где стояли пароходы, был освещён плошками, смоляными бочками и бенгальским огнем. На обеде прочитаны были приветственные телеграммы г. начальника губернии и красноярского городского головы и следующий адрес гг. офицерам, поднесённый городским обществом:

«Милостивые государи! В первый раз наш город видит у себя в таком числе представителей русского флота. Такое небывалое событие, как прибытие правительственных пароходов с Ледовитого океана к берегу Енисейска выходит из ряда обыкновенных. Труды Ваши, милостивые государи, были небезопасны, потому что ранее, по бывшим примерам, нельзя было быть вполне уверенным во всегдашней возможности проследовании по Ледовитому океану до реки Енисея. Да и местность Гольчихи, состоящая вблизи устья этой реки, по свирепствующим там ветрам всегда представляет большую опасность для пристающих в этой местности судов. Хотя в Гольчихе случилась катастрофа, но благодаря Богу удалось спасти без урона экипаж, пароходы и часть груза.

Возблагодарив Господа Бога за предотвращение большого несчастья, в особенности за спасение самих Вас и вверенного вам экипажа, от души приветствуем Вас с избавлением худшего и желаем в предстоящих вам дальнейших путях счастливых успехов.

Просим верить искреннему уважению и совершенной преданности с коими имеем честь пребывать. Милостивого государя покорными слугами представители Енисейского городского Общества».

В ответ на этот адрес г. Добротворским была произнесена заздравная и задушевная речь, где он, между прочим, высказал, что они во многих городах России и за границею встречали приветы, но такого сердечного, родственного приёма не встречали никогда. После него говорились речи капитаном Виггенсом и многими другими лицами, из которых выделялась речь А.И. Кытманова».

Ночью Никола растолкал Сидорова и вытащил его сонного из шалаша. Григорий Матвеевич сразу и не сообразил, что происходит и, бестолково вертя головой, ещё какое-то время силился спросонья понять, где он. Наконец, сон отступил, и он узнал Николу.

– Да ты спятил, братец. Какое дело в такую пору?!

– Самое время для дел, не шумите, а то помогу затихнуть, – и Никола помахал перед глазами Сидорова здоровенным своим кулачищем.

– Да ты просто невоспитанный наглец. Вначале вытаскиваешь меня из шалаша ни свет, ни заря, потом грозишься и оскорбляешь.

Сидоров повысил голос.

– Тихо и слушайте сюда. Я сейчас не шучу и готов пойти на всё, – Никола оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли какого-нибудь движения в лагере, не разбудил ли кого Сидоров. – Сто тысяч хочешь? А может, двести. Пятьсот? А может и весь мильён?!

– Не свихнулся ли ты от здешней свежени!? А может, Чёртово Кладбище на тебя так подействовало? Чего это ты торгуешь?

Никола повалил Сидорова на землю, зажал ему рот и мёртвой хваткой своей держал с минуту. Тот уже вздохнуть не мог. Когда Сидоров перестал сопротивляться, а только часто моргал, Никола отпустил его.

– То-то, окромя силы никто ничего не разумеете. Мне помощник нужен, компаньон, по-вашему, образованному. Один я не справлюсь – тайга. Дженкоуль слаб для нашего дела, преданность для него, видишь ли, вещь серьёзная. Служит Катаеву, аж подмётки рвёт на ходу. Но мы и его прихватим, должок, однако, у него передо мной. Должок для лесного человека большая задачка.

– Всё-таки, спятил!

В ответ Никола яростно зашептал:

– Спятил? Ты, поди, и не знаешь, что такое голод, нищета. Ещё на каторге я поклялся, если только будет возможность, дойду, раскопаю, душу продам, а Золотую речку найду. Вот теперь самое время. Там, где попали мы с американцем в переделку, и есть Золотая речка, там вся Тайга Золотая. Чего ещё искать: нефритовая гора! Я сам её обнимал, самоцветы опять же. Надо шурфы бить, поди и золотишко отыщется. Не хочу я более по Енисею шнырять… Все спят. Лодки с провиантом на берегу. Помощник нужен мне. Одному не управиться. Ты в торговлишке понимаешь, так что польза от тебя будет. Дженкоуля прихватим – и назад, к нефритовой горе.

Только сейчас Сидоров стал понимать, что Никола задумал бежать из лагеря. Но какая-такая Золотая речка, какая-такая Золотая Тайга?

Пытаясь тянуть время, Сидоров продолжил тихий разговор.

– Ты вот что, Никола, на ухо не шепчи. Растолкуй по порядку, внятно, что за речка, что за такая Золотая Тайга. Отродясь не слыхал про эти чудеса.

– Пойдём к костру, там тунгус спит. Он мастак на рассказы.

– Ах вон оно что. Сказки Дженкоуля, конечно, прекрасны, но очень хочется спать. Давай до утра потерпим, а?

– Не понимаешь ты, Григорий Матвеевич… Открылся я тебе, так что либо наверх пойдёшь, – Никола недвусмысленно показал на небо, – либо со мной. Так что и думать-то тебе некогда, решено всё. Не сомневайся, разбогатеешь. Да не бойся – Дженкоуль с нами пойдёт, осилим тайгу.

Не был Никола следопытом. Не был чутким на слух и острым на зрение. Силушки природной хватало с лихвой, а в остальном, конечно, слабоват был. Иначе давным-давно заметил бы за собой слежку. И наблюдал за Николой ни кто иной, как Степан. Он спал чутко и проснулся, услышав шорохи. Он прокрался за шалаш, где отдыхал Сидоров, всё видел и всё слышал. Никола не понравился Степану ещё с той случайной встрече на острове, и теперь опасения юноши подтвердились.

Вот с Дженкоулем Степан подружился быстро, и его тянуло к охотнику. Сердцем чувствовал он доброту и открытость тунгуса. Не один Степан, а все в экспедиции полюбили Дженкоуля. Другое дело Никола. Себе на уме, слова лишнего не скажет, как будто проговориться боится. Никола так и не завоевал расположения путешественников.

Степан услышал ночные речи Николы и не на шутку испугался. Ладно бы один Никола, а тут, оказывается, и Сидоров замешан. Впрочем, Степан не был уверен, что Григорий Матвеевич вероломный предатель, он же видел, как Никола его едва не придушил, но может у них просто размолвка вышла между собой? Может, делили чего, да не поделили? Юноша был в замешательстве.

Да ещё и Дженкоуль к делу причастен. Обида за разрушенное доверие комком подступила к горлу. Может, Никола его заставил? А чего же тогда тунгус никому ничего не сказал? Они бы с отцом ему помогли… Степан приказал себе забыть об обиде. Ему пришло в голову, что с Николой – почти половина экспедиции. Одному отцу со всеми не справиться. Что же придумать?! И тут в глазах потемнело, и Степан словно бы провалился в ночь…

Утром в лагере царил переполох. Исчезли Степан и Сидоров. Исчезли лодки и практически всё снаряжение экспедиции, провиант, запасы порох… Первым узнал об этом узнал Дженкоуль. Он и поднял тревогу. Пока путешественники обсуждали ситуацию и решали, что предпринять, Никола сидел на старой валежине немного в стороне, искоса поглядывая на Дженкоуля, который молча осматривал место, где ещё вчера стояли лодки.

Тунгус покачал рукой колышки, к которым сам вязал пеньковые концы. Опустившись на колени, он поглаживал песок, видя на нём одному ему ясные знаки.

– Подлый тунгус! – зашептал Никола, подкравшись к проводнику. – Знаю, твои проделки. Кто ещё мог лодки увести? Куда спрятал их, говори?!

– Совсем ты бешенный стал, Никола. Оглянись, я тут, лодок нет. Куда я их мог один увезти. Нет, это не Дженкоуль. Моя в лагере спала.

– Врёшь. Я знаю, без тебя не обошлось. Ты думаешь, Никола с ума спятил? Это вы все свихнулись. Говори Дженкоуль, куда лодки могли подеваться! Ты меня знаешь. Убью здесь, задушу!

Пропажа лодок нарушила все его планы. Он не знал, что делать дальше. Идея рвануть на золотую речку, такая, казалось бы, близкая, рассыпалась в один миг.

Но проводник лишь пожимал плечами, приговаривая растерянно: спал, ничего не видел. Без лодок беда, всем плохо будет. На тихий, но яростный спор подошли остальные члены экспедиции.

Подошел удручённый Катаев. Он был растерян. В голову не приходило, куда мог подеваться мальчишка. Если с ним случилась непоправимая беда, то жизнь теряла всякий смысла. Не уберёг сына, слишком рано поверил в его самостоятельность! Но если он ждёт помощи? Нужно действовать немедленно.

Он собрался с духом. Растерянности как не бывало. Все члены экспедиции заметили это и готовы были действовать по команде Катаева.

– Нужно искать, нужно облазить всё вокруг, – предложил Яковлев.

Катаев согласно кивнул головой.

– Тремя отрядами пойдём на поиски. Вадим Петрович и Элен, вы идёте вправо по береговой линии, может быть, лодки сорвало течением, а Степан и Григорий Матвеевич, пытаясь их причалить, уплыли вместе с ними. Я и Черчилль пойдём влево. Дженкоуль, двигайся вглубь тайги. Ты опытный охотник быстро разберёшься, не оставили ли Степан и Сидоров каких следов, знаков для нас. Никола, оставайся в лагере. В случае чего беги и присоединяйся к любому из отрядов.

…Катаев с Черчиллем уже долго шли по берегу, но никаких видимых следов, ни намека на то, что тут могли пройти лодки. Да и какие следы на воде! О плохом думать не хотелось, и путешественники продолжали идти вдоль реки, пытаясь найти хоть какой-то знак, сообщающий о пребывании здесь людей. Стремнины сменялись тихими плёсами. Пейзажи почти не менялись. Всё тот же сосновый лес, который то подходил вплотную к реке, то отступал. Иногда встречались гари – поляны, не которых массивы леса были истреблены пожаром. Удивительно было видеть одинокие нетронутые огнём деревья посреди таких полян. Встречался красивый беломшанник, которым в другое время можно было бы любоваться, но все красоты меркли в свете отцовской тревоги за сына.

Впереди послышался едва различимый шум. Катаев и Черчилль переглянулись. Ускорив шаг, путешественники вскоре оказались в устье небольшой речки. Маленькая, но шумела она основательно. Наверное, во время весеннего таяния снега в горах эта неширокая речушка превращалась в грозный поток, который ворочал огромные валуны. По сухим береговым террасам валялись старые покореженные валежины. Подмытые хвойники опасно накренились над быстрой водой.

Катаев и Черчилль переглянулись: а не «нырнули» ли в эту, вполне судоходную для сплавных лодок реку пропавшие? И хотя течение несло прозрачные горные воды вниз, в Енисей, двоим – молодому мужчине и крепкому подростку – было бы под силу на бичеве подняться вдоль берега. Но если и так, то для чего? Ответа не находилось, и надежда найти там исчезнувших людей становилась ничтожной. Но и это был шанс.

Отряд стал подниматься вверх по одному из многочисленных енисейских притоков. Шли молча, высматривая, кажется, каждый метр береговой растительности, каждый большой валун, словно бы за ним могла спрятаться лодка. Но тщетно. Ни единого следа.

Русло горной речки, вначале абсолютно прямое, вдруг неожиданно запетляло. И за очередным поворотом стала хорошо просматриваться не то чтобы заводь – откуда заводь на горной реке? – но что-то очень похожее на бухточку, сработанную каким-нибудь очередным паводком, который гоняя валуны, словно острым ножом вырезал в бережке дугу, а последующие сезонные катаклизмы углубляли и расширяли её.

Катаев и Черчилль миновали ещё метров сто и вошли в сосновую рощицу, которая, как оказалось, отлично прикрывала целую усадьбу – какой-то дом и хозяйственные постройки. Наши следопыты были настолько увлечены движением, что даже не заметили, что из-за огромной ближней сосны отделилась человеческая фигура. В ту же минуту раздался выстрел, и перед путешественниками неожиданно вырос человек. Лицо его наполовину закрывала густая чёрная борода, одежда была обычной для тунгусов и охотников: лёгкие сапоги из оленьей кожи, длинная холщовая рубаха, свободные шаровары, заправленные в сапоги, шапка смахивала на малахай, но без «ушей» и козырька – этакий горшок, отороченный мехом.

– Зачем пожаловали? – произнёс охотник спокойным, но твёрдым голосом.

Из-за дерева вышел ещё один человек. Дженкоуль? Катаеву на минуту показалось, что он видит своего проводника. Но он быстро понял ошибочность первого впечатления. Какое-то время они изучали друг друга.

Черчилль, стоявший чуть поодаль Катаева, так, что тот не мог видеть его лица, всматривался в бородатого охотника, потом улыбка осветила его лицо. Он начал смеяться, расходясь всё громче.

Катаев растерянно обернулся, решив на секунду, что Черчилль спятил. Вдруг и лицо бородача озарила широкая улыбка. Он решительно направился к нашим путешественникам и… заключил Черчилля в объятия.

– В конце концов, объясните, что здесь происходит? – Катаев не знал, как поступить. Может, на всякий случай, взять бородача на мушку?

– Здесь происходит… объяснить трудно… – Черчилль явно подбирал походящее слово. – Здесь происходит, как это говорится по-русски? – чёрт знает что. Позвольте представить, Николай Миронович. Перед нами ни кто иной, как…

Договорить Черчиллю не дал незнакомец.

– Разрешите представиться. Жулковский Дмитрий Матвеевич, государственный преступник, сосланный на каторгу за участие в политических беспорядках.

– Так это вы?! – Катаев от удивления чуть не выронил ружьё. – Простите, но мы, кажется, незнакомы.

Бородач с сомнением посмотрел на Катаева.

– Элен! Элен много рассказывала о вас.

– Жулковский! Элен отправилась в эту экспедицию, в надежде что-то узнать о тебе.

Жулковский замолчал, посерьёзнел. Видимо, что-то обдумывал.

– Да, я видел её в лагере. Она сейчас пришла вместе с вами?

– Видели её в лагере? – спросил Катаев удивленно. – Из лагеря пропали мой сын Степан и Николай Матвеевич Сидоров, участник нашей экспедиции. Пропали неожиданно. Мы разбились на отряды и обследуем местность. Элен ушла в другую сторону.

– Господа, я очень прошу вас ничего не говорить ей обо мне. Ничего не было, не было нашей с вами встречи. Ваш сын и спутник живы и здоровы. Я помог им уберечь экспедиционное снаряжение. Об этом они расскажут вам сами. Через минуту они будут здесь. Баркауль, зови наших вчерашних гостей.

Тунгус, так похожий на Дженкоуля, скрылся в таёжной рощице.

– Господин Жулковский, но почему вы не хотите предстать перед Элен. Она столько лет хранит память о вас, не вышла замуж.

– Черчилль, это длинная история. Минуло уже много лет… После того как мне помогли бежать, в итоге своих долгих странствий я оказался среди тунгусов, с ними много кочевал. Для правительства я по-прежнему преступник, хотя всё моё преступление заключалось в требовании справедливости. Обвинения не сняты до сих пор. А лесные люди приняли меня в свою семью. Я оказывал им медицинскую помощь, учил детишек грамоте. Я привык к этой лесной бродячей жизни.

– Но вы можете спокойно перебраться за границу. Элен очень богата!

– Черчилль, теперь это не моя жизнь. Я ни в коей мере не хочу обременять Элен. Тем более… – Жулковский немного помолчал, – тем более что в племени я обрёл семью. У меня жена – дочь шамана Монго. Во время одной из кочёвок племя оказалось в здешних лесах. Шаман заболел и умер. Похоронили его здесь же. С тех пор раз в год мы с женой и детьми кочуем в эти места, чтобы поклониться великому шаману. Блестящих способностей, скажу я вам, был человек. Прекрасно знал астрономию, а уж как разбирался в природных явлениях! Ему бы окончить университет – и он вполне мог стать выдающимся учёным. У меня три замечательных мальчика и девочка. Так сложилась судьба. Лучше Элен ничего этого не знать. Своё прошлое мне пришлось забыть.

Черчилль долго молчал.

– Да, верно. Это ваш путь. Но как жаль, что Элен будет продолжать надеяться на вашу встречу. Это неправильно.

– Теперь ничего не изменишь. С тех пор, как в этих местах похоронили великого шамана, я построил небольшой дом. Когда мы кочуем сюда, он даёт семье максимум возможных удобств. Да и врачевать так сподручнее. Пойдёмте к дому, мы на самом деле уже заждались вас. Думаю, все объяснения ваши спутники дадут сами.

– Отец!

Катаев обернулся на голос. К нему бежал Степан.

Он обнял отца не как ребёнок, а отчаянно, как человек многое испытавший. Катаев почувствовал, насколько повзрослел сын. Подошёл Сидоров. От него Катаев ждал объяснений.

Степан уловил этот испытующий взгляд отца.

– Сейчас, сейчас я все расскажу.

– Григорий Матвеевич, позвольте мне, я скажу всё по порядку…

– Так вот, значит, как всё было, – тяжело проговорил Катаев, после того как рассказ сына, дополненный подробностями от Сидорова, был закончен. – Значит, Никола хотел увести наши лодки, а Григория Матвеевича выбрал в подельники, заманивая богатствами Золотой Тайги.

– Кто-то вбил ему в голову, что Золотая Тайга и Золотая речка это, в буквальном смысле слова, земли с несметными богатствами. Черчилля он взять не мог – слаб. После истории с Чёртовым Кладбищем Дженкоулю, который, по его мнению, был ему многим обязан, Никола не совсем доверял. Никола был уверен, что упрямый тунгус не хочет открывать ему места, где спрятаны таёжные богатства. Оставался я. Конечно, можно было бы что-то придумать, расстроить все планы Николы, не уводя лодки, но риск был слишком велик. А ну как взбредёт ему в голову взять в заложники Элен или Степана? Его угрозы, что он спалит все лодки, и мы останемся на этом пустынном месте умирать, казались вполне осуществимыми. Кто же знал, что и этот уголок

давным-давно обжит людьми. Вот я и решил, что когда Никола заснёт, потихоньку отведу лодки подальше от лагеря. Пока Никола бы поутру искал их, наверняка поднялся бы шум.

– А я следил за Николой давно, – продолжил Степан – Ещё перед отплытием увидел его на нашем острове. Его и Дженкоуля. Никола нападал на проводника, ругался и грозил. Он мне сразу показался злым и опасным.

– Ну а что касается меня, то я давно слежу за всеми вами. – рассмеялся Жулковский. – Но делал это так, чтобы вы меня не видели и не слышали. Пришлось, кстати, сильно постараться, оттаскивая Николу и Черчилля от Чёртового Кладбища. Еле успел. Уж больно тяжёлым оказался ваш разбойничек.

– Так это вы помогали нам?! – на лице Катаева была написана благодарность.

– Будем считать это моим вкладом в изучение сибирских рек.

– А мы голову сломали, думая, как же они выбрались. Просто волшебство какое-то. Дмитрий Матвеевич, а вы слышали что-нибудь о Золотой речке?

– Сказка о Золотой речке очень популярна у здешних лесных людей. Русские слышали эту сказку и решили, что есть река, протекающая в этих местах, дно которой сплошь усыпано слитками благородного металла… Крупица правды в ней, безусловно, имеется. Места здесь богатейшие. Однажды, как рассказывали мне тунгусы, в очаг одного из племен каким-то образом попал кусок чёрного камня. Люди увидели, что он загорелся золотым огнем и стал давать много тепла. Никогда ещё такого не бывало, чтобы камень горел. Назвали его чёрным золотом, а речку, на которой впоследствии стали находить такой же камень, попросту говоря, уголь, – золотой. Так и пошло – Золотая речка.

Впрочем, и золотишко тут есть, но угля гораздо больше, а он для здешней жизни куда как полезнее…

Ещё некоторое время Катаев, Степан и Сидоров пробыли в гостеприимном домике Жулковского, затем все вместе спустили лодки к Енисею. Жулковский попрощался и ушёл в тайгу, а путешественники на длинной бечеве потащили лодки в лагерь.

Их встречали шумно. Все уже вернулись, удручённые безрезультатностью своих поисков. Когда на горизонте показались лодки, Элен и Яковлев подбежали к самой кромке воды, принялись кричать и приветственно размахивать руками. Дженкоуль молча улыбался.

Степана и Сидорова трогали, словно бы сомневались, что это они. Больше всех, разумеется, досталось Степану, роль которого в спасении лодок была исключительно важной. Вадим Петрович в приступе нежности даже обещал мальчику дать порулить своим «Зябликом».

А Никола при появлении лодок незаметно исчез, вероятно, поняв, что его планы раскрыты. Но никто и не жалел о нём, ведь каждый выбирает свой путь и проходит его от начала до конца.

До поздней ночи шли разговоры об увиденном, о пережитом. Ночь была тёплой и безветренной.

На чёрном небосводе звёзды мерцали, кажется, особенно ярко. Тайга будто пыталась подбодрить путешественников и сделать им посильный подарок: ничто не нарушало покой экспедиции, ни звериный рык, ни птичьи ночные голоса, ни людское любопытство.

О Жулковском, разумеется, никто и словом не обмолвился. Даже Степан держал язык за зубами. Это была чужая жизнь, чужая история, которую просили сохранить в тайне.

Дженкоуль и Степан сидели на камушке у самой реки.

– Маленький хозяин, – проводник хитро улыбнулся. – Скажи-ка, зачем ночью в тайгу ходил? Зачем шкуру убитого медведя прятал?

– Алёшке обещал привезти, трофейная добыча как-никак.

Степан достал из кармана штанов тряпицу, осторожно развернул её – и на ладони блеснул револьвер.

Дженкоуль покачал головой.

– Значит, дырка в шкуре твоя? Значит, ты спас меня?

– Ага, мой выстрел. Со страху, наверное, попал.

Но Степан всё равно был горд собой.

Джнекоуль снова покачал головой и снова улыбнулся.

– Спасибо, маленький хозяин, я твой должник.

…Вы, конечно, спросите: ну а что же случилось с Барбудой и его людьми? Барбуда пока не знает, что допустил элементарную географическую ошибку и принял Обь-Енисейский канал за легендарную Золотую речку. Он идёт со своими людьми вверх по рукотворному каналу и тревожно замечает, что уставшие, голодные подельнички смотрят в его сторону неодобрительно. Но он не показывает своей тревоги: Барбуда силён, беспощаден и слывёт фартовым.

Оставим их на этом пути. Когда-нибудь история расскажет нам, чем закончилось безумное предприятие разбойника Барбуды и его шайки…

– Элен, идите сюда, посмотрите какая красота, – Черчилль протянул ей руку.

Река внизу казалась узкой блестящей змейкой.

– А когда плывёшь, не замечаешь, что она так петляет.

Отвесный склон подходил к Енисею. Стройные сосны и разлапистые лиственницы спускались почти к самой реке. Солнце в это время года уже не палило во второй половине дня, но на этой маленькой площадке, созданной в скальных породах стараниями ветра и дождей, было почти жарко. Во всяком случае теплее, чем внизу.

– Фрэнк, о чём ты задумался?

– Я? Нет, я просто любуюсь этим размахом природы. И я счастлив, что совершил это путешествие. Воспоминаний будет на целую книгу!

– Тебе скоро уезжать на Родину… А я так и не нашла следов Жулковского…

– О, это печально. Но, Элен, возможно, не всё так грустно. Возможно всё ещё впереди.

Элен ничего не ответила, а только смахнула слезинку.

Это был последний привал и последняя ночь экспедиции перед прибытием в Енисейск. Вечером разожгли прощальный костёр. По такому случаю Черчилль достал из своего бездонного саквояжа бутылку виски, чем вызвал неописуемое удивление всей компании. И ведь тащил в такую даль! Яркая, словно отполированная пуговица, луна разделила реку на две части, пустив по ней лунную дорожку. Пройденная половина реки уже не казалась нашим путешественникам дикой и безмолвной. Где-то там, в таёжных далях, кочевали тунгусы, жил загадочный Жулковский, скрывался беглый каторжник Никола и запутавшийся в своих авантюрах разбойник Барбуда. А вот вторая половина ещё хранила свои тайны.

Никто не хотел в эту тёплую ночь уходить в шалаш. Новый день надвигался, и чем ближе он становился, тем спокойнее становилось на душе у путешественников. О чём думал каждый из них? Мы не знаем. Но совершенно точно, что каждый верил в будущее…

В качестве которого мы решили взять статью из местной прессы, где идёт речь об успешном освоении Карского моря и сибирских рек

«О ПАРОХОДНОМ СООБЩЕНИИ ПО КАРСКОМУ МОРЮ МЕЖДУ УСТЬЯМИ рр. ЕНИСЕЯ И ПЕЧОРЫ

(доклад, сделанный в 1890 г. в Комиссию по поводу проекта А.Н. Гадалова о срочном пароходстве по р. Енисею)

Срочное пароходство по р. Енисею, между гг. Минусинском, Красноярском, Енисейском и Туруханском. В связи с пароходным сообщением между этим последним и каким-либо значительным портом через Карское море, тем более важно для нас, что, помимо выгоды быстрого обмена торговых сношений между городами, расположенными по р. Енисею, приобретения из первых рук разных заграничных товаров и промышленных машин, мы получили бы возможность на первое время сбывать прямо за границу разнообразное наше сырье, как то: овёс, пшеницу, льняное семя, коноплю, лён, щетину, конский волос, оленьи шкуры, солонину, кожи, лиственничную губу и проч., а затем разрабатывать и минеральные богатства с тою же целью.

Итак, нам нельзя безучастно относиться к проектам Гадалова и равнодушно смотреть на англичан, намеревающихся пользоваться дарами нашей страны. Напротив, мы должны понять значение пароходного сообщения между с. Дудинским и каким-нибудь значительным заграничным портом, чрез Карское море, понять и способствовать скорейшему его осуществлению, даже в том случае, если бы осуществление проектов г. Гадалова затронуло бы интересы некоторых пароходовладельцев на Енисее, потому что их интересы ничего не значат пред интересами громадного края и всего государства.

Но, к сожалению. Г. Гадалов, испрашивая субсидию на речное пароходство, вовсе не намерен обязательно устроить пароходное сообщение по Карскому морю и таким образом связать громадную речную область р. Енисея с каким-нибудь значительным заграничным портом, куда бы мы могли сбывать наши произведения, обесцененные теперь вследствие отсутствия рынков сбыта, то, само собою разумеется, проект его о срочном пароходстве на р. Енисее и при том на тех условиях, какие в нём г. Гадалов излагает, теряет всякое значение для Енисейской губернии и, можно сказать, скорее основан на его личных торговых расчётах, чем на интересах страны.

Как бы там ни было, т. е. будет ли рассматриваться проект г. Гадалова о срочном пароходстве на р. Енисее в связи с пароходством между с. Дудинским и каким-нибудь значительным европейским портом или нет, я, всё-таки, позволю себе высказать здесь некоторые мои соображения, которые быть может будут не бесполезны при обсуждении вопроса о поднятии в крае промышленности путем дарования ему правительством разных пособий в виде субсидий для улучшения путей сообщения, могущих способствовать тому, чтобы произведения величайшей речной области Енисея, простирающейся внутрь Азии до границ Китая, были бы отправляемые сразу за границу, и этим самым могло бы быть достигнуто то экономическое состояние страны, которое желательно как для самой Енисейской губернии, так и для правительства.

Чтобы доказать неотложность улучшения водных сообщений в губернии, нам не понадобиться большого напряжения ума. Сама природа в этом случае является нам на помощь и прямо указывает, что благосостояние и производительность края зависят не от узкомеркантильных воззрений и не от золотопромышленности и винокурения, как привыкли думать все, а от производительных сил страны, предприимчивости и умения пользоваться выгодным географическим положением р. Ангары и Карского моря, переставших теперь слыть первая за недоступную для судоходства, а второе за ледник северного полюса. Река Ангара может открыть нам рынки Якутской области и Иркутской губернии для сбыта нашего хлеба; Карское же море рынки Англии, Франции и Германии для сбыта других наших продуктов.

…Конечно, преждевременно думать о вывозе из Енисейской губернии заграницу каких-либо фабричных изделий. Всему бывает своё время, а поэтому нам волей-неволей приходится мириться с вывозом за границу тех продуктов, производство которых может представить больше выгоды для производительной силы губернии крестьянства.

Благоприятные климатические условия и обилие земли дают нам полную возможность развить в крае льняную промышленность. Лён, прежде чем пустить его в продажу, требует большого ухода за ним и большой обработки, и притом в такое время, когда рабочие руки губернии бывают совершенно свободны и не находят себе заработка. Всё это, полагаю, весьма важно в смысле улучшения быта крестьян, которые, имея заработок у себя дома, не стали бы уходить в отхожие промыслы, что зачастую влечёт их к сугубому пьянству и бродяжничеству, а казну к недоборам податей.

Итак, если бы страна наша могла производить один милл. этого продукта, то этот один милл. пудов нашёл бы себе сбыт на рынках Англии, Франции и Германии. Но так как мечтать нам теперь о вывозе заграницу одного милл. пудов льна также преждевременно, как преждевременно мечтать о вывозе фабричных изделий, то я ограничусь количеством 300 тысяч пудов производства, которых при настоящем положении края вполне возможно, только было бы требование.

Принявши в соображение цифру вывоза ежегодно 300 тыс. пудов льна, который даст населению не менее 1,5 миллиона иностранного капитала, остается только построить план субсидированного пароходства и вместе с тем указать контрагенту на те слабые стороны местной пароходной промышленности, которые препятствуют ей сделаться одним из лучших проводников остальной промышленности в губернии. Слабые стороны здешней пароходной промышленности в общих чертах, – это небрежное отношение к местным условиям и судостроительной технике.

Так как правительство, давая субсидию, должно быть гарантировано в действительной полезности для страны, контрагент же в действительной пользе для себя, а так как то и другое должно находиться в зависимости от устройства самых пароходов, то само собою разумеется, вместимость, силы и тип пароходов должны быть таковы, как того требуют местные условия и потребности края. Р. Енисей нам хорошо известна и мы часто повторяли, что её нельзя сравнить ни с Обью, ни с Волгой, а потому брать за образцы пароходы с этих последних рек, как это практикуется теперь здесь, крайне бессмысленно! Песчаные реки Обь и Волга не имеют такого быстрого течения и такой упругости воды, как горный, каменистый Енисей; притом на Оби и Волге нет ни порогов, ни стремнин, борьба с которыми требует не только больших усилий от парохода, но и особенного устройства машин. И так, если на Оби и Волге представляются возможность и выгоды содержать буксирные пароходы, то на Енисее возможности и выгоды не представляется, что нам хорошо известно из личной практики, а поэтому контрагент должен обратить внимание – серьёзное внимание – на успехи пароходостроительной техники в новейшее время и согласиться с тем, что перевозка грузов здесь может быть производима не иначе как только в самых пароходах; что пароходные двигатели полезно было бы иметь тройного расширения, что важно в смысле сокращения расходов на дрова, времени на загрузку их, а главное, в смысле сокращения помещения для дров, чтобы предоставить места для груза, и что обороты двигателей должны быть не менее 50 в минуту, в чем мы совершенно убедились также на практике, благодаря прозорливости немецких гостей, положивших начало торговому плаванию пароходов из Европы в Сибирь, через Карское море, и доставивших нам из заграницы пароход «Дальман», который, как нам хорошо известно, благодаря большому числу оборотов колёс, работает теперь в енисейских стремнинах гораздо лучше, чем какой либо другой пароход…»

Енисейский листок, 1893.

«Сибирские сказания». Перевод и переложения Анатолия Преловского.