Москва, 12.5.1957

Дорогой Геннадий!

Мне очень приятно было получить такой лестный отзыв от одного из читателей.^{5} Боюсь, однако, что ты преувеличиваешь мои достоинства. В Москве я считаюсь рядовым второстепенным писателем, отнюдь не классиком.

Ты хочешь стать автором научно-фантастических произведений. Это хорошо. Фантастика — нужный жанр, а желающих писать в нем — мало. И хорошо, что ты понимаешь, что прежде всего и долго еще тебе нужно учиться.

Когда мне было 14 лет, я тоже писал стихи, хотя и не был известен в Московской области, как поэт. Тогда же я написал первую свою научно-фантастическую повесть, которая нигде не напечатана и вероятно не пригодна для печати. Уже в то время я надеялся стать писателем, но решил ни в коем случае не поступать в Литературный институт.

Дело в том, что литературное образование дает умение писать, умение оформить мысли, но не дает самих мыслей. А ведь каждый писатель прежде всего должен сообщить читателю что-то всем интересное и только им, писателем, замеченное: наблюдения, мысли, умозаключения о жизни, людях, науке. Эти собственные мысли труднее всего собрать тому, кто связал свою жизнь с чужими книгами.

Писателю лучше работать в колхозе, на заводе, на стройке, в школе — там, где есть уйма непочатого материала. Тогда в литературу он приходит с самостоятельным багажом. Писателю-фантасту лучше быть научным работником, инженером, геологом, врачом, химиком. Имея высшее образование, легче размышлять о судьбах науки.

Сам я по образованию инженер-строитель. Пишу я, как вы знаете, не только о строительном деле, но техническое образование помогает мне писать. Я без трепета смотрю на интегралы и способен разобраться в специальных статьях и по физике, и по медицине.

Конечно, мой путь не обязательный. Образование можно заменить самообразованием, но это куда труднее. И жизненный опыт можно заменить наблюдениями и расспросами, но получается это куда хуже.

Итак, первая твоя задача: прежде, чем стать фантастом, быть кем-то еще в жизни. Учиться писать, а прежде всего — о чём писать.

Желаю успеха.

Г. Гуревич

Комарово, 28.X.1957

Дорогой Геннадий!

Позавчера получил из Москвы твое «Утро»^{7} и письма, и сегодня спешу ответить. Я, видишь ли, с июля не живу в Москве. Поэтому и «Утро», и письма лежали, пока мне их не догадались переслать в Комарово, под Ленинградом, в Дом творчества, где я сейчас нахожусь.

По поводу твоего «Утра». Это, несомненно, свидетельство твоей одаренности. Юноше 14 лет написать так! Есть и размах, и настроение, и несколько хорошо, в ефремовской манере, написанных сцен (напр., пляска девушек). Язык в общем хорош, хотя слишком гладок, по-ученически, извини меня. Желательно, чтобы ты уладил некоторые свои разногласия с грамматикой и орфографией, тем более удивительные, что пишешь-то ты вполне грамотно. Нельзя писать «женьщина», «коллона», «меллодия». Требуется так же ставить мягкий знак в глаголах, которые отвечают на вопрос «что делать?», «что будет делаться?». Тут у тебя просчет. А по существу дела боюсь, что «Снежное утро» будет трудно устроить. Может быть в «Сибирских огнях». Или в каких местных изданиях. Честно говоря, я не нашел в этой короткой повести что-либо такого оригинального, что не приходилось мне видеть у Тана-Богораза («Жертвы Дракона», «Семь племен» и др.), у Нелсена (если не ошибаюсь, тоже о людях ледникового периода), у Рони, у Уэллса, у Джека Лондона и т. д. Лучшее на эту тему (утро человечества), по-моему, у писателя-этнографа Тана, а также у Нелсена. Читал ли ты их?

Если бы ты с таким же старанием написал о себе, о своей работе, стремлениях, мечтаниях, срывах и удачах (вкрапляя, ежели тебе желательно, куски «Утра», как фантазию молодого археолога, его размышления во время раскопок), это было бы совсем другое дело. И поверь, получилось бы еще лучше, значительно лучше. Почему ты не хочешь последовать моему совету, ведь я давно пишу тебе об этом. Ты какой-то страшно загорающийся, и бросаешься сломя голову в непроверенные предприятия. Хочется быть палеонтологом? Отлично. Готовься, сдавай экзамены и учись. Стипендию дадут. Да еще подработаешь летом и, кроме того, будешь писать о себе, о своих товарищах, своей работе. Так и вырастет из тебя писатель. И, если не разбалуешься, я уверен, вырастет из тебя хороший писатель. Очень эмоциональный, образно мыслящий, со своей творческой индивидуальностью и своим почерком. Пиши о том, что видел, пережил и не замахивайся раньше времени на темы мировые. Уж если серьезно готовиться (вот он, мягкий знак) к деятельности писателя-палеонтолога, пройди период ученичества. Подумай, тебе совсем немного лет, а впереди ещё лет сорок— пятьдесят. Распределяй свои усилия равномерно. Не спеши. Не придумывай несуществующих названий, подобно Ефремову. Что приличествует ему, то тебе пока… не по росту. Если бы я не думал о тебе хорошо, я бы решил, что ты позируешь перед самим собой.

Мой совет: готовься в институт, работай в газете^{8} (не отталкивай, не презирай ее). Не суетись, не расслабляйся. Из юношей делаются взрослые. Если теперь писать рассказы, пиши их для себя — не в печать. Пока. Там будет видно. Через год ты поразишься результатам. Очень важно уметь писать для себя! Времени у тебя впереди уйма. Спеши медленно. Я пишу тебе по-взрослому — всерьез и желая тебе добра. Так это и прими.

Желаю успеха

Платов.

Москва, 4.IV.1958

Дорогой Геннадий!

Одновременно посылаю книжку Немцова. Я не поклонник этого писателя, но… ничего другого — пока — для посылки Вам нет.

Писать, конечно, продолжайте^{9}, но помните: 1/ не нужно спешить, 2/ не нужно писать о том, чего хорошо не знаешь и о чем не можешь узнать, 3/ «наскоком» здесь ничего не сделаешь, нужно терпеливо работать.

Как я писал «Звено»?^{10} Очень часто спрашивают — не у меня, а «вообще»: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь. На эти вопросы нельзя ответить ТОЧНО: всегда отвечающий будет ходить «вокруг да около» и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите. Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз, раз ножницами! — Спрашивающий проделывает в точности то же самое и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передашь, а в творческой работе — «внутренние процессы», которых не знает сам «творящий», как передать словами их. Поэтому ответ всегда будет очень «формальный». Так и со «Звеном». Изд-во привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. «Ладно, говорю, напишу». И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чём писать? Питекантроп… А как его — живого — «свести» с современным человеком? И не ученым, это будет скучно… Вот я и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа^{11}. Кошка на окно — просто так, для интригующего начала («Причем тут кошка и гвоздики?») и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с «питеком»? Можно — лихорадочный бред, можно — «во сне». Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу… «Цепь мыслей»: бред больного — бред пьяного — бред отравленного… Вот оно! Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный — дело другое… Чем отравить? Всего занятнее — чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу — чем его отравить? И как видите, получилось: отрава «подходящая» во всех смыслах. А дальше… Придумывается, что могли делать «питеки», ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит всё это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в «голове», даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.), и пришлось писать ту «мазню», что в конце последней страницы.

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. МНЕ это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное — знаю, ГДЕ это искать. Остается «компоновка».

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь? Вряд ли. Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски «объекта» и возможностей его обыгрывания. Отравленный «желтыми ягодами» обязательно «бегает». И вот — ряд всяких пейзажных и иных «моментов», которые должны отразить «беготню» и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с «настроением», но концы с концами я свел. Для меня это был «эксперимент» особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело «явью», с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу ТЕХ времен, но «бегает»-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках подавно) по составу фауны и флоры, то «сработать» все это было не так уж и хитро. Конечно, зная.

Вот это-то «зная» и есть одно из двух основных условий работы: нужно ЗНАТЬ то, о чём пишешь, и нужно УМЕТЬ рассказать, то есть уметь «видеть» описываемое и уметь передать это своими словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то, и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и ОПЫТ. Способности — сами собой, но некоторые «средние» способности есть почти у каждого, а вот Пушкины и Алексеи Толстые — великие редкости, и по ним равнять не приходится. Чтобы ЗНАТЬ — нужно учиться (всячески: и по книгам и «по жизни»), чтобы УМЕТЬ — нужно упражняться. И то, и другое — время и время. Правда, я не «упражнялся»: первая написанная мною книга пошла в печать, и я сразу «встал на ноги» как писатель и начал писать «по заказу»: на темы, предложенные изд-вом. И вот уже много лет я не придумываю темы: мне тему дает редакция. И это не от лени или недостатка фантазии. Изд-ву нужна книга на определенную тему, вот оно и ищет автора. Просит меня… Что ж, всякая тема интересна, а если она «чужая», то тем интереснее: справиться с «чужим» (не по своей специальности) материалом.

Всё это выглядит легко и просто на бумаге. В жизни же, да для НАЧИНАЮЩЕГО оно несравненно сложнее…

Оба Ваших письма от 19 и 28.III получил. Наши письма встретились в пути, поэтому я не стал отвечать на Ваше письмо от 19.III.

Насчет морского леопарда и его сердец Шеклтон что-то напутал. Да Вы и сами должны понимать, что ДВА сердца, если и возможны, то лишь как редчайшее уродство и вряд ли обладатель их проживет долго.

Сказать, какие основные задачи у современной биологии, очень трудно: что считать основным? Сейчас усиленно работают в области изучения влияния излучения («атомки») и радиационной генетики («лучевой болезни и ее проявления в развитии зародыша»), но это — «модный вопрос», а не «основная задача».

Ну, лист кончился. Привет.

Н. Плавильщиков.

Москва, 1.XI.58

Здравствуй, Гена!

Большое спасибо за книги — ты прислал больше, чем обещал, очень тебе благодарен. Сразу никак не мог собраться написать тебе, а потом умудрился потерять твой адрес — сегодня нашёл его в бумагах и решил, наконец, ответить. Так что, прости, что так долго не мог написать.

Ты спрашиваешь относительно экспедиции. Мы работали до 18/IX, так что после твоего отъезда прошёл ровно месяц. И сделано было ещё очень много — жаль, право, что ты не был до конца, это было бы тебе интересно и полезно. Через 2 дня после твоего отъезда нашли второго лабиринтодонта^{12} — опять череп. Но шампанского нам за него уже не поставили… Находки вообще продолжались до самого конца — и в последний день работы бульдозера^{13}, 11/IX, он выкопал нам огромную превосходной сохранности лопатку, кусок черепа какой-то новой формы и множество других костей. В общем, костеносный слой ещё очень далеко не выработан — П. К.^{14} считает, что материала хватило бы ещё на год работы двух бульдозеров.

А выкопано было немало — раскопка достигла к концу работ глубины около 10 м. при общей площади что-нибудь около 2000 кв. м. — цифры весьма солидные. Всего взято 49 монолитов (ты, кажется, уехал на 37-м), отправлено в Москву свыше 60 ящиков с коллекциями и пирогами — результаты просто замечательные. М. Ф.^{15} уже после твоего отъезда почти совсем отпрепарировала огромный череп, который, помнишь, мы раскопали в ближайшей к лесу траншее, в большом скоплении (скопление А). Череп очень странный, с 4 костными выростами, скошенными назад теменными костями и круто загнутый вниз и вперёд, под череп, затылком. Животное было, вероятно, травоядное, череп огромный и интересный. Это тоже какой-то дейноцефал^{16}.

Вскоре после твоего отъезда у нас — и уже до конца — испортилась погода. Сильно похолодало, а уже 15/IX выпал снег. В лагере постоянно горел посредине огромный костёр, в котором жгли всякий мусор — а в самом конце сожгли добрую половину сарая, стол и прочие принадлежности лагеря, вплоть до обрывков толя.

Много возились с отправкой в Москву материала — сделали в Верещагино^{17} 6 рейсов, и каждый раз машина была загружена до предела. Экспедиция была, конечно, исключительная по количеству и качеству собранного материала.

Вот коротко, собственно, и всё. Сейчас уже для меня снова началась обычная городская жизнь — занятия и всё прочее.

«Россию во мгле» я достал — в Москве её было довольно много, книга прекрасная. Недавно удалось приобрести 2 тома Уэллса издания 1930 года — правда, сорвали с меня за них 50 рублей. Но в них редкостные вещи: «Остров доктора Моро», «Сон Сарака» (утопический и одновременно бытовой роман типа «Тоно-Бэнге»), «Люди как боги», «Чудесное посещение» и много очень редких рассказов: «Из окна», «Торжество таксидермии», «50 тысяч лет назад», «Странная орхидея», «Человек из племени Порро», «Красная комната» «Морские пираты», и много других. Теперь у меня неплохое собрание Уэллса — не мог упустить случая похвалиться.

Ну, кончаю.

Всего хорошего.

Н. И.

24.II.1959

Здравствуй, Гена!

Конечно, пришли мне свои произведения, новые, которые ты сам считаешь «сильными». Я с удовольствием прочту и сразу же отвечу.

Главное — пиши о жизни и выдумывай о жизни. Опыта у тебя жизненного ещё маловато. Потому не замахивайся на очень большое. Выбирай тему поближе к себе, из себя. Знаешь ли ты, чем особенно силён Уэллс? Тем, что он весь фантастический мир пропускал через себя. Он был великолепным фантазёром-реалистом (хотя, конечно, слабеньким политиком). Читал ли ты его реалистические, без примеси фантастики, произведения, например, «Мистер Полли», «Колёса фортуны»? Четко выписанные характеры, отличный язык. Недаром Уэллс считается в Англии крупнейшим стилистом XX века. Его ставят рядом с Голсуорси.

Советую тебе также прочесть в «Юности» № 2 за этот год повесть И. Гофф «Поэтом можешь ты не быть» — о студентах Литературного института». Ты получишь там ответ на многие вопросы о литературном призвании и пр.

Ну, будь здоров!

Желаю успеха

Л. Платов.

Москва, 2 апреля 1962 г.

Дорогой Геннадий,

третьего дня посетила меня девушка с Вашим письмом — Мила Ногина. Я, к сожалению, не имел возможности уделить ей много времени; все же мы поговорили. Я не спешу отчитаться перед Вами о Ваших стихах, рассчитываем одно из них опубликовать в № 10 «Смены»^{20}, но пока еще не все ясно, потому что в редакции бесконечные перемены.

Вы спросили меня в письме насчет моего мнения о планах Вашего журнала^{21}. Мне хочется дать Вам вот какой совет: не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов. Я понимаю интерес пишущей молодежи к творчеству тех, кто по тем или иным (подчеркиваю: или иным) обстоятельствам не печатался давно. Но я рассказывал Миле о том, что Маяковский говорил о Гумилеве в ответ на восторги одного из поклонников Гумилева. Неточность Ваших вкусов и задачи видна, например, по тому, что Вы назвали Мариенгофа или Шершеневича (уж не помню кого), да, Шершеневича. Он всегда был очень плохим поэтом, мелкой литературной сошкой. Об Андрее Белом особый разговор, но мое мнение заключается в том, что советским поэтом Андрей Белый никогда не был, хотя и дожил до советской эпохи. Его творчество относится к первым десятилетиям века, к дооктябрьским бурям и противоречиям.

Мне кажется правильнее и просто нужнее, если уж Вы хотите делать журнал, вести его как один из каналов современной общественной жизни и культуры. Книга Мандельштама^{22} вот-вот выйдет. Он был незаслуженно репрессирован, и выходом этой книги восстанавливается его доброе имя, но я не думаю, что Вашим сверстникам — ученым и рабочим — окажутся близкими его стихи. Поэтам, конечно, надо знать и Белого, и Мандельштама, — это уж вопрос профессиональной учебы, если хотите. А журнал, задуманный Вами, насколько я понимаю, не для поэтов, а для читателей. Вот мы мечтаем о создании нового журнала — «Поэзия». Я думаю, что сборники «День поэзии» постепенно превратятся в такой журнал. Там будет место всевозможным публикациям. Но и там главное место должно быть уделено сегодняшней жизни поэзии. Честно говоря, мне трудно Вас понять — ищущий, вдохновленный и вдохновенный геолог вдруг заболевает детской болезнью увлечения русским декадансом и модернизмом. Две эти ипостаси несовместимы — одна из них наносная, и я уж точно знаю, что это не Ваш современный облик, а как раз вот эти самые детские болезни. Я не доктор, но мне кажется, что Вы мне верите, так поверьте и выбросьте из головы все эти прожекты.

Ваш Евг. Долматовский.

Южно-Сахалинск. 16.IV.1969

Дорогой Геннадий Мартович! Сегодня днем (16.IV) от Т. Кузнецова и Маринова слыхал про вчерашнее обсуждение^{24}.

Они тоже ничего толком не знают, ведь сами в то время в писательской организации не были. А я со вчерашнего дня лежу в постели. У меня давление повышенное.

Мне кажется, что нападки на Вас — дело организованное. Сочувствую, Геннадий Мартович, но нужно терпеть и терпеть. Издательство просто-напросто боится издавать Ваш сборник стихов. Не кажется ли Вам?

Геннадий Мартович, я, конечно, представляю Ваше нынешнее состояние. Если Вам сейчас тяжело работать над переводами^{25}, оставьте их или передайте кому-нибудь по-вашему усмотрение. Но если есть желание, продолжайте. Я очень хочу этого.

Одним словом, напишите о Вашем решении.

Всегда Ваш

Ким

Магадан, 7.VI.68

Дорогой Геннадий Мартович!

Рецензию написал^{27}. Где-то внутренне я ею недоволен. Боюсь, что не очень-то убедительно. Но Вы сами поставили меня в затруднительное положение сроками. Вчера я получил верстку Вашей книжки, а сегодня утром сел за рецензию. Времени на размышления нет. И все же надеюсь, что она поможет Вам. Не могу понять, какими соображениями руководствуются Ваши издатели, ибо стихи хорошие. Можно придираться по частностям, но право Ваше на сборник лично у меня не вызывает сомнений.

Завтра улетаю на неделю в Москву, вернусь и через десяток дней — в отпуск. Но писать Вам буду, ибо хочу знать о Ваших делах, да и вообще мне доставляет большое удовольствие переписываться с Вами. Надеюсь, что при следующей нашей встрече нам будет о чём поговорить.

Всех благ

Ваш С.

Южно-Сахалинск, 30. 12. 1968

ТЕЛЕГРАММА: Новоалександровск Строительная улица 4а кв. 8 Прашкевичу Геннадию Мартовичу Прошу зайти творческую беседу ценю вашу эрудицию талант постараюсь сделать все воможное если вы готовы служить родине дружески николай максимов^{28}.

Хабаровск, 1 марта 1968

Уважаемый Геннадий Мартович!

Мне очень приятно было получить от Вас ваши вопросы о Китае — таких писем я ещё ни разу не получал. Вас интересуют «проблемы Китая», «кит. литература» и «литература о К.», по сути дела это значит, что Вас «интересует Китай». Мне кажется, что такая страна как древний Египет, более известна нам, чем Китай: — Египет весь в прошлом, в его мумиях и пирамидах, в работах Шамполиона, в изданиях его надписей, и т. д. — всё это материалы законченные, и разве что какая-нибудь могила добавит что-то «новенькое». Египет умер, и его легко изучать. А Китай жив. Китай живёт так же, как он жил и при фараонах, и живёт так по сю пору. Египет — музей, Китай жив, и это составляет самую большую трудность для его изучения. В Китай едут визитёры, видят повсюду ласковые улыбки, — Египет всегда подтверждение того, о чём сами спрашивают, никогда не слышат никаких объяснений. Единственная страна в мире, которая прочно, наглухо изолирована: с севера стена в 4 000 км, с востока и юга — море, с запада Гималаи. Китай замкнут в своей цивилизации, которая длится уже непрерывно в течение 5000 лет минимально, причём эта цивилизация вовсе не омертвела, не превратилась в удобные для рассмотрения каменные скарабеи. Мы, как известно, происходим от обезьян, и мне иногда кажется, что в те времена, когда мы вместе с дарвинистами резвились на деревьях и качались на наших гибких хвостах — китайцы уже нашли свои шелка, овевались веерами, и писали стихи на шёлковых ширмах. Мне говорили люди, долго жившие в Китае, что они порой спрашивали сами себя: а не особые ли головы, ментальность у китайцев, так ли мы понимаем вещи, как они? Наш великий синолог о. архимандрит Иоакинф Бичурин, тома коего уже столетие хранятся в Академии наук неизданными, говорит, что китайцы имеют всё, что имеет в своём репертуаре западная цивилизация, но только на свой особый манер! Я прожил в Китае 23 года, выучился болтать по-китайски, истоптал пешком пол-Китая и после всего этого опыта едва ли смогу дать вам ответ на ваши вопросы.

Книги о Китае? — спрашиваете Вы. Но китайцы не пишут сами о себе, потому что они в самоизоляции, они не хотят давать информации, которая могла бы помочь другим. Иностранцы — особенно англичане — знают о Китае больше, чем французы, католики и американцы, но англичане не раскрывают этой «души Китая» в своей литературе, так как больше всего заинтересованы в доходах от Китая. В течение XIX века иностранцы лезли в Китай. М-р Кук, корреспондент «Таймса», в 50-х годах XIX века писал, что проблема Европы в Китае — это «каждое утро одевать сотни миллионов китайцев в штаны и куртки английских мануфактур». Не вышло! Китай сначала открыл двери перед этими коммерсантами, но, пройдя туда и пробыв там 150 лет, иностранцы встретили там нечто специально специфическое: пассивное сопротивление. Китаец вам никогда не откажет, не скажет «нет», но он и тут — на этот раз в 1945 году — сделал так, что все иностранцы ушли из Китая, оставили там дома, банки, пароходы и т. д., а любезные китайцы не приняли даже их одежды и остались облачёнными в свой синий хлопок цвета вечного неба. Уважающие покой своих могил китайцы, чтущие память жертв своих предков, в ночь новолуния весеннего месяца — крестами и памятниками русского Харбина вымостили набережную у яхт-клуба на берегу Сунгари; все могилы иностранцев выбрасывали на свалку по всем городам Китая. И Китай продолжает стоять перед миром такой же закрытый, неизвестный, многомиллионный — лично я неизменно называю цифру его населения — в 1 миллиард. Китай взял от иностранцев, от европейцев всё — от старых моторов для своих лодок, которые бегают по 200 000 км кантонских каналов, от старых шасси, на которых стоят кузова, похожие на коробочки, от термосов, которыми они заменили свои фарфоровые чайники в плетеных корзинках — и до атомной бомбы. А иностранцев в Китае всё равно больше нет!

Воевали они, китайцы, против «чужих»? Нет. Один из важнейших принципов их в международной политике — это «и-и-чжи-и»: «одним варваром свалим другого». В дневнике Ли Хун-чжана, последнего канцлера старого Китая, писанном на английском языке, я читал, как это было сделано. В конце XIX века тот же Ли Хун-чжан (награждённый даже жёлтой кофтой) затеял войну с японцами — «карликами из Тихого океана», и те влезли на полуостров Ляодун, в Восточном Китае. И Ли Хун-чжан пишет, что это он заключил договор с Россией о КВЖ-дороге, пустил русских к себе, чтобы столкнуть их с Японией. Прошло 50 лет, китайский политик спит в своём гробу, в своём последнем и вечном строго охраняемом жилище, а русские сделали то, что хотел Ли Хун-чжан — выкинули япсов^{29} из Ляодуня, а КВЖД вернули Китаю.

Все нашествия монголов и манчжуров в Китай кончались тем, к чему направлен другой основной метод Китая: метод шелковичного червя. Как шелковичный червь съедает тутовый лист — так точно Китай обходится со своими завоевателями. Нет больше манчжурских властителей в Китае — их потомки, с иероглифом в имени, значащим «великий князь» бегают рикшами по Китаю. С Осеннего восстания в 1644 (?) году и до сих пор китайцы едят сладкие лепёшки, вспоминая, как в такие лепёшки вкладывались приказы о восстании.

Вы хотите знать о величии Китая? Там есть «Сань-цзяо» — «троеверие» — буддизм, даосизм и конфуционизм, которые не спорят друг с другом. Каждому — по вкусу. Китайцы не верят в смерть — они любят жизнь — и души покойных живут «на Западе». В каждом городе Китая есть лавки — продают в них одежду, обувь, обиходные вещи, вплоть до телевизора, автомобиля и сейфа — всё из бумаги. Сжигая их в определённые дни, китаец доставляет своим покойным в «том» мире всё, что нужно для «жизни». Особенно теперь пользуются успехом транзисторы. Есть и «загробные деньги», и каждый почтительный сын может своим родителя на тот свет переводить аккуратно постоянное содержание.

Китайская литература? Есть и такая — это вся классика. Книги, издаваемые по 500 лет, пьесы в театрах, идущие по восемьсот лет. Чайная в Шанхае среди озера, где сидит старичок и наизусть читает классический роман в 240 глав — «Троецар-ствие», писанный в XIII веке, это «Шо-шу-ди» — «говорящая книга»; книга, буква — священны, я застал ещё в Китае стариков, которые по послушанию подбирали на улицах клочки бумаги с буквами и благоговейно сжигали их…

Китай необъятен по своим общественным, социальным обычаям и приёмам. Помните чеховского Ваньку Жукова, ученика сапожника? Китайский Ванька поступает к мастеру в обучение по договору между его родителями и мастером, под наблюдением обувной гильдии. Ему положены спальное место, еда, платье, баня недельная, парикмахер, небольшая зарплата. Он учится, становится подмастерьем, мастером. Жалованье ему платится малой частью, остальное копится у хозяина. Кончается срок обучения, хозяин устраивает «цинкэ» (выпуск) и произносит речь: ты — мастер, решай сам как хочешь работать: самостоятельно либо со мной? — Самостоятельно? Тогда вот тебе твои накопленные деньги — теперь ты со мной в компании. И несть предела таким обычаям, кооперации, денежным кредитным обществам и т.д.

Вообще, имейте в виду, что Китай — это единый колоссальный массив мирного человечества, воспитан в нём каждый персонально, обработан конфуцианством, одно из главных положений которого гласит: не учи других тому, чего не знаешь сам! Китай для европейца, а для нас и того пуще, дебрь сплошная, сложная, приспособленная при этом для удобной жизни. Я удивлялся, почему китайцы так толерантно относятся к живущим у них в стране иностранцам, почему они позволяли им делать всё, что хотят? И понял это, найдя у Лао-цзы в книге «Дао Де Дзинь» такое положение: «Великая страна (читай — Китай) при сношении с Малой страной (это другие страны, в том числе и Советский Союз) должна быть внизу, а малая — вверху. Тогда малая страна довольна, что она — «старший брат», а великая тем, что она великая», и т. д.

Обрываю письмо моё — оно может быть бесконечно.

Чувствуете ли Вы ту огромную дистанцию между нашей страной и Китаем? Чувствуете ли сложность, необыкновенность этой страны, которая утоляет в жар самую большую жажду — тёплой водой, выражение которой «ю гун-фу» (по-нашему: «есть у меня свободное время») по сути значит: «у меня есть время поработать», страну, где подчас круглый год снимают урожай, сея по климату и сезону одни злаки за другими, где на поле своём хозяин, идя по водоподъемному колесу, вливает в свои грядки по 300 бочек воды в день. Европа должна учиться у Китая и безмерным трудом брать с него пример организации спокойной жизни…

Вот что я хотел Вам сказать на первый раз.

Вы захватили меня Вашим вопросом, когда у меня было как раз «ю гун-фу» — и вот сколько Вам написал. Теперь задавайте вопросы более конкретные. Я Вам отвечу. Из наших вопросов и ответов будет возникать книга.

Я вам пришлю свою книгу «Путь к Алмазной горе» — историю Китайской революции, — но Вы мне её верните.

Вс. Иванов.

Москва, 2 января 1968

С наступившим тебя, старик!

Я не побывал в Румынии и в Болгарии. Листья падали на московских бульварах. На скамейки. И в лужи. Это тоже было неплохо. А гонорар мне действительно не помешал бы. Особенно, если учесть, что два месяца я плаваю в медной луже.

Как ни странно, но я поступил^{30}. Честно говоря, я этого не ожидал. Ибо у меня не было и того программного минимума знаний… А на экзамене по литературе я сказал пожилому мужику:

— Гладков: Знаете… не читал и не хочу.

Он поставил мне тройной, и я пошёл, как с собственных похорон. В зачётном листе стояла подпись — Гладков.

Это был Гладков-младший, но всё-таки я поступил и вот сейчас не могу войти в колею, соответственно, ещё ни разу не раскрывал учебники и т. д. Но гимназия эта — весьма халтурное заведение. Раз в неделю «творческий» семинар. Зимой — раз в неделю вечерняя лекция. Поэты и поэтессы большей частью позорные. Девиз семинара — ни дня без строчки. И самое главное: нам, первокурсникам, достался Лева Ошанин. Нет! Ни Наровчатов и ни Мартынов не взялись за нас. Лев — хороший мужик, седой и респектабельный сноб, конечно, но не поэт. Знает много. Столького же боится. Среди ребят: двое интересных москвичей-рационалистов (Шпигов и Сергеенко). 17-летняя девочка с Украины белокурая полька — Лада Одинцова. Свой размер — «литавр». Хорошая образная система. Немного Лорки + Тычина, но интересно. Литавры не читает, а поёт. Раскололись на две группы. Всё по-школярски и уже тускло и вязко.

«Лифты» постараюсь достать. Они уже прошли. Работаю внештатником на радиостанции «Юность». По крайней мере интересней, чем в газете. Было много интересного чтива: Булгаков, Мандельштам, Ахматова, Солженицын. Подборка старого «ЛЕФа» и т. д. Из фильмов — «Мужчина и женщина». Вот такие новости. Намедни слушал Беллу. Она отошла, но чувствуется, что она съела ведро горчицы.

Такие новости.

Что касается меня, то недавно был у меня маленький переворотный момент. А поэтому… я постараюсь выбрать что-нибудь не очень стыдное и пришлю подборку. Что касается местных газет, то я только там и публиковался.

Постараюсь прислать тебе и что-нибудь интересное. Есть ли у тебя «Реквием» А. А.? И что бы ты хотел из Мандельштама? Что бы тебя ещё интересовало? Например, Камю?

Пиши. Если твой адрес не меняется, то на конверте не ставь. Мой пока верный. Это относится к поэме «стучи по дереву».

PS Я рад, что ты написал.

PPS Хотел бы почитать что-нибудь твоё.

Твой Д. Савицкий

Москва, 9.09.1969

Дорогой Геннадий!

Я очень рада за Вас. Мне было бы радостно прочитать «Столярный цех»^{35} вообще, кем бы ни был автор, а то, что написали это Вы — вдвойне приятно. Должна сказать Вам прямо: то, что Вы до сих пор писали, явно написано человеком талантливым, хотя и не всегда по-настоящему интересным. Эту повесть написал человек интересный, от нее можно вести отсчет серьёзной писательской судьбы. Это, конечно, на мой взгляд и хотела бы здесь не ошибиться. Во всяком случае отдельные главы я читала с восхищением и даже завистью…

Сережа^{36} тоже только что прочел повесть. Он говорит, что интересная, хотя находит её излишне фрагментарной, и, кажется, «Двое на острове»^{37} ему всё-таки нравится больше. Мне же представляется, что между ними бог знает какая пропасть. Словно до «Столярного цеха» человек просто жил, а теперь всё отбросил, пошел сам, и шаг сильный и уверенный.

Дай Бог и дальше так идти.

Я хочу «Столярный цех» попробовать показать в «Юность» Озеровой. Если не возьмут — подумаю, куда стоит ещё.

И еще о «Столярном цехе». Это у Вас как день рождения. Могут быть еще повести лучше, могут — хуже, но состоялся уже писатель. Поэтому отныне можете относиться к себе с большим уважением.

Всего Вам доброго, привет от Сергея.

Г.

Вологда, 25 сентября 1972 г.

Гена!

Вот и укатили веселые и какие-то безалаберно-радостные дни нашей поездки по Сибири^{38}, стали уже частью воспоминаний, и воспоминаний, надо сказать, светлых.

Я уже весь в делах, в работе, добивал свою «Оду огороду» под свежими впечатлениями поездки, и добивал, и добил, несмотря на то, что со здоровьем все ещё худо — нельзя контуженому пить и волноваться, но как же без волнений и выпивки проживешь?

Закручиваю все свои дела, а их, как всегда, куча, и мы с женой отправляемся на юг, в Сухуми набраться сил и здоровья. Я совершенно не умею отдыхать, быть без дела, забот и хлопот — вот и поучусь этому у современных рационально устроенных интеллигентов.

Посылаю тебе обещанный отрывок^{39}, он мне кажется не совсем детским, но смотри сам — не подойдет, выброси в корзину, горя мало.

Вся эта штука или, скажем, большая новелла, наверное, будет печататься в «Нашем современнике».

Начал читать книгу Жени Городецкого^{40}, прочел три главы — мне нравится, на юге дочитаю — напишу ему, а пока кланяюсь ему, геологу, попавшему на север в модельных туфлях! — а также Валерию и всем, кого я там знаю. Перестал ли Женя сипеть? Я дак все еще сиплю.

Прислал мне Н. Н. Яновский^{41} книгу о Сейфулиной, отменно изданную в «Художественной литературе», с хорошим, бодрым, очень меня порадовавшим письмом — настоящего человека, да еще глубоко культурного. Настоящего солдата трудно убить и еще труднее повалить, — когда уже местные культуртрегеры и подручные им шавки в модных галстуках и кушающие из отдельных буфетов поймут это?

Ну, низко кланяюсь Сибири! Крепко жму руку и долго буду еще жить добрыми воспоминаниями о нашей доброй поездке.

Свердловск. 31.V.1973

Уважаемый Геннадий Мартович!

За всяческой суетой вот сейчас лишь собрался, наконец, написать Вам, — извините, пожалуйста, за эту задержку!

С рукописью Вашей всё в порядке: у нас её заново прочитали, пришли к выводу, что Вы действительно очень много над нею поработали. Все наши замечания, по сути, реализованы; осталось теперь только чисто по-редакторски подготовить её в печать. Включили её в план и, более того, в рекламу будущего года; по предварительной раскидке в отделе (сдаём сейчас 11-й номер, тут хочешь не хочешь задумаешься о годе будущем) отводим под повесть 3-й номер^{42}. Это пока, конечно, ориентировочно: возможны какие-то сдвиги, которых, однако, может и не быть.

Молодогвардейская «Фантастика 73–74» выйдет, видимо, уже в будущем году, не иначе. Где-то в июне Клюева обещала заняться вплотную этим сборником; значит, к концу июля я, видимо, уже получу от неё какие-то вести. В том числе — и по Вашей повести. Тогда же пересообщу их Вам.

«Новосибирск. У Дергачева. 1973» — в конце повести в журнале мы, скорее всего, оставим, в отделе у нас, во всяком случае, никаких теперь претензий к такой подписи нет. В «дезезонаторе» «е» на «о» переправил я — от некомпетентности; теперь буду знать, спасибо за науку. Думал, что это от «озона».

«Недостающее звено» не читал, но надеюсь скоро прочитать: с месяц назад удалось пополнить этой книжкой свою коллекцию. И, поскольку уж об этой коллекции речь, — не могли бы Вы мне все-таки прислать «Двоих на острове». С тех пор, как узнал от Вас о том, что там есть и фантастика, — ищу, однако посейчас не нашёл. Буду весьма и весьма признателен Вам.

Новые вещи непременно присылайте, журнал кровно заинтересован в хорошей, интересной фантастике, а вместе с журналом кровно заинтересован и я. Кстати: вроде бы наклёвывается у меня коллективный сборник фантастики для Пермского издательства, — если только они не перерешат, это, к сожалению, не исключено. На 74-й — начало 75-го года. Может быть, Вы подошлёте мне что-нибудь и в расчёте на этот сборник? И, кстати, если вдруг сорвётся со взятой нашим журналом повестью в «Мол. гвардии», в этом случае — которого я, поверьте, вовсе не желаю! — я мог бы попытаться дать её вот в этот, пермский сборник? У Вас не возникло бы возражений? Я помню, что Вы говорили о «На суше и на море», но ведь там, насколько я в курсе, стараются давать первые, не апробированные в журналах публикации. Хочу попробовать сделать этот сборник из вещей, которые нравятся мне самому, а Ваша повесть как раз из их числа…

Вот пока вроде и все. Всего вам доброго, пишите.

В. Бугров.

Вильнюс. 10.XI.1974

Уважаемый Г. М. Прашкевич!

Ваш беспокоит Ваш переводчик на литовский язык. Совсем случайно журнал «Уральский следопыт», в котором печаталась ваша повесть «Мир, в котором я дома», попал в мои руки. Повесть мне понравилась своей экзотичностью, детективными (приключенческими) элементами, и антифашистской темой. Перевел повесть и предложил её нашему республиканскому журналу «Учащийся». Главный редактор этого журнала уже познакомился с материалом и отозвался о нём положительно. По его словам, повесть можно печатать с 1-го номера 1975 года с продолжением в трех-четырех номерах — под названием «Обсерватория «Сумерки»». Просим Вашего согласия на издание этой повести. Так же просим написать нам (как можно скорее) Ваши биографические данные с перечислением Ваших повестей и рассказов. Было бы неплохо, если бы Вы сами рассказали о себе нашим молодым читателям.

Если Вас интересует личность Вашего переводчика, о себе могу рассказать коротко. Мне 26 лет. В 1971 году окончил университет гор. Вильнюса. Изучал литовский язык и литературу. Работаю в республиканском журнале молодёжи «Ряды молодёжи» старшим редактором отдела пропаганды. Пишу очерки и стихи, готовлю первый сборник стихов. Живу в Вильнюсе. Писать мне лучше по рабочему адресу. Ваш адрес я получил от редакции «Уральского следопыта».

Жду вашего письма!

С уважением, Римантас

2.3.1975

Дорогой Геннадий!

Не удалось сразу ответить на Ваше чудесное письмо. Но… лучше поздно, чем никогда. Хочу выразить Вам всю свою симпатию, хотелось бы подарить Вам свой последний роман «Фаэты», не знаю, есть ли он у Вас. Пока экземпляров не выкроил, но просил книголюбов достать мне это моё произведение. Во всяком случае был бы очень рад, если бы Вы прочитали его.

Теперь о деле. Хочу просить Вас, как член Совета по работе с молодыми СП РСФСР, объединить группу сибирских фантастов.

Мы только что выпустили сборник молодых фантастов под эгидой СП РСФП (моя инициатива, забота и предисловие) — это НФ № 16 издательства «Знание».

Не исключено, что мы повторим этот наш опыт. Благоприятные переговоры ведутся с «Молодой гвардией». Нам нужны произведения сибиряков. Это — Ваши сотоварищи по книге Западно-Сибирского издательства^{43}, это произведения ещё кого-нибудь из молодых. Помогите мне в этом. Присылайте их произведения мне или Николаю Никитичу Пронину в изд-во «Мысль» для сборника молодых через Альманах «На суше и на море». Буду признателен Вам за помощь.

Желаю всяческих успехов и процветания.

Ваш — Александр Казанцев

Москва, 1978

Дорогой Геннадий.

Сожалею, что не удалось повидаться в Свердловске, но вероятно Вы знаете, что причина моего отсутствия была серьезной: меня занесло в Италию.

Рим, Сорренто, Капри, Неаполь, Помпеи, Рим, Флоренция, Венеция, Милан за девять суток. Калейдоскоп и круговращение. Советский турист — самый выносливый в мире.

Италия неописуема и не осмысливаема. Не в восторженном смысле — знаете, что я человек не восторженный. Неописуема потому, что в основном нас водили по музеям и зданиям, а живопись и архитектура, да и природа, не излагаются словесно. Некогда я был в Канаде и изложил свои впечатления письменно, но там это удалось, потому что предметом описания была современная и малознакомая страна. А тут общеизвестная классика. Ну что добавочно нового скажешь о Рафаэле и Тициане?

Не осмысливаемая потому, что при беглом беге подхватываешь только беглые обрывки впечатлений. Обдумывать некогда, изучить — тем более. Может быть, позже когда-нибудь появятся не мысли об Италии, а мысли по поводу Италии. Когда появятся, тогда и вставлю. Снова (вторично) поздравляю Вас с толстой солидной книжкой^{50} и с мгновенно вышедшей сверхсолидной рецензией в «Правде»^{51}. Какое впечатление она произвела в сибирских редакциях? Удалось ли Вам зазнаться?

Теперь самая трудная часть письма. Вы делаете ее трудной, ужасно преувеличивая значение моего мнения. А сборник уже оценен «Правдой».

Больше всего мне понравился рассказ о йети (странно?), после него «Сирены Летящей». Почему о йети? — я сам себя спрашивал. Думаю, что именно этот рассказ достоин Прашке-вича, выражает его неповторимую интонацию. Если я правильно понимаю, Прашкевич чувствителен и зорок. Он видел горы, зорко подметил детали — это всё есть в рассказе о Гималаях. И есть доброта неравнодушного человека. Рассказы на чужом материале мешают автору проявить зоркость, рассказы о всяких шпионах мешают проявить человечные чувства.

Как-то у Вас так получается: отдельно произведения о живых людях, но без сюжета и интриги, отдельно рассказы с сюжетом и интригой, но без живых людей.

Сейчас мне думается (не сразу пришло в голову), что скелет Вашего успеха в том, чтобы взять людей Огненного кольца, столяров, геологов и путешествующих в шляпе^{52} и кинуть их в фантастику, не обязательно космическую. Именно с этого начали подъем Стругацкие, когда Борис отправил своих сослуживцев, а Аркадий — своих собутыльников в «Страну багровых туч». (Перечитайте). А секрет их дальнейшего продолжительного успеха в том, что перед этими сослуживцами и собутыльниками были поставлены мировые проблемы.

Не помню, писал ли я подобное в прежних письмах, но сейчас мне кажется, что я советую Вам нечто дельное.

Хотя нет ничего наивнее советов взрослому автору.

Получили ли Вы мою книгу? Я посылал ее по старому вашему адресу в конце августа.

Сейчас сижу над романом для «Молодой гвардии».

Срок уже приближается, но — логике вопреки — я еду еще и в Пицунду.

Ужасно суетливый получился год. Честное слово, я не хотел такой суеты.

С самыми лучшими пожеланиями.

Привет Лиде и дочке.

Ваш

Г. Гуревич

31 марта 1977 г.

Ну, вот, товарищ Гена, и вышла книжка^{53}.

Шлю тебе первые экземпляры и помню об остальных.

Конечно, хотелось бы издать её получше, но человек предполагает…

Откликнись!

А. М. Бирюков.

Москва, октябрь 1978

Дорогой Геннадий! Вот Вам рекомендация в Союз^{55}.

Я говорил, кстати, много о Вас с гл. редактором «Сиб. огней» — свяжитесь с ним.

Рецензию на Вас писать не просто^{56} — это надо сделать как-то по-особому, не оценочно — ждите. Сделаю. Не считайте при этом, что рецензия решает всё: суета сует и всяческая суета. Главное, чтобы книгу брали в библиотеке.

Искать ключи в Госкомиздат не надо — суетливо это. Поступим иначе.

Пришлите официально в СП РСФСР на имя Ю. В. Бондарева и мое (как председателя Комиссии) письмо, рукопись и рецензию Дугинца^{57}. Попросите Бондарева, как мэтра, и меня, как маленько понимающего жанр, разобраться в этом деле и заслушать мнение литератора Дугинца, выступающего главным ценителем жанра. Сделайте это немедленно, ибо 20 ноября я уезжаю.

Вкалывать! За одного битого дают 167 542 987 небитых! Ощущайте продольные мышцы спины! Бегайте по утрам! Занимайтесь спортом! Смотрите на себя со стороны и радуйтесь этой возможности! Злитесь! «И это пройдет».

Однако, нет большей радости в жизни, чем жизнь!

Пишите. Если не отвечаю — значит нет меня.

Жму руку,

Юлиан Семенов.

Москва, 5.12.78

Дорогой Геннадий!

Меня очень долго не было в Москве, почти два месяца.

А когда приехал и начал разбирать бумаги, нашел Ваше письмо, но без журнала.

В семье моей царит такой же бардак, как и везде, и так я и не нашел, кто же взял журнал^{58}. Старший сын признался, что он прочел про геологов, но больше ничего сообщить мне не смог. Поэтому я пока воспринимаю Вас как человека очень здорово написавшего про заграницу, но мы-то с Вами знаем, что в душе нам всегда хотелось писать о нас самих, а не о всяких там Джонах.

Я написал «здорово» не из вежливости.

В отличие от подавляющего большинства нашего брата, Вы действительно обладаете даром слова, вкусом, т. е. талантом, хотя для успехов в советской литературе это качество вовсе не обязательно, а иногда даже мешает.

Ещё раз прошу прощения, сообщите мне хоть в письме, — что Вы мне присылали, я найду в библиотеке. Вы мне очень симпатичны и как человек и как писатель, и мне не хотелось бы, чтобы Вы приняли меня за эдакого мэтра, не удостаивающего вниманием коллегу. Бог свидетель, я не такой.

Всех благ.

Искренне Ваш

Зиновий Юрьев.

27 июня 1979

Дорогой Гена!

Разговор наш прервался — истёк, видимо, лимит на него, а сызнова (ободрённый тем, что дома ты в одиночестве) я, увы, дозвониться не смог (и закралась мысль: поди-ка ты в 24.00 отключаешь телефон-то, а?), и оттого сел за машинку, чтобы как-то разговор закончить. Да и, пока набирал сызнова-то твой телефон, возникла вроде бы такая надобность.

Дело — в нашей анкете^{60}.

Хочу тебя попросить: посмотри на неё ещё раз, пристрастно, уже как её редактор будущий. Пункт № 11 мы отбросим — это решено. А как — остальные? Все тебя — как редактора — устраивает? М. б. у тебя возникнут какие-то встречные вопросы? М. б., имеет смысл её чем-то дополнить? Сделать её, так сказать, лишь на базе нашей, журнальной, анкеты? Ведь тогда мы можем и дополнительно кого-то из фантастов опросить, а? Могучая мысль, не так ли? Реализацию её я беру на себя: это — интересно, и я бы это — вытянул!! Тогда мы опросили бы и Александра Петровича (т.е. Казанцева), и… и… Кого ещё? Подумай — м. б, и ещё кого-нибудь… Тут, правда, сразу ещё один вопрос встаёт. Ответов у каждого фантаста — минимум полторы-две страницы, а у иных (напр., Альтов, Биленкин, Журавлева, Амнуэль — это из тех, что у меня прошли) — по четыре и даже по пять страниц машинки. Т. е. по оптимистическим подсчётам — будем считать по 3–5 стр. на брата. З–5 на 19 (приблизительно, разумеется) — ой, что-то много!..

А если не 19, а больше?

Потянет ли «Собеседник»?

Но уж если бы потянул — ох, до чего бы здорово бы!

Словом, подумай об этом: добавлять ли какие вопросы, корректировать их, сокращать ли… и вводить ли новых ответчиков?

Очень жду твоего ответа, поскольку загорелся жаждой деятельности!

Кстати, а критики-фантастоведы? (Брандис, Кагарлицкий, Ревич… кто ещё?). Или оставить их на будущее: а) чтобы не перегружаться, и б) чтобы что-то интересное иметь и на это вот будущее? Сам я, подумав, склоняюсь к тому, чтобы — оставить. А твой взгляд?

Вообще же — ох, Гена, сколько всего мы могли бы сделать — даже при минимальных наших возможностях, и — при отсутствии даже этих возможностей, а главное, наверное, при отсутствии нашей с тобою во всем этом заинтересованности (притом полубескорыстной) у других!

Ей-ей, невольно временами закрадывается грустная мысль о том, что всё, над чем бьёшься, в принципе не нужно массе других людей, могущих в чем-либо эту работу (по сплочению Ф-сил, по истинному — хотя бы на уровне европейских стандартов — становлению фантастики на ноги в море окружающих её и, мягко говоря, отнюдь не жаждущих её становления сил и тенденций) подвинуть. Временами же, напротив, думаю: м. б., как раз поэтому и в данный момент разобщённости нашей НФ мы (такие вот полубескорыстные) и нужны? Но тогда, опять же, эту свою полезность, необходимость мы должны в полной мере реализовать, использовать. Чтобы потом — по Островскому — «не было мучительно больно». Но это я уже куда-то в лирику ушёл, это — уже явно лишнее. Просто: время позднее, вот и расфилософствовался. Извини.

Всего-всего тебе доброго, и не болей, пожалуйста: нас, как «кукушек Мидвича», слишком немного.

Пиши —

В. Бугров

Москва, 23.I.79

Дорогой Гена!

Только что кончил читать «Огненное кольцо».

На этот раз никаких поучений, никаких претензий.

И самое главное — моментами Вы каким-то таинственным образом достигаете зыбкого и неясного волшебства, какое отличает только немногих избранных. Дай бог и дальше Вам плыть в этом направлении. Если будете в Москве и не позвоните — порываю с Вами все отношения. Серьезно — обижусь.

Искренне Ваш

Зиновий Юрьев.

Москва, 7.09.79

Уважаемый товарищ Прашкевич!

Мне хочется начать рецензию с перефраза Вашего предисловия.

Вы говорите, что «легче всего проставить название, гораздо труднее определить жанр». Но жанр вы уже определили — гротескная повесть. И это оказалось не так уж трудно, тем более, что «Размышления о гротеске» Иштвана Эркеня послужили Вам неким оправданием перед читателем. «Гротеску на всё… наплевать», утверждает Эркень, а вслед за ним и Вы.

С этим трудно согласиться. Во всяком случае, я не знаю ни одного «гротескного» произведения, автору которого было бы «наплевать» на содержание своей вещи, на цели, которые он преследовал, прибегая к гротеску.

Прочитав же «Каникулы 1971 года», я так и не понял — какую цель Вы ставили перед собой, работая над повестью? Что это — скрытая за буффонадой ирония или просто «проба пера» ради забавы? Затрудняюсь ответить на эти вопросы.

А между тем, без такого ответа трудно решить и судьбу Вашей рукописи.

Я всё же думаю, что повесть написана была не ради графоманского удовольствия, и сколько бы Вы не открещивались от прототипов героев повести, наверное, кое-какие факты, штрихи портретов, бытовые детали списаны с натуры.

Если это так, то картина жизни далёких Курильских островов, нравы их постоянных обитателей и «сезонников» — довольно мрачные. И как бы Вы не сдабривали эти неприглядные штрихи хорошей дозой юмора, они всё равно видны и заставляют задуматься.

Действительно, получается, что Курильские острова заселены, в основном, пьяницами, распутными бабами, лжеучёными, идиотами-киношниками и халтурщиками-скульпторами. Может быть на островах и живут нормальные люди, но Вы заблаговременно отправили их в океан ловить рыбу, иначе они будут мешать «гротеску».

Чтобы ваша повесть не выглядела как поклёп, злая клевета, Вы прибегаете к буффонаде. Обычно буффонада должна вызывать смех, но, право, читая повесть, я не смеялся, я (не обижайтесь) злился на автора.

Согласитесь, что нет ничего смешного в описаниях «отправления естественных надобностей» в бывшем платяном шкафу. Это не Рабле. Да и времена, вкусы читателей ныне очень отличаются от раблезианских.

Ваши герои и слова не могут произнести без этакого «ёрничания»:

«…бьёшься всю жизнь как рыбонька в унитазе».

«…укрывшись в тени пинии, помочился».

«…шеф мне нравился; он был рассеян: идя в туалет, расстёгиваться начинал уже в коридоре».

«…науке нужен Папазян как писсуар для обезьян». (Глубокомысленные афоризмы шефа).

«…чего это она сегодня ниже своего бюста?»

«…у моей знакомой жил пингвин, она его с мужем путала».

Право, мне не хочется продолжать эти выписки.

Вам кажется, что «вопиющий натурализм» — некий патент на новаторство, обязательный компонент в гротескном произведении. Я не ханжа, но мне кажется, что такой натурализм — это просто отсутствие вкуса, пошлость, ничего общего с новаторством и подлинным гротеском не имеющая.

Но давайте предположим, что эта повесть сочтена рецензентом произведением художественным — как её публиковать и для чего?

Вы ведь прислали её в центральное молодёжное издательство, видимо, адресуя её молодому читателю. Не думаю, чтобы редакции этого издательства нашли в Вашей повести какие-то воспитательные или познавательные начала. А просто «забавные вещицы», насколько мне известно, издательство ЦК ВЛКСМ не публикует.

Время от времени «Молодая гвардия» печатает сборники произведений молодых авторов. Я не знаю, подходите ли Вы к разряду «молодых», но, судя по предисловию, эта повесть никак не первое Ваше произведение.

Теперь несколько слов о чисто литературном облике повести.

Поскольку Вы уверены, что гротеску прощаемо всё и всё доступно, то не особо заботитесь о стилистике, отборе слов. Повесть написана телеграфно и очень неряшливо. Некоторые её фразы просто нечитаемы.

«Деревянные дома, цунами-лестницы, фонари молчали».

Как понять, «цунами-лестницы»? То ли это специально построенные лестницы, по которым спасаются во время цунами, то ли это образ, но тогда он непонятен. «Молчаливые дома» — куда ни шло, но молчащие фонари — уже никуда не годно.

Гротеск, конечно включает в себя и изображение людей в «уродливо-карикатурном» виде. Но если Вы уродуете содержание Робинзона Крузо, то это ещё не даёт Вам права писать об этом вот такими фразами-уродцами:

«…его лоб, широкий как у придворного чашника, правда, мог вызвать восхищение, а сам он умел быть и важным, и энергичным, и простым, и умел этим заразить каждого. Спутники его любили поесть, но в меру, поговорить об искусстве, но сверх меры».

«...и слезы любви ко всему этому зажигались (?) во мне, и жгли глаза и горло, как звёзды».

Гротеск требует всё же хотя бы элементарной логики, иначе это будет просто бессмысленным набором слов.

Я вовсе не противник гротеска, буффонады, к сожалению, в нашей литературе они редкие явления. Но буфф ради буффа, зубоскальство ради красного словца — нет, такие повести я не могу рекомендовать издательству.

А ведь Вы могли бы написать подлинно сатирическое острое произведение, и адрес его был бы хорошо известен, и сарказм бил бы в цель, и даже «натурализмы» были бы уместны. Для этого Вам нужно только задаться вопросом — какая идея лежит в основе, для чего все это пишется. Подумайте над этим.

Желаю успеха. С уважением,

В. Прокофьев.

10.X.1978

Дорогой Геннадий,

хорошо, что люди изобрели почту. Таким образом можно знать, что вы делаете, о чём думаете, как ваше здоровье, хотя боюсь, что почта иногда теряет письма, а значит, и наши приветы, наши книги. Вы, наверное, не получили мою книгу, которую я доверила почте, а я надеялась, что получите. Шлю другую. Называется: «Требую помилования»^{67}. Эти стихи у нас любят.

И вчера и сегодня я читала (и прочитала) всю вашу книгу — «Чудо»^{68}, и опять обнаружила, что между нами много общего.

Я тоже интересуюсь геологией, физикой, звездами, но знаю об этом, конечно, меньше, чем вы. И так же легко, как вы, привязываюсь к чужой душе. И ещё я увидела, что вы знаете о наших усташах, и очень довольна тем, что знаете и о многом другом, даже написали своё «Чудо».

Спасибо за вашу книгу, за письмо, и за то, что в письме.

Ваша

Десанка

Ленинград, 6.X.1979

Дорогой Гена!

Долго не был дома, проводил отдых в Пицунде и Сухуми, а когда вернулся — сразу получил твоё письмо. Спасибо за добрые слова о «Ткани»^{70}. Мне знаком тот же комплекс (или это надо назвать иначе?), который, судя по одной обмолвке, знаком и тебе: я часто испытываю неловкость, какое-то мучительное чувство, когда говорят о моих стихах, особенно — когда хвалят. Авторам некоторых статей обо мне я просто не могу признаться, что для меня было непосильно дочитать их до конца, хотя статьи вполне доброжелательные. Кажется, что всё невпопад, не о том, не так — и возразить ничего не можешь, ибо ты сам добровольно вынес своё сокровенное на площадь и тем дал право людям судить о нем так, как они хотят и могут. Тем более — с лучшими намерениями! Правда, критика не очень балует меня своим вниманием, и с точки зрения внутри литературного бытия это отчасти плохо: все мы на литературном небосклоне — кометы, а у комет должны быть хвосты…

Но для меня лично так, пожалуй, даже лучше…

К чему я это говорю? А к тому, что есть у меня несколько писем (разных лет и от разных лиц), которые я могу читать и перечитывать без этой внутренней неловкости. Сейчас к ним прибавилось твоё письмо. Во всяком случае, ты называешь те строки, которые мне и самому важны, и видишь в них то, что я хотел в них вложить. Ты услышал меня, а это выше всех похвал.

Рад, что и моя статья в «Звезде» вызвала такое же ощущение.

Совпадение: у тебя месяц ушёл на болгарского гостя^{71} и у меня тоже. Только у меня — август: был снова у меня в гостях Тихо-мир Йорданов из Варны с милой своей супругой Теменужкой. Ездили с ними в Минск, Латвию, Новгород. Очень всё было хорошо, но в конце концов устали — и мы, и они тоже. Впервые почувствовал, как непривычны (просто физически) для них наши расстояния. Для нас Ленинград и Рига — это почти рядом, для них это равносильно поездке через всю страну…

На юге отдохнул хорошо, но совершенно выбился из рабочей колеи, сейчас пытаюсь попасть в неё снова, но пока без особого успеха.

Желаю тебе всяческих удач — во всех жанрах, не исключая и философских раздумий на тему «зачем всё это?».

Искренне твой

Илья.

19 декабря 79 г., Москва

Милый дорогой Гена!

Примите мои самые искренние соболезнования.

Насчет вины — это я понимаю, мучаюсь тоже: три месяца назад умерла наша мама. Мучаюсь, как и Вы, как любой. Однако и наш последний путь неотвратим, а мой, например, и совсем не за горами… Но не будем об этом…

Прошу прощения, что долго не отвечал Вам, в Москве идет глухая, но очень активная драка за фантастику. Думал написать Вам, когда хоть что-нибудь прояснится, но положение остается напряженным и Бог знает, когда выяснится, а тут подоспело Ваше новое письмо с бандеролью. Бандероль немедленно забрала себе Бела Григорьевна Клюева, так что я даже не знаю, что у Вас там, а письмо я от нее спрятал. (Случилось так, что мы с Клюевой принимали одну переводчицу из США, а потом приехали ко мне — она очень любит мою жену, — а тут Ваша бандероль, она и впилась…)

О «Соавторе». Мне эта вещь очень понравилась, хоть и грешит она, на мой взгляд, некоторыми элементами штампа — в тех ее местах, где идет речь о появлении (вернее, проявлении) Чужого. Не по сути диалогов героя с Чужим (они очень интересны), а именно по атрибутике. Ну, да это мелочи. Я взял эту повесть в сборник для «Московского Рабочего». Но здесь обнаружилась беда: это издательство категорически не публикует иногородних, оно вообще подчиняется не Госкомиздату, а горкому партии. Если удастся отстоять в сборнике рубрику «Гости Москвы», то она там пойдет. Если же нет… тогда «Соавтор» будет включен в сборник «Молодой Гвардии», за который мы начинаем битву…

Книгу, которую Вы прислали^{73}, читал раньше, за что и полюбил и оценил Вас впервые. Сердечно рад иметь ее в своей библиотеке.

Письмо это посылаю вместе с нашей книгой, хотя говорят, что на почте книги ужасно воруют. Но раз Ваша дошла, так и наша должна дойти.

Жму Вам крепко руку,

искренне Ваш

А. Стругацкий.

22.07.1979

Дорогой Гена!

Наконец-то я имею возможность подарить Вам нашу книжку^{76}. Очень приятное издание, очень славные иллюстрации Мигунова, особенно — к «Парню».

Что касается отрывка для «Собеседника», то я совсем уже вознамерился прислать Вам кусок из «Жука» — 17 страниц, вполне удобочитаемых и в то же время не выдающих никаких сюжетных тайн, — как вдруг выяснилось, что «Жука» берет «Знание — сила» и начнет его печатать с девятого нумера этого года. Вопрос: не помешает ли одно другому? Если нет, то я, разумеется, вышлю Вам упомянутые страницы. А если да? Просто и не знаю, что тогда делать. Не из «Лебедей»^{77} же Вам отрывок давать… «Град обреченный» все еще пребывает в черновиках, да и трудненько оттуда было бы что-нибудь выбрать… Просто не знаю. Придумайте что-нибудь.

Ваш

Б. Стругацкий.

3 марта 1981, Барнаул

Ты что же мне душу рвёшь, сынок?

Хвалишь меня, повести подбрасываешь про мою юность.

Я дальневосточную книгу твою как схватил, так и трепал её за крыло, как собака ворованную курицу. Играл, наслаждался. Очень над каникулами шикотанскими ржал, думал, своих разбужу. Самое удивительное, что именно так всё происходило и со мной, только в Северо-Курильске, где я отстал от своего траулера, естественно, по этому прекрасному делу. И бабы… Все от них проклятых… И мы, и все грехи наши. Без них никак нельзя…

Так вот. Про Ильёва хорошая грустная вещь. И «прозрачная кровь неба» многого стоит. Но повесть слишком густа, язык перегружен и от того больше по мозгу давит. Электрики это называют «КЗ». Про столяров — не менее сильная вещь. С неё-то я и начал. И опять всё близко мне. Так что, считай на одного читателя у тебя прибавилось. А я ведь не всех читаю. Современную бодягу совсем не могу: пришёл-ушёл, полюбил-разлюбил, тапочки у неё сафьяновые у кровати из красного дерева стояли и заячьим пухом были опушены, и вспомнил Гаврила Петрович, как вчера ехали они с совещания и случайно дорогу перебежал им заяц с точно такой же опушкой, и грустно подумал Гаврила Петрович, что вот не партбилет бы, так бросился бы за этим зайцем в лес и бежал бы и бежал бы, пока сердце не стало бы разрывать грудную клетку. И сел Гаврила Петрович возле сафьяновых тапочек и горько заплакал…

Так что, Гена, сынок, если тебе не обидно, большое ты мне удовольствие своей прозой доставил, а главное, я буду знать теперь, что в пяти часах езды от моего дома есть остров с вулканами и алкашами, любовью и закадычной дружбой — островок, который всем нам снится теперь.

А сам я опять не пью. Пробую найти антиалкогольные силы, способные противостоять постоянному тёмному желанию снова надраться. А мне надираться кетегорически нельзя, иначе поджелудка может бросить меня насовсем.

Эх, сейчас бы в северокурильский ресторан, который обязательно под снегом сейчас и обязательно открыт. Вот бы мы с тобой там…

Ну а пока — будь счастлив.

Твой

Вильям.

Комарово, 20.III.1982

Дорогой Гена!

Поздравляю от всего сердца.

Только что вернулся из Москвы — узнал, что Вы стали полноправным членом СП, узнал и взволновался. Для меня это праздник, как и для Вас. Сказали две москвички, любящие Вас писдамы, что Сережа Абрамов сражался как лев и добился справедливости. Одновременно провели в Союз и Олю Ларионову. Все же фантастика наша понемножку пробивается, хотя, к Вашей чести, — она лишь часть Вашей огромной работы^{84}. Пробивается, несмотря на абсолютную бесплодность состоявшегося в начале этого месяца пленарного заседания Совета. Парнов и Кулешов сделали все, чтобы разговор о фантастике на пленуме, посвященном именно фантастике, свести на нет. Да бог с ними. Будем жить и работать, пока живем.

Ваш Е. Брандис.

Москва, 12 мая 1982

Дорогой Гена!

Спасибо за теплое поздравление, за добрые слова.

При всем том, что жизнь я прожил (60 лет — не шутка!) очень нелегкую (война, блокада…) — я благодарен судьбе за то, что она подарила мне большой кусок жизни после войны и еще за то, что всегда были рядом хорошие люди, друзья. К ним я и Вас причисляю по причине душевного расположения и симпатии.

Геночка, сердечно поздравляю Вас с членством в СП^{85}. Писатель Вы уже давно — со своей темой, своим стилем, но официальное признание — тоже вещь очень значительная. Убежден, что Вы напишите еще много хороших книг, и не только напишите, но и издадите, а это, по-моему, еще труднее. Я в прошлом году закончил большой роман «Кронштадт» — о войне, голоде и любви. Были хорошие рецензии, было превосходное заключение, роман вставлен в план редподготовки 83-го года, но нет никакой гарантии, что он выйдет хотя бы в 84 году. Договор не заключают. Теперь у нас договор заключают только после того, как рукопись утверждена в издательском плане. Редподготовка — не в счет. Ну и ну! А теснота в издательских планах с каждым годом возрастает. Все же я надеюсь, что этот роман, над которым работал много лет, выйдет. Вот тогда и подарю Вам с удовольствием. А сейчас — ей Богу! — нечего дарить, все прежние книги у меня по 1 экз. Не взыщите.

Обнимаю Вас дружески.

Привет от моей жены.

Ваш

Е. Войскунский

Москва, 1.6.82

Дорогой Гена!

Когда я переходил на так называемую «творческую работу», то из приятелей, давно вступивших на этот неверный путь, поддержал и одобрил меня лишь один, прочие смотрели соболезнующе. Есть отчего! Во-первых, проблема куска хлеба с маслом: положение с изданием книг, пожалуй, никогда не было таким скверным. Во-вторых, проблема самодисциплины, тут либо коммунистическое отношение к труду, либо крах^{86}. В-третьих, домашние привыкают смотреть на тебя как на незанятого человека, на которого можно и нужно взваливать всё большую меру домашних тягот. Тем не менее, я лично о своем решении не жалею, хотя с деньгами, конечно, стало похуже (вторую проблему я решил раньше, третью — по ходу дела). Это при том, что существенного выигрыша времени я не получил, так как изначально добился в журнале^{87} свободного распорядка и приезжал в редакцию лишь после обеда на два-три часа. Но нагрузка, особенно нервная, поуменьшилась и работа стала продуктивней.

Думаю, что ты поступишь правильно, ибо работать ты умеешь, а деньги уж как-нибудь заработаешь, фокусироваться же необходимо!

У меня всё то же: два новых сборника в издательствах, благоприятные рецензии и редакторские уверения, что издадим… году в 1985-м. Или 1986-м. Правда, вскоре должна выйти книга нефантастическая, нечто вроде философского эссе для детей.

Да и в болгарском сборнике мы, надо думать, встретимся^{88}. Ещё авторские книги ждут в Болгарии, ФРГ, Франции. Но это, увы, плохо компенсирует малоперспективность положения дел в родных издательствах.

Такие вот дела.

Всего тебе доброго

Д. Биленкин.

Киев, 15.09.82

Мартович, дорогой!

Рассказ посвящается тебе^{89}. Почему — сам увидишь. Рассказ, кажется, не очень плохой. Хуже, чем «Чья планета?», но лучше, чем «Дело — табак». Я буду потихоньку продолжать эту серию об инспекторе Бел Аморе и роботе Стабилизаторе. Так… по рассказу в год… может и насобираются через десять лет… на книжку «Приключения майора Бел Амора»…

Я отошлю рассказ в «Химию и жизнь», они вроде не прочь меня печатать.

Генка, сейчас толком попытаюсь ответить на один из пунктов твоего августовского письма. Я все твои вещи читал с удовольствием. Моя беда в том, что я помешан на отделке (это у меня от мнительности) и так как литературная отделка — мой конек, и я на этом набил руку, то я вечно в литературных разговорах на это и напираю. То есть, плаваю там, где знаю, что не утону. (Но это не мания редактора — править. Это все же другое, писательское). Ты — писатель. Тут никаких эпитетов не нужно. Сам ведь знаешь, есть члены СП, а среди них, наверное, всего треть писателей, остальные просто члены. Так вот, ты — писатель. Такая, в общем, чепуха. Писатель сразу виден по тексту. Сразу. Пусть он будет самым последним из чукчей. Пусть правильно или неправильно расставляет слова, пусть его вкус подводит — главное, чтобы текст был живой. Значит и человек живой, а не говно. А с живым человеком всегда можно поговорить и договориться. А если и не договориться по крайней отдаленности вкусов и характеров, то хоть разойтись уважая друг друга. Теперь шутка: если даже писатели подерутся, в этом тоже своя прелесть. Толстой и Тургенев — жаль, что дело не дошло до дуэли; единственный, кажется, был бы пример в истории, как стрелялись два больших писателя. Ах, как жаль! Вот где пришлось бы потомкам разбираться! А что Пушкин и Дантес или Лермонтов с Мартыновым? Тут и разбираться не надо, кто прав, кто виноват. Пушкин с Лермонтовым правы, и весь ответ. Потому что они были писателями, а Дантес и Мартынов всего лишь членами СП (стишки кропали, наверное). Вот!

Где взять большой конверт, чтобы выслать тебе рассказ?

Гена, не вычеркивай имени лесника из рассказа^{90}. «Мартович» — хорошее и редкое имя для фантастического рассказа (сам знаешь, как трудно в нашем жанре с именами). У меня для него еще найдутся приключения вместе с майором Бел Амором.

На следующую страницу не перехожу. Доволен, как слон. Давно не писал рассказов, все над повестью. Черт с ней, подождет.

Лиде привет! Всем приветы!

Всегда твой

Б. Штерн.

12.12.1982

Уважаемые друзья!

Думаю, Вас всех интересуют подробности отмена семинара, а потому прошу извинить за то, что в этом информационном письме воздерживаюсь от разговора на другие темы. К ним я вернусь чуть позже, когда приду в себя. Хорошо?

И ещё приношу извинения. Во-первых, за длительное молчание в последнее время. Было много хлопот с подготовкой к семинару, надеялся, что смогу многих увидеть здесь, в Абакане, но увы…

Но — по порядку.

В августе к нам приехал А. Лукашин^{91}, сразу же после того, как отчитался в ДОК РСФСР. Тогда мы и узнали о создании методсовета и планирующемся семинаре в Абакане. Сразу же приняли энергичные меры по его подготовке: составили план необходимых мероприятий, обратились в обкомы партий и комсомола, короче, захлопотали. Всё шло нормально, хотя решение некоторых вопросов и занимало довольно много времени. Мы часто связывались с А. Н. Добриковым, зав. отделом в ДОК РСФСР, или с Вл. Гаковым, зам. Председателя методсовета. В основном — по некоторым вопросам издания буклетов к семинару и приглашения писателей-фантастов. Никаких намёков на возможные осложнения с семинаром не было.

24 ноября в местное отделение ДОК позвонили представители барнаульских книголюбов и сообщили, что ДОК РСФСР не разрешает им поехать на семинар. Нам удалось дозвониться до Москвы лишь 25 ноября. Сначала нам объяснили про трудности с командировочными расходами в конце года, а поздно вечером мы вышли на связь с Н. И. Потаповым, зам. Председателя правления ДОК РСФСР, который сообщил следующее: «решение о семинаре давно уже признано неверным, к вам никто не приедет». И выбранил нас за излишнюю инициативу, совершенно ничего не разъясняя. Было ещё несколько разговоров с Москвой и Красноярском, результатом которых стала срочная рассылка телеграмм с уведомлением об отмене семинара.

Я несколько задержал это письмо, надеясь всё-таки хоть немного прояснить ситуацию. Увы, мне это не удалось. Точных причин отмены семинара я не знаю до сих пор. Ясно лишь, что, например, Добриков и Гаков узнали об этом решении чуть ли не позже нас, что подвергает сомнению слова Потапова о его давности. Далее ясно, что методсовета в прежнем составе при ДОК РСФСР не существует. Есть непроверенные данные, что совет всё-таки будет, что в него войдут В. Щербаков, С. Павлов, А. Осипов… Неясно также, что будет с намечавшимся семинаром в Свердловске…

Странную позицию в этом вопросе занял А. Бушков^{92}. Не имея достаточных для того оснований, он занялся резкой критикой прежнего состава методсовета. И утверждает, что будет создан новый, «реальный» (по его выражению) совет, который, якобы, заставит клубы выполнять его решения. В связи с этим прошу всех, кто поддерживает связь с Бушковым, иметь в виду, что его мнение не может считаться мнением КЛФ «Гонгури». И что Абаканский клуб не давал ему никаких полномочий вести переписку или переговоры по этому вопросу.

И дополнительная информация:

У нас почти не было времени на раздумья или возможность предпринять что-либо другое. В результате наши телеграммы получили не все. Второго декабря в Абакан прибыли: А. Николаенко и М. Шор — «Альтаир» (Тирасполь), С. Жарковский — «Ветер времени» (Волгоград), К. Рублёв и П. Огус — «Прогрессор» (Семипалатинск). Встреча четырёх клубов (в силу вышеизложенного) всё же состоялась, надеюсь, не без взаимной пользы. Мы во всяком случае благодарны нашим гостям за поддержку и участие в трудную минуту, за понимание ситуации, в которой мы оказались.

Мы не сочли возможным принимать какие-либо решения, но в одном были единодушны: случившееся не должно разрушить наметившиеся тенденции к объединению клубов, хотя и может послужить уроком на будущее. Прежде всего, думаю, следует позаботиться о проведении семинара в Свердловске, хотя и не вижу пока ясных путей к этому. Доброй вам фантастики!

В. Борисов, председатель КЛФ «Гонгури».

Москва, 29.3.83

Дорогой Гена!

У вас зима, а у нас почти лето, — в воскресенье термометр дотянул до восемнадцати, и это притом, что в лесу везде еще снег; сочетание необычное, все какие-то смурные, да еще кругом грипп. И точно, нет гордости за восьмидесятые, из преддверья двадцать первого века шестидесятые кажутся золотистыми, не чета нынешним. Тянет на пришельцев, вообще настроение конца века серое (один редактор год назад выдал исторический афоризм: «Главное в наши дни — это сохранить равнодушие»; прелестно, а?)

Тебе не кажется, что замысел «Ваньки-встаньки»^{97} чем-то созвучен времени? Во всяком случае это благодатная тема, с интересом буду ждать воплощения.

Эволюция к литературной простоте, пожалуй, вещь типичная (как это там у Пастернака?) Плохо лишь то, что одновременно снижается скорость писания; когда-то и семь страниц за день мог спокойно, а сейчас если две, то уже хорошо! У тебя нет пока этого? Впрочем, Кир Булычев, кажется, и сейчас способен отгрохать пол-листа за смену. Утешает лишь то, что Боборыкин, вроде бы, мог еще больше. Или это вообще не показатель?

А издательство, конечно, нужно оставить, если оно уже в тягость.

Я задумывался над тем, что производит писатель. Если коротко, то, по-моему, он создает миры, принятые называть художественными. Они существуют в ноосфере, являются модельными построениями жизни, но обладают огромной автономностью и ведут себя чертовски своеобразно. В некотором смысле, как подлинные миры, подчас даже более реальные для нас, чем… Да вот, хотя бы, можно спросить любого: кого мы знаем и представляем лучше, кто для нас более реален — Гамлет или Шекспир, Дон-Кихот или Сервантес, Робинзон Крузо или Дефо? После такого вопроса обычно начинают чесать в затылке. И не мистика ли, что мистер Шерлок Холмс получает в наши дни больше писем, чем мы с тобой оба вместе взятые? Короче говоря, существуют чудеса природы и техники, но, дорогие друзья, не будем забывать о литературе! Не будем, ибо существование того же Шерлока Холмса представляется мне проблемой более интересной, чем загадка каких-нибудь черных дыр.

И проклятущий вопрос: а я-то создаю художественные миры?

Вот выбрали мы себе профессию…

Д. Биленкин

22 декабря 1983.

Дорогой Геннадий Мартович!

Я сделал всё, что смог. Учёл почти все Ваши ценные замечания. При этом несколько перестроил сборник. Нумерация страниц — красным карандашом — моя. Взгляните, пожалуйста, ещё разок на книгу — в смысле её композиции.

Я никуда не уезжаю. Во всяком случае, если придётся уехать, то я прежде всего попрошу Вашего соизволения.

Я необычайно рад, что мне пришлось, Гена, работать с Вами. Более того: я прямо-таки горжусь многими Вашими оценками моих стихотворений.

Всегда буду рад сделать для Вас что-либо полезное и приятное Вам.

Искренне — Маг-Алиф.

Киев, 4.05.84

Генка! Я только что отправил рукопись «Краббена» в «Химию». Рекомендации самые наилучшие. Там прочтут с самым-самым пониманием. Рекомендовал тебя как наиполезнейшего для них автора, досконально знающего Дальний Восток, и т. д, и т. д.

«Краббен» хорош, мне понравился. Он живой и нестандартный, он лучший из твоих «ильёвских» повестей. Правда, по моей живодерской натуре, я бы чуть сократил, есть небольшие затяжки. Если «Химия» согласится публиковать, то, я уверен, они потребуют сделать «журнальный» вариант — страниц на 50. Согласятся ли они на публикацию? Будем смотреть правде в подслеповатые глаза… согласились бы… да не решатся… Генка, я не скрыл от них историю с «Краббеном» — я рассказал им еще в феврале, когда был в Москве. Сейчас они его прочитают (читают они обычно всей редакцией), им понравится, но они разведут руками и скажут: «Да, конечно… но… Пастухов… госкомиздат… публикация «Краббена» в таких условиях… вызывать огонь на себя… Они не решатся… Изменить название?.. Еще хуже…

Ну, посмотрим, что в «Химии» скажут…

Был в Одессе — пригласили местные любители НФ. Меня и Снегова. Он — Штейн, я Штерн. Оригинально. Читал рассказы, понравилось. Снегов растрогался. И в «Молоди» у меня пока все развивается успешно. Редзаключение и рецензия хорошие, осенью, как видно, вставят в план. Редактор — Юрий Попсуенко, тот самый, который был твоим редактором в «ППФ»^{102}. Я с ним в очень добрых отношениях. Попробовать «Краббена» на укр. мове? Не ясно… Буду говорить с Юрой…

Ну, обнимаю. Лиде привет.

Всегда твой

Штерн.

1984, Рига

Дорогой Геннадий (простите, что так Вас называю)!

Не люблю отвечать на письма, но ради Вас делаю исключение.

Сам бывал в критических ситуациях, когда меня десятилетиями замалчивали и годами не печатали.

Помню хорошего человека и честного писателя (ныне покойного) Дм. Острова, у которого на моих глазах сняли с прилавка три книги подряд. Правда, все они потом вышли снова.

Всё пройдёт, верьте мне! Все мои романы прежде были охаяны и отвергнуты, а потом шли нарасхват. Нужно время, нервы, сжатые в ярости зубы. Почаще вспоминайте царя Соломона из Библии. Когда ему было кисло, он переворачивал на пальце кольцо, украшенное мудрой надписью: «И ЭТО — ПРОЙДЁТ».

Не горюйте. И это пройдёт.

Всё образуется, всё восстановится.

Так будет! Желаю Вам злобного спокойствия, каким и сам научился, и овладел за свои тяжкие годы.

Обнимаю

Вал. Пикуль,

XX век.

14-25.09.1984, Томск

Здравствуй, ящер!

Последний год был самым сидячим в моей жизни. За весь год ни разу не купался, только раз ходил к вратам «Почтового»^{103}в лес, да вот субботу провёл на даче Вл. Ан. Колыхалова-старшего^{104}…

Сергей Алексеев^{105} трагично женился и скитается по углам. Его антисемитский роман будет в «Их современнике» №№ 1-2-3-4 за 85 г. Прошли всяковыборные собрания, даже — первичной журналистской организации Томской писательской организации. Профбоссы требуют от писателей: а) трудовых подарков съезду и б) снизить на 0.5% и повысить на 1%. Я принял соответствующие обязательства. В пятницу Стас Федотов^{106}, Сашка Казанцев^{107}, Сэр Дюк^{108} и миссис Павельева^{109} собрались у меня и выкушать изволили литр водки и литру вермута мадьярского. Окончательно разошлись (в смысле — утихомирились) в 2 часа ночи.

Вл. Колыхалов вернулся из Монголии, Макшеев^{110} из НРБ. Я собирался в Новосибирск, но вдруг начал писать цикл рассказов под названием «Костёр на асфальте» (12 историй из жизни одного престижного микрорайона). Роман свой пока отложил. Не лезет в горло. Хотя на нем я многому выучился.

Дрейка писать всё же будем?

Дело вот в чём. Я замыслил эпопею в 14 томов^{111} — ну, пусть в семь, минимум. Первый — «Сёмка Зуёк, пират Её величества» — о Дрейке и К., во втором — внук дрейковского юнги воюет с китайцами на Верхнем Амуре (роман «Албазин»), а в старости провожает Беринга и Чирикова на Восток, в третьем эпопея Муравьёва-Амурского и Корсакова, четвёртый — «Ванька с Клондайка, или Желтугинская Калифорния» — там представитель очередного поколения Зуйковых будет воевать на баррикадах Коммуны 1871 г., затем искать злато в Приамурье, встречаться с Бакуниным и Кропоткиным (а они же оба Амур знали) и эволюционировать от анархизма к марксизму. Пятый том про гражданскую войну и ДВР. Шестой начнётся 28-м и кончится 56-м годом («Железные слова»), и седьмой — о современном Востоке. А в промежутке — ещё о переселенцах достолыпинских, о пароходстве по Амуру и проч.

Так может, первую книгу вместе, а там разбредёмся, кого куда потянет?

Недавно узнал — это к твоему в Латвии пребыванию — что в XVII веке Курляндия (сиречь Зап. Латвия) имела, при герцоге Якобе, КОЛОНИИ В АФРИКЕ (Гамбия, например).

Читатель любит, чтобы сквозной герой был. А мы давай запузырим нечто вовсе в истории литературы небывалое: пусть наш пират родит двух сыновей и потомство одного заполняет твои страницы, а другого — мои, временами встречаясь; ведь занятно? Скажем, после краха восстания Болотникова старший сын пирата бежал в Курляндию, олатинился, плавал в Африку, потом женился на староверке (их колонии в Латвии были), а в XIX веке назад обрусел, но род остался в Дубултах и прапраправнук работал в Доме творчества писателей, сам тайно пописывал, но никто этого, конечно, не ведал. Тут уже три-четыре тома сидят.

Это я шучу, но не совсем шучу.

А «Войну за погоду»^{112} (отличное, кстати, название) надо под псевдонимом послать в «Гидрометеоиздат» и на какой-нибудь конкурс к 40-летию Победы и притом написать: «Полярникам 40-х годов ПОСВЯЩАЕТСЯ» или что-нибудь в этом роде, это книгу не испортит.

Рекомендации в СП от Машовца^{113} и Коньякова^{114} я получил, вступать буду в этом году (помнишь, ты сказал: «твой год 84-й»), когда, не знаю. Как узнаю, всё подробно отпишу. Светлане^{115} и Павельевой пришли рекомендации в изд. «Современник» — на книжки. Света после Совещания ещё не вполне пришла в себя и за лето ничего не написала.

На декабрь намечено первое после Блюхера^{116} Всесоюзное совещание жён комсостава МО СССР.

Читаю письма Чехова, «Пароль не нужен» Ю. С. и «Записки премьера ДВР» Никифорова. Ну и «Каникулы 71 года», само собой.

Здоровье — средне. «Смерть экзистенциалиста» будет иметь в сравнительно скором, года два, времени, продолжение под названием «Второе удовольствие» (там, в частности, Таракан Эдик будет долго и мучительно сочинять повесть-ответ клеветнику Курочкину). А пока повесть приносит мне критические дивиденды: вот и в сборнике «Молодые о молодых» о ней 1/10 листа, пустяк, а приятен.

А теперь я тебя развлеку.

Из вступительных сочинений Томского университета 1976– 84 гг.

Своё первое поражение Базаров потерпел на Одинцовой.

Пьеса задела людей за их самые сокровенные места.

Главный инженер Чинков — угрюм, толст, неоднозначен. Действие происходит на Чукотке. Люди тут особые. Слабых тут нет. Слабые тихо и быстро исчезают в лучший мир или в лучшую местность.

Издавна человек является предметом самого пристального внимания не только врачей, органов внутренних дел и учёных, но и писателей.

60 лет существует в нашей стране Советская власть. Много горя вынес наш народ за эти годы.

Вынес достаточно русский народ, вынес и эту дорогу железную, вынесёт всё, что Господь ниспошлёт. (Эпиграф к сочинению о БАМе).

Ещё до встречи с Наташей у кн. Андрея была встреча с дубом.

Анна Каренина страдала, но она страдала чисто по-женски: она любила, но любила не мужа.

Будь здоров, пиши.

Мысленно вместе.

Курочкин.

9.12.1984, Екатеринбург.

Дорогой Геннадий Мартович!

Тут у меня вышла книжка^{137} и я подумал, что тебе приятно будет иметь её. Прошу: прими. Буду рад, если она тебе понравится.

Виталий Иванович Бугров дал мне почитать «Великого Краббена».

Здорово он («Краббен», понятно) мне понравился и бело позавидовал я твоему умению, раскованности, светлому юмору.

Совсем не понял, за что книжку зарезали.

Нет ликующих криков? Нет ура? Ну и что?

А где в фантастике они есть? Это не причина.

Может, Серп Иванович? Тогда вдвойне досадно, ибо такой грех можно было вымарать и заменить другим ещё на стадии редактирования.

А каков образ, а? Почти эпический.

Ну ладно.

С. А. ДРУГАЛЬ

Будь.

У нас сегодня минус 34.

В такую погоду хорошо писать о знойном лете.

Желаю удачи и пусть будут благополучны те, кого ты любишь.

Твой —

С. Другаль

Томск, 2.12.84

Плиний Юнию Маврику привет!^{138}

Время излечивает раны, вот только бежит шибко (это слово, если читать его по-латыни, — «быстро»). Но скоро, я уверен, мы научимся останавливать и время.

Сижу со стилом и вощеными табличками с утра до вечера.

Что-то пишу, что-то переделываю, но в основном изучаю наших философов: Цицерона и Сенеку. Одолел вот «Критику чистого разума» одного из них. Жду, когда пришлют «Теодицею». Сенаторы забились по углам. Никто не заходит, никто не пишет писем. Телефон молчит. Даже рыжебородый Яволен Приск не метет тогой с пурпурной каймой мраморные плиты порога моего дома. Ну, да это всё, наверное, от несносной жары, которая обрушилась на Комо^{139}.

Зато обильно цветет секвойя и черемша («колба» — по латыни).

Пиши, что у вас нового в Риме. Что поделывает наш общий друг Квинтилиан из «Альпийского следопыта»^{140}. Что-то никаких известий от него. Может, сообщишь его адрес или телефон?

С величайшим трепетом посылаю тебе свою книжицу, которую ты знаешь вдоль и поперек, и за которую ты, Маврик, схлопотал много благодарностей и наград. На видное место ее не ставь, т. к. на обложке изображен с торца мичуринец, склонившийся над грядкой со спаржей; там, где и положено (в задницу — по-латыни) впился ему комар; ну, а поскольку мичуринец по образованию всё-таки радиоинженер, то и соответствующая печать пришлепана на соответствующем месте. Короче, всё это слишком интимно, чтобы разглядывали посторонние.

Шутки в сторону.

Я тебе очень благодарен.

Пиши или звони. А ещё лучше — приезжай в Комо.

Будь здоров!

Твой В. Колупаев, Плиний Младший.

1 декабря 1985. Москва

Дорогой Геннадий Мартович!

Обмен любезностей у нас идёт по нарастающей, и даже страшно думать, что будет дальше. Если же более серьёзно, то мало мне известно людей, которым помешала бы та самая «спичка серная». Рука у Вас лёгкая и врямь? Ну, дай-то Бог.

Штерн прислал мне сборник, в составителе которого, несмотря на лютые псевдонимы, угадывается единственный знакомый мне лично новосибирский писатель. Как проскочил «Горыныч», ума не приложу. У нас он лежит неведомо сколько и столько же, боюсь, пролежит ещё. Кроме Штерна, который мне и до сборника был известен, не плох Кубатиев, остальные же, простите, скажем так, соответствуют требованиям.

Поговорить — это, конечно, хорошо, но без хмурых лиц — это как же? И где — в Москве? Да тут мы Новосибирск заткнём за пояс. Достаточно в метро из конца в конец проехать один раз. Сплошь плешивость и недоверчивость, даже при копне волос и голубых глазах. Москвич — он внимателен и осторожен. Я — москвич. Коренной. Тут родился. В жизни, как Вы справедливо говорите, есть много всего такого, чему надлежит радоваться, но я в Афины, простите, до сих пор не верю. Нет их. Выдуманы. Верю в целые руки-ноги, и в то, что писать надо, покуда пишется, и кофе пить, если хочется, и кота держать, пусть тибетского, пусть древнего московского. Но Афин, простите, нет. Не уверен даже, что есть Академгородок, поскольку сам не был, а слухам не доверяю.

В том, что Вы есть — уверен. Даже если б не видел. Читал — этого достаточно. Так что давайте повесть. Не напечатаем, так хоть почитаем. И в этом есть радость. «Кота» бы напечатать. Была бы, так сказать, маленькая победа. Не над кем, а просто так — победа. Без субъекта, на который передаётся действие по глаголу «победить».

Пусть Вам пишется легко и в радость.

Ваш

О. Либкин.

10.02.1985. Иркутск

Дорогой Геннадий!

Очень был рад твоему письму!

Прервались мои связи с Новосибирском, не то, чтобы я замшел, но почему-то не лежит туда дорога, и всё! Надо задуматься.

Может — я, может, не только.

То, что НФ-книгу рассыпали^{146} — меня не удивляет.

Откровенно говоря, сам я потерял к ней (НФ) вкус, хотя идеи не перевелись. Не пишу ничего, да и читать практически перестал, перечитываю иногда старьё — Лема, Азимова, Воннегута. Частенько вспоминаю лучшие вещи «золотой эпохи» НФ — их перечитывать не нужно, всё, до деталей, помнится.

Сейчас всё больше мне кажется, что самостоятельное направление НФ ещё десять-тридцать лет не выплеснет повтора 50–70-х годов, вплоть до крутого поворота в науке. А в «большой» литературе элементы НФ уже видны, больше того, они усиливаются. Сейчас много печатают старого, становятся видны корни, притом и ныне живущие! За примером ходить недалеко: только что вышел Гофман — «Эликсир Сатаны». Давно я не получал извне такого мощного толчка, встряхнувшего всё существо, все уголки души. Вот и Гоголь, и Достоевский, и Булгаков — их истоки, разумеется. И ещё подтверждение — истинная литература не боится ни влияния, ни даже заимствований, ни повтора сюжета и прочего.

О своей научной работе много и не скажешь. Всё окружение моё занято карьерой, заработками, премиями и т. д, и т. п. Сверстники защищаются, начинаешь ходить в «неудачниках» или где-то около, хотя я так не считаю. Тем не менее, задумываюсь. Хочется только, чтобы трата сил на докторскую была не «нагревом биосферы», а стоящим делом, что требует сил, мужества, умения и т. д. Что касается дел с происхождением жизни, то идею начинают признавать, что выражается в различных приглашениях, предложениях, встречах. Но я уже ушёл дальше. Готовлю новые публикации.

Поиски сверхтяжёлых элементов (вроде бы мы с тобой успели об этом поговорить?) идут полным ходом, хотя и не так, и не там, где я планировал. Тем не менее, содружество с Флеровым у меня самое тесное, включая тёплые личные встречи, как в Москве, так и в Дубне. Независимо от исхода работы, я благодарен судьбе за это.

Домашние дела таковы. Старшая дочь Юля закончила Иркутский ГУ по специальности «микробиолог молочного производства» в 83-м г., получила назначение в Новосибирское упр., но не поехала, ибо вышла замуж за геолога. Теперь, родив мне внучку Леночку, живёт в Магадане. Средняя — Алина, после серии финтов поступила на геофизический ф-т МГРИ, учится на втором курсе, программист. Младшая — моя отрада, Мария, уже 5 лет или ещё 5 лет. Но о ней или много, или ничего, ибо…

Ну, что взять с седого, постаревшего изрядно родителя?

Вот, дал тебе полнейший отчёт.

По предложению о сборнике.

У меня нет ничего, а из старого с Ахметовым^{147} не хочется. Сейчас мне писать вроде и не стоит. Посылаю любопытную, а главное — нужную, на мой взгляд, рукопись проф. университета Черняка. Если есть возможность её внедрить — буду благодарен. Если нет — оставь себе. При положительном решении — там есть телефоны, при отрицательном — черкни мне. Желаю преодоления барьеров любого ряда, сил на это и неиссякаемого оптимизма, чем, собственно, только и можно жить в этом прекраснейшем мире!

Большой привет семье — всех с теплотой вспоминаю.

Твой

Саша.

Москва, 1987

Дорогой Геннадий!

Не сразу ответил на Ваше деловое письмо только потому, что надо было разобраться в своем собственном положении. Впрочем, и сейчас никакой особенной ясности нет.

Посланные Вам материалы держите. Задержка — рядовое дело в литературе. Когда сможете, публикуйте. Может быть в другую редакцию попадет юбилейный отчет… но после Вас.

О «Книге обо всем»^{154}.

Она не совсем такая. В тексте всего 6–7 листов + 30 страниц + 30 страничек пояснений к таблицам. Вот так я решил написать ее — тезисно, поняв, что пять томов я буду писать пять лет, а за эти пять лет набегут новые материалы, которые надо будет отражать и переиначивать еще пять лет. А у меня не такие сроки в распоряжении. Итак, книгу я написал вкратце и послал в ноябре в N-ское нелитературное изд-во. А дальше произошло несусветное. В январе объявился рецензент, в феврале он написал рекомендацию, а на прошлой неделе мне сказали в редакции, что планируют книгу на следующий год. Лично я не верю. Но так сказали.

За год я написал одну, всего одну повесть — листов на 5-6. И писал Вам: «Если сумею написать, как следует, молодец буду». Неля одобрила, кроме нее никто пока не читал. Будете в Москве — дам почитать. Повесть не для уровня нашей н.-ф. смелости. Даже не знаю, куда понесу. Взрослым? Но кому? Вам даже не предлагаю.

Юбилейное^{155} письмо Вам показалось грустным.

А сейчас пойдет абзац мрачноватый.

Вы знаете, что я болен. Все знают. Болею девятый месяц. Лечат меня слоновыми дозами, от которых рождаются новые болезни. Врачи разошлись. Вчера был на консультации, разговоры со мной идут о месяцах, не месяцах жизни, правда, о месяцах до следующей больницы. В этой связи напоминаю Вам мельком и легкомысленно высказанное Вами пожелание — разобраться в моем архиве. Если Вы подумавши откажетесь, претензий никаких… Не думаю, что мои черновики имеют художественное значение… Но кое-что есть набранное типографским шрифтом. И детское представляет интерес — документы эпохи… В общем я вступлю в переговоры с Неличкой, с ЦГАЛИ и с Вами. Разговор этот сугубо предварительный, теоретический. Пока еще время есть. Месяцы… или годы…

Ради бога только не снисходите до утешений.

Деловой разговор идет. Порядок хочу навести в «функции».

На том желаю Вам вдохновения. А Гомбоджапу… воробья поймать.

Ему — воробья, нам — жар-птицу.

Ваш — Гуревич.

12.07.1987

Дорогой Геннадий Мартович!

Я на полевой практике. Надеюсь, Вы получили те книги, которые я Вам недавно отправил. Нашёл ещё одну, которую Вы, конечно, уже прочитали, но думаю, если будет всегда под рукой, то окажется полезной — «Древний Зашиверск» акад. Окладникова с сотрудниками. Надеюсь найти ещё, у меня здесь есть один этнограф, у него могут быть интересные книги.

Особых новостей нет. Приеду с поля окончательно только 26 июля. С 1 августа собираюсь в отпуск, но до 15 авг. буду принимать вступительные экзамены. Рассказ Вам вышлю где-то к концу августа. Желаю Вам плодотворной работы.

С уважением

Гавриил Угаров.

18.08.1988, Ленинград

Дорогой Гена!

Только что вернулся в Ленинград и спешу ответить на Ваши вопросы.

1. Фотографии тех времен, если и сохранились где-нибудь в семейных альбомах, то — совершенно любительские и в типографии их не вытянуть. Могу прислать только более или менее современные — пяти-, десятилетней давности.

2. «Спонтанный рефлекс» у меня не сохранился. Он был опубликован, помнится, в «Знание — сила», так вот ни одного номера я у себя не нашел. А зачем он Вам? Единственное его достоинство, — что был это, кажется, чуть ли не первый в СССР рассказ о разумном кибере, а в остальном — жуткая ведь бодяга: завязка — кульминация — развязка — объяснение. Возьмите уж лучше «Извне» (повесть, разумеется) — там хоть исходная идея красивая: первые пришельцы на Земле — автоматы. До этого тогда никто, даже американцы, по-моему, не додумались.

3. Теперь об атмосфере тех лет. Связно писать об этом — значит потратить не час времени, а гораздо больше. Поэтому я предпочел бы отвечать на конкретные вопросы. Некоторые Вы задали. Отвечаю:

— Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные «Семь цветов радуги»^{157}. Мы любили без памяти Уэллса, А. Толстого, Чапека, Конан-Дойла, и нам казалось, что мы знаем, КАК надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женою А. Н., что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. «Страна багровых туч» после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который уже тогда был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один.

— В Детгизе нам покровительствовал, главным образов, К. Андреев — именно он принял на ура «Возвращение» и вообще всячески нас продвигал. А среди журналов главную роль сыграл «Знание — сила», но об этом лучше расскажет А. Н. — он с ними тогда контактировал. Чуть позже (уже в 60-х) нас взяла под крыло тогдашняя «Молодая гвардия», т. е. Белочка Клюева и Сергей Жемайтис. А Иван Антоныч в те времена очень к нам хорошо относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали тогда Дмитревский, работавший в «Неве», и Брандис — в те время чуть ли не единственный спец по НФ. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них «машины заслоняют людей», однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали о нас в тогдашних статьях своих и обзорах.

— Сопротивления особенного я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться — «Детгиз» да «Мол. Гв.». Помнится, главное, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой кампании по поводу «Туманности Андромеды» литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку — никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — всё доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов.

Однако, статьи эти напечатать не удалось — и слава богу! Сегодня их было бы стыдновато читать.

Если у Вас будут еще КОНКРЕТНЫЕ вопросы, рад буду ответить.

Желаю всего доброго,

всегда Ваш

Б. Стругацкий.

28 августа 1988

Ах, Прашкевич!

Вот и лето кончилось, не успев начаться, уехало в Малайзию и в Индию, и богатые кичливые русские бояре поспешают за ним вдогонку. Но не это страшно. Страшно, что им поотшиба-ло память, в головах у них, как сами признаются (без пытки), разброд. Дело известное.

Объясняю, семинар в Дубултах с 16 по 30 октября. Подчёркиваю, октября. Мы с Мишей собираемся там быть, может, не до конца, но с начала. Если ты собираешься жать нам псевдоподии и выпить рюмку-другую выдержанного хереса новосибирского разлива, то не вздумай делать этого 23 октября в Москве: мы телепатически херес не умеем. Мораль номер два: не успеем мы в Новосибирск в октябре, хоть лопни^{161}. Давай переносить опять, к тому времени, когда ты, разопревший и накушавшийся в Индии бананов, приедешь в свой битый голодом и холодом Академгородок и сядешь вновь жене на шею.

Может быть, так: ты едешь на семинар, как Берковой запланировано (не без моей подначки), и смываешься оттуда 26-го, вполне успевая на свой жалкий рейс. За десять дней мы там наведём порядок в умах и в номерах. По-моему, так будет хорошо.

Штерна получил. Я читал эту вещь раньше, в мае, когда был в Киеве, там чуть-чуть не хватало — концовки и лёгкого шороха; концовка теперь есть, шороху и сейчас кое-где не хватает, но Боря, по-моему, пересидел с повестью, надо оставлять, как есть, тронув пером буквально несколько мест. Я буду в Москве показывать, хорошо бы толстый журнал какой клюнул; ну да поглядим.

Штерн со мной интенсивно общается. В-первых, он почему-то верит в мои необычайные возможности и в умение пропихивать киевлян в московскую прессу. Во-вторых, ему нужно детское питание иностранного производства, коего в Киеве нет, а полным-полно в Малайзии^{162}, и, зная мои связи с этой отсталой страной, он надеется урвать пачку-другую ананасового ин-стант бэби порошка. В-третьих, мы с ним любим друг друга.

Насчёт сибирского семинара и прочего твоего раннего оптимизма, плавно перешедшего в запоздалый скепсис (видишь, как я интеллигентен, когда подбираю выражения), — никто среди нашего круга в Москве надежд не питал, но верил, как атеист в подкову на двери. Ладно, хватит причитать, будем делать дело. Вот с СП РСФСР — Булычев вроде бы засучивает рукава, правда, не дальше манжеты. И ещё, очень главное, совершенно антр ну, чтоб ни одна сволочь: мы втихаря зарегистрировали кооператив. Председатель Бабенко, зам. Геворкян, я секретарь, Миша у нас, как еврей, в ревизионной комиссии. И в членах Натанычи! Т-с-с-с. Уже есть разрешение, но ничего ещё не начинали. Ищем порядочных издателей, имеем тьму предложений. Но пока зыбко. Мы — редакторы, составители, оформители. И только-то. Если пойдёт, к концу года начнём разворачиваться, не уверен, что с фантастики, хотя и её тоже не бросим, надо о себе заявить и по идеологии, и по коммерции, иначе погонят нас, метлой калёной погонят из этого жестокого мира коммерции и кооперативного бизнеса в отдельно взятой социалистической стране.

Поговорим особо, когда встретимся. Может быть, обменяемся взаимополезными идеями. Чего-чего, а идей у меня, как у раввина. Только нет прихожан, которые бы ко мне приходили за идеями, путь задаром.

Итак. Проездом через Москву — в Дубулты, потом грациозный шаг, нет, полшага назад, в Шереметьево; идёт?

Дай знать. И, ради Бога, близкому другу, в ночном бреду, после двух поллитровок брайдеровки без закуски, когда он будет гладить тебя по голове и предлагать опохмелку — молчи о наших кооперативных делах, пока мы не легализуемся окончательно. Пути, по которым сволочь получает информацию, неисповедимы и всегда поддерживаются в проторенном состоянии.

Твой сон будет передан Бабенко о трёх ногах, как только последний прибудет из братской Венгрии с мирового семинара по проблемам фантастики на современном этапе. Почему ты ничего не пишешь о коте?^{163} С ним всё в порядке?

Из московского далека

в преддверии осени

теплолюбивый

О. Либкин.

Калининград, 13.III.88

Дорогой Гена!

Буду отвечать по порядку, чтобы не запутаться.

Мысль писать фантастику томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы — самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя, почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке! Стремление покорить художественные высоты показывали только Д. Оруэлл, Г. Маркес, и ещё очень немногие. Мне захотелось испытать себя в НФ, как в художественном творчестве.

Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе оно соответствует полному — классическому — коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур — проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество.

Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю — у некоторых даже сохранил фамилии — и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут. За каждым героем — человеком — конечно стоит реальный прототип.

Я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор шел не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен — в нем нечто божественное. Думаю, он венчает эксперимент природы — либо неведомых нам инженеров, — смысл которого в реальном воплощении не мифов, а божественности. Энгельс писал, что человек — выражение имманентной потребности самопознания самой природы и что, если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа рано или поздно вновь породит столь нужный ей орган самопознания. Это ли не божественность? Энгельс глубже Уэллса — во всяком случае, тут. Помните Тютчева?

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

Люди будущего у Уэллса — прекрасные небожители. Но быть прекрасным — не главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) — он ратоборствует с самой природой, той силой спинозовской deus sive natura^{164}. Схватка двух божеств — чисто божественное явление. Словом, Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое…

В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Там главная идея — кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной, морали — схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители — организация беспорядка, хаос; они — слепая воля природы. А люди — разум той же самой природы, вступивший в сознательную борьбу со своей же волей. Сознательную, ибо рамиры тоже борются со слепой стихией, но взять над ней верх не могут. Они во многом мощней людей, но лишены человеческой божественности.

Боюсь, изложение неясно. Уж очень трудна сама тема.

После появления первой части читатели во многих письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах — все же один на всю семью зарабатывающий — и быстро написал «Вторжение в Персей». Снова потребовали продолжения. Тут я колебался, но все же написал. А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев — уже не с кем продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай уже не удастся, за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми — они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них. А мои по Шиллеру: «Мавр сделал своё дело, мавр может уйти».

Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание — космическая опера, подражание американцам. Писали резкие рецензии Кирилл Андреев, Аркадий Стругацкий (он теперь вроде бы переменил отношение), В. Гаков (перемена отношения ко мне, но не к роману) и др. В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Но случайно критик З. Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957, №4, 5, 6, 7) разгромную рецензию в «Лит. газете» и растроганный, что я не обиделся, не стал ему врагом, выпросил почитать отвергнутую рукопись и передал в Ленинград В. Дмитревскому, а тот ее напечатал в сборнике «Эллинский секрет» (1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном — и даже неудобном — случае мучает меня, и не один он. В 1986 году Роскомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантастов» (86 либо 87 г.) глаза Казанцева и Медведева меня в чаще НФ не увидели — более мощные деревья заслонили меня. В общем в сотню советских фантастов я не гож. Не обижаюсь — констатирую.

За рубежом отношение ко мне вроде иное. В Польше вышли два издания, в Японии — пять (первой части, сколько второй и третьей ещё не знаю), в ГДР — три издания, в ФРГ одно, готовится издание в Венгрии. А когда на немецком появились в изд. «Das neue Berlin» две первых части, в Лейпцигском университете состоялся семинар на тему «Будущее в романе С. Снегова», и участвовали в нем литераторы, философы и физики!

Надеюсь, рецензия Комиздата на Вашу книгу будет хорошей^{165}. Вы для них — как и я — не из их «кодлы», но всё же времена меняются. А если будут осложнения, езжайте сами в Москву. Я два раза туда ездил — и два раза сумел отстоять себя.

Нежно, крепко обнимаю Вас.

Ваш

С. А.

4.III.1988

Надеюсь, бабушка, жена и дочка будут рады этой открытке. На ней животные с красивыми монгольскими наименованиями, за спину которого Вы прячетесь. Правильно?

Гена, наш брат переводчик от себя писать не умеет, а только (в отдельных случаях) переводить — но уж больно неотразима идея. Так что? Открываем на пару кооперативное кафе? И в свободное от мартена время пишем поваренную книгу? Чего, в самом деле, кормить кого ни попадя за так?^{166} Нам, между прочим, платят за шедевры по 115 рэ за лист, и гуляй. А?

Спасибо за цветок к празднику.

Муся.

Москва, 28 ноября 1988 г.

Уважаемый Геннадий Мартович!

Прошу извинить меня за задержку с ответом. Перенесенные болезни и плюс возраст не дают возможности работать в полную силу, а иногда и совсем повергают в вынужденное безделье, санкционированное врачами. А я не привык к безделью, оно для меня хуже болезни. Я много работал и много ездил. Побывал во многих странах, а в своей — чуть ли не во всех областях Европейской части. Ездил по путевкам Бюро пропаганды СП с выступлениями перед читателями. А вот в Томск попал по командировке Союза писателей для проведения семинара по научной фантастике. Из Томска мне захотелось проплыть по реке Томь и по Оби. Ведь Сибирь я совсем не знал. Новосибирск просто восхитил меня. У него какая-то особая стать. Широкие улицы, не сдавленные небоскребами, что видел я в разных странах. К сожалению, и у нас сейчас возникает такая тенденция. А в Новосибирске дышалось легко. На улицах продавались первые весенние цветы «жарки», похожие на раскаленные угли. Пришла тогда шутливая мысль, что в самолет с таким букетом не пустят по причине пожарной безопасности.

Ну а если без шуток, то Сибирь поразила меня своей необжитостью. И я представил себе в этом необычном краю большие просторные города, современную промышленность. Ведь тогда еще не было дороги — БАМ, современных поселков при новых подземных разработках. Под этим впечатлением я приступил к работе над романом. Первая книга «Когда приближаются дали» вышла в изд-ве «Советский писатель» в 1975 году, а над второй я еще продолжаю работать.

Вот Вам и ответ, что меня привело именно в научную фантастику.

Не устану повторять слова В. И. Ленина: «Надо мечтать!» Развивая эту мысль, он приводит высказывание Писарева: «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать… если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине, то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставила бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни» (В. И. Ленин. «Что делать?» Полн. собр. соч., т. 6, стр. 172).

О теории «фантастики ближнего прицела» я никогда не слышал^{170}, хотя некоторые из критиков — радетелей «чистой фантастики» — ругали меня за «приземленность», а однажды была статья в молодежной газете, которая называлась «Изменивший мечте». Да и теперь иные критики и редакторы торопятся объявить «техническую фантастику» устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая «теория» не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал великий Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче. А сейчас, в период революционной стройки страны, технического перевооружения, такие книги для юношества просто необходимы, на мой взгляд. Вы затеяли благородное дело^{171}. Ответить же на все Ваши вопросы затрудняюсь.

На развитие этого жанра в первую очередь, конечно, влияли классики. Когда-то в разговоре я услышал от первого космонавта Земли Юрия Гагарина: «А «Аэлиту»-то еще никто не написал». Работающих в этом жанре было много, а кто влиял на развитие — сказать трудно.

С Вадимом Охотниковым^{172} я действительно был знаком. Человеком он был добрым и, как мне казалось, голова его была переполнена всякими техническими идеями. Я хорошо знал Л. Лагина. «Старик Хоттабыч» его стал классикой. А. П. Казанцев — мой друг. Человек разносторонне талантлив и неутомимый труженик. С С. Беляевым был знаком, но знал его мало.

Уважаемый Геннадий Мартович, посылаю Вам три рассказа («Шестое чувство», «Снегиревский эффект», «День и ночь») для Вашей Антологии (если не опоздал). Они взяты из сборничка «Шестое чувство», о котором Вы упоминаете. Книг моих действительно нет, хотя изданий насчитывается уже больше сорока. Примерно столько же на языках республик наших и зарубежных стран.

Посылаю Вам свою автобиографическую книгу (2-е издание «Молодая гвардия», 1975).

Желаю Вам успехов

Вл. Немцов.

Сентябрь 1988, Одесса

Дорогой Гена, а попросту говоря, Геннадий!

Я не могу любить тебя, как прежде, после того, как ты в пух и прах раздолбал «Семинар людоедов». После того, как выяснилось, что о твоём путешествии в Малакку знает вся страна — От Либкина до Суркиса и от Дымова до Гланца, а ты — не кто иной, как хвастливая сибирская бестия. После того как ты полугодиями не являешься в Европу, предпочитая твёрдым достижениям цивилизации сомнительные малаккомства убогой, как ты сам весь — насквозь! — культуры. А также по нижеследующей причине: я люблю тебя сейчас гораздо сильнее. И это, увы, не зависит от расположения звёзд, а только от моего расположения.

Из Новосибирска в Одессу пришло приглашение в Днепропетровск. Ты понял? На семинар. Не знаю, надо ли мне ехать. Очень уж крутая каша начинает завариваться между Виталием Ивановичем и Виталием Тимофеевичем, у запада с востоком, у «Румбов» с нимбами. Я хотел бы быть тихим провинциалом, не ведать политики, писать и отправлять написанное куда-нибудь очень далеко.

Добавлю к сказанному собственное стихотворение — тебе ведь совсем нечего там читать!

Писатель Толя.

28 августа 1989, Одесса

Ох, здравствуй, Гена! Сплошные неудачи.

Книжку детскую зарубили, сценарий научно-популярный всем понравился, но редактор, который мне его заказал, увольняется. Первая книжная публикация появилась не в Новосибирске, а в Одессе — рассказ о коллекционере океанов…

Продолжаю ламентации.

В отпуск взял жену, дитя, машинку, поехал к самому морю, есть у нас такая коса — Каролина-бугаз. Думал, закончу три-четыре начатых рассказа — ничего. Трофеи, с которыми вернулся — пять страниц бредовых стихотворений и цветной семейный выходной портрет на корточках в волнах прибоя.

При моей неприязни к выдумыванию сюжета, неспособности его построить — вещи валятся. Как «Семинар». Перебираю черновики. Убожество, как ты любишь говорить (и не только о себе), и только кое-где удачно вставленный пустяк мысли, зелёная листва стиля, нитяная сумятица словесных нагромождений…

А хочется считать себя писателем.

Но не дают: а) лень, б) круглое резвое море неподалёку, в) возможность свободно публиковаться, г) предчувствие смерти в ближайшие сто лет, д) огурцы), е) возможность быть поэтом, а не писателем. Необязательность моего пребывания в литературе прямо-таки бесит меня. Пробовал бросать. Но тоже не получается. Были у тебя такие же проблемы, нет?

Зато я написал в этом году такие строчки:

Гена, я тяжело переживаю очередной закат своей литературной деятельности. Поэтому прости, если в моих письмах всё меньше и меньше весёлых шарад, красочных метафор, едких и точных замечаний — словом всего того, чем славятся умудрённые городской жизнью местечковые евреи.

И ещё вот что я надумал. Пришли мне, пожалуйста, «Семинар людоедов», а я тебе лучше вышлю что-нибудь другое, а то, представь, остался без экземпляров.

Есть у тебя новости? Что слышно на фронте вдохновения? За что тебя любит муза (из Советского Союза)?

А ещё, Гена, я по тебе скучаю.

Толик.

4.09.1990. Вильнюс

Здравствуй, Геннадий!

Спасибо за письмо. На этот раз мне немножко веселее писать, так как есть некоторые новости.

На прошлой неделе был в издательстве. Твоя книга уже набрана, гранки прошли, скоро будет вёрстка. Так что, до лета книга должна появиться.

Насчёт твоего приглашения — в Новосибирск.

Спасибо! Несколько лет назад я бы обрадовался такому предложению, а сейчас, боюсь, ничего такого просто не успею. Для того, чтобы ехать в такую даль, необходима неделя. А месяц май всегда перегружен всякими мероприятиями: проходит традиционная весна поэзии, а каждый уик-энд мы проводим в Аникщяй, где ждут нас огородные бесконечные работы. А самое главное… невозможно так просто рассказать того, что происходило у нас целых 50 лет и вот как теперь образовалось. Чисто политическая сторона дела меня самого не так интересует, но, если браться за корни, то есть, за мораль, тут вообще трудно всё изложить. Лично я не участвую в движении Саюдис^{174}, но душой поддерживаю его — как движение в сторону истины, правды. Партия (КП) меня тоже не очень сильно волнует — слишком много вреда она принесла — и горя — для литовского народа. По твоему предложению^{175} — предлагаю компромисс: я согласен письменно ответить на твои вопросы — как писатель, как публицист, как человек, и, если вы сможете напечатать этот материал, я даже поблагодарю вас. В то же время я мог бы задать 10 подобных вопросов новосибирскому писателю Г. Прашкевичу и его ответ напечатать в любой нашей газете или журнале. Если, конечно, мы не будем говорить на разных языках и о разных вещах. Подумай над этим; по-моему, это сделать проще, да и пользы будет больше.

То, что сейчас творится у нас — тоже трудно коротко объяснить.

Против Литвы ведётся наглейшая дезинформация, военное давление, шантаж; это говорю со всей ответственностью. Вот и сейчас над Вильнюсом гудят военные вертолёты, ночами — танки, броневики, захват зданий и людей. Всё это очень напоминает сценарий 1940 года. Москва ищет предлога, под которым могла бы ввести президентское правление. Каждый день — провокации, но ведь у нас нет оружия или другой силы — только моральная. Пока Литва держится: по сведениям последнего соц. опроса — 91 % жителей поддерживают объявление Независимости. А ЦТ… Старые люди говорят, что такими же методами действовала пропаганда Геббельса. Сколько это будет продолжаться? Наша сторона с утра до вечера стучится в Москву, требует, просит, умоляет сесть за общий стол — а советская пресса всё передаёт в обратном свете. Ну неужели люди верят, что маленькая Литва хочет воевать с СССР? Но может и верят… как верили в 1939-м году, что Финляндия напала на СССР…

Ну хватит о политике.

Сейчас я пишу книгу о своих прадедах, которых никогда не видел — сижу в архивах, встречаюсь со старыми людьми. Лично мне очень и очень интересно.

А ещё жду, когда начнут редактировать мою книгу о ралли, — и в Москве, и в Вильнюсе.

Собирались с семьей поехать в Польшу, но нам закрыли границу.

Вот в общем всё.

Всего доброго!

Rimas.

Вильнюс, 6.06.1990.

Уважаемый Геннадий Мартович!

Приятно чувствовать плечо друга в нелёгкую минуту. Сердечно благодарим Вас за благородный поступок. Ваше желание перевести причитающийся Вам гонорар детскому дому исполнено. Желаем Вам новых творческих успехов.

Директор

Ю. Вайткус.

Вильнюс. 25.07.1990

Уважаемый пан Геннадий!

Не знаю, какими словами просить у Вас прощения за столь длительное молчание. Должна сказать, что в этом никакой Вашей вины. Это, если честно, давила вся обстановка, и было, как в старом анекдоте, не до грибов. Теперь как-то стало спокойнее, назад возврата уже нет. Надеемся, что с большевизмом покончено.

Но не об этом хочу говорить.

Во-первых, Вы уже знаете, что вышла Ваша книга «Вилколакис», только не знаю, получили Вы её или нет. Если нет, то смогу выслать, но мне кажется, что моё бывшее издательство «Витурис» само должно было Вам вашу книгу (5 экз.) выслать. Надеюсь, что они так и поступили. А может, Римантас выслал…

Во-вторых, собираетесь ли Вы на Соцкон-90 в Болгарию?

Думается, это будет последний «кон» «развитого социализма», интересно посмотреть. Я бы очень хотела, но не знаю, как будут обстоять дела с левами. И ещё — начнётся у нас переход к литовским деньгам… Так что, не знаю, на какие шиши придется ехать и чем взнос платить…

Ну, что Вам рассказать?

Улицы у нас воняют газом, сами понимаете. Блокада вроде бы закончилась, но фактически продолжается. А так мы живём нормально, всё нормализуется, есть правительство, есть законы, новая полиция, положение стабилизируется, будем надеяться, что военный переворот в России не произойдёт. У нас все в восторге от Ельцина, что он ушёл из Компартии, вышла его книга на литовском и — огромным тиражом — на русском. Он часть своего гонорара передал в фонд восстановления экономики Литвы. И вообще, как у нас говорят, мы дружим и будем дружить с Россией Ельцина, а не с Москвой капеесевцев. Наши местные «еесеевцы» усиленно мутят воду, ведут чёрную пропаганду, их послушать, так улицы Литвы полны трупов — и всё русских; но на самом деле ведут себя нахально, вызывающе и злобно именно русские, а особенно — военные. Митингуют, печатают листовки, агитируют, призывают с оружием в руках защищать достижения социализма и партии. Известно, что военные организуют группировки, раздают ворованное с военных складов оружие «надёжным людям». Так что, ещё не ясно, на что и кто их может толкнуть, если захочет.

Самое главное, что от нас много людей уезжают, и как раз уезжают умные толковые люди, которые не хотят, чтобы к ним плохо относились, а плохо-то относятся не из-за поведения их, а тех, о которых я писала, эти-то не уедут, они «с оружием». Вот так вот нам интересно жить: тут и «дружба народов» и ещё много прекрасного. Стараемся не обращать внимания на всякие провокации, мило улыбаемся, редко даём в морду тем, кто заслуживает этого.

Да ладно, что я Вам рассказываю, сами понимаете.

Лучше расскажите мне в письме, как там перестройка у Вас происходит. Дошла ли она до Вашей родной Сибири? А до литературы? У нас образовалась куча хороших газет и журналов, восстановлены старые «Северные Афины», «Северный Ерусалим» (на четырёх языках), выходит много книг и переиздания довоенной литовской классики и эмигрантской литературы, и залежавшиеся в столах рукописи. Чтива — хоть отбавляй. Знаю, что и в России происходит то же самое. А у Вас? Если есть какое-то оригинальное издание — газета, к примеру — мне было бы интересно что-нибудь такое получить и прочитать. Если, конечно, Вам это не составит труда.

И ещё — я хотела Вас покритиковать. У Вас настоящий талант, а пишете Вы, извините, в угоду родной большевистской пропаганде, во всяком случае, то, что вышло на литовском, у человека, который ничего больше Вашего не читал, может сложиться такое впечатление, что Вы прекрасный слуга ненарода. Критикую (видите, какая вредная), но честно признаюсь — любя… Просто хотелось бы, чтобы умные, талантливые люди не тратили энергию и талант попусту… Только не сердитесь, что такая (по сравнению с Вами) зелёная пытается Вас учить. Честно признаюсь, если человек мне безразличен, то мне и его моральная, и этическая позиция безразлична, а вот по отношению к Вам ничего такого сказать не могу. Вы какой-то большой и хороший, и Ваша подпись шутливая мне нравится…

Это письмо буду писать длинное-длинное, чтобы Вы простили меня за молчание.

Что вам ещё рассказать… Ну, вот наш клуб собирается издавать настоящий фантастический журнал. В общем — стали хозрасчетной фирмой, собираемся брать ссуду, покупать бумагу и издавать сборники и журнал. У нас теперь, как на западе: если сможем, сделаем, будут покупать, выдержим конкуренцию, будем жить, а если окажемся ослами, то туда нам и дорога. Планы есть интересные, но некому работать, ведь все мы, фантасты и сочувствующие им товарищи, имеем свои занятия, работу, семьи, некогда — да и нет опыта такой работы.

Ну, что ещё? Сегодня Литва потеряла одного фантаста. Уехал писавший на русском языке Ефим Плавин. Еврей. Эмигрировал в Израиль. Говорят, что в этой стране нет писателей-фантастов. Удивляюсь, разве такое бывает, они что — мечтать не умеют? Но есть сведения, что с фантастикой там плохо. Все евреи — реалисты. Теперь у нас остался только один русский фантаст — Станислав Соловьёв, пишет бойко и много, но мало публикует, он инженер, ему некогда заниматься литературой. Он у нас в клубе фантастов, а еще рекомендовали его в секцию молодых писателей при русской группе писателей Литвы. Он ездил куда-то в Ленинград, может, зацепится…

Так вот и живём.

Недавно выяснила, что меня приняли в Союз журналистов Литвы — как-никак работница печати. Теперь придётся платить взносы, а толку-то — кот наплакал. Этих журналистов у нас, как собак нерезаных. Будет ещё одна.

Ну, будем надеяться, что я Вам ещё не надоела.

Будьте здоровы, всяческих Вам благ, творческих успехов.

Если есть желание, прошу мне написать, обязательно отвечу, и безотлагательно.

С уважением,

Она.

1991. 1 ноября. Ночь.

Гена, дорогой, привет!

Письмо из Переделкино получил.

Я пару раз звонил тебе в Новосибирск, м. б., ты уже вернулся, но…

Значит, новости в «Ренессансе» такие вот… Понимаешь… Нельзя сказать, чтобы очень хорошие новости. Но хорошо, что не обескураживающие. Прошло два с половиной года, а наших книг нет. Мать их! Дурак я — был в августе в Москве, надо было пойти и взять ещё авансу. Ну да ладно. С «Текстом» у меня полная фигня — потребовали, чтобы я разорвал договор с «Ренессансом», а я послал им в середине сентября сердитое письмо на предмет: «а что я буду кушать, если начну рвать договоры?» Они не ответили до сих пор. Думаю, деловые отношения мы прервём (или уже прервали), а это потащит за собой уже и полную нестыковку. Жаль, конечно. Но заметь, в «Тексте» нет никого из малеевско-дубултовских семинаров, и ни с кем из нас он, «Текст», не сотрудничает. Это что-то да значит. А что это значит? Покровский определяет сие явление словом «пр-редательство», которое и сказал в глаза Бабенке. Я не склонен так уж сурово… но, безусловно, текстовики заняты собой и только собой, ну и Аксеновыми-Войновичами — это понятно, это значит: тоже собой.

У меня такое: жить без зарплаты стало совсем уж невмоготу, я тут в сентябре взвыл и потолковал с киевско-украинскими любителями НФ — мол, хлопцы, если вы любите фантастику, то уж полюбите и писателя-фантаста и придумайте что-нибудь. Подумали и придумали заочный семинар молодых писателей-фантастов Украины, а меня сделали руководителем — будем собираться два-три раза в году в Виннице, в Николаеве, или в Харькове. Буду с ними водку пить, а писать всё равно ведь не научу… Назначили зарплату в 3 тыс. купонов в месяц. Это сейчас 50–60 брежневских рублей. Плюс Спилка Письменныкив даёт 900 купонов. Вот. Эти же любители подкинули мне халтуру — литературно обработать пару жутких переводов какой-то английской фантастки Ле Бреккет. Половину сократил, половину сочинил. В общем, как-то подрабатываю. Они же, любители, установили у меня дома компьютер — не самый-самый, советский, но в рабочем состоянии, и я тут с большим увлечением осваиваю это дело^{195}. Это письмо я сейчас набираю на компьютере — ночь, тишина, утром перепечатаю на машинке (принтер ещё не установили).

Вот такие мои дела.

Перестал я верить в «Ренессанс». Не верю я издателям. Не люблю я издателей. Все издатели — дерьмо. Они живут за счёт наших с тобой мучений. Они кровососы, шакалы и глисты. Суки они.

Лена Клокова приглашала на Сахалин — не полетел, очень уж утомительное путешествие, особенно сейчас — гонять через всю страну (какую страну? где страну? просрали страну!). Завгородний приглашал в Волгоград на своё сорокалетие — тоже не поехал, испугался жуткой пьянки, каковая и состоялась.

Вот такое.

Пишу потихоньку.

Повесть оставил, пишу рассказ «Мишель и Маша или Да здравствует Ленин!» Опять лезу в политику. Скучно, грустно…

Давненько чего-то мы с тобой не виделись — со Владимира.

Обнимаю! Твой Штерн.

Москва, 21.5.92

Дорогой Геннадий Мартович… зигзаги пространства и времени… и потому не скоро дошла до меня Ваша книга «Посвящения»^{196}. Я знал, что она вышла — из «Книжного обозрения», но и тогда огорчился, что тираж такой малый. Тем более — большое спасибо.

А стихотворцы всегда стесняются говорить о себе — поэт, как советовал говорить Пристли. Мы с Вами разные; наверное, так и надо. В моих стихах (которые я уже закончил писать) преобладают настроение, в Ваших — непререкаемая афористичность. «Кожу сморщило время» — куда ни шло, на слуху. А вот, что оно «валуны превратило в песок» — это уже говорит о гигантской способности представления об неисчерпаемости времени.

Стихи Ваши набраны в отдельные строки, а читаются слитно. В Справочнике СП сказано, что Вы прозаик. А вот Андрей Белый писал рифмованной прозой, он-то наверняка не «поэт». «Как говорил Заратустра» написана вроде бы обыкновенной прозой, но Ницше безусловно поэт. Вы, по-моему, ближе к нему, а не к Белому.

Был бы рад (если так и не придется увидеться), получить от Вас вести — как живется (трудно), как публикуется (сложно). В этих вопросах и мои ответы.

С огромным уважением

А. Палей.

14.08.1992

Здравствуй, дорогой Гена!

Большое спасибо за письмо и поддержку.

Сижу дома 3-й месяц, недавно прописался, потом пошёл записываться на войну, потом струсил («что будет с мамой?», «что будет с мировой литературой?», «с моей шкурой?», «не обгонят ли на жизненной почве те, кто был «умнее» и остался дома?», «не дурак ли я?», «а почему так мало добровольцев?» (т. е. опять — «не дурак ли я?»), и не пошёл, и вот сижу дальше с поганой, ещё более поганой душой; «близкие» и «друзья» с удивлением поглядывают и подсоветывают «устроиться куда-нибудь»; сижу, смеюсь, веду бессмысленный и бессвязный дневник (не дай бог увидеть потомкам); писать — не пишу уже 3-й год в связи с различными бредовыми причинами (поскольку причина у писания тоже бредовая); в общем, анекдот из жизни интеллигента литературного толка времён постперестройки. Вызов высшего мира сейчас у всех сильнее, чем раньше, и чем у меня это было в Новосибирске, литература тут пока топчется на дообщечеловеческом, национальном (и закономерно общественном) этапе, а мне подавай «общечеловеческую», «надэтническую», «современную», по-другому «не могу и не хочу» и т. д.

Страшно скучаю по Сибири, городку, даже по той омерзительной моей общаге; вот получу нобелевскую — куплю коттедж в городке и буду наезжать на оставшиеся доллары, пока не кончатся и не придётся идти в жулики и спекулянты (у меня всё наоборот, чем у других).

Обстановка тут такая — жизнь идёт от одной военной сводки до другой, а так война не чувствуется; бегают машины, играют дети (правда, в войну), по-советски работают трудящиеся, «умные» открывают комиссионные магазины.

Пока вот всё. Извини за поздний ответ — письмо твоё шло 18 дней, да ещё и сам долго тянул.

Жму руку.

Рауф.

22.01.1992

Vivat Вам в новом году!

Несравненный, неотделимый теперь для меня от Софии, Геннадий Мартович! «Возьми меня в Калькутте» прочитала на одном дыхании, более того, взять захотелось немедленно, да простит мне эти слова Ваша «мудрая жена» (кавычки не потому, что сомнительно, а потому, что цитата из Вас). Вот теперь и думаю, как бы исхитриться, как бы напечатать в этом году, да так, чтобы не заподозрили в особых пристрастиях (каждый год его предлагает!), в протекционизме и прочих вещах, хорошо знакомым бессмертным П. и К.^{199}. Но искушение — сильнейшее! Как только возникнет «окно» — попытаюсь рукопись воткнуть.

Вы, как основной герой повести, нравитесь мне чрезвычайно — именно таким я и хотела Вас видеть и вот увидела. Правда, заробела ещё сильнее: как же, Вы прикасались к Ахматовой, беседовали с Ефремовым, Вам писали доверительные письма Юлиан Семёнов и Пикуль, Вас знает мировая общественность, Вас поили без всякой передышки болгарские классики и при Вас занимались любовью шведские девушки — что я могу показать Вам после этого и чем поразить?! Я даже ни одного болгарского слова не знаю. Правда, в пионерском возрасте переписывалась с болгаркой из Варны Евкой Тодоровой. Она меня учила разным словам (хорошим), но всё равно я оказалась совершенно бестолковой.

«Возьми меня в Калькутте» — по-моему, самая раскованная Ваша повесть (или это всё же роман?), в ней купаешься, как в Чёрном море. Вы в ней вытворяете всё, что хотите, легко переходя от рассказа к анекдоту, от анекдота к фантастическому сюжету, к мемуарам, к очеркам нравов, к юмористическому портрету и просто к хорошей выпивке.

Больше всего Вы мне понравились, когда под конвоем П. и К. шли без плавок к морю в обществе Петра Алипиева (тоже славный мужик!).

Представляю, как Вы кайфовали, сочиняя эту вещь.

Теперь о других рукописях и гонораре.

Другие тоже прочитаю — в ближайшее время (Ваших друзей), ибо сейчас занята по горло. О гонораре можно спросить по телефону: 33-89-72 (бухгалтерия «Простора» по гонорару, бухгалтер Олжас — это она, а не он). Все авторы звонят туда.

15 января отпраздновала своё 45-летие и теперь прихожу в себя: друзья взяли меня живьем, пели под гитару и плясали половецкие пляски.

Короче: пир во время чумы, чего и Вам желаю.

Всегда — N.

27.9.1992. Стрежевой

Здравствуйте еще раз, Геннадий Мартович!

Дома не оказалось конвертов, потом оказалось, что их нет в киосках, а потом два дня подряд не работала почта. Завтра она будет работать, а сегодня я перечёл своё письмо и решил, что его стоит дополнить.

Существует ли научная фантастика? Коммунизм — это хорошо или плохо? Нужен ли человеку Бог? У меня нет однозначных ответов на эти вопросы. Можно, конечно, приискать такую формулировку вопросов, которая подошла бы под имеющийся ответ, но это будут поддавки с самим собой. Ответы неоднозначны. «Истина белая». Попытка выразить ответ словами чревата упрощением и ложью. Это раздражает.

Однажды я преодолел раздражение и попытался составить свод однозначных ответов. И вот ведь какая штука вышла: в списке однозначных «да» и «нет» отразились не столько мои убеждения, сколько симпатии и антипатии — зачастую сиюминутные. Мне это показалось забавным. Так и получились «Мысли без повода».

Похоже на то, что я оправдываюсь?

Похоже: так тень похожа на освещённый предмет.

А писать повести я, видимо, разучился. Мне противно перечитывать то, что я пишу сейчас. Однозначно. Злобно. Предвзято. В лучшем случае — подготовка вопроса под готовый ответ. Как в недавнем славной памяти референдуме^{200}.

Почему «хорошие парни побеждают плохих парней?» Потому что они хорошие? Или потому, что они побеждают? В однозначности — ложь. Можно, правда, уйти от ответа. Но не от вопроса.

А может, пошизую и пройдёт?

Дожди у нас беспрерывные, картошка уродила плохо, огурцы вообще никакие, зато в «Томском вестнике» опубликован чертёж простейшего самогонного аппарата.

Будьте здоровы.

Ваш

Саша.

Белград, 6.VI.93

Дорогой Геннадий!

Вот минуло уже десять лет, как мы встретились в твоем незабвенном Академгородке. Многие изменились, и много изменилось, хотелось бы снова встретиться, тем более что в самом мире многое изменилось… Рассекли нас на две земли… Но я надеюсь, что мы остались такими, какими были…

Не так давно, в феврале этого года, умерла наша великая Десанка Максимович.

Она всегда надеялась, и говорила, что ты однажды приедешь из Сибири и посетишь ее родной город, где она теперь похоронена. Возле нее лежит и ее покойный супруг, он был русский — Сергей Калюжанин, детский поэт. И вот в этом году мы собираем международную встречу писателей в Белграде, а также в Бранковине, где пройдет традиционный фестиваль «Славянская поэзия Десанки».

Мы очень хотели бы, чтобы наконец в этом году ты был нашим дорогим гостем.

С Союзом писателей в Москве мы продолжаем поддерживать отношения и надеемся, что все будет, как и раньше. Боюсь, они не смогут, как прежде, сильно помочь тебе с этой поездкой и облегчить получение визы и прочих формальностей, мы сами будем пытаться, сколько можно, сделать это отсюда, от нас, тем более что есть в России несколько благожелательно настроенных фирм, например «Брача Карич» и другие, которые помогут с билетами до границы, потому что до Белграда самолетом сейчас невозможно добраться из-за воздушной блокады; только поездом, автобусом или авто.

Ты должен увидеть, что такое блокада.

Напиши нам, сможешь ли ты к нам приехать?

Хорошо бы получить подробности о твоих новых книгах, чтобы заранее знать о них и объявить о них у нас здесь. Я сам издал несколько новых книг, в одной даже описал путешествие в Сибирь. Она осталась для меня настоящей большой любовью и великой тайной. Одна глава так и называется: «Неожиданное путешествие в Сибирь», там, кстати, рассказано о тебе.

Ест ли у тебя проблемы в том, что пишу тебе на сербском? Или писать на английском? Мне пиши на мой домашний адрес или на адрес Союза сербских писателей. Очень надеюсь тебя увидеть.

Привет!

Мома Димич.

Москва, 23.I.95

Дорогой Геннадий!

«Прозу Сибири» я получил.

Спасибо, и еще раз поздравляю. Это великое дело в наше время — не только затеять, но и выпустить журнал. Общее впечатление — добротно. Литература, ни одной халтурной вещи. Больше других понравились Другаль, Декельбаум и Момерсет.^{210} «Дни по Фрейду»^{211} прочел просто с увлечением, а на «Мифологии детства»^{212} заскучал. Мастерски описано, литературно, но скучно. Скучны мне детские впечатления будущей домашней хозяйки. Может быть она и стала писателем, но все равно круг интересов домашний.

Из этого перечня видите, что вкус у меня, как и был — средне читательский. Меня интересует действие и развитие. Я хочу знать, что мне хотел сказать автор, и как он это говорит. С чего началось, к чему привело? «Что вы хотели сказать?» — ужасно мучил я своих семинаристов. Они не могли ответить и затаили на меня обиду.

О Прашкевиче^{213}.

Я перечитал дважды.

Это здорово. Это красочно, картинно. И по-моему — это стихи в прозе, целая поэма жизни; такой язык, такая манера. И, как всякие стихи, можно толковать по-разному, потому что многое автор оставляет про себя. Как толковать долину черных альпинистов? Судьба? Призвание? Талант? Невыносимость одиночества? Или утомительность выбора катящихся по конвейеру апельсинов? Хороший образ. Вообще вы богаты образами.

Себя я спрашиваю, моя долина где?

Боюсь, что в натурфилософии. И качусь в нее неудержимо.

Так вот, о натурсоциофилософии, которую я обозвал омнеологией.

Вопрос у меня к Вам, биопалеонтологический. Сами меня натолкнули на стр. 174.

Дарвин со своим естественным отбором великолепно объяснил, как природа отбирает рациональные виды, но не смог объяснить, как возникают изменения. К тому же осталось недоумение: если изменения происходят понемножечку, тогда и выгода немножечная. У мириадов бактерий она скажется рано или поздно. А как у тысячи мастодонтов? Клык чуть подлиннее, и он всех победит?

Генетики ответили на вопрос, как возникают изменения, но с отбором у них получается еще хуже. У человека сотни тысяч генов, на сто тысяч поломок 99.9% вредных. Как-то не видим мы такого количества уродов. И шевелится у меня в голове вредная мысль: «А может быть всё-таки изменения-то направленные?» Так я и написал в своей «Лоции». Представим себе две планеты: на одной мутации случайные, на другой направленные. Где жизнь будет развиваться лучше? А если лучше развивается на второй, неужели природа не выберет лучший вариант?

И последнее, главное, о промежуточных звеньях.

Уверены ли мы, что виды возникают понемножечку?

Вот существует закон Кювье: по одной косточке можно восстановить весь облик животного. Не означает ли это, что изменение одной косточки меняет весь скелет разом? Недавно я вычитал, что человек произошел от обезьяны, у которой появились прямые ноги. А полусогнутые, слегка выпрямленные, не давали бы никакого преимущества? Нужны сразу прямые?

Не от того ли и не нашли эпоху промежуточных форм?

Вот на такие размышления трачу я немногочисленные оставшиеся мне годы.

Кстати о годах. Палей умер 11-го. Ужасно мучился и замучил добросовестную свою, героически добросовестную жену. Эх, кто бы сказал мне, что пришла пора помирать. Не скажут же. И врачам запрещена эвтаназия.

От этих мрачных мыслей вернемся к перспективам.

Я очень болею за перспективы «Прозы Сибири». Разошелся ли нулевой номер? И не стоит ли Вам для привлечения покупателей и будущих подписчиков делать тематические номера? В свое время я посоветовал это изд-ву «Мир», они меня послушались и не проиграли. Выпускали сборники — фантастика планетная, фантастика изобретений и т. д. А у Вас диапазон шире: номер, посвященный фантастике, номер, посвященный Сибири, номер молодых… Извините, что даю советы, но это от эгоистического интереса.

На этом всё.

Желаю успеха. Ни пуха Вам, ни пера!

Ангелиде^{214} привет и поклон нижайший.

Всегда Ваш

Гуревич.

27 октября 1994

Дорогой Геннадий!

Прости, что я всё вожу тебя за нос, ты этого не заслужил. Но я искренне думал, что сделаю серьёзную повесть, но обстоятельства заставили меня зарабатывать деньги и всякие хворобы тем более отвлекали от полезных дел.

Но после твоего последнего звонка я, движимый раскаянием, решил, что паршивый клок паршивой шерсти всё же лучше, чем благие намерения. И раз уж я написал рассказ, в котором есть присутствие иронии, то я решил, что твоему серьёзному журналу ирония может пригодиться на закуску.

Всё это не освобождает меня от прочих обязательств и обещаний.

Я тебе благодарен за хорошее ко мне отношение. И терпение.

Краткое изложение этого рассказа может пройти в «Литера-турке», просил Волин на 16-ю полосу. Но всего страничек пять-шесть. Так что, в полном виде рассказ совершенно новый и нигде не печатался и, пока ты его не напечатаешь (или не откажешься от него), он — твой^{215}.

Обнимаю,

Игорь.

16.08.1995

Здравствуй, Гена, дорогой!

Даже изрядно подначитавшись твоих творений, не догадывался, что ты столь великий мастер литературной и сценической интриги.

Начну с того, что я с нетерпением ждал твоего письма. Решил, что ты получишь дискеты где-то в двадцатых числах июля и, учитывая наши отношения, прочтёшь за пару дней, чтобы сразу сформулировать приговор. Вот я его и получу к своему дню рождения, который, как известно прогрессивному человечеству, каждый год выпадает на 6 августа, к чему приурочен сброс атомной бомбы на Хиросиму, а ещё, обычно, День железнодорожника, ознаменуемый по русскому обычаю крушениями поездов.

Вот я и бегал каждый день до завтрака, до первой чашки кофе, до первой трубки, до прогулки с Трофимом, чей хвост ты с тупым упорством меряешь преступно неверно, — до всего этого я бегал к почтовому ящику, вынимал из него «Московский комсомолец» и «Известия», из которых черпаю сведения о жизни, столь необходимые хорошему русскому писателю, а также кучу рекламной трухи, телефонные счета, записки от бухгалтера кооператива, конверты с рукописями. Потом я прямо у ящика перетряхивал его содержимое, но письма не было. И вот 14 августа я его наконец получил и всплыл. Не стану утруждать тебя рассказом о чувствах, которые я испытывал в последние секунды перед прочтением. Скажу только, что набил и разжёг трубку, чтобы приятное чувство — втайне я рассчитывал на твоё сдержанное одобрение — было ещё приятней. И, как пишете вы, провинциальные литераторы, углубился в чтение.

И что же я читаю?

Я, дорогой мой, всегда был невысокого мнения о своих писаниях, но числил себя неплохим ремесленником, поэтому рассчитывал на серьёзный разбор недостатков, после которого должно последовать снисходительное: скорее «плюс», чем «минус». У тебя же я мог ожидать: читайте побольше Лескова, и у вас когда-нибудь получится.

А тут такое! Безжалостный, язвительный, не снисходящий до сути разнос. Ладно, пусть действительно херово, но снизойди до авторского честолюбия, пожалей человека, не то кондрашка его хватит — годы всё же. А потом я подумал: может, он и прав… Может, между друзьями так и надо: без всякой х… (некоторые филологические изыскания автора письма опускаем. — Г. П.) взять и сказать: у тебя, старик, извини, канцер, и медицина тут бессильна. Брось всё это и займись в оставшееся тебе время чем-нибудь полезным…

Я читал и грустно размышлял обо всём этом, пока не добрался до третьей твоей страницы, до бессмертной твоей фразы: «Перейдём к делу».

И потекли адреналиновые реки в обратном направлении.

Гена, спасибо за добрые слова о моём шедевре, хотя без всякого кокетства торжественно заявляю, что он вряд ли заслуживает и малой толики их. Я знаю недостатки содеянного и с благодарностью выслушаю самую суровую критику (с общей оценкой «+»), особливо если это состоится за столом, о чём ты сам пишешь. В Одессу я не еду, не знаю даже, что такое фанкон, но догадываюсь, что это что-то такое важное, куда приглашают знаменитых писателей, ставших классиками при жизни. Но что бы это ни означало, буду до крайности рад встретить тебя окончательно офанкомленного на вокзале или в аэропорту и сесть с тобой за стол.

А я плотно сижу в столице и никуда не уезжаю.

Во-первых, надо добиться прижизненного издания своего «Бюста», а во-вторых, кажется, писал тебе, что делаю срочную договорную работу: переписываю для юношества «Государство и эволюцию» Егора Гайдара. Я эту работу называю «Чук и Гек». Так что жду тебя с тем же нетерпением, что и письмо. До той поры я бы оставил литературоведческие темы и мой рассказ о хождениях по издательствам с «Бюстом». Очень, кстати, интересная сторона жизни.

А вот о х… (некоторые филологические изыскания автора письма мы и тут опускаем. — Г. П.) хотел бы сказать несколько слов.

Абсолютно серьёзно, я убеждён, что российский матюжок, впрочем, как и нецензурщина других народов, составляют неотъемлемую часть языка, а значит, и культуры. Мы ведь с тобою, люди вполне цивилизованные, этими словами пользуемся за милую душу. Так почему они запретны? Ссылка на детку для меня неубедительна, не для детки пишу, для нормального читателя, для нас с тобою, для баб, с которыми мы общаемся. И не хочу никого обманывать, не хочу прикидываться, что этих слов не существует.

Это не эпатаж, это, как я её понимаю, русская речь…

А насчёт Тургенева с Буниным и Толстого с Булгаковым — особый разговор. Как и почему они обходились без матюжка в своих текстах, об этом имею мнение, которое изложу после факома (прости, фанкома). Пока же ограничусь тем, что напомню тебе об известном: и Лев Николаевич, и Александр Сергеевич, и многие другие великие были ещё теми охальниками. А Юзу Алешковскому и другим хорошим писателям, которые ввели в нашу литературу прежде запретное, кланяюсь в ножки.

Ладно, обо всем этом мы ещё поговорим. Пока же спасибо тебе за добрые слова, большинство из которых моя рукопись не заслуживает, и поддержку. Для меня это очень важно. Прости, что всё пространное письмо посвятил себе любимому. Ты меня интересуешь не меньше. И очень хочу наконец увидеть, подержать в руках «Прозу Сибири», не говоря уже о твоих последних творениях. Я ведь что ни день непременно беру какую-нибудь книгу в руки. А твоих давно не держал. Пришли. Привези. Чтобы у меня был выбор между булгаковыми, картасарами, сорокиными, прашкевичами. Как писал один поэт: «Я выберу. Мой выбор будет внятен».

Обнимаю.

М. Гуревич.

14.XI.1995

Геннадий Мартович! Ave!

С «Тайным братом» всё по-прежнему остаётся тайной: номер арестован за долги, на нас типография подала в суд, но иск не принят, после чего, не известив нас, стали набирать и выпускать журнал, но он остался без обложки и не вышел. Теперь же создано Агентство по печати, куда, видимо, присоединят и нас, сделав государственным органом окончательно. За ним надзирает сам Президент. Возвращена снова цензура, но зато станут финансировать и, может быть, прикажут типографии выпустить арестованные номера. Мы на это надеемся. Что же касается «Шкатулки рыцаря», то она в производстве и может выйти уже в этом году, если не будет землетрясения от переноса столицы или исполнения заветов фонвизинского Скалозуба: «Собрать все книги, да и сжечь!»

С огромным интересом читала номера Вашего журнала. Это впечатляет! И то, что напечатано, и главное, то, что обещано. Весьма остроумно придумала вступление к № 1 Замира Ибрагимова «Все смуты похожи одна на другую…». Читается очень современно и, выходит, мало что меняется на этом свете, и вообще видишь, как история в самом деле развивается по спирали, правда, в действительности больше похожей на смерч, на дьявольский волчок.

Имеете ли Вы связь с Александром Казанцевым? Вам ведь это легче, ибо ближе. Мы были бы рады получить от него ещё что-то. Прошлая публикация замечательная, по-моему. Кстати, Гуревича мы тоже напечатали, хотя очень совестно, что не могли сделать этого до сих пор — журнал сидел в большой яме и теперь ещё не выплыл вполне. У нас вышел только № 6, а уже ноябрь. Правда, надо сказать, Гуревич прислал нам не самую лучшую рукопись — она растянута и скучновата, она из вчерашнего дня, но имя, конечно, легендарное и делает нам честь. Успокойте старика, если будете с ним общаться. Для нас теперь проблема даже это: почта редко куда доходит, звонить мы тоже не можем: телефонные счета приходят такие, будто мы всякий раз звонили по меньшей мере в Созвездие Гончих Псов. Редактор запретил нам международные переговоры — мы экономим на всём. И всё же с нетерпением ждём Ваше, как Вы пишете, «чудовищное повествование о брате Игнатии». В «Просторе» Вас любят и для этого есть все основания. И я благодарю Господа, что однажды он свёл нас.

В Томск эмигрировала от нас писательница Руфь Тамарина^{222}.

Она автор многих книг стихов, недавно у нас вышло «Избранное». Коме того, она написала недурную книгу прозы «Щёлка в потолке» и заканчивает продолжение этой книги. Книга автобиографическая, а это — предвоенная Москва, война, Степлаг. Эти книги написаны бесхитростно и без гнева на судьбу.

Я дала ей Ваш адрес и телефон (по её просьбе), так что простите мою наглость и не удивляйтесь. А если она Вам не приглянется, то уж извините, но хочется ей помочь: она там совсем одна. В алма-атинском бытие она была своеобразным центром и помогла встать на крыло многим молодым поэтам, в том числе, и мне. Она порою невыносима, она часто пишет плохие стихи, она со сталинских времён боится стука в дверь, боится еврейских погромов, она любит зелёный цвет и маслины, но при всех своих недостатках она прекрасна, я её люблю, и дай Бог ей не очень тосковать на новой родине.

Там у неё сын, потому и уехала.

Но литературно она пока одинока.

Вас любит с моих слов, имейте в виду и не обманывайте девушку.

Барон кланяется Вам.

N

21 января 1996, Томск

Здравствуйте, Геннадий Мартович!

И на письме повторю Вам то, что говорил по телефону: после прочтения Вашей стихотворной книжки и «Чёрных альпинистов» (за дарение которых ещё раз спасибо Вам) Вы стали мне понятнее и по-человечески ближе. Можно сказать, учитывая и наши личные встречи, что осенью поздней 1995 года мы как бы заново познакомились. «Чёрные альпинисты» из трёх номеров «Прозы Сибири», которые дошли до меня, — самое живое и человечное произведение. Есть в журнале ещё кое-какие вещи, но они либо слишком «головные» (типа опуса Клименко про крысу), либо слабоватые по форме и содержанию (таких много, да хотя бы «нашего» Макшеева взять — ну, тянет человека постоянно о чём-то рассказывать на бумаге, но читатель-то причём?). Впрочем, не будем о грустном. Тем более, что всё это субъективно, и дело вкуса… но, между нами говоря, я не знаю ни одного человека (даже в Томске), который встретил бы меня с расширенными глазами: «Читал новую повесть Макшеева? Ну, старик, ты чо?! Это класс!!!» А «Альпинистов» я порекомендовал (и вручил) Филимонову, а это парень ещё более радикальных вкусов, чем я, и… он отозвался с похвалою.

Повторю, опять же, что «Альпинисты» порадовали, кроме того, что дело происходит «в городе Т.» (дорогом каждому томичу) и, кроме того, что очень хорошо описан процесс морального, интеллектуального и культурного роста «героя повести», ещё и тем, что одним из «героев» повествования является Дмитрий Савицкий, с которым у меня связано много воспоминаний. Ну, не с ним, конечно, а с его произведениями. Когда-то давно я купил его книжку «Ниткуда с любовью». И стояла она у меня на полке, пока по ТВ я не увидел передачу с Савицким, где он, кроме всего прочего, сказал о том, что в армии служил в нашем «Почтовом». После этого я книжку прочитал, «закол-добился», перечитал ещё раз, и теперь постоянно её рекомендую всем, кто мало-мальски способен оценить хорошую литературу (какую из ныне здравствующих способны делать не так уж многие «авторы»). Попробую привести пример моей связи с Савицким через стих:

А если учитывать то, что стихи пишутся в основном не по заказу, то надо полагать, что сочинения Д. С. сильно меня зацепили. И поэтому я очень обрадовался, «встретившись» с ним на страницах «Альпинистов» — как бы от меня к нему через Вас тонкая ниточка протянулась.

А ещё разбередили душу южнославянские аллюзии.

Дело в том, что в нежном подростковом возрасте я покупал, выписывал и читал болгарские и югославские газеты, журналы и книги. Был влюблён в Болгарию и болгарский язык (хотя никогда там не был, и живых болгар никогда не видел). Собирал болгарские и албанские марки (серьёзно, по-взрослому — «хронологию», руководствуясь подержанным каталогом «Ивер» 1977 года, обменянном в «Букинисте» на целый чемодан разных книг — спасибо родителям!). Я очень хотел побывать в Болгарии, но пока что не получилось. Да сейчас и поуспокоился как-то — я её себе внутри хорошо представляю. Но всё же я завидовал Хоничеву^{226}, бывшему там. Даже не то, чтобы завидовал, а как бы вместе с ним радовался. Радовался и вместе с Вами. Болгария, Югославия — это какие-то тайные тёплые места души. А когда меня спрашивают, где бы я хотел побывать за границей, то я отвечаю, что только в Праге. Люблю её почему-то заочно и по фотографиям в альбомах. И по «бравому солдату Швейку».

Вот.

Жизнь сейчас происходит зимой.

В основном в административных помещениях.

Моя подруга, которая чуть больше года назад родила нам дочку Софию (не в честь Ротару и не в честь «Санты-Барбары»), собралась замуж по расчёту. Я занимаюсь в основном тем, что ради денег регистрирую и перерегистрирую предприятия любой формы собственности, возможно без внесения в банк уставного капитала. Творческая жизнь носит в основном внешний характер, правда, довольно бурно проистекает — выступления перед людьми, прямые эфиры и съемки на ТВ, интервью газетам (одно прилагаю для примера). 19 февраля в Омске открывается худвыставка (философский симпозиум «Человек в пространстве времени»). Будет там наш томский друг художник Пётр Гавриленко, патриарх сибирской живописи из Красноярска Андрей Поздеев, наш друг из Новокузнецка замечательный художник Александр Суслов (который, пожалуй, чуть ли не единственный из иногородних людей состоит со мной в переписке, кстати, ему тоже надо письмо написать). Я созвонился с Омском, и я, и Филимонов, и Лисицын приглашены выступить на открытии. Готовим программу «Человек и его рот».

Вяло бродит идея издания сборника «на троих». Издатели готовы. Но вот художники не спешат с иллюстрациями, да денег нет.

Есть планы поучаствовать в намечающемся на июнь в Красноярске фестивале аудиовизуального искусства. Наработки есть, только обобщить нужно. Кстати, на тему «хорошая мысля приходит опосля»: имеем массу знакомых на ТВ, Филимоныч там даже работает — и не сделали с Вами, человеком из внешнего литературного мира, способным сказать слово разнообразное и интересное, хоть небольшое интервью. Ну, думаю, не всё ещё в этом смысле потеряно.

На этом заканчиваю повествовательную часть письма.

Как писал Хармс, «о многом нужно сказать, но буквально нет времени. Что смог, написал тебе в этом письме, а остальное напишу потом».

Теперь просьбы:

а) не поминать лихом,

б) как бы отправить мне книжечку в солнечную Францию Дмитрию Савицкому? Можно ли получить его адрес и написать ему, или лучше Вы сами?

Вот, в общем, и всё.

Постепенно созреваю к повтору подвига по собиранию всяких сочинений на дискету для Вас. Даст Бог, повторю. И Вам переправлю. Тем более, что один компьютерный друг давно уже просит для себя такую дискету — по сетям благотворительно распространить хочет. Дело хорошее. А то в жизни часто встречаются люди, которые знают меня, знают обо мне, либо слышали или читали имя, но ничего или почти ничего не читали. А такие перегибы на местах нужно исправлять.

А если не мы, то кто же?

Пишу Вам под очень громко поющего солиста группы «Назарет» Дэна МакКаферти, потому очень бодр и, возможно, не вполне адекватен (чему?).

В связи со всем этим актуален повтор просьбы — а).

Всего Вам хорошего, и всем Вашим.

Пишите.

Привет от Филимонова.

Макс Батурин.

Киев. 4 июня 1998.

Гена, дорогой, привет!

Ох!.. Одним словом, ох… Я вчера роман закончил. «Вперёд, конюшня!» называется. 17 листов. Ровно год писал, не разгибаясь. Задыхался. Изнервничался. Работал на Ютанова^{229}, на срок. Должен был закинуть в марте, но взял еще два месяца, не успевал. Пару раз крепко запивал. Танька злилась. Вот закончил — удовольствия никакого. Нельзя работать «на срок». Спешишь, калечишь, идёшь по верхам, нервничаешь. Кажется, роман получился не скучным, но я в этом не совсем уверен. «Футбольно-астро-физический» роман о Бел Аморе^{230}. Не знаю. Посмотрим.

Я в Питере не был в мае. Не успевал с романом, вот и не поехал. И в прошлом сентябре не был. Паспорт был сдан на прописку, а ехать без паспорта — в Белоруссии высадят из поезда и завернут обратно. В другом государстве живу. Иностранец.

Я не был в Питере, а мне Стругач за «Эфиопа» улитку дал. Я даже не знал, что «Эфиоп» был в номинации. Ни черта не знаю. У меня такое ощущение, что «Эфиопа» почти никто и не читал. Разбросали тираж 10 тысяч по городам и весям — как в бездонную бочку. Надо было рекламную компанию провести, как это многие делают, но у меня на это ни сил, ни желания, ни возможностей… Ладно. «Эфиоп» для тебя с зимы лежит, но выслать по почте нельзя — надо ехать в таможню за разрешением. Сил нет на такие подвиги. Хочу подарить Войскунскому, Берковой, ребятам — на таможню в очередь. Каждую книгу они проверят, я при них заверну, поставят печать, заплати пошлину, потом уж на почту.

Гена, как бы мне прочитать твой исторический роман, который в Москве вышел?^{231} Здесь, в Киеве, мне его не достать. Ничего тут нет. «Только Маринина с Корецким на каждом шагу валяются» — кто-то пошутил в местной газете. Раньше Брежнев с Лениным валялись, теперь Маринина с Корецким. Завидую тебе — будешь в Москве, с ребятами пообщаешься, свою новую книгу увидишь. Привет всем! И Мише Гуревичу, и Бабенке, и кого увидишь. Хоть и расстроили они нас в «Тексте» в начале 90-х годов, книг не издали, да и сами перессорились — ну да ладно, не держим зла. Пришли мне книгу — в России ведь нет этих таможенных зверств. Зашел на почту и выслал.

Теперь такие дела. Мой сосед Боря Сидюк нашел спонсора и начал издавать журнал «Империя фантастики». Первый нумер уже вышел, прилично выглядит, о содержании умолчу. (Есть несколько неплохих рассказов и статей, есть и чушь перумовская). В общем, я в этом журнале «литературный консультант» (Борю Сидюка на кухне консультирую, рассказываю ему, где там чушь, а где «ничего»). Сейчас он второй номер собирает. Нет ли у тебя неопубликованных рассказов или статей о фантастике? Размером плюс-минус один лист. Ну, полтора. Два листа многовато. Боря платит — 50 долларов за лист. Не так, чтобы, но все же. Всем авторам заплатил сразу, не кобенясь. Если есть рассказы, если есть охота — пришли. Будет ли журнал жить — темна вода в облацех. Как к тебе гонорар попадет — придумаем что-нибудь.

Умолкаю. Запоздало: с Днем рождения! Здоровья и удач!

Лиде привет! Всем привет! Твой Штерн.

Филадельфия, 28 июля 2001

Дорогой Геннадий Мартович!

С большим запозданием поздравляю с 60-летним юбилеем. У Вас это заслуженный праздник: в сложных условиях Вы успели сделать очень многое. Тому свидетельство Ваши проза и стихи, с последними я знакома лучше, чем с прозой. Пусть Вам все так же пишется! И да будут следующие десятки лет такими же плодотворными, как и предыдущие!

«Сибирские Афины»^{233} — спасибо, получила. Мне понравилась «душа» этого номера, хотя и в прошлых номерах я находила для себя что-нибудь интересное.

Благодарю за публикацию в журнале «День и ночь», мне прислала вырезку Женя Димер, не пометив, откуда она. Но на мой запрос сообщила, что это из «Дни и ночи». Если будет когда-нибудь новая подборка, хотелось бы получить весь номер журнала: я его никогда не видела.

Только что закончила статью о поэтессе Ольге Анстей, первой жене Ивана Елагина. Статья пойдет в декабрьском номере «Нового журнала» и войдет в мою книгу воспоминаний. Книгу я почти закончила: ее обещали издать в Москве. Но поживем — увидим. Самое главное — закончить.

«Встречи»^{234} с замечательным материалом о корейском поэте (Ким Цын Соне) должны выйти в октябре. Весь Ваш текст (предисловие, стихи, переводы) я считаю украшением нашего юбилейного выпуска. Большое спасибо! Теперь нужно только, чтобы не подкачали наши горе-печатники, они капризны и непредсказуемы.

От всей души благодарю за добрые слова о моих стихах: я не избалована. Открыто меня не ругают, относясь лично ко мне доброжелательно, но почти все (явно или тайно) считают мои вирши «иностранными». И не совсем ошибаются. Было бы странно прожить на Западе добрых шестьдесят лет и не взять ничего от здешней литературы. Для этого нужно оглохнуть и ослепнуть, многим такое удавалось, но не мне. Вот и пишу «ино» и «странно».

Спасибо за новую подборку для будущих «Встреч». Она очень хороша! Возьму все, что поместится на четырех (наш максимум; юбилейный номер — исключение) страницах.

В октябре ко мне предполагает приехать гостья из Пушкинского Дома. Погостит в Филадельфии недельки две. Если буду жива-здорова, покажу ей наш город, поедем и в балаганное Монте-Карло — Атлантик-сити^{235}, пусть поглядит на Атлантический океан. Авось повезет с погодой.

Будьте во всем благополучны и по-прежнему творчески плодотворны.

Сердечно Ваша

Валентина Синкевич.

East Hanover (USA), 18 июля 2001

Дорогой Геннадио! Всегда рад твоим письмам.

Извини, что пишу от руки — ненавижу компьютер, хотя и приходится постоянно им пользоваться. Хотелось бы прочитать «Человека Ч» и «Секретного дьяка».^{236} Как это можно сделать? Сам я пишу мало (для чего?), но закончил недавно сентиментальный рассказ «Второй концерт Шопена», его уже ждет Крейд^{237}.

У меня не чувство усталости, скорее — безразличия, а это еще страшнее.

Хотелось бы напечататься в «Вагриусе», там лежит мой роман — дневник русского шпиона, но пробить его можно, как я понимаю, только толкаясь там.

Прочитал две книжки Улицкой, изданные «Вагриусом». Она, конечно, талантлива, но читать скучно и почему-то раздражает.

Рад, что ты вскоре вселяешься в «человеческую» квартиру, но с приездом в гости не обещаю. Хотя побродить по тайге, побывать на Алтае было моей мечтой. Вот ты пишешь, что «быть привязанным к разным другим географическим точкам — может быть это и есть главное», а для меня главное осталось в России и все эти «географические точки» и райские острова мне осточертели. Не зря же я заработал здесь сенный насморк — довольно сильную весеннюю аллергию. Воздух не родной. Как ты пишешь: «…жечь костры, бродить ночами, не вино, а воздух пить» — это не для меня.

Стихи твои замечательные и я непременно их опубликую в следующем альманахе Клуба русских писателей (Нью-Йорк). Насчет издания моей книги (не знаю, о какой ты пишешь, их у меня наберется пять или шесть), честно говоря, не верится. Я уже начал вести переговоры с изд-вом «Геликон» в Питере (его хозяин Александр Житинский), но это издание за свой счет, не хочется.

Рад, что тебе понравился альманах. Как ты думаешь, стоит ли опять делать его совместным с питерским Лито? Я окучиваю картошку, как много это делал на Урале, но сейчас вожусь у себя на участке: поливаю, сажаю цветы и траву, ухаживаю за бассейном — это тоже для меня отдых. Передал Соне твой привет. Она с 16 июля — на пенсии (не по возрасту, просто её компания дала ей хорошую пенсию — и она ушла). Шлет тебе и Лидии наилучшие пожелания. Недавно навестили дочь и внуков — они живут в Детройте (1000 км от нас). Юля работает врачом, внуки (четверо, младшему три года) — чудесные, но едва говорят по-русски. Вот уж у кого никогда не будет тоски по России, они и книжки-то мои едва могут прочесть.

Грустно все это, грустно. Что, для кого, зачем?

Пиши (во всех смыслах).

Твой Женя Л.

Магадан. 2004

Дорогой тов. Гена!

Просидел несколько дней над «Эхом в квадрате».

Должен сказать, что эта грандиозная издательская затея^{240}все-таки безжалостна по отношению к читателю (или это — на мои старые, к тому же юридические мозги): такой здоровенный том, да и личности весьма разные.

Поэтому читал довольно выборочно.

Но — тебя целиком (в остальных только заглядывал).

И, боже мой, какое удовольствие я получал от твоих стихов (начиная с «Провинции»)! Одни узнавал^{241}, другие читал впервые. Рано набрав высоту, ты уже нигде не опускался. Ты большой настоящий поэт, поэт замечательный (о других говорить не буду, но то, что ты выше, гораздо выше их, для меня несомненно). И ты еще можешь писать (в своих письмах), что без меня ты бы не состоялся в литературе! Перестань так безжалостно шутить со старым больным человеком, иначе прекращу с тобой все отношения, в том числе и деловые. Хотя мне это будет очень и очень больно, потому что ты давно и прочно вошел в мою жизнь…

Книга Рытхэу^{242} называется (вспомнил, что такая была) «Когда киты уходят». В ней две «современные» легенды: «Когда киты уходят» и «Тарыки». Она издана в 70-е годы в «Сов. писе» и наверняка есть в ваших новосибирских библиотеках. Это почище Маркеса.

Книгу Куваева пришлю на днях.

Дня три ломал голову над твоим новым предложением^{243}и решил, что маленькую книжку можно сложить из трех последних очерков.

Один — о А. З. Добровольском, авторе сценария фильма «Трактористы»,

второй — о Г. М. Рубинштейн, невесте Л. Д. Троцкого,

третий — о крупных исторических личностях, напрасно приписываемых к Колыме.

В изданных вами «Колымских историях» этих очерков нет.

Очерки пришлю на дискете. Положение несколько осложняется тем, что в один очерк нужно сделать небольшую вставку, а другой никак не могу найти, но найду.

Прилагаю книгу Семена Лившица.

На стр. 97 найдешь его замечательное изображение.

Не падай в обморок. Меня эта падла-художница изобразила еще краше (стр. 56). Зачем нужно было перерисовывать с фотографий, ума не приложу. Провинция, ети ее мать. Хотели, как интереснее.

Лиде горячий привет.

Твой

Бирюков.

2005, Абакан

Дорогой Гена!

Я шансом своим сразу воспользовался, но, поскольку тугодум, мне понадобилось некоторое время, чтобы собрать мысли хотя бы в подобие кучи, потому что при чтении они шибко разбежались.

Если коротко, ты написал, на мой взгляд, очень сильную и глубокую вещь.

Не буду останавливаться на стилистике и образности, тут тебя уже ничто не может вышибить из седла, не знаю, как другие, а я упиваюсь твоими текстами, останавливаюсь при чтении и перекатываю слова во рту, чтобы вкусить в полной мере…

Но главное в «Золотом миллиарде»^{245}, как я понимаю, всё-таки в проблематике.

Конечно, ты пришёл к ней не вчера, но на этот раз проблема звучит столь актуально, столь кровоточит, что никак никого не может оставить равнодушным. Когда читал, ловил себя на мысли, что жду, когда же в тексте появится решение проблемы, хотя рассудком ясно понимаю, что никакого решения быть в таком (и в нашем!) мире не может, а будут лишь обоюдные медитации и препирательства, какой же из братьев болен.

Это тревожно и обидно.

И ведь знаю давно, что этот мир создан не для нас, но по-детски не могу смириться с мыслью, что это неправильно.

На фоне многочисленных эскапистских нынешних книг ты и, может быть, ещё пара-другая авторов выситесь этакими Гималаями. И на этот раз я не буду тебя спрашивать, где ты брал такую траву и откуда придумал ту или иную деталь. Это самый настоящий, жестокий в своей правдивости фантастический реализм, который только и имеет законное право на существование.

Спасибо! Очень хочется бросить всё к чёртовой бабушке и поехать к тебе.

Но грехи пока не пускают. Я ведь встрял в очередной проект, и надо хотя бы задел заделать. Перевожу большой текст, около 800 страниц. Это беседы со Станиславом Лемом. Они, конечно, не так заумны, как собственные лемовские научно-популярные эссе, но сильно расслабиться всё равно не получается.

Не серчай на меня.

Я тебя люблю.

Твой Влад.

2005. Киев

Дорогой Ген. М.!

Подозреваю, что «Золотой миллиард» навеян неким милым академиком.

Если можно, пришлите. Я почитаю…

Теперь про издательство.

Когда я начинала готовить собрание сочинений отца, деньги давали только мне, вот и пришлось объединиться с друзьями, сделать собственное издательство.

Называется оно «Триада-А», и к китайским тайным обществам не имеет никакого отношения, исключая название. Зато меня все друзья прозвали «мадам Вонг украинской литературы».

А теперь, когда в Украине заработал нормальный закон о налогообложении книгоиздания, мы подумали, что не грех было бы придумать ещё что-то, и развить издательство в нормальную структуру. Сосредоточиться хотим на художественной, публицистической и исторической литературе — это мне как-то ближе. Ещё, может, возьмёмся за эзотерику, но это для личного удовольствия, больших денег на этом не сделаешь, если только, конечно, не печатать «гороскопы на каждый день» для домохозяек, но я, как дипломированный астролог, отношусь к подобным вещам крайне негативно.

Кроме того, появились серьёзные люди, которым страшно понравились те книги отца, что уже вышли, и они имеют желание с Нового года вложить в моё издательство серьёзные деньги. Так что я теперь подыскиваю офис, составляю издательские планы и параллельно готовлю следующие два тома собрания сочинений отца.

Кстати, хочу и ту Антологию фантастики сделать, о которой речь шла ещё полтора года назад. Жаль, если хорошая идея пропадёт!

И несколько серий фантастики хочу запустить.

Вообще, фантастика — это будет один из коньков издательства.

О Вас я тоже подумала. Мне страшно нравится «Царь-Ужас», и на украинский язык он ляжет замечательно. Нравится, опять же, «Белый мамонт», но там много стихов, нужно очень хорошего переводчика с поэтическим сдвигом. Если найду — будет неплохо! Но пока я ничего не обещаю, ибо я должна получить инвестицию сначала…

В связи со всем этим, времени на личное творчество не остаётся совершенно. Но свою книгу о карпатских магах я всё же заканчиваю…

Вот таковы мои дела.

Если получится, в октябре съезжу в Египет на недельку, отдохну. А если не получится — придётся перенести отдых на февраль.

Засим заканчиваю письмо,

привет Сибири.

Громовица.