Дженнифер Л. Арментроут

Корона руин

Кровь и пепел — 6,5

ПЕНСДУРТ

Поппи

Я чувствовала, как ускользаю: остатки моей сущности дико пульсировали. Жгучая агония, терзавшая грудь, поутихла; голова бессильно мотнулась в сторону и откинулась в пустоту подо мной.

Рот у моего горла жадно двигался, но я почти не чувствовала клыков, глубоко вонзившихся в плоть. Зрение снова подвело. Пульс прерывался. Вспышка чистого ужаса погнала адреналин по венам. Стены Большого зала поместья Сиклифф вернулись. Сначала всё расплывалось и качалось, словно слишком быстро распадающийся сон, пока мой взгляд не зацепился за пятно ярко-алого цвета. Я проследила за ним по плиточному полу до размытой фигуры, лежащей в луже красного.

Кровь.

Аттес.

Сердце слабо дрогнуло. Он не шевелился с тех пор, как Колис ударил его эйзером.

Мысли ворочались вяло. Я уставилась на Аттеса. Разве я не почувствовала что-то секунды назад? Чье-то присутствие? И разве я не видела…? Мой взгляд переместился в центр Большого зала, где клочья Первородного тумана вились вокруг высокой фигуры—

Последовала быстрая вспышка света, и туман вместе с фигурой внутри исчез. Я даже не была уверена в том, что именно увидела.

Колис содрогнулся, прижавшись ко мне, и я медленно осознала, что он больше не кажется таким холодным. Его тело согревалось. Это делала моя сущность, сущность жизни — в то время как я становилась всё холоднее и холоднее.

Я действительно умирала.

Нет.

Нет.

Я не умру. Не так. Я должна бороться. Мне следует сражаться, и делать это лучше, потому что, как только Колис закончит со мной, он пойдет за ним, а я не могла этого допустить. Потому что он был…

Моим первым.

Моим другом. Любовником. Предателем.

Моим мужем. Королем. Родственной душой.

Кастил Да’Нир был для меня всем.

И я не позволю, чтобы с ним что-то случилось.

Пересилив боль и оцепенение, грозившие окончательно завладеть мной, я сосредоточилась на той сущности, которую еще ощущала внутри, пока она не превратилась в гул в крови и покалывание на коже. Эйзер смешался с паникой и отчаянием, захлестнувшими меня, и я позволила этому случиться. Я позволила ему хлынуть в каждую вену, в каждую клетку, пока не смогла поднять руку и прижать её к груди Колиса. Пока не почувствовала вкус смерти. И, как и прежде, он был приторно-сладким. Тени заполнили края моего зрения.

Колис резко откинул голову, и боль от его клыков, раздирающих плоть на моем горле, присоединилась к панике и отчаянию. Его глаза, подернутые багрянцем, встретились с моими.

Я улыбнулась.

Его брови сошлись на переносице, он наклонил голову.

А затем я сделала немыслимое.

Я резко подалась вперед, вонзая клыки в его шею. Я немного промахнулась, прокусив сухожилие, прежде чем попасть в вену. Кровь хлынула мне в рот и потекла по горлу, вызывая тошноту. Я не позволяла себе думать о его вкусе — о том привкусе, что скрывался за богатой железом кровью. Я пила быстро, сильно втягивая из разорванной вены.

Я справлюсь.

Я справлюсь.

То ли шок, то ли боль — скорее первое — заставили его замереть. Он не оттолкнул меня, когда я вцепилась в него, глотая и глотая так быстро, как только могла, потому что знала: замешательство не продлится долго.

И я была права.

Он обхватил мой затылок и на мгновение прижал к себе. Об этом я тоже не позволяла себе думать, как и о причинах. Я продолжала пить, чувствуя, как холод отступает сначала от пальцев рук, а затем и от ног.

Колис зарычал, дернув мою голову назад. — Ты укусила меня, — выдавил он, широко раскрыв глаза. — Ты действительно меня укусила.

Сущность запульсировала интенсивнее, пока он продолжал выгибать мою шею назад. Рука, которую я держала на его плече, начала вибрировать, а вены стали ледяными.

— Поверить не могу, что ты это сделала.

Я рассмеялась, и этот звук был полон теней и разрушения, когда сущность смерти хлынула из моей ладони и ударила в Колиса.

На его лице промелькнуло удивление, а затем он отлетел назад. Вены на его груди и плечах вспыхнули эйзером, когда он врезался в колонну. Камень треснул и поддался; и он, и колонна рухнули в тени ниши.

Я не дала себе времени на триумф. Колис не останется поверженным надолго, а всё, что я получила, напитавшись им, было растрачено на использование эйзера. У меня оставались секунды, если не меньше.

Я перевернулась и с трудом поднялась на колени. Мне нужно оружие. Что-нибудь. Хоть что-то. Мой взгляд метнулся по залу и остановился на Аттесе и клинке, всё еще пристегнутом к его груди. Поднявшись на ноги, я заставляла себя переставлять одну ногу за другой, вытирая рот рукой, словно пытаясь стереть сладкий вкус его крови. Он не был противным, но от самого осознания того, что во рту кровь Колиса, меня тянуло рвать. Я спотыкалась, пересекая зал, каждый вдох давался короткими, прерывистыми хрипами. Упав рядом с Аттесом, я потянулась к рукояти кинжала и замерла — моя рука зависла прямо над зияющей раной в его груди. Боги, сквозь месиво мышц и костей я видела пол. Эйзер согрел мои ладони. Желание исцелить его ударило с огромной силой. Пальцы покалывало от этой потребности, пока я переводила взгляд на его слишком бледное лицо и грубый, зазубренный шрам, пересекающий бровь и переносицу.

Громовой рев сотряс меня до костей: обломки камня вылетели из ниши, врезаясь в стену. Я стиснула зубы, отрывая взгляд от Аттеса.

Я не могла.

Я не могу.

— Прости, — прошептала я, хватаясь за железную рукоять кинжала и выхватывая его, в то время как волосы на затылке встали дыбом.

— Это было невероятно глупо, со’лис.

Стиснув зубы, я перенесла вес на одно колено, но не встала. Берегла силы и ждала.

Я справлюсь.

— Тебе не обязательно было всё усложнять, — сказал он, его голос приближался. — Тебе не обязательно было выбирать этот кошмар для себя.

Выбирать кошмар? Будто то, что сделал он, уже не было ужасным. Он был не в своем уме.

— А теперь? — Его шаги замедлились. — Теперь я разгневан. — Воздух вокруг меня зашевелился. — И это не—

В тот момент, когда я почувствовала прикосновение его пальцев к своим волосам, я отклонилась на опорном колене и ударила ногой изо всех сил, попав ему по голени, чуть ниже коленной чашечки. Кость хрустнула, и он упал на другое колено, вскрикнув от боли, пока я разворачивалась, целясь прямо ему в лицо.

Рука Колиса метнулась вперед, перехватив мое запястье. — Кажется, ты сломала мне ногу, — процедил он. — Ой.

— Жаль, что не лицо, — прохрипела я.

Напряженные уголки его рта расслабились. — Что?

Я замахнулась левой рукой, попадая кулаком ему в нос. Брызнула кровь; он отпустил меня, отпрянув назад.

— Черт, — прохрипел он.

— Я только что сломала тебе нос. — Встав, я покачнулась от волны головокружения. — Козел.

Он резко вскинул голову, глаза горели как красные угли; он вытер рот тыльной стороной ладони. На переносице появилась неровная горбинка, которой раньше не было. — Ты…

— Потрясающее, смертоносное создание? — выдавила я, игнорируя то, как стены начали деформироваться.

Колис опустил руку. — Я собирался сказать «невыносимая заноза в моей заднице». — Он поднялся, и звук срастающейся кости в его ноге вызвал у меня тошноту. Его багряный взгляд скользнул по мне, а затем одна сторона губ изогнулась в ухмылке. — Ты правда хочешь это сделать?

— Не особо, — пробормотала я, сердце билось слишком быстро и неритмично.

— А по мне, так хочешь. — Он откинул голову, а затем выпрямился. Горбинка на носу уже исчезла. — И знаешь что? Я могу это уважать. Ты боец. В этом есть честь.

Будто мне было дело до того, что он думает.

— И мне следовало ожидать этого от тебя. В конце концов, ты ведь училась быть бойцом. — Багряная сущность в его глазах пульсировала, когда губа искривилась в безмолвном оскале. — Раньше я ненавидел это в тебе. — Дрожь отвращения пробежала по мне, пока я повторяла про себя, что справлюсь. — Но угадай что, со’лис? — Его голос понизился. — Теперь мне это даже нравится.

— Фу, — буркнула я.

Его ноздри расширились. — Прошу прощения?

— Мы типа… родственники, извращенец.

Он повел плечом. — Раньше не были. — Его брови сошлись. — Вообще-то, полагаю, в каком-то смысле были, но в очень дальнем—

Я нанесла удар, направляя клинок ему в грудь.

Колис со смехом перехватил мою руку. — Серьезно? Ты всё еще пытаешься? — Он надавил на мое запястье, дробя кости.

Я ахнула, пальцы судорожно разжались. Клинок со звоном упал на пол, когда боль пронзила руку, выбивая дыхание. Я сжала челюсти, чтобы не закричать.

Я справлюсь.

Колис рассмеялся. — Ты едва жива, со’лис.

— Перестань. Меня. Так. Называть! — крикнула я, с силой наступая на ту самую кость, которую сломала ранее.

— Черт побери! — взревел он, и его нога подкосилась. Он рухнул, увлекая меня за собой.

Я ударилась коленями о пол и дернула руку, которую он всё еще сжимал, игнорируя невыносимую пульсацию, бьющую до самого локтя. Когда это не помогло, я сделала то, свидетелем чего Виктору было бы стыдно быть.

Я вцепилась ему в волосы.

Запустив пальцы в светлые пряди, я потянула так сильно, как только могла, запрокидывая его голову назад. Тошнотворное чувство удовлетворения наполнило меня, когда я почувствовала, как клок волос вырвался с корнем.

— Проклятые Мойры, — прошипел он.

Его хватка на моем запястье ослабла, и я начала выскальзывать.

Я не видела удара.

Боль взорвалась сбоку лица. Рот наполнился кровью, и я завалилась на бок, остановив падение одной здоровой рукой и другой, со сломанным запястьем. Боль была острой и обжигающей, словно раскаленная молния прошла сквозь меня; я сплюнула кровь.

Я справлюсь.

Я должна была. Мне это было необходимо. Потому что чем дольше я удерживаю его внимание, тем больше шансов — крошечных, но шансов — что кто-то успеет прийти. Кто-то сможет остановить его до того, как он отправится в Карсодонию.

Сражайся дальше, — сказала я себе. И повторяла это, когда откачнулась назад и ударила ногой, попав лишь в воздух там, где только что был Колис.

— Промахнулась, — поддразнил он.

Дыхание замерло, я резко обернулась. Куда он—?

Его рука сомкнулась на моем горле, мгновенно перекрыв воздух. Он поднял меня над полом, его хватка усилилась, пока я царапала его пальцы. Хрупкие хрящи моей гортани заскрежетали. — Раньше я хотел твоих криков, и я их получил. — Он улыбнулся. — Теперь я хочу услышать твои извинения. — Хватка чуть ослабла, пропуская крохотную струйку воздуха. — Давай, со’лис. Извинись.

— Пошел, — прохрипела я, — ты.

Колис на мгновение закрыл глаза, а затем вздохнул, будто я была маленьким ребенком, разочаровавшим его.

Без предупреждения я полетела назад, в нишу. Я протаранила что-то — стол? Острые осколки стекла впились в спину, и я почувствовала что-то мокрое с запахом виски. Я тяжело ударилась боком об пол, воздух со свистом вырвался из легких.

Я справлюсь.

Прерывисто дыша, я уперлась рукой и приподнялась.

Колис стоял передо мной. — Извинись.

— Иди к черту.

Уголки его рта напряглись, а затем он двинулся: тыльная сторона его ладони ударила меня по лицу. Вспышки взорвались перед глазами, я врезалась в бок малиновой кушетки, понимая, что кожа на щеке лопнула.

Я справлюсь.

Подняв взгляд, я заметила уцелевший хрустальный графин, лежащий среди обломков мебели и битого стекла. Он выглядел довольно массивным. Метнувшись вперед, я схватила его за горлышко и развернулась, пока шипение боли вырывалось сквозь плотно сжатые губы.

Колис перехватил бутылку, вырывая её из рук. — Ну же, ну же. — Он поставил бутылку на маленький столик. — Давай не будем переводить хороший виски.

Развернувшись, я вытянула ногу, целясь прямо в его—

Колис исчез.

Либо он двигался так быстро, либо я теряла способность следить за ним. Я споткнулась, ухватившись за кушетку.

— Извинись, со’лис.

Его слова снова заставили волосы на моем затылке зашевелиться, по спине пробежал холодок. Я ударила локтем назад, на этот раз попав в твердую стену мышц.

Колис выдавил смешок. — И что это должно было дать?

Очевидно, ничего.

Абсолютно, черт возьми, ничего.

И это привело меня в ярость.

Я резко обернулась—

Он обрушил ногу на мою голень, ломая кость. Короткий, сдавленный крик вырвался у меня, когда раскаленная боль пронзила ногу вверх и вниз.

Я справлюсь.

Его хватка обжигала руку, хрустнула еще одна кость. Затем еще одна и еще. Обе ноги. Обе руки. Боль… она была повсюду. От неё нельзя было сбежать. Ни продышать её, ни спрятаться. Колис поднял меня за горло, и прежде чем я успела вырваться, прежде чем я смогла по-настоящему почувствовать первобытный страх, укореняющийся в каждом волокне моего существа, он с силой опустил меня спиной на свое колено.

Что-то хрустнуло глубоко внутри меня; этот звук тупо отозвался в ушах, когда боль пришла яркой вспышкой, выжигая все нервные окончания.

Колис отпустил меня, и я упала на пол. Я не почувствовала удара. Ноги и руки лишились чувствительности, но внутри было мокро и холодно.

— Хм, — хмыкнул Колис, привлекая мой широко раскрытый взгляд. Он возвышался надо мной, одна сторона его всё еще окровавленных губ была изогнута. — Кажется, я тебя сломал.

Я тоже так думала.

Потому что, когда он опустился на колени и провел тыльной стороной костяшек по моей щеке, я не смогла отстраниться. Не смогла даже поднять руку, когда он завел руку под мое изувеченное тело и приподнял верхнюю половину. Не смогла помешать голове откинуться назад, обнажая горло.

Он сломал что-то важное глубоко во мне, и во мне не осталось достаточно сущности, чтобы исцелиться. Паника проросла в груди и развернулась, как ядовитый сорняк. Её нельзя было остановить, даже когда я твердила себе, что справлюсь. Что я больше не покажу ему ни капли страха. Но он покрывал мою кожу и пропитывал кровь.

Я справлюсь.

— Какая, черт возьми, растрата. — Голос Колиса стал тише. — Я действительно любил тебя, со’лис. Всё, что тебе нужно было сделать, — это полюбить меня в ответ. Это всё, чего я когда-либо хотел.

Сердце тяжело бухало, пока мой взгляд блуждал по разрушенному, окровавленному залу.

— Но ты не смогла этого сделать для меня. — Он отвел прядь волос, выбившуюся из косы. — Никто не смог. — Его голос огрубел, стал хриплым. — Никто, кроме моего брата.

Прежде чем я успела осознать его слова, он снова вонзил клыки в плоть на моем горле. Я почти не почувствовала, как они пронзили кожу, но ощутила глубокое тянущее движение в груди, когда он начал пить. Я заставляла свое тело пошевелиться, но ничего не выходило.

Я справлюсь.

Паника и страх проникали глубоко внутрь, находя ту часть, которая спряталась в тот момент, когда существо, притворявшееся Исбет, передало свое послание. Ту часть меня, которая была Поппи. Не ту версию, что носила вуаль, и не ту, что обладала божественными силами, а ту, что наконец нашла в себе мужество взглянуть правде в глаза, какой бы суровой она ни была. Ту, что научилась по-настоящему смеяться. Ту, что научилась перестать прятать свои шрамы — и видимые, и невидимые. Ту, что научилась принимать их. Поппи, которая узнала, что такое свобода. И какова любовь на вкус. Поппи, которая только начала открывать саму себя. И этот страх и паника не просто разъедали эту часть меня изнутри; они сводили на нет всё, что я сделала, чтобы стать тем человеком, которым была сегодня. И это казалось непоправимым.

Рот у моего горла внезапно прекратил свои жадные движения, и Колис напрягся. Сквозь полузакрытые глаза я увидела сущность, поднимающуюся к поверхности. Темно-багровые тени проступили под кожей его плеч и заскользили по рукам, ныряя под золотой наруч.

Он шевельнулся, и моя голова откинулась еще сильнее. Взгляд скользнул по залу—

Кое-что привлекло мое внимание. Двери Большого зала. Они были открыты. Разве раньше они не были закрыты? И Аттес… я видела лужу крови.

Но Аттеса там не было.

А теперь двери… Они были закрыты.

Слабое жужжание возникло в области талии и спины. Я чувствовала его, и ощущение быстро усиливалось, пока не стало казаться, будто меня жалят сотни разъяренных шершней. Челюсть свело, пальцы судорожно дернулись. Обжигающая боль расцвела под кожей, стягивая и пульсируя— О боги. Это была его сущность.

Дрожь сотрясла меня: я почувствовала, как кожа начинает покрываться волдырями и гореть. Я попыталась задействовать ноги, чтобы вырваться из его хватки, но ступни скользили по плитке. Я держала челюсти крепко сжатыми. Он хотел, чтобы я кричала, и один крик он от меня уже получил. И больше. Он получил мои мольбы, когда я просила его остановиться. Больше он не получит ничего.

Я справлюсь.

Я должна.

Я безучастно смотрела в пустоту, пока огненная агония ползла по коже, заставляя гореть каждый нерв. Отчаяние, подпитываемое болью и паникой, затопило чувства. Тьма вспыхивала перед глазами. Конечности дергались, будто привязанные к невидимым нитям, за которые кто-то тянул. Я не могла этого вынести. Это было слишком. Поднялся запах обугленной плоти. Я не могла дышать. Грудь сдавило. Я не могла с этим справиться.

Я хотела, чтобы всё закончилось.

Я хотела умереть.

И это было доказательством того, что я не была сильной. Что я не выросла. Всё это казалось лишь фасадом, и это осознание сокрушало само мое естество.

Я закричала.

Снова.

Я кричала, раздирая горло изнутри—

Острая, внезапная боль пронзила пылающую агонию. Она взорвалась, устремляясь вверх и расходясь по челюсти, когда Колис вырвал клыки. Хриплый, тихий стон вырвался у меня, когда он вскинул голову. Его черты были размыты — всё, кроме губ. Его перепачканных красным губ.

Колис склонил голову набок, а затем резко дернул ею в сторону. — Какого—?

Поток искрящегося серебристого эйзера пронесся над моей головой, с громким треском врезавшись в Колиса. Удар вырвал меня из его хватки. Я упала на пол; звук и свет уступили место благодатному небытию. Прошло мгновение. Может, больше. Затем я почувствовала, как сущность слабо пульсирует, вырывая меня из бездны. Звуки вернулись приглушенными обрывками криков, треском энергии, грохотом и ударами. Двери Большого зала… В них кто-то ломился. Воздух хлынул в легкие. Следом пришли ощущения. Глубокая, пульсирующая боль расцвела в горле. Жгучая боль опалила левый бок в области талии и спину. Глаза приоткрылись.

— Отойди от неё, — потребовал незнакомый голос; его богатый тембр нес в себе акцент, напоминавший Каса, но более выраженный. — Сейчас же.

— А то что? — Колис издал этот холодный, ломкий, как сухие кости, смешок. — Что ты собираешься делать, Теон?

Вдох — слишком слабый и поверхностный — замер в легких.

Теон?

Первородный бог Согласия и Войны? Неужели это тот самый Теон?

Я попыталась заставить себя пошевелиться, но застряла, лежа на жгущей огнем спине. Всё, что мне удалось, — это повернуть голову, и это усилие затуманило зрение, заставив всё поплыть. Я моргала, пока дымка не рассеялась настолько, что я смогла различить очертания высокого широкоплечего мужчины в темной одежде. Его кожа была насыщенного коричневого оттенка, а волосы заплетены в тугие косы под бронзово-черным шлемом. Глаза не могли сфокусироваться достаточно, чтобы разобрать черты лица, но я знала — это он.

Разряд серебристого эйзера дугой прорезал зал, и камень слева от меня треснул, подняв облако пыли.

— Я заставлю тебя, — сказал Теон, и клочья тумана потекли с его пальцев.

— О, на это я бы с удовольствием посмотрел.

Рука Теона метнулась вперед, и вспышка эйзера сорвалась с неё, проносясь в пространстве между мной и Колисом.

— Угадай что? Ты промахнулся. — Смех Колиса стал глубже, гуще и эхом разнесся по залу. — Хочешь знать, что еще?

— Не особо. — Теон слегка повернул голову.

Я подумала, что он, возможно, отслеживает перемещения Колиса, но не могла оторвать голову от пола, чтобы увидеть, движется ли истинный Первородный Смерти.

— Ты глупец, — сказал Колис. — Раз пришел один.

Мой взгляд скользнул по размытым очертаниям диванов и кушеток. Я ничего не видела в затененной нише.

Теон ничего не ответил.

— Ты идешь на огромный риск, выступая против меня в одиночку. Думаешь, справишься со мной? — спросил Колис, входя в поле моего зрения. — Я ожидал, что ты будешь менее безрассудным.

Я почувствовала внезапный глухой толчок осознания.

Рядом… рядом дракен.

Я не думала, что во мне осталось достаточно сущности, чтобы понять, кто это.

— Я имею в виду, посмотри на Аттеса, — продолжал Колис, его испачканные кровью белые брюки колыхались, когда он приблизился к одному из колонных входов в нишу. Темно-багровые тени извивались под кожей его живота и груди. — Не стоило почти никаких усилий вывести его из игры. — Он покрутил головой из стороны в сторону, словно разминая затекшие мышцы. — С другой стороны, он больше не Первородный Двора. Это ослабляет его. — Он сделал паузу. — Она ослабляет его. — Он хмыкнул, когда я вздрогнула. — Идиот.

— Ты закончил болтать? — спросил Теон.

Колис остановился.

— Хорошо. Может, тогда ты поймешь, что в коридоре подозрительно тихо. — Я не видела ухмылки на лице Теона, но слышала её в голосе. — И ты также мог бы заметить, что Аттеса здесь больше нет.

Голова Колиса дернулась туда, где лежал Аттес. Его ноздри расширились.

Громовой удар сотряс поместье, пуская тонкие трещины по куполообразному потолку. Затем сверху раздалось низкое, рокочущее рычание.

Тени под кожей Колиса замерли, когда он поднял взгляд.

— Я пришел не один. — Эйзер сорвался с пальцев Теона, когда тот наклонил голову. — И тебе следовало это знать. Почувствовать.

Клубящаяся тьма под кожей Колиса сгустилась.

Смех Теона был низким и грудным. Вызывающим. — Похоже, кого-то изгнали из Илизиума.

Я понятия не имела, что это значит, но Колис — явно знал. Кожа на его руках натянулась, когда он зарычал. — К черту Мойр.

Колис развернулся, его взгляд впился в мой. Он рванулся вперед—

Заряд эйзера врезался в него, подбросив в воздух. Он отлетел назад, эйзер подсветил его вены, когда он ударился о колонну. Камень треснул и содрогнулся. Он упал на колени, но не остался лежать. Через мгновение он уже был на ногах и шел прямо ко мне.

— Ты не знаешь, когда нужно остановиться. — Еще один залп эйзера вырвался из рук Теона. — Никогда не знал.

Колис пригнулся, но эйзер задел его плечо, развернув на месте. Ударившись о край возвышения, он выставил руку и удержался.

— Ой, — выдавил Колис. — Это кольнуло.

— Это сделало больше, чем просто кольнуло. — Теон двинулся вперед, его очертания стали четче. К его груди были пристегнуты кинжалы, а под черно-бронзовым шлемом глаза сияли серебристым огнем. — У тебя дыра в плече. На случай, если ты не заметил.

Боги, я хотела, чтобы дыра была у него в голове.

— Просто царапина. — Колис выпрямился и опустил подбородок. Золотисто-светлые волосы упали вперед, обрамляя лицо. — Чего нельзя будет сказать о тебе, когда я закончу. — Он одарил меня улыбкой, обнажая зубы и клыки — клыки, перепачканные моей кровью. — Мы не закончили, со’лис.

Пошел ты.

Я не произнесла ни слова. Не могла. Язык казался слишком толстым и тяжелым. Но, судя по тому, как сущность вспыхнула в его рубиновых глазах, он понял, о чем я думаю.

Раздался громкий стон: колонна, в которую врезался Колис, повалилась вперед. Сердце замерло, когда она начала падать на меня. Боги, у меня было чувство, что я определенно это почувствую, когда она приземлится на меня. В отчаянии я попыталась призвать сущность, но слабый импульс ни к чему не привел. Я не могла даже поднять руки—

Внезапно передо мной оказались две ноги в кожаных штанах. Сеть серебристого эйзера вырвалась из кончиков пальцев одной руки, в то время как эйзер начал формироваться в другой — сущность удлинялась и принимала форму копья. — Уведи её отсюда, — скомандовал он.

Мгновение спустя какая-то тень вырвалась из ниши, проносясь через зал.

— Ты всё-таки привел друга. — Тени, пронизанные багрянцем, поползли по плечам Колиса, когда он рассмеялся. Он поднял руку, и темный эйзер хлынул по его предплечью.

— Друга? — хмыкнул глубокий голос, когда новоприбывший нырнул под поток эйзера и, опустившись на колено, проскользил по полу. Он замер рядом со мной. Темный капюшон скрывал его лицо. Даже когда он повернул голову, я всё равно мало что увидела. Я уловила лишь оттенок кожи — что-то среднее между загорелой и оливковой, и глаза такого глубокого синего цвета, что они граничили с аметистовым.

И шрамы — два глубоких прямых пореза, начинавшихся на середине лба и заканчивавшихся у уголков губ.

Я не могла… почувствовать, кто он такой, что, как мне казалось, должно было беспокоить меня больше, чем на самом деле.

— Я ему не друг, — ответил незнакомец, который явно был богом.

— Не лги. — Теон рассмеялся, разворачиваясь и метая копье из эйзера. — Ты мой лучший друг.

Бог фыркнул. — Погоди, пока ты не уснешь, — пробормотал он, и я начала думать, что этот разговор мне чудится. Незнакомец повернул голову ко мне, и хотя я больше не видела его черт, я чувствовала его взгляд. — Привет.

Мои губы разомкнулись, но всё, что вырвалось, — это влажный кашель, от которого грудь свело судорогой.

— Не пытайся говорить, — мягко сказал он. — Не нужно, чтобы ты захлебнулась кровью. — Капюшон наклонился. — Ну, больше, чем ты уже захле— Вспышка яркого эйзера пронеслась над головой, ослепляя меня. Он выругался, резко вскинув голову, когда Теон отлетел назад. — Черт.

Он начал подниматься, словно собираясь броситься к нему, но замер. Снова выругавшись, он резко развернулся. — Давай, — сказал он грубо. — Нам нужно убираться отсюда.

Он завел руки под меня и поднял, вызвав новую волну боли. Слабый всхлип вырвался у меня, когда окружающий мир начал то появляться, то исчезать.

— Прости, — пробормотал он, устраивая меня так, чтобы моя голова лежала на его плече.

Треск энергии заставил меня поднять взгляд, пока бог быстро нес нас через зал. Всё было размыто, когда он поворачивался, но я видела Колиса и Теона. Они были высоко над нами, почти у самой вершины купола; багряный и серебристый Первородный туман кружился вокруг них с головокружительной скоростью, пока они обменивались ударами рук и эйзера.

Эхом отозвался исполненный боли крик, заставив мою грудь сжаться. Тьма поползла с краев зрения, зал, казалось, накренился. Над нами Колис и Теон выглядели так, будто почти обнимали друг друга. Настолько близко они были. Пульсирующий багряный Первородный туман замер, и весь воздух вокруг нас… завибрировал. Клыки Колиса были погружены в горло Теона, а его рука… рука Колиса была внутри Теона.

Тело Первородного дернулось, голова откинулась назад, а багряное сияние подсветило вены на его щеке и горле. Я впилась пальцами в куртку бога—

Теон отлетел назад, ударившись о стену, но не упал, так как его руки раскинулись в стороны. Передняя часть его рубашки была разорвана, и — о боги — его грудь тоже. Сияние в его венах пульсировало и росло, а Колис… он держал в руке что-то комковатое и красное. Это что-то упало на пол внизу с влажным, мягким всплеском, от которого меня замутило, в то время как камень по куполу треснул со звуком, будто снаружи что-то вгрызалось в него.

Колис нанес удар, двигаясь так быстро, что оказался рядом с Теоном меньше чем за мгновение, схватив его за изуродованное горло. С ревом Колис резко вывернул руку, разрывая мышцы и кости.

Бог, несший меня, споткнулся; его голова дернулась назад, когда дракен, которого я чувствовала раньше, издал резкий, надрывный крик, и его толстые темные когти пробили потолок. Вкус горького ужаса на миг перекрыл металлический привкус крови, когда сам мир, казалось, сделал вдох, высасывая воздух из Большого зала.

Шлем — корона Теона — упал на пол с резким лязгом. Он покачался, содрогнулся и исчез.

Обломки посыпались с купола, когда появился массивный коготь, покрытый фиолетово-черной чешуей; он вцепился в камень и вырвал его.

Ривер.

Это был Ривер.

Трещины пошли по стене, к которой всё еще было пригвождено тело Теона, расползаясь вниз. Колонны внизу содрогнулись и просто исчезли. Пол вздыбился, плитка взлетала в воздух и рассыпалась. Воздух исказился и деформировался, когда Ривер пролез в проделанную им дыру, обрушивая еще больше камней на пол.

Ударная волна энергии накрыла нас. Внезапно я оказалась в воздухе, в состоянии невесомости, отлетая в противоположную от бога сторону. Я мельком увидела, как огромное тело Ривера дернулось от удара, отбросившего его назад, его распростертые крылья сложились под напором силы. Я тяжело ударилась о пол, и на несколько секунд всё померкло.

Я пришла в себя, лежа в чем-то липком и мокром. Попыталась вдохнуть, но не смогла. Казалось, легкие схлопнулись. Я не могла—

— Куда это ты собралась? — Колис приземлился меньше чем в футе от меня и опустился на колени. Я увидела вспышку его окровавленной руки, прежде чем он вцепился в волосы на моей макушке. Резким рывком он выгнул мою шею назад, подтягивая меня на колени. — Мы еще не закончили.

Первородная сущность искрила вокруг него, чистая, багряная и ледяная, разливаясь в воздухе. Красное сияние поднялось за его спиной двумя дугами, принимая форму крыльев из чистого эйзера. Кожа на его лице истончилась, пока я не увидела тусклый багряный блеск его скул и челюсти.

Я не хотела закрывать глаза, когда земля начала дрожать.

Я хотела оставить их открытыми. Чтобы встретить Смерть лицом к лицу.

Но они захлопнулись как раз в тот момент, когда его губы растянулись, и кожа вокруг них исчезла. Он оскалил клыки, и его голова резко опустилась—

Мир исчез.

Не осталось ничего.

Даже звука. А затем громкий треск вырвал меня из тьмы; всё, что я слышала, — это рычание и вопли, пока поместье содрогалось, подбрасывая меня то влево, то вправо.

Внезапно я обнаружила, что лежу на спине. Половина потолка исчезла, как и целая стена Сиклиффа. Ворвался запах тления, несущий в себе слабейшие следы моря. Каким-то образом я оказалась рядом с Ривером; раздавались крики — полные боли и ярости. Мне показалось, что я узнала голос бога, который пытался меня спасти, но был и другой — женский голос, тонкий, как лезвие, полный гнева и скорби. Зрение, казалось, вращалось по залу. Она кричала…

Она звала Теона, но я не видела её: Ривер поднялся из облака пыли, встряхивая своей крупной ромбовидной головой. Двойные двери распахнулись, и вошла высокая женщина, окутанная багрянцем, её глаза сияли эйзером. Она тут же была поражена Первородной сущностью, и её тело разорвало.

Мои глаза проследили за гаснущим зарядом эйзера до высокой темнокожей женщины с заплетенными в косы волосами — Первородной богини, чей крик я слышала. Она выступала вперед, сжимая в руке черно-бронзовую корону.

В комнату ворвался мужчина, а за ним хлынули Вознесшиеся; их бледные лица были раскрашены красными крыльями. Мелькнула фигура бога в капюшоне — он оказался за спиной мужчины, положив руки ему на виски. Шипастый хвост Ривера пронесся сквозь хаос, снося колонну и целый ряд Вознесшихся. Кого-то отбросило, другие оказались насажены на роговые выросты его хвоста. Одна из его массивных передних лап обрушилась прямо передо мной, дробя плитку, когда он навис надо мной, вытягивая длинную шею. Его пасть раскрылась, повалил дым, а затем вырвался поток серебристого пламени. Пламя поглотило Вознесшихся, воздух пронзили крики. Когда Ривер взревел, выпуская еще одну струю огня, я увидела Колиса.

Первородный туман вокруг него рассеялся, и на нем было что-то — нечто крупное, покрытое серебристым мехом. Он пошатнулся и рухнул; ярко-красная кровь с синим отливом текла по его груди и рукам. Что бы это ни было, оно рвало грудь Колиса, в клочья раздирая плоть.

Это был волк.

Волк крупнее любого волвена, которого я когда-либо видела. И он мотал головой, яростно терзая Колиса.

Тьма снова пришла за мной, и на этот раз сопротивляться ей было невозможно. Она нахлынула, как прилив, увлекая меня на глубину. Всё стихло, а затем я услышала тихий скулеж или, может быть, жалобный вой. Что-то мягкое коснулось моей щеки, а затем я почувствовала что-то холодное и влажное. Мучительный скулеж исчез, сменившись хриплым голосом Ривера. Он кричал. Выкрикивал моё… моё имя.

— Держись. — Другой голос прорезал дымку, полный власти, пахнущий дымом и тенями. Я почувствовала, как меня поднимают, окутывая ароматами цитруса и свежего воздуха. — Тебе просто нужно держаться. Ты слышишь меня, Поппи? Тебе нужно держаться.

Я хотела.

Но была лишь припорошенная снегом тишина.

А потом…

А потом я услышала её.

— Отдай её мне, — потребовала она голосом сильным, но не твердым. В каждом слове чувствовалась дрожь, отдающая паникой и сожалением. — Отдай её мне, Эш.

Проблеск тепла коснулся моей щеки. Сначала прикосновение было легким, как перышко, а затем, словно я вышла под летнее солнце, тепло разлилось, прогоняя сковывающий холод, проникший в мои мышцы и кости.

Грудь приподнялась на вдохе.

Я почувствовала запах сирени… свежей сирени. И странный вкус, которого раньше не было, заполнил рот: сладкий и слегка цветочный, почти как спелая груша, но с металлическим привкусом.

Это было похоже на… кровь.

На жизнь.

— Всё хорошо, — прошептала она, когда этот солнечный свет наполнил меня. — Теперь ты можешь отпустить.

Я так и сделала.

Я ускользнула в это солнце.

И я отпустила.

ТОТ, КТО РОЖДЕН ИЗ КРОВИ БОГОВ

Кастил

Крики наполняли воздух, словно смог. Одни — полные ужаса. Другие — пропитанные болью, что уходила глубже костей.

Они доносились отовсюду, где звучал преследующий голос Колиса: где-то внутри Уэйфейра и за пределами внутреннего Райза, поднимаясь от широких мощеных авеню Садового района и тесных, грязных улочек Крофтс-Кросс.

Смерть была повсюду.

Самого её звука должно было хватить, чтобы достучаться до той части меня, запрятанной глубоко внутри, которая осознавала такие понятия, как долг и ответственность.

Но эти части теперь были мертвы. На их месте не осталось ничего, кроме ледяного узла, застрявшего в груди.

Кулаки барабанили в запечатанные двери Большого зала. Он кричал, выкликая мое имя. Другие голоса присоединялись, но его оставался самым громким.

— Кас! Впусти нас! — орал он, и двери содрогались под силой его ударов. — Кас!

Когда двери остались закрытыми, запечатанными иссиня-черными, переплетающимися лозами, я почувствовал, как его присутствие давит на меня — этот лесной отпечаток, коснувшийся моих мыслей.

Оторвав взгляд от застывших тел в Большом зале — того, что осталось от моего отца, — я поднялся. Непривычные мышцы верхней части спины дернулись, приспосабливаясь к странному весу крыльев. Ветерок ворвался сквозь разбитый стеклянный купол, неся с собой богатый железом запах крови и застоявшийся смрад увядшей сирени. Перья… они были странно чувствительными.

Крики не прекращались.

Он продолжал пытаться прорваться, используя единственный путь, проложенный нотамом, который теперь распространялся и на меня.

Я отсек его, быстро и точно, и взглянул вниз.

— Черт! — выкрикнул он. — Кас!

Рубашка была разорвана, края пропитались кровью. Сквозь лохмотья я видел, что плоть, которая была разодрана в клочья, теперь стала ярко-розовой, как у затянувшейся раны. Я видел темно-серые, с багровым отливом тени, движущиеся под кожей. Видел серебристую кость там, где участки кожи исчезли. Подняв руку, я замер, увидев, что кисть лишь наполовину состоит из плоти, а четыре пальца превратились в кости и тени. Я схватил горсть льняной ткани и сорвал с себя остатки рубашки, позволив ей упасть на пол, затем вскинул подбородок к куполу и оставшимся в нем зазубренным осколкам стекла.

Я призвал сущность, и она отозвалась ледяным приливом, затопив вены силой. Моя воля сформировалась в сознании, и миры ответили.

— Кастил! — взревел он, наверняка почувствовав всплеск энергии.

Сформировался искрящийся серебром шар, затем он истончился, растягиваясь вширь, пока пространство мира не разорвалось. Соленый запах моря и тления поплыл из этого разлома.

Мои губы изогнулись в ухмылке, когда трещащий, плюющийся искрами разрыв расширился, обнажая голые ветви и бескрайнюю колоннаду.

Что бы она — а я знал, что это была она — ни сделала, чтобы помешать мне покинуть Карсодонию, это больше не действовало.

Лозы отлепились от пола, отступая и освобождая путь, пока я шел вперед.

Вспышка обжигающего эйзера ударила в двери, распахивая их настежь.

— Кастил! — закричал он. — Не смей! Не— Он осекся на полуслове, и его шок прокатился по залу, как холодная волна. — Боги милосердные…

Я шагнул в проем и оказался в Пенсдурте; мой взгляд поднялся к раскинувшемуся поместью на вершине скалистого, обдуваемого ветрами утеса, пока мир за моей спиной запечатывался.

Портовый город был полон мертвецов, но он не был пуст.

Осознание пульсировало в груди, и инстинктивно мои чувства раскрылись и распространились вокруг. Они стали острее. Более… отточенными. Я чувствовал сущность тех, кто находился в стенах поместья Сиклифф, даже оттуда, где стоял.

Внутри были боги. Все старые, но лишь некоторые — могущественные. Другие были слабы, их способность управлять эйзером в смертном мире свелась к немногим большему, чем салонные фокусы. Я наклонил голову, вдыхая воздух. Как минимум один был по-настоящему силен; до краев полон эйзера. Первородный бог.

Моя губа дернулась.

Они были не одни.

Существа, которые когда-то были смертными, но теперь питались живыми, тоже были внутри. Вампризы.

Были и другие. Ни живые, ни мертвые. Вознесшиеся.

И было что-то еще. Эхо угасающей силы. Те, кого я не мог… различить здесь, снаружи, но я… я чувствовал её в этом эхе. Уловил тончайший аромат жасмина, переплетенный с тлением и свежей кровью. Лед, смешанный с дымом, просочился в мою грудь, когда я выпрямил голову.

«Гнев» — слишком мягкое слово. «Ярость» — слишком слабое. «Бешенство» — слишком вежливое. То, что протекало сквозь меня, было разрушительным; оно впитывалось в мои мускулы и сухожилия, въедалось в кости, а затем зажигало холодный огонь, который горел жарче любого пламени.

Это была Погибель.

Густые облака собрались над заливом Пенсдурта и потемнели, приобретая цвет древесного угля, когда вспышка интенсивного серебристого света озарила окна одного из залов поместья. Клочья дыма потекли с моих пальцев, пока я крался вперед. Мертвые деревья вдоль дороги содрогались и рушились без звука, когда я проходил мимо. Одно за другим, по обеим сторонам, они рассыпались, оставляя после себя лишь туманные облака пепла. Оставшиеся деревья, ведущие к ступеням Сиклиффа, увяли, когда я остановился посреди дороги; туман закружился, поднимаясь вокруг меня. Я поднял руку, повернув её ладонью к себе. Эйзер пульсировал. Лед в моей груди распространялся. Я сжал кулак.

Восточная фасадная стена поместья Сиклифф раскололась с громовым треском; камень и дерево разлетелись в щепки. Пыль вырвалась стремительно расширяющимся облаком, пока крупные куски раствора крушили колонны галереи. Крыша вздыбилась, а затем треснула, проваливаясь внутрь, когда её опоры рассыпались по земле.

Крики начались еще до того, как пыль осела; они поднимались изнутри, пока солнечные лучи пронзали дымку, находя тех, кто променял солнечный свет на власть.

Я улыбнулся: теперь они расплачивались за это огнем и кровью. Через каждые несколько футов пламя вспыхивало разрозненными всполохами и скоплениями, когда солнце пожирало плоть вампризов. Едкий дым наполнял воздух, и запах обугленной кожи поднялся, когда пыль рассеялась.

За дымящимися, искореженными, обгоревшими телами, упавшими там, где их настиг огонь, и теми, кто всё еще горел, ползя к укрытию поместья, виднелось красное.

Вознесшиеся.

Десятки их стояли в частично уцелевшем атриуме и открытых залах; их глаза были мутно-голубыми, безжизненными, а черты лиц скрывали нарисованные красной краской крылья.

Из поместья, подобно удару бича, эхом разнеслась команда на языке, на котором больше не говорили.

Вознесшиеся двинулись вперед как один.

Легким движением запястья я отодвинул обломки, заставив груды камня и штукатурки соскользнуть с краев утеса.

В конце концов, я не хотел, чтобы что-то мешало их рвению поскорее встретить Смерть.

Судя по всему, они тоже этого не хотели.

Вознесшиеся хлынули из разрушенного фасада Сиклиффа, наводняя дорогу, словно орда багровых тараканов.

Они шли на меня — на меня — с мечами из тенекамня.

Но они еще не видели меня.

Я исправил это, заставив туман резко отступить.

Те, кто был ближе всех, споткнулись, резко замирая; нарисованные крылья взметнулись, бледные глаза расширились. Если Вознесшиеся и способны чувствовать страх, то они почувствовали его в тот момент.

Холодная насмешка тронула мои губы.

Они пришли в себя, бросившись на меня размытым пятном и набирая скорость.

Но у меня не было на них времени.

Поэтому я превратил их в ничто, прорываясь сквозь ряды Вознесшихся клыками и когтями, пропитанными пульсирующей во мне сущностью. Я двигался подобно тени, ныряя под мечи и ломая кости. Разрывал горла. Вырывал сердца из грудных клеток. Отрывал конечности тем, до кого дотрагивался. Пряди сущности вздымались и жалили, как гадюки; я пробил рукой чью-то грудь, и сущность мгновенно заморозила ткани и кости, пока тело не треснуло, как хрупкое стекло. Повсюду вокруг они падали и оставались лежать там, где упали, усеивая дорогу.

Перехватив руку одного из Вознесшихся, я крутанул его и притянул к себе, вонзая клыки в горло. Кровь потекла по моему подбородку, пока моя сущность вливалась в него. Его тело одеревенело—

Боль вспыхнула внезапно и остро, разойдясь по крылу и ударив в позвоночник. Вырвав клыки, я с шипением резко обернулся: несколько серебристых перьев, покрытых кровью, упали на землю.

Вознесшийся бросился вперед, нанося прямой, мощный удар мечом из тенекамня. Я скорее почувствовал сам удар, чем боль. Посмотрев вниз на рукоять, теперь торчащую прямо из центра моей груди, я выпрямил голову и бросил Вознесшегося, которого держал, на дорогу.

Я рассмеялся — этот звук был полон ледяного дыма и морозных теней, — и схватился за меч.

Тенекамень рассыпался в прах.

Рванувшись вперед, я схватил Вознесшегося за щеки. Мои пальцы впились в плоть, размазывая красную краску; я наклонился, пока мои губы не оказались в дюймах от его лица.

— Ой.

Эйзер вырвался из моих рук, каскадом обрушиваясь на Вознесшегося. Его вены засветились приглушенным серебром и призрачным багрянцем. Дым повалил из-под его ресниц за мгновение до того, как серебристое пламя поглотило его глаза.

Я оттолкнул его; губы существа широко растянулись, и дымный эйзер вырвался изо рта в безмолвном крике.

Я повернулся и увидел, что дорога впереди пуста, если не считать тел, разбросанных по всей её длине.

Сочащаяся рана в груди уже заживала, но крыло пульсировало. Инстинктивно и без особых раздумий я заставил крылья исчезнуть. Что-то глубоко в спине, между лопатками, сместилось. Кожу там закололо, мышцы свело судорогой, а затем они сократились. Ощущение было… странным, и раненое крыло зажгло, когда они оба распластались и свернулись внутрь, уходя под кожу. Я всё еще чувствовал их внутри себя, под плотью и мышцами, уложенными вдоль позвоночника.

Шагая вперед, я прибавил скорость и перепрыгнул через провал, где раньше была галерея, приземлившись в то, что осталось от атриума. Я окинул взглядом широкий длинный зал впереди, делая глубокий вдох в поисках того самого сладкого аромата жасмина. Нашел его через секунды. Низкое рычание вырвалось из моей груди. Поднявшись, я снова двинулся вперед, позволяя чувствам обостриться. Я был близко к богам — близко к Первородному.

Онемевшие от жажды боги хлынули с обеих сторон зала, бросаясь ко мне; их клыки были обнажены, а в руках они сжимали заточенный кровавый камень.

На них времени у меня было еще меньше.

Мой взгляд метнулся к потолку. Эйзер пульсировал и расширялся во мне, пока моя воля обретала форму. Схватив за голову первого из богов, добравшегося до меня, я сломал ему шею под низкий скрежещущий звук, донесшийся сверху.

Они замерли на месте, головы резко дернулись вверх, когда стены задрожали.

— Крыша! — крикнул один из них, оборачиваясь. — Эшвуд, солнце!

Это имя заставило меня остановиться. Мой взгляд метнулся к тому, кто выкрикнул предупреждение. Темноволосая женщина побежала обратно в комнату, пока дерево трещало, а гвозди со скрежетом вырывались из пазов. Крышу сорвало вверх с оглушительным треском; её отклеило, будто это была жестяная банка. Я проследил взглядом за женщиной до группы вампризов, прижавшихся к стене в самом дальнем углу зала. Один мужчина привлек мое внимание. Высокий, с волосами черными, как ночь, одетый в алый шелк и штаны из оленьей кожи; выражение его бледного лица было запредельно высокомерным, даже когда он повернулся, чтобы бежать, как трус.

Готов был поспорить, что это был Элдрик Эшвуд — тот, для кого я выкрою время.

Потому что я всё еще оставался таким же мстительным.

Солнечный свет залил зал, воспламеняя богов; мои глаза сузились. Подняв руку, я «помог» Эшвуду сбежать: пламя взревело с гулом, отбросив его сквозь внутренние двери прямо в другой зал. Воздух затрещал, огонь распространялся, повсюду раздавались крики. Потолок поднялся, разбрасывая черепицу.

Перехватив руку одного из Вознесшихся, я крутанул его и притянул к себе, вонзая клыки в горло. Кровь потекла по моему подбородку, пока моя сущность вливалась в него. Его тело одеревенело—

Боль вспыхнула внезапно и остро, разойдясь по крылу и ударив в позвоночник. Вырвав клыки, я с шипением резко обернулся: несколько серебристых перьев, покрытых кровью, упали на землю.

Вознесшийся бросился вперед, нанося прямой, мощный удар мечом из тенекамня. Я скорее почувствовал сам удар, чем боль. Посмотрев вниз на рукоять, теперь торчащую прямо из центра моей груди, я выпрямил голову и бросил Вознесшегося, которого держал, на дорогу.

Я рассмеялся — этот звук был полон ледяного дыма и морозных теней, — и схватился за меч.

Тенекамень рассыпался в прах.

Рванувшись вперед, я схватил Вознесшегося за щеки. Мои пальцы впились в плоть, размазывая красную краску; я наклонился, пока мои губы не оказались в дюймах от его лица.

— Ой.

Эйзер вырвался из моих рук, каскадом обрушиваясь на Вознесшегося. Его вены засветились приглушенным серебром и призрачным багрянцем. Дым повалил из-под его ресниц за мгновение до того, как серебристое пламя поглотило его глаза.

Я оттолкнул его; губы существа широко растянулись, и дымный эйзер вырвался изо рта в безмолвном крике.

Я повернулся и увидел, что дорога впереди пуста, если не считать тел, разбросанных по всей её длине.

Сочащаяся рана в груди уже заживала, но крыло пульсировало. Инстинктивно и без особых раздумий я заставил крылья исчезнуть. Что-то глубоко в спине, между лопатками, сместилось. Кожу там закололо, мышцы свело судорогой, а затем они сократились. Ощущение было… странным, и раненое крыло зажгло, когда они оба распластались и свернулись внутрь, уходя под кожу. Я всё еще чувствовал их внутри себя, под плотью и мышцами, уложенными вдоль позвоночника.

Шагая вперед, я прибавил скорость и перепрыгнул через провал, где раньше была галерея, приземлившись в то, что осталось от атриума. Я окинул взглядом широкий длинный зал впереди, делая глубокий вдох в поисках того самого сладкого аромата жасмина. Нашел его через секунды. Низкое рычание вырвалось из моей груди. Поднявшись, я снова двинулся вперед, позволяя чувствам обостриться. Я был близко к богам — близко к Первородному.

Онемевшие от жажды боги хлынули с обеих сторон зала, бросаясь ко мне; их клыки были обнажены, а в руках они сжимали заточенный кровавый камень.

На них времени у меня было еще меньше.

Мой взгляд метнулся к потолку. Эйзер пульсировал и расширялся во мне, пока моя воля обретала форму. Схватив за голову первого из богов, добравшегося до меня, я сломал ему шею под низкий скрежещущий звук, донесшийся сверху.

Они замерли на месте, головы резко дернулись вверх, когда стены задрожали.

— Крыша! — крикнул один из них, оборачиваясь. — Эшвуд, солнце!

Это имя заставило меня остановиться. Мой взгляд метнулся к тому, кто выкрикнул предупреждение. Темноволосая женщина побежала обратно в комнату, пока дерево трещало, а гвозди со скрежетом вырывались из пазов. Крышу сорвало вверх с оглушительным треском; её отклеило, будто это была жестяная банка. Я проследил взглядом за женщиной до группы вампризов, прижавшихся к стене в самом дальнем углу зала. Один мужчина привлек мое внимание. Высокий, с волосами черными, как ночь, одетый в алый шелк и штаны из оленьей кожи; выражение его бледного лица было запредельно высокомерным, даже когда он повернулся, чтобы бежать, как трус.

Готов был поспорить, что это был Элдрик Эшвуд — тот, для кого я выкрою время.

Потому что я всё еще оставался таким же мстительным.

Солнечный свет залил зал, воспламеняя богов; мои глаза сузились. Подняв руку, я «помог» Эшвуду сбежать: пламя взревело с гулом, отбросив его сквозь внутренние двери прямо в другой зал. Воздух затрещал, огонь распространялся, повсюду раздавались крики. Потолок поднялся, разбрасывая черепицу.

Я прошел мимо охваченных паникой богов, пока пламя пожирало их; мои шаги замедлились перед закругленным входом в зал с еще уцелевшей крышей. Выбив двери, я тут же нашел Эшвуда.

Посреди гостиной, среди щепок и сломанной мебели, в которую он, должно быть, врезался, он с трудом поднялся на ноги и повернулся ко мне.

Он отступил, его черные глаза расширились, рот открылся, чтобы что-то сказать.

Я не дал ему шанса.

Двигаясь быстрее, чем он мог уследить, я оказался рядом прежде, чем он осознал это, и схватил его за подбородок. — Что ты там говорил о моих правах в своем нелепом послании? О моей родословной?

Он вцепился в мою руку, царапая кожу.

— Кажется, ты сказал, что она осквернена. — Я впился пальцами в суставы его челюсти, заставляя его открыть рот. — И я также припоминаю твои слова о том, что те, кто противостоит единственному истинному королю и Кровавой Короне, падут.

Хрящи челюсти начали поддаваться, пока он выдавливал из себя: — Ты… будешь.

— Хм. — Склонив голову набок, я залез ему в рот, схватил его язык и вырвал его. Его приглушенный крик закончился захлебывающимся бульканьем. — Не думаю.

Я покончил с Эшвудом, позволив его телу превратиться в пепел, пока эйзер пульсировал во мне, откликаясь на присутствие другого. Я наклонил голову, улавливая далекие крики. Шагнув сквозь тень в задымленный коридор, я столкнулся лицом к лицу с темнокожим богом. Кровь текла из уголка его губ и из плеча, где дымилась рана. На нем было алое, и этого было достаточно, чтобы понять, на чьей он стороне.

На стороне тех, кто скоро умрет.

Мужчина отпрянул на несколько шагов, голубые глаза с сияющим эйзером расширились, когда он оглядел меня. — Какого—?

Я рванулся вперед, хватая бога за горло. — Где она?

Эйзер затрещал на его костяшках, когда он ответил мне тем же, обхватив мою шею рукой. — Кто?

Раздражение вспыхнуло во мне гораздо сильнее, чем жжение от его силы. Развернувшись, я впечатал бога в стену. Штукатурка треснула. — Где моя Королева?

Понимание промелькнуло в его чертах, когда он взглянул на свою руку, прижатую к моей плоти. Его темные брови сошлись, пока сила обжигала мне горло. — Что…? — Его взгляд снова метнулся к моим глазам. — Что ты такое?

— Отвечай, — прорычал я, приподнимая его над полом и снова впечатывая в стену, — на мой вопрос.

— Ушла, — выплюнул он, пульсация эйзера усилилась, когда его прикосновение стало раскаленным. — Скорее всего, уже мертва.

Ледяной узел в моей груди расширился.

Переместив руку на его подбородок, я запрокинул его голову и нанес удар, вонзая клыки в вену. Бог кричал, брыкался и извивался, пытаясь вырваться, но я держал крепко. Я пил быстро и жадно, забирая его силу себе. Его удары почти не ощущались; я слышал нарастающие голоса, кричащие, что им нужно уходить, что здесь больше делать нечего. Голоса становились яснее, один из них выделялся.

— Отпустите меня! — цедила женщина. — Я убью их всех.

— Не думаю, что в этом будет необходимость, — возразил мужчина, пока кулак бога колотил меня по голове.

Всё остальное затихло, когда что-то, похожее на раскаленную кочергу, ударило меня в спину. Эйзер. Боль разошлась обжигающей волной, что-то сродни прикосновению к оголенному проводу.

Проглотив последний глоток крови, я пропустил свою сущность сквозь бога. Плоть под моей рукой съежилась и треснула, став хрупкой, как засохший цветок. Бог рассыпался в прах; я поднял голову, и к тому моменту, когда я повернулся к тому, кто стоял сзади, от прежнего врага ничего не осталось.

Передо мной стоял мужчина с обнаженным торсом, эйзер закручивался спиралью вдоль его руки.

— Где она? — потребовал я.

Бог зарычал, замахиваясь.

Рванувшись вперед, я пробил рукой его грудь, разрывая кожу и круша кости, и вцепился в его горло. Он взревел, хватая меня за волосы. Я жадно пил, прежде чем вырвать его сердце. Раздавив бесполезный орган в руке, я схватил его за голову и с силой впечатал в стену, уничтожая череп и то немногое, что было спрятано внутри.

Появился еще один бог. Затем еще. Каждому я задавал тот же вопрос. Все отвечали одинаково. И все умирали примерно так же. Я питался. Я убивал, оставляя за собой след разрушения, пока выслеживал силу и её аромат. Всё вело меня в одно и то же место.

И эти голоса теперь звучали громче.

— Нам пора, — требовал мужчина, его голос был напряжен от гнева. — Нам… куда, черт возьми, ты собрался?

— Я должен это увидеть, — ответил другой голос, более глубокий и хриплый.

Когда я приблизился к перекрестку, вспышки серебра осветили зал. Выбежала богиня, её длинные светлые волосы развевались за спиной, как белый флаг. Далеко она не ушла.

Я изогнул бровь, когда мощный разряд эйзера ударил ей в спину. Трещащая серебристая волна света поглотила её целиком. Когда сияние отступило, не осталось ничего.

Первородный.

Мои губы растянулись в узкой улыбке, когда я вышел на открытое пространство, где коридор сворачивал направо. Проход был уже и весь отмечен следами разрушения.

Кровь забрызгала уцелевшие стены. Значительная часть левой стороны отсутствовала — огромные куски были вырваны, будто сквозь них пробилось что-то массивное. Тела и кучи пепла были разбросаны повсюду, некоторые лежали на разбитых камнях. Но один зал всё еще стоял. В конце, за ними, где уцелела лишь половина стены, а единственная дверь висела на балке, поскрипывая на ветру, находился Большой зал, залитый приглушенным солнечным светом.

Я хотел быть там.

Мне нужно было попасть туда. Потому что именно там её аромат был сильнее всего.

Но бог передо мной преградил путь.

Я переключил внимание на неё, окинув беглым взглядом. Она была ничем не примечательна, но она была другой.

Богиня не отшатнулась в шоке, увидев меня. Её глаза не расширились. Но эти глаза… Они были черными, пронизанными багровой сущностью, пока за её спиной разрывалось пространство мира.

Смерть.

И её запах? От неё пахло им: застоявшейся сиренью.

Я двинулся на неё, эйзер нарастал.

Богиня ухмыльнулась, отступая назад. Я бросился вперед, но она скользнула в разлом. Ледяная ярость запульсировала в венах—

— Твою мать.

Моя голова резко повернулась к Большому залу. В нескольких футах внутри стоял бог. Я не видел его черт под капюшоном прилегающего черного пальто, но он был стар, и сила в нем была иной. На ней не было печати смерти.

— Черт бы побрал мою жизнь, — пробормотал другой голос — тот самый, что требовал уйти.

Мой взгляд переместился за спину бога в капюшоне, который начал отступать. Внутри было двое. Первой я увидел женщину в белых доспехах. Высокая и величественная, с насыщенным коричневым оттенком кожи и туго заплетенными косами, я мгновенно понял — это тот Первородный, которого я чувствовал. Мне даже не нужно было видеть серебряные глаза, чтобы понять свою правоту, но я посмотрел, заметив слезы, блестевшие на фоне эйзера, подсвечивающего вены под этими глазами.

Взгляд метнулся к тому, кто выставил руку перед ней. Он был на полголовы выше, с рыжевато-каштановыми волосами и золотистыми глазами. Я присмотрелся к нему, ощущая в его силе нечто темное и призрачное, напомнившее мне тот момент у Города Богов, когда ненадолго появился Никтос. Он не был Первородным, но был очень, очень стар.

Я быстро осмотрел зал — или то, что от него осталось, — продвигаясь вперед. Купольный потолок исчез, несколько колонн, поддерживающих нишу, были сломлены, а половина второго яруса обрушилась на первый этаж. Красное пятно расплылось по треснувшей мраморной плитке.

— Что ты такое? — заговорил безликий бог, пока я приближался.

— Не так важно, — огрызнулся рыжеволосый, пока Первородная богиня смотрела в упор, её грудь тяжело вздымалась под доспехами.

— Не согласен, — ответил другой, оставаясь на месте.

Я сосредоточился на нем, вдыхая, пока мои чувства тянулись к нему. В груди завибрировало низкое, рокочущее рычание. Не его сила заставила лед в моей груди затвердеть. Это был запах, которым он был пропитан.

Кровь, которая не была его.

Кровь, пахнущая жасмином.

Мой подбородок опустился, верхняя губа дернулась.

— Тиерран, — произнесла Первородная низким, тревожным голосом.

Бог наклонил голову. — Что ты такое? — повторил он.

— Смерть.

Двое за его спиной напряглись. Рыжеволосый снова позвал Тиеррана, и тот начал двигаться. Но я был быстр — быстрее, чем когда-либо.

Мгновение — и моя рука на горле бога в капюшоне. — Я чувствую её запах на тебе. — Я вдохнул, опуская взгляд на грудь его пальто. Оно было перепачкано засохшей кровью. Эйзер пульсировал, разрастаясь. — Ты весь покрыт её запахом.

— Её…? Черт, — выдавил бог, задыхаясь. Он поднял руку, но не стал призывать силу. — Не надо.

Я понятия не имел, к кому он обращался — ко мне или к ним. Мне было плевать. Еще одно рычание вырвалось из глубины моей души.

— Это Король, — сумел выдохнуть он. — Её Король.

Я почти не слышал его. Ледяной узел в груди расширялся, становясь холодной, ненасытной пустотой. — Где она?

— Не надо, — повторил он.

Это не было ответом, и я закончил спрашивать. Моя хватка на его горле усилилась, пресекая всё, что он собирался сказать. Я развернулся, приподнимая его над полом—

Эйзер ударил в заднюю часть моего плеча, отбросив меня от бога в капюшоне; обжигающая боль пронзила каждый нерв. Холодная ярость затопила меня, пробуждая первобытный инстинкт.

Тени расцвели под кожей; плоть на кистях, предплечьях и участками на груди снова истончилась, обнажая серебристую сияющую кость. Кожу между лопатками закололо. Мышцы глубоко под ними заходили ходуном, выталкивая крылья, спрятанные вдоль позвоночника. Они вырвались наружу, когда я развернулся к богам.

Шок отразился в глазах Первородной богини, затмевая скорбь, пока её взгляд скользил по мне. — О мои Мойры, — прошептала она. — О мои, черт возьми, Мойры.

Уголки моих глаз заполнили багровые тени. Я повернул голову к богу в капюшоне, и мои крылья резко распахнулись.

— Ого, — пробормотал он.

Рыжеволосый бог бросился вперед, хватая Тиеррана за руку, пока Первородная резко тряхнула головой, отчего косы ударили её по щекам. Воздух был заряжен эйзером, искрящаяся сфера света появилась, когда мужчина потащил того, кто пах ею, назад.

Они собирались переместиться сквозь тень.

И я не собирался этого допустить.

Я поднял руку, и бога в капюшоне дернуло назад, будто невидимыми руками.

— Черт, — выплюнула Первородная; разлом в мире расширился, когда рыжеволосый бог попытался схватить Тиеррана.

Мой взгляд метнулся к нему, и через миг он уже летел назад, когда моя рука рванулась и перехватила бога в капюшоне прямо в воздухе. Он крякнул, когда я поднял его над полом.

— Уходи, — поторопила Первородная. — Уходи сейчас же, Рейн.

Рыжеволосый бог выругался. — Я не оставлю тебя—

Она вскинула руку, не давая другому богу выбора и заставляя его проскользить по полу прямо сквозь шипящий поток эйзера. Разлом пульсировал, а затем сжался.

— Поставь его на место, — предупредила Первородная. — Сейчас же.

Игнорируя её, я переключил внимание на бога в капюшоне. — Почему от тебя пахнет её кровью?

Он схватил меня за запястье, затем резко отдернул руку, когда кожа там уступила место кости. — Потому что она истекала кровью у меня на руках—

— Серьезно, — выдохнула Первородная. — Ради всего святого, Тиерран.

— Я не причинял ей вреда, — быстро добавил он. — Я помогал—

— Где? — Единственное слово поднялось из глубин моего существа, темное и полное гнева, от которого задрожал воздух. — Где она?

— Поставь его на место, сейчас же, — повторила Первородная.

Я медленно повернул голову к ней. — А то что?

Вибрирующий разлом в мире пульсировал за её спиной. Она приняла боевую стойку. — Или я тебя заставлю, — сказала она, и эйзер прорезал её серебряные глаза. — Я не хочу причинять тебе боль, но я это сделаю.

Мои губы изогнулись в улыбке, пока ледяной узел в груди разрастался. Толчком руки я швырнул бога в капюшоне в ближайшую колонну. Он упал на пол и замер. Стук его головы о камень подсказал мне, что он будет в отключке как минимум несколько мгновений.

— Это было не мудро, — выплюнула Первородная, мельком взглянув на неподвижного бога. — Ты об этом пожалеешь. Он — последний, с кем стоит портить отношения.

Мне стало интересно: что во мне дало ей повод думать, будто я пожалею хотя бы о секунде этого?

— Я дам тебе еще один шанс, — сказала Первородная, эйзер подсветил её вены. — Потому что, если ты её Король, я не хочу её расстраивать. Но сделаешь еще шаг — и я не буду сдерживаться.

Первородный туман повалил из меня, разливаясь вокруг и поднимаясь в воздух. Багрянец вплелся в кружащиеся тени, и тревога промелькнула на лице богини.

— Это… невозможно, — выдохнула она. — Что ты такое?

Я сделал то, о чем она предупреждала, и шагнул вперед—

Присутствие кого-то другого наполнило зал без предупреждения, пропитав атмосферу чистой силой.

— То, кто он есть, — прогремел голос, странно знакомый, доносящийся ниоткуда и отовсюду, — и есть то, чего мы боялись. Вестник Погибели.

Прежде чем я успел осознать это присутствие или слова, ослепительная вспышка света врезалась в меня. Сила ударила, как потерявший управление экипаж, подбросив мое тело в воздух и отшвырнув назад.

Прежде чем я ударился о стену, инстинкт снова взял верх. Мои крылья взметнулись вверх и в стороны, мышцы напряглись, ловя поток ветра от силы удара. Это движение рвануло меня вверх, и на мгновение я завис, невесомый в воздухе, а затем начал снижаться. Я пролетел несколько футов, прежде чем заставил крылья двигаться. С мощным взмахом я взмыл к остаткам разрушенного купола, пока обжигающее сияние угасало. Тяжело дыша и с бешено бьющимся сердцем, я развернулся.

Первородная богиня исчезла.

Как и бог в капюшоне, на котором была её кровь.

Ярость колотилась во мне, пока я широко расправлял крылья и наклонял их так, чтобы начать спуск. Я закружился к возвышению, выискивая—

Я замер.

Её запах.

Он был сильнее.

Я вдохнул, сканируя зал, пока мой взгляд не упал на полуразрушенное возвышение и пятно темно-красного цвета на полу рядом с ним.

Где-то в груди мое сердце остановилось.

Я подлетел ближе, зависнув в футе от платформы. Крылья взметнулись вверх, потянув меня вниз. Я приземлился с глухим ударом, от которого треснула плитка, и сделал шаг. Единственное, что я видел, — это темно-багровые следы.

Кровь.

Её кровь.

Я упал на колени, грудь сдавило.

Её было много.

Слишком много.

Подавшись вперед, я уперся руками в пол в дюймах от пятен, в то время как осознание пульсировало — прибыли другие боги. Мои ногти скребли по плитке, когда боль ударила со всей силой. Скорбь душила меня, заставляя сущность пульсировать, пока я стоял там, на коленях, наполовину согнувшись. Я не мог дышать, но не это заставляло силу клокотать. Не это вызвало дрожь где-то глубоко внутри меня. Это была ярость, которая владела мной сильнее всего, выжигая меня изнутри ледяным пламенем, пока мысли хаотично сталкивались друг с другом. Было так много «а что если». Что, если бы я убедил её, что справлюсь сам? Что, если бы я ушел в тот момент, когда она потребовала, чтобы я остался, и поскакал в Пенсдурт? Что, если бы я послушал его и поговорил с ней? И было так много «нужно было». Ей никогда не следовало приходить сюда без меня. Мне следовало сделать больше, чтобы остановить её. Мне следовало найти способ быть рядом. Мне следовало сказать Поппи—

Поппи.

Дрожь прошла по мне, и затем я полностью замер, но только снаружи. То, что было внутри, двигалось, бурлило и извивалось. Гнев и скорбь сталкивались снова и снова, смешиваясь с силой — и с виной. И её было так много. Давление нарастало, распирая плоть. Всё мое тело сотрясалось, челюсти сжались, когда я пытался удержать это в себе, не дать вырваться наружу. Чтобы не закричать. Чтобы не сорваться и не разорвать этот мир на части.

Но это было невозможно остановить.

Ни крик. Ни сокрушительный удар. Ни ярость, скорбь, вину и всю ту мощь, что кружилась во мне. Всё это столкнулось воедино, и удержать это было нельзя.

Запрокинув голову, я взревел — звук был глубоким и гортанным. В тот миг, когда он вырвался наружу, он начал разрушать. Всё вокруг искажалось и отшатывалось, будто сам мир стремился убежать прочь, но спасения не было.

Ни для меня.

Ни от меня.

Сила внутри меня взорвалась ледяной, опустошительной волной. Оставшиеся стены поместья Сиклифф, полы, многочисленные комнаты, боги, которые только что прибыли, и Вознесшиеся, что находились в подземельях, — всё просто исчезло в одно мгновение.

Всё это.

Рассыпалось в прах.

Взрывная волна прокатилась по округе с брутальной, сокрушительной силой, выходя далеко за пределы того места, где когда-то стоял Сиклифф. Воздух искажался, пока мощь сползала вниз по утесу. Корабли трещали, затем разлетались в щепки. Деревья вспыхивали и горели с дьявольской силой, превращаясь в дымящиеся угли за считанные секунды. Крыши срывало и разрывало на крошечные осколки. Стены рассыпались пеплом. Улица за улицей, во всем Пенсдурте, — всё, что стояло, было стерто с лица земли. Превращено в пыль.

Всплеск силы накрыл Райз, находя многочисленные трещины и разломы, появившиеся, когда содрогнулась земля. Сущность обрушила великую стену изнутри; каждый блок, сложенный друг на друга, дезинтегрировался.

Вся эта ярость, скорбь, вина — всё это поглотило меня, пока не осталось ничего, кроме руин, которые я породил, и гнева, что следовал за ними.

БРАТЬЯ

Поппи

Я обнаружила, что стою среди сосен.

Я не знала, как здесь оказалась. Последнее, что я помнила, это…

Боль.

Я помнила глубокую, разрывающую боль в горле, которая тянула за грудную клетку, и жгучую, колющую агонию по всей коже. Но сейчас я не чувствовала боли. Поджимая пальцы ног на влажном мху и траве, я поднесла руку к шее. Кожа там была гладкой, но у меня было чувство, что раньше это было не так, и нечто со вкусом горького, кислотного стыда поднялось по моему горлу.

Я не хотела вспоминать то, что было раньше.

Медленно выдохнув, я опустила руку и огляделась: пели птицы, наполняя воздух пронзительным щебетом и резкими, трелевыми криками. Мой взгляд зацепился за всполох красного за занавесом из игольчатых ветвей. Любопытство погнало меня вперед; густой мох под ногами казался пышным ковром.

Теплый ветерок взметнул пряди моих волос, когда я вышла из-под высоких, раскидистых сосен на залитый солнцем луг, пахнущий свежей землей и дождем. Вспышка красного оказалась яркими, сочными алыми полевыми цветами.

Касаясь пальцами мягких лепестков, я миновала камни, заросшие цепким плющом. Мои шаги замедлились, когда я подошла к краю скалистого холма у обрыва и посмотрела вниз. Там было столько красок. Розовые и белые цветы вперемешку с кустами сирени и тысячелистника сбегали по склону к деревне внизу, где восходящее солнце отбрасывало тени на лохматые золотисто-коричневые соломенные крыши и мощеные дорожки.

Я не думала, что когда-либо видела это место раньше, и понятия не имела, как сюда попала.

Наверное, это должно было меня обеспокоить, но здесь, среди дикой красоты, мне было тепло и спокойно. Со мной всё было в порядке, и то чувство, что возникло раньше, вернулось, нашептывая, что здесь лучше, чем там, где я была до этого.

И я осталась. Я не знала, как долго я там простояла. Это могли быть минуты, часы или целые жизни. Я просто грелась в лучах солнечного света, запрокинув голову и закрыв глаза, чувствуя ветерок на коже и слушая птиц.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз делала что-то подобное, но знала, что прошла вечность. И что мне следовало делать это чаще—

Ветер сменился без предупреждения, послав по моему позвоночнику холодок, не имевший отношения к температуре. Кожа покрылась мурашками, когда я слегка обернулась, уже зная, что больше не одна.

Темноволосый молодой человек возвышался надо мной; его внимание было приковано к деревне внизу.

Вздрогнув, я отступила на шаг, глядя на него. В его профиле, в сильном изгибе челюсти и широких скулах было что-то пугающе знакомое. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

Я попыталась заговорить, но слова не выходили. Он не смотрел на меня и, казалось, совершенно не подозревал о моем присутствии. Я наклонилась вперед, изучая его золотисто-бронзовые черты. Почему он кажется таким знакомым?

Выпрямившись, я взглянула на деревню внизу, а затем быстро перевела взгляд обратно на мужчину.

Грудь сдавило. Без единого звука к нему присоединился другой мужчина, и в тот момент, когда я увидела его, всё мое тело отпрянуло.

Я вспомнила.

Я вспомнила всё, что было до того, как я оказалась здесь. Гнев и, что еще хуже, сокрушительное разочарование в голосе Кастила, когда он спросил об обещании, которое я заставила дать Кирана. Планы, которые пошли прахом постыдно быстро — планы, против которых был Кастил. Предательство в его глазах, когда я потребовала, чтобы он остался. Сделку, которую я заключила с Торном, Мойрой, чтобы удержать Каса подальше. Смерть, которую мы с Аттесом видели в заливе Пенсдурта. Его предупреждение, которому я не вняла. Замешательство и неверие, когда я ударила Колиса в сердце, а это его не убило. Горькое осознание того, что Кастил был прав насчет чувств Колиса к Сотории — ко мне. Вид Первородного бога, неподвижного и рухнувшего на пол. Я помнила, как быстро Колис взял верх, и боль, которая была глубже физической. Отчаянное желание снова увидеть Кастила. Угрозы, которые меня ужасали. Панику от осознания того, что я умираю, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Я среагировала не раздумывая, вскинув руку и призывая сущность.

Или попыталась.

И я сделала то же самое, что и тогда, когда отправилась на встречу с Колисом в Пенсдурт.

Я потерпела неудачу.

Я не только не могла призвать сущность, я даже не чувствовала её. Ни низкого гула, ни слабого мерцания в груди.

Я была пуста.

Потому что он забрал у меня всё.

Колис.

И этот ублюдок стоял прямо здесь, как будто ничего не произошло.

С пересохшим ртом и бешено бьющимся сердцем я снова попыталась призвать сущность, когда он запрокинул свою золотистую голову, закрыл глаза и улыбнулся.

Я замерла.

Каждая частичка моего существа оцепенела, пока я смотрела на него. На то, каким расслабленным он выглядел. На эту легкую, кривоватую улыбку. На то, как он стоял с закрытыми глазами, словно делал то же самое, что и я недавно — наслаждался солнцем и ветром.

Моя рука безвольно упала, когда я снова всмотрелась в его лицо. Я виделась с Колисом всего раз — ну, по крайней мере, насколько я помнила, — но я знала, что улыбки, которые он дарил мне в Пенсдурте, не были настоящими. Это были лишь копии улыбок — отрепетированные и красивые, но лишенные тепла. Но эта маленькая, кривая улыбка? Она была настоящей.

Я посмотрела на этих двоих. По-настоящему посмотрела. Их черты были почти идентичны: золотисто-бронзовая кожа, точеные челюсти, острые скулы и четко очерченные губы. Они были одного роста, как минимум на две головы выше меня.

Они явно были близнецами, но на этом сходство заканчивалось.

В то время как Колис был золотоволосым, а его плоть скрывала в себе кружащиеся тени, его черты были более утонченными, почти хрупкими по сравнению с темноволосым, чьи волнистые волосы до плеч отливали рыжиной. Черты лица темноволосого были грубее, менее совершенными, а его плоть, казалось, хранила в себе само солнце. На его обнаженных руках виднелись золотистые пятна, которые беспокойно колыхались.

Оба были неоспоримо прекрасны, даже Колис, но в этом очаровании были различия, несмотря на одинаковые черты. Красота темноволосого была теплой, в то время как в красоте Колиса было нечто призрачное. Словно они были противоположными сторонами одной монеты—

О боги.

Шок пронзил меня, когда я поняла, кто стоит между Колисом и мной.

— Эйтос.

Звук собственного голоса заставил меня вздрогнуть, но ни один из Первородных не отреагировал; я продолжала смотреть на них. Боги, я должна была сразу понять, что это Эйтос. Он так похож на своего сына, Никтоса.

Но что я здесь делаю с ними? В замешательстве я обхватила себя руками, переводя взгляд с одного на другого. В голову приходили только две причины. Либо я сплю, либо я мертва. Но это означало бы, что Колис тоже мертв. А это казалось маловероятным, несмотря на то, что я помнила, как тот серебристый волк терзал его. Я сомневалась, что кем бы ни был этот волк, он смог бы убить Колиса. И, ко всему прочему, если бы это была загробная жизнь, в этом не было бы смысла.

Колис убил Эйтоса. Насколько же это было бы странно — быть им вместе после смерти? Или мне остаться с Колисом в ином мире? К тому же, его задница должна быть в Бездне, и хотя я знала, что не идеальна, я не могла представить, чтобы дедушка приговорил меня к такому. Должно быть, я сплю.

Колис качнулся вперед, заставив меня напрячься. Когда он не сделал ни шага в мою сторону, я проследила за его взглядом.

Я моргнула раз, другой. Деревня больше не была безмолвной; она внезапно ожила. Торговцы открывали свои лавки. Дети носились по узким улочкам, а женщины развешивали белье на теплом ветру. Что-то поразило меня, когда мой взгляд скользил по деревне. Здания, люди, их действия — всё это казалось выходцами из другой эпохи, но чем дольше я смотрела, тем сильнее ощущала странный прилив узнавания, который не могла объяснить.

— Они никогда не останавливаются, верно? — заговорил Колис, заставив меня снова посмотреть на него. На его лице отражался живой интерес, а в голосе звучали нотки удивления, смешанные с чем-то еще, что я не могла определить — чем-то похожим на тоску. Я чуть не рассмеялась. Не может быть, чтобы Колис был способен чувствовать такое к смертным.

— Всегда спешат от одного мгновения к другому, никогда не находят времени, чтобы просто… жить.

— Разве не в этом заключается жизнь? — отозвался Эйтос с задумчивым выражением лица. — Эта суета, постоянное стремление к большему? Это часть их существования, их способ выживания. Для них это и есть жизнь.

Колис наклонил свою золотистую голову, между его бровей пролегла складка, когда он обдумывал слова брата. — Но как можно наслаждаться простейшими моментами жизни, когда ты вечно к чему-то стремишься? Как они могут по-настоящему знать, каков ветерок на коже? Как они могут научиться различать гимны, что поют певчие птицы?

Я молча наблюдала, как Колис покачал головой — этот жест всколыхнул воздух вокруг нас дыханием меланхолии. — Ты знаешь, о чем они всегда сокрушаются больше всего?

— О несбывшихся мечтах, — без колебаний ответил Эйтос.

Колис рассмеялся, и этот звук пронзил мое сердце. Это не был сухой, ломкий звук. Он был тоскливым. — Нет. То, о чем они жалеют больше всего, гораздо проще.

В глазах Эйтоса вспыхнул интерес. — О чем же?

Я не могла не заметить, насколько… настоящим казался этот разговор между ними. Это было похоже на воспоминание — то, к которому у меня не должно было быть доступа.

— Они мечтают о том, чтобы ясно помнить, каково было солнце на их коже. То, что они могли бы делать каждый день, если бы не были так заняты своим стремлением, — наконец произнес Колис. — То, как они живут, кажется таким… расточительным.

Губы Эйтоса тронула слабая улыбка. — Ты не понимаешь, — мягко сказал он, и в его голосе звучало бесконечное терпение. Оно казалось таким же вечным, как холм, на котором мы стояли. — Не в твоей природе это понимать.

Колис ничего на это не ответил.

Его брат сделал шаг вперед, начиная спускаться с холма, но затем остановился. Он бросил взгляд через плечо. — Не дай им увидеть тебя, — сказал он, и я не была уверена, было ли то, что я услышала в его голосе, напоминанием или приказом.

Солнечный свет, казалось, следовал за Эйтосом, окутывая его своим сиянием. Или, быть может, свет исходил от него самого. Пока я смотрела, как он спускается по крутому, скалистому склону, по которому не смог бы пройти ни один простой смертный, полевые цветы тянулись к нему.

Несмотря на знание того, что это сон, я беспокойно переступила с ноги на ногу. Я не хотела оставаться наедине с Колисом. Я снова взглянула на него. Пусть даже эта его версия казалась менее склонной к убийствам.

Волна оживления пронеслась в воздухе, привлекая мой взгляд обратно к деревне. Эйтос приблизился к первой группе каменных домов, и его заметили. Торговцы перестали возиться в лавках. Корзины с бельем были забыты. Жители выходили из домов, а дети бежали навстречу приближающейся фигуре. Они быстро собрались вместе, какофония голосов поднялась в ясное небо.

— Лиессар! Лиессар! — выкрикивали они слово, означающее «Король» на языке богов, протягивая руки, словно желая коснуться его.

— Дети мои. — Он широко развел руки, приветствуя их. — Вы оказываете мне великую честь.

Пока благодарственные молитвы наполняли воздух, смешиваясь со звуками детского смеха, я повернулась к Колису.

Улыбка, что прежде украшала его губы, эта маленькая и кривая улыбка, начала угасать. Тень печали опустилась на него.

Смех Эйтоса снова привлек мое внимание к деревне. Он подхватил маленького ребенка, поднимая смеющуюся девочку к небу.

Я почувствовала, как мое внимание снова возвращается к Колису, а сердце сжимается от чего-то похожего на скорбь. Я не хотела чувствовать этого или даже признавать. К черту Колиса за всё, что он сделал. Но… Но боги. Он был так далек от всей этой радости, от всей этой жизни, которой он так восхищался и к которой стремился.

Он слегка шевельнулся, глядя вниз на яркие красно-оранжевые цветы.

— Какой хорошенький мак (poppy), — пробормотал он.

Я резко вдохнула, мой желудок сжался. Эти три слова (на англ. «What a pretty poppy») преследовали меня с той ночи в Локсвуде, и вот он здесь, произносит их с такой печалью.

Мне захотелось ударить его.

Мне захотелось—

Он осторожно провел пальцами по изгибу лепестка. Цветок мгновенно поблек, став безжизненно-серым и увядшим.

Он тяжело вздохнул — звук потерялся в шелесте листвы, когда он выпрямился, отстраняясь от запустения, оставшегося на месте некогда яркого мака.

Внезапно его голова дернулась в сторону сосен. Я обернулась и увидела маленького мальчика со светлыми волосами и девочку со спутанными прядями цвета маков, выходящих из зарослей. Мой взгляд упал на их крепко сцепленные руки и маленькую плетеную корзинку, свисающую с её тонкой руки, и мой желудок скрутило еще сильнее. Эти двое детей…

Я отступила на шаг.

— Идем, — сказал маленький мальчик. — Твои любимые цветы здесь.

Напряжение сковало Колиса. Уголки его рта сжались, когда мальчик поднял глаза. Он заметил Колиса. И споткнулся, замирая. Это резкое движение заставило девочку поднять голову. Её лицо было в форме сердечка и всё в веснушках. И глаза детей — их зеленые глаза — расширились.

Колис поднял руку, но не в знак приветствия, а словно сдаваясь. — Всё хорошо, — сказал он. — Я здесь не за вами. — Его голос был мягким, звучащим как мольба о понимании. — Ни за кем из вас.

Его слова повисли в воздухе, пока дети хранили молчание. И Колис… боги, на его лице нельзя было не заметить надежду, сменявшую страх. Начала появляться улыбка—

Пронзительные крики вырвались из горла маленькой девочки, заставив меня вздрогнуть. Мальчик резко развернулся и, наклонившись, подхватил девочку на руки; корзинка упала на землю. Она уткнулась лицом в шею мальчика, обхватив его своими маленькими ножками и ручками, а он бросился прочь, бежа так быстро, как только могли нести его маленькие ножки.

Побег не был гладким.

Мальчик спотыкался на неровной земле, усыпанной ветками и камнями. Мое сердце екнуло, когда его худые колени подогнулись, и он проехался ими по грубой земле. И Колис, и я дернулись в их сторону, а затем остановились: мальчик вскочил на ноги и продолжил бежать, скрывшись за несколькими крупными камнями.

Колис замер — казалось, он даже не дышит. И он оставался так в течение нескольких мгновений. Затем его плечи едва заметно опустились, и на него навалилась усталость, заставившая его выглядеть старше своих лет.

Сколько раз такое случалось?

Судя по грузу, который он нес на себе сейчас, я вообразила, что слишком много, чтобы сосчитать.

С тяжелым вздохом он отвернулся от места, где исчезли бегущие дети, и медленно побрел к лесу. Я наклонила голову, уловив слабый звук призрачной мелодии. Мое зрение немного затуманилось, и я поняла, что он напевает себе под нос.

Тишина опустилась на лес, когда он миновал первую сосну. Внезапно ветви затрещали, птицы взмыли в небо, хлопая крыльями. Они летели в безумстве, словно преследуемые хищником, быстро превращаясь в точки на горизонте.

Безмолвие вернулось, будто сама природа затаила дыхание, пока внезапное, лихорадочное движение не привлекло мое внимание. Лес ожил от панического бегства животных. Олени, их изящные тела были напряжены от тревоги, неслись сквозь подлесок, мелькая белыми хвостами. Кролики метались по лесной подстилке беспорядочными зигзагами, за ними следовали зверьки поменьше. Даже насекомые в спешке покидали лес, воздух гудел от их полета.

Холодный ком застрял у меня в груди, когда я смахнула слезы. Мои глаза были влажными. Покачав головой, я вытерла под ними быстрыми, резкими движениями. Я не могла поверить, что чувствую не просто жалость, а эмпатию к Колису. Но я чувствовала.

Я не знала, что это говорит обо мне, когда мой взгляд упал на забытую корзинку девочки. Она лежала на боку, из неё рассыпались синие и розовые полевые цветы. Колющее ощущение вернулось, поползло по затылку. Мой взгляд скользнул по макам, когда я медленно повернулась обратно к обрыву. В памяти вспыхнули образы маленьких мальчика и девочки. Их волосы. Слова мальчика и веснушки девочки. Та корзинка. Это место. Странная фамильярность, несмотря на то, что всё это казалось сотворенным из времен задолго до моего рождения — задолго до этой версии меня.

Сердце забилось сильнее, когда я сглотнула.

Я знала, где нахожусь, и у меня было томительное предчувствие, что я была здесь еще до того, как это место стало известно как Скалы Скорби. И я видела их. Грудь сдавило. Сотория. Каллум.

Я больше не хотела здесь находиться. Красота исчезла, теперь она была окрашена скорбью, одиночеством и неизбежностью смерти.

Мне нужно было проснуться.

Я зажмурилась. Холод в груди начал распространяться, разливаясь по конечностям.

Проснись.

Проснись—

— Единственное, чего всегда хотела Смерть… — Низкий голос, пропитанный горем, раздался позади меня.

Распахнув глаза, я начала оборачиваться, но замерла, поняв, что там, где раньше был лес, теперь ничего нет. Ничего, кроме тьмы. Я сделала нетвердый шаг назад.

— Это не быть внушающим страх, — сказал голос.

Дрожь прошла по мне, и я наконец пошевелилась, развернувшись на каблуках.

Там стоял Эйтос.

И он изменился.

Он всё еще казался вечным, но юность исчезла с его лица. Его волосы стали длиннее, а серебряные глаза потемнели. Даже голос стал другим — глубже, тяжелее.

Взгляд Эйтоса был прикован к наступающей темноте. Выражение его лица зеркально отражало выражение лица его брата: полное муки и тоски. Мое сердце гулко забилось, когда я увидела, что тени стерли деревню и медленно ползут вверх по холму; густые нити обвивают дикую сирень и тысячелистник, гася в них жизнь.

— Смерть ищет утешения так же, как и любой из нас, — продолжал Эйтос, пока слабые золотистые полосы собирались в клубящейся тьме. — Смерть жаждет близости, прикосновения, хотя бы одного мгновения, не омраченного страхом или отвержением.

Тяжело сглотнув, я обнаружила, что всё мое внимание приковано к нему.

— Вместо этого, из-за Мойр, всё, чем он когда-либо будет — это свидетель. Призрак среди живых и богов, вечно странствующий, вечно одинокий.

Его взгляд обыскивал темноту, словно он мог заставить брата снова появиться. — Возможно, — прошептал он, когда ветер сменился, став намного холоднее, чем прежде, — если бы я понял это в самом начале? Если бы я просто сказал ему, что вижу, как ему тяжело. — Он печально покачал головой. — Всего того, что произошло… и того, чему еще суждено случиться… можно было бы избежать.

Его слова висели между нами таким тяжким грузом, наполненным скорбью и сожалением нескольких жизней, что я отвела взгляд от теней.

Эйтос внезапно обернулся. Наши взгляды встретились с такой интенсивностью, что я не могла ошибиться: он смотрел на меня. Он видел меня. Кожа покрылась мелкими мурашками.

— Но знай вот что, — сказал он. — Уже слишком поздно. Никогда не забывай об этом.

Пронизанные золотом тени достигли Эйтоса прежде, чем я успела ответить. Закрыв глаза, он запрокинул голову, пока клочья тумана поднимались по его бокам. Его вздох был последним, что я услышала, прежде чем кружащееся золото накрыло меня, унося в тишину.

ПЕЩЕРЫ

Поппи

Что-то вытянуло меня из небытия, потянув за собой, пока мягкий, струящийся солнечный свет не пронзил тьму.

Я заморгала, дожидаясь, пока окружающая обстановка обретет четкость. Клочья пара исчезали между плавно качающимися лавандовыми соцветиями, свисающими с хрупких ветвей, которые укрывали потолок пещеры, куда Кастил однажды привел меня.

«Я буду ждать здесь. Всегда».

Дыхание перехватило, когда я вспомнила обещание Каса. Я резко развернулась к берегу бассейна, вспенивая воду до бушующего хаоса. С бешено колотящимся сердцем я обыскивала взглядом тени, притаившиеся у стен, заросших сиренью. Там было пусто. Я посмотрела на земляные ступени и затянутый туманом вход в пещеру. Там тоже никого не было.

Отступив, я повернулась к выступу скал, на этот раз вглядываясь в темноту, где вода становилась глубже и утекала в другие пещеры и туннели, ведущие к морю.

Я была одна, но знала, что Кас… позвал меня сюда. Это он вытянул меня из пустоты сна. Должно быть, он искал меня — странствовал по снам — потому что…

Нахмурившись, я поплыла дальше в глубь бассейна, а теплый ветерок играл прядями волос у моего лица. Сердце екнуло, когда я остановилась там, где вода плескалась на уровне талии, а белесые пенные пузырьки дразнили изгибы моей груди.

Кас искал бы меня, потому что меня не было рядом с ним. Он был в Карсодонии, а я — в Пенсдурте. Моя рука потянулась к горлу. Кожа там по-прежнему была гладкой. Воспоминание о клыках Колиса, впивающихся в плоть, снова заставило холодную дрожь пробежать по позвоночнику. Я опустила взгляд туда, где костяной кинжал вошел глубоко в мою грудь. Там появился новый шрам — бледная розовая линия между грудей длиной около полутора дюймов, прямо под сердцем.

Я коснулась шрама, чувствуя неровную кожу под кончиками пальцев. Мой взгляд переместился на талию, когда я вспомнила жгучую боль от сущности Колиса.

Я была ранена, очень тяжело, и почти лишена всей своей сущности. Я чувствовала, как смерть тянется ко мне, и Кас… он тоже должен был это почувствовать. Я знала это. И он не смог бы добраться до меня. Я сама об этом позаботилась.

Закрыв глаза, я переждала саднящее чувство в груди. Я также знала, что он, должно быть, сходит с ума от ярости и отчаяния, ведь когда я проснулась и обнаружила, что его у меня забрали, я была в панике и вне себя от гнева. Я потеряла контроль. И зная Каса так, как знала я, он должен был быть доведен до предела.

Возможно, даже перешагнул его.

В животе всё сжалось, когда я напомнила себе, что Кас был не один. С ним был Киран. Его отец и брат. И его друзья: Вонетта, Делано, Эмиль и Наилл. Они должны были удержать его в узде. Так я твердила себе, хотя крошечный голос в глубине сознания шептал, что никто из них не сможет остановить Каса. Может быть раньше, но не теперь — после моего Вознесения и полного эффекта Присоединения. Теперь даже Киран не смог бы его остановить.

Тревога начала разрастаться, но я подавила её. Сейчас я ничего не могла с этим поделать. Я была… погружена в сон, возможно, даже в стазис. Вдыхая влажный воздух, я звала его, обращалась к нему. Я здесь. Я жду тебя. Я здесь. Я здесь. Я—

Воздух в пещере внезапно изменился, застыв.

Я резко открыла глаза и запрокинула голову. Сирень перестала качаться, волоски на моем затылке встали дыбом. По коже побежали мурашки, когда осознание отозвалось пульсацией глубоко в центре груди. Я судорожно вдохнула, уловив запах сосны, терпких специй и чего-то нового. Чего-то, что я не могла определить. Но это было неважно.

Я крутанулась на месте, подняв тучу брызг и пены, обыскивая взглядом берег. Мой рот приоткрылся, но его имя замерло на губах.

Берег бассейна был пуст, но я… я чувствовала его. Его взгляд. Как и всегда, он был мощным, словно прикосновение; он скользил по моему лицу, очерчивал скат плеч и спускался ниже. Душный румянец разлился по шее, а соски затвердели под тяжестью этого взгляда, который мог принадлежать только Кастилу.

Он был здесь.

Ни в чем в жизни я не была так уверена.

Прикусив нижнюю губу, я снова осмотрела берег, на этот раз медленнее. Мой взгляд скользил по сирени и густым теням, цепляющимся за каждую ветку, пока я медленно поворачивалась к ступеням бассейна.

Вода колыхалась вокруг моих бедер, щекоча кожу, когда я замерла. Мои глаза впились в зев пещеры. Нежные соцветия на тонких ветвях завяли, скрутились и натянулись, повиснув в воздухе, словно отпрянув от прохода — от тьмы, которая заменила собой туманную дымку.

Мелкая дрожь охватила всё тело. Там… что-то было в этих тенях. Я сделала еще шаг вперед. Вода опустилась до уровня бедер, посылая крошечные пузырьки кружиться по поверхности. Дыхание сперло в горле, когда я почувствовала, как его взгляд скользнул туда, где пенилась вода. Трепет пронзил меня; запах сосны и пышных специй усилился, ложась на мою обнаженную кожу, как атлас. Бедра задрожали от острой пульсирующей боли.

Тени, цеплявшиеся за стены пещеры, отслоились и с шепотом поползли по влажному камню к месту, где в проходе сгущался мрак, который, казалось, пульсировал и расширялся. Они уплотнились и загустели, становясь глубокого темно-серого цвета, и двинулись вперед—

И он вышел вперед, окутанный темно-серыми тенями и багровым дымом с серебристой каймой.

Всё моё тело оцепенело, когда Первородный туман обвился вокруг его ног и талии.

Сердце гулко застучало; я смотрела на Кастила. Никогда еще он не был так похож на Бога Смерти, как сейчас.

И именно им он стал.

Присоединение разделило мои способности между ним и Кираном, превратив их обоих в Деминиев-Первородных — Первородных, не принадлежащих ни к одному Двору. Но на Каса… на него это подействовало иначе, и я всё еще не верила, что дело было только в количестве этера в его крови из-за его прадеда. Была другая причина, которую я не могла разгадать, но сейчас это не имело значения.

Имело значение лишь то, почему он явился в моем сне в таком обличье.

Беспокойство расцвело во мне. Я знала о странствиях по снам далеко не всё. Либо моя vadentia — предвидение — не работала в этом состоянии между сном и реальностью, либо мне не суждено было знать. Но в прошлый раз он выглядел как обычно, пока не пришло время просыпаться. Только тогда начали проявляться следы того, что с ним сделала Кровавая Королева — моя мать.

Если только это был он.

Нет, это была его осанка, его рост. Его широкие плечи. Его присутствие.

Это был он. Но что-то было совсем не так. Я сделала неглубокий вдох и подалась вперед.

Сущность закружилась быстрее, клубясь над его плечами, когда он резко вскинул голову и наклонил её вбок. Сквозь пульсирующую массу, окружавшую его, я не видела ни его лица, ни глаз.

Моя тревога росла, прогоняя жар его взгляда. Я шагнула к нему, поднимая руку—

Туман, вращавшийся вокруг него, замер. Прошло мгновение. Багряные сумерки выплеснулись на поверхность бассейна. Под бурлящими тенями и дымом, тянущимися ко мне, вспенившаяся вода застыла, а затем покрылась ледяной коркой. Я резко остановилась, когда тени закружились вокруг меня, а воздух стал холодным, как зимнее утро в северных землях Масадонии. Лед формировался тонкими венами, треща, пока он стремительно расползался по поверхности горячих источников.

— Кас, — выдохнула я, и мое дыхание превратилось в туманное облачко.

Распространение льда прекратилось; он негромко потрескивал, пока струи сущности вились вокруг меня, наполняя легкие его запахом — сосной, специями и… Это не был запах влажной земли и мха, который я чувствовала в нем раньше, когда он был на грани превращения в Первородного. Это было похоже, но глубже и холоднее. Как… промороженный пепел.

У меня пересохло во рту, пока я всматривалась в фигуру перед собой, ища его золотые глаза. Я не могла найти и намека на них. Преломленные лучи света, казалось, огибали его, оставляя лишь силуэт, в котором было больше звездного света, сумерек и багрового дыма, чем человека.

— Кас, — попыталась я снова, дрожа от ледяных обжигающих нитей, круживших вокруг.

Он хранил молчание.

Я облизнула губы, пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы достучаться до него, потому что он был здесь и в то же время его здесь не было.

— Я люблю тебя, — сказала я ему. — Всегда.

Дым и тени запульсировали и задрожали, истончаясь, пока я не увидела четкий контур его рта, полноту верхней губы, остроту скулы и его глаза. Золотые, как отполированный цитрин с прожилками серебра, окунутый в багрянец. Туман замедлился—

Голова Кастила вдруг дернулась в сторону, и его губы изогнулись с одной стороны в ухмылке, которую я обычно находила невыносимо обаятельной. Сейчас же в ней была острота лезвия, обещавшая погибель любому, на кого она будет направлена.

Он просыпался.

— Кас

Было слишком поздно.

Бурлящие тени отступили, скользя обратно по замерзшей воде. Лед треснул и растаял в поднимающемся паре.

Кастил снова повернул голову ко мне, и я чувствовала его пронзительный взгляд еще секунду, прежде чем тени и дым рассыпались на фрагменты.

А затем он исчез.

Но я не могла оторвать глаз от того места, где он стоял. Даже когда белесая облачная пелена опустилась на пещеру, стены начали исчезать, и я перестала чувствовать воду, в которой стояла, и влажный воздух на своей коже.

А потом исчезла и я.

И ИЗ ПЕПЛА ПЕРВОГО ПЛАМЕНИ

Кастил

Мною владели лишь две цели…

Найти её.

И покончить с Колисом.

Он не мог прятаться вечно.

А она? Я искал её в мире бодрствующих и знал, где она. Но я не мог добраться до неё.

Пока что.

Я не отдыхал. Ни когда шли дни, ни когда сменялись недели. Я ждал с удушающим отчаянием, горькой паникой, яростью и виной, которые сплелись в еще более тугой узел в моем сердце. Он засел за ледяной глыбой, которая уже сковала мою грудь и не желала таять.

И из этой замерзшей бездны он рос.

Все началось как неуловимый шепот в ночи, постоянный и неизбежный.

Это напоминало состояние на грани жажды крови, когда кожа чешется, а челюсти ломит, когда разум сужается до одной-единственной потребности. Это напоминало мне долгие ночи, когда ни выпивка, ни драки, ни секс не могли заглушить воспоминания о том, как меня заковали и забрали. Моя кожа покрывалась мурашками точно так же, как тогда. Давление в груди нарастало, как в те времена, когда ничто не могло заставить замолкнуть издевательский смех.

Но это было другое. Впрочем, оно не казалось незнакомым. Почти так, будто оно было там еще до Пенсдурта. До её Вознесения. Даже до неё самой. Возможно, оно было там всегда, и только сейчас проснулось, став огнем в моих костях и дымом в моих венах. Оно преследовало меня на грани сна и шептало, пока я бодрствовал.

Это не было желанием или нуждой. Это был позыв, требовавший выхода.

Перевернуть порядок вещей.

Отменить.

Распутывать.

Разрушать.

Он был неумолим, и его было почти невозможно сдерживать; он затихал, только когда я позволял ему взять верх. Когда я охотился. Когда я уничтожал.

А это? Неподвижность и тишина? Это была агония и пытка — держать себя в узде и не издавать ни звука. Я позволял этому чувству грызть меня, заставляя себя ускользнуть в сны, где у меня был шанс найти её.

Я всё еще не нашел её, и это…

Чертовски пугало меня.

Но я был настойчив. Усилием воли я заставлял себя заснуть, погрузиться в небытие без сновидений. И я оставался там.

Все началось с медленного возвращения сознания. Затем последовал толчок в центре груди, вытянувший меня откуда-то из промежутка между сном и явью.

— Кастил.

Её голос нашел меня, отдаваясь эхом в моей крови, словно заклинание, и неся с собой слабый, сладкий и пьянящий аромат жасмина. Осколки солнечного света пронзили темную, бурлящую, мутную тьму, откалывая её кусками, пока я не увидел серый камень и гроздья сирени, устилавшие каменный потолок и свисавшие с него. Сквозь каскад лавандовых соцветий я разглядел бассейн с пенящейся водой и волосы цвета полированного граната…

Я увидел её.

Вид её заставил время остановиться. Раздавил меня тяжестью облегчения. Задушил отчаянием, от которого я всё еще не мог избавиться. Растерзал яростью, настолько холодной и непоколебимой, что ледяной узел в груди запульсировал. Я был в ярости на самого себя. На Колиса, на Мойр и на сами миры за то, что они разлучили нас. За то, что не давали мне найти её. За всё, через что ей пришлось пройти. За страдания, о которых я знал, и за неизвестность, которая грозила свести меня с ума. И я был в ярости на неё. На её выбор. На её решения.

Вид её уничтожил меня в один миг и, как только она осознала моё присутствие, создал меня заново.

Я услышал, как участилось её дыхание. Почувствовал в своей крови внезапный, быстрый ритм её пульса. Вода брызнула и зашипела, когда она развернулась ко мне.

Влажный воздух застрял у меня в горле. Казалось, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз видел эти глаза всех цветов мира и это лицо в форме сердечка. Целая вечность с тех пор, как мой взгляд скользил по россыпи веснушек на переносице и гордому, часто упрямому изгибу её слегка заостренного подбородка. Мой взгляд впился в эти полные губы в форме лука, пока она искала меня. Казалось, миновали века с тех пор, как я в последний раз чувствовал эти губы на своей коже. Её широко раскрытые глаза метнулись мимо того места, где я стоял, а затем вернулись обратно, на этот раз медленнее.

Мой взгляд скользнул по изящному изгибу её горла и хрупким линиям ключиц. Я знал, что её кожа будет теплой и влажной — кожа, к которой было раем прикасаться. Пробовать на вкус. Мой взгляд опустился к розовым кончикам её грудей, выглядывающим сквозь пряди волос. Тепло ударило по венам, когда мои глаза жадно впились в мягкий изгиб её живота, бедер и промелькнувшую тень сокровенного места под бурлящей водой. Её тело не было безупречным. Жизнь оставила на нем свои отметины. Но для меня оно было идеальным.

Она чувствовала меня, но не видела. Я понял это по тому, как напряглись её соски. Я видел это по легкой дрожи, пробежавшей по ней, оставляя за собой след из мурашек и покрасневшей кожи.

Вода заволновалась вокруг неё, когда она двинулась вперед, и её прекрасные, умные глаза сфокусировались на том месте, где я стоял, окутанный собственными тенями. Вода отступила, обнажая её передо мной. Эту нежность, которая принадлежала мне.

Дыхание, затерявшееся в горле, вырвалось наружу. Воздух содрогнулся. Даже в этом пограничном состоянии природа реагировала на моё присутствие. Стебли сирени, ближайшие ко мне, увяли, когда они отпрянули и поднялись в воздух. Ветви замерли от моего дыхания.

Похоть скрутила нутро, засев прямо под ледяным узлом, вросшим в грудь. Тепло в венах раскалилось. Член запульсировал, когда сочный и нежный аромат её возбуждения перекрыл запах сирени. Жасмин. Во рту пересохло. Клыки заныли, и сущность вокруг меня последовала их примеру, отрываясь от стен и потянувшись к ней.

Воздух вокруг меня стал ледяным, но внутри я был огнем и льдом. Я двинулся, не осознавая этого, захваченный желанием обладать ею. Оно взяло верх. Я хотел почувствовать её кожу на своей. Попробовать на вкус её губы и рай между её бедрами. Я хотел трахать её и заниматься с ней любовью. Потеряться в её тепле. Я хотел прижать её к себе и шептать её имя с тем благоговением, которого она заслуживала, и кричать от ярости, скопившейся внутри меня. Я хотел защитить её. Испортить её. Любить её так же, как она любила меня. Оставить на ней след так же, как она оставила след во мне. Я хотел… ненавидеть её за то, что она сомневалась во мне, за то, что не доверяла. За то, что не дала мне прийти ей на помощь. За то, что не позволила мне преградить Колису путь смерти до того, как дорога привела в Карсодонию.

Я хотел ненавидеть её, потому что ненавидел себя.

И для этого было много причин. Столько проступков. Мне следовало послушать его. Кирана. Поговорить с ней до того, как всё рухнуло. Мне следовало сдержать свой нрав, когда начался распад. Заслужить её доверие. Рискнуть потерять её, но найти способ удержать рядом. За то, что… черт возьми, за то, что пробрался в её постель, как видение, и ушел, как призрак, в ночь перед её отъездом в Пенсдурт. За то, что не был достаточно сильным, чтобы стать её убежищем.

Лед затрещал, расползаясь коркой по поверхности воды, когда я заскользил к земляным ступеням. Сущность сползла с моих плеч и закружилась в воздухе вокруг меня, полная облегчения и паники, горя и радости, любви и гнева.

Её рука потянулась ко мне, её ловкие пальцы приблизились к клубящемуся этеру.

В груди запульсировало. Сущность замерла, когда жилки льда потянулись к ней, и я изо всех сил старался сдержать её. Она была слишком… летучей. Я был слишком непредсказуем. «Он не в себе», — вот что я слышал шепотом в залах Уэйфэйра.

Призрак улыбки тронул мои губы.

Они были правы.

Я был хаосом, обретшим плоть и форму, и смотрел на женщину, которая была моей погибелью и моим спасением. Никогда еще я не был столь хаотичен. Я хотел взять её, сломить её. Сохранить её в безопасности. Уничт—

— Кас?

Звук её голоса, произносящего имя, которое заставляло меня чувствовать себя человеком, сломил меня в тот же миг, когда освободил; привел в ярость в тот же миг, когда подарил покой. Боги, я действительно чувствовал себя безумным, когда сущность вокруг меня потемнела от багровых нитей.

Она стояла совершенно неподвижно, пока моя сущность вихрилась вокруг неё, её глаза всё еще были широко раскрыты, но ясны. Её дыхание было частым и коротким, сердце всё еще бешено колотилось, но я не чувствовал вкуса страха. Вместо этого я ощущал густую тревогу и терпкую сладость ягод в шоколаде. Я чувствовал вкус любви, и это наполнило меня гордостью. Она была бесстрашной. Смелой. Отважной. Неудержимой.

Она снова произнесла моё имя, и это вызвало боль, выходящую за рамки физической. Та власть, которую она имела надо мной… она даже не подозревала о ней.

Никогда не подозревала.

Её грудь вздымалась от резких вдохов. Она облизнула губы, и этот короткий миг, когда я увидел её язык, был подобен глотку чистого желания. Я хотел быть внутри неё. В её рту. В её лоне. И в тех местах, от которых я раньше удерживался. Дым и лед наполнили мои вены. Я чувствовал вкус снега и серы.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Всегда.

Я…

Я замер.

Бесконечный поток желаний и потребностей затих. Я слышал её. Только её. Я чувствовал её голос. Чувствовал правду в этих словах. Мой разум успокоился. Дрожь силы утихла. Туман Первородного замедлился и поредел. Я видел её, только её, и—

Волоски на затылке встали дыбом, когда каждое моё чувство обострилось. Я наклонил голову. Что-то изменилось, но… не здесь, не в этом пограничье. Прошло мгновение. Ощущение тревоги усилилось. Кто-то вошел в Уэйфэйр, наступив или задев одну из лоз, соединенных со мной — продолжение моей воли, сформированное из моей сущности. Не в Большом зале, пока я спал, но близко.

Что-то, чего я ждал.

Я снова повернул голову к ней, когда воздух начал меняться. Я позволил себе насмотреться на неё вдоволь. Позволил себе почувствовать тот мимолетный покой, который могла дать только она, даже когда она вносила хаос в мою жизнь. Позволил себе провести еще одно мгновение в её присутствии.

Затем я проснулся.

Запах сирени и жасмина задержался в моем вдохе. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что я не один.

Я слышал, как Аттес предупреждал Кирана, чтобы тот опасался воронов. Что некоторые из них — не все — должны быть разновидностью chora — животного, созданного богом-Первородным. Ключевое слово «разновидностью». Боги-Первородные создают только одно животное. Не десятки. Не сотни. Я не знал и мне было плевать, что они такое. Я знал лишь то, что они были одним из многих… новых приобретений, которые я получил в последние недели. И если лозы могли давать мне нечто вроде общего впечатления от окружающей среды, то через воронов я видел всё в четких, ультрафиолетовых деталях.

И я видел бога-Первородного, стоящего как часовой у дверей; на золотистой коже его лица играл слабый отблеск, который мои глаза не могли воспринять.

Я понятия не имел, как долго мой прадед стоял там. То, что он застал меня спящим, вероятно, принесло ему долю облегчения — их беспокойство по поводу отсутствия у меня отдыха было еще одним разговором, который я подслушал.

Но не присутствие Аттеса разбудило меня.

Я чувствовал Кирана. Он был рядом. Это не было сюрпризом. Я подавил желание открыть ему notam. Не гнев двигал мною. Ему не нужно было видеть то, что творилось у меня внутри. Это бы… обеспокоило его.

Гул в моей крови и плоти требовал движения, но я заставил себя оставаться неподвижным, направляя эту кипучую, неугомонную энергию в полезное русло. Мои чувства расширились, пока я не ощутил все лозы, что расползлись по полу, карабкались по стенам и переплетались на потолке. Пока я не нашел их.

Нашел Кирана.

Он был не один. Кто-то был с ним, и они были ближе. Я сосредоточился на метке — отпечатке волвена. Он ощущался как у Кирана, землистый и насыщенный, но сильнее. Джаспер.

Его отец.

Мышцы на моей шее напряглись. Его не должно быть здесь. Я чувствовал, как сквозь меня проходит трансформация. Кожа истончилась. Тяжесть опустилась на мою голову, а спину покалывало, хотя крылья оставались спрятанными.

Но это было не его присутствие, которое я чувствовал. Я понял это, когда их шаги приблизились и двери распахнулись. Мои глаза открылись. Я увидел его первым, когда вороны наверху взлетели, и их хриплые крики эхом отозвались в воздухе.

Яркий синий взгляд Кирана был тверд, но под глазами залегли тени. Он тоже плохо спал.

Моё внимание переключилось на бога-Первородного, и грудь сдавило. Это случалось каждый чертов раз, когда я смотрел на него, но видел своего отца. Те же гордые челюсти и высокие, точеные скулы. Прямой нос. Аттес был выше, шире в плечах, и его волосы были светлее, но, черт возьми, он был так похож на моего отца, что это ощущалось как удар под дых.

Но Аттес не был им.

От моего отца ничего не осталось.

Аттес оттолкнулся от стены, морщинка на его лбу натянулась, задевая шрам, пересекающий лоб и переносицу.

Я понял тот момент, когда Джаспер увидел меня. По резкому вдоху.

Мой взгляд переместился на человека рядом с Кираном.

Темный плащ свисал с плеч, которые носили меня, когда я был мальчишкой. Эта одежда была бы слишком тяжелой для типичной южной зимы, не говоря уже о лете — времени года, которое было сейчас. Но погода… она была разбалансирована, и Джаспер выглядел усталым. Не той усталостью, что приходит от путешествий по королевствам. Или той, что бывает от появления в доме новорожденного. Это была усталость, которая уходила глубже костей и оседала в душе, отдавая вкусом горя. Ту же самую я видел в тенях под глазами его сына. Та же усталость, которую я не мог позволить себе почувствовать.

Особенно сейчас.

Взгляд Джаспера скользнул по мне, начиная с зазубренной костяной короны и опускаясь ниже, задерживаясь на левой стороне моего лица, где тени заменили плоть, и были видны серебряные кости моей щеки и челюсти. Его взгляд упал на мою правую руку. Он смотрел не на отсутствующий палец, а на блеск серебряной кости.

Терпкий, тяжелый вкус скопился у меня в горле. Не страх, но тревога и настороженность.

Медленно он поднял глаза.

— Кас?

Вспышки ярко-белого песка и кристально чистой воды бухты Сайона сопровождали звук этого глубокого, хриплого голоса. Я не ответил.

Джаспер шагнул вперед, заставив Аттеса повторить его движение. Киран не шелохнулся. Он стоял поодаль, скрестив руки на груди, и не сводил с меня глаз.

— Кас, — повторил он, его голос стал гуще, грубее. — Я… я… — Он замолчал, и я не мог вспомнить времени, когда бы он звучал так неуверенно. Он всё равно шел вперед, каждый шаг был медленным, он игнорировал воронов, круживших над нами.

— Я бы не советовал подходить слишком близко, — сказал Аттес, и его акцент превратил слова в совет, хотя это было предупреждение. — Он… темпераментный.

Джаспер напрягся.

Я метнул холодный взгляд в сторону Первородного.

Аттес приподнял брови, словно спрашивая: «Разве я не прав?»

Он не был неправ.

— Кас всегда был темпераментным, — сказал Джаспер, снова привлекая мой взгляд к себе. Его тело снова расслабилось, и он подошел еще на фут ближе. — Ты бы видел его в детстве.

Рука Аттеса замерла у меча на бедре. — Да, ну, сомневаюсь, что он выворачивал людей наизнанку, будучи темпераментным ребенком.

Я ухмыльнулся, переводя взгляд на Кирана. Его лицо было бесстрастным.

— Не могу сказать, что видел, как он это делает, — заметил Джаспер, казалось, ничуть не смущенный присутствием Аттеса. Я прекрасно знал, что он чувствует, кем является этот бог-Первородный. — Но я уверен, что тот, с кем это случилось, заслужил это.

Так и было.

— И он не тронет меня, — продолжил Джаспер со всей бравадой человека, который был мне как родная кровь. — Ведь так, Кас?

Я промолчал, мой взгляд по-прежнему был прикован к Кирану. То, что сказал Джаспер, не было вопросом. Это было утверждение.

— Я хочу поговорить, — сказал Джаспер, а это было последнее, чего я хотел. И в чем нуждался. — Я даже представить не могу, что ты чувствуешь. Не собираюсь даже притворяться, что понимаю…

Слова Джаспера затихли, когда я оторвал взгляд от Кирана. Мой взгляд скользнул мимо Аттеса к дверям. У меня не было на это времени.

Тот, кто разбудил меня, всё еще был в Уэйфэйре.

Снова открыв свои чувства, я велел воронам взлететь. Некоторые остались, но один повиновался, бесшумно вылетая из зала. Я последовал за ним. Не физически — лишь моим зрением, когда ворон влетел в коридор за залом, его перья шелестели в прохладном воздухе. Коридоры проносились быстрыми вспышками: закрытые двери, мерцающий свет и пульсирующие лозы. Нам не пришлось лететь далеко, прежде чем я почувствовал их. Противоестественность чего-то не совсем мертвого, но и не живого. Ворон проскользнул под сплетением лоз, пролетая мимо покоев, где когда-то стояли статуи.

Я увидел их. Мой брат и… серебристо-платиновая макушка Миллисент.

Мило с её стороны, что она наконец-то вернулась.

Они стояли друг напротив друга. Губы Малика были слегка изогнуты, глаза поблескивали отблеском веселья — чего-то, чего я не видел в нем с тех пор, как наш отец… с тех самых пор. С другой стороны, Миллисент выглядела так, будто она вот-вот оторвет ему яйца.

Перестав слушать то, что говорил Джаспер, я сосредоточился на Миллисент глазами ворона. У неё были общие с сестрой черты. Лицо в форме сердечка. Упрямая челюсть. Она шагнула к Малику, тыча в него пальцем. Характер тот же. Мои пальцы сжались на гладкой кости подлокотника трона. Ворон замедлился, разглядывая бесформенный мешок размером примерно с человеческое тело. Я направил хору ближе; он бесшумно пролетел над ними, наклонив голову и сканируя мешковину острыми глазами. Завязка наверху была ослаблена, и сквозь небольшую щель виднелись золотистые волосы.

Что ж, похоже, Миллисент вернулась с подарком.

Чувство удовлетворения нахлынуло на меня, смешиваясь с предвкушением, и медленная улыбка тронула мои губы.

— Дерьмо, — пробормотал Киран в тот самый момент, когда Джаспер замолчал, а Малик резко повернул голову в сторону ворона.

Глаза моего брата расширились от узнавания. — Черт.

— Прошу прощения? — потребовала Миллисент.

— Нам пора. — Малик развернулся к мешку, грубо дернув его. Он закинул его на плечо. — Живо.

— Скорее это тебе пора пойти на—

Я разорвал связь с хорой, и тускло освещенный Большой зал обрел четкость вокруг меня. Бесшумно двигаясь, я позволил сущности, скопившейся у моих ног, подняться.

Киран направился ко мне, его ярко-синие глаза были похожи на осколки сапфиров. — Кас.

Я шагнул вперед, и Киран резко остановился, прищурившись. Выругавшись, он развернулся и бросился к дверям — в тот самый миг, когда я шагнул через тень.

Киран был быстр.

Но я всегда был быстрее.

Оба замерли, когда я появился перед ними; призрачный этер разлился по узкому проходу за обеденным залом. Сущность вихрилась вокруг меня полосами темно-серого и багрового цветов, когда я шагнул к ним.

— Что, черт возьми, — ахнула Миллисент, её бледно-голубые глаза расширились, — я сейчас вижу?

Малик бросил мешок, и тот приземлился с тяжелым, довольно приятным звуком, а сам брат рванулся вперед. Схватив Миллисент за руку, он дернул её назад, отчего она покачнулась на каблуках.

— Брат, — предупредил Малик низким голосом, отодвигая Миллисент назад. — Что ты здесь делаешь?

— Брат? — Голова Миллисент высунулась из-за его спины. — Это Кастил?

— Это он. — Малик сместился так, чтобы снова закрыть её, будто моё присутствие имело к ней какое-то отношение.

— Ты уверен? — Миллисент метнулась в сторону, уклоняясь от руки моего брата. — Погоди секунду… — Она прищурилась, словно это могло помочь ей разглядеть что-то сквозь густой туман, кружащийся вокруг меня. Малик выругался, двигаясь к ней, но она резко откинула голову назад, и её глаза округлились. Осмотрев лозы, она приоткрыла рот, а затем он и вовсе отвис. — О, черт. — Она опустила подбородок. — Это ты, — прошептала она.

— Да, — сказал Малик, не сводя с меня глаз. — Это он. Кас. Как я и сказал.

— Я не это имела в виду, придурок, — огрызнулась она, заставив нас обоих посмотреть на неё. — Но спасибо за ненужное уточнение.

— Придурок? — пробормотал Малик, нахмурившись.

— Да. Ты. Ты при-дурок, — выплюнула она. — Сложи эти части вместе и получишь «придурок».

Я чуть не рассмеялся, когда моё внимание переключилось на мешок. Малик снова встал перед ней, оставив мешок на полу без защиты. Идеально. Я поплыл вперед—

— Миллисент! — крикнул Малик. — Нет!

Я остановился. Не слова заставили меня замереть. А горький страх в его голосе. Я повернулся к ним. Они были размыты. Малик бросился к Миллисент — и, черт, она была быстрой, легко проскользнув мимо него и подняв руку. Мерцающий свет отразился от чего-то блестящего и черного, зажатого в её руке.

Теневой камень.

На реакцию оставалось лишь мгновение. Моя рука выстрелила вперед; лицо Малика стало бледным как кость.

Я заблокировал её удар, остановив лезвие в дюйме от своей груди. Её глаза метнулись к моей руке и медленно вращающемуся туману, просачивающемуся сквозь пальцы, сжатые вокруг её запястья, а затем снова к моим глазам.

Но я всё еще смотрел на её тонкое запястье, смутно осознавая, что туман Первородного не причинил ей вреда. Я наклонил голову. Он должен был подействовать на неё, будь она хоть трижды особенным Ревенентом. На днях эта сущность содрала плоть с костей другого Ревенента. Тот прокрался в Большой зал, я притворился спящим, подпустил его поближе и выпустил туман. Но её это даже не заставило вздрогнуть.

— Где моя сестра? — прорычала Миллисент, её голос дрожал от ярости и прерывался от ужаса.

Я поднял взгляд на неё, медленно осознавая, почему она не пострадала.

Это был я.

Моя воля.

— Где? — потребовала она; сухожилия на её запястье и мышцы предплечья дрожали, выдавая её браваду. — Что ты с ней сделал?

Что я…?

Тяжелый вздох сорвался с моих губ, когда туман вокруг меня рассеялся. Её глаза расширились от удивления, когда я почувствовал, как кожа на моей левой щеке уплотняется, а на пальцах, сжимающих её запястье, появляется плоть.

Подняв другую руку, я вырвал кинжал из её хватки. Не отрывая взгляда от её глаз, я позволил сущности потечь по моим пальцам. Призрачный этер лизнул гладкую рукоять, превращая её в сверкающий пепел.

— Ну, — произнесла она. — Это было впечатляюще и в то же время чертовски грубо.

— Малик, — процедил я, понимая, что её нельзя отпускать. — Тебе нужно забрать её.

— Ему ничего не нужно делать, — прошипела Миллисент, пытаясь ударить меня ногой. — А вот тебе? Мистер Темный Лорд, тебе нужно ответить на мой чертов вопрос.

Игнорируя Миллисент, я удерживал её, пока она лягала воздух своими сапогами с очень острыми носками.

Она резко повернула голову, когда Малик подкрался к ней сзади. — Если ты обнимешь меня этой рукой, я её сломаю.

— Перестань флиртовать со мной при моем брате, — ответил он.

Её ноздри раздулись. — Я не флиртую с тобой.

— Еще как флиртуешь. — Краска начала возвращаться к его лицу, когда он встретился со мной взглядом. — Тебе нужно её отпустить.

Я бы с радостью, однако… — Ты её контролируешь?

Рот Малика открылся. Это было всё, на что его хватило.

— Он? Контролирует меня? — Её смех был резким и коротким. — Вы оба серьезно?

Обхватив рукой её талию — той самой рукой, которую она грозилась сломать, — Малик кивнул мне.

Я разжал пальцы, один за другим. Отступив, я подавил раздражение, видя, что теперь они борются друг с другом передо мной. Мешок был за их спинами. — Вы двое можете делать это в футе левее или правее?

— Я пытаюсь… — Малик крякнул, когда её локоть врезался ему в живот. — Боги.

Я приподнял бровь, почувствовав присутствие Кирана. — Пытайся быстрее.

— Ни черта ты не пытаешься, — прошипела она, когда он прижал её вторую руку, обездвиживая её. — Отпусти меня—

— Или ты меня искалечишь, — перебил он её, едва уклонившись от прямого удара в лицо, когда она откинула голову назад. — Я знаю. Знаю.

— Быстрее, — поторопил я. Сущность давила на мою кожу под звуки приближающихся шагов.

Малик начал отходить в сторону, таща за собой брыкающуюся и мечущуюся Миллисент. — Я как раз—

— Не смей! — крикнул Киран, сворачивая за угол в коридор.

Малик замер, поворачивая голову к Кирану.

Миллисент, однако, не остановилась. Схватив руку, обхватившую её талию, она подтянула ноги к груди, а затем бросила тело вперед. Малик начал заваливаться в ту же сторону.

Я вздохнул, закатив глаза, так как моё терпение лопнуло. Я поднял руку. Взмахом запястья я заставил их обоих отлететь в сторону. Малик глухо выругался, когда они упали на пол в сплетении ног, к которому я не имел никакого отношения — всё дело было в Миллисент. Плевать. Мне это подходило.

Мой взгляд сосредоточился на прядях золотистых волос. Я шагнул вперед—

Без предупреждения нечто, похожее на раскаленный ветер, врезалось в меня, оторвав от земли и отбросив назад. Я ударился о стену и сполз вниз, но приземлился на ноги. Моя голова резко повернулась влево.

Там стоял Киран, золотые нити сущности полосовали его глаза и вились по его смуглой коже. Позади него его отец резко затормозил, едва не заставив Аттеса врезаться в него; возня на полу прекратилась.

— У волка появились новые классные трюки, — пробормотала Миллисент. Пауза, а затем: — Значит, вы втроем всё-таки сошлись.

Джаспер нахмурился, глядя на неё.

— Привет. — Миллисент высвободила руку и весело помахала Джасперу. — Это снова я. — Её рука замерла, когда Аттес посмотрел в их сторону, затем присмотрелся внимательнее, приподняв брови. — Э-э.

— Ты выглядишь в точности как… — пробормотал Первородный. — Твою мать.

— Окей, — ответила Миллисент, и челюсть Малика сжалась так сильно, что могли треснуть зубы.

Аттес покачал головой, моргая. Он открыл рот, но у меня не было на это времени. Оттолкнувшись от стены, я двинулся вперед.

Киран в одно мгновение оказался передо мной.

Я остановился, глядя ему за спину. — Ты знаешь, кто в этом мешке?

— Знаю, — ответил он.

— Тогда почему ты стоишь между мной и этим уродом?

— Потому что этот урод, скорее всего, может сказать нам, где Колис, — рассудил Киран.

— Этот урод может сказать нам гораздо больше, — добавила Миллисент, ухитрившись сесть, хотя Малик всё еще держал её.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Итак, еще раз: почему ты мне мешаешь?

Желвак заиграл на челюсти Кирана. — Что случилось с последним, кого ты допрашивал?

Последним? Это был не Ревенент. Это был бог.

— Ты украсил потолок атриума его внутренностями, — вставил Аттес, присоединяясь к Кирану.

Вспомнив об этом, я улыбнулся, а Миллисент пробормотала: «Фу».

— А что насчет того, кто был до него? — спросил Киран.

Моя улыбка погасла. Это был Ревенент.

— Или того, кто был перед тем? — настаивал он.

— Богиня. — Аттес скрестил руки. — Ты превратил её в пепел.

— Боги, — выдохнула Миллисент.

— Они не хотели говорить, — оправдался я.

— А ты дал им шанс? — спросил Киран. — И прежде чем ты скажешь «да», ты дал им больше пяти минут?

Я прищурился. — Честно говоря, тому богу я не дал и пяти минут.

— Вот именно, — констатировал Киран, когда Джаспер встал рядом с ним.

— В моё оправдание скажу: он был раздражающим.

Взгляд, который он мне послал, был сухим и бесстрастным.

— Я просто хочу поговорить с ним, — сказал я ему. — Только и всего.

— И мы оба знаем, чем закончится этот разговор, когда он не ответит немедленно. — Золотая сущность исчезла из его радужек. — Ты убьешь его.

— Я бы никогда… — пробормотал я.

Миллисент расхохоталась. — Так вот о чем беспокоится мальчик-волк? — сказала она, отчего брови Кирана сошлись на переносице. — Он не может убить Каллума, так что пусти его к нему.

Удивление мелькнуло во мне, когда я взглянул на Малика. Он не сказал Миллисент.

— Да, — сказал Малик, его челюсть напряглась. — Он может.

Она сморщила нос так же, как это делала Поппи. — Что?

— Темный Лорд, — сказал он, и верхняя губа Кирана дернулась, — как ты его назвала, может убивать Ревенентов.

Её взгляд метнулся к моему. — О.

Я улыбнулся ей, обнажая клыки.

— Черт, — прошептала она.

— Нам нужен Каллум, — заявил Киран, снова привлекая моё внимание. — Нам нужно, чтобы он был жив столько, сколько потребуется, чтобы он сломался.

— Это не займет много времени, — сказал я.

— Может и нет. — Киран выдержал мой взгляд. — Но я не готов так рисковать.

Раздражение вспыхнуло во мне, холодное и кусачее. — А чем именно ты готов рискнуть, мальчик-волк?

Его глаза сузились на долю дюйма.

— Если кому интересно, я согласна с волком, — вмешалась Миллисент, высвободив обе руки из хватки Малика и сбросив плащ, который был на ней. — Нам нужен Калли живым.

— Калли? — повторил Киран.

— Я так его называю. — Она резко наклонила голову и впилась зубами в руку Малика.

— Твою мать! — прорычал он, отпуская её.

— О боги, — вполголоса произнес Джаспер, когда кровь пятном расплылась по рукаву белой рубашки Малика.

— Благодарю. — Миллисент вскочила на ноги с испачканной кровью улыбкой. Она повернулась ко мне. — Ты хоть знаешь, сколько времени у меня ушло, чтобы найти эту его занудную задницу?

Я не знал.

И мне было плевать.

— Недели. На это ушли недели, — продолжала она, пока Малик поднимался позади неё, потирая руку. — И знаешь, где я нашла эту хитрую задницу?

Я нахмурился. — Тебе нужно вытереть лицо.

Она проигнорировала это. — Знаешь, куда мне пришлось тащиться? Он был в пещере, полной гребаных пауков в гребаном Кровавом Лесу. — Она вздрогнула, отчего серебряные цепи на её талии звякнули. — И знаешь, каково это — путешествовать с ним? — Она ткнула большим пальцем через плечо. — С Калли?

— Подозреваю, это лишь немногим более раздражающе, чем то, что происходит здесь и сейчас, — ответил я.

Киран сжал губы, а голова Малика повернулась в мою сторону.

— О, ты даже не представляешь, — бросила Миллисент, вставая перед Каллумом. — Он болтун. К сожалению, он не любит говорить о чем-то полезном. Так что я буду чертовски зла, если ты убьешь его прежде, чем мы вытянем из него что-то стоящее.

— А я буду чертовски зол, если вы все сейчас же не уберетесь с моей дороги, — предупредил я, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения, когда Малик решил присоединиться к этой компании идиотов.

— Этого не будет.

Мой взгляд вернулся к Кирану. — Тебе нужно уйти. — Сущность пульсировала, и я позволил ей выйти наружу. Тени выплеснулись из меня, кожа начала истончаться, чернильная тьма лужей растекалась по полу у моих ног. Дрожь пробежала по позвоночнику, но я сдержал крылья. — Сейчас же.

Никто не шелохнулся.

Никто не произнес ни слова.

Пока не заговорила Миллисент. — Не знаю почему, — сказала она, задерживая взгляд на моей левой щеке, где, я знал, была видна кость. — Но ты типа реально горячий — она помахала рукой в мою сторону — вот в таком виде.

Малик напрягся. — Ради всего святого, Милли.

Она пожала плечом. — Просто честно говорю.

— Ты уже встречалась с Серафеной? — спросил Аттес.

Случилось нечто невероятное: Миллисент замолчала, её лицо побледнело. Она покачала головой.

— Она будет от тебя в полном восторге, — сказал он.

Я не понял, был ли это сарказм, но, зная моё везение, она, вероятно, действительно оценит… уникальную личность своей внучки.

— Я не буду спрашивать снова, — сказал я Кирану, и каждое слово было пропитано инеем.

Взгляд Аттеса метнулся ко мне, становясь острее. Я почувствовал, как в нем поднимается сущность.

— Хорошо. — Киран вскинул подбородок. — Потому что мне не хочется повторяться.

Гнев вспыхнул, зажигая холодный огонь в моих венах и ослабляя путы на позыве, который я до этого держал на привязи. Туман сгустился и поднялся. Я опустил голову. Из бурлящего тумана начали обретать форму очертания. Маленькие тела, гладкие и пернатые. Вылетели вороны, взмах их крыльев был бесшумным. Они закружили в вышине, когда во мне запульсировала более темная, сильная сущность. Тонкие нити багрянца появились в тумане, а воздух стал затхлым.

Я понял тот момент, когда они это увидели. Этот позыв. Хаотичное обещание насилия. Черты лица Аттеса ожесточились. Глаза Джаспера расширились, а затем сузились. Его кожа истончилась, начала проступать тень шерсти. Малик заслонил собой Миллисент, сжав кулаки, а Киран…

Золотая сущность завихрилась в его глазах и скользнула по коже рук. Слабый туман размыл очертания его пальцев, когда я сделал шаг к нему. Он не сдвинулся с места; наши взгляды скрестились.

«Не надо», — молил я про себя. — «Не заставляй меня делать это».

Киран не моргнул. Пряди серебристого тумана с золотистым отливом вились вдоль его рук, и—

И тут он глубоко вдохнул.

Туман на кончиках его пальцев испарился. Золотые нити исчезли из его глаз и ушли с его кожи. Его плечи расслабились. Промелькнуло облегчение, настолько быстрое, что я почти не заметил его, но почувствовал на вкус. Оно было освежающим, как глоток прохладной воды в жаркий день. А затем я перестал что-либо чувствовать, когда выражение его лица стало спокойным. Он смотрел на меня так, будто…

Киран смотрел на меня так, будто ему скучно.

— Отец? Аттес? Почему бы вам не помочь им? — Киран кивнул в сторону моего брата и Миллисент. — Проследите, чтобы нашего гостя поместили в надежное и безопасное место.

Никто не шелохнулся. — Ты уверен? — спросил его отец.

— Абсолютно. — Он не сводил с меня глаз. — Идите.

Остальные, возможно, ушли все вместе или по одному, пока тот темный позыв превращался в тихий гул где-то на задворках моего сознания. Я знал лишь то, что смотрел в ту точку, где лежал мешок. Они ушли вместе с Каллумом, и я… я мог бы их остановить. Мог бы сделать это, не пошевелив и пальцем. Но не стал.

— Я ошибался.

Мой взгляд вернулся к Кирану, когда маслянистая, бурлящая масса энергии отступила. Туман замедлился и поредел, прежде чем исчезнуть.

Он выдохнул, на мгновение закрыв глаза. Когда они открылись, в них появился блеск, сделавший синеву еще ярче. Мою грудь сдавило, а в животе завязался узел. — Я вижу.

Я моргнул. — Видишь что? — спросил я, мой голос стал тише и уже не таким холодным.

— Тебя, — ответил он сдавленным голосом. — Я вижу тебя.

БОГ КОСТИ И ПЕПЛА

Кастил

Сущность запульсировала, пробудив меня прежде, чем я успел погрузиться в сон достаточно глубоко, чтобы найти её.

Я больше не был один.

В Большой зал Уэйфэйра вошел бог. Только двое богов могли осмелиться на такое, но это был ни один из них.

Я остался лежать в прежней позе, перекинув ногу через подлокотник трона — того самого, который вот-вот должен был пополниться новым трофеем.

Мои чувства обострились, когда я открыл их, улавливая быстрый, колотящийся ритм сердца. Я почувствовал терпкий вкус тревоги, сдобренный горечью страха.

Кем бы ни был этот бог, ему хватило ума бояться, но не хватило сообразительности держаться подальше от моих владений. Впрочем, он не первый. Казалось, у истинного Первородного Смерти было полно глупцов, готовых умереть за него. Который это по счету? Шестой или седьмой. Либо посланный Колисом, либо пришедший сам в надежде доказать свою верность, устранив меня. И все они были старыми и могущественными, способными шагнуть через тень прямо в Уэйфэйр.

Никто из них не ушел.

Бог подкрадывался ближе, осторожно обходя переплетения лоз, устилающих пол и взбирающихся на помост.

Интересно. Каким-то образом они узнали, что лозы соединены со мной. Однако осторожности им всё равно не хватало: они не посмотрели вверх. Если бы посмотрели, то увидели бы темные глаза, светящиеся серебристым сиянием этера, наблюдающие за ними. Этими глазами я видел незваного гостя.

Это была богиня. Её кожа, бледная как кость, резко выделялась на фоне тусклого черного плаща. Она замерла у ступеней; её сердце успокоилось, когда она смогла разглядеть меня в полумраке зала. Уверен, в покое и без выставленных напоказ «трофеев» я выглядел довольно безобидно.

Пусть думают так.

Она поднялась по ступеням, её шаги были быстрыми и легкими. Рука в перчатке скользнула под плащ, раздвигая ткань. Мелькнула неестественно яркая красная ткань, а затем — слишком белый блеск кинжала.

Костяной кинжал, выточенный до идеальной остроты.

Богиня двигалась как призрак, сливаясь с тенями и избегая полосок лунного света, падавших на помост.

Я разорвал связь с воронами, когда она приблизилась к трону. Прошла секунда. Её сердце оставалось спокойным; на языке я почувствовал ореховый привкус решимости.

Она не колебалась.

Этого у неё не отнять.

Лезвие со свистом рассекло воздух.

Она ахнула, когда я перехватил её запястье, остановив кинжал в тот момент, когда он едва задел латунную пуговицу моего камзола.

Гул в моих мыслях прекратился. Давление отступило.

Я приоткрыл один глаз. Сверху раздалось хриплое карканье — вороны взмыли в воздух.

— Во-первых, ты прерываешь мой отдых, — я взглянул на свою грудь, нахмурился, а затем поднял глаза на её янтарный взгляд. — А теперь еще и пуговицу царапаешь?

Богиня быстро пришла в себя, удивление сменилось гримасой злости.

— К черту твои пуговицы, — выплюнула она.

— Звучит неудобно, — ответил я с закрытой улыбкой. — Так что я, пожалуй, откажусь.

Её ноздри раздулись, она рванула руку, которую я держал. Когда это не сработало, она попыталась вывернуться всем телом, наваливаясь весом и занося вторую руку. Воздух наэлектризовался, обдавая мою кожу жаром.

— Я бы не советовал этого делать.

Этер вспыхнул в её глазах и затрещал на костяшках пальцев. Как и у шести-семи предшественников, сущность в её зрачках была обычной. Я не видел никого с сущностью смерти внутри с тех пор, как та богиня исчезла из Пенсдурта.

Этер ярко искрился — конечно, она не послушалась. Они никогда не слушаются.

Вздохнув, я вывернул запястье.

Хруст кости прозвучал подобно грому, разрушив её концентрацию. Она стиснула челюсти, подавляя крик боли; пальцы судорожно разжались. Костяной шип с глухим стуком упал на пол.

Снова подняв взгляд, я подмигнул ей.

А затем я толкнул.

Не рукой. Я не хотел тратить на это физическую энергию. Я толкнул своей волей.

Она отлетела назад, врезавшись в пол с сочным звуком падения живого тела.

Сбросив ногу с подлокотника, я встал; передо мной пролетел ворон. Я подошел к краю помоста.

— Он тебя послал?

Стон. Она перевернулась на бок, пока над ней кружили вороны, бесшумно рассекая воздух крыльями.

— Или ты пришла сама? — спросил я. — Надеясь доказать свою ценность никчемному существу.

Богиня сплюнула кровь.

— Что ты знаешь о ценности? — Она качнулась назад, затем пошатываясь встала на ноги. — Ты, смеющий так говорить об истинном Первородном Смерти?

— Я бы не назвал это смелостью. — Мой взгляд скользнул к закрытым дверям; во всем Уэйфэйре было тихо. Мне стало интересно, какое отвлечение она создала, чтобы выманить Аттеса и Кирана из замка, потому что я знал, что их больше нет в этих стенах. Они бы уже явились, и кто-то из них — или оба — обвинили бы меня в том, что я играю со своей добычей. — И я бы не назвал смелым того сукиного сына, которого вы зовете богом.

— За это он лишит тебя языка, — прошипела она, откинув голову. Капюшон плаща соскользнул, и моя челюсть сжалась при виде её волос.

Они были рыжими.

Рыжими.

Я подавил ледяную ярость прежде, чем она вырвалась наружу. Потребовалось сравнять с землей город, обрушить десяток зданий и взорвать пять богов, прежде чем я научился находить хотя бы крупицу спокойствия.

— За это он получит мой сапог в задницу.

— Ты говоришь с таким неуважением, — она повернулась ко мне, расстегивая плащ и позволяя ему соскользнуть с обнаженных плеч. — И ты думаешь, что сможешь заменить его?

— У меня нет ни малейшего желания заменять его. — Я окинул взглядом алый корсет, который стягивал её талию и выталкивал грудь так сильно, будто она вот-вот вырвется из шнуровки. — Я лишь желаю переломать каждую кость в его теле.

Её смех был хриплым, рука опустилась к разрезу черной юбки.

— Как будто ты мог бы…

— Я не закончил, — перебил я. — После того как я переломаю каждую кость в его теле, я буду медленно расчленять его, начиная с пальцев, затем перейду к кистям, потом к предплечьям.

Она выхватила другой кинжал, длиннее первого и сделанный из теневого камня.

— Затем я отделю остальную часть руки, — продолжал я. — То же самое я проделаю с его пальцами на ногах, со ступнями и ногами. А потом я отрежу ему яйца — если они у него вообще есть.

— Дерзкий ублюдок, — прошипела она, крепко сжимая рукоять. — Ты не подойдешь достаточно близко, чтобы тронуть хоть волосок на его голове.

— Учитывая, что в прошлый раз, когда я был рядом с ним, я сделал гораздо больше… — Мой взгляд скользнул по её лицу, отмечая, что её брови гораздо светлее волос. — Это мы еще посмотрим.

— То, что ты увидишь, — это миры, восстановленные в их истинном виде, — парировала она.

— И скажи на милость, какой же это вид? — я подыграл ей, слыша это уже раз седьмой. Ну, не семь. На троих у меня не хватило терпения дослушать до этого места.

— Ложная Королева будет свергнута с трона в Далосе. Боги, поставленные ей править в Судах, будут низвергнуты, — сказала она голосом, полным фанатичной веры, подпитываемой культовой преданностью и идиотизмом. — И наказаны за свое предательство.

Наклонив голову, я притворно заинтересовался.

— Расскажи поподробнее.

— Вместо королей и королев, — продолжала она, и в её зрачках вспыхнула то ли сущность, то ли безумие, — мы будем править миром смертных.

— Ты имеешь в виду, ОН будет править, — поправил я. — А вы будете служить, порабощенные точно так же, как смертные, только цепи у вас будут покрасивее.

Она презрительно скривилась.

— Нельзя быть рабом, когда добровольно служишь богу… — Её взгляд метнулся вверх, когда вороны начали пикировать вниз, отбрасывая мечущиеся тени и рассаживаясь на лозах. — Богу, который заслуживает такой преданности.

— И как же тот, кто был замурован тысячу лет, вызывает такую преданность?

— Просто. Он пообещал никогда не погружать нас в сон. — Она двинулась вперед, и каждый её шаг так и сквозил невежеством. — И не запрещать нам входить в мир смертных, позволяя нам слабеть, быть забытыми и замененными скотом.

Сбросив ногу с подлокотника, я встал; передо мной пролетел ворон. Я подошел к краю помоста.

— Он тебя послал?

Стон. Она перевернулась на бок, пока над ней кружили вороны, бесшумно рассекая воздух крыльями.

— Или ты пришла сама? — спросил я. — Надеясь доказать свою ценность никчемному существу.

Богиня сплюнула кровь.

— Что ты знаешь о ценности? — Она качнулась назад, затем пошатываясь встала на ноги. — Ты, смеющий так говорить об истинном Первородном Смерти?

— Я бы не назвал это смелостью. — Мой взгляд скользнул к закрытым дверям; во всем Уэйфэйре было тихо. Мне стало интересно, какое отвлечение она создала, чтобы выманить Аттеса и Кирана из замка, потому что я знал, что их больше нет в этих стенах. Они бы уже явились, и кто-то из них — или оба — обвинили бы меня в том, что я играю со своей добычей. — И я бы не назвал смелым того сукиного сына, которого вы зовете богом.

— За это он лишит тебя языка, — прошипела она, откинув голову. Капюшон плаща соскользнул, и моя челюсть сжалась при виде её волос.

Они были рыжими.

Рыжими.

Я подавил ледяную ярость прежде, чем она вырвалась наружу. Потребовалось сравнять с землей город, обрушить десяток зданий и взорвать пять богов, прежде чем я научился находить хотя бы крупицу спокойствия.

— За это он получит мой сапог в задницу.

— Ты говоришь с таким неуважением, — она повернулась ко мне, расстегивая плащ и позволяя ему соскользнуть с обнаженных плеч. — И ты думаешь, что сможешь заменить его?

— У меня нет ни малейшего желания заменять его. — Я окинул взглядом алый корсет, который стягивал её талию и выталкивал грудь так сильно, будто она вот-вот вырвется из шнуровки. — Я лишь желаю переломать каждую кость в его теле.

Её смех был хриплым, рука опустилась к разрезу черной юбки.

— Как будто ты мог бы…

— Я не закончил, — перебил я. — После того как я переломаю каждую кость в его теле, я буду медленно расчленять его, начиная с пальцев, затем перейду к кистям, потом к предплечьям.

Она выхватила другой кинжал, длиннее первого и сделанный из теневого камня.

— Затем я отделю остальную часть руки, — продолжал я. — То же самое я проделаю с его пальцами на ногах, со ступнями и ногами. А потом я отрежу ему яйца — если они у него вообще есть.

— Дерзкий ублюдок, — прошипела она, крепко сжимая рукоять. — Ты не подойдешь достаточно близко, чтобы тронуть хоть волосок на его голове.

— Учитывая, что в прошлый раз, когда я был рядом с ним, я сделал гораздо больше… — Мой взгляд скользнул по её лицу, отмечая, что её брови гораздо светлее волос. — Это мы еще посмотрим.

— То, что ты увидишь, — это миры, восстановленные в их истинном виде, — парировала она.

— И скажи на милость, какой же это вид? — я подыграл ей, слыша это уже раз седьмой. Ну, не семь. На троих у меня не хватило терпения дослушать до этого места.

— Ложная Королева будет свергнута с трона в Далосе. Боги, поставленные ей править в Судах, будут низвергнуты, — сказала она голосом, полным фанатичной веры, подпитываемой культовой преданностью и идиотизмом. — И наказаны за свое предательство.

Наклонив голову, я притворно заинтересовался.

— Расскажи поподробнее.

— Вместо королей и королев, — продолжала она, и в её зрачках вспыхнула то ли сущность, то ли безумие, — мы будем править миром смертных.

— Ты имеешь в виду, ОН будет править, — поправил я. — А вы будете служить, порабощенные точно так же, как смертные, только цепи у вас будут покрасивее.

Она презрительно скривилась.

— Нельзя быть рабом, когда добровольно служишь богу… — Её взгляд метнулся вверх, когда вороны начали пикировать вниз, отбрасывая мечущиеся тени и рассаживаясь на лозах. — Богу, который заслуживает такой преданности.

— И как же тот, кто был замурован тысячу лет, вызывает такую преданность?

— Просто. Он пообещал никогда не погружать нас в сон. — Она двинулась вперед, и каждый её шаг так и сквозил невежеством. — И не запрещать нам входить в мир смертных, позволяя нам слабеть, быть забытыми и замененными скотом.

— И что же он пообещал тебе?

— Я получу свой Суд, — сказала она. — В благодарность за твою голову.

Во мне зашевелилось веселье.

— Вот как? Что ж, удачи тебе в этом деле.

Её глаза сузились.

— И как же твой король собирается всего этого добиться? — спросил я, глядя на её волосы, уложенные в высокую прическу. Цвет был неестественным, скорее всего, достигнутым с помощью хны и призванным имитировать… Гнев запульсировал в груди, а между лопатками закололо.

Она ухмыльнулась, вздернув подбородок.

— Он уже начал это делать.

— Заставить тебя покрасить волосы в рыжий — это и есть один из способов?

Самодовольная улыбка исчезла с её губ.

— Он хочет, чтобы ты была похожа на неё?

Она не ответила.

Отвращение скрутило внутренности, гнев усилился.

— Ты следуешь за богом, который позволил своей одержимости женщиной, никогда его не желавшей, править им на протяжении тысячелетий.

Её челюсть напряглась.

— Женщиной, которую он больше не любит.

— Я не говорил «любит». Я сказал «одержимость». Ты тоже не видишь разницы?

— А разве это важно? — возразила она.

Неважно. С меня хватит этого разговора. Я медленно выдохнул.

— Где он спрятался? — Я подождал. — Мне нужно спрашивать дважды?

— Можешь спрашивать сколько угодно. — Серебристый этер сорвался с её пальцев, стекая по лезвию кинжала. — Ответ будет прежним.

Я снова вздохнул.

Богиня двигалась быстро, занося руку для броска. Кинжал, напитанный сущностью, полетел в меня.

Но я был быстрее.

Я исчез в облаке дыма и теней, которое раздробило кинжал и поглотило разряд этера. Она отпрянула, дико озираясь по сторону.

Я появился у неё за спиной, разрывая контроль над сущностью. Покалывание между лопатками превратилось в жжение — кости с хрустом ломались и срастались, проходя сквозь прорехи в плотной ткани камзола, оставшиеся с прошлого раза. Моя плоть истончилась и затвердела. Тени двух огромных дуг, уходящих вверх, проявились в лунном свете, отраженном от пола.

Я позволил ей обернуться.

Позволил ей увидеть меня.

В конце концов, шок на их лицах и последующий за ним ужас приносили немалое удовлетворение. Это зрелище было тем, ради чего стоило ждать.

Богиня не разочаровала. Её рот приоткрылся, она пошатнулась, споткнувшись о путаницу лоз. Потеряв равновесие, она рухнула на задницу; воздух пропитался запахом её страха.

Один уголок моих губ пополз вверх.

— Так что ты там собиралась со мной сделать?

Она смотрела безмолвно, переводя взгляд с крыльев на корону с её разветвленными шпилями, похожими на рога.

— Прости? — я наклонил голову. — Я плохо слышу тебя из-за стука твоего сердца.

Её горло судорожно дернулось.

— Что… что ты такое?

Если бы мне давали по монете каждый раз, когда меня об этом спрашивают, я бы… ну, у меня была бы куча монет.

— Тебе лучше не знать. Так где он?

Она попятилась, пока я шел вперед; лозы расступались, освобождая мне путь.

— Говори. — Я опустился перед ней на одно колено, ворон сел мне на плечо. — И я сделаю это безболезненно.

— Он — Смерть, — выдавила она сквозь частое дыхание, косясь на ворона. — Он везде и нигде.

— Это должно меня впечатлить? — я размял шею, чувствуя, как сущность перекатывается под кожей; ворон повторил моё движение. — Если тебе интересно — не впечатлило.

— Это должно тебя пугать.

Я рассмеялся, и этот звук был полон ледяного дыма и холодных теней.

— Не пугает.

— А её — напугало.

Всё во мне замерло.

Её губы растянулись в тонкой улыбке.

— Я была там, — сказала она, переходя на шипение. — Видела, как она вошла с тем высокомерием Ложной Королевы, чья кровь течет в её жилах.

Вороны, сидевшие сверху, повернули головы ко мне, пока моя кровь остывала.

— Я слышала тот самый момент, когда вся эта фальшивая бравада рассыпалась в прах. Когда она на горьком опыте узнала, каково её место рядом с ним. — Богиня легко рассмеялась. — Я до сих пор слышу её крики.

Ледяной дым подступил к моему горлу.

— Знаешь ли ты, что она умоляла? Молила его. — Её улыбка стала шире, обнажив кончики клыков. — А, ты этого не знал.

Глубокий, звериный звук вырвался из моей груди как предупреждение; я впился в неё взглядом. Ворон на моем плече взлетел.

— Она была слабой, — прошептала богиня. — И как только она снова покажет свое лицо, он найдет её и закончит начатое. Он заберет всё. — Сияние сущности в её глазах стало ярче. — И ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить его. К тому времени ты уже будешь мертв.

Вороны исчезли.

Я рванулся вперед, схватив её за волосы. Резко развернув, я прижал её спиной к себе прежде, чем она успела сделать вдох. Дернув её голову в сторону, я ударил, вонзая клыки в её шею. Это не был аккуратный укус. Я намеренно рвал плоть, позволяя крови течь мне в горло.

Она сопротивлялась. Они все сопротивлялись. Сначала — этером, который обжигал мою кожу. Я игнорировал это, продолжая пить. Затем — телом. Царапалась, билась, пока силы не покинули её. Она обмякла в моих руках, и я почувствовал, как сбивается ритм её сердца. Почувствовал вкус смерти в её венах.

Пока она не превратилась в ничто.

Разомкнув клыки, я поднял голову и отпустил её. Она сползла на пол, её кожа стала такой же бледной, как вуали, которые её заставляли носить. Одним взглядом я уничтожил её плоть, оставив после себя лишь кости.

Наклонив голову, я несколько мгновений смотрел на скелет, затем потянулся к руке, отломив её чуть ниже плеча, а затем еще раз — у локтя.

Выпрямившись, я зашагал по залу, напевая под нос и лениво подбрасывая кость. Я втянул сущность обратно, чувствуя, как крылья складываются и исчезают. Вороны вернулись, хлопая крыльями, пока я дошел до помоста и запрыгнул на него, бесшумно приземлившись перед троном. Я присмотрелся к спинке сиденья. Я держал кость, пока несколько лоз разворачивались и тянулись к ней. Лозы втянулись обратно в трон, уютно устроив новое пополнение рядом с бедренной костью последнего бога, посетившего Уэйфэйр.

Развернувшись, я посмотрел на закрытые двери. В замке царила тишина.

Гул в моих мыслях возобновился, и я понял, что не могу здесь оставаться. Было слишком тихо. А когда так тихо, я начинал думать о том, что произошло здесь. С Хисой. С Делано. С моим отцом. И мне было нужно…

Мои кулаки сжались, я размял шею. Мне было нужно… Я снова обернулся к трону. Это было темное, извращенное нагромождение костей, лоз и греха.

Я посмотрел на свою ладонь. Отпечаток мерцал слабым золотом в тусклом свете. Мне нужна была она. Мне нужен был он.

Я действовал почти не думая: открыл notam, позволяя себе связаться с Кираном впервые с тех пор, как Поппи ушла. К тому моменту, как он почувствовал шепот моего присутствия, я уже нашел его.

Его шок прошел через связь, как всплеск ледяной воды. Кас—

Оборвав его, я шагнул через тень на освещенный факелами Бастион, прямо за спину ему и богу-Первородному, от которого я, к несчастью, произошел.

Спина Кирана окаменела, его рука сжалась на рукояти меча.

Тени клубились вокруг меня, пока я осматривал укрепления. Бело-золотые доспехи атлантийских солдат резко выделялись на фоне черной формы гвардейцев Бастиона, которые ждали в закругленном парапете, натянув тетивы луков. Два генерала Королевской гвардии стояли неподалеку в другом каменном гнезде: светловолосый Элементаль Айлард и чейнджлинг Мурин. Переговариваясь между собой, они не сводили глаз с тумана внизу. Моё внимание вернулось к Кирану, когда раздались команды.

Он замер, и прямая линия его спины выдавала холод, который, я знал, прижался к нему сзади. Он медленно обернулся; ярко-синие глаза остановились на том месте, где ночная тьма была гуще всего. Его челюсть напряглась.

Аттес напрягся, а затем резко развернулся.

Богу-Первородному потребовалось на долю секунды больше, чем Кирану, чтобы найти меня.

— Как мило, что ты присоединился к нам.

Смех, пропитанный тенями, сорвался с моих губ, застилая воздух, словно дым, оседающий на камнях.

Оба генерала замолчали. Мурин обернулся первым, его глаза цвета морского стекла расширились. Айлард, придурок, отступил назад, врезавшись в стену парапета; в лунном свете он был бледен.

Я позволил плащу ночи опасть, делая шаг вперед и пугая двух стражей, спускавшихся по стене. Один выронил колчан, и стрелы с наконечниками из кровавого камня раскатились по камням. Другой коротко вскрикнул. Я приподнял бровь, глядя, как первый страж поспешно собирает рассыпавшиеся снаряды.

— Это было обязательно? — потребовал Киран.

Переведя взгляд на него, я не пропустил тень облегчения, разгладившую складки у его рта, когда он увидел, что нужды в капюшоне нет. Я выглядел как обычно.

— Что именно? — парировал я, игнорируя его красноречивый взгляд, и подошел к стене.

Посмотрев вниз, я увидел Жаждущих, сраженных стрелами и разбросанных у подножия Бастиона; их тела громоздились друг на друге. Мой взгляд поднялся выше, за траншеи, туда, где наползал туман, уже скрывший южные окраины Кровавого Леса. Внутри тумана двигались искаженные тени.

— Кас.

Я повернул голову к Кирану и приподнял брови.

Его взгляд скользнул к моим губам и поднялся выше.

— У тебя кровь на губах.

— Кровь, пахнущая богом, — заметил Аттес, скрестив руки на груди.

Я провел языком по нижней губе. Звук его вздоха заставил уголки моего рта дернуться.

Киран снова повернулся к туману.

— Полагаю, у тебя был еще один гость.

— Был.

— Видимо, теперь мы знаем, почему у Бастиона собралась орда Жаждущих, — прокомментировал он.

— Видимо, — пробормотал я, сканируя туман.

— Тебе удалось что-нибудь узнать у этого гостя? — спросил Аттес. — Или ты снова потерял терпение?

— Я был терпелив. — Мысль о насмешках богини послала импульс ледяного этера сквозь меня. — Пока не перестал им быть. — Я положил руки на край парапета, чувствуя, как Мурин приближается. — Ничего нового я не узнал.

— Ваше Величество. — Он слегка поклонился. Когда я ничего не ответил, он откашлялся, обращаясь к Аттесу и Кирану. — Мы знаем, что привело Жаждущих сюда?

— Колис, — ответил Аттес.

Сущность вспыхнула сильнее, когда я услышал, как Айлард сглотнул, и почувствовал, как участилось его сердцебиение.

— Он здесь? — спросил Айлард ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце.

— Нет. Ему не нужно быть здесь, чтобы привести их сюда, — напомнил генералу Аттес. Киран в это время сместился так, что его плечо коснулось моего. — Колис контролирует всё мертвое. Даже живых мертвецов.

Раздался звук, заставивший нас посмотреть на туман. Низкий вой ненасытного голода, переходящий в пронзительный вопль. Звук повторялся снова и снова, пока не затрубил рог, предупреждая город о нападении.

Не то чтобы и без того затихший город нуждался в предупреждении.

По всему Бастиону лучники зашевелились, ожидая приказа. Другие генералы, зная о моем присутствии, хранили молчание. Я чувствовал на себе взгляд Кирана.

— С ними легко справиться. — Я посмотрел на него. Желвак на его челюсти дернулся. — Ты мог бы уже покончить с этим. Вы оба могли бы.

Киран промолчал.

Я говорил правду. У него было достаточно этера, чтобы смести половину Жаждущих на поле. У Аттеса тоже.

— Давай, — сказал я, и улыбка тронула мои губы. — Скажи то, что хочешь сказать.

Киран перевел взгляд на меня, золотистая аура в его зрачках пульсировала.

— То, что я могу, не означает, что я должен, — я передразнил его обычную манеру.

Он приподнял бровь.

— Ты сам когда-то так говорил.

— Он правда так говорил? — спросил Аттес.

— Да. — Киран отвернулся и посмотрел вперед. — Как бы трудно ни было в это поверить сейчас.

Я ухмыльнулся.

— Идут! — крикнул кто-то дальше по стене. Голос принадлежал Найллу.

Мой взгляд на мгновение метнулся вдоль стены в поисках Элементаля, которого я не видел с тех пор…

С тех пор, как всё было иначе.

Туман бурлил и пульсировал, наползая на поляну, пока крики и скрежет зубов не слились в жуткую симфонию безумия.

— Проклятье, — пробормотал Киран и резко обернулся. — Поджечь траншею!

Залп огненных стрел взмыл в воздух, оставляя за собой след из искр. Они полетели вниз, вонзаясь в деревянные колья, заостренные и пропитанные маслом. Вспыхнуло пламя, стремительно распространяясь по траншее как раз в тот момент, когда Жаждущие вырвались из тумана; их молочно-белая кожа и безволосые черепа блестели в лунном свете.

— Мойры, — пробормотал Аттес; в этом одном слове сквозило отвращение. Первый Жаждущий влетел прямо в огонь. Он забился, истошно вопя.

— Ты никогда этого не видел? — спросил его Киран.

Бог-Первородный покачал головой.

— Ведомые голодом, они лишены всякого здравого смысла… — я замолчал, глядя, как один споткнулся о другого и рухнул в огненный ров. — И, очевидно, ловкости.

Я почувствовал на себе взгляд Аттеса.

Запах горящей гнилой плоти наполнил воздух. Я смотрел на густой туман, который теперь растянулся до самого горизонта.

Киран смотрел туда же. Его мысли были заняты тем же.

— Их там сотни.

— Огонь их не остановит, — заметил я.

Спустя мгновение мои слова подтвердились. Тела павших Жаждущих тушили пламя, из-за чего в огненной линии начали появляться бреши. Горстка монстров прорвалась, огонь цеплялся за их лохмотья. С ними проблем не будет — не с их высохшей кожей. Но бреши расширялись, и из тумана выходило всё больше Жаждущих, не тронутых огнем.

— Пли! — скомандовал Киран.

Атлантийские солдаты с арбалетами вышли вперед гвардейцев. Твердо сжимая рукояти, они прицелились — болты уже были на тетиве. Они выстрелили, перезаряжая оружие гораздо быстрее, чем это возможно с обычным луком. Залп стрел достиг Жаждущих, скашивая их; кровавый камень с легкостью разрывал плоть и кости.

Но неважно, насколько они были быстры. При всем их разложившемся мозге и неуклюжести, Жаждущие были чертовски стремительны. Волна достигла подножия Бастиона за считанные секунды.

Бездействие заставляло мою кожу зудеть.

— Ты был прав, Киран.

Он резко повернул голову ко мне, между его бровями пролегла складка.

— Часть меня не хочет портить момент твоего признания моей правоты вопросом «в чем именно я был прав?».

— Ты был прав, когда сказал, что раньше я верил: то, что ты можешь, не значит, что ты должен. — Убрав руки с парапета, я потянулся назад и накинул капюшон. — Но это было ДО.

— Черт. — Киран рванулся ко мне. — Не делай этого.

— Чего именно? — я поправил капюшон.

— Какой бы безумной хрени ты ни задумал, — прошипел он. — Мы можем их сдержать.

— Возможно. — Я запрыгнул на выступ парапета и развернулся к ним лицом, стоя на самом краю. Быстрый взгляд на Аттеса — тот наблюдал с ироничной усмешкой.

Киран выглядел так, будто хотел меня придушить, и я знал почему. Он волновался. Не за меня, а за то, что я собирался сделать. За то, ЧТО я собирался выпустить на волю.

А я определенно собирался кое-что выпустить.

— Я всё контролирую, — сказал я ему под пронзительный крик Жаждущего.

— Да неужели? — голос Аттеса был сухим, как Пустоши.

Я не ответил и выпрямился.

Киран шагнул вперед.

— Ты напугаешь смертных и свой народ.

— Пусть боятся.

— Кас—

Поймав взгляд Кирана, я почувствовал, как уголок моих губ ползет вверх.

— Не смей, — отрезал он. — Клянусь богами, не смей—

Раскинув руки, я позволил себе упасть назад.

— Ах ты идиот, сукин ты сын! — Киран бросился к краю, вцепившись в парапет. — Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Ночь потянулась ко мне, поглощая, пока я падал во тьму. В потребность.

Уже выпущенная стрела со свистом пролетела мимо моей головы. Ветер завывал вокруг. Резкая боль прошила бедро — болт нашел цель. Я приветствовал эту жгучую боль, вбирая её в себя, позволяя ей питать сущность и кипящую нужду. Гул перешел в мою кровь, когда я перегруппировался и приземлился на корточки прямо позади орды. Я почти не почувствовал удара — тени разошлись из-под моих сапог, как прилив. Встав, я схватился за древко стрелы, вырвал её и отшвырнул в сторону, чувствуя, как Киран коснулся моего сознания. Ублюдок давил. Он становился лучше, сильнее, и на этот раз он взломал щит. Он пробился.

Ты мог просто шагнуть через тень, придурок.

Мог бы, — послал я в ответ и закрылся прежде, чем он успел отреагировать, запечатывая трещины.

Кирану нечего делать в моей голове, когда я выпускаю эту нужду наружу.

Я медленно обернулся, словно у меня было всё время мира.

Жаждущие замерли, резко остановившись, когда почувствовали запах моей крови и этера в ней. Это было всё равно что звонок к обеду. Один уголок моих губ дернулся. Я смотрел, как один из тех, кто был сзади, задрал голову и принюхался. Понятия не имею, самец это был или самка. Только лоскуты серой кожи свисали с черепа, а одежда давно превратилась в неузнаваемое тряпье. Он был первым, кто обернулся. Его лицо выглядело не лучше всего остального — половина была оторвана, обнажая кость. Жаждущий зарычал, голод горел в его глазах, как раскаленные угли. Он бросился на меня.

Я мог бы использовать этер и покончить с этим мгновенно. В этом и был смысл. Это было бы разумно и правильно.

Но мне не хотелось быть разумным.

Мне не хотелось порядка.

Я ждал, наклонив голову, руки безвольно свисали вдоль туловища. Воздух был пропитан дымом от горящего дерева в траншее. Я чувствовал, как Киран снова давит; его беспокойство просачивалось сквозь щит, когда монстр достиг меня.

Я перехватил его за горло, впиваясь пальцами в остатки кожи. Трахея хрустнула под моими пальцами, когда я поднял его и швырнул тело в того, кто бежал следом. Оба повалились на землю, пока я шел вперед, попутно размозжив сапогом чей-то череп.

Еще один Жаждущий настиг меня, уже разинув пасть. Я ударил кулаком прямо в его подбородок. Гнилая кровь брызнула в воздух; я схватил его за челюсть и рванул руку на себя, начисто отрывая голову.

Я практически слышал голос Кирана в голове, пока уворачивался и бил ногой, отправляя очередного Жаждущего в огненный ров. Ничего из этого не было необходимостью. Совсем.

Но я наслаждался.

Тишиной в моей голове.

Скользкой кровью на моих пальцах.

Разрушением нормальности.

Хаосом смерти, сошедшейся в схватке со смертью.

Этер поднялся, когда я повернулся к «свежему» Жаждущему — когда-то он был молодым мужчиной. Простая, грубая туника и штаны, испачканные сухой кровью, выдавали в нем деревенского жителя. Скорее всего, фермера. Его горло уже было зияющей раной. Я пробил его грудь насквозь, прямо до позвоночника, когда гул в моей крови ударил по плоти.

Я выпустил сущность на волю.

Темно-серые тени с багровым отливом вырвались из меня, сплетаясь в извивающиеся кольца. Они хлестали вокруг, обвивая конечности и шеи, затягивая монстров в густую, тяжелую массу тумана Первородного, бурлящего вокруг меня. Жаждущие корчились и визжали; звук их криков забавлял меня, пока я кружил среди оставшейся орды. Веселье исчезло, сменившись вспышкой шока. Они делали то, чего я никогда раньше не видел у Жаждущих.

Они бежали. Не к источнику своего голода, а ПРОЧЬ от него.

Обалдеть.

Я рассмеялся — звук был лишен тепла, но полон дыма и теней, и его эхо придавило Жаждущих к земле. Они побежали еще быстрее, разлетаясь во все стороны. Кто-то бросился в траншею, кто-то к Бастиону, остальные рванули на восток и запад.

Разрывая монстров, попавших в туман, я переключил внимание на убегающих тварей. Сущность поднялась вокруг меня, закручиваясь в воронки, пронизанные тонкими серебристыми нитями этера. Они пронеслись по поляне, настигая Жаждущих.

Сущность кромсала их, разрывая плоть и дробя кости, пока земля не пропиталась их зловонной кровью. Пока ничего, даже обломков, не осталось.

На поляне воцарилась тишина. Я стоял там, вдыхая запах горелого дерева и медный привкус крови. Мой взгляд поднялся к Бастиону, скользя по тем, кто наблюдал за мной. Они были так же безмолвны, как и город за их спинами.

А я… о, я жаждал ломать новые хрупкие вещи.

Жаждал утонуть в тех руинах, вкус которых я чувствовал на языке, и в той ярости, что покрывала мои губы.

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Киран

Стопка пергамента лежала почти нетронутой. Я лениво обводил пальцем серые прожилки на белом дереве массивного стола, наблюдая через арочные окна залов Совета за крупным серебристым волковом.

Это было одно из немногих помещений на первом этаже, где стекла остались целы.

Поначалу мне казалось странным, что Кас почти не тронул этот зал. Особенно учитывая, как близко он находился к Большому залу и что в него вели два коридора, один из которых начинался прямо из самого Холла. Но тогда я еще не знал, что тот Кас, с которым я делил колыбель, вместе с которым рос и которого знал как свои пять пальцев, всё еще был там, внутри. Теперь, когда я это понял, мне больше не казалось странным, что он оставил это место нетронутым. Кас знал, что я провожу здесь немало времени.

Мой отец остановился и всем телом отряхнулся, разбрасывая белые хлопья со своей шерсти.

Снова шел снег.

В разгар того, что обычно считалось самыми жаркими месяцами лета.

Снегопад не был сильным, но землю уже покрыло несколько дюймов белизны. Слабая улыбка тронула мои губы, когда я вспомнил детей, которых видел этим утром с Бастиона: они смеялись, швыряя друг в друга снег. Они не были одеты по погоде — их поношенные туники были слишком тонкими, — но холод, казалось, ничуть не мешал им играть. Меня поражало, что они всё еще способны чувствовать радость, несмотря на недели, проведенные в дыму погребальных костров.

Я не помнил, что произошло после того, как услышал ту призрачную песню. Почувствовал её меланхолию в своей крови и обещание покоя в костях. Мой палец замер на прожилке стола. Я не видел, что случилось с Делано. С Валином. С Хисой. С Лизет. Часть меня была благодарна за это. Другая — ненавидела то, что Касу пришлось видеть всё это в одиночку.

Тысячи погибли за считанные секунды, и, казалось, не было ни логики, ни причины в том, какие именно смертные слышали приманку песни и поддавались ей. В одних семьях погибал один человек. Другие выкашивало полностью. А те, в ком была двойная жизнь…

В тот день мы потеряли многих — тех, кто был один и кого некому было остановить.

Свен изучал фолианты, пытаясь выяснить, можно ли что-то сделать, чтобы предотвратить подобное в будущем. Он даже отправил депеши домой, чтобы обыскали наши собственные архивы. Его сын… Моя грудь сжалась. Перри больше не был тем помощником, каким был прежде.

Отец принюхался там, где когда-то стояла стена, окружавшая Сад Королевы. Я не был уверен, кто именно — Колис или Кас — превратил каменную кладку в руины, но я позаботился о том, чтобы обломки убрали до возвращения Поппи.

Холод осел в моем животе, тяжелый и свинцовый. Мои пальцы сжались в кулак. Ногти впились в ладони, когда я закрыл глаза. Поппи вернется.

Она обязана.

Я не мог позволить себе думать иначе.

Открыв глаза, я увидел, что отец ушел. Мой взгляд остался прикован к саду. Погода убила ночные розы, и, черт возьми, я надеялся, что у Поппи нет о них приятных воспоминаний.

Я поднял руку и потер грудину, тщетно пытаясь унять внезапную глубокую боль. Она была не такой сильной, как в Большом зале после того, как Кас потерял сознание. Тогда я еще не знал, что чувствую угасание сил Поппи. Я списал это на необъяснимый ужас, охвативший меня, полагая, что это связано с состоянием Каса. Я даже не понял, что это было, когда он очнулся, словно костями чувствуя, что с Поппи что-то произошло. Логично, что он почувствовал это первым. Почувствовал острее. Они были соратниками сердца — узы более могущественные, чем всё, что могло создать Присоединение. Вероятно, я почувствовал бы это сильнее, будь у нас время. Или, может быть, именно поэтому я оказался так уязвим для влияния Колиса. Почему сущность Первородного Деминьена не защитила меня. Я был ослаблен, сам того не осознавая. Не знаю, имело ли это значение.

Снежный пейзаж расплылся перед глазами, когда мой разум сделал то, что делал всегда, стоило мне подумать о Поппи. Тревога грызла меня. Следом шла вина.

Черт, ну и кашу мы заварили.

Мы трое.

Не знаю, вылетело ли это у Поппи из головы из-за всего, что случилось после падения Кровавой Короны, но у меня… у меня было время. Уйма чертова времени, пока я сидел рядом с Касом и слушал, как он говорит с Поппи, пока та была в стазисе. Я должен был рассказать Касу об обещании. Мог бы дать ему шанс переварить это. Прийти к осознанию того, что эта клятва родилась не из-за недоверия. Это позволило бы ему понять, что всё было сделано ради его защиты.

Тогда бы всё не вышло ТАК. Мы трое могли бы всё обсудить до того, как это взорвалось у нас перед носом во второй раз. Черт, я должен был сказать Поппи, несмотря на требования Каса. И он сам должен был что-то сказать. Должен был дать ей шанс объясниться.

У всех нас накопилась целая куча «мог бы», «должен был» и «сделал бы», которые теперь не значили ни черта.

Вздохнув, я отвел взгляд от окна. Мои глаза скользнули по широкому дивану, который был твердо намерен обеспечить мне вечный зажим в шее, и остановились на стопке пергамента — еще одной вещи, вызывавшей у меня трепет, пусть и по иным причинам, нежели игры детей в снегу. Здесь были петиции от Вознесшихся и жителей Солиса, судебные апелляции от купцов, ищущих разрешения споров, налоговые книги, запросы на земельные гранты и так далее, и тому подобное. Как, черт возьми, Кас справлялся со всем этим, пока Поппи была в стазисе, было выше моего понимания. Как и то, как вообще кого-то может волновать первоочередное право на торговые пути, когда летом идет гребаный снег, а где-то там рыщет истинный Первородный Смерти.

С другой стороны, в этом и заключалась прелесть смертности, не так ли? Способность двигаться дальше, когда всё кажется неподвижным и застывшим.

Теплый толчок этера пульсировал в моей груди. Мой взгляд метнулся к окну как раз в тот момент, когда над садом пронеслась тень. Я прищурился. Секунду спустя тяжелый удар сотряс стены. Стопка пергамента повалилась, документы разлетелись по столу и соскользнули на пол.

Я тяжело выдохнул.

Кожаное кресло скрипнуло, когда я наклонился вперед. Собирая письма, я снова сложил их в стопку и встал. Я только поднял последнее из упавших посланий, когда раздался стук.

— Войдите, — ответил я, выпрямляясь.

Двери распахнулись. Первым вошел Эмиль, и я подавил ругательство, когда до меня долетел его запах. Не потому, что он смешивался с запахом моей сестры — на это я готов был закрыть глаза, потому что рыжеволосый атлантиец был единственным, благодаря кому Нетта всё еще была с нами. Он помешал ей… причинить себе вред, когда пришел Колис. Дело было в изменении его запаха — то, что я стал улавливать быстрее и легче после Вознесения. Его пот. Более соленый, резкий аромат тревоги.

Он был не один.

Я положил пергамент поверх стопки, прижимая его ладонью, пока мой взгляд переместился на статного мужчину позади него. Вид Аттеса — то, насколько пугающе похожи были его черты на Да’Ниров — всегда заставал меня врасплох. Но видеть его сейчас, с лицом, почти идентичным человеку, который был мне как второй отец, ударило меня прямо в сердце.

Бог-Первородный был молчалив — всегда молчалив. Он отступил в сторону, положив руку на рукоять широкого меча, пристегнутого к бедру. Почему-то мне казалось, что Аттес не всегда был тихим, как призрак.

Что когда-то он был таким же шумным, как Малик. Таким же насмешливым, как Кас…

Каким Кас всё еще мог быть — и будет, твердил я себе.

Последним вошел тот, кто стал причиной разгрома на моем столе.

Ривер.

Я лишь слегка удивился тому, что на нем были штаны — настоящие бриджи. Два дня назад его задница была выставлена на всеобщее обозрение. Вчера он обмотал бедра чем-то вроде столового белья, которое едва прикрывало его наготу.

Я не стал отпускать в его адрес никаких колкостей, как сделал бы обычно. Этот придурок был ворчливее обычного и чуть не отгрыз голову Бранну, когда волково подошел слишком близко к дракену, пока тот растянулся во дворе, словно грея свою чешуйчатую задницу на ночном солнце.

— Я хочу знать, что происходит? — спросил я, видя, что все молчат.

— Хочешь сначала интересные новости? — спросил Эмиль, останавливаясь у овального стола, достаточно большого, чтобы вместить всех генералов и еще кого-нибудь в придачу. — Или те, что вызывают легкое беспокойство?

Я одарил его бесстрастным взглядом, прислонившись к краю стола.

— Ладно, ясно. — Эмиль полез за пазуху своего расстегнутого камзола и достал сложенный листок бумаги. — Это пришло из Трех Рек сегодня утром. Нас уведомляют о скором прибытии На’Лира.

— Надеюсь, в письме объясняется, почему он так долго добирался до Карсодонии, — заметил я, когда Ривер прошел вперед; его волосы были влажными от тающего снега.

— Нет. — Эмиль бросил письмо на стол. — И добираться он будет еще дольше. Видимо, он ждет… — Его челюсть напряглась, запах изменился, став тяжелым и горьким. Скорбь. Он откашлялся. — Он ждет, когда к нему присоединится Тайлан.

Я резко вдохнул.

— И зачем он едет сюда?

Эмиль посмотрел на меня так, будто я и сам должен знать ответ. И я знал. Его приезд имел смысл — в самом худшем смысле этого слова.

— Кто такой Тайлан? — спросил Ривер, угощаясь яблоком из вазы с фруктами.

Эмиль опустил взгляд.

— Двоюродный брат Делано.

Тай был не просто кузеном. Теперь он был последним в этом роду, и он ехал сюда.

Дракен замер, поднеся яблоко ко рту.

— Черт.

Да.

Черт.

Делано никогда не говорил о семье, которую потерял в логове. А когда он потерял Ронана и Прилу… Эта семья потеряла достаточно.

Ривер вернул яблоко в вазу.

— Значит, его уведомили о смерти кузена? — спросил Аттес от стены. — Означает ли это, что жене Валина тоже сообщили?

— Тай бы узнал — он бы это почувствовал. — Я провел рукой по лицу. — Элоана… она не знает. Такие новости нужно сообщать лично, и…

Мне не нужно было продолжать. По разным причинам ни Кас, ни Малик не уедут из города, чтобы сделать это. Да и не смогут.

Аттес кивнул.

— Я могу это сделать.

Я нахмурился, скрестив руки на груди.

— Насколько мне известно, Элоана понятия не имеет об истинном происхождении Валина. Так что не думаю, что её встреча с тобой, сопровождаемая такими новостями, — хорошая идея.

— Справедливо, — он на мгновение заколебался. — Но если ждать дольше, есть риск, что она узнает от кого-то другого.

Я это знал. Боги, я это знал как никто другой.

Ривер плюхнулся на диван, и я совершил своего рода чудо: не сказал ему убрать задницу с того, что стало моей постелью. По крайней мере, между подушкой и упомянутой задницей теперь была ткань.

— А что за новости, вызывающие «легкое беспокойство»? — спросил я, снова обращаясь к Эмилю. — Или это были они?

— Да нет, это были не они, — сказал он и замолчал.

Я ждал, пока он вдруг найдет золотую вышивку на своем камзоле невероятно захватывающей.

— И?

— Я скажу тебе, — объявил Ривер. — Это твой лучший друг, Темный Лорд.

Очевидно, кто-то проводил время с Миллисент.

Напряжение поползло по моей шее.

— Что с ним?

Ривер откинулся назад, закинув ноги на мягкий пуфик.

— Он пропал.

Я моргнул раз, другой.

— Что значит «пропал»? Я знаю, что он не покидал Карсодонию. Я чувствую его.

— Он не пропал, — сказал Эмиль, бросив сердитый взгляд на дракена. — Он просто не там, где обычно бывает.

То есть его не было в Большом зале. А когда его там не было…

Что ж, всё заканчивалось либо руинами, либо пеплом.

Черт.

В желудке завязался узел.

— Пожалуйста, скажи мне, что он не нашел, где прячется Каллум.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Эмиль. — Мы знаем, где он.

Я нахмурился.

— Значит, он не пропал.

— Да я и не говорил, что он пропал. — Эмиль мотнул подбородком в сторону Ривера. — Это он сказал.

Ривер пожал плечом.

— Так где он? — Вариантов было безграничное множество, равно как и причин, по которым его присутствие в любом из этих мест могло вызывать тревогу.

— Он на Утесах Скорби.

Мой взгляд метнулся к Аттесу.

— Что?

— Он там, — подтвердил Первородный.

Я уставился на него.

— Он зачастил туда, — добавил Аттес, и это, черт возьми, снова меня шокировало. — Я думал заглянуть к нему, но передумал. Он обязательно скажет что-нибудь, что меня взбесит, а я не хочу в итоге бить по лицу своего правнука.

— Не вижу в этом проблемы, — вставил Ривер. — Ему бы не помешало пару раз получить по морде.

— Удачи тому глупцу, который решит оказать ему такую услугу, — пробормотал Эмиль. — Не думаю, что в синяках и крови в итоге окажется Темный Лорд.

— Перестаньте называть его Темным Лордом, — огрызнулся я.

— Почему? — Эмиль рассмеялся, но это не был его обычный глубокий смех. Я не слышал такого с тех пор, как всё покатилось к чертям. — Ему бы, наверное, понравилось.

— Именно поэтому ему не помешал бы хороший удар в че…

— Хватит, — оборвал я дракена. — Верьте или нет, но его бы это не позабавило. — Мой взгляд встретился с взглядом Эмиля. — Тебе-то уж стоит это знать.

Элементаль опустил голову, имея совесть выглядеть смущенным.

— Я пойду посмотрю, что он там затеял. — Я оттолкнулся от стола.

— Нам пожелать тебе удачи? — спросил Ривер.

— Может, тебе пойти на хрен? — парировал я.

Дракен фыркнул.

Глаза Аттеса на мгновение встретились с моими, когда я проходил мимо. Он ничего не сказал, казалось, он был единственным в этой комнате, кто знал, когда стоит держать рот на замке.

Выйдя в узкий коридор, я старательно обходил лозы. В Уэйфэйре было пугающе тихо: ни голосов, ни хлопанья крыльев, ни карканья воронов.

Чертовы жуткие птицы.

Миновав Большой зал, я направился к двери без всяких украшений. Толкнув её, я оказался в одном из многочисленных коридоров для слуг. Замок был их лабиринтом, но это был самый быстрый путь наружу.

Снег теперь падал ленивыми хлопьями, но я оставался под крышей колоннады. Я повернул голову на восток, в сторону Утесов. Без внутренней стены они нависали над вязами, их зазубренные края были припорошены снегом.

Какого черта он там делает?

Я заставил челюсть расслабиться и выровнял дыхание. Седлать лошадь было слишком долго, и хотя я терпеть не мог эти перемещения через тень, мне пришлось через это пройти.

Призвав сущность и представив Утесы, я почувствовал горячий отклик, который растопил снег, намеденный под крышу на кафельный пол.

Тонкая полоска серебристого этера возникла передо мной, потрескивая и шипя, пока она удлинялась и расширялась. Запах сырой древесины и земли смешался с запахом Каса и дохнул из разрыва. А его запах? Хвойный аромат кедра теперь смешивался с чем-то более темным, чем те нотки специй, что всегда сопровождали Каса. Что-то, напоминавшее мне об огне, но не бывшее дымом. Я не мог определить, что это, но казалось, будто я вдыхал это когда-то раньше.

Сжав кулаки, я шагнул в разрыв. Всё моё тело пронзило то самое покалывание, которое я ненавидел, а затем на долю секунды возникло ощущение, будто моё тело развалилось на части и собралось заново. Звучит безумно, но именно так это и чувствовалось.

Сияние этера быстро погасло, позволяя глазам привыкнуть к сумраку пасмурного неба. Мой взгляд скользнул по лугу, теперь укрытому белым одеялом. Снег скопился на острых, выступающих скалах хребта Элизиум, ведущих к самой вершине, и пригибал к земле ветви окрестных вязов.

— Я думал, ты боишься теневых переходов?

Голос раздался прежде, чем я увидел его, и когда это случилось, моё сердце сжалось.

Кастил сидел на самом краю обрыва, ветер перебирал иссиня-черные волны его волос. Удивление прошило меня. Из-за того, что капюшон почти всегда был на месте, я давно не видел его без него и не замечал, как сильно отросли его волосы. Они были такими же длинными, как когда он вернулся из Карсодонии без брата и Шей.

Я сглотнул внезапно подступивший к горлу ком и заставил ноги двигаться.

— Решил прыгнуть?

Кас долго не отвечал.

— Зачем мне делать это без зрителей?

Я ухмыльнулся этому почти ожидаемому ответу; мои сапоги взбивали снег.

Он подождал, пока я пройду половину пути, прежде чем заговорить снова.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Ты хочешь спросить, как я узнал, что ты здесь, если ты снова закрыл от меня notam?

На это он не ответил.

— Полагаю, Ривер тебя видел.

— Ублюдок, — пробормотал он.

Уголки моих губ поползли вверх. Раз он не выдал какую-нибудь безумную чушь, я продолжил идти. По мере того как я приближался к краю обрыва, ветер становился всё более кусачим и бил в лицо сильнее. Меня это не особо беспокоило. Не теперь, когда моё тело стало намного горячее.

Дойдя до него, я опустился рядом, свесив ноги вниз, пока снег поднимался из бездны под нами.

Подождите.

Я прищурился.

— Это мне кажется, или снег летит вверх?

— Тебе не кажется.

Я обернулся. Позади нас снег падал как обычно — подчиняясь гравитации.

— Это происходит только здесь.

— Почему…? Знаешь что, я даже не буду пытаться в этом разобраться. — Я смотрел вперед, не глядя на него. После того как он вернулся из Карсодонии, он не любил зрительного контакта и всего такого. Не уверен, почему я решил, что это лучший способ общения, но я придерживался его. — У нас новости о нежданном госте.

Ответа не последовало.

Я посмотрел вниз на зазубренные пики обледенелых скал, на замерзший, безмолвный водопад и далекие кроны заснеженных вязов. Какой бы мрачной ни была история этого места, оно было по-настоящему красивым.

— Тай уже в пути.

Реакция была минимальной, но я почувствовал внезапную перемену, то, как напряглись его мышцы.

— Ему не стоит здесь быть.

— Знаю, — я вздохнул.

Его выдох был едва слышен.

— Как Перри?

Я не подал виду, какое облегчение почувствовал от этого вопроса.

— Печален. Зол. — Мне пришлось заставить себя вдохнуть ровно. — Найлл держится рядом с ним.

— Хорошо. — Это было всё, что он сказал на несколько мгновений, и я надеялся, что это не будет единственной его фразой. — Полагаю, ты говорил с тем ублюдком?

Я точно знал, о каком ублюдке речь.

— Говорил.

— Собирался мне рассказать?

— Ждал, пока ты спросишь.

Минута тишины.

— Спрашиваю.

Я сложил руки на коленях.

— Он понятия не имел о Пенсдурте и, похоже, не знал, что Колис приходил в столицу.

— Ты ему веришь?

— Рядом с ним я не чувствую ничего, кроме запаха мертвых цветов, так что не могу сказать наверняка.

— Но…

— Но я думаю, что он говорит правду. — Я помолчал. — А еще он, кажется, не понимает, что я изменился. Наверное, с тобой так же.

Кас шевельнулся, его плечо коснулось моего.

— Узнал что-нибудь еще?

— Он не особо разговорчив, — фыркнул я. — В кои-то веки.

— Само собой, — ответил он.

После этого он замолчал, замолчал и я, пока не почувствовал его мимолетный взгляд. Глубоко вздохнув, я посмотрел на него — на его профиль.

Кас выглядел как обычно. Ну, как уставшая версия самого себя, но никаких костей. Никаких теней, движущихся под кожей. Однако на его челюсти и вокруг рта отросла густая щетина.

Я отвел взгляд.

— Тебе нужно поспать и поесть.

— Я сплю и ем.

— Значит, тебе нужно больше и того, и другого.

Его смех был тихим, и ветер унес его так быстро, что я почти не услышал его.

— Насчет сна? Того, что мне нужно больше спать? — голос Каса стал тихим. — Мне продолжают сниться эти сны. И не те, которых я хочу. Такие были только один раз.

Я знал, каких снов он хочет. И какие были лишь однажды. Хождение по снам вместе с Поппи. Я хотел спросить об этом, узнать, не считает ли он, что это признак её пробуждения. Но я понимал, что он не об этом хочет говорить.

— Что за сны?

— Как те, что снились мне, когда мы спали в Скотосе.

Мои брови взлетели вверх — я этого не ожидал. Я взглянул на него, и наши взгляды встретились. Его глаза были золотыми осколками, подсвеченными низким сиянием этера.

— Всё как прежде. Она… там, где я не могу до неё дотянуться. В клетке, но… — Его вдох выглядел так, будто причинял ему боль. Его взгляд ускользнул от моего.

— Но что? — надавил я.

— Но всё не так, — сказал он. — То, в чем она заперта, через что я не могу пробиться… Это золотая клетка.

Прошли секунды, он не стал вдаваться в подробности. Я дал ему еще немного времени, но он молчал. Зная его, я понимал: это значит, что он не готов сказать больше.

Но его сны имели смысл.

Мне она тоже снилась.

Правда, без всяких клеток.

— Почему? — спросил я, откашлявшись. Я посмотрел на него. — Почему ты стал приходить сюда?

Он наклонил голову.

— Я нашел её здесь однажды.

Теперь я понимал.

Глядя вперед, я снова вздохнул.

— Позволишь мне сказать то, что ты не дал мне договорить в прошлый раз?

Кас молчал.

Я принял это за согласие.

— Я должен был рассказать тебе об обещании, которое дал Поппи.

Он резко вдохнул при упоминании её имени.

— Ты был прав в этом, — продолжал я. — Это не должно было стать для тебя громом среди ясного неба.

— Знаю, — сухо бросил он. — А я… я должен был что-то сказать ей. Ты тоже был прав.

— И мы оба были неправы, — пробормотал я, смахивая снег с ресниц.

— Похоже на правду.

Мои губы растянулись в слабой улыбке.

Он снова шевельнулся, сокращая почти всё физическое расстояние между нами, и, казалось, гораздо большее расстояние в душе.

— Я никогда по-настоящему не винил тебя, Киран. Не так, чтобы это имело значение.

— Знаю, — подтвердил я, но на этот раз эти два слова вышли хриплыми и неровными.

Кас больше ничего не сказал. Я тоже. Мы просто сидели в метели, касаясь друг друга плечами при каждом вдохе. Очертания снега расплывались.

И впервые с тех пор, как Поппи ушла, с тех пор, как всё пошло наперекосяк, я почувствовал… спокойствие. Умиротворение. Мир.

Но я знал, что этот покой не продлится долго.

Ни для кого из нас.

Но в эти мгновения я не позволял себе думать о том, что принесет конец этому миру. Я просто позволял себе быть рядом, плечом к плечу с Касом, как это было всегда.

Как это всегда и должно быть.

ПРИНОСЯЩИЙ ПОГИБЕЛЬ, ДАРУЮЩИЙ ГНЕВ, ПЕРВОРОДНЫЙ БОГ СМЕРТИ И РАЗРУШЕНИЯ

Кастил

Укрывшись в тенях, липнувших к сырым стенам ниши, я ждал.

Мое терпение истощалось, но мне доводилось ждать и дольше — в тишине и неподвижности. Часы, проведенные в тесных пространствах в ожидании подходящего момента, чтобы заявить о своем присутствии. Именно так я поступил в Трех Реках, изучая перемещения местных Вознесшихся. Так я делал в Масадонии, когда следил за ней.

Я мог бы ждать целую вечность, если бы возникла нужда.

И я буду ждать, если потребуется. Потому что, если я обнаружу себя, они сделают поиски его еще более утомительными, чем сейчас.

«Они» — это Миллисент и мой брат. А «он» — не кто иной, как Каллум.

Все эти недели после возвращения Миллисент с Ревенантом они вели себя осторожно, держа его подальше от меня. Я догадывался, что они спрятали этого золотого ублюдка в одном из многочисленных переходов под столицей. В конце концов, Малик и его соратница сердца знали туннели лучше меня. Сегодня вечером я увидел, как Малик входит в Храм Теней, и последовал за ним. Я не удивился, когда он прошел через одну из боковых дверей целлы — внутреннего святилища древнего Храма, — которая вела в лабиринт подземных ходов. К тому моменту, когда Малик нашел Миллисент, мы, должно быть, были уже почти под самыми пиками Элизиума.

А я нашел Каллума.

— Можешь есть, а можешь сдохнуть с голоду, — донесся голос Миллисент, резкий и хлесткий, как удар кнута. — Мне правда всё равно.

Ответом был тихий, вкрадчивый смешок.

— Очевидно, что тебе не всё равно.

При звуке голоса Каллума этер прихлынул к моей коже. Он звучал в точности так, как я помнил по его визитам в мою камеру. Добродушно. Дружелюбно. Вежливо.

— Иначе, — продолжал Каллум, — тебя бы здесь не было, и ты бы не следила за тем, чтобы я поел.

Наступила тишина, прерываемая лишь мягким шарканьем подошвы сапога Миллисент по камню.

— Не путай обычное приличие с заботой. Тебе-то уж точно стоило бы это знать.

— А тебе не стоит забывать, что я знаю тебя, Миллисент.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. — Её тон был ровным, а за словами последовал жесткий стук каблуков.

— Я знаю, что ты лгунья.

Движение прекратилось. От Малика волной разошелся всплеск горячего, едкого гнева, в то время как мой интерес только разгорелся.

— Хорошая лгунья. Признаю это. Одна из лучших, — продолжал Каллум. — Впрочем, ты училась у лучшей.

Миллисент фыркнула.

— Если ты пытаешься задеть меня, оскорбляя мою мать, ты действительно меня не знаешь. Я знаю, кем она была.

Я с облегчением услышал это.

— Твоя мать любила тебя.

— И что с того? — ответила она.

— Вот это самое, — отозвался Каллум. — Это фасад. Всё в тебе — лишь игра. Ты носишь маску, которую невозможно смыть.

Миллисент молчала несколько секунд.

— Как будто ты сам её не носишь.

Каллум снова рассмеялся, и в этом звуке слышалось снисхождение, как у моего… отца, когда тот потакал Малику или мне, когда мы вели себя так, будто понимаем, как устроен мир.

— Я тот, кто я есть. Я не ношу масок.

— Как скажешь, — бросила она. — Ты наводишь на меня скуку.

Раздался звук её шагов, а затем тяжелый лязг задвигаемых решеток.

— Миллисент? — окликнул её Каллум.

Она испустила тяжелый вздох, который, наверное, было слышно в самой Атлантии.

— Что еще, Калли?

— Поскольку я не питаю к тебе зла, — сказал он, — я дам тебе совет.

— Жду не дождусь.

— Тебе стоит меня отпустить. — Его слова зазвучали медленнее и тише. — Если нет, он придет за мной. Ты этого не захочешь.

— «Он»? — воскликнула она, и её голос сорвался на неестественно высокую ноту. — Ты про Большого и Страшного Папочку Смерти?

Я нахмурился.

— Большого и страшного…? — Он откашлялся. — Да, про Колиса.

— О! Про него! — Я услышал хлопок в ладоши и, судя по стаккато её каблуков, она, возможно, еще и подпрыгнула. — В этом и план, дерьмо вместо мозгов.

Я вскинул брови на такое оскорбление.

— Так его проще найти, если он сам придет к нам, — сказала она.

— Он убьет тебя, Милли.

Гнев Малика почти душил меня, поэтому я не удивился, когда услышал, что его шаги удаляются от меня и приближаются к ним. Однако он остановился.

Остановился и я. Но по совершенно другой причине.

Потому что Миллисент рассмеялась, и…

И… черт, моя грудь словно провалилась. Это было так чертовски знакомо. Звучало точь-в-точь как её смех.

Я закрыл глаза.

— Не уверен, что я сказал такого забавного, — пробормотал он в явном замешательстве.

— Ты совсем меня не знаешь, если думаешь, что смерть — это угроза, — сказала она. — Она была бы облегчением.

Моя челюсть сжалась. Стук её каблуков по камню возобновился, приближая её к коридору и нише, в которой я стоял.

— Можешь перестать прятаться. — Приглушенный голос Миллисент прорезал темноту, и я прекрасно понимал, что она обращается не ко мне.

— Я и не прятался, — проворчал Малик секунду спустя. — И тебе не следует быть здесь…

— И почему же? — протянула она. — Впрочем, не утруждайся ответом. Ему нужно есть. Нельзя заставить скелет говорить. Хотя… может, и можно, если там остались связки, сухожилия и прочая хрень. Хм. Теперь мне даже захотелось это выяснить.

— Если бы ты дала мне закончить, я пытался сказать, что тебе не стоит находиться здесь одной, — процедил Малик, судя по всему, достаточно привыкший к её случайным отступлениям, чтобы не сбиваться с мысли. — Он опаснее, чем ты думаешь.

— Он — ноющий сученыш, вот он кто. Совсем как один мой знакомый, — заявила она. — И на случай, если тебе интересно, этот знакомый…

— Это я. Проехали, — перебил он. — Я не хочу, чтобы ты приходила сюда одна, — резко бросил Малик, их голоса были уже совсем рядом.

— Знаю. — Она помолчала. — А еще я знаю, что ты знаешь, что мне плевать, чего ты хочешь.

— И мы оба знаем, что это ложь, — отрезал он. — Но продолжай убеждать себя в этом, сладость.

— Боги, ты такой зануда.

— А ты красавица, — ответил мой брат, заставив мои брови снова взлететь вверх. Наступила пауза. — То, что ты сказала там, о смерти?

Её шаги не прекращались.

— Ты же понимаешь, что подслушивать — это крипово, да?

— Это неправда, — сказал Малик — или, скорее, взмолился. — Скажи мне, что это неправда.

Миллисент не ответила, когда они проходили мимо меня, но во мне не было ни тени сомнения, что она говорила искренне. Только боги знали, через что она прошла, проведя большую часть жизни под пятой Искет. Но дело было даже не в этом. А в том, как она это сказала. Она произнесла нечто столь мрачное так легко — почти с любовью, — что я понял: это правда.

Потому что я и сам когда-то чувствовал, что небытие смерти станет спокойной, мирной альтернативой жизни вполовину, когда часть меня оставалась в той темной, грязной камере, где меня держали.

Я медленно выдохнул. Тишина подземных туннелей сомкнулась вокруг меня. Я подождал еще несколько минут, прежде чем тронуться с места. Мои шаги были бесшумны. Воздух был тяжелым от запаха сырого камня, а мерцающий свет факелов отбрасывал длинные, дрожащие тени. Всё это было слишком чертовски знакомо.

Я остановился перед камерой. Она была не такой, как та, в которой держали меня. У моей была почти сплошная дверь, которую оставляли приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь могли пробраться Жаждущие, потому что у Исс-суки было чувство юмора. Здесь же были одни решетки, да и сама камера была куда уютнее. Здесь было судно и койка, на которой сидел золотой ублюдок.

Его голова была опущена, пряди светлых волос, перепачканные ржавым оттенком засохшей крови, свисали вперед слипшимися комьями. Цепь на его запястье звякнула, когда он потянулся к еде, принесенной Миллисент. Его губа скривилась при виде миски с чем-то, похожим на жидкое варево. Он отставил её. Прислонившись к стене, он откинул голову назад и подтянул одну ногу, положив запястье на колено грязных штанов. Его пальцы медленно шевелились, словно порхая по клавишам пианино.

— Так его проще найти, если он сам придет к нам, — сказала она.

— Он убьет тебя, Милли.

Гнев Малика почти душил меня, поэтому я не удивился, когда услышал, что его шаги удаляются от меня и приближаются к ним. Однако он остановился.

Остановился и я. Но по совершенно другой причине.

Потому что Миллисент рассмеялась, и…

И… черт, моя грудь словно провалилась. Это было так чертовски знакомо. Звучало точь-в-точь как её смех.

Я закрыл глаза.

— Не уверен, что я сказал такого забавного, — пробормотал он в явном замешательстве.

— Ты совсем меня не знаешь, если думаешь, что смерть — это угроза, — сказала она. — Она была бы облегчением.

Моя челюсть сжалась. Стук её каблуков по камню возобновился, приближая её к коридору и нише, в которой я стоял.

— Можешь перестать прятаться. — Приглушенный голос Миллисент прорезал темноту, и я прекрасно понимал, что она обращается не ко мне.

— Я и не прятался, — проворчал Малик секунду спустя. — И тебе не следует быть здесь…

— И почему же? — протянула она. — Впрочем, не утруждайся ответом. Ему нужно есть. Нельзя заставить скелет говорить. Хотя… может, и можно, если там остались связки, сухожилия и прочая хрень. Хм. Теперь мне даже захотелось это выяснить.

— Если бы ты дала мне закончить, я пытался сказать, что тебе не стоит находиться здесь одной, — процедил Малик, судя по всему, достаточно привыкший к её случайным отступлениям, чтобы не сбиваться с мысли. — Он опаснее, чем ты думаешь.

— Он — ноющий сученыш, вот он кто. Совсем как один мой знакомый, — заявила она. — И на случай, если тебе интересно, этот знакомый…

— Это я. Проехали, — перебил он. — Я не хочу, чтобы ты приходила сюда одна, — резко бросил Малик, их голоса были уже совсем рядом.

— Знаю. — Она помолчала. — А еще я знаю, что ты знаешь, что мне плевать, чего ты хочешь.

— И мы оба знаем, что это ложь, — отрезал он. — Но продолжай убеждать себя в этом, сладость.

— Боги, ты такой зануда.

— А ты красавица, — ответил мой брат, заставив мои брови снова взлететь вверх. Наступила пауза. — То, что ты сказала там, о смерти?

Её шаги не прекращались.

— Ты же понимаешь, что подслушивать — это крипово, да?

— Это неправда, — сказал Малик — или, скорее, взмолился. — Скажи мне, что это неправда.

Миллисент не ответила, когда они проходили мимо меня, но во мне не было ни тени сомнения, что она говорила искренне. Только боги знали, через что она прошла, проведя большую часть жизни под пятой Искет. Но дело было даже не в этом. А в том, как она это сказала. Она произнесла нечто столь мрачное так легко — почти с любовью, — что я понял: это правда.

Потому что я и сам когда-то чувствовал, что небытие смерти станет спокойной, мирной альтернативой жизни вполовину, когда часть меня оставалась в той темной, грязной камере, где меня держали.

Я медленно выдохнул. Тишина подземных туннелей сомкнулась вокруг меня. Я подождал еще несколько минут, прежде чем тронуться с места. Мои шаги были бесшумны. Воздух был тяжелым от запаха сырого камня, а мерцающий свет факелов отбрасывал длинные, дрожащие тени. Всё это было слишком чертовски знакомо.

Я остановился перед камерой. Она была не такой, как та, в которой держали меня. У моей была почти сплошная дверь, которую оставляли приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь могли пробраться Жаждущие, потому что у Исс-суки было чувство юмора. Здесь же были одни решетки, да и сама камера была куда уютнее. Здесь было судно и койка, на которой сидел золотой ублюдок.

Его голова была опущена, пряди светлых волос, перепачканные ржавым оттенком засохшей крови, свисали вперед слипшимися комьями. Цепь на его запястье звякнула, когда он потянулся к еде, принесенной Миллисент. Его губа скривилась при виде миски с чем-то, похожим на жидкое варево. Он отставил её. Прислонившись к стене, он откинул голову назад и подтянул одну ногу, положив запястье на колено грязных штанов. Его пальцы медленно шевелились, словно порхая по клавишам пианино.

Я подошел ближе, скользя взглядом по его лицу. Впервые я видел его без маски — крылья, обычно закрывавшие больше половины лица, исчезли.

Первое, что я заметил, были веснушки. Их было не так много, как у Миллисент. Они рассыпались по переносице. Совсем как у неё. И, черт возьми, я не хотел этого видеть. Не хотел признавать то, на что смотрел, даже если его скулы были не такими высокими. Не хотел соглашаться с тем, что некогда нарисованные крылья не скрывали знакомых черт: широкий лоб, переходящий в изящную челюсть и слегка заостренный подбородок. Не хотел принимать, что это был почти идентичный прямой нос с едва заметным изгибом на кончике, или что эти чертовы губы в форме лука были такими же.

Каллум выглядел как её брат, и я не мог этого отрицать. Признание этого не наполнило меня шоком, как тогда, когда я наконец увидел Миллисент без краски на лице и волосах.

Всё, что я чувствовал, — это гнев от осознания того, что это значит. От того, насколько всё это было вконец извращено.

Пальцы Каллума замерли. Прошло мгновение, затем он опустил подбородок и открыл глаза, сощурившись в тот самый миг, когда сощурился я.

Я знал, что он не может меня видеть — тени вокруг были густыми, — но он смотрел так, будто видел. Почувствовал ли он мое присутствие? Черт его знает, он отвел взгляд.

Впрочем, в тот момент мне было плевать.

Я позволил теням опасть.

Каллум отпрянул, ударившись затылком о стену. Кровь отхлынула от его лица, губы разомкнулись.

— Здравствуй, Каллум. — Мои губы искривились в подобии улыбки. — Соскучился?

Он не проронил ни слова, но всё его тело было напряжено, как натянутая струна; он смотрел на меня, пытаясь понять, как я здесь оказался. Мне стало интересно, понял ли он, что те тени, которые он видел секунду назад, были мной. Или он решил, что я просто вышел из них на свет дрожащих факелов. Затем его взгляд метнулся мне за спину.

— Иронично, не правда ли? Как мы поменялись местами, — мои слова были тихими, но холодными. — Ты за решеткой, в цепях. А я свободен, без оков.

Его горло дернулось в медленном глотке.

— Если ты думаешь, что это дает тебе преимущество, ты ошибаешься.

— Забавно, — заметил я. — Ты выглядишь невероятно нервным для того, кто считает, что у него на руках есть хоть одна карта.

— А ты всё такой же невыносимо заносчивый, как и всегда, — ответил он, снова оглядываясь влево и вправо от меня.

— Говорят, постоянство — залог успеха. — Я усмехнулся, заметив, как раздулись его ноздри. — К тому же, не хотелось бы тебя разочаровывать.

Мышца на его челюсти дернулась.

— Ты пришел один?

Я не ответил.

Рука, свисавшая с колена, сжалась в кулак, затем расслабилась.

— Сомневаюсь, что ты здесь, чтобы проследить, поел ли я.

— Мне глубоко насрать, ешь ты или нет.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил он. — Пришел за своей порцией плоти? Решил отомстить тому, кто вверг тебя в жажду крови?

— Ты думаешь, это произвело на меня такое впечатление, что я потрачу хоть секунду своего времени на планирование мести? — Я рассмеялся, и взгляд Каллума метнулся к факелам по бокам от двери — пламя в них съежилось и затрещало. — Тебе?

Его бледные глаза снова обратились к моим.

— Можешь утверждать, что это не так…

— А ты можешь утверждать, что я тоже ношу маску, — перебил я его. Если он и удивился тому, что я подслушал его разговор с Миллисент, то не подал виду. — И ты будешь прав. Сейчас на мне маска. Маска цивилизованности. И на случай, если ты не заметил… — я положил руки на прутья решетки. — Она дает трещины. Так что я предлагаю сделать наш тет-а-тет коротким и содержательным.

Он выставил подбородок с тем самым чертовски знакомым упрямством.

— Или?

Я позволил частице бурлящей во мне сущности вырваться наружу. Пламя в факелах взревело, заливая его камеру ярким оранжевым светом.

— Или ты не доживешь до момента, когда он придет за тобой.

Каллум переводил взгляд с факелов на меня, нахмурившись.

— Ты забыл, что угрозы смертью — это всего лишь угрозы?

Я издал тихий смешок, и пламя успокоилось.

— Это мы еще посмотрим. — Я склонил голову набок. — Скажи мне, Каллум, пока ты бегал по королевству, как напуганный младенец, ты был в курсе того, что здесь происходило?

Ответом была тишина.

— Ты знаешь, что он сделал? Знаешь, что я сделал с ним? — спросил я. — Я заставил его истекать кровью.

— Ложь, — коротко рассмеялся он.

Я ухмыльнулся.

— А я слышал, что сделал больше. Слышал, я отправил его в стазис.

Он пренебрежительно скривился.

— Как будто ты способен на такое.

— О, еще как способен. — Я выдержал паузу. — А ты знаешь, что он сделал с ней?

В его взгляде промелькнуло нечто похожее на тревогу.

— С твоей сестрой, — выплюнул я, и слова эти горчили, как пепел.

Это заставило его отреагировать. Цепь заскрежетала по камню, когда он подался вперед.

— Где она?

Настал мой черед молчать.

Его грудь тяжело вздымалась.

— Я думал, она будет с тобой.

Я не удостоил его ответом.

— По какой-то причине она… любит тебя, — прошипел он. — Впрочем, она никогда не отличалась мудростью в выборе.

— Например, когда приняла ухаживания Колиса?

— Ты имеешь в виду — когда ответила на его любовь и преданность? — парировал он.

Во рту скопилась желчь.

— Ты правда думаешь, что это он ей предлагал?

— Я знаю, что он предлагал именно это.

Я пристально посмотрел на него. Он не просто произнес эти слова. Он клялся ими без колебаний, с неким благоговением. Был велик шанс, что он действительно в это верил. И это было еще более отвратительно, потому что даже из того немногого, что я знал о Сотории и Колисе, я не мог постичь, как он может считать чувства и поступки Колиса хотя бы отдаленно приемлемыми.

Но это сейчас не имело значения.

— Ты знаешь Колиса лучше всех, — констатировал я.

В глазах этого ублюдка вспыхнуло что-то вроде гордости.

— Так что, даже если ты был занят тем, что получал по заднице от Миллисент, — продолжал я, и гордость в его взгляде мгновенно испарилась, — я уверен, ты знал, где он находится.

Он снова решил поиграть в молчанку.

— Я знаю, что ты пытался пробраться в Пенсдурт, — сказал я, вспоминая слова Кирана. — Ты в курсе, что Пенсдурта больше нет?

Его пальцы снова сжались.

— Знаю, тебе сказали.

— То, что мне сказали, не имеет значения, — процедил он сквозь зубы. — Я знаю, что я почувствовал. Первородный пал.

— Пал, и не один. Включая твоего драгоценного Колиса.

Он холодно усмехнулся, глядя в сторону.

— Ты еще более безумен, чем я думал.

— А ты еще больший имбецил, чем я думал, так что, полагаю, мы квиты.

Он снова гневно уставился на меня.

Я подмигнул ему.

— Подозреваю, ты точно знаешь, куда Колис направится дальше.

Он вскинул брови.

— Возможно, ты не хотел говорить этого остальным, — продолжал я, — но со мной тебе стоит быть откровеннее.

— С чего бы это?

— Потому что они не хотят или не могут тебя убить. А я — могу.

Он вздохнул.

— Мы снова вернулись к твоим жалким угрозам. Мне за тебя неловко.

Я улыбнулся ему. А затем призвал сущность.

Тени сгустились и вздулись вокруг меня, просачиваясь сквозь решетку. И вот я уже внутри камеры.

Каллум дернулся назад, впечатавшись в стену.

Я мог бы на этом остановиться. Самой способности перемещаться через тени было бы достаточно, но я хотел, чтобы он понял, кто именно заставляет его «чувствовать неловкость».

Я направил сущность вперед. Моя плоть истончилась, пока не обнажились серебряные кости. Тяжесть короны легла на голову, кожа между лопатками натянулась. Я почувствовал медленное, уверенное движение вдоль позвоночника — это сокращались глубинные мышцы. Тонкие разрезы на коже закололо, когда они раскрылись, подобно векам, выпуская крылья наружу.

— Что за…?! — Каллум вжался в стену, его глаза округлились, он подтянул ноги к груди.

Моя улыбка не дрогнула. Я сделал шаг вперед, приподнимая крылья так, чтобы их тень упала на его лицо.

— Так что ты там говорил про неловкость?

Его остекленевший взгляд скользил по серебряным перьям, рот беззвучно открылся.

— Не припоминаю, — добавил я. — Но могу сказать, что то, как ты смотришь на меня сейчас, вызывает у меня то же самое чувство.

Каллум резко отпрянул, вскочил на ноги, гремя цепями.

— Что ты за тварь, черт возьми?!

Я сделал еще шаг к нему.

— Нечто такое, что может заставить Колиса не только истекать кровью. Нечто такое, что может убить тебя.

Его кадык дернулся.

— Так что я снова советую тебе быть откровеннее со мной, — произнес я почти ласково, пока в факелах плясало пламя. — Где мне найти Колиса?

Он застыл, глядя на меня.

Я склонил голову. Температура в камере упала, пламя погасло, погружая пространство в глубокий сумрак, который едва прорезали факелы снаружи.

— Черт, — выплюнул он.

Я метнулся вперед, смыкая руку на горле этого дерьма. Он вцепился в меня, его пальцы соскальзывали с костей, пока я поднимал его над полом.

— Каллум? — я наклонился к самому его уху. — Где Колис?

Он зарычал, выплевывая проклятие.

Дымный, призрачный смех сорвался с моих губ, когда из пальцев, сжимавших его горло, просочился багровый туман.

Спина Каллума выгнулась, тело одеревенело — туман начал жечь его кожу.

— Где? — повторил я, вдыхая запах паленой плоти. — Где Колис?

— Я никогда… не предам его. — Его тело дрожало от боли. — Так что… можешь убивать, — прохрипел он.

— Не искушай меня, — ответил я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Потому что ты даже не представляешь, как сильно мне этого хочется.

Он оскалился, стиснув челюсти.

— А мой самоконтроль? — я прикусил нижнюю губу, чувствуя, как кожа под моими пальцами проседает, превращаясь в месиво. Я наблюдал, как волны боли искажают его черты. — В эти дни он почти на нуле.

— Тогда сделай это, — прохрипел Каллум. — Убей меня.

Я опустил подбородок, обнажая клыки. Рык, вырвавшийся из моей груди, был глубоким и рокочущим — звуком, в котором не осталось ничего смертного. Этер жег вены, хватка усилилась, перекрывая ему воздух.

Я мог убить его.

Легко.

И без малейших угрызений совести.

Я был уверен, что этот ублюдок виновен в бесчисленных преступлениях, самое гнусное из которых — то, что он позволил сделать со своей сестрой.

Его сестра.

Её образ вспыхнул в моем сознании: волосы цвета красного вина, лицо, полное яростной красоты. Это было так ярко, так реально, словно удар в грудь. Я пытался убедить себя, что она не на самом деле его сестра. Что даже если её душа когда-то делила кровь с тем, кто стоял передо мной, это не означало истинного родства. Что нет той связи, которую я делил с Маликом или которую она делила с Ианом.

Иан.

Улыбка исчезла с моих губ. Я увидел его. Увидел, как у неё отнимают его жизнь. Услышал её крики скорби и ярости.

Сердце запнулось. Желудок подкатил к горлу.

Я отпустил его.

Я не мог этого сделать.

Не мог поступить так с ней.

Как бы это ни было извращено, они были одной крови, и я не имел права принимать это решение за неё. Это было не мое место.

Отступить назад значило пойти против каждого порыва и каждой потребности внутри меня, но я сделал это. Грудь тяжело вздымалась от усилий, пока я смотрел на Каллума. Он распластался на полу, постанывая; его руки и ноги запутались в цепях — тех самых, которым он так радовался, когда они были на мне.

Я переместился через тень обратно в Уэйфэйр, пока не совершил того, о чем буду жалеть. А я бы жалел. Не о его смерти, а о том, что украл эту жизнь у неё — неважно, хотела она иметь к ней отношение или нет.

Большой зал был пуст. Я расхаживал по нему, заставляя сущность и её проявления отступить. Это одиночество не продлится долго. Скоро появится Киран и будет квохтать надо мной, как наседка. Поел ли я? Поспал? Дышал ли я, черт возьми, свежим воздухом?

Вскочив на возвышение, я сел на трон и сосредоточился на том, чтобы просто сидеть смирно. Я медленно положил руки на подлокотники, чувствуя кости под ладонями, и закрыл глаза. Мне нужно было спокойствие.

И тут я почувствовал это.

Дрожь осознания.

Кто-то прибыл.

— Приносящий Погибель, — громом отозвался невыносимый голос.

И прощай, спокойствие.

— Дарующий Гнев, — прогремел раздражающе знакомый голос.

Приносящий Погибель.

Дарующий Гнев.

Хм. А мне нравится, как это звучит, подумал я, сжимая пальцами тонкую кость. Я открыл глаза.

Перед возвышением стоял тот самый ублюдок с пирсингом в сосках.

Айдун.

И он привел с собой друга — я полагал, еще одного Фатума.

Темноволосый мужчина стоял позади него, справа. Высокий, с кожей оттенка бронзового золота; в квадратном изгибе его челюсти, покрытой узором из лоз, и в его лбу было что-то знакомое. Хотя я не мог понять, что именно. На нем были такие же свободные белые штаны, но соски не были проколоты.

Айдун откинул голову назад, и длинные каштановые волосы соскользнули ему на плечо.

— Здравствуй, Кастил.

Вырвав кость из трона, я метнул её прямо в него.

— Какого…?! — Айдун в размытом движении отпрянул в сторону. Второй Фатум обернулся, когда кость пролетела мимо него, вонзившись в колонну позади.

Айдун мгновение щурился на вибрирующую кость, а затем повернулся ко мне.

— Ты что, только что бросил в меня кость?

— Нет. — Я откинулся назад. — Я бросил кость в вас обоих.

Незнакомый Фатум с нахмуренным видом повернулся к трону.

— Ты всегда так приветствуешь гостей?

— Я делал вещи и похуже.

Айдун хмыкнул.

— Нам ли не знать.

— Вы наблюдали? — спросил я, наклонив голову. — Снова?

— Мы все наблюдали, — ответил он.

Я одарил его усмешкой.

— Надеюсь, вы все в восторге?

— «В восторге» — это… мягко сказано, — ответил незнакомый Фатум. — «В ужасе» — вороны вернулись, их карканье эхом разнеслось сверху, — это ближе к истине.

— А ты кто такой? — спросил я.

— Можешь называть меня Кирил.

— А я зову его Ки, — объявил Айдун, будто мне не насрать.

Я выпрямился.

— А ты бы сказал, что тебе страшно, Кирил? Это нормально, знаешь ли. — Я улыбнулся. — Испытывать страх.

Айдун фыркнул.

— Нам не страшно.

— Я думал, вы не умеете лгать. — Я выгнул бровь. — Ах да, ты и остальные Араи — не Первородные. Вы совсем другие создания, и эти правила на вас не распространяются.

— Осторожнее, — пробормотал Айдун.

Положив локти на подлокотники трона, я подался вперед и прошептал:

— Древние.

Татуировка на лице Айдуна запульсировала в такт его сжатой челюсти.

— Вижу, наша маленькая беседа мало повлияла на твой выбор.

— Наша маленькая беседа? — я сухо рассмеялся. — Какая именно её часть?

— Та, где он сказал, что ты — её слабость, — ответил Кирил.

Холодная сущность запульсировала в моей груди.

Метки на лице Айдуна потемнели, становясь темно-рыжими.

— Разве я был неправ?

Я промолчал, позволяя сущности проступить на моем лице таким же узором.

Они оба прищурились.

Ухмыльнувшись, я откинулся назад.

— Зачем вы здесь?

Никто не ответил сразу. Кирил смотрел на меня с нескрываемым интересом, в то время как Айдун оглядывался по сторонам. Он снова вскинул бровь, изучая лозы, обвившие колонны.

— Это место определенно изменилось.

— Тебе нравится, что я с ним сделал?

— Не особо.

Мой взгляд скользнул к Кирилу.

— А тебе нравится то, на что ты уставился?

Один уголок губ Кирила приподнялся.

— Тебе следовало поговорить с ней.

Мои пальцы легли на левый подлокотник.

— Вижу, он подслушивал наш разговор.

Айдун вздохнул.

— Такого понятия, как «частная жизнь», не существует.

— Вместо этого ты выбирал молчание и полуправду каждый раз, когда она спрашивала, что не так, — продолжал Кирил, не обращая внимания на мой тон. — А что-то было не так. Тебя грызло изнутри — сама мысль о том, что она не доверяет тебе достаточно, чтобы прийти со своими страхами. Знание того, что она не верила, что ты сможешь остановить её до того, как её придется закопать в землю.

— И тот факт, что она пошла к твоему… самому лучшему другу во всех мирах вместо тебя? — вставил Айдун. — Это тебя подтачивало.

Их осведомленность не была удивительной или пугающей. Та часть меня, которую можно было вывести из равновесия, почти умерла. Но Айдун ошибался.

То, что она пошла к нему, не подтачивало меня.

Я хотел, чтобы она могла довериться ему. Верить ему. Полагаться на него. Гниль, о которой он говорил, рождается из двух вещей: ревности и ненависти. Я не чувствовал к нему ни того, ни другого.

Впрочем, исправлять Айдуна было выше моих сил.

— Опять же, им обоим следовало прийти к тебе и рассказать о данном друг другу обещании, — добавил Айдун, пожав плечами; мои пальцы лениво постукивали по кости. — Поппи тоже виновата.

Ярость покрыла мою кожу ледяной коркой.

— Не произноси её имени.

— Мой косяк. — Он поднял руки. Прошло мгновение. — А его имя можно называть?

— Нет.

— Ну ладно. — Глаза, в которых смешались голубой, коричневый и зеленый цвета, закатились.

— Кстати, отличное кресло, — заметил Кирил. — Ты же понимаешь, что мы могли бы создать такое же сами.

— Поздравляю.

— Благодарю, — ответил он беспечно; тень улыбки промелькнула на его губах и исчезла. — Хотя мне не нужно тешить свое эго подобными вещами.

Продолжая постукивать пальцами, я улыбнулся ему. Кирил выдержал мой взгляд.

— Или свое тщеславие.

Я выгнул бровь.

Айдун подошел к возвышению, сминая лозы под сапогами — он даже не пытался их обойти.

— Я предупреждал тебя. Говорил, что… та, чье имя нельзя называть — Вестница, Приносящая Смерть и Разрушение.

Мой палец замер.

— Но ты забыл упомянуть несколько ключевых деталей.

— Он сделал всё, что мог, чтобы ты сам заполнил пробелы, к вящему неудовольствию остальных из нас, — заявил Кирил, бросив на Айдуна многозначительный взгляд. — Вам всем следовало быть умнее. Следовало быть мудрее, — сказал он так, будто мне очень хотелось сидеть здесь и выслушивать оскорбления от этого ублюдка. — В конце концов, ты чувствовал это внутри себя с того самого момента, как вышел из стазиса. Unia eta eram.

Погибель и Гнев.

— Ты видел это в собственных глазах, когда смотрел на свое отражение, — Айдун скрестил руки на груди. — Чувствовал каждый раз, когда призывал сущность.

Чувствовал ли я? Возможно. Но это, черт возьми, не имело значения.

— Ты остановил меня в Пенсдурте.

— Остановил.

— Почему?

— Потому что знал, что ты собираешься совершить нечто невероятно безрассудное.

Безрассудное? Да пошел ты.

— На одном из них была её кровь.

— Была.

Я почувствовал, как плоть на руках твердеет.

— И ты помешал мне узнать, почему.

— Я могу сказать тебе почему, — произнес Кирил. — Она истекла кровью на него.

Этер, пропитанный яростью, развернулся во мне. Я сорвался с трона, долетев до края возвышения, прежде чем врезался во что-то, похожее на стену. Удар отозвался в самых костях.

Айдун усмехнулся.

— Ну же, Кастил. Ты забыл, что случилось в прошлый раз, когда ты на меня бросился?

— Я ни черта не забыл, — прорычал я. — Зато ты забыл.

— Я? — Он хмыкнул с кривой улыбкой. — И что же я мог забыть?

Криво ухмыльнувшись, я призвал сущность. Собирая силы, я почувствовал, как поднимается темная, холодная и бесконечная энергия. Каждая мышца кричала от напряжения, пока я удерживал его взгляд, но медленно, словно сквозь деготь, я поднял руку.

Глаза Кирила сузились, а ухмылка сползла с лица Айдуна. Моя же стала только шире: я коснулся пальцем воздуха и нажал своей волей.

Серебристый свет, тронутый призрачным багрянцем, полыхнул в пространстве, высвечивая нити этера, тянущиеся от него ко мне. Они выглядели как струны силы. Я перерезал их, гася этер, удерживавший меня на месте.

Глаза Айдуна округлились.

— Ты забыл, что я уже не тот, каким был, когда ты использовал это на мне в прошлый раз, — сказал я и толкнул своей волей.

Айдун отлетел назад, врезавшись в колонну в нише. От удара несколько воронов взмыли в воздух.

К сожалению, он успел поймать равновесие, прежде чем рухнуть плашмя.

— Мать твою, — пробормотал он, отряхивая грудь. — Это было лишним.

— И невероятно безрассудным, — выплюнул Кирил. — Кажется, ты в этом преуспел.

Я расхаживал по краю возвышения.

Айдун откинул волосы с лица.

— И не забывай, Кастил, это было еще и грубо.

Кирил размял шею, расправил плечи и вдохнул.

— Её кровь была на нем, потому что он помогал ей. Тебе это в голову не приходило?

Не сразу. Только спустя несколько часов — или дней.

— Тебе должно быть стыдно, если не приходило, — заметил Айдун.

Мне не было стыдно ни капли.

— Зачем вы здесь? — снова спросил я.

— Может, я просто хотел поздороваться, — сказал Айдун.

— Не играй со мной.

— Если бы я с тобой играл, у тебя было бы куда лучшее настроение. Обещаю. — Он подмигнул.

Звук, мрачный, как Бездна, вырвался сквозь мои стиснутые зубы, когда я повернулся к другому Фатуму.

— Почему ты здесь?

— Разве это имеет значение?

Я вдохнул и почувствовал вкус дыма.

— Я не буду спрашивать в третий раз.

— Это был четвертый, но кто считает? — подметил Кирил. — Я здесь, потому что этот придурок, — он указал на Айдуна, — здесь.

Клочья первородного тумана потянулись от меня к Айдуну. Он выдержал мой взгляд. Несколько мгновений тишины густели между нами, пока татуировка на его лице пульсировала у висков.

— Да ради всего святого, — выплюнул он. — Ты стал еще более заносчивым, чем раньше — хотя никто из нас не думал, что это возможно.

— Живу, чтобы удивлять вас. — Я вернулся к трону и сел. — А теперь проваливайте.

Вместо того чтобы уйти, он снова подошел к возвышению.

— Ты хоть понимаешь, что творишь?

— А ты хоть понимаешь, могу ли я тебя убить? — парировал я. — Хочешь выяснить?

— Если бы ты хотел выяснить, ты бы уже попытался.

— Верно. — Я рассмеялся.

Айдуну было не до смеха.

— Те, кого ты бы не хотел злить, сейчас на пределе.

— Хм-м? — протянул я.

— Идут разговоры о… твоей нейтрализации, — поделился Кирил.

Я зевнул.

— Да неужели? И те, о ком ты говоришь? — Я закинул ногу на ногу. — Это другие… — я снова понизил голос. — Древние?

Мышца на челюсти Кирила теперь работала сверхурочно.

— Значит, им страшно. — Уголок моих губ дернулся вверх. — И правильно. Им стоит бояться.

Айдун вздохнул.

— Кастил…

— Это не угроза, — перебил я. — Просто наблюдение. — Я постучал большим пальцем по кости подлокотника. — Ты хочешь меня нейтрализовать, Айдун?

Его брови взлетели.

— Это прозвучало необъяснимо двусмысленно, но я бы не пришел сюда, если бы хотел этого.

Я глянул на Кирила.

— А ты?

— Обдумываю это.

Я хмыкнул.

— По крайней мере, он честен.

— Я тоже был честен, — заявил Айдун.

Я не доверял ему ни на йоту.

— Мне любопытно, что именно их так беспокоит.

— Серьезно? — сухо отозвался Айдун. — Ты стер с лица земли Пенсдурт. — Когда я не ответил, он сделал шаг к подножию трона. — А затем уничтожил огромную часть Кровавого леса.

— Разве это плохо?

— Ты спрашиваешь наше личное или профессиональное мнение? — уточнил Кирил.

— Честно говоря, ни то, ни другое, — ответил я. — Мне наплевать.

— Лично я не считаю, что это плохо, — всё равно ответил Айдун. — Профессионально же — твои действия дают повод для серьезных опасений.

— Какую часть фразы «мне наплевать» вы не поняли?

— Твоя неспособность контролировать свои силы в гневе приведет к трагедии, — подхватил Кирил, когда Айдун замолчал. — Многим из нас пришлось усвоить это на горьком опыте.

— Что ж, это… печально для тех, кому пришлось это усвоить. — Я сменил позу, опустив сапог на пол. — Однако я не терял контроля.

Айдун запрокинул голову, будто это могло помочь ему переварить мои слова.

— Ты вообще смотрел по сторонам в последнее время? Как насчет тех домов, которые теперь прекрасно видны из внутреннего двора, потому что ты снес стены?

Мой палец замер.

— Я хотел уничтожить Пенсдурт, а дома, о которых ты говоришь, были либо пусты, либо заняты Вознесшимися, чья жизнь строилась на жестокости.

— А как насчет Кровавого леса? — не отступал он. — А стены?

— Непредвиденные последствия, — я пожал плечом. — Если бы я не контролировал себя, вы бы здесь не стояли.

На лице Айдуна застыло напряжение. Через мгновение заговорил Кирил:

— А как насчет Ревенанта?

Я с силой прижал палец к подлокотнику.

— Какого именно Ревенанта?

Он рассмеялся.

— Как будто ты не знаешь. Но на случай, если тебе нужно освежить память: того самого, который технически является братом твоей жены.

Этер шевельнулся во мне, и потребовалась чертова уйма силы воли, чтобы доказать, что я способен держать себя в руках. Особенно учитывая, что этот Кирил, казалось, был полон решимости сорвать мою чеку.

— Того самого, которого её сестра и твой брат сейчас прячут от тебя.

— Он другой, — процедил я.

Айдун хмыкнул.

— Как бы то ни было, ты не можешь отрицать, что есть повод для беспокойства.

— Я не отрицаю только то, что заслуживает внимания, — выплюнул я. — Возможно, в юности я был безрассуден в выборе, и, возможно, я известен своей импульсивной… жестокостью.

Он фыркнул.

— Но вопреки печально известному мнению, я не склонен терять контроль, — сказал я ему. — То, что я делаю, я делаю по своему выбору. А не потому, что эмоции берут надо мной верх.

— Если только дело не касается её, — мягко возразил он.

Я замер, не сводя глаз с Араи. Прошло несколько мгновений тишины. Я ждал, что он скажет, будто она явно думает так же, как он — ждал, когда кто-то из них вонзит этот словесный кинжал мне в сердце. Он не вонзил.

Вместо этого Кирил произнес нечто настолько не к месту, что мне захотелось отправить его задницу обратно на гору Лото.

— Соратники сердца.

Я на мгновение закрыл глаза. Айдун уже проделывал это при нашей прошлой встрече — выкидывал слово так, будто отвечал на вопрос, известный только ему одному. Видимо, это их общая черта. Открыв глаза, я медленно и глубоко вздохнул.

— И?

— Им суждено принести великие перемены, — сказал он. — Это было в видениях Великих Создателей тысячелетия назад.

Я вскинул брови.

— Ты хочешь сказать, что Древние видели сны обо всех соратниках сердца еще тогда?

— Древние видели всё, Кастил. Но это не значит, что они всегда понимали увиденное. И… — он сделал драматическую паузу. — Это не значит, что плоды союза двух сердец всегда несут благо.

Кровь в моих жилах застыла.

— Что это, черт возьми, значит?

Кирил склонил голову.

— Это значит, что придется принести жертвы.

— Какие еще жертвы? — Впервые с тех пор, как я столкнулся с Колисом в этом самом зале, мое сердце екнуло. — Хватит нести чушь. Я хочу прямой ответ.

— Кто же его не хочет? — вставил Айдун, вертя в руках лозу и глядя на Кирила. Тень чего-то непонятного промелькнула на его лице. — Любовь между соратниками сердца невероятно сильна. Всепоглощающа. Неотвратима. В этом сила.

— Но в этом и слабость, — утвердил Кирил. — Считается, что даже смерть не может разорвать такую связь.

Айдун выронил лозу.

— И?! — спросил я, теряя терпение.

Тень улыбки скользнула по губам Кирила.

— И в каком-то смысле это правда. Но в то же время — ложь.

Этот разговор был лучшим доказательством того, что у меня больше самообладания, чем мне приписывают. Потому что усилия, которые я прилагал, чтобы дождаться, когда этот ублюдок перейдет к делу, были немыслимыми.

— Смерть одного из пары не может разорвать эту связь. Души воссоединятся, — произнес Кирил спустя вечность. — Но эта связь может быть разорвана в любой момент, независимо от… сопутствующих обстоятельств.

Судя по ухмылке Айдуна, его приятель намекал на Присоединение.

— Точно так же, как ваш народ скрепляет клятвы союза, — продолжал Кирил, — этот союз может быть отвергнут одним из двоих. Или обоими.

— Есть причина, по которой ты мне это говоришь? — спросил я.

Айдун, на редкость молчаливый, вскинул бровь.

— Я говорю это тебе, потому что это то, что тебе следует знать, — ответил Кирил.

— Почему? — Кончики моих пальцев закололо и обожгло. — Я бы никогда не отверг её, и она никогда не отвергла бы меня.

Кирил замолчал на мгновение.

— Ты бы верил в это так же твердо, если бы знал, что ваш союз принесет гибель бесчисленным жизням и превратит мир в руины? — искры цвета в его глазах забурлили. — А верила бы она?

Сердце запнулось. Она… она была лучше меня. Добрая до мозга костей, в той безграничной степени, которой я не обладал. Но…

Но во мне не было ни тени сомнения в том, на что она готова пойти, чем готова пожертвовать ради меня. Ради нашей любви. В этом я никогда не сомневался.

Я встретил взгляд Кирила.

— Я спрошу еще раз. Какого черта вы здесь и несете это дерьмо?

— Как я и сказал, это полезно знать. — Он пожал плечами.

Я смотрел на него, не понимая, есть ли в этом бреде скрытое послание или он просто издевается над моим рассудком. С Фатумами всегда так — либо одно, либо другое.

Мой взгляд переместился на Айдуна. Он обвел зал глазами, пока не замер. Я проследил за его взглядом. Мышцы на моих плечах напряглись. Кому-то другому могло показаться, что он просто смотрит на груду перепутанных лоз на полу, но я точно знал, куда он смотрит.

Туда, где упало то, что осталось от моего отца.

Айдун посмотрел на меня.

— Мне жаль, что ты понес такие потери.

Я склонил голову, чувствуя искренность в его тоне, но промолчал — говорить было нечего.

— Ну что ж. — Айдун хлопнул в ладоши. — Нам пора.

— В кои-то веки я с тобой согласен.

Айдун прижал руку к сердцу, притворно обидевшись, и отвернулся.

— Кстати. — Он остановился. — Равновесие в мире нарушается всё сильнее. Изменения станут необратимыми, чем дольше ты и Колис будете находиться в этом мире.

— Я работаю над этим.

Айдун секунду изучал меня.

— Хорошо.

Он повернулся, но Кирил не сдвинулся с места. Он продолжал смотреть на меня. Ну конечно.

— Я чуть не забыл.

Я тяжело вздохнул. Несколько воронов отозвались криками с резкой металлической нотой.

— Ты всё еще совершаешь безрассудные поступки, — объявил Кирил. — Попытка войти в Илизеум — один из них.

Один уголок моих губ приподнялся.

— Я вовсе не считаю это безрассудством.

— Кто бы сомневался, — сухо парировал он. — Но Никтос считает иначе. Как и Королева Богов.

— И я уверен, ты догадываешься, что я об этом думаю.

— К несчастью, да, — заметил Кирил.

— Хорошо, — эхом отозвался я и подождал, пока он начнет уходить. Когда он двинулся, я заговорил снова: — Возможно, вы захотите передать это сообщение заинтересованным сторонам.

Айдун прищурился, переводя взгляд с Кирила на меня.

— Почему у меня такое чувство, что это сообщение не вызовет восторга?

Моя усмешка стала шире.

— Ничто и никто — ни Первородный Смерти, ни сама Королева Богов, ни ваши так называемые Фатумы — не сможет меня остановить. Если понадобится, я пройду сквозь любого, кто встанет у меня на пути. — Я выдержал паузу в несколько секунд, давая этому обещанию время впитаться в их кости. — Я доберусь до неё.