© Jessica Anthony, 2024

© Р. Файерштейн, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Кэтлин Беккет нездоровилось. Было воскресенье. Ноябрь. Удивительно тепло для этого времени года. Она скинула одеяло и перевернулась на спину, развязала бант на ночной рубашке. Она сказала своему мужу, Вирджилу, что не пойдет в церковь, но переживать не стоит. Пусть сходят без нее.

Вирджил замешкался. Они ходили в церковь уже полгода, и его жена до сих пор не пропустила ни одной службы.

– Дорогая, ты правда в порядке? – спросил он, завязывая галстук.

Кэтлин, Кэти для друзей, Кейти, когда Вирджил был особенно милым, кивнула.

– Со мной все в порядке, – сказала она. – Не стоило в этом спать. Иди. Увидимся, когда вернешься.

Вирджил поцеловал жену в лоб. Их сыновья, Николас и Натаниэль, стояли в дверях.

– Маме нездоровится, – объяснил он. – Идите одевайтесь.

Мальчики уставились на мать.

– Что с ней? – спросил Николас.

Вирджил строго посмотрел на него.

– Я же сказал: маме нездоровится. Не приставайте к ней.

Мальчики ушли в свою комнату и переоделись в костюмы для церкви. Вирджил приготовил завтрак, загнал всех в свою новенькую машину – “бьюик блюберд” 1957 года – и уехал в направлении Первой пресвитерианской. Церковь была в пятнадцати милях от Акрополис-плейс – залитого солнцем пятиугольного жилого комплекса на окраине Ньюарка, штат Делавэр, где Беккеты жили с прошлого мая, с тех пор как Вирджил начал работать в “Справедливом страховании” в Уилмингтоне.

Это место выбрала Кэтлин. Всего лишь квартира, зато новая, полностью застеленная зеленым ковролином, и с изюминкой в виде газового камина, зажигавшегося нажатием кнопки. Там имелись холодильник и высокий книжный шкаф для ее романов и кулинарных книг. Из гостиной можно было выйти через стеклянную дверь на белый балкон с коваными решетками, с которого открывался вид на маленький изогнутый бассейн, которым, насколько видели Беккеты, за десять месяцев в Акрополис-плейс никто не пользовался.

Вирджилу было все равно, где жить, лишь бы Кэтлин была счастлива, но ему пришлось согласиться на зарплату поменьше, чтобы переехать в Делавэр и начать работать в “Справедливом страховании”. Дом в Род-Айленде они продали за столько же, сколько заплатили за него почти десять лет назад. Он надеялся, что им не придется долго жить в этой квартире.

После Рождества, наверное, можно будет начать искать дом в Уилмингтоне, но пока что им придется каждое воскресенье ехать пятнадцать миль до Первой пресвитерианской и сорок минут сидеть на деревянной скамье, выслушивая, как преподобный Андерхилл с похвальным хладнокровием вещает что‐то об Иисусе и совместных трапезах.

Обычно после службы Вирджил с другими мужчинами из “Справедливого страхования”, покуривая, стояли на газоне у церкви в шляпах и выглаженных костюмах и вели разговоры о своих семьях и бизнесе, пока женщины в накрахмаленных юбках общались в вестибюле с преподобным, предвкушая, как вернутся домой, где будут готовить, попивая коктейли, ужин. Сегодня же странно теплая погода заставила всех покинуть Первую пресвитерианскую с такой скоростью, что преподобный, смотря на то, как его паства стремительно разбегается, невольно задумался, что такого он сказал.

Вирджил Беккет покинул церковь раньше всех. Когда он велел мальчикам одеваться, в нефе еще звучали мажорные аккорды последнего гимна. “Сначала проведаю Кэтлин, – подумал он. – Потом позвоню Вузу”. Поле для гольфа наверняка открыто в такой теплый день, хотя в ноябре он еще никогда не играл.

На деревьях уже почти не осталось листьев.

Вирджил думал о гольфе все сорок минут службы и не мог бы повторить ни слова из того, что сказал преподобный Андерхилл. Он вырос в Калифорнии, так что теплая осень была ему по душе. Он представлял, как он в летней рубашке и брюках взмахивает клюшкой и чувствует ручейки пота на спине. Он представлял запах жухлой травы под ногами, ноябрьское солнце в небе. Сейчас, поторапливая мальчиков, он задумался, открыто ли вообще поле и даже если открыто, потрудился ли кто‐нибудь убрать листья и постричь газон.

– Залезайте, – сказал он, и мальчики плюхнулись на заднее сиденье “блюберда”.

Вирджил посмотрел на сыновей в зеркало заднего вида. Они были не очень разговорчивы и сутулились. Оба уже сняли куртки. Лица у них были красные и потные.

– Мальчики, все в порядке? – спросил он.

– Мы не любим церковную одежду – ответил Николас.

Николас, младший брат, часто говорил за обоих.

– Мы почти приехали, – сказал Вирджил. – Дома можете переодеться и пойти подышать свежим воздухом. Посмотрите, какая погода! Сходите погуляйте, поиграйте в мяч.

Мальчики промолчали.

Вирджил включил левый поворотник. “Блюберд” затикал, и они подождали.

Вирджил вдруг подумал, что Кэтлин может быть беременна.

И почему ему это раньше не пришло в голову? Обычно женщины не рожали после тридцати, но третий ребенок в ее возрасте – это не так уж и странно. У многих агентов в “Справедливом страховании” было по трое детей.

Но тут важно быть осторожным; нельзя жадничать и брать на себя больше, чем сможешь выдержать. Вирджил не очень хорошо знал Тома Брэддока, но у него было четыре сына, и ему все годами завидовали. А месяц назад один из них умер.

Это случилось прямо у дома. Какой‐то тромб в мозгу – или в сердце? В ноге? Так или иначе, но мальчик просто упал замертво на крыльце дома, и теперь Вирджил обходил Брэддока стороной. Это было ужасное, невообразимое невезение, и он боялся его подцепить. Начальник Вирджила, Лу Портер, сказал Брэддоку отдохнуть дома подольше, сколько потребуется, и все притворялись, что это ради Брэддока. На самом деле никто не хотел находиться с ним рядом.

Вирджил задумался, получится ли в этот раз девочка. Кэти бы дочь пошла на пользу, подумал он. Ему было хорошо с мальчиками, но с девочкой Кэти было бы лучше. Иногда он беспокоился, что Кэти одиноко в доме, где одни мужчины.

К тому времени, как они повернули к Акрополис-плейс и заехали во двор, Вирджил Беккет представлял свою дочурку так же четко, как предстоящую партию в гольф. Он помог мальчикам вылезти из машины, хлопнул дверьми и поднялся в квартиру 14Б, перескакивая через ступеньку. Там он сразу прошел в спальню, чтобы посмотреть, как дела у его жены.

– Кэт? – позвал он.

Ее не было.

Вирджил с минуту стоял на месте, глядя на аккуратно заправленную кровать.

– Кэтлин?

Он вышел из спальни и поискал в гостиной и на кухне.

Ее не было нигде. Он было подумал, что она вышла в аптеку за аспирином или еще за чем, но вдруг услышал голос Николаса:

– Мама в бассейне!

Вирджил вышел к сыновьям на балкон.

Кэтлин стояла в дальнем конце бассейна, вода была ей по грудь, локти лежали на бетонном выступе, обрамлявшем бассейн. На ней был старый красный купальник, времен колледжа. Вирджил не видел его много лет.

– Кэти, – рассмеялся он, – что ты делаешь?

Она посмотрела наверх, одной рукой прикрывая глаза от солнца. В другой руке она держала сигарету. Увидела Вирджила и помахала ему.

Вирджил вернулся к входной двери, спустился вниз, и к тому моменту, когда он добрался до бассейна, несколько соседей уже открыли стеклянные двери и смотрели на происходящее с балконов.

Он опустился на колени.

– Кэт, – сказал он, – ты в порядке?

Миссис Беккет улыбнулась мужу.

– Конечно. Все хорошо, – ответила она, – лучше не бывает.

– Что ты тут делаешь?

Кэтлин Беккет, в девичестве Лавлейс, в юности была спортсменкой. Она была высокой и когда‐то стройной. Она занималась теннисом и в студенческие годы достигла больших успехов, выиграв межуниверситетские соревнования за Университет Делавэра в 1947 и 1948 годах. Черно-белое фото Кэтлин в теннисной форме и с ракеткой все еще висело в университетской библиотеке.

Она говорила, что ее героиня – Маргарет Осборн Дюпон, текущая чемпионка США, которая к 1957 году завоевала тридцать три титула на турнирах Большого шлема и десять кубков Уайтмена. Маргарет Осборн Дюпон, жившая в просторном уилмингтонском имении всего за двадцать миль от Ньюарка, была самой выносливой теннисисткой, которую Кэтлин когда‐либо видела. Прочитав в газете, что отец Маргарет умер, Кэтлин написала ей длинное письмо о том, как она ей восхищается.

Вирджилу всегда нравилось смотреть, как Кэтлин играет. Высокая, быстрая, она словно летала по корту. Правая рука делала мощный взмах, ракетка била по мячу, и иногда Кэтлин издавала гортанное “Ха!”.

В свой последний год в колледже Кэтлин недолго, но подумывала, не пойти ли ей в профессионалы – был один скаут, Рэнди Роман, который мог бы это устроить в любой момент, – но такая жизнь была бы тяжела, и Вирджил был благодарен мистеру Роману за честность в этом вопросе. Тот объяснил, что это такое, все время тренироваться, играть в теннис по всей стране – или, если она преуспеет здесь, то и в Австралии, – и в конце концов Кэтлин отказалась.

Она выпустилась, вышла за Вирджила и переехала с ним в Потакет обустраивать семейное гнездышко.

Когда родились мальчики, Кэтлин продолжила играть в теннис для удовольствия. Она не всегда выигрывала: говорила, что важнее дать друзьям выиграть несколько раундов, чем побить их всухую, и к тому же ее тело так и не восстановилось до конца после беременности. Она двигалась медленнее, била слабее. В конце концов она совсем перестала играть в теннис, и теперь Вирджил каждый день говорил ей, какая она красавица.

В бассейне Кэтлин опустила руки и позволила им качаться на воде. Ее мокрые каштановые волосы были собраны в пучок. Она игриво поболтала ногами, и Вирджил видел, как движется под водой плоть ее бедер. Когда пальцы ее ног касались дна, все тело немного сотрясалось.

– Мне стало жарко, – сказала она. – Вот я и вышла.

Вирджил смотрел на синее небо и беспокоился о Кэтлин. Потом он забеспокоился о гольфе. Теплый ноябрь – нечастое явление в Делавэре, надо как можно скорее позвонить Вузу. Арти Вуз, самый амбициозный из его коллег, никогда никого не ждал, кроме их начальника. Когда дело касалось Лу Портера, шутили они, терпение Артура Делано Вуза было безграничным.

“Сейчас, должно быть, градусов двадцать,” – подумал Вирджил, наблюдая за улетающим косяком канадских гусей. Уже полдень?

– Полно, миссис Беккет, – сказал он. – Неужели вы еще недостаточно охладились?

Кэтлин нырнула, набрала в рот воды и, вынырнув, выплюнула ее. Обычно она смеялась, когда он называл ее “миссис Беккет”, но не сегодня.

– Я просто решила искупаться. У нас же есть бассейн, а им никто не пользуется. Когда мы сюда переехали, мы говорили про бассейн. Он открыт, а мальчики в нем не плавают. Так что я решила искупаться.

Она покачалась на носках и помахала мальчикам.

Они не помахали в ответ.

– Кэтлин, – тихо спросил Вирджил, – ты беременна?

Его жена закрыла глаза и снова выплюнула воду, дергая лямку купальника.

“Сколько лет я его не видел? – подумал Вирджил. – Лет восемь, не меньше. Где‐то с сороковых”.

Купальник был допотопный, с какой‐то юбочкой внизу, и Вирджилу не нравилось, как лямки врезаются в мясистые плечи Кэтлин, оставляя на них красные полосы. Материал был такой старый, что износился на груди, и Вирджил с ужасом осознал, что, если присмотреться, можно увидеть соски его жены, круглые, как мишени.

Вся эта ветхая конструкция, казалось, вот-вот развалится.

Вирджил присел на корточки возле бассейна, как делал его тренер по плаванию в колледже. В отличие от жены, он не был спортсменом: он занимался плаванием только один семестр и ничего не выиграл. Поражения его нисколько не задевали. Хотя ростом Вирджил не вышел, он был одним из самых привлекательных парней в колледже – его называли “Таб”, в честь Таба Хантера[1], – так что на карту для него было поставлено немного. Его мать, стройная красавица-блондинка по имени Элизабет – Битси, – говорила ему, что волноваться не стоит: красивым это незачем.

Вирджил старался не думать о соседях, которые появились на балконах. Они пожилые, им больше нечего делать между воскресной службой и обедом.

Кое-кто показывал на них пальцем.

Эта сцена начинала напоминать ему тот случай еще в Потакете, до рождения мальчиков, когда Кэти сделала ему сюрприз, заявившись к нему на работу в плаще, под которым была только ночнушка. Ночнушка была длинная и мятая и выглядывала из‐под плаща. Она выглядела чокнутой. Он всегда думал, что предпочел бы, чтобы она была голой, и вот она стоит в бассейне в ноябре.

– Прекрати раскачиваться, бога ради, – сказал он.

Кэтлин уставилась на воду.

– Почему?

Вирджила передернуло. Он не был жестким и ситуации, когда что‐то шло не так, как должно, терпеть не мог. Всю жизнь он предпочитал подстраиваться под те условия, в которые его поставили.

Он воевал, как и все, и бóльшую часть мужчин этот опыт либо уничтожил, либо мотивировал стать лидерами. С Вирджилом Беккетом не случилось ни того, ни другого. В мае 1944 года его отправили в Италию для атаки на юг Франции, которая так и не произошла. Там он провел две недели как в тумане, гуляя по руинам Неаполя. Когда он подвернул ногу, вынося мусор, притворился, что она сломана, и ходил по больнице на костылях еще две недели, флиртуя с итальянскими медсестрами, пока его не согласились отправить домой. Той осенью, поступив в Делавэрский университет, он какое‐то время продолжал хромать, потому что девочкам, очевидно, нравилось, что он ранен. Так он и познакомился с Кэтлин.

Одним дождливым октябрьским днем Вирджил коротал время в библиотеке – нога задрана, руки опираются на костыли. Он слушал пластинки Чарли Паркера и фантазировал о том, что он – участник легендарного джаз-квартета и играет на саксофоне в огромном зале перед толпой людей. Больше всего ему нравились песни “Антропология” и “Парник”, но и медленные, вроде “Все это ты”, он тоже любил. Именно эту песню он слушал, когда заметил стройную брюнетку, которая сидела неподалеку и читала. Ее каштановые волосы, густые и блестящие, были разделены пробором, и на ней было белое платье c короткой плиссированной юбкой.

Вирджил долго пялился на платье, пока не понял, что это теннисная форма.

Когда он наконец собрался с духом уйти, то проковылял мимо ее стола, и его как будто ударило током, когда она подняла на него взгляд, прошептала: “Притворщик”, и улыбнулась.

До Битси Беккет ей, конечно, было далеко, но она была хорошенькая и подчеркивала это макияжем. Легкий и непринужденный смех тоже украшал ее. В первый раз, когда они зашли дальше поцелуев, он прокрался в ее комнату в Уорнер-холле через окно, и она, видимо, знала, что будет происходить, раньше него: она сказала, что поменяла простыни, а соседка ушла на два часа.

Вирджил не знал, чего ожидать, и был приятно удивлен, когда Кэтлин усадила его на кровать, объявила, что проникновения, само собой, не будет, и предложила короткий перечень приемлемых альтернатив. Он смущенно сообщил ей, что все равно забыл презерватив. Кэти знала, что и когда ей нравится. Ей не хотелось пробовать что‐то новое, и это не изменилось ни за три года отношений, ни за последующие девять лет брака. Она не говорила ему о тех, кто был до него; да он и не спрашивал. Она пристраивала голову в его подмышку, когда они обнимались (она называла его подмышки “гнездами ондатры”), и он вздыхал с облегчением, когда думал о том, что нашел эту высокую девушку, которой нравится командовать. Вирджил чувствовал себя легко и свободно с Кэтлин Лавлейс, так что на последнем году обучения он сделал ей предложение, и она согласилась. За эти годы Вирджил иногда беспокоился за Кэти, но никогда, ни разу не беспокоился за их брак.

– Ты будешь вылезать?

Кэтлин отрицательно помотала головой.

Вирджил опустил руку в воду.

– Люди и в более теплой воде грипп подхватывают, – сказал он.

– Да ладно, – отмахнулась его жена, отлепляя несколько мокрых прядей от шеи. – Я чувствую себя великолепно. Но если тебе холодно, иди в дом.

Она тряхнула головой и улыбнулась.

– Я просто купаюсь, вот и все, – сказала она. – Скажи мальчикам, пусть приходят, если хотят.

Вирджил взглянул на балкон. Его сыновья все еще стояли там со скрещенными на груди руками.

– Я принесу тебе полотенце, – сказал он.

– У меня есть полотенце, – ответила Кэтлин.

Голубое полотенце было сложено на траве, рядом с чехлом от бассейна, похожим на развалившуюся палатку. Вирджил удивился: каким образом Кэтлин сняла чехол сама? Ему пришло в голову, что ей кто‐то помог.

“Космо”, – подумал он.

Космас Парузия-младший, делавэрский грек, был владельцем и управляющим Акрополис-плейс. Это был низкий черноволосый гладко выбритый мужчина, который ежедневно обливался, по оценкам Вирджила, как минимум ведром одеколона “Пино клабмэн”. Неожиданно высокий и пронзительный смех Космо часто был слышен в разных уголках дома. Он взял бразды правления в свои руки два года назад, когда умер его отец, и носил шорты почти круглый год.

Иногда Вирджил видел его короткие волосатые ноги торчавшими из‐под чьей‐то машины.

Кэтлин за спиной называла его “Тролльчонком”, но Вирджилу он нравился. У Космо с женой было два сына, чуть старше Николаса и Натаниэля. Мальчики Беккет и Парузия не очень любили друг друга, но терпели, когда их всех тянуло на улицу и приходилось пересекаться. Космо был хорошим управляющим, во всем помогал съемщикам, и в то утро Вирджил боялся, что владелец Акрополис-плейс видел Кэтлин в этом древнем полупрозрачном купальнике.

– Ну хорошо, – сказал он и чмокнул Кэтлин в макушку.

Он отошел от бассейна и окликнул мальчиков, снова поднимаясь по ступенькам:

– Мама говорит, вы можете с ней поплавать, если хотите!

Затем он направился к шкафу, где его жена хранила стопки полотенец, ряды бальзамов и лосьонов и солнцезащитный крем для мальчиков.

И в Потакете, и здесь, Кэтлин поддерживала дом в безупречном порядке, за что Вирджил был ей очень благодарен. Она не могла долго сидеть, сложа руки. Почти у всех ее романов были страницы с загнутыми уголками.

Вирджил взял два полотенца из стопки, вернулся на балкон и отдал их мальчикам, которые все еще стояли и смотрели на мать.

– Идите в дом, – сказал он. – Переоденьтесь, а потом можете идти в бассейн.

– Мы не хотим, – сказал Николас.

– Ваша мама в бассейне, вам бы тоже пойти поплавать, – ответил он.

– Но почему она в бассейне? – спросил Николас.

– Сейчас ноябрь, – сказал Натаниэль.

– Потому что на улице тепло. Не суть важно, – ответил Вирджил. – Идите на улицу. Я еду играть в гольф. Если не хотите плавать, сходите в парк.

– Мы уже снаружи, и мы не хотим в парк, – сказал Николас.

Старший, Натаниэль, был высокий и тихий, с каштановыми волосами, как у матери. В раннем детстве он был веселым и разговорчивым, но в последнее время немного ушел в себя и предоставил Николасу говорить за них обоих. Натаниэль хорошо учился и был просто счастлив, когда его оставляли в покое и давали посмотреть телевизор.

Николас, с другой стороны, был копией Битси Беккет. Его светлые волосы казались почти белыми. Он был красивым, но невысокого роста, и это было для него больное место. Учителям он не нравился, и в их отзывах о нем почти всегда встречалось слово “строптивый”. Оно повторялось так часто, что Вирджил начинал подозревать, что учителя сговорились писать из года в год именно это. Еще часто встречалось слово “притворщик”. Николас врал регулярно и без сожаления. Вирджил и Кэтлин думали, что он просто выдумщик, как дедушка, и пытались объяснить это учителям, но вердикт они уже вынесли, и Вирджил понимал, что его младшему, скорее всего, будет тяжко, пока он не окончит школу. К тому же Николас был чувствительным, у него частенько бывали головные боли, простуды и прочие небольшие проблемы, что делало его еще более жалким. Иногда, глядя на сыновей, Вирджил размышлял, не распределились ли качества между ними несколько неравномерно.

Вирджил грозно посмотрел на младшего сына.

– А что вы хотите делать?

– Мы хотим посмотреть, как мама плавает, – ответил Николас.

– Хорошо, делайте что хотите, – ответил он.

Зазвонил телефон. Вирджил ушел с балкона и поднял трубку. Если бы Кэти просто вылезла из бассейна, он бы мог расслабиться и нормально провести выходной. Он уже чувствовал, как вечер утекает сквозь пальцы. Это точно был последний теплый день осени, и, хотя Вирджил терпеть не мог людей, которые преувеличивали, он знал, что, если пропустит игру, это испортит всю неделю.

– Беккет, – сказали из трубки. – Это Вуз. Мы через полчаса идем играть. Ты с нами? Солнце долго светить не будет.

– Я с вами, – сказал Вирджил и повесил трубку.

Он пересек гостиную и посмотрел сквозь стеклянную дверь на балкон, где устроились мальчики, наблюдая за тем, как их мама стоит у бортика бассейна и разминает шею. Они уже переоделись в летнее и болтали голыми ногами, свесив их с балкона. В руках у каждого было по вишневому мороженому.

– Вам надо поесть, – сказал он. – Я приготовлю тунца, а потом ваш отец отправится играть в гольф.

Вирджил зашел на кухню. Он посмотрел на шкафчик, где Кэтлин хранила свои запасы муки, разных порошков, масел и желатина. Он честно старался особо не пить в последнее время, но для таких случаев хранил немного виски за большой банкой сала “Уайт кёнел”. Он открыл шкафчик, взял бутылку и налил себе стопочку.

Если не считать редких “аперолей шприц”, алкоголь Кэтлин не интересовал, и Вирджил не любил пить при ней. В Потакете он, бывало, по дороге домой заглядывал перед ужином в бар “Крули”. Если хотелось выпить еще, он оставался подольше. Сейчас он такого не делал. Стыдно признать, сколько раз он выпивал больше, чем стоило, и оказывался в ситуациях, в которых не стоило оказываться. Наутро он всегда чувствовал себя немножко виноватым. Но это прошло.

Никого из тех девушек он не любил, но был один раз, когда он запал больше, чем следовало. Ее настоящее имя – Имоджен Монсон, но в “Крули” все называли ее “Крошка Мо”. Она была официанткой, маленькой и рыжеволосой, с ногами как у феи Динь-Динь. Мужчины в баре постоянно приставали к Крошке Мо, открыто обсуждая цвет ее лобковых волос, и это шокировало Вирджила, пока он не понял, что это такая игра: они притворялись, что им есть до нее дело, а она – что злится на них. Они всегда оставляли щедрые чаевые.

Вирджил всегда думал, что Крошка Мо могла бы стать моделью, если бы ее кто‐нибудь нашел в этом дерьмовом потакетском баре, и одним апрельским вечером, после долгих месяцев заигрываний, он так ей и сказал, а потом переспал с ней на старом кожаном диване в комнате для персонала.

Пялясь на тонкую белую талию Имоджен Монсон, Вирджил Беккет не ожидал, как сильно ему понравится смотреть на ее знаменитый огненно-рыжий лобок. Она массировала его плечи и шептала ему что‐то на ухо, называя его “Чарли”, потому что он все время ставил “Подтверждаю” Чарли Паркера на музыкальном автомате.

На следующее утро он проснулся рядом с Кэтлин с больной головой и с мыслями о Крошке Мо. На ланче он обнаружил, что она подложила ему в карман записку: “Не забывай обо мне, Чарли! Чмок, М. О.” Вирджилу понравилось, что она подписалась неправильно, как будто ее прозвище – это инициалы. Когда день подошел к концу, а он все еще думал о ней, он понял, что придется, как бы сказал его отец, “расставить все точки над i”. После работы он отправился в “Крули”, взял Крошку Мо под руку, отвел ее в комнату для персонала и усадил на диван. Он приобнял ее и объяснил, что ему жаль, но они не могут больше видеться. Он держал ее за руки, а она плакала.

После этого, по дороге домой, он пообещал себе, что изменится. Он больше не пойдет в “Крули” и будет верен Кэтлин. Это оказалось легче, чем он думал. Он не знал, заметила ли перемену жена, но она казалась счастливой. Мальчики тоже казались счастливыми. Полгода назад он ушел с работы, они продали дом и уехали из Потакета. Они вернулись в Ньюарк, штат Делавэр, где познакомились.

Ходить в церковь каждую неделю было идеей Вирджила. Так принято. Теперь он каждый день ужинал дома, со всей семьей, за маленьким столом на кухне, потому что столовой в их квартирке в Акрополис-плейс не было.

«Восемь недель», – предположила Кэтлин Беккет. Срок был около восьми недель, и, учитывая ее предыдущие беременности, все шло как положено.

Было воскресенье. Ноябрь. Необычно тепло для этого времени года. Кэтлин лежала в кровати, пока не услышала, как Вирджил подгоняет мальчиков на улицу и сажает в машину, и тогда медленно поднялась, подождала, когда поднимется тошнота, и побежала в ванную блевать.

Они были в браке девять лет и встречались в колледже, но только полгода назад, когда они переехали обратно в Делавэр, Вирджил решил ходить в церковь. Одним апрельским вечером он пришел домой с работы, как обычно, долго принимал душ, а когда вышел, вытирая голову полотенцем, объявил, что больше не будет пропускать ужин. И что надо бы им начать ходить в церковь.

Меньше недели спустя он уволился. Сказал Кэтлин, только что пора что‐то менять. И, возможно, им придется уехать из Потакета. А что она думает по этому поводу?

Кэтлин была очень рада. Она сказала, что абсолютно не возражает против переезда из Род-Айленда. Они жили в желтом домике на Бенч-стрит почти десять лет, с сорок восьмого, но мальчики уже подрастали. Она понимала желание переехать, и ей нравилась эта идея, но то, что Вирджил внезапно захотел ходить в церковь, казалось ей просто странным. До этого момента ее мужу хотелось разве что играть в гольф, а еще лежать дома и слушать бибоп или джаз. Конкретно Чарли Паркера, но было еще несколько имен, которые Кэтлин не могла запомнить: Сонни Роллинз, Телониус Монк, Диззи Гиллеспи, Стэн Гетц. Кэтлин всегда понимала, что Вирджил вернулся с работы, потому что, как только он входил в дом, начинала крутиться одна из его пластинок.

Ее муж был красивым, добродушным парнем из Монтерея, штат Калифорния. Однажды он побывал на концерте Чарли Паркера в Монтерее и когда‐то давно говорил, что хотел бы играть на саксофоне, но пока так и не собрался, так что в заявлении про церковь Кэтлин больше всего удивила решительность.

Они начали ходить в церковь в свое первое воскресенье в Ньюарке.

Они остановились на Первой пресвитерианской церкви в Уилмингтоне, хотя туда и надо было добираться на машине. Вирджилу она нравилась своими размерами: это была огромная неоготическая постройка с острой крышей, стрельчатыми окнами с витражами и гранитными контрфорсами, напоминавшими ему один собор, который он видел в Италии.

Кэтлин было все равно: в эту церковь она ходила в детстве. Здание красивое, но красота была старинная и какая‐то строгая.

Скамьи были обиты красным бархатом. Белые с золотом ступени поднимались к вычурной золотой кафедре, с которой говорил преподобный Эндрю Андерхилл.

Кэтлин его не знала. Молодой и пухлый – слишком толстый для своего возраста, подумала Кэтлин, – женщинам он представился как “преподобный Энди” голосом, который звучал как украденный у кого‐то другого.

Пару лет назад он заменил преподобного Уоллиса, которого Кэтлин с семьей знали и любили. Преподобный Эндрю Андерхилл любил Послание к Ефесянам и так часто читал куски оттуда, что Кэтлин начинала беспокоиться за его здоровье.

– И живите в любви, – вещал он каждое воскресенье, – как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное[2].

Пожимая ему руку после службы, Кэтлин замечала, что он тщательно ухаживает за ногтями. Они слушали его проповеди всего полгода, но преподобный Энди заходил в гости к Кэтлин уже несколько раз, надеясь, что его пригласят остаться на ужин.

“Я бы тоже была священником, – часто думала она, – если бы мне каждый день кто‐то готовил ужин”.

Кэтлин вышла из туалета и начала прибираться. Много времени это не заняло. Их временная квартира, 14Б, была меньше, чем дом в Потакете. Большая часть их вещей все еще лежала в коробках в кладовой Акрополис-плейс. Вирджил говорил, что они поживут там всего месяц, пока не найдут дом поближе к Уилмингтону, но месяц быстро превратился в три. Потом в шесть. “К ноябрю точно съедем”, – говорил он, а сейчас думал, что, скорее, к Рождеству. Или после Рождества.

Кэтлин убрала кровати. Она подняла одежду, которую мальчики бросили на полу своей комнаты, и пошла на кухню. Когда она увидела, что Вирджил оставил яйца в сковородке, ее дважды вырвало в раковину. Опершись подбородком на руку, чтобы перевести дух, она включила кран на полную мощность. Она все помыла. Потом вспомнила, что у Вирджила была в шкафчике бутылка чего‐то алкогольного за банкой сала “Уайт кёнел”. Она подвинула банку с солдатиком на этикетке и нашла ее.

Кэтлин открутила крышку и отхлебнула виски. Это помогло. Из своего опыта с Николасом и Натаниэлем она знала, что немножко алкоголя ей можно, особенно в те дни, когда она чувствовала себя странно.

Зазвонил телефон.

Кэтлин взяла себя в руки и ответила.

Когда она узнала голос звонящего, она шумно выдохнула через нос.

– Доброе утро, мистер Беккет. Как вы? – сказала она и посмотрела на часы на кухне.

В Калифорнии было шесть тридцать утра. Вряд ли он задумался, не слишком ли рано звонит.

– Я хочу поговорить с сыном, – сказал отец Вирджила.

Когда Кэтлин в день своей свадьбы познакомилась с Колсоном Беккетом, она мгновенно поняла, в кого ее муж пошел внешностью. Лицо Коука напоминало старую перчатку для бейсбола. Кэтлин не могла понять, где у него морщинки, а где шрамы. Волосы, которые он каким‐то чудом еще не потерял, стояли на голове одним белым колтуном, и у него была жиденькая седая борода, которую, по словам Вирджила, он никогда не стриг, но она при этом не становилась длиннее. Когда Вирджил сказал ей, что его отцу всего пятьдесят два, Кэтлин была в шоке. Зубы у него были цвета горчицы, а голос хриплый от мокроты. Он все время курил. Тем летом, когда они с Вирджилом пошли в кино на “Сокровища Сьерра-Мадре”, они смеялись до слез над тем, как старый старатель похож на Коука.

В этом июле, когда они только заселились в новую квартиру, Коук позвонил сообщить, что плохо себя чувствует – Вирджил сказал, что это что‐то в груди, и обычно Коук не жалуется. Айрини, младшая сестра Вирджила, наконец вышла замуж за какого‐то машиниста из Орегона, и Вирджил беспокоился за отца, который остался один, так что в начале августа, только переехав из Род-Айленда в Делавэр, вся семья поехала на другой конец страны его навестить.

Они с мальчиками ехали две долгие и жаркие недели в новеньком “бьюике блюберд” в Биг-Сур, штат Калифорния, чтобы пожить в крытой шифером лачуге в горах, где теперь жил Коук.

Когда они приехали, Кэтлин увидела, что шестидесятиоднолетний отец Вирджила вполне неплох. Ему просто было одиноко. Часами он держал их в маленькой прокуренной гостиной, хотя солнце светило ярче некуда и день был прекрасный, и рассказывал истории о Первой мировой. Кэтлин была благодарна, что он хотя бы оставлял самые жестокие истории на поздний вечер, когда мальчики уже спали.

Когда Коук не говорил о войне, он либо пилил Кэтлин за то, что она пытается прибраться, либо рассказывал о своем опыте в Голливуде – о том, как однажды он сидел в баре и его прямо там пригласили на роль в фильме “Сомнительная семерка”, который ни Кэтлин, ни Вирджил ни разу не видели.

Он утверждал, что играл там ковбоя в шляпе и на коне. Ему надо было скалиться на главного героя, и у него была одна реплика, которая менялась каждый раз, когда он рассказывал эту историю:

“Да вы попали, мистер Джефсон!”, или “Осторожно, мистер Джефсон!”, или “Кому‐то ты не нравишься, Джефсон”, или “На одной из этих пуль твое имя, Джефсон!”

Коук Беккет рассказывал о разных рыбах, которых ему удалось поймать. “Стальная форель, прямиком из реки Биг-Сур!”, огромный морской окунь, и змеезуб – “прямо здесь, на пляже!” В ржавой жестянке из‐под кофе “Дэнкер”, над металлическим тазом, служившим раковиной, рядом с горшком вялых ромашек, Коук хранил кусок натурального нефрита, который, по его словам, он нашел в пещерах Биг-Сура, возле родника.

Он говорил мальчикам, что это принесет им кучу денег, когда он умрет.

Кэтлин и Вирджил планировали остаться на три недели, но мальчикам приходилось жить в палатке на улице, а Коук курил с утра до поздней ночи. В конце концов они продержались всего девять дней, упаковали вещи в “блюберд” и начали долгое путешествие на восток, домой.

– Он с мальчиками в церкви, мистер Беккет, – сказала Кэтлин. – Я могу вам чем‐то помочь? Как вы?

На другом конце провода чем‐то зашуршали, и Кэтлин услышала, как он чиркнул спичкой.

– Нет, не можешь, – сказал он. – У меня есть дело к Вирджилу. Пусть позвонит, как только вернется.

– Я ему передам. Очень рада вас слышать, Коук! – сказала Кэтлин.

Он повесил трубку.

Кэтлин знала, что по телефону Колсон Беккет никогда не прощается. Звонить из Калифорнии слишком дорого, и Вирджил давно просил ее не обижаться на это. Не раз случалось, что Вирджил не успевал закончить предложение, как отец решал, что с него на сегодня расходов хватит, и бросал трубку.

Кэтлин положила трубку на место. Она вытерла и убрала посуду, протерла раковину и столешницу и воспользовалась возможностью как следует вымыть окно. Потом вышла из квартиры и пошла вниз в прачечную, забрать одежду, которую оставила в общей сушилке Акрополис-плейс. Складывая белье, она закурила и включила маленький радиоприемник на кухне. Она послушала половину какой‐то песни Элвиса.

В пятницу они с Вирджилом собирались съездить в Уилмингтон посмотреть “Тюремный рок” в кинотеатре “Квин”. Кэтлин не нравился Элвис, его лицо казалось ей похожим на датскую слойку с сыром, но в фильме была Джуди Тайлер, которую они видели летом в “Девушка из Бопа становится Калипсо”. Фильм глупый, но Вирджилу понравилось, и по пути к машине он прошептал ей на ухо, что она вылитая Джуди Тайлер, и чмокнул ее в щеку.

На следующий день она прочитала в “Женском журнале”, что Джуди Тайлер погибла в аварии в Вайоминге.

Родители Кэтлин умерли много лет назад, от двух разных видов рака. Ее отец, Уолтер Лавлейс, был лейтенантом морского флота. Он играл в бейсбол и немного увлекался боксом. Он собирал модельки поездов, и каждое Рождество запускал маленький поезд вокруг елки. В пассажирских вагонах сидели крошечные люди с подарками в руках. У локомотива, который Кэтлин не разрешали трогать, был рабочий буферный фонарь, а пар получался из жидкого азота.

Рут, мать Кэтлин, обожала танцевать. Она была родом из Филадельфии, где ее отец работал в Уортонской школе бизнеса. Их представили друг другу на мероприятии корпуса подготовки офицеров запаса в Университете Пенсильвании, где Уолтер, тоже собиравшийся присоединиться к преподавательскому составу, получал награду за свои заслуги на поле боя. Не обращая внимания на десять лет разницы и протесты родителей, они поженились, и в 1920 году стали жить вместе в семейном жилище Уолтера, двухэтажном доме с мансардой, возле гор в Уилмингтоне, штат Делавэр. До рождения Кэтлин Рут вела кружок танцев в начальной школе. Она на кухне учила Кэтлин вальсировать.

Рут и Уолтер Лавлейс денег на дочь не жалели, а вот внимания ей не хватало. У Кэтлин не было ни братьев, ни сестер. Когда она приставала к маме по этому поводу, та резко велела ей не задавать глупых вопросов. Отец просто хотел сначала посмотреть, каким ребенком будет Кэтлин, говорила Рут, а Кэтлин с самого детства была паинькой и вела себя очень прилично, так что ее родители остановились на одном ребенке.

Рут говорила, что, если бы с ней было трудно, они бы завели еще одного ребенка, чтобы это компенсировать. Но в результате Кэтлин в детстве часто была одна, и ей это совсем не нравилось. Она бродила по комнатам в поисках чего‐нибудь, чего она раньше не видела. Иногда она играла с соседскими детьми, которые оставались в Уилмингтоне на лето. Рут всегда с радостью приглашала их домой, но Кэтлин была выше всех, и это было очень заметно. Другие девочки либо дразнили ее, либо были невыносимо скучными, так что большую часть времени она проводила, лежа на животе в небольшом закутке в гостиной: делала уроки, читала или рисовала.

Больше всего Кэтлин хотела братика или сестричку, когда Рут и Уолтер ссорились. Они ругались часто и громко. Она знала, что они по‐своему любят друг друга, не держала на них зла и не думала, что они ругаются чаще других родителей. Правда, однажды ночью они так орали, что она вылезла через окно спальни на крышу и сидела там несколько часов, пока родители ее не хватились.

Она решила, что если когда‐нибудь и выйдет замуж – что вряд ли, – то только за того, кто ненавидит конфликты так же сильно, как она.

Все изменилось, когда ей исполнилось шестнадцать.

Она училась в частной школе Тауэр-Хилл и однажды по дороге домой прошла мимо четырех женщин в белых юбках, держащих ракетки на плече, как винтовки. Кэтлин спросила их, кто они, и ей ответили, что это студентки Женского колледжа Делавэра. Теннисная команда.

За ужином Кэтлин объявила своим родителям, что хочет играть в теннис. И что будет поступать в Женский колледж Делавэра. На следующей неделе, вернувшись из школы, она обнаружила на кровати подарок от отца: новенькую ракетку “Данлоп голд уинг” с нежно-голубой шейкой, золотистыми крылышками под перемычкой и длинной черной резиновой рукояткой. С тех пор Рут и Уолтер Лавлейс нечасто видели свою дочь.

Она всегда была на корте.

Летом перед одиннадцатым классом на доске объявлений в школе появилась реклама уроков тенниса с местным номером телефона. В порыве, как показалось Кэтлин, крайне нехарактерного для них гостеприимства ее родители наняли иностранного студента Билли Бласко учителем по теннису для Кэтлин Лавлейс.

На самом деле его звали Вильям Блашко, и он был из еврейской семьи в маленьком пограничном городке в Южной Чехословакии, примечательном только тем, что там в Первую мировую разбомбили, а потом восстановили мост через Дунай. Когда о поступке Лавлейсов узнали другие семьи, они тоже записали к нему своих дочерей, говоря, что хотят помочь молодому человеку, так что в июле сорок второго в распоряжении у Билли Бласко был неплохой доход, поддерживавший его, пока он изучал английский и биологию, и компания нескольких девочек-подростков, которые поголовно влюблялись в чехословацкого мастера тенниса. Ему был двадцать один год.

В первый день занятий Билли раздал им дешевые металлические палки, как те, к которым привязывали ленточки для парада на День Независимости.

– Зачем это нам? – спросила Кэтлин.

Билли пожал плечами и не улыбнулся. (Потом Кэтлин узнала, что он никогда не улыбается.)

– Сначала бьешь палком. Потом ракетком.

Кэтлин взяла свою ракетку подмышку и зажгла сигарету.

– Палкой, – поправила она его. – И ракеткой.

Она не понимала, зачем остальные девочки там болтаются. Билли Бласко был настоящим взрослым по всем параметрам, на голову выше Кэтлин, с круглыми глубоко посаженными карими глазами и с такими длинными ресницами, каких она ни разу не видела у мужчин. Его брови, широкие и угловатые, были похожи на изгибающихся гусениц. Каштановые кудри спадали ему на лоб, и ходил он в облегающих белых хлопковых шортах с высокой талией, как у женских.

Пока остальные девочки размахивали палками и флиртовали с Билли, он повторял “dobry”, что значит “хорошо”.

У Билли и девочек все было dobry, но Кэтлин хотела серьезно заниматься теннисом, и в конце первой недели подумала было уйти.

Как выяснилось, думала об этом не она одна. Две девочки устали махать палками и сдались. Еще две решили поехать в лагерь для пловцов. Остались Билли и Кэтлин.

Как только они оказались вдвоем, английский Билли внезапно улучшился. Он сказал, что рад остаться с ней наедине, потому что понял, что из всех девочек только она относится к делу серьезно, когда увидел ее ракетку “Данлоп”. Его отцом был Петр Блашко, знаменитый чешский теннисист, который играл на Олимпиаде 1908 года, и Билли не хотелось тратить полученные от него знания на несерьезных людей. Ему не настолько нужны были деньги. Его родители мудро отправили большую часть денег вместе с ним в Штаты в 1937 году, но сейчас вся его семья застряла в Европе. Он сказал Кэтлин, что не знает точно где. И предпочитает не думать об этом, иначе ему становится плохо. Он просто хочет играть в теннис.

Когда он рассказал ей это, Кэтлин оттаяла, и каждый вечер того июля они встречались на корте Тауэр-Хилл за зданием ее школы.

Для начала, сказал Билли, Кэтлин надо выучить географию игры. Ей нужно понять “прямоугольник”, который он называл странным непроизносимым словом “obdĺžnik”. Каждый день они проходили корт от начала до конца, и Кэтлин впечатляло, что Билли может дойти от одной задней линии до другой с закрытыми глазами. Он говорил, что она не может называть себя теннисисткой, пока не научится делать так же. Кэтлин закрывала глаза и шла, считая шаги, и через несколько дней обнаружила, что может обойтись и без счета. Она запомнила расположение сетки, линии подачи, правого и левого квадратов и линий одиночной игры и могла найти их вслепую.

– Все думают, что главное в теннисе – удар. На самом деле это postoj. Поза. Как ты стоишь, как двигаешься. Ты всегда должна понимать, где находишься.

Кэтлин пришлось заново учиться ходить, прыгать и бегать, и Билли показывал ей схемы шагов, напоминавшие фокстрот, которому ее учила мать.

Билли соглашался:

– Теннис – тоже своего рода танец.

Когда наконец пришло время бить по мячу, Билли показал ей как подавать и как обороняться. Он показал ей удар справа, удар слева, плоскую и крученую подачу, свечку, резаный, удар с верхней подкруткой и ее любимый удар – смэш. В конце месяца, когда Билли сказал, что она играет dobry, она знала, что он говорит искренне.

Складывая постиранное белье в квартире 14Б и слушая завывания Элвиса, Кэтлин вспоминала тот вечер: пахло горячей землей, с баскетбольной площадки неподалеку доносились крики игроков и стук мячей. Пару раз мимо проехала машина, и это все, что она помнит до того, как Билли прошептал “Катарина…” и провел рукой по ее руке, пока их пальцы не переплелись. Они ушли за школу, на заросшее поле, где девочки осенью играли в хоккей на траве и где они с Билли встречались каждый день до конца лета, когда Билли вернулся на последний курс Делавэрского университета, а Кэтлин пошла в одиннадцатый класс.

Два года спустя, когда Кэтлин поступила в Делавэрский университет и встретила Вирджила Беккета, у нее не было причин не говорить ему о Билли Бласко. Но и причин говорить о нем тоже не было. Вирджил не спрашивал.

Кэтлин закончила разбирать одежду мальчиков, и снова зазвонил телефон. Она вскочила чтобы ответить.

– Дом Беккетов, – сказала она.

– Приветик, – сказала женщина из трубки.

– Могу я спросить, кто звонит? – спросила Кэтлин.

– Даже не знаю, – ответила женщина и икнула. – Можешь?

Кэтлин зажала трубку плечом и оперлась на стену.

В прошлом апреле, прямо перед тем, как Вирджил объявил, что больше не будет пропускать ужин, он однажды пришел домой очень поздно. Она помнила, что это было в среду. В том, что Вирджил напился в среду, не было ничего необычного – ее муж обычно выпивал по средам и четвергам, чтобы справиться с рабочей неделей, – но тогда он был совсем не в форме. Кэтлин не могла поверить, что он в таком состоянии сел за руль, но вот он приехал, почти спит на дверном косяке, одежда и волосы в страшном беспорядке. Он сполз по стене гостиной и улыбнулся ей ужасающей улыбкой.

– Вирджил, – сказала она. – Боже, что с тобой? Ты в порядке?

Вирджил закатил глаза и усмехнулся.

– Ты в порядке? – передразнил он.

Он раньше никогда по‐настоящему на нее не злился, и уж точно не в пьяном виде. Обычно после вина или пива Вирджил Беккет был милым и сонным. Она уложила его спать, а когда на следующее утро рассказала ему, как он себя вел, он ничего не помнил.

– О, Кэт, – сказал он, смеясь, – Боже, прости. Мне не стоило столько пить.

Как только Кэтлин услышала голос этой женщины, она вспомнила, как Вирджил сползал по стене в гостиной.

– Кто вы? – спросила она.

– Чарли его получил? – спросила женщина.

– Извините, – сказала Кэтлин, – кто?

– Спроси его! Он получил?

– Я думаю, вы ошиблись номером, – сказала Кэтлин.

Женщина бросила трубку.

Кэтлин положила трубку на место и посмотрела сквозь стеклянную дверь на белый балкон и утреннее солнце цвета охры. Она подошла к двери.

Жилой комплекс Акрополис-плейс имел форму пятиугольника. Стоя на своем балконе, Кэтлин увидела, что в каждом углу дома тени падают по‐разному. Она посмотрела вниз, на поблескивающую голубую воду. Кто‐то снял чехол с общего бассейна. Вокруг него шла узкая бетонная дорожка, а весь остальной двор был засыпан жухлой травой. Поверхность воды сверкала на солнце.

“Космо”, – подумала она, и приземистый волосатый грек, сдававший им квартиру, появился в ее мыслях, когда она неожиданно поняла, что вся вспотела.

Вирджил быстро сполоснул стакан из‐под виски и вернул бутылку на место, затем начал собирать сумку на вечер: туфли для гольфа, сменные штаны и рубашку, пара черных шелковых носков, которые Кэтлин подарила ему на последний день рождения. Он заглянул в ванную за дезодорантом и расческой. Вирджилу было хорошо за тридцать, и он гордился тем, что его яркие светлые волосы еще не начали редеть. Он любовался на них, расчесываясь старым складным гребнем, принадлежавшим его отцу. Гребень был из настоящего буйволиного рога.

Когда ему говорили, что Коук Беккет холоден, что случалось довольно часто, когда он был маленьким, Вирджил не обращал на это внимания: муж Битси был одним из немногих мужчин в Монтерее, которые сохранили стабильный доход во времена Великой депрессии. Коук занимался строительством школ и укладкой щебня. Он вел в Президио курс по выживанию “Срочная медицинская помощь в полевых условиях” для полевых артиллерийских частей и даже, когда мог, помогал монтерейскому доктору. Он рассказывал историю про японского ныряльщика за раковинами, который отрезал себе палец, когда тот застрял в раковине под водой. Коук пришил палец на место. Отец Вирджила был ветераном Первой мировой, взрывал мосты и дороги в сражении при Шато-Тьерри и Суассоне. Он играл ковбоя в настоящем голливудском фильме “Сомнительная семерка” и смог вырастить Вирджила и его трех сестер вместе с Битси, пока та не шагнула под автобус.

Чего еще вы от него хотите?

Вирджил всегда гордился своим отцом, но Коук начал гордиться им только когда он вернулся из Неаполя. “Сколько?” – спросил его отец, и Вирджил ответил, что убил двоих, двух нацистов, и его отца устроил этот ответ.

Вирджил думал сказать “троих” или “четверых”, но знал, что Коук не поверил бы, что он справился больше, чем с двумя, и был бы разочарован, если бы он убил только одного. А так Вирджил никогда не переживал из‐за того, что солгал, а Коук никогда не подвергал его слова сомнению.

Его отец не мог знать, что до Франции он так и не добрался; что Неаполь освободили за восемь месяцев до того, как Вирджил приехал. С агрессией ему пришлось столкнуться только со стороны неаполитанцев, выражавших свою скорбь и гнев. В марте, за два месяца до того, как он приехал, было извержение Везувия, и город, который и так был в руинах, засыпало толстым слоем пепла.

Вирджил кинул расческу в сумку и открыл шкаф в гостиной, где хранились его клюшки. Сумка для гольфа, из кожи и холста, весила двадцать пять фунтов. Он закинул ее на одно плечо, сумку с одеждой – на другое и вышел из квартиры 14Б. Он еще раз спустился вниз, где Кэтлин, судя по всему, наблюдала, как ее ноги с накрашенными ногтями качаются на поверхности воды.

– Я пошел играть в гольф, – сказал он.

– Хорошо, – ответила его жена.

Вирджил заметил, что Кэтлин поставила на бортик бассейна пепельницу с эмблемой Университета Делавэра и радиоприемник. Из-за ее спины раздавалась отрывистая речь диктора.

– Что говорят? – спросил он.

– Русские еще один запустили, – ответила она.

– Еще один что?

– “Спутник-2”, – ответила Кэтлин.

Мистер и миссис Беккет посмотрели вверх.

На небе не было ни облачка. Неужели всего месяц назад все жители Акрополис-плейс толпились на своих балконах, некоторые с биноклями, и смотрели на звезды, пытаясь разглядеть первый русский спутник? В последующие недели Вирджил старался не давать мальчикам слушать новости, хотя они и могли что‐то услышать в школе. Он не знал, что об этом думает Кэти, но сам считал, что весь мир делает из мухи слона, и его жена наверняка была согласна. Даже Эйзенхауэр не был впечатлен. “Они всего лишь подняли в воздух небольшой шарик”, – сказал президент по радио. Соединенным Штатам ничто не угрожало.

– Они послали туда собаку, – сказала Кэтлин.

Вирджил посмотрел на нее.

– Собаку?

– Ее называют “Спутниэль”. Ужас какой‐то, по‐моему. Как так можно? Отправить маленькую собачку туда умирать?

Вирджил не знал, что сказать.

– Она не умрет, – сказал он наконец. – Такие вещи тщательно планируют. Я уверен, они все продумали. Я бы на твоем месте об этом не беспокоился.

Кэтлин оттолкнулась от бортика бассейна и отплыла от него в центр бассейна.

– Кэти, – позвал он.

Его жена игриво брызнула на него водой.

– Все в порядке. В бассейне мне гораздо лучше. Здесь прохладнее. Ужасно жарко, тебе не кажется?

Она сделала глубокий вдох и снова погрузилась под воду.

– У вас все в порядке? – крикнули сверху.

Миссис Донован, пожилая дама из квартиры 3С, появилась на своем балконе как маленькое привидение. Вирджил и Кэтлин приносили миссис Донован по воскресеньям ужин. В Потакете они ничего подобного не делали, но преподобный Энди убедил их, что надо помогать соседям, и они стали помогать миссис Донован. Большая часть жителей Акрополис-плейс, как они выяснили, когда въехали, были пенсионерами.

– Мы в порядке, миссис Донован! – крикнул Вирджил. – Все хорошо. Не беспокойтесь. Кэти просто решила искупаться. Можете заходить обратно.

Еще двое седовласых соседей выплыли на свои балкончики. С ними Вирджил знаком не был.

– Она же замерзнет! – закричал кто‐то.

Вирджил начал чувствовать себя героем какого‐то фильма.

– Не переживайте! – ответил он. – Она просто решила искупаться. Сегодня жарковато, не так ли? Градусов двадцать. А то и все двадцать пять.

– Ноябрь на дворе, – воскликнула миссис Донован. – Воздух не тот.

Кэтлин все еще была под водой.

Его коллеги из “Справедливого страхования” рассказывали, как на их жен периодически “находит”, и Вирджил боялся, что именно это происходило с Кэтлин. На нее нашло. Как бы там ни было, никого, кроме него, не касалось, почему она в бассейне, и он начал махать рукой в сторону миссис Донован, пока она не удалилась (правда, несколько неохотно).

Но Вирджил видел, что она продолжила наблюдать за ними из‐за занавесок.

У его ног ветер сдувал красные и оранжевые листья в бассейн.

Его жена, судя по всему, сидела на дне бассейна, прижав колени к груди.

Ее округлое подвижное тело резко дернулось, и Кэтлин с глубоким вздохом вынырнула.

– Все? Охладилась? – спросил Вирджил.

– Я еще поплаваю, – ответила она.

Вирджил начал нервно дергать себя за рукав. Где‐то неподалеку очередной косяк канадских гусей издавал звуки, похожие на гудение клаксона.

– Слушай, Кэт, мне надо идти. Кто будет следить за мальчиками?

Кэтлин подняла глаза на балкон квартиры 14Б, где сидели их сыновья.

– Я за ними слежу, кажется, они в порядке, – ответила она. – Всё в порядке.

Вирджил выпрямился и поправил лямку сумки для гольфа. Не то чтобы он не доверял Кэтлин – она никогда не давала ему повода не доверять ей, – но был один случай, еще в Потакете, через несколько месяцев после того, как родился Натаниэль. Он пришел домой, и Кэтлин лежала в ванне, пока малыш орал в соседней комнате.

– Боже, Кэтлин, – крикнул он. – Ты что, его не слышишь? Что происходит?

Его жена не ответила. Она подняла ногу в пене, выключила ей воду, и посмотрела на него невинным взглядом.

– Что? – спросила она.

Вирджил засунул руку в ванну и выдернул пробку. Вода была ледяная.

В тот раз он даже позвонил в Калифорнию и спросил Коука, что он об этом думает. Тот не счел эту ситуацию чем‐то необычным.

Коук Беккет всю жизнь принимал холодный душ каждое утро.

– Ладно, я поехал, – сказал Вирджил и со звоном вытащил ключи из кармана.

Он подошел к “блюберду”, открыл багажник и кинул туда сумку для гольфа, после чего сел за руль. Несмотря на то что машина стояла под навесом, внутри было невыносимо жарко. Виниловые сиденья пахли так, будто вот-вот расплавятся. Они обожгли Вирджилу бедра, когда он сел, и он быстро открыл окно и несколько раз прикоснулся к рулю, чтобы привыкнуть к его температуре.

Он вставил ключ в замок зажигания. Он поиграет в гольф на девять лунок, вот и все. Наверняка все всё равно хотят послушать новости. Вирджил выехал из‐под навеса и крикнул в окно: “Вернусь через пару часов!”

Ему никто не ответил.

Он включил радио и отъехал от Акрополис-плейс, повернул направо в сторону загородного клуба “Лувьер”. Всего через шесть миль его ждали акры мягкой зеленой травы.

Кэтлин почти ничего не знала о Калифорнии, откуда был родом ее муж. В августе, увидев домик, где жил его отец – по сути просто хижину, в которую кто‐то провел телефон, поразительно ненадежно втиснутую между скал хребта Санта-Лючия прямо над океаном, – и слушая фирменные истории Коука про убийства, отрезанные и вновь пришитые пальцы, о его карьере в кино и его дурацких рыбах, Кэтлин в очередной раз задумалась о том, зачем она согласилась выйти за Вирджила Беккета.

Дело было весной сорок восьмого, после ее последнего межуниверситетского теннисного турнира. Кэтлин оставался месяц до выпускного, и она только что победила Линду Кент, чемпионку Университета Мэриленда, выиграв матч-пойнт в партии из шестнадцати геймов. Они шли ноздря в ноздрю, но последнее очко досталось Кэтлин. Ей аплодировали стоя. Доктор Уильям Карлсон, глава Университета Делавэра, который пришел на матч с дочкой, отстоял очередь, чтобы пожать ей руку. Он сказал, что она поразительно вынослива для женщины, надо же – шестнадцать геймов подряд!

Доктор Карлсон провел войну, строя авиабазы в Арктике, за что получил орден Почетного легиона. Он повторил, что никогда такого не видел, взял ее за запястье и поднял ее руку вверх, как будто она принадлежала ему. Кэтлин было неловко.

Она попозировала фотографу на корте. Один из снимков доктор Карлсон велел распечатать и вставить в рамку, чтобы повесить ее в библиотеке, рядом с фотографиями других успешных выпускниц.

Университет Делавэра только недавно перешел на совместное обучение, поглотив Женский колледж Делавэра и превратив его в Школу искусств и наук. Новый ректор, отвечая на бесконечные звонки встревоженных преподавательниц, студенток и выпускниц, озаботился тем, чтобы показать женщинам, что им здесь рады, так что фото Кэтлин в теннисной форме с ракеткой “Данлоп голд уинг” на плече повесили рядом с тремя самыми известными девственницами университета: Морин Кентербери, решавшей на доске уравнение, Джоанн Лаббл в белом халате у ряда пробирок и Мередит Мезник с секатором в университетских теплицах. Подпись под фотографиями – Кэтлин она никогда не нравилась – гласила: “Выдающиеся женщины УД”.

Конечно, Вирджил тоже пришел. Он не пропустил ни одного ее матча в Делавэре, а как‐то раз даже одолжил у кого‐то обшарпанный “плимут” 1936 года и приехал с друзьями поболеть за нее в Нью-Хейвене. Перед матчем Кэтлин иногда поднимала взгляд и видела, как он смотрит на нее с трибуны. В эти моменты она не могла поверить, что этот красавчик принадлежит ей, и ей приходилось напоминать себе об этом.

Тем октябрьским вечером в библиотеке, когда Вирджил заковылял в ее сторону, Кэтлин удивилась, когда он остановился у стола, за которым она сидела.

Симпатичные парни не обращали на нее внимания – она была слишком высокая, – но вот перед ней стоит красавчик по кличке “Таб” и пытается починить какую‐то явно не сломанную часть своего деревянного костыля. Он посмотрел на нее из‐под светлой челки.

– Теннис в библиотеке? – спросил он.

Кэтлин залилась краской. Только через несколько месяцев она признается, что Уолтер умер за неделю до их встречи, что ее мать плохо себя чувствовала и что она была в теннисной форме, потому что у нее закончилась чистая одежда, а постирать грязную было некому. Она показала пальцем на пластинку Чарли Паркера, которую он держал в руках, и спросила, играет ли он на саксофоне.

– Играю ли я на саксофоне… – ответил он.

Только через два дня Кэтлин поняла, что на вопрос он не ответил.

Кэтлин Лавлейс не была тщеславной. Она прекрасно осознавала недостатки своей внешности. Лицо у нее было из тех, на которые лучше смотреть под углом. Глаза слишком широко расставлены, нос слишком близко к нижней губе – Рут как‐то посоветовала ей говорить людям, что черты лица у нее голландские и бельгийские, – но Кэтлин не могла не признать, что входить в университетскую столовую под ручку с Вирджилом Беккетом было приятно. Он был широкоплечим парнем с рельефными мускулами, которые, как она позже выяснит, не заработал. Он никогда не занимался спортом. Его светлые волосы были разделены косым пробором. Одна из прядей вечно падала ему на глаза, как будто бросая всем вызов: “Попробуй в меня не влюбиться”.

Кэтлин редко вспоминала Билли Бласко, когда была с Вирджилом, хотя, оставшись наедине с собой, она легко могла воспроизвести каждую деталь каждого мгновения, проведенного вместе. Эти жаркие дни за теннисным центром, когда они лежали рядом, обнаженные, и обсуждали теннис, или ночи, когда Кэтлин ускользала из своей комнаты и они долго гуляли вдоль Брендивайн-крик, проходили мимо мартышек в зоопарке и погружались в черный городской воздух Вашингтона. Названия магазинов и рекламные щиты казались звучными и волшебными – “Плейхаус”, “Ландшафтное бюро Джой”, “Пианино и оргáны Г. Ф. Робелона”, “Ле Мар – седьмое небо моды”, – и Кэтлин помнила, в какой восторг она пришла, услышав как‐то ночью полицейскую сирену; как на них в темноте неслась машина, как бешено колотились их сердца, как они забежали в фойе огромного здания “Дюпон” и чуть не врезались в витрину “Мэншур & Приттимэн”, с которой на них смотрели манекены в строгих мужских костюмах. Или те ночи, когда они доходили аж до железнодорожной станции, чтобы Билли показал ей часы “в романском стиле”.

Они говорили о его старших сестрах, Елене и Ане, о которых он все время волновался. А когда Билли уже не мог о них говорить, они выбирали тему полегче, вроде огромного гардероба Рут – вещи в нем были ей уже не по размеру, и она их давно не носила, но каждый Новый год отправляла в прачечную, чтобы их погладили и накрахмалили, – или обсуждали странную привычку Уолтера полоскать горло перекисью водорода. Кэтлин слушала внимательнее, когда Билли говорил о чем‐то “настоящем”, как он это называл: о войне, политике или книгах (именно Билли посоветовал ей взять в библиотеке роман под названием “Назаретянин”, который оказался таким тяжелым, что ей было неловко нести его домой). Такими ночами они говорили, казалось, обо всем на свете, а потом она клала голову ему на плечо, и они молча сидели на вокзальной скамье в ожидании одинокого глаза прибывающего поезда.

Кэтлин казалось, что она может воспроизвести каждое слово из их разговоров, и даже той осенью, когда отец с каменным выражением лица вез ее к частному военному врачу в Филадельфии, даже когда он молча высадил ее на углу Уолнат-стрит и Тридцать седьмой улицы, не открывая дверь и не выходя из машины, даже когда Кэтлин молча увел от отца странный человек, с которым они прошли по территории Уортонской школы бизнеса, по Локустуолк, и вошли в здание со странным офисом в задней части – клинику для ветеранов, как потом сказала ей медсестра, и даже после, когда с ней уже все было хорошо, и когда Уолтер и Рут орали друг на друга, орали на нее и навсегда запретили ей видеться с “этим жидом”, ее воспоминания о тех двух месяцах летом сорок второго, оставались чистыми и нетронутыми.

Весной сорок восьмого, когда Вирджил смотрел, как Кэтлин уничтожает Линду Кент на теннисном корте, Уолтер был уже мертв, Рут и ее поджелудочной железе оставалось всего несколько месяцев, и Кэтлин не видела Билли целых шесть лет.

Когда он писал ей письма – довольно часто, – она иногда на них отвечала. Она знала, что он устроился ассистентом в институте Альфреда И. Дюпона в отделение детской ортопедии. Он все еще был где‐то недалеко.

В конце каждого письма Билли говорил, что хочет пригласить ее к себе, и всегда указывал свой номер телефона. Кэтлин не звонила. Она не звала его встретиться в университете или посмотреть один из ее матчей, но иногда ей казалось, что Билли где‐то на трибунах, и когда она искала Вирджила в толпе, она ловила себя на том, что ищет и Билли. Она надеялась, что они никогда не встретятся. Она знала, что, если увидит его вживую, он предложит ей выйти за него замуж, а этого она не могла допустить. Она боялась, что согласится.

В конце концов Кэтлин каждый раз приходила к одному и тому же выводу: она вышла за Вирджила Беккета, потому что с ним было легко. Он был на два дюйма ниже ее, но они подходили друг другу. Они были “фруктами из одной вазы”, как однажды подметила ее подруга Патриция.

Кэтлин Лавлейс думала, что любить Вирджила Беккета будет нетрудно, и знала, что рядом с ним она может контролировать свои чувства. Билли был интеллектуальным и серьезным, а Вирджил – расслабленным. Смешным. Они все время болтали, но никогда ничего важного не обсуждали. Кэтлин не помнила, чтобы хоть раз видела Вирджила с книгой в руках. Хотя война закончилась три года назад, он ни разу не упоминал о ней. События как бы проходили мимо него, как будто они смотрели на движение мира из окна неподвижного поезда. Они говорили об общих друзьях, матчах Кэтлин или вообще ни о чем. Они никогда не ссорились. Когда Кэтлин позировала для той самой фотографии в библиотеке, Вирджил стоял за фотографом, паясничал и ставил ему рожки. Потом он угостил ее ужином в “Таверне Афины” – их любимом греческом ресторане, – и когда он достал обручальное кольцо с опалом и протянул его ей над влажным ромбом пахлавы, она сказала “да”.

Тем утром, глядя на бассейн с балкона, Кэтлин отерла двумя пальцами пот с шеи, зашла обратно в комнату и подошла к шкафу. Она потянулась к верхней полке. Там, за коробками прокладок и баночками мидола, лежал ее старый красный купальник времен университета.

Когда Кэтлин была беременна Натаниэлем, она весила почти в два раза больше нормы. Врачи говорили ей есть поменьше, а она с недоумением отвечала, что ест столько же, сколько всегда. Ее просто разнесло. Ее тело как будто ожидало, что через шесть месяцев попадет в аварию, и готовило подушки безопасности.

Сначала Кэтлин была в ярости. Ни на одном из курсов биологии и сексуального воспитания в старшей школе никто не объяснил, что на самом деле происходит во время беременности, и Кэтлин была шокирована тем, как увеличилось ее тело. Больше стали руки, ноги и даже шея. Она перестала носить свое новенькое обручальное кольцо и другие украшения. Ее груди быстро высохли, когда она перевела младенца на молочную смесь, но уплотнились и обвисли. Ей казалось, что она таскает на себе две горы мяса, которые покалывало и иногда пронзало болью. Врачи уверяли ее, что после родов она снова похудеет, и в основном так и произошло – но ее фигура не стала и никогда не станет прежней. Все то же самое повторилось и с Николасом.

Теперь, когда мальчики постоянно требовали внимания, Кэтлин привыкла прятать свое тело и одеваться максимально быстро. Она избегала зеркал и иногда даже смотрела на тело Вирджила с завистью. Он почти не изменился со времен университета, и по сравнению с ним Кэтлин чувствовала себя постоянно меняющимся пейзажем, как внутри, так и снаружи. Это было поразительно несправедливо.

В спальне Кэтлин с усилием подняла ногу и запихнула ее в купальник. Потом другую. Она была готова к поражению, но, к ее искренней радости (хоть и пришлось немного потрудиться и растянуть ткань), она натянула лямки на плечи и провела руками по животу и бокам, любуясь тем, как купальник все сгладил. Затем она обернула вокруг бедер полотенце и надела старые теннисные туфли. Она двинулась ко входной двери, захватив по дороге сигареты и маленький радиоприемник, чтобы слушать музыку.

Утро в их дворике было тихое. В квартирах никого не было. Все пожилые соседи отправились в церковь. Вода была чистой и как будто ждала ее. “Она голубая, как во сне” – подумала она, снимая туфли.

Она спустилась по маленькой металлической лестнице в воду, гладкую и согретую лучами осеннего солнца, и внезапно Кэтлин Беккет почувствовала себя невесомой.

Ее тело всегда хорошо реагировало на свежий воздух – хотя бы это с годами не поменялось. Она несколько раз проплыла от бортика до бортика и вернулась обратно, отметив про себя, что так хорошо она себя давно не чувствовала. Она коснулась дна пальцами ног, начала двигать коленками и наблюдать за волнами, расходящимися вокруг. Все мысли о звонке той женщины и о том, что это значит, исчезли. Включив радио, она думала только о том, что Вирджил скоро вернется. К тому моменту, как “блюберд” подкатил к зданию, Кэтлин слушала новости уже два часа и знала, что сделали русские.

“Спутник-2” запущен в космос, и на борту радиопередатчики, телеметрическое оборудование, системы контроля уровня кислорода и температуры и два фотометра, измерявших солнечную радиацию и космические лучи, а под спутником, в крошечной конической кабине под давлением – маленькая собака по кличке Лайка.

Как и почти любое другое заведение в Уилмингтоне и окрестностях, загородный клуб “Лувьер” принадлежал Дюпону. Он был предназначен только для своих, но Луис Портер сотрудничал с Уильямом Дюпоном-младшим при постройке ипподрома в Делавэрском парке, так что сотрудников “Справедливого страхования” принимали с распростертыми объятиями.

Это был приятный бонус. На этой работе, конечно, платили меньше, но вместе с ней Вирджил получил еженедельный гольф и новенький бирюзовый “бьюик блюберд”.

Сам Вирджил не выбрал бы себе такую машину, но понимал, что она идет в комплекте с его новой должностью: в его обязанности входило посещать клиентов на дому. Это был дешевый четырехдверный “седан” с шинами “уайтволл”, блестящей отделкой из хрома и скромными хвостовыми плавниками. У Вирджила никогда в жизни не было абсолютно нового автомобиля. Подъезжая к клубу по извилистой дорожке, окольцовывающей широкие ярко-зеленые газоны “Лувьера”, он наслаждался запахом бензина, исходящим от голубых виниловых сидений. Под шинами “уайтволл” похрустывал гравий.

Был полдень.

Он не всегда занимался гольфом; он ни разу не играл в гольф в Монтерее и смеялся над приятелями-гольфистами в университете. Вирджил с гордостью признавал, что у него плохо получалось то, что ему неинтересно, но вскоре после выпуска он понял, зачем они все играют в гольф: в любом предприятии на Восточном побережье воскресные игры в гольф были de rigueur[3], и Вирджилу пришлось присоединиться к коллегам, когда он начал работать в страховой компании “Манифест”, из‐за которой они с Кэтлин переехали из Делавэра в Потакет.

Эту работу Вирджил Беккет получил, потому что так удачно сложилось, как и все остальное в его жизни.

Весной перед выпуском, разъезжая по стране за Кэтлин, чтобы посмотреть, как она играет, Вирджил вдруг осознал, что скоро наступит лето, потом – осень, а у него никаких планов на будущее. Когда они решили пожениться, отсутствие планов стало еще большей проблемой. Уолтер Лавлейс, отец Кэтлин, уже умер от рака мозга, но Кэтлин много рассказывала о нем: он вел в Уортонской школе бизнеса курсы с названиями вроде “Управление унаследованным имуществом” и “Основы руководства развивающимся предприятием”. Такой человек наверняка серьезно относился к планам на будущее.

Мир предпринимательства казался Вирджилу непонятным, но именно из этой среды вышла его жена, так что, когда он увидел в новостном журнале Уилмингтона вакансию в страховой компании в Потакете с удивительно приличной зарплатой, самому далекому от капитализма человеку пришла в голову идея продавать страхование жизни в Род-Айленде.

В этом штате Вирджил никогда не был. Он предполагал, что это остров, и знал, что там есть пляжи. Он думал, что жить в “океанском штате” – примерно то же самое, что жить в Монтерее, так что он откликнулся на объявление и уже через неделю, купив себе подержанный “нэш” 1942 года, жал руки новым коллегам: Дональду Фрейзеру-младшему, Джорджу Берпи и Джорджу Стимпу.

В первый же день они позвали его играть в гольф в воскресенье.

Вирджил засомневался: воскресенье все‐таки выходной. Вирджил не умел играть в гольф и, кроме того, в выходные предпочитал лежать на диване с газетой в руках и слушать Чарли Паркера – но, надо отдать ему должное, он быстро понял, что приглашение было не из тех, от которых можно отказаться, и согласился. Оказалось, гольф ему подходит.

Гольф трудно назвать активным спортом. Его вообще трудно назвать спортом. Ты проводишь несколько часов на улице, лениво добираясь до следующей лунки на гольф-карте, а твои сумки с клюшками несут мальчики-подростки, в глазах которых читается робкая надежда, что когда‐нибудь ты возьмешь их на работу.

Вирджил довольно быстро втянулся и вскоре начал с нетерпением ждать воскресенья, чтобы “помахать палками”, как это называли его коллеги.

К тому же Вирджилу нравились Фрейзер, Бёрпи и Стимп. Они работали не очень усердно и всегда были в хорошем настроении. Их улыбки были абсолютно одинаковыми. Когда Вирджил привел первого клиента, они угостили его стейком в таверне “Карета” в Норт-Кингстауне, в 30 милях к югу от Потакета. Это был старый ресторан с каменными стенами и двухсотлетним камином. Они заказывали виски и при официанте обсуждали предстоящие Олимпийские игры в Лондоне, а когда он отходил, переключались на новую книгу под названием “Сексуальное поведение самца человека”.

Несколько стаканов виски с яичным белком и вишенками спустя Фрейзер сказал Вирджилу, что его усердие похвально, но абсолютно не обязательно: его отец, Дональд Фрейзер, по его словам, “купил половину Род-Айленда” и пообещал сыну, что будет держать бизнес на плаву. Все их клиенты пришли от Дона-старшего. По словам коллег Вирджила, “Манифест” – единственное место в мире, где “не надо делать вообще ничего”. Фрейзер подмигнул ему и поднял свой стакан. Джордж Берпи и Джордж Стимп последовали его примеру. Они выпили друг за друга, и Вирджил выпил за них. Потом он выпил за себя.

Он чувствовал себя так, будто выиграл в лотерею.

Через несколько дней коллеги пригласили его выпить после работы в баре “Крули”, и он, само собой, согласился.

Бар “Крули” – ирландский паб, в котором не осталось ни одного ирландца. “Странный выбор для трех профессионалов среднего возраста”, – подумал Вирджил, но когда закрылись фабрики, все бары и клубы тоже перестали работать. Эта потакетская аномалия из кирпича и черепицы была, по сути, облагороженным гаражом и уже много лет стояла в трущобах на границе с Массачусетсом. Вирджил узнал, что его коллеги ходили туда втроем каждую среду и четверг. Фрейзеру, Берпи и Стимпу было хорошо за сорок, и Вирджил знал, что у всех троих есть семьи. Несмотря на то что они были женаты – а может, именно из‐за этого, – они продолжали ходить в “Крули”.

В первые несколько раз Вирджил перебарщивал с выпивкой настолько, что его рвало в аллее за баром, и прежде чем пойти домой к Кэтлин, он долго приводил себя в порядок в маленькой темной уборной “Крули”. Однако вскоре он приноровился и мог идти в ногу с коллегами, которые, к искреннему удивлению Вирджила, умели пить часами вообще без внешних изменений. Они были довольны, что он пьет с ними, потому что, если Вирджил Беккет был в чем‐то талантлив – так это в том, чтобы сразу привлекать внимание женщин, куда бы он ни пришел. Когда он присоединился к ним в первый раз, они сказали, что считают его не просто симпатичным, а красавчиком. Наблюдая за тем, как они подхватывают женщин, которым он отказал, Вирджил задумывался, не за это ли его наняли.

Так продолжалось девять лет.

Одним холодным апрельским утром, в понедельник, через несколько дней после того, как Вирджил порвал с Крошкой Мо, его коллеги позвали секретаршу пообедать и выпить. Вирджил, зализывая раны, оставленные одиночеством его новообретенной трезвости, остался в офисе. Когда в кабинете Фрейзера зазвонил телефон, Вирджил взял трубку.

На проводе был старик. Он что‐то бормотал про то, что хочет купить воздушный шар.

– Большой серебристый шар, – говорил он. – Больше, чем в цирке или на каком‐нибудь параде: посмотришь в небо – и вот он!

Собеседник, показавшийся Вирджилу очень старым, поведал ему, что устал жить один и хочет переехать к Дону, его жене Мэрилин и к их дочкам, если они ему позволят. Он плохо питался. Два дня назад в коттедже отключили электричество, и никто не пришел его починить!

Пораженный до глубины души, Вирджил ответил, что старик ошибся номером, и повесил трубку. За все эти годы никто ни разу не говорил ему, что Дон-старший настолько немощен.

Вирджил держал руку на телефоне дольше, чем собирался, и дернулся, когда он снова зазвонил. Он не ответил. Вместо этого он начал листать ролодекс[4]. На карточке с заголовком “Папа” было два адреса: оба в Род-Айленде, но один в Ньюпорте, а другой – в Портсмуте, где‐то в тридцати милях к югу. Дон подписал карандашом “Коммон-сенс-пойнт (коттедж)”.

Вирджил не знал, что в тот день сподвигло его навестить Дональда Фрейзера-старшего, но, вероятно, это было как‐то связано с тем, что его собственный отец только что переехал из Монтерея в маленькую хижину в горах Санта-Люсия с видом на океан. Туда только недавно провели телефон. А учитывая, как часто там случались оползни – один такой недавно завалил мост Биксби, – Вирджил переживал, что отец один не справится.

В прошлом году, когда Айрини наконец вышла замуж и переехала со своим машинистом куда‐то в Орегон, Вирджил попытался убедить отца переехать на Восток, к ним с Кэтлин, но Коук Беккет и слушать ничего не желал. Он хотел жить в Биг-Суре еще со смерти Битси и прямо сказал Вирджилу, что лучше помереть в оползне, чем жить рядом с Восточным побережьем, с “пьянчугами, снобами и мудаками”.

“Лучше честно умереть, чем жить во лжи”, – говаривал он. И часто добавлял: “Твоя мать умерла слишком рано – но честно”.

В офисе не осталось никого, кто мог бы помешать Вирджилу надеть пальто и шляпу, повесить на дверь табличку “закрыто” и уйти.

Его машина была в ремонте, и Вирджил ужасно замерз, когда шел на работу пешком, так что он залез в стоявший на парковке черный “виндзор” Фрейзера 1955 года. Он поймал ключи, вывалившиеся из‐под солнцезащитного козырька, и включил обогрев на полную. Он доехал до ближайшей заправки, на которой давали бесплатный кофе, купил карту штата за пятнадцать центов и поехал по магистрали I-95 через Провиденс, вспоминая тот день, когда Коук говорил с полицией о Битси.

Они обвиняли водителя, который был потрясен, но настаивал, что правил не нарушал: “Она выскочила просто из ниоткуда!” – причитал он. Вирджилу тогда было тринадцать, и он отчетливо вспомнил, как его отец поднял руку, как бы говоря: “хватит”.

Коук не сомневался в том, что водитель говорит правду, потому что его красавица-жена, при всей его любви к ней, никогда не смотрела, куда идет. Так он и сказал полицейским:

– Элизабет всегда ходила как Моисей: шла, не глядя под ноги, и ожидала, что перед ней все расступятся.

Коук рассказал им, как годами оттаскивал ее от края тротуара и ловил, когда она норовила упасть в канаву, и Вирджил знал, что отец говорит правду. Битси и сама часто смеялась над своей рассеянностью: “Какая же я дурочка!” – любила говорить она. Его это всегда пугало. Он, как и Битси, часто погружался в мечты и не замечал, что происходит, и боялся, что однажды его постигнет та же участь. Он мог вести долгий диалог с Кэтлин и не запомнить из него ни слова. Он не запоминал имена и лица. В школе он никогда не засыпал, но и не то чтобы бодрствовал. А сколько раз он шел куда‐то и внезапно осознавал, что понятия не имеет, где он и куда направляется… У Вирджила были все шансы покинуть этот грешный мир, случайно шагнув под автобус.

Через два месяца после аварии он пошел в библиотеку, чтобы почитать о Моисее. Это его успокоило. Если его мать “ходила как Моисей”, возможно, она видела что‐то, чего не видят другие.

Коммон-сенс-пойнт на поверку оказался Коммон-фенс-пойнт, кусочком земли на самом верху острова Акуиднек в Портсмуте. К востоку от него лежал Тивертон, к югу – Ньюпорт, который, как слышал Вирджил, был застроен пятнадцатикомнатными особняками с лучшими видами на скалистый берег Атлантического океана. Четыре года назад здесь поженились сенатор Джон Ф. Кеннеди и Жаклин Бувье, в усадьбе Очинклосс, куда они позвали восемьсот гостей. Примерно таким Вирджил и представлял себе жилище человека, который “купил половину Род-Айленда”.

Вирджил свернул на магистраль 195, а затем проехал мимо Баррингтона, Уоррена и Бристоля по шоссе 114. Чтобы добраться до Портсмута, ему надо было пересечь мост Маунт-Хоуп, самый длинный подвесной мост Новой Англии. Проезжая по мосту, он любовался башнями, упирающимися в небосклон и изящными дугами подвесных тросов.

Битси сводила его полюбоваться на мост “Золотые ворота” в 1937 году, когда он только открылся, и он вспоминал, как идет с ней за руку по Маркет-стрит, а потом по замусоренной набережной Эмбаркадеро под крики чаек.

Она рассказывала о землетрясении 1906 года. Ей тогда было всего пять лет, но она запомнила все: их дом был разрушен, и Битси с семьей пришлось переехать в Монтерей. “Мы с твоим отцом познакомились благодаря землетрясению”, – говорила она, показывая на пострадавшие от огня здания, которые уже успели отстроить.

– В тот день дыма было как от вулкана, – сказала Битси, затем остановилась и продолжила:

– Я все еще чувствую жар пламени… Казалось, что оно лилось с неба.

Она подняла руки к лицу.

– Везде был пепел, и дышать было невозможно. Много кто умер, но в то же время многие помогли друг другу выжить. В тот день я поняла, что не боюсь смерти.

На закате они подъехали к мосту. Битси припарковалась.

– Давай пройдемся, – сказала она и повела его к дорожке для пешеходов.

– Он красный, – сказал Вирджил.

– Алый, – поправила его мать.

Ему было одиннадцать. Беккеты никогда не были верующими, но в детском сознании Вирджила тот восторг, что он почувствовал, стоя высоко над Тихим океаном, рядом с гигантскими красно-оранжевыми арками моста – это и был бог. Битси пела его любимую ковбойскую песенку, которая звучала на открытии моста два месяца назад.

Вирджил напевал эту мелодию, проезжая северную часть Портсмута. Когда знак с нарисованной коровой сообщил ему, что он находится в Коммон-сенс-пойнт, он свернул на узкую дорожку, которая привела его к странному пустынному перешейку, когда‐то служившему пастбищем для скота.

Он остановил машину.

Это был совсем не Ньюпорт, и особняками здесь и не пахло. Тут даже домов почти не было. Грязная тропинка, поросшая морской травой, вела к одинокому коттеджу с кривым крылечком, которое почти полностью закрывали чрезмерно разросшиеся кусты роз. В коттедже, крытом серой черепицей, не хватало нескольких ставен, а на оставшихся облупилась краска. Все это создавало впечатление, что дом заброшен и в нем не только никто не живет, но и гостей давно не было. Вирджил открыл дверь “виндзора” и вышел, но порыв ветра, встретивший его, был таким ледяным, что он чуть не залез обратно в машину.

“Уже поздно поворачивать назад”, – подумал он и попытался дыханием согреть руки, потом засунул их в подмышки и подошел к крыльцу. Через окна была видна только старая мебель, так что он обошел коттедж и оказался на заднем дворе.

Там, на дубовом пне, сидел пожилой мужчина.

– Мистер Фрейзер? – спросил Вирджил. – Вы мистер Фрейзер?

На старике был старомодный шерстяной костюм и коричневый котелок, как будто он собирался на работу в офис в 1924 году. Вирджил подумал, что мистер Фрейзер смотрит на мост – его башни и тросы были хорошо видны с этого расстояния, – но тот застыл в пугающей и неестественной позе. Вирджил подошел ближе и увидел, что руки старика, вцепившиеся в колени, серые. Его угрюмое лицо было влажным. Ветер сдувал с плеч его шерстяного пиджака блестящую росу, относя ее обратно в Атлантический океан.

Волна отвращения на минуту пригвоздила Вирджила к месту. Он не понимал, что делать, не понимал, как этот человек мог разговаривать с ним меньше часа назад. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к машине. Он вернулся на материк так быстро, как смог, нашел таксофон, чтобы сообщить полиции о том, что увидел, оставил “виндзор” на парковке и больше не возвращался в “Манифест”. Он даже не писал заявление об увольнении (не то чтобы было откуда увольняться).

За две недели он успел с треском провалиться на собеседованиях в четырех разных компаниях Род-Айленда, пока ему не пришло в голову попробовать поискать работу в Делавэре, где он и нашел Лу Портера и Арти Вуза из “Справедливого страхования”. Они никогда не слышали о “Манифесте”, но были очень впечатлены его опытом работы и образованием, да и сам Вирджил им понравился.

Вирджил припарковал “блюберд” возле здания клуба. Он достал из багажника клюшки, отдал их ближайшему мальчику и пошел искать коллег из “Справедливого страхования”. Долго искать не пришлось: они рассаживались по гольф-картам неподалеку от здания.

Вуз увидел его первым и приветливо помахал рукой.

– Мы уж решили, что тебя нет в живых, Беккет! – крикнул он.

– Вот он я, – сказал Вирджил.

Арти Вуз пригласил своих приятелей из Йельского университета. Они приехали вместе, а Лу Портер привез кого‐то нового из “Дюпона”.

В лаборатории и детской больнице компании “Дюпон” на реке Брендивайн работало больше восьмидесяти процентов населения Уилмингтона. Луис Портер, по словам Вуза, собственноручно застраховал больше трети их сотрудников. Как только старик уйдет на пенсию, хвастался Вуз, он лично застрахует оставшиеся две трети.

Все уже распределились по двое, и Вирджил с некоторым раздражением залез в гольф-карт один.

– Нас что, нечетное количество? – крикнул он.

Вуз указал куда‐то за спину Вирджила.

– Брэддок вернулся, – пояснил он.

Том Брэддок не появлялся на работе уже месяц с тех пор, как умер его сын Уильям.

Вирджил постарался морально подготовиться. Лучше бы он ехал с Вузом. Или вообще с кем угодно другим. Когда Брэддок подошел ближе, Вирджил увидел, сколько усилий тот приложил, чтобы выглядеть презентабельно: побрился, причесался, погладил одежду и заправил рубашку в брюки. Но все это не могло скрыть страдания в его взгляде. На левой руке Брэддока больше не было обручального кольца.

Он сел рядом с Вирджилом.

– Ничего не забыл? – спросил он, натягивая перчатку.

– Нет, – ответил Вирджил. – Поехали.

Гольф-карты длинной вереницей потянулись к полю. Иногда кто‐нибудь показывал на небо. Осень подошла к концу, и бледные высокие ели резко выделялись на фоне голых кленов и дубов. Несмотря на жару, Вирджил чувствовал приближение зимы. Хотя он прожил на Восточном побережье уже двенадцать лет, он так и не смог привыкнуть к тому, как здесь меняются времена года: каждые четыре месяца как будто оказываешься в новом мире.

– Как дела у Салли? – спросил он, наконец вспомнив, как зовут жену Брэддока.

Том не ответил.

– Они еще один послали в космос, – сказал он. – Слышал?

– “Спутник-2”, – кивнул Вирджил. – И собаку засунули в эту ракету. Называют ее “Спутниэль”. Представляешь?

– Это глупо и жестоко, – ответил Том. – Так убивать животное. Эта бедная собачка прямо сейчас где‐то над нами, медленно умирает в открытом космосе.

“Вот и еще один мертвец”, – подумал Вирджил.

– Так значит, ты с Западного побережья, – сказал Том.

– Монтерей, – ответил Вирджил.

– Как Стейнбек, – улыбнулся Том. – Родина “Консервного ряда”.

– Так точно, – сказал Вирджил.

Об этой книге он, конечно, слышал, но они с семьей всегда обходили район, где консервировали сардины. Там ужасно воняло.

– Я в последнее время много читаю, – сказал Том. – Подумываю написать книгу о Японии в 1868 году, во время падения Сёгуната.

Вирджил не знал, что на такое отвечают. Звучало так, как будто у них еще кто‐то умер.

– В Монтерее раньше было много японцев, – продолжил Том. – До войны. Отец говорит, что сейчас их меньше. Япошек, в смысле.

Темнокожий садовник проехал по газону на косилке размером с небольшой автомобиль. Присмотревшись, Вирджил понял, что это и есть автомобиль – полуразобранный винтажный “форд”, к которому сзади привязали пять вращающихся лезвий.

– Ты же раньше жил в Род-Айленде? – спросил Том.

– В Потакете, – ответил Вирджил.

– Долго вы там жили?

– Где‐то девять лет.

– А почему решили уехать?

Они припарковались. Помощники начали вынимать их клюшки. На поле сидело несколько канадских казарок. Все смеялись. Помощники – все какие‐то местные подростки, – вооружившись клюшками, как мечами, неслись на птиц, прогоняя их с поля.

– Захотелось сменить обстановку, – сказал Вирджил.

– Я скоро уеду. Больше не могу здесь жить. Я пытаюсь уговорить Салли переехать вместе с детьми, начать с чистого листа. Но она и слышать ничего не хочет.

Помощник Вирджила протянул ему клюшку “драйвер”, а парковщик-бунтарь включил на полную громкость “Тюремный рок”.

Они с Кэтлин собирались в пятницу сходить на новый фильм с Элвисом. Вирджил так страстно ненавидел Элвиса и его музыку, что сам удивлялся, но Кэтлин он нравился, и она с удовольствием посмотрела тот фильм с Джули Тайлер, на который он сводил ее прошлым летом. Когда они выходили из кинотеатра, она приобняла его и сказала, что это был чудесный вечер.

Он старался.

Однажды вечером, где‐то месяц назад, он вернулся домой с работы, открыл проигрыватель в гостиной, поставил пластинку с их песней и пошел искать жену.

Кэтлин стояла перед зеркалом в спальне, прикладывая к себе свою старую теннисную форму – ту самую, с фотографии в университетской библиотеке. Ее ракетка, “Данлоп” с золотистыми крылышками, лежала на кровати.

Вирджил облокотился о дверной проем и сложил руки на груди.

– Надень ее, – сказал он.

Кэти засмеялась и кинула форму в него.

– Еще чего, – ответила она.

Он аккуратно сложил форму, положил ее на стул и протянул жене руку:

– Потанцуй со мной.

Это было вечером третьего октября. Мальчики играли с детьми Космо на улице. Завтра Уильям Брэддок умрет от сердечного приступа перед домом отца, а первый спутник ворвется в космос, но пока Вирджил и Кэтлин вместе скользили по гостиной квартиры 14Б – они не танцевали так с тех пор, как были студентами. Вирджил чувствовал, как жена расслабляется в танце, двигаясь то к нему, то от него. Благодаря Рут Кэтлин неплохо умела танцевать. Он провел двумя пальцами по ее руке, и она выгнула спину. Он поцеловал ее в шею и склонился над ухом:

– “Ты – свет звезды далекой в небесах, – пропел он. – Ты – счастье и любовь в людских сердцах.”

– Притворщик, – прошептала она и улыбнулась.

Они жили в Акрополис-плейс уже шесть месяцев.

Уже шесть месяцев Кэтлин слушала, как “блюберд” заезжает во двор. Маленькие детали, которые она уже знала наизусть, составляли жизнь. Тем утром Кэтлин скользила от одного края бассейна к другому, а потом обратно. Она оперлась спиной на бортик и зажгла сигарету, которую не собиралась курить, слушая, как ее семья молча поднимается по лестнице и как Вирджил открывает дверь квартиры 14Б. Она слышала, как муж зовет ее, и когда Натаниэль вышел на балкон, она посмотрела на своего старшего сына – его длинные руки и ноги, его каштановые волосы и угловатые плечи – и подумала о том, о чем думала так часто, смотря на него: что было, то прошло.

Николас, слишком уступающий брату в росте, хотя был младше всего на год, схватился за перила балкона рядом.

– Мама в бассейне! – крикнул он.

Уже ничего не поделаешь. Кэтлин уже столько раз пыталась разобраться, что тогда произошло, но все безуспешно. Она не виделась с Билли Бласко, пока училась, но после университета они один раз встретились, осенью сорок восьмого, через каких‐то три месяца после того, как она вышла за Вирджила и переехала в Потакет.

Миссис Беккет не раз проводила у себя в голове полноценные судебные процессы касательно того, что она сделала, что было правильно, а что неправильно, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: Натаниэль – это только ее дело, и ничье больше.

Ее решение сказать Вирджилу “да” означало, что она скажет теннису “нет”, и хотя тогда Кэтлин считала себя хорошей теннисисткой, она не была уверена, что сможет стать великой.

Она поверила было скауту по имени Рэнди Роман, этому тщедушному и странно самодовольному мужчине из Бруклина, который в течение ее последнего года в университете уверял Кэтлин, что Уимблдон у нее в кармане, говорил, что будет ее менеджером, объездит с ней всю страну – а если у нее здесь все получится, то и всю Австралию, – ровно до того момента, когда он приобнял ее и схватил за ягодицу. Кэтлин отказалась от его предложения не потому, что любила Вирджила Беккета больше тенниса, а потому, что не любила проигрывать.

Маргарет Осборн Дюпон, лучшая теннисистка мира, тоже жила в Уилмингтоне, и Кэтлин начала задумываться, сколько чемпионок по теннису может вместить один город. Как только рука мистера Романа оказалась на ее заднице, она внезапно осознала, что не может быть уверена в том, что побьет рекорд Маргарет Осборн Дюпон. Выйти за Вирджила казалось ей более надежной стратегией. Может, она не победит, но и не проиграет.

Вскоре Кэтлин начала сомневаться, правильно ли она поступила. Вирджил согласился на первую подвернувшуюся работу. Кэтлин знала, что он лентяй, но чтобы настолько…

Эту работу ее отец назвал бы “сомнительным предприятием”: какое‐то мутное страховое агентство, еще и в Потакете, штат Род-Айленд. Кэтлин там была один раз, на матче в Брауне. Когда Вирджил сказал ей, что он сделал и что они переезжают, она обманывала себя, вспоминая милые ресторанчики района Армори и экскурсию в библиотеку “Провиденс атенеум”.

В университете Кэтлин изучала английскую литературу, собственными глазами видела первые издания По и Уитмена и, стоя среди бесконечных полок и вдыхая аромат стареющих страниц стихов, чувствовала почти религиозный трепет. Билли присылал ей не только письма, но и книги, которые она ставила на самое видное место на книжной полке. Он рассказывал ей про своих любимых чехословацких писателей с непроизносимыми фамилиями: Гашек, Кукучин, Цигер-Гронский – Кэтлин начинала читать каждую книгу из присланных Билли.

В июне сорок восьмого, после свадьбы, когда Вирджил и Кэтлин собрали вещи и проехали триста миль от Делавэра до Род-Айленда, они определенно не были готовы к тому, что их там ожидало.

Приехали они в пасмурный день, и город сразу произвел на них сильное впечатление. Текстильные и металлургические заводы Потакета во время Великой депрессии закрылись или переехали на юг, где за труд можно было платить меньше. Все сотрудники остались без работы.

Из нового дома Вирджила и Кэтлин на Бенч-стрит открывался вид на старый хлопчатобумажный комбинат Слэйтера.

Кэтлин убеждала себя не воротить нос; она понимала, что муж не умеет считать деньги. Когда Рут умерла, Кэтлин узнала от адвоката, что Уолтер Лавлейс изменил завещание и пожертвовал львиную долю своего имущества, включая домик в горах со всем содержимым, в фонд поддержки ветеранов, а Кэтлин оставил совсем немного. Несмотря на то что между ними было, Кэтлин не держала на него зла. Этих денег более чем хватило на первый взнос за дом, и ежемесячный платеж был им вполне по карману. Она сказала Вирджилу, чтобы он сам выбрал дом.

Дом, который приглянулся Вирджилу, был подходящего для молодой семьи размера, и его недавно покрашенные в канареечно-желтый стены с белой каемочкой радовали глаз. Кэтлин не могла не признать, что дом был миленький: острая крыша, труба из красного кирпича и камин, занимавший почти половину гостиной. Вокруг дома был участок в приличном состоянии, а у крыльца стоял могучий старый дуб. Проблема была в районе. Кроме их дома на Бенч-стрит были только многоквартирные дома, в которых раздавались отчаянные крики безработных жильцов.

В свой первый вечер в Потакете они вышли на прогулку. Вирджил, чувствуя сомнения Кэтлин, обнимал ее за плечи и показывал на крыши на соседних Уолнат-стрит и Уэлкотт-стрит с их пышной зеленью.

– Вот это я понимаю, жизнь! – сказал он.

Кэтлин не понимала, что он имеет в виду: настоящее или будущее.

В желтом домике не было электричества и ни одной исправной лампочки. Пока Вирджил был на работе, Кэтлин проводила время в компании веника, ведра и швабры, сметая из углов паутину и оттирая до блеска каждый уголок. Особенно плачевным было состояние кухни: заднюю стенку ледника, например, облепила черная плесень. В шкафчиках для еды и посуды был разбросан мышиный помет, а мохнатые трупики ждали ее в подвале, вместе с ползущей по стенам подозрительной слизью, которая будто пыталась утащить дом под землю. Ванная, облицованная черно-розовой плиткой, была слишком большой, а сама ванна порыжела от ржавчины из водопровода.

Прижились они при этом довольно быстро. Мебель, которую они заказывали, привезли, телефон подсоединили. Кэтлин сразу начала ходить в местный женский спортивный клуб, но быстро обнаружила, что у всех остальных женщин уже имелись дети, и это была единственная тема, которую они были готовы обсуждать.

Ее удивило то, насколько сильно по ней ударило одиночество, она как будто вернулась в детство и ощутила ту же боль. От нечего делать Кэтлин Беккет начала фантазировать о жизни Кэтлин Лавлейс, теннисной чемпионки, ее сестры-близняшки в альтернативной вселенной, которая путешествовала по миру с настоящим менеджером, позировала для фотографий и побеждала Маргарет Осборн Дюпон в Уимблдоне на глазах у тысяч людей.

Шли недели, и Кэтлин почти физически чувствовала, как талант покидает ее тело. Она удивлялась тому, как ноют мускулы без тренировок. Женщины в клубе делали комплименты ее фигуре. Ей казалось, что она сходит с ума.

Когда мясник рассказал ей, что мэрия Потакета строит автомагистраль в каких‐то четырех улицах от них, Кэтлин весь вечер проплакала, запершись в спальне.

Ей становилось легче только по вечерам, когда Вирджил возвращался с работы. С подачи Кэтлин их вечерние прогулки тем летом стали традицией. На прогулках они многое стали обсуждать: как жизнь привела их сюда, за что в этой жизни они были благодарны, насколько лучше жить в Потакете, чем оставаться в Делавэре, как их друзья. В основном они развлекались тем, что пародировали прохожих. Вирджил так умел изображать пьяного, что она каждый раз хохотала до колик.

В один прекрасный день Кэтлин забавы ради надела плащ на ночнушку и стала рассматривать свое отражение в зеркале. Она рассмеялась. Она на самом деле выглядела как какая‐то сумасшедшая героиня романа. Эмма Бовари Потакета. Берта Мейсон. “Какая жена в литературе вообще в своем уме?” – подумала она, растрепала волосы, криво накрасила губы и, довольная своим костюмом, вышла на улицу, оттуда по мосту на Эксчейндж-стрит и к офису страхового агентства “Манифест”.

“Манифест” располагался в одноэтажном кирпичном здании на Хай-стрит, в одном квартале от библиотеки, рядом с магазином электроники. Она была там только один раз, знакомилась с коллегами Вирджила, никто из которых, насколько она могла судить, не обладал никакими выдающимися качествами.

Внутри было четыре четырех скромных кабинета и крохотная стойка администрации. Стойку украшала нездорового вида девица, жевавшая жвачку. Когда Кэтлин зашла, девица оторвала взгляд от своей пилки для ногтей.

Кэтлин подмигнула ей и приложила палец к губам.

– Я жена Вирджила, – прошептала она.

Девица оглядела ее с ног до головы и указала пилочкой для ногтей на его кабинет. Кэтлин подошла к двери, открыла ее и заорала: “Люби меня!”, а потом зашлась в хохоте.

Вирджил подпрыгнул на стуле, как будто в него стреляли.

– Кэти, какого черта? – спросил он. – Ты так по улице шла?

Он вывел Кэтлин из здания, посадил ее на переднее сиденье своего “нэша” и подвез до Бенч-стрит. Он высадил ее у дома, не проронив ни слова.

Это было в сентябре 1948 года. Они три месяца как поженились, а знакомы были почти четыре года. Следующим утром Кэтлин села писать письмо Билли. Она надеялась, что его адрес в Уилмингтоне не изменился.

Она рассказала ему, что закончила университет, вышла за Вирджила и переехала в Род-Айленд. Она написала, что сохранила книги, которые он ей прислал, когда получается, играет в теннис, но в соревнованиях больше не участвует. Она не забыла его и надеется, что они скоро встретятся. Она на секунду замешкалась, а потом решительно написала: “Вирджил работает допоздна по средам и четвергам”.

Письмо было коротким, и она не написала свой номер телефона, но у Билли будет ее новый адрес, который она указала на конверте. Опуская письмо в почтовый ящик, она понимала, к чему это приведет, и потому совершенно не удивилась, когда поздним утром в следующую среду, к дому подъехала незнакомая машина.

Кэтлин бросилась в спальню, сняла халат и переоделась в зеленое платье-трапецию.

Когда зазвонил звонок, она быстро посмотрела на себя в зеркало, расправила плечи и открыла дверь. Они не виделись шесть лет.

Кэтлин, которой недавно исполнилось двадцать два, гадала, какой он ее увидел, потому что для нее Билли Бласко изменился до неузнаваемости. Он был в костюме. Он стоял у нее на пороге: те же брови, те же впалые глаза, но грустное выражение его лица стало суровым, и его непослушные волосы были острижены. Коротко. Он стал американцем. Они стояли и смотрели друг на друга, Кэтлин покраснела, за что‐то злясь на себя – может, за то, что так долго тянула с этим, – и на минутку запаниковала. Она было подумала, что это ужасная идея и что, может, она вовсе не знает этого человека, но Билли вдруг поднял руку и положил ей на плечо.

Он погладил ее по плечу, как в тот день, когда он впервые ее поцеловал, и Кэтлин внезапно осознала, что руки Вирджила всегда двигались по ее телу вверх, а руки Билли всегда двигались вниз, и в тот момент она точно поняла, что предпочитает.

Кэтлин пригласила его в гостиную.

Она показала ему полки у камина, где стояли книги, которые он ей прислал. Билли на книги и не взглянул.

– Я здесь, – сказал он и потянул ее за собой к дивану.

Они не произнесли этого вслух, но, когда они сели на диван, оба поняли, что ее новый брак не имеет абсолютно никакого значения. Кэтлин не спрашивала, женат ли Билли, но на его руке кольца не было. Может, он его снял? Он сказал, что потерял на войне всю семью. Елену и Ану. Родителей. Бабушку и дедушку. Двоюродных братьев и сестер. Все мертвы.

– И моей… – сказала Кэтлин, – … моей семьи тоже больше нет.

Тот мост в его родном городе, о котором он ей рассказывал, мост, который взорвали и построили заново, снова разбомбили. И никто не знает, когда его починят и починят ли.

Билли Бласко просидел у нее до половины пятого. Больше времени у них не было, но им и не нужно было больше. Они оба знали, что он приехал не просто так.

Летом сорок второго Билли научил ее последнему теннисному приему. Он называл его “мост”. Он спросил, знает ли она, зачем нужен мост.

– Я знаю, что такое мост, придурок, – засмеялась она.

– Я не об этом спросил. Зачем нужен мост?

Кэтлин уставилась на него.

– Чтобы переходить через реку.

– Мост – это переход, да. А еще это ловушка.

Он велел ей взять в руки ракетку.

Отец Билли говорил, что тогда люди на мосту попали в ловушку. Люди умерли, просто возвращаясь домой. Чтобы почтить их память, он изобрел этот прием.

– Его нельзя использовать слишком часто, – сказал Билли, – иначе его можно будет предсказать или скопировать. Но “мост” приносил Петру Блашко победу во всех матчах, где он его использовал.

Билли велел Кэтлин встать на середину задней линии и отошел обратно на свою половину поля. Несколько минут они оба били с лета, и все шло как обычно.

Постепенно Кэтлин начала замечать, что удары Билли понемногу становятся короче. Он постепенно приближался к сетке, заманивая ее все ближе, пока она была сосредоточена на мяче, и вот она в ловушке.

– Мы на мосту! – крикнул он, и вот они продолжали бить с лета уже на расстоянии нескольких метров друг от друга, разделенные сеткой. Билли спросил, готова ли она. Она кивнула.

– Сейчас рванет, – сказал он, и повернул свою ракетку под необычным углом.

Мяч полетел в ее сторону, быстро и неумолимо, и Кэтлин поняла, что ее рука не успеет принять нужное положение. Она кое‐как отбила мяч, и Билли, предугадав направление полета, отправил его изящным неберущимся резаным в самый угол левого квадрата подачи.

Кэтлин не злоупотребляла “мостом” и использовала его только в случае необходимости. Он принес ей победу в финале чемпионатов 1947 и 1948 годов, и тем вечером, когда Билли расстегнул ее платье на диване в гостиной ее нового дома и провел руками вниз по ее оголенной спине, она поняла, что происходит: если она пойдет за Билли Бласко, куда бы он ни шел, она вряд ли сможет (или захочет) вернуться домой.

Арти Вуз, само собой, победил. Он выигрывал почти каждый раз, и обычно Вирджилу было плевать. В гольфе ему нравилось как раз то, что смысл не в победе, а в том, чтобы расслабиться на солнышке. Но в этот раз все остальные раздули из этого большое событие и одобряюще хлопали его по спине.

– …когда Портера с нами не будет, – сказал какой‐то приятель Вуза из Йельского университета, подмигнув и жестом изобразив петлю на шее. Вирджилу это показалось просто омерзительным.

В остальном все только и говорили, что про “Спутник-2”. Один из работников Дюпона, которые приехали с Лу Портером, сказал, что с ним связались насчет Американской космической программы. Их первая индустриальная научно-исследовательская лаборатория уже работает на полную: там делают американские ракеты для американского космонавта.

– А кто не захочет покупать страхование жизни, когда русские только что запустили в космос полтонны металла? – парировали страховые агенты.

Мысли Вирджила обратились в сторону парковки. Утром он так торопился, что забыл проверить замок на багажнике “блюберда”.

Агентам “Справедливого страхования” часто приходили небольшие подарки от благодарных клиентов: наборы туалетных принадлежностей или билеты в кино, но у Вирджила своих клиентов пока не было, так что он очень удивился, когда два дня назад Элис-Бэт, их двадцатидвухлетняя секретарша, сказала, что ему пришла посылка. Он подошел к ее рабочему месту, и курьер выдал ему длинный черный футляр.

– Что там? – спросила Элис-Бэт.

Он сказал, что не знает, и со щелчком открыл футляр.

Внутри лежал саксофон, который будто светился, как какая‐то реликвия.

Элис-Бэт так хлопнула в ладоши, что Вирджил напрягся.

– Ууууу! – протянула она. – Вы играете?

В подростковые годы, после смерти Битси, Вирджил занимался тем же, чем всегда занимался в Монтерее: ловил рыбу и купался. Его сестры, Сара, Роуз и Айрини, ходили по магазинам, готовили и убирались, так что у него не было никаких обязанностей, о которых он мог забыть.

Из-за его внешности все предполагали, что он занимается серфингом, но это было не так. Единственный раз, когда Вирджил Беккет пытался, он упал с доски в первые десять секунд, его тут же захлестнуло волной, и он так наглотался морской воды, что ему было дурно еще два дня. Несмотря на это, он любил устроиться на пледе на пляже Дель-Монте и смотреть, как серферы разрезают досками волны. По субботам ему давали тридцать пять центов на поход в кино.

В начале мая 1944‐го, накануне отъезда в Италию, Вирджил пошел в кинотеатр “Голден стейт” на улице Альворадо – там шел “Газовый свет”, новый фильм с Ингрид Бергман. Вообще‐то он собирался смотреть мультики (Вирджил очень любил Даффи Дака), но добравшись до театра, он обнаружил, что показ отменили. Вместо этого начиналось выступление бибоп-квартета с саксофонистом Чарли Паркером.

Делать Вирджилу было больше нечего, так что он решил остаться.

Театр был огромный, с внушительных размеров фойе, галереей-антресолью и залом на более тысячи человек. Вирджил насчитал человек сорок с зажженными сигаретами, прежде чем в зале выключился свет и зажегся одинокий прожектор, который выхватил из темноты фигуры музыкантов, поднимавшихся на сцену.

Чарли Паркер играл на альт-саксофоне, Диззи Гиллеспи – на тромбоне, а кто играл на пианино и контрабасе, Вирджил не запомнил.

Чарли Паркер был в пиджаке в желтую и синюю полоску, красном галстуке в горошек, а саксофон свисал с его шеи на золотой цепочке. Белый конферансье подошел к микрофону и объяснил публике, что этот концерт записываться не будет, так как музыканты бастуют против компаний звукозаписи. “То, что вы сегодня услышите, – эксклюзив, – сказал он, а потом еще раз повторил, что такого они больше нигде не услышат. – Все поняли?”

Он не успел закончить, как музыканты начали играть. Вирджил увидел, что некоторые люди в зале закрыли глаза, так что он последовал их примеру.

Это звучало… Как это объяснить?

Когда музыка остановилась и конферансье вернулся на сцену, Вирджил поверить не мог, что прошло целых два часа. Конферансье подошел к микрофону и спросил Чарли Паркера, как он добился таких успехов.

– Не играй на саксофоне, – ответил Чарли Паркер, – позволь саксофону играть на тебе.

В этот момент Вирджил твердо решил, что, когда вернется из Италии – если вернется, – он поступит в университет и научится играть на саксофоне. Чтобы это сделать, надо серьезно подойти к делу: оставить позади Монтерей и покойную мать и податься на Восток. Желательно, поближе к Нью-Йорку.

Он наклонился человеку в соседнем кресле и на пробу соврал:

– Я играю на саксофоне!

В холле офиса “Справедливого страхования” в Уилмингтоне, штат Делавэр, Вирджил взял инструмент в руки. Он ни разу не держал в руках саксофон, который оказался тяжелым. Он сомкнул губы на мундштуке и прикоснулся к холодной глади лигатуры.

Трость прижала его нижнюю губу к зубам. Он чувствовал себя, как будто ему измеряют температуру огромным позолоченным градусником. Он засунул руку в футляр и провел ладонью по бархатной подкладке.

– Нет, – ответил он, – не играю.

– Ну, видимо, придется научиться, – сказала Элис-Бэт и продолжила что‐то печатать.

Вирджил отнес саксофон в свой кабинет, положил на письменный стол и уставился на него. Потом снова поднял его, взял в рот мундштук и попытался издать какой‐то звук. Теплый воздух прошел сквозь инструмент и вышел из раструба с неприятным запахом. Трость была сухая и оставляла на языке химический привкус. Вирджил устыдился и положил саксофон обратно в футляр. Он даже дуть правильно не умел.

Этот подарок был не от клиента и точно не от Кэтлин, но сколько часов он провел в “Крули”, где все мужчины рассказывали свои мечты официанткам?

Вирджил тогда не осознавал, сколько всего открыл Крошке Мо, но он годами с пьяной бравадой открыто заявлял на весь бар, что переедет обратно в Монтерей, найдет себе домик у океана и будет круглые сутки играть на саксофоне.

– Что мешает мужчине просто быть собой и играть на саксофоне? – вопрошал он. – Чарли Паркер же как‐то это делает?

Когда он сказал это Крошке Мо, она легонько ударила его по плечу:

– Он же помер, дурачок.

Вирджил опешил и уставился на нее.

– Что? Как?

– Вроде обдолбался, – ответила Крошка Мо. – Пару лет назад.

Вирджил заказал двойной виски и вышел из бара, уязвленный до глубины души. Он поверить не мог, что не знал, и был зол непонятно на кого, что ему об этом не сообщили. Он прошел через комнату для персонала, где стоял бильярдный стол, знаменитый своей неровностью, и старый кожаный диван, и открыл заднюю дверь “Крули”, чтобы подышать свежим воздухом на крыльце. Он был безутешен и хотел побыть безутешным в одиночестве, но Крошка Мо вышла на крыльцо вслед за ним. Она положила руку ему на плечо и склонила голову к его шее, а потом поцеловала ее.

Чуть позже тем же вечером, уже после того, как он переспал с ней, Вирджил внезапно для самого себя попросил ее пообещать, что она поедет с ним в Калифорнию. Это было глупо и очевидно не всерьез, но он это сделал.

– Это будет нескоро, – сказал он, – но я буду думать о тебе каждый день, пока мы не уедем.

Они лежали вместе, их обнаженные ноги были переплетены, и Вирджил в шутку взял крохотную ручку Крошки Мо и спросил с непонятно откуда взявшимся плохим британским акцентом:

– Мисс Имоджен Монсон, ты выйдешь за меня?

Она сказала, что готова выйти за него, когда он захочет. Он засмеялся и поцеловал костяшки ее пальцев.

– Но сначала, – сказал он с улыбкой, – мне надо научиться играть на саксофоне.

Вирджил внимательно осмотрел футляр на своем рабочем столе. Он слышал о саксофонах “Мартин”. Он слышал о саксофонах “Селмер” и “Конн” – у Чарли Паркера был “Конн”. Крошка Мо прислала ему саксофон фирмы “Весельчак Фрэнк” с логотипом в виде улыбающегося петуха, который красовался на раструбе. Он был подержанный и вблизи было видно, что жизнь его помотала. Вирджил сомневался, что он дорого стоил – хотя для официантки в баре, должно быть, немало. Ему придется вернуть его или найти способ отдать ей деньги: он прекрасно понимал, что значит оставить саксофон себе. Кто знает, на что способна эта женщина? Что если она позвонит ему домой или объявится на пороге?

Крошка Мо была в Потакете, а Кэтлин – в Ньюарке, но расстояние между этими городами было недостаточно велико, чтобы успокоить его.

Вирджил захлопнул футляр, вынес его на улицу и открыл багажник “блюберда”. “Полежит здесь до следующей недели, – решил он. – Или пока я не придумаю, что с ним делать”.

Саксофон так и лежал там, пока Вирджил ездил с мальчиками в церковь и играл в гольф в клубе “Лувьер”.

Как только парковщик вернул ему машину, Вирджил проверил багажник и с облегчением обнаружил, что все‐таки не забыл его запереть. Он попрощался с Портером, Вузом и Брэддоком и уехал первым. Было всего четыре часа дня, но казалось, что уже наступил вечер. Вирджил не знал, что Кэтлин готовит на ужин, но ему было все равно. Ему начал нравиться их воскресный ритуал: они с Кэтлин относили ужин миссис Донован, кормили детей, а потом ужинали вдвоем, пока мальчики смотрят телевизор. После ужина, пока Кэти убиралась, Вирджил снимал обувь, ложился на диван и смотрел телевизор с детьми. Иногда они ложились сверху и засыпали у него на груди.

Вирджил припарковался у Акрополис-плейс и заглушил двигатель. Он решил пока оставить сумку для гольфа в машине и сначала подняться в 14Б, посмотреть, как у всех дела. Вдруг его взгляд упал на синее полотенце. Оно не сдвинулось с места и все так же лежало рядом с чехлом для бассейна. Его жена подняла одно плечо и склонила к нему голову.

Кэтлин все еще была в воде.

Солнце уже почти зашло за пятиугольное здание. Внутренний дворик и бассейн были почти полностью в тени. Вирджил открыл дверь и вышел из машины.

– Кэти! – окликнул ее он.

Она не обернулась, но сказала:

– Ты вернулся.

Вирджил подошел к краю бассейна и посмотрел на жену.

– Что происходит? Что ты делаешь?

Волосы Кэтлин, облепившие ее лицо, напоминали разоренное гнездо. Ее лицо было припухшее и еще бледнее, чем утром. Ее лицо, шея и плечи казались округлыми. Она легла затылком на бортик бассейна и использовала шею как рычаг, чтобы поднять весь свой вес. Ее тело внезапно всплыло на поверхность, как труп утопленника.

– О чем ты? – спросила она.

– Кэти, боже, ты все это время здесь сидела? Где мальчики?

– У Космо.

Вирджил сел на землю и взялся за бортик бассейна.

– Господи, Кэтлин! Милая! Пожалуйста, вылезай.

– Я нормально себя чувствую, – сказала она. – Даже отлично. И почему мы не пользуемся бассейном? Чудесная вещь.

Кэтлин медленно качалась из стороны в сторону на поверхности воды, создавая маленькие волны.

– Забыла сказать: твой отец звонил.

Где‐то над ними, за стеклянными дверьми балконов, люди включали свет в своих квартирах, пили коктейли, готовили ужин. В 10Б работал телевизор. Миссис Донован из 3С уже не смотрела на бассейн, но ее силуэт скользил туда-сюда между гостиной и кухней.

Из 1А, квартиры Космо, было слышно, как Николас спорит с одним из Парузий-младших о том, кто круче – русские или американцы.

– Хорошо, я сейчас перезвоню ему и вернусь, – сказал он.

– Как хочешь, – ответила Кэтлин.

Вирджил подошел к машине, схватил сумку с клюшками с заднего сиденья и быстро отправился наверх в 14Б. Он взял трубку и засунул палец в диск телефона. Номер он знал наизусть. По воскресеньям он обычно болтал с отцом, пока Кэтлин готовила ужин. Коуку Беккету только и надо было, чтобы кто‐нибудь послушал его истории, и Вирджил старался по возможности не отказывать ему в этом, но ему пришлось принять тот факт, что чем старше становился его отец, тем чаще истории менялись.

Вирджил не сомневался, что Коук сражался на войне, но почерневшая отрезанная ступня (все еще в ботинке!), которую он тогда нашел, иногда превращалась в руку, отрезанную на уровне локтя (все еще в перчатке!). Коук говорил, что видел, как кошка ест кишки из вспоротого живота солдата. На следующий день кот превращался в двух койотов, грызущихся за человеческое сердце размером с кулак. Коук говорил, что столкнулся с немцем лицом к лицу, у обоих были штыки, но Коук был быстрее, вогнал штык противнику в бок и поворачивал, пока не увидел его лиловую печень. На следующей неделе он заявил, что никогда не пользовался штыком: в этом не было нужды.

– Если я и убивал, то только вот этим – говорил он, демонстрируя кривые, разбитые артритом руки.

Историй у Коука было немерено, и Вирджил не мог понять, менялись они потому, что он лгал, или потому, что говорил правду.

Когда Битси умерла и Вирджил пошел в библиотеку почитать о Моисее, он заодно спросил библиотекаршу о фильме “Сомнительная семерка”, в котором снимался его отец. Он подумывал его посмотреть. Библиотекарша поискала его в каталогах и ничего не нашла.

– Но это не значит, что такого фильма нет.

Вирджил слушал, как Коук поднимает трубку.

– Пап, – сказал он. – Это я. Кэтлин говорит, ты звонил.

– Никому я не звонил. Она сейчас рядом? Вы в одной комнате?

Вирджил зажал трубку между ухом и плечом и зашел на кухню, растягивая провод. Второй раз за день он потянулся к банке “Уайт кёрнел”. Пока он пил внушительную порцию виски – решил, что сегодня ее заслужил, – Вирджил смотрел, как последние лучи солнца скрываются за пятиугольным зданием, оставляя бассейн с Кэти в тени.

– Ты не звонил? – удивился он. – Кэтлин говорит, что звонил.

– Эта женщина – лгунья! – ответил он.

– Пап, о чем ты?

Его отец кашлянул.

– Слыхал? Они еще один запустили. Там теперь собака.

– Я слышал, – сказал Вирджил.

– Ты думаешь, я сбрендил?

– Никто так не думает, – ответил Вирджил и услышал, как отец шуршит какими‐то бумагами. – Пап…

– Я хотя бы женился на женщине, которая меня любит, – сказал Коук. – Я понял, как только увидел этого мальчишку. Я сразу понял!

– Что понял?

– Вирджил, Натаниэль – не твой сын, – сказал его отец.

Вирджил поставил стакан на стол.

– Что ты несешь, Колсон?

– У меня есть доказательства! Пришли результаты анализов. Я знаю его группу крови. У него вторая, а у тебя третья. Он не твой ребенок.

– Пап, – сказал Вирджил, качая головой, – я не думаю, что это так работает. Ты несешь какой‐то бред.

– Спроси ее! У нее должна быть четвертая, чтобы это получилось, а это самая редкая группа. Почти ни у кого ее нет. Спроси, какая у нее группа крови и перезвони.

– Подожди…

Коук рассмеялся.

– Это я‐то бред несу? Моя жена была честной женщиной!

– Пап!

Он уже повесил трубку.

Вирджил послушал гудки, положил трубку и подумал:

– Господи…

Кэтлин Коуку никогда не нравилась, и Вирджил понятия не имел почему. Сначала он думал, что дело во внешности:

– Кэтлин Лавлейс в подметки не годится Битси Беккет, – всегда напоминал ему отец.

Но это было не так.

Когда родился Натаниэль, Коук приехал в Потакет с другого конца страны, чтобы посмотреть на внука, хотя он прилетал всего за год до этого – на их свадьбу. Они начали ругаться с того момента, когда он появился на Бенч-стрит, и ругались, пока он уехал. Его отец придирался ко всему, что Кэтлин делала: как она готовит еду, как убирается.

После того как он пожаловался, что ее рисовый пудинг слишком водянистый, Вирджил схватил отца за запястье и сказал:

– Колсон Беккет, если ты не замолчишь, я попрошу тебя уйти и не возвращаться.

Коук посмотрел на свою руку, потом на сына и сжал губы в тонкую линию.

– Наведи в своем доме порядок, – прошипел он.

Вирджил гадал, как его отец мог узнать о “Крули”, где Вирджил не был ни разу, пока он у них гостил. Все эти женщины… Видимо, как‐то он узнал, и Вирджил считал, что это несправедливо – из‐за его проступков, интрижек, если их можно так назвать, – срываться на его жену.

Когда Коук наконец уехал, они с Кэтлин почувствовали такое облегчение, что Вирджил забыл побеспокоиться о том, что его первоначально разозлило. На часах было почти четыре тридцать. Вечер в это время уже начался, как и должно быть в ноябре, и Вирджил вышел на балкон. Внизу плавала Кэтлин, окутанная мраком. Вирджил смотрел, как она доплывает от одного бортика к другому. Детей было не видно. Это не он выбрал не ту женщину – она выбрала не того мужчину. Вирджил Беккет нашел легкую работу, которая почти уничтожила его, и спал чуть ли не со всеми женщинами, которые на это соглашались.

То, что красивых мужчин интересуют только красивые женщины, – это миф. Вирджил Беккет был совершенно непривередлив. Для него секс был актом тщеславия, и, смотря на то, как Кэтлин плавает, он с ужасающей ясностью осознал, что легко мог бы жениться на другой (и может быть, это было бы к лучшему).

Здесь нет “правильного” и “неправильного”: такой красавчик, как Вирджил, не смог бы найти себе женщину под стать. У его матери все было иначе: Битси, должно быть, с малых лет знала, что красота будет ее единственным достоинством, и по какой‐то непонятной Вирджилу причине решила, что Колсон Беккет, который будет любить свою прекрасную дурочку-жену вплоть до того момента, когда она шагнет под автобус, достоин чести насладиться этим.

Мужчине не обязательно быть красивым, чтобы быть достойным красивой женщины, но для Вирджила правила были другие: мужчина легко мог быть чересчур красивым. Бедняжка, которая согласится выйти за него, обречена всю жизнь чувствовать себя ущербной. Вирджил замечал это в Кэтлин все чаще и чаще. Видел, как она прикрывала свое тело, когда переодевалась в спальне. Оба понимали, что она попалась в сети времени. Ее бедра, талия и лицо неумолимо увеличивались. Но Вирджилу было абсолютно все равно, что Кэтлин становилась шире. У него вызывало отвращение то, как она смотрела на его тело: с укором и ревностью. Он перегнулся через перила балкона.

– Коук говорит, что не звонил, – крикнул он.

– Звонил, поверь мне, – крикнула в ответ Кэтлин.

Николас и Натаниэль выбежали из двери 1А и подбежали к лестнице. Уже почти пора было ужинать. Сквозь открытые окна на внутренний дворик пятиугольного здания выплывали ароматы жареной курицы и свиных ребрышек. Кто‐то готовил жаркóе. Вирджилу было интересно, собирается ли Кэтлин вылезти из бассейна и что‐то приготовить или им придется пойти в ресторан.

Семейство Беккет ужинало в ресторане в Ньюарке только один раз, в китайском заведении под названием “Мистер Вонтон”, в котором, как потом сказала Кэтлин, не было ничего китайского, кроме отвратительно неискренних улыбок официантов.

Они везде добавляли сахар, и Николас утверждал, что нашел в своей лапше куриный коготь, и объявил, что больше туда не пойдет. Единственным вариантом, кроме этого, была забегаловка Руди, но их еду можно было назвать ужином с большой натяжкой. К машине клиента подъезжали официантки на роликах, записывали их пожелания и приносили жареную еду на подносах. Там всегда были толпы подростков.

Николас и Натаниэль открыли дверь 14Б и, не обращая на отца никакого внимания, сразу направились к телевизору и включили его.

– Мы еще не поели, – отметил Вирджил. – Вы уверены, что это хорошая идея?

– Мы смотрим “Сами напросились”, – сказал Николас, как будто подчинялся единственному когда‐либо существовавшему закону.

Вирджилу это шоу не нравилось. Зрители писали в студию о том, что им хотелось бы увидеть по телевизору. Он не был ханжой, но на прошлой неделе он поймал мальчиков на том, что они смотрят, как модели в бикини занимаются арифметикой, и подумал, что это неприлично. Ему это казалось странным. Увидеть такое в жизни, думал он, было бы еще ничего, но в телевидении было что‐то такое, что делало эту сцену непристойной.

– Я поговорю с вашей матерью, – сказал он им. – Никуда не уходите.

Мальчики, которые уже улеглись на живот в нескольких сантиметрах от экрана, явно и так никуда не собирались. Им обоим, похоже, нравился Ньюарк, и Вирджила это радовало. Они говорили, что школа и спортивные секции здесь лучше. И Николас, и Натаниэль подходили к играм серьезнее и основательнее, чем Вирджил в свое время.

Хотя Николас был невысокого роста, сложен он был лучше, и Вирджилу казалось, что он вполне может заняться рестлингом, если захочет. Он еще не понял, кем мог бы стать Натаниэль, но знал, что старший сын любит его и иногда даже восхищается им. Никому из семьи не нравилась музыка, которую он слушает, но каждый раз, когда он ложился на диван послушать джаз, Натаниэль садился рядом, положив книгу на ноги отца.

Вирджил уставился на затылок Натаниэля, пока тот смотрел телевизор. Он будет высоким, как Кэтлин. Его худенькие мальчишеские икры постепенно обретали форму. Его каштановые волосы сидели на голове небольшой копной. Вирджил не понимал, о чем говорил его отец. Николас всегда был похож на Битси, а Натаниэль – на Кэтлин.

“Деменция”, – подумал Вирджил, поежившись, и постарался прогнать внезапно всплывший в памяти образ тела Дональда Фрейзера-старшего, сгорбленного над старым пнем.

– Серебристый шар, – сказал старик. – Посмотришь в небо – и вот он!

Кэтлин читала в буклете: “Жилой комплекс «Акрополис-плейс» – дом вашей мечты на холме! Современный дом для современной семьи”. В качестве иллюстрации прилагалось фото отдыхающей белой семьи: отец, сидящий на диване с трубкой во рту и большой газетой на коленях, двое детей – мальчик и девочка – играющие во что‐то у его ног, и мать, с довольной улыбкой наблюдающая за этой сценой, удобно устроившись на подлокотнике.

За их спинами сверкала новенькая кухня, с множеством шкафчиков и горизонтальных поверхностей – “хватит места на все необходимое для приготовления пищи”, – а на заднем плане, за стеклянной дверью, можно было увидеть соседей, приветственно машущих со своих металлических балкончиков, длинные плавники сверкающих новых машин на сверкающей новой парковке. А в центре, посреди лужайки, вилась узкая бетонная дорожка к изогнутому бирюзовому бассейну.

Акрополис-плейс. Откуда же Кэтлин было знать, что это обшарпанный многоквартирный дом, переполненный пенсионерами? В день переезда они проносили свои вещи мимо машины скорой помощи, примчавшейся на помощь двум милым старичкам, которых угораздило споткнуться и упасть.

Как только Кэтлин зашла в 14Б и увидела печальную кухоньку, окошки – по одному в каждой комнате – и зеленый ковролин с пятном возле камина, ей стало очевидно – даже если никому другому так не казалось, – что их теперь окружает смерть.

Единственной хорошей новостью ей казался бассейн. Всем не терпелось в нем искупаться. В день, когда они переехали, мальчики стояли на балконе, показывали на него пальцем и спрашивали мать, когда им можно будет пойти поплавать. Но бассейн был закрыт на зиму.

Кэтлин связалась с подругами студенческих лет, которые все еще жили недалеко от университета и друг от друга в Йорктауне. Патриция сказала, что постарается прийти к Кэтлин и Вирджилу в гости, но Акрополис-плейс – простите, конечно – далековато. Когда Кэтлин предложила встретиться на территории университета, Патриция усмехнулась. Она сказала, что его уже не узнать: они теперь туда пускают черных, ты что, не слышала?

Кэтлин чуть не бросила трубку.

Вирджил предложил все равно съездить, “тряхнуть стариной”. Они съездили и показали Николасу и Натаниэлю поляну, куда студенты приходили почитать или покататься на велосипеде, библиотеку, где мама и мапа познакомились и где, как оказалось, все еще висела фотография Кэтлин. Неужели с 1948 года здесь не было ни одной выдающейся студентки? Они показали мальчикам Уорнер-холл, где девочек исключали за бардак в комнате, и, конечно, теннисные корты, где мама выиграла два межуниверситетских чемпионата подряд.

Мальчики устали. “Вы нам уже рассказывали про теннис!” – твердили они. Все семейство заехало за мороженым по дороге домой. Николас заявил, что ему нужен велосипед.

Весь июнь и июль бассейн был накрыт чехлом. Газон в маленьком внутреннем дворе косили, но не приближаясь к бортикам бассейна, так что за лето вокруг него образовался травяной изогнутый контур. Кэтлин подумала, что могла бы догадаться по странным словам, которые владелец использовал в буклете (“Освежающий!” “Несравненный!”), но больше подходящих вариантов временного жилья в этом районе не нашла. Они оба притворились, что теперь очередь Кэти выбирать, где они будут жить: Вирджил же выбрал дом на Бенч стрит, но на деле никакого выбора не было. Вирджил уволился. Дом в Потакете им удалось продать за ту же сумму, которую они заплатили за него больше десяти лет назад. Они не могли себе позволить ничего другого.

Кэтлин полагала, что ничего не сказала о бассейне раньше, потому что летом еще верила, что они здесь и правда ненадолго и к осени найдут дом в Уилмингтоне. Потом они поехали в Калифорнию. Только в конце августа, глядя сквозь стеклянную дверь балкона на закрытый чехлом бассейн, она осознала, что они будут жить в квартире 14Б намного дольше, чем обещал Вирджил.

Кэтлин не знала, как идут дела в “Справедливом страховании”, но она уже давно не говорила с Вирджилом о работе. Тем временем мальчики, которые все лето неустанно требовали искупаться в бассейне, охладели к этой идее, когда они вернулись из Калифорнии и начался учебный год.

Николас, известный выдумщик, после первого дня учебы воспылал страстной любовью к правде: по возвращении из школы он заявил матери, что они с Натаниэлем терпеть не могут Акрополис-плейс, и этот дурацкий бассейн тоже ненавидят, и даже если его откроют, они поклялись не пользоваться им из принципа. В школе бассейн больше и лучше, сказал он, и все ребята там плавают. А Николас объявил, что этот маленький овальный бассейн – для стариков.

Именно тогда Кэтлин решила разобраться со всей этой ситуацией.

Она спустилась вниз и попробовала сама снять чехол.

Он оказался неожиданно тяжелым. Она направилась в сторону квартиры А1, чтобы поговорить с владельцем Акрополис-плейс. Как только она постучалась, дверь открыл Космо Парузия-младший.

– Доброе утро, миссис Беккет, – сказал он. – Чем могу помочь?

Как он объяснил Вирджилу и Кэтлин, пока они подписывали договор, Космо родился в 1918 году в Фессалониках и жил там пятнадцать лет, пока его отец в тридцать третьем не решил перевезти всю семью в Нью-Йорк. Из-за языкового барьера они оказались на остановке “Отель Дикси” на Сорок второй улице, где сели на автобус до Ньюарка, штат Делавэр.

Если семейство Парузия и запаниковало, когда они поняли, что их вывозят из города, длилась их паника недолго: по пути они узнали, что в Ньюарке весьма немаленькая греческая диаспора. В соседнем Уилмингтоне – рестораны и магазины греков на Маркет-стрит, и над одним из них даже школа, в которой учат греческому.

Отец Космо-старшего – отца Космо – с малых лет учил его, что когда ты – часть сообщества, успех не заставит себя долго ждать. Так что он быстро наладил отношения с соседями и вскоре принял самое активное участие в создании девяносто пятого подразделения Американо-греческого прогрессивного просветительского союза в Уилмингтоне.

К 1939 году этот союз собрал сорок тысяч долларов на постройку греческой православной церкви, а когда им удалось собрать сто тысяч на мероприятии в Золотом зале отеля “Дюпон” – там были такие важные люди, как губернатор Ричард Макмаллен и мэр Уилмингтона Уолтер Бэйкон, – Космо Парузия-старший поднял бокал шампанского и произнес тост, который так впечатлил мэра Бэйкона – следующего в очереди на пост губернатора, что он самолично помог мистеру Парузии купить большой участок на юго-западе Ньюарка, где тот и построил жилой комплекс, предназначенный для юных пар скромного достатка, чтобы помочь им встать на ноги. Космо-старший, хотя он никогда не изучал архитектуру, нашел своего внутреннего Евклида, и уже через год Акрополис-плейс открыл свои двери для первых квартирантов.

– Дом будет выглядеть по‐гречески, – говорил он.

Это было трехэтажное кирпичное здание, оштукатуренное в белый. В каждой квартире кухня и камин. Когда Космо-старшему исполнилось шестьдесят шесть, он ушел на пенсию, и Космо-младший, который все эти годы был ассистентом отца, взял управление комплексом на себя.

Именно он предложил поместить бассейн в центре пятиугольника.

Сейчас ему было тридцать девять лет – на восемь лет больше, чем Кэтлин. Когда он открыл дверь, он был одет в белую летнюю рубашку и белые шорты с завышенной талией.

“Возможно, талия только кажется завышенной, потому что он такой маленький”, – подумала Кэтлин.

Его макушка едва доставала ей до плеча. В вырезе рубашки виднелся пучок черных волос, похожих на шерсть животного. Волосы ниже угадывались по очертаниям тонкой рубашки. Загорелое и гладкое лицо Космо-младшего как будто не подходило к его телу. Кэтлин боялась представить, сколько времени у него уходило на бритье каждое утро, но она не понаслышке знала, как трудно бывает ухаживать за собой, и считала его усилия достойными уважения.

– Мистер Парузия, – сказала она, – доброе утро! Извините за беспокойство, но я хотела спросить, почему бассейн закрыт и можно ли им воспользоваться.

– Прошу вас, называйте меня Космо, – сказал он и взмахнул длинными ресницами.

– Космо, – исправилась Кэтлин.

– Да, – отозвался он. – Мне жаль, но бассейн закрыт.

– Можно узнать почему? – спросила Кэтлин и показала ему фотографию обещанного бассейна в центре пятиугольного внутреннего дворика.

Космо подтянул свои маленькие плечи к ушам. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул, сложил руки в замок перед собой, как будто собирался молиться, и поднес Священное писание своих ладоней к губам.

– Два года назад мой отец… Он в нем плавал. И, к сожалению, он утонул, миссис Беккет.

Кэтлин попятилась от двери. Какой ужас. Она могла бы догадаться, что бассейн закрыт не просто так.

– Боже мой, – сказала она положила руку ему на плечо. – Мне так жаль, мистер Парузия. Боже, я понятия не имела…

– Я думал снова его открыть, но, как вы понимаете, руки до этого так и не дошли. Да и плавать в нем никто не хотел. Вы первая.

– Я понимаю, – сказала Кэтлин. – Не беспокойтесь об этом. Мне правда очень жаль.

Она развернулась и собралась было уходить, но Космо остановил ее.

– Миссис Беккет, – сказал он. – Вы правы. Давно пора его открыть. Дайте мне неделю, пожалуйста. Бассейн будет готов.

В первую неделю сентября, когда Вирджил был на работе, а мальчики – в школе, Кэтлин увидела из окна, как несколько греков прибыли к Акрополис-плейс – чистить бассейн.

Все эти греки с черными блестящими волосами, как у Космо, были для Кэтлин на одно лицо, и в ее голове пронеслась мысль: может, они все его родственники? Кем бы они ни были, работали они быстро и без лишнего шума: правда, они все вскрикнули, когда сняли старый чехол и увидели, сколько под ним плесени. Воду после несчастного случая не откачали, и теперь на дне бассейна была омерзительного вида смесь из черных и коричневых листьев. Бортики были покрыты загадочным липким сором, и воняло это на весь дом еще два дня.

Космо повесил объявление, призывавшее всех держать окна закрытыми.

Они принесли садовые шланги, щетки на длинной ручке и большую металлическую канистру, в которой, видимо, было какое‐то чистящее средство. Бассейн оттирали три дня, пока сквозь грязь наконец не начал проглядывать белый бетон. Когда бассейн очистили и наполнили, Космо установил в него новый фильтр и заказал новый бежевый чехол из Балтимора. Все было готово.

Прошли выходные. Кэтлин поглядывала на улицу: не плавает ли кто в бассейне? Но пожилые обитатели Акрополис-плейс, видимо, так привыкли жить без бассейна, что забыли о нем. Может быть, их все еще пугала смерть Космо Парузии-старшего, и опасались они разделить его судьбу или наслушались новостей из Литл-Рока[5] – Кэтлин не знала, но когда даже ее дети не проявили к бассейну никакого интереса, она почувствовала себя виноватой. Космо сделал все это из‐за нее, а семейство Беккет скоро съедет. До зимы осталось чуть меньше месяца.

Чистка бассейна, должно быть, далась Космо и его семье очень непросто. К понедельнику следующей недели Кэтлин так переволновалась на эту тему, что решила извиниться. Она спустилась на первый этаж и позвонила в дверь 1А.

В этот раз Космо открыл дверь через несколько минут и выглядел так, как будто он плакал.

– Входите, миссис Беккет, – сказал он.

В квартире пахло черным перцем и растительным маслом. Из гостиной было видно кухню семьи Парузия, где на плите одновременно кипело два пузатых чайника. На столешнице рядом с чайниками стояли огромные ступка и пестик из мрамора. Миссис Парузия, не говорившей по‐английски – он называл ее “митéра”[6], – судя по всему, дома не было, но Кэтлин заметила недавно вывешенные на просушку травы возле окна.

– Прошу вас, миссис Беккет.

Космо шмыгнул носом и жестом указал на кресло.

Она не села. Когда она предложила дать ему платок или заварить чаю, он тихо застонал, обхватив себя руками.

Кэтлин Беккет не смогла бы объяснить, почему в неловкой тишине гостиной Космо Парузии-младшего она закрыла глаза и завела руки за спину, чтобы расстегнуть свое платье, но думала она о том осеннем дне, когда Билли Бласко приехал к ней на Бенч-стрит. Больше они не разговаривали. Когда Космо набросился на нее и начал осыпать ее шею и грудь страстными поцелуями, когда его маленькие руки жадно сжимали ее бедра, это были не его руки. Когда он снова и снова стонал “Прошу вас, миссис Беккет,” вставая на цыпочки, чтобы поцеловать ее ключицу, она чувствовала на своей коже губы Билли.

“И живите в любви, как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное”, – подумала Кэтлин, когда Космо дернул за язычок ее молнии.

Вирджил в последний раз вышел из квартиры 14Б и спустился к бассейну, размышляя о том, как объяснить Кэтлин, что хотел Коук. Она и так недолюбливала его отца, и ей вряд ли было дело до того, что с ним произошло – Вирджил убеждал себя, что это не так уж и плохо, – но обычно его истории были про далекое прошлое. Вирджил начал потихоньку задумываться о теории Коука, какой бы невероятной она ни казалась, и тут, дойдя до лестничной площадки, он повернулся и увидел в черно-синем свете раннего вечера, что рядом с его женой на краю бассейна сидит Космо Парузия-младший.

Ноги владельца Акрополис-плейс были вытянуты вперед и скрещены в районе щиколоток, и он опирался на руки, отклонившись назад. Его взгляд замер на темнеющем небе, как будто солнце еще не село. Вирджил подумал, что они выглядят, как счастливая пара среднего возраста: Кэтлин, высокая когда‐то спортсменка с мощными ногами и университетским образованием, опирающаяся спиной на бортик бассейна, и Космо, приземистый волосатый владелец жилого комплекса родом из какого‐то никому не известного греческого городка, в позе, в которой угадывалась бесконечная преданность. Они сидели слишком близко, чтобы Вирджил был абсолютно спокоен, но серьезно отнестись к этой идее он не смог. Как там Кэтлин его называла? Тролльчонок.

– Мистер Парузия, – сказал он и с усилием натянул на лицо улыбку. – Может, вы поможете? Кое-кто отказывается вылезать из бассейна.

Космо широко улыбнулся.

– Я очень рад, что кто‐то купается, – сказал он, махнув рукой в сторону воды. – Никто этим бассейном не пользовался, а его трудно поддерживать в рабочем состоянии. Я рад, что он кому‐то пригодился.

“Это не «кто‐то», а моя жена”, – подумал Вирджил и повернулся к ней.

– Кэти, – сказал он. – Милая, ты, наверное, продрогла. Как ты себя чувствуешь?

Она уставилась на воду.

– Я в полном порядке, – сказала она.

Вирджил выпрямился.

– Что ты хочешь на ужин? Мальчики уже готовы.

Кэтлин подняла мокрую руку и указала на их балкон.

– В холодильнике курица “кордон блю”. Полчаса, сто восемьдесят градусов. Я скоро поднимусь, – сказала она.

– Кэтлин, – сказал Вирджил. – Господи, твои пальцы!..

Миссис Беккет посмотрела на свои распухшие руки. Они все скукожились. Сморщенная кожа вокруг ее ногтей начала облезать.

– Да уж, – сказала она. – Забавно, правда?

Космо встал на ноги и потянулся.

– Мне пора идти. Доброй ночи, Кэтлин, – сказал он. – Вирджил!

Если бы Вирджил задумался об этом, он бы осознал, что их арендодатель впервые назвал их по имени вместо “мистер и миссис Беккет”. До этого он слышал свое имя из уст иностранцев только в неаполитанском госпитале, от хихикающих медсестер, которые дразнили его девственником. Когда он проходил мимо, Вирджил почувствовал необъяснимое напряжение: его бицепс легонько задел самый верх плеча Космо. Это было достаточно агрессивно, чтобы заставить его отвернуться от Кэтлин и проводить глазами их маленького арендодателя, пока тот вразвалочку заходил в дверь квартиры 1А.

– Кэти, – взмолился Вирджил. – Серьезно! Пора вылезать.

– Еще не пора, – ответила она.

Вирджил прислушался к вечернему воздуху и услышал высокий безумный смех. Гуси улетели.

– Ты бы слышала, что мне сказал Коук. Знаешь, мне кажется, у него не все дома.

– Что он сказал?

– Хотел узнать твою группу крови. Нес какую‐то околесицу. Звучало это все очень нездорово.

Кэтлин оттолкнулась от бортика и отлетела от Вирджила к центру бассейна. К ее плечу прилип темный мокрый лист. Она нырнула под воду и всплыла обратно, приглаживая волосы руками.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Сегодня еще кто‐то звонил. Какая‐то женщина.

– И кто это был? – спросил он.

– Она не сказала. Искала кого‐то по имени Чарли.

Над их головами выглядывал из‐за занавесок силуэт миссис Донован.

– Видимо, ошиблась номером, – сказал Вирджил. (Это что, его голос?)

– Она хотела узнать, получил ли Чарли “его”, – сказала Кэтлин и, кажется, впервые за весь день посмотрела ему в глаза. – Что ты получил?

Все ждали. Мальчики ждали ужин. Миссис Донован ждала, но не Кэтлин: ее тоже беспокоил ужин. Они ее покормят? Прохлаждаются у бассейна весь день, а ей что делать? Довольствоваться вчерашними объедками?

Дело было в воскресенье. Коук ждал, пока сын ему перезвонит, Арти Вуз ждал, когда умрет Луис Портер, Том Брэддок ждал, когда уедет из Уилмингтона, а Крошка Мо, пораженная тем, что Вирджил так и не позвонил, каким‐то образом нашла его номер и позвонила сама. Она ждала ответа: дошел ли саксофон? А теперь Кэтлин ждала от него объяснения.

Бог знает, что ей рассказала Крошка Мо.

Вирджил открыл рот. Ему нужно было всего одно слово: “саксофон”, и все начнется прямо здесь, в этом дешевом общем бассейне. Он почувствовал, как его вес давит на асфальт сквозь подошвы туфель для гольфа, чувствовал собственную силу притяжения.

Ноябрьская луна освещала крышу дома. На улице было еще тепло, но воздух пах холодной водой. Белый свет экранов из окон зеленых гостиных их соседей мигал и поблескивал, превращая пятиугольник здания в какой‐то космический корабль, и Вирджил был почти уверен, что Акрополис-плейс вот-вот оторвется от земли, всего на секунду, и начнет подниматься выше. “Там теперь собака”, – рассеянно подумал он. Она летела где‐то прямо над его головой, и этот факт как будто превращал все логичное в его жизни в абсурд. Мечты и реальность, как он их понимал всю жизнь, поменялись местами: мечты основывались на принципах здравого смысла, а реальностью стало все бессмысленное и невозможное. Он понимал, что летит на полной скорости к чему‐то странному, пока в его голове проносилась череда никчемных отговорок: “Саксофон, я не знаю от кого”, или “Кто‐то прислал мне саксофон”, или “Клиент подарил мне саксофон”. Все они звучали кошмарно, даже хуже, чем правда.

Кэтлин хотела знать, что он получил, но Вирджил и сам не знал что. Инструмент, на котором он не умеет играть?

Новый дом, который он пообещал Кэтлин, все еще был так далеко, и, учитывая, как идут дела в “Справедливом страховании”, если быть честным, они вряд ли съедут из Акрополис-плейс до весны. Может, до лета. А может, и дольше. Вирджил теперь работал за комиссионные, и пока не принес компании ни одного нового клиента. “Блюберд” был куплен на аванс. Лу Портер сказал, что это должно было его “мотивировать”, и он уже был должен компании.

Людям нравилось смотреть на него и его новенький бирюзовый автомобиль, и они были только рады поговорить с ним – Вирджил Беккет всегда был отрадой для глаз, – но как только речь заходила о том, чтобы расстаться с деньгами, они тут же шли на попятную. Вирджил не понимал. Он все сделал правильно. Уже полгода, как он отказался от женщин и выпивки. Он ходил в церковь каждое воскресенье.

Арти Вуз все еще в него верил – в Вирджила Беккета всем хотелось верить, – но на прошлой неделе предупредил его, что у него будут проблемы, если он не найдет новых клиентов. И посоветовал Вирджилу быть более настойчивым:

– Звони им хоть каждый день, если понадобится.

Буквально сегодня, когда они прощались, Вуз подмигнул ему и сказал: “Используй «Спутник»”. Сам он, по его словам, записал звуки гудков, которые издавал “Спутник-1”, и проигрывал их в гостиных домохозяек. При детях.

– Будь добрым. Не спеши, – говорил Вуз. – Скажи им, что у них красивый дом и чудесные детки, но красота не означает безопасность…

“Арти Вуз”, – подумал он с отвращением. Арти Вуз – урод. Уродами кишела вся индустрия страхования, и в этот момент Вирджил впервые почувствовал себя трезвым, несмотря на то что бросил пить полгода назад: что он, черт возьми, делает в Делавэре? В Акрополис-плейс? Комплекс был построен на холме, как афинский или родосский акрополи, но это была не Греция. Это был Делавэр.

В тот день, когда Вирджил покинул Италию, он посетил собор Святого Януария в Неаполе, который ему так расхваливали медсестры, собор, удивительным образом переживший и войну, и извержение вулкана. Вирджил никогда раньше не был в соборе. Когда он кое‐как поднялся по ступенькам на костылях, проковылял сквозь двери здания, его поразили масштаб, холодный запах известняка, замысловатые фрески, огромные бронзовые статуи, свет, льющийся внутрь сквозь окна апсиды и притягивающий его к сверкающей бело-золотой статуе, посвященной Успению Богородицы в Эфесе: душа и тело женщины, поднимающиеся к небесам. Собор был почти пуст, не считая нескольких неаполитанцев, склонившихся у ее ног в молчаливой молитве, и Вирджил сразу понял, что ему нужно уйти. Итальянцы и их собор, их мечты о Богородице – все это было настоящим, а он, Вирджил Беккет, был фальшивкой. Кэтлин, внимательно рассматривавшая его лицо из бассейна, всегда знала, что он притворщик. Так сразу и сказала. Он мог просто оставить все это, всю эту фальшивую жизнь и вернуться домой на Запад. Его отец явно нуждался в нем больше, чем когда‐либо…

Все было так просто. Он мог вернуться. Саксофон был в багажнике “блюберда”, а до Потакета отсюда триста двенадцать миль. Вирджил мог ответить Кэтлин: “Саксофон”, и все случится: он поругается с женой и покинет Делавэр, уедет на “блюберде” и заскочит в “Крули”, чтобы сделать сюрприз Крошке Мо. Он возьмет с собой огненно-рыжую официантку и саксофон и проедет по шоссе Линкольна через Пенсильванию, через Средний Запад, в Солт-Лейк-Сити, а потом в Рино.

Вирджил совсем недавно проделывал это путешествие и сможет доехать по памяти. Он бы отправлял мальчикам интересные открытки. Он бы приехал к хижине Коука в Биг-Суре под ручку с Имоджен Монсон, и она бы ухаживала за его отцом. Коуку Имоджен понравилась бы. Она всегда говорила неудобную правду и ругалась, как сапожник.

Вирджил уже знал, как обнять ее всем телом.

По выходным они могли бы ездить на “блюберде” в Монтерей, ходить в кино в “Голден стейт”, и он бы снова и снова рассказывал ей, как однажды видел там Чарли Паркера. А в воскресенье? К черту гольф. Воскресенья бы снова принадлежали ему: медлительные дни пьянящего солнца на пляже Дель-Монте, как в молодости. Он бы лежал на пледе на плоском широком пляже и смотрел, как серферы скользят по прозрачным волнам, забираются на самый верх, вскакивают на ноги и исчезают в белой пене моря, чтобы быстро появиться с другой стороны – целыми и невредимыми или кувыркаясь и охая. Крошка Мо с широкой улыбкой демонстрировала бы свое бикини с завышенной талией и топом с оборочками без бретелек. Вишнево-красная помада. В руках у нее была бы корзина для пикника, и она шла бы босиком по песку. Вирджил, облаченный в замшевую куртку с длинными рукавами, закатанными до локтя, держал бы ее за руку. Темные очки. Сандалии. Без носков. Он никогда не ходил по пляжу босиком.

А что с саксофоном? Он мог бы наконец научиться на нем играть. Он представлял, как сидит на столе для пикников у домика Коука, когда тот уже умрет, выдувая мелодию “Люблю тебя всего” над шумящим морем.

Луна застыла над бассейном. Этому теплому ноябрьскому дню оставалось недолго. Он подходил к концу. Прохлада ночи уже пробиралась под его одежду и касалась кожи. Завтра снова будет холодно. В пятницу они с Кэтлин собирались съездить в Уилмингтон, посмотреть “Тюремный рок”. “Саксофон”, – подумал Вирджил и погонял слово во рту, пока оно чуть не вывалилось – Кэтлин теперь смотрела на него очень пристально, – но так ничего и не сказал. Что из себя представлял этот саксофон? Штука в его багажнике, “Весельчак Фрэнк” с этим идиотским петухом на логотипе. Саксофон был изогнутым и сложным, загадочное переплетение отверстий, рычажков и перламутровых кнопок по всему корпусу инструмента – клавиши, да? Они так называются? Некоторые из них, казалось, всегда были зажаты. Он все еще чувствовал горечь трости на языке. Саксофон был целым языком, который Вирджилу Беккету придется учить – как утомительно!

Зачем Крошка Мо прислала ему саксофон? Серьезно, присылать его на работу было очень рискованно. Сколько еще разрушения она может принести с собой? Ей всего двадцать один. Кэтлин всегда говорила, что ее родители столько ругались, потому что мать была слишком молода для отца. Крошка Мо повзрослеет, захочет детей. Ее фигура – маленький зад и длинные ноги – этого не перенесет или перенесет хуже, чем фигура Кэтлин – та хотя бы была высокой. И Крошка Мо выпивала. Часто. Может быть, ей понравится жить с ним в хижине в Биг-Суре, а может, и нет. Она бы стояла на маленькой кухне Коука, кругленькая, вспыльчивая, с раскрасневшимися щеками, и отказывалась мыть посуду, потому что у них нет нормальной раковины.

– Что я вообще здесь делаю! – кричала бы она, швыряя тарелки в стену. Ей хотелось уехать отсюда, выбраться из Калифорнии, и ему бы пришлось – во сколько… лет в сорок? – начать игнорировать ее в течение пары десятилетий. Крошка Мо была риском. А Вирджил Беккет не рисковал.

Он закрыл глаза и увидел свою мать, которая, отбрасывая назад свои красивые светлые волосы, медленно идет по Дель-Монте-авеню в бежевом шифоновом платье.

В Монтерее идеальное утро. Солнце светит вовсю. Воздух наполняется запахом моря и апельсинов, растущих в садах и на фермах. Битси смотрит на кричащую чайку, на разносчиков газет, разбирающих стопки бумаг, которые падают им под ноги с громким шлепком. Но что это? Вон там, совсем недалеко! Японские ныряльщики за раковинами на другой стороне улицы спасают собрата, который чуть не утонул, пытаясь раскрыть красноватую раковину размером с тарелку. “Как грустно”, – думает она, сходя с тротуара на проезжую часть.

Ее инстинкт со времен того землетрясения говорил ей идти навстречу трагедии, а не бежать от нее. Она не боится. Может, ей удастся помочь. Ее влечет что‐то в том, как они выносят его из воды за руки и за ноги, как будто он стол, кладут его на траву, все еще в водолазном костюме, и снимают огромный круглый шлем, чтобы попробовать реанимировать его. Он дышит или нет? Бедняжка! Отсюда ничего не разглядеть…

А теперь автобус приехал за Вирджилом. Он не смотрел, куда идет. Он никогда не научится играть на саксофоне. Он даже до Нью-Йорка не добрался. Он уехал в Делавэр.

Он даже не ходил на музыку в университете. Он изучал психологию.

– Не играй на саксофоне, – говорил Чарли Паркер. – Позволь саксофону играть на тебе.

И Вирджил с удивлением понял, что именно это он и сделал.

Он был так близко, он почти принял решение, но пока не мог ничего сказать: ситуацией управляла Кэтлин. Она уже знала, что “Чарли” – это он. Все те вечера, когда он приходил домой пьяным и от него несло дымом и духами. Она все знала. С годами он стал лениться. Мятные конфетки, серьги. Спичечные коробки, на которых написан чей‐то номер. Один раз даже целый тюбик помады. Все было так открыто, так клишировано, что было похоже на то, что он хочет, чтобы его жена заметила и что‐то сказала. Она ничего не говорила. Саксофон. Кэти наверняка хочет, чтобы он сказал ей правду, иначе зачем вообще упоминать звонок? Если бы он мог просто выдавить из себя признание, может, это не разрушит его брак. Может, жена дает ему шанс быть честным. Чтобы она могла простить его. Или подать на развод?

Вирджил знал, что ему не выбраться: прошлое наконец догнало его. Ему нужно вернуться назад, чтобы идти вперед. Этому браку – или их притворству – придется умереть. Время пришло. Вирджил все ей расскажет, и не только про Крошку Мо и саксофон – про всех женщин. Давно пора это сделать. Он не знал, что случится, но он был готов.

Он был виноват, так что Кэтлин не могла напрямую спросить его; он должен был начать. “Саксофон”, – подумал он и почти сказал вслух, когда луна над пятиугольником Акрополис-плейс, яркая и выпуклая, осветила воду в бассейне, окрасив воздух в серый цвет. Смерти было не миновать, но Вирджил не боялся.

В 1973 году на мосту “Золотые ворота” человек в дорогом черном костюме отирался неподалеку от них с Битси, пока она пела “Мы как будто дышим воздухом одним”. Он выглядел молодым, но виски у него были седые. Он был без шляпы. Он смотрел с ними на вид, а когда Битси дождалась перерыва в потоке машин и перешла на другую сторону, ведя Вирджила за собой за руку, он пошел за ними. Он снял пиджак и жилетку. Сказал, что он ветеран Первой мировой, крикнул: “Пути назад нет!”, потом залез на перила высотой в четыре фута, послал Битси воздушный поцелуй, сделал шаг назад и рухнул вниз, в воду. Как странно, что Вирджил вспомнил о нем только сейчас. Это вообще было на самом деле?

Кэтлин все еще ждала. Маленькие круги на холодной воде вокруг ее покатых плеч в свете луны походили на серебряные кольца. Ее мокрые волосы, облепившие голову, напоминали шлем. Сердцу Вирджила было легко. Он любил Кэтлин. Он любил их детей.

– Саксофон, – сказал он и рухнул в воду.

Вирджил казался Кэтлин таким маленьким, когда он с сумкой для гольфа наперевес поднимался наверх, чтобы перезвонить отцу. “Как странно”, – подумала она. Как странно, что ее муж каждое воскресенье играет в игру, в которую ни разу не выигрывал. Она никогда этого не понимала. Кэтлин пробрала дрожь, она потерла ноги друг о друга. У нее еще хватит сил проплыть несколько раз от одного бортика до другого. Она смотрела, как Вирджил ходил туда-сюда по гостиной и кухне, разговаривая с отцом. И прекрасно понимала, что Коук ему говорит.

Летом 1950 года, через год после того, как родился Натаниэль, Коук без приглашения приехал с другого конца страны, чтобы его повидать. Кэтлин была на четвертом месяце второй беременности. В тот вечер, когда он приехал на Бенч-стрит, они с Вирджилом абсолютно не ожидали его увидеть. Они пригласили его в дом и провели наверх, в детскую. Коук застыл над колыбелью и нахмурился.

– Он на тебя вообще не похож, – сказал он.

– О чем ты? Похож, конечно, – ответил Вирджил, но Коук помотал головой.

– Нет, – повторил он еще громче. – Дети всегда похожи на отца, а этот не похож.

Натаниэль заплакал. Вирджил быстро вытолкал отца из детской. Кэтлин нервно последовала за ними вниз по лестнице. Она зашла на кухню и слушала, как они ругаются в гостиной. Коук что‐то кричал о книгах на ее полке. Он вытащил один из романов, которые ей прислал Билли и швырнул его на журнальный столик.

– Что это вообще такое? – кричал он. – Твоя мать читала журналы!

Кэтлин услышала, как Вирджил по‐своему вступился за нее:

– Она их не читает, – сказал он. – Смотри, там везде уголки загнуты!

Но Коук сказал, что это еще хуже. Зачем его жене куча книжек, которые она не читает?

– Я ей не доверяю, – сказал он. И поскольку Колсон Беккет считал, что его мнение было таким ценным, что его стоит повторить дважды, добавил: – Нет, не доверяю.

Колсону и Кэтлин худо-бедно удавалось терпеть друг друга девять долгих лет, но только потому, что они никогда не виделись. Только один раз за все это время Кэтлин почувствовала, что готова сказать что‐то непоправимое.

В августе этого года, после того как Коук пожаловался Вирджилу на учащенное сердцебиение (“как будто у него есть сердце”, – подумала Кэтлин), они загрузили вещи в новенький “блюберд” и поехали к нему по шоссе Линкольна. Кэтлин по пути посылала друзьям открытки. Когда они прибыли в Биг-Сур, выяснилось, что в доме всего одна спальня, которую Коук оставлял за собой. Кэтлин и Вирджил спали в гостиной на раскладушках, которые Коук где‐то откопал, а мальчики – в спальниках на каменистом заднем дворике, рядом со столом для пикника с прекрасным видом на океан.

Коук гордо говорил о своей покосившейся лачуге с соломенной крышей, заросшей плющом, что ее построили первые переселенцы в этом регионе. Мужчины, которые знали, что значит жить за счет природы. Единственным источником тепла в хижине был небольшой камин. Водопровод состоял из старой винной бочки, которую Коук кое‐как переделал в цистерну для дождевой воды. Во время засухи, ну… приходилось тяжко, признавал он.

На восьмую ночь в Калифорнии Кэтлин, которую уже мутило от бесконечного табачного дыма и вульгарных историй Коука, не спалось. На рассвете она сдалась. Она встала со своей раскладушки, чтобы приготовить кофе, и вдруг услышала, как в комнате Коука кто‐то тихо заскулил.

“С него станется держать в доме собаку, о которой никто не знает”, – подумала Кэтлин.

На скалистом побережье Калифорнии было свежо и пасмурно.

Снаружи хижины огромные волны одна за другой врезались в берег. Кэтлин заволновалась за мальчиков, пошла на задний двор и расстегнула палатку. С Николасом все было в порядке, но спальный мешок Натаниэля был пуст. Кэтлин подумала, что он отошел пописать – мальчикам, кажется, нравилось это делать на природе, – и она пошла искать его, огибая хижину. Она увидела свет в окне спальни Коука и заглянула внутрь.

На кровати рядом с седовласым шестидесятилетним Коуком сидел Натаниэль. Его спина была странно изогнута, и он, сморщившись, смотрел на дальнюю стену комнаты. Коук одной рукой держал его шею. Рукав его пижамы был закатан до плеча, а вокруг его предплечья был затянут резиновый хомут.

Коук вводил иглу в вену Натаниэля.

– Это называется “локтевая ямка”, – говорил он. – А это твоя срединная вена.

Кэтлин смотрела на них, пока Коук не извлек иголку, а потом забарабанила по окну.

– Что ты творишь? – крикнула она.

Коук раскатал рукав Натаниэля и похлопал его по спине.

– Иди спать, – сказал он, полностью игнорируя Кэтлин, и положил шприц в какую‐то древнюю медицинскую сумку. Затем встал и задернул перед ее лицом шторы.

Кэтлин настояла, чтобы семья собралась и уехала тем же утром. Когда Вирджил спросил ее почему, она просто ответила, что не вынесет еще одного дня без нормальной раковины. Натаниэль молчал почти всю дорогу домой и по приезде домой не стал разговорчивее. Теперь он предпочитал, чтобы Николас говорил за них обоих. Ее беспокоило молчание сына, и она не знала, понял ли он, что с ним произошло. Но, стоя в бассейне Акрополис-плейс под темно-розовым ноябрьским небом, пока ветер нес в ее сторону все больше сухих листьев, она понимала одно: хочет она того или нет, сегодня все изменится. Холодало. Скоро ей придется вылезти, но она останется в воде столько, сколько потребуется.

В 1948 году, всего через два месяца после того, как она во второй и последний победила на межуниверситетском турнире и переехала в Потакет, она прочитала в газете, что Маргарет Осборн Дюпон победила знаменитую мастерицу удара слева – Луизу Браф – со счетом 15:13 после сорока восьми геймов. Это был самый долгий женский теннисный матч в истории. Кэтлин не могла смириться с тем, кем она стала. Так что она попыталась стать кем‐то другим. Она пошла наверх и надела плащ поверх ночнушки. Растрепала волосы. Криво размалевала лицо макияжем. Она знала, что слишком легко бросила теннис, и злилась на себя за то, что позволила какому‐то Рэнди Роману пошатнуть ее уверенность в себе. Четыре года спустя, в 1952‐м, Кэтлин прочитала в газете, что Маргарет родила сына. Через два года после этого она победила на Уимблдоне. Опять. Она выигрывала уже пятый раз.

“Дюпон”, – тихо усмехнулась Кэтлин в бассейне. DuPont – это означает “с моста” в переводе с французского. Билли был только частично прав насчет тенниса: конечно, поза и движение важны, но главное – выносливость. Это все, что ей сейчас нужно. Немного потерпеть, и все закончится. У Кэтлин Лавлейс, по словам директора Университета Делавэра, выносливости было хоть отбавляй. Столько же было и у Кэтлин Беккет. Она поправила лямки купальника и подняла руки, чтобы размяться.

На крыльцо квартиры 1А пролился свет. Николас и Натаниэль побежали от Парузий к лестнице.

Кэтлин и Космо не разговаривали с того сентябрьского утра – разве что здоровались при встрече, но, когда Вирджил поднялся наверх, Кэтлин увидела, как он открывает дверь, выходит следом за мальчиками и вразвалочку направляется к бассейну.

Он дал ей стакан воды, как будто понимал, что она делает.

– Вам нужно что‐нибудь еще? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответила она и выключила радио.

Космо присел на бетон рядом с ней. Он вытянул ноги, отклонился назад, опираясь на руки, и посмотрел на небо.

– Они еще один запустили, – сказал он.

– Я знаю, – отозвалась Кэтлин. – В этот раз там собака.

– Да, – сказал Космо.

– Она умрет, – сказала Кэтлин и почувствовала, что Космо хотел сказать что‐то еще. Она была рада, что он промолчал. Но то, как близко к ней он сидел, было неприемлемо.

– Вам стоит вернуться в дом, – сказала она.

– Я волнуюсь за тебя, – сказал он.

– Со мной все в порядке, – возразила она. – Не волнуйся.

Космо запрокинул голову назад, наблюдая за тем, как последний лучик солнца скрывается за крышей пятиугольного здания и небо становится черно-синим.

Он сказал, что хотел:

– Он тебя не достоин.

– Очень даже достоин, – ответила Кэтлин, и это было все, что они успели сказать друг другу до того, как тень Вирджила спустилась по лестнице и подошла к бассейну.

– Кэти, – сказал он, – милая, ты, наверное, продрогла. Как ты себя чувствуешь?

Она уставилась на воду.

– Я в полном порядке, – сказала она.

Вирджил выпрямился.

– Что ты хочешь на ужин? Мальчики уже готовы.

Кэтлин подняла мокрую руку и указала на их балкон.

– В холодильнике лежит курица “кордон блю”. Полчаса, сто восемьдесят градусов. Я скоро поднимусь, – сказала она.

– Кэтлин, – сказал Вирджил. – Господи, твои пальцы!..

Она посмотрела на свои руки.

– Да уж, – сказала она. – Забавно, правда?

Космо встал на ноги и потянулся.

– Мне пора идти. Доброй ночи, Кэтлин, – сказал он. – Вирджил!

Беккеты смотрели, как их арендодатель заходит обратно в свою квартиру. Свет на крыльце А1 был выключен.

– Кэти, – взмолился Вирджил. – Серьезно. Пора вылезать.

Но Кэтлин была не готова вылезти из бассейна. Когда она вылезет, все снова станет нормальным, а это теперь было абсолютно неприемлемо. Когда она проснулась утром, она не знала, что этот день настанет именно сегодня, но так уж вышло. Вирджил поговорил с Коуком. Она знала, что ей придется рассказать ему о прошлом, но была не уверена, стоит ли рассказывать ему о будущем. Кэтлин Беккет останется в бассейне столько, сколько потребуется.

– Еще не пора, – ответила она.

Начать должен Вирджил. Потому что она тоже виновата. Он сможет простить ее в ответ, только если сначала расскажет ей о женщине, которая им звонила. Из середины бассейна Кэтлин смотрела на силуэт миссис Донован, выглядывавшей из‐за занавесок. Потом она собралась с духом, в последний раз нырнула под воду и всплыла обратно, приглаживая волосы руками.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Сегодня еще кто‐то звонил. Какая‐то женщина.

– И кто это был? – спросил он.

– Она не сказала. Искала кого‐то по имени Чарли.

– Видимо, ошиблась номером, – сказал Вирджил.

И вот оно: подача, удар с лета. В первый раз за день Кэтлин посмотрела мужу в глаза. Он и правда такой красивый. Ей было жалко его.

– Она хотела узнать, получил ли Чарли “его”, – сказала Кэтлин. – Что ты получил?

Жители Акрополис-плейс один за другим начали включать свет в гостиных. Если звезды и светили, то их не было видно. Кэтлин вышла за Вирджила как раз потому, что он был не похож на других парней, – и потому что именно о таком муже она мечтала, когда была юной.

В отличие от ее родителей, Вирджил почти никогда не повышал голос, даже на Николаса. И здесь, и в Потакете он всегда был спокоен. Когда он улыбался, было видно все зубы.

Он не был азартным. Не любил перемен. Он любил полежать и послушать джаз. Бибоп. Его волосы цвета солнца становились еще светлее, и он все еще расчесывал ее гребнем отца из буйволиного рога так же, как в любой другой день. Этот переезд в Делавэр, церковь – она знала, что он обманывает себя. Она смотрела на него от дверей Первой пресвитерианской церкви после воскресной службы и видела, как ему не по себе в этом костюме и с этими людьми из “Справедливого страхования”. Даже если никто другой этого не видел, Кэтлин было очевидно: Вирджил сюда не вписывался. Но она никогда не ждала от него этого.

Она могла бы винить Билли Бласко – после Билли все американские мужчины казались ей смешными или невыносимыми. В университете она часто слышала, как они говорят друг другу отвратительные вещи о женщинах, но Вирджил Беккет такого никогда не делал. Он не знал, что так положено. Он тоже здесь был не на месте: уроженец Западного побережья, который по какой‐то причине оказался на Восточном – редкое явление. Время рядом с ним всегда как будто шло спокойнее, и пока Кэтлин смотрела на него, по‐своему выманивая мужа на мост, наблюдая, как он обдумывает то, что она предлагает – шанс быть с ней честным, чтобы и она могла сказать ему правду, – она понимала, что и сегодня это было так. Они как будто застыли в невесомости.

Она не планировала этого. Этот момент пришел естественным образом, и в темном бассейне Кэтлин пробрала дрожь. Если вся ее жизнь с Вирджилом до этого момента была ложью, то все ее воспоминания тоже были ложными. Она больше не играла в теннис. Эта мечта ушла. А если Вирджил будет настаивать, что ему не в чем признаваться? Так тому и быть.

В любом случае через семь месяцев появится пухлая черноволосая малышка, которая всю жизнь будет бороться с упрямыми греческими усишками.

Вирджилу нужно было всего лишь сказать, что ему прислала та женщина, и все начнется, так что она ждала. Кэтлин Беккет могла ждать сколько угодно. Она ужасно замерзла, но вода помогала ей почувствовать, насколько ее тело сильное, – теперь дело за Вирджилом.

Где‐то высоко над ними, в открытом космосе кричала маленькая московская дворняжка. Она была далеко от парка Сокольники, где ее подобрали.

Ошейник был слишком тугой. В маленькой капсуле, в которую ее засунули, оставалось все меньше кислорода. Она гудела и тряслась. Системы поддержания температуры были сломаны; в кабине было больше сорока градусов. Смерть была неизбежна. Миссис Донован и все остальные пенсионеры поодиночке или по парам приезжали в Акрополис-плейс, чтобы умереть. Хотя она ничего о нем не знала, Кэтлин представляла, как Космо-старший стоит на ее месте в центре бассейна и как у него начинается сердечный приступ и он беспомощно глотает воду. Кэтлин весь день видела в том, как ее собственное тело держится на воде, труп старого грека. Тот мальчик, Брэддок, умер месяц назад. Кэтлин слышала, что его мать – они часто виделись в церкви, но не общались – жила грезами, притворяясь, что ничего не случилось и ее старший сын учится в Университете Делавэра. Она радостно рассказывала друзьям о том, как он изучает физику, и со смехом отклонила предложение преподобного Андерхилла помочь с похоронами. Ее муж, Том, уже подал на развод.

Их повсюду окружала смерть, и Кэтлин была влюблена в Вирджила как никогда раньше. В этого человека, стоявшего перед ней в темноте в дурацкой одежде для гольфа и оксфордах с цветными вставками, весь день безуспешно пытавшегося вытащить жену из бассейна. Он так старался. Но у него не было ее выносливости.

Он на мосту. Кэтлин хорошо знала своего соперника. Она заставила своего мужа ударить с лета и приманивала его все ближе. Он не знал, что вот-вот должно случиться, но время было на исходе, и фитиль бомбы уже подожжен.

Будет больно; никто не говорил, что будет легко. Но даже если “Чарли Паркер” переспал со всеми женщинами Восточного побережья, Кэтлин было все равно. Если он будет с ней честен, она отплатит тем же. Все, что им нужно, – это маленькая смерть. Девять лет брака – это не так уж много, если подумать. У многих он длился лет шестьдесят, иногда больше. Она позволит ему высказать все, и когда он расскажет ей, кем он хотел стать, но не смог, она расскажет ему, кем была она. И кем хочет стать. Кэтлин была готова рассказать ему обо всем.

Мне очень повезло с Джин Гарнетт, ее пристальному редакторскому взгляду, и я ей очень благодарна, но еще я хочу поблагодарить всю команду издательства Little, Brown & Co за то, как нежно и заботливо они выпустили этот небольшой роман в мир. Еще стоит поблагодарить Джима Ратмана: я всегда буду у него в долгу за его безграничное терпение и умение все делать в нужное время. Эта история родилась в словацком городе Штурово, так что я благодарю Кароля Фрухофа за то, что он выбрал меня сорок первым стражем моста Марии-Валерии. Я также хочу поблагодарить американских читателей, которые каждый по‐своему помогли мне реализовать эту работу: Кейт Кристенсен, Джейсона Окерта, Брайана Бродера, Томаса Израиля Хопкинса, Трейси Зиман, Эми Аморосо, моих дорогих родителей: Томаса и Сьюзан Энтони, и еще мою сестру Джули.

Наконец, самою большую благодарность и всю мою любовь заслужил Джон Уайман, мой партнер во всех смыслах этого слова.

Американский киноактер Артур Эндрю Галин (1935–2018), известный под псевдонимом Таб Хантер, был популярен в 1950‐х годах.

Ефес 5:2.

De rigueur – обязательный (фр.).

Вращающийся каталог с контактной информацией на карточках.

В сентябре 1957 года в городе Литл-Рок, штат Арканзас, начались протесты. Жители были возмущены тем, что чернокожим детям разрешили посещать школу для белых.

μητέρα (греч.) – мать.