– Уступи, – шепчут они.

– Ну, уступи. Его надо успеть порадовать.

Это значит – он вот-вот закончится.

Это значит – отдай ему лучшее место, откуда видно весь сад, отдай самый большой кусок торта, отдай любимую бадминтонную ракетку.

Это значит – шёпот, который я всегда слышу, даже если и говорят очень тихо, «он скоро умрёт, ему недолго осталось».

Всю жизнь я жду, что он вот-вот умрёт. Плетусь за ним. Ловлю знаки, представляю, как будет без него. И ненавижу. Трудно жить и ждать смерти старшего брата. А ещё труднее ненавидеть его за то, что он всё время впереди. И никак не закончится. Он будто бы стоит в дверях автобуса и мешает тебе выйти. И хочется сбросить его с верхотуры вниз, чтоб не ждать мучительно – а чтоб сразу. Навсегда.

«Ты красивый», – говорит он и протягивает руку к моей щеке.

А я всегда отшатываюсь. Мне кажется, когда ты ждёшь, что он вот-вот умрёт, он уже как бы умер и обязательно его рука окажется холодной. Я с детства боюсь, что он до меня дотронется. Словно если я почувствую его пальцы, он сможет забрать меня туда, куда скоро уйдёт. Когда мы играли, я всегда старался держаться от него подальше – да и играли мы, по правде говоря, только если папа говорил мне укоризненно «ну что же ты, поиграй с братом, что вы как чужие». Папа так и не понял, что нельзя быть родным с кем-то, кто с детства уходит. Чьей смерти все ждут каждый день.

«Ты красивый». Вечером я всегда лежал и думал, правда ли это. Или он просто хочет подмазаться. Хотя я, наверное, ничего. Покрасивее него, уж точно. У него совсем редкие, хрустально-ломкие волосы и через всю голову тянется длинный волнистый шрам. Когда он нервничает, то шрам багровеет, словно наливаясь откуда-то изнутри кровью. И тогда удивляешься, что в нём столько крови – секунду назад он был полупрозрачным, а на виске противно билась светло-голубым ручьём тонкая жилка.

Иногда мне кажется, что это и не брат мне вовсе, не родственник. Потому что половину детства я его совсем не помню – он всё время лежал в больницах. И отнимал маму – потому что «я же не могу бросить его там одного…».

Я лежал в своей комнате, отвернувшись к стене, рассматривал завитушки на обоях и думал – что толку от моей красоты. И от оценок в школе. Можно быть каким угодно умным и красивым, но если рядом – он – то ты никогда не станешь первым. Он всегда будет отбирать у тебя всё.

Однажды мы сидели с ним во дворе. Была весна и в тени надо было сжаться в комочек, чтоб не замерзнуть, а если выйти на солнце, можно было запариться. Воздух у самого подъезда, там, где на клумбе растут фиолетовые и розовые салютики, пах расколотым на кусочки льдом и чуть-чуть – укропом.

– Идите, погуляйте, – сказала мама, – не мешайтесь под ногами.

Когда вот-вот должны прийти гости, она выгоняет нас. А я, может, хотел бы остаться с ней. И, может, помочь. Но мне нельзя – мне надо работать нянькой. Ведь он никак не может сидеть во дворе один.

– Однажды в гавань вошёл корабль, не такой, как другие, – певуче вдруг начал он. – Все заметили это сразу, принюхавшись. Корабли – и люди – ведь как собаки: они принюхиваются осторожно поначалу, стараются разобрать в запахе чужестранца что-то своё, знакомое, чтоб расшифровать его и распотрошить на волокна, понятные и простые. От всех кораблей пахло углём или мазутом, деревянными полами и просмоленными мачтами, тяжелыми, хлопающими на ветру парусами. От этого пахло мятой. Или вербеной. Нет, всё-таки мятой, какой-то особенной, с зубчиками по краям плотного крепкого листа, ярко-зеленой, глянцевой, что узнаётся даже в морском просоленном воздухе. Казалось, весь корабль скроен из этой мяты – так он пах – и не уступить ему место, подвинувшись чуть-чуть, невозможно…

И заткнулся. Вроде как чтоб набрать в лёгкие побольше воздуха – и снова говорить. Мне сразу показалось, что запахло мятой. Что мятой пахло от него – от щёк, от выглаженного мамой воротничка рубашки, от мягких ладоней.

– Что за бред? – зло бросил я, так зло как только мог, чтоб перебить этот мятный запах.

– Сказка, – сказал он и посмотрел мне прямо в глаза.

Я ненавижу, когда он смотрит мне в глаза, потому что боюсь оскользнуться и провалиться в его – они такие же ломко-хрустальные, как и он сам, небесно-голубые. А на радужке, если присмотреться, маленькие жёлтые крапинки, как у кошек.

– Дебильная сказка! – когда я говорю таким голосом, кажется, что я ругаюсь самыми бранными словами.

Мне хотелось, чтоб он сказал – нет, не идиотская. А я бы заорал на него, а он бы ответил – и тогда я его ударил бы. Толкнул бы в плечо. Спихнул бы со скамейки. Или ещё что-нибудь сделал бы. Но он просто согласился – «и вправду, дебильная» – и улыбнулся обезоруживающе. Он всегда так – с ним никогда не получается поссориться, даже если хочется. И подраться не получается. Поэтому я изо всех сил саданул ладонью по скамейке, так сильно, что содрал кожу на подушечках.

Он считал нотами и говорил цифрами.

Когда он поднимал голову, то щурился словно от яркого света, хотя в комнате и было темно. А ещё стряхивал с рукава невидимые звуки, будто они мешали ему слушать себя.

Он думал, что если приложить к виску тяжелую ложку из старинного серебра – то непременно умрёшь или перезабудешь всё, что помнил до этого. Сердито хмурил брови, когда просыпался – потому что зачем просыпаться было непонятно, и так хорошо.

А ещё он не любил брата. Да что там, даже ненавидел.

Он был совсем один, плывя в этой ненависти – о ней было не рассказать.

Брат был похож на куклу – худую и безжизненную. «Какой-то ненастоящий он», – думал он. «Придурок», – цедил он ему, когда не слышали ни мама, ни папа.

Придурок. А брат только улыбался кротко, словно он сказал ему, как он рад, что тот у него есть.

Если брат и был ненастоящим, то только для него – и для тех, кто не хотел посмотреть ему в глаза.

Под подушкой, на которой лежала ночами полупрозрачная голова, опоясанная бесконечным шрамом, лежал маленький фонарик. «Никто не узнает», – думал брат тихо, чтоб никто не услышал ненароком его мысли. Ведь если громко думать о чём-то, кто-нибудь обязательно обратит на это внимание – и прощай, тайны. Прощай, фонарик.

Когда он хотел ночью в туалет, то нащупывал под подушкой тонкими пальцами ребристую рукоятку, тихонько доставал его, обнимал его ладонью, чтоб не выронить ненароком, осторожно высвобождал из-под одеяла воздушные ноги и пускался в путь.

Его никто не слышал, потому что его ноги шли мягко, словно он погружал ступни в песок, проглатывающий все звуки. А может быть, просто все так привыкли, что он стоит на какой-то тонкой границе, отделяющей жизнь от смерти, что просто не замечали, как он ходит.

Выйдя из дверей своей комнаты, он нажимал на невидимую кнопку – этот момент был всегда самым волшебным, самым важным. Потому что тьма сразу отступала – ей было достаточно малюсенького пятнышка света на полу, чтоб сгинуть.

Для всех он был ненастоящим, уходящим, отходящим – и поэтому никто не думал о том, что он может бояться, к примеру, темноты. Что даже ненастоящие могут бояться.

Темнота ведь так близко подходит к кромке жизни, как раз там, где он стоял с самого детства, что мог бы давно уж и привыкнуть, думали, наверное, все.

Или не думали – это даже не приходило им в голову.

А он боялся. Потому что в больницах никогда не бывает совсем темно – больницы присвоили себе ночные маяки. Ты открываешь глаза на больничной кровати – а из-под двери пробивается полоска света, мерцают на стене около входа кнопки. В коридоре оранжевым колоколом выхватывает кусок жизни у ночи лампа медсестры, тлеют дежурные лампочки на лестницах, голубым светом подмигивают экраны компьютеров.

Нет, в больницах, где он вырос, совсем не было темноты.

Дома – дело другое. Дома никто не караулит твой сон, ни по работе, ни по вдохновению – и темнота освоилась дома по-хозяйски. Для всех это ничего особенного, мама, вон, может пройти от спальни до туалета, не открывая глаз – будто и не просыпалась.

А ему нужна капля жидкого света на полу, чтоб пройти по ночным ущельям, в которые превращается после полуночи их квартира.

Он никому про это не рассказывает – ну потому что зачем, если рассказывать про все страхи и про каждый укол боли, то можно проговорить весь день и всю ночь. Он вообще привык справляться со всем сам. Он бы и гулял во дворе сам, если бы не мама, которая думает, что ему нужны провожатые.

Как бы ему хотелось однажды сбежать по холодным ступенькам, прямо босиком, выбежать во двор – одному, без брата, похожего на надзирателя поневоле, очень сумрачного и красивого надзирателя, которого заставляют быть таким – со всех ног нестись по теплому асфальту, а потом добежать до сада за школой, упасть в траву и валяться по ней, поняв наконец, как это, когда у тебя под голыми ногами трава, трава щекочет затылок, а над тобой летнее небо и можно смотреть в него так долго, пока не устанешь и не замёрзнешь.

Про это он никогда им не скажет, конечно – они с ума сойдут. Он ведь скоро умрёт – так все думают. И чтобы это скоро было не таким скорым, ему нельзя босыми ногами. Нельзя валяться.

Про фонарик он поэтому на всякий случай им никому тоже не говорит. Как-то он решил, что пока у него есть фонарик, ничего с ним случиться не может. И пока можно нажимать пальцем на круглую кнопку, он будет тут. Поэтому откладывал карманные деньги и тайком, пока родители ходили по магазину, покупал фонарику батарейки. Подкормить. А если купить не получалось, то, скрепя сердце, брал у отца из ящика в хозяйственном шкафу – и надеялся, что тот ничего не заметит. Старательно перекладывал брусочки оставшихся батареек так, чтобы лунка, получившаяся от стащенной батарейки, тут же заросла.

«Когда я вырасту», – говорил он себе всё время и вправду верил в то, что вырастет, ну хотя бы чуть-чуть.

«Когда я вырасту, я куплю себе столько ламп, что глаза станут болеть от света. У них будут тёплые оранжевые лужицы света под абажурами и они всегда будут включены».

«У меня никогда не будет темно».

Мама, говорил я ей, мама, ну не надо.

Я просил, умолял и хватал её за руки.

В отличие от его лягушачьих лап, мамины руки тёплые и живые. Когда я был маленький, то дожидался её из всех этих больниц, скучая и тоскуя. А потом она появлялась в дверях – и сразу пахло прохладой и почему-то вербеной и лимоном. И я брал её за руку. Она вырывалась, смеялась, целовала меня в шею, говорила – ну погоди, я руки сейчас вымою – а потом можно было брать её ладони в свои и гладить. Я когда-то наизусть знал, где поднимается мягкий бугорок, а где – получается овраг, изрезанный линиями. Линия жизни, линия сердца, линия головы – говорила она. Я со страхом проводил пальцем по её линии жизни, стараясь угадать, сколько лет ей отмерено.

Его руку я никогда не видел. Может быть, мне даже противно будет увидеть, как вьётся его линия жизни. Хотя если высчитать по-настоящему годы, можно узнать, сколько мне ещё осталось его терпеть.

Слушай, говорила мама, слушай – это же раз в жизни. Нам с папой надо отдохнуть. А вам – подружиться. Пока он не…

Я слушаю – и слышу только «он тут самый важный. На тебя нам плевать. Погоди, потерпи. Уступи. Уступи. Его надо успеть порадовать…».

Этому лету я радовался заранее.

«Вот, прикинь, ты выходишь – а там просто поля, поля, и ты бежишь, свободный и одинокий. А над головой только стрижи и облака, похожие на птичьи перья!» – все полгода до лета я рассказывал про то, каким оно будет, не затыкаясь, везде.

Теперь всему конец. Меня запрут вместе с ним – и вместо того, чтоб бегать по дачным полям, одурев от летнего воздуха, мне придётся работать нянькой.

Мне хочется подойти к нему ночью и положить на его лицо подушку. Чтоб он коротко дёрнулся, а потом всё. Я лежу, отвернувшись к стене, уставившись в тающую в темноте завитушку обоев и представляю – будут ли у меня дрожать руки?

Они все поплачут, но им тоже, наверное, будет легче.

А потом – дача. Всё-таки дача.

– Смотри, – мама озабоченно поглядела на меня, – это его лекарства. Вот тут (наманикюренный палец касается загнутого уголка разлинованного листочка) написано, как принимать. Приедешь, спроси, где холодильник, обязательно.

Она заглянула мне прямо в глаза:

– Обещай, что будешь всегда рядом и что с ним ничего не случится.

Как я могу такое пообещать? Я вчера вечером ещё представлял, как задушу его подушкой – как мне пообещать ей это? Но даже больше того, чтоб он наконец-то умер, я хочу, чтоб она меня любила. Чтоб я был самым лучшим, самым красивым, самым умным и правильным её сыном. Она хочет, чтоб я был ему сторожем – ладно. Я пообещаю. Я не исполню, я знаю, но пусть она думает, что назначила полулысому страшилищу со шрамом во всю голову самого лучшего сторожа.

– Мам, – говорю я, – ты ж знаешь, на меня можно положиться.

– Поднеси ему чемодан! – раненой птицей вскрикивает она за моей спиной, когда мы садимся в автобус.

– Не надо, я сам, – тихо говорит он и дотрагивается до меня кончиками прохладных мятных пальцев.

Меня передергивает и чтоб никто не заметил, я зло бросаю ему «кончай юродствовать, убогий» и прибавляю «двигай, двигай!». Она увидела, как напряглись мускулы на плечах, как я закинул его лекарственный чемодан наверх. Она увидела, что я – молодец. Надеюсь, она это запомнит.

А он маячил в окне лунным профилем, прикладывал лоб к стеклу и чуть видно махал молочно-белой ладонью.

Когда я пошёл по проходу, освободившись от чемодана, он всплеснул рукой, словно птица крылом, приглашая сесть рядом. Я бы рад был сбежать – но мест больше не было.

– Исусик, – сказала пигалица перед нами и отвернулась, хихикая.

И правда, подумал я.

И правда – и разозлился ещё больше.

А он просто улыбнулся – блаженный, снова подумал я зло и мне захотелось ему вмазать при всех. Но за окном, порывисто подпрыгивая, шла мама, прижимала пальцы ко рту и, кажется, что-то беззвучно говорила.

Автобус мягко ткнулся шинами в тротуарный камень, оттолкнулся и полетел. Мимо колеса обозрения на той стороне реки, мимо похожих на кремовый торт домов, мимо выстроившихся на поворот машин и протыкающих небо трубами фабрик.

Иногда лысому брату казалось, что он слышит, как думают другие.

Это было как часы.

Дома у них, в холле, на стене висят часы. Старые и странные. Иногда они идут совсем тихо, притаившись – словно их и нет здесь вовсе, а иногда, будто рассердившись, поспешно тикают секунду-другую, чтоб тут же снова замолчать и не разбрызгивать тишину острыми стрелками.

Вот – бешено бегут в никуда, а вот уже – сгинули, словно их и не было никогда. Вот так же и чужие мысли.

Вдруг натыкаешься на них в воздухе – задеваешь локтем нечаянно – и пугаешься сразу, потому что думаешь: твоё это или чужое? А если чужое – то правда ли всё это, надуманное, не может же человек быть таким.

Чужие мысли были намёком, мороком – и намёк этот совсем не хотелось распутывать из клубка упругих сгустков, тычущегося в твоё плечо.

Когда оказываешься в автобусе, набитом чужими, чужие мысли лезут под руку каждую минуту. Он представил, как дотронулся пальцами до мыслей девочки, сказавшей «Исусик», как наклонился, чтоб не скользнуть виском по мыслям мальчика, сидящего прямо за водителем.

Только мысли брата он не хотел знать.

Совсем.

Когда они плыли мимо него, он отворачивался и становился глухим. Ему не хотелось расшифровывать их витиеватые закорючки – наверное, потому что где-то глубоко в себе он знал всё, что тот может подумать. И убеждаться было неприятно.

Поэтому он стряхивал их, как назойливую мушку, щекочущую кожу, с руки – лучше уж думать про «Исусика», про то, что они думают «ничего себе, вот так шрам – гадость какая», «интересно, чего там у него?», чем про брата.

Большие кубы городских домов на утреннем солнце сначала утопли в сиреневом, заострив углы до невозможности, потом окрасились в охрянооранжевый, будто сливочная помадка, чтобы вкатиться в летний полдень выбеленными солнцем кубиками рафинада.

– А ещё жил однажды человек – ну пусть его звали Вилка, потому что волосы у него стояли как зубцы у вилки, – начал вдруг Исусик, наклонившись к пигалице. – И каждый раз, когда приближалась гроза, или надвигалась жара, или подкрадывались к городу тучи с отборным, с куриное яйцо, градом, – он засыпал.

Сначала ему казалось, что в глаза кто-то насыпал песку, потом тяжелели руки и ноги, спина наливалась сном, становясь будто панцирь старой черепахи, а потом мир скрывался за кулисами грузных век.

Однажды Вилка заснул прямо на лавочке около Метеорологического дома – просто упал на скамейку и уснул. А через час пришла гроза.

«Смотрите, – сказал Старший Метеоролог, – он может предсказывать сном грозу». «Слушайте, – сказал Средний Метеоролог, – давайте его возьмем к нам». «Точно, – подхватил Младший Метеоролог, – и у нас будут самые точные прогнозы». «Почему бы и нет», – пробормотал Вилка, проснувшись.

Его поселили в большой башне над городом: справа виднелись дремучие леса с вековыми дубами, слева – овсяные поля и черешневые сады, сзади убегала вдаль река, а спереди, если присмотреться, можно было на горизонте рассмотреть дымчатые горы.

Вилку кормили до отвала, когда хотелось, он гулял в задумчивости по саду, устроенному на крыше дома, а когда уставал, ложился на огромную удобную кровать.

Он говорил тихо, а пигалица слушала – не смеясь и не говоря ни слова. Она слушала, замерев, но он вдруг закончил так же неожиданно, как и начал – откинулся на спинку сиденья и замолчал.

По дороге между бесконечных лесов и полей, убегающих вдаль лиловыми полосками цветущего иван-чая, он думал про то, что вот так же едет всю жизнь. Куда-то там. Все думают, что его автобус вот-вот перевернётся на скользкой дороге – только не знают они, что его дорога, может быть, даже не такая скользкая, как у них самих. Им кажется, они всё знают о дорогах и могут заранее сказать, когда приедут в пункт назначения. А этого ведь не знает никто и его автобус может приехать целым и невредимым – а их перевернуться, проломив крышу, разметав всех внутри как тряпочных игрушечных человечков.

Им кажется, что мысль о хлипкости его автобуса, о скользкости его пути, делает его более уязвимым по сравнению с ними. А на самом-то деле ведь всё наоборот.

Ещё он думал – на стоянке, когда все бросились в лес, проталкиваясь сквозь заросли орешника к каменному общественному туалету – что вот было бы здорово убежать сейчас. Просто выйти из автобуса, сделать вид, что он тоже – туда – а потом просто идти и идти по лесу, выйти, может быть, на шоссе, и пройти до первой деревеньки, до первого маленького городка. Чтоб попробовать остаться одному – без сторожей, без нянек, без медсестёр – и посмотреть, чего же ты стоишь по-настоящему. Конечно же, фонарик надо будет взять с собой.

Когда все вернулись из каменного, заросшего березовым подлеском, туалета, отряхивая джинсы и рассматривая подошвы кроссовок, брат сел на свое сиденье и Исусик почувствовал, коленками, чуть ноющими, саднящими косточками мизинцев на ногах и эхом боли где-то в своде ступни, что тот хочет отстраниться. Совсем, отсесть на другой ряд – если б там было место – сделать вид, что он вовсе не с ним, а, к примеру, вот с тем парнем, у него сильная спина и взгляд молодого волка.

Он не расстраивался, нет, ему просто было жаль, что тот не хочет.

Что пока они не знают друг друга по-настоящему.

Что брату противна его рука – он знал точно, что противна, как противна бывает холодная, пупырчатая лягушка.

Что нельзя ему сказать: «Давай я протяну руку – а ты просто положишь в неё свою. Не разглядывая сначала линии, сцепившиеся у кромки ладони, не раздумывая, не задавая внутри себя вопросов себе и мне. Просто положить ладонь в ладонь иногда труднее, чем добежать до горизонта и обратно, труднее, чем замолчать, когда хочется говорить».

А потом, спустя часы, дорога вдруг закончилась, сначала сбежав вниз, мимо сельского вида почты, обсаженной рябинами, нырнув меж холмов мощёными улочками, пробежав мимо заводи, заполненной новыми и полуразвалившимися лодочками, взлетев на крутой холм – оборвалась над бесконечной рекой.

Река ударила под дых, забрала дыхание – можно было только, совсем не дыша, словно тебе и не надо, смотреть во все глаза на излучину, уходящую, ускользающую за горизонт.

И он понял, что вот оно.

Я, наверное, мало чего боюсь.

Умереть боюсь – раньше него особенно, это точно.

А в остальном – нет.

Но когда мы подъехали, мне стало не по себе. Не потому что сначала, прежде чем подрулить к подъезду, мы проехали через старинное кладбище – совсем заброшенное, притулившееся у серой церкви с поцарапанными стенами, словно кто-то долго большими когтями гладил её всю ночь напролет. Это все чепуха – и нестрашно.

Просто когда мы вышли у деревянных корпусов, похожих на старинные терема, и я подошёл к лестнице, круто уходящей вниз, к реке, мне показалось, что я лечу.

А ещё – что за меня уже всё решили.

Будто бы ты стал маленькой фигуркой на огромной шахматной доске – где и мята, и шрамы, и больницы, и лунные пальцы на автобусном стекле уже кем-то решены. А вы просто приехали сыграть каждый свою роль. Поэтому я не стал вытаскивать его чемодан – не стал притворяться маленькой шахматной фигуркой. Я просто вытащил свой рюкзак, закинул его за спину, буркнул «сам разберешься, не маленький» и пошёл к дверям. И я знал, что он стоит и смотрит мне в спину. Я чувствовал его взгляд, словно он стоял впритык ко мне – ну или просто положил руку мне на плечо. Почему-то вдруг засомневался – а вдруг решено именно это? Именно бросить его с чемоданом одного там – это и придумано за нас, а я только думаю, что придумал это прямо сейчас.

– Эй, Персонаж, Исусика своего забыл, – крикнул мне кто-то прямо в затылок.

«Персонаж» тугим мячом отскочило от черепа и покатилось по дорожке, где в земляные трещины забились еловые прошлогодние иголки.

Мне хотелось обернуться и съездить тому, кто это сказал, по морде – но тогда все подумают, что я защищаю его. А я – сам по себе. Тут, на реке, мне наконец-то можно будет выйти из его тени. И им сразу же это надо понять – они не станут приговаривать «уступи, пока он не…».

Пусть эти прозвища так и останутся. Пусть. Лучше быть все-таки Персонажем, чем полупрозрачным Исусиком. Поэтому я, на секунду задержавшись на ступеньках, вошёл в деревянный, пахнущий грецким орехом и прошлогодней листвой, холл.

Санаторий нависал над обрывом будто ласточкино гнездо. Можно высунуться из окна дома и представить себе, что паришь над старинной липовой аллеей, убегающей вниз – что там, в гуще, интересно?

Комната совсем скучная, самое-самое в ней это окно – потому что оно над пропастью, оно выходит прямо на реку. Под окном, конечно – кромка земли, но когда выглядываешь из него, её не видно и ты – летишь.

Я пришёл в комнату первым – наконец-то где-то первый – и занял кровать прямо рядом с окном.

Это тоже придется перетерпеть – сон в одной комнате с ним. Дома у нас разные комнаты, не потому, что мама с папой так заботятся о нас, а потому, что так заботятся о нём.

Оконные рамы ещё не вышли из зимней спячки, и когда я с силой толкнул железную ручку, осыпались кусочками белой краски – краска слетала белыми хлопьями и ложилась на байковое покрывало моей постели.

– Красиво у нас, – сказал он из-за спины.

Я промолчал. Мне иногда кажется, будь он кем-то ещё, я б подумал, ну светскую беседу вроде как поддерживает. О погоде, о природе. О комнате. Но с ним ты знаешь, что он это всерьёз. Он и вправду верит, что выгоревшие до светло-серого доски, железные спинки кроватей и полочки, неумело заклеенные вырезанными из каких-то журналов картинками – это красиво. Когда ты понимаешь – он это серьёзно – в груди поднимается влажный тёплый ком, ты поначалу не определяешь его, как летающую тарелку, внезапно нависшую над твоим домом, в которую ты ни секунды не веришь. А потом – всхлестом, пощёчиной где-то внутри – расшифровываешь. Жалость. И ещё потом: душишь, душишь её в себе, стараешься, чтоб на её место пришла привычная злость.

– Располагайтесь, барин, – с издёвкой ответил я. – Вам сапожки-то снять – или сами-сами?

– Ну зачем ты… – смущённо сказал он. – Ты ведь не такой по правде.

– Много ты знаешь о правде, – в комнате уже плескались сумерки и можно было не смотреть ему в глаза. А потом – просто выйти, оставив его стоять посередине комнаты, перед распахнутым окном, из которого приторно пахло зацветающей липой.

В коридоре навстречу двигал силач с глазами словно у немецкой овчарки, тот, из автобуса. Он шёл так стремительно и беспощадно, что пришлось прижаться к стене. А дальше я увидел, что у него в руках.

Чемодан, который я не захотел нести.

Овчарка прошёл мимо, презрительно скривив рот и спиной я услышал, как он бросил чемодан на пол в нашей комнате.

«Бери, Исусик», – скрипели мне вслед половицы, провожая к выходу.

Снаружи солнце уже провалилось куда-то глубоко за реку и берёзы на берегу казались совсем чёрными на фоне горящим перезрелой малиной заката, совсем ненастоящими. А река – наоборот – чересчур настоящей, всесильной, какой-то вечной.

Я вдруг подумал – что тут конец мира. Бывают места, где чувствуешь – всё, дальше этого нет ничего, это тот самый край земли, про который ты читал в детских сказках и тогда же верил в него. Но пока ты верил – земля была бескрайняя. А как только перестал верить – то тут же и попал туда, где он. Край земли.

А через секунду уже казалось, что тут-то всё и начинается, что блестящей лентой за горизонт уходит дорога, она расходится где-то вдали на множество маленьких дорог: выбирай любую.

«Персонаж», – позвали откуда-то тихо. «Персонаж!»

Я обернулся. За мной никого не было. Только санаторий светился в ночной тьме сырно-жёлтыми, уютными окнами.

Ночь на реке прозрачна, как ледяная вода. Она светлая, будто бы за горизонтом, где-то очень далеко, кто-то зажёг ночник – чтоб тьма так и не угнездилась до рассвета. Он будто бы всегда тут, рассвет – и только и ждёт, чтоб прийти.

Окно в их комнате не закрывалось занавесками или жалюзи – оно было голым как будто только вчера родилось, и таким же чистым, как при рождении, только кружева белой штукатурки выдавали, что правда-то совсем другая. В июне в окне долго-долго догорает закат и темнота остаётся сумерками, и в сумерках на стене возникает резной рисунок старых лип. Поэтому фонарик был ему совсем не нужен. Но он всё равно положил его под подушку и долго лежал, держась за него, как за ручку в автобусе.

Брат спал, отвернувшись к стене – он всегда так спал, только Исусик про это не знал – они никогда не ночевали в одной комнате.

Персонаж. Они очень правильно его назвали там, в автобусе – Персонаж.

Ему хотелось подойти, потрогать брата за плечо, сесть к нему на постель и заговорить – но он боялся.

Потому что вокруг того разлилась непроницаемая тишина, и он стал похож в сумерках на глыбу, на камень-валун, лежащий где-то на перепутье, у реки.

Тогда он тихонько спустил прозрачные ноги с постели. Он не хотел спать – река притягивала сильнее сна. Родители никогда бы не отпустили его одного – ночью – к реке. Ему полагалось болеть и беречь себя – изо всех сил, самому или с помощью других.

Теперь тот, кто должен был следить за тем, чтобы он берёг себя, превратился в молчаливый валун, и можно было уйти.

Нащупал под кроватью войлочные тапки. Было тепло, но тапки обязаны быть войлочными. Они обхватили ноги жарким до щиколотки – будто это и не тапки вовсе, а маленькие такие валенки. В них можно идти совсем бесшумно.

Байковая пижама вполне могла сойти за прогулочный костюм – июньские ночи не такие теплые. Он тихонько вытащил фонарик и неслышно встал. Валун молчал.

Тогда Исусик вышел.

Ночной санаторский коридор похож на туннель – или на хитроумный деревянный лабиринт, где нужно не пропустить того самого поворота, чтобы выбраться из него. Он не знал, что медсестры и врачи спят в отдельном корпусе – он просто догадывался, что в деревянном, потрескивающем в ночи тут и там здании, они одни. Поэтому выйдя за порог, зажёг фонарик.

У света тоже нет звуков – как и у войлочных тапочек, похожих на валенки. Он брызжет беззвучными каплями на пол, течет молчаливыми потоками по деревянным стенам: на них развешены выцветшие от времени диаграммы и старые фотографии, на которых угадывался тот же санаторий, много лет назад.

Только на крыльце, сойдя на дорожку, ведущую прочь от корпуса, он погасил фонарик – потому что и так было светло. Ночь вздыхала липовыми листьями, чуть слышно шуршала ужами где-то внизу, у берега, мерцала в траве миллионами светящихся точек и он догадался, что это должны быть светляки, хотя и никогда не видел их. Только в детстве мама читала в потрёпанной книжке с картинками про светлячка с фонариком. Теперь он тоже был – большим прозрачным светлячком с фонариком, зажатым в тонком кулаке. Он задирал голову, чтобы посмотреть на звезды, расчертившие сине-молочное, почти не ночное, небо, он дышал глубоко, стараясь набрать в тщедушную грудь побольше летнего воздуха, пахнущего лугом, цветами, зацветающей липой, водой и бескрайними просторами. Он в первый раз дышал так – не больничным духом, не двором, заточённым между серыми домами, пойманным там навсегда, не квартирой, вымытой и вычищенной («чтобы ни одна бактерия!»). Он в первый раз был по-настоящему один – не дома, где всё равно не уйти никуда по-настоящему и можно двигаться только от стены к стене, словно жуку в спичечном коробке, не в больнице, откуда не сбежать – даже не потому, что есть какие-то внешние замки на дверях или где-то сидит охранник на вахте, а потому, что есть охранник внутри тебя, ты знаешь, что это как бы то, что ты пообещал маме с папой. Чтобы они не пугались ещё больше.

Тут, на реке, он впервые понял, что значит идти свободно. И первые шаги были странными – умею ли я так ходить, думал он, или то, о чем я всегда мечтал, это что-то чужое и я так не смогу?

Его словно выпустили из спичечной коробки и он в нерешительности стоял, качаясь на нетвердых ногах, а не бежал изо всех сил, как представлял себе столько раз, лёжа в постели. Он подошёл к деревянной старой лестнице, обсаженной липами – в сумерках не было видно, куда она ведёт, там, внизу, царила только темнота. Но тут, на берегу, все оказывалось понятным и простым – лестница не могла вести в плохое место, она могла вести только к реке. И он пошёл. Не зажигая фонарика – потому что ему уже не было страшно, как в больнице или дома.

«Я могу и вовсе без фонарика», – думал он.

Ступенька, ещё одна – мир разворачивался с каждым шагом, будто был завёрнут в огромный лист лопуха. Он пах остро и по-ночному, он становился прохладнее, чем там, наверху, у корпуса.

Глаза постепенно привыкали ко тьме под липами и стала видна арка из листьев в двух шагах – только протяни руку – а за аркой, он уже знал, – река.

Под ногами что-то прошуршало – и в первое мгновение он хотел отдернуть ногу брезгливо, а потом вспомнил, что он в войлочных тапках-валенках и ничто ему не страшно. А в следующую секунду ему стало стыдно этого страха – потому что ясно же было, что тут всё будет совсем не таким, как дома или в больнице, а значит, не может быть и таким же пугающим или отвратительным.

Река развернулась перед ним в темноте вдруг, одним махом, она заполнила мир от края до края и удивительно было, что ещё секунду назад она пряталась за деревьями. Как будто до липовой арки и после жили два разных мира, две разных планеты.

В этом мире, где была река, он вдруг оказался в середине огромного перевернутого купола, гулкого и уходящего сводами в густую бесконечность и почувствовал, как все нити откуда-то сверху и сбоку подтягиваются к нему, невидимые совсем нити, соединяясь где-то в узел в середине него, где-то в пупке. И эти нити делали его сильнее.

Он смотрел на туманные берега вдали, на блестящую и чёрную у берегов и сиренево-розовую, поймавшую последние отблески ушедшего заката, воду, и понимал, что, наверное, всё, что было раньше – оно какое-то неправильное. А может быть, всё это и вообще было не с ним.

– Тоже сидишь? – спросили свистящим шепотом из-за спины. Он застыл, не зная, обернуться ему или нет.

– Не спится, Исусик? – сказал снова голос.

Тогда он всё-таки обернулся.

– Ты смешной, когда боишься, – хохотнула она, выходя из тьмы под берегом.

– Я не боюсь, – пробормотал он и тут же поправился, – точнее, боюсь. Боялся. Я всего что-то боялся раньше. А теперь даже и не знаю.

Ночью она казалась совсем другой. Днём – просто мелкая девчонка с ехидными глазами, а как только вышла в середину гулкого ночного купола, то стало видно, что глаза у неё очень ночные, с очень длинными ресницами, а волосы, завивающиеся прямо от макушки смешными спиральками, будто у нестриженой овцы, блестят, словно смазанные маслом или словно в них поймали часть звёзд с ночного неба.

Это она назвала его Исусиком. Должен ли он теперь дать ей тоже имя? Или у неё есть, не то, что дают обычно, а данное кем-то для этого лета и этого места?

– Магда, – сказала она и сощурилась, будто бы только что придумала себе имя сама.

– Магда? – повторил он, попробовав имя на язык.

Оно перекатывалось во рту мятной конфетой. Почему Магда, хотел спросить он, но она ответила, не дождавшись вопроса.

– А просто так. Люблю необычные имена. И к волосам идёт.

Он улыбнулся.

– Ты считаешь меня дурой? – она, кажется, обиделась.

– Нет-нет, ты что, – ответил он серьёзно. – Мне кажется, дур вообще не бывает. Просто забавно как-то. Я ещё ничего, кажется, не знаю. Мне всему надо научиться.

Она понимающе кивнула.

– Я тебя научу.

– А почему ты не спишь?

– А ты?

– Так нечестно, – сказал он. – Я первый спросил.

– Я проверяю, – ответила она наконец. – Куда здесь можно зайти. Теперь ты давай.

– А я просто вышел. Я давно хотел выйти один. Я никогда ещё не ходил так долго один.

Она, словно не веря, заглянула ему в глаза – вдруг он всё-таки над ней смеётся. Но в глазах не было смеха – а может быть, просто стало так сумеречно, приблизившись к предрассветному часу, что ничего и не рассмотришь.

На берегу, вверху, вдруг замелькали, заметались огни, что-то тяжелое с треском обвалилось вниз, мимо лип, прямо к воде.

– Не говори, что я здесь была, – зашептала она и дотронулась до его прозрачной ладони и он почувствовал, что её ладонь такая горячая, что об неё можно обжечься и легонько отдернул руку. И испугался, что она снова обидится, но она уже прыжком исчезла в прибрежной темноте и он остался совсем один.

Ночь самое громкое время. Ночь на новом месте – особенно. Когда всё вокруг затихло, слышен любой шорох, любое движение воздуха.

Теперь мне приходится делить с ним не только маму – теперь ещё и комната только одна на двоих. Я не знал, получится ли у меня уснуть. Я лежал, отвернувшись к стене и представлял, что его здесь нет. Что он уже закончился. Что я лежу, а вокруг – каменные стены, прочные, через них не слышно, как он сучит своими тщедушными ножонками, забираясь в постель, не слышно, как вздыхает и шарит зачем-то под подушкой.

И мне почудилось, что я вдруг превратился в камень – огромный, серый камень, и тогда я заснул: крепко, словно был совсем один в этой новой комнате. Бывают такие сны: ты как будто бы и не спишь вовсе – они переплетаются с предыдущим днём и с тем, что будет потом, и вообще уже не получается отделить одно от другого. Из такого сна можно выдрать себя только рывком, стараясь вытащить себя из него за волосы, как из болота. Мне приснилось, что я лежу и я похож на камень, камень-валун.

А ещё мне приснилось, что он достал из-под подушки фонарик – и я подумал: глупость какая. Ещё не хватало, чтоб он бродил по корпусу с этим идиотским фонарём. И ещё приснилось, что я его ненавижу – во сне я ненавидел его так же, как и наяву. Это было странно и немного неприятно – кажется, во сне всё такое в тебе должно бы уходить куда-нибудь поглубже.

Я спрашивал себя, чего я от него вообще хочу – прямо во сне спрашивал. Может, я хочу, чтоб он был другим? К примеру, как Андрей, который с волчьими глазами, Андрей-Овчарка. С мускулистыми руками, крепкой спиной и стальным затылком. Любил бы я его тогда, если б он был такой и не лежал все детство по больницам, мешая мне жить и отнимая маму? И сам себе отвечал во сне – а чёрт его знает. Любить, наверное, не любил бы. Как можно любить кого-то, если самому любви не хватает, как будто бы в чашку всё время не доливают воды, ты пьёшь и понимаешь, что не доходит вода до ободка вверху – да и до половины чашки вообще не доходит, поэтому-то тебе всё время так хочется пить.

Но если бы он был как Андрей-Овчарка, то с ним можно было бы сражаться на равных. Удар – на удар. Ты замахиваешься – и знаешь, что он выставит руку, что ты ушибёшься так, словно наткнулся на железную штангу. Если натыкаешься на железо – проще жить. А как жить, если ты замахиваешься, а он покорно склоняет голову, словно ждёт, что ты его ударишь, словно хочет этого даже?

Да, мне было бы легче, будь он таким. Стальным.

С полупрозрачным инвалидом не знаешь что и делать.

Избавиться от него?

Сначала я проснулся во сне – рывком. А потом уже – по-настоящему. Сел на постели, судорожно. И долго из камня-валуна превращался в человека. И понял, что мне просто снился кошмар – потому что я дрожал и руки у меня тряслись.

В комнате было тихо – за стеклом беззвучно полоскались липовые листы. Я встал и сделал шаг к окну – небо превратилось в тёмно-синее море и было почти светло, так светло, что видно всю реку, до горизонта. Может, это спросонья, но мне показалось, что где-то у горизонта – остров. Он уходил далеко и был похож на драконий язык – наверное, там песчаный пляж, подумал я. А ещё подумал, что завтра днём сбегу ото всех и попробую дойти берегом до него и посмотреть, что там.

Если мне не показалось в темноте, конечно.

А потом я обернулся – потому что понял, что его кровать пустая.

Я зажёг свет. Потом погасил его. Сел на его постель – было и так понятно, что его нет.

Ушёл в туалет – дурак тупой – и потерялся. Точно, в туалет.

Мне казалось, я топаю как слон и сейчас все услышат, проснутся и выйдут. Но корпус чуть слышно вздыхал деревянными ссадинами и трещинами – и молчал, не выдавая меня.

В туалете было пусто – только на потолке сидел огромный паук.

И тут мне стало страшно. Не за него – а за себя. Что мне сказать маме, если с этим идиотом что-то тут вот так сразу случится?

Я хотел, чтоб с ним что-нибудь случилось, хотел – но не так сразу. Пусть попозже, пусть мы поживём тут уже немного. Тогда всё будет словно бы само собой – и я тут ни при чём. А если с ним что-то случилось в первую же ночь – ясное дело, я виноват. Не доглядел. Хотя обещал ей – что позабочусь. Я представлял себе, как она на меня посмотрит – и что подумает – и по спине побежала струйка липкого пота. Представлять себе свою жизнь потом, когда она будет знать, что я его упустил, было совсем тошно.

Потом я обозлился на него – вот сволочь. Знает же, что меня поставили его сторожить – это он наверняка нарочно, чтоб меня дураком выставить. Он специально всё так устроил.

Потом я снова испугался – представлял, как он лежит под обрывом где-нибудь не берегу, со сломанной шеей. Я, конечно, не знаю, как лежат со сломанной шеей, но он представился мне холодной безжизненной куклой на траве – а лицо у него словно обсыпано мукой.

Теперь я забыл о том, что все спят – я бежал по деревянному коридору, я был быстрее ветра, я бежал и не знал, зачем я бегу и куда, и что мне делать. Я бежал и остановился только тогда, когда врезался во что-то мягкое. Со всей силы врезался – а он только пискнул. Я схватил его за тощую шею и хотел уже дать хорошего пинка, чтоб знал, как пугать меня, потом вспомнил его шрам, идущий через весь череп, и почему-то расхотел его бить, а просто взял за шкирку и поволок к туалету.

Споткнувшись о порожек, он снова пискнул – я его что, совсем придушил? – и в темноте показался мне ещё тщедушнее обычного. Я вдруг подумал, что не хотел дотрагиваться до него и мне снова стало мерзко, будто случайно наступил на лягушку, и я отпустил ворот его пижамы. И включил свет.

Сначала я решил, что ещё не проснулся – с ним что-то было не так. Не было шрама на голове. Не было взгляда, который меня так достаёт – овечьего какого-то, кто-нибудь, может, скажет, добрый, но по-моему, так блаженный просто. Так вот, взгляда не было. Словно его за ночь, пока он шлялся где-то по тёмным коридорам, подменили.

А потом я сообразил, что это не он. Днём я этого дохлика почти и не разглядел – только фамилию запомнил, Фомкин. Теперь-то я понял, что они просто похожи – ну вот бывает, что люди, которые до поры до времени ничего друг о друге не знают, до ужаса похожи. Как будто бы родились близнецами и их в роддоме отдали в разные семьи.

Я отодвинулся от него. Что делать, было непонятно.

– Брата ищешь? – понимающе спросил он, подслеповато щурясь на туалетном свету.

Ищу, говорю я. Давай, говорю, Фома – поднимай всех, а я к реке. Вдруг там что-то.

И снова побежал. Я поскальзывался на ступеньках, ведущих от корпуса к реке, я вроде бы и не хотел бежать – а ноги отчего-то сами бежали. Ночной воздух был странным – окунал по макушку то в ледяной холод, то в душное тепло. Липы походили на непонятный, тёмный коридор, в конце которого блестела река.

Я и не думал, что тщедушный Фома так быстро всех соберёт – за спиной уже кто-то перекрикивался наверху, я оглядывался и видел, как в корпусе зажигаются огни. Один за другим.

Я подбегал к реке и бежал всё медленнее – я вдруг подумал, что если он сегодня умрёт, то я буду первым, кто его увидит. И я понял, что совсем не хочу видеть его мёртвым – пусть первым, кто это увидит, буду не я.

Но когда ты бежишь, ты уже не можешь остановиться – даже если кто-то сигает где-то сбоку через кусты, словно дикая кошка. Даже когда выбегаешь на берег и видишь его – ты все ещё бежишь внутри себя. Пока не наталкиваешься взглядом на его лицо: он запрокинул голову и смотрит сквозь закрытые глаза на звёздное небо.

И улыбается. Улыбается улыбкой блаженного.

Тогда ты стараешься отдышаться и зло плюешь ему в лицо.

– Сволочь.

Иногда кажется, что через неё просачивается время – через капельницу. Оно вытекает из прозрачной бутылки где-то наверху, течёт по прозрачной трубочке, вливаясь прямо в вену. Когда Исусик лежал под капельницей, то иногда думал: время втекает в него – медленно, по капле, наполняет до краёв, и он сам становится живым временем. И поэтому-то я такой худой, думал он ещё – время утекает потом через кожу, его не удержишь никак. Как ни старайся.

По утрам нужно ходить в санпункт.

Санпункт – белёсый деревянный барак-корпус на отшибе, в котором царит Кармен. Кармен идёт по коридору меж кабинок и в нём сразу пахнет льдом, а вдали позвякивает какими-то склянками. В самый первый раз он пришёл и принялся мыть руки – а она смотрела внимательно на то, как он намыливает ладони, как смывает мыльную пену с пальцев – и молчала. Потом, чтоб не вытирать руки, он просто стряхнул с них воду.

– Не стряхивай воду, – сказала она, – воду с пальцев не стряхивают.

Почему, спросил он и ждал какого-то объяснения, ну, простого, вроде «заусенцы появятся», «бородавки вырастут», но она сказала – «чертей наплодишь».

Так сказала, словно это было что-то обычное, вроде «закрой окно, простудишься». И тогда он представил, как тонкими каплями летят в раковину бесплотные черти, растекаются по белой эмали, расползаются невидимые и неощутимые всюду, по всему миру и дальше, куда-то к горизонту. Просто от мелких капель с кончиков пальцев…

Санпункт для него означает только капельницу – словно с самого утра его обязательно надо накачать временем, чтоб дотянул до вечера. Рядом, за оранжевой занавеской лежит Андрей-Овчарка – облепленный, завёрнутый: не повернуться и не двинуться. Он просто весело что-то говорит – то ему, под капельницей, то своему брату Петру, за соседней занавеской.

– Сейчас прогреемся, Исусик, – говорит он, – и двинем в город.

– А что, вы тоже? – удивился он в самую первую минуту, когда оранжевая занавеска сбоку отодвинулась и оттуда показалось улыбающееся лицо Овчарки.

Ни он, ни Пётр, казалось, никогда и не могли болеть. Да ещё и так сильно, чтоб каждое утро ходить на процедуры. Они, кажется, не могли лежать на больничных кушетках, им не могло быть больно.

С андреевым братом он познакомился сегодня в столовой.

Столовая больше похожа на огромную веранду – старую и пропитанную насквозь солнцем. Оконные рамы, казалось, переплелись с ветками лип за окном, срослись с ними там, снаружи, и превратились в старинное деревянное кружево.

На каждом столе стояли тарелки с кашей – много тарелок, так что сидеть приходилось, тесно прижавшись друг к другу.

Исусик хотел отодвинуться, но его зажали сильными боками Андрей-Овчарка и высокий широкоплечий тип. Он был почти как Андрей, только глаза не стальные, а добрые, будто бы ему по ошибке дали не то тело – огромное и страшноватое.

– Это мой брат, – кивнул Овчарка, – мы как вы вот.

Но, конечно, не как они – потому что Персонаж сразу отсел куда-то на другой конец стола, втиснувшись между Фомой и юрким щупленьким темноволосым мальчиком.

На брата он не смотрел – будто и не знал его.

Исусику ужасно хотелось, чтобы рядом вместо Андрея оказалась Магда. Но она была где-то далеко, за другим столом и отсюда видна была только её кудрявая макушка.

Они столкнулись в дверях столовой – Магда вынырнула вдруг откуда-то из-за угла, мягко отпружинила от его плеча, дотронулась до его ладони – будто бы случайно – бросила шёпотом «привет», глядя куда-то в сторону. Словно не хотела, чтобы кто-то понял, что они знают друг друга.

Он смотрел на неё исподтишка: как она встаёт и поправляет бретельку лифчика под майкой, как перегибается через стол, чтоб взять сахар – и сквозь ткань видно спину – и думал, что спина у неё изогнута, словно нарисована тушью, одним крутым изгибом, причудливой запятой.

А ещё думал, что ему хочется спросить у неё, зачем она так скрывается. Может быть, она стесняется того, что он такой некрасивый?

Или странный?

Думая о красоте, Исусик смотрел на брата и говорил себе – да-да, ну конечно, будь он таким же красивым, тогда другое дело.

– Послушай, – сказал за завтраком Андрей-Овчарка, – пойдёте с нами в город?

Он сразу подскочил – «да» – и с этим «да» будто бы брызнул светом во все стороны. И тут же осёкся – брат хмуро смотрел, зачерпывая ложкой рисовую кашу.

– Я не пойду, – сказал он.

Это значило, что и ему, Исусику, придётся остаться. Свет исчез.

– А ты иди, – прибавил он.

– Мы присмотрим за ним, не боись, – ухмыльнулся широкоплечий Андрей. И, кажется, Персонаж вздохнул с облегчением, отвернувшись.

– Погляди на Кармен, – сказал Андрей из-за занавески. «Кармен» он сказал протяжно, с рокочущим «р-р-р», – она у нас ведьма.

– Ведьма? – удивился Исусик.

– Ага, – кивнул, довольный, тот.

– Ты на волосы, на волосы смотри. У нее половина головы чёрная, а половина – белая.

Когда она вошла к Исусику и по оранжевым занавескам, отгораживающим его от других, пошла рябь, стало понятно, что, конечно же, никакая она не Кармен. У неё точно есть какое-то нормальное имя, а Кармен – только из-за носа и глаз.

Прямого носа, какого-то невозможно красивого, породистого, точёного и с вырезанными ноздрями, такими, как будто бы старшая медсестра была вся вырезана из куска мрамора. А глаза просто чёрные, настолько, что не видно, где оканчивается зрачок и начинается радужка. Ночные, сумрачные глаза.

Когда она посмотрела в глаза Исусику, то не отвела взгляда. Все отводили взгляд, если он смотрел на них долго, все – но не Кармен.

«Тронулись», – странно сказала она и в воздухе остро и чуть кисло запахло спиртом и ещё чем-то – стерильно-чистым и чуть сладковатым.

И когда она повернулась, чтоб выходить, уже пригвоздив его руку к одеялу иглой капельницы, только тогда он наконец-то разглядел волосы: они и вправду были двуцветные. Справа от пробора – снежноседые, слева – иссиня-чёрные, будто бы в Кармен таились два разных человека, не собираясь прятаться.

«Готово», – сказала она через час, обесточив катетер, лишив его длинного провода капельницы, закупорив время, чтобы не вытекало зря.

И помогла спуститься с хрустящей резиновой кушетки.

Когда ты выходил из дверей больничного корпуса, то взрослых словно проглатывало – они просто исчезали, словно их тут и нет, будто бы все, приехавшие в санаторий, живут тут одни, сами по себе.

– Сейчас будет город, – сказал Петька.

Они пролетели по берегу, будто не касаясь земли – кажется, они всё тут уже знали наизусть.

– Вон там – старая церковь, – махнул рукой Андрей. – А там – остров. Острова отсюда толком не было видно, но Исусик решил, что как-нибудь найдет его сам.

Мимо церкви пришлось идти и оказалось, что вокруг – старинное кладбище: поросшие мхом каменные кресты, такие же неровные и сыпучие, как сделанные из песка куличики в песочнице, могилы, похожие на заброшенные овощные грядки и надгробья-маленькие саркофаги, напоминающие крошечные ванны, вросшие в землю.

Сюда мы ходим ночью, хохотнул Андрей. Мы все.

Все?

Ну да.

Получалось, что каждый год в санаторий ездили одни и те же – и лишь иногда попадались новички. Вот как они с братом.

Потом вдруг взрослые снова появлялись – вместе с городом – как будто бы переступив невидимую городскую границу, ты попадал в другой мир.

Старушки в платках брели по улицам, пряча в сумках огурцы и сырные головы, рыбаки в застиранных кепках причаливали к берегу в старых моторных лодках. Около домов с резными наличниками ломились от ещё зелёных вишен узловатые деревья, а рядом тоже были люди. Столько людей и так близко, Исусик ещё не видел в жизни. Бегущие по улицам пешеходы за окнами такси или автобуса, перевозящего из больницы в больницу – не в счёт.

Уже отсюда было видно, что город лежит на двух огромных холмах, что меж холмами – заводь, запруженная лодками, что над храмом наверху летает вороньё, что напротив – прозрачная берёзовая роща и что дома на берегу похожи на аккуратные детские игрушечные домики. Только очень сильно постаревшие.

Прямо у берега покачивалась на волнах пустая спасательная станция, больше походившая на брошенную жителями старинную дачу на воде.

– Казалось, весь корабль скроен из этой мяты – так он пах – и не уступить ему место, подвинувшись чуть-чуть, невозможно, – пробормотал Исусик, – когда, протолкнувшись сквозь чужие и насупившиеся корабли, корабли, досадующие на чужака, он причалил к берегу и открыл трюмы, в город хлынул мятный дух. Он тёк по узким улицам, стекал с холмов и поднимался без малейшего усилия наверх, к городскому храму. Кто-то принюхивался, а кто-то ничего и не заметил – просто подумав: надо же, отчего-то стало легче дышать…

Я очень просто устроен, элементарно даже.

Уберите его подальше – и я тут же забуду, что он вообще был.

Вот как сегодня. «С глаз долой, из сердца вон», – говорит в таких случаях мама.

Я прислушиваюсь к себе и чувствую, что и от мамы я тоже освобождаюсь, когда она так далеко.

Наверное, это очень стыдно – но я, как ни стараюсь, не могу ощутить стыда. Просто странное чувство, словно маленький камешек попал в кеды и мешается – а ты досадуешь. Или вдруг замечаешь, что на брюках у шва торчит нитка, которую ты прямо сейчас не можешь оторвать.

Когда мамы нет рядом и нет в одном городе – в общем, до неё никак не дотянуться, уходит мучительное чувство, что до неё надо дотронуться рукой и ощутить, что она вся – моя и только моя. Я становлюсь как бы самим собой – свободным от него и от мамы.

Я услышал, как где-то рядом ржут лошади.

А потом из-за холма увидел церковь, окружённую кладбищем. Очень старую – или просто такую заброшенную, что казалась старой. Грустные пустые окна, как будто кто-то ослепил её – без стёкол, только решётки, через которые светит солнце, дробясь на рваные квадратики. Огромные сводчатые ворота без дверей. И ещё одни – напротив. Деревянные почерневшие колонны – бывший алтарь, наверное – где-то наверху прорезанные в дереве звёзды сочатся солнечным светом, будто бы всё тут стало совсем дырявым.

Я понял, откуда ржание – прямо посередине, переступая тонкими ногами, вместо прихожан стояли кони. Они задумчиво ходили под потемневшими сводами, выходили через арки, моргали на ярком солнце.

Я тоже вошёл – почему-то старые церкви и заброшенные кладбища никак невозможно обойти стороной.

Внутри время застыло большим прозрачным плотным шаром, в этом шаре были и остатки деревянного алтаря, и почерневшие фрески с тонколицыми людьми. Потом мне стало казаться, что все они до ужаса похожи на него, если долго всматриваться в выцветшие глаза и высокие лбы с пятнами отошедшей краски. Когда я подумал, что вот-вот увижу безобразный шрам через всю голову, я тряхнул головой, чтоб избавиться от наваждения – и огромный прозрачный шар времени брызнул во все стороны солнечными лучами и всё исчезло.

Даже лошади – они тоже куда-то делись.

И я ушёл оттуда – на берег.

Если идти по берегу, то река то и дело прячется за деревьями – иногда её только угадываешь за ажурной занавесью зеленых листов. Чтоб не терять её, я спустился вниз и пошёл по самой кромке воды. Мне захотелось совсем освободиться от всего и тогда я снял кеды, забросил их за спину, связав шнурками и пошёл босиком. Иногда я вдруг думал, что тут могут быть ужи и гадюки, и тогда от пяток куда-то вверх шла противная дрожь.

Но я же сильный, поэтому я сразу же думал о чем-нибудь другом, и тогда дрожь проходила, а песок под пальцами казался атласным – так его пригладила река. А потом я и окончательно забыл про ужей и гадюк, потому что увидел остров.

Он был похож на огромный знак вопроса, перевернутый на бок и от этого сделавшийся большим и выпуклым. Точка его растягивалась, растекалась по реке языком песчаной отмели. А запятая горбилась холмом. Настоящей песчаной дюной.

Это мой остров – подумал я.

Только мой.

Я сразу вспомнил, как в детстве мы ездили на море, все вместе.

– Вот оно, море! – радостно сказала мама нам, прилепившимся к окну поезда.

И сразу помолодела – превратилась в девочку.

Я сначала не понял даже, что полоска, надвое делящая горизонт, и есть море. А когда понял, задохнулся, потому что мне показалось, оно затопит меня до краёв. Брат всё время молчал, положив прозрачную руку на стекло и только-то и сказал тихо: «Море». И сразу потом заболел, заставив маму весь отпуск бегать от аптеки к его постели и волноваться. Как же я его за это ненавидел…

По колено в воде – я просто стоял и видел, что до острова надо плыть. И вдруг понял, что там, за дюной, на другом конце острова, моего острова, кто-то есть. Я стоял молча, тихо, стараясь не спугнуть, будто это была птица, на которую охотишься.

Сначала я увидел кудрявую макушку, потом она там, за дюной, сделала шаг в сторону и видна стала голая спина и узкая талия.

Мне показалось, что я нарушил что-то, молча смотря на неё. Что я нагло подсматривал. А ещё что я на это имею право.

Идиот – сказал я себе внутри и тут же подумал что да, конечно же, имею – я имею право на всё, что ни захочу. Захочу – и всё это будет моё. Вот просто так.

Она вдруг почувствовала, что на неё смотрят, будто услышав мои мысли, и резко обернулась. И оказалась Машкой из нашего санатория.

Я думал, что она что-нибудь скажет, крикнет, обидит как-нибудь, тогда можно будет тоже ответить. Тоже обидеть. Мне очень захотелось её обидеть – за эту её голую спину почему-то.

Но она просто исчезла за дюной-запятой. А потом вышла уже в майке и мокрых шортах. Встала у кромки воды – видно было, как вода бежит, огибая её пальцы. Не знаю, почему я раньше не видел, какая она на самом деле красивая.

– Что, ищешь приключений на задницу, Машка? Ждёшь кого-то? Чего оголилась-то? – с издёвкой крикнул я.

Не крикнул, конечно. Представил только – как бы я крикнул.

А она бы отвернулась. Или отвела взгляд хотя бы. И сказала бы, что её все зовут Магдой, и я тоже должен, а я бы ответил, нифига, плевать я хотел на всех, и кто там кого как зовёт…

Но она просто стояла и молчала. И я молчал. А потом стало совсем как-то больно от молчания и тогда я повернулся и пошёл прочь по берегу.

Наверное, она смотрела мне в спину – не отрываясь, как до этого – в лицо.

И вот тогда-то я просто решил, что убью его. Помогу ему закончиться раньше, гораздо раньше, чем нужно. Решил окончательно.

– Расскажи дальше, – сказала ему Магда и дотронулась до его руки.

Сначала я услышал только его голос – прозрачный, как и он сам. А потом и её, я сразу его узнал, потому что её голос похож на реку – он рокочет и шепчет, поёт и вздыхает – всё одновременно. А потом я притаился в малине – как вор – я спрятался, я не чувствовал, что малина царапает мои руки. Да и что эти все шипы и ссадины, если она сидела, прижавшись к нему?

К нему, а не ко мне.

– Расскажи дальше, – потребовала она.

У неё был обычный голос, но мне показалось – послышалось? – что он, дрогнув, перекатился мягкими обертонами ниже, туда, где бывает нежность.

У каждого ведь два голоса – они разные, как земля и небо и они похожи, будто близнецы. Только один живой, тёплый, а другой больше походит на куклу. В голосе «для всех» больше металла и глянца, он жёсткий и правильный. А голос для тех, особенных – он ломкий и беззащитный, с тонкой плёнкой, готовой прорваться, под которой прячутся и страх, и боль, и отчаяние, и нежность.

– Дай-ка сюда руку, – сказала Магда и голос тот, для всех, дал трещину, надломился и мне показалось, что я чувствую: он будто мёдом сочится нежностью.

Мне показалось, я знаю, что он почувствовал, когда она взяла его ладонь в свою – и я бешено, люто завидовал ему. Я чувствовал, что в серединке, в ямке, её ладонь мягкая, совсем атласная, а на изнанке пальцев кожа у неё совсем тонкая, почти прозрачная – совсем как у него на уродливой голове, там, где бьётся синим страшная венка на виске.

– Ты будешь жить долго-долго и у тебя будет интересная жизнь, – говорила она, водя мягкой подушечкой пальца по его ладони, словно лёгкой кистью размазывая глупое предсказание по его коже.

А он не приблизился к ней, не наклонился, чтоб поцеловать или хотя бы дотронуться до её волос – он просто сидел и глупо пялился на неё. И тогда она чуть-чуть наклонилась к нему, будто сама решила его поцеловать, а он просто смотрел, словно не понимал – и тогда она отпрянула чуть смущенно.

И я всё понял – что так оно будет всегда.

Что он будет отнимать у меня всё, пока не умрет. Всё, что должно быть моим, станет его, мне придётся отдавать ему всё, пока он жив.

Значит, его должно не стать.

Значит, мне точно придётся помочь – и убить его. На самом деле убить.

Я никогда никого ещё не убивал.

Я злился, ненавидел, готов был полезть в драку – но не убивал.

Я не знал, как это делается – и мне очень хотелось, чтоб это вышло случайно, чтоб кто-нибудь другой, не я. И я чувствовал, что только мне придётся.

С того дня я думал об этом всегда – я просыпался и додумывал сон, где он умирал совсем, навсегда, за завтраком я смотрел в окно и думал-думал, как заставить его закончиться.

Я шёл по коридору и всматривался в старые фотографии, как будто бы там были отгадка и ответ – как мне быть с ним. Я засыпал, надеясь, что во сне наконец-то пойму всё окончательно.

А потом вдруг, на реке, я понял – остров. Нам нужно уехать на остров. Он же совсем не умеет плавать – тогда, на море, он весь отпуск проболел. Папа учил меня плавать и нырять. Чтоб можно было открыть под водой глаза и увидеть в мутной воде рыб и морских коньков, чтоб можно было спрыгнуть с волнореза и поплыть так, будто море само несёт тебя над страшной глубиной. А он всё лежал в съёмных комнатах – а потом в больницах.

В больницах точно не научишься плавать.

– Пойдем, прокачу на лодке, – сказал я ему в тот день.

Небрежно сказал, безразлично, будто бы мне всё равно, согласится он или нет.

Я очень старался, чтоб он не заметил, что я внутри дрожу – согласится, нет? Мне показалось, что лицо у меня даже свело от напряжения, судорога превратила его в маску.

– Пойдём! – сказал он радостно и мне стало противно от его радости, противно видеть, как лицо его будто вспыхнуло изнутри, засветилось и даже стало чуточку красивым. От его лица в этот момент меня чуть не стошнило и я отвернулся.

Он шёл за мной к лодочной станции как щенок за новым хозяином, словно боялся потерять след, а я старался идти быстро, чтоб он не подошёл ко мне совсем близко. Мне кажется, я боялся почувствовать его дыхание и его запах, когда он торопится.

– Я сам запрыгну, – сказал он так гордо, как будто я прямо-таки мечтал ему помочь, а он вот сам…

Долго ковырялся, примеривался, осторожно спуская ногу в качающуюся лодку, держался тощими прозрачными ручонками за перила лестницы, потом, наконец, угнездился в лодке. А я был ужасно рад, что мне не пришлось ему помогать.

– Какие у тебя мускулы! – восхищённо сказал он, глядя, как я гребу.

И в этот момент я его тоже ненавидел – за то, что он не может рассмотреть и понять, к чему всё идет, за то, что не остановит меня.

Но это, конечно, было просто малодушие – потому что ведь ясно: если бы он меня остановил, то я бы ещё чего-нибудь придумал, чтоб избавиться от него.

Когда долго гребёшь, руки приятно ноют и можно забыть про то, что он сидит напротив.

Я доплыву до острова, а потом оставлю его там.

Или столкну в воду – будто бы он случайно утонул. Я попробую, может быть, даже спасти его – но у меня, конечно же, ничего не получится.

– Дашь мне когда-нибудь погрести, пожалуйста. А? – сказал он восторженно.

Мне так и хотелось сказать ему, что никаких «когда-нибудь» уже не будет, что вот прямо сейчас всё и закончится, но выдавать себя я не хотел.

– Ты сначала руки отрасти, – усмехнулся я.

А он был счастлив – по-щенячьи счастлив и мне даже стало его жалко и я подумал, что же это я только прямо уже перед самым концом к нему по-человечески…

Остров снова превратился в знак вопроса – он спрашивает, решил я. А ответов ни у кого нет.

Лодка мягко ткнулась в песок и он чуть зашуршал под днищем. Я бросил вёсла, спрыгнул и пошёл по песку, босиком, не оглядываясь, чтоб не видеть, как он будет выбираться из лодки – неуклюже и тонкоруко – чтоб не стало его вдруг жалко.

Мне захотелось оттолкнуть эту лодку от берега так, чтоб он не понял, что я нарочно, чтоб до последней минуты не догадался, что я хочу его убить. Нельзя, ни в коем случае нельзя смотреть ему в глаза, подумал почему-то я.

– Лодка! – пискнул он сзади, – лодка!

Я обернулся.

Река за минуту изменилась – стала свинцовой, сливово-грозной, с перекатами бутылочного стекла. Она словно надувала невидимые подводные паруса, взбухала, росла.

Всё вокруг стало сначала призрачно, душно-розовым, потом мертвенно-жёлтым, словно надвигалась гроза.

Лодка, суетливо покачиваясь, уплывала вниз по течению туда, откуда мы только что приплыли.

Гроза, сказал он.

Без тебя вижу, огрызнулся я.

Сначала я подумал – как хорошо, лучше просто и быть не может.

Была гроза, мы поплыли, он плавать не умел, я попробовал его спасти, но у меня не получилось – он просто ушёл на дно. Всё просто.

Или так – я скажу: дожидайся тут подмоги, я сплаваю на берег. А сам не вернусь – он наверняка попробует перебраться на берег сам и тут-то всё и случится.

Остров и гроза помогут мне.

Но потом сразу же понял, что ничего не выйдет.

Река словно взбесилась – она кипела и выплевывала на берег свинцовые волны, будто вдруг из реки превратилась в море.

Остров-знак вопроса превратился в странный холмик – сначала кипящая река съела всю точку, потом перемычку и теперь, раздувшись, словно готовый лопнуть пузырь, подбиралась к тому, что осталось от песчаного вопросительного знака.

Я отступал и отступал от воды, пятился и совсем забыл о том, что и он, наверное, тоже отступает.

И когда я стукнулся об него, подумал, что если так – бурлящая вода или решиться прикоснуться к нему, то конечно, то пусть…

Понятно было, что в кипящем вареве, в которое превратилась река, не получится плыть, меня снесёт сразу же, понятно, что остров вот-вот затопит и когда вода схлынет – неизвестно.

Непонятно было только, что же теперь.

– Пойдём, – вдруг сказал он мне.

Так тихо и спокойно, будто стоял не на крошечном клочке суши, который вот-вот захлестнёт наводнением, а где-нибудь в комнате.

Он протянул мне руку, помеченную катетером и бледную – держись давай. Это глупо, конечно, как он может меня удержать, он даже и плавать не умеет, он свихнулся, вот только что свихнулся. Из-за реки, из-за грозы свихнулся, или, может быть, он давно сумасшедший, я же ведь никогда к нему не приглядываюсь.

Я же его совсем не знаю – на самом-то деле.

Нет, помотал я головой.

Как хочешь, пожал он плечами.

А потом развернулся и пошёл.

Пошёл так легко, словно знал, что под кипящей водой ему приготовлены камни, и дорога, которая обязательно куда-нибудь выведет. Он знал, он точно знал, где под водой мелко, догадался я – он просто позвал меня туда, и я могу тоже пойти там, побежать, перебраться на берег, пока не хлынул дождь и вода не стала ещё выше.

Я рванулся за ним и тут же нога ушла вниз и вправо – никакого брода, никакой дороги, просто стремительно уходящее в никуда дно – и бурлящая река, и мысль «ну всё» и «как же это?» В последнюю секунду я увидел всё-таки протянутую им руку и услышал спокойное – «держись, говорю» – и успел схватиться за неё.

Кто б мне вчера сказал, что я дотронусь до него по-настоящему!

Рука вытянула меня из воды, казалось, что там, где он идёт, река стала упругой, почти резиновой и по ней можно было идти: по щиколотку в воде, но идти. Я шёл и чувствовал как свирепо катит вода, омывая наши ноги, как там, внизу, всё-таки нету ни камней, ни дороги, ни брода, ничего, совсем ничего, только глубина – и в голове вертелось только: «так не бывает, так нигде и никогда не бывает, а уж со мной и подавно». И ещё я знал, что мне нельзя отпускать его руку – потому что как только я отпущу его, река снова уйдет бездной в никуда и я захлебнусь.

Только на берегу он разжал ладонь.

Пришли.

Развернулся, коротко взглянул на меня и, сгорбившись, побрёл вверх по холму, будто вдруг понял всё до самой последней капли – и про Магду, и про ненависть, и про то, что я хотел его убить.

Дождь запрыгал по пыльной дороге, зашелестел по траве, забарабанил по перевёрнутой одинокой лодке на берегу – всё громче и громче.

Началась гроза.

Некоторые люди Исусику были понятны – ну до кромки понятны, до которой хотелось дойти.

Дальше – всё. Но это он специально.

Вот как с братом. С ним было понятно про то, что тот считал нотами и говорил цифрами – и оттого с ним почти невозможно было разговаривать. И поэтому-то брат и хмурил сердито брови, когда просыпался – потому что зачем просыпаться, было непонятно, и так хорошо.

С братом он мог бы понять всё – если бы хотел. Но он доходил до той кромки, где начиналась ненависть и поворачивал обратно. Потому что – зачем? Ненависть всегда одинакова, про неё неинтересно.

Вот с Мымриком получалось по-другому.

Он его не понимал совсем. В начале казалось, что всё понятно, а потом появилось ощущение, что всё совсем не так, как кажется. Будто бы Мымрик был человеком-оболочкой – и где-то внутри совсем неожиданным, обязательно другим. Только вот добраться внутрь никак не получалось – потому что он словно закрыл в себя железную толстую дверь.

Сначала он познакомился с Алхимиком. Ну как познакомился – увидел мельком. А Алхимик его, наверное, даже и не заметил.

– Пошли, – сказал Андрей-Овчарка, – пошли в город.

Это уже стало похожим на ритуал. После капельницы переждать чуть-чуть, пока сможешь идти твёрдо, выйти из больницы под цепким взглядом Кармен, вырваться на свободу, за территорию, пойти через холмы, угадывать начало города, который выскакивал из-за лесного поворота вишнёвыми садами, идти по набережной, глядеть на реку, на заброшенный дебаркадер и старую лодку, привязанную к колышку. И ещё бесконечно слушать про город Глубь.

– Туда никто не приезжает никогда, – показывал Петька наверх, где карабкался по холму чужой сад, – там очень вкусные яблоки. И никогда никого нет, не заловят – только крапива жгучая.

И город Глубь кисло таял на языке свежими молодыми яблоками, зелёными снаружи и молочно-белыми внутри – пусть не по правде, но для Исусика Глубь хрустел и пах яблоком.

Город Глубь плутал мощёными улочками среди холмов – по ним надо идти осторожно, чтоб не попасть ногой в ямку от выбитого сто лет назад камня, глубокую, потому что раньше камни на мостовых были что надо.

– Привет, Алхимик, – сказал Андрей-Овчарка и поднял руку в приветствии, а щуплый старичок сложил бумажное лицо в улыбке и морщины тоже были будто бумажные, будто из мягкой папиросной бумаги, будто кто-то смял её сильно-сильно. – Позовешь Мымрика? – сказал-спросил он, а Алхимик чинно кивнул и пошёл куда-то в рассохшуюся серую калитку.

– Пирог с черникой хотите? – спросил Мымрик первым делом и достал откуда-то из-за спины два огромных пирога. Один он протянул им – всем троим – а другой надкусил сам.

В санатории тоже бывали пироги – с вареньем, с зелёным луком и рисом – но они совсем другие. У этого была золотистая корочка, и когда они разделили его на три части, оказалось, что внутри он пропитан чернильным, остро-сладким, с коричным привкусом и запахом сахарной карамели. Таких пирогов в санаториях точно не делают.

– Цените, – хмыкнул Мымрик.

И сразу стало ясно, что он тут главный.

– Что-то у меня зубы чешутся, – сказал он и принялся кулаком яростно чесать зубы.

Рисуется, решил Исусик – как могут чесаться зубы?

Мымрик снаружи был просто щуплым мальчишкой – таким несостарившимся ещё Алхимиком, Алхимиком со всеми зубами. Соломенная чёлка – так и хочется откинуть её рукой, чтоб не мешалась, чтоб не лезла в глаза, а ему будто бы всё нипочём – и веснушки на кончике носа.

Это если снаружи.

А потом он как-то так поворачивался, как-то глядел странно, исподлобья, и вдруг ты понимал, что он тут – главный. Что бывает и рабство, и заискивание, что ты навсегда раб, пока он умеет так поворачивать голову, так задирать подбородок и так глядеть. В этот момент вдруг казалось, что он вырастал, что становился огромным и крепким, что цепкими становились его руки и каменным – затылок.

Исусик ёжился и думал – надо же, внутри каждый из нас раб, оказывается. Оказывается дело не только в тебе, а иногда – в другом. В другом, если он становится сумрачным, а ты ничего поделать не можешь.

В общем, Мымрик был сумрачным – совершенно определённо, сумрачным. И веснушки на носу дела не спасали.

И хотя он его не понимал совсем, он понимал одно: он ему, наверное, не понравился. Ну, не привыкать. Хотя было что-то во взгляде Мымрика, когда он смотрел на него, такое, что совсем не хотелось думать дальше.

– Новенький? – спросил Мымрик Андрея-Овчарку.

Тот будто бы внутренне засуетился, хотя казалось, Андрей вовсе и не умел суетиться, подобрался и, глядя на мелкого Мымрика, торопливо заговорил:

– Да они с братом это, новенькие, каждый день под капельницей, потом мы его в город берём.

Как будто бы капельница могла оправдать его в сумрачных глазах Мымрика.

Тот кивнул.

Он доходил светло-соломенной головой Андрею до плеча, но тот горбился и суетился так, словно это он был Мымрику по плечо, будто бы ему надо было задирать голову, чтоб посмотреть тому в лицо.

– Из болезных? – иронично спросил Мымрик, не зло, а будто просто посмеиваясь внутри.

– Угу, – Андрей наклонил голову.

А Исусик подумал – странно, как будто бы в санаториях бывают другие.

– Значит, с нами будешь? – Мымрик развернулся к Исусику и вдруг преобразился.

Он улыбнулся и веснушки вспыхнули, и чёлка стала прозрачной и светящейся и показалось вдруг, что нет, это он себе, наверное, только всё придумал – про не понравился. И может быть даже он сможет стать ему самым лучшим другом.

Определенно, это был человек-хамелеон.

Они пошли к реке – Мымрик босыми ногами отмерял мостовую так, будто бы шёл по ковру и даже когда наступал на осколки разбитых бутылок или репейники, клубком закатившиеся меж камней, ему ничего не делалось. А они шли за ним, послушно, словно так оно и было надо.

У самой реки он остановился.

Они уселись на огромные серые валуны прямо у кромки воды: пузо валунов совсем ушло под воду и видно было, как колышется вокруг зеленая бахрома водорослей – мохнатой юбкой.

Все молчали, словно ждали чего-то.

– Что такое жизнь? – спросил вдруг Мымрик, не глядя ни на кого, рассматривая только одному ему видимое на другом берегу, где тоже виднелись дома и причал, похожий на деревянную стрельчатую белую кружевную веранду.

Исусик сразу понял, что это он его спросил – и еще понятно было, что все это почувствовали тоже и отвечать никто не собирается.

– Река, – сказал он тихо, – жизнь это река.

Мымрик кивнул, будто поставил ему где-то там, внутри, оценку.

– Глаза. Зачем нам глаза? – спросил он снова противоположный берег.

И снова было ясно, что это – ему.

– Чтоб отвлекать, – подумав, сказал Исусик.

– А ноги? – Мымрик покосился на него и тут же отвёл глаза, словно у него по глазам можно было прочитать правильный ответ.

– Чтоб обманывать. Чтоб думали, будто всюду можно дойти ногами.

– Что такое смерть? – Мымрик сказал это совсем громко, развернулся и пристально посмотрел Исусику в глаза.

– Жизнь? – откликнулся тот и глаз не отвел, хотя смотреть Мымрику в глаза оказалось неприятно, потому что они не давались, растворялись и невозможно было толком понять, какого они цвета.

– Молодец, – одобрительно хмыкнул Мымрик, а потом сказал Андрею и Петьке, – приводите его на сборище, подойдет. И расскажите ему сначала всё – чтоб понятно было.

Те кивнули.

Вечером, у реки, сидя с Магдой на поваленном стволе старой липы и подсчитывая, сколько звёзд соскользнуло в воду, Исусик спросил.

– А что, здесь не все больные?

– Только что проснулся? – улыбнулась та, – конечно, нет. Половина, небось, здоровых.

– Так зачем… – все не понимал он.

Голос её вдруг стал почти жестяным и чужим:

– Место хорошее. Вот родители и отправляют. Да не таращься ты на меня так. Да, и родители сволочи, и детки сволочи! – И протянула, сюсюкая, – отнимааают у больных деееток место.

– А ты?

– И я. Я тоже отнимаю. У таких, как ты. И я тоже сволочь. Скотина, да, можешь разочаровываться и не разговаривать со мной больше. И презирать можешь. Давай!

Она долго молчала, потом спросила:

– Презираешь, да? Ты ж у нас такой хороший и правильный.

– Зачем ты так? – ласково сказал он и заглянул ей в глаза, будто чтобы проверить, оттаяло ли там, внутри.

– Ладно, извини, – она отвернулась. – Расскажи лучше что-нибудь ещё.

– Так вот, Вилка. «Вилка предсказал ураган», – говорили люди и почтительно смотрели на башню, задрав голову вверх. «Вилка может что угодно предсказать», – тоном знатока говорили вечно всезнающие и для того, чтоб их слова звучали внушительнее, поднимали вверх указательный палец. Ведь если не поднять шлагбаумом палец – кто обратит на твои слова внимание?

Скоро уже каждый житель города думал, что Вилка всемогущ – и стоит ему захотеть, он сможет предсказать что угодно. Хотя он и не предсказывал-то ничего – а просто спал, когда ему хотелось спать.

«Если попросить Вилку, то может Бог деток пошлёт», – говорили в деревнях бабы. «Если прийти к Вилке на поклон – больные подымутся», – вторили жители пригородов. «Если подойти к башне и потереть рукой латунный гриб на звонке, то любое желание исполнится, так сделает Вилка», – говорили горожане. Поэтому латунный гриб горел жаром – так его захватали – и дверь башни было видно издалека. Поэтому каждый день к башне приходили бабы с корзинками яиц и пекари с мешками булок – надеялись, что всё это передадут Вилке вместе с их просьбами.

А Вилка только-то и умел, что вовремя заснуть – и поэтому с ужасом смотрел сверху, из башни, на всё это и не знал, как же ему теперь быть. Но как бы там ни было, прибытие мятного корабля Вилка ни предсказать, ни почувствовать не смог. Он не заснул и не принялся зевать, когда пахнущий мятой фрегат вошёл в гавань города и мятный дух стал заполнять еще сонные улочки…

– Ты всегда сказки без начала и без конца придумываешь? – спросила Магда чуть раздражённо.

– Я не придумываю, – сказал Исусик, – это они сами.

– Ну неважно, – не веря, конечно, отмахнулась она, – но без конца и начала – всегда так?

Он помолчал и осторожно сказал:

– Ну это же как в жизни – тут тоже без конца и без начала. Сказкам без конца и начала ведь проще поверить – они же самые настоящие?

– А, перестань, – досадливо сказала Магда. – Лучше до конца расскажи.

– Так можно же и соединить, – подумав, сказал он. – Одну с другой. Они всё равно все вместе и одно и то же – только этого незаметно на первый взгляд… Наверное, их будоражил запах мяты. Он всё время о чём-то напоминал, о чём думать и вовсе не хотелось. О прошлом, о будущем, но хуже всего то, что он напоминал о настоящем. А так ведь хотелось думать о том, как оно всё будет – когда-то. Или о том, как здорово было ещё в прошлом году за грибами ходить – сколько подосиновиков набрали. Или, к примеру, о том, что послезавтра придёт гроза. Или снег пойдёт. Или град – или ещё что-нибудь, что Вилка всему городу предскажет. Хорошо ещё было думать про кур, про урожай вишни, про море, про пшеницу, про то, как лучше испечь хлеб, чтобы дольше лежал. Чтобы не думать о настоящем. Это было неприятно. Обычно-то можно было себе запретить думать о настоящем, утопить его в завтраке и обеде, в чашке чая на полдник, запечь в новый пирог с луком или вывесить бельём в саду, пусть обтекает в полувытоптанную траву. А теперь не получалось. Потому что они просыпались – а запах мяты был тут как тут. И заставлял думать о неприятном: что жизнь утекла сквозь пальцы, пока они запекали её в пироги и вывешивали бельём на улицу.

Иногда сильный ветер разгонял мятный дух и тогда можно было жить снова – как и раньше. Но ветер бесконечно не дул и ещё от него слезились глаза. Тогда приходилось думать – что же хуже: когда слезятся глаза или когда думаешь о настоящем.

– Мята, – говорил ещё лежа в постели, Бургомистр. – Снова мята.

– Я всю ночь не спала, – жаловалась Бургомистерша, – у меня от этой мяты уже голова болит.

– Странно, – говорил Врач-терапевт, рассматривая зрачки Бургомистерши. – Очень странно. Вообще-то от запаха мяты головная боль должна проходить.

– Интересно, это мята перечная или мята колосистая, – бормотал Учёный, принюхиваясь. – А может быть вообще яблочная, блошница или какая-нибудь копетдагская. Ведь если это австралийская – то, может быть, это меняет дело, а?

И все уже забыли про то, что когда-то в гавань зашёл корабль, пахнущий мятой – и про то, что, может быть, он и сейчас там ещё стоит. Забыли про то, что это он принёс в город запах мяты. Осталась только мята – и с нею надо было что-то делать.

– Точно, – кивнула Магда, – так оно всё и было.

Первой, кого я встретил после грозы, была врачиха с полосатой головой.

Она покачала головой и сказала:

– Зря. Очень зря.

И заглянула мне в глаза. У неё оказался низкий, почти мужской голос – будто бы это мужик переоделся теткой. И разные глаза.

Я такого не понимаю. Что значит, «зря»? Это непонятно.

Она хотела, чтоб я подумал об этом и сам догадался? Но со мной этот номер не проходит. Надо было бы пригрозить, если уж она обо всём догадалась, что-нибудь вроде: не делай так больше, а то я… а то тебе будет…, а так – неясно. Я всё думал за ужином, как же это она поняла про остров и всё остальное – и ничего не мог придумать. И на следующий день тоже ничего не придумалось, потому что даже если она и стояла где-нибудь там, на берегу, то догадаться о том, чего я хотел, чего я задумал, она никак не могла.

А ещё я злился. На него и на себя.

Как будто бы он меня обманул. Я-то думал, он совсем кончается, вот-вот умрёт, надо только помочь. Но человек, который умеет ходить по воде – вряд ли от него так просто избавиться. Ещё я проснулся на следующее утро с неприятным привкусом во рту – будто наелся во сне чего-то кислого. И сразу же вспомнил – ну, конечно, гроза и река. И долго себя уговаривал, что я это всё себе придумал – про то, как мы шли по воде, как я беспомощно держался за его руку, как тонул, если отпускал его.

Мне не хотелось видеть никого – и даже думать про то, если б Машка… Магда – тоже было неприятно. Хотелось только к реке. Я вдруг понял, что река может быть вместо всего – вместо мамы, вместо Магды, вместо меня самого.

Вечер на реке, кажется, заползает в лёгкие, расправляет тебя изнутри, убирает из головы всю чепуху. И ты только смотришь туда, где река на горизонте делает петлю, смотришь, как она сначала блестит под закатным солнцем, потом тускнеет, наливается солнечной кровью, потом заглатывает тлеющий шар целиком и становится чернично-синей, совсем ночной. И угадываешь, где берега, а где сама река – чуть подёрнутая молочным туманом.

Церковь я увидел не сразу – а когда уже совсем стемнело. Нет, я знал, что она там, просто я не сразу увидел, что в церкви – свет. Что проёмы и полуразвалившиеся окна светятся в темноте.

Я почему-то подумал, что вот сейчас я встречу что-то важное – кого-то важного – и пошел туда, на свет. На порог то и дело ложились тени – они сливались с темнотой на улице, то вытягивались, то съёживались, то плясали по притолоке, будто бы внутри зажгли множество свечей.

Свечи и вправду были всюду – на разрушенных, превратившихся в крошку подоконниках, на полу, в несуществующем алтаре. Много свечей. Я только сейчас заметил, что когда горят свечи, всё меняется до неузнаваемости.

Поэтому я их всех не сразу и узнал.

Сначала я увидел мелкого белобрысого пацана – со спины я даже подумал, что это девчонка, но он обернулся и я сразу увидел глаза змеи. Ну или в свете свечей они показались мне такими. Бывают такие змеи – на первый взгляд они похожи на ужей и вроде бы и ничего страшного, а если присмотреться и увидеть глаза, понимаешь, что змея и что лучше б держаться от неё подальше.

– Здрасьте, – сказал он, – увидев меня. Вас-то мы и ждали.

Я не понял, шутит он или вправду. По таким людям вообще ничего не поймёшь.

Тут было много каких-то ребят – и люди из санатория. Немного, правда – но всё равно, я удивился. Тут был Андрей-Овчарка с братом, Фома и он.

– Куда Исусик – туда и брат, – сказал белобрысый со змеиными глазами и когда он сказал «брат» это меня почему-то резануло – яростно, сильно – ведь я по нему видел, что он догадывается: мы никакие не братья. Мы совсем чужие, хотя и называемся так.

Да и откуда он узнал?

– Мымрик, что будем с ним делать? – спросил парень с бритой головой, в тельняшке.

В этом «что будем с ним делать» была темнота. Я вдруг понял, что помешал им, увидел что-то, что мне нельзя было видеть. Я хотел сказать – я уйду сейчас отсюда, я забуду всё, что увидел, я никому не расскажу, но Мымрик заговорил. Когда он говорил, становилось ужасно тихо и только чуть слышно было, как потрескивают в ночи десятки свечей.

– Ничего мы с ним не сделаем. Тот, кто пришёл в ночь, когда готовятся к празднику Солнца, пришёл не случайно, Лось. – Он усмехнулся. – Он пришёл, потому что должен был прийти.

Это было как-то ужасно глупо – и жутко одновременно. Мне захотелось сказать ему – парень, хорош дурака валять, или что-нибудь такое же.

Но я не смог.

Наверное, потому что кругом были свечи и они делали темноту ещё чернее, а Мымрика превращали в кого-то очень значительного.

– Он пришёл, чтобы ему дали задание, – бесцветно продолжал Мымрик, – правда ведь, Персонаж?

Последнее он сказал почти ласково, будто обращался к малышу.

Да пошёл ты, хотел тут же сказать я. Но не сказал, а почему-то только кивнул. Я даже не подумал, откуда он знает, как меня тут назвали. Я подумал об этом гораздо позже, но и позже мне показалось, что так и должно было быть.

– Ну вот, – удовлетворённо сказал Мымрик, – я же говорю. А я всегда оказываюсь прав.

И мне показалось, что все вздохнули с облегчением, будто бы мы прошли на корабле опасную мель и не сели на неё.

Говорил один только Мымрик, остальные отчего-то молчали и вообще – казалось, что они все заснули и просыпаться не собирались.

– Всё, как обычно, – тихо говорил Мымрик будто сам себе. И тут же поправил сам себя, – праздник никогда не бывает обычным. Но как всегда нам нужна будет касса. Приготовлений много и деньги, как всегда – нужны.

Он посмотрел на меня и приподнял верхнюю губу, будто хотел укусить и стал от этой странной улыбки похож на волчонка.

– А кассу будет держать Персонаж.

По углам церкви зашелестело, зашуршало, где-то под куполом родилось эхо, словно все одновременно задвигались и задышали – не соглашаясь.

Но Мымрику было, похоже, всё равно, плевать он хотел, кажется, на это молчаливое несогласие.

– Деньги сдавать ему. Все деньги – те, что заработали, тоже. Помните – это ваша жертва Солнцу. И ещё помните – Солнцу всё равно, откуда деньги. Оно всё очищает, любую жертву. Не бойтесь грязных денег – Солнце вас очистит.

– А можно пропустить в этот раз праздник? – пискнул Фома откуда-то из-за спины Петьки.

Кажется, тут никто не решался выйти один на один с Мымриком.

– А чё у тебя? – лениво спросил тот и видно было, что он Фому не уважает, что Фома просто клоп какой-то малинный для него.

Фома ответил виновато:

– Терапия у меня.

– Ты забыл всё, да?

Мне кажется, тут Мымрик уже почти угрожал.

– Нет-нет, – пискнул Фома.

– Ну и вот, – Мымрик поглядел на всех, обвел всех, кто толпился в старой церкви взглядом медленно-медленно и мне почудилось, что каждый под его взглядом съёживался, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

Только он не съёжился. Он просто стоял и смотрел на Мымрика и на всех и было видно, как через его кожу просвечивает зыбкое пламя свечей. И от того, что все съёживаются, а он нет, он вдруг стал казаться выше и больше других.

Тут только я заметил, что среди тех, кого обвёл волчьим взглядом Мымрик, вовсе не было Магды. И вообще, девчонок – ни одной – не было.

– Ну, поздравляю, – криво улыбнулся Андрей-Овчарка и хлопнул меня по плечу, когда мы шли прочь от заброшенной церкви к санаторию.

И мне показалось вдруг, что он завидует. Хотя чему тут было завидовать?

– И они собирались на заседания, – бормотал Исусик под нос, – все они: и Бургомистр, и Врач, и купцы, все решали, что же делать с запахом мяты, который не давал спать и не давал забыть. Один предлагал носить специальные маски, другой – выставить заграждения, третий – отыскать, откуда пахнет и изничтожить, просто перекопать все мятные поля подчистую. Но всё было зря. Тогда они пошли к Вилке и поднялись на высокую его башню пешком, пройдя все сотни ступенек.

– Дорогой наш Вилка! – торжественно произнёс бургомистр, когда они всем городским советом забрались на башню, запыхавшись и умучившись. – Ты – хранитель нашего города. Защити нас от напасти, избавь от этой мятной вони!

Вилка недавно встал и не поняв спросонья, переспросил:

– От вони?

– Мята, – нетерпеливо пояснил Городской Судья, – убери мяту и всё, как и прежде, будет в порядке!

– Но мята же пахнет приятно, – поразился Вилка.

– Это впечатление обманчиво, – выступил вперёд Главный врач, – не всё, что приятно пахнет, полезно для ума и тела. Мята пробуждает нежелательные мысли и сомнения – а от нежелательных мыслей болит голова, нарушаются сон и аппетит. Человек даже глупостей может наделать из-за нежелательных мыслей.

– Мы должны беречь наших граждан, – внушительно добавил Начальник стражи, – если у граждан от нежелательных мыслей то и дело болит голова, судьба нашего города под угрозой – ведь если на нас нападут враги, мы не сможем защититься. Нас завоюют!

– Но причем здесь я? – изумился Вилка.

– Ты предсказываешь грозу, – ответил Бургомистр, – а значит, можешь всё. Избавь нас от мяты – это не просьба, а распоряжение…

– Слушай, – сказал он громко, где-то над ухом, – надо поговорить.

Исусик вздрогнул. Наверное, потому, что брат в первый раз к нему обратился – сам. Все эти дни он жил так, словно его не было – он даже не смотрел на него утром, когда выбирался из постели – как будто бы жил в комнате один. Он скользил по нему взглядом как по шкафу или рассохшейся оконной раме, даже на липы за окном он смотрел осмысленней – липы для него существовали.

– Послушай, – сказал он. – Есть вопрос. Только честно отвечай – понял?

Исусик кивнул.

– Ты кому-нибудь тут веришь? Ну, по-настоящему?

Тот покраснел – густо, так что шрам на черепе стал какой-то выпукло-жёлтый.

«Как баба», – с раздражением подумал Персонаж.

– Верю, – совсем тихо сказал он. – Тебе верю.

Брат дёрнул плечом – как-то презрительно.

– Я не про то. Из НИХ кому-нибудь веришь?

– Магде, – сказал Исусик и покраснел ещё больше.

Персонаж скривился.

– Ты не понимаешь, – сказал он терпеливо, будто разговаривал с ребёнком, с которым лучше осторожно, очень осторожно, как бы не разревелся, – из тех, что были там.

Он кивнул куда-то, где должна быть разрушенная, разорённая церковь с кладбищем вокруг.

Исусик помолчал немного.

– Из них – никому.

– А вообще что скажешь? Ну, про них.

Исусик снова помолчал.

– Посмотрим. Не знаю.

Персонаж вздохнул. «Не знаю», да «посмотрим» он и без него бы придумал. Он сидел на краю застеленной аккуратно кровати и силился разгадать Мымрика. Тот был похож на кусок льда – прозрачный вроде бы и холодно-хрустальный, такой, что страшно в руки взять, заморозит, а потом берёшь и отдергиваешь руку сразу же, потому что обжигает. Обжигает не холодом, а жаром, до костей. И оказывается, что он и не прозрачный вовсе, что прозрачность была обманчивой, а внутри плещется жидкий огонь.

– Хочешь чаю? – вдруг прошелестело с другой кровати. Совсем тихо прошелестело, но так громко отозвалось, будто ему гаркнули прямо в уши и оглушили внезапно. Он дернулся даже.

– Чай же только по часам. До полдника ещё долго.

– Ничего, – таинственно сказал Исусик, – у меня так есть. Ну, хочешь?

– Валяй, – а сам подумал, ну ладно, один раз чаю попить, ничего. А потом ещё подумал – а можно ли пить чай с тем, кого ненавидишь? И не станет ли ненависть меньше от глотка чаю? И ответил сам себе – нет, его ненависть такая сильная, что не станет. Её подпитывает всё – и чай тоже. – Валяй!

Он растянулся на постели, подложил руки под голову и получился будто зритель в зрительном зале смотрит, как тот справится.

Было бы смешно, думал он, если бы он меня отравил чаем. Тогда бы всё перевернулось и роли поменялись. Он даже улыбнулся от этой мысли.

Исусик неожиданно быстро – как ящерица – нырнул под кровать («я и не думал, что он так быстро умеет»), пошебуршился там, вылез совсем уже сероголубым инопланетянином, словно его припорошило пылью там, внизу, обнимая картонную коробку. Потом деловито разложил всё на постели – две совершенно разные чашки, одну с изогнутой ручкой, под старину, вторую почти квадратную, совсем современную и модную («откуда у него тут чашки? И для кого – две? Может, это ещё и ИХ чашки? Фу, гадость, может, не пить вовсе?»), пакетики с заваркой, бутылку с чистой водой и древний, но отчищенный до блеска, кипятильник («как у бабы на кухне прямо»).

– Чайника я не нашёл, – извиняясь, сказал он.

Поставил чашки на тумбочку – какими-то аккуратными, точными движениями («и где он так научился?»), аккуратно открутил крышечку у бутылки, налил воды и опустил в одну кипятильник.

Персонаж лежал, развалясь и когда Исусик, наливая воду и подключая кипятильник, смотрел на него, в голове у него вертелось одно и то же – какой же красивый, вот бы мне быть таким. Красивый и опасный, как дикая кошка. А с дикими кошками самое главное – не поворачиваться к ним спиной и не смотреть в глаза.

Он и не поворачивался, и лежащий Персонаж – вытянутые мускулистые ноги, каштановая шевелюра, тонкий контур лица – словно ресницей, попавшей в угол глаза, не давал покоя.

– Чай готов, – сказал он и Персонаж распрямившейся пружиной спрыгнул с кровати и Исусику показалось, что сейчас он накроет его непонятно откуда взявшимися лапами и задерёт как курёнка.

А потом они сидели друг напротив друга – каждый на своей кровати – но так, что казалось: каждый зеркало другого. Держали обеими руками чашку. Каждый свою. Но в каждой чашке одинаково стелился по густо-оранжевой поверхности седой туман горячего пара, выписывая вензеля, словно на катке. Они не дули на чай – они просто сидели и смотрели друг на друга. Друг другу в глаза.

Не смотри, не смотри в глаза диким кошкам!

Ты не знаешь, что у них на уме!

Не смотри в глаза тому, кого хотел бы убить, не смотри! Он может утянуть тебя в пёстрый веер радужки, уходящий вглубь бесконечными спиралями-водоворотами! Ты не знаешь его, не знаешь на самом деле! Ничего про него не знаешь!

Воздух вокруг стал густым, а потом треснул, хрустнул, рассыпался барабанной деревянной дробью.

– Эй! Эй! – зашептало с улицы. – Ты там, я знаю, открывай!

Персонаж кинулся к окну, распахнул раму – на пол снова посыпались белые чешуйки – под окном подпрыгивал Фома.

– Давай, залезай! – махнул рукой Персонаж. – Мы тут чай пьём.

– Нет, я на чуть-чуть, – шептал Фома и оглядывался, будто за ним следили, – я только отдать.

И протягивал в окно смятые купюры.

– Ты чего? – удивился Персонаж, – зачем?

– В кассу, понял? Ну, для Солнца. Давай, бери, бери, прячь куда-нибудь скорее.

Он переминался с ноги на ногу – как будто описается сейчас, с отвращением подумал Персонаж, с таким же отвращением, с каким думал о брате – затравленно оглядывался и тыкал в комнату пачкой купюр, словно они жгли ему ладони.

И тогда Персонаж взял их и расправил, и прикинул, что положить их надо в мешок для обуви, а мешок – под кровать или под матрац. Послушай, хотел он сказать – но Фомы под окном уже не было.

В дверь поскреблись. Исусик встал, чтоб открыть дверь. В неё бочком протиснулся сначала Андрей-Овчарка, потом Петька.

– Бери, спрячь куда-нибудь, – не глядя в глаза Персонажу, сказали они и сунули в руки деньги.

И исчезли – будто испарились.

А на подоконнике оказался гость – хмурый тощенький мальчик из свиты Мымрика.

– Бери, – сказал он, – в кассу.

И спрыгнул вниз – словно свалился.

Потом в окно стучались, кидали песок и дергали раму, висели на подоконнике и забрасывали в комнату камни, обернутые деньгами, скомканные конверты и полиэтиленовые кулечки с железной мелочью.

В кассу. В кассу. В кассу.

Было понятно, что это заведённый порядок – и так бывает каждый год, всё время одинаково. Каждый год приходят из деревни у реки и из города Глубь, из многоквартирного дома за санаторием и из деревянного домика у причала. Потому что так велел Мымрик.

Смеркалось.

Иногда Персонажу казалось, что никакого Исусика нет и он один в комнате – с горой купюр, растущей на одеяле.

Чай остыл.

Я старался, и не мог вспомнить даже маминого лица – и папиного тоже. И голоса тоже ушли, растворились где-то. Только смутное что-то осталось вместо них. Они превратились просто в две фигуры, в плотный воздух, в отзвук дня в вечернем мареве. В почти невидимое тепло у плеча. И все то, что было до санатория тоже пропало, будто бы за ненужностью, и мне стало казаться, что меня до этого лета-то и не было.

Только река и только полуразрушенная церковь, город, в который можно дойти по берегу и заросшие травой могилы старого кладбища, только лошади и остров, похожий на знак вопроса. И странные собрания в церкви.

Можно подумать, мне нужна их касса. Можно подумать, я из-за кассы пошел. Да в гробу я её видал. Солнце – зачем мне солнце? Все это, конечно, глупость. Мне просто интересно. Всё-таки какое-то развлечение, раз уж приходится торчать в санатории. Чтобы не помереть со скуки совсем. Мне просто интересно, вот и всё. Интересно что там будет.

То, что сегодня все снова пойдут в заброшенную церковь, я почувствовал уже за ужином. Они почему-то волновались, как будто всё это было по-настоящему.

– Ты идёшь? – спросил я у Андрея-Овчарки за ужином.

Он подобрался как-то весь и кивнул. И я увидел руку, которой он держал вилку – огромные пальцы Овчарки чуть видно дрожали. А чего дрожали – он любого этими пальцами переломит пополам?

Они все внутри будто дрожали – мелко, невидимо – и Петька, и Фома, и он. Только Исусик был такой же как всегда – бесцветный и почти прозрачный.

У церкви мы совсем запыхались – непонятно, зачем так быстро идти.

– Погоди, – сказал, задыхаясь, Фома. – Надо отдышаться, надо войти туда приготовившись.

– К чему приготовившись? – удивился я.

Но он не сказал.

– Раньше у ворот городов были нимфеумы, – вдруг некстати открыл рот этот придурок, мой брат, и я подумал, что вот, всё, теперь-то он точно спятил, – чтобы омыться после долгой дороги и сменить одежду. Чтобы войти в город новым и чистым. Чтобы начать всё сначала. А теперь, – он помолчал и мне было страшно почему-то взглянуть на него, мне показалось, что вместо глаз у него чёрные провалы, как у святых на выцветших фресках там, внутри церкви, – теперь там бегают пыльно-антрацитовые гекконы. С жёлтыми полосками и зелёными. Они пьют кожей солнце и карабкаются на полуразрушенные аркады. Корни масличных деревьев разорвали дно бассейнов и никто про них не помнит…

– Так, пошли уже, – нетерпеливо перебил его Андрей-Овчарка и некстати прибавил тоскливо, – я хотел всегда просто на реку, просто сидеть в лодке и удить рыбу. И всё!

Сначала в темноте ничего не было видно – такая безлунная и беззвёздная стояла ночь. Потом ночь вдруг превратилась в совсем уж чёрный сгусток и вспыхнула крохотной свечой. И оказалась Мымриком в балахоне, закрывающем всё, до пят.

Театр, подумал я, какой дешевый театр.

– Дешёвка, – кажется, сказал я даже вслух, потому что Фома вдруг дёрнулся рядом зайцем, будто его ударило током и схватил меня за руку. Рука у него оказалась липкая и холодная и я пробормотал «пусти», стараясь высвободиться. На секунду мне показалось, что это Исусик до меня дотронулся и меня передёрнуло от отвращения.

И тут Мымрик развернулся, а из-за его спины выступили все местные. Они встали по обе стороны от него – полукругом, так слаженно, как будто бы проделывали это тысячу раз или старательно репетировали.

– Ночь, – сказал Мымрик тихо, – ночь пришла, чтобы мы смогли сделать всё, что можем, для Солнца.

На слове «Солнца» кто-то из стоявших рядом с ним зажёг свечу побольше и она оказалась почему-то чёрного цвета. Вот почему я не видел её, понял я.

Тишина стала такой гулкой, что я подумал – сейчас они все потеряют сознание.

– Я очень извиняюсь, – мягко сказал мой придурочный братец, – простите.

И откашлялся.

Ночь сразу же стала обычной ночью, ничего страшного. А Мымрик и те, что стояли рядом – не зловещими, а суетливыми.

– Простите, почему Солнце? А не, – Исусик обернулся, будто хотел увидеть кого-то или что-то позади себя и сощурился, словно видел плохо, – почему не река, например?

– Потому что Солнце – это жизнь. А река – смерть, – ответил Мымрик и голос его чуть зазвенел железом.

Придурок кивнул – да-да, мол, понятно. Но ничего ему было непонятно.

– Почему же вы тогда собираетесь в его честь всегда ночью?

– Солнце умирает снова и снова ради тебя. И ради тебя, – Мымрик тыкнул куда-то в мою сторону, – каждый день, каждый год.

– Ради меня?

Интересно, он всерьёз или придуривается?

Те, что стояли около Мымрика заёрзали, будто бы им стало неудобно стоять так, как они стояли. А санаторские зашуршали, переговариваясь.

– Зачем же ему умирать? – выкрикнул Фома откуда-то сзади.

Мымрик круто развернулся, чтобы найти его взглядом, вцепиться в него глазами и не отпускать.

– Оно умирает, чтобы дать жизнь. Без смерти не бывает жизни. А без зимы – весны. Ясно? И ему нужны жертвы, Солнцу. Ему нужна наша любовь.

– Любви не нужны жертвы. И почему ты берёшься говорить от имени Солнца? – снова подал голос блаженный придурок.

– Кто?! – вдруг заорал Мымрик так, что все отступили на шаг назад, потому что что-то животное было в его крике, что-то нечеловеческое. – Кто, как не я, поднимает к Нему лицо и Он говорит со мной? Каждый раз Он говорит со мной. С кем еще, скажи, с кем ещё Он говорит без посредников?

Исусик молчал. Снова наступила звонкая, страшная тишина. Она звенела уже так, что болели уши.

– Да с кем угодно, – произнёс он спокойно и тишина вокруг исчезла, испарилась, и уши больше не болели. – С любым из тех, кто стоит тут. Выйди на улицу – и Солнце сразу заговорит с тобой.

– Заткнись!

– И не подумаю, – он посмотрел на нас всех, сгрудившихся у провалов рассыпавшихся окон. – Поднимите лицо, снимите майку, выйдите из тени – и Солнце заговорит с вами. Оно говорит с любым.

Мне отчего-то захотелось засмеяться.

Но Мымрику, кажется, было вовсе не до смеха.

– Да кто ты такой? Тебе бы первому со своей лысой головой и стоило бояться Солнца. Оно может покарать за ересь, не забудь. За неуважение, за ослушание. Особенно таких, как ты. Оглянуться не успеешь, как все твои швы сойдут полосами отмершей кожи. Кто ты такой вообще? Люди говорят, – он кивнул куда-то в сторону Андрея и Петьки, – ты въехал сюда на раздолбанном автобусе через восточные ворота. Въехал вместе со всеми, тихий и незаметный. Так что ж ты теперь открыл рот?

– Потому что все молчат, – спокойно ответил Исусик.

Он, кажется, нисколько не боялся ни Мымрика, ни ночи, ни кары Солнца.

Снаружи, в ночи, зафыркало, захрапело.

– Лошади, – сказал Фома почему-то придушенно.

Я не понял сначала, отчего. Вся ночь и вся чернота вокруг церкви пофыркивала, как будто бы лошади окружили её, взяли в кольцо. В разрушенном оконном проеме возник абрис – казалось, художник на чёрном листе набросал стремительным карандашом чуткие уши, тонкие ноздри и огромный, почти человечий глаз с длинными ресницами. Тонкомордый жеребенок. Он втянул ноздрями воздух, как будто хотел понять, что тут происходит и с любопытством оглядел всех – и Мымрик из-за этой жеребячей головы в проеме стал в своем балахоне совсем смешным и нелепым. А все отчего-то застыли, уставясь на лошадиный лоб, будто увидели привидение.

– Да, – кивнул Мымрик важно, но я так и не мог отделаться от чувства, что это фиглярство и невсерьёз, – всё правильно. Жертва к Солнцу приходит сама.

Он сделал шаг вперёд и его лицо оказалось так близко от Исусикова, что мне почудилось – он сейчас его поцелует.

– А на алтарь её положишь ты. Ну или вместе с братом – мне всё равно.

Жеребёнок исчез во тьме. Все уставились на нас.

– Как это – на алтарь? – недоумённо спросил Исусик.

Тот, что стоял справа от Мымрика, тоже подошел к ним и спокойно, терпеливо разъяснил:

– Каждый год Солнцу приносят жертву. Солнце любит лошадей. Маленьких лошадей. Каждый год кто-то отрезает жеребёнку голову и приносит её на Солнечный Костёр. В этот раз принесёшь ты – или твой брат. Или вместе.

– Нет, – спокойно сказал этот юродивый. И повторил, будто печать поставил, – нет.

– Тут не бывает «нет», – так же спокойно ответил ему Мымрик. И это спокойствие в его голосе было угрожающим.

Исусик пожал плечами.

– Всё равно – нет. Я не буду никому отрезать головы.

Они стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза – не отрываясь. Я впервые видел его таким. Я думал, этот хлюпик не способен никому возразить.

А ещё в церкви вдруг подул ветер.

И мне почудилось, что он отчего-то пахнет мятой.

Исусик развернулся, ещё раз мотнул головой, словно повторил про себя это свое «нет» и вышел туда, в темноту, к реке и невидимым лошадям.

Все стояли, застыв – и лица у всех были глупые.

Потом, вздохнув, шагнул Фома – туда же, где когда-то были церковные двери. За ним, пятясь, засеменил огромный Андрей-Овчарка, а Петька шёл так, будто боялся, что ему сейчас выстрелят в спину.

Я постоял. И тоже зачем-то вышел. И пошёл догонять их – и его. Зачем – не знаю. Не знаю, зачем я захотел быть вместе с ними.

Они долго шли молча.

Река тоже молчала, она слушала их торопливое дыхание и быстрые шаги, мысли кувырком и сердце, колотящееся где-то под языком. Река дула тихонько в глаза, стараясь осушить где-то там, под веками.

– Чего мы бежим, за нами же не гонятся, – сказал Андрей-Овчарка и все притормозили.

– Чёрт, – сказал Фома. – Чёрт.

Чёрт. Чёрт – отозвался эхом берег, так призрачно, что Персонаж сначала даже шарахнулся куда-то влево, но потом взял себя в руки. «Что за чушь», – одёрнул он себя.

Исусик пошёл медленнее. И все пошли медленнее. А он вдруг всех теперь ведёт, с удивлением подумал Персонаж. Надо же.

– И что, каждый раз – убиваете? – Исусик посмотрел на Андрея-Овчарку, на Петьку, на Фому и показалось, что на лице у него одни только глаза. А голос был пугающе-спокойным.

– Ну. Не мы. То есть, кто должен. Кому скажут, тот и…

Как убиваете, он спрашивал безжалостно-спокойно. Спокойно и поэтому безжалостно.

Не говорить об этом было милосерднее. Персонаж затаил дыхание – чтобы ничего не пропустить.

Надо отрезать голову, сказал Андрей, обязательно голову. В голове Солнце.

Кто сказал?

Мымрик сказал. Что в голове Солнце.

Как вы отрезаете, он почти прошептал, но Река замолкла, чтобы его было лучше слышно всем. И посмотрел на Фому.

Тот потупился: я сначала убил, а потом отрезал, а некоторые убивают, отсекая голову – сказал из-за спины Петька.

Как ты? Вот ты так убил?

Тот молчал.

А когда убивал, то в глаза ему смотрел?

– Может, перестанешь? – заговорил наконец Персонаж. – Не могу слушать эту муть.

– Муть, – согласился, повторив, Фома.

– Нет, я хочу знать, – спокойно сказал Исусик, – как они убивают. Как это у них получается.

– Понимаешь, – зашептал, сбиваясь и торопясь, Фома, – каждому придётся убить. Так надо.

– Кому надо?

– Ну. Солнцу.

– Солнцу или Мымрику? – прищурился Исусик. – Солнцу ничего не надо. И тем более – мёртвых конских голов. Оно просто есть – просто так.

– Я не знаю, – Фома озирался так, словно из-за спины мог вдруг выйти Мымрик, – просто надо. И все так делают. Все, кому он говорит.

– Я не буду, – сказал Исусик и даже не поджал губы. Все лицо его было до того неподвижно, что казалось, он не человек, а нарисованная картинка.

– Ты не сможешь, – тихо сказал Андрей-Овчарка. – Он пришлёт за тобой. И за братом. Если он вас назначил. Так всегда бывает.

Исусик кивнул, и было непонятно, что это – соглашается он или говорит внутри себя «это мы ещё посмотрим», вообще по нему непонятно было, что он там себе думает.

Персонаж обогнал их и зашёл спереди.

– А почему всё время разные? Если уж ему надо убивать, то пусть бы один все время.

Фома поёжился.

– Понимаешь, он говорит, что палач – это профессия. А Солнцу нужна душа. По зову души чтоб.

– А женщин Солнце не любит? – резко спросил из-за спины Исусик.

– Их не пускают, да, – согласился Андрей. – Они несут блуд и искушение.

Блуд и искушение, повторил Исусик и усмехнулся, надо же.

Лучше всего сделать вид, что ничего не было, с нажимом сказал Персонаж. Мы ничего не видели. Ничего не знаем. И нам ничего не нужно делать. Всё как раньше.

Они шли, обходя тёмные, спящие заводи и остатки кладбищенской ограды, вросшие в землю. Казалось, кладбище у старой церкви когда-то расползлось по всему берегу – и его забыли, оставив разрастаться и пускать корни, исчезать в зарослях орешника и растворяться в диких земляничных полянах. Вот тут осторожно, то и дело говорил Андрей-Овчарка остальным.

– Однажды мы сюда пришли за призраками, – хохотнул Петька. – И Сморчок – его в этом году не привезли – топал как медведь, аж земля дрожала. И вдруг – суета, хруст, а потом как заорал. Мы – врассыпную. А он нам в спины воет, смехота.

– И что? – спросил Исусик.

– Да ничего, – весело продолжил Петька. – Дотопался. Оказывается, гробы там, внизу, сгнивают подчистую, и вообще всё исчезает в пыль. Ну и дыра. Пустота. Сморчок топнул – и провалился. Прямо к мертвецам.

Петька заржал.

– Ты на кладбище б не гоготал, – раздалось из тьмы меж могилами и зазвенело тоненько.

Петька осёкся.

– Что, Алхимик, теперь тут посиживаете? – вежливо спросил темноту Андрей-Овчарка.

Посиживаю, посиживаю, раздумчиво ответила темнота. Мишку жду, а то вдруг домой не придёт. («Кто это – Мишка? А это Мымрик».) А вы проходите давайте. Погодь, кто это с вами? Посвети-ка!

И откуда он узнал про фонарик?

Исусик посветил: Алхимик сидел на могильном холмике, привалясь спиной к надгробью из песчаника, похожему на обсыпавшийся кулич, за плечом его виднелось «купецъ» и «59 летъ от роду». Он закрывался руками, тряс седой бородой и дёргал ногой, словно они были собакой, которую надо прогнать.

– Да не на меня свети, чудило! На себя!

Свет фонарика пробежался лёгкими пальцами по их лицам, растекся лужицей где-то у их ног, заметался по надгробьям, криво вросшим в землю.

– Вот это другое дело. Новенькие что ли?

– Новенькие, – сказал Андрей-Овчарка.

– Ты кто? – спросил старик у Исусика.

Тот молчал. Хотелось сказать «я», но это было бы как-то неприлично.

– Исусик, – ответил за него тщедушный Фома.

– Близнец. Ясно, – подытожил Алхимик.

– А это Персонаж, – представил Андрей.

Алхимик прищурился.

– Что персонаж и сам вижу. Чисто Демон Врубеля. Красавец. – Он вытащил из кармана кусок хлеба, откусил его и, жуя, добавил, – приходите ко мне как-нибудь, ты и ты.

Он тыкнул узловатым пальцем в Исусика и Персонажа.

– Только, – он задумался, перестал жевать и уставился в ночное небо, как будто бы там, по звездам, можно было прочитать всё на свете. – Только когда Миши не будет дома. Знаете, что? Вот на следующей недельке, прям в понедельник. С утра. Он на другой берег уедет, а вы – ко мне.

Исусик с Персонажем молчали, не зная, что сказать.

– Только обязательно вместе, по отдельности не пойдёт никак.

Они молчали и молчали и тогда Андрей ответил за них:

– Да-да, Алхимик, придут, конечно.

– Ну всё, – устало махнул тот корявой рукой, – идите, не отсвечивайте.

Ночь запахла карамелью и вспоротым боком арбуза.

– Светает, – тихо сказал Петька, когда они уже почти подошли к санаторию.

– Знаешь, – сказал Фома, – он ведь так это не оставит.

И было ясно, что это Исусику – про Мымрика.

– Он всегда возвращается за теми, кого назначил.

Исусик только мотнул головой неопределённо.

– Вилка думал день и ночь – он выходил на крышу и принюхивался к вечернему городу, чтобы понять, откуда пахнет мятой, – бормотал Исусик под нос, когда они пришли в свою комнату, пробравшись по тёмным коридорам, стараясь не шуметь и не зажигать света, – но воздух просто стал мятой и совершенно невозможно было понять, где этот запах начинался.

Вилка мог бы соврать, что изгоняет из города мяту. Он мог бы задурить всем голову странными ритуалами и таинственными заклинаниями – если бы хотел. Но он не хотел. Он просто сидел у себя в башне и думал о мяте – и чем дольше он о ней думал, тем больше ему нравилось, что в городе теперь пахнет мятой.

Трижды являлся в башню Бургомистр, чтобы справиться о том, как идут дела. «Никак», – отвечал честно Вилка. И Бургомистр уходил.

Скоро по городу поползли слухи. Одни говорили, что Вилка обессилел и зря ест казенные харчи. Другие шептались о том, что на самом деле нет никакого Вилки давным-давно – просто Бургомистр выдумал всю эту историю. «Отвлекают нас от настоящих проблем», – поясняли они многозначительно. А третьи и вовсе говорили, что мяту наслали на город враги, а Вилка с ними заодно.

Продался, предатель, – с возмущением гудели они вечерами в кабаках вокруг главной площади».

Господи, опять этот сумасшедший бормочет, громко произнёс Персонаж и запрыгнул на свою постель.

И Исусик тут же замолчал испуганно.

– Тихо, не кричите, а просто слушайте, – отчётливо раздалось из-под окна и они поняли, что забыли запереть его.

Персонаж раскрыл окно пошире.

– Давай сюда, – пригласил он и усмехнулся, – дорогу-то уже знаешь.

На подоконник взобрался угрюмый мальчишка из мымриковой свиты, имени которого они так и не знали. Он снова, как в прошлый раз, уселся на окне «я на минутку».

– В общем так. Мымрик просил напомнить про должок. Коня не забудьте. Ты и ты, – он кивнул сначала на Персонажа, а потом на Исусика, как будто вросшего в краешек постели. – Всё как решили. И ещё просил передать дословно: «Не забудьте про фонарик и про то, что один из вас считает нотами и говорит цифрами».

Потом снова будто упал за окно и исчез.

Это начинается всегда одинаково: сухой треск, словно разрывающий голову изнутри, шипящие волны где-то высоко, наверху, грохот и невыносимый гром падающего сверху на землю неба.

Гроза.

Я открываю глаза и вижу рваные ошмётки темноты, фланирующие на тропинки и на поле за церковью. Оно вспыхивает и гаснет – потом снова разрывается сухим треском. Оно не топит всё в дожде – дождя как будто бы вообще не было в природе. А где-то впереди тихо стоят кони. Они такие же чёрные, как и обрывки ночи, порубленные на куски молниями. Жеребёнок стоит ближе всех ко мне. И когда я подхожу к нему, я вдруг понимаю, что в руке у меня – нож. И теперь-то мне придётся его убить, чтобы получить чёртов череп для костра. Ладонь с ножом у меня потеет, сердце ошалевшим гигантским мотылём бьётся внутри, мечется вниз и вверх, с шелестом сметает меня всего внутри крыльями. А жеребёнок вдруг поворачивается и смотрит на меня и мне кажется, что я узнаю его глаза. И тогда я думаю – нет, я не могу его убить. Лучше уж брата.

Лучше пусть брат.

И на этом месте всегда просыпаюсь.

Я лежу в постели, а кажется, будто бы меня качает как после ночей в поезде дальнего следования. За окнами неподвижно стоят чёрные липы. На кровати напротив тихо – словно там никого нет. Но я знаю, что он здесь, спит, тихушник. Когда я просыпаюсь после этого сна с лошадьми, мокрый как мышь, мне кажется, это он виноват в том, что мне дали задание. И вообще – во всём виноват. Даже в том, что на лугу около разрушенной церкви пасётся табун.

Сегодня я досмотрел сон чуть дольше – и проснувшись, понял, что у жеребёнка глаза Магды.

Тогда я, даже не стараясь чтобы было тихо, повернул ручку на окне, перелез через подоконник и спрыгнул в мягкую траву под окном. И створку не стал закрывать – пусть проветрится, ему полезно.

Говорят, преступников тянет на место преступления. Я ещё не совершил ничего, а меня уже тянет к развалинам церкви, потому что там могут пастись лошади. Я телом ощущаю, что мне надо к лошадям – может быть даже, чтобы попросить заранее прощения. В старых детских книжках было странное слово «ночное». Почему-то я всегда представлял себе огромный ночник, горящий в какой-то невообразимой, вечной тьме. И было понятно, что это с лошадьми.

Ты думаешь избавиться от снов, говорю я сам себе. И сам себе отвечаю – точно. Хотя бы чтоб не возвращались так часто.

Полуразрушенная церковь выглядит в темноте похожей на объеденный сумрачный пасхальный кулич. А ночное небо кажется на горизонте светлым, будто туда капнули из пипетки молока, и оно растеклось по всему контуру дальних полей и лесов. Я знаю, что туда, за леса, ушёл предыдущий день и где-то там уже рождается утро. Поля шуршат и дышат июльской росой, и где-то под ногами кто-то копошится, пробегает, живёт. В полях лошадей нет. И не получится у меня посмотреть жеребёнку в глаза и проверить, такие ли они у него – и убедиться: нет, неправда, глаза у него не как у Магды.

Мне совсем не хочется назад, в душную комнату санатория. Хочется сесть над обрывом, там, у корпуса, но уже на реке – чтоб, если начнут искать, быстренько влезть в окно и сидеть так хоть до утра. Когда так сидишь, забываешь все ночные кошмары, забываешь Мымрика и Исусика. Излечиваешься.

Где-то на реке вспыхивают красные точки буйков, тихо плещется рыба. Совсем далеко чертит мягкие штрихи на стальной поверхности воды одинокая лодка. Вот было бы хорошо уплыть от всех совсем одному. А если вытянуть шею и напрячься, представив себя кошкой или совой, которые видят в темноте, то там, где река делает поворот, прямо у самого берега, тебе видны огни. Я вдруг понял, что это дебаркадер, на котором живут. Наверное, сейчас люди сидят и пьют чай, и смотрят телевизор – или вышли на улицу и смотрят на вечернюю реку, ощущая, как плавучий дом поднимается и опускается на невидимых спокойных волнах.

Мне захотелось оказаться там, чтобы не было Исусика и родителей.

Или были – но другие совсем.

– Грехи замаливаешь?

Она спросила таким голосом, что я её даже не узнал сначала. И даже не вздрогнул – голос очень подходил и реке, и ночному небу, и каплям молока, растекшимся по горизонту. Он совсем не был строгим, как днём. Ну и она была совсем на себя не похожа, когда сидела в огромном садовом кресле, закутав ноги в какое-то одеяло.

– Да какие у меня грехи, – мне показалось, что если всё обратить в шутку, будет хорошо.

– Значит, никаких, – она то ли спрашивала, а то ли отвечала. – Попробуй сказать это вслух, когда останешься один.

В темноте можно было только угадывать седину в её волосах и странные глаза – только представлять себе. Она была похожа на старую помещицу и сидела в этом кресле, закутавшись пледом, как будто бы бывшая усадьба, в которой жил санаторий – её. С самого начала.

– Ты вот всё хочешь с себя стряхнуть, – сказала она, – как будто бы у тебя всего много. Будто бы в избытке. А лучше спроси себя, чего тебе не хватает. Спроси!

Я посмотрел на реку, на дальние огни дебаркадера, на ночного рыбака.

– Одиночества. И чтоб никто не приставал и не нравоучал.

Жаль, что она не видела в темноте моего лица. Я постарался демонически улыбнуться. Хотя в демонических улыбках с ней лучше было, наверное, не соревноваться. Уже сказав это, я понял, что говорю неправду. И понял, что она тоже это поняла. Около неё было и хорошо, и жутко одновременно. Хотелось и уйти, и остаться. И подружиться захотелось.

– А вы здесь за главврача, так? – попробовал я.

– Я тут… приглядываю, – ответила Кармен непонятно.

– Значит…

– Нет, – отрезала она, – я только приглядываю. Я могу говорить каждому что-то – а решает уже он сам. Тебе вот что расскажу. Когда я была маленькая, у нас с мамой была игра, – она говорила так спокойно, будто была уверена в том, что я её слушаю. И никуда не уйду, пока она всё не расскажет. – Мы договорились, что каждый день будем рассказывать друг другу сказку. Одну и ту же. Сначала рассказывает одна, потом продолжает другая. И знаешь, это оказалось трудно – рассказывать с кем-то. Ведь на его кусок истории ты повлиять никак не можешь. У тебя есть свой, и можно только надеяться на то, что второй не заведёт тебя куда-нибудь. И ещё оказалось, что каждый шаг, который ты делаешь, может привести тебя туда, куда ты вообще не хотел.

– Причём тут я?

– Это вроде бы была безобидная история о мальчике, который живёт себе в маленьком городке где-то в непонятной стране. И ночами на улице, что отгораживали от него занавески в цветочек, слышался шум и цокот копыт. Про копыта придумала мама. А я вдруг решила, что мальчик обязательно должен во всем разобраться и выйти на улицу ночью. Ну, совершить что-то сильное. Я бы вышла, подумала я. Я бы не побоялась. Поэтому в моей части истории мальчик ночью оделся и выскользнул из дому. Каждому отведено своё время на историю – и дальше было мамино время. А в её истории по ночным улицам городка ехал сумрачный экипаж, запряжённый огромными черными конями.

Опять кони, подумал я. Но почему-то глупая история про какого-то там, который решил выйти ночью из дома чтобы всё разведать, так в меня вцепилась, что надо было обязательно дослушать до конца.

– Кони остановились прямо около него – хотя он и спрятался в подворотне, чтобы никто его не заметил. Дверца экипажа распахнулась и его пригласили сесть. Ход перешёл ко мне. И тут бы мне вернуться в дом. Или убежать. Что угодно, только не садиться в этот сумрачный экипаж. Но я решила – надо быть смелее, надо сделать невозможное. И конечно, мальчик туда сел. Туда, в темноту. Ход перешёл к маме. И чёрные кони умчали его прочь из города, туда где всё казалось не тем, что оно есть. Когда экипаж остановился, они вышли – своих спутников мальчик не видел, они остались за его спиной. Он пошел вперёд, к огромному чёрному дворцу и понял, что идёт по гигантской шахматной доске. На ней стояли люди – мама и папа мальчика, его младшая сестра, учительница из его школы. Они стояли к нему спиной. Он кинулся к ним и папа, до которого он дотронулся – вдруг упал и разбился. Словно он был сделан из большого куска чёрного льда. Мальчик кинулся к маме – но и она упала, бесшумно – расколовшись на огромные куски. Все, все кто стоял на шахматной доске были из блестящего черного льда. Мне стало страшно. Я не буду играть, сказала я, это глупая история. Ну тогда она останется с тобой, если не пройти весь путь до конца, сказала мама. А я просто заревела как маленькая и отказалась продолжать. Эта история мне до сих пор снится – то чаще, то реже. Огромные кони и люди, похожие на шахматные фигуры, которые стоят на огромной доске, люди, которые падают и раскалываются. То чаще, то реже. Давно не снились. И почему-то приснились сегодня снова. К чему бы это?

Я почувствовал, что она на меня внимательно смотрит. И поёжился – почему-то стало вдруг зябко, ветер, которым дохнула река в нашу сторону, был уже совсем предутренний и холодный.

– Не знаю, – пробормотал я.

Хотя с ней-то и не надо было бормотать – с ней надо порешительнее.

– Река, – сказала она, – река должна оставаться чистой. Зло приходит – и уходит. А Река остаётся. И она не прощает того, кто нарушит её законы. Не забудь! – и прибавила, – а не пора ли тебе в люльку? – и присовокупила, – мне кажется, это всё, чтобы не делать ошибок. Напоминание.

Я пожал плечами. Что тут скажешь.

– Да, конечно. Ты обязательно набьёшь свои шишки.

Спрашивала она или утверждала – было совсем непонятно.

– Представляешь, – сказала Магда и вытянула руку, словно собиралась проверить, хорошо ли подпилены ногти. – Представляешь, через много-много лет. Мы будем вот так же сидеть, только, – она отставила большой палец, потом снова прижала его к ладони, захватив кусочки кожи словно щипцами и от этого кожа чуть сморщилась, подернулась сеточкой, – только руки у меня будут покрыты морщинами. И у тебя. А река будет всё такая же. И берег. Наверное, он тоже будет такой же. А мы – руки в морщинах, как старые черепахи. Мы будем такими же под морщинистой кожей? Как думаешь? Такими же точно, как сейчас?

– Не знаю, – покачал он головой. – Мне кажется, ничто не остается всегда одинаковым.

– Ты боишься боли? – спросила она.

– Да нет, – ответил он. – К ней тоже привыкаешь, – и Магде показалось, шрамы на полулысой голове выступили чётче. – Ко всякой боли можно привыкнуть.

– Тогда давай я тебя помечу, – сказала она. И отчего-то испугалась.

– Пометишь?

– Ну, что мы вместе. Знаешь, чтобы не потеряться. Ведь так легко потеряться. А если есть отметина, то ты узнаешь меня, а я тебя. Везде – и всегда. Хочешь?

Он кивнул.

– Пошли, – сказала она, – пошли к реке.

И почему-то вправду показалось, что если обмениваться метками, то только на реке. Сначала Магда шла впереди, потому что тропинка оказалась узка для двоих, и он всё время видел тонкие волоски, от шеи полоской убегавшие за ворот футболки, похожие на пух на боку переспелого, тяжёлого в руке персика. А потом вдруг шагнула в сторону, и они пошли вместе – она подхватила его под руку и шла дальше рядом, отодвигая другой рукой огромные лесные колокольчики и крапиву до пояса. И тогда он чувствовал, как её волосы щекочут ему щёку и шею.

– От тебя пахнет мятой, – сказала она, когда они подошли к тому месту, где береговой песок словно вытекал из-под жёсткой травы, превращая перелесок в пляж.

– Тебе кажется, – улыбнулся он.

Смотри, сначала я, а потом ты – так же. Ладно? Магда села на огромный камень, гигантской черепахой притулившийся на берегу. Она скинула шлёпки и вошла в воду по щиколотку. Садись сюда, сказала она.

И ему показалось, что где-то далеко зазвонили колокола. Но они не звонили, потому что нечему было звонить в той стороне, где стояла полуразрушенная церковь.

Дай руку, сказала она. И он закатал рукав рубашки. Как в больнице, подумал он. Только вот колокола…

Она сидела рядом, тихо, взяв его руку в свою, будто бы она была и не его рукой вовсе, а чем-то от него отдельным. А потом осторожно дотронулась пальцем до ямки в его ладони и провела, словно рисуя одной ей видимый круг. Положила свою ладонь в его и провела, гладя, от кончиков пальцев туда, где на сгибе локтя бились голубые жилки.

Нет, совсем не как в больнице, подумал он.

Магда достала из кармана шорт маленький складной ножик – больше похожий на безделушку из маникюрного набора. Вытащила острие и быстро, очень быстро, так, что он даже не успел подумать, что она собирается делать, одним взмахом полоснула по руке, там, где обычно втыкают иглу для капельницы. Полоснула округло, будто вырезая на его теле причудливое солнце.

– Теперь ты. Точно так же. Давай, быстрее, пока не кровит сильно.

Она сунула ему в руки крошечный ножик, подставила руку и зажмурилась. Давай быстрее, повторила, давай же.

Внутри, где-то в середине, всё съёжилось, всё содрогнулось, когда он занёс ножик над её рукой, доверчиво вывернутой белым и беззащитным. Она только поморщилась и открыла глаза – а у него всё дрожали руки, потому что на запястье у неё проступал багрово-красный диск.

Тут Магда улыбнулась и он забыл про кровь и про ножик.

Давай руку, дурной, кровь же идёт, сказала она.

Соскользнула с камня куда-то в воду, утянула его вниз, схватила его руку. «Надо держать под водой».

Руки их были похожи на двух странных кровоточащих рыб, рыб-родственников, река клубилась вокруг тёмно-красным шлейфом. Болит, спросила Магда.

Он помотал головой. Только теперь дальние колокола умолкли. Когда они вытащили руки из воды – «моя совсем окоченела», пожаловалась она, налепляя на солнечный диск листок подорожника – его круг ещё сочился кровью. Тогда она наклонилась и припала к ранке губами. Так буднично, будто бы это было самым простым и самым обычным – а у него перехватило дыхание и хотелось подольше не дышать, чтоб ничто не отвлекало от тёплых губ на коже и чуть саднящей боли, которую он, наверное, запомнит навсегда.

Ну вот, сказала она и улыбнулась. Теперь заживёт. Теперь ты найдёшь меня где угодно – только посмотри на руку…

«Застукал».

Они даже и не слышали, как он подошёл. Персонаж. Просто подошёл – и стоял, смотрел. Насмешливо.

– Чего тебе надо, Персонаж? – раздражённо бросила Магда.

Но всё равно уже всё нарушилось, смялось, скомкалось – в тот самый момент, когда Персонаж появился. Секунду назад они были одним телом, одним, а теперь вмиг разъединились, и Исусик чуть отодвинулся, как будто бы не хотел, чтобы брат видел, что они – так близко.

– Совращаешь, значит, малолетних? – нагло ухмыльнулся Персонаж, – болезных, убогих, немощных? Или ты милосердия ради, чтоб зачлось, сердобольная ты наша?

И Исусик съёжился и отвернулся – и спрятал руку с огненной раной за спину.

– Сам ты убогий, – процедила Магда, развернулась, так резко, что чёрные волосы разлетелись вороньём, и зашагала прочь, не глядя на них обоих, будто обрезав сразу что-то меж собой и ними двоими.

Река замолчала и превратилась во время – оно бесшумно струилось, обтекая их лица, наполняя карманы и речным песком просыпаясь сквозь пальцы.

– Пошли, – сказал Персонаж грубо, – нас же звали.

Исусик поднял глаза – и было заметно, что он старается не смущаться, думает о том, что если не сдержаться, то красным зальёт всё лицо и полулысую голову.

– Ты идёшь со мной?

Персонаж поморщился.

– Давай, шевелись.

Они шли берегом – но не рядом, а порознь: Персонаж впереди, Исусик позади, как будто брат вёл его. Младший вёл старшего. Исусику хотелось пойти рядом, чтобы смотреть, как Персонаж идёт, как чуть наклоняет голову вперёд, будто преодолевая ветер, которого не было, смотреть на острые, как у диковинного зверя, уши, и длинные ресницы, но он не решался – и боялся, что тот поймёт, как он подглядывает.

Берёзы в лесу, который надо было обязательно пройти, прежде чем войти в город, были похожи на переросшие подосиновики с тонкими ножками.

– Почему ты пошёл … вместе? – спросил Исусик спину Персонажа.

Спина дёрнулась и поёжилась и показалось, что видно, как бегут вдоль позвоночника крупные мурашки. Она долго молчала, спина, до самой границы города, где стояли заброшенные бараки старинного, купеческого ещё, склада.

– Звали же вместе. Вот и пошёл, – сказал Персонаж, не оглядываясь и прибавил, – интересно просто, что он там показать решил.

Он помолчал, потом по спине прошла рябь, он дёрнул плечом и хихикнул совсем как-то по-ребячески.

– Любопытство кошку сгубило.

Тонкие бескровные губы Исусика растянулись в бледной улыбке. Он улыбался спине и казалось, спина улыбается ему.

Городская площадь была совсем пуста и молчали узкие улочки, убегающие от площади вверх и вниз, к утренней реке. И тут оба они заметили, что все-таки – утро. Что тени бревенчатых домов и резных наличников тонко вытянуты, будто на нитку нанизаны снежные церквушки вдали. Река блестела и казалось, что город Глубь не стоит, а плывёт на крепком плоту по зыбкой, сияющей воде.

Дверь дома Алхимика была приоткрыта.

– Погодите, я с вами, – из-за угла выпрыгнул Фома. Непонятно было, как он тут оказался – то ли шёл все время за ними, а они и не заметили, а то ли караулил здесь, за домом, давным-давно.

– Ты в крапиве что ли сидел? – лениво поинтересовался Персонаж.

– Ага, – радостно закивал Фома.

– Тебе нельзя с нами. Тебя не звали. Только нас.

– А я ж близнец, – хитро улыбнулся Фома – небось не прогонят.

В тёмной прихожей свалены были в кучу чьи-то ботинки, старые сумки и сломанные зонты.

Вот тут живёт Мымрик, подумал Персонаж, но представить его здесь, среди рваных зонтов, запаха пыли и слежавшихся, старых вещей, было совсем невозможно.

– Пришли, – Алхимик то ли спрашивал, а то ли отвечал откуда-то издалека, будто бы дом был намного больше, чем казалось. – Проходите.

Персонаж толкнул дверь из предбанника, и они вдруг очутились на солнце. Как будто тёмная, сумеречная прихожая должна была отделить мир снаружи от мира внутри.

Мир дома Алхимика был похож на стеклянную банку, в которую поймали свет: он дрожал полупрозрачной слюдой в окнах, лежал слепящим инеем на столе и покрывал солнечной паутиной стены. Как оно так получалось, было не объяснить, потому что окон в доме было не так-то и много – а только даже в чайных чашках на столе плескался ослепительный свет, и в вазочке с айвовым вареньем он переливался густо, тягуче. Самого Алхимика в этом слепящем свете и не было видно сразу, словно он растворился в нём без остатка. И поэтому первое, что стало видно – это четыре чайные чашки на накрытом к чаю столе. Четыре, а не три.

– Вы кого-то ещё ждали? – прижмурившись, чтобы не ослепнуть, поинтересовался Персонаж, усаживаясь.

– Все уже пришли, – ответил Алхимик. Он почти не разговаривал – он просто подливал чаю и пододвигал вазочки с сахаром и вареньем. Как будто они и впрямь пришли по делу, а чай это так, необходимый ритуал, дань вежливости. И когда они допили, он сразу же поднялся:

– Пошли?

Фома поёжился – странный он всё-таки, этот Алхимик. Хотя только у такого странного деда внуком мог быть Мымрик, наверное.

Дом не только сиял непонятно откуда взявшимся солнцем, он урчал рассохшимися ступенями, ведущими на чердак и пах антоновскими яблоками наверху, перед узкой чердачной дверцей.

– Всюду слишком много ненависти и слишком мало любви, – вдруг сказал Алхимик ни к селу, ни к городу. Было непонятно, кому он это говорит – и никто даже не стал переспрашивать.

Он шёл по чердаку и ногой отодвигал книги, сваленные в кучу дрова, пачки старых газет, чтобы расчистить дорогу себе и им. «Давненько гостей не водил», – приговаривал он то и дело.

Он отодвинул огромные бутыли, в которых плескалось солнце, и разгрёб горы затвердевшей уже от времени, сероватой, казавшейся в утреннем свете парчовой, серебряно-оловянной, стружки, и вытащил огромный переплёт цвета жидкой карамели.

– Вот, – сказал так, словно вытащил мешок с деньгами, – солнечная рукопись.

И раскрыл её. И солнце хлынуло на чердак так, что пришлось прижмуриться.

Хлынуло с густых, почти оранжевых, страниц, со лбов диковинных зверей с ласковыми глазами, с сердцевин чудных цветов, гроздьями свисающих с крепких гладких стволов, с лазоревых ручьёв и карминно-красных крыш, стекающих по страницам густой киноварью. Алхимик листал страницы и солнце лилось и лилось, затопляя весь чердак.

На золотисто-охряных страницах, испещренных вязью неведомого наречия, были только звери да растения: звери вышагивали, прыгали, лежали, положив голову на лапы. Звери, похожие на лошадей, на собак, и даже на драконов и на ящериц. Страницы были тесны им, они будто бы хотели прочь, на волю.

Какая, прошептал Исусик.

А откуда она у вас, спросил Фома.

Кто-то заплатил за перевоз, сказал Алхимик, поглаживая бархатный, будто живой, переплёт. Давно, когда в Глуби были ещё паромщики – мои прапрадеды. Они большие оригиналы были, мои прадеды – он усмехнулся. Могли и задаром перевезти, за каждую копейку никогда не торговались – считали, плохая примета – и брали книгами да подарками. Кому чего не жалко – то и брали.

Это хоть наши люди были, спросил Персонаж.

Алхимик посмотрел на него пристально: а все – наши. Но если ты про иностранцев – то не знаю. Мой дед говорил про византийцев. Легенда, поди, какие византийцы, все византийцы давно вымерли. Но красиво.

Солнечная рукопись, повторил Фома.

– А вы понимаете, что там написано? – спросил Исусик.

– Нет, – покачал головой Алхимик. – Только вот тут – он перелистнул рукописные листы, – похоже на церковнославянский. И я немного прочёл.

И что там? Казалось, Фома внутри дрожит от нетерпения как заяц.

Только вот что – Алхимик наморщил лоб: когда пришли за Ним, было темно, и света никто не зажёг, а только сгустилась тьма в хижине. И зашли в хижину солдаты кесаря, и схватить хотели, и началась драка и свалка. Свои смешались с чужими, святые с грешниками, и кто-то выскользнул через окно в ночь – без одежды и оружия. А когда всё-таки повязали, то не поняли сначала, Он ли это, или кто-то, похожий на Него как близнец.

Люди так и не меняются, тихо сказал Исусик. Всё то же самое.

Алхимик посмотрел на него внимательно.

– А они никогда не меняются. И кто-то уже когда-то всё записал про нас. Просто мы не умеем это прочесть. Даже если вы завтра соберётесь воровать яблоки в заброшенном саду – и про это где-то записано.

Яблоки – сначала услышал я.

И подумал – а у неё и вправду совсем яблочный голос. И плечи. Тоже яблочные, как яблоко на белом сколе с хрустом откусанной мякоти.

– Пойдём воровать яблоки, – сказала Машка.

Я не видел его лица, но внутри меня всё смеялось: совсем не могу себе представить, как этот послушненький хлюпик пойдёт что-то воровать.

Я представил себе его тощую шею и удивленно вытаращенные глаза – и захохотал беззвучно.

Тощая цапелья шея. Цапля-чахла-цапля-сохла-цапля-сдохла.

– Воровать? – проблеял он.

– Ой, ну что ты как маленький, – нетерпеливо разъяснил женский голос, – не воровать, конечно. Там, на холме, заброшенные сады, никто уже лет десять туда не ездит. А яблоки пропадают. – Она помолчала. – Зреют, падают и гниют. Так лучше мы съедим! Пошли, а?

Он долго молчал, и я представил, как он, возможно, берет её за руку, и к горлу подступила тошнота, а внутри всё сжалось каменным комком.

Как она только может…

И тут он ответил.

– Пошли.

Я чуть не подпрыгнул. Отпустить их вдвоём было никак нельзя.

– Ты за нами шпионишь? – недовольно посмотрела на меня Магда, когда я вышел.

Чёрт-те что, она ещё мне указывать будет.

Когда она строго глядит на меня, я сначала робею – как в детстве, когда строгая воспитательница произносила «а ну-ка застели постель!». Но это всего секунда, потом я вспоминаю, что я тут главный. Что если действительно захочу, ей от меня не уйти.

– Да услышал случайно… мимо проходил… что вы за яблоками, – небрежно роняю я – ни в коем случае нельзя дать ей почувствовать, что я могу её робеть. И в страшном сне пусть ей не привидится.

– Мы только хотели… – вставил тщедушный Исусик.

– Тебе-то какое дело? – перебила его Магда.

Девочка забывается. Девочку надо поставить на место.

Я улыбнулся. Наверное, получилось криво.

– Самое непосредственное, дорогуша. Мне велели глаз с него не спускать. Он же у нас болезный. И уж конечно, если он ввязывается в авантюру, вроде этих твоих… яблок.

Она смотрела мне в глаза не отрываясь – и мне снова стало неуютно, но я взял себя в руки.

– В общем, зайчики: или я иду с вами, или он никуда не идёт.

– Но я же хорошо себя чувствую! – он легко дотронулся до моей руки и меня снова передёрнуло.

Мне всегда кажется, что он липкий и холодный, как утопленник.

– А никого это не интересует, – отрезал я. – Мама сказала, сторожить, значит – сторожить. Всё.

Он умоляюще посмотрел на Магду. Как наказанный за лужу в коридоре щенок, злорадно подумал я.

Магда дёрнула плечом – пошли. И отвернулась.

Сдалась – подумал я – сдалась.

Всю дорогу до города она дотрагивалась до его руки – легко, будто крылом. Сейчас она возьмёт его за руку и меня вывернет, думал я. Но потом она чуть отстранялась и не брала его руку в свою. Может – стеснялась меня. Но всё равно они шли возмутительно близко, будто бы срослись боками – не оторвать. Они показывали мне – ты тут ни при чём, ты лишний, тебя не надо. А я упрямо забегал вперёд, пристраивался около него и тогда получалось, что мы всё-таки идём втроём.

– Но это же не вся история. Её можно рассказывать задом наперёд и справа налево, – сказал Исусик, – и тогда смысл будет немного другой. Всё зависит от того, с какого конца начать. К примеру: Однажды в семье правителей края, где горы по весне становились розовыми от цветущей вишни, родился сын. Волосы у него с самого детства торчали ежиными иголками и поэтому его прозвали Вилка. Царевич Вилка. Всё, что ни пожелаешь, было у него, прошлое и будущее были оправлены в золото и драгоценные каменья, но однажды появился запах мяты. Вилка почувствовал его однажды утром, ещё даже не проснувшись. Он спустил ноги с постели и понял, что теперь всё, совершенно всё будет по-другому.

Он сложил с себя царские одежды, оставил во дворце туфли из тончайшего и крепчайшего шёлка, которые триста дней вышивали придворные мастерицы, каждая держа во рту агатовую бусину, чтоб отогнать злых духов – он пошёл просто босиком, отворил северные ворота дворца, которым покровительствовала гора Семи мудрецов и закрыл за собой дверь в прошлую жизнь. Навсегда. Потому что за воротами дворца запах мяты был куда сильнее, чем внутри.

Тут-то я всё и пойму, подумал Вилка и зашагал туда, куда указывал мятный дух…

– Нет, – дёрнула Магда нетерпеливо плечом, – нет, рассказывай, как было раньше. Так трагичнее.

– Хорошо, – кивнул Иисусик, – как знаешь. «Он предатель, – сказал Главный судья, – и покончим с ним поскорее». «Город волнуется, – подтвердил Бургомистр, – вчера разгромили три магазина, требовали избавиться от предателя, загадившего наш город мятой». «А вы уверены, что мятой пахнуть не будет, если мы его казним?» – осторожно осведомился Главный врач. «Да может и будет, – нервно дёрнул щекой Бургомистр, – только всем уже будет всё равно».

Он всё-таки совсем рехнутый, решил я. Ну ладно он – но она-то зачем подыгрывает? Может, ей его просто жалко? Может, это она просто от жалости?

У дебаркадера на набережной они замедлили шаг.

– А то как на дело идём, – хохотнула Магда.

И я почувствовал, что дико устал поспевать за ними. Будто тонну кирпичей перетаскал.

– Так туда всё-таки нельзя? – уточнил этот задохлик.

И я снова разозлился – ну почему она не видит, какой он нелепый и трусоватый? Если бы только она позвала меня с собой – как его. Я бы уж не стал тушеваться и трусить.

Магда ему даже не ответила, просто сжала губы в бескровную нить, и я понадеялся, что она что-то да поняла вдруг.

Он отстал от нас чуть-чуть, но это мне даже нравилось. Я поравнялся с ней и пошёл так, чтобы видеть её в профиль – и как тонкий пушок бежит от уха вниз, по длинной шее.

Я шёл и понимал – лучше всего, если вместо жеребёнка будет он.

Я не сумею убить лошадь с глазами Магды.

Надо только понять, как его отдать Мымрику. А вдруг они потребуют, чтоб я убил и его? Сам, своими руками?

Тогда я что-нибудь придумаю.

А ей я все потом объясню. Понимаешь, скажу я, или я, или он. Он бы всё равно умер – он больной. А я – здоровый. Поэтому со мной лучше. Всем лучше, если останусь только я. Вместе – чтоб и я, и он – так у нас не получится. Папа всегда любит говорить: «Жизнь – это не концерт по заявкам». Жизнь – это не концерт по заявкам, – скажу ей я тогда. Вот так-то.

– Ты знаешь Мымрика? – спросил я, уставясь куда-то в мочку её уха.

– Знаю, – коротко и отрывисто бросила она и было ясно, что разговаривать со мной она не собирается.

Ну и пожалуйста. Посмотрим, что ты потом скажешь, когда его не будет.

Улица вильнула и растеклась пыльным морем перед покосившейся калиткой, выросла сторожевыми заслонами крапивы. Сейчас он снова примется блеять, подумал я, отодвигая плечом крапивные стебли с меня ростом. Я хотел расчистить ей дорогу, чтоб ей не пришлось самой, но она хмыкнула – и прощай моя галантность – просто пошла сквозь колючие стебли так, будто бы они не кололись ни капли.

Исусик заметался, решая, за кем ему идти – и потом пошёл за мной, дыша отрывисто мне в затылок.

Знает, что к чему, удовлетворённо подумал я.

Вообще я, конечно, понимал – не будь меня, они бы, наверное, смеялись, дурачились, или что там ещё делают вместе все эти глупые влюблённые. А может быть и больше того – тут их никто не видит. Но когда я был тут – как огромная сторожевая собака – они не решались даже нормально посмотреть друг на друга. И меня переполняла от этого какая-то извращённая радость. А с другой стороны, где-то в животе ныло от болезненного любопытства – как бы они, если бы не было меня. Что он бы сделал, что она бы сделала. Представлять это было и тошнотворно, и сладко. А так всё это и вправду похоже было на какое-то дело – на поручение, данное непонятно кем.

Магда остановилась под корявым деревом. И я отвернулся. Сейчас мы будем делать вид, что собираем яблоки. Они будут делать вид, что всё это ничего, что их караулят и им будто бы весело всё равно. А я буду делать вид, что мне дела нет до того, что они хотят побыть вдвоём и оба, наверное, меня ненавидят – как вот я ненавижу его.

Яблоки, будто присыпанные инеем, яблоки с прозрачно-зелёными сочными боками – белый налив.

Во рту собралась слюна.

Ужасно вдруг захотелось яблока.

Яблони были похожи на старческие пальцы с узлами-суставами, с дуплами, закрученными тёмнокоричневой спиралью, будто глаза неведомых животных. Интересно, бывают ли люди-деревья, вдруг некстати подумал я. С такими вот, неведомыми, корявыми по кромке века, глазами.

За спиной у меня зашуршало, затрепетало, засмеялось полубеззвучно – очень странно, будто бы там возникли вдруг странные насекомые, много насекомых, будто это они шуршали и трещали крыльями.

Я резко обернулся.

Сначала просто марево, полуденное марево, да деревья.

А потом мне на миг вдруг померещилось, что оба они летают вокруг яблони как бабочки – он и Магда. Летают и летают, иногда касаясь друг друга боками, летают, не останавливаясь, а Магда смеётся грудным тихим смехом, совсем не человеческим, а животным каким-то.

Это было как-то дико и не по правде.

Я сморгнул.

Нет, показалось.

Они просто сидели на ветках.

Исусик запихивал за пазуху белый налив, а Магда что-то говорила ему – так запросто, как будто бы они сидели где-то внизу, на обычной лавочке.

Я подбежал к дереву. Мне захотелось схватить ствол и трясти, трясти, чтобы они свалились на землю, как перезревшие яблоки. Но я просто задрал голову и глупо спросил – какого черта вы туда залезли? Они идиотски захихикали, как дети, которых застигла воспитательница. Издеваются, подумал я – это они специально, чтобы отомстить мне.

– Ты нас не достанешь! – крикнула Магда и кинула мне в плечо яблоком. И засмеялась, как дебилка.

Вот идиотка, подумал я, – будет синяк, точно. Мне захотелось стащить её с дерева и влепить такую пощёчину, чтоб на всю жизнь запомнила.

Я пнул корявый ствол со всей силы. Ещё и ещё. И ещё. Так, что задрожала земля. А они ухватились за ветки, на которых сидели – будто вот-вот свалятся. Яблоки из-под рубахи Исусика попадали на землю, и он дёрнулся судорожно. Сейчас упадёт, точно упадёт, подумал я. И Магда – вот-вот соскользнёт.

Когда смотришь на то, как кто-то падает со стороны, всё случается очень быстро. А когда ты будто падаешь вместе с ними, время с неслышным скрежетом останавливается, пробуксовывая огромными невидимыми шестерёнками. Поэтому они падали и падали.

И я понял, что надо кого-нибудь подхватить, поймать, не дать расшибиться. И почему-то кинулся к нему – я сам не знаю, почему именно к нему. Ведь если бы он упал и разбился – то ничего уже больше не надо было бы придумывать. Но он успел только коротко крикнуть «её!», и я метнулся туда, где бесконечно долго падала с дерева Магда.

Она оказалась тяжелее, чем я себе представлял. Я думал, что она – дюймовочка. Поэтому я чуть не уронил её, согнувшись, споткнувшсь. И, устояв на ногах, уткнулся носом куда-то ей в шею и в черные кудри, пахнущие лесными травами и чуть-чуть – страхом. Я стоял с нею на руках и вдыхал тёплое, терпкое, немного душное и почему-то очень узнаваемое, будто бы я всю жизнь прижимался носом к изгибу её шеи.

Она отдышалась и отстранилась. Сказала сухо «я могу сама» и встала, потирая ушибленную руку, откидывая с лица кудрявые волосы. Никакой благодарности. И тут я вспомнил про него. У меня похолодела спина – потому что я понял, что всё-таки увижу его мёртвого первым.

Но я всё равно обернулся – мёртвого, так мёртвого.

А он сидел, скрестив ноги по-турецки, под яблоней, живой и даже не помятый, он улыбался и собирал валявшиеся вокруг яблоки.

Если бы я мог, я бы спросил у него, как он спустился. После той грозы я бы поверил даже в то, что он умеет летать. Но я не спросил ничего – побоялся выглядеть глупо перед Магдой. Я успею ещё, подумал я. Когда дойдём до нашей комнаты. Сегодня я впервые радовался тому, что окажусь с ним в комнате и можно будет расспрашивать обо всём.

– Лови, – сказал он и улыбнулся ещё шире, так, что даже стала видна полупрозрачная десна под верхней губой, и кинул Магде яблоко.

Она поймала его и подошла, и села тоже на траву, так же скрестив ноги, как он. Она хрустнула яблоком и у меня во рту стало кисло и сочно. Магда похлопала по траве около себя – «садись давай». И я тоже сел, поджав по-турецки ноги. Мы сидели как три божка, в кругу, и Исусик передавал каждому яблоки. Мы откусывали и глотали, и смотрели друг на друга.

– Ну вот всё и хорошо, – подытожил он.

И казалось, наступила вечность – прямо здесь.

Но Магда вдруг вскочила, шикнула – «тихо!» – прислушалась и прошептала:

– Надо мотать, кто-то идёт. Пойдём по склону.

Мы вскочили тоже.

– Чёрт-чёрт, – тихо приговаривала Магда, скользя по склону, цепляясь брючинами за яблоневые сучки.

Под ногами пролетали битые кирпичи, обгорелые доски и перепревшие картонные коробки – и ещё чёрт-те что. Если вытянуть голову и умудриться посмотреть поверх зарослей крапивы и старых кустов красной смородины, можно было бы увидеть даже причал и холм напротив, с церковью наверху.

Позади в саду кто-то шумно ходил и ломал ветки.

Когда мы выбрались на дорогу, все брюки у нас были в репейниках и Магда долго обирала их с себя, чтобы никто ничего не подумал.

Мы шли молча, будто бы стеснялись что-нибудь сказать друг другу.

Мне очень хотелось сказать ей, что она оторва, но я сдерживался.

У причала, откуда-то из-за поворота вдруг вынырнул Мымрик. Он остановился, сумрачно оглядел всех троих, задержался взглядом на Магде, ещё больше посмурнел, а потом посмотрел мне в глаза и очень отчетливо, отделяя каждое слово от другого, произнес:

– За вами должок. Не забудьте.

Чёрточки, чёрточки, штрихи, похожие на тонкие линии-нити, как вздохи, как шёпот в летнем саду. Счастье на кончиках пальцев – что стряхнёшь и не заметишь. И не поймёшь – то ли оно каплями меда сочится изнутри, то ли ты подхватил его случайно, коснувшись счастливого.

– Ты про Вилку давай, – требовательно сказала Магда.

– Наутро огромная толпа собралась на центральной городской площади – каждый нарядился в самое лучшее, ведь сегодня город избавится от страшной напасти. Детям позволили в этот праздничный день есть сладкого до отвала, а женщины украсили волосы цветами. Бледного Вилку вывели на площадь, и Бургомистр зачитал постановление суда: казнить – преступление против города – ни тени раскаяния – мятная диверсия – втёрся в доверие. Но последних слов Вилка и вовсе не расслышал – потому что где-то далеко собиралась гроза и как всегда перед грозой, он просто заснул как убитый. Он не проснулся и когда его казнили и так и не узнал, что торжественный момент нарушили чудовищные раскаты грома, что жители городка в панике убегали с главной площади под проливным дождём, не досмотрев, а молнией раскололо надвое башню, в которой он спал на благо города столько лет…

Исусик замолчал и стало слышно, как барабанит за окнами по стеклу – пошёл дождь.

– И? И что? – Магда смотрела на него как на умалишённого.

– И… и ничего, – спокойно объяснил он. – Ничего. Все в городе вскоре притерпелись к запаху мяты и даже перестали его замечать. Человек ведь ко всему привыкает. А некоторые даже говорили: «Как хорошо, что казнили этого преступника, этого Вилку. Как только казнили, тут и мятой пахнуть перестало». А корабль и до сих пор стоит там, в гавани. Он качается на волнах и терпко пахнет мятой. Он не ржавеет и не стареет, потому что такие корабли из вечных. Он тихо стоит и ждёт того дня, когда родится кто-то, непохожий на других. Кто услышит однажды, как пахнет мятой и удивится. Этот человек обязательно вдохнет запах мяты полной грудью и скажет: ах, как приятно она благоухает. А потом пойдёт на запах и не успокоится до тех пор, пока нос не выведет его к мятному кораблю на пристани. Он удивится, что источник чудного аромата всегда был так рядом, под рукой – а никто и не догадывался. Помедлит и взойдёт на борт. А когда он окажется на корабле, то станет ясно – тот ждал всё это время именно его. И почувствует человек, что наконец-то он дома. Отчалит и поплывёт на закат – чтобы проплыть через ночь и оказаться на другом берегу утра.

– Глупая сказка, – рассердилась Магда.

– Глупая, – согласился Исусик.

– И ты дурак, что такое придумал.

Он улыбнулся.

– Я не придумывал. Оно само. Оно всегда – само.

И в санаторской комнате стало отчего-то уютно – впервые за лето. И впервые они сидели и пили чай втроем.

Столовая – это узел. «Столовка» – пренебрежительно роняет Магда. Ей хорошо воротить нос – она каждое лето здесь, год за годом. А для них этот санаторий – начало и конец, Край света и всё, что на этом свете когда-либо было и есть.

Так вот, столовая – это узел. В желудке сходится всё, и узлом завязывается утро и вечер, и все, кто есть в санатории. Можно часами бродить по берегу или по рассохшимся баракам корпусов и не встретить ни души, как будто бы никого тут и нет. Но если в обеденное время прийти в столовую, они все вдруг возникают, как из-под земли.

– Котлеты с картофельным пюре, – говорит круглоголовый Фома и втягивает воздух носом. Под мышкой у него толстенная тетрадь с привязанным за бечёвку карандашом. – Так она никогда не потеряется, – горделиво говорит он. Он ужасно горд и карандашом, и тетрадкой.

– Что ты пишешь? – спрашивает Магда в который раз, – ну скажи!

Фома ещё больше гордится и таинственно сощуривает глаза.

– Да так, разное.

– Ты хоть намекни.

– Ну… про людей. Про разных. И про человека.

– Так про людей или про человека? Что за человек?

– Да так, – уклончиво говорит Фома, – очень особенный человек.

– А люди?

– А люди – ничего примечательного. Просто люди себе.

– Фома-летописец, – издевательски говорит Персонаж и щёлкает его по лбу.

– У кого черепушка так гудит, лучше б и не писал ничего, – добродушно замечает Андрей-Овчарка и садится верхом на столовский стул.

Кажется, ему всё время хочется быть каким-то особенным. Если уж сидеть – так задом наперёд. Если уж есть – то сначала компот и блинчики с яблоками, а потом уже только котлеты и под занавес – суп.

– И чего это ты вечно выпендриваешься, – говорит Магда, аккуратно подбирая с тарелки остатки соуса корочкой хлеба.

Вся столовая будто поделена на квадраты. Это словно земли-государства, неведомые и чужие. И дипломатических-то отношений у них даже нет, потому что не передают со стола на стол тарелки с нарезанным чёрным хлебом и не просят солонку «на время» или «лишней салфеточки».

У всех всё есть.

В углу перед дверью – медперсонал. Сидят спиной ко всему залу – видно, чтобы не смотреть на санаторских хотя бы во время еды. Даже Кармен усаживается спиной и видны только её плечи и двуцветный узел волос на затылке. Но это даже и к лучшему – мало кто любит, когда на него глазеет Кармен. Да ещё и во время еды.

И все они тоже за отдельным столом, на своей земле: Персонаж, Исусик, Магда, Андрей-Овчарка, Петька да Фома.

Кто бы мог подумать.

И совсем уж непонятно было, что их держало вместе. В последнее время они будто бы приклеились друг к другу – не оторвёшь. И будто бы пережидали что-то – или чего-то дожидались.

– Собираемся сегодня вечером? – спросила Магда.

– Ну, как обычно, – кивнул Исусик, – после отбоя.

Кармен где-то там, у двери, заледенела спиной, помедлила и обернулась. Молниеносно, как ужалила, прижгла взглядом глаза Исусика и снова отвернулась через секунду.

Это было странное лето.

Это лето очень странное, сказала Магда, допивая компот, никаких приключений, никаких походов, одни только разговоры.

– Ну и я ещё книгу пишу, – хвастливо добавил Фома.

Но Магда только отмахнулась, будто сгоняла с руки обнаглевшего комара.

– Приходи к острову, как все разойдутся, – шепнул Исусик Персонажу, когда они выходили из столовой.

А Персонаж удивлённо посмотрел на брата – неужели в комнате поговорить нельзя? Нельзя, ответил тот на незаданный вопрос – на острове точно никто ничего не услышит.

Где-то вверху уже несколько дней как закрыли плотину, и Река обмелела и зацвела. Горизонт побелел и опрокинулся в тёплую воду. Остров лежал нагой и тучный, словно в одночасье налил брюхо всей этой водой, что ушла. Когда река мелеет, к острову можно пройти: по дну, по шейку в цветущей воде. Жутко и заманчиво одновременно. Ты скользишь над водой, ты весь превратился в голову, ты стараешься забыть, что на самом деле весь ты – под водой. Река пахнет в такие дни водорослями и чем-то прошедшим, закончившимся: терпко и чуть-чуть тошнотворно. Если в желудке поднимается муть – значит, скоро откроют плотину наверху и до острова можно будет добраться лишь вплавь или на лодке. А Река помолодеет и снова заговорит тысячью неведомых голосов.

– Чёрт, весь зелёный! – бросил Персонаж, выходя из воды, – какого лешего тебе приспичило сюда? Смотри, все плавки в водорослях, потом не отмоешь, – он принялся стряхивать с ног зелёно-коричневую ящеричную плёнку тины.

– Да ладно, – Исусик даже не повернулся.

Он сидел на песке и смотрел куда-то туда, где берега сходятся, превращаясь в пунктирные точки.

– Мы всё-таки странные, – усмехнулся Персонаж, усаживаясь с ним рядом, – ты странный. Я тебя никогда не понимаю.

– А я себя и сам иногда не понимаю, – отозвался Исусик. – Сам в себе путаюсь. А других понимаешь? – он посмотрел Персонажу прямо в глаза и тот не отвёл взгляда, не поморщился и не дёрнул плечом.

Он просто подумал секунду и потом сказал:

– Да нет, если честно-то. Но с другими мне это всё равно.

– И с Магдой?

Персонаж на миг покраснел, набычился и показалось, что он сейчас полезет драться. Но злость отхлынула, не оставив следа, и он только вздернул уголок губы:

– И с Магдой.

Он помолчал и прибавил:

– Братец.

Где-то на берегу в кустах дрались птицы и было слышно, как далеко, в городе, лаяли собаки. Воздух вдруг сделался прозрачным и всё приблизилось, накрыло звуками.

– И Фома ещё, с его книгой, – Исусик обеспокоенно глядел вдаль, будто где-то там были все ответы на все вопросы. – Мне понравилось про людей-драконов. Но обо мне… какие-то сказки… Он говорит, я кладу руки на лоб и голова больше не болит…

– А что, нет? – недоверчиво глянул на него Персонаж.

Исусик отвернулся.

– Они ведь не отстанут, – тихо сказал Исусик, – ты знаешь сам.

Персонаж знал, что и вправду – не отстанут. Они жили все эти дни как на линии фронта: лазутчики, разведрейды вражеских войск, передислокация, превентивные удары. Те, другие, будто бы наваливались сверху, придавливая своей тяжестью, и не давали дышать.

Они все – Исусик, Персонаж, Магда, Фома, Андрей и Петька – может быть поэтому и держались вместе. Поэтому и превратился мир в небольшой отдельный стол за обедом или сузился до стен комнаты Исусика и Персонажа, где все они теперь сидели часами. Иногда каждому из них казалось, но он бы не признался другому в этом и под страхом смертной казни, что они все вместе пережидают лето, ждут, что лето закончится и не придётся больше сталкиваться с Мымриком. Вместе было не так боязно и не так безысходно.

– В общем, так, – Исусик повернулся и Персонаж увидел, что глаза у него стали совсем прозрачными. – Мы не можем убить лошадь.

– Не можем, – охотно согласился Персонаж.

– Значит, им нужно отдать что-нибудь другое… кого-нибудь другого… Давай отдадим им меня.

Персонаж отпрянул. Издевается он что ли, читалось на его лице.

– Ты спятил?

Исусик смотрел на него, не отрываясь, будто бы и не верил тому, что видел.

– Да ты сошёл с ума!

– Подожди, – он дотронулся до его руки, и Персонаж снова не отпрянул и не поморщился, как обычно. – Ты пойдёшь к Мымрику и скажешь, что отдаёшь им меня вместо лошади. И всё. Они оставят всех в покое.

– Но ты же… тебя же…

– Ну да, – в его глазах было так спокойно, будто бы он и вправду сошёл с ума. – Послушай. Тебе же нетрудно, я знаю.

Персонаж хотел было что-то возразить, но язык прилип к нёбу, он судорожно сглотнул, тряхнув головой.

– Отлично, – сказал Исусик и посветлел. А потом прибавил вдруг – ни с того, ни с сего. – Самое сложное – это оказаться на другом берегу утра.

– Что?

– Перейти через ночь сложнее всего. Ночью твоя тень сливается с тобой. Мало кто может…

Только теперь стало понятно, что кругом тишина – не дерутся в береговом перелеске птицы, не лают где-то вдали городские собаки.

Даже Река замолкла – вдруг в одночасье умерев.

С каких это пор он отдает распоряжения, а я выполняю? Я не знаю, как это получилось. Я чувствую себя так, как будто бы меня обманули. Он снова меня обошёл. И я даже не знаю, злиться мне, или радоваться.

Тихо дышит во сне деревянный корпус.

Исусик делает вид, что спит. Но я знаю, что он не спит. Он ждёт, что я пойду к Мымрику. Он отвернулся к стене и накрылся одеялом и мне кажется, что он уже заранее не дышит. Лежит и беззвучно приказывает – иди, иди же.

И тут же забываю про него – будто бы его нет.

Пока глаза не привыкли к темноте, иду, вытянув руку, чувствую под ладонями шершавую деревянную стену. Сегодня даже занозы не посадишь – я это чувствую – потому что всё сделано для того, чтобы я дошёл до Мымрика и сделал то, что он мне сказал.

Где-то в дальнем лесу ухает сова и тёмно-синие, пастельные деревья тихо обступают, превращаются в немую стену вокруг санатория и всего мира.

Сначала я хотел отказаться. Я подумал – это я сам должен был решать. Если так решил он – это всё не то, это получается, он использует меня. А я должен был придумать это сам. Я и придумал бы – это точно, но решился бы все-таки пойти? Неужели мне даже для этого нужен кто-то?

Я выхожу туда, где дорога от санатория делает на берегу петлю и берёт круто вверх – деревянные корпуса санатория тут силы уже не имеют, тут только река и ночь. В траве вдоль тропинки призрачными огнями горят светляки – и я понимаю, что не знаю, куда надо идти к Мымрику. Но ноги сами несут к заброшенной церкви – если он и не спит сейчас где-то, то только там.

Окна освещены так ярко, что кажется – туда принесли электрические лампы или зажгли мириады факелов. Она кажется сторожкой, маяком в ночи над рекой. Но это просто свечи – очень много свечей.

Теперь посередине церкви стоит старое вертящееся офисное кресло. Оно когда-то было из кожезаменителя, но теперь подлокотники махрятся кусками вырванного поролона, а спинка вспучилась серой коростой.

Мымрик сидел в кресле, откинувшись, развалясь вольготно. Он закинул ногу на ногу, обхватил лодыжку тонкими пальцами и медленно поворачивался. Туда-сюда, туда-сюда. И хотя кресло совсем древнее, не слышно было ни скрипа, ни скрежета, будто его хорошо смазали маслом.

Он вытянул руку, отставив её в сторону – словно из пространства должно было материализоваться вдруг что-то. От стены отделился каменный огромный Лось и подошёл к креслу сзади. Он поставил на раскрытую ладонь Мымрика небольшую чашку на блюдце.

Кофе, подумал я.

Всё это выглядело странно и нелепо.

Мымрик не спеша поднёс чашку к губам, отпил глоток, прикрыл глаза и произнес:

– Я так и думал. Наконец-то.

Мне не то чтобы стало неуютно – но он всё-таки больше не выглядел смешным. И ещё я подумал – а каким бы он мне показался, если бы я сам решился прийти сюда? Без распоряжений и поручений.

– В общем, так…

Он лениво потянулся:

– Скажи, а кто решил?

– Что решил?

– Ага, – он ещё раз удовлетворенно кивнул, – значит, тот.

Я занервничал.

– Так говорить или по глазам прочтёшь? – издевательски спросил я.

– Я-то прочту, – он улыбнулся и снова отпил из чашки. – Но так не положено. Положено всё сказать самому. От первого до последнего слова.

Он смотрел на меня и казалось, глаза его лениво полуприкрыты, но я-то видел, что он вцепился в меня взглядом. Он ждал. И мне показалось, что это уже какой-то ритуал. И что я, наверное, не первый. И Исусик – не первый. А Мымрик – Мымрик помнит их всех. Но в следующую минуту я тряхнул головой, и наваждение пропало – осталась только старая руинистая церковь с вертящимся креслом на полу и Мымрик с чашкой кофе в руках, странный человек, пьющий кофе заполночь.

Но тут я замолчал, потому что время стало густым и бесконечным. Мне показалось, я слышу, как оно плещется тягучим океаном за полуразрушенными стенами. Я понял, что каждое слово, которое я сейчас скажу, будет тоже вечным. Его можно будет изменить, исказить, потому что самое лучшее слово – непроизнесённое. И оно станет окончательным – всё, что произойдёт потом, уже не изменишь. Или изменишь? Или Исусик решил, что сможет сделать что-нибудь, чтобы всё повернулось по-другому? Ведь и Фома заметил – про чудеса.

Время медленно обтекало нас и руки стали тяжёлыми и чужими – и чувствовалось, что где-то вдали время собиралось в тугой клубок, чтобы смести нас всех с лица земли, если я и дальше буду молчать. Поэтому я не стал.

– Мы не будем убивать лошадь, – сказал я и время разредилось, сделалось почти невесомым, и всё вокруг будто бы задвигалось, зашуршало, затрепетало. – Мы отдаём Исусика.

– Мы? – Мымрик приподнял верхнюю губу и стали видны белые резцы, как у молодого волка.

– Я. Я пришёл. И я отдаю.

Мымрик кивнул – продолжай.

– И как же нам его взять?

– Я укажу. Приходите завтра вечером к хромому бугру. Туда, – я кивнул куда-то в чёрный ночной проем.

– Напротив острова?

– Точно.

Я помолчал.

– Я дам знак.

Мымрик удивлённо оглянулся – словно я выбивался из привычного сценария.

– Ну-ка, ну-ка…

– Я возьму его за руки. И обниму. И буду держать, пока вы не возьмёте его.

– А если сопротивляться будет?

– Не будет.

Не будет он сопротивляться – подумал я ещё совсем тихо про себя. И тут меня замутило. От отвращения к Мымрику, к нему, к себе – и ко всей этой глупости, в которую я втянулся.

– Я пойду, – сказал я.

– Подожди, – протянул руку Мымрик. – Дайте ему. Дайте ему денег. И кассу можешь оставить себе – ведь твоя жертва самая большая.

Он издевательски улыбнулся: он всё-всё знает, понял я.

Не надо мне денег – мне показалось, что лицо у меня перекосилось, до того свело челюсти.

Надо, сказал Мымрик. Так положено.

Лось снова перестал быть плоским, сливающимся со стеной, снова отделился от колеблющейся тени и подошёл ко мне, втиснув во вспотевшую ладонь мешочек.

Тут десять, сказал он одними губами.

А не тридцать ли, пошутил я, тоже беззвучно.

Тридцать – это избито, ответил за него Мымрик. Тридцать – это не про то. Ты же не из-за денег.

Его лицо расплылось, и расплылся свечной свет.

Я наощупь нашёл дорогу из церкви на улицу, разжал сведённые судорогой челюсти и меня вывернуло. В ночную темноту.

Исусик бормотал, бормотал чуть слышно:

– По утрам надо выбираться из снов, выпутываться из рулонов расписанного причудливо шёлка, паутины воспоминаний, сотканных в неузнаваемый узор из далёких стран, кораблей, пахнущих шафраном и куркумой, портов, пропитанных запахом кофе, мочи и мускуса, солнечных отблесков на дугах старинных астролябий и пористых очертаний материков на картах цвета слоновой кости, где нанесены и пальмы, и названия причудливыми завитушками, и огромные шишковатые головы китов, больше похожих на доисторических чудищ с капризной верхней губой. Надо было связывать парашюты Волос Вероники и спускаться с карты звёздного неба по дороге, которая вязью струится из амфоры Водолея. Спускаться, пробуя ноги, которые за ночь разучились ходить – за ненадобностью. Тёмно-синий рытый бархат, травяной нефрит, золотые фениксы с глазами-точками, расширяющимися вглубь, в вечность, фениксы, хранящие от распада и разложения, забвения и людской злобы. Халцедон на рассвете, как только горизонт займётся молочнобелым, размалывали тяжёлыми каменными жерновами в невесомую пыль, всего горстка драгоценной пыли на рассвет, не больше, подмешивали в тугой, золотисто-хмельной мёд, чтобы пить за долголетие и прочную память, многодетных потомков и родовое дерево, не засыхающее на тысячелетия вперёд. Из раковин гигантской тридакны, грузной и неповоротливой, вытачивали гладкие белоснежные шарики. Чтобы класть их на живот и ждать, пока прибудет сила преодолеть все препятствия, потому что раковина тридакны – крепкий морской зуб, годный для того чтоб сделать из него острые ножи и крепкие монеты, не стирающиеся от времени.

Исусик бормотал:

– И дошёл Вилка до дерева со стволом, завязанным в узел, и понял, что это мятное дерево, то самое, что привело его сюда. И сел под деревом, скрестив ноги, и смотрел вдаль, опрокинувшись в себя, и пришли к нему змеи и львы, медведи и дикие собаки, чтобы увидеть под мятным деревом то, что увидел он. А люди не пришли, нет. Людям было неинтересно это – и босоногий путь, и дерево, завязанное в узел, и мятный запах, проникающий до нутра, потому что всё это было так просто и так обычно. А люди не любят всё простое и обычное. И к тебе они тоже не придут, нет, даже если и скажут, что придут.

Он сидел на широком подоконнике, скрестив ноги, и бормотал в темноту, будто бы слова эти его должны были пропитать и ночной воздух, и липовый дух, и всё, всё, до противоположного берега реки.

Но воздух не пропитался ни запахом мяты, ни старыми историями – он вибрировал от того, что кто-то идёт сюда по ночному лесу. Или даже – бежит, спотыкаясь, задыхаясь, стараясь успеть.

– Вот ты где! – захлёбываясь словами, выпалил Фома. – Хорошо… что я тебя… нашёл.

– Я и не терялся, – улыбнулся тот.

– Послушай. Тебе надо сидеть тут и никуда не ходить завтра, понял?

Исусик смотрел куда-то поверх его головы и Фоме показалось, что он ничего не услышал.

– Не ходи завтра никуда, говорю! – уточнил он. – Они придут за тобой.

Исусик кивнул:

– Я знаю.

Фома чуть не плакал:

– Но я же хочу тебя спасти! Тебе нельзя туда. Ведь ещё не поздно. Мы можем рассказать врачам. И вообще.

Исусик покачал головой:

– Нет. Поздно. Всё началось уже. – И мягко прибавил – таким голосом, будто хотел обнять Фому, – это как… автомобильная авария… понимаешь? Можно что-то сделать за час, за полчаса. Не сесть в машину, не выпить лишний бокал, не выжимать скорость. А когда машина уже несётся, готовая врезаться в другую – не рвись туда, уже ничего не сделать. Сделать что-то можно или до, или после. После тоже можно… иногда. Хотя бы вызвать «Скорую»…

Он протянул руку вперёд и вниз, легко дотронувшись до такой же, как у него самого, полулысой головы Фомы, похожей на странное яйцо.

– Так ты придёшь туда завтра? – спросил безнадежно Фома.

– Приду, – кивнул тот головой и уставился куда-то перед собой, словно видел что-то такое, что показывали только ему одному.

За обедом на следующий день за столом почему-то было совсем тихо. Только Магда сказала «плотину открыли, кажется. Река пришла». А все молчали, как будто Река, придя, затопила их рты.

– Ты пойдёшь на процедуры? – спросил Персонаж брата.

Теперь очень трудно почему-то было смотреть ему в глаза, и очень хотелось смотреть на него, не отрываясь. Раньше ему было противно, ему хотелось, чтобы взгляд его ни краешком не зацепился, чтобы не видеть и не знать. А теперь ему казалось, что он мало насмотрелся – что жажда, огромная жажда собралась в нём душным комом: и утолить эту жажду можно только, если, не отрываясь, смотреть на уродливый шрам, на тонкие уши, на странные огромные глаза. Ему хотелось запомнить его получше – и он чувствовал, что не запоминается. Стоит отвернуться – и всё стирается из памяти, будто бы того и не было. И сказки, эти дурацкие сказки закончились у него как раз тогда, когда их больше всего хотелось, по-настоящему хотелось.

Пойду, ответил Исусик, развернулся и пошёл.

И никто не пошёл следом, потому что даже спиной он немо говорил – не надо, мне надо одному.

Он всходил на холм, где ждали капельница и Кармен, и казалось, ноги его отяжелели. Каменными стали его ступни, медленно шёл он, словно камни волочил. И понятно было, что не поможет ему ни капельница, ни Кармен, не излечит, не спасёт.

Он шёл и говорил сам себе:

– Чего тебе больше хочется? Если повернуть всё так, то твою фигуру вырежут из цельного куска белого сандалового дерева, огромного как дом, и ты будешь стоять гигантский и спокойный, а люди будут толпиться внизу, каждый не больше твоего деревянного мизинца. Или всё будет по-другому: тебя сделают мраморным и страдающим, со рваной повязкой вокруг измождённых бёдер, с безжизненно повисшими руками, и люди просто подумают, что не хотели бы оказаться на твоём месте. Или вообще ничего не подумают, потому что ты станешь просто фигурой, просто символом, с ненастоящей жизнью и ненастоящими страданиями.

Со страданиями, повторила Кармен, закатывая рукав его рубашки. Ишь, со страданиями. Ложись-ка.

И игла хрустально вошла в вену.

Ты лежишь, и мир втекает в тебя и холодом бежит по жилам, и заполняет тебя без остатка. Ты становишься с ним единым – нету тебя и мира, есть одно, светящееся и холодноватое, где нет ни прошлого, ни будущего. Одно только настоящее.

Он шевелил губами:

– Всё время хотелось взять отполированные до белого ослепительного блеска коровьи кости – откуда-то из подвздошья и из ямки у плеча – выцарапать самое сокровенное на них и сжечь на новой луне в жаровне, выложенной изумрудными кафельными плитками, блестящими, как лунное отражение в реке. Идти к жаровне как положено – не оглядываясь и не думая ни о чем. Как положено, обобрать с одежды все упавшие волоски и сжечь всё вместе в священном, почти грохочущем молчании. Но было понятно, что не помогут кости, испещрённые тайными желаниями, и не поможет блестящая в ночи жаровня. Потому что на самом деле всё – в запахе мяты, который заползает в глаза, уши и смазанные маслом чайного дерева ноздри, и даже масло чайного дерева не в силах перебить вездесущий мятный запах. Мятный аромат похож на дорогу – невидимую и зовущую так сильно, что становится страшно и весело одновременно. А ещё принесут тебе отрез шёлка в лазоревых птицах и райских цветах – такой прочный, что от него отскакивают стрелы, не в силах проткнуть его – и предложат взять. Просто так. И ты захочешь сразу взять, хотя не нужен тебе шёлк – и совсем уж не нужны лазоревые птицы и райские цветы. Тебе просто захочется шёлка – потому что его можно будет взять – бессмысленно и сильно, ведь человеку всегда хочется того, чего у него нет.

Потом ты остановишься и вздохнёшь, и подумаешь – зачем тебе этот шёлк.

Зачем тебе этот шёлк, шептал он. Если бы я мог отказаться от всего этого, то отказался бы? Не отказался бы, отвечал сам себе, потому что мятный дух уже тут, он уже везде. И иначе не получится. Как бы я хотел, чтобы получилось. Но нет.

– Мне всё это не нравится, – сказала Кармен, помогая ему встать с постели. – Идти-то сможешь?

– Смогу, – кивнул он.

Она строго посмотрела:

– Ты ведь знаешь, что делаешь? Знаешь?

Знаю, кивнул он.

И ушёл, не оглядываясь.

Слово становится бессмысленным, если оно просто слово. Тогда из него уходят соки, уходит округлость и мягкость, уходит упругость и сила – оно растворяется на языке. Потому что если просто говоришь, чтоб сказать – лучше молчать.

Поэтому я и молчал.

Сидел и молчал.

Обычно мы приходим на горбатый бугор, когда начинает смеркаться. Ближе к августу вечера на бугре становятся длиннее, потому что смеркается раньше. Но это даже и хорошо.

Никогда не думал, что мне такое будет нравиться.

Андрей-Овчарка бредёт в перелесок и возвращается с охапкой сухих веток. Он ломает их через колено легко, словно это спички, складывает шалашиком, подсовывая внутрь старые журналы «Мурзилка», которые нашёл где-то в подсобках санатория. Все долго сидят и смотрят, как огонь сжирает разноцветные поблекшие картинки, взбегает на ветки, как на гору, обрушивается с другой стороны и как короткие травинки вокруг кострища съёживаются и завиваются причудливыми кольцами.

Он разгорается, греет колени, хотя и не холодно, и тогда Петька вгоняет в землю ветки покрепче, кладёт на них небольшой железный прут и протягивает Магде старый чайник, отмытый речным песком. Каждый раз одно и то же – будто ритуал. Только при этом ритуале женщинам присутствовать можно – не как у солнцепоклонников в старой разрушенной церкви. И тогда Магда – жрица Реки – идёт за бугор, идёт медленно, наверное, чтобы прочувствовать каждый шаг. Я не вижу её, но я знаю, что она делает: садится на корточки перед источником. Вода пробивается сквозь камни и землю, журчит, превращаясь в ручей, который чуть ниже обязательно добежит до Реки и сольётся с ней, станет с ней одним целым. И когда Магда ставит чайник на землю и протягивает руки ковшиком, собирая ледяную воду, она сама тоже почти утекает туда, в Реку, становится частью её. Я знаю, она сначала пьёт из сложенных ладоней, пока зубы не начинает ломить, потом набирает воду и окунает в неё лицо, и поднимает лицо к небу, а холодная вода стекает тонкими струйками по лицу, огибает маленькие уши, струится по шее туда, где расстегнута верхняя пуговица рубашки. Потом она вытрется тыльной стороной ладони и подставит под струю чайник, поймав в него то, что полагалось Реке. И так же медленно ступая, пойдёт туда, где уже превратились в угли первые ветки и пылают дрова.

Я возьму из её рук чайник – она всегда передает его так, чтобы не дотронуться до меня, но я всё равно знаю, что вот тут только что были её пальцы и тогда это всё равно что взять её руку в свою – и повешу его на железный прут. Вытащу из сумки чашки – каждому, отсыплю каждому заварки, стараясь, чтобы было поровну.

Фома будет сторожить воду, осторожно, прутиком поддевая крышку, чтобы заглянуть, понять – скоро, нет.

А Исусик незадолго до того, как вода закипит – непонятно, как он всё время угадывает этот момент – поднимется на ноги легко, вспрыгивая, молча развернётся и исчезнет в лесу. Никто никогда не знает, куда он уходит. А когда приходит, в руках у него два каравая чёрного. Они пахнут остро свежевыпеченным хлебом – ещё до того момента, как видишь его, понятно, вот он, идёт, потому что запах опережает всё и вся. Он садится, скрестив ноги, и передаёт караваи Андрею и Петьке – они одним махом отрывают от хлеба ароматные горбушки, протягивают каждому огромные рваные ломти. Я шарю в сумке и достаю коробок с солью. Соль – так получилось – надо подавать в сложенной ладони, чтобы ни одна крупинка не просыпалась. А потом Фома разливает кипяток по кружкам и в наступившей уже темноте видно, как вьётся над густо-медовым чаем пар.

Мы всегда говорим, пока не вскипит вода, о разном – и потом, когда лежишь, засыпая, вспоминаешь всё, о чём говорили сегодня. Каждое слово – и прикидываешь, что скажешь в другой раз. Пока мы ждём чая, кажется, что мы все родились в одной семье – будто бы у нас одни родители, и не только он брат мне, а и Андрей, и Петька, и лысый Фома, будто бы Магда мне сестра. Я не хочу, чтобы она была мне сестрой – но так оно получается.

Сегодня вода кипела в тишине. И хлеб разрывали на ломти в тишине – и пили чай в тишине. А потом Исусик сказал:

– Иногда кажется, если что-то не называешь – то его и нету. Или оно такое тайное, что и произнести нельзя. Как ненависть. Ты думаешь: как только ты произносишь – ты будто бы разрешаешь себе это. Но это не так, совсем не так – как только ты говоришь себе об этом, всё оказывается будничным. А значит, с этим можно что-то сделать, как-то от всего этого уйти. Если молчать, не называя по имени, оно разрастается, становится всесильным и могущественным, потому что в тишине и без имени всё растёт как на дрожжах. Тишина – лучший гумус. Зло зреет в тишине и темноте. Свет ему режет глаза.

Я ждал, что он скажет. Что намекнёт – про меня. Про то, что я сделал. И что ещё сделаю. Но он молчал и смотрел в чашку – как седыми завитками уходит вверх чайный пар, как чертит на поверхности узоры.

Мне хотелось, чтобы он сказал – смотрите на него, он пошёл и отдал меня Мымрику. Сейчас сюда придут и возьмут меня. А они бы даже разозлились и, может, побили бы меня. А его бы увели. Ну или ещё чего-нибудь. Но он молчал и рассматривал чай.

Или не так – пусть бы намекнул: один из вас отдал меня. И сейчас всё закончится.

Но он и этого не сказал.

Меня подмывало рассказать всё – не знаю, зачем. Может, чтобы кто-то остановил всё. Глаза у меня стали совсем сухие, до рези, будто бы в них насыпали песку – я старался представить себе тот момент, когда они придут, и я укажу им его. Я знал, что я их узнаю, тех, кто пришёл за ним – пусть это будут и незнакомые.

Я вдруг посмотрел на Фому – и увидел, что у него дрожат руки. Пальцы ходят ходуном, он сжимает их вокруг горячей чашки так сильно, что костяшки побелели, но всё равно чашка дрожит вымокшей под холодным дождём собакой: её бьёт то крупная дрожь, то трясёт мелко, жалко. Мне захотелось увидеть его глаза, чтобы понять – знает или нет – но он тоже, как и Исусик, уставился в чай.

Они были так похожи – будто с одной болванки, и даже рубашки сегодня у них оказались похожи. Словно кто-то из них решил повторить всё за другим. Фома, конечно. Вряд ли Исусик.

Мне вдруг пришла в голову шальная мысль – а вдруг он это специально всё подстроил. Чтобы показать всем, что он может на самом деле? Что лошадь-то на самом деле – не самое важное, что дело вовсе не в лошади и не в жертве. А в чудесах. Что как только они придут, он… ну не знаю… взлетит. Или ещё что-нибудь. Чтобы каждый понял – всё, что было до этого, это не зря, это было тоже оно. Чудо. Что сначала он вытащил меня из воды, сумев идти по воде в грозу, потом взлетел над яблоней и непонятно откуда доставал каждый раз душистые караваи.

Я решил, что он хочет нам доказать. Чтобы мы поняли. Чтобы поверили.

Но потом я смотрел на него – жалкого, прозрачного, какого-то ненастоящего – и понимал, что всё это глупость. Чудес не бывает. А он просто человек – или даже хуже человека, потому что разве ж это человек, который с самого рождения норовит закончиться?

– Мы чего-то ждем? – спросила в огонь Магда.

– Да, между прочим, – отозвался Андрей-Овчарка, – чего притихли-то?

Я посмотрел на Фому – теперь у него дрожали губы. Он всё знает, понял я. Чёртов прилипала наверняка выследил меня, и подслушал всё. Мне захотелось двинуть ему со всей силы в нос – чтобы кровь пошла, чтобы сбросить всё это.

Почему же он не скажет? Почему не выдаст меня?

А потом я понял – он не хочет. Фома сказал ему, наверняка – но ему так надо.

Он хочет, чтобы его взяли.

И хочет, чтоб я помог им.

Я просто пустое место, я делаю то, что нужно ему, он решает, а я слуга, я исполняю – послушно и тихо. И мне вдруг захотелось взбунтоваться. Показать, что я сам решаю, как всё будет, захочу – отдам его, не захочу – нет.

Но откуда-то из-за леса уже надвигалось что-то, и я понял, плечами понял, по которым прошлось холодком, что сейчас, вот-вот они будут уже здесь.

– Река, – сказал Исусик, – может, мы слушаем Реку?

Реку и вправду теперь было слышно. Вода тихонько шипела и плескалась, поднимаясь, заполняя обмелевшее за последние дни русло.

– Пошли купаться? – спросила Магда.

А я подумал – вот она ничего, совсем ничего не чувствует? Она обычная, просто самая обычная девка, у которой только своё, бабское, в голове. А мы – и я, и он – мы всё про неё придумали, нарисовали её себе, такую, как нам захотелось.

Река стала громче, будто хотела заглушить наши голоса.

Или их шаги.

Они появились сумрачными лицами где-то сзади, проступив среди потемневших стволов деревьев как ночные тени. Они шли неслышно, как звери, – и никто кроме меня их не видел.

Или он?

– Я не хочу купаться, – сказал он и чуть вздрогнул, будто бы ему стало на миг очень холодно.

Они подошли ближе, и я различил их лица – ни одного знакомого. Мне показалось, они все похожи, все одинаковые, как близнецы. Но это просто вечер и просто тени – не понять. Тот, что был ближе, показалось мне, посмотрел прямо на меня и кивнул.

Вот оно. Вот.

Я не думал, что будет так трудно. Я ехал сюда и каждый день прикидывал, как избавиться от него, но когда оно пришло, руки отяжелели и стали каменными. Так, что поднять их можно было лишь с усилием.

– Да ладно тебе, – мне казалось, мой голос звучит ужасно фальшиво, – нечего нежничать, пошли.

Я наклонился к нему близко-близко и обнял за плечи. И, обняв, почувствовал, как пахнет мятой – сильно, одуряюще, до обморока. От кожи его, от блеклых ресниц и от ворота чисто выстиранной рубахи.

Тут прыгнули из темноты, метнули в огонь что-то, сбив чайник – и огонь погас, захлебнувшись. Темнота упала сверху – разом, зло и резко – и с темнотой упали они. Трещала ткань, кто-то дрался совсем рядом, кто-то бил кого-то за спиной, раз, раз, «вяжи его», «юркий, гад, сопротивляется». Кто-то отбросил кого-то, кто-то кинулся бежать, рукой я почувствовал мягкое и понял – это волосы Магды. Они все копошились вокруг, толкали, сбивали на землю – а я сидел, будто замёрзнув враз, превратившись в кусок льда, сидел так, будто бы всё это было не со мной. Во рту стало солёно от крови, и я понял, что кто-то ударил и меня. Потом хрипело, стонало и кричало утробно – и потом вдруг стало совсем тихо.

И я понял, что они ушли – вместе с ним.

Тогда я встал и пошёл в санаторий.

Всю дорогу противно пахло мятой.

Я сошёл с ума – понял я. Сошёл с ума – и этот запах будет преследовать меня теперь до самого конца. И если так, то мне его не забыть. Не забыть то, что я сделал.

Из-под двери нашей комнаты – я сказал «нашей»? – пробивался тусклый свет. Наверное, забыли выключить, когда уходили. Запах мяты стал невыносимым.

Я толкнул дверь и увидел его.

Он сидел на краешке постели, закрыв лицо руками. И даже с порога было видно, что руки и голова его все расцарапаны – до крови.

– Фома, – сказал он, – он вытолкнул меня оттуда. Решил подменить меня. Они перепутали. Понимаешь ты? Они взяли его, потому что в темноте мы одинаковые.

Я взял его руки в свои и понял, что это от кровавых ссадин пахнет мятой – остро и так, что от этой остроты сводит скулы. И мне почему-то захотелось эти руки поцеловать. И я тут же застыдился этой мысли.

– Он там вместо меня, – повторил он, – но это неправильно. Там должен быть я.

– Так-так-так, – Мымрик обходил его на цыпочках, будто пританцовывая. Он шевелил носом как собака, которая принюхивается. Фома поёжился. Один глаз его заплыл так, что ничего уже рассмотреть не мог, но другим он всё равно видел стальные глаза Мымрика, крылья носа, раздувающиеся и похожие отчего-то на семена клена. И стальной этот взгляд наводил на него ужас. Обнюхав его, Мымрик остановился как вкопанный и притянул его к себе за ворот почти в клочья разодранной рубахи.

– Сам придумал? – почти шёпотом проговорил он где-то у Фомы над ухом.

Тот молчал.

– Мята, – сказал Мымрик тихо и нежно, – мяту ты забыл. Без мяты кто тебе поверит?

Он медленно обошёл вокруг Фомы, ступая мягко, как кошка.

– Тебе не говорили, что мешать другим играть в их игрушки – нехорошо?

– Это не игрушки.

– Тебе не понять. Мал ещё.

– Что ты со мной сделаешь? – глухо спросил Фома.

У него даже голос сел – хотя он и не кричал, когда его вязали и вели сюда, грубо пиная в зад, чтобы шёл быстрее.

Мымрик засмеялся.

– Да ничего. Много чести. Мне такие, как ты, неинтересны… доброхоты. Если тебе чего-нибудь сделать, ты до конца дней будешь знать, что ты особенный. А так… Помнить будешь. Это важно – помнить…

Он обернулся к проёму на месте бывших церковных дверей, за которыми была только ночь.

О! О – кто к нам пришёл.

Но никого не было – ещё не было. Просто откуда-то издалека чуть слышно запахло мятой. И подул ветер – легко, донося тепло волнами, тепло, смешанное с мятным запахом. У Фомы задрожал подбородок – и разбитая, висящая ошметком, почти безжизненная, губа.

Показалось, будто бы в темноте проёма посветлело – но это просто сильнее запахло мятой. И через минуту в заброшенную церковь вошёл Исусик. После темноты он подслеповато щурился в колеблющемся свете свечей и даже чуть прикрывал глаза рукой, покрытой сеточкой подсохших ссадин. Сначала он минуту постоял на пороге, которого не было – чтобы глаза попривыкли. А потом шагнул туда, где стоял Фома и перед ним – Мымрик.

Ну вот я, просто сказал он и обезоруживающе улыбнулся.

Вижу, ответил Мымрик.

Мятой пахло уже совсем нестерпимо.

Отпустите его, твёрдо сказал Исусик, кивнув на растерзанного Фому. Тут ошибка.

Фома дёрнулся нелепо, будто бы хотел что-то сказать, но не смог.

Хорошо, сразу же согласился Мымрик. Раз ты тут – отпущу, конечно.

– Я не хочу, – сказал Фома дрожащим сиплым голосом, – я останусь вместо… или с ним.

– Иди, – мягко попросил Исусик и подошёл к нему.

Он погладил его по плечу и обнял, так, будто был старше на тысячи и миллионы лет и знал всё и про всех, что жили, живут или будут когда-нибудь жить. Фому обдало тёплым мятным запахом, и слёзы закаменели где-то на вздохе, остановившись. Когда Исусик обнимал его, не хотелось плакать, а хотелось радоваться – хотя радоваться было, собственно, и нечему.

Иди, он подтолкнул его к выходу.

Фома оглянулся беспомощно, увидел усмешку Мымрика и улыбку Исусика – и стало ясно, что идти надо. Лучше – не оглядываясь.

Они долго молчали – так тихо молчали, что слышно было, как потрескивают где-то фитиля свечей, стоящих на разрушенном полу и в пустых провалах окон. Они остались в церкви совсем одни – все люди Мымрика куда-то улетучились, будто бы их тут и не было никогда, будто бы всё, что было до этого, сделано было, чтобы они вот так стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза.

– Ну, всё? – сказал первым Мымрик.

– Наверное, – ответил Исусик. – А что, может быть как-то иначе?

Мымрик улыбнулся.

– Всё может быть в жизни, всё.

Он смотрел на него, совсем не мигая:

– Скажи, почему ты ушёл тогда? Почему не почитаешь Солнце? Почему не любишь его?

Исусик говорил терпеливо, как с младшим братом:

– Почему же? Люблю. Солнце – люблю.

– А почему ушёл?

– Скучно. Вы скучные. Вы все – из «можно-нельзя». Это уже не Солнце – это просто вы. Я так не хочу: можно – нельзя. Но нельзя – конечно, больше, куда больше. Нельзя расчёсывать волосы на улице, оставлять бутылку на столе, наливать полный бокал, жить в комнатах номер тринадцать и позволять залетать в дом птицам. Нельзя смотреть в глаза чёрным кошкам и засыпать позже двенадцати. Скука. Это не Солнце! Это вы. Солнце – это просто солнце. Тепло и жизнь.

– Они иначе не понимают, – тихо сказал Мымрик, а Исусик покачал головой. – Мы же совсем одинаковые, мы похожи – видишь? Видишь? Ты ведь такой же сильный, как и я… хоть и дохлик, – Мымрик усмехнулся, – оставайся со мной – вместе у нас получится всё.

Исусик покачал головой снова.

– Просто принеси меня Солнцу – так будет верно.

– Тогда думай о тех, кого любишь, – сказал Мымрик.

– Про всех-всех думать? Я не успею, – просто сказал Исусик.

– Чего не успеешь? – удивился тот.

– Подумать не успею. Я всех люблю.

– И Кармен?

– И её. Она смешная, и я её люблю.

Мымрик схватил его за грудки и притянул так близко, что глаза Исусика оказались прямо у его глаз, так, что тому показалось – сейчас он нырнёт в Мымрика и пропадёт там без остатка, его затянет, затянет обязательно куда-то в мутную глубину, в призрачную спираль-водоворот радужки.

– Ты хоть знаешь что-то? Про неё? Как можно любить, когда не знаешь ничего? – он говорил так тихо, будто едва слышно шипел, обратясь сразу в змею, закрывшую белый свет.

– Нет, – тихо же отозвался Исусик. – Я ничего не знаю. Я просто её люблю.

– Не бывает тех, кого можно любить просто так, – сказал одними глазами Мымрик и чуть-чуть ослабил хватку. – А если б и были, то какое это отношение имеет к этой пегой ведьме?

– Почему ведьме? – переспросил Исусик, не отводя глаз от ресниц Мымрика.

Если он отведёт взгляд, казалось ему, он пропал – струсил. И тут Мымрик отпустил его – резко, будто бросив. И первый отвёл глаза. А когда снова встретился с ним глазами, в них была только усталость, вселенская усталость.

– Она не человек. Понял? Она – другая. Тебе не понять. Но лучше всего не спать, когда она ходит ночью по санаторию.

Он развернулся и отошёл к проёму окна, раскрошенному почти в красноватую кирпичную пыль. А Исусик, растирая тощую грудь, которую Мымрик, казалось, смял в кулаке, тихо спросил в пустоту:

– А ты? Ты – человек?

К сожалению, ответил мымриков затылок. Устало, бесцветно ответил.

Потом он повернулся и лицо его не выражало вообще ничего.

– А Персонажа этого своего тоже любишь?

Исусик ответил не сразу.

– Люблю.

– Он же тебя продал.

– Предал, – поправил его Исусик.

– Ну ладно, предал, – поморщился Мымрик, – неважно.

– Нет, важно. Ты даже не представляешь, как важно.

– Хорошо. Предал, – голос Мымрика был усталым. – Даже если предал – любишь? За что же?

– А за что надо любить?

Мымрик рассмеялся. Он смеялся, закинув голову и было видно розовое, как у щенка, нёбо, и острые, как у молодого волка, зубы. Отсмеявшись, он подошёл к Исусику совсем близко.

– Почему-то я рад, что избили не тебя.

– Нет, – упрямо сказал Исусик, – чему радоваться?

– А этого, близнеца полудохлого – что, тоже любишь?

– И этого. Я… всех…

– Значит – никого?

– Нет, значит – всех. Всех… и лошадь.

Мымрик хрустнул суставами мизинцев.

– Так. Значит, лошадь? Знаешь что? Я думал, ты другой. А теперь мне тебя жалко.

– Не жалей меня. Жалость не сделает тебя сильнее.

– Верно, – согласился Мымрик. – Когда про любовь – то жалеть нечего. А скажи-ка вот – что такое любовь? Мне правда интересно, что ты скажешь.

– Да ничего не скажу. Любовь – это любовь. Как мне объяснить тебе – если ты не знаешь?

Мымрик подошёл к стене и положил руку на сложенную в щепоть, тёмную от времени руку святого на фреске.

Я сейчас отвернусь, а ты уйдёшь, сказал он. Так, чтобы я ничего не увидел. Ты просто быстро-быстро уйдёшь и исчезнешь в этой ночи. А я всё сделаю сам. Я убью лошадь. Хотя Мымрик никогда никого сам не убивает. Но для тебя – для тебя я это сделаю.

Исусик шагнул вперёд и взял его за руку. Мымрик удивлённо обернулся. Никто и никогда здесь не мог и подумать взять его за руку.

– Не надо для меня никого убивать. Из-за любви не убивают.

Хорошо, ответил Мымрик. Иди просто так. Я даже не буду убивать лошадь – не буду, понял? Я придумаю, я что-нибудь объясню им. Но ты чудак. Чудак. Ты не принесешь никому любви, потому что и сам не можешь сказать что это такое.

– Любовь не надо объяснять.

– Всё, чего не надо объяснять, нет. Нет, понял? Так они думают – и будут думать так всегда. Тысячи, миллионы лошадей спустя и тысячи таких же чудаков как ты спустя. Всем любви не принести.

– А мне не надо всем. Не надо, чтобы любовь – всем. Пусть хотя бы одному. Знаешь, я все-таки останусь. Вашему Солнцу надо, чтобы кто-то остался – таким уж вы его сделали. Поэтому пусть лучше это буду я.

– Так ты это … нарочно? – поразился Мымрик. – Ты сам? Ты хочешь, чтобы тебя принесли Солнцу? Чтобы он тебя сам отдал? Ты не из-за лошади? А из-за брата? Но это же глупость!

– Разрешить себе быть глупым – это же и есть счастье, – сказал Исусик.

И улыбнулся.

Река разливается. Разливается – это я вам точно говорю.

Я всю ночь не спал и потому знаю: она шумит и бурлит водоворотами, затапливает острова и наш Остров, захлёстывает отмели и заглатывает песчаные языки берегов. Она будто бы хочет смыть всё на свете: и санаторий, и кривой бугор, и полуразрушенную церковь, и город Глубь. Будто недовольна праздником Солнца.

Я не спал – потому что в комнате странно пусто: только теперь я понял, как привык к нему. Я встал и пошёл на берег – наверное, надеясь, что Река возьмёт с собой и меня тоже, смоет отсюда к чёрту, в никуда.

Взял из-под его подушки фонарик – это ведь только он думал, что я про него не знаю. А теперь это стало единственным, что он мне оставил. Фонарик, чтобы не было темноты.

В коридоре на меня размытыми глазами смотрели фотографии. Я никогда их не разглядывал, всегда пробегая мимо, и теперь мне казалось, что на каждой фотографии – Исусик. Но это только казалось, потому что лица воспитанников санатория на групповых одинаковых фото расплывались, сливаясь в одно. А вот Кармен – она там точно была, всегда одна и та же. На каждой фотографии. На дореволюционных она стояла, закутавшись в шаль и строго смотрела в объектив, на довоенных носила очки, а на послевоенных везде была в белом халате. Но это всегда была она – двухцветную полосатую голову не узнать невозможно.

Липы на улице уже не пахли и мне всё время казалось, что пахнет мятой – что вот я обернусь, а он тут где-то и всё это была просто игра. Шутка.

Некстати вспомнилось, что где-то далеко есть большой город, похожий на закате на рассыпанную тарелку рафинада, а в городе – мама и папа. Я забыл про них, забыл, какие у них лица и как они пахнут. Забыл, как выглядит моя комната – как входишь в квартиру и зажигаешь свет. Всё, всё забыл. И мне почему-то совсем не хотелось туда возвращаться.

Берега почти совсем уже не было – Река бурлила и кипела. Без грозы, просто так. У самой кромки, опустив ноги в воду, сидела Магда – я сразу узнал её, хоть и было темно. Почему-то было понятно, что она тоже не спит в эту ночь. Наверное, все они не спали – но Магда обязательно должна прийти к Реке, иначе и быть не могло.

Я сел рядом и тоже опустил ноги воду – прямо в кедах, неважно уже.

Она коротко взглянула на меня и снова уставилась на Реку.

Значит, завтра праздник, сказал я.

Она не ответила. Она просто смотрела на воду, которую и видно-то толком не было, а только слышно.

Ты была на нём когда-нибудь?

Молчит.

В шуме реки можно, кажется, разобрать, как она дышит.

Как же так вышло, а?

Молчит.

Неужели там правда – жертву?

Молчит, чёрт бы её побрал.

А ты – не выдержал я – все вы. Почему ничего не сделали, чтобы – не его? Вы все молчали, вы только молчать можете! Что ты молчишь?

Она прерывисто вздохнула.

Может, всё не так, сказала она потом. Может, он что-нибудь сделает. Может быть будет… чудо. Он же может…

Это было ночью. А теперь вздувшаяся Река старается заглотить, потопить всходящее Солнце. Но оно всё равно всходит, оно поднимается неумолимо, оно заливает всё жаром – потому что это его день, день жертвы. И день праздника.

На огромном лугу у реки бродят лошади – бродят вокруг огромного шеста, на котором подвешен он. Его раздели почти догола «чтобы Солнце приняло жертву». Пятый час праздника и солнце палит невыносимо. Всё уже сказано и спето, всё выпито и съедено.

Людьми Мымрика – никто из санаторских не проглотил ни кусочка.

Санаторские все сбились в кучу как стадо овец, они застыли и только с ужасом смотрят туда, где на шесте вместо лошадиной головы висит мой брат – и верёвки врезались в худые запястья и щиколотки. Глаза его закрыты и кажется, что он спит, но он не спит, я знаю.

Скоро его оставят одного – наедине с Солнцем.

Так говорит Мымрик.

Он подходит совсем близко к шесту и принюхивается, как собака. Я знаю, что это – он вдыхает острый запах мяты, от которого почти тошнит.

Ты боишься, спрашивает он, задрав голову и глядя туда, где по бледному виску течёт пот, куда садятся мухи.

Тот мотнул головой – нет, теперь нет. Вчера боялся – страшно боялся. А теперь… всё.

Видишь, сказал Мымрик, видишь? Ты хотел принести им любовь, мягко сказал он и дотронулся до его посиневшей ступни, а принёс только ненависть. Потому что они даже в любви найдут то, чем ранить другого. Когда же ты это запомнишь?

Брат мотнул головой.

Им чуда надо. Ненависть и ожидание чуда – вот чем они живут. А ты – любовь…

Они и вправду ждут чуда, я знаю – потому что я и сам его жду. И мне, и Андрею-Овчарке, и Петьке, и Магде, и даже Фоме – всем нам мучительно нужно чудо. Он должен совершить чудо. Он же может. И чудо освободит нас от необходимости что-то делать. Но чудо всё не происходит – ничего вообще не происходит, только палит солнце, только бродят лошади и томится привязанный на шесте. Он не умеет творить чудеса, вдруг понимает каждый – или не хочет – но, наверное, просто не умеет. Он такой же как каждый из нас.

– Ты убил его, – произнёс Андрей-Овчарка, глядя на Мымрика, и голос его дрожал то ли от страха, то ли от ужаса, а то ли от отвращения.

Мымрик посмотрел на него, как смотрят на общипанных воробьёв, копошащихся в уличной грязи.

– Это вы убили его. Вы все, – сказал он презрительно.

– Если б не ты и не твоё идиотское солнце! – выкрикнул Фома.

– Пошли вон! – брезгливо сказал Мымрик и верхняя губа у него дёрнулась, он обернулся ко мне, – а ты можешь подойти.

Он развернулся и пошёл прочь – и ни разу не оглянулся.

– Зачем ты только родился? – спрашиваю я, гладя его бескровную руку, глядя на него снизу вверх. Теперь он – выше меня, намного выше и я почти упираюсь носом в его бескровный, голый живот, – не родись ты, мне бы не захотелось убить.

– Чтобы спасти тебя, – отвечает он почти беззвучно. – Встретимся… на другом… берегу утра. Обязательно.

Он разлепил запёкшиеся губы и облизнул их сухим языком – и на меня пахнуло увядающей мятой.

– Я это они, а они это я. Только им не понять, – он открыл заплывшие глаза и посмотрел в сторону Андрея, Петьки, Фомы и беззвучно плачущей Магды, будто хотел кивнуть, но не смог, – и тебе не понять. Они будут поклоняться мне, не зная, что поклоняются сами себе. Что нет никого, кроме них. Что нет ничего, кроме… И только им, только они…

Он замолчал. И я понял, что вот сейчас, скоро, он кончится – сам по себе. И я его не убивал. Это всё они сделали. Он кончится, потому что и так больной, а тут ещё это. И подумал – ну почему он не вытащит себя? Как меня из воды тогда, в грозу. Почему не сделает то, что может? Почему не освободится? Значит, мне показалось? Значит, они всё это придумали?

Откуда-то от санатория и от реки появилась Кармен. Она шла медленно, будто бы ей тоже было жарко – и странным очень казалось то, что ей тоже может быть жарко. Кармен подошла к шесту, к лошадям, потрепала пегого жеребёнка по шее, скользнула взглядом по мне, по шесту, по всем нам, словно не видя нас, словно нас нету, и пошла дальше – куда-то на склон. Не оборачиваясь и не говоря ни слова. Не обратив внимания на голые ноги и тощий живот, на струйку пота, бегущую от виска к прозрачной шее.

Убейте его кто-нибудь, сказала Магда, показалось мне. Убейте от любви. Потому что сейчас это будет – от любви.

Я иду вслепую – мои глаза стали незрячими. Я не вижу реки, лип, берегов и тонкой линии горизонта. Я повторяю отчего-то то, что сказал когда-то Алхимик: «Везде слишком много ненависти и слишком мало любви». Я вспоминаю слова Кармен: «Ты всё хочешь с себя стряхнуть, как будто у тебя всего в избытке».

Слишком. Много. Ненависти.

Я вижу Алхимика, сидящего на берегу и не знаю, то ли я правда его спрашиваю, а то ли мне всё это кажется.

– Внука ищете?

– А ты откуда его знаешь? – удивляется он и качает кудлатой головой. – Он в армии второй год. Ты ж из санаторских, новенький?

– Вы не узнаёте меня?

А он только качает и качает, качает головой, как китайский болванчик:

– Залечили вас.

Я отворачиваюсь и иду дальше. Это неважно – пусть и он сошёл с ума. Всё неважно.

Мои глаза стали незрячими, и я вдруг понимаю – это потому что он закончился.

«Умер», – сказала Магда тихо.

И я сразу же повторил внутри себя – «умер». Покатал это слово меж зубов, надкусил. И мне захотелось сплюнуть.

Умер.

Закончился.

Я пошёл оттуда и тут же ослеп. Потому что нечего было больше видеть – его уже не было. Мне не нужно теперь видеть.

Как же оно так – я не понимаю. Я же хотел, чтобы он умер, исчез, испарился. Чтоб оставил меня.

Он оставил. Оставил меня.

Мне теперь кажется – нарочно оставил. Чтоб я понял, чтоб знал. Чтоб почувствовал то, что чувствую сейчас: как вдруг колет где-то слева, там, где должно быть сердце, которого я никогда не слышу. Оно колет, оно ожило почему-то сейчас. Чтоб почувствовал как откуда-то из живота сочится по капле горячее, как будто прорывается что-то внутри, и меня заливает, заливает обжигающим. Я тону и знаю – это любовь.

Я называл её другим именем – или она пряталась сама. Но вдруг становится ясно: я любил его.

Я иду и чувствую – по воде. Река вьётся вокруг щиколоток, делает тяжеленными кеды. Она не хочет, чтобы я шёл – понимаю я. Сажусь. Наотмашь. Но не чувствую боли – кожей я тоже ослеп. Даже камень-валун кажется мягким.

Мне хочется представить, как будет без него. И не представляется ничего – как будто бы закончился не он, а я. И я понимаю – так оно и есть. Я закончился. Вместе с ним.

Молочный морок тает, контурами проступает река. Она такая, как всегда – и другая. Потому что всё потеряло вкус и запах. Река не пахнет и не звучит.

И я вдруг понимаю, что так оно будет теперь всегда. Без звуков и запахов. Без него, без себя.

Немая река просто катит воды в никуда. Где-то вдали она сплетается в петлю.

В петлю.

Я внезапно знаю, куда мне надо. Я понял, что надо делать.

Мне кажется, он просит меня об этом. Что мне надо туда, к нему.

Может, это он специально ничего не сделал. Может, специально не было никакого чуда там, за спиной. Может, он хотел, чтобы так всё вышло, чтобы я по собственному желанию пришёл к нему. Может, только там у меня получится снова услышать его голос.

Берег дыбится под ногами – он не помогает мне. Ну и пусть. Я сам.

И старый кусок верёвки, примеченный в сарае за санаторием тоже не идёт в руки сам. Я хватаю его – я присваиваю его. В нём-то теперь всё и дело.

Всё как вымерло. И молчат липы на берегу. Я долго выискиваю ветку – я знаю, что сразу пойму, которая. А она покорно примет завязанный узел.

И меня.

В толстом томе древнекитайской литературы, когда-то в детстве, я прочитала однажды, как девушка развесила сушиться на солнце свои штаны и на них отложил яйца мифический дракон. Когда она надела штаны, то сразу же понесла и родила драконовых детей. Я прочитала и ужасно испугалась, потому что бабушка всегда развешивает наши трусики на веревке в саду – когда мы живем на даче. Я не знаю, водятся ли у нас драконы, но комары – точно. А комары в чём-то все равно драконы. И комары наверняка умеют откладывать яйца. Представить себе, что будет если я, как та древняя китаянка, понесу от комара и рожу на свет полулюдей-полукомаров, было жутко, и поэтому я научилась стирать свои трусики сама. И развешивать их сушиться на масляном радиаторе в доме. Вот какая молодец, такая маленькая, а уже хозяйственная, радовалась бабушка. А это всё были книги и ранняя привычка к чтению без разбора.

Правда, когда ты читаешь, то понимаешь, что лучше быть драконом, чем женщиной. И что в жизни всегда так – ты или дракон, или женщина. Но не всегда получается выбирать.

Правда, бывает, что выбирать и не из чего: тебя просто отправляют летом на Реку. А там, на Реке – люди-драконы и люди-собаки, кого только нет. А кто ты – ты и сама не знаешь, пока всё не случается.

Ты идёшь вдоль реки. Ты идёшь под утро – утро вытянуло тебя из дома, будто бы хотело, чтобы ты перешла по мосту из ночи в день. И тень – там тень, у липы под обрывом. Ты видела такое в кино – и никогда в жизни. Но ты сразу понимаешь – от драконов рождаются драконовы дети, а на липе он. И хорошо, что у тебя с собой нож – ты никогда не делала этого и вдруг уже поздно, но все равно, выбирать тут совсем не получается. Или дракон, или женщина.

– Смотри, смотри на меня, – говорит она, почти приказывает.

Я давлюсь: слезами, языком, собой. Мне стыдно плакать у неё на глазах, но слёзы текут и текут, и нет сил их остановить.

Она вытирает моё лицо ладонями, она шепчет «ну перестань, перестань, уже всё, чего ты». Зачем, зачем, говорит она.

Потому что умер он, говорю я, а она не понимает.

Он?

Я сержусь – он. Он. Брат.

Я что-то говорю про шрам через всю голову, про синюю полупрозрачную кожу, про Мымрика и про солнце – я сбиваюсь и начинаю сначала. Снова и снова. Я долго говорю и не могу остановиться, а она смотрит и смотрит на меня, не отрываясь, и молчит.

А потом протягивает руку и задирает рукав моей рубашки.

Смотри, говорит она, видишь.

Я вижу. Круглый, багрово-огненный шрам.

Она тащит куда-то вверх рукав своего свитера и прикладывает свое запястье к моему. На её запястье тоже шрам. Он бледнее, но тоже похож на солнце.

Помнишь, ну помнишь же, тихо говорит она.

Чтобы узнать друг друга, если потеряемся.

Узнать везде.

И тогда я вспоминаю: фонарик и тьму своей городской комнаты, бесконечные больницы и санаторий, ножик, рисующий на моём запястье солнечный диск и холодную плоть реки, если держать руки под водой.

Я обвиваю верёвку вокруг запястья, словно браслет, наматываю её на руку, вместе с узлом, вместе с ошмётками собственной кожи, которые не ошмётки вовсе, которые растворяются в рассветном солнце. Это трудно – оказаться на другом берегу утра, труднее, чем я думал. Ещё чуть-чуть и будет новый день. Пошли, говорит Магда и протягивает мне запачканную руку, раскрытую ладонью вверх. Пошли, отзываюсь я и накрываю её ладонь своей, обвязанной серой веревкой.

Если мир превращается в музыку красок и буйство форм, становится странным и причудливым, теряющим привычные ориентиры и живущим по новым правилам – вам встретился человек-иллюстратор.

Этого не видно – и об этом знают только такие же, как он – но по венам у него бежит акварель и тушь, густая масляная краска и едко пахнущие закрепители для пастели. Или вообще прозрачное масло: льняное или ореховое, конопляное или маковое. А еще совсем не заметно его страха – его человек-иллюстратор прячет под толщей воском накапавшего времени и под ворохом картинок, которые его вдохновляют, обрывков бумаги с текстурами и орнаментами, клочков с разным, что появилось из воздуха. Страх исчезает только когда день сменяется ночью, рядом засыпает огромная собака и карандаш – или кисть, густо напитанная тушью – касается бумаги. Тогда все вокруг превращается в кляксы туши, в хаос, в только человеку-иллюстратору понятный космос, мучительный и прекрасный, где льются реки из крепкого чая с молоком – и чуточку с тушью – потому что он пьет чай, а рисунки пьют тушь и чашки для рисующего и рисуемого все время путаются и меняются местами. Только когда все сошлось и слилось в одно целое, созрело в голове и можно взять и съесть его, заглотить одним махом, превратив в очертания чего-то нового и законченного на бумаге, такого, каким оно должно быть – только тогда к человеку-иллюстратору приходит настоящее счастье.

Аня Леонова – родилась в 1986 году, живет в Москве. Закончила Британскую высшую школу дизайна, сотрудничала с журналом «Большой город», ресурсом «Медиазона» и Музеем современного искусства «Гараж». Оформление «На другом берегу утра: Бестиарий Святого Фомы» – её дебютный проект в иллюстрировании книг для детей и подростков.

Человек-автор росту небольшого, а масти рыжей. Вылупился на свет он когда-то утром, когда в большом городе уже вовсю цвела сирень. Сколько ему лет, обычно и не скажешь, потому что оболочка – это только для внешнего и для тех, кто не может заглянуть внутрь. А внутри ему десять или тринадцать, но уж никак не больше шестнадцати.

Ходит по земле, как люди-люди – и только когда буквы начинают складываться в слова, а слова – в истории, он взлетает. И тогда видно, что на самом-то деле он – зверь крылатый. И летает то совсем низко над землей, то парит высоко, у самого солнца – если история пишется и живет сама по себе.

Питается человек-автор впечатлениями и воспоминаниями, детством и мыслями о том, что будет – и чуть-чуть кофе и клубникой.

На главную охоту за буквами и словами выходит к вечеру, когда все вокруг затихает. Он долго кружит вокруг истории, которая еще не стала словами, которую еще не видно никому, кроме него – и которая уже будит его по утрам и не дает заснуть до самой поздней ночи. То подступая, то отходя на несколько шагов, чтобы лучше увидеть невидимое и почувствовать неосязаемое. Бывает, что человек-автор хочет убежать от той истории, что пришла к нему однажды – но почти никогда у него этого не получается и рано или поздно приходится открыть дверь и впустить всех, кто стоит за ней, ожидая своей очереди, чтобы превратиться в книжные страницы. И когда отступать уже некуда, человек-автор проваливается в слова и буквы, превращается в людей и нелюдей, что должны появиться на свет – чтобы историю, которой еще нет, но которая уже живет, увидели и все остальные.

Дарья Вильке – родилась в Москве в 1976 году, живёт в Австрии и работает ассистентом кафедры русского языка и литературы Института славистики Венского университета. Автор книг «Грибной дождь для героя», «Шутовской колпак», «Мусорщик» и «Между ангелом и волком».