Я проснулась от громких голосов где-то рядом, и не смогла узнать ни одного. Но одно ясно — нет качки. И вообще мы определённо на земле, за прошедшую неделю я не ночевала на земле ни разу, только на корабле, и теперь уж до смерти, наверное, не перепутаю. Мы остановились в Хакусах? Жене там понравилось, и он решил задержаться?

Я открыла глаза и не поняла ничего. Невысокий потолок, бревенчатая стена. С другого боку — печка. Почему я решила-то, что печка? Да потому что как была у деда на даче, из камня или кирпича, белёная. Холодная. Ну да, летом печку топят только от сырости, а тут вроде сухо.

Вот-вот, я помнила воду, много воды. Что было-то? И что сейчас? Что за странная постель, что за полосатая шторка, за которой голоса, почему мне кажется, что из подушки солома торчит? Или это вовсе не подушка, а так?

А надета на мне была какая-то рубашенция, длинная, из плотного льна. Откуда только взяли?

Я попыталась встать — и ничего у меня не вышло. Голову от подушки ещё оторвала, а вот дальше — уже нет. Ничего себе я обессилела-то!

— Ой, шевелится! — вдруг услышала я.

Шторка заколыхалась, в мой закуток заглянула круглолицая голова, вроде принадлежащая девочке.

— Неужто? — спросила женщина постарше, в годах, если судить по голосу.

Тяжёлые шаги, шторку отдёрнули.

— Жива, болезная? Или тебя того, величать вашей милостью? Или как там у вас принято?

Женщина габаритная, в рубахе и юбке, голова платком повязана.

— Чего? — я решительно не понимаю, о чём она.

— Как звать-то тебя, помнишь?

— Женя… Евгения Ивановна Белохвост.

— Чего? Ну и имена у вас там, в вашей этой, как её, в общем.

— Чего тебе не так? Имя как имя. Сама-то кто? — что-то я не была готова демонстрировать вежливость, терпение и хорошее воспитание.

— Пелагея я, Воронова вдова, — сообщила женщина.

— Скажи мне, Пелагея, будь ласкова, муж мой где?

Та вытаращилась, будто я спросила её о чём-то несусветном.

— А я почём знаю, где? Ты без мужа была, при тебе были две бабы да сундуки, и всё, не было никакого мужа!

Чего? Какие две бабы, какие сундуки?

— Мы в Хакусах?

— Мы в Поворотнице. Знать не знаю ни про какие Ха…

— Хакусы. Там источники, минеральные. Турбаза. Или как оно там называется.

— Целебные источники далеко на севере, это нужно с местными договариваться, чтоб попасть. А тебе сейчас не с руки, я думаю. Ноги не держат — а туда же, бежать.

Я ничего не понимала.

— Но мне туда нужно, там должен быть мой муж. Евгений Ильич Белохвост, «Домо-Строй», слышала о таком?

— Отродясь не слышала, — покачала головой Пелагея, и опустила шторку. — Меланья, сбегай до берегу, скажи приезжим — очухалась их барыня.

Топоток ног, дверь скрипнула — кто-то, какая-то неведомая Меланья, побежала до берегу. Мне ж нужно было не до берегу, а до некоторых первейших надобностей.

— Пелагея, — проскрипела я.

Громко не вышло, и вообще я ощущала себя какой-то больной и разбитой.

— Чего тебе? — даже не заглянула, так спросила.

Я вцепилась в край лежанки и оторвала себя от неё. Голова нещадно кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Но встать нужно.

— Ты куда собралась, болезная? Ложись-ка обратно!

— Мне того, выйти. Туалет, нужник, яма — что у вас тут? — я почему-то подумала, что биотуалета не завезли.

Правильно подумала, потому что Пелагея, ворча под нос, что всяким барыням непонятным не лежится, принесла ведро — жестяное ведро, и судя по его виду, оно примерно для такого дела и служило.

И к тому моменту, когда Меланья привела в дом кого-то ещё, я уже снова была водворена на лежанку за печкой и за шторкой, где пребывала совершенно без сил.

— Что, говоришь, пришла в себя? — спросила сурово ещё какая-то неизвестная женщина.

— Сама глянь, коль мне не веришь, — недружелюбно ответила Пелагея.

Шторка снова открылась, и зацепилась за крючок на стене, и я узрела женщину, выглядящую ещё страннее Пелагеи. Высокая, худая, как жердь, на голове — чепец, вот прямо чепец, белый такой, из-под него седые пряди выбиваются. Сама в коричневом — юбка в пол да жилетик какой-то, спереди зашнурованный. И рубаха под всем этим.

— Очнулись, значит. И что это на вас нашло? Думали, всё быстро закончится? Так не выйдет.

— Что закончится? — я в душе не ведала, о чём она вообще. — Вы что мне тут говорите такое?

— Мне велено было сопровождать вас и приглядывать за вами, и не думайте, что раз мы добрались, то вы останетесь без присмотра.

— Я вас не понимаю, — я прикрыла глаза.

— Да отойдите же, коряга болотная, — пошипела ещё одна женщина, и отпихнула эту, в чепце. — Госпожа Женевьев, родненькая, вы очнулись! Хорошо-то как!

Эта была пониже, попышнее, юбка у неё кирпично-красная, а жилетик — чёрный. И чепец другой, понаряднее, и кудряшки из-под него светлые.

Кто-кто? — подумала я про себя. Какая ещё Женевьев?

— Я очнулась, и я не могу понять ничего. Может быть, вы подскажете, где мой муж?

Обе переглянулись, потом разом посмотрели на меня.

— Ваш муж? Но ваш муж благополучно скончался пять лет назад, и вам это было отлично известно, — сообщила худая.

— Или вы вводите меня в заблуждение, только не знаю, зачем это вам, или просто не в курсе дела. Мы вчера — или когда там, сколько я тут лежу? — пришил в Хакусы, и там я упала в воду, когда садилась в лодку.

— Про лодку и воду всё верно, упали, — кивнула тощая. — Или сами бросились, мне то неведомо. Только вода-то тут холодная, и затея ваша не удалась, никуда вы не делись. А потом и вовсе генерал пришёл и вас вытащил, сказал — нечего.

— Какой ещё, на хрен, генерал? — так-то я и посильнее могла загнуть, но решила пока события не форсировать.

— Какой здесь крепостью командует, — пожала плечами тощая.

— Госпожа Женевьев, ну как же так, вы же всё помнили ещё вчера утром, когда мы подплыли к этой бухте, и говорили — что даже с края света есть путь обратно, так и говорили, — пухленькая чуть не плакала.

— Я? Говорила?

Вчера я говорила с Геннадием, сказала, что уволю к чертям, если не выбьет оконные блоки. И потом ещё с Женей, чтоб на берег не ехать, а он не послушал. И потом ещё старичок-бурундучок…

Видимо, я произнесла всё это вслух, потому что обе тётки непонятные снова переглянулись, и пухлая сказала худой:

— Что-то госпожа совсем заговаривается. А она вообще здорова?

— Нет, конечно, — отозвалась я. — Думаю, вам нужно позвонить в город и сообразить, как увезти меня туда, наверное — в больницу. Томографию делать, или что там ещё нужно в таких случаях. Рентген. И анализы сдавать.

— Рехнулась, что ль? — нахмурилась худая.

— Так немудрено, с такой-то жизни, как вы тут мне нарассказывали, бедная баба, кто вообще такое вынесет, — прозвучала Пелагея из-за шторки.

— Скажи-ка, Пелагея, кто у вас тут больных смотрит? — пухлая женщина смешно упёрла руки в боки и глянула на хозяйку.

— Кто-кто, я и смотрю, — пожала плечами та.

— Ты целитель? — о, ещё и брови нахмурила, тоже смешно.

Только смеяться сил нет.

— Я — кто?

— Как кто? Маг-целитель? Нам тут абы кого не нужно, ясно? — повысила она голос, смешно и как будто неумело.

Пелагея оглядела собеседницу внимательно, будто та сказала какую-то ерунду.

Впрочем, так оно и было. Какой ещё маг-целитель, вы скажите? Тут бы терапевта приличного, а может, и кого посерьёзнее. Честное слово, не буду больная в офис ходить, возьму больничный и ответственно пролечусь всё время, сколько скажут!

— Ты, Марья, руки-то в боки не упирай и валом на меня не иди, — сказала. — Я барыне твоей не враг. Понимаю, что ей тоже деваться-то и некуда, приказали — и поехала, и теперь ей тут вековать, сколько бог даст. Но хорошо или плохо, долго аль нет — это уж как сложится, и как сами сложите — тоже. Будешь голосить да требовать — и первой весны не увидишь. Глаза пошире раскроешь да сообразишь, что и как — глядишь, и приживёшься. Поэтому ты горло почём зря не рви, да ножками не топай — целее будут. Смотри, слушай и соображай — что у вас теперь и как.

— Прости, — вздохнула пухленькая Марья, подумав. — Но ты ж понимаешь, нам же нужно госпожу Женевьев поставить на ноги. Она ж и в воду холодную упала вчера, и теперь лежит, не шевелится! Она же даже в Бастионе каждое утро, поднималась и по камере ходила — говорила, что если не будет ходить, то совсем рассыплется, а ей ещё отомстить врагам и клеветникам нужно. Нет, я сама не слышала, — вздохнула Марья, — мне рассказывали, когда спрашивала о ней, я-то не в соседней камере была, не рядом. И потом тоже, пока добирались, а сама понимаешь — добирались долго и сложно, два месяца без малого. Она ж говорила всё время, что не всё ещё потеряно, и справедливость непременно победит, потому что иначе не бывает, и потому что бог за всем приглядывает, и не оставит дело так.

— Бежать, что ль, собралась? — нахмурилась вторая тётка, тощая.

— Отсюда не сбежишь, — покачала головой Пелагея. — И зачем? Жить и тут можно.

— А вы госпожа Трезон, вообще помолчите, — сверкнула на тощую глазами Марья. — Вас вот забыли спросить, кому куда бежать.

— Так придёт время, спросите ещё, — усмехнулась та, не пойми, чему.

— И не подумаю. Господина дознавателя при вас больше нет, и господина кардинала тоже нет. Никого нет, только вы. А госпожа оклемается и посильнее вас будет, ясно вам? — теперь Марья наступала на тощую госпожу Трезон.

— Поговори у меня, — нахмурилась та.

— А и поговорю. Нет больше вашей власти тут, ясно?

— Это мы ещё посмотрим, — хорохорилась тощая, но что-то мне подсказывало, что полной уверенности у неё нет.

— А ну брысь обе, — сверкнула на них глазами Пелагея, и обе посторонились, пропустили её к моей лежанке. — Меланья, неси кисель.

Я наконец-то смогла разглядеть Меланью — девочка-подросток, с длинной чёрной косой, немного похожая на Пелагею. Дочка? Она с поклоном подала керамическую чашку и деревянную ложку, Пелагея приняла.

— Придержи, — кивнула на меня.

Девочка подошла, приподняла меня за плечи — с той бесцеремонностью, которая говорит об опыте — а Пелагея зачерпнула ложкой кисель и понесла к моим губам.

Ну вот, дожила, с ложки уже кормят. Это было… как-то неправильно это было, я ж должна сама. Но сама не могу, губы-то еле шевелятся, и глотаю тоже еле-еле. Кисель оказался черничным, несладким, вкусным. Самое то, что я могу сейчас проглотить.

Небольшая чашка вскоре показала дно, и Меланья опустила меня на подушку.

— А воды… можно? Запить, — проговорила я.

Сил как не было, так и нет, и ещё голова разболелась.

— Чего ж нельзя-то, — Пелагея кивнула Меланье, и я услышала, как что-то открывается, дальше определённо зачерпнули — канистра с водой у них тут, или бак?

Девочка принесла глиняную чашку, подала Пелагее, снова приподняла меня и придержала, а старшая помогла мне напиться.

Дальше я снова дремала за шторкой, пытаясь найти такое положение, чтобы не ныла голова. Но увы — слева в лоб как будто гвоздь забили, и как ни поверни эту самую голову, лучше не будет.

— Чего мечешься? — это снова Пелагея. — Твоих я на двор отправила, пусть там пока, потом разберёмся. Нечего им тут базар устраивать посреди избы.

— Есть что от головы? — пролепетала я.

— Чего? — не поняла хозяйка.

— Голова… болит. Кажется, сильно.

Дома я при малейших признаках такого вот приступа боли хватала и пила какое-нибудь лекарство, и с собой в сумке у меня всегда что-то было. А если так прихватит, что и таблетки не помогают — то кто-нибудь ставил мне укол обезболивающего. На работе — Алина, дома — Женя, ему пришлось научиться. А тут что делать?

Вообще я на здоровье не жаловалась. Ну, как у всех — немного суставы, временами голова, в последний год замордовал гастрит, и вот ещё зрение резко стало садиться, мне говорили — работать за компьютером в очках, я сопротивлялась, потому что не люблю очки, но весной уже поддалась, и в очках стало проще. А в остальном, ну… просто сил нет, это ж отдохнуть надо, и силы придут, так?

Пелагея коснулась моего лба — пальцы у неё оказались сухими и тёплыми. Подержала немного.

— Да, что-то у тебя там нехорошо. Погоди, я сейчас.

Она опустила за собой штору, и я слышала сквозь дрёму, как говорила девочке — найти какой-то лист, согреть воды в кухне, и что-то ещё сделать.

— Пей, — внезапно я оказалась приподнята Меланьей, а Пелагея снова из ложки выпаивала мне что-то, какой-то отвар.

Отвар был горьким, но сейчас это казалось правильным — унимало тошноту.

Впрочем, ненадолго. Стоило им только вернуть меня в горизонтальное положение и уйти за шторку, как я поняла — номер не прошёл. Затошнило неимоверно, но я смогла всего лишь повернуться к краю лежанки и свеситься на пол — чтобы меня вывернуло на доски пола, а не прямо в постель.

Следующее пробуждение случилось… когда-то. Я совершенно не представляла, сколько времени провела во сне. Или это был не сон?

По привычке глянула на левую руку… часов не было. Точно, я же их не надевала после того, как ухнула в воду возле Ярков, там-то легко отделалась — быстро сняла и просушила, и часы, и телефон. Поэтому… без часов и телефона. Я не знаю, где все мои, и мои тоже не знают, где я.

Попробовала подняться — можно, голова уже не кружится. Слабость есть, но ничего страшного, утром она всегда есть, нужно просто встать и пойти, и всё наладится.

Я села на своей лежанке, схватилась за край — так, резко вставать не нужно. Глянула на пол — никакой обуви, ни моих треккинговых кроссовок, ни тапок каких, ничего. Правда, пол чистый.

Спустила ноги на пол, поднялась — держась за стенку. И выглянула из-за шторки.

Моя лежанка была устроена между печью и стеной, наверное, зимой это самое тёплое место. Но сейчас печь не топили, вроде и не нужно. А вообще я оказалась в небольшой такой комнатке, где, кроме печи, стоял у окна стол, и лавки возле того стола, а окно было распахнуто в летний день и прикрыто шторкой. На шторке кто-то вышил ярко-красных петухов.

Стол был чист и пуст, а в углу примостилась бочка под крышкой, на крышке лежал ковшик. Я заглянула — вода. Хорошая, чистая вода. Напилась прямо из ковшика, очень уж в горле пересохло. И побрела дальше. Толкнула тяжёлую дверь и вышла куда-то наружу.

О, тут пристрой вроде веранды, и, кажется, готовят обед. Здесь тоже печь, только поменьше той, что внутри, и на ней стоит чугунок, из чугунка упоительно пахнет ухой. На столе в миске — нарезанная зелень, лук и укроп, что ли. Я высунулась за занавеску — и увидела неширокий двор. И там — всех знакомых мне местных обитательниц. Хозяйку Пелагею, девочку Меланью, и тех двух, что утверждали, будто ехали откуда-то. Марья и как её там? Да что такое, у меня же отличная память на имена и лица! Ка же её называли? О, вот: госпожа Трезон. Все четверо сидели на чурбачках вокруг лавки, что ли, и чистили рыбу — в тени какой-то хозяйственной постройки.

Меня заметила девочка Меланья.

— Смотрите, барыня поднялась!

Какая ж я вам барыня, думала я, пока брела к ним.

— Госпожа Женевьев, ну что же вы подскочили-то, вам лежать надо, — засуетилась Марья.

Вытерла руки о фартук — остались грязные следы, подскочила ко мне.

— Позвали бы, не нужно вам босиком ходить! Я сейчас найду ваши башмачки. И вообще что надеть. Негоже по двору в рубахе ходить, правда же?

Какие ещё башмачки и что там вообще? Я оперлась на стену той самой хозяйственной постройки и огляделась.

С одной стороны — высокие горы. Покрыты лесом, похожи на наши. И земля здесь совсем не ровная, дом Пелагеи так построен, что я сейчас вижу два этажа, а с обратной стороны, наверное, один. Дом красивый, весь в деревянной резьбе.

Ладно, а что с другой стороны? Я зашла за угол и задохнулась от открывшегося простора.

Дома спускались к берегу озера, второй берег которого виднелся далеко-далеко. И тут, и там горы. Синее небо, синие волны. На воде ветерок.

Столько воды, столько неба и столько гор, покрытых лесом такого характерного вида могло быть лишь в одном месте на земле. И я это место хорошо знала. Доводилось бывать на обоих берегах, и на самом севере тоже, а на юге — так и вовсе, живу ж рядом.

В общем, если это не Байкал, то я не знаю, кто я теперь.

Так, значит, я, всё же, не совсем потерялась. Просто нужно понять, у кого взять лодку, и чтоб довезли до цивилизации.

— Пелагея, куда отсюда ближе всего добраться? — я повернулась к хозяйке. — Северобайкальск, Ольхон, Листвянка?

Та подняла голову от рыбьих кишок и посмотрела на меня странно.

— Куда собралась-то, болезная?

— Ну как — домой. Мне нужно связаться с родными, чтоб забрали. Они ж там меня ищут, бедолаги.

— Куда это вы собрались, и каких родных себе придумали? — сощурилась госпожа Трезон, да как злобно сощурилась!

— Почему это придумала? — не поняла я.

— Потому что нечего хозяйке голову морочить, ясно? Нет у неё никаких родных! Только сын один, но он знать её не желает и сюда за ней не поедет! Муж её давно концы отдал, сама ж, наверное, и помогла, а отец и братья — так и того раньше! И всё, нет у неё никого, она просто хочет сбежать!

— Эй, как вас там, вы вообще здоровы? — я подошла к склочной бабе и потрогала её лоб, она дёрнулась.

— Не смейте меня трогать, — прошипела, того и гляди — укусит.

— Рот закрой тогда, — отрезала я. — И глупостей не говори. Особенно о том, чего не знаешь, и знать не можешь.

— Чего это я не знаю? Всё я знаю! Господин дознаватель всё мне рассказал! Всю вашу подноготную! Все-все нужные сведения про вашу подлую натуру!

— Ври, да не завирайся, — отмахнулась я.

Ну её, эту мерзкую склочную бабу. Не до неё сейчас.

— Пелагея, есть у кого лодка? Если я смогу дать знать мужу, он встретит и всё оплатит.

— Какому ещё мужу, совсем свихнулась! — завопила тощая госпожа Трезон.

— Госпожа Женевьев, да что вы говорите такое, господин маркиз давным-давно отдал богу душу, как тогда под Рождество переел — так и отдал, и даже королевский целитель его не спас, вы что, совсем ничего не помните? — Марья, вышедшая из дома с какой-то одеждой в руках, чуть не плакала.

— Всё она помнит, просто врёт! Потому что она всю жизнь врёт! Всем врала! И мужу, и королю, и на следствии врала тоже!

— Бога побойся, кто может на следствии соврать, там маг на тебя смотрит и всё про тебя сразу знает! — не сдавалась Марья. — Сразу видно, ничего ты о том не знаешь! А я там была, и меня тоже допрашивали! А ты так, примазалась! И ещё неизвестно, что тебе здесь понадобилось, и чем ты там провинилась — потому что добрых-то людей сюда не шлют! Только закоренелых преступников и невинно оговорённых, как госпожа Женевьев!

— Маг может соврать другому магу! А у неё — вся родня из магов!

— Да у неё ни капли сил-то и нету, в детстве были, а потом — нету! Госпожа Женевьев — не маг!

— Врёшь ты всё!

Ну вот, ещё каких-то магов приплели. Ладно, пусть орут, а я добрела до Пелагеи.

— Я понимаю, что ты уже многое сделала для меня, но если ты поможешь ещё раз — я не останусь в долгу. Мы богаты, мне есть, чем заплатить. Или купить, или договориться. Я умею.

— Сядь, болезная, — вздохнула хозяйка, и показала на свободный чурбачок. — Передохни.

Но я не хотела сидеть, я хотела понять, что тут творится, и как мне попасть домой. Я побрела дальше — за угол, наверное, там есть ворота или калитка?

Там были ещё постройки, наверное, в них кладовые и скотина? Или что тут у них? Вообще обуться надо было, босиком я ходить не умела и не умею.

Так, вон там, кажется, калитка. Я дошла до неё, хотела открыть… и чуть не получила по лбу, потому что калитку открыл кто-то снаружи.

Я увидела высокого мужчину в чёрном вылинявшем долгополом одеянии. Он с удивлением вытаращился на меня — что это тут такое. Взгляд прозрачных серо-зелёных глаз меня всё равно что наизнанку вывернул и потом обратно свернул.

— Что за шум тут у вас посреди белого дня? — спросил он сурово.

— А что, днём шуметь нельзя? — спросила я. — Может, вы расскажете, где взять лодку и как попасть к цивилизации?

— Куда-куда попасть? — нахмурил он свои кустистые брови.

— К людям, — сообщила я.

— А здесь-то тебе что, не люди что ли? — и смотрит так сурово, будто я ему что-то не то сделала.

Обманула со сделкой, вот. Оконные блоки зажилила.

— Так мне домой надо, — я не сдавалась.

— Далеко пойдёшь-то? — и кивает на меня. — Совсем рехнулась баба.

Я посмотрела на себя — босиком, нечёсаная да в рубахе — и только вздохнула. Ну да, в таком виде только с людьми и разговаривать, он прав. И ноги что-то снова ослабли.

— Пошли, — он крепко подхватил меня под руку и повёл обратно — к Пелагее и ругающимся Марье и госпоже Трезон.

Дальше было как-то круто — Марья подхватила мою вторую руку, и вдвоём с мужиком они живо доставили меня в дом. Там уже мужик что-то буркнул под нос про дурное воспитание, а Марья повела меня в комнату с лежанкой.

— Одевайтесь, госпожа. Потом будем есть. Потом разговаривать, — вздохнула она.

— Вот послушала бы твою ближнюю, разумная она, — мужик зыркнул глазами и ушёл во двор.

— Кто это? Чего это он тут без стука входит, глазами зыркает и командует?

— Так это здешний святой отец.

— Чего? — вот только ещё святых отцов мне не хватало.

— Он самый, — закивала Марья. — Он вчера приходил, когда вы в беспамятстве лежали, и молился за ваше здравие. И Пелагея с девочкой вместе с ним.

— Девочка Пелагее не дочка? — удивилась я.

— Нет, сиротка приёмная. С её родителями что-то произошло зимой, я не поняла, что. Но их больше нет, и Пелагея её взяла. Её мать Пелагее какая-то дальняя родня. А у Пелагеи дом большой, а все дети — где-то.

— Хоть живы?

— Вроде да. Только мужа нет.

— И то хорошо, что живы.

— Да. И она вчера звала к вам женщину, та живёт где-то тут совсем в лесу, одна, и знает травы, и не только, может и целитель, я в щёлочку видела, как она с вами сидела и кончиками пальцев вашей головы касалась. И сказала — если вы сегодня днём не проснётесь, звать её ещё раз.

— Постой, а деньги?

— Какие деньги?

— Ну, за осмотр и лечение? — или не деньги, но что-то ещё.

— У них с нашей хозяйкой какие-то свои счёты, Пелагея только рукой махнула, а та сказала — сочтёмся после, если уже не сочлись. И ушла, темно уже было, поздно.

Марья говорила, и одевала меня — во что-то дивное. Я не сопротивлялась — нужно же понять, что вообще происходит.

Мне, чтоб прилично выглядеть по местным понятиям, полагались чулки — тонкой вязки, светло-серые с красными стрелками, на ощупь мягкие, будто новые. Юбка из тёмно-бордовой шерстяной ткани, такой же жакетик — да не просто так, а жесткий, будто у него косточки внутри. Я осторожно потрогала — а и правда, косточки. И ещё косыночка — закрыть вырез рубахи, её Марья приколола спереди к жакетику, а сзади заправила внутрь.

На ноги мне надели башмачки — вот не подберу другого слова. Мягкие, кожаные и очень удобные. На шнурках, Марья те шнурки завязала.

Дальше она расчесала мои космы непонятной длины — я недели две не могла собраться и записаться к парикмахеру, подстричься и покраситься. И на яхте старалась лишний раз в зеркало не смотреть — чтобы не встречаться с тем чудовищем, которое глядело на меня с той стороны. И думала, что вот вернёмся в город, и там я сразу же и в парикмахерскую, и ногти сделаю, и к косметологу, и на педикюр. А пока — концы отросли, и уже вовсе не блондинистые, а тёмные, как у меня от рождения и было. Только вот седеть я начала в последний год, и не придумала ничего лучше, как стать блондинкой — вдруг седину меньше видно будет? Ну что, если следить, то и не видно ничего, а если, как я сейчас — то люди шарахаются, проверено.

Но Марья не высказала никакого удивления, зачесала волосы, водрузила на них чепец с рюшкой, и завязала его сзади на шее. Я потрясла головой — вроде держится, не спадает. И то ладно.

— А… зеркало у нас есть? — спросила я Марью.

— Как не быть? — та метнулась за шторку, там что-то искала, потом принесла зеркало.

Мамочки, да это ж музейный экспонат! Оправа филигранная, похоже — серебряная, на обороте вставка вроде эмалевой, нарисована важная дама с длинными волосами и расчёской. Ладно, я ж не за этим попросила, я ж на себя хотела посмотреть.

Ну что — посмотрела. Нормальная обычная я. Только синяки под глазами стали ещё больше, нос заострился, губы обветрились.

Оглядела всю себя — как в каком-то костюмном фильме. Что к чему? Я не понимала ничего, а мало что я так не любила, как что-то не понимать. Нужно спрашивать эту Марью, что вообще происходит, да только… не сейчас, что ли.

За дверью слышались голоса, звенела посуда. Пахло едой, и мой голодный желудок громко заурчал. Тьфу ты.

— Пойдёмте, госпожа, — Марья уже забрала у меня зеркальце и куда-то его пристроила. — Обед готов, и пахнет-то как вкусно, вас, думаю, и при дворе такой вкусной рыбой не кормили.

При каком ещё дворе? Ладно, разберёмся.

Ходить в длинной юбке оказалось непривычно. Пришлось подхватывать и придерживать. В последний раз я надевала длинную юбку на позапрошлый новый год, что ли — там было такое платье, узкое, как перчатка, с голой спиной и очень длинное. Но в нём я так не запиналась, и ещё ж на каблуках, а у этих чудо-башмачков каблуков не было.

Мы выдвинулись в комнату с едой, и оказалось, что там ждут только нас. За столом уже сидели чёрный мужик и госпожа Трезон, девочка Меланья раздавала хлеб и ложки, а Пелагея большим деревянным черпаком разливала уху. Мужику, потом остальным.

Я сначала наморщила нос — потому что с костями, с головами и плавниками — но запах был таков, что хотелось всё съесть вместе с головой.

— Чего смотришь, садись, — кивнула на лавку Пелагея, и мы обе сели.

— Вот теперь ты уже похожа на разумную женщину, дочь моя, — произнёс чёрный мужик, и это явно относилось ко мне.

Госпожа Трезон фыркнула — видимо, это обозначало всё, что она думает о моей разумности. Но её пока никто тут ни о чём не спрашивал.

— Ну так сами видели, отче, как вниз головой полетела и воды нахлебалась, — вздохнула Пелагея. — Некоторые после такого и вовсе не помнят, как их зовут да кто они.

Недостаток кислорода? Или как это ещё называется? В общем, если мозг не питать кислородом, там же что-то необратимо изменяется, правда? И у меня того, изменилось? Что я перед собой всё вот это вижу?

А потом оказалось — не только вижу, но ещё и ощущаю, потому что уха была из серии — ум отъешь. Правда, сначала все уселись, потом чёрный священник прочитал молитву — похоже на Отче Наш, только как-то немного не так, я пока не смогла уловить различий. И язык не старославянский, кажется, или не церковно-славянский, с другой стороны — что я знаю хоть об одном, хоть о втором? Ничего. В универе у меня была только латынь, и ту я благополучно позабыла за давностью лет в смысле правил грамматики и всего такого.

После молитвы уже стало можно приниматься за еду, и весь немалый чугунок ухи был съеден без остатка. Все косточки обсосали, все головы разобрали и съели из них всё, что подлежало съедению хоть как-то. Бульон у ухи был вкусный и прозрачный, морковка с крупой и корешками — отлично уварились, зелень оказалась удивительно к месту, а хлеб — совсем свежий, будто недавно выпеченный.

В общем, покормили меня очень вкусно.

А по завершению, так сказать, трапезы священник дождался, пока Пелагея с Меланьей уберут со стола, смахнут в миску крошки и разольют по глиняным чашкам прохладный ягодный морс, и потом только спросил:

— А вот теперь я бы послушал, дочь моя, что ты расскажешь о своём прошлом, своей жизни и о том, как ты здесь у нас очутилась. И что собираешься делать.

— А чего её слушать, — госпожа Трезон зыркнула на священника. — Соврёт — недорого возьмёт!

Вот, пусть эта особа говорит, а я послушаю. Может, что-нибудь пойму, пока-то я ничего не понимаю.

— Это что же, выходит, тебя нужно слушать? — усмехнулся священник, кажется, он со мной согласен. — Звать-то тебя как?

— Ортанс Трезон, — сообщила та, задрав свой слегка крючковатый нос. — Вдова служащего королевской канцелярии Арно Трезона.

— И каким ветром к нам занесло вдову служащего королевской канцелярии? — он хочет знать всё про всех.

Впрочем, вдруг он здесь что-то решает? Что мы все знаем о здешних порядках? Да ничего.

— Я решила начать новую жизнь в новом месте, — она опустила глазки, сложила руки на коленях и медовым голосом продолжила: — После кончины супруга я обратила всё, что осталось мне после него, в деньги, и отправилась туда, где смогу принести пользу.

— Врёшь, — выдохнула Марья.

Эк они ненавидят-то друг друга, и что стало тому причиной?

— А тебе почём знать? — всё, нет больше кроткого взгляда, есть плохая попытка сурового начальника.

Плохая потому, что хорошему нет нужды доказывать с пеной у рта, что он начальник, и что к его словам нужно относиться серьёзно.

— Потому что честных женщин королевский дознаватель за руку не приводит, ясно? — прошипела Марья.

У неё даже кудряшки возмущённо тряслись — так мне показалось.

— А ну замолчали, и не сметь рта раскрывать без дозволения, — негромко сказал священник, глядя на обеих.

И на меня при этом тоже поглядывал. Мне на секунду захотелось замолчать и спрятаться, но только на секунду. Потом я с интересом глянула на обеих — Марью и госпожу Трезон. Они замолчали, и обе опустили взгляд.

— Госпожа… Трезор? Трезон? Странное у тебя имя. Изволь рассказывать. Правду.

И глянул на неё так, что даже и мне страшновато стало, а жуткая баба сразу стушевалась и заговорила тихо и быстро:

— Всё было так, как я сказала, просто денег у меня было совсем немного. И господин королевский дознаватель обещал расплатиться с моими долгами, если я возьмусь сопроводить вот её к месту ссылки, то есть в её новые владения. Я и согласилась, потому что иначе сидеть мне в тюрьме за долги. Или нищенствовать, и я не скажу, что хуже, — она брезгливо поджала губы.

— И чем тебе не угодила госпожа маркиза? — продолжал расспросы священник.

Ох ты ж, госпожа маркиза — это что ли я? Любопытненько. С чего бы?

— Все знают, что она вела неправедную жизнь. И хоть её оправдали, но кто знает, почему? В правах-то не восстановили, ко двору не вернули и имущество не вернули тоже! А дали какое-то здесь.

— Может быть, наоборот, госпожа маркиза теперь стала сказочно богата? — и смотрит так… с усмешечкой такой непростой смотрит, вот.

— Да какие тут могут быть богатства, — дёрнула тощим плечиком склочная баба.

— Зря ты так, — покачала головой Пелагея. — Без году неделя, а туда же — судить о том, где богатство, а где нет.

— Не слепая, вижу, как вы тут живёте! В халупах деревянных!

— Дворцов не имеем, верно. Да и зачем они тут? А каменная крепость есть в горах, да много ль толку от тех камней, когда приходит самый тёмный час ночи?

Я чуть было не спросила, что бывает в самый тёмный час ночи, но вовремя прикусила язык.

— Так, а ты, Марьюшка? — на мою пышную помощницу священник глядел попроще, даже почти ласково.

— А я с госпожой Женевьев. Куда она — туда и я. Всю жизнь так было, и до смерти будет. Сестрица она мне молочная, мы выросли вместе, и господин граф де Рьен приставил меня к дочери, когда нам по четыре года исполнилось. С тех пор я с ней. Госпожа вышла замуж — и я с ней пошла в новый дом, там и мне жених сыскался. Жили мы не сказать, чтобы долго, но ладно, три дочки у меня, замужем все. А потом госпожу оболгали и взяли в темницу — и меня тоже. И когда меня спросили, поеду ли с госпожой, я ни минуточки не сомневалась. Госпожа без меня пропадёт.

— Однако же, в Бастионе не пропала, — ехидно заметила тощая госпожа Трезон.

— Почти пропала, — отрезала Марья. — Потому что к ней там относились вовсе не так, как подобает относиться к даме её происхождения и титула.

— Здесь не темница, и относятся здесь не к титулу, а к человеку, — покачал головой священник. — Госпожа маркиза, что скажете? — и взглянул прямо на меня, остро и страшно.

Мне на мгновение показалось, что меня затягивает в водоворот. И даже голова слегка закружилась. Но потом я зажмурилась и подумала — а чего он тут, собственно, мной командует? Не хочу ничего говорить, потому что не знаю, что нужно сказать. То, что на языке — нельзя, я уже поглядела, что от таких слов бывает. Смотрят, как на местную сумасшедшую, мне это зачем? Лучше присмотреться и понять, где добыть лодку, и в какой стороне здесь цивилизация.

— Ничего не скажу, — покачала я головой. — Пока. Присмотрюсь, пойму, что здесь и как, и потом уже будем разговаривать.

— И какие же тайны вы хотите хранить? — изумился он.

— Все, какие есть, — я вежливо ему кивнула.

Как на переговорах, когда нужно купить подешевле, а продать потом подороже. Оконные блоки, кирпич, бетон, утеплитель, плитку… всего и не упомнишь с ходу.

Он нахмурился, а я продолжила, глядя прямо в водянистые глаза:

— Я уже здесь, вот она. И я не знаю, кто мне здесь друг, а кто нет. Пока я успела повидать только Пелагею с Меланьей, — поклон в их сторону, — и благодарна им за помощь. За крышу над головой, за еду и за доброе отношение. А других я не знаю, и чего ждать от них — не знаю тоже.

Он ещё раз оглядел меня — будто впервые увидел.

— И мы не знаем, отчего вы оказались в воде, едва сошли с корабля, — он продолжал сверлить меня взглядом.

О да, я сошла с корабля, но — совсем другого, не того, который он имеет в виду — кажется. Мой корабль стоял совсем в другом месте, и вообще там всё было другим. И в воде я оказалась потому, что кое-кто не захотел меня слушать.

— Сама и прыгнула, думала — уплывёт, — прошипела госпожа Трезон.

— Куда уплывёт? — спросил священник.

— На волю, — пожала та плечами.

— Госпожа маркиза, вы хорошо плаваете? — это уже мне.

— Никак, — пожала плечами я. — Не умею.

И Марья истово закивала, подтверждая мои слова.

— Отродясь госпожа Женевьев нигде не плавала. Вот ещё!

— Значит, не сама, — заключил священник.

— А ветер был? — уточнила я. — И волны?

— Как не быть, — кивнул он.

— Так вот.

— Ветром сдуло? Волной унесло? Глупости всё это. Кто-то очень хотел от вас избавиться, стоило вам ступить на нашу землю. И мне интересно — кто и почему. И господину генералу тоже интересно, раз он взялся вас спасать.

— Кто такой господин генерал? — не поняла я, никакого генерала я тут пока ещё не видела.

— Генерал Монтадор, недавно назначенный командующий гарнизоном крепости, — пояснил священник.

Крепость — значит, от кого-то, тем более, раз целого генерала недавно назначили. Здесь есть враги? Откуда они и что им нужно? Ладно, разберёмся. Или нет. Мне бы пока разобраться, куда бежать, и где дом.

— Были ли вы крещены? — священник строго осмотрел нашу троицу — Трезон, Марью и меня.

— А как же, — истово закивала Марья.

Трезон просто согласилась. А я наклонила голову — понадеялась, что это сойдёт за почтительное согласие. Потому что я, конечно, как-то и во что-то верила, но до подобающей доброму христианину степени веры не дошла. До формального урегулирования наших отношений с небесами — тоже. Так что…

— Чтоб были завтра на службе, — сверкнул глазами священник и поднялся.

Пелагея и Меланьей пошли проводить гостя, а наша троица осталась.

— Госпожа, вам бы прилечь, — вздохнула Марья. — А то вчера еле живы были, а сегодня уже будто и не было ничего.

— Да, спасибо, — сил спорить у меня почему-то не нашлось.

На следующее утро меня разбудила Марья.

— Поднимайтесь, госпожа Женевьев! Пойдём на здешнюю службу. Они, я слышала, тут служат совсем по-другому, не как у нас. Ну да много где иначе, и на Полуночных островах, помните, нам рассказывали? И в Фаро, и ещё где-то. Фаро мы с вами не посмотрели, не вышло, так хоть здесь посмотрим.

Все эти названия мне не говорили решительно ничего, сообщать об этом Марье не хотелось, и я просто со вздохом поднялась. На службу — так на службу.

— Как зовут священника, ты знаешь? — спросила я у Марьи.

— Отец Вольдемар его зовут. Пелагея говорит, он здесь самый главный, ну, ещё и генерал в крепости, но он именно что в крепости, сюда не суётся, и хорошо. А здесь — отец Вольдемар, его все слушаются, его слово тут всегда последнее.

Любопытно.

— А не знаешь, почему он здесь главный? Назначили его или как? — и если назначили, то кто?

— Потому что его слушают, так Пелагея сказала. Уважаемый человек.

Ну, бывает. Интересно, правда, какого толка уважаемый человек — тот, который умеет решать насущные вопросы и обо всех заботится, или тот, который по столу кулаком стучать да приказывать.

Марья принесла ведро и ковшик воды — умыться. Холодной, между прочим, воды. Ну а как — водонагрева я здесь нигде не увидела.

— Скажи, а воду откуда берут?

— Так к берегу ходят, и там черпают. И вёдрами носят. Вечером вчера отец Вольдемар присылал своих сыновей, они натаскали. Вода хорошая, у нас такой не было.

Это точно, вода хорошая. Но если я по-прежнему в родных местах, просто в какой-то странной их части, то так и должно быть, всё верно. У нас невесёлый климат, но вода приличная. Можно пить без кипячения.

И у священника, значит, сыновья. Ладно, разберёмся.

Но сначала Пелагея усадила нас всех за стол — и непонятную госпожу Трезон, и нас с Марьей, и Меланью, и сама села. Ели кашу, я не большой любитель каш, и потому не сообразила — что за крупа. Марья ела и нахваливала, госпожа Трезон морщила нос.

Впрочем, молоко и свежий хлеб примирили меня с реальностью совершенно.

А когда мы вышли на улицу, там стоял густой туман.

— Ох, как мы пойдём-то, не видно ж ничего! — причитала Марья.

— Да тут негде заблудиться, — отмахнулась Пелагея. — Солнце выйдет, туман высушит.

Она принарядилась — надела другую юбку, из плотной хорошей шерстяной ткани, и сверху жакетик с вышивкой, нарядный, хоть и чёрный, и платок на голову тоже с вышивкой по краю. И будто распрямилась, стала выше и статнее. Красивая. Меланья тоже надела что-то поновее, и ленту в косу заплела красную, и бусы деревянные на шею.

— А нам есть, во что нарядиться? — спросила я у Марьи с усмешкой, не особо надеясь на ответ.

— Ещё как есть, — вздохнула та. — Вы ведь взяли и платье придворное, правда, всего одно, и парик, и украшений две шкатулки — вам ведь ваши вещи вернули, почти все. И смеялись, что даже в диком краю будете выглядеть, как подобает вам по праву рождения. Только вот, — она вздохнула.

— Что? Продолжай.

— Не знаю, будет ли сейчас уместно платье с париком, — она посмотрела так, будто глупость какую сказала.

— Верно говоришь, не будет. Я что-то пока совсем ничего не понимаю — кто я тут и что должна делать, не с руки в драгоценностях расхаживать, — что ещё ей сказать-то?

Но посмотреть нужно — вдруг там что-то стоящее. Свои активы нужно знать, мало ли, что там вообще. И если какие-то прямо украшения — то, может быть, будет, чем заплатить за лодку?

— Верно, лучше сначала приглядеться и не выделяться, — закивала Марья.

— Тогда идём. Думаю, здешние в тумане не заплутают.

Так и сталось — пошли за Пелагеей, и пришли. Шли по деревянным мосткам, а кое-где по лестнице, и пришли в местную церковь — из потемневшего от времени дерева. Невысокую, небольшую, с округлым куполом, сверху крест. Всё, как положено. А внутри пустое пространство, а на дальней стене — несколько икон и свечи. Строго, скромно и без излишеств.

А народу внутри набилось — прилично так, человек с полсотни. Мужики и женщины — всех возрастов. На нас поглядывали исподлобья — что это тут такое у нас завелось, так и читалось во взглядах. Что-то нам тут не больно-то и рады, как я погляжу.

Одеты были кто как. На ком сапоги, а на ком и лапти, батюшки, вот прямо лапти. Этнография какая-то прикладная. У кого ткань поярче, у кого посерее, у кого новая, у кого вылинявшая. Рубахи с вышивкой — и у мужиков, и у женщин, и наверное, та вышивка ещё что-то значит. Но будут ли они рады расспросам?

В самой службе я не сказать, чтобы многое поняла. Язык незнакомый, ещё более незнакомый, чем обычный церковнославянский. Там, всё же, встречаются понятные обороты. Здесь таковых не было. Но что-то, похожее на «Отче наш» — было. Все шевелили губами, и я пристроилась — чтоб не выделяться.

Так оно и прошло — я шевелила губами и разглядывала, кто во что одет, стараясь не слишком смотреть по сторонам, а так, осторожненько, как на унылом совещании, где толкут воду в ступе часами и никак не могут прекратить, а присутствовать нужно, чтобы знать, что приговорят в конце концов. Волей-неволей научишься себя занимать. Так и тут.

Служил отец Вольдемар, помогали ему два парня, очень на него похожих — такие же кудрявые, с такими же серо-зелёными большими глазами, красавцы. И голоса у всех троих оказались весьма и весьма. И ещё пел кто-то там же, сбоку, несколько человек — я не разглядела, далеко стояла. Пели красиво и чисто.

А в финале священник благословил всех и сказал:

— Доброй погоды вам, и попутного ветра, и всем делам вашим, и домочадцам. А у нас пополнение — на дворе у Пелагеи, три жилички из дальнего далёка. Женевьева, Ортанс да Марьюшка, — и смотрит прямо на меня.

Я сдержанно поклонилась — мол, вижу и слышу. Понятия не имею, что должна была сказать в ответ.

— Прошу любить да жаловать, и не обижать, — продолжал отец Вольдемар. — И ступайте все с богом.

Ну, мы и пошли с богом.

Увы, вопреки прогнозам Пелагеи солнце не вышло и туман не высушило, так и висел, и ещё гуще стал, чем утром. Путь обратно был виден так же плохо, как и путь туда. Мы двинулись, и снова, как утром, Пелагея с девочкой шли впереди, затем Трезон, и потом мы с Марьей. Спустились по ступенькам, завернули куда-то, и тут меня тронули за рукав.

— Постойте, приезжая госпожа.

Я притормозила, обернулась… и тут кто-то сзади сильным толчком в спину отправил меня… куда-то. Я только поняла, что лечу, что ударилась обо что-то спиной и ещё ногой, а потом… прилетела.

Задела что-то головой и провалилась в черноту.

Я не сразу понимаю, что такое вижу. Серый день, дождик, люди под зонтами, грязь. Что-то они там делают. А я смотрю на них как бы сверху. Приглядываюсь — батюшки, это ж Смоленское кладбище. Чёрная глыба, на ней что-то… да не что-то, а, мать его, мой портрет! И надпись такая вся из себя золотая — Евгения Ивановна Белохвост, дата рождения — моя, а вторая дата… день нашего прибытия в Хакусы.

Вот так, Женечка. Получи.

И люди-то все сплошь знакомые — из фирмы, друзья, Женина сестра с мужем, ещё кто-то… а Женя-то где? А, вот и он. Стоит совершенно ошалелый, понурый, плечи опущены. А рядом, рядом Лёшенька, Лёшка приехал. Неужели помирились? Нет, что-то говорит отцу, резко и сурово, а отец слушается, вот прямо слушается. И вообще вдруг на меня похож лицом, как-то прямо сильно, раньше так не было. Но мы уже сколько не виделись-то!

О, а вот и Алиночка-картиночка. Подошла, в глаза Жене заглянула, и тут Лёшик мой как шуганёт её — отнесло далеко, затерялась меж другими.

Лёша немного усох, загорел, держит за руку белокурую девушку. Пусть девушка окажется хорошей, сын, пусть тебе с ней будет хорошо.

А Женя… Женя справится как-нибудь. Наверное. Фирма-то та же самая, никуда не делась.

Слёзы застилают мне глаза, я не вижу ничего… а потом снова вижу, снова серый день, только в лесу.

Мокрющая тайга — по такой ходить, только если очень нужно. Потому что промокнешь мгновенно, как бы хорошо ни был одет. А я одета вроде и неплохо, но неудобно — юбка какая-то длинная, уже до колен промокла, под ней башмачки — красивые, но непрактичные, сюда бы сапоги резиновые или хорошие треккинговые ботинки, у меня ж были такие, где они? И дождевик, чтоб не промокать, но на мне шерстяной плащ. Он, конечно, греет, но уже впитал в себя столько, что сохнуть потом будет несколько дней.

Я бреду во всей этой неземной красоте по лесу без дороги. Перешагиваю через деревья, обхожу такие завалы, которые не перешагнёшь, осторожно наступаю на кочки — чтобы не свалиться. Мох весь мокрый, хоть отжимай, и скользкий. Меня тоже уже можно отжимать.

Когда моя нога уже не поднимается, чтобы перешагнуть очередную кочку, я сажусь на мокрое дерево — свежее, недавно упавшее, ещё смолистое. Плевать. Буду в смоле, подумаешь. Не самое страшное, что бывает в жизни.

— Ну что, добрела? — спрашивают вдруг меня откуда-то из-за плеча.

Сама не знаю, что помогло не заорать, потому что понимаете ведь — идёшь такой, один, только ты, лес и дождь, и тут тебя спрашивают. Я повернула туда голову… да блин же, я ж этого мелкого старичка знаю! Видела уже!

— Ты чего меня пугаешь? — спрашиваю.

— Даже и не думал, — усмехается ещё, паршивец.

И не поверите — сухой, будто дождь ему нипочём.

— А что тогда? Что я тут делаю? Куда я добрела и зачем?

— Зачем — хороший вопрос, сама ответишь. Как сможешь. А вот куда — сюда.

— И что здесь у нас?

— Место такое, хорошее. Непростое. Людное, гостеприимное. Ничего, приживёшься.

— Да зачем мне тут приживаться?

— А почему бы и нет? — ещё и усмехается, гад такой!

— Почему не дома? Как мне попасть домой?

— Куда тебе домой, дома тебя в землю зарыли, и камень сверху поставили! То есть, они думали, что это ты. И если бы не мы, ты бы там и лежала. А ты тут сидишь. Правда ведь, хорошо? Лучше тут сидеть, чем под тем чёрным камнем лежать?

— А… зарыли-то кого?

— Женевьеву дю Трамбле, — имя старичок произнёс как-то неуверенно, или оно ему просто не слишком знакомо?

— И как нас перепутали?

— А вы похожи. С виду похожи, изнутри — разные, ой, разные.

— И что теперь?

— Живи и радуйся, что ещё? Она б здесь не справилась никак, а ты — должна. Я полагаю великой удачей то, что ты в воду полетела.

— Я… сама в воду полетела?

— Ты — да. Она — нет. Ты оступилась, не удержалась. И мужика ещё утянула за собой, но пальцы разжала, и он выплыл.

Точно, мне ж Вовка руку подал. А я всё равно не удержалась, выходит.

— И теперь-то что?

— Ничего, — пожимает плечами. — Живи да радуйся.

— Чему тут радоваться, скажи?

— Как это чему? — возмутился он. — Ей, значится, позволили по земле ходить и солнышко видеть, а она — чему радоваться?

— И кто это такой щедрый, что позволил?

— Всё тебе расскажи. Или сама узнаешь… или не узнаешь. А пока — дыши, живи, радуйся, что жива.

Я задумалась. Наверное, он прав? И… лучше так, чем… под тем чёрным камнем?

— И… кто я, где я? Я знала, зачем я и что я вообще делаю, а сейчас?

— Сейчас ты, я полагаю, одной частью лежишь у Пелагеи за печкой, а второй тут вот на меня глазами моргаешь. Наверное, эти твои части позже слепятся в одну, и будешь ты целая, станешь себе жить, как раньше жила.

— Как раньше не выйдет. Раньше у меня была семья и работа.

— Работы на твой век хватит. А семья — дело наживное. В Поворотнице мужиков одиноких что омулей в море, выбирай — не хочу!

— Я и не хочу. Зачем мне эти мужики? Дом у них убирать да еду варить?

— Иногда и еду сварить благо великое.

— Может и так. Только вот не нужны мне никакие мужики, понимаешь? Да ещё в этой вашей Поворотнице кто-то на меня здоровенный зуб имеет, уж не знаю, за что. Затаил зло и не даёт покоя. Потому что со ступенек в тумане меня определённо кто-то столкнул. И эту вашу Женевьеву в воду тоже столкнули. Так что с безопасностью у вас тут плохо.

— Возьми и сделай хорошо, — ещё и смеётся, вот ведь!

— Да устала я, понимаешь? На этом свете сделай, на том свете тоже сделай! Никакого покоя! Сил никаких, понимаешь? Руки не поднимаются, ноги не ходят! А мне ещё не восемьдесят лет, рано быть старой развалиной!

— Ты того, не шуми, — он коснулся моей руки тоненькой маленькой лапкой. — Не шуми, всё образуется. Как-нибудь непременно образуется, потому что иначе не бывает.

— А когда образуется? И может быть, оно образуется так, что я ещё сто раз пожалею, что не под тем камнем?

— А ты не сдавайся, поняла? Тогда и образуешь, как надо. Тебе надо, а не кому-то там. Ты баба умная и хваткая, разберёшься, что к чему. И имущество у тебя есть, курам на смех и вообще на птичьих правах, но есть. Отстоишь — будет у тебя своё, не придётся по чужим углам голову преклонять, то у Пелагеи, то, может, ещё у кого.

— Не хочу. Не-хо-чу — услышал?

— Чего ж нет-то, чай, не глухой, — усмехнулся дедок, — Ладно, бывай. Увидимся ещё. Не кисни, не молоко! Всё будет! И у тебя тоже, поняла?

Я ничего не поняла, но внимательно пронаблюдала, как дедок оборачивается бурундуком и исчезает в норе под деревом. Встала, опершись на дерево, огляделась… и вдруг очутилась в темноте и духоте.

Когда глаза чуть привыкли, то я увидела знакомую полосатую шторку, стенку и печку. Ночь, да? Ночь в доме Пелагеи? Эх, душно, но я ж пошевелиться не могу, совсем не могу.

Ну и ладно. Вдруг получится так уснуть? И пусть мне приснится что-нибудь поприличнее того, что я уже сегодня видела.

Я заплакала об оставшихся где-то там, далеко, Лёшке и Жене, о своей совершенно непонятной дальнейшей судьбе и о том, что как всякая ерунда — так непременно мне. И не заметила, как уснула.

На следующий день меня разбудили — громко и бесцеремонно.

— Поднимайся, болезная, Евдокия пришла тебя посмотреть, — сообщила Пелагея.

Какая там ещё Евдокия? Кто это и зачем?

Но если старичок-бурундучок был прав, то мне нужно срочно разбираться, кто тут есть кто, кто главный, кто последний, и как они вообще здесь живут. И ещё злобная Ортанс, у которой к погибшей Женевьеве какой-то немалый счёт. Если прямо спросить — не расскажет ведь ничего, ещё воспользуется тем, что я ни в зуб ногой в происходящем, и навесит на меня вдвое больше, чем той Женевьеве причиталось. Поэтому нужно как-то… с осторожностью, в общем.

На душе было черным-черно. Я говорила себе, что Женя — взрослый мужик, и Лёша — тоже взрослый мужик, и они справятся. Они умеют решать проблемы, оба.

Но я-то как буду без них?

Я продолжала рационализировать, что если Женя уже дошёл до того, что изменяет с моей же помощницей и не скрывается, то было бы только хуже. И Лёша давно уже живёт сам. Так что я легко могла бы остаться в одиночестве и там — просто в одной реальности с мужем и сыном. С Лёшкой бы перезванивались изредка, с Женей встречались утром и вечером — и то если бы он не пошёл от меня к какой-нибудь юной красотке, а я б не стала держать. Это тридцать лет назад держала бы, а сейчас… нет.

Вот, значит, Женя, и не держись за прошлое. Уже как вышло, так вышло.

Заглянула Марья — и я смотрела на неё более внимательно, раз она при той Женевьеве с младенчества, и всю жизнь тоже потом вместе. Конечно, можно рискнуть, довериться, и расспросить — но вот нужно ли, или я как-нибудь обойдусь? Потому что всяко правильнее будет не привлекать внимания к своему незнанию.

Но ведь я уже начудила тут, так? Может быть, хуже не будет?

— Чего там копаетесь? — спросила из-за печи Пелагея. — Шевелитесь обе, что ли, ведающая ждать не станет.

— Раз ведающая, то должна ведать, что быстро у меня сейчас никак не выйдет, хоть лоб расшиби об эту вашу печку, — заметила я.

Судя по всему, сгинувшая Женевьева была не из самых простых, и может позволить себе покуражиться. Хоть бы и самую малость.

Но поднялась, при помощи Марьи натянула башмаки, провела пятернёй по лохматым волосам.

— Идёмте, госпожа, целительница ждёт, — сказала Марья.

Оказывается, та, кого назвали Евдокией, ждала ещё в одной комнатке — сколько их тут, маленьких и довольно-таки ухоженных? Полосатые половики, кровать с кучей подушек, у стены сундук — большой, хозный, окованный полосами металла. У окна лавка, и на той лавке женщина в чёрном, и с чёрным же платком на голове, одни глаза и сверкают — синие, яркие. Если по лицу судить — то моя ровесница, или немногим помладше.

— Доброе утро, — кивнула я ей.

Марьюшка тоже что-то пробормотала из-за моего плеча.

— И тебе доброго дня, болезная, — кивнула местная врачевательница. — Садись. А это что ли ближняя твоя?

— Сестра моя молочная, — кивнула я, — ближе Марьюшки у меня никого не осталось.

Марья улыбнулась, да так радостно и счастливо, что я мгновенно поняла — правильно сделала, хорошо, так и надо.

— Ладно, пускай остаётся тогда.

Я села на лавку возле Евдокии и украдкой глянула на неё — лицо у неё странное какое-то, очень уж неподвижное, только глаза и шевелятся, будто маска надета. А с виду — нет, лицо как лицо, на том лице всё, что должно быть у человека. Платок повязан на голове плотно, только вот кудряшки светлые, непослушные наружу всё равно лезут — торчат кончики, а возле ушей так и завитки. Ладно, не до неё сейчас, а до того, что она со мной может сделать.

— Голова болит? — спросила Евдокия.

— Кружится немного. И вижу неважно, — резкость плохо наводится.

— Спиной повернись и глаза закрой.

И принялась ощупывать мою голову кончиками пальцев. Сухими, твёрдыми, тёплыми. Спустилась сзади на шею, обтрогала каменные мыщцы, и как вопьётся в них пальцами! Я взвыла, потому что больно, да и подскочила, наверное.

— Сиди, не подскакивай, — говорила Евдокия. — Плечи как камень, разве такие плечи должны быть у женщины? Мягкие, белые, нежные.

— Такие и были, — вступила Марья. — Пока госпожа жила, как госпожа, а не как несчастная узница. А в Бастионе не до мягкости, там бы выпустили, а всё прочее заново наживём.

— Не до жиру, быть бы живу, — согласилась Евдокия. — Скажу Пелагее, чтоб в бане сегодня хорошенько тебя попарила. А сейчас терпи.

И принялась разминать мне те самые каменные мышцы. Я уже была предупреждена и терпела, не вопила. Но было больно — так больно, что местами я просто разевала рот и дышала, и даже слёзы показались.

— Сейчас пойдёшь и ляжешь обратно на небольшое время, чтобы не застудить. Скажи, ты вчера почему со ступенек упала?

Вот так вопрос. Я до сих пор помню ощущение прикосновения двух рук к спине сзади.

— Потому что кто-то помог. А кто — я в тумане не разглядела.

— В таком тумане себя-то не очень разглядишь, — согласилась Евдокия. — Ходи осторожнее, поняла? И Марья твоя пусть приглядывает. От второй-то толку нету, как я погляжу.

— Да какой там толк, не напакостила бы, — замахала руками Марья.

Евдокия завершила массаж, стряхнула руки каким-то особым жестом и повела ими вокруг меня — головы, плеч, тела. Я уловила краем глаза золотой блеск, осторожно глянула… ну ничего ж себе!

От рук врачевательницы струился свет — золотистый, мягкий, он приятно обволакивал, и там, где он был, боль уходила. Брала и уходила, без остатка. У меня прямо рот раскрылся.

— Что ли первый раз увидела? Да не может такого быть, — усмехнулась Евдокия.

— Первый, — ошеломлённо произнесла я.

— Если ты ведающая, то это с самого рождения бывает, к твоим годам уже матёрая ведьма должна быть.

— Да какая там ведьма, ты о чём?

— Раз заметила. Заметила ведь?

— Да, — согласилась я.

— А раз видишь — то и можешь тоже. Если тебе столько разного выпало в последние месяцы, да ещё и головой вчера ударилась — всякое может выйти, и такое тоже. Спало- спало, а тут вдруг проснулось.

— У госпожи в детстве были способности, — тихо сказала Марья.

— А потом куда пропали?

— Не знаю, — вздохнула та. — Господин граф, батюшка госпожи, всё говорил, что негоже простецу мага в жены брать, может и отказаться. А он очень уж хотел, чтобы госпожа за маркиза дю Трамбле вышла.

— Но силы-то — они или есть, или нет, это как рука или нога, — покачала готовой Евдокия.

— Значит, господин граф придумал, что сделать с той ногой. Или рукой. Потому что в замужней жизни госпожа магом не была, — упорствовала Марья.

— Поглядела бы я на того графа, да далековато он, по всему выходит, — усмехнулась Евдокия.

— На небесах он, а то и ещё где, — Марья перекрестилась.

— И креститься иначе нужно. Вот, смотри, как правильно, — и Евдокия показала, я тоже посмотрела и попробовала.

Получилось.

— Спасибо тебе, — серьёзно сказала я Евдокии. — Что ты хочешь за помощь?

— Сочтёмся. Сейчас с тебя брать нечего, а вот после, глядишь, и появится, — усмехнулась та, поднялась и сказала Марье: — На руки мне полей, да пойду я.

— А обед? — изумилась Марья. — Звали уже.

— Ладно, уговорила, — снова усмехнулась та. — И обед.

А я крепко задумалась — что это такое я видела, и какие такие силы были в детстве у сгинувшей Женевьевы, а теперь вдруг есть и у меня.

Обедать я не хотела, было мне муторно и тоскливо, но когда моё нутро учуяло запах овощного супчика, то прямо заурчало.

— Будешь есть — быстрее на ноги встанешь, — проворчала Евдокия.

— Верно, всё так, — закивала Марья. — Есть нужно. А готовит Пелагея отменно, у неё всё очень просто, но очень вкусно.

— Просто ей, — усмехнулась лекарка, или кто она тут. — Забудь, к чему ты там у себя привыкла. Здесь изысков нет, но и с голоду ещё никто не помер.

Марья только вздохнула.

— Я попробую поесть, — не стала я спорить. — Если не затошнит — то и хорошо.

— С чего бы затошнило-то? Ты не в тягости, это точно. Да и голову я тебе подправила. Ешь и не дури, ясно?

— Ясно, — спорить сил не было.

Я поняла, что мне… всё равно. Вот просто всё равно, верите?

Мы разместились за столом, и тут я увидела, что недостаёт госпожи Трезон.

— А где… Ортанс? — спросила я.

— Соскучилась? — хмыкнула Пелагея, разливая похлёбку. — А она тут всё утро носом вела в твою сторону, что ты на самом деле здорова, как вол, и что пахать на тебе надо.

— Она меня не любит, — пожала я плечами. — А делась-то куда?

— Трезонка-то? Да подалась куда-то с самого, почитай, утра. Зыркнула глазищами своими, носом повела — и была такова, — пожала плечами Пелагея.

— И ты её не спросила? — удивилась Марья.

— А мне зачем? — продолжала в том же духе хозяйка.

— В лес она подалась, по дороге, — сказала Меланья. — Мальчишки сказали соседские, Митька да Прошка.

— Когда это ты успела с мальчишками поболтать? — нахмурилась Пелагея.

— Поболтать и не успела, так, парой слов перемолвилась, — девочка тут же опустила не то, что взгляд, но и всю голову. — К берегу мимо шли. А я сорняки на капустной грядке полола.

— Смотри у меня, — Пелагея глянула сурово, та совсем смешалась.

Мне показалось, что это как-то слишком — уже и не поговорить с приятелями, что ли? Но я тут же себя одёрнула — какое тебе, Женя, дело? Тебя почему-то вытащили из воды, приютили и кормят, и даже лечат. Вот и не лезь. Или хотя бы присмотрись сначала, а лезь уже потом.

Обед вышел отменным, что там Марья ворчит про простое — да нормальная еда, хорошая, свежая и вкусная. Наверное, нужно помогать хозяйке варить, раз я никуда отсюда не денусь, но сил предложить помощь я в себе не обнаружила.

И после еды поблагодарила хозяйку и ушла к себе за занавеску. Только легла — и тут же провалилась в сон.

Сон вышел мутным — мне почему-то виделось, что я от кого-то спасаюсь, а этот кто-то прямо наступает на пятки, никак не отстаёт. И никак не получалось оглянуться и посмотреть — кто это там, что за неведомый и такой страшный враг, что от него только бежать. Но я бежала — по лесной тропинке, куда-то вверх, И почему-то была весна, я знала, что весна, наверное, потому знала, что из сухой прошлогодней травы пробивались мелкие росточки, и даже цветочки — медуница, подснежники. Очень хотелось остановиться и перевести дух, но — нельзя. Догонят.

Я влетела на полном ходу прямо кому-то в руки, этот кто-то придержал, я подняла голову посмотреть, кто это… и проснулась.

Ну вот. Друг или враг поджидал меня где-то там, наверху? Теперь и не узнаешь. Но после такого сна хотелось немного проветрить голову.

После лечения Евдокии стоять было проще, намного проще. Голова не кружилась, и резкость в глазах наводилась проще. И не нужно было держаться за стенку, чтобы выйти наружу и не завалиться в процессе.

Солнце уже опустилось за горы, ещё немного — и станет темно. Пелагея и Меланья закончили дневные дела и переводили дух на крылечке дома. С ними сидела Марья.

— А вот и госпожа встала! Представляете, госпожа Женевьев, у вас тут есть свой дом!

— Какой ещё дом? — пробормотала я, усаживаясь на крыльцо.

— Вроде бы большой, так Пелагея сказала, — радостно вещала Марья. — Нужно завтра сходить и посмотреть!

Ну, посмотреть так посмотреть, что там за дом.

— А каким образом он мой? — не поняла я.

— Ну как же, — вздохнула Марья. — Вы всё-таки не помните. Целительница сказала, что так может быть, потому что бы сильно ударились головой, когда падали. А перед тем ещё и тонули!

— Нет, не помню, — вообще эта Евдокия права, после сотрясения мозга могут быть ещё и не такие провалы в памяти, и если тонуть, то тоже.

Пелагея окинула меня взглядом, в котором ясно читалось: только ещё и беспамятных нам не хватало.

— Даст бог, вспомнишь, — махнула она рукой. — А вот Трезонка-то ваша почему-то не вернулась.

— Что там делать-то столько времени, в лесу! — изумилась Марья.

— В лесу много что делать, — назидательно сказала Пелагея. — И ягоду собирать, и грибы, и шишку бить, и охотиться.

— Только она ничего из того не умеет, — недобро усмехнулась Марья. — Только кляузничать да языком болтать почём зря!

— Жить захочет — научится, — отмахнулась хозяйка. — А если не вернётся — ну так искать её некому, все при деле.

Я ещё переваривала эту информацию — о том, что если я вдруг заблужусь в том самом лесу, то искать меня никто не пойдёт — когда скрипнула калитка и вошла Ортанс Трезон.

Мокрая по колено, башмаки грязные, один чулок спущен и болтается, по чепцу видно, что грязными руками хватала и надевала.

— Вспомнишь, а она тут как тут, — заметила Пелагея. — Где тебя лешие носили весь день, болезная?

— Тебе о том знать не обязательно, — сообщила Ортанс.

— Ошибаешься, — сурово сказала хозяйка. — Отче Наш читай. Мало ли, где ты там была и с кем. И что творила, и что за тобой на мокрой юбке притащилось.

— Что? — нахмурилась та.

— А вот что слышишь. Читай давай, и за крест держись, иначе пойдёшь обратно. Больно мне нужно пускать в дом на закате всякое-разное из лесу!

И так она это сказала, что госпожа Трезон прямо испугалась, и достала из-под рубахи крест, и принялась читать — как умела. Язык оказался вовсе не тем, на котором говорили в Поворотнице, и звучал похоже на латынь.

И примерно со второй фразы я сообразила, что такое она говорит, это и вправду была молитва очень сходного с нужным содержания.

Услышав «Аминь», Пелагея глянула на нас с Марьей.

— Верно она говорила?

— Верно, — кивнули мы обе хором.

— Ладно, проходи. Переоденься только, нечего грязь по дому растаскивать. Да в баню сейчас пойдём, я затопила. А после бани уже и поужинаем.

Известие о бане меня порадовало — помыться нужно. Попариться — так совсем хорошо.

Но напрягла мысль — кого или чего испугалась Пелагея? Что такого могла принести с собой из лесу Ортанс Трезон? И что она там целый день делала?

Следующее утро я снова встретила с болью, но это была понятная мышечная боль от вчерашнего массажа. Шея и плечи при движении отзывались той самой болью, и даже баня дело не поправила.

О нет, баня была хороша. Совсем простая — каменная печь, горка камней вокруг неё, деревянные полки — и всё. Четыре таза, и ещё один на печке, там горячая вода. Бочка с холодной водой — ополаскиваться. Берёзовые веники.

С веником Пелагея управлялась мастерски — всех нас хорошенько отхлестала, правда, наша Трезон вопила, что это варварство, и что приличные люди так не моются. Ну куда там, ещё как моются. Даже дома есть любители, у которых баня на даче, или в частном доме живут, и баня во дворе стоит. А тут водопровода нет, поэтому баня — наше всё.

А если, как сказал старичок-бурундучок, мне тут теперь всегда жить… то до скончания века только баня, и никак иначе.

Мысли снова вызвали слёзы. Что-то я совсем расклеилась, как так-то? Хватит реветь, дома я столько не реву. И не ревела.

Да кого там волнует, что было дома! Теперь я не дома. Теперь я где-то… в каком-то месте, которое выглядит, как деревенька на берегу Байкала, но ею не является.

— А озеро ваше как называют? — спросила я у Пелагеи.

Мы сидели на лавке в предбаннике, завернувшись в простыни, и пили квас. Квас у неё был отменный, самый такой, какой надо, в меру терпкий, на травах каких-то, и приятно холодный.

— Чего? Какое ещё озеро? Море это, и не нужно его никак обзывать.

— Ладно, море. А имя у моря есть?

— Есть. Святое море.

— И всё? Может быть, ещё как-то зовут?

— Да много как зовут, но нам-то что с того? Всё, кто по берегам живёт, как-то называют.

Море, значит. Святое. Угу, славное море, священный Байкал. Ладно, пусть так.

— А деревня у вас тут давно?

— Давно. Прапрадед мужа моего был среди первых, кто вышел здесь на берег. Бухта удобная, в непогоду можно в ней укрыться от гнева моря-батюшки.

Прапрадед — ничего так, сильно.

— Тихая Гавань это называется, — влезла Трезон.

Причём название она произнесла тоже не по-местному, я это поняла.

— Это пришлецы сверху так зовут, а нам не след, — открестилась Пелагея.

— Кто такие пришлецы сверху? — не поняла я.

— Так солдаты.

— Крепость его величества Людовика, — со значением пояснила Трезон.

Мне что Людовик, что Георг, что ещё кто-нибудь, нет особой разницы. И Пелагее, кажется, тоже — только плечами пожала.

— А почему крепость не на берегу? — продолжала выспрашивать я.

— Потому что зачем на берегу? — не поняла Пелагея. — Враг же не с берега придёт!

— А откуда? — вот ещё только врага не хватало какого-то там!

— С той стороны, — она произнесла это очень тихо, и ещё оглянулась — не подслушал ли кто.

— И кто оттуда придёт?

— Вот выдумала любопытничать на ночь глядя! Кто надо, тот и придёт! Увидишь — не спутаешь! Всё, хватит об этом! Молчи, поняла? И ты тоже молчи, глупая, — глянула она на Трезон.

Ладно, о врагах нельзя, а о крепости?

— И кто построил ту крепость?

— Давно она стояла, только разрушилась. И когда пришли солдаты, они поднялись наверх и нашли те развалины. И сказали — им подходит.

— А откуда они пришли?

— Откуда они все приходят? Откуда и вы. До Лиственичного как-то добираются, а оттуда на корабль. Или прямо в крепость, так тоже бывает. С неба валятся.

Я никак не могла вообразить такое — солдаты с неба валятся. Но Меланья кивала и поддакивала — неужели сама видела?

— И кто-то видел, как они валятся? — продолжала выспрашивать я.

— Может, кто и видел, — пожала плечами Пелагея, — я не видела и не хочу. И вообще ужинать пора и спать, темно уже на дворе.

Вот так, темно на дворе, ужинать и спать.

Наш ужин освещала плошка с жиром, в которой плавал фитилёк. Так себе освещение, если честно. Но откуда здесь взяться другому?

И мы быстро и почти без разговоров съели кашу, запили её горячим отваром каких-то трав, вроде я там опознала чабрец и смородиновый лист. И отправились спать — я за печку, Марья моя спала возле моей шторки на лавке, а Трезон — тоже на лавке, только у другой стены. Вот и весь комфорт.

Я забралась в свою постель, и снова пустила слезу — никаких тебе больше удобных кроватей, Женя, а только такие вот лавки и лежанки. Жёсткие, спина болит, затекает, удобное положение найти очень трудно. Будни этой, как её, которая попала.

Точно, есть же прямо такое направление в литературе сейчас — попаданцы. Про людей, которые попали. И что, там пишут о том, как всё плохо?

Подруга Света читала такие книги запойно, находила где-то в сети и глотала пачками, потом рассказывала мне. Но то, о чём она рассказывала, совсем не походило на эти вот лавки, гладко оструганные, но жёсткие, эти полы с полосатыми половичками, окошки с занавесками, на которых вышиты красные петухи. Кстати, петух у Пелагеи есть, правда, зелёный какой-то, что ли, орёт на рассвете, как оглашенный, спать мешает. Скоро ж заорёт уже, и соседские петухи подхватят, а я всё ещё не сплю. Неправильно это, спать нужно.

Уснула я крепко, не слышала ни петуха, ни кого другого. Зато видела себя — высоко над водой. В рассветных лучах, а небо синее, и вода тоже синяя, и ветра нет, гладь озёрная — как зеркало. Вокруг горы, высокие-высокие. И на нашем берегу — вот они, рукой подать, и на противоположном тоже. Мечта — посмотреть сверху на здешнюю воду, раньше-то не довелось. Пару лет назад летала в Читу в командировку, да рейс был устроен так, что летели на рассвете, как раз самое то посмотреть на Байкал, но для меня бессонная ночь оказалась непростым испытанием, и я просто уснула, едва села в кресло. И не видела ничего. И это что же, мне теперь за тот раз показали?

Деревня Поворотница раскинулась по невеликому участку доступного берега и по трём соседним небольшим распадкам, и почти от самого берега — дорога. Дорога в гору, сначала пологая, потом крутая. Земля сырая, и следы колёс и копыт — телеги туда ходят, что ли?

Я проследила взглядом за дорогой, увидела на изрядной высоте каменную крепость посреди дороги — башня, стены, по углам четыре башенки поменьше, а стены толстенные такие, наверху у них галереи, и по ним ходят, видимо — те самые солдаты. У них ружья, или как это правильно называется? И синяя форма. На главной башне флаг — на алом поле какие-то золотые штуки, их девять. Никогда таких флагов не видела.

Мой взгляд перенёсся дальше, туда, за перевал, куда шла дорога после крепости. Шла, шла, спускалась с перевала… и терялась в тумане. В том самом густом тумане, в котором своей руки и то не разглядишь. Ещё гуще, чем тот, в котором меня столкнули с деревянных мостков. И как будто этот туман был подсвечен серебристыми искрами, не просто молоко и хмарь. Странно… но в лучах солнца очень красиво.

Стоп, какой туман может быть на солнце? Да никакой. Однако, был.

Привидится же такое!

— Поднимайтесь, госпожа, завтракать пора, — Марьюшка трясла меня за плечо.

Правда что ли? Завтракать? Ну хорошо, как скажете. Завтракать — так завтракать.

Анри проснулся от пения трубы за окном — звонкого и чистого. Глянул — рассвет, всё, как положено. Подскочил, растолкал спящего на лавке мальчишку Северина, и пошёл умываться.

Умывался во дворе, нашлось там хорошее место — где сверху небольшим ручейком течёт вода. Вода необыкновенная — очень холодная, очень чистая и очень вкусная, одно удовольствие такой умываться, зубы только сводит. Дальше этот ручеёк побежит вниз, с горы к берегу, и там вольётся в огромное здешнее озеро, которое деревенские называют морем.

Может и море, конечно, огромное оно. И пресное, совсем не солёное, надо же. Здесь всё не так, как он привык, и как видел всю жизнь — не те деревья, не та трава, не то небо над головой. И даже звёзды видятся иначе, хотя он в первую же ночь нашёл на небе Северный Огонь, и в трубу разглядел все его привычные звёздочки.

Таких гор он тоже раньше не видел. Таких высоких, и так много, по обоим берегам озера. Крепость очень удачно стояла на отроге такой горы, и вид со стен открывался — один раз увидеть и никогда не забыть. Ради такого стоило оставить позади всю прежнюю жизнь, и не сожалеть о ней ни капельки.

Что ты за место такое, Тихая Гавань? Которую местные называют как-то смешно… о, вот, Поворотница.

Конечно, Анри читал историю основания крепости — более ста лет назад, когда неуёмные исследователи из столичной Академии изучали перемещение без портала по заветам великого Жиля де Рогана, и попали… куда-то. Кристалл портала у них тоже был, и магической связью владели все горе-первопроходцы, но дозваться оставшихся в Паризии удалось очень не сразу, прямо скажем — пара-тройка месяцев прошла, со связью тут, как позже поняли, непросто. Оказались они тут летом, пока ждали и звали подмогу — наступила зима, да такая, какой дома отродясь не случалось, с лютыми холодами, когда даже воздух замерзает и нечем дышать. Анри ещё предстояло проверить, так ли это, или сказки рассказывают.

Но первопроходцы как-то прижились, в деревне на берегу им были не слишком-то рады, поэтому они подались сюда, в полуразрушенную крепость, оставшуюся с каких-то незапамятных времён. По преданиям даже не деревенских, те тоже пришлые, а совсем местных, живших за три горных долины на север, такую долину тут называли — распадок, когда-то давно эту крепость выстроили представители могучих и благих сил. Дабы отражать набеги некоего зла, обитающего по ту сторону перевала. Куда они потом делись — история умалчивала, но говорилось, что построились тут, сначала отсиделись за каменными стенами, а потом прогнали зло, правда, не до конца, но когда в нашем мире что бывает до конца? И отправились себе куда-то там дальше, очевидно — тоже бороться со злом. Местный священник отец Ремигий почитал все эти рассказы не более, чем легендами, потому что какие там злые силы? Просто живут ещё какие-то племена, более воинственные, и от них нужно держать оборону, да и всё. А благ лишь господь, неблаг — враг рода человеческого, а какие обличья он принимает в этих негостеприимных краях — это мы ещё поглядим. Анри такой подход был совершенно понятен, поэтому — сказки сказками, а дело делом.

С делом же оказалось непросто. И насколько непросто — стало понятно прямо в момент прибытия.

Что же ты был за человек, полковник Гастон, сгинувший здесь по весне? И почему оставил по себе такой хаос и разруху?

Когда Анри появился в крепости, первое, что он увидел — плохо подметённый двор. Потом — криво построенный и наспех одетый гарнизон. Что они тут делали с утра, спали, что ли? С кухни пахло горелыми корками, потому что у повара с утра тоже всё пошло наперекосяк. Отхожие вёдра изнутри не выносили, отхожее место на улице давно не чистили. Рожи немытые, рубахи нестиранные, оружие неухоженное. И как они тут собираются с кем бы то ни было воевать? И вообще, как они тут представляют его, гм, величество короля Франкии?

Впрочем, с этим последним моментом всё находилось в соответствии — каков король, и даже каковы два последних короля, вот так и представляют. Но это, прямо скажем, частное мнение одного отдельно взятого генерала Анри де Монтадора, ныне командующего здешним «фронтир орьенталь». И раз дома не хватило ума язык придержать и не болтать, не разузнав всё хорошенько, то здесь тем более не нужно. Последние события отлично показали, что вояка из него намного лучший, чем заговорщик.

Поэтому — во славу короля Франкии. Не конкретного вот этого короля Луи, тем более, что до него — как до Луны, а то до Луны, может, и поближе будет, просто никто не пробовал. А ради идеи и ради порядка, порядка в крепости и в головах. Кто их знает, этих врагов, придут ли они, и если придут, то когда, но если продолжать вот так, как сейчас — то крепость окажется лёгкой добычей. Не спасут ни толстые стены, ни нечищеные ружья. И даже храбрость солдат и офицеров не спасёт — если вообще успеют проснуться и на стены прибежать.

А это значит — что? Пробудились по сигналу, живенько умылись-оделись, построились. Стоят, красавцы, даже и не зевают уже. Первые пару дней зевали и чесали лохматые затылки, и получали по этим самым затылкам. Сейчас уже стоят навытяжку и смотрят, как положено солдатам короля.

Анри оглядел строй, остался доволен. Вот так, уже лучше. Кивнул Жаку Трюшону, ближайшему своему соратнику уже бог весть, сколько лет, тот улыбнулся чуток и скомандовал — бегом, марш. День должен начинаться с разминки, зарядки, тренировки. А потом и позавтракать можно.

С кухни уже не пахло горелыми корками, но — добрым свежим хлебом, и кашей, и ещё чем-то вкусным. Повара Марсо даже бить не пришлось — поглядел, послушал, осознал происшедшие перемены, сам пришёл, повинился, просил прощения и сказал, что всё будет, как положено. Поваром он оказался недурным, Анри встречались и намного худшие. Не как в отцовском доме, конечно, но — неплохо, неплохо.

Так вот, полковник Гастон. Пока жил и был, порядком не утруждался — почему-то. Не хотел, наверное. А потом по весне отправился на охоту — был большим любителем, как понял Анри по рассказам. И обычно был удачлив — но не в тот раз, тогда прямо на него вышел медведь — после зимы голодный и злой, и полковник Гастон оказался недостаточно проворен и силён. Медведя добили солдаты, которым обычно было строго-настрого наказано полковнику не мешать и добычу у него не перехватывать. Вот и не перехватили.

Шкура того медведя лежала на полу в спальне командующего — на каменном полу без шкуры неуютно. Выделывал шкуры местный умелец из деревни — за порох. Со снабжением и у верхних, и у нижних было непросто. И если одним открывали портал по расписанию раз в два месяца на небольшое время, то вторым привозили нужное на лодках и кораблях побольше, и ещё местные сами ездили — на юг, на север и на другой берег. Охотились все — и одни, и другие. Деревенские ещё ловили рыбу — много, сетями, ели сами, увозили на продажу и выменивали наверх, потому что среди солдат искусных рыболовов оказалось не так много. И ходили в лес — за грибами, ягодами и орехами, так рассказывал капитан Дрю, интендант крепости. Он-то сразу проникся новыми порядками, так и сказал — устал бороться с хаосом в одиночку, а теперь — я весь ваш, господин генерал. Кроме того, у местных в огородах росли овощи, а некоторые прямо выращивали много — на продажу и обмен. Продавали куда-то там, менялись и с крепостью, и с какими-то ещё более местными народностями, проживавшими дальше по берегу, к северу, и кое-где на юге. Также эти местные гнали какой-то крепкий алкоголь, и его тоже меняли с большой охотой. Анри попробовал — а ничего так, на горьковатых местных же ягодах, на травах и на меду. Да, мёд тоже был, кто-то снизу держал пасеку.

А редкости, вроде приличного вина, арро и табака, доставляли раз в два месяца. То есть — обещали доставлять раз в два месяца. Он-то прихватил с собой запас, но — никакой запас не бесконечен, и ведь заставил прямо в условиях соглашения прописать, чтоб привозили. Или кое-кому придётся плохо, он, конечно, сейчас далеко, и возможности его ограничены, но руки-то длинные. И вообще, поглядим ещё, что там с возможностями.

Он ведь специально не пошёл порталом до места, а настоял на том, чтобы часть пути проделать по земле, посмотреть на то, что за край такой и как люди живут. Собственно, порталом можно было попасть в две известных точки — и вторую разведали далеко не сразу, находилась она далеко на юге, там из здешнего озера вытекала великая, холодная и прозрачная река, и как раз в месте истока жили люди. Тамошнюю точку перехода разведали случайно, как-то в момент связи нужный человек оказался именно там, этим и воспользовались. И почему-то порталы в здешние края можно было открывать не каждому магу, даже имеющему артефакт, и далеко не в каждый момент времени. График «раз в два месяца» возник не сам по себе, а как раз из-за таких особенностей.

Поэтому Анри велел доставить себя налегке и ближних в то самое Лиственичное — так называли поселение на местном языке. Сказали, это потому, что там растут лиственницы — такие странные ёлки, которые на зиму иголки сбрасывают. Холодно им, наверное, вот и сбрасывают? Но потом, пока шли на корабле вдоль берега, Анри повидал и множество других видов ёлок, он и не знал, что столько бывает. Более и менее колючие, с большими и малыми шишками, а уже здесь, выше по склону в часе пути от крепости, где лес кончается и только ветер гуляет, росли совсем дивные — низенькие, раскидистые, корявые. Наверное там, наверху, другие просто не выживают.

Корабль имел деревянный руль и тканый парус, и двигался еле-еле, и пришлось тому кораблю помогать. Кроме Анри, приличным воздушником были Жак Трюшон, ни минуты не сомневавшийся, отправляться ли с Анри на край света, и Асканио Нери, упёртый учёный, маг Ордена Сияния, что в Фаро. Этот твердил, что ему на роду написано путешествовать и открывать новые неизведанные места, и потом писать о них в книге. Вот и потащился в неизведанное, а книгу свою писал каждый вечер, где бы они не находились — волшебным пером, при свете магического фонаря… Четвёртый ближний, камердинер Рогатьен, матёрый менталист, а пятый, мальчишка Северин — и вовсе некромант. И все они сказали — идём с вами, господин генерал. И по мере сил помогали кораблю плыть — потому что ветра тут как чёрт знает что, а не ветра, впрочем, их нужно попросту изучить, как давно сделали местные.

И всё было бы хорошо, но как известно — мир несовершенен. В ситуации Анри это несовершенство выражалось в том, что на том же корабле плыла в изгнание маркиза дю Трамбле с ближними дамами.

Эту особу Анри, конечно же, знал, невозможно было не знать. Он хоть и нечасто бывал при дворе, но она умела заставить говорить о себе даже тех, кто не бывал при том дворе никогда. Даже трактирщики на дороге из столицы в Массилию обсуждали налог, который ввели потому, что маркизе дю Трамбле недостаточно бриллиантов, или войну, которую начали потому, что маркиза дю Трамбле нашептала что-то королю в ухо. Анри не понимал, как можно начать войну потому, что нашептала любовница, но его величество покойного короля Луи он понимал ещё меньше. Тот в целом мог быть разумным — всё же Роган, а не баран, но иногда Анри смотрел и думал — нет, баран. И маркизу Анри терпеть не мог — ибо жадная, склочная, вздорная и жуткая интриганка. То и дело с любезной улыбкой говорила гадости одним придворным про других, а к ней прислушивались — как иначе-то. Посредничала, если кто-то хотел встретиться с королём, и откровенно брала за это немалые деньги. При этом ухитрялась приятельствовать с королевой. Как она всё это проворачивала, не будучи магом — никому не ведомо, но ей удавалось. Двор делился на две партии — те, кто притерпелся и принял правила игры, и те, кто терпеть не желал. Анри был из вторых, и радовался, что дела службы позволяют быть в столице нечасто.

А потом король отдал богу душу, и маркиза не успела сбежать из столицы со всем накопленным имуществом. Едва выстрел во дворе Бастиона и трезвон в малых и больших столичных церквях оповестил верных подданных о кончине его величества Луи де Рогана, как к ней заявились гвардейцы принца Франсуа и препроводили в тот самый Бастион. Паршивое место, и наверное, ей там было нелегко. Но она живучая, такие вообще живучие. Она и на корабле нос драла дай боже, щурилась на всех и поджимала губы.

А Анри попробовал улучшить что-то в мире, ну, как ему тогда казалось. Но — поставил не на того принца. И проиграл. И вместо казни получил изгнание. Смешно, кто бы мог подумать, что в изгнание ему придётся отправиться вместе с маркизой дю Трамбле, да кто ж так над ним посмеялся? Эта костлявая баба — ужас всего живого, вот не свезло-то деревенским! От такой только бежать.

Впрочем, деревенские, говорят, тоже не вчера родились, это если верить интенданту Дрю. Сам Анри пока не понял, что там к чему, не успел ещё. Но когда сходили с корабля на деревянный причал, так маркизу-то кто-то из местных столкнул в воду. Это было странно, она ещё не успела нажить себе врагов в этом далёком от цивилизации месте, кому она здесь помешала одним своим приездом? Но соображения пришли потом, а пока он сам не понял, какого чёрта нырнул в здешнюю ледяную воду и вытащил наружу костлявое тело этой мерзкой женщины. И ещё высушил потом — магической силой, потому что померла бы от холода. И утащил в домик к местной вдовушке — симпатичной, кстати, женщине. Но сейчас она где-то там, внизу, там должен быть назначенный ей для проживания дом, франкийское представительство и собственность, а он здесь, наверху, и видеть её нет никакой необходимости. И замечательно.

Правда, вчера к обеду в распахнутые по случаю тихого времени ворота крепости зашла — кто бы вы думали? Одна из сопровождавших маркизу дам. И потребовала немедленного свидания с генералом Монтадором. Он в тот момент вместе с интендантом занимался инспекцией запасов провианта, и это было в сотню раз важнее, чем любая такая вот особа. Но пришлось выйти, потому что особа взялась орать дурниной — мол, непременно расскажет всё кардиналу Фету.

Она, конечно, никому и ничего не расскажет, потому что кардинал Фету не из вояк и не из первопроходцев, и ступить сюда своими ногами никогда не отважится. Но солдаты этого не знают, и вообще, зачем так орать? И что ей нужно-то, этой, прости господи, дуре?

Особу звали Ортанс Трезон, она сообщила, что послана с маркизой дю Трамбле кардиналом лично, и нуждается в помощи и содействии. Правда, на прямые вопросы — чем подтвердит свои полномочия и в чём именно она видит это самое содействие — дама смешалась и ничего придумать не смогла. Но сообщила, что должна передавать кардиналу донесения, как она может это сделать? Ей сказали — в крепости всё объяснят, и она полдня сбивала ноги и шла в эту самую крепость!

Честно говоря, Анри такое вот терпеть не мог. Ещё не хватало доносы для кардинала куда-то там передавать, хоть бы и на такую пропащую женщину, как маркиза дю Трамбле! Но сказал, что связь бывает раз в два месяца, и последняя случилась неделю назад, после их приезда. Значит, в следующий раз — в конце октября.

Даму это возмутило, она снова попыталась орать… пришлось немного приморозить ей кончик языка. И сказать, чтоб в следующий раз не вздумала сама сюда идти, пусть придумает, как прислать снизу весточку, за ней спустятся. Или не спустятся. И отправить её восвояси, даже поесть не предлагать, нечего. Доносчики и кляузники проживут сами. А Рогатьен потом сказал — господин Анри, зовите в следующий раз, я её так заколдую, что забудет, как звали, не то, что дорогу в крепость. Что ж может, и придётся воспользоваться,

Но, конечно, забавно вышло, что маркизе в сопровождение досталась такая особа — прямо как она сама. Наверное, они неплохо спелись.

Помнится, в первый вечер, после того, как Анри своими глазами увидел, чем теперь будет командовать, и кем, ему очень захотелось напиться. Крепко напиться. А потом — ещё и ещё. Но зловредный Асканио изящным жестом отбросил за спину хвост рыжих волос и подсчитал, что запасы приличной выпивки закончатся такими темпами за неделю, до следующих ещё далеко, а что там гонят местные и из чего — это ещё нужно пробовать. И был прав.

Местную выпивку потом оценили и одобрили. И даже, оказывается, есть выбор — просто водка, прозрачная, как озёрная вода, но изрядной крепости, а ещё — с брусникой, это ягода такая местная, кисленькая, приятная, с рябиной, и медовая. Местный мужик снизу поднёс с поклоном, просил не оставить милостью. Что ж, не оставим, раз так.

Местных женщин, конечно, тоже попробовать бы.

Супруга давно отдала богу душу, сын командовал франкийской армией в Другом Свете, обе дочери замужем. Ему сватали разных знатных девиц, мол — пусть ещё будут наследники, но он не согласился ни разу. К чему в его годы — молодая жена? А вот какая-нибудь готовая к встречам славная вдовушка — это пожалуйста. Желательно чтоб попышней и поуютнее.

Анри спросил и у Дрю, и у полковника Мишона, который тут уже седьмую зиму готовится встречать, и ещё кое-у-кого. Ответ получил — женщины существуют. Бывают вдовушки, бывают сбежавшие от мужей, бывают и вполне себе мужние жёны, которые не прочь погулять, пока муж в отъезде. В крепость их, как правило, не брали, нечего, разве что при кухне имелись две, и ещё две жили в каморке нижнего яруса башни и помогали со стиркой. Руками, не магией. Анри осмотрел всех четверых и отпустил восвояси — ну их. Заморенные, одеты как попало, в глазах ужас. Приехал злобный генерал, который поставил крепость дыбом за полдня, и на них сейчас тоже отыграется. А злобному генералу до них было, как до неба, нужны они ему, можно подумать. А вообще — до берега пешком два часа с половиною, верхом быстрее, но не слишком — спуск больно крутой. И там всё есть. Но это потом, как порядок наведём тут, наверху.

Порядка уже сегодня было больше, чем в первый день — завтрак пристойный, форма чистая, оружие блестит. Значит, сейчас займёмся учениями на местности, местность здесь заслуживает всяческого уважения.

Сначала дело, всё прочее — потом.

За завтраком я спросила Пелагею:

— Скажи, а что там за разговоры о доме, который мне якобы принадлежит?

— Поедим, я кликну мальчишек — проводят, — сказала та. — Посмотришь.

— А кто в нём живёт-то сейчас?

— Да никто, — и в голосе явственно звучало что-то вроде «да кому он такой нужен».

Моё воображение живо нарисовало мне развалюху на краю деревни, в которой реально никто не живёт — с заколоченными окнами и прохудившейся крышей, И что, в таком вот мне предстоит жить? Ладно, сначала посмотрим.

После завтрака Пелагея пристроила Меланью мыть посуду, а сама и вправду пошла к забору и кликнула кого-то снаружи. Двое мальчишек лет по шесть-семь появились через несколько минут — босые, в застиранных холщовых штанах и рубахах, один белобрысый, второй рыжий.

— Здрасьте, тётушка Пелагея! — сказали хором.

— Барыню до кривого дома проводите, — ответила та.

— Эт мы мигом, — закивал рыжий. — А квасу дадите, тётушка Пелагея?

Получили квас и по куску свежего хлеба, и рыжий спросил:

— Эй, барыня, уже идём, да?

Была бы я настоящая барыня — взъелась бы на него, подзатыльник дала, или как тут у них детей воспитывают. А я только сказала:

— Идём, рыжий. Показывай. Звать-то тебя как?

— А Митькой, — сообщил он.

Также он сообщил, что лет ему семь, и что это много, потому что после зимы уже так свободно ходить по деревне не выйдет — приставят к делу.

— И к какому же делу? — мне представлялось, что такие вот дети должны в первую голову чему-то учиться, а всё остальное потом уже.

— Так сети же. Ставить пока не возьмут, а вот сушить, расправлять, чинить — непременно.

А также вынимать из лодки рыбу и чистить её, и постигать тонкости заготовки, а после — и ловли, и продажи, и всего-всего. Рыба здесь была, похоже, основным продуктом питания для всех на протяжении всего года. Хотя я наблюдала некоторое небольшое стадо, при нём был пастух — тоже мальчишка, но немного постарше этих. И уже знала, что у Пелагеи в хозяйстве, кроме двух коров, есть свиньи и куры, у кого-то, кто живёт ближе к речке, впадающей в озеро — утки и гуси, для них делали запруды. То есть — молоко, мясо, яйца. Перо и пух.

Надо ли говорить, что себя в роли владелицы коров, свиней и прочей живности я никак не представляла? Как жить-то, господи, пока вот Пелагея кормит, а что будет потом, когда она скажет — пора и честь знать?

А потом будет видно. Дом Пелагеи оказался не таким уж и маленьким — в несколько комнат, и печи — две, и огород большой, и хозяйство немалое, как она управляется вдвоём с Меланьей, я только диву давалась. Конечно, встают до зари, ложатся по темноте, и весь день крутятся. И девочка уже сейчас, в свои четырнадцать, или сколько ей там, хозяйка отменная, замужем не пропадёт.

Другие дома в деревне выглядели очень по-разному — и маленькие, и побольше. Я зацепилась взглядом как раз за маленький, но очевидно — ухоженный, такой — тоже с вышитыми занавесками, резными наличниками, навес над крыльцом тоже резной, красота — когда меня окликнул рыжий Митька.

— Гляньте, барыня, вон кривой дом!

И показывает куда-то за мою спину.

Я оглянулась — что? Вот это?

Передо мной возвышался… весьма большой дом. В два этажа, и ещё с какой-то мансардой наверху. На улицу выходили ворота с навесом от снега и рядом — калиточка, небольшая, закрытая. Впрочем, кажется, закрытая на задвижку, то есть — можно открыть и войти.

— Вот сюда, правильно? — спросила я у мальчишки Митьки.

— Сюда-сюда, барыня, всё туточки! — ещё и пальцем на калитку показал для уверенности.

— А почему же он кривой? — не поняла я.

Потому что дом был нормальный прямой, нигде не покосился — на первый взгляд.

— Так кто ж так строит! — сообщил мальчишка.

И был таков, только пятки босые засверкали. А я переглянулась с Марьей. Вообще да, дом выше и шире соседних, и участок под ним немалый, и постройки какие-то виднелись тоже. Кто-то строил с размахом.

— Идём, да? — тихонько сказала она, причём — не на том языке, на каком все они тут говорят.

И я этот язык, судя по всему, отлично понимала. А ответить смогу?

— Идём, — сосредоточилась, кивнула.

Вышло, ура. Да, если мы с ней вдвоём и рядом нет никого из местных, то совершенно нормально, что мы и говорить должны так, как привыкли.

Я отодвинула деревянный засов и вошла. Внутренний двор зарос травой — вроде мне говорили, что дом уже три года, как без хозяина. За три года ой сколько с домом могло всякого случиться!

Мы прошли через двор, я поднялась по ступенькам и дёрнула на себя дверь. Дверь заскрипела и открылась — в небольшие сени, только одному и стряхнуть снег с валенок, так мне подумалось.

Чёрт побери, а что я тут буду носить зимой? И не только я, а Марья тоже? Я очень сомневалась, что в принадлежащих Женевьеве трёх сундуках лежат шубы, шапки, пуховые платки и тёплые сапоги. Так, не забыть поговорить с Пелагеей.

А дальше мы вошли… в темноту. Ну конечно, ставни-то закрыты.

— Пошли окна открывать, ничего ж не увидим, — вздохнула я, понадеялась, что на правильном языке.

Дверь подпёрли камушком, которых на дворе было — не счесть, чтобы проветривалось. Ну да, это плодородная земля здесь, наверное, редкость, а камней всякого вида — сколько угодно. И пошли вытаскивать тяжёлые доски из скоб, на которых они держались. Ничего, вдвоём справились. Три окна с одной стороны от входа, три с другой. И опа — сюрприз!

В отличие от других домов в деревне, этот глядел на улицу застеклёнными окнами. У других стояло что-то попроще — наверное, слюда. Тут же всё, как надо — окна, рамы, и вроде даже что-то открывается. Можно будет нормально помыть.

Теперь уже внутри удалось что-то разглядеть. Прямо с улицы мы попали в изрядно просторную комнату, заваленную какими-то лавками, криво сколоченными остовами столов и досками, которые, наверное, можно положить сверху. И большая печь посередине. Что тут, обеды давали, что ли?

— Какой хлам, господи, — простонала Марья.

— И главное, что ничего другого нам взять неоткуда, понимаешь? — вздохнула я.

Посерединке между двумя частями свалки мебели была расчищена тропинка — мимо печи, куда-то в глубину дома. Мы пошли, что нам оставалось делать?

За этой комнатой, большой и квадратной, нашлись ещё четыре. Здесь не было ставен на окнах, или их не закрыли, и мы видели весь этот хаос и разруху просто отлично. Три очевидных спальни — с добротными деревянными кроватями. На одной кровати лежала, не поверите, перина, только её кто-то разодрал, и пухом пополам с перьями, пылью и мелким мусором была завалена вся комната. В двух других не лежало никаких перин, зато имелись сундуки. И нам вдвоём даже удалось приподнять крышку у одного из них — что же, какая-то ткань, сапоги, глиняные миски, и запах плесени.

Четвёртое помещение оказалось кухней. Ещё одна печь, в стене между кухней и соседней спальней. Чуток дров рядом на полу — бли-и-ин, это ж ещё о дровах думать! Сейчас-то лето, а потом как?

У окна рабочий стол, никакой посуды, надо думать, не сохранилось, раз тут — заходите, люди добрые, берите, что понравится. Печь грязнущая, её бы помыть и побелить, перед тем, как что-то тут вообще готовить. Окно неимоверно грязное. Впрочем, куда оно у нас смотрит? На север? А откуда тут ветер дует? Не с той ли стороны?

— Какой кошмар, госпожа Женевьев! Тут невозможно жить, совершенно невозможно, — причитала Марья.

Мари Кто-то-там она, надо полагать.

Возле входа на кухню мы увидели лестницу наверх — очень крутую, забираться сложно, особенно в длинных юбках. Только вцепившись в перила. Мы вцепились и забрались.

Там были ещё комнаты, в них не сохранилось никакой мебели, и они не отапливались никак. Всё понятно, летний вариант. Или недострой. Тьфу ты, даже балкон прилепили, умельцы. И вышли мы с Марьюшкой на тот балкон… что ж, в старой жизни я бы такой вид с балкона за большущие деньги продала. А тут — кому он нужен, понимаете ли. У всех у них эти виды перед глазами с рождения, наверное, или нет, но всё равно примелькались. А дом стоит пустой и ветшает.

— Пошли вниз. Сейчас эти площади всё равно не освоим, никак, — махнула я рукой.

Я вспомнила, что из кухни была ещё одна дверь, и хотела посмотреть — что за ней? Чёрный ход? Ещё один сени? Кладовая? Открыла с трудом, глянула… и обомлела.

Понятно, что везде, где заводятся люди, они начинают производить какой-то алкоголь. И тут перед нашими глазами предстала какая-то база самогонщиков, иначе не назовёшь. И эти паршивцы озаботились стеклянной посудой — интересно, на корабле привезли, или как? В разных бутылях по всей небольшой комнатке стояли, настаивались, бродили разные жидкости, на перевёрнутом ящике в углу рядком поставили мелкие баночки — с мёдом и чем-то ещё, и какими-то добавками. Дух стоял соответствующий, бедняга Марья закрыла рот ладонью и убежала обратно, туда, откуда мы пришли.

А я двинулась через это всё к следующей двери. За ней нашла ещё один выход на улицу через сени, и сени здесь имели расширенную версию — сбоку пристроили ту самую кладовку. И в ней-то, судя по запаху, уже не просто бражка выстаивалась, а явно что-то сдохло — в общем, я зря открыла ту дверь. Хорошо, успела выскочить наружу, и вывернуло меня уже там, на травке.

Вашу ж мать, выругалась я про себя. И ещё добавила. И что, вот это — отныне моя собственность?

О нет, я понимала, что привести в божеский вид можно любой дом. Я не увидела там ни гнилых полов, ни прохудившейся крыши — впрочем, это в дождь нужно проверять, в хорошую погоду я не пойму ничего. Но у меня нечего вложить в эту модернизацию и реконструкцию, нечего! Это дома я могла распоряжаться некими активами, и понимала, сколько, когда и откуда ко мне придёт, на что я могу рассчитывать и что смогу сделать. А тут что? Ни-че-го. Совсем.

Да пропади она пропадом, вся эта здешняя жизнь, и вся эта Поворотница, и все её обитатели! Я не осилю вот это до холодов, я просто не понимаю, как это. Не хочу и не буду!

— Ой, госпожа Женевьев, там такой ужас! Ой, вы что, плачете? Да что такое-то, вы ж никогда не плакали! Только совсем в детстве! — Марья тоже выглядела не самым лучшим образом — бледная до зеленушности.

В детстве, сказать тебе правду, я от каждой разбитой коленки ревела. Это потом уже научилась в себе держать. А сейчас — не считаю нужным, вот.

— Знаешь, Мари, я должна признаться тебе в страшной вещи, — прохлюпала я носом.

И если я сейчас этого не скажу, я тресну, лопну, и ещё не знаю, что со мной сделается.

— Что такое, госпожа Женевьев? — ну вот, напугала человека.

— Только не здесь, мало ли. Пойдём внутрь. Туда, где…

— Где не пахнет, да?

— Да.

Мы обошли дом, зашли с парадного входа, я села на перевёрнутую лавку и сказала:

— Мари, я мало что помню. Я помню, как меня зовут, я помню лицо сына. И нашу дорогу на корабле немного помню. И всё.

— Значит, та целительница была права, и вы всё позабыли, — вздохнула Марья-Мари.

— Да. Я совсем не понимаю ничего. Где мы, почему мы здесь, как мы тут оказались. Где мои родные — должны ж они быть. Где мой сын. Что я такого вытворила, что меня сюда сослали.

— О нет, — горько усмехнулась Марья, — это называется — пожаловали владения. Вот этот дом, я так понимаю. Надо в бумагах точно посмотреть.

— У меня есть бумаги, да? — ну вообще по идее должны быть.

— Конечно, есть! вы не спрашивали, вот я и не давала. Сейчас, мигом достану, — и она взялась за висевший на поясе мешочек, и принялась там что-то искать, потом нашла сложенную в несколько раз бумагу и протянула мне.

Я развернула лист. Красиво, что. Чернила, золочёный орнамент — королевская канцелярия, печати с коронами и какими-то непонятными штуками, сколько их? О, девять. И текст о том, что маркиза Женевьев дю Трамбле, вдова Антуана-Мориса дю Трамбле, дочь Жана-Фелисьена де Рьена, читай — теперь я, признаётся свободной от всех выдвинутых обвинений и награждается земельным владением в месте, именуемом Тихая Гавань. Она может пользоваться землёй, строениями на ней и доходами с них по своему разумению до самой смерти, но не может передать их по наследству. Людовик, король. Миленько. И где он, тот «Людовик, король»? Чует моё сердце — далековато отсюда.

— Чудесно, — я встала и глянула в окно. — Не могу вообразить, какие доходы тут можно извлечь. Было бы проходное место — можно было бы устроить гостиницу. А тут, простите, задворки мироздания. И здешние жители не похожи на тех людей, кто имеет большие доходы и готов ими делиться. Издеваются, короче. И что, я должна кому-то показать эту бумагу? Чтобы меня занесли в какой-нибудь реестр здешних землевладельцев? Или как?

— Не знаю, госпожа Женевьев. Даже и представить не могу, о чём это вы.

— Кто главный в деревне? Мэр какой-нибудь, или кто тут у них вообще? Сельский староста?

— Вообще командует отец Вольдемар, вы его видели. Когда вы после службы упали и побились, он сначала пришёл быстро и помогал вас поднять, и грозил кулаком, говорил, что когда дознается, кто это сделал — то одно только мокрое место от того человека останется. Так говорил, что все поверили, да и болтают, что рука у него тяжёлая. И потом к Пелагее молиться за вас приходил и повторял, что строго спросит — кто это мог такое вытворить. Что люди здесь не агнцы, но и не совсем заблудшие, понимать должны. А ещё есть уважаемые люди, их тоже слушают. Например, есть почтенный торговец господин… у него такое трудное имя, я никак не выговорю. Ва-силь-чи-ков. Он живёт неподалёку от Пелагеи. И живо интересуется вашим самочувствием.

Ох ты ж божечки, интересуется самочувствием. А с какого, простите, рожна?

— Скажи, а почему мы их, ну, понимаем? Не должны ведь?

— Вы и это забыли? — вздохнула Марья.

— Выходит, так.

— Нас подвергали магическому обряду, его проводил учёный маг из Академии. Всех, кого сюда отправляли. И нас, и Трезон, и господина генерала, и его ближних.

Ох. Учёный маг из Академии. Где-то есть Академия. Что у них ещё есть? Или тут-то, как раз, ничего нет? Кроме деревни, озера и тайги?

— Так, а что мы знаем про господина генерала?

— Он знаком с вами по двору. И он вас сильно не любит. На корабле хмурился и отворачивался, если вам доводилось там встречаться, а доводилось всё время, места ж мало. Мы не поняли, никто не понял, почему он взялся вас спасать.

— Спасать?

— Из воды вытаскивать. И потом ещё сушить, магической силой. Сказал — иначе вы замёрзнете и умрёте, очень уж вода холодная.

Вода как вода, но неприятно, конечно. Может быть, если бы я умела плавать, было бы проще?

— Не любит, значит, сильно, и не дал умереть. Как это — живи и мучайся, да?

— Наверное, — вздохнула моя Марьюшка. — Вы ведь раньше были знакомы, вы не могли его чем-то обидеть?

— А должна была? — не поняла я.

Увидела огромные сомнения на лице и грозно произнесла:

— Мари, пожалуйста, говори — как есть. Что я такого натворила… раньше, — я чуть было не сказала «в прошлой жизни». — До всего этого вот.

Она смотрела — и не верила.

— Вы… в самом деле не помните?

Вот ведь, и как её убедить?

— Не помню, — сказала я как могла весомо. — Но мне кажется, что кто-то помнит, и очень хочет отыграться за какие-то давние обиды.

— Да кто здесь вас знает-то, никто, — вздохнула она.

— Как же? Вот генерал, как мы выяснили, знает. Наверное, он прибыл не один? Ты говорила — с ближними. Наверное, они тоже знают. Трезон знает.

— Она подлая, — прошипела Мари, — её приставил к вам кардинал, чтобы она за вами шпионила!

Так-так, интересно.

— А что у нас за кардинал? — прямо какой-то роман Дюма нарисовался.

Кардинал и его отважная шпионка. Только шпионка стара, дурна собой и весьма неприятна характером. И не делает ровным счётом ничего, чтобы выглядеть лучше.

— Кардинал Фету. Он был приближённым его величества, старого величества. И остался при новом величестве, его сыне.

Величество старое и новое. Чудненько. А что там ещё?

— Министр? Советник?

— Да, министр. При старом короле он вечно боролся с вами, потому что хотел единоличной власти, а при новом вы уже были в Бастионе, и бороться с вами не надо было. Но он всё равно не успокоился, пока вас не сослал.

Так, вашу Машу.

— А я была — кем? — и взглянуть попристальнее.

— Фавориткой его величества, — пожала плечами Марьюшка.

Я произнесла про себя то, чего фаворитки не произносят. И вообще приличные женщины не произносят. Мужики здесь, я слышала, вполне матерились в некоторых случаях, а женщины вроде нет, но это я просто в женских взрослых компаниях пока не бывала.

— И настолько фавориткой, что господин министр боролся со мной за власть и влияние на короля?

— Конечно, — сообщила Марья, как о чём-то, само собой разумеющемся.

О господи. И что, от меня ждут чего-то такого же? Мамочки, я не справлюсь.

Первая мысль была именно что про не справлюсь. Вторая — нет, я, конечно, была чем-то вроде первого министра нашей строительной империи, да только та империя была крохотная. Я, конечно, что-то знаю и умею, но оно ведь всё другое!

И ещё вот этот захламлённый дом! У которого на задворках кто-то сдох! Даже если это был десяток мышей — всё равно противно. И самогонка с бражкой в количестве, тьфу.

Я не справлюсь, нет. И более того, я не хочу справляться. Я хочу спать, я устала.

— Мари, пойдём домой? — я поднялась, стряхнула пыль с юбки и выразила готовность пойти.

— Конечно, госпожа Женевьев, — Мари смотрела сочувственно.

Мы плотно закрыли дверь в дом, и задвинули задвижку на калитке. Дом стоял на горке — от берега не близко, но наверное, у берега построились те, кто прибыл сюда первым. А строители этого дома — уже потом. Но они не стеснялись, отхватили себе прилично.

Впрочем, здесь всё было рядом. И спустя совсем малое время мы вошли сначала во двор к Пелагее, а потом и в дом.

И каково же было моё изумление, когда я увидела, что сундуки с моими, то есть Женевьевы, вещами вытащены из-под лежанки и из-за печки, раскрыты, на полу навалены вещи, а в самом большом сундуке самозабвенно роется Ортанс Трезон, только ноги и задница торчат наружу. Я просто прислонилась к стене и созерцала эту картину — сил орать не было. А вот у Марьюшки нашлись.

— Ты что же, рожа твоя бессовестная, делаешь? — напустилась она на шпионку неведомого кардинала.

Кажется, у Марьюшки тоже накопилось всякого за эти дни. Она как подлетит, да как схватит Трезонку за бока, да как выдернет из сундука — я реально опасалась, как бы не полетели от той Трезонки клочки по закоулочкам.

— Не смей! Оставь меня! Не трогай! Убери руки! — вопила в ответ Трезонка.

А Марьюшка, знай, хлестала её по щекам и бокам.

Так, кажется, нужно вмешаться.

— Перестаньте немедленно, — у меня не было сил на них орать, но очень хотелось, чтобы замолчали.

И о чудо! Наступила тишина. Обе опустили руки и удивлённо взглянули на меня.

— Ох, госпожа Женевьев, она ж последний стыд потеряла — в ваших вещах рыться, — вздохнула Марьюшка.

— Успокойся, мы уже здесь, и сейчас спросим, что она забыла в моём сундуке.

— Вас кто покусал, оглашенные? — с улицы зашла Пелагея.

— Да вот она, — раздражённо бросила Марья. — Ничего, мы тут сейчас сами справимся.

— Ну, глядите. Обед уж скоро, — пожала Пелагея плечами и вышла.

А я закрыла за ней дверь.

— Госпожа Трезон, извольте объясниться, — я села на лавку. — Что вы хотели найти в моих вещах?

— То, что вы украли, — прошипела та.

Я недоумённо посмотрела на Марью — ещё и это?

— И что же я украла, расскажите-ка. Я-то, понимаете ли, не припомню такого факта, но вы ж лучше меня всё про меня знаете, — ну не могла я не усмехнуться, не могла.

— Уж конечно, не припомните, — она никак не могла успокоиться.

Чепец улетел под лавку, волосы всклокочены, рубаха выбилась из-под жилетика и из-под пояса юбки, косынка на шее повернулась задом наперёд. Ох, старалась, да ещё торопилась, поняла я — она ж не могла знать, когда я мы с Марьей вернёмся. И так злобно смотрит, что того и гляди — укусит. А прививок от бешенства у них тут нет, хмыкнула я про себя.

— Госпожа Трезон, извольте привести себя в приличный вид и отвечать, — сказала я, как могла сурово.

— Его высокопреосвященство повелел мне, — повела она носом.

— Что именно, позвольте узнать? Рыться в моих чулках?

Трезон поджала губу — как будто ей самой это рытьё в чулках было неприятно, но она героически с этой неприязнью боролась и победила. А тут мы.

— Его высокопреосвященство имеет сведения о том, что вы вынесли из королевской сокровищницы, — она смотрела, злобно сощурившись.

— И что же я оттуда вынесла? Носок? Чулок? Нижнюю рубашку? — я тоже умею злобно щуриться. — Ерунду вы затеяли, госпожа Трезон. Сейчас вы отойдёте от сундука, встанете к стене, и Мари посмотрит, что у вас в карманах передника, в лифе и где там ещё. Извините, я вам не доверяю.

А Марья уж всяко лучше меня знает, что было в тех сундуках, и если что-то вдруг пропадёт — увидит, и любую вещь Женевьевы у Трезонихи тоже опознает. И она вполне себе горит желанием мести — и правильно, нечего своими лапами чужие вещи трогать.

— Да, госпожа Женевьев! — с готовностью кивнула Марья.

Я думала, придётся орать, приказывать или вовсе держать Трезон, чтоб не вырывалась и позволила себя обыскать. А она только вздохнула и стояла, ловила воздух разинутым ртом, пока Марья ловко её обыскала.

— Ничего нет, госпожа Женевьев. Наверное, не нашла, что она там искала. Или не искала, а просто прикинулась, а на самом деле хотела что-то украсть сама!

— Не смей так говорить обо мне! Я не воровка! — придавлено пискнула Трезон.

— Так и я не воровка, — пожала я плечами. — Я что-то украла у вас?

И смотрю на неё, как на проштрафившегося прораба или накосячившего поставщика.

— Нет, — пробормотала та.

— Мне были предъявлены обвинения в воровстве, их подтвердил суд и у вас на руках есть приговор суда?

— Нет.

— В таком случае, то, чем вы тут сейчас занимаетесь, госпожа Трезон, называется — оговор и клевета. Мари, можно ли наказать человека за клевету?

— Да хоть за что можно, — радостно сообщила Марья. — Вы можете сказать, что у вас был какой-нибудь перстень от отца или мужа, а теперь нет, и пусть она как хочет, так и доказывает, что не виновата!

Трезон сопела и бледнела — о такой возможности она не подумала, кажется.

— Так, я вижу, вы понимаете, что клевета — оружие обоюдоострое. Вы видели меня, выходящей с мешком из королевской сокровищницы? — спросила я как могла строго.

— Нет, — прошептала та.

— Вот, а я видела, как вы рылись в моём сундуке. Вопросы? Выводы? Знаете, что-то я не уверена, что в этих благословенных местах очень строго соблюдают закон. Тут, скорее, закон будет от того, кто сильнее. Так вот, запомните. Ещё раз увижу хоть что-то подобное — пеняйте на себя. Полетите в воду, свернёте шею в лесу, или что тут ещё бывает.

О нет, я не собиралась толкать её в воду собственноручно, только напугала. Но она побледнела ещё сильнее, даже посерела, наверное — представила. И наверное, за долгую дорогу бедняга Женевьев от неё настрадалась.

— Но… но… его высокопреосвященство… он сказал мне…

Тьфу ты, ещё и барахтается. И надеется выплыть.

— Может быть, у вас есть от него бумага, от того преосвященства? — усмехнулась я. — Что-то вроде «всё, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства», — так было в знаменитой книге детства, кажется?

Трезон опустила голову и теребила передник. Видимо, бумаги не было. Вот и думай — она бредит и заблуждается насчёт собственной значимости, или бумага была, но она её, скажем, потеряла, или что там ещё? Здесь эта бумага вряд ли имеет вес, а вот если возвращаться туда, откуда они все родом… впрочем, пока никто туда нас не звал.

— До его преосвященства отсюда ой как далеко, — покачала я головой. — А вода и лес близко.

Стоит, смотрит в пол. Неужели не подумала? Действовала, как привыкла? А вот.

— Пошла вон, — я кивнула ей на дверь.

Та унеслась, только её и видели.

— Давай всё это собирать, что ли? — вздохнула я и опустилась на лавку.

Почему-то разговор с Трезонихой сожрал столько сил, как никогда. Что я, с неприятными людьми раньше не разговаривала, что ли? Никогда так не было. Но сейчас прямо ноги затряслись. И такая обида навалилась — да что такое-то, почему и тут всё время нужно доказывать, что ты приличный человек? И на этом свете, и на том? Дома — что нормально строишь с соблюдением всех технологий, а здесь — что не украла какую-то ерунду из какой-то сокровищницы?

Я сидела и приходила в себя, а Марья тем временем складывала вещи обратно в сундук. Поднимала, встряхивала, аккуратно сворачивала, и укладывала. Эх, тут ведь не только водопровода нет, а и стиральной машинки тоже! Стирка руками, да? И воду греть? На посуду Пелагея греет, говорит Меланье, чтоб та не смела холодной мыть. А стирать как? Подумать страшно. Рубахи вот эти до пят — на руках? Простыни — на руках? Мыла нет, порошка нет, наматывай на валик — и вперёд? Колотить об камни, или как там оно работает? И так — всю жизнь, сколько тут её мне осталось?

На глаза снова навернулись слёзы, я проморгалась и продышалась. А Марья тем временем закончила паковать содержимое сундука.

— Готов, госпожа Женевьев. Всё на месте.

— Вот и славно, что на месте. И спасибо тебе — я б сама до завтра провозилась.

Она так на меня глянула, будто и не ждала, что я возьмусь сама. Женевьева была безрукая? Или просто тутошних, или, лучше сказать, тамошних знатных дам ничему полезному не учили?

Меня, конечно, учили. Но я не хочу. Ясно вам, кто тут есть и меня слышит — не хочу. И не буду.

Шмыгнула носом и уставилась в окно.

— Обедать идите, что ли, — позвала Пелагея.

Обед — это святое. Обедать нужно. И готовит Пелагея так, что пальчики оближешь. А что потом — поглядим.

Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.

— Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, — услышали мы звучный мужской голос. — Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!

— И ты будь здрав, Васильич, — степенно кивнула Пелагея. — Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.

Гость выглядел… приметно.

Я, конечно, не сказать, чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела. Отца Вольдемара и ещё разных — на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны — серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.

Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет — как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи — шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлаги рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок — не знаю я, как это правильно назвать. А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги — повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.

И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину.

— Приветствую наших уважаемых гостей, — поклонился он, вот прямо поклонился. — Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном. Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому — нужно спешить. Даст бог — завтра подниму парус снова.

Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?

— Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя — Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, — говорила Пелагея, разливая по мискам уху.

— Рад знакомству, матушка-барыня, — кивнул тот с улыбкой.

Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи — хлеб.

— Взаимно, — кивнула я.

Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала — наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.

— А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? — поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.

Я подвисла. Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?

Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.

— Отец госпожи — граф де Рьен, его крещёное имя — Жан.

— Иоанн, значит, — кивнул купец. — Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? — глянул он на Марьюшку.

— Жаком моего отца звали, — пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.

— Иаковом, значит, — удовлетворённо кивнул он.

— Будешь Марья Яковлевна, — усмехнулась я.

Она только плечами пожала — хоть горшком, мол, назови, только в печку не ставь.

— А я никем тут вам в угоду не буду, — заявила Трезон. — Живу всю жизнь Ортанс Трезон — ею и умру!

— Кто ж спорит-то, матушка, — с усмешкой глянул на неё гость. — Твоё право, вестимо, — и повернулся к Пелагее. — Благодарю тебя, ушица превосходная. Что слышно от Гаврилы?

Я уже знала, что Гаврилой звали старшего сына Пелагеи. На одном из двух оставшихся от отца кораблей он ходил куда-то за товаром, так мне рассказала Марья, а ей — Меланья. Средний сын, Пахом, отправился за каким-то делом вдоль берега на север на другом корабле, ожидался дней через десять, а то и поболее. А младший, Павлуша, вроде кому-то служил где-то в большом городе, так я поняла.

— Присылал весточку с «Вольной Птицей», что задерживается, к листопаду будет, — сказала Пелагея.

— Доброе дело, — кивнул гость. — К листопаду-то и я, наверное, обернусь уже. Зимовать-то дома бы, конечно. А вы, гостьюшки, как зимовать думали? — он оглядел острым взглядом нас троих.

Что думала Трезон, я не знаю. Может быть, и не представляла себе, что значит — зимовать в этих краях. Я тоже не могла сказать, что представляла прямо уж очень хорошо, но подозревала. Это место, наверное, километров на триста, а то и поболее севернее тех краёв, к которым я привычна. А тут, наверное, зима и настанет раньше, и завернёт суровее.

— Так не успели пока толком подумать, — пожала я плечами. — Как-то будем, куда теперь деваться-то?

— Это верно, деваться вам отсюда некуда. Но ты, матушка-барыня, подумай, время ещё есть, так ли тут плохо, как может тебе показаться. Ты ж, наверное, всю жизнь жила не как сама решила, а как другие сказали? Отец, брат, муж?

Если я что-то понимала про сгинувшую Женевьеву, она жила именно так.

— И ещё король, — кивнула я.

Мало ли, кому он что расскажет, пусть знает, что я ещё короля помянуть могу.

— Только тот король, похоже, не очень-то хорошо о тебе позаботился, раз стоило ему богу душу отдать, так тебя от титула и имущества-то и оттёрли, — серые глаза смотрели на меня в упор.

Я только пожала плечами — что тут скажешь?

— А что, титул-то ей оставили, — прошипела Трезон. — И имущество кое-какое тоже.

— Уж наверное не в трёх сундуках умещалось то имущество, — снова усмехнулся гость, я же только плечами пожала.

Уха была давно съедена, и пирожки с чем-то, очень похожим на ревень — тоже, и квас выпит. Гость поднялся, подхватил свою шляпу и поклонился Пелагее.

— Благодарствуй, матушка, за добрый приём да за сытный обед! Если Гаврила раньше меня сюда доберётся — непременно кланяйся ему.

Мы тоже поднялись и поклонились.

— Матушка-барыня Женевьева Ивановна, — глянул он на меня остро и пристально, — не проводишь ли до калитки?

— Отчего не проводить, — подхватила игру я.

Вдруг что важного скажет? Расправила юбку и пошла следом. Как спустились с крыльца, он подхватил меня под руку — вот прямо подхватил.

— В чём только душа держится, — проворчал. — Кормить тебя некому, матушка-барыня. Зимовать-то где будешь? Это сейчас у Пелагеи тишь, а явятся зимовать младшие Вороны — будет шум да гам. Враз станет повернуться негде.

— Да мне сказали, дом тут у меня.

— И видала ты уже тот дом? — снова острый, пронзительный взгляд.

— Видела сегодня, — кивнула я.

— Значит, поняла, сколько в тот дом нужно вложить, прежде чем там хотя бы ночку переночевать. Хотя имущество — оно имущество и есть, им нужно владеть, то есть — приглядывать, уважение оказывать, заниматься. Что из этого ты умеешь, ответь честно?

Честно, я умела немногое. Но, наверное, поболее, чем королевская фаворитка Женевьева, та-то, наверное, себе еды ни разу не сготовила, и дыры не зашила, и волосы сама не то умела расчесать, а не то — и не притрагивалась, потому что при ней было сто камеристок. Нужно, кстати, Марью-то расспросить поподробнее.

— Кое-что умею, но думаю, недостаточно. В таких суровых краях я не зимовала ни разу. Опасаюсь.

— Правильно опасаешься, — кивнул он. — Земля здесь сурова, но красива. Господь нас не оставляет. Мороз за щёки хватает, но кроме него да господа, больше здесь над нами и нет никого.

— Как это? А разве так бывает? А… — я не знала, кто правит в этой дивной стране, но кто-то же правит?

— Царица-матушка, ты хотела сказать? А слышала поговорку такую — до бога высоко, до царя далеко? — увидел мой согласный кивок, продолжил: — Вот, это про нас. Ни солдатам, ни казакам, ни другим государевым людям сюда хода нет. Далеко, сложно.

— А как мы-то добрались — не поняла я.

— Вы не нашей царицы подданные, да за вас, как я понимаю, и заплатили Тимохе-Баклану преотлично, за вас, да ещё за генерала с ближними. Вот он вас и довёз.

— Власти нет, но деньги есть? — усмехнулась я.

— А как же!

Вопрос: есть ли у меня деньги. И на что я тут вообще буду жить.

— И… где тут можно эти деньги заработать?

Он взглянул на меня ещё острее, чем прежде, если это только возможно.

— А ты, матушка, как заработать-то собралась?

— Не совсем же я безрукая и дурная, — пожала я плечами. — На что-то сгожусь. Если я, говорят, дома решала весьма серьёзные вопросы, то в здешней жизни тоже как-нибудь разберусь. Не успела пока, времени совсем немного прошло. И здесь всё не такое, как я привыкла.

— Разберётся она, — проворчал купец. — Вот что скажу тебе, матушка-барыня. Приходи-ка ты зимовать ко мне. Дом невелик, но места всем хватит. И тебе, и ближним твоим.

Вот так предложение!

— И… что это означает? — я остановилась, выдернула у него руку и взглянула как могла испытующе.

— То и означает, — пожал он плечами. — У меня из домочадцев — только Ульянка, вдова младшего брата моего. Не стеснишь. Пелагея баба добрая и жалостливая, но воротятся сынки её — под себя её подомнут. И каково тут будет — сама увидишь.

— Могу я подумать? — что-то мне подсказало, что давать ему от ворот поворот не следует.

— Конечно, я понимаю, что ты меня впервые видишь. Думай, пока не вернусь. Пока думаешь — спроси у отца Вольдемара, где перепись имущества, что в твоём доме оставалось, когда старого Лиса похоронили. Он должен знать. Вдруг тебе поможет?

О, а вот это ценное известие.

— Благодарю тебя, Демьян Васильич, — поклонилась я. — Спрошу непременно.

— Вот, то-то же, — он снова усмехнулся в усы. — Ну, бывай.

Вышел за калитку и легко сбежал с пригорка к берегу, а там свернул — и не видно его.

И что это было, скажите на милость?

Дни потянулись за днями. Календаря не было, часов не было, ориентировались по солнцу, а солнце радовало далеко не каждый день. Случались и дожди, и туманы, в которых ничего не разглядеть, и как-то раз на три дня накрыл шторм. Точнее, шторм накрыл озеро, а у нас, в тихой бухте, под дождём отстаивались корабли — несколько наших и десяток разных других.

Вообще Поворотница, как я поняла, слыла таким местом, где как раз можно было отстояться в непогоду, или даже не в непогоду, а просто в большую волну. Бухта изнутри была гладкой, как зеркало, в любую погоду, и какой бы шторм не бесился снаружи — у нас стояла тишь. Конечно, об этом знали, и если кто забирался так далеко на север, то непременно заглядывал. За постой в бухте местные денег не брали, но брали, как я поняла, за то, что в моей прошлой жизни называли дополнительными услугами. Спросом пользовались баня, домашний ужин, сушёная, солёная и копчёная рыба, овощи, ягоды. Алкоголь. Всё это были готовы предоставлять те местные жители, кто базировался поближе к берегу. Я спросила Пелагею — отчего никто не заведёт гостиницу с таверной? — и получила ответ, что так все привыкли. Хотя сложности бывали — потому что в командах пристающих судов сплошь мужики, а в домах, где их принимали, случались жёны и дочери, и на этой почве — конфликты. Хотя обычно пришлым вправляли мозги, если не сами хозяева — то при помощи отца Вольдемара, или ещё кого из сильных соседей, но меня всё время подскрёбывала мысль — а если когда-нибудь не выйдет? Но пока выходило.

Трезон после того скандала притихла. В отличие от Марьи, по хозяйству Пелагее не помогала, или сидела во дворе, если погода позволяла, и перебирала чётки, или в доме, и молча на всех зыркала. Видимо, поверила, что я её утоплю, если будет выступать. Но кто её знает, ту покойную маркизу, как она обходилась с врагами? Наверное, травила только в путь, не сомневалась ни капли?

Я тогда, после скандала, сказала ей — если что не нравится, она может проваливать в крепость в горах, там её, наверное, примут. Всё же соотечественники. Мне как бы тоже соотечественники, но — пока никакого желания знакомиться с ними ближе не было. Трезон же только плечом дёрнула и сказала что-то вроде «без вас разберусь». Ну и пусть.

Марья включилась в хозяйственные заботы. Чистила рыбу, кормила кур и свиней, подметала двор, стирала наши рубахи и простыни. Сказала — как же, нужно же, чтоб кто-то помог, нас же много, а их с Меланьей всего двое. Тут и не возразишь ничего, потому что правда.

А я… Умом я отлично понимала, что нужно уже браться и что-то делать. Но понимание оказалось ой как далеко от исполнения, потому что руки не поднимались ни на что.

Я спала до обеда — меня не будили. Спать хотелось постоянно, даром, что ложились не поздно, с наступлением темноты. Если не успевали поужинать — ужинали, а потом сразу и ложились. Пелагея вставала с рассветом, Меланья, наверное, тоже, а кто ещё что делал — я просто не слышала.

Впрочем, как-то раз мы все выбрались в лес за грибами, и ещё раз — за брусникой. С грибами тут всё было хорошо — маслята, подосиновики-подберёзовики, волнушки, грузди. Отлично набрали, потом, правда, пришлось чистить, но и пожарили, в кашу положили, и посолили, и что-то Пелагея сушить неподалёку от печи повесила.

С брусникой в лесу тоже оказалось всё хорошо, только вот после обеда, когда уже забрались достаточно высоко и далеко от дома, пошёл дождь. Пока выбирались наружу, все промокли, а я на следующее утро проснулась с больным горлом.

Простыла душевно, давно так не простывала. С ознобом и жаром, ломотой во всём теле и головной болью. Меня поили травами с мёдом и с брусникой, чем-то обтирали, давали дышать паром от чугунка с кашей. Приходила знахарка Евдокия и что-то мне давала пить, и держала руку на голове, и боль уходила, а я засыпала. Болела я дней восемь, а потом ещё с неделю просто сидела у окошка и таращилась на улицу — потому что дождь, сыро, грустно.

Сидение у окна тоже давало свои некоторые плоды — потому что из того окна была видна наша бухта, и кто спускается к ней или поднимается от неё, тоже были отлично видны. И какой корабль пришёл, а какой ушёл. Кто вернулся под вечер пустой, а кто с уловом. Я осознала, что рыболовством живут многие, но не все. А те, кто живёт, продают рыбу, или меняют её на что-то необходимое, что не растёт в огороде. Но рыбу ловить — это поблизости, или относительно поблизости. А вот отправиться далеко, на тот берег, или на юг, откуда прибыли Женевьева и прочие — отваживались не все, и корабли позволяли не всем.

Корабль Демьяна Васильчикова имел две мачты и название «Святой Иоанн», и Пелагея рассказала, что, кроме этого, купец владеет ещё тремя, на них ходят его люди. Мы пронаблюдали отплытие, и невестку Ульяну, ту самую вдову брата, которая стояла на пристани и махала платочком, а потом со вздохом и грустным лицом брела наверх. В тот самый, между прочим, ухоженный маленький домик, который я приметила, когда ходила смотреть своё недвижимое имущество.

Крупных кораблей оказалось немного, наверное, они просто сложнее в строительстве и использовании. И ещё, наверное, они все тут соберутся ближе к зиме.

Кроме наблюдения за жизнью бухты, можно было наблюдать за жизнью деревни.

Огородные работы подходили к концу — как-никак, зима не за горами. Выкопали морковку, лук, чеснок, репу, редьку. Собрали огурцы из парника. Я спросила, есть ли картошка, но Пелагея сказала — нет, не пробовали пока выращивать. Из знакомых мне огородных культур не было помидоров и перцев, а ещё кабачков и баклажанов. Не завезли ещё, наверное. Или не климат им здесь.

Морковку, редьку и прочие корнеплоды спускали в подпол, огурцы солили в бочке. С хреном, чесноком и смородиновым листом, и с укропными соцветиями — всё, как положено. Заготавливала Пелагея как на полк солдат — я сразу же вспомнила девяностые, когда без таких вот заготовок, считай, никто и не жил. Огурцы-помидоры с дачи, картошка с поля — вот и перезимуем. А тут, простите, как?

На прямой вопрос Пелагея прямо ответила — как бог даст. Повела меня в кладовую, показала кули с мукой, гречкой, пшеницей помола крупы, а не муки, и сказала, что дети привезут ещё. Хорошие дети, молодцы.

Пелагея добавила, что осенью будем свадьбу играть — Гаврила женится на Вольдемаровой дочке Софье. Сговорены давно, пора уже и дело сделать. Как снег ляжет — так и сделаем, добавила она.

Так, где-то здесь, в доме, ещё будут жить Гаврила, которого я пока в глаза не видела, да не один, а с молодой женой. И Пелагею это как будто не беспокоит совершенно. Ну-ну, поглядим.

Софью Вольдемаровну я видела, как и матушку Ирину, супругу батюшки. Матушка Ирина глядела на мир сурово, но — только если не было рядом её супруга. Если был — она смирно смотрела в пол и глаз не поднимала. Женщина статная и красивая, глаза яркие, брови тёмные, как нарисованные, и это при том, что никакой косметики они здесь не знают. Детей у них с отцом Вольдемаром народилось семеро, и дочка только одна, та самая Софья. Видимо, семья Пелагеи пользуется в деревне уважением, раз за её сына отдают ту Софью — красавицу, лицом в мать, но — какой матушка Ирина была в юности, наверное.

Меланья сказала — вот закончим с соленьями на зиму, и будут посиделки рукодельные. Будут приходить девушки и бабы, будем прясть, шить и петь песни. Я подумала — наверное, интересно посмотреть. Из меня-то никакая рукодельница, я разве что в далёкой юности что-то шила и вязала шарфы, варежки да носки. Впрочем, вдруг нужно вспоминать? Уж наверное, здешней зимой ни носки, ни варежки лишними не будут?

Впрочем, сначала нужно было вспомнить ещё об одном деле. Отец Вольдемар, будучи спрошен о списке имущества из дома, обещал поискать, и как только найдёт, мне сообщить. Пока, похоже, не нашёл. Я лениво думала, что такой список может быть ещё и у кого-нибудь из крепости, что на горе, потому что этот дом вроде бы к ним относится. И вроде бы является их представительством. Но до крепости — три часа по сырой глинистой дороге в гору, а я даже и вообразить не могла, что бы заставило меня предпринять такое путешествие. Впрочем, время от времени люди оттуда спускались в деревню — им была нужна рыба и овощи, и о чём-то они с местными договаривались.

Кто знает, вдруг выпадет случай спросить?

Случай выпал как-то неожиданно. Я притомилась сидеть у окошка, и ходила сидеть на берег. Было там каменистое местечко, вода не задерживалась, высыхало быстро, и можно было взять суконную подстилочку, какие на лавках у Пелагеи лежали, и сидеть на ней. Вот я и сидела, ловила последние тёплые деньки.

Чужой говор ворвался в мои мысли внезапно, впрочем, какой чужой? Тот самый, на котором мы с Марьюшкой шепчемся. Только тут мужчины. Ох ты ж, даже верхами. Ну да, три часа вниз лучше на конских ногах, чем на своих, хотя там местами крутенько, я смотрела.

Их был добрый десяток, и направлялись они к разгружавшейся лодке — видимо, за рыбой приехали. Ну а что — им тоже нужно питаться. Тот, что выглядел главным, к лодке не пошёл, огляделся… увидел меня. Легко спрыгнул с коня — тёмно-коричневой масти, с белой полосой на лбу, как-то такая масть, наверное, называется. И подошёл.

Ничего себе мужик — выправка на месте, разворот плеч при нём, глаза серые, волосы и ухоженная бородка — черные с проседью. Немолод, в общем. Как я, или даже постарше. И одет с претензией — хорошее сукно, вышивка, серебряные пуговицы, на плаще у горла застёжка дорогая. Оружие при нём — пистолет и нож. И смотрит на меня так, будто всё про меня знает.

И кто мне подскажет, кто же ты такой?

Анри оглядел главный зал крепости и остался доволен. Наконец-то чисто. С пола собрали и отмыли залежи грязи вперемешку со старой соломой, со стен соскребли копоть, стеклянные окна тоже отмыли до блеска. Было странно видеть застеклёнными узкие бойницы, но интендант Дрю сказал, что здесь зимой просто нельзя иначе. И так каменная громада выстывает мгновенно, а протопить её — та ещё задачка. И магов никогда не было столько, чтобы устроить магический обогрев.

— Это сейчас, господин генерал, нам, считай, повезло. Пять магов, целых пять! Вы, уж наверное, что-нибудь придумаете!

— А я пока придумал только вот что: ты говорил о каком-то доме в деревне. Что за дом, насколько велик?

— Достаточно велик, — кивнул Дрю. — В сравнении с домиками местных. Там жил старый граф Ренар, ну, пока жил.

— А потом что с ним сталось? — не понял Анри.

Он слышал, что граф Ренар умудрился вызвать гнев и кардинала Фету, и маркизы дю Трамбле. Оба хотели уничтожить его, но никто не хотел за это отвечать. Поэтому нашли некий компромисс: графа отправили в ссылку. И вроде бы он тут прожил лет пять, а потом отдал богу душу.

— Да местные болтали, — отмахнулся было Дрю, но под взглядом Анри продолжил. — Будто он не помер, а в громадного лиса оборотился, и был таков. И гроб его пустой, такой и похоронили. Я в тот гроб не заглядывал, потому не знаю. Но тяжесть была — какая положено, я ж был среди тех, кто тот гроб тащил. Это, ясное дело, уже потом болтали, когда снег лёг, помер-то он осенью ещё, земля не успела промёрзнуть. И вроде как вокруг того дома потом то и дело лисьи следы на снегу — а там ни кур отродясь не было, ни другой какой живности, одни коты чёрные живут и не выводятся. Вот и стали болтать — что старый хозяин за домом приглядывает. Дом-то стоит целёхонек, только грязью зарос, а в будущем месяце три года стукнет, как помер старый граф.

— Постой, а у графа же тут, с собой, наверное, какая-никакая библиотека была? Он слыл известным собирателем книг и всяческих редкостей. Куда она делась?

— Да стоит же сундук, здесь, наверху, сразу забрали. Потому что мало ли, что там. Маг — он и есть маг, и вещи его лучше разбирать тоже магу. А у нас здесь — ни одного, как назло, а местных просить — да ну их.

— Так-так-так, — Анри зацепился за новые сведения. — А что у нас с магами у местных?

— Имеются, — кивнул Дрю. — Мне-то, как вы понимаете, что простец, что маг, всё едино, а вот тот же граф Ренар различал, он и подсказал. Священник их, отец Вольдемар, с которым в тот раз на пристани разговаривали — недурной менталист. По словам графа, конечно же, он там жил, внизу, и тёрся среди них достаточно. И договорился с ними, что его кормят, а он им не то детей учил грамоте и чем-то ещё полезному, не то взрослым какую-то пользу приносил, не то всё разом. Одно слово — старый Лис, его так и звали деревенские — Старый Лис.

— Ладно, ты мне тут не про графа заливай, а про магов деревенских.

— А что там ещё? Целительница у них есть, они глупцы, ведьмой её обзывают. А целительница неплохая. Живет поодаль от прочих, в лесу, но недалеко, и тропа к ней натоптанная. Потому что всякое же бывает, сами понимаете — то в воду упал и промёрз насквозь, то просто зимой отморозил что-нибудь, то на охоте кого зверь помял, то бревном придавило, то роды принять, то у младенца жар, и это ещё не всё, что случается. Это не то, чтобы я сам знаю, это Евдокия мне рассказывала, пока ногу заращивала, по которой я прошлой зимой топором попал.

Целительница — это хорошо, вообще Асканио — целитель, и отличный целитель, но два — это всегда лучше, чем один. И хорошо, что женщина — Асканио может полезть куда-нибудь в приключение или драку, а женщина не полезет. И останется цела и здорова, и сможет помочь другим. Ценные сведения, в общем.

— Боевых магов, тем более прилично обученных, нет. Есть один молодец, по весне прибился сюда, вроде в ссылке, а вроде и не в ссылке, тот что-то немного умеет, но сейчас его нет, отъехал куда-то, собирался вернуться к зиме. К зиме все вернутся, кого сейчас нет.

— А ещё? Стихийнки?

— Может и есть у кого стихийный дар, но — по мелочи. Они даже свет магический в домах не зажигают, лучины жгут. Есть сколько-то баб с бытовыми воздействиями, но они, кажется, считают, что так и должно быть, это не магия, а они сами такие распрекрасные, ну или бог помог. Или ещё какие силы, они ж там в кучу всего верят — у них и домовые, и дворовые, и лешие, и банники и ещё чёрт знает, кто.

— Наших бы академиков сюда, вот бы порадовались записывать такое дело.

— Это точно, — усмехнулся Дрю. — Только вымрут те академики в первую же зиму, если их не кормить и за ними не приглядывать, чтоб одевались.

О том, как одеваться, чтоб не вымереть зимой, ещё предстояло разузнать. И какими резервами и ресурсами располагает он, Анри де Монтадор, представитель его франкийского величества.

Вообще какие-то деньги были. Небольшой сундучок под заклятием в комнатке, где жил Анри — ещё от полковника Гастона. И сундучок чуть поболее размером Анри привёз с собой. А ещё бывают разные услуги местным жителям, за которые они готовы расплачиваться провиантом, например, Дрю рассказал, как весной копали огороды за соленья, за варенья и за мёд, и совсем скоро буду копать огороды осенью, в зиму, а мужики местные в море, и женщины готовы нанимать работников, чтобы не упахиваться самим. Договор есть.

Все эти сведения добавляли понимания о том, как тут жить. Но совершенно ничего не говорили о том, с кем тут воевать.

— При мне не воевали ни разу. Ну так, в порту пару раз драки разнимали — когда случились там ко времени. И ещё пару раз приезжали зимой на санях местные с юга, что-то хотели, к деревенским заедались, их пришлось прогнать. Тут же как — пока на берег спустишься, два часа и пройдёт, быстро не выходит.

— У нас теперь есть некромант. Кто не боится тенями — может быстро, — пожал плечами Анри. — Он даже умеет держать проход некоторое время, чтобы успел пройти отряд.

— Это ж кем нужно быть-то, чтобы не бояться, — вздохнул Дрю.

Капитан Огюст Дрю попал в восточный форпост королевства случайно, присоединившись к выступлению против полковника, который на пару с интендантом сбыл куда-то половину предназначенной для солдат провизии и соответственно урезал рацион. Доведись такое до Анри, быть бы тому полковнику под судом, но Анри в тот момент был вообще в Другом Свете. И узнал эту историю уже по возвращению. А теперь и встретил одного из участников, которому по насмешке судьбы самому пришлось стать интендантом. Просто потому, что вырос в семье, где землёй не владели, ибо не дворяне, но брали в аренду помногу, и дальше сдавали во вторичную аренду, и продавали потом всё то, что можно было на той земле вырастить, чем и жили, и неплохо жили. Так что он просто понимал и умел.

И нужно было как можно быстрее понять, кто тут ещё что понимает и умеет.

А пока отправились вниз, в деревню и в порт. Поехал Дрю, потому что был договор про рыбу, и с ним солдаты — довезти потом ту рыбу наверх. Продукты через некромантскую изнанку мира не пронесёшь — протухнут. Поэтому придётся самим. Или хотя бы на телеге, телега в хозяйстве была, и кони тоже были.

Конь Анри звался Принц, это было смешно, но они с конём ладили. И когда встал вопрос — оставить его или взять собой, то правду сказать, не было вопроса. С собой. Потому что сколько уже прошли вместе, и проплыли, и проехали? То-то. И сейчас Принц с удовольствием захрустел предложенной морковкой, позволил оседлать себя и радостно заржал, когда они выбрались из крепости на дорогу. Анри, при нём юный некромант Северин, Дрю и десяток солдат.

Анри всё ещё не уставал восхищаться теми красотами, что открывались сверху. Облака лежали ниже, прикрывали деревню, а над ними — синее небо, вершины гор, а их склоны будто зелёным бархатом обтянуты. И внизу — вода, невероятная водная гладь. И против кого здесь воевать?

Впрочем, он знал, что воевать случается в таких местах, по которым ни за что не скажешь, что в них может гнездиться какое-то зло. Поэтому — вперёд, и смотрим в оба.

Деревня по дневному времени выглядела пустынной, только совсем мелкие мальчишки бродились в большой луже. Увидели их, примолкли, рты разинули. Сверху, говорят, приехали. Ну да, сверху.

На пристани как раз разгружали рыбу из большой лодки. Дрю направился туда, велел своей десятке следовать за ним. Северин увязался туда же. Анри не пошёл — потому что зачем мешать человеку, который лучше него знает, как надо?

Огляделся… тьфу ты.

На камушке, подтянув колени к подбородку, сидела и смотрела на воду маркиза дю Трамбле. В унылом сером платье и простом чепце. В прежней жизни она бы такое и в руки не взяла, а сейчас — ничего, и взяла, и надела. Сидит, не шевелится. Черт побери, нет. Шевелится. Повернулась, уставилась в упор.

Со вздохом Анри спешился, негромко велел Принцу стоять смирно и направился к ней.

— Добрый день, маркиза, — и поклонился ей самым что ни на есть светским образом, будто они снова встретились на паркете королевского дворца.

— Здравствуйте, — я кивнула пришельцу.

Разговаривать, глядя на него снизу вверх, было очень неудобно, и я поднялась. То есть, попыталась, неуклюже оперлась о камешек, он оказался неустойчив и покатился под моим весом, и я сама тоже покатилась бы, если бы не оказалась подхвачена двумя руками. Нашла опору, встала. Взглянула на него.

— Осторожнее, маркиза. Сломать шею, свалившись с обрыва — не самая хорошая смерть. Особенно для вас, — мне мерещится, или он издевается?

— А что со мной не так? — поинтересовалась я.

Интересно же. Почему всем нормально шею свернуть, а мне — нет.

— Вы, наверное, полагали, что будете жить долго и счастливо за спиной нашего покойного величества. А потом — что не менее долго и счастливо, но уже без него. А теперь, наверное, собираетесь долго и счастливо жить здесь? — усмехается, совершенно отчётливо усмехается.

— Для начала, знаете ли, жить. Остальное опционально, — так ведь мы говорили со старичком-бурундучком.

— Тогда вам следует быть осторожнее. Здешние камни — не придворные паркеты.

В рожу ему плюнуть, что ли? Чего пристал-то? Да ещё и сам пришёл! Что он вообще знает о здешних камнях, этот красавчик? Один из приближённых генерала, что ли? Тоскует по далёкой родине, и срывается на всех?

— Ну вот и не приходите ко мне в следующий раз, — пожала я плечами. — Чем я вам тут помешала?

— Вы отлично иллюстрируете тезис об изменчивости женской природы и её способности приспособиться к чему угодно. Никогда бы не подумал, что вы так изумительно впишетесь в здешний пейзаж.

— Вы тоже неплохо вписались, — светским тоном заметила я. — Зря не пошли рыбу грузить — вашим сапогам отчётливо не хватает рыбьей чешуи. Она, знаете ли, изумительно сверкает на солнце. Вам подойдёт. Вашим сапогам — тоже.

Да-да, и лошадь ваша — дура. Или это конь? В смысле — жеребец? Что Женевьева умудрилась не поделить с этим вот… достойным кавалером?

— Вы так много знаете о рыбьей чешуе? — он глянул изумлённо. — Мне всегда казалось, что дамы, подобные вам, не представляют, откуда берётся провизия и как попадает к вам в тарелку.

Ой, загнул. Не бывает такого.

— Это вы по личному опыту говорите или так, сказки слушали? — ну смешно же, правда.

— Конечно же, по опыту. О том, как вас боялись королевские повара, знали даже на конюшнях.

Тьфу ты, и почему я ничего о нём не знаю? Тоже сейчас прикопалась бы.

— Так может быть, за дело боялись? — так-то меня и некоторые собственные сотрудники, говорят, боялись, не только какие-то там мифические повара.

Болтали — я злющая, внимательно выслушаю, а потом всё равно укажу на недостатки в выполненной работе, если увижу. И не приму во внимание, что люди, гм, старались. Мало ли, что сроки завалили, или не завалили, но накосячили по самое не балуйся. Они же любя, с чистым сердцем и вообще старались. А тут я — страшная и злая.

— Говорят, нужно быть снисходительным к ближнему своему, — смеялся он.

— Так прислушайтесь, — пожала я плечами. — Отчего же вы не желаете стать ко мне снисходительным?

— Так и я несовершенен.

— Вот с того и начните. Сами-то давно в последний раз рыбу чистили? Если что, я — позавчера.

Потому что совесть грызла, грызла и догрызла. В итоге я жарила рыбу — в муке, чуток присыпанную здешней крупной солью, невероятно вкусную. Жаль, перца нет, чёрного, горошками или молотого, горошки я бы размолола сама, а молотым просто посыпала. Но и так съели с урчанием, потому что вкусно получилось. Трезонка бурчала, что не может такого быть — маркиза стоит со сковородкой, а Марьюшка ей говорила — дура ты, Трезон, они с королевой-покойницей и пирожные пекли, и овечек пасли, и кашу для его величества варили. Вот так. Интересно, овсянку варили или что другое?

— Вы? — он даже головой потряс, не поверил.

Я пожала плечами и отвернулась. Ну его. Что бы хорошее сказал — так ещё ладно, а тут что?

— Господин Анри! Господин генерал! Смотрите, какая штука! — белобрысый мальчишка бежал от лодки, из которой перегружали в мешки рыбу, и нёс что-то в руках.

Мальчишка лет пятнадцати, какой-то весь худенький и щуплый, и бледный прямо почти до прозрачности. Волосы в хвост длинный завязанные, совсем-совсем светлые. Будто пигмента нет. Подумала бы, что альбинос, но у тех вроде не серые глаза? А у этого серые. И кожа тонкая, тяжело ему будет, как придут холода. И ощущение от него странное какое-то, мне захотелось отойти, да подальше, непонятно.

А мужик который докопался, значит, и есть господин генерал собственной прекрасной персоной. Как его? Анри де Монтадор? Ну держись, генерал, ничего не спущу.

Пока, правда, он совсем не подозревал о том, что я тут стою и про него думаю, а разглядывал обыкновенного рачка-бокоплавчика, гаммаруса, каких в Байкале — что камней на берегу, а то и поболее. Интересно, а нерпы у них тут водятся? Вот бы посмотреть! Ладно, это потом. А пока…

— Смотрите, господин генерал, это же почти как креветка, интересно, если его сварить и разгрызть — там будет, что поесть? — спрашивал мальчишка.

— Сказала бы — попробуйте, и узнаете, но так и быть, не буду вас обнадёживать, молодой человек. Нет там ничего съедобного, мелкий слишком. Рыбы их едят, потому что им и так сгодится. А вам, если хочется местных особенностей, можно поискать что-нибудь попроще, — влезла я в их разговор. — Если вы не любите хитин, конечно.

— Что-что я не люблю? — вытаращился он на меня.

Суровенько так вытаращился.

— Панцирь этого несчастного ракообразного, — я коснулась рачка кончиком пальца.

— Нет, — замотал он головой.

— Тогда зайдите к Пелагее на двор и попросите, чтоб Меланья дала вам брусники в меду. Любите сладкое?

— Да, — он смотрел удивлённо.

— Вот, попробуйте. Скажете — я присоветовала, — теперь можно и мне посмеяться.

Мальчик нерешительно глянул на генерала, тот тоже усмехнулся.

— Ступай, Северин, попробуй, что за неземное лакомство. Расскажешь потом. Вдруг мне тоже понравится?

Мальчик Северин ушёл, оглядываясь, впрочем, на нас. А я перевела дух и взглянула на генерала жёстко.

— А теперь к делу, господин генерал. Что вы знаете о принадлежащем мне доме? Есть ли у вас список имущества, остававшийся после прежнего хозяина? Я знаю, что он существует, и очень хотела бы на него взглянуть. Ещё я хотела бы знать, кто сейчас обитает в том доме, и кто дал такое позволение. И какие ресурсы вы можете выделить на восстановление этого дома. Если я не ошибаюсь, он находится в вашем ведении?

Язва и холера, вот она кто, эта маркиза, и зачем только он с ней вообще связался, уныло думал Анри. Знал же, что её лучше не задевать. Но почему-то захотелось задеть и зацепить. Что вообще за глупости-то, зачем ему цеплять эту особу, она-то его не трогает! Или это он попытался отыграться за все прошлые их пикировки при дворе, из которых никогда не удавалось выйти победителем? А всё потому, что за её спиной был либо король, либо толпа прикормленных придворных, которые стояли за неё горой и ловили каждое слово. И под такой защитой она могла говорить и делать всё, что ей вздумается.

А тут, выходит, увидел — сидит одна, рядом никого. И понеслось. И пусть сидит, запомни уже. Не трогай. Потому что сам целее будешь. Потому что это холера и ядовитая змея. Хоть в первый момент и показалась растерянной и рассеянной, но показалась, наверное, она такой быть не может.

И вот теперь она смотрит невероятным жёстким взглядом и говорит совершенно правильные вещи. Он и сам умеет так говорить, и так спрашивать, и с кого спрашивать за тот дом, как не с него? Он сейчас главный, ему и отвечать.

— Да, маркиза, вы правы, за дом отвечаю я. Но честно сказать, ещё ни разу его не видел, не собрался. Если вы вдруг не слышали, у меня ещё крепость наверху, она намного больше того дома по размеру, и в ней живут люди, и эти люди нуждаются в крыше над головой и еде в тарелках каждый день. У вас есть крыша над головой? Вы сыты?

— Да, вполне, мир не без добрых людей, — кивает насмешливо, а смотрит жёстко.

Нет, не было у неё такого жёсткого взгляда. Во дворце ли, в собственном доме — маркиза смотрела ласково, и даже если говорила и делала какие-то гадкие по сути вещи — то всё равно ласково. Потому что король наш богоданный Людовик любил, чтобы приятно глазу и гармонично для уха. Поэтому какая бы ты не была, смотри кротким лебедем и говори негромко и изысканно. Или это её истинная натура, а всё то было притворством? Тоже возможно. Хорошо же притворялась, но, наверное, награда за притворство обещала быть высокой? А оказалось — что никакой награды, не жить вам, маркиза, привольно, со всеми королевскими подарками и на накопленные за два с лишком десятка лет денежки, а отправляйтесь, маркиза, в ссылку на край света с тремя сундуками, одной камеристкой и одной надзирательницей. Тьфу.

Анри даже подумал, что ему-то легче, ему хоть никакого надзирателя не сосватали, а все, кто с ним — люди проверенные, с кем был и в бою, и на пиру, и за идею, бывало, спорили до хрипоты, и за политику, и за любовь. С Жаком случалось, что ухаживали за одной и той же дамой, бывало, что и на свидания вместе ходили — давненько уже, правда, прорва лет тому. Асканио молод, с ним разве что за идею да за истину спорили, и вот она, истина — на краю света. Наверное. С Рогатьеном только ничего не делил и ни о чём не спорил, потому что Рогатьен просто с ним всю жизнь, и всё. Нет у Рогатьена своей жизни, есть жизнь Анри. А Северин — просто мальчишка, сирота, ему пятнадцать, его добрые односельчане хотели повесить, а Анри не дал, сам едва не повесил в тот раз кое-кого. Разбежались, а ловить он не стал. Дальше поехал, и Северин с ним, и пять лет уже прошло с того дня. Так что…

Что это, выходит, ему ещё и лучше, чем госпоже маркизе, так выходит? И он-то крепостью командует, какой-никакой, а настоящей, каменной. А она в деревне приживалкой живёт. Наверное, не по нраву, но кому б такое было по нраву? И пойти некуда… кроме того самого дома, от графа Ренара оставшегося. Который теперь по повелению нового короля принадлежит ей.

Что он, ни разу не оказывался в таком положении, когда струсил и сбежал, или проворовался, или изменил кто-то другой, а отвечать ему, как командующему? Да сто раз, или немножечко больше. Так что…

— Я услышал вас, госпожа маркиза. Ваши требования справедливы, я постараюсь удовлетворить их поскорее. Мне рассказывали о некоем сундуке графа Ренара, который доставили в крепость, возможно, там содержится что-то полезное. Давайте договоримся так. Госпожа… как её зовут? Пелагея? — ну и имена у этих местных, голову сломаешь, ни на что не похожие! — Как она к вам? Расположена? Не собирается выставить вас на улицу?

— Нет пока, — пожимает плечами, совершенно простецким жестом.

— Значит, воспользуемся этим счастливым моментом. Пусть она так дальше и продолжает, а пока узнаем, что там, с имуществом. Вы видели дом?

— И даже была в нём.

— Далеко отсюда?

Она повернулась к горам и к лесу, сощурилась…

— Вон там кусок крыши видно, — показывает куда-то в гору.

Кусок крыши — это, конечно же, прекрасно, куда деваться.

— И в каком он состоянии?

— В за… хламлённом по уши.

Заминочку Анри услышал очень явственно и ухмыльнулся про себя — неужели наша вежливая госпожа маркиза хотела сказать что-то посильнее того, что сказала? Ещё и слова бранные знает? Неужели? Или тюрьма научила?

Его самого тюрьма не научила ничему новому, после армии-то. Это если просто красоваться изредка на белом коне в парадной форме, то что угодно испытанием покажется. А если в самом деле воевать — то потом уже нет, будь ты хоть чей сын. Чтобы научиться — придётся многое пережить и испытать, иначе не выйдет.

— Значит, постараемся расхламить. Крепость я уже почти что расхламил, значит, можно будет заняться домом графа Ренара. То есть, теперь вашим домом, маркиза. Он достаточно велик?

— Для чего? — усмехнулась она. — Вместить меня? Получится, и ещё место останется. Зимой пригодным для жизни может быть только первый этаж, потому что он отапливается. Летом места больше.

— Отапливается — это хорошо, — кивнул Анри, хотел спросить ещё о чём-то, но услышал бегущего сверху Северина.

— Господин Анри! Господин Анри! Госпожа Пелагея велела звать вас обедать! И госпожу маркизу тоже!

Анри весело взглянул на маркизу. Та смотрела хмуро, наверное, злилась, что не удалось от него избавиться.

— Пойдёмте, маркиза. Если ваша госпожа Пелаегя зовёт обедать — следует слушаться, я правильно понимаю? Северин, бери обоих коней и веди туда же, наверное, там найдётся, где их привязать. Маркиза, прошу вас, — и подать ей руку.

Вежливо. С улыбкой.

Она глянула сумрачно, подняла с камня серую попонку, на которой сидела, и подала свою.

По дороге Анри ещё успел сказать интенданту Дрю, чтобы отправлялся с грузом наверх, а они с Северином прибудут позже. А пока у него дело в деревне, и то дело необходимо завершить.

Я смотрела за окно и не верила своим глазам — шёл снег.

Какой снег, сентябрь на дворе?

Это была моя первая осознанная мысль, потом я подняла себя с лавки и погнала на двор — убедиться. Всё же, слюдяные окошки отражают действительность не слишком достоверно, вдруг померещилось?

А вот и нет, не померещилось. Ни разу не померещилось. И вообще, Женя, включай уже голову. У тебя в Иркутске первый снег может случиться в сентябре — легко, правда ведь? А тут километров на пятьсот севернее. И вообще погода в последние дни была не сахар и не мёд — ветер с дождём, вот и надуло.

Но в остальном — начало сентября. Лиственницы стоят едва жёлтые, берёзы тоже. Заморозки были, но ещё не насмерть, и вода в бочке на дворе вчера-позавчера утром льдом не покрывалась.

В доме тепло, что радует. Мы исправно топим обе печи, а позавчера отец Вольдемар прислал сыновей колоть дрова. С дровами всё хорошо, их полный сарай.

Увы, я до сих пор не получила списка имущества. Отец Вольдемар пожимает плечами — мол, найдётся, не переживай. А с горы, от генерала дважды передавал привет его бледный юноша, говорил — пока не нашли, у нас неприятности, от дождя протекла крыша, а потом и рухнула, и что-то там ещё.

До дома мы с господином генералом тогда не дошли — его сорвали прямо из-за стола, что-то там у них, на горе, вскипело. И тогда я впервые увидела, как могут перемещаться маги, если очень хотят — мальчик Северин взял его за руку, и они просто шагнули вперёд… и исчезли оба. И всё. А больше мы и не виделись.

Но у вас же тепло, отмечал мальчик. Вот и отлично.

Тепло, тепло. Но в доме. А на улице холодно, прямо вот очень холодно. Хочется надеть джинсы, под них колготки, кроссовки и шапку. И куртку.

Какая, мать вашу, куртка, какая шапка, какие кроссовки?

Я осмотрела башмачки, в которых ходила здесь. Ходила мало, аккуратно, но всё равно — кожаная подошва очень скоро покажется тонкой, по снегу в таких не побегаешь. У меня есть суконный плащ, но он такой, единым полотном, хоть и с застёжкой спереди, и ворот плотно к горлу прилегает, но шарфа и хорошей куртки не заменит. Шапки я в вещах не видела. Перчатки вроде были, но насколько они тёплые?

Чёрт. Что делать-то?

Если предыдущую пару недель я никак не могла преодолеть апатию ко всему происходящему, то теперь меня охватила паника. Я раскрыла тот сундук, который не нужно было вытаскивать из-под моей лежанки, и принялась лихорадочно в нём рыться. Нашла сколько-то юбок, жакеты к тем юбкам с рукавами и без, тёплые чулки, ещё один плащ — другого цвета, не серого, а тёмно-зелёного. И ещё две пары башмаков.

Так, а взять в сибирскую ссылку, например, сапоги кожаные у маркизы что, ума не хватило? А вроде рассказывали, не дура была. Судя по некоторым предметам, её в весе и объёме не ограничивали. Ну, может, сказали — вот что в трёх сундуках унесёшь, то и твоё. И почему она не подумала, в чём тут будет зимой ходить?

Я закрыла один сундук, отпихнула его подальше и вытащила второй. Там нашла сорочки — из невероятно тонкого полотна, из шёлка — ну и дура ваша маркиза, ну кто прёт в Сибирь шёлковые сорочки, они ей вообще тут зачем? Где она тут собиралась найти себе если не короля, то хотя бы принца? Кулями тут принцы, ага. В какой двор не зайди — везде принцы. И шёлковая сорочка с кружевом и вышивкой — конечно же, вещь первейшей необходимости.

Ещё в том сундуке имелась ткань. Вот, уже хорошо. Лён, шерсть, сукно. Отличного качества. Ладно, подумаем, что из этого можно будет соорудить.

В ящичке — шляпа. Фетровая шляпа, расшитая тесёмочками, с перьями. Макушку прикроет. А то и не прикроет, если её булавками к причёске прибивать, а похоже, что так и собирались — две длинных булавки лежали тут же вместе с этим произведением шляпного искусства.

О, ещё в одном ящичке — перчатки. Несколько пар, в том числе и довольно тёплые, ура. Я вытащила их наружу, положила рядом с тёплыми чулками.

Шаль с кистями. Шёлковая, чтоб вы понимали. А мне бы пуховый платок. Ладно, я подумаю, может быть, поменяю на тот самый платок, наверное, же у кого-нибудь в хозяйстве должен быть лишний пуховый платок?

А третий ящик я открыла… и обомлела, потому что в нём лежало, очевидно, придворное платье. Вышитая серая тафта с жемчужным отливом, ленты, сборки, кружева. Сплющенные корзинки, чтоб топорщились по бокам. Нижняя юбка — тоже с оборками, лентами и вышивкой. Корсет, настоящий корсет, чтоб ему. Плотный, с косточками внутри, дырочками сзади и плотным шнуром — затягивать. Тьфу.

В ящичке — парик на подставке. Уложенные локоны, и в мешочке шпильки и ещё какие-то штуки для фиксации.

И это было ещё не всё, потому что в шкатулке на дне лежали, не поверите, украшения. Много. Жемчужные нити, серьги, браслеты, кольца. Булавки с драгоценными головками. Два гарнитура в отдельных плоских шкатулках — колье и серьги, диадема, колье и серьги.

Продать к хренам, купить шубу. И валенки. А лучше унты — бывают тут у них унты? Вот вернётся купец Васильчиков…

Здешние-то дамы и без бриллиантов хороши. Даже если платками замотаны и в пол смотрят. Или не в пол, а куда-то… ещё.

Я не особенно задумывалась о том, куда смотрит, например, Пелагея, когда делает всю свою бесконечную работу по дому. Моет, стирает, варит, заготавливает. Не останавливается ни на мгновение. Движется ровно, спокойно, говорит со всеми так же ровно и спокойно. И с нами всеми, и с Меланьей, и с теми, кто регулярно приносит ей рыбу (почему приносит, кстати? Я не знаю). А две ночи тому легли спать рано — потому что непогода, темно, ничего делать не выходит. А потом я проснулась — думала, что среди ночи, но наверное, было ещё не слишком поздно. И услышала голоса — из-за стенки, там комната Пелагеи. Звукоизоляции-то никакой.

— Шёл бы ты, что ли, — говорила она кому-то. — Хватятся тебя, что скажешь?

— Да уж скажу что-нибудь, — усмехнулся её невидимый собеседник, в котором я с изумлением узнала отца Вольдемара. — Парни твои вернутся — к тебе будет и не зайти.

— Так и не заходи. Не дело это.

— Не дело тебе молчать да горевать, сколько можно-то?

— Сколько нужно.

— Ты живая, вон какой в тебе огонь. Зачем в себе держишь?

Дальше звук был совершенно недвусмысленный — кто-то кого-то целовал. И потом не только целовал. Вот оно как здесь бывает, оказывается.

Но взгляд Пелагеи ничуть не смягчился, как могло бы случиться от любви. Значит… не любовь? Или такая давняя любовь, что уже все привыкли? Тогда откуда огонь? И был ли тот огонь?

Ладно, не моё это дело. Но если что — тут никому не нужны ни шёлковые сорочки, ни жемчуга с бриллиантами. Все так обходятся.

Так, а что у нас под этой шкатулкой? Какие-то книжки?

Я вытащила… тонкую книжицу? Тетрадь? В чёрной обложке, исписанную чернилами. Открыла.

Эх, давным-давно, в прошлом веке, в прошлой жизни прошлая я училась в университете. На историческом, чтоб вы знали, факультете. И был у нас там такой предмет — палеография. Читали мы, значит, всякие старинные документы. Потому что должны были научиться их разбирать — мало ли, вдруг пригодится. И когда из каких-то непонятных каракулей вдруг удавалось выудить связный текст — это было сродни чуду.

Так вот и тут тоже случилось чудо. Строчки плясали-плясали, а потом сложились в текст.

«Я запишу всё, что успею записать, и даже если никто не увидит этих записок, то самое то, что я могу вспомнить, записать, и может быть, что-то понять — будет мне наградой. Может быть, свершится чудо и я выйду из заточения, и тогда… А если чуда не свершится, то я займу себя воспоминаниями, чтобы не думать о возможных худших исходах.

Я родилась в замке Рьен, в пятый день апреля, и была крещена как Женевьева-Маргарита-Анна…»

Оп-ля, как говорится. Вот тебе и Женевьева-Маргарита-Анна. Так, это нужно припрятать, но как-то так, чтоб иметь доступ. Потому что для меня это неплохой способ с означенной Женевьевой хоть с какой-то стороны познакомиться.

А под чёрной тетрадью лежало что-то ещё, такого же формата. И стоило мне коснуться этого чего-то, как оно заискрило, засияло и даже дымок какой-то мне примерещился! Это ещё что за новости?

Я достала со дна сундука ещё одну книгу. Какая-то серая с виду, в моих руках она менялась на глазах. Обложка становилась синей, и на ней прорисовался алый… щит? Герб? На котором, в свою очередь, обозначились девять каких-то золотистых ромбиков. Вроде была такая геральдическая фигура, только что она обозначала — я в упор не помнила за давностью лет. И что это вообще такое?

Книга — видимо, это была книга — раскрылась всё равно что сама. Но страницы сияли чистотой и белизной, и ничего на них я не прочитала, ни единой буквы, ни одного слова.

Что за ерунда?

Со двора послышались голоса, кто-то что-то весело рассказывал. Я быстро сунула в сундук обе книжицы, шкатулку с украшениями и прочие богатства маркизы дю Трамбле.

— Госпожа Женевьев, что это вы тут творите? — на меня изумлённо смотрела Марья.

— Ищу тёплые вещи, — вздохнула я. — Не нахожу. Не подскажешь, чем я думала, когда собиралась на край света и вместо шубы взяла придворное платье?

Марьюшка только вздохнула.

— Там весточку принесли, завтра прибудет старший хозяйкин сын.

Как, уже?

— Вот и поглядим на него, — воздохнула я, поднимаясь с полу.

Сынок Пелагеи появился на следующий день аккурат к обеду. Его корабль звался «Быстроходный»: две мачты, два десятка команды и большие трюмы. Ну как большие — по здешним меркам. И если те местные, кто не ходил в дальние походы, просто каждый день ставили сети и потом тянули их с уловом, то обладатели крупных судов ходили куда-то существенно дальше и привозили тоже разное.

Гаврила Григорьевич являл собой пригожего молодого человека лет так двадцати пяти, не более, русоволосого, ясноглазого, чернобрового, с широкой улыбкой, которая, однако, умела мгновенно истаять и смениться суровостью, гневом и ещё бог знает, чем ещё. На берег он и сошёл весь из себя улыбающимся, обнял Пелагею, вышедшую встречать, спросил — не чинили ли ей каких неудобств, не знала ли она нужды в чём бы то ни было? Потому что все заказы он привёз, и если кто не оказывал их фамилии должного уважения — он же за это спросит, и долго ждать не станет. Пелагея заверила, что никаких неудобств и неуважения не знала, и добавила, что баня ждёт, щи ждут, и рыба ждёт, только поджарить осталось.

— Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, — отмахнулся Гаврила.

— Гости у нас, пришлецы издалёка, — степенно сказала она.

А я прислушалась — мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.

— Это ещё кто? — нахмурился парень.

— Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.

— Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, — к нам Гаврила интереса не проявил.

Глянул, да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой — жарить рыбу.

Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.

— Мать, иди смотреть, что привёз, — крикнул.

Пелагея руки вытерла да пошла — степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.

Я тоже высунулась — любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привез сушёного чайного листа — откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур — вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля. Я чуть не заорала от радости, а Пелагея наоборот, нахмурилась:

— Кто есть-то станет этот твой картофель?

— Да может быть, кто и станет, — отмахнулся Гаврила. — Как завернёт зима, будет нечего есть — вот, пригодится.

Ещё он привёз троих парней — сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.

Дом уплотнили — Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку. В её комнату поселили тех троих парней — молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланию, но — именно что немного.

Я поглядела — и пошла к Марье в кухню. Потому что рабочие руки очевидно нужны. Правда, парни-поселенцы тут же были посланы за водой и за дровами, а потом уже им разрешили пойти в баню и накормили обедом.

Гаврила уселся во главе стола. Громко читал молитву, говорил, что давно не ел материной стряпни, и что лучше неё ничего и не пробовал. Пелагея кланялась — молча. И подливала, и подавала.

А вечером собрался пир на весь мир. Пришёл отец Вольдемар, ещё мужики, которых я по именам так пока и не знала. Пелагея с нашей помощью накрыла, подала, а потом велела Меланье и Марье накрыть для нас всех в нашей комнате. Пусть, мол, мужики там сами.

У мужиков нашёлся какой-то алкоголь — Гаврила называл его китайской водкой. Сказал — купил на том же торгу, что и чайный лист, а настояна она на рисе — белой такой крупе, тоже в поле растёт, только говорят, те поля водой всё время залиты. Я слушала и мотала на ус — значит, если что, вся обычная еда может быть добыта. А пока — ну их, мужиков, пусть сами. Только миски им приходилось менять, добавлять и рыбы жареной, и каши, и овощей. А картошку бы сварили — сейчас тоже хорошо бы на стол пошла, думала я.

Разговоры там у них становились всё громче, потом Гаврила принялся орать и кого-то учить жить, а его самого учил жить отец Вольдемар. Мне прямо интересно было — кто кого, но местный поп одолел.

— А что дальше? Отдохнёт дома и дальше куда-то поедет? — спросила я у Пелагеи.

— Как захочет, — пожала та плечами. — Может, решит, что уже наторговал достаточно. За чай да за табак да за водку рисовую нас готовы хоть весь год рыбой кормить, он же не только на себя привёз.

Вот так. Гаврила, оказывается, привозит редкое и ценное, а его семью за то рыбой кормят. Неплохо.

Когда за окнами стемнело, а мужики допились до соплей, то принялись разбредаться по домам. Кто-то убрёл сам, кто-то завалился во дворе, и за ним приходили сыновья, работники, отцы или жёны.

— Мать! — гаркнул сынок. — Чаю завари, что ли. И водки ещё налей.

— Спать иди, — сказала Пелагея. — Завтра.

— Чего завтра, мне сейчас надо! Я домой вернулся!

— Вот и ступай спать.

Однако, он чего-то хотел ещё некоторое время, а потом Пелагее пришлось-таки показывать парням, куда его вести, потому что самого бравого купца ноги не держали.

А мне было интересно — это, так сказать, радость встречи, и одноразовое явление, или только увертюра к дальнейшему?

Оказалось — увертюра. Рисовой водки было привезено некоторое количество, и она шла в ход каждый вечер — ровно до того момента, пока Гаврилу не навестил отец Вольдемар и не сказал, что хоть он ему и не отец, но — заступник в делах небесных, и потому не задумается ни на мгновение и рожу начистит, если тот не перестанет пить, как не в себя, и буянить. Не для того мать его ждала, чтоб смотреть и слушать это всё каждый вечер. Я была в этот раз согласна с ним полностью — но промолчала, потому что кто я тут вообще? Приживалка, которой не очень-то есть, куда пойти на зиму.

Казалось, что до нас троих Гавриле не было никакого дела. Ну, живём, и ладно. Но неделей позже первого появился второй сынок — Пахом Григорьевич.

Тоже на корабле, тоже с пафосом, тоже с ценным грузом. Оленина — вяленая, солёная. Солёная рыба откуда-то с севера, речная, тут такой не было. И золото.

Да, вот так, просто золото. Тем вечером братья пили вдвоём и долго судили, как то золото применить — что на него купить, и успеет ли Гаврила обернуться ещё раз до тех пор, пока не встанет на зиму их священное озеро. По всему выходило — шанс зазимовать где-то на юге велик, а Гавриле того не хотелось, ему хотелось свадьбу и Софью Вольдемаровну.

Софья с матушкой как-то раз были званы к нам на пироги. В тот день Гаврилы дома не было — с утра подался куда-то на корабле, вместе с братом. Дамы прибыли, принесли Пелагее какие-то подарочки, далее мы все сидели за столом, а матушка Ирина и Пелагея договаривались о свадьбе. Когда? После Покрова. Всё готово, а напечь-настряпать дело такое, недолгое, возьмём и напечём.

Пелагея стала ещё более суровой и молчаливой, если только такое вообще возможно. Варила, подавала, нещадно гоняла тех троих, что прибыли с Гаврилой. Меланью я вообще не видела и не слышала — скользила тенью, и всячески пыталась слиться с обстановкой.

А потом как-то я снова проснулась в ночи. Или не в ночи? Из кухни доносилась какая-то возня, пыхтение и писк, такой полузадушенный и несчастный писк. И будто ссорились — неразборчиво, но явственно. Кто там ещё спать мешает?

Я поднялась, быстро оделась, косынку на голову накинула — и приоткрыла дверь.

При свете фитиля в плошке двое братцев Воронов держали Меланью — один сзади за плечи двумя руками, не вырвешься, а второй, Гаврила, одной рукой зажимал рот, другой задирал юбку.

— А ну не пищи, от тебя не убудет. Замуж тебя кто возьмёт, приживалку, кому ты нужна? А если вдруг кто захочет — так любую захочет. Молчи, дура, поняла? А то иди утром на все четыре стороны!

Так. Что и с кем делает Пелагея — её дело, она вроде у нас взрослая. А тут-то что такое, кто-то совсем берегов не видит, да?

— Что происходит? — поинтересовалась я, шагнув в кухню.

Братцы настолько не ожидали вмешательства, что вытаращились на меня оба и ослабили хватку, чем мгновенно воспользовалась девочка и убежала. Умница, правильно.

— Иди, куда шла, — сказал младший из братьев, Пахом.

Немного уменьшенная версия старшего. Такой же… красивый и грубый. И пьёт тоже, как не в себя.

— Я-то пойду, а вы чтоб не думали к девчонке руки тянуть.

— А ты тут кто, я что-то позабыл? — протянул лениво Гаврила.

— Маркиза дю Трамбле, — пожала я плечами, — только ты ж слов таких не знаешь, наверное.

— А что, она ещё вроде не старая, тоже сгодится, — выдал Пахом.

Ага, сейчас, думала я, но Гаврила, кажется, согласился с братом. Шагнул, схватил за плечо, а разозлившаяся я со всей дури съездила ему по щеке.

Ну мало ли — по щеке, только вот неожиданно для меня самой на ладони возникло пламя, и этим самым пламенем прилетело Гавриле в ухоженную бороду.

— Дура! Ведьма! — заверещал он во весь голос, схватил ковшик с водой и плеснул себе в рожу.

Кожу, кажется, я ему не обожгла, а вот борода-то опалённая.

— Эй ты, много воли взяла, да? — Пахом двинулся в мою сторону, и такая злость полыхала в его глазах, что…

Я шевельнула руками — если не защититься, куда мне против такого молодца, то хотя бы показать намерения — но неведомая сила возникла где-то внутри меня, и повела, и того Пахома отнесло к противоположной стене, и хорошенько о ту стену приложило.

— Вот ведьма, — кажется, Пахом даже восхитился. — Она откуда у нас такая взялась?

— Да хрен знает, говорят — Гришка привёз, — Гаврила тяжело смотрел на меня.

— Всё понятно? Кто девочку тронет — будет иметь дело со мной.

— Ещё б в моём доме мне не указывали, — Гаврила смотрел тяжело и хмуро.

— Будешь дурить по пьяни — буду указывать, — я тоже умела смотреть недобро и хмуро. — Спать проваливайте. Услышу ещё — приду и добавлю.

Откат от происшедшего настиг меня уже на моей лежанке за печкой.

Ноги затряслись мелко-мелко, как от сильной слабости. Голова кружилась. Эйфория от победы над двумя мужиками сильнее и крупнее меня выветривалась. И что теперь?

Так, кажется, я нажила себе врагов, двоих. Которые и без меня скандальные и проблемные. Надо оно мне было?

Уснуть не получалось долго, и пришедшая мысль не радовала нисколько: это ж так будет через день да каждый день. Пьяные сынки Пелагеи, кто в доме хозяин, и вот это всё. А мне оно надо? И куда деваться?

Хотя, конечно, нужно сказать честно — Женя, у тебя есть, куда деваться. Просто ты сама уже сколько времени тут пролёживаешь бока и палец о палец не ударила для того, чтобы сделать свою жизнь лучше. И жизнь тех, кто рядом с тобой.

Так может быть, уже пора? Вдруг ты ещё не опоздала и не всё на свете проворонила?

Утро вечера мудренее. Там решим.

На следующий после стычки на кухне день я снова проснулась не рано, уже совсем засветло. Вообще, я всю жизнь «сова» — мне проще засидеться до поздней ночи, чем подняться с рассветом. Вот и сейчас я поднялась, попробовала ноги — после странного ночного эпизода с победой над сынками Пелагеи они были слабы, как у больной, но сейчас вроде держат, и хорошо.

Что это было? Не с ними, а со мной? С ними-то всё понятно, свинья — она и есть свинья, как бы тебя не звали. Это они что, в покойного папеньку такие вот? Бедняга Пелагея, только посочувствовать. А вот что это такое вдруг из меня полезло, следовало понять.

Я представила, что бью, прямо по стене. Замахнулась… ничего не произошло. Принялась махать руками — никакого толка. Вспомнила вчерашнюю мерзкую ситуацию, зажмурилась, вообразила рожу Гаврилы… ладонь потеплела.

Открыла глаза — снова моя обычная рука, ничего особенного. Ладно, разберусь. Может быть. Вообще знахарка Евдокия говорила, что я вроде должна что-то там видеть. Её спросить? Ладно, увижу — спрошу. В деревне она бывала частенько, так что — свидимся ещё. А пока — одеться и пойти наружу.

В этом доме невозможно скрыть ничего, и значит, наши полуночные разборки слышали примерно все — мужики орали и ругались на полную катушку. Поэтому… нужно действовать. Пока ещё не зима.

В доме стояла тишина, голоса доносились со двора. На кухне не возился никто — завтрак уже был, обед ещё впереди. Во дворе разговаривали Пелагея и Марьюшка, обе мгновенно замолчали и повернулись ко мне.

— Госпожа, вы в порядке? — засуетилась Марья.

— Поднялась, болезная, — вздохнула хозяйка.

— В порядке. Идите сюда обе, что ли. Будем разговаривать.

Переглянулись, но пошли. На кухне Пелагея велела Марье сесть и не мельтешить, а сама взялась греть кашу.

— Мы тут немного поцапались с твоими парнями, — я всегда считала, что нечего ходить вокруг да около, нужно сразу идти вперёд.

— Невелика заслуга, с ними кто только не поцапался. Пользы бы от них не было — так и вовсе давно бы уже прогнали, на меня не посмотрели, — пожала Пелагея плечами.

— Всё равно, я понимаю, что жить в таком постоянно — не дело. И вообще, сидеть за чужой печкой — не дело. Лучше за какой-никакой, но своей.

— Так-то оно так, — согласилась Пелагея, — но ты ж видела то, своё. Холодное и неустроенное.

— Будем устраивать. Нужно было начать пораньше, конечно, пока ещё лето было, но тут уж как вышло. Всё равно сделать можно только то, что по силам, а мне ничего не было по силам.

— А сейчас, что ли, по силам, хочешь сказать? — мне показалось, или она усмехается?

— Не попробую — не узнаю, — вздохнула я. — надо пробовать. В конце концов, пока ты меня не прогнала, и если мне не удастся победить тамошний хаос и разруху, я всегда успею вернуться.

— Если Гаврила никого не приведёт за ту печь, — Пелагея глядела с интересом.

— Приведёт — значит, так тому и быть.

Вообще он, наверное, владелец дома, его и порядки.

— Сейчас пойдёшь? — Пелагея наливала в чашку чай.

— Сейчас.

Чай — это чудесно, просто чудесно. Ещё бы кофе, но это, наверное, из разряда несбыточного.

— Возьми тех троих, кого Гаврила привёз. У меня тут и без них дело налажено, а тебе понадобятся. Завалы разобрать, воды натаскать.

Это точно, там весь первый этаж мебелью завален.

— Спасибо тебе, — искренне сказала я. — С помощью-то сподручнее, всякий знает.

— Ещё бы. В одиночку там делать нечего, в том доме. Дом немалый, сил требует тоже немало. И если что будет нужно — тряпки там, чтоб помыть, или вёдра, или утварь какая — так ты не молчи, говори, поняла?

— Поняла, — что я, на голову больная, что ли — от помощи отказываться?

— Так вы вправду решились, что ли, госпожа? — спросила меня Марья, когда после завтрака я пошла одеться для улицы.

— Слышала, наверное, что тут ночью было, — хмыкнула я. — Если и так неспокойно, то лучше не увеличивать количество того беспокойства.

— Но ведь вы их одолели, — Марья смотрела внимательно.

— Очень странно всё это было. Скажи, я раньше умела давать пощёчины с огнём на ладони или движением руки отбрасывать от себя?

Марья вытаращилась, будто впервые увидела.

— Что?

— Так ты думаешь, я их разогнала одними своими красивыми глазами и знаменитым именем? Ну так глаза у меня давно уже так себе, а имя здесь и не слыхивали. А бить по-настоящему я не умею. И учиться не хочу.

Она подошла, оглядела меня, дотронулась до плеча.

— Вроде ничего не изменилось. Неужели правда к вам вернулась ваша сила? Но вы столько раз пытались, и не вышло.

— Я пыталась, да? — вот ведь как.

Видимо, это Женевьева пыталась, и ничего у неё не вышло.

— Конечно. С магом труднее справиться, даже если маг женщина. Маг может легко заставить делать всё, что ему нужно. Но вы и так справлялись, — качала Марья головой.

А теперь не справляюсь. Воспитание не то, и образование тоже не то. Ладно, к делу.

— Пойдём, в общем. Посмотрим, что мы сможем сделать с первым этажом. Главное, чтобы печь была цела, но там не протопишь — не поймёшь. А если печь цела, то с остальным как-нибудь сладим.

О нет, я никогда не жила сама в доме с печным отоплением. Только на даче. Но… у меня ж нет вариантов. Эта жизнь в змеюшнике друг у друга на голове уже мне осточертела, а зима ещё и начаться не успела. И что, потом до весны носа не казать из-за печи? И смотреть на всё, что в доме творится?

Был ещё один вопрос, который я очень хотела прояснить. Нашла Пелагею в курятнике, спросила тихо:

— Скажи честно, какое будущее ты хочешь для девочки?

— Для Меланьи? — с полоборота поняла та. — Её бы замуж, конечно, но приданого Гаврила не даст, теперь совсем не даст. А прийти в семью без приданого — хуже нет ничего, заклюют. Только если возьмёт за себя кто одинокий да без родни.

— Она тебе близкая родня?

— Не родня она мне вовсе, их с матерью муж привёз, пять лет тому. Мать уже хворая была, первой же зимы не пережила. А девочка осталась. Я бы, конечно, кое-чем по мелочи с ней поделилась, но сыновья у меня прижимистые.

Жмоты, значит. Ну-ну.

— Тогда так. Как только мне будет, где ночевать, мы с Марьей уйдём. И я позову девочку с собой. Если она согласится, конечно.

— Да куда денется, — невесело сказала Пелагея. — Ей хоть куда, только от моих красавцев подальше.

— А кто тебе помогать будет?

— А Софья, — усмехнулась Пелагея. — Или пусть Гаврила ещё кого подыщет, если захочет супругу молодую поберечь.

В общем, справятся, поняла я. И мы справимся. Главное — начать.

Первый заход в мой дом случился без всяких там тряпок, вёдер и прочего инвентаря. В прошлый раз я ходила посмотреть — что там вообще за дом такой, а теперь нужно было произвести оценку состояния и требуемой работы — уже предметно. Меня страшила комната имени самогонщиков (а вдруг там уже ничего нет? вдруг перепрятали?) и что-то, сдохшее в кладовке, но я отчётливо понимала, что глазки боятся, а ручки делают. И вообще, если привести этот замечательный дом в порядок, то он достаточно велик для того, чтобы вместить всех нас. И даже ещё место останется.

Погода сегодня благоприятствовала — снег, к счастью, пока не лёг, растаял, после заморозков оттеплило, и светило солнышко. Местные принюхивались и говорили — бабье лето, несколько дней постоит.

Мы отправились с Марьей, Пелагея отпустила с нами Меланью. Девочка радовалась разнообразию в жизни, хоть то разнообразие и состояло всего лишь в том, что убираться предстоит не в привычном доме, где живёшь, а в соседнем, намного более запущенном. Но Меланья улыбалась и даже подпрыгивала — так ей не терпелось побывать «в хоромах колдуна», так она говорила.

— Там же от того колдуна, наверное, что-то волшебное осталось?

— Хлам там остался и мусор, — проворчала я. — А вообще поглядим.

Калитка скрипнула, пропуская нас во двор. В прошлый раз я совсем не обратила внимания на хозяйственные постройки, а они были.

— Так, девы. Начнём со двора: что у нас тут вообще есть, — скомандовала я.

У нас вообще были дровяной сарай, совершенно пустой, баня и что-то ещё.

— Эх, ни полешечка не оставили, — вздохнула я.

— Всё вытаскали, — закивала Меланья. — Ну так ничьё же.

— А генерал с горы по голове не надавал? Это ж как бы его вотчина?

— А он же с вами вместе приехал, — пожала плечами Меланья. — До него был полковник, его по весне косолапый в лесу задрал. И пока тот генерал не приехал, никого не было, солдаты сверху только за рыбой приходили и за зеленью, ничего больше им не надо было.

О как, тут медведи ходят, оказывается. Но ничего удивительного, в моём мире они делали в этих местах ровно то же самое. В нашем нелепом северобайкальском путешествии с Женей по дороге на озеро Фролиха видели три кучи медвежьего дерьма, все разного цвета. Ржали — чем питались те медведи, что у них дерьмо зелёное. В общем, здесь тоже с животным миром всё в порядке.

— В деревню-то хоть не заходят?

— Нет, — покачала девочка головой. — Какой медведь пойдёт туда, где огонь, где люди, где ружья?

— Голодный, — сказала я.

Однажды в юности довелось наблюдать прикормленного дачниками медвежонка — мы компанией собирали бруснику в тайге неподалёку от тех дач, а зверь приходил искать еду. Своими глазами того зверя видела, особенно феерично оказалось, когда мужчины наши попытались его прогнать, а он вместо того, чтобы испугаться и убежать, залез на дерево посреди лагеря. Пришлось уйти подальше и посидеть тихонечко, чтоб слез и убрался. Нет, контакта с медведями я не хочу.

— Да зима уже скоро, они спать ложатся.

На то и надежда, что спать ложатся. Ладно, идём дальше.

— Меланья, а дрова где берут?

— В лесу, — сообщила дева.

Ну да, где ж ещё? Хороша же я буду на лесозаготовках! Но вообще Пелагея обещала выдать троих парней, наверное, они сориентируются? Когда ходили за грибами и за брусникой, видели чёртову прорву сухостоя. Лиственницы, кедры, сосны. Отличные же дрова, их только срубить, дотащить и распилить, и колоть ещё потом. Ладно, отметим пунктик в плане.

Баня была как у Пелагеи — каменная печка, на ней железный бак для воды, полки, два старых веника валяются. Отмыть, и нормально. Только надо понять, как зимой в неё ходить, она совсем не рядом с домом. А я вовсе не тот человек, который после бани ныряет в сугроб. Максимум — водой облиться, и то не самой холодной. Ладно, подумаем.

Ещё был хламовник — отдельно стоящий сарайчик, в нём какие-то деревяшки непонятные кучей, вроде куски чего-то, потому что местами сколоченные. Не взять ли на растопку тех деревяшек, они хорошие, сухие? И не поверите, ещё конюшня, но ни одного коня в ней, конечно же, не было.

Так, теперь можно и в дом.

— Какой он огромный, — выдохнула Меланья.

Марьюшка моя только усмехнулась — ну да, она, наверное, вместе с Женевьевой бывала и в замках, и во дворцах, что ей деревенский дом, хоть и в два с половиной этажа?

— А ты откуда сюда приехала? — спросила я.

— Из Кяхты, — сообщила девочка.

— Стоп, это же… ну, не близко? — не поняла я.

И в моём мире не близко, и тут так же, думаю. Хоть карты здешних мест я пока и не видела.

— Ой, не близко, — закивала девочка. — Григорий Иваныч был там на торгу, он нас с матушкой пожалел. Батюшка-то мой к китайцам уехал торговать и не вернулся, сгинул там с концами. Брат его двухродный дом наш себе взял, нас кормил из милости, а потом Григорий Иваныч сказал, что его жене дома помощь нужна, нас ему и отдали. Но матушка не вынесла долгой дороги и зимы, и господь забрал её к себе. Наверное, она там с батюшкой встретилась, и они на меня оттуда смотрят.

Уж наверное, смотрят. Могли бы и помочь так-то, не только смотреть. А Григорий Иваныч — это, видимо, покойный супруг Пелагеи и отец выдающихся сыновей.

— А братьев-сестёр у тебя не было?

— Не было, одна я у батюшки с матушкой.

И если отец — крутой купец, наверное, должна была стать завидной невестой с хорошим приданым, а что вышло? Тоже — хорошо, что жива, прямо как я?

— Ну так я тоже одна осталась, и Марьюшкины все дома, а она — здесь. Надо нам, таким, вместе держаться, не находишь? — я испытующе глянула на девочку.

— Вместе? Это как? — не поняла та.

— Если расчистим этот дом, чтоб жить можно было, пойдёшь жить ко мне? — спросила я.

Та аж задохнулась.

— Пойду, — тихо прошептала. — Пелагея Порфирьевна добрая, но я пойду.

Всё понятно. Сюда за нами сынки доброй Пелагеи Порфирьевны не потащатся. А потащатся — дадим от ворот поворот.

Дальше мы пошли в дом. Всё, как и было — пыль, хлам, запустение. В комнатке самогонщиков кое-что поменялось — бутыли, их расположение, тряпочки какие-то. Ладно, с вами мы ещё разберёмся, господа хорошие, кто б вы ни были.

В кладовке уже так сильно не воняло, но — запах ещё был. Я тут же раскрыла окошко и дверь — пусть выветривается.

— Ой, это нужно пол снимать, наверное, чтоб добраться. Там, скорее всего, мышь сдохла, или крыса, они тоже бывает, что приходят, — говорила Меланья. — Забралась, а обратно вылезти не смогла. И всё.

Ладно, поглядим.

— Так, команда. С чего начинаем? — я оглядела обеих.

— Столы эти из большой залы вытащить наружу, — нерешительно начала Марья.

Вообще она, может, и своим домом никогда не жила, если всю жизнь с Женевьевой — задумалась я. Ничего, всем нужно когда-то начинать. И учиться новому никогда не поздно.

— Вытаскивать всё наружу и сушить, пока солнышко. Мусор сжигать, полы, стены и лавки мыть, — сказала Меланья.

И я была с ней в этом деле полностью согласна.

— Так, девы. Идём домой, обедаем, а после обеда отправляемся сюда с тряпками и вёдрами. И с мужиками.

Никто не возразил, значит — так и поступим. Дома Пелагея выслушала наш план и одобрила.

— Парней бери, пусть таскают. За дровами тоже сходят потом, да несколько раз. Найдём, у кого взять лошадь с телегой, там можно по дороге проехать, которая в крепость, хоть часть пути облегчить.

Вот, уже что-то. Ладно, после обеда приступим.

Но после обеда меня задержала пришедшая откуда-то Трезон.

— И куда это вы собрались, позвольте узнать? — ехидно поинтересовалась она.

Трезон стояла, смотрела на меня, и, похоже, думала, что знает что-то обо мне. Что-то такое, что недоступно мне самой.

— А вам, простите, какое дело? — недружелюбно поинтересовалась я.

— Как это какое? — возмутилась она. — Самое прямое!

— А вот и нет, дорогая Ортанс, — тихо сказала я. — Мы с вами друг другу самое обыкновенное никто. Вы мне не родственница и не камеристка, я за вас не отвечаю и не собираюсь. И если я хочу как-то устраивать свою жизнь здесь, то вас это не касается нисколько, понятно вам? Я не обещала заботиться о вас, и разумных причин у меня для этого нет. Поэтому я постараюсь перебраться отсюда в свой дом поскорее, а вы вольны поступать, как считаете нужным. Хотите — оставайтесь здесь. Не хотите — поищите себе другое пристанище.

— В таком случае, я переезжаю вместе с вами, — заявила она.

— А я вас с собой не звала, — покачала я головой. — И не собираюсь. Зачем бы мне брать вас с собой? Я в душе не ведаю, чего ради вы потащились за мной на край света. Наверное, вам что-то за это обещали, возможно — обещали немало. И это ваши проблемы, понимаете? Что вам обещали, что за это обещали вы, и как собираетесь выполнять. Меня это не касается нисколько.

— Но… Как… — она стояла, смотрела, разевала рот и иногда издавала звуки.

— Вот так. Думать нужно было раньше. Или вас тоже сослали, просто вы тут прикидываетесь?

Я уже знала к тому моменту от Марьи, что Трезонка появилась в их с Женевьевой жизни накануне отъезда, до того её знать не знали и в глаза не видели.

— Да как вы можете так обо мне говорить!

— Легко, — пожала я плечами. — По существу готовы что-нибудь сказать? Нет? Значит, уйдите с дороги. У меня дела.

Я невежливо отодвинула её и вышла. Подхватила жестяное ведро с тряпками, выданное Пелагеей, и отправилась на гору. Марья и Меланья уже ждали меня у калитки.

Троих парней, которых выдала мне в качестве подмоги Пелагея, звали Лука, Фома и Алёшка. Когда я про того Алёшку в первый раз услышала, меня всё равно что подбросило. Потом насмелилась, глянула — мой-то Алёшка высокий, в Женю, сероглазый брюнет, а этот — с льняной головой и чёрными глазами. И пониже моего, поосновательнее. Я выдохнула. Ну мало ли Алёшек в мире? В школе вместе с моим ещё двое учились, в универе у него тоже были тёзки. Поэтому — выдыхай, Женя.

Они сидели на крылечке моего дома и грызли орехи — орехов в этом году уродилось много, они встречались абсолютно во всех карманах. Мне тоже предлагали, но я боялась повредить какой-нибудь зуб, поэтому пока держалась.

— Так, работнички, скорлупу на пол не бросать, — начала я с места в карьер. — Поднимаемся, следуем за мной, смотрим фронт работ.

Они переглянулись — ничего так раскомандовалась пришлая баба — но оторвали зады от крыльца и пошли.

— Видим всё это великолепие? — я показала на мебельные завалы.

— Видим, — кивнул Лука, он старше двух других.

— Вынести во двор, расставить красиво — чтоб можно было подойти и каждый стол и каждую лавку отдельно осмотреть. Потом сообразим, что с ними делать. А, да, окна ещё нам откройте, мыть будем. И чтобы мыть — нужно принести воды. Двое таскают мебель, третий носит воду.

Снова переглянулись, повиновались. Пошли таскать, за водой послали Фому, среднего. Бочка нашлась в кладовке, вытащили её во двор, пусть наполняет.

— А мы, девочки, будем всё это мыть.

Мыть в здешних условиях — это значит, греть воду. Греть воду — это значит, топить печку. Женя, ты вообще умеешь топить печку? Придётся научиться.

Чем растопить? Бумаги ни листочка, бересты тоже как-то нет. Берёзы есть в лесу, но не побегу же я сейчас в лес за клочком на растопку?

— Слушайте, а чем растопить-то? — я растерянно глядела на Марью и Меланью.

— Так видели же в кладовой какие-то деревяшки, — напомнила Меланья. — Вы сказали, что их можно в печь.

— Точно. Я забыла уже, — вот что значит — местный ребёнок, всё знает.

Из дворовой кладовки принесли несколько дощечек на растопку, я догадалась делать всё это не сама, а попросить Алёшку. Он оказался младшим из троих парней, но умел всё, что нужно для выживания, добывать огонь — в том числе. Дальше мы смотрели на дым, терпели дрянной запах — потому что никто не знает, чем та печка заросла за те три года, что её никто не топил. Пыль, и наверное, не только она. На даче в печь бросали бумажный мусор, который потом можно было сжечь. Здесь откуда бумажный мусор?

И вот в разгар наших приготовлений к нагреву воды стукнула дверь, и к нам пожаловала гостья.

— Здоровьица вам, — поклонилась, войдя, знахарка Евдокия. — Вижу — дым коромыслом, дай, думаю, зайду, вдруг помощь какая нужна.

— И ты здравствуй, — кивнула я. — Вот, тут у нас уборка. Дом-то хороший, просто зарос по уши. Сейчас печь растопим, будем воду греть.

— А чего ты сама воды не нагрела? — Евдокия смотрела, будто не понимала.

Я, правда, тоже не понимала.

— Ты о чём? Что значит — сама нагрела?

— То и значит, — она подошла к бочке, в которую Фомка таскал воду — по два ведра, и опустила туда руки.

Через некоторое время от воды пошёл пар. Я не поняла ничего, подошла, сунула палец… вода уже не была такой ледяной, как изначально.

— Как… как ты это делаешь? — чудо, настоящее чудо!

— Немного силы, — пожала та плечами. — Дай руку.

Я протянула руку, она направила ладонь — к поверхности воды.

— А теперь позови силу. Её не так много и надо-то.

— Ты о чём? Я не умею, — затрясла я головой.

— Умеешь. Только не знаешь. Закрой глаза, стой смирно, вторую руку давай сюда же. Сила у тебя внутри. Зови, вытаскивай. Как из рукава, как из кармана. Найти и тяни. Её там много у тебя, хватит и воды позвать, и нагреть, и печь затопить, и ещё останется.

Я и правда не знаю, какая, к чёрту, сила? Она вообще о чём?

— Вспомни, как ты жила раньше, вспомни миг твоей силы, когда тебе удавалось что-то, что казалось, трудным, неисполнимым, а ты делала.

Я искренне не представляла, что такого может быть в душе у Женевьевы, но у меня была моя жизнь! А делать разное… случалось, вправду случалось.

Выполнили контракт? Сдали дом, другой, целую улицу? Построили семнадцатиэтажку? Доказали, пробили, организовали, выполнили, победили?

Но не само собой и не просто так. Ценой, как я сейчас понимала — меня, части меня. Когда нужно было уговаривать, доказывать, где-то заставлять, где-то шантажировать, где-то орать и строить. Вот однажды было, подумал человек, что раз баба у Жени зам, да не просто баба, а жена, так она сидит в кабинете просто потому, что жена, а больше ни почему, и её легко обдурить, и мозги ей запудрить, и сказать, что так и было…

Я будто взлетела — не под потолок, хоть он и высокий тут, а прямо к небу. Высоко. Через ладони мои текла вода — ледяная, но касаясь кожи, она понемногу теплела, нагревалась, и куда-то дальше летела уже вполне пригодной для истребления грязи температуры. Летела, летела… а потом иссякла, и я со всей своей невыразимой высоты шлёпнулась на пол.

— Матушка-барыня! — это Меланья.

— Госпожа Женевьева! — это Мари.

— Вот говорю же — всё может, — а это Евдокия.

Я открыла глаза и обнаружила себя на мокром-мокром полу. Ой, не только пол, а ещё и стены, и окна тоже. По стенам стекает вода, кое-где от той воды идёт пар. Такое ощущение, что всё немалое помещение кто-то душевно окатил кипятком из шланга, да хорошенько так, не жалея воды нисколько.

В дверь опасливо заглядывали мальчишки — что это тут творится.

— Это… как? — хрипло проговорила я.

— А это ты, — пожала плечами Евдокия.

— А чего вы… все мокрые?

— Убежать не успели, — рассмеялась Меланья. — Барыня, мы с вами мигом дом-то в порядок приведём, если вы ведунья! Это когда руками по половице — долго и трудно, а так — ничего, хорошо! И будет ваш дом самый-самый красивый!

— Только я что-то встать не могу, — и правда, еле поднялась на трясущихся ногах, оперлась на печь — которая, кстати, начала греться. Греться — это хорошо, пусть.

— Немудрено, — рассмеялась Евдокия. — Если ты необученная совсем, то это очень непросто. Ничего, научишься, у тебя тут можно много куда руки приложить.

Она права — научусь. И справлюсь.

Если вот так, с той неведомой силой — то можно здесь выжить, ой как можно. Даже в старом доме вдали от цивилизации. И я это сделаю, обязательно сделаю.

— Ей бы поесть, — Евдокия оглядела Меланью и Марьюшку.

— Сейчас сбегаю, — подхватилась Меланья.

— Погоди, посушу тебя.

Я сидела на полу и смотрела, как знахарка ведёт руками вдоль Меланьиного тела, и от рук её идёт пар. Так, о чём-то подобном мне рассказывали — что генерал вытащил меня из воды, а потом высушил, чтобы не замёрзла и не померла от переохлаждения. Вот, значит, как это делается. И что, я тоже так могу? Не верится. Но я ж тут их облила горячей водой, душевно так облила. И ничего, только ноги не держат, как тогда, после свары с братцами Воронами.

— А кто это у нас тут? — раздался с улицы звонкий молодой голос.

Дверь скрипнула и пропустила в сени, а потом и к нам ещё одну гостью — тоненькую, черноглазую-чернобровую, лет тридцати. На голове платок повязан, юбка с жакетиком синие, яркие, а поверх передник с карманом.

— Доброго тебе дня, Ульяна, — кивнула Евдокия. — Видишь — работа тут у нас.

Точно, это ж сестра купца Васильчикова. Или кто? Невестка? Жена младшего брата?

— Ой, вижу! И вам доброго дня! Хорошо-то как — дым из трубы! А кто тут всё облил? Дуняша, ты, что ль?

— Да вот наша барыня постаралась, — пожала плечами Евдокия. — Силищи много, а применить не умеет, хоть и дожила до немалых лет.

— Чудесно-то как! Значит, жить тут будете, да? Это же замечательно!

— А что ж тут замечательного? — я невольно улыбнулась в ответ на этот фонтан позитива.

— Так я же с Демьянкой об заклад побилась, перед тем, как ему уехать! И оказалось — моя правда! — сообщила Ульяна.

— И о чём же был тот заклад? — поинтересовалась Евдокия, досушивая Меланью.

— Он был уверен — барыня к нам жить пойдёт, потому что куда ей такую домину обустраивать! Она ж того, из знатных да благородных, те руками ничего не делают! А тут столько работы! А я сказала, что тот, кто привык своим домом жить, в чужой не пойдёт никогда, вот! Правда же, не пойдёт? — Ульяна смотрела своими чёрными глазищами прямо на меня.

— Не пойдёт, — улыбнулась я.

— Вот! Значит, Демьянка должен мне слиток самородный!

— А тебе на что тот слиток? — изумилась Евдокия.

— Я уж придумаю, — отмахнулась та. — Главное — я права была! Значит — давайте дальше всё делать, у меня тоже руки есть, помогу.

Я с трудом оторвалась от мокрого пола и распрямилась. Руки мелко дрожали.

— Сядь, болезная, — фыркнула Евдокия. — Фомка, Алёшка, несите лавку со двора! Можешь стоять — так попробуй посушиться, должно выйти.

Мальчишки принесли лавку, я плюхнулась на неё, хотя вообще её бы тоже ошпарить сначала. Но ничего, ошпарим, куда денемся. Нужно было понять — смогу ли я сама высохнуть неведомым колдовским путём.

Тьфу, Женя, ты о чём вообще? Какой высохнуть? Каким колдовским путём? Ты разумная взрослая женщина! Надо печь дальше топить, раздеваться и сушиться, а то в этой куче натуральной ткани недолго не только простуду схватить, но и воспаление!

Голос разума пискнул и был задавлен. Я села поудобнее, вдохнула-выдохнула и подумала, что греюсь. Изнутри, как положено. Вообще сушить одежду на себе мне доводилось — в походе, или когда за ягодой ходили. Тут так же, только говорят, что внутри есть какая-то сила, и если до неё достучаться, то она придёт и сама всё сделает. Попробуем?

Мне тепло, я не мёрзну, я не стучу зубами, нет. Внутри тепло, даже горячо. И сейчас оно разойдётся по всей мне. Вот прямо возьмёт и разойдётся. Сейчас. Из груди да по всему телу, по рукам и ногам, до кончиков пальцев. И обратно.

— Говорю — всё с твоей силой хорошо, с господней помощью, — услышала я над собой Евдокию и открыла глаза.

От одежды шёл пар. Хороший такой пар, мощный, душевный. Будто держали над костром, или положили на горячую батарею. Если в таком темпе продолжится, то и вправду высохнет.

Я сушилась, Евдокия и Ульяна о чём-то шептались, во дворе перекликались мальчишки. Надо сказать им, чтоб тащили из сарайчика то, что там ещё лежит, в качестве дров, а вообще, конечно, нужно озаботиться нормальными дровами. И сделать запас. Марья ходила и что-то вытирала.

Меланья вернулась вместе с Пелагеей. Принесли хлеба, молока, пирог с капустой и какой-то посуды — здесь-то нет ничего. И как-то так вышло, что быстро всё съели, и всей имеющейся толпой принялись за отмывание намоченного мною зала.

Вода где-то мгновенно впиталась, а где-то скатилась по слою пыли. Но после того, как был решён вопрос её добычи и нагрева, дальше стало проще. Я попробовала наполнить бочку своей невероятной силой — но смогла только до половины, а потом снова мелко затряслись ноги, и пришлось сесть на лавку. Завершала Евдокия — с усмешкой.

— Жилы-то не рви, пригодятся ещё. Научишься — будет легко.

— Когда там ещё научусь-то! Мне сейчас надо, — вздыхала я.

— Ты помнишь, как ходить училась? Или говорить?

— Про сына лучше помню, чем про себя, — отмахнулась я.

Потому что давно всё это было.

— Хоть бы и про сына. Не в один же день, правда? Так и тут. Если бы тебя с детства учили, то сейчас бы ого сколько могла, а так — ну, справишься.

— Так меня вроде и учили с детства, да, Мари? А потом что-то пошло не так.

— Ваш батюшка решил, — вздохнула та. — А почему — никому про то не сказал.

— Теперь уже, как есть, — но если я что-то понимаю, в тетрадке Женевьевы, наверное, кое-что о том должно быть.

Тетрадку я ещё почитаю. А пока — дела.

В печке весело потрескивали дрова, Пелагея прошлась по ней жесткой щёткой, а Ульяна вела руками, и пыль с копотью исчезали, как и не было.

— Ульяна, ты… тоже умеешь, да?

— Сила есть — ума не надо, — откликнулась Ульяна. — Нет, надо, конечно, но какая тут сила! Я так, помыть-почистить, свет зажечь. С божьей помощью. Это малая сила, она почти у всякой бабы есть, а иначе как? У Пелагеи есть, у Меланьи нашей тоже есть, ещё много у кого. У мужиков реже, они всё больше руками. Хотя тоже хорошо, скажешь — по щучьему веленью, по моему хотенью, расколитесь, дрова! Починись, забор! Перестань скрипеть, калитка! И всё сразу хорошо. Нет, пусть руками, и без того у мужиков много силы да воли. А мы уж потихонечку сами, помолясь. Это у Дуняши настоящая сила — она и боль снять, и кровь унять, и в родах помочь, и зимние хвори прогнать, и если кто себе повредил ногу или руку — тоже она. Такой другой у нас попросту нет. И замуж не пошла, коза такая, упрямая, вдруг бы дети ту силу унаследовали? — и ещё легонько пихнула Евдокию в бок.

— Куда мне замуж-то, думай, что мелешь, — вздохнула знахарка.

Но Ульяна не обиделась, и знай себе трещала дальше. О том, у кого во дворе какой приплод — котята, щенки, поросята выросли, скоро колоть на мясо да на сало, мясо морозить, а сало солить. Кто не успел к зиме что починить в доме, кто что заготовил, а кто не почесался.

— Ты откуда всё знаешь? — не поняла я.

— Так мимо ходят, — пожала та плечами. — Вот и знаю.

Я, конечно, не поняла, причём тут «мимо ходят». А Пелагея со знахаркой переглянулись да посмеялись.

Когда пришли сумерки, Евдокия раскинула руки, и из каждой ладони вылетело по яркому светящемуся шару. Я ахнула — это было красиво — раз, и стало светло, вот прямо нормально светло — это два. Я очень страдала от полумрака вечерами.

— А я смогу? — спросила, раскинула руки так же.

— Попробуй. Позови силу, — но знахарка обо всём так говорит, чтоб звать силу, я уже привыкла.

Закрыть глаза, поискать внутри себя свет и тепло… неужели получится?

— Ой, вышло, у барыни вышло! — зазвенел голосок Меланьи.

Я глянула — маленький шарик, один. Но вышло же, вправду вышло! Я подбросила его наверх, он завис над моей головой. Хорошо.

А потом мы поняли, что умаялись. Пол был отчищен, пролит кипятком и высушен, равно как и стены, и окна изнутри. Печь возвышалась под потолок во всей своей белизне. Мальчишки принесли и поставили три стола, и лавки к ним.

— Так, еды бы всем. Сейчас слетаю домой, принесу, — Ульянка деловито вытирала руки о передник.

— И я тоже, — кивнула Пелагея. — Моим там есть, чем поужинать, если явятся, не пропадут.

— Пелагея, там у тебя картошка была, неси, — вспомнила я.

— Да ну её, не еда это, — отмахнулась только.

— Это ты её готовить не умеешь, — сказала я. — Неси, сварим.

В итоге Ульяна, Меланья и Пелагея ушли, мы с Евдокией домывали сени и крыльцо, а мальчишки аккуратно сложили деревяшки из сарая возле печи и пошли к Пелагее — помочь принести. И не зря — принесли и каши, и огурцов солёных, и ещё пирог, и чайного листа заварить с травками, и картошки. Я тут же взялась ту картошку чистить, и потом ставить в котелке на печку варить. Пока варилась — накрыли на стол, а там и Ульянка прибежала.

— Во, сагудай! Мимо Янека шла, у него попросила! И ещё он коптил сегодня рыбу, вот смотрите, свеженькая.

На стол плюхнулась миска со свежепосоленной рыбой — с лучком и маслицем, а рядом — плоская тарелка с десятком копчёных хвостов. К картошечке самое то!

Картошка сварилась, я бросила в миску кусок масла да зелёного лука, и поставила посреди стола.

— Так, а выпить-то с устаточку? — вопросила Ульяна.

А вот не подумали, и зря. Жаль.

Тьфу, не жаль, всё хорошо.

— Так, творцы света. Идём за мной. У меня тут кусок дома оттяпали без моего ведома, так я аренду буду брать продуктом, — я поднялась из-за стола и двинулась в темноту.

За мной пошли Ульянка и Пелагея, Евдокия бросила нам вслед пару светящихся шариков. Привела я их, ясное дело, к самогонщикам.

— Знатное дело, — закивала Ульяна. — Всё верно, господь велел делиться. Пускай делятся.

В общем, мы попробовали продукт, остались довольны и отлили себе в крынку. Вернулись за стол, разлили.

— Ну, за новый дом и его хозяйку? — сверкнула глазами Ульянка.

— За неё, — степенно кивнула Пелагея.

— Чтоб жила сыто и богато, — добавила Евдокия.

А молодёжь — Меланья и мальчишки — только кивали.

Кстати, картошку смели мигом — с огурчиками да с рыбой самое то. Да под беленькую, кстати, самогон-то был весьма неплох. Вода тут хорошая, и наверное, к делу своему люди серьёзно относятся.

— Ульянка, запевай! — махнула рукой Евдокия.

Та только глазами сверкнула — а чего ж не запеть? И запела — о том, как ехал казак, куда-то там далеко в поход, а дома его ждала любимая, а впереди у него бой, и опять дорога дальняя. Подхватили — Пелаея низким глубоким голосом, Меланья звонким. Дуня молчала.

Казак ехал долго и доехал домой в конце концов, а мне так грустно стало, что я слов не знаю, прямо вот очень и очень. Поэтому — петь, так петь.

— Напилася я пьяна, не дойду я до дома, — как мне кажется — подойдёт. — Завела меня тропка дальняя до вишнёвого сада.

Повтор подхватила Ульянка, молодец. Так и допели.

— Наш человек, — радовалась купцова сестра.

— Тихо вы, там по двору кто-то ходит, — шикнула на нас знахарка. — Гасим огонь, слушаем и смотрим.

Мы мгновенно подорвались — замолчали, Ульяна поймала в ладони все волшебные шарики, зала погрузилась во тьму, и стало можно прислушаться. Во дворе и вправду не только ходили, но и разговаривали, но разговаривали так негромко, что я, например, не смогла разобрать ни слова.

Ульяна тихо-тихо, словно кошка, прокралась к дверям, осторожно приоткрыла… но дверь громко скрипнула в тишине.

Шаги во дворе тут же стихли.

— Мы там столько мебели наворотили, что в ней можно до утра прятаться, — прошептала Меланья.

Совершенная правда. Это раньше двор был пуст, и не было, наверное, никакого повода в него заглядывать. А сейчас — дым из трубы, свет в окнах, хоть и закрыли ставни на ночь, да и звуки, наверное, тоже доносились. Вот кто-то и пришёл полюбопытствовать.

Калитка скрипнула, потом ещё раз скрипнула.

— Ушли что ль? — шёпотом спросила Марьюшка.

— Да вот то ли ушли, то ли нет, — пожала я плечами. — Слушайте, а может быть, сделать вид, что уходим, а на самом деле нет?

— Так проследят, — пожала плечами Евдокия, едва видная в свете глядящей в щель между ставнями луны.

— А мы их обдурим, — прошептала Ульяна. — Чтоб мы, да мужиков не обдурили, да быть не может такого!

— Кто-то пошёл, а кто именно — им знать не обязательно? — предложила я.

— Верно. Сейчас делаем вид, что расходимся. Я как бы к себе пойду, вы как бы к себе, а Дуня с парнями тут останется. Мы подождём, пока наши дурни зайдут, и тут их и поймаем!

Света едва-едва, но я вижу, что Пелагея хмурится, у Меланьи горят глаза — приключение же, у мальчишек тоже. Ульяна, похоже, недалеко от мальчишек ушла — довольная по уши. Марья моя смотрит недоверчиво, а Евдокия — спокойно.

— А по голове не надают? — усомнилась я.

— Пусть попробуют. Демьян же вернётся, и полетят от них клочки по закоулочкам, — презрительно фыркнула Ульяна. — Да и я сама тоже кое-что могу.

— Так, я домой, — покачала головой Пелагея.

— Марьюшку бери, — сказала я. — Ждите дома, мы придём и всё расскажем. Меланья, иди-ка тоже, мало ли.

Пелагея одобрительно закивала, обхватила девочку, прижала к себе. Правильно, нечего. Пусть дома хоть под лавкой прячется.

В итоге мы зажгли слабый огонёк, собрали посуду, убрали со стола, всякие очистки и кости Пелагея тоже прибрала — что-то свиньям, что-то собакам, что-то ещё кому-то. Наверное, компост у них тоже бывает, и перегной?

Евдокия порылась в тканевой сумке, которую носила через плечо.

— Потом сама сумеешь, а пока на, держи. Как пойдёшь обратно сюда, сожми крепко в правой руке, — и суёт мне какую-то круглую штуку.

Я глянула — шарик такой, шершавый, на грецкий орех похожий. Взяла, сжала…

— Ой! — взвизгнула Марьюшка. — Госпожа Женевьев, вы где?

Я посмотрела на себя — на ноги, руки, юбку и прочие необходимые части, но себя не увидела. Доски пола, стена, возле которой мы стояли… и всё. Я разжала пальцы… и появилась обратно.

— Уф, — шумно выдохнула Марья. — А я уже испугаться успела.

Ничего себе. Я смотрела то на шарик, то на Евдокию… но та отмахнулась.

— Артефакт это называется. Не вздумай потерять, второго нет.

Я и не собиралась, о чём и сказала. Мы переглянулись и двинулись к выходу, но в последний момент я вспомнила ещё об одном моменте.

— Заприте вторую дверь изнутри, хорошо? Пусть сюда заходят.

— Точно, — кивнула Евдокия. — Я мигом, подождите.

Она бесшумно скользнула в темноту, не зажигая огня, там прошлась, похоже, до выхода, мы услышали звук задвигаемого засова. И так же тихо вернулась.

— Ступайте теперь. Если войдут — мы и эту дверь запрём за ними, постучитесь.

Мы двинулись наружу… ох, кому-то нужно было меньше пить. Пока в комнате да вокруг лавки — ещё ничего, а свежий воздух бросился в лицо как-то особенно сильно… я задохнулась, прислонилась к стене. Стояла, дышала.

— Пошли уже, — Ульяна со смехом подхватила меня за руку, сама тоже хорошая. — Чай, вдвоём-то не завалимся! Как там ты пела-то? Напилась я пьяна?

— Ага. Поехали по новой.

Дальше все, и кто прятался в моём дворе, и кто ещё тут жил по соседству, слушали наше с Ульяной довольно-таки стройное пение. Ничего, это лучше, чем когда от Гаврилы с матюгами после китайской водки расползаются. Мы дошли до развилки — к ней налево, к Пелагее направо — допели куплет до «накажи его, боже» — расцеловались и разошлись. Дальше нужно было спуститься по дороге метров на десять, и там уже задняя калитка Пелагеи.

Спустились, не потерялись. Ни Гаврилы, ни Пахома дома не было, очевидно — не вернулись ночевать, зато в кухне сидел злющая Трезонка.

— Вы куда потерялись?

— Куда надо, туда и потерялись, — отмахнулась я. — Могли бы, между прочим, с нами пойти пользу приносить. А не пошли, так и не пошли. Так, дамы. Я обратно. Наверное, там уже все, кто мог и хотел, везде зашли, да?

— Куда это вы в ночь собрались? — вскинулась Трезон.

— По делу, — отмахнулась я, довольно невежливо и довольно неаккуратно.

Попала ей по носу, она обиделась и села на лавку, смотрела оттуда волком.

— Простите, я вас трогать не хотела, — пожала я плечами. — Ну что, я пошла?

— Не заблудишься?

— Да не должна, тут недалеко, — пожала я плечами и выдвинулась обратно в ночь.

Уже перед калиткой вспомнила, что Дуня, вроде, давала мне какую-то крутую штуку, от которой меня не было видно. И где она, спрашивается?

В правой руке, где я её держала, нет. В кармане передника — нет. Я проверила корсажик — в нём тоже не было. Чёрт, и где я умудрилась посеять ценную вещь? Не взять ли какой-нибудь фонарь у Пелагеи и не поискать ли?

Так, а нужен ли фонарь? Я присмотрелась — вообще-то всё видно. Трава, тропинка, камни по бокам той тропинки. Не то луна большая и яркая, не то очередное чудо. Значит, идём. Но я видела как-то ненормально много. Или мерещится, или пить меньше надо. Я сильно сомневалась, что от местного самогона моё зрение улучшилось, или что он способствует ночному видению, но — факт оставался фактом, я довольно-таки неплохо видела в темноте. Ну, бог в помощь, значит, пойдём. И будем смотреть под ноги, вдруг я ценную штуку проимела где-то по дороге и сейчас найду обратно.

Шла-шла, дошла. Открыла калитку, вошла, добрела до крыльца, взялась за ручку двери… заперто.

Заперто — значит, внутри кто-то есть. И значит, Женя, сейчас будешь ты с ними разбираться.

Я осторожно постучала в дверь.

Дверь распахнулась тут же, и это оказался Алёшка.

— Заходите, барыня, — прошептал и канул в темноту.

— Нашли кого? — спросила я.

— Нет! Убежали они! Следом за вами и убежали, мы слышали!

— А чего заперлись?

Откуда-то из темноты возникла Ульяна и потянула меня с порога внутрь. Надо же, успела раньше меня. Но она с Трезонкой не спорила.

— Так дева водяная ходит! — прошептала она. — Алёнушка.

— Какая, нафиг, дева? Вы о чём вообще?

— Смотри, — Ульяна потащила меня за руку к окну в другой стене, оттуда был виден изгиб берега.

Вроде и вправду по берегу ходил кто-то с фонарём.

— Так наверное, кто-то кого-то с рыбалки ждёт? — не поняла я.

Мало ли, кто ходит ночью по берегу с фонарём? И зачем?

— Вот именно, ждёт! Заманивает! На берег из деревни заманивает, чтоб утопить, а с воды — чтоб о камень прибрежный грохнуть!

— И что теперь? — я по-прежнему не въезжала.

— Нечего ей попадаться! В живых не останешься!

— А откуда она взялась-то?

— Вышла! Из укрытия своего! Она и в дом прийти может, если захочет, и всех заберёт!

— А почему меня не забрала? — я отчаянно тупила.

— Не заметила, — прошипела Ульяна. — Всё, тихо. Ждём!

Мы смотрели в щель, и вправду, кто-то бродил вдоль берега, подняв высоко фонарь, и даже помахивал тем фонарём.

— Когда с воды видно, что вот так огонёк туда-сюда ходит, то нельзя приближаться к берегу, это все знают! — продолжала просвещать меня Ульяна.

— А что будет? — не понял Лука. — Можно ж пристать не там, где она ходит, а в другом месте!

— Ничего хорошего, — сверкнула глазами Ульяна. — Если заметит — там и окажется, не перепутаешь. Её сюда против воли привезли, давно уже, много лет тому, когда в Поворотницу только самые первые поселенцы прибыли. Выкрали из отцовского дома и против воли увезли. И она всё выходила на берег ждать, что за ней приедет жених и вызволит её, а жених не приехал, и отец не приехал, никто за ней не приехал. Тогда она стала ходить не только днём просто так, но и ночью с фонарём. И однажды того, кто увёз её без родительского благословения, подкараулила и в воду столкнула. А потом лодку брата его заманила на скалы. А потом пропала из дома, и никто не нашёл её, ни в лесу, ни на берегу. Зато теперь выходит, откуда там она может выйти, и бродит по берегу — что зимой, что летом. Иногда под полной луной, как сегодня, а ещё бывает, когда вовсе луны нет, или в тучах. А звали её, говорят, Алёнушкой. И если попался, нужно глаз от неё не отводить и говорить — Алёнушка, зайди за горку, я не Ивашка и не Егорка, отпусти меня, на дороге не стой, дам золотой.

— А если нет золотого? — продолжала докапываться я.

— Что-то да есть. Что при тебе, то и дашь. Жить-то больше хочется, чем с ней пойти, так? Крест только нательный не давай, а наоборот, держись за него, что есть силы. Но ведающих она не задевает, только тех, кто не может ничего, и головы на плечах не имеет тоже, если в ночи по деревне таскается.

Тьфу ты. Ладно, домового подкормить, молока налить, баннику пара оставить и что там ещё. А это-то что и откуда?

Но к местным верованиям видимо, придётся относиться с уважением.

— И что, наши гости испугались и убежали?

— Убежали, сегодня уже не придут. Они для Алёнушки лакомая добыча. Мужики — это раз, силы не имеют и ничего не ведают — это два, дураки — это три.

— А что, она к мужикам питает особое пристрастие?

— Ага. В каждом видит или насильника и похитителя, или жениха, который не спас.

— А жених-то почему не спас? В сказке ж полагается, чтоб за тридевять земель пошёл, семь пар железных сапог стоптал, и потом только нашёл.

— Так то в сказке, а тут быль. Из родительского дома Алёнушку украл атаман Живка, лютый он был, никого не жалел. Вроде говорили, что отец наладился было в погоню, да дождались его и порешили. Тому Живке было что таракана задавить, что человека жизни лишить.

— А куда пропасть могла?

— Да куда хочешь. Лес — вон он, море — вот оно. Из моря ни за что не выплывешь, рыбы да раки раньше съедят, чем до дна опустишься. В лесу то самое — если кого встретишь, кто тебя может в гору заманить, или в распадок неприметный, скрытый — вот и всё, больше не воротишься. Да и просто косолапый задерёт, или волки. Если б та Алёнушка умерла честь по чести, да отпели её, или хотя бы молитву над ней прочитали заупокойную — уже хорошо было бы. А так теперь вот бродит, ни ей покоя нет, ни нам.

— И правда… пропадали мужики?

— Ещё как пропадали, — кивала Ульяна. — Дуня, ну хоть ты-то скажи!

— А что сказать, я с ней говорила и жива, — пожала плечами Дуня.

— Как говорила? — спросила хором мы все.

— Как сейчас с вами. Поздно вечером шла по берегу из Косого распадка к себе, и на узкой тропке встретилась. Приготовилась защищаться, не пришлось. Но конечно, поздоровалась да поклонилась, ну и себя оградить не забыла. Преграду-то мою она преодолеть не смогла, да и не пыталась. Поклонилась мне, глазами зыркнула своими невозможно синими, повернулась да и пошла себе. А я подождала, пока она пройдёт, да тоже пошла себе.

Я перевела дух — Дуня выжила, я тоже смогу, если вдруг что. Поздороваться язык не отсохнет, поклониться голова не отвалится.

— Рассказывать ты мастерица, надо тебя на лавку усадить да чаю налить — будешь нас развлекать, а мы мыть дальше станем. Только завтра уже, — сказала я Ульяне.

— А чего на лавку-то, руки вроде пока целы, ноги тоже, — не поняла та. — Рассказывать не кули ворочать, справлюсь. Да и ты, Женевьева, тоже что-нибудь расскажешь — как раньше жила, нам же всем страсть, как любопытно! У нас такого и не видывали, даже Янек, он с далёкого запада, его земли наша государыня царица забрала, он слово супротив неё сказал — и быстро на рудник таёжный поехал. Только сбежал оттуда, не вынес. Говорит — раньше был вельможный пан, а теперь тут стал, как все — рыбу ловит, коптит да солит. Сагудай у него знатный, да сами сейчас пробовали.

Сагудай был хорош, тут ничего не скажешь.

— Ох, бабы. Болтливые вы — деваться некуда. Давайте-ка по домам уже, что ли? — сурово глянула на нас Евдокия. — Будет ещё время покалякать.

— Матушка-барыня, — подал голос Лука. — А можно мы того, тут заночуем? Не хочется попасться этой… Алёнушке.

— Заперли бы нас тут, — подал голос Алёшка, — а утром отперли. Мы никуда и не денемся. И открыть ей не сможем, если вдруг постучит.

— А она ещё и постучать может? — изумилась я.

— Если дверь ей не отпирать, то и не войдёт, так ведь?

А Дуня с Ульяной только переглянулись и плечами пожали.

В общем, на том и порешили — парней запереть, самим разойтись. Вышли на улицу, огляделись — и впрямь на берегу тот самый силуэт с фонарём, и на месте не стоит, ходит. Брр.

— Дуня, ты-то дойдёшь? Или проводить? — я ни разу не была в её доме, но знала, что он совсем в лесу.

— А сама потом как пойдёшь? Я-то тут каждый куст уже знаю и каждую корягу поперёк тропы, а ты?

— А я даже шарик твой задевала куда-то.

— Вот завтра с утра поднимайся и ищи, он редкий и ценный, — пожала плечами Евдокия. — Ну, бывайте, завтра свидимся.

И пошла себе по улице.

А мы с Ульянкой заперли наших парней снаружи, а они ещё и изнутри заперлись на всякий случай, и пошли.

— Ты тоже сама дойдёшь? — спросила я.

— А как же, — закивала та. — Доброй ночи!

— И тебе доброй ночи!

У Пелагеи горел фитилёк в плошке, они с Меланьей и Марьюшкой сидели на кухне.

— Жива, — Марья подскочила и за руки меня взяла.

— А что мне сделается?

— Кто это был-то? — спросила Меланья с придыханием.

— Да убежали они, их Алёнушка напугала.

— Опять вышла? Надо ей хоть поесть выставить, — Пелагея подскочила, собрала на глиняную тарелку хлеба, огурец солёный и кусок пирога, метнулась на двор, со двора за калитку, и там поставила на приступочку у стены.

Вернулась, задвинула толстый засов на калитке и на двери в дом тоже.

— А где Трезон?

— Десятый сон видит, — рассмеялась Меланья.

И теперь уже можно было отправляться спать.

Наутро я проснулась ещё затемно, подумала, повернулась на другой бок и заснула опять. Заснула не сразу, потому что лавка жёсткая, хоть я и спала на ней уже сильно не первый день, удобнее она от того не становилась. Эх, где ты, мой ортопедический матрас, кто теперь на тебе спит? Решено — как только приведём в порядок маленькие комнаты в доме, сразу нужно добыть перину. Бывают же здесь у них перины, наверное? Курицы-утки-гуси есть, перо тоже должно быть. Нужно спросить Ульяну или Евдокию. Да и Пелагею тоже можно. Найдя решение, я заснула.

Второй раз проснулась уже на рассвете. Самое то, нужно подниматься и идти работать дальше.

Пелагея удивилась — я ж не была ранней пташкой.

— И что тебе спать не даёт? Грехи, что ль, тяжкие? — усмехнулась она.

— Работать же надо, — пожала я плечами. — Наверное, не успокоюсь теперь, пока не переселюсь.

— Это понятно, свой дом он и есть свой дом, — согласилась хозяйка. — Умывайся да приходи поесть.

Пока я умывалась, поднялась моя Марья, а за ней и Трезон.

— И что, снова пойдёте на весь день? — поинтересовалась последняя.

Она ещё не расчесалась с утра, и седые космы торчали из-под чепца клочьями.

— Пойдём, — кивнула я. — Не желаете ли вы поучаствовать? У нас есть для вас ведро и тряпки.

— С чего бы это? Никогда я ничего не мыла, вот ещё! — вздёрнула она нос.

— А я думаю, то, что хорошо для маркизы дю Трамбле, королевской фаворитки, сгодится и для Ортанс Трезон, вдовы служащего королевской канцелярии, — усмехнулась я.

Но она только плечом дёрнула и пошла во двор умываться, а мы с Марьей сели за стол. Меланья принесла горшок каши, поставила на деревянную дощечку, подала Пелагее большую ложку. Та принялась накладывать.

— Вы вчера тут не видели шарик Евдокии? — спросила я. — Мне ж сказали, как человеку — не терять, другого нет. А я именно что потеряла где-то. Может быть, оно и не нужно на самом деле, но — вдруг? И даже если не нужно, тогда найти бы да отдать хозяйке.

— Постойте, барыня Женевьева, здесь же был, мы вчера нашли на полу, — вскинулась Меланья.

— Точно, — закивала Марьюшка. — Ты куда его положила? — глянула она на Меланью.

— Да вот сюда, на окошко, только сейчас уж не лежит, — огорчилась девочка.

— Укатился, наверное, — вздохнула я.

Вышло нехорошо — Дуня ко мне со всем расположением, а я её ценные вещи теряю.

— Я буду пол мести, как позавтракаем, и непременно все углы просмотрю, — сказала Меланья.

— Спасибо тебе, хорошая моя, — вздохнула я.

Это мне урок на будущее — быть осторожнее и внимательнее. Потому что предмет ценный, и если на меня из-за него обидятся, то будут правы.

Трезон присоединилась к нам, когда мы уже ели, а у меня так и вовсе тарелка дно показывала. Не терпелось пойти и попробовать — не приснилось ли мне вчерашнее про воду, её добычу, нагрев и отчистку грязи бесконтактным способом. Вдруг не приснилось?

— Я с вами не пойду, — сказала Трезон. — Что-то колено заныло.

— К перемене погоды, — пожала плечами Пелагея. — Не сегодня, наверное, а вот завтра — уже может быть. Задует, похолодает.

— Тогда нам бы окна вымыть сегодня, — заметила я.

— И ступай сейчас сразу с Марьюшкой, а Меланья к вам попозже прибежит, здесь тоже пока дела есть.

И ещё какие дела — наварить на ораву народу и убрать весь немалый дом. Это у меня пусто, а тут — и лавки, и кровати, и сундуки, знай только ворочай. Поэтому я поблагодарила хозяек за завтрак, Пелагея дала нам с собой хлеба, молока и горшочек каши для ночевавших в доме мальчишек, и мы с Марьей отправились наверх.

К слову, тарелка, оставленная ночью Пелагеей, была пуста, даже огурец солёный кому-то пригодился. Тарелку Марья унесла в дом, а я задумалась — кто тут приобщился к стряпне нашей хлебосольной хозяйки. Впрочем, в моём родном мире до сих пор бытовал обычай носить еду на кладбище и оставлять там на могилках, и этим кормились и белки, и собаки, и как бы не тамошние сотрудники из числа людей. Так что…

Мальчишки переночевали благополучно, каше обрадовались, мигом её смели, и были направлены открывать ставни на больших окнах, а потом — вытаскивать вещи из маленьких комнат.

Я же вспомнила вчерашние наставления Евдокии, подошла к бочке, растопырила над ней ладони, зажмурилась и попробовала найти в себе тот источник силы, который у меня, оказывается, был всегда, и отвечал за такое вот форменное безобразие. То есть, за очень полезные вещи. Внутри ощутимо потеплело, а потом — раз! И ладони мои намокли.

Я открыла глаза и увидела, что опустила их в бочку, а бочка полна воды, ясное дело — холодной. Вот и славно.

Второй этап — воду следовало нагреть. Это тоже достигалось обращением к своему нутру, и вчера мне удавалось. Я думала о солнце, которое греет сверху, и об огне, который мог бы греть снизу, и ещё о чём-нибудь, что изнутри… и нагрела, совсем не сразу и не до горячего, но в наших условиях добыть примерно пятидесятилитровую бочку тёплой воды — уже достижение. И ведь если что, я смогу добавить температуры, правда же?

А дальше оказалось, что окна-то нам открыли, но снаружи до верху никак не достать, нужна лестница. Это изнутри мы вчера со стола мыли, а снаружи я со стола не дотянусь, и Марья не дотянется.

— Мари, ты не припомнишь, у нашей хозяйки есть лестница?

— Как не быть, есть. Во дворе лежит, у забора.

— Отлично. Алёшка, Фома, берите горшок и другую посуду, несите Пелагее, а взамен просите у неё лестницу.

Им не нужно было повторять дважды, они подхватились да и побежали. Мы же с Марьей пока взялись мыть те столы и лавки, что оставались во дворе — чтоб потом принести их в дом и красиво расставить. И Алёшка вернулся почти мгновенно.

— Матушка-барыня, ступайте к Пелагее, там вас кличут, говорят, без вас никак!

— Что случилось-то? — я бросила тряпку на стол и разогнулась.

— Да я не понял, мне Меланья сказала бежать, только чтоб тихо.

— Тебе тихо? Или мне? — рассмеялась я.

— Вовсе тихо, — вздохнул он.

Ну что ж, я крикнула остальным, что пошла к Пелагее, и вернусь с мальчишками и лестницей. Спустилась, звякнула калиткой, вошла и упёрлась в Пелагею.

— Тс-с-с, — прошептала она одними губами. — Ступай, посмотри.

Я кивнула — поняла, мол — и осторожно пошла в дом. Дверь открыта, в кухне Меланья и Фомка перепихиваются.

— Вижу!

— А я не вижу!

— Потому что ты парень, вот и не видишь!

— А ты ведьма!

И всё это, не поверите, едва слышным шёпотом.

— Женевьева Ивановна, — машет мне головой Меланья, — гляньте! Я вижу её, а Фомка — нет! И она нас будто не слышит совсем, как глухарь!

Я заглянула… вот ведь! Трезон сидела на полу, опершись на колени, и методично выкладывала вещи из моего сундука. Того самого, в котором лежали тетрадка и странная книжка. Я же протиснулась в дверь — та не скрипнула — и на цыпочках подошла. Взяла за плечо и поинтересовалась:

— И как же ваше больное колено позволило вам так удобно сесть, милая госпожа Трезон?

— Вы… как сюда попали? И как увидели? — возмутилась Трезон, будто это она меня застала за разбором её пожитков.

— Поднимайтесь, — скомандовала я.

Отпустила её плечо и отошла к лавке, куда и уселась.

Она поднялась — неуверенно как-то, и застыла.

— Артефакт сюда, — я протянула руку. — Он вам не принадлежит, и вам его никто не давал. Возвращайте сию же минуту.

Она так же медленно достала из мешочка на поясе пропавший вчера шарик. Я взяла, потрясла, сжала в руке, глянула на себя — работает. Интересно, а почему мы с Меланьей её видели? А Фома столь же определённо не видел? У нас несть немного силы, а у парня — нет? Ладно, спросим кого-нибудь, кто знает больше. А сейчас у нас другие дела.

— Сядьте, — кивнула я на противоположную лавку. — И рассказывайте, что вы искали в сундуке. Не вздумайте умолчать или приврать.

— Я… я… я выполняю задание кардинала Фету!

— Ну, предположим. Что приказал вам кардинал Фету?

— Найти пропажу… артефакт Роганов, королевской семьи, — она говорила медленно и как будто через силу.

— Что за артефакт?

— Это… это книга заклинаний, так сказал его высокопреосвященство.

— Что за книга заклинаний? Как он её вам описал?

— Как книгу… на ней должна быть метка Роганов. Или герб, или что-то ещё.

— Каков размер книги?

— Она… она может быть какой угодно. Может занимать целый стол, а может уместиться на ладони.

— И как же я смогу спрятать здесь книгу размером со стол?

У неё что, не все дома?

— Вы уменьшили её…

Совсем не все дома? Женевьева не была магом, все это знали.

— Почему кардинал решил, что я забрала книгу?

— А кто ещё? — она подняла на меня изумлённые глаза. — Вы имели доступ к его величеству…

— И к его хранилищу артефактов тоже? — сощурилась я. — Все знают, что меня лишили магических способностей в юности. Как я должна была разглядеть артефакт?

— Так вы знали. Не могло быть такого, чтоб его величество не рассказывал вам про магические сокровища Роганов?

— А вы рядом стояли и слышали? Или кардинал это слышал?

— Не знаю… Он сказал, что вы забрали эту вещь из сокровищницы в ночь кончины короля. Пока была суматоха и ждали королевского целителя и кардинала.

— И для чего мне она, кардинал тоже рассказал?

— Как же, вернуться обратно! Вы думали, что найдёте там заклинание, которое позволит вам открыть портал с этой стороны!

— В ту ночь я ещё и знать не знала, что окажусь здесь. Кто-то из нас дурак, вам не кажется? Или я, которая, не будучи магом, взяла артефакт, надеясь им воспользоваться. Или кардинал, который решил, что человек, не будучи магом, сможет взять, спрятать, увезти и применить. Или вы, которая послушала и поверила. Вам как больше нравится?

— У меня… у меня не было причин не верить его высокопреосвященству.

— Как вы вообще дошли до такой жизни? Ну, что стали на него работать? Что он вам обещал?

— Мой муж составлял неверные документы, он изменял их текст за деньги. Незначительно, так, чтобы в глаза не бросалось. Менял цифру или дату. Не всегда, но ему удавалось. Он получал за это хорошие деньги от заинтересованных людей. А потом его поймали за руку и заключили в Бастион. Нас всех допрашивали — и меня, и сыновей. Его приговорили к казни, а наших сыновей — к пожизненному заключению, потому что они тоже помогали — находили клиентов… Мужа казнили, но я должна была бороться за свободу сыновей. И его высокопреосвященство пообещал мне выпустить их, если я буду помогать ему. Мы договаривались о трёх заданиях, два я выполнила. Я незаметная, меня не видят, и если у меня есть артефакты, а он мне давал, то и не слышат. А вы должны были стать моим третьим заданием. Его высокопреосвященство повелел мне отправиться с вами, приглядывать, чтобы вы не сбежали, и найти потерянный артефакт. В Бастионе его при вас не было. И в вашем доме его тоже не нашли, и ваш сын не сознался. В прошлый раз я просмотрела два сундука, оставался вот этот, третий, он обычно под кроватью стоит. До него не так-то просто добраться. А вчера девчонка нашла артефакт, который вы потеряли, и они с хозяйкой обсудили, что за артефакт и для чего он нужен. Чтобы ходить по улицам, и тебя не видели. И пробовали, как это сделать, у них получалось. Я не видела. Я и подумала, что меня не увидят. Я взяла, сделала, как они сказали, и показалась мальчишкам, что принесли посуду. Они меня не увидели. Я тогда и пошла… Как так вышло, что вам это не помеха?

— И Меланье не помеха, — сообщила я. — Наверное, дело в том, что когда чуть не умер, то потом сильно меняешься. Что бы со мной ни делал мой отец в плане магии, сейчас моя сила снова при мне, ясно вам?

По её бледному лицу и дрожащим губам было ясно. Кажется, я изрядно её напугала. Ничего, ей только на пользу.

— И сейчас вы встанете и подойдёте к сундуку.

Она повиновалась. И я даже ни на минуту не задумалась — почему она повиновалась. Приняла, как должное.

— Что вы там ещё не достали? Доставайте.

Трезон непонимающе посмотрела на меня, потом в сундук, потом снова на меня. Наклонилась, достала коробку с париком, шкатулку с драгоценностями, корсет. Шелковую сорочку. Чёрную тетрадь — дневник Женевьевы.

И больше в сундуке не было ничего.

— Рукой проведите, что ли.

Она послушалась… и ничего.

В принципе, я что-то такое предполагала. И думала, что такие вещи должны иметь какую-то защиту от дурака. На кой чёрт эта штука понадобилась Женевьеве — я вообще понять не могла. Тем более, Женевьева не маг. Или бывший маг. Или латентный маг, не знаю, как правильно, кто б объяснил ещё. В общем, Женевьева эту штуку углядела и спрятала, а не-маг Трезон её не видит. Интересно, а как должна была найти?

— Убедились?

Она растерянно кивнула.

— Как вы должны были искать эту книгу?

— Она должна быть не как все. С гербом. Странная.

— Единственное, что тут есть хоть с какими-то буквами — это мой дневник. Сгодится?

— Нет, его видели при вас. Это не то, что я ищу.

— Можете сообщать вашему преосвященству, что осмотрели все мои вещи, и ничего не нашли. Кстати, как вы собирались это делать?

— У генерала Монтадора есть связь. Раз в два месяца. Они должны позвать меня. Я сказала им, чтобы они это сделали.

— И они, конечно же, вас послушались. Всё, у меня нет вопросов. Свободны.

— Что? — до неё не дошло, судя по всему.

— Свободны, говорю. Ступайте и подумайте, что, как и каким образом вы скажете кардиналу, если вам вдруг доведётся свидеться, в чём я лично очень сомневаюсь. А если надумаете принести пользу — приходите убираться. Тогда пущу в дом. А нет, так отправляйтесь в крепость к генералу, да там и оставайтесь, ясно?

Она глянула на меня — тяжело и сумрачно — и выскользнула за дверь. А я вздохнула, попробовала подняться с лавки, чтобы сложить всё в сундук… и меня повело. Я не удержала равновесия и завалилась, и наверное, отшибла бы себе что-нибудь, но схватилась за лавку и смягчила падение. Ничего себе так.

— Женевьева Иванна, с вами что? — заглянула Меланья.

— Всё хорошо, сейчас поднимусь. Голова закружилась.

Это что, выходит, я могу заставить говорить, и мне не соврут, и не смогут отмолчаться и отболтаться? Умение хорошее, но сил жрёт немеряно. Или тоже нужно практиковаться?

Я перехватилась за стену, держась, поднялась, и так дошла до развороченного сундука. Осторожно села прямо на пол, и сунула руку внутрь, пошарила там. Ощутила тепло, глянула — лежит, родимая. Вот и пусть лежит, пока я не пойму, какой в ней смысл и как этот смысл из неё добыть.

А пока нужно убрать все вещи обратно, да идти мыть окна. Я и так уже подзадержалась.

К обеду мы с Марьей успели вымыть только три окна, выходящих на двор перед домом, а потом прибежала Меланья и позвала нас за стол. Это было приятно. Что и говорить, по уму, я сама должна была думать о том, чем кормить всех, кто помогает, и кормиться самой, но пока нечем, и не придумывается. Значит, скажем спасибо добрым людям.

За обедом собрались все — и Трезон тоже, откуда только вынырнула. Когда я убрала все вещи Женевьевы обратно в сундук и задвинула тот сундук под лежанку, её уже и след простыл. Меланья сказала — убежала куда-то. Но на еду у неё нюх, и доблестная сотрудница тайной службы, или кто она там, явилась за стол даже раньше нас.

Поели быстро, потому что если завтра испортится погода — то с окнами бы закончить сегодня до темноты. Но это уже как выйдет.

Однако, мне повезло. Когда мы толпой возвращались от Пелагеи, то встретили по дороге Ульяну, и она радостно сообщила, что идёт к нам помогать. Дом убран, еды она наварила на пару дней, так что — можно пойти помочь добрым соседям. И она ещё кое-кого видела утром, и сказала, что в доме старого Лиса будут рады помощи.

— Чем я потом со всеми буду за ту помощь рассчитываться, — вздохнула я.

Потому что это отлично и здорово, но у меня ж никаких ресурсов нет! Ну, почти.

— Ничего, придёт время — и ты поймёшь, что можешь сделать. Тоже поможешь, да и всё, — спокойно сказала Ульяна.

Так просто?

— Да, конечно, я помогу. Это вне всякого сомнения.

Мы пришли в дом, я только хотела показать, что уже сделано, и что ещё осталось, как мне послышалось, что внутри, в комнатах, кто-то разговаривает. Вот только не хватало, кто ещё тут?

Я приложила палец к губам, взяла шарик Евдокии и сжала его в руке. Сработало. Мы прислушались — точно, голоса, где-то в районе кухни.

— Алёша, иди и закрой снаружи дальний выход, немедленно, — прошептала я.

Что ж за день-то такой сегодня! То Трезон в сундуке копается, то вот пришли какие-то. Может те, кто вчера по двору ходил, а потом испугался и сбежал? Дождались, пока все ушли, и пришли рыться?

Я прикинула время, подумала, что Алёшка успел запереть снаружи дверь хоть как-нибудь, и на цыпочках двинулась внутрь дома. Кивнула остальным — пошли, посмотрим, кто там.

Мы вышли из большой залы в коридор, прокрались до кухни, прошли через неё и заглянули в комнату, где разговаривали. Ну что, будьте здравы, господа самогонщики.

Кажется, последние слова я произнесла вслух, не выпуская из руки артефакта. Потом одумалась, разжала, стряхнула и сунула в карман передника.

Два мужика — обычные мужики, темноволосые, один с проплешиной, другой с буйными кудрями, в подпоясанных рубахах, штанах и лаптях, сидели на полу и переливали готовый продукт из большой бутыли в меньшую. От удивления они подскочили оба и едва не уронили свою огромную четверть — видимо, сноровка помогла удержать в руках.

— Побеседуем? — спросила я.

— Что, Дормидонт, попался, да? — усмехнулась Ульяна. — А тебе сказали, между прочим, чтоб ты пришёл да честь по чести с новой хозяйкой поговорил. А ты, дурак, не послушал. Вот и получай теперь.

— Кто таковы? — спросила я.

И глянула на них, как на Трезон поутру.

Мужики поставили большую бутыль на пол, вторую плешивый не выпускал из рук. Это он — Дормидонт? Он и заговорил:

— А мы что? А мы ничего. Мы только тут. Мы из этой комнаты не выходили.

— Скажешь тоже, не выходили, — рассмеялась Ульяна. — А печь вам что, не была нужна, да?

— Ну, была, — вздохнул второй. — Но мы только печь! В комнаты не ходили, сундуков не трогали, сапоги из тех сундуков не брали!

— А откуда знаете-то про сапоги? — спросила я. — Раз не брали?

Почему-то меня разбирал смех. Самогонщики, мать их. Но мужики на меня не глядели и только сопели.

— Чего молчите? Рассказывайте, что тут устроили, — как дети, честное слово.

Или думают, что я отстану? А я не отстану, ничего подобного.

— Ну, мы тут… Никого же не было! — кудрявый поднял на меня взгляд, и такая злость была в том взгляде, что я прямо изумилась.

Это что, уже посчитали своим? А тут валится им на головы баба какая-то, и приходится хвосты поджимать?

— А теперь есть. И желаю знать, кто хозяйничает в доме, который теперь мой.

— Так ничей был, и неча за ничей спрашивать, — гнул своё кудрявый.

— А теперь уже чей, — я тоже не сходила с рельсов, и что-то меня такое зло взяло, что я прямо рявкнула в немытые рожи: — Говорите, кому сказано!

— Мы, барыня… вот тут, да, — кудрявый тут же пошёл на попятный. — Жить надо, дети малые, не вели казнить только, Христом-богом молю, не вели! И у меня дети малые, и у Дормидонта, жить-то надо! Рыба то поймалась, то нет, а это дело верное, беленькую все любят, и клюквенную, и брусничную, и рябиновую! И медовую тоже!

— Матушка-барыня, мы отработаем, только не гневайся, и пороть не вели! — вступил второй.

— Ну, положим, пороть я никого пока не собиралась, — покачала я головой. — Думала поговорить сначала. Или за вами ещё какие грехи против меня есть? — я прямо ощутила, как вцепилась взглядом в кудрявого, он побойчее.

— Мы того… случайно вышло… нечистый попутал… — забормотал мужик, сделавшийся вдруг белым-белым.

— Дурак, молчи! — второй, который держал склянку с беленькой, как толкнёт его в бок, да как ринется бежать!

Только далеко не убежал, дверь-то заперта, а второй выход мы перекрыли.

— Лука, глянь, — повела я плечом в ту сторону, а сама посмотрела на оставшегося. — А ну говори, как есть!

— Случайно, ей-богу, случайно, не хотели мы, ничего не хотели, — бормотал тот.

— Что ты сделал? — спросила я внятно и раздельно.

— Я — вон ту барыню отвлёк, — кивнул он на Марью, — и ещё одну, с вами была, седая такая.

— А он? — кивнула я в сторону выхода, откуда слышался невнятный писк.

Мужик опустил голову.

Я оглянулась — почему-то просто заставить говорить не прокатило. Силы кончились? Но на полу лежал деревянный черпак, воду им наливали, что ли? Большой, тяжёлый. Я подхватила его и замахнулась на ближайшую полную бутыль.

— Матушка-барыня, не трожь только, всё расскажу, как есть, расскажу! Испугались мы, ибо больно пуганые. А ну ты бы пришла и нас тут порешила? Баре, они ж всякие бывают, и сами насмерть запороть могут, и солдатам отдать! Мы и подумали, что если тебя не будет, то и нам ничего не сделается…

Чего? Он мне сейчас сказал, что они с дружком утопили Женевьеву? Вот так просто, ни за грош? И что с ним теперь делать, с таким? И с его приятелем и компаньоном?

— Что тут за шум, а драки нету? — раздался из-за наших спин ещё один голос.

Тьфу, собрались любопытные. За нашими спинами стоял отец Вольдемар и внимательно нас слушал. Интересно, сколько всего успел услышать.

— Вам ещё и драка нужна, отче? Для какой надобности, позвольте спросить? — поинтересовалась у священника я.

— Спаси, господи, неумелых и неразумных, — вздохнул отец Вольдемар. — Дормидонт! — позвал громко, так, что эхо по коридору загуляло. — А ну немедленно сюда!

Шаги послышались в коридоре, и вскоре вся фигура плешивого самогонщика обозначилась в дверном проёме.

— Здесь я, отче, — вдохнул он.

— А здесь, так держи ответ, а не беги, куда глаза глядят, — сурово сказал священник.

И тут до меня дошло, что отец Вольдемар заставляет отвечать себе ровно так же, как я — перед тем. Только у него, похоже, и силы, и опыта поболее будет. Вот его и слушаются беспрекословно, и уважают. Я тихонько вздохнула. Ну да, пришла баба и раскомандовалась. Проходили, знаем.

— Что у тебя к нему, Женевьева Ивановна? — и смотрит-то остро, видимо, тоже хочет правды и немедленно.

— Сами видите, — пожала я плечами. — Хотела узнать, кто тут у меня хозяйство завёл, а оказалось, что вопрос-то не только в хозяйстве.

— Не только, — тихо вздохнула Ульяна.

Марья и мальчишки просто молчали и таращились на происходящее.

— Значит, начнём с хозяйства, с ним попроще. Дормидонт, Севостьян. Становитесь и как на духу говорите: что в доме брали, какой ущерб чинили, за что с вас должно спросить.

Те вздохнули, переглянулись, Дормидонт встал рядом с приятелем, и начали говорить.

— Ну это, заняли покой без спросу.

— Но тут никого не было, в самом деле не было, ей-богу!

— К печи ходили, ибо перегонять-то как.

— Утварь брали — крынки да чугунки.

— Четверти-то наши, Демьян Васильич нам и ещё о том годе привёз издаля.

— И прочее потребное для нашего дела тоже не здешнее, старому Лису оно без надобности было, он винище своё кислое попивал да радовался.

— А сапоги мы не брали.

— И даже не думали.

— Это Валерьян Синюха, он тут толокся, всё хотел, чтоб мы его в долю взяли, а нам самим мало.

— Мы ему так и сказали — проваливай, без тебя рук хватает.

— И ещё — проспись сначала, потом к добрым людям в компаньоны набивайся.

— А он ведь не просыхает, он потому к нам и пошёл, чтоб себе всегда выпить иметь без затруднений.

— Но мы ему сказали, чтоб проваливал.

— Он и отвалил себе. И больше не возвращался, но сундуки после него пустые стояли.

— И ещё он как-то ночью сюда ходил, мы видели.

— В последний раз не так давно, пару седьмиц тому.

— И не признался, что тут делал.

— А мы-то уж спрашивали, так спрашивали. Но он молчал.

— А потом сказал — мол, не ваше свинячье дело, что ему тут надо.

— А куда не наше-то, раз с нас теперь спрос?

— Ещё как наше.

— Вот и всё, а больше и не знаем ничего.

— И пойти нам некуда. Кума с таким делом на порог не пустит.

— Можно подумать, твоя Лукерья пустит, ага, держи карман шире.

— А беленькая-то всем нужна, чай, лучше своя, чем привозная.

— Привозной Петруха Сомов по весне отравился.

— И богу душу с того отдал.

— И даже солдаты из крепости нашу беленькую уважают, всегда заходят и спрашивают — есть ли на продажу.

— А как не быть-то, есть.

— И вот. А что теперь как, мы и не знаем.

И стоят оба такие, руками разводят. Зайки, мать их. Пушистые. А если бы не генерал, то что, меня бы тут сейчас не было? Старичок-бурундучок сказал, что мне позволили по земле ходить, а могли бы не позволить? Женевьева утонула бы здесь, я — там. И всё? Или утонула бы только я, а Женевьева сидела бы тут? Если бы генерал её спас?

Но оставлять попытку убийства безнаказанной нельзя.

— Не всё сказали, — я сощурилсь и оглядела обоих.

— Не всё, — согласился со мной отец Вольдемар. — Говорите, болезные. Хуже уже не будет. Содеянного не воротишь, но покаяться и отмолить можно. Узрит господь раскаяние — и простит. И Женевьева простит, если поступите верно.

Мужики только того и ждали. Повалились на колени передо мной оба.

— Матушка-барыня, прости!

— Прости дураков, испугались мы сильно, не ведали, как быть.

— Но господь тебя спас, и ты нас спаси.

— Отслужим, верой и правдой отслужим!

— Исполним всё, что скажешь.

— Пока сама нас не отпустишь, не уйдём.

— Только не вели пороть и казнить.

Я глянула на священника.

— А что, если я велю пороть и казнить, кто-то это сделает? Что-то я тут не видела ни старосты, ни головы здешнего, ни какой другой власти.

— Старосты и нет, не завели. И власть здесь над нами в первую голову божеская. Но сама знаешь — до бога высоко, до царя, то есть до царицы, далеко. Вот сами и справляемся. Но если ты решишь — позовём солдат из крепости, они смогут и выпороть, и казнить.

Ну да, ну да. Генерал уж наверное сообразит, как всё это следует делать. Если у них тут убивают вот за такое, так если поймали, то и казнят в ответ тоже не особо задумавшись.

— Не вели звать солдат из крепости, матушка-барыня!

— Некому деток малых кормить, и жена хворая!

— И у меня детки малы ещё, и жена не справится!

— Некому будет их одеть-накормить, уму-разуму научить!

Эти-то научат, конечно.

— Значит, слушаем, — начала я как могла сурово. — Господь рассудил так, что я осталась жива. Значит — будете служить в моём доме, выполнять, что скажу. Работы тут — сами видите, край непочатый, а зима на пороге. Покаяние, какое следует, вам назначит отец Вольдемар, и вы его исполните. А позвать солдат я всегда успею.

Отец Вольдемар спрятал в бороду усмешку.

— Слышали? Благодарите.

Благодарили оба бестолково и истово.

— И ещё, — я снова уставилась на обоих. — Беленькая всем нужна, мне тоже. Сколько нужно — будете отливать.

— Будем матушка-барыня, будем.

— И беленькой, и брусничной, и медовую непременно попробуйте.

— Это не ваша заморская кислятина, это честная водочка.

Сзади рассмеялась Ульяна — мол, попробовали, знаем. Не возражаем.

Я понадеялась, что не оказалась по местным меркам слишком милосердной. Но играть злющую барыню, которая всех бьёт направо и налево, мне не хотелось. Да если честно, не умею я казнить. И приговаривать к казни не умею тоже. Раньше не доводилось. Я умею договариваться, если есть на то хоть малейшая надежда, и увольнять, когда той надежды уже нет.

Впрочем, если сочтут мягкотелой — то ещё придётся научиться. Тьфу.

— И теперь я хочу послушать, кто такой Валерьян, — я по очереди глянула на обоих. — И почему он Синюха.

— Так не просыхает ведь. Да тут живёт, за два дома, — сказал Дормидонт, ощутимо повеселевший.

— Мы его тебе, матушка, враз приведём, сама посмотришь, — подхватил кудрявый Севостьян.

— Дрянной человек, вот-те крест!

— С Валерьяном поговорим, деваться некуда, — согласилась я. — Но сейчас — живо наводите мне тут порядок! И у меня есть для вас дело, вот прямо чем скорее, тем лучше.

— И ко мне сегодня чтобы зашли, — сурово сказал отец Вольдемар. — И ты бы зашла, — на меня он глянул ничуть не менее сурово.

— Зайду, — не стала я спорить.

— Матушка, мы того, всё сейчас спроворим, дай только срок, не гневайся, — пробормотал Севостьян.

— Вперёд. А у нас ещё дел по самое горлышко.

И я повернулась и пошла — потому что дел и вправду ещё было много, а времени уже — и того больше.

В тот день после ухода отца Вольдемара мы с Марьей, Ульяной и мальчишками успели домыть окна в большом зале и вытащить на улицу проветрить всё, что осталось в трёх маленьких комнатах. В том числе — целый сундук, целый в том смысле, что полный какого-никакого добра.

Ну как — добра, в том сундуке лежали вещи, оставшиеся от прежнего хозяина, о котором я не знала почти ничего. Вроде бы граф Ренар, прозываемый местными старым Лисом, был вельможей и магом, сюда попал за какие-то разногласия с королём — тем самым, с которым мутила Женевьева, здесь жил несколько лет, здесь же и умер. Умер вроде бы естественным путём — простудился зимой, была у них тут прямо эпидемия простуды, и даже сила его магическая не помогла, а Дуни, надо полагать, на всех заболевших просто не хватило. А это ведь просто — переохладился, сразу болезнь не захватили, осложнение, воспаление лёгких, и привет. Антибиотиков нет, справляйтесь, как хотите. Или не справляйтесь. Вот старый Лис и не справился.

В сундуке нашли пару сапог — не слишком больших, кстати, нужно попробовать примерить. И похоже, были ещё и другие, раз самогонщики Дормидонт с Севостьяном всё время поминали какие-то сапоги. Наверное, переживали, что сами не догадались прибрать к рукам?

Найденную посуду унесли на кухню, новые, но отсыревшие льняные простыни отложили в стирку.

— Скажи, Ульяна, перины можно кому-нибудь заказать? Простыни мы как-нибудь подрубим, будет хорошо, а вот перину бы.

— Найдём, перо и пух у меня есть, и сдаётся мне, не только у меня. Тебе как — попышнее, пожиже?

— Попышнее, попышнее, — рассмеялась я. — И подушки, что ли.

— Сделаем, — закивала та.

Ещё нашли два неплохих суконных плаща, серого и тёмно-зелёного цвета, и их бы тоже просушить. Разложили пока по тем столам, что ещё не занесли в дом, а там видно будет.

Мужики-самогонщики составили в своей комнатке склянки и бутыли ровными рядами, вымыли пол — сказали, они и так это иногда делают, потому что чисто ж должно быть, процесс тут у них. Потом они сходили до неведомого мне пока Синюхи, но дома его не застали. По словам супруги — с утра подался куда-то в лес.

— Он того, блаженный немного. Может, с того и пьёт, — пожал плечами Севостьян.

— Что дальше, матушка-барыня? — глянул Дормидонт.

— Дальше дрова. Зима, понимаете ли, близко, а у меня дровяной сарай пустой. Что вам нужно дать для того, чтобы запасти, распилить и наколоть?

Переглянулись, почесали затылки — синхронно, я чуть не рассмеялась в голос, но вовремя подавила смешок.

— Это, лошадь бы с телегой.

— Ульяна, у кого есть лошадь с телегой?

— У отца Вольдемара, — тут же откликнулась та. — У нас была, раньше, теперь кому за ней смотреть?

— Значит, идёте сейчас к отцу Вольдемару на профилактическую беседу и за лошадью.

— Что ли на ночь глядя в лес? Матушка-барыня, пощади.

— Почему на ночь? Завтра с утра.

— Так непогода завтра.

— Тогда послезавтра, — пожала я плечами.

Вроде в сараюшке ещё были какие-то не сгоревшие в нашей прожорливой печи остатки деревяшек, если прямо срочно понадобится — их и сожжем.

Мужики не стали дальше спорить, поклонились оба, шапки надели да пошли.

— А сама-то когда к отцу нашему духовному пойдёшь? — усмехнулась Ульяна.

— Да уж завтра, наверное, — вздохнула я.

Сегодня уже не было никаких сил никуда идти и ни с кем разговаривать. Поесть бы да и спать.

Но мы ещё занесли в зал всё, что сушили на улице — разложили, расправили, пусть хоть так. А вообще можно сделать сушку на втором этаже — помыть там, натянуть верёвки какие-нибудь, да и пусть. Пока не зима — будет сохнуть, а потом — мёрзнуть. В детстве и зимой вывешивали постиранное бельё на улицу, заносили потом всё задубевшее, и оно досыхало уже дома. Разберёмся, короче.

Расходились домой по сумеркам, договорились встретиться наутро. Ещё нужно придумать, как запирать дом. Может, у них тут и не принято, но если тащат всё, что плохо лежит, то замки необходимы. Об этом можно и у Пелагеи спросить. Эх, как дома-то было легко — зашёл в сеть, выбрал, что надо, заказал — и либо привезут, либо сам съездишь и заберёшь. А тут и заказать некому, и забрать не у кого. А если и заказать — то привезут где-нибудь через полгода какие-нибудь удалые местные купцы.

Вспомнила, называется, про местных и удалых. У Пелагеи дома на лавках сидели оба удалых — и Гаврила, и Пахом. Вымытые до скрипа, одетые в чистое, бороды расчёсаны, рисовая водка, огурчики, всё, как полагается.

— Ты чего наших людей переманиваешь? — попёр на меня быком Пахом вместо «здравствуйте».

— Не поняла, — я притормозила немного, но только немного.

— Кто дозволил забрать парней от матери? — сощурился младший Ворон.

— Почему забрать?

— А чего они на твоём дворе который день, — и смотрит так нехорошо, с прищуром.

Впрочем, смотреть нехорошо я тоже умею, жизнь научила.

— Пелагея так решила. А ты чего, пожалел? Да и парни, как мне думается, не твои крепостные.

И это он ещё не знает, что на Меланью я тоже нацелилась.

— Мы их сюда привезли, нам ими и командовать, ясно? И вообще, раз у тебя там дом, туда и ступай. Нечего у нас тут есть-пить и лавки пролёживать.

— Придёт время — ни дня не задержусь, — кивнула я. — Не ты меня в дом позвал, не тебе и прогонять.

— Так мы и с матерью поговорим тоже, — усмехнулся Гаврила.

Он сидел молча, смотрел и слушал, а тут решил прийти на помощь брату. Но я не стала ничего ему отвечать, пожала плечами да пошла себе. Слышала, как Пелагея кормила сыновей ужином и не отзывалась на их требования и подначки. Молчала — да и всё, а им и нормально, что сами с собой разговаривают. Накормила да спать отправила, они и пошли.

— Женевьева, Марьюшка, идите есть.

Нас не нужно было звать дважды.

— А Трезонка наша где? — спросила я, не обнаружив знакомой всклокоченной головы.

— Не знаю, — покачала головой Пелагея. — После обеда подалась куда-то, не вернулась ещё.

— Может, ищет себе жильё? — усмехнулась я.

То есть, мне бы этого хотелось. Но я понимала, что это было бы слишком хорошо.

— Хоть бы уже нашла, — прошептала Марья. — Надоела она, сил нет уже на неё смотреть.

Я бы тоже не отказалась отселить её куда-нибудь. Вдруг прокатит?

Мы поели, пили чай — с Пелагеей, Меланьей и мальчишками. Пересказывали сегодняшнее — стычку с самогонщиками и потом беседу с отцом Вольдемаром.

— Значит, Дормидонт всё-таки, — хмыкнула Пелагея. — Ну да, домик у него мал, а детей четверо, старшему только десять лет сравнялось. И Лукерья его баба скандальная да сварливая, он по любому поводу из дома утекает.

Если дом невелик, а детей четверо, и все ещё маленькие, кто хочешь станет сварливым да скандальным, совсем неудивительно.

— А с Севостьяном они давно друзья, и ещё Севостьян с Прасковьей у Дормидонта с Лукерьей крёстные старших детей. Ну, повинились, и ладно, эти не пакостные, исподтишка гадить не станут. А ещё и отец Вольдемар их прижучит, мало не покажется. И ты тоже сходи к нему, побеседуй. Он поможет. Подскажет, кого о чём спросить-попросить, он лучше всех знает, у кого что есть, у кого самим недостаёт, а у кого в избытке.

Я думала, что к священнику пойду поутру, а пока всё было так хорошо — тихо, спокойно, можно допивать чай и ковырять ложечкой в мисочке брусники в меду. И тут мы услышали какие-то крики с улицы. Сначала невнятные, а потом очень даже разборчивые — кто-то во всю глотку орал «Пожар!».

Нас мгновенно вынесло наружу, и даже за калитку, я глянула в сторону шума — и увидела, как отчётливый язык пламени плеснулся наверх из моего двора.

Я сама не поняла, как подхватила юбки и побежала в горку. Потому что вот только ещё не хватало. Если сейчас мне тут всё нахер сожгут, то где я жить буду? А на солдат с горы и их генерала никакой надежды нет.

Прибежали не только мы, уже собралась небольшая толпа. Горело со стороны горы, там, где задний выход, кухня, лаборатория самогонщиков и вонючая кладовка. Пройти туда от Пелагеи можно было только через двор, а народ тянулся и снизу, откуда и мы, и сверху, где горело. Кто-то уже бодро покрикивал — нести воду, черпать, выливать.

Я ломанулась во двор, за мной Марья и Меланья.

— Куда ж ты, болезная, пусть мужики воду несут, — кричала мне вслед Пелагея.

Да какой там несут, они пока растележатся, всё уже и сгорит. Было страшно, но оказаться бездомной перед зимой, обречённой на вечную лежанку за печью, показалось ещё страшнее.

Горел сарайчик, в котором сохранились запасы сухих деревяшек. Горела пожелтевшая после заморозков трава вокруг него, огонь подбирался к бане и к пустому дровяному сараю. Горел забор с той стороны. Да и до дверей в дом оставалось совсем недалеко.

Мои руки взлетели всё равно что сами собой, меж них возникла водяная плюха, и я обрушила её на горящую траву. Дальше смогла подойти ближе к бане и дровяному сараю, и следующие плюхи полетели уже в них. Искры долетали до мокрых стен и с шипением гасли. А я всё ещё звала воду, и швыряла водяные шары туда и сюда, и главное — на крыльцо дома, на крышу над крыльцом, и в ворота, и в остатки кладовки тоже. До тех пор, пока ноги мои не затряслись и не подкосились, и я не рухнула в ту самую пожухлую, горелую и мокрую траву. Сидела и смотрела, и не могла пошевелиться.

Остатки кладовки догорали, крыша рухнула внутрь, кто-то с другой стороны выливал воду на забор. Что-то командовал отец Вольдемар — громко и отчётливо, но я всё слышала как сквозь пелену. А потом — потоки воды, из двух шлангов, точно в огонь, прямо так красиво, что глаз не отвести. Я даже и не задумалась, откуда тут вода в шланге, и шланг откуда, просто смотрела, как задавливают огонь, как он постепенно гаснет, как до меня доходит запах мокрой горелой древесины.

— Барыня-то где?

— Жива ли?

— Пелагея вроде тут была, так и барыня, поди, где-то рядом!

— А может она внутри оставалась?

— Не приведи господь!

— Да весь день она там крутилась, мыли что-то с ближней бабой своей!

— Идите кто-нибудь в дом, вдруг она там!

— Да вон же она, на земле сидит, мокрая вся.

— Поднимайте, чего сморите! Жива ли?

— Жива!

Меня подняли с двух сторон и попытались поставить на ноги, но это был дохлый номер — ноги не держали.

— Не трогайте, а? Без вас тошно, — пробормотала я.

Теперь, когда пожар потушили, и двор освещала только луна, видно сразу же стало плоховато. Нет, в целом я видела даже лучше, чем раньше, дома, меня не одолевала дальнозоркость, но сейчас резкость в глазах почему-то не наводилась.

— Варвара, отойди, не мешайся. Лукерья, и ты отойди. Мужики, только вас тут и не доставало, — собравшуюся вокруг меня толпу распихала Евдокия. — Нет у неё сил, не умеет она пока. Зато вон сколько потушила, молодец.

— Тоже ведьма что ль?

— Дурак ты, это называется — маг. У них там, в чужедалье, все маги.

— На кой им там столько магов сдалось?

— Господь так сотворил.

— А у нас почему не сотворил?

— А у нас тоже сотворил, просто так сотворил, что ты и взглянуть не захочешь, даже если и сможешь!

— А ну, тихо! — рыкнул отец Вольдемар, его громкий голос нельзя было перепутать ни с чем. — Женевьева, жива ли? Отзовись!

— Жива, — сказала я как могла громко, вышло так себе.

— Вот и славно, — он широко перекрестил меня и всех, кто оказался рядом, и принялся читать молитву, и к нему присоединились прочие стоящие вокруг.

А Дуня села рядом на мокрую траву, взяла мои руки в свои.

— Что ощущаешь? — спросила она меня.

— Слабость. Ноги трясутся. У меня так уже было, но сейчас намного сильнее, — говорила я, мне казалось — громко, а выходило — еле-еле.

— Глаза закрой. Дыши, — она держала мои руки, и казалось, будто через её ладони ко мне возвращаются силы.

Я послушно закрыла глаза, дышала, слушала — голоса вокруг, скрип каких-то деревянных частей чего-то, а потом — ветер. Налетел, завыл, зашумел кронами ближних деревьев, мне на голову сверху что-то посыпалось. Наверное, иголки от лиственницы, которая тут рядом растёт и чудом избежала огня.

— Считай, повезло, уберёг господь — если бы ветер раньше поднялся, не уняли бы огонь, даже с ведьмой, — говорил кто-то рядом со мной.

Порыв ветра утих где-то там, далеко, где родился, а потом вернулся снова. И снова, и снова…

— Эй, не смей мне тут помирать! — Евдокия надавила мне на какое-то место в правой ладони, и я взвыла от боли. — Давай, поднимайся. Кто тут есть ещё? Дормидонт? А ну, помогай. Ты, говорят, перед барыней-то крепко виноват, вот и старайся теперь, отрабатывай должок. Дружок-то твой где? Сбежал уже? Значит, сам отдувайся. Отче, помогай тоже, сама не дойдёт. А тут завтра посмотрим, что и как, если погода позволит. А нет — так потом.

Меня снова подняли на ноги и повлекли куда-то, кажется — вниз, к дому Пелагеи. Идти недалеко, но я ж еле живая была, ноги как-то переставляла, да и ладно, больше мешала, наверное, чем помогала. Но дошли, и в дом меня завели, а там — оба Григорьевича, как на ладони.

— Чего там стряслось, — это старший.

— Дом её сгорел, что ли? — а это младший.

— А тебе, Пахомка, какая в том корысть? — сурово спросил отец Вольдемар.

— Да я так, со сна, не подумавши, — я прямо услышала, как он потупился.

— А вот молчи в другой раз, если не подумавши, — раздался восхитительный звук подзатыльника.

Открыла глаза — ну да, Гаврила свечку держит, Пахом рядом башку скребёт, по которой, видимо, получил.

— Ну что же ты, отче, — вздохнул он жалостно.

— Думай, что говоришь, — зыркнул на него отец Вольдемар. — Куда вести болезную?

— На лежанку, — показала Пелагея. — За печь.

— Ничего, если я что-то понимаю — скоро в свой дом отселится, — усмехнулся священник. — Дуня, скажи, отлежится она?

— Куда денется, — проворчала Дуня. — Поспит, да и придёт в себя. Слишком сильно выложилась.

— Это ж кто угодно бы выложился, если б с его домом вот так.

Меня уложили, накрыли одеялом, кто-то, кажется, Марья, стащила с меня грязное платье и башмаки. Глаза закрылись, голоса отдалились, и больше я в тот день не слышала ничего.

Я проспала тогда ночь, день, ещё ночь и утро. Снаружи бушевала буря — с невиданным ветром, так мне рассказывала потом Марья, и волны по морю гуляли страшные, с дом величиной, и огромные лиственницы гнулись, будто тонкие тростинки, и лил ледяной дождь, к ночи сменившийся снегом. Правда, местные не обратили на всё это никакого внимания, просто сидели по домам, да и всё. Что вы хотите, сказали они, осень. Зима скоро, да и всё. Когда я открыла глаза, то увидела пробивающийся из-под занавески солнечный луч — отшумело, отгремело, и вышло солнце.

Снег стремительно таял — слава богу, что тает, потому что у меня снова разруха. И в жизни, но это как бы понятно, и в доме. И надо идти и смотреть, что там вообще как.

— Женевьева Иванна встала! — обрадовалась Меланья. — Марьюшка Яковлевна, идите сюда скорее, встала, сама встала!

Я сгребла в охапку Меланью, чем очень, кажется, её удивила. И потом так же — Марьюшку. Марья же чуть не плакала.

— Ох, живы вы, госпожа Женевьев, живы. А то целительница-то вчера смотрела так сурово, говорила — если сегодня не очнётесь, то дело плохо. И Трезон ей выговаривала, что она не справляется. А вы очнулись!

— А я очнулась. На Трезон всем забить, не нужно её слушать. Что там наш дом?

— Стоит, ох, стоит. Наверное, вам отдохнуть надо? Не надо туда сегодня?

— Надо, Мари, надо. Где наша Пелагея?

— Во дворе хлопочет, парней чем-то заняла. А сынки её поутру на рыбалку отправились. Сказали — отдохнули вчера, а к свадьбе надо не только мясо, но и рыбу тоже, какая свадьба без рыбы?

Ох, точно, у них же тут ещё и свадьба. До той свадьбы нам бы съехать отсюда.

— А скоро ли свадьба?

— Говорят — после Покрова.

— Я что-то дням счёт потеряла, долго ли ещё? — когда тут у них Покров?

— Десять дней и ещё два, — откликнулась Меланья.

Ну вот тебе, Женя, то, что называется временнЫм фактором. Получи. По-хорошему, через десять дней и ещё два тебя тут быть уже не должно. И людей твоих, и твоего имущества.

— Ну и хорошо, — кивнула я. — А сейчас бы мне поесть, да пойти посмотреть — что там мне оставили.

— Да неплохо оставили, — улыбнулась Меланья. — Как стоял дом, так и стоит. Спасли вы его, вы и Евдокия Филипповна.

О, точно, ещё ж кто-то прицельно заливал пожар, видимо — она. Хорошо, когда есть маги, ведьмы и кто тут ещё у них бывает. У нас-то в таком случае могла выгореть вся деревня подчистую, если б не организовали цепочку людей с вёдрами до берега. И в наше время нет-нет, да жгут деревянные памятники архитектуры в центре города. А в такие вот древние времена и весь город выгорал, случалось, кроме немногочисленных каменных зданий.

Меланья уже хлопотала у печи и накладывала мне в миску кашу, и оладьи — свежие, пышные, и наливала чай — с чабрецом и мятой, как я люблю, и бруснику из бочки накладывала, и мёдом поливала. Ну прямо сказка, не завтрак. Пелагея заглянула, убедилась, что я жива, и пошла дальше по своим делам. Трезон шныряла где-то по деревне.

А после завтрака я оделась, завязала в крохотный хвостик отросшие уже волосы, надвинула на лоб чепец, да и пошли мы с девочками. Меланья радовалась, что снег растаял, а не остался лежать, Марья изумлялась — как лежать, ещё ж только самое начало месяца октября. А я думала про себя — да, здесь, наверное, зима в октябре. И до мая, не иначе. Ничего, мы справимся, мы переживём. Мы всё успеем. У нас получится.

Ближняя к Пелагее калитка осталась цела, и забор с этой стороны цел. Следы пожара были видны уже внутри, в ограде, ближе к дому, справа, там, где остатки сгоревшего сарая. Баня уцелела, и дровяной сарай — тоже. Верхнему забору не повезло, и обгорелые доски бодро разбирали наши самогонщики — Дормидонт и Севостьян, и им помогали двое незнакомых мне парней. Стоп, вроде ж я их где-то видела?

Пригляделась и вспомнила, где видела. В церкви, на службе. И взглянув на лица, я поняла, что они могут быть только сыновьями отца Вольдемара, никак иначе. Глаза такие же, серо-зелёные, и носы такие же, и кудряшки надо лбом. Только у священника волосы седые, а у этих молодцов — золотистые. Молодые копии важного человека всем своим видом кричали о том, что в юности тот человек был возмутительно хорош.

Один из молодых и прекрасных как раз меня и увидел.

— Глянь, Дормидонт, барыня пришла.

— Матушка! — вскинулись оба, только что не на колени попадали.

Парни же просто поклонились — низко, уважительно.

Что ж, мне тоже не трудно — поклонилась, поздоровалась.

— Что тут у нас, рассказывайте, — я кивнула на забор.

— Да что, видишь же, матушка, кладовая сгорела, и забору тоже досталось, — вздохнул Дормидонт. — Но мы сейчас горелое разберём, кучкой сложим, его потом в печь можно, да слетаем мигом до лесу, поищем там брёвна новые на забор. Сухостоя хватает, найдём. Главное — дом цел!

В этом я с ним была полностью согласна — главное, что дом цел. Я кивнула, вошла с чёрного хода, осмотрелась — вроде всё на месте. Да, если бы вспыхнула наша импровизированная винокурня — мало бы не показалось, с самогонкой-то. Не потушили бы даже магией.

Вонь никуда не делась, и к ней примешался запах гари — ещё бы, куда теперь без него. Я оставила наружные двери открытыми — пусть проветривается.

Дошла до большой залы, оглядела — вроде всё на месте. Выдохнула, села на лавку, что-то мне в той лавке не понравилось. Я пригляделась, провела пальцем по поверхности… вашу ж мать!

Всё, абсолютно всё было покрыто гарью, копотью, тонким слоем чёрной пыли. Как после нормального пожара, а что вы хотели, называется.

Да чтоб…! Это ж теперь всё снова мыть, всё-всё-всё! А не вымоем — будем этой копотью дышать. Эх, опыт есть — и на работе бывало, что загоралась проводка. И давным-давно, вскоре после свадьбы, сняли мы с Женей квартиру, и накануне переезда я пришла там прибраться немного. И тоже вот так провела пальцем по стенке… а стенка-то чёрная. И поняла я, что завтра мне уже ночевать в этом вот всём, и если я это сейчас не вымою, больше некому. Потом уже узнали, что в квартире снизу был пожар, хозяева нашей квартиры что-то отмыли, а что за мебелью или под ковровым покрытием — так оставили. А потом мебель вывезли… и вот. Мыла я тогда до середины ночи, но то была маленькая хрущёвка, а тут — здоровенный дом!

Я встала и громко сказала всё, что думала. О моей здешней жизни, о её материальном уровне, о здешних сволочах, которые подожгли дом, и о том, что мне теперь всё начинать всё равно что сначала. И плащи тут лежали, сушились, и сапоги, и кое-что ещё…

Была бы моложе — наверное, села бы и заплакала. А сейчас слёз не было, была злость, невероятная злость. Ту злость я наружу и выпустила, потому что дай мне сейчас в руки виновника — отхлестала бы по голове и по щекам, и это самое малое. Ещё бы за шиворот взяла и головой бы об стенку. Не жаль. Потому что… нельзя так потому что, вот.

— Ничего себе ты умеешь-то, — восхищённо проговорила Ульяна сзади. — Неужто королю во дворце так же предъявляла?

Против воли я рассмеялась. Потому что представила картинку — такой весь из себя король, пузатенький, из сказки, в горностаевой мантии, белой с чёрными хвостиками, сидит на золотом троне, а я перед ним стою вся такая в платье придворном, которое в сундуке, в парике и бриллиантах, и говорю вот эти самые слова.

Мы посмеялись вместе, и стало проще, вот честное слово — проще.

— Ох, Ульяна, это ж теперь всё сначала.

— Ничего, справимся! Руки-то целы, ноги тоже, да и голова на месте. Значит — справимся!

Она говорила верно, да и вариантов нет. Значит — приступаем. Позвать в бочку воды…

— Госпожа Женевьева, идите сюда скорее! — позвала меня Марьюшка снаружи.

Что там ещё случилось?

Я вытерла мокрые руки, подхватила юбки и пошла наружу, где увидела некое форменное нашествие.

У горелого забора остановился отряд. Те самые солдаты в форме, которые с горы, и при них явный офицер, но — не генерал, другой. Был он высок, черноглаз, широк в плечах и вообще мощен, совершенно лыс, но при том усат.

— Мари, он тоже меня не любит? — шёпотом спросила я.

— Не знаю, — покачала она головой. — Может, он не бывал при дворе?

Хорошо бы. Я подошла и уставилась на мужика в шитом золотом мундире, он увидел меня, уставился в ответ и только что рот не разинул, так мне показалось. Как будто сначала не поверил своим глазам, но после сглотнул, спешился и поклонился.

— Мы его видели, когда плыли сюда на корабле, но он никогда с нами не заговаривал, — тихо проговорила Марья.

— Доброго вам дня, маркиза, — сказал мужик, используя совсем не местный язык. — Полковник Жак Трюшон, к вашим услугам. Что здесь произошло?

— Ой, что произошло, можно подумать, сами не видите, — в сердцах высказалась Марья. — Чуть нас не сожгли!

— Кто осмелился, маркиза? — нахмурился полковник Трюшон, обшаривая меня взглядом.

Сомневается, что ли? Интересно, а он чем провинился, что сюда угодил? Тоже обвинили в измене королевству?

— Так адреса-то не оставил, куда обращаться, — пожала я плечами. — А найти бы нужно, согласны? Я б хоть посмотрела на него, что ли. Интересно же, кто меня так не любит.

— Или не вас, но короля Франкии, — произнёс полковник хмурым официальным тоном.

О да, конечно.

— Да ладно вам заливать про короля, много тут о нём знают, можно подумать, — отмахнулась я. — Чтоб знали и уважали, нужно что-то для того делать, нет? А то дом-то стоит, но в том доме всякий здешний житель что хочет, то и делает, а представителям, так сказать, короля и государства это абсолютно побоку. Ваш генерал, между прочим, давным-давно обещал мне список имущества из этого дома, и вроде там что-то ещё было. И — ни списка, ни имущества, ни генерала.

Я смотрела, злобно сощурившись, уперев руки в боки, а платье моё вместе с чепцом и передником носили на себе все следы позавчерашнего пожара. Лицо я, конечно, утром умыла, а вот приводить в порядок одежду пока было совсем не с руки. Да и волосы, наверное, тоже пахли горелым. В общем, маркиза дю Трамбле и королевская фаворитка, как она есть. Только у нас и только один раз, спешите видеть.

— Вы тоже… были на пожаре? — нахмурился полковник.

— А что, по-вашему, должна была в окошко смотреть, как жгут мою единственную здешнюю собственность? — подняла бровь я.

И Ульяна за моей спиной тихонько бормотала что-то похожее, только на другом языке, бросая украдкой взгляды на полковника.

— Между прочим, маркиза сама тушила тот пожар! Магией! А если бы не она, то глядишь, и не спасли бы!

Моя Марьюшка тоже упёрла руки в боки и надвинулась на полковника танком.

— В этом свете мне было бы очень любопытно взглянуть на господина генерала и спросить, что он думает по поводу последних новостей, — сказала я самым светским тоном, на какой оказалась способна.

— Понимаете, — вздохнул Трюшон, — генерал несколько не в форме.

Перепил, что ли? А им там вообще есть, что пить? Или сами пристроились из какой-нибудь коры древесной что-нибудь гнать, тут же все так делают?

— Ноги не держат? — участливо поинтересовалась я.

— Примерно так, — кивнул он. — Прошу простить, я доложу.

Полковник отошёл от нас к своему коню, и мне было очень любопытно, как именно и кому он будет докладывать. Правда, начал он с того, что велел спешиваться своему десятку, и показал на мой забор.

— Разобрать, горелое сложить в кучу. Помогать местным. Госпожа маркиза, кто у вас главный? Кому им докладывать?

— Я главный, — отвечаю, да так, чтобы и не вздумал сомневаться. — Мне докладывать. Как разберут, так и докладывать. А потом — Дормидонт знает, где в лесу есть сухостой. И где топоры взять, тоже знает. Новые столбы, и что там ещё.

Он ещё раз оглядел меня, и только кивнул. Видимо, решил, что не стоит со мной связываться. Правильно решил, не стоит. Так и есть, всё верно.

Солдаты в синей форме тоже спешивались и подходили к моим охламонам, и вроде как-то с ними объяснялись, и понемногу встраивались в работу. Ну что, горелого забора тут десяток метров, справятся.

А командир тех солдат достал что-то из поясной сумки… зеркало, что ли? Повозил по нему пальцем, и принялся что-то говорить. Я попыталась прислушаться… чёрт возьми, удалось. Я отчётливо услышала слова господина полковника.

— Анри, просыпайся. Анри, дьявол тебя разбуди, да что ж такое! — и поскольку названный Анри очевидно не отзывался, то пришлось то зеркало хорошенько стряхнуть и попробовать ещё раз. — Асканио, буди Анри. Да, нужен. Срань господня тут, вот что. Дом наш чуть не сожгли, и вообще полное бесчинство и беззаконие. Буди, понял? Пусть свяжется, жду здесь.

Прямо как по мобильному, надо же. И что это у него? Зеркало? А может, я тоже так научусь?

— Смотри, — подмигнула мне Ульяна, — вот что значит — рабочая сила! Забор-то ещё до обеда разберут, вот увидишь! И будут новый ставить.

— И хорошо, а то с горелым жить как-то не с руки, — вздохнула я.

Командовал Дормидонт, остальные слушались. Разбирали, складывали в кучу. Действительно, в печь сгодится.

— Что это у вас тут? — снизу подошла Дуня. — Женевьева, ты чего поднялась? Ноги-то держат?

— Да вполне, — кивнула я, подумала и обняла её. — Спасибо, Дуня. Без тебя точно не держали бы.

— Глупости, — отмахнулась та. — Неужели у нас прямо гости с горы?

— Нарисовались — не сотрёшь, — усмехнулась я. — Зато быстренько сейчас разберут нам забор. И согласны строить новый. А потом ещё за дровами в лес поедут, хоть пока ещё этого и не знают.

Тем временем господин полковник оглядел разборные работы, зашёл на мою территорию, а потом схватился за своё зеркало и принялся говорить туда громко и эмоционально:

— Анри, тут полная задница, и тебе следует об этом знать. Нет, мы справимся. Справимся, сказал! Тьфу!

А дальше мы все увидели невероятное. Мне показалось, что воздух между нами — полковником и мной — сгустился и стал темнее, что ли. И из этого непонятного воздуха выскочил мальчишка — тот самый, белобрысый, который был в прошлый раз, а за его плечо держался генерал де Монтадор собственной персоной. Он был бледен и опирался второй рукой на трость, а на его левой ноге я увидела если не гипс, то какой-то фиксатор.

Тоже воззрился на меня, как будто привидение увидел. Что, на дворцовых паркетах маркиза смотрелась иначе? Наверное, там ей просто пожаров тушить не доводилось.

— Добрый день, маркиза, — он поклонился, как смог. — Что здесь происходит?

Анри стоял посреди двора, принадлежавшего маркизе дю Трамбле, и только что по голове себя не бил. Потому что — обещал и позабыл, а забывать обещанное нельзя. Какой он, к дьяволу, командир и какой маг, если обещает и забывает?

Но чёрт возьми, а покажите мне того, кто бы не забыл, думал он, глядя на неё — в грязной после пожара одежде, со сталью во взгляде и упёртыми в бока руками. И столько силы в тот момент в маркизе было, что Анри невольно залюбовался. Сталь, чистая сталь, гибкая и смертоносная. Впрочем, стали в ней хватало и раньше. И… стойте, маркиза же не маг? Это же каждому известно? И… в прошлую их встречу никакого ореола силы у неё не было?

Не было, а теперь есть. Вдохни, выдохни и объясняйся.

Конечно, он может вспомнить, кто он есть по рождению, и никому ничего не объяснять, но долго ли он в таком случае здесь прокомандует? Да не особо. Поэтому…

Анри не ожидал, что командование крепостью на этом чёртовом краю света потребует от него столько всякого… странного. Если подумать, то чего проще — гарнизон маленький, шестьдесят восемь человек, и пара десятков обслуги. Каменные стены, камины, дымоходы, склады и что там ещё. Порох, ружья, холодное оружие. Кухня, кладовые, утварь. Всё, как надо, для жизни и для спокойствия. Да только уже вторым взглядом видишь, что — не как надо, а как-то.

Солдаты, занятые воинской подготовкой, сначала ошалели, потом принялись выражать недовольство. Тихо и по углам. Очевидно, при полковнике Гастоне жизнь была если и не сытнее, то привольнее. Спали долго, караулы стояли абы как, до порядка никому дела не было. Захотел — ушёл, нагулялся — вернулся. Гуляли в лес и в деревню, но в лес чаще, потому что из деревни потом подниматься даже верхом не сильно меньше трёх часов, а лень.

И поэтому теперь то и дело кто-нибудь куда-нибудь убегал, терялся, прятался. А ну-ка, найдите меня, если очень нужно. И не по одиночке, а группами. Должны были дежурить на кухне, а нету. Должны были стоять на стенах — но увы. Должны были явиться на построение — а никто не знает, где.

Приходилось ловить, искать и наказывать. Урезанием рациона, дополнительными дежурствами, троих заводил так и вовсе пришлось собственноручно побить. Рядовые его величества крайне изумились, когда Трюшон потом над ними хохотал и утверждал, что это для них не обида, а великая честь.

О сытости тоже следовало подумать. Вниз спускались раз в неделю, или — по договорённости. Запас солёной рыбы был, суп из свежей тоже появлялся на столе регулярно. Анри смеялся, что и не подозревал, что будет вести жизнь постную и вообще безгрешную, но — как вышло. Мяса в их жизни встречалось значительно меньше, а рыба — это лучше, чем пустой суп с крупой и овощами, и каша.

Интендант Дрю сообщил, что раньше раз в три дня ходили на охоту — по очереди, потому что это на весь день из крепости, воля вольная, всем хочется. Летом добытое мясо сразу же варили или солили, а зимой — морозили. Анри пока не мог представить себе такой мороз, когда в камень смерзается всё — а Дрю говорил, что предстоит едва ли не полгода такой радости. И вёл учёт солонине и вяленому мясу, и рыбе тоже. Потому что зима, говорил он, уже скоро.

Ещё у интенданта был уговор с кем-то из местных торговцев-добытчиков, чтоб привезли муку и крупу — на непонятный период межсезонья. Пока, говорил он, море не встало — можно привезти водой, когда встанет — то по льду, но не сразу, а подождать, чтоб лёд стал крепким и прочным, и потом только. А в межсезонье — никак. Ладно, увидим.

Так вот, с охотников Анри требовал сурово. Ушли на весь день — извольте добыть что-нибудь. Не добыли косулю — несите птиц каких-нибудь, что ли. Лучше съедобных, потому что здешние чайки-кричалки не очень-то годились в пищу. Говорят, они живут на скалах, и весной там бывают гнёзда, оттуда можно добывать яйца, но это сложно, потому что скалы почти отвесно обрываются в воду, и сразу на глубину. Некоторые пробовали и преуспевали. Но это весной, а пока — запасы на зиму.

Анри поставил задачу перед Жаком Трюшоном — чтобы тем, кто оставался в крепости, тоже хватало дел. Мести, чистить, помогать на кухне, разбирать завалы. Нести дозоры на стенах и на перевале. К слову, Анри как услышал про тот перевал, так захотел сам поглядеть, что там такое. Не сразу, но вышло.

Ну что, собрались, выехали с утра и отправились по дороге наверх. Поднялись дважды на высоту стен крепости — по его прикидкам. Совсем скоро дорога достигла перевала, и Анри огляделся в обе стороны.

В знакомую сторону была видна сверкающая водная гладь — и противоположный берег, тоже с высокими горами. А в другую…

Первое, что бросилось в глаза — тут росли не лиственницы и, как их, местные кедры, а ёлки, но какие-то странные, не обычные зелёные, как ёлкам и положено, а сизые, голубоватые. Но красивые — высокие, ровные, могучие. Дорога спускалась вниз меж ровных красивых стволов, и вообще — как будто их тут кто-то посадил. Не по прямой линии, конечно, потому что дорога извивалась и петляла, но — аккуратно вдоль этой самой дороги, по обе её стороны.

ЭТО они увидели все разом. Молочно-белая пелена, похожая с виду на портал, но… какой, к дьяволу, портал может быть такого размера? Он перекрывал дорогу, а по той дороге трое конных ехали в ряд спокойно, и уходил меж деревьями по обе стороны от той дороги, и Анри не мог увидеть конца-края. И капрал Роже Сен-Валле, несущий здесь службу уже десять лет, сказал — сколько ни исследовали, конца-краю этой штуки не нашли. Ни разу. Да, внутрь пытались. Не вернулся никто из тех, кто пытался. И обычно после того, как туда кто-то пёрся, что-то случалось, что-то нехорошее. Непогода там неурочная, только здесь, наверху, а внизу на берегу — едва ли не солнышко. Дерево падало на кого-нибудь, и непременно с тяжёлыми повреждениями потом, если не насмерть. Припасы портились.

В общем, то, что там, недвусмысленно давало понять — к нам не суйтесь. Но это какой приличный человек мог послушать рассказы и принять к сведению, Анри же таковым себя в тот момент не ощущал ни капельки. О нет, он не пошёл в туманное облако, вспыхнувшее при его приближении золотистыми искорками на солнце. Потому что… мало ли. Это не то, что нужно делать просто из любопытства. А вот шишек на земле набрать и побросать туда по очереди — отчего нет? Шишки как в воду канули, и то — по воду бы круги разошлись, а тут — нет, и всё.

Следом полетела горсть гальки — с тем же успехом. И третьим номером — булыжник, подобранный тут же, на обочине. И даже не было слышно, как он упал на той стороне — если упал.

Постояли, послушали тишину, отправились обратно. А когда вернулись в крепость, то оказалось, что треснула большая кухонная печь. А пока её замазывали и спасали — рухнула крыша главной башни.

Вот на ровном месте провалилась на чердак, и всё.

И теперь что хочешь, то и думай.

Впрочем, Анри подумал — неужели он шишками кому-то испортил печь, а булыжником проломил крышу? В общем, если печь исправили быстро — рукастые имелись — то с крышей пришлось возиться всем, совсем всем, потому что ночи холодные, потому что дождь может пойти в любой момент… а тем же вечером из-за перевала приползла туча, и из неё уже пошёл не дождь, а снег.

Чердак залило и засыпало, и с утра пришлось всем вместе подниматься и срочно заменять клятую крышу. Отправили отряд в лес — за деревьями для новых стропил и балок, знающие соображали — что из старого уцелело, а что необходимо заменить. Наверх брёвна поднимали магической силой, без Анри никак не обошлись, а потом его кто как в спину толкнул — он мгновенно утратил концентрацию, потому что не было там никого, и он не ожидал, и бревно рухнуло вниз. Он, конечно, шуганул троих помощников, чтоб отскочили в стороны, но сам получил по ноге — со всей дури.

Спасибо тебе, господи, что с ними Асканио, и спасибо Асканио, который ту ногу собрал, укрепил деревянными дощечками и магической силой, и каждодневно подпитывал. С того дня прошло уже почти две недели, нога зарастала, конечно, но медленнее, чем бы Анри хотелось. Он ходил, он не мог лежать в своём покое и только лишь принимать отчёты от Трюшона и остальных, и с каждым днём ходил немного дальше и больше, но — до выздоровления ещё было далеко, даже с магическим лечением.

Крышу доделали, и теперь она выглядела даже лучше, чем раньше. Дрю ворчал, что давно было пора перебрать, потому что прошлой зимой в одном месте она просела от снега, а ещё в одном сильный ветер сорвал три доски, и снег валился прямо внутрь. Доски прибили, но по холодному времени — не очень хорошо. А теперь всё сделано на совесть, и ничего не должно оторваться или провалиться.

Ну а нога — зарастёт нога, не может не зарасти.

Кстати, снег на ближних и дальних вершинах лежал уже некоторое время. А теперь и на перевале тоже лёг. Ночи становились всё холоднее, и дров было нужно всё больше.

Мудрено ли, что он напрочь забыл про маркизу с её делами? Не должен был, конечно, но уж — как вышло. И когда Жак доложил, что тут сложности, Анри позвал Асканио, попросил обезболить ногу, а потом кликнул Северина и велел вести его вниз некромантскими тенями, смертной изнанкой мира. Все некроманты умеют ходить через неё едва ли не с рождения, Северин же умел и сам пройти, и товарища провести. И хорошо, потому что пешком бы Анри не добрался никак, да и на коня пока сложновато. А тут — раз, и к маркизе на двор.

И что же тут было-то, отчего она черна, как угольщик, и злющая, как сто чертей разом? И с чего она вдруг маг? И за её спиной женщины — две местных, кланяются в пояс, глаз не поднимают, но обе магички, надо же. И ещё одна одета по-франкийски, кажется, это камеристка маркизы, эта смотрит исподлобья, тоже неласково, как и госпожа. Ничего, пусть рассказывают.

Что ж, рассказали. Ничего так, ничуть не хуже их крыши. Хорошо, хоть дом не пострадал, а всякие заборы и сараи можно и заново поставить, здесь есть, из чего, были бы инструменты и руки.

Анри вздохнул и изобразил на лице светское выражение. Маркиза, конечно, того и гляди укусит, но вдруг удастся перенацелить её на кого-нибудь другого?

— Маркиза, расскажите, что вы собираетесь делать со всем этим, — сказал он как можно более дружелюбно.

И он ещё спрашивает, что я собираюсь, делать, да? Мне не послышалось?

— Петь и плясать, — ответила я, как могла вежливо. — Прямо сейчас, вот тут. Обстановка располагает, вы не находите?

— Я непременно приду посмотреть на песни и танцы в вашем исполнении, маркиза. Неужели мне доведётся увидеть то, чего не видывал раньше никто? Я слышал, даже его величество Луи ни разу не видел ваших танцев и не слышал ваших песен.

Чего? Фаворитка короля не пела, не танцевала, а только лишь совала длинный нос в государственные дела?

— Только вот пока собственностью его величества всякий местный житель распоряжается по собственному усмотрению, — сообщила я. — И вам нет до того абсолютно никакого дела. А могло бы быть.

В прошлый его визит мы, конечно, сходили посмотреть на этот дом, он глянул на парадный вход, покивал и обещал содействие. И где?

— Значит, этих местных жителей следует наказать, — ответил он. — Вы укажете мне на них?

— Я подумаю о вашем щедром предложении — кивнула я. — Потому что, знаете ли, уже приходится как-то самой справляться.

А сама думаю — ну, про самогонщиков я скажу, потому что это наш доход. Если мы тот доход как-то монетизируем — то я даже поделюсь. Может быть. Если будет хорошо себя вести. А вот про покушение на Женевьеву пока не скажу. Потому что. Если моих молодчиков казнят — то кто будет винокурней заниматься? Я в принципе не умею, так что пусть пока.

Генерал вздыхает, улыбается.

— Давайте посмотрим дом — на всякий случай. Пока разбирают забор. Жак, иди помогать.

Полковник Жак тем временем подошёл и сумрачно смотрел на своего генерала.

— Ты чего явился? Тебе сказали — справимся!

— Верю, — улыбнулся тот. — Но я уже здесь.

И он довольно резво поковылял к чёрному входу в дом, по-прежнему опираясь на плечо мальчишки.

— Дуня, он вообще как ходит-то? — спросила я у местного врача.

— Нога сломана, но охота, говорят, пуще неволи, — отмахнулась та.

Ладно, если что — посадим на лавку и дадим еды.

— Девоньки, гляньте в большую залу, может, получится там какой угол отмыть, и лавку со столом, чтоб хоть было, куда его деть, как стоять больше не сможет, — вздохнула я. — А я пойду пригляжу, — и кивнула на удаляющиеся к крыльцу спины.

— Ступай и не беспокойся, — подмигнула Ульяна. — не пропадём!

Девы мои быстрее ветра унеслись к парадному входу, а я пошла за господами военными и прислушалась.

— Кто посмел напакостить? — спрашивал генерал.

— Да чёрт его знает, — отвечал ему полковник. — Но ты глянь — дом-то не просто так. На доме защита.

— А и правда. Думаешь, поэтому не сгорел?

— Даже не сомневаюсь.

Что? Защита на доме? Видимо, я сказала это вслух, потому что генерал принялся отвечать мне.

— Граф Ренар постарался. Он-то должен был близко познакомиться со здешним населением, и очевидно, не доверял им ни капли.

Да тут доверяй — не доверяй, а дома деревянные, и прямо скажем, пожароопасные. Просто тот самый граф Ренар оценил обстановку и отреагировал совершенно правильно.

— Господа, будьте любезны, расскажите про защиту поподробнее, — вклинилась я в беседу.

— Магическая защита от огня и от обрушения, — пожал плечами полковник Жак. — Иначе не стоять бы этому дому, осталось бы от него что-то, очень похожее на забор.

— Ну да, ну да, вообще-то мы с Дуней тут всё тушили, — фыркнула я. — Пока остальные воду по ведру таскали.

— Вы, маркиза? Вы стали магом? — с любопытством глянул на меня генерал.

Так и хотелось сказать, что не его собачье дело. Но… может, не надо? Возможность дать ему по башке ещё представится.

— Вы, кажется, сами это видите, — буркнула я. — Не знаю, как так вышло.

— Удивительный случай, — кивнул он, и прямо ощупал меня взглядом.

— Видимо, так, — кивнула я. — И что там с защитой? Как работает? Что с ней делать? Не испортится ли со временем?

— Вообще удивительно, что сохранилась после смерти мага, который её установил, — покачал головой полковник Трюшон.

— Надо порыться в записках графа, — согласился генерал. — Госпожа маркиза, я обещал вам список имущества и посмотреть, что там у нас есть. Но у нас неожиданно рухнула крыша, и она, прямо скажем, заняла нас довольно надолго.

— Тоже, что ль, не повезло? Или кто-то помог? — поинтересовалась я.

Местных пакостников у них там нет, значит — само прохудилось, наверное.

— Можно сказать, что и помог, но…

— Но это не точно? — фыркнула я, не удержавшись.

— Именно, маркиза.

Мы добрели до крыльца, вошли, и я ещё подумала, что нужно как-то основательнее проветривать помещение, а то гадкие запахи уже просто доконали.

— Господин Анри, тут мертвецы! — возгласил мальчишка генерала.

— Что? — не поняла я.

Какие ещё, нахрен, мертвецы?

— Где, Северин? — генерал мгновенно подобрался. — Веди.

— Веду, — мальчишка потащил их вперёд, но не в винокурню, как мне показалось вначале, а в кладовку, где, как мы думали, подохли мыши.

Или крысы.

— Вы смотрели, что там, госпожа маркиза? — поинтересовался полковник Трюшон.

— Я думала, пол разбирать нужно. Руки не дошли ещё.

— Не нужно, тут крышка люка, — отмахнулся мальчишка. — Там… там трое.

— Могут выбраться? — быстро спросил генерал.

— Да давно должны были, — сказал парень. — Они прямо хотят, но не могут. Их нехорошо убили.

— И они не выбрались наружу только потому, что на доме та самая защита, — сказал генерал, отпустил плечо мальчика, оперся на стену и обернулся ко мне. — Госпожа маркиза, не могли бы вы послать за здешним священником? Вроде он тут был за главного.

— Сделаем сейчас, — вздохнула я.

Что ещё такое на мою голову? Я выглянула наружу, подозвала одного из парней отца Вольдемара.

— Отца приведи, скажи — он очень нам здесь нужен.

Правда, парень поклонился и мгновенно исчез в направлении берега — отец Вольдемар проживал на краю распадка, в неплохом и большом доме с видом на озеро.

Мальчик Северин тем временем открыл не замеченный мною люк — ну да, я могла бы и подумать, что если кладовка, то должен быть погреб, потому что куда картошку с морковкой и соленья на зиму складывать? Правда, сейчас там находились вовсе не соленья.

Вниз уходили прочные деревянные ступеньки, от ладоней Северина отделились серебристые шарики — три штуки, и нырнули вниз.

— Трое, мужчины, один молодой совсем, двое постарше. Из этих двоих один давно тут лежит, а другие, ну, недели две, наверное, может, чуть больше.

— Давно — это сколько? — быстро спросил генерал.

— Может, с весны. А может, и больше.

— Расспросить сможешь?

— Постараюсь, — пожал плечами парень. — Только, ну, я не знаю, выйдет или нет.

— Лучше тебя тут никто не справится, дерзай! — генерал с улыбкой кивнул ему. — Осмотрись, сейчас придёт священник, может быть, сможет нам помочь.

Я отчаянно тупила — так мне показалось.

— Что должен сделать Северин? — спросила я. — Чем он сможет нам помочь? Что значит — нехорошо убили? И что значит — выбрались?

— Что вы, маркиза, неужели нежити не встречали? — изумился генерал.

— Видимо, нет. Только людей, — пожала плечами я.

— Ну да, люди бывают ничуть не хуже, — согласился он. — Наш Северин — некромант, юный, но талантливый. Он нам сейчас живо расскажет, кто их убил и почему это сделал.

— Вы очень хорошо обо мне думаете, — улыбнулся Северин. — Я могу не справиться.

— Нужно, друг мой, — серьёзно сказал генерал. — Как же нашей маркизе жить в этом доме, если мы ей сейчас не поможем? Она же… огорчится.

— Очень огорчится, — подтвердила я. — Я уже огорчилась.

Я просто стояла, прислонясь к стене, и не находила слов. Наверное, нужно было орать, ругаться и что-то там ещё делать, но…

Какие трупы? Какая нежить? Какое, к хренам, вот это дрянное всё? Спасите меня и верните домой, в мою прежнюю уютную жизнь!

Генерал осторожно повернулся ко мне, держась за стену, и внимательно на меня посмотрел.

— Госпожа маркиза, сохраняйте спокойствие. Мы вас спасём. Обязательно.

— Кто меня звал? — спросил с крыльца отец Вольдемар.

Мужчины спустились в подвал — сначала Северин, за ним полковник Трюшон, за ним отец Вольдемар, а каким образом они спустили генерала, я не поняла. Лестница там была обычная такая, ступеньки-перекладинки и бока, и всё, нужно держаться и руками тоже, всю дорогу. Поэтому я только изумлённо смотрела, как мальчик Северин выбрался из погреба обратно, протянул генералу руку и исчез вместе с ним. Мне непременно было нужно узнать, что творится в подвале, поэтому я подхватила юбки и полезла вниз.

— Госпожа маркиза, — полковник Трюшон возник передо мной, когда я ещё не успела втянуться в люк полностью, мне пришлось быстро перебирать лапами, чтобы хотя бы увидеть его.

На его лице было написано: проваливайте немедленно обратно, откуда вы там ещё вылезли.

— Да, полковник, слушаю вас, — кивнула я, продолжая ползти вниз, а вниз было довольно глубоко и довольно холодно.

— Вам нечего здесь делать, — сообщил он.

Правда что ли?

— В настоящий момент это мой дом, полковник, если вы ещё не поняли. Я его уже один раз почти отмыла, один раз отстояла от пожара, и ещё какому-то не пойми кому тоже не отдам. Ясно?

— Маркиза, — стоящий на полу генерал повернулся ко мне, он говорил несколько мягче по смыслу, но так же непреклонно по тону. — Ступайте наверх, это зрелище не для женщины.

Я поймала усмешку на лице отца Вольдемара — а ведь он всё понимает, дошло до меня. Знает язык? Или, ну, магическим способом понимает? Ладно, не важно.

— Мне тут жить, генерал.

Вообще однажды, лет десять тому, мы только начинали со строительством коттеджей, и купили три земельных участка по одной улице в частном секторе на Глазковской горе. И вот там в одном из подвалов как раз нашли замёрзшее тело — дело было к весне, дом стоял заброшенным, и бедняга пролежал там с конца предыдущего года, как нам сказали потом в полиции. Так что…

— Вы претендуете на этот подвал и не хотите делить его с нежитью? — что-то новое, какие-то неведомые доселе нотки проскользнули в голосе генерала.

Его друг пробурчал что-то вроде «вот же ведьма дурная».

— Не хочу, — коротко сказала я.

И видимо, как-то правильно сказала, потому что оба они отвернулись от меня и больше глупостей не говорили.

Три тела я увидела, когда мне оставалось ступеньки четыре до пола. Двое, помоложе и постарше, одеты даже прямо прилично — в суконные кафтаны, добротные штаны и кожаные сапоги. Третий — как все здесь одеваются, рубаха, штаны, лапти да безрукавка поверх того. Лежали они на хорошем, прошу заметить, каменном полу, рядком, сами будто каменные — белые и безмолвные. И будто не сколько-то там времени они тут находились, а совсем недавно прилегли. Вокруг них — прилично пустого пространства, а по стенам — пустые полки. Стены тоже каменные, видимо, господин граф Ренар, которого местные зовут Старым Лисом, оборудовал всё на совесть.

Ну да, разглядывать полки мне было намного приятнее, чем смотреть на этих несчастных, скажу честно. Мужчинам оказалось проще — они даже не побледнели, а мальчик Северин прямо во все глаза смотрел, и принюхивался, и что-то ещё, и будто видел намного больше, чем мы все.

— Отче, вы знаете этих людей? — спросил генерал.

Кстати, со мной они все беседовали по-франкийски, так это тут называется. А со священником генерал заговорил по-местному.

— Как не знать, — тот вздохнул и широко перекрестил лежащих. — Емелька Кудрявый, он ещё перед Пасхой пропал. Думали — потонул, а вон оно как, оказалось. А двое других — они пришли с кораблём Демьяна Васильчикова, но он-то сразу дальше отправился, а они остались, старший говорил, собирается на лодке пойти на север вдоль берега, с тамошними язычниками ему занадобилось о чём-то поговорить. И они даже договаривались о лодке, и отплыли, только вот как здесь-то оказались?

— С кем договаривались? — продолжал расспросы генерал.

— С Валерьяном, он тут за два дома живёт. У кого доброго-то в такое время лишней лодке неоткуда взяться, потому что это рыбалка и заготовки. А этому вечно ни дело, ни работа.

— Значит, Валерьян. За два дома, говорите. А не наведаться ли к нему, пока мы тут беседуем с нашими незваными гостями? — глянул генерал на священника. — Может он быть дома в этот час?

— Да где ему ещё быть-то, лентяю несчастному, — кивнул отец Вольдемар.

— Вот и славно. Кликните нам кого-нибудь сверху. Скажите, я зову сержанта Леклера.

Сержант прибежал, и в итоге навестить моего соседа отправились, кроме него и кого-то из отряда, ещё и сыновья отца Вольдемара. Ладно, пусть их.

Тем временем мальчик Северин осторожно, будто кот на мягких лапах, обошёл лежащих.

— Господин генерал, пока стоит защита, они не скажут нам ни слова.

— А если мы поднимем их наверх? — нахмурился тот.

— Ну, я не могу сказать точно, но… — мальчик запнулся.

— Говори, говори.

— Стоит им оказаться за пределами защитного контура, как они набросятся на всех, кто окажется поблизости.

Нда, а у нас там куча людей во дворе, и по соседству тоже. И вообще мне можно бы уже и с соседями познакомиться. Хоть знать, к кому бежать, если вдруг что. А то у меня или пожар, или ещё какое стихийное бедствие…

Генерал переглянулся с полковником, и они о чём-то там тихо говорили. Я навострила уши.

— Дыра в защите нам не нужна, — качал головой полковник. — Мало ли, что.

— Я о том же, — сощурился генерал. — Нам бы не дыру, а такую штуку, внутри, чтобы периметр оставался неизменным, а в каком-то месте внутри он не действовал. Помнишь, Асканио нам говорил о таком решении?

— Асканио ещё и не о таком говорил, — хмыкнул Трюшон. — Ты понимаешь, как это сделать? Или позвать Асканио?

— Давай попробуем. Позвать Асканио ещё успеем. Если что — он нас спасёт. Всех, — усмехнулся генерал.

— Скажи этой, пусть убирается.

Генерал украдкой взглянул на меня, натолкнулся на мой любопытный взгляд.

— Маркиза, мы не можем обещать, что во время операции вы всё время будете под защитой. Вообще вы умеете защищаться? От огня, от нападения, от нежити?

— Кто бы меня научил, — усмехнулась я, но усмешка вышла горькой. — И когда бы я успела.

— Значит, не двигайтесь, что бы не происходило, — он принялся что-то плести пальцами, какую-то штуку, будто из золотистых нитей, а нити те тянулись прямо из его пальцев.

Раз — и наваждение пропало. Никаких золотистых нитей, но меня как будто отрезало от всех остальных — даже слышно стало на мгновение чуть хуже. А потом — снова нормально.

— Святой отец, как у вас с защитой?

Тот взялся за висящий на груди крест.

— Со мной, — с достоинством сказал он.

— Это несомненно, — генерал поклонился. — Высшая защита в некотором смысле неодолима, но — что у вас с обычной магической защитой? Понимаете, нежить не всегда готова принять во внимание божественное заступничество, а в райских кущах вам будет без разницы, чем сегодня завершится наше дело.

— Кхм, — едва ли не поперхнулся святой отец. — Обычно божественного заступничества хватало.

— Дело ваше, — пожал плечами генерал. — Но если вдруг что — только не упрекайте сейчас меня в маловерии, господа нашего ради — обхватите маркизу и стойте. Её купола достанет на двоих.

Отец Вольдемар глянул на меня странно, но ничего не сказал. А генерал продолжал командовать.

— Жак, мы с тобой сейчас проделываем дыру в периметре. Северин, готовься вступить на счёт «три». Выше нос, ясно?

Северин глянул на генерала так, что было ясно — опасается. Не уверен в себе.

— Вспоминай, чему учил тебя маркиз де Риньи, — спокойно говорил ему генерал. — В тебе есть сила, смертоносная для них. Главное — не испугаться и успеть. А тебе нечего бояться, ты знаешь ту сторону мира, как и эту. Ты сможешь. Попробуй, пока они безмолвны и безопасны. Вдох, выдох, вперёд,

Северин взглянул на генерала, нерешительно улыбнулся… и вдруг из его правой ладони плеснуло вверх серое щупальце. Плеснуло, сделало круг и втянулось обратно.

— Вот, всё ты можешь, — генерал потрепал мальчишку по затылку. — На счёт «три», так?

Оглядел всех — полковника Трюшона, Северина, отца Вольдемара. По мне скользнул взглядом, как по мебели, да я примерно ею и была.

— Раз, два, три!

Я не заметила, что сделали генерал и Трюшон, но — услышала какой-то очень отдалённый, на грани слышимости треск, и лежащие на полу зашевелились. Будто в замедленной съёмке, неторопливо и очень, очень страшно.

Вообще с виду — ничего особенного. Просто мужчины поднимаются с пола. Подумаешь, белые. Ни кровинки в лице ни у одного. И ещё — глаза закрыты. Но будто им это не помеха. И я впервые поняла, как это — когда страх взял за горло, вот меня прямо взял, это не было преувеличением ни чуточки.

Я прямо тут же пожалела, что спустилась сюда, и не дала мужчинам возможность справиться с этой жутью без меня. Толку от меня нет никакого, а выход-то я перегораживаю всей собой.

Мои глаза закрылись сами по себе, но я сосчитала про себя до пяти и открыла их снова.

Отец Вольдемар шептал молитву, а рукой держался за крест.

Генерал опирался спиной на стену, его трость лежала на полу, а обеими руками он что-то держал. Что-то большое и тяжёлое, судя по напряжению и по выражению его лица.

Полковник Трюшон тоже что-то держал, но ему как будто было попроще. Наверное, у него просто нога не болит.

Мальчик Северин же являл собой невероятный контраст — юное лицо и облако страшной силы вокруг. Смотреть на него и то было жутко, а рядом стоять — наверное, и вовсе. Но трое магов в сумме давали какой-то защитный барьер, внутри которого шевелились трое — кого?

Пробудившись, они перестали быть белыми и каменными. Мне они виделись странным веществом, с зыбкими, колеблющимися краями, и несомненно — очень, очень опасными. Хотелось заорать, убежать, а если не убежать, то хотя бы спрятаться. Но было некуда.

Северин как-то вычленил из троих одного, того, который местный. Заставил его встать и стоять ровно, тогда как двое остальных копошились и тихо подхрипывали.

— Кто ты? — спросил Северин.

— Емеля, — прохрипел тот.

— Как ты умер?

— Меня выпили.

— Кто тебя выпил?

— Он.

— Кто он?

— Как Валерьян. Но не он. Врёт, прикидывается. Но это неправда. Давно уже не Валерьян,

— Почему не Валерьян?

— Ни живой, ни мёртвый. Нездешний. Издалека. Не боится креста. И молитвы не боится.

— Спроси, из моря или с горы, — быстро проговорил отец Вольдемар, бледный до синевы, весь лоб в испарине.

— Чужой был с моря? — быстро выдохнул Северин вопрос.

— Нет.

— С горы?

— Издалече. Из-за гор. У нас таких нет. В море таких нет.

— Почему он выпил тебя?

— Хочет жить, его жизнь — чья-то смерть.

И тут двое других, которые только ворочались и глухо ворчали, как подскочат, да как бросятся на двух магов, державших защиту!

Генерал отбил, я не поняла как, но отбил — их отнесло, да прямо на полковника Трюшона. А тот замешкался — сделал что-то, да без толку, не помогло. В спины обоим разом ударили поток пламени и мертвенно-серые щупальца, оба стекли на пол и словно раскатились друг от друга в разные стороны, но было поздно — полковник лежал на спине, закрыв глаза, и тяжело дышал.

Тот, кого допрашивали, воспользовался суматохой, и ломанулся к лестнице, чтобы попасть наверх. Точнее, я не поняла, была ли ему нужна лестница, или роль играл открытый люк в подвал. Или тот факт, что маги проделали дыру в защите.

Отец Вольдемар честно встал поперёк его дороги во весь свой немалый рост, воздев крест и громко читая молитву, и затормозил врага. Покойничек завис, будто раздумывал, как обойти преграду, получил в спину, но не упал, и не развеялся, а взмыл вверх, и оттуда обрушился на замолкшего от изумления священника. Тот упал, путь наверх теперь преграждала только я.

И тут я поняла, что на меня прёт что-то, чему я и названия-то не знаю, кроме матерного. Вообще я читала, что сквернословие помогало против всякого такого, и прошептала пару соответствующих заклинаний, но безуспешно. Конечно же, я забыла о том, что на меня навесили какую-то там защиту, заорала, в панике выставила руки перед собой и сделала… что-то.

По итогу прошедших дней мне легче всего давалась вода, вот вода ко мне и пришла. Ещё и нагретая — потому что больше всего я упражнялась именно с нагретой водой.

Струя горячей воды ударила мертвеца в грудь и отбросила снова на пол, и там уже его перехватил сначала генерал, а потом и Северин. Они вдвоём что-то вытворили, что — я и не поняла, заключили его в какой-то сверкающий кокон, вместе с двумя другими, точнее с тем, что от них осталось, а потом мертвецы раз! — и повалились на пол.

И теперь это уже были те самые мертвецы, которые пролежали в подвале сколько-то времени. Выглядели и пахли соответственно. Я снова закрыла глаза.

— Северин, убери их отсюда, будь другом, — проговорил генерал.

Он всё ещё стоял, прислонившись к стене, тоже белый-белый. Северин кивнул, что-то сделал руками… три тела поднялись и исчезли вместе с ним, впрочем, он тотчас вернулся.

— Сделано, господин генерал.

— Ты умница, Северин. Маркиз де Риньи гордился бы таким учеником.

— Я никогда бы не подумал, что мои знания пригодятся… здесь. Всё было так обычно. Просто деревня на берегу моря.

— В том и дело, что мы никогда и ничего не знаем о том, что нас ждёт. Почему все мы оказались здесь, в такой удивительной компании? Да ещё и с госпожой маркизой вместе. Госпожа маркиза, ваша горячая вода оказалась весьма кстати, — прямое обращение генерала вывело меня из ступора, пришлось открыть глаза. Он смотрел прямо мне в лицо и улыбался. — Никогда бы не подумал, что бороться с нежитью можно таким удивительным образом.

— Я больше ничего не умею, — выдохнула я и села на ступеньку. — Само получилось.

— Очень удачно у вас получилось само, правда, Северин? Ты когда-нибудь слышал, что нежить можно поливать кипятком, как в древние времена врагов со стен замка? Я вот нет.

— Я очень мало слышал, — вздохнул мальчик, — маркиз де Риньи не успел рассказать мне всего.

— Всего он, я думаю, и сам не знал. Но нам рано расслабляться, — покачал головой генерал. — Идём наверх, а сюда нужно вашего целителя — к святому отцу и Жаку. Госпожа маркиза, вы попросите даму помочь? Она не испугается?

— Дуня-то? Она даже Алёнушки не испугалась, — изумлённый взгляд был мне наградой, и я пояснила: — Это здешняя мёртвая особа, которая иногда ходит ночами и всех пугает, а местные её кормят.

— Чем, простите, кормят? — уточнил изумлённый генерал.

— Что сами едят. Пирог там, каша, огурчики солёные, рюмочка. Говорят, помогает, — пожала я плечами.

Поднялась на ноги и полезла наверх. Четыре пары изумлённых глаз ждали меня там — Марья, Меланья, Дуня и Ульяна.

— Кажется, там победили, — выдохнула я. — Дуня, будь другом, спустись, глянь на наших — отца Вольдемара и полковника. Им досталось.

— Хорошо, — та заглянула вниз, и стала спускаться по лестнице.

Генерал появился спустя мгновение после меня из ниоткуда — за руку с Северином и опираясь на трость.

— Ну что, теперь нужно говорить с творцом сего великолепия, — сказал он. — Если всё верно, то он должен поджидать нас снаружи.

Я вышла на улицу, и там вправду увидела вяло переругивающегося с Дормидонтом мужика — немытого и обносившегося. Рубаха снизу разорвана и обтрёпана, шапки на голове нет никакой, лапти драные, штаны перемазаны в земле.

— А я что? Я ничего. Отстань, а? И так жизнь не мила, и тут ты ещё, да не один, а с пришлецами этими, — бормотал пленник.

— Вот и стой, сейчас отец Вольдемар покажется — и скажет, что ему от тебя было надо, — отвечал Дормидонт.

— Да стою я, стою, — вздыхал тот,

Со стороны горелого забора подтянулись люди — очевидно, местные. Как же, как же — что-то ведь происходит, мало того, что пожар был, солдаты из крепости подошли, и вот теперь ещё местного жителя зачем-то средь бела дня из дому выдернули и привели. Смотрят с любопытством, грызут калёные орехи, сплёвывают скорлупу под ноги. Сейчас наорать или погодя, чтоб не мусорили? Или переживу? Так-то мусор органический, до весны если и не перегниёт, то поуменьшится.

Протолкалась Пелагея, обшарила меня взглядом — мол, что у тебя тут снова стряслось, болезная?

— Ты, Валерьян, хоть бы лапти новые сплёл, что ли, как не стыдно людям показываться, — звонко и зло проговорила Ульяна из-за моей спины.

Тот обернулся, глянул на нас… я всего лишь на мгновение встретилась с ним взглядом, и меня чуть не затянуло в омут — глубокий, страшный, ему не было названия и из него не было выхода. Ничегошеньки себе!

— А зачем его привели? — спросил бойкий молодой голос откуда-то из-за чужих спин. — Чем не угодил?

— Он же безобидный, только квасит, как не в себя, — поддержали заводилу.

— А почему не позвали отца Вольдемара? Он скажет, что Валерьян безобидный.

— Скажешь тоже, Васька, безобидный, — не спустила Ульяна. — А Дарёнку с Настёной бить по пьяни? Можно, да?

— Молчи, долгоязыкая, много воли взяла, вот Демьян Васильич вернётся, я ему про тебя всё скажу, — пробурчал защитник пьяниц.

— Ну-ну, попробуй, — закивала Ульяна. — Сильно удивлюсь, если Демьян тебя послушает. А то ещё и спросит — сколько ты нынче рыбы продал. Больше, чем о прошлом годе, или меньше. И почему у тебя забор кривой, и крыша прохудилась. А то зима на носу, кто малышню твою будет лечить, когда станут мёрзнуть да сопливить? Особенно если ты снова Дуняшу обругаешь нехорошими словами?

— Что хочу, то и говорю, — теперь я разглядела этого Ваську — бугай лет так тридцати, здоровенный, сильный. — А вас, баб, учить надо, вы ж иначе не понимаете.

Я искренне пожалела его жену и детей, уж наверное с такими взглядами мужа и отца дома им живётся несладко.

— Тебя бы кто научил, — презрительно фыркнула Ульяна.

— Бесноватая, — Васька сплюнул и высыпал через забор на мою территорию ореховую шелуху из здоровенной ладони.

— Эй, как там тебя, Василий, — тут уже я не стерпела. — В штаны себе насыпь, если больше некуда! Я тут, понимаете ли, убираюсь, а он будет мне скорлупу под ноги сыпать.

— А ты тут кто вообще, — начал было он, но я не спустила.

— А я владею этой землёй и этим домом по слову его величества Людовика Франкийского. Кто недоволен — вопросы к генералу Монтадору и его бравым солдатам.

И оглядела толпящихся. Не особо и много — так, десяток, или чуть поболее, и в основном тётки, мужиков трое, что ли, если не считать Севостьяна с Дормидонтом и Вольдемаровых сыновей, эти-то все при деле. Это понятно, все нормальные по хорошей погоде рыбу ловят, вечером только вернутся. А кто дома сидит — те или больные, или ещё какие неудачливые. Или, может, перебрали с вечера, а утром не встали? Ну-ну.

Помянутый Васька возвышался над остальными едва ли не на голову. Я глянула на него злобно — мол, не смей больше мусорить. Он двинулся было вперёд, но увидел что-то за моим плечом, и остановился. Я глянула — о, генерал из дома вышел, с мальчиком. Следом за ним выбрался, держась за стену, отец Вольдемар, опираясь на Дуню — несколько помятый, но тоже несомненно живой.

— Живы, отче? — усмехнулся генерал.

— С господней помощью, — кивнул тот. — Что ж вас принесло-то всех сюда, дети мои, — произнёс священник, оглядев всех и почёсывая затылок, которым приложился о каменный пол.

— Так любопытство, отче, первейшее дело, — усмехнулась Ульяна, не забыв, впрочем, поклониться.

— Любопытно им, значит, — вздохнул священник.

— Начинайте, святой отец, — поклонился ему генерал. — Ваш человек, вам и разговаривать.

— Непременно, — согласился тот. — Здрав будь, Валерьян, скажи-ка мне, отчего дочь твоя Настасья сегодня поутру по соседям ходила да поесть просила? Ты снова взялся за старое? Пьёшь и не работаешь? А кто поит?

— Бес попутал, — пробурчал Валерьян, не глядя на отца Вольдемара.

— Про беса чуть опосля поговорим, а пока скажи-ка мне, лодка твоя где?

— Так потопла, — пожал тот плечами.

— И когда же она потопла?

— Да летом ещё, на Ильин день.

— На чём же ты потом в море ходил?

— Да мне Камень свою запаску давал.

— Это Ваську так зовут, Камнем, потому что здоров, пёс шелудивый, и не побить его, больно крепок, — прошептала мне Ульяна.

— И как случилось, что лодка потопла?

— Так пришлые взяли, и не вернулись. Потопли.

— Что за пришлые? — спросил отец Вольдемар особенно въедливо. — Те что ли, которых Демьян Васильич привёз? Отец с сыном?

— Те.

— И зачем им была нужна твоя лодка?

— А бес их знает. Не сказали. Знал бы, как выйдет — не дал бы, — и он продолжал изучать свои драные лапти.

— А ну смотри в глаза, — отец Вольдемар повысил голос совсем немного, но я прямо вздрогнула. — И не смей мне врать! Тебя когда сюда жить пустили, что сказали? Слушаться. И ты что сказал? Что выхода у тебя нет, и ты согласен. Так вот и слушайся. Отвечай немедленно, говори, как есть!

— Золото они обещали, — проговорил Валерьян, ни на кого не глядя. — И ни лодки, ни золота.

— И что же, ты поверил, что золото тебе привезут? — спросил священник почти что ласково.

— Так поклялись же, — пожал тот плечами.

— И смерть освободила их от клятвы?

— Да вроде, — кивнул он.

— Ты не уверен, потому в подвал их и положил?

— Чего? — не понял Валерьян.

— Чего слышишь. А Емелю за что порешил?

— Кого… чего… — тот наконец-то поднял голову, встретился взглядом с отцом Вольдемаром.

Зажмурился, и вдруг как дёрнется, державший его Дормидонт от неожиданности разжал руки, и Валерьян бросился на землю и попытался укатиться в сторону горелой дыры в заборе — где никого не стояло, никто не хотел перепачкаться.

— Стой, нежить, — Северин ударил серым щупальцем из-за спины отца Вольдемара, захватил за шею, подтащил…

Тот только тоненько верещал.

— Он сможет говорить? — спросил священник.

— Должен, — кивнул молодой человек. — Или я спрошу, если позволите, — ещё и кланяется.

— Спрашивай, бог в помощь.

Северин глянул на лежащего — ещё один мастер взглядов, только юный очень.

— Скольких ты убил?

Тот подёргался, но невидимые обычным людям путы держали крепко. И тогда он заговорил, тихо и монотонно, но установилась такая тишина, что казалось — слышен даже плеск волн далеко внизу.

— Одного, потом ещё бабу. И детей её, двое их было. Потом троих, и пошёл за них на каторгу. Они мне не заплатили. А обещались. Потом охранника убил и бежал. Потом здесь пришлого. Думали, он перепил и за борт свалился. Потом Акулину, она мне не далась и обещала отцу пожаловаться. Потом Емельку, он приехал из Лиственичного и рассказал, что я в розыске, что дотуда уже добежали в поисках-то. И обещал сказать отцу Вольдемару, мол, чтоб тот знал. Я и сделал, чтоб он замолчал. А потом ещё двое, они обещались привезти золото. С золотом я мог бы уехать, вернуться в Камышанку, откупиться от судей. Меня бы оправдали. Но они не привезли золота, у них не вышло ничего, только лодку потопили почём зря, добрые люди их подобрали. Тогда я заманил их в дом Лиса и оставил здесь. Надо было сбросить в море, но они могли убивать для меня. Если выпустить из подвала. Я думал выпустить зимой, когда голодно станет. Сейчас они не могли, говорили — их держит. И ещё кошки, бесовские отродья, караулили. Драли в кровь их и меня.

— Спроси, это он меня столкнул с мостков? — догадалась сказать я.

— Ты хотел убить маркизу дю Трамбле?

— Вот эту? — он чутка пошевелил головой в мою сторону. — Да. Чтобы она не занимала этот дом. Мало ли, он бы мне ещё занадобился.

— И дом ты поджёг? — я сама уже была готова вцепиться в него.

— Спокойнее, маркиза, — уверенный голос генерала за моей спиной.

— Ты поджёг этот дом? — спросил Северин.

— Да. Чтобы не нашли. Никого не нашли.

— Отец Вольдемар, вы услышали достаточно? — поинтересовался генерал.

— Вполне, — они обменялись понимающими взглядами.

— Северин, — начал было генерал.

Мальчик кивнул, ещё подтащил к себе извивающееся тело, но каким-то образом тот вывернулся, покатился по земле, ловко увернулся от пущенной в него генералом огненной стрелы и с громким хлопком исчез прямо на ровном месте.

Северин тоже исчез на ровном месте, но вскорости проявился обратно.

— Не успел, — вздохнул он и жалобно посмотрел на генерала.

— Не печалься, мы тут его, я надеюсь, напугали, так просто не вернётся. А придём домой — спросим у Асканио, он понимает в том, что называют тёмными тварями. И как нам найти эту конкретную.

Оглянулся, нет ли рядом стенки, но — не было. До меня дошло, и я кивнула Дормидонту:

— Быстро тащи лавку. А лучше две.

Дормидонт с солдатами притащили три лавки, и мы все на них прямо попадали. Из подвала показался почёсывающий затылок полковник Трюшон.

— Слушайте, они меня отлично приложили, что и говорить. Северин, куда ты их дел?

— А в тени утащил и там оставил, оттуда они уже не выберутся теперь, — отмахнулся мальчик. — Будет нужно — достану.

Он стоял грустный — упустил врага. Но я его прямо зауважала — такой маленький, а столько всего знает и умеет. Нельзя ли одолжить его у генерала? А то как-то боязно теперь ночевать в этом вот доме.

— Обсудим, — выдохнул отец Вольдемар, и тоже уселся на лавку. — Кто бы мог подумать?

— Такое нельзя придумать, оно может только возникнуть само, если я что-то понимаю, — слабо улыбнулся генерал.

Зрители поняли, что спектакль окончен, и разбрелись по домам.

— Есть и пить, ясно? — строго сказала Ульяна. — Там большой котёл ухи, всем хватит. И тем, кто забор разбирал, и тем, кто упокойничков прогонял.

— Раз вы так говорите, милая дама, так и поступим, — поклонился ей генерал.

В помощь Ульяне и Меланье осталась Пелагея, и они живо организовали обед — на улице для работников, в большом зале дома для нас.

— Пойдёмте в дом, там снова так хорошо, что просто загляденье, — смеялась Ульяна.

Я не слишком поверила, что можно быстро сделать хорошо в прокопчённом зале, побежала смотреть, неприлично задрав юбки, но — оказалось, что и вправду там чисто. Пол и стены, потолок и печь, двери и стёкла в окнах — всему вернули правильное, хорошее, чистое состояние, как было до пожара. Не иначе — магией чистили.

— Глянь, Женевьева, принимаешь работу? — усмехнулась та же Ульяна.

— Спасибо, девочки, — прошептала растроганная я. — Я там, понимаете ли, настраиваюсь на то, что снова всё мыть, а они тут уже всё сделали.

— Тебе до того ли сейчас, — отмахнулась Пелагея. — Небось страху-то в подвале натерпелась. Мужики и то выходили белые-белые, даже генерал и полковник, а ты-то не генерал вовсе.

— Ой, нет, не генерал, — вздохнула я, садясь на край лавки.

Вообще надо бы мыть руки, и что там ещё хорошо бы сделать после такой вот встречи — но почему-то совсем не было сил. Рывок в дом отнял последние.

— Смотрите, госпожа, даже скатерть на стол принесли, Пелагея принесла, — показала мне Марьюшка.

И впрямь, хорошая льняная скатерть, одинаковые глиняные миски и чашки, деревянные ложки. Я погладила скатерть кончиком пальца, скатерть никуда не исчезла. Хорошо.

— Женевьева, иди-ка руки мыть, — позвала Дуня со двора.

Пришлось отрывать зад от лавки и идти — потому что надо.

— Помыться бы да переодеться, — бурчал полковник Трюшон.

Он стащил с себя кожаный колет, и рубаху тоже, и велел окатить его водой из бочки. Я понадеялась, что Дуня нагрела ту воду, потому что солнце хоть ещё и не ушло за горку, но уже не лето, совсем не лето.

— Ничего, наверху переоденешься, — усмехался сидевший тут же на лавке генерал. — Северин, и ты тоже. О, госпожа маркиза. А у вас неплохо получилось, с кипятком-то. Отлично придумали.

— Да не думала я ничего, что вышло, то вышло, и всё, — я подставила руки, Марьюшка щедро полила мне на них.

Мыло, к счастью, было, даже пахло неплохо, травой какой-то.

Я про себя согласилась с полковником — помыться бы. Попросить Пелагею затопить вечером баню. Или — у меня же своя баня есть? Её попробовать? Но там бы тоже помыть сначала. Значит — просить Пелагею. Парни её вечером вернутся — точно мыться захотят, так что, наверное, не проблема.

Привыкай, Женя, привыкай. Мыть руки и посуду — греть воду. Мыться — топить баню. И теперь так всегда.

— Какой у вас был до сегодняшнего дня опыт с нежитью, маркиза? — продолжал расспросы генерал.

— Да никакого. Можете не верить, но — так.

— Отчего бы не поверить? Я думаю, в королевском дворце нежити делать нечего. Там люди справятся со всем, с чем нужно, без посторонней помощи.

Я не очень поняла его сарказм — а несомненно, сарказм там был. Люди-то всякие бывают, он верно сказал. В любом случае сбежавший Валерьян — человек, или когда-то был им. И столько душ загубил.

— Мне проще с людьми, генерал, поверьте, — раньше было, во всяком случае.

— Верю, — согласился он. — Нежить не поддаётся ни очарованию, ни доводам разума.

Обшарил меня взглядом своих серых глаз — прямо вот от макушки и до башмаков.

— Со мной что-то не так?

— Вот я и хочу убедиться, что всё так, — просто сказал он. — Что вы чувствуете?

— Слабость. Ноги плохо держат.

— Так и должно быть, — согласился он. — Поесть, помыться, выпить, в конце концов. Выспаться.

О, выпить. Точно, после такого надо выпить.

— Марьюшка, сходи в Дормидонтову берлогу, нацеди нам всем, что ли, — сказала я.

Марья не стала спорить и пошла, а генерал уточнил:

— Это вы о чём, маркиза?

— Это про выпить. Я прямо ощущаю необходимость. Рисовой водки нет, за ней нужно к сынкам Пелагеи. И то не факт, что дадут. А вот местный продукт — в количестве и в ассортименте. А раз они тут у меня под крышей гнездо свили — то пусть делятся. Они, к слову, не возражают.

Подошёл отец Вольдемар, Дуня и ему полила на руки — с поклоном.

— Вот не думал, не гадал, что с Валерьяном так выйдет, — покачал он головой.

— Расскажете, святой отец? — генерал поднимался с лавки, одной рукой опираясь на палку, второй на ту самую лавку.

— Конечно, что уж. Но сначала подкрепиться, я так думаю.

— Правильно думаете, — кивнула я. — По уму, надо бы принять вас по-человечески, с разносолами и прочим, но — чем богаты.

— Маркиза, судя по тому, что я вижу, вы богаты необычайно, — сообщил мне генерал.

— Это здешние добрые люди, — честно сказала я. — Их тут намного больше, чем… ну вы поняли, чем кого.

— Чем тёмных тварей? Эти сущности в целом редки, и слава господу за это. Но идёмте же, ведите нас в дом, маркиза. Жду — не дождусь.

Мы перебрались в дом и расселись за столом, и дев моих, и дам пришлось буквально силком подпнуть, чтоб тоже садились, а то так бы вокруг и бегали. Ели практически молча, а вот потом, когда котёл с ухой показал дно, и Пелагея разлила чай, а Ульяна наполнила рюмки, начали говорить о деле.

— Расскажите, святой отец, давно ли этот человек живёт здесь, у вас, — попросил генерал.

Он согласился и на чай, и на рюмочку, да не на одну. Правда, сама я вообще не заметила никакого действия алкоголя — всё как в песок ушло.

Отец Вольдемар тоже с удовольствием откушал — принял у Марьи с поклоном. Наверное, по каким-нибудь местным правилам мне полагалось обходить стол с графином и с поклонами разливать, но меня совершенно не держали ноги. Я могла только есть, пить и слушать.

— Валерьян приехал к нам уже десять лет тому, — сказал отец Вольдемар. — Приехал, как многие — один и без ничего, сначала у Баклана жил, потом взялись ему всем миром домик строить. Как построили — он Дарью в жёны взял, она была сирота, ничего у неё и не было, но потихоньку жили, дочка родилась у них, шесть лет ей сейчас. Конечно, когда он прибыл, я его с пристрастием расспросил — какая нелёгкая погнала так далеко. Он и не скрывал — что в розыске находится, за смертоубийство, но сказал, что раскаивается, и желает теперь искупать грехи и заботиться о ближних. А мало ли их, таких, кто не смог иначе, только убить? Вот и я подумал, что господь рассудит. И сначала вроде бы всё неплохо было — Валерьян рыболовничал, Дарья его огород разводила, живность понемногу в хозяйстве завелась, с того и жили. А пару лет, как пить начал по-чёрному, уж я его учил уму-разуму, но вижу, не впрок ему пошла та наука. Где-то я просмотрел и не настоял, не заставил открыть душу и сердце, а сердце-то, глядишь, и почернело всё.

— Или таким и было с самого начала, — припечатала я, ни на кого не глядя. — А что такое с ним стало? Ну, почему ему в глаза смотреть жутко?

— А вы рискнули? — полковник Трюшон смотрел на меня странно.

— А нельзя было? — не поняла я.

— Я думаю, маркизе не страшен взгляд тёмной твари, — усмехнулся генерал. — Силы духа ей, как мы видели, не занимать. Но всё же, следует всем быть осторожными, ясно? — сказал он сурово и обвёл взглядом всех, сидящих за столом.

— Генерал, вы можете растолковать нам, что такое мы видели? В кого перекинулся Валерьян? — спросила Ульяна.

— В тёмную тварь, — с готовностью сообщил генерал. — Это… такая штука, да? Которой может стать человек, совсем зарвавшийся или плохо умерший. Так, Северин?

— Форма жизни, — фыркнула я.

— Как вы сказали, маркиза? — изумился он.

— Такая форма жизни, — с готовностью пояснила я. — Кто-то живёт в лесу, кто-то в воде, кто-то гнёзда вьёт на скалах. А кто-то вот как он.

— Я не уверен до конца, жизнь ли это, — покачал он головой. — Северин?

— Нет, — прошептал молодой человек.

— И мы ещё спросим нашего высокоучёного друга, жаль, что сегодня он поленился сюда с нами отправиться, — сказал генерал.

— И что, — мне нужно было понять до конца, — он же сбежал, так?

— Так, маркиза, — кивнул генерал. — Думаю, сюда не придёт — побоится, здесь маги.

— А куда придёт? — продолжала я. — Мне того, страшно. Его вообще чем можно отпугнуть? Чесноком? Серебряной пулей?

— Чесноком? — рассмеялся полковник Трюшон. — Маркиза слушала слишком много сказок о вампирах?

И ещё кино смотрела, но тебе не скажу, — обиженно подумала я.

— Ну так скажите, как беречься. Вдруг он того, самоубийца. И захочет вернуться туда, где ему было хорошо, пока мы все не завелись. Кстати, говорят, он здесь сапоги из сундуков тырил.

— Он… что? — рассмеялся генерал.

— Брал то, что ему не принадлежало, — фыркнула я.

— Были у него сапоги, он в них рыбачить ходил, — сказала Ульяна. — Высокие такие, хорошие. Наверное, дома остались.

Дома. Какая-то мысль не давала мне покоя.

— Стойте, а если он домой притащится? У него ж там жена и дочь? — дошло до меня.

— Постойте, маркиза, а где он обитал до того? — не понял генерал.

— Мне-то откуда знать? Говорили — тут, за два дома, — я пожала плечами. — Но поймите, я не профи по такому вот. Я не знаю, как оно функционирует, простите, выживает в обычном человеческом мире. Каков жизненный цикл, чем питается. Как часто нужно кормить. Сойдёт ли, ну, как Алёнушке здешней — пирожок да солёный огурчик. Или непременно живой крови нужно. А никто пока не объяснил. Господин Северин, вы, как разбирающийся в вопросе, что скажете?

Господин Северин сидел весь обед молча, не поднимая глаз от тарелки — ну, почти совсем. За исключением моментов, когда что-то очень тихо спрашивал у сидевшей рядом с ним Меланьи. Та тотчас подскакивала и подавала ему ещё еды, ещё киселя, ещё чаю или ещё пирога с капустой. И тоже особо не поднимала глаз — ни на него, ни на кого другого.

Теперь юный маг вскинулся, будто его разбудили, или вырвали из очень приятных мечтаний, и вытаращился на меня.

— Госпожа маркиза? — пробормотал он.

— Подскажите нам всем, будьте добры, насколько опасен мой сбрендивший сосед? Для всех нас — для меня в этом доме, для добрых жителей Поворотницы, и для его жены и дочери? Не получится так, что он придёт и начнёт по новой? В подвал я его, конечно, не пущу, но смогу ли я ему что-то противопоставить? Кроме, гм, кипятка?

— Э-э-э… — мальчик подвис.

Генерал поспешил ему на помощь.

— Госпожа маркиза, мы сейчас подумаем, что можно сделать. Между прочим, Жак, — он глянул на полковника Трюшона, — мы с тобой не заделали дыру в охране дома госпожи маркизы. И вообще, я готов уже звать сюда того, кто сильнее нас всех в теории.

— Это ещё кто? — нахмурилась я. — И откуда вы собрались его звать?

— Это, маркиза, не юный некромант, и не вояка, как полковник или я, это настоящий учёный, и не откуда-нибудь, а из Ордена Сияния, что в Фаро. Уж наверное, он расскажет нам о тёмных тварях, и подскажет, что нужно сделать в первую очередь, а что — чуть позже.

— И к Дарёнке сходить, как она там вообще, — влезла Ульянка.

Дуня поднялась, поправила платок на голове и выскользнула наружу, а куда отправилась — не сказала.

— Непременно, милая дама, — кивнул генерал. — Госпоже Пелагее я был представлен, как и госпоже Мелании, а вам меня почему-то никто не представил до сих пор, хоть я уже и перепробовал множество вкуснейших блюд из ваших прекрасных рук.

Эк загнул-то, но Ульянка только смеялась.

— А чего меня представлять? Васильчикова я, Ульяна Арсентьевна. Всех и всё тут знаю. Не так, как наш батюшка, но ему положено, а я что, я просто в окошки смотрю да через забор. И слушаю, что ветер носит. А ветер носит всякое, сами понимаете.

Генерал наклонился к руке Ульяны и поцеловал пальцы, чем вызвал немалое изумление.

— Весьма рад знакомству, госпожа Васильчикова. Но сейчас мы позовём Асканио, и он нам расскажет о тёмных тварях что-нибудь по-быстрому.

Дальше он доставал зеркало, тыкал в него пальцем и командовал:

— Асканио, без тебя тут никак. Прямо по твоей части, ты нужен прямо сейчас. Северин тебя приведёт.

Тот, кто отвечал на другом конце провода, сначала покуражился, потом услышал про тёмную тварь, и мигом согласился прибыть. Северин уже знакомым мне образом растворился на ровном месте, и через несколько мгновений вернулся с очень примечательным спутником. Лет так тридцати, высокий, стройный, рыжеволосый — длинные волосы забраны в аккуратный хвост. Одет щегольски — тонкое вышитое зелёное сукно, кружевное жабо на шее с брошкой, высокие сапоги из мягкой кожи, на боку кинжал с камнем в рукояти, на пальцах кольца.

— Друзья, представляю вам Асканио Астальдо Нери, моего друга и весьма учёного человека, мага Ордена Сияния, — после чего ему назвали всех нас, начиная с отца Вольдемара и заканчивая Меланьей. — Понимаешь ли, Асканио, у нас тут тёмная тварь.

— Где? Не вижу за столом ни одной, — покачал тот головой. — Вижу, что вы тут недурственно сидите.

— Прошу вас, господин маг, — Ульяна тут как тут, с блюдом, на котором пара кусков пирога, копчёный рыбий хвост, пара хороших кусков хлеба и неизменная рюмочка.

Господин маг уставился на это пиршество духа с изумлением.

— Я полагал, тут о делах, — повёл он бровью.

— И о делах тоже, — полковник Трюшон беспардонно потянул его за полу камзола на лавку. — Садись и ешь, пока дают, наверху у нас таких разносолов нет. А мы пока расскажем тебе, что и как.

И полковник очень толково рассказал — начиная с обнаружения горелого забора и до того момента, пока сам он не отрубился в подвале. Дальше генерал рассказал о том, как добили покойничков в подвале, и как потом беседовали с Валерьяном, которому не следовало смотреть в глаза.

— Как у вас тут… интересно, — сказал рыжий маг. — Северин, он сохранил свой человеческий облик?

— Да, полностью, — мальчик подтянулся и отвечал, как на уроке.

— А что во взгляде?

— Госпожа маркиза смотрела, — вздохнул, потупился.

— Госпожа маркиза? — чёрные глаза будто дыру во мне сверлили, но я тоже не вчера родилась, могу и глянуть, если прижмут.

— А мне бы кто объяснил, что на него смотреть нельзя, — фыркнула я. — Но впечатление неприятное. Как в омут затягивает, еле отцепилась.

— Отцепилась, надо же, — изумился маг. — И что, Северин, ты его не удержал?

— Не уследил, — вздохнул мальчик, глядя в пол.

— Не печалься, боевой опыт с тёмными тварями по нынешним временам встречается редко, — маг потрепал его по плечу. — Смог расспросить — уже молодец.

— Я немного, его святой отец расспрашивал.

— Ты держал, — пожал плечами маг. — Святой отец, какие родственники есть у нашего пропащего?

— Жена и дочь.

— Плохо. Клятва и кровь. Будет пытаться либо съесть, либо увести. Жену можно снова выдать замуж — тогда от неё отстанет, а с дочерью сложнее, там кровь. Дочери сколько лет?

— Седьмой годок пошёл, — сообщила Ульяна. — Мала ещё замуж.

Маг глянул на неё в стиле «а вы тут кто, встревать в нашу беседу», но Ульяне было не привыкать. Подмигнула в ответ, только что язык не показала.

— И впрямь, мала, — не стал спорить маг. — Анри, первым делом мы с Жаком отправляемся в подвал и смотрим там — что осталось, что вы нарушили, а что — нет. На доме хорошая защита, но — как будто неполная.

— Ещё бы ей быть полной, — усмехнулся генерал. — Я с вами пойду.

— Нет. Твоя нога, должно быть, уже сказала тебе всё, что смогла, и если ты ещё собираешься ею в дальнейшем пользоваться — то сиди и не шевелись. Если мы не справимся — я сообщу.

Он изящно поднялся, показал полковнику — поднимайся, мол, тоже.

— Кто проводит нас в подвал?

— Я и провожу, — ноги не держали, идти не хотелось, но я понимала — надо.

Поднялась и пошла в коридор, ведущий к кухне и кладовой. В темноте подумала, что неправильно, и нужен свет, попробовала создать шарик, как Ульяна или Дуня, получилось с третьей попытки, и шарик оказался маленьким и тусклым.

— Маркиза, вы неумелый маг? — изумился рыжий.

— Да, господин Нери, я — неумелый маг, всё верно. Желаю стать умелым. Пока некогда, да и обратиться не к кому. Здешние добрые люди учат меня тому, что могут сами, да и всё.

— Почему же вы не удосужились научиться, в такие-то годы простые вещи следует уметь?

— По кочану, — и добавила с ехидцей в ответ на недоумённый взгляд: — Простите, недосуг было, и вообще, мы пришли, — я указала на подвал. — Если вы изволите осветить лестницу, всем нам будет проще.

Маг глянул на меня недобро, выпустил из ладони десяток крупных и ярких светящихся шаров, и мы полезли в подвал.

— Да, хорошая защита, — маг едва не обнюхал все четыре угла помещения. — Сейчас подновим. Жак, от тебя только сила. Маркиза, от вас потребуется кровь.

— Что? — какая, к чёрту, кровь?

— Великая Тьма и все твари её! Чей дом? — он глянул на меня, как на младенца несмышлёного.

— Мой, — нахохлилась я.

— Значит, на вашей крови и нужно ставить защиту.

— А как раньше стояло без меня?

Он вздохнул.

— Я полагаю, что граф Ренар, как образованный маг, поставил защиту как раз на своей крови. Другое дело, что после его смерти она обветшала и частично утратила свои свойства, иначе всё то, о чём вы тут мне со вкусом повествовали, было бы просто невозможно. Никаких мертвецов в подвале и прочего.

— То есть, если заклясть на моей крови, то никакие мертвецы не придут? — продолжала докапываться я. — И эти, чёрные твари?

— Тёмные твари, — поправил он меня учительским тоном. — Не придут.

— Делайте, — я протянула руку.

Дальше из моего запястья добыли кровь — почти без боли, я не поняла, как так вышло, и потом ещё этот выпендрёжник провёл подушечкой пальца по разрезу, и он затянулся. И силы оставили меня совсем, я могла только сидеть на ступеньке лестницы, вцепившись в неё, потому что меня шатало, и смотреть, как рыжий маг Асканио творит что-то — заливает подвал слепяще-белым сиянием, рисует светом по стенам какие-то контуры, завивает их в кольца и плавные линии, и делает что-то ещё.

Делает, делает, делает…

— Маркиза, побуждайтесь. Спать следует на кровати.

— Знаю, — пробормотала я.

Я ж дорогу загораживаю, дошло до меня.

— Маркиза, вы там живы? — поинтересовался добрый полковник Трюшон.

— Стараюсь быть, благодарю вас, — кивнула я. — Вы закончили?

— Да, и желаем уже выйти отсюда, — сообщил рыжий, нетерпеливо ковыряя носком каменный пол.

— Момент, — я поднялась, держась за ступеньки, и выбралась наверх. — Благодарю вас, господин маг, — поклонилась ему, когда он вылез тоже. — И вас, господин полковник. Скажите, теперь этот дом можно считать защищённым от незваных гостей?

— От незваных гостей, от воров, от нежити, от тёмных тварей. Если вы не разрешите, то в дом не войдут.

— Благодарю вас, это прекрасно.

— Я не при чём, благодарите графа Ренара, — покачал головой рыжий. — Я только подлатал то, что осталось от него.

— Но вы это сделали, а я, например понятия не имею, с какой стороны браться за такую работу. Что вы хотите за неё, кстати?

— У вас такого нет, — усмехнулся рыжий. — Я сделал это по просьбе Анри. Договаривайтесь с ним, если вас будет глодать неотданный долг.

Этому Анри я и так уже должна, между прочим. Он меня из воды вытащил и дал возможность жить. Так что… не сейчас, в общем.

— Маркиза, идёмте уже, — я вдруг поняла, что стою, привалившись к стене, а рыжий маг водит чем-то слабо светящимся перед моим лицом. — Вам нужно спать, желательно немедленно.

— Тут негде, — пробормотала я. — Перину мне ещё не сшили.

— Значит, идите туда, где это возможно сделать, — фыркнул он. А полковник просто подошёл, подхватил меня на руки и утащил в большой зал.

— Куда её? А то на ногах не стоит.

Кажется, дальше был какой-то шум, кого-то куда-то отправляли, что-то куда-то уносили, а потом меня снова вели к Пелагее, едва живую.

— Завтра мне нужно спать у себя, — проговорила я.

— Утро вечера мудренее, — отмахнулась невидимая сейчас Пелагея.

Анри весьма желал отправиться в подвал с друзьями, но Асканио, паршивец, оказался прав — нога громко сообщала, что она против любых перемещений. А ему ещё всё равно придётся сегодня добираться до крепости…

Слишком многое вместилось в сегодняшний день. Он собирался читать журнал, который вели прежние коменданты крепости о здешней жизни — как Асканио читает записки разных здешних исследователей. Можно было найти что-нибудь полезное о подготовке к зиме. Но оказалось, что в нижних владениях неладно, и настолько неладно, что без вмешательства опытных магов никак не справиться.

Впрочем, маркиза как-то справляется почти со всем. Анри никогда не подозревал, что она такая… двужильная. Но наверное, другая бы вовсе не справилась, ни с чем. Ни с жизнью при дворе, ни с жизнью здесь. А этой нужно немного помочь, и всё у неё будет.

Пока помянутая маркиза ходила с Асканио и Жаком в подвал, Анри слушал местного святого отца — о местном же населении. И началось всё с вопроса Северина:

— Но святой отец, почему же вы позволили тому человеку остаться здесь, если знали что на нём — грех?

— А много ли таких, дитя, кто без греха? — грустно усмехнулся священник. — Те, кто безгрешен и чист перед богом и законом, живут там, где им от века жить положено. Где их предки рождались, жили и умирали. А к нам сюда кто отправится? Кому очень нужно. Кому нужно, чтобы не нашли. Кому нужно скрыться от врагов, от тех, кому должен, от солдат царицы-матушки. А еще те, кто готов искать выгоду во всём. Потому что везде, где живут люди, им что-то нужно. Или кому хочется свободы, а в родных краях не было её. Валерьян — крепостной, он убил управляющего своего барина. Не знаю, за дело ли убил, так ли тот бесчинствовал, как было сказано, но — так у него вышло, что шёл убивать врага и мужчину, а убил ещё и жену его с детками малыми. И сразу в розыске оказался. Так бывает, что человек притекает сюда, и здесь уже живёт честно, нет тут над ним никакой власти, кроме божеской, и сам он в ответ тоже живёт по божескому закону. Чтит царя небесного, любит жену и детей своих, уважает старших и соседей. Но не всё, ох, не всё.

Выходит, думал Анри, у местных это поселение на краю света — тоже своего рода место ссылки, место жительства для беглых преступников и авантюристов. Интересно, а по доброй воле сюда вообще приезжают?

Анри проговорил свой вопрос вслух для святого отца, и тот ответил:

— А как же? Вот, скажем, Демьян Васильич, деверь Ульяны нашей, так и приехал. Торговый человек — он везде свою выгоду найдёт. И добирается ведь до самой до границы, привозит такое, что и в столицах цену имеет, на том и живёт. Да и я сюда приехал своей волей, ни от кого не скрываясь. Потому что здесь тоже нужен пастырь для всех здешних поселенцев, чтоб просить о них господа.

Громкий голос Жака и шаги из тёмного коридора известили о возвращении отряда.

— Защита восстановлена, — Жак вступил в комнату, нет, не комнату, но целую залу, неся на руках маркизу.

— Что стряслось? — подскочили разом бойкая Ульяна и камеристка маркизы.

— Силы кончились, — проворчал Жак, сгружая маркизу на лавку. — Отгеройствовалась. Её нужно спать положить.

Тут же оказалось, что в этом доме укладывать маркизу спать решительно некуда.

— Мы завтра придумаем, — отмахнулась Ульяна. — Пелагеюшка, доведёте с Марьей нашу Женевьеву до дома? А мы с батюшкой к Дарёнке сходим.

— Идите, — хозяйка дома, где остановилась маркиза, размашисто перекрестила Ульяну. — А гостям, наверное, домой пора?

Стук в дверь известил, что домой-таки пора. Сержант Леклер изъявил желание доложить, и был впущен, и доложил — и Анри, и почти бессловесной маркизе. Что горелые доски разобрали, новые столбы из лесу доставили, обтесали и установили. Завтра бы, если погода позволит — снова отправиться в лес, и подобрать там жердей для собственно ограды. И маркиза говорила ещё что-то про дрова…

— Маркиза вам сейчас уже ничего не скажет, — покачал Анри головой, — всё завтра. Отправляйтесь наверх. И мы вскоре тоже.

— Солнца Великого ради, расскажите мне, где семья вашей тёмной твари? — спросил Асканио. — Неужели никто не побеспокоился?

— Так Дуня же пошла, — пожала плечами Ульяна. — Она справится, если что.

— Кто такая… Дуня? Великий герой? Могучий маг? — поинтересовался Асканио.

Нужно ему потом по шапке дать — чтобы слишком не зазнавался. Он, конечно, прорву всего умеет, и ещё больше знает, но обижать местных не следует.

— Знахарка наша, — сказал святой отец. — Но ты прав, нам нужно наведаться к Дарье и глянуть, всё ли там в порядке.

Вышло так: маркизу повели туда, где она остановилась, сержант Леклер с отрядом отправился по дороге в крепость, прихватив и коня Жака, потому что Жак, очевидно, оставался, и так же очевидно, должен был попасть домой вместе со всеми — некромантскими тенями. А они, оставшиеся, отправились посмотреть на жену — или вдову, как точнее? — виденной сегодня тёмной твари.

И дальше — закрыть все двери дома маркизы, отправить передовой отряд, дождаться Северина и с ним вместе в один шаг преодолеть расстояние. Каждый такой шаг давался всё тяжелее — это ж вам не безопасный портал, это тот свет в чистом виде — но иначе сейчас было никак.

Маленький покосившийся домик в сумерках казался совсем крошечным и неустроенным. Хотя внутри горел свет, а ещё Анри с удивлением ощутил на домике недурственную магическую защиту. Это же явление изучал Асканио.

— Ты глянь, кто-то постарался. Тёмной твари сюда не войти. Святой отец, кто у вас здесь так умеет?

Но тот только руками развёл, сам не подозревал, что ли?

Постучались, вошли. Комнат в доме было две, точнее — одна комната и кухня. На кровати лежала женщина, Анри не сказал бы, сколько ей лет — иссохшая и замученная. От их шагов и голосов проснулся ребёнок — маленькая худенькая девочка, проснулась и тихонько заплакала.

— Тише, Настёна, — сказала сидящая у постели женщина. — Это отец Вольдемар пришёл благословить вас с матушкой на сон грядущий.

Женщина оказалась той самой целительницей, о которой маркиза говорила, что та ничего не боится. И у неё было какое-то трудное для запоминания имя, впрочем, она обычно отзывалась на прозвание «Дуня». Анри не понял, в какой момент она покинула дом маркизы и каким образом, но — сидит, сама спокойная, и девочку быстро успокоила.

— Отец Вольдемар, я побуду с ними сегодня. Валериан увидит, что они не одни, и не станет заходить, даже если придёт. А утром посмотрим, что дальше.

— Постойте, — влез Асканио, — эта женщина — очевидная жертва тёмной твари, ею питались.

— Что вы можете сделать прямо сейчас? — целительница спокойно взглянула на него. — На доме защита, она выдержит.

— Скорее всего, — кивнул тот.

— Вот, а наутро подумаем, как будет для всех лучше.

И настолько спокойной и уверенной выглядела эта женщина, что все они беспрекословно вышли, поклонившись и пожелав доброй ночи. А святой отец ещё велел ей, если что, поднимать соседей и слать к нему, вместе, мол, справимся.

Ну да, вместе справимся, думал Анри, пока они выбирались из домика, и потом ещё, в тенях, по дороге к себе наверх.

Наверху ждал ворчливый Рогатьен, которого хлебом не корми — дай сказать, что Анри себя не бережёт. Правда, он нагрел воды, и можно было ополоснуться, и надеть свежую сорочку, и выпить горячего, и лечь спать.

Перед тем, как заснуть, Анри понял, что самым ярким впечатлением этого дня было лицо маркизы дю Трамбле, когда она дала отпор нежити. Сверкающие глаза и кипяток с ладоней — она была прекрасна, если кому такое нравится, конечно.

Интересно, видел ли её такой хоть раз его покойное величество?

Я проснулась… ну вот, опять. Вчера было что-то этакое, и позавчера, и до того тоже, и я ясно помнила, что на сегодня тоже кое-что оставалось.

Что-что, дом нужно домывать. И переезжать, чем скорее, тем лучше.

Похоже, у меня становится нехорошей традицией добираться домой после всяких местных уборочных, пожарных и магических дел совершенно не в себе, и не держась на ногах. Интересно, это от того, что я лезу, куда не следует? Но вроде то, что я делала, было совершенно уместно, и тушение пожара, и вчерашнее… всё. И кипяток в покойничков, и потом ещё поход в подвал и зачистка того подвала.

Вчера в тот момент, когда Северин сказал, что в подвале мертвецы, первой моей мыслью было — и как теперь вообще я буду дальше жить в этом доме и ходить в этот подвал. Мне будет страшно и противно, и запах будет мерещиться, даже если его и не будет вовсе.

Но после того, что там сделал рыжий приятель нашего господина генерала, с подвалом всё стало, как надо, это вот прямо ощущалось. Тот невероятный слепящий свет не оставил шанса ни грязи, ни нежити, ни микробам, ни бактериям. Интересно, как это делается? И можно ли попробовать сделать без вреда для здоровья? Моего здоровья, ясное дело?

Ладно, Женя, подъём. Встали и пошли умываться.

Пока умывалась, Марьюшка рассказала, что на улице ночью приморозило. Вода покрывалась коркой льда уже давно, и иней на траве тоже мы видели регулярно, но тут уже и вдоль берега, сказали, начинает образовываться ледяная корка. Эх, торопиться надо.

— Что это такое о вас тут рассказывают? — поинтересовалась вместо доброго утра сидевшая на куне Трезон.

— А что ж вы вчера сами не пришли да не послушали? — спросила я. — там было интересно.

— Что-то подозрительно мне это всё. С чего это там, где вы есть, то пожар, то ещё какая напасть?

Мне самой, дорогая госпожа Трезон, знаете, как всё это интересно? Но вслух я сказала только:

— Это местные напасти. И если бы вы были внимательнее, то тоже бы о том знали. Кстати, вы уже решили, где собираетесь жить?

— Вы это о чём? — искренне не понимает.

— О том, что зима на пороге, и нехорошо добрым людям лавки просиживать. Вы договорились с Пелагеей? Или вас возьмут ещё в какой-то дом?

— Я буду жить там же, где и вы, — сообщила, и нос задрала.

— В самом деле? А сделать для этого что-нибудь не хотите?

Лавку я ей выделить могу, от меня не убудет. Но — только если хотя бы палец о палец ударит для собственного дальнейшего житья.

— Вы это о чём? Не думаете ли вы, что я тут буду что-то мыть?

— Раз мне не зазорно, то и вам сойдёт, — пожала я плечами. — Но я не настаиваю, поймите меня правильно. Вдруг у вас уже есть на примете тёплое местечко за печкой? Или вам нравится то, где сплю сейчас я? Думайте, в общем.

Трезон поджала губы и куда-то удалилась, впрочем — внутрь дома. Пусть сама соображает, вообще не маленькая уже.

Пелагея накормила меня завтраком и пообещала перину — вроде бы она вчера слышала, что есть такая надобность. Мне стало неловко — мало того, что меня тут кормят второй месяц, так ещё и перина.

— Мне много не надо, а о том, как Софья с Гаврилой буду жить, пусть сами и подумают, — сказала она. — Чай, Софья не с пустыми руками придёт, на голой лавке спать не будет. Так что не бери в голову. Ешь, да пойдём смотреть, пока мои охламоны в море.

Ага, значит, Гаврила и Пахом снова в море, и пока их нет, Пелагея собирается помочь мне обустроиться в новом доме. Нужно будет дать ей что-нибудь взамен, какую-нибудь драгоценную брошку, даже если она не сможет применить сейчас, то сможет потом.

Я придумала это, и мне стало легко. Вообще, если бы мы вчера не вскрыли подвал, то кто знает, сколько человек могли бы ещё туда попасть? Валерьян — он их, он не со мной прибыл, он бы их тут продолжал убивать и жрать. А вдруг научился бы потом выпускать из подвала, чтоб для него убивали и жрали? Вот, то-то.

Мысль о том, что его придётся ловить, огорчала. Но я говорила себе — что не одна же я буду это делать, а хотя бы как вчера, наверное?

После завтрака Пелагея привела меня в закуточек своей спальни, где и выдала что-то среднее между матрасом и периной. У меня в детстве на даче была перина — бабушкина. Я любила в неё проваливаться. А летом мы то и дело сушили её на улице, потому что в доме все на «раз» отсыревало. Так вот, перина от Пелагеи была примерно такая же, тоже довольно мягкая, этакий плоский мешок с пухом и перьями. Перья даже кололись сквозь хороший плотный лён. Я уже отвыкла со всеми нынешними синтепухами и анатомическими подушками, принимающими форму тела. Ну, это вот вполне должно принимать форму тела. А если вдруг нет — ну, поглядим.

Кроме перины, я оказалась обладательницей двух тонких матрасов, вроде того, на каком сама сейчас сплю — правильно, мне нужно ещё уложить Марьюшку и Меланью, и пяти подушек разного размера. Одеяла тоже были чем-то наполнены, шерстью какой, что ли, и простёганы. Вручную, чтоб их, простёганы. Ещё дали простыней — ну да, правильно. И наволочек.

Обживусь — заведу накидашки на подушки, как у бабушки в детстве. И подзоры свяжу-сошью на все кровати. Ни разу не помню, как это делать, Но умела же когда-то? И подумаешь, что в той, прежней жизни, и было мне тогда лет десять от роду, а то и поменьше? Вон Меланье пятнадцать, а она сколько всего умеет! Нет, я, конечно, тоже умею, но все мои умения здесь — ни к чему. Совсем.

Мальчик Лука отправился на рыболовлю с Гаврилой и Пахомом, а Фомка и Алёшка остались при Пелагее. Им мы и выдали все постельные принадлежности, чтобы помогли дотащить.

Господи, а ведь ещё нужна посуда — чтоб готовить и есть, и какие-нибудь корыта, чтобы стирать. И вёдра, чтобы мыть… Чтоб не бегать к Пелагее за каждой тряпкой и каждой сковородкой. Ладно, последовательно, всё последовательно.

Дом за ночь не изменился нисколько. Ой, нет, изменился.

Когда мы вошли в большую залу, где вчера заседали, то оказалось, что отмытые вчера стёкла и стены снова заросли копотью. Пол, столы и лавки остались, как были, а вот всё прочее — ой.

— Ну да, магией же чистили, — кивнула Пелагея. — С ней всегда так и бывает.

А я запомнила: если надо быстро, то сгодится магия. А если надо основательно, то всё одно руками. Понятно, что уж. Значит, сегодня наша задача — маленькие комнатки, чтобы можно было в них ночевать. Комнаток было три, четвёртую заняли самогонщики. Нас тоже трое. А если вдруг окажется больше — вот там и поглядим. Если нарисуется Трезон, то ей отдельной комнаты пока не полагается.

Пришёл вчерашний сержант — он привёл свежий десяток солдат, и сказал, что они готовы доделать мне забор. Приятно, что. И передал от генерала, что в течение дня или он сам заглянет, или кто-то из его ближних.

— У него нога-то как, ходит? — спросила я.

А то вчера он был местами хорош, конечно, но — только опершись на стену или сидя.

— Ему досталось, верно, — вздохнул сержант. — Он магией своей столько всего тогда помог сделать, и если бы не то проклятое бревно — то и вовсе хорошо было бы. Крышу-то мы перекрыли, как надо.

Вот так, у генерала тоже хозяйство. И немалое, уж наверное, больше моего дома.

Солдаты отправились в лес, мы принялись мыть комнаты, Фома с Алёшкой таскали мебель, Пелагея осматривала кухню — сказала, посмотрит, что там есть, а чего недостаёт. И только мы все впряглись, как прибежала Ульяна.

— Ну как, жива? А то вчера лица на тебе совсем не было, и ноги не держали.

— Ничего, справилась, — отмахнулась я. — Вот, делаем всё, чтобы переехать поскорее.

— Это правильно, сейчас ещё помощнички придут.

— А вот скажи, вы вчера сходили к жене того припадочного?

— К Дарёнке-то? Сходили, ей Дуня вчера помогла. Ну и ваши с горы осмотрели, сказали, что защита до света простоит, а ночью он не потащится.

— Так, а сейчас что? — мне это не нравилось, совсем не нравилось.

— А сейчас до ночи вроде спокойно, — Ульяна внимательно на меня смотрела.

Я подумала, что, наверное, должна это сказать.

— Послушай, а если мы позовём их сюда? Место тут есть, где спать — найдём. А здесь, как меня вчера заверили, такая защита, какую Валерьяну не одолеть.

Ульяна просияла улыбкой.

— Это будет замечательно, вот увидишь. Ты им поможешь — и они тебе тоже, вместе-то проще.

— А они согласятся? — мало ли, что там в голове у человека?

— Так спросим, вот хоть прямо сейчас пойдём и спросим.

— Пошли, — я отложила тряпку. — Так, девы, я к соседям. Мы с Ульяной. Скоро вернёмся.

В дом пропащего Валерьяна и его семейства попадали сверху, со стороны горы. Там прямо дорога была — конь с телегой проедет.

— Тут Егорка Лысый живёт, — сообщила Ульяна про ближайший ко мне с этой стороны домик.

Был он невелик, огорода при нём не наблюдалось, зато сараев — аж три штуки.

— Лодки у него, хорошие, несколько. Сам ходит и другим даёт, — рассказывала Ульяна. — Сейчас на севере, к холодам вернётся.

А следующий домик был даже и не домик, а покосившаяся избушка. Вот реально — будто этому домику много лет, и его не ремонтировали ни разу. И под снегом зимой стоял, и дожди его поливали, и солнце жарило, и землетрясения корёжили. Кстати, бывают ли тут землетрясения? В общем, мне в прежней жизни случалось выкупать такие вот домики, ради того, чтобы на их месте построить что-то другое.

Калитка не запиралась, Ульяна просто вошла, и я за ней. Огляделась — у дома грядки, пустые по осеннему времени, за домом вроде какие-то хозяйственные постройки. Кажется, куры там есть, а может, и не только куры.

Дверь открылась под Ульяниной рукой легко, и я увидела небольшую кухоньку — из серии «чистенько, но бедненько». Занавеска на окне вылинявшая и штопаная, посуда вымытая, но с трещинами и сколами. Печка местами облупилась.

А в маленькой комнатке на единственной кровати лежали, обнявшись, женщина очень измождённого вида, и маленькая девочка, кажется, спали. С первого же взгляда стало понятно: забирать нужно немедленно. В баню, кормить, одевать, и что там ещё нужно делать. На лавке рядом дремала Дуня.

— Дуняша? — прошептала Ульяна.

Та тотчас же открыла глаза.

— Это вы, хорошо, — прошептала. — С чем пришли?

— К себе хочу позвать. У меня там не то, чтобы большие богатства, но место есть, и защита, говорят, хорошая, — сказала я.

— Да, это будет правильно, — Дуня поднялась, провела рукой по своему неподвижному лицу… впрочем, оно осталось таким же неподвижным.

Кивнула нам на кухню, мы вышли, и задёрнули за собой занавеску. И Дуня ещё как-то пальцами пошевелила, я сразу же перестала слышать звуки улицы.

— Он же приходил ночью, — сказала, хмуро глядя на нас с Ульяной. — Об запоры мои зубы обломал, да принялся вдоль стены ходить и скулить — пусти, мол, домой, спать хочу, есть хочу. Хорошо, Дарья не слышала, спала, усыпила я её. А то поднялась бы да пустила.

— А ко мне не захочет пустить? — нахмурилась я.

— Даже если и захочет, то не сможет. Там ты хозяйка. Я слышала, о чём пришлые с горы говорили — у тебя там защита хорошая, и ты головы не потеряешь, если Валерьян среди ночи заявится да в окошко постучит.

— Я могу испугаться и запаниковать, — усмехнулась я. — Орать начну и бегать по дому.

— Да и бегай, сколько душа запросит, — отмахнулась Дуня. — Только в дом не пускай.

— Это, наверное, не сложно. Я готова попробовать.

— И слава богу, — кивнула Дуня. — Значит, пока светло, нужно помочь им собраться.

За занавеской зашевелились, туда тут же юркнула Ульяна.

— Сейчас я ей всё обскажу.

— Сделай милость. А то ещё ж откажет, с неё станется, — вздохнула Дуня.

— Слушай, а у неё что, больше нет никого? Ну там родителей, братьев-сестёр? — спросила Дуню я.

— Нет. Её сюда отец привёз — она совсем мала ещё была, вроде Настёнки сейчас. И утонул, ей лет двенадцать сровнялось, что ли. Жила в чужих людях — сначала с отцом, потом и сама. А потом подросла, да и Валерьян присватался. Он не гнался за приданым, у него самого-то кроме этого вот домишки ничего не было, и она подумала, что никого лучше уже и не будет. Да ещё и все, кто только мог, её подталкивали — мол, и Валерьян станет семейным человеком, и пить будет меньше, и ей уже пора.

— Пора — это, простите, сколько лет-то ей было?

— Шестнадцать, — пожала плечами Дуня.

Тьфу. Ладно, надо спасать девку, обеих — и мать, и дочь.

— Слушай, а чем она болеет? Явно ж нездорова.

— Валерьяном она болеет, — воздохнула Дуня. — Такие как присосутся, так хуже всякой болезни. Присосутся и тянут жилы, и силу жизненную тоже.

Ну, это я представляла хорошо — горькие пьяницы в семье случались. И у подружек пьющие мужья — тоже. Вроде сначала были хорошие, годные, а со временем портились.

— Пьяницу исправлять — дело гиблое, горбатого могила исправит.

— Ладно бы он бы только бражку пил да настойку горькую, он же ещё и жизнь её тянул, — вздохнула Дуня. — И вытянет всё, если сможет.

— А лечить её от этого дела можно?

— Сложно это, но я попробую. Сначала — кормить, в бане парить, давать спокойно спать. Хотя бы несколько дней. А дальше посмотрим.

— Давай пробовать, что ли, — улыбнулась я.

И заглянула за шторку.

Там Ульяна сидела на лавке, держала за руку Дарью, и говорила что-то тихо и ей, и проснувшейся девочке.

— Здравствуйте, — сказала я, войдя. — Меня зовут Женевьева, можно Женя. Я уже почти живу в доме графа Ренара, и у меня там хорошая защита от мертвецов и прочих тварей, ко мне не войдут, меня так заверили. Дом большой, места хватит. Если вы обе не против — пойдёмте жить ко мне.

Бедная Дарья обхватила дочку и смотрела на меня во все глаза.

— Я не кусаюсь, в целом не злая. У меня там мало что сохранилось, недавно был пожар и нечего есть, но мы что-нибудь придумаем. Со мной живут Марья, камеристка моя, Меланья, воспитанница Пелагеи, и может ещё Трезонка притащится, но пусть сначала хоть одну лавку отмоет, что ли, или горшок какой. А горелый забор мне уже почти заново построили, сегодня закончить обещали. Комнату вам найдём, и она уж точно не меньше, чем вот эта.

Откровенно говоря, даже и побольше. Посветлее и попросторнее. И кровати войдёт две — и Дарье, и дочке. Но это потом, пока — одна уже есть, и я думаю, мы сможем там остаться прямо сегодня.

— Благодарствую, барыня. Но как из своего дома-то уйти? — тихо проговорила Дарья.

— Себя не жаль — дочку пожалей, — я глянула сурово. — Мы ж тебя не заставляем. Сама реши, как лучше.

— Притащится твой Валерьян, и что будешь делать? — сощурилась Ульяна. — Попросится ведь домой — и ты ему отопрёшь, как миленькая. Не дури, Дарёна, подумай о Настёнке. Не можешь без мужика — ну, со временем и мужик найдётся, и я тебе скажу, чтобы оказался лучше Валерьяна — это нетрудно.

— Да о чём ты, как можно от живого мужа да про других думать? — ужаснулась та. — Он же вернётся, он всегда возвращается. И с горы, и из моря, и из леса. Ну подумаешь, со вчера нету дома, но придёт же?

И это она не знает, что он ночью возвращался и домой просился. Я уже подумала, что гиблое это дело, но из-за шторки вошла Дуня.

— Так, Дарья. Эту ночь я с вами обеими тут просидела и вас просторожила. Честное слово, больше не возьмусь. Если тебе жить надоело — ты, конечно, оставайся тут, ты у нас сама себе хозяйка. Давно он тебя не бил, за косы не таскал и голодом вас обеих в сарае не держал?

Дарья только вздохнула и глаза опустила.

— Ты не вздыхай и глаза не прячь. Толку-то тебя лечить, если он снова заявится?

— Пропадёт же совсем, — снова вздохнула.

— Уж конечно, пропащий, да свой. А дитё твоё не пропадёт? Он-то сам за себя всё решил, а ты почему за Настёну решаешь? — Ульяна тоже упёрла руки в боки. — Ты хоть попробуй, что ли. А там и сообразишь, где остаться.

Евдокия тем временем запахнула поплотнее свой кафтанчик и платок пониже надвинула.

— Я пошла. А ты как знаешь.

— Дуня? — встрепенулась лежащая Дарья. — Ты прости, я ж обижать-то тебя не хотела…

Поднялась с кровати, а лежала-то одетая, прижала к себе дочь.

— Правда что ли можно переночевать?

— Можно, — кивнула я, соображая.

Матрасы и подушки какие-то есть. Еды добудем, наверное, Пелагея не даст пропасть. И вообще.

— Давай-ка обувайся, что ли, да пошли. Постель если хочешь, бери свою, там в доме-то и вправду мало что осталось, и слухи ходят, что Валерьян в те сундуки тоже руки запускал, — командовала Ульяна.

В общем, дело сдвинулось. Дарья оказалась невысокой, светловолосой и очень худой, прямо — болезненно худой. Девочка — одно лицо с матерью, тоже светловолосая и худая, молчала и настороженно смотрела огромными голубыми глазами. Её одели, мать одели, потом кликнули Фомку с Алёшкой — взять то необходимое, что нужно.

Правда, в плане еды всё оказалось не так плохо, как представлялось. В одном из сарайчиков в ограде хранились собранные с огорода овощи — морковка, капуста, лук, свёкла. Десяток кур, все несли яйца. Один петух. Немного муки и немного солёной рыбы — тоже хорошо.

— Я кур покормлю, — проговорила Дарья. — Наверное, их с собой не взять?

— Пока некуда, — я представила кур в большой зале, мне стало весело.

Было время, когда дед держал цыплят в городской квартире — в начале девяностых, когда всё в стране посыпалось. Мой нынешний дом больше той квартиры, но всё равно я за то, чтобы куры жили отдельно от меня.

В общем, оглянуться не успели, как Дарёна с Настёной сидели, вцепившись друг в друга, на лавке в моей парадной зале. Пелагея наливала горячую похлёбку, Меланья резала хлеб, Ульяна с шутками и прибаутками доставала принесённые из дому солёные огурчики и сопливые маринованные маслята.

Выдыхай, Женя. Всё в порядке. Сейчас ещё глянуть, без чего никак, и ночевать будешь уже в своём доме.

За обедом выяснилось, что маленькие комнаты вымыты и готовы к тому, чтобы начать уже в них жить.

— Мари, возьмёшь Меланью к себе в комнату? Раз мы Дарью с дочкой сюда жить позвали?

— Возьму, — степенно кивнула Марьюшка. — Госпожа Женевьева, а вы как же?

— А я хочу захватить себе отдельную спальню, — сообщила я.

— А вдруг вам подать что-нибудь понадобится? Или принести? — она, кажется, искренне не понимала.

Что такого мне может быть нужно подать, с чем я сама не справлюсь? Ведро помойное?

Кстати, туалетный домик во дворе был. Не рядом с крыльцом, сбоку, возле бани. И насколько я успела заметить, такие домики себе построили далеко не все. Кто-то выливал помойные вёдра в угол забора, а кто-то, по ходу, просто ходил под тот забор или под какой куст. Но это летом, а зимой, которая, как известно, близко? С голым задом в снегу под забором не насидишься. И вообще, недолго застудить себе что-нибудь ценное. Поэтому нужно подумать, как быть.

— Я позову, — положила Марье руку на плечо, успокоила.

Не нужно спать со мной в одной комнате, пожалуйста. Я хочу того, одна. Одурела уже среди толпы.

Кажется, она прониклась. И тут же приговорили — из трёх свободных комнат моя посерединке, она самая большая, в ней есть кровать, и сейчас нужно примерить, подойдёт ли к кровати перина. Та, что ближе к кухне, достанется Дарёнке с Настёнкой, а та, что ближе к залу — Марье с Мелаеньей. Меланья обрадовалась, расцеловала Марьюшку, поклонилась мне и побежала устраивать себе постель на лавке. Сказала — ей на лавке привычно и хорошо.

Дарья бы так и сидела, обхватив дочку, если бы я невежливо не взяла её за плечо и не попросила пойти со мной в их будущую комнату.

— Так, слушаем сюда. Кровать есть, с перинами, матрасами и прочим постельным бельём пока сложности. Но вроде бы у вас там что-то было своё, я правильно понимаю?

Я глянула посуровее, чтоб не молчала. Дарья кивнула, не поднимая глаз.

— Вот и отлично. Сейчас Алёшку попросим, чтоб всё принёс, и устраивайтесь тут. Чай на закате, ужин по темноте. Что ещё сегодня будет — в душе не ведаю. Если вопросы какие — то ко мне, если меня рядом нет — то к Марьюшке или Меланье.

Дождалась кивка о том, что меня услышали и как-то поняли, и пошла дальше командовать. Хотя кем командовать-то — все при деле, Пелагея посуду моет после обеда, Ульянка вот только свободная. Значит, пойдём дальше с Ульянкой.

Я подумала, что с периной разобраться ещё успею, а пока есть ещё разные вопросы гигиены, например — баня. В неё заглядывали разок, да и только. А хорошо бы уже пробовать топить и мыться. Потому что.

— Баня — дело хорошее, — кивала Ульяна. — Как без бани-то? У вас-то, поди, в вашем чужедалье, ни одной бани-то и не было?

— Ванна была, — я мечтательно вздохнула. — С проточной горячей водой.

Мало ли, что там есть в этой неведомой мне Франкии! Если у них там маги через одного, может, уже и водоснабжение у них какое нормальное есть, и канализация?

— У Старого Лиса была такая бадья, большая, в неё можно было прямо целому человеку забраться, и сидеть, пока вода не остынет. Или мыться прямо там, — говорила тем временем Ульяна. — И он говорил, что ему так привычнее, чем в бане.

— Понимаю его, — вздохнула я. — А та бадья куда делась? Добрые люди в хозяйство приспособили?

— А в ней Маруся капусту солила, — сообщила Ульяна. — Никто ж не думал, что понадобится.

— Кто у нас Маруся? — надо же знать.

— Так соседка твоя, с другой стороны. Там, — она показала в ту сторону, откуда мы привели Дарью с дочкой, — Егорка, а тут, — тычет в другую сторону, — Маруся. Её муженёк, Федот, с Пелагеиным Гаврилой на корабле ходит, и сынок старший, Ванятка, тоже. А остальные трое малы ещё.

— Малы — это сколько? — чтобы понимать

— Десять, семь и пять. Старшему семнадцать стукнуло нынче. Затем дочка, Нюра, ей четырнадцать. Ещё дочка, Агафья, ей двенадцать. И потом трое младших мальчишек.

Ничего так. Я оглядела соседский дом — один этаж, окошек много, но не слишком. Как они там все помещаются? Привыкли, наверное.

А Ульянка наша уже подошла к забору и кричала:

— Маруся! А Маруся! Выйди-ка!

Дверь скрипнула, на крыльце появилась Маруся — плотная, крепко сбитая, лет на пять меня помоложе. Уставшая.

— Здрава будь, Ульяна, чего голосишь?

— И тебе здоровьица. Чего соседям помогать не идёте? С вами-то побыстрее было бы, да повеселее.

— Митенька приболел, что-то жар у него. Ты Дуню нашу не видела?

— Видела, она к себе пошла. Ночь у Дарёнки просидела. Уже завтра, наверное, придёт. Ты раз сама при деле, так хоть девчонок пошли, что ли.

— Ладно, — не стала спорить та. — Сейчас придут.

— Маруся, стой, — я кое-что придумала.

— Чего ещё? — обернулась та.

— Если жар, растереть бы.

— Было бы, чем, — вздохнула та. — Федот, холера такая, выпил всё до капли.

— Пошли, налью, — я кивнула на дверь чёрного хода.

Та уставилась на меня, будто впервые увидела. А Ульянка закивала:

— Иди, иди, пока Женевьева Ивановна не передумала. Она барыня больно важная, может и передумать, пока ты рассусоливаешь.

Маруся нерешительно сошла с крыльца и двинулась в сторону дыры в горелом заборе, а я пошла в винокурню. Всякие флаконы и склянки там водились, я просто взяла небольшую свободную, применила к ней очищающую магическую силу — на всякий случай, нацедила беленькой прозрачной и закупорила пробкой. Так и вынесла на улицу Марусе.

— На, держи. Если ещё что-нибудь придумаю — ещё пришлю, но у меня у самой не очень-то есть.

Та растерянно поблагодарила и исчезла, только её и видели.

А чуть позже, когда мы с Ульяной уже взялись за тряпки обе и шпарили кипятком стены бани, к нам в дверь тихонько поскреблись. Я вышла, и увидела на пороге двух девочек, видимо — те самые, дочки Маруси. Одна держала в руках большую накрытую полотенцем миску, из неё пахло солёными огурцами. У второй был пирог — судя по запаху, с капустной начинкой.

— Матушка велела кланяться, — сказала старшая девочка. — И остаться помочь.

— Благодарствую, — кивнула я. — Несите пирог и огурцы в дом и поставьте там, куда Пелагея скажет. И возвращайтесь. Помощь нужна, всё верно.

В восемь рук мы вымыли баню довольно быстро, отворили все окна-двери — пусть проветривается. И собрались ближе к ночи затопить.

— Слушай, Ульяна, а как зимой от бани до дому? Замёрзнуть же недолго!

— Если быстро, не замерзнешь. А то — платок надень, голову спрятать, да шубу, да валенки — и беги себе до дома. Не успеешь замёрзнуть-то.

Ну, может и так. Но вообще нужно подумать про крытый переход до дома. Бегать по морозу — такое себе, а мороз будет.

А шубы-то у меня пока и нет. Но ничего, я о ней ещё подумаю.

Тем временем солдаты с горы завершили реставрацию моего забора. Калитка осталась цела — до неё огонь не дошёл. Остальная часть представляла преграду для приличных людей и домашнего скота — коровы время от времени по деревне бродили. Неприличным людям и собакам преграды не было, ну да и ладно. Сержант Леклер хотел откланяться, но я потащила их в дом и спросила, есть ли чем накормить. Пелагея только кивнула — мол, как не быть. Каша с грибами, огурцы и рыба — и наши работнички отправились к себе на гору сытыми и довольными. А я сказала — пусть ещё приходят прямо завтра, и дело найдём, и накормим.

Мы сами тоже подтянулись за стол — выпить чаю с Марусиным пирогом, а там уже можно затопить баню и подумать, что ещё нужно сделать, чтобы сегодня уже ночевать здесь. Мне прямо очень хотелось остаться в этом доме, уже сегодня. И проверить, как тут спится. Почему-то казалось, что хорошо.

К чаю собрались все, кроме Дарьи с Настей — те спали, их не трогали, как Дуня велела.

— Что, болезная, твёрдо решила остаться? — спросила меня Пелагея.

— Решила.

— Ладно, поможем сейчас.

Пелагея, наверное, собиралась сказать что-то ещё, но в двери сначала постучали — сурово и властно, а потом отворили и вошли.

Стуча тростью по полу, в залу вступила маленькая сухонькая старушка, которую поддерживали под руки две женщины. Ой, да я же их знаю, поняла я. Матушка Ирина, супруга отца Вольдемара, и её дочь Софья, будущая невестка Пелагеи.

— Доброго тебе вечера, Федора Феоктистовна, — поклонилась Пелагея в пояс.

Я тоже поднялась и поклонилась старушке, как сумела. И посмотрела на Пелагею — мол, представь меня, кто это тут ко мне пожаловал.

— И вам, девоньки, доброго вечера, — голос у старушки был сильный, уверенный и вовсе не старческий. — Кто это у нас тут такой завёлся, что прямо дым коромыслом? То пожар, то ещё какое бедствие?

И смотрит на меня, вот прямо глаз не сводит. Тоже, что ль, маг какой местного разлива? Или просто сама по себе такая, жизнь заставила?

— Женевьева Ивановна теперь владеет этим домом, — пояснила Ульяна.

— То-то, я вижу, дом чуть не сожгли, так владеет, — жёстко усмехнулась старушка.

— Так это сбрендивший Валерьян, — пожала Ульяна плечами. — От такого всего ждать можно. — Он тут, понимаешь ли, Федора Феоктистовна, душегубством занимался, а ему помешали. Вот он на Женевьеву и обозлился.

— Ну покажись, — старушка глянула на меня хмуро и сурово. — Так ли ты хороша, как о тебе говорят.

— С чего хороша-то? — не поняла я. — Была, наверное, хороша, лет двадцать-тридцать назад. А сейчас — обычная.

— Ну-ну, — она не сводила с меня пристального взгляда. — Обычная королю не сгодится, а ты, говорят, сгодилась весьма и весьма. Или брешут?

Я пожала плечами — ну и пусть себе, что я, не понимаю, что ли, что им тут вообще мало о чём можно разговаривать?

— Чем просто так языком болтать, пусть лучше скажут, что от Валерьяна беречься надо, если вдруг в гости зайти надумает, — пожала я плечами.

Почему-то мы не говорили о том, что делать, если он потащится не к себе домой, а к каким-нибудь приятелям или собутыльникам.

— А ведь может, — серьёзно кивнула Ульяна. — К Ваське Камню, Ерошке Лихоплёту или ещё кому, с кем выпить ходил.

— Так-так-так, — старушка внимательно оглядела мой зал.

— Располагайтесь, Федора Феоктистовна, чаю желаете? — спросила я. — Ирина и Софья, располагайтесь тоже. Рада видеть вас всех, дамы.

И глянула на Пелагею — спасай, мол. Чем тут у нас можно задобрить этакое явление? Та не растерялась, тут же кивнула Меланье, чайник с печи, подать оставшуюся половину пирога, и мёд в мисочке, и бруснику.

Блинов испечь, что ли? Ну, попробовать в здешних условиях. А то гости ко мне, а угощают их другие.

— Ульяна, это кто? — спросила я шёпотом.

— А это матушка отца Вольдемара, — тихонько рассмеялась та. — Чуть что не по ней — бьёт своей клюкой, не раздумывает.

— Всех, что ли?

— Всех, — закатила глаза Ульяна.

Одета старушка была с ног до головы в чёрное — юбка, кафтан, платок. Но платок заколот серебряными булавками, и брошь на кафтане тоже серебряная, похоже. До того я ни на ком здесь украшений не видела — ну, кроме мужиков с горы. Сильно любит матушку отец Вольдемар?

Федора Феоктистовна отведала чаю с пирогом, одобрительно покивала, потом глянула на меня сурово и спросила:

— И что, когда ждать новоселье?

Ох, да. Наверное, тут нельзя обойтись без новоселья — потому что социальные связи и вот это всё. Ну ничего, в зале места много, столы и лавки есть, посадим всех. Чем кормить? А придумаем. Вот вместе и придумаем. Главное — переселиться.

Дальше важная гостья возжелала осмотреть весь этаж, поднялась с кряхтением и со своей клюкой двинула прямо в коридор, не оглядываясь на невестку и внучку. Те подскочили и ринулись следом — мало ли что, наверное. Властная бабушка оглядела наши частично готовые комнаты, к Дарье только мельком заглянула — пусть, мол, спит, а поговорим потом.

— О чём это вы с ней говорить собираетесь? — не поняла я.

— Так о жизни, — пожала плечами Федора Феоктистовна. — Убивается, поди — как уйти-то от него от такого. А раз уж Валерьян из просто пьяни стал убивцем — то и сидеть подле него нечего, он ведь и её убьёт, и девчонку малую, и потом каяться прибежит, когда поймёт, что натворил.

Кухню она оглядела особенно придирчиво.

— Лис Карлыч был хорошим хозяином. Строили ему на совесть, и печь хороша, и полки целы, а подпол, я слыхала, и вовсе каменный.

— Так и есть, — кивнула я.

— Значит, живи да радуйся, — припечатала старушка. — Когда, ты сказала, новоселье?

— Так заселиться надо, да понять, что мы тут вообще сами есть будем, и гостей чем накормим.

— Ты не беспокойся, пропасть не дадим. Ждём приглашения, поняла?

— Поняла, Федора Феоктистовна, — поклонилась я.

— А что твоя ближняя-то про тебя по всей деревне рассказывает, будто ты отравила кого? — спросила она, понизив голос.

Мы шли по коридору обратно, я поддерживала гостью под локоток свободной руки, а Ирина с Софьей шли сзади, отстав на пару шагов.

— Трезонка, что ли? Так больше её слушайте, может, она вам ещё что расскажет, негромко фыркнула я. — У самой мужа повесили за подлог важных документов, и сыновья в тюрьме.

— Так может, оболгали, — старушка взглянула на меня своими яркими серо-зелёными глазами, у отца Вольдемара такие же.

— Значит, и она может оболгать, — пожала плечами я. — Люди, они такие, всё могут.

— Это точно, — закивала старушка, и мы вышли в залу.

Следующий стук в дверь раздался, как раз когда мы вошли.

— Кого там ещё принесло на ночь глядя? — проворчала Ульяна.

Оказалось, принесло полковника Трюшона и мальчика Северина. Они поставили на пол большой сундук, который притащили в четыре руки, и раскланялись.

— Госпожа маркиза, — начал полковник, — Анри просил доставить вам сундук. Сделано.

— Доброго вам вечера, господа, проходите, — кивнула я. — Что за сундук?

— Из этого дома. Асканио отложил себе десяток книг, сказал, что они вам если и понадобятся, то потом. А всё остальное — вот оно.

— Благодарю вас, — я решила быть воспитанной. — Проходите и садитесь за стол.

— Вообще-то, нам велено сразу же вернуться и доложить, — вздохнул полковник.

— Доложите через полчаса, — отмахнулась я.

Ульяна позвала обоих во двор и полила на руки, Алёшка с Фомой подтащили ещё одну лавку, а дамы из семейства священника с любопытством оглядывали гостей. Еда у нас ещё была — и гости с удовольствием съели по миске похлёбки, и горячий чай с пирогом тоже одобрили.

— Вот кто бы мог подумать, — говорил полковник, — что я буду пить вот эту жидкость странного цвета и радоваться.

— Отличный чай, — пожала я плечами. — В тёмное и холодное время года — самое то, что нужно.

А Северин молча ел и пил. И разве что украдкой поглядывал на Меланью.

Я же заглянула в сундук — и увидела там книги, много книг. Книги — это отлично.

— А что же генерал? Как его нога?

— Да как вам сказать, — вздохнул полковник.

— Не держит его? — поддержала я.

— Говоря по правде, нет. Асканио сказал — перетрудил вчера, теперь нужно лежать дня три.

— Значит, пусть лежит. Вот, передадите ему, — я завернула в чистую льняную тряпицу последний кусок пирога, а в миску сложила два рыбьих хвоста. — Миску вернёте потом, у меня мало.

— Благодарю вас, маркиза, — поклонился полковник, поднимаясь. — Северин, ты сможешь сделать так, чтобы еда не испортилась, пока мы её несём?

— Смогу, я умею, тут немного совсем, не как телега с рыбой, — радостно откликнулся Северин и принялся водить руками вокруг пирога и миски.

Я увидела серебряное свечение — на миг, потом оно пропало.

— Да, и ещё. Асканио велел вам надеть вот это, — полковник открыл сундук, взял оттуда шкатулку и тоже открыл.

В шкатулке лежали два кристалла на шнурках — прозрачные, с палец длиной, но как с красным огоньком внутри.

— И что это? — я осмотрела непонятные предметы.

— Это должно отпугивать нежить. Мало ли, как обернётся.

— Так это нужно Дарье надеть, и дочке её, — отмахнулась я.

— Разберётесь, кому второй, — отмахнулся полковник. — Надевайте сейчас, я должен доложить.

Вот так, значит, доложить. Я взяла один из кристаллов и надела на шею. Ничего не изменилось.

— А откуда взяли такое богатство?

— Отсюда же, от графа Ренара. У него накопилось. Там Асканио изучит, что ещё есть, и или сам принесёт, или с кем-нибудь из нас пришлёт. Граф был не дурак, и здесь жил долго, знает, что к чему.

— Здесь и раньше нежить водилась? — не поняла я.

— Так какая-то же ходит ночами с фонарём, как говорят, — пожал плечами полковник. — Надеюсь, ещё пока не вышла. Северин, пошли, а то ночевать нам с тобой на стене в карауле.

Мальчик усмехнулся — не поверил, наверное, что на стене в карауле. Оба поклонились и исчезли на ровном месте.

— Как им это удаётся? — сварливо спросила Федора Феоктистовна. — Может, мне бы тоже сгодилось!

— Матушка, мы поможем дойти домой, — вежливо сказала Ирина.

— Вот ещё, дорогу домой я и сама не забуду. А куда бы ещё сходить, эх, — мечтательно вздохнула старушка.

Невестка и внучка только переглянулись.

— И не забудь — ждём приглашения на новоселье, — сообщила старушка, уходя.

— Доброй вам ночи всем, — вежливо откланялась матушка Ирина.

Софья просто поклонилась.

А дальше мы все как-то быстро постелили постели всем остающимся и отправили всех уходящих. У входных дверей не было засовов внутри — ни у одной. Ничего, найдём, а пока в одну ручку я просунула изнутри печную кочергу, а во вторую — черенок от метлы.

По уму нужно было топить баню, но я просто нагрела в котелке воды, и мы умылись — Меланья, Марьюшка и я. И разошлись по комнатам.

И я даже успела подумать про «приснись жених, невесте на новом месте». Смешно, конечно — куда тут ещё и жениха, и так весело, ну да ладно. И мгновенно уснула.

Я сижу на поваленном дереве где-то на горке над деревней. Высоко, видны все три распадка — и главный, где мой дом, крыша, кстати, видна хорошо, потому что большая, не перепутаешь, и два помельче, куда попадают по тропкам вдоль берега или по воде. Солнца нет, пасмурно, а из низких туч как будто вот-вот посыплется снег. Но пока тихо.

Что я тут делаю, как попала сюда и почему вообще тут сижу?

— Сиди-сиди, к завтрему снег пойдёт. Когда ещё потом выберешься? — говорит кто-то рядом знакомым голосом.

Я оборачиваюсь — а это старичок-бурундучок. Прямо вот какой и раньше был. Сидит, посмеивается.

— А ты, дедок, чего смеёшься? Или что обо мне знаешь? — хмурюсь я.

— Что-то знаю, — кивает он. — Дом прибрала — молодец. Тварь неживую припугнула — тоже молодец. Если всем миром против него, то он и не сможет ничего поделать-то, это ж всякий знает.

— Что-то я пока вижу, что всякий не знает вот вообще ничего. Не верят и не боятся.

— Поверят, скоро уже поверят. Недолго осталось. Да и зима на пороге, зимой ему потруднее будет.

— Ты можешь сказать чётко и ясно — что делать и как его прогнать? — я уже прямо готова подняться на ноги и упереть руки в боки.

Но дедок только смеётся.

— Сказать ей, значит. Чётко и ясно. Ну, насмешила! Сама всё знаешь, чай, не вчера родилась.

— Родилась-то я совсем не тут, там такого отродясь не было!

— Уж конечно, не было. Всё было. Если ты сама не видела — так и не говори, что не было. А то будешь, как здешние твои соседи. Они люди бывалые, конечно, многие из них, но думают, что здесь-то им ничего уже не грозит, все беды остались там, откуда они притекли.

Доля правды в его словах была — потому что я и в самом деле не могла сказать с уверенностью, что знаю всё обо всём. Представила на мгновение заголовки на новостных сайтах: «Тёмная тварь замечена в Иркутске», «Жители Марково спугнули тёмную тварь», «На улице в Ленинском районе видели тёмную тварь», «Жительница Иркутска спаслась от тёмной твари», «Мэр Иркутска провёл совещание по вопросу о тёмной твари». Фантазия у меня богатая, а в новостях в юности поработать довелось. Не выдержала, рассмеялась.

— Вот, самой смешно, это хорошо, — улыбается дедок. — Ты крепкая, справишься. А теперь, когда у тебя дом есть — справишься вдвойне. Ну, бывай, — махнул мне рукой, оборотился в бурундука, спрыгнул с бревна и затерялся в пожухлой траве.

Вот, так всегда. Наболтал с три короба и сбежал. А мне что?

Поднялась, пошла вниз — осторожно, выбирая, куда ступить, чтобы не запутаться в сухих побегах травы, не попасть ногой на плохо лежащий камень и не ухнуть вниз. Выбралась на какую-то тропинку, шла по ней, шла, глядя больше под ноги, чем по сторонам, а потом вдруг какой-то камешек выскочил-таки из-под ноги, и я потеряла равновесие.

Меня подхватывают две восхитительно сильные руки и ставят на тропинку, кажется, однажды так уже было, или нет? И не сразу отпускают. Обычно когда тебя неожиданно хватают — это больно, потому что тело, ну, имеет вес, его нужно удержать, для того прикладывают силу. А тут... меня держали крепко, но очень осторожно. И синяков от пальцев на мне в этот раз не останется.

— Не падайте, маркиза, это может плохо кончиться. Вы уже одержали столько побед, будет очень обидно, если повредите себе что-нибудь, как мы тогда тут без вас?

— Обычно, как и раньше, — бурчу я и пытаюсь поднять голову и разглядеть — кто это, я пока ещё не очень хорошо ориентируюсь в этих всех, которые сверху, из крепости.

Но почему-то не выходит. Голова моя вдруг становится тяжёлой и не поднимается совсем. Или поднимается, но очень медленно. И я вижу чёрные высокие сапоги из хорошей кожи, суконный плащ — простой и просторный, суконные же штаны, сумку на ремне, кинжал и что-то ещё, какие-то отдельные мешочки, выше ремня — кожаная же куртка-дублет, на шее тонкий шарф, сколотый серебряной брошью, а дальше…

И в тот момент, когда я должна была увидеть лицо, я просыпаюсь.

Вот просто просыпаюсь, как и положено по закону подлости.

Впрочем, просыпаюсь я в отличном состоянии — намного лучше, чем у Пелагеи за печью. Перина моя не ортопедический матрас, но много лучше, чем та подстилка, на которой я спала раньше. И подушка тоже неплохая, хоть сквозь наволочку перья и колются. И одеяло. Здесь не душно, потому что комната большая и просторная. На улице солнечно, но сюда солнце пока не добралось. Можно подремать ещё немного, потому что… просто потому, что здесь хорошо.

Мне удалось задремать, и даже какие-то обрывки сна показали, и я бы их и дальше смотрела, но посторонний звук проник и всё испортил.

Как будто кто-то скребётся в дверь, а кому тут скрестись? Некому. Но скребётся настойчиво, я бы сказала — настырно. Пусти, мол, кому говорю?

Я окончательно проснулась, когда к этому звуку добавилось громкое и настойчивое «Мяу», которое уже никак нельзя было игнорировать. Но пришлось подняться с кровати, обуться и пойти глянуть — что за новости.

Новости имели вид кота — чёрного кота, без единой белой шерстиночки. А кот имел вид упитанный и ухоженный, первая мысль была — чей-то. Но как он сюда попал? Я собственными руками заперла обе двери, и заднюю, и парадную. На кочергу и на метлу. И что же?

— Мяу, — повторил кот.

Я ещё раз оглядела кота и спросила:

— Ты как сюда попал?

Кот посмотрел на меня, как на дурочку. Мол, захотел и попал. Еду давай.

Дома у меня жили коты, я очень хорошо знала вот этот утренний взгляд, и звуки тоже. Правда, мои коты были воспитанные, и пока кто-то из людей не зашевелится, звуков не издавали. А этого, видимо, не воспитывал никто.

— Ты чей и откуда? — спросила я кота, будто он мог мне ответить.

Но он не желал отвечать, зато отлично знал, где тут кухня. Повернулся ко мне задом, а к кухне передом, и важно переступая лапами, туда отправился. Пришлось пойти следом.

А на кухне, не поверите, нас ждал ещё один чёрный кот! Такой же, как первый. Ой нет, чуть поменьше. Тоже ухоженный и упитанный. И тоже сказавший своё «Мяу».

— Так, друзья. Вы хотите сказать, что вас здесь всегда кормят? — спросила я строго.

Коты смотрели и имели в виду именно это — да, нас всегда здесь кормят. В принципе, мне не жаль покормить, только вот чем? Я людей-то пока не знаю, чем кормить, а тут ещё и коты.

И кстати, дверь с этой стороны была отперта, метла стояла рядом.

— Вы постучались, и вам открыли? — продолжала недоумевать я.

Решилась, взяла в руки того, что побольше. Бока круглые, шерсть гладкая, блестящая. Только оказался в руках — тут же зажмурил глаза и замурлыкал. Вот тебе здравствуйте. Более детальный осмотр показал, что это именно кот. Кот был поглажен и поставлен на место, я взяла второго, с тем же успехом — зажмуренные глаза и мурлыканье. Этот оказался кошкой.

— И что прикажете с вами делать? Вроде хлеб со вчера оставался, всё другое доели.

Я собралась было в большую залу за хлебом, но с улицы послышались шаги, и зашла Дарья. Да-да, та самая, которую вчера спасали от чудовища. В руках у неё была корзина. И выглядела она уже поживее.

— Доброго тебе утра, матушка-барыня, — поклонилась она, прямо как мы все вчера Вольдемаровой матери кланялись. — Я ходила кур кормить, вот, есть яйца. И ещё взяла у Лукерьи молока. Чтоб хлеб печь, муки бы, может, есть? Огонь я сейчас разведу.

— Может, есть. Найдём, — а сейчас вообще можно яичницу всем на завтрак пожарить, или омлет. — Так, ставь корзину и слушай. Сейчас я дам тебе ценную вещь, она защищает от всякой нечисти. А ты наденешь и не станешь снимать ни в коем случае.

Вообще второй кристалл лежал где-то в шкатулке, шкатулка — в сундуке, а сундук — в зале, но раз она ходит по деревне с утра пораньше — то пусть берёт и надевает.

— Зачем... ценную вещь?

— Чтобы никакая нежить на тебя не смотрела даже. Это передали нам с тобой маги с горы, им нет нужды прикармливать здешнее непотребство.

Я сняла с шеи кристалл и надела Дарье, та смотрела настороженно.

— Почему?

— Потому что каждый человек ценен. Потому что Валерьян уже убил слишком многих, хватит.

— Тогда, может, Настеньке?

— Настенька как из дома куда-нибудь соберётся, там и поглядим, хорошо? Их всего две, а нам с тобой как раз нужно ходить. У тебя вот куры, а у меня тоже разное случается. Прячь и не снимай.

Я так и оставила её стоять столбом, а сама выглянула на крыльцо — там стояла крынка с молоком, и рядом лежали две дохлых мыши.

— А мышей тоже ты принесла? — не удержалась от смешка я.

— Да это они же, — Дарья кивнула на котов.

Те знай, обтирали мне ноги с громким урчанием.

— Они вообще чьи?

— Так здешние же. В этом доме всегда жили коты, как Старый Лис построил, так и жили. Вот эти, чёрные. Они и мышей давят, и вора, говорят, однажды чуть не на полосочки порвали, но это было ещё при старом хозяине.

— Так вы тоже мои? — глянула я на чёрных зверей.

Те продолжали громко тарахтеть и бодать мокрыми носами мои ноги без чулок. Твои, мол, твои.

— А как вас зовут? Дарья, как их зовут?

— Да кто ж их знает? Наверное, Старый Лис как-то звал.

— Значит, будете Вася и Муся. Если не нравится — найдёте способ сообщить, — припечатала я.

В итоге коты получили по мисочке молока каждый, и мышей они тоже съели. А когда мои домочадцы поднялись все, то в найденной вчера большой сковороде уже доходил омлет из свежайших яиц с гренками из остатков хлеба, а в котелке закипала вода на чай. Коты сидели у печки — будто так и надо.

Мой первый хозяйский день начинался.

— Ну что, дорогие обитатели большого дома, вчера нам прямо сказали, что от нас ждут новоселья, — сказала я своему отряду, оглядев всех.

Мы позавтракали за столом в большой зале и в целом были готовы подняться и отправиться дальше в бой. Переночевали прилично, а кое-кто, может быть, даже спокойнее, чем в своём доме, но нет предела совершенству — это раз, и чем кормить многочисленных гостей — это два.

— Как вы думаете, сколько гостей мы можем ждать? — спросила я, потому что совсем себе этого не представляла.

Вся деревня в моей зале не поместится, да я, честно говоря, пока и горела желанием всю деревню звать. Понятно, что Пелагея со всеми обитателями её дома, даже с теми, кого не очень-то хочется видеть, понятно, что отец Вольдемар с домочадцами, мои самогонщики — что-то они не идут ни свой продукт проверять, ни дрова заготавливать, а я сегодня прямо запланировала это дело. Про Ульяну и Дуню я и вовсе молчу — как без них-то?

Ну и наверх весточку послать тоже нужно. Официально пригласить тамошних главных. Они мне вроде как помогали, и даже, наверное, помогут ещё. Так что — вперёд. Понять, сколько гостей, чем их кормить и когда мы сможем их собрать.

Ульяна появилась с миской оладий, когда мы считали посадочные места за столами.

— Доброго вам утречка! Как переночевали?

— Спасибо, хорошо, — кивнула я. — Чаю?

Впрямь, завтра нужно блины завести.

— С удовольствием! Я уже с утра дом прибрала да тесто на пироги завела — завтра Демьянка возвращается!

— А как он тебе дал знать? — не поняла я.

— Он? — удивилась Ульяна. — А никак. Чтобы он, да вспомнил, что нужно мне дать знать? Так не бывает!

— Тогда откуда ты узнала?

— Так ветер принёс, как всегда делает, — пожала она плечами.

Вот так, ветер принёс. И он всегда это делает. Кто бы мог подумать? Ох, ладно.

— А ветер тебе не расскажет, где бы нам муки добыть? — усмехнулась я. — А то нам же тут вчера сообщили, что с меня новоселье. А я ума не приложу, чем людей накормить, сама живу из милости.

Конечно, у меня есть некоторое количество ценностей. Но вдруг можно… как-нибудь так? Поменять бриллианты на муку я ещё успею. Сначала нужно будет выменять шубу и прочие тёплые вещи.

— Отчего ж из милости? Все сначала так живут, кто приезжает. Демьян приедет — поглядим, привёз ли он что-нибудь для тебя, он, вроде, собирался.

Ох ты ж, собирался. Интересно, что? Он, конечно, даже жить в свой дом меня звал, было дело. Думал, наверное, что одну бабу прокормит, не развалится. А внезапненько одна баба размножилась до пяти с половиной, считая маленькую Настёну за целую единицу, и за половину — Трезон. Просто Настёну я уже под свою ответственность взяла, только что подпись не поставила, а Трезон — нет. И как-то не хочется. Ладно, посмотрим.

Тем временем Марьюшка с Дарьей понесли на кухню посуду — помыть, а Настёна, смущаясь, попросила у матери разрешения пойти во двор погладить лежащих там на крылечке котов. Разрешение было дано, а я подумала — коты не дураки, ребёнка обижать не станут. Скорее, если что не по ним — убегут и спрячутся.

— Дуню нужно непременно позвать, — сказала я.

— Обязательно, — закивала Ульяна. — Дуня — она необыкновенная просто. О ней же кто только чего не говорил — мол, и живёт одна в лесу неспроста, и замуж не хочет тоже неспроста, и ведьма она, и вообще. Но она же никому ни разу в помощи не отказала, а может она очень много, одарил её господь щедро.

— Давно она здесь живёт?

— В Поворотнице-то? Да поболее меня. Я — уже семь полных лет, восьмой пошёл, а она, выходит, лет десять, не меньше.

— И с самого начала одна?

— Да, одна и добралась, её привёз старый Алексей Кириллович, что в Косом распадке живёт. Тогда-то он ещё здоров был и силён, это сейчас еле ноги таскает.

Ну, кто там живёт в Косом распадке, и ещё в одном — Еловом, я пока и вовсе не знаю, и не была там ни разу, ни в одном. И что мне не ходилось сразу, как я тут оказалась? Сейчас бы уже всех знала, и всё, и муки бы запасла, и крупы, и картошки.

Тьфу ты, картошка есть у Пелагеи, сынки её привезли. Но они картошку не любят, видимо — просто так привезли, продать кому или обменять. Нужно срочно придумать что-то, что у меня есть, а у них — нет, но им надо. Давай, Женя, или ты не продажник? Не продажник, конечно, но — кое-что умеешь. Давай уже, вспоминай.

Стук в дверь известил о приходе Дуни, мы с Ульяной переглянулись — и рассмеялись.

— Долго жить будешь, — сказала Ульяна, — только что тебя вспоминали.

— Ой, спасибо, — усмехнулась Дуня. — Женевьева, там солдаты сверху пришли, спрашивают — что делать.

О, отлично. Сейчас займём.

— А Дормидонт там не пришёл часом?

— Не видела пока.

— Дунь, садись чай пить. А я схожу да гляну, что там, — я поднялась и пошла через чёрный ход наружу.

— И Дарью мне позови, глянуть на неё нужно, — сказала вслед Дуня.

Я отправила Дарью на врачебный осмотр, а сама выглянула наружу. На крыльце Настёна гладила котов. Коты подставляли брюшки и мурлыкали. На солнце было видно, что Вася чуток покрупнее, а Муся поизящнее. Наверное, я научусь их с ходу различать.

А за оградой спешивалась десятка с горы — но не та, что два дня перед тем, другая.

— И кто это к нам пожаловал? — в последний момент я догадалась сменить язык.

— Госпожа маркиза, капитан Плюи к вашим услугам, — молодой человек лет тридцати раскланялся.

А куда делся сержант? Я к нему уже привыкла.

— Куда вы дели сержанта Леклера? — поинтересовалась я.

— Сегодня его очередь дежурить на стенах, — улыбнулся парень. — А наша — спуститься вниз.

Им что, нравится? А вот, дошло до меня. Наверное, там, в крепости, жизнь настолько однообразна, что даже строительство забора сходит за развлечение. И два с лишком часа в одну сторону, если я не ошибаюсь.

— А как поживает ваш генерал?

— Сегодня лучше, выходил утром на построение. Господин Асканио говорит — идёт на поправку.

— Это хорошо, что на поправку. Налить вам чаю перед работой? — спросила я, спохватившись.

— Лучше после, госпожа маркиза. Будем благодарны. А вам вот, велено передать, — и он с поклоном выдал мне завёрнутую в тряпицу миску, в миске что-то было, я подумала — успею ещё посмотреть.

После-то и покормить надо, не отпускать же людей, которые тут на тебя работали, в гору голодными!

— Значит, так, — начала было я, но по дороге прибежал Дормидонт.

— Матушка-барыня! Прости, задержался. И Севостьян сейчас будет. У него сынок свина упустил, всеми соседями ловили.

— Поймали хотя бы? — я живо представила погоню за тем свином по пересеченной местности и рассмеялась.

— Чего вы смеётесь, свин хороший, жирный, в воду бы свалился — и поминай, как звали. А так вскоре, как мороз ударит, будет и окорок, и рулька, и сало! И вам принесём, поклонимся.

О как. А я не откажусь, мне людей кормить надо.

Прибежал и запыхавшийся Севостьян, сказал только — поймали и заперли. И хорошо.

Дальше отряд, ведомый двумя местным победителями свинов, отправился в лес за дровами, а я вернулась в дом.

— Дуня, тебе рассказали, что у нас тут грядёт новоселье?

— Да, уж слышала. Ничего, сделаем новоселье. Столов у тебя тут достаточно, лавки хорошие, поместимся.

— Только чем-то кормить нужно.

— Ничего, будешь звать — так и скажи, не робей. Приехала недавно, ещё не обжилась. Жду с гостинцами.

Еда ваша, концерт наш, ага. Впрочем, я подозревала, что с концертом тоже без меня справятся.

— Знаешь, как захотят повеселиться в этом доме? — подхватила Ульяна. — Почитай три с лишком года, как Старый Лис-то помер, так сюда и не заходили особо. Кроме некоторых свыше одарённых. Будут рады.

Возможность приобщиться к чему-то? Ладно, подумаем.

И мы бы ещё думали, но наши неспешные думы прервал истошный визг Настёны со двора. И разом с ним — кошачий рёв, я такого, наверное, даже и не слышала.

Мы разом все ломанулись через коридор и кухню на улицу. В трёх шагах от крыльца стоял Валерьян, и страшен же он сегодня был, просто жуть. Весь какой-то чёрный, бородища всклокоченная, одни глаза и видны. Он тянул руки к перепуганной плачущей Настёнке, а его самого с двух сторон драли с воплями оба кота — и Вася, и Муся.

По одежде ловко забрались на плечи, да как вцепятся — один в рожу, другой в затылок. Но из глубоких царапин не шла кровь, плоть будто распадалась, и внутри виднелось что-то тёмное.

Вася прицельно заехал ему лапой в глаз, после чего уже тот завалился на бок, ударившись головой об угол крыльца, и исчез, словно растворился — как его и не было.

Солнце светит, как и светило, где-то внизу плещет вода. В небе орёт чайка. Всё, как и было, будто никаких вам тёмных тварей.

Настёна словно отмерла, замолчала и побежала к матери, и тихонько всхлипывала, обхватив её и уткнувшись носом в передник. А оба героя дня встряхнулись, как коты умеют делать, и как ни в чём не бывало подошли ко мне — потереться об ноги и помурлыкать.

Из-за забора голосила соседка Маруся, та самая, которая прибрала ванну, чтоб капусту в ней солить, и у которой много детей.

— Да что ж делается-то такое, средь бела дня!

— Маруся, уймись, — глянула на неё Дуня, и та мгновенно замолкла.

Отдышалась, глянула на нас.

— Чем помочь-то?

— Я бы знала, — я и вправду не понимала.

А дальше Дуня спокойно расспрашивала Настёну — что случилось.

— Батюшка из-за забора позвал, — сказала та. — Спросил, почему мы с матушкой не дома. Потом попросил пустить его в калитку, я и пустила. Он сказал, пойдём домой, а мамка нас потом догонит. Но я забоялась и не пошла. Он сказал, чтобы я шла немедленно, и хотел за руку взять, но котик опередил его, и кошечка тоже.

— Молодцы котики, — кивнула я, — им бы сливок, а не молока, но у нас у самих нет. Так что — будем, как есть.

Я пошла в дом, разыскала в шкатулке второй выданный полковником Трюшоном кристалл, вернулась и надела на шею Настёне.

— Не снимай, поняла? Тогда никто за тобой не придёт.

— А как же? Это же мой батюшка?

Я вздохнула. Глянула на Дарью, но та стоит столбом, слёзы текут, дочь к себе прижимает, да и всё.

— Нет, Настёна, это не твой батюшка. Нет твоего батюшки больше. А это тёмная тварь, жестокая и страшная. Если бы наши коты его не порвали, он бы увёл тебя во тьму.

Я совершенно не была уверена в той самой тьме, но подумала, что в таком случае лучше немного перестараться с эпитетами. Потому что все целее будут.

Соседка Маруся с охами и ахами пришла через калитку, оглядела нас всех.

— Я отца Вольдемара кликнула, Нюрку до него послала. Она со мной вместе всю жуть-то видела, рассказать, как дело было, сможет. Это что же за напасть-то у нас завелась такая?

— Так постарались, наверное, вот и завелась, — вдруг сказала моя Марьюшка. — Так просто такая мерзость не заводится, чтобы сама по себе.

А Дуня вздохнула и кивнула.

Ульяна же глядела на меня.

— Ты Настёне отдала свой оберег защитный, а сама?

— А что сама? — не поняла я. — Я взрослая, если что — убегу или отболтаюсь. Или по роже дам. Настёна не сможет, да и Дарья тоже не сможет. А я смогу.

Я совсем не была уверена, что сумею дать по роже, или убежать, но вдруг?

— Как такому по роже-то?

— А как тем, кто в подвале лежал? Так же. Кипятком. А там поглядим.

С разных сторон к нам спешили Пелагея с — внимание — Гаврилой, за ними следом знай перебирала ногами Трезон. И отец Вольдемар с двумя старшими сыновьями. За семейством священника шёл Васька Камень и кто-то ещё, кого я пока не знала по именам.

— Слава господу, живы, — сказал отец Вольдемар, оглядев нас всех.

— Не только господу, — строго сказала я. — Если бы не коты — всё было бы иначе.

Коты сидели на крыльце — два чёрных меховых кувшинчика. Щурились на осеннее солнце.

Отец Вольдемар взглянул на котов, потом на Настёну с Дарьей.

— Евдокия, скажи, как есть — всё в порядке?

— В порядке, — кивнула та. — Испугались только.

— Но в другой раз может быть не в порядке, — не отступала я. — Вдруг кота рядом не окажется? Или вдруг Валерьян не к нам потащится?

— Он же за женой пришёл, — встрял Васька. — И ещё придёт, Дашка ж его жена, не чья-то там.

— А вот нечего каждой дохлой пьяни за женой приходить, ясно? — попёрла на Ваську Ульяна. — Если жалеешь его — к себе позови, а лучше того — сам к нему сходи!

— Типун тебе, Ульянка, на язык — к нему сходить! Пожелала тоже, ага! В своём ли уме, баба?

— А ну тихо, — прикрикнул священник и глянул на меня. — Тебе сказали, что на доме защита?

— Сказали, — согласилась я. — И что это теперь, за порог носа не высовывать?

— И не высовывай пока, что тебе снаружи делать?

— Как это — что делать? — не поняла я. — У меня вещи от Пелагеи не перенесены, люди за дровами для меня и всех моих поехали, и вообще — в доме есть нечего, нужно понять, чем домочадцев кормить. Дарёна вот с утра ходила кур своих кормить, яиц принесла, да овощей ещё — всё дело.

— Бабы, принесите им припасов, что ли. И вообще помогите. Раз у нас такое дело, непростое и страшное. И будем молиться.

— Бес нашего Валерьяна одолел, что ли? — спросил кто-то из задних рядов.

— Похоже на то, прости господи, — перекрестился отец Вольдемар. — Будем молиться за его душу.

А я подумала — а он вообще как, живой или мёртвый? Как считать-то? И, соответственно, что там с душой? Вдруг там одна лишь оболочка осталась? Или наоборот — вот такая душа?

Ну и сейчас я бы не отказалась от помощи кого-нибудь сверху, с горы. Они знают про этих самых тварей поболее моего, наверное, смогут рассказать, как с ними управляться?

— Расходитесь уже, что ли, — отец Вольдемар размашисто перекрестил нас всех.

Народ послушался, и понемногу принялись расходиться.

— Мать вчера сказала, что вы удалые да умелые тут подобрались, — сказал он мне. — Живо управились с разрухой и запустением.

— Жить где-то надо, а к завтра, говорят, снег будет, — вдруг брякнула я.

— Кто это говорит? — заинтересовалась Ульяна.

— Да так, слышала в толпе, — отмахнулась я.

Отец Вольдемар отправился восвояси, а Пелагея подошла и в свою очередь осмотрела нас всех.

— Ну как, переночевали?

— Отлично переночевали, все наши приключения уже утром случились, — отмахнулась я. — Ребёнку ж не скажешь, чтоб отца не слушался. Точнее, я уже попробовала, но выйдет или нет — не знаю.

— Вам бы сюда охрану какую, — сказала Пелагея, — пару мужиков, что ли. Чтоб приглядывали.

— Мне мужиков кормить нечем, — отмахнулась я.

— Да будет тебе, чем кормить, не суетись, — вступил Гаврила. — Тут, понимаешь, через седьмицу подъедут гости на свадьбу, а к нам их селить уже некуда. Взяла бы к себе в большую горницу на три дня?

Я задумалась. Значит, мил друг, тебе от меня что-то нужно, замечательно.

— На три дня, говоришь?

— На три дня, вот те крест, — закивал Гаврила. — Ну может, на четыре, если три дня гулять, а им ещё дойти досюда надо и дух с дороги перевести.

— Ладно, предположим, пять — на всякий случай, — кивнула я. — А что дашь?

Думала, он орать начнёт, но он отнёсся совершенно спокойно.

— А что ты хочешь?

— Есть у тебя в подвале картошка, её хочу. Вы там её всё одно не жалуете.

— Забирай хоть всю. Сейчас домой придём — Фомку с Алёшкой пошлю, принесут.

— Годится. И ещё пусть Алёшка с Фомкой у меня жить остаются. Будут приглядывать, чтоб ваш Валерьян нас тут в ночи не сожрал. И твои гости тоже. К тебе буду отпускать, как нужда будет. И к Пелагее на двор тоже — это понятно, что помочь надо. А спят пусть у меня на лавках.

Гаврила поморщился, но спорить не стал. Видимо, очень не хотел расталкивать своих гостей по лавкам да запечным углам в материнском доме.

А Пелагея слушала, по обыкновению — не улыбалась, но — было видно, что довольна.

Гаврила откланялся, Пелагея пошла с ним — сказала, обедом кормить нужно. У нас на кухне, как оказалось, пока суд да дело, поспел котёл щей — два вилка капусты Дарья принесла утром вместе с молоком и яйцами. И когда Алёшка с Фомкой притащили все три мои сундука, мы изловили их и усадили вместе с нами обедать.

Трезон тоже как ни в чём не бывало пришла и села за стол.

— И что же, вы больше не вернётесь в дом Пелагеи? — спросила она меня.

— Нет. Я благодарна Пелагее за гостеприимство, но жить предпочитаю своим домом.

— А… мне что делать? — она смотрела растерянно.

Нашлась красавица, что ей делать. Как сплетни про меня по деревне носить — так ничего, а тут, значит, что ей делать!

— Не представляю, — пожала я плечами. — Я не вижу в вас готовности работать, не покладая рук, и защищаться от нежити.

— Да он просто с ума сошёл, какая ещё нежить!

— Соседку Марусю спросите, она в красках расскажет, какая нежить. Она была свидетельницей. И если опасаетесь — так лучше оставайтесь там, где вы есть, пока вас и оттуда не прогнали.

Трезон только фыркнула на меня и выбежала из дома, только пятки засверкали. И подалась вниз, в сторону дома Пелагеи.

Я огляделась — ну, кажется, мы можем понемногу жить дальше. Все гости рассосались. Дуня сидела на лавке рядом с Настёной, гладила её по голове и что-то ей тихо говорила, Ульяна командовала подачей обеда, Меланья и Марьюшка знай, поворачивались. И заговорила именно Ульяна.

— Женевьева, нам бы дать знать наверх, что тут приключилось. Вдруг подскажут и помогут, всё же люди знающие.

— Вернётся капитан Плюи, я передам с ним сообщение.

— А вызвать волшебным путём не хочешь? — спросила Дуня.

— Кто бы мне объяснил, как это, — отмахнулась я.

— Это совсем просто, но нужно знать того, кого зовёшь.

Эх, а я их разве знаю?

— Потом подумаем, — сказала я. — Пока же пошли обедать.

И пошли мы обедать.

А после обеда началось.

Сначала детки отца Вольдемара принесли куль муки. Сказали — от их семьи в подарок. Потом начали таскать картошку от Гаврилы. Маруся отправила с дочками корзину овощей и крынку брусники. Ульяна принесла привет от некоего Яна — корзину свежей рыбы, сегодняшнего улова, причём корзину велели опустошить и вернуть. Я смотрела на это пиршество духа расширенными глазами, и попробовала выразить своё недоумение вслух, но мне сказали — сиди, матушка-барыня, закрой рот и радуйся.

Из лесу прибыл капитан Плюи с отрядом и моими мужиками-самогонщиками, они пригнали телегу дров. Эти дрова ещё нужно было распилить и расколоть, но — дело наживное, как-нибудь справимся.

Я попросила передать наши новости наверх, и сказала, что была бы рада видеть кого-нибудь из магов — обсудить. И только когда они уже поели наших щей и отправились к себе на гору, вспомнила про возвращённую мне миску.

В тряпице лежало печеньице — большое, круглое, во всё дно, мягкое, рассыпчатое, кусочек даже отломился, оно было посыпано корицей, а сверху на нём нарисовали перед выпечкой сердечко.

И кто же это так постарался, а ещё — что он имел в виду?

Наутро было воскресенье, и церковная служба. Ради поддержания репутации приличного человека я ходила на службы по воскресеньям, пока жила у Пелагеи, и теперь тоже не собиралась отказываться от этой формы социальной жизни. Если честно, обычно во время действия я была главным образом погружена в себя и свои мысли, и почти не обращала внимания на окружающих. А зря, нужно бы присмотреться. Мне ж тут жить до скончания века! Теперь, в качестве домовладелицы, можно уже чувствовать себя поувереннее. И проявлять больше интереса к окружающему миру.

Я сомневалась, стоит ли нам всем выходить из дома, Дарью с Настёной хотелось запереть и вообще никуда не выпускать. Но у Дарьи, понимаете ли, куры, и в храм тоже надо сходить, а Настя как останется одна?

За нами зашла Дуня и разрешила мои сомнения.

— Идём, коты посторожат. Вчера они отлично справились. А Настёну заведём к Марусе, останется с её младшими. А сами пойдём.

Так и сделали — собрались да отправились. Настёна радостно пошла в гости к Марусиным детям, и хорошо — какая-никакая социализация.

За ночь выпал снег — как мне и обещал старичок-бурундучок, но утром вновь выглянуло солнце, и везде, куда оно доставало, снег стремительно таял. В тени — уже нет. Что поделаешь, климат. Зима, не торопись. Я б ещё пару телег дров организовала, а потом уже и можно. И башмачки мои на сухую погоду рассчитаны, ходить в них по снегу не хочется совсем, от них же к весне просто не останется ничего.

Я ещё подумала, что некоторые здешние жители, наверное, зимой могут просто минимизировать свои выходы из дома. Дел и в доме найдётся, а тратиться на какие-то там тёплые одёжки? Особенно если всякую живность тоже в домашние пристройки забирать, где потеплее. Но мне так не хотелось. Живёшь в красивом месте — нужно пользоваться. Гулять ходить, дышать воздухом, в конце концов. То, на что не оставалось возможности в прошлой жизни. И вообще, мало ли, какая надобность возникнет?

Но это чуть позже, а пока — идём.

У храма перед службой толпился народ, что-то бодро обсуждали. Мы подошли и узнали новость из Косого распадка: накануне вечером Валерьян пришёл к Ерошке Корню, своему неизменному собутыльнику, тот ему открыл, ясное дело, и пустил в дом, это видели соседи. А больше того Ерошку не видел никто. Дом стоит пустой, весь всё равно что выстыл, хоть вроде и дверь была закрыта, и печь вчера топилась, и каша в горшке недоедена стоит, и рюмочка на столе недопита, две рюмочки — явно он дружку-то налил. Народ живо обсуждал свалившуюся напасть.

Ко мне подошла неизвестная особа моих лет, пышная, щекастая, в цветастом платке с кистями. Оглядела меня придирчиво и спросила:

— А не ты ли нам Валерьяна попортила? Ну, пил мужик, ну да кто не пьет! А чтоб вот так — этого не было!

Как интересно.

— И как же я это сделала? — надо знать о себе всё.

— Кто тебя там знает, чему в вашем чужедалье учат! Мужик-то был такой, как все, а теперь что?

Отлично. Как все. Бил жену, запирал в сарае. Пока жена сидела в сарае — голодный ребёнок по деревне ходил, есть просил. Просто замечательно, что. Ну и пока убивал, а тела в подвале прятал — тоже, значит, нормально.

— Если бы я умела так менять мужиков, разве я бы здесь оказалась? — пожимаю плечами, пытаюсь играть в дружелюбие. — Жила бы себе дома припеваючи.

Но кажется, не прокатывает.

— Не зря же говорят, что ты кого-то там у себя отравила! — не сдавалась щекастая.

Хорошо кушает, наверное. Не как Дарья с Настёной.

— И чего ж ты на меня попёрла-то, если думаешь, что я такая страшная?

— Потому что глупая баба, — хрюкнул кто-то незнакомый неподалёку.

— Умолкни, Марфа, и не говори о том, чего не знаешь, — сурово вступилась за меня Дуня. — Ты видела, как мертвяков в подвале нашли? А я видела, и их туда вовсе не Женевьева положила. Ты слышала, как Валерьян отцу Вольдемару при всех признался, что это он их порешил? Вот, а я слышала. И тут ещё найдутся такие, кто там стоял и тоже слышал.

— Языком-то трепать — не кули ворочать, — пропела из-за моего плеча подошедшая Ульяна. — Ты, Марфа, лучше за Трофимом своим следи, чтобы за дружком вслед не подался! А тот дружок и Женевьеву убить покушался, и признался в том сам, его не пороли, на дыбу не вздёргивали и ничего другого тоже не делали. Всю деревню бы извёл, пока опомнились!

Марфа глянула на нас да спряталась за спинами мужиков. Впрочем, всё равно оттуда поглядывала на меня.

Вот ещё только не хватало — чтоб меня в здешних бедах обвиняли! Ну да, ну да — жили себе, не тужили, кто рыбу ловил, кто соседей убивал. А тут припёрлась припадочная маркиза дю Трамбле, и всё пошло наперекосяк. Точнее, как бы оно было, если бы маркиза оказалась настоящая — я знать не знаю. Но что-то мне подсказывало, что она бы тоже вряд ли сидела, сложа руки, у Пелагеи за печью. Уж наверное, ещё раньше меня бы выбралась, судя по рассказам об этой особе, стала бы осваивать дом и нашла бы всё то же самое. И я не представляю, как бы отреагировала, потому что ту маркизу знаю пока очень мало.

Служба прошла, как здесь водится. А по завершении отец Вольдемар сурово глянул на всех и сказал:

— Все слышали, что в Валерьяна бес вселился? — и обвел набившихся в церковь односельчан суровым взором.

Нестройные согласные звуки — кто-то слышал, а кто-то и сам был свидетелем. Я так поняла, что Маруся вчера дотемна рассказывала всем, кто был готов слушать, на что был похож визит Валерьяна к нам, и как мои коты его драли. Поэтому каждый, кто тут сейчас стоял, хотя бы слышал, хотя бы через третьи руки.

— Если он придёт и постучит в дверь — не отпирать! Креститься, молиться. Если есть другой выход из дома — посылать за подмогой. В одиночку против него не выходить, ясно? Заберёт с собой и не поморщится, и поминай, как звали, — ещё раз глянул суровенько и продолжил: — И на Женевьеву Ивановну чтоб напраслину не возводили, ясно вам? Это наше, собственное, сами Валерьяна приютили, сами ему наливали. Она тут не при чём. Все услышали?

Наверное, услышали все. Во всяком случае, я подошла и поблагодарила — потом, когда начали расходиться. Потому что только ещё проблем с соседями мне здесь не хватало!

— Ступай, да молись, — сказал мне священник. — Глядишь — господь и отведёт от нас напасть.

А когда мы пришли домой всей честной компанией — с Марьюшкой, Меланьей, Дуней и Дарьей, Ульяна побежала к себе, сказала, что позже заглянет — то увидели у входа премилую живописную группу.

На верхнем крыльце рядом с настороженно глядящими котами сидел господин генерал собственной персоной. Рядом мальчик Северин пытался с теми котами задружиться, и водил длинным сухим травяным стеблем близ Васькиной морды, чтобы привлечь его внимание, но Васька не поддавался, игнорировал с царственным видом. А господин рыжий маг Асканио привалился к стене дома и наблюдал за всем этим с ехидной усмешечкой.

— Доброго вам дня, господин генерал, — кивнула я. — И вам, господа маги.

— Приветствую вас, маркиза, — генерал подхватил свою трость и с её помощью оказался на ногах. — Рад видеть. Слышал, у вас тут какие-то невероятные новости.

— Видимо, ничего невероятного в том уже нет. Что вам рассказали?

— Что на вас напала тёмная тварь, а вы отбились.

И чего в его глазах больше, насмешки или уважения, я не поняла.

— Отбились вот они, мы прибежали к финалу, — сказала честная я и кивнула на котов.

— Знаете, как они его драли? — вздохнула Меланья. — От кого другого бы клочки по закоулочкам летели, а от этого — нет. Страшно было.

— Сам чёрный, а там, где его рвут — как ещё чернее становится, — подхватила Марьюшка.

Дарёна только вздохнула, а Дуня и вовсе отмолчалась.

— А откуда взялись эти замечательные звери? — спросил генерал. — В прошлый наш визит у вас не было никаких котов.

— Сами пришли, — пожала я плечами. — Вчера утром и пришли, разбудили. Очень вовремя, как я понимаю.

— Они пришли после того, как вы переночевали в доме, верно я понимаю? — спросил рыжий маг Асканио.

— Да. Я ещё понять с утра не могла — кто скребётся, вроде же некому.

— И когда тварь пришла и попыталась увести ребёнка, они напали?

— С рёвом, таким, что мы подскочили и наружу выскочили, а мы в зале сидели, — подтвердила я. — Ни разу в жизни не слышала, чтобы коты так орали. Но что ж мы на пороге-то, проходите, пожалуйста.

— Они и нас не пустили сегодня, — сообщил Северин. — Господин Асканио попытался войти, только за ручку дверную взялся, и на него как рявкнут!

— Господин Асканио, вы целы? — спросила я на всякий случай.

— Вполне, я не сумасшедший — идти против так явно выраженной воли, и не тёмная тварь, — усмехнулся он. — Но почему вы не запираете двери?

— У них нет засовов, я ещё не успела никого попросить, чтоб сделали.

— Пришлём сейчас, сделают, — начал было генерал, но рыжий маг перебил его.

— Глупости, Анри. То есть не вполне, но — у дома имеются приличные магические запоры. Почему госпожа маркиза не пользуется ими? Она маг, дом признал её. Почему она не запирает двери магически, уходя из него по важным, несомненно, делам?

— Возможно, потому, что понятия не имеет о том, как магически запирать дом? — сказала я с таким же ехидством.

— В таком случае, я полагаю, маркизе следует учиться использовать свой дар, — сообщил рыжий.

— Займётесь? — тут же спросила я.

Будем ковать железо, пока горячо.

— А я-то почему? — не понял рыжий.

— Вы мне кажетесь достаточно компетентным специалистом… в смысле, знающим и умелым магом. У господина генерала, как я понимаю, множество других обязанностей, которые вряд ли есть у вас.

— Асканио, спроси — кормить будут? — рассмеялся генерал. — Я бы согласился, если бы меня кормили.

— Не могу сказать, что я располагаю большими запасами, но за столь полезный труд кормила бы непременно.

— Запасами поделимся, — кивнул генерал. — Скажите, что у вас вообще есть, и чего недостаёт. Можно мне прямо сейчас, но ещё лучше — я пришлю завтра нашего интенданта, и вы с ним обсудите, он быстрее меня соображает в этих делах.

О, уже конкретика. Отлично.

— Благодарю вас, — кивнула я, — с удовольствием познакомлюсь с господином интендантом. А сейчас не угодно ли господам пройти в дом? Вася, Муся — это свои, их рвать не надо.

Коты посторонились — натурально посторонились — и дали нам всем пройти. Вот и славно.

— Госпожа маркиза, в таком случае извольте послушать, — начал рыжий Асканио. — Сейчас я попробую вам объяснить про запирающие чары, надеюсь, вы поймёте.

— Буду рада, — ответила я.

— А мы пошли обед варить, — тихонько сказала Дуня и захватила с собой всех моих домочадцев.

За ними увязался Северин — его попросили наколоть дров. Я подозревала, что Фома или Алёшка справились бы лучше, но ведь парню тоже жить в этих краях? Так что пусть учится, мало ли, где пригодится.

— Сосредоточьтесь, госпожа маркиза, и взгляните — мир пронизан силовыми линиями, — начал рыжий маг, когда мы расположились в зале. — Магическая сила есть в мире везде, и раз вы стали магом, вы должны уметь сосредоточиться и увидеть. Все мы — маги давным-давно, мы уже не обращаем на эти детали внимания. А вам нужно научиться. Закройте глаза.

Я послушалась. Закрыла глаза, расслабилась, несколько раз глубоко вдохнула… и увидела. Сначала ощутила — тепло, исходящее от них обоих, от него и от генерала, а потом — слабые, словно пунктирные контуры разных цветов. Открыла глаза — и на мгновение мне показалось, что мой дом опутан этими контурами, что они везде. Белые, синие, оранжевые…

— Кажется… я вижу. Нити, тонкие нити. Везде.

— Верно, маркиза, везде. В стенах дома тоже. И когда нам нужно запереть двери магически, то мы всего лишь должны восстановить эти линии там, где обычно у вас находится дверь. Подойдите к двери, рассмотрите и скажите, что вы видите.

— Линии, — я назвала все цвета, какие нашла, и даже рукой поводила в тех местах, где они были.

— Берите и тяните. У вас должно получиться.

Эк загнул — должно, видите ли, получиться! Да чтобы только взять, пришлось извернуться, кончик всё время ускользал. Но мне удалось закрепить его на пальце и притянуть к другому такому же. Ушло на это минут пятнадцать.

— Если я каждый раз буду так двери запирать, засов вернее, — покачала я головой.

— Это нужно делать вот так, — рыжий изящно щелкнул пальцами, и все концы сами притянулись друг к другу. — Походя, не тратя ни времени, ни сил.

— Ну, может лет через пять научусь.

— У вас нет пяти лет. Учитесь сейчас. Соберитесь и приступайте. Собранность и целеустремлённость вам в помощь.

Я приступила, но через полчаса попыток поняла, что ноги не держат, и упала без сил на лавку.

— Не могу больше.

— Можете, — пожал плечами рыжий паршивец. — Отдохните и продолжайте. Вы всё делаете правильно, но вам недостаёт концентрации. Обычно в вашем возрасте маги уже это умеют.

— Тресну сейчас по лбу, — пообещала я. — Я, знаете ли, понятия не имею, почему так стало, что я лишилась способностей перед замужеством. И вернулись они ко мне только вот здесь, после того, как я едва не отдала концы.

— Как лишились? — нахмурился тот. — Так не бывает.

— А вот, — пожала я плечами.

— Асканио, все знали, что госпожа маркиза — не маг. У неё не было ауры — даже той небольшой, что есть сейчас. Никакой, — покачал головой генерал.

А поскольку он явно встречался с маркизой раньше, его свидетельство было вполне достоверным.

— Понятно, да? Показывайте ещё раз, как там вы пальцами щелкаете. Тоже попробую, — сказала я, совсем отчаявшись.

Встала и пошла к двери.

Рыжий глянул недоверчиво, но показал. Я успела увидеть миг сбора всех кончиков тех самых силовых линий. Оглядела дверь, увидела нужное и попыталась скопировать жест.

С третьего раза у меня получилось. Когда я чуть расслабилась и выпустила наружу… что? Этому не было названия. Что-то. Видимо, важное и нужное для этого действия. Всё нашлось во мне.

Прислонилась к стене и перевела дух.

— Маркиза, вы победили, — генерал поклонился мне. — Право, я уже позабыл, сколько сил отнимали у меня подобный действия, когда я им учился, очень уж давно это было. Но в детстве это даётся проще. Склоняюсь перед вашим упорством. Но вам и раньше того упорства было не занимать, — усмехнулся он.

Я сделала глубокий вдох и ещё два раза отперла и заперла дверь. Может, не забуду?

— Обед готов, — сообщила появившаяся Марьюшка. — Сейчас накроем.

О да, обед — это то самое, что мне сейчас нужно. Ноги тряслись мелкой дрожью. Хотелось пить.

Но если я одолею эту чёртову магию, мне будет проще. И всем, кто тут со мной — тоже. Так что — обедать, и вперёд.

— Как ты думаешь, Асканио, почему тот рыбный суп, который нам варит наш Марсо, никогда не бывает столь вкусным? — спрашивал генерал.

Я глянула — вроде все сыты и довольны. Дуня ушла посмотреть кого-то нездорового на соседней улице, Дарья исчезла в направлении кухни, Настёна сидела на лавке и с умилением смотрела на котов, которым отдали рыбьи головы и хвосты, и они всё это ели под столом. И мне после обеда стало попроще, уже голова так не кружилась. Наверное, сейчас придётся повторять пройденное, то есть — снова учиться запирать двери. А может быть — зажигать осветительные шарики. Или делать что-то ещё.

— Я думаю, Марсо думает только о том, чтоб накормить, а госпожа маркиза и её ближние ещё и о том, чтобы еда была в удовольствие, — благодушно проговорил рыжий маг. — Наверное, они знают какие-то секреты, как сделать так, чтобы рыба оставалась нежной и вкусной.

— Так её долго варить-то не надо, — сообщила Меланья. — В котёл опустили, дождались, пока глаза белыми станут, да и сняли с огня. Это ж не каша, чтоб её настаивать.

Оба мага с изумлением взглянули на девочку, девочка смутилась и тут же уставилась в свою пустую миску. Ну да, кто другой, наверное, мог бы и побить за обращение не по чину и за что, что глаза наверх подняла? Здесь же так все проблемы решают, иначе не умеют?

Но гости никого бить вроде не собирались.

— Скажите, госпожа Мелания, а вас учат обращаться с силой? — спросил рыжий маг Асканио.

Та с изумлением подняла голову и уставилась на мага.

— Какой… силой?

— Несомненной, — рыжий смотрел спокойно и внимательно.

Вообще — как преподаватель он смотрел. Может, дома он занимался тем, что учил магии? Как тогда тут оказался? Здесь же, ну, не по своей воле или не от хорошей жизни?

— Скажите, госпожа Мелания, у вас в семье были маги? Кто вам здесь родня?

— Нет у меня никого кровного, — вздохнула Меланья. — Пелагея Порфирьевна добрая, не прогнала, кормила, учила всему. И Женевьева Ивановна добрая, взяла к себе. Это сперва сказали, что матушка моя Пелагее Порфирьевне дальняя родня, чтобы соседи почём зря не болтали. Так Григорий Иванович сказал. А Пелагея Порфирьевна не возразила. А матушка зиму не пережила, ушла на небеса. Не знаю, не было такого, чтоб про какую-то там силу особую упоминали.

Она говорила, не глядя ни на кого. Сидела бы я рядом — взяла бы её за руку и держала, или обняла. Но я сидела между любопытствующими гостями, а рядом с ней — с одной стороны Марьюшка, с другой — мальчик Северин, тоже молча глядящий в свою миску. Правда, он приподнял голову, глянул на неё и тихо сказал:

— А я тоже не знаю, откуда у меня сила. Нет никого, и спросить не у кого.

— У вас… очень полезная сила, — так же тихо проговорила Меланья, продолжая глядеть в тарелку.

Он только вздохнул. А рыжий маг велел после обеда Меланье никуда не пропадать, потому что он хочет посмотреть, что та умеет.

Оказалось — умеет. И местами не хуже меня, просто некому, видимо, было с ней заняться. Дуня всё время бегает, потому что — то понос, то золотуха, а другого врача нет. Ульяна что-то умеет сама, но как будто не слишком много. И ещё уметь самому не означает уметь научить, а рыжий маг умел. Он даже для меня находил какие-то слова, не всегда ехидные, а уж для старательной девочки — так и вовсе.

В итоге послеобеденный урок получился для нас двоих — мы тренировались зажигать осветительные шарики, греть и охлаждать воду, запирать двери и закрывать залу от подслушивания. Генерал отправился поговорить о текущей политической ситуации с отцом Вольдемаром и ещё кем-то из местных, и Северина взял с собой для дополнительной страховки. Сегодня он ходил в целом лучше, чем в прошлый раз, но всё равно на пострадавшую ногу толком не опирался. Поэтому лучше с Северином.

И что вы думаете? Я выдохлась быстрее Меланьи. Из моих пальцев не выжималось уже ни искорки, а она создавала целые россыпи разноцветных светящихся шариков. Это ж можно нормальное, вот прямо совсем нормальное освещение делать, подумала я. Как дома. А не с плошкой и не со свечкой. Свечки нужно где-то добывать, а осветительная магия добывается из себя. Может быть, я научусь добывать её… стабильно?

Когда Меланья с совершенно счастливым лицом плюхнулась рядом со мной на лавку, я спросила у невозмутимого господина Асканио:

— Скажите, магические действия — они тренируются? Эту силу можно увеличивать в себе? Или… сколько есть, столько и есть?

— Вы о том, что устали давно, а госпожа Мелания — только сейчас? — уточнил маг.

— Да, об этом.

— Вам тяжелее, потому что вы старше. И если сила, как вы говорите, была запечатана в вас, и только здесь пробудилась, то вы ещё могли страдать от сильного отката при её пробуждении.

— А как это должно было проявляться? — любопытствовала я.

— Слабостью, головокружением, тошнотой, возможно — болью.

Я вспомнила, как меня приложило после того, как я разметала сынков Пелагеи.

— А ведь было что-то подобное. Я просто уползла к себе за печку и спала там долго.

— Вам это помогло. Вообще вы видитесь в целом здоровой, но измождённой. Отчего так?

Измождённой значит. А вот работать меньше надо, была бы ещё здоровее. Но сказала я другое.

— Наверное, тюрьма? Я полгода провела в заключении.

— Это объясняет, — кивнул маг. — Вам нужно хорошо спать и хорошо питаться, тогда будете хорошо восстанавливаться. И ещё хорошо бы мыться после серьёзных магических действий.

— Смывать их с себя? — понятное соображение.

— Да. Как вы здесь это делаете? Греете воду?

— Так баня же, — пискнула Меланья.

Во время магического занятия она не смотрела в пол, как обычно, и не прятала руки под передником, как все здешние женщины. И сейчас как будто опомнилась и снова опустила взгляд.

— Да, господин Асканио, баня, — степенно кивнула я. — Я ещё не освоила именно здешнюю, мы её только отмыли хорошенько. Но освою непременно, и приглашу вас попробовать.

Он как-то странно на меня посмотрел, но ничего не сказал.

Кажется, пришла соседка Маруся с дочками — что-то принесли, и ещё помогли готовить ужин. Я не вмешивалась, подумала — справятся, наверное. Да и встать с лавки получилось сильно не сразу.

— Не вставайте пока, — покачал головой рыжий маг. — Я бы посоветовал вам вина или арро.

Что есть арро?

— Вина нет, арро тоже, — чем бы оно ни было. — Есть самогон и чай.

— Самогон — это ваш местный крепкий напиток? — усмехнулся он.

— Именно. Ребята делают его весьма неплохо — в здешних-то условиях.

— И вы… готовы его, гм, принимать?

— Ничего другого-то нет. А после сильного страха или тяжёлой работы бывает нужно. Вы видели, каким этот дом был в начале?

— Признаться, нет, не обратил внимания.

— Вот, а я видела. Совсем не таким, как сейчас.

Пришёл кот, заскочил ко мне на колени, принялся бодать меня своей башкой. Я оглядела его и подумала, что это, наверное, Вася.

— Вася, тебя кормили? — я поняла, что и сама не прочь поесть.

Вася муркнул. Меланья поднялась и унеслась на кухню — так же быстро, как обычно. Отдохнула уже, молодец. И тут же появилась снова.

— Господин генерал вернулся, с ним отец Вольдемар и ещё гости.

Так, я надеюсь, еды хватит на всех.

Господин генерал прихромал к нам в залу, вежливо поклонился мне и спросил у рыжего мага:

— Асканио, ты же расскажешь добрым здешним жителям о тёмных тварях?

Анри не имел непосредственного опыта с тёмными тварями до нынешнего момента — только с обычной нежитью. Ну да если верить рассуждениям Асканио, а он-то должен знать, что и как — то и встречаются они намного реже, чем обычная нежить. Нежити хватает везде и всегда — она заводится на кладбищах и в старых домах, а ещё бывает — просто так живёт, потому что есть тут всегда. Тот же Асканио говорит, что это как-то связано с верованиями местности, и что люди всегда горазды во что-то такое верить, не важно, где они живут и как крестятся, если вообще крестятся. Скажем, Асканио вовсе не крестится, он верит в Великое Солнце, и утверждает, что всё остальное вторично. Солнце каждое утро восходит над миром, и даёт жизнь, а уж как жить под тем солнцем — то личный выбор и свобода воли всякого живущего.

Анри не был уверен, что всё так однозначно, но понимал — во-первых, он знает далеко не всё об окружающем мире, а во-вторых, мир велик и многообразен, и как представлять себе те могущественные силы, которые им управляют — вопрос непростой. Он не дошёл до того, чтобы полностью отрицать какую бы то ни было высшую волю, как иные учёные из столичной Академии, да и где сейчас та Академия и те учёные! А он на краю света, и тёмная тварь — вот она. И раз пошла по домам собирать жертвы — то если не остановить, то от деревни к весне ничего не останется.

Хорошо ещё, что здешний святой отец не теряет головы, и кое-кто из мужчин тоже не теряет головы. Вообще тут многие — люди бывалые, и встречали разное, но с такой напастью тоже раньше не сталкивались.

И выходит так, что и просто не оставишь без помощи и поддержки, у них магов-то нет — обученных, подготовленных. Да ещё и соотечественница тут же, в самом сердце урагана. И не просто соотечественница, а его величества Луи сердечная привязанность.

Впрочем, сейчас Анри иногда подумывал, что, наверное, его величество можно понять. Видимо, он просто что-то знал. Потому что не к ночи будь помянутая маркиза показывала себя ничуть не хуже некоторых весьма приличных мужчин — стойкой, выносливой, да ещё и обладающей изрядным мужеством — потому что ей было очень страшно, но она всё равно стояла в том подвале, и защищалась, хоть и не умела этого совсем. А теперь взяла под защиту жену и дочь тёмной твари.

В историю про котов, прогнавших тварь, Анри сначала не поверил, но потом Асканио сказал — так бывает. И видимо, покойный граф Ренар поселил у себя этих котов не зря. Неужели и раньше кто-то подобный пошаливал?

Вообще Анри пока не видел особых сложностей в том, чтобы упокоить тёмную тварь. Наверное, её можно просто сжечь? Запереть и сжечь? Или ещё как-то там поступить, чтобы совсем, с концами. Асканио на прямой вопрос сказал, что нужно смотреть на самого врага, и там уже будет видно, что с ним делать.

Но нужна помощь местных. Чтобы не считали глупостью и сказками, и чтобы не плодили воинство нежити. Их уже двое, достаточно.

Потому Анри и устроил это сборище в доме графа Ренара, то есть — в доме маркизы дю Трамбле.

Маркиза в последние дни, после пожара, как-то подобрела, и даже взялась не только кормить его людей, когда они помогали ей по хозяйству, но и присылать гостинцы ему самому. Он очень удивился, получив пирог и рыбу, и всё это оказалось весьма вкусно, повар Марсо так не умел. Но он умел стряпать печенья, и Анри велел ему сделать печенье побольше размером, чтобы положить в миску, и какое-нибудь такое, чтоб глянулось маркизе. А что может глянуться маркизе? Чем там она раньше украшала свои послания? Цветочками-розочками? Купидончиками? Сердечками? В общем, Анри поставил повару задачу, тот сначала испугался — какие ещё могут быть сердечки? Но справился — как смог. А капитан Плюи передал послание.

Что подумала о том послании маркиза и не сочла ли их всех разом ещё большими глупцами, чем они есть, Анри не знал. Да и не горел желанием узнать. Сначала — тёмная тварь, глупости потом.

Отец Вольдемар живо послал сыновей к тем, кого считал достаточно разумным, и кто мог поспособствовать. И предупредил, что обитателей двух соседних долин — такие долины называли распадками — нужно будет подождать.

Ждали в зале маркизы. Пригретая ею девочка, камеристка и местные женщины разносили какой-то напиток — ягодный, кисло-сладкий и очень вкусный. А люди прибывали — в основном мужчины, но и немного женщин тоже. Стучались, а входя, снимали шапки и кланялись. Маркиза стояла у входа и кланялась в ответ — освоила местный этикет. И правильно сделала, понимал Анри, так и надо.

Когда людей набилось уже совсем много и место на лавках закончилось, святой отец сказал:

— Слушайте меня, православные. Горе у нас, большое горе. Мало того, что потеряли мы Валерьяна, так ещё и не просто потеряли, а бесы его душу прибрали. И пока он тут у нас по земле ходит — покоя не будет никому.

— А долго ль ходить-то будет, не сказывал? — спросил кто-то бойкий.

Эх, нужно разбираться в здешних жителях. Кто есть кто. И учить их непростые имена. Пригодится.

— А тебя, Митрий, он спросить-то и позабыл, — усмехнулся святой отец. — Но если ты пойдёшь да любопытство проявишь, то с ним и останешься на веки вечные, и душе твоей неминуемо гореть в адском пламени.

— А делать-то что? — спросил Митрий.

— А вот про то нам сейчас маг с горы-то и расскажет. Пожалуйте, господин маг.

И тут вмешалась маркиза, и смотрит прямо на Анри.

— Господин генерал, расскажите людям о том, кто таков господин Асканио. Как так вышло, что он знает о предмете больше всех нас, вместе взятых.

Это было разумно, он сам не догадался. И святой отец не догадался тоже.

— Асканио Нери — мой друг и могущественный маг. Он получил образование в лучшей магической школе, какая есть на белом свете, в Фаро, это очень далеко отсюда.

— И которому из трёх орденов отдал предпочтение уважаемый маг? — произнёс дребезжащий старческий голос откуда-то справа.

О как, любопытно. Анри глянул — сидящие немного раздвинулись, и стал виден старый дед, обладатель ухоженной и длинной белой бородищи.

— А тебе, Алексей Кириллыч, что, разница есть? — полюбопытствовал святой отец.

— А вот не поверишь, отче, есть, — дед приосанился. — Ибо случалось в дни юности на государевой службе бывать в оном Фаро.

— По традиции представители нашей семьи обучаются в Ордене Света, — ответил Асканио деду с лёгким поклоном. — А после я несколько лет был магом Ордена Сияния.

Анри в целом помнил, чем ордена Фаро отличаются один от другого, вроде один для воинов, один для учёных и один для священнослужителей, но дед, очевидно, тоже что-то знал. И ведь не маг, простец. Но смотрит — будто маг.

— Благодарю вас за разъяснение, молодой человек, — поклонился дед. — И думаю, вы знаете, с чем мы здесь столкнулись.

— Я смогу окончательно убедиться, когда увижу тварь своими глазами. Пока же я видел только место, где долгое время была заперта нежить — в подвале этого дома. Заклятья, наложенные на дом графом Ренаром, не позволяли нежити выбраться наружу, но и уйти естественным путём души тоже не могли. Наш некромант смог одолеть нежить, но тёмная тварь оказалась для него неожиданностью, да и уничтожать их нужно большим количеством магической силы.

— Расскажи о нежити и тёмных тварях, — сказал Анри.

Асканио не стал сопротивляться.

— Нежить — это неупокоенная душа. Может быть безобидная, может быть злобная и нападать. Нападение — это неприятно, но преодолимо. Может быть отбито силой некроманта, силой боевого мага либо какой другой магической силой, сгодится почти всё, кроме, наверное, бытовых, ментальных и целительских воздействий. Может зародиться по причине дурной смерти — например, убийства или самоубийства, а ещё — если тело не было погребено, а душа не получила подобающих посмертных обрядов. Может выходить в мир, чаще всего — ночами. Может убивать, может не убивать. Может явиться домой, встретить там своих домочадцев и увести за собой в мир смерти. Такая нежить называется — возвращенец.

— Алёнушка, — проговорил кто-то сзади.

— Это тут есть такая особа, как раз встречает и уводит, по берегу ходит, с фонарём, — пояснила маркиза. — А добрые местные жители выносят ей поесть и выпить.

У Асканио аж брови взлетели — ещё и кормить, совсем рехнулись, так у него было на лице написано.

— Вам виднее, конечно, мне бы не пришло в голову предлагать нежити выпить и перекусить, — покачал он головой. — Но нежить можно отпугнуть и не-магу. Живым огнём, крестом, молитвой, другим святым знаком или действием. С тёмной тварью так не выйдет

— А что за тварь-то?

— В тёмную тварь может переродиться как простая неупокоенная душа, так и человек, если его деяния переполнили чашу терпения высших сил. Если он убил слишком многих невинных, если он умер и не захотел следовать туда, куда после смерти положено и принялся уводить родных. Если его деяния множат торжество смерти в мире жизни. Ваш Валериан как раз таков. Ему не страшно оружие, если даже зарубить его топором или проткнуть шпагой — его плоть распадётся, но не до конца.

— Ага, котейки его знатно подрали, но крови-то ни капли наземь не упало! — сказала какая-то женщина.

Наверное, из тех, кто был свидетелем нападения.

— Коты госпожи маркизы чуют нежить и способны защитить от неё. Но — только защитить. Обычному человеку не справиться с тёмной тварью один на один. Можно попробовать сжечь — должно получиться, но это непросто. А лучше всего — предоставить дело магам. Магам тоже будет непросто, но боевой маг вместе с некромантом справятся.

— У Валерьяна жена и дочь, они что, тоже теперь твари? — спросил кто-то из левого угла.

— Ни в коем случае. Это не моровое поветрие, не оспа и не чума. Это не болезнь, которой можно заразиться. Но жена и дочь твари в опасности — потому что одна связана с ним клятвой, другая — кровью. Он будет стараться прийти и увести их.

— Охранять, — вздохнул святой отец.

— Будем оставлять стражу в доме маркизы, — сказал Анри, поднявшись. — Мага, который сможет вызвать подмогу. И помощь придёт.

— Уж конечно, придёт! Сколько там спускаться вниз с горы?

— Мы умеем быстро, — отрезал Анри, чтобы пресечь домыслы. — Запомните: с тварью не связываться. Звать на помощь.

— Бежать, что ли? Труса праздновать? — спросил ещё кто-то сзади.

— Стоять насмерть имеет смысл там, где это может помочь кому-то ещё. В нашем случае — не может. Вас съедят с потрохами прямо на месте, и всё. А потом закусят вашими ближними, — сказал Анри как можно более весомо. — Если вы не маг — не связывайтесь.

— Как же, а огонь? — спросил подтянутый молодой человек с явной военной выправкой.

— В одиночку не справитесь и огнём, — покачал головой Асканио. — Разве что отпугнёте.

— И то хлеб.

— Бойтесь, молитесь, будьте осторожны и не сомневайтесь — звать ли на помощь, зовите непременно, ясно? — припечатал святой отец. — А теперь благодарствуй, Женевьева Ивановна, пора нам и честь знать, — кивнул он маркизе. — Темно уже на улице.

С ним согласились, и понемногу потянулись на выход, прощаясь с маркизой, та кланялась в ответ. Впрочем, им с Асканио тоже кланялись, но — издали, осторожно.

Подошёл тот самый дед, оглядел Асканио.

— Ну-ну, хорош, хорош. Как же вас к нам-то сюда занесло, такого бравого, — покачал он головой.

— Последовал за другом, — ответил Асканио без малейшего сомнения.

Наверное, дед бы ещё о чём-то спросил, но те, кто вышел первыми, забежали обратно с воплями.

— Там! Там! Идите смотрите, господа маги!

— Что стряслось-то? — спросил святой отец.

— Там Алёнушка! И Валерьян!

Я ещё от магического урока не успела опомниться, как в мою залу набилась толпа. Следом за генералом и отцом Вольдемаром подтянулась половина деревни, и ещё подождали тех, кто шёл из дальних распадков.

Правда, гости вели себя прилично. Заходили, постучавшись, грязь с ног обтаптывали на крыльце, а войдя — снимали шапки и кланялись.

— Смотри, Женевьева, кто приехал! — радостно сообщила вошедшая Ульяна, а за ней стоял и поглядывал на меня её однажды виденный родственник — купец Васильчиков.

— Доброго вечера, матушка Женевьева Ивановна. Вижу, вижу, как развернулась, — кланялся он.

— И тебе доброго вечера, Демьян Васильич, если он добрый, конечно.

— Слышал про напасть. Но напасть напастью, а жизнь жизнью. Если дозволишь — завтра загляну, парой слов с тобой надо бы перекинуться.

— Так и заходи, — кивнула я.

Ко мне тут кто только уже не заходит — и живые, и не очень. А если этот купец так хорош, как о себе полагает, то мне тоже есть, о чём с ним перемолвиться.

— Уговорились, — кивнул он и прошёл.

А Ульяна уже тащила ко мне следующего.

— Смотри, вот она. Женевьева Ивановна, стало быть.

Парень, ладно, молодой человек, был одет с претензией — не в штаны и рубаху, с жилеткой или курткой поверх, а прямо в вышитый камзол, с шейным платком и его штаны были заправлены в высокие хорошие сапоги, и с головы он снял не шапку, а треуголку с какими-то перьями и серебристой тесёмкой по краю.

— Честь имею представиться — поручик Преображенского полка Платон Ильин, — парень сверкнул голубыми глазами и изящно поклонился, шляпой помахал, прямо подмёл своими перьями мой уже не слишком чистый пол.

— Женевьев дю Трамбле, — кивнула я, в последний момент сообразив, что нужно сказать именно это, а вовсе не «Евгения Белохвост».

Правда, руку подала, и он воспринял, поцеловал и вернул на место. Смотрел восхищёнными глазами. Льняные волосы под шляпой оказались собраны в хвост примерно до середины спины, и перевязаны чёрной ленточкой. В общем, я тут у вас не рыбак и земледелец.

— А по батюшке как? — осведомилась у молодого человека.

— Александрович, — немного смутился он. — Позвольте, госпожа маркиза, выразить вам своё восхищение. Даже и помыслить не мог, что удастся увидеть воочию столь знаменитую особу.

— Какими судьбами сюда, поручик?

— Несчасливыми, полагал я, — откликнулся он тут же с улыбкой. — Но ныне я увидел вас и подумал, что это знак перемены в моей судьбе.

Так, это, наверное, нормальный светский разговор ни о чём, примета времени. Нашел кого-то, с кем можно практиковать? Или как?

— Что-то не очень верится в перемены, — усмехнулась я. — Но проходите же, сейчас нам будут рассказывать про нашу нежить. Послушаем.

Вообще генерал молодец, что затеял всё это — потому что нужно знать, против кого стоять, а стоять придётся, чует моё сердце.

Дальше сплошным потоком шли ещё гости, некоторые знакомые, некоторые нет. Всех незнакомых мне называли честь по чести, но я вскоре потерялась в именах и лицах. Запомнила только деда — лет под восемьдесят, наверное, а то и поболее, но крепок, пришёл сам своими ногами, одет был тоже не как местный рыболов, а с претензией, и на голове у него — парик, и сапоги начищены, и пуговицы серебряные блестят.

— Госпожа маркиза, — сверкнул тёмными глазами под кустистыми седыми бровями, повел мясистым носом. — Алексей Лосев, к вашим услугам.

Это не тот ли, что в Косом распадке главный? Косой распадок, я слышала, был меньше, и дома стояли не по берегу, а на склонах, и туда ещё пойди заберись. И этот, гм, дедушка, очевидно, забирается.

— Пойдёмте, Алексей Кириллыч, с барыней потом покалякаете, — ещё один дедок, если и младше, то ненамного, потащил первого за стол, на лавку у стены.

— Вот ещё, Венедикт, раскомандовался тут! — задрал нос барин, но на лавку сел.

Пришли и Дормидонт с Севостьяном, и Васька Камень, и ещё знакомые личности. Все вежливые и воспитанные, надо же. Прямо показывают себя с самой лучшей стороны.

А дальше господин генерал и господин учёный маг при участии отца Вольдемара достаточно доходчиво и организованно провели совещание по вопросу о нежити вообще и тёмных тварях в частности. Я же слушала и мотала на ус — вот оно как здесь, оказывается. Если ты вдруг маньяк-убийца, то не миновать тебе стать тёмной тварью. И после смерти тоже пакостить, если управы на тебя не найдётся. Мы все очень хотели, чтоб управа нашлась.

Правда, молодёжи не понравились слова о том, что нужно разумно опасаться и звать магов на помощь. Кажется, они были готовы пойти ловить нежить прямо сейчас. С топорами и вилами, наверное. Или с сетями — что у них тут в хозяйстве есть? И я не исключаю, что попробовали бы. И никто не знает, чем бы оно всё закончилось, но отец Вольдемар объявил сборище закрытым и отправил всех по домам. И если не первые вышедшие, то вторые точно тут же с воплями вернулись обратно, наперебой крича про Валерьяна и Алёнушку. Обоих разом.

Маги переглянулись — все трое, два больших и один юный. Генерал одним движением достал зеркало, бросил в него «быстро сюда», кивнул Северину… и через пару минут после сигнала тревоги возле лавки перетаптывался полковник Трюшон — вполне годный к магическому бою, судя по задорному выражению его лица.

— Господа, мы впереди. Под ноги не лезть, не мешать, — скомандовал генерал в наступившей тишине. — Северин, Асканио — на разведку. Северин вернётся за мной. Жак, ты сзади.

Отец Вольдемар прямо заслушался, даже рот приоткрыл, будто хотел что-то сказать, да передумал. Размашисто перекрестил всю компанию. Генерал и рыжий маг поклонились — один серьёзно, второй с вечной своей усмешечкой.

Господин Асканио и Северин выскользнули наружу, там тоже стало тихо. Их не было минут пять, или десять. Сколько там до берега идти? Недалеко. Потом Северин возник из ниоткуда, как всегда делал. Подал генералу руку, и исчезли оба.

Ну что, я подхватила юбки и бежать, и даже не сразу поняла, что отец Вольдемар схватил меня за плечо и держит.

— Сказано же — не мешать!

— А я мешать не собираюсь, и под ноги лезть. Гляньте лучше за Дарьей и Настёной, как бы их не понесло, куда не надо. Им опаснее.

Я выскользнула из дома, пробежала через двор до калитки наощупь, а потом — по дорожке, вниз, ещё вниз, мимо дома Пелагеи, и… что?

Не рассчитала в темноте, со всего размаха впечаталась в какую-то спину.

— Простите, — пробормотала я спине.

— Маркиза, я просил не лезть под ноги, — тихо и грозно сказала спина генеральским голосом.

— Молчу, отхожу, — выдохнула я.

Отошла и огляделась.

Узкий проход между двором Пелагеи и соседским выходил прямо на берег. Деревянные ступеньки с перилами позволяли не катиться кувырком с обрыва, а чинно спуститься, и потом сразу пойти на причал, выдававшийся в глубину закрытой бухты. У причала стояли корабли побольше, лодки поменьше — на берегу просто так, или в лодочных сараях. Холодало, и у берега уже был нормальный такой лёд. Причал освещала луна.

Засада пряталась в проходе передо мной — Асканио и генерал под защитой, Северина видно не было, наверное — прятался в своём недостижимом другим измерении. А впереди, прямо на досках причала, стояли друг напротив друга в пятне лунного света двое.

Алёнушка, наверное, при жизни была очень хороша. Тёмные волосы шелковистой гривой спадали на спину из-под платка и сейчас, и невероятно гармонировали с алым платьем, отороченным по горлу, рукавам и подолу белым мехом. А синие глаза на бледном лице прямо горели холодным льдистым светом, ничуть не меньшим, чем свет фонаря в руке.

Фонарь в руке освещал стоящего напротив Валерьяна — и чёрен же он был, смотреть страшно. Ещё чернее, чем вчера у меня на дворе. Стоял и смотрел — на неё.

— Идём, — проговорил он, голос звучал хрипло и очень страшно.

— Вот ещё! — а её голос звонко и чётко разносился в морозном воздухе. — При жизни с мужиками находилась, благодарствую. Иди куда шёл, да не сворачивай, ясно?

— Ты, баба глупая, пошли, кому говорят, — начал было мужик, но Алёнушка подняла фонарь и вдруг оказалась выше него на голову.

— Пасть закрой, — и шагнула вперёд.

— Убери свет, убери, — застонал Валерьян.

— А ну с дороги, — она ещё и помахивала тем фонарём в такт неспешным шагам.

Шаг — шаг — шаг — шаг… Валерьян попятился. И ещё попятился. И ещё. А потом его нога оказалась в воздухе, а тело продолжало движение, и он не сразу это понял. Шевельнулся, утратил равновесие и полетел в воду.

Вошёл в чёрную гладь без всплеска, без движения, вода не шелохнулась. Приняла — и всё. А Алёнушка рассмеялась — ух, и скрёб же по нервам тот смех! — и повернулась прямо к нашему тёмному проходу.

Шаг, шаг, шаг, я прикинула — ещё пять шагов, и деваться будет некуда. Маги переглянулись, вздохнули, Асканио повёл рукой…

Я невежливо отпихнула его и вылетела в лунный свет сама, судорожно вспоминая, что там надо сказать.

— Алёнушка, зайди за горку, я не Ивашка и не Егорка, отпусти меня, на дороге не стой, дам золотой! — выпалила я и поклонилась в пояс.

Есть ли что ей дать? В кармане передника было… что-то, и это что-то было съедобным. Я достала и протянула ей на дрожащей раскрытой ладони.

Она сверкнула на меня глазищами — ох, и жутенько! — и протянула руку. Я не отважилась коснуться её ладони, просто уронила в неё… половинку присланного мне с горы пряника. Одну я сгрызла сегодня поутру с чаем, а вторую оставила на вечер, тоже с чаем. Вот, значит, какой у нас нынче чай.

Алёнушка приняла подношение, поклонилась мне… и исчезла. Просто молча исчезла, и всё. А я поняла, что ноги не держат, и плюхнулась на холодную землю.

Сверху молча и бесстрастно светила луна.

Стремительные шаги за спиной, и меня хватают за плечо. Очень неласково хватают, между прочим.

— Вы с ума сошли, госпожа маркиза? — интересуется у меня господин Асканио.

Он только что огнём не пышет, а так — злобный, и волосы развеваются, и глаза искры мечут. Я пробую пошевелить головой — вроде получается.

— Вы о чём, господин маг? — хочу сказать громко, но после предыдущего выброса адреналина я опять без сил, и выходит только шептать.

— Почему вы помешали мне уничтожить нежить? — он снова встряхнул меня.

Ах-ах, великого героя лишили лавров победителя? Так другого врага нужно было ловить.

— Потому что увела бы она вас с собой, и поминай, как звали, — говорю я негромко, но твёрдо.

— Асканио, оставь её. Маркиза, вы весьма обяжете нас, если не будете вмешиваться, — а, вот и генерал подтянулся.

— Она не как Валерьян, она своя собственная. Видели, как она его прогнала? Уж если её испугалась тёмная тварь, то она могла и вас прихлопнуть тут, нет? И кто бы нас потом от Валерьяна спасал?

— С чего вы взяли? — Асканио по-прежнему шипит. — Она могла вас уничтожить на месте!

— Меня — нет. Её интересуют только мужчины. Если женщины обращаются с ней вежливо, она им не враг. А щадить мужчин у неё повода нет.

— Анри, они здесь все рехнулись, — говорит рыжий маг. — Какой, к Великой Тьме, не враг? Нежить это, и всё! И поступать с ней нужно, как с нежитью!

— Отчего же они тогда не объединились и не пошли на нас разом? — я хочу спать и готова сделать это прямо здесь, и не хочу вести дискуссии о нежити.

Тем более, что у меня и вправду не хватает доказательной базы. О нежити я знаю мало. Только то, что сама видела.

— Вы желаете, чтобы я объяснял вам деяния нежити? — высокомерно спросил господин Асканио. — Вы за кого меня принимаете?

— За компетент… за знающего человека, в общем. Значит, так. Хватит уже, да? Если вы в состоянии, помогите подняться. Если нет — проваливайте с дороги и не мешайте. Можете прогуляться по деревне, вдруг Валерьян где-то выплыл. Если не кончился уже.

— Это было бы слишком хорошо, если бы он от такого кончился, — вздохнул маг с таким видом, что, мол, с этой дуры взять.

— Анри, в следующий раз запри её где-нибудь, хорошо?

— Почему я? — не понял тот.

— Это же твоя соотечественница? Вот и разбирайся с ней, ты здесь главный.

— Увели бы вас обоих, вот было бы радости, — я поняла, что спорить можно до рассвета, и нужно двигаться.

Поднялась, опираясь на землю, и надо отдать должное рыжему гаду — он придержал-таки, иначе я бы завалилась обратно.

— Что же, вы думаете, какая-то там местная нежить может меня увести? — спросил он, глядя своими зелёными глазами на меня, будто хотел испепелить на месте.

— Я не хочу пробовать и выяснять, — вздохнула я. — Кто будет нас защищать, если вас даже и не уведут, но попортят? Ранят, ногу сломают, как вот вашему другу генералу? Кто будет учить меня магии, в конце концов?

— Зачем вас учить, вы сами неплохо справляетесь, — поджал он губы.

— Я бреду на ощупь, — вздохнула я. — И вправду, я не хочу выяснять, кто сильнее — вы или Алёнушка. Но если она с нами заодно против тёмной твари — то пусть себе, да?

— Нежить не может быть заодно с живыми!

— Неужели никто никогда не видел разумной нежити? — позволила себе усомниться я.

— Асканио, ты же рассказывал о каких-то сущностях, которые водятся в развалинах древних храмов? — спросил генерал.

— Ну ты сравнил, — огня в дыхании поуменьшилось, но взгляд всё ещё сыпал искры.

— Почему же? Вдруг эта особа с непроизносимым именем видит себя кем-то, кто тут поддерживает порядок? Те сущности вроде бы тоже кого-то уводили насовсем.

— Хранители древних храмов присматривают за храмами, — сказал Асканио уже тише.

— А эта особа — за деревней и её жителями. Вдруг госпоже маркизе удастся в следующий раз с ней поговорить? И та особа ответит, и сможет объяснить свои действия?

— Без меня, — хмуро сказал Асканио. — Идёмте, что ли.

Из своего странного места проявился юный Северин, и восхищенно посмотрел на меня.

— Госпожа маркиза, вы её совсем не испугались?

— Почему же не испугалась, испугалась, — я улыбнулась, но вышло как-то слабо.

— Из теней она виделась такой же, как наяву, — сказал мальчик.

— И что это значит?

— Это значит, что я никогда раньше не встречал такой нежити.

— Но если ещё раз встретишь, не лезь. Вдруг она захочет и тебя увести?

— А вы знаете специальный заговор, да?

— Меня Ульяна научила. Нужно его сказать и дать ей что-нибудь своё. Лучше всего — поесть.

Я пошла первой, и несмотря на то, что луна освещала путь, и вообще здесь я видела много лучше, чем дома, даже в темноте, какой-то камешек попался мне под ногу, я запнулась и чуть было не завалилась, но была поймана.

— На ногах не стоит, а туда же, о нежити рассуждать, — ядовито сказал господин Асканио.

— Мир несовершенен, мы тоже, — весело отозвалась я.

Когда мы выбрались из прохода, оказалось, нас там ждут полковник Трюшон, поручик Ильин, отец Вольдемар и ещё Дуня. Остальные толпились поодаль.

— Всё благополучно? — спросил священник.

— Всё, — сказала я. — Алёнушка прогнала Валерьяна и ушла. А мы посмотрели.

— Неправда, маркиза, ведь это вы уговорили нашу беспокойную гостью уйти? — живо включился в беседу Ильин.

— Платон Александрович, — строго сказала я. — Вас там рядом не было. Вам показалось.

Он вздохнул — ну, показалось, так показалось. А Дуня усмехнулась — тихо, но явственно.

Мы поднялись наверх, до моих ворот, и возле них отец Вольдемар распрощался до завтра. Генерал заверил его, что кто-то из магов непременно останется на страже, и до утра всё будет в порядке.

В большой зале нас радостно приветствовала вся моя команда — Марьюшка, Меланья, Дарёна, Настёна, Ульяна, и ещё — не ушедшие домой купец Васильчиков и Алексей Кириллыч из Косого распадка вместе со своим ближним человеком. И коты. И Пелагея, которой вернувшийся домой после собрания Гаврила рассказал, что мы пошли на берег нежить ловить.

— Вернулись? Вот и славно. Мыть руки и ужинать, — скомандовала Ульяна. — Женевьева, я и тебе тоже сказала, слышала? Сами всё накроем. А ты расскажешь, что там было.

Пока мои девы накрывали на стол — одним не обошлись, сдвинули два — мы мыли руки, то есть я на дворе лила на руки мужчинам, одноногим и двуногим, и потом Северин сделал то же для меня. А когда вернулись в дом — там уже дымилась уха на столе, и Пелагея разливала большим черпаком, а Ульяна тоже разливала, но не по мискам, а по рюмочкам.

— Хороша беленькая, — одобрил Алексей Кириллыч. — Молодец Дормидонт, наловчился делать. И как дальше думаете поступать, молодёжь?

Не знаю, кого как, а меня сто лет уже никто молодёжью не называл. Кажется, господин генерал тоже удивился.

— Асканио и Жак, можете бросить жребий, кто первый остаётся на дежурстве.

— Можно не бросать, — пробурчал рыжий маг. — Я остаюсь. Мне покоя наверху не будет, мало ли, что тут эта сумасшедшая вытворит.

«Эта сумасшедшая» — вероятно, я.

— Спать пойдёт, — пробурчала в ответ. — Благодарю всех за помощь. Но сейчас уже очень хочу откланяться.

Да-да, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?

Гости заторопились наружу, распрощались, растворились в ночи. Кажется, Северин предлагал дедам проводить их и деды вроде даже были не против, и они решали вопрос — кто даст им ориентир, и какой, и вроде бы, как-то решили. Дуню повёл домой поручик Ильин, Ульяна пошла домой с родственником, а попутно проводили Пелагею. Гости с горы ушли на гору, кроме рыжего мага.

— Господин Асканио, вы сможете спать здесь, в зале на лавке? — спросила я его. — Если что случится, коты нас разбудят, я думаю.

— Анри передавал вам сундук с книгами? — спросил он.

— Да, я его ещё не разобрала, некогда было.

— Покажите, — хмуро сказал он.

Мы пошли в мою комнату, и я там показала ему сундук. Он открыл его, выудил оттуда какую-то книгу и сказал, что больше ему ничего не нужно, потому что вина и арро у меня всё равно нет. Нет и нет, и что теперь?

Я всё равно постелила ему на лавке — пара одеял и подушка у меня нашлись. И чаю налила. Он ещё что-то бурчал, и даже раскрыл книгу, но пока я умывалась возле чёрного входа, вполне себе выпил чай и уснул, придерживая книгу рукой. Пришла Муся, обнюхала гостя, и устроилась вылизываться в ногах.

— Присмотришь, да? — посмеялась я.

Пошла и легла наконец-то спать.

Встала, впустила Ваську, тут же заскочившего в ноги, и ещё раз легла. И теперь уже до утра.

Два следующих дня обошлись без новых происшествий.

Днём мы с девами доводили до ума наш дом. Провели ревизию посуды, посчитали тарелки-чашки, потому что если новоселье, то как-то нужно кормить целую ораву. У нас хватало человек на двенадцать-тринадцать максимум, а этим количеством не обойдёмся. Здешние деревенские, да плюс товарищи, гм, с горы, без которых тоже никак. Дай-то бог, чтоб места за столами всем хватило.

О своей беде я рассказала заглянувшей на огонёк Пелагее — ну хорошо, не только на огонёк, а ещё ради смены обстановки. У неё-то дома тоже дым коромыслом, к ней приходили толковые соседки помогать готовиться к свадьбе. Свадьба в воскресенье, гости начинают приезжать в пятницу. Значит, что? Значит, новоселье будет в четверг.

И Пелагея сказала, чтобы мы ерундой не маялись. Посуду она даст, и Ульяна даст, и Ирина Вольдемарова даст. А если не хватит — то и ещё есть, кого спросить.

Хвост разговора о посуде услышал ещё один зашедший на огонёк — купец Васильчиков.

— Доброго здоровица всем в этом доме, и тебе, матушка-барыня Женевьева Ивановна, — поклонился он, войдя и сняв шапку. — Принёс я тебе подарок заморский, надеюсь, придётся к душе, — и подаёт мне свёрток в тряпице.

Я тоже поклонилась, все положенные по местному этикету реверансы выполнила и пригласила его проходить да присаживаться. И взяла у него свёрток. Развернула…

В изящной коробке, оклеенной шёлком, расписанным диковинными цветами и птицами, лежала чашка с блюдцем. И серебряная ложечка. Даже на внутренней поверхности чашки расправлял хвост красивый павлин. Божечки, откуда он узнал-то, что я люблю чашки с рисунком внутри? Я как разинула рот, да так и стояла.

— Ну что, матушка, угодил ли? — посмеивался купец Васильчиков.

— Угодил, Демьян Васильич, ты даже и не знаешь, как угодил. Благодарю тебя. Где ж ты взял такое сокровище? И что хочешь взамен?

— Говорю же, подарок, экая ты непонятливая, Женевьева Ивановна! Это в ваших Паризиях за всё что-нибудь хотят, а у нас и так просто можно, от широты души.

Я молча поклонилась ему и пошла на кухню — сполоснуть подарок, чтобы тут же налить в него чаю.

— Вот, правильно, — одобрительно закивал Васильчиков. — Чашки — они для того, чтобы из них чай пить, даже из таких непростых, ну да ты и сама особа непростая, — усмехнулся он.

А после чая я спросила купца:

— Перемолвимся парой слов? Нужен твой совет, Демьян Васильич.

— Отчего ж не перемолвиться? — согласился он.

Мы пошли на двор, там было пусто, и пригревало скупое на тепло осеннее солнышко. Но не остались на дворе, а отправились дальше вниз, и шли, пока не спустились на берег — пустынный в это время. Все рыбаки уже ушли с утра в море, и вернутся только вечером.

— Демьян Васильич, ты должен знать ответ на мой вопрос. Где можно взять шубу? Хорошую тёплую шубу, чтобы перезимовать без потерь. А лучше две, потому что Марья моя тоже всё равно что голая.

— Что ж вы, красавицы, так собирались, что шуб-то не взяли? — смеялся купец.

— Так не дали толком собраться, — отмахнулась я. — Да и не знали, что нас ждёт. А тут если уже — вот так, — я кивнула на глядящее из-за облака бледное солнце и ледяную кромку вдоль берега.

— Да, дня два-три — и снег ляжет, — кивнул Васильчиков. — Хорошо, значит, говоришь, шуба. Две шубы.

— Две шубы, две шапки, две пары валенок. Если есть унты, то ещё лучше. И чем заплатить, найду.

— Ох ты ж, найдёт она. А чем, позволь узнать? Или у тебя есть золото?

— О нет, не золото, — усмехнулась я — Не только золото.

Глядя ему прямо в глаза, достала из-за корсажа бархатный мешочек и протянула.

— Взгляни, достаточна ли плата.

Он взял, оглядел мешочек, прикинул вес на руке, и заглянул внутрь. Брови его взлетели наверх, ловкие пальцы выудили из мешочка брошь. Я встала так, чтобы было не очень-то хорошо видно, что такое мы тут рассматриваем. Солнце так и заиграло в гранях камней.

Брошь была весьма простой по форме, но непростой по смыслу. Кольцо диаметром с половину моего пальца, и по нему ровный ряд бриллиантов, достаточно крупных. В прошлой жизни у меня таких крупных и не было, хотя вообще драгоценности водились. Но куда там заместителю директора строительной фирмы до маркизы дю Трамбле!

Зато у Жени была шуба, отличная норковая шуба. Хорошая машина, и тёплый гараж для неё под домом, даже в тридцатник заводилась. Две шапки, разных, и пара унтов — из белого камуса, вышитых бисером. И сапоги на меху — раньше на шпильке, теперь уже поскромнее. И дура-Женевьева, я полагаю, пожив пару месяцев в этом благословенном месте, тоже догадалась бы поменять часть драгоценностей на тёплые вещи. Для себя и для своей Мари, потому что куда она без той Мари?

Кстати, Трезон сидела в доме Пелагеи и не высовывала носа наружу. Говорили, она вместе с мужиками наблюдала через забор, как мы выслеживали Валерьяна той ночью, и теперь опасалась. Я только надеялась, что Пелагея придумает, как применить её в хозяйстве — чтобы хоть какую-то пользу приносила. Ну и про шубу для себя пусть тоже сама думает.

Я разве что подумала о Настёне и Дарье — есть ли у тех тёплая одежда? Впрочем, они здесь зимуют уже не первый год, наверное, есть какая-то. И у Меланьи, думаю, тоже есть. Но всё равно нужно спросить.

Тем временем купец Васильчиков любовался игрой света на гранях камней.

— Ты уверена, матушка-барыня? Это дорогая вещь, камни очень чистые, и хорошей огранки.

— Уверена. Если я тут околею через месяц, мне не будет никакого дела до всех камней этого мира.

— Через месяц ещё не околеешь. К Рождеству уже может быть — дров у тебя маловато.

— А это Валерьян поганый мне всю обедню испортил. Совсем забыла про дрова. Сегодня же скажу, кто там сверху придёт, чтоб завтра присылали заготовительный отряд.

— Крута, матушка. А послушают? — он смеялся.

— Куда денутся? — не поняла я.

Он хохотал.

— Верю, матушка. С удовольствием добуду тебе шубу. И ближнице твоей Марье Яковлевне тоже. Нечего таким дамам мёрзнуть. Скажи, откуда про унты знаешь? Неужто в твоей Паризии в королевском дворце такие носят?

Я на мгновение подвисла, а потом вспомнила.

— Матушка Ирина рассказывала Ульяне и ещё кому-то, что ей отец Вольдемар унты выписал красивущие, чтоб зимой не мёрзла.

— Точно, слышал о таком деле. Кто-то из свадебных гостей должен им привезти, Павлуша, что ли.

Я не знала, кто такой Павлуша, но наверное узнаю, они ж все ко мне жить придут, эти Павлуши и прочие.

— Пойдём, провожу тебя домой. Как, прижилась уже у нас, смирилась? А то поначалу-то шибко бунтовала, — смеялся он.

— Так хочешь — не хочешь, а приживёшься. Особенно когда у тебя то пожар, то нежить, то вот тёмная тварь. И люди, за которых отвечаешь.

— Ты осторожнее, за всех-то отвечать не рвись. У нас тут всяк за себя.

— За всех и не рвусь, только за тех, кого ко мне жизнью прибило.

— Вот, смотри мне, — и ещё пальцем грозит, паршивец.

Впрочем, дома меня ждали, предъявили хорошую синюю льняную ткань в количестве — сказали, то Федора Феоктистовна прислала в подарок к новоселью, чтоб занавески сшить. Как это для чего занавески? Чтобы нежить в окошки не заглядывала, так и сказала. Внуки её старшие принесли.

Что ж, увижу почтенную даму — непременно поблагодарю. А пока… подарок на свадьбу её единственной внучке я уже придумала, тоже из шкатулки. По-маркизовски, и ни у кого такого не будет, это точно. Уж если купец Васильчиков удивился, то и они тоже… удивятся.

И до вечера мы в тот день шили шторы. Потому что — всё верно, нечего к нам заглядывать. Первым делом в спальни — мне, Марьюшке с Меланьей и Дарье с Настёной. Все карнизы оказались на месте — хорошие, деревянные. Потом будет время — можно оборочки пришить какие-нибудь, а пока попросту.

Вечером пришёл сверху дежурить полковник Трюшон — его привёл Северин. Парень хотел сразу же откланяться — но мы посадили его за стол, накормили и передали блинов генералу и его другу, рыжему паршивцу. Тот паршивец должен был прийти на следующий день — пораньше, чтобы провести со мной и Меланьей магическое занятие.

А пока полковник Трюшон развлекал нас байками про жизнь на горе, ел всё, что предлагали, пил чай — изумляясь, что пьёт и нахваливает — и гладил котов.

Коты относились к пришлым магам с уважением, и Муся приходила посторожить — ложилась под бок. Мало ли. Вася спал со мной.

На следующий день пришёл господин Асканио, он язвил, но ел-пил, и Мусю тоже погладил немного, когда она с великолепным громким мурком заскочила к нему на колени.

А потом началось занятие на отработку базовых магических умений. Свет, вода, запоры, защита. Защита давалась мне трудно, но давалась. Понемногу. И как раз в разгар того занятия нас и позвали.

— Господин маг! Господин маг! — так, это ж Володька, старший Вольдемаров сынок.

Парень влетел в дом, шапку снял, торопливо поклонился.

— Там парни… напились и сглупили. Пошли ловить Валерьяна, и сами попались.

Рыжий маг высказался о ситуации и умственных способностях её участников витиевато и быстро, и при том совершенно цензурно. Респект, уважаю. Вызвал подмогу, и собрался сам бежать, куда надо. Я тоже собралась, но меня жестко тормознули.

— А вам, маркиза, надлежит остаться. Здешние недальновидные жители и так осложнили наше непростое дело, и только вас там и не хватало. Не смейте покидать дом, ясно вам?

Мне было ясно. И вот маг, Володька и случившийся у нас Алёшка уходили куда-то, а я стояла в дверях и только что платочком им не махала.

Как не у шубы рукав — почему-то вспомнилось.

Так и есть. Стой, Женя, а потом запирай дверь покрепче, магически, как учили, и иди шей шторы дальше. Чтобы нежить в окна не заглядывала.

А если вдруг мужчины не вернутся — вот там и будешь думать, что делать. Но лучше уж пускай возвращаются.

Нет дела хуже, чем сидеть и ждать. Ждать, пока вернутся те, кто ушёл куда-то, где опасно, и куда тебя не взяли, чтобы не мешалась. Наверное, в прошлой жизни у меня было не слишком много опасностей — потому что меня брали решительно везде, более того, ещё и обижались, если я сама участвовать не хотела.

Я не могу сказать, что переживала за кого-то конкретного, нет. Скорее — за некое общее благо, которое вдруг у меня тут образовалось. Эх, будем думать позитивно, вдруг поможет?

Тут же мои девы собрались все кучкой, боялись, дрожали, мне ещё и утешать их пришлось — что всё будет хорошо, и наши справятся. Дело было аж в Еловом распадке, не рядом, и нам оставалось только набраться терпения,

Пришла Ульяна, прослышавшая о новой напасти, осталась ждать с нами. Сказала — где-то там болтается поручик Ильин, с той же компанией. Он, изволите видеть, маг, и просился, чтобы его тоже взяли в дежурства и вот это всё, деревню он знает, может оказать помощь. Но господин Асканио задрал свой породистый носище, тряхнул своим рыжим хвостищем и сказал — сами, мол, справимся. Без сопливых, значит, скользко, как-то так это прозвучало. А теперь те сопливые решили сами порешать, вдруг получится? И получилась, очевидно, какая-то ерунда.

Ульяна осмотрела наши озабоченные лица — у всех, даже у котов ощущалась какая-то тоска и неуверенность — и скомандовала:

— А ну бросьте печалиться! Придут мужики, ещё сами будем честить их на все корки! Что вы тут делали? Занавески шили? Вот и славно, продолжаем. Кто запевает?

Правда, оказалось, что запевает всё одно Ульяна, больно хорошо у неё выходило. Ну и ничего, будем с местными песнями дальше знакомиться. А то в последние дни не до песен было.

Ульяна пела хорошо, за душу брала, и пела она о знакомых и понятных материях — просватали, жених бросил, муж ушёл в солдаты и не вернулся, казаки ехали в поход и не все доехали. Где слова повторялись, можно было подпевать. Мне прямо хотелось — нужно было найти какой-то выход для всего, что сидело внутри, что сидело уже давно. О да, я уже привыкла, верно сказала сегодня купцу Васильчикову. Но привыкла — это не значит, что меня устраивает абсолютно всё.

Хотя, конечно, кто-то нехило так посмеялся надо мной. Хотела жить на Байкале в своём доме — получи. Хотела не ходить ежедневно на работу — кушай, не обляпайся. Хотела ничего не знать о делах компании, не слушать Женино нытьё о том, что всё не так и все не те, и что люди не так к нему относятся, как бы ему хотелось — всё, как вы скажете. Всё для вас, только чтобы вы улыбались.

Улыбаться не хотелось, а заунывная песня, в которой каждая строчка долго и затейливо распевалась, о том, что зовётся на земле любовью, какая она бывает и какими обломами заканчивается — самое то, чтобы под неё тыкать иголку в ткань, а потом ещё запеть про «догорай, моя лучина». Само вышло, я не рвалась. Но судя по лицам, тоже пришлось к месту, в строку и по душе.

И не думать о том, что там можно так долго делать.

Мужчины явились, наверное, через час. Мы повскакивали, только услышали, как калитка снизу открывается. Сунули шитьё Меланье и Настёне, чтобы унесли, сами свету добавили, чтоб на весь зал, а не только над нашим рабочим столом, а я выскочила наружу.

Так, вижу полковника Трюшона, вижу рыжего нашего несравненного мага, вижу поручика Платона Александровича, который радостно и громко что-то рассказывает. Так, и всё? Больше никого не было?

— Ну что? Победили? — спрашиваю.

— Как вам сказать-то, госпожа маркиза, чтоб по-честному, — усмехается Трюшон, только невесело.

Он будто помягчел немного ко мне, что ли, уже не смотрит волком и не гнёт пальцы. А чего тут пальцы гнуть? Это дома во дворцах можно было, а здесь совсем без надобности.

— Скажите, как есть, вдруг получится? — усмехаюсь я. — Проходите. Вы были без юного некроманта и без генерала?

— Генерал остался переговорить с отцом Вольдемаром и уважаемым местным жителем Афанасием, — сказал Трюшон. — Чтобы дальше не глупили, вроде как сегодня, — и зыркнул на поручика.

Тот сделал вид, что не слышит, и улыбнулся мне — радостно и открыто.

— Госпожа маркиза, весьма рад вас видеть!

И хотел ручку-то взять, только я смотрю — левой рукой берёт. А правая как-то нехорошо висит вдоль тела.

— Что у вас с рукой, Платон Александрович?

— Случайнось. Господин Нери обещал, что всё исправит.

— Ничего я вам не обещал, — холодно говорит рыжий. — Тут уж как выйдет, молитесь, что ли, как у вас тут принято. Маркиза, нам бы горячей воды.

— Найдём, — киваю я. — В каких количествах? Чашку? Миску? Котёл?

— Котёл, — сообщил Асканио.

В зале на свету стало видно, что рука поручика не просто так висит, а ещё и цвет имеет бледно-серый.

— Что случилось, Платон Александрович? Куда вы вляпались?

— В нежить он вляпался, — сообщил Трюшон. — Хотел голыми руками ловить, не иначе, — ядовито добавил он.

Я руками согрела котёл воды, его установили на столе в зале, поручика освободили от одежды — до пояса, и оказалось, что рука поражена чем-то неизвестным примерно на три четверти, серость начинается от кончиков пальцев — и завершается выше локтя. Асканио велел ему сесть, положить руку на стол и терпеть. Дальше он что-то делал с горячей водой, как-то омывал эту руку, и ещё слепящее-белый свет струился из-под его пальцев. Поручик вздыхал. Трюшон тихонечко просил у Марьи чаю и что-нибудь сжевать. Пришёл Вася, забрался к поручику на колени.

— Иди отсюда, — попытался тот спихнуть кота.

— Не прогоняйте животное, оно очевидно магическое, и приносит пользу, — заметил Асканио.

Надо же, заметил, что кто-то, кроме него, приносит пользу. Очешуеть и обделаться.

Впрочем, польза от мага была несомненна, потому что через некоторое время поручик завопил:

— Жжётся! И будто тысяча мельчайших иголок терзает мою несчастную плоть!

— Радуйтесь, юноша, что терзают, и что вы это ощущаете, — сказал Асканио. — Это значит, ваши шансы на восстановление достаточно велики.

Тот только вздохнул.

Генерал и Северин появились обычным путём — прямо посреди залы из ничего.

— Как хорошо, что хоть где-то есть островок спокойствия и порядка, — улыбнулся мне генерал. — Приветствую вас, маркиза.

— Доброго вечера, — кивнула я. — Умыться? Ужин? И может быть, наконец расскажете, что происходит?

— Ох, маркиза, я не хотел бы вас тревожить, — вздохнул он.

— Ещё чего, тревожить. У меня тут уже можно сказать, штаб и командный пункт по борьбе с нежитью, и образовался он далеко не сегодня. И кто-то ещё будет говорить мне про не тревожить! Неслыханное лицемерие.

Генерал выслушал это высказывание со вздохом, молча кивнул и сел на лавку.

— Приму всё, что дадите. Умыться, перевести дух. Ужин тоже приму.

— Вот и славно, — кивнула я. — Северин, бери ковшик, тащи своего генерала на двор умываться, сегодня вечер тёплый. Мари, Меланья, накрываем ужин.

Ужин у нас был подготовлен загодя — начистили картошку, а как только начали приходить участник операции, так Дарья и пошла на кухню ставить котёл вариться. И сейчас картошка вовсю кипела, а девы мои поспешно раскладывали по мискам огурчики, грибочки, рыбу и салат из намятых с солью и растительным маслом капусты с морковкой. Я глядела и думала — овощи-то есть, почти все. Можно делать салаты с чесноком, ту же морковку или свёклу, редька есть — её со сметаной, капусту, наверное, скоро солить — тоже закуска, небольшой бочонок солёных огурцов мне парни от Пелагеи принесли. Нужно ещё с кем-то договориться, чтобы рыбу поставляли, тоже на что-нибудь обменять. А яйца для стряпни, салатов и омлетов исправно несли Дарёнкины куры. Ну и картошки у нас запас, хорошо. Гречки бы ещё какой-никакой добыть, тоже будет славно. Голодная смерть нам уже не грозит.

Пока я думала, мужчины умылись, Асканио завершил процедуру с Платоном Александровичем, и тот понемногу шевелил пальцами, приговаривая, что не мог, совсем не мог, а теперь может, и он теперь у господина Нери в долгу. Господин Нери только задирал нос ещё выше и фыркал, впрочем, руки тоже вымыл, и за стол сел. И когда большая миска с варёной картошкой, политой маслом и присыпанной сушёным укропом, дошла до него, вполне положил себе в тарелку. И всех местных закусок тоже положил. И от рябиновки не отказался — ну да я тут не знаю никого, кто бы отказался, генерал вон тоже пьёт да нахваливает.

На сладкое сегодня были оладьи с вареньем и со сметаной — кто как больше любит. Умели всё, и остатки сметаны со стенок миски последним куском вымазал полковник Трюшон.

— Кто б мне раньше-то сказал, что так вкусно, — вздохнул он.

А генерал молча поклонился — я, мол, тоже согласный, вы не думайте. Не думаем, ничего не думаем, просто хотим знать, чего ещё опасаться.

— Рассказывайте, господа, — жестко сказала я, отослав Настёну спать, а Дарью с Меланьей на кухню — убирать посуду.

Генерал поглядывал на Платона Александровича, но тот только сопел. А потом вздохнул и начал говорить. Оказывается, сегодня у Гаврилы Григорьевича случилось что-то вроде мальчишника, и гуляли по этому великом поводу в Еловом распадке, в доме Фёдора, первого помощника означенного Гаврилы на корабле «Быстроходный». Жена Фёдора Марья спаслась куда-то к соседке и сказала, что вот как солнце утром взойдёт, тогда она дома и появится, и ни мгновением раньше. А мужики — и парни — хорошо приняв на грудь рисовой водки, вывалили на двор, там орали песни, выясняли, кто сильнее, и ещё что-то, столь же важное, а потом решили пройти до берега — проветриться. Остатки водки взяли с собой.

То ли Валерьян приманился на водку, то ли на весёлую компанию, в которой у него были приятели — сейчас уже и не узнать. Но почему-то великие герои решили, что нужно его победить, и первым в неравной борьбе пал Фёдор, то есть не до конца пал, он в целом живой, просто у него язык отнялся, и половина тела, и господин маг, в смысле Асканио, говорит — может быть, ещё и восстановится. Ещё пятеро получили что-то вроде мелких чёрных ожогов — потому что пытались Валерьяна схватить. Не преуспели. А потом уже дошло, что дело нечисто, и что в деревне сейчас есть маг сверху, и надо звать на помощь. И отправили Володьку поповича, а Платон Александрович удерживал Валерьяна, чтоб тот не сбежал — магической преградой и разговором, и по ходу того разговора тоже вляпался.

Когда появились маги, Валерьян схватил Платона за руку и хотел утечь вместе с ним, но Платон не дался — как-то отколдовался, сказал — сам до конца не понял. Но рука его подвела, удержать защиту он не смог, и Валерьян утёк-таки. Маги поискали и не нашли. Пьяных и увечных разобрали по домам, к кому-то вызвали Дуню, а Асканио отправился спасать руку Платона Александровича. Генерал же имел беседу с отцом Вольдемаром и старейшим жителем Елового распадка Афанасием, дедом пострадавшего Фёдора, и очень надеется, что эта беседа будет иметь какой-то результат.

— И какого же результата вы ждёте, генерал? — спросила я.

— Да что тут, выманивать его нужно, да и кончать с ним, — махнул рукой генерал. — Слушайте, что ли, что думаю. Сейчас расскажу.

Все мы, включая не до конца восстановившегося Платона Александровича, не сводили с генерала глаз и были готовы внимать.

— Нашего друга нужно приманить чем-то таким, от чего он никак не сможет отмахнуться, и дать ему бой на наших условиях, — начал генерал. — Скажи-ка, Асканио, как мы можем уничтожить эту вот конкретную сущность? Теперь ты его видел, и можешь сказать более определённо.

— Тут сложнее поймать, чем уничтожить, он трусливый, как ящерица, чуть что — отбрасывает хвост и бежать, — ответил рыжий маг. — Если его обычная нежить испугала и прогнала, а ему такая должна быть по силе на один зуб. А от нас сегодня и вовсе сбежал, как только учуял.

— И чем мы можем стреножить его, чтобы не утёк? — генерал глянул на Северина. — Что скажешь?

— Я могу попытаться преградить ему путь, но вдруг не выйдет? — спросил тот.

— Должно выйти, — серьёзно сказал генерал. — Обязательно должно. Твои преграды непреодолимы.

— Для живого, а про такое мёртвое я не знаю. Маркиз де Риньи, наверное, не успел рассказать мне о тёмных тварях.

— Потому что они встречаются в сотню раз реже обычной нежити, — отмахнулся господин Асканио. — Где бы он взял тебе тёмную тварь для упражнений? А нежити хватает.

— Хорошо, Северин пытается удержать, а мы с вами бьём, — генерал оглядел господина Асканио и полковника. — Теперь следующий вопрос: как бы нам его заполучить. Туда, где нам удобно с ним встретиться, и в такое время, когда нас не нужно будет судорожно собирать со всех окрестностей.

— Давайте приманим, — влез Платон Александрович. — На что он приманится? На выпивку? На людей без защиты?

— Вообще на тех, с кем связан, у нас же есть жена и дочь, как я понимаю? — спросил Асканио.

— Рехнулись, да? — не стерпела я. — Какие, к бесу, жена и дочь? Жену он и так замучил совсем, а дочь мала ещё. Придумали, значит, на ребёнка приманивать!

— На ребёнка, кстати, приманить легче всего, потому что его живая кровь, — раздумчиво сказал Асканио. — Она должна неимоверно манить и притягивать.

— Может быть, на вас? И ваша кровь тоже сгодится? — злобно поинтересовалась я у него.

— Давайте приманивать просто на кровь, для начала — нашу, — генерал глянул на меня — мол, успокойся, никто не собирается трогать ребёнка. — А уже если не выйдет, тогда и будем соображать, что мы ещё можем. Хорошо бы заманить его на берег, и там встретить.

— Вода — защита, — кивнул Асканио. — В прошлый раз он не смог добраться до нас через воду, и вообще ни до кого не смог, только туда, где он обычно пребывает. И начал с начала после того случая тоже не сразу.

— Да, весь день было тихо, — кивнула я, подумала и добавила: — Может, его на меня приманить? Он же пытался меня убить один раз. Испугался, что я найду его склад нежити, а я и нашла с вашей помощью.

— Вообще-то тоже неплохо, — кивнул господин Асканио. — И что, вы готовы предложить себя в качестве приманки?

— Всё лучше, чем Дарья с ребёнком, — пожала я плечами. — Я-то хоть что-то могу ему сделать, ну или хотя бы попробовать. А они — ничего. И у меня коты.

— Коты с вами на берег не пойдут, — покачал головой Асканио. — Они охраняют дом, как и защитные контуры.

— Значит, у меня есть вы, — пожала я плечами.

И вправду, что терять? Даже если я не выберусь из этого всего, то есть, если мужчины меня не спасут, но поймают и уничтожат Валерьяна — будет уже хорошо. Всё не просто так.

— Маркиза? — генерал смотрел недоверчиво. — Вы что сейчас сказали?

— Что слышали, то и сказала, — невежливо ответила я. — Вы тут думали про Дарью и ребёнка — так они ни спрятаться не смогут, ни убежать, ни в рожу плюнуть, потому что одна воспитана в уважении к папеньке, хоть бы и такому негодящему, а вторая привыкла жить в страхе и повиновении.

— А вам нашего героя уважать вовсе незачем, — раздумчиво кивнул генерал. — И вам в голову не придёт жить в страхе и повиновении. Господа, может быть, начнём всё же с нас?

— Давайте начнём с меня, — встал Платон Александрович. — Он меня ел, но не доел, захочет же доесть?

— Тоже годится, — кивнул господин Асканио. — Недоеденная жертва привлекательна. Вы сможете создать себе хотя бы защиту? — он глянул на Платона Александровича недоверчиво, будто сомневаясь, что тот вообще умеет колдовать.

— Смогу. Для этого одной руки и той подвижности, что у меня ещё сохранилась во второй, будет достаточно. Продемонстрировать?

— Поберегите силы, — отмахнулся генерал. — Если вас ставить в центр, они могут понадобиться.

— Меня в центр, Платон Александрович ранен, — сказала я.

— Господин Ильин — подготовленный боевой маг, хоть и держится иногда так, будто студент-недоучка, — сказал, сощурившись, генерал. — И я бы предпочёл опираться на мужчину и подготовленного мага, чем на…

— Чем на женщину, и мага без году неделя? — подсказала я. — Не подготовленного, и того самого студента-недоучку?

— Вы научились защищать себя?

— Нет ещё, но если на мне будет защита — Валерьян не подойдёт.

— Но он может вынырнуть из теней очень близко от вас, вы просто не успеете ничего сделать, — сообщил господин Асканио.

— Вы приглядите, — отмахнулась я. — И он может так поступить ну хоть с кем из нас. С Платоном Александровичем тоже.

— Тоже-то тоже, но он мужчина и маг, а не придворная дама и не… — начал полковник Трюшон, до того молчавший.

— И не фаворитка его величества, вы это хотели сказать? — сощурилась я. — Договаривайте уж.

Полковник, кажется, немного смутился.

— Прошу простить меня, маркиза.

— Принимается, проехали, — отмахнулась я.

— Итак, подводим итоги. Приманивать тварь будет господин Ильин, — произнёс генерал, оглядев нас всех. — Мы будем поблизости в засаде — Асканио, Жак, Северин и я. Остальным не подходить близко, а лучше не высовывать носа из этого дома. Приступим завтра в сумерках, как жители разойдутся по домам, чтобы не было случайных жертв.

Возражений не случилось. Я уже думала было подниматься и гнать всех по домам спать, когда от кухни прибежала встревоженная Меланья.

— Госпожа Женевьева, там пришла ваша госпожа Трезонка, и зачем-то позвала во двор Дарёнку с Настёной! И те пошли, мы с Марьей Яковлевной не смогли их задержать!

Я опомниться не успела, как уже бежала впереди Меланьи коридором к чёрному ходу. И увидела распахнутую в холод дверь и мою Марью, зажавшую рот ладонью и с ужасом пополам с беспомощностью в глазах. Да-да, что делать-то?

На крыльце сидели оба хвостатых, и Вася, и Муся. Хвосты мотались из стороны в сторону, шерсть вздыбилась, того и гляди — бросятся. А к калитке медленно брели Дарья и Настя — медленно, еле переставляя ноги. Как бы нехотя. Настю уже уложили спать, и Дарья, видимо, подняла её, просто набросила на плечи поверх сорочки ветхий платок, да ноги обула в лапти, а сама как была, так и пошла. Настя тихонько хныкала.

У калитки стояла Ортанс Трезон, и нетерпеливо хлопала себя рукой по ноге.

— Дарья, стой! — сказала я самым командирским голосом, на какой была способна.

Конечно, у них должны быть амулеты, но всё равно! Или… они же не стали их снимать, скажите, что не стали!

Дарья не обернулась, шевельнулась Настя.

— Настюша, стой! Поворачивайте! — я ломанулась с крыльца, в три шага преодолела расстояние до них обеих, отпихнула с дороги и встала перед Трезон.

— Отлично, все в сборе, — проговорила Трезон по-франкийски. — Что-то вы не торопились, маркиза!

— А должна была? — я обернулась и сказала Дарье: — Проваливайте в дом, обе. Кому сказала?

— Стоять, ни с места, — сощурилась Трезон. — Теперь наконец-то будет по-моему!

— Мамочка, а почему у той страшной госпожи нет тени? — прозвучал в тишине Настёнин голосок.

Я приглянулась… вашу ж мать!

— Ты кто? — прямо спросила я Трезон по-франкийски. — Не сметь мне врать!

Вцепилась в неё взглядом, как это делали отец Вольдемар и маг Асканио, глаза в глаза. И так мне стало жутко, не передать словами. В сто раз хуже, чем когда я говорила с Алёнушкой. Что-то подобное было лишь раз — когда здесь, во дворе, под солнцем я случайно поймала взгляд Валерьяна.

— Я Ортанс Трезон, — проговорила вредная баба, потом поправилась. — Я… была Ортанс Трезон. Теперь я… нечто большее.

И так смешно прозвучало из её уст это «нечто большее», что я не удержалась и фыркнула.

— Ага, три раза большее. Не хочу быть столбовою дворянкой, хочу быть владычицей морскою? Ну, хотела одна, было дело. Да только плохо всё кончилось, не слышала?

Я отчаянно боялась отвернуться, потому что пока я её держу — подойдёт подмога. Но не могла понять, почему не уходит Дарья и не уводит ребёнка, что её держит-то? Господи, помоги, что называется!

Я сделала ещё шаг к Трезон, не отводя от неё взгляда, и увидела, как её глаза постепенно заволакивает чернота. Захотелось что-то в неё швырнуть, не знаю, почему, я пошарила в кармане, наскребла там горсть крошек от памятного печеньица и швырнула ей в лицо.

Она как взвизгнет, как закроет глаза руками, да как завоет, и сзади коты мои как завоют, и люди тоже как заорут в кучу глоток разом! Земля шевельнулась, и вокруг меня заколыхались тени — нечёткие, колеблющиеся и отвратительно чёрные. Отдалённо напоминающие людей. И снова звуки как отрезало.

Заплакала Настёна за моей спиной, что-то зашептала ей Дарья, они придвинулись ко мне. А дурища Трезон открыла свои страшные глаза… Что делать-то, господи? И не только господи, а все, кто тут есть, как защитить своих и прогнать чужих?

Вокруг нас троих как стена воздвиглась какая-то, очень жуткая. И частью этой стены была Трезон, да что она такого вытворила-то, что стала такой? Или всегда была, потому её сюда и спровадили? А меня тогда почему? Чего ты мне не сказал, старичок-бурундучок?

Я вспомнила разговоры мужчин о крови, обтрогала ещё раз карманы, но ножа не было, нет у меня привычки ходить с ножом. Была иголка — хорошая крепкая иголка с большим ушком, ею я сегодня весь день шторы подрубала. Выташила из грудки передника да воткнула в палец. Выдавила кровь — капли три, что ли.

— Помогайте, кто тут есть. Господи, помоги. Старичок-бурундучок, помоги, а третье имя возникло на языке всё равно что само собой: — Алёнушка, помогай! Ты местная, ты тут всё знаешь!

Кровь упала на землю, я не разглядела, куда, но мне показалось, что из земли пошёл дымок. Из мёрзлой земли, на минуточку. И Трезон как подпрыгнет, как завертится на месте, да как завопит!

— Это не я! Это всё не я! Это она! Это из-за неё я здесь! Это она преступница и отравительница, я должна была только смотреть за ней, и всё! Заберите её, кто хочет, заберите, и отпустите меня домой! Я не могу больше здесь быть, я не могу жить в этом убогом доме, есть эту ужасную рыбу, спать на этой жёсткой лавке! Я не понимаю, как она может! Я не понимаю, почему она тут прижилась! Почему она моет стены и полы, и стряпает, и шьёт, и не стонет! Я так не могу! Заберите меня! Верните меня домой! Скажите его высокопреосвященству, что я не могу здесь больше! Да если бы я знала, я бы никогда не согласилась! Да пропади оно всё пропадом, вечно эти мужчины впутают в свои дела, и бежать! То в другой город, то в другую страну, то на тот свет! Проклятый Арно, почему ты меня бросил! Как мошенничать, так вместе, а как отвечать — то мне одной!

Она так самозабвенно вопила, что не заметила скользнувшую сзади тень. Тень подошла и взяла её за плечи, вопль мигом стих. И снова наступила гнетущая, страшная тишина, как будто нас троих отрезали от нормального мира.

Тень встряхнула Трезон, та тихонько пискнула.

— Молчи уже, — проговорила, и я узнала Алёнушку.

— Приветствую тебя, — сказала ей, и поклонилась в пояс.

Настёна снова заплакала за моей спиной, всхлипнула Дарья.

— И тебе привет чужеземка, — сказала та, и глянула на нас своими невозможно синими глазами.

— Нечего сегодня дать тебе, уж прости. Назови, что желаешь, отдам, если буду в силах, пусть только Дарья с дочерью спасутся.

— Это ж венчанная супруга и дитя того, чернущного? — спросила местная нежить.

— Точно. Он их забрать хочет, я не даю.

— Правильно не даёшь, нечего баб и детей забирать. А это твоя? — и ещё раз встряхнула Трезон.

— Говорит — моя, я не уверена. Не то её заставили, не то сама за мной увязалась, хотела прощения для сыновей и чего-нибудь для себя.

— Сыновья пускай сами спасаются. Поздно, ничем она уже им не поможет. Не нужно было ей с чёрным уходить, его посулов слушать.

Тьфу ты, значит — и вправду с Валерьяном спуталась, вот дура!

— Ты заберёшь её?

— Если я заберу её, ограда схлопнется, и вам никогда из неё не выйти. Она невольно не дозволяла, а я по воле да по твоей просьбе. Ещё подержу немного.

— А что делать-то с той оградой?

— Только с той стороны её можно снять. Тому, кто силён и могуч.

— Там такие есть, — выдохнула я. — Только б догадались.

— Да уж догадаются, — Алёнушка всё ещё держала сопящую и вздрагивающую Трезонку за плечи. — А пока колдуют, ты скажи: кто это хотел быть владычицей морскою?

— Да старуха одна, ты разве не слышала?

— А не доводилось.

— Сказка такая есть. О том, как жили-были старик со старухой у самого синего моря, старик ловил неводом рыбу, а старуха пряла свою пряжу…

— И что с ними было? — тихонечко спросила из-за моей спины Настя.

Я отчаянно не помнила, как там у старика оказалась рыбка, то есть события-то помнила, но без красивостей, потому что Алёшкино детство закончилось давно, и сказки Пушкина вместе с ним. Но была готова говорить, просто потому, что она попросила, и Настя попросила, хоть и дико это звучало в такой момент.

Но тут тишина снова взорвалась какофонией звуков — а невидимое кольцо вокруг нас как вспыхнет!

— Смогли, — удовлетворённо кивнула Алёнушка. — Потом, значит, доскажешь. Ну, бывай. Теперь-то кто-нибудь до вас сюда доберётся.

Она ещё раз встряхнула Трезон и исчезла вместе с ней. А мы втроём оказались в теперь уже пламенном кольце. Дарья с Настей тут же прижались ко мне, а я обняла их. Вместе выстоим.

Когда в кольцо шагнул человек, и с тем шагом оно погасло, у меня враз ослабли ноги. Девы отцепились от меня, и я даже не слышала уже, что там, с ними, потому что звук снова куда-то делся. Опустилась на мёрзлую землю, и тут пропала картинка — я не видела ничего, а затем и не ощущала. Ни прибежавших котов, ни подхвативших меня рук.

Анри успел только подхватиться с лавки, не забыв трость, и двинуться за маркизой — он не вполне понял, причём тут госпожа Трезон. Северин унёсся вперёд, за подопечной девушкой маркизы, а Анри оставалось только поспешать в меру подвижности увечной ноги. И то, с каждым днём нога позволяла ему всё больше, просто не нужно забывать об отдыхе, о чём ему постоянно твердил Асканио. Ну ничего, вот разберёмся с тёмной тварью, там и отдохнём.

— Господин Анри, пришла госпожа Трезон и выманила из дома жену и дочь тёмной твари. Госпожа маркиза побежала их спасать, — доложил Северин.

Анри вышел на крыльцо. И где теперь искать ту маркизу? Коты вроде бы и хотели куда-то рвануть, но будто не видели, куда. Сидели. Тянули шеи и мотали хвостами. Впереди у калитки клубилась какая-то серая дымка, и в этой серой дымке не было видно ни маркизы, ни помянутой Трезон, ни женщины с девочкой — родственниц твари. Что за чёрт?

— Понимаете, господин генерал, — быстро говорила девочка, которую Асканио взялся учить магии, — она постучала, госпожа Трезон то есть, и Дарёна открыла. О чём-то они там быстро поговорили, а потом Дарёна дверь-то прикрыла и пошла к себе, вернулась с Настёной. И они пошли. Мы с Марьюшкой Яковлевной её звали, но в неё как бес вселился! Выскользнула, и вперёд! А потом ещё и те штуки сняла с себя и с Настёны которые ей Женевьева Ивановна дала. Сняла и бросила куда-то во дворе. А потом за ними и Женевьева Ивановна убежала, а сейчас не видно никого!

— Северин, что ты видишь впереди? — вдруг некроманту дано увидеть больше?

— Преграду. Можно сжечь, могу и я попробовать.

— Пошли. Асканио, Жак, вперёд.

— Я с вами, господин генерал, — это был Ильин.

— Ваше право, я вам не командир, но от помощи не откажусь.

Они пошли впятером с разных сторон — к той непонятной дымке возле забора, в центре её, если Анри верно помнил, должна быть калитка. Вдруг из той дымки как раздастся вопль, да как захлебнётся! Господи, что они там делают!

Вопль прозвучал, будто выстрел, и будто сигнал, потому что из земли враз возникли и выросли чёрные фигуры. Больше всего это было похоже на нежить, на обычную нежить, с какой случалось биться, и какую случалось жечь. Держать одной рукой трость было неудобно, руки нужны обе, поэтому Анри просто подошёл поближе, вколотил ту трость в мёрзлую землю — получилось, но с толикой магической силы, оперся на неё и сосредоточился.

Анри насчитал десяток врагов — это что, уведённые и убитые той тварью? Ничего так послужной список у рыбака! И чем только ему все эти люди не угодили?

Впрочем, жечь их удавалось ничуть не хуже, чем врагов из плоти и крови. Ограниченная подвижность привлекала к Анри внимание — к нему старались подобраться не только те, кого он сам себе назначил в противники, но и те, кто наступал на Жака и Северина. Впрочем, Северин выпустил из ладони тоненькое щупальце и хлестал им, будто кнутом. От каждого удара на противнике оставался серо-пепельный след, их становилось всё больше и больше.

Жак просто выпускал огненные плюхи одну за одной, тварь напротив него уворачивалась и гнулась, демонстрируя чудеса гибкости и упорства. Но пару-тройку раз он, всё же, попал, и в этого, и ещё в одного. Асканио прицельно разил воинство тьмы слепяще-белыми молниями, они пугались, метались, отпрыгивали и отскакивали, но по ним тоже прилетало. Нежить валилась наземь, потом поднималась, отряхивалась, и шла снова — некоторые уже прямо с дырами от асканиевых молний, но это никак не сказывалось на их подвижности и опасности.

Вот Жак зазевался и дал себя коснуться, и взвыл, но собрался и в ответ разнес ранившую его тварь в клочья. Вот спрятавшийся за бочкой однорукий Ильин тоже сжёг одного из врагов, стало чуть прощё.

Правда, у оставшихся их раны, или что это такое у нежити, начинали понемногу затягиваться.

— Северин, что за ерунда?

— Не знаю, господин генерал, — выдохнул тот.

— Асканио, почему они восстанавливаются?

— Их питает наша тварь.

— Где он засел?

— Не узнаем, пока не перебьём этих.

Это сопротивлялись отчаянно, но их оставалось всё меньше. Вот уже и пятеро, а вот и вовсе трое.

Он возник внезапно, Анри почувствовал — и обернулся. Сзади зашёл, тварь такая. Тварь, впрочем, и есть.

Анри спустил пламя с обеих ладоней, оно красиво объяло фигуру твари, опалило, обуглило, но не убило. Ещё раз — и тоже не убило.

Ильин выпустил несколько молний, но тварь словно поглощала их — ему не было ничего, а вот поручик сначала скрючился возле своей бочки, а потом и вовсе завалился.

— Северин, бросай, Жак добьёт последних. Преграда для твари, чтоб не утёк больше.

Мальчик подскочил и начал плести своё некромантское заклятье. Но кажется, делал это недостаточно быстро.

— Снимай амулет и выпускай наружу силу, — скомандовал ему Анри.

Будет страшно, ну да не страшнее, чем тёмная тварь.

Тот поспешно стянул с шеи свой крест и сунул в мешочек на поясе, но тварь уже переместилась за спину Асканио. Анри поразил его ещё одним огненным зарядом, тот замедлился, а Асканио обернулся и подсёк его своей белой молнией.

Кажется, именно этот вид силы твари наименее по нраву. Таким владеют только орденские маги из Фаро, какой-то редкий сплав магии жизни, целительства и атакующей силы. Тварь заметалась, но барьер Северина стоял и держался. А Асканио методично бил в разные части того, что когда-то было телом человека, а теперь уже им, очевидно, не являлось.

Жак добил его подручных, плюс, кажется, немного отошёл Ильин, приподнялся, вылез из-за бочки и помог добить. Анри же держал поток пламени, не давая твари возможности уйти из-под молний Асканио и как-то испортить защитный барьер, и снова утечь. И это было единственное, что он мог, не сходя с места.

Вопль Северина резанул по ушам — оказывается, кто-то из неживых был не вполне добит, поднялся и подкрался сзади, а парень так увлёкся защитным барьером, что не обратил внимания. Анри пустил в гада молнию, тот упал, но упал и Северин.

Мелкая фигурка метнулась от крыльца, подхватила Северина и пропищала что-то вроде «держитесь, не вздумайте мне тут!». Барьер, заколебавшийся было, восстановился.

Ещё кто-то из неживых подполз к крыльцу, где сейчас не дрались, но на него напали коты — с воплями, как котам и полагается, и, кажется, порвали в клочья.

Оставался сам Валериан — так его, кажется, звали при жизни. Он уже съёжился и скрючился, и даже присел… но тут пошатнулся Асканио.

— Соберись же, соберись, мы его сейчас добьём, — прошептал Анри.

Тот собрался, выпрямился, послал свой слепящий луч с двух рук… и почти такой же сияющий луч сорвался откуда-то с тёмной стороны двора, где вроде бы не было никого. Соединился с асканиевым, сплавился и ударил по твари. Тварь завизжала тоненько… и перестала быть, Анри прямо почувствовал этот момент, когда перестала быть.

Серая дымка у калитки, с которой всё началось, вспыхнула огненным кольцом. Кажется, внутри метались какие-то тени, и Анри вдруг понял, что он единственный, кто вообще стоит, хоть и с опорой. Выдрал опору из земли, пошёл туда. Бросил на себя защиту, шагнул... Огонь тут же опал, будто дожидался мага. На земле три фигуры, двое плачут — вдова и дочь твари, третья лежит с закрытыми глазами. И никакой нежити. Анри понял, что снова понадобятся обе руки, отбросил трость, поднял эту третью и шагнул с ней наружу. Наверное, несколько шагов нога выдержит.

Но он уже попросту никуда не дошёл. Как вытащил маркизу из магического огня — так и сел вместе с ней наземь.

Кажется, сегодня можно никуда больше не торопиться. Они уже успели.

Я пришла в себя на чём-то жёстком. Но не на земле, земля холодная. К утру иней, в тени снег. Тут же тепло и сухо. Надо открывать глаза и понимать, что происходит.

Открывши глаза, я увидела потолок. Деревянный потолок, кое-где с сучками. Хорошо мне известный потолок, я мыла его своими руками, два раза. Второй раз — после пожара.

Пока не двигаюсь — всё в порядке. Ничего не болит. Нужно попробовать пошевелиться. Но осторожно, потому что коты подпёрли мои ноги — с одной стороны и с другой.

Что ж, удалось. Ничего и не болело, но… сил не было. Просто не было. Значит, спасибо тем, кто притащил меня сюда и уложил на лавку.

— Смотрите, маркиза очнулась, — это Северин, откуда-то сбоку.

— И сейчас встанет и куда-нибудь снова побежит, — судя по голосу, Астальдо не сказать, что бодр и полон сил, но язвит, как обычно.

— Далеко не убегу, — я пытаюсь смеяться.

— Вы обладаете невероятной способностью находить приключения, не выходя из собственного двора, — усмехается где-то рядом генерал.

Мне удаётся сесть на лавке и чуть оглядеться.

Так, мы все в зале, всё верно. Столы отодвинули, а в углу у нас тут что-то вроде больничной палаты — лавки в ряд, и на каждой кто-то лежит.

— Все живы, да? — спрашиваю я тихо и хрипло.

— Да, кроме наших знакомцев с теневой стороны мира, — говорит генерал.

Он сидит, опираясь на стену, на соседней со мной лавке, лавка стоит торцом к стене. Здоровая нога опущена на пол, увечная вытянута. И похоже, мне под голову сложили его плащ — хороший плащ, чёрный и суконный.

— Вы хотите сказать, что… их больше нет? — не верю я.

— Асканио сказал — нет. Я ему верю. Верю не в последнюю очередь потому, что мне нравится такое положение вещей.

— Вы его… уничтожили? — вообще тут, конечно, прямо лазарет-лазарет.

Асканио бледный до зелёного цвета, его лавка вдоль стены, и он тоже на ту стену опирается. Полковник Трюшон лежит ещё на одной лавке, его глаза закрыты, а на соседней — Платон Александрович, тоже с закрытыми глазами, этот сейчас кажется совсем юношей, чуть старше Северина. Вроде бы, оба дышат. Рядом Северин, и Меланья поит его чем-то из чашки. Я сразу же понимаю, что у меня тоже горло пересохло. Что я делала-то?

Ох. Сказки местной нежити рассказывала. Или Алёнушка не нежить?

— Так, где Дарья с Настей, и где Трезон?

— Вашей ближней дамы мы не видели, а вдова твари с дочерью целы, только перепуганы. Суровая целительница напоила их обеих каким-то зельем и уложила спать, — сообщает генерал.

— Алёнушка увела Трезон, — говорю я.

— Та неживая дама, которую вы тут прикормили? — он снова усмехается.

— Она спасла нас сегодня. Трезон пыталась увести Дарью с дочкой, и на неё смотреть-то было страшно, не просто прогонять. И уж конечно, она не собиралась уходить по доброй воле и без добычи.

— Про Трезон что-то говорил Алёшка, — подняла голову Меланья. — Вроде она там с кем-то у ворот разговаривала, а потом ушла.

— И где тот Алёшка?

— Пошёл воду греть на кухню, сейчас вернётся.

— Да так согреем сейчас, — начала было я, но меня прервал господин Асканио.

— Вы для начала с лавки поднимитесь.

— Хватит ехидничать, нам тут всем, как я понимаю, досталось. И нужно разобраться, что это было-то.

— Вы бы не болтали, оба, — вошла Дуня, и казалось, что её странно белое лицо ещё страннее обычного, и ещё сильнее похоже на маску. — Господин маг, вам что было велено? Лежать. Вот и лежите. Пока не оклемаетесь. Женевьева, ложись-ка тоже, тебе господин генерал вон какую щедрую подушку пожаловал, сказал — раз уж вы живы, вас нужно устроить с комфортом.

— Благодарю вас, — кивнула я генералу, тот улыбнулся.

Дуня пошла к полковнику Трюшону, осматривала его, что-то делала. Асканио не сводил с неё прищуренных глаз.

— Мы, конечно, очень хотим знать, что было у калитки, но теперь, я думаю, рассказ может подождать до завтра, — сказал генерал.

— Наверное, вам нужно сегодня остаться здесь? Вас не потеряют наверху? Мы сейчас придумаем, что постелить, — так, надо позвать Марью, пусть распорядится.

— Госпожа Мари и госпожа Ульяна уже занялись, — генерал прямо не сводил с меня глаз. — Скажите, что вы делали там — с нежитью?

— Я же сказала, — отмахиваюсь. — Да, у Трезон не было тени. И я не знала, что делать, и даже про возможность облить кипятком не подумала. Когда на вас так смотрят — почему-то думается очень плохо, — вообще мозги отказывают, если честно.

— Честно, не знаю, что можно испытывать в таком случае. У меня единственный способ разговора с нежитью — бить. Жечь, — уточнил он со своей обычной усмешкой.

— Я не умею жечь, — пожала плечами я. — Поэтому пришлось сначала звать на помощь, а потом сказки рассказывать.

— Говорю ж я, она безумна. Какие ещё сказки! — шипит со своей лавки господин Асканио.

— А мне кажется, госпожа маркиза вполне в уме, — продолжает усмехаться генерал, или улыбаться? — Рассказывайте, маркиза. Кого вы звали, и что из этого вышло.

Я рассказала — про страшные глаза Трезон, про её слова о муже и о том, что ей тут всё надоело, про горсть крошек от печенья.

— Это от вас привезли тогда. Положи я его на стол — давно бы съели, не я — так ещё кто-нибудь. А так — уже второй раз польза, — пытаюсь усмехнуться я.

— Почему второй? — тут же спрашивает генерал.

— Первый был, когда господин Асканио хотел уничтожить Алёнушку, хотя уничтожать следовало вовсе не её. По правилам, ей нужно что-нибудь дать, и у меня была половинка того печенья. Она взяла, и не стала нас уводить. А сегодня я позвала её, она пришла и помогла. Держала этот дурацкий купол, или круг, или что это было, и говорила, что если его не держать, то он схлопнется, и от нас троих ничего не останется. А потом круг вспыхнул, она взяла Трезон и ушла. И дальше я уже не помню.

— Дальше Анри пришёл за вами, — сказал господин Асканио.

— А почему вы? У вас же нога? — не поняла я.

— Потому что все остальные уже выбыли из числа бойцов к тому моменту, — генерал снова улыбался. — Слушайте, никто не отваживается сказать, так я скажу. Мы победили, так?

— Так, — согласился Асканио.

— Тогда нужно выпить.

— Будет совсем не лишним.

— Марью попросим, где она, кстати? — я ещё раз оглядела залу.

Марья появилась как в ответ на мои мысли — со стопкой каких-то вещей, похожих на шерстяные одеяла.

— Госпожа Женевьев, вы очнулись! — стопка плюхнулась на ближайший стол, а она подбежала ко мне. — Да почему же с вами здесь всё время что-то случается! Это всё гадина Трезон, я знаю, я знаю!

— Она приложила руку, это точно, — кивнула я. — Слушайте, давайте завтра обо всём этом? А сегодня пить и спать, что ли.

— Вы говорите, как солдат, маркиза, — взгляд серых глаз генерала вновь упёрся в меня.

— Я говорю, как могу. Мари, тащи выпить. И закусить.

— Ульяна сейчас принесёт. Она пошла до себя, и кого-то отправила к святому отцу.

— Ну да, ему бы знать, конечно. И ещё интересно, что видели соседи.

— Утром узнаем про соседей…

— Сейчас пить, да. Дуня, а что там с полковником и Платоном Александровичем?

— Живы, — встряхнула руки Дуня. — Если к утру проснутся — всё хорошо. Обоим досталось. Тут бы мага жизни, но его нет.

— Ничего себе вы захотели, — Асканио сверлил её взглядом.

— Будто сами не знаете, — дёрнула она плечом.

— Знаю, — не стал спорить он. — Возможно, утром я смогу что-то для них сделать.

— А пока молчите, — отрезала Дуня. — Марья принесёт поесть и выпить, и давайте-ка на боковую.

Марья принесла, и Ульяна тоже прибежала — вместе с родственником. Купец Васильчиков оглядел всех нас и восхитился.

— Христово воинство, не иначе, — покачал он головой.

— Как можем, Демьян Васильич, — откликнулась я. — Все живы, что уже хорошо. Остальное утром.

— Значит, дождёмся того утра, — согласился он.

Еду принесли и раздали, выпить тоже раздали, и чай.

— Господа, мы победили, — просто сказал генерал. — И дамы, — кивнул мне. — И пусть это будет конец истории, а дальше — уже следующая.

Я была согласна — насчёт следующей истории.

— Вы же придёте на новоселье? — спросила я. — Все?

— Очевидно, придём. А когда? — живо откликнулся генерал.

— Наверное, послезавтра, — сказала я, подумавши. — Мы постараемся успеть.

— Говорите, если нужно помочь.

— Я подумаю, спасибо, — кивнула я. — А сейчас, господа, я вас покину. Предлагаю вам чувствовать себя, как дома. Располагайтесь. Увидимся утром.

Я поднялась на ноги, опираясь на лавку и потревожив котов, которые тут же соскочили на пол и показали готовность идти за мной.

— Вы ж не дойдёте, — генерал тоже поднялся и оперся одной рукой на трость.

— Мы с вами оба ослепительно хороши, — заметила я светским тоном.

— Уж какие есть. Зато мы живы, — сказал он с легким поклоном. — Вашу руку, госпожа маркиза.

Я дала ему руку, смотреть на это без смеха было невозможно. Вдвоём в сопровождении котов мы добрели до моей спальни.

— Дальше справитесь? — спросил он.

— Постараюсь, — кивнула я.

Он ещё раз внимательно меня оглядел.

— Скажите, маркиза… у меня в голове не укладывается, вы — и нежить. Как это вообще?

— Как-как, — вздохнула я. — Как вышло. Посмотри в глаза чудовищ, да? — я чуть было не сказала «помните, да?»

В последний момент сообразила, что он никак не может этого помнить. Но на мгновение мне показалось, что я стою с кем-то из юношеской тусовки, с кем до сих пор запросто, и до сих пор всё понятно, и до сих пор много общего.

— Желаю вам никогда больше не смотреть в глаза чудовищ, маркиза, — серьёзно сказал он. — Смотрите на более приятные вещи.

— Благодарю вас, — поклонилась я. — Желаю спокойной ночи. И позовите ко мне Мари, будьте добры.

— Непременно, — он тоже поклонился. — Доброй вам ночи.

Марья помогла раздеться, а я потушила оставшийся от генерала магический свет. Уже в темноте пришли коты и легли. Спокойной ночи.

В этот раз старичок-бурундучок пришёл во сне, а не в бессознательном состоянии — ради разнообразия, вероятно. Я не шла по лесу, а сидела на берегу, на большом удобном камне, и даже ветра не было, и снег не шёл, а чтоб не холодно сидеть — подложила плащ. Тот самый чёрный суконный плащ, которым меня ссудил генерал — чтоб я лежала на лавке с комфортом. Или очень похожий на тот. Я сидела, смотрела на волны, набегающие на берег — это же одна из тех вещей, на которую можно смотреть вечно, верно? Вот я и смотрела. И как всегда в таком сне, не ощущала ни времени суток, ни боли, ни усталости.

— Сидишь? — усмехнулись знакомым голосом рядом.

— Сижу, — откликнулась я. — Хоть бы сказал, как тебя называть, что ли. А то, можно сказать, давние знакомцы, а как обратиться к тебе — я и не знаю.

— Зови Петром Иванычем, — почему-то усмехнулся старичок, восседающий на соседнем камне.

Петром Иванычем звали моего деда по отцу. Но этот старичок на него нисколько не походил, потому я позволила себе усмехнуться.

— Как скажешь, — и поклонилась. — Так что, Пётр Иваныч, извели мы врага? Али нет?

— Это смотря какого врага, — вот ведь, тоже всё бы ему усмехаться, ровно как господину генералу.

— Валерьяна. Как его — тёмную тварь.

— Это точно, чернущий он был, не продохнуть, — согласился дедок. — Ты молодец, что не дрогнула. Мужики не успели бы, если бы не ты да Алёнка. Мёртвых порешили бы, конечно, но живых бы не спасли. А вы молодцы, спасли. Что дальше делать думаешь?

— В смысле что думаю? — не поняла я. — У меня разве есть варианты? Жить дальше. Вон новоселье затеяли, послезавтра. Ты-то, поди, не явишься? А я бы тебя позвала, — сама не знаю, зачем так сказала.

— Ой ли? — вот, снова усмехается, да они сговорились все.

— Ну а что? Ты мне иногда полезное говоришь. В час по чайной ложке. Значит, от тебя больше толку в моей здешней жизни, чем от иных соседей, которые пользы не приносят, а за стол сядут непременно, и кормить их придётся. А припасов у меня не сказать, чтобы много.

— С припасами не пропадёшь. Главное — смотри в оба, и не пропадёшь, — заверил меня дедок в своей неповторимой манере.

— Да я уж поняла про смотреть в оба. Это непременно. А как денег заработать, чтоб по соседям с протянутой рукой не ходить? Подсказал бы, что ли.

— Подсказал бы, если бы нужда была, — ещё и хихикает, паршивец. — А то учёного учить — только портить.

— Толку-то с моей учёности здесь, — хмыкнула я. — История у них тут совсем другая, и дома я не строила в таких условиях, у нас всё проще было. И потеплее чуток, и перепад высот не такой большой, как здесь. И материалы другие. И продавала другим людям, и вообще всё иначе было. Вот скажи, что ты знаешь про наш мир и наше время?

— Ничего не знаю, — покачал головой дедок. — Глядишь, может, и расскажешь мне, что у вас да как, любопытно.

— Всё иначе, — вздохнула я. — Никакой магии, всё сами.

— Если б никакой магии не было, ты бы и тут не смогла.

— Да ладно, я всё равно пока, как собачка — что отработала, то и воспроизвожу.

— Так все через это проходят. Те маги, что с полоборота молниями швыряются, знаешь, сколько лет учились каждый?

— Не знаю, — честно сказала я, а потом вдруг брякнула: — И Дуня что ли?

Почему я решила, что Дуня тоже так может? А кто ж его знает-то, особенно во сне.

— И Дуня тоже, ещё почище некоторых, — усмехнулся дедок. — Не обижайте там её, она баба хорошая.

— И не думали, мне она вообще очень нравится. По пустякам не болтает, всем помогает, всегда знает, что нужно делать.

— Ты тоже по пустякам не болтаешь, всем помогаешь и знаешь, что делать. Не проморгай в следующий раз, когда то знание понадобится, — подмигнул мне дедок, сошёл с камня, оборотился в полосатого зверька, и был таков.

Ну вот, наболтал и сбежал, как у него и в обычае. А мне что прикажете делать?

С этой мыслью я и проснулась. Сначала не поняла ничего, потом сообразила, что просто ещё не рассвело. Часов нет, время по солнцу, а солнце ещё и не думало всходить. Но для кого-то это не было помехой, потому что в коридоре разговаривали — негромко, но недобро. Я осторожно поднялась с кровати, показала котам кулак, чтоб не смели спрыгивать и подавать голос, подошла к двери и прислушалась.

— Вот и ступайте, куда шли, ясно вам? — Дуня как всегда, спокойная и бесстрастная. — А лучше вообще лежали бы, пока ноги держать не начнут. А то за стену держитесь, и туда же — командовать.

— Я шёл посмотреть, что именно вы собираетесь делать. Потому что речь идёт о жизни моего друга, и мало ли, что деревенская знахарка может намешать в лекарство, — а господин Асканио, как всегда, язвителен.

— Я могу сначала предложить каждый из компонентов вам, — сообщила Дуня. — И результат тоже. Если вас это устроит.

— Меня не устраивает, что моих друзей лечит какая-то полуграмотная особа с края света!

— Вас-то не спросили, — я так и увидела, как Дуня пожимает плечами. — Будете сами в силах — займётесь. А пока шли бы спать, что ли. Всё польза.

Ещё и с насмешкой такой — вполне в его стиле, в общем. И что, нашему великому магу не нравится, когда с ним так же, как он сам? Да и что мы вообще знаем о Дуне? Примерно ничего. А она, может быть, училась ничуть не меньше, чем он!

— И ещё мне подозрительна вся эта защита, которой вы обвешались с ног до головы, — продолжал он. — От кого это вы тут защищаетесь? От здешних рыбаков? Так они эту вашу защиту даже учуять не могут. И уж наверное, им всё равно, кто вы есть, и за какие преступления вас сюда отправили.

— Отчего же за преступления? — о, Дуня тоже умеет усмехаться, раздраконили человека. — Вы хотите сказать, что тоже повинны в множестве смертей? И ваши жертвы были сплошь невинны, как у нашего почившего, надеюсь, Валерьяна?

— Я сопровождаю друга, и собираюсь произвести исследование местной природы, нравов и обычаев, — сообщил маг-зазнайка.

— Вот и занимайтесь вашими нравами и обычаями, и не мешайтесь под ногами у нас, грешных, которые пробавляются тем, что врачуют ближних в меру своих слабых сил. И вообще, дайте пройти. Вода в крынке есть в зале. Отхожее ведро — там же, в углу. Не нравится угол — ступайте на двор. А здесь вам делать нечего, разве хозяйка дома дозволила вам везде ходить и совать свой нос? Еле ноги носят, а туда же — расскажем всем, да ещё не просто так, а о нравах и обычаях. Нечего тут рассказывать, ясно вам? Хотите изучать — отправляйтесь к аборигенам, они тут недалече живут, за три распадка. Не бойтесь, не съедят, они в целом мирные. Все обычно живыми возвращаются.

— Не какой-то деревенской бабе мне указывать.

— И что же вы никак не можете отвязаться от той деревенской бабы? Прилипли как банный лист, и всё, деваться от вас некуда!

— Кто прилип? Я прилип? — и возмущения в голосе даже больше, чем изумления.

— Так не я же. Дайте пройти, что ли. Вроде и не толстый, а весь проход загородил.

Дуня фыркнула, что-то пошевелилось, и шаги прошуршали в сторону кухни. А другие шаги — в противоположную сторону. Мне же было любопытно — что такого увидел залётный маг в нашей Дуне? И ведь оба — тоже те ещё учёные, которых учить — всё равно, что только портить. Но долго думать не вышло, я вернулась в постель и снова заснула.

А много позже, когда я уже пробудилась окончательно, и даже коты уже покинули меня и ушли наружу на поиски пропитания — наверное, их кто-то выпустил из комнаты — оказалось, что с рассветом на моём дворе образовались в количестве мёртвые тела. Те, что лежали в моём подвале, да Ерошка из Косого распадка, которого увёл Валерьян, ещё неизвестные люди — и Ортанс Трезон. Про Ортанс рассказал Алёшка — что она вышла к кому-то к ограде, говорила по-франкийски и называла его «Арно», а потом ушла с ним.

А вместо самого Валерьяна — кучка пепла в том месте, где, как оказалось, его добили соединённые усилия двух магов, Асканио — и кого-то второго, никто не знал, кого. Все пришлые были посчитаны, а местные не сознавались. И день начался с того, что отпевали тех, кого можно было отпеть, а кучку пепла развеяли над волнами, и для того едва стоящего на ногах мага Асканио вывезли на лодке в открытое море. Но он сказал, что это необходимо — чтобы тварь больше не вернулась.

Значит, сделать, как нужно, и пусть не возвращается.

Новоселье мы собрали буквально из ничего и на коленке. Зато — реально всем миром.

После эпической битвы и похорон молчали, сидели, как пришибленные, не могли разойтись — тем самым составом, которым бились. Ровно до тех пор, пока генерал не поднялся с лавки и не сказал громко:

— Госпожа маркиза, мне кажется, что все мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Позвольте сейчас откланяться, и прислать к вам людей, которые позаботятся о ваших нуждах.

— Каких ещё нуждах? — не поняла я.

— О припасах и прочем. Господа, подъём, — кивнул он своим.

Те поднялись. Полковник Трюшон держался на ногах плохо, но держался. Северин уже вполне оклемался — бегал только в путь. Асканио ходил медленно и смотрел волком на Дуню, вот ведь вредное существо. И не позволил ей никак себе помогать, только фыркал. Платона Александровича, в себя пришедшего, но на ногах не стоящего, утром унесли в дом Филимошки Рыжего, рядом с домом Васильчиковых, где тот обретался, не имея собственного дома, да и не испытывая в нём нужды, как я поняла. И мы остались нашим женским царством — Марья, Меланья, Дарёна, Настя. И коты. И я.

Впрочем, не успел отбыть генерал, как сверху с помощью Северина прислали куль муки, и разом с ним тамошнего интенданта. Капитан Огюст Дрю, парень лет тридцати, был высок, тощ, черноволос и кудряв, он неуклюже поклонился, а потом сказал:

— Госпожа маркиза, мне поручено провести ревизию ваших припасов и доложить, чего недостаёт.

Вот так, значит, доложить.

— Пойдёмте, молодой человек.

Ну что, осмотрели наши запасы, потом Дарёна с Настёной сводили его поглядеть на куриц и поросят, а потом он сообщил, что всё понял, генералу доложит, но, по его мнению, просто нужно переправить сюда некую часть того, что есть наверху. И договориться, чтобы часть рыбы, которую по договору поставляют наверх, просто сразу же несли сюда, и всё.

В целом меня это устраивало, я поблагодарила расторопного молодого человека, и передала благодарность за заботу генералу. И пригласила господина капитана на новоселье. Тот чуть в обморок на месте не упал — как же, сама маркиза дю Трамбле пригласила его в свой дом, пусть этот дом и вовсе не дворец, и находится где-то на краю света.

Дальше думали с забежавшей на огонёк Ульяной — кого пригласить и как им всем передать.

— Так не беспокойся, передам. Все узнают, кому надо.

— И пусть приходят в первую очередь со съестным, — добавила я. — Потому что нашими усилиями мы всех накормим, конечно, но потом сами на бобах останемся.

Вообще в девяностые и нулевые мы все ходили друг к другу в гости с чем-нибудь к чаю, и даже самые пропащие приходили с каким-нибудь печеньем или шоколадкой. Так что — ничто не ново под луной.

Ульяна вышла на двор, что-то там делала — в одиночку, прошу заметить — и довольно скоро вернулась, сообщив, что дело сделано. Я подивилась про себя, но ни о чём спрашивать не стала. Будет нужно — узнается ещё.

Вообще, конечно, можно было и майонез сделать самим, и салаты им заправить, и ещё кое-что… но времени уже в обрез. Поэтому — чуть позже. Завтра мы просто показываем, что сделали из пустого захламлённого дома, населённого нежитью, а всякие вкусности и разносолы у нас ещё впереди. Зима длинная, чует моё сердце, ещё не раз будем гостей собирать. Пока же просто поставим тесто на пироги, да побольше.

А вечером затопили баню — впервые, раньше руки не доходили вот совсем. С удовольствием вымылись, да баннику пара оставили, всё, как полагается.

К слову, я случайно узнала, что некоего нашего домового прикармливает Меланья. Мол, пока нежить в доме была, он уходил, прямо как коты, а теперь вернулся. Ну, я вечером тоже налила собственноручно молока в блюдце и призвала «батюшку-домового». Утром блюдце нашли не просто пустым, но прямо вылизанным, и я не стала спрашивать Васю с Мусей, кто именно это сделал. Так здесь положено — значит, будем делать и мы.

А наутро в дом набились помощнички.

Ульяна пришла самой первой, мы ещё только чай пили, и с шутками да прибаутками подняла всех на ноги и организовала. Потом подтянулась Пелагея — и привела мальчишек, которые, всё же, ночевали у неё в доме, и мне пока было некогда бороться. Может, и ладно? Поглядим, в общем. Пока же они с готовностью отправились колоть дрова.

К вечеру мы сварили много рыбной похлёбки и много картошки, напекли пирогов с разными начинками, нарезали всякой закуски. Рыбы нам доставили в течение дня от нескольких адресатов, пожелавших остаться неизвестными — свежей, солёной и копчёной. Свежая ушла в уху, остальную красиво разложили на блюда и выставили на стол. Наварили морсов — с мёдом и кисленьких.

Из столов соорудили огромную композицию — типа, один большой стол, вокруг поставили лавки. Скатертями меня тоже ссудили, или подарили, я уже и не знаю. Ложек было много, наверное, хватит всем, как и мисок, и чашек. И стопочек. Во главу стола положили вилки — штук десять нашли.

Марья суетилась, что меня нужно красиво одеть — как положено, в общем. Я наотрез отказалась от придворного платья, и просто надела комплект из красной шерсти с вышивкой — какой надевала в начале, когда только пыталась обжиться в этом месте.

Что, всего два месяца прошло? А как целая жизнь. Или её какой-то большой и значимый кусок.

Гости потянулись в сумерках. И несли всякое — полезную утварь, посуду — миски и чашки, ложки с вилками, и вкусное. У кого грибочки особые, у кого редька хорошо уродилась, у кого сметана свежая, жирная, у кого куры яйца несут особо крупные. Ульяна посмеивалась — вот на месяц попозже если, там бы уже капусту наквасили, и сало посолили, и колбасок из кишок наделали, и ещё что-нибудь.

Мысль о том, что мне придётся делать колбаски из кишок, внушала ужас, но может, я так справлюсь? Найду, кто сделает это лучше меня, и уговорю поделиться?

Про присмотром Федоры Феоктистовны внуки принесли небольшой бочонок солёных огурцов — аккуратненьких, в пупырышках, и стоило приоткрыть крышку — чесночно-укропно-хреновый дух прямо поплыл по залу. Почтенная дама сказала, что солит невестка, но солит хорошо. Невестка стояла тут же, рядом, готовая поддержат даму, если вдруг отец Вольдемар отвлечётся, но он не отвлекался. Красавица Софья шла между ними разодетая — как-никак, последние дни в невестах.

Прибыл и счастливый жених, Гаврила Григорьевич, с братом, ой, с двумя братьями! Самый младший в семейке имел то же лицо, но льняные волосы, вел себя вежливо, от роду ему было лет двадцать, не более, и счастливая матушка звала его Павлушей. Оказывается — прибыл накануне в отпуск по случаю братниной свадьбы, потом должен отбыть обратно к месту службы в губернский город Сибирск, где состоит в чине коллежского регистратора при канцелярии генерал-губернатора.

Вот так, оказывается, третий-то братец у них путёвый! Вёл себя вежливо, кланялся, сидел при матери, а мать даже помягчела немного, смотрела не так сурово.

К слову, братцы Вороны принесли рисовой водки. Молодцы, правильно. Столько выпивки, сколько в них помещается, у меня просто нет. Хорошо, что сами о себе позаботились.

Алексей Кириллович из Косого распадка пришёл со своим ближним человеком и подарил две книги. Я глянула — язык местный, какие-то исторические сочинения. Почитаем, непременно почитаем. С ним пришла Дуня, и принесла мешочек, в нём были какие-то баночки. Потом посмотрю.

Демьян Васильич принёс алый шёлковый… халат? У меня чуть глазки не выпали, как я увидела эту невозможно алую ткань — среди здешних довольно сдержанных красок во всём, и в природе, и в людях. По алой ткани рассыпались золотые цветы, и как же это было красиво! И сказал — не подойдёт, так что другое из этой штуки для себя сделаете. Ну охренеть подарки, в общем.

Платон Александрович просто пришёл своими ногами и принёс… гитару. И сказал, что не имея за душой почти ничего, готов отдариться песнями и танцами. Удивительно, что.

А потом явились гости с горы — отмытые, разодетые и благоухающие. И все на своих ногах, разве что генерал с тростью. А подарили они вино и что-то вроде коньяка.

— Это, госпожа маркиза, когда вы вновь победите врагов и останетесь без сил, — генерал с улыбкой протянул мне крупную фляжку.

Я открыла пробку и понюхала — да, коньяк, или что-то, очень на него похожее. Поблагодарила.

— Это просто к трапезе, — были предъявлены три бутылки какого-то тёмного вина. — И, можно сказать, сувенир с далёкой родины из моих личных запасов. На особый случай — найдётся же у вас такой, я думаю?

Последние две бутылки были пузаты и солидны, и судя по пробкам в оплётке, внутри было что-то игристое.

— Маркиза потеряла дар речи и не рада лимейскому вину, — рассмеялся полковник Трюшон.

— Я сегодня то и дело теряю дар речи, но я весьма рада вашему визиту. И подаркам рада тоже, благодарю вас, — кивнула я. — Прошу садиться.

И дальше понемногу дело пошло. Начали с речи отца Вольдемара о том, что Поворотница весьма рада новым жителям. Дальше ещё что-то говорили, желали долго и радостно жить в этом доме, а ещё обсуждали предстоящую свадьбу, предстоящую зиму, как скоро наступят холода и как скоро ляжет снег — мол, подзадержался в этом году, будто ждал, пока Женевьева Ивановна в новом доме устроится.

Ну вот, значит, и погода с природой за меня. Спасибо старичку-бурундучку?

А когда почти всё съели и порядочно выпили, взялись танцевать на свободном месте. Платон Александрович играл что-то разухабистое, ему подыгрывали на взятых со стола ложках и какой-то небольшой дудочке, а потом он отдал инструмент Павлуше Ворону, и тот взял, а сам подошёл ко мне.

— Маркиза, вы ведь не откажетесь танцевать?

Я рассмеялась.

— Платон Александрович, мне очень приятно, но я не танцую.

— Как так? — он не поверил.

— Так сложилось.

И мне очень повезло, что Женевьева не танцевала, потому что как бы я иначе выпутывалась? Я ж и близко не знаю ни менуэтов, ни сарабанд, контрдансы видела вполглаза, и то только потому, что пару лет назад приглашали на корпоратив преподавателей, и они какие-то простейшие вещи разучивали со всеми прямо там. И так объясняли и так на всех смотрели, что выходило даже у тех, кто отродясь ничего не танцевал. И это мой единственный опыт, больше не знаю ничего.

— Тогда давайте петь, — сказала Федора Феоктистовна. — Ульяна, запевай!

Ульяна, ничуть не смущаясь, запела что-то величальное — как у нас на горе, да на бережку высоком, да стоит новый дом, а кто же в нём живёт, а Женевьева-свет Ивановна, а руки-то у неё, как золото чистое, а глаза-то как яхонты заморские, и что-то ещё, и как-то очень гладко у неё выходило, загляденье просто. Прямо вспомнилось, что в прошлой жизни был телефон, и на него всё снимали, а тут — только сохранить в памяти, никак иначе.

— Женевьева, ты тоже певунья, я помню, — улыбнулась Ульяна.

— Я подумаю, — кивнула я.

Платон Александрович под гитару спел о чёрных очах, которые не забыть, если увидел хоть раз, а я подумала — всё одно пропадать, так отчего не прямо сразу?

— Не дадите ли гитару, Платон Александрович?

— С огромным удовольствием, — то протянул инструмент.

Не пела я давно, не играла ещё давнее, но вдруг не опозорюсь? Наверное, от меня не ждут больших умений, если Женевьева не пела? Потому что пальцы-то отвыкли от струн!

Я с юности люблю романсы. Но Женя не любил их категорически, кривился и хмурился, и я забросила. Но сейчас-то никто не станет кривиться!

И я взялась петь про белой акации гроздья душистые, скорее немного подыгрывая себе, чем полноценно аккомпанируя, но — как уж смогла. Руки-то тряслись.

Однако, встретили моё сольное выступление весьма благодушно, просили ещё. Ещё — потом, нужно тренироваться, вот.

Что, выходит, жизнь есть и на краю мироздания, так? И не самая худшая, так?

У меня есть отличный дом, печь топится, вокруг если не одни лишь друзья, то расположенные ко мне люди, их тут есть сколько-то. Значит, будем жить.

Анри сидел за столом и дивился.

На новоселье маркизы Женевьев дю Трамбле в поселении Тихая Гавань стол ломился от еды. Но эта еда разительно отличалась от знакомых ему королевских пиров, и обитателям королевского дворца в Паризии, наверное, и в голову не могло прийти такое есть. Поварам — приготовить, и слугам — подать.

Тут же за стол набилось несколько десятков человек, и все ели да нахваливали. И если он что-то понимал — часть закусок принесли гости, а остальное было приготовлено на здешней кухне… маркизой и соседками? Или она только командовала, она умеет?

Маркиза сидела рядом с ним, благосклонно на всех глядела, не морщила нос, не кривила губы, ровно всем улыбалась. И сыновьям её прежней домохозяйки, которые уже крепко выпили и говорили несколько громче, чем следовало бы. И каким-то, очевидно, соседкам, что пришли, сели и придирчиво осматривали зал. А что тут пока осматривать-то — чисто, да и всё, и окна занавешены. Но если Анри что-то понимал в маркизе — та сделает всё так, что будет и удобно, и элегантно, и тепло, и сделает очень скоро.

Да, в доме было тепло — топилась печь, а сейчас ещё и надышали, уже открыли дверь на улицу, потому что не просто тепло, а ещё и душно. Клонило в сон, и после всех событий последних дней это ничуть не удивительно, ведь времени отдохнуть выпало очень мало. Это здесь нежить, а наверху — обычная жизнь крепости. И против нежити солдаты никак бы не помогли, потому что магических способностей не имеют, разве только ещё кого-нибудь бы сожрали и увели. Так что — хорошо, что их тут не было.

О, вот, кажется, запели. Конечно, магический обряд позволял понимать всё, что говорится, и даже правильно на это отвечать, но какие-то тонкости, наверное, оставались недоступны. В песнях и слова ставились не по порядку, а как-то, и выходило всё равно хорошо. И бывало, что изменялись эти слова так, что с ходу не признаешь, но — красиво. И сейчас сестра купца Васильчикова пела что-то заздравное про маркизу, называя её по-местному, ей отстукивали ритм ложками. Вот диво-то!

Дальше пели ещё и ещё, а Арни не знал здешних песен, и мог только слушать. И думать.

Сегодня с утра случился внезапный и внеплановый вызов из дома. Домом здесь следовало считать всю Франкию разом, не размениваясь на отдельные её части. Анри ожидал связи ещё только через две недели, как примерно и договаривались, но ощутил зов сегодня на рассвете.

Его дозвался учёный из Академии мэтр Камю, а говорил с ним герцог де Лок, один из старых придворных, начинавших ещё в пред-предыдущее царствование, и знавший Анри с детства.

— Анри, дома неладно. Я сам не знаю, для чего вам об этом говорю, вы всё равно не сможете вернуться и что-либо сделать. Но — от странной болезни скончался принц Франсуа, третьего дня. Признали отравление, но никто не смог назвать яд. Он был самой мощной и сильной опорой трона, он умел говорить и с третьим сословием в парламенте, и с чернью на улицах, и с простецами, и с магами. И защититься тоже умел, и защитить, в случае чего. Его величество Луи, да продлит господь его дни, не способен ни на что из названного. На улицах толпы недовольных, парламент требует больше прав, его величество не готов говорить с депутатами и предоставлять им какие бы то ни было дополнительные права кроме тех, что они уже имеют, даже если они думают, что им этого не достаточно.

Вообще, что-то такое и начиналось накануне отъезда Анри сюда — беспорядки в столице, изменнические речи в парламенте. Но тогда у короля имелся младший брат принц Франсуа, который мог и в парламенте сказать, и толпу на улице разогнать, не прибегая к пушкам. А теперь, выходит, нет. Но Анри в самом деле не имеет возможностей для возвращения. Если он попросит завтра увезти его отсюда, его, конечно, увезут. Хоть Васильчиков, хоть Вороны, хоть кто-то другой. И путешествие займёт… сколько? Полгода? Год?

— Подумайте, как открыть сюда двусторонний портал, — сказал Анри герцогу де Локу. Должны быть возможности. Пока же…

Он отчитался о том, что произошло на вверенной ему территории за два месяца. Как занимались обустройством, как привели в себя личный состав, как бились с нежитью.

— Тёмная тварь? — оживился учёный академик. — Настоящая тёмная тварь? Вы очень рисковали, господин герцог.

Герцог де Монтадор может быть и рисковал, но генерал франкийской армии и обученный боевой маг просто делал свою работу, он так и сказал.

— И тёмной тварью была уведена госпожа Ортанс Трезон, присланная сюда его высокопреосвященством Флери разом с маркизой дю Трамбле. Больше среди подданных его величества жертв нет.

— Его высокопреосвященство тоже отдал богу душу не так давно, — сообщил герцог. — Никто не знает, для чего ему была та Трезон, кажется, её муж и сыновья — казнённые преступники.

— Она тут ходила по деревне и везде совала нос, и, кажется, порочила перед местными маркизу, а маркиза успешно от неё отбивалась.

— А что маркиза? — тут же откликнулся де Лок. — Жива?

— Вполне, — кивнул Анри. — Обустраивает дом, оставшийся от графа Ренара. Позвала половину деревни на новоселье.

— Эта везде выйдет сухой из воды, — кивнул герцог. — Удивительно живучая особа!

Из воды, к слову, маркизу он, было дело, достал вполне мокрой. Но кому до того есть дело? И Анри не стал говорить, что маркиза ещё и с частью местной нежити договорилась. Слишком уж неправдоподобно сейчас всё это звучало — нежить, тёмные твари. Само по себе — очень даже, а вот в разговоре с де Локом о домашней политике — почему-то нет.

Зато он сказал, что нужны припасы, много. Потому что зиму ждут со дня на день, и на некоторое время прекратится подвоз продуктов местными. Поэтому — чем больше, тем лучше.

Герцог серьёзно отнёсся к просьбе, и в открытый портал Анри были выданы мука, солонина, копчёности, сыры, вино, яблоки и арро. И что-то ещё, интендант Дрю прямо плясал вокруг от радости. Теперь, говорит, всё выглядит не так плохо, как было.

Следующий сеанс связи назначили через месяц — что-то там должно было накопиться, какие-то энергии, необходимые для магического действия. Как только накопятся — так сразу же и сделаем, сказал мэтр Камю на прощание.

Разговор оставил тягостное впечатление, потому и не хотелось веселиться, совсем не хотелось. Выйти во двор, проветриться, что ли?

Анри бы уже и вышел, но вдруг неожиданно маркиза попросила у поручика Ильина гитару и заявила, что будет петь. Надо же, как бывает. И пела она весьма неплохо, что-то об ушедшей неповторимой юности. Ладно, пусть.

Он дождался, пока маркизе похлопают, и когда она встала, чтобы отдать гитару и ещё что-то сделать, тихо выбрался с лавки. Нет, с ним идти не нужно, он сейчас вернётся.

Пиршество шло своим чередом, а я поняла, что если сейчас не выйду глотнуть воздуха, то упаду прямо здесь. Печь протопили на совесть, а потом в дом набилась такая куча народу, что держись, и весь воздух выдышали, конечно же. Поэтому я отдала гитару, сказала, что сейчас вернусь, и пошла на двор. Пошла не в парадный выход, потому что там толпились мужики. В моей реальности они выходили бы покурить, тут я видела с трубками разве что Алексея Кирилловича, который, как раз, кряхтя, возвращался после подобного рода прогулки, и ещё соседа Фёдора, Марусиного мужа. А местная гранд-дама Федора Феоктистовна нюхала табак, и для того имела при себе инкрустированную перламутром табакерку.

В общем, я пошла типа на кухню, посмотреть что-нибудь там. На кухне сидели коты, как увидели меня — спрыгнули с лавки и ну тереться об ноги, мол, хозяйка, когда уже всё это сборище по домам пойдет, надоели, сил нет. Ничего, миленькие, терпите. Всё будет.

На заднем крыльце было даже относительно тихо. Ночь звёздная невероятно — красота, но из-за горы торчит кусок облачка, того и гляди, снег снова натащит. Эй, погодите, да, пусть Гаврила женится, свадьбу переживём, а потом уже и зиму можно включать!

Да-да, Гаврила. Или кто там ещё. Вспомнишь, а оно…

За углом дома говорили мужики. По голосам я опознала как раз Гаврилу — или это его братец Пахом? Они и сам похожи, и голоса у них такие же. И ещё там явно был тот самый мой сосед Фёдор, и ещё кто-то, кого я не знаю. Звуки говорили также о том, что кому-то было лень дойти до обустроенной в ограде будки с дыркой, но с этим я начну бороться уже в следующие разы. Вот будет лето — высажу цветы какие-нибудь везде, и пусть только какая-нибудь скотина попробует их обгадить, мало не покажется. Или тут нужно сажать лук и морковку? Ладно, зима покажет, что тут нужно.

И тут я поняла, что мужики-то не просто так трындят, а…

— Да ладно тебе, баба что надо, — говорил Пахом с мерзкой усмешкой.

— Да старая она, — это незнакомый мне голос.

— Это наши в таких летах старые, а эта — как огурчик, — хохотнул Фёдор. — Поёт и пляшет. Сама белая, ручки маленькие, не чета нашим.

Про кого это они?

— И домина у неё первый на деревне, вон какой, и Дормидонт говорил, что подвал тут, что надо. Можно брать на хранение что хошь, и барыши заколачивать.

— И вообще, тамошний король на кого попало не поглядит, уж наверное, в ней что-то такое есть, чего у наших нет, — снова Пахом, и снова с мерзким смешком.

— Так она ж маг. Как зарядит промеж глаз.

— Да какой она маг, как и наши бабы — так, грязь убрать да покой вечером подсветить. Это Платоша — тот настоящий маг, может промеж глаз, а она — так, помалу. Не боись!

— А за ней генерал с горы!

— Да он хромоногий, за здоровыми не угонится. И генерал-то на горе, а она тут. Прижать хорошенько — она и пикнуть не успеет. На ту гору не набегаешься. И баба твоя будет, и дом через неё. Потом бабу повезёшь покататься, летом, как лёд сойдёт, да и булькнешь, с кем не бывает? А дом тебе останется, и твоим старшим, — этого голоса я тоже не знаю.

— Да подсобим, если что, не дрейфь! — а это Пахом. — И того, зима долгая, всем захочется теплого бока в постели, ей тоже!

Ну приплыли, дорогие товарищи, мать вашу. Я, значит, ценный приз, а мой дом — лакомый кусок? Может того, уже зайти за угол, да промеж глаз?

Свет из-за забора резанул глаза. Я глянула — Алёнушка!

И не только я глянула.

— Алёнка пришла, пошли отсель!

— Тикаем!

— Ну её к бесу, утащит ещё!

Рассосались мигом. А я метнулась на кухню, положила пирогов с картошкой да с капустой в миску и пошла к калитке.

— Здравствуй, Алёнушка, прости, не знаю, как по батюшке тебя, — заговорила я первой, да с поклоном.

— И тебе здравствовать, — поклонилась она. — Дмитриевна я.

В третий раз, скажу я вам, уже не так жутко. Ко всему, выходит, можно привыкнуть.

— На вот, возьми гостинцев. Я б тебя и за стол позвала, да гости перепугаются, — протянула я ей миску.

— В дом твой мне хода нет, великий колдун его заклял. Но спасибо тебе за доброту, — она взяла пироги из миски и сложила в объемистый карман передника.

— Тебе спасибо. Без тебя не разобрались бы с Валерьяном.

— Да справились бы, только он бы ещё кого увёл, — отмахнулась Алёна, как оказывается — Дмитриевна.

— Да хватит уже уводить.

— Думаешь, здесь все ангелы небесные? Сюда просто так не попадают.

— Кто попал — тот попал. Разные обстоятельства были, как я понимаю. А дети, что уже здесь родились? Та же Настёна Дарьина.

— Дети наследуют родителям.

— Пусть хорошее наследуют, ладно?

Я вспомнила сговор, о котором слышала вот только что, в результате успеха которого чьи-то дети должны унаследовать мой дом.

— Тут уже и на моё наследство зубы точат.

— Так объясни, что неправда их, — усмехнулась Алёнушка. — Ты умеешь.

— Я, конечно, умею, но могут ведь и не послушать.

— А ты постарайся. Но если туго — не боись, зови на помощь непременно.

— Благодарю тебя, Алёна Дмитриевна, — поклонилась я.

— И тебе не хворать, Евгения Ивановна, — усмехнулась она, и добавила, глядя на моё изумлённое лицо: — От меня всё видно, и это — тоже. Пошла я, а по твою душу вон там идут, — поклонилась мне и пропала.

Я обернулась — от дома ко мне шёл, опираясь на трость, генерал.

— Верны себе, — улыбнулся он. — Беседуете с нежитью.

— Алёна Дмитриевна немало нам помогла, — пожала я плечами. — И говорит, что готова помогать и впредь, зачем портить отношения с таким полезным существом?

— Я понимаю, что здешний Валериан просто не сообразил, с кем связался. Ему нужно было сразу же удирать, поджав хвост, на тот свет, лишь вы вошли в этот дом.

— Да ладно вам, — отмахнулась я. — Пирогов хотите? Ещё остались.

— Благодарю, уже не в силах съесть ни крошки, — покачал он головой. — Не думал, что вы умеете печь пироги.

— Нехитрое дело. Бороться с нежитью сложнее. И с местными нравами.

— Нравы везде могут быть не сахар и не мёд.

— Вы правы.

— Раз я прав, а вы так добры, как никогда ранее, предлагаю перемирие. Вы не любили меня, я недооценивал вас…

О как. Я его, значит, не любила. То есть Женевьева. Ну, может быть.

— Закопать топор войны?

— Точно. А вы откуда знаете про топор? Мне-то доводилось бывать в Другом свете, а вам, вроде бы, нет?

— А мне рассказывали, — отмахнулась я. — Перемирие принимается.

— Если вам что-то понадобится, не задумывайтесь — вызывайте и сообщайте, — сказал он серьёзно.

Может и понадобится, если тут уже хотят открыть охоту на меня и моё имущество. Правда, я так и не поняла, кто это был.

— Благодарю за предложение, генерал. Я думаю, оно очень даже ко времени и к месту.

— Вот-вот, не стесняйтесь пользоваться. Проводить вас в дом?

— Провожайте. Можно через кухню.

Ну что, у меня есть недоброжелатели, но и поддержка тоже есть. Наверное, было бы проще, если бы такая поддержка жила в соседнем доме, а то один на горе, другая вообще не сказать, где. Но зато они сильнее любого, кто здесь в соседних домах.

И наверное, с такой поддержкой я не пропаду.

Значит — идём дальше.