Предлагаемый текст появился в 1991 г. как послесловие (стр. 196–217) к переводной книге польского ученого Александра Кравчука «Троянская война» (Кравчук 1991). Послесловие было написано по заказу Главной редакции восточной литературы издательства «наука» и вышло из печати в 1991 г.

Когда мне предложили снабдить перевод книги А. Кравчука научными комментариями, я согласился не раздумывая. Книгу я читал, она произвела приятное впечатление. Однако, написанная за несколько десятилетий до того (перевод осуществлен с шестого издания), она нуждается в корректировке: наука с тех пор заметно продвинулась. Кроме того, автор книги — античник широкого профиля, в течение ряда лет профессор Варшавского университета, — много занимался популяризацией античной культуры, а специальных исследований по Гомеру и Троянской войне он не вел. С одной стороны, это создавало известные преимущества для популяризации, обеспечивая — при высоком научном уровне — некоторую отстраненность от профессиональных споров, а значит, объективность, без чрезмерного углубления в детали. С другой — это порождало опасность недосмотров и гарантировало предпочтение традиционных точек зрения, что мешало высветить новации, проблемы и перспективы. Я же последние годы занимался именно специальными исследованиями гомеровского эпоса, поэтому полагал, что задача не составит особого труда.

Однако, приступив к работе, я сразу же понял, что составить здесь комментарии будет непросто. А. Кравчук — мастер популяризации: книга читается легко, вводит в мир греческих богов и героев свободно, непринужденно, с постепенным расширением обзора. Но в ней нет ни полноты, ни системы. Автор не следует ни хронологическому порядку событий истории, ни фабуле эпоса, ни ходу научного познания, ни логике дискуссии. Он произвольно выбирает из «Илиады» фрагменты и мотивы, представляющиеся ему наиболее существенными и интересными для сопоставления с историей и археологией, объясняет их, пользуясь более поздними произведениями древних авторов и современными научными трудами, фокусируя внимание на образах главных эпических героев.

Названия частей (книг) — «Ахилл», «Агамемнон», «Гектор», «Эней» — у него очень приблизительны, они ориентированы не на раскрытие соответствующих образов героев, художественное или историческое, а названы так лишь потому, что там чаще, чем в других местах, перелагаются деяния этих героев (исключение — «Елена», тут в самом деле раскрываются истоки этого образа). Нет аналогичных разделов, посвященных Нестору и Диомеду, Аяксам и Одиссею. Есть раздел «Троянки», но специального раздела о троянцах нет.

На самом же деле, в первой его «книге» (первой главе) речь идет в основном о сюжете «Илиады» и характере героического эпоса, во второй — о микенской поре как эпохе сложения троянского эпоса, и о способе передачи традиции классическому времени, в четвертой — об археологической канве троянской истории, но это лишь в основном, а остальные части по содержанию еще менее однородны.

Поэтому привязанные к такому тексту комментарии поневоле окажутся столь же разбросанными и бессистемными, в них будет трудно соблюсти логическую последовательность. И я решил вместо комментариев написать это критическое послесловие.

А. Кравчук лишь очень кратко задевает так называемый «гомеровский вопрос» — сочинил ли «Илиаду» один певец, Гомер, или она складывалась из разных песен, постепенно разрастаясь, и у нее много авторов. «Илиаду» пронизывает единый сюжет, и она написана одним языком, так что есть резон у сторонников единоличного авторства — их называют унитариями. В то же время в ней немало противоречий, отклонений от сюжета, различий в оттенках речи. Поэтому есть резон и у тех, кто считает, что филологическим анализом ее можно разделить на составные части, выделить в ней разновременные слои; этих исследователей зовут аналитиками. Спор аналитиков с унитариями длится с переменным успехом уже около двух веков.

Наметились и компромиссные позиции: ведь различие между автором и составителем не такое уж резкое, автор мог использовать с той или иной интенсивностью древние сказания, составитель — более или менее активно обновлять и перерабатывать старое, вставлять свои собственные куски. Когда в конце 20-х годов гениальный американец М. Пэрри доказал, что в гомеровском эпосе есть целый ряд признаков фольклора — намертво закрепленные за героями и предметами эпитеты, традиционные выражения и фразы («формулы»), а другие ученые добавили к этому стереотипные мотивы и сказочные образы, вопрос об авторстве стал еще более спорным. Ведь авторство фольклорных произведений неуловимо, оно даже более коллективно, чем представляли аналитики, и уж тут единственный обнаруживаемый автор — народ. Такую позицию относительно гомеровского эпоса занял А. Ф. Лосев (1960: 80), склоняется к ней и А. Кравчук. Однако и Лосев, и Кравчук, прокламируя эту позицию, все же обращаются с Гомером как с сугубо определенным единоличным автором — датируют его жизнь, локализуют происхождение и т. п. (и дело не только в легендах; для этого есть основания в самой «Илиаде»). Впрочем, и народные певцы бывают самостоятельными творцами, да и фольклорность гомеровского эпоса не все признают.

Современные ученые придерживаются самых разных точек зрения. общепризнанной трактовки нет. Между тем от решения вопроса об авторстве зависит понимание других вопросов. Так, если «Илиада» — произведение одного автора, то она может быть более или менее достоверным описанием исторических событий или же — художественным вымыслом. Но если поэма складывалась из разных песен, постепенно разрастаясь, то ожидать в ней достоверной передачи исторических событий заведомо не приходится.

Моя собственная точка зрения — вариант аналитической позиции. Однако я не буду здесь ее отстаивать, коль скоро проблема остается дискуссионной, а доказательства заняли бы много места, в книге Кравчука вопрос обойден — последуем его примеру. Но вот те вопросы, по которым за последние десятилетия накопились неизвестные ранее материалы и обозначились неожиданно открытия, надо рассмотреть в новом свете.

В 1950-е годы было опубликовано двухтомное собрание писем Генриха Шлимана, открывшего миру Трою-Илион и Микены, и постепенно ученые получили доступ к его личным архивам. До того все биографии Шлимана строились в основном на его автобиографии. Сличение писем с дневниками, документами и газетной хроникой вызвало к жизни в 70–80-е годы целую серию скандальных разоблачений.

Оказалось, что известная всему миру романтическая биография Шлимана в значительной части выдумана им самим. Не было ни взлелеянного в раннем детстве плана найти и раскопать Трою, ни крушения в море, ни наблюдения пожара в Сан-Франциско, ни выступления молодого купца в американском сенате, ни приема у президента и т. д. (Calder 1972; Traill 1979; 1982 и др). И, что гораздо важнее, не было знаменитой сцены обнаружения «клада Приама», когда супруги вдвоем вынимали из земли бесценные сокровища, а Софья затем под шалью переносила их в хибарку. В те дни, которые позднее Шлиман обозначил как время открытия клада, Софья находилась далеко от места раскопок — за морем, в Греции. Клад был искусственно создан задним числом из разрозненных находок в разных слоях (Traill 1983; 1984a; 1984b; 1986). Накапливать драгоценности приходилось ради того, чтобы легче было их тайно вывезти из Турции (вопреки договору c турецким правительством). А уж коль скоро их накапливали, то надо было это замаскировать приличным образом: выдать за клад, обнаруженный при самом окончании работ. К тому же мистификация пригодилась Шлиману для нагнетания сенсационности, для вящего убеждения мировой общественности, что в Гиссарлыке он обнаружил именно Илион, столицу Приама. Плутовал Шлиман и с дневниками микенских раскопок (Calder and Traill 1986).

Хочу сразу же упредить возможные протесты почитателей Шлимана: и после этих разоблачений Шлиман остается выдающимся археологом. Его самоотверженный труд подарил миру Илион и Микены, что обеспечило открывателю признание и признательность многих поколений. обнаруженное плутовство... Хотел я было, продолжая, сказать: оно не уменьшит его заслуг. нет, конечно, уменьшит. а главное, что подорвано доверие к его материалам и концепциям. это воздействие — психологическое. Сто лет назад Шлиман эффектно утвердил веру в историчность событий греческого эпоса, в реальность гомеровской Трои. не так велики обнаруженные неточности по сравнению с масштабом открытий, огрехи не затрагивают поздних материалов (относящихся к Троянской войне), но важен принцип: вера пошатнулась.

Сейчас мы начинаем вспоминать, что Шлиман потому и ухватился за «клад Приама» (позже оказавшийся на тысячу лет древнее времен Троянской войны), что других доказательств того, что он раскопал Трою Приама, у него не было. А между тем идентичность Гиссарлыка священной Трое была уже заранее провозглашена на весь мир. В дневнике Шлиман записывал: «я должен твердо верить, что найду Трою, ибо иначе я окажусь в дураках» (Meyer 1969:373). и вот 1 ноября 1870 г. запись в дневнике: «я уже больше не верю, что когда-либо найду здесь Трою» (Meyer 1969:262, о том же в письме Ренану — там же, 334, Anm. 267). Очень нужен был «клад Приама»! Теперь мы знаем, что это не только не сокровище «Приама», но и не «клад».

А ведь доказательств с тех пор не прибавилось! Точнее, появилось немало свидетельств того, что раскопан именно Илион, но поздний, греческий, — об имени города говорят монеты и надписи. Города переносились, строились заново на новом месте. Как доказать, что город и раньше так назывался, то есть что крепость, на руинах которой вырос этот греческий город, тоже была Илионом и что за нее шла Троянская война? В историческое время город не назывался Троей, а в эпосе осажденный город — то Троя, то Илион. Словом, сомнения заставили ученых продумывать все заново.

В книге А. Кравчука трудности идентификации гомеровского осажденного города сведены к выбору между двумя холмами в Троаде — Гиссарлыком и Бунарбаши. К выбору, который был разрешен в пользу Гиссарлыка еще Шлиманом, после чего сомнений в этом деле вроде уже не осталось. Если бы!

Мало того, что обнаруженный город не очень подходит под величественное гомеровское описание: крепость — всего 200 метров в поперечнике, а вне крепостных стен нет вообще никаких построек, никаких следов обитания. Что ж, величие города уже сам Шлиман списывал за счет поэтического преувеличения [а уже после написания этих строк экспедиция Манфреда Корфмана проводила новые раскопки Гиссарлыка и обнаружила вне стен цитадели большой город, не замеченный Шлиманом]. Но идентифицировать надо еще и лагерь ахейцев, что очень непросто. Суть не только в отсутствии следов каких-либо ахейских укреплений вне города — они тоже могли быть поэтическим домыслом, но место, где высадились ахейцы и откуда они наступали на город, должно же соответствовать описаниям Гомера! А такого места не находилось.

Холм Гиссарлык расположен в северо-западном углу Малой Азии. В нескольких километрах к западу от него — берег Эгейского моря, а в нескольких километрах к северу — пролив Геллеспонт (Дарданеллы), которым начинается морской путь из Эгейского моря в Черное. Город отделен от Эгейского моря долиной Скамандра. На севере река впадает в пролив. Согласно «Илиаде», ахейцы высадились в бухте, открывавшейся в Геллеспонт, то есть в пролив. Это значит — они высадились в устье Скамандра, севернее города, и должны были наступать на город по долине реки. Но из целого ряда стихов «Илиады» ясно, что река протекает между городом и ахейским лагерем, а в каком-то ее месте есть брод, он часто упоминается — видимо, он имел немаловажное значение для переправы. Так где же находился ахейский стан? Если на Геллеспонте, в устье Скамандра, то это же не за рекой от города, а если на западе, за рекой, то не на Геллеспонте, а на Эгейском побережье.

Шлиман считал, что высадка произошла на Геллеспонте, а русло реки тогда-де проходило восточнее, по самому краю поймы, под стенами крепости. Отсюда и необходимость для войск переправляться через реку. Английский гомеровед У. Лиф, много занимавшийся географией Троады, принимал эту версию, но с тем отличием, что предпочитал как раз западное русло Скамандра (Leaf 1912): ведь в «Илиаде» река не у самого города, а ближе к ахейскому стану. Но тогда переправы через нее не должно быть. Помощник и преемник Шлимана В. Дёрпфельд после долгого сопротивления высказался за версию, помещавшую стан ахейцев на Эгейском побережье, в бухте Бешика (Brückner 1912; Dörpfeld 1926). По этой версии, Геллеспонтом могли называть не толь — ко пролив, но и прилегающую часть Эгейского моря (такое именование не исключается и по другим данным). Однако это вдвое дальше от города (около девяти километров), что не очень вяжется с обстоятельствами эпических сражений. В позднейшем труде о топографии Троады признается, что на основе гомеровских указаний эту проблему разрешить невозможно. (Cook 1973:170–172).

Причиной путаницы многие исследователи считали недоступность Троады для певца или певцов VIII века, сложивших «Илиаду»: предание неточно донесло до них через века сведения о театре военных действий (Pöhlmann 1999), а сами певцы не могли там побывать, поскольку греки тогда еще не утвердились в Илионе. впрочем, сейчас археологи склоняются к датировке греческой колонизации Троады и самого Илиона не VII, а VIII веком.

Между тем в представлении о карте театра военных действий все ученые исходили из давнего обследования Троады, которое провел приглашенный Шлиманом знаменитый ученый В. Вирхов (Шлиман очень доверял ему как натуралисту). Вирхов тогда пришел к выводу, что отложения, сформировавшие пойму Скамандра, очень древние, и что за несколько тысяч лет топография местности не изменилась. Однако современные геологи, участники экспедиции К. Блегена, провели интенсивный зондаж поймы и выяснили, что на ее месте в эпоху предполагаемой Троянской войны, и даже в гомеровские времена, была обширная бухта, с тех пор полностью занесенная речным илом и песком (Kraft et al. 1980; Rapp and Gifford 1982). Выходит, Вирхов ошибался.

Правда, геологи, да и некоторые античники все еще остаются в убеждении, что бухта Бешика — лучшее место для локализации стана ахейцев (Kraft et al. 1980: 782; Traupman 1981:265; Korfmann 1986). Но античник Дж. Люс использовал их материал для иного вывода: поскольку бухта, врезаясь в материк с севера, оставляла на западе от себя длинный выступ (Сигейский мыс), его восточное побережье и было местом, где ахейский стан удовлетворял всем условиям «Илиады» — находился на Геллеспонте, но был отделен от города рекой (Luce 1984).

Таким образом, только теперь мы узнали, что окрестности Гиссарлыка очень хорошо соответствуют топографическим указаниям «Илиады». Говорит ли это о том, что Троянская война происходила именно здесь? Нет, даже наличия новых данных недостаточно для такой уверенности: Гомера отделяло от воспетых им подвигов несколько веков. Зато, прибавляя полученные сведения к некоторым старым данным (детальный перечень в «Илиаде» мелких речек и городков Троады, безошибочное описание пейзажей, видов на горы и острова), мы можем уверенно сказать, что певец, слагавший «Илиаду» (или, по меньшей мере, один из певцов), представлял себе войну именно здесь, и что он хорошо знал эту местность, и явно здесь побывал, а может быть, и жил. Не больше того, но и не меньше.

Основное противоречие, стоявшее перед автором книги, Кравчуком, заключалось в том, что во всех своих соображениях о Троянской войне он вынужден был исходить из «Илиады» как наиболее древнего и полного текста, тогда как ни завязку войны, ни ее ход, ни окончание «Илиада» не излагает. Она вообще не о войне, а о ссоре ахейских вождей во время войны и о трагических последствиях этой ссоры. Эпизод очень короткий по сравнению с десятилетней войной (описано несколько дней), и война использована в поэме лишь как фон, а сюжет развертывается иной. Главный герой поэмы Ахилл в завязке войны не участвует (его не было среди женихов Елены, по уговору обязанных вступиться за того из них, кому Елена достанется), к началу войны Ахилл еще очень юн, а к концу — уже убит.

Конечно, в поэме есть ряд отсылок к предшествующим событиям и немало предсказаний будущего, но эти упоминания мимолетны. Наше знание войны основывается не на них, и даже не на «Одиссее», а на сведениях, содержавшихся в целом ряде других эпических произведений — в так называемых поэмах Троянского цикла, циклических, или, следуя древнему произношению, киклических. Это «Киприи», «Эфиопида», «Малая Илиада», «Гибель Илиона», «Возвращения», «Телегония». Поэмы эти безыскусно излагали в хронологической последовательности события Троянской войны от причины ее и начала до возвращения героев. Каждая из них значительно короче «Илиады» или «Одиссеи», а события, происходившие за рамками «Илиады» и упоминаемые в ней, нередко выглядят в киклических поэмах иначе, чем в этих упоминаниях. Так, в «Илиаде» Ахилл вспоминает о взятии и разграблении о. Скироса, а в «Киприях» он имел на Скиросе приют и любовь. В «Илиаде» Приам упоминает о войне с амазонками, а в «Эфиопиде» они его союзницы, приходят ему на помощь защищать город от ахейцев.

И по объему, и по содержанию обе гомеровские поэмы выбиваются из ряда киклических, они чужеродны Киклу и, видимо, созданы в другое время. До нас Кикл дошел только в переложениях — сжатые выжимки входят в «Библиотеку» Псевдо-Аполлодора, в «Хрестоматию» Прокла. Также и поздний эпос Трифиадора, Ксанфа Смирнского, Коллуфа представляет собой пространные перепевы. Сюжеты киклических поэм разрабатывались и греческими трагиками, особенно Еврипидом.

В науке долгое время киклические поэмы считались намного более поздними, чем гомеровские («Илиада» и «Одиссея»). «Киприи» и «Эфиопида» как бы охватывают «Илиаду», с обеих сторон плотно примыкая к ней — строка в строку: похоронами Гектора оканчивалась «Илиада», с упоминания о только что прошедших похоронах Гектора начинается «Эфиопида». А «Возвращения» рассказывают о судьбе всех главных героев, кроме Одиссея, — ведь о нем рассказано в «Одиссее». Филологи полагали маловероятным, чтобы две гомеровские поэмы, будь они позже киклических, так удачно вписались в цикл, как если бы для них заранее были оставлены места. Один из известных ученых даже утверждал, что киклические поэмы сочинены на основе тех мимолетных высказываний о предшествующих и последующих событиях, которые содержатся в «Илиаде» и «Одиссее». Возражения делались, но очень редко, и не встречали сочувствия.

Однако в послевоенное время появились исследования так называемых неоаналитиков. Это И. Какридис (работы 1944, 1949, 1971), Г. Песталоцци (1945), В. Кульман (1955, 1956, 1960, 1981), Г. Шёк (1961) и др., а с 1950-х годов на их позиции перешли видные гомероведы В. Шадевальдт, А. Хойбек и А. Лески (см. Heubeck 1974; Гордезиани 1978; Romilly 1983). Неоаналитики не отвергают идею о единоличном авторе «Илиады» и не считают его только составителем. они полагают, что анализом вполне можно выявить в его творчестве использование разных источников и проследить, как он им подражал или как их перерабатывал. В числе этих источников видное место занимают киклические поэмы, особенно «Киприи» и «Эфиопида». В «Эфиопиде» есть ряд эпизодов, очень схожих с эпизодами «Илиады», но в первой детали этих эпизодов хорошо мотивированы, а во второй — нет. Вообще, неправдоподобно, чтобы тонкая цепочка (как бы пунктир) упоминаний предшествующих и последующих событий в «Илиаде» была так хорошо продумана певцом, что стала основой для всего цикла. Логичнее предположить другое — что певец (или один из певцов) «Илиады» знали киклические поэмы. Многие герои «Илиады» появляются только в ней, и в ней же погибают: автору пришлось их погубить, так как они не были предусмотрены в цикле. Само поражение ахейцев в «Илиаде» из-за отказа Ахилла от боев является зигзагом в сюжетной линии — позже все снова возвращается к прежнему, прямолинейному ходу событий: ахейцы осаждают, штурмуют и берут Илион. Что же касается плотного стыка текстов «Илиады» с «обрамляющими» ее поэмами, то это могло получиться и за счет позднейшей подработки киклических поэм. То есть до нас дошли отрывки и переложения их поздних версий.

Таким образом, строго говоря, эпическое повествование о Троянской войне содержалось в киклических поэмах, а в «Илиаде» оно вторично, находится на заднем плане. У «Илиады» другие художественные задачи, она входит в иной, особый ряд песен — о ссорах героев. Ее сюжет — о ссоре Ахилла с Агамемноном. Известны и другие подобные песни — так, одна из песен Демодока (перелагается в «Одиссее») — о ссоре Ахилла с Одиссеем, а «Малая Илиада» повествует о ссоре Аякса с Одиссеем. В «Илиаде» вокруг сюжета о ссоре собрано много других, поэма стала многоплановой и сильно разрослась. По-видимому, печальный сюжет о ссоре вождей пользовался в архаической Греции особой популярностью, потому что раздоры аристократических родов и войны между мелкими царствами ослабляли и изматывали тогдашнюю Грецию. Естественно, что именно эта тема привлекала лучших певцов, была мастерски разработана и осталась в веках, тогда как поэмы, бесхитростно излагавшие ход войны, забылись и исчезли.

Источником информации о Троянской войне должны быть как раз киклические поэмы, а «Илиада», хоть и дает о ней кое-какие сведения, служит прежде всего источником для познания других исторических явлений и, вероятно, другой эпохи. Говоря о Троянской войне, А. Кравчук очень мало внимания уделяет самим киклическим поэмам (больше — драмам Еврипида), а идей и исторических основ «Илиады», по сути, вовсе не затрагивает, полагая, что она посвящена исключительно Троянской войне. В какую же именно эпоху надо поместить истоки Троянского цикла и какую эпоху лучше освещает «Илиада»? На основе новых открытий эти вопросы решаются ныне иначе, чем в книге Кравчука.

В начале своей книги А. Кравчук ставит «очень существенный вопрос: являются ли все эти мифы, предания и поэмы исключительно свободным творчеством фантазии? Нельзя ли услышать в них какие-то отзвуки великих исторических событий туманного прошлого?» Ответ прямо не сформулирован, но он содержится в четвертой главе («Троя»), где изложены результаты археологических раскопок Гомеровой Трои: в одном из слоев опознан осажденный и разрушенный ахейцами город. Здесь, стало быть, сражалось и победило войско царя Микен, пространнодержавного Агамемнона. Троянская война была для Кравчука фактом истории.

Эту идею должно поддержать последовательно проводимое в книге Кравчука удостоверение того, что создатель «Илиады» хорошо знал обстановку, реалии Троянской войны, то есть либо он жил в то самое время, либо, как признает автор книги, описание этой обстановки, отделенной от него четырьмя веками, было сохранено и передано ему преданием. Иными словами, Греция «Илиады» — это микенская Греция, реалии «Илиады» — это микенская культура XVI–XIII веков до новой эры. Автор удостоверяет это анализом гомеровского «Каталога кораблей» (в нем виден состав ахейской коалиции) и микенскими признаками антуража событий — именно в микенскую эпоху применялось бронзовое оружие. К ней восходили имена героев. В «Эпилоге» он подводит итог: «Почти каждый раздел этой книжки показывает, что "Илиада" достигает своими корнями микенского периода и в значительной степени довольно верно отражает его культуру».

Даже во время написания книги Кравчука эта точка зрения была спорной, хотя и влиятельной. Своей влиятельностью она обязана археологическим сводкам В. Гельбига (1884) и В. Рейхеля (1894) и особенно труду М. Нильсона (1932), установившего микенское происхождение греческой мифологии: места действия мифов совпали с микенскими центрами (Helbig 1884; Reichel 1894; Nilssson 1932). но применительно к Троянскому эпосу сам Нильсон ограничивал микенское ядро лишь основным сюжетом, то есть, по сути, содержанием киклических поэм, а в «Илиаде» опознавал и более поздние компоненты. Такова его книга «Гомер и Микены» (1933), где он выявил в гомеровском эпосе реалии разных эпох — от микенской до архаически-эллинской (Nilsson 1933). Его анализ археологических материалов по хронологическим пластам получил развитие в последующей археологической сводке X. Лоример «Гомер и памятники» (Lorimer 1950).

Некоторые ученые относили возникновение гомеровского эпоса к Темным векам, опираясь на отражение в нем реалий протогеометрического и геометрического стилей (XI–VIII века до новой эры).

Другие считали, что в нем отражена культура «ориентализирующего» стиля и архаики, и соответственно этому датировали возникновение поэм VII–VI веками, а более ранние компоненты относили к пережиткам, сохранившимся в поэтической памяти, к художественным средствам искусственного удревнения (издана антология статей за и против микенской идентификации содержания гомеровского эпоса — Thomas 1970). наконец, третьи пришли к выводу, что в поэмах отражены разные эпохи в смеси и, стало быть, поэмы вообще не отражают какое-либо реальное общество, то есть что изображенное в эпосе общество «героического века» никогда не существовало (Snodgrass 1974).

К середине нашего века самого творца «Илиады» (или творцов) удалось прочно закрепить в VIII–VII веках: в современной литературе изредка попадается и более ранняя датировка, но всерьез не воспринимается. Так что речь может идти лишь о том, как глубоко в предшествующие эпохи уходит корнями его творчество и сколь полно представлены в нем древнейшие пласты, в частности микенский. Сам по себе вопрос правомерен: сохранили же русские северные былины начала XX века образы Киевской Руси X–XII веков, пронеся их сквозь восемь-десять веков! От микенских XVI–XIII веков до гомеровских VIII–VII веков до новой эры протекло не больше времени, скорее, меньше. Но татарское иго было меньшей катастрофой для Руси, чем нашествия в Темные века для Греции: на Руси не исчезли ни государственность, ни письменность, ни города, ни прежние этнические массивы.

Когда А. Кравчук писал свою книгу, первые публикации с анализом расшифрованных табличек крито-микенской письменности только начали публиковаться (М. Вентрис и Дж. Чадвик — Ventris and Chadwick 1956; см. Лурье, 1957). Сейчас их накоПилось уже много, и общество, обрисованное ими, резко отличается от предстающего в гомеровских поэмах.

Археологическую сводку X. Лоример ныне сменил монументальный многотомный коллективный труд «Гомеровская археология» (Archaeologia Homerica — выходил с 1967 г. по 1980 г.). На нынешнем уровне знаний ясно, что правы были те, кто отрицал микенский облик «героического века» Гомера. Да, эпос донес до нас некоторые реалии микенской эпохи, но из них всеобъемлющей характеристикой является только одна: бронзовое оружие (позже оно стало железным). Прочие древние реалии (обложенный клыками вепря шлем, меч с серебряными заклепками, башенный щит, инкрустация по железу цветными металлами и кое-что еще) — это в поэмах исключение из обычного эпического антуража (круглых щитов и т. п). Они-то и содержатся в пассажах, особо подчеркивающих их древность.

Таким образом, создатели «Илиады» совершенно не представляли себе микенского общества и культуры бронзового века. По традиции, бронзовое оружие было для них оружием древних героев, а другие древние реалии дошли до них как традиционные характеристики этих героев (башенный щит Аякса) и, возможно, в окостеневших фольклорных пассажах. От Темных веков задержалось в эпосе больше, а в основном певцы помещали своих героев в среду, не очень отличавшуюся от привычной для самих певцов, но искусственно приподнятую, героизированную и архаизированную. При таких обстоятельствах и вероятность формирования сюжета «Илиады» в микенскую эпоху становится меньше (это, правда, не относится к сюжету Троянского цикла — к Троянской войне).

Этот перечень, вообще-то, не кораблей, а греческих царей, принявших участие в походе против Трои, важен для Кравчука не только потому, что вроде бы подтверждает микенскую основу эпоса, но и потому, что непрочно держится в «Илиаде». По предположениям многих исследователей, «Каталог» перенесен в нее из более ранней поэмы Троянского цикла. Таким образом, этот перечень характеризует не гомеровские поэмы, а именно раннюю эпопею о войне — Троянский цикл. Две гомеровские поэмы могут быть и поздними, а цикл все-таки микенский. Так ли это?

Первоначально «Каталог», несомненно, стоял в другой поэме, не в «Илиаде». В нем много царей, не задействованных в остальной «Илиаде», а в «Илиаде», со своей стороны, есть важные герои, совершенно не упомянутые в «Каталоге», — например, Патрокл, Тевкр, Антилох. В числе вождей фигурируют Протесилай и Филоктет. Между тем ко времени, с которого начинается действие «Илиады», они уже выбыли из строя (один убит, другой болен), и приведены имена тех, кто их заместил. Зачем же их было упоминать, а затем вносить поправки, если «Каталог» изначально предназначался для «Илиады»? Привели бы перечень действующих вождей. Зачем вообще расписывать войско по кораблям и приводить их число, если высадка состоялась девять лет назад и давно уже действуют сухопутные войска, а корабли томятся на песке? Перечень явно перенесен в «Илиаду» из поэмы, повествовавшей о начале войны, то есть либо из «Киприй», либо из очень похожей на них.

Идею о том, что «Каталог кораблей» отображает политическую карту не Греции VIII–VII веков, а Микенской Греции, высказал и обосновал впервые Т. Аллен в 1910 и 1921 гг., отстаивал Д. Пейдж в 1959 и очень развернуто аргументировали в специальной монографии 1972 г. Р. Хоуп-Симпсон и Дж. Лэзенби (Hope Simpson and Lazenby 1970; позже появилась еще более развернутая монография Виссера — Visser 1997).

Они упирали на то, что все главные центры эпоса — Микены, Тиринф, Кносс, Пилос и др. — процветали в микенское время, а в исторической Греции были ничтожными деревушками, или вовсе лежали в развалинах. Из 184 поселений, указанных в «Каталоге», найдено без малого 130. Почти половина из них имеет микенские слои, а вот до классической античности дожили немногие — на пальцах пересчитать. Некоторых же важнейших городов начала античной поры нет в «Каталоге». Исследователи считали, что эту политическую карту микенской Греции устное предание веками хранило в жесткой стихотворной форме, так что певец «Илиады» получил ее в готовом или почти готовом виде.

Другим такая точность устной передачи показалась маловероятной, и в 1944 г. В. Бурр предположил, что «Каталог кораблей» — это список настоящей военной диспозиции или реляции, составленной в XIII веке и дошедшей до Гомера. Эту же идею отстаивает в грузинской книге 1970 г. Р. В. Гордезиани (1970). Большинство ученых отвергло эту крайность, потому что список XIII века мог быть составлен только слоговым письмом, а оно вскоре было забыто. Гомер же, судя по его поэме, вообще не знал грамоты, а его соотечественники в VIII веке только-только заимствовали от финикийцев буквенное письмо и слоговым не владели. Что же касается точности устного хранения текста в течение пяти веков, то возникло сомнение относительно такого срока.

В 1958 г. Г. Яхманн и в 1969 г. А. Джованнини выступили с монографиями, опровергающими идентификацию «Каталога кораблей» с микенской политической картой Греции, а в 1980 г. их поддержал дополнительными аргументами Ю. В. Андреев (Jachmann 1958; Giovannini 1969; Андреев 1980). Городов, известных «Каталогу», сохранилось мало не к античному времени, а ко времени поздних античных авторов — это их географические сочинения обычно используются для суждения об античной культуре. Ранняя же античность знала куда больше таких пунктов — значит, «Каталог» был от нее не очень далек. Собрав разрозненные сведения, исследователи установили: если из полутора сотен городов «Каталога» (Греция без Фессалии и Итаки) ко II веку до новой эры уцелело только полсотни, то пятью веками раньше, т. е. в начале античной эпохи, их существовало не менее 90, да еще десяток — с большой вероятностью. Это две трети — доля гораздо большая, чем микенская. Конечно, эпические герои сохранили свою давнюю привязку к исчезнувшим микенским центрам, это факт. Но он еще не говорит о том, что и сам перечень — микенский. Ведь могло быть и так: героев соединил в эпосе сюжет, а с ними вошли в эпос и их традиционные характеристики, их давняя этническая локализация.

О том, что дело обстояло именно так, говорит многое. По «Каталогу», беотийцы уже в Беотии, а они переселились туда, согласно Фукидиду, после Троянской войны. Фокида, Локрида и другие области занимают на карте, очерченной «Каталогом», те же места, что и в античное время, после дорийского переселения, а ведь оно должно было смешать все карты.

По расположению на местности Пилос микенского времени, Пилос табличек — это Пилос мессенский (он раскопан Блегеном), а Пилос Гомера — это Пилос трифильский, существовавший в античное время. Дополнительные аргументы можно извлечь из сравнения границ царства Нестора по описаниям в табличках и по «Каталогу»: микенское царство значительно больше гомеровского (Hiller 1973; Tegyey 1975). Доказательства можно было бы продолжить, но и сказанного достаточно, чтобы стало ясно, что «Каталог кораблей» — не путеводитель по микенской Греции. А значит, и Троянский цикл, сюжет о Троянской войне отдаляется от микенского времени.

Совпадение различных расчетов — по генеалогиям знатных греческих родов, спискам царей Спарты, спискам фараонов Египта — давно позволило отнести эпоху Троянской войны ко времени между концом XIV века и серединой XII века до новой эры (проф. Кравчук упоминает дату александрийца Эратосфена — 1184 г. до новой эры — как самую авторитетную), но центром диапазона колебаний можно считать XIII век. Эту датировку Троянской войны подтвердил тот факт, что именно на этот век и в Гиссарлыке пришелся слой, где обнаружены остатки осаждавшегося, сожженного и разрушенного штурмом города, имевшего связи с Микенами.

С увеличением материала из Гиссарлыка в ходе раскопок слой осады и сожжения, можно сказать, неуклонно поднимался. Сначала Шлиман ожидал найти Гомерову Трою в самом низу, на материке, то есть полагал, что это слой «Троя I». Затем, после некоторых колебаний, избрал второй снизу слой («Троя II» — слой грандиозного пожарища и кладов). Уже в самом конце его жизни, а в печати — после его смерти Дёрпфельд, опираясь на находки микенского типа в шестом снизу слое, поднял город Приама в «Трою VI». В XX веке руководитель новых раскопок Карл Блеген, сделав стратификацию (разбивку на слои) более дробной, поднял взятый ахейцами город еще выше — в слой VII А, где также обнаружены следы разгрома и пожара. Детальной классификацией и синхронизацией керамики, сопоставив ее с греческой, он и отнес этот город к XIII веку. Гибель города пришлась, по Блегену, примерно на 1240 г. до новой эры (у Кравчука, по более ранним работам Блегена, — «незадолго до 1200 г.»). это и должна быть дата окончания Троянской войны.

Но вот что уже несколько десятилетий смущало археологов: город «VII а», правда, взят штурмом и сожжен, но тот ли это штурм? Ведь, во-первых, этот город отнюдь не был процветающей столицей, а скорее представлял собой наспех отстроенный на руинах «Трои VI» жалкий поселок [по крайней мере, такова цитадель]. Во-вторых, никаких следов пребывания в нем греков-ахейцев не найдено. Единственным указанием на штурм цитадели ахейцами служил Блегену оставленный нападавшими наконечник стрелы, но Блеген ошибся в идентификации: ахейские наконечники надеваются на древко втулкой, а этот втыкается черенком. Других свидетельств ахейского штурма нет (Page 1959; Nylander 1963). эпический Илион после штурма не был восстановлен, запустел, а сюда, в реальный город VII А, и после пожара вернулись прежние обитатели, отстроили город и продолжали в нем жить — это «Троя VII В1». Только этот город был захвачен чужеземцами, построившими на его развалинах свои жилища с иной культурой — «Трою VII В2», но и эти победители не ахейцы, а пришельцы из Фракии. Поскольку обстоятельства самого подходящего времени в этом самом подходящем месте разительно не совпадают с описаниями «Илиады», а главное — ахейцами здесь и не пахнет, то очень солидные и методически строгие археологи и историки все чаще задавали вопрос: а была ли Троянская война исторической реальностью? И отвечали на него отрицательно. Троянской войны не было, это поэтический вымысел. Она существовала и существует только в эпосе (Hachmann 1964; Finley 1964; 1972; Coindoz 1982; 1987; Cobet 1983; Easton 1985 и др.).

Блеген знал, что, по преданию, двумя поколениями позже победы в Троянской войне погибли и сами ахейские государства — Микены, Тиринф, Пилос, Спарта. В Гиссарлык и после пожара продолжала поступать привозная микенская керамика — та, которая в Греции изготовлялась только до упадка ахейских центров. Все это хорошо вязалось с тем, что Гиссарлык — это Троя, что штурм, погубивший «Трою VII А», — это взятие Трои ахейцами, конец Троянской войны...

Блеген — современный археолог-профессионал, методичный, добросовестный. Многотомное издание результатов его раскопок Гиссарлыка выполнено безупречно. Пересмотр его выводов грянул как гром с ясного неба.

Сортируя керамику, Блеген опирался на классическую работу шведа А. Фюрюмарка, капитальный труд, основанный на обобщении огромного материала. В этом труде разработана классификация и хронология микенской керамики Средиземноморья с точностью подчас до десятилетий. Но сам Фюрюмарк, подержав в руках керамику из Гиссарлыка, обнаружил, что Блеген неверно распределил черепки по стилям. Это прошло почти незамеченным: авторитет Блегена был уже непререкаемым. Тем не менее, не так давно несколько молодых археологов заинтересовались обоснованием выводов Блегена, его методикой. Оказалось, что, прослеживая «сорта» керамики по слоям, чтобы отследить статистически их смену, Блеген за единицу подсчета брал любой обломок — мелкий фрагмент или почти целый сосуд, тогда как они неравноценны: мелкие легче перемещаются из слоя в слой при перекопах. Когда же Блеген натыкался на керамику, по стилю «не подходящую» к эпохе, которая соответствовала его представлениям, то он, хоть и честно фиксировал находку в документации, но при обобщениях... не учитывал. Принимал за случайно попавшую.

Когда один из «ревизионистов», немецкий ученый Кр. Подцувейт, пересчитал все по-новому, картина получилась иной. Оказалось, что керамика из Греции времени расцвета микенских государств перестала поступать в Гиссарлык не только задолго до штурма и пожара, но даже до гибели «Трои VI». Эта керамика давно уже не поступала не только в Гиссарлык, но и в другие города Малой Азии, и на острова. Значит, во второй половине XIII века ахейцам было уже не до торговли и не до плаваний в Малую Азию: именно тогда бедствия обрушились на ахейцев материковой Греции.

В Гиссарлыке почти нет и греческой керамики последующего стиля — времени упадка. Там появляется только самая поздняя микенская керамика эпохи упадка, но тоже еще в «Трое VI» и очень мало — в «Трое VII А». А сразу над пожарищем хоть и в небольшом количестве — привозная греческая керамика, но это керамика даже не следующего стиля, а еще более позднего — протогеометрического.

Подцувейт сделал вывод, что город сожжен лишь в XI веке, на два века позже, чем полагал Блеген! (Podzuweit 1982; о микенской керамике в других местах Малой Азии см. Mee 1978). Даже «Троя VI» погибла уже после падения ахейских государств Греции, что уж и говорить о «Трое VII А»! Ахейцы не только не штурмовали этот город, но и не могли его штурмовать: у греков к этому времени не было ни сильных царств, ни крепостей с дворцами, ни мощных армий, ни флота. Греция уже второй век переживала период, получивший название «Темные века». [Другие археологи не приняли выводы Подцувейта о хронологии, сочли их слишком радикальными. У последнего раскопщика М. Корфмана «Троя VII A» погибает на рубеже XIII и XII веков — около 1200 г., а пришлое балканское население живет на этом месте еще несколько веков — до примерно 950 г.]

Троянская война не находит себе подтверждения в археологических материалах — вот непреложный вывод из проработки материалов Гиссарлыка.

Это еще не значит, что войны за Илион не велось. но в XIII веке Илион не был взят ахейцами, а в конце века (или в XI веке), когда он был кем-то взят, победителями не были ахейцы. То есть Троянской войны, такой, какою она частично описана в «Илиаде» и полно в Троянском эпическом цикле, — такой Троянской войны не было. Но эпос знал только такую Троянскую войну. О другой Троянской войне ничего не говорят ни эпос, ни археология. Стоят ли за эпическими песнями какие-то военные события, какие именно и какого времени, как они искажены в эпосе, эти вопросы нужно решать, прибегая к другим источникам, решать иначе — исследуя развитие героического эпоса как фольклорного жанра и сопоставляя его с историей.

Из пересмотра археологической хронологии вытекает еще один вывод, как раз приближающий нас к познанию перипетий развития эпоса. Начиная со времени Шлимана ученые представляли себе создателя (или создателей) «Илиады» получающими сведения о городе только из поэтического предания, поскольку реальный Илион («Троя VI» или «Троя VII А») должен был уже четыре-пять веков лежать под землей ко времени прихода греческих певцов, а греческий Илион («Троя VIII») еще не был построен. Все реалистичные подробности, обрисованные эпосом, — Дарданские и Скейские ворота, смоковница у низкого места стены и т. д. — относились, естественно, к микенскому времени. Теперь мы знаем, что и это не так.

[Греки пришли сюда в VIII веке или, по Корфману, на рубеже VIII и VII веков. Город сгорел после штурма (но не ахейского) за пять веков до того, но поселение прибывших на это место фригийцев или фракийцев исчезло лишь в середине X века, то есть за два с половиной века до прихода греков. А если принять выводы Подцувейта, то] со времени гибели «Трои VII В2» до прихода греков и поселения их на холме Гиссарлык прошло не более полутора веков. Певцы же, или певец Гомер, если полагаться на того же Корфмана (но это уже не столь надежно: ведь он археолог, а не филолог), создавали поэму в VIII веке, еще до поселения здесь греков. Так или иначе, их три стены и башни цитадели еще вздымались над землей, и певцы могли видеть весь антураж, которым и оснащали поэму. Они не очень нуждались в микенских реалиях, как не нуждались в Троянской войне, чтобы описывать Троянскую войну.

В разделе о дарданах седьмой части своей книги А. Кравчук приводит текст египетской надписи, где перечисляются хеттские союзники в битве при Кадеше. наряду с дарданами там упоминаются Maca и Пидаса. «Маса — это, несомненно, мизяне... — пишет Кравчук. — Пидаса — писидийцы...» Это опрометчивые идентификации. Страну Maca хеттские документы упоминают неоднократно в связи с южным побережьем Малой Азии, а мизяне жили на северо-западе полуострова. Пидаса — это, конечно, не писидийцы, а город Питасса (позже греческая колония Педаса) на юго-западе Малой Азии. Не всякое созвучие говорит о тождестве. Но дарданы — это действительно гомеровские дарданы, и они в самом деле были союзниками Илиона как у Гомера, так и в XIII веке. И в обоих случаях вождем коалиции (в XIII веке царем, у Гомера — царевичем) был Александр (Парис).

Еще в 1911 г. Д. Лакенбилл, читая хеттский договор с вассальным царем Алаксандусом, заподозрил в этом царе героя греческого эпоса Александра (Luckenbill 2011). В 1924 г. это отождествление подхватили 3. Форрер и П. Кречмер, причем Форрер сильно расширил сопоставление, опознав в хеттских документах и Илион (греч. Илиос, древн. Вилиос — хеттск. Вилуса), и ахейцев (греч. «ахайвой» — хеттск. «Ахийява»), и конкретные имена героев эпоса (например, греч. Этеоклос — хеттск. Тавакалавас). Форрер также заметил, что для скрепления договора клятвой со стороны Алаксандуса привлечен бог Апалиунас, в «Илиаде» же Александру помогает Аполлон (Forrer 1924; 1931). Опознание Александра Кречмер подкрепил такой деталью: в греческом предании рассказывается о том, что, похитив Елену, бежавший Александр нашел приют у малоазийского царя Муталиса. А в преамбуле договора рассказано, что в прошлом царевич Алаксандус не сумел утвердиться на отчем престоле и нашел приют у хеттского царя. Тот и помог ему захватить трон. Этим хеттским царем был, по расчетам историков, Муваталис (Kretschmer 1924; 1930). Имя Александра по происхождению греческое (означает «защитник людей»), а Алаксандус чуждо хеттской речи — но ведь у Гомера много троянцев носят греческие имена! Видимо, Троя, полагают некоторые ученые, и на самом деле была родственна грекам по языку. Таково и мнение Кравчука.

Против этих отождествлений выступили солиднейшие специалисты Й. Фридрих и, особенно, Ф. Зоммер. Последний опубликовал несколько специальных монографий, посвященных переводу и интерпретации хеттских документов, где дает иную трактовку этих имен, а когда дискуссия не унялась, вылил свое раздражение даже в названии статьи: «Ахийява — и не будет этому конца?» (1937). Возражения носили главным образом лингвистический характер. Имена на -андр(ос) в Греции очень редки, а в гомеровские времена вообще не употреблялись: тогда -андр должно было еще произноситься как -анер. Налицо «народная этимология» — грецизация чуждого имени: как раз в Малой Азии имена на -андус обычны. По лингвистическим законам звуковых соответствий термин «ахайвой» должен был при переходе в хеттский язык дать другую форму, не «Ахийява». Откуда здесь это «ий»? (Аргументы противников отождествления изложены в работе: Борухович 1964).

Несмотря на авторитет Зоммера, дискуссия не утихла. Находились резонные возражения. С названием «ахайвой» хетты могли сначала столкнуться не сами, а познакомиться через посредников, у которых законы звуковых соответствий могли быть другими. Внесла свою лепту и расшифровка крито-микенской письменности. Имя «Александр» оказалось у греков очень древним, оно бытовало уже в XIII веке как обычное, рядовое имя, да еще и в женской форме: «Александра» (на табличке: а-ре-ка-са-да-ра). вообще расшифровка письменности способствовала упрочению позиций сторонников отождествления Ахийявы с ахейцами: ведь микенцы оказались древнейшими греками, а микенская культура охватила в XV–XIII веках до новой эры и берега Малой Азии, Кипр, проникла в египетские владения — словом, туда, где зафиксирован этноним ахийява (хеттск.) — ахайвой, ахайвос (греч.) — акайваша (егип.).

В дискуссию вмешались историки: на стороне Форрера и Кречмера — Ф. Шахермайр, Д. Пейдж, Дж. Хаксли, Я. Харматта, на стороне Зоммера — Г. Штейнер, О. Карруба, Й. Мули, С. Кошак. Спор зашел о локализации Ахийявы: сторонники ее отождествления с ахейцами помещали ее на греческом материке (на Балканском полуострове), противники — в Малой Азии, поблизости от хеттов, где мыслили ее народ не греками, а в лучшем случае их близкими родственниками. Были и компромиссные предложения. Ахийява — это греки, но не с греческого материка, а из восточных колоний — Родоса или Кипра. Кое-кто даже считал, что Ахийява — это как раз и есть Троада, Гиссарлык.

По мысли противников отождествления, для Микенского царства и его коалиции у Ахийявы слишком тесные сношения с хеттами — хеттский царь высылает к ним свою опальную супругу, ждет оттуда статуи богов, его беглый вассал делает оттуда набеги на хеттские владения. Кроме того, полагают эти ученые, если бы Ахийява была Микенским царством, в хеттских документах отразилась бы великая война Ахийявы с вассалом хеттов Вилусой (Илионом) и сокрушительное поражение Вилусы. А этого нет.

Но у сторонников отождествления есть что сказать в ответ (Bryce 1977; Гордезиани 1978:176–185), а если еще не так давно спор шел с равным успехом, то в последнее время перевес на стороне последователей Форрера — отождествление Ахийявы с ахейцами Греции получило почти всеобщее признание и завоевывает все новых сторонников. Ведь для тесных сношений Ахийявы с хеттами расстояние не преграда, а море не отделяло греков от хеттов, а связывало с ними: ахейцы были завзятыми моряками. Львиные ворота в Микенах давно рассматриваются как подражание бесчисленным каменным львам хеттов. Царь Ахийявы, живя где-то на западе, обычно действует издалека, к нему отправляются на корабле. Повелитель хеттской империи титулует его как равного, в одном ряду с фараоном Египта и царем Ассирии, просит у него прощения за былые обиды. Кто еще мог бы на западе претендовать на такое обращение могущественного хеттского царя? На Родосе нет ни роскошных ахейских дворцов, ни толосов, а Кипр известен хеттам под другим названием (да ведь он и не на западе от хеттов, а на юге). В схему Ахийява — ахейцы Греции хорошо укладываются и результаты новых раскопок микенских колоний в Малой Азии (особенно Милета — хеттск. Милаваты, где хетты знают людей Ахийявы), и новые находки хеттских документов с упоминанием Ахийявы и ее вассалов (Güterbock 1981; 1984; 1986). Все это и вызвало резкий перелом в дискуссии.

А что хеттам неизвестна Троянская война, так ведь и Гомеру неизвестны хетты. и всему греческому эпосу в целом. Тем хуже для Троянской войны. Не потому ли она, прославленная в веках, отделяется и от ахейцев, и от хеттов, что тогда, когда жили те и другие, ее просто не было?

Но Александр в ту эпоху действительно царствовал в Илионе, и некоторые его данные (имя, принадлежность к царской семье, связь с Илионом и др.) действительно совпадают с характеристиками греческого эпического героя. правда, говорили его подданные не на греческом языке, а на лувийском (Watkins 1986). Греческое имя царя может свидетельствовать об ахейском происхождении династии (иноземные династии — дело нередкое). Одна из ипостасей Аполлона — действительно малоазийская (Wilamowitz 1903; Nilsson 1967). Таким образом, сочетание образов Александра Илионского и Аполлона действительно восходит к XIII веку, но трудно назвать царя Алаксандуса историческим прототипом Александра-Париса, потому что образ чрезвычайно изменился, почти до неузнаваемости. Может быть, вернее будет сказать, что к фольклорному образу мифического похитителя красавицы были приклеены имя и некоторые другие особенности илионского царя. Во всяком случае, в греческом эпосе это один из древнейших образов: он более других (за исключением Елены и одиссея) оснащен постоянными эпитетами, характерными для фольклора.

А есть ли в бронзовом веке какая-либо историческая основа для предания о Троянской войне? Территориальных захватов в северо-западном углу Малой Азии — таких, как южнее (Милет и др.), — ахейцам не удалось сделать. Государство Вилуса (Илион) и соседние с ним государства находились под хеттским протекторатом. Спустя одно поколение после договора с Алаксандусом хеттский царь в письме к царю Ахийявы упоминает свою ссору с ним из-за Вилусы, закончившуюся примирением. Еще позже в хеттском письме о царе соседней с Вилусой страны говорится, что царь этой страны «сделал войну (против хеттов), полагаясь на царя Ахийявы» (Güterbock 1981; 1986). Так что царь Ахийявы в XIII веке плел какие-то интриги в этом районе против Хеттского царства, а поскольку Вилуса была вассалом хеттов, то эти действия царя Ахийявы означали непосредственную угрозу Вилусе. Но сведений об осаде и взятии Вилусы нет. Захват Вилусы был скорее мечтой ахейцев, утоляемой сказками, чем исторической реальностью XIII века (симпозиумы последних лет [перед публикацией данной статьи] о проблеме историчности Троянской войны: Foxhall and Davies 1984; Mellink 1986).

Возможно, то, что они не сумели осуществить в жизни, их потомки реализовали в героических песнях. Стимулом к сочинению подобных песен на основе туманных сказаний послужила, очевидно, экспансия греков-эолийцев на Лесбос и северо-западное побережье Малой Азии в X–IX веках до новой эры, а непосредственным поводом — отплытие объединенной флотилии греческих отрядов, руководимых потомками Агамемнона (или претендентами на такое происхождение), на восток, к Малой Азии. По преданию, переданному Страбоном (IX, II; 3, 5; XIII, I, 3), этот флот отплыл из Авлиды — как у Гомера.

Еще одна проблема возникает при изучении хеттских документов: в одном из них упомянуты оба названия города — и Илион, и Троя (Вилуса и Труя), но как разные города! Хотя и находящиеся по соседству. Я постарался показать, что и в самой «Илиаде» есть следы такого расхождения: у этих названий разные наборы постоянных эпитетов, а сами названия сосредоточены в разных песнях «Илиады». Иными словами, вполне вероятно, что в «Илиаде» слились разные сказания о взятии города — в одном шла речь об Илионе, в другом — о Трое. Илион найден и раскопан, о Трое нам доступны лишь догадки (Клейн 1985; 1986а; 1986b; 1986в). Основное сказание сложилось вокруг Илиона.

Было бы чрезвычайно заманчиво проследить, как и из каких источников формировался на деле героический эпос Троянского цикла, как возникла легенда о Троянской войне, как и кем создавалась «Илиада». Но для этого надо написать другую книгу.

Когда в первой половине 80-х годов я начал заниматься гомеровским эпосом и ближе к их середине пришел к интересным результатам, у меня было мало шансов опубликовать свои выводы в научных журналах (я тогда был только что выпущен из тюрьмы и лагеря). Но популярный журнал «Знание — сила», где я и раньше печатался, не стал закрывать для меня свои страницы. Поэтому я первые выводы, звучавшие сенсационно, напечатал сравнительно пространно там — один очерк в 1985 г. и два в 1986 году. Впрочем, с этих же лет меня стали печатать и научные журналы.

Здесь представлены эти три очерка. Однако здесь добавлены и ссылки на научную литературу. Дело в том, что впоследствии я включил эти очерки в текст своей книги «Расшифрованная Илиада», слегка их подправив. Вот эти добавления здесь и учтены.

Древность неисчерпаема, потому что современность движется. Возможно ли новое прочтение литературного памятника, который досконально известен уже почти три тысячи лет и о котором написаны десятки тысяч книг и статей?

До раскопок Шлимана Троянская война считалась перелицовкой мифа о борьбе богов природы. Затем сто лет она воспринималась как историческая реальность, а сейчас, после более детального ознакомления с археологическими памятниками и письменными источниками Древнего востока, снова отходит понемногу в область вымысла. на месте одного удачного похода вырисовывается череда попыток ахейских вождей захватить область проливов — северо-запад Малой Азии, закончившаяся полным провалом. Так сказать, «Илиада» навыворот.

В реальном Илионе, каким он предстает в результате трех многолетних кампаний археологических раскопок, нет ни малейших свидетельств ахейского разгрома и оккупации. Есть только микенская керамика, прибывшая в результате торговли, ее не больше 1 %. ни стрел, ни жилищ ахейцев нет. Из исторических документов соседей (хеттов) мы знаем, что ахейцы никогда не захватывали этих мест. Греки поселились здесь в VII веке, первые греческие пришельцы стали бывать здесь, возможно, в VIII веке. Вот значительно южнее, на том же западном побережье Малой Азии, ахейцы захватили колонии — Милет, Эфес, Колофон. но не в Троаде. [И как раз во второй половине XIII века, когда, согласно традиции, должна была состояться Троянская война, ахейское население даже в Милете сменяется, как показали раскопки Нимейера (Niemeyer 1999: 154), хеттским — именно с середины XIII века. При Тудхалии IV (V) ахейцы исчезают с анатолийской сцены (Latacz 2003:286). Снова они появятся здесь только после развала Хеттской империи ок. 1175 г., а начиная с 1100 г. возобновится и греческая колонизация Милета].

Реальное историческое поражение ахейцев явно не вяжется с победным славословием Гомера. Но возьмем в руки «Илиаду» и «Одиссею». Прочтем их повнимательнее — так, как историки уже давно прочли надписи Рамсеса II о битве с хеттами при Кадеше. Там за пышными самовосхвалениями проступали кое-где горькие факты: египтяне не ожидали нападения, «воины бегали, как овцы», «преступление моих воинов и колесничих, которые бросили меня», «эта далекая страна лицезрела мою победу... когда я был один... и ни единого возницы не было у меня под рукой», «ничтожный царь страны Хатти» направил отборных воинов на пленение фараона, «но я ринулся на них» и... пробился из окружения — «сам, без пеших воинов и колесничих». Потом подошли египетские резервы, и после нового боя египтяне отступили — теперь уже в порядке. Такая вот победа...

Обратимся же к Гомеру. Чем оканчивается повествование об осаде Илиона в старшей из двух поэм, «Илиаде?» По сути, ничем. «Илиада» не описывает взятие и разгром Илиона. Лишь «Одиссея», составленная позже, а также другие поэмы троянского цикла — «Малая Илиада», «Разрушение Илиона» — рассказывают о том, как завершилась Троянская война. И как же она завершилась?

Ахейцы, простояв под Троей-Илионом девять лет, на десятый год (конечно, мифическое число) вынуждены были снять осаду и, вернувшись на корабли, отплыть. по логике, это и есть конец, и этот конец — поражение.

Но эпический певец не может с ним примириться. И вот появляется (приставляется сбоку) совершенно сказочный эпизод с Троянским конем — прощальным даром данайцев городу (Maczewski 1909; Knight 1931; 1933; Andersen 1977; Абаев 1984). Они-де лишь притворно примирились с поражением, а ночью вернулись, уповая на свою военную хитрость. И она дала успех.

Вставной характер этого эпизода виден уже из того, что в окончательном тексте «Одиссеи» соединены две, очевидно, сначала существовавшие отдельно версии. Деревянный конь, доставленный в город, был «начинен» «лучшими из ахейцев», которые ночью вышли из него и бросились на спящих троянцев. Этого вполне достаточно для овладения воротами изнутри и успешного прорыва. Но, сверх того, троянцы, чтобы протащить огромного коня в город, разобрали крепостную стену (ворота были слишком низки), и греки, вернувшиеся на кораблях, смогли пройти в Илион сквозь пролом в стене. Но ведь в таком случае начинять коня воинами даже и не нужно было.

По обеим версиям, стена не была пробита осаждавшими и не взята ими с боя. А вот наличие готового пролома в стене примечательно. Проницательный австрийский ученый Фриц Шахермейер, анализируя эпизод с троянским конем, напомнил, что конь — животное, посвященное Посейдону, его воплощение. А судя по расшифрованным табличкам микенской письменности, у ахейских греков именно Посейдон, а не Зевс, был главой пантеона, и он же был главным богом Ионийского союза тех греческих городов Малой Азии, в которых завершалось формирование гомеровского эпоса. Посейдон отвечал у греков за землетрясения (которые объясняли движением воды под землей). Он «сотрясатель земли». По Гомеру, Посейдон — страстный сторонник ахейцев, враг Илиона. Память о страшном землетрясении, разрушившем стены шестого города на холме Гиссарлык в XIII веке (сейчас некоторые ученые относят это землетрясение ко второй половине XII века), по мнению Шахермейера, еще была жива в Троаде VIII–VII веков до новой эры (Schachermeyr 1950).

Тут не все гладко. Эпическая легенда в этом эпизоде не упоминает Посейдона, весь же замысел приписывает Афине, которая и заботится о его исполнении: насылает змей (священных животных богини) на жреца Лаокоона и его сыновей за то, что жрец призывал троянцев низринуть деревянного коня с обрыва и даже ударил в него копьем. Лаокоон с сыновьями, опутанные змеями, — любимый сюжет скульпторов с тех пор. Но вот конь — действительно священное животное Посейдона.

Шахермейер хотел объяснить гомеровский рассказ о победе ахейцев ссылкой на землетрясение. Но, видимо, память о землетрясении, если она сохранялась, лишь подсказала, как ввести победу в повествование о реальности, в которой победы не было.

В «Илиаде» не раз повторяется предсказание, звучащее в переводе Н. Гнедича так: «Будет некогда день, и погибнет священная Троя» (в греческом оригинале — Илион). Это предсказание не должно удивлять, коль скоро по сюжету всего троянского цикла война все-таки завершается взятием Илиона-Трои.

Удивительно другое: вся «Илиада» густо насыщена зловещими предчувствиями ахейцев относительно их собственного грядущего поражения, эти предчувствия — всего лишь по нечаянности неубранные остатки начального повествования, следы исторической реальности.

Во второй песни «Илиады» Зевс посылает вождю ахейцев Агамемнону вещий сон о скорой победе греков над троянцами, но сон этот «Илиада» называет обманным. В восьмой песни Афина, смиряясь перед волей Зевса, хранящего от беды Илион, уверяет:

Ей вторит Гера, в точности повторяя эти строки (VIII, 464–468). Над волей всех богов, включая и Зевса, у Гомера стоял рок. Ему

это в восьмой песни. В двадцатой песни Зевс говорит об Ахилле: «Сам я страшусь, да судьбе вопреки, не разрушит он Трои». Судьбе вопреки! Это можно понимать так, что не Ахиллу суждено разрушить город, но можно и так, что вообще не судьба ахейцам дождаться гибели города. Второе толкование согласуется с речами Агамемнона и Ахилла. Агамемнон говорит в девятой песни:

всё это истолковывается обычно как художественные приемы, предназначенные оттенить бесстрашие Диомеда, спорящего с Агамемноном, и значение Ахилла. резонное толкование, и оно было бы единственным и достаточным, если бы отблески грядущего поражения не были так многочисленны и не складывались в систему, охватывающую помыслы всех в «Илиаде» — героев, богов и судьбы. Эта глубинная система проступает сквозь славословие ахейским героям и перечни их побед.

Мы можем только догадываться, какими были реальные экспедиции ахейских вождей под стены Илиона и Трои, сколь непохожими на эту великолепную победную эпопею. Но современники и сородичи участников знали, с чем те возвратились. И встретили соответственно. Уже в «Одиссее» Фемий пел пирующим женихам Пенелопы о «печальном (плачевном, злосчастном) возвращении ахейцев» из-под Трои. Из хода дальнейших событий, донесенных преданием, явствует, что участники войны вернулись отнюдь не победителями: тех встречают не так.

Сразу по взятии города братья Агамемнон и Менелай рассорились по пустячному поводу — решая, когда отплывать, и разделились. Флот Менелая и его спутников первым отплыл к ближайшему острову, и там от них откололся одиссей — вернулся к Агамемнону. У следующего острова новая ссора развела Менелая с Нестором и Диомедом. С каждым отделились его корабли. Флот рассеялся.

Главный вождь коалиции Агамемнон вместе со своими сподвижниками был убит сразу же по возвращении, его жена досталась новому царю, и власть в Микенах перешла к другой династии. Менелая занесло в Египет, и он много лет не мог попасть домой. Диомед, второй после Ахилла герой коалиции, тоже, вернувшись, нашел у своей жены нового супруга. Они посягнули на его жизнь, а он прибег к защите алтаря Геры, затем отбыл в изгнание в Италию. Меда, жена Идоменея, царя Крита, также не сохранила верности мужу. Одиссей, царь Итаки, не мог попасть домой; на его жену и трон претендовали соседние царьки или вельможи. Многие герои похода — Мопс, Амфилох и другие — предпочли вообще домой не возвращаться. Еще за год до окончания войны они ушли в поход на юг и осели на берегах Малой Азии, Сирии и Палестины. Коалиция рассыпалась, и это было как бы прелюдией к страшной картине гибели всего ахейского мира.

Героический эпос — вообще очень специфический жанр, и происхождение его далеко от формирования исторических записей (Пропп 1955; 1962; 1968). В нем слились мифологические сюжеты с легендами (Мелетинский 1963). Для героического эпоса вообще притягательны военные поражения своего народа. В эпосе они преодолеваются тем, что, оставаясь трагическими, преобразуются в блистательные победы. При этом реальным историческим зерном может послужить и незначительный эпизод, если он оказался чувствительным для национального самолюбия и пришелся на критический период истории, на эпоху катастрофы, когда духовное преодоление кризиса остро необходимо.

«Песнь о Роланде» (XII век) обращается к незначительному эпизоду войны Карла Великого — истреблению посланного им отряда басками в Ронсевальском ущелье в 778 г. Поэма подменяет христиан-басков арабами-сарацинами и дополняет эпизод всесокрушающим отмщением Карла сарацинам. В сербском эпосе центральное событие борьбы с турками, катастрофическое поражение от турок на Косовом поле, отсутствует, зато воспевается взятие юнаками Стамбула — событие, которого никогда не было.

Киевская Русь успешно сдерживала напор печенегов и половцев, хотя порою терпела и поражения в борьбе. Но эти враги забыты народом, и богатыри фольклорного князя Владимира Красное Солнышко воюют только с чудовищами и с татарами. О татаро-монголах осталась тяжелая память. Орда победила, и на столетия установила свое иго, но в русских былинах киевские богатыри всегда побеждают. Русский богатырь хватает татарина за ноги и побивает им, как булавой, татарское войско. Куда махнет он татарином — там улица, махнет другой раз — переулочек. А татарского ига вроде и не было.

Все компоненты такого же творчества налицо и в эпосе о Троянской войне: дальний романтический поход, сведенный в легенде из нескольких реальных и пришедшийся на конец «золотого века» ахейской экспансии. Правда, это был один из многих подобных маршрутов (ахейцы нападали ведь и на Египет, на Кипр, на хеттов), но именно этот напор окончился неудачей! А сразу же за тем — «Темные века» греческой истории, эпоха потрясающей национальной катастрофы, крушение основных центров, общий упадок культуры, когда само выживание и сохранение народа было поставлено под вопрос.

Можно спорить о том, сколь важным было поражение под Илионом в действительной истории Эгейского мира и смежных регионов. Но оно явно было чувствительным для национального самолюбия и, главное, пришлось на самую грань эпох. Тяжелые воспоминания о постыдной неудаче терзали участников экспансии, заставляли их снова и снова возвращаться к этому недавнему прошлому, чтобы хотя бы в своих рассказах, задним числом, «исправлять» историю.

Конечно, события в самой Греции были не светлее: пожары в Микенах, стерт с лица земли Пилос, нет уже дворцов с их сокровищами и фресками, повсюду мятежи, междоусобицы и нашествия врагов... Но эту близкую очевидность не прикроешь пышным словом, а Троя — за морем. Легко тому врать, кто за морем бывал.

Бедственному настоящему противопоставлялось как идеал все более светлевшее и очищавшееся от жалких истин прошлое. Постепенно, но довольно быстро дело очищения переходило от «бывалых людей» — героев и очевидцев событий — к певцам-аэдам. Повествование обогащалось за счет фольклорных мотивов, подвергалось структурным изменениям по законам жанра. Так родилась та Троянская война, которая дошла до нас в изложении нескольких поэм Троянского цикла... Чуть было не сказал — «Илиады», но вовремя удержался.

Но почему же главное произведение троянского цикла («Илиада») не оканчивается победой ахейцев? Почему поэма об осаде Илиона — «Илиада» — вообще не охватывает ни начало, ни конец войны? Можно было бы думать, что «Илиада» создавалась и воспринималась лишь как часть целостного сказания, одно из средних звеньев эпического цикла. Но это не так.

«Илиада» резко отличается от других поэм цикла (за исключением «Одиссеи») концентрированностью событий и величиной. Сравним с «Киприями». Там в одиннадцати песнях последовательно описаны девять первых лет войны. Здесь в двадцати четырех песнях — девять дней, выбранные из двух месяцев десятого года войны. Там — хроника войны, пусть и далекая от реальности, здесь — один эпизод, несомненно, выдуманный, превращен в сюжет трагической поэмы. В самой «Илиаде» мы находим части, явно перенесенные туда из сказаний о начале войны: «Каталог кораблей» (подробный перечень ахейской коалиции в момент отплытия из Греции, включая тех участников, которые к десятому году войны были уже убиты или уехали); «Обзор со стены» (царь Приам впервые — это на десятый-то год войны! — видит ахейских вождей); поединок Менелая с Парисом за Прекрасную Елену (в древности так начинались сражения).

В конце античной эпохи из всех поэм троянского цикла только «Илиаду» и «Одиссею» стали считать произведениями легендарного Гомера (еще во времена Геродота, то есть в V веке до новой эры, этому певцу приписывали весь троянский цикл!).

«Илиада» стала для всех эллинов учебником жизни. Один из героев Ксенофонта, историка и философа IV века до новой эры, говорит: «Мой отец, заботясь, чтобы я сделался хорошим человеком, заставил меня выучить поэмы Гомера, и теперь я мог бы произнести всю "Илиаду" и "Одиссею" наизусть».

Дошедшая до нас «Илиада» — поэма о Троянской войне; такое утверждение можно встретить в любой современной книге о Гомере. А ведь оно неверно. «Илиада» — не о войне. Война в ней — только фон и канва.

Еще в прошлом веке ученые заметили, что хотя война завязалась из-за похищения жены Менелая, Прекрасной Елены, но главный герой поэмы — не царь Спарты Менелай, и не его старший брат Агамемнон, верховный вождь ахеян, а царь небольшого северного царства мирмидонян, юный Ахилл. Он самый грозный воин ахейцев, и сюжет поэмы закручен вокруг него. Й. Латач считает, что песнь и надо было бы назвать не «Илиадой», а «Ахиллеидой», и что она, скорее всего, так и называлась, а какой-то поздний обработчик присвоил ей название «Илиады» (Latacz 2003: 194, 203). Правда, на сюжет нанизаны посторонние события, вставные эпизоды, но из этого конгломерата можно вычленить первоначальную стройную и небольшую песнь. Англичанин XIX века Дж. Грот назвал ее «Ахиллеидой» и счел древнейшим слоем эпической ткани. Фундаментальный и трезво мыслящий швед М. Нильсон мимоходом заметил, что эта особая песнь скорее относится к более поздним слоям эпоса, древние же использованы для вставок (и мне это представляется очень верным).

Сюжет поэмы — ссора двух ахейских вождей, Ахилла и Агамемнона, во время осады города. Причина ссоры, ее развитие и результат — этим определен стержень сюжета, этим обусловлены и границы поэмы.

Верховный вождь ахейцев Агамемнон отказался вернуть жрецу Аполлона за выкуп свою пленницу — дочь жреца. По молитве жреца Аполлон наслал мор на ахейское войско. Узнав от прорицателя причину бедствия, один из союзных царей, Ахилл, лучший воин ахейцев, на общем собрании призвал Агамемнона вернуть деву жрецу. Агамемнон последовал призыву, но, разозлившись, властью верховного вождя отнял у самого Ахилла пленницу, которую тот получил при дележе военной добычи. Обиженный Ахилл отстранился от военных действий и умолил Зевса покарать ахейцев — дать перевес врагам.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

Последствия ссоры оказались бедственными. Троянцы во главе с Гектором пробились к ахейским кораблям и подожгли один из них, стремясь лишить ахейцев возможности бегства. Вместо Ахилла навстречу врагам вышел его любимец Патрокл, и пал от руки могучего Гектора. Пылая жаждой мести за друга, Ахилл наконец помирился с Агамемноном. Оба сокрушаются при виде тяжких последствий ссоры, повод которой представляется им теперь мелким, сетуют на свое ослепление. В новом бою Ахилл убил Гектора, но это не исцеляет его скорбь. Мщение свершено — можно ли считать это победой Ахилла? Вряд ли. «Гнев, богиня, воспой...»? Но тут стилистическая неточность перевода. В греческом подлиннике стоит «меним аэйде» — «пой о гневе» (точнее, «об обиде»), и у строки есть продолжение — «который ахеянам тысячи бедствий соделал». Поэма не воспевает Ахиллов гнев, поэма его осуждает.

Все заканчивается похоронами Патрокла и душевным обновлением Ахилла. Чувство вины в смерти друга так потрясло Ахилла, что сердце его смягчилось, и он согласился выдать тело Гектора отцу его, Приаму, для почетного погребения.

В целом это сюжет самостоятельный, законченный и типичный. по греческому миру ходило много подобных песен. Так, в «Илиаде» же перелагается рассказ об обиде и гневе Мелеагра, в «Одиссее» упоминается ссора Одиссея с Ахиллом на пиру, в «Эфиопиде» излагалась ссора Одиссея с Аяксом, окончившаяся самоубийством Аякса (эта ссора упоминается и в «Одиссее»).

Что породило всю эту серию однотипных песен о ссорах героев, ссорах вождей на радость врагу? Прежде всего, конечно, сама действительность. Раздоры мелких царьков были характерны для периода нового становления государственности в выходившем из Темных веков греческом мире.

Какая же сила настоятельно обращала взоры поэтов VIII–VII веков до новой эры на враждующих вождей? Какая сила подняла поэму о ссоре над сказаниями о ходе великой войны, даже над песнями о победе, развернула именно ее в грандиозную эпопею и сохранила на века?

С самой завязки поэмы, с первых ее стихов, судьей и учителем выступает бог Аполлон. Это он насылает моровую язву на ахейское воинство за жадность, жестокосердие и непочтительность (к его, Аполлона, жрецу Хрису) верховного вождя Агамемнона. Он же неустанно вредит Ахиллу и поддерживает до самого последнего часа его противника Гектора. Он в самом конце поэмы призывает всех остальных богов усмирить Ахилла, измывающегося над трупом Гектора, и внушить яростному герою сдержанность и чуткость. Это он предопределил гибель Патрокла, мощной дланью ударив его в спину и сорвав доспехи в поединке с Гектором. И, в конце концов (уже вне «Илиады»), это он стрелой Париса убьет Ахилла. В сущности, его жрец Хрис, с красным венцом своего бога на жезле, оказывается единственным, хотя и незаметным, победителем в «Илиаде». Чураясь обеих враждующих сторон (он не ахеец и не троянец), Хрис получает свою дочь, а вместе с нею корабль одиссея, привозит в его обитель «стотельчую жертву» — гекатомбу.

В гомеровскую эпоху (VIII–VII века до новой эры) культ Аполлона, новый для греков, был уже широко распространен. Главных его святилищ было два: на острове Делос и в Дельфах. Это могущественные духовные центры, влияние которых распространялось на весь греческий мир и даже за его пределы.

В Дельфах (тогдашнее название святилища — Пифо) находился знаменитый оракул Аполлона. На месте, где, по мифу, Аполлон совершил свой главный подвиг — убил змея Пифона (или Питона), жрецы показывали «омфал» — округлый камень, «пуп земли». Неподалеку, в пещере над скальной расселиной, из которой вырывались сернистые пары, на треножнике восседала жрица Пифия. Одурманенная парами, Пифия изрекала бессвязные слова, жрецы составляли из них стихотворные фразы и сообщали их тем, кто обратился за советом или предсказанием. Часто это были цари, и запрашивали они о важнейших государственных делах, просили совета и по международной политике.

Дельфийский храм, куда стекались богатейшие дары от царей и знати, стал оплотом и идейным центром аристократических родов в их борьбе против растущих и крепнущих демократических учреждений и порядков в греческих государствах. Для того чтобы выстоять в этой борьбе, требовалось сплочение своевольных и необузданных аристократов, и жречество Аполлона выступило с решительным осуждением раздоров и стычек между благородными, с проповедью сдержанности, владения собой, самоограничения (Dirlmeier 1939; Defradas 1954). «познай самого себя», — было начертано на фронтоне дельфийского храма Аполлона. И — «Ничего сверх меры».

Вот те идеи, которые требовали художественного воплощения и проецировались на эпическую древность. Отношения между знатными родами выступали как отношения между их родоначальниками. Вот почему песни о гибельности раздоров между древними героями стали очень злободневными и всячески поощрялись жрецами Аполлона, как и ориентирующейся на эти идеи знатью.

Творцы эпоса часто пели и кормились при дворе, это откровенно рисует и гомеровский эпос. Цари, князья, их военные дружины — вот главные заказчики эпических песен. Певцы славили достоинства вождей и знатных воинов, пели о подвигах их предков, стараясь смотреть на мир глазами своих благодетелей. У Гомера власть царя — от бога. Цари божественно красивы — все до единого, даже цари врагов. Воин, который выступает против царя, не может быть красивым: он плешив, горбат и т. п. (таков мятежник Ферсит), «Раб нерадив». Если же раб ведет себя достойно, как свинопас Эвмей, — то выясняется, что он благородного происхождения — сын иноземного царя, случайно попавший в рабство. Когда в «Одиссее» изображаются певцы-аэды, Фемий при дворе Одиссея, слепой Демодок при дворе Алкиноя, тут можно разглядеть нечто вроде автопортрета.

Второй центр Аполлонова культа — храм на Делосе, где, по мифу, бог родился. Остров Делос проводил ежегодные празднества в честь Аполлона с атлетическими соревнованиями и с состязаниями певцов, на которые они съезжались на кораблях со всех концов греческого мира. Здесь увенчивались лаврами лучшие из них. Жрецы Аполлона получали возможность вести отбор, поощрять и стимулировать угодные им идеи в эпическом творчестве. В конце VII века здесь побывал, по его собственным словам о себе, «слепой певец со скалистого Хиоса», автор древней части гомеровского гимна Аполлону.

Возможно, этому певцу (к сожалению, он, представляясь слушателям, не указал своего имени) принадлежит и окончательное оформление гомеровского эпоса. Кстати, остров Хиос — обитель Гомеридов, клана певцов.

Певцы пели о знати. Но сами они были выходцами из простого народа. Англичанин А. Плэт подметил любопытную особенность в гомеровских поэмах. Когда поэт описывает события своего сюжета, он много и подробно говорит об оружии, кровавых ранах, жестоких убийствах, о сокровищах и дорогих конях. Но часто он вводит развернутые художественные сравнения (около ста восьмидесяти в «Илиаде», сорока — в «Одиссее»), чтобы представить выпуклее, живее и конкретнее те или иные моменты и детали, чтобы слушатели их как бы увидели и ощутили. Так вот, когда он вводит такие сравнения, он никогда не прибегает к образам из сферы войны и дворцового быта — она ему, оказывается, чужда. Поясняя и живописуя войну, поэт сравнивает ее события с пахотой, молотьбой, доением, с трудовыми операциями ремесленников и т. п. Это то, что ему самому ближе и понятнее. Аякса в бою сравнивает с ослом в огороде (Platt 1896). Такими образами он как бы поясняет для себя, и не только для себя, то, что ему самому непривычно, — и только ли ему?

И во дворцах-то слушали певцов не только вельможи, но и стоявшие поодаль слуги — люди того же происхождения, что и сам певец. а много ли было певцов, которые могли бы ограничиваться услаждением знати на царских пирах? Певцы выступали и для простых горожан, пели на народных праздниках и на похоронах — таких певцов тоже рисует гомеровский эпос. Они исполняли тут как другие песни, так и те, что пели во дворцах, — если простонародные песни могли быть неинтересны вельможам, то поэмы о войнах и отношениях между вождями затрагивали судьбы всего народа, касались всех и каждого. все это поддерживало в сознании певца те чувства и оценки, которые он впитал с молоком матери.

Простым людям раздоры царьков несли разорение и бессмысленную гибель, оставляя древнюю родину и освоенные колонистами земли беззащитными против нападений пиратов и соседних государств. Так что для народных масс тяга к единству родственных племен была естественной. Единство для них заключалось не в узких интересах знати, а в том, что шло на благо всему народу. В основе такой солидарности лежало появившееся осознание общности языка, культуры и происхождения.

В «Илиаде» и «Одиссее» это осознание проявляется в том, что хотя многие греческие племена и государства выступают в эпосе под собственными именами — все эти мирмидоняне Ахилла, кефалленцы Одиссея, пилосцы Нестора и прочие, — но это когда речь идет о каждом народце отдельно или о взаимоотношениях вождей. Как только открывается картина общего собрания или битвы с троянцами, все греческие племена выступают под общим именем. Язык еще не дал тогда такое имя творцам гомеровского эпоса, и они использовали для этой цели некоторые из более узких обозначений, взяв их от самых почитаемых и представительных сил материковой Греции: от ведущего племени древности («ахейцы»), от династии Данаидов («данайцы») и от вознесшегося в IX–VIII веках до новой эры на Пелопоннесе города-государства Аргос («аргивяне»). Слово «Эллада» тогда еще обозначало лишь небольшую область на севере греческого мира, но у Гомера уже есть проблески его будущего расширения: в «Одиссее» — несколько раз говорится о пространстве «всего Аргоса и Эллады», а иногда в «Илиаде» участники коалиции объединяются под именем «пан-эллиной» — «все-эллинов». Этого не требовала идея единения вождей, аристократов. Здесь эпос опирается на народное самосознание. В «Илиаде» победила идея единства греческого этноса.

Историческое значение «Слова о полку Игореве» Маркс видел в том, что для русских князей это был призыв к единению перед самым нашествием монголов. Подходя с той же меркой к «Илиаде», можно усмотреть в ней призыв к единению всех греческих племен в борьбе за освоение и защиту эгейского мира от складывающихся на востоке всё более крупных и грозных империй, армии которых волнами лавы катились на запад: из Фригии, Лидии, Мидии, Персии... призыв прозвучал своевременно: за век-два до самого опасного, персидского нашествия. И не пропал даром. Отстояв свою цивилизацию, греки сохранили для будущего мира разработанные наиболее полно для того времени основы демократии и культуру, в которой человек стал мерой всех вещей.

Призыв к единению был естественным образом сопряжен в «Илиаде» с прославлением взаимопонимания, сдержанности и человечности, и уже в ней самой это требование было распространено на контакты между народами, даже воюющими. Коль скоро так, этот призыв звучит злободневно и без малого три тысячи лет спустя — как обращенный ко всему человечеству в самый ответственный и опасный час его истории.