МОРЕ ВИННОГО ЦВЕТА[1]

ПАТРИК О'БРАЙАН

 Пурпурная гладь океана от края и до края горизонта казалась безжизненной, если не считать двух крохотных корабликов, мчащихся по его необозримым просторам. Оба шли предельно круто к немного переменчивому северо-восточному пассату, поставив все паруса, которые можно было нести без риска, и даже более того; булини звенели от натяжения. Они неслись так день за днём, иногда расходясь настолько, что едва видели на горизонте марсели противника, а иной раз оказываясь на расстоянии пушечного выстрела, и тогда обстреливали друг друга из погонных и ретирадных орудий.

Впереди шёл «Франклин», американский капер с двадцатью двумя девятифунтовками, а преследовал его «Сюрприз», двадцативосьмипушечный фрегат, который ранее числился в Королевском флоте, но сейчас тоже действовал как приватир и имел команду из добровольцев. Формально им командовал офицер на половинном жаловании Том Пуллингс, а на самом деле - его бывший капитан Джек Обри, человек, чьё положение в списке пост-капитанов было слишком высоко для столь скромного и несовременного судна - но «Сюрприз» и сам по себе был весьма необычным, потому что, изначально будучи капером, он имел также официальный, хоть и негласный статус корабля, нанятого Его Величеством. Он отправился в плавание с целью доставить своего хирурга Стивена Мэтьюрина в Южную Америку, где тот должен был связаться с местными лидерами, желавшими добиться независимости Чили и Перу от Испании; ибо Мэтьюрин являлся не только доктором медицины, но и агентом разведки, исключительно подходящим для этой миссии, поскольку по матери он был каталонцем, а значит, ярым противником угнетения своей родины со стороны испанцев, точнее кастильцев.

На самом деле, Стивен был противником любого угнетения, и в юности поддерживал Общество объединённых ирландцев (его отец был ирландским католиком и офицером на испанской службе) – поддерживал во всём, кроме восстания 1798 года; но сильнее всего, намного сильнее, он ненавидел тиранию Бонапарта, и чтобы положить ей конец, весьма охотно предложил британскому правительству свою помощь. Предложил даром, за ради Бога, тем самым исключив любые намёки на мерзкое звание шпиона – подлого ничтожества, которое за деньги доносит на своих друзей властям - в его ирландском детстве это слово ассоциировалось с Иудой и Средой Христопродавца, предшествовавшей Страстям Господним.

Текущим своим заданием, выполнение которого возобновилось после продолжительного перерыва, вызванного предательской утечкой секретов из Лондона в Мадрид, он был очень доволен, потому что его успешное завершение не только ослабит двух тиранов, но и вызовет ярость и досаду в одном определённом департаменте французской разведки, который старается добиться аналогичных целей, с той только разницей, что независимые правительства в Южной Америке должны будут испытывать искреннюю и стратегически очень ценную благодарность не к Лондону, а к Парижу.

А после того, как они покинули полинезийский остров Моаху, преследуя «Франклин», у него появилось ещё больше поводов чувствовать удовлетворение. Первым было то, что американцы положились на своё исключительное умение идти круто к ветру и взяли курс, который вёл их прямо к пункту его назначения; а вторым - то, что хоть шкипер «Франклина», опытный моряк из Нантакета, хорошо знавший Тихий океан, управлял кораблём необыкновенно искусно, делая всё возможное, чтобы сбежать и оторваться от преследователя под покровом ночи, он не мог превзойти Обри в хитроумии и в мастерстве судовождения. Если «Франклин» спускал в темноте на воду плот с зажжёнными огнями, загасив свои и меняя курс, то на рассвете обнаруживал «Сюрприз» прямо у себя за кормой. Потому что Джек Обри обладал столь же сильным чутьём и таким же чувством времени, но при этом имел куда больше боевого опыта.

А ещё одним поводом порадоваться было то, что все последовательные полуденные измерения свидетельствовали о том, что они стремительно приближаются по касательной к экватору, а значит, где-то на двести или чуть более миль ближе к Перу - стране, которая для доктора ассоциировалась не только с предполагаемой независимостью, но и с плантациями коки - кустарника, высушенные листья которого он, как и сами перуанцы, пристрастился жевать для избавления от душевных или моральных страданий, физической или умственной усталости, а также для улучшения настроения и общего самочувствия. Но все имевшиеся у него листья коки были сожраны крысами где-то южнее тропика Козерога. Ему не удалось найти им замену в Новом Южном Уэльсе, где «Сюрприз» провёл несколько безрадостных недель, поэтому он с нетерпением ждал возможности пополнить свои запасы. Получив последние известия от жены (почта догнала их недалеко от острова Норфолк), он испытывал постоянное сильное беспокойство за неё; а листья коки могли по крайней мере избавить от наиболее абсурдных опасений. Они чудесно обостряли разум; Стивен был бы рад снова ощутить этот знакомый вкус, онемение во рту и гортани и успокоение духа в том, что он называл «благостной атараксией» - свободой, которая не шла ни в какое сравнение ни с алкоголем, этим презренным утешением, ни с его прежним пристрастием к опиуму, порочным как с физической, так и с моральной точки зрения.

Подобные мысли такой осмотрительный, скрытный и очевидно замкнутый человек, как Стивен Мэтьюрин, едва ли стал бы с кем-то обсуждать, хотя они и промелькнули у него в голове, когда клок зелёной морской травы на мгновение появился в волне у форштевня; своему спутнику он сказал всего лишь: «Какой красивый цвет у океана, почти как молодое вино – точнее, некоторые сорта - когда оно только выходит из-под пресса».

Они с Натаниэлем Мартином, его помощником, стояли на решётке гальюна, почти треугольном помосте, находящемся впереди и ниже форкастеля; это была самая передняя часть корабля; над ней простирался бушприт, здесь находились матросские отхожие места, и здесь медики меньше всего мешали не только матросам, которые брасопили паруса по ветру, стараясь выжать всё возможное из его напора, но прежде всего артиллеристам, обслуживавшим две погонные пушки на форкастеле, направленные почти прямо вперёд. Их расчётами командовали сам капитан Обри - он наводил и вёл огонь из наветренной длинноствольной медной девятифунтовки под именем «Вельзевул» - и капитан Пуллингс, который занимался тем же самым с подветренным орудием. У них был похожий стиль стрельбы, что неудивительно, потому что Пуллингс служил мичманом при Джеке на первом из его кораблей, давным-давно ещё в Средиземном море, и практическому обращению с пушками учился именно у него. Сейчас они тщательно наводились на марса-реи «Франклина», намереваясь перебить их фалы, а также бакштаги и всё переплетение такелажа на уровне грота-рея, а если повезёт, то повредить и сам рей; в любом случае - замедлить движение корабля, не нанося ущерба его корпусу. Не было смысла дырявить приз, которым американский капер, похоже, рано или поздно станет - возможно, даже сегодня, потому что «Сюрприз» заметно нагонял. Теперь корабли разделяло порядка тысячи ярдов или даже немного меньше, и Джек с Пуллингсом выжидали, чтобы выстрелить за секунду до того, как корабль поднимется на гребень волны, и отправить ядра в полёт через широкое пространство воды.

- Но капитану он не нравится, - заметил Мартин, подразумевая винный цвет моря. - Он говорит, что это неестественно. Сам по себе цвет его не смущает, потому что мы все иногда наблюдали подобное в Средиземном море; зыбь, пусть и необычно крупная, тоже не редкость, но цвет и зыбь вместе…

Его прервали выстрел и грохот колёс лафета капитанской пушки, и следом почти сразу – пушки Пуллингса; но ещё до того, как взвившийся над головами дым и тлеющие остатки пыжей снесло ветром, Стивен приставил к глазу подзорную трубу. Заметить ядро в полёте он не успел, но через три удара сердца увидел, как к паре десятков дыр в марселе американца добавилась ещё одна в нижней части. К своему удивлению, он увидел ещё и струи воды, хлещущие из подветренных шпигатов, а сверху раздался крик Тома Пуллингса: «Они сливают воду, сэр!»

- Что это означает? - тихо поинтересовался Мартин. Нельзя сказать, что он обратился к самому надёжному источнику, поскольку доктор Мэтьюрин был существом сугубо сухопутным, но в данном случае Стивен совершенно верно ответил, что «они выкачивают свои запасы пресной воды, дабы облегчить корабль и заставить его идти быстрее».

- Возможно, - добавил он, - они даже начнут выбрасывать за борт пушки и шлюпки. Я уже видел подобное.

Восторженные крики матросов на носу корабля подтвердили, что ему снова доводится это наблюдать; после первых всплесков он передал подзорную трубу Мартину.

Шлюпки отправились за борт, а за ними и пушки – но не все. Как только «Франклин» пошёл быстрее, два его ретирадных орудия дали залп, и над кильватерной струей заклубился белый дым.

- Очень неприятно, когда в тебя стреляют, -- заметил Мартин, съёживаясь, чтобы стать как можно меньше, и едва он это произнёс, как одно из ядер с оглушительным звоном ударилось в правый становой якорь прямо позади них; его острые осколки вместе со вторым ядром порвали почти весь такелаж фор-брам-стеньги. Стеньга вместе с её парусами падала довольно медленно, рангоут ломался то справа, то слева, так что погонным пушкам «Сюрприза» хватило времени на ответные выстрелы, которые оба попали в корму преследуемого судна. Но до того, как расчёты Джека и Пуллингса успели перезарядить свои орудия, их полностью накрыло парусами, и в тот же момент матросы на корме закричали «Человек за бортом». Корабль повернулся носом к ветру, так что все паруса обстенились и бешено заполоскали.

На «Франклине» раздался выстрел: необычно большое облако дыма и необычно громкий звук. Но он потонул в рёве капитана Обри: «На гитовы, на гитовы, эй вы там», вслед за чем он сам появился из-под парусины.

- Где?

- У левой раковины, сэр, - крикнули в ответ несколько матросов. - Это мистер Рид.

- Продолжайте, капитан Пуллингс, - сказал Джек, стягивая рубашку и ныряя прямо в океан. Он был очень сильным пловцом, единственным таким на корабле, и время от времени выскакивал высоко из воды, как тюлень, чтобы удостовериться, что движется в правильном направлении.

Мистеру Риду, четырнадцатилетнему мичману, обычно едва удавалось держаться на плаву, а потеряв руку в недавнем сражении, он и вовсе прекратил купаться. К счастью, уцелевшей рукой он крепко держался за решётку куриной клетки, брошенной ему с квартердека, и, даже будучи насквозь мокрым и контуженным, полностью сохранял самообладание.

- Ох, сэр, - крикнул он с двадцати ярдов. - Сэр, простите, мне так жаль – я очень надеюсь, что мы не упустили приз.

- Ты ранен? —спросил Джек.

- Ничуть, сэр, но мне так жаль, что вам пришлось….

- Тогда хватайся за мои волосы - (у Обри они были длинные и собранные в пучок) - и залезай мне на плечи, слышишь?

По пути к кораблю Рид время от времени твердил Джеку в ухо, как он извиняется, или как надеется, что они не упустили преследуемый корабль, но чаще давился солёной водой, потому что сейчас Джек плыл против ветра и течения и глубоко погружался при каждом гребке.

На борту Рида приняли теплее, чем можно было ожидать - во-первых, его любили все матросы, а во-вторых, каждому было очевидно, что его спасение ничуть не задержало погоню; даже не упади он в воду, придётся заменить разбитый салинг, а затем поднять наверх новые детали рангоута, паруса и снасти, прежде чем фрегат сможет возобновить движение. Те немногие из матросов, кто не был занят разбором завала на носу, бросили ему конец, затащили на борт, с искренней заботой спросили, как он себя чувствует, а затем передали Саре и Эмили Свитинг, двум чернокожим девочкам с одного из отдалённых Меланезийских островов - они числились за доктором Мэтьюрином и были приписаны к лазарету - чтобы те отвели его вниз, переодели в сухое и напоили чаем. И когда Рид уходил, даже Неуклюжий Дэвис, сам дважды спасённый и не любивший делить с кем-то это отличие, выкрикнул:

- Сэр, это я бросил вам куриную клетку. Самолично перекинул через борт, ха-ха-ха!!

Что до капитана, то он уже был занят совещанием с боцманом мистером Балкли, и единственным, кто его поздравил, был Пуллингс, который сказал:

- Что ж, вы опять это сделали, сэр, - после чего вернулся к щека-блокам фор-стеньги.

Джек большего и не ожидал, не ждал даже и этого; он стольких вытащил из воды за все проведённые в море годы, что едва ли придавал этому значение, а такие как Бонден - шлюпочный старшина, или Киллик - его стюард, и другие, служившие с ним с самого его первого назначения, столько раз это наблюдали, что воспринимали как нечто само собой разумеющееся - ну упал за борт какой-то чёртов салага, ну выловил его капитан - а каперы и контрабандисты, составлявшие большую часть остальной команды, разделяли равнодушие товарищей.

В любом случае все матросы были чересчур заняты возвращением судну способности преследовать приз, чтобы углубляться в абстрактные размышления, а беспристрастным зрителям вроде доктора Мэтьюрина и его помощника было приятно наблюдать за тем, как усердно и точно они работают, почти не произнося ни слова - отлично подготовленная команда, прекрасно знающая своё дело и делающая его с искренним рвением. Выбравшись из-под фор-стень-стакселя, медики спустились вниз, где обнаружили, что с Ридом всё отлично, и девочки кормят его больничным сухарём; так что теперь они наблюдали за бурной деятельностью на носу с квартердека, где неспешно шла своим чередом рутинная жизнь корабля: Уэст, вахтенный офицер, на своём посту с подзорной трубой под мышкой, а рулевые и их старшина - у штурвала.

- Перевернуть часы и отбить склянки – громко, как положено, крикнул старшина. Но так как приказ, разумеется, выполнять было некому, то часы он перевернул сам и направился вперёд к судовому колоколу. Но оба переходных мостика были забиты рангоутными деревами, тросами и толпой напряжённо работающих людей, так что ему пришлось спуститься на шкафут и пробираться мимо плотника и его помощников, которые трудились, истекая потом, под убийственным солнцем, прошедшим только полпути до зенита по небу, сияющему подобно меди. Они обтёсывали не только новый салинг, но и шпор новой брам-стеньги - сосредоточенная группа, выполнявшая тонкую работу остро заточенными инструментами на раскачивающемся корабле - и не потерпели бы ни малейшей помехи. Но и старшина-рулевой был тёртый калач, он служил с Нельсоном на «Агамемноне» и «Вангарде», поэтому какой-то кучке плотников его было не остановить, и вскоре раздался двойной перезвон четвертых склянок. Старшина вернулся, сопровождаемый проклятиями и двумя рулевыми, явившимися принять вахту.

- Мистер Уэст, - заговорил Стивен. - Как вы считаете, у нас сегодня будет обед?

По виду Уэста было сложно понять, что у него на душе: отсутствие носа, отмороженного южнее мыса Горн, придавало его мягкому, добродушному и немного глуповатому лицу злобное выражение, которое только усугублялось мрачными раздумьями, появившимися у него в последнее время.

- Да, конечно, - ответил он рассеянно. - Если мы не в ближнем бою, то в полдень замеряем высоту солнца и сигналим к обеду.

- Нет-нет, я имел в виду предстоящее торжество в кают-компании.

- Ах да, - спохватился Уэст. - Я как-то совсем забыл об этом, когда Рид упал за борт, и погоня застопорилась, а добыча сбежала, быстрее лесного пожара, когда мы её почти настигли. Эй, на топе, - крикнул он. - Что видно?

- Совсем мало что, сэр, - донёсся голос сверху. - Жуткая дымка - какой-то оранжевый туман на юго-востоке; но иногда как будто мелькают брамсели.

Уэст покачал головой и продолжил:

- Нет-нет, доктор, не стоит беспокоиться по поводу обеда. Повар и стюард всё подготовили, как надо; может и с небольшим опозданием, но мы пообедаем - вон, видите, поднимают салинг. Затем сразу поднимут стеньгу.

- Неужели? Так быстро восстановят порядок из хаоса?

- Непременно. Не переживайте по поводу обеда.

- Не буду, - ответил Стивен, который воспринимал объяснения моряков по поводу корабельных дел с таким же простодушием, с каким они воспринимали его рассказы об их организмах. «Примите эту пилюлю», - обычно говорил он. - «Она чудесно очистит ваши гуморы», - и они, зажав нос (потому что он часто использовал вонючую асафетиду), проглатывали шарообразную массу, переводили дыхание и немедленно начинали чувствовать себя лучше. Успокоившись, Стивен сказал Мартину: «Давайте сделаем утренний обход» и отправился вниз.

Уэст, оставшись в одиночестве, вернулся к собственным переживаниям – не совсем точное слово для описания его беспокойства по поводу будущего и тревоги о настоящем. Когда это неоднократно прерывавшееся путешествие только начиналось, капитан Обри взял на должность первого лейтенанта своего старого сотоварища Тома Пуллингса, а в качестве второго и третьего - разжалованных офицеров, Уэста и Дэвиджа. Он знал только то, что они оба опытные моряки, и что на флоте приговоры, вынесенные им военно-морским судом, считаются чрезмерно суровыми - Уэста уволили за дуэль, а Дэвиджа за то, что он не глядя подписал счета от нечистого на руку судового казначея. Восстановление в чине было главной целью их жизни, и до недавнего времени оба были на прямом пути к ней; но, когда «Сюрприз» находился почти в тысяче миль от Сиднея, пересекая Тихий океан в восточном направлении, выяснилось, что старший мичман по фамилии Оукс спрятал в канатном ящике молодую даму, что в итоге привело к тому, что все офицеры кают-компании, за исключением доктора Мэтьюрина, повели себя крайне недостойно. Скоропалительный брак с Оуксом освободил её от статуса каторжницы, которую надлежит немедленно схватить, но не избавил от прелюбодейных желаний и поползновений, а также ревности со стороны соплавателей. Уэст и Дэвидж оказались хуже всех, и капитан Обри, с запозданием осознав происходящее, сообщил обоим, что если они не прекратят свою открытую варварскую вражду, из-за которой по кораблю расползаются раздоры и неисполнительность, он отправит их на берег: прощай навсегда надежда на восстановление.

Дэвидж был убит в ходе недавней операции, по итогам которой полинезийский остров Моаху по крайней мере номинально стал частью Британской Империи, Оукс со своей Клариссой отправился в Батавию на возвращённом призе, но капитан Обри с тех пор не сказал ни слова. Уэст не знал, смог ли заслужить прощение своим усердием при подходе к Моаху или при затаскивании карронад в горы по пересечённой местности, а также скромным участием в самом сражении, или же его сошлют на берег, как только они достигнут Перу: крайне мучительные размышления. Но зато он точно знал, здесь и сейчас, что ценный приз, доля в котором ему причиталась бы даже в случае увольнения, почти наверняка от них сбежал. В таком тумане они не смогут его поймать до наступления ночи, а в этой безлунной тёмной мути «Франклин» успеет уйти на сотню миль вперёд, и они никогда его больше не увидят.

Всё это грызло его изнутри; помимо того, утром капитан Обри назначил на место погибшего Дэвиджа бакового из вахты правого борта Грейнджера, а молодого парня по имени Сэм Нортон - взамен Оукса. Уэст не мог не признать, что Грейнджер отменный моряк, шкипер, ходивший на собственном бриге в Гвинею, пока его не захватили у мыса Спартель берберские пираты; но как человек он ему совсем не нравился. Уэст уже знал, каково это - оказаться в одной кают-компании с человеком, которого на дух не выносишь, лицезреть его при каждом приёме пищи, слышать его голос; и, похоже, ему придётся терпеть всё это по меньшей мере до тех пор, пока они не пересекут Тихий океан.

Но что важнее, гораздо важнее - он считал, что кают-компания и квартердек, привилегированные места на военном корабле, не только сами по себе священны, но и придают некоторую сакральность тем, кто имеет право там находиться, выделяют их и делают особенными. Он остро это ощущал, хотя вряд ли смог бы выразить словами, а теперь, когда погиб Дэвидж, ему даже обсудить это было не с кем. Пуллингс - сын мелкого фермера-арендатора; Адамс, хоть и исполняет обязанности казначея, всего лишь капитанский клерк, а Мартин, похоже, не придаёт значения ни происхождению, ни положению в обществе. Доктор Мэтьюрин, который хотя и близок к капитану, является его личным другом - незаконнорождённый, так что с ним подобную тему даже поднимать нельзя. И даже если бы капитан был благосклонен к Уэсту, бесполезно было предлагать ему, раз уж так необходимо повышать обычных матросов, как в данном случае - сделать их штурманскими помощниками, равными мичманам, сохранив тем самым неприкосновенность кают-компании. Бесполезно, потому что, в отличие от нынешних времён, когда для продвижения по службе нужно не только сдать экзамен на лейтенанта, но и быть джентльменом, Джек Обри придерживался традиций старого флота, в котором шкиперский помощник с угольщика, вроде Джеймса Кука, мог умереть прославленным пост-капитаном, а простой матрос, каким был Уильям Митчелл - начать карьеру с порки по всему флоту, а закончить её вице-адмиралом.

 Тусклое кроваво-красное солнце вставало из-за горизонта как будто с неохотой; и хотя море быстро успокаивалось, сильная зыбь и странные изломанные волны по-прежнему озадачивали большинство моряков. Океан, казавшийся серым при мертвенно-бледном свете, катил свои валы с невероятной мощью и был всё так же пустынен, за исключением тех же двух кораблей, теперь лишившихся мачт, так что их болтало, как бумажные лодочки в мельничном ручье. Они находились на некотором расстоянии друг от друга; оба, очевидно, были сильно повреждены и, хоть остались на плаву, но потеряли управление, а позади них с наветренной стороны вырос остров из чёрного камня и шлака. Из него больше не извергался огонь, но время от времени из кратера с оглушительным свистом вырывалась огромная струя пара, смешанного с пеплом и вулканическими газами. Когда Джек в первый раз заметил этот остров, тот был высотой футов сто восемьдесят, но волны постепенно смывали массу застывшей лавы, так что к тому моменту, когда солнце появилось из мрака, в нём оставалось не более пятидесяти футов.

На самом деле у корабля, который находился севернее - а это был «Сюрприз» - с управлением было всё в порядке, он лежал в дрейфе под штормовым триселем на единственной неповреждённой нижней мачте, а его измученная команда, трудившаяся всю ночь напролёт, прилагала все возможные усилия, чтобы починить повреждённый грот-марс и поднять хотя бы нижний рей. У них были все причины стараться, потому что преследуемая ими добыча, оставшаяся без мачт, барахталась на волнах, едва не заливавших её поверх планширя, прямо у них под ветром; но какой бы беспомощной она ни казалась, не было уверенности, что там не сумеют соорудить какой-то временный рангоут и ускользнуть, пользуясь непогодой и ослепляющими шквалами.

- Левый борт, выбирай, - крикнул капитан Обри, с беспокойством наблюдая за запасной стеньгой. – Ещё. Закрепляй! - После чего уже обычным тоном обратился к первому лейтенанту:

- Ох, Том, я так надеюсь, что доктор поднимется на палубу до того, как остров исчезнет.

Том Пуллингс покачал головой.

- Когда я видел его в последний раз, примерно час назад, он засыпал на ходу и был весь в крови - руки по локоть и лицо там, где он тёр глаза.

- Чертовски жаль будет, если он пропустит такое зрелище, - заметил Джек. Сам он не был натуралистом, но на рассвете и его глубоко впечатлило не только изменение пейзажа, но и зрелище поголовной смерти всего живого везде, насколько хватало глаз. Вокруг кверху брюхом плавало несметное количество мёртвой рыбы всех возможных видов, по большей части ему неизвестных; среди них был даже кашалот, не полностью посеревший; а также глубинные создания - гигантские кальмары, длиной с полкорабля. Но ни одной птицы, даже ни единой чайки. От кратера повеяло серой, и капитан закашлялся.

- Он ни за что мне не простит, если я его не позову, - сказал он. – Думаешь, он уже лёг спать?

- Доброе утро, джентльмены, - произнёс Стивен со сходного трапа. - Мне послышалось, вы что-то говорили про остров?

Выглядел он крайне неприглядно: весь в грязи, небритый, без парика, рубаха в крови, и даже окровавленный фартук всё ещё был на нём; и очевидно, он и сам догадывался, что это не самый подходящий для священного квартердека вид.

- Давай помогу подняться, - сказал Джек, подходя к нему по раскачивающейся палубе. Стивен сполоснул кисти, но не руки целиком, так что на красно-коричневом фоне они выглядели как бледные перчатки. Джек ухватился за одну из них, вытянул Стивена наверх и провёл к поручню.

- Остров там, - пояснил он. - Но сперва расскажи, как там Уэст? Кто-то ещё серьёзно пострадал?

- По Уэсту ничего нового: я не смогу ничего поделать, пока не станет светлее, и пока качка не уменьшится. Что до остальных, всегда есть вероятность заражения крови или гангрены, но с Божьей милостью, надеюсь, обойдётся. Так вот этот ваш остров. Но Господи Боже, взгляните на море! Просто плавучее кладбище на волнах. Иисус, Мария и Иосиф… Киты; семь, нет - восемь видов акул; скумбриевые; головоногие… и все сварились. Ведь именно об этом мне рассказывал доктор Фальконер с «Дэйзи» - подводное извержение, сильнейшие волны, появление острова из пепла, конус, извергающий пламя, зловонные пары, вулканические бомбы и шлаки, а я даже не сообразил, что происходит. При том, что наблюдал типичные рваные раны, иногда сопровождавшиеся ожогами, и следы от поражения тяжёлыми шарообразными предметами на парусах, палубе и мачтах, не говоря уже о несчастном Уэсте. Но ты-то наверняка знал, что происходит?

- Я не имел ни малейшего понятия, пока на рассвете мы не начали чинить такелаж, - ответил Джек. - И пока мне не принесли несколько этих твоих бомб - вон та, что у шпиля, весит, наверное, фунтов пятьдесят - и показали остатки вулканического пепла, которые не смыл дождь. Тогда мне всё стало понятно. Я бы уразумел и раньше, если бы вулкан извергался постоянно и размеренно, как Стромболи, но он палил залпами, как мортирная батарея. Но, по крайней мере, с «Франклином» я так по-глупому не ошибся. Вон он, прямо у нас под ветром. Тебе придётся встать на станок карронады, чтобы его увидеть: возьми мою подзорную трубу.

«Франклин» интересовал доктора Мэтьюрина неизмеримо меньше, чем энциклопедия морских обитателей, покачивавшихся на волнах за бортом, однако он взобрался повыше, посмотрел в трубу и заметил:

- Дела у них совсем плохи, ни одной мачты не осталось. А как их качает! Думаешь, мы сможем их догнать? С нашими парусами тоже как будто не всё в порядке.

- Вероятно, да, - ответил Джек. - Мы сможем набрать какой-то приемлемый ход примерно через пять минут. Но спешки нет. У них на палубе мало людей, да и тех не назовешь шустрыми. Я предпочитаю подойти, когда буду полностью готов, чтобы избежать недоразумений и бессмысленных потерь в людях, не говоря уже о рангоуте и снастях.

Пробило шесть склянок, и Стивен сказал:

- Мне пора вниз.

Джек помог ему добраться до сходного трапа и, посоветовав «держаться крепче, Бога ради», поинтересовался, увидятся ли они за завтраком, добавив, что это ненатуральное адское море должно успокоиться так же стремительно, как разбушевалось.

- Поздний завтрак? Очень на него рассчитываю, - ответил Стивен, осторожно спускаясь шаг за шагом и двигаясь, как старик, чего Джек прежде за ним не замечал.

Уэста похоронили на 12° 35' северной широты, 152° 17' западной долготы; и несколько дней спустя его вещи, согласно морскому обычаю, были распроданы у грот-мачты.

Генри Видаль, из шкиперов, служивший в этом плавании баковым матросом, купил мундир и бриджи Уэста. Вместе с друзьями-книппердоллингами он срезал с мундира галуны и всё, что могло сойти за знаки отличия, и именно в этих строгих одеждах явился на свой первый обед в кают-компании, получив повышение до исполняющего обязанности второго лейтенанта.

По этому случаю Стивен снова обедал внизу; но нынешний пир носил совершенно иной характер. Во-первых, кораблю было ещё очень далеко до устоявшегося порядка; на борту фрегата и на «Франклине» ещё многое предстояло сделать, так что ту обстоятельную церемонию, с которой принимали Грейнджера, повторить не получалось. Во-вторых, атмосфера больше походила на штатскую посиделку, поскольку трое из восьми человек не имели никакого отношения к военному флоту: на дальнем конце стола, по обе стороны от мистера Адамса, сидели двое бывших заложников, мужчин, взятых «Франклином» с призов в качестве обеспечения суммы, которую корабли согласились заплатить за их освобождение; в отсутствие Пуллингса Грейнджер сидел во главе, Стивен справа от него, Видаль слева, а в середине стола Мартин напротив Дютура, которого пригласил Адамс по намёку капитана.

Поэтому для Видаля это стало гораздо менее суровым испытанием: не было внушающих робость золотых галунов; многие из людей за столом были такими же чужаками, как и он сам, и он был в хороших отношениях со своими соседями - Грейнджером, которого знал с детства, и Дютуром, которого находил достойным сочувствия; а доктор Мэтьюрин, его сотоварищ в трёх плаваниях, был не из тех, кто может смутить новичка.

И действительно, после того, как кают-компания любезно поприветствовала своего нового офицера, уже не было необходимости проявлять какую-то особую заботу о нём; Видаль присоединился к гладкому и стройному течению разговора, и вскоре Стивен, оставив светские обязанности, как он часто делал, сосредоточился на обеде, вине и размышлениях о своих соседях по столу.

Бывшие заложники по бокам от Адамса - один суперкарго, другой купец, оба с судов, занимавшихся меховой торговлей - всё ещё пребывали в эйфории от освобождения, и иногда смеялись без всякой причины, а шутка вроде: «Какой ответ был дан некоему человеку, что он передумал брать женщину в жёны, потому что она стала мудрее?» «Я хочу», было сказано, «чтобы моей жене хватало ума только на то, чтобы уметь отличать мою постель от чужой», - довела их до судорог. Было заметно, что они по-дружески общаются с Дютуром; и Стивену это показалось не результатом их освобождения, а сложившейся традицией.

Что касается самого Дютура, Стивен хорошо узнал его в нынешнем положении, поскольку Дютур ежедневно приходил навестить франклинцев, которых перевезли в просторный лазарет «Сюрприза». Стивену неизбежно приходилось говорить с ними по-французски, и при таком частом общении было глупо скрывать своё беглое владение языком. Дютур, со своей стороны, воспринимал это как должное и никак не комментировал, так же как Стивен не заострял внимание на английском Дютура, на удивление правильном и богатом идиомами, хотя иногда отличавшемся гнусавым прононсом северных колоний, в которых тот провёл несколько ранних лет.

Дютур сидел в середине стола, прямой, жизнерадостный, в светло-голубом сюртуке и с волосами, подстриженными а-ля Брут, болтая направо и налево, поддерживая компанию и, по-видимому, наслаждаясь обедом; но при этом он всё потерял, и это всё шло теперь под ветром у «Сюрприза», под командованием тех, кто взял его в плен. Бесчувственность? Стоицизм? Великодушие? Стивен не мог сказать, но это определённо не было обычным легкомыслием, поскольку Стивен знал, что Дютур - высокообразованный человек с пытливым, если не сказать дотошным, умом. В данную минуту он был занят тем, что выспрашивал подробности об английском местном управлении у Видаля, своего соседа справа и визави Стивена.

Видаль был человеком средних лет, державшимся с достоинством, которое Стивен часто замечал у мастеров своего дела; однако, если бы не серьги, его вряд ли можно было бы принять за моряка. Его лицо, хотя и загорелое до цвета красного дерева, больше подошло бы какому-нибудь добродушному книгочею, и не было бы удивительно, потянись он вдруг за очками. Он отличался привычной суровостью, которой следовало ожидать от человека в возрасте, но не производил впечатления лишённого чувства юмора; в нём не было ничего от святоши, он был как дома и в корабельной команде с её непристойностями и богохульством, и в кровавом рукопашном бою. Он смеялся над бородатыми шутками своих товарищей по обеденной группе, над случайными дурачествами молодёжи и над остротами своего кузена-боцмана; но никто и никогда не вздумал бы подшутить над ним самим.

Мысли Стивена блуждали вокруг темы власти, её природы, происхождения, основы или основ: власть врождённая или приобретённая, и если приобретённая, то какими средствами? Авторитет как противоположность простой силе - как именно его определить? Этимология слова; возможная его связь с auctor[8]. От размышлений его отвлекла выжидательная тишина напротив; подняв глаза, он увидел Дютура и Видаля с вилками в руках, глядящих на него через стол, и уловил в своем сознании эхо вопроса: «Что вы думаете о демократии?»

- Джентльмен спрашивал, что вы думаете о демократии, сэр, - повторил Видаль, улыбаясь.

- Увы, ничего не могу вам поведать, сэр, - произнёс Стивен, улыбнувшись в ответ. - Хотя ошибочно было бы называть этот барк или судно королевским, разве что в самом широком смысле, мы, тем не менее, строго придерживаемся традиции военного флота, которая запрещает обсуждение религии, женщин или политики за нашим столом. Высказывались возражения, что это правило вызывает скуку, что может быть и верно; однако, с другой стороны, оно имеет и положительную сторону, поскольку в нашем случае оно, например, не позволяет члену кают-компании уязвить кого-либо из присутствующих джентльменов заявлением, что он не считает политику, убившую Сократа и истощившую Афины, высшим проявлением человеческой мудрости, или цитированием Аристотеля, который определял демократию как правление толпы, извращённую разновидность общественного устройства.

- Можете ли вы предложить лучшую систему? - спросил Дютур.

- Сэр, - сказал Стивен. - Мои слова были словами некоего гипотетического человека; что касается моих собственных взглядов, уста мои запечатаны традицией. Как я уже говорил вам, мы не обсуждаем политику за этим столом.

- И совершенно правильно, - воскликнул торговец по левую руку от Адамса. - Если есть предмет, который я ненавижу больше всего, так это политика. Я считаю - к чёрту все разговоры о вигах, тори и радикалах; и к чёрту темы вроде положения бедных, рабства и реформ. Давайте поговорим об огораживании общинных земель, рентах и акциях Южного моря, как этот джентльмен, и о том, как вырастить два гроша там, где раньше рос только один, ха-ха! - Он похлопал Мартина по плечу и повторил: «Два гроша там, где раньше рос только один».

- Мне крайне неловко, что я нарушил вашу традицию, джентльмены, - спохватился Дютур. - Но я не моряк, и никогда раньше не имел чести обедать с английскими офицерами.

- Бокал вина с вами, сэр, - сказал Стивен, кланяясь ему через стол.

С самого начала предполагалось, что при таком количестве работы на обоих кораблях обед закончится рано; и как только скатерть была убрана, поскорее перешли к верноподданническому тосту.

- Видите ли, сэр, - обратился Грейнджер к Дютуру с заранее приготовленными словами. - Те из присутствующих, кто не имеет счастья быть его подданными, не обязаны пить за короля.

- Вы очень добры, сэр, - ответил Дютур. - Но я весьма охотно выпью за здоровье этого джентльмена: да благословит его Бог.

 На следующее утро Джек Обри вернулся с совещания - казначейского совещания с мистером Адамсом. Джек так же, как Кук и многие капитаны дальнего плавания до него, номинально был сам себе казначеем, так же как Адамс номинально числился капитанским клерком; но, разделив эту работу между собой, они неплохо справлялись и с ней, и со своими прямыми обязанностями, в особенности благодаря своеобразному статусу «Сюрприза», означавшему, что его счета не подлежат неспешному и подозрительному рассмотрению со стороны Продовольственного департамента, для которого все лица, ответственные за припасы Его Величества, считались виновными в хищении, пока с помощью всевозможных заверенных отчётов не докажут обратное. По ходу совещания они взвесили несколько мешков сушёного гороха, и Джек, воспользовавшись закреплёнными на бимсе весами, заодно взвесился и сам; к своему стыду он обнаружил, что прибавил полстоуна, и теперь намеревался поскорее сбросить вес. Он не желал больше слышать никаких острот об ожирении, никаких шутливых замечаний о том, что ему придется расставить жилеты, никаких серьёзных профессиональных предупреждений о том, какую цену крупным и грузным сангвиникам столь часто приходится платить за то, что они слишком мало двигаются, слишком много едят и слишком много пьют: апоплексия, размягчение мозга, импотенция.

Вперёд и назад, вперёд и назад; он расхаживал по наветренной стороне квартердека, своему личному владению, узкой свободной тропе, по которой уже прошёл сотни, даже тысячи миль с тех пор, как впервые вступил в командование «Сюрпризом»; досконально знакомая местность, где он мог позволить мыслям течь свободно. Ветер был слишком далеко впереди траверза для кораблей, идущих курсом зюйд-ост, чтобы поставить лисели, но они несли все имеющиеся паруса, включая и такой необычный, как мидель-стаксель, и делали четыре узла. Они являли собой поистине изысканное зрелище с любого расстояния; но вблизи глаз моряка мог заметить множественные признаки избиения, которому они подверглись: кое-где узлы вместо сплесней или новых тросов; поверхность палуб ещё не приведена в порядок - в некоторых местах то, что обычно походило на пол бального зала, больше напоминало скотобойню; а облака горячего вулканического пепла и шлака ободрали краску и чернение с реев, не говоря уже о тире на снастях. Везде на корабле шла мелкая, незаметная, но тонкая работа, и прогулка капитана Обри сопровождалась ровным стуком молотков конопатчиков. Стояло раннее утро, и хотя погода была - лучше и желать нельзя, за исключением недостаточной силы ветра - все присутствующие на квартердеке находились там только по долгу службы: Видаль и Рид - вахтенные офицер и мичман; матросы у штурвала; плотник и двое его помощников у гакаборта поправляли скромные украшения фрегата, его декоративную резьбу. Обычная ежедневная процессия из Джемми-птичника, Сары и Эмили с курятниками и козой Амальтеей пришла и ушла; и как обычно Джек, размышляя о том, как быстро растут девочки, думал о своих дочерях, об их нынешнем росте, весе и благополучии, об их возможном, но маловероятном прогрессе в манерах, французском и игре на фортепиано под руководством мисс О'Мара. Однако ни Стивен, ни Мартин, ни кто-либо из бывших заложников не появлялся. После воспоминаний о доме Джек размеренным шагом прошёл ещё полторы мили, и у него появились две отдельные мысли: «Надо спросить Уилкинса, хочет ли он исполнять обязанности третьего лейтенанта, пока мы не доберёмся до Кальяо: говорят, он был штурманским помощником на "Агамемноне"». Эта вторая мысль перешла в размышления о тех молодых людях, которые, сдав экзамен на лейтенанта, так и остались старшими мичманами или штурманскими помощниками, потому что не смогли пройти негласный, неписаный и официально не признанный «экзамен на джентльмена», результат которого становился известен только в силу отсутствия назначения - подобная практика встречалась всё чаще. Он обдумал преимущества, которые обычно выдвигались на первый план - более однородный состав кают-компании, меньше трений, матросы больше уважают джентльменов, чем себе подобных, а также недостатки - исключение таких людей, как Кук, неопределённость критериев и отсутствие единых стандартов у тех, кто делал выбор, невозможность апелляции. Всё ещё погружённый в размышления, он дошёл до гакаборта, развернулся и заметил, что молодой человек, о котором он думал - подшкипер из бывших заложников - теперь появился на квартердеке вместе с некоторыми другими из тех, кому было разрешено там находиться.

Ещё через четыре поворота он услышал пронзительный вопль Рида:

- О нет, сэр, нет. Вы не можете говорить с капитаном, - и увидел, как Дютуру преградили путь, сделали замечание и решительно отвели его к группе на подветренной стороне.

- Но что я сделал? - вскричал он, обращаясь к Стивену, только что поднявшемуся по трапу. - Я лишь хотел выразить восхищение его игрой.

- Мой дорогой сэр, вам не следует обращаться к капитану, - сказал Стивен.

- Вам нельзя переходить на наветренную сторону без приглашения, - добавил Уилкинс.

- Даже я не могу разговаривать с ним, кроме как по служебным делам, - закончил Рид.

- Что ж, - сказал Дютур, оправившись от удивления и вполне успешно скрывая некоторую досаду. - Вы, как я вижу, представляете собой подчеркнуто формальное, иерархическое сообщество. Но я надеюсь, сэр, - обращаясь к Мэтьюрину, - что вам-то я могу без греха сказать, как сильно мне понравилась ваша музыка? Я считаю, что адажио Боккерини было исполнено виртуозно, просто виртуозно...

Они отошли в сторону, беседуя о Боккерини, причём Дютур показал себя настоящим знатоком и всячески выражал признательность. Стивен, которого и так нельзя было назвать открытым человеком, из общих соображений обычно старался избегать француза; но теперь он охотно остался бы в его компании, если бы не пробило шесть склянок. За шестым ударом последовало вавилонское столпотворение по всему кораблю - баркас, буксируемый за кормой, подтянули к борту, чтобы погрузить на него мистера Рида, гребцов, бочки с водой для измученного жаждой «Франклина» и две карронады. Драгоценную воду, к счастью, можно было перекачать из трюма прямо в бочки в шлюпке, но с карронадами в силу природы вещей такого сделать было нельзя; их спускали с укреплённого нока грота-рея, спускали с бесконечными предосторожностями, будто они были из стекла, а не из металла, а принимали ещё более трепетно. Это были уродливые, короткие и толстые штуковины, но они имели свои преимущества, поскольку весили втрое меньше обычных двенадцатифунтовых пушек «Сюрприза», но стреляли ядрами вдвое тяжелее; кроме того, с ними мог управиться гораздо меньший расчёт - в крайнем случае хватило бы двух усердных матросов, в отличие от семи или восьми, окружавших длинную двенадцатифунтовку. С другой стороны, они посылали свои тяжёлые ядра не слишком далеко и не очень точно, поэтому Джек, который любил меткую стрельбу, позволявшую вывести противника из строя издали, прежде чем приблизиться и взять его на абордаж, возил их в основном в качестве балласта, извлекая лишь тогда, когда предполагалась операция по захвату судна в порту, с вторжением в гавань и пальбой по близлежащим батареям и прочему, пока шлюпки подходят к своей добыче. Или как теперь, когда обезоруженный «Франклин» мог обрести бортовой залп в двести сорок фунтов весом.

- Если сохранится такая погода, - заметил Джек, - а барометр совершенно неподвижен - «Франклин» вскоре станет очень полезным консортом: в конце концов, мы приближаемся к маршрутам торговцев, не говоря уже о странствующих китобоях.

- Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше, - сказал Стивен. - Температура в раю, должно быть, была подобна нынешней.

И это продолжилось - золотые дни один за другим; и в послеполуденные часы Мартин с Дютуром часто играли, иногда явно репетируя, так как снова и снова повторяли один и тот же пассаж.

Тем не менее, несмотря на музыку и на то, что играть с французом получалось гораздо лучше, чем у капитана, Мартин не был счастлив. Стивен редко бывал в кают-компании - помимо всего прочего, Дютур, частый гость там, был любопытен и любил задавать вопросы, отнюдь не отличавшиеся деликатностью; а уклонение от вопросов зачастую потенциально было хуже, чем ответы на них - так что помимо совместных прогулок на квартердеке Стивен и его помощник встречались по большей части либо в лазарете, либо в каюте Стивена, где хранились их журналы. Оба очень переживали за результаты своего лечения; в течение долгого времени они вели точные записи, и в настоящее время именно изучение и сравнение этих историй болезни составляло основную часть их профессиональной деятельности.

На одной из таких встреч Стивен сказал:

- За весь день мы опять не превысили пяти узлов, невзирая на свист и царапанье бакштагов. И уже очень давно не разрешается стирать в пресной воде ничего, кроме одежды больных, несмотря на наши молитвы о дожде. И всё же, если мы не умрём от жажды, я утешаю себя мыслью, что даже этот неспешный ход приближает нас почти на сотню миль к моим листьям коки - на сотню миль ближе к возможности погрузиться в какой-нибудь чистый тёплый ручей и смыть с себя въевшуюся соль, попутно жуя листья коки; какая отрада.

Мартин собрал бумаги в стопку и через мгновение произнёс:

- Я и знать не желаю о паллиативных средствах, вызывающих столь быстрое привыкание. Посмотрите, что случилось с бедным Падином, отчего нам приходится держать лауданум под замком. Посмотрите на винную кладовую на этом корабле, единственную святая святых, которую необходимо охранять день и ночь. В одном из моих приходов не менее семи пивных, и в некоторых из них продают контрабандное спиртное. Я надеюсь положить конец им всем или хотя бы некоторым. Пьянство - проклятие нации. Иногда я мысленно читаю проповедь, призывая слушателей переносить испытания, полагаясь на собственные силы, на внутреннюю стойкость, а не на мутный эль, табак или выпивку.

- Если человек опустил руку в кипящую воду, разве он не должен её вытащить?

- Разумеется, он должен её вытащить - это разовое действие. Я же осуждаю постоянное потворство.

Стивен с любопытством посмотрел на Мартина. Впервые его помощник заговорил с ним нелюбезно, если не откровенно невежливо, и ему на ум пришло несколько резких ответов. Однако он ничего не сказал, а просто сидел и размышлял о том, что именно подействовало на Натаниэля Мартина - разочарование, ревность, досада? - что вызвало такую перемену не только тона, но даже и голоса и, возможно, самой натуры: слова и манера их произнесения совершенно не соответствовали его характеру.

Несколько минут прошло в тяжёлом молчании, и Мартин заговорил:

- Надеюсь, вы не думаете, что в моих замечаниях есть что-то личное. Просто ваше упоминание о листьях коки заставило мои мысли изменить направление...

Его прервал оглушительный грохот «Франклина», выстрелившего сначала с правого, а затем с левого борта, и голос капитана, приказывавшего своим людям «живее, живее, навались». Залпов было всего два, просто чтобы проверить станки и тали, но выстрелы раздавались один за другим и достаточно долго, так что заглушили последние слова Мартина и даже первые из тех, что проревел появившийся в каюте Нортон; поэтому ему пришлось повторить их - так же громко, как если бы он окликал дозорного на топе:

- Капитан передаёт приветствия мистеру Мартину и будет рад видеть его завтра за обедом.

- Моё почтение и наилучшие пожелания капитану, и я буду счастлив присутствовать, - ответил Мартин.

- А с «Франклина» сообщили, что капитан Фоллингс снова вывихнул челюсть, - это уже доктору Мэтьюрину.

- Буду через минуту, - сказал Стивен. - Прошу вас, мистер Нортон, велите спустить мой ялик. Падин, - крикнул он по-ирландски своему огромному слуге, - давай-ка прыгай в маленькую лодочку и переправь меня.

- Мне принести бинты и, может быть, батавскую мазь? - спросил Мартин.

- Незачем. Не беспокойтесь: я знаю эту рану с тех самых пор, как он её получил.

Это произошло много лет назад, в Ионическом море, когда турок нанёс Пуллингсу ужасный удар по лицу кривой саблей, повредив скулу и сочленение сустава так, что он часто выворачивался, особенно если капитан Пуллингс кричал громче обычного. Стивен в своё время более или менее вправил сустав, и теперь сделал это снова; но это была хоть и маленькая, но тонкая операция, и для неё требовалась рука, знающая рану.

Впервые Стивен оказался на борту «Франклина» достаточно надолго, если не считать тех напряжённых дней, когда его горизонт почти полностью ограничивался стенами операционной и перевязочной - кровь и кости, шины, корпия, жгуты и бинты, пилы, ретракторы, артериальные крючки - и у него не было времени, чтобы осмотреть корабль, разглядеть его изнутри. И, конечно, Том Пуллингс не имел возможности показать доктору своё новое судно, которое уже успел полюбить.

- Я так рад, что вам не пришлось приезжать до того, как мы получили все орудия, - говорил он. - Теперь вы увидите, как ровно и аккуратно они стоят в портах, и как хорошо поворачиваются, особенно те, что на миделе; и я покажу вам наши новые швиц-сарвени, установленные сегодня днём. Они стягивают ванты фок-мачты и бизань-мачты - смею предположить, вы их заметили, когда Падин вёз вас. И есть множество других вещей, которые вас поразят.

Действительно множество: доктор Мэтьюрин и предположить не мог, что на судне в море может оказаться столько всего. Давным-давно, в начале флотской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда ещё долговязый и худой мичман, показывал ему корабль Его Величества «Софи», крошечный бриг, первое судно, отданное под команду Джеку Обри; он проделал это любезно, добросовестно, но как младший офицер, которому надо объяснить самое основное одному из сухопутных. Теперь же капитан показывал свой новый корабль человеку с многолетним опытом мореплавания, и для Стивена не жалели вообще ничего: анапути, оснащённой по новым принципам; разумеется, тех самых швиц-сарвеней; чертежей улучшенных рулевых крюков, которые поставят, когда они придут в Кальяо. Но хотя теперь проводник Стивена стал массивнее и изменился почти до неузнаваемости из-за ужасной раны, в нём было то же самое искреннее открытое дружелюбие, неизменная радость жизни, жизни в море, и Стивен следовал за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: «Боже мой, как прекрасно!», пока солнце не село, и сумерки, набежавшие на небосвод с обычной для тропиков быстротой, не лишили Пуллингса всякой возможности продемонстрировать что-нибудь ещё.

- Спасибо, что показали мне ваш корабль, - сказал Стивен, перебираясь через борт. - Это самое красивое в мире судно таких размеров.

- Вовсе нет, - сказал Том, самодовольно улыбаясь. - Но, боюсь, я был слишком многословен.

- Ничего подобного, мой дорогой. Да благословит вас Бог. Падин, отваливай. Отходим.

- Спокойной ночи, сэр, - сказали семеро сифиан, их улыбки сверкали в густых бородах, пока они отталкивали шлюпку шестом.

- Спокойной ночи, доктор, - крикнул Пуллингс. - Я забыл про чертёж новых кофель-планок, но обещаю показать вам его завтра: капитан пригласил меня на обед.

«Рад слышать», - подумал Стивен, махая шляпой. - «Это несколько сгладит неловкость в течение вечера».

 Подпрыгивающий на волнах бочонок стал первым за целую вечность неодушевлённым предметом, который они увидели за пределами своего деревянного мирка; вся команда пристально следила за его приближением. Бонден и Ярдли, болтаясь в неспокойном море на докторском ялике, с трудом поймали его; а когда он наконец оказался на борту, большинство бывших китобоев «Сюрприза» собрались на переходном мостике настолько близко к корме, насколько позволяли приличия, поскольку бочонок оказался скреплён ивовыми прутьями, а не железными обручами, как на военных кораблях или на судах китайской торговли.

- Мистер Видаль, - позвал Джек. - Вы ходили на промысел в Южных морях: что вы об этом думаете?

- Что ж, сэр, - начал Видаль. - Я бы сказал, что бочонок принадлежал янки; но я выходил из Темзы и в их портах никогда не был. Саймон и Троттер должны знать лучше.

- Позовите Саймона и Троттера, - велел Джек, и те тут же явились на квартердек.

- Мартас-Винъярд, - сказал Троттер, вертя бочонок в руках.

- Нантакет, - добавил Саймон. - Я там женился когда-то.

- Тогда откуда там клеймо Айзека Тейлора? - спросил Троттер.

- Ну, сэр, - сказал Саймон, неотрывно глядя на Джека, - это всяко бочонок янки, то, что в Новой Англии называют бедфордский хог; и он пробыл в воде едва ли пару дней. На нём ничего не наросло. И клёпки в порядке. Его ни за что не выбросили бы, не будь трюм полон. Идут домой с полным трюмом.

Все в пределах слышимости подталкивали друг друга локтями, ухмыляясь; призовые деньги звенели у них в шляпах, и все были в восторге от мысли получить ещё.

Джек оценивал небо, состояние моря, ветер и течение. Вся прочая команда, в высшей степени искушённая в морском деле, занималась тем же самым. Единственным исключением был доктор Мэтьюрин, который рассматривал тонкую цепочку птиц где-то высоко вдали; поймав её в окуляре карманной подзорной трубы (непростая задача при нарастающей зыби), он определил птиц как южных кузенов моёвки; они размеренно летели на ост-зюйд-ост. На мгновение он задумался, не предложить ли подзорную трубу Мартину, но решил этого не делать. Сам же Мартин вместе с Дютуром разглядывал моряков - то, как они углублённо и сосредоточенно изучают состояние моря, погоды, прикидывая возможности захвата добычи, и Стивен услышал слова Мартина: «Homo hominis lupus[21]».

Джек подал сигнал «Франклину» и, когда тот приблизился до полукабельтова, прошёл на корму и крикнул:

- Том, мы подобрали бочку, похоже, свежую; возможно, с китобойного судна янки. Спускайся по ветру, пойдём прежним курсом.

От тропического дня осталось не так уж много, но до самого захода солнца на топах всех мачт сидели люди, сменяемые каждую склянку; некоторые оставались там и на протяжении коротких сумерек. Даже самые оптимистичные знали, что шансы найти корабль в необъятном океане, имея в качестве ориентиров только бочонок и знание привычек китобоев Южного моря, весьма невелики, хотя надежду подогревало присутствие морских птиц (что было довольно необычно для открытого океана), летящих в том же направлении. Главной основой этой надежды было горячее желание того, чтобы она сбылась; она неуклонно таяла по мере наступления ночи, окрасившей небо на востоке в тёмно-фиолетовый цвет, уже испещрённый звёздами. Во вторую собачью вахту, когда последние из остававшихся наверху людей удручённо отправились вниз, она вдруг ожила, воспрянув выше прежнего умозрительного уровня, потому что «Франклин», находившийся далеко под ветром, зажёг синий фальшфейер, за которым вскоре последовал ночной сигнал из поднятых фонарей.

Рид, сигнальный мичман, утвердив подзорную трубу на плече Уэделла, всмотрелся в фонари и доложил капитану твёрдо и официально:

- Сигнал, сэр: буквенный. К. Р. Е. Н. Г. Кренг, сэр: надеюсь, я правильно понял, - добавил он более человечным тоном.

- Кренг, ха-ха-ха! - воскликнула дюжина голосов на переходном мостике; и рулевой тихим вежливым шёпотом пояснил Риду:

- Мы так называем тушу кита, сэр, с которой полностью срезан жир, а голова очищена от спермацета.

Джек взял пеленг на «Франклин» и сказал:

- Мистер Рид, подтвердите и подайте сигнал: курс зюйд-зюйд-ост-тень-ост, наглухо зарифленные марсели.

Следуя этим же курсом, «Сюрприз» прошёл мимо мёртвого кита вскоре после восхода луны; белые птицы кружились и мелькали в лучах кормового фонаря. Определить их было сложно - помимо чаек, несколько пёстрых качурок и, возможно, небольших альбатросов - но, в свою очередь, огромная туша, качающаяся на фосфоресцирующих волнах, была отлично видна.

- Думаю, это был старый восьмидесятибочковый самец, - заметил Грейнджер, стоя у поручня рядом со Стивеном. - С ними не так сложно справиться, как с молодыми, они не такие проворные, но зато могут уйти на большую глубину; я видел, как один такой полностью вытянул линь с четырёх шлюпок - восемьсот фатомов, можете себе представить? А когда они всплывают, то могут неловко повернуться и переломить вельбот пополам. Но позвольте сказать, доктор, - нерешительно добавил он шёпотом, - я видел, как ваш помощник травил за борт - с наветренной стороны, бедняга - а потом спустился вниз, и выглядел совсем больным. Может, он что-то съел, как вы думаете?

- Возможно, так и есть. Или это из-за быстрого движения корабля, с этими короткими внезапными волнами и брызгами.

- Безусловно, ветер сейчас дует прямо против течения, а оно стало сильнее, поскольку основное не так уж далеко.

- Я могу тебя покинуть, но только крайне неохотно, - заявил Стивен, сидя в капитанской каюте «Франклина».

- Спасибо за такую любезность, - отозвался Джек с лёгким оттенком раздражения. - И я очень тебе признателен, но мы проходили через это уже множество раз, и я вынужден снова тебе напомнить, что в данном случае у тебя нет выбора. Ты отправишься в Кальяо с остальными, как только всё будет готово.

- Мне не нравится состояние твоего глаза и ноги, - продолжил Стивен. - Что до раны на голове, она хоть и выглядит страшно, но вряд ли опасна. Осмелюсь предположить, что на протяжении нескольких недель она будет болеть, и волосы у тебя поседеют на дюйм-другой по обеим сторонам, но не думаю, что следует бояться каких-либо осложнений.

- Из-за неё я до сих пор временами плохо соображаю и раздражаюсь, - сказал Джек, а затем немного наигранно, как свойственно всем, кто намеренно меняет тему, продолжил:

- Стивен, если объявится Сэм, хотя это, конечно, маловероятно - с чего бы ему, да и в Перу ли он сейчас вообще? Но если вдруг он объявится, передай ему мой сердечный привет и скажи, что я собираюсь прибыть на «Франклине», и мы будем очень рады, если он отобедает с нами. И в этом случае, я имею в виду, если вы встретитесь, в чём я сомневаюсь - пожалуйста, спроси его, что нам делать с чёрными, которых мы захватили на «Аласторе». Они ни в коей мере не моряки и по сути совершенно бесполезны для нас. Но они были рабами, а Перу рабовладельческая страна, поэтому я не хотел бы просто высадить их на берег, где их, вероятно, схватят и продадут. Подобная возможность мне особенно претит оттого, что сейчас, оказавшись на английском судне, они, насколько я понимаю, стали свободными людьми. Не знаю, насколько это согласуется с обычаями работорговли, но я трактую закон именно так.

- Ты несомненно прав: подобный случай был в Неаполе, где несколько рабов пробрались на борт военного корабля и завернулись в корабельный флаг. Их не выдали. В любом случае, наше правительство отменило продажу людей в седьмом году. Конечно, закон могут нарушать: работорговцы до сих пор бороздят моря. Но теперь это незаконно, потому что власти официально запретили эту мерзкую торговлю.

- Что, правда? Я и не знал. А где мы были в седьмом году?

Он какое-то время поразмышлял об этом, вспоминая одно плавание за другим, а затем сказал:

- Кстати, я отсылаю французов, которые предпочли не оставаться с нами и недостаточно сведущи в морском деле, чтобы быть нам полезными - как ты помнишь, я обещал расплатиться с ними в Кальяо - и сейчас мне пришло в голову, что здесь на «Франклине» был один, который служил помощником аптекаря в Новом Орлеане. Он хочет остаться, и, возможно, будет тебе полезен, поскольку ты теперь без помощника. Мартин вроде бы считал его вполне толковым.

- Тогда тебе определённо следует оставить его при себе, - заметил Стивен.

- Нет, - решительно возразил Джек. - Обо мне всегда заботился Киллик, следуя твоим предписаниям, ещё с мирного времени. Того парня зовут Фабьен. Я пришлю его.

Стивен знал, что спорить бесполезно, поэтому промолчал, а Джек повторил:

- Буду отправлять на берег всех, кто захочет уйти.

- Но ты же не собираешься отпускать Дютура? - воскликнул Стивен.

- Признаться, я думал об этом, - ответил Джек. - Он прислал мне короткую учтивую записку с просьбой разрешить ему откланяться, благодарностью за нашу доброту и обязательством никогда впредь не поступать на военную службу.

- С моей точки зрения, это будет нецелесообразно, - сказал Стивен.

Джек внимательно посмотрел на него и, осознав, что дело касается разведки, кивнул.

- По остальным у тебя есть какие-то возражения? - поинтересовался он. – Адамс покажет тебе весь список.

- Ни единого, друг мой, - ответил Стивен и взглянул в сторону открывающейся двери.

- С вашего позволения, сэр, - доложил Рид. - Капитан Пуллингс передаёт свои наилучшие пожелания, и шлюпка у борта.

- Доктор сейчас к вам присоединится, - ответил капитан Обри.

- Через пять минут, - уточнил Мэтьюрин. Он приподнял повязку на глазу Джека, а потом осмотрел рану от пики. - Ты должен поклясться мне жизнью Софи, что готов терпеть, пока Киллик будет обрабатывать обе раны всеми необходимыми растворами и мазями трижды в день - перед завтраком, обедом и отходом ко сну; он получил от меня чёткие указания. Клянись.

- Клянусь, - произнёс Джек, подняв правую руку. - Он станет совершенно невыносимым, как обычно. И Стивен, передай Мартину мою личную благодарность. Он поступил очень благородно, попытавшись подняться на палубу для участия в похоронах, хотя и сам выглядел как мертвец: худой, посеревший, измождённый. Он едва держался на ногах.

- Дело не только в слабости: он полностью утратил чувство равновесия, и не думаю, что когда-либо сможет его восстановить. Ему следует уйти с флота.

- Да, ты говорил. Оставить флот… ох, бедняга, бедняга. Но я вполне понимаю, ему совершенно точно надо отправиться домой. Ладно, брат, тебя давным-давно ждёт шлюпка. Тебе станет намного лучше, когда ты побудешь какое-то время один. Боюсь, в последние несколько дней я был невыносим, как непроспавшийся медведь.

- Нет, ничуть, как раз наоборот.

- Что касается Дютура - Адамс ответит ему, что, к сожалению, его просьбу удовлетворить нельзя, и ему придётся остаться на борту «Франклина». Со всеми необходимыми любезностями, конечно, ну и добавит что-нибудь вежливое по поводу размещения. И, Стивен, ещё кое-что, последнее. Ты имеешь представление о том, на какой срок твои дела задержат тебя на берегу? Прости, если мой вопрос неуместен.

- Если они не закончатся в течение месяца, то не закончатся вообще никогда, - ответил доктор. - Но я буду оставлять сообщения на корабле. А теперь с Богом.

 После торжественной архиерейской мессы в кафедральном соборе Лимы девочек, онемевших от гордости и изумления и изрядно окроплённых святой водой, усадили в экипаж. Они расправили свои белые платья и широкие пояса - синие, в честь Девы Марии - и сидели, держа спины прямо, с видом настолько счастливым, насколько это позволяла крайняя степень праведного благоговения: они впервые в жизни услышали величественное звучание органа, и их только что благословил сам архиепископ в митре.

Ступени храма и мостовая опустели; великолепная карета вице-короля в сопровождении сине-алых гвардейцев укатилась в сторону дворца, расположенного всего в пятидесяти ярдах; так что теперь можно было хорошо рассмотреть огромную площадь.

- Там в центре находится самый красивый фонтан в мире, - сказал Сэм.

- Да, отец, - отозвались девочки.

- Видите, как вода извергается из его вершины? – спросил Стивен.

- Да, сэр, - ответили они и больше не осмеливались произнести ни слова, пока не доехали до места, где проживал Сэм - окружённого аркадами двора за университетом, напоминавшего дворы-каре в каком-нибудь из малых колледжей Оксфорда. «Да, отец; да, сэр», - только и говорили они в ответ на рассказ о том, что фонтан имеет сорок футов в высоту, не считая статуи Славы на верхушке; что его окружают двадцать четыре пушки и шестнадцать необычайно тяжёлых железных цепей; что дворец инквизиции уступает по великолепию разве что мадридскому; что две улицы, по которым они только что проехали, были целиком вымощены серебряными слитками в честь прежнего вице-короля; что из-за частых землетрясений верхние, а иногда даже нижние этажи зданий имеют деревянный каркас, заполненный тростником, который оштукатуривают и раскрашивают под камень или кирпичи, рисуя даже швы между ними, чтобы выглядело правдоподобней, и что самое важное при землетрясении - открыть дверь, иначе её может зажать, и ты окажешься погребённым под обломками.

Они стали меньше стесняться и вести себя более естественно после того, как их привели в дом и накормили. Им понравилось, что у слуги Сэма Иполито пояс ещё шире, чем у них, только фиолетовый, как положено церковнослужителю; они обрадовались, когда увидели, что дверь и в самом деле держат приоткрытой с помощью особого клина, а ещё больше - когда обнаружили курьёзное сходство между Иполито и Килликом - такой же недовольный вид, преисполненный сдержанного негодования; такое же обиженное выражение лица и такое же неуёмное желание заставить всех и вся действовать в соответствии с его представлениями о порядке. Но было и существенное отличие: если Киллик во всём, кроме приготовления кофе и простейшего завтрака, полагался на капитанского повара, Иполито был способен устроить превосходный обед без помощи посторонних лиц, за исключением разве что мальчишки-подавальщика.

Однако трапеза была очень ранней, а гости очень молодыми, поэтому еда отличалась предельной простотой: гаспачо, блюдо свежих анчоусов и паэлья; к ним лёгкое ароматное вино из Писко. Затем подали фрукты, включая перуанскую разновидность кремового яблока под названием черимойя во всём её великолепии; девочки накинулись на неё с такой жадностью, что их пришлось сдерживать, и съели столько, что уже едва осилили бы маленькие миндальные печенья, которые должны были завершить их пир, если бы им позволили остаться до конца. Но, к счастью, Иполито уже родился стариком, а Сэм со Стивеном не имели никакого представления о том, как развлекать молодёжь, кроме как положить по тому Евсевия на их стулья, чтобы они могли свободно дотянуться до еды. Их бокалы исправно наполняли вином, а они не менее исправно их опустошали, поэтому, когда ближе к концу трапезы мальчик, стоявший в дверях, позволил себе несколько комичных ужимок за спиной своего хозяина, они не удержались от смеха. Сдавленные смешки переросли в неодолимый хохот, так что они не могли даже спокойно взглянуть друг на друга, а тем более на мальчишку в дверях; поэтому обе испытали известное облегчение, когда их выставили во двор, наказав «побегать и поиграть, но очень тихо, пока Джемми-птичник не приплывёт за вами на шлюпке».

- Ужасно сожалею, отец, - сказал Стивен. - Они никогда прежде такого себе не позволяли, мне бы следовало их выпороть, но сегодня воскресенье.

- Никоим образом, сэр, возлюби вас Господь; было бы бесконечно жаль, если бы им пришлось молчать, подобно кармелиткам - здоровый ребёнок должен время от времени смеяться, иначе что это будет за мрачное существование. На самом деле они очень хорошо себя вели, сидели прямо и правильно пользовались салфетками.

Он передал миндальное печенье, налил кофе и продолжил:

- Что касается настроений в обществе здесь в Перу, то должен сказать, что имеется довольно сильное стремление к независимости, особенно после нескольких непопулярных постановлений нынешнего вице-короля, принятых в пользу рождённых в Испании в пику местным уроженцам. Иногда оно соединяется и с желанием положить конец рабству, но не думаю, что в такой же степени, как в Чили. Ведь рабов здесь раз в десять больше, и многие плантации полностью зависят от их труда; однако немало очень уважаемых и влиятельных людей ненавидят это явление. Я дружен с двумя коллегами, которые разбираются в данном вопросе гораздо лучше меня: один из них отец О'Хиггинс, генеральный викарий и мой непосредственный начальник - он очень, очень добр ко мне; а другой - отец Иниго Гомес, который читает в университете лекции по индейским языкам. По материнской линии он происходит от одной из великих семей инков - уверен, вы знаете, что их здесь по-прежнему много, даже после недавнего отчаянного восстания. Они из тех, кто противодействовал мятежному инке Тупаку Амару, и у них до сих пор немало последователей. Он определённо знает эту часть населения лучше любого кастильца. Вы хотели бы с ними познакомиться? Они оба аболиционисты, но, не сомневаюсь, будут стараться говорить непредвзято.

В кармане Стивена раздался звон часов - они опять воззвали к его сознательности, как и много раз до этого. Он вскочил и торопливо заговорил, понизив голос:

- Послушай, Сэм, я не хочу злоупотреблять доверием твоих друзей и тем более твоим собственным. Ты должен знать, что я яростный противник не только рабства, но и зависимости одной страны от другой – тут ты как человек, воспитанный ирландскими миссионерами, да благословит их Бог, можешь закономерно улыбнуться, но мне действительно противна зависимость любой страны от другой, какой бы она ни была; поэтому власти предержащие могут заподозрить меня в политической, даже подрывной деятельности. Не подвергай себя и своих друзей опасности: потому что в делах, где замешаны те, кого сочтут агентами разведки, или их помощники, даже сама инквизиция покажется воплощением кротости по сравнению с блюстителями существующего строя.

Увидев на лице Сэма сдерживаемую, но вовсе не неожиданную улыбку, и услышав его слова: «Дорогой доктор, вы безмерно откровеннее здешних французов, они настоящие змеи», Стивен продолжил:

- Сэм, скажи мне, где находится улица де лос Меркадорес? Если до неё десять минут, то я опоздаю всего на двадцать.

- Я вас выпущу через конюшню, и тогда это будет третья улица справа; а девочек передам моряку, когда он за ними приплывёт.

Длительная практика и определённые врождённые способности позволили Стивену Мэтьюрину составить довольно длинный полуофициальный отчёт в голове и зашифровать его сокращённую версию по памяти, не оставляя потенциально опасных бумаг после того, как само сообщение будет отправлено. Это требовало исключительных навыков сосредоточения, но они у него и были исключительными, а ещё его память была натренирована с детства путём заучивания: он мог повторить всю «Энеиду» и наизусть помнил свой личный шифр - то есть тот шифр, с помощью которого они переписывались с сэром Джозефом Блейном, главой военно-морской разведки.

«Да пребудет Бог между нами и злом, мой дорогой Джозеф», - начал он. - «Но полагаю, что могу поведать о необычайно многообещающем начале и необычайно многообещающем стечении обстоятельств, при котором всё движется с изумительной, сказочной быстротой. Для начала меня познакомили с генералом Уртадо, бывшим рыцарем Мальтийского ордена, который, даже будучи военным, всей душой за независимость, отчасти потому, что Карл IV был груб с его отцом, но больше потому, что и нынешний вице-король, и его предшественник кажутся ему невоспитанными выскочками; такое не редкость в Испании, а в данном случае враждебность значительно усиливается тем, что в одном из писем нынешний вице-король опустил титул Excelenzia, с каковым положено вежливо обращаться к Уртадо; но самой большой неожиданностью стало то, что он решительно выступает против рабства, и то, что хотя Уртадо и занимает пост, с которого большинство офицеров до сих пор уходили в отставку, накопив столько, что их деньги можно было загрузить вместо балласта на корабль, везущий их обратно в Испанию - он довольно беден. Что касается его ненависти к рабству, то он разделяет её с несколькими моими друзьями, тоже бывшими мальтийскими рыцарями, и я полагаю, что она возникла ещё во время его службы на галерах Ордена; а что до грубости короля, то она заключалась в том, что тот обращался к отцу генерала «мой родственник», а не «мой кузен», как следовало бы по его рангу - такое оскорбление не забывается, ибо Уртадо безмерно горд.

Именно мальтийские рыцари способствовали нашему более сердечному знакомству, поскольку, хотя я был прекрасно представлен с политической точки зрения, именно наличие общих друзей в Ордене придало нашим встречам совершенно иной характер - наличие общих друзей и наша обоюдная приверженность плану переселения освобождённых рабов в Сьерра-Леоне, сторонниками которого мы с ним являемся.

В первый раз это была поездка по бесплодным пустошам, куда не доходит система орошения вокруг Лимы. Такие экспедиции именуются охотой, и в праздничные дни самые бойкие граждане гоняют на лошадях по каменистым пустыням в поисках какого-то полусказочного существа, которое, по слухам, напоминает зайца, и палят по немногочисленным движущимся целям, обычно по невзрачным и несъедобным птичкам из семейства воробьиных, которых я считаю карликовым подвидом Sturnus horridus. Я собрал для вас трёх жуков, о которых могу сказать только, что они принадлежат к пятисуставчатым, и что я удивлён, как столь жалкие и истощённые создания смогли выжить в той пустыне, по которой мы путешествовали. Генералу повезло больше. Он подстрелил необычайно красивую крачку, суаресову Sterna ynca; могу лишь предполагать, что она летела напрямик от изгиба реки к какому-то лучшему месту для ловли рыбы на побережье; но подобное событие представляет собой почти неслыханную редкость, так что генерал был чрезвычайно доволен - он заявил, что это наилучшее предзнаменование для наших будущих бесед.

Доброе предзнаменование - это всегда хорошо; боюсь показаться самонадеянным, но меня очень тянет сказать, что сомнений по поводу исхода этих бесед сравнительно мало, поскольку трое из высших духовных лиц и четыре губернатора уже полностью преданы нам, вместе с теми, от имени кого они выступают; при этом офицеры, командующие полками, которые предполагается задействовать, отличаются некоторой продажностью, а в нашем распоряжении достаточно средств. Но в то же время определённые приличия следует соблюсти: потребуются убеждение и мягкий нажим, прежде чем они смогут достойно пасть.

Мы собираемся провести предварительную встречу без этих джентльменов в среду, чтобы договориться о деталях оплаты и решить, следует ли приглашать Кастро на главное совещание в пятницу. В настоящее время его очень осторожно прощупывают прямо во дворце: там пусто, поскольку вице-король спешно отправился подавлять беспорядки на далёком севере Перу. Он ушёл со своей гвардией и некоторыми другими частями вскоре после того, как я встретился с последними из тех наших друзей, кто оставался в Лиме, и находится уже в десяти днях пути отсюда.

Нельзя было выбрать для моего приезда лучшего момента - теперь, когда вице-король оттолкнул от себя множество креолов и большую часть армии; когда стремление к независимости достигло такой степени; когда он вместе с самыми верными друзьями удалился из столицы; и когда почва в определённой степени подготовлена. Возможно, было бы разумнее начать с Чили, где у Бернардо О'Хиггинса (близкого родственника нашего генерального викария) так много последователей; но, учитывая нынешнее положение дел, не говоря уже о моих прямых, недвусмысленных инструкциях, я считаю, что мы можем весьма преуспеть и здесь. Разумеется, первостепенное значение имеет время, при этом нужно тщательно согласовать перемещения войск, выпуск деклараций и созыв Перуанского совета, который по возвращении вице-короля поставит его перед fait accompli[29], очень хорошо подготовленным fait accompli, когда войска передислоцированы, и в цитадели сосредоточены превосходящие силы; но, к счастью, генерал Уртадо необычайно остро чувствует ход времени, и он самый способный начальник штаба из всех состоящих на испанской службе.

Мне бы очень хотелось сообщить вам результаты общего совещания или даже предварительной встречи, но я должен немедленно отправиться в горы, а посыльные, которые доставят это письмо на Атлантическое побережье, уедут до моего возвращения. Могу ли я попросить вас переслать приложенный листок в Хэмпшир?»

К раннему утру среды восточный ветер, ослабевавший всю ночь, наконец-то полностью утихомирился: пыльные вихри больше не кружились, не хлопали ставни, не падала черепица; благословенная тишина. К тому времени, как солнце поднялось примерно на десять градусов, задул бриз с моря, к середине утра превратившийся в умеренно свежий ветер с юго-запада; «Сюрприз» мог бы нести незарифленные марсели, но Том Пуллингс, не так склонный к спешке, как его капитан, взял бы один риф.

Бриз дул непрерывно весь этот день и следующий, а в пятницу Том опять приплыл на шлюпке на Сан-Лоренсо, пешком пересёк остров и поднялся к маяку, от подножия которого мог обозревать огромное пространство океана, ограниченное идеально ровной и необычайно отчётливой линией горизонта.

Он провёл подзорной трубой по этой чёткой линии и там, на самом западе, оказалось то, что он искал вчера днём и вечером, попутно неторопливо попивая холодный чай - отдалённое белеющее на солнце пятнышко между морем и небом. Он поднялся на сам маяк, уселся там, где подзорную трубу можно было надёжно пристроить на упавших камнях, и тщательнейшим образом настроил фокус. С этой высоты уже стали видны марсели корабля, а за ним ещё одно судно; и задолго до того, как вероятность превратилась в уверенность, на сердце у него полегчало, и оно наполнилось счастьем. Это был, несомненно, «Франклин», и он сопровождал приз.

Через какое-то время, когда солнце начало припекать затылок, уже стал виден и корпус, и Том окончательно возрадовался и умом и сердцем. Он командовал этим кораблём, так что ошибиться не мог. Теперь можно со спокойной душой вернуться на «Сюрприз» и безмятежно сидеть, любуясь его новым такелажем, заново установленным и обтянутым, почернённым там, где необходимо; то же относилось и к реям. И можно было сообщить отцу Панде.

Несколько дней подряд беспокойство Тома только нарастало, поскольку доктор отсутствовал, а преподобный являлся каждый вечер справиться о капитане и был явно встревожен, явно знал, что творится нечто скверное; он привёз обратно больных, посоветовал поскорее сторговаться с желающими купить призы, вывести судно с верфи, загрузить воду и припасы, быть в готовности сняться с якоря и отменить все увольнения на берег. И, конечно, что-то очень странное происходило в городе - люди бегали туда-сюда и вели себя необычно. Некоторые, кто всегда был вежлив, и даже очень, вдруг переменились. Например, управляющий канатной мастерской: сплошные улыбки и бокал вина в воскресенье - и холодность, если не откровенная грубость, в понедельник. Поставщики и люди с верфи вдруг возжелали немедленно получить свои деньги. С другой стороны, три уважаемых торговца прибыли к нему после наступления темноты (теперь все визиты по большей части наносили ночью) и попросили отвезти ценности в Вальпараисо. Мистер Адамс, который говорил по-испански почти так же хорошо, как доктор, и который вёл все дела, сказал, что когда вернётся вице-король, начнётся изрядная свистопляска, мало не покажется, людей будут хватать направо и налево. Он не мог сказать - почему, так как ходило множество разных слухов; но, похоже, военные повели себя неподобающе и, возможно, некоторые гражданские тоже.

Он добрался до своей лодки - докторского ялика, недавно выкрашенного в зелёный цвет - отчалил и проследовал мимо нескольких судёнышек, ставящих ловушки для омаров. Множество таких же виднелось примерно в миле от берега, они ловили рыбу самым примитивным способом. Посудины с отвесными бортами, а то и просто долблёные каноэ. Моряков среди них не было, и Том не обращал внимания на более или менее шутливые выкрики «Spik English, yis, yis», «Marrano», «Heretico palido»[34].

Один особенно упорный ублюдок, довольно далеко, на безобразном потрёпанном старом корыте размером почти с флотский баркас, но едва ползущем всего на трёх веслах, продолжал беспрерывно реветь, будто смеха ради изображая морского льва. Пуллингс нахмурился и погрёб быстрее, отвернувшись от далёкой лодки с непонятными обводами и свисающими через планширь разнокалиберными обломками. В конце концов, он коммандер Королевского флота, галантно именуемый капитаном; и какому-то тюленьему стаду не пристало на него рычать.

По мере того, как он увеличивал темп, морские львы заревели все вместе - жалкое представление и слишком много хрипа, чтобы быть забавным - но когда эта внезапная какофония смолкла, одинокий и крайне недовольный голос негромко, но отчётливо прозвучал над тихой водой:

- Ах ты ж грёбаный содомит.

Это было не местное наречие, не языческая насмешка; это было флотское выражение, знакомое ему с детства и произнесённое явно моряком. Он повернулся и со смесью ужаса и восторга увидел массивную фигуру своего капитана, тот приподнимался для очередного оклика, цепляясь за остаток мачты; и узнал разбитый корпус баркаса «Аластора».

Развернув шлюпку и подплыв к ним, он не стал тратить время на расспросы или замечания о том, как ужасно они выглядят, а сунул им свою бутылку холодного чая - от жажды они едва могли говорить, губы почернели, в лицах не осталось ничего человеческого - передал линь и начал буксировать лодку к берегу. Он грёб с чудовищной силой, привставая на упоре для ног и налегая на вёсла так, что они трещали и гнулись под руками. Он ни разу не видел капитана в худшем состоянии, даже после захвата «Аластора»; и дело было не только в окровавленной повязке на глазу - его обросшее бородой лицо выглядело худым и измождённым, едва узнаваемым, и он едва ворочал веслом, двигаясь с трудом, как старик. Пуллингс сидел в ялике лицом к баркасу и смотрел прямо на него: капитан, Черныш Джонсон и Бонден изо всех сил работали корявыми вёслами, грубо вытесанными из обломков рангоута; Киллик вычерпывал воду; Джо Плейс и молодой Бен лежали неподвижно. Две шлюпки, казалось, едва двигались; оставалось пройти почти три мили, и такими темпами они не успеют проделать и половины пути, как начнётся отлив, который унесёт их далеко в море.

Однако на борту «Сюрприза», стоящего на рейде, было три мичмана, и недостаток мыслительных способностей они возмещали физической активностью. Рид со своей единственной рукой уже не мог резвиться на верхнем такелаже, не обращая внимания на гравитацию, но приятели - Нортон и Уэделл - поднимали его с помощью лёгкой тали на поразительную высоту, и оттуда он, имея ещё одну сильную руку и ноги, способные обвить любой канат, стрелой съезжал вниз по снастям с безмерным удовольствием. Рид находился на топе стеньги, небрежно держась за грот-брам-ванты правого борта и намереваясь соскользнуть по брам-фордуну - больше ста футов в длину - как вдруг, бросив взгляд в сторону Сан-Лоренсо, заметил странное зрелище - очень маленькая лодка пыталась буксировать очень большую. Даже с такого расстояния эта маленькая лодка поразительно походила на зелёный ялик доктора. Наклонившись, он крикнул:

- Нортон!

- Эй, - откликнулся его друг.

- Хоть раз сделай доброе дело и пришли мне мою подзорную трубу.

Нортон, всегда готовый проявить доброту, сделал больше: он взлетел наверх, как бабуин-переросток, попросил Рида подвинуться и дать место на крошечной площадке, снял с плеча трубу и вручил её, при этом дыхание его участилось не более, чем если бы он поднялся по лестнице на один этаж. Способ, каким Рид пользовался подзорной трубой на топе, заставил бы какого-нибудь сухопутного побледнеть: ему пришлось полностью раздвинуть трубу, просунуть единственную руку через ванты, прижаться глазом к окуляру и фокусироваться, постепенно надавливая на него. Однако Нортон к такому привык и лишь заметил:

- Давай поживей, приятель, не всю ночь же тут торчать.

В ответ Рид заорал со всей силой, на которую был способен его ломающийся голос:

- Эй, на палубе. На палубе. Мистер Грейнджер, сэр. Прямо на траверзе. Капитан Пуллингс пытается буксировать баркас «Аластора». Баркас весь изуродован, страшно смотреть. Они вычерпывают воду: плохо дело. Капитан гребёт, и я вижу Бондена, но...

Остальное потонуло в яростном общем крике матросов; все кинулись спускать на воду шлюпки, невзирая на то, что на них не успела высохнуть свежая краска.

В семь склянок предполуденной вахты «Сюрприз» лёг в дрейф под одними марселями; офицеры начали собираться на квартердеке, мичманы на переходном мостике, все со своими квадрантами или секстантами, поскольку солнце приближалось к меридиану, и им требовалось измерить его высоту в момент, когда оно его пересечёт, тем самым определив, насколько далеко к югу от экватора они находятся в полдень. Для сухопутного жителя, для простого поверхностного наблюдателя это могло показаться работой, выходящей за рамки необходимого, поскольку слева по носу возвышался мыс Пунта-Анхелес, западная оконечность залива Вальпараисо, координаты которого были предельно точно установлены с незапамятных времен; а кроме того, в кристально чистом воздухе виднелись многие мили великих Кордильер, и прекрасно можно было взять пеленг на пик Аконкагуа на северо-востоке; только для Джека Обри это всё не имело значения. Ему нравилось руководить военным кораблём так, как это делалось всегда, начиная корабельный день в двенадцать часов; а нынешний день особенно важен - он последний в месяце и первый, когда Стивен Мэтьюрин может появиться в Вальпараисо. Поэтому Джек хотел избежать всего того, что могло бы нарушить устоявшийся порядок или принести неудачу. Правда, несколько лет назад какой-то сумасбродный энтузиаст - без сомнения, штатский виг - постановил, что сутки должны начинаться в полночь; но Джек, хотя и был образованным, дальновидным офицером, согласился со многими своими коллегами-капитанами, совершенно не одобрявшими это глупое нововведение; кроме того, ему потребовались годы, чтобы убедить Стивена, что на флоте дни действительно начинаются в полдень, и он не хотел, чтобы это неустоявшееся убеждение было хоть как-то поколеблено. Помимо всего прочего, он намеревался, как только этот последний день месяца действительно начнётся, провести некоторые физические измерения для своего друга-энциклопедиста Александра Гумбольдта, чьё имя носило холодное северное течение, полное пингвинов, в котором сейчас шёл корабль.

Тишина от носа до кормы; озабоченные взгляды во множество окуляров. Джек трижды совместил солнце в своём секстанте с отчётливой линией горизонта, и в третий раз оно оказалось чуть ниже, чем во второй, который и показывал истинную высоту. Он отметил угол и, повернувшись, обнаружил стоящего с непокрытой головой Тома Пуллингса, исполнявшего на этом необычном судне разные роли, в том числе и первого лейтенанта.

- Полдень и тридцать три градуса южной широты, сэр, если вам угодно, - доложил Том.

- Очень хорошо, капитан Пуллингс, - отозвался Джек. - Пробить полдень.

Пуллингс повернулся к Нортону, вахтенному помощнику, и громким официальным голосом скомандовал:

- Пробить полдень.

Нортон столь же торжественно окликнул квартермейстера, находившегося не дальше трёх футов от него:

- Пробить восемь склянок и перевернуть часы.

Раздались четыре двойных удара, и пока последний ещё звучал в воздухе, Пуллингс, обращаясь к боцману, проревел:

- Свистать к обеду.

Львы в Тауэре при кормёжке издавали чудовищный, просто ужасающий рык, но это было слабое мяуканье по сравнению с гамом, поднявшимся на «Сюрпризе»; кроме того, львам редко выдавали бачки, по которым теперь яростно колотили матросы - был четверг, день свиной солонины, а ещё дополнительно должны были подать сливовый пудинг в честь дня рождения лорда Мелвилла, брата близкого друга капитана Обри - Хиниджа Дандаса - и первого лорда Адмиралтейства во времена восстановления Джека в чине.

Этот рёв был настолько привычен, что Джек едва его замечал, но наступившая затем тишина его удивила. «Сюрприз» не был одним из несчастливых показушных кораблей, где матросам не разрешалось разговаривать во время вахт, поскольку это не только не соответствовало взглядам Джека Обри и полностью противоречило принципам, которыми он руководствовался на своём посту («только счастливый корабль будет упорно сражаться»), но и попросту не годилось для нынешней команды, так что за исключением моментов бурной деятельности на палубе всегда стоял ровный тихий гул голосов. Теперь же из-за внезапной тишины и без того почти безлюдная палуба показалась совсем опустевшей; и Джек, обращаясь к Адамсу, своему клерку и помощнику в научных изысканиях, понизил голос.

- Мистер Адамс, - проговорил он. - Когда закончим с температурой и солёностью, можно попробовать замерить глубину. Мы образуем превосходный треугольник с этими двумя мысами, и я хотел бы знать, каково дно в этой точке, если лот сможет его достать. После этого отведём судно подальше, и вы отправитесь на берег на катере, как будто за почтой или вроде того. Я дам вам адреса, по которым может находиться доктор, и если он окажется там, вы немедленно его заберёте. Но будьте крайне осмотрительны, мистер Адамс. И дорогу спрашивайте крайне осмотрительно. В данном случае необходима крайняя осмотрительность: вот почему я не хочу заходить в порт или вставать на рейде. Возможно, нам придётся это сделать, или потребуется какая-то система обмена сигналами; но будет замечательно, если мы сможем сразу же вытащить доктора с берега. - Он понизил голос ещё больше. - Пусть это останется между нами, но вроде как речь идёт о высокопоставленном и весьма разъярённом муже - судебное разбирательство - всякого рода неприятности, ну, вы понимаете.

Тишина царила и пока велись научные наблюдения, и пока матросы ели свой обед и пили грог; а тем временем Рид раскладывал бухты диплотлиня через определённые промежутки от форкастеля до бизань-русленя, чтобы матросы могли сбрасывать их по очереди. Он не удалился в мичманскую берлогу, потому что был приглашён на обед к капитану - обед куда лучше мичманского, но на два часа позже; и теперь, чтобы отвлечься от неутоляемого и всё возрастающего голода, он предавался забавам, недостойным его звания и возраста, и среди прочего стучал глубоководным свинцовым лотом по борту фрегата. Ритмичный звук помешал расчётам Джека, и он крикнул:

- Мистер Рид, а мистер Рид. Будьте любезны заняться делом.

Дело нашлось в следующие две минуты, когда на палубу поднялась дневная вахта, и люди, назначенные для замера глубины, заняли свои посты, каждый с бухтой прочного линя в руке. Рид, сопровождаемый тревожными взглядами матросов, выстроившихся вдоль борта, вышел на левую кат-балку, размахивая двадцативосьмифунтовым лотом в единственной руке, бросил его в воду с возгласом: «Лот пошёл» и вернулся обратно, ни разу не споткнувшись. От носа до кормы матросы, державшие в руках по двадцать фатомов линя, поочерёдно выкрикивали: «Следи, следи» и отпускали свою бухту. Все десять человек повторили это, за исключением последнего, на бизань-руслене, крепко державшего конец линя - все бухты были уже сброшены; он посмотрел на Рида, улыбнулся и покачал головой:

- Нет дна с этим линем, сэр.

Рид пересёк квартердек, снял шляпу и доложил капитану Обри:

- Нет дна с этим линем, сэр, - и, видя, что Джек больше не сердится на него, продолжил:

- О, сэр, не могли бы вы взглянуть на левый траверз. Там самое чуднóе судно, которое только можно вообразить - я думаю, бальса - и движется тоже очень странно. За последние пять минут она трижды теряла ветер, и бедняга на ней, похоже, запутался в шкоте. Он храбрый малый, не отступается, но понятия об управлении лодкой у него не больше, чем у нашего доктора.

Джек взглянул на лодку. Он прикрыл свой больной глаз и пристально всмотрелся другим, после чего крикнул:

- Мистер Нортон, заскочите на топ с этой подзорной трубой. Посмотрите на бальсу с пурпурным парусом и скажите, что видите. Мистер Уилкинс, красный катер немедленно к спуску.

- Эй, на палубе, - завопил Нортон срывающимся от волнения голосом. - На палубе, сэр. Это доктор, он за бортом - нет, залез обратно - похоже, он потерял румпель.

Оригинальное название Wine-dark sea взято автором из английского перевода поэм Гомера (здесь и далее прим. перев.).

Почти 102 кг.

Клод Лоррен (1600-1682) - французский художник-пейзажист.

Пинта — примерно 0,57 литра.

Фамилия Стивена - Maturin; одно из значений слова mathurin (фр.) - душевнобольной.

Традиционное прозвище плотника.

Filioque (лат.) - букв. «и от Сына», богословский термин, выражающий положение о том, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына.

Среди значений этого слова - законный представитель недееспособного или несовершеннолетнего лица, опекун, поручитель (лат.).

См. Книга пророка Исаии, 65:5.

Джек имеет в виду легенду об эфесских отроках, но как обычно путает.

Примерно 102-108 кг и 57 кг соответственно.

Территориальный спор между Англией и Испанией по поводу залива Нутка на о. Ванкувер.

Старинная парижская больница.

Раствор сулемы (хлористой ртути) (лат.).

Ночная вахта с 0.00 до 4.00 часов. Считалась самой тяжёлой.

См. Книгу притчей Соломоновых, 16:18.

Это утверждение опровергается историками.

Горе побеждённым (лат.).

По-видимому, имеется в виду Томас Леланд (1722–1785) - ирландский священник, историк, переводчик и учёный.

«Деревенский колдун», одноактная опера Ж.-Ж. Руссо.

Homo homini lupus est (лат.) - человек человеку волк.

Жаргонное название Плимута.

Одна из четырёх исторических провинций Ирландии.

Книга Притчей Соломоновых, 28:1.

9 дюймов, или около 23 см.

Негашёная известь или пепел от лебеды, применяется для смягчения вкуса листьев.

В силу самого факта (лат.).

Служащий инквизиции низкого ранга.

Свершившийся факт (фр.).

Ныне отпущаеши (лат.) - слова из Песни Симеона Богоприимца.

Высокогорное плато в Андах.

Te Deum (лат.) - Тебя, Бога, хвалим (христианский гимн).

Песнь Захарии, одна из основных библейских песен у католиков.

Говорить английский, дя, дя; свинья; бледнолицый еретик (искаж. англ. и исп.).

Примерно 2,25 литра.

«Перуанская и чилийская флора» (лат.).

Плато, плоскогорье (исп.).

Шкот (исп.).

Монах, отвечающий за помощь бедным.

Разновидность пудинга.

Более 90 кг.

Выражение, означающее смерть матроса.

См. Евангелие от Марка, гл. 5. Джек имеет в виду притчу про свиней из «страны Гадаринской».

Более 3 кг.