Флигель состоял из двух помещений: небольших светлых сеней, где коротали время ожидающие, и комнаты, в которой местная знахарка вела прием. Тюль на входной двери, повешенный для защиты от мошки и комаров, порой приподнимался от слабого ветерка, словно тяжко вздыхал. Воздух за ним дрожал от полуденного зноя. Пахло полынью. Через оконное стекло, разделенное рейками на квадраты, словно поле для игры в крестики-нолики, в сени лился солнечный свет, широкими мазками ложась на деревянные стулья, заботливо накрытый чистым пледом диванчик, кадку с фикусом и картину с изображением весеннего половодья. К последней Семен то и дело возвращался взглядом.

На диване под картиной сидела девушка с гладко зачесанными и собранными в тугой узел светлыми волосами. На ней было чопорное, весьма странное для ее возраста длинное платье. Сцепленные в замок руки лежали на коленях, взгляд направлен в пол. По бокам от нее как конвой – то ли почетный, то ли тюремный – расположились женщина постарше и женщина помладше, и по внешнему сходству Семен предположил, что это, как в загадке, две матери и две дочери. Он сидел с ними уже минут двадцать и поначалу всячески старался не прислушиваться к их беседе, но отвлечься больше было не на что, и в конце концов Семен позволил себе сей акт недобропорядочного поведения.

– Зовут ее Дарьей, – наставительно шептала младшей дочери младшая мать. – Не разглядывай ее, а на все вопросы отвечай честно. Помни, она – твоя последняя надежда! Ты слышишь меня, Ольга?

– Да, мама, – бесцветно шелестела в ответ девушка.

– Что скажет – делай! И не перечь! Поняла меня? Ольга, ты меня поняла?!

– Да, мама…

Было очевидно, что девушке здесь хочется находиться еще меньше, чем самому Семену. Интересно, зачем приехали, да еще и всем составом? Небось, венец безбрачия снимать.

Дверь в комнату наконец отворилась, и показалась женщина с грудным ребенком на руках. Женщина выходила спиной, едва ли не кланяясь, и благодарила:

– Спасибо вам, спасибо, а то уж так намучилась…

Следом вышла знахарка. Не испытывая особого интереса, Семен все-таки глянул на нее. Удивился. Отчего-то думал: будет старуха. А тут…

Ей было лет тридцать пять, вряд ли больше. Невысокая. Чуть полноватая. Округлое лицо, тщательно убранные под завязанную на затылке косынку волосы и, что уж совсем удивительно, – футболка и свободные штаны, кажется шаровары. Кожа смуглая от загара. Пожалуй, она была красива.

Семен вернулся взглядом к картине. В нижнем правом углу на пеньке сидел зайка. Уши его были высоко подняты. Казалось, он высматривал деда Мазая в надежде, что тот явится и спасет его, обреченного. Но Мазая художник рисовать не стал.

– До райцентра все-таки доедьте, сходите к врачу, – посоветовала женщине знахарка. Голос у нее был спокойный, приятный. Отличный голос для того, кто хочет, чтобы ему доверяли. С таким хорошо работать с людьми. – Я бы обследование назначила.

– Да что ж вы… Зачем же… – залопотала женщина. – Кашель же только… А там навыпишут всякого… Таблетками травить… Ездить еще туда-обратно, а то и не раз… Да и сами знаете… Лучше уж мы к вам. Вы точно плохого не посоветуете.

– Вот и сейчас все-таки прислушайтесь, постарайтесь найти возможность, – вздохнула знахарка. – До свидания, Людмила. Кто следующий?

И она обвела взглядом сени, на мгновение задержавшись на лице Семена.

– Мы! – подскочила мать девушки. – Мы следующие!

– Проходите.

Две матери и две дочери скрылись за дверью. Семен приготовился дальше томиться в ожидании, но тут из комнаты раздался самый настоящий крик. Семен вздрогнул, а крик перерос в пламенную громкую речь.

– Двадцать пять лет! Двадцать пять – и нет мужа! Уж мы и старались, и искали, и свидания устраивали – и ничего! Мы же ее специально на физмат пристроили! И за пять лет – пять лет! – ни одного приличного мальчика! А эти ужасные расчесы! А если кто-то увидит?! Нам вас очень-очень советовали…

Семен вздохнул, поднялся со стула и сделал шаг к выходу, но тут на крыльце возник Алеша. Сын глянул на него укоризненно, отвел рукой тюль и вошел в сени.

– Попытка бегства? – поинтересовался он.

– Все что угодно, если сумеете избавить ее от этого проклятья! – ударом в гонг прозвенел из-за двери мощный женский голос. В дело вступила старшая мать.

– Это что такое? – нахмурился Алеша.

– Венец безбрачия приехали снимать, – пояснил Семен, надеясь, что сын осознает наконец всю нелепость и безумие затеянного мероприятия и выпустит его отсюда. Но вместо того чтобы заявить о вопиющей глупости отдельных личностей, Алеша неожиданно тоскливо посмотрел на дверь, за которой шел «прием».

– Как думаешь, пап, может, на мне тоже… этот… венец? Может, попросить посмотреть, пока мы тут?

Семен опустился обратно на стул. Прикрыл глаза. Вроде бы двадцать первый век на дворе, а люди продолжают верить в такую очевидную ересь.

– Нет на тебе ничего. Не болтай ерунду.

– Угу.

– Угу.

Сын сел рядом и замолчал. Семен вернулся к созерцанию картины. Во флигеле вновь установилась дремотная полуденная тишина: видимо, теперь говорила знахарка. Периодически доносились восклицания матерей. Веки потяжелели, опустились сами собой… Но тут дверь снова открылась, и из комнаты вышли две растерянные старшие представительницы семейства, а за ними задумчивая дочь. Мать и бабушка сделали несколько шагов по направлению к выходу, затем синхронно повернулись к знахарке, оставшейся в проеме.

– Но подождите! – воскликнула младшая мать. – Как же Олечка здесь одна? Никого же не знает! Вы уверены?..

– Не волнуйтесь об Ольге, – попросила целительница. – Езжайте. И лучше общаться по телефону, без визитов. Энергетические потоки по вашей женской линии необычайно сильны, они будут мешать процессу снятия венца. У вас крайне запущенный случай. Потребуются тонкие настройки и серьезный закреп. Если вы приедете, они собьются, и придется все начинать сначала. Полагаю, трех недель мне хватит. Не зря же вы ждали, когда Ольга пойдет в отпуск, чтобы попасть ко мне. Это было мудрое решение, так я смогу все сделать с толком, не торопясь. И вы безусловно правильно сделали, что не стали откладывать проблему в долгий ящик, с годами все бы усугубилось. Так что езжайте спокойно. Обещаю, я присмотрю за вашей дочерью.

«Какой бред, – подумал Семен. – И за это она наверняка потребует кучу денег».

– Оленька, – всхлипнула мать, – ты же никогда еще одна не оставалась… А как же концерт старинных русских романсов?! Он же в следующую пятницу!

Кажется, в этот момент Оленьку посетили те же мысли, но вместо того, чтобы расплакаться от ужаса и горя, она внезапно широко улыбнулась. Впрочем, нужно было отдать ей должное: улыбка украсила ее лицо буквально на мгновение, после чего Ольга взяла себя в руки и сменила ликующее выражение на подобающее случаю кислое.

«Хм», – подумал Семен.

– Следующий, – объявила знахарка и посмотрела на него.

Поскольку из посетителей в сенях остался только Семен, то следующим, очевидно, был он. Игнорировать этот факт не представлялось возможным, тем более Алеша уже мягко подталкивал его под локоть. Семен неохотно встал.

Один раз. Он вытерпит это один раз – только ради детей, почему-то тоже решивших, что женщина перед ним – его последняя надежда, – и больше никогда сюда не вернется.

Однако, переступив порог «кабинета», Семен все же сбился с шага. Не отдавая себе в том отчета, точно так же, как был уверен, что знахарка – старуха, он ожидал увидеть внутри что-то напоминающее избушку Бабы-яги из книжки со сказками. Но за дверью его встретил типичный кабинет терапевта в муниципальной больнице. Стол, два стула, шкаф с папками, застеленная клеенкой кушетка. Расписанный под паркет-елочку линолеум на полу, выкрашенные темно-зеленой краской стены. Углы в местах встречи стен с потолком были скруглены, как бывает это в старых домах и как было в том, где давным-давно Семен рос. И перед глазами возникла давно забытая картинка из детства: он просыпается утром, за окном лето, раннее солнце пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, яркий луч ложится на потолок и когда-то бордовые, а теперь светло-розовые обои в полосочку…

Семен дернул головой, отгоняя наваждение. Что это на него нашло?

– Присаживайтесь, – предложила знахарка и указала на стул, приставленный к столу сбоку. И впрямь как в поликлинике.

Пока он устраивался, она помыла руки – Семен хмыкнул: кто еще в этой деревне мог похвастаться таким разветвленным водопроводом? – и вернулась за стол. Стена за ее стулом от пола до потолка была увешана рисунками. Одни были выполнены хуже, другие лучше. В исполнении некоторых чувствовалась взрослая рука. Что это? Подарки от благодарных клиентов?

– Слушаю вас, – напомнила о себе знахарка.

Надо было говорить. Все-таки она его сюда не звала, он сам пришел, а теперь сидит и молчит. Отнимает у человека время. Но Семен не знал, что говорить, потому что не верил, что эта женщина способна его вылечить, да и рассказывать ей что-либо о себе совершенно не хотелось.

Знахарка смотрела на него в ожидании, и в глазах ее читалась усталость человека, работающего с людьми. И хотя Семен не верил в ее способности, он верил в необходимость уважения. Поэтому решил, что будет откровенен, и тогда этот фарс закончится, не начавшись, и все только выиграют.

– Меня прислали к вам мои дети, – признался Семен. – Они уверены, что вы способны мне помочь.

– А вы так не считаете.

– Нет.

Знахарка улыбнулась. Улыбка тоже вышла усталая и скупая. Так, слегка приподняла уголки губ.

– Зато честно, – кивнула она. – Но раз уж вы здесь и проделали для этого немалый путь, предлагаю хотя бы представиться друг другу. Меня зовут Дарья Андреевна, и если вы опасаетесь, что я начну плясать, распевая мантры и раскуривая благовония, то можете успокоиться: я не стану этого делать.

Семен нервно усмехнулся. Знахарка угадала: чего-то подобного он и боялся.

– Семен Александрович, – представился он в ответ. – И меня не мучает ничего сверхъестественного. Просто болят руки.

– Диагноз есть?

– Ворох. Можете выбрать тот, что вам больше понравится.

Он протянул ей пухлую папку. Оказывается, зря посмеялся, когда дочь велела взять с собой на прием документы. Дарья Андреевна приняла папку, раскрыла и на какое-то время погрузилась в изучение содержимого. Потом поинтересовалась:

– На что похожа боль?

Семен запнулся. Описание, отшлифованное многочасовыми страданиями, у него имелось: ощущения были такие, словно руки окунули в кипяток и одновременно с этим кости в ладонях проворачивают в разные стороны. Но один раз он уже рискнул озвучить подобное врачу. Тот поморщился и попросил не преувеличивать. Больше Семен до таких откровений не опускался.

– Просто острая боль в костях. Жжение.

– Насколько сильна боль по шкале от одного до десяти?

– Четыре-пять.

И почти не соврал, днем она действительно становилась настолько терпимой.

– Как часто испытываете?

– По-разному. Иногда отпускает, иногда снова накатывает.

– В какое время суток болит сильнее всего?

Сильнее всего отчего-то болело на рассвете. За последние два года Семен приобрел страх перед восходом солнца и научился как следует разбираться в снотворных. Без них заснуть часто не получалось: он ведь знал, от чего проснется. Но это тоже звучало так себе.

– По утрам.

– Когда возникли первые проявления?

– Около двух лет назад.

– Сколько вам полных лет?

– Пятьдесят.

– Кем вы работаете?

– Сейчас не работаю.

– А до этого?

– Научным сотрудником.

– Хронические заболевания?

– Нет.

– Чем лечились?

– Всем.

– Подробнее?

– Таблетки, мази, физиотерапия…

– Гимнастика? Массаж?

– Нет. Мне предлагали, но…

– Но вы не стали делать.

– Не стал.

Он ожидал, что сейчас знахарка выскажется о его безответственности, но она промолчала.

– Могу я взглянуть на ваши руки? – вместо этого попросила она.

И тут Семен понял, что их общение все-таки переросло в полноценный прием. Что ж, нельзя было не отдать Дарье Андреевне должное, сработала она профессионально и обошлась без гипноза. И поэтому он пусть нехотя, но положил ладони на стол. Искривленные болезнью пальцы мелко подрагивали. Сам Семен предпочитал на них лишний раз не смотреть. Ему не хотелось, чтобы к рукам прикасались, но Дарья Андреевна вновь удивила его, потому что не стала этого делать. Она нахмурилась, оглядела заметно выступающие бугорки суставов, а потом посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Не хочу показаться бестактной, но обязана спросить: у вас что-то случилось, Семен Александрович? До начала болей. Быть может, кто-то умер?

Воздух вокруг стал гуще. Вот и начались игры. И вот теперь точно хватит. Медленно Семен стянул ладони со стола.

– Я пойду, – сказал он. – Спасибо за прием. Сколько я вам должен?

Дарья Андреевна поджала губы. Потом кивнула, словно своим ответом он рассказал ей куда больше, чем собирался.

– Дело ваше, – согласилась она. – Вы мне ничего не должны. Но рекомендацию все-таки дам. Полагаю, вам лучше обратиться к психологу или психотерапевту. Думаю, так будет вернее.

Семен сжал зубы. В ад того кабинета дети его тоже уже отправляли.

«Скорбь – это плата за любовь, – услышал он там. – Попробуйте улыбнуться. Ведь рядом с вами есть люди, ради которых стоит жить, правда?»

Больше он туда не вернулся.

– Спасибо за прием, – деревянно повторил Семен.

Он подтянул к себе папку с документами, проклиная болезнь, с трудом сложил в нее бумаги, встал и повернулся к выходу. И сделал шаг, чтобы уйти и сюда тоже никогда не вернуться, но судьба распорядилась иначе, потому что в этот момент дверь широко и без стука распахнулась и в кабинет ворвалась женщина, которую он сегодня уже видел.

– Дарья Андреевна!

Это снова была Людмила, но в этот раз на руках у нее был не младенец, а мальчик лет семи. Она прижимала его лицом к груди и держала как маленького, а его рука свисала вниз и вся была перемазана красной краской, или не краской, потому что та бы уже давно высохла и не капала бы на пол… как кровь.

Паника сдавила горло и грудь, и Семен едва поборол желание отшатнуться. У него на глазах истекал кровью ребенок, и нужно было что-то делать, куда-то бежать, звать на помощь, спасать…

– Клади на кушетку, – приказала знахарка. – Осторожнее! Что произошло?

– Топором рубанул, – задыхаясь, с трудом выговорила Людмила.

Семен мог поручиться: Дарья зарычала. Потом бросилась к шкафу, достала из него аптечку, поставила ее на стол и кинулась мыть руки. Снова вернулась к ребенку.

– Держи его, – велела она, натягивая одноразовые перчатки. – Нужно промыть.

Мальчишка взвыл и забился, рванул руку.

– Помогите! – резко повернулась Дарья к Семену. – Держите его!

Семен облизал пересохшие губы. Что?..

Дарья разочарованно выдохнула, а затем… обхватила голову мальчика ладонями и заглянула ему в глаза. В этот момент она стояла спиной к его матери, но Семен со своего места ясно видел, как она что-то произнесла. Мальчик застыл. Потом закатил глаза и обмяк.

– Что с ним? – заверещала Людмила.

– Обморок, – уверенно ответила Дарья. Не теряя времени, уложила мальчика обратно на кушетку, опустилась рядом на колени и принялась промывать рану. Проложила ее губкой и наложила повязку. Она действовала четко и уверенно, и ее уверенность передалась что Семену, что Людмиле, и они оба покорно и тихо ждали, пока она закончит. Но, выполнив все необходимое, знахарка, вместо того чтобы заверить их, что теперь все хорошо, обеспокоенно покусала нижнюю губу. Кровь проступила сквозь повязку: сначала несколькими пятнышками, потом стала окрашивать ее в алый.

Дарья обернулась к Людмиле:

– Нужно остановить кровь и срочно доставить его в город. Я остановлю, а ты беги к мужу, пусть машину выгоняет…

– Так Толька опять в стельку…

– Значит, найди того, кто отвезет!

– Да где ж еще…

– Мы на машине, – услышал свой голос Семен. – Мы отвезем.

– Отлично, – с явным облегчением выдохнула Дарья. – Людмила, иди, предупреди детей.

– Да как же… Может, как-то без этого заживет?!

Дарья порывисто встала и сделала шаг к Людмиле.

– У него раздроблена кость, – очень тихо сказала она, глядя той в глаза. – Если хочешь, чтобы твой сын остался без руки, можешь никуда не ехать.

– Да что ж это… Да нет, конечно… – залепетала Людмила, испуганно прижав руки к груди.

– Тогда иди, – с нажимом повторила Дарья. – Собери документы, одежду и все, что нужно для больницы. А я остановлю кровь. И вы поедете.

– Да… Да…

Людмила попятилась к двери, потом выбежала, не закрыв ее за собой. И Семен увидел на стуле сына. Тот вопросительно вскинул голову. Семен повернулся к знахарке. Насколько он мог судить, она действовала профессионально. Но кровь все равно бежала, она была уже и на руках Дарьи Андреевны, и на ее одежде, и на кушетке, и на полу…

Знахарка снова склонилась над рукой мальчика и, не поворачивая головы, велела:

– Заводите машину.

– Но…

– Идите.

– Мы не довезем так…

– Довезете. Но только если выедете прямо сейчас.

И Семен наконец осознал ситуацию полностью. Ребенку нужны кровь и хорошее обезболивающее, нужно перебрать кости кисти, зашить рану. Ему нужны хорошие специалисты. И как можно быстрее.

– Пошли, – позвал он Алешу, выходя в приемную. – Отвезем в город, в больницу.

Сын не стал переспрашивать или возражать, бросился из флигеля.

Семен вышел в сени и уже почти шагнул на крыльцо, но в последний момент, не сумев справиться с тревогой, развернулся и заглянул в кабинет. Вместо того чтобы попробовать заново перевязать рану, Дарья сидела на корточках, держа в руках порубленную кисть ребенка, и губы ее шевелились.

В Малые Озерки Семен с Алексеем вернулись на следующий день. От города до этой крохотной деревни на десять жилых дворов было три с половиной часа езды. Жарко светило солнце, и на проселочной дороге, венчающей их путь, не было ни единой лужи. Лес взглянул приветливо. Немалую часть жизни Семен провел в лесу и привык доверять его приметам, и покачивающиеся вдали зеленые кроны утвердили его в его намерении.

Маленького Коленьку они вчера довезли хорошо: каким-то непостижимым образом Дарья все-таки сумела остановить кровотечение, и, хотя Семен всю дорогу боялся, что рана вновь откроется, этого не случилось. Людмила успокоилась на удивление быстро. Женщиной она оказалась крайне словоохотливой, так что после поездки и двухчасового пребывания в больнице в ожидании заключения врача Семену начало казаться, что он сам много лет прожил в Малых Озерках и знает там всех и вся. В том числе – у кого можно снять флигель, чтобы провести остаток лета на природе. Алеша был не то чтобы за, но Семен попросил о чем-то впервые за два года, и сын не стал возражать.

В деревне было всего две улицы. Больше половины домов стояло с заколоченными окнами и дверьми, однако вид их не вызывал уныния. В поисках нужного участка они проехали мимо дома знахарки. Семен увидел ее за забором. Она читала, сидя за столом, укрытым от палящего солнца раскидистой яблоней.

– Останови, – попросил Семен.

Уставший от дороги Алеша послушно притормозил. Дарья подняла голову. Семен вышел из машины, и она встала из-за стола. Он дошел до калитки и остановился, и знахарка тоже подошла и так же осталась по свою сторону забора, не торопясь пригласить его зайти.

– Доброе утро, – поприветствовал ее Семен. – Рука у мальчика сильно повреждена, но он в порядке, врачи дают шанс на хороший исход. Говорят: правильно, что повезли в город, а не в райцентр.

Дарья Андреевна улыбнулась. В этот раз вполне искренне.

– Спасибо за добрую весть, – поблагодарила она.

– Вам спасибо, что не стали лечить его самостоятельно.

Знахарка вскинула бровь:

– Это было бы непростительной ошибкой с моей стороны и, скорее всего, стоило бы Коле подвижности пальцев. А если заражение крови? Или столбняк?

– Но многие бы на вашем месте попытались.

– На моем месте?

– Да. Вас же здесь не просто так называют целительницей. А вы не побоялись дать повод усомниться в своих способностях.

– Не понимаю, о чем вы, – перестала улыбаться Дарья Андреевна.

– Как вы это сделали?

– Сделала что?

– Остановили кровь.

– При помощи повязки?

Семен качнул головой.

– Я видел: она не помогла. И тем не менее вы остановили кровотечение, перед этим заставив мальчика уснуть.

– Он упал в обморок.

– Неправда. Вы что-то шептали. Оба раза. Что?

– А это правда так важно?

– Да.

Знахарка нахмурилась, и лицо ее помрачнело:

– То есть вы бы предпочли, чтобы мальчик в муках истек кровью, но мир остался простым и понятным? Семен Александрович, зачем вы вернулись?

– Я решил пожить здесь, – не юля, ответил Семен.

И имел возможность пронаблюдать целую гамму чувств, отразившихся на лице Дарьи Андреевны. Удивление. Смятение. Недовольство. Потом она справилась с собой и перевела взгляд на машину.

– А ваш сын? – спросила она.

– Что мой сын? – удивился Семен.

– Он тоже останется здесь?

– Вряд ли. Но если даже останется, что в этом такого?

– Вы выбрали плохое место для отпуска, – покачала головой Дарья. – У нас тут абсолютно нечего делать. Вам быстро наскучат наши края. Впрочем, разумеется, я вас не отговариваю. Хорошего дня, Семен Александрович.

И, не дожидаясь ответа, она отвернулась, дошла до стола, забрала книгу и скрылась в доме.

Флигель оказался занят.

Такое развитие событий можно было предположить еще вчера, но почему-то Семен был уверен, что, оставив Ольгу в деревне, знахарка разместит ее в своем доме. Однако Дарья Андреевна рассудила иначе.

– К баб Маше – к Марь Анатольевне сходите, – посоветовала им Лидия Михайловна, хозяйка флигеля. – У нее чердак есть, авось не прогонит.

– Чердак? Да ты окончательно сошел с ума, – раздраженно буркнул Семену в спину Алеша, когда тот развернулся в указанном направлении.

Семен поморщился. Ну наконец-то до ребенка дошло. Сын бросился за ним, нагнал и пристроился рядом, что-то пробурчав сквозь зубы. Однако счастье идти в тишине длилось недолго. Алеша быстро опомнился и вернулся к ставшему для него обычным покровительственно-снисходительному тону, от которого у Семена сводило зубы:

– Пап, ты же знаешь, мы с Катей готовы на все, чтобы тебе помочь. Но мне не кажется, что эта деревня – то, что тебе нужно.

– Я два года делаю все, что вы считаете нужным. Дай решить самому…

– Мы считаем? Пап, ты себя со стороны видел? И ты правда хочешь остаться с такими руками? Врачи же говорят: дальше будет хуже!

– Так бросьте меня где-нибудь и не мучайтесь, – еле слышно выдохнул Семен.

Алеша остановился, но Семен не стал извиняться и пошел дальше, пусть и почувствовал себя виноватым. Дети старались ради него. Это было правдой.

Так – Семен впереди, Алеша чуть поодаль – они и дошли до нужной калитки. Двор пустовал, на окрик никто не отозвался, но дверь в дом была широко распахнута.

– Пошли, позовем, – решил Семен и попытался самостоятельно открыть шпингалет на калитке, но пальцы подвели. Чертыхнувшись, он посторонился, освобождая место сыну. Алеша красноречиво хмыкнул, обошел отца и с показной легкостью дернул тугой рычаг. Тот без промедления поддался. Калитка отворилась.

– Хозяйка? – еще раз крикнул Семен, вновь не дождался ответа и первым ступил на узкую дорожку, выложенную плиткой в один ряд.

Он успел сделать несколько шагов, когда раздалось рычание, а за ним дикий лай, и что-то большое бросилось в его сторону. Семен, испугавшись, не удержался и упал, заслонившись рукой в ожидании нападения. Однако время шло, а неведомый зверь не спешил вонзить в него острые зубы. Тогда Семен осторожно отвел руку от лица и огляделся. В нескольких метрах от него обнаружилась клетка, затянутая металлической сеткой: не меньше пяти-шести квадратных метров и метра три в высоту, и теперь на эту сетку бросалась, брызжа слюной и заходясь лаем, громадная собака. Сетка прогибалась под ее весом, и казалось, что она держится исключительно чудом.

– Алеша, назад, – выдохнул Семен и попытался встать. Скрюченные пальцы заелозили по земле. Сын подскочил, дернул его вверх и потащил было в сторону калитки, но тут на крыльцо выскочила старуха.

– Птенчик, место! – с вовсе не старушечьей силой голоса рявкнула она.

Размером с небольшого теленка, Птенчик, заслышав голос хозяйки, немедленно угомонился, уселся на попу и склонил голову набок, высунув длинный светло-розовый язык и всем своим видом выражая гостеприимство, доброжелательность и стремление угодить.

Семен перевел дух и приготовился благодарить, но старушка уже летела на них, и точно не затем, чтобы извиняться за поведение своей собаки.

– Вы мне почто пса пугаете?! – закричала она. – Совсем очумели, ироды?! Кто такие?! Вас кто за калитку пустил?!

Семен попытался подобрать слова, но старушка не дала ему возможности объясниться.

– Да что же это! Средь бела дня! – бушевала она.

За решетчатым забором, отделяющим этот огород от соседнего, показался древний и сильно скрюченный старичок.

– Анатольевна, чего вопишь? – крикнул он. – Помощь нужна?

– Да лезут всякие! Птенчика мне пужают!

«Осоед обыкновенный», – подумал Семен и сам себе удивился. Он уже и не помнил, когда в последний раз примерял на человека птичье оперение. Но эта невысокая женщина, с ее топорщащимися волосами, закутанная в какие-то пестрые тряпки, была так похожа, что сравнение пришло само собой. Пришло вместо негодования и злобы.

– Редкая птица, – сказал сам себе Семен.

Старуха остановилась на полуслове, и Алеша, уже готовый дать ответ, тоже недоуменно воззрился на отца.

– Это вы про Птенчика моего? – настороженно уточнила Мария Анатольевна.

– Про него, про него, – поспешно согласился Семен, не желая быть уличенным в своей маленькой игре. – Что за порода такая? Я в собаках плохо разбираюсь.

– Особенная порода, – гордо вздернула подбородок старушка, довольная, что ее собака произвела на гостей впечатление. – Сын из города привез. Не нравится ему, что я тут одна живу, все хотел, чтобы к нему перебралась. А куда я в город, придумал тоже глупость. Вот он и сделал мне подарочек, и сказал, что так надежнее. Так Птенчик же маленький был, а теперь вон какой вымахал. Я его по ночам выпускаю, чтобы побегал да дом охранял.

Старичок за забором навострил уши, видимо пытаясь понять, чего это соседка так быстро сменила гнев на милость, подошел ближе. Его внимание к ее делам Марию Анатольевну совсем не смущало.

– Чего тут искали-то? – поинтересовалась она.

Семен объяснил, кто он и чего хочет.

Мария Анатольевна окончательно успокоилась, попросила звать ее просто бабой Машей и дала добро занять чердак. Сосед, убедившись, что интересная часть программы завершилась, ушел по своим делам.

На чердак с улицы вела крутая лестница, вызвавшая у Алеши очередной приступ негодования, но Семен не дал сыну ничего сказать. Баба Маша поднялась кряхтя, но бойко. Семен вскарабкался, опираясь на запястье и больше всего боясь упасть. Упадет – и у Алеши тут же появится причина затащить его в машину и не выпускать из нее до самого города.

Неужели дети, ведомые родителями, ощущают все то же, что и он сейчас? Как ужасно быть что неразумным ребенком, что немощным стариком. Впрочем, нет, второе хуже, ведь ты уже знаешь, что такое самостоятельность и независимость.

– Крыша не течет, все проконопачено. Летом тут хорошо: ни жарко ни холодно, – уверенно заявила баба Маша, отворив дверь на чердак и обведя рукой скромное, но чистое и вполне уютное помещение со скошенным потолком. – Живите.

– А мне где спать? – спросил Алеша, разглядывая единственную узкую панцирную кровать.

Семен повернулся к нему.

– Тебе? – переспросил он.

Сын покачал головой.

– А ты правда думал, что я оставлю тебя одного?

И Семен решил уже, что нужно извиниться за сказанное на улице, но Алеша добавил:

– Катька мне потом голову открутит.

– Про сына твоего уговору не было, – неожиданно мрачно возразила баба Маша. – Чего ему тут делать?

Смотрела она с явным недовольством, что удивило Семена. Вроде бы Алеша не успел ее ничем обидеть.

– За отцом буду приглядывать, – пояснил Алеша. – Его нельзя одного оставлять.

– Чой-то? – удивилась баба Маша. – Припадочный, что ли, или пьяница?

Семен опешил, зато Алеша развеселился, видимо почувствовав себя отомщенным за капризы родителя.

– У него руки больные. Приходится помогать.

«Приходится помогать». Так это, значит, теперь называется.

Сын победно хмыкнул и, ничуть не смущаясь, торжествующе взглянул ему в глаза. Напряжение нарастало, но ситуацию спасла баба Маша.

– За двоих по двойной тарифе беру, – сориентировалась она. – Плата за столование отдельно. Как уедет, пересчитаю.

Алеша приготовился возмутиться, но Семен его опередил.

– По рукам, – согласился он.

– По рукам, – буркнула баба Маша и повернулась к Алеше: – Слышь, малой. Ты в лес, чай, не ходи. Волки у нас. Вот как раз до таких, как ты, и охочи.

– И все же чем ты планируешь тут заниматься? – спросил Алеша, когда Мария Анатольевна, внимательно изучив паспорта и не найдя ничего, к чему можно было бы придраться, забрала предоплату и оставила их одних.

Семен пожал плечами. Говорить сыну правду он не собирался, тем более и сам плохо понимал, в чем именно эта правда заключается. Не мог же он и впрямь приехать сюда, чтобы вывести знахарку на чистую воду? Что за бред…

Или он вернулся, потому что знахарка спросила, не умер ли у него кто-то?

Что ж, нужно было признать: она была первой за два года, кто заговорил с ним об этом. Врачи назначали мази, таблетки и процедуры. Психолог твердил о необходимости идти дальше. А дети… Дети пережили все по-своему, и, даже когда все вместе собрались на год и на два, они говорили обо всем, кроме матери. Семен чувствовал себя лишним за тем столом. Нет, не так. Он чувствовал, что они с Элей за тем столом оба – лишние.

А может, он вернулся, потому что происшествие с маленьким Колей встряхнуло его и он словно очнулся после долгого сна? Впервые за последние два года что-то заставило его снова чувствовать и действовать. И кажется, он побоялся вновь заснуть.

Семен поднес ладони к лицу. Скрюченные пальцы мелко подрагивали. Но сегодня боль оставалась вполне терпимой.

Над окном запела птица. Звонко и словно торжествующе. Семен неосознанно повернулся на звук.

«Певчий дрозд», – узнал он. Слушал бы и слушал. В тот район города, где они с сыном жили, редко залетали гости, а постоянных жильцов он знал наперечет.

– И все же ты творишь дичь, – вздохнул сын. – Спать на раскладушке… Как я на это согласился?

– Ты можешь передумать, – напомнил Семен и поднялся на ноги. – А я пойду прогуляюсь. Осмотрюсь.

– Не вздумай ходить в лес!

– Разберусь…

– Папа! – взорвался Алеша. – Ты что, не слышал? Там волки! И это не твоя станция, где ты каждую травинку знал! Ты в курсе, сколько людей в лесах пропадает ежегодно?! Не смей!

Семен развернулся и взглянул на сына.

– Не смей говорить мне «не смей», – прошептал он.

Алеша побагровел.

– И это после всего, что мы с Катей…

– Я ни о чем вас не просил.

– Да ты себя в зеркало видел?!

Семен не стал отвечать. Направился к лестнице. К его огромному облегчению, сын не кинулся за ним и даже не вышел посмотреть, как он справится со ступеньками. А может, понадеялся, что отец упадет и свернет шею и их с сестрой мучениям придет конец. Разумеется, Алеша станет говорить, что пытался удержать папу от безумства жить на чердаке.

Но спуститься с лестницы Семену удалось без происшествий. Птенчик лениво приоткрыл один глаз, взглянул на него и снова уснул. К счастью, в этот раз калитка оказалась не заперта. Семен притворил ее за собой. Было тихо. Ну, или почти тихо. Возле калитки рос куст шиповника, и вокруг ярко-розовых цветов кружила парочка шмелей. А сквозь легкий гул их жужжания Семен уловил доносящиеся откуда-то из-за домов резкий голос иволги и покрикивание вертишейки. Эти звуки стали как глоток свежей родниковой воды после долгой жажды. Они бодрили, заставляя прислушиваться и не давая вновь погрузиться в мутную унылую тоску.

«Хорошо как, да, Эль? – подумал Семен. – А ты не слышишь…»

Последняя мысль подчистую смела и без того слабое эхо радости от встречи. Семен пошел прочь. Прямая дорога вывела его к дому знахарки; на этот раз во дворе ее не было. Семен остановился напротив калитки и оглядел участок. Из построек – дом, флигель да баня с сараем. Все выкрашено в цвет ясного весеннего неба. Небольшой курятник пустовал. За флигелем виднелся скромный огородик с сильно прореженными посадками на грядках, хиленькая ботва распласталась по земле. Чуть поодаль росли кусты, но из-за отсутствия ягод Семен не смог их опознать. Внушительной выглядела только яблоня перед домом, склонившая потяжелевшие от плодов ветви над массивным деревянным столом. И почти все пространство вокруг яблони занимал аккуратно стриженный газон. Дорожки от калитки к дому и флигелю были очерчены невысокими бортиками и засыпаны мелкими камешками. В нескольких местах вдоль них росли многолетние цветы. Роль забора исполнял штакетник, вдоль которого молчаливыми стражами выстроились ветвистые кусты, прикрывавшие участок от чужих глаз. Меж кустов росли рябина и несколько берез. На одной из берез висел скворечник.

Смотрелось такое хозяйство странно.

И совершенно его не касалось.

Семен пошел дальше и успел сделать несколько шагов, когда услышал окрик:

– Семен Александрович!

Оглянулся. На крыльце дома стояла знахарка.

– Еще раз добрый день! – крикнула она.

– Добрый, – ответил Семен.

Поспешным широким шагом Дарья Андреевна преодолела расстояние до калитки и остановилась по ту сторону забора. Проклиная воспитание, не позволявшее заставлять женщину догонять его, Семен вернулся.

– Простите меня за утро, – попросила знахарка. – Я была с вами крайне нелюбезна, и ничто меня не оправдывает. Вы уже устроились?

– Отлично устроились.

– Во множественном числе? – нахмурилась Дарья Андреевна.

– Да, в последний момент сын решил остаться со мной, – кивнул Семен и не удержался от того, чтобы поморщиться. Недавняя ссора еще жгла в груди.

Знахарке эта новость не понравилась. Прямо как бабе Маше. Она поджала губы, но промолчала.

– Мария Анатольевна чудесная женщина, чердак сух и опрятен, Птенчик само очарование. Пусть мальчик отдохнет, – добавил Семен, отчего-то чувствуя потребность оправдаться.

В глазах у Дарьи зажглись лукавые огоньки, и она все-таки улыбнулась.

– Всей деревней любим Птенчика! А у меня для вас кое-что есть.

И она достала из кармана своих широких штанов маленькую, почти плоскую стеклянную баночку, доверху наполненную чем-то желтым и густым.

– Втирать один раз в день перед сном, – пояснила Дарья Андреевна. – Хватит тонкого слоя.

– Сколько я… – начал было Семен, но она перебила:

– Нисколько. Это в благодарность за то, что доставили ребенка в город.

– Это не я доставил, а Алеша. И если кого и благодарить…

– Я хочу поблагодарить вас, – отрезала знахарка и настойчиво протянула ему крем.

Семен неуверенно, двумя руками принял подарок и неуклюже убрал его в карман штанов, едва не выронив в процессе. Было крайне неловко оттого, что знахарка видит, насколько он немощен.

– Я бы на вашем месте все-таки задумалась о гимнастике, – тихо сказала она.

Семен не удержался и взглянул на пальцы.

И сам не поверил, когда произнес следующую фразу:

– Я не помню упражнений.

Он был уверен, что Дарья Андреевна предложит ему найти и посмотреть видео в Сети. Так сделал врач в городской поликлинике после того, как один раз показал основные движения. Семен включал ролик целых два раза.

Наверное, Эля им очень недовольна…

Дарья Андреевна ответила не сразу.

– Приходите сегодня часа через три, – наконец сказала она так, словно не хотела его приглашать, но не смогла отказать. – Позанимаемся.

Слово «нет» почти сорвалось с губ, но…

Но Эля им точно недовольна.

– Хорошо, – кивнул Семен.

Знахарка кивнула в ответ, развернулась и ушла в дом. Семен тоже не стал задерживаться, пошел вниз по улице, с трудом сжимая и разжимая пальцы и раздумывая, правильно ли поступил, согласившись. Может, и зря, но как потом смотреть Эле в глаза?..

Миновал недлинную улицу – несколько последних домов стояли заброшенными – и вышел к околице. За околицей мимо деревни вилась проселочная дорога, теряясь вдалеке что справа, что слева. Вплотную к ней подступал луг. За лугом начинался лес.

Жаркое солнце недавно истекшего июля пожгло зелень, выпило краски, но луг все равно жил. Травы дышали в такт ветру, колыхались, и звенел воздух, напоенный дурманом цветочных ароматов. Мимо, сплетясь, пролетели две ярко-голубые стрекозы. Семен успел рассмотреть прозрачные крылья в прожилках – будто тончайшие пластинки слюды. Он проводил стрекоз взглядом и пошел по дороге. Сын был против леса. И бесспорно, разумное начало в его рассуждениях присутствовало. Но про луг-то разговора не было.

Наконец среди трав показалась неприметная дорожка. Семен с величайшим трудом заправил штаны в носки, а в штаны футболку, поморщился на открытые рукава. Словит клеща – получит месяц нотаций от Алеши.

Эля никогда не читала ему нотаций. Или он просто не помнит? В любом случае не было этого давящего чувства, что все делаешь не так. Нет, пока есть возможность, нужно жить отдельно от детей.

После приложенных усилий боль в пальцах подкрепилась жжением. Стараясь игнорировать их, Семен пошел вперед. Солнце светило ярко, но не обжигало. Все вокруг жужжало и стрекотало, от аромата кружилась голова.

Из травы вылетела маленькая птичка со светло-бурой спинкой и разноцветным ожерельем на белой шее. Остановилась на тропинке, удивляясь нежданному гостю, склонила голову на секунду, разглядывая его, и вновь скрылась в переплетении трав и цветов.

Варакушка.

Вспомнились станция, лес вокруг и его тропы. Вечерние прогулки с Элей.

И руководство, что хотело как лучше…

«Вам необходимо отдохнуть, Семен Александрович. Смена обстановки пойдет вам на пользу».

Что бы они понимали…

Семен мотнул головой и пошел дальше, прислушиваясь к птичьим голосам. В некоторых местах травы были ему по грудь и то и дело царапали руки и цеплялись за одежду.

Луг все не кончался и не кончался, а лес не спешил приближаться. На середине пути Семен почувствовал, что устал. Захотелось лечь и не двигаться. И он понял, что не дойдет. Лес шумел кронами обманчиво близко, звал к себе, но при этом оставался недосягаемым. Чувство было знакомым: точно так же обманчиво близко, оставаясь совершенно недосягаемой, вокруг него вилась жизнь. Во рту стало горько.

Семен пробежался взглядом по кронам, а потом развернулся и пошел назад не оглядываясь.

За обедом сын с ним не разговаривал. Суп Семен съел – орудовать ложкой он давно наловчился, – а вот почистить вареное яйцо самостоятельно уже не смог. Алеша сделал вид, что его попытки не заметил, и, допив чай, сразу ушел на чердак.

Семен вяло дожевал кусок хлеба. Нужно было помириться с сыном. Не потому, что хотелось, а потому, что он был старше и умнее, и еще потому, что знал: для обиды подобного толка время все равно что дрожжи – чем дольше тянешь, тем больше растет. Да и потом: им предстояло жить в одной комнате, и худой мир будет всяко лучше доброй войны.

– А вы, значица, у Дарь Андревны лечиться будете? – поинтересовалась баба Маша, когда Семен поблагодарил ее за обед, и выразительно посмотрела на его руки.

Семен мысленно хмыкнул. Вот что значит деревня. Все уже всё знают. Спорить было глупо и бессмысленно. Он подтвердил.

– Это хорошо, – одобрила хозяйка. – Дарь Андревна что угодно излечит. Мы тут все к ней ходим.

– Здесь нет фельдшера? – удивился Семен.

– Фельдшера? Как же, есть. В соседней деревне сидит. Мы ж маленькие совсем, двадцать восемь человек здесь живет, а до Больших Озерков всего пять километров по дороге, добежать можно, вот так и устроили. Только фельдшер тамошний тот еще коновал. К нему лишь за смертью идти. Нет уж, кто жить хочет, тот к Дарь Андревне обращается.

– У нее лицензия-то хоть есть? – пробурчал Семен.

Он отхлебнул чай – кружка была удобная, большая, ее легко можно было обхватить обеими ладонями, – не дождался ответа, посмотрел на бабу Машу и встретился с откровенно враждебным взглядом.

– А вот этого не надо, – негромко, но очень четко произнесла она. – Все у Дарь Андревны есть. И бумажки все, и разрешения. Хотите лечиться – лечитесь. Не хотите – уезжайте.

Семен растерялся. Баба Маша поджала губы, отвернулась и принялась собирать посуду. Старые морщинистые руки в пигментных пятнах поверх ручейков выступающих вен были еще крепки и работали споро и уверенно.

– Простите, пожалуйста, – попытался подступиться Семен, – я не хотел обидеть ни вас, ни Дарью Андреевну.

– Вот и не обижайте тогда. А сыну вашему все же лучше в город вернуться. Авось не младенец вы, сами справитесь.

– Он упертый, – качнул головой Семен, радуясь возможности перевести тему. – Их у нас двое: сын и дочь. Вбили себе в голову, что я без них совсем пропаду, следят за мной.

Баба Маша кинула на него косой взгляд.

– Ничего с вами тут не случится, – повторила она. – Пущай возвращается. Чего здесь сидеть? Молодым в деревне не место.

– Гимнастика, – повторил Алеша. – Она занимается с тобой ЛФК? И ради этого мы будем здесь жить?! Пап?!

Не зная, что ответить, Семен обвел взглядом веранду, на которой они завтракали, но и тут не нашлось ничего, позволившего бы улизнуть от неудобной темы.

– Выходит, что так, – вздохнул он. – Но я ж тебя здесь не держу. Хочешь – уезжай.

– Чтобы ты еще чего придумал? – Сын хмыкнул, потом вздохнул: – Но в город съездить правда надо. А то даже зубной щетки нет, я уж молчу о работе.

– Хорошей дороги.

– А ты что, со мной не поедешь?

– Шесть часов ради зубной щетки?

Алеша уронил лицо на руки и глухо замычал.

– Пойду прогуляюсь, – решил Семен.

– В лес ни шагу! – раздалось из-под ладоней.

– Ладно.

– Я к вечеру вернусь.

– Ладно.

– Пап…

Семен обернулся. Сын смотрел на него, но так больше ничего и не сказал.

Познакомиться с отцом Коли и Криси Семену довелось через три дня. Он с Дарьей Андреевной занимался в саду, когда возле калитки появился худощавый высокий мужчина лет сорока в спортивных штанах и кофте на голое тело. Нечесаный ворох светлых волос нуждался в стрижке. Мужчина замялся, отчего-то не спеша ни поздороваться, ни объяснить, с чем пришел.

Дарья Андреевна перестала улыбаться и нахмурилась. Встревоженно дернула носом. Семен напрягся. Как представитель сильной половины человечества, он ощущал необходимость встать на защиту дамы в случае конфликта.

– Кто это? – тихо спросил он.

– Анатолий, муж Людмилы, – мрачно ответила Дарья Андреевна.

Она поднялась со скамьи и пошла к калитке. Семен встал следом.

– Что случилось? – спросила она, и в ее интонации Семену послышалась скорее тревога, чем недовольство. – Что-то с Колей?

– Крися пропала, – ответил Анатолий. Голос у него был хриплый, а произношение нечеткое, и это сразу выдало любовь припасть к бутылке.

– В смысле – пропала?

– Как есть. Танюха моя уже все дворы обежала. Найди, а… То есть… это… найдите. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» Анатолий произнес так, словно знахарка была его единственной надеждой.

Но Дарья Андреевна не успела ответить: на дороге показалась недавняя знакомая Семена – девушка, что собирала детей. Она торопилась, но идти быстрее ей мешал младенец на руках.

– Нашла? – крикнул ей Анатолий.

– Нет, – тяжело выдохнула девушка.

– Вот… – Он не договорил и чертыхнулся.

Девушка дошла до них и тоже посмотрела на Дарью Андреевну с такой надеждой, что Семену стало не по себе. Он не хотел бы, чтобы кто-то так смотрел на него.

– Таня, успокойся, – взяла ситуацию под свой контроль Дарья Андреевна. – Где ты в последний раз видела Кристину? Во что она была одета?

Таня подняла глаза к небу, вспоминая. В глазах блестели слезы.

– Да как обычно… Футболка эта ее любимая… Розовая… С единорогом… Она ж ее не снимает. Где видела? Да во дворе была, потом у забора ходила…

– Может, к дороге пошла? Она о чем-то говорила? Она могла пойти искать мать?

– Да нет же! – На лице Тани отразилось настоящее отчаяние, и Семен испугался, что она сейчас заплачет. – Она спокойная была. Только про аяпку все какого-то твердила. Говорила, что аяпка – это воробей. Просила ей показать. Я ничего не поняла…

Погожий августовский денек мгновенно перестал быть теплым и добрым. Семен похолодел.

– Оляпка, – поправил он и сглотнул, когда все разом на него посмотрели.

– Что? – переспросила Дарья Андреевна.

– Оляпка – это водяной воробей, – с трудом продолжил Семен. – Я рассказал про него Кристине. Сказал, что он живет у воды. Быть может, она решила сама сходить к воде? Здесь есть река?

И тут взгляды всех троих неуловимо изменились. Очень медленно они повернулись к лесу.

– Есть озера, – наконец сказала Дарья Андреевна. – Ближайшее – в лесу.

Людмила с маленьким Колей вернулись на следующий день. Ссора между нею и Анатолием вышла такая, что ее невольными свидетелями стали все жители деревни. Зычный крик женщины разносился далеко, и не слушать его было все равно что не обращать внимания на шумную драку, происходящую за стенкой городской квартиры.

– Потерял ребенка! – кричала Людмила. – В лес ушла! Да ты после этого…

Семен сидел на веранде в доме бабы Маши и рассеянно размышлял о том, что с Анатолием приключилось первым: Людмила или пьянство? Оба эти события вполне могли стать причинами друг друга. Периодически Толя пытался что-то сказать, но его возгласы тонули в неостановимом потоке ругани жены.

– Детей жалко, – подал голос Алеша. Он сидел рядом, как всегда уткнувшись в ноут, и до этого момента Семен свято верил, что сын – единственный здесь, кто не участвует в происходящем. – Слушают это всё. Вот им это надо? Сколько их там вообще?

– Я так и не понял, – признался Семен. – Старшая Таня, младенец, Коля, Кристина, еще двоих видел во дворе. Может, это все, а может, и нет.

– И за что им такие родители?

– Не суди, не зная ситуации. Они не выглядят забитыми или неухоженными. А что Людмила Анатолия чихвостит… Ну, все порой ругаются, а тут повод серьезный.

– А я думаю, можно и без ругани все решить. И детей не травмировать. А если им так плохо вместе, пусть разведутся – и дело с концом.

– На словах все легко. И все горазды давать советы. Вот будет у тебя девушка, тогда и поговорим, и…

Алеша с силой захлопнул крышку ноутбука, резко встал и ушел с веранды. Семен обескураженно уставился ему вслед.

– Я что-то не так сказал? – спросил он в пустоту.

Раздавшийся из конуры скулеж Птенчика послужил ему ответом.

– Хочешь гулять? – догадался Семен.

Птенчик встал на ноги и ткнулся мордой в сетку.

– Опять всех птиц распугаешь… Ну что с тобой делать? Жди, спрошу разрешения у твоей хозяйки.

Бабу Машу уговаривать не пришлось: просьбе она обрадовалась и в нагрузку к Птенчику вручила Семену ведерко, полное яиц.

– Отнеси Дарьюшке, – велела она. – Если прием у ней, то саму, значица, не беспокой, в тенек на веранде поставь и иди. А на обратном пути ведерко забери, не забудь.

Семен глянул на ведерко, потом снова на бабу Машу. Идти к Дарье он не собирался и вообще бы предпочел больше никогда ее не видеть. И если бы не непонятное упрямство сына, уже сегодняшней ночью он бы был в городе, на расстоянии, точно исключающем возможность встречи со знахаркой.

– Может, попозже… – неуверенно предложил Семен. Попозже он в тысячный раз помирится с Алешей и попросит исполнить эту неприятную обязанность за него.

Баба Маша подозрительно зыркнула на него из-под бровей.

– А чой-то ты? Сказала она тебе чего? Обидела? Ну, так по делу, значица. Дарь Андревна просто так говорить не станет. Раз сказала, надо задуматься. Иди давай. Птенчик, пригляди.

Баба Маша отперла клетку, и Птенчик радостно вырвался наружу, едва не снеся хозяйку, что была не сильно выше его.

Стоя на крыльце с ведерком яиц и наблюдая радостно прыгающего вокруг Птенчика, Семен ощутил себя круглым идиотом. Наверное, поэтому и не решился настоять на своем и вернуть ведерко бабе Маше.

Определенно, отсюда нужно было бежать. В этой деревне не место не только молодым, но и в принципе адекватным людям.

На дереве расхохотался дрозд-рябинник.

– Я правильно понял, что ты передумал возвращаться в город? – спросил Алеша после длинной и весьма прочувственной тирады Семена, посвященной опасности походов в незнакомые леса.

Семен прекратил в волнении ходить по комнате, сел на кровать и уставился на сына.

– Ты слышал хоть слово из того, что я сказал? – мрачно поинтересовался он.

– Слышал каждое. Так что, мы остаемся?

Семен пожевал губы. Соглашаться не хотелось: выходило, что в пятницу он попросту психанул, а теперь проспался и одумался. Но последнюю стычку они с сыном спустили на тормозах, и снова ссориться хотелось еще меньше.

– Дарья Андреевна просила зайти к ней в понедельник, обещала научить меня делать самомассаж, – пробурчал он. – На выходных она занята.

Больше всего в этот момент Семен боялся, что сын над ним посмеется. Съерничает. Но тот проявил чудеса такта и обошелся без язвительных реплик.

– Вот и отлично, – сказал он и вернулся к ноутбуку.

Семен подождал немного, потом решился:

– Тебе здесь не скучно?

– Нет, – пробормотал Алеша, не отрываясь от экрана.

– Просто… не знаю… лето… Ты молодой… Твои друзья в городе, и…

– Угу.

– Я имею в виду, что тебе не обязательно сидеть тут со мной. Ты можешь вернуться один.

Алексей вздохнул и перевел на него взгляд. Тяжелый и уставший. Семену стало не по себе. Он мог поклясться, что у него в двадцать четыре года такого взгляда не было. Хотя у кого-то недавно он его видел. У кого же?

– Пап. Мне тут нормально. Мы на отдыхе. Свежий воздух, травка, птички… Тебе вон получше стало. Работать я и здесь могу. А если захочу поговорить с друзьями… – Тут он сделал паузу и вообще произнес последнее слово как-то странно, будто оно означало нечто неприятное. – Если захочу, воспользуюсь интернетом, благо таковой тут имеется. У тебя что-то еще?

– Обещай, что не пойдешь в лес.

– Зачем мне туда ходить?

– Ты недавно собирался податься в поисковики.

– Это другое. Так что не переживай, даже не подойду.

Семен прикрыл глаза. Итак, он опять проиграл и понятия не имел, что с этим делать. Он совершенно не понимал сына. Словно чужие друг другу. Почему так случилось? Вот Эля бы точно знала, что происходит. Она всегда все знала. Наверняка, не чувствуй Алеша себя обязанным приглядывать за ним, не сидел бы тут сейчас. Закончит Дарья лечение, они вернутся домой и снова останутся только вдвоем. Алеша вновь будет день-деньской пропадать у себя в комнате за работой, а он сидеть в одиночестве в своей.

И снова раз за разом видеть, как Элю выносят из комнаты… Как на зацикленной киноленте… Бесконечно…

На комоде стоит Элина фотография, перевязанная черной лентой. Нужно поставить рядом свежие цветы…

Может быть, все-таки стоит разобрать ее вещи… Катя давно требует сделать это, но он так и не смог…

– Пап, ты в порядке? – донесся словно сквозь пелену голос сына.

– Да-да, – хрипло выдохнул Семен и тяжело поднялся с кровати. Снова частило сердце. Пожалуйста, можно об этом не думать?.. Надо было купить в Больших Озерках чертов блокнот. И чертову ручку. Пойти на чертов луг и попробовать зарисовать чертовых стрижей и траекторию их полета, записать на диктофон голоса, а позже перевести в сонограмму. Ведь пальцы и правда слушаются лучше.

Прости, Эля, прости меня за это чертово желание хоть иногда о тебе не думать…

– Точно в порядке? Или сердце? Может, сбегать за Дарьей Андреевной?

– Я в порядке! – громыхнул Семен. – В порядке!

С чердака он спустился с трудом. Вошел на веранду и тяжело опустился на лавку. Уперся локтями в столешницу. В ушах стучала кровь, и перед глазами плыли темные пятна. Семен подождал немного, давая себе время успокоиться. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить. С кем-нибудь живым. Прогулка с Дарьей сослужила ему плохую службу: он вспомнил, каково это – не быть одному и не кипеть заживо в вареве из одних и тех же мыслей.

Теоретически у него была семья. Был сын. Была дочь. Но вот на практике все выходило куда сложнее.

Семен достал из кармана телефон и нашел в списке контактов нужную строчку. Катя ответила после шестого гудка.

– Да? – гаркнула она так же, как пять минут назад гаркнул он на Алешу.

– Привет, дочка. – Семен сглотнул. – Я не вовремя, да?

В динамике раздался невеселый хмык.

– Знаешь шутку про «перезвони через десять лет»? Так вот, умножай мои десять на два. Что-то случилось? У тебя все в порядке? Я говорила вчера с Алешей, он сказал, лечение тебе помогает.

– Да, да. Да. Все так.

– Я очень рада, пап.

– А у тебя как дела?

– А у меня близнецы. Тимофей, не бери это в рот! А-а-а… Черт. Пап, я перезвоню.

– Конечно. Я только…

Но динамик уже транслировал тишину. Семен остановился, посмотрел на дисплей. Позвонить кому-то еще? Кому и когда он вообще в последний раз звонил? После смерти Эли друзья сплотились вокруг него, а потом внезапно отдалились. Сначала перестали заходить, затем и звонить. Катя сказала как-то, что он сам всех распугал, что они не знают, о чем с ним говорить, потому что любую тему он так или иначе сводит к матери, что она, конечно, все понимает, но это их семейное горе, и люди тут ни при чем. И Семен решил, что дочь права и что он больше не станет говорить об Эле с другими. Однако оказалось, что говорить о чем-то еще просто невозможно. На фоне Элиной смерти на очень долгое время все остальное стало неважным, несущественным, глупым и недостойным ее памяти. Но сегодня он рассказывал Дарье об экспедиции в Сайлюгемском национальном парке, и это было хорошо. Было ли это предательством? Семен не знал. Но знал, что хочет продолжить этот разговор. Будет ли это предательством?

Семен кинул взгляд в ту сторону, где стоял дом Дарьи, и понял, что был бы не против снова посидеть на ее веранде и выпить чаю с курабье. Он искренне жалел, что она его не пригласила.

Ночью заболели руки. Семен проснулся перед рассветом с ощущением, что их по запястья опустили в мясорубку и теперь перекручивают, не удосужившись отделить от него.

Эта боль не была новой, но за два года он так и не научился ее терпеть.

Алеша еще спал. Сжав зубы, чтобы ненароком не застонать, и порадовавшись, что спит в одежде, Семен с огромным трудом, то и дело рискуя упасть, спустился по лестнице и вышел на улицу. Небо затянуло серыми тучами, и было прохладно. У дома стоял бак с водой. Семен опустил в него руки и едва не заорал, но облегчение наступило. Выдержав секунд сорок, он вытащил ладони и зачем-то подошел к клетке с Птенчиком. Привалился боком к сетке. Птенчик принюхался, зевнул, не открывая глаз, и продолжил спать, прикрыв лапой морду.

Семен огляделся – Эля не показывалась, он не ощущал ее рядом. Наверное, все-таки обиделась.

– Эль, – хрипло прошептал он, – прости меня за вчерашнее… Вернись, а…

Никто не отозвался. Руки горели. Семен снова нашел в себе силы двигаться, зашел на веранду, с великим трудом снял с крючка свою ветровку, изловчившись, набросил ее на плечи и, стиснув зубы, поплелся к лугу. Слезы жгли глаза. Сейчас он готов был умереть, чтобы не чувствовать эту боль. Как Эля справлялась в последний месяц? Он не представлял и, к огромному своему стыду, представлять не хотел.

С трудом переставляя ноги, Семен дошел до луга и прислушался. Ни одного птичьего голоса. Жаль… А потом плюнул на все, сделал несколько шагов вперед и рухнул в высокую траву. Укусит клещ, значит, укусит. Все. Хватит.

Предрассветная тишь была стального цвета. Мир замер в предчувствии дождя. Зато дышалось легко. Семен лежал, закрыв глаза, и сгибал и разгибал пальцы, пытался вращать запястьями, как во время занятий с Дарьей, периодически позволяя себе со свистом втянуть воздух. Это помогло: боль слабела, распадалась на осколки – не менее страшные, чем вся она вместе, но уже с правом на передышку, каждую последующую все длиннее и длиннее. Боль отступала. И стать бы гордым, сильным, смелым, сказать: нет уж, мучай меня, до конца мучай, как ее! Но… Нет. Не было в нем ни того, ни другого, ни третьего… Сейчас не было, а может, и никогда.

И Семен остался в своем гнезде, даже когда заморосил мелкий, легкий, едва ли не сухой дождь. Такой даже не намочит, а шелестит хорошо. Семен вслушался в мерное постукивание капель и заставил себя не думать. Прикрыл глаза…

Он пролежал так довольно долго, когда со стороны леса зашуршала трава. Кто-то шел, причем шел не тропой, а напрямик. Не хотелось ни с кем встречаться и тем более отвечать на вопросы о том, что он здесь делает, и Семен затаился в своем убежище. Подождал, когда человек перейдет луг. Но в последний момент любопытство пересилило, он все-таки приподнялся на локте, выглянул поверх травы.

Дарья вышла на дорогу и направилась в деревню. За спиной у нее свисал ее огромный и, кажется, пустой рюкзак.

В дом Семен вернулся через час после восхода. Руки ныли и ощущались горячими, пальцы болели и подрагивали, но в сравнении с испытанным ранее это был просто легкий дискомфорт, и его вполне можно было пережить.

На веранде уже сидел Алеша. Сын ел пирожки – судя по запаху, со щавелем – и запивал их горячим чаем, и ноутбука рядом не наблюдалось.

– Ты был на лугу? В такую погоду? – удивился Алеша, минуя приветствие. – Кого-то видел?

Семен задумчиво кивнул. Видел, да… Того, кого никак не ожидал там встретить. Что могло понадобиться Дарье в лесу в столь ранний час? Не по грибы же ходила? А может, он просто придумывает себе невесть что и Дарья и впрямь собирала грибы или травы? Целительница же. А некоторые травы нужно успеть срезать до первой росы и до дождя. Но рюкзак выглядел пустым…

И все же должно быть рациональное объяснение. Принцип бритвы Оккама никто не отменял. С расстояния, что их разделяло, он вполне мог чего-то не увидеть. Он и так уже успел обвинить Дарью во всех грехах, чтобы приписать ей еще и… что? Неужто и впрямь колдовство? Ха-ха.

А ведь именно это первым и пришло на ум.

Осознав, что продолжает кивать, Семен опомнился и резко качнул головой.

– Никого не видел, – соврал он.

Сын понимающе вздохнул.

– Ну да, какие птицы в дождь.

– Что?

– Что – что?

– Птицы?

– Я думал, ты ходил на птиц смотреть. Нет?

Семен опустился на лавку. О, так Алеша об этом. Вспомнился блокнот на витрине магазина. Может, и правда попробовать… Элино лицо встало перед глазами. Она так и не пришла к нему этим утром. Семен тяжело сглотнул.

– Просто гулял, – ответил он, чтобы не развивать тему.

– А может, все же попробуешь вернуться к работе, а? – вдруг предложил Алеша. – Помнишь Геннадия? Ну, который сразу пошел к озерам, когда искали Кристину? У него бинокль есть, армейский, уверен, если правильно попросить, он даст попользоваться.

– А ты откуда знаешь? – удивился Семен.

– Разговорились, – пожал плечами сын. – Ладно, пап, я пойду. Не скучай.

– А… А ты куда?

– Тоже погулять.

– А… Ну ладно… Кофту возьми, дождь то и дело принимается накрапывать. И в лес не ходи…

– Я помню! – крикнул Алеша, уже сбегая с крыльца.

Семен удивленно приподнял брови. Это еще что такое? Но сын уже ушел, баба Маша бренчала посудой где-то в доме, а Птенчик спал у себя в конуре, и пояснить смысл происходящего было некому. С трудом Семен взял двумя руками один из пирожков и откусил кусок.

Пирожок оказался вкусным. На столе стояли чистая кружка, чайник и упаковка заварочных пакетиков. Пусть не без мучений, но Семену все же удалось обеспечить себя чаем. Утренний ветерок разогнал тучи, и показалось солнце. Сразу стало куда теплее. Семен ел и решал для себя вопрос: чем занять день. Встречи с Дарьей сегодня не планировалось. Делать было нечего. На чердаке долго не полежишь: Алеша вернется, и они вновь начнут нервировать друг друга своим присутствием. Просто так шататься по деревне тоже плохой вариант…

Семен застыл, не дожевав кусок. Он поймал себя на том, что впервые за два года ощутил скуку. Не холодную сковывающую тоску, а именно нудную, утомительную, раздражающую скуку.

Впервые за два года ему захотелось работать. То ли воспоминания об экспедиции подействовали, то ли постоянные встречи со здешними обитателями, но желание обожгло.

Перед смертью Эля не раз и не два говорила, чтобы он жил дальше. Во что бы то ни стало. Он плакал, а она гладила его по лицу, стирая пальцами слезы. Под конец пальцы тоже плохо повиновались ей, но для него она находила где-то силы…

И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…

В тот день он умер вместе с ней. Но отчего же все чаще хочется воскреснуть? И как после этого называть себя ее мужем?

Семен прикрыл глаза и ощутил, как родные пальцы легли на щеку. Повернул голову и поцеловал Элину ладонь, как делал тысячи раз за двадцать девять лет.

«Живи, – говорила Эля. – Живи».

Эля, которая точно знала, что без нее он жить не умеет, потому что вообще не умеет жить один.

Эля погладила его по щеке. Вроде как утвердительно. Будь у нее голос, наверняка бы сейчас высказала все, что о нем думает.

Вправе ли он жить дальше? Да или нет? Какое решение верно? И как страшно оттого, что решить может только он и что делать это придется в одиночку.

– Вернулся, значица, – услышал Семен голос бабы Маши, вздрогнул и резко открыл глаза. Мария Анатольевна стояла в темноте дверного проема, ее старые, но еще такие подвижные пальцы перебирали ткань полотенца.

– Сынок ваш сказал, вы на птичек глядеть пошли. Любите птичек?

Семен вдохнул поглубже и постарался изобразить дружелюбие. Катя права. Незачем тащить людей в свою боль.

– Они были моей работой, – ответил он и поднес к губам кружку.

– А я уж думала, на девок наших смотреть ходите, – хохотнула баба Маша и кокетливо улыбнулась.

Семен едва не подавился чаем.

– Я вдовец, – поморщился он.

– И что с того?

– Я… – Он запнулся, не зная, как объяснить самую очевидную для него на свете вещь, чтобы не прозвучало глупо.

– Жену помнить – это хорошо, это правильно, – кивнула баба Маша. – Я своего Коленьку тоже до сих пор помню, а тридцать лет его уж нет. И Петеньку помню. В этом году восемь лет будет, как он меня на том свете дожидается. Надеюсь, они там поладили и не ссорятся. А то в школе друг друга недолюбливали, переживаю теперь.

– В школе? – удивился Семен.

– В ней самой. Мы все в одном классе учились. А пацаны у нас задиристые подобрались. Вечно то дрались, то еще чего. Я после школы Коленьку из армии дождалась и сразу за него вышла, тридцать пять лет вместе прожили, а потом умер он. Сыновья уехали. Петя в Больших Озерках жил, а потом жена с ним развелась и тоже в город к детям подалась. Мы с ним как-то повстречались, поговорили, и после стал он на чай захаживать, а потом и вовсе остался. Вместе веселее было. Да только слабые вы, мужики. Вот и приходится век одной доживать. Ходил тут ко мне еще один из Больших Озерков. «Хорошая ты баба, Марьяш, – говорит. – Давай вместе жить». Да я решила, что не надо оно мне больше. Уж как-нибудь доковыляю до конца, а там со своими свижусь. Двух мужиков я еще обслужу, а три – это уже многовато. Их же и накормить, и приласкать надо, и помолчать с ними порой требуется…

Она тяжело вздохнула и села на лавку, продолжая мять полотенце. Привыкшие к работе руки не желали лежать без дела.

– По вечерам, конечно, одиноко бывает. Да вот сядем с Птенчиком рядышком, на звездочки посмотрим, хорошо становится. А так и сыновья заезжают, и внуки и правнуков привозят. Хорошая у меня жизнь сложилась, грех жаловаться.

Семен отодвинул от себя кружку.

– Как вы это пережили? – спросил он. – Смерть первого мужа.

Эля поднялась на веранду, присела рядом с бабой Машей, внимательно слушая. Наконец-то… А баба Маша пожала плечами, обвела взглядом двор.

– Как пережила? Да пережила как-то. Тяжело, конечно. Тогда казалось, пойду и рядом лягу и нет другого пути мне. Но видишь, как ошиблась? Аж на тридцать лет ошиблась. И жизнь много чего еще подкинула. Что жизнь, что смерть – обе свое возьмут, и не надо им противиться, нет в том смысла. И торопить их не надо.

– Обе свое возьмут, – повторил Семен.

– А то ж. Они ж как сестры. И жизнь пострашнее смерти бывает, что уж тут. Вон в Больших Озерках Степан дочь похоронил, чуть с ума не сошел. Думали, сопьется да за ней в могилу сойдет. Ой, что творил… Дом сжечь пытался, чуть всю деревню не спалил. Страшно вспомнить.

– И чем кончилось?

– А ты сходи, посмотри, – предложил баба Маша. – Фонтан он в память о ней поставил. И площадь вокруг выложил. Сам. За камнями далеко ходил, таскал, потом их голыми руками друг к другу подгонял. И как последний камень уложил и воду пустил, так и успокоился. Видать, нужно ему так было.

Фонтан. Вот зачем Дарья привела его на площадь. Наверное, хотела рассказать, но появление Константина ей помешало.

– А кто на жизнь обиженный и смерти раньше срока ищет, того порой они обе и отвергают. И сами эти дурни потом не рады, а ничего уже не поделаешь… – задумчиво проговорила баба Маша.

– В смысле? – не понял Семен.

Но она встрепенулась, скидывая настигшее ее оцепенение и улыбнулась как-то странно, словно извиняясь.

– Не слушай старуху, старость не в радость, несу околесицу. Бери еще пирожок.

На следующий день возле калитки, ведущей во двор Дарьи, Семен встретился с Людмилой. Нервными резкими движениями она укладывала в детскую коляску хнычущего младенца и выглядела недовольной. Рядом стояла Дарья и тоже не улыбалась.

Семен набрался смелости – мужчина он или нет, в конце концов, за содеянное нужно отвечать – и сделал к Людмиле шаг. Та подняла голову, узнала, и лицо ее стало еще мрачнее.

– Вы, – буркнула она.

– Я хочу извиниться, – начал Семен. – Мне очень жаль, что так получилось. Если бы я хоть на мгновение мог предположить…

– Но вы не предположили, – поморщилась Людмила. – А мне идти надо.

– А как Коля? – ни на что особо не надеясь, спросил Семен.

– Жить будет, – резко ответила женщина и толкнула коляску вперед.

Вместе с Дарьей Семен смотрел, как она шла по улице, пока не свернула за угол дома.

– Не берите в голову, – попросила Дарья. – Она не на вас злится.

– А на кого же?

– На меня.

– На вас?

Семен удивленно взглянул на нее, но Дарья выглядела предельно серьезной.

– Что-то случилось? – нахмурился Семен.

– Надеюсь, нет, – вздохнула она. – Пойдемте в кабинет, позанимаемся сегодня там.

Семен с удовольствием позанимался бы в саду или на веранде, но спорить было глупо, да и не было у него такого права.

Во флигеле с прошлого его посещения ничего не изменилось. На картине в сенях ждал спасения от наводнения заяц. В кабинете солнечный свет ярким прямоугольником ложился на стену с рисунками, и казалось, что они светятся. Дарья помыла руки и села за стол. Выглядела она устало.

– Что ж, начнем, – предложила она. – Руки вперед. Вращаем запястьями.

Семен, надеявшийся на разговор, почувствовал себя обманутым. Мыслями Дарья явно была далеко и думала отнюдь не о нем. Упражнения шли в обычном порядке, одно за другим, и, выполнив последнее, Дарья кивнула ему и положила руки на колени.

– Отлично, – похвалила она. – С каждым разом все лучше и лучше. Скоро я стану вам не нужна. Что с подвижностью?

– Неплохо, – буркнул Семен.

Ее холодность обескуражила и расстроила, и оттого он не пожелал сознаться в очередных приступах боли. На рассвете Семен снова проснулся с ощущением, что кто-то невидимый выворачивает ему пальцы. Но в остальное время с подвижностью и впрямь стало лучше, так что нельзя было сказать, что он совсем соврал.

– Хорошо. Тогда до завтра. Думаю, эту неделю еще понаблюдаем, а потом вы сможете вернуться в город.

– А… – Семен открыл рот и закрыл.

Что случилось? В субботу Дарья была куда приветливее. И обещала ему травы и массаж. Может быть, это он ее чем-то обидел? Возможно, ему стоит за что-то извиниться?

– Что? – нахмурилась Дарья.

– Вы сказали… что покажете… массаж.

Дарья пару секунд смотрела на него в недоумении, потом резко выдохнула.

– Конечно! Простите, вчера был сложный день, а сегодня выдалось сложное утро… Да, разумеется. Перед этим нужно помыть руки, нанести на кожу крем или масло. Одну минуту.

Она встала и снова направилась к раковине. Остановилась на полпути.

– Дарья, вам нехорошо? – серьезно забеспокоился Семен, позабыв о своей обиде: кажется, он все-таки что-то упустил и рассердился глупо и напрасно. – Давайте перенесем занятие, если вы сейчас не… не можете.

Дарья повернулась к нему.

– Еще и вам не помочь? – спросила она с непонятной Семену интонацией.

– Почему не помочь? – удивился он. – Просто покажете завтра.

– Нет-нет. – Дарья поспешно замотала головой. – Сейчас все сделаем. Со мной все нормально. Это так… давление. Сапожник без сапог…

Она усмехнулась, но Семену отчего-то не захотелось посмеяться вместе с ней.

– Скажите мне, что не больны ничем смертельным, – выпалил он.

Просьба тоже была глупой и некрасивой, но ему стало очень важно услышать это.

– Ну что вы, – впервые за все время улыбнулась Дарья. – Разумеется, я не больна. Мойте, пожалуйста, руки, я дам вам крем.

Крем оказался жирным, кожа мгновенно стала скользкой.

– Заодно и над мелкой моторикой поработаем, – говорила Дарья. – Трем ладони друг о друга, разогреваем. Массаж всегда начинаем с мизинца левой руки. Массируем каждую фалангу.

Очень быстро Семен убедился, что был склонен преувеличивать свой прогресс. Пальцы не слушались. Сжать двумя третий он мог, но точные круговые движения выходили за пределы его скромных возможностей. Дарья какое-то время наблюдала за его мучениями, потом не утерпела.

– Позвольте, я помогу, – попросила она. – Массаж вам определенно нужен. Может, попросите сына? Я могу его научить. А вам подберу комплекс занятий на развитие подвижности. Так можно мне?

Семен замялся. Дарья смотрела на него, ожидая ответа. У него не было внятных причин, чтобы отказать. Но он медлил. Все это было ужасно глупо.

– Разумеется, я буду в перчатках, – добавила Дарья, видимо решив, что его неуверенность связана с этим.

Вышло дико неудобно. Желая исправить положение, Семен поспешно кивнул. Дарья достала из упаковки одноразовые перчатки, натянула их с легким хлопком.

– Начнем, – сказала она.

И взяла его руку в свои.

Сердце забилось чаще без его на то разрешения. И очередной вдох вышел коротким и порывистым.

Бережно, с вниманием Дарья прорабатывала каждый палец на его руке. Каждую косточку. Каждый хрящик. Старалась уделить внимание каждой точке. В ее действиях не было никакого подтекста. Просто Семен ясно осознал, что за прошедшие два года никто не прикасался к нему по-настоящему: желая ощутить его тепло, подарить немного своего, образовать и утвердить таким образом связь. Может казаться, что люди то и дело дотрагиваются друг до друга и в этом нет ничего особенного. Но стоит присмотреться, и тут же поймешь, что это далеко не так и что на самом деле прикосновения строго регламентированы. Ныне Семен даже не был уверен, что вправе без повода обнять собственного сына.

Потому что есть вещи, которые без предварительного согласия возможны только между очень близкими людьми.

И право прикасаться к нему самому в любой момент, без спроса, всегда принадлежало Эле. Дети, конечно, тоже могли, но дети – это дети. А Эля одна знала, как обнять, как поцеловать и на сколько задержать его ладонь в своей, чтобы он успел ощутить, прочувствовать, наполниться ее теплом.

И только сейчас Семен до конца осознал, как страшно, как безумно ему не хватало ее прикосновений.

Дарья размяла ребро ладони и принялась за центр. Она ушла в себя и молчала вопреки привычке комментировать каждое упражнение. Во флигеле стояла тишина. Усиливая, углубляя ее, медленно скользил по стене прямоугольник света. Семен следил за движением пальцев Дарьи, чувствовал, как она поддерживает его ладонь, как нажимает сильнее на нужные точки, и вдруг весь процесс показался ему донельзя интимным. И он с ужасом понял, что ему это нравится.

Нравится ощущать, как эта женщина прикасается к нему. Чужая женщина. Не Эля.

И хочется этот момент продлить.

Ведь Эля мертва… И больше никто и никогда не прикоснется к нему так… И он ни к кому и никогда так не прикоснется… И зачем ему тогда руки, если они готовы предать… А он не готов предать… Но и не готов всю оставшуюся жизнь провести один… Но как можно… как?!

Сердце сделало кульбит и набрало еще оборотов.

– Семен, – позвала его Дарья. – Семен! Что с вами? Вам больно?

Он оторвал взгляд от их ладоней и поднял его, не понимая, о чем она говорит, а потом ощутил, как по щеке стекает слеза. Вырвал ладонь из рук Дарьи.

– Простите, – просипел он. – Простите меня. Наверное, правда лучше не сегодня. Простите…

Ноги повиновались плохо, но Семену не впервой было справляться со своим непослушным телом. Запинаясь, он вытолкал себя из кабинета в приемную, а оттуда на улицу. Цепляясь за перила, преодолел три ступеньки крыльца и поковылял по дорожке.

Он очень боялся, что Дарья пойдет за ним. Но она так и не вышла из флигеля.

Семен проснулся оттого, что выспался.

Это было удивительное, прекрасное, давно забытое ощущение, и он не стал открывать глаза, чтобы хоть немного его продлить. Он лежал в теплой постели. Пахло утром и свежим бельем. За окном распевался черноголовый щегол. Ему вторили синицы. На крыше соседнего дома поскрипывал, танцуя с легким ветерком, флюгер. Еще совсем молодой, едва наступивший день звучал так чисто и звонко. Он звучал как начало, как белый лист, как что-то новое. Звучал прелюдией к жизни.

Эх, не помнит… Читал когда-то Эле, а теперь забыл… Стихотворение о том, что таит в себе ночь и как важен рассвет.

Разумеется, рассвет важен. Только, кажется, он нынче не любит рассветы… А почему не любит?

Что-то неприятное, тяжелое таилось в его рассветах, но оно не пришло этим утром. И стоило ли пытаться вспомнить, что именно, раз оно его наконец оставило. Семен улыбнулся в подушку и лежал так, глупо улыбаясь, пока в доме не раздались первые звуки. Тогда он открыл глаза и обнаружил себя не в своей квартире и не на чердаке у Марии Анатольевны, а на веранде у Дарьи. Солнце еще не успело разойтись в полную силу и освещало ее мягко, нежно. Сквозь узорчатый тюль лился белый свет. Семен глянул на свои руки. На них покоилось сотворенное светотенью кружево. Завороженный им, Семен приподнял ладонь, повращал ею, заставляя узор перетекать по коже. А потом понял, что было не так с этим утром. Он не чувствовал боли.

Семен перестал улыбаться. Сел на постели. Поднял руки перед собой. Задержав дыхание, пошевелил пальцами. Боль не пришла. Суставы все так же выглядели припухшими, но и только. И пальцы двигались именно так, как он того хотел.

Что за?..

Из двери, ведущей в дом, показалась Дарья. Уже умытая и одетая, обязательная косынка покрывала волосы. Сегодня – зеленая в белых пальмовых листьях.

– Доброе утро! – улыбнулась Дарья. – Надеюсь, выспались. Как самочувствие?

– Доброе… – растерянно отозвался Семен. – Я… У меня что-то с руками…

– В каком смысле?

– Мне не больно.

– Совсем?

– Совсем.

– Хм. А вы не рады?

– Я…

Отсутствие боли было приятно. Но…

– Как это могло произойти так резко?

Дарья, как ни странно, поверила ему сразу и отчего-то даже не удивилась, лишь пожала плечами.

– Организм человека – сплошная загадка. Не стану вас обнадеживать: боль может вернуться в любой момент. А пока предлагаю померить давление.

– Пожалуйста, не надо. Я в порядке.

– Как скажете. О, а вот и ваш сын.

Семен повернулся к окну. По тропинке, ведущей к дому от калитки, шел Алеша. Перед крыльцом он остановился, видимо не решаясь постучать. И Дарья сама открыла дверь.

– Доброе утро! – поприветствовала она. – Заходите. Семен Александрович уже проснулся. Чувствует себя хорошо. Ну же, смелее.

Она улыбнулась ему, и окончательно сконфуженный Алеша проскользнул на веранду.

– Привет, пап, – поздоровался он и неуверенно махнул рукой.

– Привет, – кивнул Семен.

Алеша еще немного помялся, потом спохватился:

– Дарья Андреевна, мне тут Мария Анатольевна велела передать…

Фразу он не закончил, снова смутился и протянул пакет с редиской. Дарья расцвела.

– Отлично! Вы общайтесь, я вас оставлю.

Она ушла в дом, а Алеша еще немного потоптался у порога, потом сел в кресло.

– Ну как ты? – спросил он.

– Нормально, – кивнул Семен.

Наверное, стоило рассказать про руки, но Семен испугался. Словно боль была ему оправданием и предстать перед сыном без нее оказалось страшно.

Но что же боль оправдывала? Право на горе? Или и вовсе на само существование после смерти Эли? И неужели те, кто отправлял его к психологу, были правы, и вся эта изматывающая, не дающая продохнуть мука и впрямь лишь отражение его чувств к смерти Эли? И что же тогда получается? Что он вчера выплакал все? Что отгоревал? И душа у него больше не болит? Что можно просто жить дальше?

Нет, неправда! Нет…

Алеша маялся и не мог придумать, что еще сказать. Семен часто видел такое в больнице, когда Эля лежала на лечении в стационаре. К пациентам приходили гости, прятали глаза, молчали, не зная, о чем говорить. Все это смотрелось донельзя глупо и грустно и было в тягость и навещающему, и навещаемому. Потом обычно происходило неловкое, спешное прощание, и что посетитель, что больной выдыхали с облегчением. Бывало, конечно, и наоборот. И Семен радовался, что те, кто приходит к Эле, делают это искренне. Что у них дружная, сплоченная семья. А теперь Алеша рассматривал пол на веранде и был не рад сидеть здесь. Так что пошло не так с тех пор, как Эля умерла? Неужели она одна связывала их, делала родными друг другу? Но ведь это неправда. При ее жизни у него с детьми были прекрасные отношения. Что случилось?

– Тебе что-то нужно? – наконец спросил Алеша. – Помочь одеться? Пойдем, доведу до дома. – Потом помолчал и перешел на шепот: – Надо, наверное, дать ей денег, да? Сколько?

Дарья снова появилась в дверях. В ладони у нее была зажата чистенькая редиска, гордо выпячивающая малиновый бочок.

– Спасибо, денег не надо! Я уже сообщила Семену Александровичу свою таксу. Мы с ним сами сочтемся. Семен Александрович, а вы и правда можете идти, если чувствуете себя хорошо.

Семен ощутил укол разочарования. Он надеялся, что Дарья велит ему остаться у нее подольше. А Алексей покраснел до помидорного цвета.

– Простите, – промямлил он. – Я не хотел вас обидеть…

– Никаких обид, – с улыбкой пообещала Дарья.

– Ты иди, – вздохнул наконец Семен. – Я еще чуть-чуть полежу и потом сам дойду до Марии Анатольевны. Не волнуйся за меня.

– Уверен?

– Абсолютно. Все со мной нормально. Ото сна отойду немного. Старость не в радость. Не могу уже вскочить и побежать.

– Точно дойдешь?

– Точно.

Алексей не стал настаивать. Поднялся с кресла, кивнул им обоим и ушел. Семен смотрел на сына в окно, пока тот не скрылся за соседним домом. Раздался хруст, он обернулся к Дарье и обнаружил, что та доедает редиску.

– Хотите? – спросила она, видимо неправильно истолковав его взгляд.

– Не знаю, – признался Семен. – А вы так любите редиску?

– Обожаю! – сверкнула глазами Дарья. – С солью и хлебом!

– А что ж сами не выращиваете?

– Вы мне все равно не поверите.

– Ну почему же?

– У меня ничего не растет.

– Не верю.

– Я же говорила.

И она довольно засмеялась.

– Я сейчас соберусь и уйду, – вздохнул Семен. – Простите, что доставляю столько хлопот.

– Прекратите, – поморщилась Дарья. – Если вам станет легче, вспомните, что я врач и давала клятву помогать каждому.

– Но это же не значит, что вы действительно хотите помогать каждому.

Дарья усмехнулась.

– Это значит, что мое желание в данном случае не имеет значения.

Семен сглотнул. Вот так. А он, старый дурак…

– Семен, – позвала Дарья. – Пожалуйста, перестаньте думать обо всем, о чем вы сейчас успели подумать. Вы мне нравитесь. И вам я помогаю с удовольствием.

– Я не…

Дарья вздохнула и улыбнулась ему с едва ли не материнской нежностью.

– У вас все на лице написано. Если вы не против, то мы можем вместе позавтракать. Кулинар из меня никакой, поэтому все довольно просто. Но я буду рада, если вы останетесь. Совместные завтраки с пациентами моя клятва не включала, поэтому это точно от чистого сердца.

– С удовольствием, – ответил Семен куда быстрее, чем хотел.

Дарья снова улыбнулась. В этот раз сдержаннее. Кивнула.

– Я все подготовлю и принесу сюда. А вы пока одевайтесь. Ваша одежда в ногах. Кликнете, как закончите.

– Спасибо.

– Не за что.

И она опять ушла.

Семен огляделся. Его одежда и впрямь лежала аккуратной стопочкой на противоположном краю постели. Он поднял руки, сжал и разжал пальцы. Боли не было. Но разве это мешало ему сейчас помнить Элю?

«Любовь – это дар, – сказала Дарья. – Она сама по себе плата за все».

«Разве скорбь и тоска не свидетельство того, что все было, и было по-настоящему?»

Отказался бы он от Эли и от всех лет с ней, если бы знал, чем все закончится?

Нет. Никогда.

Эля опустилась на колени рядом с ним.

– Я тебя люблю, – прошептал Семен, заглядывая в светло-зеленые глаза. – Так будет всегда.

Она кивнула и прижалась щекой к его колену. Он снова взглянул на свои руки, и тогда Эля накрыла ладонью его пальцы. Покачала головой.

– Даже без этой боли я помню и люблю тебя, – прошептал Семен. – Я не забуду. Ты веришь мне?

Она снова кивнула. Ему показалось, что грустно.

– Эля…

– Семен, вы готовы? – позвала его с кухни Дарья.

Он вздрогнул, обернулся на дверь, а когда снова повернулся, Эли уже не было.

– Почти, – крикнул он.

– У вас минута, иначе редиски вам не достанется!

Если любовь – это дар…

Семен взял футболку и не смог не насладиться тем, что может просто надеть ее. Как и штаны. И носки. Быть здоровым было чудесно.

– А умыться вы мне разрешите? – крикнул он, закончив.

Не мог же он сесть за стол к женщине неумытым.

– Чистота – залог здоровья! – прокричала из дома Дарья. – Ванная слева по коридору. Зеленое полотенце чистое, возьмите его.

Так Семен впервые зашел к Дарье в дом.

За верандой обнаружился небольшой прямоугольный коридор. На полу лежал ковер, на стенах висели рамочки с картинами и зеркало, в углу стоял шкаф и вешалка с кругом для зонтов. Из коридора вело четыре двери. Семен предположил, что если первая слева ведет в ванную, то вторая должна скрывать кладовую, а еще две – комнаты.

Семен щелкнул выключателем и открыл дверь в ванную. Застыл. Испытал желание закрыть ее и открыть снова. А может, обморок все-таки не прошел без последствий? Руки перестали болеть, зато начались галлюцинации…

Он поморгал, но ничего не изменилось. Ванная все так же приветливо смотрела на него овальным зеркалом, по бокам которого расположились декоративные светильники в виде подсвечников. Под зеркалом стояла раковина-чаша с винтажным латунным краном. На стенах красовались обои – бежевые в цветочек, – и Семен мог поклясться, что видел однажды такие в интерьерном журнале. Он опустил взгляд на пол. Кафель под черное дерево. Ворсистый бежевый коврик в цвет стен. Слева, прикрытый стеклянной перегородкой, расположился душ. Справа стояли унитаз и стиральная машина с плетеной корзиной для белья на ней. Над туалетом висел бойлер. Картину завершал изящный стеллажик, словно взятый из того же журнала. На нем лежали аккуратно свернутые полотенца и стояли какие-то баночки и тюбики. Этот стеллаж окончательно сразил Семена.

Вы еще скажите, что тут пол с подогревом.

Семен сделал шаг вперед и ощутил, как приятно лег под ноги теплый кафель.

Определенно, все это было слишком хорошо для деревенской знахарки, берущей оплату рисунками. Если в Малых Озерках и было место колдовству, то оно начиналось в этой ванной. Кажется, он рано снял с Дарьи подозрения.

Тем не менее Семен нашел в себе смелость остаться и умыться. Вытер лицо и руки зеленым полотенцем, свернул его и положил на корзину. Вышел из ванной и уже не смог побороть любопытства: направился туда, откуда с ним говорила Дарья.

За дверью, противоположной входной, нашлась комната около семи метров в длину и четырех в ширину, поделенная на кухню и гостиную. Интерьер здесь тоже соответствовал скорее городской квартире или коттеджу, нежели деревенскому дому: современная обстановка, устроенная с большим вкусом. Разве что русская печка напоминала, где они. Вниманием Семена немедленно завладела библиотека, занимавшая две стены.

– Ого! – не сдержался Семен.

Стоящая у плиты Дарья резко обернулась. Взглянула недовольно.

– Простите, – смутился он. – Я хотел предложить свою помощь…

– Неправда. Вы хотели посмотреть, как я живу. И как впечатления?

– Начинаю думать, что люди не врут и вы впрямь ведьма. Извините…

Дарья засмеялась.

– А вы верите в ведьм?

– Нисколько.

– Вот и правильно. И все же не стоит так необдуманно врываться в дом к предполагаемой ведьме. Даже чтобы предложить помощь. Теперь берите поднос, несите на веранду и ждите меня там.

Семен сконфуженно подчинился.

– Простите, – снова попросил он, когда Дарья вернулась на веранду с заварником. – Я не должен был заходить без разрешения.

– Не должны, – согласилась она, переставляя с подноса на стол тарелки с завтраком: вареными яйцами, хлебом, маслом, редиской и – ура! – курабье.

– Просто меня удивила ваша ванная.

– Понимаю.

– Вы не хотите развивать эту тему, да?

– Не хочу.

Закипел электрический самовар. Дарья разлила чай по чашкам и пододвинула одну к Семену.

– Кофе не держу, берегу сердце, – пояснила она.

– Приятного аппетита.

– Приятного.

Завтрак начали в молчании. Это было хорошее, уютное, одобренное ими обоими молчание, которое полюбилось Семену еще в тот раз, когда он пил чай во дворе у Дарьи, прежде чем приступить к их первому занятию. Не верилось, что с тех пор прошла всего неделя. Семену казалось, что за эту неделю с ним произошло больше, чем за последние два года. Хотя, судя по всему, так и было. Дарья грызла редиску за редиской и, когда бы Семен ни бросил на нее беглый взгляд, выглядела довольной.

Прилетел дрозд-рябинник, побегал по лужайке перед домом, тоже ища себе завтрак, а не найдя ничего вкусного, взлетел на забор и взволнованно заквохотал.

– А какую птицу вы встретили у нас первой? – неожиданно поинтересовалась Дарья.

– Варакушку, – улыбнулся Семен, эта встреча еще была ему памятна.

– Это большая птица?

– Совсем маленькая. С воробья. Около двадцати грамм веса.

– Всего? – поразилась Дарья. – Так бывает?

– Разумеется. Новорожденные птенцы некоторых видов вообще могут весить около грамма.

– А как выглядит варакушка?

– Самочки скромные, светло-бурые. Самцы разукрашены, как индейцы перед битвой: яркие синие перья в области горла с оранжевым пятном по центру, ниже черная полоса, еще ниже рыжая, а животик белый.

– Я бы хотела посмотреть.

– Тогда вам нужно встать до рассвета, взять бинокль и пойти на луг.

– И что будет?

– Рассвет – самое птичье время. Кого-нибудь точно увидите, а если повезет, то и услышите.

– Повезет?

– В августе большинство птиц линяет перед перелетом, и в это время они предпочитают молчать. Но, разумеется, есть и те, кто всегда рад поговорить. На встречу с ними и нужно надеяться. А вообще лучшее время для наблюдений – весна.

Семен потянулся к своей чашке, по привычке обхватил ее двумя ладонями и тут же понял, что вполне бы справился одной. Более того, он мог бы взять ее просто за ручку. Дарья тоже задержала взгляд на его руках.

– Можно вопрос? – неуверенно спросила она.

– Разумеется.

– У вас столько шрамов на пальцах. Это птицы оставили?

Семен опустил чашку на стол и оглядел ладони. И правда, а он совсем перестал их замечать.

– Да. И клевали, и когтями драли. Вы не представляете, какие острые когти у дятлов… В основном все быстро заживает, но порой шрамы остаются.

– И вы не злитесь?

– На кого?

– На птиц.

– Вот еще! Это же я их ловил: ставил сети, выпутывал из них, крылья расправлял, измерял, кольцевал, взвешивал. И это мне было нужно, а никак не им. А когда лечишь… Ему и так плохо, а тут еще лезет кто-то с непонятными намерениями… Так что если кому на кого и злиться, то это им на меня.

Дарья отложила редиску на блюдце и посмотрела на него пристально.

– Я передумала.

– В смысле? – насторожился Семен.

– Я не хочу от вас рисунок. Я хочу, чтобы вы сводили меня на луг. И всех мне показали. По рукам?

Семен смешался. То есть Дарья говорила серьезно, когда предлагала расплатиться с ней картинкой? А если и да… Вновь выйти на рассвете в поле… Вспомнились блокнот и карандаш на витрине деревенского магазина. Опять взглянул на свои ладони. Сегодня за завтраком он наконец смог почистить себе яйцо. Было потрясающе вновь управлять пальцами. И все же… Вот так просто вернуться к обычной жизни? Но ведь… Или…

Судя по всему, Дарья угадала его мысли. Ее плечи опустились.

– Простите мою несдержанность. Я не должна была просить…

– Нет, – тихо возразил Семен. – Я свожу вас.

Один раз. Только ради Дарьи. В оплату. И все.

– Когда? – уточнила она.

– Как погода позволит. Нужно посмотреть прогноз.

– Договорились.

– Дарья, а… а мне продолжать делать зарядку?

Она засмеялась.

– О-бя-за-тель-но! О, а это кто кричит?

Семен прислушался, не испытывая раздражения оттого, что его решили использовать как ходячий справочник.

– Я бы сказал, что канюк, но, скорее всего, какая-то птица ему подражает.

– В смысле – подражает?

– Птицы часто копируют друг друга. И не только друг друга. Многие виды способны имитировать самые разные звуки. От стука топора до мяуканья, лая и детского смеха. И не только попугая можно научить говорить. Так что, если вы идете по лесу и вдруг слышите что-то совсем не соответствующее месту, не спешите пугаться.

– Детский смех? Вы серьезно?

– Абсолютно. У птиц отличная память на голоса. А еще на мелодии. У Моцарта был любимый скворец. Он купил его после того, как тот в птичьей лавке повторил насвистанный композитором мотив. Есть свидетельства, что в девятнадцатом веке в Германии лесники обучали снегирей флейтовым мелодиям. У самых памятливых получалось выучить целых пять.

– Вы шутите! – поразилась Дарья.

– И снова нет.

– Человеческая культура всепроникающа!

– Я бы сказал, что все наоборот.

– В смысле?

Семен уже набрал воздуха, чтобы объяснить, но снова замешкался.

– Что такое? – заволновалась Дарья. – Вам снова плохо?

– Нет-нет, просто… – Он облизнул губы. – Просто для меня это особенная история. Когда-то давно мы с Элей слушали запись песни жаворонка, и я рассказал ей об этом, и после она согласилась встречаться со мной.

– Если вы не хотите делиться, я пойму.

– Нет, нет… – Семен вздохнул. – Разумеется, у нас с Элей нет монополии на эту историю, и я рассказывал ее сотню раз. Был такой венгерский музыкант и по совместительству орнитолог – Петр Павлович Сёке. Он изучал построение песен птиц, используя метод звуковой микроскопии: записывал их и проигрывал на магнитофоне, замедляя в два с половиной раза. Он открыл связи между ними и музыкальными ритмами разных народов. Доказал, что мелодика птичьих и человеческих музыкальных созвучий сопоставима. Так что в каком-то смысле можно считать, что музыке нас научили птицы.

– Ого. А могу я снова полюбопытствовать?

– Конечно. И вам не нужно каждый раз просить разрешения, чтобы задать вопрос.

– Почему после этого ваша жена согласилась с вами встречаться?

Семен улыбнулся воспоминанию.

– Эля сказала, что я романтик, каких поискать, и, если не прибрать меня к рукам, обязательно пропаду, а наука потеряет великого ученого и никогда ей этого не простит. А я был вовсе не против, чтобы она прибрала меня к рукам.

– Прекрасная история, – улыбнулась Дарья.

Семен согласно кивнул.

– Моя дочь очень любила ее в детстве. Заставляла рассказывать по вечерам вместо сказок. А после смерти Эли, кажется, уверилась, что теперь настала ее очередь прибрать меня к рукам. Впрочем, наверное, я сам виноват, что позволил этому случиться. Теперь они с Алешей тащат меня на себе. Начали сразу после того, как меня уволили…

– Вас уволили?

– Да. Последние три года я работал на биостанции. Когда Эля начала лечение и вернулась в город, я ушел в неоплачиваемый отпуск, чтобы быть рядом. После ее смерти снова вышел на работу, но через месяц руководство сочло, что мне нужно отдохнуть. И я написал заявление по собственному желанию.

– Это очень обидно.

Семен замялся. Детям он в этом не признался, но…

– Честно говоря, я плохо помню тот месяц. Кажется, я по утрам садился за стол и смотрел в точку. Наверное, руководство можно понять… Вроде мне пытались предлагать какие-то варианты, но я не стал слушать. Написал заявление и уехал. Тогда мне было все равно.

– А сейчас?

Семен посмотрел в окно. Прислушался к птичьим голосам. Пожал плечами.

– Если жизнь – это дорога, то какой бы она ни была, куда-то да ведет. После смерти Эли мне стало все равно куда. Дарья, я порчу вам завтрак.

– Я сама спросила.

– Вопрос за вопрос. Почему мои руки не болят? Что это? Временная ремиссия перед агонией?

Повисла пауза. Потом Дарья глубоко вздохнула.

– Вот теперь вы действительно портите мне завтрак. Но вы ответили на мои вопросы… Можно я буду честной?

– Нужно.

– Хорошо. Семен, у вас в документах пять разных диагнозов, все под вопросом, при этом анализы их не подтверждают. Я могу сочинить вам шестой, но не вижу в этом смысла. Ваши обмороки, панические атаки… Я считаю, что у вас чистая психосоматика. Вам стало лучше, потому что по приезде сюда вы немного отвлеклись от мыслей о смерти жены. Вчера у вас случился нервный срыв. Можете считать, что это был кризис. Обычно после такого наступает просветление. Я не стану вам врать и заверять, что теперь все наладится и боль не вернется. Но я точно могу сказать, что все зависит от вас, от вашего выбора. Вот сейчас, пока вам более-менее спокойно, нужно принять решение. И от того, что вы решите, будет зависеть все. Как ваш лечащий врач я обязана рекомендовать вам не откладывать дело в долгий ящик, вернуться в город, найти хорошего специалиста и пройти курс психотерапии. Простите меня за эти слова. Но мне кажется, вы из той категории пациентов, которым лучше знать правду.

– Прогоняете меня?

– Нет, Семен, вы меня не так…

– Да все я понял, – вздохнул Семен и пошевелил пальцами. – Спасибо за честность. Это куда лучше, чем напрасная надежда и ложь в лицо. Только я уже был у психолога. Он предложил мне продолжить жить ради детей.

– Вы были у плохого психолога. Семен, вы не хотите продолжить жить ради себя? Потому что вы еще живы? Потому что ваша жена вряд ли бы хотела, чтобы вы умерли вместе с ней?

«Казалось, рядом лягу и умру и нет другого пути мне. Но видишь, как ошиблась? Аж на тридцать лет ошиблась», – вспомнил он слова бабы Маши.

– Мария Анатольевна рассказала мне про фонтан. Вы мне его специально показали?

Дарья отвела взгляд.

– Да. Простите, если полезла туда, куда не нужно. Я просто хотела… не знаю… привести живой пример. Семен, я точно не психолог и уж тем более не психотерапевт, я боюсь вам навредить.

– Вряд ли мне можно еще сильнее навредить.

– Можно. И это совсем просто. Но человеческие возможности, как физические, так и психологические, огромны. И я верю, что вы сможете все преодолеть.

– С чего вы взяли, что я хочу это преодолеть? Что вправе? В силах? Забыть… Переступить…

– Семен! – Дарья приподняла руку, останавливая его. – Вы никогда ее не забудете и никогда через нее не переступите. И ни я, ни кто-либо другой не вправе просить вас об этом. Но перестать скорбеть не значит забыть. Я привела вас к фонтану, потому что хотела рассказать эту историю. Поверьте, Степану до сих пор больно. И ему будет больно всегда. Это как тяжелый перелом, как рубец на сердце. После такого все меняется. Но с этим можно жить дальше, пусть уже и иначе. Степан совершил подвиг: он самостоятельно справился с невозможностью жить. И продолжил жить. Потому что у живых перед жизнью есть долг.

– Мы можем закончить этот разговор? – попросил Семен.

Дарья снова вздохнула и покивала.

– Конечно. Простите еще раз.

– И не могли бы мы больше к нему не возвращаться?

– Семен…

– Пожалуйста.

– Хорошо.

– Спасибо. Вы ошиблись, я не из той категории пациентов. Я не хочу ничего знать…

Дарья застыла на мгновение.

– Не хотите знать, – медленно повторила она, а потом добавила вполне жизнерадостно: – Хорошо.

Семен посмотрел на нее с подозрением.

– Теперь вы откажетесь со мной заниматься, да?

– Разумеется нет. А ваше обещание сводить меня на луг на рассвете еще в силе?

– Никогда не забирал назад свои обещания.

– Тогда пейте чай, Семен Александрович. И попробуйте редиску. Она обладает свойством детоксикации, и ее буквально разрывает от витаминов. Очень полезно.

Семен присмотрелся к Дарье, но та говорила абсолютно серьезно. Ее умение мгновенно переключаться с темы на тему поражало. Но, пытаясь за ней поспеть, он переключался тоже, и теперь они оба избежали неловкости, которая непременно должна была возникнуть вслед за их разговором. Семен потянулся к редиске – на всякий случай снова сверился с ощущениями, но пальцы все так же не болели и слушались, – взял одну маленькую и положил в рот. Прожевал. Думал, будет горько, но вышло остро и очень даже…

– Вкусно.

– О да, Мария Анатольевна умеет все сделать правильно. Давайте я вам еще чаю налью. И берите курабье, я же помню, что оно вам понравилось.

Дома у Марии Анатольевны Алеша не обнаружился. Гадать, где он пропадает, Семену не было нужно. Он припомнил мать и бабушку Ольги и ужаснулся открывающимся перспективам. Чур его, чур… Тогда точно придется окончательно схорониться в этой деревне, да еще и для сына заранее подготовить какой-нибудь погреб или чердак на случай, если придется прятать. А что, вон сколько домов заброшенных – живи не хочу.

Один из таких домов стоял прямо напротив забора бабы Маши. Семен присмотрелся к нему. Небольшой одноэтажный домишко: одно окошко спереди да еще по два по бокам и выдвинутое вперед крылечко. Скорее всего, там сгнило все, что могло сгнить, но если нет…

– Как самочувствице, Семен Александрович? – поинтересовалась баба Маша, выходя на ступеньки.

– Отлично, – вяло откликнулся Семен и вернулся к созерцанию Птенчика, уминающего завтрак, поданный ему в эмалированном тазу.

– Ну и хорошо, а то что это вы нас так пугаете. На сыночке вашем вчера вечером совсем лица не было. Всю ночь мне спать не давал, по чердаку ходил. Я ему сразу сказала: Дарь Андревна и не таких на ноги поставила, а он… Эх, молодежь. Разума бы… А впрочем, от старых дураков молодым житья нет. Молодость не грех.

– Так сильно волновался? – удивился Семен.

– А как же не волноваться? За отца-то? А кудай-то он все время бегает, а? Неужто встречается с кем?

– С Ольгой гуляет.

– О как!

Баба Маша тяжело покряхтела, спустилась с крылечка и уселась рядом с ним на лавку, стоящую под окнами дома. Огляделась. И ее руки, вновь держащие полотенце, внезапно успокоились.

– Хорошо здесь сидеть, – сказала она и глубоко вдохнула. – Отец мой здесь сидеть любил, и дед мой, и его дед… Посидишь, посмотришь, как солнце восходит и заходит, и такой покой в душе настает…

– У меня руки болеть перестали, – неожиданно для самого себя признался Семен.

– Ну дык, говорю ж – Дарь Андревна кого хочешь вылечит.

– Нет, они как-то сразу, за одну ночь перестали.

Мария Анатольевна повернула к нему голову, окинула долгим взглядом.

– Ух ты! – отчего-то мрачно усмехнулась она. – Уважила, значит.

– В смысле?

Старушка невесело засмеялась, а потом вздохнула тяжко.

– Молодость. Все торопитесь куда-то. У всего свой порядок есть. А попробуешь перепрыгнуть, можно и ноги переломать. Пойду я. Мне обед еще готовить. А это кто там? Криська, ты, что ли? Чего за забором скачешь? Мать знает, где ты шастаешь? А ну, поди сюды!

Семен распрямился, выглядывая гостью. За забором мелькнула светлая макушка, а потом калитка отворилась, и Крися забежала во двор, кинулась к ним. За ней, неуверенно озираясь, зашел Коля: левая ладонь его была закована в гипс, и он прижимал ее к бедру.

– Ох ты ж, пигалица моя, – заворковала над девочкой баба Маша. – Мать серчать будет, прибьет ненароком.

– Это мама нам сказала идти погулять, – тихо пояснил Коля. – Егорка все время плачет. Мама говорит, мы только мешаем.

– Эх, детишки, в могилу сведете… А сюды чего пришли?

Крися неуверенно выглянула из-за плеча старушки и улыбнулась Семену.

– Аяпку смотреть.

Семен ощутил, как похолодело внутри. И правда в могилу сведут. Ища спасения, глянул на Марию Анатольевну.

– Ну чего ты? – недовольно нахмурилась та. – Покажи уж дитю аяпку этого, раз сам любопытничать заставил.

– Так как я покажу? Он у горных рек живет.

– Эх вы! – укоризненно протянула баба Маша и встала со скамьи. – Молодежь! А интернеты эти ваши на что?

Крися сидела на лавочке у дома бабы Маши и выкладывала из камешков птичек. Периодически бросала взгляд на небо и снова возвращалась к своему занятию, зябко ежась и кутаясь в шерстяную кофту на пару размеров больше, чем нужно. Выглядела Крися как нахохлившаяся буроголовая гаичка, носящая еще имя пухляк.

Но повод ежиться однозначно имелся. Над деревней повисли тяжелые тучи. Порой вдалеке сверкало, а спустя несколько секунд разошедшийся ветер приносил с собой глухой раскатистый отзвук. Птенчик схоронился в конуре, время от времени оттуда слышались пыхтение и ворчание. Умолкли птицы, воробьи сбивались в стайки и пыжились, низко и пронзительно крича, летали стрижи, куры бабы Маши попрятались, и лишь гуси, не боящиеся дождя, вальяжно прогуливались по двору, то и дело задирая головы.

Погода испортилась два дня назад, сразу после того, как Семен пообещал Дарье отвести ее на луг. Застлавшая небо тяжелая серая пелена отменила рассветы, заморосил холодный мелкий дождь, и дата экскурсии пока что так и не была назначена. Семен сам не ожидал, что расстроится. Видимо, снова попасть на луг на рассвете и услышать птиц ему хотелось куда сильнее, чем он думал, пусть он и понимал, что август не самое подходящее для этого время и большинство птиц не будет петь уже до весны. И не было смысла обманывать себя: Дарья нужна как предлог, пойти на луг ради себя самого он не мог.

– Тусклый скрытохвост. Усатая малакоптила. Ослиный пингвин. Грустный ловец мух. Венценосный мухоед. Африканский аист-разиня. Серогрудый саблекрыл. Ушастый лягушкорот. Мрачная синица. Усатый бородастик, – перечислял Семен, жалея, что девочка пока не может оценить названия вроде «сатанинский козодой» и «сверкающий люцифер». Но Крисе хватало и этого. Она то и дело принималась хихикать и явно пребывала в восторге от услышанного. – Тупик, – озвучил Семен прибереженное напоследок, и Кристина, запрокинув голову и залившись смехом, едва не свалилась с лавки. Семен улыбнулся. Это название всегда срабатывало безотказно, а уж вкупе с фотографией того, кому оно принадлежало… Иногда самое простое и есть самое удачное.

– Скоро сентябрь, – задумчиво сказал Алеша, наблюдавший за ними с веранды.

– И что с того? – не понял Семен.

– Институт дважды предлагал тебе место на кафедре. Может быть, стоит задуматься?

И он кивнул на довольную Крисю.

– Не сравнивай холодное с кислым, – поморщился Семен. – Я ее просто развлекаю.

Алеша вздохнул и сошел с крыльца.

– Пойду прогуляюсь.

– Не уходи далеко, вдруг дождь.

– Угу.

Крися оторвалась от незавершенной птички и проследила за тем, как Алеша скрылся за калиткой. Повернулась к Семену.

– Дядя Леша не пойдет в лес? – обеспокоенно спросила она.

– Нет, – покачал головой Семен. – Он знает, что нельзя.

– Хорошо.

Она слезла с лавки, одернула кофту и стала искать на земле подходящие камешки.

– Зачем же ты пошла в лес, если тоже знаешь, что туда нельзя?

– Я девочка, – вздохнула Крися.

– А волкам какая разница, девочка ты или нет?

– У нас нет волков.

– Разве? А баба Маша говорит, что есть.

Крися упрямо покачала головой.

– Волков здесь нет.

– Почему же тогда нельзя в лес?

– Потому что она заберет. Но она только мальчиков забирает. И еще если шумят. А я тихо шла. Я только посмотреть… До Больших Озерков далеко, Таня бы потом ругалась, а в лесу озеро близко… Так все говорят.

Семен нахмурился.

– Подожди. Кто заберет?

– Она.

Крися выползла из-под лавки, ссыпала из кулачка на доску мелкую гальку и как ни в чем не бывало вернулась к своему занятию.

– И она живет в лесу? – аккуратно продолжил Семен.

– Да, где озера. Она там спит. Но мама говорит, что, когда меня искали, ее разбудили и поэтому Птенчик снова воет. А папа говорит, что скоро от такой жизни сам в лес уйдет и там его хоть приласкают напоследок.

– Что? – опешил Семен.

– Я не хочу, чтобы она папу забрала, – вздохнула Крися. – Папа добрый. Мама говорит, что он зря надеется: никому он такой не нужен, и никто к нему не выйдет, но я все равно не хочу, чтобы папа туда ходил.

Семен уставился на девочку. Это еще что? Местная байка, чтобы пугать детей? Отчего-то вспомнились листовки на стенде в участковом пункте.

– А она кого-нибудь уже забирала? – поинтересовался он.

Крися сморщила лоб и уже хотела что-то ответить, но тут на крыльце появилась баба Маша. Пригляделась к небу, нахмурилась.

– Ветер крепчает, будет буря, – сказала она. – Может, и грозу пригонит. Ну-ка, Семен Александрович, отнесите-ка Дарьюшке гостинцы, а то потом и не выйдешь из дома. И скажите ей: если надобно, пущай ко мне идет, уж потеснимся. А я пойду скотину загоню, а то еще ушастает кто.

Семен не понял смысла последнего наставления, но переспрашивать не стал. После того как его руки исцелились самым волшебным образом, Мария Анатольевна отчего-то помрачнела и смотреть на него стала косо, только теперь начала понемногу оттаивать.

Баба Маша тем временем вручила ему два ведерка из-под майонеза. В одном краснела сочная малина, в другом красовались помидоры и темно-зеленый огурец. На оба были натянуты целлофановые пакетики.

– Посуду вернуть! – велела она.

Семен послушно кивнул и принял поклажу. Ладони все так же не болели.

– А мне как заслужить малину? – попытался пошутить Семен, но баба Маша лишь взглянула на него строго.

– Будто она с тобой не поделится, – буркнула она и обратилась к Крисе: – А ты давай-ка домой беги, а то как грянет – не доберешься.

Так что пришлось Семену с Кристиной послушно подняться с лавочки и разойтись в нужных направлениях.

Всю ночь над Малыми Озерками бушевала гроза, ливень колотил в стекла крупными тяжелыми каплями, барабанил по крыше и стенам дома, и за потоками воды невозможно было рассмотреть даже огород – благо баба Маша с вечера пустила Птенчика в дом. А на следующее утро над деревней пролилось солнце. Оно светило так, словно хотело вознаградить местных жителей за все дни ненастья, и напитавшаяся водой земля теперь щедро отдавала ее. Воздух стал влажным и вязким, а жара завершила дело. Мир вокруг превратился в баню. На лугу еще было слишком мокро и грязно для прогулки, но все свидетельствовало о том, что сегодняшний день это поправит.

Семен с Алешей, обливаясь потом, сидели на веранде и пили холодный квас, который сейчас казался истинно божественным даром. Пять минут назад Семен поймал себя на том, что завидует свинке, похрюкивающей в глубокой луже. Это о многом говорило.

– Хочу сходить искупаться на озера, – подал голос Алеша.

Семен взглянул на сына.

– В лес? – с тревогой уточнил он.

Кажется, Дарье вчера все-таки удалось нагнать страху. Вот глупость.

– Почему в лес? – удивился Алеша. – К Большим Озеркам. Озера же там.

– А, да… Один не ходи, – попросил Семен. – Хочешь, я составлю тебе компанию?

Алеша опустил кружку на стол, повернул ее так, чтобы ручка оказалась строго параллельна краю.

– Вообще-то я позвал с собой Олю, – ответил он и отвел глаза.

Семен внимательнее посмотрел на сына. Тот колупал ногтем зазубрину на столе и счастливым не выглядел.

– У тебя все нормально? – спросил Семен.

Алеша сглотнул. Нервно дернулся кадык.

– Да.

– Алеш…

– Пап, а если ты с девушкой говоришь, а она все время молчит – это плохой знак, да?

Любому другому человеку Семен сразу бы сказал, что, скорее всего, да. Но перед ним сидел не любой, перед ним сидел его сын, и кажется, он только что посвятил Семена во что-то очень личное. Впервые за долгое время.

– Ну, по-разному может быть, – аккуратно ответил Семен.

– Катя говорит, она просто скромная и надо быть напористей. Что женщинам нравятся решительные. Только я не понимаю, что в данном случае значит «напористей».

«Чушь Катя говорит», – подумал Семен не без горечи: известие о том, что сын сначала пошел к сестре, а не к нему, расстроило. Но он не мог не понимать: сам виноват. Кажется, утопая в горе, он совсем забыл, что вокруг еще есть люди и что у них жизнь тоже продолжается.

– Уж прости, но я с Катей не согласен, – мотнул головой Семен. – Ну, изобразишь ты перед ней не себя раз, другой, она не в тебя и влюбится. Потом будешь до конца жизни изображать? Или как влюбится, так и разочаруешь? Мне кажется, это самая большая ошибка в начале отношений: дать человеку ложную надежду, что в тебе есть что-то, чего на самом деле нет. Если не собираешься становиться кем-то другим на постоянной основе, то и начинать не стоит. Разумеется, это не значит, что нужно сидеть сложа руки и сдаваться при первой же трудности. Но и перегибать не надо. И вообще, где Катя это взяла? Она же сама женщина…

– Ну вот я и подумал: она же женщина, ей виднее…

Судя по всему, с Катей тоже стоило поговорить. Нормально, а не как обычно.

– А ты Кате звонишь? – спросил Семен.

– Да нет, переписываемся. Ей же звонить бесполезно. Она и на сообщения-то по полдня отвечает. Кстати, она спрашивала про твои руки. Я написал, что намного лучше. Мне кажется, в последние дни у тебя с ними и впрямь хорошо. Да?

Семен перевел взгляд на ладони и понял, что конспирация провалилась: кружку он сейчас держал за ручку и вообще одной рукой. С момента его пробуждения у Дарьи не случилось еще ни одного приступа боли, и он уже начал верить, что они не вернутся. Не то чтобы это совсем его не беспокоило, но быть здоровым все же оказалось куда лучше, чем быть больным. И на память об Эле отсутствие мучений никак не влияло. Наоборот, теперь Семен будто бы видел ее четче и в мыслях чаще возвращался не к ее болезни, а к тому, что было до, и удалось вспомнить так много хорошего. Словно боль была якорем, нет, кандалами, приковавшими его намертво к Элиной могиле, не дававшими сойти с точки, в которой он оказался два года назад.

Впрочем, Дарья все еще относилась к его выздоровлению скептически и продолжала предупреждать, что боль может вернуться. А Семен не спешил спорить и продолжал исправно выполнять все ее рекомендации: делал упражнения и самомассаж, окунал руки в ванночки с травами по вечерам и втирал в суставы мазь. Иначе нужно было признать, что лечение закончено и можно возвращаться в город.

– Получше, да, – пробормотал Семен.

– Поразительно, она все-таки тебе помогла! – воскликнул Алеша. – Знаешь, когда Катя велела везти тебя сюда, я сначала решил, что она шутит. Вроде как мы дошли до отчаяния и предлагаем самые невероятные варианты. Следующий – отправить тебя в невесомость. Ну, ты же знаешь Катю – этот образец здравомыслия и рациональности! И тут такое. Я даже пытался с ней спорить, когда понял, что она серьезна. Однако смотри, она опять оказалась права…

К концу речи, начатой с таким задором, Алеша растерял пыл, а когда замолчал, опустил плечи и вздохнул.

– Алеш, – позвал Семен. – Катя, конечно, молодец, но все это время со мной ты.

Сын невесело усмехнулся.

– Угу.

– Угу. Как свидетельствует опыт, вопреки распространенному мнению, получить стакан воды от детей в старости – это скорее исключение, чем правило. И я не считаю, что ваша с Катей забота сама собой разумеется. Я вам очень благодарен и горжусь вами обоими.

Алеша поморщился, словно похвала была ему неприятна. Отвел глаза. Было очевидно, что развивать эту тему он по какой-то причине не хочет, и Семен, боясь, что на этом их едва завязавшийся разговор и оборвется вообще, попытался ее сменить:

– Как дела с переводом?

– Заканчиваю. В сроки укладываюсь.

– Интересная книга?

– Да.

– Понятно…

– Угу.

Не вышло. Семен помаялся, не зная, о чем еще спросить, но так ничего и не придумал. Алеша поддержать его не спешил. Наступила тягостная тишина. Положение спасла баба Маша. Отдуваясь, она вышла на веранду, тоже с некоторой долей зависти посмотрела на пытающуюся утонуть в луже свинку и опустилась на лавку.

– Что ж, милки, – вздохнула она. – Вы уж простите старую, но обеда сегодня не будет. Не могу я. Тяжко.

Выглядела Мария Анатольевна и впрямь неважно. И Семен приготовился предложить свою помощь, но Алеша его опередил.

– А может, окрошку? Я сам приготовлю, – предложил сын и заглянул на дно кружки, а потом приложил ее к губам и опрокинул, стараясь собрать все до последней капли.

– Ты ж моя прелесть! – умилилась баба Маша. – Касатик мой! Сухота девичья! Ан не перевелись еще настоящие мужчины! А как давно за мной никто не ухаживал!

Алеша подавился последними каплями кваса и закашлялся. Семен кхекнул, делая вид, что в горле запершило: смех так и рвался наружу. Сын кинул на него пронзительный взгляд.

– Вот видишь, – не удержался Семен. – Надо быть самим собой, и твоя женщина мимо не пройдет.

Баба Маша расцвела окончательно.

– Повезло мне с вами, – улыбнулась она. – Семен Александрович, а отнесите-ка Дарьюшке квасу.

Будильник прозвенел в пять утра. Алеша пробурчал нечто сердито-невразумительное, перевернулся на бок и продолжил спать. Семен встал с кровати, тихо оделся, взял заранее приготовленный рюкзак и вышел с чердака.

На бледнеющем небе таяли последние звезды. Первый глоток влажного прохладного воздуха окончательно согнал остатки сна, освежил.

– За окнами сумрак ранний на свет и на тьму похож, – будто на синем плане нового дня чертеж[6], – прошептал Семен еще спящей деревне.

Он спустился по лестнице – ступени тихо заскрипели, желая ему доброго дня, – по-быстрому умылся в уличном рукомойнике. Разбуженный плеском воды Птенчик поднял голову и слабо тявкнул.

– Тише-тише, – попросил Семен, оглядываясь на дом. – Я погуляю с тобой позже, да?

Пес удовлетворился этим обещанием, дальше настаивать на участии в походе не стал, снова спрятал голову под лапу.

Семен вышел за калитку и на мгновение сбился с шага, ощутив, как нарастает волнение. Будто собрался сделать что-то особенное, едва ли не запретное.

– Эль, – тихо позвал он, и, к огромному его облегчению, Эля не заставила себя ждать. Семен неуверенно улыбнулся ей, и она тут же улыбнулась в ответ, подмигнула и качнула головой в сторону дома Дарьи. Это было похоже на одобрение. На разрешение. На приглашение. Семен сглотнул. И пошел.

Рюкзак тянул вниз отвыкшие от нагрузки плечи и вообще был не очень удобным: своего не было, пришлось взять Алешин. Но выбирать было не из чего, да и Семен, обрадовавшись, что Алеша не стал усердствовать с вопросами, побоялся своими жалобами пробудить в сыне интерес к нюансам грядущего мероприятия. С озер тот вернулся притихший и, как показалось Семену, расстроенный. На прямой вопрос ответил, что все нормально и он просто устал, новую прическу Ольги никак не прокомментировал, никаких подробностей об их свидании не поведал, и Семен не стал приставать. Если Алеша понял, что Оля – не его вариант, то, может, к лучшему?

Двор Дарьи был пуст и тих, только шелестели листья яблони от легкого ветерка. Почему-то Семен был уверен, что Дарья его уже ждет, и ее отсутствие за столом слегка сбило с толку. Попереминался с ноги на ногу, не зная, как лучше поступить, но терпения не хватило, и он толкнул калитку. Прошел до дома и постучал. Дарья открыла почти сразу. Выглядела она так, будто ее застали посреди очень важного и ответственного дела.

– Вы! – воскликнула она и пропустила его на веранду.

– А вы ожидали увидеть кого-то другого? – удивился Семен.

Дарья пожала плечами:

– Иногда прибегают, если что-то срочное.

– В пять утра?

– Как правило, по ночам, – невесело усмехнулась она. – Но могут и в пять утра. Врач – понятие круглосуточное. Доброе утро, Семен Александрович.

– Доброе утро, Дарья Андреевна. Готовы?

– Почти. Прошу у вас еще буквально минуту, подождите меня здесь.

Семен кивнул, борясь с желанием внимательнее всмотреться в ее лицо. Ему показалось, что что-то в Дарье изменилось, что выглядит она сегодня иначе, но понять, в чем именно дело, не получилось.

Ждать пришлось не минуту, а все десять. За это время Семен успел разволноваться, перестать волноваться и окончательно утвердиться во мнении, что есть вопросы, в которых все женщины одинаковы, независимо от того, где они обитают: в городе или в деревне.

В результате к появлению Дарьи он оказался не готов. А она поспешно вышла на веранду, одетая так, словно экскурсия предполагалась в зоне вечной мерзлоты. В руках она держала резиновые сапоги. За спиной свисал знакомый безразмерный рюкзак.

– Взмокнете, – предупредил Семен.

– Зато не замерзну, – возразила Дарья. – Идем?

Предрассветная деревня могла бы показаться пустой, но из нескольких труб вился лентами дымок: лето близилось к завершению, по ночам температура опускалась до десяти градусов, и кое-кто из местных жителей уже начал подтапливать дома. Где-то прокукарекал первый петух, за ним заголосил второй, ему откликнулся третий.

– Почему петухи кричат на рассвете? – спросила Дарья.

Семен усмехнулся. Этот вопрос ему доводилось слышать очень часто.

– Есть множество версий. Первая: так они каждый день заново объявляют о своих правах на территорию и о месте в иерархии. Вторая: глаз петуха различает ультрафиолет, как только его количество увеличивается, срабатывает будильник на биологических часах. Третья: все дело в гормонах. По утрам уровень мелатонина падает, а кортизола растет, вот они и начинают петь. Очень спорная теория. Но точного ответа пока нет. В принципе, этот вопрос относится ко всем птицам. Не зря же мы с вами идем слушать их на рассвете.

– А к какой теории склоняетесь вы?

Что ж, он мог бы сказать что-нибудь умное, но захотелось сказать правду.

– Если честно, то я совершенно ненаучно думаю, что они просто радуются встающему солнцу. Тому, что пережили ночь и впереди их ждет еще один день. Почему бы и не спеть в честь этого?

– Признавайтесь, Семен, по молодости вы наверняка писали стихи?

– К чему такой вопрос?

– Так писали?

– Кто ж не пишет в девятнадцать лет?

– Ваша жена была права: вы действительно романтик.

Идущая рядом Эля согласно покивала и послала ему многозначительный взгляд. Семен его не понял.

– Вы спросили, что я думаю. Не захотел вам врать.

– И спасибо за это. Знаете, я уверена, вы были чудесным преподавателем. Лично я не пропустила бы ни одной вашей лекции.

– А потом кляли бы меня во время сессии, потому что вместо адекватной информации ваши конспекты бы полнились романтическими бреднями. Впрочем, во время работы в университете я себе такого не позволял. Может быть, поэтому и сбежал оттуда при первой возможности. На биостанции меня отрядили водить экскурсии для детей, это было куда интереснее.

– То есть вам все же нравится читать лекции?

– Лекции – может быть. Особенно если детям интересно и мне не ставят рамок. Но преподаватель – это больше про бюрократию и рутину, чем про творческий процесс. Да и если честно, я люблю работать сам с собой. Но в начале июня мне предложили место на кафедре, и, как бы сильно я ни не хотел соглашаться, видимо, я должен.

– Должны? Кому?

– Как минимум детям, на шее у которых сейчас сижу.

– А если попробовать вернуться на последнее место работы?

– В научный стационар на биостанции? – Семен вздохнул поглубже. – Мы с Элей работали там вдвоем. Занимались вопросами разведения и сохранения редких видов птиц. Жили там же. Я не смогу там находиться. Хотя, если уж совсем честно, я бы хотел снова уехать из города. Мы оставались в городе только потому, что дети учились. Хотелось дать им хорошее образование и при этом не оставлять на попечение бабушек и дедушек. И сбежали, как только Алеша получил письмо о зачислении в университет. А через три года у Эли диагностировали рак.

Дарья не стала больше ни о чем спрашивать, и Семен был ей за это благодарен. Тем более они дошли до края деревни и луг раскинулся перед ними во всей своей красе. Выпавшая роса посеребрила травы, и те сверкали в лучах встающего солнца. Потоки света, омывающие луг, казались видимыми, словно нарисованные лучики на детском рисунке. А еще луг звучал. Семен прислушался и услышал двух жаворонков, скворца и трясогузку. Где-то вдали радовался восходу луговой чекан: фил-чек-чек, фил-чек. Дарья осмотрелась, задержавшись взглядом на лесе, и бодро поинтересовалась:

– Куда?

– Я знаю тут подходящее место, – улыбнулся Семен. – Идемте.

Путь до облюбованного Семеном валуна они прошли молча. Семен периодически посматривал на Дарью и наконец понял, что изменилось в ее внешности. У нее были накрашены глаза. До этого он ни разу не видел, чтобы она пользовалась косметикой. Хотя, быть может, просто не замечал. Эля насмешливо вскинула бровь. Семен вновь не уловил смысла ее иронии.

Валун был слегка сырым от выпавшей росы. Семен укрыл его припасенным в рюкзаке пледом, свернув тот в четыре раза, и подал Дарье руку, помогая забраться. Ладонь у нее была такой, как он и запомнил: мягкой и прохладной. Ему показалось, что Дарья задержала свои пальцы в его чуть дольше, чем того требовала ситуация, но, разумеется, это были лишь происки его фантазии.

Вместе они устроились на камне, и Дарья в нетерпении огляделась.

– Что теперь?

– А теперь мы будем смотреть и слушать. Вот, возьмите. – Семен достал из рюкзака бинокль и протянул ей. – Пожалуйста, набросьте ремень на шею. Я вам полностью доверяю, но Геннадий обещал снять с меня шкуру, если с биноклем что-то случится.

– О господи! – воскликнула Дарья и поспешно выполнила просьбу. – Теперь я себе не доверяю. Вот так раз – и в твоих руках чья-то жизнь!

Семен хмыкнул.

– А разве так не происходит каждый раз, когда вы берете пациента?

– Происходит, – вздохнула Дарья и приложила бинокль к глазам. – Но давайте сегодня о вас. Семен, тут темно.

– Вы не сняли крышечки с линз, – засмеялся Семен и потянулся помочь, а сам невольно задался вопросом: сколько смелости нужно, чтобы раз за разом добровольно взваливать на плечи такую ответственность? Зная, что нет возможности исправить ошибку и что в руках действительно чья-то жизнь? Потом вспомнил разговор, повлекший их ссору. Ну вот, чуть больше недели прошло, а он уже волнуется за спокойный сон врачей. И кто он после этого?

Спасая его от неудобных размышлений, из кроны низенького деревца недалеко от них послышалась птичья песня. Дарья повернула голову в ее сторону.

– Кто это?

– Пеночка-весничка, – не задумываясь ответил Семен и был удостоен удивленно-восхищенного взгляда.

– Как вы это делаете?! – поразилась Дарья. – Вы же ее не видите! Признавайтесь: это магия?

– Лишь ловкость рук, – улыбнулся Семен. – Или в нашем случае ушей. Пение веснички похоже на песню зяблика, но несколько мягче, переливчатее, и у нее нет характерного для зяблика окончания.

– Вы знаете, как оканчивается песнь зяблика…

– Это моя работа. Никакой магии, лишь наслушанность. Но как бы мне ни хотелось сейчас сказать, что я знаю и помню все птичьи песни наизусть, увы, это не так. Вообще же существуют мнемонические правила, этакие подсказки. Грубо говоря, я держу в голове шпаргалку. Например, близкая родственница веснички – пеночка-теньковка – поет «тень-тинь-тень-тинь». Отсюда и имя. Англичане, кстати, называют ее chiffchaff. Это к вопросу о разнице в восприятии звука. У теньковки и веснички есть еще одна родственница – пеночка-трещотка. У нее тоже очень характерная песня. Она сначала берет разгон – так: «тии-тии-тее-тее-тюу», – а потом резко уходит в треск. Чечевица спрашивает: «Витю видел?» Снегирь скрипит как несмазанные ворота. Одну из позывок зарянки называют перестуком жемчуга, звучит очень похоже. Часто для определения птицы ее голос значимее, чем внешность. Есть птицы, которых вы не сможете увидеть, и приходится полагаться только на слух. Но некоторые показываются. Вон, видите?

– Где?

– Вон там, на березке.

Дарья навела бинокль на дерево.

– Хм. Там воробей с желтухой.

Семен рассмеялся.

– Это овсянка. Для ее песен уже поздно, но весной вы легко узнаете ее по звучанию, она просит: «Мужик, сено не коси-и-и-и».

Не опуская бинокля, Дарья засмеялась в ответ.

– И все же мне кажется, это очень трудно, – призналась она.

– Тут нужна практика, – пожал плечами Семен. – Очень много практики. В университете вам скажут, что прослушивание голосов птиц и выработка навыка их распознавать – важнейший этап становления начинающего орнитолога, а я скажу, что и опытный должен постоянно освежать в памяти песни и позывки. В музее мы анализировали птичьи голоса. Какое-то количество лет рекордеры записывают все звуки в конкретной географической точке. А потом ты слушаешь эти записи и определяешь, кто на них есть и как себя ведет: когда прилетает, когда улетает, как влияет на популяции птиц деятельность человека. Отличная тренировка.

– Звучит странно, но от этого не менее волнительно.

– Мне нравилось. Закрываешь глаза и оказываешься в совершенно другом мире. Можно представить, что ты там, среди них. Хорошо.

Семен прикрыл глаза и улыбнулся, ощутив ветерок на лице. Сейчас ему тоже было хорошо.

Да, так хорошо, как было с Элей, не будет уже никогда, но что, если с ним еще может приключиться какое-то другое хорошо? И что, если в этом и впрямь нет ничего страшного?

Или все же это ужасно эгоистичная мысль? Вчера он уверился в обратном, но сегодня уверенность пошатнулась, и снова вернулось чувство вины.

Семен открыл глаза и взглянул на место, где до того примостилась Эля. Сейчас ее не было рядом. Неприятно засосало под ложечкой.

– Семен, все в порядке?

– Да… Да, конечно.

– А мы так и будем сидеть?

– Вообще-то да. В этом и есть смысл наблюдений. Сидишь, смотришь в бинокль, записываешь все, что видишь и слышишь. Иногда сидеть приходится очень долго. Мой максимальный результат – шесть часов двадцать минут. В течение этого времени я лежа наблюдал, как кормят птенцов желтые трясогузки. Не спрашивайте, каковы были мои ощущения, когда я встал.

– Не стану спрашивать: зачем мне ужасы в начале дня?

– Вот и правильно. О, о, о! А вот и мой знакомый. Смотрите правее! Дарья, у вас есть бинокль! Так. Еще правее! Видите? Это полевой лунь. Видимо, он прилетает сюда кормиться.

– Какое интересное имя – лунь, – пробормотала Дарья, не отрывая бинокля от глаз.

– Это в честь его оперения. Может быть, слышали выражение «седой как лунь»?

– Конечно слышала. Вы только не смейтесь, но я всегда была уверена, что речь идет о луне или лунном свете. Никогда бы не подумала, что это о птице.

– Как я могу над вами смеяться? – пробормотал Семен.

Вместе они пронаблюдали, как лунь покружил над лугом, нашел добычу и после непродолжительной борьбы, увенчавшейся его победой, торжественно улетел в сторону Больших Озерков.

– Было в этом что-то… величественное? – задумчиво произнесла Дарья, когда все закончилось. И вздохнула: – Но полевку все равно жалко.

– Пищевая цепочка, ничего не поделаешь. А хотите, мы тоже перекусим? Я взял с собой бутерброды! С колбасой! – объявил Семен и вновь полез в рюкзак.

– С удовольствием! Но вообще-то это нечестно с вашей стороны, Семен Александрович. Теперь мое сочувствие к бедной полевке выглядит сущим лицемерием.

– Увы, Дарья Андреевна, и мы тоже часть пищевой цепи, а животный мир строится на ней. Простите, что всухомятку. Не нашел у Марии Анатольевны ничего подходящего, чтобы налить чай или воду.

Дарья мягко улыбнулась.

– Я предположила такое развитие событий. И позаботилась об этом.

И она тоже пододвинула к себе свой рюкзак и достала термос и два походных стаканчика.

– Чай. Еще горячий. Выпьем?

– Дарья Андреевна, все-таки вы колдунья!

Они сидели на камне, пили чай, ели бутерброды и слушали птиц. Мир вокруг потихоньку просыпался. Легкий ветерок то и дело пробегался по травам, играясь. Все так же ярко сверкала в лучах вставшего солнца еще не просохшая роса.

Рядом с валуном росла крапива, по ее колючим стеблям взбирался вьюнок. Среди жгучей зелени белели его маленькие цветочки с нежным розовым румянцем на лепестках. Вокруг порхала пара бабочек.

Маленькая ящерка вбежала на валун, увидела незваных гостей и юркнула обратно в траву.

И, в очередной раз глубоко вдохнув свежий утренний воздух, Семен осознал, как сильно ему всего этого не хватало. Подумалось: все-таки нет лучшего времени, чем рассвет. Как хорош новорожденный день! Как чист, как тих, как спокоен! Будто младенец, не знающий ни одного греха. Все еще возможно, ничего еще не случилось. Еще есть шанс все успеть, все сделать правильно. Еще не в чем себя винить. Ты встречаешь новый день в предвкушении, полный планов и веры в их осуществление.

Закат заставляет подводить итоги. А рассвет дарит надежду.

Проводив Дарью домой, Семен направился к бабе Маше, но уже у калитки передумал, прошел мимо и принялся бродить по деревне без какой-либо цели. Окончательно проснувшееся солнце с рвением принялось за работу, и воздух вокруг стремительно теплел. Семен расстегнул кофту. Ноги пружинили. Настроение было отличным. Он ходил вдоль заборов, не обращая внимания на рычание и лай, что раздавались из-за них в его честь, слушал птичьи голоса, доносившиеся из кустов и крон деревьев, то и дело останавливался, наблюдая, как какой-нибудь скворец ищет на дороге, чем бы поживиться, и пытался справиться с глупой улыбкой. В этом утре было прекрасно абсолютно все: рассвет, луг, прилетевший лунь, спевшая им пеночка, чаепитие на камне, интересная беседа и горячее солнце. И даже недовольные голоса потревоженных им собак сейчас были чудо как хороши.

Пиликнул телефон. Семен достал его из кармана и разблокировал. Улыбнулся еще шире. Катя прислала очередное видео с внуками. Семен остановился и полминуты смотрел, как Тимофей и Арсений собирают башенку из кубиков. Потом посмотрел еще раз. И еще. А потом набрал номер дочери: раз присылает видео, значит, уже не спит, ведь так? Катя взяла со второго гудка. Прям праздник какой-то!

– Здравствуй, доченька! – возликовал Семен.

Телефон ответил молчанием.

– Катя? Алло?!

– Привет, пап, – наконец откликнулась Катя. – Рада слышать тебя таким веселым.

Ее голос назвать веселым было сложно. Семен подобрался.

– Стараюсь. Как у тебя дела?

– Как обычно.

– А как они обычно?

Катя снова замолчала. Семен нахмурился в ожидании ответа. Разговор выходил странным.

– Дочка, я опять не вовремя? – спросил он.

– Нет. Нет, нормально. Я просто… ну… немного устала.

Немного устала? На часах было полвосьмого утра. Катя и раньше говорила, что устает, но Семен обычно звонил ей по вечерам. А может, она говорила это и в другое время суток? К своему стыду, он не мог вспомнить.

– Доченька, у тебя все хорошо?

Послышался странный звук – словно судорожный вздох, – а потом Катя бодро заговорила:

– Да, пап, да. Ты не волнуйся. У меня все нормально. Хорошо, что ты позвонил сейчас, мальчики еще спят, хоть поговорим. Как ты? Что там у Алеши? Как тебе эта Оля? Я, конечно, все понимаю, у Алеши совсем не клеится с личной жизнью, но мне кажется, ему стоит сбавить обороты. Надеюсь, там нигде нет загса, а то с него станется жениться. Он, правда, вчера в шоке был от ее выходки. Может, хоть сейчас немного притормозит.

– В смысле – жениться? – удивился Семен, пропустивший после этого слова остальную часть речи.

– В смысле – в смысле? А что, с тобой он разговаривает еще о чем-то, кроме нее?

Семен на мгновение оторвал телефон от уха и внимательно посмотрел на него. Под ложечкой засосало. То есть с ним сын вчера говорить отказался, а Кате написал. А о чем Алеша вообще с ним разговаривает?

– А по поводу работы ты бы ему сам сказал, что сразу ничего не дается, он набьет руку, и все будет нормально, – продолжала тем временем Катя. – Все-таки у тебя трудовой стаж больше моего, может, он тебе быстрее поверит. В конце концов, он за такие объемы еще ни разу не брался. Я горжусь тем, что он хочет все сделать качественно, сохранить авторский стиль и все такое, но, по-моему, ему нужно немного расслабиться…

– Дочь, подожди!

Семен глубоко вдохнул и выдохнул.

– Давай по порядку. У Алеши не ладится с переводом?

В трубке снова установилось молчание. Потом Катя спросила с горечью:

– Пап, ты же с ним живешь. Ты вообще ничего не видишь, да? Ладно, не бери в голову. Прости, пожалуйста, я просто… Просто не выспалась. Сеня ночью плохо спал…

– Дочь, хочешь, я приеду? – спросил Семен.

– Нет, – быстро ответила Катя. – Вот как скажет тебе эта знахарка, что лечение закончено, тогда и приедешь. Давай хоть в этот раз доведем все до конца. Да и незачем. У меня правда все в порядке. Но ты мне очень поможешь, если с Алешей поговоришь. Кстати, все хотела сказать: ты извини, что каждый раз обещаю перезвонить и не перезваниваю. Я исправлюсь.

– Не надо извиняться. – Семен зажмурился и сглотнул. – Катюш, я тебя очень люблю.

Динамик донес очередной вздох.

– Я тебя тоже, пап.

– Скажи мне, как дети? Как у тебя дела с Борей?

– Нормально. У нас у всех все нормально. А ты лечись давай. Кстати, пап, что ты решил с работой? Ты уже позвонил на кафедру?

– Я…

Семен сбился и не стал продолжать.

– Пап. Давай будем реалистами, – вздохнула Катя. – Сейчас это лучший вариант для тебя. И единственный. Соглашайся. Август скоро закончится. Позвони им, а. Пожалуйста, не тяни, а то отдадут место. Так, кто-то из мальчиков пытается выйти из детской. Там ручка тяжело поворачивается. Все, пап, созвонимся. Давай.

– Давай, – ответил Семен в никуда, потому что Катя уже сбросила звонок.

Он заблокировал телефон, положил его в карман и огляделся.

От приподнятого настроения не осталось и следа.

Ну и что это было?

Что он пропустил, пока горевал и не желал справляться с горем?

Кажется, очень многое.

Ложка стукнулась о край тарелки, и раздавшийся звук вспорол установившуюся тишину. Семен вздрогнул. Взглянул на сына. Тот продолжал есть, ничего не замечая, его ложка мерно ходила туда-обратно. Семен сунул руки под столешницу, сжал и разжал пальцы. Их покалывало, должно быть от волнения.

– Алеш, – решился он. – Не хочешь немного прогуляться? Поболтаем.

Алеша оторвался от еды и поднял на него глаза.

– Сегодня по плану мне нужно перевести на три страницы больше, – ответил он, потом снова посмотрел в тарелку. – Я немного сбился с графика, пришлось его пересчитать.

– Ты не успеваешь?

– Я все успеваю.

– Я не имел в виду…

– Я закончу перевод и погуляю с тобой вечером, хорошо?

Семен покорно кивнул.

– Только зайдем сначала к Оле, я скажу ей, что сегодня не смогу с ней пройтись, – убито добавил Алеша.

Семен ошарашенно поморгал. Выходит, сын воспринимает прогулку с ним как обязательные общественно полезные работы? Немощный старик раскапризничался, и его нужно выгулять.

– Если хочешь, иди гулять с Олей. – Семен сглотнул. – Я просто подумал… Мне кажется, мы давно не говорили с тобой просто так, по душам. Вот я и захотел…

– На тебя и впрямь хорошо действует местный воздух, пап, – горько усмехнулся Алеша. – И видимо, Дарья Андреевна. Она, судя по всему, на всех как-то по-особенному действует.

– В каком смысле? Что-то случилось?

– А ты не заметил?

– Если ты про новую прическу Ольги, то Дарья Андреевна тут ни при чем.

– Ну да, ну да. Нужно не бояться проявлять себя… – процитировал он. – Мужчины любят настоящих… Как думаешь, чьи это слова?

Семен в очередной раз сглотнул. Ой. А с другой стороны…

– Алеш, а вдруг Ольга считает, что она такая и есть? И если такой она тебя не устраивает, то, может, надо просто… ну… принять, что это не твое.

– Да блин! – Алеша неожиданно швырнул ложку в тарелку, и остатки супа, по которым пришелся удар, полетели брызгами во все стороны, заляпав столешницу и футболку Семена.

Семен округлил глаза.

– Алеша… – начал было он, но понял, что совершенно не представляет, что сейчас нужно сказать.

Сын тяжело дышал, глядя на учиненный беспорядок, и губы его мелко вздрагивали.

– Прости, пап, – наконец выдавил он. – Я все уберу. И мне правда нужно поработать. Прости. Иди поменяй футболку. Оставь там, я постираю…

– Я сейчас сам могу постирать футболку.

– Да? Точно, все забываю… Ладно. Прости еще раз.

И отвел глаза. Семен с беспокойством вгляделся в сына. Пришла мысль: почему его дети перед ним все время извиняются? Это вообще нормально?

– Алеш, если ты хочешь о чем-то поговорить, я…

– Конечно. Пап, ты сейчас иди, пожалуйста, ладно? Возьми чай наверх, выпей там. А я уберусь… Пожалуйста, иди…

Проклиная сам себя, Семен послушался. Вышел с веранды, поднялся по лестнице на чердак. На его кровати сидела Эля. И смотрела недовольно. Впервые за два года она взглянула на него недовольно. Семен все ждал, что это случится, когда рядом будет Дарья, но Эля рассердилась только сейчас.

– Что мне делать? – спросил он.

Эля развела руками, глянула из-под бровей. При жизни она тоже порой так делала. Мол, все настолько очевидно, что нужды в словах нет. Для Семена все было не столь очевидно.

– Злишься на меня?

Эля закатила глаза. Потом поджала губы и глянула уже по-настоящему грозно. И Семену стало стыдно. «Мир не вращается вокруг вас, Семен», – сказала Дарья. Кажется, в какой-то момент, пребывая в горе, он так проникся жалостью к себе, что действительно решил: остальной мир должен все понять и вполне может подождать его. А мир ждать не стал. Жизнь продолжилась. В том числе для его детей. И с этой жизнью им пришлось разбираться самостоятельно, да еще и таща на себе забывшего обо всем отца.

– Непутевый я у тебя, да? – спросил Семен, садясь на кровать. Снова сжал и разжал кулаки. Пальцы кололо все сильнее.

Эля спрятала лицо в ладони. Так. Все ясно. Это опять про жалость к себе. Нет, так не пойдет, сейчас важен не он, сейчас важен Леша.

И все же…

И все же. Как вышло, что, оплакивая Элю, он забыл, что он не только муж, но и отец? Неужели потому, что дети не разделили с ним скорбь так, как ему казалось это правильным, он… он – что?.. обиделся на них? Что за детский сад?

– Кажется, у наших детей проблемы.

Эля убрала руки от лица и склонила голову набок. Взгляд ее стал грустным.

– Почему ты мне раньше не сказала?

Приподняла обе брови. Ну да, ну да. А у него нет ни глаз, ни ушей…

– Да, виноват, – согласился он. – И что мне делать?

Эля вздохнула. Семен прикрыл глаза. Судя по всему, разбираться придется самому. Может, у нее нет права вмешиваться в жизнь тех, кто остался. А может, дело в чем-то другом, но помочь Эля не в силах, как бы ни хотела.

– Наверное, надо съездить к Кате. Поговорить…

Эля кивнула.

– А Катя меня на порог-то пустит? Я ж предлагал приехать…

Эля поджала губы. Понятно, ответ неверный. Он снова пытается снять с себя ответственность.

– Просто приехать – и все? Хорошо. Я понял. Я сделаю.

Семен стянул футболку – от усилия пальцы заныли, – сунул ее в пакет с грязной одеждой, надел новую и пошел вниз. Он решил быть честным. Как подсказывал опыт, когда не знаешь, как себя вести, стоит вести себя только так.

Алеша уже успел прибраться. Теперь он сидел за столом, поставив перед собой кружку, и смотрел, как отражается в темной чайной глубине круглое пятно света.

– Алеш, – позвал Семен, и сын вздрогнул и резко поднял на него взгляд. Так глубоко ушел в себя? О чем он думал? Но, видимо, чтобы спросить об этом, сначала нужно разобраться во всем остальном. – Алеш, ты прости меня, дурака, но я совсем не понимаю, что происходит. Ты говоришь, что у тебя все нормально, а Катя сказала…

Алеша нахмурился:

– Она что – меня с тобой обсуждала?

– Она просила с тобой поговорить.

– О чем?

– О работе. Об Оле.

– А что с Олей?

– По-моему, Кате кажется, что ты немного торопишься, но я… я не знаю ситуацию и… Алеш…

Лицо сына застыло. Обратилось в маску. Он медленно поднялся из-за стола.

– Передай Кате, чтобы сначала со своей жизнью разобралась. И вот как наведет в ней порядок, может начинать лезть в мою.

– В каком смысле? – опешил Семен.

– А, то есть вы только обо мне поговорили, да?

Возможно, их разговор бы продолжился и Семен узнал много нового о своей семье, но тут где-то в конце улицы раздался гул. Он усилился и перерос в рокот и треск, и мимо забора бабы Маши пронеслись два мотоцикла, причем один был нагружен до предела.

– Пациенты Дарьи Андреевны становятся все интереснее и интереснее, – зло хмыкнул Алеша.

– Почему ты решил, что это к ней?

– Потому что сегодня воскресенье, а по выходным у нее вечно наплыв желающих оздоровиться.

Семен взглянул в ту сторону, куда умчались мотоциклисты. Шум стих. Видимо, они нашли нужный адрес.

– Алеша…

– Давай закончим этот разговор, пап, – попросил сын. Он уже успел взять себя в руки. Этой способностью Алеша всегда поражал Семена. Она досталась ему от Эли, а не от него. И все же им было необходимо поговорить.

– Может, все-таки прогуляемся вечером вдвоем? – рискнул предложить Семен.

– До вечера еще дожить надо, – едва слышно буркнул Алеша. – Все, мне нужно работать.

И он ушел с веранды. Семен остался сидеть. Да что ж такое-то. Перевел взгляд на клетку с Птенчиком. Сейчас был полдень, и пес по обыкновению спал, укрывшись в тени. Баба Маша еще с утра ушла в Большие Озерки и просила ее не терять, сказала, что зайдет побалакать к знакомой. Дарья Андреевна, по всей видимости, вела прием. И даже Эля скрылась с глаз.

Семен поднялся и вышел с веранды. Подошел к клетке, пошатал сетку.

– Гулять пойдем? – спросил он Птенчика.

Тот спрятал морду под лапу.

– И ты, Брут, – вздохнул Семен.

Ну и ладно, он не гордый. Прогуляется один.

У лестницы на чердак Семен приостановился. Нужно было вернуть Геннадию бинокль, но вряд ли разумно сейчас беспокоить сына своим появлением. Пошел дальше.

Смех – веселый, звонкий, такой искренний, какой только может быть, – Семен услышал издалека. Он разносился над Малыми Озерками словно песня зарянки, и Семен невольно улыбнулся ему, а только потом понял, что знает этот голос. Оба мотоцикла и впрямь нашлись у забора знахарки. Там же обнаружились их владельцы и сама Дарья. Обняв за талию мужчину лет сорока и прижавшись щекой к его груди, она смеялась над чем-то, наблюдая, как второй байкер заботливо стирает пыль со своего железного коня. Мужчина, которого она обнимала, был хорош собой. Высокий, подтянутый, ухоженный, точно не бедствующий. На его фоне низенькая, слегка полноватая Дарья смотрелась уж больно нежной. Чувство, настигшее Семена при виде этой картины, поразило его самого. Это не была ревность. Это был шок. С чего он взял, что у Дарьи никого нет?

Дарья снова засмеялась, уткнувшись носом в грудь мужчины. Семен стал медленно отступать.

Руки больше не болят, значит, Дарья выполнила свою клятву. Отнеслась к нему внимательно и доброжелательно, со всей ответственностью и вылечила. И разве дала хоть один повод надеяться на что-то большое?

В этот момент Дарья его заметила. Отстранилась от мужчины и замахала рукой.

– Семен, идите сюда! – закричала она.

Семен остановился. Потоптался на месте. Ему казалось, что мужчина рядом с ней стал водоразделом, плотиной, горой, одним словом непреодолимым препятствием, словно одним своим существованием он провел черту, переступить которую уже было невозможно.

– Семен! – снова позвала Дарья: в этот раз нетерпеливо и даже немного сердито. – Ну что вы!

Просто развернуться и уйти было бы крайне некрасиво. Пришлось собрать в кулак всю силу воли и двинуться им навстречу. Второй байкер оторвался от мотоцикла и поднялся. Достал из кармана чистый платок, вытер о него ладонь и протянул ее Семену.

– Артем, – представился он.

– Семен.

Больше сказать было нечего. Семен взглянул на Дарью, потом на мужчину рядом с ней. В их лицах было что-то неуловимо общее. Так бывает с людьми, что давно вместе. Им с Элей тоже часто говорили, что они похожи. Что ж… Вот и ответ на его метания.

– Семен, знакомьтесь, мой брат, Дима. Уверена, он удостоит нас чести выпить с ним чаю и обсудить какую-нибудь интересную тему. Дима, это Семен Александрович, мой пациент и по совместительству прекрасный собеседник. Скрашивает мне последние полмесяца.

Брат.

Семен мысленно расхохотался. Как жестоко он только что подшутил сам над собой. Брат. Дарья ведь говорила, что ждет его в конце недели. Но Семен и подумать не мог, что тот явится вот так. Только вряд ли это оправдывает его более чем показательную реакцию.

Дмитрий протянул ладонь. Семен опомнился и протянул свою в ответ. Рукопожатие вышло крепким.

– Прекрасный собеседник, значит, – приподнял бровь Дмитрий. – Получить такую похвалу от моей сестры способен далеко не каждый. Поздравляю.

В его словах Семен услышал насмешку. А может, она ему лишь почудилась. Но, сам не зная отчего, он внезапно преисполнился неприязнью к этому человеку. Или это растревоженные нервы дали о себе знать?

– Семен Александрович – орнитолог. Он водил меня на экскурсию на луг. Очень интересно, – продолжила Дарья. Семен незаметно стиснул пальцы в кулак. Их прогулка уже стала для него чем-то личным, а Дарья что, рассказывает о ней всем подряд? То есть, разумеется, брат – это далеко не все подряд, но все же…

– Полагаю, Семен Александрович может представиться сам, – кивнул ему Дмитрий. – Накормишь меня, сестра?

– Разумеется. Артем, а ты?..

– А я пока прогуляюсь. Жарко. Не могу есть в жару. А вы поболтаете о своих семейных тайнах.

И Артем подмигнул ей. Дарья улыбнулась в ответ. Видимо, они знали друг друга давно. К обиде добавилось раздражение. Семен вдруг понял, что ни разу никто при нем не обращался к Дарье просто по имени и не вел себя с ней так по-свойски. Дарья за день могла побеседовать со множеством людей, но разве был ей хоть кто-то из них по-настоящему близок?

– Идемте, Семен.

– Я только что пообедал, – признался Семен. – Да и не хотелось бы мешать вашей встрече.

– Ох! Да прекратите вы! – сердито воскликнула Дарья.

– Что прекратить?

– Вести себя как упертый баран!

Семен подавился воздухом. И не придумал, что ответить. Ситуация требовала либо оскорбиться и уйти, либо проявить достоинство, не спорить больше и последовать за Дарьей. Решимости повернуться к этой женщине спиной у Семена не нашлось.

Дмитрий посмотрел на них, посмотрел, а потом рассмеялся.

– Весело живешь, Даш, – улыбнулся он. – Ладно, пойдемте за стол, чего тут стоять?

Пришлось идти. Стол на веранде был выдвинут и накрыт на три персоны, но тешить себя надеждой, что Дарья ждала его, Семен не стал. Третья тарелка наверняка предназначалась для Артема.

Дмитрий снял мотоциклетную куртку, разулся и, подгоняемый грозным окриком сестры, отправился мыть руки. Не успел Семен насладиться унижением противника, как его отправили следом.

В маленьком коридоре он был удостоен оценивающего взгляда от вышедшего из ванной комнаты Дмитрия. Постарался в ответ глянуть гордо и бесстрастно. Судя по улыбке Дарьиного брата, вышло не очень. Семен зашел в ванную, закрыл дверь на шпингалет и уставился на отражение в зеркале. И впервые за два года действительно увидел себя. Вроде бы еще ничего. Не мальчик, уже, конечно, но и не старик еще. Волосы на месте и даже не седые, все зубы целы, кожа не висит, хотя лицо худое. Нос слегка свернут набок, но это старая травма, что тут поделаешь? А если не приглядываться, то и незаметно. А вот щетине третий день, надо бы побриться.

Стоп. Что за абсурд с ним творится? Отчего-то вспомнилось, как знакомился он с Элиными родителями и как вместе с Элей сообщал им о решении пожениться. Но тогда ему было девятнадцать лет, он был юн и болезненно остро осознавал, что ничего еще из себя не представляет. А теперь-то чего испугался? И потом, с чего он вообще вздумал сравнивать эти ситуации? У них с Дарьей ничего нет и быть не может. К чему тогда краснеть и рядиться перед ее братом?

Не может.

Или может…

Семен с ожесточением помыл руки – пальцы ныли все сильнее, да что ж такое?! – и принялся вытирать их полотенцем с таким усердием, словно хотел отполировать.

Ему пятьдесят лет, из них он двадцать девять провел в браке, у него двое детей, он кандидат наук, он издал две книги и написал какое-то невероятное количество статей, он был в таких местах, о которых многие даже не подозревают, у него за плечами целая жизнь. Ему давно уже не девятнадцать.

И вообще, он же не свататься пришел. А Дмитрий пусть думает что угодно и улыбается сколько хочет. Сестру бы для начала спросил, есть ли ей что сказать по этому поводу.

С этой мыслью Семен сложил полотенце на место, выпрямил спину и направился на выход. Шпингалет заклинило, и пришлось повозиться. Семен с ужасом обнаружил, что мелкая моторика стала хуже. Наверное, все дело в нервах. Он бы спросил Дарью, но не обсуждать же свои проблемы при Дмитрии. Лучше подумает, на какую птицу тот похож. Грач? Нет, мелковато. Галка? Ворон? А вот это близко.

Наконец шпингалет поддался, и Семен едва не вывалился наружу. Повторно распрямил спину и, полный готовности ринуться в бой, вернулся на веранду.

Дарья разливала суп по тарелкам.

– Сколько вам, Семен Александрович? – спросила она.

– Одну поварешку, – попросил Семен. – Я бы с удовольствием съел больше, но баба Маша кормит нас на убой.

– Нас? – переспросил Дмитрий.

– Семен Александрович здесь с сыном, – ответила Дарья.

Дмитрий никак не стал это комментировать, но бровь приподнял.

– Так получилось, что он решил остаться, – зачем-то пояснил Семен. – Он работает удаленно, и ему все равно, где находиться…

Осекся. Зачем он все это говорит? Будто оправдывается. Черт…

– Вы женаты? – поинтересовался Дмитрий.

Вдох-выдох.

– Я вдовец.

– Мои соболезнования.

В ответ Семен кивнул. Впрочем, слова Дмитрия прозвучали вполне искренне. Может, зря он нагнетает. Семен был единственным ребенком в семье и не представлял, каково это – иметь сестру или брата. Может, будь у него младшая сестра, он бы вел себя так же.

Застучали о тарелки ложки. Какое-то время все ели молча. Потом суп закончился и настало время чая.

– Я обещала Семену Александровичу, что мы пригласим его поучаствовать в наших диспутах, – улыбнулась Дарья, разливая кипяток по чашкам. – Так что давай, Дима, удиви меня. О чем ты размышлял в последнее время?

– О праве на жизнь, – откликнулся Дмитрий и удобнее устроился на стуле.

– Серьезная тема. Поделишься?

– Почему нет? Я понял недавно: когда философы разрабатывали теорию естественных прав человека, они в первую очередь думали о том, чтобы придать человеческой жизни и свободе хоть какой-то вес в глазах правителей и общества. И это, безусловно, хорошо. Но в перспективе их учение возымело один отрицательный эффект: человек стал воспринимать жизнь именно как право – и никак иначе. А что такое право? Это узаконенная возможность, то есть нечто, что человеку обязаны обеспечить. Но оттого, что мы изменили свое отношение к жизни, ее суть не изменилась. Мы можем защищать свое право на жизнь перед государством и людьми, но перед судьбою или или чем-то, что выше нас всех, мы бессильны. Старость, болезни, несчастные случаи… Жизнь – это то, что нам дали подержать на время и что в любой момент могут забрать. Таким образом, это никакое не право, на соблюдении которого можно настаивать. Это как в детстве: друг дал поиграть с самой потрясающей игрушкой, и нужно успеть ею насладиться, пока он не решил, что ему снова нужнее. И если помнить, что заберут, и играть, играть, играть, то отдавать будет не так жалко, как если отложить в сторону в надежде поиграть как-нибудь потом в слепой уверенности, что давший обязан подождать, пока ты сам не решишь, что готов игрушку вернуть. Вот так же и с жизнью. Что думаешь, Даш?

Семен попробовал повторить за ним это «Даш» – «Даша», но почему-то не смог. Даже мысленно выходило только «Дарья».

– Мне нужно время. Семен Александрович?

Ну вот, а для нее он и вовсе снова Семен Александрович… И все же. Рассуждения у ее брата интересные, этого нельзя не признать.

– Думаю, что вы правы, – мрачно кивнул Семен. – Жизнь что игрушка. И ничего от нас не зависит. Планируй – не планируй, тебя может не стать в любой момент. И будь она правом, можно было бы предъявлять кому-то претензии, а если это просто что-то, что дали подержать, то выходит… Выходит, претензии беспочвенны, да?

– Выходит, да, – согласился Дмитрий. – И смерть – это не трагедия, как многим кажется, а лишь логический финал бытия, о котором стоит помнить. Своеобразный урок – все закончится, живи сейчас. Впрочем, этот урок усвоили еще древние. Memento mori.

– Memento mori, – повторил Семен. – Но здесь позволю себе с вами не согласиться. Для тех, кто остался, смерть ушедшего всегда трагедия. И им не до уроков.

– Быть может, все зависит от того, сколько было сделано? Может, мы скорбим не о том, чего больше не будет, но о том, что могло быть, о том, что мы упустили, все надеясь на какое-то иллюзорное «потом» – эту недостижимую фата-моргану. А это ведь про то же: нужно успеть наиграться, а для этого нужно играть, нужно жить. Вот зачем мы носим цветы на могилы? Порой после смерти люди получают их куда больше, чем при жизни. Но мертвым они уже не нужны, мы приносим их туда ради себя.

Перед глазами встала могила Эли. И букет в мраморной вазе. И при жизни Семен дарил Эле цветы. И на праздники, и так. Ему нравилось видеть, как она принимает букет и вдыхает запах, как освещает ее лицо улыбка. Ее радость делала его счастливым. Нужны ли ей теперь цветы? Вряд ли. Но ему все еще важно, чтобы она их получала.

– Ваша теория красива, потому что рациональна, – кивнул Семен. – Но человек, к несчастью или к счастью, не может жить одним рациональным. Он чувствует.

– Какая мрачная тема для такого погожего дня, – внезапно звонко заявила Дарья. – Может быть, сменим ее?

– Ты спросила, о чем я думал, я ответил, – пожал плечами Дмитрий. – Но знаете, я размышляю об этом уже несколько месяцев и заметил, что стал ярче чувствовать жизнь, вообще, кажется, стал счастливее. Я просыпаюсь и проживаю день с мыслью, что игрушка все еще у меня и можно наслаждаться. И наслаждаться выходит куда лучше, чем когда я был уверен, что никто не вправе у меня ее отнять, и боялся, что кто-то все-таки покусится. Потому что тогда мне казалось, что я должен – обязан! – быть вечен, и было страшно осознавать, что все закончится, причем неизвестно как и когда. Но теперь я знаю, что у меня есть только сейчас, и вот неожиданность – меня это полностью устраивает! Я наконец-то могу позволить себе быть счастливым в этом «сейчас». Разве это не чудо?

– У меня есть одна пациентка… – заметила Дарья. – То есть она не моя, я просто периодически захожу к ней справиться о здоровье. Но она рассуждает похоже.

– Дай угадаю, она была очень больна.

– Почти угадал. Она сейчас очень больна. Но теперь тема стала совсем мрачной. Предлагаю оставить ее и перейти к приятному. Дима, я хочу свои вещи!

Дмитрий рассмеялся.

– А я сижу и удивляюсь, как это тебя хватило так надолго?! Идем, а то мой байк скоро человеческим голосом объяснит нам, что он обо всем этом думает. Смотрите внимательно, Семен Александрович, сейчас вы узнаете о моей сестре кое-что новое: она тот еще Плюшкин.

– Дима! Ты приезжаешь ко мне четыре раза в год!

– Страшно подумать, что тут было бы, приезжай я чаще.

– Дима!

Но вместо ответа он вновь рассмеялся.

– Не стоит стесняться своих маленьких слабостей, – снисходительно изрек он и попытался погладить Дарью по голове, но она увернулась. А Семен наконец смог расслабить плечи. Просто брат и сестра. Как Катя с Алешей. Ведь раньше они вели себя похоже. До смерти Эли.

Дарья с братом уже вышли из-за стола, и Семен, не сумев преодолеть любопытства, последовал за ними. Что ж, слабости оказались не такими уж и маленькими. Дмитрий принялся разгружать мотоцикл, и Семен понял: большинство упаковок здесь предназначалось Дарье.

– Скажи, что ты не забыл пульсоксиметр, – бормотала она, с нетерпением осматривая каждую коробку и каждый сверток. – После того как Олег Павлович сломал предыдущий, я измучилась.

– Не забыл.

– А «Терапию по Сесилю» привез?

– Это такой огромный кирпич? Ох, черт…

– Дима!

– Спокойно! Шучу! У меня все под контролем.

– Доведешь до инфаркта!

– Плохая шутка, Даш.

– Ага… О, это занавески, да?!

– Да. Но я не отдам их тебе, пока не расскажешь, что случилось с предыдущими.

– Несчастный случай.

– А конкретнее?

– Просто поверь, так было лучше для всех.

– Ну-ну…

Стоя у калитки, Семен с интересом наблюдал, как Дарья, забыв обо всем, кружит над привезенными ей коробками и коробками, пакетами и пакетиками. Он, любитель свободы и походов налегке, никогда не одобрял культа вещей, хотя как никто понимал важность и незаменимость некоторых из них, например лишней пары сухих теплых носков в лесу. Однако в действиях Дарьи не было жадности, лишь какая-то детская радость, словно все это и впрямь приносило ей некое особое удовольствие, делало жизнь полнее. Семен не видел среди привезенного Дмитрием ничего примечательного: занавески, упаковка лекарств, что-то из одежды, книги, какое-то специальное мыло… А потом подумал: а что, если все это кажется обыденным, потому что в городе оно на расстоянии вытянутой руки – захотел и купил? Но как часто Дарья выбирается в город? С другой стороны, в деревне есть доступ к интернету, в Больших Озерках наверняка работает почта, должны же быть и отделения маркетплейсов. Так ведь?

– Ого, кого у вас Артем нашел. Тоже городская? – прервал его мысли Дмитрий.

Семен оглянулся. По дороге к ним шли Артем, Оля и Алеша. Артем и Оля о чем-то увлеченно беседовали. Ее синие волосы переливались на солнце, притягивая взгляд. Алеша отставал на полшага и выглядел крайне недовольным.

– Прошу любить, вот он – мой мустанг! – с гордостью объявил Артем, когда они подошли ближе, и указал на свой мотоцикл. В глазах Оли загорелся огонь восхищения. Семен был абсолютно уверен, что такой воодушевленной он ее еще ни разу не видел. Она глубоко вдохнула и со свистом выдохнула. Артем довольно прищурился.

– Хочешь прокатиться? У меня совершенно случайно с собой есть запасной шлем, – предложил он, одарив Олю улыбкой кинозвезды на красной дорожке.

– Правда можно?! – взвизгнула та.

– Разумеется!

– Ар-тем! – по слогам произнесла Дарья, наблюдающая за этой сценой. Он повернулся, и она приподняла бровь, давая понять, что идея совращать ее пациенток – плохая идея. Артем тут же изобразил на лице праведное негодование: да как ты можешь обо мне так думать! – и подмигнул.

– Прекрати, ты же знаешь, что со мной безопасно.

– Просто помни, что у меня есть скальпель и я умею им пользоваться.

– Теперь точно не забуду. Обещаю вернуть в целости и сохранности и абсолютно довольной прямо в руки. Оленька, я сейчас объясню правила поведения. Слушай внимательно, ибо Дарья права: безопасность превыше всего! Главное – не делать резких движений во время езды. И придется надеть джинсы, ездить в шортах по гравийке весьма сомнительное удовольствие…

Дарья покачала головой и улыбнулась. Видимо, Артему она все же доверяла, и, судя по всему, не без оснований. Зато еще сильнее нахмурился Алеша.

– Оля, можно тебя на минуту? – позвал он.

– Сейчас? – проскулила Оля.

– Да.

Было очевидно, что Оле ужасно не хочется даже на секунду выпускать Артема и его коня из виду. Но тем не менее она отошла к Алеше, и они уединились у соседнего забора. Алеша что-то тихо сказал ей. Оля ответила. Он в негодовании сморщил нос, что-то добавил. Сперва Оля молчала. Потом посмотрела ему в глаза. Семен не слышал, что она говорила, но видел, как сын поменялся в лице. Оля подняла руку, словно хотела дотронуться до его плеча, но так и не коснулась. Опустила ладонь, отвела глаза. Сказала что-то еще. А потом вернулась к Артему.

– Я тут недалеко живу и очень быстро переоденусь, – прощебетала она. – Подождешь?

– Лучше я провожу такую прекрасную девушку, чтобы она не потерялась по дороге. А то как передумаешь, и мой мотоцикл мне этого не простит. Он уже настроился на прогулку.

Оля зарделась: комплимент ей очевидно польстил, – и позволила Артему взять ее под руку. Вместе они прошли мимо Алеши, Оля бросила на него виноватый взгляд, но больше ни разу не обернулась. Алеша постоял еще немного у забора, а потом побрел в сторону дома бабы Маши.

Кто-то тронул Семена за плечо.

– Не хотите пойти за ним? – спросила Дарья.

– Он сейчас не подпустит к себе, – пробормотал Семен. На самом деле он не был уверен в этом, но отчего-то последовать за сыном прямо сейчас стало страшно. – Наверное, лучше подождать хотя бы чуть-чуть.

– Вам виднее, – ответила Дарья и слегка сжала его руку. Семену очень хотелось положить свою ладонь на ее. Разумеется, он не стал.

«Леша… Ты очень хороший. Правда. Но мне с тобой скучно. У нас ничего не будет. Прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть».

Хороший.

Скучно.

Прости.

Алеша и правда дошел до дома бабы Маши. Поглядел на калитку бездумно, развернулся и направился дальше. Дорога вывела его на противоположный край деревни. Алеша обогнул последний, заброшенный дом и обнаружил, что с этой стороны околицы тоже есть тропа. Местами заросшая, но вполне проходимая. Он свернул на нее.

Хороший.

Скучно.

Прости.

Слова жгли изнутри не хуже каленого железа, и они же подожгли мир вокруг – пылал луг, пылало солнце, и даже небо окрасилось в алый, – и, наверное, этим можно было объяснить пелену, застлавшую глаза, и то, как трудно стало делать вздох, ведь он горел и сгорал.

Тропинка отдалилась от деревни, завиляла в траве, а потом вывела на проселочную дорогу где-то в километре от Малых Озерков. На дороге никого не было. Но Алеша побоялся, что может столкнуться с Олей и этим ее байкером, свернул на луг и зашагал прямо через заросли трав.

Волки, волки, где вы, когда так нужны?

Жжение в груди разрасталось, терзало. Ведь ему казалось, что у них все складывается. И он даже придумал себе, что это судьба – приехать сюда, и встретить девушку, и остаться с ней почти один на один на целых три недели. Как же стыдно: он ведь ненароком поверил, что это мама там, наверху, решила помочь и свела с нужным человеком. А вчера – синие волосы и абсолютно безумное поведение на озере! Купальника у Оли не было, и она, не стесняясь, стянула сарафан и ринулась в воду прямо в нижнем белье. На внутренней стороне бедер багровели длинные полосы – расчесы, покрытые корочкой. И это была та девушка, что целую неделю молчала в его присутствии, и ему казалось, что она нежная и робкая, что правда стесняется, что он ей нравится и она не знает, как себя вести. И он еще пытался придумать, как ее разговорить! А ей, значит, было с ним скучно. Ей и не хотелось с ним разговаривать. Ей и гулять с ним, наверное, не хотелось, а он тащил. О чем он ей рассказывал? О книгах, о работе… А ей вон мотоциклы подавай!

Какой же он дурак! Какой стыд! И никому он такой скучный дурак не нужен…

Травы становились все выше, лес все ближе. Алеша и сам не знал, зачем идет к нему. Просто шел, потому что боялся остановиться и сгореть окончательно. Полоса деревьев на опушке была почти ровной. Он вошел под сень раскидистой сосны.

Неожиданно сбоку зашуршали кусты. Алеша опомнился и замер. Прислушался.

Кажется, он звал волков…

А что, если…

Сглотнул. Но из-за дерева вышла девушка. Она была в странном белом платье, похожем на рубаху до пят, и волосы у нее были распущены. Наверное, он совсем ушел в себя, раз не заметил ее раньше.

А безумное пламя отступило, будто успокоенное ею. И все произошедшее и даже Олины слова показались лишь сном. Далеким и нереальным. И неважным. Абсолютно неважным…

Алеша смотрел на девушку, позабыв, о чем думал, и боясь моргнуть – вдруг исчезнет. Она была похожа на девочку, в которую он так светло и долго был влюблен в старшей школе и к которой, разумеется, так и не решился подойти. А еще – совсем чуть-чуть, но все же – похожа на маму.

– Привет, – сказала девушка и улыбнулась.

Оцените свою боль по шкале от нуля до десяти, где ноль – полное ее отсутствие, а десять – невыносимая пытка.

Обычно руки болели на пять-шесть баллов: абстрагироваться нельзя, но терпеть вполне реально. В моменты приступов Семен давал все пятнадцать. В моменты приступов он был готов отрубить себе кисти, лишь бы эти мучения прекратились.

Сейчас он оценивал боль на один-два балла. Ровное, слегка тянущее ощущение, словно прижали чем-то тяжелым. С этим можно жить. Самостоятельно.

В общем, пришлось признать, что боль вернулась, но иной. А самым главным было то, что способность свободно двигать пальцами сохранилась. Ну, почти. Однако ложку Семен держал уверенно и как нужно, а не зажав в кулак, будто детсадовец. И кружку за ручку. И писать тоже мог: утром он проверил это, сделав несколько заметок в купленном недавно блокноте. Буквы легли на бумагу слегка неровно, но были читаемы, и не приходилось выводить каждую отдельно.

«Это как рубец на сердце. После такого все меняется. Но с этим можно жить дальше, пусть уже и иначе», – сказала Дарья. Тогда он не захотел ее слушать, но слова прозвучали и остались с ним. А ведь рубец – это тоже немало. Смерть Эли точно оставила шрам на его сердце – и он всегда будет там, напоминая о себе. Быть может, этого достаточно?

«Любовь, которую не победила смерть».

«Я всегда буду твоей женой».

Все, что у них с Элей было, – все осталось, ничего не исчезло. И он никогда не забудет. Она навсегда останется с ним. Ее имя будет жить в нем, и с ним будет жить их любовь.

«Он справился с невозможностью жить».

«Хотеть жить – это нормально».

«Я ошиблась. На тридцать лет ошиблась».

До смерти Эли Семен восторгался людьми, с достоинством несущими шрамы и раны. Всегда понимал, сколько силы для этого нужно, и ни разу не обвинил их в бессердечности. Так почему же, когда дело дошло до него, решил, что удалиться от мира – единственный правильный выход? Ему так долго казалось, что дети просто забыли мать, а выходит, они оказались сильнее него…

Семен оторвался от созерцания пшенной каши в тарелке и поднял взгляд на сына. Тот весьма бодро орудовал ложкой и со своей порцией уже почти расправился. С одной стороны, это было понятно: каша вышла замечательной, нежной – Мария Анатольевна замачивала пшенку на ночь в молоке – и идеально сладкой – ни разу она не переборщила с сахаром. Семен сам с каждой ложкой то и дело возвращался в детство, в котором точно так же готовила пшенку его бабушка. И все было бы в порядке вещей, если бы вчера Алешу не бросила девушка, на которой он, если верить Кате, готов был жениться. Самому Семену, например, данный факт сильно портил аппетит.

Вчера Алеша вернулся поздно, на вопрос, где он был, ответил расплывчато, тут же улегся спать, и Семен не решился допытываться. Ночью то и дело принимался завывать Птенчик, Семен просыпался и подскакивал, однако сыну песни пса не мешали. Теперь же Алеша выглядел выспавшимся и умиротворенным, и Семен решил, что шанс услышать ответ у него есть.

Он собрал в кулак всю нашедшуюся храбрость – удивительно, но для разговоров с сыном ее требовалось куда больше, чем для многих других вещей, – и спросил:

– Как ты?

– Отлично, – спокойно ответил Алеша, провел куском хлеба по дну тарелки, сунул его в рот и тщательно прожевал. Затем продолжил: – Знаешь, пап, ты был прав. Не надо притворяться, это лишнее. Какая-то чепуха вышла. Так что все к лучшему. Не Олю я здесь должен был найти.

И он отодвинул чистую тарелку, пододвинул к себе кружку с чаем и принялся за пирожок.

– Я рад, что ты так спокойно пережил эту ситуацию, – медленно проговорил Семен, наблюдая за сыном. Очень хотелось обрадоваться и успокоиться, но что-то мешало поверить, что все и впрямь отлично. Семен знал такие случаи. Вот человек улыбается, а вот раз – и… Он сглотнул. – И все же, Алеш, если хочешь поговорить…

– Не хочу, – качнул головой сын. – Не о чем говорить. И переживать тут особо не о чем. Все хорошо, пап. Все просто прекрасно!

И улыбнулся. Мечтательно так.

Семен понял, что не помнит, когда сын в последний раз улыбался ему.

Итого: дочь с ним не разговаривает, сын ему не улыбается. Замечательно. Просто чудесно…

Впрочем, конкретно от этой улыбки отчего-то стало не по себе.

– Ладно. Хорошо. Как скажешь. Но если что, помни: я всегда готов выслушать и я на твоей стороне.

– Ага! – согласился Алеша и откусил большой кусок пирожка.

Семен помялся еще немного, прежде чем перейти ко второй части намеченного разговора. Возможно, было не время, но сын так активно утверждал, что все хорошо… Да и смена обстановки должна была пойти ему на пользу.

– Слушай, Алеш, я тут подумал… Я хочу съездить в город. К Кате. И раз уж с Олей так получилось, и я вроде бы выздоровел… В общем, не пойми неправильно. Я тебе безумно благодарен за эти два года, если бы не вы с Катей, вряд ли бы я все это время был умыт, одет и сыт, но вот сейчас уже можно остановиться. Руки почти в порядке, и дальше я справлюсь сам. Тебе больше не нужно за мной приглядывать: ты можешь быть там, где хочешь, и делать что хочешь. Я думаю задержаться здесь. А ты можешь отвезти меня к Кате и остаться в городе. Я вернусь сюда на автобусе.

Алеша перестал жевать пирожок. И в глазах его – Семен мог в этом поклясться! – мелькнула самая настоящая ярость.

– Ты прав, папа, – процедил Алеша сквозь зубы. – Я теперь могу быть там, где захочу. И ты даже дважды прав: до города ходят автобусы. Купить билет можно в Больших Озерках. А я. Остаюсь. Здесь!

И Алеша вскочил из-за стола и вихрем метнулся с веранды. Хлопнула калитка.

Семен прирос к лавке.

Что?

Чем он так его разозлил? Алеша же только что был абсолютно доволен жизнью. Нет, он, конечно, уже пару раз говорил, что ему тут нравится, но такая реакция… Такая реакция в принципе не была свойственна его спокойному, интеллигентному сыну, старающемуся в любой ситуации держать себя в руках. Да и зачем ему тут оставаться? Раньше-то понятно: он надеялся на взаимность со стороны Оли. А теперь?

Значит, интуиция не подвела и все не настолько хорошо, как Алеша пытается показать. Надо дать сыну время остыть. Потом попробовать поговорить еще раз. И все же… Куда он пошел? Ведь точно не к Оле.

Невесомая рука опустилась на голову, провела по волосам.

– Что с ним происходит? – спросил Семен.

Эля покачала головой.

– Как его разговорить?

Тяжело вздохнула.

– Да, мальчик вырос, – согласился он.

Потер лицо руками, хлопнул ладонями по щекам. Нужна передышка. Пауза. Хотя бы на чуть-чуть, а то что-то слишком много новостей навалилось разом. Разобраться с ситуацией необходимо, но для этого нужно успокоиться и сосредоточиться. И ничто и никогда не помогало ему в этом лучше, чем прогулка.

Семен снова взглянул на свои ладони. Потом на Элю.

– Ты не злишься? – спросил он, точно зная, что она поймет его вопрос. Очень хотелось поставить в нем точку.

Она покачала головой.

– И не расстроена?

Снова – нет.

И он ей поверил. Никогда она его не обманывала, так с чего бы взялась обманывать теперь?

– Тогда давай погуляем, – предложил Семен. – Как раньше.

Эля улыбнулась и кивнула.

– И поговорим. Просто так. Обо всем. О детях вот, например.

Еще кивок.

Семен улыбнулся в ответ. Он смотрел на нее и больше не испытывал желания плакать и кричать. Кажется, он наконец принял ее смерть, но теперь эта мысль не вызывала ужаса. А отсутствие ужаса не вызывало чувства вины.

Прогулка будет приятной. И Семен знал, как сделать ее еще приятнее.

– Мария Анатольевна, я возьму Птенчика на луг? – крикнул он вглубь дома.

Он ждал ответ, но вместо того, чтобы крикнуть «да» или «нет», баба Маша сама вышла на веранду, глянула хмуро.

– Ну попробуй, – без особого энтузиазма предложила она.

Семен подошел к клетке и отпер засов.

– Птенчик! – окликнул он пса. – Пошли гулять. Бабочки тебя заждались.

Однако, вопреки ожиданиям, Птенчик заскулил и забился глубже в конуру.

– Эй, – позвал Семен. – Ты чего? Не заболел, часом?

Баба Маша тяжело вздохнула.

– Оставь его, не хочет он. И сам, смотри, к лесу не ходи. Волки, будь они неладны…

И она положила на стол свое вечное полотенце и сняла с крючка телогрейку, накинула на плечи.

– А вы куда? – удивился Семен.

– К Дарьюшке схожу. Что-то поясницу прихватило.

И пошла к калитке бодро и отчего-то зло.

Семен оглядел неприбранный стол. Обычно после трапез Алеша помогал бабе Маше с уборкой, но сегодня, судя по всему, не собирался этого делать. Жизнь вносила в планы Семена коррективы, как всегда не считаясь с его мнением.

– Кажется, дорогая, сначала нам придется помыть посуду, – вздохнул Семен, обратившись к Эле. – А вот затем можно будет отдохнуть.

Эля широко улыбнулась. Перемена плана ее не расстроила.

Прогулка с Элей вдоль луга обернулась путешествием по страницам памяти, и они ушли в них с головой. Видимо, это теплый ветерок, летающий над Малыми и Большими Озерками, сдул с воспоминаний налет горечи, и все они предстали перед Семеном легкими и светлыми. Знакомство, смешки однокурсников и шок, когда они с Элей и впрямь стали приглашать друзей на свадьбу, рождение детей, бессонные ночи, работа, походы в горы, в леса, экспедиции, издание книг, Элина победа в конкурсе и грант на исследование, встречи с друзьями, достижения детей, ежедневное ритуальное чаепитие на ночь… Они прожили прекрасную жизнь. И Семен обнаружил, что ему не о чем жалеть и за каждый день он ей благодарен. Они все сделали правильно. И они были вместе до конца.

Да, было невыносимо горько осознавать, что для Эли все закончилось – и так рано. Горько, что столь многое теперь уже никогда не случится и что никогда больше ему не обнять ее и не услышать ее голос, – но и случилось ведь немало и столько объятий у них было.

Наверное, Дмитрий все же был прав: смерть всему придает смысл, и только она заставляет жить здесь и сейчас, не откладывая на завтра.

С отъездом Людмилы и Егора деревня погрузилась в мрачное оцепенение, замерла в ожидании. Как и говорила баба Маша, в Малых Озерках проживало всего двадцать восемь человек, и все они отлично знали друг друга, почти все приходились друг другу родственниками или кумовьями, и беда, пришедшая в один из домов, сразу стала общей бедой.

Уже на следующий день Егору поставили предварительный диагноз – дефект межпредсердной перегородки – и тут же перевели в областной кардиологический центр, где диагноз подтвердили и назначили неотложную операцию. Обо всем этом Дарье рассказал Анатолий. Сообщая новости, он то и дело переводил взгляд с нее на присутствующего при разговоре Семена и обратно, будто ждал, что кто-то из них сейчас заверит, что все разрешится хорошо, а потом пойдет и спасет его сына. По припухшим красным глазам было видно: до этого Анатолий плакал.

– Людка говорит, весь в проводах и трубках лежит, маленький такой… Умрет, да? – шепотом спросил он, и нижняя губа у него задрожала.

Семен уловил судорожный вздох со стороны Дарьи, но она совладала с собой и уверенно качнула головой.

– Он борец и так просто не сдастся. И вы не сдавайтесь.

Анатолий мелко и часто закивал, соглашаясь. А Семену пришла страшная мысль: так или иначе, он пережил смерть Эли. Но пережить смерть своего ребенка… И так живо встали перед глазами Катя и Алеша и близнецы.

Анатолий продолжал смотреть на них – в мутном, измученном взгляде ясно читалась мольба. Дарья усадила его на веранде, принесла чай, заставила выпить. Семен решил, что она подмешала что-то в чашку, потому что после Анатолий встал и пошел домой уже спокойно. Словно принял обезболивающее, а оно не только уняло агонию, но и притупило понимание происходящего. Впрочем, возможно, именно это сейчас Анатолию и нужно было, и Семен промолчал, потому что знал, как ужасно беспомощное ожидание.

Дарья долго смотрела вслед Анатолию, стоя в дверях веранды, и Семен уже подумывал тоже потихоньку попрощаться и уйти, но тут она резко повернулась к нему.

– Не могли бы вы… остаться, – попросила она. – Мне нужно позвонить, и я… Мне будет проще, если… если рядом кто-то будет.

И взглянула на него так же, как десять минут назад смотрел отец Егорки.

– Вам нужна помощь в этом разговоре? – не понял Семен.

– Мне нужно чувство стыда за то, что на кону жизнь ребенка, а я не могу заставить себя набрать номер, – злой скороговоркой откликнулась Дарья и сморщилась едва ли не презрительно. – И испытать стыд рядом с кем-то… рядом с вами… будет проще, – закончила она.

– Я не…

– Пожалуйста.

И Семен остался. Теперь он сидел на софе, а Дарья – боком к нему, на стуле за столом, и телефон лежал перед ней. Дарья смотрела на телефон так, словно тот обернулся гадюкой, а ей нужно добровольно взять ее в руку и позволить себя укусить. И, даже не понимая, что происходит, Семен видел: она отчаянно не хочет звонить тому, кому собралась.

Наконец Дарья сделала глубокий вдох, взяла телефон, нашла нужный номер, нажала на вызов и, кажется, перестала дышать. Закрыла глаза. И по тому, как болезненно она сморщилась, Семен угадал момент, когда ей ответили. Он думал – был уверен, – голос Дарьи изменится, но он остался абсолютно ровным.

– Здравствуй, Олег. Это я. Даша.

«Даша», – повторил про себя Семен. И тут же разговор для него самого приобрел особое значение. Кто был по ту сторону телефона?

Но кем бы ни был ответивший, очевидно, Дарью он узнал, потому что она продолжила:

– Олег, к вам вчера вечером поступил мальчик. Васильев Егор Анатольевич, два с половиной месяца. У него ДМПП. Послушай… Это моя ошибка. Я не услышала вовремя. Я…

Ее перебили и сказали что-то, что ей не понравилось, потому что Дарья перестала морщиться и вместо этого недовольно нахмурилась.

– Нет, я все еще просто терапевт, не кардиолог и не педиатр, – холодно отозвалась она и на секунду поджала губы. Потом снова собралась. – Олег, послушай… Я прошу тебя… Да. Да, об этом. Да… Я перед тобой в вечном долгу. Спасибо.

Очень медленно она отняла телефон от уха и положила обратно на стол. Посидела немного, замерев, а потом резко спрятала лицо в ладони.

Тикали часы с кукушкой, отмеряя время, ставшее для маленького Егора смертельным врагом, а значит, теперь и их главным недругом.

– Могу я спросить, с кем вы говорили? – наконец решился задать вопрос Семен.

Дарья ведь сама просила его остаться. И Семен решил, что имеет право на этот вопрос, как она имеет право сделать вид, что не услышала его. Но Дарья ответила.

– Лучший кардиохирург в нашей области и один из лучших в стране, – донеслось из-под ладоней. – Он единственный, в ком я полностью уверена.

– Вы хорошо знакомы?

Она нервно засмеялась. Отняла руки от лица. Они дрожали, и глаза у Дарьи лихорадочно блестели, а лицо покраснело. И так странно было видеть ее – всегда сдержанную – в подобном состоянии.

– Да – неплохо, – тихо сказала Дарья. – Забавная штука – судьба. Знаете, Семен, если Олег спасет Егора, то впредь, что бы она ни послала, я буду принимать все исключительно с благодарностью. А то я кляла ее когда-то, а теперь вот так все сложилось…

Она сглотнула и отвернулась к окну. Выдохнула судорожно.

Услышанный ею в динамике голос разбередил какую-то старую рану. Нужно было дать Дарье время, подождать, когда успокоится, а может быть, и вовсе не лезть, закончить расспросы, но Семен ощутил нечто, смутно похожее на ревность. Очень легко забыть, что человек перед тобой – это не только то, что ты видишь и что о нем знаешь, но и то, чего знать о нем никак не можешь. У Дарьи было прошлое длиною в тридцать восемь лет. А он, Семен, присутствовал в ее жизни чуть дольше двух недель. Четырнадцать суток против четырнадцати тысяч дней. Кажется, он взревновал ее к ее прошлому.

– Он для вас много значил? – вырвалось у Семена прежде, чем он успел себя остановить.

Дарья промолчала, и Семен испугался: он прекрасно осознавал, что это вопрос был очень личным. Сейчас она выставит его с веранды, и будет права, и… Дарья повернулась к нему, и он понял: она просто пыталась совладать с эмоциями.

– Мы прожили вместе пять лет, – ответила она, и голос все-таки дрогнул. – Я собиралась выйти за него замуж и провести с ним жизнь, он знал об этих планах и поддерживал их. Это подходит под понятие «много значил»?

Определенно, это подходило. Дарья взглянула пытливо в ожидании следующего вопроса. Семену показалось, что она хочет, чтобы он его задал. И здесь их желания совпали.

– А что случилось потом?

– А потом я понадобилась здесь. А он был подающим огромные надежды молодым специалистом. Полагаю, дальше и так все ясно.

– Нет, не ясно. Он ушел от вас?

Дарья невесело хмыкнула.

– Мы разошлись по обоюдному согласию, – горько произнесла она и снова отвернулась к окну.

Видимо, сегодня Дарья собиралась не очень аккуратно, и несколько коротких темных прядей выбилось из-под косынки и легло ей на шею. Семен смотрел на эти пряди, предавшие ее, выдававшие ее, и никак не мог сложить фрагменты пазла. Ему вспомнился другой разговор, когда Дарья обмолвилась, что оказалась здесь против своей воли. Но как вообще можно остаться где-то жить против воли? Нет, бывают, конечно, ситуации, но к Дарье они навряд ли имеют отношение. А что же этот Олег: не попытался ей помочь, ее вернуть?

Или же… Или это Дарья все прекратила?

– Что вы ему сказали? – спросил Семен.

– Правду, – прошептала Дарья.

– Какую правду?

– Всю.

– Не понимаю…

– Вот и он не понял. И я его за это не осуждаю. Но все снова вышло правильно. Он там, где ему место. Похоронить здесь такой талант было бы преступлением. Семен, спасибо большое, что побыли со мной. Но я буду очень благодарна, если теперь вы позволите мне остаться одной.

Семен встал с софы и тихо вышел с веранды. Дарья так и не обернулась к нему.

В семейном чате обнаружились новые фото и видео. Катя собрала отснятое за несколько дней и скинула разом. Семен долго, круг за кругом, смотрел, как Арсений и Тимофей, надев себе на головы маленькие кастрюльки, стучат ложками по большой. На заднем плане виднелась разгромленная кухня.

Ему нужно было ехать в город, к Кате, но сейчас Семен не мог покинуть Малые Озерки. Его пугало состояние Алеши, который так и остался категорически против отъезда. Сын надолго уходил гулять куда-то к лугу, а в остальное время сидел, уставившись в ноутбук, причем – от Семена не укрылось – смотрел в одну точку, явно потеряв связь с реальностью. Один раз Семен проследил за ним: сын шел по дороге, то и дело останавливаясь и принимаясь рассеянно озираться, будто ждал кого-то или не понимал, как здесь очутился. Говорить он отказывался, то ли обидевшись на отца, то ли просто перестав его замечать. Семен боялся оставить его одного. Да и вообще, судя по всему, нужно было увозить Алешу отсюда. Но бросить Дарью в такой момент…

И Семен рассудил, что время есть. Ситуация с Егором должна была разрешиться в ближайшие дни. А после он заберет Алешу, даже если придется тащить его в машину силой, и уедет. Затем, дождавшись, когда сын в городе придет в себя, вернется в Малые Озерки.

При этом Семен не готов был сказать, зачем собирается вернуться. Для себя решил: чтобы поблагодарить Дарью. Заткнул ехидный внутренний голос, говорящий, что поблагодарить можно и сейчас. Об истинных причинах своих намерений Семен предпочитал не думать.

Из кустов выбежал дрозд, увидел Семена и вспорхнул в воздух. Семен улыбнулся: упитанное тело птицы всегда напоминало ему небольшую ракету, и забавно было наблюдать, как быстро та машет крыльями, уносясь куда-то ввысь. По мнению Семена, на земле дрозды смотрелись куда грациознее, чем в воздухе.

Подул холодный северный ветер, Семен поплотнее запахнул ветровку. С каждым днем осень подступала все ближе и ближе. Совсем скоро полетят на юг первые птицы. Гонимые инстинктом, они снимутся с озер и гнездовий и много километров будут лететь по маршруту, известному им с самого рождения. Загадки птичьей миграции были одними из самых интересных в орнитологии. Ученые ставили опыты: брали птиц, которым не доводилось еще предпринять ни одного перелета, увозили их далеко от места гнездования и выпускали. И птицы летели не туда. Они повторяли путь многих поколений до них: столько-то километров на запад, потом столько-то на юг, но из-за того, что начальная точка путешествия была принудительным образом изменена, финальная тоже оказывалась далека от нужного им места. А значит, они не ориентировались по солнцу или иным приметам. У них был заранее готовый, не подлежащий пересмотру маршрут. Но откуда они знали его? И ведь не у всех птиц и не всегда миграции проходят по одному маршруту.

Сколько открытий еще предстоит сделать, сколько тайн разгадать! Всего двести лет назад ученые и вовсе не верили, что птицы способны преодолевать подобные расстояния, пока в Германию не прилетел аист с африканским дротиком в груди…

Семен прикрыл глаза. Он не хотел в город. Он хотел остаться здесь и наблюдать птичьи клинья в небе, слушать прощальные крики. А весной снова выйти в поле.

А что, если его чувства к Дарье – всего лишь попытка зацепиться за Малые Озерки? Так было бы куда проще…

Особенно если сердце не сжималось бы болезненно от мысли, что дело и впрямь только в этом…

Эля вышла из-за его спины, склонила голову набок.

– Осень, – пояснил Семен. – Самое время быть меланхоличным.

Она укоризненно покачала головой. Очень хотелось ее обнять. И чтобы она обняла в ответ и чуть-чуть помолчала рядом. Ему так не хватало возможности вновь ощутить ее руку в своей руке, прижать к себе и прижаться самому.

– Я люблю тебя, – улыбнулся ей Семен и почувствовал: он сказал это не только потому, что и впрямь любил ее, но и потому, что ему нужно было кому-то это сказать. Было ужасно признавать это, но ему не хватало не только Эли рядом, но и женщины рядом вообще.

Эля вздохнула и шагнула к нему. И пусть он не ощутил опустившихся на плечи рук, стало немного легче.

С кухни бабы Маши доносился разговор. Семен разобрал возглас Коли и тоненький голосочек Криси. Судя по всему, дети пришли немного передохнуть от гнетущей атмосферы родного дома. К ним Семен не пошел, сразу поднялся на чердак.

Его собственный ребенок в этот раз был на месте. Сидел на раскладушке, прислонившись спиной к стене, и держал на коленях включенный ноутбук.

– Алеш, – позвал Семен.

Сын не откликнулся. И тогда Семен решил, что пора заканчивать спрашивать на все разрешение. Все-таки он отец, он старше и имеет право переживать и пытаться помочь. А Алеше точно нужна помощь. И может, тоже нужно почувствовать кого-то живого рядом. И Семен сел к нему на раскладушку и обнял. Прижал к боку. К его удивлению, Алеша не стал сопротивляться и вырываться. Наоборот, придвинулся ближе. Семен потрепал его по плечу, без слов говоря, что все наладится.

– Что-то муторно как-то, пап, – пожаловался вдруг Алеша, голос его прозвучал слабо. – И чувствую себя странно. Знаешь, будто тепловой удар словил.

– Давно? – испугался Семен.

Не было же жары. Заболел? Но где? Когда?

– С понедельника…

– Почему молчал?

– Не знаю… Я… Не знаю…

Семен взглянул на экран. Курсор мигал на середине недописанного слова.

– Сохраняй все, выключай ноут и пошли-ка к Дарье, – решил Семен.

Он был уверен, что теперь сын точно возмутится, но тот покорно согласился и действительно закрыл ноутбук.

Перо лежало на дороге.

Семен невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Не стерпел и поднял. Вытянул руку, повертел, зажав в пальцах очин. Контрастное полосатое перо средней длины. С одной стороны почти черное, с другой – темно-коричневое, с зубчатым рисунком, образованным рыжеватыми овальными пятнами. Семен предположительно классифицировал его как первостепенное маховое. С уверенностью сказать, чье оно, он не смог, но досады не испытал. Цвет оперения зависит от множества факторов: пол, возраст, сезон, место обитания, рацион. На биостанции Семен не рискнул бы окольцевать и вписать в журнал птицу, предварительно не сверившись с определителем. Порой слишком легко ошибиться.

Дома на полке стоял превосходный атлас-определитель перьев птиц, и там же лежали очки для чтения, без которых Семен, увы, обойтись уже давно не мог.

Он снова крутанул перо в пальцах и, задумчиво его разглядывая, пошел дальше. Птица потеряла его во время линьки или сцепилась с кем-то в воздухе?

Птица, птица, ты кто?

Перо блестело на солнце, переливалось таинственно, будто посмеиваясь и радуясь, что сумело завлечь его тайной. Семен улыбнулся в ответ. Подобные тайны он любил.

Несмотря на раннее утро, у дома Дарьи уже парковались машины. Видимо, все, кто из-за жары и духоты не решился ехать к ней на прошлой неделе, соизволили нанести визит на этой. Кидая мельком взгляды на людей во дворе, Семен в очередной раз поймал себя на сочувствии к знахарке. Он с трудом представлял, что делал бы с такой толпой, каждый в которой ожидает особого внимания к себе и своим обстоятельствам. Ожидает, что для него сегодня сотворят чудо. «Я врач, и у меня нет права на ошибку», – сказала Дарья. Но ведь так много нюансов, и ошибиться так легко… Нет, все-таки не зря он избрал предметом своего изучения птиц. Интересно, почему Дарья выбрала медицину? Спросить прямо? Что-то подсказывало, что она ответит. Пусть и в своей излюбленной манере говорить загадками, к которой прибегала всякий раз, стоило им коснуться сфер личного, но ответит.

Во дворе у бабы Маши тоже начинался новый день. Похрюкивала, копошась рылом в корыте, свинка, громко гогоча, делили что-то гуси. Птенчик с энтузиазмом грыз кость из вчерашнего супа, но, завидев Семена, оставил ее, подбежал к двери клетки, встал на задние лапы и оперся на сетку. Сетка промялась под его весом, и зрелище получилось внушительным. Однако Семену захотелось не отпрянуть, а почесать псу животик. Он открыл клетку и выпустил Птенчика. Тот радостно кинулся к нему, и Семен принялся наглаживать его и чесать холку.

– Хорошая собака, хорошая, – шептал он, прижимаясь к теплому упругому боку.

Завести собаку?

Они с Элей были людьми науки, и двух детей им более чем хватало, чтобы от этой самой науки постоянно отвлекаться. К родительским обязанностям они всегда относились крайне серьезно. А еще любили путешествовать, уезжали из дома при первой же возможности, что он, что Эля периодически приносили больных птиц на передержку, а квартира в городе была маленькой, двухкомнатной, и едва вмещала их четверых… В общем, всегда находились свои но. А вот сейчас, кажется, наступило то самое «теперь можно».

Заскрипели ступеньки, Семен поднял голову и увидел Алешу, спускающегося с чердака.

– Заведем собаку? – весело спросил Семен.

– Серьезно? – поднял бровь сын. – Я вас с мамой два года упрашивал и выслушал сотню крайне убедительных доводов против, а теперь ты предлагаешь это сам?

– Теперь все изменилось, – смутился Семен. – Смотри-ка, что я нашел.

И он показал сыну перо.

– Чье это?

– Еще не понял. Надо заглянуть дома в атлас или с кем-то посоветоваться.

– Вот и повод наведаться в университет. – И Алеша посмотрел на него со значением.

Семен стушевался. Черт, а ведь утро начиналось так хорошо.

– Алеш, я…

– Ты не собираешься там работать, да?

– Да, – сознался Семен. Пора уже было поставить точку в этом разговоре. Сколько можно кормить напрасными надеждами детей и бегать от правды.

– Отлично.

– Я найду работу. До декабря. Обещаю.

– Угу.

– Алеш…

– Конечно, пап. Только давай так договоримся: как найдешь работу, так и заведем собаку, а то кормить ее на что будем?

Семен замер, пришпиленный к месту стыдом. А ведь и правда. Кормить, прививки ставить, приданое ей приобрести. Он понятия не имел, сколько стоит содержание собаки, но легко догадаться, что чего-то да стоит. И довод Алеша привел без сомнений верный, только вот очень уж обидный.

– Конечно, – покорно кивнул Семен. – Давай договоримся.

– Вот и хорошо. А я пошел к Оле. Поговорим, пока за ней не приехали.

Алеша потер шею, и в движении этом проскользнула нервозность.

– Я тобой горжусь, – сказал Семен.

– С чего это?

– На то, что ты собрался сделать, нужно много храбрости.

– Вот сначала сделаю, потом и будешь гордиться. Папа…

– Да?

– А тебе не встречалась здесь девушка?

– Здесь?

– Ну да.

– В Малых Озерках? Разве тут есть иные девушки кроме Ольги и Тани?

– Ну да, да… Наверное, она из Больших.

– В Больших нескольких девушек видел. А можно еще приметы?

– Знаешь, она… ну… она чем-то похожа на маму.

Алешка смутился и отвел глаза.

«О, – подумал Семен. – О!»

– Нет, но у меня почти закончилось курабье, и, полагаю, ничто не мешает нам с тобой прогуляться в Большие Озерки.

– Хорошо, только Олю провожу.

– Договорились.

Алеша скрылся за калиткой, и Семен снова потрепал Птенчика по спине, все-таки почесал ему пузо – пес тут же плюхнулся на бок, давая понять, что желает продолжения. Семен усмехнулся и процитировал Птенчику лучшие на его взгляд строки о любви:

К обеду Алеша не вернулся, и Семен, оторвавшись от изучения найденного утром пера и обнаружив, что прошло уже куда больше времени, чем он предполагал, занервничал и пошел искать сына.

Во дворе у Дарьи обнаружилось настоящее столпотворение. Здесь было сразу человек двадцать – среди прочих Семен узнал и кое-кого из местных. Кто-то стоял у забора, а кто-то плотным кольцом вокруг яблони. Судя по всему, там и происходило действо, за которым наблюдала толпа. Семен приподнялся на носки и заметил в эпицентре событий Алешину макушку. Дело запахло жареным. Семен пробился вперед.

Помимо Алеши возле стола обнаружились Дарья и Ольга, а еще мать и бабушка последней. Мать сидела на скамье, уткнувшись лицом в ладони и, судя по доносившемуся из-под них вою, плакала. Ольга стояла, потупив глаза и вцепившись в отвороты увешанной железом косухи с мужского плеча, что была велика ей размера на три, – косуху ей оставил Артем в залог того, что они еще встретятся. Отчего-то в присутствии Олиных родственниц ее синие волосы, еще недавно не вызывавшие у Семена ничего, кроме доброй улыбки, смотрелись чужеродно и глупо, словно неуместная детская шалость, сотворенная взрослым человеком.

Семен тряхнул головой: точно глупость, только не волосы, а эта мысль. Откуда же она взялась? Уж не потому ли, что до этого Ольга носила новую прическу с восторгом и гордостью, а теперь выглядела так, будто сама себя ощутила провинившейся дурочкой.

Стоящий рядом Алеша смотрел растерянно, но тем не менее свою даму пытался заслонить. Впрочем, основное действо с ними было мало связано. В круге бушевала Олина бабушка, и адресатом ее гнева выступала Дарья. Выражение лица последней было абсолютно непроницаемым, и уже по этому Семен понял, насколько она напряжена.

– Во дела-то, – заметил кто-то рядом и толкнул Семена в бок. Семен повернул голову. Возле него стоял скрюченный старичок, сосед бабы Маши. Семен уже хорошо знал его, потому что они с бабой Машей любили переговариваться, крича друг другу через забор.

– Эта-то прибыла, да мимо шла, увидала и не признала, нос своротила: шо, мол, тоже сюда, бесов гнать, и за шо Бог покарал? И крест сотворила. А мать-то ейная увидала и признала, сердце-то материнское не обманешь, да как завоет! А эта дурнуха, бабка знать ихняя, тож поняла да как пошла орать! А эта воет, а эта орет, а парниша твой рот разевает, да сказать нече, а эта еще хлеще орет, а тут и Дарь Андревна подоспела, а бабка теперича на нее слюной брызжет. Мол, девку она им попортила. Во дела…

Смутно уловив из речи старика смысл произошедшего, Семен снова повернулся к столу. Концерт затягивался, но бабушка не унималась, и, видимо, то, что Дарья никак не отвечала, лишь сильнее растравляло ее. Люди вокруг волновались. Деревенские хмурились: Дарью в Озерках любили, уважали и ценили, и местным не нравилось, что с их врачом так разговаривают. Но она молчала, поэтому помалкивали и они. А городские в это время составляли о знахарке мнение, очевидно крайне нелестное.

Тут бабка Ольги сделала паузу, чтобы набрать в грудь воздуха для новой тирады, и Дарья наконец не выдержала.

– Что вы в нее вцепились? – тихо спросила она. – Вы калечите ей жизнь. Посмотрите на нее: красивая, умная, интересная. Здоровая, да и просто живая. Так пусть живет как хочет…

Дарья в этот момент наверняка думала о Егоре, и Семен ее понял: стоит пройти со своим ребенком по краю, и вряд ли уже захочешь, чтобы он был таким, как тебе желается, нет, будешь мечтать, чтобы он просто был.

Бабка Ольги подавилась воздухом, но тут же нашлась и подалась вперед. В этот момент Семену она напомнила козодоя.

– Ведьма! – заорала она, и толпа в испуге отхлынула. – Своих детей нет, чужих портишь! Неспроста вокруг пустые дома, неспроста! Ненормально это!

«А нормально оставлять незнамо с кем внучку на три недели, чтобы с нее непонятно каким образом снимали венец безбрачия?» – огрызнулся про себя Семен. Нет, зря он оскорбил ни в чем не повинного козодоя сравнением с этой женщиной. Уж лучше сравнить ее с синичкой: маленькой и неприметной, но всегда готовой размозжить клювом череп какой-нибудь небольшой птички или летучей мышки, чтобы полакомиться мозгами…

Городские тем временем огляделись по сторонам и заметили то, о чем говорила бабка. Кое-кто зашептался. Все это нужно было заканчивать. Сосед-старичок подался вперед, самодельной клюкой раздвигая имевших неосторожность загородить ему дорогу.

– Да сама ты ведьма, проклятая, а на Дарь Андревну рот не разевай, а то…

Он не договорил, но замахнулся клюкой, что было куда хуже. И тут же со всех сторон послышались разрозненные выкрики:

– Во-во, шла бы ты, откуда пришла…

– Разоралась тут…

– Приехала, фифа городская, прытензии выставляет!..

Семен заметил, как от толпы отделились двое городских и направились в сторону машин. Несколько человек посмотрело им вслед, явно будучи в шаге от того, чтобы присоединиться к побегу. Дарья тоже огляделась, в глазах ее мелькнула паника. И Семен испугался. Было очевидно, что работа для Дарьи – все, а работу ей обеспечивала репутация. Весть о знахарке разносило сарафанное радио, но ведь весть о произошедшем оно тоже разнесет, и не окажется ли этого достаточно, чтобы лишить Дарью клиентов раз и навсегда? Нужно было что-то сделать, сказать. Нужно было привести аргумент, который переплюнул бы доводы Олиной бабки и оказался существенным для городских. Идеи не приходили. А бабка, наконец заметив признаки беспокойства на лице знахарки, уцепилась за идею о ведьме.

– Ага! – возликовала она. – Вы все здесь заодно! Покрываете ведьму! Люди, посмотрите: у нее даже огорода нет! И скотины нет! И птицы! Скворечник пустой висит! Я еще в прошлый раз заметила: сидели тут весь день, ждали, когда она к нам выйти соизволит, и никто не прилетал! Потому что чуют!

Семен оглянулся на скворечник, висящий на березе по ту сторону забора, потом снова повернулся к Дарье и успел заметить, что и она бросила на березу взгляд. И все остальные тоже. Во дворе повисла тягостная тишина.

Что ж, видимо, придется потом поблагодарить Олину бабушку за то, что сама обеспечила возможность прекратить этот фарс.

– Что за вздор? – громко и четко произнес Семен. Главное – выбрать правильную интонацию, звучать спокойно и убедительно, и тогда толпа перейдет на его сторону. Или не перейдет, и тогда его как пособника прилюдно сожгут на костре вместе с Дарьей. Но не попытаться он не мог. – Какой бред. Дарья Андреевна, есть у вас лестница?

Дарья обернулась к нему.

– Что? – удивленно и даже немного испуганно переспросила она.

– Приставная лестница. Снять скворечник.

– З-зачем?

– Просто дайте мне.

Дарья помедлила секунду, потом кивнула.

– А ты кто такой? – взвилась бабка.

– Адекватный человек, – обрубил Семен. – Дарья Андреевна – дипломированный специалист, терапевт с полным набором необходимых документов, подтверждающих ее знания и право на осуществление врачебной практики. И никакой чертовщины вокруг нее не водится, и сейчас я вам это докажу.

– А это тогда что? – и она махнула рукой на Олю.

– А это не «что», а ваша внучка. Можете считать, что культурная программа у нее все-таки состоялась. И могу поспорить, проблема с женихом тоже решится в ближайшее время.

Бабка глубоко вдохнула, но не нашла что ответить и так и осталась стоять с открытым ртом.

– Лестница, – мягко напомнил Семен Дарье.

– Да, конечно… Она в сарае, я сейчас…

– Я сам.

Лестница оказалась тяжелой, но Семен этого почти не заметил, поглощенный злостью и обидой за Дарью. Он дотащил лестницу до березы, прислонил к стволу и, спиной ощущая прикованные к нему взгляды, полез наверх. Снять скворечник не составило труда. Тот, кто его делал, знал о птицах больше, чем собравшиеся. Семен спустился, бережно держа свою ношу и как никогда радуясь, что пальцы его слушаются, и вернулся к толпе. Дарья отошла от стола, видимо предлагая поставить птичий домик на него, но Семен, прекрасно представляя, что обнаружит внутри, качнул головой. Его подобные вещи не смущали, а вот Дарью смутить могли, а им за этим столом еще чай пить.

– Значит, так, – сказал он, повышая голос, чтобы сосредоточить на себе всеобщее внимание. – Птиц, которые селятся в дуплах, называют дуплогнездниками. Выдалбливать дупла умеют только дятлы. Редкие птицы могут их проковырять: хохлатые синицы, например, ковыряют себе гнезда в трухлявых березах. Однако птиц много, а дупел – дефицит. И большая часть дуплогнездников занимает естественные трещины, ниши и полости, вообще всё, что подходит для их целей. Скворечники – отличное подспорье. Птицы поддерживают в дуплах чистоту. Учитывая количество птенцов в кладках – это не так легко. Они выносят капсулы с пометом птенцов, меняют грязную подстилку. Однако порой этого недостаточно. В подстилке заводятся инфекции, блохи, клещи и прочие неприятные твари. Иногда их становится столько, что они могут стать причиной гибели птенцов. И что делает птица, когда жить в дупле уже невозможно? Правильно. Она ищет другое. С искусственными дуплянками все то же самое. Птица прилетает, оглядывает соц. жилье, приходит к мнению, что она выше этого, и улетает. Вот и вся история, и никакой чертовщины.

И Семен снял со скворечника крышку. Окружавшая его группа людей подалась вперед, вгляделась и отпрянула, словно волна. На дне лежало месиво из перьев, травы и мха и какого-то мусора, а в уголке белел скелетик.

– Так тоже бывает, – вздохнул Семен. – Не все птенцы выживают, и порой у родителей не получается самостоятельно выбросить трупик наружу. А гнездиться здесь по понятным причинам больше никому не захотелось. Однако у скворечников есть одна замечательная опция, которой нет у природных дупел: мы можем их почистить. И если вы хотите, чтобы в ваших скворечниках жили птицы, то каждую осень желательно это делать. Вытряхиваем все, что нашли внутри, сжигаем, домик обдаем кипятком и вешаем обратно. Вот и весь сказ.

И Семен приладил крышку на место.

– Разожгите вечером костер, – предложил он Дарье, – и сожгите все, что там внутри, а я пока отнесу его к сараю.

Дарья скованно кивнула. Видимо, вид птичьего скелета на нее тоже произвел впечатление.

Люди молча расступились перед ним.

– Простите, а вы тоже у знахарки лечитесь? – спросил кто-то из приезжих.

– Лечился, – поправил Семен. – Потому что она меня вылечила. И эту девочку, судя по всему, тоже.

Больше к машинам никто не пошел.

Ольга уезжала в гнетущей атмосфере. Алеша крутился рядом с ней до последнего, чем раздражал остальных представительниц семейства, но при нем они не решались ничего сказать. Однако было очевидно, что, как только деревня окажется позади, Олю ждет новая волна порицания.

– Мы обменялись контактами, – сообщил Алеша, вернувшись к бабе Маше. – Надеюсь, у нее не отберут телефон, но настроена она вроде решительно. Я ей сказал, если что, звонить. Ничего?

– Все правильно. Ты молодец, – улыбнулся Семен.

– Я пытался за нее вступиться, но, по-моему, сделал только хуже, – вздохнул сын.

– Зато ты пытался, и она это слышала. И теперь знает, что есть те, кто на ее стороне. Иногда этого достаточно.

– Угу. Тут Катя написала: близнецы чем-то заболели. Просит, чтобы мы пока к ней не совались.

Семен поджал губы. Судя по всему, визит к дочери откладывался. Что ж…

– Еще звонил мой редактор. Спрашивал, когда я готов отдать перевод, и попросил подъехать подписать какое-то допсоглашение. В принципе, у меня все готово, но я хочу вычитать еще на раз, чтобы уж совсем быть уверенным. Я сказал, что приеду в среду. Ну что, возвращаемся?

Последнее слово прозвучало как приговор. И несмотря на то что Семен сам до этого торопил день отбытия, теперь он засомневался. Алеша чувствовал себя лучше. Катя просила не приезжать. А Малые Озерки снова ожили.

– Если Катя сейчас не готова нас принять…

– Так я и думал, – вздохнул Алеша. – Ладно уж, сиди тут. Съезжу один, все сделаю и вернусь за тобой. Но, пап, ты же осознаешь, что уехать придется? Я понимаю, почему тебе здесь нравится, но ты ведь не можешь здесь остаться. Да?

На этот вопрос Семену отвечать не хотелось. И вместо этого он напомнил:

– Мы с тобой прогуляться хотели.

В этот раз Алеша не стал возражать.

Алеша уехал ранним утром в среду. Обещал разобраться с делами и вернуться в пятницу или субботу.

Семен проводил сына, проследил от калитки, как машина скрылась за поворотом в конце улицы, и пошел следом на луг – прогуляться.

Эля пристроилась рядом, зашагала в ногу.

Теперь она являлась ему реже, наверное, потому, что он сам перестал постоянно искать ее рядом с собой. Но каждый раз Семен приободрялся. С некоторых пор образ Эли стал светлее, чище, благостнее, словно на самом деле до этого момента боль мешала помнить и любить ее, а не помогала. И тот огромный мир в нем, что принадлежал только им двоим и после Элиной смерти обратился в черную дыру, поглощающую все, что составляло жизнь Семена, все его мысли и чувства, все его время, все прошлое, настоящее и будущее, – этот мир тоже просветлел, наполнился теплом и встал на полку памяти, словно стеклянный шар, внутри которого теперь легко было разглядеть всю их совместную жизнь. И воспоминания обо всем, что у них было, что они дали друг другу, и благодарность за это, вновь, как и при жизни Эли, стали Семену мощной опорой и поддержкой, монолитным фундаментом, прочнейшей тростью, опираясь на которую он мог идти дальше.

«Я всегда буду твоей женой», – сказала Эля. И в их мире она действительно навсегда осталась его женой. Как и он навсегда остался ее мужем.

Семен все так же скучал по ней и грустил о ней, но теперь точно знал, что она – вечна, и от мыслей об Эле нынче становилось только теплее.

Семен понятия не имел, как эта перемена устроена, но и не хотел разбираться в этом. Месяц назад он полагал, что его задача – хранить свое горе и не дать ему утихнуть; а теперь горе перестало терзать его, и это принесло облегчение и, кажется, лишь сблизило с женой.

Катя приехала трехчасовым автобусом.

Не оглядываясь на местных, смотря исключительно перед собой, она прошла Большие Озерки и, оказавшись у проселочной дороги, уверенно шагнула на нее. Через час снова показались крыши домов. Катя поморщилась, будто вокруг пахло не травой и цветами, а навозом. На входе в деревню дорогу ей перебежала черная кошка. Сверкнула золотыми глазами, протяжно мяукнула. Катя фыркнула, чтобы та ушла с пути, и забыла про нее.

Деревня показалась Кате вымершей. Лишь возле одной калитки на лавочке у забора сидел старичок и чинил колесо от тачки, перематывая шнуром лопнувшую резину. Катя уже почти прошла мимо, но потом решилась и обратилась к нему:

– Добрый день! Прошу прощения, а где здесь найти Марию Анатольевну?

– А чуть дальше пройдешь – и увидишь. Синий заборчик у нее. А тебе чего надобно?

– Там отдыхает мой отец, – едва ли не прорычала Катя, не сдержалась и снова скривилась.

Ярость распирала изнутри, гнала вперед, требовала действий. И Катя не собиралась ей сопротивляться.

Калитка оказалась не заперта, Катя толкнула ее, зашла во двор, огляделась. Огромная собака в клетке встала с дощатого пола, принюхалась и утробно зарычала.

Катя сжала зубы. Из груди рвался ответный рык.

Во дворе зарычал Птенчик. Не как обычно, когда сообщал о приближении кого-то своего, а как в их первое знакомство, когда остался недоволен посетителями, без спроса и почтения ввалившимися в чужой двор. Семен оторвался от изучения пера – вернувшись в дом бабы Маши, он нашел на своей кровати очки и определитель перьев, привезенные Алешей из города, и работать сразу стало в разы проще, – и поднял голову. Внизу и правда что-то происходило. Мария Анатольевна разговаривала с кем-то, и голос отвечающего показался знакомым. Семен выглянул в окно и застыл, не веря своим глазам. На дорожке стояла Катя.

Это было настолько же неожиданно, насколько в принципе невозможно. И в первую секунду Семен решил, что обознался. Катя в городе, с детьми, и никак не может оказаться в Малых Озерках, до которых больше четырех часов пути на автобусе и еще час пешей дороги от Больших Озерков. А во вторую секунду он совершенно постыдно захотел спрятаться куда-нибудь. Потому что это была Катя. И почему она приехала, Семен сообразил куда быстрее, чем в принципе поверил в происходящее. Но прятаться было, во-первых, некуда, не под кровать же лезть, а во-вторых, он все-таки был взрослым мужчиной, готовым нести ответственность за свои поступки.

И было бы просто прекрасно, если бы еще один взрослый мужчина, несомненно причастный к происходящему, тоже сейчас оказался здесь.

Алеша.

Но сын куда-то запропастился после встречи на крыльце Дарьи, на телефон не отвечал, в деревне тоже не нашелся, и Семен, поразмыслив, решил дождаться, когда тот вернется сам, тем более машина стояла у забора и все Алешины вещи, включая ноутбук, остались в доме бабы Маши. Без последнего сын бы точно в город не уехал.

Катя снова что-то спросила, баба Маша что-то ответила, а потом дочь вскинула голову и взглянула на чердачное окно. Семен едва не отшатнулся от него и тут же ругнулся на себя. Ну нет. Это уже ни в какие ворота не лезет. И, сделав глубокий вздох, пошел на встречу с судьбой.

– Привет, Катюш, – позвал он, выходя на небольшой балкончик, венчающий ведущую на чердак лестницу.

Он мог бы спросить «как ты тут оказалась?», но выставлять себя перед дочерью идиотом не хотелось. Катя взглянула с таким выражением, словно от скорой расправы ее удерживало лишь присутствие посторонних.

– Здравствуй, папа, – отчеканила она. – Поговорим?

– Конечно, Катюш, – кивнул Семен. – Поднимешься ко мне или прогуляемся? Ты, может, есть хочешь с дороги…

– Не голодна. Поднимусь.

И Катя ступила на первую ступеньку, а Семен со своего места разглядел вдалеке Алешу. Тот шел от проселочной дороги, склонив голову, и шел в их сторону. Вот и вся семья в сборе. Отлично.

Катя преодолела последнюю ступеньку и кивнула в сторону двери.

– Идем?

Семен всмотрелся в ее лицо. Выглядела дочь плохо, измотанно. И глаза были не ее: потухшие, усталые. Он давно не видел Катю и теперь пытался понять: эти изменения произошли за последний месяц или она стала такой раньше, а он почему-то не заметил?

А что он вообще замечал последние два года?

Пригнувшись, чтобы не стукнуться о притолоку, Катя прошла в комнату. Семен еще раз бросил взгляд на дорогу – Алеша уже прошел половину пути, – последовал за дочерью и плотно закрыл за собой дверь.

– Папа, что происходит? Что это было? – без предисловий спросила Катя, повернувшись к нему.

Катя была вылитой Элей. Унаследовала от нее все: высокий рост, изумительную осанку, твердую походку, жесты, фигуру, черты лица и глаза: бледно-зеленые, слегка раскосые. Разве что волосы у нее были темнее, и, в отличие от матери, предпочитавшей практичность красоте, Катя отращивала их, а не подстригала. Но сейчас они были собраны в неаккуратную гульку на макушке. Семену показалось, что на него взглянула сама Эля, какой она была в двадцать шесть. Уверенность в своих решениях дала трещину.

Что это было?

Что же?

Что?

– Катя…

– Я вижу, ты здоров?

Семен взглянул на свои руки. Ладони больше не дрожали, пальцы теперь почти всегда оставались расслаблены и уже начали распрямляться.

– Я…

– Чего ей от тебя надо?

– Кому?

– Знахарке этой, кому же еще?

– Дарье? Ничего…

– Ага. Конечно. Господи, пап, лучше бы ты с проституткой переспал, я бы скорее поняла.

– Что?

Семен шокированно уставился на дочь.

Та морщилась, глядя на него, и Семен не мог понять, чего в ее взгляде больше: жалости или отвращения.

– Катюш, давай-ка проясним ситуацию, – нахмурился Семен. – Мне кажется, ты что-то неверно…

– Всё я верно! Пап, давай серьезно. Посмотри на себя… Она же наверняка решила, что, раз ты на машине приехал и в городе живешь, значит – все, куш почти сорван, осталось прибрать тебя к рукам. Она что, надеется, что ты ее отсюда заберешь? Или думает, что у тебя деньги есть? Или квартира в центре города? Так ты ей расскажи, что давно безработный, а все, что вы с мамой нажили, – это двушка в спальном районе!

– Катя…

Но тут дверь открылась, и вошел Алеша.

Все участники сцены замерли, разглядывая друг друга. Сын опомнился первым.

– Катя? – изумился он. – Ты что… Ты правда приехала? Я думал…

– Все, что ты думал, я давно поняла. Любовь у них тут случилась! Как же это принять?! – передразнила она брата.

– Кать, остановись, – мрачно попросил Семен. Нападки на себя он еще мог стерпеть, но Алешу и Дарью-то за что? – Все не так.

– Что не так?

– Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Дарья в курсе того, что я безработный. И не трогай брата. Он-то тебе что сделал?

– В том-то и дело, что он вообще ничего не сделал. Вместо того чтобы увезти тебя отсюда и прекратить это цирк, он пытается что-то там принять…

– Что значит «увезти»?

– То и значит. Посадил в машину и увез в город. И все. И именно это мы сейчас и сделаем. Собирайтесь.

– Катя. Прекрати немедленно. Мне не полтора года, чтобы кто-то решал за меня, куда и когда я поеду.

Катя приостановилась. Хмыкнула.

– Да. Ты. Что? – тихо произнесла она. – А до этого момента, выходит, тебе было полтора? Ведь так и было: решите, дети, как-нибудь все за меня. А как встретил какую-то непонятную бабу, так все – сразу самостоятельный?

– Катя! Всё! Да, я виноват перед вами. Но Дарья тебя не касается!

– Меня не касается?!

У Кати снова поменялось выражение лица. Глаза вспыхнули лихорадочно, озлобленно.

– Да, – кивнул Семен. – По-моему, мои отношения с Дарьей – это только мое дело и…

– Папа, ты с ума сошел? – ласково, словно у ребенка, поинтересовалась Катя. – Тебя тут приворожили и собираются использовать. А ты, Лешка, и правда слепой, что ли? Ладно отец не соображает…

– Катя, хватит. И отстань от брата. Никто меня не использует и уж тем более…

– Собирай вещи. Мы едем домой. Хороша плата за лечение!

– Катя.

– Вот же прохиндейка!

– Катя! – рыкнул Семен. – Прекрати немедленно. Ты ее ни разу не встречала.

– И слава богу! Хотя очень хочется.

– Катерина! Хватит! Я ее люблю.

В комнате воцарилось молчание.

– Что? – выдохнула Катя.

С нее облетела вся злость, и теперь она стала выглядеть как незаслуженно обиженный ребенок.

– Не трогай Дарью, – тяжело повторил Семен. Сказанные о любви слова обожгли язык и небо, и повторить их он бы точно не смог. Да и не хотел. Им еще не пришло время, они еще не успели дозреть, наполниться силой, окончательно стать правдой, и Семен невольно рассердился на дочь за то, что она вырвала их у него раньше срока. – Я виноват перед вами, и я сделаю все, чтобы это исправить, но, Катя, у тебя нет права лезть в мою личную жизнь.

– А как же мама? – пролепетала Катя.

– Мама?

– Да. Мама. Все? Уже забыл? Быстро ты, однако…

Семен тяжело сглотнул. Обвел взглядом комнату. Эли нигде не было. Оно и понятно, разве смел он теперь просить ее о помощи? Но сейчас она была нужна ему как никогда.

– Я никогда не забуду маму, – произнес Семен. – Никогда. Я любил, и люблю ее, и всегда буду любить, но…

Он хотел закончить, хотел сказать, что она умерла, а ему так тяжело быть одному, но не смог.

Катя нервно рассмеялась.

– А это тогда что?

– А я бы понял, если бы она была хоть чуть-чуть похожа на маму, – подал голос Алеша, который до этого молчал, забившись в угол. – Я обдумал, пока ходил… Я бы понял. Но она же совсем не похожа… Почему, пап?

Семен тяжело вздохнул и опустился на кровать. Пальцы закололо. Он потер подушечки. Держать ответ перед детьми оказалось едва ли не сложнее и страшнее, чем перед самим собой. Разве могут быть судьи строже, чем они? Но ведь он их отец. Он же пример, да?

– Потому что я не пытаюсь искать замену маме, – тихо сказал он. – Никто никогда не сможет мне ее заменить. Я просто подумал, что, возможно, пришло время жить дальше. Помня и любя маму, но без нее.

Он встретился взглядом с сыном. Показалось, что тот сейчас заплачет. Но Алеша сдержался. А потом неуверенно кивнул ему.

– Да нет у тебя никакого права жить дальше! – внезапно сорвалась на крик Катя. – Нет! Лучше бы тогда ты умер, а не она! Она бы тебя не предала!

Снова воцарилась тишина. На лице Кати отразился испуг. Алеша ошарашенно смотрел на сестру, явно не желая верить, что она могла сказать такое.

Семен перевел взгляд в пол.

Она бы не предала…

Не предала…

Неужели он все-таки предал?

Очень хотелось молиться.

«Господи… Господи…»

Семен понятия не имел, о чем просить.

– Я не это хотела сказать, – испуганно выдохнула Катя. – Пап, я… Разумеется, я не хочу, чтобы ты умер. Но… но… но это правда предательство, пап. Ты предал нас всех.

– Всех?

– Конечно всех. Мы твоя семья. А эта… эта…

– Ее зовут Дарья.

Пальцы налились жаром. В ушах зашумело. Показалось, что пол качнулся и стены придвинулись, словно пытаясь сомкнуться. Воздуха стало ощутимо меньше. Семену почудилось вдруг, что все это не по-настоящему. Что он включил телевизор, а по нему показывают какую-то дурацкую передачу, и надо срочно ее переключить, а он никак не может найти пульт. Где же чертов пульт…

– Вот так, значит, да? – скривилась Катя. – И что же? Женишься на ней? Введешь в семью? Может, прикажешь нам называть ее мамой? А что? Отличная идея!

– Кать, по-моему, ты перегибаешь, – подал голос Алеша. Семен глянул на сына. Тот был бледен.

– Перегибаю? – Катя резко повернулась к брату. – В чем же?

– Ну, папа не так уж и стар. И ему может хотеться…

– Чего хотеться?

– Быть с кем-то… Любить… И чтобы его любили… Мы же сами от него этого ждали…

– Мы ждали этого? Этого?! Нет, мы ждали, когда он прекратит строить из себя страдальца! Прости уж, пап, но ты после маминой смерти сел и свесил лапки. Как будто бы тебе одному тут плохо! А нам что – не плохо? Она что – не была нашей матерью? Но нет, тебе можно! Потому что есть я! И я тащу вас всех! Одного накорми, другого вылечи, с третьим поговори! А у меня вообще-то двое детей! Которых мама не увидела! Она говорила, что жалеет, что не увидит меня невестой. Я это организовала! Говорила, что будет смотреть оттуда на меня и моих детей, и я надеялась, что успею родить и она возьмет на руки внука! И не успела! Я не успела! Обо мне кто-нибудь подумал?!

Семен неверяще распахнул глаза.

– Что? Ты вышла замуж, чтобы…

– Да, папа! Да! Я сделала это ради мамы! Потому что кто-то должен был хоть чуть-чуть ее порадовать. А вы ходили вокруг с постными рожами! Ее нужно было поддержать! Доктор сказал говорить с ней о жизни, сказал, что у нее должна быть цель, чтобы жить, весомый повод!

– И ты решила, что беременность может стать таким поводом? – ужаснулся Семен.

– Будто кто-то из вас смог придумать что-то лучше!

– Вообще-то мама хотела говорить о смерти, – тихо сказал Алеша. – Она хотела… ну… быть готовой. Обсудить все. Ей было не то чтобы страшно, просто тяжело проживать все это в одиночку. Ей надо было с кем-то делиться. Вот.

Теперь для Семена настала очередь смотреть на сына.

– И ты говорил с ней?

– Ну да, – пожал плечами он. – Она сказала, что ты не можешь и она не хочет делать тебе больнее, чем есть. А ты, Кать… Ты сразу начинала кричать, что ей не надо ни о чем таком думать. Но она же все понимала. И ей было в этом понимании очень одиноко. Ну, и вот… Я говорил с ней о ней. А она со мной обо мне. А теперь ее нет, и мне не с кем поговорить. Прости, Кать, я не думал, что я тебе настолько в тягость. Я больше не буду звонить и писать.

Семен не мог оторвать взгляда от Алеши. Он увидел перед собой совершенно иного человека. Оказывается, сын давно вырос и совершил едва ли не подвиг, совершил его тихо, никому ничего не рассказав и ничего не попросив взамен. А он не знал.

– То есть это я во всем виновата, да? – первой нарушила молчание Катя. – Времени я вам мало уделяю, да? Вам? Для которых двадцать девять лет брака – пустой звук. И можно просто взять и смахнуть их в мусорное ведро. Ах, бедные-несчастные! Жить им захотелось!

Надо было ответить. Семен поискал в себе силы на это и не нашел. Он же уже сказал: никто и никогда не заменит ему Элю. И это было правдой. Но Эли больше нет. А Дарья тут, и она живая, и…

Но почему же снова кажется, что Катя права?

Особенно теперь.

Это он должен был говорить с Элей о смерти. Он, а не Алеша. Но врач и правда сказал, что ей лучше об этом не думать, и он… И потом, заговорить о смерти значило признать, что надежды нет, что это конец. Означало сдаться. Во всяком случае, тогда ему казалось именно так.

Кажется, он и правда предал.

Алеша посмотрел ему в глаза. И слабо улыбнулся.

– Мама не была против того, чтобы ты снова женился. Она мне сама говорила. Она… В общем, она этого даже хотела.

– Хотела, – зло повторила Катя. – Дурак, ты, Алешенька. Мама была великой души человек. Разумеется, перед смертью она отпустила его! Но разве это повод… повод… Это всего лишь отговорка! Ах, она сама мне разрешила! – Катя зажмурилась и сморщилась, как от горького. – А я равнялась на вас. На ваш брак. А ты… Ты… Ты нас всех опозорил. И ты правда не понимаешь? Ей только твои деньги нужны. Только тут она просчиталась. Забыл, что одна шестая квартиры по наследству перешла ко мне? А я никогда не дам согласия на то, чтобы она там жила! Какую-то деревенщину-шарлатанку пустить в мамин дом… Мама была кандидатом наук! Как ты можешь после нее?..

– Катя! – воскликнул Алеша. – Замолчи! Ты что?.. Папа, тебе плохо? Папа…

– Все нормально… – прохрипел Семен. Перед глазами плыли круги.

– То есть ты все-таки за него, да? – прошипела Катя. – Отлично! Еще один предатель!

– Катя…

– А может, это ты все устроил?

– Кать…

– Смотреть на вас тошно…

– Хватит, – резко выдохнул Семен. – Катерина, стоп. Все. Ты все сказала. Твою позицию мы поняли.

Катя качнула головой.

– Поняли? Чудесно. Значит, я могу ехать обратно. Только знаете что? Ты мне больше не отец. А ты мне, Алеш, не брат. Забудьте про меня. Судя по всему, вам это несложно.

И Катя вылетела с чердака, громко хлопнув дверью. Во дворе снова залаял Птенчик. Но комнату словно заключило в непроницаемую сферу. Семен сидел на кровати, сжимая в правой ладони левую, и слушал свое натужное сиплое дыхание.

– Пап… Ты как? – наконец выдавил Алеша.

– Ничего, – хрипло ответил Семен.

– Дарью Андреевну позвать?..

– Нет, – резко ответил Семен, прежде чем понял, зачем именно сын предлагает позвать Дарью.

Дарью…

Дашу…

Предал…

Предатель.

Он всего лишь захотел жить.

Их сегодняшнее утро: ее щека на его груди и его рука на ее спине. Россыпь бледных веснушек на скулах и на носу. Чаепитие на кухне. Она то и дело дотрагивалась до него невзначай, видать, тоже истосковалась по прикосновениям, а ему это нравилось. Слова. Ничего особо не значащие, так, мимолетные наблюдения: чай крепкий, малина сладкая, каша вкусная – зря ты говорила, что из тебя плохая хозяйка… Посмотри, какое чистое небо, отличный денек намечается… Расскажи мне про эту птицу… А я вчера не расслышал, как ты поешь, повторишь?.. Эти слова возымели власть над ними обоими. Как приятно просто поговорить. Утром ему так хотелось, чтобы их завтрак повторялся бесконечно.

Семен лег на кровать, уставился в потолок. Несколько недель назад он лежал точно так же и его скручивало болью от осознания невозможности снова быть с Элей. А теперь сжимала горло мысль, что ему не быть и с Дарьей.

– Папа, – нерешительно позвал Алеша. – Прости меня. Это я виноват… Я позвонил ей… Я просто… Я…

Он спрятал лицо в ладонях. Сыночек…

– Ты ни в чем не виноват, – возразил Семен. Уж точно не в том, что разом потерял обоих родителей и попытался найти замену матери в родной сестре. Как он мог быть так слеп? – Это я виноват… Это ты меня прости…

– Папа, я не говорил тебе… Катя разводиться хотела. А потом передумала. Не потому, что все хорошо стало. А просто передумала… Ну, вроде как дети есть, семья, и Боря ей ничего не делает, и нет смысла…

Семен закрыл глаза.

И внезапно пришли слова.

«Господи! Научи меня… научи, как быть».

– Иди сюда, – позвал он.

Алеша послушно поднялся с раскладушки, добрел до кровати и сел на самый край. Семен взял его за руку.

– Она правда никогда не заменит тебе маму? – спросил Алеша.

– Никогда. И никто не сможет.

– И ты все равно будешь ее помнить?

– Всегда. Послушай… Мама занимала в моей жизни огромное место, и после ее смерти оно опустело, и я… Мне казалось, что мама ушла навсегда, но здесь я понял, что это не так. Осталось все, чем она была для меня, все, что она сделала и сказала. Каждый взгляд, каждый жест. Я собрал все это и положил туда, где было пусто. И оно проросло. Пустота вновь наполнилась. И я увидел, что жизнь продолжается. Но то место останется только за ней. Понимаешь? Дарья заняла другое. И это ты прости меня за все. Прости меня за то, что я оказался так слаб. Это я должен был говорить с мамой о смерти, а не ты. И я не должен был уходить в себя после… Я…

– Не надо, пап, – попросил Алеша. – Знаешь, я… Когда Катя говорила, она так напомнила мне Олину бабушку. Все эти слова. Предал, опозорил… Я хочу сказать… Если ты будешь с Дарьей Андреевной, я правда пойму. Пойму. Одному быть очень плохо. И я не верю, что ей нужны от тебя деньги. Мне кажется, она не такая. Ты будешь с ней?

– Не знаю. Но Дарья ни в чем не виновата. Тут все тоже я. И возможно, теперь я виноват и перед ней. Понимаешь?

Алеша кивнул. Чуть менее уверенно и чуть более задумчиво, чем Семену бы хотелось, но кивнул.

– Ни один из вас ни в чем не виноват, – повторил Семен.

Возле дома Марии Анатольевны росла ель. Она возвышалась над крышей, и шишки периодически падали с веток и ударяли по железному настилу. За месяц жизни здесь Семен привык к этому глухому стуку и даже полюбил его слушать. И, услышав теперь, отвлекся и посчитал хорошим знаком. Все наладится. Он найдет выход, помирится с дочерью, поможет ей, поймет, как быть с Дашей. Обязательно что-нибудь придумает. Вот только еще немного полежит…

– Папа, – позвал Алеша, все еще державший его за руку. – А Катя не пойдет к Дарье Андреевне?

Мир мгновенно сузился до точки на потолке. Катя. К Дарье. Почему он сам об этом не подумал?

Семен подорвался с постели, сунул ноги в кроссовки, завязал кое-как шнурки и кинулся на выход.

– Пап… – слабо позвал Алеша, но Семен уже не услышал. Слетел по лестнице и вылетел со двора. Катя в таком состоянии, что может сказать Дарье все что угодно. Вообще все.

Домик Дарьи находился совсем недалеко от участка Марии Анатольевны, но Семену показалось, что прошла вечность, прежде чем он толкнул уже ставшую родной калитку. Дом был заперт, флигель – открыт. Семен бросился к нему. Вбежал по ступенькам, рванул на себя дверь…

В приемной на диванчике сидела старушка. Она была сухенькой, сгорбленной, и голова у нее мелко тряслась. У стены стояла старая потертая трость. Возле старушки сидел мужчина лет сорока пяти. Он оглядел Семена с ног до головы и хмыкнул. Из-за плотно закрытой двери кабинета не доносилось ни звука. Наверное, окажись Катя там, обстановка была бы иной.

– К Дарье Андреевне я первая, – дрожащим голосом сообщила старушка.

Семен сдержал порыв распахнуть дверь в кабинет, послушно кивнул и опустился на стул. Ему было необходимо увидеть Дарью. Но, похоже, для этого предстояло встать в очередь. Что ж…

Семен перевел взгляд на картину над диваном. Обреченный зайка все еще ждал своего Мазая, а вода в предвкушении облизывала пенек. Семену почудилось, будто воды на картине прибавилось. А что, если Катя все-таки там и тишина за дверью – очень плохой знак?

– А ты кто такой будешь? – проскрипела старушка. – Чай, городской?

Не желая показаться невежливым, Семен кивнул.

– А не тот ли городской, которого Дарья Андреевна пригрела?

Мужчина, сидящий рядом с ней, кинул на него еще один оценивающий взгляд. Слово «пригрела» Семену не понравилось.

– Я лечусь у нее, – ответил Семен и тут же обозлился на себя за дурацкую полуправду. Дарья с утра дала понять, что огласки не хочет. Оно ясно: деревня – сплетен и пересудов потом не оберешься. Однако злился Семен на то, что, кажется, был готов к правде еще меньше, чем сама Дарья.

– Но это ж ты Семен? – проявила потрясающую осведомленность старушка.

– Я, – сглотнул Семен.

Мужчина приподнял бровь. Усмехнулся. Отвернулся. Неприятно екнуло внутри. Нельзя было переиграть произошедшее ночью. И все же, если бы никто не узнал… А если узнают… Как это скажется на Дарье? Простят ей тут такое или нет? В разных местах разные люди. А он сказал Алеше правду: Дарья не виновата, что он оказался ко всему этому не готов.

– И надолго ты к нам? Иль в город скоро собираешься?

Семен снова глянул на зайчика на картине. Сейчас он как никогда понимал его и сочувствовал ему. Сейчас он тоже остро нуждался в деде Мазае, в чьем бы обличье тот ни явился.

И кто-то сверху сжалился над ним: дверь в кабинет отворилась, вышла женщина, а за ней и Дарья. Семен вскочил со стула. Увидев его, Дарья растерялась и произнесла с легкой запинкой:

– Ты… Вы на гимнастику, Семен Александрович?

Лучше бы не исправлялась, не так заметна стала бы оговорка.

Три пары глаз с интересом уставились на них, и Дарья мгновенно посерьезнела и подобралась.

– Я только спросить… – неуверенно промямлил Семен. – К вам моя дочь не заходила?

– Дочь? – удивилась Дарья. – Нет. А… А должна была?

– Нет. Видимо, нет. Что ж, спасибо. Я тогда пойду, да? – и сделал шаг к двери.

– Гимнастику мы не отменяем, – нахмурилась Дарья, тут же превращаясь в его лечащего врача. – Сейчас я приму Наталью Игоревну, – она кивнула на старушку, – а потом и вами займемся.

– Но…

– Ждите.

– Но…

– Семен Александрович. В любом лечении важна стабильность. Наталья Игоревна, идемте.

Сидевший рядом со старушкой мужчина встал и помог ей подняться, завел в кабинет и зашел сам. Женщина, которую Дарья отпустила только что, оглядела Семена с головы до ног, сделала для себя какие-то выводы и покинула приемную, то и дело оглядываясь на него. Как есть вертишейка… Время снова потекло ужасно медленно. Стул показался чересчур жестким, Семен пересел на диван, но диван был слишком мягким, и он вернулся на стул. За окном расчирикались воробьи. Важно и сердито.

Семен вспомнил, как дома, в городе, просыпаясь на рассвете, слушал громкие воробьиные песни, и если бы не дикая, всепоглощающая боль, то не было бы для него концерта слаще. Он очень любил воробьиное чириканье. Жители города так привыкают к воробьям, что те начинают казаться чем-то абсолютно незначительным, самым обыкновенным, существующим в обязательном порядке. Но в природе нет незначительных птиц. Они все равны: от ястреба до синицы, от квезаля до воробья. И сокращение популяции или тем более вымирание целого вида – огромная боль и потеря независимо от того, с каким видом это горе случилось. И наверное, в жизни так же: не бывает незначительных людей, незначительных поступков. Как и в экологии, тут все связано между собой. И что-то почти незаметное способно изменить все.

Наконец дверь в кабинет снова отворилась, из нее вышла, поддерживаемая мужчиной, старушка. Выглядела она довольной.

– Заходите, Семен Александрович, – позвала Дарья, и вот в ее голосе Семену послышалось напряжение. Он шагнул в кабинет, и старушка проводила его пристальным взглядом.

Стоило за ним закрыться двери, как Дарья резко выдохнула и на секунду прикрыла лицо руками. Потом помассировала виски.

– Прости, – попросила она. – Понятия не имею, откуда они знают… То есть, конечно, ничего они не знают, настроили себе предположений и нечаянно угадали. Прости, я…

– Тише, тише… – Семен поймал ее руки и отнял их от лица. – Даша… – Споткнулся об имя. Кажется, им обоим нужно успокоиться. – Послушай… Все уляжется.

Дарья подняла на него глаза. Надо было сказать «я с тобой» или «мы же вместе». Семен попытался и не смог. А она, конечно, ждала от него этих слов. Нахмурилась, так и не дождавшись. И подалась к нему, наверное, желая поцеловать.

Семен отпрянул.

Они застыли в шаге друге от друга.

– Ясно, – тихо сказала Дарья.

– Даша, – переборол себя Семен. – Пожалуйста, выслушай. Ко мне сегодня приезжала Катя. Алеша рассказал ей, что нашел меня с утра у тебя. У нас был сложный разговор… И она… Она не поняла.

Дарья продолжала смотреть. Молча. Семену показалось, что он видит, как в ее глазах гаснет свет. Он сглотнул.

– И еще я узнал кое-что, о чем раньше не знал, и…В общем, все просто очень быстро. Я не могу так быстро. Прости меня. Ты чудесная, и я… Прости меня за это. Дай мне время, пожалуйста. Мне просто нужно время.

Дарья медленно кивнула.

– Даша, ты тут ни при чем. Правда. Ты… Ты прекрасна. А я…

– А ты просто все еще женат.

Это было идеальное определение. Точнее он бы сам никогда не сказал.

– Да, – кивнул Семен, не видя смысла оправдываться. Да и не было таких слов, что могли бы его оправдать. – Я все еще женат. Но Эля умерла, и я, кажется, только сейчас начал принимать это. И во многом благодаря этому месту и тебе. Но мне все еще нужно время. Пожалуйста…

Дарья опустила глаза и кивнула. Семен ощутил себя законченным мерзавцем.

– Прости меня, – снова попросил он, а потом сам шагнул вперед и обнял ее. Прикрыл глаза. Дарья замечательно пахла. Совсем иначе, нежели Эля. И тем не менее похоже, потому что пахла домом и женщиной, с которой он хотел быть.

– Все нормально, – тихо ответила Дарья. – Я все понимаю. Давай займемся гимнастикой.

– Даш…

– Все нормально.

Теперь уже она отстранилась и отошла к столу.

– Присаживайтесь, Семен Александрович, – позвала она. – Руки вперед.

На пути к бабе Маше Семену повстречался Алеша. Сын брел в сторону проселочной дороги, уставившись себе под ноги, и едва не прошел мимо.

– Алеш, – позвал Семен.

Алеша остановился, едва не споткнувшись.

– Папа, – выдохнул он. – Ну что? Катя была у Дарьи Андреевны?

– Нет. Нет, она уехала.

– А. Хорошо…

Выглядел сын хуже некуда.

– Алеш, я тебя очень прошу, пожалуйста, не вини себя в случившемся. Ты не хотел ничего плохого…

– Мне редактор написала, – отрывисто произнес Алеша, перебив его. – Я спросил, когда книга уйдет в типографию, а она ответила, что у издательства возникли проблемы с правами и, возможно, книгу не будут издавать вообще.

Ох…

– Может, еще решится все. Я уверен…

– Угу. Я пойду, прогуляюсь.

– Алеша…

– Пожалуйста, можно я побуду один?

Семен обреченно кивнул.

– Конечно. Только не ходи дотемна.

– Хорошо.

И Алеша побрел дальше. Семен постоял немного, глядя сыну вслед. Тот горбился и шел словно через силу. Слишком многое навалилось на него сразу. И Семен понятия не имел, как помочь. Вот Эля бы точно знала… Он огляделся в надежде, что она покажется ему. Но снова не нашел ее рядом.

Птенчик при его появлении в предвкушении заметался по клетке. Семен отворил дверь, пес выбежал наружу и бросился к калитке, но, заметив, что Семен сел на порожек и не спешит идти гулять, вернулся, положил голову ему на колени и заскулил.

«Научи меня, Господи…»

Из дома вышла баба Маша. Как всегда, с полотенцем в руках. Семену нравилось такое постоянство.

– Дочь? – спросила она.

– Дочь.

Баба Маша вздохнула, прошла мимо него и опустилась на лавку.

– Посиди-ка со мной, – скорее распорядилась, нежели предложила она.

Семен послушно пересел к ней. С лавочки было видно, как уже начало клониться к горизонту солнце.

– Руки твои, смотрю, совсем окрепли, – сказала баба Маша. – Когда в город-то собираешься?

– Надоело нам готовить? – улыбнулся Семен. – Понимаю. Да и вообще, засиделись мы у вас. Но если вы позволите, то я бы еще…

– Ты, касатик, зачем вчера к Дарь Андревне пошел? Думал, никто не углядит?

Семен резко развернулся к бабе Маше. Та ответила прямым серьезным взглядом.

– Уезжай прямо сейчас, – твердо велела она. – Не играй с девкой, никому от того хорошо не будет. А так все решат, что ты ее попользовал и бросил, и жалеть будут, а иначе дурой окрестят, и житья ей не станет. И так тяжко придется. А ей нужно сильной быть. Пошатнется, всем тут мало не покажется. Только людям-то не объяснишь.

– Я не собирался…

Не собирался. Но ведь выходит именно так.

– Уезжайте с сыном оба. Закончилось лето. Все.

Семен хотел ответить и заодно спросить, почему от душевного состояния Дарьи зависят все – из-за того, что она тут единственный нормальный врач? – но тут Птенчик резко вскочил и залаял. Баба Маша оглянулась на калитку, однако за ней никого не было. Да и лаял Птенчик, глядя на лес.

– Сынок твой где? – нахмурилась Мария Анатольевна.

– Гулять пошел.

– Сходи-ка ты за ним, – велела она, и тон, которым это было сказано, не понравился Семену настолько, что он машинально встал с лавки.

– Крися говорит, волков здесь нет…

– А в городе твоем волки есть?

– Нет.

– И что же, совсем ничего опасного там не водится?

– Почему же…

– То-то. В каждом месте и без волков хватает чего бояться. Иди!

Семен подумал и позвал Птенчика, но тот заскулил и вернулся в клетку.

– Иди, не мешкай! – прикрикнула баба Маша.

И Семен, перепугавшись, кинулся к калитке.

– Говорила же, уезжайте, – вздохнула Мария Анатольевна, когда он выбежал со двора. – Никто не слушает старуху.

– У нее было лицо Эли. Она выглядела как Эля. Я сошел с ума?

Он сидел за столом у Дарьи на веранде, а она сидела рядом, и перед ними стояли чашки с чаем. Алеша лежал на софе, отвернувшись лицом к стене. Дарья привела его в чувство, но было видно – только физически, потом дала выпить какую-то настойку, и он уснул. Баба Маша ушла, заявив, что поздно уже, а ей тут теперь точно делать нечего. А вот Семену спать совсем не хотелось. Дарье, видимо, тоже…

Чай в фарфоровых чашках, к которым никто так и не притронулся, давно остыл. И сейчас и чашки эти, и кружевной тюль, и лампа в абажуре, и очередная книга на английском, и часы с кукушкой чудились Семену неуместными здесь. Два часа назад он видел такое, чего не могло и не должно было существовать на белом свете, и Дарья знала об этом, знала, что оно существует, и все равно окружала себя подобными вещами, словно все шло как надо.

– Ты не сошел с ума, – спокойно ответила Дарья и в очередной раз дотронулась до бинта на ладони – как выяснилось уже в доме, разрезала она ее знатно. Потом, видимо, поймала себя на этом движении и сложила руки перед собой.

Несмотря на собственный шок, Семен чувствовал перемену, произошедшую в ней, а может быть, благодаря ему даже острее воспринимал ее. Дарья старалась казаться холодной и собранной, но было очевидно: это всего лишь попытка скрыть бурю, свирепствующую внутри. Семен видел отблеск этого шторма во взгляде, что она так упорно прятала.

– Тогда что это было?

Дарья отвернулась к окну. Солнце успело скрыться за горизонтом, на деревню опустилась ночь, и стекло отражало их лица, освещенные горящей лампой, и невозможно было разглядеть что-либо за ним. Сплошной мрак, словно мир вне этого дома исчез до утра. Но теперь Семен знал, что там, во тьме, скрывается та, кто наблюдает за ними. За Алешей.

«Вы ведь здравомыслящий человек и не станете потом вздрагивать от каждого шороха, правда?»

Его передернуло. Малодушно хотелось, чтобы Дарья повторила свою просьбу. Но вместо этого она сказала:

– Тебе нужно забрать Алешу и уехать отсюда. И забыть обо всем. Сначала будет сложно, а потом все наладится…

– Даша.

Она наконец посмотрела на него. Впервые за все это время прямо в глаза. Взгляд был не испуганным, как до этого казалось Семену. Он был болезненным. Вот что она пыталась скрыть: боль, а не страх.

– Я не хочу от тебя уезжать, – четко произнес Семен. – Когда я сказал, что мне нужно время, я сказал правду. Но я хочу понять, что происходит.

Дарья натянуто, вымученно улыбнулась.

– Послушай, – начала она так, словно он был ребенком, а она взрослым, которому нужно было сообщить что-то не очень приятное. – Давай как есть. То, что ты чувствуешь сейчас… Это не ко мне. Ты начал приходить в себя, снова ощутил себя живым и влюбился в самую идею любить и видеть женщину рядом с собой. А рядом в этот момент оказалась только я. Вот и все. И будет лучше, если ты уедешь как можно скорее. Уверена, в городе ты встретишь кого-нибудь, кто станет тебе по-настоящему близок.

Она опять посмотрела в окно, не глядя взяла чашку и сделала глоток. Скривилась и неровным движением поставила чашку обратно. Та звякнула о блюдце. Семен кинул быстрый взгляд на сына. Спит. Все происходящее ему сейчас тоже напоминало сон. Наверное, он был так спокоен, потому что не мог до конца поверить в случившееся. Или потому что до сих пор не отошел от шока. Кем бы ни была та девушка, она не желала добра Алеше. И страх за сына заставил Семена предельно сосредоточиться на происходящем. Но хорошо, что сейчас он был спокоен. А то ведь поверил бы Дарье…

– Ты Олегу что-то похожее сказала, да? – спросил Семен. – Именно поэтому он не поехал за тобой?

На лице Дарьи мелькнула обида, и пусть она тут же справилась с собой, Семен успел понять, что угадал.

– Я говорю лишь то, что есть на самом деле, – прошептала она. – Не вижу смысла врать.

– Ты когда-нибудь лазила на крышу?

– Что?

– Ты никогда не замечала, что с крыши вид открывается совсем иной, нежели с земли? Вроде остаешься в прежней точке, просто поднимаешься на пару метров выше и совсем чуть-чуть меняешь ракурс взгляда, а все уже смотрится по-другому. Вот этим ты и занимаешься. Подбираешь выгодный тебе ракурс. Только кажется, ты так долго выбирала один конкретный, что сама поверила в отсутствие иных. Я сказал, что останусь с тобой. Пока ты не скажешь мне уйти. Только не такими словами. Вот как скажешь, что жалеешь, что пустила меня в свой дом, или что больше не хочешь меня здесь видеть, тогда и уеду. Ну? Жалеешь? Не хочешь?

Дарья молчала, отвернувшись к окну и нервно сжав губы. Пальцы ломали друг друга, словно живя самостоятельно, а она этого будто бы не замечала. И такой ответ Семена вполне устроил.

– А теперь скажи мне: что я видел? Даша. Речь идет о моем сыне, я должен знать.

– Я уже рассказывала тебе, – недовольно поморщилась Дарья. – Жила в этих краях девушка. Аглая. Один мужчина поступил с ней дурно. Она пошла и утопилась, и уже сто пятьдесят лет не дает спокойно спать окрестным деревням.

«Чушь», – едва не вырвалось у Семена. Но он же видел. Видел…

– Она была мертвой…

Дарья снова посмотрела на него. В этот раз неожиданно заинтересованно. Сцепила пальцы в замок, игнорируя разрезанную ладонь. Наверняка же больно…

– Ты правда видел?

– Что именно?

– Что она мертва.

– Да.

– Забавно.

– Не нахожу в этом ничего забавного!

Мертвые должны оставаться в могилах. Потому что они мертвы! Господи…

– Что ей нужно от Алеши?

– То же, что и ото всех. Утащить к себе на болота и утопить.

– И что делать?

– Я сказала: уехать отсюда. Как видишь, я нынче не столь сильна, как хотелось бы. Я сниму приворот. Далеко от деревни ей не уйти, она привязана к озеру и ко мне. И все же будет лучше, если вы окажетесь как можно дальше от этих мест и больше никогда сюда не вернетесь.

– Что значит «не так сильна»? В каком смысле «привязана»? Почему она назвала тебя сестрой?

Дарья снова поморщилась. Пальцы опять ожили, принялись мять друг друга. Дарья взглянула на них, но вновь не стала себя останавливать.

– Потому что мы очень дальние родственники. Ее родная сестра была моей пра-пра-прабабушкой. Я уже говорила тебе: когда выяснилось, что девушка беременна, от нее отвернулась даже семья. И сестра тоже побоялась пойти против воли отца и помочь ей. Но когда Аглая русалкой в первый раз вернулась в деревню, та раскаялась в своем решении и взяла на себя ответственность за произошедшее. Моя пра-пра-прабабушка была ведьмой. Дар достался ей от бабки, он уже тогда передавался в нашем роду по женской линии. Она провела сложный ритуал и привязала Аглаю к себе. И с тех пор дар стал и проклятьем, потому что каждая следующая должна занять ее пост во искупление старой ошибки. Можно не приезжать, можно отказаться. Но тогда Аглая получит свободу и жертв будет много, а чтобы передать дар, нужно умереть. Раньше здесь жила моя двоюродная тетя Рита. Она выбрала своей преемницей меня, как я однажды выберу кого-то из нашего рода.

– Выбрала тебя… – повторил Семен. – И как она это сделала?

– Приснилась мне. Передала силу. И велела ехать сюда немедленно. На следующий день я так и поступила.

– Подожди, – остановил Дашу Семен. – Тебе приснился сон, и ты бросила все, включая жениха, и приехала сюда, и осталась здесь жить… Даш, это бред…

Дарья улыбнулась, не весело, но так, словно его слова доставили ей какое-то особое болезненное удовольствие. И внезапно успокоилась. Откинулась на спинку стула и положила ладони на колени.

– Да, звучит именно так, – с непонятным Семену удовольствием протянула она. – Как полный бред. Только это моя жизнь. И все женщины в моей семье знают, что однажды выбор может пасть на одну из них. И никто пока не решил пожертвовать ради своего комфорта парой десятков жизней. Мы готовы к этому. Я тоже однажды выберу кого-то. И семья помогает, в том числе финансово. Дорога сюда – это дорога в один конец.

– Хочешь сказать, что совсем не можешь уехать?

– Чисто физически могу. Но мы с Аглаей связаны напрямую. Чем свободнее я, тем свободнее она. Мне кажется, ее сестра пыталась так наказать себя за случившееся.

– Чушь…

– Нет. Не чушь. Я должна оставаться здесь и не должна отвлекаться. Я… – Дарья на мгновение отвела глаза, но потом снова встретилась с ним взглядом и уверенно продолжила: – Однажды я уже не справилась. Папа тяжело заболел. Я не могла думать ни о чем другом, все валилось из рук, и я решила, что, если уеду всего на сутки помочь ему, ничего не случится. И уехала. В тот день пропали трое. Ты видел их фотографии на стенде в полицейском участке. Я не знаю, зачем они пошли в лес. Сами или нет. Костя сказал, что следы их пикника действительно нашли. Вряд ли он стал бы мне врать. Но теперь я живу с мыслью, что, возможно, это она увела их на болота, а не они перепили и решили пойти поискать морошку… И это очень даже может быть правдой. Мне нельзя отвлекаться. И вот опять. Потому что я снова… снова отвлеклась…

«…на тебя», – мысленно закончил Семен. Но сейчас это было не самое главное.

– Итак, – подытожил Семен, – ты ведьма и сторожишь живущую в лесу утопленницу, потому что другая ведьма, умирая, приснилась тебе и сказала делать это вместо нее.

– Да. Ты хотел знать, как я остановила кровь у Коли и как заставила его уснуть. Теперь ты знаешь.

Дарья смотрела спокойно, как человек, пришедший написать явку с повинной и жалеющий следователя, которого пришлось разбудить среди ночи.

Семен рассмеялся. Нервно. Все это было неправдой, просто потому что не могло быть правдой. Но он видел Элю. И мертвое лицо девушки. И то, как она зашипела, когда кровь Дарьи попала ей на кожу. Не могли же они все это разыграть…

– Давай, – попросила Дарья. – Назови меня сумасшедшей.

Семен перестал смеяться. Все это было вообще не смешно. Снова глянул на Алешу. Бок того размеренно поднимался и опускался.

– Ты все рассказала Олегу, да? С утра после того, как тебе приснился сон. И он назвал тебя сумасшедшей?

Дарья прикрыла глаза.

– Я бросила все, – прошептала она. – Его, наш дом, перспективную работу. Вообще все. И да, лишь потому, что мне приснилась моя умирающая тетя. Разумеется, он назвал меня сумасшедшей. Да и кто бы не назвал?

– Признаюсь, мне хотелось бы доказательств, – выдохнул Семен.

Дарья испытующе посмотрела на него, видимо решая – достоин или нет? Потом медленно кивнула.

– Тогда подожди минуту.

Она встала и ушла в дом. Семен слышал ее шаги и как шелестит что-то в гостиной. Наконец Дарья вернулась, неся в руках книгу и аптечку. Снова села напротив. Семен приподнял бровь. Они устроят вечер чтения? Но зачем тогда аптечка?

Дарья открыла книгу – та оказалась сборником стихов, – перелистала страницы и нашла между ними цветок клевера. Протянула его Семену. Семен недоуменно взял цветок. Он был сплющен и абсолютно сух. Дарья же достала из аптечки иглу, вскрыла пакет со спиртовой салфеткой – воздух ту же наполнился резким запахом, – протерла ею иглу и палец и уколола его. Выступила алая капля.

– Положи на стол, – попросила она и кивнула на место перед собой. Семен послушно исполнил просьбу. Дарья принялась тереть палец, и кровь закапала на цветок.

– Как течет река, давая жизнь берегам, так ведьмина кровь потекла живою рекою… – нараспев зашептала Дарья.

Семену показалось, что он уже слышал однажды эти слова и шепот, и он хотел было спросить, но в эту секунду произошло невероятное. Кровь впиталась в сухой коричневый стебель, тот набух и зазеленел, цветок распрямился, венчик набрал сочные летние краски и стал таким, как если бы его сорвали мгновение назад.

Теперь перед Семеном лежал свежий и абсолютно точно живой цветок. И это вряд ли было просто фокусом.

Осталось два варианта: либо с ума сошла не Дарья, а он, либо… Либо все это правда.

– Мои руки, – вспомнил он. – Они перестали болеть после того, как я провел ночь в твоем доме.

– Да, я колдовала, – кивнула Дарья. – Но не переживай, ни капли моей крови не попало на тебя. Есть и другие способы.

– И каждый раз тебе нужна кровь?

– Почти. Но чем сложнее обстоит дело, тем больше ее нужно. Поэтому я предпочитаю прибегать к доказательной медицине. Как правило, ее хватает.

– А ты могла вылечить Егора? Без операции?

Дарья помедлила, прежде чем кивнуть.

– Да. Могла бы. Только человек – это не цветок. И смертельное заболевание – это не психосоматические боли.

– И сколько бы понадобилось крови?

– Много.

Она не стала конкретизировать, но Семену показалось, что он понял. Кровь – это жизнь. Не зря почти в каждой мифологии есть существо, питающееся ею, чтобы продлить свое существование. Но, видимо, обмен предполагался равноценным. Жизнь за жизнь…

– А себя? – Он кивнул на ее ладонь.

– Нет, лечить себя я не могу совсем.

Понятно. Только вот нечестно как-то.

Вспомнились мальчик в корсете и синяк на сгибе локтя у Дарьи. «Мой прогноз объективен». А его могла бы? Каково это – знать, что твоя жертва может спасти жизнь человеку?.. И насколько опасно в этом случае открывать кому-то правду о своем даре?.. Дарья доверяет ему настолько?

– Семен, – позвала Дарья, увидев, что он задумался. – Я бы не смогла вылечить твою жену.

Семен сглотнул. А ведь он не подумал сейчас об Эле. Потому что размышлял о тех, кто еще жив. Выходит, и правда принял необратимость Элиной смерти? Так?

Затошнило.

И в этот момент цветок перед ним снова начал увядать. На глазах Семена бутон потемнел и сложил лепестки, а потом и вовсе превратился в невзрачную кашицу. Вот и все… Слишком мало крови, да?

– И ничего нельзя сделать? – спросил он. – С русалкой?

– Условия прежние: если кто-то добровольно согласится утопиться, она будет считать себя отомщенной и сможет уйти. Но вряд ли найдутся желающие.

– И в деревне все знают?

– Старшее поколение знает и верит. Молодежь знает, но считает все это бабкиными сказками. Разрастающееся болото отваживает их от леса куда успешнее. Да и в большинстве своем молодежь покидает деревни. Сам видишь, здесь, в Малых Озерках, уже никого не осталось, кроме детей Васильевых, и то их старший сын уже год как в городе и вряд ли вернется.

– Но старики все равно остаются…

– Не так просто сняться с места, а раньше это было еще сложнее. Люди живут у подножий действующих вулканов, потому что почва там плодородная, а тут всего лишь русалка. Да и стариков она не трогает – мстит за неслучившуюся жизнь, ей нужны молодые. Поэтому уезжайте. Пожалуйста. Так правда будет лучше.

Семен поставил локти на стол, сложил ладони лодочкой и спрятал в них лицо.

– Прямо сейчас Алеше что-то угрожает? – спросил он.

– Аглая станет тянуть из него силы и жизнь – уже тянет, судя по всему, и начала не сегодня, а я и тут всё пропустила, решила, что у него нервный срыв… Но чем ближе Алеша к ней, тем проще ей это делать. Чем быстрее ты увезешь его, тем лучше. Семен, я не хочу тебя пугать, но все серьезно. Прошу тебя… Я не хочу, чтобы на моем кладбище была могила твоего сына.

Семен замер на середине вдоха. Могила сына… Нет… Не надо так…

– Я соберу вещи, – решил он. – Сейчас уже ночь, а я очень давно не садился за руль. Но на восходе я увезу его. Мы с Алешей справимся. А когда опасность минует, я вернусь к тебе и…

– Семен. – Дарья улыбнулась ему. В этот раз не так, как прежде. В этот раз с нежностью. – Все хорошо. Не надо. Позаботься о сыне.

– Я вернусь, – повторил Семен. Но по ее взгляду понял: она не верит. Ладно, он убедит ее потом. Возможно, для этого в принципе существовал один-единственный способ – действительно вернуться. Но сейчас важнее Алеша.

– Можно он поспит здесь? – попросил Семен. – Не хочу будить.

– Конечно, – кивнула Дарья. – И нужно снять приворот. Я все сделаю. И заодно дам ему защиту. Через месяц-два связь порвется окончательно, и Аглая уже не дотянется до него. Но это время вам придется продержаться.

– Я могу посмотреть?

Дарья разрешила. И Семен остался и смотрел, как она толкла в миске какие-то травы, а потом принесла книгу в кожаном переплете – одну из тех, что Семен принял за подарочные издания. Это оказался старинный фолиант, пестрящий заметками, сделанными от руки. Дарья долго листала страницы, пока не нашла искомое, потом набрала в шприц из вены кровь, выдавила ее в миску, еще раз все перемешала и подожгла и стала читать заговор с листа. Семен с трудом верил, что все происходит взаправду. Но перед внутренним взором то и дело вставали стеклянные глаза Алеши, и девушка с лицом Эли, и то, как Элины черты сменялись чертами Дарьи и обратно, прежде чем он увидел мертвую маску…

– Все, – сказала наконец Дарья и накрыла миску крышкой. Веранда пропахла сладковатым дымом, и Дарья распахнула дверь, чтобы проветрить. – Иди домой и собери вещи. Я посижу с ним.

Семен кивнул, встал и уже собирался выйти с веранды, как вдруг понял, что если сейчас просто уйдет, то потеряет Дарью. Тогда он обогнул стол и обнял ее.

– Я вернусь к тебе, – пообещал он. Поцеловал в лоб. – Со всем разберусь и вернусь. И тогда мы еще раз все обсудим и вместе решим, чего мы хотим и как нам быть.

Дарья снова молча кивнула.

Лес был не просто темен, нет. Казалось, весь он – сплошное черное пятно, словно ни одного луча света не проникало под кроны деревьев.

«При поиске детей в первую очередь отрезают подходы к воде», – вспомнил Семен инструкцию спасателей. Однако как в такой темноте искать путь куда-либо, было абсолютно неясно.

«Не найдем», – ударила его страшная мысль, но тут между деревьев мелькнуло что-то серебристое. В нескольких шагах от него за стволами светился высокий призрачный силуэт.

– Я попробую найти дорогу, – неуверенно сказала Дарья и подалась куда-то в сторону.

Призрачная фигура качнула головой и подняла руку, указывая иное направление. Семен кивнул.

– Семен!

– Он пошел туда.

– С чего ты…

Но Семен не слушал. Серебристый силуэт метнулся между деревьями, и Семен кинулся следом.

Мать не оставит свое дитя.

Даже если она два года как умерла.

Он бежал, спотыкался, налетал на деревья и кусты, чудом не падал и бежал дальше, не чувствуя ссадин и порезов и уже не слыша, поспевает за ним Дарья или нет. Эля вела его одной ей известной тропой. Лес притих, наблюдая за ними, но Семен не замечал этого. Внезапно Эля перед ним остановилась, а Семен не успел среагировать вовремя, сделал еще шаг и ощутил, как нога с влажным чавканьем погрузилась в трясину.

Кто-то сзади дернул его за рукав. Он обернулся.

– Болота… – прохрипела, задыхаясь Дарья. – Осторожнее…

Семен огляделся. Деревья здесь отодвинулись под натиском топей, разве что остались торчать местами голые стволы, но света все равно не хватало, чтобы найти тропу, а Эля почему-то не спешила вести дальше, и остановка вызвала ужас: пока они двигались, еще был шанс, а теперь они теряют время и…

– Где ты? – прорезал тишину голос Алеши. – Ну же! Я пришел! Неудачниками принимаешь?

– Алеша! – закричал Семен.

Ответа не последовало.

– Он у озера, – сдавленно произнесла Дарья. – Подожди…

Она присела и заговорила быстро и неразборчиво, и в метре от них земля засветилась, свет извивающейся линией побежал дальше, скрылся за деревьями, сделал широкий круг и вернулся к ним, замкнувшись.

– Что это? – изумился Семен.

– Защита.

– Но как…

– Соль, полынь, моя кровь, правильное время и правильные слова. И если я рядом и ни на что не отвлекаюсь, Аглая не может вырваться за пределы круга. Но сейчас важно, что круг я чертила по тропе. По нему идти безопасно. Главное, не сходи. Озеро в правой стороне. Давай.

По светящейся линии Семен ринулся вправо. Эля неслась рядом по внешней части круга. Под ногами серебрилась трава и кочки, чавкала жижа, все ходило ходуном. Воздух был наполнен прелым, травяным запахом болот. Семену показалось, что прошла вечность, прежде чем Эля снова остановилась и ударилась о барьер, не сумев преодолеть его.

Семен обернулся к спешащей позади Дарье.

– Убери его.

– Но…

– Убери!

Она отшатнулась, но все же присела и провела ладонью по земле, словно стирая невидимую линию. Свет в этом месте дрогнул и погас, а за ним погас и весь круг, и Эля, наконец получив возможность пройти, метнулась вперед, а Семен бросился следом. Но здесь уже не было никакой тропы, и бежать не получалось. Ноги с каждым шагом уходили в топь все глубже и глубже. И Семен было подумал, что все они этой ночью окажутся погребены в болоте, но в лицо снова дохнуло сыростью, не затхлой, а свежей, луна вышла из-за облака, и что-то блеснуло впереди.

– Там заводь, – сипло выдохнула Дарья. – Та самая, где…

Семен не дослушал, кинулся дальше за Элей.

Синий проблеск вывел к прогалине, где деревья расступились перед бывшим озером. На этом пятачке вода все еще казалась чистой. Звезды и луна мерцали тускло, но после темноты до Семену показалось, что болото ярко освещено. И он увидел Алешу. Тот стоял в воде по пояс и озирался, видимо ища ту, ради кого сюда пришел.

– Алеша! – закричал Семен. – Алеша, не надо! Уходи оттуда! Пожалуйста!

– Не подходи! – крикнул сын, и Семен в его голосе услышал истерику и слезы. Призрачный силуэт Эли метался над Алешей, но тот не видел и не чувствовал ее.

– Алеша, – взмолился Семен, медленно приближаясь к озеру. С каждым шагом вырывать ноги из трясины становилось сложнее и сложнее. – Алеша, пожалуйста… Пожалуйста! Не делай этого! Не надо! Все наладится! Все будет хорошо!

Только живи, живи, живи…

Алеша сделал шаг глубже в воду.

– Я устал! – крикнул он в ответ. – Я больше не могу… Все порчу… Только мешаю… Позвонил Кате… И теперь ты собираешься уехать только из-за меня, хотя на самом деле хочешь остаться здесь… А я ведь все равно никому не нужен… И то, что я делаю, никому не нужно… Я в аду, папа… Пусть это закончится… Пожалуйста… У меня больше нет сил… Просто закончится… И если я могу напоследок что-то сделать… Я слышал, как вы говорили… Я заберу ее с собой…

Он плакал. Давился слезами.

«Господи! – воззвал Семен. – Господи!»

– Алеша!

– Прости меня, если сможешь, но я больше не могу, – попросил Алеша, а потом снова закричал: – Забирай меня! Пошли вместе!

И резко ушел под воду.

Вот только что стоял, и раз – его не стало.

Страшный, нечеловеческий вопль зародился где-то у Семена в животе, раздулся и вырвался через горло, и Семен дико, по-звериному закричал, кинулся вперед, вбежал в воду и нырнул. Вода была холодной и черной. Семен зашарил руками в темноте, пытаясь найти сына, но все было бесполезно. Ноги то и дело задевали склизкие, округлые корни, скользили по ним и по илистому дну, и это отвлекало и мешало искать. Но вот что-то засветилось сбоку, и темнота немного расступилась. Эля указывала влево. Чувствуя, как от нехватки воздуха разрывает легкие, Семен нырнул в ту сторону. Пальцы наткнулись на что-то… футболка. Он пошарил еще, нашел руку сына, подтянул его к себе, перехватил за грудь и потащил вверх.

Алеша был ужасно тяжелым. С трудом Семен выплыл на поверхность, жадно вдохнул воздух, едва ли снова не задохнувшись от того, как обожгло легкие, и взглянул на сына, которого прижимал к груди. Тот безжизненно висел в его руках. Глаза у Алеши были закрыты, и в свете звезд его кожа показалась Семену белой. Превозмогая боль, из последних сил Семен потащил его к берегу. Стоявшая в воде Дарья подхватила Алешу и вытянула на землю. Семен выкарабкался следом, упал на колени и согнулся, пытаясь продышаться. Легкие горели, от взвеси песка и ила щипало глаза, дрожали ноги и руки, во рту стоял кислый привкус. Мокрая одежда облепила тело. Тут же стало холодно, но этого Семен уже не заметил. Чуть продышавшись, он поднял голову, нашел Дарью и Алешу и вообще перестал замечать что-либо вокруг.

В мире словно отключили звук. Семен смотрел, как Дарья что-то делает с Алешей. Собранно, быстро, четко. Положила его животом себе на колено, и из его рта тонкой струйкой вытекла вода, потом перевернула на спину, опрокинула назад его голову, очистила ему рот, зажала его нос, сделала глубокий вдох и прижалась губами к его губам, вдыхая в них воздух. Приподнялась, положила руки Алеше на грудь и начала ритмично давить.

Непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Дарья пыталась реанимировать Алешу. Потому что тот был мертв. Его сын был мертв.

– Семен! Да помоги же мне! – воскликнула Дарья, отстраняясь от Алеши и вскидывая на Семена взгляд. И ее голос вернул в его мир звуки.

Наверное, она звала его не в первый раз, но почему-то он услышал только теперь.

– Да, да… Я помогу… – прохрипел Семен.

– Делай массаж.

Семен кивнул. Воздуха все еще не хватало, и на искусственное дыхание не хватило бы тем более. Он подполз к ним, сел и положил руки сыну на грудь. Принялся давить, не обращая внимания на темные круги в глазах.

Ну же, ну…

Алеша не подавал признаков жизни. Прошла минута и, кажется, вторая. Семен плакал и не замечал этого, слезы мешались с тиной и грязью на лице, со стекающей с волос водой. Ничего не помогало. Алеша был мертв, мертв, мертв…

Подступающее осознание грозило разорвать его на части…

И тут Дарья остановилась и отстранилась. Семен в ужасе уставился на нее.

Нет! Нет же! Нужно продолжать! Еще есть шанс! Давай же! Ну!

– Семен, ты мне веришь? – спросила Дарья спокойно.

Этот вопрос был сейчас неуместен. Но в ее интонации и в выражении лица Семену почудилась надежда на спасение.

– Семен, да или нет?

– Да.

– И я тебе. – Дарья поспешно стянула с волос косынку и протянула ему. – Когда все закончится, перевяжи мне руку. Больше полутора часа жгут не держать, если кожа начнет синеть, сразу снимай. А на крайний случай… Здесь, в конце концов, болото. И приготовься. Сейчас тебе все придется делать самому. И Семен… Прости меня, если сможешь. Мне нужно было сразу вас прогнать.

Семен машинально принял у нее косынку. Дарья огляделась, подняла с земли камень, провела по его острому краю пальцем, а потом… выгнула левую руку и чиркнула камнем вдоль предплечья, будто хотела высечь искру. Вскрикнула, не сдержавшись. Пару мгновений ничего не происходило, тело еще не успело понять, что случилось, а потом из глубокой раны потекла кровь.

– Что ты?.. – ужаснулся было Семен, но Дарья не дала ему закончить.

– Сердце! – крикнула она. А сама закрыла глаза и зашептала: – Как течет река, давая жизнь берегам, так ведьмина кровь потекла живою рекою…

Семен судорожно выдохнул, но вернулся к Алеше. Надавить на грудь. Один, два, три… Сумасшедший темп массажа мешал сосредоточиться на чем-то кроме. Дарья занесла руку над Алешиным лицом, и кровь закапала ему в рот. Это выглядело жутко, и Семен предпочел не смотреть. Но это помогло! По телу Алеши прошла судорога, а во рту что-то страшно булькнуло. Не прекращая читать заговор, Дарья толкнула Семена в бок.

«Перевернуть», – понял он. Да, нужно убрать оставшуюся воду из легких. Он повернул сына на бок, приподнял за грудь, чтобы голова оказалась ниже туловища. Изо рта вытекло несколько капель.

Дарья опять толкнула его. В этот раз куда слабее. Семен вновь уложил сына на спину и снова вдохнул в него воздух. Положил ладони ему на грудь. Дарья продолжала шептать, кровь стекала с руки и впитывалась в землю, растворялась в воде, и Семену почудилось, что земля под ними засветилась алым.

А потом Алеша вздохнул сам. Судорожно, но так глубоко. Закашлялся. Зашевелился. Семен разрыдался, уже не сдерживаясь, и ткнулся лицом ему в грудь.

Рядом упала Дарья. Кровь все еще струилась по ее руке.

Последние два года Семен был уверен, что самой жуткой ночью в его жизни навсегда останется ночь смерти Эли. Но он ошибался. Самой жуткой стала эта. Рядом с ним то и дело закашливался едва не погибший сын и истекала кровью Дарья. Они все еще были в лесу, в темноте, но где-то за горизонтом готовилось к пробуждению солнце, и мир постепенно светлел. Семен держал в голове сказанные Дарьей слова про полтора часа. Платка хватило, чтобы перетянуть ей плечо, прижав к нему предплечье. Рану Семен перевязал, порвав собственную футболку, и кровь вроде бы перестала течь, но в сознание Дарья не приходила.

И тогда Семен принял единственно возможное решение – тащить Алешу и Дарью в сторону деревни. В какой стороне осталась деревня, он представлял плохо, но уже подавали голос первые петухи – их глухое кукареканье эхом доносилось до него, – и Семен старался ориентироваться на них. Путь был тяжек. Семен протаскивал на десяток метров вперед Алешу, клал на место посуше и возвращался за Дарьей. Тащил ее. Потом повторял все то же. Разумеется, в темноте и одержимый единственным желанием – найти сына, он не стремился запомнить путь до озера, и теперь двигаться приходилось наугад, а иногда и вовсе уходить вперед одному, чтобы разведать дорогу.

Алеша пришел в себя, но идти самостоятельно еще не мог. Нужно было согреть его, дать ему отлежаться, и Дарье нужна была помощь, и Семен не позволял себе почувствовать, как дрожат ноги и болят руки и как сильно он замерз. В конце концов, одежда на Алеше и на Дарье тоже была мокрой.

Один раз Семен все-таки сбился с пути, и пришлось возвращаться. Утекали драгоценные минуты. Но петухи кричали все ближе и ближе. Семен вынес Дарью и Алешу из леса, когда солнце уже приподнялось над землей. За лугом, у межевого столба, виднелся человек. Семен закричал и замахал руками. Человек заметил его, махнул рукой в ответ.

– Помогите! – сумел выдохнуть Семен.

Ветер подхватил его слова и перенес через луг. Измученный, Семен упал на траву.

Человек сорвался с места и бросился к ним.

– Ложечку за папу. Ложечку за маму. Ложечку за сестру. Ложечку за бабу Машу. Ложечку за Дарью Андреевну. Ложечку за Птенчика. Впрочем, за Птенчика можно съесть и две.

– Пап, я больше не могу.

– Конечно можешь. Смотри, какой ты у меня большой. В тебя должно много влезать.

– Па-ап…

– Сдам в больницу.

– Одну ложку.

– Три.

– Две.

– Договорились.

Алеша послушно проглотил еще две ложки картофельного пюре с тушеным мясом и со вздохом откинулся назад, сложив руки на животе. Довольный Семен забрал у него тарелку и кивнул на кружку с чаем.

– И таблетку выпей, время подошло, – напомнил он.

Сын без особого энтузиазма взглянул на блистер и поморщился.

– Я хорошо себя чувствую.

– Врач сказал, курс антибиотиков обязателен. Пей. И которые после гипоксии еще. И…

– Пап. Я все знаю.

– Ну ладно, ладно, извини.

– Пап?

– Да?

– Я уже забыл, как вкусно ты готовишь.

– А я вкусно готовлю?

– Ага. – Алеша склонил голову набок и улыбнулся. – Помнишь, когда ходили в походы, у котелка всегда стоял ты.

– А мама таскала вас по лесу, чтобы собрать хворост.

– Да. И по пути показывала кучу всего и рассказывала так интересно… А помнишь, как мы шли в гору, и буря началась, и мы прятались в какой-то расщелине. Ты о чем-то с нами говорил, наверное, хотел нас отвлечь. Там еще гнездо было…

– Да, гнездо ласточки. Она тоже пряталась.

– А мама вышла из расщелины, скинула капюшон и, кажется, наслаждалась всем этим. Я очень боялся за нее, и мне хотелось, чтобы она вернулась. А она стояла на ветру и смотрела вдаль.

– Помню…

– А потом буря закончилась, но дорога была такой мокрой. И мы все время поскальзывались и перемазались в грязи. Катя всю дорогу ворчала. А с горы открывался потрясающий вид…

Семен ощутил подступившие слезы и поспешно обнял Алешу, чтобы скрыть их.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, пап. Мы же все равно можем вот так вспоминать маму, да? Несмотря на Дарью Андреевну?

– Конечно. Мы должны ее вот так вспоминать.

Семен поцеловал сына в макушку и нашел в себе силы собраться. Отстранился, улыбнулся и обнаружил, что возле раковины стоит миска с салатом.

– Алеша, мы забыли! Салат. Витамины.

– Па-ап…

– Не папкай. Витамины у нас идут отдельной строкой. А эти от бабы Маши. Самые витаминистые помидоры и огурцы, которые только можно найти. Укроп. Лук. Редиска. Сметана, между прочим домашняя, Людмила сегодня занесла. И немного чеснока. Ешь.

Алеша покивал и обреченно принялся за салат.

– Ну вот, – вздохнул Семен. – Теперь полчасика отдохни, а потом пойдем гулять. Солнце вышло, потеплело.

– Пап.

– М?

– Спасибо.

– Не за что.

– Пап, давай телефон проверим.

Семен нахмурился, но перечить не стал. Последнее, что сейчас нужно было Алеше, – любые переживания, и с разрешения сына телефон он изъял, но раз в сутки выдавал для просмотра входящих.

Телефон долго думал, включаясь, потом пиликнул, принимая сообщение.

– Мой редактор пишет, – сипло произнес Алеша, отпрянув от экрана, словно увидел там ядовитую змею. – Пап, посмотри за меня, а?

Семен едва удержался от того, чтобы снова выключить телефон и унести с собой. Но Алеша ждал. И оставлять его в неведении относительно содержания сообщения было, наверное, еще более жестоко, чем сообщение прочесть.

Семен открыл чат, пробежал глазами по строкам и ощутил невероятной силы облегчение.

– Алексей, добрый день, – вслух зачитал он. – Спешу сообщить хорошую новость: вопрос с правами решен, книга ориентировочно появится в продаже в начале декабря. Ну вот! – воскликнул он. – Я же говорил! Говорил!

Алеша неуверенно улыбнулся. А потом прикрыл ладонями лицо, и плечи у него задрожали. Семен снова обнял его, прижал голову к груди.

– Ну все, не плачь. Ты умница, – прошептал он. – Видишь, все налаживается. Всегда надо идти дальше.

– Она тоже так сказала, – еле слышно отозвался Алеша.

– Что? Кто?

– Аглая. Сказала, что надо было идти дальше.

Семен отстранился и заглянул сыну в глаза.

– В смысле «сказала»?

Алеша потупил взгляд.

– А ты не решишь, что я сошел с ума?

По мнению Семена, они все тут немного сошли с ума. Двумя деревнями сразу. Но он все видел сам. И долго пытался представить, что должна была испытать Дарья, когда Олег, не попытавшись ни в чем разобраться, назвал ее сумасшедшей.

– Я тебе верю, – ответил он.

– Она не могла уйти сама, – тихо произнес сын, все так же глядя куда-то внутрь себя. – Ну… туда. – Он вздрогнул, и у Семена болезненно сжалось сердце. – Нужно было, чтобы кто-то ее проводил. И пока мы шли, она сказала, что хотела всех наказать, но больше всех наказала себя и тысячу раз пожалела об этом. Сказала, что нужно было жить дальше. И я никак не могу перестать думать об этом… А если бы вы меня не… Жить так хорошо, пап.

Семен в третий раз прижал Алешу к себе.

– Все нормально, – шепнул тот.

Но было очевидно, что до реального «нормально» им обоим еще очень далеко.

– Если и ты пообещаешь не называть меня сумасшедшим, я тебе тоже кое-что расскажу, – прошептал Семен сыну в макушку.

– Обещаю.

– Когда я искал тебя в лесу, видел маму. Это она указала мне дорогу. И потом, в озере, она показала мне, где ты.

Алеша замер.

– Правда? Ты не врешь?

– Не вру.

На ладонь упала горячая капля. Алеша слез сдержать не смог.

– Она всегда-всегда рядом. И всегда будет оберегать тебя. Она бы никогда вас не оставила.

Они посидели так немного в тишине. Наверное, им нужно было сделать это с самого начала, в момент смерти Эли. Сесть вместе, обняться и плакать, пока хватило бы сил. Говорить о ней. Признать, что ее утрата была их общим огромным горем, а не каждого в отдельности, и что теперь нужно научиться жить с памятью о ней в сердце, но без нее. И тогда Катя не попыталась бы стать живым памятником своей матери, Алеша бы не думал, что с мамой утратил последнего близкого человека, а он… он…

– В какой-то момент ты снова стал со мной говорить, – прошептал Алеша. – Я сначала не верил, а потом решил, что все правда налаживается. А когда увидел тебя у Дарьи Андреевны, понял, что опять тебя потерял, что ты останешься здесь, с ней, а я вернусь домой без тебя и останусь вообще один…

– Никогда не думай, что можешь стать мне ненужным. Вы с Катей – самое важное, что было у нас с мамой. И это никогда не изменится. Ясно? И я всегда готов поговорить с тобой. И домой мы вернемся вместе. И я пробуду там столько, сколько буду тебе нужен. Пока ты сам не попросишь меня с вещами на выход. Запомнил?

Алеша кивнул.

Семен прикрыл глаза. Он должен был сразу пойти другим путем.

Путем, что не привел бы его в Малые Озерки.

Последняя мысль была столь сложной и таила за собой такое, что Семен предпочитал игнорировать ее существование. Он еще не понял, как с ней жить.

– Если хочешь, иди к Дарье Андреевне, она же ждет, – предложил наконец Алеша, видимо немного успокоившись. – А я, наверное, чуть-чуть посплю…

– Давай посижу с тобой, пока засыпаешь.

– Пап…

– Не хочешь?

– Хочу.

– И стихотворение на сон грядущий?

Алеша ничего не ответил, но улыбнулся. Семен улыбнулся в ответ. Он забрал Алешу из больницы неделю назад, стоило врачам удостовериться, что опасность отека легких миновала, и с тех пор сын вел себя совсем как дитя. Разве что за руку его не держал на прогулках. Но вряд ли это можно было поставить ему в вину. И Семен с радостью выполнял долг родителя, давая сыну время окрепнуть и снова встать на ноги.

– Динь-дон, динь-дон, в переулке ходит слон. Старый, серый, сонный слон. Динь-дон…[11] – процитировал Семен по памяти стихи, что читал детям, когда они были еще совсем маленькими.

Ему казалось, он все забыл. А оказалось, что все помнил.

Пронзительно-голубое небо резало глаза, и ярко светил на нем бледно-желтый диск солнца. По левую руку расстилался белоснежный искристый ковер укутанного в снег луга, за ним чернел спящий лес. Какая-то птица выскочила на дорогу, увидела машину и ринулась обратно. Ослепленный царящей вокруг белизной, Семен не успел разглядеть, кто это был.

Сердце отчаянно стучало в груди. Он предвкушал скорую встречу и боялся ее одновременно. Никаких гарантий. Все на свой страх и риск.

Семен заставлял себя дышать глубже и то и дело начинал улыбаться. Потом улыбка меркла, и он принимался взволнованно сжимать и разжимать пальцы на руле. Он так волновался, что практически не обращал внимания на легкую тянущую боль. Расчищенная трактором дорога плавно ложилась под колеса. На заднем сиденье машины лежали две сумки с вещами.

Впереди показалась деревня. Дым от натопленных печей шел строго вверх. Сердце окончательно сбилось с ритма, к горлу подступил ком. Он не предупредил, что приедет. Хотел сделать сюрприз. Боялся услышать ответ…

Деревня приближалась. Уже можно было разглядеть заборы. Снедаемый нетерпением и страхом, Семен никак не мог определиться, чего хочет больше: ехать быстрее или замедлиться, оттянув прибытие..

Наконец впереди вырос межевой столб, Семен сбавил скорость и свернул в деревню. На улице не было ни души. Семен доехал до калитки, что снилась ему по ночам, и остановился. Заглушил двигатель.

После нескончаемого городского гула тишина ошеломила. Он закрыл глаза, прислушиваясь. Деревня спала, укутавшись в снежное одеяло, и мир вокруг нее спал. Это в городе гулянья были в самом разгаре. А здесь царил покой. Кусты вдоль забора скинули листву, и сквозь черные голые ветви легко было разглядеть небольшой домик, выкрашенный лазурной краской, и стол под яблонькой. Все выглядело ново, незнакомо. И все же это был тот самый двор, тот самый дом.

Нужно было решаться. Глубоко вздохнув, Семен взял с соседнего сиденья кулек, открыл дверь и вышел из машины. Мороз тут же ущипнул за щеки.

Семен отпер калитку – тропинки от нее к флигелю и к дому были тщательно расчищены – и прошел к веранде. Постучал в знакомую дверь. Замер.

Дверь распахнулась через несколько секунд. Дарья – в валенках, тулупе и шерстяном платке, наброшенном на голову поверх обязательной косынки, – предстала перед ним. Застыла потрясенно. Такая же, какой он ее помнил: округлое лицо с мягкими чертами, большие глаза цвета липового меда, румяные щеки, вздернутый нос. Сейчас на нем не было ни одной веснушки. Они – порожденье солнца – спрятались на время холодов и темноты.

Он вроде бы тоже за последние три месяца не сильно изменился. Но Дарья смотрела так, словно к ней пришел не человек, а очередное чудище из леса.

Все-таки надо было предупредить.

– Заходи, – наконец отмерла Дарья. – Дом выстужаем.

И Семен прошел на холодную веранду, тоже уснувшую до весны.

Через нее Дарья провела его в дом, сбросила тулуп и шерстяной платок и жестом предложила раздеться. В печи трещал огонь, и с мороза так приятно было очутиться рядом с ним. В центре гостиной стояла небольшая аккуратная искусственная ель, с большим вкусом украшенная новогодними игрушками. Книжные полки приоделись в гирлянды. На печи сидела черная кошка. При виде Семена она выгнулась дугой и протяжно мяукнула.

– И тебе привет, – пробормотал он.

Выходило как-то неловко.

– Ты одна? – на всякий случай спросил Семен. – Я имею в виду…

– Одна.

Семен помялся еще немного, ощутил в ладони что-то тяжелое и вспомнил:

– А я к тебе с подарком. Вот, – и протянул ей кулек.

Дарья неуверенно приняла его и раскрыла, заглянула внутрь. И рассмеялась, разрушая сковавшее их напряжение и отчуждение.

– Между прочим, я сам вырастил, – смущенно похвастался Семен. – На подоконнике. Алеша надо мной смеялся, но потом сказал, что очень вкусная редиска получилась и что у меня явный талант к огородничеству! Алеша, кстати, тебе тоже подарок передал. Книгу. Ну, которую перевел.

Даша отложила кулек на стол – из прорези показались яркие малиновые спинки, – шагнула вперед и обняла его. И Семен, едва не расплакавшись от облегчения, обнял в ответ. Значит, все же ждала.

Все три с половиной месяца они переписывались в мессенджере, но переписка выходила странная, скупая и сухая и порой несколько дней подряд состояла из сообщений с пожеланиями доброго утра и спокойной ночи. Эпистолярный жанр Семену давался плохо. И рассказывал он больше не о себе, а о тех, кто его окружал. Об Алеше: книга, которую тот перевел, получила отличные отзывы, и в издательстве уже поговаривали о втором тираже. Алеша гордился этой историей, как своей собственной. И татуировку в виде попугая себе набил. Правда, совсем маленькую, на запястье. Но рассказывал о ней с такой гордостью, словно она и впрямь была на всю спину. К психотерапевту сын все-таки обратился, и сеансы пошли ему на пользу. Еще он таки подался в ряды волонтеров-поисковиков. Выяснилось, что они ищут людей, пропавших не только в лесах, но и в городе. Теперь на ноутбуке у Алеши всегда была открыта вкладка с форумом сообщества, где появлялись сообщения о пропавших и формировались поисковые отряды. Во время одного из «рейдов» он познакомился с девушкой-волонтером, и однажды поутру Семен обнаружил на кухне в их квартире неожиданную гостью. Самое смешное заключалось в том, что буквально за неделю до этого с кухонного диванчика съехала Оля.

Оля прожила с ними месяц. В конце сентября поздним вечером она позвонила Алеше и спросила, может ли приехать. С вещами. Они приняли ее не задумываясь, и Оля так и осталась жить на их кухне, пока проходила обучение на бариста, устраивалась на работу и копила деньги на съем квартиры. Синие волосы она перекрасила в зеленые, вставила кольцо в нос и пирсинг в бровь, стала ярко краситься. Семен видел, как она улыбается себе в зеркало по утрам. Он думал, что Алеше будет с ней сложно общаться, но они сошлись и подолгу беседовали о чем-то по ночам, и Семен за стенкой слушал, как то и дело снова закипает чайник. Семен решил не лезть и ни о чем не спрашивать. Сын наконец-то строил собственную жизнь, никак не зависящую от родителей. А кофе, кстати, у Оли получался отличный: каждое утро она готовила его им в благодарность за приют. По всему этому Семен даже взгрустнул, когда девушка, заверив их в своей вечной благодарности, пообещав не пропадать и попросив передать сотый привет Дарье Андреевне, съехала. Алеша по-братски обнял ее напоследок.

Дарья же в переписке рассказывала о пациентах. Без имен и диагнозов, всегда очень по-доброму. Держала в курсе дел Марии Анатольевны и Птенчика, сообщала, как проходит восстановление руки у Коли и как поживает маленький Егор. Поведала, что Крися увлеклась зоологией и биологией, заставила Колю научить ее читать, изучила все, что нашла в библиотеке в Больших Озерках, и теперь страдает от нехватки материала. Семен выслал девочке несколько книг, что они с Элей когда-то покупали для детей, и еще парочку из их с Элей книжного шкафа.

О себе Дарья почти не рассказывала, но сообщения продолжали приходить, не прерывались, и Семен решил, что это что-то да значит. С самого начала он действительно собирался вернуться и ни разу не отказался от этой мысли. И когда понял, что Алеша все чаще предпочитает проводить время со своей девушкой или с друзьями из поисковиков, а не с ним, стал готовиться к отъезду. Они с Алешей договорились, что, если понадобится, Семен приедет по первому зову. И что Алеша всегда может приехать к нему. А уж телефон Семен и вовсе обещал никогда не выключать. И так уж случилось, что редиска поспела как раз к тридцатому декабря. Именно эта дата и значилась нынче на календаре.

– На сколько ты приехал? – спросила Дарья, явно не думая его отпускать.

– Насовсем, – выдохнул Семен ей в макушку. – И если ты разрешишь, я встречу с тобой Новый год.

Дарья подняла на него глаза. Судя по всему, до этого момента она так и не поверила до конца, что он вернется. Что ж, он ведь с самого начала знал, что есть только один способ ей это доказать.

– А если не разрешу? – тихо спросила она.

– Пойду к бабе Маше и попрошусь на постой. И буду добиваться твоего внимания, если ты позволишь.

– А если не позволю?

– А ты не позволишь?

Не разжимая объятий, Семен довел их до дивана, сел и утянул за собой Дарью. Она не сопротивлялась. Прильнула к нему.

– У Марии Анатольевны зимой портится характер, – прошептала Дарья. – Она тоже не очень любит холод. А поскольку зима движется к середине, ты столкнешься с апофеозом ее ворчания.

– Ради возможности видеть тебя я потерплю.

Дарья помолчала немного. А потом сказала твердо:

– Как твой лечащий врач, я категорически против такого стресса.

Семен рассмеялся от облегчения.

Господи… Спасибо.

– Спасибо, – повторил он и поцеловал ее в макушку через косынку.

– Ты быстро у нас заскучаешь.

– Этим ты меня уже пугала.

– Но если дождешься весны, я покажу тебе, где селятся аисты…

Несложно было догадаться, чего стоили ей эти слова – ей, дважды прогнавшей из своей жизни тех, кто был дорог. А значит, она его ждала. Ждала. И представляла, как отведет по весне к гнезду.

– Я не заскучаю, – заверил Семен. – В этот раз у меня есть план.

– План?

Дарья устроила голову у него на плече и задумчиво провела пальцами по рукаву его рубашки. Вверх. Вниз. Повторила. От ее присутствия рядом было тепло, от этого движения – жарко. Ощущение ее тела в руках, ее запах, знание, что она готова оставить его здесь, в своем доме, кружили голову. Хотелось то ли смеяться, то ли петь, то ли раствориться в моменте, но главное – никогда больше ее не отпускать. Даша…

Семен заставил себя не отвлекаться.

– Я продаю квартиру, – сообщил он.

Пальцы Дарьи замерли, она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Катя разводится. И она потребовала свою долю в оставшемся от Эли наследстве. Речь идет о квартире и о машине. Таких денег у меня нет. А у Алеши все совсем серьезно с Викой. Он хочет сделать ей предложение.

– Так быстро?

– Быстро? Возможно. Но она к нам уже практически переехала и, думаю, переехала бы совсем, если бы не я. У нас над кухонным столом теперь висит календарь-планер на год, расчерченный на квадратики едва ли не по часам, и они вписывают туда свои дела разноцветными ручками.

Дарья засмеялась. Семен улыбнулся.

– Так что, думаю, они друг друга нашли. А я больше не могу находиться в этой квартире. Каждая мелочь напоминает об Эле. Только, пожалуйста, не подумай, что я приехал сюда, потому что решил сбежать или потому что мне стало негде жить. Хорошо?

– Хорошо. Так в чем состоит план?

Семен помялся. Эта часть разговора была сложной, но он был уверен, что Дарья должна знать. Он хотел, чтобы она стала частью его жизни, а он – ее, а значит, умалчивание и ложь недопустимы.

– Я помню, что ты сказала в сентябре. Я много размышлял об этом. Выслушай, пожалуйста.

Дарья кивнула. Семен поймал ее ладонь и погладил по тыльной стороне.

– Я был женат на женщине, которую очень любил и которую продолжаю любить. И это не изменится. Но Эля умерла, а я встретил тебя. И тебя я полюбил тоже.

Он остановился. Дарья продолжала молчать. Собрался с духом.

– И ты правильно тогда все сказала. Летом я еще не был готов к новым отношениям, но за эти месяцы я… В общем, теперь я готов. И я хочу быть с тобой не потому, что ты встретилась мне первой, а потому, что это ты. Я хочу быть именно с тобой. И обещаю, что больше ты от меня об Эле не услышишь, потому что это действительно несправедливо. Я не могу ее не вспоминать, наоборот, хочу помнить, это очень трудно объяснить, но тебе не нужно волноваться об этом. Я люблю тебя. Я готов. Ты мне веришь?

И Дарья кивнула. Семен не удержался и снова поцеловал ее в макушку. Хотелось расцеловать ее всю, но сначала нужно было договорить.

– Но есть кое-что еще.

– Что?

– У нас с Элей была мечта – создать орнитологический музей. Мы смеялись над этим, их во всем мире-то не так уж и много, но теперь я думаю, что ничего смешного в нашем желании не было. Летом я нашел здесь перо чеглока и задумался о музее основательно. Ты знаешь, что каламофилические коллекции считаются самыми редкими в мире?

– Кала…

– Коллекции перьев. Так вот: я посоветовался с юристом. Здесь есть заброшенные дома – их и землю, на которой они стоят, можно приватизировать. Я хочу восстановить и перестроить один из них под музей. Помнишь, ты показывала мне в Больших Озерках площадь, которую отец построил в память о дочери. Вот и я почти так же… Мне нужно сделать это, чтобы отдать Эле последнюю дань. И музей же ознаменует для меня новую жизнь. Все это очень сложно, Даш, и я сам не всегда готов сказать, что иду правильным путем и что чувствую по этому поводу. Но одно я знаю точно: я хочу быть с тобой. Здесь. Давай начнем заново.

И Даша кивнула. Семен выдохнул. Уперся лбом ей в висок и прошептал:

– Позвольте представиться: Семен Александрович. Пятьдесят один год. Вдовец. Имею двоих взрослых детей и двоих внуков. Орнитолог, кандидат биологических наук. Работы сейчас нет, но я собираюсь это исправить. И я многое умею делать руками. Как только квартира будет продана, я разделю вырученную сумму на три части: одну Кате, одну Алеше и одну себе. Так что тебе не придется меня содержать. Часть из этих денег я пущу на строительство и наполнение музея. Если очень повезет, то в него будут ходить люди – твои пациенты, например. Объединюсь с соседом Марии Анатольевны: у него ульи, будет продавать мед. В общем, придумаю что-нибудь, чтобы обеспечить себя и нас. И да, я буду ездить в город к детям. Но каждый раз возвращаться. И если все это не пугает тебя… а я пойму, если пугает… но если не пугает, то тогда… Даша, выходи за меня замуж. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Он думал, произнести последнюю фразу будет почти невозможно, но она прозвучала неожиданно легко. Наверное, потому, что он действительно этого хотел. И потому, что был по-настоящему готов.

Дарья долго молчала. Семен сидел ни жив ни мертв.

– А твои дети? – наконец спросила она.

– Алеша знает о моем решении и поддерживает его. Катя… – Семен на мгновение прикрыл глаза и заставил себя сказать правду: – Она все еще со мной не разговаривает. Но я не могу ее в этом винить. Я лишил ее своей поддержки в ужасный момент, беременную, ей пришлось очень нелегко, и все это время она оставалась одна, при этом пытаясь заботиться о нас вместо Эли. И кажется, она правда верила, что, если сделает все правильно, Эля выздоровеет… А спустя два года я очнулся и заявил, что теперь все хорошо и я снова собираюсь жениться. Даже звучит ужасно… Я надеюсь, что однажды она меня простит. Я ее все равно не оставлю. Как бы ни сложилось. Буду помогать и пытаться заслужить прощение.

– Я выйду за тебя замуж на следующий день после открытия музея, – пообещала вдруг Дарья.

Семен медленно кивнул. То, что он предлагал, было максимально неопределенно. Да и Дарья была уже давно не девочка, чтобы бежать замуж за человека, которого толком не успела узнать. Он бы скорее удивился, если бы она согласилась выйти за него здесь и сейчас. Только вот…

– Почему на следующий, а не в тот же?

– Думаю, день открытия ты захочешь посвятить Эльвире.

Семен попытался ответить, но не смог. Крепче прижал Дашу к себе, а потом положил ладонь ей на голову, не почувствовал сопротивления, снял косынку и, уткнувшись носом в ее волосы, вдохнул их запах. Так они и сидели, слушая треск мороза за окном: долго-долго-долго…

А потом Дарья спросила:

– Ты прививку от клещевого энцефалита поставил?

Вадиму Константиновичу Рябицеву, советскому и российскому орнитологу, доктору биологических наук, профессору, автору определителей птиц Урала, Приуралья и Сибири, за бесконечную любовь к природе, за книгу «Один сезон в тайге» и за согласие выступить в качестве научного редактора для этой истории.

Ларисе Пыжьяновой, за огромное сердце, способное вместить в себя столько чужого горя, и ее книгу «Разделяя боль. Опыт психолога МЧС, который может пригодиться каждому».

А также:

Анне Насоновой, раз за разом следившей за тем, чтобы Дарья была хорошим врачом.

Григорию Куксину, благодаря которому Крися нашлась в лесу очень быстро, а Алеша пережил сухое, а не истинное утопление и не заработал разрыв легких.

Анне Евсеевой и Павлу Квартальнову – за их знания о птицах, которыми они делятся так щедро.

Ладожской орнитологической станции, благотворительному фонду «Воронье Гнездо», подкасту «Витю видел», обществу любителей птиц и гусениц и всем орнитологам-профессионалам и любителям-энтузиастам, нашедшим в своей жизни место для птиц и готовым помочь впустить их в свой мир каждому желающему.

Анастасии, сведшей меня с очень нужными этой истории людьми.

Юлии, Светлане, двум Аннам и Ольге, всегда готовым обсудить со мной очередной виток истории.

Мужу. Маме. И всей моей семье.

Команде МИФ, благодаря которой вы сейчас держите в руках эту книгу.

Моим читателям.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Зоя Новоселова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрации на обложке и титуле Oskolock

Иллюстрации на форзаце и нахзаце, авантитуле Patrisiya

Оформление блока A. Smirny

Корректоры Надежда Болотина, Дарья Ращупкина

Данте А. Божественная Комедия. Новая жизнь; пер. с ит. М. Лозинского, А. Эфроса. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014. 960 с. (Малая библиотека шедевров).

Евгений Евтушенко, «Благодарность».

Лев Толстой, «Война и мир».

Александр Пушкин, «Евгений Онегин».

Роберт Рождественский, «Утро».

Самуил Маршак, «Начало дня».

Владимир Маяковский, «Про это».

Михаил Ломоносов, «Вечернее размышление о Божием величестве».

Эдуард Асадов, «Как много тех, с кем можно лечь в постель».

Константин Бальмонт, «Минута».

Ирина Токмакова, «Сонный слон».