КЛАРИССА ОУКС

ПАТРИК О'БРАЙАН

 Стоя у гакаборта, а точнее облокотившись на него, Джек Обри смотрел на кильватерный след фрегата – тот тянулся не слишком далеко и не особо выделялся на глади прозрачного сине-зелёного моря; впрочем, для столь лёгкого ветерка борозда была приличная. Судно только что сделало поворот и шло левым галсом, и, как Джек и ожидал, на следе была странная зазубрина там, где натуго выбрали и уложили шкоты – своенравный корабль немного рыскнул, невзирая на все усилия рулевого.

Джек знал «Сюрприз» лучше, чем любой из кораблей, на которых ему приходилось служить: ещё в бытность мичманом его пороли за нарушение дисциплины в каюте, над которой он сейчас стоял, а в качестве капитана этого корабля он сам нередко использовал грубую силу, чтобы объяснить юным фендрикам, что на корабле можно, а что нет.

Он прослужил на этом фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый вверенный ему корабль; любил не как военное судно или боевую машину, потому что даже когда Джек впервые взошёл на борт «Сюрприза», тот не впечатлял размером и боевой мощью. Теперь же, после двадцати с лишним лет войны, когда стандартные фрегаты уже вооружались тридцатью восемью или тридцатью шестью восемнадцатифунтовыми пушками и имели водоизмещение в тысячу тонн, шестисоттонный «Сюрприз» с его двадцатью восемью девятифунтовками безнадёжно отставал. Собственно говоря, все суда этого класса, как и сам «Сюрприз», уже были либо проданы, либо разобраны, так что в строю не осталось ни одного, в то время как французские и американские верфи невероятно быстро наращивали свою мощь. Нет, Джек любил «Сюрприз» именно как корабль, быстрый и манёвренный, который в умелых руках мог обогнать любое известное ему судно с прямым парусным вооружением, особенно в бейдевинд. «Сюрприз» помог ему поправить пошатнувшееся положение, когда они оба оказались не у дел – Джека вытурили со службы, а корабль выставили на продажу – и Обри стал ходить на нём в качестве капера. Конечно, это сразу немного подогрело его любовь, но истинной её причиной было всё же искреннее восхищение самим кораблём, его ходом и всеми теми бесчисленными мелкими особенностями, которые и составляли его сущность. К тому же сейчас Джек был не только капитаном, но и владельцем судна, потому что Мэтьюрин, корабельный хирург, в своё время купивший выставленный на продажу фрегат, недавно согласился уступить его Обри. И что ещё более важно, они оба, корабль и человек, снова состояли в списках флота – Обри восстановили в чине после исключительно блестящей операции по захвату французского фрегата (а также избрания в парламент), а «Сюрприз» получил статус судна, зафрахтованного Его Величеством – не то, что было раньше, но всё равно неплохо.

Первым заданием «Сюрприза» в этом путешествии должна была стать доставка Обри и Мэтьюрина, который являлся не только медиком, но и агентом разведки, на западное побережье Южной Америки, с целью помешать французам заключить союз со стремящимися к независимости чилийцами и перуанцами и склонить симпатии последних в сторону Англии. А так как Испания формально считалась союзником Британской империи, действовать предполагалось под личиной каперов, нападая на промышляющих в южных морях американских китобоев и купцов, а также на французские суда, которые могут встретиться в восточной части Тихого океана.

Но этот план был сорван из-за высокопоставленного, чрезвычайно высокопоставленного и до сих пор не выявленного предателя в Кабинете Министров, поэтому операцию пришлось отложить. Обри и Мэтьюрина отправили на совершенно другое задание в Южно-Китайское море, так что с «Сюрпризом», укомплектованным прежней каперской командой и под командованием джекова первого лейтенанта Тома Пуллингса, они тайно встретились на другом конце мира в устье пролива Салибабу, 4 градуса северной широты и 127 восточной долготы. Оттуда они отправили свои призы в Кантон под конвоем «Муската утешения», восхитительного небольшого корабля, одолженного капитану Обри губернатором Явы, а сами проследовали на «Сюрпризе» в Новый Южный Уэльс, в бухту Сиднея, где Обри надеялся пополнить припасы и произвести важные ремонтные работы перед путешествием в Южную Америку и далее, а Мэтьюрин – познакомиться с чудесами природы антиподов, в частности, увидеть Ornithorhynchus paradoxus, то есть утконоса.

К несчастью, губернатор был в отъезде, и если надежды Обри пошли прахом из-за враждебности местных чиновников, то воплощение стивеновых мечтаний едва не стоило тому жизни, потому что возмущённый утконос, которого неосторожная рука схватила прямо в разгар брачных игр, всадил в неё ядовитые шпоры. Неудачная поездка в безрадостные и безлюдные края.

Но теперь ненавистные каторжные земли скрылись далеко на западе, вокруг была только чёткая линия горизонта, и Джек снова находился в своём привычном мире, на борту собственного любимого корабля.

Стивен исключительно быстро оправился от того болезненного состояния, когда он был отёкший, оглохший, ослепший и едва двигался. Цвет его лица сменился со свинцовой синевы на привычную желтоватую бледность. Сейчас было слышно, как он играет в каюте на виолончели развесёлую пьеску, которую сочинил по случаю рождения дочери.

Джек улыбнулся, думая о друге – он был очень сильно к нему привязан – но после пары тактов сказал себе: «Не представляю, как из Стивена вышел такой любящий отец. Он прирождённый холостяк – никакого представления о домашнем уюте и семейной жизни – совершенно не приспособлен для женитьбы, и менее всего на такой женщине, как Диана. Она, без сомнения, блистательное создание, прекрасная наездница и ей нет равных в бильярде и висте, но имеет склонность к крупной игре и некоторому разгулу – частенько проявляет строптивость – в любом случае, мало подходит Стивену — в ней нет книжной мудрости – больше увлечена разведением лошадей. И всё же они произвели на свет ребёнка. Ещё и девочку!»

Кильватерный след теперь уходил вдаль безукоризненно прямой линией. Джек после паузы продолжил мысль: «Он очень хотел иметь дочь, я знаю, и хорошо, что теперь она у него есть. Главное, чтобы она не оказалась для него чем-то вроде утконоса». Он бы, наверное, добавил ещё соображений на тему женитьбы и отношений между мужчинами и женщинами, отцами и детьми, зачастую никудышных, но его мысли прервал крик Дэвиджа:

– Уложить снасти!

«Уложить снасти». Команда была отдана машинально, небрежно, в ней не было необходимости, потому что после поворота оверштаг матросы, как само собой разумеющееся, начали быстро сворачивать бегучий такелаж, брасы и булини, как сотни раз до этого. Да, они сопровождали работу разговорами чаще, чем обычно принято на военных судах, но делали свою работу аккуратнее многих. Но без этой команды чего-то не хватало бы, какой-то крохотной частички флотской обрядности, на которой держалась корабельная жизнь.

«Жизнь в море – что может быть лучше?» – думал Джек. И действительно, в настоящий момент у него было всё, о чём можно мечтать: хороший и вполне сносно снаряжённый корабль (потому что вернувшийся губернатор успел сделать за несколько дней всё возможное), прекрасная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов, лучших в своём деле, курс на остров Пасхи и тысячи миль плавания по синему морю. А прежде всего — он восстановлен в чине, и, хотя «Сюрприз» уже не был судном Его Величества в полном смысле слова, его будущее, как и будущее Джека как морского офицера было гарантировано, насколько вообще можно рассуждать о гарантии в таких тонких материях. Скорее всего, по возвращении на родину его ждёт назначение: увы, не на фрегат, фрегаты он уже перерос – но, вероятно, на линейный корабль. Возможно, даже коммодором небольшой отдельной эскадры. В любом случае, в не таком уж далёком будущем он станет адмиралом, тем более что это звание получают скорее за старшинство и за то, что удалось до него дожить, а не за заслуги. А тот факт, что Обри был членом парламента от Милпорта (гнилое местечко, подарок от кузена Эдварда), означал, что он вне зависимости от собственных заслуг почти наверняка поднимет свой флаг, ещё находясь на службе. Гнилое местечко или нет, а голос в парламенте это голос в парламенте.

Он осознавал это с того самого момента, когда в «Газетт» напечатали, что капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в списках с прежним чином и старшинством и назначен на тридцатидвухпушечный фрегат «Диана», и это наполняло всю его массивную фигуру непреходящим счастьем. А сейчас у него была и другая внезапная причина для радости: его друг чудесным образом выздоровел. «Почему же меня так всё бесит, чёрт возьми?» – спросил он сам себя.

Пробило пять склянок. Малыш Рид, вахтенный мичман, метнулся к кормовым поручням, а вслед за ним старшина-рулевой с лагом и катушкой. Лаг с плеском упал в воду, линь потянулся прямо за кормой. «Давай», – произнёс старшина сиплым голосом заядлого любителя пожевать табак, и Рид поднёс к глазам двадцативосьмисекундные песочные часы. Наконец он внятно и пронзительно крикнул: «Время!». «Три и полтора, приятель», – прохрипел старшина.

Рид лукаво взглянул на капитана, но, заметив мрачное и замкнутое выражение его лица, прошёл вперёд и доложил Дэвиджу: «Три узла и полтора фатома, сэр, с вашего позволения», – но достаточно громко и повернувшись к корме.

Кильватерный след вытягивался быстрее, чем Джек ранее предсказывал – отсюда этот лукавый взгляд. «Как с утра вышел из себя, так до сих пор не могу успокоиться, как сварливый старик. Какой позор!» – сказал тот сам себе и продолжил размышлять.

Глубокая привязанность с Стивену никак не мешала Обри временами испытывать по его поводу не менее сильное недовольство, иногда даже подолгу. Для быстрого и качественного переоснащения корабля прежде всего требовалось установить хорошие отношения с местной колониальной администрацией, которая была настроена категорически против ирландцев и католиков (Ботани-Бэй был переполнен участниками восстания Объединенных ирландцев девяносто седьмого года). В подобных условиях само присутствие Стивена, человека вспыльчивого, отчасти ирландца и несомненно католика сделало это невозможным. Справедливости ради, не столько само присутствие, сколько тот факт, что он ответил на оскорбление после обеда в доме губернатора в самый первый день их пребывания в поселении для ссыльных. Кровью залило все ступени из батского известняка. Джеку пришлось неделями сталкиваться с препятствиями и притеснениями со стороны чиновников: возмутительный досмотр корабля якобы в поисках сбежавших каторжников, задержание шлюпок, арест подвыпивших членов команды, получивших увольнение на берег – и только после возвращения губернатора Джеку удалось положить этому конец, дав обещание, что никто из каторжан не покинет Порт-Джексон на борту «Сюрприза».

Едва ли беднягу Стивена можно было винить за несчастные обстоятельства его рождения или за ответ на столь серьёзное оскорбление; но в чём он действительно был виноват – и Джек не мог найти этому оправдания – так это в том, что Стивен, даже не подумав посоветоваться с ним, спланировал побег своего бывшего слуги Падина Колмана, такого же паписта и в ещё большей степени ирландца (потому что он говорил только на родном языке), чей смертный приговор за кражу из аптеки лауданума, к которому он пристрастился на службе у Стивена, смягчили до отправки на каторгу в Новый Южный Уэльс. Джека поставили обо всём в известность, когда он был измотан работой и последними приготовлениями к отплытию, неописуемо раздосадован женским легкомыслием, своенравием и бесстыдством, а также страдал излишней желчью от официальных обедов в условиях непереносимой жары. И он был насколько возмущён, что это поставило их дружбу под угрозу. Побег случился во время суматохи после столкновения Мэтьюрина с утконосом, и в настоящий момент Падин находился на борту. Это случилось с согласия его хозяина и всей команды; но формально капитан Обри своего слова не нарушал, потому что беглец был не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, а это день пути на север. Но для себя Джек понимал, что это чистой воды отговорка; и в любом случае, выходило, что им воспользовались, а он этого страшно не любил.

Причём воспользовались не впервые. На протяжении всего плавания из Батавии в Сидней Джек вынужденно соблюдал обет целомудрия, потому что просто не с кем было его нарушить. И во время переговоров в Сиднее, напряжённых и неприятных, он также его сохранял, потому что был слишком измотан к концу дня. Но после возвращения губернатора Макквайра всё изменилось. На нескольких официальных и неофициальных приёмах он пересекался с Селиной Уэсли, симпатичной полной молодой особой с выдающимся бюстом, ничем не примечательной репутацией и жаждой романтических приключений. Пару раз они сидели рядом на обедах, ещё пару на ужинах, у неё были связи на флоте, она много знала о мире и очень много болтала, так что они без труда нашли общий язык. По её словам, она терпеть не могла попов и монахинь, а целибат считала противоестественной чепухой. И когда как-то раз в перерыве вечернего концерта, который давали в каких-то садах в пригородах Сиднея, она попросила Джека прогуляться с ней в лощину, где растут древовидные папоротники, тот испытал такое почти юношеское возбуждение, что едва мог слово произнести. Селина взяла его под руку, и они пошли, скрываясь от света фонарей, мимо беседки, вниз по тропе. «Похоже, мы сбежали от бдительного ока миссис Мак-Артур», – сказала она, хихикая и крепче сжав его руку.

Они спускались все ниже и ниже по лощине, пока из тени папоротников не вышла фигура. «А, вот и ты, Кендрик», – воскликнула миссис Уэсли. – «Я уж не чаяла тебя найти. Спасибо вам огромное, капитан Обри. Думаю, вы легко сможете найти дорогу назад по звёздам. Кендрик, капитан был так любезен, что проводил меня сюда по темноте».

У него были и другие поводы для недовольства, например, слабый или встречный ветер, задержавший их в окрестностях Птичьих островов, а затем необычное направление пассата, против которого фрегату приходилось пробиваться день за днём в крутой бейдевинд, меняя галс каждые четыре часа. Или более банальные, вроде того, что он взял в команду с «Муската» только двух мичманов, за которых чувствовал особую ответственность; но оба его весьма раздражали. Рида, симпатичного парня, потерявшего руку в битве с даяками, сюрпризовцы баловали сверх меры, отчего он зазнался. А Оукс, его лучший друг, вихрастый юноша лет семнадцати-восемнадцати, любит распевать совершенно не подобающим офицеру образом и весел, как телёнок на лужайке.

Джеку вспомнился Натаниэль Мартин, преподобный Мартин, пастор без прихода, человек начитанный и заядлый натуралист, который присоединился к команде «Сюрприза» в качестве помощника хирурга, чтобы посмотреть мир в компании Мэтьюрина. Мартин был крайне респектабельным джентльменом, к которому сложно было не испытывать симпатию, хотя его игра на альте вряд ли могла бы служить хорошей рекомендацией где-либо. И всё же Джеку он не нравился. Конечно, Мартин в определённых аспектах был лучшим товарищем для Стивена, чем он сам, но Джеку казалось, что они слишком уж много времени проводят вместе, болтая о приматах на крюйс-марсе или бесконечно перебирая стивенову коллекцию жуков и засушенных жаб в кают-компании. Джеку не хотелось углубляться в эти мысли, и он переключился на необъяснимо странное поведение команды. Конечно, это не Королевский флот — матросы независимы, не слишком почтительны и достаточно разговорчивы – скорее товарищи, а не подчинённые. Не то чтобы Джеку это не нравилось. Он к такому привык и считал, что хорошо узнал всех за время, проведённое вместе в каперстве и в долгом переходе от Салибабу в Новый Южный Уэльс. И всё же, похоже, в Сиднее что-то случилось. Все стали намного веселее, шептались о чём-то на баке, что вызывало внезапные взрывы смеха, и Джек постоянно замечал, как на него смотрят с заговорщицкими улыбками. На любом другом корабле это могло бы предвещать беду, но на «Сюрпризе» и офицеры порой вели себя странно. Временами ему казалось, что даже Том Пуллингс, которого он знал с самого первого своего назначения, посматривает на него задумчиво, нерешительно и с иронией.

Конечно, у него были поводы для недовольства и раздражения, но ни один не мог сравниться с унизительным эпизодом в папоротниковой роще, который постоянно всплывал в его сознании, полном неудовлетворённых желаний. И всё же этого было недостаточно, по его мнению, чтобы объяснить растущую раздражительность, недовольство чужими действиями и первые признаки сварливости – желание сорваться на ком-либо. Он даже в юности не испытывал ничего подобного – впрочем, его никогда ранее так не надувала женщина.

«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».

Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.

– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.

На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:

– Вижу, ты спустился.

– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.

– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.

После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.

– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.

– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.

Через некоторое время он произнёс:

– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.

– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.

– Кто такой мистер Харрис?

– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.

Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.

– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.

– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.

Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.

– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.

Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:

– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?

– Было бы странно, если бы их не было.

– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.

– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.

Он перевязал разрез на вене и, вымыв миску в штульце, продолжил:

– Что до меланхолии, на которую ты жалуешься, дорогой мой, не ожидай слишком многого от моих лекарств. Увы, юность и беспечное счастье нельзя заключить в аптечную склянку. Подумай вот о чём: некоторая меланхолия и раздражительность возрастают по мере того, как идут твои годы. Можно сказать, с возрастом характер у всех людей ухудшается. Достигнув среднего возраста, мужчина осознаёт, что его возможности уже не такие, как раньше, и выглядит он не так, как когда-то, у него отрос живот, и каким бы страстным он ни был в душе, женщинам он не интересен. И он восстаёт против этого. Сила духа, смирение и философский взгляд на вещи ценнее любых пилюль, что красных, что белых, что синих.

– Стивен, ну ты же не хочешь сказать, что я постарел?

– Известно, что мореходы живут недолго, поэтому стареют раньше, чем скромные сквайры. Джек, ты вёл самый нездоровый образ жизни из всех возможных, постоянно под воздействием сырости, часто промокая до костей, вставая посреди ночи по сигналу вашего чёртова колокола. Ты был ранен Бог знает сколько раз, и пашешь, как чёрт. Неудивительно, что ты весь седой.

– Я вовсе не седой. У меня волосы очень приятного светло-соломенного цвета.

Джек носил длинные волосы, заплетая их в косицу, перевязанную широкой чёрной лентой. Стивен дернул за край ленты, чтобы развязать бант, и предъявил Джеку конец его косы.

– Чёрт меня побери, – пробормотал тот, глядя на неё при свете дня. – Да, чёрт меня побери, ты прав. У меня есть седые волосы… много седых волос. Я совершенно седой, как барсук. А я и не замечал.

Пробило шесть склянок.

– Хочешь, расскажу о том, что тебя порадует? – спросил Стивен.

– Да, пожалуй, – произнёс Джек, отвлёкшись от своих волос и улыбаясь той особенно милой улыбкой, которая была хорошо знакома Стивену с первых дней их знакомства.

– Двое из наших пациентов были на островах, мимо которых ты планируешь пройти, а именно: Филипс на острове Норфолк, а Оуэн на острове Пасхи. Филипс побывал на Норфолке ещё до того, как оттуда убрали каторжников, и неплохо его изучил. Он провёл там год, по словам Мартина, а именно ему Филипс рассказывал об этом месте — во всяком случае, достаточно долго – после того, как корабль, на котором он служил, разбился. Название корабля не помню, какой-то фрегат.

– Должно быть, это «Сириус» капитана Ханта. Их вынесло на коралловый риф в девяностом, как нас едва не вынесло на скалы возле острова Инаксессибл. Боже, я в жизни так не боялся, как тогда. А ты разве нет, Стивен?

– Нет. Но не думаю, что мне следует мериться с кем-то мужеством: если помнишь, я всё время провёл внизу, играя в шахматы с беднягой Фоксом, и ничего не знал до того момента, как мы прибыли в пункт назначения. Так вот, как я говорил, Мартин пришёл в восторг, узнав, что там сейчас есть тонкоклювые буревестники. Он любит разных буревестников даже больше, чем я. Так что тонкоклювые его весьма интересуют. Он очень надеется, что мы сможем попасть на берег.

– Конечно. Буду рад сделать ему приятное, если высадка будет возможна: говорят, там иногда очень высокие прибойные волны. Я поговорю с Филипсом. И попрошу Оуэна рассказать мне всё, что он знает об острове Пасхи. При таком ветре уже завтра утром мы сможем увидеть Маунт Питт на острове Норфолк.

– Очень надеюсь, что мы сможем выйти на берег. Помимо всего прочего, там растут знаменитые норфолкские араукарии.

– Увы, боюсь, они уже давно изучены. Огромные деревья, но рангоут из них не выдерживает даже средних нагрузок.

– Действительно, помню, как мистер Сеппингс зачитывал нам в Сомерсет-хаусе интереснейший доклад. На самом деле я имел в виду, что такие удивительные и любопытные растения как араукарии могут служить пристанищем для столь же удивительных и любопытных насекомых, которые так же мало известны, как и место их обитания.

– Кстати, о Мартине, – заметил Джек, который и гроша ломаного бы не дал за жуков, какими бы уникальными они ни были. – Я вчера дважды о нём вспоминал. Первый раз, когда разбирал с Адамсом кучу бумаг по поместью, пытаясь привести их в некое подобие порядка – их прислали семь разных юристов после того, как я заплатил по закладным отца, а дети их все перемешали, чтобы добыть марки – и он обратил моё внимание, что я могу предлагать кандидатуры священников для трёх приходов. И для ещё одного, когда настанет моя очередь. Я подумал, что это, возможно, заинтересует Мартина.

– А они приносят какой-то доход?

– Понятия не имею. Когда я был мальчишкой, пастор Рассел из Вулкомба имел свой экипаж, но у него были средства и женился он на женщине с хорошим приданым. Больше ни о ком не знаю, разве что у викария в Комптоне был маленький и убогий дом. Ты же знаешь, я ушёл в море, когда был не сильно старше Рида, и больше не возвращался. Я надеялся, что Уиверс пришлёт мне общее описание активов в Сидней; уверен, это прояснило бы все детали.

– А почему ты вспомнил о Мартине второй раз?

– Я перетягивал струны на скрипке и вдруг подумал, что любовь к музыке и умение играть никак не связаны с характером человека, никоим образом, понимаешь? Отличные примеры тому – оксфордские друзья Мартина, Стэндиш и Полтон. Стэндиш играл очень хорошо для любителя, но с ним что-то было не так, понимаешь. И я это говорю не потому, что он постоянно страдал от морской болезни, или потому что он нас бросил, и не потому, что считаю его странным, просто он какой-то не такой. А с Джоном Полтоном, который играл ещё лучше, можно было обойти вокруг света без единого резкого слова или косого взгляда. Меня больше всего удивляет в Мартине, что он играл с двумя такими виртуозами, но ни один не смог убедить его правильно настраиваться.

Джек сразу же пожалел о том, что так резко высказался о друге Стивена – это прозвучало злобно, поэтому быстро продолжил:

 – А самое странное, что оба подались в паписты.

– Ты находишь странным, что они вернулись к религии предков?

– Ничуть, – воскликнул Джек, чувствуя себя неловко. – Я всего лишь подумал, нет ли какой-то связи между музыкой и католицизмом.

– Так завтра у нас смотр, – сказал Стивен.

– Да. Жаль, что пришлось пропустить его на прошлой неделе. Это помогает сплотить команду после долгой стоянки, а также буквально прочувствовать пульс корабля. Люди определённо ведут себя странно последнее время, ухмыляются, паясничают…

В тоне Джека слышался отчётливый вопрос, но Стивен, который прекрасно знал, почему команда ухмыляется и паясничает, заметил только: «Надо не забыть побриться».

 Как большинство медиков, Стивен Мэтьюрин видел последствия зависимости, всепоглощающего серьёзного пристрастия к алкоголю и опиуму, и, как и многие люди его профессии, по собственному опыту знал, какую безмерную силу обретает влечение к наркотику, и каким сверхъестественно изворотливым и изобретательным на оправдания может сделать человека абстиненция. Так что он с большой неохотой положил в свой сундук с лекарствами маленький оплетённый квадратный флакон с лауданумом (увы, опиумом в виде спиртовой настойки). Когда-то лауданум поставляли на борт большими бутылями, и злоупотребление им в условиях нервного напряжения чуть не обернулось катастрофой для него и для Падина. Сейчас Стивен был вполне уверен в себе, но не в Падине, поэтому этот сосуд, который он тщательно маскировал и иногда наливал туда рвотное, хранился в металлическом ящике подальше от обычных лекарств. Какое-то количество этого средства должно быть на борту, потому что в некоторых случаях только оно может дать облегчение, и квадратный флакон был минимально приемлемого размера, который Стивену позволяла его врачебная совесть.

– Разве не удивительно, – говорил он Мартину, поворачивая ключ в замке того самого железного ящика. – Прекрасно зная, что из соображений приличия нельзя злоупотреблять доверием друзей, мы без малейшего колебания это делаем, если речь идёт о медицине. Мы даем пациентам микстуры, пилюли и болюсы с ярко выраженным запахом и цветом, которые на самом деле не оказывают никакого воздействия, в надежде на их веру в то, что после принятия лекарства они должны почувствовать себя лучше – и вы не раз видели, что эта вера имеет бесценный реальный эффект. В данном случае я применил необычайно мощную дозу в пятьсот тридцать капель, добавив вонючую камедь и немного мускуса и умолчав о составе, потому что пациент и слышать не хочет об опиуме. В то же время, чтобы справиться с первичным возбуждением, которое обычно вызывают наркотики у тех, кто к ним непривычен, я дал ему четыре пилюли из нашего обычного мела, окрашенного в розовый, на случай бессонницы. Пациент, успокоенный мыслями об этом средстве, проведёт последующие минут десять или около того в безмятежных размышлениях, игнорируя лёгкое возбуждение, а затем погрузится в забытьё, подобно семи эфесским отрокам, или даже глубже. Тешу себя мыслью, что это глубокое умиротворение, отсутствие какого-либо раздражения и недовольства, позволит органам свободно функционировать, реагируя на желчегонное, уничтожая зловредные гуморы и восстанавливая исходное равновесие.

Однако эфесских отроков не приучали с юности вставать по корабельному колоколу. На втором ударе склянок утренней вахты Джек Обри выскочил из койки, когда корабль качнуло под ветер, и в полубессознательном состоянии, почти ничего не видя, заковылял к кетенс-помпе на правом борту, где собирались матросы. Занял своё место, возвышаясь в сумерках; тёплый воздух вздувал его ночную рубаху. Пожелал доброго утра своим едва различимым в темноте соседям, поплевал на руки и крикнул «Давай!».

Эта ужасная практика началась уже давно, гораздо южнее тропика Козерога, настолько давно, что люди уже воспринимали её не как повод для недовольства, а как нечто само собой разумеющееся, неизбежное и, вероятно, такое же необходимое, как сушёный горох – за это время руки Джека огрубели, как у матросов. У Стивена они стали бы столь же жёсткими и шершавыми, так как он невольно инициировал этот процесс и считал себя буквально обязанным вставать и страдать со всеми, что и делал; да так, что чуть не угробил себя, пока капитан не объяснил ему мягко, что руки хирурга должны быть нежными, как у леди, для того чтобы он мог ампутировать ногу как мастер своего дела, а не как ученик мясника.

– Давай, – крикнул Джек, и вода хлынула из желобов, выстреливая за борт. Снова и снова, мощным потоком, так что через полчаса с Джека уже буквально лился пот на палубу, но его разум постепенно обретал ясность после морока от Стивеновой дозы. Он восстановил в памяти вчерашние события, но уже без каких-либо эмоций. Краем глаза заметил, как начали драить палубу – последовательно сначала водой, потом песком, камнями и, наконец, швабрами, постепенно продвигаясь к корме. «Какие-то ретивые идиоты, наверное, оставили впускной клапан в трюме открытым на полвахты», – пространно высказался он и начал считать обороты рукояти.

Джек почти дошёл до четырехсот, когда, наконец, кто-то крикнул: «Забирает воздух»!

Они отошли от рукояток помпы и кивнули друг другу, тяжело дыша.

– Вода была чистая и прозрачная, как в Хобсоновском водоводе, – заметил кто-то рядом.

– Именно так, — произнёс Джек и огляделся.

Сюрприз шёл тем же галсом, но под одними марселями, медленно приближаясь к острову Норфолк, так что на подъёме был уже виден берег и контуры огромных деревьев вдоль холмов, темневших на фоне неба – как всегда чистого, за исключением гряды облаков прямо за кормой. Синева над головой неуловимо светлела к востоку; антипассат нёс отдельные высокие облака на юго-восток – гораздо быстрее, чем его напарник внизу. Здесь, у поверхности воды, ветер остался почти таким же, как прежде; а вот волнение, пожалуй, усилилось.

– Доброе утро, мистер Уэст, – поздоровался Джек, изучая курсовую доску. – Есть акулы поблизости?

Он вернул доску, узнав из неё ровно то, что и ожидал, и бросил свою пропотевшую рубаху на поручень.

– Доброе утро, сэр. Я не видел ни одной. Эй, на баке, есть акулы поблизости?

– Ни одной, сэр. Только старые добрые дельфины.

Пока ответ долетел до кормы, на горизонте показалось солнце в виде тонкой сияющей оранжевой полоски, на которую можно было смотреть не долее мгновенья, после чего яркость становилась нестерпимой; Джеку на ум пришла какая-то метафора, про которую он тут же забыл, нырнув с переходного мостика и с брызгами погрузившись в освежающе прохладную воду, разметавшую его волосы. Он нырял снова и снова, наслаждаясь морем; как-то даже вынырнул прямо перед парой дельфинов— существ энергичных и любопытных, но благоразумных.

К тому времени, когда он вернулся на борт, солнце уже поднялось над морем, впереди был целый день, безусловно прекрасный, в котором остального мира как будто не существовало. Но там был ещё и Киллик, торчащий у стойки ограждения с огромным белым полотенцем и выражением неодобрения на лице.

– Мистер Харрис говорил, что это закупоривает поры, и чёрная желчь возобладает над жёлтой, – сказал он, накидывая полотенце Джеку на плечи.

– А что, прилив у Лондонского моста и на мысе Додман начинается в одно и то же время? — спросил Джек Киллика и, воспользовавшись его остолбенением, поинтересовался, где сейчас Стивен.

– Вроде видел его в лазарете, – недовольно ответил Киллик.

– Тогда иди и спроси, не хочет ли он присоединиться ко мне за первым завтраком.

У Джека Обри было мощное телосложение, которому требовалось соответствующее питание, поэтому завтракал он дважды— тост и кофе на рассвете, а потом после восьми склянок что-то более существенное – рыба, которую удалось поймать, яйца, бекон, иногда бараньи отбивные. К этому завтраку он обычно приглашал кого-то из офицеров или мичманов утренней вахты, ну и, разумеется, доктора Мэтьюрина.

Стивен появился ещё до возвращения Киллика.

– Аромат кофе меня даже из могилы поднимет. Как мило, что ты меня позвал. Добрейшего тебе утра. Как ты спал?

– Спал! Боже, да я просто сознания лишился — будто свечу задули, и ничего не помню. Я толком не проснулся, пока корабль не был выкачан досуха. А потом плавал. Восхитительно! Надеюсь, ты завтра ко мне присоединишься. Чувствую себя заново родившимся.

– Да, пожалуй, — произнёс Стивен без особой уверенности. – А куда запропастился этот вечно недовольный негодяй Киллик?

– Так это, вот я, пришёл сразу как смог, – воскликнул Киллик и, поставив поднос, продолжил: – Иезавель плохо доилась.

– Боюсь, мне скоро придётся тебя покинуть, – сказал Стивен, выпив вторую чашку. – Как только пробьют склянки, мы должны подготовить двух пациентов к операции.

– Бог мой, – воскликнул Джек. – Надеюсь, ничего серьёзного?

– Цистотомия. Если не будет инфекции, а на море такое случается гораздо реже, чем в госпитале, большинство мужчин переносят её отлично. Конечно, для этого требуется некоторая сила духа, потому что любая попытка отдёрнуться от ножа может оказаться фатальной.

Пробили склянки. Стивен быстро проглотил ещё три куска поджаренного содового хлеба и ещё чашку кофе. Попросил Джека показать язык и с видимым удовлетворением поспешно ушёл.

Он появился только в разгар предполуденной вахты и, поднявшись на палубу, встретил всегдашнюю утреннюю процессию из Джемми-птичника, несущего три клетки для кур, одна из которых была пуста, Сары с пёстрой несушкой на руках и Эмили, ведущей козу Иезавель. Они шли по подветренному переходному мостику и как раз достигли квартердека, направляясь к штурвалу, позади которого животных держали днём. Все обменялись приветствиями, улыбками и поклонами. И тут Эмили сказала своим звонким детским голоском:

– А мисс плачет и заламывает руки, там на носу.

Стивен в тот момент думал: «Как хорошо животные ведут себя с детьми: ведь эта коза ужасно упрямая, а пятнистая несушка – злая птица с отвратительным характером, и всё же они беспрекословно позволяют вот так себя носить и водить». Поэтому значение слов девочки до него дошло с запозданием.

– Ох, – откликнулся он, покачав головой. И процессия со всей живностью двинулась дальше, встреченная громким кряканьем уток, которых уже разместили в клетке на подпорках.

Он размышлял о мисс Харвилл, об острове, который уже стал намного ближе, о его рифах и высоких, удивительно уродливых деревьях, когда услышал крик Джека «Команда яла – на выход!» и ощутил воцарившееся на квартердеке напряжение. Там собрались все офицеры, и выглядели они непривычно мрачными, а матросы на баке и переходных мостиках пристально смотрели на корму.

Всё это уже, по всей видимости, продолжалось некоторое время, потому что даже ял оказалось непросто спустить на воду. Матросы сбежали вниз на свои места; баковый зацепился багром за руслень, и все расселись, глядя снизу вверх, пока шлюпка и корабль качались на волнах.

– Там буроголовый тайфунник, – послышался рядом голос Мартина, но Стивен только мельком взглянул на птицу.

– Старшину моей шлюпки ко мне, – крикнул Джек.

– Сэр? – отозвался незамедлительно явившийся Бонден.

– Бонден, пройди на яле через пролив между мысом и тем небольшим островом с деревьями и посмотри, позволяет ли прибой там высадиться.

– Слушаюсь, сэр.

– Туда вам лучше идти на вёслах, но обратно можно под парусом.

– Есть, сэр. Туда на вёслах, обратно под парусом.

Джек и Бонден служили вместе много лет и понимали друг друга с полуслова, и Стивену показалось, что, несмотря на банальные слова и будничные выражения лиц, они обменялись каким-то посланием, но уловить его суть он не мог, хотя знал обоих достаточно близко.

Матросы гребли дальше и дальше по волнам, и, отдалившись от корабля, шлюпка стала то исчезать, то появляться, вновь и вновь, каждый раз всё более уменьшаясь и направляясь к берегу в двух милях впереди. Повсюду вода пенилась на рифах – у берега к востоку от маленького острова, поросшего деревьями, между островом и скалистым берегом, на мысе к западу, и у залива между ними была белая кайма. И хотя весь прочий видимый берег состоял из отвесных скал, в этом заливе он определённо был отлогим, даже возможно песчаным, с умеренным уклоном, и, похоже, к нему вёл достаточно очевидный проход.

Все напряжённо следили за лодкой, почти не разговаривая. Когда пробило пять склянок, Джек, резко отвернувшись от наветренных поручней , скомандовал:

– Капитан Пуллингс, будем лавировать вдоль берега, пока шлюпка не вернётся.

И, задержавшись на сходном трапе, добавил:

– На галсе в сторону берега надо попробовать замерить глубину, – после чего поспешил вниз.

– Филлипс рассказывал, что на острове есть разные виды попугаев, бакланы и голуби, – сказал Мартин. – Мне бы так хотелось сойти на берег! Как вы думаете, если нам не удастся высадиться здесь, мы сможем это сделать на другой стороне?

В кои-то веки Стивен ощутил неприязнь к Мартину. Неужели этот человек не знает, к чему приведёт высадка на острове Норфолк? По размышлении он пришёл к выводу, что да, такое вполне возможно. Как капитан Обри был на корабле последним, кто узнал, что на борту есть женщина, так Натаниэль Мартин, пожалуй, был единственным, кто не знал, что эту женщину и её любовника могут бросить на этом острове. Угроза была вполне реальной; но офицеры вряд ли обсуждали её в кают-компании, и едва ли он мог услышать что-то от рядовых матросов — своего слуги у Мартина не было, а Падин не смог бы ничего рассказать, даже если бы и захотел. С другой стороны, возможно, Мартин слышал о ней, но не воспринял всерьёз. Сам для себя Стивен ещё не решил, как к этому относиться. Были времена, когда Джека Обри можно было читать, как раскрытую книгу; но иногда понять его было невозможно. Формальный, официальный тон, которым отдавались приказы для шлюпки, показался Стивену необъяснимым, и это совершенно не походило на того жизнерадостного, мокрого после морского купания друга, с которым он завтракал.

«Сюрприз» взял круче к ветру, и Пуллингс распорядился насчёт глубоководного лота. Стивен прошёл по переходному мостику на бак; когда он достиг форкастеля, матросы, собравшиеся возле битенгов, умолкли и неспешно разошлись.

Отсюда был хорошо виден залив, и через карманную подзорную трубу он разглядел, что команда яла уверенно гребёт вперёд; они были уже на полпути к берегу, и Стивен наблюдал, как Бонден повёл шлюпку в обход подводной скалы с опасным водоворотом над ней.

Судно шло медленно, едва только, чтобы слушаться руля, и за исключением скрипа вант каждый раз, когда «Сюрприз» поднимался или опускался на волнах, на носу было очень тихо. Доктор услышал крик «Внимание, внимание всем!», затем каждый из стоявших в ряд вдоль борта матросов поочередно сбросил свой виток диплотлиня, и Рид пронзительно прокричал: «Шестьдесят восемь фатомов, сэр; коралловый песок и ракушки».

Шесть склянок. Лодка достигла линии прибоя маленького острова и продвигалась на запад вдоль берега. Треугольный парус напротив Стивена – по всей вероятности, фор-стень-стаксель – наполнился, и «Сюрприз» начал поворот, понемногу удаляясь от суши. Мартин, который понимал намёки не хуже любого другого, удалился на крюйс-марс, откуда в этот момент открывался прекрасный вид на остров Норфолк, и Стивен подумывал к нему присоединиться. Но нежелание поддерживать беседу в сочетании с чрезмерным раскачиванием мачты, когда корабль направился прямо против волн, удержали его на квартердеке. Стивен стоял у гакаборта и смотрел, как шлюпка направляется к мысу на краю бухты, держась на границе прибоя; отсюда казалось, что лодка находится почти среди разбивающихся о берег валов, и они вот-вот захлестнут её.

Он всё ещё стоял там в задумчивости, когда шлюпка достигла дальнего конца острова и под парусом направилась обратно в море; Стивен был настолько погружён в свои мысли, что Джек, с улыбкой похлопавший его по плечу, напугал его.

– Углубились в размышления, доктор? Я тебя окликал дважды. Как твои пациенты? Я вижу, – он кивнул на засохшую кровь на руке Стивена, – ты их прооперировал.

– Неплохо, благодарю: состояние удовлетворительное, как и ожидалось, и Бог даст, скоро будет ещё лучше.

– Превосходно, превосходно, я навещу их. – И потом добавил шёпотом:

– Мне удалось облегчиться. Думал, тебе может быть интересно.

– Искренне этому рад, – ответил Стивен и прямо спросил о подробностях, но Джек Обри оказался более щепетильным в подобных вещах, чем можно было бы подумать, поэтому коротко ответил: «Как конь» и удалился за пределы досягаемости.

Капитан снова развернул корабль, чтобы встретить шлюпку, но Стивен остался там же, где стоял. После поворота остров исчез из поля зрения, его заменила бескрайняя гладь океана; сегодня линия горизонта была настолько чёткой и ясной, что лучше и желать нельзя; только на вест-зюйд-весте с самого утра росла облачная гряда, несмотря на ветер, вопреки законам природы и здравого смысла, применимым на суше, как это часто бывает с грозовыми облаками и шквальным ветром.

– Прошу прощения, сэр, – он услышал рядом голос Рида. – Но капитан подумал, что вы не будете против, если я принесу воды и полью вам на руки.

– Благослови вас Бог, мистер Рид, дорогой вы мой, – воскликнул Стивен. – Лейте скорей, умоляю, я потру. Я помню, что вроде мыл, но потом я делал перевязку. К счастью, я завернул рукава мундира, иначе у меня были бы неприятности с…

Он осёкся, увидев Бондена, поднимающегося на правый борт.

– Ну что, Бонден? – спросил капитан Обри, и на квартердеке все смолкли, обратившись в слух.

– Там негде высадиться, сэр, – ответил Бонден. – Опасные волны, а отбойное течение ещё хуже, правда был отлив.

– Неужели совсем невозможно высадиться?

– Никак нет, сэр.

– Хорошо. Капитан Пуллингс, так как возможности высадиться нет, поднимем ял на борт и поставим все возможные паруса на прежнем курсе.

– Эй, на палубе! – крикнул дозорный с топа стеньги. – Парус прямо за кормой! Косое вооружение, похоже.

Джек достал подзорную трубу и устремился наверх.

– Где именно, Триллинг? – крикнул он с салинга.

– Прямо за кормой, сэр, рядом с тем опасным берегом, – ответил Триллинг, перебравшийся на рей.

– Не вижу его.

– Честно говоря, сэр, я сейчас тоже не вижу, – ответил Триллинг в непринуждённой разговорной манере, более свойственной команде капера, чем военного корабля. – Он вроде то появляется, то исчезает. Но вы сможете увидеть его с палубы, если немного прояснится: он не так далеко от нас.

Джек спустился на палубу по фордуну, как делал, ещё когда был мальчишкой.

– Как я уже говорил, капитан Пуллингс, – продолжил он, – ставим все возможные паруса на прежнем курсе. Нельзя терять ни минуты.

Ял вернули на борт и принайтовили, под необычно музыкальные команды на оркнейском диалекте выбрали шкоты у брамселей и подняли реи, обтянули булини, произнося нараспев «Раз, два, три – крепи!» – единственный одобренный на Королевском флоте шант, когда Мартин сказал Стивену:

– Я так удивился, когда сообщили, что из-за течения нельзя высадиться. С моего места был отличный обзор, и готов поклясться, что видел пространство, где вода была относительно спокойной как раз на этой стороне мыса. Надеюсь, вы не слишком разочарованы, Мэтьюрин?

– Боже, если бы я печалился из-за каждого интересного острова, который пронёсся мимо меня за всю мою флотскую карьеру, то давным-давно сошёл бы с ума от меланхолии. Как минимум, мы видели короткохвостого буревестника и эти чудовищные сосны, чтоб им пусто было. По мне они столь же уродливы, сколь и высоки, самые отвратительные растения из известных человеку, за исключением мерзкой араукарии чилийской, с которой они чем-то похожи.

Они обсуждали хвойные, которые видели в Новом Южном Уэльсе, глядя на то, как матросы верхних реев быстро лезут наверх, чтобы поставить бом-брамсели; и Мартин, оглянувшись, чтобы убедиться, что никого рядом нет, прошептал:

– Скажите, Мэтьюрин, почему говорят, что ставят летучие паруса? Как это – летучие? Я давно плаваю, но предпочёл бы не спрашивать других.

– Мартин, вы хватаетесь за соломинку, между тем она у нас одна на двоих, как это часто бывает. Давайте утешать себя мыслью, что далеко не все наши соплаватели знают, как, к примеру, образуется абсолютный аблатив.

– Сэр, – крикнул Уэст, стоявший с подзорной трубой у коечных сеток с подветренной стороны. – Кажется, я вижу его при подъеме на волне. Похоже, он несёт вымпел; если это так, это тот самый тендер, о котором мы слышали.

Пуллингс передал сообщение капитану, добавив:

– Когда мы были в Сиднее, там говорили о быстром четырнадцатипушечном тендере под названием «Эклер», который должен был прибыть с Земли Ван-Димена.

– Я слышал о нём, – сказал Джек, направляя подзорную трубу за корму. – Но я ничего не вижу.

После этого совершенно великолепного мероприятия Кларисса Харвилл, или, правильнее, Оукс перестала привлекать особое внимание Стивена Мэтьюрина. Конечно, он видел её каждый погожий день – Сюприз шёл на северо-северо-восток, пока не достиг зоны экваториальных штилей, и на протяжении всех этих дней стояла прекрасная, радующая душу погода. Кларисса сидела на подветренной стороне квартердека, ближе к корме, дыша свежим воздухом; или иногда на баке девочки учили её играть в верёвочку, сплетая на пальцах «кошачью колыбель» – вдали от любой европейской кошки. Но хотя Стивен видел её, кланялся и даже разговаривал, в этот период времени он был в значительной степени поглощён своей разведывательной работой, а ещё более – попытками расшифровать письма Дианы и понять, что стоит за их немногочисленностью, краткостью и иногда непоследовательностью. Он очень сильно любил жену и был всецело готов с неменьшей привязанностью относиться к дочери, которую ещё не видел; и в то же время он не мог ничего понять о них из-за завесы слов.

Диана прежде не особо любила длинные письма, обычно ограничиваясь временем приезда и отъезда или именами приглашённых гостей, с краткими сообщениями о своём здоровье – «хорошо» или «получила трещину ребра, когда Непоседа упал на барьере в Дрейтоне». Но её записки и письма раньше были всегда предельно прямолинейными: в них не было недостатка действительного общения, как сейчас – всех этих заполнявших страницы списков лошадей, их родословных и характеристик, которые ничего ему не говорили. Очень мало о Бриджит, после краткого отчета о её рождении – «крайне неприятно, мучительно скучно, я рада, что закончилось» – только имена нянь, которыми она была недовольна, и такие слова: «Кажется, она глуповата. Не ожидай многого». В отличие от Софи Диана не нумеровала свои письма и не ставила дату, ограничиваясь днём недели, и хотя писем было не очень много, Стивен не смог распределить их в каком-то правдоподобном порядке; и часто вместо того, чтобы расшифровывать длинные сводки от сэра Джозефа Блейна, главы морской разведки, он обнаруживал, что раскладывает письма в разных последовательностях, отчего путаные фразы Дианы приобретали новые значения.

Тем не менее, кое-что было ясно: во-первых, она не особенно счастлива; во-вторых, они с Софи не сошлись во мнении по поводу развлечений, потому что Софи и её мать считали, что раз у обеих женщин мужья служат во флоте и сейчас находятся в море, им следует выходить в свет очень редко и точно не на сборища с танцами, а принимать у себя они должны ещё меньше – только членов семьи и самых близких друзей. И, наконец, Диана проводила большую часть времени не в Эшгроу-коттедж, а в Барэм-Даун, большом поместье, купленном ею для своих арабских скакунов, удалённом от цивилизации, с обширным пастбищем и высокими меловыми холмами, разъезжая туда-сюда в новой зелёной карете.

Он надеялся, что рождение ребёнка полностью изменит Диану. Не то чтобы эта надежда имела под собой основания, но, с другой стороны, он никогда не думал, что Диана окажется так равнодушна к материнству, как представлялось по её письмам, удивительно тревожившим его письмам. Вызывало беспокойство то, что в них говорилось, а ещё больше то, о чём умалчивалось; кроме того, ему было не по себе из-за поведения Джека. Обычно, когда приходили письма из дома, они их читали друг другу. Джек до сих пор так и делал, рассказывая Стивену о детях, саде и угодьях, но за одним исключением – почти ничего о Барэм-Дауне и собственно Диане, так что обмен перестал быть прежним — открытым и искренним.

– Ну, по крайней мере, корабль набрал хоть какой-то ход, – сказал Джек, снимая рубаху и штаны и вешая их на коечную сетку подальше от следов сверкающей чешуи. – Я брезгую барахтаться в дерьме, накопившемся за два – нет, три дня и три ночи. Ты разве не идёшь?

– Как только ты удалишься, я займусь изучением анатомии этой благородной рыбы – мистер Мартин, доброго дня – до того, как c ней начнут происходить какие-либо изменения.

– Доктор, вы не можете занимать палубу более получаса, – заявил Пуллингс. – Вы же знаете, сегодня праздник, и везде должно быть подобающе чисто.

– Мистер Рид, голубчик, – сказал Стивен. – Умоляю, сбегайте или даже слетайте вниз и попросите Падина принести мне большой набор инструментов для вскрытия, а затем на бак, и позовите девочек поучаствовать и оказать мне помощь, только пусть наденут старые грязные платья.

Но старые грязные платья как раз замочили, а о том, чтобы надеть новые, не могло быть и речи, поэтому на корму они явились голыми в чём мать родила, но их маленькие чёрные фигурки не вызвали никаких пересудов, потому что в эту ясную погоду они постоянно купались в таком виде. Девочки были ценными ассистентами – с их маленькими, изящными, но сильными руками, полным отсутствием брезгливости (при необходимости они могли даже перекусить сухожилие зубами) и способностью одинаково хорошо держать предметы пальцами как рук, так и ног, а также желанием угодить. Падин тоже очень пригодился, подтаскивая самые тяжёлые части, а главное отгоняя Дэвиса, корабельного кока, кока кают-компании, капитанского повара, мясника и всех их помощников, которые хотели поскорее унести с солнца причитающиеся им куски в более прохладные отсеки корабля или в засолочные чаны; потому как «в этих широтах, дружище, марлин подобен макрели – на первый день украшение стола, на второй – еда для бедных, а на третий – чистый яд».

Моряки уносились прочь со своими трофеями, едва анатомы выпускали их из рук; но при всей их расторопности им было далеко до Пуллингса. Тот уже отправил от лица кают-компании мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания и приглашение на обед, а Джек дал согласие присутствовать ещё даже до купания. Так что первый лейтенант должен был организовать подготовку к такому празднеству, которое вознаградило бы за вынужденную задержку, и в то же время обеспечить, чтобы корабль был при полном параде к высокоторжественному ритуалу салюта в честь Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, припасли множество праздничных флажков и вымпелов, но прекрасно знали, что нельзя украшать рангоут до тех пор, пока на палубе не станет так чисто, что с неё можно будет есть, пока на пушках и их станках не останется ни пятнышка, во всех неокрашенных медных деталях корабля не начнет отражаться солнце, и не будет выполнен весь перечень задач, каждая из которых требовала кипучей деятельности.

В самом начале этих усердных приготовлений Стивен опустил пропахших рыбой девочек с борта в воду и проследил, чтобы они как следует отмылись. Узнав у Джемми-птичника, что их парадные платья готовы, он поспешил на корму, привлечённый запахом кофе, чтобы позавтракать с Джеком, который пригласил также Уэста и Рида. Трапеза была приятной, но слишком многое следовало успеть, так что морякам рассиживаться было некогда.

Стивен последовал за ними на палубу, но при виде творившейся там суматохи ретировался в свою каюту, где, выкурив маленькую сигару подальше от всей суеты, сел за стол и, поразмышляв немного, написал:

«Любимая, в детстве, когда я ещё писал на разлинованной бумаге, я обычно начинал письма словами «Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня всё хорошо». Затем муза обычно меня покидала, но тем не менее у такого начала есть свои достоинства. Надеюсь, у тебя всё действительно хорошо, и ты счастлива, насколько это возможно.»

– Войдите, – крикнул он. Дверь открыл Киллик, который положил на стол парадный мундир Стивена, треуголку и саблю, со значением посмотрел на него, кивнул и вышел.

Стивен продолжил:

«Когда я в последний раз сидел за этим столом, то, если не ошибаюсь, рассказывал тебе о миссис Оукс; но думаю, я никогда тебе её не описывал. Это стройная, светловолосая женщина, чуть ниже среднего роста, худощавого телосложения, с серо-голубыми глазами и посредственным цветом лица, который, надеюсь, улучшится благодаря хинной корке и перхлориду железа. Её главная прелесть в превосходной непринуждённой манере поведения, в этом она схожа с тобой. Что же касается её лица – хотя, когда дело касается лиц, чем может помочь описание? Могу только сказать, что оно напоминает мне кошечку. Конечно, у неё нет ни усов, ни мохнатых ушек, но есть что-то такое в треугольной форме лица, посадке головы и раскосом расположении глаз. Его выражение хоть и скромное, но открытое и дружелюбное, даже подчёркнуто дружелюбное, как если бы она хотела добиться если не явного расположения, то по крайней мере общей симпатии. Этого, или даже и того и другого, она, несомненно, добилась; и любопытным доказательством служит тот факт, что, если некоторое время назад все матросы страстно хотели узнать, какие преступления или проступки привели её в Ботани-Бэй, то сейчас уже никто не беспокоит её грубыми намёками, которые она некогда пропускала мимо ушей с восхищавшей меня твёрдостью – думаю, это любопытство само себя исчерпало после того, как её стали воспринимать частью команды «Сюрприза». И вопрос вины и осуждения остался за бортом.

Она прекрасный собеседник, тут не может быть никаких сомнений – благодарный, искренне интересующийся морскими сражениями. При мне Уэст рассказывал ей во всех подробностях о бое при Кампердауне, и я уверен, что она не упустила ни одной детали. А ещё она не перебивает. Она никогда не перебивает! И в то же время я подчёркиваю, что в её поведении нет ничего развязного, вызывающего или соблазнительного, ничего похожего на флирт; она не поощряет обожание, и, хотя некоторые офицеры испытывают потребность говорить ей галантности, она не отвечает им в той же манере – никаких возражений или жеманства, просто вежливая улыбка. На самом деле, должен сказать, что в целом для неё самой её пол имеет гораздо меньшее значение, чем для тех, кто её окружает; и я говорю это со всей уверенностью, потому что я проводил с ней многие часы, например, всю послеполуденную вахту, которую нёс её муж, а я высматривал альбатроса Лейтема, или при случае почти целые ночи, когда внизу нечем дышать, а на палубе свежо. У нас мало общего: она почти ничего не знает о птицах, животных, цветах, и мало о музыке; она определённо начитанна, но синим чулком её назвать нельзя; и всё же мы приятно болтаем самым дружеским образом. Точно такие же разговоры днём или ночью я мог бы вести со скромным, приятным и вполне смышлёным молодым человеком, разве что немногие знакомые мне юноши вызывают столько доверия и настолько жаждут симпатии, и никто из них не способен отразить вторжение в своё личное пространство. И хотя её ни в малейшей степени нельзя назвать мужеподобной, я чувствую себя с ней так же свободно, как с мужчиной. Ты, вероятно, скажешь, что это потому, что я не Адонис, и это истинная правда. Но, если не ошибаюсь, так же обстоит дело и с Джеком, в те редкие моменты, когда он появляется, чтобы объявить начало нового дня, и с Дэвиджем, который общается с ней чаще, а оба они считаются привлекательными мужчинами. Том Пуллингс и Уэст, потерявший в плавании нос, ещё меньшие красавцы, чем я, но и к ним она относится с тем же дружелюбием. И к одноглазому Мартину так же, хотя он, бедняга, не всегда был благоразумен и видал обратную сторону луны, ту самую Медею, о которой я как-то давно упоминал.

Не знаю, было ли это неосмотрительное дружелюбие проявлением расчёта или всё-таки доброты. Мужчины, к сожалению, склонны неверно толковать подобное поведение – даже если оставить в стороне мужское тщеславие и самолюбие, боюсь, оно может вызывать у них нежные чувства. Нежные, но в отдельных случаях и что-то погрубее, а в каких-то и то и другое вместе: если уж на то пошло, леди оказалась на борту при весьма недвусмысленных обстоятельствах, а малейшие следы сомнительной репутации оказывают необыкновенно возбуждающее действие.

Наш дорогой Джек не остался равнодушным к её чарам, но держится отстранённо; к своему удивлению, я узнал, что он переживает о моём душевном спокойствии. Моём душевном спокойствии! Я наконец понял смысл его крайне туманных замечаний о человеческом счастье во вторник, когда он безмерно удивил меня тем, что продекламировал своим звучным голосом сонет, начинающийся со слов «Издержки духа и стыда растрата», гораздо выразительнее, чем можно было от него ожидать. Последние строки «Всё это так. Но избежит ли грешный Небесных врат, ведущих в ад кромешный?» он произнёс с восхитительным зловещим рокотом, как они того требуют, обычно втуне. Я был ошеломлён. И эти слова, яростные, бескомпромиссные, резкие, жестокие, отказывающие в доверии, странно отдались у меня в голове.

Звон склянок подсказывает, что я увижу миссис Оукс через пять минут, если она не отменит осмотр, что вполне вероятно: сегодня она приглашена на обед в кают-компанию; какими бы свойственными мужчинам достоинствами она ни обладала, уверен, она достаточно женщина, чтобы потратить несколько часов, наряжаясь к торжеству, поэтому оставлю эту страницу недописанной.»

Стивен был не из тех, кто никогда не ошибается. Отнюдь нет. Пятью минутами позже раздался стук в дверь, означавший, что пациентка пришла в назначенное время.

В предвкушении празднества её щеки слегка порозовели, и выглядела она хорошо, но, по правде говоря, ни улучшений, ни ухудшений в её физическом состоянии не наблюдалось; когда осмотр был окончен, Стивен произнёс:

– Вы должны продолжать принимать хину и железо. Думаю, стоит чуточку увеличить дозу, и я также пришлю вам немного вина, чтобы пить в лечебных целях – бокал в полдень и два вечером.

– Вы очень добры, – ответила Кларисса, её голос был заглушен складками платья, и в очередной раз Стивен подумал, что её совершенно не заботит собственная нагота, как если бы они оба были мужчинами. Возможно, потому, что он врач, и его можно не принимать во внимание; но всё же большинство из тех немногих пациенток, что у него были, как-то проявляли стыдливость. Но не Кларисса – она стеснялась не более, чем профессиональная натурщица.

Когда её голова вынырнула из платья, она застегнула пуговицы, поправила волосы и с некоторой неловкостью спросила:

– Милый доктор, могу ли я попросить вас ещё об одной услуге, не относящейся к медицине? – Стивен улыбнулся и кивнул, она продолжила:

– Вчера случилось кое-что неприятное. Мистер Мартин показывал мне, как настраивать альт, когда его котёнок – вы же слышали про него?

Мать котёнка появилась на корабле в Сиднее, да так и осталась с позволения Пыльного Джека, баталёра. Она отлично ловила мышей, поэтому сочли бесчеловечным отправлять её на берег, когда выяснилось, что она с приплодом, и Мартин взял к себе единственного выжившего из помёта, глупого и надоедливого.

Стивен снова кивнул.

– Ну вот, он запрыгнул ко мне на колени, как он часто делает. Я не люблю кошек, и столкнула его, возможно, чуть грубее обычного. «Ох, – воскликнул мистер Мартин. – «Пожалуйста, не надо быть такой жестокой с моим котёнком. Разве вы росли без кошек? Когда вы были ребёнком, у вас в доме не было кошек?» – и другие подобные вопросы. Как вы знаете, вопросы я не люблю так же сильно, как кошек, поэтому, вероятно, я ответила ему немного резко.

– Вероятно, так и было, дорогая моя.

– Боюсь, он считает, что я всё ещё на него сердита. Но хуже всего то, что прошлой ночью проклятое животное пропало, и он может себе вообразить, что я выбросила его за борт. Вы не могли бы посадить мистера Мартина рядом со мной за обедом? Мне будет очень жаль, если мы не помиримся.

Стивен, опасаясь, что глаза могут выдать его мысли, посмотрел под ноги и ровным тоном проговорил:

– У меня нет права голоса в таких вещах: Пуллингс – глава кают-компании. Но я могу ему передать, если хотите.

Их прервал очередной стук в дверь, на этот раз это был мистер Рид с сообщением от капитана: если доктор Мэтьюрин хочет принять участие в церемонии, у него есть четыре-пять минут, чтобы переодеться. Он смущённо пробормотал сообщение, и когда миссис Оукс спросила Рида, на палубе ли её супруг, он вспыхнул и произнёс «Да, мэм» без улыбки и даже не глядя на неё. Это так разительно отличалось от явного восхищения, с которым он обычно к ней относился, что оба коротко, но пристально на него посмотрели.

Однако у Стивена не было времени даже для кратких пристальных взглядов, потому что у двери уже закипал от злости Киллик, и ещё до того, как миссис Оукс вышла, он сорвал со Стивена его старый грязный сюртук, непрерывно извергая ворчливые упрёки.

Когда доктора Мэтьюрина, подобающе одетого, вытолкали по сходному трапу на квартердек, там как раз проводились полуденные измерения. Он был несколько ошарашен сперва ярким дневным светом после полумрака каюты, а затем окружившей его пестротой. Повсюду – сверху, снизу и у каждого матроса – были флажки самых разных форм и расцветок: красные, жёлтые, синие, квадратные, прямоугольные, треугольные, с раздвоенными хвостами, в клетку — удивительное великолепие после извечных голубого и серого; корабль был разукрашен в пух и прах, фантастическое зрелище на фоне идеально ясного неба.

Ветра как раз хватало, чтобы флажки и вымпелы, украшавшие мачты, реи и такелаж, развевались – их было удивительно много, и они пылали в солнечном свете; весь корабль выглядел прекрасно; чехлы, покрывающие коечные сетки, идеально расправлены и сияют белизной, всё в точности так, как только может мечтать моряк – палуба, пушки, концы снастей; на квартердеке офицеры, на переходных мостиках и форкастеле матросы в лучших воскресных нарядах: парусиновые штаны, светло-синие куртки с латунными пуговицами, вышитые рубахи и шляпы с лентами.

– Пробить полдень, мистер Уэст, – скомандовал Джек, когда ему доложили, что таковой наступил, и отголосок его слов ещё звучал в воздухе, когда прозвенели восемь склянок. И хотя обычно за этим следовал свисток боцмана к обеду и безумное столпотворение, сопровождавшееся криками, топотом и грохотом бачков, сейчас стояла полная тишина, и все матросы внимательно смотрели на корму.

– Продолжайте, мистер Уэст, – сказал Джек. «Все наверх», – крикнул Уэст, и множество матросов фрегата ринулись вверх по вантам обоих бортов быстрым и равномерным потоком.

– По реям, по реям! – кричал Уэст, и матросы разбежались по реям. Когда последний легковесный юнец утвердился на ноке фор-брам-рея по правому борту, держась за топенант, Джек шагнул вперёд и голосом, который мог быть слышен даже на небесах, рявкнул:

– Трижды ура королю!

– Снимите шляпу и кричите «ура», — прошептал Пуллингс Стивену, ибо доктор озирался по сторонам с самым рассеянным видом.

Троекратное «ура» прогремело подобно раскатам пушечных залпов, и после было слышно только Сару и Эмили, которые вне себя от восторга всё продолжали вопить «ура, ура Гаю Фоксу», пока Джемми-птичник их не утихомирил.

– Мистер Смит, продолжайте, – сказал Джек. И главный канонир в добротном чёрном пресвитерском сюртуке вышел вперёд, держа в руке пальник, на котором красным огоньком тлел фитиль. Салют начала собственная погонная бронзовая пушка Джека, и далее он торжественно продолжился выстрелами с обоих бортов от носа к корме с интервалом в пять секунд. Главный канонир переходил от орудия к орудию, произнося ритуальную фразу: «Не будь я канонир, меня бы тут не было: седьмая огонь». Дойдя до «семнадцатая огонь», он повернулся к корме и снял шляпу. Джек отсалютовал ему в ответ и скомандовал:

– Мистер Уэст, сигнальте матросам обед.

Прозвучало последнее бешеное и продолжительное «ура», и ещё до того, как белые клубы от выстрелов отнесло под ветер на кабельтов, обычный полуденный гвалт достиг наивысшей точки.

– На суше, в северной Ирландии, я видел, что Пятое ноября празднуют с фейерверками, – заметил Стивен.

– Ничто не сравнится с благородным рёвом пушек, — отозвался главный канонир. – Шутихи, горящие бочки со смолой, даже сигнальные ракеты по полкроны за штуку – всё это пустяки по сравнению с хорошо заряженной пушкой. – Ему предстояло нести послеобеденную вахту, так как вся кают-компания была освобождена для торжественного обеда, поэтому он вернулся на квартердек и обратился к Джеку:

– Сэр, я с помощниками, с вашего позволения, пойду перекусить, вернёмся через полсклянки. Будут какие-то особенные распоряжения?

– Нет, мистер Смит, сообщите только, если ветер значительно переменится, и, конечно, если увидите парус или землю.

Через полсклянки на квартердеке не осталось никого, за исключением главного канонира, его помощников и рулевых.

Стивен и Падин принесли две дюжины бутылок светлого хереса, переживших путешествие в Ботани-Бэй, препоручив их стюарду кают-компании; доктор передал просьбу миссис Оукс несчастному задёрганному Пуллингсу, показал помощнику стюарда необыкновенно изящный способ складывания салфеток, предложил украсить стол морской травой, предъявив образцы оной, так что все его товарищи по кают-компании временно отринули прежние разногласия и страстно желали, чтобы он ушёл наблюдать альбатроса Лейтема и не возвращался до четырёх склянок. В столь ограниченном по объёму помещении просто не было места для такого количества праздношатающихся людей, а ещё они поглощали и так малые остатки свежего воздуха. Мартин уже удалился на крюйс-марс, унося свои шёлковые чулки в кармане.

Стивен прошёл на корму, где капитан отдыхал у себя в каюте, растянувшись на рундуке под окном и опустив одну ногу в лохань с водой.

– У тебя что-то болит, друг мой? – спросил он. – Или это из области суеверной боязни грязи у моряков?

– Болит, Стивен, – ответил Джек. – Но умеренно. Помнишь, я стоял на рулевой петле, когда мы с Диком Ричардсом высвобождали руль «Муската»?

– Рулевая петля. Конечно, я постоянно о ней думаю; как можно забыть о рулевой петле.

– Я тогда сильно о неё ударился, несколько недель после этого хромал. А только что задел лодыжкой о чеку точно тем же местом. Я орал от боли!

– Не сомневаюсь. Можно я осмотрю?

Стивен взял в руки ступню Джека, изучил, нажал, услышал, где у него перехватило дыхание, и сказал:

– Маленький кусочек внешнего маллеолюса пытается выйти наружу.

– Что ещё за внешний маллеолюс?

– Раз уж ты можешь душить меня морскими терминами, я буду душить тебя медицинскими. Не дёргайся. Хочешь, я извлеку его? У меня с собой ланцет, вот, в образцах морской травы.

– Может, стоит подождать до окончания празднества, – выдавил Джек, который очень не любил, когда его хладнокровно режут. – Мне уже гораздо лучше, я положил много соли в воду.

Стивену к подобному было не привыкать. Он кивнул, задумался ненадолго и спросил:

– Так, значит, на вахте главный канонир. Джек, скажи мне, разве это не удивительно, не странно, что он несёт вахту?

– Боже мой, нет. Да, на фрегате такое непривычно, но на многих шлюпах, где всего один лейтенант, на внеранговых судах – обычное дело, когда надёжный и опытный боцман или главный канонир несёт вахту. А у нас вообще огромный выбор. Просто огромный выбор.

– Уверен в этом, – рассеянно произнёс Стивен.

– Многие из наших шелмерстонцев разбираются в навигации и даже командовали судами, когда никого из офицеров не оставалось в живых.

– Боже сохрани.

– Да, Боже сохрани, но они способны отвести посудину домой.

– Это очень утешительно. Спасибо, Джек. Пожалуй, пойду почитаю немного.

Уже в своей каюте Стивен обратился к авторитетным источникам – Вайсману, Клэру, Пти, ван Свитену и Джону Хантеру. Они пространно повествовали о мужчинах, и хотя мало что могли сказать про женщин, все соглашались, что сложнее всего ставить диагноз в ситуации, когда врач сталкивается с бессимптомной, атипичной хронической инфекцией. Он был всё ещё погружён в чтение Хантера, когда бой склянок возвестил, что пора присоединиться к остальным в кают-компании, дабы поприветствовать гостей.

В кают-компании из-за крайнего волнения было очень тихо, только Уэст и Адамс хмурились, поглядывая на часы.

– А вот и вы, доктор, – воскликнул Том Пуллингс. – Я уже боялся, что мы и вас потеряли, что вы, как бедняга Дэвидж, свалились с трапа, или, как мистер Мартин, упали с марса – как считаете, стол выглядит достаточно изысканно?

– Необыкновенно изысканно, – ответил Стивен, взглянув на безупречную геометрию сервировки. Он заметил, что Дэвидж стоит в дальнем конце и держится за голову. В ответ на взгляд Стивена он изобразил улыбку и произнёс: «Я оступился, спускаясь по сходному трапу».

– Новобрачная, конечно, должна, сидеть справа от меня, – объяснял Пуллингс. – Потом Мартин, затем вы и Рид. Мистер Адамс крайним. Слева от меня капитан, затем Дэвидж. Эй, Дэвидж, с вами все в порядке?

– Да, пустяки.

– Уэст и Оукс сядут справа от мистера Адамса. Как вам, доктор?

– Отлично придумано, дорогой мой, – ответил Стивен, размышляя о том, что «пустяки» Дэвиджа — на самом деле большой, распухший и явно беспокоящий его синяк, расплывающийся от скулы до левого виска.

– Скорей бы они уже пришли, – сказал Пуллингс. – Иначе суп точно пропадёт.

Уэст снова посмотрел на часы. Тут дверь открылась, вошёл Киллик и сообщил Пуллингсу: «Две минуты, сэр, с вашего позволения», после чего занял своё место на противоположной стороне позади стула Джека.

Мартин, направляясь к своему стулу обходным путём, с едва сдерживаемым торжеством произнёс:

– Не бейте меня, Мэтьюрин, но я видел этого вашего альбатроса.

– Ох, – воскликнул Стивен. – Неужели? Я целый день его высматривал. Вы уверены?

– Боюсь, сомнений быть не может. Жёлтый клюв с синим кончиком, над глазом выраженная тёмная полоса, доверчивый вид и чёрные лапы. Он был в десяти ярдах от меня.

– Разве есть справедливость в этом мире? Но мне было печально услышать, что вы упали с марса.

– Это гнусная клевета. Я так спешил спуститься и рассказать вам, что немного поскользнулся и повис на пару секунд на руках, я был в полной безопасности и вовсе не растерялся, и если бы Джон Бремптон из лучших побуждений не потащил меня вниз изо всех сил, я бы и сам без труда вернулся обратно на марс. В любом случае я спустился совершенно самостоятельно.

Стивен хмыкнул и попросил:

– Сделайте одолжение, опишите птицу.

– Что ж, – начал Мартин и тут же остановился, чтобы повернуться и поклониться капитану Обри: вся кают-компания поприветствовала гостя, настойчиво предлагая ему аперитив; Дэвидж повторно объяснил, что упал со сходного трапа, а Пуллингс поделился с Джеком беспокойством по поводу супа.

Те, кто стоял у двери, внимательно прислушивались в ожидании прихода четы Оуксов, потому что, если о появлении Джека их предупредил скрип ступеней трапа, то помещения для мичманов, одно из которых сейчас занимали супруги, находились совсем рядом — по бокам прохода, соединявшего кают-компанию с отгороженным ширмами пространством нижней палубы, где матросы вешали свои гамаки, и которое сейчас было пустынно. Но, несмотря на это, острый слух Адамса уловил шелест шёлка, и он распахнул дверь перед великолепным алым сполохом, подобного которому Стивен никогда прежде не видел.

– Клянусь честью, мэм, – проговорил он, когда настал его черёд приветствовать миссис Оукс. – Никогда не видел ваc насколько прекрасной. Вы буквально осветили нашу мрачную и невзрачную столовую.

– Мрачная и невзрачная столовая, — прошептал стюард кают-компании Киллику так, что слышно было и за бортом. – Ты когда-нибудь слышал подобный поклёп?

– Это то, что называется изысканный комплимент, – объяснил Киллик. – А значит, не стоит этому верить.

– Всё благодаря доброте капитана Обри, – ответила Кларисса и, садясь, улыбнулась и склонила голову в сторону Джека. – Это самый великолепный шёлк в мире.

Скрежет придвигаемых стульев, появление супа из меч-рыбы и разливание его по тарелкам наполнили кают-компанию приятным смешением звуков, которые обычно сопутствуют началу праздничного обеда, но вскоре они стали затихать. Неприязнь между Дэвиджем и Уэстом была настолько сильна, что даже теперь, в присутствии капитана, они едва обменялись парой слов; а Оукс, который всегда чувствовал себя свободнее в кабаке, был молчаливее обычного и выглядел бледным и мрачным. Рид, сидевший справа от Стивена, отвечал односложно «Да, сэр», «Нет, сэр» и имел такой грустный вид, что вызывал жалость, в то время как Мартин слева от него вёл себя с Клариссой сдержанно, но исключительно учтиво, всё то время, пока ели суп. Стивен, Адамс и в какой-то мере Уэст умеренно громко обсудили на дальнем конце стола известных им мечерылых рыб, различные их виды, непримиримую вражду между меч-рыбами и китами, случаи, когда эти рыбы протыкали не только корабли, но и шлюпки, и страдания тех, кто сидел на дне шлюпок, между банками. У Джека и Пуллингса нашлось что рассказать о тунце в Средиземноморье, с пояснениями для Клариссы об особенностях его ловли у мавров и сицилийцев.

Однако эта тема себя исчерпала, и Джек с Пуллингсом, хотя и рады были бы и дальше занимать внимание миссис Оукс, постеснялись продолжать.

Пока уносили суповые тарелки и подавали зажаренного во фритюре марлина, атмосфера немного разрядилась, заполнившись обычным для кают-компании стуком и звоном посуды, и в это время и Стивен, и Джек размышляли о том, что обычные темы обеденных разговоров, начинающиеся с прямых или подразумеваемых вопросов вроде «Помните ли вы?» или «Вы бывали в...?» или «Вы, возможно, знакомы с мистером N» или «Я уверен, вы наверняка знаете», могут задеть даму, потому что расспросов и личных воспоминаний она не любила.

Стивен, Джек и больше всех Пуллингс чувствовали приближение неловкого молчания, и тогда Джек прибег к своему самому надёжному методу: «Пью за ваше здоровье, мэм». Метод безотказный, но помог он ненадолго, поэтому Джек был признателен Уэсту, который внезапно выдал заранее заготовленные сведения о рыбе-пиле. Стивен подхватил эту тему (за неимением ничего лучшего), что заставило Оукса и Рида поведать о том, как они видели мумифицированную голову такой рыбы в аптеке в Сиднее и строили догадки по поводу назначения пилы.

Посреди основного блюда доктор к своему облегчению осознал, что Кларисса, которая была не только прекрасно одета, но и выглядела великолепно, с румянцем на щеках и сияющими глазами, изо всех сил стараясь быть любезной с Мартином, пока ели суп, в итоге добилась своего: Мартин преодолел свою сдержанность, и они вовсю оживлённо болтали.

– Эй, мистер Уэст, – обратилась она через стол. – Я собиралась рассказать мистеру Мартину о вашем участии в Славном Первом июня, но боюсь наделать глупых ошибок, я же сухопутная крыса. Вы не могли бы это сделать вместо меня?

– Конечно, мэм, – ответил Уэст, улыбнувшись ей. – Если вам угодно, я расскажу, хотя это и не делает мне много чести. – Он собрался с мыслями, опустошил бокал и продолжил:

– Все знают про Славное Первое июня.

– Я точно не знаю, – отозвался Стивен. – И мистер Рид, вероятно, тоже – его тогда даже на свете не было. – Эти слова на мгновение отвлекли Рида от его несчастий, он с укором взглянул на доктора, но промолчал.

– Я только и знаю, что вас ранили, – сказала Кларисса.

– Что ж, мэм, – продолжил Уэст. – В самых общих чертах, для тех, кто тогда ещё не родился или тех, кто никогда не видел морских сражений. – Намёк был на Дэвиджа, который и впрямь почти не участвовал в боях, пока Джек не взял его на борт «Сюрприза»; лейтенант залпом осушил свой бокал, и это было единственным признаком того, что укол достиг цели.

– В мае девяносто четвертого, значит, ла-маншский флот вышел в море из Спитхеда, командовал им лорд Хау, с Юнион-Джеком на грот-мачте; ветер наконец повернул к норд-осту, и мы немедленно пустились в путь, сорок девять военных кораблей и девяносто девять торговых судов, которые собрались в Сент-Хеленс, ост-индский и вест-индский конвои, а также ньюфаундлендский конвой – редкое зрелище, мэм, сто сорок восемь парусных кораблей.

– Это восхитительно, просто восхитительно, – воскликнула Кларисса и зааплодировала с непритворным восторгом, а все моряки посмотрели на неё с радостью и одобрением.

– Так что мы промчались по Ла-Маншу и у мыса Лизард отослали конвои в сопровождении восьми линейных кораблей и дюжины фрегатов; шесть из этих линейных кораблей должны были курсировать в Бискайском заливе в ожидании важного французского конвоя из Америки. Итого у лорда Хау осталось двадцать шесть линейных кораблей и семь фрегатов. Мы взяли курс на Уэссан – я тогда был совсем юным мичманом на флагманском корабле «Королева Шарлотта» – когда один из наших фрегатов заглянул в Брест. Там он и увидел французов – двадцать пять линейных кораблей, стоящих на рейде. Мы долго шли туда из-за ненастья, и когда добрались, никого уже не было. Некоторые отбитые нами призы сообщили, куда они направлялись, а поскольку шести кораблей, курсирующих в Бискайском заливе, были достаточно, чтобы потягаться с французским конвоем, лорд Хау на всех парусах понёсся за французским флотом. Но ветер был слабым и неустойчивым, а видимость плохой, так что мы заметили их только утром двадцать восьмого мая, их было уже двадцать шесть, прямо с наветра. Они спустились на нас до расстояния где-то в девять миль и сформировали линию баталии, прямо с наветра. Позиционное преимущество было у них, но было похоже, что они не очень-то стремятся воспользоваться им и атаковать; так что нам оставалось только лавировать против ветра, по возможности доставляя им беспокойство. Адмирал отправил вперёд четверых лучших ходоков в бейдевинд, и произошла некоторая перестрелка; и на следующий день тоже, когда нам удалось зайти на них с наветра, хотя и в не самом лучшем боевом порядке и слишком близко к вечеру, чтобы начинать решающее сражение. Была довольно большая волна, поэтому «Шарлотта», у которой орудийные порты гондека находились чуть выше четырёх футов от поверхности моря, набрала столько воды, что её пришлось откачивать всю ночь. А бегин-рей оказался так повреждён, что какое-то время она не могла сменить галс. На следующий день туман становился всё плотнее, и французы пропали. Несмотря на то, что адмирал подал сигнал кораблям в колонне держаться в сомкнутом строю, временами мы не видели своих мателотов ни спереди, ни сзади. Однако к девяти утра следующего дня немного прояснилось – то было тридцать первое, мэм, – и мы увидели, насколько нас разбросало. Зрелище было ужасное, и мы очень боялись, что упустили французов. Мы их увидели около полудня; к ним присоединились несколько новых кораблей, а поскольку некоторые вели себя не слишком благоразумно в предыдущем столкновении, то Чёрный Дик – так мы называли адмирала, мэм, и хотя это звучит не слишком уважительно, относились мы к нему совсем иначе, не так ли, сэр?

– О Боже, конечно, – сказал Джек. — Это было проявлением любви, но я бы никогда не рискнул так назвать его в лицо.

– Да уж. В общем, Чёрный Дик решил не затевать бой, который рискует продлиться до темноты, но приказал привестись к ветру и сменил курс, в надежде, что французы за нами последуют. И он был прав. На рассвете они оказались справа по носу в паре лиг с подветренной стороны, в боевом порядке, идя левым галсом. Волнение было умеренным, дул устойчивый зюйд-тень-вест. В семь мы спустились к ним на расстояние четырёх миль с наветренной стороны и привелись к ветру. Адмирал просигналил, что мы должны будем атаковать центр врага — так, чтобы пробиться сквозь их строй, с боем продвигаясь по ветру. Затем у нас был завтрак. Боже, никогда ещё овсянка не казалась мне такой вкусной! Когда с завтраком было покончено, мы наполнили паруса и стали приближаться к ним строем фронта под марселями с одним рифом; они же шли плотной колонной один за другим.

– Сэр, – прошептал стюард кают-компании Пуллингсу. — Повар просит передать, что, если вы не съедите стейки из меч-рыбы сию же минуту, он повесится. Я подавал знаки вашей чести последние полсклянки.

Стейки подали с шиком, блюда заняли всю середину стола, а между ними и по краям небольшие миски с сушёными бобами, растолчёнными свайкой в пасту и приправленными куркумой, или с белым соусом, подкрашенным кошенилью. В дверном проёме виднелась ухмыляющаяся рожа Дэвиса с чудовищными бакенбардами: он собственноручно расставил все блюда. Мартин был опытным анатомом, и Стивен заметил, как он крайне любезно предлагает миссис Оукс особенно нежные куски. Он также обратил внимание, что Рид наполняет свой бокал каждый раз, когда вино оказывается в пределах досягаемости.

– Никогда бы не подумала, что меч-рыба может быть настолько вкусной, – заметила Кларисса под звон столовых приборов.

– Я счастлив, что вам нравится, мэм, – сказал Пуллингс. – Налить вам ещё вина?

– Полбокала, если можно, капитан. Я жду не дождусь услышать продолжение истории о сражении лорда Хау.

Уэст ради приличия начал было отказываться, но, ободряемый большинством присутствующих, возобновил рассказ:

– Боюсь, я был чересчур многословен, лучше я не буду пытаться описывать всё сражение, а скажу только, что, когда их колонна стала ясно видна, адмирал перестроил наши тяжёлые корабли так, чтобы они противостояли равным по силе французским, так мы и сближались, каждый правил на своего противника, чтобы прорвать их строй и атаковать каждый своего, двигаясь по ветру. Кому-то это удалось, кому-то нет, но всем известно, что мы захватили шесть вражеских кораблей, один потопили, а серьёзно потрепали ещё больше, и не потеряли ни единого своего, хотя бой шёл иногда почти на равных, а сражались они с большим мужеством. Теперь, когда с самым главным покончено, я бы хотел рассказать о том немногом, что видел сам. Я находился на квартердеке в качестве вестового первого лейтенанта, и некоторое время даже стоял совсем рядом с креслом адмирала – понимаете, мэм, лорд Хау был весьма престарелым джентльменом, ему было семьдесят, если не ошибаюсь, поэтому он сидел в деревянном кресле с подлокотниками. Нашим противником был, разумеется, флагман французского адмирала «Монтань»[8], со ста двадцатью орудиями, а сразу за ним шёл восьмидесятипушечный «Жакобен»[9]. Они начали палить в половине десятого, но так как ветер дул с нашей стороны, дым от выстрелов сносило от нас, и мы прекрасно их видели, поэтому адмирал приказал поставить брамсели и фок, чтобы проскочить в пространство между кораблями противника, привестись к ветру у правого борта «Монтаня» и вступить с ним в бой рей к рею. Но когда мы уже были на расстоянии пистолетного выстрела, «Жакобен», не желавший оказаться под продольным огнем орудий нашего правого борта после того, как мы прорвём их строй перед ним, начал поворачивать, чтобы уйти под ветер от «Монтаня». «Право руля!» – скомандовал адмирал, хотя «Жакобен» был у нас на пути. «Милорд, мы столкнёмся с французским кораблём, если не будем осторожны», – возразил мистер Боуэн, штурман – это, мэм, тот, кто управляет кораблём во время сражения. «Вам какое дело, сэр?» – кричит адмирал. «Право руля!» – «Раз уж вы не осторожничаете, чёрта с два я буду», – проговорил старина Боуэн, но уже потише. – «Проведу так близко, что тебе твою чёрную шерсть опалит».

Он резко крутанул штурвал вправо, и корабль смог протиснуться, хотя «Монтань» проехался кормовым флагом по вантам «Шарлотты», а её бушприт задел бушприт «Жакобена», который пытался уклониться. Оказавшись за раковиной «Монтаня», мы стали обстреливать его продольным огнем снова и снова, и одновременно палили по «Жакобену» с правого борта. Мы нанесли им ужасный урон – из шпигатов текла кровь – но вскоре мы потеряли фор-стеньгу – полный хаос на носу – и они смогли прибавить парусов и уйти от нас в завесу дыма с подветренной стороны. Остальные части их колонны также были разбиты, поэтому адмирал подал сигнал общего преследования. После этого, конечно, беспорядка стало ещё больше, но я отлично помню, как вечером того же дня получил своё единственное ранение. Первый лейтенант только соскочил на шкафут, как адмирал сказал мне: «Иди и передай мистеру Коше, чтобы прекратили стрелять из баковых орудий по тому кораблю — это наш ”Инвинсибл”». Я спустился вниз, и мы вместе побежали на нос. «Прекратить обстреливать ”Инвинсибл”», – приказал мистер Коше. – «Но это же не ”Инвинсибл”, это французский корабль, который палил по нам всё это время», – возразил мистер Кодрингтон, и мистер Хейл его поддержал. «Знаю», – ответил мистер Коше. – «Давайте-ка ещё раз стрельнем». Пушку вкатили, прочистили, зарядили, выкатили, он хорошо прицелился, переждал волну, ещё немного помедлил и выстрелил. Выстрел попал в цель. А когда дым рассеялся, – продолжил Уэст, искоса взглянув на Джека, – рядом оказался адмирал. «Чёрт бы вас всех побрал!» – заорал он и ударил плашмя саблей мистера Хейла, потому что решил, что стрелял он. «Чёрт бы вас всех побрал!» – и заехал мне наотмашь по макушке. И тут на корабле, который повернул круто к ветру, стал виден французский флаг. Коше, чтобы помочь адмиралу сохранить лицо, произнёс: «У него окраска точно как у ”Инвинсибла”, но...»

По мере того, как рассказ Уэста становился всё менее правдивым, крен корабля все более и более усиливался; чтобы удержаться, те, кто сидел с наветренной стороны, справа от Пуллингса, упёрлись подошвами в проножку стола; но у Рида ноги были слишком коротки, чтобы до неё дотянуться, поэтому он тихо соскользнул под стол; лицо его было бледно, а глаза закрыты. Стивен взглянул на Падина, тот поднял парня и унёс так легко, как если бы он был сложенной скатертью после просушки. Это не вызвало ни беспокойства, ни пересудов, даже Уэст не запнулся в своём повествовании.

Джек слушал его вполуха, благодарный за поддержание разговора, но желая сменить его предмет на нечто более интересное. Он не был склонен к придиркам, не осуждал ни небылицы Уэста, сочинённые с очевидной целью порадовать миссис Оукс, ни конфуз Рида; но выдумщик из правдолюбца Уэста был никудышный, поэтому его рассказ получился чудовищно скучным и очень, очень затянутым. Джек испытал некоторое облегчение, когда в дверях появился вестник с квартердека, которого он давно ожидал увидеть.

Помощник главного канонира оглядел кают-компанию и её торжественную обстановку, немного помедлил и прошагал к капитану с решимостью идущего в бой.

– Вахта главного канонира, сэр, – доложил он очень громко, наклонившись к Джеку. – Ветер свежеет, может ли он убавить парусов?

– Конечно, Мелон. Передай ему, что я рад это слышать, и пусть он действует по своему усмотрению.

– Есть, сэр. Вы рады это слышать, и пусть он...

– Действует по своему усмотрению.

– Действует по своему усмотрению, сэр.

– Отрадная новость, – обратился Джек ко всем сидящим за столом. – Мы слишком долго ползли, будто в мельничном пруду, и всё это время матросы бездельничали.

В его памяти всплыло что-то из детства про дьявола и праздные руки[10], но он не смог облечь это в слова и закончил про себя: «Если бы только матросы, а то ещё и эти чёртовы кобели».

Он давно не обедал в кают-компании. В последний раз это было достаточно скучно, Дэвидж и Уэст всегда были посредственными собеседниками, они обсуждали либо дела, либо сто раз пересказанные истории, а Мартин всегда выглядел напряжённым в его присутствии – но такое было вполне приемлемо и обычно для корабля, на котором все в порядке.

Сейчас всё сильно изменилось. Он мог только догадываться о причинах, но для человека, который провёл большую часть своей жизни в море, вывод был очевиден – кают-компания как сообщество практически перестала существовать. И под угрозой оказалась не одна лишь здоровая атмосфера. Без хороших отношений между офицерами невозможно эффективное и согласное взаимодействие, а без этого взаимодействия кораблём нельзя полноценно управлять: враждебность в кают-компании всегда распознавали на форкастеле, и это беспокоило матросов – помимо всего прочего, у каждой их группы были свои объекты личной преданности. И, похоже, эта зараза распространилась во многих направлениях: существовала не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и другие веяния, затронувшие ещё и Пуллингса, и даже Мартина.

Однако сейчас возобновилась приятная беседа, которую начала, как он вспомнил, миссис Оукс – да славится она за то, что спасла празднество от полной погибели – даже мрачный Дэвидж стал разговорчивее.

Джек пропустил начало; он погрузился в размышления о создавшейся ситуации, её возможных последствиях и способах разрешения; о том, что корабль все настойчивее подает голос, невзирая на то, что часть парусов убрали, и о своих обязанностях как гостя, как вдруг услышал декламацию Стивена:

– О пёс спартанский, свирепее, чем голод, боль иль море.

– О чём вы, доктор? – спросил Джек через стол. – О подоходном налоге?

– Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, а именно – когда они с общего согласия допустимы, когда повсеместно осуждаются и когда совершенно необходимы. Миссис Оукс поинтересовалась, не обязывает ли кодекс чести того офицера, которого ударил граф Хау, потребовать сатисфакции, потому что удар явно был недопустимым оскорблением, но мы все сказали нет, потому что он был уже пожилым джентльменом, а следовательно, ему позволялась некоторая вспыльчивость, а из-за его огромных заслуг ему прощалось практически всё, и можно сказать, он даже попросил прощения, когда похлопал лейтенанта по плечу и произнёс: «Значит, это всё-таки был не ”Инвинсибл”».

– Мне ужасно неловко, – сказала Кларисса. — Юность я провела в отрыве от общества, и это была первая из двух известных мне светских премудростей. Вторая заключалась в том, что, расплачиваясь банкнотой при покупке чего-либо в магазине, надо обязательно озвучить её стоимость, чтобы избежать споров по поводу сдачи.

– Ох, жаль, меня не научили этому в юности, – заметил Джек. – Банкноты у меня оказывались нечасто, но когда я получил свои первые серьёзные призовые деньги, то среди них как раз была десятифунтовка от банка Чайлда, а тот чёртов – прошу прощения, мэм, – подлый тип в Кеппелз Ноб дал мне сдачу как с пяти, клянясь, что у него во всём заведении нет ни одной десятки, и я могу, если хочу, хоть всю кассу проверить, и если найду десятку, забрать её. Но, доктор, при чём тут спартанский пёс?

– Кажется, я пытался описать, что испытывает тяжелораненный дуэлянт, когда в неистовстве вонзает шпагу в тело противника.

– Отрезать вам кусочек пудинга, мэм? – предложил Пуллингс, движимый своими ассоциациями.

Кларисса имела право отказаться, но капитан Обри, уже более-менее успокоившийся, чувствуя, что ему следует воздать должное праздничному обеду, устроенному кают-компанией, протянул свою тарелку и тут же с болью осознал, что третий кусок принесёт ему больше забот, чем удовольствия. Выражение «non sum qualis eram[11]» всплыло из тех далёких лет, когда в него посредством розог пытались вбить хоть какое-то отдалённое представление о латыни; продолжение он вспомнить уже не мог. Вероятно, с пудингом это никак не было связано, но что получилось, то получилось.

– Мистер Мартин, а как будет по-латыни пудинг, такой как наш? – спросил он.

– Господи, сэр, я не знаю, – растерялся Мартин. – А вы, доктор?

– Себи конфекцио дисколор[12], – ответил Стивен. – Налить вам ещё вина, коллега?

– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэвидж, встав между Джеком и Пуллингсом. – Но через пару минут пробьёт восемь склянок, и нам с Оуксом надо сменить главного канонира на вахте.

– Боже, – воскликнул Пуллингс. – Вам и правда пора. Как быстро летит время! Но сначала надо выпить за новобрачных! Джентльмены, наполняйте ваши бокалы, пьём до дна за новобрачную – он поклонился Клариссе – и счастливчика! – кивнув Оуксу.

Все встали, раскачиваясь из-за волн, торжественно подняли бокалы и, сдвинув их под троекратное ура, выпили за Клариссу, затем повторили приветствие уже в честь Оукса, и финальная здравица, к которой присоединились и прислуживавшие матросы, переросла в громогласный рёв.

Барометр падал, ветер крепчал, и, хотя Джек Обри не мог гнать корабль так же безжалостно, как если бы впереди его ждала хорошо оборудованная верфь, он, досконально зная возможности «Сюрприза», вёл его на том пределе возможного, который считал оправданным. Что и говорить, ветер был долгожданным, но его едва ли можно было назвать приятным: он был слишком восточным и нёс с собой слишком много дождя; день за днём, галс за галсом «Сюрприз» шёл с выбранными втугую булинями, под бегущими по небу тучами – по морю, которое было серым и пенным, как Ла-Манш, и в то же время тёплым, как парное молоко, и фосфоресцировало в ночи.

Они шли быстро, в основном под марселями с двумя рифами и набором стакселей, который Джек находил самым предпочтительным для корабля; и всё же переменчивость ветра и моря требовали постоянного внимания, поэтому капитан большую часть времени находился на палубе, промокший до последней нитки.

Только преследование неприятеля доставило бы ему больше удовольствия, чем подобная гонка, и если бы не беспокойство по поводу обстановки в кают-компании, он был бы абсолютно счастлив. Он отдавал рифы при первой возможности, и часто, когда корабль оживлялся от этого ещё больше, сильнее кренясь и шире разбрасывая носовую волну, когда белая пена летела назад, а Рид сдавленно кричал: «Десять узлов один фатом, с вашего позволения, сэр» – Джек испытывал прилив искренней радости. Он заставлял своих офицеров и матросов работать без отдыха, но они были к этому привычны: ведь «Сюрприз» прежде был приватиром, и большая часть его команды осталась с тех времён, они шли в море не ради славы, а ради денег; и когда Джек начал с таким рвением пробиваться против ветра, они только обменялись улыбками и кивнули. При обычном ходе дел, когда капитан Обри вёл корабль из одного места в другое в отсутствие попутного ветра, он чаще поворачивал не оверштаг, а через фордевинд. То есть он не приводил корабль к ветру до предела, кладя затем руль под ветер и направляя нос прямо против ветра и дальше, так, что паруса наполнялись на новом галсе, а наоборот — позволял ему увалиться, пока он не окажется кормой к ветру, а затем ещё дальше, и таким образом осуществлял смену галса. Это было медленнее, потому что кораблю приходилось поворачивать на двадцать компасных румбов вместо двенадцати, выглядело как-то по-старушечьи и приводило к определённой потере пройденного расстояния, но было намного надёжнее, делалось меньшими силами и не с таким бешеным напряжением, тогда как поворот оверштаг, особенно при сильном ветре и неспокойном море, подвергал опасности рангоут и паруса, а также требовал участия обеих вахт. Когда Джек скомандовал поднять ещё больше парусов, так что даже Пуллингс встревоженно посмотрел на него, прежде чем передать приказ, матросы улыбнулись ещё шире. Они прекрасно знали своего шкипера и его удивительную способность захватывать призы – он набрасывался на добычу как будто по наитию, и команда была убеждена, что он прознал про торговое судно где-то к востоку; такой моряк как капитан Обри ни за что не двинулся бы против ветра, лавируя по такому морю, если бы не чуял зверя, поэтому матросы вполне охотно откликались на часто раздававшиеся свистки «Все наверх!» и последующий тяжёлый труд. «Руль под ветром!» – слышали они знакомый громовой рев с квартердека и немедленно, будь то в темноте или в ясную погоду, отдавали фока-шкот, шкоты фор-стень-стакселя и кливера, и ждали команды «Отдать галсы и шкоты», после чего отдавали грота-галс и грота-шкот, а также шкоты всех задних стакселей, которые переносили поверх штагов. Затем звучало «Пошёл грота-брасы», а после того, как корабль повернулся, грота-галс был посажен, а бакштаги обтянуты – «Пошёл фока-брасы». Лихорадочная деятельность, пока отдавали фока-галс и булини передних парусов, затем реи брасопили на новый галс, а булини выбирали под крики «Раз, два, три. Раз, два три, крепи!» Кто-то из промокших офицеров рапортовал квартердеку: «Булини выбраны, сэр», в ответ следовал приказ уложить снасти, после чего подвахтенные брели вниз к своим гамакам, и от стекающей с них воды на нижней палубе парило, как в турецкой бане.

Офицеры «Сюрприза» придерживались того же мнения; они достаточно прослужили под началом Джека Обри как приватира, и, поскольку на капере мичманов не было — привыкли вместо них самостоятельно лазить на мачты. Впрочем, за последние месяцы они расслабились, поэтому теперь Джек гонял их в хвост и в гриву. «Эй, мистер Уэст, вам туда гамак не прислать? Мистер Дэвидж, прошу, заберитесь снова на фор-марс: крайний сзади юферс по правому борту выглядит совершенно неподобающе». Голос капитана стал для них кошмаром.

Бурная погода повлекла за собой множество травм, и в корабельном лазарете было полно пациентов с вывихами, трещинами в ребрах, переломами и грыжей; в сочетании с обычными ожогами о камбузную печь при качке в те дни, когда её получалось разжечь, это не только загрузило Стивена, Мартина и Падина работой, но и позволило внести любопытные усовершенствования в лечение с помощью наложения гипсовых повязок.

В такие моменты подопечные Стивена – Сара и Эмили – были чрезвычайно полезны. Они ни в малейшей степени не были ни оскорблены, ни удивлены даже самыми отвратительными подробностями лазарета, поскольку уже привыкли к участию в анатомировании и в поддержании порядка в хозяйстве Джемми-птичника; ни на их родном захолустном острове в Меланезии, ни на борту «Сюрприза» никто с ними особо не нянчился. Теперь они выносили за больными, служили на побегушках, составляли компанию, утешали и рассказывали больше новостей о мире снаружи, чем можно было вытянуть из медиков. С простыми матросами они говорили по-матросски, на языке форкастеля, с характерным для западного побережья раскатистым «р»: «Шкиперр прриказал спустить гррот-стень-стаксель в одну склянку. Но, гррит, ск’ро ветр зайдет ещё к в'стоку, так что закррепите его на швиц-саррвенях фока, и как следует обнесите сезнем».

А со Стивеном и Мартином они говорили на языке квартердека.

– Сэр, Джемми-птичник сказал, что собирается попросить старого чёрта…

– Ох, Сарочка, где твои манеры? – пробормотал Уильям Лэмб, артиллерийский унтер-офицер, как бы между прочим.

– Прошу прощения, – поправилась Сара. – Собирается попросить боцмана мистера Балкли предложить капитану задраить люки: у нас на носу уже полно воды, и он опасается за наседок.

– Задраить, – повторил Мартин. – Я слышу этот термин уже в который раз, как «принайтовить» или «обстенить», но не понимаю значения. Может быть вы, сэр, мне его объясните?

– Конечно, – сказал Стивен. Присутствовавшие матросы не произнесли ни слова, их лица ничего не выражали, лишь двое украдкой переглянулись. – Конечно, но в таких случаях лучше один раз нарисовать, чем сто раз объяснять, давайте поднимемся наверх и найдем бумагу и чернила.

Они едва успели дойти до двери в сопровождении Падина, как от сходного люка послышались крики, и им передали Рида, истекающего кровью. Его ударило падающим блоком так, что он упал прямо на свайку, которую держал в руке. Её неудачно заклинило между ребрами, так что он был почти без чувств от боли.

– Так его и держи, и посади на ступеньку, – приказал Стивен Бондену, который нёс паренька. – Падин, два рундука в его «берлогу» и большой фонарь, живо.

Рундуки связали вместе, чтобы сделать подобие стола; Рида уложили на спину, подстелив запасной лисель. Губы его были плотно сжаты, дыхание быстрое и неглубокое; хирург осмотрел его под ярким светом, вытирая кровь и осторожно ощупывая свайку, рану и кости на предмет переломов.

— Это будет крайне болезненно, – сказал Стивен на латыни. — Схожу за опием.

Он поспешил вниз, где отпер спрятанный лауданум, налил солидную дозу в бутылочку и, прихватив кое-какие инструменты, побежал обратно. Вернувшись, он крикнул:

– Падин, немедленно принеси мне длинный зонд из слоновой кости и две пары ретракторов, – и, как только тот ушёл, поднял голову мальчика и влил снадобье ему в рот. Как Рид ни крепился, слёзы лились у него рекой.

В помещение заглянул Джек Обри.

– Приходи через полчаса, – сказал Стивен. В течение этого получаса волны боли накатывали и отступали, достигнув невыносимого уровня, когда Стивен сдвигал осколок кости, нажав на грудной нерв. Рид лежал теперь вялый, бледный и обильно потел.

– Ну вот, дорогой мой, худшее уже позади, – прошептал Стивен ему на ухо. – У меня ещё ни разу не было такого смелого пациента.

И, обращаясь к Джеку, стоящему у двери:

– С Божьей помощью, он выкарабкается.

– Искренне рад это слышать, – откликнулся Джек. – Я зайду снова в восемь склянок.

К восьми склянкам Рид уже задремал, и Стивен, услышав шаги Джека, подошёл к двери. Они вполголоса обменялись несколькими словами, и Джек сказал:

– Миссис Оукс спрашивает, позволишь ли ты ей посидеть с ним сегодня вечером?

– Давай я сначала посмотрю, в каком он будет состоянии?

– Да, конечно, – ответил Джек.

– Можно ему койку вместо гамака, а также двух крепких ребят, чтобы его туда переложили?

– Немедленно распоряжусь.

Койку подвесили; Бонден и Дэвис, тщательно подгадав под качку, подняли паренька на туго растянутой парусине и переложили так аккуратно, что он даже не пошевелился, а затем молча ушли.

Стивен снова сел рядом с пациентом, размышляя о самых разных вещах – наличии высокоразвитой системы обнаружения и распознавания запахов у альбатросов, парадоксальном отсутствии её у хищников, о том, что корабль идёт куда легче и издаёт меньше шума, об обстановке в кают-компании. Когда пробило две склянки, Рид пробормотал, как лунатик: «Думаю, мы сейчас вряд ли идём быстрее восьми узлов».

– Послушай, дружок, – сказал Стивен. – Ты бы хотел, чтобы с тобой какое-то время посидела миссис Оукс? Миссис Оукс, слышишь?

– А, она, – отозвался Рид. И после долгой паузы продолжил:

– Они то входят в ту дверь, то выходят, как в борделе, я вижу их отсюда, – затем отвернулся и опять задремал.

Когда Джек вернулся, Стивен сообщил ему, что врачебное наблюдение всё ещё необходимо, поэтому завтра пациента по возможности надо будет отнести вниз в лазарет, чтобы он был под постоянным надзором, а его самого Мартин сменит уже меньше, чем через час.

– Похоже, буря закончилась, – сказал доктор, проходя в освещённую каюту. – Здесь наверху стало вполовину тише, и я поднялся по трапу почти не спотыкаясь.

– Ветер постепенно спадает, – ответил Джек. – С тех пор как прошёл последний дождь – господи, как же лило! Брызги от палубы долетали аж до пояса, а из подветренных шпигатов хлестало, как из пожарных рукавов; если бы мы заранее не задраили люки, спать бы тебе в промокшей постели – но после этого ливня небо очистилось… но ладно, как там наш парень?

– Он крепко спит и похрапывает. Сама по себе рана несерьёзная – легочная плевра не задета – и вытащить свайку было не слишком сложно, но она сдвинула осколок ребра вплотную к нерву, и вправлять его следовало крайне осторожно. И теперь, хотя все уже позади, ему нужно пребывать в покое; если не случится инфекции, что, к счастью, в море редкость, вскоре он встанет на ноги. Молодые на удивление живучие.

– Очень рад это слышать. А тебя, полагаю, обрадует то, что мы знаем, где находимся. Мы с Томом произвели два прекрасных наблюдения луны, с Марсом и с Фомальгаутом. Если бы ветер не зашёл чуть сильнее к северу, то мы уже завтра достигли бы островов Дружбы.

– Ради всего святого, ты же не хочешь мне сказать, что мчался по океану сквозь шторм день и ночь, как бешеный бык, сам не зная куда? А если бы ты со всей силы налетел на остров, неважно дружественный или нет, что бы с нами стало, дьявол забери твою душу?

– Как ты знаешь, есть счисление пути, – ответил Джек примирительным тоном. – Может, поедим?

– С преогромной радостью, – воскликнул Стивен, внезапно осознав, что измучен, устал и умирает от голода.

– Так это, у нас есть лучшие куски той курицы, что сдохла, — сообщил Киллик в манере третьесортной пантомимы, так хорошо им знакомой. – И камбузная печь всё ещё горячая, может, вы захотите немного бульона, размочить сухари.

– Бульон и курица, замечательно! – воскликнул Стивен и, когда Киллик ушёл, продолжил:

– Джек, скажи, как бы ты объяснил выражение «задраить люки»?

Судя по пронзительному взгляду, который Джек бросил на Стивена, он едва поверил в то, что над ним не насмехаются, но всё же ответил:

– Прежде всего, я должен сказать, что мы используем слово «люк» в довольно широком смысле, часто подразумевая помимо собственно проёма даже сходной трап – например, говоря «он поднялся по фор-люку», имеется в виду, конечно, вовсе не проём. И в твоём случае это слово обозначает то, чем эти проёмы закрывают – рустерные решётки и крышки. Как тебе теперь прекрасно известно, когда на борт попадает много воды с поверхности моря, с неба или отовсюду одновременно, мы накрываем эти решётки и крышки просмоленной парусиной.

– Думаю, я видел, как это делается, – ответил Стивен.

«Не более пяти тысяч раз», – подумал Джек и вслух продолжил:

– Но если ветер и дождь особенно сильны, мы используем шины – прочные деревянные рейки, которые крепятся к комингсу, такому высокому порогу вокруг люка, и держат парусину натянутой. Некоторые прибивают их гвоздями к палубе, но это плохо, неправильно и недостойно настоящего моряка, поэтому у нас есть прижимные клинья. Завтра утром первым делом покажу их тебе.

Ночь была безлунной и малооблачной, но вдоль всего берега в темноте, радуя глаз, тлели угли, вспыхивавшие при каждом дуновении ветра с моря; это были остатки костров, вокруг которых моряки «Сюрприза» и «Дэйзи» вместе с островитянами танцевали и пели с таким жаром, что эхо разносилось по всей округе, и в конце концов Джек со Стивеном отложили смычки и занялись сначала перемалыванием зёрен и приготовлением кофе на спиртовке (потому что Киллик находился среди уволенных на берег, а камбузная печь на спящем корабле была потушена), а затем игрой в бэкгаммон.

Когда каждый выиграл по паре раз, они перекусили мелкими, необыкновенно ароматными бананами, гора которых лежала на подносе, и Джек после некоторого размышления заговорил:

– Как тебе известно, когда мы покидали остров Норфолк, на тендере мне доставили некоторые распоряжения. Я не говорил о них до настоящего времени, потому что, в отличие от большинства моих приказов, не считая сугубо флотских, в них не было упомянуто твоё имя. Там не было сказано: «Посоветуйтесь с доктором Мэтьюрином». Тем не менее в них было изложено не только то, что с британскими кораблями и моряками дурно обращаются на Моаху, как ты уже знаешь, но ещё и то, что на острове есть две враждующие стороны, более-менее равные по силам, и после решения проблемы с кораблями, или, скорее, дополнительно к этому, я должен поддержать ту сторону, которая более вероятно признает власть короля Георга. А так как мне прекрасно известно твоё отношение к империям и колониям, я не хотел вовлекать тебя в то, что ты не одобряешь.

Джек взял ещё один банан и, медленно очистив его, съел. Стивен превосходно умел слушать: он никогда не перебивал, не суетился и не поглядывал украдкой на часы. И хотя Джек к этому привык, вежливое, бесстрастное и внимательное молчание друга во время столь продолжительной и щекотливой речи его нервировало, и, пока он жевал свой банан, решая, что говорить дальше, где-то в глубине его сознания возникла мысль, что испытываемая им неловкость совершенно не обоснована: он прекрасно знал, что Стивен получал бесчисленное множество приказов, которые никогда не разглашал и даже не упоминал.

– Но, с другой стороны, – продолжил Джек вслух, – мне пришло в голову, и сейчас кажется ещё более очевидным, что причина, по которой твоё имя не было упомянуто в моих приказах, заключается в том, что люди в Сиднее даже предположить не могут, что ты сведущ в каких-либо вопросах, кроме медицины. Я в этом совершенно уверен; к тому же Уэйнрайт, который только что прибыл с Моаху и, похоже, вполне заслуживает доверия, сообщил, что стороны уже более не равны по силам. Капитан французского капера, плавающего под американским флагом, но с командой из французов, поддержал вождя северной части острова в борьбе против правителя юга, точнее, правительницы; он намерен подождать, пока север и юг измотают друг друга, а затем уничтожить вождей и своих союзников, и врагов, и превратить это место в рай, где у тех, кто выживет, и у французских колонистов всё будет общим: ни богатства, ни бедности. – Он поразмышлял, чтобы воспроизвести сообщение Уэйнрайта как можно полнее, и добавил:

– Капитана зовут Жан Дютур.

Лицо Стивена внезапно оживилось и расцвело довольной улыбкой.

– Какая радость, – сказал он. – Лучше и быть не может.

– Ты его знаешь? – воскликнул Джек.

– И даже лично. Он много лет писал про равенство, способность к совершенствованию человеческой натуры и добродетель как неотъемлемую черту рода человеческого. Бедняга, он судит о других по себе, но у него много последователей. Мы встречались с ним в Париже; а как-то, к своему изумлению, я увидел его в Онфлёре, где он с большим воодушевлением разъезжал на каком-то двухмачтовом судне. В личном общении он добрейший человек на земле; общая цель его мироустройства – благо других, он потратил состояние, пытаясь помочь евреям обосноваться в Суринаме, и ещё столько же – а он действительно богат – на фермы и мануфактуры для малолетних преступников. И, хотя я считаю, что тот, кто рассказал капитану Уэйнрайту о макиавеллиевом намерении Дютура прикончить полинезийских союзников, вероятно, несколько преувеличил, я не сомневаюсь, что ради защиты порядка Дютур может быть крайне безжалостен – с несогласными у него действительно разговор короткий. Он вроде и не грешит, но итог по сути почти такой же. Идеи одной из его книг про тихоокеанский рай заразили того американского морского офицера… Киллик, что ты там делаешь с этой молодой особой? – крикнул Стивен в открытое кормовое окно.

– Ничего, сэр, – незамедлительно ответил Киллик и, судорожно вздохнув, продолжил: – Всё в полном порядке, совершенно естественно. Я просто желал ей спокойной ночи. Она это, меня подвезла, потому что шлюпка на корабль ушла слишком рано.

– Киллик, немедленно поднимайся на борт, – скомандовал Джек.

– Так это, абордажные сети натянуты, сэр. И я думал забраться через кормовую галерею, а вы, оказывается, ещё не спите, – объяснил Киллик дрожащим голосом, в котором слышалась некая обида и даже упрёк за то, что они так засиделись.

– Лезь в окно, – приказал Джек.

В окно на корме можно было попасть, подпрыгнув с каноэ; Киллик так и попытался сделать, хотя его пошатывало после тяжких трудов, и рухнул в воду, вызвав всплеск фосфоресцирующих брызг, не хуже иного фейерверка; потом повторил попытку, и в этот раз ему удалось ухватиться за карниз.

Так он и висел, тяжело дыша, до тех пор пока молодая женщина с громким хохотом не подтолкнула его снизу, после чего он оказался в каюте, мокрый, раздосадованный и совершенно утративший самообладание, и сразу удалился прямиком через дверь, склонив голову, бормоча и пытаясь отдавать честь.

Капитан и доктор снова уселись, и в глубине души каждый испытывал удовлетворение от того, что наконец получил моральное преимущество перед Килликом; Джек вернулся к тому пункту приказов, где говорилось, что Моаху при любых условиях принадлежит британской короне, потому что Кук захватил весь архипелаг в 1778 году.

Стивен заметил:

– Думаю, так можно сказать о великом множестве других мест в Тихом океане. Помню, как сэр Джозеф рассказывал мне, что Отахейт, или, как некоторые говорят, Таити, когда он был там, наблюдая за прохождением Венеры по диску Солнца, называли островом Короля Георга, хотя на самом деле этот остров открыл и присоединил к короне Уоллис, а не Кук. Он считал, что ни вожди, ни их народ не принимали это подданство всерьёз, и я полагаю, что упомянутая выше дама относится к этому так же – дань вежливости, не более.

– Прости, если сегодня я глупее, чем обычно, но о какой даме идёт речь?

– О Пуолани, конечно. О бедной слабой женщине, по выражению Уэйнрайта, королеве юга. Я предположил, что ты намереваешься поддержать именно её, так как капер, помогающий её противнику на севере – одновременно и американский и французский – вдвойне враждебен нам.

– Точно. Прости. Она совсем вылетела у меня из головы.

– И всё же, быть подданным далёкого короля Георга…

– Да хранит его Бог.

– ...даже если это всего лишь политическая формальность, дорогой мой, то во всяком случае не такая ужасная участь, как оказаться под прямым и непосредственным управлением Франции или Америки, или же поборника строя, искореняющего все известные человеку формы общественного бытия, который, скорее всего, погонит всех скептиков и еретиков на костёр.

– То есть я правильно понимаю, что ты не возражаешь? – спросил Джек, уже действительно измученный, сонный и отупевший.

– Как тебе хорошо известно, – продолжил Стивен, – я сторонник того, чтобы людей оставили в покое, каким бы несовершенным ни казалось их политическое устройство. По мне, не надо указывать другим народам, как им навести у себя порядок, а также принуждать их к счастью. Но я ещё и флотский офицер, брат; давным-давно ты объяснил мне, что при употреблении в пищу корабельных сухарей надо научиться выбирать меньшего из двух долгоносиков. Уже только поэтому можно сказать, что у меня нет возражений против того, чтобы Моаху стал номинально британским владением.

Стивен Мэтьюрин, будучи агентом разведки, связанным главным образом с делами флота, на протяжении многих лет испытывал раздражение, тревогу и глубокую печаль по поводу деятельности поклонников Наполеона среди высокопоставленных и хорошо осведомлённых людей в британской власти, которые передавали сведения французам. Их сообщения обычно касались перемещения судов, и из-за них было потеряно несколько военных кораблей, проваливались атаки, рассчитанные на эффект неожиданности, перехватывались конвои, причём иногда до половины торговых судов оказывалось в руках врага, а также (и это обстоятельство было наиболее болезненным для Стивена и его начальника сэра Джозефа Блейна) были арестованы британские агенты во всех тех странах, которые имели несчастье оказаться в составе искусственной империи Бонапарта.

С помощью человека, работавшего на одну из французских разведок, которому надоело это занятие и который опасался предательства, Стивену и сэру Джозефу удалось узнать имена двоих изменников: Эндрю Рэй, исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства, и его друг Ледвард, важный чиновник из Казначейства; но при аресте была допущена небрежность, преследование велось без особого рвения, и в итоге оба сбежали во Францию. Очевидно, что их защитил кто-то намного более высокопоставленный и разделяющий их взгляды. Стивен столкнулся с Ледвардом и Рэем, когда тех отправили в Пуло Прабанг в составе миссии, которая должна была добиться союза между местным султаном и Францией, в то время как Стивен был политическим советником делегации, прибывшей с противоположными намерениями. И он в прямом смысле порезал их на кусочки. Но их покровителя или, возможно, покровителей ещё предстояло найти, потому что после некоторого перерыва поток информации возобновился, уже не такой обильный и касающийся не только флота, но от этого не менее опасный.

Стивен расположился за своим письменным столом в капитанской каюте, это было единственное место, где он мог удобно разложить рукописи, шифровальные книги и донесения.

«Мой дорогой Джозеф», – написал он их первым, личным кодом, который оба знали наизусть. — «Как я хочу, о как же я хочу, чтобы это, самое первое, послание как можно скорее было вам доставлено, сначала китобоем «Дэйзи», направляющимся в Сидней, а затем самыми быстрыми способами, которые имеются в распоряжении губернатора (до Индии, а дальше по суше?). Похоже, нам выпал единственный шанс на миллион. Прошу, задумайтесь: герцог, хорошо принятый при дворе, имеет орден Подвязки, при этом хромой и со своеобразными нравами…»

– Войдите.

– Так это, команда «Все наверх», сэр, с вашего позволения, – сообщил Киллик.

– Передай капитану мои приветствия и просьбу меня извинить, – ответил Стивен, метнув на стюарда змеиный взгляд.

«Все наверх». Конечно, он же слышал сигнал боцманской дудки несколько минут назад. «...Со своеобразными нравами. До того, как он получил титул герцога, завёл связи в кабинете министров, стал членом Тайного совета и получил орден Подвязки, я видел его в Голландском...»

– Войдите.

Вошли девочки, одетые в новые платьица с синими бантами на рукавах, и, улыбаясь, сделали книксен.

– Вы сказали, что хотите посмотреть на нас, когда мы будем готовы, – сообщила Сара.

– И вы прекрасно выглядите, – сказал Стивен. — Повернитесь-ка кругом.

Они медленно повращались, держа руки подальше от жёстких юбок.

– Ну просто лучшие платья в мире. Эмили, дорогая, что это у тебя за щекой?

– Ничего, – ответила Эмили и плаксиво скривилась.

– Ну-ка доставай, доставай; неужели ты опозоришь нас всех жеванием табака перед самим королём островов Дружбы? – Он протянул корзину для мусора, и Эмили медленно и неохотно выплюнула жвачку.

– Ну, ну, – сказал он, целуя обеих. – Высморкайтесь и бегите. Не заставляйте мистера Мартина ждать: нельзя терять ни минуты.

– А вы пойдёте, сэр — придёте — явитесь, если вообще сможете? – спросила Сара.

«...Я видел его в Голландском доме[19]», – дописал Стивен и, откинувшись назад, чтобы освежить воспоминания, услышал как будто из другого мира голос Джека, который обращался к толпе на палубе: к тем, кто собирался на берег, и поэтому после тяжёлого рабочего дня нашёл время и силы переодеться в выходное платье – светло-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые штаны, вышитые рубахи, широкополые шляпы с лентами и изящные лёгкие башмаки с бантиками – они стояли по правому борту; и к тем измождённым страдальцам, которые развлекались накануне вечером и пережили тяжёлый день после – по левому. Те, кто собирался на берег, где уже разожгли костры для пира, не могли дождаться, когда капитан закончит: они приплясывали на месте, и от этого припрятанные гвозди, болты и куски старого железа, похищенные ими для обмена, нестройно позвякивали.

– Повторяю для всей команды, – говорил Джек громко и веско. — Мы поднимем якорь с началом отлива. Все матросы должны вернуться к шлюпкам, как только увидят вторую сигнальную ракету; у вас будет пять минут после первой, чтобы попрощаться. Брать с собой женщин на борт запрещено. Никаких женщин, слышите?

– А как же миссис Оукс? – раздался полупьяный выкрик со стороны мрачного левого борта.

– Запишите его имя, мистер Уэст, – распорядился Джек, и те, кто стоял рядом с мясником, отодвинулись с ничего не выражающими лицами, оставив его в одиночестве.

– Команда моей гички на выход! – крикнул Джек; в скором времени он спустился по борту вниз, а Стивен вернулся к письму.

«Я видел его в Голландском доме во время мира, когда он только что вернулся из посольства в Париже. Когда дверь перед ним открылась, леди Холланд как раз говорила своим пронзительным металлическим голосом: «Я так восхищаюсь этим Наполеоном». Некоторые гости явно смутились, он же замер в тени дверного проёма, сжав руки, а лицо его осветилось, как если бы ему было даровано блаженное видение; затем он овладел собою и вошёл с обычными приветствиями. Леди Холланд побежала ему навстречу: «Какие новости из Парижа? Расскажите о вашем ужине с божественным первым консулом.»

А ещё этот человек участвовал в самых грязных вечеринках Ледварда и Рэя и, хотя он учился вместе с Ледвардом, публично никогда не показывал знакомства ни с ним, ни, конечно, с Рэем. Но окончательно меня убедил псевдоним, который они ему дали – Пилливинкс[20], мы часто встречали это имя в преступно небрежных бумагах Рэя, но не смогли истолковать.

Чтобы и вы убедились в этом, позвольте рассказать о моём источнике: это та самая женщина, которая снесла из двустволки голову мистеру Кейли несколько лет назад; и, как вы, должно быть, вспомните (а я поначалу не сумел), наш товарищ по клубу Гарри Эссекс добился замены её приговора на ссылку. Так сложилось, что она присоединилась к нам в Новом Южном Уэльсе.»

Затем последовали: сжатое описание их путешествия, того, как оно было прервано, и текущих задач; более подробный отчёт о прогулке с Клариссой, в котором он не удержался от краткого упоминания о жуках для сэра Джозефа; и, наконец, детальное изложение того, что он запомнил из разговора о Ледварде, Рэе и хромом, начиная с первого упоминания их имен, всё услышанное по дороге к берегу – а это была долгая прогулка, затянувшаяся ещё больше из-за её стёртой ноги. Восстановить точную последовательность рассказа иногда было непросто, поэтому время от времени, чтобы сосредоточиться, он смотрел в окно. Фрегат стоял кормой к берегу, ярко освещённому целым рядом костров; ночь была безлунной, пламя плясало над раскалёнными углями на белом песке, позади темнели смутные очертания деревьев, небо было иссиня-чёрным; свет от костров падал на правый борт китобоя; а вдоль всей их линии под звуки ритмичной песни и барабанов плясали стройные молодые смуглые фигуры. Они чередовали многочисленные танцевальные па с чёткостью и совершенством, которым позавидовала бы даже гвардейская бригада. Вперёд, назад и поворот; поворот, назад, вперёд, пол-оборота и всё сначала, затем стоявшие рядом менялись местами, причём их шаги и плавные движения рук идеально совпадали. В середине за кострами был сооружён временный навес из пальмовых листьев, там рядом с вождями сидел Джек, а затем другие знатные люди; справа от них Кларисса с мужем, затем Уэйнрайт и доктор Фальконер, Рид, Мартин и девочки, теперь уже с цветочными венками на шеях – они смотрели вокруг с изумлением и восхищением. Все медленно и рассеянно потягивали каву из кокосовых чашек, наполняемых из родовой чаши, стоявшей перед вождём.

Стивен вернулся к шифрованию; перед глазами у него все ещё маячили отблески костров, и он вычеркнул несколько строк, в которых последовательность была неправильной. Он опасался, что будет не в силах передать совершенно убедительный, искренний характер слов Клариссы, но их точное воспроизведение, со всей несвязностью изложения, могло бы этому поспособствовать.

Когда он в следующий раз отвлёкся, то осознал, что уже какое-то время не слышит ни песен, ни барабанов, их сменил глухой гул, напоминающий рёв толпы на корриде: оказалось, что на берегу теперь идёт кулачный бой. Он постоянно слышал о таких развлечениях, но на удивление никогда не видел официальных соревнований – только потасовки между юнгами в предыдущих плаваниях или драки на причале. Схватка показалась ему несколько необычной. Стивен взял свою маленькую подзорную трубу, которую всегда держал под рукой, и первоначальное недоумение подтвердилось.

Две молодые женщины, красивые и хорошо сложенные, били друг друга голыми руками. Дрались яростно, в полную силу, и, судя по крикам зрителей, обмен ударами был достойным с обеих сторон. Кларисса смеялась, девочки, похоже, не знали, как к этому относиться, некоторые матросы и все островитяне поддерживали одну или другую девушку с величайшей горячностью. Но в самый кульминационный момент, когда ни одна из соперниц ни на йоту не сдавала позиций, по непонятной Стивену причине старый вождь ударил по чаше для кавы, слуга продудел в раковину, и в поединок вмешалась сестра вождя, так что обе девушки отступили и разошлись, одна при этом потирала щеку, а другая грудь. Моряки, которым нравилось зрелище, издали вопль разочарования, но практически сразу с другого конца линии костров принесли запечённых кабанов и собак, рыбу и птицу, завёрнутых в листья, ямс, плантаны и плоды хлебного дерева.

Часы Стивена издали тонкий серебряный перезвон, и, взглянув на кипу бумаги, столь неосмотрительно им исписанную, он взмолился: «Пресвятая Мария, матерь Божья, это никогда не кончится, а у меня уже глаза закипают и готовы вытечь». Он надел на свечу зелёный абажур, вытер слезы, сменил очки и открыл новую шифровальную книгу.

Он не отвлекался до тех пор, пока громкий рёв не выдернул его из омута механической работы. Неуклюжий Дэвис лежал лицом в песке, а на нём сидел здоровенный островитянин, удерживая его внизу ломающим руку захватом. Вероятно, Дэвис подал какой-то знак или что-то сказал, потому что островитянин выпустил его, помог подняться и крайне доброжелательно сопроводил обратно к товарищам.

Часы Стивена опять прозвонили, и, пока они отбивали время, взлетела первая ракета. «Оох!» – вскричали все, а затем «Аах!» – когда ракета взорвалась. Он успел зашифровать едва ли ещё четверть страницы, когда взорвалась вторая ракета, послышались команды, а затем прибыли шлюпки. Отдельные матросы умудрились упиться кавой вождя, но большинство поднялись на борт очень тихо, и там их вполголоса поприветствовала якорная вахта.

Пересчитав всех овец, Джек заглянул в каюту.

– Я тебе не помешал? – спросил он с порога.

– Ни за что в жизни, дорогой мой. Я просто переписываю: сейчас закончу этот кусок, и я в твоём распоряжении.

Много лет назад Джек, сам по себе неглупый и сведущий в морских делах, догадался, что Стивен не просто корабельный хирург и не только человек, к политическим советам которого в вопросах отношений с иностранцами следует прислушиваться капитану; постепенно его связь с разведкой стала настолько очевидной, что не было ничего странного в том, что он составляет зашифрованные сообщения, иногда на удивление длинные.

Закончив отрывок, Стивен положил поверх бумаг небольшой свинцовый грузик и сказал:

– Полагаю, ты приятно провёл вечер.

– Действительно, очень приятно, благодарю. Вождь был очень щедр, необыкновенно щедр; а ещё никто не сбежал, не было ругани, драки были только для развлечения, мы поужинали по-королевски, какая же вкусная была черепаха, Стивен! Но, боюсь, Бондену и Дэвису с утра понадобится твоя помощь, и ещё Эмили стало плохо.

– Что с ними случилось?

– Бонден побоксировал с местным, и ему свернули нос; у Дэвиса сильный вывих после борцовского поединка, и кто-то рассказал Эмили, как делают каву, которую она пила.

– Теперь она знает даже больше, чем я.

– Ну, они садятся вокруг огромного котла и жуют корни кавы, и хорошенько разжёванное выплёвывают в котел, и так продолжается, пока не наберётся несколько галлонов, а затем оставляют бродить. Когда она про это узнала, её стошнило, хотя к тому времени она и без того уже съела чрезвычайно много сахарного тростника и выглядела очень нездорово.

– Полагаю, она выживет.

– Думаю написать Софи перед сном. Хочешь ей что-нибудь передать?

– Мой сердечный привет, конечно. Я надеялся написать Диане, но сомневаюсь, что у меня останется время на что-либо, кроме краткой записки.

– Тогда не буду тебя больше отвлекать, – сказал Джек, проходя к столу в дальнем конце просторной каюты. Они скрипели перьями, пока приглушённый звон склянок раз за разом отсчитывал время. В какой-то момент Стивен услышал, как Джек на цыпочках удалился в свою спальную каюту; и мало-помалу первый шифр был переведён во второй, практически неприступный.

В конце концов, когда зрение уже предельно утомилось от перескакивания с одной страницы на другую, он снял очки, закрыл ладонями глаза и сильно нажимал на них в течение нескольких минут. Пребывая в как будто пронизанной искрами темноте, он услышал свисток боцмана и его громкий решительный голос: «Все наверх, с якоря сниматься. Все наверх. Живее, живее, сони», а когда убрал руки от лица, то увидел на берегу первые признаки начинающегося дня.

Из-за необходимости спешить ещё сильнее он отступил от первоначального текста. «Я не знаю, как это осуществить, но постараюсь отправить её в Англию с копией этого сообщения; могу ли я рассчитывать на ваше покровительство для неё? Я не слишком сведущ в законах, но опасаюсь, что, хотя она теперь и жена морского офицера, ей могут досаждать из-за того, что она вернулась раньше положенного срока. Она уже сообщила нам сведения, равных которым по ценности не так много попадало в наши руки; не исключено, что она может рассказать больше, если обращаться с ней крайне осмотрительно; и, помимо всего прочего, я очень хорошо к ней отношусь. Её неприкосновенность обоснована с политической точки зрения; а с неофициальной это наш долг. И наконец, дорогой мой Джей, не могли бы вы передать вложенную записку моей жене?»

Весь этот последний час снаружи доносились бестолковые крики и вопли, едва проникавшие в его сосредоточенное сознание. Когда он привёл бумаги в порядок, с носа донёсся крик «Якорь вышел!»; в каюте было уже совсем светло. В дверь постучался мистер Адамс.

– С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, если у вас есть что-то для отправки в Сидней, нужно это немедленно упаковать. У меня его пакет, и он ещё не запечатан; а как только мистер Уэйнрайт проведёт нас по фарватеру, он заберёт корреспонденцию на «Дэйзи».

– Эта чёртова кат-таль будет когда-нибудь основана? Уснули что ли? – вопросил капитан Обри очень громко и внятно, и крайне недовольно.

Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс ошарашенно переглянулись: они, конечно, уже слышали намного больше команд помимо тех, что обычно подают при снятии с якоря, звучавших и громче и более раздражённо, но никогда – настолько грозно, и Стивен вполголоса сказал, размахивая последним листом:

– Только чернила высохнут, и я ваш.

Они упаковали бумаги, запечатали, обмотали шнуром, завязали и снова запечатали; к ним спустился Оукс, чтобы узнать, всё ли готово. «Через четыре минуты», – был ответ, и, поднявшись на палубу, они обнаружили, что капитан Обри смотрит на часы, Уэйнрайт переминается на переходном мостике, а команда его шлюпки беспокойно поглядывает вверх. Наспех попрощавшись, вельбот отвалил; ветер наполнил фор-марсель «Сюрприза», и, затаив дыхание, они обошли с наветра самый дальний отрог рифа.

Стивен стоял на самой корме, глядя на Аннамуку, которая всё уменьшалась, а став совсем маленькой, начала перемещаться по кругу, пока не оказалась на траверзе, а «Сюрприз» тем временем пересёк отчётливо заметную линию, где цвет воды внезапно сменился с сине-зелёного на ярко-синий; она обозначала границу между местными течениями и ветрами с одной стороны и постоянным ост-зюйд-остом с другой. Долгий плавный поворот, в котором корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, привёл к тому, что ветер теперь дул прямо в борт, и капитан Обри постепенно прибавлял парусов; после того как поставили брамсели, он задал курс норд-норд-ост, полрумба к осту, и спустился вниз, оставив за собой тревожную тишину.

Его завтрак был на столе, но, хотя накрыто было на двоих, обычного компаньона на месте не оказалось.

– Так это, он всё ещё в лазарете, – объяснил Киллик. – Приводит в порядок Дэвиса и Бондена. Могу быстренько за ним сходить.

Джек отрицательно покачал головой и налил себе кофе. «Чёртовы салаги», – пробормотал он про себя.

На самом деле Стивен занимался скатыванием пилюль в аптечной кладовой и вполуха слушал объяснения Мартина, почему тот бросил его ради доктора Фальконера. Объяснения эти не были правдой, и Мартин, чувствуя их неубедительность, всё глубже погружался в многочисленные подробности, что ещё больше роняло его в глазах Стивена. Доктор ничего не имел против лжи как таковой, и его не обижало её умелое использование, но одним из самых привлекательных качеств Мартина как раз была простодушная честность.

А в сам лазарет, где Бонден и Дэвис лежали со всеми надлежащими удобствами, поскольку всё то немногое, чем могли помочь медики, было сделано, спустились посетители, чтобы поведать, как тем повезло избежать капитанского гнева на палубе.

– Я его не видел таким взбешенным с тех самых пор, как он вернулся на посудину в Драй Тортугас и обнаружил, что мистер Баббингтон не доглядел и канаты запутались, – рассказывал Плейс.

– Там был крыж с крестом, – сказал Бонден голосом человека, страдающего от очень сильной простуды или только что сломавшего нос. — Кошмарное зрелище. Он заткнул бедного мистера Баббингтона так, что тот чуть не плакал. Прямо жалко было смотреть.

– Это было ничто по сравнению с сегодняшним, – заметил Арчер. – Там были невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии, а здесь вражда между оуксовцами и остальными, мы из-за этого чуть не пропустили отлив. Не удивлюсь, если он в ближайший понедельник прикажет выпороть всю команду, а в довершение боцман выдерет своего помощника.

– Моя совесть чиста, как ни крути, – заявил Уильямс.

– Это послужит тебе большим утешением, когда твоя рубаха намокнет от крови в понедельник, дружище.

– Он заставил перевооружать распускной шкентель семь раз, прежде чем его устроило: ругался просто свирепо.

– Распускной шкентель, ха-ха. В ближайший понедельник вы с ним поближе познакомитесь, – высказался Неуклюжий Дэвис со своим редким скрипучим смехом.

Рассвет понедельника был свежим и ясным, он озарил вахту правого борта, которая продвигалась к корме, драя палубу мокрым песком, затем кусками песчаника, и после этого швабрами. Солнце уже поднялось, когда они приблизились к шпилю; на нём сидел Уэст, закатав штаны, чтобы не замочить их в надвигающемся потоке. Восход обычно служил поводом пообщаться и обменяться старинными остротами вроде «Ребята, это опять мы» и «Как вам работёнка, нравится?» Но сегодня было слышно только добросовестное скрипение песчаника, стук вёдер и отдельные негромкие замечания вроде: «Не забудь протереть под той старой решёткой, Джо». И это несмотря на яркость дня, лёгкий и плавный ход корабля, бодро поднимавшегося на волны зыби, и благоприятный восточный ветер, который рябил поверхность моря, неся с собой восхитительную прохладу.

В семь склянок дали сигнал поднять гамаки, и вахта левого борта взбежала на палубу в образцовом порядке – каждый тащил тугую, тщательно обвязанную скатку; старшина укладывал их в сетку номером вверх с такой преувеличенной аккуратностью, как будто ожидался адмиральский смотр. Но и среди этой вахты никто не радовался, ни когда они только вышли на солнечный свет, ни полчаса спустя, когда просвистали к завтраку.

Старые сюрпризовцы, то есть те, кто был с капитаном Обри в предыдущих плаваниях, естественно, столовались вместе, хотя это подразумевало присутствие Неуклюжего Дэвиса, что часто было неприятно, а иногда и опасно; они молча слушали его рассказ о том, как капитан появился на палубе чуть свет и пожелал доброго утра мистеру Уэсту таким ледяным тоном, что у того наверняка яйца отмёрзли.

– А ещё тоже, – сказал Уилсон, – он грозно пялился в ту сторону, откуда дует ветер, и ходил туда-обратно в ночной рубашке, как лев, ищущий, кого бы сожрать.

– Мне ничего не сделают, – заявил Плейс. — Я всего лишь делал то, что велел мой офицер. А он сказал: «Крепи, Плейс, лопни твои глаза». Ну я и закрепил, хотя знал, что мы так можем выйти из ветра. А затем другой кричит: «Трави, трави там на носу. Трави, Плейс, чтоб тебя разорвало». Ну я и потравил. Иначе это был бы мятеж. Я невинен как стадо ягнят.

Падин не без труда выговорил, что Господь едва ли создавал более прекрасное утро и более благоприятный ветер, такое должно бы смягчить даже сердце Гектора, а то и самого Понтия Пилата. Падина уважали за доброту к пациентам лазарета и за те страдания, что ему пришлось перенести в Ботани-Бэй; считалось также, что он набрался мудрости от доктора, так что некоторых его слова успокоили.

Но спокойствие это оказалось безосновательным и полностью исчезло незадолго до шести склянок предполуденной вахты, когда на квартердеке появились офицеры и мичманы в мундирах и треуголках, все при саблях или кортиках. Пуллингс распорядился установить решётку, а мистер Адамс взбежал по сходному трапу со Сводом законов военного времени в руках. Как только пробило шесть склянок, помощники боцмана просвистали «Всем присутствовать при наказании», и команда фрегата потянулась к корме беспорядочной толпой, отчего появилось некое ощущение коллективной вины.

– Всех женщин вниз, – скомандовал капитан Обри. Сара и Эмили исчезли, а Пуллингс, стоявший рядом, сообщил:

– Миссис Оукс уже у доктора, сэр.

– Хорошо. Продолжайте, капитан Пуллингс.

На «Сюрпризе» в его нынешнем статусе не было старшины корабельной полиции, поэтому Пуллингс сам вызывал нарушителей из толпы, и когда те выходили, оглашал их проступки капитану. Первым был Уэйтман.

– Дерзость и пренебрежение долгом, сэр, с вашего позволения.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? —спросил Джек.

– Невиновен, ваша честь, Богом клянусь.

– Кто-нибудь из офицеров хочет что-то сказать в его защиту?

Он немного подождал; ветер пел в такелаже, офицеры рассеянно смотрели по сторонам.

– Раздевайся, – приказал Джек, и Уэйтман медленно стянул с себя рубаху.

– Привязать его. – Помощники боцмана подняли руки наказуемого выше плеч, прикрутили его запястья к решётке и доложили:

– Привязан, сэр.

Адамс передал Свод. Джек обнажил голову, то же сделали офицеры и мичманы. Затем он зачитал:

– «Никто из служащих во флоте или принадлежащих к нему не должен спать во время своей вахты или нерадиво исполнять вменённые ему обязанности, или покидать свой пост под страхом смерти или иного подобного наказания, которого потребуют обстоятельства дела». Двенадцать ударов.

А затем старшему помощнику боцмана:

– Ваулз, исполняйте свой долг.

Ваулз вытащил «кошку» из красного суконного мешка, флегматично занял своё место и, когда корабль поднялся на волне, нанёс первый удар. «Господи!» – оглушительно заорал Уэйтман.

Миссис Оукс и Стивен подняли головы на крик.

– Там сейчас происходит экзекуция, – пояснил доктор. – Некоторые матросы вели себя неподобающе при подъёме якоря.

– Оукс мне так и сказал, – откликнулась она, слушая повторяющиеся вопли без явных эмоций. – Сколько ударов капитан обычно назначает?

– Не слышал, чтобы больше дюжины, да и даже столько крайне редко. На его кораблях порка — нечастое явление.

– Дюжину? Боже, вот бы удивились в Новом Южном Уэльсе. Там был один ужасный тип, судья, так он назначал удары только сотнями. Доктор Редферн терпеть его не мог.

– Знаю, дорогая. И я тоже. Глубоко вдохните, пожалуйста, и задержите дыхание. Очень хорошо. Достаточно, – произнёс он наконец. – Можете одеваться.

– Вы говорите это точно таким же тоном, как милейший доктор Редферн, – сказала Кларисса из-под складок своего синего ситцевого платья и, вынырнув из его горловины, продолжила: – Я была готова молиться на него, когда он сказал, что я не беременна и не…. не заразилась. Хотя могло случиться и то и другое. Меня очень часто насиловали.

– Мне жаль, очень-очень жаль, – сказал Стивен.

– Для некоторых девушек это могло быть убийственно, но для меня не имело особого значения, лишь бы не было последствий.

Старый, измотанный, потрёпанный китобой, с «вороньим гнездом» на мачте, с котлом для вытапливания ворвани, заросшей грязью палубой и такими же убогими бортами направлялся в Пабэй, северо-восточный порт Моаху, на территории Калахуа, едва продвигаясь против отлива под единственным фор-марселем с синими заплатами.

В «вороньем гнезде» шкипер, ещё более обтрёпанный, в безобразной круглой шляпе, стоял вплотную к своему небритому помощнику; оба занимались оценкой ветра и расстояния между мысами по обеим сторонам от входа в бухту.

– Нам придётся выбираться отсюда двумя галсами по стоячей воде или с отливом, – сказал Джек, и они снова стали изучающе смотреть вдаль, где обширный защищённый залив сужался перед входом в собственно гавань.

– Мы совсем скоро окажемся в самом узком месте, сэр, – заметил Пуллингс.

Джек кивнул.

– Не вижу ни малейшего признака батареи ни на одном из берегов, – сказал он и, когда они приблизились к сужению, крикнул вниз:

– Мистер Уэст, потравите шкоты и отдайте верп.

– И никакого капера тоже не видать, – продолжал Пуллингс. — Та бокастая округлая посудина прямо у берега, где впадает ручей, смахивает на торговца пушниной из Нутки, или была им когда-то.

Джек снова кивнул; какое-то время он рассматривал судно в подзорную трубу и, немного помолчав, произнёс:

– Должно быть, это «Трулав». Его именно там кренговали, когда Уэйнрайт его оставил. Течь устранили. Реи подняты, паруса привязаны, сидит глубоко: припасы и вода не иначе уже на борту.

– Вряд ли можно найти лучший пример, доказывающий основной тезис доктора Фальконера, – говорил Стивен, стоя с Мартином на крюйс-марсе. – Остров явно вулканического происхождения, кое-где с наложением кораллов, а по краям рифы. На вершине той горы в форме усечённого конуса, которая возвышается позади зубчатых холмов, наверняка кратер. Без сомнения, это тот самый вулкан, который он хотел исследовать. И действительно, над ним есть какое-то облако, вполне возможно, что это дым.

– Определённо. Более того, чрезвычайное богатство растительности как раз обусловлено вулканической почвой; только подумайте, что этот непроходимый лес... я сказал непроходимый, но сейчас заметил дорогу, идущую вдоль ручья.

– А ещё берега – где-то кораллы, где-то чёрная лава; убеждён, что извержения периодически повторялись.

– Нам известно о подводных извержениях невероятной силы.

– По словам сэра Джозефа Бэнкса, Исландия отличается не только удивительными птицами, вроде кречета, утки-каменушки и обоих видов плавунчиков, но и уникальной вулканической активностью почти круглый год.

Джек вспоминает стихотворение английского поэта 17 в. Роберта Геррика, но путает слова. (Здесь и далее примечание переводчиков.)

Вольная цитата из Библии (Быт. 40:13)

На площадку третьей мачты (лат.)

Десять узлов (лат.)

«О венерических болезнях» (лат.)

Сленговое название гороховой каши.

Жирный пудинг с изюмом.

Montagne (фр.) – «Гора». Так назывался якобинский блок в Законодательном собрании Франции.

Jacobin (фр.) – якобинец.

Английская пословица: Idle hands are the devil's workshop (Праздные руки — игрушка дьявола). В оригинале игра слов: hands означает и «руки», и «рядовые матросы».

Я не тот, каким был прежде (лат.).

Sebi confectio discolor – пёстрая выпечка на сале (лат.).

Игра, аналогичная нардам. Также называется «короткими нардами».

«Да здравствует император» (искаж. фр.).

Обыкновенный стáрик — морская птица из семейства чистиковых.

Более 180 кг.

Свинья (ирл.).

Петроний, «К деве».

«Голландский дом» — загородное поместье в Кенсингтоне, служившее литературным и политическим клубом, а также общественным центром партии вигов.

Pillywinks (англ.) – тиски для пальцев, старинное орудие пытки.

Так в тексте. Очередная оговорка Обри.

См. Апокалипсис, 17:3-4.

Будем и мы таковы, когда нас Оркус настигнет, Ну, а покуда живёшь, пей и гуляй, коли так! – Петроний, «Сатирикон», гл. 34. Пер. с лат. под ред. М. Гаспарова.

Хандредвейт, или английский центнер — 50,8 кг.

Фернан Мендеш Пинту (1509—1583) — португальский писатель и путешественник.

Фраза, сказанная по поводу выхода очередного тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Приписывается герцогу Глостерскому или герцогу Камберлендскому.

Строка из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (1621-1678) «К стыдливой возлюбленной», пер. М. Фрейдкина.

Примерно 55,5 м.

В католицизме цикл молитв, читаемых по традиционным чёткам.

Из проповедей Джона Донна (1572–1631) .

Моя вина, моя величайшая вина (лат.) – формула покаяния у католиков.

Сленговое название Плимута.