Весна в степи — это всегда праздник жизни. Стяг уже ощутимо припекает, заставляя влажный воздух струиться над зелёным ковром, но под ногами ещё попадаются тёмные блестящие лужи. И как только местному бледному и невзрачному светилу удаётся так жарить? Загадка.

Я приложился к фляжке, глотнул воды. Немного — так, чтобы хватило до вечера.

Разнотравье вокруг поднималось густым ковром, степные маки пробивались сквозь жухлую прошлогоднюю траву, создавая ложный образ покоя. Я шёл во главе отряда, а рядом лёгким походным шагом буквально «летел» Рилдар. Тоже загадка, как эльфу за сто удаётся так бодро двигаться, давая фору молодым.

За спинами наших воинов тянулся длинный караван из сорока повозок. Они были доверху нагружены тяжёлыми, громыхающими слитками железа и золота, отнятыми у гномов Эха Гор — нашей недавней добычи и нашим главным товаром для продажи на степной ярмарке. Везли не только бруски металла. В повозках были отрезы тканей, стеклянная посуда, даже детские игрушки.

— В этом году ярмарка обещает быть особенно большой, господин Эригон, — сказал Рилдар, чей голос звучал привычно хрипло, будто наждачкой водят по стеклу. Он помахал рукой нашим разведчикам, что шли впереди, поправил колчан со стрелами за спиной.

— Почему?

— А в прошлом году в степи был мор.

— И кто приедет этой весной?

— На озере Горьких Слёз съезжаются все крупные роды: Острые Клинки, Сыны Ветра, Чёрные Копыта. Они торгуют, устраивают состязания, скачки, борьбу. Шум стоит такой, что уши закладывает. Там главное не показывать страха, неуверенности. Кочевники — они как звери, чувствуют слабость.

— На ярмарке же запрещено проливать кровь?

— Но никто не запрещает после, — засмеялся эльф.

Я кивнул, слушая его вполуха. Мои мысли были заняты другим.

— Рилдар, объясни мне, почему из арсеналов города нам выдали эти простые односоставные луки? — я похлопал по своему оружию. — Они же бьют вдвое хуже наших составных эльфийских с плечами.

Сотник скривился, словно прожевал лимон.

— Эльфийские луки запрещено выносить в степь, господин Эригон. Так решил ещё первый Совет Митриима. Слишком ценное оружие.

— Ценное оружие должно бить врага, а не пылиться в арсенале, — пробурчал я, но спорить не стал. Я знал, что это бесполезно. Старые порядки, освящённые веками, держались цепко.

Рилдар не ответил. Вместо этого он указал рукой куда-то вдаль, на пологий холм, что еле проступал сквозь марево над горизонтом.

— Вон, смотрите! На левом холме. Второй день за нами ходит.

Я прищурился и без труда выхватил тёмное пятно на гребне холма. Кочевник. Сидел на лохматой, невысокой лошадке, которая казалась частью степного пейзажа, неотличимой от камней и кустов. Одежда на всаднике была грубой, из выделанных шкур. На голове — остроконечная шапка, похожая на треух, украшенная перьями какой-то птицы. Из-под неё выбивались чёрные, спутанные волосы. В руках он держал длинное копьё с широким наконечником, поблёскивающим в лучах Стяга. За спиной угадывался короткий, кривой лук. Обычный степняк.

Тревога, которую я пытался скрыть, поднялась изнутри, разгоняя кровь. Я оглядел свой отряд. Варион с синими плащами, гвардейцы рода. Всего семьдесят три воина, сорок возниц. На каждого — простой односоставной лук, короткий меч или кинжал на поясе. Копий нет. Щитов нет. Из доспехов только кольчуги и шлемы с поножами. Если случится стычка с большим отрядом кочевников — мы тут и поляжем. Все до единого.

Честно сказать, я думал, что у нас проблемы начнутся ещё раньше — Совет Митриима вышлет погоню. Но прошло три дня, а никого из арвэлов или стражников магистрата мы так и не увидели. В Совете нет единства, глава тоже отсутствует. Видимо, пока думали да решали, мы ушли слишком далеко в степь.

— Мулы устали, — Рилдар обернулся назад, вытер пот с лица.

— Командуй привал, — махнул я ему рукой.

Мы остановились возле небольшого ручья. Воины рассыпались по пологому склону: кто-то поправлял упряжь, кто-то чистил оружие. Возницы разводили небольшие костры, ставили котлы — мой приказ пить только кипячёную воду соблюдался неукоснительно. Я подошёл к своей повозке, намереваясь перекусить. Ею правил одноногий Люн. Рядом отирался десятник Харэн, рассказывая свои байки и подбадривая своего давнего боевого товарища, который теперь перепрофилировался в начальники обоза.

И тут слева, возле одной из телег, раздался шум. Сначала негромкое бормотание, потом чей-то голос, похожий на рычание. Затем — крик, полный отчаяния и злости. Мои лучники замерли, напряглись. Один из них — Харэн, стоявший ближе к эпицентру шума, — повернулся ко мне, его лицо было бледным.

— Господин Эригон, — произнёс он глухо. — Тут… тут Рунгвар. Заика.

Кровь ударила мне в голову. Заика! Они что, издеваются надо мной? Он же был в тюрьме!

Я быстрым шагом направился к повозке.

Внутри телеги, среди мешков и тюков, сидел, скрестив ноги, Рунгвар. Его борода была спутанной, лицо перепачкано грязью и чем-то липким, похожим на смолу. На запястьях виднелись ссадины — следы верёвок. Он держал в руках кусок вяленого мяса и яростно рвал его зубами.

— Что ты здесь делаешь⁈ Ты должен был сидеть в тюрьме!

Рунгвар подавился мясом, закашлялся. Его взгляд метнулся к лучникам, что окружили повозку, потом снова ко мне. В его глазах мелькнул страх, но тут же сменился упрямством.

— Я… я с-сбежал, — прохрипел он, едва выговаривая слова. Его заикание стало сильнее, когда он волновался. — В г-городе эльфов меня бы у-убили рано или поздно. Или голодом заморили, или под пытками бы сдох. Лучше попытаться и п-провалиться, чем с-спокойно сидеть и ждать с-своей с-смерти.

— Но город закрыт, и ты решил, что лучший способ спастись — это сбежать с моим караваном? — я шагнул ближе и нагнулся к нему угрожающе. — Чтобы потом сбежать по дороге, так?

— Н-нет, — замотал головой Заика. — Я… я з-знаю с-степь. Я м-могу быть п-полезен.

— Но как ты сумел сбежать⁈

Этот вопрос интересовал всех. Подошёл Ромуэль, Варион, Рилдар с десятниками.

Гном пережевал мясо, открыл рот. Ткнул себя пальцем вглубь глотки. Я присмотрелся — справа не было двух зубов.

— Вырвал два золотых зуба, дал взятку стражнику ночью. Он «забыл» ключ в двери.

Я обалдел, схватил за руку гнома, собираясь вытащить того из повозки, но тут почувствовал, как кто-то касается моего плеча. Это был Ромуэль. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было полно тревоги.

— Господин Эригон, — зашептал он, отводя меня чуть в сторону. — На Совете вас обвинят в том, что это вы выкрали гнома. Скажут, что это вы специально отпустили его из тюрьмы, чтобы вывезти из города.

Я почувствовал, как мир вокруг сжимается. Куда ни кинь — везде клин. Вернуться в Митриим с беглым Заикой? Меня просто растерзают. К убитому лысому гвардейцы арвылов добавится ещё и это. Оставить его здесь, в степи? Он не протянет и суток. А если его найдут кочевники… Не возвращать его — значит дать Совету повод обвинить меня ещё и в предательстве интересов города. А впереди — неизвестность степи, с её опасностями и кочевниками.

От него одни проблемы.

— Идём дальше, — принял я решение. Хорошего варианта тут просто не было.

Отряд снялся с привала, и мы продолжили путь. Степь вокруг казалась спокойной, но мои глаза теперь постоянно скользили по горизонту. Я вновь поднял взгляд на холмы. Кочевников прибавилось. Уже не один, а двое, трое. Их силуэты на фоне бледного Стяга казались призраками. Я сжимал рукоять своего простого лука, который и натянуть не мог — в глазах снова вспыхивали звёздочки от усилия.

И тут вдруг до меня дошло то, что цепляло глаза до сих пор, но не осознавалось как нечто инородное. Кочевники. Я всматривался в силуэты всадников, пытаясь уловить детали, которые ускользали раньше. Их лошади были низкорослыми, крепкими, но движения всадников казались… неестественными. И вот оно что. У этих кочевников не было стремян. Они сидели на своих лохматых лошадях, крепко прижимаясь к бокам, держа равновесие силой ног и корпуса. Сёдла тоже были примитивными — попоны, привязанные ремнями к спине.

Я подозвал Рилдара, как единственного бывавшего в степи, расспросил о вооружении кланов.

— Короткие луки, — пожал плечами сотник. — Сабли. У некоторых встречаются простенькие доспехи: железные бляшки, нашитые на дублёную кожу. Видел круглые щиты, но тоже нечасто бывают.

— А копья? — поинтересовался я.

Рилдар с иронией на меня посмотрел:

— Как бить копьём на скаку? Вылетишь же из седла.

Тут было о чём подумать…

К вечеру мы достигли распадка — глубокой низины между двумя пологими холмами. Место было удобным для защиты от поднявшегося ветра, но и настоящей ловушкой в случае нападения. Стяг медленно сползал к горизонту, окрашивая небо в грязно-пурпурные тона.

Я подозвал Рилдара и Вариона. Сотники выглядели хмурыми, их длинные уши подрагивали, ловя звуки засыпающей степи.

— Они нападут сегодня, — произнёс я без тени сомнения. — Их уже около десятка на гребнях. Ждут темноты.

Варион кивнул, поглаживая тетиву лука.

— Налетят всей толпой, вырежут возниц, угонят мулов. В низине нам их не сдержать.

— Может, даже и с двух сторон, — покивал Рилдар.

— Мы не будем ждать их в низине, — я посмотрел на повозки. — Помнишь лес? Трюк с гномами?

Губы эльфа дрогнули в подобии улыбки.

— Ложный лагерь?

— Именно. Пусть возницы разожгут костры поярче. Сложим из запасных плащей, сёдел и тюков фигуры «спящих» воинов. Накинем сверху одеяла. Пусть со стороны кажется, что отряд дремлет после тяжёлого перехода.

Варион тоже оценил идею быстро. Он не был из тех, кто цепляется за устав, когда на кону стоит шкура. Через час лагерь в распадке выглядел вполне обитаемым. Десяток ярких костров, вокруг которых вповалку лежали «воины». Настоящие же бойцы бесшумно, стараясь не звенеть доспехами, вытянулись цепочкой и ушли на склоны холмов, скрываясь в густой тени высокой травы.

Я лежал на гребне, чувствуя кожей холодную землю. Рядом замер Варион. Лучники рассредоточились так, чтобы перекрыть выход из распадка перекрёстным огнём.

Стяг окончательно ушёл за горизонт, степь погрузилась в полную темноту. Лишь отблеск затухающих костров освещал распадок. И тут тишину разорвал вой. Это были совсем не волки! От этого звука волосы на голове встали дыбом.

— Началось, — прошептал Варион.

Из темноты, со стороны пологого склона, вынеслась лавина. Около сотни всадников. Они неслись на замерший лагерь, размахивая кривыми мечами, которые тускло блестели в свете костров. Кони хрипели, топот сотен копыт сливался в единый гул.

Кочевники влетели в лощину, на скаку выпуская стрелы в наши чучела, целясь в свёрнутые одеяла. Они кричали, предвкушая лёгкую резню, но лагерь молчал.

— Сейчас! — крикнул я. Неполная сотня эльфийских лучников начала выпускать стрелы.

Они стреляли на звук и всполохи костров. Простые охотничьи луки не требовали мастерства на такой короткой дистанции. Здесь, в узком распадке, промахнуться было сложно. Эльфы выпускали стрелу за стрелой с невероятной скоростью.

«Вложил-натянул-спустил» — ритм смерти.

Один я не стрелял — наблюдал. И был готов подать сигнал рогом в случае, если нужно будет отходить.

Степняки заметались. Их преимущество — скорость и натиск — превратилось в проклятие. Стоило лошади резко дёрнуться или споткнуться, как всадник мешком валился на землю. Некоторые падали прямо в костры.

Уловку с нашими муляжами вокруг костров нападавшие быстро раскусили, но сдавать назад было уже поздно. Они пытались на ходу развернуть коней в сторону правой стороны распадка, откуда на них в первую очередь обрушился удар эльфийских стрел. Но в этот момент с левой стороны мы ударили им в спины, сбивая с коней и превращая нападающих в большую копошащуюся на земле массу из людей и коней. Если кто-то и был просто ранен, то в этой свалке остаться в живых было почти нереально.

В свете догорающих углей я заметил одну странную деталь. У всех нападавших лица были выкрашены чем-то белым, а на лбу красной краской был выведен знак — вертикальный глаз. Какой-то символ рода? Или у них в степи так принято перед нападением себя украшать?

— Бей коней! — зачем-то приказал Рилдар где-то справа. И стрелы полетели в лошадей, оставшихся без седоков, усиливая общий хаос.

— Нет! — крикнул я, пытаясь отменить его приказ, но в распадке стоял такой крик, что меня никто не услышал.

Степь превратилась в бурлящий котёл из воплей, ржания и свиста стрел. Кочевники пытались развернуться, но наши стрелы находили их везде. Небольшая группа всадников — дюжина воинов — попыталась прорваться вверх по противоположному от нас склону.

Я успел заметить, как двое или трое эльфов упали под копытами доскакавших до них всадников. Сверкнули клинки, но тут же нападавшие свалились с лошадей на землю со стрелами в телах. Оставшиеся развернули коней и ринулись прямо на нас.

Один из них, в богатом меховом плаще, скакал впереди. Он лихо управлял лошадью одними коленями, одновременно пытаясь натянуть лук. Я видел его перекошенное от ярости лицо.

Конь кочевника в этот момент споткнулся о лежащий возле костра муляж, и всадник, лишённый опоры в виде стремян, по инерции вылетел из седла и покатился по траве.

— Этого берём живым! — крикнул я Вариону, а сам вскочил и бросился наперерез.

Стрелы засвистели вокруг меня, срезая остальных воинов из этой группы на скаку.

Я был рядом с упавшим раньше, чем он успел выхватить кинжал. Мой сапог впечатался в его запястье, заставляя выронить оружие. Второй удар пришёлся в челюсть. Тут уже подоспел Варион с синими плащами, быстро накинули на него сразу две верёвки.

Степняк обмяк. Я схватил его за шкирку и отволок в тень, подальше от летящих стрел.

Бой закончился так же быстро, как и начался. Те немногие, кто сумел удержаться в седле, растворились в ночной степи. В лощине остались лишь трупы, бьющиеся в агонии кони. Я почувствовал запах горелого мяса — видимо, кто-то не смог выбраться из горящего костра.

Эльфы спускались с холмов, методично добивая раненых врагов.

— Доложить о потерях! — крикнул я, переводя дух.

— Первый десяток — один раненый.

— Второй десяток — трое…

Наша засада сработала почти идеально. Но на близкой дистанции троих мы потеряли в момент прорыва этой группы.

Я посмотрел на своего пленника. Тот пришёл в себя и теперь смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Белая краска на его лице потрескалась, обнажая смуглую кожу.

— Кто вы такие? — спросил я, сжимая кулаки от ярости. Потеря троих воинов сильно выбила меня из себя.

Кочевник только плюнул мне под ноги и что-то прорычал на своём гортанном наречии.

— Ничего, — я обернулся к подошедшему Рилдару. — У нас долгий путь до ярмарки. Заговорит. Рядом с Заикой посадите — им обоим веселее будет.

Сотник посмотрел на горы трупов, потом на меня. В его глазах читалось уважение, смешанное с опаской.

— Нам надо успеть дойти до Степного торга раньше, чем к ним подойдёт подкрепление. Выжившие наверняка пошлют за помощью.

Я посмотрел в звёздное небо. Комета всё так же летела на восток, я чувствовал, как ноет руна на щеке. Плохой признак.

Запах крови и горелого мяса забивал ноздри. Степная ночь быстро съедала тепло костров, и стоило адреналину после боя схлынуть, как меня пробрал озноб. Воины стаскивали тела кочевников в одну кучу на дне распадка — подальше от повозок и воды. Раненых лошадей просто добивали и оставляли как есть. В степи найдётся кому прибрать падаль.

Пленник сидел у костра, прикрученный к колесу повозки. Гнома рядом нигде не было. Видимо его уже отвели к другой повозке.

Кочевника звали Нэргуй. Об этом он выплюнул нам в лицо сам, когда Варион, не церемонясь, приложил его ногой по рёбрам, проверяя целостность костей. Нэргуй оказался сотником рода «Острые клинки» — того самого, о котором Рилдар меня предупреждал ещё днём.

— Он уже много чего успел рассказать, господин Эригон, — сказал мне Рилдар, когда я подошёл к пленному и осмотрел его состояние. — Их послал хан Энэбиш.

— Твой хан настолько глуп, чтобы нападать на караван, который идёт на ярмарку в Степной торг? — я присел на корточки перед степняком.

С него уже содрали плохенькую, ржавую кольчугу, стащили сапоги. Не воровства ради, а чтобы не вытащил из-за голенища чего. А у него там было богато — аж два ножа.

Белая краска на его лице теперь походила на погребальную маску, потрескавшуюся и грязную. Он посмотрел на меня с каким-то странным превосходством. В его глазах не было страха перед смертью, только холодное любопытство хищника, попавшего в капкан.

— Степь велика, — прохрипел он, сплёвывая густую алую слюну под ноги Вариону. — Но не для тех, кто возит железо и золото гномов.

Варион молча достал нож и приставил его к мизинцу кочевника. Рилдар, стоявший чуть в стороне, увидев, как я скривился, подал голос:

— Господин Эригон, они не понимают добрых слов. Для них милосердие — это слабость.

Варион не стал дожидаться моего кивка. Короткое, резкое движение — и Нэргуй взвыл, выгибаясь всем телом. Впрочем, крик оборвался быстро. Он был крепким воином, этот степняк.

— Твой хан… как его там? Энэбиш? — Варион наступил ногой на рану. — Откуда он узнал о нашем караване?

Нэргуй задышал тяжело, хрипло. Его зрачки расширились, заскрипели зубы.

— Ты сильный воин, — посочувствовал ему Варион. — Сейчас мы раскалим кинжал на костре. Засунем тебе его сзади. Это для начала. И поверь моему опыту: не бывает сильных воинов без яиц. Как закончим — не убьём. Отпустим. Говорят, евнухам легко устроиться в империи Дайцин. Не пропадёшь.

Степняк заскрипел зубами — славной смерти не предполагалось. Варион ещё раз нажал ногой на ладонь, ускоряя мыслительный процесс сотника.

— Приходил… — выдавил он. — Высокий. Уши как у вас. В плаще цвета травы. Обещал Энэбишу, что гномье железо и золото сделают его великим ханом всех родов. Приказ хана был… никого не оставлять в живых. Совсем никого. Всех убить, отрезать уши и передать их посланнику.

Я почувствовал, как внутри всё вскипело. Эльф. Кто-то из Митриима не просто хотел моей смерти, он хотел, чтобы мы исчезли бесследно, растворились в степном мареве. Никаких судей, никаких адвокатов. Просто караван, пропавший в диких землях. И я даже догадывался, кто это…

— Имена? — надавил я. — Он называл имена?

Нэргуй коротко и зло рассмеялся, обнажая окровавленные зубы.

— Мы не спрашиваем имён у тех, кто приносит удачу. Мы просто забираем её. Вы трупы, эльфы. Энэбиш не простит смерти своих воинов.

— Мы узнали главное. Погоня от Совета или Арваэлов нам, похоже, не грозит, потому что они наняли этих псов выполнить грязную работу за них.

— Поспрашивай его про Острые клинки и другие рода, — кивнул я Вариону на Нэргуя.

Мы отошли от повозки с Рилдаром.

— Что с ним делать? — спросил я у сотника.

— В степи пленники — это обуза, — Рилдар пожал плечами. — Суда тут нет, лишней воды для них тоже. Для кочевников мы — просто добыча, которая огрызнулась. Оставите его живым — он сбежит или его отыщут по следу. Оставите как свидетеля для патриархов в Митрииме? Так его слово против слова Келира ничего не стоит.

— Он же пленный, — я посмотрел на Нэргуя. Тот смотрел на меня в ответ, и в этом взгляде не было просьбы о пощаде. Только ожидание конца. Варион его что-то спрашивал, тот отвечал.

— Но он не сдался. Он просто упал с лошади, — отрезал сотник. — В степи нет пленных. Есть победители и корм для падальщиков.

Я отвернулся, глядя в сторону тёмных холмов. Убить в ходе боя было не трудно. Но отдать приказ добить Нэргуя я почему-то никак не мог. Нет, не из-за гуманизма. Какая уж тут человечность, вон стервятники уже кружат в небе, чуют кровь… Я просто не мог вот так сразу, сходу перешагнуть через какие-то свои принципы.

Рилдар это понял по-своему. Позади раздался короткий хрип и глухой удар тела о землю. Слишком быстро и слишком буднично. Здесь, за пределами городских стен, жизнь стоила ровным счётом ничего.

— Обыщите их всех, — скомандовал Рилдар воинам. — Живо! До рассвета надо уходить.

Эльфы действовали слаженно. С трупов снимали ножи, простенькие амулеты из кости и меди, кожаные пояса. Я заметил, как один из молодых лучников потянулся к украшенному серебром кинжалу на поясе убитого десятника степняков.

— Брось! — Рилдар ударил его по руке так, что кинжал отлетел в сторону.

— Но, господин сотник, это же серебро… — пробормотал парень.

— Это твоя смерть, дурень, — Рилдар посмотрел на меня. — Господин Эригон, прикажите не брать ничего приметного. Никаких родовых знаков, никакого клеймёного оружия или украшений. Если в Степном торге у кого-то из нас увидят на поясе кинжал Острого Клинка — мы получим кровников.

— Да мы и так их получим!

— Но не сразу. Сначала они пошлют второй отряд на розыск первого.

Я посмотрел на луки степняков. Они были дрянными — короткие, рассохшиеся, пригодные только для стрельбы на сорок-пятьдесят шагов. Наши простые односоставные луки из арсенала Митриима на их фоне казались верхом инженерной мысли.

Я с грустью посмотрел на трупы коней. Мелкие, но, судя по всему, крепкие и выносливые. Нам бы такие точно не помешали. Только вот готовы ли эльфы к езде на лошадях? Сильно сомневаюсь. Я проверил упряжь. Да, стремян не было. Потник, примитивные сёдла без передней и задней луки, уздечка.

Ко мне приковылял гном. Во время нападения на лагерь он оставался в повозке — неудачно спрыгнул, подвернул ногу. Но зато смог прятаться под днищем.

— Это была погоня из М-митриима? — Заика посмотрел на трупы лошадей.

— Можно и так сказать. Лучше бы ты остался в тюрьме.

— Не-ет. Ты удачливый вождь, Эригон.

Вот только, глядя на троих наших, которые лежали теперь мёртвыми недалеко от нас, я в свою удачу уже не сильно верил.

Эльфов пришлось хоронить не по обычаям леса. В корнях кустарника, в земле. И это совсем не порадовало бойцов отряда. Я слышал перешептывания, что после таких похорон душе эльфа не переродиться в новом теле.

Ромуэль провёл короткий ритуал, все сделали «круг» перед грудью и тела просто засыпали сверху землёй, заложили камнями, чтобы не растащили хищники.

— Сворачивайте лагерь, — приказал я Вариону. — Убирайте следы. Костры засыпать землёй. Трупы степняков — в распадок и присыпьте чем-нибудь, насколько успеете. Выходим на рассвете.

И опять Стяг светил нам в лицо. С первыми лучами местного солнца мы двинулись на юг. Мулы так и не успели толком отдохнуть от длинного дневного перехода, да и воины были уставшими после скоротечного ночного боя, после которого толком поспать не удалось. Позади осталась братская могила почти из сотни степных воинов. Я шёл, держась за повозку, и смотрел на шагающего рядом гнома. Рунгвар Заика на ходу жадно пил воду из наполненного в ручье бурдюка. Хоть в битве он не участвовал, но, пожалуй, первый раз в своей жизни сегодня от души желал победы эльфам.

— Не жалеешь, что пошёл с нами? — задал я вопрос Ромуэлю, что шагал рядом. Ночью он ловко стрелял из лука, убил немало степняков. И, судя по лицу, ни о чём не сожалел.

— Тебя ведёт Оракул, — убеждённо произнёс алхимик. — Одна исполненная клятва, одна записаная в Великую книгу Храма. Кто из эльфов, — Ромуэль кивнул на отряд позади нас, — может похвастаться таким? Не знаю ни одного! Даже в Совете только у одного мага была клятва. Заметь, за всю жизнь! А у тебя две за месяц…

— Почему серебролесцы решили напасть на меня? — решил я сменить тему. Уж очень она была… пограничная! — Чем я им успел насолить?

— У них в королевстве всеми духовными делами заправляет Первая Жрица. Её мать предсказала, что династию Серебролесья прекратит герой, что возьмёт на меч подземный город гномов. Тогда все посмеялись — ни разу ни один эльф за всю историю не смог войти с оружием в Эхо Гор или Камнеград. Но сейчас им, поди, совсем не смешно. Опасайся их. Они снова пошлют лазутчиков Тени.

— Я вырежу этих ублюдков. Даю тебе третью клятву!

Ромуэль внимательно на меня посмотрел:

— Из-за деда?

— Да! Он был благородный и честный! И не заслужил подобной участи.

Алхимик тяжело вздохнул, произнес:

— Эригон, ты же понимаешь, что не сможешь теперь вернуться в Митриим? Я не знаю, за что судья ополчилась на тебя, но за время твоего отсутствия Келир точно изберётся главой Совета. По законам города, если члены не могут выбрать главу два месяца, то голосуют патриархи тоже. А у него среди них полная поддержка. Тебя по возвращению просто убьют. Не понадобятся никакие наемники.

— Это если меня не убьют раньше…

— Ты все правильно понял.

Я посмотрел назад. Гном, эльфы и караван с железом и золотом… Мы были странной компанией. И, судя по всему, единственный способ выжить в степи — это стать ещё опаснее, чем те, кто на нас охотится. Осталось только понять — как это сделать.

Перед вторым привалом Бариадор Тёмный, шедший в головном дозоре, подал сигнал.

Я увидел, как наш главный разведчик вскинул руку, приказывая каравану остановиться.

Впереди, на вершине безымянного холма, прямо над наезженной тропой, высилось странное нагромождение камней. С такого расстояния оно напоминало скрюченную фигуру великана, застывшего в вечном карауле.

— Что там? — я подошёл к Рилдару.

— Обо, — коротко бросил эльф. — Священное место для степняков. Жильё духов-хозяев этой земли.

Караван замер. Возницы перешёптывались, осеняя себя ритуальным кругом или просто покрепче сжимая вожжи. В степи к духам относятся серьёзно. Как сказал Рилдар, проехать мимо обо, не выказав почтения, — всё равно что плюнуть в лицо хозяину дома, в который ты вошёл без приглашения.

Вперёд вышел Ромуэль. Наш алхимик в своих коричневых одеждах выглядел здесь чужеродно, но он лучше всех знал, как договариваться с миром невидимым. Он подошёл к каменной куче, трижды обошёл её по часовой стрелке, размахивая руками и бормоча под нос что-то напевно-гортанное. Достав из сумки небольшую склянку, он брызнул на камни мутной жидкостью — судя по резкому запаху, вином, — и положил сверху мелкую монету.

— Духи приняли дар, — провозгласил он, вернувшись к нам. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла настороженность. — Можно идти. Но помните: в этих землях мы лишь гости, за которыми внимательно следят.

Я проводил взглядом обо, когда мы проезжали мимо. На некоторых камнях виднелись старые черепа животных и выцветшие лоскуты ткани. Казалось, пустые глазницы костей провожают нас голодным взглядом.

Через четыре часа, когда Стяг поднялся в зенит и марево над горизонтом стало почти нестерпимым, мы всё-таки сделали третий привал. До торга оставался один последний переход. Степь вокруг казалась вымершей — после ночной бойни ни один кочевник больше не рискнул показаться на глаза, но эта иллюзия безопасности меня не обманывала.

Мы устроились в тени одной из повозок. Рилдар, Варион и Ромуэль расположились рядом, разложив на траве нехитрую снедь: сушёную рыбу и чёрствые лепёшки. Была ещё пара плодов Элларии. Я мысленно поблагодарил Мириэль, которая выдала их нам с собой из запасов Дома целителей.

— Что там этот Нэргуй вчера болтал о своём хане и его величии? — я посмотрел на своих жующих спутников.

Варион отпил воды из фляги и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Степь поделена между четырьмя большими кланами кочевых людей, господин Эригон. Острые Клинки, с которыми мы уже познакомились, — самые беспокойные. Они живут на западе, возле Бездонного океана. Промышляют войной и грабежом, их земли бедны, а гордыня — велика.

— А Чёрные Копыта? — поинтересовался я. — Какое-то не слишком благозвучное название.

— Самый многочисленный и богатый род, — продолжил сотник. — У них столько скота, что трава за их стадами не успевает отрастать. Их хан, старый лис Торгул, давно метит в Великие ханы. Раньше титул подтверждал император Дайцин, присылал золотую басму — бирку, дающую право карать и миловать от имени Небесной империи. Но потом в Дайцине случилась смута, да железная империя наседает на них с запада. Желтолицым стало не до степняков. Они и отложились.

Судя по дальнейшему рассказу, хорошего в степи было мало. Всё решалось с помощью сабель. Кланы угоняют друг у друга коней, вырезают стойбища. Шаманы насылают мор на отары врага. Недавно Сыны Ветра — это третий крупный род — сцепились с Небесной Язвой. Голод тоже затронул степь, но не так сильно, как города эльфов и гномов.

— Небесная Язва? Название звучит… странно, — хмыкнул я.

— Это изуверы, — серьёзно сказал Ромуэль. — Самые опасные из всех степняков. Если встретишь всадника в маске из кожи с нарисованным белым черепом — это они. С ними лучше не вступать в споры, они сначала режут, потом спрашивают у Единого разрешения.

Я задумался. Структура общества степняков напоминала хаос. Но в ней явно была какая-то иерархия.

— Но в Степном торге они все уживаются? — спросил я.

— Ярмарка — это святое место, — пояснил Варион. — Там запрещено обнажать сталь под страхом смерти всего рода. Даже дикие орки это понимают. Вешают на ножны ятагана особую бирку с печатью из сургуча.

— Орки? — удивился я.

— Из стойбищ Красной Пасти и Воя Двух Лун, — кивнул Рилдар. — Сильные воины, но плохие дипломаты. Покупают в основном железо, а продают рабов и шерсть ручных волков. Скорее всего, именно с ними и придётся вам иметь дело. Они с удовольствием купят гномье железо — среди них полно кузнецов.

— Вой Двух Лун… — я посмотрел на небо, где бледный Стяг медленно полз по небосводу. Странное название. В этом мире нет лун. Я видел только комету и светило. Но тут есть даже Лунная река возле Серебролесья… — Откуда такое название взялось?

Ромуэль вздохнул, его глаза подёрнулись дымкой воспоминаний из прочитанных книг.

— Жрецы Оракула говорили, господин Эригон, что давным-давно, когда Стяг ещё не был Стягом, а был яркой звездой с хвостом, на небе и вправду сияли два серебряных диска. Они давали мягкий свет по ночам, и мир был иным. Говорят, Стяг «съел» их, когда пришёл. Луны разбились, осколки упали на землю, превратившись в горы истинного серебра где-то на востоке империи Дайцин. А орки — народ древний, их память длиннее нашей. Они хранят названия, смысл которых давно потерян.

— Значит, эта комета — виновница всего?

— В степи верят, что Стяг — это колесница Единого, которая ждёт своего часа, — пробормотал Рилдар.

Я поднялся, отряхивая штаны от сухой травы.

— Хватит легенд. У нас сорок повозок гномьего железа. Для Чёрных Копыт или Небесной Язвы это достаточный повод, чтобы забыть о законах ярмарки, если они пронюхают, что у нас за груз. Рилдар, Варион, проверьте ещё раз, как упакованы слитки. Колёса, упряжь… Проверяйте всё. И вот что ещё. На привалах ставьте повозки в круг.

На меня все с удивлением посмотрели. Идея гуляй-города тут была явно в новинку.

Мы снова тронулись в путь.

Степь вокруг казалась бесконечной, пока за очередным холмом не показалось огромное пространство, заполненное людьми, лошадьми, палатками и большими шатрами. И шум этой живой массы внезапно охватил всё пространство вокруг.

Степной торг возник на горизонте не сразу. Сначала это было лишь марево, пахнущее дымом, но вскоре марево обрело плоть. Это не был город в привычном понимании — ни стен, ни башен. Огромное, копошащееся море из тысяч юрт, крытых потемневшей от времени кошмой, костров и бесконечных стад. Здесь начинался первобытный хаос, скреплённый лишь железной волей степных ханов. И эту волю нам продемонстрировали почти сразу — навстречу метнулся дозор из полусотни степняков во главе с великаном на огромном чёрном скакуне. В глаза сразу бросался его богато расшитый халат с ламеллярными вставками и большая меховая шапка.

— Кто такие?— прокричал гигант мощным басом.

Как мне рассказывал Рилдар, шапки для степняков вообще служили предметом особого уважения. Её не снимали практически никогда, даже в юрте. И притронутся к чужой шапке было кровным оскорблением. И у этого гиганта, судя по богатой одежде, с самомнением было всё в порядке.

Рилдар вскинул руку, останавливая мулов. Всадник окинул нас тяжёлым взглядом узких глаз, задержавшись на повозках и мулах.

— Эльфы, — пробасил он, сплёвывая густую жёлтую слюну прямо под копыта своего коня. — Редкие гости. Я — Ычкан-тога, голос Чёрных Копыт на этом торге. Вы привезли товар или ищете смерти?

Говорил степняк на всеобщем правильно, но со странным акцентом. Много шипящих, какие-то буквы он просто проглатывал.

— Мы привезли товар и добрую весть, — ответил я, выходя вперёд. — Я Эригон, глава этого каравана. Мы ищем место для постоя.

Ычкан хмыкнул, его взгляд переместился на мой шрам на лбу.

— Место стоит денег. Что вы привезли?

— Железо

— О, это хороший товар! Входная пошлина — по слитку железа с каждой пятой повозки. Здесь вы под защитой Торгул-хана. Правила просты: кровь не проливать, скот не воровать, шаманов без дела не беспокоить — они общаются с духами. Кто вытащит нож — лишится руки. Кто убьёт — тому нукеры Торгул-хана сломают хребет. Понял, эльф?

Я кивнул Вариону. Тот молча вытащил из первой повозки восемь тяжёлых брусков гномьего железа. Распорядитель махнул рукой своим воинам, те быстро подхватили плату.

— Идите за стойбище орков Красной Пасти, — Ычкан указал плетью куда-то вглубь этого смрадного лагеря. — Там есть колодец. Вода горькая, но пить можно. Располагайтесь, торг начнётся завтра.

Потом степняк сморщился, подобрал узду коня:

— Торгул-хан приглашает вечером двух чело… эльфов от вашего отряда.

— Наша бесконечная благодарность хану! — я приложил руку к сердцу и крикнул возницам выступать.

— Эй, Эригон-тога! А какую весть ты принес на торг?

— В степь пришел серебряный вихрь. И он сметет старые порядки и установления! Так сказала наша Судья!

Ычкан покрутил головой, поднял лошадь на дыбы. Потом еще раз. Но мы уже въехали в пределы ярмарки.

Стада овец и табуны лошадей окружали весь Степной торг. Всадники постоянно перемещались между ними, в сложном танце управления потоками животных, который только издалека можно было принять за хаос. На самом деле, если присмотреться, всё было подчинено строгому порядку. Какие-то животные кормились, каких-то гнали на водопой, а каких-то уже сортировали для нового покупателя. Кое-где встречались небольшие группы коров, но, похоже, в степи эти не очень быстрые животные у кочевников не пользовались большой популярностью.

Когда мы двинулись сквозь стойбища кланов, на нас смотрели тысячи глаз. Массивные орки в кожаных жилетках на голое тело, чья кожа имела оттенок сырой глины, полукровки с их постоянно дёргающимися конечностями и хитрыми взглядами, и сами кочевники — кривоногие, крепкие, словно отлитые из бронзы. Мы были здесь чужими. Белыми пятнами на грязном холсте степи.

Чем дальше мы шли, тем сильнее бил в нос запах. Смесь конского пота, овечьего помёта, жареного мяса и немытых тел была настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Грязь под ногами превратилась в липкое месиво из земли и экскрементов — степняки, орки и полукровки не обременяли себя поиском отхожих мест, справляя нужду прямо у своих повозок или рядом с коновязями.

Женщины тут тоже активно участвовали в общественной жизни. В основном доили кобыл и готовили еду на многочисленных кострах. Все почти на одно лицо, в серых мешковатых одеждах, с усталыми измученными лицами. На нас они смотрели почти безразлично, в отличии от множества сновавших между юртами детей.

Атмосфера здесь была тяжёлой, как предгрозовое небо. Тысячи голосов смешивались в один нестройный гул. Кто-то яростно торговался, брызжа слюной в лицо собеседнику, кто-то срезал шкуру с павшей лошади. Да, торг был одновременно и скотобойней! Со всеми ее прелестями — кишками на земле, кровавыми лужами… На окраине я увидел, как двое дюжих степняков избивали плетьми человека, привязанного к колесу повозки — видимо, поймали на воровстве. Крики несчастного тонули в общем шуме. Несмотря на накал страстей, я не заметил ни одного обнажённого клинка.

Расположившись в указанном месте, мы выставили повозки кругом — новая привычка, которая в этом месте казалась единственным спасением. Мулы нервничали, чуя рядом запах орков и крови. Стрелки Вариона встали в дозор рядом со входом в наш лагерь и по периметру. Глядя на них, я понял, что хорошо в повозках нарастить вверх один из бортов. Примерно на метр, полтора. А лучше на все два. Чтобы нельзя было перескочить с лошади. А если еще по борту пустить острые железные шипы…

Я присел на край одной из повозок, глядя на то, как бурлит торг. Всем было плевать на официальное открытие — покупатели и продавцы бурно спорили, товары переходили из рук в руки. Но меня мучила совсем другая тема.

Возвращаться в Митриим было безумием. Я вспомнил лицо того лысого Арваэла, которого Варион заколол у ворот. В Совете и раньше-то были сильны позиции Келира, а сейчас так и вовсе меня объявят преступником. Особенно, если судья скажет свое слово.

— О чём думаешь, Эригон? — Ромуэль подошёл вместе Рилдаром, его лицо в наступающих сумерках казалось маской.

— О том, что у нас есть Слеза, золото и железо, которые нам нужно продать, чтобы купить продовольствие в город. Но, думаю, ты был прав: в Митрииме у нас отберут все, — я посмотрел на алхимика. — В том числе мою жизнь. Нам не нужно просто продовольствие. Нам нужна новая судьба.

— Арваэлы не прощают обид, — тихо заметил Рилдар. — Думаю, будут «новые» Острые клинки. На обратном пути. И их будет не сотня. А две или три.

Я коснулся руны на щеке. Она больше не зудела. Она пульсировала в такт моему сердцу, которое теперь билось в ритме степного барабана. Охота на меня началась, но охотники ещё не знали, что их добыча решила сменить лес на бескрайнюю равнину, где правила игры пишет тот, у кого больше сабель.

— Рилдар! — позвал я сотника. — Удвой караулы. И найди мне кого-нибудь из Красной Пасти. Говорят, орки любят хорошее железо. Нам есть о чём поговорить.

Мы с Варионом и пятью гвардейцами в синих плащах вышли из нашего импровизированного кольца повозок, когда Стяг уже почти сел. Рилдар остался в лагере — так сказать «на хозяйстве». Ему я доверял больше других. Все-таки правая рука моего отца многие годы…

Я шёл, стараясь не смотреть под ноги, хотя липкое месиво из грязи, навоза и остатков пищи норовило засосать сапоги. Ярмарка со стороны казалась кипящим котлом, где каждый сам за себя, но чем глубже мы заходили, тем яснее проступал костяк этой системы. Через каждые сто шагов встречались конные патрули Чёрных Копыт. Нукеры Торгул-хана восседали на своих конях неподвижно, как каменные изваяния обо, но их взгляды, цепкие и холодные, фиксировали каждое движение. Все вооружены луками, кривыми мечами, в кольчугах. У многих за спиной не только колчан, но и дротики с тяжелыми, листовидными наконечниками.

Я видел, как один из дозорных, щеголявший в шёлковом халате поверх кольчуги, лениво взмахнул плетью, указывая на группу спорящих полукровок. Ссора мгновенно затихла. За внешним хаосом скрывалась строгая, почти военная дисциплина. Чёрные Копыта не просто собирали дань — они держали это людское море в узде, не давая ему превратиться в кровавую баню. Здесь правили не законы, а страх перед ломанием хребта.

Стойбище орков из рода «Красная Пасть» мы почуяли раньше, чем увидели. Запах конского пота сменился тяжёлым мускусным смрадом немытого хищника и палёной шерсти. Если наш лагерь был образцом порядка — повозки в круг, выставленные караулы, начищенные доспехи, — то здесь царил бардак. Юрты орков были огромными, грубо сшитыми из шкур каких-то невиданных зверей. Повсюду валялись обглоданные кости, обрывки кожи и горы мусора.

Возле коновязей, где обычно держат лошадей, на массивных цепях сидели серые ручные волки в упряжи. Эти твари, размером с доброго телёнка, были покрыты длинной, свалявшейся шерстью, с острых клыков капала слюна. Они не выли — они утробно рычали, глядя на нас жёлтыми глазами. Варион непроизвольно положил ладонь на рукоять меча.

— Спокойно, — вполголоса бросил я. — Мы идём с миром.

Среди юрт копошилась орочьи отпрыски — странные, угловатые создания раза в полтора больше обычных человеческих детей. С большими челюстями, надбровными дугами… Были и полукровки, результат набегов и невольничьих рынков. В их чертах угадывалось что-то людское, но сероватый оттенок кожи выдавали орочью кровь. Они смотрели на нас с недетской злобой, перешёптываясь на своём гортанном наречии.

Навстречу нам вышел массивный орк в доспехе. Его кожа напоминала старую, потрескавшуюся глину, а на кирасе был грубо нарисована разинутая пасть. С клыками точь в точь, как у орка.

— Эльфы… — прохрипел он, кладя руку на рукоять ятагана. — Я Мархун, старший гончий «Красной Пасти». Что у вас?

Воняло от него так, что у меня заслезились глаза.

— Я Эригон. Глава каравана Митриима. У нас есть железо.

— Железо? — Он кивнул и жестом пригласил нас в свою юрту.

Внутри было душно и темно. Мархун уселся на кучу шкур и указал нам на низкие колоды. По законам гостеприимства он не мог начать дела сразу. Перед нами поставили широкую чашу из черепа какого-то крупного животного, наполненную мутной, пузырящейся жидкостью.

— Пейте. Это «Кхорг-ах». Кровь земли и молоко силы.

Меня в очередной раз передернуло внутри, но я все-таки пригубил напиток. Вкус был чудовищным: смесь скисшего кобыльего молока, желчи и каких-то горьких трав, от которых мгновенно онемел язык. Но я выпил, не поморщившись. Оскорбить орка в его логове в наши планы не входило.

— Мы привезли гномье железо, Мархун, — начал я, когда ритуал был соблюдён. — Слитки из Эха Гор. Без шлака, без трещин. Нам нужно зерно. Много зерна. И сушёное мясо. Говорят, у тебя был удачный набег на земли Мазари-И-Сол.

Орк коротко хохотнул, перевернул чашу, показывая нам, что в ней ничего не осталось. Мы повторили его жест.

— Зерно — еда для рабов. У «Красной Пасти» есть шерсть. Много отличной шерсти наших волков. Она греет лучше любого меха. Есть кожа. Есть рабы. Бери их, эльф. Они сами вырастят тебе зерно.

— Половина ваших рабов не дойдет до Митриима через степь, — отрезал я. — И в лесах негде выращивать хлеб. Мне нужно то, что можно погрузить в повозки и что не просит есть. Зерно и фураж для мулов.

Начался тяжёлый торг. Мархун давил массой, рычал и хлопал ладонью по колену, доказывая, что железо сейчас в степи — мусор по сравнению с шерстью. Ему явно надо было сбыть большую партию. Я же методично гнул свою линию, напоминая, что кузни орков не должны простаивать.

В какой-то момент в юрту вошёл ещё один — огромный полуорк, который представился, как старший погонщик Бур. Он был широк в плечах настолько, что закрыл собой дверной проём. В отличие от Мархуна, Бур выглядел более цивилизованным что ли… На его предплечьях красовались добротные стальные наручи с гравировкой. Панцирь у него тоже был с серебряной насечкой. Он долго изучал принесённый нами образец железа, пробовал его «на зубок», даже царапнул своим ножом.

— Это добрый металл, — гулким басом произнёс Бур. — Гномы знают толк в пламени. Мархун, отдай им зерно из запасных ям. Нам нужны наконечники для стрел и копий, если мы не хотим, чтобы Сыны Ветра перестреляли нас, как сусликов. Еще кузнецы сделают несколько дюжин мечей на продажу.

И мне почему-то показалось, что роль этого Бура клане была вовсе не простой погонщик. Но сделка была заключена, и выяснять прочие нюансы мы не стали. Согласно уговора, небольшую часть железа мы обменяли на три сотни мешков с ячменём и семь возов вяленой конины. Этого должно было хватить городу на какое-то время, но для успеха нашей миссии этого было ещё очень мало.

На обратном пути к нашей стоянке мы наткнулись на толпу, собравшуюся у высокого помоста. Там бессновались местные степные шаманы. Трое мужчин в лохмотьях, обвешанных костями и перьями, исполняли безумный танец под рокот обтянутых кожей барабанов.

Один из них вскинул руки, и из его ладоней вырвались столбы ярко-зелёного пламени. Толпа кочевников ахнула и повалилась ниц. Я присмотрелся внимательнее и покачал головой. Никакой магии. Обычная вспышка какого-то алхимического порошка, который он незаметно подбросил в жаровню у ног. Фокусник, блин.

В центре помоста на алтарь повалили молодого телёнка. Один быстрый удар ножом — и кровь хлынула в чашу. Шаманы начали разбрызгивать её вокруг, благословляя начало ярмарки и призывая духов Стяга даровать удачу. В воздухе повис запах свежей крови, смешанный с ароматом благовоний. Это было жуткое зрелище — кровавый театр, на котором держалась вера этих людей. Впрочем, тут были не только степняки, но и орки из разных орд. Я видел изображения двух копий над черепом, сжатого кулака… Символы были нарисованы на доспехах, на одежде и даже на флаге, который держал один из всадников, сидящем на волке. Было любопытно рассмотреть упряжь. Уздечка в виде намордника, простенькое седло и… опять нет стремян!

У одного из орков был лук за спиной. Я подошел ближе, пригляделся. Он оказался таким же односоставным и плоским, как у степняков. У меня что-то забрезжило в сознании. Что если посадить эльфов на лошадей, дать им стремена и… На меня сразу нахлынуло много мыслей. Стрельба по-парфянски назад? Таранный удар копьями? От этих идей даже стало жарко. Я глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, посмотрел в небо. Там продолжала лететь хвостатая комета с запада на восток. Спокойствие, только спокойствие! Кажется я что-то нащупал…

Вернувшись в лагерь, я застал Рилдара у костра ещё более хмурым, чем обычно.

— Есть новости? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Я тут походил вокруг лагеря, погрел уши. Оказывается, вчера был пир у хана Торгула, — хрипло отозвался эльф. — Пир у Чёрных Копыт — это не наши лесные посиделки с вином и лютнями. Там вёдрами хлещут забродивший кумыс и жрут полусырое мясо, вырывая куски прямо из поджаренной туши. Но главное там было не угощение. Там случилось кое-что, что может тут сильно изменить всё.

— О чём ты?

— В степи война будет. Хан Сынов Ветра, Баян-Саир, пришёл к Торгулу просить его дочь в жёны. Хотел скрепить союз, чтобы вместе выступить против Небесной Язвы. Торгул выслушал его, а потом… — Рилдар усмехнулся. — Потом он приказал кинуть Баян-Саира в помойную яму за наглость. Сказал, что не отдаст свою кровь роду, который «скачет на кобылах, чьи спины прогибаются под ветром». Это кровное оскорбление. Баян-Саир поклялся отомстить после окончания ярмарки.

Я присвистнул.

— Где он сейчас?

— Его стойбище вон там, — махнул рукой сотник вправо. — На окраине, возле сухих колодцев. Зализывает душевные раны. Точнее заливает, — хохотнул эльф. — Он хоть и молод, но уже достаточно знаменит в степи. Его называют «Видящим сквозь туман». Крайне подозрителен к чужакам. Женитьба на дочери хана Чёрных Копыт давала бы ему шанс объединить в будущем рода. Но теперь точно будет война. Такое не прощают.

— Торг будет идти ровно неделю, — задумался я. — Он все это время будет тут?

— Нет, откочует завтра или послезавтра. Как протрезвеет.

Рилдар опять засмеялся, приложился к фляжке. В которой была явно не вода. Судя по запаху — вино. Сделать ему замечание? Или…

Я не хотел публично унижать его. А с другой стороны, какой пример он подавал синим плащам и десятникам своей сотни? Я протянул руку, получил фляжку от удивленного Рилдара. Принюхался. Точно вино. Перевернул ее и вылил все на землю под удивленными взглядами окружающих:

— Никакого вина в походе! Всем ясно?

Дождавшись кивков, зашел в лагерь. Надо было готовиться к пиру у Торгул-хана. Что бы ему подарить, чтобы не оказаться в помойной яме?

К «Золотой юрте» Торгул-хана мы с Ромуэлем шли в сопровождении четырёх гвардейцев. Стяг уже полностью скрылся за горизонтом, и над степью воцарилась густая, синяя тьма — с миллионами звёзд и неизменной кометой. Воздух стал холодным и звонким, и в нём отчётливо слышался запах жареного мяса и горького дыма кизяка. Сапоги вязли в липкой жиже, и я в очередной раз подумал, что цивилизация — это, прежде всего, мощёные дороги и канализация. Ну и всеобщая грамотность. С которой у меня и самого тут была проблема. Прямо как в «Джентльменах удачи»: «Здесь помню, здесь не помню…». Надо учить алфавит. Но с кем?

— Ромуэль, скажи мне честно, — я негромко обратился к алхимику, озираясь по сторонам, стараясь не слишком громко шлёпать по грязи и пропуская мимо нас очередной отряд всадников из дозора Чёрных Копыт. — Почему наши сородичи в Митрииме не ездят верхом на лошадях? Только мулы, и то не под седлом. А ведь эльфийский лучник на коне — это отличная связка. Скорость, высота, обзор…

Ромуэль поправил капюшон. Его лицо в свете факелов патруля Чёрных Копыт казалось грустным.

— Всё просто, Эригон. Лошадь — это не мул. Тому достаточно обычной травы, чтобы тянуть повозку весь день. Лошади, особенно породистой, нужно зерно. Овёс, ячмень. А у нас в лесах с пашнями всегда было туго — самим бы прокормиться. Держать табуны в Митрииме — значит обречь жителей на голод. Но есть и другая причина, ещё более простая.

Он замолчал, обходя особенно глубокую лужу навозной жижи, в которой плавали объедки чьего-то ужина.

— Лошади почему-то не выносят нашего запаха. Для них эльф пахнет лесом, древней магией и чем-то хищным. Они нервничают, когда мы подходим близко, а под седлом превращаются в безумцев. Сбрасывают, бьют копытами, пытаются размозжить наезднику голову. Даже самые спокойные кобылы под эльфом идут «в разнос».

Я промолчал, хотя в голове уже созрел план. Если дело только в запахе — это техническая задача, а не проклятие богов. В моей прошлой жизни я знал, как обмануть инстинкты животного.

Золотая юрта Торгул-хана была огромной. Она возвышалась в центре стойбища, словно небольшой белоснежный холм, обтянутый тончайшим войлоком. По нему золотыми и серебряными нитями были вышиты сцены из легенд: великие битвы, охота на драконов и бесконечные табуны, уходящие за горизонт. У входа застыли два ряда нукеров в чешуйчатых панцирях; их копья с бунчуками из конских хвостов грозно поблёскивали в свете факелов.

Внутри юрта поражала не только масштабами, но и какой-то кричащей, избыточной роскошью. Никаких скамей или столов — пол был устлан коврами такой толщины, что ноги в них уходили по щиколотку. В воздухе висел тяжёлый аромат дорогих благовоний из империи Дайцин, который тщетно пытался перебить вонь немытых тел и жареного жира.

Гости сидели вдоль стен по-турецки, опираясь спинами на длинные валики. Я огляделся, пытаясь оценить диспозицию. Здесь явно были малые ханы почти всех стойбищ, входивших в род Чёрных Копыт. Суровые степняки в меховых безрукавках, парках. Один из них, сидевший неподалёку, кивнул мне, заметив мой интерес.

— Что смотришь, лесной человек? — он усмехнулся и провёл рукой по жиденькой бороде. — Удивляешься, что нас так много? — прохрипел он, окинув взглядом ряд гостей. — Я Чо-Сокара, глава южных пастбищ, мы кочуем вокруг Жилы Древних.

Что это такое, я не знал, лишь вежливо кивнул. Ромуэль прошептал мне на ухо:

— Под рукой малых ханов по две-три тысячи сабель. А всего у Торгула почти десять тысяч. Он самый сильный вождь в степи.

Сам Торгул-хан восседал в глубине юрты на возвышении, покрытом пятнистыми шкурами какого-то зверя, похожего на леопарда. Он выглядел… нелепо и пугающе одновременно. На нём был тяжёлый шёлковый халат ядовито-жёлтого цвета с вышитыми драконами — явная и очень дорогая попытка подражать моде императоров Дайцина. Его пальцы были буквально унизаны перстнями с крупными камнями, а на голове красовалась высокая шапка, отороченная мехом, с огромным рубином в центре, который при каждом движении хана пускал кровавые зайчики по стенам. Торгул вёл себя шумно: громко хохотал, перебивал собеседников, хлопал себя по коленям и постоянно требовал кумыса после получения каждого подарка от гостей. А гости по очереди вставали и говорили тост — с обязательным подношением чего-то ценного для хозяина ярмарки.

Я вспомнил наш короткий военный совет с Рилдаром и Ромуэлем перед выходом. Мы долго спорили о подарке. Алхимик предлагал просто кошель с золотом, но я понимал, что для такого человека, как Торгул, важен жест уважения.

Когда пришёл наш черёд дарить подарки, я вышел вперёд, стараясь сохранять на лице выражение спокойного достоинства. Ромуэль нёс тяжёлый кошель с чеканным золотом гномов, а я лично держал наш главный козырь — массивный кубок, выточенный из цельного куска горного хрусталя. Гномы Эха Гор были мастерами: кубок был прозрачен, как застывшая слеза, а его грани преломляли свет ламп, создавая внутри камня маленькие радуги. После короны подгорного короля это был наш трофей номер два.

— Я, Эригон Мирэйн, приветствую великого хана степи от имени жителей Митриима!

«Великим» он, конечно же, ещё не был, но тут ведь главное — как зайти. Встречают по одёжке.

Глаза Торгула вспыхнули жадным огнём. Он подскочил, буквально вырвал кубок из моих рук, поднял его вверх.

— О! Смотрите! Какое чистое стекло! — проорал он на всю юрту, не понимая, что перед ним редчайший хрусталь, стоимость которого превышала весь его сегодняшний ужин вместе с рабынями. — Эй! Налейте вина из дальних земель! Того, что привезли караваны с юга! Эльфы мне сегодня угодили.

Нам подали кубки, хан выпил вино залпом; капли стекали по его подбородку прямо на бесценный дайцинский шёлк. Под дружный гомон прихлебателей он вытер рот рукавом. Лицо его, и без того красное, стало багровым. Вот зря он мешает разные спиртные напитки…

— Добрый подарок, эльф! Эригон-тога, я запомнил! Я, Торгул, великий хан, не останусь в долгу. Позже я тоже подарю тебе кое-что… тебе понравится! — и он пьяно захохотал, потом приблизил ко мне свое лицо — Что это за рисунки у тебя на лице⁈ От них веет смертью

— Так и есть. Я дал пару клятв Оракулу — проводнику Единого бога в предвечном мире. Он пометил меня.

— Ого… У тебя сильный бог, эльф!

Торгул повалился обратно на свою кошму.

Нас с Ромуэлем провели на места сбоку от хана. Не по правую руку, но достойно.

Пир продолжался. В центре юрты под резкие звуки лютен и звон бубнов начали танцевать рабыни из Железной империи. Бледные, тонкие девушки в полупрозрачных одеждах двигались грациозно, но их глаза были пустыми. Степняки жадно ели, вырывая куски мяса прямо из поджаренных туш, которые слуги вносили на огромных подносах. Жир капал на ковры, кости летели под ноги. Вокруг вертелись собаки, о шерсть которых местные князьки вытирали руки.

Я поинтересовался у Ромуэля о Баян-Саире, хане Сынов Ветра. Но его предсказуемо не позвали. Вчерашний позор стёр его имя из списка гостей Золотой юрты.

— Посмотри вон на того одноглазого воина, — алхимик кивнул на степняков, что расположились вокруг Торгула. — Это Энэбиш, хан Острых Клинков. Это его люди напали на нас. Я узнал его по знаку со скрещёнными клинками на шапке.

Энэбиш сидел неподвижно, сложив руки на эфесе сабли. Его лицо было неподвижной маской презрения. Он не ел и не пил — лишь его единственный глаз следил за каждым моим движением. Вот он нагнулся к Торгулу и что-то прошептал ему, не переставая изредка смотреть в мою сторону.

Пир шёл своей чередой, мы попробовали жареного мяса, кумыса. Насчёт последнего у меня были серьёзные сомнения — смогу ли я вообще его переварить. Настолько он был непривычен… Внезапно Торгул-хан хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Его голос, уже изрядно охрипший от криков и вина, разнёсся под куполом юрты.

— Эй, воины! Слушайте! — он хитро прищурился, глядя на меня. — Эти лесные люди — мои гости. Они привезли мне хрусталь и золото. Я решил отблагодарить их по-нашему, по-степному!

Он обвёл взглядом своих нукеров, и по юрте прошёл смешок. Все, кроме нас, похоже, понимали, к чему клонит хан.

— Я дарю Эригону-тоге трёх лучших жеребцов из моего личного табуна! Самых резвых, самых диких! Приведите их к выходу! Мы все хотим посмотреть, как наши дорогие гости… оседлают ветер.

Юрта взорвалась хохотом. Кто-то из малых ханов даже начал хлопать себя по бокам, парочка повалилась на ковёр. Это была классическая подстава. Похоже, тут все знали, что эльфы на лошадях смотрятся как коровы на льду — если вообще умудряются взобраться в седло до того, как конь сломает им хребет. Торгул решил устроить весёлое шоу: посмотреть, как «лесные господа» будут летать в грязь под улюлюканье толпы.

— Пойдёмте! — хан тяжело поднялся, пошатываясь. — Дарю к жеребцам всю упряжь — седла, уздечки… Пойдёмте на свежий воздух. Посмотрим на эльфийское искусство езды!

И что делать? Отказываться? Нет, не дождутся!

Мы вышли наружу. Ночной воздух после духоты юрты казался ледяным. В свете факелов нукеры вывели трёх великолепных жеребцов. Это были не те коренастые, мохнатые лошадки, на которых передвигалось большинство степняков. Это были высокие, сухие, длинноногие красавцы: гнедой, вороной и белоснежный. Они прядали ушами, храпели и косили глазами в нашу сторону.

Я чувствовал, как жеребцы нервничают. Ромуэль побледнел и отступил на шаг. Лошади уже почуяли эльфийский запах — запах векового леса, который для степного коня был синонимом опасности.

Проходя мимо одного из слуг с подносом, я, словно невзначай, подхватил большой кусок жирной варёной баранины. Пока внимание толпы было приковано к коням, я быстро и густо начал втирать этот жир в ладони, лицо, шею. Я промазал им кожаные вставки на своих доспехах и сапоги. Ромуэль смотрел на меня с нескрываемым отвращением, но я лишь подмигнул ему. Теперь от меня разило бараниной, конским потом и кочевьем так сильно, что мой собственный запах был надёжно погребён под слоем жира.

Я подошёл к самому крупному — белому жеребцу. Его уже взнуздали. Он взвился на дыбы, едва я сделал шаг вперёд.

— Тише, парень, — прошептал я, протягивая руку.

В другой ладони у меня были зажаты куски лепёшки, которые я успел стащить со стола хана. Конь замер, его ноздри раздулись. Вместо «лесного хищника» он почуял привычный запах бараньего жира и — о чудо! — что-то очень вкусное. Он осторожно, мягкими губами взял угощение с моей ладони.

Я погладил его по мощной шее. Кожа под пальцами была горячей и шелковистой. Нукеры Торгула стояли полукругом, оскалив зубы в ожидании падения.

Одним слитным, пружинистым движением я вскочил в седло. Конь от неожиданности рванул с места, заплясал подо мной, пытаясь понять, кто это на него взгромоздился. Степняки заулюлюкали, предвкушая, как я сейчас полечу в навоз.

Но я не был тем неопытным эльфом, которого они ожидали увидеть. В моей прошлой жизни я провёл в седле тысячи часов. Я прижался коленями к бокам коня, чувствуя его мускулы, и мягко, но уверенно натянул повод. Жеребец сделал круг, другой, попытался «козлить», но я гасил каждое его движение балансом тела.

Через минуту конь успокоился, признав во мне, если не хозяина, то силу, с которой нужно считаться. Я проехал мимо онемевшего Торгула, удерживая жеребца одной рукой.

Тишина над толпой стала почти физически ощутимой. Хохот захлебнулся. Торгул-хан застыл с открытым ртом; рука с зажатым кубком задрожала. Его «шутка» обернулась тем, что он в пьяном угаре подарил какому-то эльфу трёх бесценных скакунов из своего личного резерва. Это был позор. Но слово хана — закон.

— Ты… ты хорошо держишься, — прохрипел Торгул, чьё лицо из красного стало землисто-серым. Он, похоже, даже слегка протрезвел, когда понял, что проиграл этот раунд. — Если ты такой мастер, Эригон-тога, то завтра ты выйдешь на скачки. На этом самом коне. Посмотрим, как ты справишься, когда вокруг будет пыль, три сотни всадников и свист нагаек!

Это был вызов. Хан хотел отыграться, надеясь, что в массовой скачке, где правила — это их отсутствие, я точно не удержусь или меня просто затопчут.

— Я принимаю твой вызов, хан, — я тронул коня, заставляя его встать на дыбы прямо перед возвышением, выказав тем самым высшую степень наглости. — Завтра Стяг увидит, кто по-настоящему умеет летать.

Это звучало излишне пафосно, но по-другому ответить я не мог. Все должны были ощутить мою решимость идти до конца.

Я ехал в наш лагерь верхом, чувствуя под собой мощь и грацию животного. Рядом, едва поспевая, шёл Ромуэль. Он то и дело оглядывался на меня, словно видел впервые. Позади аж четверо нукеров вели двух оставшихся жеребцов.

— Эригон… Клянусь Единым, я думал, тебе конец. Как ты это сделал?

— Жир, Ромуэль. Обычный бараний жир, — я поморщился, чувствуя, как липкая масса застывает на коже под холодным ветром. — И немного практики. В моём роду… были легенды о всадниках. Видимо, кровь заговорила. Я назову его Арланом, — сказал я, похлопав коня по шее. — И он мне ещё пригодится.

Глядя на стойбище степняков, а затем на орков, я решился. Возможно, это ощущение мощи коня подо мной придало мне дополнительные силы. Хватит плыть по течению. Грядёт буря, и я должен быть во главе серебряного вихря.

В лагере наше появление вызвало не просто переполох — шок. Эльфы повскакали со своих мест, хватаясь за луки, увидев всадника, влетающего в круг повозок, но, узнав меня, замерли, как изваяния.

Я подозвал к себе лучника Оруэла, с которым познакомился в Доме целителей — он исполнял при мне функции ординарца. Кивнул на рог. Оруэл подал мне его, я затрубил во все лёгкие, собирая вокруг гвардейцев Рилдара и Вариона.

Свет пламени плясал на их лицах, полных тревоги и вопросов.

— Слушайте меня! Сегодня мы продали часть железа и купили еду для города. Завтра продадим остальное, и наша миссия будет закончена. Но…

Я сделал паузу и обвёл всех взглядом, будто оценивая, стоит ли им сейчас говорить всю правду.

— Ночной бой с Острыми Клинками был не просто обычным разбойным нападением. Степняки были наняты некоторыми членами нашего же Совета, чтобы перехватить нас и навсегда решить вопрос с моим участием в делах города. Арваэлы не хотят, чтобы я вернулся обратно. Они хотят, чтобы стервятники обглодали мои кости. Путь назад для меня закрыт.

Я обвёл взглядом своих людей. Меня слушали очень внимательно, кивали.

— Я остаюсь в степи. Стану вождём новой силы. Имя которой… Серебряный Вихрь! Кто со мной?

Первым, не колеблясь ни секунды, вышел Варион.

— Мой клинок всегда был твоим, Эригон. Я не вернусь в город, где предают своих.

За ним, тяжело опираясь на палку, шагнул одноногий Люн.

— Куда я денусь от тебя, командир?

Рилдар молча кивнул, вставая по правую руку от меня. Все воины рода Звёздного Ветра и несколько старых ветеранов из рода Мирэйнов, со шрамами и с проседью в волосах, последовали его примеру.

Но больше всего меня удивил Бариадор Тёмный — наш главный разведчик, человек-призрак, который всегда держался особняком. Он вышел из тени крайней повозки и просто положил руку на рукоять своего длинного кинжала.

— Ты принёс весть о серебряном вихре, Эригон. Я хочу увидеть, как он сметёт всю эту грязь вокруг. Я с тобой.

Его участие стоило сотни обычных бойцов. Бариадор был глазами и ушами нашего отряда.

Один из десятников, который остался в строю, оглядел тех, кто стоял рядом с ним, и произнёс:

— Прости, господин. Но в Митрииме у нас семьи. Жёны и дети.

Я молча кивнул. Претензий к ним у меня не было. Они и так честно выполняли свой долг до последнего.

— Это война, — тихо, почти одними губами произнёс алхимик, глядя в костёр.

— Это только начало, — ответил я ему, усмехаясь. — Ромуэль, ты мне поможешь?

Алхимик поднял взгляд. В его глазах отражалось пламя.

— Нити судьбы уже сплетены Оракулом и Единым. Да, я помогу.

Я подошёл к нему вплотную, понизив голос так, чтобы слышал только он.

— Мне нужны наши составные луки. Те, что хранятся в арсенале Мирэйнов. Степняки стреляют из обычных палок, их луки — детские игрушки по сравнению с нашими. Через три дня ты отправишься в Митриим вместе с обозом продовольствия. Ты — член Совета, тебя никто не остановит. Твоя задача: найти Лиора в моём доме, вскрыть арсенал и забрать луки. Все, что там есть. И весь запас стрел. Я буду ждать тебя здесь через пятнадцать дней возле Озера Солёных Слёз.

Ромуэль серьёзно кивнул.

— Я привезу их, Эригон.

— Хорошо. А теперь отдыхайте. Завтра нам нужно выиграть скачки. Завтра эта степь должна понять: эльфы пришли сюда не как просители. Мы пришли как хозяева!

Рассвет над Степным торгом не принёс ни свежести, ни облегчения. Небо, затянутое низкими, грязно-серыми тучами, настроения не прибавляло. Туман, тяжёлый и влажный, медленно выползал из низин, смешиваясь с едким дымом тысяч костров, запахом нечистот и гниющей травы. Ярмарка просыпалась не под пение птиц, а под утробный, нестройный гул огромного кочевья. Но ещё до того, как Стяг — тусклое, вечно больное солнце этого мира — обозначил своё присутствие бледным пятном в желтоватой дымке, воздух содрогнулся.

Я проснулся от низкого, вибрирующего звука, который, казалось, шёл из самой земли, заставляя дрожать доски моей повозки. Это не были хриплые рога степняков. Звук был тяжёлым, литым, подавляющим волю.

— Посольство Дайцина пришло, — коротко бросил Рилдар, откидывая кожаный полог палатки. — Торгул-хан уже два часа на ногах, строит своих нукеров для торжественной встречи. Весь торг на ушах.

Я выбрался наружу, потянулся. Холодный ветер тут же пробрал до костей, заставляя плотнее запахнуть плащ. Похолодало… Я понял, что пора заводить денщика, чтобы он помогал с бытовыми вопросами. В степи мы надолго, значит, надо устраиваться.

На центральной площади рядом с Золотой юртой Торгул-хана, которую нукеры Чёрных Копыт ещё с ночи очистили от мелких лоточников и бродяг, выстраивалось оцепление. Тяжеловооружённые бойцы в доспехах теснили толпу, не жалея плетей, но никто не смел уйти. Все ждали зрелища.

Посольство южной империи двигалось с тем подчеркнутым, величественным пренебрежением к окружающему хаосу, которое доступно лишь представителям цивилизаций, считающих себя вечными.

— Ого! При всём параде, — рядом со мной в толпе стоял Рилдар и комментировал происходящее. — Это же гвардейцы «Алого Лотоса».

Впереди ехали сорок всадников на поджарых конях, защищённых чешуйчатой бронёй, сверкающей ярко-красным лаком. Их лица скрывали личины демонов с застывшими, вечно смеющимися оскалами. Они не смотрели по сторонам, глядя строго перед собой, словно окружающая степь была лишь короткой досадной остановкой на их длинном пути.

В центре процессии, покачиваясь, плыл паланкин, установленный на спинах десяти рабов. Он представлял собой целую комнату из тёмного лакового дерева, украшенную резьбой по кости и нефриту. Плотные шёлковые занавеси тёмного цвета скрывали того, кто находился внутри, но само присутствие этой махины заставляло степняков уважительно перешёптываться.

Едва процессия остановилась перед центральным помостом, как в паланкине открылась небольшая дверца, и оттуда величественно выступил посол. На нём было длинное платье из тёмно-синего шёлка с длинными рукавами, расшитое серебряными созвездиями, а на голове — сложная шапка с разноцветными лентами. Я вгляделся в лицо. Оно было гладкое и лишённое морщин и казалось фарфоровой маской, на которой застыла вежливая, но бесконечно далёкая от реальности улыбка. Каждый шаг посла сопровождался лёгким звоном колокольчиков, спрятанных в рукавах

Торгул-хан уже ждал рядом с паланкином. Я впервые видел его таким: вчерашний спесивый самодур, брызгавший слюной и вином, исчез. Перед послом Империи Дайцин Торгул лебезил так, что это выглядело почти комично. Его мощная спина была согнута в низком поклоне, который казался чрезмерным даже для вассала. А ведь Копыта не были данниками Дайцин!

— Великий посол, свет мудрости Небесной, Сяо Лунь! — голос Торгула гремел, но в нём отчётливо слышались фальшь и страх. — Ваш приезд к нам — как благодатный дождь для иссохшей степи! Мы приготовили лучшие места, лучшие подношения…

Сяо Лунь ответил небрежным кивком, едва удостоив хана взглядом своих узких, непроницаемых глаз. Голос у него был тихий и необычайно мелодичный и он каким-то образом перекрыл шум многотысячной толпы.

— Император помнит о своих друзьях, Торгул-хан. Мы пришли не только торговать, но и напомнить, что мир держится на равновесии. Магия не умерла, она жива! Узрите!

Посол взмахнул руками. На правой руке ярко мигнул перстень с большим прозрачным камнем. Небольшой туман, застилавший площадь, вдруг начал уплотняться, обретая формы. Прямо над головами кочевников из серой хмари выросли призрачные ледяные деревья. А затем из воздуха соткалась целая армия — тысяча прозрачных воинов в доспехах с длинными алебардами — и начала бесшумно маршировать сквозь толпу, проходя сквозь существ. Холод от иллюзии был физически ощутимым, пробирающим до костей. Это была демонстрация абсолютного контроля: картинка была чёткой, с мелкими деталями, разве что звуков не хватало.

В отличие от местных шаманов и их фокусов с костром тут явно работал мастер высокого уровня. Я так толком и не понял, как он это сделал, но фокус был впечатляющим. Если так выглядит местная магия, которая приходит постепенно в упадок, то что нас ждёт дальше?

Когда иллюзия растаяла, Торгул-хан дрожащей рукой махнул распорядителям. Ему явно хотелось поскорее перейти к вещам более понятным:

— Объявляю ярмарку открытой. Пусть… пусть начнутся состязания! Первое испытание — Скачки Стяга!

Атмосфера на поле для скачек за пределами ярмарки накалилась до предела. Как я уже понял, соревнования для кочевников были не спортом, а некоей формой ритуала, способом доказать своё право на лидерство. К стартовой линии вывели коней и местных «жокеев». Сухие, злые, с тонкими ногами и безумным блеском в глазах, лошади казались воплощением самого ветра. Сюда отобрали лучших.

Участников разбили на заезды по сорок всадников. Дистанция была в три круга по пересечённой местности, через овраги, песчаные участки и ковыльные заросли.

Я стоял у коновязи, готовя Арлана. Жеребец прядал ушами, его ноздри раздувались, выдыхая пар. Я снова достал небольшой кусок лепёшки. Посыпал её солью.

— Надеюсь на тебя!

Жеребец подпрыгивал от наполняющей его энергии. Похоже, он меня совсем не слушал.

К нам подошёл Люн. Одноногий ветеран, опираясь на костыли, огляделся по сторонам и вытащил из-за пазухи небольшой глиняный флакон, запечатанный воском.

— Это элларийский бальзам. Я его в обозе по капле мулам подливал, когда те уставали на перегонах. Выжимает из них все силы до последней капли.

— Для лошади не опасно? — я прищурился, глядя на тёмную жидкость внутри.

Люн пожал плечами:

— Хуже не будет.

Я капнул пять капель в ведро с водой. Жеребец выпил жадно, до дна. Через минуту мышцы выдали странную дрожь, в глазах вспыхнул золотисто-янтарный блеск. Я схватился за гриву и закинул тело в седло. Победа или смерть!

Первый тур я прошёл как в полусне. Сорок всадников рванули с места, выбивая из сухой земли тучи пыли. Я держался в середине, стараясь просто не вылететь. Арлан под бальзамом стал другим — его движения обрели пугающую, механическую чёткость. Мы финишировали четвёртыми, просто на инерции, обеспечив выход в следующий круг.

В полуфинале всадники из «Небесной Язвы» начали играть по-настоящему жёстко. Один из них, на чёрной, как ночь, кобыле, попытался прижать меня к краю оврага. Я услышал свист нагайки, пригнулся. Удар плети пришёлся мне по плечу, рассекая рубаху, но я лишь сильнее сжал бока Арлана.

И вот — финал. Десять лучших. Весь цвет степи. На пригорке рядом с бледным Сяо Лунем стоял Торгул, жадно впившись глазами в поле.

Взревел рог Ычкана. И лошади рванули с места в карьер.

Это была не скачка — это была кровавая баня. Со старта меня зажали с двух сторон нукеры Торгула. Они явно получили приказ: эльф не должен доехать до финиша. Спуску я им не давал — отмахивался плетью, держа поводья в одной руке. И это было трудно без стремян: приходилось балансировать в седле с постоянным риском упасть на землю. А там бы меня сразу стоптали.

Каждый прыжок Арлана отдавался в позвоночнике тупым ударом молота, выбивая воздух из лёгких. Я чувствовал, как мои ноги немеют, а пальцы, вцепившиеся в уздечку, сводит судорогой.

Мы неслись по оврагу, жеребец хрипел, его дыхание было похоже на работу неисправной паровой машины. Пыль была такой плотной, что я не видел ничего, кроме ушей своего коня.

На повороте нукер Торгула справа попытался подрезать нас, толкая своим конём в бок, надеясь сбросить меня на камни. Арлан споткнулся. На миг мир перевернулся: я почувствовал, как теряю контакт с седлом, как воздух подхватывает моё тело. Только отчаянный, животный рывок спины и судорожное сжатие коленей спасли меня от падения.

В этот момент действие элларийского бальзама, видимо, достигло своего пика. Арлан издал дикий, почти волчий хрип и выдал такое ускорение, от которого у меня потемнело в глазах. Мы летели. Пыль забивала рот, глаза резало от соли и пота. Впереди шёл только один всадник — нукер Сынов Ветра на сером, как предрассветный туман, жеребце. Разрыв составлял три корпуса.

— Давай, родной… — прохрипел я, почти ложась на шею Арлана. — Не отдадим…

За двести шагов до финиша мы почти поравнялись. Степняк оглянулся, и в его глазах я увидел не просто удивление — там был страх поражения. Он ударил меня плетью наотмашь, попав по голове. Я почувствовал, как по лбу течёт кровь. Похоже, этот ублюдок попал по шраму. Но я даже не моргнул — впереди была финишная черта.

— Вперёд, Арлан!

Рывок, почти прыжок — и жеребец обогнал лошадь степняка почти на целую голову.

Я не смог сразу остановиться. Мы пролетели ещё сотню метров, прежде чем я смог заставить Арлана замедлиться. Жеребец по инерции ещё рвался вперёд, его голова поникла, из пасти клочьями летела пена. Только бы не загнал! Я буквально сполз с него, не в силах разогнуть ноги. Ступни коснулись земли, и я чуть не закричал — боль была такой, словно я встал на раскалённые угли. Ноги дрожали мелкой дрожью, штаны с внутренней стороны стали тёмно-красными от крови.

Я упал на спину прямо в пыль, жадно хватая ртом холодный воздух. Арлан стоял рядом, тяжело и прерывисто вздыхая. Когда я, преодолевая тошноту, наконец встал и протянул руку, коснувшись его влажной морды, он не попытался укусить. Просто потёрся об руку. Приучил…

Лошадь надо поводить и остудить. Если бы не бальзам, думаю, я бы его точно загнал, и он бы сейчас лежал тут уже мёртвым. Но он лишь тихо, едва слышно, фыркнул и ещё раз ткнулся носом в мою ладонь. Весь его вчерашний гонор исчез. Теперь между нами была связь, скреплённая болью и общим безумием этого бега. Он принял меня.

Над полем повисла странная, гулкая тишина. Тысячи степняков смотрели на эльфа, который поднялся в пыли и принялся водить коня по кругу, не взирая на собственные окровавленные, трясущиеся ноги. Первым ко мне подскакал высокий, жилистый Баян-Саир — хан Сынов Ветра. Его нукер, занявший второе место, стоял поодаль, вытирая пот и пряча глаза.

Сам хан смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было издёвки. Там было мужское уважение.

— Три круга скачки на звере, который явно хотел тебя убить, — произнёс он низким, густым басом. — В степи говорят: «Силен тот, кто свалил врага, но велик тот, кто оседлал свою смерть».

— В моём роду… не принято падать, пока бьётся сердце, — я с трудом сел, найдя относительно чистый участок земли и морщась от резкой боли в бёдрах. — Мой конь… его надо ещё поводить немного, чтобы остыл.

Баян-Саир кивнул одному из своих людей, и тот подошёл к Арлану, осматривая его. Хан спешился, присел рядом со мной на корточки:

— Ты выжал из него всё, эльф. Даже больше, чем в нём было. Торгул рассчитывал, что ты сломаешь шею под хохот его прихлебателей. А теперь они молчат. И это молчание для меня стоит дороже золота. Вставай! Не дело лежать в грязи.

Хан Сынов Ветра протянул мне руку. Ладонь у него была широкой и твёрдой, как подошва старого сапога. Он помог мне подняться.

— Слушай меня, эльф. Торгул-хан — жирный стервятник. Он не простит тебе этой победы, потому что ты выставил его дураком перед послом Империи. Вчера он смеялся над твоим подарком, сегодня — над твоей удачей. Но завтра он прикажет своим псам перерезать тебе горло.

Я посмотрел хану в глаза.

— Почему ты говоришь мне это, Баян-Саир? Твой всадник пришёл вторым из-за меня.

Хан усмехнулся, обнажив крепкие, желтоватые зубы.

— Мой всадник проиграл достойному. Это честная горечь. Но Торгул позорит Степь своим лизоблюдством перед Дайцином. Он забыл, что значит быть вольным ветром. Приходи сегодня на закате в моё стойбище. Мы не Чёрные Копыта, мы не будем кормить тебя объедками с ханского стола. Мы будем пить кумыс и есть мясо. Тебе нужны союзники, которые знают, с какой стороны браться за саблю, а мне… мне интересно, почему эльф пахнет бараниной и скачет верхом на лошади, как будто был рождён в степи.

Награждение было коротким и формальным. Торгул-хан стоял на помосте рядом с роскошным креслом посла. Оба рассматривали меня словно из прицела пулемёта. Лента уже заряжена, сейчас нажмут на спусковой крючок.

— Ты победил, Эригон-тога, — выдавил сквозь зубы хан. Его голос был полон скрытого яда. — Вот твоя награда.

Он небрежно бросил мне серебряный пояс. Тяжёлый металл ударил меня по груди, но я поймал его. Бирюза на пряжке тускло блеснула в свете Стяга.

— Помни, эльф, — прошипел Торгул, наклонившись ко мне так, что я почувствовал запах его перегара, — степь велика, но она не прощает тех, кто прыгает выше своей головы. Завтра ветер может перемениться.

Я ничего не ответил, мой взгляд встретился со взглядом Сяо Луня. Маг Дайцина по-прежнему не шевелился. Он медленно перебирал нефритовые чётки, и в его глазах, похожих на глубокие колодцы, я увидел нечто большее, чем просто любопытство. Он изучал меня, как изучают редкое насекомое перед тем, как приколоть его булавкой к коллекции.

«Ну и чёрт с ним!» — решил я, вскочил на помост, повернулся к толпе. Помахал ей поясом. Степняки и орки приветственно взревели.

Позже, когда посольство скрылось в недрах своих роскошных шатров, Сяо Лунь развернул узкий свиток из тончайшей рисовой бумаги. На нём, помимо официальных печатей, были начертаны знаки, предназначенные только для его глаз.

«Слеза Рода покинула Митриим. Ищи её среди эльфов на Степном торге. Император не потерпит, если артефакт останется в руках варваров».

Маг поднёс бумагу к пламени маленькой жаровни. Пепел осел на нефритовый пол, не оставив следа.

В нашем лагере царило лихорадочное оживление. Эльфы, воодушевлённые моей победой, уже не так опасливо поглядывали на лошадей. Варион и Рилдар, воспользовавшись моим методом скрытия запаха, возились с двумя жеребцами, что мне подарили вместе с Арланом.

— Есть в обозе скорняк? — поинтересовался я у подошедшего Люна.

— Да я сам умею обращаться с кожей, — пожал плечами эльф. — А что надо?

Я отвёл его в сторону, нарисовал пальцем на песке лошадь, седло. Потом изобразил, как мог, стремена, что должны были крепиться к седлу.

— Закажешь у кузнецов Пасти вот такую металлическую основу, — я отдельно нарисовал опору для ноги. — Две штуки. Ремни должны быть с возможностью регулировки длины.

— Ага, сделаю на кольце, — покивал Люн. — Но для чего всё это?

Я достал две серебряные монеты, отдал их обозному старшине.

— Тут же видно. Для того, чтобы упираться ногами. Так посадка в седле получается крепче. Можно бить копьём с разгона, стрелять из лука удобнее.

Тут мне в голову пришла идея шпор:

— К сапогам можно приделать съёмные острые шипы, чтобы подгонять лошадь не только плетью, но и ногами. Сможешь придумать, как их крепить?

Эльф почесал в затылке:

— Наверное, смогу.

— Только держи всё в тайне! Тачай не у костра, а в палатке! Я не хочу, чтобы про мою придумку узнала вся степь.

— Всё равно увидят…

— Увидят, когда мне это будет нужно!

Я едва стоял на ногах — адреналин схлынул, и боль в стёртых до мяса бёдрах стала невыносимой. Но времени на отдых не было.

— Рилдар, Варион, — прохрипел я, жестом подзывая сотников ближе, чтобы не кричать. — Слушайте внимательно.

Эльфы переглянулись, не понимая.

— Начинайте на оставшееся гномье золото покупать коней, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Боевых жеребцов. Таких, как Арлан. Берите у Небесной Язвы, у Сынов Ветра… К завтрашнему утру у нас должно быть два десятка лучших скакунов. На рассвете вы начинаете учиться держаться в седле и учить этому остальных наших воинов. Я уверен, что лошади могут привыкнуть постепенно к нашему запаху.

— Как вы наловчились так держаться в седле? — прямо спросил Рилдар.

Пришлось импровизировать на ходу.

— Благодаря отцу. Год назад он думал создать разведку на мулах.

— Я об этом ничего не слышал, — покачал головой сотник.

— Всё происходило в тайне. Меня первым посадили в седло. Тело запомнило те уроки.

Ложь была шита белыми нитками — Илидор Мирэйн никогда не страдал подобной ерундой. Но сейчас моим сотникам было не до сомнений. Моя победа была слишком ярким аргументом.

— Не все наши лучники захотят учиться этому, — тяжело вздохнул Варион.

— Это не обсуждается, — отрезал я. — В степи пешим не выжить.

Тут подошёл Ромуэль, повёл меня на перевязку. У алхимика был запас эликсира — им он и начал смазывать мои ноги.

— Эригон, это безумие. Ты стал целью для всех. Торгул тебя ненавидит, а от дайцинца… от него пахнет смертью. И не верь этому хану Сынов Ветра. Они могут улыбаться в лицо и называть своим другом, а уже вечером воткнут нож в спину. Эти степняки спокойно вырезают целые стойбища вчерашних союзников. Год назад Сыны Ветра расправились так, не щадя ни женщин, ни детей, с родом Шамкена, одного из своих младших ханов. Они жили возле Озера Слёз и мирно торговали с соседями. С Митриимом кстати тоже.

— Знаю, — я натянул чистую рубаху, стараясь не морщиться. — Именно поэтому ты уезжаешь через день, на рассвете. Повезёшь продовольствие в город.

— А луки?

— Найдёшь Лиора. Заберёшь всё, что в арсенале Мирэйнов. Каждый лук, каждую стрелу. Через полмесяца буду ждать тебя возле озера Слёз.

— Надо написать письмо Лиору, чтобы передал мне луки из арсенала рода.

Я на секунду задумался, как мне отдать приказ Лиору, если я не умею писать. Но потом посмотрел на перстень у себя на пальце.

— Мне сейчас некогда: ты напиши сам, а я потом перстень приложу. Лиор поймёт.

После этого я посмотрел ему в глаза:

— Слезу оставь мне.

Алхимик выдержал взгляд и, кивнув, протянул мне флакон.

В Зале Белых Корней в столице Серебролесья не было ни массивного камня, ни золотой лепнины, столь любимых в империи Дайцин. Стены дворца короля Нориана по древней эльфийской традиции были сформированы из живых стволов древних ясеней, чьи ветви переплетались высоко над головой, образуя живой свод. Сквозь витражи из тончайших пластин янтаря внутрь проникал мягкий, медовый свет, в котором лениво плясали пылинки. Воздух был пропитан запахом свежей хвои и едва уловимым ароматом тления — тем самым запахом, который неизменно сопутствует слишком долгой жизни.

Нориан Златокудрый сидел на троне, вырезанном из цельного куска окаменевшего корня Изначального Древа. Его золотые волосы, давшие ему имя, ниспадали на плечи тяжёлыми прядями, а лицо, лишённое малейших морщин, казалось изваянием из слоновой кости. Он медленно постукивал по подлокотникам длинными пальцами, унизанными золотыми кольцами, не глядя на того, кто стоял перед ним на коленях.

Лорд Таэлин выглядел жалко. Его когда-то дорогой дорожный плащ был заляпан дорожной грязью, а холёное лицо осунулось и приобрело нездоровый серый оттенок. Он не смел поднять глаз, его пальцы дрожали, впиваясь в мягкий мох, устилавший пол зала.

— Мы подвели вас, мой король, — голос Таэлина сорвался, превратившись в едва слышный шёпот. — Обстановка в Митрииме оказалась… сложнее, чем мы предполагали.

Нориан не шевельнулся. Лишь едва заметно шевельнулись кончики его заострённых ушей.

— Рассказывай, Таэлин. Не торопись. Я хочу узнать всё.

— Мы не смогли… мы не привезли Хранительницу рощи Лаэль. И мы не смогли достать Эригона из рода Мирэйнов, — Таэлин сглотнул. — Нам пришлось уходить спешно. Изумрудные Тени… они не выполнили заказ. Их нападение сорвалось. Этот молодой Мирэйн оказался куда опаснее, чем говорили наши шпионы. Его охраняли гвардейцы рода Дианэль — Звёздного Ветра. Когда Тени провалились, жители Митриима восстали. Мы еле ушли рано утром, бросив всё.

— Ты расстраиваешь меня, Таэлин. Ты оправдываешь свою неудачу какими-то телохранителями из захудалого рода?

В тени одной из колонн зашевелилась фигура, закутанная в одежды цвета сухой листвы. Это была Первая Жрица — древняя эльфийка, чья кожа уже потрескалась, а глаза выцвели до белизны, став похожими на два бельма. Говорили, что она помнила ещё времена, когда Изначальная роща была едина и леса не были разделены границами. Именно она дала команду на устранение Эригона Мирэйна, которого в Серебролесье называли не иначе как «победителем гномов». Ведь древнее пророчество не могло ошибаться.

— Эригона больше нет в Митрииме, — проскрипела Жрица, и её голос был похож на хруст ломающихся сучьев. — Он скрылся в степях. Этот выскочка ищет смерти среди варваров — и он её найдёт. Но пока он в степи — он нам не помеха. Теперь всё стало проще.

Нориан наконец поднял взгляд на Таэлина. В его глазах, холодных и прозрачных, как лёд на горных озёрах, стоял страх. Король боялся Жрицу.

— Значит, Лаэль осталась без своего защитника? — тихо спросил король.

— Да. Но за ней присматривают. Наши шпионы докладывают, что десяток гвардейцев Звёздного Ветра неотлучно охраняют её покои. Они верны роду Мирэйн и не подпускают к ней никого.

— Десяток гвардейцев? — Нориан вдруг улыбнулся. Это была странная улыбка — без тепла, без радости, одна лишь хищная игра губ. — Десяток солдат против лучших мастеров «Изумрудной Тени»?

— Они уже провалили раз свою миссию, — тихо произнёс Таэлин.

— Тени искупят свой позор. А ты уже нет.

Король сделал лёгкий, едва заметный взмах рукой, унизанной перстнями.

Из-за спины лорда Таэлина бесшумно, словно материализовавшись из самого воздуха, выступила фигура в плотно облегающем серо-зелёном доспехе и глухом шлеме. Таэлин не успел даже вскрикнуть. Тонкая, едва различимая в полумраке струна-удавка палача Серебролесья обвила его шею.

Лорд вскинул руки, пытаясь схватиться за горло, его лицо мгновенно налилось багровым цветом, вены на лбу вздулись, а глаза начали вылезать из орбит. Он дёргался, скребя ногтями по мху, пытаясь найти опору, но палач был неумолим. С хладнокровной точностью он затягивал петлю, упираясь коленом в позвоночник своей жертвы.

Придворные, стоявшие вдоль стен, замерли. Никто не шевельнулся, никто не отвёл взгляда. В воздухе повис тяжёлый, липкий страх. Нориан продолжал улыбаться, внимательно наблюдая за казнью. В этой тишине, нарушаемой лишь предсмертным хрипом Таэлина, ковалось абсолютное подчинение.

Через минуту всё было кончено. Обмякшее тело лорда Таэлина повалилось на мох, его пальцы в последний раз судорожно дёрнулись и затихли. Палач так же бесшумно, как и появился, отступил обратно в тень, растворившись в ней.

— Только насорил, — небрежно бросил Нориан, переводя взгляд на своего главного советника, высокого эльфа с вытянутым, аскетичным лицом. — Слушай мой приказ.

Советник склонился в глубоком поклоне, стараясь не смотреть на труп под ногами.

— Соберите новый караван, — чеканя каждое слово, произнёс король. — Большой, богатый караван с продовольствием, отборным зерном, вином… Пусть на повозках будут знамена Звёздного Чертога. Никто не заподозрит подвоха, когда еда придёт к их дверям от дальних соседей. Пусть среди охраны будет сразу два звена Изумрудных Теней. Клан должен дать лучших лазутчиков. Слышишь? Лучших!

Первая Жрица одобрительно кивнула, её костлявые пальцы перебирали чётки из семян чёрного дерева.

— Лаэль должна быть доставлена в Серебролесье любой ценой, — добавила она. — Изначальная роща засыхает. Нам нужна её кровь, её связь с землёй. Мы — высший народ, и мы не позволим нашему величию угаснуть из-за кучки митриимских патриархов.

— Доставьте её живой, — Нориан поднялся с трона, и его золотые одежды блеснули в лучах заходящего солнца. — Если для этого придётся вырезать всю стражу Мирэйнов — вырезайте. Если придётся сжечь половину кварталов Митриима — жгите. Но Хранительница должна стоять здесь, в центре этого зала, до начала следующего цикла кометы.

Король подошёл к краю помоста и посмотрел на мёртвого Таэлина.

— Уберите это. И начинайте подготовку.

Стяг начал закатываться за горизонт, когда на торге объявили новые состязания. На сей раз — по борьбе.

— Приходили люди хана, — меня после перевязки окликнул Рилдар. — Сказали, что эльфы тоже могут выставить кого-то. Приз — целый табун лошадей, двадцать голов. Но не элитных, обычных.

— Нет, нет, в это мы не полезем, — покачал головой я. — Торгул хочет посчитаться за скачки. Но среди нас нет борцов.

Эльфы — прекрасные стрелки, неплохие фехтовальщики, но единоборства… Я посмотрел на синие плащи, что упражнялись с лошадьми. Все лёгкие, быстрые, жилистые. Но нукеры хана их легко поломают. Может, Бариадор знает какие-нибудь приёмы?

— Бороться могу я, — вдруг послышалось из-за повозки.

Мы все обернулись. Из-за фургона с железом показалась коренастая фигура Заики. Он смотрел на нас нахмурившись, но решительно.

— Ты серьёзно? — я невольно скривился, глядя на его невысокий рост. — Рунгвар, ты едва отъелся после тюрьмы.

Гном пожал плечами, и этот жест отозвался мощным перекатом мышц под его грязной рубахой.

— Хоть чем-то смогу отплатить за еду и за то, что не бросили меня в степи. К тому же… я был победителем в состязаниях Каменного Кулака. Они проводятся раз в год в Эхо Гор. Думаю, смогу выступить достойно.

Я задумался. Гном — это не эльф. Центр тяжести низкий, кость плотная, как гранит, а силища в руках такая, что он подковы разгибает ради забавы.

— Хорошо, — наконец произнёс я, глядя на едва заметную улыбку, скользнувшую по лицу гнома. — Уговор такой: если победишь и не опозоришь нас — будешь свободен. Но… — я сделал паузу, ловя удивлённые взгляды Рилдара и Ромуэля, — до дома тебя подвозить мы не нанимались.

— Ну, хоть так, — вздохнул Заика. — Заявляйте меня за состязания. А там видно будет.

Место для борьбы — «Круг страданий» — представляло собой вытоптанную площадку, засыпанную крупным песком. Она была огорожена мешками с песком, позади них на пригорке поставили стулья для знати. Вокруг стоял сплошной гул. Сотни степняков, орки, даже несколько желтолицых дайцинцев собрались посмотреть на зрелище.

Я еле доковылял до Круга, переваливаясь с ноги на ногу, словно утка. Бёдра горели, мышцы ног скрутила судорога. Ну ничего, потихоньку эликсир начинал действовать, и я чувствовал себя уже получше. Рядом со мной, как ни странно, снова оказался Баян-Саир. Хан Сынов Ветра выглядел уже менее напряжённым, но в его глазах всё ещё читалась затаённая тревога.

— Твой коротышка насмешил людей степи, Эригон-тога, — негромко произнёс хан, кивая на Заику, который как раз разминался в кругу. — На него ставят один к десяти. Торгул выставил против него своих лучших «мясников».

— Смеётся тот, кто последним закрывает рот, хан, — ответил я, стараясь стоять прямо, несмотря на судороги в ногах. — В горах, откуда он родом, сильные бойцы, я имел в этом возможность убедиться.

Мы стояли чуть в стороне от основной толпы. Разговор как-то сам собой перешёл на то, что на самом деле волновало нас обоих.

— Степь кипит, — Баян-Саир сплюнул на песок. — Раньше мы спорили за пастбища и колодцы. Теперь мы рвём друг другу глотки просто потому, что так хочет Империя. Ты заметил, как Сяо Лунь вчера смотрел на нас? Он не гость. Он — надсмотрщик. Приехал нас стравливать.

— Им выгодно, чтобы вы воевали, — пожал плечами я. — Тактика старая, как сам мир. «Разделяй и властвуй». Пока вы режете друг друга, Империя диктует цены на чай, шёлк и железо. Получает новых рабов. Она выступает миротворцем, когда ей это выгодно, и подливает масла в огонь, когда кто-то из вас становится слишком сильным.

Баян-Саир внимательно посмотрел на меня.

— Твои слова отдают горечью мудреца, а не торговца. Мы пытались объединиться. Моя свадьба с дочерью Торгула должна была стать тем самым узлом, который свяжет кланы. Но… всё провалилось. Торгул заносчив, он видит в нас слуг, а не братьев. А теперь дайцинцы нашёптывают ему, что он — избранник Императора, первый в степи.

— И он верит в это, — констатировал я. — Степь ждут тёмные времена.

На пригорке объявился Торгул. И я даже не удивился, что его опять сопровождает посол. Хан объявил начало состязаний и их условия. Они были просты. Борьба в парах на вылет, можно бросать, можно бить, по правилам проигрывает схватку тот, кто первый касается земли любой частью тела, кроме ног. Очень похоже на японское сумо — тот, кто покинул круг, тоже проигрывает.

Раздался звук рога, борцы начали схватки. В первой паре оказалось два степняка, и бой вышел недолгим. Подножка, рывок — батыр из рода Небесной Язвы летит на песок. Вторая схватка закончилась ещё быстрее. Один борец ударил другого лбом в лицо — сломанный нос плюс нокдаун.

Пары менялись, ход дошёл и до Заики. Он вышел в Круг, раздевшись по пояс. Плотный, мускулистый, заросший чёрным волосом, гном производил сильное впечатление. Борцом он оказался отменным. Гном действовал как танк — быстро сократил дистанцию, поднырнул под массивного степняка из Копыт, коротким броском отправил того в полёт. Его низкий рост, который все считали недостатком, оказался его главным преимуществом. Ну и техника бросков. Как оказалось, Заика мог кидать и через спину, и через бедро. Подсечками и подножками он тоже свободно владел. Что он и продемонстрировал на следующих этапах. Один за другим поборол четверых противников. На каждого тратил не больше минуты.

— Смотри-ка, — Баян-Саир оживился. — Твой гном вышел в финал. Но теперь ему конец.

На арену вышел настоящий монстр. Огромный орк из племени «Воя Двух Лун». Его кожа была серой, почти чёрной, покрытой шрамами и ритуальными татуировками. Он был вдвое выше гнома и втрое шире. От него пахло кровью. Орк взревел, ударив себя в грудь, и песок под его ногами, казалось, вздрогнул.

— Это Грош, — шепнул хан. — Он ломает хребты быкам ради забавы. Ставлю своего лучшего скакуна, что твой эльфийский гном не продержится и минуты.

— Принимаю ставку, — я почувствовал, как азарт, давно забытый, просыпается в груди. — Ставлю своего вороного жеребца против твоего коня.

Мы оба подались вперёд.

Схватка началась сразу после сигнала рога. Орк бросился вперёд, пытаясь просто раздавить Заику своей массой. Его лапищи, похожие на ковши экскаватора, сомкнулись на шее гнома. Толпа взвыла. Казалось, сейчас мы услышим хруст позвоночника. Но нет.

Заика покраснел, его вены на шее вздулись, став похожими на канаты. Он упёрся ногами в песок, буквально зарываясь в него. Грош тянул его вверх, пытаясь оторвать от земли, но гном словно пустил корни.

— Давай, Рунгвар, я в тебя верю, — прошептал я, глядя, как орк пытается оторвать голову гному. Но в следующий момент всё изменилось. Заика ударил ногой в пах Грошу, и как только тот, взревев от боли, ослабил захват, подвернулся под него, бросил на землю через плечо. Огромный орк упал так, что загудела земля. Тут же вскочил, попытался с воем кинуться на гнома, но в Круг уже зашли нукеры хана, схватили Гроша за руки. Он и их разметал в стороны, опять попытался напасть на Заику. Бесполезно, охраны стало ещё больше, орка наконец спеленали верёвками.

А я сам, не стесняясь, залез в круг, поднял руку гнома вверх. Народ вокруг взвыл от восторга.

Торгул-хан не стал спускаться к нам. Он сидел наверху большого помоста, и его лицо было багровым от ярости. Он даже не смотрел на поверженного орка. Его взгляд, полный ненависти, был прикован ко мне. Он видел, как я общаюсь с Баян-Саиром, видел победу «моего» бойца. Это было двойное оскорбление. А ещё он проиграл табун лошадей. Это помимо ставок.

— Ты свободен, гном, — сказал я чуть позже, когда мы вернулись к нашим повозкам и Ромуэль намазал синюшную шею Заики эликсиром. — Можешь идти на все четыре стороны. Или отправиться домой вместе с Ромуэлем. Он завтра отправляется на север.

— Пожалуй, пока останусь с вами, — гном почесал в затылке. — Острые Клинки — народ мстительный. Чёрные Копыта тоже оскорблены. Торгул не даст вашему обозу просто так уйти. Не хочу сгнить под кустом с перерезанным горлом.

Его слова ударили меня под дых. Я ведь действительно не подумал об этом. Ромуэль пойдёт по тракту почти беззащитным. Если Торгул или Энэбиш решат напасть на обоз вне территории ярмарки — никто им слова не скажет. Степь спишет всё на «диких разбойников». Что же делать?

Дорога к стойбищу Сынов Ветра лежала через самые грязные окраины Степного торга. Стяг уже давно скрылся за горизонтом, и теперь тысячи костров превращали ярмарку в пульсирующее море огня и теней. Мы шли пешком — я и Рилдар, сопровождаемые десятком гвардейцев Вариона.

В этой части торга пахло иначе — не пряностями, а горелой шерстью и прогорклым жиром. Ноги ещё гудели после утренней скачки, но я старался идти ровно, не прихрамывая. Каждый шаг по чавкающей грязи, перемешанной с конским навозом и сухой травой, отдавался резью в бёдрах. Я чувствовал, как засохшая кровь на прилипших к коже штанах стягивает раны, но лицо держал каменным. В степи нельзя показывать слабость. Сожрут.

Пока мы пробирались между повозками и шатрами, я несколько раз ловил на себе взгляды, от которых по спине пробегал холодок. Вот сгорбленный старик в лохмотьях, просящий милостыню у костра. Но его глаза, блеснувшие в темноте, были глазами не нищего. А вот двое парней, играющих в кости в тени юрты, — их позы были слишком напряжёнными; с восторгами от выигрыша или горем от проигрыша они явно перебарщивали. Плохие актёры.

Ко мне подошёл Бариадор, тихо произнёс:

— За нами следят. Этих двоих игроков я видел в составе посольства.

Ясно. События ускоряются, значит, и нам надо торопиться.

— Отправишься к Торгул-хану. Он так и не отдал выигрыш гнома. Напомни ему о табуне и проследи, чтобы не подсунули плохих лошадей.

— Чтобы я в них ещё понимал…

— Возьми с собой Рилдара. Он бывал в степи — проверит коней.

Когда мы добрались до границы владений Баян-Саира, обстановка тут была мрачная. Степняки Сынов Ветра ходили хмурые, при оружии. Они немного отличались от Копыт и Язв — поджарые, совсем смуглые, в потёртых кожаных доспехах с бляхами. Они были вооружены луками и саблями, и в их движениях не было той ленивой сытости, что у гвардейцев Торгула. Это были волки, а не цепные псы.

— Эригон-тога? — спросил старший, мужчина с лицом, испещрённым шрамами от ветрянки. — Хан ждёт вас.

Нас провели к большой юрте, стоявшей в центре стойбища. Она была заметно меньше «Золотого шатра» Торгула и не могла похвастаться вышивкой или белоснежной чистотой. Но в ней была своя, суровая красота: войлок был толстым, а деревянные шесты каркаса отполированы до блеска сотнями рук. На входе висел большой череп какого-то хищного животного, с огромными загнутыми клыками.

Баян-Саир встретил нас у входа, стоя, а не развалившись на подушках. На нём был простой халат из тёмной шерсти, перехваченный широким поясом с серебряными бляхами. И, конечно, шапка. Куда без неё. Я уже учёный пришёл в шлеме, в плаще, надел на всякий случай и кольчугу с поножами.

— Добро пожаловать, Эригон-тога, — произнёс он, и в его голосе звучало вроде бы искреннее радушие, но в глазах чувствовалась откровенная фальшь. Хан просто хорошо играл роль радушного хозяина. Не более. — Мой дом — твой дом, будь гостем.

Я поклонился, как требовал обычай, и жестом подозвал Рилдара. Сотник развернул свёрток из промасленной ткани, и я протянул Баян-Саиру пару великолепных наручей. Они были выкованы лучшими мастерами Митриима из той самой «певучей стали», секрет которой эльфы хранили веками. Металл был тёмным, почти чёрным, с лёгким синеватым отливом, а гравировка изображала сплетающиеся ветви и бегущих оленей.

Глаза хана загорелись. Он взял один наруч, провёл пальцем по гравировке, попробовал на вес.

— Добрая работа, — сказал он, примеряя подарок. Наруч сел как влитой. — Такая сталь спасёт руку от сабли и не даст стреле пробить руку. Спасибо, Эригон. Это достойный дар. В степи ценят то, что можно взять с собой в седло, а не то, что пылится в сундуках.

Мы прошли внутрь юрты. Тут было полно воинов, все нам поклонились. Пахло дымом, жареным мясом и кисловатым запахом кумыса. Пол был застелен простыми, но добротными коврами. Мы уселись справа от хана, на низкие валики, набитые шерстью. В отличие от шатра Торгула здесь не было духоты. Сквозь открытое дымовое отверстие вверху был виден край кометы, чей багровый хвост сегодня казался особенно длинным и зловещим.

Баян-Саир хлопнул в ладоши, и слуги внесли подносы с угощением. На этот раз это были не изысканные блюда, а простая еда кочевников: огромные куски варёной конины, жирная баранина на вертелах, миски с горячей похлёбкой и горы лепёшек. Напитки тоже были под стать хозяевам: крепкий кумыс, от которого щипало в носу, и местное просяное вино, мутное и резкое на вкус. Я решил пить что-то одно и не мешать. А вот хан хлебал сразу из двух чаш, и его глаза быстро стекленели.

— Как расторговались? Железо всё продали? — хан отрезал себе кусок мяса и посмотрел на меня. — Угощайся, Эригон, бери всё, что хочешь!

Я кивнул, отхлебнув кумыса. Он был кислым и холодным, но хорошо освежал.

— Да, хан. Отличные слитки из Эха Гор. Не тот шлак, что продают орки. Это железо поёт под молотом, а клинки из него не ломаются о первый же щит.

Баян-Саир задумался, пережёвывая мясо.

— Железо сейчас в цене. Торгул скупает всё, до чего может дотянуться, чтобы вооружить своих нукеров и прижать нас к ногтю. Но я первым воткну ему нож в печень!

Было видно, что хан сильно ненавидит Торгула. Даже схватился за рукоять клинка за поясом. Но быстро опомнился, даже улыбнулся:

— Ах, как я невежлив! Знакомьтесь с моими ближними воинами. Мунук, встань.

На ноги поднялся крупный степняк с глазами навыкат, оттопыренной нижней губой. Что-то в его чертах лица напоминало Баян-Саира. Покатый лоб? Или густые брови?

— Это мой молочный брат! Правая рука в моём войске, сотник Мунук. Теперь ты, Бадрун.

Теперь встал воин пониже, больше похожий на гнома — такие же широкие плечи, грудь бочкой. У него была густая борода, во рту отсутствовало несколько зубов.

— Это моя левая рука! — похвастался хан. — Сотник Бадрун. Лучший лучник рода. В этом году Торгул, трус и червь Дайцина, даже испугался устраивать соревнования стрелков. Знал, что Бадрун возьмёт первый приз.

Баян-Саир гордо выпрямился, воины хана застучали руками по ковру. Мы переглянулись с эльфами — они прятали улыбки.

— Мои лучники — лучшие в степи, — продолжал хвастать хан. — Они могут сбить коршуна в небе и попасть в глаз суслику за сто шагов. Торгул может иметь больше золота и людей, но мои стрелы всегда находят цель. Сыны Ветра рождаются с луком в одной руке и поводьями в другой.

Я посмотрел на Рилдара. Мой сотник сидел с непроницаемым лицом, но я видел, как его пальцы непроизвольно сжались, словно он уже держал в руках лук.

— Мой сотник тоже кое-что умеет, — сказал я, поднимая чашу. — Ты же знаешь, хан, что эльфийские стрелы тоже не знают промаха.

Баян-Саир рассмеялся.

— Это мы можем проверить прямо сейчас, Эригон-тога! У нас есть стрельбище за юртой. Звёзды сегодня светят ярко, видно, как днём. Ещё и костров прикажу разжечь.

— Ставлю… — я прикинул в уме, сколько у меня золота в кошельке, потом уполовинил сумму. — Двадцать золотых драконов на своего стрелка.

Хан хлопнул ладонью по коленке.

— Идёт! Ставлю столько же. Бадрун, покажи гостям из леса, как стреляют Сыны Ветра!

Мы вышли из юрты. За ней действительно была оборудована площадка для стрельбы. В дальнем конце, шагах в ста, были установлены мишени — набитые соломой чучела с нарисованными на груди кругами. Свет от хвоста кометы и нескольких костров действительно позволял видеть цели довольно отчётливо. Ночной ветер гулял по площадке, порывисто бросая пыль в глаза и заставляя пламя факелов в руках нукеров хана метаться, создавая обманчивые тени на мишенях.

Я посмотрел на лук Бадруна. Его оружие выглядело очень простым. Цельное дерево, не склеенное, не наборное, а вырезанное из одного ствола. Плечи длинные и ровные, без резких изгибов, слегка сужаются к концам. Никакой вычурности: ни накладок, ни кости… Концы аккуратно заострены, с неглубокими прорезями под тетиву. Видно, что их не раз правили ножом — следы старые, заглаженные. Тетива, скрученная из сухожилий, тугая, но уже немного «уставшая», с лёгкой ворсистостью. И да, у Бадруна даже не было наруча.

От нас вышел Рилдар со своим луком, который внешне выглядел так же, как и оружие степняков.

Началось состязание. Стрелы свистели в ночной тишине, с глухим стуком впиваясь в мишени. Бадрун стрелял быстро, почти не целясь, навскидку. Стрелы ложились кучно, пробивая солому насквозь. Три стрелы за две секунды. Все три впились в грудь чучела, едва не касаясь друг друга. Баян-Саир одобрительно заулюлюкал.

Рилдар стрелял медленнее, тщательно выцеливая каждый выстрел. Он делал глубокий вдох, замирая на мгновение, когда ветер чуть стихал. Его первая стрела расщепила древко стрелы нукера, засевшей в самом центре. Среди степняков пронёсся удивлённый вздох. Его стрелы раз за разом ложились точно в центр круга.

Толпа нукеров одобрительно гудела при каждом удачном выстреле. Баян-Саир стоял рядом со мной, скрестив руки на груди, и внимательно следил за ходом состязания. Я видел, как он напряжён — на кону авторитет рода.

— Твой стрелок хорош, — признал он после первого раунда, когда все три стрелы Рилдара оказались в «яблочке». — Но сможет ли он попасть в движущуюся цель?

По его команде двое нукеров начали раскачивать на верёвках небольшие мешки с песком, имитируя бегущих врагов. Мешки метались из стороны в сторону, то взмывая вверх, то резко падая. Факельщики отошли назад, погрузив мишени в полумрак.

Рилдар посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой из стороны в сторону. Нам не нужно было унижать хана. Сотник понял меня без слов. В его глазах на миг мелькнула досада истинного мастера, которому приказали сфальшивить, но он тут же взял себя в руки.

Второй раунд был напряжённым: стреляли по пять раз каждый. Бадрун положил четыре стрелы в круг, одной промахнулся. В то время как стрелы Рилдара начали мазать, пролетая в считанных сантиметрах от мешков. Он делал это мастерски — так, чтобы промах казался случайностью, неудачей, а не намеренным действием. Один раз он выпустил стрелу так, что она лишь чиркнула по краю мешка, заставив его крутнуться, но не порвав ткань.

Баян-Саир сиял от гордости.

— Ха! Я же говорил! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах. — Мои парни видят даже в темноте! Но твой сотник тоже молодец. Проиграть моим лучшим — не позор.

— Это было честное состязание, хан, — я улыбнулся, стараясь изобразить искреннее огорчение. — Признаю поражение. Держи выигрыш.

Я пересыпал золото в руку Баяна-Саира. Тот был счастлив.

— Пойдёмте, — он обнял меня за плечи. — Пора обмыть эту победу! Сегодня мы пьём, как воины!

Мы вернулись в юрту. Пир разгорелся с новой силой. Вино и кумыс лились рекой. Слуги притащили огромное блюдо с местным «бешбармаком» — дымящиеся куски теста в жирном бульоне с нежнейшей кониной. Мы ели руками, как заведено в степи. Жир стекал по подбородку, а горячее мясо обжигало пальцы, но это была самая вкусная еда за последние дни.

Нукеры хана, воодушевлённые победой, пели свои протяжные, гортанные песни о степных ветрах, битвах и красавицах с глазами как у лани. Рилдар легко влился в их компанию и, несмотря на проигрыш, степняки хлопали его по плечу, предлагая лучшие куски мяса. Он принял их правила игры, и они это оценили.

Я сидел рядом с Баян-Саиром, подливая ему вина. Хан был уже совсем пьян. Его лицо раскраснелось, глаза блестели.

— Ты хороший эльф, Эригон, — говорил он, размахивая куском баранины. — Странный, но хороший. Ты победил на скачках, твой гном размазал орка по песку, и даже твой лучник почти сравнялся с моими. Ты воин, а не торгаш. Ты не боишься грязи и не смотришь на нас, как на вшей, в отличие от тех фарфоровых кукол из Дайцина.

Он наклонился ко мне, обдавая запахом перегара и лука.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, эльф. Настоящими друзьями, а не как эти шакалы, что крутятся вокруг Торгула. Степь скоро закипит кровью. Империя стравливает нас, ханы грызутся за кость. Нам нужно держаться вместе. Привози мне железо, ваши эликсиры. У нас есть зерно, мясо…

Нет, совсем не это мне нужно было от степняков. Время торговли прошло. Наступает время меча.

— Пьёте⁈ — в юрту ввалился старик с космой седых волос на голове. Он был без шапки, в странной составной парке из разноцветных лоскутов шкур. Глаза у него были хитрые, на груди висел какой-то сложный круглый амулет с лучами.

— Э-это наш шаман Кривой Коготь, — хан пьяно покачнулся, махнул ему рукой. — Ик… Иди, выпей с нами. Ик.

— Торгул собрал своих сотников в Золотой юрте, — шаман подошёл, навис над Баян-Саиром. — А ещё там крутится рядом этот дайцинский посол. Девки кумыс им не носят, мясо не жарят. Чую — это военный совет. Резать нас будут!

— На ярмарке⁈ — хан ещё плеснул себе вина из бурдюка. — Он не пойдёт на такое святотатство!

— Я тебя предупредил, — шаман зло посмотрел на меня, хотел сплюнуть, но поостерёгся. — Пока ты якшаешься с длинноухими…

— Они… ик… мои друзья!

— Эльфы⁈

— Да… Я… — хан опять покачнулся, хотел что-то сказать, даже сфокусировал взгляд на мне, но из него только вырывалось: — Ик, ик…

А вокруг пьянка превратилась совсем во что-то непристойное. В шатёр завели трёх танцовщиц. Молоденьких, беленьких девчонок в шалях и в многочисленных браслетах на ногах и руках. Они, испуганно глядя на степняков, начали танцевать. Им подыгрывал тощий парень на флейте. Тоже явно не из степи. Рабы?

— Ты меня слышишь? — тем временем тряс шаман Баян-Саира за плечо. — Уходить надо!

— Завтра, всё завтра… — хан тем временем завалился на бок, Коготь начал его поднимать.

Все смотрели на танцовщиц, даже эльфы. И вдруг я, повинуясь внезапному порыву, потянулся к внутреннему карману плаща. Там, завёрнутая в мягкую кожу, лежала склянка со Слезой Рода. Я нащупал затычку, вытащил её. Выкатил слезу наружу. Она была холодной и твёрдой, как кусок льда. Я ощутил её пульсацию — едва заметный ритм, резонирующий с моим собственным сердцебиением. Это был риск, граничащий с безумием. Если бы Ромуэль увидел это, он бы, наверное, упал в обморок прямо здесь.

Пока хана пытались поднять, я быстрым, почти незаметным движением положил Слезу в его чашу с кумысом. Капля растворилась мгновенно, оставив на поверхности лишь секундный серебристый маслянистый развод, который тут же исчез в мутном вареве.

— За нашу вечную дружбу, хан, — сказал я, заметив, что Баян-Саира всё-таки подняли.

Мы взяли чаши, и вдруг… хан замер. Его рука с чашей остановилась на полпути. Он нахмурился, глядя в мутную жидкость, словно пытаясь что-то там разглядеть. Моё дыхание перехватило. Время словно замедлилось. Я видел каждую каплю пота на его лбу, слышал, как трещит полено в жаровне.

Почему-то худой паренёк перестал играть на флейте. В юрте повисла тишина. Даже пьяные песни нукеров стихли. Я чувствовал, как Рилдар напрягся: его рука потянулась к кинжалу на поясе. Хан медленно опустил чашу. Его ноздри раздулись, он принюхался к напитку, а затем перевёл взгляд на меня. В этот момент он не выглядел пьяным.

Баян-Саир медленно поднял на меня взгляд. Его глаза, затуманенные вином, вдруг стали пугающе ясными. Он смотрел на меня так долго, что я успел мысленно попрощаться со всеми своими планами на Степь.

Ну же! Давай, пей!

Мне снился Митриим. Не тот, охваченный тревогой и голодом, а старый, вечный лес, где время застывает в янтарных каплях смолы. Мы шли с Мириэль по узкой тропе, усыпанной прошлогодней хвоей. Воздух был настолько чистым и прохладным, что каждый вдох казался глотком горного ручья. Целительница шла чуть впереди. Её платье из тонкого серебристого шелка едва касалось папоротников, и я не мог отвести взгляда от неё, от того, как солнечные зайчики играли в её волосах.

Я чувствовал невероятное, почти забытое умиротворение. Мне хотелось просто идти так вечно, вдыхая запах прелой листвы и её кожи — тонкий аромат лесных фиалок. Но идиллия была странной. Хвойные иголки под нашими ногами шуршали неестественно громко, листья деревьев тоже шелестели… оглушительно?

Мириэль вдруг остановилась и обернулась ко мне. Её лицо было бледным, в глазах застыла такая пронзительная тревога, что у меня сжалось сердце. Она начала что-то говорить быстро, отчаянно, хватая меня за руки. Её губы шевелились, она явно вкладывала в эти слова всю свою душу, предупреждая о чём-то, взывая к моему разуму. Но я не слышал ни звука. Шум леса заглушал всё. Я тянулся к ней, пытался прочитать по губам, но чем сильнее я вглядывался, тем быстрее лес вокруг нас начал тускнеть, покрываясь слоем степной пыли.

Я проснулся от собственного стона, рывком сев на походной кровати. Голова раскалывалась, во рту было сухо, словно я жевал ту самую хвою из сна. Тело ныло — вчерашние скачки плюс пир с кумысом, напряжение последних дней дали о себе знать. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, выпотрошенным, словно за ночь через меня прогнали табун лошадей.

В тусклом свете раннего утра память возвращалась кусками, обжигая осознанием содеянного. Вчерашний пир. Юрта Сынов Ветра. Запах конины и перегара. И тот момент, когда я, повинуясь безумному порыву, дал хану Слезу. Зачем⁈ Я вспомнил её холодный блеск, когда она сорвалась в чашу Баян-Саира. Вспомнил, как она мгновенно растворилась в кумысе, навсегда меняя судьбу этого человека и мою собственную. Я действительно сделал это. Не просто купил лояльность хана — я создал себе персонального раба.

— Проснулся? — раздался тихий голос Ромуэля. Алхимик заглянул ко мне в палатку. — Ты выглядишь так, будто встретил призрака.

— Я сделал это, Ромуэль, — прохрипел я, не поднимая глаз. — Вчера, на пиру. Я отдал хану Слезу. В забродившем молоке кобылы.

Алхимик замер с полотенцем в руках. В палатке воцарилась тяжелая тишина. Ромуэль медленно подошел и сел на корточки напротив меня. Его лицо было бледным, глаза смотрели со смесью ужаса.

— Значит, узел завязан, — прошептал он. — Что ты чувствуешь? Опиши!

Я опустил взгляд и вздрогнул. Тонкая, едва различимая белая нить, сотканная из призрачного света, тянулась от моей груди, проходила сквозь плотную ткань плаща, сквозь стену палатки и уходила вглубь ярмарки, туда, в стойбище Сынов Ветра. Она пульсировала — медленно, ровно, в такт сердцебиению того, кто был на другом конце.

И память услужливо напомнила мне события предыдущего вечера.

— Ты предложил хороший тост, Эригон-тога. Но закон Степи велит: слово гостя — серебро, а ответ хозяина — золото.

Баян-Саир медленно выпрямился, стряхивая руку шамана. Пьяная расслабленность исчезла, сменившись странным, торжественным напряжением. Он поднял чашу выше.

— Слушайте все! — проревел он, и его голос разнесся под куполом юрты, заставив нукеров вздрогнуть. — Небо видит, Земля слышит! Кровь коня течет в жилах степняка, но верность друга дороже табуна. Если ты делишь со мной хлеб — ты гость. Если ты делишь со мной вино — ты союзник. Но если ты открываешь мне сердце, как этот лесной вождь… тогда ты становишься частью моего духа! Пусть ветер унесет врагов того, кто стоит со мной рядом. Пусть копыта наших коней звучат как один гром. Я пью за Вечную Дружбу, которая крепче железа и древнее гор!

Баян-Саир выпил чашу махом, словно ныряя в неведомое. Прислушался к себе, кивнул.

И тут я почувствовал… удар. Мир вокруг меня не взорвался красками, нет. Он просто… изменился. В груди, там, где под ребрами билось сердце, возникло ощущение тепла, которое стремительно превратилось в тонкую, вибрирующую нить. Я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, увидел её. Белая, мерцающая нить, сотканная из призрачного света, тянулась от моей груди прямо к сердцу Баян-Саира. Она не была материальной, она не мешала движению, но я чувствовал её каждой клеткой своего тела.

Тем временем хан смотрел на меня стеклянными глазами. Такое ощущение, что он робот и его поставили в «режим ожидания». Это было необычно, и я не знал, что делать. Нужна была пауза. Особенно она нужна была ближникам Баян-Саира, которые пялились на него, раскрыв рты. Выдал такую речь в наш адрес…

— Уходим, — коротко бросил я эльфам, пятясь к выходу из юрты.

Нас никто не остановил. Но шаман Кривой Коготь проводил нас крайне подозрительным взглядом.

— Я сделал то, что должен был, — я встал с постели, чувствуя, как меня начинает бить крупная дрожь. — Рассказывай, Ромуэль. Что теперь? Я чувствую его. Я вижу какую-то белую нить.

Алхимик сел и покачал головой, его лицо в свете масляной лампы казалось маской из пергамента.

— Я точно не знаю. Но Слеза Рода — это не яд и не приворотное зелье. Это концентрат нашей родовой памяти, нашей воли к выживанию. Если её принимает патриарх рода, она может дать ему невиданные ранее способности. Но Слеза Мирэйнов другая. Попадая в чужую кровь, она заставляет объект идентифицировать того, кто её дал, как «Исток». Как отца, вождя, божество.

— Как мне им управлять? — прервал я его.

— Я не знаю. Но нить — это, скорее всего, канал, — Ромуэль подался вперед. — Если ты сосредоточишься, то, возможно, сможешь передавать по ней образы. Не приказы словами — он их вряд ли поймет, — а, скорее, эмоции. Уверенность, страх, ярость, преданность. Если тебе нужно, чтобы он что-то сделал, попробуй представить, как ты это делаешь, и передать ему чувство необходимости этого действия. Но я боюсь, что этот канал может быть двусторонним. Его боль станет твоей. Его безумие может заразить тебя. Ты надел на него поводок, но другой конец привязан к твоему сердцу.

— Смогу я заставить его увести племя за нами?

— Теперь он пойдет за тобой в Бездну, если ты правильно поманишь, — мрачно ответил алхимик.

Я закрыл глаза. Нить мерно сияла. Я мысленно послал по ней короткий импульс — «спокойствие» — и почувствовал, как далеко в степи дыхание Баян-Саира выровнялось.

— Вот сейчас всё и проверим, — пробормотал я, потом поднял глаза к Ромуэлю. — У вас всё готово к отправке?

— Да, но идти без охраны…

— Я решу это.

— Там Бариадор пригнал табун лошадей от хана.

— С этим я позже разберусь. Пошли к Баян-Саиру.

Алхимик тяжело вздохнул:

— Стяг только встал. Он, наверное, еще спит…

— Значит, разбудят!

У меня «горело». Я хотел разобраться, как работает нить.

И правда разбудили. Встретил нас хмурый Бадрун. Лучший лучник Сынов сначала отказался пускать нас. Пришлось накричать. Это подействовало. От костров подошло сразу несколько степняков, они схватились за сабли. Потом появился молочный брат хана — заспанный и с таким выхлопом, что мог валить с ног. Он долго не мог понять, что я хочу, потом все-таки включил голову, махнул приглашающе рукой. Все вместе мы пошли к юрте Баян-Саира.

На входе стояла пожилая женщина в шараварах. Ее седые волосы были убраны в пучок, губа была рассечена надвое старым шрамом.

— Кто такие? — прошамкала она, неприязненно глядя на нас.

— Это… друзья хана, госпожа! — замялся Мунук. — Они хотят его видеть.

— Пусть подождут. Сын спит.

Так это, значит, мать Баян-Саира. Ну что же… Лучшей проверки быть не может.

— Хан, просыпайся! — громко крикнул я. — Стяг уже встал!

Степняки заворчали, кое-кто схватился за рукоять сабли.

— Лесному ублюдку надо отрезать его уши! — взвилась мать хана.

А тут и он сам, покачиваясь, вышел из юрты. И я тут же, как и велел Ромуэль, послал по нити образ лучшего друга. То есть себя. Получилось это странно, будто бы я свечусь, весь такой в белых одеждах, прямо бог.

Взгляд хана остекленел, и его заспанное лицо начало преображаться. Морщины разгладились, губы задрожали. Это было абсолютное, экстатическое обожание.

— Сын мой! Что с тобой? — удивилась старуха.

Да он сейчас встанет на колени, понял я. Надо что-то делать… И тут же кивнул ему обратно на юрту, послал приказ подчинения. Под ошарашенными взглядами степняков, которые ничего не понимали, первым прошел в нее, дождался, пока Баян-Саир зайдет следом, задернул полог. Тут еще оставались последствия вчерашней пьянки, но кое-где успели убраться. Пока я разглядывал обстановку, хан Сынов Ветра, потомок завоевателей, перед которым склонялись тысячи всадников, медленно опустился на колени.

— Мой повелитель… — прошептал Баян-Саир. Его голос вибрировал от нечеловеческой страсти. — Серебряный вихрь из лесов Митриима… Ты пришел, как предсказывали звезды. Твои глаза — озера мудрости, твое дыхание — песня лесного ветра. Мы были слепы, мы блуждали во тьме, считая медь золотом. Теперь я вижу свет.

Я замер, не зная, что делать.

— Эригон-хан… Я и мой род, мои кони и мои дети — всё принадлежит тебе. Мы — твой щит, мы — твоя тень. Веди нас, Серебряный Вихрь!

Его лицо вдруг исказилось судорогой. Он схватился за голову, изо рта пошла пена. Белая нить связи между нами натянулась, задрожала, передавая мне импульс боли и абсолютной преданности. Хан обнял мои сапоги.

Тут-то я очнулся, приказал:

— Встань!

Баян-Саир послушно вскочил.

— Сколько у тебя на самом деле сабель?

— Семь с лишним сотен, повелитель!

— Называй меня по-прежнему — Эригон.

Я натянул нить, вколачивая ему в голову эту простую мысль. Не дай бог степняки услышат…

— Да, Эригон! Я сделаю всё, что ты прикажешь!

— Отправишь сотню с Бадруном к лесу — проводить моих людей до Митриима.

— Могу я спросить зачем?

Этот вопрос мне понравился. Он означал, что Баян-Саир после того, как принял Слезу, не стал бездумным роботом и моим рабом. Просто внутри него появился новый душевный примат, огромная ценность. И эта ценность — я.

— Я думаю, что на караван могут напасть Острые Клинки. У них точно есть «заказ» на нас.

— Тогда я пошлю две сотни! Во главе с Мунуком. У него полно отличных следопытов, обещаю: он лучше всех сможет провести караван в Митриим. Волос не упадет с голов лесных людей.

— Хорошо, — кивнул я. — И сейчас же отдашь приказ собираться. Род откочевывает с ярмарки. Мы уедем сегодня же.

Хан буквально выбежал из юрты, сразу начав раздавать приказы. И они повисали в воздухе — степняки всё еще находились в ступоре от перемены, что случилось с их вождем. Тогда Баян-Саир просто начал раздавать оплеухи своим нукерам. И надо сказать, это ускорило процесс!

Спустя час мы уже прощались с алхимиком. Я запечатал записку Лиору своим перстнем, добавил на словах:

— Я надеюсь, Ромуэль, ты будешь держать язык за зубами в городе. Если там узнают, как я распорядился Слезой…

— У меня плохие предчувствия, Эригон. Но что сделано, то сделано. Своё слово я сдержу — ты получишь луки и стрелы.

— Передай на словах Мириэль, что…

Тут я задумался: а что, собственно, можно рассказать целительнице? Расстроить её тем, что теперь она не скоро меня увидит?

— Нет, пока ничего не надо. Пусть верит мне и ждет!

Алхимик только покачал головой. Махнул рукой, пошел вперед, не оборачиваясь. Вслед за ним стройной колонной отправились мулы с едой. По бокам ехали степняки Мунука.

Как только они скрылись, Баян-Саир повернулся ко мне.

— Стоянку мы свернем к полудню. Но Торгул сразу узнает, что мы уходим. Он обязательно сюда заявится! Возможно, с другими ханами. И у них точно будут вопросы.

— А если уходить ночью?

— В какую сторону?

Я вспомнил карту, которая висела на стене отцовского кабинета. Что там было рядом с Озером Слез? Западный тракт? Как жаль, что я не догадался взять карту с собой. Учиться мне еще и учиться.

— К западному тракту. Там есть удобные места для кочевья?

— Полно, — Баян-Саир задумался. — Если уходить ночью, придется вырезать южный пикет Черных Копыт. Мимо них не пройти без шума — поднимут тревогу. И это война!

— Она бы и так началась, — пожал плечами я. — Ты же собирался мстить Торгулу…

Я поднялся на холм в центре стойбища, и Баян-Саир, словно привязанный невидимым коротким поводком, поплелся следом. С этой вершины Степной торг открывался во всей своей пугающей и хаотичной красе.

Это было похоже на море, затянутое серой пеленой. Тысячи шатров, юрт и повозок сливались в однородную массу, над которой дрожал раскаленный воздух. Пыль, поднятая тысячами лошадей, овец и коров, висела плотным куполом, превращая и без того тусклый свет Стяга в грязное марево. Сквозь этот шум и гул доносилось ржание, крики зазывал и монотонный стук молотков. В лесу я привык видеть на тридцать шагов — дальше мешали стволы и подлесок. Здесь же горизонт уходил в бесконечность, но рассмотреть что-то дальше ближайших рядов повозок было невозможно. Глаза слезились от едкой взвеси навоза и песка.

Я прищурился, пытаясь разглядеть флаги Торгула на другом конце ярмарки. Тщетно. В этот момент я отчетливо понял: в степи побеждает тот, кто видит дальше.

— Рунгвар! — позвал я.

Гном, тяжело отдуваясь, взобрался на холм. Он вытирал потное лицо грязным лоскутом ткани и заметно нервничал под взглядами степняков.

— Послушай, Заика, — я обернулся к нему. — Твои умельцы в Эхе Гор шлифуют горный хрусталь для очков? Чтобы старики могли читать свитки?

Гном нахмурился, озадаченный вопросом, и заговорил, спотыкаясь на каждом втором слове:

— Д-д-делают, чего не д-делать. Но это б-б-баловство для книжников. Х-хрупко, д-дорого, да и хрусталь чистый р-редко попадается.

— Мне нужно не для чтения. Мне нужно устройство, которое приблизит горизонт. Если поставить две линзы в трубку… одну за другой… понимаешь? Или бинокль — две трубки для обоих глаз.

Рунгвар поскреб бороду, в глазах мелькнула искра профессионального интереса, но он тут же покачал головой:

— Т-т-трубку? Хм. О-очки мы делаем, чтобы у-увеличить мелкие б-буквы. А чтобы «приблизить» даль… Мы про такое не с-слышали, господин Эригон.

Я вздохнул. Прогресс не бывает мгновенным. Значит, пока придется расчитывать на то, что есть.

Оглянувшись, я заметил, что всё стойбище — сотни нукеров, слуг и погонщиков — замерло, наблюдая за нами. Баян-Саир стоял чуть позади меня, преданно заглядывая в лицо, готовый ловить каждое слово. Это выглядело дико. Грозный хан, еще вчера бывший воплощением степного гонора, теперь напоминал послушную охотничью собаку.

Из-за ближайшей юрты снова выскочила его мать. На этот раз она была не одна. За ней семенили три женщины в ярких халатах — похоже, жены хана, — и целая ватага детей разного возраста. Малыши в одних рубашонках с любопытством пялились на «лесного человека».

— Посмотрите на него! — запричитала старуха, обращаясь к женам. — Он околдован! Он не видит своих детей, он не слышит своих женщин! Прогони его, Баян! Вспомни, чья кровь в тебе течет!

Дети, почуяв неладное, начали хныкать, а старший мальчик с опаской потянулся к подолу отцовского халата. Жены заголосили, создавая ненужный шум и суету. Эта домашняя смута вносила хаос в тот порядок, который я только что выстроил. Многие уже начали прислушиваться, и по стойбищу прошёл лёгкий гомон.

Я закрыл глаза и сосредоточился на белой нити. Я не стал отдавать приказ словами. Я послал Баян-Саиру четкий, холодный образ: помеха, лишний шум.

Реакция была мгновенной и пугающей. Баян-Саир резко обернулся. В его взгляде, обращенном к семье, не осталось ни капли тепла — только ледяная исполнительность.

— Уберите их! — рявкнул он нукерам. — В повозки! Всех! Кто задержит отход — получит плетью. Бадрун, проследи. Чтобы я не видел их до самой остановки у Западного тракта!

Нукеры, привыкшие подчиняться силе, быстро и грубо начали разгонять женщин и детей. Плач усилился, мать хана что-то яростно выкрикивала, но её голос быстро затерялся в общем гуле сборов.

В этот момент я увидел машущего мне снизу, у повозок, Люна. В руках он держал пару странных железных петель, прикрепленных к широким кожаным ремням.

Ну, наконец-то!

— Господин, кузнецы принесли образцы по вашему чертежу! — Люн тяжело дышал, пристраивая свои костыли рядом с собой.

Я забрал у него стремена, придирчиво оглядел их со всех сторон и остался полностью довольным. Арлан захрапел, когда я начал прилаживать кожаные ремни к его седлу. Нукеры Баян-Саира, бросив свои дела, сгрудились вокруг, с недоумением разглядывая «железные уши», свисающие по бокам коня.

Закончив манипуляции с кожаными ремешками, я вдел левую ногу в железную петлю и легко перебросил тело в седло. Это было почти забытое чувство опоры. Я спустился вниз и отрегулировал длину ремней. После чего опять вскочил в седло и слегка ударил коня по бокам, двигаясь шагом по кругу. Упёршись на стремена, я приподнялся, выпрямившись во весь рост прямо на движущемся коне.

По толпе степняков прошел гул. Они всегда ездили, обхватив коня коленями, — крепко, но неустойчиво для высокой стрельбы. Теперь же я стоял над ними, возвышаясь над пылью и головами, обеспечивая себе обзор, о котором они и не помышляли.

— Это… — Баян-Саир подошел к Арлану, потрогал железо рукой. — Это даст нам возможность стрелять стоя. И не падать при ударе саблей.

— А главное — при ударе копьем, хан, — я опустился в седло и оглядел собравшихся вокруг удивлённых нукеров Сынов Ветра. — Но новому способу надо ещё будет научиться. Есть ещё много чего, что вы пока не знаете. Но я открою вам все секреты. И брошу весь мир к копытам ваших лошадей!

А вот это заявление всем понравилось — степняки заулюлюкали.

Сборы заканчивали уже в темноте. Сыны Ветра работали с поразительной быстротой. Юрты падали одна за другой, скатываясь в рулоны, повозки нагружались имуществом. Задействованы были все — женщины, подростки, даже самые маленькие дети имели свои обязанности. Например, собирали кизяк в мешки. К тому времени, как появился хвост кометы, огромный табор Баян-Саира — тысячи людей и коней — пришёл в движение. Копыта вбивали сухую траву в землю, поворачивая на запад.

Мы миновали последние торговые ряды и вышли за пределы Степного торга. Не прошло и получаса, когда передовой дозор Сынов Ветра резко осадил коней. Пыль впереди еще не осела, но сквозь неё отчетливо проступили контуры всадников, выстроившихся ровной цепью поперек тракта.

Их было не менее дюжины. Тяжелые доспехи, и флаги с изображением раздвоенного копыта не оставляли сомнений — это личная гвардия Торгула. В центре, на массивном чёрном жеребце, сидел рослый степняк с широким, иссеченным шрамами лицом. Старый знакомый, Ычкан-тога, правая рука Торгула.

Он лениво поигрывал плетью, глядя на приближающийся табор с холодным пренебрежением. Баян-Саир выехал вперед, его рука непроизвольно легла на рукоять сабли, а белая нить между нами натянулась, задрожала от сдерживаемой ярости.

Ычкан привычно сплюнул в дорожную пыль и, дождавшись, пока мы подъедем на расстояние в пару десятков шагов, громко прокричал:

— И далеко это вы собрались, Сыны Ветра, без воли великого хана Торгула? Покажите тамгу, что вам разрешен выезд с весенней ярмарки!

— Что за тамга? — поинтересовался я у Рилдара.

— Табличка такая, глиняная, с личной печатью хана, — пояснил эльф. — Вроде пропуска.

— С каким пор мне, самовластному хану, нужна чья-то тамга⁈ — гневно поинтересовался Баян-Саир.

— Со вчерашнего, — ответил Ычкан, повернулся к одному из своих людей. — Скачи в ставку, предупреди Торгул-хана, что Сыны Ветра откочевывают с эльфами!

Посыльный ударил плетью лошадь, рванул сразу в карьер.

— Останови его! — крикнул я, обращаясь к Рилдару.

Тот, не раздумывая, вскинул лук и послал стрелу вслед воину Копыт. Она попала в круп лошади, вошла сразу глубоко. Конь заржал и покатился по земле. Посыльный вслед за ним.

Ычкан дёрнулся, его лицо побагровело от ярости, и он взревел, выхватывая саблю. Но Баян-Саир уже не колебался. Ему даже не потребовался мой приказ. Он ударил пятками лошадь — та скакнула к сотнику Копыт и ударила грудью в грудь. Ычкан пошатнулся в седле, вскинул голову в шлеме. Хан не медлил — его сабля ударила в горло степняка. Точнее — ужалила. Хлынула кровь — Баян-Саир разрубил шею сотнику.

Я ещё тянулся к рукояти меча, а степняки уже посылали стрелы в сторону дозора Копыт.

Им не нужно было целиться подолгу. Дюжина всадников оказалась в идеальной ловушке на открытом пространстве. Они стояли слишком плотно, уверенные в своей безнаказанности.

Стрелы прилетали залпами, с частотой, которая казалась невозможной. Это не было боем — это была зачистка. Всадники Чёрных Копыт пытались поднять свои короткие щиты, попробовали развернуться для атаки, но стрелы находили щели в доспехах, вонзались в горла, в подмышки, в незащищённые бока коней.

Один из нукеров Торгула, рослый парень с перекошенным от ужаса лицом, успел выпустить одну стрелу в нашу сторону, но она бессильно чиркнула по камню у копыт Арлана. В следующую секунду в его грудь вонзилось сразу три стрелы, выбив его из седла.

Всё закончилось невероятно быстро. Меньше чем за минуту дюжина отборных гвардейцев Торгула превратилась в груду тел, нашпигованных стрелами. Ржание раненых лошадей и хрипы умирающих людей — вот и всё, что осталось от дозора.

Бардум опустил лук, его лицо было абсолютно спокойным, словно он только что закончил обычную охоту на сайгаков. Он сплюнул и посмотрел на Рилдара — тот успел выпустить пару стрел. Эльфы Вариона тоже поучаствовали. А вот сам сотник ехал в арьергарде и поспел только к шапочному разбору.

Баян-Саир улыбался. Белая нить между нами пульсировала теперь ровным, холодным светом. Хан был доволен, и война с Копытами, которую мы фактически объявили, его только радовала. Он был прирождённый убийца.

— Тела в повозки, трупы лошадей разрубите топорами и тоже грузите, кровь присыпьте землёй, — приказал я. — Забираем всё!

— Делайте, как сказал Серебряный Вихрь! — подкрутил мой приказ хан и повернулся ко мне. — Это не обманет надолго следопытов Копыт.

— А нам надолго и не надо.

— Соберите стрелы, — Баян-Саир свистнул Бардуму, показывая на землю.

Я смотрел на это побоище, чувствуя, как на губах оседает вкус горькой пыли. Теперь нас ждала только Степь, где кровь впитывается в песок быстрее, чем успевает остыть.

— Уходим, — сказал я, пришпорив Арлана.

Мы миновали мёртвый дозор, не оборачиваясь. Наша война только начиналась.

Я понимал, что Торгул не успокоится. Убийство дозора «Чёрных Копыт» во главе с Ычканом — это пощёчина, которую в Степи смывают только кровью. Но спрятать в пути табор из трёх тысяч человек, почти пятьсот повозок и несметное количество скота было невозможно. Огромный шлейф пыли, который мы поднимали, был виден издалека.

Я ехал рядом с Баян-Саиром, чувствуя, как белая нить, связывающая нас, пульсирует в такт его тревоге. Настроение хана поменялось — он был подавлен масштабом ответственности. У Торгула в три раза больше сабель, чем у Сынов. А если к нему присоединятся Язва с Клинками? Их будет уже тысяч пять.

— Они идут за нами, Эригон, — тихо сказал Баян-Саир, не оборачиваясь. — Мои дозорные видели дымы. Если они настигнут нас на открытом месте, они просто втопчут нас в пыль.

Я посмотрел на восток. Там, за горизонтом, действительно поднимались едва заметные дымки — это дозорные сигналили друг другу кострами.

— Нам нужно разделиться и путать следы, — сказал я. — Пусти идти по бокам несколько отрядов.

— Зачем?

— Разделим погоню Торгула.

— Лучше устроим засаду, — покачал головой хан. — Я знаю тут одно отличное место…

Шанс представился к полудню. Путь нам преградило русло старой, давно высохшей реки. Оно было широким — шагов двести — и уходило к каменистым грядам. Дно реки представляло собой такыр — запечённую до состояния керамической плитки глину. Стяг за века превратил её в панцирь, на котором даже подкованное копыто Арлана почти не оставляло отпечатков.

— Вот оно, — указал на русло Баян-Саир. — Сделаем так. Основная часть табора, повозки и женщины пусть продолжают путь, а мы устроим засаду вон там, где русло сужается.

Место и правда было удачное. На повороте река когда-то пробивала себе путь сквозь скальный выход. Высокие, отвесные стены из красного песчаника сжимали русло до узкого прохода в тридцать шагов шириной. Идеальная западня: расставить лучников на вершине песчаника и стрелять сверху вниз. Дистанция будет короткой — шагов сорок. На таком расстоянии стрелы будут прошивать кожаные доспехи степняков, как рыхлый войлок. А в самом узком месте мы поставим заслон из повозок, за ними — эльфов. Я изложил свои мысли Баян-Саиру, и он их одобрил. Всего-то стоило только передать ему образ неминуемой победы, триумфа, который поднимет его авторитет выше облаков. Хан выпрямился, его голос зазвучал как медь:

— Сделаем так, как говорит Эригон! Бардум, бери людей. Я лично проверю, как вы замаскируетесь сверху.

Погоня показалась на следующий день. Как я и предполагал, Торгул разделил свои силы, выделив четырёх или пять сотен всадников «Чёрных Копыт» на западное направление. Точнее определить было трудно.

Мы сидели на гребне скалы, прикрытые серыми плащами, которые сливались с камнем. Внизу, в узком горле русла, была сделана самодельная баррикада. За ней стояли в две шеренги эльфы под командованием Вариона. Их задача была выбить передних всадников и устроить завал. Мы же должны были подстрелить первым делом арьергард. Тогда «пробка» в русле реки станет для Копыт смертельной. Получится ли?

Когда всадники Торгула увидели баррикаду, над руслом разнёсся торжествующий вой. Сотни глоток орали боевой клич, и земля задрожала под тяжёлым топотом. Сразу несколько сотен «Чёрных Копыт» влетело в теснину. Они шли плотным строем, уверенные в себе. Но впереди русло уже сужалось, заставляя их замедлить бег и тереться друг об друга боками.

— Сейчас, — прошептал я.

Бардум поднял сигнальный флаг. Эльфы сделали первый залп, тут же второй. Степняки ответили, но в тесноте русла нормально стрелять могла только передняя шеренга, которая вся и полегла под стрелами лучников Вариона. Я протрубил в рог, Сыны вскочили на ноги, натянули луки.

— Стрелять по задним! — прокричал я, на всякий случай напоминая нашу задачу.

Сыны Ветра не подвели. Первым же залпом положили весь арьергард Копыт — последнюю полусотню. В русле начался ад. Часть степняков попыталась развернуться и выйти из теснины. Часть захотела прорваться к баррикаде. И тем и другим приходилось пробираться через завал из трупов лошадей.

Ещё залп, и ещё… Мы «поливали» стрелами теснину, перенося «огонь» вперёд и назад. Нам помогали эльфы — именно их стрелы убили военачальника в чёрном панцире с серебряной насечкой.

Бардум, воодушевлённый резнёй, спрыгнул вниз, в гущу боя. Его сабля мелькала, как молния, снося головы дезориентированным врагам. Он дрался с яростью мясника, наслаждаясь кровью. Вслед за ним в рукопашную бросилось ещё с полусотни Сынов. Пришлось трубить в рог, призывая их вернуться. Бесполезно. Дисциплина? Нет, не слышали.

Бой был недолгим. Когда пыль немного осела, картина открылась жуткая. Русло реки было завалено трупами. Уцелело около пятидесяти человек, которые побросали оружие и сбились в кучу у скалы, глядя на нас с ужасом.

Хан подошёл к ним, вытирая окровавленную саблю о рукав убитого врага. Его лицо было искажено гримасой жестокого торжества.

— Режьте их! — приказал он своим нукерам. — Пусть Торгул получит их головы в мешках! Ни одного не оставлять в живых!

— Стойте!

Я почувствовал, как нить связи с Баян-Саиром задрожала. Приказ посылать не стал — просто положил руку на плечо.

— Смотри на них, хан, — я указал на пленных. — Смотри внимательно. Кто они?

— Шакалы Торгула! — выплюнул хан.

— Нет, — я подошёл к одному из пленных, молодому парню с разбитым лицом, и рывком поднял его на ноги. Ему уже успели связать руки. — Он такой же, как и ты. Его мать поёт те же песни, что пела твоя. Вы пьёте один кумыс, кочуете по одной степи. Вы один народ!

Последнее я почти прокричал для подошедших Сынов Ветра. Они стояли плотной толпой, рассматривали пленных.

— Слушайте меня! Десятки лет вы грызётесь друг с другом. Вы режете своих братьев из-за тощих баранов. Воюете за пастбища. А кто в это время сидит в золотых палатах Дайцина и смеётся над вами? Кто стравливает рода? Император Лун Вэй! Вот ваш враг.

Среди степняков пронёсся недоумённый шёпот. Это было неслыханно.

Я сделал паузу, посмотрев на хана. Баян-Саир утвердительно кивал головой на каждое сказанное мной слово. По нити я подпитывал его уверенность.

— Дайцин хочет, чтобы вы были слабыми. Им выгодно, чтобы Чёрные Копыта ненавидели Сынов Ветра, а Копыта — Язв. Пока вы убиваете друг друга, они управляют вами как послушным стадом. Они стравливают вас, подкупая ханов вроде Торгула.

Теперь я повернулся к пленникам. Они тоже слушали меня внимательно.

— Торгул — не вождь. Он — цепной пёс Дайцина, купленный за горсть золота и обещания, которые империя никогда не выполнит. Вы пришли сюда как враги, потому что ваш хан так приказал. Но ваш хан служит чужакам. Он продал вашу кровь людям в шелках, которые презирают Степь. Сыны Ветра не будут вас убивать. В Степи не должно быть больше кровников среди своих.

Я послал ещё один импульс хану, и он выхватил кинжал. Пленные сжались. Но Баян-Саир одним движением перерезал путы на руках молодого воина.

А я продолжил:

— Ваших командиров — тех, кто брал золото Дайцина и вёл вас на убой, — мы казним. Они предали Степь. Но вы… у вас есть выбор. Вы можете вернуться к Торгулу и ждать, что он вас помилует, а потом снова отправит на убой. Или вы можете влиться в наши ряды. Отныне мы не просто Сыны Ветра. Мы — Серебряный Вихрь.

Я видел, как меняются лица пленных: от отчаяния — к недоумению, а затем — к робкой надежде. Нукеры Баян-Саира тоже притихли. Логика «единого врага» была для них в новинку, но она была чертовски привлекательной. Вместо бесконечной междоусобицы им предлагали великую цель.

— Мы не будем делать рабов из пленных, — продолжал Баян-Саир вместо меня, накачанный моими эмоциями и мыслями под завязку, глядя в глаза своим воинам. — Мы будем делать братьев. Каждый, кто признает власть Серебряного Вихря, получает долю в добыче и защиту. Мы — один народ.

Бардум стоял, опустив саблю. На его лице отражалась напряжённая работа мысли. Он был воином до мозга костей, и идея объединения степи под одним знаменем ради борьбы с внешним врагом затронула в его душе какие-то древние струны.

— Хан… — Бардум посмотрел на меня, потом снова на Баян-Саира. — Если мы перестанем убивать наших врагов и сделаем из них друзей, то… их станет слишком много. Мы не сможем их прокормить.

— Мы возьмём еду там, где её в избытке, — ответил за хана я, выходя вперёд. — У тех, кто годами наживался на вашей вражде. Склады Дайцина полны зерна, дворцы забиты золотом! И если Степь объединится, ни одна империя не устоит.

В тишине ущелья всё это прозвучало как пророчество.

— Ну, кто готов перейти к нам? — спросил я прямо пленных.

Первым шагнул вперёд молодой степняк с разрезанными путами. Потом повалили остальные. Ни один не отказался.

— Раскидай их по разным десяткам, — приказал я Бардуму. И тот беспрекословно пошёл выполнять мой приказ.

Весь остаток дня мы провели, собирая трофеи: оставшихся в живых коней, оружие, доспехи. Но главной добычей были сорок три уцелевших воина Чёрных Копыт — они все принесли клятву верности Баян-Саиру. Не из страха смерти, а из-за того странного чувства причастности к чему-то великому.

Я смотрел, как бывшие враги перевязывают друг другу раны. Конечно, до настоящего единства было ещё далеко. Потребуются недели и месяцы, чтобы выжечь старые обиды. Но первый шаг был сделан.

Баян-Саир подошёл ко мне, когда Стяг уже почти скрылся за горизонтом. Белая нить между нами сияла мягким, тёплым светом. Он выглядел измождённым, но его взгляд был ясен.

— Ты дал им врага, Эригон, — тихо сказал он. — Ты дал им надежду. Но теперь ты должен вести их. Потому что, если мы остановимся, они не поймут нас.

— Мы не остановимся, хан, — я посмотрел на запад, в сторону Озера Слёз. — Этот вихрь только начинает закручиваться.

Мы двинулись дальше в сумерках. Обоз Сынов Ветра ждал нас впереди, у солёных берегов Озера Слёз. Мы везли не только добычу, мы везли новую идею, которая должна была выжечь старую Степь дотла, чтобы на её пепле выросло что-то новое.

На рассвете мы уже были на месте.

Озеро Слёз встретило нас ослепительным белым блеском, от которого ныли глаза. Это была огромная чаша, выстланная соляной коркой, на дне которой колыхалась тяжёлая, маслянистая вода цвета густого купороса. Пить её было невозможно — она обжигала горло и вызывала рвоту, но само стойбище располагалось на небольшом возвышении, где был глубокий колодец. Вода в нём отдавала солью и железом, была мутноватой, но после степных переходов казалась слаще эльфийского вина.

Табор разворачивался быстро, со сноровкой людей, привыкших жить в степи. Юрты вырастали как грибы после дождя. К обеду со всех сторон начали возвращаться разведчики, которых Баян-Саир разослал в разные стороны. Чёрные Копыта повернули обратно: Торгул не решился атаковать повторно. Узнав последние новости, я расслабился. У нас появилась фора по времени, можно было осмотреться вокруг и перевести дух.

Я сходил к озеру, полюбовался местными птицами под названием «рапи». Их были тысячи. Длинноногие, с изогнутыми клювами и перьями цвета заката, они бродили по мелководью, выискивая в тине мелких рачков. Очень похожие на земных фламинго. Степняки обходили их стороной. Для них эти птицы были «Дарами Неба», священными существами, чьё мясо считалось горьким, а убийство сулило проклятие на весь род. Я посмотрел на розовое море птиц. Глупое табу — но оно спасало птиц от вымирания. Они расплодились здесь в невероятном количестве, никого не боясь, и лишь лениво взлетая, когда к берегу подходили лошади или эльфы. А если их мясо как-то обработать, убрав горечь? Здесь же по берегу бродит годовой запас еды для тысяч людей и эльфов! Я ещё раз посмотрел на птиц уже как будущий повар. Будем разрушать ещё одно местное табу? Сперва рыба у эльфов, теперь вот «рапа» у степняков? Надо будет попробовать. Но пока есть более важные дела.

В следующие две недели стойбище превратилось в огромную мастерскую и полигон.

Рунгвар Заика развернул походную кузню прямо у колодца. С утра до ночи над Озером Слёз стоял перезвон молотов. Гном работал как заведённый, его помощники-нукеры едва успевали раздувать мехи.

— Ж-железо г-греется б-быстро, — ворчал он, вытирая сажу с лица. — Н-но у-угля м-мало.

Главным заказом были стремена. Бардум, лучший лучник племени, первым испытал новую экипировку. На глазах у сотен соплеменников он носился по соляной корке, вставая в седле во весь рост и выпуская стрелы одну за другой. Стремена давали ему то, чего не было ни у одного степняка — точку опоры. Теперь он мог стрелять назад, разворачиваясь всем корпусом на полном скаку, не боясь вылететь из седла. Он мог приподняться и пустить стрелу навесом гораздо дальше обычного. С копьём тоже получалось отлично.

Я зашел в одну из юрт, под причитания женщин вытащил одну из опорных палок длиной метра три, а Рунгвар по моему приказу выковал несколько наконечников — длинных, узких, трёхгранных, похожих на иглы. Когда мы приладили их к древку, получилось грозное оружие. Я сам сел на коня, зажал пику под мышкой, упираясь в стремена, и на полном скаку пробил насквозь три связанных вместе кожаных щита.

Я распорядился сделать деревянный манекен на подставке. Бардум раз за разом вбивал в него с разгона копьё, оставаясь в седле. Но его пришлось доработать — сделать «спинку» и высокую переднюю луку.

Нукеры смотрели на это, разинув рты. Страх перед переменами сменился жадным любопытством. Каждый хотел получить эти «железные уши» и новое седло.

— Ах да, — я нарисовал на песке неполную луну, — мне ещё нужны вот такие наконечники для стрел. Они называются «срезни».

— Зачем? — удивился хан.

— Будем охотиться на священных птиц! — тихо на ухо сказал я Баян-Саиру. И тут же послал по нити сигнал подчинения. Ну же! Сработает?

Сработало. Хан послушно кивнул.

Тренировки начинались на рассвете. Бардум со свистом гонял свою сотню, заставляя их выстраиваться в плотную линию. Это было самое сложное — отучить степняков от тактики «рассыпного строя», где каждый сам за себя. Они должны были взять на вооружение удар «железной стеной».

Отдельно прорабатывали «проламывание» строя противника клином конных копейщиков, что многим воспринималось как полная дикость, пока сами не попробовали работать пикой на длинной дистанции.

— Держите плечо к плечу! — орал я, объезжая строй на Арлане. — Ваша сила не в руке, а в массе всего строя!

После этого звук моего рога опять давал команду на атаку.

Управление большой массой всадников потребовало от меня восстановить в памяти тактику ведения битв степными воинами Чингисхана. Очень быстро я понял, что в пыли сотни и десятки Сынов Ветра банально трудно различать. Поэтому пришлось добавить прикреплённые на древке копий цветные флажки. Каждой сотне — свой. Всего получилось прямо по детскому стишку: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит…» Фазана не было — в таборе просто не нашлось ткани фиолетового цвета. Зато у нас появилась красная сотня, оранжевая, жёлтая, зелёная, синяя. Ну и два цвета зарезервировали за отрядом, что ушёл сопровождать Ромуэля, — чёрный и белый.

Команды рогом модифицировал. Разделил их на длинные и короткие. Всего получилось семь сигналов. Ложное отступление — один короткий. Охват слева направо строя противника — два коротких. Общая атака — один длинный. Два длинных — это уже общее отступление. Короткий и сразу длинный — сигнал засадной сотни выступать. Длинный и короткий — бой «наскоком», без сшибки. Он был нужен для обстрела врага с дистанции. Последний сигнал — очень длинный ревун: прислать ко мне вестовых.

Боже… сколько мы намучились, пока степняки запомнили это всё и перестали путаться. Пришлось из глины озера делать корявые свистки, раздавать сотникам и десятникам, чтобы они мой рог могли транслировать для своих воинов.

Закончив с сигналами, начали учиться стрельбе «по-скифски» — назад, за спину. Потом — ложному отступлению. Это был самый трудный тактический приём: Сыны мигом забывали о «ложности», бежали всерьёз. Дисциплина? Нет, не слышали.

Особенно понравился степнякам трюк со сменой лошадей прямо в бою, что без стремян было раньше сделать просто нереально. Опытные всадники держат рядом запасных коней и меняют их, не выходя из общего темпа. Противник удивляется: он видит перед собой тех же самых всадников, но не понимает, почему их лошади не устают. Так скорость превращается в психологическое превосходство.

Лучших лучников мои эльфы отдельно тренировали стрельбе по командирам противника. Ведь наша основная задача была в том, чтобы выбить сотников и десятников врага. Без них управление войском мигом нарушалось.

Когда первый раз тренировали личную дуэль на короткой дистанции с использованием затупленных пик, без наконечников, Сыны начали калечиться. Один из молодых нукеров вышиб своего товарища из седла так резко, что тот пролетел метров пять и мешком рухнул в соляную пыль. Встать упавший уже не смог — его унесли.

— Смотрите! — Бардум, быстро освоивший новинку, на скаку ударил пикой глиняного «болвана» на палке, разбил ему условную голову.

— Клянусь Духами предков, этим копьём я смогу убить самого императора Дайцина! Прямо на его золотом троне!

Но не все радовались нашим успехам. Старуха-мать Баян-Саира теперь открыто выходила на поле тренировок. Она приводила с собой жён степняков, и они стояли молчаливым чёрным строем, глядя на то, как их мужья осваивают «лесную науку». Рядом с ней всегда обретался шаман Кривой Коготь. Его злобный шёпот разносился по лагерю: он называл стремена — «путами для вольных коней». Люди пугались — шаман предрекал великую беду, если Сыны не откажутся от новшеств эльфа.

Соляная корка Озера Слёз возле восточного берега служила идеальным плацем — ровным, твёрдым. Именно здесь, под присмотром десятка опытных нукеров Баян-Саира, эльфы из моего отряда постигали науку, которая веками считалась им недоступной.

Для лесного народа конь всегда был чужим существом. Лошади чувствовали что-то «иное» в запахе эльфов. Обычный степной жеребец начинал хрипеть и пятиться, стоило эльфу подойти близко. Инстинкты кричали животному, что перед ним не человек, а нечто опасное, пахнущее древней магией.

Стремена, которые Рунгвар штамповал в своей кузне, решили проблему посадки, но не решили проблему страха. И здесь на помощь пришла проницательность Люнеля. Ещё в Степном Торге, наблюдая за тем, как я управлялся с норовистым Арланом после того, как подлил ему элларийского бальзама в питьё, Люн нашёл ответ на вопрос, как приучить лошадей к эльфам.

Теория Люна подтвердилась быстро. Небольшая доза бальзама, растворённая в питьевой воде, сотворила чудо. Рилдар, Варион и Бариадор смогли оседлать своих коней ещё на переходе к озеру. Животные, единожды выпив воду с добавлением нескольких капель бальзама, смирялись, позволяя эльфам занять место в седле, и уже в дальнейшем не реагировали на них как на чужаков.

Но для самого Люнеля верховая езда стала настоящим испытанием. Когда Рунгвар изготовил для него специальный деревянный протез — расширяющийся к низу конус с железным зацепом, — Люн долго крутил его в руках с горькой усмешкой. Ходить на таком было невозможно. Но он был не для ходьбы.

— Помогите ему, — приказал я Сынам.

Двое широкоплечих степняков подхватили эльфа под руки. Люн, сцепив зубы от напряжения, закинул уцелевшую ногу в седло. Протез с глухим стуком упёрся в широкое железное стремя. Варион помог ему затянуть ремни, фиксирующие деревяшку, чтобы та не соскользнула во время скачки.

Конь Люна — невысокий, крепко сбитый гнедой жеребец — вздрогнул, почувствовав непривычный вес. Люн вцепился в луку седла, его лицо побелело от напряжения. Подобрал поводья, вопросительно на меня посмотрел. Мол, что делать-то?

— Поводья не рви, — крикнул ему Бардум, наблюдавший за тренировкой. — Слушай его всем телом.

Степняки, сидевшие в седлах с того возраста, когда ещё не умели толком ходить, смотрели на эльфов, которые вслед за Люном начали взбираться на своих лошадей, с ухмылками. Для них конная езда была всей жизнью. Однако наличие стремян давало лесным воинам некоторое преимущество. Им не нужно было годами тренировать баланс: опора помогала прощать огрехи равновесия.

Спустя час Люн уже не просто сидел в седле. Он ехал. Сначала осторожным шагом, а затем, почувствовав уверенность, пустил гнедого рысцой по соляной глади. Восторг в его глазах был почти осязаем. Для эльфа, привыкшего к костылям и сочувственным взглядам, конь стал не просто транспортом — он стал его новыми ногами. Люна было не стащить с седла: он объезжал стойбище по три раза на дню, проверяя посты, и даже обедал, не спускаясь на землю. Конь и эльф слились в одно странное, пугающее своей скоростью существо.

Рилдар, Бариадор и остальные эльфы прогрессировали ещё быстрее. К концу недели они уже не просто держались в строю, а освоили галоп!

— Смотрите! — крикнул Варион, пуская свою лошадь в карьер.

Он бросил поводья, удерживаясь в седле только за счёт упора в стремена, развернулся всем корпусом назад и выстрелил из лука. Стрела ушла в небо и вонзилась в старое седло-мишень в ста шагах позади.

Нукеры Баян-Саира, до этого посмеивавшиеся над «лесными всадниками», разом замолчали. То, что они увидели, было противоестественно. Степняки стреляли на скаку, пригибаясь к шее коня, используя его движение. И только вперёд. Все разом захотели стремена, и мы не успевали их делать.

— Они учатся слишком быстро, — пробормотал Баян-Саир, остановившись рядом со мной. — Мои воины начинают их бояться.

— Распределишь часть эльфов по сотням, — ответил я, глядя, как Люн, смеясь, проносится мимо на своём гнедом. — Нам нужно настоящее боевое братство, а не косые взгляды.

— Будут драки!

— И ты будешь разбирать их честно и непредвзято. Даже если виновные будут из твоих родственников, — я послал по нити, что нас связывала, приказ подчинения.

— Всё исполню, Эригон-тога! — хан был готов снова упасть мне в ноги.

Прошло четырнадцать дней. В полдень дозорные сообщили, что с севера приближается обоз. Это был Ромуэль. Его телеги, нагруженные драгоценными эльфийскими луками, охранял отряд Мунука, которого хан отправил сопровождать алхимика.

Я думал увидеть радостное лицо друга, но, когда кони остановились, моё сердце пропустило удар. Ромуэль выглядел так, будто постарел на десять лет. На передней телеге, закутанная в дорожный плащ, сидела Мириэль. Я подскакал к ней на Арлане — не обрадовав её, а напугав. Девушка даже отшатнулась, чуть не упав с повозки. Пришлось подхватывать под руку:

— Единый! Что это за зверь⁈

— Ты никогда не видела лошади? — удивился я. — Кстати, здравствуй!

— Такого большого — нет! И чем от тебя так пахнет⁇ — целительница принюхалась. А пахло от меня… лошадиным потом. И мыться тут было негде.

— Что произошло? — я повернулся к хмурому Ромуэлю.

Алхимик тяжело слез с повозки.

— Нас предали, Эригон. Келир Арваэл… он не стал ждать. Едва мы ушли в степь, он объявил тебя предателем. Ты теперь вне закона.

— А Лаэль? А воины Звёздного Ветра, что её охраняли?

Я сжал бока Арлана так, что он начал плясать подо мной.

— Гвардейцы все мертвы, — тихо сказал Ромуэль. — В город пришёл караван из Звёздного Чертога и, какое совпадение, в ту же ночь на дом Лаэли напали выродки из клана «Изумрудной Тени». Твоих воинов перебили всех, Хранительницу Келир выдал королю Серебролесья, как гарантию верности Митриима. Теперь Арваэлы заправляют всем в городе. Сам Келир присягнул Нориану Златокудрому в обмен на титул Наместника Лесов.

Я ещё сильнее натянул поводья — Арлан захрипел, встал на дыбы. Мириэль ахнула, алхимик отшатнулся прочь. Всё рушится… Боже, что я натворил!

— Что с Лиором?

— Ему удалось сбежать, он прячется у меня дома.

Ромуэль замолчал, судорожно сглотнув.

— Келир разогнал Совет — несогласных вешают прямо на площади.

— Мой дом… — я едва выдавил эти слова. — Он сжёг его?

— Нет, — Ромуэль поднял на меня воспалённые глаза. — Теперь там казарма личной гвардии Келира. Они устроили нужник в кабинете твоего отца. Прости…

Я почувствовал укол в сердце. Секретное подземелье! Там, в глубоком сне, окутанные корнями великого Идриля, ждали своего часа древолюды. Девять древних защитников, которых мой род хранил на самый крайний случай. Что с ними⁇ Но алхимик про них не знает…

— Мы сбежали чудом, — подала голос Мириэль. Она тоже спустилась с повозки. Я спешился, мы, наконец, обнялись. — Ромуэль вывез меня под кучей тряпья. Я пряталась неделю в Доме целителей.

Я посмотрел на эльфов, которые начали собираться рядом. Рилдар, Варион… Последнему придётся сообщить о гибели его воинов. Боже, зачем мне это⁉

— Тебе удалось достать луки?

— Да, Лиор помог. У него остались ключи от чёрного хода. Всю ночь выносили. Стрелы тоже привёз. Мы вышли вместе с обозом мастера Питэля — торговца из кузнечной гильдии. Вот, кстати, познакомься! — Ромуэль представил мне солидного эльфа, сидящего рядом на повозке.

— Господин Эригон, — поклонился эльф, — вам передаёт привет мастер Тарвэн Гром. Именно он поручил мне помочь магистру Ромуэлю и прислал вам ещё груз гномьего железа из последней поставки из Эха Гор. И он просил передать, что у вас в Митрииме ещё остались друзья и сторонники.

— Пришлось на воротах дать приличную взятку, чтобы нас, не досматривая, выпустили из города, — добавил алхимик. — Нам повезло, что стража Арваэлов очень сильно любит звон золота.

Ромуэль откинул ткань с одной из повозок. Луки, бочки с тяжёлыми стрелами, бруски железа…

— Значит, мосты окончательно сожжены, — сказал я. — Баян-Саир!

Хан подошёл немедленно.

— Отбери три сотни своих лучших лучников, — я указал на повозки. — Каждый из них получит эльфийский лук из этого обоза. Они бьют в два раза дальше ваших. Мы сделаем особый отряд!

Баян-Саир кивнул. Он чувствовал через нить мою жажду мести, и она резонировала с его собственной жаждой власти.

Ещё через неделю после целого дня очередных тренировок я вышел ночью на озеро. Розовые фламинго спали, стоя на одной ноге в солёной воде.

Я сидел на берегу, глядя на неподвижную гладь. Глядел на летящую комету. Сколько ещё она будет висеть в небе?

— Ты слишком много тратишь сил, тебе надо отдохнуть, — послышался тихий голос.

Мириэль присела рядом. Она сменила дорожное платье на чистую тунику, как-то сумела помыть волосы. И даже меня заставила ополоснуться, добыв дефицитную воду. Лошади пили очень много, колодца не хватало. Хан послал людей в степь, они нашли ещё несколько источников чистой воды. Но её приходилось возить или гонять к ним стада ночью.

Целительница протянула руку и коснулась моей щеки.

— Я потерял всё, Мириэль. Дом, верных людей, честь. Теперь я — просто вождь грязных степняков у солёного озера.

— Ты — Серебряный Вихрь, — прошептала она. — Я видела, как они смотрят на тебя. Ты дал им надежду. Келир думает, что он победил, но он лишь выгнал волка из леса в степь. И тот уже собрал свою стаю!

Она прижалась ко мне, и я почувствовал тепло её тела. Я обнял её, зарываясь лицом в её волосы. Запах фиалок, тот самый из сна, заполнил мои лёгкие.

— Пообещай мне, — она подняла лицо. — Пообещай, что ты не превратишься в чудовище, Эригон. Ромуэль мне рассказал… Слеза Рода… она меняет тебя. Я чувствую это. Ты становишься жёстче, холоднее.

Я посмотрел в её глаза, отражавшие холодный свет кометы. Мог ли я обещать такое? Месть внутри меня пульсировала, требуя крови тех, кто разрушил мой мир.

— Я стану тем, кем должен быть, — глухо ответил я. — Если для этого нужно стать холодным… пусть будет так.

Мириэль не отстранилась. Напротив, она обхватила мою шею руками, притягивая к себе. В её жесте было отчаяние и вызов всему миру. Её губы, солёные от слёз и степного ветра, нашли мои. Поцелуй был долгим. Наконец, я отстранился, погладил целительницу по волосам. Поколебавшись, произнёс:

— Ты должна знать кое-что…

— Я и так догадываюсь. Ты собираешься спасти Лаэль?

— Нет. В смысле да, но не то.

— А что же⁈ — девушка подобралась, даже отстранилась.

— Я уже не тот Эригон, что был раньше. Во мне будто живёт другая личность.

— Я догадывалась.

— Вот как?

— Эльфы так себя не ведут. Отдать Слезу степняку⁈ Да любой эльф отнёс бы её в Храм Оракула и молился на неё сто лет. Из какого ты мира? — она улыбнулась и погладила меня по щеке.

Я в ответ тоже усмехнулся. Выходит, не так уж и незаметны мои отличия от прежнего Эригона.

— И что же ты собираешься делать? — тихо спросила она.

— Вообще или…

— Сейчас! В смысле — теперь…

— Вернуться в Митриим и убить Келира!

— Даже так⁇

— Нужник в кабинете отца? Вырежу всех Арваэлов к Оракулу!

Я невольно провёл рукой по голой коленке Мириэль, смял подол туники. Внезапно понял, что девушка… возбуждена! Смело привлёк её к себе. Поцеловал. И она не отстранилась!

Мы упали на сухую, жёсткую траву. В этот момент не было ни Степи, ни предательства Келира, ни приближающейся войны. Я чувствовал, как её дыхание становится частым и прерывистым. Весь мир сжался до этого клочка земли, пахнущего горькой солью. Я любил её с той неистовостью, на которую способен только тот, кому больше нечего терять.

Уже под утро мы лежали на траве возле озера, обнявшись и не в силах оторваться друг от друга. Но в этот момент белая нить, связывающая меня с Баян-Саиром, вдруг вспыхнула багровым.

Я резко отстранился, вглядываясь в темноту степи. Мои обострённые чувства уловили едва слышный гул и крики, доносившиеся из центра стойбища. Там, где стояла юрта хана.

К тому времени, как я добежал до центра стойбища, у юрты хана уже собралась как минимум половина воинов клана. В свете костров метались тени. Шаман Кривой Коготь, облачённый в шкуры, исступлённо выл, размахивая над головой посохом и костяным амулетом. Вокруг него толпилось не меньше полусотни нукеров из «старой крови» — тех, кто всё ещё упирался пользоваться стременами и копьями и косо смотрел на эльфов в своём стойбище.

— Духи взывают к нам! Они сказали мне не верить лесному народу! — визжал шаман, указывая на юрту Баян-Саира. — Хана околдовали, и он забыл заветы предков! Священное озеро заберёт ваши души, если вы будете слушать чужаков!

Сумасшедшая пляска и удары в старый, грязный бубен сопровождали его выкрики, постепенно заводя народ. Над стойбищем поднимался гул сотен голосов.

Ну, с этим всё было понятно и, в общем-то, ожидаемо. Шаман почти всю жизнь оставался главным советником хана и религиозным вождём клана. А тут пришли какие-то длинноухие из леса за степью и начали свои порядки устанавливать. И хан больше с ним не советуется. Про обряды забыл. Денег и продовольствия шаману на ритуалы перестал давать. А еды становилось всё меньше и меньше. Плюс эльфу этому в рот смотрит и бегает за ним повсюду, как собачка. Ну кому такое понравится?

А тут ещё мать Баян-Саира местным женщинам в уши льёт: мол, хан перестал к жёнам приходить, старуху ни во что не ставит — ни почтения, ни внимания, ни заботы. Одна подготовка к будущей войне на уме. И остальные нукеры вынуждены так же тренироваться каждый день без продыху. Проклятые эльфы, дескать, совсем их мужей загоняли и сна лишили.

Я не ждал, что мать выступит против сына в открытую — это было бы глупо. Но своими бабскими разговорами она точно никому не помогала. Я понимал, что волна недовольства может полыхнуть, но, если честно, оказался к этому совершенно не готов.

Всё-таки власть хана в клане была абсолютной. Тут не было даже зачатков демократии или намёков на коллегиальное принятие решений: как хан скажет — так и будет. Делая упор на подчинение именно Баян-Саира, я отлично представлял, как выстраивать дальнейшую модель управления этими степняками.

Но оставалось право сильного.

Хану могли бросить вызов.

Род самого Баян-Саира внутри клана Сынов Ветра был самым многочисленным и влиятельным. Но были и другие — старые рода, которых в клане хватало. Они периодически пытались тянуть одеяло на себя, примеряя шапку верховного вождя на своих ставленников. И шаман, похоже, сделал сегодня ставку именно на них. Ведь если удастся сковырнуть Баян-Саира и посадить на его место более послушного хана — свято соблюдающего старые законы и традиции, — то и жизнь сразу «наладится». И эльфов можно будет прогнать. А лучше — убить, луки их необычные забрать.

Вокруг юрты Баян-Саира уже стояли нукеры из личной гвардии его рода и мои эльфы. В руках у них были новые составные луки, и они были готовы открыть стрельбу по первому взмаху руки хана. Стрелы лежали на тетивах.

Сам хан стоял у входа и смотрел на этот ночной спектакль шамана с лёгкой ухмылкой.

Похоже, такие представления тут были не в диковинку.

Доводить дело до кровопролития было точно не в моих интересах. Но толпа уже основательно завелась, и мне срочно нужно было придумать, как остудить её и заткнуть наконец этого деятеля ритуальных услуг.

Я протянул по нити, соединяющей меня с ханом, импульс успокоения, стараясь хоть немного погасить клокотавшую в нём ярость. Ухмылка на лице Баян-Саира напоминала оскал тигра, готового к прыжку. Ещё минута — и он даст команду стрелять, и тогда стойбище умоется кровью по самые крыши юрт. И Сыны Ветра перестанут существовать — клан не переживёт гражданской войны.

Отвечать придётся мне.

Я подошёл к костру, освещавшему помост, который Коготь выбрал сценой для своего представления, и крикнул:

— А ты уверен, что духи предков сказали тебе именно это?

Бубен смолк. Шаман огляделся в поисках раздражителя, посмевшего вывести его из транса.

— А вдруг ты ошибаешься, — продолжил я, обращаясь прежде всего к толпе, — и неверно истолковал их послание, а теперь призываешь народ идти против Баян-Саира?

— Это говорит лесной чужак, который околдовал нашего хана! — заверещал шаман, пытаясь вернуть внимание на себя.

— Это говорит Серебряный Вихрь, приход которого в Степь предсказала Верховная Судья Митриима! — я заставил голос звучать уверенно и выше обычного — мне нужно было зацепить их и сбить накал. — Я дал вашим воинам стремена и копья, которых вы ранее не знали. Я дам вашим стрелкам лучшие эльфийские луки. Я могу сделать ваших воинов непобедимыми! И ваш хан, — мне нужно было сместить акцент на вождя, — быстрее других увидел это и, как мудрый отец своему народу, не мог упустить такой шанс усилить род. Но он увидел ещё больше — дальше и глубже!

Я подошёл к Баян-Саиру, который высоко поднял голову и выпятил грудь.

— Ваш хан увидел истину в откровении Единого. Только объединив всех жителей степи и дав им новые знания, можно победить вашего общего врага!

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— А кто у нас общий враг? Кто веками сеет вражду между нашими народами? Кто подкупает и разобщает нас по отдельности, играя на слабостях, и делает всё, чтобы мы не объединились и не дали ему отпор?

Я снова выдержал паузу, потом шагнул к шаману и уставился ему в переносицу, заставляя его заметно занервничать.

— Этот враг, — я поднял голос, — император Лун Вей! И его лживые слуги из империи Дайцин, которые подкупом и ложью заставляют некоторых наших братьев идти против собственного народа!

Шаман попытался было что-то вякнуть, но я пригвоздил его взглядом, поднявшись к помосту вплотную и почти нависнув над ним.

— Кто хочет отказаться от силы, которую даёт вам Единый через ваших новых союзников — эльфов? Кто хочет быть рабом имперцев и лизать их грязные сапоги? Кому по нраву пресмыкаться перед теми, кто льёт вам в уши ложь и заставляет вас убивать таких же степных воинов, как вы?

После каждого вопроса по толпе проходила волна злости — и я сознательно раздувал её ещё сильнее. Речь я не репетировал, но отдельные куски давно крутились в голове, словно готовили меня именно к этой минуте. Настало время обещаний и лозунгов — тех, что спаивают толпу в единое целое.

— Я, Серебряный Вихрь Митриима, дам вам силу, и вы станете непобедимыми! Мы поднимем всю степь — всех наших братьев, которых веками мучила империя, — чтобы дать ей решительный бой и показать всем: когда мы едины — нас не сломать!

Я заметил на краю толпы там, где стояли эльфы Мириэль вместе с Рилдаром: они о чём-то тихо переговаривались. Интересно о чём? Спустился с помоста и снова подошёл к хану.

— Ваш хан, великий и мудрый Баян-Саир, первым присоединился к Серебряному Вихрю, который очистит степь от скверны Дайцин. Слава воинам Степи! Слава мудрому Баян-Саиру!

И весь табор взорвался одобрительными криками. Моя речь их зацепила — особенно при виде гордого хана, который кивал мне в такт и смотрел на всех с уверенным превосходством.

На шамана было больно смотреть. Его уже никто не слушал, и даже если бы он попытался заговорить, его бы, скорее всего, просто побили как агента Дайцин — того самого общего врага, который вносит смуту.

По нити Слёзы я чувствовал, как хана распирает от осознания собственного величия. И взгляды воинов только усиливали это состояние.

Давно надо было провести такой «митинг» и вправить им мозги. Недовольных, действительно, становилось всё больше. Так что шаман сегодня всё затеял вовремя.

Кривой Коготь понял, что проиграл. Он попытался скрыться в тени между юртами, но я оказался быстрее: поймал его за рукав халата и потянул к юрте хана. С оппозицией надо разбираться сразу, пока горячо. Чтобы потом не возомнили себя мучениками, можно попробовать сделать из него последователя новой линии: пусть выполняет прежнюю работу религиозного деятеля, но уже как «комиссар», следящий за моралью и политическими настроениями. Ну или придётся увольнять по жёсткому варианту. Пятая колонна мне тут ни к чему. Шамана нужно было «перевербовать».

Остатки возбуждённой толпы, переговариваясь и обсуждая произошедшее, постепенно разошлись по стойбищу.

Из женской юрты донёсся резкий шлепок и вскрик матери хана, но она тут же смолкла: старуха поняла, что ставка не сыграла. До конца ночи она больше не показывалась на глаза, запершись за тяжёлыми войлочными пологами.

Перевербовал я шамана очень просто. Отсыпал ему гномьего золота. Прямо на серебряное блюдо, что мне подарил хан в знак нашей дружбы.

— Тут сто золотых драконов Дайцина… — с намёком произнёс я. — Через месяц дам ещё двести.

— А сам ругаешь империю, — усмехнулся Коготь, сгребая жёлтые кругляши. Часть просыпалась на землю, пришлось их собирать.

— Дайцин и правда нам враг. Их маги сильнее степных шаманов, а золота для подкупа у них сильно больше. Им служат и Торгул, и хан Острых Клинков Энэбиш…

— Хорку-хан из Язвы тоже, — буркнул шаман.

— А ещё я знаю, что никакие духи тебе ничего не сообщают, — я понизил голос, наклонился к Кривому Когтю. — Думаю, они уже давно умерли. Сразу, как прекратили дуть Ветры Эфира.

Надо было видеть лицо шамана… Он мигом сдулся, сделался мрачным.

— И я могу легко сделать так, что об этом узнают Сыны Ветра. Веришь?

Коготь верил. А ещё он верил в золото, которое тщательно запихивал в кошель. Оно туда не помещалось, приходилось распихивать по карманам.

— Мы договорились⁈ — нажал я на шамана.

— Да.

Этого было мало. Надо его дожать.

— Завтра скажешь Сынам, что озеро перестало быть священным.

Коготь опять «съел лимон»:

— Это зачем⁈

— Затем, что у нас заканчивается еда. Мне нужно мясо «рапи».

— Оно горькое.

— Я знаю, как его приготовить, чтобы его можно было есть.

— Священную птицу⁈ — шаман покачал головой. — Ох… ждут нас страшные беды…

— Мне только не надо это втирать, — оборвал я Когтя. — Сделаешь, что велел?

Я схватил шамана за руку, в которой он держал кошель.

Тот, поколебавшись, кивнул.

Рассвет над озером был мутным и серым. Весь табор собрался у берега, глядя, как мы с Баян-Саиром и шаманом идём к кромке воды. Степняки стояли молча, и в их глазах читался суеверный ужас.

Я дошёл до самой воды, туда, где соляная корка была особенно толстой. Прямо передо мной стояли сотни «фламинго», лениво переминаясь с ноги на ногу. Они совершенно нас не боялись — видимо, уже привыкли к присутствию людей возле озера.

Я кивнул хану. Тот посмотрел на хмурого шамана, потом поднял лук и спокойно пустил стрелу в одну из рапи. Стрела с новым наконечником — «срезнем», предназначенным для охоты на птицу, — сломала кости и вошла в тушку наполовину, заставив птицу упасть и почти сразу умереть. В толпе послышался приглушённый стон: кто-то закрыл глаза, ожидая удара молнии или того, что озеро разверзнется. Но ничего не произошло. Вода лишь пошла лёгкой рябью, а остальные птицы даже не шелохнулись. Они просто не поняли, что случилось. Да это даже не охота будет, а избиение.

— Это просто вода, — я повернулся к собравшимся, стараясь перекричать гул. — В ней много соли, она не годится для питья, но в ней нет никакой святости или яда. Ведь все знают: чем больше пищи, тем сильнее воины! И мы возьмём эту силу во славу Единого!

Я кивнул Рилдару:

— Стреляй.

Эльф вскинул лук. Свист — и одна из розовых птиц, стоявшая в десяти шагах от берега, сложила крылья и ткнулась головой в соль. Остальные лишь отступили в сторону, продолжая ковыряться в тине. Они не знали страха перед нами, и эта беспечность была лучшим доказательством: никакое «проклятие» здесь не живёт.

— Мунук! — крикнул я брату хана. — Доставай их.

Степняк, всё ещё бледный от собственной дерзости, зашёл в воду и вытащил двух подбитых птиц. Он искоса взглянул на угрюмого шамана, и тот лишь коротко кивнул. Ночная беседа явно пошла ему впрок.

Весь день лагерь наблюдал за моим странным ритуалом. Я не стал сразу жарить птиц. Сначала Рилдар разделал их, удалив внутренности и кожу — именно там скапливалось больше всего горечи и соли. Затем я приказал принести три бадьи с пресной водой из колодцев.

Мы вымачивали мясо девять часов, меняя воду каждые три. Когда вода в бадье перестала быть мутной, я отрезал небольшой кусок и бросил его одной из лагерных собак — облезлой суке, которая всегда крутилась у кузни Рунгвара. Собака мгновенно проглотила мясо и уставилась на меня в ожидании добавки. Спустя час, когда стало ясно, что псина не собирается издыхать в муках, я облегчённо выдохнул и развёл костёр прямо в центре лагеря. Глины вокруг было в достатке, запекать решил также, без затей, как и рыбу из Горного Клыка.

Запах запечённой птицы, сдобренной диким луком и остатками эльфийских специй, расползся по стойбищу. Аромат был непривычный — сладковатый, насыщенный, дразнящий.

Когда я разбил чёрную корку глины, мясо под ней уже покрылось золотистой корочкой. Я первым отрезал приличный кусок и начал есть под пристальными взглядами сотен глаз. Мясо было плотным, похожим на гусиное, с лёгким привкусом йода и соли, который я так и не смог до конца вывести. Но оно было съедобным. И — вкусным.

— Баян-Саир, — я протянул хану нож с нанизанным куском. — Твой черёд. Истинно великий хан ест то, что даёт нам в пищу Единый.

— Духи предков… — вмешался шаман.

— Единый бог! — отрезал я. — Он создатель всего сущего и этой птицы тоже. Запомни и передай всем.

Баян-Саир посмотрел на меня, затем на своих воинов. В его глазах мелькнула тень сомнения, но белая нить Слёзы в этот момент полыхнула уверенностью. Он взял мясо и, почти не жуя, проглотил первый кусок. Лицо его расплылось в удивлённой улыбке.

— Это… это мясо, — выдохнул он. — Лучшее, что я ел! Послушайте все! Рапи вкуснее конины!

Утром по стойбищу уже ходил слух: тот, кто съест птицу рапи, обретёт особую силу — как их хан.

Первое табу Сынов Ветра рухнуло в момент, когда народ потянулся за жареным мясом птицы.

Рассвет над Озером Слёз наступал не сразу — он медленно просачивался сквозь мутную, серую мглу, превращая белую соляную пустыню в нечто, напоминающее поверхность мёртвой планеты. Воздух здесь был настолько перенасыщен солью, что она оседала на ресницах и губах горьким инеем, а каждый вдох отдавался в горле сухим, колючим зудом.

Оставаться на месте дольше было нельзя. Дозорные, прискакавшие глубокой ночью, принесли вести, от которых в жилах стыла кровь: на востоке, за холмами, в трёх днях пути от нас, небо днём пачкали жирные столбы дыма. Острые Клинки шли с востока всем табором в сторону нашего стойбища, сужая нам пространство для манёвра. И их было раза в три больше, чем нас.

Нам надо было что-то решать. Но сняться с места без запасов провизии? Нет, это было неверное решение — несколько отар овец, пара сотен мешков с зерном — вот и весь стратегический запас продовольствия на весь клан. Численность воинов в сотнях выросла. Как долго мы сможем всех кормить, пока не наступит голод?

Большая охота началась без труб и криков. Непуганые рапи, которых веками оберегало суеверие и страх перед «священным» озером, так и не научились бояться человека. Они стояли в густой от соли воде, лениво переминаясь с ноги на ногу, когда цепь лучников начала занимать позиции вдоль береговой линии.

— Бьём только срезнями! — негромко приказал Рилдар, проходя вдоль строя моих эльфов вперемешку с нукерами хана. — Одна стрела может убить сразу нескольких! И не забывайте их потом собирать! Спрошу за каждую.

Стрелы со «срезнями» — тяжёлыми наконечниками, похожими на маленькие стальные лопатки с острой, как бритва, кромкой — были идеальны для такой задачи. Они не прошивали лёгкую птицу насквозь — это было бы чревато тем, что рапи ещё могла попытаться взлететь и долго умирать где-нибудь на другом конце озера. Срезень же бил всей массой, ломая кости крыльев и шеи, вызывая мгновенный болевой шок.

Первый залп прозвучал сухо, как треск ломающегося под ногами сухостоя. Сотни розовых тел повалились в воду, окрашивая соляной раствор в грязно-бурый цвет. Удивительно, но остальные птицы лишь немного отодвинулись в сторону, с тупым любопытством поглядывая на бьющихся в конвульсиях сородичей. У них полностью отсутствовал инстинкт самосохранения.

Кровавая работа продолжалась пять часов. В ней участвовали все. Мужчины пускали стрелу за стрелой, пока пальцы не начинали неметь от тетивы. Дети и подростки, в азарте забыв о суевериях, бегали по щиколотку в едкой воде, вытаскивая добычу на берег и подбирая стрелы. Их босые ноги быстро покрывались белой коркой соли, которая разъедала кожу в мелких царапинах, но радость от грядущего сытного ужина была сильнее боли. Женщины, во главе с молчаливыми жёнами хана, расположились чуть выше по склону, превратив берег в живой конвейер. Их ножи мелькали с огромной скоростью, отделяя нежное, пахнущее йодом мясо от кожи и внутренностей.

Я дал команду наладить коптильни, надеясь сохранить мясо на долгий переход. Мы вырыли ямы, обложили их камнями, но степь оказалась скупа на топливо. Древесины было очень мало, а местный кустарник давал слишком много едкого, дегтярного дыма, от которого мясо становилось чёрным и слишком горьким. Некоторые женщины, глядя на мои потуги, попытались использовать для получения дыма привычный им кизяк. Но он пропитывал мясо таким «ароматом», что даже вечно голодные собаки воротили нос.

— Брось это, Эригон, — Ромуэль подошёл ко мне, вытирая руки от птичьей крови о пук сухой травы. — Здесь везде соль под ногами. Надо пользоваться. Засолить мясо будет гораздо надёжней твоего копчения. Проще и дольше хранится.

— Горькое мясо получается.

— Потом можно вымачивать просто чуть дольше.

Он был прав. Огромные пласты соляной корки дробили камнями, превращая их в грубую крошку, и пересыпали ею ощипанные и разделанные тушки в больших кожаных мешках. Это утяжеляло обоз, но давало гарантию: через неделю пути мы не будем жевать гниль.

Торговец Питэль выглядел бледно. Товар он распродал, а все наши передвижения его изрядно нервировали. Особенно тренировки сотен, а также слухи о приближении «Острых Клинков».

Но я нашёл, чем порадовать торговца — протянул ему стопку векселей отца. Это были долговые расписки крупнейших гильдий и торговых домов Митриима.

— Питэль, ты помог нам в трудный час, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал веско и спокойно. — Ты рисковал, вывозя из города Ромуэля и Мириэль. И ты привёз не только луки со стрелами, но и железо. Я расплачусь с тобой по справедливости. На, выбери себе векселя сам. И сам назначь справедливую сумму.

Торговец взял пачку, начал медленно перебирать листы, шевеля губами, словно подсчитывая незримые цифры. Наконец он вытянул один, с тяжёлой сургучной печатью гильдии Меховщиков.

— Этот, — тихо сказал он. — Сумма покрывает мои расходы втрое.

Мы оба понимали, что дело не в расходах, а в рисках.

— Но у меня есть условие, которое не обсуждается. Ты вернёшься в Митриим, — продолжил я, понизив голос. — И привезёшь нам стрелы. Много стрел. Сколько сможешь найти в городе, купить у гномов… Стрелы степняков слишком коротки и легки для наших составных луков.

Питэль помрачнел. Его пальцы судорожно комкали край кафтана.

— Господин Эригон, город под властью Серебролесья. Вывезти оттуда по второму разу военный груз — это всё равно что засунуть голову в пасть спящему дракону. То, что мне удалось это сделать один раз, не означает, что мне будет везти так и дальше. В любой момент стража у ворот может проверить груз, несмотря на полученные взятки.

Я вытащил из пачки ещё один вексель наугад, передал его торговцу.

— Здесь достаточно денег, чтобы купить всех стражников на южных и северных воротах разом. Не экономь на взятках. Если потребуется — купи начальника караула. Нам нужны стрелы как можно быстрее. Доставь их к урочищу Трёх Камней через четыре недели. Тебя там встретят. Мы купим всё, что ты привезёшь. И, как видишь, я умею быть и благодарным, и щедрым.

Питэль спрятал бумаги глубоко за пазуху. Его глаза бегали — он понимал риск, но жадность в нём всегда боролась со страхом и обычно побеждала. Через час его повозки скрылись в соляном мареве, унося с собой нашу единственную надежду на пополнение арсенала.

— Мы не можем ждать, пока он вернётся обратно, Эригон, — Ромуэль подошёл ко мне, когда я наблюдал за тренировкой второй сотни. — Питэль честный эльф, он вряд ли нас предаст, но его могут перехватить патрули Острых Клинков или Торгула. Нам нужно позаботиться о себе самим.

Он повёл меня вдоль берега, туда, где в озеро когда-то впадало старое, давно пересохшее русло реки. Там, в глубокой низине, сохранилось небольшое болото, забитое жёстким тростником. Стебли его на солнце казались золотыми и стучали друг об друга, как кости, когда ветер бился в их зарослях.

— Я наткнулся на это место, когда два дня назад решил осмотреть озеро с обратной стороны. Посмотри на эти стебли, — Ромуэль срезал один ножом и протянул мне. — Они прямые, удивительно лёгкие и после сушки становятся твёрдыми, как дерево. В Степном Торге я такие видел. Их называли «пустынной стрелой». Если мы привяжем к тростнику перья рапи, мы решим затруднение с древками для наших стрел. По длине они вполне подойдут к лукам рода Мирэйнов.

Я от удивления не сразу нашёл, что ответить. Это действительно было для нас спасением. У нас должен быть очень большой расход стрел при той тактике ведения степного боя, которая подразумевала быстрые наскоки, ложное отступление и карусель с расстрелом врагов с дальнего расстояния. И того запаса, который привёз Ромуэль из Митриима, нам точно не хватит надолго. А тут такой подарок, о котором я даже не мечтал. Я готов был обнять этого сурового старика! Но он, видимо почувствовав, что я могу не сдержаться, с улыбкой отступил от меня подальше.

Весь вечер лагерь напоминал огромную ремесленную мастерскую. Дети и старики, и так уставшие от марафона с рапи, теперь резали тростник, эльфы калибровали его по длине, используя мерные рейки, а женщины, желающие поменять вид деятельности с разделки птицы на что-то менее кровавое, приматывали оперение тонкими жилами. Это были не идеальные боевые стрелы, но для массового обстрела на дистанции, где важно количество, а не ювелирная точность, они подходили идеально.

Весь род работал как единый организм почти без сна. Только воинам позволяли поспать несколько часов. Ведь от них будет скоро зависеть жизнь остальных.

К следующему утру у нас уже было шесть тысяч новых стрел — тяжёлых и смертоносных. И работа не останавливалась ни на минуту.

Однако война не собиралась ждать, пока мы закончим все подготовки.

К вечеру в стойбище прискакали трое дозорных. Кони их были в мыле, бока ходили ходуном, а сами всадники едва держались в сёдлах. Один буквально лежал на шее коня, заливая седло тёмной, густой кровью — у него в спине торчала стрела. Патрульные столкнулись с передовым отрядом «Острых Клинков» всего в одном переходе к востоку.

Я приказал немедленно отправить раненого в лазарет. Под него недавно выделили три светлых юрты, которые можно было составить вместе. Мириэль была уже там, намазывая пахучую мазь на стопы очередного мальчишки, который распорол себе ногу в водах озера, наткнувшись на утонувшую стрелу. У неё был большой опыт в хирургии, и она делала такие операции уже практически на автомате. И степняки сразу оценили её мастерство. Ведь из целителей в клане была только мать хана, у которой умерло больше пациентов, чем выздоровело, и поэтому, в основном, все лечились сами, как могли. А тут вдруг эта странная эльфийка начала принимать всех и лечить бесплатно. Причём её лечение реально помогало. И теперь к ней потянулись со всего стойбища.

Раненого в спину воина внесли и положили на живот, сняв меховую накидку и разорвав на нём рубаху. Обломили стрелу. Тот лишь скрипнул зубами.

Я стоял у входа в юрту, стараясь не мешать, и наблюдал за целительницей. Её руки были по локоть в крови, лицо сосредоточено, а губы плотно сжаты. Она не морщилась от запаха немытого тела степняка, конского пота и навоза, к которым уже успела привыкнуть тут, в стойбище.

— Варион, держи его за плечи! — командовала она чистым, звонким голосом. — Ромуэль, неси настой мандрагоры и чистую ветошь! Живее!

Мать хана, которая всё это время неприкаянно бродила вокруг юрты, поджимая губы и что-то бормоча о «ведьмовских лесных штучках», попыталась зайти внутрь с пучком какой-то вонючей сушёной травы. Она считала себя главной знахаркой клана, и появление эльфийки, распоряжающейся жизнью её людей, жгло ей сердце.

— Уйди, старая, — Баян-Саир вырос перед ней, как скала. — Ты видишь, эльфийка возвращает моих воинов к жизни. Твои нашёптывания не вытащат стрелу из его спины. Сядь у костра и молчи, если не хочешь разгневать меня.

Старуха зашипела, как придавленная гадюка, но подчинилась. Авторитет хана, подкреплённый моей незримой магической связью через Слезу, стал в эти дни непоколебим. Мы видели, как Мириэль осторожно очищает рану, как её тонкие пальцы вынимают наконечник стрелы и накладывают швы с точностью, недоступной ни одному костоправу степи. Хан стоял рядом, в его взгляде было почти суеверное почтение и восхищение её работой.

Я подошёл к раненому, когда Мириэль закончила. Крепкий нукер лежал на животе, тяжело дыша. На его лопатке алел длинный порез, зашитый какой-то полупрозрачной жилой и смазанный густой мазью.

— Стрела вошла под лопатку, но наконечник засел не глубоко. Видимо, достала уже на излёте. Ему крупно повезло, — коротко бросила она мне, вытирая руки. — Почему он без доспехов? Даже простая кольчуга защитила бы его спину.

— Потому что их нет! — разозлился я. — С иголки по бору собрали кольчуги, щиты для первой, ударной сотни. Ничего нет, понимаешь? Одни стёганые халаты с бляхами, да кожаные доспехи. Вот и всё наше богатство.

Мириэль пожала плечами, начала вытирать руки.

Я смотрел на эту рану, и в моей голове внезапно всплыл образ из «прошлой жизни». Что-то странное, увиденное то ли в книгах, то ли каком-то фильме. Самураи. Конные воины далёких, туманных островов. Я вспомнил огромные, яркие накидки, раздувающиеся за их спинами во время скачки.

— Хоро, — прошептал я.

— Что это за слово? — Мириэль подняла на меня усталые глаза. — Первый раз слышу.

— Нам нужна защита для спины. Нам нужен воздух.

На меня все посмотрели, как на идиота. Я повернулся к стоявшим недалеко Баян-Саиру и Мунуку.

— Нам нужна лёгкая, прочная ткань. В обозе Питэля были несколько рулонов шёлка и тонкой шерсти. Тащите их сюда.

— Ткань? Против стрел? — Мунук недоверчиво хмыкнул, оглядывая полотно. — Эригон, ты же не хочешь превратить моих нукеров в танцовщиц из гарема императора? Они будут против!

Все засмеялись.

— Послушай меня и не спорь. Мы сделаем накидки особого кроя. Один конец крепится к шлему, второй — к поясу всадника. На скаку встречный ветер надувает ткань. Когда стрела попадает в такую натянутую, дрожащую преграду, она теряет свою силу. Она не пробивает её, а запутывается или отклоняется в сторону, не долетая до тела. А если и пробьёт — до спины она дойдёт уже на излёте, бессильная против кожаного доспеха.

Баян-Саир загорелся идеей мгновенно. Он, похоже, любил хитрости, которые давали преимущество в бою. Мы провели испытание прямо в центре лагеря. Бардум на полном скаку пустил стрелу с тупым наконечником в спину нукеру, одетому в прототип «хоро». Ткань вздулась пузырём, затрепетала на ветру. Стрела ударилась в шёлк, запуталась в его складках и бессильно упала в пыль. По лагерю пронёсся вздох изумления.

— Сделайте их яркими! — приказал я. — Под цвет каждой сотни. В пыли битвы нам с ханом будет ещё проще видеть, где находятся наши воины, и куда они наносят удар. Копий у нас, к сожалению, не так много успели сделать. Придётся ими вооружить только твою сотню, Мунук. И твоим воинам при таранном ударе такие накидки «хоро» будут только мешать. А вот для остальных воинов надо попытаться нарезать таких накидок побольше. Особенно для тех, которые будут выполнять ложные отступления.

И работа опять закипела. Отдыхать будем потом. Если выживем. И все это прекрасно понимали, тревожно поглядывая на восток.

На следующее утро, когда солнце едва поднялось над соляной равниной, окрашивая озеро в цвет запёкшейся крови, я провёл первый общий смотр войска. Это была уже не разрозненная толпа кочевников, но пока ещё и не армия, спаянная дисциплиной и моей волей. Шестьсот пятьдесят два всадника выстроились в почти ровные квадраты, представляя собой сплошное лоскутное одеяло из разномастных коней, доспехов и вооружённых разнообразным оружием. На некоторых уже были накидки «хоро» под цвет их сотни, и эти производили отдалённое впечатление о некоем единстве. Остальные выглядели как собранные в кучку бомжи в меховых шапках или шлемах и с луками в садаках у седла.

Я проехался вдоль строя вместе с ханом и Мунуком, осматривая воинов и мысленно взывая к местному Единому богу, чтобы они в самом начале боя не забыли то, что мы тут вдалбливали в них почти четыре недели.

Структура сотен была достаточно жёсткой и продиктованной необходимостью:

Красная сотня Мунука — «Тяжёлые». Всадники на самых крепких и выносливых конях, вооружённые копьями, саблями и луками. Именно им мы собрали лучшие доспехи. Их основной боевой задачей был лобовой удар и разрыв строя противника.

Жёлтые и зелёные сотни Рилдара и Вариона — «Смешанные». Здесь эльфы были смешаны со степняками и между ними то и дело вспыхивали конфликты. Пришлось даже двух Сынов Неба приказать пороть, а одного, в назидание, обезглавить. Никакого снисхождения к залётам. Я надеялся, что предстоящая битва с Острыми Клинками сотрёт противоречия, но не был в этом уверен на все сто. Да, боевое братство — это сила. Но как дальше будут уживаться Сыны и эльфы?

Чёрная сотня Бариадора Тёмного — «Разведка». Бариадор всегда был склонен к скрытности и коварству. Его люди на самых быстрых лошадях уже рыскали в степи, скрываясь в складках местности, изучая степь вокруг озера.

Золотая сотня хана. Она же гвардия. Личные нукеры хана и мой последний резерв. Сто отборных степняков под личным командованием Баян-Саира. Это был наш молот, который должен был защищать ставку хана или нанести финальный удар по противнику.

Оставшиеся пятьдесят человек я выделил во взвод обеспечения и охраны обоза. Назвал их серой полусотней. Там десятниками я назначил своих эльфов, знающих толк в логистике и порядке. А полусотником там стал Люнэль, отвечавший за обоз и гордо восседающий сейчас на своём гнедом скакуне с правого края построения.

— Чего-то не хватает, — сказал я, поправляя пояс с паризеем.

В этот момент Рилдар выехал вперёд. В руках он держал тяжёлое чёрное древко. На ветру развернулось новое знамя, сшитое Мириэль и женщинами клана: Серебряный Вихрь на глубоком чёрном фоне.

Я направил Арлана к знамени.

Подъехав к нему, я поднял рог и громко дунул в него. Всё внимание теперь было приковано ко мне.

— Воины Серебряного Вихря! — прокричал я, стараясь, чтобы звук моего голоса разнёсся над всеми рядами. — Доблестные всадники Степи! Вы готовы достойно встретить врага, показав ему всю мощь нашего духа и точность наших стрел?

— Да!!! — раздалось что-то нестройное в ответ!

— Я не слышу вас! Вы готовы! — проревел я на максимуме своих связок.

И вот на этот раз их, похоже, проняло по-настоящему. Потому что слитный рёв шести сотен пятидесяти глоток прокричал ответ уже в едином порыве:

— Дааааааа!!!

Я обернулся к сидящему на лошади рядом хану, в глазах которого плескался чистый восторг. По нити Слёзы от него в мою сторону шли волны обожания и поклонения.

— Ну вот, теперь, пожалуй, можно встречать гостей, — негромко сам для себя произнёс я.

Утром просыпался я тяжело, с гудящей головой. Я откинул тяжёлый полог юрты и шагнул наружу. Спина затекла после короткого, тревожного сна на жёстком войлоке; я потянулся, слушая, как хрустят позвонки, и глубоко вдохнул колючий воздух.

У костра, в котором ещё теплились угли, сидел подросток. Лет четырнадцати-пятнадцати, не больше. Худощавый, жилистый, с типичным лицом степняка: скуластый, с узким разрезом глаз и кожей цвета старой меди. На нём был поношенный, но чистый степной халат, перехваченный широким поясом, а за голенищем правого сапога виднелась рукоять простого ножа. Увидев меня, он вскочил, замер в почтительном, хотя и немного напряжённом поклоне.

— Кто такой? — хрипло спросил я, прочищая горло.

— Сарбак, господин, — парень выпрямился, глядя мне прямо в глаза с той смесью достоинства и любопытства, что была присуща детям ханов. — Отец, Баян-Саир, прислал меня. Сказал, что вождю Серебряного Вихря не пристало самому чистить сапоги и возиться со сбруей, когда голова нашего вождя должна быть занята войной.

Я внимательно осмотрел его. Значит, хан решил приставить ко мне своего сына. И в качестве знака доверия, и как ученика, а может — и как лишние глаза.

— И что ты умеешь, Сарбак?

— Я с пяти лет в седле, господин. Арлана вашего я уже напоил, — он указал подбородком в сторону моего жеребца, который мирно стоял у коновязи. — Копыта осмотрел, соль отмыл, кожу на обмотках проверил. Могу доспех вычистить так, что солнце в нём отражаться будет. А если надо — мясо зажарю с дымком, я знаю секрет с сухим корнем кустарника. Могу стрелять из лука, пасти лошадей и овец.

Я хмыкнул. Парень говорил уверенно, без лишнего подобострастия. В его руках, мозолистых и крепких, чувствовалась привычка к труду, а не к праздности. Но почему у него такой старый и ветхий халат?

— А ты какой сын хана?

— Девятый, — повесил голову парень. — От третьей жены.

Понятно. Пятая вода на киселе…

— Хорошо, Сарбак. Будешь присматривать за вещами и конём. Если Арлан тебя не лягнул в первый же час, значит, признал. Сейчас найди кусок ветоши и натри мой панцирь жиром рапи. Пыль сегодня будет стоять столбом, не хочу, чтобы соляная корка въелась в сочленения.

— Будет сделано, — коротко бросил он и тут же принялся за дело, ловко подхватывая мои доспехи, сложенные на деревянной подставке у входа.

Я посмотрел на восток. На горизонте уже поднималась серая полоса пыли. Энэбиш не заставил себя ждать — к нам идут Острые Клинки. Не быстро, можно сказать медленно. Но неотвратимо. Сарбак, уже начавший натирать нагрудник, тоже бросил быстрый взгляд на горизонт. Его пальцы на мгновение дрогнули, но он тут же продолжил работу, лишь крепче сжав челюсти. В этом мальчишке было то самое спокойствие Степи, которое нам сегодня понадобится в избытке.

Стяг, едва показавшись утром сквозь густую соляную взвесь, висел над горизонтом мутным медно-красным пятном, не давая тепла. Внутренне я был почему-то уверен, что у нас всё получится, но от досадных ошибок и случайностей никто не застрахован. Поэтому ещё с вечера всё стойбище начало собираться для похода. Полусотня Люна обеспечивала порядок и защиту клана в дороге. А шесть сотен всадников ехали сейчас за мной относительно стройными колоннами на восток, давая табору собраться и отойти дальше в степь. На всякий случай. Мало ли как сложится сражение…

Я сидел в седле своего белоснежного жеребца Арлана, чувствуя, как он подрагивает подо мной, перебирая стройными ногами. С востока медленно вырастала стена пыли. Она не была однородной; в ней угадывались всполохи металла, колыхание знамён и тяжёлый, монотонный гул тысяч копыт. Это шли «Острые Клинки» хана Энэбиша.

— Гляди, Эригон, — Баян-Саир, пристроившись справа на своём гнедом, приставил ладонь козырьком к глазам. — Их много. Больше, чем доносили дозорные.

Я прищурился, анализируя диспозицию. Да, визуально казалось, что на нас движется целая орда тысяч в пять всадников. Но зрение у эльфов было значительно лучше, чем у людей.

— Нет, хан. Воинов там наберётся едва ли тысяча. Остальные — это табор. Женщины, дети, вьючные мулы, запасные табуны. Энэбиш не просто идёт воевать, он перекочёвывает на твои земли, Баян-Саир, будучи уверенным, что мы либо разбежимся, либо погибнем.

Хан Острых Клинков не видел в нас угрозы. Для него мы были кучкой беженцев, которые позорно бежали от гнева Торгул-хана и теперь должны быть стёрты с лица земли. Поэтому вместо войска он привёл с собой сразу весь свой род.

— Тысяча закалённых рубак против наших шестисот, — тихо пробормотал Ромуэль, увязавшийся с нами. — Шансы так себе, если биться грудь в грудь.

— А мы и не полезем напролом, — я обернулся к Рилдару. — Твоя сотня готова?

Эльф лишь коротко кивнул. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но я знал, что внутри него всё дрожит в предвкушении хорошей битвы.

— Помни, — предупредил я сотника, — твоя задача не подпускать их ближе, чем на триста шагов. Измотай их, посей панику и заставь их бежать за вами. Вы — приманка, но приманка смертоносная. И используйте сменных коней, как только почувствуете, что лошади выдыхаются. Вы должны быть в постоянном движении.

Рилдар нежно потрогал тетиву своего составного лука — шедевра митриимских мастеров, — усмехнулся в ответ и снова кивнул головой.

— Мы всё сделаем как надо, Серебряный Вихрь!

Ого, как меня уже величают…

Рилдар, развернувшись, послал коня к своей передовой сотне. Его жёлтая накидка хоро раздулась парусом за спиной, и на ней заиграли редкие лучи Стяга.

Первый контакт произошёл, когда Острые Клинки миновали гряду Солёных Оврагов. Энэбиш, завидев наш передовой отряд, даже не стал утруждать себя сложными манёврами. Он просто вскинул саблю, и около восьми сотен всадников сорвались в галоп с диким гиканьем. Они привыкли, что враг либо принимает бой встречной атакой, либо бежит.

Но «жёлтая» сотня Рилдара не сделала ни того, ни другого.

Эльфы и лучшие нукеры, которых мы тренировали до седьмого пота, рванули навстречу врагу, но на середине дистанции резко свернули и по широкой дуге начали уходить вбок. Рилдар подал сигнал, выстрелив из лука первым.

— Пли!

Воздух вздрогнул. Стрелы чёрной тучей взмыли в небо. Благодаря мощи эльфийских луков они в считанные секунды преодолели расстояние, которое степняки Этабиша считали безопасным. Я видел, как первые ряды Острых Клинков буквально «смыло». Тяжёлые наконечники-иглы пробивали кожаные панцири, как пергамент. Всадники падали, их кони, спотыкаясь о тела товарищей, превращали атакующий строй в хаотичную свалку.

Второй, третий, четвёртый залп — и сотня уже вышла из дуги, показав Острым Клинкам спины со странными развевающимися хоро. Больше всего в обозе Питэля было именно жёлтого шёлка, и на атакующую сотню Рилдара мы его не пожалели весь.

Энэбиш, вероятно, решил, что это какая-то магия эльфов, и приказал своим лучникам ответить. Но их стрелы, пущенные из обычных степных луков, бессильно падали в пыль, не долетая до наших последних всадников добрых сотню метров.

И тут началось то, ради чего мы не спали ночами. Сотня Рилдара растянулась в линию, и они начали отходить.

Я на миг замер, наблюдая с холма за этими движениями, ожидая, что вот-вот кто-то из воинов жёлтой сотни сорвётся и бросится на врага. Но пример первых двух десятков эльфов, следовавших за Рилдаром, заставил всех остальных чётко завершить манёвр, вытянувшись в линию перед войском противника и, развернув коней от него, уходя в сторону.

— Они бегут! Смерть псам! — взревели Клинки, видя спины наших воинов. И всадники Энэбиша бросились в погоню вслед за своим ханом, скакавшим на огромном чёрном жеребце впереди всех.

Именно в этот момент жёлтые накидки «хоро» за спинами моих воинов расцвели.

Под порывами ветра, вызванного быстрым галопом, шёлковые мешки надулись, превращая каждого всадника в странное, горбатое существо с огромным ярким пузырём за спиной. Эти шары затрепетали, создавая странные шары позади спин.

Острые Клинки пытались стрелять в спину отступающим. Я видел, как тучи их стрел едва догоняли сотню Рилдара. Но происходило невероятное: те стрелы, которые всё-таки почти на излёте попадали в линию отступающих всадников, ударялись в надутые «хоро», запутывались в вибрирующих складках ткани или просто отклонялись в сторону, теряя энергию в воздушной подушке. Для степняков Энэбиша это выглядело как колдовство. Их лучшие стрелки всаживали стрелу за стрелой в эти огромные раздутые воздухом спины, но всадники «Серебряного Вихря» даже не покачивались в сёдлах. Даже если стрелы и пробивали хоро, они уже теряли свою пробивную силу и застревали в защите спины, не пробивая шёлк насквозь.

— Смотри, Баян-Саир! — я не мог скрыть торжества.

— Настоящая магия ветра, повелитель!

— Я говорил так тебе меня не называть!

Наши же воины, стоя в стременах и периодически разворачиваясь в сёдлах, продолжали методичный расстрел преследователей со спины.

После десяти минут бешеной скачки, теряя многих воинов, Энэбиш, наконец-то, подал сигнал прекратить бесполезное преследование странного противника. Ведь из всей сотни отступающих всадников в степи остались лежать всего двое: лошади которых неудачно подвернули ноги в сумасшедшем галопе.

В этот момент, когда противник остановил погоню, я поднял рог и издал громкий звук. Короткий и сразу длинный. И в дело вступил Варион со своей засадной сотней. Они зашли с фланга, вынырнув из-за гребня, и обрушили шквал стрел на врага с дальнего расстояния.

Уйдя по широкой дуге, как перед этим жёлтая сотня Рилдара, всадники Вариона выполнили похожий манёвр и подставили врагу спины. Но Энэбиш, видимо, осознав, что его войско тает на глазах, направил атаку в центр, пытаясь пробиться к нашей ставке на холме.

И тогда я вновь дунул в рог. Длинный и короткий — бой «наскоком», без сшибки. И обе атакующие сотни пошли на второй заход по дугам с флангов.

Это была классическая «карусель», но возведённая в абсолют благодаря дальнобойности наших луков. Острые Клинки несли страшные потери, не имея возможности даже нанести ответный удар.

Битва длилась уже больше часа, постепенно в схватку вступили все сотни, кроме «красной», ударной. То, что осталось от Острых Клинков, приблизилось к нашему холму уже почти вплотную.

Я отчётливо разглядел Энэбиша в богатом доспехе, на вороном жеребце. У него в панцире застряло несколько стрел, ещё пара торчала из щита. Он мчался прямо на нас, размахивая кривой саблей.

— Бардум! — крикнул я, указывая мечом.

Лучший стрелок Сынов не нуждался в пояснениях. Он плавно вытянул стрелу. Короткий вдох, свист тетивы. Стрела вошла Энэбишу прямо под забрало шлема. Хан Острых Клинков просто исчез из седла, выбитый чудовищной силой удара. Его конь ещё несколько секунд скакал по инерции, неся на себе лишь пустое седло и обрывки поводьев.

И вслед за этим с двух сторон холма наперерез атакующим остаткам врага выскочили стрелки синей сотни Бардума. После их слитных залпов битву уже можно было считать выигранной.

Гибель вождя стала последней каплей. Из почти тысячи воинов Острых Клинков в строю осталось едва ли треть. Остальные либо лежали в пыли, либо пытались ползти в сторону своего табора, истекая кровью. Оставшиеся в живых осадили коней и сбились в кучу, окружённые со всех сторон нашими всадниками, больно жалящими их своими дальнобойными луками.

Над рядами Клинков поднялась белая тряпка, примотанная к сабле. В воздухе над полем боя внезапно повисла тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и стонами раненых.

— Прекратить стрелять! — я дунул в рог одним длинным гудком.

Сотни Серебряного Вихря замерли. Кони тяжело дышали, бока их были покрыты мыльной пеной и соляным налётом. Победа!

От вражеского строя отделился всадник. Это был невысокий, жилистый мужчина с лицом, изрезанным морщинами и следами крови на лице. Он ехал медленно, опустив плечи. Из его доспеха в нескольких местах торчали обломанные древки наших тростниковых стрел, которые, к счастью для него, застряли в плотной коже и войлоке, не достав до тела.

Я, Баян-Саир и Мунук выехали навстречу. Арлан под моей рукой шёл ровно, гордо вскинув голову, словно понимал, что он — конь победителя.

— Я — сотник Джумаха, — прохрипел всадник, остановившись в десяти шагах. Он посмотрел на нас взглядом человека, который только что видел конец света. — Вы убили нашего хана. Вы выбили шесть сотен наших людей… И при этом я не вижу ваших убитых на этой равнине. Как это возможно? Так никто не воюет в степи! Где ваша честь? Где честная схватка на саблях?

— Честь — это когда твои люди возвращаются к своим жёнам живыми, Джумаха, — холодно ответил я. — А сабли… сабли мы достанем, если ты сейчас не сделаешь правильный выбор.

Я оглянулся на подъехавшего сбоку Рилдара, который тяжело дышал. У его коня пена шла изо рта. Он едва заметно покачал головой и приоткрыл свой колчан. Он был пуст. У наших всадников просто закончились стрелы. У воинов Вариона тоже, наверняка, осталось по паре штук на брата. У Бардума было ещё хуже, ведь его сотне достались только те стрелы, которые привёз из Митриима Ромуэль. И их хватило только на пять или шесть полных залпов. Мы расстреляли всё. Если Клинки сейчас поймут это и бросятся в последнюю отчаянную атаку — они прорвутся. У Мунука была свежая сотня с копьями, но против пяти сотен разъярённых смертников этого могло не хватить.

Нужно было блефовать.

— Сдавайтесь! — я направил паризей на Джумаху, и клинок полыхнул серебром, отражая мутный свет Стяга. — Сложите оружие и присягните Серебряному Вихрю!

Сотник Клинков горько усмехнулся.

— Присягнуть? Тебе, лесной пришелец? Или Баян-Саиру, который привёл в Степь остроухих колдунов? Мои люди не поймут этого.

— Тогда они лягут в землю. А их жен себе возьмут Сыны Ветра, — я перешёл на более мягкий, но властный тон. — Посмотри вокруг. Вы — один народ. Острые Клинки, Сыны Ветра, Язвы… Какая разница, как назывались ваши предки, если сейчас у вас один враг? Ты думаешь, Энэбиш вёл вас к славе и лучшей жизни для вас и ваших детей? Нет, он вёл вас на смерть, потому что не понимал. Империя Дайцин столетиями делала из вас рабов и уже давно точит ножи, чтобы вырезать вас всех поодиночке.

Я указал на наших воинов.

— Видишь этих нукеров? Ещё вчера они были из рода Торгула. Теперь они — часть Вихря. Они увидели силу, которая может объединить Степь. Присоединяйтесь к нам, и завтра вы будете учиться стрелять так, как стреляли сегодня мы. Вы будете носить плащи, которые делают вас неуязвимыми для стрел. Мы станем силой, перед которой дрогнет Дайцин!

Джумаха замолчал. Он оглянулся на своих воинов. Те сидели в сёдлах, понурив головы. Ярость в них действительно выгорала, сменяясь суеверным ужасом.

— Нам нужно посоветоваться со старейшинами, — наконец сказал сотник. — Мы не можем решить такое сами. Дайте нам забрать тело хана Энэбиша. Дайте нам похоронить мёртвых. И не стреляйте нам в спины, если в ваших словах есть хоть капля правды.

— Забирайте своего хана, — кивнул я. — Ответ я жду до заката. Если до того, как Стяг коснётся края горизонта, вы не сложите оружие у нашего знамени — я отдам приказ, и вас всех вырежут во славу Вихря!

Джумаха развернулся и уехал. Мы смотрели, как Острые Клинки начинают скорбную работу по сбору тел. Это было тяжёлое, гнетущее зрелище. Степь всегда забирала свою дань, но сегодня эта дань была выплачена только одной стороной.

— Эригон, у нас получилось, — прошептал Баян-Саир, вытирая пот со лба. — У нас ведь ни одной стрелы не осталось, верно?

— Ни одной, — признался я, чувствуя, как мелко дрожат мои руки от пережитого напряжения. — Если они решат драться до конца — это будет бойня. Дай приказ начать собирать стрелы. Жёлтой и синей сотне.

Мы вернулись к нашему лагерю. Вестовые уже предупредили Люна, и табор возвращался на прежнее стойбище рядом с озером. Нукеры, которые только что вернулись из «карусели», спрыгивали с коней и почти без сил падали на колени прямо в соль, целуя края своих ярких «хоро». Для них это была не физика, не аэродинамика — это было высшее покровительство Единого.

Мунук подошёл ко мне, ведя коня в поводу. Его лицо было чёрным от пыли. Он улыбался.

— Небывалая победа! — пробасил он. — Степные сказители сложат про нас песни. Мои ребята за всё время боя только и делали, что коней за узды держали! Мы даже сабель не обнажили! Зачем учились удару копьями, клину?

Я усмехнулся и похлопал гиганта по наплечнику.

— Радуйся, Мунук. Ты сохранил своих людей. И поверь мне — твоя сотня ещё скажет своё слово. Если завтра Таргул приведёт три тысячи воинов, нам не хватит никаких стрел. Вот тогда ты и покажешь, чего стоит твоя «красная» сотня. А сегодня… сегодня мы победили умом.

Я посмотрел на Рилдара и его воинов. Они выглядели пугающе спокойными. Но я-то знал, какой ценой далось им это хладнокровие. Каждый выстрел требовал идеальной концентрации в условиях скачки и пыли. Это был первый реальный бой эльфов верхом на конях, и их изнутри просто распирало от радости, но внешне они все пытались выглядеть степенно и достойно перед степняками. Они реально сильно вымотались, но показывать свою усталость или радость от выигранного боя перед степными воинами им было зазорно.

Я проехал к лагерю. Там в лазарете Мириэль и Ромуэль уже принимали немногих раненых. У нас было всего семеро пострадавших: четверо упали вместе с лошадьми и были насмерть затоптаны преследующими их всадниками Острых Клинков, двое получили лёгкие царапины от случайных стрел, пробивших ткань накидок на излёте. И один упал с лошади, которая испугалась и сбросила его из седла. Этот последний отделался лёгким сотрясением мозга, но был жив. Это был беспрецедентный результат.

Я присел на корточки у входа в свою юрту. Арлан стоял рядом, тычась мордой мне в плечо.

— Ты сделал это, Эригон, — Мириэль подошла ко мне, вытирая руки полотенцем. Она выглядела измученной, но в её глазах светилась гордость. — Ты изменил мир. Теперь Степь никогда не будет прежней.

— Это только начало, Мириэль. Одна тысяча Острых Клинков — это лишь малая часть того, что нам противостоит. У Торгула их пять!

— Уже четыре.

Я задумался. Мы сегодня создали миф о непобедимости «Серебряного Вихря», разбив всего двумя сотнями пятикратно превосходящее войско противника. И почти без потерь. Но мифы нужно подкреплять делом каждый день. Сегодня только каким-то чудом битва остановилась как раз тогда, когда мы остались совсем без стрел.

Я посмотрел на восток. В лагере Острых Клинков жгли поминальные костры. Густой дым поднимался в небо, смешиваясь с соляным туманом.

— Они согласятся? — тихо спросила Мириэль, присаживаясь рядом.

— Согласятся, — ответил я, глядя на чёрное знамя с серебряным вихрем, лениво колышущееся рядом с моей юртой. — Либо пойдут под это знамя, либо смерть. У них нет другого пути. И у нас тоже.

Вместе с нукерами из «Золотой» сотни мы ехали с Баян-Саиром к табору Острых Клинков, внимательно всматриваясь в пыльное облако впереди. Арлан шёл подо мной ровным шагом, мерно покачивая головой. Степь перед нами уже была пуста. О вчерашней кровавой битве теперь напоминали только пятна крови на траве и кружащие где-то в небе стервятники, которым уже ничего не достанется.

Сарбак, мой новый помощник, ехал чуть впереди нас на низкорослом, но крепком степном коньке, ведя в поводу запасную лошадь с моими вещами. Одновременно он держал знамя с Серебряным Вихрем по чёрному полю. Можно было бы придумать что-то и более оригинальное, но всё в спешке, всё в движении.

Глядя на прямую спину Сарбака, я невольно возвращался мыслями во вчерашний вечер.

Сразу после того, как смолкли звуки битвы и над полем повисла та самая тяжёлая тишина, мы вовсе не бросились праздновать. У нас уже не оставалось на это сил. Мой приказ был просто: собирать стрелы и выносить с поля мёртвых коней.

Я помню, как сумерки медленно опускались на равнину, окрашивая степную траву в мертвенно-серый цвет. Воины «Жёлтой» и «Зелёной» сотен, едва переведя дух, разбрелись по полю боя. Это было странное, почти сюрреалистичное зрелище: победители, согнувшись в три погибели, бродили среди тел врагов и павших лошадей, выдёргивая из земли и щитов древки стрел, стараясь не потерять ещё более ценный железный наконечник. Из мёртвых лошадей их тоже выдёргивали. В нашем первом бою мы действительно выскребли все запасы до дна. Мне стоило уже сейчас озаботиться отдельным арсенальным обозом с резервом стрел, луков и копий. Их быстрое пополнение в бою с превосходящими силами противника будет в будущем крайне важным. Можно даже сказать, критически важным.

Что касается конины, то она была ценным питательным ресурсом, и ею в степи не принято было разбрасываться. Женщины разделают туши, накрутят колбас. Поэтому вслед за воинами, собирающими стрелы, уже шли наши сборщики мяса. Раненых животных тут же добивали. С лошадей снимали всю сбрую и сёдла, сами туши цепляли верёвками к двум лошадям и оттаскивали в стойбище для дальнейшей обработки.

Пока наши степняки занимались этой печальной работой, Острые Клинки хоронили своих. Они работали также споро, с каким-то обречённым достоинством. Недалеко, в глубоком овраге, складывали тела, которые потом засыпали землёй и камнями. Я запретил своим нукерам мешать им или мародёрствовать. И уже к закату над бывшим оврагом вырос высокий курган, обложенный крупными камнями.

В тот момент, глядя на своих уставших воинов, я подумал насчёт наград. Всё золото мы потратили на Торге на продовольствие для Митриима. Денег у меня не было — поощрять степняков эльфийскими векселями и долговыми расписками я не мог. Зато мог медалями и орденами. Я ещё вспомнил про наградные венки из лавра. От них потом пошло слово «корона». Понятно, что это тонкая работа, но начать можно и с простых блях, как у римских легионеров. Как они назывались? Фалеры? Я покопался в своих запасах и выудил несколько золотых монет из гномьих трофеев. Для начала пойдут. Тут дело не в количестве золота, а в его ценности, как награды. Надо было только дать Рунгвару чёткие параметры для чеканки медалей.

Стяг почти коснулся горизонта, когда к нам, наконец-то, приехал вестовой. Это был тот самый единственный оставшийся в живых сотник Джумаха. Он подъехал к передовому дозору и произнёс слова, которые решили исход этого дня: «Старейшины сказали своё слово. Клинки сдаются. Мы будем служить Вихрю. Ваши условия приняты».

И вот теперь мы въезжали в табор «Острых Клинков».

Запах здесь был тяжёлым: смесь дыма, сырой шерсти, немытых тел и того самого густого аромата страха, который невозможно спутать ни с чем другим. Тысячи глаз следили за нами из-за складок войлочных пологов кибиток. Женщины прижимали к себе детей, кутая их в грязные халаты. Пожилые мужчины, опираясь на палки, глядели на нас со смесью ненависти и покорности. Они ждали худшего. В их мире побеждённых либо резали, либо угоняли в рабство, разделяя семьи и лишая имён.

Табор был ещё в походном положении, и поэтому ни одной юрты не было выставлено, но для нашего приёма в центре, на небольшом холме, прямо на траве постелили ковры.

Я остановил Арлана перед старейшинами клана. Пятеро стариков в богатых, но запылённых одеждах сидели на кошмах, но при нашем появлении поднялись и низко поклонились. Бледный Джумаха стоял позади них, он выглядел мрачным и опустошённым.

— Слушайте все! Я Серебряный Вихрь! Я пришёл не за рабами, — мой голос прозвучал над толпой громко и резко. — Я обещал, что мы будем братьями, и я держу слово. Ваши юрты останутся вашими. Ваше имущество — при вас. Мы не заберём ни одной вашей овцы! Но отныне вы станете единым степным народом под знаменем Серебряного Вихря! Ваши воины встанут в наш строй, а ваши старейшины будут сидеть в совете наравне со старейшинами других родов.

По рядам людей прошёл шепоток. Они не верили. Слишком часто им лгали. Но когда я приказал Рилдару и Вариону начать распределение оставшихся в живых воинов по нашим сотням, напряжение стало понемногу спадать. Теперь у меня будет полноценная тысяча. Даже чуть больше. До монгольского тумена ещё долго, но, как говорили китайцы: «путь в тысячу ли начинается с первого шага».

Процесс объединения я продумал уже давно. Мы не оставили Острые Клинки отдельным подразделением — это было бы слишком опасно и глупо. Пять сотен уцелевших всадников мы буквально «растворили» в своих рядах. В каждом десятке теперь было трое-четверо новичков и шестеро наших проверенных бойцов. Десятниками я назначал тех, кто прошёл вчерашний бой в рядах сотен Рилдара, Вариона и Бардума.

— Присматривать за ними будут эльфы, — тихо сказал я подошедшему Рилдару. — Оруэл и Люн теперь сотники. У Оруэла пусть будет «Оранжевая», а у Люна «Серая», и Джумаху оставим сотником «Белой» сотни, чтобы новенькие чувствовали свою значимость. Учитесь взаимозаменяемости. Упражняться должны все без исключения. Утром — стрельба из луков, копейный удар. Потом построения, учёба сигналам. Мы должны как можно быстрее обеспечить боевую слаженность с новичками.

За табором, прямо в голом поле, Клинки сложили своих раненых. Они ждали своей участи от победителей, глядя на нас с тревогой и отчаянием. И не могли поверить, что вместо того, чтобы прикончить всех раненых, мы собирались их лечить.

Их было около сотни. Я прошёлся по рядам, ловя на себе настороженные взгляды чудом выживших воинов. Примерно треть были тяжёлыми, и участь их явно была незавидной. В условиях повсеместной антисанитарии такие раны быстро приводили воина к могилке в общем кургане.

Наши стрелы даже на излёте оставляли тяжёлые раны на телах. Если наконечник не перерубал артерию, и воин не истекал до утра кровью, наверное, был ещё какой-то шанс ему помочь. И я очень на это рассчитывал. Самый ценный ресурс — обученные с детства лучники.

Ещё вчера они были теми, кто пришёл нас убить. А сегодня я смотрел на них с искренней жалостью. Теперь это уже были мои раненые воины. И я послал Сарбака в наше стойбище за Мириэль, едва только увидел, в каком они находились состоянии.

Среди лежащих степняков моё внимание привлёк один странный человек. Он стоял над раненым и как-то странно шевелил над ним руками. Молодой парень, почти мой ровесник, но с абсолютно белыми волосами и пугающими, бесцветными глазами альбиноса. Рядом с ним лежал посох из гладкого тёмного дерева.

— Это Наран, — шепнул мне Джумаха, сопровождавший нас. — Племянник нашего старого шамана Дарган-Хора. Старик умер месяц назад, и теперь этот малец — наш единственный лекарь. У него странный дар. Он не поёт песен духам, он просто трогает рану или водит над ней руками, и кровь перестаёт течь.

Я подошёл ближе. Наран как будто меня даже не заметил, продолжая заниматься раненым. Его взгляд казался направленным куда-то внутрь «распаханной» ноги воина, которую он лечил. Мне даже показалось, что я увидел странный туман, который исходил из его глаз и рук. Остатки старой магии?

— Наран, верно? — я подошёл ближе. — Мне сказали, ты умеешь исцелять руками. Как ты это делаешь?

Шаман встал на ноги, после небольшой заминки всё-таки поклонился мне.

— Духи оставили эту землю вместе с ветрами Эфира, — парень немного шепелявил. — Но в нашей крови ещё остались капли их силы. Я просто помогаю телу вспомнить.

— Ты выглядишь уже сильно измотанным, — сказал я ему. — Лечение отнимает много сил?

— Я тут всю ночь. Поспать бы не мешало — мои силы почти на исходе. Но вы же видите, сколько братьев ещё нуждается в моей помощи, — он развёл руками.

— Скоро сюда прибудет наша целительница Мириэль. Она из эльфов. Я познакомлю тебя с ней. Думаю, что вместе вы сможете помочь большему количеству людей, чем поодиночке.

Шаман тяжело вздохнул, глядя на своих соплеменников, а затем коротко кивнул. В его белых как молоко глазах я увидел искорку профессионального любопытства.

Через час я мог наблюдать, как Мириэль с любопытством смотрит на то, как работает этот парень. Она только качала головой и не могла оторвать взгляда от того, как под воздействием его странной силы раны прекращали кровоточить и начинали затягиваться прямо на глазах. У эльфов тоже были такие целители, но давно. В нынешнем поколении никто уже так не мог. А тут где-то в степи вдруг находится такой самородок.

А уже через пять минут белый шаман и эльфийка вместе склонились над воином с глубокой раной бедра.

Мириэль аккуратно очищала края раны ножом, смачивая их настоем золотого корня, а Наран приложил свои тонкие, почти прозрачные ладони чуть выше разреза. Я видел, как его пальцы начали едва заметно светиться матовым светом. Кровотечение, которое до этого никак не удавалось унять, внезапно прекратилось. Сосуды будто сами закрылись под его руками.

— Удивительно, — прошептала Мириэль, не отрываясь от работы. — Его дар работает напрямую с тканями. А с моими эликсирами мы поставим на ноги даже безнадёжных. Вот только запасов у меня маловато. Хорошо бы получить из Митриима эликсир Элларии.

Но потом она вспомнила, что такая поездка сейчас крайне маловероятна, и с грустью посмотрела на меня.

— Мы постараемся раздобыть всё нужное, — кивнул я ей. — Лечите пока чем есть.

И я оставил их за работой. Здесь многим требовался особый уход, и теперь у нас была команда, способная его обеспечить.

В стойбище Сынов Ветра, куда мы вернулись через пару часов, жизнь кипела вовсю. Мы привели за собой почти весь бывший табор Острых Клинков, и теперь объединение кланов шло полным ходом. Новички быстро влились в работу внутри стойбища, их приставили к разным делам. Кто-то занимался заготовкой конины и птицы, кто-то вязал оперение для стрел, кто-то шил накидки хоро. Работа нашлась для всех, даже для детей, которые уже нашли общий язык между собой и теперь носились по объединённому стойбищу мелкими группками, пытаясь помочь взрослым везде, где можно.

А мой путь лежал к кузнице. Рунгвар Заика тут развернулся по полной. Трое помощников, два походных горна… Он был весь мокрый от пота, уставший, грязный и вонючий, но его молот всё так же мерно опускался на наковальню, выбивая искры и наполняя воздух звонким металлическим ритмом. Он сейчас слабо напоминал наследника подгорного короля Эха Гор, работая не покладая рук уже несколько суток подряд, с редкими перерывами на еду и сон. Рядом с ним трудились трое подручных из степняков, раздувая мехи. И выглядели они отнюдь не лучше.

— Г-господин Эригон! — Рунгвар вытер лоб засаленной рукавицей. — В-вот, смотрите. С-сделал, как просили.

На верстаке лежали примитивные, но чёткие железные клише. Гном расплавил золотые монеты из гномьих трофеев, которые я передал ему ещё вчера вечером, и сделал из них круглые заготовки. Отковал небольшое клише. А затем одним мощным ударом отчеканил на них наш символ — стилизованный серебряный вихрь.

— М-медали, — гордо произнёс он. — П-первая партия г-готова. П-простенько, н-но для степняков сойдёт.

Я взял одну в руку. Золото было ещё тёплым. На аверсе красовался вихрь, на реверсе — стилизованный всадник с луком. Награда за первую победу. Принадлежность к избранному кругу тех, кто не просто воюет, а служит идее. Моей идее.

Вечер этого дня стал моментом истины. Мы устроили большой пир. Костры горели по всей территории заметно разросшегося стойбища, в казанах бурлило жирное мясо рапи и конины, а кумыс лился рекой. Мы с ханом пригласили в большую ханскую юрту всех наших сотников и старейшин Острых Клинков. Воздух был пропитан дымом от жаровни, мясными ароматами и ожиданием.

Когда пришло время, я вышел в центр юрты. Вокруг сидело почти полсотни зрителей — эльфы в своих изящных начищенных доспехах, степняки в потёртых халатах и кольчугах поверх них, суровые нукеры Баян-Саира.

— Братья мои! Сегодня мы празднуем не победу над врагом, — начал я, и мой голос, казалось, разносился далеко за пределы юрты. — Мы празднуем рождение новой силы. В единстве народов степи и эльфов перед лицом общего врага — наша главная сила! Вместе мы будем в силах бросить весь этот мир под копыта наших коней! Под знаменем Серебряного Вихря!

Я высоко поднял чашу с перебродившим кумысом и отсалютовал ею всем вокруг, под восторженные крики наших воинов и присоединившихся к ним старейшин Острых Клинков.

Я прекрасно осознавал, что именно сейчас я стою в шаге от создания нового культа. Если ещё вчера утром кто-то из них мог сомневаться в том, что я им говорю, то теперь, после такой оглушительной победы, они все буквально заглядывали мне в рот и безо всякой слезы источали восторг и преклонение. Даже бывшие враги — Острые Клинки — прониклись и слушали меня сейчас, затаив дыхание.

— Каждый из вас вчера доказал, что готов стоять до конца. Храбрые воины Сынов Ветра и Острых Клинков достойно сразились друг с другом, показывая всем истинные чудеса доблести и воинского искусства. Но теперь пришло время встать вместе плечом к плечу против нашего общего врага. И сейчас я хочу наградить от имени Серебряного Вихря самых доблестных воинов, которые понесут наше знамя к великой победе.

Я начал вызывать людей по именам. Первым я назвал, естественно, хана Баян-Саира. За отличное управление всем войском. Рилдар получил вторую золотую медаль за блестяще исполненную тактику боя. Варион — за стремительный удар с фланга. Бардум — за точность, решившую исход всей схватки. Мунук — за сдержанную ярость и твёрдость духа. Но когда я назвал имя Джумахи, в юрте наступила тишина.

Бывший сотник Клинков вышел вперёд. Он не ждал награды и выглядел растерянным. Я повесил ему на грудь золотой диск с вихрем.

— Джумаха, ты сражался храбро. Ты сохранил своих людей, когда битва была проиграна. Теперь ты — сотник Серебряного Вихря. Возьмёшь под себя Белую сотню. Твой опыт и отвага нужны нам всем.

Джумаха замер, глядя на медаль. Затем он медленно опустился на одно колено и выхватил свою саблю, положив её к моим ногам.

— Я клянусь, — его голос был твёрдым. — Клянусь своей кровью и честью моего рода. Моя сабля теперь — ваша сабля, Эригон-тога. Я пойду за Вихрем туда, куда вы укажете, и умру за вас, если вы прикажете.

Это был переломный момент. Я видел, как остальные сотники, нукеры и Баян-Саир обменялись взглядами. Они тоже осознали, что время клановых обид и родовых распрей уходит. Я дал в нить Слезы максимальный посыл, и Баян-Саир вскочил с места, подняв чашу с кумысом высоко над головой.

— За вождя, который открыл нам новый путь и ведёт нас к победе! — проревел он. — Мы будем едины, и никакая империя, никакой Дайцин не сможет сломить нас, пока мы стоим плечом к плечу с нашим повелителем Эригоном — Серебряным Вихрем!

И стены юрты закачались от громогласного радостного рёва полсотни голосов, от которого во всём стойбище начали лаять собаки.

Но утро следующего дня принесло суровую реальность. Похмелье — плохой спутник для воина, но тренировки никто не отменял. Я приказал поднять всех с первыми лучами Стяга.

Слаживание шло тяжело. Те нукеры, что уже научились держать строй и стрелять назад на скаку, теперь выступали в роли учителей для новичков из бывших Клинков. Вспыхивали споры. Ветераны «Вихря» — те, кто провёл в седле под моим началом всего пару недель, — уже чувствовали себя элитой. Они смотрели на новичков свысока, отпуская колкости по поводу их вчерашнего поражения. А новенькие проявляли строптивость и неповиновение.

— Эй, ты! — прокричал один из моих десятников молодому воину. — Ты лук держишь как лопату! Смотри, как надо, если хочешь выжить!

Новичок огрызнулся, в его руке оказался нож. Я не успел вмешаться — Рилдар оказался рядом мгновенно. Он не стал тратить слова. Короткий удар тупым концом древка копья в живот — и новичок из его сотни согнулся пополам.

— В Серебряном Вихре все равны, но десятники выше рядовых воинов, — голос эльфа был холодным, как лёд, и обращался он сейчас не только к этому новичку, но и ко всем, кто его слышал. — Вы должны слушать и повиноваться! В бою есть только воины и мёртвое мясо. — А потом он обратился к катающемуся в пыли бедолаге: — Если ты поднимаешь клинок на своего брата по оружию — ты помогаешь врагу. Ещё раз увижу — будешь бит палками перед всем строем. Не поймёшь со второго раза? Повесим на скрещенных оглоблях.

Очень позорная смерть для степняка… Я увидел, как побледнели люди в сотне. Увы, другого пути нет. Дисциплина вдалбливалась и кнутом, и пряником. Самые способные из новичков быстро поняли: здесь ценят не знатность рода, а умение и верность. Пара ребят из Клинков, показавших отличные результаты в стрельбе и усвоившие сигналы рога и свистков, к вечеру уже стали десятниками. Это охладило пыл недовольных и заставило остальных стараться сильнее.

Позже, когда тренировки закончились и Стяг начал клониться к закату, я сидел в своей юрте с Джумахой. Мы пили крепкий отвар из каких-то степных трав, который мне приготовил мой денщик Сарбак.

Сотник выглядел гораздо лучше, чем вчера, и пришёл сам поговорить.

— Эригон-тога, вы должны знать, — начал он, глядя в чашку. — Посол Дайцин, этот змей в шёлковых одеждах, был вне себя от ярости, когда Торгул упустил вас. Я сам слышал, как он орал в шатре хана. Он кричал про какую-то слезу рода и требовал вернуть эльфов любой ценой.

— Где сейчас Торгул? — с любопытством спросил я. Как же мне не хватает нормальной карты!

— Его Чёрные Копыта откочевали к Жилам Древних. Это в двадцати днях пути к юго-востоку от Степного торга. Дайцинец был вне себя, но отправился с ними. Именно он настоял, чтобы Торгул нанял нас. Хан Энэбиш был в долгу у Чёрных Копыт — старая история с угнанными табунами. Торгул пообещал простить ему долг, если мы принесём ваши уши, и наградить ещё сверх того, если привезём живого. Обещал три тысячи золотых драконов.

Ого! Щедро, однако, платит за меня империя. Значит, дайцинцам точно была нужна Слеза, и они откуда-то знали, что она у меня была с собой. Похоже, у них есть шпионы в Митрииме.

И, скорее всего, этот Энэбиш был лишь первым в длинной очереди должников империи.

— Таких, как мы, в Степи много, — продолжал Джумаха, подтверждая мои мысли. — Торгул хитёр. Он не хочет смерти своих людей, пока может посылать на убой чужих. Но скоро он узнает о нашем поражении. И он не успокоится — позор можно смыть лишь кровью. Он пришлёт ещё кого-то, а если не выйдет — придёт сам, всеми силами.

— Сколько у него воинов?

— Я слышал, что пять тысяч может собрать!

Да, это много… Я задумался.

— Мы не будем ждать, Джумаха. Ждать — значит проиграть. Торгул думает, что мы будем сидеть у Озера Слёз. Но Вихрь не стоит на месте. Мы пойдём на юг!

— На юг? — удивился сотник. — К землям Небесной Язвы? Это опасные края, там кочуют дикие племена и в степи много опасных мест.

— Мы ударим сперва по союзникам Торгула. Именно там мы найдём тех, кто не хочет быть рабом Дайцина. Мы будем расти, Джумаха. Но пока они будут собирать кланы должников для атаки на стойбище у Озера Слёз, мы будем уже далеко.

И уже через семь дней Серебряный Вихрь начал своё движение на юг.

Это был даже не сон — кошмар. Я лежал на полу Храма Оракула, надо мной нависал его жрец с искажённым лицом.

— Ты поклялся, Эригон! — низкий голос Саэна пробирался под кожу и заставлял вибрировать кости. — Ты обещал народу Митриима наказать Серебролесье и отомстить за смерть деда. Спаси Лаэль. Накажи короля Нориана. Накажи Келира Арваэла. Твоя клятва — твои оковы. Помни об этом!

Рядом со жрецом я видел гримасу отчаяния на лике Оракула и его горящие белым светом глаза. Он колыхался в сером мареве, то приближаясь, то отдаляясь от меня. В какой-то миг он протянул ко мне костлявую руку, и его пальцы превратились в длинные когти, вцепившиеся в моё плечо.

— Должооок! — проскрежетал голос, подозрительно напомнивший мне старую сказку из детства, которую я смотрел по телевизору ещё в моём прежнем мире. В том фильме из колодца тоже высовывался скрюченный палец с длинным ногтем, и это видение сейчас казалось мне очень реальным. Мне было совсем не смешно…

Я вскрикнул и резко сел на расстеленной попоне. Сердце колотилось, как пойманная в силки птица. Тело было мокрым от холодного пота. Тьма внутри палатки казалась почти осязаемой: она давила на плечи, заставляя чувствовать себя крохотным и беспомощным. Я несколько минут просто сидел, пытаясь осознать, где я нахожусь. Запах овечьей шерсти и дыма постепенно вернули меня в реальность.

Этот сон преследовал меня уже не первую ночь. Клятва, данная в Митрииме, тянула меня назад, к лесам, к мести и к спасению Лаэль. Но здравый смысл твердил обратное. Лезть сейчас в лесное паучье логово короля Нориана — значит просто покончить с собой самым глупым способом. У него тысячи гвардейцев, искусные лучники и поддержка всей его эльфийской знати. У меня же — только начавшее формироваться войско степняков, которые ещё вчера готовы были перегрызть друг другу глотки.

Чтобы исполнить клятву, мне нужны силы. Тысячи преданных и обученных воинов. Настоящая армия, которая не дрогнет перед остатками эльфийской магии и не побежит, столкнувшись с сильным и умелым противником. А значит, мой план был единственно верным. Сначала — Степь. Сначала — создание империи под знаменем Серебряного Вихря. Только став истинным повелителем этих равнин, я смогу вернуться в Серебролесье не как изгнанник, а как судья.

Я откинул полог палатки и вышел наружу.

Рассвет только начинал окрашивать край неба в бледно-розовый цвет. Мы были в пути уже восьмой день. Оглядев табор, я почувствовал мимолётный укол гордости. Это уже не была та беспорядочная толпа Сынов, что в панике покидала Степной торг. Теперь это был почти полностью отлаженный механизм, который медленно, но верно набирал обороты. Костры уже теплились, над кибитками поднимались тонкие струйки сизого дыма, а в утреннем воздухе разносилось ржание сотен коней, которых гнали обратно с ночного выпаса, и бодрые выкрики дозорных.

Главными моими требованиями к обозу были защищённость и скорость. Медленный табор — это отличная мишень. Но мы всё равно потратили целых три дня ещё у озера на переделку всех наших телег и кибиток. Рунгвар и его помощники, матерясь на всех известных им языках, нарастили борта каждой повозки, используя прочные доски и толстый войлок из части кибиток Острых Клинков, которые уже не понадобятся их мёртвым владельцам. В бортах мы прорубили небольшие бойницы, закрытые откидными клапанами. Теперь наши повозки были высокими и крепкими, превращая каждую телегу в передвижное укрепление. И хотя они стали более тяжёлыми, упряжки из двух лошадей тащили их весьма бодро.

Люн, которого я назначил главным в объединённом обозе, ежедневно муштровал возничих вместе со своей «Серой» сотней. Едва всходил Стяг, табор трогался в путь. Мы шли без остановки до самого полудня, выжимая из лошадей и мулов всё возможное. Это каждый раз было настоящее испытание для животных, но затем следовал привал, во время которого Люн со своими людьми отрабатывал построение «гуляй-города». Термин для этого я взял свой, ещё из прошлой жизни, но все к нему быстро привыкли.

По резкому свистку Люна телеги заходили в круг, сцепляясь друг с другом мощными цепями, которые наковали в кузне Рунгвара. Возничие должны были действовать слаженно. Круг становился неприступной крепостью для любой степной конницы. Мы превращали каждую остановку в военный лагерь, доводя до автоматизма процедуры его постановки и снятия с места. Табуны лошадей каждая сотня пасла по ночам отдельно от табора под охраной десятка воинов. Пока женщины готовили обед, воины Серебряного Вихря проводили тренировки прямо вокруг этого импровизированного форта. Перестроение сотен по сигналу, стрельба из луков, сшибки затупленными копьями… Я и сам учился управлять такой массой войск. Выбор нужного момента для атаки и отступления, управление манёвром сотен и сохранение контроля после приказов… Было сложно, но я справлялся.

Рельеф за последние дни сильно изменился. Ровная, как обеденный стол, степь осталась позади, сменившись пересечённой местностью. Холмы, поросшие жёсткой и колючей травой, поднимались один за другим, скрывая горизонт. Это было красиво, но чертовски неприятно с военной точки зрения. Перспектива сократилась до нескольких сотен метров: за любым гребнем мог скрываться засадный отряд, готовый обрушиться на нас в самый неподходящий момент.

Составные луки в сотнях Рилдара, Вариона и Бардума, способные косить врага на дистанции в триста шагов, здесь теряли часть своего преимущества. Враг мог выскочить из-за любой балки в пятидесяти метрах, и тогда времени на прицельный залп просто не оставалось. Нам нужно было менять тактику.

Я собрал совещание сотников прямо у подножия одного из таких холмов.

— Привыкайте к тесноте, — сказал я. — В степи нашим лучникам нет равных. Но здесь у наших луков нет преимуществ в дальности стрельбы. Разведка должна уходить за два полёта стрелы вперёд и по бокам обоза. Обязательно арьергард. Сигналы рогом мы можем и не услышать — используйте стрелы с дымом разного цвета, которые сделал Ромуэль.

Джумаха, который командовал «Белой» сотней, кивнул, потирая старый шрам на лбу.

— Эти места очень подходят для засад, — сказал он. — Небесные Язвы просто обожают такие холмы. Тут и развернуться-то негде. А в общей свалке на коротком расстоянии легко запутаться и начать бить по своим.

— Именно поэтому нам нужны свои метки для определения наших воинов, — я кивнул ему в ответ. — Вчера эльф из сотни Вариона едва не сшиб нукера Джумахи, приняв его за разведчика Торгула только потому, что тот был в похожей меховой накидке. Накидки хоро в походе не используются, поэтому нужно придумать что-то другое.

— Мы ночью красим лица белой краской, — поделился опытом Острых Клинков Джумаха. — Правда, со спины это не особо видно.

— А воины Небесной Язвы носят страшные кожаные маски, — вставил замечание Мунук. — Хотя со спины это тоже не сильно заметно.

Я почесал в затылке и предложил простую систему знаков отличия.

Для всех воинов — пучок перьев рапи, закреплённый на шлеме или шапке и на оголовье коня. Для десятников — два пучка, направленных назад, вроде крылышек, — тоже на шлеме или шапке. Сотников выделять не стал — рядом с ними всегда знаменосец отряда, их видно по флагу.

Это было простое и эффективное решение. Степняки любят украшения, поэтому идею восприняли с воодушевлением. Они тут же начали крепить перья к своим шапкам, превращая это в своеобразный ритуал. А уже на очередном привале все воины Вихря примерили на себе новые знаки отличия.

Мы продвигались на юг, надеясь наткнуться на следы кочевья клана Небесной Язвы. Пока же местность была безлюдной и суровой. Начали появляться густо заросшие кустарником низины, а кое-где даже встречались одинокие деревья. Низкие и кривые. Всё сложнее было выбирать подходящие места для привалов и «сборки» «гуляй-города». Каждую ночь мы выставляли усиленные караулы, ожидая возможного нападения.

Разведчики пару дней назад подстрелили пяток крупных диких баранов с изогнутыми рогами. Их мясо пошло в общий котёл, наполнив лагерь ароматом наваристого бульона, а вот рога я прибрал к делу.

Весь вечер мы с Ромуэлем и Рунгваром провели за кропотливой работой. Гном, заметив, как я морщусь от головной боли, пытаясь натянуть лук, пообещал мне изготовить хитрый гномий многозарядный арбалет. А Ромуэль, знавший толк в ядах, тут же придумал смазывать наконечники стрел отравой. Это должно было сделать такой арбалет самым смертоносным орудием защиты в ближнем бою из всех известных.

— Он и без всяких ядов будет убивать наповал, пробивая доспехи навылет, — ворчал Рунгвар, обтачивая роговую пластину напильником. — Вы не смотрите, что его и ребёнок натянуть сможет. Тут ведь рычаг особый. Гномы в этом толк знают. Это вам не лесные прутики гнуть.

Через три дня Рунгвар собрал пробный экземпляр. Роговые накладки давали арбалету невероятную, почти взрывную упругость. Сверху ставился деревянный магазин, в который вертикально укладывались десять коротких болтов без оперения. За эти три дня их тоже успели наделать подручные гнома. Оглядев его со всех сторон, я признал, что китайский «чо-ко-ну», который я когда-то видел в музее в Улан-Баторе, выглядел, как детская игрушка по сравнению с этой машинкой для убийства.

Когда клей окончательно просох, гном продемонстрировал нам его в действии. Для Рилдара и Бардума, которые в этот момент тоже находились на тренировочном стрельбище, это стало настоящим испытанием для нервной системы.

Уперев агрегат в живот, гном одним слитным движением рычага взвёл арбалет, и едва рычаг коснулся крайней точки — тетива тренькнула, и в сторону мишени ушла стрела, едва видимая глазом. И пробила деревянный манекен насквозь.

А потом рука гнома буквально за долю секунды сделала ещё одно движение вперёд и назад. И мы снова услышали звук удара в цель. А потом ещё раз. И ещё. Буквально за пятнадцать секунд несчастная мишень была вся утыкана болтами, половина из которых прошила её насквозь.

Все подошли к деревянному манекену, на котором копейщики тренировали удары. Надо было видеть удивлённые лица сотников.

— Сила просто чудовищная, — Рилдар поражённо потрогал болты в «болване», попытался их вытащить. Бесполезно. — На коротких расстояниях он будет прошивать даже хороший имперский нагрудник. Можно вооружить ими отдельную сотню.

— Дорого, — покачал головой я. — Да и как быстро Заика сделает сотню таких самострелов? За полгода?

Бардум аккуратно взял у гнома арбалет и покрутил его в руках.

— В этих холмах это именно то оружие, что нам нужно. И натягивать легко. Вот только на ходу с коня целиться из него будет сложновато.

— Гномы не воюют верхом, — буркнул Рунгвар и обиженно забрал у сотника арбалет. — Нам и так хорошо. Просто надо учиться из него метко стрелять. С непривычки это может быть трудно. Тут ведь болты без оперения — из-за этого и рассеивание большое на длинном расстоянии. Да и тетива тут слишком ненадёжная.

— Так я и не говорю, что это плохое оружие, — примирительно поднял руки вверх Бардум. — Для защиты обоза и стойбища такое смогут использовать даже женщины и старики.

Все с удивлением посмотрели на сотника. А потом дружно кивнули. Гениально!

И я приказал Рунгвару немедленно начать сборку таких арбалетов для воинов Люна, которые должны будут научить стрелять из них всех женщин и стариков. Рога баранов стали для нас стратегическим сырьём, и я послал ещё охотников добывать по возможности их в промышленных масштабах.

Помимо военной подготовки я всерьёз занялся повседневным бытом степняков.

Внутри наших временных лагерей я ввёл жесточайший армейский порядок. Юрты и походные палатки ставились строгими и ровными линиями, с широкими проходами между ними для быстрого перемещения бойцов. Никакого нагромождения и мусора в проходах.

Я распорядился выделять отдельные места под сортиры, которые устраивались за пределами жилой зоны. Над ними устанавливались жерди для посадки «в образе гордого степного орла», что вызвало поначалу много смеха, но удобство использования со временем оценили все. Не приходилось, идя по лагерю, постоянно смотреть себе под ноги, выискивая следы жизнедеятельности человека. Хотя собачьи экскременты реже от этого попадаться не стали.

Но самым сложным делом было заставить вольных степняков соблюдать элементарную гигиену. У них у всех явно был какой-то природный иммунитет к большинству кишечных инфекций, и тысячелетия жизни в степи научили выживать. И мои новшества казались им странными причудами лесного жителя. Но степной табор в моём представлении всегда был потенциальным рассадником инфекций и болезней, и я не собирался допустить, чтобы моя армия вымерла от дизентерии раньше, чем встретит серьёзного врага.

— Пить только кипячёную воду! — этот приказ я заставлял сотников повторять каждое утро перед строем. — Кто будет пойман за питьём из первой попавшейся лужи или грязного ручья — получит десять плетей без лишних разговоров. Это не прихоть, это вопрос жизни и смерти всего войска.

Степняки ворчали, недовольно косясь на меня, не понимая моих опасений. Для них вода всегда была просто водой, а любая болезнь считалась волей духов или проклятием врагов. Но после того, как Мунук лично и очень сурово выпорол двух своих самых строптивых нукеров, дисциплина заметно подтянулась.

Вечером в палатку пришла Мириэль. Она выглядела измученной, под глазами залегли тёмные тени, но в её взгляде светилось спокойное удовлетворение. Она присела на край сундука, расправляя подол дорожного платья.

— Как ты? — спросил я, протягивая ей чашку с горячим отваром из трав. — Сильно устала?

— Да, есть немного. Но уже лучше.

— Какие новости из лазарета?

— Новости хорошие, Эригон. Больше половины раненых, которые из бывших Острых Клинков, уже твёрдо стоят на ногах. Они, конечно, ещё не готовы к многочасовой скачке по холмам, но за оружие держаться могут вполне уверенно.

— Наран справляется?

— Ты помнишь, как он прям свалился и заснул, едва мы с ним закончили оперировать последнего? А сейчас уже бегает по лагерю весьма бодро. Это же прекрасно? — она грустно улыбнулась. — Он делает нечто совершенно невозможное, — Мириэль медленно покачала головой. — Наша работа… это какое-то истинное чудо. Мои эликсиры быстро снимают воспаление и жар, а его руки буквально склеивают разорванные мышцы и порванные связки. Даже те двое воинов из зелёной сотни, которых я считала абсолютно безнадёжными, начали идти на поправку. Наран говорит, что он просто просит их тела «вспомнить», какими они были до повреждений. У него удивительный дар, хотя он и выматывает его до предела.

— Это очень хорошо. Обученные и опытные лучники нам понадобятся очень скоро. Каждый человек и эльф на счету.

Мириэль поставила чашку и внимательно посмотрела на меня с нескрываемым женским беспокойством.

— Ты слишком много на себя берёшь, Эригон. Ты строишь новые повозки, учишь степняков пить варёную воду, придумываешь отличительные знаки и чеканишь золотые медали. Ты пытаешься управлять всем и сразу. А ещё по ночам ты страшно кричишь во сне. Та клятва… она всё ещё давит на тебя?

Я промолчал, долго глядя на дрожащее пламя масляного светильника. Да, клятва давила. Голос Саэна в образе Оракула всё ещё звучал в моих ушах, напоминая о долге. Но я всё равно был уверен, что я на правильном пути.

Моя армия становилась более сплочённой с каждым днём. Мы превращались в единый живой организм. И уже скоро мы будем готовы навязывать свою железную волю всей этой суровой земле.

И тогда я приду. Туда, где меня ждут старая месть, большая кровь и моя невыполненная клятва.

Утром меня разбудил Сарбак. Едва разлепив глаза, я увидел его взволнованное бледное лицо.

— Повелитель! — в панике проговорил он. — Язвы угнали табун «Белой» сотни Джумахи.

Сон ушёл мгновенно. Я не стал тратить время на расспросы Сарбака — его лицо, белое как полотно, говорило само за себя. Через полминуты я уже натянул сапоги и вышел из палатки.

В эту ночь «гуляй-город» стоял между двумя высокими холмами. Лагерь уже гудел, как растревоженный улей. За пределами защитного периметра сейчас шло построение конных лучников. Только там, где вчера вечером воины «Белой» сотни снимали сёдла со своих коней для ночного выпаса, чернела пустота. Дозорные с утра не пригнали табун обратно.

Перед моей палаткой в пыли стоял на коленях Джумаха, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Перед ним лежали двое.

— Из десятка воинов, оставленных в ночном дозоре при лошадях, выжили только они, — проговорил сотник. — Но лучше бы им, наверное, было сдохнуть, как и остальным.

Я подошёл ближе и почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Эти двое не просто попали под обстрел. В их телах торчали обычные обломки стрел, но раны вокруг них выглядели страшно. Кожа была располосована в клочья — мясо было будто вывернуто наружу, и из каждой раны сочилась тёмная, почти чёрная кровь.

Мириэль уже тоже успела одеться и выбежать из палатки, чтобы сразу начать осматривать раненых.

— Наконечники из чёрного стекла, — сказала она, внимательно осматривая раны. — Небесный обсидиан. Очень острые, но хрупкие. Они входят в плоть и рассыпаются на десятки мелких осколков, которые острее любой бритвы. Достать их все невозможно. Я видела такое раньше несколько раз, — она покачала головой и встала с колен. — Мне жаль, но я тут бессильна.

— Позовите Нарана! — распорядился я. — Надо попытаться сделать всё, что в наших силах.

— Боюсь, его дар тут тоже не поможет, — целительница развела руками. — Повреждения слишком тяжёлые. Даже остановив кровь, вытащить все осколки мы просто не сможем. Надо вырезать большие куски из тела — они не выживут.

Я вспомнил «дум-дум» из своего прошлого мира. Эти степные дикари, прозванные «Небесной Язвой», изобрели свой аналог экспансивной пули, используя природную хрупкость этого странного вулканического стекла.

— Где остальные воины из охраны табуна? — спросил я Джумаху, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Мертвы. Все, — сотник наконец поднял на меня взгляд, полный неистовой ярости, и встал с колен. — Коней угнали на восток. Позвольте мне взять людей и догнать их! Я вырежу каждое сердце Язв!

— Стоять! — я буквально придавил его голосом. — Ты сейчас не воин, Джумаха. Ты — раненый зверь. Ты оголтело поведёшь сотню в овраги между холмами, и вас там всех и положат в засаде.

Я огляделся. Рилдар уже стоял рядом, его глаза сузились, ожидая от меня приказа. Он уже был в доспехах, его лук зачехлён, а рука лежала на рукояти меча.

— Рилдар, бери эльфов из «Жёлтой» сотни. Только они смогут там пройти. Эти холмы — не степь. На востоке густой кустарник и одинокие деревья. Степняки привыкли к простору, а Язвы воюют тут, как в лесу. Наши эльфы знают, что такое засады в зарослях, и будут осторожны.

— Мы вернём табун, повелитель, — коротко бросил Рилдар и, не дожидаясь дальнейших указаний, бегом направился к своей сотне.

Джумаха остался на месте, его трясло от бессилия. Я положил руку ему на плечо.

— Твои люди нужны здесь. Если это был отвлекающий манёвр, они ударят по обозу. Будешь сегодня с Люном, пока не найдут лошадей.

Первые звуки боя донеслись до нас через час. Это не было похоже на привычный шум степной схватки с её криками и топотом тысяч копыт. Жуткий, пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах.

Никто в лагере не понимал, что происходит, пока с востока не прискакал вестовой с донесением от Рилдара.

Его отряд уже возвращался. Удалось отбить почти полсотни лошадей, вступив в схватку с отступающим противником. Остальные «Небесные Язвы» рассыпались на мелкие группы и сумели уйти за дальние холмы.

А вскоре показались и эльфы из «жёлтой» сотни, подгонявшие перед собой перехваченный табун. Пятерых раненых сразу приняли в лазарете, а Рилдар прискакал к моей палатке и спрыгнул с взмыленного коня. Навыки езды на лошадях у эльфов очень быстро росли, и теперь их сложно уже было издалека отличить от уверенно держащихся на конях степняков.

Рилдар доложил о потерях и протянул мне две стрелы.

Тот страшный рёв, который так напугал всех в лагере, оказался хитрой придумкой. К стрелам «Небесной Язвы» были привязаны полые трубки из тростника с особыми прорезями. В полёте они издавали звук, похожий на крик раненого демона. Психологическая атака, помноженная на эффект внезапности. Кони, не привыкшие к такому звуку, бесились и неслись куда глаза глядят, ломая ноги и пытаясь сбросить с себя седоков. Рилдар потерял так троих эльфов и шесть лошадей, прежде чем ему удалось навести порядок в своих рядах, чтобы дать достойный отпор нападающим. Если бы не наличие стремян у наших воинов, им сложно было бы удержаться в сёдлах, и мы, скорее всего, потеряли бы ещё больше. Трупы удалось забрать, сотник спрашивал, как будем их хоронить.

— Завтра. В кургане. Вместе с остальными, — тяжело вздохнул я. — Усыпальниц тут нет.

Потери всегда горьки, но эта горечь заставила всех собраться и приготовиться к самому худшему. Спокойная прогулка через степь и холмы закончилась. Мы приняли первый бой, и он показал, что наш противник не так-то прост. Моя степная тактика тут больше не работала.

Если у «Небесной Язвы» была задача затормозить наше продвижение, то можно было сказать, что они своего добились. Мои военачальники были просто не готовы к новой изматывающей тактике. Дозоры теперь патрулировали окрестности непрерывно, но уже дважды они подвергались обстрелу из засад, и мы постепенно теряли людей.

Из оврагов или из-за холма внезапно вылетала группа всадников, на лицах которых были те самые маски — грубо выделанная кожа, раскрашенная под черепа или морды фантастических тварей. Маски не имели прорезей для рта, только узкие щели для глаз, что делало нападавших похожими на безмолвных мертвецов.

Они действовали короткими, жалящими наскоками. Выскакивали, давали залп своими «воющими» стрелами и тут же исчезали в кустарнике, прежде чем наши лучники успевали вскинуть оружие. Партизанская война в чистом виде.

Наши тоже отвечали. Сколько всего полегло противников, было не очень понятно. Своих павших «Небесные Язвы» старались забирать с собой, не оставляя нам.

— Они очень быстрые, — Рилдар, только что вернувшийся из патруля вокруг лагеря, вытирал меч от крови и качал головой. — Стреляют буквально с двадцати шагов. Их луки короче наших, но они бьют с невероятной силой. Этот их обсидиан крошится при попадании в кольчугу, раня осколками, но если попадает в открытое место…

Недалеко от нас в лазарете Мириэль и Наран как раз сейчас пытались спасти воина, которому такой наконечник попал в бедро. Через открытый проём в юрте я видел, что Наран был весь в поту. Его руки тускло светились, он явно пытался удержать ткани тела от распада, пока эльфийка тонкими щипцами вытаскивала из раны крошечные чёрные чешуйки. Оказалось, что вытаскивать осколки всё-таки можно.

— Так не может продолжаться, — сказал я подошедшим Баян-Саиру и Вариону. — Каждая вылазка — это минус несколько воинов. Пленных нет. Они или уходят, или добивают себя сами, если рана тяжёлая. А мы до сих пор не знаем, где их стойбище.

Баян-Саир хмуро кивнул.

— Пока мы его не найдём и не захватим, они будут жрать нас каждую ночь.

— Где Бариадор? — спросил я.

— В поиске. Ушёл ещё до рассвета с пятью лучшими следопытами.

Остаток дня прошёл в томительном ожидании. Мы закрепились в «гуляй-городе», выставив двойные посты. Периодически из холмов доносился тот самый жуткий свист — Язвы напоминали о себе, не давая нам расслабиться ни на минуту. Это была война нервов. Мои воины, до этого воодушевлённые победой над Клинками, теперь сидели притихшие. Смерть от невидимого врага, скрытого в кустах, да ещё от страшных стрел, пугала их больше, чем открытая битва.

Бариадор вернулся только на третий вечер. Их было всего двое. Четверо следопытов остались в холмах навсегда. Лицо Бариадора было осунувшимся, глаза лихорадочно блестели.

— Мы нашли их, Эригон, — выдохнул он, припадая к меху с водой. — Это не просто стойбище. Там дыра в земле, полная огня.

Едва переведя дух и наскоро перекусив, Бариадор повёл нас к обнаруженному им стойбищу «Небесной Язвы». Мне надо было увидеть всё своими глазами.

Ехали около двух часов очень осторожно, какими-то козьими тропами, петляя между валунами и густыми зарослями колючего кустарника. Небо было затянуто плотной дымкой облаков, и холмы казались сгустками застывшей тьмы. Я ехал рядом с Бариадором, прислушиваясь к каждому шороху.

Наконец мы выбрались на узкий гребень. Бариадор знаком велел спешиться. Мы прошли пешком вверх ещё метров триста, потом проползли до края холма и заглянули вниз.

Перед нами раскинулось небольшое плато, зажатое между четырьмя высокими холмами. Но внимание привлекали не юрты, расставленные по краям, а то, что находилось в самом центре.

Там зияла огромная дыра. Круглый кратер, словно выжженный в самой плоти земли. И из этого жерла поднималось пламя. Оно было странным — ярко-оранжевым, почти лишённым дыма. Огонь слегка гудел, вырываясь из недр. Вокруг была чёрная, оплавленная земля.

— Небесная Язва, — прошептал Варион. — Теперь всё понятно.

Свет от этого подземного факела освещал всё плато. Я видел сотни людей в кожаных масках. Вокруг огненной дыры кипела работа. Сотни рабочих, согнувшись под тяжестью корзин, вытаскивали из глубоких траншей по краям кратера чёрный, блестящий камень. Они работали даже ночью.

— Небесный обсидиан, — прошептал я. — Это гигантская мастерская.

В стороне от общего скопления юрт стояло несколько шатров, разительно отличавшихся от степных. Шёлк, правильные формы, штандарты с золотым драконом.

— Дайцин, — кивнул в их сторону Бариадор. — Имперцы здесь. Похоже, они не просто покупают у них породу. Они руководят разработкой.

Я видел, как люди в длинных халатах со сложными причёсками прохаживаются вдоль карьера, отдавая приказы надсмотрщикам. Империя нашла способ превратить дикий клан в своих поставщиков сырья. Интересно, они из него тоже наконечники для стрел делают или не только?

— План такой, — я обернулся к сотникам. — Удар должен быть один. Если они успеют разбежаться по холмам — мы проиграли.

Я быстро распределил силы. Баян-Саир со своими нукерами из «Золотой» сотни берёт на себя западный склон. Рилдар и его «жёлтые» заходят с юга — их задача выбить лучников на гребнях. Варион атакует с востока. Я с «Белой» и остальными сотнями ударю с севера, прямо на имперские шатры. Они были хорошим ориентиром.

— Нам нужны дайцинцы живыми, — добавил я, глядя в глаза Джумаху, предупреждая его тягу к безудержной мести. — В них не стреляем. Если мы захватим их, то, возможно, сможем узнать и про остальные их дела в степи.

Я подумал на тему лассо. Почему бы не подарить эту идею арканов степнякам?

— А огонь? — спросил Бариадор. — Это магия?

— Нет, — я задумался. — Похоже на газ. Просто постарайтесь не лезть в самое пламя.

Мы так же тихо спустились с холма и, никем не замеченные, вернулись в лагерь. До рассвета оставалось около пяти часов — самое время для тех, кто привык атаковать из тьмы.

Мы выступили сразу же. Я не мог ждать утра. Оставлять Люна с «Серой» сотней на охране обоза было рискованно, но другого выбора не было. Я поставил всё на один решающий удар. Девять сотен воинов — почти всё моё войско — ушло вместе со мной в ночную мглу.

Атака началась по сигналу рога. Низкий, гудящий звук разорвал тишину плато.

Первыми ударили «Синие» лучники Бардума, накрывая центр плато ливнем стрел и выцеливая командиров. С северного гребня тоже начался обстрел. Часовые у карьера падали без звука. Затем, после пятикратного залпа из сотен луков, с трёх сторон в сторону стоянки Язв лавиной скатились наши всадники.

Завязалась кровавая неразбериха. Я видел, как Баян-Саир, словно разъярённый бык, врубился в строй воинов в масках, выбежавших ему навстречу. Вокруг огненной ямы метались силуэты. И всё это напоминало страшный театр теней.

Мой отряд пробивался к имперским шатрам. Охрана у имперцев из двух десятков закованных в броню гвардейцев продержалась дольше всех. Но и они все полегли под ожесточённым натиском копейщиков Мунука. Один из дайцинцев, молодой парень в богатом халате, выскочил из шатра наружу с коротким прямым мечом. Его движения были точными, он явно хорошо обучался и умел работать клинком. Почти мастер. Он успел свалить двух моих нукеров, прежде чем я подстрелил его из своего арбалета.

Щёлк-треньк. Болт попал ему в плечо. Потом ещё один — в другое.

— Вяжите его! — крикнул я Сарбаку. — И всех, кто в шёлках!

Лишённые руководства и прижатые к кратеру, «Небесные Язвы» начали сдаваться. Они сбрасывали маски, обнажая испуганные, измождённые лица, покрытые многочисленными шрамами.

— Победа? — Варион подъехал ко мне, его доспех был залит чужой кровью.

Я не успел ответить. К нам галопом подскакал Рилдар и прокричал сквозь гомон со стороны пленных:

— Они разделились! Пока мы били по их гнезду, они ударили по нашему лагерю. Несколько пленных подтвердили, что часть их войска ночью ушла в обход, в нашу сторону.

— Проклятье… — выдохнул я. — То-то я смотрю: всё как-то слишком быстро у нас получилось. Варион, Рилдар, берите свои сотни и за мной! Люн не продержится долго!

Ночной туман медленно наползал на «гуляй-город». Люн стоял у крайней повозки, сжимая в руках лук и вглядываясь во мглу на юге, куда ушло почти всё войско Серебряного Вихря. Его «серая» сотня была в полной боевой готовности, но тишина холмов давила на них ожиданием худшего.

Эригон ушёл два часа назад, оставив Люна охранять женщин, стариков и раненых.

— Командир, слышишь? — шепнул молодой десятник, припадая ухом к борту повозки.

Люн прислушался. Сначала было тихо. А потом по траве прошелестел звук, похожий на шелест тысячи змей.

И вдруг небо над ближайшим холмом словно взорвалось.

Сотни светящихся точек — стрел с подожжённым тростником и прикрученными к ним ревущими свистками — взмыли в воздух. И вместе с ними пришёл Звук.

Рёв сотен демонов обрушился на лагерь. Кони в загонах внутри круга взвились на дыбы, давя друг друга. Женщины закричали.

— К бою! — рявкнул Люн, вскидывая лук. — Стрелять на вспышки! Не давать им подойти к повозкам!

Первая волна «Небесных Язв» выплеснулась из тумана. Они приближались пешими. Молча, под жуткую музыку свиста своих ревущих стрел. В свете занимающегося в лагере пожара от попавших в повозки и юрты огненных стрел их кожаные маски-черепа казались ликами самой смерти.

Люн начал стрелять почти сразу, как увидел тени у кромки кустарника.

Краем глаза он уловил, как его люди, которых он муштровал до седьмого пота, тоже ответили по нападавшим залпом. Казалось, что смерть летела на них со всех сторон. Обсидиановые осколки с визгом бились о дерево, вгрызались в войлок, искали щели.

— Держитесь, братья! — кричал Люн, продолжая методично выпускать стрелу за стрелой. — Бейте точнее! Вихрь идёт!

Клич подхватили воины обоза.

Но из темноты выходили всё новые и новые тени. Язвы окружили лагерь плотным кольцом. В багровом свете разгорающегося пожара Люн увидел, как к цепям, соединяющим повозки между собой, подбегают воины в страшных масках с тяжёлыми топорами в руках.

Затем послышались удары по металлу. Защитный круг «гуляй-города» начали рвать на части.

Небо на востоке лишь начало наливаться цветом, но тьму перед нами прорезали не первые лучи Стяга, а столбы пламени. Наш «гуляй-город», моё детище, моя крепость, которой я так гордился, горел.

Дым от горящего войлока и сухой древесины стелился по низине удушливым саваном. И запах. Сладковатый смрад горелого мяса, перемешанный с резкой вонью палёной шерсти. И рёв этих чёртовых стрел. Пришпоривая взмыленного Арлана, я слышал этот звук, как симфонию ада. Скрежет металла о металл, истошные крики людей, предсмертное ржание лошадей и этот проклятый, сводящий с ума свист стрел «Небесной Язвы».

Арлан хрипел подо мною. Его бока ходили ходуном, изо рта летели хлопья пены, но конь, чувствуя мою ярость и отчаяние, выжимал из себя последние крохи сил. За моей спиной растянувшейся колонной неслись всадники: эльфы Рилдара и Вариона, нукеры «Белой» сотни. Мы скакали из разгромленного стойбища Язв так, словно за нами гнались все демоны нижнего мира. Но демоны были впереди.

— Быстрее! — орал я, хотя мой голос тонул в топоте копыт. — Рилдар, бери левее, отсекай тех, кто у горящих повозок! Варион, ты в обход!

В южной части кольца «гуляй-города» зияла чёрная дыра. Цепи были разорваны, и две горящие повозки растащили в стороны. В этот проём внутрь лагеря пробивались всадники в кожаных масках. Защитники выстроили стену из щитов и отбивались, чем могли.

Мы влетели в ряды врагов без всякого строя. Какое там построение, когда лёгкие горят от быстрой скачки, а в глазах пелена от ярости? Рилдар со своей сотней врезался клином, отсекая скачущих к разрыву в защитном периметре всадников Язв.

А я громко дунул в рог, предупреждая о нашем появлении защитников лагеря, и с оставшимися воинами ударил в тыл тем, кто уже почти проник внутрь «гуляй-города».

В проёме шло форменное побоище.

Я лишь мельком бросил взгляд на это кровавое месиво из мёртвых людей и лошадей — и замахнулся паризеем на скачущего впереди меня всадника. Он будто спинным мозгом почувствовал мою атаку и пригнулся, слегка притормозив своего коня. Интуиция в бою часто срабатывает странным образом, заменяя даже навыки тренировок. Арлан сам ушёл в сторону от его ответного удара саблей, обгоняя противника на скаку, а мой меч, описав короткую дугу, снёс врагу половину лица вместе с этой проклятой кожаной маской. Кровь брызнула куда-то в сторону, а я, даже не оглянувшись, уже скакал дальше.

— Серебряный Вихрь! Ко мне, ко мне! — взревел я, прорубаясь к пролому в повозках.

В гуще боя, среди дыма и мечущихся теней, я отметил, насколько верным было моё решение с белыми перьями. Среди хаоса, в дыму, где каждый второй был одет в меховую куртку или кожаный доспех, ослепительно белые пучки на шлемах моих воинов горели как маяки. Это работало. Мы видели друг друга. И я с радостью услышал впереди ответный крик, который на мгновение перекрыл рёв пожара. Это был крик надежды.

— Вихрь! Победа!

Проём был завален трупами лошадей, посечённых стрелами защитников. Битва здесь давно перешла в рукопашную. Но Язвы не спешили сдаваться, зажатые с двух сторон. Они не кричали от ярости, бросались в клинч и даже там, обезоруженные, бились до последнего. Тяжелораненые, они не ждали милосердия. Я видел, как один из них, потеряв руку и прижатый к колесу горящей повозки, коротким ножом перерезал себе горло.

Я спрыгнул с Арлана, боясь, что в этом месиве конь запросто может поломать себе ноги, и тут увидел его. Мой одноногий сотник, мой железный Люн. Он не сдал позиций: сидел у колеса одной из повозок, привалившись к нему спиной. Вокруг него лежали пустые колчаны. Он стрелял методично, хладнокровно, выбивая тех, кто пытался прорваться к палаткам с женщинами. Рядом с ним стояли двое его уцелевших десятников, прикрывая командира щитами.

— Стреляй! — хрипел Люн. — Не давать им пройти дальше!

Это была страшная, грязная работа. Кровь, казалось, льётся рекой.

Я очнулся от этого кровавого безумия, когда в какой-то момент не увидел перед собой ни одного стоящего на ногах противника. Мы убили всех. Внутри «гуляй-города» остались только мёртвые враги и выжившие люди и эльфы. Но за лагерем, там, где Рилдар со своей сотней пытался оттеснить нападавших, ещё кипела битва.

Я огляделся по сторонам и побежал к проёму в догорающих повозках, куда вдруг устремились и все мои воины.

Степняки «Небесной Язвы» не бежали. Около двух сотен из них в масках выстроились у подножия холма, прикрывшись щитами и ощетинившись клинками, как чёрная стена. По свистку Рилдара наши лучники начали методично обстреливать врага на расстоянии.

Небо наконец прояснилось. Стяг медленно поднимался над горизонтом, окрашивая холмы в кроваво-красный. Теперь я смог увидеть весь масштаб бедствия. Треть наших повозок сгорела или была разбита. Земля внутри лагеря превратилась в липкое месиво из грязи, крови и золы. Я поймал под узцы Арлана и вскочил в седло. Конь подо мной дрожал, его дыхание было тяжёлым, со свистом. Я поднял рог, притороченный к седлу, и дунул в него. Протяжный, низкий звук поплыл над холмами, собирая моих воинов. Они съезжались со всех сторон — окровавленные, закопчённые, но живые.

Остатки Язв у подножия холма выглядели потрёпанными. У лучников не осталось стрел, много раненых. И было похоже на то, что у них больше нет командира. Тот, кто вёл их в эту безумную атаку, либо погиб внутри лагеря, либо бросил их. Скорее всего — первое.

И в этот момент, когда я уже готовился отдать приказ о последней атаке, с юга, со спины выстроившихся перед нами фанатиков, показалась новая туча пыли.

— Повелитель! Смотрите! — крикнул Сарбак, указывая куда-то за спины стоящих впереди врагов.

Я вздрогнул. Сердце на мгновение остановилось. Неужели ещё одна волна? Но нет. Я почувствовал натяжение тонкой белой нити в моей груди. Над всадниками развевался штандарт с Серебряным Вихрем. Это был хан Баян-Саир. Он вёл свой отряд нам на выручку, ведомый зовом моей Слёзы.

Закончив зачистку в стойбище «Небесной Язвы», они теперь шли назад на пределе скорости. Кони падали на бегу, но всадники пересаживались на заводных, которых забрали у оставшихся в стойбище «Небесной Язвы» воинов Мунука, и продолжали скачку. Они заходили Язвам в тыл, зажимая их в тиски.

Я поднял рог, и между холмами прозвучал его могучий призыв к атаке.

— За Вихрь!

Мы ударили с двух сторон. Лучники, те, у кого ещё оставались стрелы, отработали почти в упор. Это избиение было больше похоже на казнь. Зажатые в клещи, лишённые возможности маневра, воины Небесной Язвы стояли насмерть. Никто не просил пощады. Никто не бросил оружие. Они дрались как настоящие фанатики. И мы вырезали их всех, до последнего человека в маске.

Когда последний враг упал, долгожданную тишину нарушало лишь потрескивание догорающих повозок за нашими спинами да тяжёлое дыхание моих людей и коней.

Я спрыгнул с Арлана. Ноги подкосились, и я едва не упал в кровавую грязь.

— Соберите раненых, — мой голос звучал чуждо, как скрип несмазанных петель. — Рилдар, проверь своих. Баян-Саир… где Баян-Саир?

Хан подъехал ко мне шагом. Его вид был страшен. Половина лица залита кровью, на месте левого уха — рваная рана: лишь клочья плоти висели там, где раньше была мочка. Он даже не вытирал кровь, которая продолжала лить ему на доспех.

— Мы успели, Повелитель, — глухо сказал он. Его глаза были пустыми; он смотрел куда-то мимо меня.

В этот раз я не стал его поправлять. Повелитель — так повелитель…

Я обернулся. Там, среди кучи мёртвых тел Язв, лежал юноша. Сарбак! Его грудь была разворочена обсидиановой стрелой. Он погиб в последней атаке, прикрывая меня слева. Девятый сын хана, мой верный денщик, мальчишка, который так гордился своим первым настоящим доспехом.

Я закрыл глаза. Боль в груди стала почти физической. Но это было только начало.

— Повелитель… — голос Рилдара заставил меня обернуться.

Эльф стоял у разбитой телеги. Рядом с ним на траве лежали двое. Варион. Мой гордый эльфийский командир, который так мечтал увидеть мёртвого Нориана Златокудрого и отомстить за убитого главу своего клана. Рядом с ним лежал Харэн. Верный сотник, прошедший со мной столько всего от того самого перевала у Эха гор. Они лежали рядом, плечом к плечу, найдя свою смерть в этих диких землях.

Я шёл по лагерю, и с каждым шагом у меня на душе становилось всё тяжелее. Мы победили, но цена… цена была просто запредельной.

У самого входа в гуляй-город я наткнулся на ещё одну кучу тел Язв. Один из них сильно выделялся. На нём был доспех в форме чешуи какой-то крупной рыбы или змеи, а на лице — массивная маска из сыромятной кожи, украшенная костяными наростами.

— Это их вождь, — прохрипел Джумаха, подходя ко мне. Он едва держался на ногах. — Я его видел раньше вместе с Энэбишем и Торгулом. Хорку-хан. Он никогда не снимал маску. Его называли «Безликий».

Я наклонился и рывком сорвал маску с трупа.

Под кожей скрывалось уродство, от которого даже видавшие виды воины отвернулись, а меня чуть не стошнило. Лицо Хорку-хана было сплошным месивом из ритуальных шрамов и следов старых ожогов. Нос отсутствовал, вместо него — две рваные дыры. Губы были обрезаны так, что зубы всегда скалились в вечной, мёртвой усмешке. Теперь понятно, почему он никогда не снимал маску.

— Повелитель… — ко мне подошли двое воинов Люна. Они несли своего сотника на щите.

Люн был бледен как полотно. Его глаза закатились, дыхание было прерывистым.

— Мы держались сколько могли… — прошептал он, когда я склонился над ним. — Мы не пустили их к женщинам, Повелитель. Скажите… я справился…?

— Ты лучший, Люн. Ты лучший из всех нас, — я сжал его холодную руку. — Отдыхай. Сейчас тебе помогут. Наран уже здесь.

К нам действительно уже бежал молодой шаман. Его халат был весь залит кровью, и выглядел альбинос сейчас как настоящий мясник. Он был ранен в плечо, но, кажется, даже не замечал этого.

— Спаси его! — приказал я шаману, кивая на Люна.

Тот сразу опустился на колени рядом; его пальцы привычно заплясали над ранами.

— Жить будет, — бросил он мне через плечо, уже погружаясь в свой целительский транс.

Я встал, вытирая пот и гарь с лица. И тут меня прошиб холодный пот.

Я огляделся вокруг. Лазарет — большая юрта в центре — наполовину обвалилась от пожара. Там суетились люди, вытаскивали раненых, кричали…

— Наран! — я схватил шамана за плечо, прерывая его работу. — Наран, где Мириэль? Где она⁈

Шаман вскинул на меня полные боли и растерянности глаза. Его губы задрожали. Он оглянулся на догорающую юрту лазарета, потом на горы тел вокруг.

— Она была там… — прошептал он. — Когда Язвы прорвались внутрь… она приказала мне уводить тех, кто может идти. Сама осталась с тяжёлыми.

Я бросился к лазарету, расталкивая воинов. В голове стучала только одна мысль: «Только не она. Пожалуйста, кто угодно, только не она».

— Эригон! — чей-то голос пробился сквозь пелену моего безумия.

Из густого дыма, который затянул почти весь лагерь, вышел Ромуэль. Наш алхимик выглядел так, будто его протащили через камнедробилку: одна рука висела плетью, лицо было залито кровью, но в другой руке он сжимал тяжёлый короткий меч, с которого всё ещё капало что-то густое и ярко-алое. Рядом с ним показался гном. На него тоже было страшно смотреть. Весь залитый кровью и с огромным молотом в руках — он улыбался. И этот его оскал вдруг вселил в меня надежду.

— Она жива, — выдохнул Рунгвар, закашлявшись. — Мы отступили к крайним телегам, когда юрта лазарета занялась.

Я рванулся туда, куда он указал рукой. У самого края «гуляй-города», за горой из тел убитых Язв, сидела Мириэль. Она не была похожа на ту утончённую целительницу, что поила меня отварами. Волосы растрёпаны и опалены, лицо в саже, а в руках она крепко сжимала эльфийский лук. Рядом валялся пустой колчан. Она стреляла в упор, когда враги прорвались за периметр.

— Мириэль… — я опустился перед ней на колени. Мы обнялись. От девушки пахло кровью. Когда я смог разорвать объятия, целительница махнула мне рукой в сторону центра лагеря. Там лежали ряды тел, которые уже успели вытащить из-под сгоревших юрт. Я пригляделся… В месте, где раньше стоял ханский шатёр, лежала мать Баян-Саира и пара его жён.

— Шестеро степняков из Язв смогли прорваться, — тяжело вздохнула Мириэль.

Я подошёл ближе. Склочная и вздорная старуха, которая пережила десятки степных зим, не пережила этой ночи — обсидиановый наконечник стрелы вошёл ей точно под ключицу. Рядом с ней лежал старый шаман, который когда-то пытался ставить мне палки в колёса. У него было перерезано горло.

А вот и сам хан. Баян-Саир упал рядом с матерью на колени, закрыл лицо, начал раскачиваться из стороны в сторону. Я подозвал жестом Джумаху:

— Начинайте копать братскую могилу. Похороним всех вместе — людей, эльфов… Синюю и жёлтую сотни — в охрану по периметру лагеря. Прочесать все соседние холмы.

Я понимал, что ещё ничего не решено. Надо ехать обратно в стойбище Язв.

Я дал своему войску два часа отдыха. Всего два часа, чтобы перевязать раны, глотнуть кипячёной воды и просто посидеть на земле. Я сам упал там, где стоял, прямо в пыль, и провалился в тяжёлое, лишённое снов забытьё. Казалось, прошла минута, но Сарбак… нет, Сарбака больше не было. Меня растолкал один из нукеров Баян-Саира.

— Кони оседланы, Эригон-тога.

Хана с его «золотыми» нукерами я оставил в лагере разбираться с последствиями ночного нападения, а сам выступил с теми, кто ещё мог стоять на ногах и держаться в седле. Мы возвращались к плато, где Мунук с Бардумом остались охранять захваченный карьер и имперские шатры.

Воздух над кратером всё так же дрожал от жара, но бездымное пламя теперь казалось мне не чудом, а зловещим предзнаменованием. Мунук встретил нас у входа в стойбище.

— Мы зачистили дальние пещеры, Повелитель, — доложил он, ведя меня вглубь поселения. — И нашли кое-что, что вам стоит увидеть.

Он привёл нас к ряду низких строений, врытых прямо в склоны холмов. Это были клетки, вонь от которых сбивала с ног за десять шагов. Натуральный концлагерь.

За решётками, сделанными из костей крупных животных и обломков железа, сидели орки. Двадцать восемь.

— Это же те самые, со Степного Торга? — я присмотрелся к одному из них, чьи плечи были шире дверного проёма. — Как его там звали… Мархун. Они же были союзниками Торгула. Почему они тут в клетках сидят?

— Да, это они, — кивнул Мунук. — Я успел поговорить с этим Мархуном. Язвы напали на их караван, когда те покинули Торг. Им было плевать на союзы Торгула. Им нужно было железо, которое орки купили у наших эльфов. Хорку-хан не хотел торговать, он хотел просто получить металл.

Я приказал сбить замки. Орки выходили на свет медленно, щурясь от тусклого света Стяга. Их оказалось больше — тридцать один: мощные воины, превращённые в каторжников. Старший из них, Мархун, с рваным шрамом через всю грудь, подошёл ко мне. Он был выше меня на две головы, и от него исходила какая-то первобытная аура мощи. Руки, покрытые татуировками, — что мои ноги.

Он долго смотрел на меня, потом на мой окровавленный клинок.

— Эльф Эригон. Это ты убил Хорку? — голос орка напоминал рычание.

— Да, — ответил я, не отводя взгляда.

Орк медленно опустился на одно колено. Его кулак ударил в землю так, что пыль взметнулась столбом.

— Ты освободил нас и дал нам вторую жизнь. Ты вернул нам честь! Мой ятаган — теперь твой ятаган. Мой род — твой род.

За его спиной остальные орки синхронно рухнули на колени. И в этот момент руны на моих щеках внезапно начали пульсировать. Я почувствовал резкий, колючий жар, распространяющийся по скулам к вискам. Это не была боль — скорее мощный резонанс, будто где-то внутри меня кто-то открыл дверь.

Похоже, руны приняли их. Ох уж эта родовая магия эльфов… Орки «Красной Пасти» стали теперь частью моего рода.

— Встаньте, — сказал я, чувствуя, как жар руны медленно затихает. — С этого дня вы — воины Серебряного Вихря и моя гвардия.

Видимо, яркая вспышка рун на моих щеках сильно поразила всех вокруг. Потому что даже воины Мунука тоже вдруг встали на колени. А у орков в глазах появилась искра решимости идти за мной до конца.

Но орки были не единственными узниками в этом концлагере.

Я осмотрел около трёх сотен людей, прикованных к тяжёлым деревянным тележкам, на которых они вывозили породу из штолен вокруг кратера. Эти выглядели жалко: истощённые, в лохмотьях, но я с удивлением заметил на их лицах такие же ритуальные шрамы, как у воинов «Небесной Язвы».

— Это тоже Язвы? — спросил я Мархуна, который теперь ходил за мной как привязанный. Орки очень близко к сердцу восприняли свой новый статус при мне.

— Ущербный род, — сплюнул Мархун. — Хорку-хан был жесток. После того как он стал ханом «Небесной Язвы», он часть своего клана из другого рода сделал «бессловесными». Их превратили в рабов. У Язв нет жалости даже к своей собственной крови. Много лет они тут, в карьере, рабами уже.

Я смотрел на этих несчастных. Они даже не понимали, что уже свободны. Они просто стояли, вжав головы в плечи, ожидая удара бича. Смогут ли они стать снова воинами? Или их сначала отправить в «сапёрную» полусотню? Тут я вспомнил про дайцинцев, которых мы захватили в плен. Быстрым шагом, почти бегом, направился к их шатрам. А там стоял, переминался мрачный Бардум. На нём не было лица.

— Что случилось⁈

Дерьмовая ночь продолжалась дерьмовым утром.

— Повелитель! — тяжёлый вздох донёсся со стороны имперских шатров. — Казни нас! Не уследили…

Я вошёл внутрь. Похоже, наши имперские друзья решили не дожидаться допроса.

Запах шёлка и дорогих благовоний здесь перемешивался с приторным ароматом крови. Двое пожилых имперцев, явно чиновники в высоких шапках, и тот молодой мечник, которого я сам подстрелил из арбалета, лежали связанные в центре шатра.

Лица имперцев почернели, а из глаз и ушей вытекла густая, похожая на дёготь субстанция.

Но мечник был ещё жив: тело колотилось в агонии, кожа на руках быстро покрывалась странными пятнами, похожими на ожоги. В зубах у него был зажат кусок воротника халата.

— Покончили с собой, — тихо сказал подошедший сзади Бардум, принюхиваясь. — Мы услышали, как имперцы начали что-то громко петь. Я раненых перевязывал, не до них было. А потом они затихли. Зашёл — а тут…

Я наклонился к молодому. Он открыл глаза — зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно.

— Дракон… — прошептал он. — Великий Дракон Дайцина отомстит за нас!

Внутри имперского шатра пахло каким-то приторным ароматом дорогих благовоний, который казался совершенно неуместным на фоне разгромленного стойбища и трупов вокруг. Я стоял над телом молодого мечника, того самого, который перед смертью шептал что-то про «Великого Дракона». Его лицо застыло в судороге, кожа приобрела мёртвенно-серый оттенок с багровыми пятнами, а зрачки окончательно поглотили радужку.

В шатёр вошёл Ромуэль. Он с гномом приехал сюда на повозке вслед за нашим отрядом.

— Эригон, ты меня звал? — алхимик огляделся по сторонам. — Что тут случилось?

— Звал. Вот, посмотри. Все трое мертвы.

— Печать молчания, — через некоторое время негромко проговорил алхимик, присаживаясь рядом на корточки.

Он осторожно, кончиком кинжала, отвернул воротник шёлкового халата погибшего.

— Похоже, они сами его приняли. Вот тут пришито было.

Я наклонился. В подкладке воротника был вшит крошечный мешочек, теперь разорванный. Остатки серого мелкого порошка ещё виднелись в швах. Судя по всему, они просто надкусили воротники или нажали на них зубами.

— Всё-таки яд? — спросил я.

— И алхимия, — Ромуэль осмотрел крупицы порошка на лезвии кинжала. — Состав сложный. Действует очень быстро, вызывая паралич дыхания и сворачивание крови прямо в жилах. Тот чёрный дёготь, что вытек у них из ушей, — это и есть их кровь.

— Жуть, — я покачал головой.

— Редкая вещь, — он кивнул. — У нас в Митрииме, да и в Степи, такого точно не найти. Дайцинцы, — он пожал плечами, как будто это для меня должно было всё объяснить. — Надо будет собрать остатки этого порошка. Возможно, если повезёт, я смогу найти противоядие. На будущее. Хотя без моей лаборатории это будет сделать затруднительно.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Эти люди были готовы сдохнуть в муках, лишь бы я не узнал их секретов. Но в шатре остались не только их тела.

— Обыскать здесь всё, — распорядился я подошедшим воинам Мунука. — Каждый ларь, прощупать матрасы. Шкатулки не открывать, если на них есть подозрительные печати — звать Ромуэля.

Сам я подошёл к массивному сундуку, окованному позеленевшей медью. Внутри обнаружились стопки свитков, перевязанных золотистыми шнурами. Я взял один, развернул. Мелкие иероглифы Дайцина покрывали бумагу плотными рядами. Для меня это были просто красивые закорючки. Я сложил свитки обратно. Надо сперва научиться читать на общем, а то без этого прям глухой и немой скоро стану.

— Повелитель, тут ещё кое-что, — Мархун подал голос от входа в одну из штолен, примыкавших к карьеру. — Ты спрашивал, зачем тут были имперцы. Это не только из-за чёрного стекла для стрел.

Я зашёл за ним под навес, который теперь охраняли двое его сородичей. Зачем он сюда поставил своих орков, мне стало понятно, едва я взглянул на лежащие под грубой мешковиной металлические слитки, совершенно непохожие на вулканическое стекло. Тяжёлые, свинцово-серые, со странными вкраплениями, которые переливались всеми цветами радуги.

— Звёздная сталь, — низким басом проговорил Мархун, поднимая один из слитков, который он держал одной рукой, как обычный булыжник. — Мой дед рассказывал легенды о ней. Иногда, когда Единый гневается, с неба падают камни. Эта дыра в земле — след от падения такого камня. Хорку-хан заставлял нас копать глубже, под обсидиан, и вынимать оттуда куски камня, из которого имперцы потом делали вот это.

— И что в ней такого ценного? — я взвесил в руке небольшой слиток метеоритного железа.

— В Империи из него куют клинки цзянь для их Небесной Гвардии, — ответил орк. — Такая сталь не знает усталости. Говорят, она может разрубать эльфийские и гномьи щиты, даже если те укреплены самой сильной магией. Обычное железо без колдовства хрупко, как кость старика. А это… это застывшая звезда.

— Теперь понятно, почему Дайцин послал сюда своих людей, — покивал я. — Где Рунгвар? — спросил я подошедшего к нам Мунука. — Зовите гнома сюда. Пусть посмотрит на этот склад.

Гном появился уже через десять минут. Он всё ещё был в копоти после боя в лагере, его борода была заплетена в тугие узлы, а в глазах читалась усталость. Но стоило ему увидеть содержимое склада под навесом, как настроение у него мгновенно сменилось на неудержимую жажду деятельности.

Он опустился на колени, вытащил из-за пояса маленькую лупу и долго, в полной тишине, разглядывал структуру металла. Затем он достал свой кузнечный молоточек и осторожно тюкнул по заготовке.

— Клянусь подгорными корнями… — выдохнул он, поднимая на меня потрясённый взгляд. — Эригон, ты хоть понимаешь, что это? Я слышал об этом в преданиях, когда ещё был подмастерьем в клане Железного Кулака. Это «Звёздная сталь». Но чтобы её расплавить, обычного огня не хватит. Нужно дутьё такой силы, что мехи лопнут.

— Имперцы как-то справлялись, — я указал на кратер, из которого продолжало вырываться оранжевое пламя. — Посмотри там. Наверняка найдёшь всё необходимое. Я видел кузницу и плавильный цех.

Рунгвар повернулся к жерлу кратера. Он подошёл к краю, заглянул вниз, прислушиваясь к гулу вырывающегося газа.

— Чистый огонь… — пробормотал он.

— Ты сможешь работать с этим? — я подошёл к нему. — Мне нужны доспехи, клинки, наконечники для стрел и копий, способные пробивать любую броню.

— Полные доспехи ковать долго. Но можно попробовать сделать ламеллии, наручи, поножи, — гном хмыкнул, и в его глазах загорелся азарт исследователя. — Дай мне неделю, Эригон. Дай мне людей, которые не боятся жара, и я выкую тебе такое, от чего содрогнутся горы.

— Мне не нужно трясти горы, — я немного остудил его пыл. — Мне нужно одоспешить и вооружить как минимум «красную» сотню.

— Но мне нужны те, кто знает этот карьер как свои пять пальцев. А ещё лучше найти того мастера, который тут лил этот металл.

Я вспомнил три трупа в имперском шатре и покачал головой.

— Мастера я тебе, скорее всего, уже не найду. А вот тех, кто ему помогал тут всё строить, можно поискать среди них.

Я обернулся к пленным из «Ущербного» рода. Теперь, когда надсмотрщиков из Язв не было, они сбились в кучу и разглядывали нас в тревожном ожидании.

Среди них один выделялся высоким ростом и прямой спиной. У него были усы подковой, и он не вжимал голову в плечи, как остальные. На его лице, изуродованном шрамами, читалось некое мрачное достоинство.

— Как тебя зовут? — спросил я его, подзывая жестом.

— Тург, — коротко ответил он.

— Кем ты был до этого? — я махнул рукой в сторону карьера.

— Я был сотником в роду «Красного лиса». Хорку вырезал почти всех из нас, а выживших пригнал сюда рабами. Уже пять лет я таскаю эти тележки.

— Ты помнишь, как держать меч, Тург? — я посмотрел ему в глаза.

— Руки помнят, — он сжал кулаки.

— Хорку мёртв. Теперь я здесь хозяин. — Я повысил голос и обратился ко всей толпе бывших рабов: — Те из вас, кто готов снова стать воинами, пойдут со мной. Остальные останутся здесь. Но вы больше не рабы. Вы — работники «Серебряного Вихря». Наш гном Рунгвар будет здесь старшим. Будете добровольно делать то, что он говорит, а он будет давать вам еду и защиту. Я буду платить вам деньги.

Тург оглянулся на своих сородичей. В их глазах медленно, словно сквозь туман, начинало пробиваться осознание происходящего. Свобода была для них понятием почти забытым и пугающим.

— Они будут работать, Повелитель, — Тург поклонился. — Но я и мои братья по оружию — те, кто выжил в этих ямах, — мы хотим крови тех, кто нас предал.

— Вы её уже вряд ли получите. Хорку мёртв, его ближние люди тоже, — пожал плечами я. — Отбери самых крепких своих нукеров, готовых снова взять в руки оружие и сражаться. Остальные переходят в распоряжение Рунгвара. Бардум, — подозвал я ближайшего сотника, — распредели новых людей по десяткам.

А Рунгвар сразу начал отдавать распоряжения.

— Кто работал на плавке металла, подойдите ко мне. Остальные после еды принимайтесь за работу: руда сама себя из штольни не достанет.

По сути, для бывших рабов ничего и не поменялось. Только цепи сняли, соединяющие их с тележками, и накормили их первый раз за долгое время досыта. Уже через час карьер опять ожил, но теперь у людей была мотивация работать лучше.

Я вернулся к имперскому шатру и присел на подушки за невысокий стол. Трупы дайцинцев уже вынесли, а для меня принесли каких-то закусок и кувшин кумыса.

— Повелитель, а с этими что делать? — в шатёр вошёл Рилдар и втолкнул впереди себя троих одетых в шелка девушек явно имперской наружности. Невысокие, желтолицые, раскосые. Зато богатые в смысле бюста — у всех трёшка, не меньше.

— Откуда взял?

— В дальнем шатре сидели. Прятались под коврами.

Девушки были молодыми и весьма привлекательными. Одна рыжая, две брюнетки. Лица смазливые, губы бантиком, глазки подведены. Явно тут не для работы в карьере нужны были.

— Вы кто такие? — обратился я к ним.

— Мы хуацзи, цветочные девы, господин.

— Феи? — удивился я. — Прям настоящие?

— Цветочные девы, — опять повторила одна из них. Видимо, самая старшая. — Мы танцуем и поём, господин.

— Только танцуете и поёте? — уточнил я.

Девушки покраснели, переглянулись. Понятно всё.

Я повернулся к Рилдару.

— Отправь их с охраной из эльфов к Мириэль. Пусть пока она за ними присмотрит. Потом решу, что с ними делать.

— Слушаюсь, Повелитель! — И он вытолкал танцовщиц наружу.

Это его «повелитель» уже как-то совсем не резало мне слух. Привык. Хотя поначалу особенно от старого Рилдара слышать это было очень странно.

Я быстро перекусил, чисто механически и без всякого аппетита пережёвывая тёплую баранину и запивая её кумысом. Такая еда не вызывала у меня давно никаких эмоций и поглощалась практически без участия вкусовых рецепторов во рту.

Усталость навалилась свинцовой плитой.

Мы захватили бесценный ресурс, мы уничтожили опасного врага, но ощущение надвигающейся грозы не проходило. Дайцинцы вряд ли простят нам такую пощёчину. Вовсе того не ожидая, я ещё сильнее наступил им на хвост. Сперва Слезу увёл, можно сказать, из-под носа их магов, а теперь ещё лишил источника стратегического металла. Молодой мечник не лгал — этот «Дракон», кем бы он ни оказался, действительно может уже скоро упасть к нам на голову. Это место явно имеет для имперцев большое значение, а значит, они придут. А наличие большого количества практически готового к отправке металла на складе показывает, что прийти они могут уже очень скоро. Так стоит ли оставаться тут надолго?

Вступать ли в схватку с имперским конвоем, который прибудет за слитками? Вот в чём вопрос…

Существенного пополнения живой силой, на которое я рассчитывал, направляясь на юг бить союзников Торгула по частям, тут не произошло. Даже напротив. Сорок четыре погибших воина! Включая семерых эльфов… И пока эти потери восполнить нечем. А ведь теперь ещё надо восстанавливать структуру войска, обоза и разбираться с трофеями, ранеными. И похороны.

Наша победа над «Небесной Язвой» хоть и была полной и окончательной, но принесла с собой кучу дополнительных проблем. И я вовсе не уверен, что захват слитков «Звёздной стали» покроет нам все потери, которые у нас наверняка ещё будут именно из-за этого трофея.

Надо уходить. Забирать всё, что можно, а остальное постараться уничтожить. Чтобы имперцам тут больше ничего не досталось. Хорошо бы взорвать этот кратер к чёртовой матери, но у меня нет взрывчатки. Может, Ромуэль придумает что-нибудь? В конце концов можно просто вывести из строя литейную, уничтожить меха, домницы, чтобы лишить их возможности быстро восстановить тут работу.

Рунгвар будет сильно расстроен. Если бы ещё знать, сколько времени у нас есть в запасе до прихода имперцев?

Выйдя из шатра, я обратил внимание на лежащие недалеко на земле доспехи, снятые моими воинами с убитых охранников из имперской гвардии. Пластинчатый ламелляр, покрытый чёрным лаком, скреплённый шёлковыми шнурами. Очень лёгкий и при этом невероятно прочный. Двадцать комплектов. Копья. Мечи.

— Мунук! — позвал я сотника. — Забирай это. Пока от Рунгвара не придёт первая партия новых доспехов, вот этими снарядишь свои лучшие ударные десятки. Твоим ребятам в первой линии такая защита не помешает.

Сотник оскалился в одобрительной улыбке, поглаживая лакированную пластину. В степи хороший доспех ценился наравне с породистым конём. А доспехи из «Звёздной стали» будут ещё дороже. Но сейчас мне это было не важно. Главное успеть.

Я поднял меч, лежащий отдельно от остального оружия. Красивые ножны. Тот самый, которым молодой дайцинец зарубил двоих моих нукеров, пока я не подстрелил его из арбалета.

Клинок был узким, почти прямым, но чуть изогнутым к острию. С едва заметным узором, напоминающим морозные разводы на стекле. Почти японская катана.

Я несильно ударил им по обломку камня на земле. Раздался чистый, мелодичный звон, и камень разлетелся на куски, а на лезвии не осталось даже зазубрины. Баланс был идеальным. Меч словно сам ложился в руку, становясь её продолжением.

Это, похоже, был тот самый «цзянь» из «Звёздной стали». Я решил оставить меч себе. Мой паризей хорош, но этот клинок был оружием совсем другого порядка.

Со стороны карьера донёсся какой-то заунывный напев. Несколько десятков бывших рабов решили отметить своё освобождение, играя на дудке и распевая песни на собственном языке. Слова мне были, естественно, непонятны, но мотив точно нагонял тоску.

Почему-то вспомнилось когда-то читанная в прошлой жизни легенда о том, что император Франции Наполеон Бонапарт во время своих походов запрещал петь песни на родных языках своему войску из «сборной-солянки» разных народов. Лишняя ностальгия по родине снижала боевой дух и вносила разобщённость в единство армии.

— Рилдар, — подозвал я своего сотника. — Иди скажи им, что если хотят попеть, пусть поют на общем. Они теперь часть «Серебряного Вихря». А мы говорим и поём на общем. И им не стоит меня расстраивать, — добавил я в конце, зная, что он сумеет донести до этих певцов всё как надо.

В этот момент со стороны северного прохода в плато показался всадник. Он скакал во весь опор, не жалея коня. Судя по белым перьям на шлеме, это был один из наших дозорных, которых Бардум оставил патрулировать дальние подступы.

Он спрыгнул с седла, едва конь остановился, и, тяжело дыша, подошёл ко мне.

— Повелитель! — выдохнул он. — Наш дозор перехватил вестового. Он скакал к Язвам. Пытался прорваться, пришлось подстрелить коня.

Он протянул мне какую-то глиняную табличку. На ней чётко отпечатался знак — два скрещенных кривых ножа.

Стоявший рядом со мной орк Мархун тоже увидел оттиск.

— Тамга. Это личная печать хана Торгула, — пояснил он в ответ на мой удивлённый взгляд.

Господин прислал новые приказы своему вассалу из «Небесной Язвы»?

— Повелитель, дозволь мне с этим посланником поговорить, — орк ощерился своей страшной улыбкой. — У меня он всё расскажет, не сомневайся.

После того, как мои орки увидели в одном из складов «Небесной Язвы» выделанные шкуры их варгов, гигантских волков, которых почитали как родных, они стали особенно активно выискивать, чем ещё могут быть мне полезными. Раз не успели поучаствовать в битве и своими руками задушить как можно больше этих тварей, покусившихся на святое, то теперь проявляли очень высокую активность в выполнении приказов. А про пытки у орков мне, помнится, что-то такое рассказывал Рилдар в своё время. Это у них отдельный вид искусства.

Я посмотрел в просящие глаза этого серо-зелёного великана и просто кивнул:

— Действуй!

Коридор «Тысячи Мудрецов», ведущий к Главному императорскому залу, никогда не казался таким бесконечным. По начищенному до зеркального блеска полу снова очень быстро шли три высших сановника Империи Дайцин: старший министр правой руки Чу, младший министр левой руки Ван и главный церемониймейстер Сю. Шёлковые полы их парадных халатов шуршали, как чешуя змеи. И могло показаться, что они почти парят над полом от того, как быстро они перебирали ногами, торопясь явиться на зов императора.

Ван, человек тучный, чьё лицо обычно напоминало спелую дыню, сегодня был бледен. Он поминутно вытирал пот с подбородка широким рукавом.

— Пятьсот золотых драконов за стандартный слиток, — прошептал он, едва шевеля губами. — Пятьсот! Если император узнает, что степняки получают за «звёздную сталь» лишь пятьдесят, а остальное оседает в наших сундуках… нам не поможет даже заступничество всех предков.

— Уймись, — огрызнулся старший министр Чу. — Сейчас не время считать монеты. Ты думаешь, Сын Неба вызвал нас в столь неурочный час, чтобы обсуждать наценку на металл?

Лысый Сю, чьё лицо было гладким и бесстрастным, как маска театра Но, даже не обернулся. Его голос прозвучал тихо, но каждый из спутников вздрогнул.

— Вы оба слепы и глухи, — бросил он. — Золото — лишь пыль под ногами Императора. Есть нечто более опасное. Наш маг в Степном Торге, этот никчёмный червь Сяо Лунь, не присылал вестей уже четыре дня. А три дня назад Великое Зеркало в Башне Созерцания дало трещину. Маги почувствовали всплеск эльфийской Силы в Степи. И это не была обычная лесная ворожба.

— Ты хочешь сказать… Слеза эльфов? — Ван даже остановился на мгновение, но тут же припустил за остальными. — Но время, данное Императором, ещё не истекло! У мага был чёткий план. Он должен был выкупить её или изъять любой ценой.

— Маги чувствуют Слезу только когда она срабатывает, — отрезал Сю. — Она точно проявилась в Торге, а потом исчезла. Словно её накрыли саваном. Я дал ясные команды всем магам в посольстве. Но тишина со стороны Сяо Луня… это дурной знак. Если Сыну Неба донесли что-то оттуда, то…

Он не успел договорить, но все и так уже поняли, что ничем хорошим им встреча с императором, скорее всего, не грозит.

Они достигли массивных створчатых дверей, украшенных драконьими барельефами. Гвардейцы в масках в виде драконов синхронно ударили древками алебард в пол. Звук эхом ушёл под своды.

С этого момента разговоры прекратились. Согласно ритуалу они опустились на колени ещё у порога и начали своё долгое продвижение к возвышению в глубине зала. Колени ныли, ладони скользили по холодному полу, но никто не смел поднять головы.

В зале пахло не только благовониями. Воздух казался наэлектризованным, тяжёлым, как перед грозой. В глубине, на троне, вырезанном из цельного куска нефрита, неподвижно сидела фигура в синих одеждах, расшитых золотыми драконами. Лицо Императора Лун Вэя скрывала вуаль из жемчужных подвесок-рю, но его дыхание — тяжёлое, хриплое — слышалось во всём зале.

— Ничтожные приветствуют Сына Неба. Да продлится его жизнь…

Но император не дал Вану договорить ритуальное приветствие:

— Вы знаете, что ваш маг упустил Слезу? Вместе с самими эльфами! — голос Императора был негромким, но в нём слышался смертный приговор.

Троица вжались лбами в пол. Старший министр Чу почувствовал, как капля пота сорвалась с его носа и упала на пол. Этот лысый коротышка Сю оказался прав.

— О Великий… — начал было Ван, но Император прервал его коротким жестом.

— Маги Покоя почувствовали её однозначно. Эльф из рода Мирэйнов привёз её прямо в Степной Торг. Она была там, под носами посольских! А теперь она исчезла, и мои лазутчики доносят, что в Степи появился некий «Серебряный Вихрь». И я вижу связь между этими двумя событиями! А вы?

— Божественный, — министр Чу нашёл в себе силы заговорить, — у нас ещё есть время всё исправить. Сяо Лунь наверняка ещё вместе с главным степным вождём Торгулом, и он…

— Ваш маг мёртв или предал нас, — оборвал его Император. — Его связь с Башней Созерцания оборвана. Я предупреждал вас, что будет в случае неудачи? Вы обещали мне Слезу Рода, а вместо этого приносите одни оправдания!

— Повелитель! — Чу рискнул чуть приподнять голову. — Позвольте нам искупить вину. Войска генерала Ли, Великого Дракона Дайцин, уже на границах Степи. Пять тысяч мечей. По вашему слову они превратят там всё в выжженную пустыню. Мы добудем Слезу, даже если придётся просеять через сито каждый холм!

— Ли — ослушник! — мрачно произнёс император. — Он два дня раздумывал, присягать мне или нет, после смерти моего отца. Его миссия — не давать вольным городам забыть о дани империи. А вовсе не гоняться за этим вихрем в степях.

В зале воцарилась гнетущая тишина. Было слышно лишь, как в курильницах потрескивает уголь.

— Впрочем, хорошо: пусть отправляется к Торгулу. Времени у вас осталось мало, — наконец произнёс Император. — Моё терпение не вечно. Я даю вам последний шанс. Найдите этого эльфа. Вырвите из его рук Слезу и принесите её мне. Если же через два месяца её не доставят… ваши семьи позавидуют тем, кто умер от «чёрной гнили».

— Слушаемся, о Великий! — хором выдохнули сановники.

Они начали пятиться назад, не смея повернуться спиной к трону, пока не оказались за дверями зала. Лишь когда тяжёлые створки захлопнулись, отсекая их от ледяного присутствия Императора, старший министр Чу смог глубоко вздохнуть. Его халат на спине был насквозь мокрым.

— Войско Дракона… — прошептал он, вытирая лицо. — Наш последний шанс.

— Это значит, что нам конец, если мы не найдём этого эльфа раньше, чем через две недели, — Ван шёл быстрым шагом, его глаза лихорадочно блестели. — А Степь велика.

— Похоже, этот эльф не так прост, — министр Чу поправил сбившийся головной убор. — Вы слышали? Род Мирэйн. Если Слеза у него и он умеет ею пользоваться… Вы слышали, что император сказал про этого «Серебряного Вихря»? Нам нужно точно знать, кто стоит за этим. И если это тот самый эльф…

— Я отправлю курьеров к Торгулу, — Сю остановился на повороте коридора. — Пусть этот степной шакал отработает то золото, что мы ему платили. Если он упустил эльфа со своей земли, он заплатит за это головой. Думаю, Торгул успеет раньше генерала Ли.

Пойманного гонца отвели подальше, чтобы он не будил в стойбище никого своими криками. А в том, что он будет орать, — никто из присутствующих не сомневался. Уж больно плотоядно на курьера смотрели орки. Они же и предложили заткнуть ему сначала рот, отрезать пару ненужных частей тела, после чего дать возможность тихо, почти шёпотом, рассказать всю правду. Но я опасался, что стоны степняка, которого будут пытать, разбудят уставших эльфов — те обладали феноменальным слухом. Поэтому велел вести за холмы.

Но страшные звуки из-за холма всё-таки долетали до нас. Это были не те вопли, которые издаёт человек в горячке боя, и не стоны раненого. Орки не просто пытали — они разбирали человека на части, оставляя его в живых лишь до тех пор, пока из него не выйдет вся правда с последними каплями крови. И они очень старались.

Я стоял рядом с шатром, глядя на комету, которая медленно клонилась к ночному горизонту. Наконец появился улыбающийся Мархун. Его массивные предплечья были по локоть в тёмной крови, а на лице блуждала та самая «душевная» улыбка, от которой даже у меня по спине пробежал холодок.

— Заговорил, Повелитель, — Мархун сунул факел в землю, вытер руки о клок сена. — Сначала думал, что он крепкий орешек. Пытался что-то орать про то, что у него есть тамга, и мы за всё ответим перед его ханом. Но я ему сразу сказал, в каком месте я видел Торгула. Этот ублюдок и сдал нас Язвам на обратном пути. Кто ещё знал наш путь⁇ И тогда я начал объяснять ему, как мы, орки, выворачиваем кости, подрезая в нужных местах сухожилия… Он стал удивительно словоохотливым.

— Говори, — я старался не смотреть на его улыбку.

— Это действительно вестовой от Торгула. Он должен был передать Хорку-хану послание: хан идёт к стойбищам Сынов Ветра, где последний раз видели эльфа. Если клан не отдаст остроухого, их вырежут. Торгул что-то слышал про Серебряный Вихрь, объединённые племена Сынов, Клинков, но не поверил слухам. За главного эльфа из рода Мирэйнов он готов заплатить тысячу золотых драконов, если Язвы найдут и доставят. Живым или мёртвым — вопрос цены.

Я усмехнулся. Торгул, старая степная лиса! Но почему такая спешка и такая щедрость?

— Есть ещё кое-что, — Мархун понизил голос, хотя нас никто не мог слышать. — Гонец проболтался, почему Торгул так суетится. Имперский маг, Сяо Лунь, который следовал с их отрядом к стойбищу у Жилы Древних, внезапно сдох. Прямо на переходе. Говорят, упал с лошади, забился в конвульсиях и почернел.

— Почернел? — я оглянулся на имперский шатёр. — Что-то это мне напоминает.

— Да, похоже на тот же яд, что и у этих имперцев, — кивнул орк. — Торгул был в ужасе. Он понимает, что Империя спросит с него за смерть своего посланника. Ему нужно оправдание, некая весомая заслуга, чтобы его не скормили псам в Дайцине. Он получил послание из Империи, в котором его предупредили, что голова последнего Мирэйна — это его единственный шанс выкупить свою шкуру.

— Торгул ещё не знает, что Язвы разбиты, — я задумчиво потёр подбородок. — И он не знает, что «тот самый эльф» сам пришёл за головой Хорку.

— Не знает, — подтвердил орк. — Он ждёт отряд Небесных Язв через десять дней у Белых Камней. Туда ходу отсюда — два дневных перехода. Торгул велел Хорку привести своих людей, и они вместе пойдут к Сынам Ветра.

Я посмотрел в сторону карьера, где под низкий гул подземного огня уже распоряжался Рунгвар. Планы менялись на ходу. Уходить немедленно было бы разумно, но глупо. Звёздная сталь — это то, что превратит мой «Вихрь» из банды оборванцев в силу, с которой будет считаться даже Император.

— Передай Рунгвару: у него есть семь дней, — я повернулся к орку. — Пусть выжимает из этого кратера всю звёздную сталь. День и ночь. Каждую крупицу металла, которую они успеют выплавить. Мы заберём всё, что сможем унести. А потом… мы встретим Торгула у Белых Камней. Поэтому мы должны выехать на восьмой день и постараться успеть прибыть на место сбора раньше него.

— Будет битва? — поинтересовался орк. — Это хорошо! Давно мой ятаган не пробовал человеческой крови!

Я содрогнулся внутри, спросил:

— Что с гонцом?

— Прикопали возле дальнего холма, — Мархун почесался в затылке, вытащил из косматой головы вошь, раздавил её. — Или не надо было?

— Всегда спрашивай меня, прежде чем кого-то убивать!

У меня в волосах тоже кто-то начал покусывать кожу. Пора в баню и обриться наголо. Рыжих волос жалко, но ещё жальче — подцепить от вшей какой-нибудь местный тиф.

Путь обратно к «гуляй-городу» нашего небольшого отряда из сотни Бардума мы проделали за пару часов. Мы везли с собой не только трофеи, но и раненых, и мёртвых. Тела наших воинов были обёрнуты в войлочные попоны и привязаны к спинам вьючных лошадей.

Слитки «Звёздной стали» лежали в телегах вместе с найденными нами чушками нашего же гномьего железа, которые мы тоже нашли на складах Язв. После захвата обоза орков Язвы ещё ничего с этим железом сделать не успели.

Рунгвар остался у карьера с охраной из красной сотни Мунука, а Ромуэль ехал рядом, молчаливый и мрачный — он даже не пытался завести разговор. Каждый из нас переваривал произошедшее по-своему.

Когда показались очертания нашего передвижного лагеря, я увидел, что работа там кипит. За оврагом нукеры хана начали копать землю. Степной ритуал был суров и прост: мёртвые воины не должны лежать просто в сырой земле. Им нужен «дом», курган, который будет виден издалека, чтобы души их могли вечно смотреть на бескрайние просторы. И чтобы животные не растащили кости по округе.

Тела сорока четырёх воинов выложили в ряд. К ним добавили тех, кто умер от ран в лагере, пока нас не было. Среди них я увидел маленькую фигурку в богатых, расшитых золотом одеждах. Мать хана.

Рядом с ней лежал Сарбак, девятый сын хана, мальчишка, который с таким старанием чистил мои доспехи. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.

Старый шаман тоже нашёл своё место в этой братской могиле. Мне даже стало его на минуту жаль. Он просто «не вписался» в новый миропорядок. Слишком быстро всё поменялось вокруг него.

Хан стоял у края могильника, его лицо было скорбным, уголки губ подрагивали. Он не плакал — вожди не плачут, они каменеют от горя. Когда первое ведро земли упало на тела, он подошёл ко мне.

— Духи предков примут их!

— Несомненно. Они будут вечно охотиться в райских кущах Единого.

— Что за райские кущи⁇

Я объяснил про загробную жизнь, потом положил руку ему на плечо и постарался передать через соединяющую нас тонкую нить Слёзы волну успокоения. В этот момент к нам подошёл молодой человек, на вид чуть старше погибшего Сарбака. В его чертах лица угадывалось сходство с ханом, но взгляд был более острым. В остальном степняк как степняк — желтоватая кожа, раскосые глаза, во рту я увидел выбитый зуб на самом видном месте.

— Я дам тебе другого моего сына, Повелитель, — голос хана был хриплым. — Это мой седьмой сын, — хан подтолкнул парня вперёд. — Его зовут Джамал. Пусть Джамал займёт место Сарбака. Это честь для меня — чтобы мой сын был рядом с тем, кто ведёт Вихрь.

Джамал опустился на одно колено и прижал руку к сердцу. Во взгляде читалось фанатичное обожание, хотя его со мной не соединяла никакая нить. Он поглядывал на стоящих сбоку от меня огромных орков со страхом и уважением. Для него я был героем, который победил всех врагов и объединил вокруг себя их народ.

— Встань, Джамал, — сказал я, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлый ком ответственности. — Твой брат был хорошим воином. Надеюсь, ты будешь не хуже.

День прошёл в мрачной атмосфере поминок. Под вечер комета на небе почему-то разгорелась ярче обычного. В лагере пылали костры, жарилось мясо, лился кумыс. Эльфы ели и пили много, словно пытаясь заглушить страх перед тем, что их ждёт завтра. Это было пиршество на краю могилы. Дабы отвлечь от мрачных мыслей воинов, я велел привести танцовщиц.

Для них мигом сделали помост, «цветочные девы» под весёлую музыку начали исполнять «пляски народов мира». Их тонкие шёлка развевались, колокольчики на запястьях звенели, создавая странный контраст с суровыми лицами степняков, которые только что похоронили своих братьев. Постепенно настроения поменялись. То ли кумыс подействовал, то ли танцовщицы… Лица посветлели, появились улыбки, а потом и вовсе смех. Мы всё-таки победили, и жизнь продолжалась дальше.

Я нашёл Мириэль в новом лазарете. Его поставили почти сразу, взамен сгоревшего при ночной атаке. Её руки были по локоть в засохшей крови. А спутанные волосы и стеклянный взгляд придавали лицу выражение полной опустошённости.

— Мы не смогли спасти их всех, Эригон, — она даже не подняла глаз, когда я вошёл. — Семнадцать человек. Раны от этих чёрных наконечников… Сотни мелких осколков, которые невозможно вытащить. Мы с Нараном работали без сна, но даже его дар был не в силах помочь им всем. Начинается воспаление, и раненый сгорает за считанные часы. Мелкие, как пыль, крошки обсидиана попадают в кровь, и процесс гибели уже не остановить. Это не просто оружие, это проклятие.

Я вспомнил о залежах этого чёрного стекла.

— Мириэль, я… — я запнулся, понимая, что забыл дать распоряжение Бардуму об этих наконечниках. — Я сейчас вернусь.

Я вышел из юрты и нашёл глазами сотника. Наш лучший степной лучник должен будет позаботиться о новом боеприпасе. У нас должно быть такое же оружие.

— Весь запас наконечников из небесного обсидиана надо загрузить в наш арсенал, — сказал я подошедшему Бардуму.

— Так уже сделали, Повелитель, — кивнул сотник с улыбкой. — Я не ждал твоего приказа в этом деле. Мои нукеры вывезли все запасы чёрных наконечников и те самые «свистящие» стрелы, которые так пугали наших коней. Получилось десять ящиков.

Я облегчённо вздохнул. Бардум был старым воякой и понимал толк в снабжении оружием лучше меня. А то я в этой суете начинаю забывать про важные вещи.

— Странно, однако, — задумался я вслух, — почему Небесные Язвы эти стрелы в Степи не использовали? Ведь об этом сразу бы стало известно! И другие кланы постарались бы их себе добыть.

— Думаю, это было их тайное оружие, — пожал плечами Бардум. — А тут, похоже, нас никто в живых оставлять не собирался. Вот они и использовали всё, что у них было. Но зато теперь мы готовы встретить любого, кто сунется к нам.

— Только с ними тоже надо уметь обращаться правильно, — у меня опять зачесалось в волосах. Всё, решено, стригусь до ёжика. — Против имперских ламелляров обсидиан бесполезен. Но против воинов Торгула… это может и сработать. Но ты ведь помнишь, что наша главная цель — не уничтожить все степные кланы, а объединить их. Поэтому эти стрелы использовать надо с умом, выбивая только десятников и сотников.

— Само собой, Повелитель! Вес этих стрел сильно отличается от привычных нам. Завтра утром начнём тренироваться, — лучник улыбался так, будто ему подарили долгожданную игрушку.

Глубокой ночью, когда пир начал затихать, а костры превратились в тлеющие угли, со стороны северного дозора раздался звук рога. Не тревожный, а протяжный, приветственный.

К лагерю медленно приближался обоз. Двадцать фургонов, запряжённых выносливыми эльфийскими мулами, двигались под охраной моих воинов, которых я заранее выслал навстречу к озеру Слёз. На передней повозке ехал невысокий эльф в богатом дорожном плаще — Питэль не подвёл, гнал максимально быстро.

Я вышел ему навстречу. Торговец спрыгнул с повозки, его лицо было покрыто слоем дорожной пыли, но глаза блестели азартом дельца, почуявшего большую прибыль.

— Эригон-тога! — он отвесил изящный поклон. — Слухи в Степи распространяются быстрее, чем бежит варг. Говорят, ты не просто разбил Острые Клинки, а не потерял в той битве у Озера Слёз ни одного своего воина.

— Слухи, к сожалению, преувеличены, Питэль, — я пожал ему руку. — Но ты вовремя. Мне нужны стрелы и твои ткани. Много стрел и много ткани.

— Я привёз всё, что ты просил, и даже больше, — эльф указал на свои фургоны и вопросительно взглянул на меня.

— Не переживай, у меня есть чем с тобой расплатиться. Но о цене договоримся завтра, — я устало махнул рукой. — Располагайся. Тебя и твоих работников накормят.

Я махнул рукой подошедшему Рилдару на обоз, и тот утвердительно кивнул.

Повозки медленно втягивались в периметр гуляй-города, восстановленный нукерами Баян-Саира и остатками воинов из «серой» сотни.

Я посмотрел на комету на ночном небе. Её хвост сегодня казался особенно длинным, словно она указывала путь. Где-то там, за горизонтом, Торгул собирал свои сотни, а Империя Дайцин готовит свои легионы. Но теперь у нас была «сталь звёзд» и ярость тех, кому нечего терять.

— Семь дней, — прошептал я сам себе. — У нас есть всего неделя, чтобы подготовиться к тому, что Степь ещё никогда не видела.

Утром Питэль нашёл меня возле шатра. Я как раз закончил умываться и присел позавтракать остатками вчерашнего ужина. Эльф выглядел на удивление бодрым. Он уже успел сменить дорожный плащ на чистую тунику, а его волосы были аккуратно зачёсаны назад и даже заплетены в косы. В руках он держал небольшой свёрток, перевязанный шёлковой лентой — привычка к роскоши не покидала его даже здесь, в центре военного лагеря.

— Вина нет, Питэль, — я кивнул ему на подушки у потухшего костра. — Только кумыс и пресные лепёшки. Но я что-то сомневаюсь, что ты будешь пить забродившее молоко кобылы…

— В Митрииме сейчас тоже не до деликатесов, господин Эригон, — эльф сел, аккуратно расправив полы одежды. — Ситуация там… скажем так, не очень хорошая. Гораздо хуже той, что была, когда вы уходили из города.

— Голод вернулся?

— Нет, слава Единому, рощи Элларийских деревьев плодоносят.

— Это слава Лаэль, — мрачно сказал я, вспоминая невесту.

— И ей тоже, — согласился Питэль и тяжело вздохнул.

Я выругался про себя.

— Ты торгуешь с Серебролесьем? Можешь передать тайно весточку?

— Я — нет, но есть знакомые купцы из Звёздного Чертога.

— Передайте на словах. Я её помню и спасу! Я дал клятву Оракулу отомстить всем моим врагам в Серебролесье.

Питэль покивал, начал развязывать свёрток. Я же, вытерев руки полотенцем, спросил:

— Рассказывай, что в Митрииме. Арваэлы лютуют?

— Арваэлы окончательно сошли с ума от власти, — Питэль помрачнел. — В городе введён час ночной стражи. Те, кто оказывается на улице после того, как Комета появляется над горизонтом, рискуют больше не увидеть Стяга. По всему городу стоят виселицы. Почтенных ремесленников вешают за «недостаточную лояльность» или за «связи с мятежными родами». У меня плохие новости, господин Эригон.

— Говори.

— Повесили мастера Тарвэна… Таллира Листопад лично выбила скамейку из-под его ног.

— Вот твари!

— Она безумна. Кэлир тоже. Он повысил награду за твою голову. Пять тысяч золотых драконов Звёздного Чертога. Они идут по два веса по сравнению с обычными…

Десять тысяч золотых. Я присвистнул.

— А с едой что?

— Плодов Элларии хватает пока. Но зерновые склады под контролем Кэлира. Муку выдают по спискам. Если твоя семья не принесла клятву верности лично лорду Арваэлу — вы будете голодать. Плоды тоже распределяются в первую очередь лояльным горожанам. Недовольство растёт, но страх пока сильнее. Эльфы шепчутся по углам, поминают древние права, но, когда на площади казнят твоего соседа, все предпочитают молчать.

Я сжал полотенце так, что побелели костяшки.

— Но есть и хорошие новости.

Он, наконец, развернул свёрток на коленях. Внутри лежали странного вида наконечники для стрел. Они были длиннее обычных, с гранёным жалом и тёмным, почти чёрным отливом металла. Это было не просто железо. Поверхность казалась маслянистой, а на гранях были выгравированы едва заметные символы.

— Бронебойные, — Питэль прикоснулся к одному из них с почти религиозным трепетом. — В арсенале Митриима есть старый мастер над оружием, Элодир. Он говорил, что когда-то учил и вас, господин Эригон. Я навестил его… И когда он узнал, для кого я закупаю снаряжение, привёз двадцать ящиков таких наконечников. Сказал, что это «железо Разлома». Понятия не имею, что это значит, но они якобы пробивают даже рунные щиты и вскрывают гномий доспех, как простую жестянку. Мастер просил передать, что он лучше сгниёт в яме Арваэлов, чем позволит этим стрелам пылиться, пока истинные воины гибнут в степи.

Я взял наконечник. Холодный. Тяжёлый.

— Что-то ещё?

Питэль достал из кармана небольшой кожаный футляр. Внутри, обёрнутые в мягкую замшу, лежали две выпуклые стеклянные линзы. Совершенно прозрачные, без единого пузырька воздуха или трещины.

— Это из Эха Гор. Я помнил ваш запрос на «гномьи стёкла». Камнееды ворчали и не хотели мне их продавать, но золото решило вопрос.

— Спасибо, Питэль. Ты не представляешь, насколько это важно.

Моя мечта о подзорной трубе начала обретать физическую форму. В этом мире, где разведка решала всё, возможность увидеть врага на пару миль раньше могла спасти тысячи жизней.

Закончив с новостями, я показал торговцу слиток «звёздной стали». Чем очень его воодушевил. Такой металл шёл по весу с золотом у гномов — Питэль готов был взять все наши излишки. Ну и принять новые «заказы». Думаю, одна его ходка к нам удваивала, а то и утраивала капитал торговца.

К полудню в лагерь прискакал Мунук. Его «красная» сотня всё ещё охраняла карьер, но он прибыл с докладом и небольшим обозом ламеллий, шлемов и наручей из «звёздной стали», что успел сделать Заика со своими помощниками. Сотник выглядел устрашающе: на нём был один из трофейных дайцинских доспехов — чёрный лакированный ламелляр, который он подогнал под свою массивную фигуру. На шлеме красовался бунчук с белыми перьями, по которому дозорные и узнали нашего сотника.

Бардум, уже успевший обкатать своих лучников с новыми стрелами, стоял у коновязи, чистя копыто своему жеребцу. Увидев Мунука в обновке, он не удержался от язвительной шпильки.

— Глядите-ка, наш великий копейщик превратился в имперского латника! — Бардум сплюнул в пыль. — Отличная мишень, Мунук. Перья на голове блестят так, что даже слепой эльф попадёт тебе в глаз со ста шагов.

Мунук оскалился, похлопав себя по груди. Металл отозвался глухим, солидным звуком.

— Ты сначала пробей, косоглазый. Эта броня держит удар меча, как будто это комариный укус. Ваши эльфийские стрелы об неё только ломаться будут.

— Хочешь проверить? — Бардум прищурился, и в его голосе проскользнула настоящая сталь. — Питэль как раз привёз кое-что новое. Из самого Митриима.

Я подошёл к ним, прерывая назревающую перепалку.

— На самом деле это отличная идея. Нам нужно знать, на что мы способны против Дайцина.

— Ой, да стреляй! — Мунук хмыкнул на Бардума и зашагал к краю стрельбища.

— Погоди, — остановил я его. — Мне совсем не хочется лишиться сотника перед битвой с Торгулом. Сними доспех и повесь его на манекен.

Под шуточки лучника брату хана пришлось снять с себя доспех и надеть его на деревянного болвана. Нукеры отнесли манекен за пятьдесят шагов и отбежали в стороны.

Бардум, глядя на переживания сотника, опять усмехнулся. Для стрелка его уровня — это почти в упор. Он выбрал одну из новых бронебойных стрел, бережно наложил её на тетиву своего длинного эльфийского лука. Воздух зазвенел.

Удар был коротким и резким. Стрела вошла точно в центр нагрудной пластины. Раздался неприятный хруст, и наконечник, пробив лакированную сталь, глубоко ушёл в дерево столба.

Мунук присвистнул. Бардум довольно хмыкнул, но я видел, что он тоже впечатлён. Пробить имперский ламелляр — это не то же самое, что дырявить варёную кожу степняков.

— Ну что, видел? — лучник радовался как ребёнок. — Сейчас бы тебя уже закапывали! Благодари Повелителя, что тебя не пустил самого проверять.

— Теперь на сто пятьдесят шагов, — скомандовал я.

Второй выстрел. Стрела ударила в пластину, высекла искру, но лишь погнула металл и отлетела в сторону, оставив глубокую борозду.

Нукеры принесли манекен, который все принялись внимательно рассматривать.

— Похоже, сто шагов — это предел для пробития, — подытожил Бардум, указывая на следы на доспехе. — Дальше — как повезёт. Если только попасть в сочленения или в лицо.

— Моя очередь, — я вскинул свой арбалет. Роговые дуги напружинились с натужным стоном.

Я выстрелил с пятидесяти шагов. Болт, тяжёлый и короткий, врезался в плечевую пластину, смяв её и застряв в сочленениях. Доспех выдержал, хотя кость под ним была бы раздроблена в щепки.

— Пятьдесят шагов для арбалета, — я покачал головой. — Имперцы чертовски хорошо защищены. Если они пойдут плотным строем, прикрывшись щитами, наши обычные стрелы будут для них просто дождём. А подходить с бронебойными ближе… самим подставляться под их арбалетчиков.

— Значит, будем бить в сочленения, — Мунук задумчиво разглядывал вмятину. — Или использовать мою «красную» сотню. Мы сомнём их ударным клином. Завтра у нас уже будет тридцать латников, закованных в доспехи!

Коней для красной сотни набирали по всем табунам нукеры Мунука. Они должны быть большие и выносливые, вместо мелких и волосатых лошадок обычных воинов. Эти кони будут нести на себе воина в полном доспехе и при этом скакать галопом.

Хорошо бы ещё и для лошадей найти подходящую броню. В углу лагеря воины «красной» сотни трудились над защитой для своих скакунов. Трофейные кольчуги, которые были слишком велики или повреждены, разрезались на куски. Листы варёной кожи, снятые с павших врагов, шли на нахребетники и нагрудники для коней. Придумали и «лошадиный шлем». Это пока ещё не была полноценная рыцарская броня, но такая защита могла уберечь животное от случайной стрелы или скользящего удара.

Привезённые Мунуком от Рунгвара ламеллии сразу пошли в дело, и из них начали вязать нагрудники. Надо будет завтра тоже проверить их на пробитие нашими бронебойными стрелами.

— Повелитель, посмотри на это, — Бардум подозвал меня к группе своих лучников.

«Синяя» сотня тренировалась с обсидиановыми и свистящими стрелами. Звук в воздухе стоял невообразимый: заунывный, воющий гул, от которого лошади в загонах начинали тревожно прядать ушами и бить копытами.

— Беда в том, — Бардум вытащил из колчана горсть стрел, — что у нас становится слишком много разных видов стрел. В горячке боя сложно быстро выбрать нужную.

Я осмотрел его колчан. Обычный кожаный тубус. Да, проблемка… А я ведь хотел ещё сделать отравленные… Торговец привёз Ромуэлю его ингредиенты из башни. Значит, мы можем поэкспериментировать с разными ядами.

— Сделай разделение внутри. Три, а лучше четыре жёсткие кожаные перегородки. В одной — свистящие, в другой — бронебойные, в третьей — обсидиановые. Будут ещё ядовитые. И наклей на верхний край каждой секции разные кусочки меха. На ощупь, пальцами, ты сразу поймёшь, что берёшь, даже не глядя.

Бардум посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Так просто?

Мы также решили поэкспериментировать с древками. Для длинных эльфийских луков обсидиановые наконечники закрепили на тростник. Он был легче дерева, что позволяло стреле лететь быстрее на коротких дистанциях, увеличивая пробивную силу вулканического стекла.

Вечер опустился на лагерь внезапно. Комета висела в небе, как зажжённый фитиль, отбрасывая длинные, пугающие тени. Стяг ушёл, оставив после себя лишь тревожную, багровую полосу на западе.

Я сидел у костра, пытаясь собрать воедино детали подзорной трубы. Кожаный тубус лежал на коленях; я же опытным путём пытался рассчитать нужное расстояние между линзами. Закрепить их тоже нормально не получалось — болтались внутри. А ведь я ещё хотел сделать раздвижной механизм, чтобы менять фокусное расстояние. Придётся сажать их на клей.

— Зачем ты сбрил волосы? — Мириэль подошла неслышно сзади.

— Так легче бороться с местными насекомыми. В стойбище Небесной Язвы подхватил вшей.

Я провёл рукой по ёжику на голове. Расставаться с длинными красными волосами было жалко, но и ухаживать за ними в степи возможности не было. Одно мытьё головы превращалось в целый квест.

— Питэль привёз для меня разные препараты из моей аптечки в Доме целителей. Там есть средство от вшей. Надо было просто сказать.

— Ну, в следующий раз буду знать, что надо сперва обращаться к тебе, — я ещё раз потрогал голову, которую мне сегодня днём подстриг Джамал. Непривычные ощущения. — Раз ты можешь сделать средства от вшей, сделай побольше. Я видел, как чешутся воины в «Синей» и «Жёлтой» сотне. Хорошо бы ты их осмотрела.

— А они согласны, чтобы их осматривала эльфийка⁇

— Кто не согласен — получит плетей, — пожал плечами я. — Осматривай все сотни регулярно, скажем раз в неделю. И не только на вшей. Заразные болезни, мозоли — всё, что сможешь найти. Лучше предупредить, чем потом тяжело лечить.

— Разумно. Ты всё ещё воюешь с этим стеклом? — девушка присела рядом и посмотрела на разложенные передо мной предметы.

Она переоделась. Вместо окровавленного фартука на ней было простое, но изящное платье из тонкой шерсти, подпоясанное серебряным поясом. Её волосы, обычно стянутые в тугой узел, теперь рассыпались по плечам. Глаза загадочно мерцали.

— Пытаюсь создать себе дополнительное преимущество, — я кое-как вставил линзу и начал её фиксировать кожаным шнурком. Получалось откровенно коряво. Придётся всё-таки отдавать гному в работу. У него наверняка лучше всё это получится. — Как раненые?

— Большинство спит. Наран делает, что может. Нам нужно хотя бы ещё с десяток помощников.

— Можешь выбрать из бывших рабов Язв. Там полно увечных. В бой их не пошлёшь, а вот помогать в госпитале они могут.

Мы помолчали, потом целительница неуверенно произнесла:

— Ты так разглядывал вчера вечером пляски этих дайцинских «цветочных дев»… Тебя привлекают женщины людей?

Я наконец поднял глаза. Мириэль сидела, скрестив руки на груди. В свете костра её лицо казалось бледным, а губы были плотно сжаты. Ревность? В этом мире, где смерть ходит за нами по пятам, это чувство казалось почти неуместным, но оно было настоящим.

— А чем они отличаются от эльфиек? — усмехнулся я.

— Это грубо!

— Мириэль, это просто танцы. Способ отвлечь эльфов от плохих мыслей. Ты же сама видела, в каком они были состоянии.

— Я видела, как ты смотрел на этих дев, — она шагнула ближе, в круг света. — Тебе нравятся эти желтолицые куклы в шелках? Их колокольчики и подведённые глаза?

— Мне нравишься ты, — я отложил трубу в сторону.

Мириэль промолчала. Она достала из-за пояса два скреплённых деревянных шарика, начала ими постукивать. Да это же кастаньеты! Задав ими ритм, эльфийка начала медленно двигаться вокруг костра. Сначала это был просто шаг, но потом её движения обрели странную пластику. Это не было похоже на игривые танцы имперских «цветочных дев». В её движениях была грация хищника и печаль целого народа. Она не звенела колокольчиками — она постукивала кастаньетами и напевала тихую песню на старом эльфийском диалекте, который я понимал лишь наполовину. Это было завораживающе!

Её руки рассекали воздух, корпус изгибался, словно она уходила от удара. В этом танце была вся боль последних недель: сожжённые юрты, мёртвые люди и эльфы, предательство Арваэлов и бесконечные раненые, которым она, казалось, отдавала частичку своей жизни.

Я смотрел на неё, забыв про линзы и чертежи. Она была прекрасна в своём танце. Когда песня стихла, она замерла прямо передо мной, тяжело дыша. Её глаза лихорадочно блестели.

— Ты хочешь танцев, Повелитель? — прошептала она. — Вот тебе мой танец.

Я поднялся и взял её за руки. Её ладони были горячими, в глазах всё так же мерцали звёзды.

— Мне не нужны другие танцы, Мириэль. Никогда не были нужны.

Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Весь её гнев испарился, оставив только усталость и отчаянную потребность в тепле. Мы вошли в мой шатёр, закрыв за собой тяжёлый полог.

Внутри пахло высушенными травами, кожей и железом. Здесь, в этом тесном пространстве, война на мгновение отступила. Не было ни Торгула, ни Империи, ни «звёздной стали». Были только мы двое, пытающихся найти опору в рушащемся мире.

Её кожа была нежной, как лепестки цветов. Наши движения были сначала осторожными, почти пугливыми, словно мы боялись спугнуть эту хрупкую тишину. Но страсть, копившаяся днями, прорвалась наружу.

Это была не просто близость. Всхлипы Мириэль, её ногти, впивающиеся в мою спину, жар её тела и моё неистовое желание раствориться в ней без остатка — эта страсть смывала с нас горечь и усталость последних недель. Мы оба будто возрождались из пепла и тут же сгорали снова.

Позже, когда мы лежали, укрывшись тяжёлым меховым одеялом, Мириэль тихо спросила:

— Что будет, когда Стяг взойдёт на седьмой день?

Я смотрел в потолок шатра, гладил упругую грудь и слушал её прерывистое жаркое дыхание.

— Мы пойдём к Белым Камням. И мы сделаем так, чтобы Торгул пожалел о том дне, когда решил продать нас Дайцину.

— Ты веришь, что мы победим?

— У нас нет другого выбора, Мириэль. Мы — Серебряный Вихрь. А вихрь нельзя остановить.

Она крепче прижалась ко мне, и вскоре она задышала ровнее. Я же долго не мог уснуть, перебирая в уме план предстоящего сражения. Каждая деталь — от разделённых колчанов до бронированных коней — должна была сработать.

Над миром сияла Комета, холодная и безучастная. Ей было всё равно, кто победит завтра. Но мне — нет.

— Ты понимаешь, что карьер полдня стоял совсем без охраны? — я старался говорить тихо и спокойно, но голос всё равно дрожал от гнева. — Если бы имперские разъезды или люди Торгула оказались рядом, они бы просто зашли туда, убили бы Рунгвара и перерезали рабочих как баранов.

Мунук стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу. Его новый нагрудник из звёздной стали, надетый им вместо дырявого дайцинского ламелляра, тускло отсвечивал в полумраке шатра. Брат хана выглядел виноватым, но в то же время искренне недоумевал, почему я так злюсь.

— Вестовой сказал «выдвигаться», Повелитель, — буркнул он, глядя куда-то в пол. — Мы и снялись.

— Выдвигаться надо было после полудня. Дождавшись, когда к вам на смену придёт «Белая» сотня Джумахи.

— Вестовой и сказал, что придёт сотня Джумахи. Мы думали, встретим их по дороге.

Я махнул рукой и потёр виски. Вестовой — молодой парень из степняков — просто перепутал всё.

Через полчаса у меня в шатре собрались все военачальники: Баян-Саир, Рилдар, Оруэл, Дарданэль — молодой десятник «Звёздного Ветра», который стал сотником у «Зелёных» после гибели Вариона, Люн, Бариадор, орк Мархун, Мунук и Бардум. Джумаха со своей сотней сейчас охранял карьер, а Ромуэль сидел чуть в стороне, задумчиво перебирая какие-то корешки в своей сумке.

— Мы растём, — начал я, обводя их взглядом. — У нас уже больше тысячи воинов. Флаги, свистки и рожки с барабанами хороши в бою, когда ты видишь соседа. Но когда мне нужно отправить приказ в карьер или в дальний дозор, я завишу от памяти неграмотного парня, у которого в голове свистит ветер. Это кончится тем, что в решающий момент кто-то не туда повернёт или не тогда ударит, опоздает на битвы или придёт на поле боя слишком рано и будет разбит. Так нельзя!

Я замолчал, давая им проникнуться серьёзностью момента.

— Через десять дней вводим новый порядок. Важные приказы будут передаваться письменно. А за это время — всем сотникам и десятникам надо учиться читать, а через месяц — писать.

Бардум хмыкнул, поправляя тетиву на луке, лежащем у него на коленях. Он с ним не расставался даже тогда, когда ходил по большому. Мунук же просто открыл рот, явно собираясь что-то сказать.

— Читать и писать у нас умеют только эльфы, — продолжил я. — Этого мало. С этого вечера каждый десятник и сотник начинает учиться. Ромуэль, это твоя задача. Выделишь время на занятия по вечерам. Уголь, дощечки — мне всё равно, на чём, но через десять дней каждый из вас должен уметь прочитать мои приказы.

В шатре повисла тяжёлая тишина. Рилдар, до этого хранивший молчание, аккуратно кашлянул.

— Повелитель, — мягко начал он, — твои намерения ясны и мудры. Но до встречи с Торгулом осталось всего ничего. Мои воины и так валятся с ног на стрельбище. Мунук муштрует свою сотню так, что кони пену пускают. Стоит ли сейчас забивать им головы буквами? За десять дней невозможно научиться читать. На это нужен месяц, а может, и два.

Проси больше — получишь хоть что-нибудь. Старый земной принцип: работал в моём мире — сработает и тут. Я покачал головой, не соглашаясь с эльфом.

— Рилдар прав, — вклинился Мунук, обрадованный поддержкой. — Я мечом и копьём махать умею, а пером — только пальцы пачкать. Десятники мои — как варги степные, они засмеют меня, если я их заставлю ковыряться в щепках, пытаясь буквы разглядеть.

Бардум тоже кивнул, хотя и более сдержанно. Идея «ликбеза» явно не встретила восторга.

Я чувствовал, как внутри закипает раздражение. Они не понимали. Для них это было прихотью, капризом. Но мне и самому нужно было выучить этот местный алфавит, не привлекая лишнего внимания к своей «безграмотности». Как-то не солидно Повелителю признаваться, что он не понимает знаков на собственных свитках.

Я посмотрел на Баян-Саира. Хан сидел неподвижно, его тяжёлый взгляд был устремлён на карту. Он был мостом между старым миром Степи и тем, что я пытался построить.

Я прикрыл глаза на мгновение, сосредотачиваясь на тонкой, вибрирующей нити, связывающей нас через Слезу. Я послал ему не приказ, а короткий, мощный импульс: Убеждение. Необходимость. Моя воля — твоя воля. Внутри кольнуло холодом, а затем по телу разлилось тепло согласия.

Баян-Саир вдруг резко выпрямился. Его ладонь тяжело опустилась на стол.

— Цыц! — рявкнул он так, что Мунук втянул голову в плечи. — Развели базар. Рилдар, ты старый и мудрый, но сейчас ты споришь с тем, кто видит дальше нас всех.

Хан обвёл сотников тяжёлым взглядом, в котором не было и тени сомнения.

— Повелитель сказал — учиться. Значит, будем сидеть и ковыряться этими палочками, пока из глаз искры не посыплются. Кто ошибётся в приказе, потому что «не умеет читать», — сам пойдёт в передовой заслон без доспеха. Мунук, твои воины не засмеют тебя, ведь ты делаешь то, что указал сам Повелитель! А если кто-то посмеет — можешь лично вырвать ему язык, он ему всё равно без грамоты не нужен.

Спорить с Баян-Саиром, когда он был в таком настроении, было самоубийством. Сотники сникли.

— Отличная речь! — я кивнул Ромуэлю, который во время тирады хана лишь едва заметно улыбнулся краем губ. — Начинай прямо сегодня учить.

Когда они начали расходиться, я задержал алхимика.

— Слушай, — вполголоса сказал я. — Мне не нужно, чтобы они начали уже завтра уметь читать научные книги. Им нужны основы. Быстро. И мне надо знать, чему ты их будешь учить — потом буду спрашивать с них ровно за то, что они знают. Я буду сам присутствовать на занятиях, чтобы они не вздумали отлынивать от учёбы. Понял?

Алхимик понимающе кивнул. Его глаза, в которых вечно плясали искры знаний, смотрели на меня с лёгкой иронией.

На рассвете пятого дня стрельбище рядом с «гуляй-городом» напоминало не место для обычных тренировок, а испытательный полигон. Мы установили три манекена. На первом был обычный кожаный панцирь степняка, на втором — трофейный дайцинский ламелляр, а на третьем — наш новый прототип: нагрудник, собранный Заикой из пластин звёздной стали.

Звёздная сталь в лучах восходящего Стяга переливалась странным, глубоким фиолетовым оттенком, словно в металле застыл кусочек ночного неба.

— Бардум, — я кивнул лучнику. — Твой выход. Расстояние — тридцать шагов. Бронебойная эльфийская стрела.

Он не стал рисоваться. Выбрал лучшую стрелу из митриимской партии, ту самую, с гранёным наконечником из «железа Разлома». Лук изогнулся, тетива резко хлестнула по наручу.

Удар по дайцинскому доспеху мы уже видели до этого — сталь пробита, манекен повреждён. Но теперь Бардум выстрелил в нагрудник из звёздной стали, и звук был совсем иным. Не хруст, не лязг, а сухой, короткий щелчок. Стрела не пробила доспех — она ударила, оставив на фиолетовой пластине лишь едва заметную царапину.

— Единый… — прошептал Рилдар, стоявший рядом. — Это не металл. Это проклятие для любого лучника.

Бардум подошёл к манекену, коснулся пальцами места удара и выругался.

— С такой защитой можно просто идти на лучников, не закрываясь щитами. Они быстрее пальцы в кровь сотрут, чем поцарапают воина.

— Теперь копья, — скомандовал я.

Мунук уже ждал. В его руках было тяжёлое кавалерийское копьё, но вместо обычного наконечника на нём сидело узкое, похожее на длинное шило острие из той же звёздной стали. Сотник разогнался на своём тяжеловесном жеребце и, привстав в стременах, наклонившись вперёд, с короткой дистанции ударил в дайцинский ламелляр.

Результат заставил всех замолчать. Копьё вошло в имперскую сталь, как раскалённая игла в масло. Оно не просто пробило пластину — оно прошло сквозь весь манекен и вышло с другой стороны, показав своё жало из «спины» деревянного болвана.

Мунук не смог выдернуть оружие назад, и его пришлось вырубать из твёрдой древесины. Глаза брата хана горели лихорадочным блеском.

— Повелитель! Сделай мне полный доспех из этой стали. И с таким копьём я стану бессмертным. Я один вырежу весь Дайцин!

— Нет, Мунук, — я остудил его пыл. — Один бессмертный нам не поможет. Заика сделал достаточно наконечников и пластин, чтобы экипировать лучших пятьдесят воинов твоей сотни. Только нагрудники, наручи, поножи и наконечники копий. Этого достаточно. Мне нужна скорость и мощный, сокрушающий удар. Когда твоя полусотня ударит клином, строй Чёрных Копыт должен просто рассыпаться.

Мунук поворчал, но спорить не стал. Он понимал логику войны не хуже меня.

На седьмой день утром я приехал на карьер и убедился, что Рунгвар всё уже погрузил на повозки, и мы готовы выдвигаться. И тогда я дал команду Мархуну, чтобы его орки начали уничтожать то, что мы не могли забрать с собой. Карьер Небесных Язв должен был перестать существовать.

— Разрушьте тут всё, — приказал я.

Меха, инструменты, тяжёлые имперские тигли, которые мы не могли тащить через Степь, — всё летело в разверстое жерло кратера. Там, внизу, бурлил вечный огонь. Вещи исчезали в оранжевом мареве, плавясь за считанные секунды. Мы не оставляли врагу ничего.

Сильно похудевший и осунувшийся Рунгвар стоял у своей повозки, бережно оборачивая в промасленную ветошь последний слиток звёздной стали. Гном выглядел так, будто хоронил близкого родственника. Когда очередная связка имперских инструментов с грохотом ухнула в огонь, он шмыгнул носом и отвернулся.

— Сердце болит, — прохрипел он. — Столько добра… Столько труда вложено. Можно было самим добывать «Звёздную сталь». Этот металл мог бы кормить нас сотни лет.

— У нас нет столько времени, Рунгвар, — я положил руку на его коренастое плечо. — А сталь мы ещё добудем. Главное, чтобы Дайцин не смог использовать этот карьер, когда сюда придут их легионы.

Когда последний фургон тронулся с места, я велел оркам рубить верхние опоры входа в шахту. Грохот обвала эхом прокатился по холмам, подняв в небо стаи испуганных птиц.

Смотр войска перед маршем наполнил меня странным чувством гордости. Почти полная тысяча обученных воинов, разделённых на сотни по цветам.

Из бывших рабов Небесной Язвы в строй пожелало встать семьдесят человек, с лихвой восполнив таким образом наши потери в битве. Распределили их по всем сотням, придерживаясь тактики «размазывания» новобранцев по «старикам» и не группируя их по принадлежности к старому роду.

Но «Красная» сотня Мунука выделялась особенно ярко. Пятьдесят всадников впереди сверкали фиолетовыми нагрудниками звёздной стали, такими же наручами и поножами. Копья с новыми наконечниками были украшены красными флажками. Их лошади несли дополнительную защиту. Ещё двадцать воинов красовались в имперских ламеллярах, остальные были одеты в трофейные кольчуги. Это было наше самое бронированное подразделение. «Танки» на поле боя.

На воинах были закрытые шлемы с ребром или шапки с металлическими бляхами, разные по виду, но все с белыми перьями сверху.

Табор в походном порядке вытянулся длинной змеёй. Он тоже сильно увеличился. Больше трёх тысяч женщин, подростков, детей! Табуны лошадей, отары овец… Повозки поскрипывали, мулы и лошади упирались, но маховик войны уже был запущен. Мы шли навстречу с Торгулом.

Торговец Питэль ехал вместе с нами. Выделять ему сейчас воинов для сопровождения до Митриима у меня возможности не было. Каждый был на счету и нужен в предстоящей битве. Так что эльфу приходилось только вздыхать и терпеть. И молиться Единому, чтобы мы одержали победу. Потому как если мы проиграем, его никто не пощадит.

Путь к Белым Камням, как и предсказывал Мархун, занял полные два дня. Степь здесь менялась. Трава становилась реже, из земли всё чаще проступали серые кости древних скал. «Гуляй-город» мы выставили в паре часов езды от места будущей встречи. Нашли подходящую равнину с источником пресной воды, и я дал команду на привал и возведение укреплённого лагеря. Не думаю, что мы тут задержимся надолго, но после нападения Небесных Язв все очень основательно относились к обеспечению безопасности стоянки. Повозки скрепили цепями, подняли откидные борта справа. Лагерь разбили «не как бык нассал», а по плану — центральная «улица», боковые…

Уже поздно вечером я подозвал Мархуна. Орк задумчиво разглядывал горизонт, где в ночной мгле еле угадывались очертания мегалитов. Они были странными, тревожащими.

— Что ты знаешь об этом месте, Мархун? — спросил я, предлагая ему присесть рядом у костра.

Орк почесал шрам на подбородке. Его голос был низким, но слова на общем он выговаривал правильно.

— Мой народ называет их «Зубы Первых». Такие камни часто встречаются по всей степи. Говорят, до эльфов, до людей и даже до нас здесь жили Камнерезы. Великаны высотой с три моих роста. Они не строили деревянные дома, они вытёсывали их из камня. Но эти столбы — это не просто камни, Повелитель. Это опора.

— Опора для чего?

— Для неба, — Мархун серьёзно посмотрел на меня. — Чтобы оно не упало. Старики говорят, что, когда великаны ушли, они оставили эти камни стеречь покой земли. Торгул выбрал плохое место для встречи. Камнерезы не любят шума вокруг.

Я усмехнулся. Мифология орков была мрачной, но нам всё-таки придётся тут слегка пошуметь. А ещё и крови пролить.

У Белых Камней мы были первыми. Это место действительно внушало трепет. Огромные, десятиметровые монолиты стояли кругом, напоминая зубы какого-то колоссального ископаемого хищника. На поверхности камней виднелись какие-то полустёртые письмена. Чем-то вся эта махина напоминала мне Стоунхендж.

— Слушайте внимательно, — я собрал сотников у костра. — Разведка Бариадора докладывает, что передовой отряд Чёрных Копыт будет здесь завтра после полудня. Их чуть больше тысячи вместе с обозом. За ними в дне пути идут основные силы и сам Торгул. Там ещё полторы тысячи всадников.

Кто-то присвистнул, но я не стал обращать на это внимания и продолжил.

— Торгул ждёт здесь Хорку и Небесных Язв. Но увидит нас и решит, что мы — лёгкая добыча, занявшая чужое место. Он может попытаться выиграть время до ожидаемого им подхода Язв, чтобы не выставлять своих воинов под удар, но может и сходу броситься на нас. Мы должны рассмотреть оба этих варианта.

— По частям бить проще, — задумчиво проговорил Рилдар.

— Я тоже так думаю, — поддержал я его. — Поэтому мы не будем дожидаться подхода хана, а сразу ударим по передовому отряду.

— У Чёрных Копыт очень сильные семейные узы, — проговорил Мархун. — В десятники и сотники Торгул обычно ставит своих кровных родственников. Пленных велишь брать, Повелитель?

Я ответил, не задумываясь:

— Если кто-то останется в живых после нашего нападения, я допрошу их всех, чтобы узнать о них побольше. А уж после они мне не потребуются. Кровных врагов в свои ряды я брать не стану.

Я начертил на пепле схему. Это была тактика, подсмотренная в учебниках истории моего прошлого мира. Старая как мир, но безотказная против тех, кто привык к лобовым столкновениям.

— Делаем как учились. Вперёд опять выйдут «Жёлтая» и «Зелёная» сотни. Они должны завязать бой, начать перестрелку, а потом — бежать, оттягивая на себя и заманивая Чёрных Копыт в овраг между этими камнями. После чего расходятся в стороны и начинают виться вокруг. В этот момент «Синяя» сотня Бардума накроет их стрелами с этого холма, задерживая их продвижение. Работайте свистящими и обсидиановыми стрелами. Старайтесь выбивать, как обычно, десятников и сотников. А когда их строй смешается — Мунук обойдёт их с левого фланга и ударит прямо в центр. Когда на следующий день подойдут основные силы — сделаем так же. Мне нужен Торгул. Убьём хана — выиграем битву.

Передовой отряд Торгула, действительно, появился в полдень следующего дня. Его дозорные выскочили на нас из-за горизонта и тут же скрылись обратно. А уже через полчаса подтянулись и остальные воины. Войско перед нами выглядело внушительно — почти тысяча всадников, над которыми колыхались бунчуки из конского волоса. Это были Чёрные Копыта, которые не знали поражений десятилетиями.

Впереди на огромном чёрном коне ехал тысячник. Я с трудом разглядывал его через свою новую подзорную трубу. Изображение было откровенно ужасным, мутным, но отдельные элементы можно было разглядеть в чуть большем увеличении. И я с удивлением узнал в нём своего старого знакомого, главу южных пастбищ Чо-Сокара.

Вспомнилось, как на пиру у Торгула этот напыщенный глава рода хвастался мне численностью вассалов своего хана. Сколько он там говорил? Шесть тысяч? Восемь? Одетый в богатый чешуйчатый доспех, поверх которого была наброшена какая-то белая шкура, он не спешил и остановил своё войско, едва увидев наш строй из всадников в жёлтых и зелёных накидках хоро.

Он ждал хана Хорку. Но вместо Хорку к нему выехал я. На своём белом жеребце, в новом доспехе из звёздной стали и с мечом цзянь на поясе. Вместе со мной, слегка позади, скакал знаменосец с флагом Серебряного Вихря. Пришлось доверить символ армии Джамалу. Парень оказался молчуном, делал всё быстро, без косяков, но сильно отличался от своего погибшего брата. Тот был живчиком, жизнерадостным. А этот — какой-то мрачный, всё время строгает деревяшку ножом, пока ждёт моих указаний.

Тысячник Торгула подскакал к нам с тремя своими нукерами, всплеснул руками:

— Эльф! А мы тебя по всей степи ищем. Нет, ну надо же, как мне повезло! Пять тысяч звёздных драконов заработал…

Да он шутник, — понял я, разглядывая лоснящееся лицо степняка.

— Привет тебе, Чо-Сокара! Клинки тоже меня искали. Нашли. И Язвы меня нашли. Вот только одна беда случилась.

— Какая? — опешил тысячник.

— Хорку не придёт. Клана Небесной Язвы больше нет. И Клинков нет — они теперь с нами, с Серебряным Вихрем!

Я показал на знамя позади, среди нукеров пробежал ропот.

— Отважные воины Сынов Ветра, Острых Клинков и даже остатки Небесной Язвы выбрали свободу и не хотят быть рабами императора Дайцина. Теперь они объединились под нашим общим знаменем!

Ропот в рядах противника начал нарастать. И мне надо было срочно ставить финальную точку.

— Воины «Чёрных Копыт», — я теперь обращался уже не напрямую к нукерам тысячника. — Вы наши степные братья, хватит лизать сапоги империи, присоединяйтесь к нам. Вставайте под знамя Вихря! И принесите мне голову этого имперского раба Торгула, который продал вас всех за грязное дайцинское золото!

Я очень старался, готовя эту длинную речь, но Чо-Сокара не стал вступать в переговоры. Он просто поднял руку и резко опустил её.

— Хватит! — донёсся его яростный крик. — Сдавайся, и я обещаю тебе…

— Что Торгул продаст меня имперцам! — засмеялся я, разворачивая коня. — За нас будут говорить наши клинки!

Я дал шенкеля Арлану и поскакал за строй своих воинов. Свою роль в этой части битвы я уже отыграл. И говорить будут за нас вовсе не клинки — теперь настало время моих конных лучников.

Битва началась именно так, как я планировал. «Жёлтая» и «Зелёная» сотни дождались подхода противника на расстояние уверенного выстрела из эльфийских луков и успели сделать три залпа, выпустив тучу стрел в приближающихся всадников Чёрных Копыт. А потом развернулись и начали организованно отходить к камням, продолжая стрелять назад по-парфянски. Чёрные Копыта, распалённые потерями от стрел и опьянённые видом отступающего врага, с диким гиканьем толпой бросились в погоню.

Когда они втянулись в узкий проход между монолитами, в небо взлетела стрела с красным дымным следом за ней. И с ближайшего гребня холма обрушился новый ливень стрел. Свистящие наконечники наполнили пространство невыносимым, сводящим с ума воем. Кони Чёрных Копыт начали беситься, вставать на дыбы, сбрасывая всадников. А следом пошли и наши обсидиановые «подарки». Лошади метались в разные стороны, не слушаясь поводьев и сбрасывая с себя седоков. При отсутствии стремян всадники валились под копыта своих же обезумевших лошадей. Началась куча-мала.

Обе наши атакующие сотни разошлись веером в конце оврага и закрутили карусель вокруг противника, продолжая методично убивать его меткими выстрелами из дальнобойных луков.

Чо-Сокара пытался перестроить своих всадников: он орал приказы, его меч описывал дуги, как дирижёрская палочка. Но никто его уже не слушал, сбиваясь в кучки и пытаясь прикрыться щитами от стрел. При этом достать моих воинов, постоянно движущихся вне зоны поражения их луков, Чёрные Копыта не могли. Вырывающихся из их общего месива отдельных храбрецов мои лучники укладывали на землю в первую очередь.

Попытки прорваться из этого адского котла стоили войску Чо-Сокара почти трети всех воинов. А через два часа такой изматывающей скачки в пыли осталась лежать уже половина всего его передового отряда.

Оттянув вперёд основные силы отряда Копыт, я дунул в рог, выводя в бой засадную «Оранжевую» сотню Оруэла. Она обрушилась с тыла на практически беззащитный обоз, который Чо-Сокара притащил с собой по приказу Торгула на встречу с Небесными Язвами.

Нервы у Чёрных Копыт наконец-то не выдержали. Когда ряды всадников превратились в беспорядочную толпу, а земля вокруг была усеяна телами, которые даже не пытались подняться, выжившие развернули коней. Чо-Сокара, чей белый шлем теперь был забрызган грязью и кровью, что-то орал, указывая мечом в сторону своего обоза, стоявшего в тысяче шагов позади. Это был единственный путь к спасению — прикрыться телегами и попытаться перегруппироваться.

«Красная» сотня Мунука так и не сдвинулась с места. Я видел, как мой сотник сжимает древко копья, как его воины в нагрудниках из звёздной стали буквально подпрыгивают в сёдлах от нетерпения. Но я не дал им сигнал. Тяжёлая конница в этом овраге, забитом трупами и обезумевшими лошадьми, превратилась бы в неповоротливую мишень. Их время придёт завтра, в большой битве с самим Торгулом. А сегодня здесь работали «лёгкие» лучники. И работали отлично!

И мой рог прозвучал вновь не для Мунука. Знаменосец Дарданэля, который скакал во главе «Зелёной» сотни, поднял бунчук, салютуя о том, что приказ принят. Его сотня прекратила карусель и, обогнув место побоища по короткой дуге, погнала остатки убегавших Копыт в сторону их обоза, зажимая их в тиски с «Оранжевой» сотней Оруэла. А в овраг тем временем выплеснулась «Жёлтая» сотня. Парфянская стрельба сменилась планомерным расстрелом не успевших ускакать воинов и добиванием раненых.

Я пришпорил Арлана, следуя за своими всадниками. Степь вокруг мегалитов была усеяна обломками стрел. Те, кого не убили сразу, медленно умирали от кровотечения и шока. Обсидиановые стрелы не оставляли шансов на выживание даже для легко раненых. Мелкая стеклянная пыль, попавшая в кровь, убивала медленно и мучительно. Поэтому добивали всех без особой жалости, даруя им быструю смерть.

«Оранжевая» сотня Оруэла ворвалась в лагерь противника с тыла и прошлась по нему, как горячий нож сквозь масло. После чего всадники развернули коней в сторону приближающихся к ним бегущих остатков отряда Чо-Сокара. Зажатые с двух сторон уцелевшие в этой мясорубке воины Чёрных Копыт начали останавливать коней, бросать оружие и падать на землю, головой в пыль. Кому-то даже удалось таким образом остаться в живых, но повезло не всем. Если не доставала стрела, то могли затоптать копытами свои же.

Через полчаса такого избиения из бойни прорвался лишь небольшой отряд воинов, которые начали уходить на восток в сторону Степи.

Дёрнувшийся было вслед за ними десяток «Зелёных» я остановил звуком рога. Не хватало ещё, чтобы этот убегавший отряд привёл моих воинов прямо в лапы прибывающего с той стороны войска Торгула.

Убедившись, что мой приказ дошёл до всех, я развернул Арлана к обозу Чёрных Копыт.

Когда я добрался до первых телег, мне пришлось зажать нос рукавом. Запах свежей крови мешался с едким дымом и чем-то ещё, приторно-сладким. Несколько бывших рабов Небесной Язвы, которые теперь служили в «Оранжевой» сотне, продолжали убивать обозников и остатки уцелевших воинов Копыт. То, что они там творили, ничего общего не имело с битвой. Это была месть. Жестокая, первобытная, накопленная годами унижений в рабстве. Они не просто убивали — они пластали врагов, словно туши скота. Вскрывали животы и вываливали кишки, отрезали головы…

— Назад! Отставить! — проревел я, выхватывая рог.

Три резких, коротких звука. Мои воины из «Зелёной» и «Жёлтой» сотен начали замедляться, отходя от телег. Но эти «Оранжевые» словно не слышали. Они продолжали метаться между повозками, вытаскивая из-под них прячущихся возничих и рабов обоза. Новички…

— Оруэл! Ко мне! — крикнул я сотнику. — Прекратить резню! Пленных собрать у той большой телеги.

Эльф поспешил выполнить приказ, но ещё несколько минут из-за телег раздавались крики убиваемых людей.

Из почти тысячи всадников Чо-Сокары и охраны обоза в живых осталось едва ли сто человек. Остальные — около восьмисот тел — лежали на протяжении двух миль от мегалитов до телег. Кровавая дорога, усыпанная телами…

Обоз оказался богатым. Торгул явно не скупился, собираясь расплатиться с Небесными Язвами за службу. Здесь были мешки с зерном, вяленое мясо, луки и стрелы. Я подозвал к себе Оруэла. Начал ему выговаривать за беспредел, что устроила его сотня. Тот оправдывался — эльфов, на которых можно было опереться, мало, степняки его слушаются плохо.

— Тебя снять с сотни? — прямо спросил я Оруэла. — Походишь ещё в десятниках, а на «Оранжевых» поставлю кого-то из родовитых людей Баян-Саира.

— Я справлюсь! — гордо ответил сотник.

— Ну смотри… второго предупреждения не будет.

Мы начали перегонять трофейные телеги к нашему «гуляй-городу», когда Стяг уже клонился к закату, окрашивая небо в тревожный багровый цвет. Комета над головой сияла всё ярче, словно предвкушая завтрашний день.

Вечер в лагере выдался тяжёлым. Мы считали потери — у нас их было на удивление мало, всего десяток убитых и около тридцати раненых, в основном из «Жёлтой» и «Зелёной» сотен, которые приняли на себя первый удар. У кого-то копыто лошади попало в яму, всадник выпал из седла, и его стоптали в пылу битвы, в кого-то всё-таки попали стрелы людей Чо-Сокары. Я сидел в своём шатре с Баян-Саиром, Мунуком и Рилдаром, намечая на криво начертанной Ромуэлем карте позиции для завтрашнего столкновения с основными силами Торгула.

— Теперь он будет осторожнее, — хан указал на ручей в дневном переходе отсюда. — Чо-Сокара, старый лис, ушёл туда. Я уверен: лагерь там, удобно поить лошадей. Наверняка он уже у Торгула и рассказал всё о нашей тактике. Возможно, он попробует обойти нас с севера.

Я кивнул, но закончить мысль не успел. Полог шатра резко отлетел в сторону, и внутрь ввалился десятник из «Оранжевой» сотни, молодой парень с испуганным лицом.

— Повелитель! Там… у пленных. Резня!

Я вскочил, не разбирая дороги. Все бросились за мной.

То, что я увидел возле загона для пленных, заставило мои зубы заскрипеть. Пятеро моих воинов — трое из бывших Небесных Язв и двое из Острых Клинков — устроили настоящую бойню в кругу связанных людей. Пятеро пленных уже лежали с перерезанными глотками. Но страшнее было другое: мои воины были мертвецки пьяны. Они едва держались на ногах, хохотали и размахивали ножами, выкрикивая какие-то бессвязные ругательства на степном наречии. Одного из степняков Торгула они привязали выпущенными кишками к колу и, тыкая в него мечами, заставляли ползти вокруг.

— Стоять! — мой крик заставил одного из них обернуться. У него в руках был кожаный бурдюк, из которого несло чем-то кислым и резким.

Я выбил его из рук. На землю пролилась прозрачная жидкость. Арак. Крепкий алкоголь, полученный путём перегонки кумыса. Видимо, убитый шаман Чёрных Копыт в обозе занимался не только молитвами, но и магией попроще.

— Где Оруэл? — я обернулся к десятнику.

— Там, Повелитель… у телег… Он тоже… выпил.

Я нашёл сотника за одной из трофейных повозок. Оруэл сидел на земле, прислонившись спиной к колесу. Рядом валялось ещё три пустых бурдюка. Его глаза блуждали, он пытался что-то напеть, не обращая внимания на крики убиваемых пленных в десяти шагах от него. Сотник, который должен был отвечать за дисциплину, просто «выключился», позволив своим подчинённым превратиться в зверей.

В этот момент я понял: если я сейчас это спущу на тормозах, завтра моё войско превратится в неуправляемую толпу. Дисциплина — это единственное, что отделяет Серебряный Вихрь от банды разбойников. И если её нельзя построить на верности, я построю её на страхе неминуемого наказания.

— Собрать всех! — я повернулся к Баян-Саиру. — Трубите общий сбор. Все сотни — на главную улицу. Сейчас же!

Быстро всех поднять не получилось. Только через полчаса под светом факелов и холодным сиянием Кометы собралось всё войско и часть обозников — женщины и дети. Люди и эльфы стояли в гробовой тишине. В центре круга на коленях, связанные по рукам и ногам, находились пятеро зачинщиков и их сотник Оруэл. За их спинами мялись мои орки. Рядом были выстроены ещё восемьдесят семь воинов из «Оранжевой» сотни — угрюмые, злые, но притихшие под взглядами всего войска.

Я вышел в центр круга. Мой голос звучал зло:

— Мы называем себя Серебряным Вихрем. Мы говорим, что мы свободные люди, эльфы и орки, которые не хотят быть рабами Империи. Но сегодня некоторые из вас доказали, что они не воины. Они — бешеные псы.

Я указал на пятерых пьяниц.

— Они нарушили прямой приказ — не трогать пленных. Они напились в тот момент, когда враг стоит в одном дне пути отсюда. А что, если он нападёт ночью⁈ — я повернулся к «оранжевым». — Вы подвергли опасности весь Вихрь. Вы убийцы своих братьев!

Затем я перевёл взгляд на Оруэла. Сотник немного протрезвел от ледяной воды, которой его облили, но в его глазах всё ещё читалось непонимание.

— Оруэл. Ты был плохим сотником. Ты отвечал головой за своих воинов. Но ты не просто выпил — ты бросил командование и допустил нарушение приказа.

— Повелитель, — хрипло выдавил Оруэл. — Мы победили… Мы взяли обоз… Нам полагается награда!

Вот дебил! Закапывает себя…

— Хан, что полагается за пьянство в боевом походе? — я посмотрел на Баян-Саира, на всякий случай послал ему приказ через Слезу.

— Разорвать лошадьми отступников! — громко крикнул тот.

Я увидел, как на меня испуганно смотрят Рилдар, Питэль и Мириэль. Последняя так и вовсе выглядела так, что вот-вот упадёт в обморок.

Я послал ещё один импульс по Слезе. Хан не подвёл:

— «Оранжевая» сотня опозорила Серебряный Вихрь! Вся сотня допустила нарушение приказа нашего Повелителя! Если один в сотне предаёт, трусит или нарушает приказ — отвечают все.

Я посмотрел на орков.

— На первый раз ограничимся только самими виновными. Сотнику — плетей, — громко озвучил я приговор и кивнул Мархуну. — А этих пятерых повесить на оглоблях.

— Ох, добрый ты, Повелитель, — тут же откликнулся орк.

Я старался не глядеть на эльфов. Представляю, что они обо мне сейчас думают. Но я не мог поступить иначе!

Орки начали действовать с методичной, пугающей деловитостью. Скрестили оглобли, накинули верёвку с петлёй. Никаких скамеек не было — степняков душили, навалившись телами. И это даже удушением назвать нельзя было — у них сразу ломались шеи от веса тел орков.

Потом Мархун тихо спросил меня на ухо:

— Сколько плетей?

— А сколько он выдержит?

— Эльф⁈ — фыркнул орк. — Моих ударов десять, ну пусть дюжину.

— А потом?

— Сдохнет.

— Десять.

С Оруэла сорвали кольчугу, поддоспешник. Привязали к вкопанному в землю деревянному столбу. Мархун начал лично его бить. И я видел, что он сдерживает себя. Эльф сначала терпел, но на шестом ударе вскрикнул, на седьмом — заорал. Кожа на его спине разошлась, орк начал вырывать плетью куски мяса. Полилась кровь.

А я просто старался не смотреть на Мириэль и Рилдара.

Приговор исполнили быстро. Крики Оруэла прекратились, к нему бросились наши целители. Я же ещё постоял для важности, потом вернулся в свой шатёр. Мои руки дрожали, но я старался этого не показывать. Баян-Саир зашёл следом. Он молча налил мне кумыса из фляги.

— Ты сегодня стал настоящим Великим Ханом, Повелитель, — тихо сказал он. — Раньше тебя любили. Теперь тебя боятся. Только так можно управлять Вихрем. Через любовь и страх.

— Я не хотел этого, Баян, — я пригубил напиток. — Но если завтра они побегут или напьются, нас всех просто вырежут.

Мириэль пришла, когда я уже собрался спать и клевал носом. День выдался тяжёлым, крики Оруэла всё ещё стояли в ушах. Она вошла в шатёр бледная, с тёмными кругами под глазами. В её руках была фляга, явно с целебным отваром, но она даже не предложила его мне. Просто стояла и смотрела на меня, раскачивая её туда-сюда.

— Ты превращаешься в чудовище, Эригон! — наконец целительница прервала молчание. — Ты видел их лица? Не тех, кого ты убил. Тех, кто смотрел на всё это. Они боятся тебя до ужаса!

— Пусть боятся, Мириэль, — ответил я. — Не будут спать в дозоре, не напьются перед боем. А значит — они выживут. Я сегодня убил пятерых, чтобы завтра могли выжить тысячи. И если надо будет убить тысячу, чтобы выжило сто тысяч, поверь, я это сделаю.

Целительница побледнела.

— Это чудовищно! Ты мог просто высечь их всех. Пятеро мертвецов и изувеченный Оруэл… Оракул отвернётся от тебя — нельзя проливать кровь эльфов.

— Расскажи это Келиру. Или Нориану из Серебролесья с его тайными убийцами.

Усталость последних дней и груз ответственности за тысячи жизней выплеснулись холодным раздражением.

— Они тоже предали Единого и Оракула!

— Оракул, говоришь? — я усмехнулся, и этот звук мне самому не понравился. — Где он был, когда в Митрииме эльфы ели кору с деревьев? Где он был, когда Арваэлы вешали мастеров на площади? Он молчал. Мы тут не на прогулке по роще Элларии. Здесь нет места соплям и рассуждениям о милосердии к тем, кто ставит под удар всё войско ради бурдюка арака.

— Ты становишься похож на них, — она отступила на шаг, прижав руки к груди. — На Арваэлов. Ты ломаешь людей, потому что тебе так удобнее ими управлять.

— Мне не «удобнее», Мириэль. Мне нужна победа. Армия без дисциплины — это просто вооружённая толпа. И завтра эта толпа побежит, если я дам слабину сегодня. Либо власть и порядок, либо кровавый хаос, в котором ты первой станешь добычей для степняков.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и вышла, оставив после себя запах горьких трав и холодное разочарование. Я смотрел на колышущийся полог и понимал, что между нами выросла стена, которую не пробить даже мечом из звёздной стали. Вихрь требовал новых и новых жертв.

Чо-Сокара влетел в ставку хана на взмыленном коне. Его вид — грязного, оборванного, со следами копоти на лице — вызвал среди охраны Торгула гомон. Тысячник, всегда лоснящийся и уверенный в себе, теперь напоминал побитого пса.

— Великий хан! — он упал на колени перед входом в огромный шёлковый шатёр. — Они демоны!

Торгул вышел наружу не спеша — он ел финики, что привезли с собой дайцинцы, сплёвывал на землю косточки. Его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было непроницаемым. За его спиной, в тени навеса, стояла фигура в длинной богато украшенной одежде — имперский посланник Дайцина. После позорной смерти Сяо Луня, который предпочёл самоубийство гневу Императора за потерю Слезы Рода, его место занял Мастер Цзяо. Он был старше, суше, его глаза были настолько узкими, что не было видно зрачков.

— Встань, Чо-Сокара, — Торгул сплюнул ещё одну косточку. — Рассказывай. Где Хорку? Где Язвы?

— Хорку мёртв, господин! — Чо-Сокара дрожащими руками протянул хану обломок стрелы с чёрным наконечником из обсидиана и большой эльфийский лук, который удалось подобрать в начале битвы у погибшего лучника. — Эльф… Эригон… он собрал всех под знаменем какого-то серебряного вихря. Наши кони будто сходили с ума от нестерпимого воя стрел. Его луки бьют намного дальше наших. Они сражаются нечестно! Они кружат и расстреливают нас издалека, не давая даже приблизиться. Они убили всех и захватили мой обоз.

— Что с твоей тысячей?

— Она… она погибла. Почти вся. Кто-то спасся и сбежал в степь.

Вперёд выступил Мастер Цзяо. Он взял обломок стрелы, задумчиво провёл пальцем по острому, как бритва, краю стекла. На его ладони выступила капля крови.

— Обсидиан… — прошептал он. — Значит, он разбил Хорку и захватил карьер Небесной Язвы.

Торгул непонимающе смотрел на имперского мага, потёр затылок. До него начала доходить вся серьёзность ситуации.

— Хан, — Цзяо сделал шаг вперёд. — Если ты сейчас промедлишь, этот «Серебряный Вихрь» станет пожаром, который будет уже не потушить. Надо убить их всех, и не откладывая, пока они измотаны битвой с Чо-Сокаром. Прикажи выдвигаться прямо сейчас!

— Моё войско — всего две с половиной тысячи сабель, — Торгул злобно посмотрел на мага. — Это же ты заставил меня выйти, не дожидаясь сбора всех родов клана. Ты говорил, что это будет лёгкая прогулка за головами грязных беглецов. А теперь что? Предлагаешь бросить моих лучших воинов под эти эльфийские луки?

— Империя не забывает долги, Торгул, — Мастер Цзяо сложил руки в рукава. — Я помогу тебе победить.

— Как?

— Магией и заклинаниями. Наступай на рассвете. Завтра голова Эригона будет украшать твой бунчук, или я найду более решительного хана для службы Императору.

Торгул сжал кулаки. Выбора у него не было. Страх перед Дайцином был сильнее.

— Собирайте сотни! Идём дальше! — проревел он. — Завтра мы втопчем этот их Вихрь в пыль!

Утро встретило нас густым туманом, который медленно полз по степи, цепляясь за острые выступы Белых Камней. Я сидел на Арлане на вершине невысокого холма недалеко от «гуляй-города», вглядываясь в серую мглу.

Торгул не стал мудрить. Он вёл войско всю ночь и развернул свои силы широким фронтом, пытаясь охватить нас полукольцом. По моим прикидкам, там было не меньше двух тысяч всадников. Чёрные знамёна Копыт казались пятнами дёгтя в утреннем тумане.

— Опять то же самое, — проворчал Баян-Саир, стоя рядом и проверяя натяжение тетивы на своём тяжёлом луке. — Он просто пошлёт их на нас, надеясь задавить числом. Мы и сами так воевали.

— Нет, он не так глуп, — я поднял подзорную трубу. — Его войско устало после ночного перехода. Лошади вымотаны, и воины тоже. А наши успели отдохнуть. Он вряд ли погонит их в атаку сходу. Смотри, он держит основной отряд в центре. Вперёд идут только лёгкие лучники.

Битва началась с нашей тактики «качелей». «Жёлтая» и «Зелёная» сотни вылетали навстречу, осыпали врага стрелами и имитировали бегство, заманивая Копыт под обстрел с камней. Но Торгул сдерживал основную массу воинов, видимо, давая им отдохнуть для решающего натиска. Он терял людей в перестрелках, но не позволял им броситься в погоню за моими ложными отступлениями, как вчерашний тысячник. Наша тактика в этот раз не сработала в полной мере. Несколько групп особо горячих всадников Копыт, бросившихся вслед за моими воинами, полегли почти все, и это заметно охладило пыл остального войска хана.

К полудню туман окончательно рассеялся. И тут случилось то, чего мы не ждали.

— Повелитель! Посмотри на юг! — крикнул Баян-Саир.

На нашем правом фланге из-за холмов начала выходить огромная масса всадников. Я развернул трубу. Пять, нет, семь или восемь тысяч воинов в незнакомых доспехах, с мечами и щитами, заходили нам в бок, обходя «гуляй-город». Тяжёлая конница со знамёнами Копыт! Мы погибли…

— Откуда⁈ — Баян-Саир побледнел. — У Торгула не было таких воинов! Это свежие рода, они пришли с юга! Повелитель, надо срочно отступить, иначе они нас сомнут! Бросаем обоз и…

Я уже готов был дать команду Мунуку. Мои руки сами потянулись к рогу. Такое количество всадников во фланг — это конец. Нас зажмут, словно между молотом и наковальней. Это поражение.

Тем временем Торгул бросил свои сотни вперёд: они начали заходить с севера. Что делать? Отступать? Как же гуляй-город⁈ Чёрт с ним, обозом, — спасти армию! Трублю общее отступление. На всякий случай я снова припал к окуляру подзорной трубы, наводя резкость. Изображение дрожало, линзы Питэля давали искажения по краям, но я впился взглядом в копыта скачущих лошадей.

— Стой… — проорал я. — Всем стоять!

— Повелитель⁈ — Баян схватил меня за плечо. — Они уже близко! Надо скомандовать отступление.

— Посмотри сам, хан! — я буквально всунул ему трубу в руки. — Смотри на их копыта!

Баян присмотрелся. Через несколько секунд его лицо вытянулось.

— Пыль…

— Пыль висит над ними, как облако, но под самими копытами её нет! — я почти кричал от азарта. — Трава не гнётся, камни не летят! Это морок, Баян! Иллюзия! Маги дайцинцев поработали.

— Мунук! — я дунул в рог, подавая сигнал, которого брат Баян-Саира ждал уже второй день подряд.

И его «Красная» сотня, плавно наращивая темп, начала заходить с фланга в центр войска Торгула. Прямо по его ставке. Высокий ханский бунчук был отличной целью для сотни тяжёлых всадников, основой которых выступали воины, облачённые в новую броню из звёздной стали.

«Жёлтые» и «Зелёные» ещё активнее закрутили карусель. Они начали обстреливать противника свистящими стрелами, сбивая им ритм и превращая левый и правый фланги в сплошное месиво из падающих и сталкивающихся друг с другом всадников, заставляя противника прижиматься ближе к центру своей атакующей колонны. Но двух наших сотен явно не хватало, чтобы остановить напор этой лавины.

И к ним присоединились «Оранжевые». Я выпустил их, как провинившихся, в самое пекло схватки — впереди наступающей лавины Чёрных Копыт. Стреляя по-парфянски, они затягивали передовые волны наступающих в узкое пространство в направлении «гуляй-города».

Приближающаяся на большой скорости масса воинов готова была по приказу своего хана просто завалить нас трупами, но прорваться к «гуляй-городу». Поэтому для них убийственная тактика моих «оранжевых» была только на руку.

С небольшого холма, где мы стояли вместе с Баян-Саиром и его «Золотыми», было видно уже невооружённым глазом, что расстояние между нами быстро сокращалось. Когда оставалось всего четыреста шагов, отмерянных нами с помощью хорошо видных издалека белых камней, которые мы заранее расставили как ориентир для наших лучников, я протрубил в рог сигнал к началу обстрела.

«Оранжевые» разошлись веером на фланги, а «Синяя» и «Чёрная» сотни, которые скрывались за нашим холмом, выехали вперёд, и на атакующих полился ливень из стрел с обсидиановыми и бронебойными наконечниками. Передние ряды, едва влетев в зону поражения, мгновенно смешались и начали превращаться в живую баррикаду из сотен раненых или убитых всадников, в которую на полном ходу врезались обстреливаемые теперь уже с трёх сторон воины Торгула.

А наши залпы следовали один за другим. Я приказал стрел не жалеть — вываливать все. Победим — соберём стрелы. А если проиграем… Стрелы нам будут не нужны. Атаку нужно было остановить, а сделать это было не так и легко, несмотря на то что на Чёрных Копытах не было хороших доспехов. Отсутствие защиты они пытались компенсировать числом, скоростью и напором. Но лошади у них уже были уставшие после ночного перехода и, встретив первые препятствия, резко сбавляли темп, начинали тормозить. А рёв от свистящих стрел вносил дополнительную панику в этот смертельный кошмар.

Мунук не подвёл. Пока мы успешно отражали лобовую атаку разрозненной и неуправляемой конной массы, его сотня тяжёлых кавалеристов вышла на расстояние таранного удара и пришпорила коней, сохраняя дистанцию и кучность строя. Не зря всё это время тренировались, и Мунук отрабатывал со своими нукерами ударный клин до автоматизма. Сквозь пыль, крики и тучи стрел я сумел разглядеть в трубу, как на полном скаку, блеснув синими искрами на доспехах, парни врезались в плотный строй охранной сотни хана, сминая её как бумагу. Их просто смели и растоптали.

В это время «призрачная армия» на юге просто растворилась в воздухе, стоило сотне Мунука ворваться в ставку Торгула. Магам-дайцинцам стало не до неё.

Битва превратилась в грохочущий котёл. Те Чёрные Копыта, которые всё-таки умудрились прорваться целыми через поток наших стрел и вышли на прямую атаку позиции, внезапно начали падать, попав в широкую линию из ям, которые за ночь нарыли воины Вихря перед «гуляй-городом». Не зря же мы заставляли противника кучковаться по центру, придерживаясь ранее намеченного мной вектора атаки. Хотел ещё заказать Рунгвару «чеснока» и рассыпать его впереди наступающей колонны, но отказался от этой идеи — он бы не успел его сделать. Да и потом — ведь и сами будем там проходить. А выискивать в траве и убирать эти железные шипы — та ещё задачка…

Я протрубил в рог сигнал к началу преследования отступающего противника, а сам махнул рукой, и мы вместе с Баян-Саиром и его «золотыми» нукерами рванули в обход места побоища к ставке Торгула. Там шла жаркая схватка.

Но «Красная» сотня уже прорубила просеку в рядах защитников, как коса в густой траве. Копья из звёздной стали прошивали доспехи охранников хана и дайцинцев насквозь!

Три десятка императорских гвардейцев в ламеллярах, которые охраняли дайцинских магов, уже лежали сломанными куклами. Они сражались с фанатичным упорством, используя свои мечи цзянь, но против наших бронебойных стрел и копий из звёздной стали их защита не помогала.

Уже в ста шагах от ставки хана я увидел, как Торгул, поняв, что битва проиграна, развернул своего огромного коня и начал уходить под прикрытием остатков своей охраны. Он явно не хотел умирать героем.

— Не уйдёшь, — я пригнулся к шее Арлана и схватил арбалет.

Дистанция была запредельной. Я прищурился, рассчитывая упреждение и поправку на нашу скорость сближения. Если бы я стрелял одиночными, то, скорее всего, точно промахнулся бы. Попасть на скаку в движущуюся мишень, находясь в состоянии крайнего нервного возбуждения, — это из разряда фантастики. Но гном сделал мне арбалет, который снаряжался десятком болтов и мог их выпустить все буквально за пятнадцать секунд.

Что я и сделал.

Спуск. Снарядить. Спуск, снарядить!

Болты, тяжёлые и короткие, со свистом начали уходить в сторону убегающего хана с расстояния около пятидесяти шагов. И шестой болт наконец-то ударил лошадь Торгула прямо в заднюю правую ногу. Животное на полном скаку присело на задние ноги и по инерции перекувыркнулось через голову. Торгул вылетел из седла и с хрустом приземлился на камни. Его шея подломилась под неестественным углом.

«Золотая» сотня с Баян-Саиром ударила по остаткам охраны хана и выкосила их почти сразу слитным залпом из луков.

— ХАН ПОГИБ! — закричал Баян-Саир, подхватывая клич. — ХАН ПОГИБ!

Я остановил Арлана над трупом Торгула и поднёс рог к губам. И выдал длинный, торжествующий сигнал. Это был конец Чёрных Копыт.

Через час всё было кончено. Кочевники, увидев падение ханского бунчука и осознав смерть своего вождя, начали массово бросать оружие. Те, кто пытался бежать, гибли под стрелами «Белой» сотни, которая вышла из резерва на охоту за беглецами, едва Джумаха услышал мой рог.

Орки Мархуна притащили к моему шатру упирающегося имперца в некогда шикарных одеждах. Круглое, лоснящееся лицо было искажено от страха.

— Повелитель, — Мархун оскалился в улыбке. — Нашли этого фокусника в канаве. Один в живых остался из всей имперской свиты Торгула. Пытался притвориться кустом. Говорит, зовут его Мастер Цзяо. Требует особого отношения к себе, как к магу и посланнику императора Лун Вэя.

Маг выглядел, мягко говоря, не как посол. Его великолепные одежды превратились в лохмотья, а на лбу красовался огромный синяк — видимо, кто-то из моих ребят приложил его рукоятью меча, чтобы не колдовал.

Я посмотрел на мага. Тот молчал, глядя на меня с ненавистью, но в глубине его зрачков плескался страх.

— Обыскали его? — спросил я орков.

— Да, — Мархун потряс цепочкой с большим синим кристаллом, потом залез за пояс, достал перстень. Тоже с камнем. Только красным — магические вроде…

Я забрал «бижутерию» мага:

— Ромуэль разберётся с его игрушками. В яму его! Он нам ещё расскажет много интересного о планах Империи.

Сцена сдачи была масштабной. Тысячи воинов сидели на земле, сложив руки и опустив головы. Среди них я снова увидел знакомую фигуру.

Чо-Сокара. Ну надо же… Он опять выжил. Невероятным образом этот человек умудрялся просачиваться сквозь любые мясорубки. Он сидел в первом ряду пленных, его доспех был изрублен, но сам он казался вполне целым.

Я подошёл к нему. Тысячник поднял глаза, и в них не было раскаяния — только расчёт.

— Судьба любит тебя, Чо-Сокара, — сказал я. — Ты уже второй раз теряешь армию и остаёшься жив.

— Я просто умею вовремя падать, Повелитель, — хрипло ответил он. — Теперь я твой. Если позволишь… Я слышал, ты берёшь под свой флаг всех братьев в степи. Чёрные Копыта пойдут за тобой.

Я посмотрел на Баян-Саира. Тот кивнул.

— Готовь их к принятию присяги, Баян, — я устало махнул рукой. — Но если увидишь хоть один бурдюк арака в их рядах — вешай без предупреждения.

Стяг уже ушёл за горизонт, и над степью опять воцарилась привычная Комета. Я оглядел поле битвы и покачал головой. Мы победили снова. Но цена… Я посмотрел на свои руки. Они были в пыли и крови. И я знал, что Мириэль ко мне сегодня не придёт.

Мне опять снился Митриим. Все здания и деревья были в какой-то серой дымке, будто окутанные пеплом и тлением. Я стоял перед храмом Оракула, и из тени ко мне вышел главный жрец Саэн. Он выглядел так, словно уже несколько недель лежал мёртвым, но при моём появлении решил встать и пообщаться: жёлтая, пятнистая кожа обтянула череп, а глаза светились тусклым светом.

— Ты забыл, Эригон, — его голос не звучал, он вибрировал прямо у меня в черепе, заставляя ныть зубы, — что дал клятву! Ты обещал свершить возмездие, а ты вместо этого решил стать военным вождём для степняков⁈ Ты предал лес и Митриим!

— Я делаю то, что должен, — пытался ответить я, но горло словно забило пеплом.

— Оракул не ждёт, — Саэн протянул ко мне костлявую руку, и я увидел, как на его ладони пульсирует синий свет. — Время уходит. Твоё тело — лишь сосуд для его воли. Не заставляй его разбивать этот сосуд.

Он коснулся моего лица, и я вскрикнул от невыносимого жара. Кожа на щеках словно кипела.

Я подскочил с лежанки, тяжело дыша. В шатре было темно, только снаружи доносилась приглушённая перекличка часовых и фырканье коней. Я коснулся лица — пальцы обожгло. Татуировки, те самые знаки, что нанёс мне Оракул, сильно пульсировали и горели. Жар был таким, что я чувствовал, как пот катится по шее, мгновенно становясь ледяным на ночном воздухе.

Я накинул плащ, вышел наружу, надеясь, что ночная прохлада уменьшит боль. Степь за пределами «гуляй-города» дышала покоем, комета в зените казалась застывшим мазком фосфора на чёрном холсте. Два орка из моей личной охраны поклонились мне у выхода из шатра. Я махнул им рукой, чтобы оставались на месте.

— Не спится?

Я вздрогнул. Мириэль сидела у затухающего костра в десяти шагах от моего шатра. Она даже не обернулась на меня, продолжая помешивать что-то в небольшом котелке. В ночном полумраке её лицо казалось высеченным из слоновой кости.

Я подошёл ближе, не зная, что сказать после нашей недавней ссоры. Когда свет углей упал на моё лицо, Мириэль резко выпрямилась. Её глаза расширились.

— У тебя руны на щеках светятся, — прошептала она, подходя вплотную.

— Знаю, — я тяжело вздохнул. — Они сильно болят. Будто ошпарили лицо…

— Я о таком слышала, — целительница потрогала руны — я скрипнул зубами от боли. — У меня есть мазь из элларийского бальзама.

— Это Оракул напоминает о себе. Саэн приходил во сне.

— Тогда бальзам не поможет.

Я попытался отвернуться, но она мягко, но настойчиво взяла меня за подбородок, поворачивая к свету.

— С тобой говорил Оракул? Это точно предупреждение, — её голос дрожал. — Клятва, которую ты дал перед эльфами внутри стен Митриима, — не пустяки. Ты поклялся публично от имени патриарха рода. Если ты не отомстишь Нориану из Серебролесья в ближайшее время, Оракул начнёт выжигать твою душу изнутри. Новые сны, потом жар, потом… ты просто сгоришь в горячке.

— Сколько у меня времени? — я убрал её руку.

— Я не знаю, — грустно сказала она. — Но татуировки светятся ярко. Похоже, Оракул уже начинает терять терпение.

Её глаза блестели при свете костра. В них была и жалость, и обида, и злость на меня.

Я обнял её и прижал к себе.

— Этот мир слишком жесток, — произнёс я, целуя её волосы, — чтобы мы могли себе позволить долго обижаться и злиться друг на друга.

Она только кивнула и прижалась ко мне крепче.

Я погладил её по голове, глядя на огонь в костре.

У меня была армия, были планы, были тысячи людей, доверивших мне свои жизни. Но над всем этим стояла древняя, непонятная сила, которой было плевать на мои желания и стремления. Оракулу нужна была месть. И я был всего лишь её инструментом. Но, в конце концов, я сам это принял. Никто меня тогда за язык не тянул. Теперь придётся в любом случае как-то этот вопрос решать. И времени, похоже, у меня на это всё меньше.

Утро принесло новые заботы, которые на время вытеснили ночные кошмары. Едва рассвело, к «гуляй-городу» начали стягиваться мелкие группы всадников. Это были остатки родов клана Чёрных Копыт — те, кто спешил на зов Торгула к назначенному месту встречи. Но они не успели, к счастью, поучаствовать в битве и вовремя потом сообразили, куда дует ветер. Узнав о смерти Торгула и разгроме его гвардии, старейшины родов и мелкие ханы приняли единственно верное решение.

Баян-Саир был доволен и сиял улыбкой.

— Они просятся под знамя Серебряного Вихря, Повелитель! — хан указал мне рукой в сторону столпившихся у входа в лагерь представителей родов. — Род Белого Волка, род Горного Ветра… Они не любили Торгула, они просто боялись его. Ну, теперь они так говорят. Готовы присягнуть.

Я познакомился с каждым из них, поговорил с вождями. Ждать от них сразу какой-то преданности моему делу вряд ли стоило, но им нужна была твёрдая рука и порядок. После смерти Торгула им нужен был Великий Хан. Мог им стать эльф? Сильно сомневаюсь. Я задумался насчёт Баян-Саира. Как долго я смогу контролировать его с помощью Слезы? Всю жизнь? Может, его «выбрать» Верховным Ханом? Ведь мы вместе разбили Чёрные Копыта Торгула в битве. А право сильного тут уважали.

Потом решил, что обойдёмся без формальностей. Пусть поклянутся Серебряному Вихрю на знамени. Этого пока будет достаточно. Раскидаю степняков по сотням, которые фактически станут полутысячами, так и буду контролировать.

С ритуалом присяги затягивать сильно не стали. Я принимал в ряды Серебряного Вихря торжественно, стоя на холме со своими сотниками, с целованием знамени и дружными криками: «Вихрь!» После чего распределяли новичков по десяткам, сортируя их по ранее заведённому принципу разбавления «старичков». Многие из моих «старых» воинов — тех, кто прошёл со мной от Озера Слёз, — получили должности десятников и сотников. Это создавало костяк армии, преданный лично мне.

Из военачальников войска Торгула в живых осталось всего двое сотников. И Чо-Сокара. С ними разбирался отдельно. Оба сотника оказались кровными родственниками Торгула, и их пришлось казнить. А хитрого Чо-Сокара после длительного обсуждения с Баян-Саиром привлекли для работы с пополнением. Его в Чёрных Копытах знали хорошо, поэтому он личным примером должен был им показывать, как служить при новой власти. Но приглядывать за ним поставил двух надёжных парней из «золотой» сотни. На всякий случай.

Общая численность войска достигла почти трёх тысяч. Большая сила для этих мест, но и огромная проблема с точки зрения логистики и организации быта. И еды тоже.

После ритуала присяги мы с сотниками собрались у трофейных телег Торгула. Обоз был действительно велик: тысячи голов скота, запасы зерна, ткани, оружие. Но когда Ромуэль начал зачитывать опись, моя радость поутихла.

— У нас почти три тысячи бойцов, — начал он. — К ним ещё около семи тысяч женщин, детей и стариков. Итого — почти десять тысяч ртов.

Я потёр горящие на щеке «руны». Как же больно! У меня «тумен» степняков, а что делать с ними — непонятно.

— Всех надо кормить. Табунам лошадей и отарам нужно много травы, — к нам подошёл мрачный Рилдар. — Но главное — вода. Тут её не так много. И она плохая.

Я кивнул эльфу, мы отошли в сторону от остальных военачальников.

— В сотнях злы на меня за Оруэла?

— Наши — да. Степняки готовы тебе сапоги целовать. Говорят, наконец в степи появился великий вождь, от поступи коня которого вздрогнет весь мир.

— Считаешь, я плохо с сотником поступил? Я его предупреждал!

Рилдар пожал плечами:

— У вас был выбор? Нет. Ну вот и не стоит думать об этом. Оруэл пошёл на поправку, поговорите с ним через день или два.

Мы вернулись к остальным, я достал карту, которую нашли у имперского мага. Степь здесь была засушливой. Белые Камни стояли на пересечении путей, но источников здесь было всего два, и они уже начали мелеть из-за такого количества коней.

— Мы не можем здесь сидеть долго, — подтвердил Баян-Саир. — Степь не прокормит такую ораву на одном месте дольше трёх дней. Нужно откочевать.

— Завтра наметим большой военный совет, — я потёр ноющие виски. Татуировки сводили с ума. — А сегодня — праздник. Люди должны почувствовать, что они теперь одно целое. Забейте скот, достаньте захваченное зерно, испеките свежего хлеба. Но — никакого арака. За этим я прослежу лично.

— Кумыс-то можно?

— Можно.

Праздник в степи — это не пиршества патриархов в Митрииме. Это запах жареного мяса, дым костров и бесконечные скачки и песни. Танцовщицы из Дайцин снова развлекали народ в центре лагеря. Степняки быстро забывали вчерашнюю вражду за общим котлом. Я ходил между костров, принимая поклоны, пробовал кулеш. Чувствовал, как эта масса людей начинает медленно превращаться в нечто единое. Но червь сомнения точил меня изнутри: как я поведу их на Серебролесье, когда с тыла будут поджимать легионы империи? То, что Дайцин просто так меня оставит в покое, я не верил ни секунды. Такую пощёчину с посольством не прощают.

Степняки гуляли почти всю ночь. При свете факелов и костров воины делили между собой положенную им добычу и женщин, оставшихся без мужчин. Это иногда вызывало ссоры, переходящие в драки. Но мечи оставались в ножнах. За этим строго следили десятники. Пример сурового наказания за нарушение приказа Серебряного Вихря до сих пор стоял у всех перед глазами. А новичкам об этом рассказывали шёпотом и оглядкой, чтобы прониклись и вели себя достойно. А кто не понимал — приходили мои орки с плёткой, и тогда уже до всех доходило очень быстро.

Под утро лагерь утих, остались только догорающие угли и редкий лай собак. Я забылся тяжёлым сном без сновидений, когда меня бесцеремонно растрясли.

— Повелитель! Вставай! Беда! — это был голос Джамала.

Я выскочил из шатра, на ходу затягивая пояс. У загона, где содержали пленных, было необычно многолюдно.

Баян-Саир стоял у ямы-землянки, которую мы использовали как камеру для Мастера Цзяо. Лицо хана было почти серым, а взгляд — застывшим.

— Он сбежал, Повелитель, — тихо сказал хан, отошёл в сторону.

Рядом с ямой вповалку лежали трое мёртвых воинов. Лучшие бойцы из сотни Джумахи, которые несли караул возле нашего важного пленника. Они не выглядели так, словно их убили в бою. Никакой крови, обширных ран.

Я присел рядом с одним из них. Молодой парень, ещё вчера смеявшийся у костра. Его шея была вывернута под странным углом, а на коже отчётливо виднелись два укуса. След от клыков. Рваный, глубокий, словно зверь впился в сонную артерию. И выкачал всю кровь до капли. Кожа погибших была абсолютно белой.

— Сразу троих, — прохрипел Мархун, сжимая топор так, что костяшки побелели. — И ни одного звука. Кони на привязи даже не заржали. Он забрал лучшего жеребца и ушёл на юг.

— А что охрана лагеря⁈ — не выдержал я и закричал на Бардума, чьи лучники сегодня охраняли «гуляй-город».

— Это же колдун! Отвёл глаза парням — и всё. Хорошо, что не выпил. Вампир проклятый!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то раньше я тут о таком не слышал.

— Какая-то странная магия у него, — проговорил я, рассматривая обескровленные трупы.

— Мастер Цзяо совсем не мастер, — пробормотал Баян-Саир. — Он, похоже, не просто дайцинец. Из тёмных земель упырь-то… Поди, под личиной имперца был. Слышал я о таком.

— Санти-Дай… вампир, — ахнул Мархун, и в его голосе было столько первобытного ужаса, что у меня волоски на руках встали дыбом.

— Что ты сказал? — я резко повернулся к нему.

— Это легенды, Повелитель. Страшные сказки, которыми дед пугал меня в детстве, — орк сглотнул. — Их называют Санти-Дай или Кровавый Престол. Их проклятая страна лежит далеко на западе, за Бездонным Океаном. Дед говорил, что это мертвецы, которыми движет тёмная магия Эфира.

— У нас в степи тоже ходила такая легенда, — Баян-Саир сплюнул на землю. — Мои предки в преданиях тоже упоминали «Бледных Хозяев». Но очень давно они просто исчезли. Уснули или сгинули в своих склепах за морем. Я всегда думал, что это просто страшные сказки.

— Видимо, Ветры у них там снова подули, — я посмотрел на запад. — Позовите Ромуэля.

— Он спит.

— Так разбудите!

Алхимик выглядел откровенно плохо. Грязные волосы, запах кумыса. И как он только умудряется его пить в таких количествах⁈

Ромуэль осмотрел мёртвых, подтвердил, что это вампир.

— Они умеют отводить глаза. Ну и слышал, что владеют заклинанием «Зов крови». Похоже, он зачаровал охрану: они сами спустили к нему лестницу, ну и он их… выпил.

— Я это вижу. Как защититься от этого заклинания?

— Твои руны защитят, — отмахнулся алхимик. — Магия Оракула кровососам не по силам. А людям… можно сделать амулеты. У нас были мелкие кристаллы — я почитаю в книгах, как их зачаровать. Эх, как не хватает мне совета Фаэдора!

— Он выбрал Келира, — напомнил я и повернулся к Баян-Саиру. — Надо усилить охрану лагеря. Поставь несколько тайных секретов.

Все посмотрели на меня, и буквально через несколько секунд до них дошёл смысл моих слов.

— Этот «мастер», побывав у нас в плену, теперь знает о нас всё, — я обернулся к Мархуну. — Похоже, и в плен к нашим оркам он попал не просто так.

Все опять задумались над возможными последствиями этого.

— Он доберётся до границ вольных городов за три дня, если конь выдержит, — Баян-Саир посмотрел на меня.

— Погоню за ним мы уже послали, — сказал Рилдар. — Он всё равно будет останавливаться на привалы и ночёвки, а наши поскакали с заводными лошадьми. Попробуют догнать и перехватить.

— Если он тот, о ком мы все сейчас говорим, — Мархун покачал головой, — то погоня не поможет. Дед рассказывал, что сантийцы могли убить лошадь и превратить её в нежить, влив в неё немного своей крови. Она будет скакать пять дней непрерывно, прежде чем упадёт, превратившись в высохшую мумию.

Все выглядели растерянно и уставились на меня в ожидании решения. А у меня его не было.

Оракул требует быстрее отомстить Серебролесью, с юга на нас идут легионы империи Дайцин, а с запада теперь ползла тень кровососов.

— Собирай совет, хан, — сказал я, чувствуя, как внутри меня разливается холодная решимость. — Праздник окончен.

Конец 2-го тома. Начало 3-го том уже на АТ, жмите на кнопку ⇒

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.