Книга: Связь

Автор: Али Хейзелвуд

Перевод от #johnny_mee_books

🌙✨ Дорогие волшебники слова и грёз! ✨🌙

Этот перевод — как уютная чашка какао в дождливый вечер: сделан с любовью, исключительно для души и вашего личного чтения.

Мы не продаём, не пиарим и не гонимся за славой — просто делимся магией между строк.

Аннотация

Серена Пэрис — сирота, без стаи и единственная в своём роде. Её признание первым в мире гибридом человека и оборотня должно было залечить многовековой разлом между видами. Вместо этого оно сделало её мишенью — добычей в беспощадных политических играх оборотней, вампиров и людей. Когда враги смыкают кольцо, у неё остаётся лишь один выход… если он согласится принять её.

Коэн Александр, Альфа Северо-Западной стаи, привык, что ему подчиняются беспрекословно. Его власть абсолютна, и только безумец осмелился бы угрожать его паре. Неважно, отвечает ли Серена его чувствам — ничто не заставит его отступить, когда речь идёт о её безопасности.

Но жаждущие власти вампиры и оборотни — не единственная опасность, преследующая Серену. Рано или поздно прошлое настигнет её, и, возможно, только Коэн окажется тем, кто встанет между ней и полным уничтожением.

Пролог

Ребёнок был хорошо обучен — не семьёй, а самой жизнью.

Глава 1

Она разорвала его на части — и собрала заново.

Глава 2

— Абсолютно, блядь, нет.

— Если ты ей не скажешь, Коэн, она всё равно узнает.

— Как? Украдёт мой дневник? Она что, мысли читать умеет?

Лоу, надо отдать ему должное, выглядит слегка смущённым.

— Я не буду скрывать это от Мизери. А Мизери не станет скрывать это от неё.

— О, да пошёл ты. Мне больше нравилось, когда ты был одиноким, грустным и подавленным. Слушай, вот я скажу Серене — и что дальше? Из этого всё равно ничего не выйдет, даже если ей это интересно.

— Если сделать это публично… Если она — пара Альфы Северо-Западной стаи, ни один оборотень не посмеет её тронуть. Гибрид она или нет.

В животе у Коэна закипает смесь злости и возмущения.

— Ни один оборотень её не тронет, потому что я буду рядом и, блядь, убью любого, кто попробует.

— Будешь? Мизери здесь, и Серена хочет быть с Мизери. Тебя рядом не будет.

— Тогда я перееду в комплекс Морлендов. Моя стая и без меня справится.

Но Лоу просто смотрит на него так же, как смотрел, когда ему было двенадцать: слишком, мать его, серьёзный для своего возраста, будто на его сжатом сфинктере держатся столпы Земли, и Коэн никогда не мог этого выносить. Тогда он хотел лишь оградить Лоу от уродства жизни оборотней, подобных им. И до сих пор хочет.

— Ты чертовски бесишь, — Коэн проводит ладонью по лицу.

— Ага, — Лоу поднимается. — Был отличный пример для подражания.

Четыре с половиной месяца назад

Глава 3

Она многого не ждёт и её нелегко обидеть. Из-за этого отталкивать её становится до раздражения трудно.

Настоящее время

Коэн Александер, дикий альфа самой опасной стаи на континенте, бесспорный правитель суровой территории, прославившейся исключительной кровожадностью, слушает человеческую классическую музыку за рулём.

Вот этого я не ожидала.

Глава 4

Он вытирается полотенцем после душа, звонок включён на громкую связь. Это даёт ему надежду, что он мог неправильно всё понять.

— Ты серьёзно? — он не ждёт ответа Лоу. По большому счёту, Лоу не шутит. — Кто, блять, подал ей эту идею?

— Мэдди Гарсия спросила.

— Да твою мать. Это же человеческий губернатор, который изначально и слил её существование прессе. Пусть посасывает дерьмо через соломинку.

— Мы не можем быть уверены, — пауза. — Но да. Скорее всего, это была её команда. И когда самого факта существования гибрида оказалось недостаточно, чтобы склонить общественное мнение, она попросила Серену публично выступить. Серена согласилась.

— И ты ей позволил.

— Я не имел права голоса.

— Ты вообще понимаешь, в какой опасности она окажется после этого? То, что она будет известна как моя пара, не защитит её ни на территории вампиров, ни на человеческой.

— Серена считает, что выгоды перевешивают риски. И, Коэн… — вздох. — Как бы сильно ты это ни ненавидел, Мизери ненавидит ещё больше.

Он в этом сомневается.

— Но, — продолжает Лоу, — если сестра Серены готова признать, что из этого может выйти много хорошего, то и ты тоже должен..

— Я, блять, не буду.

— Настолько плохо? — спрашивает Лоу после долгого молчания.

Нет. Гораздо хуже.

Два с половиной месяца назад

Глава 5

Его близкие друзья её любят — с самого начала.

Глава 6

Он собирается взять её ложь и сдирать её слой за слоем.

Глава 7

Это не единственный секрет, который она хранит. И даже не самый худший. Но пока он поиграет. Альтернатива неприемлема.

Коэн не спеша, с показной неторопливостью, поворачивается ко мне. Его «удивление» от моего признания не заполнило бы и лужицы.

— И это было так сложно?

Я сжимаю кулак.

— Раз ты, очевидно, и так всё знал, зачем заставил меня это сказать?

— Слышать, как ты вслух признаёшь свои ограничения, добавляет вкуса и специй в мою жизнь. Почему ты держала это в секрете?

— Не знаю. Я… Наверное, просто не хотела, чтобы ты смотрел на меня свысока.

— Я всегда буду смотреть на тебя свысока — хотя бы из-за разницы в росте. Когда это началось?

— Давно.

— До или после того, как я позволил тебе оставаться одной в хижине..

— Ты позволил?

— ..после многократных заверений, что ты способна о себе позаботиться, убийца?

— Я… До. Я уже тогда не могла обращаться.

Его челюсть дёргается.

— Вот в чём дело: ты не идиотка.

— Ого. Какой комплимент.

— Запомни это, когда я спрошу, какого хрена ты ведёшь себя именно так. Как. Долго?

— Сложно сказать точно. Через пару дней после того, как я переехала на Юго-Запад?

— Сколько?

Я пытаюсь вспомнить.

— Может, неделю или около того? В первый раз, когда у меня не получилось, это было на следующий день после… после возвращения Аны.

На следующий день после того, как мы с Коэном встретились.

— Мне ещё стало плохо, и..

— «Плохо?»

Скажи ему, приказываю я себе. Скажи. Скажи всё. Так будет намного проще.

Но нет. Это было бы невероятно эгоистично. Мне стало бы легче, а всем остальным — гораздо сложнее.

— Ничего серьёзного. Ты прав, аппетита почти нет. Тошнота. Проблемы со сном. Один из врачей Юго-Запада, доктор Хеншоу, сказал, что это стресс из-за…

Я пожимаю плечами и улыбаюсь. Искусно, если позволите. Если говорить о моём недавнем прошлом, соотношение того, что пошло не так, к тому, что могло пойти не так, настолько велико, что это объективно смешно.

— Выбирай на вкус. В общем, мне просто нужно переждать и успокоиться. Отсюда и хижина.

— Тебе больно?

Я инстинктивно качаю головой. Его выражение выглядит таким скептичным, что я морщусь.

— Скорее дискомфорт.

Коэну не хочется в это верить, но очевидно, что он не уверен, где именно ложь.

— Для человека, который жонглирует таким количеством секретов, ты удивительно плохо их хранишь.

— Постараюсь исправиться, Альфа.

Я хлопаю ресницами — и его хмурость углубляется раз в десять.

— Ты не мог бы не говорить Мизери и Лоу?

— О, так ты ещё и от них что-то скрываешь?

— Я лгу всем без дискриминации. И вообще, это просто даст им ещё один повод волноваться, тогда как Ана должна быть их..

— Приоритетом, да. Ты уже упоминала её.

Моя вытянутая шея благодарно вздыхает, когда Коэн садится на край матраса. Его поза расслабленная, но взгляд остаётся острым.

— По обычаям оборотней я не могу скрывать это от Лоу. Он твой Альфа.

— А он ли? Я, типа, не ходила в DMV подписывать бумаги..

— Куда?

— ..и не приносила кровную клятву. Ты сам сказал, что у меня нет стаи..

— Ты не являешься официальным членом ни одной стаи. Однако ты аффилирована с Юго-Западом. Альтернатива — общество оборотней будет иметь с тобой дело как с одиночкой, и тебе этого точно не нужно.

— Я не понимаю, почему это вообще важно..

— Верно. Ты не понимаешь. Стаи оборотней — это не дружные большие семьи, убийца. Чтобы безопасно ступить на территорию стаи, ты должна быть связана с ней или с её союзниками.

— А если нет?

Он смотрит на меня ровно так, что — ладно. Поняла. Громко и ясно.

— А я могу сменить принадлежность? Если я буду связана с Северо-Западом, тогда Лоу не обязательно знать, верно?

— Тогда я стану твоим Альфой.

— Ты был бы против?

Он смотрит на меня так, будто я пытаюсь продать ему мешочек с волшебными бобами.

— Для ясности: я понимаю, что мной пытаются манипулировать. Я просто позволяю этому случиться, потому что мне слишком нравится идея указывать тебе, что делать.

Я не могу сдержать улыбку.

— Хорошо. Договор. Теперь, когда я официально северо-западница..

— Мы так себя не называем.

— ..в рамках конфиденциальности между Альфой и членом стаи..

— Которой не существует.

— ..прошу тебя, не говори Мизери, что я… не знаю, откатываюсь к своей человеческой стороне? У неё и так полно поводов нервничать.

Я на мгновение прикусываю нижнюю губу.

— Ты тогда возьмёшь меня к себе? Это снизит нагрузку на Юго-Запад. И… я чувствую себя в большей безопасности рядом с тобой.

Его язык упирается во внутреннюю сторону щеки.

— Правда?

Я киваю, сама удивляясь, почему это правда. Я уверена, что Лоу и его ближние не менее способны. Возможно, у них даже больше причин меня защищать, ведь… ну. Лоу никогда не считал нужным напоминать мне, что та его часть, которая имеет значение, никогда не могла бы мной заинтересоваться.

— Да. Правда.

— Ну, это плохо. Потому что я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

— Ты… не хочешь?

Он, сверкая глазами, наклоняется ко мне, полный чего-то хищного, чему я не могу дать имя.

— Я хочу, чтобы ты боялась до усрачки, Серена. Хочу, чтобы ты так чертовски меня боялась, что тебе и в голову не пришло бы не делать то, что я говорю. Хочу, чтобы ты чувствовала, будто твоё мягкое горло в моих руках, и была так напугана тем, что я в него вцеплюсь, что когда я прикажу тебе что-то ради твоей же грёбаной безопасности, ты и не подумаешь ответить иначе, кроме как “Да, Альфа”.

Последние слова он шипит всего в нескольких сантиметрах от моего лица; жар его дыхания обжигает щёку. И вот в чём дело — он и правда пугает. Он мог бы вскрыть меня, как переспелый гранат. И он абсолютно точно способен заставить меня делать всё, что захочет. Я видела, как даже его близкие друзья смотрят на него — любовь, доверие и уважение, приправленные осторожностью. Я слышала, как Лоу и Мизери шёпотом делились своими тревогами. Я знаю, что в Коэне есть грань непредсказуемости.

И всё же единственное, на что я способна в ответ на его угрозы, — это маленькая, извиняющаяся улыбка.

Он не просил меня быть его парой. Я не просила быть гибридом. И всё же вот мы здесь.

Я не могу удержаться. Поднимаю руку и тыльной стороной пальцев касаюсь его щеки. Самое лёгкое прикосновение — почти ничто. Но по руке бегут токи, требующие большего.

Мышцы Коэна напрягаются, и он вздрагивает, отстраняясь от моего касания. Закатив глаза, он разворачивается от меня, и холод снова просачивается в кости.

— Ты чертовски раздражающая, — бормочет он почти мягко.

— Знаю. — Я сжимаю губы. — Ещё раз спасибо за..

— Серена.

— Я знаю, но мне нужно это сказать, и..

— Просто замульчируй розовые клумбы Соула — и мы в расчёте.

Он резко разворачивается. Он уходит?

— Ты идёшь спать? — спрашиваю я ему вслед.

— Когда закончу.

С чем именно — он не уточняет.

— Где ты будешь спать?

— В этой хижине полдюжины кроватей.

Какой исчерпывающий ответ. И, видимо, помимо «спасибо», он ещё и не фанат «спокойной ночи», потому что он открывает дверь и..

— Коэн?

Он останавливается. Поворачивается ко мне с выражением, в котором поровну терпения, оскорблённости и пренебрежения. Классический взгляд Альфы «у меня дела».

— Просто… — Я сглатываю. — Насчёт пары»=.

Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Его биологическая предрасположенность хотеть со мной секса интересует его меньше, чем любимый вкус йогурта у аудитории пятнадцать—двадцать один.

— Остальные в твоей стае знают?

Он пожимает плечами — одним. По-настоящему ему плевать на то, о чём я ночами ломаю голову.

— Все знают.

— Ты не… Это не секрет?

— Мы позаботились, чтобы каждый оборотень знал, Серена.

— О. Зачем?

— Ни один вменяемый оборотень не прикоснётся к тебе, если будет думать, что ты для меня важна.

Если будет думать.

Я чешу затылок.

— Они думают, что мы…?

— Нет. Это мы тоже прояснили.

— То есть они знают, что я твоя пара, но мы не вместе?

— Верно.

— И тебя это не беспокоит?

— Почему меня это должно беспокоить?

— Не знаю. Просто… большой страшный Альфа. Главный над всеми. Я подумала, тебе, может быть, хотелось бы…

Глава 8

Она звонит ему ни с того ни с сего. Он не сохранил её номер, но тот будто выжжен в скрытых слоях его кожи.

— Мне нужна услуга.

— Услуга. И я, значит… — он останавливается и на мгновение прикрывает микрофон ладонью, чтобы сказать Йорме, что да, он подписал всю ту хрень, что лежала у него на столе сегодня утром. — Я теперь у тебя «человек для услуг»?

— Эм. А ты хочешь им быть?

— Нет. Мне не нравится делать людям приятное.

Её тихий смех заставляет его тело вести себя странно.

— Дело в том, что… когда за Аной охотились, Лоу сказал, что ты её спрятал.

— Так и было.

Она облизывает губы. Он это слышит.

— Он сказал, что Северо-Запад — лучшее место, чтобы исчезнуть.

Пауза.

— За тобой кто-то охотится?

— Нет, нет. Ничего такого. Скорее… мне просто очень нужен перерыв.

Двумя месяцами ранее

Глава 9

Единственный вопрос Йежи:

— Ты уверен?

Он качает головой, потому что нет, конечно же, не уверен.

— Надеюсь, я ошибаюсь насчёт неё.

— А если нет? — спрашивает Каролина.

Ничего не меняется.

Настоящее время

Днём я, прихрамывая, спускаюсь вниз в толстом свитере и подвернутых спортивных штанах, которые явно принадлежат кому-то куда более одарённому в вертикальном плане, чем я. Голова раскалывается — боль будто бьётся о нёбо. Я чувствую себя основательно побитой. То ли из-за игры в прятки с Бобом-вампиром, то ли из-за сна в постели из керамики, то ли просто из-за проклятия жить в этом непредсказуемом мешке мяса — понятия не имею. Посмотрите на меня. Выбор богатый.

— Какой у тебя предпочитаемый утренний стимулятор? — с широкой улыбкой спрашивает Аманда, когда после блужданий я наконец нахожу кухню. — Кофе? Чай? Метамфетамин? Я приподнимаю брови.

— Это стандартный вариант завтрака хижинах оборотней?

— Я могу быстренько синтезировать.

Она шутит. Наверное. Не уверена. Когда у тебя перед глазами доказательства существования таких вещей, как биологически предопределённые пары, гибриды и законность детских конкурсов красоты, сложно исключать… вообще что угодно. Один поисковой поход в интернет — и я поверю в полую Землю.

— Спасибо, я обойдусь. Стараюсь избегать стимуляторов. Куда ушёл Коэн?

Я проснулась с острым осознанием, что его нет рядом — ни в доме, ни в лесу вокруг, нигде поблизости. Я бы сказала, что GPS-отслеживание — суперспособность оборотней, но у меня она работает только в отношении него.

— Пошёл поболтать с парой лидеров ячеек.

— Разве ты сама не лидер ячейки?

— Я? Ой, потому что я ближняя? Нет. Но у Лоу в стае ведь так устроено, да?

— Кажется, да.

Я сажусь и подтягиваю колени к груди. В доме прохладно, хотя по шортам и майке Аманды этого не скажешь. Очевидно, кто-то из нас настоящий оборотень. Самая лёгкая игра «найди чужака».

— А у вас как всё устроено? — спрашиваю я и тут же добавляю: — Если тебе можно мне об этом рассказывать.

— Конечно, можно. Ты одна из нас.

Она тянется через стол и на мгновение накрывает мою руку своей. Ощущение её кожи на моей настолько неправильно, что мне стоит огромных усилий не отдёрнуть руку с отвращением — вполне уместная реакция на добрый жест. Я никогда не была особенно тактильной, но вся эта гормональная чехарда делает меня такой же избегающе-осторожной, как Мизери.

— Наша стая разделена на географические ячейки, как и на Юго-Западе. Но лидер ячейки автоматически не становится одним из ближних Коэна.

— Тогда ближних выбирают отдельно?

— Выбирают. Ха. — Она хлопает ладонью по столу. — Мы ближние, потому что Коэн так решил. И точка. У нас тут всё немного иначе. Меньше демократии и больше… деспотизма? — её ухмылка ни капли не извиняющаяся. — Северо-Запад состоит из пяти периферийных ячеек и ядра. Пять лидеров ячеек образуют Ассамблею — что-то вроде совета. Они доносят до Альфы нужды своих территорий, советуют ему, держат в узде. В таком духе.

— Если есть Ассамблея, зачем вам вообще Альфа?

Она усмехается.

— Мы не люди, Серена. Мы биологически запрограммированы сплачиваться вокруг достойной фигуры. — Она наклоняет голову. — Ты оборотень. Не совсем полноценный, может быть, но ты тоже это чувствуешь, правда? Значимость Коэна как символа. Единство. Сила. Безопасность. Наверное, это чем-то похоже на веру — и в то же время совсем не похоже, и… — она тихо смеётся. — Я не знаю, как это объяснить, но ты ведь понимаешь, да?

Не уверена, что понимаю. По крайней мере, не так, как ей хотелось бы. Но я киваю, и она выглядит довольной.

— Коэн скоро вернётся. Ему просто нужно было обсудить одну… ситуацию.

Я прячу руки в рукава.

— Эта ситуация — я?

— Нет.

— А. — Жар поднимается к щекам. — Обещаю, я не живу с убеждением, что я центр Вселенной.

— В данный момент — вроде как да. Честно говоря, если бы меня похищали и на меня охотились с такой частотой, как на тебя, я бы тоже так подумала. Но это другое — надеюсь, ничего серьёзного.

Как и большинство людей, я выросла с ощущением, что если когда-нибудь встречу оборотня, меня насадят на шампур раньше, чем я вежливо поинтересуюсь их обычаями и традициями. Большая часть доступной информации о них была догадками — часто противоречивыми и всегда неполными. Я понимаю, почему оборотни не хотят, чтобы другие виды лезли в их дела — заклятые враги и всё такое. Но для меня это было крайне неудобно. Когда я поняла, что сама одна из них, их скрытность сделала невозможным предсказать реакцию на гибрида — и именно это мешало мне обратиться за помощью. Но даже в самые тяжёлые дни, когда моё тело терзали непонятные потребности и я подумывала просто войти на территорию стаи с белым флагом и будь что будет, я ни разу — ни единого раза — не рассматривала Северо-Запад.

Из всех стай на североамериканском континенте они наименее конфликтны — в основном потому, что их территория не граничит с вампирами. Зато они окружены человеческими поселениями, и хотя они, мягко говоря, не устраивают ежемесячные квартальные вечеринки, я не нашла свидетельств, что их границы исторически были такими же напряжёнными, как у Юго-Запада с людьми. Стая Северо-Запада довела до совершенства искусство, как выразился бы Коэн, не лезть не в своё грёбаное дело.

И всё же одно лишь упоминание о них вызывает дрожь. И у людей, и у их сородичей.

— Это из-за политики нулевого удара, — сказал мне Алекс, когда я жила у Мизери. Они с Лоу часто исчезали, занимаясь новобрачными делами, которые, по моему скромному опыту, не должны были занимать больше пятнадцати минут. Алекс заметил, как я бесцельно слоняюсь по саду, и великодушно взялся провести для меня пару уроков истории для отстающих. — Они не терпят никаких вторжений.

— Разве не все стаи такие?

— Большинство просто убьёт нарушителей — и на этом всё. Они не будут выстраивать периметр из тел, насаженных вертикально.

Долгая пауза. Насаженных на…?

— Ну, знаешь. Обычные, эм, колья?

— Зачем?

— Чтобы напоминать соседям точное расположение границ.

Он выглядел таким же тошнотворно бледным, как и я себя чувствовала.

— Надо признать, логика Коэна железная.

— Думаю, не обязана, — ответила я.

В общем, они ненавидят всех без разбора. Делали это и с людьми, и со стаями Канады и Среднего Запада. Так что теперь с ними никто не связывается.

Очень мило — узнать, что мужчина, который сказал мне, что я его пара, с удовольствием занимается насаживанием на кол.

— Но Коэн и Лоу союзники, — сказала я себе, пытаясь успокоиться.

— Ага. Северо- и Юго-Запад никогда не были врагами, но стали близкими союзниками, потому что тётя Коэна была парой Роско — нашего прежнего Альфы. Когда Лоу исполнилось двенадцать и он начал чувствовать себя слишком Альфой для Роско, тот отправил его на Северо-Запад. Такая ссылка — во всём, кроме названия.

— И Коэн его принял?

— Да. По сути, вырастил. Говорят, Коэн не горел желанием играть в няньку, но было очевидно, что Лоу однажды станет Альфой, и он не мог позволить ему слишком съехать с катушек.

Алекс рассмеялся, а я не была уверена, что Коэн тогда шутил.

— Они разные, — задумчиво сказала я. — Лоу больше про дипломатию и меньше про… насаживание.

— Это так. Но пару лет назад я провёл несколько месяцев на Северо-Западе, занимаясь айти-работой. Я понимаю, почему Коэна считают отличным Альфой.

— Кто? — скептически спросила я. — Он сам? Мне было жизненно важно, чтобы Коэн Александр оказался посредственным… кем угодно — мужчиной, оборотнем, Альфой. Моё самоуважение было на кону.

— Да вообще все. Он объединил Северо-Запад после того, как стая распалась на фракции.

И вдруг я заметила слабый зеленоватый подтон кожи Алекса. От него пахло теплом, нервозностью и… страхом?

— Кстати, я слышал про историю с парой.

— Ага. Да. Вот уж неудачный поворот разговора.

— И… помнишь, в первую неделю, как ты тут была, я вроде как пригласил тебя на свидание?

Помню. Во сне я с размаху билась лбом о стену.

— Ты отказала. И это совершенно нормально. Но можно тебя попросить… — глубокий вдох. — Никогда, никогда, никогда не упоминать об этом Коэну?

— О. Алекс, мы с Коэном не…

— А если всё-таки упомянешь, можешь хотя бы предупредить меня заранее? Чтобы я, ну знаешь, выжёг себе отпечатки пальцев плойкой сестры, ушёл в подполье и, возможно, купил поддельные документы..

Я могла бы устроить оргию у Коэна на газоне, и ему было бы плевать. И… мне нравился Алекс. В большинстве случаев он был самым умным человеком в комнате. Он напоминал мне парней, с которыми я раньше встречалась — дружелюбных, добрых, симпатичных. И сама мысль о том, чтобы прикоснуться к нему, вызывала у меня тошноту и ощущение гниения внутри.

— Мне жаль, что я сказала «нет», но ты правда не хочешь связываться с человеком, который даже не знает, какую графу «вид» отметить в переписной форме.

— Есть ли какие-то трения? — спрашиваю я у Аманды. — Между Коэном и лидерами ячеек?

— Нет. Ну, или не больше обычного. Коэн вообще-то обожает выводить людей из себя — это его главное хобби.

— Так можно говорить про своего Альфу?

— Если это правда. А это стопроцентная правда.

Она ухмыляется, прокручивает плечи и тянется, выгибаясь. Я едва не ахаю, когда взгляд цепляется за её ногти — вытянутые, острые, смертельно опасные. Когда она зевает, её клыки уже не тупые.

— Чёрт, — смеётся она и тут же откатывает трансформацию назад. — Я уже несколько месяцев не оставалась в человеческом облике дольше одного дня. Наверное, отвыкла.

Ана рассказывала мне нечто похожее. Когда я была на севере, дядя Коэн четыре дня подряд оставался в волчьей форме и так и не перекинулся обратно, — говорила она с той же смесью восторга и возмущения, с какой я объясняла ей, что нет, у Спарклса не будет котят, потому что его яички сейчас где-то на дне ветеринарного компостного бака. Покойтесь с миром, Спарклс-младший и Спарклетта. А ещё тогда была новолуние! Тааак круто!

Здесь волк — состояние по умолчанию. Человеческая форма — нечто среднее между неизбежной морокой и постыдным ограничением, которое касается только наименее доминантных оборотней.

— Можешь перекидываться, — говорю я Аманде с улыбкой.

— А давай пробежимся вместе?

Желудок у меня ухает вниз.

— Я…

— Подожди, у тебя же тот звонок, да?

— Какой звонок?

— Генетик с Юго-Запада. Джуно? Ей есть что тебе сказать, но Коэн попросил напомнить, что ты не обязана с ней разговаривать, если не хочешь. Может, просто пойдём поваляемся в грязи? — с надеждой предлагает Аманда, и как бы мне ни хотелось избежать разговора о генетике…

Я делаю взрослый вдох.

— Вообще-то, я умираю как хочу поговорить с Джуно.

***

Встреча с Джуно, генетиком — прекрасная аллитерация — может означать только одно: она засунула мой образец ДНК в Большую Научную Машину, а Большая Научная Машина выплюнула информацию о моих кровных родственниках.

Всю жизнь я относилась к возможным сведениям о своих родителях с равнодушием. Не самый типичный настрой для сироты — хотя, может, и типичный? Наверняка кто-то из нас стремится раскопать прошлое, чтобы лучше понять будущее, и всё это терапевтическое бла-бла-бла, а кто-то так же безразличен, как я. Дети, выросшие как я, приобретают особый вид прагматизма, рождённый знанием, что между нами и реальностью нет никакого защитного экрана. Во втором классе, на дне профориентации, когда я сказала учителю, что хочу стать журналистом, а он рассмеялся и заявил, что меня скорее найдут мёртвой в канаве к восемнадцати годам, никакая мать-вертолёт не влетела в школу, чтобы устроить разнос директору. Когда в столовой нам подали испорченную курицу и общежитие превратилось в аквапарк из фонтанирующей рвоты, никакой любящий отец не следил, чтобы мы пили воду. Когда жуткий санитар с легко гуглящимися судимостями настаивал, что будет смотреть, как мы переодеваемся после физкультуры, никакой офицер по надзору не пришёл его арестовывать.

Мы должны были заботиться о себе сами — и мы заботились. Немного тоски по утраченной семье, конечно, было, но цепляться за идею, как и за обиду, требует кучу энергии, которую вполне можно потратить на… ну, скажем, травлю других сирот — по моему не самому редкому опыту. Если бы Рут из приюта была чуть более в контакте со своими эмоциями, возможно, она не заставила бы меня пить воду из унитаза за отказ отдать ей бутерброд.

Так что я не тратила жизнь на поиски родителей, потому что шансов на удовлетворяющий исход тут немного. Либо они хотели от меня избавиться (трагично, слёзно, благодатная почва для травмы), либо их заставили (трагично, слёзно, благодатная почва для травмы). Ни один вариант не предполагает счастливого финала. Да, степень отвержения, самоненависти и общего болезненного чувства пустоты может варьироваться по мере раскрытия моей предыстории. Но если только отчёт Джуно не идёт в комплекте с машиной времени и перезапуском, где мама, папа, золотистый пудель Фидо и я живём за белым заборчиком в пригороде — и, возможно, где я могу хотя бы раз плюнуть Рут в кофе, — сомневаюсь, что из этого выйдет что-то хорошее.

Неведение — блаженство, и всё такое.

И всё же около двух месяцев назад, услышав прогноз доктора Хеншоу, я решила не возвращаться сразу к Мизери. Вместо этого я заехала к Джуно. И сказала ей, что наконец готова — пусть она сравнит мою ДНК с доступными базами данных и посмотрит, сможет ли найти хоть кого-то из моих родственников.

Может, напоминание о собственной смертности сделало меня любопытной. Может, я боюсь исчезнуть без следа, так что от меня ничего не останется. А может, я просто убиваю время, сидя за столом в спальне, где спала прошлой ночью, закутавшись в толстое одеяло. Я бы хотела, чтобы Мизери была рядом, но сейчас середина дня — время, когда вампиры наиболее сонные. Не хочу её тревожить. Поэтому, когда я принимаю звонок и вижу её рядом с Джуно, с широко раскрытым ртом и огромным клыкастым зевком, сердце у меня сжимается.

— Ей не обязательно здесь быть, — говорит мне Джуно, указывая на неё.

— Э, вообще-то обязательно, — отвечает Мизери.

Джуно её игнорирует.

— Я много раз объясняла ей концепцию конфиденциальности.

— Серена хочет, чтобы я была здесь. Правда?

— Пусть остаётся, — говорю я с нарочито отстранённой интонацией, и Мизери посылает мне воздушный поцелуй.

Джуно почти патологически лишена чувства юмора. Зато милая. А моя схема, по которой я решаю, считать ли человека другом, состоит из одного вопроса: он пытался убить меня или Мизери? Нет? Прекрасно. Идём в спа. На зиплайн. Делимся слишком личным про хронические ИМП(инфекция мочевыводящих путей).

— Прежде всего, я хочу сказать, как мне жаль, что у вас был такой опыт с человеческим генетическим консультантом. Его приглашали как эксперта, и он не имел права публично разглашать информацию о вашем репродуктивном здоровье.

— О. — Я сглатываю. — Всё нормально. Я уверена, они не хотели..

— Это недопустимо, и ваш с Коэном гнев абсолютно оправдан. Он отстранён от работы до окончания расследования.

Когда Джуно успела обсудить мой гнев с Коэном?

— Во-вторых, прошу прощения, что так долго не выходила на связь. Уверена, вы переживали из-за результатов..

— Она абсолютно не переживала, — весело сообщает Мизери. — Её избегание — мечта любого психиатра.

Джуно моргает.

— Что ж, Серена, в любом случае, причина задержки в том, что мне пришлось прогнать ДНК вашего отца через несколько баз данных оборотней, и..

— Моего отца? То есть… мой отец был оборотнем?

— Да. — Она выглядит удивлённой. — Я думала, вы знали. Об этом широко писали в человеческих новостях. Мэдди считала, что общественность захочет знать, и.. простите.

— Всё в порядке. Это не ваша вина, что последние месяцы я пряталась в скорлупе грецкого ореха, и… — Я качаю головой, позволяя восприятию себя перестроиться. Я никогда не формулировала это словами, но где-то в уголке сознания, состоящем не из слов, а из вибраций, я предполагала, что оборотнем была мать. Наверное, потому что так бывает с…

— Я не такая, как она, — говорю я. Облегчение — почти физическое.

— Как кто? — спрашивает Джуно.

— Как Ана.

Джуно кивает.

— Именно.

— Значит ли это… Значит ли это, что и исход у нас будет разный?

— Исход? Чего именно?

— Ну… разные сложности. Или проблемы.

У неё ведь не будет смертельного диагноза в двадцать пять, правда?

— Предположительно. Мы работаем с небольшой группой из двух человек, но вы уже проявляетесь по-разному. Вы ближе к человеку — более красная кровь, более низкая базовая температура, менее острые чувства. Ана может не перекидываться, но она не смогла бы сойти за человека в её возрасте так, как это удавалось вам. Так что да. Можно предположить, что разные генотипы приведут к разным фенотипам.

Мизери наклоняет голову.

— Ты выглядишь счастливой.

— О, нет, совсем нет. — Я замечаю свою ухмылку на экране. Похоже, я вот-вот начну отплясывать свинг прямо на клавиатуре. Наверное, потому что так и есть. — Просто устала. Продолжай, пожалуйста.

Джуно верит. С Мизери сложнее, но я годами что-то от неё скрываю. Ради её же блага, напоминаю я себе, стараясь не смотреть на неё, когда меняю тему.

— Как вы поняли, что оборотнем был именно мой отец?

— Мы изучили вашу митохондриальную ДНК.

— Верно. А митохондриальная ДНК в основном передаётся от матери к ребёнку.

Заметив ошарашенное выражение Мизери, я спрашиваю:

— Что?

— Ничего. Просто… посмотри на себя. Вся такая научная.

— У меня был обязательный курс биологии в колледже.

— И ты что-то запомнила с той жалкой «тройки»?

— Не лезь в мои ведомости.

— А они такие увлекательные перед сном.

— Это была тройка с плюсом.

— Женщина в STEM(S — Science (наука) T — Technology (технологии) E — Engineering (инженерия) M — Mathematics (математика)).

Она заслуживает показанного среднего пальца, и прочистка горла Джуно даёт понять, что та со мной согласна.

— Я использовала сравнение ДНК, чтобы найти ваших генетических родственников, но на Юго-Западе нет ни одного человека с идентичными сегментами ДНК.

— То есть… родственников нет?

— Мы можем с высокой вероятностью утверждать, что ваш отец не был с Юго-Запада.

— Жаль.

Мизери выглядит разочарованной, будто хотела, чтобы у нас было это общее. Чтобы её дом стал и моим домом.

— Поэтому я расширила поиск на другие стаи, — продолжает Джуно. — И тут всё усложнилось.

Мизери фыркает.

— То, что другие Альфы дадут тебе доступ к своим драгоценным данным, не было в моём бинго.

— И правильно, потому что не дали. Однако после того как Лоу связался с ними, большинство согласилось. Те, кто не согласился… передумали позже, после того как с ними поговорил Коэн.

По её каменному лицу ясно, что слово «поговорил» здесь не совсем подходит.

— Вот тут начинается путаница. Мне не дали прямого доступа к базам данных — их генетики сами прогоняли ДНК Серены. Нам остаётся только верить, что они сделали всё корректно и что их базы поддерживаются в актуальном состоянии.

— И ты веришь?

Она колеблется.

— Думаю, да. Серена — ценный актив по многим причинам. Если бы какая-то стая имела хоть малейшие основания претендовать на неё, они бы это сделали. Но этого не произошло.

Мизери чешет затылок.

— Эй, ты что, выросла на капустной грядке?

— Может быть? Я могла родиться на другом континенте?

— Это один из вариантов. У Лоу есть контакты в Европе, мы это проверяем. Но более вероятно… — Джуно делает паузу. Её взгляд встречается с моим. — Есть одна американская стая, структура которой несколько раз радикально менялась. Большая часть её архивов была утеряна.

— Ладно. И ты скажешь нам, что это за стая, или..

— Не нужно, — перебиваю я Мизери, потому что уже знаю. — Это Северо-Запад, да?

Глава 10

Она заплетает волосы. Наклоняет голову вперёд, разделяя пряди, не обращая ни малейшего внимания на мир вокруг. Не замечает его, застывшего в дверях. Её обнажённая шея — для него, розовая, уязвимая, доступная взгляду.

Глава 11

Неизвестный номер: Теперь ты официально отвечаешь за мою сестру, так что имей в виду: если она хотя бы коленку обдерёт, я разрушу твою жизнь. Я украду твою личность и испорчу твою кредитную историю. Подброшу на твой компьютер доказательства экономических преступлений. Возьму под контроль твою веб-камеру и сниму, как ты ковыряешься в носу. Взломаю каталог вашей стаи, буду выдавать себя за тебя и разошлю всем письма о том, как сильно ты хочешь, чтобы они пришли к тебе обниматься. Я продам твою информацию в даркнет, склонирую твои кредитки и сделаю пожертвования в пользу прораковых фондов от твоего имени, и если ты когда-нибудь купишь умную машину..

Неизвестный номер: sssli999f

Неизвестный номер: lgi64ssss99f

Неизвестный номер:

Неизвестный номер: 00kk9..

Неизвестный номер: Прости. Ана украла мой телефон. На чём я остановилась?

Шершавое прикосновение ладони к моей щеке будит меня — прядь волос убирают за ухо. Я моргаю и ищу взглядом часы на приборной панели. Я проспала больше трёх часов.

— Чёрт возьми.

— Я же говорил. Недосып, — рука Коэна сжимает мой подголовник, так далеко от моего лица, что его прикосновение мне, должно быть, просто приснилось. Что вполне укладывается в мой недавний водоворот психосексуальных неврозов. И тот факт, что у меня не сводит живот, хотя я в последнее время ненавижу любые физические контакты, только подтверждает это.

— Где мы? — спрашиваю я, выбираясь из машины. В нескольких сотнях футов от нас, за вечнозелёными кустами вдоль берега и песчаным пляжем, будто нетронутым человеком, — озеро. Или…

Я глубоко вдыхаю. И ещё раз. Соль. Море.

— Это река? Побережье?

— Эстуарий. Если идти вдоль берега на север до конца залива, там начинается океан. Пойдём.

Он идёт вверх по склону, в противоположную от воды сторону. Я на мгновение задерживаюсь, слушая крики чаек над головой и щурясь на всплески дельфинов — нет, тюленей — вдалеке. Потом спешу за ним.

— Мы в Логове?

— Да. Олимпия, как её называют люди.

Я оглядываюсь, пользуясь небольшой высотой. Мы на вершине пологого холма, а внизу — то, что выглядит как… нет, это и есть город. Он тянется на мили, мягко повторяя изгибы реки и расползаясь вглубь суши. Кластеры зданий, дороги, линии электропередач, мосты. Здесь могли бы жить тысячи и тысячи людей. И всё же он обезоруживающе…

— Горизонтальный, — бормочу я.

Коэн смотрит вопросительно.

— Совсем не как человеческие города. Ни одного небоскрёба. И ещё… — морской бриз перебирает мои волосы, пряди липнут к губам. — Немного призрачный? Домов так много, а машин и людей на улицах так мало… Ох. — Я краснею. Дело не в том, что людей мало. — Они… — я прикусываю язык, потому что, конечно, волки, слоняющиеся у кромки леса, — это оборотни. Простые животные не бывают такими огромными и не смотрят так всевидяще. И уж точно не поднимают вой хором, заметив Коэна.

Судя по его реакции, это обычное «добро пожаловать домой». Он поднимает руку в приветствии, слегка улыбается и ведёт меня к хижине прямо на окраине леса.

— Третья четверть ещё даже не закончилась, — замечает он моё замешательство и поясняет: — Притяжение луны всё ещё достаточно сильное, так что больше половины Северо-Запада без труда удерживает волчью форму. Дай неделю — и увидишь куда больше «людей, гуляющих вокруг».

Я поднимаюсь по ступеням к опоясывающей веранде, немного смущённая его насмешливым тоном, и любуюсь бревенчатыми стенами и высокими окнами. Красиво. По-деревенски. Дверь не заперта, и Коэн открывает её, не стуча и не предупреждая. Наверное, это дом кого-то близкого — друга, заместителя или девушки.

А есть ли у него девушка? Потому он так отмахнулся, когда..

— Почему ты вдруг так тревожно пахнешь? — спрашивает он, проводя меня внутрь.

— Ничего. — Я делаю несколько осторожных шагов, гадая, не примут ли меня за вторгшуюся разрушительницу домашнего уюта и не обглодают ли до костей. Вот это был бы конец. Но он явно не мой, потому что с первым же глубоким вдохом я понимаю, кому принадлежит хижина.

— Ты здесь живёшь, — говорю я Коэну. Обвиняюще. Его запах повсюду. Он укрывает каждый предмет одеялом спокойствия, безопасности и — я уже говорила? — правильности. Он липнет к ноздрям и нёбу. Словно он снял рубашку и разрешил мне лизнуть его кожу, и..

Глава 12

Мило. Как она думает, что он хоть когда-нибудь выпустит её из поля зрения.

Проиграв честно и без вариантов, я выхожу за Коэном и держу рот на замке, осторожно передвигая побитое, ноющее тело. Любой приличный парень участливо спросил бы, всё ли со мной в порядке, но это явно не про него. Он идёт впереди, не обращая на меня внимания, и когда вдруг он резко останавливается, я едва не врезаюсь ему в спину.

На капоте его машины лежит небольшой свёрток, аккуратно упакованный в коричневую бумагу. Чёрным маркером на нём выведено: Для бывшего человека.

Я инстинктивно обхожу Коэна, чтобы поднять посылку. В следующую секунду я уже в воздухе: его рука крепко обхватывает меня за талию; ноги больше не касаются земли. Ладонь упирается мне в живот и притягивает ближе к его груди.

— Из чистого любопытства: у тебя есть тяга к самоубийству или ты просто с канализацией в голове?

Я тяну его за руку — без особого успеха. Я всё ещё болтаюсь в воздухе.

— О да, высшая форма суицидального поведения. Открыть собственную почту.

— Серена, это ненормально.

— Посылки?

— Посылки для наполовину человеческих гибридов, находящихся под моей защитой и чьему существованию угрожают сразу несколько сторон. — Он чуть наклоняется вперёд, направляя слова в раковину моего уха. По позвоночнику пробегает дрожь. — И раз уж тебе нужно напоминать: если какой-нибудь подозрительный мудак подъедет на белом фургоне и попросит помочь спасти щеночка..

— Ладно, я поняла.

Он глубоко вдыхает мне в спину. Такое ощущение, будто у нас одно тело на двоих.

— Ты можешь сказать, кто её оставил?

Он качает головой.

— Они замаскировали запах.

— Хм. У Бренны есть камеры наблюдения?

— Да. Но сомневаюсь, что они что-то засекли, иначе она бы уже знала.

— То есть?

— Просто тот, кто доставил посылку, знал, где находится слепая зона.

— Список подозреваемых короткий?

— Нет. Камеры нужны, чтобы следить за чужаками, а не за членами стаи.

Коэн отпускает меня, и начинается новый танец: мы убеждаемся, что в посылке нет взрывчатки или биологических угроз, после чего она отправляется в салон машины.

— Вполне логично, — говорю я.

— М-м?

— Что Альфа, отвечающий за тысячи членов стаи, берёт на себя эту сверхопасную задачу, а случайный безработный гибрид наблюдает с безопасного расстояния. Моя жизнь, конечно же, куда ценнее твоей, — сладко замечаю я.

Он делает вид, что раздумывает.

— Ты права. Надо было просто самому тебя прикончить и покончить с этим.

Я прикусываю улыбку и наблюдаю, как он медленно разрывает упаковку. Внутри лежит открытка, и черты Коэна напрягаются от тревоги.

Записка без подписи гласит всего одно: От твоей матери.

Под ней — серебряное ожерелье: луна, исцарапанная четырьмя следами когтей.

***

— Стиральная и сушильная машины в коридоре, — говорит Коэн уже у себя дома. — В твоей спальне есть ванная.

Она там и правда есть. К сожалению, без ванны — а это важнейшая часть моего вечернего ритуала. К счастью, я, кажется, замечаю ванну в его личной ванной, когда он вручает мне стопку полотенец, мягких, как тюленья шкура. Я утыкаюсь в них лицом и глубоко вдыхаю. Лёгкие наполняются запахом мыла и его кожи, и я слегка краснею, когда он приподнимает бровь.

— Эм. Спасибо.

Неожиданный сюжетный поворот, учитывая аскетичность обстановки, — это пианино. Я замираю, заинтригованная. Красное дерево. Гладкое и одновременно смягчённое временем. Мелкие шрамы. Потускневшие пятна.

— Ты играешь?

— Нет.

— Тогда почему..

— Семейная реликвия.

Пожалуй, это объясняет, почему инструмент задвинут к дальней стене, почти спрятан. Мне хочется рассмотреть его получше, но тон Коэна не располагает к уточняющим вопросам.

Вернувшись на кухню, он открывает холодильник. Внутри всего одна вещь: фиолетовая коробка с надписью «вафли-единороги».

Моя бровь ползёт вверх.

— С тех времён, когда здесь была Ана, — бормочет он, и я с удовольствием улавливаю нотку смущения. Правда, никакого холодного воздуха не вырывается — холодильник даже не подключён к розетке.

— Похоже, я не единственная, кто не понимает, как работает электричество, — бормочу я себе под нос.

Коэн захлопывает дверцу, поддевает пальцем мой подбородок и заставляет поднять на него взгляд.

— Хочешь повторить это мне в лицо?

— Не особенно. — Я хлопаю ресницами и даже не пытаюсь вырваться. Я уже смирилась с тем, что остаюсь здесь, и должна признать: он приятно пахнет. Его прикосновения приятны. Быть здесь — приятно. Приятно, приятно, приятно. У меня слегка кружится голова.

— Все на Северо-Западе слишком крутые, чтобы есть обычную еду? Вы питаетесь только в волчьей форме? — Наверное, так. Он ведь не может доставать бабушкино серебро и устраивать изысканный ужин с ризотто с трюфелями и денсукэ-арбузом, если восемьдесят процентов времени у него лапы и хищные зубы. — Бедные белки, которых загоняют под крышу.

— Белкам так и надо. Самодовольные мелкие засранцы, — бурчит он. Затем наклоняет голову и внимательно меня осматривает, будто ему только что что-то пришло в голову. Он делает шаг вперёд и вынуждает меня отступить, пока позвоночник не упирается в столешницу.

— Закрой глаза.

— Что?

Он берёт меня за подбородок.

— Хоть раз сделай, что я говорю, и закрой чёртовы глаза.

Я подчиняюсь — он теперь мой Альфа и мой арендодатель. Стараюсь не вздрагивать от его близости.

— Что ты делаешь?

— То же, что и с неуправляемыми малышами. Держи глаза закрытыми.

— Я… простите?

— Сделай глубокий вдох. Ещё один. Хорошо. Ещё.

Его голос опускается до рыка — не глубже обычного, но более резонирующего. Успокаивающего и властного. Он звучит прямо у меня в голове, и подчиняться ему — как зуд, который… я могла бы почесать, но зачем, если послушание так приятно?

— Расслабься. Я хочу, чтобы ты подумала о последнем разе, когда была в волчьей форме.

Ну конечно. Раз Альфа хочет.

— Не представляй себя волком. Сосредоточься на ощущениях — на звуках леса вокруг. На других существах. На запахе земли и деревьев.

Его слова спокойны, но ощущаются так, словно копьё проходит сквозь мой живот.

— Вспомни последний раз.

До начала проблем я бегала всего четыре или пять раз, но это было… прекрасно. Магически. Природа по-своему, с любовью, становится понятной волку. Всё — телесное, погружающее, физическое. Простое. Пропитанное солнцем, залитое дождём. Шаг к чему-то значимому. Тянуться. Вперёд. Тянуться, тянуться, тянуться, даже когда всё начинает ускольз..

— Стоп, — приказывает Коэн. Его рука скользит к моей щеке. Нежное, успокаивающее прикосновение. — Всё хорошо, Серена. С тобой всё в порядке.

Неохотно я открываю глаза и почему-то поражаюсь тому, что всё ещё стою на кухне Коэна.

— Что произошло?

Щёки пылают, будто от солнечного ожога. Рубашка и волосы мокрые от пота — настолько, что белая ткань липнет к груди и торчащим соскам. Конкурс мокрых футболок. Весенние каникулы. Грязно.

Коэн тоже смотрит.

Я прочищаю горло и скрещиваю руки на груди.

— Что это сейчас было?

— Немногое. — Его голос шершавый. Он сглатывает. Ему требуется время и усилие, чтобы поднять взгляд к моему. — Иногда, когда блок психологический, это может помочь. Направление.

— Ты имеешь в виду — приказ Альфы? Но это не сработало. И что это значит?

— Что действуют и другие причины.

Он облизывает губы, отступает на шаг и глубоко вдыхает. Словно воздух вокруг меня токсичен, и ему нужна передышка.

— Попробовать стоило.

— Почему я выгляжу так, будто провела двенадцать часов в родах?

— Потому что твоё тело пыталось обратиться. А это напряжённый и энергозатратный процесс.

— Но я не обратилась.

— Клетки всё равно работали над этим.

Я откидываю влажные, прилипшие пряди волос.

— Может, я больше не смогу. Оборачиваться, я имею в виду.

Даже если доктор Хеншоу говорил, что люди с твоим диагнозом обычно могут обращаться почти до самого конца. Как весело — стать исключением из правила.

— Тогда и не будешь. — Он пожимает плечами. Жгуты мышц на них словно говорят: мне всё равно. — Пока я понимаю, с чем имею дело, я смогу удержать тебя в живых.

Я киваю. Голова начинает гудеть.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, я правда благодарна за то, что..

— Серена, — бурчит он. — О чём мы договорились?

На секунду у меня в голове пусто.

— А, точно. Никакой благодарности. Моя вина. Подожди… а можно сказать «моя вина»? — я изображаю самую ангельскую улыбку. — Извиняться разрешено?

Он вздыхает.

— Просто иди спать, убийца. Завтра у тебя будет длинный и крайне неприятный день.

— Правда?

— Ага. Время парада гибридов.

— Пожалуйста, скажи, что это не то, о чём я думаю.

Он складывает руки на груди.

— Именно то. Если ты хочешь выманить вампиров, нужно, чтобы они видели тебя со мной. А значит, мне придётся немного тебя продемонстрировать.

— Но как? По Дену же не разгуливают вампиры.

— Они собирают информацию другими способами. И вампиры, и люди постоянно запускают дроны над нашей территорией.

— И вы это позволяете?

— Ага. Так мы заставляем их думать, будто они знают больше, чем на самом деле. Это оскорбительно — насколько некомпетентными они нас считают, — но раз это нам на руку, я закрываю на это глаза. — Его улыбка не доходит до глаз. — Они, скорее всего, уже подозревают, что ты со мной. Нам просто нужно дать им доказательства.

— Почему они вообще должны это подозревать?

Он смотрит прямо.

— Потому что рядом со мной я бы держал свою пару.

Я опускаю глаза. Он прав. Настолько прав, что я тут же меняю тему.

— Насчёт ожерелья…

— Я уже сказал. — Его голос становится жёстче. — Скорее всего, это какой-нибудь десятилетний сопляк решил произвести впечатление на друзей глупым розыгрышем.

— Всё равно..

— Всё равно я проверю посылку и записку, а потом верну их тебе.

— Ты… Ты думаешь, есть хоть какая-то вероятность, что моя мама действительно могла…?

Стук в дверь обрывает меня. Йорма заглядывает внутрь, вежливо кивает мне и говорит:

— Я вам звонил, Альфа.

— Видимо, пропустил.

— Вообще-то вы бросили трубку. Дважды. Как только я упомянул бумаги по убитому вампиру.

Глубокий раздражённый рык поднимается… кажется, из груди Коэна.

— Я могу помочь, — предлагаю я. — Мне вообще-то даже нравится бумажная работа.

— Иди спать, Серена.

— Но..

— Сейчас же.

Он смотрит на меня так, будто больше всего на свете хочет, чтобы я исчезла из поля зрения — не самый многообещающий старт нашего совместного проживания. Я вздыхаю, машу Йорме на прощание и ухожу, топая, как самый настоящий неуправляемый малыш.

***

Моя ночь удивительно скучная — в том смысле, что я много сплю и меня ни разу не тошнит. Как и обещал, Коэн дежурит снаружи хижины в волчьей форме. Когда я пробираюсь в его комнату, чтобы стащить ещё подушек, наши взгляды встречаются через окно.

И его одеяло тоже.

Они держат тепло. Приятно пахнут. Мягкие. С парой дополнений моя кровать ощущается как объятие — и я ни о чём не жалею.

Утром он уже не спит. Я замечаю его на веранде — с голым торсом, словно он только что обратился обратно в человека и натянул спортивные штаны исключительно ради моих хрупких чувств. Раз мне нельзя выражать благодарность словами, я решаю отплатить за гостеприимство и роюсь в его шкафах в поисках кофе. Когда я выношу ему кружку, становится ясно, что он не один.

— О, — я моргаю, глядя на свернувшегося у его ног волка. — Привет.

По запаху понятно: самец, взрослый. Здоровый. Я думаю, стоит ли представиться и… не знаю, протянуть руку, чтобы пожать лапу. Но приглядевшись, замечаю размеры, лохматую серую шерсть, пушистый свисающий хвост — и до меня доходит.

— Подожди. Ты не оборотень. Ты просто… волк.

Коэн хрипло смеётся.

— Даже не совсем.

— В смысле?

— Он наполовину пёс.

— Серьёзно? А можно… — Но да. Можно. Волкопёс смотрит на меня с интересом. Я ставлю кружку в сторону, даю ему обнюхать руку, и он тут же тычется в неё мордой. Мои пальцы зарываются в густую шерсть, а то, как он высовывает язык, когда я чешу ему за ушами, — чистая радость.

— Ты такой красавец, — смеюсь я, когда он облизывает мне щёку. И позволяю ему сделать это ещё раз. — Да. Я тоже гибрид. Давай будем лучшими друзьями. Как тебя зовут?

— Он тут ошивается, — говорит Коэн с улыбкой. — Время от времени.

— А имя у него есть?

— Это дикое животное.

— Я знаю. Но как его зовут?

Коэн хмурится.

— У него нет имени.

— Что? Почему?

— Зачем ему имя?

— Ну… чтобы говорить о нём?

— С кем?

— С ветеринаром? С продавцом в магазине, когда покупаешь ему корм? — Коэн смотрит так, будто я предложила поселить речных выдр в пятизвёздочном отеле. — Ладно, очевидно, ты так не делаешь. Но..

Волкопёс внезапно напрягается и уносится прочь.

— Не уходи. Мы тебя обидели? — я надуваюсь… пока не замечаю белку, за которой он гонится.

— Вот засранцы, — бормочет Коэн с явным сочувствием. Потом поворачивается ко мне. Оценивает лицо, затем фигуру под фланелевой рубашкой, которую я стащила у него, чтобы спать. — Ты выглядишь лучше, — заявляет он. — Меньше похоже, что сейчас рухнешь и начнёшь удобрять луг.

Трудно поверить — особенно после того, как я всё-таки увидела своё отражение утром.

— Ты просто говоришь это из вежливости.

— Если у тебя сложилось впечатление, что я вежливый, значит, что-то очень не так. Либо со мной, либо с тобой. Готова к дебюту в обществе Северо-Запада?

— Почти.

— Почти? — он усмехается. — Какие такие важные дела, убийца?

Я делаю вид, что размышляю. Потом, сидя по-турецки рядом с его креслом, поднимаю два сжатых кулака.

— Какой?

Он откидывается назад.

— У тебя в руках ничего нет, Серена.

— Неважно. Всё у меня в голове. Выбирай.

— Что это ещё за хрень? — он звучит раздражённо. И слегка уставшим.

— Игра, в которую мы с Мизери играли в детстве. Мы не могли просто пойти и купить подарки, поэтому, когда хотели сделать друг другу что-то приятное… — я показываю кулаки. — Выбирай.

Он указывает на правый. К счастью.

— Ты получаешь кофе, — говорю я, протягивая кружку.

— Погоди. А что бы я получил, если бы выбрал другой?

— Объятие.

Его глаза расширяются. Потом прищуриваются.

— А если я хочу изменить ответ?

— Во-первых, мы оба знаем, что нет, — я подталкиваю кружку, пока ему не остаётся ничего, кроме как взять её. — Во-вторых, нельзя. Это как когда Мизери решила, что я должна убрать у неё в комнате вместо поцелуя в щёку.

Коэн хмурится.

— Я хочу поцелуй в щёку.

— После выбора передумать нельзя — в этом весь смысл игры. И поцелуй тебе вообще не предлагался.

— Хрень собачья. Я хочу оба варианта.

— Ни за что, — фыркаю я. — Так мир не работает: нельзя и пирог съесть, и пирог сохранить. Когда делаешь выбор, теряешь то, что не выбрал. Всегда есть цена. В жизни и в игре.

— Тогда это тупая, мать её, игра. — Он смотрит на кофе так, будто в кружке гниющие органы. — Откуда мне знать, что ты не поменяла призы местами?

Я ахаю.

— Как ты смеешь меня обвинять?

— Ты знаменитая и самопризнанная лгунья.

— Но я никогда не нарушу святость игры, — я встаю как можно более надменно. — Наслаждайся кофе, а я пойду одеваться.

И только оказавшись в комнате, я вспоминаю: у меня нет ни единого предмета одежды.

Глава 13

Посмотри на неё. Просто… посмотри на неё.

И снова я проявляю постыдное отсутствие сдержанности, когда перед моими глазами разворачивается побережье. Я разглядываю суровые линии берега, драматично ахаю и раз пятнадцать восклицаю «О боже», прижимаясь лбом к холодному стеклу пассажирского окна, чтобы рассмотреть всё получше. Куда ни упадёт взгляд — всюду синева и зелень, густая, рваная, пляжная, лесная. Когда Коэн замечает, как я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть каменную морскую глыбу, машина сбавляет ход, чтобы я могла насладиться видом.

Или, может, тут просто ограничение скорости. Кто знает?

Это место такое спокойное. Такое загадочное и ностальгическое. Растительность напоминает лес вокруг моей старой хижины, но тот был вдалеке от моря. Океан делает пейзаж ещё более захватывающим. В прошлой жизни я мечтала путешествовать, но для этого нужны были деньги, а те гроши, что у меня имелись, я тратила на другие роскоши. Например, на еду. На то, чтобы не спать на парковых скамейках. На уплату налогов, которые финансировали мою собственную слежку. Как символично — замкнутый круг.

— Это самое красивое место, которое я когда-либо видела, — заявляю я, и самодовольная улыбка Коэна заставляет меня рассмеяться. — Ты же понимаешь, что тебе нечем так гордиться, да? Это не твоё побережье.

— Это моя территория.

— Ладно, но ты ведь не строил вот ту каменную глыбу в море.

— Насколько тебе известно. И, возможно, тебе стоит перестать мне противоречить в самом сердце моей области, где каждое моё слово — закон.

— Я лишь говорю, что ты не можешь приписывать себе заслуги.

Он смотрит на меня ровно.

— Зато я могу привязать тебя к наковальне и сбросить с того утёса. И никто никогда не узнает.

Я хихикаю, гадая, сколько из этих угроз он действительно воплощает в жизнь.

— Это не такой уж грандиозный комплимент, каким ты его считаешь.

Я наклоняюсь на заднее сиденье и утаскиваю его худи на молнии. Оно ему не нужно — у него гены, как печки. Я его реквизирую. Буду использовать как плед.

— Я вообще-то видела только Юго-Запад. У нас выборка из двух вариантов.

— По крайней мере, моё тебе нравится больше, чем у Лоу.

— Мы всё ещё говорим о пейзажах, да?

— Да. Конечно.

Я снова смеюсь, и мы въезжаем в место, похожее на уютные прибрежные городки из фильмов — те самые, куда фискально консервативные люди ездят на выходные: антиквариат, званые ужины и аккуратные измены супругам.

— Где мы?

— Чуть за пределами Дена. У меня тут друг, у него магазин.

— Ничего себе. У вас даже магазины есть.

Он дёргает ручной тормоз.

— И водопровод в помещениях. И статистика.

— И сарказм?

— Быстро схватываешь. Пойдём.

Людей на улице немало: покупатели, дети на качелях и, разумеется, несколько оборотней в волчьей форме. Они развалились под деревьями, устроились на ветках, лежат у статуи книги перед местной библиотекой. Они кивают своему Альфе, а затем с ленивым, сонным любопытством разглядывают меня.

— Привет, — машу я группе, сгрудившейся в маленьком парке неподалёку. Они моргают в ответ. Я инстинктивно понимаю, что это дружелюбное приветствие.

Похоже, стоять рядом с их Альфой — уже половина дела.

— Мне пойти представиться? — шепчу я Коэну. — Это часть парада гибридов?

Он фыркает. Его ладонь ложится мне на середину спины и направляет к тротуару.

— Разве это не было бы вежливо? — я правда не знаю. Когда я была с Юго-Западом, я особо не общалась. Я запиралась в доме Мизери, позволяла Ане заплетать и расплетать мне косы раз по сорок в день и пряталась в комнате, как только приходил кто-то новый.

— Убийца, ты — наглядное доказательство того, что люди и оборотни могут трахаться… и весьма плодотворно. Ты не просто самое узнаваемое лицо на континенте — твоё фото будет в каждой капсуле времени, которую запустят в космос в ближайшее столетие. Так что тебе можно обойтись без представлений ещё пару лет.

Он открывает дверь и жестом предлагает мне пройти первой.

— Пойдём. Купим тебе одежду.

Она мне и правда нужна, учитывая, с какой скоростью я ворую его вещи. Но…

— Ты знаешь, как мне получить доступ к своему банковскому счёту?

Его рука скользит вверх, между моими лопатками, и направляет меня внутрь. Он не отвечает.

— У меня вообще-то есть деньги, — настаиваю я.

— Правда? Не нужно так хвастаться, Серена.

— Я просто хотела..

— Этот разговор ужасно утомительный.

Он оглядывается по сторонам, явно отвлекаясь.

— Тогда приготовься утомиться ещё больше. Ты не будешь платить за мои вещи. Это инфантилизирует.

Его тёмные глаза медленно скользят по моему телу.

— Словно я вообще способен на такое, — тянет он.

Мои щёки вспыхивают. И всё остальное тоже. Его взгляд не отпускает меня. Я уже собираюсь ляпнуть что-нибудь чудовищно глупое, как вдруг:

— Коэн, ты рано! Вот уж редкость.

Мы одновременно оборачиваемся, когда из подсобки выходит самый элегантный мужчина, когда-либо ступавший по этой несчастной земле. Я любуюсь его кончиками крыльев, идеальным загаром кожи, упругой, противостоящей гравитации светло-каштановой чёлкой. Когда-то я была на «ты» с лаком для волос — в те времена, когда у меня была работа, требующая личной гигиены, — но, боже, мне есть чему у него поучиться.

Мужчины обмениваются тем самым рукопожатием-почти-объятием.

— Серена, это Картер. Картер, Серена, которой мы даже не будем делать вид, будто её нужно представлять, — ей нужно что-нибудь надеть по размеру.

— Правда? — Он окидывает меня взглядом и поджимает точёные губы. — Похоже, ей нравится твоя фланель.

Нечленораздельное ворчание Коэна невозможно расшифровать. Я пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто — и Картер это замечает.

— Ты не боишься? — Это почти не вопрос.

Я решаю быть честной.

— Скорее, меня пугает, насколько Картер выглядит утончённо.

Не помогает и то, что мои штаны — это спортивки Коэна, подвернутые раз пять, что придаёт мне изысканный образ малыша в надувном круге.

— Ты справишься, — говорит Коэн. Его рука скользит под ворот фланели, между слоями ткани на моей шее. Сплошное тепло, без прикосновения к коже. Он сжимает меня — то ли в утешении, то ли с угрозой удушения. — Учитывая, сколько ты уже насмотрелась на мою красоту.

Мы с Картером одновременно расхохатываемся — и тут же замолкаем, заметив прищуренный взгляд Коэна.

— Абсолютно, — говорит Картер, быстрее приходя в себя. — Это оправданный художественный выбор. Я про щетину. — Он изучает Коэна, словно тот — доска визуализации. — История, которую я считываю, такова: ты настолько находчив, что способен выжить сорок дней и сорок ночей в пустыне, высасывая влагу из опунции. Если это не то, к чему ты стремился — и только если не то, — могу порекомендовать стрижку и бритьё.

— Не критикуй мою внешность. Это ранит мои чувства.

— Твои что? — уточняю я.

Коэн смотрит на меня с каменным лицом.

— Мы просто хотим для тебя лучшего, — поясняю я.

Картер кивает.

— И для нас тоже. Альфа — лицо стаи. А сейчас мы выглядим довольно…

— Потрёпанно, — заканчиваю я.

— Мы волки, — огрызается Коэн. — Мы едим добычу живьём. Мы суём носы друг другу под хвост. Мы валяемся в дерьме, чтобы перебить запах.

— Принято, — уступает Картер. — Хотя некоторые сказали бы, что ни один волк не опускался до того, чтобы разгуливать с неопрятным и явно незапланированным пучком на макушке..

— Картер, — рычит Коэн. — Немедленно найди Серене что-нибудь надеть, или я заплету твои кишки в пучок.

— Уже делаю, Альфа.

Картер низко склоняет голову и ведёт меня вглубь магазина.

— Коэн сказал, тебе нужно понемногу всего?

Это не совсем так — я не планирую уходить далеко от хижины или общаться с теми, кто осудит меня за жизнь в халате.

— Не думаю, что в ближайшее время меня ждут коктейльные вечеринки, и не уверена, что сейчас лучший момент начинать заниматься дайвингом. Просто базовые вещи?

— Идеально.

Так что — джинсы. Спортивки. Термобельё, свитеры, тёплая куртка. Магазин у Картера отличный, и я не хочу злоупотреблять гостеприимством, поэтому соглашаюсь примерять всё, что он предлагает, несмотря на то что кожа у меня уже несколько недель очень чувствительная, а деним и шерсть скребут её, как наждачка. Флис заставляет меня мечтать о том, чтобы здесь было достаточно движения, чтобы я могла выйти под машину.

Нормальная эволюция вашего состояния, — говорил доктор Хеншоу. — Одевайтесь так, чтобы минимизировать сенсорный дискомфорт.

Когда-то я была педантична в отношении внешности. Значительную часть первых зарплат я потратила на гардероб — и я по нему скучаю: по профессиональным серым и бежевым оттенкам, синеве, продуманным ярким акцентам. «Силовые блузки», как называла их Мизери. Силовые брюки, пиджаки, водолазки. Именно этим они и были — мной, утверждающей ту кроху власти, которую я сумела себе выцарапать. После лет донашивания чужих вещей и формы, никогда не подходившей моему меняющемуся подростковому телу, я гордилась тем, как выгляжу — так, как выбираю сама. Учиться одеваться, укладывать волосы, делать макияж казалось радикальным актом самостоятельности. Радостным. Весёлым. Освобождающим. Поиском себя.

Но желтоватая, истощённая девушка, моргающая на меня из зеркала в примерочной, — это вообще никто. Тёмные волосы безжизненно свисают с прямого пробора, слишком длинные. Ключицы острые, как ножи. Её личность содрали слой за слоем.

— Всё в порядке? — спрашивает Картер из-за занавески. — Куртка хорошо смотрится?

Она смотрится как дерьмо, потому что я сама выгляжу как дерьмо. Я, наверное, считала себя человеком, который сохраняет достоинство перед лицом тяжёлых испытаний. Оказывается, я просто чёртова неряха — и от этой мысли меня пробивает на фыркающий смех.

— Отлично. В восторге!

Весь процесс занимает минут двадцать. Коэн держится в стороне, прислонившись к стеклянной двери, как самый мешающий на свете вышибала, и ни на секунду не сводит с нас глаз. Пару раз он отвечает на звонки, переговаривается низким голосом — такие разговоры вполне можно было бы продавать как «чрезвычайно успокаивающий белый шум» за бешеные деньги. Я улыбаюсь ему каждый раз, когда наши взгляды встречаются.

Он не отвечает.

— Коэн, — окликает Картер, бросая ему пластиковую упаковку. — Возьмёшь ещё такого же для неё?

Это бельё. Коэн Александр выбирает и оплачивает мои трусы. Ситуация настолько нелепая, что я едва сдерживаю истерический смешок.

Перед тем как мы выходим с пол дюжиной пакетов, Картер шепчет мне на ухо, чтобы я «что-нибудь сделала с растительностью на лице», а Коэн, не оборачиваясь, показывает ему средний палец. Но уже в машине до меня доходит, что мы даже не подходили к кассе.

— Подожди. Вы тут что, в какой-то безвалютной пост капиталистической утопии живёте?

Коэн моргает.

— Что?

— Ты не платил. Это что, какое-то феодальное право Альфы?

Его бровь приподнимается.

— Ты думаешь, они не знают, куда отправлять счета?

Следующая остановка — универсам, где оборотни покупают еду, когда им не хочется шашлыков из сурков.

— Видимо, тут Северо-Запад и закупает вафли-единороги, — размышляю я, зарабатывая дёрганье ухом.

Здесь куда люднее. Большинство оборотней на парковке в человеческом облике: выходят из машин с семьями или загружают продукты в багажники. Одна пара проходит по краю стоянки, держась за руки, совершенно голые, несмотря на прохладный ветер, и исчезает за деревьями.

— Купим тебе еды. И прочего дерьма, которое тебе нужно.

— Например?

— Если ты думаешь, что я буду хихикать, произнося «средства женской гигиены», ты плохо представляешь, сколько молодых пар оборотней я ловил в компрометирующих ситуациях и потом читал им лекции про секс.

Я смеюсь.

— Без обид, но… должен же быть кто-то, кто подходит для этого лучше.

— Иди к чёрту, — мягко отвечает он. — Я отлично объясняю опасности паразитарных ИППП(инфекции, передающиеся половым путём) и важность взаимного согласия.

Почему я так отчётливо это представляю?

— А вам не стоило бы нанять профессионала?

— Он есть. Сейчас. Тогда у нас просто не было толпы людей с дипломами.

— Да? — Я смотрю на него снизу вверх. С этого ракурса его глаза почти не видно. — И что изменилось? Стипендиальные программы завели?

Он фыркает, явно забавляясь.

— Мы просто выросли, Серена.

Фраза странная, и мне хочется копнуть глубже, но всё больше оборотней оборачиваются к нам. Они машут Коэну. Улыбаются мне. Небольшая группа подходит познакомиться — их тёплый приём невозможно не заметить.

— Я думала, они будут меня ненавидеть, — говорю я, когда мы проходим через раздвижные двери.

— Почему?

— Не знаю. Потому что я урод? Потому что из-за меня вся территория под угрозой? Потому что я отнимаю время у их Альфы? Выбирай сам.

— Большинство действительно воспринимают тебя как символ единства, — говорит он, беря тележку. — А те, кто нет, знают, что лучше держать язык за зубами.

Я вспоминаю ожерелье. Почти уверенность Коэна, что это была просто шутка. Может, это единственный способ членов стаи выразить протест против моего присутствия?

— Юго-Запад довольно паршиво обращался с Мизери. И до сих пор обращается.

— Вампиры куда более спорны, чем люди, а Юго-Запад — рассадник конфликтов: три вида, практически живущие друг у друга на голове? Да ну на хрен. Плюс Лоу всего пару лет как у власти и унаследовал стаю от невротичного психопата, чья многолетняя структура власти строилась на нагнетании страха и дезинформации. Ему потребуется немало работы, чтобы всё это разгрести.

— А у тебя? Твой предыдущий Альфа тоже был психом?

Его челюсть дёргается, будто он прикусывает щёку изнутри. Он задумчиво смотрит на фрукты.

— Наш бывший Альфа допускал ошибки, но ни одна из них не была продиктована злобой, как у Роско. У нас были проблемы с соседними человеческими поселениями, но мы им и обязаны. Эта часть нашей истории слишком громкая, чтобы её игнорировать.

— Ну, для нас, полулюдей, это, конечно, очень удобно.

Он берёт пакет апельсинов и делает шаг ко мне.

— Мы живём, чтобы служить.

На мгновение мне кажется, что он… Он собирается меня обнять? Но нет. Он просто кладёт фрукты в тележку.

— Почему у тебя так колотится сердце, убийца?

У меня переворачивается желудок. Я уже собираюсь выдать какое-нибудь объяснение, но нас прерывает молодая женщина.

— Альфа? У вас есть минутка?

Она держит за руку мальчика лет восьми, который пялится на меня с открытым ртом. Когда я машу ему, он неуверенно машет в ответ — где-то между восхищением и ужасом. Может, стоит предложить автограф. Воспользоваться ново обретенной славой, пока могу. Продавать майки. Баллотироваться. Подписывать рекламные контракты.

Кошмар наяву.

Остальная часть похода по магазину проходит чудесно. Это мой первый выход в люди с момента похищения, и я почти могу притвориться, что моя жизнь не изменилась во всём. Я могла бы быть Сереной Пэрис, журналисткой The Herald. Это мог бы быть магазин возле моей квартиры. Бренды другие, выбор вредной еды удручающе скромный, и я не могу не хихикать при виде размеров отдела по уходу за мехом. Но в целом есть что-то невероятно приятное в том, чтобы обнаружить: оборотни тоже любят крекеры-рыбки — только у них они в форме фаз Луны.

На коробке написано Lunar Bites, и я отправляю Мизери фото. Но они с арахисовым маслом? — отвечает она.

Я покупаю ингредиенты для пары блюд, которые люблю готовить, скорее по привычке, чем от голода. Пара человек представляется и жмёт мне руку — приятно, пусть и не слишком комфортно. Я читаю состав на банке добавки для здоровья костей. Изучаю травяные чаи. Щупаю каждое одеяло, выставленное на продажу. Беру свечу. Нюхаю её — лаванда, ветивер, нотка ванили. Решаю, что обожаю этот запах, и вдыхаю его снова. Ставлю обратно на полку. Исследую подушки, которые мне не нужны, нахожу самую мягкую и трусь о неё щекой.

Это так обыденно, так прекрасно и уютно — банальность цепочки поставок. Тихий восторг от акций «два по цене одного». Стойка с блестящими единорожьими ушками, от которых Ана точно бы визжала. Коэн держится в нескольких шагах позади. Думаю, он старается быть незаметным, дать мне пространство. Но мне не нужно много средств женской гигиены, потому что у меня никогда не было месячных. Я не против пользоваться его шампунем — он пахнет просто невероятно, — и он уже дал мне запасную зубную щётку. Увлажняющий крем кажется лишней морокой. Когда-то я была фанатичной проповедницей солнцезащитных средств и искренне считала, что ими должны пользоваться все, но такие, как я (то есть те, кто не доживёт до меланомы), освобождены от этого долга.

— Было приятно, — говорю я Коэну в машине.

— Ходить за продуктами?

Я киваю, не зная, как объяснить, что уже вечность не чувствовала себя настолько нормальной и устойчивой.

— Если это твоё любимое занятие, можешь и дальше делать мои закупки. За мой счёт.

— Отлично. Тогда я буду отвечать за покупку твоих..

— Вафель-единорогов. Смотри-ка, цепляешься за шутки так, будто от этого зависит твоя жизнь.

Наверное, это всё, что у меня есть. Я откидываюсь на подголовник, запрокидываю подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Спасибо за..

Я тут же начинаю смеяться, когда он пытается возразить.

— Я же сказал тебе..

— Да ладно.

— …просто протри, чёрт возьми, поверхности..

— Послушай, просто… — Я тру глаза. Он тут же замолкает. — Как думаешь, вампиры уже знают, что я здесь?

— Я уверен.

Я наклоняю голову.

— Ты когда-нибудь бываешь не…?

— Не что?

— Не уверенным. Ты вообще когда-нибудь сомневаешься?

— Не особо. Нет.

— Это что, фишка Альфы?

Он пожимает плечами. Нет. Думаю, это значит: это моя фишка. Пожалуйста. Разговор вырывает у меня смешок — хотя его вообще не было. Какая у меня пышная внутренняя жизнь.

— Ну, — говорю я, — будем надеяться, что это заразно.

Он качает головой и тянется ко мне. Его шершавые, тёплые пальцы убирают несколько прядей волос мне за уши, и в животе разгорается жар. Он поднимается по позвоночнику. Бьёт в мозг, как вспыхнувшая лампочка.

Для Коэна это странный жест. Думаю, он удивляет его так же, как и меня, но он не отдёргивает руку. Будто весь остальной мир взял паузу в существовании. Есть только мы.

— Вообще-то, — шепчу я. — У меня появилась идея. Как выразить благодарность, которую я не могу облечь в слова.

— Мы это уже обсуждали, — его голос тоже низкий, приглушённый. — Вытирание пыли.

— Проблема в том, что у тебя нет пипидастра. И светильников у тебя почти нет.

— Куплю ещё бесполезного хлама. Чтобы тебе было чем заняться.

— Нет, я думала… а что если… — теперь моя очередь тянуться к нему, и видно, что он к такому не привык: чтобы люди, чтобы я, первой инициировала физический контакт. Наверное, так бывает, когда ты вершина пищевой цепи. Мало спонтанности, мало вольностей.

Но он не дёргается, когда я тяну за тонкую прядь волос у него на шее.

— А что если я разберусь с этим бардаком? Сделаю тебе преображение.

— Что, прости?

— Ну, знаешь. Та проблема, о которой мы говорили с Картером. Где ты выглядишь как средневековый крестьянин, вот-вот умирающий от коклюша. Я профи.

Я, кажется, разваливаюсь. Или в меня вселился какой-то очень тупой дух, потому что я позволяю своему запястью скользнуть по коже у основания его горла — словно… словно чтобы оставить на нём свой запах? Ещё, орёт мне инстинкт. Ещё. Пусть он пахнет тобой. Но дыхание Коэна учащается, и после дрожи, которая вполне может быть отвращением, он отворачивает голову. Я заставляю руку отступить. Прочищаю горло.

— В крайнем случае, я очень опытный любитель. У Мизери была фаза маллета.

— Ага, — хрипло отвечает он. — Это было до или после того, как она тебе мозги перемешала?

— Скорее всего, во время. — Когда он завёл машину? Здесь трудно думать. В голове туман. — В общем, я могу и тобой заняться.

Он морщится. Проводит рукой по лицу.

— Ты вообще слышишь себя?

— И я могу тебя побрить! То есть, я раньше брила ноги, когда ещё старалась выглядеть прилично. Постоянно. Ладно, не постоянно — перед свиданиями. Но я ни разу не перерезала артерию. Насколько знаю.

— Успокаивает, — бурчит он и опускает стекло. В салон врывается свежий воздух, и мы оба глубоко вдыхаем. Мне сразу становится яснее в голове.

— Пожалуйста. Дай мне сделать тебя красивым.

— Я и так красивый. Я, чёрт возьми, великолепен.

Я вздыхаю.

— Ох, если бы можно было свечами…

— …вылечить мой злокачественный нарциссизм?

Как он всегда угадывает?

— Послушай, я просто хочу привести тебя в приличный вид. Ты сам сказал, что у тебя нет времени сходить в парикмахерскую, а я уже живу у тебя, и ты мой нянька на полный рабочий день. Подумай, как это удобно.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты та ещё заноза, убийца?

— Один парень. Раз или десять. — Я ухмыляюсь. — Но я могу быть гораздо хуже.

— Приму это как угрозу.

Машина останавливается. Каким-то образом мы уже у его хижины. Прекрасная ориентировка на местности, Серена.

— Мне нужно встретиться с кое-кем, — говорит он, занося пакеты внутрь. Единственное, что остаётся нести мне, — ободок с единорогом для Аны, который уже осыпает блёстками трихромный дом Коэна.

— С кем?

— С другом. Это насчёт твоего ожерелья.

— А. Ты выяснил, кто его подбросил?

— Нет. И это само по себе проблема.

— Значит, это не… ну… не та история с матерью?..

Он вздыхает.

— Я пока не знаю. Вернусь через пару часов. Если случится что-то странное — что угодно — звони мне. И кричи. Аманда следит за северо-востоком, Колин — за юго-западом.

— А атаки сверху? — дразню я. В кухне нет стульев, и я пытаюсь залезть на столешницу, но она слишком высокая. — Ни одного оборотня-аиста на воздушном патруле?

— Если бы белоголовый орлан спикировал с неба и похитил тебя, моя жизнь стала бы куда проще.

Его руки смыкаются у меня на талии. Он поднимает меня, как пёрышко.

— И ладно — куплю ещё этой чёртовой мебели.

Он задерживается на долю секунды, его нос зависает у моего виска, и я слышу глубокий вдох. Медленный выдох. Тёплый поток воздуха по моей разгорячённой коже. Мой лоб хочет, требует, умоляет наклониться вперёд и поцеловать ключицу Коэна. Мне удаётся сдержаться ровно настолько, чтобы он отступил — и чтобы возможность исчезла.

Так безопаснее.

Глава 14

Он подслушивает, как она разговаривает с Павлом.

— Эй, это правда, что люди ставят гномов у себя в садах?

— О да. Это реально существует.

— Леденяще.

Её смех меняет траекторию вращения его атомов.

Они начинают стекаться ближе к вечеру.

Я несколько часов сижу на диване, поджав ноги, пытаясь восстановить утраченные письма, когда дверь распахивается настежь. Внутрь заходят двое мужчин так, будто им только что вручили документы на дом. Оба высокие, оба мускулистые — и оба совершенно голые.

— О, Серена. Как дела? — говорит первый.

Второй просто ухмыляется, машет мне рукой и наклоняется, чтобы растянуть заднюю поверхность бёдер, предоставляя мне исчерпывающий вид на свою задницу.

— Я сегодня ночью неправильно спал, — стонет он. — Всё болит.

— Поэтому ты так медленно шёл?

— Пошёл ты. Зато у меня есть оправдание.

Я моргаю, размышляя, не новый ли это симптом синдрома центральной сенситизации: яркие галлюцинации о голых мужчинах, препирающихся в гостиной Коэна. И тут внутрь трусит пепельно-серый волк с густой шерстью и зелёными глазами, встаёт между мной и двумя мужчинами и рычит в их сторону. В быстрой симфонии треска костей, сжатия кератина и расправляющихся мышц он превращается в знакомую фигуру.

Аманда.

Глава 15

Хижина пахнет как…

Невозможно. Он, должно быть, сходит с ума.

Ночь приносит совершенно новые уровни боли и унижения.

Воспоминаний почти нет, но, насколько я могу судить, всё было так: через несколько часов после того, как я легла спать, я просыпаюсь, задыхаясь, как носорог с астмой, и, пока тело корчится от спазмов, судорог и огня, захватывающего каждый слой эпидермиса, добираюсь до ванной. Я сижу в душе под ледяной водой и умоляю свой будущий труп, чёрт возьми, угомониться. Представляю, как Коэн заходит и находит то, что от меня осталось: выброшенный на берег скат, безжизненно распластанный на полу ванной, сдутый после того, как его вывернуло наизнанку.

Дальше всё расплывается. Я не помню, как встала и вышла из ванной. Совершенно точно не помню, как заползла в постель Коэна. И всё же я просыпаюсь именно там. Возможно, это эволюционная особенность оборотней: перед лицом вероятной смерти искать убежище поближе к Альфе. Похоже на правду. Надо будет спросить Коэна — если я вообще смогу посмотреть ему в глаза после того, что сделала с его спальней.

Это… много.

В жестком утреннем свете я смотрю на промокший хаос его кровати. Меня шатает, я стягиваю хлопковые простыни с матраса и понимаю, что промокло насквозь. Это пот. Очень много пота. Пот уровня «час на беговой дорожке». Мой запах густой, резкий, смутно напоминающий вещи, которые я предпочла бы не осознавать.

И он пропитал каждый сантиметр его кровати. Это вторжение в личное пространство Коэна. Это осквернение.

Единственное утешение — Коэн провёл ночь снаружи. Я молю бога физиологически разбалансированных сучек с расстройствами сна, чтобы он держал его подальше ещё хотя бы десять минут. Я запихиваю его постельное бельё, а потом и своё, в стиральную машину. Режим: объёмные вещи. Затем убираю его комнату, стараясь заставить её пахнуть… не мной, но и не так, будто сумасшедший залил всё дезинфицирующим средством. Тонкий, невозможный баланс.

Я торопливо принимаю душ, репетируя, что скажу Коэну, если он уличит меня в этой новой санитарной грани моей личности. Почему я постирала твои простыни? Потому что я прекрасная гостья. Не желаешь бокал лимончелло в качестве комплимента? Я одеваюсь в новую одежду, но что-то кажется… не так. По дороге к выходу мне приходит в голову идея — такая, которую ни один здравомыслящий человек даже не стал бы рассматривать, но здравомыслие уже не моя сторона диаграммы Венна. Я проскальзываю обратно в комнату Коэна, краду одну из его футболок и поспешно надеваю под свитер.

И с облегчением выдыхаю.

Как будто шерсть гладили против роста, а эта футболка за пять долларов пригладила её обратно, как надо. Нет, размышлять об этом сейчас я не буду.

Я выхожу на заднюю веранду и нахожу Аманду — на ней длинная парка и больше ничего.

— О боже. — Она загорается, когда я протягиваю ей кружку кофе. — Спасибо.

— Это тебе спасибо.

— За что?

— За патрулирование вокруг меня.

— Ты шутишь? Я могу тусоваться в волчьей форме. Прислушиваться к лесным звукам. Рычать на белок. Любимый вид дежурства у всех. Ну, кроме Йормы. Но это потому, что он жаждет таблиц в Excel.

Я сажусь и следую за её взглядом — на группу волков в паре сотен футов от нас. Они сидят на задних лапах и наблюдают за зрелищем, которое, оказывается, — драка.

И в ней участвует Коэн.

Я смотрю на его волчью форму. Двухслойная шерсть. Мускулистое тело. Ужасающая пасть. У меня, наверное, тоже такая есть, но я давно её не видела. И уж точно сейчас не обвиваю ею голое горло другого оборотня, будто это запечённая в духовке индюшачья ножка.

Меньшая рыжевато-коричневая волчица издаёт скулящий, покорный звук. Когда Коэн отпускает её, она ненадолго переворачивается на спину, показывая мягкий живот. Затем, получив от Альфы дружеский прикус, трусит к остальным, а её место занимает новый боец. Я замечаю среди них Твинклса. Он выглядит невероятно воодушевлённым, несмотря на то, что комично мал по сравнению с окружающими его оборотнями. Зато Ана будет рада узнать, что он не бездельничает.

— Это… нормально? — спрашиваю я.

— Мм?

— Это же не вызов, да? Тот, который определяет нового Альфу?

Она выплёвывает глоток кофе.

— Серена, они играют.

— Ладно. Просто проверяю.

— Это чтобы выпустить пар. — Аманда стряхивает жидкость с куртки. — Видишь, укусы мягкие? Уши расслаблены. Хвост нейтральный. Со временем, когда будешь чаще в волчьей форме, начнёшь различать.

Не начну, но я всё равно улыбаюсь и киваю.

— Игровая драка — почётное развлечение оборотней.

— Полагаю, не у всех колени позволяют играть в пиклбол.

Она смеётся.

— Я тебя научу. И с Коэном приятно спарринговаться. Он сильный, но самоконтроль у него железный..

Она обрывается, когда поднимается шум. Мы оборачиваемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Коэн таранит бок новичка. Он наносит несколько тяжёлых ударов, затем прижимает тёмно-серого волка к земле с давлением, способным задушить, и останавливается лишь тогда, когда тот скулит от боли.

Аманда прочищает горло.

— Возможно, сейчас Коэн — не лучший вариант. Всё… слишком.

— Что-то происходит? Это из-за встречи с лидерами, о которой ты говорила?

— Нет. Ну, да. Но это… Может быть, ничего. Мы всё ещё надеемся… — Она морщит нос. — Вообще-то, это может быть связано с тобой.

— Со мной?

— Ну, он живёт под одной крышей со своей парой. Он часто рядом с тобой, и, думаю, он… он это чувствует. Понимаешь, о чём я?

Я не понимаю — пока не понимаю. А потом перестаю хотеть дышать.

— Он…? — Я не могу заставить себя продолжить.

— Его трахать хочется до одури, — сжаливается надо мной Аманда. — Он во власти собственной похоти. Наверное, дрочит каждые три часа. Ты ведь это хотела сказать?

Нет. Я думала о прошлой ночи, о его руках на мне, и задавалась вопросом: если Коэн хочет… если Коэн хочет со мной, то почему нет?

Этот вопрос рождает в голове мутное, густое тепло, сладкую каплю, которая собирается в новую идею. Она бьётся в ноющем месте внизу живота. Если отсутствие секса так влияет на Коэна, если он перекидывается в волка и отправляется душить гризли… разве я не должна что-нибудь с этим сделать?

Я вполне могла бы. В конце концов, у меня был секс с мужчинами, которых я уважала и любила меньше, чем Коэна. Почти всегда. И я… не то чтобы… я бы не была против. Моё смущённое состояние это доказывает. И сердце, колотящееся так громко о рёбра, что Аманда, должно быть, думает, будто у меня стенокардия, — тоже доказательство.

Так почему нет?

Потому что ты вот-вот отдашь концы. И потому что он не раз говорил тебе, насколько сильно он тебя не хочет. Вот почему. Когда речь идёт о желаниях Коэна, ты правда собираешься верить Аманде больше, чем самому Коэну?

Нет. Вопрос достаточно прост: Коэн, возможно, хочет меня, но он не хочет хотеть меня.

И всё же ему вовсе не обязательно терпеть.

— Ему не обязательно, — говорю я Аманде, игнорируя кислый привкус слов на языке. Может, она ему скажет. Может, зарегистрирует его в приложении для знакомств под названием Howlr, которое кому-нибудь срочно стоит изобрести. Наверняка у него уже выстроилась очередь из любовниц.

— В смысле?

— Просто… раз мы с Коэном не… Это не значит, что он должен быть таким… зажатым. Не то чтобы ему нужно моё разрешение. Но раз я живу у него дома, ему, наверное, трудно… В общем, я могу на время исчезнуть. И я не стала бы жаловаться, если бы он привёл кого-нибудь, чтобы… — Я выдавливаю улыбку, чувствуя тошноту. — Утолить свою похоть.

Она смотрит на меня так долго, что я начинаю гадать, не загипнотизировала ли её моя болтовня.

— Аманда? Всё в порядке?

— Коэн тебе не сказал? Или Лоу? Или кто-нибудь ещё?

— Я не понимаю, о чём ты.

Она глубоко вдыхает. Проводит тыльной стороной ладони по рту. А потом смиряется с тем, что именно ей придётся сообщить мне новость.

— Серена, от Альфы Северо-Западной стаи традиционно требуют соблюдать обет безбрачия. По закону ему запрещены любые интимные отношения — эмоциональные или физические.

Глава 16

Он сказал ей, что никогда не прикоснётся к ней, потому что не хочет её достаточно сильно; на самом же деле он никогда не прикоснётся к ней, потому что хочет её слишком сильно. Притворство, как ему казалось, было милосерднее для них обоих.

Я всё ещё пытаюсь осмыслить последствия того, что рассказала Аманда, а она уже добавляет новое:

— …для него мало что изменилось. Твоё присутствие — вот что выбивает его из колеи. По крайней мере, мне так кажется. Коэн не из тех, кто будет ходить и жаловаться на неудовлетворённое состояние своих яиц. И на клятву он, похоже, никогда особо не реагировал. Он живёт с ней уже двадцать лет, но сомневаюсь, что она была для него бременем. Я вообще никогда не видела, чтобы он смотрел на женщин, так что…

— Почему?

— Прости?

— Лоу с Мизери. Я знаю, что у Альфы одной из стай Новой Англии есть пара. Это правило придумали специально для Коэна?

Аманда устало трёт глаза.

— Всё сложно.

— В каком смысле?

— Клятва целибата раньше была обычной практикой в стаях. Смысл в том, что если стая отдаёт Альфе абсолютную власть, Альфа должен гарантировать, что благополучие стаи для него — превыше всего. Но если каждое решение должно приниматься во благо стаи…

— …то другие приоритеты становятся угрозой, — заканчиваю я, начиная понимать. — Например, партнёр. Или дети.

— Именно, — бормочет она, нахмурившись и делая глоток кофе.

— Но ты с этим не согласна?

— Я… В теории это имеет смысл. Но влюблённость и построение отношения — не всегда то, что можно контролировать. И это ещё без учёта вопроса биологических пар. Лишь у крошечного процента из нас они есть, но когда они появляются… — Её взгляд поднимается к поляне над нами. Коэн и почти такой же крупный, как он, волк цвета олова рычат друг на друга. — Это было трудное правило. К тому же некоторые Альфы принимали клятву, а потом просто её игнорировали.

— Тайная семья с дефицитом витамина D в подвале?

— В подполье, на чердаке. В зависимости от типа почвы и глубины промерзания, но да — примерно так, — фыркает она. — Правило устарело. Некоторые стаи начали его игнорировать, другие постепенно от него отказались. Но были и накладки.

Она делает ещё один глоток, на этот раз медленнее.

— Хотя, если хочешь моё мнение… Впрочем, ты не спрашивала, так что..

— Я бы очень хотела его услышать, — торопливо говорю я.

— Тогда приготовься к лекции мирового уровня.

Она поворачивается, её колено задевает моё.

— Альфы — это люди. А люди совершают ошибки. Именно поэтому у стай есть системы сдержек и противовесов. У нас есть Ассамблея, которая при необходимости может оспорить решения Альфы. Правила — это хорошо, но они могут влиять лишь на поведение. Они не способны контролировать нечто столь личное и хаотичное, как чувства, так что…

Она останавливается, возможно, осознав, что действительно пустилась в тираду. Когда она продолжает, её голос звучит мягче:

— Лет семьдесят назад правило начали постепенно отменять по всей Северной Америке. Стая Среднего Запада была в авангарде этого процесса. И примерно через десятилетие начали просачиваться первые сообщения о том, как лидеры злоупотребляют своей новой свободой. Альфа, который переспал с половиной собственной стаи. Привилегии в обмен на секс. Всякая услуга за услугу.

Меня мутит.

— Его остановили?

— Его вызвали на поединок, и сейчас он удобряет самый прогорклый початок кукурузы в мире. Но это выглядело как поучительная история. Северо-Запад решил сохранить клятву целибата, и в последующие десятилетия наши Альфы, казалось, были с этим в порядке. Не все же хотят быть сексуально активными или состоять в отношениях, понимаешь? Это была проблема на потом.

Аманда прикусывает нижнюю губу.

— А потом настало.

— Это было сорок лет назад? Альфа до Коэна?

— Чуть меньше. Но да.

Она ставит кружку, словно ей понадобятся обе руки.

— Она была потрясающим Альфой. И к тому же была влюблена — и не собиралась этого скрывать. Она попросила Ассамблею отменить клятву. По словам моей матери, тогда Ассамблея представляла собой сборище старых брюзг, чьим главным хобби было грозить кулаками облакам. Или, может быть, они просто были осторожны. Они изучили каждый известный случай злоупотреблений со стороны Альф, придумали сотню сценариев, в которых отмена клятвы приводила бы к метеоритному дождю и вымиранию всей аэробной жизни, — и отказали ей.

— Поэтому эти группы и отделились?

— Ага. В тот год я родилась в ядре стаи. А группы.. Даже после разделения у большинства членов всё равно сохранялся инстинкт объединяться под одним Альфой. Ассамблея продолжала существовать как структура, обеспечивающая хорошие отношения между группами, которые образовали свободный союз. И с годами, по мере избрания новых лидеров групп, её состав становился всё более прогрессивным и… течение менялось. Казалось, что стая вот-вот снова объединится.

Её пальцы сжимаются на перилах.

— А потом на нас напали.

— Аманда, я…

— Ты сожалеешь, я знаю.

Она протягивает ко мне руку с небольшой улыбкой, сжимает моё плечо сквозь ткань свитера.

— Я это ценю, Серена.

— Я знаю, что это были люди, и я..

— Что? — её глаза расширяются от удивления. — Кто тебе это сказал?

— Бренна.

Она закатывает глаза.

— Это неправда, и это дерьмовое прочтение того, что… люди были вовлечены, да, но настоящая ответственность лежит на оборотнях.

— Вау. Обе мои расы. Какое совпадение.

Аманда смеётся, сжимает меня в последний раз и отпускает.

— Ты в этом не виновата больше, чем я. Или Коэн. Ему было пятнадцать, но он взял власть, нейтрализовал угрозу, убедил группы, что вместе мы будем сильнее. А когда условием Ассамблеи стало возвращение клятвы целибата…

— Он согласился, — киваю я, игнорируя тяжесть в желудке. Коэну не нужно моё сочувствие.

— В этом есть что-то забавное. Коэн вообще-то делает всё, что ему вздумается. Он не встречал правила, которое не любил бы нарушать. Но клятва… тут он педант. — Небольшое пожатие плечами. — Просто я не уверена, что сейчас ему хочется таким быть.

Я не понимаю этого, тяжесть оседает на груди. Коэн — могущественный мужчина с почти безграничными ресурсами и обожанием масс. Некоторых масс. У него даже есть собственный подпольный бойцовский клуб — мечта любого тридцати шестилетнего подростка.

И всё же решение отказаться от отношений не может быть лёгким, особенно в пятнадцать лет. И… почему он мне не сказал? При нашей первой встрече он сообщил мне, что я его пара, но о клятве не упомянул ни слова.

Этот разговор — не приглашение. Даже когда я неловко позвала его на свидание…

Нравлюсь я тебе или нет — мне, честно, всё равно.

И прошлой ночью…

Я же сказал. Мне это неинтересно.

Он сделал так, будто просто не хочет быть со мной. Ни разу не сказал, что ему нельзя.

— Мы тут подумали… — мужской голос прерывает мои мысли.

Я поднимаю взгляд и вижу Соула и Йорму, стоящих перед домиком совершенно голыми. Я нарочно держу взгляд выше их шей и стараюсь не подавиться собственным дыханием.

— Привет, ребята.

Соул ухмыляется и подмигивает мне, как это обычно делают.

— Привет, милая. Мы с Йормой были неподалёку, чтобы…

— …получить от Коэна по морде? — подсказывает Аманда.

— Да, это. И мы вспомнили, что вчера вечером ты говорила, как любишь готовить. Ну и решили, что, наверное, ты что-то сделала на завтрак, а поскольку на глаз порции сложно отмерять, у тебя могли остаться остатки. Не хотелось бы, чтобы они пропали, понимаешь?

Я сдерживаю улыбку.

— Что вы хотите?

— О, мы не хотим тебя напрягать. Просто если у тебя есть что-то, что ты всё равно собиралась выбросить…

Я поворачиваюсь к Йорме, который ценит прямоту и терпеть не может чепуху.

— Чего он хочет?

— Французские тосты, пожалуйста, — говорит Йорма. — И сосиски на гарнир.

— Ты совершенно не обязана готовить для этих неудачников, — говорит Аманда. Потом добавляет: — Но если будешь, пожалуйста, помни, что я тоже не завтракала.

Я ухмыляюсь.

— Тогда заходите.

Меньше чем через час моё кулинарное эго раздувается до размеров квазара. Из окна я наблюдаю, как Йорма, Соул и Аманда прыгают с крыльца Коэна и прямо в воздухе превращаются в величественных волков. Я провожаю взглядом их гибкие силуэты, пока они не исчезают. И в этот момент у меня звонит телефон — номер неизвестный.

Раньше я бы скорее съела стекло, намазанное гонореей, чем ответила на такой звонок. Но при моём нынешнем социальном образе жизни с высокой отдачей у меня всего два контакта: Мизери — сохранённая по памяти, и Коэн — запрограммированный заранее. А значит, я не в том положении, чтобы отклонять звонки с неизвестных номеров.

— Это Джуно, — говорит голос на том конце, и я с облегчением оседаю. На отражение финансового мошенничества у меня сейчас просто нет эмоциональных сил. — Люди ответили мне по поводу твоей ДНК.

Я выпрямляюсь.

— Есть новости?

— И да, и нет.

— Давай.

— Как ты знаешь, чем более отдалённое родство, тем меньше общих сегментов ДНК, а значит, снижается вероятность выявления..

— Джуно, — перебиваю я, с усмешкой.

— Да?

— Можешь просто сказать, что вы выяснили.

Пауза.

— Я бы не хотела, чтобы ты подумала, будто я сомневаюсь в твоей способности понять научную сторону..

— Можешь снисходить ко мне в любое время.

— В таком случае, — она глубоко вздыхает, — семья твоей матери, по всей видимости, происходит к западу от хребта Соутут.

Хребет Соутут. Где я это уже слышала?

— Это же часть Скалистых гор?

— Верно.

Я представляю карту. Бессмысленные границы штатов, нарисованные людьми, которые столетиями не бывали на этих территориях, разрезая их как попало.

— Район озёр, да?

— Верно, — повторяет она.

— Граничит с… стаей Среднего Запада?

Полудоля секунды тишины.

— Вообще-то, это ближе к восточной границе территории Северо-Запада.

Это подтверждало подозрения Джуно, что и мой отец был отсюда.

— Есть какие-нибудь родственники-люди, с которыми мы могли бы поговорить?

— Самые близкие из найденных — дальние кузены. Не говоря уже о…

— О том, что мы оборотни, и нас могут встретить с автоматом?

— Звучит не так уж неправдоподобно.

— Согласна. Хм.

От твоей матери, — было сказано в записке. Коэн решил, что это розыгрыш, но моя мать была из этих мест, так что… а вдруг она всё ещё здесь? Она человек и вряд ли смогла бы проникнуть на территорию Северо-Запада незамеченной. Но, может быть, у неё есть друг-оборотень, который передал записку за неё. А если это мой отец? Может, он до сих пор в стае? Маловероятно, учитывая, как мало там осталось достаточно взрослых членов. Но всё же.

Я сдуваю прядь волос с глаз. Сквозь стекло вижу, как Коэн неторопливо возвращается, ветер играет в его тёмной шерсти.

— Прости, Джуно, мне нужно идти. Спасибо тебе за это.

— Серена, можно я скажу Мизери? Я уже знаю, что она спросит. Она очень…

— Любопытная?

— Да. Когда речь идёт о тебе.

— Можешь рассказать ей всё, но если эта информация пришла к тебе через компьютер, она, скорее всего, уже и так всё знает.

— Идеально. Это избавит меня от этически сомнительного разговора.

Я смеюсь, подливаю свежий кофе и отправляю сообщение:

Серена: Не могу не заметить, что либо ты так и не спросила у Лоу, как пятнадцатилетнему мальчику удалось объединить целую стаю, либо держишь ответ при себе.

Мизери: Лоу на юге по делам стаи. Я всего лишь одинокая, брошенная невеста.

Серена: Только не иди в озеро, не покормив сначала СпарклCа. Кстати, как там мой мальчик?

Мизери: В последний раз, когда я проверяла, его кишечник был счастлив и продуктивен. Он может выглядеть как переросший хомяк, но срёт он, как лев.

Серена: Прекрасно. Раз уж твоя интеллектуальная любознательность явно на пике, можешь выяснить для меня ещё кое-что?

Мизери: Вероятно.

Серена: Мне нужно знать, что именно произошло здесь, на Северо-Западе, двадцать один год назад. Погибли оборотни, особенно старшие. Люди были вовлечены.

Мизери: Занимаюсь.

Мизери: Хотя — и, возможно, это слишком «галактический мозг» для тебя, несмотря на карьеру журналиста, — ты могла бы просто задавать вопросы? Например, тому парню, с которым живёшь? Который, к слову, был активным участником тех событий?

Серена: Все ведут себя очень уклончиво. Очевидно, это большое формирующее травматическое событие Северо-Запада, и они его не пережили. Это как та штука, о которой вы, вампиры, вечно тявкаете — с кровью и свадьбой.

Мизери: Астер?

Серена: Ага. Только это случилось не века, а годы назад, и я почти уверена, что тогда погибло всё генеалогическое древо. Тактичнее искать альтернативные источники.

Мизери: Ты мягкосердечная сучка. Я бы так никогда не смогла.

Серена: Ага. Кстати, где Ана? Прижимается к тебе? Зевает тебе в лицо? Слюнявит твою подушку?

Мизери: НИЧЕГО из вышеперечисленного.

Мизери: Но если бы это было так, она бы сказала передать привет тёте Серене и спросить, когда та вернётся ещё покататься на зиплайне.

Серена: Она просит твой телефон поиграть в «Тетрис»?

Мизери: Без комментариев. Пока.

Я наливаю кофе в кружку и ставлю её для Коэна. Собирая использованные, но на удивление чистые тарелки приближённых, я краем глаза замечаю что-то в коридоре.

Жёлтая фланелевая рубашка. Та самая, которую я стащила у Коэна и спала в ней прошлой ночью. Та, в которой я вся пропотела. Та, которую, как мне казалось, я положила в стиральную машину вместе с простынями.

— Чёрт, — бормочу я, бросаясь поднять её.

К несчастью, ровно в этот момент открывается дверь.

Коэн входит в домик в человеческом облике, заканчивая натягивать джинсы; потёртый деним мягко облегает его бёдра. Он не утруждает себя застегнуть их до конца, и… не знаю. Наверное, я могла бы поспешно отвести взгляд и даже покраснеть. Но в месте, где никого не смущает нагота, именно я делаю всё неловким.

К тому же я занята тем, что прячу фланель за спиной. Что мало что даёт, судя по тому, как раздуваются ноздри Коэна. Меня внезапно охватывает ужас: он чувствует остатки моего потного безумия?

Очевидно, да. Потому что он замирает, как статуя, и спрашивает:

— Что это?

Слова звучат почти как рычание, словно идут из самой глубины его тела.

— Ничего, — я сглатываю, улыбаюсь, пытаясь смягчить ложь. — Просто пижама. Надо постирать.

Его глаза темнеют. По позвоночнику ползёт паника.

— Я сейчас вернусь. Дай мне секунду, — умоляю я, разворачиваясь и как можно быстрее направляясь по коридору.

— Серена.

Его голос настолько жёсткий, что всё моё тело сжимается. Я замираю. Спустя долгую секунду оборачиваюсь.

— Ч-что?

— Не беги.

Я тяжело сглатываю.

— Я… Почему?

— Медленно дойди до стиральной машины и избавься от одежды.

Его голос пригвождает меня к полу. В животе что-то нарастает.

— Не заставляй меня за тобой гнаться.

Я не понимаю, зачем он это требует, но подчиняюсь: спокойно иду по коридору, пока не оказываюсь в подсобке и не вижу, как фланель тонет в мыльной воде. Я делаю глубокий вдох, прежде чем вернуться, но, когда выхожу обратно, Коэн стоит ровно там же, где я его оставила, явно не желая — или не будучи в состоянии — сдвинуться с места.

Никто из нас не упоминает только что произошедшее — молчаливый, обоюдный договор притвориться, что ничего не было. Вместо этого я беру кофе со стойки и протягиваю ему, пока он не принимает кружку с приглушённым ворчанием. Его взгляд не отрывается от моего, пока он не запрокидывает голову, чтобы сделать глоток.

Я не могу не смотреть на то, как под его небритой шеей двигается кадык. На ширину его тела, на мышцы, работающие под покрытой шрамами, несовершенной кожей. На его плотный силуэт. Его плечи и спина напрягаются, когда он ловит мой взгляд; они не расслабляются даже тогда, когда я улыбаюсь.

От его взгляда невозможно оторваться. Но большинство оборотней сложены так же, и причина, по которой я не могу отвести глаза именно от этого, кроется скорее в том, что…

Он — Коэн.

Он ведёт целые разговоры на низком рычании. Он понимает, что я собираюсь над ним подшутить, ещё до того, как шутка оформится у меня в голове. Он искажает пространство вокруг себя — и моё вместе с ним. И его глаза всегда ищут мои, словно формируя меня, проверяя, в порядке ли я, и никогда ничего не требуя взамен.

Я вспоминаю обрывочные, смутные образы, которые вижу во сне. Чувствую то же текучее, низко разливающееся тепло. Думаю о том, сколько, чёрт возьми, гражданских, уголовных, моральных и морских законов я бы нарушила, если бы просто подошла и обняла его. Может, даже сказала бы: У тебя, кстати, сиськи тоже впечатляющие.

— Что? — спрашивает он, когда я фыркаю от смеха, и я качаю головой.

— Сколько соплеменников ты перебил этим чудесным утром?

Он бормочет что-то про «нытиков», и я стараюсь не рассмеяться.

— Я сделала французские тосты. Будешь?

— Я в порядке.

Он и вчера не стал есть то, что я приготовила. Это задевает, и я не знаю почему.

— Куда пошла Аманда? — спрашивает он.

— Только что ушла. Жаль, что ты её не застал.

— И не жаль. Я на сегодня уже настоялся со стаей.

— Коэн, сейчас восемь тридцать утра.

И что? — ясно говорит его взгляд.

— Иди оденься, — приказывает он. — Мы кое-куда едем.

Я глубоко вздыхаю. Думаю обо всех тех жестоких мелочах, которые он говорил, чтобы оттолкнуть меня. О большой вещи, о которой он умолчал — той, что лучше всего объясняет дистанцию, которую он держал.

— Вообще-то нет. Мы никуда не едем. Мы немного побудем здесь. И… — я бросаю взгляд на его плечи. Его бицепсы. V-образную линию живота. — Для того, что я задумала, будет лучше, если ты не будешь одеваться.

Глава 17

Ковенант никогда не был большой частью его жизни. Он мог забывать о нём на месяцы, даже годы. Это никогда не ощущалось как жертва — скорее как простой компромисс, неотъемлемая черта того, кем он был: Альфой Северо-Запада.

Глава 18

Он хочет показать ей каждый уголок своей территории. Глубокие синие озёра и заснеженные вершины. Деревья, увитые мхом, и каменные шпили. Он хочет быть рядом с ней при каждом восхищённом вдохе.

Поездка занимает около получаса — снова вдоль изрезанного побережья. Большую часть пути Коэн проводит по телефону с десятком разных людей, обсуждая дела стаи — от севооборота до солнечных панелей и уроков плавания для детей.

Я слушаю, как он отговаривает группу учителей от того, чтобы нагадить на стол своему директору, и думаю, все ли Альфы настолько глубоко вовлечены в повседневную жизнь своих стай. И почему я вообще удивляюсь тому, что Коэн так хорош в своей работе?

Мы паркуемся перед домом с красной крышей, похожим на тот, что я когда-то видела на открытке.

— Не может быть. — Я снова прижимаюсь лицом к стеклу. — Это место нереальное.

— Ещё бы. Это моя территория.

— Я всё равно не думаю, что ты можешь приписывать это себе. — Я смеюсь. — Смотри — у них коровы!

— Если бы я знал, какая ты фанатка навоза домашнего скота, я бы..

Я игнорирую его и выхожу из машины ровно в тот момент, когда к нам направляется молодой мужчина. Ветер треплет его тёмные кудри, а сам он довольно худощав — особенно для оборотня.

— Доктор Сэм Кейн, — поясняет Коэн после того, как они обнимаются.

У меня ухает сердце. Коэн узнал? Он знает, что я сейчас…

— Не переживай, — говорит Сэм. — Ты здесь не как пациент. Более того, ты здесь даже не ради меня.

Причина нашего визита выясняется, когда мы заходим внутрь. Это дед Сэма.

— Доктор Сайлас Кейн, — объясняет Коэн. — Он один из старейшин стаи и раньше специализировался на педиатрии. Любой мальчик или девочка, рождённые на Северо-Западе за последние шестьдесят лет, в какой-то момент проходили у него осмотр.

Я сразу понимаю, к чему всё идёт.

— Но он бы меня вспомнил?

— Не по лицу, — отвечает Сэм. — Что, впрочем, к лучшему — его зрение ухудшается. Ему уже за девяносто. Но он может помнить твой запах. Пойдём, он здесь.

В гостиной доктор Сайлас сидит между двумя женщинами. Первая так похожа на Сэма, что наверняка его сестра. Вторая — с короткими клубнично-русыми волосами и застенчивой улыбкой. Когда Сэм представляет её как свою пару, её пальцы переплетаются с его.

— Лейла — одна из повитух стаи, — поясняет он, а потом добавляет, немного смущённо: — Вообще-то, мы все здесь врачи.

— Вы выставляете меня в дурном свете, — говорит доктор Сайлас из кресла. Это крепкий мужчина с густой шевелюрой молочно-белых волос и хрипловатым голосом. — Вся моя семья стала врачами, и люди думают, будто я совал нос в их жизни и давил на них. А теперь у нас есть дочь Сэма, которая ещё читать не умеет, но уже говорит, что станет хирургом.

— Не волнуйся, дедушка. Мы всем скажем, что ты хотел, чтобы мы стали воздушными акробатами и шахтёрами, и что мы тебя жутко разочаровали.

— Неужели так трудно попросить поэта? Или музыканта? Я так люблю музыку… — Он вздыхает и поворачивается к нам. Когда он улыбается, его лицо покрывается тысячей тонких кожистых морщинок. — Коэн, дитя. Всегда рад тебя видеть. И как мило с твоей стороны — привести мне полукровку.

Я озадаченно смотрю на Коэна.

— Кого?

— У нас на севере есть истории. Легенды, баллады. Древние сказания о детях, рождённых от оборотней и людей. А также от оборотней и вампиров. Мы называем их полукровками.

— Полукровки. — Я пробую слово на вкус и улыбаюсь. — Мне нравится. Больше, чем «гибрид». Звучит не так, будто я машина.

— Подойди ближе, — манит Сайлас. — Простишь меня, если я не встану? Серена, верно?

Я киваю и делаю шаг к нему. Потом вспоминаю, что Сэм говорил о его зрении, и добавляю:

— Это имя мне дали в человеческом приюте. Если мы встречались раньше, вы могли знать меня под другим именем.

— Понимаю, понимаю. Присядь, пожалуйста.

Я опускаюсь у его ног, скрестив ноги.

— Эти легенды о полукровках… Как вы думаете, в них есть доля правды?

— В большинстве историй она есть. Хотя правда, которую мы ищем, зачастую оказывается не той, что мы находим. Но если ты спрашиваешь, первая ли ты в своём роде… — Он качает головой. — Я так не думаю.

Джуно говорила то же самое: сотни тысяч лет назад оборотни, люди и вампиры были единым целым. Существует множество теорий о том, как произошло разделение видов, и я уверена, что прямо сейчас как минимум два антрополога дерутся из-за них на малопосещаемой научной панели. Суть же в том, что некоторые группы отделились и пошли своим путём. А когда они попытались воссоединиться, они уже были другими.

Но репродуктивная совместимость — вещь гибкая, говорила Джуно. Наша ДНК достаточно схожа, и порой достаточно пары индивидуальных мутаций, чтобы стало возможным зачатие. Кто-то будет называть тебя предвестником конца цивилизации, но по сути ты — не что-то принципиально новое. Это просто… Возвращение?

Глава 19

Хотя бы в этот раз он мог бы обойтись без того, чтобы оказаться правым.

— Ты здесь живёшь? — спрашиваю я. В послеполуденном солнце приходится щуриться, чтобы как следует его разглядеть. Пожалуй, он мог бы быть братом Сэма — на несколько лет моложе, похожий цвет волос. Худощавый, с мягкой, ещё мальчишеской линией челюсти. Враждебности от него не исходит. Но и своим он здесь не кажется — в этом месте, пахнущем мхом и солёной водой.

Я не опускаю нож.

— Кто ты?

Он медленно поднимает на меня взгляд; на лбу у него пятно земли, ещё одно — на скуле.

— О, твои глаза. Они мне так знакомы.

Я делаю шаг назад. Быстро оглядываюсь, размышляя, не позвать ли Коэна. Хотя… убил бы Коэн этого мальчишку? Да, скорее всего.

— Мне нужно, чтобы ты сказал, кто ты такой, — требую я.

— Какая радость. Говорить с тобой. Быть рядом с тобой.

Что. За. Чёрт.

— Ну… да, конечно. Тебе стоит считать себя счастливчиком, но… мы знакомы?

Он выпрямляется ещё больше, шепчет что-то, что тут же уносит ветер и шум волн. Медленно встаёт и протягивает мне руку. Когда я меняю защитный хват на такой, которым можно нанести реальный урон, он и бровью не ведёт.

— Пойдём со мной, — говорит он.

Голос тёплый, а улыбка… скажем так, не совсем нормальная. Но этот парень не похож на безумного психа. Он вменяемый. Добрый. Смотрит на меня так, будто мы в детстве вместе играли в классики и будто кто-то сказал ему, что мои сопли сделаны из изумрудов. Столь откровенное обожание заставляет меня сжать оружие крепче.

— Не бойся. Мы знали, что он приведёт тебя сюда.

— Кто — «мы»?

— Тебе, должно быть, было так одиноко.

— Если подойдёшь ещё ближе, я тебя пырну. — Я демонстративно опускаю взгляд на его член, болтающийся между ног, как самая морщинистая в мире ёлочная игрушка. — Где будет удобнее.

Его улыбка смягчается.

— Я понимаю твои сомнения, но я не боюсь, и тебе не стоит. Момент настал. Ты была создана, и потому всё началось. Его владения расцветут, и..

— Хватит этой болтовни из библейского лагеря. — Я стискиваю зубы. — Ты назвал меня Евой? Раньше?

— Это имя, под которым я всегда тебя знал, — просто отвечает он.

— «Всегда»? Ты знал меня ребёнком?

— Всегда. Я познал кровь и слово, а значит — и тебя.

У меня замирает сердце. Он выглядит моложе меня. Слишком молодым.

— Мы росли вместе?

— Не совсем, нет.

— Тогда откуда ты меня знаешь?

Одним движением запястья он снова протягивает руку.

— Пойдём со мной — и я расскажу. Она расскажет. Ты должна узнать, какое ты чудо.

— Попытка засчитана, но я не иду с тобой во второе место. Я даже не уверена, что хочу оставаться в этом. — Меня утомляют эти загадочные речи и эфирная улыбка, намертво приклеенная к его лицу. Страх постепенно тает, уступая раздражению. — Ты из Северо-Западной стаи?

— Нет никакого Северо-Запада. Нет стай, нет видов, нет границ.

— Ладно. Хорошо… если ты не скажешь, кто ты такой, я закричу, и из дома выйдет кто-то куда менее милый и терпеливый, чем я..

— Я могу быть чертовски милым, — говорит Коэн, становясь у меня за спиной.

Большая часть напряжения тут же исчезает.

— Но не терпеливым, — добавляет он. — Тут она права.

Его тепло прижимается к моей спине.

— Он из Северо-Запада? — шепчу я.

— Нет. — Рука Коэна обхватывает моё бедро, полностью накрывая его. Жест обманчиво расслабленный — защитный и почти любовный. Он притягивает меня к себе, и затылок касается его груди. Тревога и страх пахнут кислотой, но от него я не чувствую ни того, ни другого. — Значит, я могу убить его за то, что он на моей территории. Хочешь? — Он шутит. Наверное.

— Он пришёл один, — бормочу я. — Не думаю, что он опасен.

— Ты права. — Он говорит громче, чтобы другой оборотень услышал. — Но зачем он нарушил наши границы? Я вынужден предположить, что он намерен причинить тебе вред.

Парень яростно мотает головой, ещё больше взъерошив и без того растрёпанные волосы.

— Я скорее умру, чем причиню вред одному из нас, Ева.

Я чувствую правду в его словах. Коэн тоже — но его хватка на мне лишь крепнет.

— Как ты её назвал? — В его вопросе слышится хмурый взгляд — и то, как он углубляется, когда ответа не следует.

Парень долго смотрит на пальцы Коэна у меня на животе, и впервые его улыбка дрогнула.

— Тебе не следует её касаться, — предупреждает он.

Это, очевидно, худшее, что можно сказать Альфе территории, которую ты только что нарушил. Настолько худшее, что даже меня это задевает.

— Простите? — мягко спрашивает Коэн.

И тот бедняга наконец проявляет здравый смысл — потому что вот-вот наложит в штаны. Но, надо отдать должное, даже дрожа, как осиновый лист, он не отступает.

— Ты желаешь её, но ты её недостоин.

— Чувак, ты меня не знаешь. Думаю, я много чего приношу к столу.

— Например, несколько заплесневелых вафель-единорогов, — бормочу я. В ответ Коэн игриво простукивает пальцами мой живот.

— Он не может держать тебя здесь, Ева, — говорит парень мне. — Я говорил им, что нет нужды забирать тебя. Нет нужды в крови. Я пообещал им, что если ты узнаешь, что мы ждём тебя, ты придёшь.

— Братан, она никуда не идёт.

— Она превосходит тебя во всём. Ты не можешь говорить за неё, Коэн Александер.

— Но он прав, — говорю я. — Я с тобой не пойду.

— Впрочем, ещё не всё потеряно, — говорит Коэн и внезапно задвигает меня наполовину за себя. Его поза меняется — с защитной на хищную. — Серена вне игры, но ты всё ещё можешь поиграть со мной.

— Ева, — умоляет парень, не отрывая от меня взгляда. — Ты не помнишь нас? Тебе не рассказывали истории? Если нет — тебя сильно обидели. — Его улыбка складывается во что-то иное. Во что-то печальное. — Ты не пойдёшь со мной?

— Я понятия не имею, кто ты. И раз ты называешь меня чужим именем, думаю, это взаимно.

Его плечи опускаются. Будто я перерезала нить, которая держала его прямо.

— Если ты не пойдёшь со мной, значит, я ошибался. А если я ошибался, то перед уходом должен заплатить цену.

— Тем лучше для тебя, что ты никуда не уйдёшь, — говорит Коэн.

— Было прекрасно стоять так близко к тебе, Ева. Чувствовать тот же ветер и ту же траву. Плоть возродится. — Парень склоняет голову. Его внимание полностью переключается на Коэна. — Коэн Александер. В другой вселенной, не столь совершенной, как эта, я бы назвал тебя Альфой.

— Какая грозная угроза, — говорит Коэн, делая шаг вперёд. Когда парень начинает отступать, он вздыхает.

— Нас много. И мы научились на прошлых ошибках.

— Конечно.

— А ты, Коэн Александер? Ты сын своих родителей?

Коэн замирает. Его плечи каменеют.

— Мальчик, я быстрее тебя и чертовски сильнее. Если побежишь, я настигну тебя в пределах ста футов и, скорее всего, причиню тебе боль.

— Ты заплатишь за то, что сделал. И Константин вскоре увидит тебя.

Для меня это звучит как бессмыслица. Но я чувствую ярость Коэна. Она так глубока, что мне приходится сознательно не отступать от него.

— Константин мёртв, — выплёвывает он.

— Это так, — соглашается парень с самой широкой своей улыбкой — улыбкой чистой, неразбавленной радости, — и я понимаю, что моя первоначальная оценка его вменяемости могла быть ошибочной.

А дальше всё происходит так быстро, что мой ошеломлённый мозг едва успевает уловить порядок событий.

Коэн был прав: он куда быстрее и смог бы догнать парня в пределах ста футов. Вот только у него нет этих ста футов. Потому что оборотень не бежит к лесу. Он выбирает противоположное направление, и я не понимаю..

— Чёрт, — ругательство Коэна тонет в шуме волн, набегающих на берег, —

Глава 20

Он хочет увезти её. К чёрту весь остальной мир — он не способен дать ей ту безопасность, которую она так очевидно заслуживает. Он это исправит. Он возместит всё, через что ей пришлось пройти.

Это не твоя вина, Серена.

Он был явно нездоров. Очень нездоров. На какой-то безумной миссии.

Глава 21

Нет.

Я просыпаюсь под самую красивую фортепианную музыку, которую когда-либо слышала.

Глава 22

Он без труда смирился бы с мыслью о жизни без неё, но…

Глава 23

Ну, блять.

Первая моя мысль, когда меня трясут и будят посреди ночи, — что Коэн был прав.

Глава 24

Он не думал, что она может быть ещё совершеннее.

Глава 25

Он никогда не считал мир особенно справедливым местом. И всё же это поразительно гнусная форма жестокости со стороны судьбы — показать ему её, то, что могло бы быть, если бы он сделал другие выборы.

— В теории, — осторожно говорит Лейла, — высокая доза прогестерона должна предотвратить эструс.

— Отлично. Тогда..

— Но мы не знаем, как инъекция будет взаимодействовать с твоей биологией.

Её взгляд падает на разложенные по столу результаты анализов, и она начинает загибать пальцы:

— Эструс у тебя начал проявляться гораздо раньше, чем у любого пациента, о котором я слышала, гормональный фон всё ещё нестабилен, а твой организм не всегда реагирует на лекарства. Когда доктор Хеншоу назначал тебе стероидные блокаторы, они не подействовали — как и жаропонижающие. Возможна даже парадоксальная реакция..

— Но мы ведь можем попробовать? Правда?

Она делает паузу.

— Серена, я с радостью помогу тебе найти подходящего партнёра..

— Дело не в этом.

— Тогда в чём?

— А если… — я закрываю глаза. — А если мой организм настроен на Коэна? А если и душа — тоже. Если сама мысль сделать всё это с кем-то, кроме него, выворачивает мне желудок и сжимает сердце?

Из всего, что я сказала, именно это застаёт её врасплох сильнее всего. Её глаза расширяются, и она наклоняется вперёд через стол, словно стараясь успокоить меня:

— Я понимаю, что вы с Коэном сблизились. Течка — бурный период, и естественно хотеть провести его с тем, кому ты доверяешь. В конце концов, мы не люди: мы общаемся через невербальные сигналы — прикосновения, запахи, — и вполне нормально стремиться быть рядом с тем, кто хорошо тебя «читает». Но ты всё равно можешь найти кого-то другого, кто подойдёт..

— Возможно, дело не в «могу», — я сглатываю. — Возможно, дело в «хочу».

Честно говоря, я уже не уверена, есть ли между ними разница.

Её губы сжимаются.

— Серена, это запрещено. Чтобы помочь тебе пережить течку, Коэну пришлось бы отказаться от титула, что неизбежно привело бы к войне за наследование. Хуже того, Ассамблея могла бы..

— Снова отделиться. Да, — теперь уже я наклоняюсь вперёд, убеждаясь, что она понимает. — У меня нет ни малейшего намерения ставить Коэна или Северо-Запад в такое положение. Именно поэтому мне нужна твоя помощь, чтобы я не вошла в течку.

В её глазах мелькает тень — и я знаю, что она сделает то, о чём я прошу.

***

Я выхожу из кабинета Сэма и обнаруживаю, что Коэна уже нет, а Бренна закатывает глаза.

— Знаешь, какое у меня любимое развлечение?

— Эм… нет?

— Просыпаться в чёрт знает сколько утра, потому что мой Альфа хочет, чтобы я присмотрела за полукровкой, не способной позаботиться о себе, и замечать её плохо скрытое, сокрушительное разочарование, когда вместо него она видит меня. До невозможности лестно.

Я краснею.

— Прости. Я рада тебя видеть, просто я не ожидала..

— Ага, конечно. Бла-бла-бла. Пошли. — Она поднимается с одного из мягких кресел в приёмной. — Поехали. Коэн хочет, чтобы я отвезла тебя домой.

Я выдерживаю примерно четыре секунды, прежде чем спросить:

— А куда он..

— На границе была ситуация, — её тон скучающий.

— Это был культ?

— Нет. Но всё равно связано с тобой.

— Тогда кто?

— Не забивай себе голову.

— Бренна, кто? — я ненавижу выпрашивать у неё крохи информации. Почти так же сильно, как она обожает держать меня в подвешенном состоянии все две минуты, что мы идём к машине.

— Вампиры, — признаётся она, когда садится за руль. — Много. Разделились на две группы и пытались подобраться к тебе с севера. План был такой: первая команда отвлекает наши патрули, вторая заходит на территорию и похищает тебя. Не сработало.

— Кто их послал?

— Тут всё мутно. Вампиры из первой группы — те, которых мы должны были поймать, — носили украшения, связывающие их с одним из членов совета, который исторически поддерживал альянсы с оборотнями, что…

— Было бы невероятно глупо.

— Именно. И что бы ты ни думала о пиявках, глупыми они не являются. Если только не решили, что мы купимся на ложный след. Пища для размышлений. Вторую группу было сложнее идентифицировать, так что…

— Они связались с Оуэном?

— Ага. Он узнал некоторых и считает, что это доказательство: советница Селамио объявила за тебя награду. Но ему нужны неопровержимые доказательства и, возможно, признание, а для этого требуется присутствие человека, способного быть очень… убедительным. Отсюда — Коэн.

Который, если что, умеет быть убедительным.

— Вы собираетесь вернуть их живыми?

Она бросает на меня сочувственный взгляд.

— Для большинства из них этот поезд давно ушёл.

— А. Понятно. — Я прочищаю горло. — Ты знаешь, зачем я понадобилась советнице?

— Изучать тебя. Провести полный анализ лимфоузлов. Порезать на кубики и разложить на предметных стёклах. В таком духе. — Она ухмыляется. Это преображает обычно суровые черты её лица во что-то настолько впечатляющее, что я без труда представляю юношескую влюблённость Коэна в неё.

Прошлой ночью… То, что мы с ним делали. То, что он делал со мной — он не выглядел неловким. Или неопытным. Или даже давно не практиковавшимся. А раз Бренна и Коэн раньше..

— Ты в порядке? — спрашивает Бренна.

— Да. Просто задумалась.

— Нет, я имею в виду… Ты с утра была у Сэма. Ты же не умираешь, правда?

Я смотрю на неё, и вдруг не совсем понимаю, как дышать, говорить и вообще взаимодействовать с окружающим миром. Словно я месяцами была заперта в чулане. Но дверь сорвали с петель — и теперь есть свет. Есть воздух. Есть, чёрт возьми, будущее.

У меня нет синдрома центральной сенситизации. А значит, мне осталось больше, чем несколько месяцев. Я могу делать выбор. Я могу вернуться на Юго-Запад, видеть, как растёт Ана, наблюдать, как Мизери становится худшим родителем на планете. Я могу снова быть журналисткой или финансовым консультантом — или посвятить следующие десять лет тому, чтобы научиться собирать кубик Рубика. Я могу взять кредит, купить домик у Тихоокеанского побережья и проводить утра, исследуя берег. Я могу бесконечно бесить Коэна.

Радость поёт у меня в крови так громко, что машине становится тесно. Мне приходится удерживать её внутри и выпускать понемногу — медленными выдохами.

— Нет, — наконец говорю я. Потому что впервые за многие месяцы могу это сказать. — Как оказалось, я не умираю.

— Окей. Хорошо.

— Я… Бренна, мы можем заехать в магазин?

— Конечно. Зачем?

— Я… — слеза скользит по щеке. Я прикрываю улыбку ладонью. — Я только что поняла, что мне понадобится солнцезащитный крем.

***

Я провожу день одна в хижине, с частыми визитами оборотней, патрулирующих окрестности. Пару из них я знаю. Некоторые представляются. Все — голые. Похоже, я неплохо адаптируюсь к северо-западному образу жизни, потому что почти не обращаю на это внимания. Они проверяют, всё ли у меня в порядке, не нужно ли чего-нибудь. Задают одни и те же вопросы, в одном и том же порядке, с теми же формулировками — это убивает спонтанность, зато делает их ещё больше похожими на посланников человека, который их отправил.

Я говорю по телефону с Аной, потом с Аной и Мизери, потом только с Мизери. Трудно не проболтаться, что грибной костюм мне пока не светит. Нельзя же рассказывать о сиквеле, если им не дали посмотреть оригинал.

Я слоняюсь по дому. Стираю простыни. Есть не хочется, но я всё равно открываю холодильник — просто чтобы с нежностью взглянуть на всё ещё демонстративно выставленные вафли-единороги. Играю на пианино, уверенная, что оно беззвучно съёживается от стыда, сравнивая меня со своим хозяином. Стараюсь не думать о руках Коэна. Дремлю, надеясь не проснуться в огне. Или в состоянии неконтролируемого возбуждения.

Тепловые всплески, — так назвала это Лейла. Приливы, которые происходят до самой течки. Недолгие, но могут быть интенсивными. Я подозреваю, что мои сильные ночные лихорадки и были такими всплесками, просто оставшимися без внимания.

Коэн возвращается незадолго до заката, когда я воюю с наполовину решённым кроссвордом семилетней давности, найденным под его кроватью. У меня заготовлена целая речь — о том, что произошло прошлой ночью, о внезапном скачке продолжительности моей жизни, о том, что я никогда не хотела заставлять его нарушать клятву. О том, как мне жаль, что он провёл день, разбираясь с вампирскими группами, охотящимися за мной, и да, я абсолютно осуждаю его за то, что он почти десять лет не мог вписать в седьмое по горизонтали убывающую предельную полезность.

Но он входит — с тёмными кругами под глазами, растрёпанный, пойманный в редкий момент беззащитности, — и всё, что я могу выдавить, это:

— Я приготовила ужин.

Он оборачивается. Смотрит. Втягивает щёку.

— Правда? — звучит подозрительно.

— Ага.

— Соул сказал, что ты спала последние четыре часа.

— Я соврала. Я в этом хороша, ты знаешь. К тому же после четвёртого человека, постучавшегося с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь, я уже поняла, что.. Что у тебя с боком?

Тёмно-серую ткань его хлопковой хенли расползается крупное пятно. Он смотрит на него так, будто только что заметил.

— Я переоденусь.

Чем ближе я подхожу, тем легче уловить запах — медный привкус свежей крови оборотня, такой непохожей на мою.

— Конечно, конечно. Пустяковая царапина. Ты уже доказал свою невозмутимость Альфы. Твой болевой порог настолько высок, что, наверное, задумывается, отличается ли синий цвет, который видишь ты, от синего, который вижу я. Я достаточно впечатлена — а теперь снимай рубашку.

— А если я смертельно ранен? — его бровь скептически дёргается. — И что ты собираешься с этим делать, доктор?

Я ахаю.

— Разве не очевидно? Я буду притворяться, что знаю анатомию оборотней, громко обсуждать, нужны ли тебе швы, решу, что не нужны, потому что понятия не имею, что такое швы, и протру область вокруг раны ватным тампоном, игнорируя самые мерзкие моменты. И, что самое важное, я не пройду «Старт», пока не заберу диплом помощника врача. Возражения есть?

Он прячет улыбку, но я всё равно её замечаю, даже когда он тянется за плечо, хватает рубашку за спину и стягивает её через голову. Это не царапина. Но и не так плохо, как казалось по количеству крови.

— Альфа, — бормочет он у меня над головой. — Мы быстро заживаем.

И всё же прошлой ночью он был целым. То самое место под рёбрами было гладким, неповреждённым. Хотя что я знаю? Я его не трогала. Я трогала себя, пока о нём никто не заботился. Несправедливо так, что хочется кричать.

— Что случилось?

— Вампир.

— Я думала, они все…

— Мертвы?

Я киваю.

— Пару оставили для допроса. У одного были плохо закреплены путы.

— И потом?

— Потом он перестал быть живым. Ничего особенного.

Он исчезает в своей комнате, а меня пробирает дрожь при мысли о крови того же цвета, что и у Мизери. Я занимаюсь ужином, разогреваю его, накрываю на стол немногими тарелками, что у него есть, ополаскиваю..

Коэн оказывается за моей спиной, его руки обрамляют мои бёдра. Я вздрагиваю. Стакан выскальзывает из руки прямо в раковину, но не разбивается. Его тело едва касается моего; этот до невозможности интимный и одновременно до боли бытовой жест ломает мне сердце.

А потом оно разлетается на миллион осколков, когда его нос зарывается мне в макушку. Его голос — шероховатый, как кофейная гуща:

— Почему у меня ощущение, что ты снова играешь в дом, убийца?

Потому что так и есть. Ключевое слово — играешь.

— Прости, — у меня пересохло во рту. — Я не хотела..

— Эй. Я не говорил «стоп».

Я выключаю воду и поворачиваюсь в его руках. Он смыл кровь, на нём джинсы и фланелевая рубашка, распахнутая на голой груди. Взгляд, которым мы обмениваемся, стоит миллиона невысказанных слов, но легко сводится к нескольким: Это неправильно. Но давай всё равно.

Я тянусь вверх. Застёгиваю пуговицы на его рубашке. Каждая — как выбор, как вытачивание этой ночи только для нас, отсечение остального мира. Момент, вырезанный из времени. Есть только он и я.

И выражение его лица через пару минут, когда он отправляет в рот первую вилку ужина.

— Чёрт возьми.

Я сияю.

— Ты куда лучшая аудитория, чем Мизери.

Мне плевать, что вампиры не едят. Её отказ от моей стряпни я буду принимать на свой счёт до конца жизни.

— Охренеть. — Он продолжает загружать в себя пасту с мясным соусом, а я подумываю сфотографировать это и вклеить в альбом. Я писала удостоенные наград расследования о крупнейших аферах в Городе и освещала один из самых запутанных антимонопольных процессов в истории, но… ладно, ими я всё же горжусь больше. И всё же приятно смотреть, как он поглощает то, что я приготовила. Почему мне вообще важно мнение какого-то парня?

Потому что он — не какой-то парень.

— В особняке Коллатерала нам не разрешали готовить самим, так что кулинария ощущается как подрывная деятельность, не требующая надевать одежду и выходить наружу.

Он говорит: «Пожалуйста, бунтуй», — с набитым ртом, и я решаю просто позволить себе наслаждаться этим. Спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что не очень, но я ему не верю — не после фокуса с пианино. Он качает головой, и я уже знаю: так он смеётся, когда не хочет доставлять мне удовольствие фактом, что я его развеселила.

— Не могу поверить, что ты позволил мне учить тебя до-мажору. Почему ты вообще так хорошо играешь?

— Отец преподавал музыку.

— И ты мне соврал, потому что…

— Ты спросила, играю ли я. А не умею ли. А до этой недели я не играл. Много лет.

— Боже, как же я тебя ненавижу.

— Конечно.

Он косится на меня, когда я заставляю его подсадить меня на столешницу, чтобы смотреть, как он моет посуду.

— У меня вообще-то есть мебель. — Он указывает на два стула, принесённые с крыльца.

— Мне здесь больше нравится, — я постукиваю по каменной поверхности.

— Люди вообще умеют нормально сидеть?

— А оборотни умеют не лезть не в своё дело?

Он брызгает в меня мыльной пеной, а я смеюсь, закрывая лицо.

Потом я завариваю чай. Он заставляет меня положить несколько ложек сахара, и мы пьём его на заднем крыльце, сидя на ступенях, долго после заката. Из одной кружки. Его губы касаются тех же молекул воды, что и мои.

— Не могу поверить, что ты пьёшь кофе без сахара, а чай подслащиваешь, — говорю я.

— Я не пью чёрный кофе.

— Что? С каких пор?

— С тех самых, как начал его пить. В Высокое Средневековье.

— Но… я же поила тебя чёрным кофе.

— И я его ненавидел.

Я хмурюсь.

— Ты уверен, что не пьёшь его чёрным? Как настоящий мужик?

Его бровь приподнимается.

— Я не знал о доказанной корреляции между мужественностью и потреблением кофе.

— О, её нет. Но ты должен быть искривлён токсичной маскулинностью и не знать об этом. А я — та, кто тебя просвещает.

Его взгляд ощущается как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, что у меня когда-либо был.

— Ты же настоящая заноза, да?

Я улыбаюсь так широко, что болят щёки.

— А что ты вообще делаешь, когда меня здесь нет?

— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и ковыряет в носу..

— Да ладно. — Я толкаю его локтем в бицепс. — Ты понял, о чём я. В чём твоя корпоративная миссия? Как выглядит распорядок Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь — это…

— Гоняюсь за той белкой, о которой мы говорили.

— Коэн. Не заставляй меня вламываться в твой дневник.

Он пожимает плечами, делает ещё глоток, будто обдумывая.

— Всё меняется. В целом, хорошо функционирующая стая — это хорошо смазанный механизм. У каждого есть свой набор навыков и своя работа. Много делегирования, но как Альфа, ты — последняя инстанция. А значит, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.

Я смотрю на него. Его сильный нос. Линию глаз. Как возможно, что я нахожу его ещё красивее, чем при нашей первой встрече?

— Ты когда-нибудь задумывался… ну, знаешь?

— Не знаю, нет.

Я придвигаюсь ближе. Заговорщически.

— Ты когда-нибудь думал стать полным диктатором? Я говорю о тридцатиметровой бронзовой статуе Коэна. Марках с Коэном. Коэне как втором имени каждого ребёнка. Тема выпускного: Коэн. Обязательные парады Коэна с платформами Коэна каждую неделю.

— Ты закончила?

Я вздыхаю.

— У тех, у кого есть ресурсы, никогда нет видения. Хочешь?

Я нашла в его шкафу печенье-монстры — ещё один сувенир от Аны. Они слегка зачерствели, но всё ещё вкусные. Я съедаю почти всё, а потом уговариваю его откусить, поднося остаток к его лицу и надувая губы. Его рот задевает кончики моих пальцев, и это ощущение навсегда отпечатывается в подушечке большого пальца. Скраб его зубов. Отпечаток жара.

Я отдёргиваю руку. Слушаю, как он перечисляет места, которые хочет мне показать здесь, на своей территории, и сжимаю кулак, пытаясь сохранить тепло его прикосновения. Уже поздно, океанский бриз заставляет меня дрожать, но я не хочу идти внутрь. Боюсь, что всё закончится — две двери и коридор между нами. Поэтому я поднимаю сжатые кулаки.

— Выбирай.

— Нет.

— Ну пожа-а-а-алуйста.

Он выбирает правый.

— С радостью сообщаю, что мы будем вместе решать кроссворд.

Он стонет.

— А что было во втором варианте?

— Ты показываешь мне свою мастерскую.

— Почему я всегда выбираю менее весёлый вариант?

Он вздыхает, но мы перебираемся на диван и начинаем новый кроссворд. Его способности в этом не улучшились, что меня несказанно радует.

— Это, должно быть, ужасно унизительно для тебя. — Я похлопываю его по спине.

— И что же я буду делать без этого бесценного жизненного навыка?

Я упираюсь пальцами ног в твёрдую мышцу его бедра. Кладу голову ему на плечо. Записываю в двенадцать по вертикали: розенкрейцерство. Я думаю о том, чтобы иметь вот это — но в двадцать раз больше. В сто. В десятки тысяч. Когда два человека влюбляются, сколько ночей они проводят вместе, ничего не делая, прежде чем насытятся? Сколько тишины, кроссвордов и кружек чая они делят? Что можем сделать мы с Коэном, чтобы получить как можно больше..

— Не надо, — бормочет он мне в волосы, даже не пытаясь читать подсказки. Возвращая меня к нашему договору.

Момент вне времени.

Глава 26

Каждый раз, когда он кладёт руку на свой член, в голове у него будет этот момент.

Я иду в свою комнату, и мы оба знаем зачем.

Точно так же, как мы оба знаем, что это значит, когда я возвращаюсь — раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной из его футболок и больше ни в чём.

— Не сработало, да?

Вчера я толком его не рассмотрела. А сегодня ночью физическое доказательство того, что он хочет этого так же сильно, как и я, буквально лезет в глаза: твёрдый валик, натягивающий джинсы так, что это, должно быть, даже больно. Отвести взгляд мне и в голову не приходит.

— Я пыталась… — это стыдно. Я бы подумала, что такую информацию из меня нельзя вытянуть даже водной пыткой, но вот я здесь. Раздаю её бесплатно. — Я пыталась лизнуть одну из твоих ношеных футболок. У горловины.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Жду, что он рассмеётся, высмеет меня, но его глаза темнее, чем когда-либо. Это самый непредсказуемый коктейль неловкости, опустошения и помутнения рассудка. Нуждаться в чём-то, о чём я едва умею просить. Стоять перед человеком, который инстинктивно понимает — но не имеет права дать мне это. Как вообще об этом говорить?

Дорогой Коэн:

Глава 27

Его раздражитель. Вот кто она такая.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Аманда и Соул сидят за кухонным столом. Абсолютно все ингредиенты, которые только могут понадобиться для приготовления панкейков, вынуты из шкафов и аккуратно разложены на столешнице. И несколько тех, которые, по идее, вообще не нужны.

— Из чистого любопытства, — говорю я, — на каком этапе, по-вашему, в процесс должен вступить кетчуп?

Соул пожимает плечами.

— Для начинки, наверное?

— Ах да, знаменитая начинка для панкейков. Туда же идут каперсы?

Он кивает так усердно, что я начинаю опасаться за целостность его челюсти.

— И напомни мне, уксус..

— Слушай, — резко перебивает Аманда. — Как бы нам ни нравилось ставить будильник на час раньше, чтобы прийти в гости к мамочке и папочке, если бы мы умели готовить панкейки, нас бы здесь не было.

Я склоняю голову набок.

— В этой ситуации я мамочка?

— Или папочка, — предлагает Соул. — Выбирай первым, ты же обеспечиваешь панкейки.

— Прекрасно. Беру.

Двадцать минут спустя, когда Мамочка выходит из своей комнаты — свежевымытый и аккуратно выбритый, — они уже вовсю спорят.

— Моя редакторская позиция, — говорит Аманда, даже не утруждая себя тем, чтобы прожевать, — в том, что это было бы как вколоть себе в вены чистый, неразбавленный самогон. Суперсолдат. Левиафан, но в космосе. И на стероидах.

— Детка… нет. Там нет атмосферы. Ты просто станешь игольницей для радиации.

— Оборотни на Луне? — спрашивает Коуэн, подходя ко мне на кухне. Он выглядит так, будто почти не спал.

Я протягиваю ему кружку кофе.

— Ага.

— Они уже обсуждали планеты без луны?

— Да.

— Вой невозможен, потому что звук не распространяется?

— Да.

— У Плутона пять лун?

— Тоже да.

— Асфиксию?

— Только что.

— Отлично. Значит, они уже заканчивают. — Он тянется к сахару, но я останавливаю его, положив ладонь ему на запястье.

— Он уже там.

Моим пальцам требуется мгновение, чтобы отпустить его, и ещё одно — чтобы он отвёл взгляд от разницы между нами. Моя более светлая, более мягкая кожа.

Он прислоняется к столешнице рядом со мной, хотя свободных поверхностей вокруг — хоть отбавляй. Он мог бы сесть к своим друзьям, которые были с ним ещё тогда, когда туалетные шутки казались вершиной юмора, и которые не раз спасали ему жизнь. Но он выбирает быть здесь. Смотрит на меня, делая глоток, пока спор Аманды и Соула продолжается.

— Дом, разделившийся надвое, — говорю я. — Хочешь панкейков?

Он качает головой.

— Они уже много лет работают над книгой про космических оборотней. Разногласия начались ещё на этапе планирования.

— Я не знала, что они пишут.

— Потому что они не пишут.

Я улыбаюсь. Он тоже — если и не ртом, то глазами. Спор затихает, и Аманда с Соулом уставляются на нас, видя бог знает что.

— Доброе утро, — Коуэн приветственно поднимает кружку в их сторону. — Я безмерно рад, что вы решили обсудить этот насущный вопрос у меня дома.

Аманда машет в его сторону вилкой.

— Можешь сколько угодно не одобрять, Альфа, но вопрос всё ещё не решён.

— Тем не менее мы продолжим наш день. Если, конечно, у кого-то нет других важных, полностью теоретических пунктов повестки?

— Вообще-то, — я складываю пальцы домиком. — Меня давно кое-что интересует. Мы же оборотни, верно?

Ободряющие кивки.

— Но почему мы — наполовину волки? Почему нет, скажем, полубабочек или полукрабов? Что такого особенного в волках?

Три пары глаз моргают. Потом Соул морщится.

— Это просто… странно, Серена.

— Чем это страннее, чем история с Луной?

Аманда встаёт, кривясь так, будто у неё одинаково болит и желудок, и душа.

— Не надо. Просто… не надо.

— Подождите. Ребят, объясните мне, чем оборотень на Луне правдоподобнее, чем..

Но их уже нет.

Я поворачиваюсь к Коуэну, который ставит кружку на стол. Он качает головой — выражение его лица можно принять и за насмешку, и за искреннее разочарование, — и выходит вслед за своими приближёнными.

***

Коуэну нужно вернуться к границе, чтобы проконтролировать экстрадицию одного из вампиров команде Оуэна, но по дороге он решает заехать и высадить меня у Лейлы. Соул едет за нами на своей машине, врубив дабстеп так громко, что Коуэн бурчит что-то про опухоли мозга в слуховой коре.

Надо познакомить Соула с Мизери. Возможно, встреча с человеком с таким же ужасным музыкальным вкусом станет тем зеркалом, которое заставит её пересмотреть жизненные решения.

— Мне нужна минута с тобой, прежде чем ты пойдёшь внутрь, — говорит Коуэн, паркуясь перед офисом Сэма.

Мне не нравится, насколько он серьёзен и мрачен, без своей обычной грубоватой, сварливой маски. Впрочем, нам и правда есть что обсудить. Желательно не тогда, когда я извиваюсь у него на коленях. Прошлая ночь была моментом вне времени, но теперь мы снова в реальности.

— Мне тоже. Я хотела..

— Не здесь.

— Да? — я прикусываю ноготь большого пальца.

— Здесь слишком тесно, Серена, и ты… твой запах разрушает мою концентрацию. Лучше, если мы не будем слишком наедине.

Он ведёт меня в зелёную зону за зданием, мимо детского домика, который, должно быть, установили для самых маленьких пациентов Сэма. Ветер приятно играет в моих волосах. Я заставляю себя наслаждаться свежим воздухом, слабыми запахами соли и мха, и не думать о том, что предстоящий разговор — проигрышная партия. Рядом со мной Коуэн молчит.

Я выбираю белую скамейку, всё ещё покрытую каплями росы, и указываю на место рядом, но Коуэн игнорирует это. Он остаётся стоять, повернувшись спиной к востоку, так что восходящее солнце образует вокруг его головы ореол.

Он настолько красив, что мне приходится закрыть глаза. А нравится он мне настолько сильно, что скоро придётся закрыть и сердце.

Но не сейчас.

— Можно… можно я начну? — спрашиваю я. — Мне важно… важно, чтобы я смогла это сказать.

Вместо ответа он опускается вниз. Приседает так, чтобы мы оказались на одном уровне. И… да. Я абсолютно, безвозвратно пропала из-за этого мужчины.

— Две ночи назад, и, возможно, даже прошлой ночью… мне кажется, я на тебя давила. Поставила тебя в положение, где ты должен был заботиться обо мне. Заставила нарушить обещание, которое ты дал своей стае. И..

— Серена, — он вздыхает. — Ты думаешь, я этого не хотел?

— Просто… я выросла, почти не имея контроля над своей жизнью, своими решениями, своим телом, и, возможно, именно поэтому я много думала о согласии и свободе выбора. И..

— Я вырос с уверенностью, что однажды стану Альфой, в окружении людей, которые тоже это знали. Я тоже много думал о согласии и свободе выбора. Ты понимаешь, что это значило для меня? Знать, что дети, с которыми я играл, чувствовали тягу подчиняться моим приказам? Что любая девушка, которую я приглашал на свидание, могла ощущать почти непреодолимое желание сказать «да», просто чтобы сделать меня счастливым?

Я киваю, и он продолжает:

— Я понимаю, откуда ты исходишь, Серена. Но мы — оборотни. Другой вид, с другими обычаями. Согласие — ценность, которую мы всегда соблюдаем, но ты моя пара, и ты приближалась к течке — биологическому состоянию оборотней, у которого нет аналогов в человеческом обществе. Всё куда сложнее и тоньше, чем любой теоретический сценарий, который ты могла обдумать, будучи человеком. Так что будь к себе снисходительнее. — Уголок его рта дёргается. — Возможно, это даст мне разрешение быть снисходительным и к себе.

— Ты всё равно не сделал ничего неправильного. Я хотела… мне было нужно, чтобы это был ты.

— А я мог уйти в любой момент, но остался. И… да брось, убийца. Мне вовсе не обязательно было делать половину из того, что я сделал. У меня был выбор, и я его сделал.

Мне хочется опустить голову. Закрыть глаза. Забыть то, что он сказал прошлой ночью, притвориться, что не помню. Но это кажется слишком жестоким — оставить его одного разбираться со всем этим… с этим.

Бремя должно лежать на нас обоих.

— Это несправедливо. — То, что тебе не позволяют.. Влюбиться. Завести семью. Иметь шанс на счастье. Шанс со мной. — Это бесчеловечно.

— Возможно, — он улыбается немного криво, будто уже смирился с этим. — Но мы не люди.

Он выпрямляется, и теперь я плохо вижу его лицо. Подозреваю, именно так он и хочет. Потому что после паузы, не отрывая от меня взгляда, он говорит:

— Моей матерью была предыдущая Альфа Северо-Запада. А мой отец был её парой.

У меня перехватывает дыхание. Вот почему он попросил поговорить. Вот что он хотел мне рассказать. Я сжимаю пальцы на краю скамейки и слушаю.

— Они встретились молодыми. Подростками. Говорили, что поняли всё сразу, и я всегда относился к этому скептически. Трудно представить, что можно встретить человека — и он мгновенно станет всем. Заполнит собой всё пространство внутри, не оставив места для сомнений. Хотя теперь… — он пожимает плечами и тянется вперёд, убирая прядь волос, прилипшую к моим губам. — Теперь я передумал.

— Но… их связь была взаимной. Они были готовы к жизни вместе — пока предыдущий Альфа Северо-Запада, отличный лидер на протяжении десятилетий, не проиграл вызов какому-то двадцатилетнему куску дерьма.

— У высокодоминантных оборотней обычно есть и другие качества. Не только сила, но и хладнокровие под давлением, порядочность, эмпатия. У нового Альфы этого не было, и внезапно во главе стаи оказался идиот, которому нельзя было доверить даже нарезку мясного рулета, не говоря уже о распределении ресурсов. Все были напуганы до смерти. Поэтому примерно через две недели после начала его правления моя мать приняла у него вызов и спасла ситуацию. Вот только она была беременна. Мной.

Я сжимаю зубы.

— Ей позволили…?

Он качает головой.

— Это называют «обетом целибата», но это неверное название. Оно слишком зациклено на сексе, тогда как на самом деле Альфам запрещено формировать связи, которые могут помешать их способности служить стае. Решения Альфы всегда должны быть в интересах Северо-Запада. Семья Альфы может стать инструментом давления. А значит, у Альфы не должно быть семьи.

— Но как же братья и сёстры Альфы? Эти связи могут быть не менее крепкими. А родители? Друзья? Платонические отношения или..

— Поверь, я знаю. Это устаревшая, порочная логика, поэтому большинство стай отказались от неё уже довольно давно. Но Северо-Запад десятилетиями не видел в этом проблемы, даже после того как остальные стаи начали поднимать эти вопросы. Моя мать стала моментом расплаты. Кланы не приняли этого. Отделились. Но границы мы не закрыли. Социально мы всё ещё оставались одной стаей, даже если лидеры отдельных кланов принимали собственные решения. Но мы не всегда делились информацией. И по-разному понимали, что считать угрозой. Именно тогда всё и начало идти наперекосяк. Я родился. Примерно через пять лет родилась моя сестра, Анки — она живёт со своим партнёром на юге. — Его губы дёргаются. — Родители считали, что если кто-то из нас и унаследует все эти качества Альфы, то это будет она. Но она пошла в отца — музыканта, которому руководство стаей было совершенно неинтересно. А когда стало очевидно, что следующим Альфой, скорее всего, стану я, они вздохнули с облегчением. Мою мать любили, и я должен был занять её место, когда она будет готова отойти от дел. Без вызовов. Всё то дерьмо, через которое Лоу пришлось пройти с Роско? Мне это не грозило. По крайней мере до культа. Потому что где-то там был Константин, пользующийся глупцами, обещающий им, что они будут бегать с волками, и… — он фыркает. — Только люди могли поверить в такую чушь. Без обид.

— Никаких. Ну, ладно, немного есть.

Он не улыбается.

— Константин был умён. И жаден. И по мере того как культ рос, а он продолжал раздавать обещания, которые не мог выполнить, он решил, что ему и его последователям нужен враг. И, возможно, королевство, которое по праву принадлежит им, но было у них несправедливо отнято. Он сказал своим людям, что как только они вернут своё «наследие по рождению», то станут всемогущими, бессмертными оборотнями.

Меня начинает подташнивать.

— Этим королевством был Северо-Запад?

— А злодеем — моя мать. — Он проводит рукой по волосам, и это движение поворачивает его лицо так, что я вижу выражение. Я ожидала увидеть злость — и она там есть. Но столько печали я не ожидала. — Детали не важны. Но Константин и его последователи воспользовались отсутствием коммуникации между ядром и периферийными кланами. Они убили мою мать и сделали так, чтобы стая знала: она под угрозой. Когда взрослые собрались, чтобы обсудить, как реагировать, Константин организовал серию скоординированных атак, которые уничтожили всё руководство и большую часть взрослых членов стаи. Погибли тысячи людей. И… нам просто пришлось взять всё на себя. Аманде, Соулу, Йорме, Бренне, мне — сотням из нас. У нас даже не было времени оплакать семьи. Образовался вакуум власти, культ пытался воспользоваться этим и захватить контроль, и мы должны были действовать быстро. Для группы подростков это чертовски тяжёлые воспоминания. Но когда я засыпаю по ночам, думаю не об этом. — Он сглатывает. — Знаешь, о чём я думаю, Серена?

Я бы хотела ошибаться. Я отчаянно хочу, что сделала неверный вывод.

— О том, что сделала твоя мать.

Он кивает, и это разбивает мне сердце.

— Они использовали моего отца, чтобы выманить её. И хотя все говорили ей, что это ловушка, хотя её приближённые уже разрабатывали план, мысль о том, что мой отец страдает, была для неё невыносимой, и она отказалась ждать. И, если честно? — он снова приседает. Смотрит мне прямо в глаза, чтобы не осталось ни малейшего сомнения. — Теперь, когда я нахожусь на её месте, я не уверен, что поступил бы иначе.

И вот как всё встаёт на свои места. Вот в чём суть проблемы, и почему теперь я наконец понимаю всё целиком.

Для Коуэна этот обет — не что-то, навязанное лидерами кланов, не произвольное и несправедливое ограничение. Для него это гарантия того, что история не повторится. И эта гарантия никогда не была важнее, чем сейчас, когда культ снова угрожает Северо-Западу.

И меньше всего на свете я хочу просить его сделать невозможный выбор. Поэтому я тянусь к нему. Провожу рукой по его волосам, стараясь не вздохнуть от того, как он подаётся навстречу, словно моя кожа — его путеводная звезда.

— Ты знаешь меня как лгунью, но… — из меня вырывается липкий, нервный смешок. — Можно я попробую быть честной? Хотя бы раз?

Он кивает — терпеливый, открытый утреннему воздуху, таким он бывает редко. Делает это слишком простым.

— Ты мне нравишься больше всех, кого я встретила после Мизери. И рядом с тобой я чувствую себя… чуть меньше половиной двух разных вещей и чуть более цельной. И когда ты ко мне прикасаешься, это кажется правильным. Настолько правильным, что я забываю, что это неправильно. Я забываю, что ты — сердце этой стаи. Что тысячи людей зависят от тебя, и что каждую минуту, которую я провожу с тобой, я отнимаю что-то у них. — Мне удаётся с трудом сглотнуть; горло пересохло и сжалось. — Поэтому вот что будет дальше. Я зайду туда и приму препараты, которые даст мне Лейла. Этой течки не будет. А как только проблемы с советом вампиров будут официально решены и Ана окажется в безопасности — а это случится со дня на день… — я вернусь на Юго-Запад, где не буду отнимать тебя у тех, кому ты нужен. А мы с тобой… мы проследим, чтобы в ближайшие несколько десятилетий избегать друг друга. Хорошо?

Коуэн не кивает, но я чувствую запах его согласия. Он надолго опускает голову в молчании. Когда он поднимает взгляд, его глаза пусты, как пространство между океаном и утёсами.

И всё, что он говорит:

— Лейла ждёт тебя. Тебе пора идти.

Глава 28

Странно, что делает с ним её отсутствие. Её нет рядом, но она заполняет и заливает собой каждую часть его жизни.

Я даю себе несколько минут, чтобы выплакаться, а потом направляюсь на приём.

Соул облокотился на свою машину и смеётся с молодой светловолосой женщиной, с которой я ещё не знакома. Когда она замечает меня, её глаза становятся вдвое больше — знакомое выражение «это что, полукровка?».

— Секундочку, Джесс, — говорит Соул и подбегает ко мне.

— Коуэн уехал, — сообщаю я. — Я зайду и поговорю с Лейлой.

— Оки-доки. — В уголках его глаз залегают морщинки беспокойства. Мне не нужно зеркало, чтобы знать, что глаза у меня покрасневшие, но Соул видел, как мы с Коуэном исчезли за зданием, и у него достаточно деталей, чтобы сложить исчерпывающую картину. — Ты знаешь, сколько это займёт?

— Не уверена.

— Ладно. Я буду здесь ждать. И, эй, может, потом… — Он наклоняется ближе и подмигивает мне заговорщически — я внутренне напрягаюсь, ожидая продолжения. Не знаю, выдержу ли сейчас Соула: его сочувствие, доброту, его ужасную музыку. Где Бренна, когда мне нужно, чтобы профессионально отвесили пощёчину и вернули к реальности?

— Всё нормально, Соул, я..

— Может, потом обсудим идею с полукрабами?

Я хмурюсь.

— Ты вроде был категорически против полчаса назад.

— Ну, мне пришлось. Ты же знаешь, какие Аманда и Коуэн.

— И какие же?

— Зануды. Без воображения. А идея с полукрабами имеет потенциал. Я тут подумывал написать книгу, так что..

Я отмахиваюсь от него, одариваю женщину своей наименее «человеческой» улыбкой и захожу в здание.

В приёмной пусто. Я стучу в тот же кабинет, что и вчера. Через пару секунд слышу слабое:

— Войдите.

Странно, думаю я, обхватывая дверную ручку.

И тут же отпускаю её. Делаю шаг назад. Почему странно? Инстинкты подсказывают, что что-то не так. А учитывая, сколько тревожной хрени уже произошло, прислушиваться к инстинктам кажется не прихотью, а необходимостью.

Я лезу в карман, сжимая пальцами ножик-пингвина. Другой рукой разблокирую телефон и открываю контакт Коуэна, чтобы..

Резкая, пронзительная боль впивается в кисть. Телефон взмывает в воздух.

— Я бы так не сказала, — раздаётся голос у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь. Это блондинка — Джесс. И она так сильно ударила меня по руке, что та вполне могла быть сломана.

Я оглядываюсь. Телефон упал за стойку ресепшена — так далеко, что с таким же успехом мог оказаться на Луне вместе с полукрабами. Я сжимаю нож и ору во всё горло:

— Соул!

— Соул вздремнул. Дай мальчику отдохнуть.

Я готова.. хотя бы потому, что Джесс ничего от меня не ждёт, а значит, у меня есть шанс врезаться правой стороной тела в неё и полоснуть ножом.

— Ты, мелкая тварь..

Она пытается выкрутить мне запястье, но я высвобождаюсь ударом ноги, успеваю пырнуть ещё раз и бросаюсь наружу. И тут дверь кабинета распахивается, и выбегает ещё один оборотень. Я понимаю, что Джесс не одна, и что мне конец.

Я пускаю в ход весь арсенал самозащиты, но это даёт мне лишь пару метров форы, прежде чем меня снова хватают. Я брыкаюсь, кусаюсь, кричу о помощи, но меня быстро затыкают потной ладонью и тащат обратно в кабинет.

Кроме меня и Джесс в комнате ещё три оборотня. Тот, кто помог ей меня схватить, примерно моего возраста. Второй — значительно старше — держит что-то острое, скальпель?, у горла третьей.

Лейлы.

Сначала я не понимаю, почему она не обращается. Мы всё равно были бы в меньшинстве, но волчица дала бы шанс. Потом я замечаю её опущенные веки и вялую руку. Голова время от времени бессильно покачивается на шее.

— Что вы с ней сделали?! — кричу я сквозь ладонь парня. Звучит неразборчиво, но смысл он, видимо, улавливает.

— Спокойно, — приказывает он. — Она сильно накачана седативами, из предосторожности. А теперь, Ева, у тебя два варианта. Я могу закончить дело. — То, как пожилой мужчина взмахивает скальпелем, быстро проясняет, что именно он имеет в виду. — Или ты будешь молчать. Что выбираешь? Первый?

Я яростно мотаю головой.

— Так и думал. Джесс, ты в порядке?

— Жить буду, — бормочет она. Запах её крови заглушает все остальные в комнате.

— Хорошо. Ева, я медленно уберу руку с твоего рта. Прежде чем сделать какую-нибудь глупость, помни: у каждого действия есть последствия.

Я киваю, чувствуя тошноту при виде Лейлы.

— Что вы ей дали? Она…

— С ней всё будет в порядке, если ты будешь тихой, — говорит мужчина за моей спиной, его дыхание влажно касается моего уха. — Мы понимаем, что это пугает, но ты не оставила нам выбора.

Я сглатываю истерический смешок.

— Кто вы, чёрт возьми, такие?

— Такие же, как ты, Ева, — говорит Джесс. — Люди, у которых отняли семьи. А теперь мы возвращаемся домой.

— Я понятия не имею, о чём вы..

Я так и не успеваю закончить фразу. Мужчина прижимает к моему лицу ткань со сладковатым химическим запахом — и это последнее, что я помню.

Это не моё первое родео — а под «родео», разумеется, я имею в виду похищение. И всё же то, чему я научилась в прошлые разы, сейчас может оказаться не слишком полезным.

Я понимаю это, когда просыпаюсь в какой-то неопределённый момент позже, с ощущением похмелья и так, будто по мне проехалась телега. Желудок пытается напомнить, что обычная программа «после наркотиков и побоев» обычно включает несколько раундов рвоты, но я его игнорирую. Голова раскалывается, но все конечности на месте. Я в синяках, но не истекаю кровью.

Снаружи нескончаемый дождь смывает все остальные звуки.

Мышцы дрожат, когда я сажусь и оглядываюсь. Я в очередной хижине — двухэтажной, уютной, зажатой между прудом и сосновым лесом. Позднее утреннее солнце пробивается в окно, примечательное отсутствием решёток. Это уже должно было насторожить, но окончательно меня убеждает в том, что это похищение из серии «не как у всех», распахнутая настежь дверь спальни.

Никакой охраны.

Я думаю о том, чтобы вылезти через окно. Бежать на юг следующие четыре–пять недель и остановиться только тогда, когда окажусь на территории Юго-Запада и Мизери встретит меня своим знаменитым холодным, деревянным объятием. Проблема в том, что бегут пленные. А я, возможно, не пленница.

Поэтому я спускаюсь по скрипучей, но крепкой лестнице.

— Ева. — Невысокая женщина-оборотень отрывается от толстой книги и встречает меня тёплой улыбкой. У неё длинные прямые волосы серебристо-серого цвета, но натянутая кожа лица говорит о том, что ей едва ли сорок. Когда она встаёт, простое струящееся платье волнами зелени ниспадает по её телу. Готова поспорить, у неё сзади травяной сад, — говорит голос в моей голове. — Доброе утро, дорогая. Что будешь пить? — Она плавно скользит ко мне, вся такая ведьминская. Мой организм всё ещё, видимо, переваривает наркотики, потому что, когда она на мгновение обнимает меня, я не отталкиваю её с яростью. — Хочешь что-нибудь поесть?

— Эм. Нет, спасибо.

— Ты уверена?

Это вообще реально?

— Вы уже один раз меня накачали. Я просто буду считать, что всё, что вы мне предлагаете, подмешано, если вы не против.

Женщина вздыхает с раскаянием.

— Придётся нас простить. Обычно у нас куда лучшие манеры. И, пожалуйста, позволь заверить тебя: ты не наша пленница. В твоём распоряжении есть транспорт, если захочешь уехать. Мы лишь хотели получить возможность откровенно поговорить с тобой. Мы пытались привезти тебя сюда без лишнего шума, но Альфа Северо-Запада… он очень тебя оберегает. Надеюсь, те неприятные методы, к которым нам пришлось прибегнуть, не повлияют на тон нашего будущего знакомства.

Я не уверена, как эта женщина понимает сарказм, поэтому сдерживаю порыв сказать: Да ладно, пустяки. Дело житейское. Вместо этого отмечаю частое «мы» и оглядываюсь. В кухне мы одни, но через открытую дверь я вижу гостиную и трёх человеческих женщин, сидящих на бархатном диване. Судя по возрасту — от поздних подростков до начала пятидесятых. Пуговичные носы и рыжеватые волосы намекают на родство.

Они возбуждённо перешёптываются и смотрят на меня с восторженными, широко раскрытыми улыбками. Очевидно, они хлебают кул-эйд литрами. Мне стоит огромных усилий не выплюнуть: Я гибрид, и ваш пророк-убийца имел отношение к случайным генетическим изменениям, который привёл к межвидовой репродуктивной совместимости.

— В таком случае я сейчас поеду домой.

— Ты, разумеется, можешь это сделать..

Я резко оборачиваюсь.

— ..но я подумала, что ты, возможно, захочешь поговорить со мной. В конце концов, я — единственная семья, которая у тебя осталась.

Это настолько, блять, манипулятивно, что мне стыдно за себя, когда я на это ведусь. И всё же я останавливаюсь. Даже когда не совсем прогнившая часть моего мозга шепчет: Иди дальше, Серена. Иди. Чёрт возьми. Дальше.

Когда я снова поворачиваюсь к женщине, она даже не скрывает самодовольства.

— Моя мать была человеком, — шиплю я, пытаясь опередить этот конкретный кусок лжи.

— Разумеется, Фиона была человеком. — Она берёт со стола лист бумаги и протягивает мне.

Жёлчь горько поднимается к горлу.

— Я не собираюсь рыдать над дерьмовой стоковой фотографией или каким-нибудь ИИ-сгенерированным из..

Но ложь рассыпается в тот же миг, когда я опускаю взгляд.

Фотография старая. Не совсем кодахром, но напечатана на глянцевой бумаге, которую сейчас почти не встретишь — теперь всё живёт в телефонах. Правые углы немного загнуты, закручены от того, что снимок часто переходил из рук в руки. В остальном изображение очень чёткое. И главное…

Это я. Или не я. Но — я. Наклон головы. Тёмные глаза и ещё более тёмные волосы — прямые, длинные, с едва заметной волной на концах. Улыбка, полные губы, ровная линия носа. Есть и отличия: она выше ростом, с более квадратной челюстью и оливковым оттенком кожи. Но я узнаю в ней свою мягкость — округлость линий, которую мы делили, пока последние месяцы не начали крушить моё тело. Ожерелье на её шее пугающе знакомо: серебряная луна, исцарапанная полным набором когтей.

Я поднимаю взгляд на ведьму.

Глава 29

Он боится — не только того, что может случиться с ней, но и того, что он сам может сделать с миром в ответ.

Как бы хорошо я ни осознавала манёвры Айрин, призванные удержать меня в чёрт знает какой глуши, я всё равно это позволяю — и не могу не задаваться вопросом, почему. Из этого получился бы отличный кейс. Любопытное погружение в поведение гибридов. К сожалению, температура у меня растёт, и мне становится слишком хреново, чтобы размышлять о чудесах полукровного разума.

— Тебе стоит попить, — говорит Неле, протягивая мне стакан.

Она самая молодая из женщин, которых я заметила внизу. Когда я вернулась в комнату, Айрин велела ей пойти за мной. Я решила, что она будет моей персональной надзирательницей, но Неле на такую роль не тянет. Может, дело в её самодельных обрезанных шортах или в косе, которая почти достаёт до ягодиц. Она кажется слишком милой и невинной, чтобы быть частью всего этого кошмара.

— Ничем не подмешано, честно, — добавляет она.

Неле садится напротив и делает большой, демонстративный глоток, чтобы доказать свои слова.

Но мне не хочется ни пить, ни есть. Лейла упоминала, что чем ближе будет моя течка, тем труднее станет удерживать в себе еду. Она ничего не говорила о жутких головных болях и жгучем желании обглодать плоть с собственного скелета, но, возможно, это побочный эффект того, что Айрин держит меня здесь, взяв письмо Фионы в заложники.

— Ты его читала? — спрашиваю я Неле.

— Эм… что?

— Письмо.

— А. — Она качает головой. — Я даже не знала, что Фиона существовала, пока ты не дала интервью. В Опустошении погибли сотни людей, а я тогда ещё даже не родилась, так что..

— В чём?

Она прикусывает губу, растерянная. Думаю, у неё было не так уж много контактов с внешним миром.

— В Опустошении. Когда оборотни с Северо-Запада напали на Избранных и убили Константина.

— Ты знаешь, почему они это сделали? — бесцветно спрашиваю я.

— Мы росли в численности и силе, — заученно отвечает она. — Они чувствовали угрозу. И Константин выиграл вызов у их Альфы.

Эта девушка такая же жертва Айрин, как и я. В её манерах есть что-то пугающе знакомое — что-то, напоминающее мне мальчика на утёсе. Я стараюсь быть мягкой, когда спрашиваю:

— Почему стая с десятками тысяч оборотней почувствовала угрозу со стороны культа с сотней членов, без политического влияния и без союзников?

Она заправляет прядь волос за ухо.

— Люди не всегда действуют рационально, — напевно произносит она. — Неразумного не убеждает реальность. Его поведение — продукт желаний и заблуждений.

Она выглядит настолько рассудительной, что я почти начинаю сомневаться, не ошибаюсь ли я сама.

— Ты правда веришь, что тебя могут обратить в оборотня? — спрашиваю я.

— О. — Она краснеет. — Я бы не стала утверждать, что знаю, чего он хочет для меня. Не всем суждено перейти эту реку. Некоторые из нас здесь лишь для того, чтобы служить наиболее избранным. Таким, как ты.

— Ладно. Сформулирую иначе. Ты думаешь, что человека можно превратить в оборотня? Тебе кто-нибудь объяснял, что мы — разные виды? Ты вообще изучаешь науку?

— Я… — Она оглядывается и понижает голос до шёпота. — Я однажды прочитала книгу.

Приму это за «нет».

— Кто тебе её дал?

— Она была в одном из наших убежищ. Я… мы не должны, но мне было скучно, и…

— И теперь ты знаешь, что это невозможно.

Она опускает взгляд. Потом поднимает его и торжественно произносит:

— Есть много вещей, которые наука пока не понимает. И среди нас, людей, всегда ходили истории. Сказания о том, как во время полнолуния кого-то кусают, и он становится оборотнем. И есть ты. Ты — доказательство.

— Я родилась наполовину человеком, наполовину оборотнем. Я гибрид.

Она наклоняется ближе, так искренне меня жалея, что на неё невозможно сердиться.

— Если бы гибриды были возможны, разве их не было бы уже тысячи?

— Так не работают случайные генетические мутации.

Мне нужна Джуно. Прямо сейчас. Чтобы она придала мне веса своим докторским дипломом и суровым взглядом.

— Это был Константин, — говорит Неле с той же мягкостью, с какой я пыталась говорить раньше. Снисходительность ранит сильнее головной боли. — Он доказал себя через тебя.

— Поэтому ты здесь? Ты надеешься, что с тобой случится то же самое?

— Я здесь, потому что мои бабушка и дедушка присоединились к отцу Константина, и я выросла среди Избранных. Но… я понимаю, что наши убеждения могут казаться неортодоксальными.

Я не указываю, что клинический термин звучал бы как «безумнее бананового кекса».

— У каждого общества есть свои причуды. Родители рассказывали мне, что люди постоянно делают странные, непостижимые вещи. Они накапливают ресурсы, которые другим необходимы для выживания. Иногда убивают членов собственных групп. Разрушают место, в котором живут. — Она склоняет голову. — Ты была среди них. Это всё ещё правда?

— О да. Ещё как.

— Видишь? И я слышала, что другие виды ничуть не лучше. Оборотни убивают своих детёнышей ради забавы, запирают женщин и жестоки к тем, кто слабее.

Она, должно быть, не замечает моего растерянного выражения, потому что продолжает:

— Я мало знаю о вампирах, но уверена, что и у них есть свои проблемы. Я к тому, что чем дольше ты будешь с нами, тем глубже станет твоё понимание наших убеждений.

Будешь.

— Сколько нас… вас… осталось? — В её восторженной улыбке есть что-то, от чего мне становится немного стыдно, но это слишком хороший шанс узнать больше.

— Примерно пятьдесят.

— Вы все живёте здесь?

— Нет. Это убежище очень близко к самой северной границе Северо-Запада и к канадской стае. Мы почти никогда им не пользуемся. Но у нас есть и получше. В основном мы живём разрозненно, от убежища к убежищу. Мы часто встречаемся, но не можем жить скученно, в одном комплексе, как раньше.

— Почему?

— Из-за Опустошения. Если Северо-Запад узнает, они придут за нами. Разлучат нас с семьями. Ты знала, что мой дед уже десятилетиями сидит в человеческой тюрьме? Я ни разу его не обнимала.

Её глаза наполняются слезами.

— Но мы становимся сильнее. Мы снова увеличим наши ряды. Айрин говорит, что ты принесёшь нам видимость.

Горло у меня словно наждаком дерут.

— Это её план? Держать меня здесь как символ Избранных?

— Никакого плана нет, — успокаивает меня Неле, её милое лицо совершенно искреннее.

— Да ладно, Неле. Ты не слышала её внизу? Если уж на то пошло, она использует меня, чтобы заманить сюда Коэна и причинить ему боль.

— О нет. Ты её не знаешь.

Она быстро опускается на колени рядом с моим стулом и берёт мою руку в свои. В животе у меня всё переворачивается.

— Что она собирается с ним сделать?

— Ничего! Мы не такие. Мы просто хотим жить в мире, Ева. Мы ненавидим насилие.

— Вы ненавидите.. Неле, меня привезли сюда против моей воли. На меня напали, меня накачали наркотиками и..

— Это другое! — Её хватка усиливается. — Нам пришлось привезти тебя, чтобы ты могла решить, хочешь ли быть с нами.

— Не хочу, — резко отвечаю я.

— Но у тебя нет всей информации.

— Нет ничего, что..

— Ты не можешь быть уверена. Ты слышала только версию Коэна. Есть и другие. И когда Айрин откроет их, ты можешь изменить своё мнение. Увидеть, что он и его приближённые бесчеловечны.

Мы не люди. Забавно — если бы Коэн был здесь, он, вероятно, с ней бы согласился.

Я вздрагиваю и выдёргиваю руку, обнимая колени.

Вот что мне сейчас нужно — Коэн. Здесь. Со мной.

— Я не хотела тебя расстраивать. Я просто хотела, чтобы ты знала: ты одна из нас. И всегда ею будешь. — Её улыбка извиняющаяся. Совсем юная. — Айрин послала меня помочь тебе подготовиться к течке.

— Подготовиться?

— Она сказала, что это случится скоро.

Желудок у меня ухает вниз. Мысли несутся, рождая ужасающие сценарии.

— Подготовиться как?

— Церемониальные знаки.

Она поднимает маленькую баночку с густой чёрной жидкостью. Когда подносит её ближе, я понимаю, что цвет скорее тёмно-синий. Или зелёный.

— Не волнуйся, краситель потом станет светлее.

— Окрасит… что?

— Твою кожу. Ты не знакома с традицией?

— Я оборотень всего минут двадцать.

— О. Ну… — Она бросает взгляд на дверь, явно раздумывая, не позвать ли Айрин.

— Мне… мне всё равно на традиции, — говорю я и прикусываю язык. В наказание самой себе. — Никаких знаков не нужно.

— Но обычаи оборотней важны. И если ты не… Айрин может разозлиться.

В лёгкой дрожи её губ я слышу то, что Неле не произносит вслух. На меня.

А мне этого совсем не хочется. Айрин — та ещё милашка. Полезно знать.

— Ева..

— Это не моё, бля.. — я останавливаюсь. Делаю глубокий вдох. Комбо «похищение + течка» совсем не способствует контролю над моим характером. А может, я просто пошла в Айрин. — Неле, пожалуйста, зови меня Сереной.

— Именем, которое тебе дали люди? — на её лбу появляются озадаченные складки. — Ты хочешь его почтить?

— Дело не в этом… — Глубинно, — хочется сказать. Хотя разве нет?

Серена — это имя, которым меня зовёт сестра. Имя в моём дипломе. Имя, которое Коэн шептал мне на ухо прошлой ночью. Ева — выбор Фионы, сделанный, когда я была ребёнком, — принадлежит той, что находилась во власти других, той, кого не существует даже в её собственных воспоминаниях. Серена появилась спонтанно — решение медсестры, — но это моё имя, потому что я сделала его своим. Всё, что я построила, привязано к нему.

— Да. Хочу. — Я смотрю на баночку у неё в руке. — Откуда мне знать, что там не яд?

— Совсем нет! Смотри. — Она размазывает большое количество жидкости по внутренней стороне запястья. Когда стирает излишки, пятно оказывается тёмным, ярким зелёным. Оно напоминает лес ночью.

Напоминает кровь оборотней.

— Тогда можно? Айрин научила меня, специально для тебя. Я всё сделаю хорошо.

Я киваю и позволяю ей провести меня в ванную.

***

Четыре часа спустя дождь всё ещё не прекращается, и Айрин вручает мне письмо Фионы.

Она зовёт меня снизу и приглашает присоединиться к ней на чай, снова обращаясь «дорогая». Я надеваю худи, которое разложила для меня Неле, и, пошатываясь, выхожу из комнаты, по пути останавливаясь у окна в коридоре, чтобы прижать пылающий лоб к стеклу.

Это плохо. Лихорадка. Живот сводит. Мне отчаянно нужно чистое бельё. Мысли скользкие — за ними трудно гнаться и невозможно поймать. Время от времени я всё же цепляю одну за хвост — и с ужасом обнаруживаю, что она имеет мало общего с безумным желанием моей тёти использовать меня как доказательство того, что оргии и питьё крови оборотней — это на самом деле хорошо. Обычно это большая, шершаво-грубая ладонь на моём бедре. Щетина, царапающая горло. Мягкий поцелуй в изгиб плеча. Моё гнездо, в домике.

Появилось несколько новых людей, включая трёх обороотней-мужчин, и теперь в доме их чертовски слишком много. От всех воняет. Мне нужен душ. Мне нужно уткнуться лицом в футболку, которая на мне, и гнаться за запахом Коэна. Мне нужен гормональный укол. Прямо сейчас.

— Хочешь, я тебя представлю? — спрашивает Айрин, когда я сажусь за стол. — Тебе скоро придётся сделать выбор.

Алчные взгляды мужчин трудно не заметить. Они стоят у входа, ёрзают, зрачки расширены. Возможно, я не так уж и перегнула, когда разбила керамический дозатор для мыла в ванной наверху и сунула самый острый осколок в карман.

— Нет. Я хочу прочитать письмо, а потом уйти.

Она удивляет меня, сразу же протягивая его.

— И фотографии тоже, — говорю я.

— Ты их уже видела.

— И хочу увидеть снова.

— Хорошо.

— Как я узнаю, что письмо настоящее?

— Никак. Тебе придётся принять решение, но ты умная девочка — спасибо твоим родителям. Уверена, ты разберёшься.

Письмо адресовано не мне. Это первое, что я замечаю — Дорогая Айрин неожиданно округлым, аккуратным почерком. Мой — наклонный и неряшливый, трудноразличимый. Похож на линию ЭКГ, как всегда говорит Мизери. Ты заставляешь людей выцарапывать каждую чёртову букву. Никто не должен прилагать столько усилий, чтобы понять, что ты хочешь, чтобы он купил цукини. Как будто она хоть раз ходила за продуктами.

А это — пузырящееся. Девчачье.

Почерк моей матери.

Дорогая Айрин,

Я не знаю, получишь ли ты это письмо и когда. Я не знаю, жива ли ты. Прошло примерно три недели с тех пор, как мы разошлись. Как мы и договаривались, я буду расплывчата в именах и местах — на случай, если Северо-Запад перехватит нашу переписку. Не вдаваясь в подробности, я искренне надеюсь, что наше расставание было для тебя менее насыщенным событиями, чем для нас.

Изначально нас было только четверо: К., П., Е. и я. Несколько дней спустя мы встретили ещё троих Избранных в бегах и объединились. Большая группа взрослых позволяет распределять ночные дежурства так, чтобы нас не окружили и не застали врасплох. В последнее время нам всегда нужно как минимум двое бодрствующих, чтобы подать сигнал тревоги. К счастью, Людьми остаёмся только Е., Х. и я. С нашими чувствами мы мало чем можем помочь. Х. иногда помогает мне заботиться об Е., хотя она по-прежнему настороженно относится к мужчинам. Мы обосновались в одном из наших старых убежищ — самом удалённом, до которого смогли добраться. Ты, возможно, помнишь его как место, где несколько лет назад наша дорогая подруга Г. родила ребёнка. Приятно иметь это тёплое воспоминание, когда мы встречаем эту холодную зиму.

Ты, должно быть, задаёшься вопросом, были ли у К. какие-то откровения относительно нынешней ситуации. К сожалению, здесь у меня нет хороших новостей. Он считает, что Северо-Запад сжимает кольцо, и я подозреваю, что он прав. Я испытываю сильное чувство вины из-за скепсиса, который проявила, когда он впервые сообщил нам о своём плане захватить Северо-Запад, и теперь понимаю, что не должна была ставить под сомнение слово пророка. После долгой медитации К. сообщил нам, что именно такие сомневающиеся, как я, и стали настоящей причиной того, что захват пошёл не по плану. Меньшее, что я могу сделать для искупления, — оставаться рядом с ним и заботиться о нём.

Ты, вероятно, хочешь узнать о своей любимице — Е. Честно говоря, я жалею, что взяла её с собой. Она глубоко несчастна и, возможно, даже регрессирует. Она мало ест, редко обращает на нас внимание, а временами вообще не говорит — даже когда ей задают прямые вопросы. В первые дни бегства она спрашивала о своих друзьях, но затем перестала. Она настолько замкнута, что другие иногда над ней смеются. Называют медленной. Говорят, что ей нельзя доверять выполнение приказов, опасаются, что она может выдать наше местоположение, и беспокоятся о её поведении в кризисной ситуации. Помнишь ту битву у Ледника, прямо перед нашим побегом? Там было столько крови, столько смерти. Я пыталась оградить Е. от этого, но с тех пор она уже не прежняя. Всё, чего я когда-либо хотела, — чтобы она росла рядом со своим отцом. Величие К. было постоянной величиной в моей жизни, и она тоже заслуживает вдохновляться им. Но в последнее время у него почти нет для неё времени. Я стараюсь выкраивать моменты только для нас двоих — кусочки дня, чтобы поиграть, порисовать или просто прижаться друг к другу, — но достаточно ли этого? Может, ей было бы лучше где-то ещё? Моя любовь к ней безгранична — и куда сильнее моей гордости. Её счастье для меня важнее, чем возможность сказать, что именно я стала его причиной.

Как ты, вероятно, уже поняла, именно поэтому я и пишу. У тебя с Е. особая связь, и если ты находишься в безопасном месте, вдали от конфликта, я не могу не задумываться, не там ли ей тоже следует быть.

Есть и другая возможность. До нас дошли новости, что новый Альфа Северо-Запада предложил выслушать любых Избранных, которые сдадутся сами, и пощадить жизни тех, кто не был напрямую вовлечён в нападения. К. говорит, что он нелегитимный Альфа и ему нельзя доверять. Однако я слышала слухи о людях, которым удалось воспользоваться этим условием. Даровал бы он милость Е.? Глупо ли ожидать, что он сдержит своё слово?

Сообщи мне, что ты думаешь. И что бы ты ни решила, не позволяй тону этого письма сломить тебя. Времена тяжёлые, но если мы будем следовать указаниям К., мы одержим победу.

С любовью,

Глава 30

Она предназначена ему — но более невозможной пары и представить нельзя.

Я задерживаю дыхание, застываю, как вкопанная. Мышцы напрягаются, скручиваются, словно пытаясь удержать моё тело от разлома, не дать органам и крови вылиться на пол.

А потом Коэн говорит:

— Я подозревал это уже несколько дней, — и я рассыпаюсь.

— Что? — голос выходит тонким, надломленным. Наверное, поэтому Коэн меня игнорирует. Не смотрит на меня. Продолжает разговор с Айрин — собранный, отстранённый, будто тема всего лишь слегка занимательная. Сломанные котлы. Погода. Он, убивший мою мать.

— И всё же ты ей не сказал. Как эгоистично с твоей стороны.

— Я хотел быть уверен, прежде чем сообщать ей, что один или оба её родителя были высокопоставленными фигурами культа с заоблачным числом жертв.

Айрин усмехается.

— Теперь ты знаешь наверняка. — Она указывает на меня с театральным жестом. — Расскажи ей, что произошло в ту ночь. Избранным тоже хотелось бы знать, не так ли, друзья? Всё, что у нас было, — это гниющие трупы.

— Хорошо. — Коэн глубоко вздыхает. Поворачивается ко мне. Кладёт связанные руки на стол, опираясь на локти, и равнодушно встречается со мной взглядом.

А потом начинает.

— Каждый рейд против культа, каждый розыск тех, кто участвовал в атаках на Северо-Запад, возглавлял я. И да, именно я убил Константина. Но ты это знала. — Он подаётся ближе. — Мы нашли его в разваливающейся хижине на севере. Он понимал, что мы его окружили, и отправил своих спутников вперёд, чтобы выиграть время. Мы пробивались сквозь них. Когда я добрался до него, он был в волчьей форме. Я заставил его обратиться обратно в человека, а позже доставил его труп на территорию Северо-Запада. Я извлёк его сердце. Остальное было оставлено на утёсе — на корм стервятникам и другим падальщикам. Такова история. Ни больше, ни меньше.

Зрение расплывается — от слёз или от лихорадки, не знаю.

— Мне всё равно на него. Он это заслужил. Но что насчёт… — Я не могу связно мыслить из-за крови, грохочущей в ушах. Я ненавижу то, что чувствую благодарность Айрин за вопрос, который сама не в силах задать.

— А как насчёт Фионы, её матери? Ты убил и её?

Наконец — тень колебания. Челюсть Коэна дёргается. Через мгновение он говорит:

— Я не буду тебе лгать. Это возможно.

Айрин фыркает.

— Ты убил столько человеческих женщин, что уже не можешь их вспомнить?

— А ты прикрывала Константина столькими человеческими женщинами, что я сбился со счёта?

— Ч-что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Он снова смотрит мне в глаза. Следа той злости, с которой он говорил о Константине, больше нет.

— Когда я сказал, что он послал своих спутников вперёд, чтобы выиграть время, Серена, я говорил всерьёз. Если ты уверена, что твоя мать была с Константином в ту ночь…

— Мы уверены, — говорит Айрин.

— Тогда да. Я убил её.

Коэн сожалеет, но не раскаивается. По его глазам ясно: он сделал бы это снова. И снова бы сожалел.

Айрин кивает, горькая, удовлетворённая улыбка изгибает её губы.

— Это был ты? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Или Йорма? Или Аманда? Или..

— Это был я, Серена. — Его голос точен. Режущ. — Я Альфа Северо-Запада. Каждый шаг, каждое действие, каждое убийство санкционированы мной. Мои заместители — продолжение моей руки. Даже если я не вонзил зубы в горло твоей матери лично, я всё равно её убийца. Тебе правда нужно, чтобы я это объяснял? Ты так плохо понимаешь свой народ? Что я тебе говорил?

Мы не люди.

Внутри всё скручивается.

— А как же я? Почему ты не убил меня?

— Ты не стояла между мной и Константином, Серена. — На мгновение его выражение меняется. Словно он сканирует моё лицо. Каталогизирует. Сравнивает с образом у себя в голове. В его голосе становится меньше льда. Он что-то вспоминает — нечто утерянное до сих пор. — Ты пряталась.

— Что?

— В шкафу. Там была человеческая девочка с тёмными волосами. Истощённая. Она отказывалась говорить. — Он изучает моё лицо, словно стирая годы наждаком.

— Ч-что с ней случилось?

Он сглатывает.

— Я передал её социальному работнику из человеческих служб.

— Это… это была я? — шепчу я.

Пауза.

— Когда Лоу впервые рассказал мне о гибридах, мы сразу связались с человеческими службами опеки, чтобы отследить детей культа. Нам сказали, что все они учтены.

— Тогда как..

— Ложь. Скорее всего, кто-то осмотрел тебя, понял, что ты гибрид, и сообщил губернатору Давенпорту. А после этого… ты появилась в Париже, когда тебе было около шести. Но девочка, которую я передал службам, была как минимум на пару лет младше.

— Тогда, если я — это она… где я была все эти годы?

Его челюсть двигается из стороны в сторону.

— Я не знаю, — говорит он.

Мои губы дрожат. Слова даются с трудом.

— Как… как ты можешь не помнить, убил ли ты мою мать? Встречал ли меня, когда я была ребёнком?

— Серена. — Он хмыкает, но выглядит таким же потрясённым, как и я. — Я убил слишком много людей. Я сделал сиротами слишком многих.

Мне кажется, будто он убивает меня сейчас. Словно вырезает моё сердце из груди.

— Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, им было бы лучше среди нас, чем с людьми, которым до них никогда не было бы дела так, как нам? — резко спрашивает Айрин.

Тишина. Приходило ли? Возможно, он и этого не помнит.

— Значит, ты убил обоих моих родителей. Потом нашёл меня. А потом т-ты просто… оставил меня.

Он не отводит взгляда, не уходит от ответа. Просто кивает.

— Да, Серена. Я это сделал.

Я качаю головой. Пытаюсь вытереть щёки — не выходит. Слёз слишком много.

— Что ты чувствуешь, Ева? — с приторной добротой спрашивает Айрин.

— Я не знаю. Я… я… — Я не могу смотреть на Коэна. И не хочу. — Мне больно. И я… я так зла, а ты даже.. Она была моей матерью, единственным человеком, которому было до меня дело, а ты даже не помнишь, убил ли ты её, чёрт возьми..

Меня прерывает звук скользящего по красному дереву предмета. Я моргаю сквозь слёзы. Смотрю на него — неуместно розовый, миленький на фоне бумаги с письмом моей матери.

Это нож. Мой нож. Тот самый, который Коэн дал мне для защиты. Тот, которым я ударила Джесс. Как он здесь оказался?

— Насколько ты зла, Серена? — спрашивает Айрин. — На этого мужчину, хладнокровно убившего твою семью? Он лишил тебя детства и дома и даже не остался, чтобы убедиться, что о тебе позаботятся. Если бы он не убил Фиону, мы трое могли бы быть вместе. Не было бы приюта. Не было бы вампиров. Не было бы Северо-Запада. Ты могла бы быть счастлива. Но Коэн отнял у тебя это. Так что я спрошу ещё раз… Насколько ты зла?

— Я не.. — начинаю я, качая головой, — и замираю.

Медленно я поднимаю взгляд на Коэна. Его спокойное лицо не выдаёт и тени того хаоса, что бушует во мне. Насколько я зла?

Очень. Очень сильно.

— Вот. — Нож ложится мне в руку, уже раскрытый. — Этот мужчина был зол и причинил боль тебе и твоей семье. Теперь, когда ты зла, что ты сделаешь, Ева?

Это сон. Кошмар. Я не могу быть в сознании, сжимая пластиковую рукоять и обходя кресло Айрин — ошеломлённая, но решительная. Но я знаю, что должна сделать.

Я знаю, что это правильно.

Кто-то оттаскивает кресло Коэна в сторону, чтобы мне было удобнее. Четыре руки удерживают его, прижимая к стулу, но в этом нет нужды. Коэн не бьётся, не вырывается. Нет мольбы, нет попыток убедить меня, что я перегибаю. Он сидит спокойно, глядя на меня снизу вверх, как на королеву. Его жизнь и смерть — лишь мой выбор. Ему и в голову не придёт возражать. Если я захочу вырезать его сердце из груди, он сам разломает рёбра и ляжет для меня ничком.

Мои руки дрожат, но не слишком. Я могу это сделать. Я могу.

— Ты можешь это сделать, — напоминает Айрин. — Тебе это причитается.

Я киваю. Это моё право.

— Прости, — шепчу я Коэну, позволяя кончику лезвия скользнуть по мягкому месту сбоку его шеи. Я целовала это место. Лизала его. Зарывалась в него лицом.

Я перехватываю нож покрепче. Прости, — думаю я.

И уверенным движением перерезаю верёвки, стягивающие его запястья.

Глава 31

Девочка была маленькой. Он бы дал ей года три, но люди утверждали, что она старше. Тогда он мало что знал о детях и совсем ничего — о людях, поэтому поверил им.

Она вцепилась в него, её худенькие, почти костяные ручки обвили его шею. В её запахе ощущалась резкая, химическая нотка — словно ей дали что-то, чтобы держать в покорности.

— С другими детьми делали то же самое, — мрачно сказал социальный работник.

Ребёнок спал у него на руках, и, передавая её, он подумал: А вдруг всё это — ошибка? Но когда человек принял девочку, он заметил, что его руки испачкали её рубашку ярко-зелёным.

Посвятив всю жизнь разбору ошибок своих родителей, Коэн был твёрдо намерен не повторять их. Я виню жар и лекарства в том, что не поняла этого раньше, но всё встаёт на свои места в тот момент, когда в комнату врываются несколько огромных волков.

Через окна.

Через закрытые окна.

Я успеваю насчитать четверых — а потом начинается полный хаос. Ливень из осколков стекла. Опрокинутая мебель. Крики, рычание и хруст костей при обращении. Всё происходит так быстро, что, когда сильная рука обхватывает меня за талию, первой моей реакцией становится удар.

И тут я понимаю, кого только что задела, и задыхаюсь:

— Прости!

— Чёртовы острые локти, — бурчит Коэн. У его ног лежат Джесс и ещё один из охранников, которые привели его сюда. Третий — снаружи, за ним гонится рыжевато-бурый волк. Йорма.

— Куда делась Айрин? — спрашивает он единственного оборотня-культиста, который ещё не обратился. — Не заставляй меня повторять. Где, мать твою..

— Я не знаю! Я не знаю!

Коэн что-то бормочет про пустую трату пространства и задвигает меня себе за спину.

— Соул! Сюда!

Бурый волк быстро одолевает своего серого противника, затем поворачивается к нам, перепрыгивает через бесчувственное тело Джесс и встаёт рядом со мной, рыча в никуда.

— Не отходи от неё.

— Что.. Коэн? — Я хватаю его за запястье. — Куда ты идёшь?

— Найти Айрин.

Нет, — почти срывается у меня, но почему?

— Если найдёшь людей, пожалуйста, не..

— Серена. — Он на миг прижимается лбом ко мне. — Мы не причиняем людям вреда, если можем этого избежать.

Наши взгляды встречаются на долю секунды. Я киваю. Коэн тоже. Он берёт мою руку и вкладывает в неё что-то — розовый нож. Через мгновение его глянцевая чёрная шерсть уже в самой гуще драки. Он щёлкает челюстями, хватая идиота, пытающегося его остановить, и идёт по следу Айрин. Я не свожу с него глаз, пока за спиной не раздаётся всхлип. Я мчусь в гостиную и нахожу Неле с семьёй, сбившихся в угол вместе с двумя человеческими мальчиками. Когда я падаю перед ними на колени, все они вскрикивают от чистого ужаса.

— Это всего лишь я. Неле, мы ведь были вместе раньше. Одни. Я бы не причинила тебе вред, правда? — Я демонстративно кладу нож. Поднимаю руки. — Всё хорошо. Они пришли не за вами. Соул, ты не мог бы выглядеть чуть меньше так, будто мечтаешь о стейке? Спасибо.

У меня разрывается сердце, когда Неле смотрит на меня — глаза полны слёз и паники. Было ли так же и со мной? Там, в шкафу? Запихнула ли меня Фиона туда и сказала, что всё будет хорошо?

— Неле, с тобой и твоей семьёй всё будет в порядке, клянусь.

Часть напряжения покидает её тело.

— Просто держитесь подальше от оборотней.

— Они нас убьют, — говорит её мать. — Они здесь, чтобы..

— Они пришли только за мной.

— Как ты можешь в это верить? Ты же слышала, что он сказал — они убили твою мать.

Я стискиваю зубы.

— Разве я не дочь вашей пророчицы тоже?

Их глаза расширяются, и я продолжаю:

— Поверьте мне.

Этого хватает. Они выглядят чуть менее так, будто ждут, что им сейчас перегрызут печень.

— А Айрин? — слабо спрашивает Неле.

— Она сбежала. — Спасает свою шкуру.

— Они… они причинят ей вред?

— Не знаю. — Соул издаёт короткий лающий звук. — Может быть.

— Но она же твоя единственная семья.

Я фыркаю.

— Ты видела того высокого парня там, снаружи?

Она кивает.

— Он мне куда большая семья, чем..

— Серена!

Аманда вбегает в комнату — голая, вся в крови и других неопознаваемых жидкостях, которым не место вне тела.

— Ты в порядке?

Я лихорадочно осматриваю её руки и ноги.

— Да. — Она ухмыляется.

Соул толкает её бедро мордой, выглядя таким же встревоженным.

— Ну же, ребята. Это дерьмо не моё. Серена, ты в порядке?

— Там драка.. — Хижина погружается в тишину. — Они…?

— Ага. Остальные пошли за Айрин и ещё одним оборотнем, которому удалось сбежать. Серена, мы, мать твою, так за тебя волновались. Чёрт, ты кровоточишь. Но это просто царапина. Дай-ка я проверю, ничего ли ты не сломала.

Она мягко нажимает мне на челюсть — и тут же отдёргивает руку.

— Серена.

— Что?

Её ладонь касается моего лба. Меня внезапно охватывает желание сломать ей запястье.

— Они тебе что-то дали? Ты горишь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

— Я в порядке. Просто… можешь, пожалуйста… не трогать меня?

— Что?

Она внимательно изучает моё лицо. Мне действительно кажется, что я закипаю.

— Моя кожа. Пожалуйста, не..

— Какого хрена?

Трогать меня.

— Серена? Серена!

И, как говорится, на этом всё.

***

Когда я снова открываю глаза, вокруг темно. Уровень головной боли, который был моим верным золотистым ретривером, наконец исчез. На его месте — мигрень, достойная дракона, долбящая в виски, неопровержимое доказательство того, что я умерла, а мой труп продали студентам-медикам для трепанации черепа.

И всё же.

Если бы я проснулась в любой другой точке наблюдаемой вселенной, я бы уже скатилась с кровати и рванула к унитазу, готовая выблевать собственную слизистую. Но тот, кто принёс меня сюда, проявил редкую предусмотрительность и оставил меня в единственном месте, где я не окружена постоянно враждебными, выворачивающими нутро раздражителями.

В комнате Коэна.

Его запах действует на меня, как морфин. Я зарываюсь лицом в подушку, делаю несколько глубоких, наполняющих лёгкие вдохов, и иду в ванную. По пути в гостиную я делаю остановку у кровати, ещё пару раз вдыхаю и выхожу в коридор, чувствуя себя заново рождённой.

Я ожидаю — нет, я хочу — найти Коэна одного. Вместо этого я насчитываю ещё шестерых, занявших все возможные места для сидения: его трёх ближайших заместителей, Сэма и Лейлу, и Каролину.

Я замираю в дверном проёме, и сквозь атомы, из которых состоит моё существо, просачивается кристально ясная мысль: Как они смеют здесь быть?

За ней почти сразу следует другая: Я их убью.

Что? Нет. Не убью. Я делаю шаг назад, хватаюсь за стену и напоминаю себе, что не хочу, чтобы кто-то из этих людей умер. Более того, я заинтересована в том, чтобы они оставались живы. Но инстинкт подсказывает, что им следует уйти, перестать вторгаться в моё пространство, разносить свои запахи, свои слишком громкие голоса и свои тела в нашем..

Это, должно быть, какая-то новая хрень от течки. Я решительно задвигаю её обратно и прерываю разговоры:

— Вы нашли Айрин?

Семь пар глаз устремляются ко мне. Шесть пар ног вскакивают и начинают суетиться вокруг, спрашивая, как я себя чувствую, сообщая, что я была без сознания несколько часов, пытаясь потрогать мой лоб. Мой отец напрямую виновен в смерти их друзей и родных — и всё же они здесь. Ясно не желая мне зла. Эта мысль встаёт комом в горле.

Я игнорирую её и сосредотачиваюсь на Коэне, который явно мной недоволен. Он сидит на стуле, принесённом с крыльца, широко расставив ноги, закинув локоть на спинку, и самым отстранённым тоном приказывает остальным:

— Уберите, блять, от неё свои руки.

Раздаётся хор: «А, точно. Извини». Аманда указывает мне на место на диване, которое только что освободила.

— Я забыла про эту, эм… гиперчувствительность.

Я сажусь, и все они пялятся на меня так, будто я могла забыть, как выполняется сложнейшая операция под названием «согнуть колени». Это оскорбительно — насколько они поражены, когда моя задница касается подушки. Все, кроме Коэна, от которого исходит лишь слабое раздражение.

— Ребята, со мной всё нормально.

— И всё же я бы хотела тебя осмотреть, — говорит Лейла. — Я принесла оборудование.

Слава богу, время уколов. Я не могу дождаться, когда избавлюсь от этих симптомов течки.

— Да. Но сначала..

— Нет, Айрин мы не нашли, — перебивает меня Коэн. — Мы смогли вести её по запаху несколько миль, но дождь стёр след. В хижине было ещё восемь оборотней. Четверо мертвы. Джесс ранена и пока не пришла в сознание. Ещё один оборотень сбежал, остальных мы захватили — их допросили, но признаков причастности к культу у них нет. Мы опросили всех, кто долго контактировал с Джесс, а также семью, которая её вырастила, — они в шоке от её связей с культом. Шесть людей сейчас на территории Северо-Запада и находятся под наблюдением, потому что, — продолжает он, заметив мой хмурый взгляд, — Айрин сбежала. Мы не уверены, способны ли они выжить самостоятельно, или, что хуже, решит ли Айрин, что они знают слишком много, и прикажет их убить. Мы связались с человеческими властями. Пока что они не пленники, а гости. Они напуганы, но не пострадали. В общих чертах — так. Если хочешь подробностей, есть отчёт, — он бросает взгляд на Йорму, явно довольного собой, — который меня обязали сдать.

— Это не все. Я имею в виду культ. Они были не все в той хижине. Они сказали мне, что их..

— Больше пятидесяти, да. Мы выделили значительные силы, чтобы выследить остальных. Есть ещё что-нибудь, что ты хотела бы узнать, прежде чем позволишь Лейле убедиться, что ты, чёрт возьми, не умираешь?

Последние слова звучат напряжённо. Я совсем не хочу, чтобы он сорвался, но…

— Кто-нибудь будет проверять людей? Я имею в виду…

— Я, — говорит Аманда.

— Когда пойдёшь, можешь дать Неле возможность связаться со мной?

— Кому?

— Самой младшей девочке. Рыжевато-каштановые волосы, веснушки? Если ей что-нибудь понадобится…

Аманда смотрит на Коэна, тот кивает.

— Сделаю.

— Спасибо, Аманда, я правда это ценю. Ты, кстати, в порядке? Ничего..

— Серена, — рычит Коэн. — Клянусь, блять..

— Я уже иду, иду.

— Мне жаль, что случилось в офисе, — говорит Лейла, как только мы оказываемся в комнате Коэна.

— Не переживай. Давай не будем винить друг друга за то, что сделали под ножом.

Она улыбается, но глаза у неё блестят.

— Я была совсем не в себе, не смогла поднять тревогу, и..

— Поверь мне, ты сделала всё, что могла. Я бы обняла тебя, чтобы это подчеркнуть, но сама мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то, кто не… ну. Я бы предпочла не делать этого. Давай после укола.

Лейла прикусывает нижнюю губу.

— У меня для тебя плохие новости, Серена.

То, что меня не называют Евой, чертовски приятно, и слова не сразу доходят. А потом доходят — и в животе разливается холод.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком близко.

— Слишком близко к…?

— К своей течке.

Она ведь шутит, да?

— Ещё даже суток не прошло с того момента, как мы собирались сделать укол.

— Я знаю. Если честно, я начинаю сомневаться, что утренний укол вообще был бы эффективен, учитывая, как быстро у тебя всё развивается.

— Ты меня даже не осмотрела. Откуда ты знаешь?

— Твой запах, для начала. Зрачки постоянно расширены. Пульс в покое гораздо быстрее, чем вчера, дыхание поверхностное, и… когда ты в последний раз ела или пила?

— Не знаю. Наверное… — сегодня утром? Нет. Не совсем. Вчера? Наверное, да, но..

— Ты хочешь пить? Голодна? Принести тебе что-нибудь?

Я быстро качаю головой.

— Нет, спасибо. Чёрт. Чёрт. — Это нормально?

— Для оборотня на грани течки? Абсолютно. Когда она начнётся по-настоящему, тебе придётся помнить о том, чтобы часто пить, иначе ты быстро обезводиться, а это сделает дни после течки сущим кошмаром. Мы привезли припасы..

— Мы? — волна ужаса скручивает мне кишки. — Все знают?

Она склоняет голову набок.

— На этом этапе ни один оборотень репродуктивного возраста не сможет этого не заметить.

Я позволяю себе упасть спиной на матрас. Может, стоит взять на кухне вилку, броситься на неё и обрести быструю и милосердную смерть.

— Это не плохо, Серена. Твой запах сейчас привлекателен для оборотней.

Наверное, лучше просто поцеловаться с пираньей и надеяться, что она меня сожрёт.

— Это свидетельство доверия Альфы к своим приближённым и членам стаи — что он позволяет им находиться в хижине, быть в его… в твоём присутствии так близко к твоей течке. И свидетельство того, насколько они уважают его и тебя..

— А если всё-таки сделать укол? — Я сажусь. — Почему бы хотя бы не попробовать?

— Это может сделать твою течку более долгой или более болезненной. Хуже того — может нанести долгосрочный вред твоей репродуктивной системе.

— А если я готова рискнуть?

— Серена. — Она приковывает мой взгляд своим. Слушай внимательно, — говорят её глаза. Потому что она здесь главная. По-своему она такая же пугающая, как Коэн. Даже страшнее. — Ни один уважающий себя медицинский специалист не сделает тебе этот укол сейчас. Зато я могу дать тебе вот это, — она поворачивается к сумке и достаёт небольшой пакетик.

Он такой незначительный на вид, что, держа его на свету, я начинаю сомневаться, не шутит ли она.

— Что это?

— Противозачаточные таблетки.

Я моргаю.

— Что? Я даже…

— Мы не знаем этого наверняка. Они предотвратят беременность. Если ты этого хочешь, принимай их после окончания течки.

— А как я пойму… когда течка закончится?

— Ты поймёшь, поверь мне.

Мне не хочется ей верить. Или знать.

— Зачем мне контрацепция? У нас что, какое-то бесполое размножение?.. Я ведь не могу забеременеть просто из-за течки, верно?

Она встаёт. Кладёт небольшую карточку на тумбочку Коэна.

— У тебя есть мой номер. По любому вопросу — звони. В любое время.

— Лейла, я не понимаю.

— Если я не отвечу, ответит Сэм. Но в основном это будет очень интуитивный процесс..

— Лейла.

Наконец она останавливается. Смотрит в сторону двери. Потом тихо говорит:

— Я никому не скажу. И ни один из приближённых тоже.

— Я… почему это звучит так, будто люди уже это обсуждают?

Она сглатывает.

— Я знаю, тебя это смущает, но это не… Мы не люди, Серена.

Мы не люди.

— Мы иначе относимся к своим телам. Я знаю каждого человека в той комнате. Я знаю Коэна. И я правда… я бы не хотела для него такого.

Кто ещё говорил мне эти самые слова? Ах да. Бренна. Конечно.

— Это распространённое чувство, — сухо говорю я.

— Я не о тебе. Очевидно, что он с тобой так счастлив..

— Счастлив? — у меня вырывается смех. — Парень, который постоянно выглядит так, будто ему не хватает волоска до того, чтобы порезать все шины во вселенной?

Лейла качает головой.

— Когда я услышала, что он нашёл свою пару, и что это чувство безответно, моей первой мыслью было, что это благословение под маской. Я с самого начала знала, что Коэн поставит стаю на первое место. Это всегда было его приоритетом. Для любого Альфы это был бы ужасный выбор — либо отказаться от стаи ради пары, либо отказаться от пары ради стаи. Но в твоей ситуации, если бы он выбрал стаю, ты бы от этого не страдала. Ты ведь и не хотела его. Это сильно всё упрощало для него. — Она сглатывает. — Но это… твоя течка, то, что тебе предстоит пережить… это меняет всё. Теперь Коэна заставляют выбирать между соблюдением ковенанта и обеспечением благополучия своей пары. И если ты будешь в нём нуждаться, он никогда не скажет «нет».

— Я его ни о чём не просила. Я не..

— Ты правда думаешь, что тебе нужно его просить, Серена?

Я сжимаю одеяло в кулаке. Стискиваю челюсти.

— Дело в том, что… он нужен и нам тоже. Северо-Западу нужен Коэн именно из-за всего, что я тебе только что сказала. И поэтому я никому не скажу. — Я вдруг замечаю, что у неё дрожат губы. — Никто никогда не узнает, где он проведёт следующие несколько дней. Он будет твоим какое-то время, Серена. Но потом ты должна будешь его вернуть. Так что считай это займом. — Последняя, печальная улыбка. — Я всегда говорю своей дочери, что всякая ложь рано или поздно выходит наружу. Будем надеяться, что в этот раз я ошибаюсь.

Через несколько минут в хижине становится тихо. Все уходят — кроме Коэна.

Глава 32

Непристойно. Грязно. Возмутительно. Похабно — в самом лучшем смысле слова.

Глава 33

Вот и всё. То, ради чего он был рождён.

Я просыпаюсь, когда ещё темно, и чувствую себя извращением. Кожа зудит, будто стала слишком тесной для моего тела. Я выгибаюсь на матрасе и прижимаю ладонь к животу: внутри пульсирует что-то горячее и злое, и если позволить этому разорвать меня на части, может, оно перестанет рвать когтями мои внутренности. Я липкая. Вся в поту, пряди волос прилипли к горлу. Внутренняя сторона бёдер такая мокрая, что я отказываюсь об этом думать.

Это не может быть нормой — даже для течки. Наверняка это моя вечно долбанутая биология. Лейла… мне нужно ей позвонить. Может, у неё есть что-нибудь от боли.

Ты правда собираешься сделать это посреди ночи? Разбудить женщину с маленьким ребёнком, у которого вполне могут резаться зубы, только потому, что тебе больно? Ты настолько эгоцентрична? Судорога, пробирающая всё тело, разламывает меня надвое — и… да, чёрт возьми, именно настолько.

Номер Лейлы на столе через коридор. Я могу туда дойти. Я могу перейти Скалистые горы. Я могу доплыть до открытого космоса. Возможно, я даже смогу сделать всё это и при этом вести себя достаточно тихо, чтобы дать Коэну поспать. Он обнимает меня, грудь к моей спине, и я осторожно выскальзываю из-под руки, перекинутой через мои бёдра. Я замираю, когда его хватка усиливается, но это рефлекс — и через мгновение я свободна. Сесть — значит выбить из меня весь воздух. Голова кружится, так что я делаю заслуженную паузу и уговариваю своё бешено колотящееся сердце сбавить обороты, подбадривая себя. Ты умеешь дышать, Серена. Умеешь уже много лет. Если бы твоей жизни проводили аттестацию, дыхание не отметили бы как зону для улучшения.

И тут я слышу:

— Серена.

Чёрт. Разбудила Коэна.

— В туалет, — вру я. Получается смазано, цепочка гласных и мягких согласных, так что я добавляю: — Спи дальше, — стараясь выговаривать чётче.

— Ты в порядке?

Его голос катится по моей коже. Заставляет пульсирующее во мне нечто довольно мурлыкать. На секунду это почти приятно.

— Ага. Не волнуйся.

Плохая идея — отвечать ему и одновременно пытаться встать. Я сейчас не в состоянии для многозадачности: в итоге только ватные колени и ещё более сильная пульсация в голове. Я вспоминаю, как когда-то умела одновременно ходить и жевать жвачку. Ах, былые славные времена.

— Серена.

Шорох позади. Матрас прогибается, перераспределяя вес. Коэн, как всегда, показывает класс — без труда садится. Его рука смыкается на моём плече, притягивая меня обратно, и его прикосновение, чистое блаженство, причиняет боль. Всё моё тело сжимается.

— Что…

Он замирает — неестественно. Так тихо, что я думаю, не стало ли ему тоже плохо. Я поворачиваюсь, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке, и после долгой паузы слышу:

— Блять.

— Прости, — выпаливаю я. — Я не хотела..

Испачкать постель.

Глава 34

Одно украденное мгновение. Потом ещё одно. И ещё.

— Не могу поверить, что Лейла об этом не упомянула!

— Она, наверное, решила, что ты и так знаешь. — Коэн слегка улыбается и продолжает барабанить пальцами по изгибу моего бедра. — Я-то точно знал.

— Это просто выносит мозг. А у Лоу тоже есть?

Он хмурится.

— Лично я этого не видел, но..

— Я не это имела в виду… Мне неинтересен член мужа моей лучшей подруги. Ну, разве что ей самой захочется, понимаешь, поговорить об этом из-за каких-то проблем. Скажем, если бы у него были сложности с эрекцией и Мизери захотела бы мне довериться, я бы не сказала: «Мне всё равно, заткнись», — но и нюдсы Лоу я бы выпрашивать не стала..

— Серена.

Я прочищаю горло.

— Кажется, Мизери пыталась меня предупредить.

— О узлах.

— Я решила, что она, как обычно, несёт чушь, и проигнорировала её.

— Понятно.

— У людей есть городская легенда, будто у оборотней надувные члены, но все считают, что это выдумка. Как и слух о том, что вампиры рассыпаются на солнце. И вот, пожалуйста: нашлась одна конспирологическая теория, основанная на реальности. Разумеется, именно та, что про гениталии.

Коэн не отвечает, и я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на него. Узел — надо же, я уже использую новое слово в полноценном предложении — спал, но я всё ещё наполовину лежу на нём, снова в ясном уме. Он играет с моими волосами, отмечает каждый сантиметр моей кожи, сжимает жир и мышцы, переходя от изгиба к кости, будто не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Интересно, запоминает ли он каждое прикосновение — на потом. И вообще, осознаёт ли он, что делает, глядя на меня с лёгкой полуулыбкой, которая просто…

Влюблённая.

От осознания мимолётности этого — нас — у меня в животе будто камень. Мы временные. Непостоянные. Обречённые. Он заслуживает лучшего.

— Ну что ж, — говорю я легко, чуть натянуто. — Значит, секс тебе всё-таки нравится.

— А я говорил, что нет?

— Нет. Просто… — я прикусываю нижнюю губу. — Аманда сказала, что ты никогда не выглядел так, будто тебе его не хватает.

— Потому что не хватало.

Я сглатываю.

— Как думаешь… когда всё закончится, тебе будет сложнее снова обходиться без этого?

— Серена, — говорит он спокойно и чётко. — Всё это не про секс.

— Тогда про что..

— Про тебя. Всё это — исключительно про тебя.

Я сажусь, отчаянно пытаясь найти правильные слова. Простыня сползает к бёдрам, и Коэн даже не делает вид, что смотрит куда-то ещё, кроме моей груди.

— Всё ещё впечатляюще? — шучу я, борясь с желанием прикрыться. Немного неловко быть так на виду, даже после всего, что между нами было.

— Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что я делал, думая о них.

Я краснею.

— Долгое время я жутко комплексовала из-за своего тела.

— Почему?

Я подтягиваю колени. Закрываюсь.

— Побочный эффект жизни в роли низкорослой, пышногрудой подружки высокой, элегантной принцессы, похожей на кипарис. — У меня горят щёки. — Наверное, приятно знать, что ты не разочарован тем, как я выгляжу.

— Разочарован?

— Ну да. Я имею в виду, всё могло сложиться иначе… Почему ты смотришь на меня так, будто я сказала, что крылья ангелов сделаны из овсянки?

Он выдыхает, потеряв дар речи.

— Знаешь что? Ты всё равно не поймёшь.

— Почему?

— Оставь.

— Но я хочу знать.

— Просто… — он прикусывает щёку изнутри, подбирая слова. — Ты моя пара. Я бы хотел тебя при любых обстоятельствах. И буду хотеть при любых. Но ты ещё и… — он облизывает губы. — Если бы мне дали лист бумаги и попросили перечислить всё, что мне нравится, всё, о чём я мечтал, всё, что, как я был уверен, сделает меня счастливым, — итогом была бы ты.

Сердце глухо ударяет в груди. «Хорошая фраза», — хочется сказать мне, лишь бы притупить то, как она пронзает рёбра. Не стоит тратить её на меня — я и так никуда не денусь. Но это явно не фраза. Он пытается объяснить мне что-то — то, что чувствует нутром. И я…

Кажется, я слушаю.

— Не могло быть разочарования, потому что не было сравнений, ожиданий, надежд или стандартов, которым нужно соответствовать. Есть только… — он оглядывается по комнате, ища слова. Потом его взгляд останавливается на мне. — Есть только ты, Серена.

Это невыносимо — его обожающий взгляд. Я прячу пылающее лицо в коленях и судорожно ищу хоть что-нибудь, что можно сказать, но в голове пусто, и..

— Эй. — Он притягивает меня обратно, в свои объятия. — Это течка. Чувствовать неустойчивость — нормально. Я с тобой, хорошо?

Я киваю, и он переплетает наши пальцы, поднимает мою руку и вдыхает кожу в сгибе локтя, где скапливается мой запах.

— Я мог бы жить здесь, — бормочет он. — В этой складке. — Мягкий поцелуй.

— Я думала, мои локти слишком «чёртовски острые» для твоего утончённого вкуса.

Он улыбается. Легонько кусает.

— Скоро снова начнёт нарастать. Ты будешь чувствовать всё большую потерю контроля.

— Больше, чем раньше?

— Да.

— Откуда ты вообще знаешь?

— Я Альфа этой стаи. Я знаю всё.

Я щурюсь.

— Какой квадратный корень из пи?

— Ноль целых девять.

— Ладно, надо было задать вопрос, ответ на который я знаю. Просто странно — у тебя ведь никогда не было необходимости проводить течку с..

— Я подготовился, когда ты начала пахнуть так, будто эта необходимость появится. — Он укладывает меня в изгиб своего тела, обнимая сзади. — Просто, блять, поверь мне хоть раз.

— Хм.

— Отдыхай, пока можешь, — приказывает он.

Почему бы и нет? Это приятно. Идеально, даже. Я засыпаю, устроившись у него под подбородком, всё ещё думая, что «хуже, чем раньше» — это, наверное, преувеличение. Я справлюсь.

***

Это не преувеличение. Зато я — справляюсь.

Глава 35

Его обязанности — перед стаей и перед своей парой — должны были бы разрывать его надвое. И всё же он никогда ещё не чувствовал себя таким цельным, как сейчас.

Первое, что говорит мне Аманда ближе к вечеру, когда я выхожу из пустующей хижины Коэна, — это твёрдое:

— Не надо.

— И тебе привет, — отвечаю я, наклоняясь, чтобы погладить Твинклса, и смеюсь, глядя, как он восторженно виляет хвостом. — Не надо… чего?

— Зацикливаться на навязчивой мысли о том, что все знают, какими гадостями вы с Коэном занимались друг с другом последние несколько дней.

Я замираю.

— Я и не собиралась.

До этого момента.

— Отлично. Так и оставь. Ближний круг Коэна очень рад, что мама с папой наконец-то переспали.

У меня возникает столько вопросов, что я решаю не задавать ни одного. С обречённым вздохом я усаживаюсь на крыльце, наслаждаясь тем, как Твинклс прижимается ко мне боком, а ветер ласкает кожу. Мне хочется большего. Хочется исследовать утёсы и побережье в волчьем облике. Хочется побегать. Мои клетки зудят от этого желания.

— Ты… — Аманда смотрит на меня с осторожностью. — Цела? В смысле… в порядке? Я знаю, течки бывают, эм, бурными. Он не…?

— Мамочка не обижала папочку. И наоборот, — сухо говорю я. — А ты? Как оно — быть замещающим Альфой?

Она стонет.

— Почти ничего не происходило. Самое ужасное — спор между двенадцатилетним мальчишкой, который всё время пинал футбольный мяч во дворе соседей, и пожилым брюзгой, решившим этот мяч сжечь. Родители вмешались, потом вся деревня, и всё раздулось до абсурда.

— Захватывающе. Чью сторону ты приняла?

— В этом-то и дело, когда ты Альфа, — ты не принимаешь сторону. Ты посредничаешь. Ты улаживаешь. У тебя есть власть заставить людей прекратить делать идиотские вещи, но чтобы её закрепить, нужно время. Коэн? Он щёлкает пальцами, называет всех мешками со спермой — и всё работает. Я? Члены стаи огрызаются. Ноют. Их нужно уговаривать, а это не моё. Пусть Йорма берёт на себя, если хочет.

— Увлекательно, — по крайней мере, теперь понятно, почему Коэн бывает так искренне ошарашен, когда что-то вдруг идёт не по его плану. — Что-нибудь ещё? С Неле и людьми всё в порядке?

— Да. Неле сказала, что будет рада скоро поговорить.

— Круто. Может, я могла бы..

Резкий удар прерывает меня. Я напрягаюсь, провожая взглядом Твинклса, который мчится за хижину разбираться.

— А, это просто Коэн. Он сходил на пробежку, а теперь колет дрова.

Сердце дёргается.

— Я думала, он уехал. — Я вскакиваю, краснея от того, как бесцеремонно бросаю Аманду. — Ничего, если я… пойду поздороваюсь?

Её ухмылка слишком понимающая, и мне перестаёт быть за неё неловко.

Коэн прямо там, у сарая, и для меня всё сливается в одно: напряжение его мощных мышц, когда он взмахивает топором; запах сосен; блеск пота на его обнажённой груди, стекающий к поясу джинсов. Он тяжело дышит, но не останавливается передохнуть. Я наблюдаю за ним какое-то время, задаваясь вопросом — нормально ли это, чувствовать… чувствовать так много к одному-единственному человеку. Это ведь несправедливо. Такая глубокая любовь должна бы принадлежать всей вселенной целиком. Но что, если для меня он — стержень? Что, если он — тот стежок, который всё удерживает?

Так ли ощущается обретение пары? Возможно ли, что..

— Всё в порядке? — спрашивает он, не оборачиваясь.

Моё сердце спотыкается само о себя.

— Да. — Глубокий вдох. Хорошо. — Значит, ты всё-таки колешь дрова.

Он оборачивается, уголок рта дёргается.

— Иногда. Это для людей.

Он меняет хват, вбивает топор в колоду одним плавным движением и остаётся стоять, опустив руки. Что бы он сделал, если бы я подошла и обняла его? Я представляю, как его ладонь поднимается, обхватывая мою голову. Биение его сердца под моей щекой. Обволакивающее ощущение его присутствия. Всё это так отчётливо.

Но я не могу. Были условия. Мы на них согласились.

Ветер шуршит в кронах. Тянется слишком долгая пауза. Я на мгновение отвожу взгляд — он делает то же самое. У него дёргается челюсть, а я заламываю руки.

— Если.. — начинаю я одновременно с его:

— Ты..

Мы останавливаемся. Его губы складываются в улыбку. Мои — нет. Эта территория не разведана.

— Ты первая, — говорит он.

— Ладно. Спасибо. — Не понимаю, почему у меня так перехватывает горло. — История с вампирами… она закончилась?

— Оуэн подчистил совет, — ровно говорит он. — За тебя и Ану больше нет награды.

— Хорошо. Да, я… хорошо. В таком случае… — Почему мне приходится напоминать себе, что это именно то, чего я хотела? — У меня больше нет телефона из-за… всего этого. Можно одолжить твой? Мне нужно связаться с Неле и… и Мизери. Нам нужно разобраться… ну. — Моя очередь улыбаться. У Коэна сжимаются губы. — Со всем.

Он кивает — конечно, да, он сейчас даст мне телефон. Но вместо этого говорит:

— Иди сюда, убийца.

Я остаюсь на месте, неуверенная.

— Серена. Иди.

На этот раз я подхожу. Останавливаюсь в шаге от него. Делаю вид, что его запах не ощущается как дом, как одеяло, будто он уже держит меня в объятиях, и что сердце не падает в живот, когда он говорит:

— Я собираюсь сложить полномочия.

— С чего? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ, и не даю ему времени заговорить. — Почему?

К сожалению, я знаю и это тоже. Остаётся только:

— Ты не можешь.

— Видишь ли, в этом и фишка быть Альфой. Я могу делать всё, что, блять, захочу.

— Ты… Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

— При всей моей широко известной любви к розыгрышам и безупречному комедийному таймингу — нет. Я не шучу. Не в этом.

— Мы… Мы говорили об этом, — мой голос срывается. — Стая для тебя слишком важна. И ты необходим стае.

— Всё изменилось.

— Изменилось.. ничего не изменилось. Ты любишь Северо-Запад больше всего на свете.

— Не больше всего, Серена.

Его слова ложатся камнем мне в живот, с каждой секундой уходя всё глубже. Я удивляюсь, что всё ещё стою.

— Ты не можешь, — шепчу я. — У тебя даже нет преемника.

— Я подожду, пока не решится ситуация с Айрин, — говорит он так, будто у него есть план. — Потом один из моих заместителей займёт место.

— Кто?

— Аманда — самая..

— Аманда не хочет быть Альфой. И у неё нет такого авторитета, как у тебя — её будут вызывать.

— Она выиграет любой вызов.

— Любой? Ты уверен? Потому что достаточно одного поражения — и она будет мертва. И даже если выиграет, что насчёт Соула? Сейчас у них перерыв, но кто знает, когда снова начнётся?

Его губы сжимаются.

— Кто бы ни занял место, это не обязательно навсегда. А мы останемся рядом. Я какое-то время побуду советником.

— Мы? — я почти в панике. — Мы — не… Не говори «мы».

— Это не обязательно Аманда. В стае есть несколько доминантных оборотней. Большинство молоды, но через пару лет они могли бы взять на себя ответственность, и я бы доверил им..

— Коэн, нет. Тебе вообще-то нравится быть Альфой. Ты живёшь ради того, чтобы командовать людьми.

Он сдерживает улыбку.

— Похоже, теперь тебе придётся быть «людьми».

— Нет. Ты сложишь полномочия — и что дальше? Сбежишь со мной? Станешь моим бездельником-парнем? Мы будем жить в лесу, спорить, что приготовить на ужин, и..

Я закрываю глаза и прижимаю тыльную сторону ладони к губам. Мне физически больно. Потому что…

— Звучит заманчиво, да? — понимающе спрашивает он.

И да. Да, чёрт возьми. Но..

Мы нужны им, сказала Лейла. Аманда. Бренна. Десятки, сотни людей. Даже Айрин.

Я ловлю его взгляд, заставляя понять.

— Ты — сердце этой стаи, Коэн.

Он кивает. Даже когда говорит:

— А ты — моё, Серена.

Это немыслимо.

— Если ты уйдёшь ради меня, и с Северо-Западом что-то случится… я буду ненавидеть себя до конца жизни. Твоей жизни. Нашей жизни.

Снова эта влюблённая полуулыбка.

— Это было «мы».

— Нет. — Я беру себя в руки. — Всего несколько дней назад ты перечислял причины, по которым должен выбрать стаю, а не меня. Что изменилось?

Он проводит языком по внутренней стороне щеки. Ждёт, пока утихнет особенно сильный порыв ветра.

— Ты сказала, что любишь меня, Серена, — просто говорит он. Его глаза искренние, влажные. Такие поразительно добрые. — И хотя я готов смириться с существованием без человека, которого люблю, я отказываюсь обрекать на это тебя.

Я расправляю плечи. Не плакать. Даже не вздумай, чёрт возьми, плакать.

— Это был просто очень хороший секс, и я.. я это выдумала, Коэн. На эмоциях.

Его взгляд мягкий, сочувствующий.

— Я прочёл твоё письмо.

— Моё…?

— То, что лежало у тебя на столе. С моим именем. Оно меняет всё, Серена.

Письмо, которое я написала, чтобы он прочёл его после моей смерти. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от воспоминаний о том, что там было.

Я чувствую себя с тобой так близко. Иногда — настолько, что начинаю сомневаться, существует ли судьба.

Глава 36

Она стала бы идеальной парой для Альфы.

— Я ведь не единственный, у кого сейчас сильное чувство дежавю? — говорит Соул, но никто не смеётся.

Я бы не назвала приближённых Северо-Запада самой весёлой компанией, но обычно они поддразнивают друг друга, обмениваются шпильками и внутренними шутками, которые пролетают мимо меня. Сегодня же атмосфера в хижине Коэна — как в готическом поместье середины девятнадцатого века. Лидеры групп уже в пути. Большая часть руководства стаи присутствует, и все согласны с решением Коэна ударить по культу до того, как Айрин нанесёт свой удар.

— Это та же стратегия, что использовал Константин, — говорит он.

— Удар по Альфе и его приближённым, — заученно повторяет Аманда. — Пока стая пытается перегруппироваться, они идут дальше по иерархии.

— У них больше нет тех инсайдеров, что были тогда, — замечает Май. — И людей у них меньше.

— Атака может быть не такой масштабной, — соглашается Аманда, — но если с Коэном что-то случится?

— Это было бы крайне нежелательно. Всегда найдётся кучка идиотов без управленческого опыта, которые в самый неподходящий момент решат попробовать бросить вызов, — Коэн опирается о столешницу и смотрит в никуда. — Недостаточно просто достать Айрин. Нужно убедиться, что ни один оборотень, связанный с культом, не останется на свободе. Иначе через пару лет какой-нибудь мудак, оказавшийся троюродным кузеном Константина, вернётся с каким-нибудь дерьмовым «правом» и взбудоражит остальных мудаков.

— Какова вероятность, что человеческая девушка врёт насчёт оружия? — спрашивает Йорма.

— Нулевая, — отвечает Коэн. — Она обожает Серену и хочет, чтобы та была в безопасности.

— Самое простое решение, — говорит Элль, — выманить как можно больше из них в место, где мы сможем легко их обезвредить. Может, подбросим им ложную информацию о сборе руководства?

— Мы не знаем масштаб их вооружения, — возражает Коэн. — В прошлый раз мы их недооценили, и вы знаете, чем это кончилось.

Мы — то есть его родители. Чем кончилось — то есть моими.

— А Айрин так легко провести? — спрашивает Колин.

Коэн медленно качает головой.

— Она заблуждается, но не глупа. Она верила, что Серена встанет на её сторону против Северо-Запада, и это было близоруко. Второй раз ту же ошибку она не совершит.

— Можно использовать Джесс, чтобы подкинуть ложную информацию?

Павел качает головой.

— Она не идёт на сотрудничество.

— Мы всё равно могли бы использовать её как приманку.

— Айрин на неё плевать, — говорит Аманда.

— Зато она переживает за меня. — Я впервые за всё собрание подаю голос. Все поворачиваются ко мне — будто прожектор в лицо. — Я её племянница. Дочь Константина.

Это не новость, но некоторые секунды опускают глаза, словно это напоминание трудно проглотить. Я их ни капли не виню.

— Я была бы приманкой, ради которой она стала бы суетиться. Я могла бы назначить ей встречу, сказать, что передумала насчёт Избранных.

— Она в это не поверит, — говорит Аманда. — Ты явно сделала свой выбор.

— Она может даже догадаться, что мы используем тебя, чтобы выманить её, и обернуть это против нас, — добавляет Май.

И они правы. Но…

— А что если они будут использовать меня как приманку?

В ответ — множество растерянных взглядов. Пара скептических кажется, полукровка тупит взглядов мелькает между присутствующими.

— Айрин хочет, чтобы Коэна не стало, — объясняю я. — Она знает, что если меня похитят, Коэн придёт за мной. Он уже это делал. Она знает, что он приведёт с собой нескольких секунд. Для неё это идеальный сценарий.

Тишина.

Аманда прищуривается.

— Я не уверена, что понимаю?

— Если бы я сейчас была у Айрин, она использовала бы меня, чтобы заманить руководство Северо-Запада в место, где вас легко уничтожить. Так пусть она так и думает. Пусть считает, что устраивает нам засаду, в то время как мы устраиваем засаду ей. Как ты сказала, людей у неё немного. Ей придётся бросить все ресурсы на эту операцию..

— И не оставить ничего, чтобы следить за нами, — медленно кивает Соул. — Это… неплохая идея.

— Неплохая, — признаёт Элль. — Если не считать маленькой детали: Серены сейчас нет у Айрин.

— Это можно легко исправить, — говорит Аманда, явно соглашаясь с планом. — Неле рассказала нам, где находятся убежища. Мы можем провести Серену рядом с одним из них, кто-нибудь её схватит, чтобы порадовать Матушку Айрин, а потом..

— Хватит.

Комната мгновенно замирает. Взгляды всех опускаются к полу — как у детей, которых одновременно отчитали за то, что они не смыли за собой.

Полагаю, так действует голос Альфы. Впрочем, глаза Аманды снова поднимаются. Это не удивляет — мне всегда казалось, что в её отношениях с Коэном есть что-то более прочное, рождающееся из того, что она его ближайшая подруга. Наверное, поэтому именно у неё хватает смелости идти против него.

— Коэн, это не идиотский план из слэшера, где «последняя девушка» бежит наверх. Серена знает, что Айрин вряд ли причинит ей вред. Она слишком важна для культа.

— Ты можешь это гарантировать?

Аманда отводит взгляд.

— Я не могу гарантировать ничего. Я не могу гарантировать, что оружие Айрин тайно не состоит из бальзамированных хомяков. Но я могу сделать обоснованное предположение.

— Нет, не можешь. Не в моей стае.

Голос Коэна жёсткий, и за ним следует пустая, тяжёлая тишина, в которой все, включая Аманду, совершают один из этих странных поклонов глазами.

Я встаю, пересекаю комнату и подхожу к нему.

— Это была не идея Аманды. Это была моя. Так что если у тебя есть претензии..

— Ты, блять, знаешь, что есть, убийца.

Мы вдвоём на кухонной зоне, что создаёт иллюзию уединения. Но это именно иллюзия. Все слышат. Все слушают.

— У тебя есть план получше?

Он смотрит на меня с яростью. Моё сердце трепещет — от нежности и от грусти за то, что мне сейчас предстоит с ним сделать.

— Очевидно, нет. Это лучший способ обезопасить стаю.

— Я не позволю тебе..

— Вот в чём дело, Коэн. Тебе не нужно мне позволять. Я могу делать всё, что захочу. Я могу прямо сейчас перейти человеческую границу, и ты не сможешь меня остановить.

Его челюсть напрягается.

— Я Альфа этой стаи.

— Да. И все остальные в этой комнате будут выполнять твои приказы. Но не я.

Он вдруг кажется больше. Злее. Он нависает надо мной по-новому, незнакомо, и шипит сквозь сжатые зубы:

— Ты под моим командованием. Если я скажу, что хочу, чтобы ты была здесь, ты, чёрт возьми, останешься здесь. Твой план подвергает тебя опасности и выводит из-под моей защиты, и это недопустимо.

— Коэн. — Я улыбаюсь.

Он наклоняется ближе. Мне бы стоило бояться. Но я не боюсь.

— Я люблю тебя, — просто говорю я.

Его глаза закрываются.

— Ты моя. Моя пара. Моя..

— Что важнее — ты любишь меня. А значит, у тебя нет надо мной власти.

Я тянусь и касаюсь его лица тыльной стороной ладони, затем опускаю руку — внезапно холодную. Когда я оборачиваюсь, встречаю взгляд Аманды, и мы киваем друг другу.

***

План складывается, как хорошо поставленный танец.

На следующий день Аманда и я отправляемся в сопровождении на территорию самой восточной стаи. Аннеке, её лидер, встречает нас под высокими деревьями у реки и приветствует меня любопытным наклоном головы.

— Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязалась, — говорит она.

Когда Коэн и Соул выходят с передних сидений, она склоняет голову.

— Альфа. Я заберу её отсюда.

— Ага. Дайте нам минуту.

Аннеке и Аманда отходят, а Соул нащупывает мой верхний плечевой участок — там, где под кожей встроен GPS-трекер.

— Всё ещё не болит?

Я качаю головой.

— Хорошо. Немного покраснело, но это даже к лучшему — Айрин будет проще заметить. Если заболит..

— Закройся, Соул, — бурчит Коэн. — Она взрослая оборотень и не нуждается в том, чтобы ты над ней трясся.

Бровь Соула взлетает вверх.

— Прошу прощения, Альфа. Должно быть, я ослышался, когда ты угрожал приковать её к батарее, чтобы она не ушибла палец.

— Она моя пара, — рычит Коэн. — Я имею право обращаться с ней так, будто она из перламутра. Ты — нет.

Соул обнимает меня, желает удачи и с рекордной скоростью исчезает из поля зрения Коэна. Мы остаёмся вдвоём. В небе хищная птица издаёт протяжный, нисходящий крик.

— Я должен был, — бормочет Коэн. На солнце его глаза кажутся темнее обычного.

— Что?

— Приковать тебя к чёртовой батарее. Я всё ещё могу. И сделаю.

Я смеюсь.

— Нет, не сделаешь. Со мной всё будет в порядке. Они не знают, что я снова могу обращаться. Если станет опасно, я просто убегу.

Он сжимает зубы.

— Если с тобой что-то случится, я..

— Убьёшь меня, да. Я уже выучила этот сценарий. — Я бы с радостью его обняла, но Аннеке стоит прямо за моей спиной, а она член Ассамблеи. Я не хочу усложнять ему жизнь. — Думаю, всё получится, Коэн. Мы устраним эту угрозу и… пойдём дальше. — Я улыбаюсь. Примерно. — Считай это моим прощальным подарком Северо-Западу.

— Ты уже сделала для Северо-Запада больше чем достаточно.

Я тяжело сглатываю.

— Я предпочитаю думать, что просто не отняла у него одну из самых привлекательных черт.

Это не смешно. Ни один из нас не смеётся. Боль в груди больше похожа на ножевые удары.

— Ладно. — Он выдыхает. — Мне пора, Серена. Пока я всерьёз не приковал тебя куда-нибудь.

Я киваю, сдерживая жгучий комок в горле, и смотрю, как Коэн разворачивается и отходит, увеличивая расстояние между нами. Но он останавливается. Глубоко, с подъёмом плеч, вдыхает. Разворачивается и решительно возвращается ко мне, берёт моё лицо в ладони и прижимается губами к моим.

Поцелуй простой, жёсткий, оставляющий метку. Я сжимаю его запястья; он пахнет так, словно мы так и не покидали его хижину. Словно мы всё ещё в нашем гнезде, подстраиваем дыхание друг под друга, удивляясь, как быстро снова попадаем в один ритм.

— Что бы тебе ни понадобилось, ты приходишь ко мне. Это, блять, приказ, — его голос напряжён. — Мне плевать, где ты. Мне плевать, что это будет. Я хочу, чтобы ты пообещала мне это. За что угодно, если ты..

— Я обещаю, Коэн.

Он кивает, наполняет лёгкие воздухом, качает головой.

— Чёртова заноза, — бормочет он и уходит, уезжает.

Мы с Амандой садимся в машину Аннеке.

***

Дом моего деда пустует уже почти полвека. Снаружи, однако, он выглядит на удивление целым, и, похоже, никто так и не устроил соревнования по метанию камней в окна гостиной.

— Я могла бы заявить права на эту собственность? — спрашиваю я, стоя на балконе. — Она принадлежит мне?

— Технически всё, что находится на территории стаи, принадлежит самой стае, — отвечает помощница Аннеке с лёгкой педантичностью. Нам бы познакомить её с Йормой, прошептала мне Аманда раньше, после того как та угостила нас круассаном и произнесла это слово так, будто мы ужинали в Тулузе.

— Кто-нибудь присматривает за этим домом?

— Да. Люди иногда здесь останавливаются, в основном когда находятся между местами жительства. Они могли бы сюда переехать, но…

— Они знают, что это дом, где родился отец Константина, и не хотят связываться?

Она кивает.

— Понимаю. Наверняка в этих стенах полно чёрной плесени. — Это многое объяснило бы в истории семьи.

— К тому же дом очень близко к границе, — добавляет она. — Вон та линия деревьев? Это человеческая территория. Её хорошо патрулируют, и у нас давно не было проблем. Но…

— Любопытно. — Я делаю вид, что узнаю что-то новое. — Спасибо, что показали мне.

— Не за что. Должна признаться, я удивилась, когда Аннеке сказала, что вы хотите навестить дом вашего деда, но… полагаю, в этом есть смысл.

Я улыбаюсь. Через десять минут мы с Амандой лежим в траве, глядя на затянутое облаками небо. Я перебираю пальцами мамино ожерелье. Надень его, посоветовал Соул перед отъездом. Так ложь о том, что ты стремишься воссоединиться со своими предками, будет выглядеть убедительнее.

— Меня это место жутко пугает, — говорит Аманда, но мои мысли заняты другим.

Другим человеком.

— Я ему всё испортила?

Она смотрит на меня.

— Что? Кому?

— Я непоправимо подорвала авторитет Коэна? Когда я публично ему возразила, ваши лица выражали целый спектр — от шока до возмущения.

Аманда смеётся.

— Боже, нет. Поверь, мы все прекрасно понимаем свои роли в жизни Коэна. Никому и в голову не придёт, что раз тебе сходит с рук огрызаться на Альфу, то и им можно.

— Я не хочу усложнять ему жизнь, особенно сейчас, когда я ухожу.

Она долго молчит. Когда я поворачиваюсь к ней, вижу, что она пристально на меня смотрит.

— Спасибо тебе, Серена, — говорит она серьёзно, непривычно искренне.

— За что?

— За то, что не забрала его у нас.

— О. — Я провожу ладонью по джинсам. — Откуда ты знаешь, что он…?

— Я не знала. Или, может, знала, но не потому, что он мне сказал. Я поняла это с самого начала. С того момента, как он вернулся с Юго-Запада и сказал мне, что нашёл тебя. — Она усмехается, качая головой. — Он был так зол, Серена, из-за того, что ты ему так сильно понравилась. И я тогда отвела Соула в сторону и сказала: вот так мы и потеряем Коэна. Он ещё этого не понимает. А если бы я сказала ему прямо, он послал бы меня к чёрту и обозвал бы… не знаю, тупой шавкой или как-нибудь так. Но я знала. — Её выражение становится серьёзным. — Я бы простила ему, если бы он ушёл с Северо-Запада. Но не думаю, что он простил бы себя сам. Так что спасибо тебе.

В этот момент, как и было запланировано, у неё звонит телефон, и Аманда уходит в дом, чтобы ответить, оставляя меня одну.

Как и было запланировано.

***

В этот раз никаких наркотиков не было, и когда я оказываюсь связанной и с кляпом во рту перед Айрин, я чувствую благодарность.

Если честно? Я слишком занизила планку. Пора начинать требовать от своих похитителей большего.

И ещё есть одно убежище примерно в восьми милях отсюда, сказала мне вчера Неле, указывая на карту. Это неудобно, потому что слишком близко к территории стаи — риск попасться патрулям высок. Но Айрин никогда от него не отказывалась.

Из-за близости к дому её отца?

Неле кивнула. Ходили слухи, что предыдущий лидер стаи хотел снести этот дом, и Айрин решила присматривать за ним, чтобы убедиться, что он всё ещё стоит. У нас нет настоящего места захоронения Константина, так что это вроде мемориала. Оно нас вдохновляет.

Я посмотрела на Коэна. Для меня имело бы смысл съездить туда, раз я только что узнала о своей семье. Для такой, как Айрин, посвятившей всю жизнь сохранению наследия Константина, это не показалось бы странным.

Я приняла стиснутые зубы Коэна за согласие — и вот я здесь. Моргаю, глядя на Айрин, когда она опускается передо мной на колени. Пытаюсь уклониться от её прикосновений, когда она обхватывает моё лицо своими тонкими, мягкими руками и говорит:

— Ты совершила ошибку, выбрав Северо-Запад вместо своего народа. Я знаю, что ты молода и необучена, но ты должна была понять лучше.

Я немного дёргаюсь — в основном для вида, но это даже приносит облегчение. У меня никогда раньше не было семьи, которую можно было бы разочаровать, и в этом есть своеобразное чувство власти. Весело. Я не понимаю, на что там жаловалась Мизери.

— Я не откажусь от тебя, если смогу этого избежать. Ты — единственный прямой потомок Константина и моя единственная кровная родственница.

Один из Избранных, оборотень-мужчина, подходит и что-то шепчет ей на ухо. Ирэн кивает, явно довольная, и он уходит. Интересно, где мы. Мы ехали примерно пять часов на юг.

— Дело в том, Ева… — Она понижает голос. Её улыбка одновременно мечтательная и угрожающая. — Я могу просто не суметь тебе помочь. Если ты откажешься от своего первородства и не позволишь мне возвысить тебя до того символа, которым ты должна быть… мне придётся сделать из тебя мученицу.

Она бросает взгляд на мою руку — туда, где имплантирован трекер. Я делаю вид, что не замечаю блеска в её глазах.

***

Мои глаза расширяются, когда я вижу, какое оружие они накопили, и это уже не пример актёрской игры высшего класса. К огнестрельному оружию я была готова, но не к взрывчатке.

Очевидно, всё это готовилось давно. Когда наступает ночь, я притворяюсь спящей и улавливаю обрывки разговоров, витающие вокруг. Они почти готовы нанести удар, а моё присутствие — лишь возможность ускорить события.

У нас мало времени, но…

…этот трекер? Они видят её местоположение, наверняка уже в пути…

…идеальная ситуация, но нужно спешить…

…он может и не прийти. В конце концов, он оставил её одну у границы — не поступок человека, которому не всё равно.

…чепуха. Он поставил охранять её своего заместителя. Женщину. Она облажалась.

…он очень привязан к девчонке…

Бедный Коэн, наверное, уже сточил зубы от скрежета. Интересно, успел ли он уже назвать Аманду «яйцами» — просто за то, что она поддержала меня в этом плане. Интересно, сокращает ли всё это ему жизнь на пару лет. И станет ли ему легче, когда я вернусь на Юго-Запад. С глаз долой — из сердца вон никогда не было нашей историей, но, возможно, незнание того, в опасности ли я, пощадит слизистую его пищевода?

Мне стоит поговорить с Йормой. Убедиться, что рядом с Коэном есть кто-то, кто о нём позаботится, даже если я не смогу.

— Ева, — окликает голос, и мои глаза распахиваются. Это человеческий мужчина, в руке у него что-то острое. — Прости. Это не будет больно.

Я отключаюсь, не успев задуматься, что именно он имеет в виду.

***

Следующий момент осознания наступает глубокой ночью. Я одурманена и дезориентирована, в том же убежище, где уснула. Только теперь там уже не кипит жизнь.

Только я и двое человеческих охранников.

Плечо, где был трекер, болит, как открытая рана. Засохшая кровь липнет к бицепсу, собирается в сгибе локтя.

И именно тогда я понимаю, что, возможно, недооценила Айрин.

Глава 37

Она — маленькая волчица. Кремово-белая, с такими же тёмно-карими глазами, как и в человеческом облике, и бледно-жёлтыми ушами — слишком большими для её тела и более заострёнными, чем у большинства. На её пушистом хвосте и изящной мордочке есть несколько светлых отметин, делающих её совершенно уникальной. Такая красивая, что он думает: если бы это было последнее, что он увидит в жизни, он бы не возражал. Совсем.

Они забрали мой трекер и бросили меня, и это совсем не так, как я представляла себе развитие событий. Айрин должна понимать, что Северо-Запад заметит: устройство больше не прикреплено к моему телу, а это может означать сразу несколько вещей. В лучшем случае она осознаёт, что что-то не так, и решила проявить осторожность. В худшем — она точно знает наш план и предпочла использовать менее ценную приманку, снабдить её моим трекером и позволить ей стать случайной жертвой драки, которая вот-вот разразится.

Её — потому что я не хочу верить, что Айрин способна пожертвовать одним из Избранных. Как только я окончательно прихожу в себя, я начинаю кричать в кляп. Извиваюсь. Устраиваю сцену. Один из охранников — мужчина с седыми волосами и длинной бородой — несколько минут наблюдает за мной. Потом вздыхает, подходит ближе и освобождает мне рот.

— Что такое?

Фраза «Куда, блять, они делись?» идеально подошла бы для начала разговора, но я ограничиваюсь более скромным:

— Мне нужно в туалет.

Это даже не ложь. Он и более молодой охранник переглядываются.

— Ну… иди.

— Куда?

Они выглядят растерянными.

— Вы хотите, чтобы я просто обоссалась?

— Ну… да.

Я подумываю разыграть карту «Ты вообще знаешь, кто мой отец?», но решаю действовать тоньше.

— Айрин позволила бы мне сохранить достоинство. — Очень изящно, как по мне.

— Правда? — Борода сомневается. Он бросает взгляд на пистолет у своей правой руки, потом — на молодого, который явно не главный. В отличие от Бороды, тот выглядит по-настоящему напуганным перспективой оказаться в чёрном списке Айрин.

— Возможно. Но я достаточно смотрел телевизор, чтобы знать, чем всегда заканчивается сценарий «отвести её в туалет и развязать на секундочку».

— Да неужели?

Он кивает, гордый своей прозорливостью. Я вздыхаю.

— Ладно, слушайте. Не развязывайте меня. Даже не выводите наружу. Как насчёт того, чтобы просто спустить с меня штаны и бельё, чтобы мне не пришлось сидеть в собственной моче в обозримом будущем? Ваш напарник может держать меня под прицелом, чтобы я ничего не выкинула. Хотя я и так не могу — у меня связаны и руки, и ноги.

Борода всё обдумывает, не находит возражений — и дальше всё происходит довольно просто. Не слишком умно с их стороны — предполагать, что мне понадобится кто-то, чтобы развязать меня. С другой стороны, они не имеют ни малейшего понятия, что я умею обращаться.

Я чувствую прилив силы, правильности, когда мои пальцы заостряются, превращаясь в когти. В облике оборотня мои запястья достаточно тонкие, чтобы я могла легко извернуться и разорвать верёвки. Борода подходит ближе, чтобы помочь мне с «туалетной проблемой», и одолеть его — дело пары ударов. Как я и предполагала, его молодой напарник слишком запуган происходящим, чтобы выстрелить и убить блудное дитя Константина. Когда Борода стонет на полу, парень швыряет оружие и убегает. Я смакую восхитительную боль в костях, когда перехожу в волчью форму. Прошло слишком много времени. Слишком. Каждая клетка моего тела радостно принимает меня обратно.

Та часть моего человеческого разума, что ещё осталась, испытывает лёгкое чувство вины из-за того, что я сбила парня с ног и вывела его из строя, вспоминая слова Коэна о культе и их привычке прикрываться людьми, защищая оборотней. Немного. Но недостаточно, чтобы остановиться.

Лес — мой дом. Он манит меня. Толкает вперёд. Обнимает так, будто я достойна — и всегда буду. Я пускаюсь вслед за культом, выслеживая их по запаху, улавливая каждый след их пути. Людей, в особенности, выслеживать легко: следы шин, отпечатки обуви, случайный мусор. Они даже не пытались скрыть свой маршрут, шепчет лес. Я расскажу тебе всё, что нужно. Я приведу тебя к ним.

Я бегу рысью десять минут. Или часы. Я не чувствую времени в этом облике — только последовательности. События. Причины и следствия. Задний мозг увеличен, всё становится инстинктом, чётким и однозначным. Либо хорошо, либо плохо. Хочу или нет — нет, друг или враг. Компромиссов не существует, потому что я — неразбавленная суть самой себя. Я ничтожна. Я — голод, и любовь, и радость. Я — стая, и стая — это я.

А потом я вижу пламя. Слышу крики и выстрелы. Чую дым.

Мой волчий разум не понимает. Он видит лишь хаос и боль, адреналин и ярость. Я мчусь к месту боя, вырываясь из самой густой части леса. Там пожар — начавшийся на поляне и стремительно перекидывающийся на деревья. Я едва могу дышать. Жар настолько силён, что моя шерсть будто обугливается.

Уходи, кричат мне инстинкты. Уходи.

Но я замечаю Павла. Его шею почти полностью сжимают мощные челюсти другого волка — чужого, мне незнакомого. Когда Павел безуспешно пытается вырваться, я бросаюсь к нему и вонзаю клыки в уязвимый бок живота другого волка. Меня никто не учил драться в этом облике, но я всё равно знаю. Я знаю. Чужой волк умудряется сбросить меня. По меркам оборотней я не самое грозное создание, но я распушаюсь, стараясь выглядеть больше. Я рычу. Поднимаю хвост. Когда он приседает, готовясь к броску, я делаю то же самое — и вою от торжества, когда Павел застаёт его врасплох и прижимает к земле. Вокруг меня люди кричат, стреляя из оружия. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: культ подавлен и стремительно теряет позиции. И именно в этот момент я замечаю Коэна — и узнаю, что такое настоящий страх.

Он всё ещё в человеческом облике. Я рычу: Чего он, чёрт возьми, ждёт? — но он меня не слышит. В отличие от всех остальных, он бежит к источнику огня. Я срываюсь за ним, готовая вцепиться зубами ему в шею и оттащить прочь. И тут я понимаю, какова его цель.

Девушка. Человеческая девушка, которую я едва различаю сквозь пламя — кроме её рыжеватых волос. Она лежит на земле без сознания, а он пытается её спасти.

Сестра Неле.

Волны жара лижут меня, и я вижу, как Коэн исчезает в огне. Я издаю тихий скулящий звук, бегу по периметру пожара, отворачиваясь, чтобы прокашляться. Я рычу. Лаю. Жду, когда он появится снова — несколько секунд. Или лет. А потом, как последняя идиотка, я следую за ним.

Глупая, кричит мне голос. Но добавляет: Помоги! Ему!

Дышать невозможно. С разинутой пастью, свесив язык, я улавливаю его след и с облегчением подпрыгиваю, когда вижу, как он выходит из огня с другой стороны, неся на руках бессознательное тело девушки. Я бросаюсь за ним, стараясь не вдыхать дым. Коэн отбегает подальше от пламени, укладывает девушку на траву и прикладывает ухо к её рту, проверяя, жива ли она. Я трусцой направляюсь к нему — и именно тогда вижу Айрин.

Она голая и босая. Не замечает меня, потому что Коэн и девушка находятся прямо между нами. К несчастью, я почти уверена, что Коэн её тоже не видит. Он сосредоточен на том, чтобы делать сестре Неле искусственное дыхание, и ни разу не оборачивается — даже когда Айрин поднимает нечто, очень похожее на винтовку. Моя шерсть встаёт дыбом вдоль позвоночника. В одно мгновение мой страх взрывается чистой, ревущей яростью.

Только не при мне, тётушка.

Я клацаю зубами, пытаясь предупредить Коэна. Проблема в том, что он оборачивается ко мне — и мгновенно узнаёт меня, несмотря на то, что никогда не видел мою волчью форму. Я ощущаю его облегчение, радость и всё остальное, как ударную волну, проходящую сквозь меня. Но за его спиной Айрин уже целится.

Моё следующее движение — чистый первобытный инстинкт, нечто за пределами разума и мысли. Я вижу, как она корректирует дуло, и мчусь к ней со всей возможной скоростью. Я перепрыгиваю через Коэна и девушку, устремляясь к винтовке, готовая вцепиться Айрин в горло. Кто-то кричит моё имя. Ветер сносит пламя в нашу сторону. Резкий, громкий треск прокатывается по лесу.

Это — последнее, что я помню.

Глава 38

— Ты жалкий ублюдок, — вампирский голос выдергивает его из сна.

Глава 39

— Я понимаю, что это может показаться трудным решением, но так будет лучше, Коэн, — говорит ему Хавьер. Остальные члены Ассамблеи кивают — кто с большим, кто с меньшим энтузиазмом.

Ему кажется, будто земля под ногами перестала быть твёрдой.

— Не знаю, — говорит мне Аманда, когда я спрашиваю, заставят ли Коэна сложить полномочия.

— Всё не так просто, — добавляет Соул, держась к ней ближе, чем в последние несколько недель. В хижину Коэна они вошли, держась за руки — или, возможно, это была оптическая иллюзия. — Они не могут потребовать, чтобы он ушёл. У них нет такой власти. Они, типа, не наши настоящие отцы.

Аманда прожигает его взглядом.

— Зато они могут заявить, что не готовы дальше поддерживать Северо-Запад.

— Это Аннеке им сказала? Из-за того, что он поцеловал меня при ней?

— Дело не только в этом, — объясняет Йорма, отрывая взгляд от кипы бумаг толщиной с моё запястье. — Аннеке, Хавьер и Конан были рядом, когда тебя ранили. Сомнений не осталось: Коэн эмоционально скомпрометирован. Это не столько наказание провинившегося ребёнка со стороны контролирующего органа, сколько разговор взрослых о будущем стаи. Скорее всего, ему поставят ультиматум и попросят тебя покинуть ядро.

— Мне жаль. Я..

— Серена. Милая. — Соул смотрит на меня прямо. — Ты буквально приняла пулю за Альфу этой стаи. Я прошу тебя больше никогда не извиняться. И да, я возьму ещё кусок этого кофейного кекса.

Меня накрывает почти неприличное чувство вины. Я думаю об этом весь день — сквозь бесконечный поток посетителей, чьих имён едва помню, — и почти не сплю ночью.

— Прекрасно, — говорит Мизери, обмениваясь взаимно недоверчивым взглядом с Твинклсом. Ана решила, что если он хочет, то имеет право находиться в доме, и кто я такая, чтобы ей возражать? Надеюсь, Коэн не будет против того, что он окончательно переехал в его комнату. — Раз уж я здесь, можем вместе тратить время на высмеивание Альф-оборотней и палок у них в заднице.

Коэн возвращается только на следующий день после обеда — в тот момент, когда Ана с Амандой находятся в местном аэропорту и ждут посадки Лоу. Мизери спит в гардеробной Коэна, и я едва не наступаю на неё, когда иду стащить очередной его худи. Очевидно, дело было не только в течке — именно он и сделал меня к ним так неравнодушной. И тут, пока я готовлю тост, чтобы утолить свой новообретённый, зверский аппетит, мне в голову приходит блестящая идея.

Гардеробная — просто идеальное место для укрытия. Я уже вижу, как спокойно всё это обсуждаю с Коэном. Я могла бы жить у тебя под кроватью. Ты слышал о концепции «грязного маленького секрета»? Давайте будем честны — в последнее время мне не особо нравится тусоваться с людьми.

Я нажимаю на рычаг тостера. Он не фиксируется.

Я могла бы прятаться там вместе с Твинклсом. Мы бы делили вкусные косточки.

Эпилог

Ему удаётся держать себя в руках чуть больше шести недель.

Если говорить о подвигах, то этот — по-настоящему геркулесовский: настолько изнурительный, настолько требовательный, что Коэн уверен — он искупает каждую дерьмовую вещь, которую тот когда-либо натворил в своей жалкой, сомнительной жизни. Он способен контролировать инстинкты и отказывать себе в единственном, чего хочет с всепоглощающей, яростной, сокрушительной страстью. Уже одно это, если больше ничего, гарантирует ему место в его персональной версии волчьего рая.

А для этого рая, как он понял, нужно всего одно: Серена.

— Тебе ещё не скучно? — спрашивает она примерно через месяц после того, как окончательно переехала к нему.

Вопрос абсурдный. И всё же — в рациональном, отстранённом смысле — Коэн понимает, что она имеет в виду.

Начало у них было непростое. Почти-убийства, похищения и всякая прочая хрень. Медицинские страхи. То, что ему снова и снова приходилось отталкивать её, даже когда дистанция рвала его на части. Проще говоря, первые месяцы были очень насыщенными. По сравнению с этим последние недели — поразительно спокойные.

Они просыпаются утром. Он уходит на работу. Она занимается своей — удалённо, на Каролину, что-то связанное с деньгами или акциями, что каждый день напоминает Коэну, насколько она умнее его, и наполняет его тёплой, одуревшей от любви гордостью. Он возвращается домой. Конец.

Если смотреть поверхностно, это и правда может показаться скучным. Но в трещинах их повседневного ритма скрыто столько всего, что Коэн не может представить, чтобы время рядом с ней когда-нибудь было для него чем-то меньшим, чем захватывающим. Не то чтобы он признался в этом кому-то живому, но он просто чертовски… влюблён. Да, именно так.

То, как её приходится выманивать из постели чаем и поцелуями. Её неприкрытая радость от исследования каждого уголка их территории. То, что любое самое обыденное действие рядом с ней кажется новым, мерцающим, волшебным.

Да, это обычные вещи. Скучные — наверное. Она сидит в его мастерской и разгадывает кроссворды, пока он мастерит ей ещё чёртовы стулья. Заставляет его купить телевизор и вынуждает смотреть дурацкие человеческие фильмы, на которых выросла, и это совершенно неправдоподобно — чтобы близнецы вернулись из лагеря, поменявшись местами, а родители не заметили этого сразу по запаху. Она болтает, бормочет себе под нос, рассказывает ему всё подряд — смешное и серьёзное, важное и пустяковое, — и чем больше она говорит, тем сильнее ему хочется просто слушать. Она просит сыграть ей на пианино, и он находит ноты Баха. Она хочет бегать — и тогда он ведёт её в свои любимые места, глубоко в чрево леса. Она готовит — и это… он чертовски везуч. Особенно потому, что когда ей не хочется готовить, когда он охотится для неё на мелкую дичь и кладёт добычу у её ног, виляя хвостом и вывалив язык в ожидании похвалы, она всё равно выглядит довольной, счастливой, гордой им. Альфа-инстинкт обычно не нуждается во внешнем одобрении, но Серена… она ощущается как ещё одна его часть.

Его сердце — в другом теле.

— Тебе скучно? — спрашивает он её вместо ответа.

Они сидят на крыльце, и она вычёсывает волкопса какой-то щёткой от линьки, купленной онлайн. На нём теперь ошейник с блестящим сердечком, на котором сверкающе написано: Твинклс. Коэн всё ждёт, что увидит в глазах зверя предательство, но тот, кажется, искренне счастлив быть одомашненным и разукрашенным.

Коэн понимает это чувство.

— Нет, — говорит Серена. — Нет. Мне не скучно. Это всё, о чём я когда-либо… Просто ты Альфа. Может, тебе нужны приключения?

Для него это и есть приключение. Это. Они. Просыпаться каждое утро и гадать, переживёт ли он силу своих чувств к ней. Кажется маловероятным — и всё же он каждый раз доживает до ночи.

— Мне хорошо, — просто говорит он.

— Ладно. Если тебе не в тягость. — Ещё одно движение щёткой. — Вся эта скучная, почти семейная рутина. — Она суетливо прикусывает нижнюю губу. Она так чарующе красива, что иногда Коэн теряет ощущение времени и пространства. Иногда ему хочется зарычать на других людей за то, что они на неё смотрят. С этим придётся что-то делать. — Если ты не передумаешь, — добавляет она.

Коэн не сразу понимает, о чём речь — слишком увлечён мягким изгибом её шеи, когда она убирает волосы за изящную раковину уха. Он уже собирается спросить: передумать насчёт чего? — когда до него доходит. Он забирает у неё щётку и усаживает её к себе на колени. Чтобы поцеловать её самым нескучным способом, на какой только способен.

Он хотел этого с самой первой минуты, как увидел её в гостиной Лоу — на коленях, принимающую объятие Аны, с заколотыми волосами и печальным выражением лица. То есть он хотел этого давно. Но сейчас — он ноет от желания. Его буквально зудит.

Ему это, возможно, даже нужно.

— Она может не знать, что это вообще существует, — говорит Соул после того, как Коэн едва не ломает ему позвоночник во время шуточной возни.

— Она знает, — бурчит Коэн.

— Откуда ты так…

— Я ей сказал.

— Ты сказал ей, что такое брачный укус? — спрашивает Аманда, как всегда раздражающе проницательная. — Или ты сказал, что конкретно хочешь укусить её, чтобы наконец запечатать брачный ритуал, и что сдерживаться сводит тебя с ума?

Коэн мрачно смотрит на неё.

— Она, мать вашу, была человеком ещё три часа назад. Прилично — дать ей привыкнуть к тому, что она оборотень, прежде чем я изуродую её своими челюстями-мясорубками и оставлю шрам ради собственного удовольствия.

— Значит, первое? — понимающе ухмыляется Аманда. — Ты объяснил ей, какое невероятное спокойствие тебе принесёт укус?

— И как это не будет давлением?

— Дело в том, — замечает Соул, — что я понимаю желание дать ей пространство, но пока ты её не укусишь, ты будешь угрюмым, раздражительным и колючим. Готов поспорить, Серене это тоже не очень нравится.

— Да брось, Соул, будь реалистом, — фыркает Аманда. — Коэн колючий с нами, не с ней.

Это правда. Потому что с Сереной он в отличном настроении. С ней — она его. И неважно, что он ещё не укусил её, потому что её мягкое горло всего в нескольких сантиметрах, потому что она пахнет так, словно ей больше никто не нужен, кроме него, потому что у неё есть невыразимая способность превращать его в существо терпения, блаженства и покоя.

Проблемы… ну, в основном проблемы возникают, когда её нет рядом. Например, через шесть недель после всей этой истории с Избранными. Когда он на человеческой территории в трёхдневной рабочей поездке. Формально — чтобы помочь людям решить, что делать с кучкой ещё не «перепрограммированных» сектантов, которых Северо-Запад только что сдал властям. Коэн уже на грани того, чтобы спросить Лоу и Мэдди, какого чёрта ему вообще пришлось тащиться сюда ради дел, которые больше не имеют никакого отношения к его стае.

Пока терпение не заканчивается, и он рычит:

— Какого хрена я вообще приехал сюда, чтобы влезать в дела, которые больше ни черта не связаны с моей долбаной стаей? Мне плевать на людей. Дайте им терапию, отправьте гнить на дне канавы или посадите на круиз «всё включено» — просто не впутывайте меня.

Бровь Мэдди приподнимается.

— Я думала, вам будет важно лично увидеть, как людей, пытавшихся вторгнуться на вашу территорию, привлекают к ответственности.

Лоу фыркает, и Коэн бросает на него взгляд только попробуй.

Лоу, к сожалению, пробует.

— Он теперь с парой.

— Я слышала, — улыбается Мэдди. — Надеюсь, вы с Сереной очень счастливы.

— В данный момент я, мать вашу, очень несчастлив.

Потому что он здесь, а Серена — где-то ещё. Месяцы, проведённые вдали от неё раньше, были невыносимы, но Коэн по-дурацки решил, что они научили его переносить разлуку. Похоже, это было заблуждением. Он считает часы и минуты. Чует тени её запаха в местах, где она никогда не бывала. Он не беспокойный человек. Так какого чёрта у него всё время дёргается нога?

Не помогает и то, что она не выходит на связь чаще. Он отказывается становиться тем, кто каждые десять минут шлёт сообщения с сердечками, но, боже мой, не может ли Серена взять на себя роль нуждающейся? Не может ли она взорвать ему телефон?

— И как недавнее спаривание Коэна связано с его отсутствием интереса к отношениям оборотней-людей? — спрашивает Мэдди у Лоу, словно Коэна нет в комнате.

— Косвенно. Он скучает по Серене. Долго заниматься чем-то, что не она, не может.

— Для него это долгая поездка?

— Нет. Два дня.

— Два и три четверти, — мрачно бормочет Коэн.

Мэдди его игнорирует.

— Поэтому он каждые две минуты проверяет телефон?

— Да, — говорит Лоу, одновременно с тем как Коэн угрюмо бурчит:

— У меня зависимость от «Тетриса».

— Это сложно, — продолжает Лоу. — Быть вдали от своей пары. На многих уровнях. И чем свежее спаривание, тем тяжелее расстояние.

Он выглядит так, будто знает это по личному опыту.

— Со временем становится легче? — спрашивает Мэдди.

Лоу морщится.

— Насколько я знаю — нет. Хотя…

— Только не смей, — рычит Коэн.

Лоу снова смеет:

— Есть вещи, которые он мог бы сделать, чтобы стало легче.

— И он их не делает, потому что…?

— Твоя догадка не хуже моей..

Коэн швыряет телефон в Лоу и гордится тем, как точно попадает ему в рот.

Так что — да. Ладно. Ему придётся укусить Серену. Тогда появится осязаемый знак спаривания, всё это завершится, и инстинктивная, дикая часть его успокоится. Он будет меньше чувствовать, будто мир может взорваться от её отсутствия, меньше хотеть сбежать с ней и спрятать её в дупле дерева, оставив себе как драгоценный, прекрасный секрет. Он укусит её — альтернативы просто не существует — но сначала он даст ей время. Пространство. Возможность освоиться.

Будь чертовски терпелив, — рычит он на себя. — Ты не центр этого грёбаного мира. Она — да.

Но это похоже на пытку, когда он возвращается к ней после трёх дней (и трёх часов, и двадцати минут) разлуки. Серена с Твинклсом ждут его на крыльце хижины, но она срывается к нему ещё до того, как машина успевает замедлиться. Он боится её сбить, поэтому останавливается прямо посреди подъездной дорожки, выходит из машины и позволяет её смягчённому телу врезаться в него, когда она бросается ему в объятия.

Она тянется за поцелуем — одним, двумя, миллионом, — но она слишком маленькая и, возможно, слишком нетерпеливая, явно не продумала план, так что ему приходится подхватить её, скользнуть руками вниз и сжать её бёдра, пока она обвивает его ногами.

— Ты можешь, — говорит она между поцелуями, — никогда — поцелуй — больше не уезжать? — Поцелуй. — Типа… вообще?

Единственный ответ, на который он способен, — стон. Он вдыхает её, зарывшись носом в железу у основания её шеи. Да, конечно, он больше никогда не уедет. Он сделает даже больше: они останутся в его хижине навсегда. Заложат кирпичом все выходы. Звучит как чертовски хорошая сделка.

Ему бы хотелось хоть раз повести себя как джентльмен — занести её на руках, отдать снеки, которые он привёз для неё с человеческой территории, спросить, как прошла рабочая неделя, сказать, что он скучал по ней, и — господи, сама эта банальность звучит возмутительно притягательно. Проблема в том, что всё идёт совсем не так. Коэн редко способен держаться намеченного плана, когда дело касается Серены. Это его вина, его слабость, да, конечно, но делу не помогает и то, что её запах просто феноменален, или что теперь она пахнет им не так сильно, как в момент, когда он уезжал. Не говоря уже о том, что, оказывается, ему требуется секс в таких количествах и с такой частотой, что это… смиряет. И он не сможет отпустить её, пока не убедится, что она цела и невредима, потому что вот она, суть проблемы: он на самом деле не доверяет миру обращаться с ней правильно, если его нет рядом. Она слишком красивая.

Коэну бы хотелось уметь себя контролировать, но это не так. В его руках она податливая, диван соблазнительно горизонтальный, и по крайней мере он успевает пнуть дверь и захлопнуть её за собой, прежде чем уложить Серену и дёрнуть за её футболку с такой силой, что..

— Чёрт, — вырывается у него, когда горловина трещит.

Ему бы следовало извиниться, но теперь у него есть полный доступ к её груди, и, возможно, Вселенная всё-таки хорошее и справедливое место.

— Я думаю, — выдыхает он ей в ухо, хрипло, неровно, — тебе просто стоит начать ездить со мной в такие поездки.

Его руки дрожат. Он хочет её слишком сильно.

— Я скучала по тебе, — говорит она вместо «да», облизывая железу под его челюстью, и он даже не пытается сказать, что скучал по ней тоже, потому что это кажется до чертиков избыточным, когда он старается вдохнуть её всю.

— Серена, — выдыхает он у её виска.

Это ужасное поведение для пары — трахать свою женщину, даже не поздоровавшись, — но она извивается под ним, трение невыносимо, и он не может себя остановить. Возможно, и она тоже — и вот тогда это и происходит.

Самое судьбоносное событие в его жизни.

Почти кажется, что это её просчёт. Потому что секунду назад она целует и посасывает его железу, а в следующую — её зубы впиваются в кожу на его шее.

Удовольствие оглушающее и уничтожающее одновременно. Он не кончает в штаны, но близок к этому. Единственная причина, по которой он вообще способен удержаться, — мир останавливается. На несколько секунд он перестаёт вращаться. Коэн и Серена застывают, неподвижные, связанные её укусом, на долгие мгновения. А потом…

Потом она отстраняется. Облизывает губы — и он замечает, что они тёмные.

От его чёртовой крови.

На этот раз он всё-таки слегка кончает.

На несколько секунд глаза Серены полностью волчьи. Потом они возвращаются к человеческим — всё тот же глубокий, красивый карий цвет, в который он влюбился, — и она снова с ним, здесь, осознанная, и..

Она моргает.

— Чёрт возьми. Я… я что,?..

Да.

— Боже мой. Я тебя укусила?

Укусила. Чёрт побери, укусила. Коэн испытывает неприличную гордость. Насколько глубоко вошли её маленькие зубы. Острота её клыков. Это даже немного больно. Ладно, не совсем, но он почувствовал, как она схватила саму внутренность его души. Она владеет им. Официально.

— Прости. Я… я не хотела. Я просто… я всё время думала о тебе, и мне снились эти сны, и… я увлеклась. Твоя шея была прямо там, и… боже мой. Ты в порядке? — Она выглядит ужасно встревоженной. — Это останется? Будет шрам?

Ничто ещё не приносило Коэну такой радости, как возможность ответить:

— О да.

— Ты уверен?

У него почти нет опыта, но… лучше бы да. Он надеется, что шрам будет искривлённым. От облегчения. Красивым в своём уродстве. Он надеется, что это будет сплетение толстых, рельефных линий, которые невозможно не заметить. Он её. Всегда был, но теперь она заявила на него права, и он будет тыкать этим всем в лицо, пока его не будут умолять прекратить — и даже тогда не прекратит. Наоборот, он будет просить ещё один. На запястье, может быть, чтобы смотреть на него каждую секунду каждого дня. На оба запястья. Почему бы и нет? Сколько брачных шрамов — это слишком много? Честно говоря, тот, кто сказал, что «меньше — значит больше», был..

— Прости. Наверное, мне стоило спросить, если..

Из его горла вырывается глубокий звук. Нет. В этом не было никакой необходимости. Мысль настолько нелепая, что он решает сосредоточиться на чём-нибудь другом. Например, на том, чтобы снять с неё штаны.

— Коэн? Ты правда не против того, что я это сделала?

Он оглушён. Переполнен — в самом лучшем смысле. Он искренне не знает, как объяснить ей, что никогда в жизни не был более возбуждён, счастлив и уверен в существовании доброжелательного Бога, чем сейчас.

— Да, — хрипит он.

— Хорошо. Ладно. Я… хорошо.

По его горлу стекает немного крови — она изрядно покромсала его железу. Он чувствует, как она выгибается, чтобы слизать её, и..

Совершенство. Его пара идеальна. Он, разумеется, уничтожит любого, кто попытается отнять её у него. Она улыбается ему и, когда спрашивает:

— А можно, если я…?

Он останавливается — на полпути к тому, чтобы войти в неё, — и поднимает взгляд. Ждёт её просьбу, какой бы она ни была, хотя уже знает, что ответ будет «да». Он никогда ей ни в чём не отказывал. Пытался — и всегда, всегда терпел поражение.

— Да?

— Если ты… — она слегка краснеет. Её милые розовые щёки — такой странный, чёртов цвет, и всё же такой чарующий.

— Что?

— Эм… ты, может быть, тоже хочешь меня укусить?

В этот момент Коэн на минуту теряет сознание. По крайней мере, ему так кажется. В глазах темнеет, звуки отступают. Он висит в пустоте. А потом, когда он приходит в себя, она всё ещё мягкая под ним и, очевидно, продолжает свою маленькую речь:

— …я ведь укусила тебя, так что было бы, ну, справедливо. И ты говорил несколько недель назад, что тоже хочешь меня укусить…

Щёки — теперь, когда зрение вернулось, он видит, что они стали ещё розовее. Кажется, он может кончить снова, просто глядя на них. И тут до него доходит настоящий смысл её слов.

— Ты попросила меня тебя укусить, — выдыхает он.

Она быстро кивает.

— Брачный укус.

Ещё кивок.

— Мой.

Кивок.

— Тебя.

— Ты больше к этому не возвращался. Я думала, может, это из-за меня, или..

— Я, блять… — из глубины его груди поднимается низкий, рычащий, невыразимый звук. Коэн и не знал, что способен на такое. — Я давал тебе пространство.

Она хмурится.

— Что?

— Я был терпеливым, внимательным, уважительным, ненавязчивым, уступчивым партнёром. Я пытался..

— Коэн, ты самый навязчивый партнёр на свете. Ты не перестаёшь пялиться на меня, когда мы в одной комнате, ты будишь меня посреди ночи ради секса, ты постоянно рвёшь мне одежду, и ты хочешь быть со мной каждую секунду, когда не занят делами стаи. Ты не из тех, кто умеет «давать пространство», и..

— Я стараюсь. Я мог бы быть куда хуже, чёрт возьми.

— …и я не жалуюсь, потому что не хотела бы тебя никаким другим.

Он сглатывает, сжимает челюсть.

— Ты через многое прошла. А я очень стараюсь выглядеть более… развитым, чем я есть на самом деле.

Она смотрит на него с таким сочувствием, что он понимает, насколько жалко провалился.

— Я предполагал, — продолжает он, — что ты не хочешь, чтобы я разорвал тебе кожу, заставил тебя кровоточить и оставил шрам исключительно ради собственного сексуального удовольствия, и..

— Коэн. Любовь моя. — Она поднимает руку и обхватывает его лицо. Она явно сдерживает смех. — Не мог бы ты, пожалуйста, разорвать мне кожу, заставить меня кровоточить и оставить шрам исключительно ради собственного сексуального удо..

С той силой, с которой он переворачивает Серену на живот, нет ничего «развитого». Как и в том, как он тянет её за густые волосы на затылке. Просто дело в том, что они мешают. Как и её бельё — а значит, его нужно сорвать, и..

Ладно. Возможно, у Серены есть своя правда.

Коэн входит в неё быстро, возможно, слишком глубоко и слишком рано — без времени на привыкание, — но она выдерживает всё, что он ей даёт. Он слышит её вздох и немного возвращает себе контроль, пытаясь двигаться медленно, неторопливо, более-менее справляясь. Его узел уже пульсирует, начинает набухать, упираясь в тугие стенки её киски. Внутри она тёплая, сияющая жаром.

Он умер бы за неё. И убил бы за неё. Но важнее — он будет жить ради неё. Она станет смыслом каждой секунды каждого его дня.

— Я сделаю это, — говорит он, проводя языком по её позвоночнику, как обещание.

Она уже кивает, выгибаясь навстречу, и когда он раскрывает рот, кожа её железы мягкая под его языком, под скольжением зубов.

— Я помечу тебя, — говорит он ей, потому что именно в этом суть, и он хочет, чтобы она это поняла.

Она не отвечает. Но он чувствует, как её накрывает, как она сжимается вокруг его растущего узла. Когда ждать больше невозможно, его зубы впиваются в её податливую плоть. Металлический привкус её крови сильный и сладкий.

На вкус, думает Коэн, это именно то, каким должно быть «навсегда».

Благодарности

Для начала я хочу выразить признательность Джеймсу Кэмерону: спасибо вам, сэр, за то, что вы взяли в руки Battle Angel Alita и изменили ход истории.

Во-вторых (хотя на самом деле — в-первых), спасибо каждому из вас, кто прочитал Bride. Эта книга стала отходом от моих предыдущих работ и своего рода риском. Когда я её писала, я точно знала, что хочу подарить Серене по-настоящему заслуженный счастливый конец, и именно ваша поддержка сделала Mate возможной. Ещё раз спасибо за то, что приняли узел.

Как всегда, огромная благодарность: Тхао Ле, моему агенту; Саре Блюменсток, моему редактору, и Лиз Селлерс, её ассистентке (а также Синди Хванг, её маме-редактору); Кристин Чиполле, Таре О’Коннор, Бриджет О’Тул и Ким-Салине Ай — за маркетинг и продвижение; Дженнифер Майерс, моему продакшн-редактору; Кристин Легон, моему управляющему редактору; Дженис Ли, моему корректору; моему вычитчику; Мегхе Джайн, моему «холодному» читателю; Дэниелу Браунту, дизайнеру внутреннего оформления; lilithsaur — за лучшую иллюстрацию для обложки; и Вики Чу — за дизайн обложки.

Также моя вечная благодарность Клэр — за то, что была моим консультантом по культам. Джен — за то, что заставила меня написать «кусачий» эпилог. Элисон, Бекке, Кристине, Данелл, Лорен, Лесли, Паоле, Стефани и Сьюзан — за то, что мгновенно уловили ситуацию с грудью на ужине Meet Cute. Моей семье и всем людям, которых мне посчастливилось называть друзьями.

И, прежде всего: спасибо вам, доктор Джеймс Фрэнсис Кэмерон. Мир стал лучше благодаря вам.

Об авторе

Джастин Мёрфи, Out of the Attic Photography

АЛИ ХЕЙЗЕЛВУД — автор бестселлеров № 1 по версии New York Times, включая Bride и The Love Hypothesis, а также автор рецензируемых научных статей о работе мозга, в которых никто ни с кем не целуется, а «долго и счастливо» случается далеко не всегда. Родом из Италии, она жила в Германии и Японии, прежде чем переехать в США, чтобы получить степень PhD по нейронаукам. Когда Али не работает, её можно застать за вязанием крючком, поеданием кейк-попсов или просмотром научно-фантастических фильмов в компании трёх её кошачьих повелителей (и мужа, который ведёт себя чуть менее по-кошачьи).