Шотан проводил занятия в Императорском Манеже старинной постройки. Говорили, что в этом здании самые длинные перекрытия от стены до стены, не опирающиеся на колонны посередине. Середину огромного зала занимала посыпанная песком арена, а половину арены занимал лабиринт из деревянных щитов. Возможно, макет покоев императора. Или просто учебная крепость для практики боя в ограниченном пространстве. Доски выглядели побитыми, кое-где в них торчали еще не извлеченные арбалетные болты. Глянув на этот лабиринт и его состояние, Адемар начал понимать, откуда у гетайров такие хорошие навыки совместного боя.

При помощи Корбо и Тины он надел доспехи заранее, чтобы не возиться у всех на виду. Полный латный доспех для пешего боя. Тяжелый и дорогой, но защищающий практически все тело. В отличие от доспехов для конного боя, которые оставляют открытыми ягодицы и часть бедер. Шотан же встретил гостя в поддоспешнике, щегольском, с шитьем драгоценной нитью, а также небольшими аппликациями, которые изображали символику дома Готдуа.

— Друзья мои, у нас в гостях граф Адемар аусф Весмон! — Безземельный поприветствовал Адемара преувеличенно вежливо, — Вы должны бы помнить его по битве в Долине Цветов, по его словам, он там «принимал некоторое участие».

Адемар не без труда подавил усмешку. Говаривали, что самолюбие Безземельного могло поспорить лишь с его воинскими умениями. Видя, как Шотан старается куртуазно уязвить соперника ядовитым словцом, Весмон этим слухам безоговорочно поверил. Впрочем, девять переживших битву гетайров едкой шутке даже не улыбнулись. Толстый рыцарь в черных доспехах действительно принимал участие и очень помог.

Адемар слегка поклонился. Шотан продолжил:

— Я попросил этого достойного воина рассказать нам, как хорошо он владеет каким-нибудь оружием. По личному выбору. И дал разумные советы, которые могли бы принести вам пользу.

Снова иронический тон и снова ни одной улыбки. На галерках начали собираться придворные, а торопящиеся по разным делам служащие резко преставали спешить. Встреча двух столь ярких персон имела претензию на событие дня, которое еще до заката станет предметом обсуждения в приличных домах и салонах. Весмон тяжело вздохнул, понимая, что с этого момента каждое слово и действие должны быть отмерены с особым тщанием. Как в театре, будь он неладен!

— Приступим? — осведомился Шотан.

— С превеликим удовольствием.

— Предоставляю вам право выбора темы и оружия, — слегка поклонился Безземельный.

— Молот, — кратко сказал Адемар и протянул руку, в которую Корбо сразу вложил древко.

Шотан окончательно убедился, что высмеять гостя не получается, и на сей раз воздержался от комментариев. Молодые воины смотрели на гостя сосредоточенно и с большим вниманием. Адемар отметил про себя, что «солдатики» изменились. Возмужали, растеряли подростковую суетливость и приобрели некоторую основательность, присущую тем, кто подержал Смерть за пряжку ремня.

— Молот это отличное оружие для пешего и для конного, — как ни в чем не бывало, начал Адемар, — У него есть всего два недостатка. В зависимости от обстановки они могут быть как несущественными, так и очень важными.

— Им нельзя фехтовать, — предположил один из гетайров.

— Верно. Таким оружием не получится достаточно быстро отразить удар противника, и им не получится нанести удар достаточно быстро, чтобы противник не смог парировать. Поэтому, если вы берете молот, то надо бить как можно сильнее, чтобы он сносил любую защиту, которую возьмет противник. На то, чтобы брать защиту самому, не отвлекайтесь вовсе. Над этим уже поработали кузнецы, отковавшие ваши доспехи.

— То есть, молот годится только для воина в полной броне? — спросил другой ученик.

— Да. Это его второй недостаток. Он хорош верхом, когда при сближении на скорости у вас есть только один удар до того, как кони разнесут в стороны. Никаких двоек-троек, парадов-рипостов, — Адемар махнул руками перед собой, — Можно выбить врага из седла, а можно разбить голову его коню.

— Атаковать коня невежливо, — осторожно возмутился один из юношей. — И недостойно человека чести.

Все-таки еще дети, подумал Адемар и вновь удержался от улыбки. Или, что скорее, тут не детство, а издержки наставничества Шотана. Для фактически наемника, пусть благородного и досточтимого, конь это буквально все. Он и лучший друг, и главное оружие, и ценнейший актив на крайний случай. В среде людей, что живут с меча, даже мысль о том, чтобы целенаправленно навредить зверю войны — кощунство. Все равно, что для цеховых поломать собственные инструменты и разбить заготовки.

— На турнире, — уточнил вслух Адемар. — В бою неважно.

— Вы так поступали?

На лицах юношей явственно читалась коллективная растерянность. Разве может столь прославленный воин, доблестно защищавший императора, признаваться в недостойных деяниях? Может, еще как. Значит либо воин с изъяном, либо действие не столь уж позорное…

— Поступал, разумеется.

Шотан состроил красноречивую гримасу, но вновь не стал комментировать.

— И что вам сказали? Противники осудили вас? Дамы вынесли вам порицание? — сразу трое мальчишек заговорили одновременно и смутились.

— Владелец коня выразил мне свое недовольство, после чего я отказался брать его в плен. Его пленил другой славный рыцарь. Но этот барон повел себя крайне несдержанно, и мне пришлось его убить.

Адемар тщательно подбирал слова, чтобы сказанное в точности описывало реальные события и не звучало как бравада. Получилось сухо, протокольно и оттого, пожалуй, даже более выразительно, чем обычная рыцарская похвальба.

— Дельфо Таркхайм? — уточнил Шотан.

— Вы неплохо осведомлены.

— Навел справки. Однако, некоторые описания показывают те события несколько по-иному…

— Я опустил лишние подробности, — дипломатично сказал Адемар.

— Хорошо. Продолжайте, будьте любезны.

Адемар повернулся к гетайрам.

— Вы не должны бить силой одних только рук. Даже если у вас сильные руки. Надо вкладывать в удар весь свой вес, — продолжил он.

— Вы хотите сказать, вкладывать силу мускулов ног и тела? — уточнил один из учеников.

— Это половина сути. Сила удара определяется скоростью и весом оружия. Верно?

— Верно.

— Меч сам по себе легкий. Любой из вас раз в тридцать тяжелее даже двуручного меча, а в доспехах и в пятьдесят. Вы должны наносить удар не весом одного только меча, а весом всего тела, где меч это не самостоятельно двигающийся предмет, а поражающий элемент.

Адемар запоздало подумал, что кто-то из парней вполне может не знать, что такое «элемент». Все-таки набирались «солдатики» не из богатых семей, где учат риторике и правильной речи. Ну да ладно, сообразят из контекста.

Он снова поднял молот и описал им круг.

— Дайте мне какой-нибудь ненужный шлем. Вот тот, скажем.

Один из гетайров скривился. Наверное, это его шлем. Старый, с защитой лица из переплетенных прутьев вместо цельнокованого забрала с вырубленными отверстиями. Интересно, это из арсенала выдали такую милую архаику или юноша трепетно хранит наследие предков? Впрочем, опять же не важно, больше хранить не будет.

Железную голову поставили на деревянный барьер.

— Смотрите внимательно. Вы должны увидеть, как работает вложение веса всего тела.

Адемар выставил левую ногу вперед, опустил молот. Медленно продемонстрировал. От левой ноги начинается скручивающее движение. Поворачивается таз, правая нога выполняет толчок, пятка отрывается от земли, вместе с тазом поворачиваются плечи, правая рука по дуге поднимается вверх, взлетает молот, и разгиб руки завершает удар.

— Теперь то же самое, только быстро.

Рыцарь повернулся, взмахнул рукой, и молот обрушился на шлем. Звон разнесся над ареной, прогремел отраженным от каменных стен эхом. Купол вмялся вовнутрь, заклепки полетели в стороны, забрало отскочило вперед. Несколько мальчишек неосознанно поежились, наверное, представили, что было бы с черепом, окажись внутри чья-то голова.

— Здесь могла быть чья-то голова, — прокомментировал Адемар, — Чей это был шлем? Я подарю новый, лучше.

— Право, не стоит, — с вежливой решительностью остановил его Шотан, — Гетайры императора получают доспехи из императорских арсеналов, — он сделал секундную паузу и добавил. — Если не предпочитают собственные.

Ага, подумал Весмон, значит все-таки дедовский раритет. Вслух сказал:

— Да, действительно. Итак, даже если вы легкие и быстрые, не забывайте вкладывать вес. Как говорят простолюдины, «удар начинается от пятки».

— Но молот очень специфическое оружие, — рассудительно высказался один из юношей. — Только для битвы, когда на нас и на противниках доспехи. На улице против врага без брони такая мощь не нужна, а меч будет быстрее. И никакой вес не потребен, чтобы проткнуть или порезать острым лезвием.

— Верно, — согласился Адемар. — При костюме я тоже ношу меч и вам всем советую. Вы можете и в бою рассчитывать на верный клинок ничуть не хуже, чем на молот. Но советую попробовать. Вдруг понравится.

— У Его Величества при седле висел топор… кажется… — вспомнил один из гетайров, — Вы посоветовали?

— Нет, я, — ответил ему Шотан.

— Мечом не пробить шлем, — задумчиво сказал другой.

— Отчасти верно, — ответил Адемар, — Но удар в голову это всегда удар в голову, если только шлем не стоит на плечах жестко, как турнирный. Хороший приход в шлем сотрясает врагу мозги даже через железную преграду. Мне случалось оглушить противника через шлем, не повредив его череп.

— О! И мне тоже, — сказал третий.

— И мне! И мне! — добавили остальные.

— Вот видите. Но не забудьте, что, если вы рассчитываете лупить врагов мечом по головам, у вас должен быть очень крепкий меч. Или запасной у седла. Но тоже очень крепкий. Молоты и топоры в этом плане надежнее, но у них есть существенный недостаток по сравнению с мечом. Особенно, если бить пеших с седла. Какой?

— Длина, — сказал кто-то.

— Правильно! И я бы советовал вам регулярно практиковаться с молотами и топорами в конном бою. Полагаю, большинству из вас это оружие не придется по душе. Но вы должны знать, как противостоять противнику с топором. А также использовать то, что окажется под рукой, если меч утратится. Человек чести, тем более приближенный Его Величества, должен уметь биться с тем, что есть. Не только тем, чем хотелось бы.

Адемар оглядел слушателей орлиным взором. Те с почтением внимали. Кажется, больше всего их впечатлил последний довод, насчет использования подручных средств. Зрителей меж тем становилось все больше. Те, кто выглядели попроще, кажется, даже ставили на что-то деньги. Интерес публики не показался графу здоровым, во взглядах и лицах общественности проглядывало болезненное, жадное любопытство. Ожидание чего-то постыдного и в то же время увлекательного.

— Что ж, — вступил в разговор Шотан, обращаясь к ученикам. — Думаю, сказанного достаточно. Имеющий уши — услышит и сделает правильные выводы. Я учил вас пользоваться разным оружием, но теперь склонен предположить, что недостаточно. Будем изживать сей недостаток.

Безземельный демонстративно признал упущение в своей работе, это не к добру.

— Мы договаривались о поединке, — сказал Шотан, опять же более для присутствующих, которые были не осведомлены насчет договоренности.

Вот оно… Началось. Скорее всего, безземельный упырь сейчас постарается Весмона убить или, по крайней мере, искалечить. Из ревности, зависти, по зову гнилого черного сердца и еще Бог знает скольким причинам. Если получится, скорее всего, ему это сойдет с рук, потому что выглядеть сие будет как типичный несчастный случай. Смерть в учебной схватке — обыденность. Нежелательная, нечастая, и все же подобное случается регулярно. Весмоны, разумеется, постараются отомстить, но черепу самого Адемара в семейном склепе это вряд ли скрасит посмертное бытие.

Солнце уже второй день садилось над горами, а из меню придорожных трактиров исчез белый хлеб. Выяснилось это слегка комичным образом: Адемар доел тушеную с капустой свинину и пожелал привычную сладкую булочку на десерт.

— Господин, вы не будете кушать такой хлеб, который у нас есть, — как можно более вежливо сказал трактирщик, привычно кланяясь. В общении с благородными поклон — это такое действие, которого никогда не бывает слишком много или не к месту.

— Что у вас тогда вместо хлеба для благородных рыцарей? — недовольно спросил Адемар.

— Хлеб из брюквенной муки и брюква ломтиками, — трактирщик опять же привычно втянул шею.

— Какая еще брюква⁈

— Пареная и обжаренная. Подается с медово-горчичным соусом.

Тут Адемар понял, что вообще-то он никогда в жизни не ел эту самую «брюкву». Если только в Пустошах перекусывал какой-то ерундой, непонятно из чего набодяженной. Не сказать, чтобы граф как-то особенно избегал знакомства с овощем или следовал предписаниям того, какая пища слишком груба для человека чести. Просто не возникало нужды, на столе всегда было что-то более приличное. Стало интересно.

— Тащи брюкву.

Более капризный едок мог бы и морду набить. Адемар бы тоже при необходимости не постеснялся бы дать по шее неугодившему халдею. Но единственное разумное объяснение, почему в трактире может не быть белого хлеба даже за тройную, пятерную, десятерную цену и с риском для морды — если муки нет и взять ее негде.

Еда бедняков оказалась предсказуемо простовата, однако вполне съедобна. К ней в дополнение подали еще блюдо со смешным названием «мазюня» — сушеную редьку, истолченную до консистенции муки, залитую вином и жидким медом с обилием пряностей. Получилось интересно. Такое можно подать и на обычный господский стол, конечно не в праздники.

— Что вообще происходит? — удивился Адемар, — Солнышко светит, птички поют, свинки поросятся, а мука куда-то подевалась? Все пожрал хомяк? Или долгоносик?

— Хомяки и долгоносики повесились с голода, господин, — ответил Корбо, — В прошлом году не взошли яровые. В этом году озимых собрали сам-два. Крестьяне разбавляют муку всякой дрянью, а перекупщики придерживают, чтобы дождаться настоящей цены.

— Скоро осень, и будет новый урожай, — оптимистично предположил граф.

— Боюсь, что не будет. Пшеница киснет на полях. Посмотрите хотя бы в окно.

Адемар не повернул голову. Киснет и киснет. Дворянин не отличит скисшей пшеницы от годной, пока в руках не повертит. Да и зачем дворянину вертеть в руках зерно, если этот дворянин не Деленгар Фийамон? Для того есть управляющие и прочие знатоки. Вместо этого он лишь вздохнул со словами:

— Вот оно что. И в Мильвессе уже не достать обычной булочки с изюмом.

— Да, господин. Когда мы сюда приехали, булочка с изюмом, в смысле, прошлогодняя мильвесская «Вартенслебен» стала называться «Мечта оленевода» и подорожала в четыре раза. Потом в пять, в шесть раз. А потом они закончились. Я пришел в пекарню, а там для благородных господ уже не пекарня, а кондитерская.

— В чем разница? — спросил прежде молчавший Ламар Тессент.

— В том, господин, что пекари работают в основном с мукой. Булки и пироги состоят из теста и начинки. Пирожные же могут хоть вовсе не содержать муки.

— Как меренги, которые делают из взбитых белков и сахара, — сказал Адемар, — Или классическая яблочная пастила, в которой кроме яблок нет ничего. Или марципан, где тертый миндаль и мед. Или взять, например, бисквит. Он очень пористый, поэтому на один бисквит идет в три раза меньше муки, чем на булку того же размера. Кстати, в слоеных тортах стало меньше коржей и больше крема.

— Я обежал половину Мильвесса и не смог найти сладкую булочку для госпожи Кааппе Фийамон, — продолжил Корбо, — Пекарни предлагают только мужицкий хлеб с примесями. Называют его ЧПП, то есть, Что Пантократор Послал, а господам говорят, что хлеба, мол, нет, кушайте, пожалуйста, пирожные.

— Хорошо, что в Мильвессе есть кондитеры, — вздохнул Адемар, — Сдается мне, в Столпах нам даже пастилы не предложат.

— Столпы перезимовали на брюкве, репе и капусте, — ответил Корбо, — В этом году горцы не смогут купить пшеницу. Города платят большие деньги, особенно, Мильвесс, и то не хватает. У крестьян осталось только семенное, и я не уверен, что у всех.

— Мильвесс перезимовал без бунтов только благодаря дяде Мальявилю, — добавил Ламар, — Эта его «новая волна» под девизом «Зрелища вместо хлеба».

— Не вижу связи.

— Дядя Мальявиль тебе не рассказывал про Великого Неизвестного?

— Рассказывал. Он упомянул, но мы сразу же перешли на более важные темы. Я слышал, готовится грандиозная постановка на плавучей сцене. А кто такой Великий Неизвестный? Правда, владелец бродячего цирка с Закатного Юга?

— По сведениям дяди Мальявиля, да.

— И как он пробился на сцену Мильвесса? В столице же совершенно снобское общество!

— Еще какое. Для них и Пайт — деревня. Однако некоторые из наших драматургов в долгу у Фийамонов.

— Вот оно что…

— Да. Попробуй, откажи Кааппе, когда она приезжает на твари, состоящей из лезвий и щупалец, подмигивает вторым комплектом век, элегантно сужает зрачки в своих желтых глазищах, кладет на стол пачку листов и говорит, что Фийамоны профинансируют постановку. А лично маэстро получит долю от сборов и списание процентов за текущий год.

— Я бы не отказал, — согласился Адемар. — Но зачем это надо Фийамонам?

Младший Весмон высокой культуры не чуждался, однако театральное искусство находилось далеко за пределами его интересов. Пьесы, назидательные постановки и душеспасительные моралите Адемар считал невыносимо скучными, а мужицкими представлениями для толпы, разумеется, брезговал.

— Бродячий цирк это… Корбо, сколько там чего надо?

— Если это не театр кукол, от двух до пяти актеров, — немедленно сообщил верный секретарь. — Одна повозка, набор палок и разноцветных тряпок в качестве декораций и реквизита. Дудка и барабан. Могут быть разные излишества, например фигуры из папье-маше, деревянные мечи, более сложные музыкальные инструменты, но чаще обходятся минимальным набором. Все, что ставят бродяги, можно поставить камерно для семьи и гостей. Более дорогие эксперименты не окупаются.

— Забавно, — подумал вслух Адемар. — Или на самом деле театр такое выгодное дело? Простолюдины, смотрящие с берегов, платят звонкой монетой? Хм… Может быть ввести что-то подобное на Пустошах? Завести труппу, чтобы та развлекала мои деревни. Говорят, мужики лучше работают, когда они веселы и довольны.

— Убыточное, — широко улыбнулся Ламар. — Адемар, ты мне лучший друг, но ты, увы, не мильвессец.

— У всех свои недостатки. Тогда просвети, в чем соль идеи?

— Столица жаждет хлеба и зрелищ. Хлеба нет. Просто нет.

— Корбо говорит, что когда мы приехали, еще был.

— Для господ еще оставался. У простолюдинов нормального хлеба нет с середины зимы. Мильвесс, как и Столпы, перезимовал на горохе, брюкве, репе и капусте. Доходило до голодных бунтов. Весной город мог вспыхнуть. Четверка не знала, что делать. Они же не местные, а приматоры сдохнут, но не подскажут. И тут появляются пьесы новой волны. Удивительно, необычно, несравнимо, даже скандально. Признанные мастера сцены вопиют, что это осквернение самих основ благородного «искусства подмостков» и забрасывают императора жалобами на непристойности, которые разлагают здоровую нравственность. Масса людей из-за этого узнали о новом развлечении и пожелали поинтересоваться, что еще в столице придумали для растления их нравственности. Культурная жизнь закипела. Фийамон делает постановку за постановкой, и чернь успокаивается. У них не стало больше еды, но у них появились другие темы для обсуждений, кроме бунта. Только на этом дотянули до озимых.

— Новые радости в жизни, — глубокомысленно произнес Адемар.

— Именно так! А благодарить надо кого? Мальявиля аусф Фийамона, коренного мильвессца из Старого Города. Не Четверку.

— Министры скрипят зубами…

— … но они же сами должны быть благодарны. Подавление бунта стоило бы им очень дорого. И деньги на подавление бунта они бы одолжили у того же Фийамона.

— Разве он не вышел из «Клуба кредиторов Мильвесса» еще при Хайберте?

— Вышел. Но куда бы им было деваться? Дядя Мальявиль показал, что он значимая фигура, а в имперской казне все равно не хватает денежек. И совершенно невозможно править в Мильвессе, не поддерживая дружбу ни с кем из приматоров. Незадолго до бунта мятежного гастальда Кааппе провела предварительные переговоры с Биэль Вартенслебен, где одним из условий стала как раз победа Оттовио в каком-нибудь локальном конфликте. Чтобы показать миру и Мильвессу, что Оттовио — настоящий император, за которым есть сила.

— Она мне не говорила.

— И не должна была. Она часто ведет предварительные переговоры вместо дяди Мальявиля.

— Так завершение дела о гусаке войной понадобилось для демонстрации кредитоспособности Оттовио?

— Не только. Та сторона, очевидно, собрала армию больше нашей не для того, чтобы нам подыграть. На какие средства, как ты думаешь?

— Если ты спрашиваешь, я бы сказал, точно не на свои, — ответил Адемар с небольшой задержкой.

Ламар кивнул, но не успел ничего сказать, как Адемар продолжил рассуждения:

— И не на заемные. Кто даст в долг на мятеж против императора? У этого рода занятий совершенно безнадежная кредитная история. Кроме как раз последнего случая с императором Хайбертом. Но лишь Остров может обоснованно считать мятеж выгодным делом, и только у Острова может найтись достаточно золота, чтобы побудить на мятеж единственную силу, у которой нашелся под рукой формальный повод для недовольства.

— Единственную? А чернь в Мильвессе? — спросил Ламар с некоторой подначкой, будто экзаменуя товарища.

— Если я правильно понимаю, то у Курцио Монвузена прозвище «Король шпионов» появилось не на ровном месте. Ниточки, которыми Остров и Четверо управляли простолюдинами, скорее всего вели к нему. После убийства Регентов Остров потерял влияние на дно Мильвесса. Верно?

— Верно, — кивнул с одобрением Ламар. — Поэтому Остров подергал ниточки на Восходном Юге, но Четверо с нашей помощью смогли отбиться. Просчитай следующий шаг за Остров?

— Артиго Готдуа, который нашелся на Закатном Юге, это же очевидно, — пожал плечами Адемар. — Если они перетянут его на свою сторону, останется лишь отравить Оттовио и короновать единственного общепризнанного наследника.

— Дядя Мальявиль того же мнения.

— Он думает, Четверо не справятся без нас? — с ноткой сарказма уточнил Адемар. — Или мы должны отметиться на их стороне ради авторитета дяди Мальявиля?

— Оба варианта правильные. Пойдем спать, темнеет уже.

— Слушай, друг, я уже почти неделю ломаю голову, почему Кааппе на меня обиделась, — сказал Адемар в один прекрасный день.

— Она на тебя обиделась, потому что вы с дядей Мальявилем придумали этот план с обменом пленных на Клавель, — сразу же ответил Ламар.

— Почему? — искренне удивился Адемар. — Мы с ней просто друзья. Она собиралась стать императрицей, а я бы тоже женился.

— Я бы не был так уверен. Как ты думаешь, кто из четверки занимается матримониальными планами Оттовио?

— Однозначно, не Шотан. И не Гайот. Скорее Вартенслебен, чем Монвузен.

— Не просто Вартенслебен, а Вартенслебены. Все трое. Уверен, что Удолар спит и видит, как бы вытащить из дяди Мальявиля побольше золота, а потом отказать в выплатах, как Четверка потрясла пустым кошелем перед Алеинсэ после убийства Регентов.

— Зачем тогда дядя Мальявиль согласился кредитовать императора?

— Потому что в случае отказа Четверка заняла бы у Монтейелей. Или у клуба кредиторов Пайта. Или достала бы из-под сукна тот план, который был проработан еще Регентами. Где планировалось всех пограбить понемножку, а Церковь Единого помножку. Дядя Мальявиль потерял бы очень много влияния и попал бы в проскрипционные списки под почетным номером один. А так он еще побарахтается. Сейчас его вообще тронуть нельзя, ибо без него рухнет и бюджет Империи, и Мильвесс.

— Битва титанов, — пробормотал Адемар, имея в виду сложные отношения двух герцогов, Вартенслебена и Фийамона. Подумал немного и начал спрашивать дальше. — Императрица Кааппе нарушит баланс сил?

— С точки зрения Вартенслебенов, критически. Поэтому Кааппе пока не императрица, но дядя Мальявиль так просто не сдастся. Они, наверное, продумывают запасные варианты, но я про это не знаю.

— Меня в этих запасных вариантах нет. Он бы сказал. Он бы не участвовал в спасении Клавель. Зачем, кстати, ему это понадобилось? Точно ведь не мне в подарок и не для того, чтобы сделать меня обязанным.

— Во-первых, чтобы уесть Вартенслебена. Чтобы Мильвесс видел: понаехавший оленевод, считающий себя великим стратегом, вытащить заложницу из плена не смог. А коренной мильвессец дядя Мальявиль смог.

— Есть еще и «во-вторых»?

— Показать свою лояльность Оттовио. У Фийамонов до сих пор не было открытого личного конфликта с Алеинсэ, недоброжелатели этим пользуются. Императору нашептывают, что семья Фийамон играет в кости на двух столах сразу. В-третьих, улучшить отношения с донами Восходного Юга и подсидеть Монтейеля.

— И в-четвертых? — Адемар предположил, что это еще не конец, и угадал.

— Если Клавель удастся вытащить с Острова, это откроет интересные возможности. Можно будет разменять отсутствие скандала в благородном семействе Вартенслебенов на брак Кааппе с Оттовио. Или отомстить, если Кааппе все-таки не станет императрицей. Клавель сможет оспорить лишение права наследовать герцогский титул. Оспорит — не оспорит, но тяжба выйдет серьезная.

— Понятно. Да, со стороны дяди Мальявиля это весьма разумно. Но тогда я тем более не понимаю, почему Кааппе на меня обиделась? Ведь ее семье сплошная выгода.

— Видишь ли… Ты с самого начала был ей как друг. Как подружка, только с мечом.

— Был? Я, кажется, ничего такого не делал, ни чтобы стать больше, чем друг, ни чтобы стать меньше, — начал рассуждать вслух Адемар, — Разве я вел себя не как друг? Я оборонял дворец в ночь переворота. Защитил старика Мальявиля от барона. Помог с «паучком». Да, в конце концов, мы же доблестно сражались за императора, чтобы он выглядел, как персона, достойная кредитования!

Ламар искренне и добродушно ухмыльнулся, видя, как товарищ мучается и гадает. Затем объяснил:

— Все это верно. Раньше ты был как забавный толстячок без амбиций. Ты даже рассказал Кааппе, как сначала проиграл дуэль Септему Байи у себя в голове, поэтому старался не победить, а проиграть без позора. Конечно, она даже в шутку не рассматривала возможность выйти за тебя.

— Да, но я же и не предлагал! — Адемар окончательно перестал понимать суть проблемы.

— Вот-вот. Ты знаешь, из-за чего Септем Байи поднял Монтейелей против Фийамонов в ночь переворота?

— Я знаю, что он сватался к Кааппе, и этот брак стал бы выгоден для обеих семей.

— Верно. Но Кааппе вышла из Старого Города под ручку с тобой у всех на виду. Септем приревновал.

— Дальше мы бились на учебных мечах, и он победил.

— Кааппе говорит, что ты поддался, — еще шире улыбнулся Ламар.

— Да, но какая разница? — Адемар чувствовал себя золотоискателем, которому приходится промывать бочки земли, надеясь обрести крупицы золота.

— От Кааппе ожидали ответ на предложение Байи. Дядя Мальявиль ее не торопил. Она обиделась на Септема за то, то тот приревновал ее к тебе. К забавному толстячку, который просто друг и никак не более.

Адемар нахмурился. В паре с улыбающимся Ламаром они походили на скульптурную аллегорию Уныния и Жизнелюбия.

— От Кадената до Пустошей я уважаемый человек. И всегда был таким, с самого детства! В своей компании, среди старших, среди младших!

— В Мильвессе засчитываются только те достижения, о которых говорят в Мильвессе, — в очередной раз усмехнулся Ламар.

— Это несправедливо!

— Отчасти. Потому что это правило работает и в другую сторону. В Мильвессе не засчитываются неудачи, о которых не говорят в Мильвессе. Важно, что Кааппе обиделась и затянула с ответом. Не отказала. Перед Байи встал сложный выбор. Слияние или поглощение, как говорят финансисты. Или все-таки подождать и поухаживать, чтобы брак состоялся. Или не упускать возможность силового решения, которое нельзя отложить или перенести. Поскольку он был очень занят подготовкой к перевороту, он не пришел к Кааппе, чтобы поговорить по душам. А она обиделась еще больше и тоже не сделала шаг навстречу.

— Поэтому он тянул до последнего дня. Потом решил, что брака не будет, и надо брать невесту и приданое силой, пока есть возможность. В конце концов, умер.

— Именно так.

— Хорошо, — развел руками Адемар. — Но все равно ничего не понимаю. При чем здесь я? Не моя вина в том, что Кааппе тянула с ответом. И в том, что Септем приревновал. Кроме того, я столько всего для нее сделал после этого!

— Подумай. Я уже достаточно подсказал!

Ламар веселился, как ростовщик, сумевший взыскать невзыскиваемое, и Весмон отступился, прекратив расспросы. С одной стороны было унизительно дальше настаивать, с другой самолюбие Адемара получило болезненный укол. Как это так — Тессент знает ответ, а Весмон не знает? Надо разгадать головоломку.

Прошло два дня. Если верить карте и вездесущим паломникам, чьи проводники знали все дороги лучше любой карты, остался последний перевал. За это время караван пересек гору по старинному тоннелю, не иначе как выгрызенному в горе при помощи магии. Три часа пути по огромной трубе, где могли разъехаться четыре всадника. В телегах здесь ширину дорог не меряли за отсутствием настоящих телег. До этого места могли доехать только верткие двуколки.

Постоялый двор оказался переполнен путниками, что двигались в сторону западного перевала.

— Дальше обвал. Пятый день вся дорога стоит. Даже курьеры со срочнейшими депешами проехать не могут, — сказал трактирщик.

— Пять дней чинят и все еще починить не могут? — удивился Адемар.

— Не чинят, а разгребают, уважаемый господин. Если бы мост рухнул, тут бы никого не осталось. Все бы в обход поехали. Неделя пути, а то и больше. Мост чинить долго, тем более, для лошадей. Но мост господней милостью устоял, а вот дорогу к нему завалило. Там человек сто работает, а то и больше. Скоро расчистят, не в первый раз. Только вот комнат у нас больше нет. Даже в деревне на постой не могу сказать, куда приткнуться. Может, вернетесь назад, там переночуете?

На равнинах Адемар посоветовал бы кого-нибудь выкинуть из хороших комнат, потому что негоже простолюдинам сидеть в тепле под крышей, когда достойные люди претерпевают неудобства. И сильно удивился бы тому, что трактирщика приходится учить очевидным вещам. Но Столпы — не «плоские земли», как их тут называют. Закон — горы, судья — злые духи. Народ по большей части энергичный, сплоченный и готовый, в случае чего, схватиться за дубье. А свита при графах небольшая, так что кто кому накостыляет — это еще вопрос.

— Нет. Мы графы с Восходного Севера. Свистни-ка, кто готов за деньги вернуться назад, чтобы мы со свитой сели на их место.

Сами господа, конечно, заниматься переговорами не стали. Точно ведь не дворяне согласятся. Отправили Корбо.

— Сделано. У нас есть две комнаты на всех, — доложил Корбо, — Взяли деньги и вернулись ночевать на пару деревень назад какие-то наемники. Или разбойники. Банда бандой.

— Зачем такие идут в Пайт? — удивился Ламар.

— Они говорят, что в Пайте пахнет, извините за выражение, разборками и мочиловом. В смысле, в самом городе, а не вообще в тетрархии. Если бы в тетрархии пахло войной, то господа бы нанимали горцев сразу полками. Речь идет о частных конфликтах на грани закона в столице и окрестностях.

— Может, нам самим их нанять? — обеспокоился Адемар.

— Я спросил об этом их старшего, — ответил предусмотрительный Корбо, — Он сказал, что опасается. Парни или в доме нанимателя нагадят, или опозорят нанимателя в окрестностях. Когда бы нанял кто попроще, то и черт с ним, утрется, а перед графами неловко будет.

— Толковый парень.

— Скорее, толковый дед. Борода седая.

— Опасайся стариков в деле, которое любит молодых. Ты спросил, как их найти в городе, если вдруг что?

— Предварительно трактир «У сивого мерина», хозяин ходит под Эйме-Дорбо.

— Повезло тебе с Корбо, — сказал Ламар, — Мои бы расспросить не сообразили. И по деньгам бы хуже сторговались.

Адемар утолил голод бараниной, тушеной с морковью, и вернулся к старой теме. Весмон хорошо и много думал, поэтому сейчас чувствовал себя лучше подготовленным. Он сразу предположил:

— Кааппе считала меня… «подружкой с мечом». До определенного момента. Но посмотрела на меня по-другому, потому что у меня появились достижения, о которых говорят в Мильвессе?

— Верно, — ответил Ламар, кивнув с видом энергичного одобрения, — Мы с тобой разогнали роту всадников, ты голыми руками убил барона Таркхайма, потом зарубил Серую Тень, потом настолько ярко отметился в битве с южанами, что Шотан приревновал к тебе императора. Мы с Кааппе думали, что Шотан тебя убьет. Мы пошли к дяде Мальявилю, чтобы сорвать поединок, а он сказал, что ты умный и справишься. Что справишься с Шотаном не потому, что ты мастер меча, а потому что ты умный и его переиграешь. Шотан тоже не дурак, только фехтовальщик на порядок лучше тебя. Если дядя Мальявиль назвал кого-то умным, значит тот и правда очень умен.

— Ей что, завидно?

— Вот все признают, что ты умный, но ты почему-то совершенно не понимаешь дам, — вздохнул Тессент. — Я же говорил, что Кааппе сначала вообще не смотрела на тебя как на мужа или даже кавалера, потому что рассчитывала не более выгодную партию.

— Императора.

— Не исключая и императора. Но затем получилось так, что ты оказался со всех сторон очень даже завидный кавалер, а с императором ей брак пока не светит. Только через труп Вартенслебена. Говоря языком ростовщиков, твой «золотой» вес и кредитная перспектива сильно изменились. Причем в лучшую сторону. В том числе, в глазах столичного общества. То есть с некоторого момента ты из подружки стал неплохой кандидатурой хотя бы на обмен брачными предложениями.

— Я полагаю, к ней сватались и другие женихи из достойных семей?

— Фийамоны рассчитывали на императора и всем отказывали. А ты, вместо того, чтобы тоже посвататься…

— Нет-нет-нет! — перебил Адемар, — Посвататься к Кааппе? Да она мне при первой супружеской ссоре или сердце вырвет, или голову откусит. У нее в подвале чучела людей и живые чудовища!

— Ты мог хотя бы притвориться, что не прочь начать романтические отношения, — назидательно указал Тессент. — Флирт это не сватовство. А ты грубо отказался как раз в тот момент, когда Кааппе решила, что тебя можно рассматривать как потенциального жениха.

— Не увидел я никакого момента.

— Момент был в голове у Кааппе, а ты не понял ее чувства.

— И когда это я грубо отказался?

— Когда вы с дядей Мальявилем освободили тех южан в обмен на Клавель Вартенслебен. Ты показал, что в твоем сердце Кааппе не занимала никакого места. И все хорошее, что ты сделал для семьи Фийамон, сделано не ради прекрасных желтых глаз, а чтобы дядя Мальявиль доставил тебе другую даму.

Адемар почесал затылок, хлопнул себя по животу над широким ремнем. Тяжело вздохнул, думая, насколько проще все-таки гонять бандитов и разрешать всякие конфликты в пограничных землях. Так бы и черт с ним, точнее с ней… Но Кааппе злопамятна и мстительна. Вряд ли дело дойдет до Музея Разочарования, однако иметь такого недоброжелателя — дело скверное.

— Ужас какой, — честно сказал он, в конце концов. — Я бы в жизни не догадался. Что мне теперь делать? Я же и свататься не могу. Что я скажу дяде Мальявилю, если южане все-таки спасут Клавель?

— Пока ты был забавным толстячком, — Ламар поднял руку, — В Мильвессе, только в Мильвессе…

Адемар раскрыл рот, чтобы перебить и выругаться, но удержался.

— … Ты вел себя правильно, когда не пытался флиртовать. Кааппе это бы только раздражало, а так вы оставались хорошими друзьями. Теперь ты прославленный рыцарь, и ее, наоборот, раздражает, что ты не флиртуешь. Перестань относиться к Кааппе как к другу и посмотри на нее как на Прекрасную Даму. Вряд ли она даже даст себя поцеловать… тут и пробовать не стоит, это перебор. Но твои знаки внимания будут ей приятны.

— То есть, я остался тот же, но ее отношение ко мне изменилось, — резюмировал Адемар, — Она в одностороннем порядке решила, что я раньше, оказывается, не имел права оказывать ей знаки внимания, а теперь имею. Но я ничего такого не сделал. В ее понимании это называется «грубо отказался»?

— Именно так.

— Ни за что бы не догадался! — честно признал Адемар.

Ламар с видом доброжелательного, но строгого критика развел руками.

— Когда ты все объяснил, я все понял, — сказал Адемар, — То есть, в поведении Кааппе есть даже определенная внутренняя логика. Но я об этом даже не думал. Это какая-то вывернутая наизнанку логика.

— Как же ты собрался жениться, если «даже не думаешь», что чувствует дама, которая к тебе ближе всего?

Адемар немного подумал над услышанным и с некоторым удивлением вынужден был признать, что друг неожиданно прав. Злая девушка с набором неприятных увлечений действительно та женщина, которая занимает больше всего места в жизни Весмона. Почти все значимое и важное, что последние месяцы делал граф, было связано с Кааппе напрямую или хотя бы опосредованно. И в самом деле — хоть женись… Господи, спаси и помилуй!

— А ты каким образом понимаешь, что они чувствуют? — спросил Адемар. — Ты же на три года младше меня. У тебя не может быть больше опыта. Или дело в том, что ты по полгода живешь в Мильвессе?

— Священный долг каждой мамы — объяснить сыновьям, как надо правильно понимать девушек.

Адемар вздохнул. Мама ничего такого не рассказывала, и все получалось само собой. На Севере. Где Весмон-младший с детства привык быть достойным членом общества, а не забавным толстячком, не имеющим права на флирт. В Мильвессе же, оказывается, имеет значение только та репутация, о которой говорит мильвесское высшее общество.

Мама всегда была домоседкой. Кроме Адемара, она родила еще двоих сыновей и двоих дочерей. Это если считать только выживших. Когда у старшего брата родился первый ребенок, она стала бабушкой и тут же принялась вести себе по-бабушьи.

Другое дело Лавиния Тессент, светская акула Мильвесса. Безусловно, она была жизненно заинтересована, чтобы сын не подвел ее при дворе. Красавчику Ламару, надо полагать, читала лекции не только мама, а и другие мудрые дамы. Он, наверное, и девственности лишился не с дворовой девкой, а со специально обученной фрейлиной. Приедет в Пайт и сразу соблазнит королеву.

Правда, с приходом Регентов расклады при дворе критически изменились, императорский двор сильно усох, и кормушек для сыновей светских акул там не осталось. Ламар, конечно, всегда мог принять настоятельное предложение отца о придворной должности при дворе Эвариста Третьего Чайитэ в Каденате, но это уже совсем не то.

— Я почему-то раньше не сообразил, что у тебя можно брать уроки по пониманию девушек, — сказал Адемар, — Думал, тебе просто везет, потому что ты красивый.

— Обращайся, — рассмеялся Ламар, — Научу всему, что знаю.

И это на улицах, по которым едут благородные господа от городских ворот к Храму и Кварталу Отелей. Более-менее широкие улицы можно пересчитать по пальцам, и в основном заходили они в порт, ибо грузоперевозки дело серьезное, и за самострой на обочинах можно огрести не от ленивой стражи, и даже не от братвы, а непосредственно от гильдии возчиков.

— Мы уже проехали городские стены, или еще по пригороду едем? — спросил Ламар, вертя головой.

— Бес его знает, — пожал плечами Адемар.

Тут даже «бог его знает» неуместно, потому что тот Пантократор, про которого говорят монахи, наверняка подобное знать брезгует.

Мимо пробежала стайка босых и оборванных детишек, перебрасывая на ходу тряпичный мяч. В подворотне мужики на спор лупили друг друга по физиономии, соблюдая очередность. Кто первым упадет, тот и проиграл. Чуть дальше подростки играли в «Обмани слепца». «Слепец» в наглухо замотанном капюшоне, крутился на месте, пытаясь поймать мучителей, которые толкали его, дергали одежду, а то и хлестали плотно скрученным мешком. Дурными голосами орали продавцы всего на свете. Из открытых окон дамы разных возрастов строили глазки красавчику Ламару. Адемару не строили.

— Как ты думаешь, здесь вообще светская жизнь есть? — спросил Тессент. — Высшее общество? Или все только на большие праздники собираются?

— Мы же были тут с тобой на коронации Хайберта. Не помнишь?

— Город не помню. Я девушек помню и дворец. Девушки здесь хорошие. Бойкие как южанки, красивые как северянки и умные как в Мильвессе.

Описание хорошо подходило и к Клавель Вартенслебен. Адемар вздохнул.

— Постоянной светской жизни здесь нет, — сказал он, — Но как раз сейчас она должна завертеться. На Закатном Юге живет больше приматоров, чем в любой из трех остальных тетрархий. Но они предпочитают жить в своих владениях, а не в столице. Только когда в Пайте происходит что-то важное, они приезжают. Ты не думал, почему здесь Квартал Отелей, а не Квартал Дворцов?

— Нет.

— Вот поэтому. Все живут по дворцах, а сюда приезжают на время. Говорят, большую часть года Квартал Отелей настолько пуст, что управляющие сдают там комнаты заезжим купцам, которые почище.

— Фу, — скривился Ламар.

— Но сейчас, после того, как Сибуайенны приняли погостить Артиго Готдуа, сюда должна бы стекаться вся высшая аристократия Закатного Юга. Будут какие-то значимые события, перенаправление финансовых потоков и все такое.

— Ага. То есть, мы вовремя.

— Надеюсь. У нас новости трехнедельной давности, если не старше. Может, Артиго уже отравили, и все разъехались по домам.

— Ну вот. Зря в такую даль перлись. Даже и девушек не увидим.

— Соблазни королеву. Она-то точно на месте.

— Королева старая, принцесса еще маленькая. Ну их. Если только фрейлин посмотреть, — совершенно серьезно ответил Ламар, — Фрейлинам наверняка тут скучно-прескучно без прославленных рыцарей.

— А мы теперь прославленные рыцари? — на всякий случай уточнил Адемар. — Я имею в виду, здесь, в этой части света.

— Конечно.

— Присмотри тогда и для меня.

— Не вопрос. В худшем случае своей поделюсь.

— Шутишь?

— Нет. Что я, ей в любви признаваться буду, колечки дарить и у папаши на сватовство благословляться? Короткое романтическое приключение никого ни к чему не обязывает. Это у высшей аристократии само собой.

— Даже к верности на время приключения?

— Она же, фрейлина, с кем-то спит. И что, как мы приедем, она со всеми любовниками должна поссориться? Мы потом уедем, они останутся.

— Ты их прямо за шлюх считаешь.

— Шлюхи фу. Они в постели ничуть не лучше дам, только с ними поговорить не о чем. Даже с дорогими. Никаких чувств, никакой романтики и глаза пустые. Дама-то тебе дает добровольно, от всей души, потому что ты ей по сердцу пришелся. Даже если у нее и не ты один.

— Если ты у нее не один, то другие кавалеры могут этого не одобрить, — Адемар вспомнил свой прошлый визит в Пайт.

— Так вызови их на дуэль, выбей из седла. Никто по доброй воле не уступит даму случайному наглецу. А прославленному рыцарю уступят.

Адемар вспомнил, что друг знает, о чем говорит. Ламар тогда не участвовал ни в одной дуэли, но великолепно выступил на конном турнире. Надо полагать, он вынудил ревнивцев принять свои условия. В том числе и потому, что от него в равной степени не ждали как мастерства пешим с мечом, так и мастерства конным с копьем.

— Слушай, а как вы расстались с Азалеис Бугенвиэль? — вспомнил Адемар, — Мне, конечно, неловко спрашивать такие личные вещи… но если друг обзавелся врагами, то лучше об этом знать, чем не знать.

— Хорошими друзьями, — спокойно ответил Ламар, улыбаясь чуточку ностальгически и мечтательно, — Мы не заходили слишком далеко. Мама говорит, что если кавалер у дамы первый, то крайне невежливо ограничиваться коротким страстным приключением. Долг первого мужчины — научить женщину искусству любви. Даже если он ее муж.

— То есть, вы «заходили», но не «слишком далеко»?

— Довольно далеко. Однако не пересекли черту роковой необратимости.

Ламар умел, не краснея, рассказать про вроде бы неприличное на удивление приличными фразами, лишенными скабрезности и пошлости. И все понятно, если знать контекст.

— Совершенно точно Азалеис на тебя не злится, — добавил Тессент. — На рану Гюиссона-старшего ей плевать, а над душевными страданиями младшего она еще и поглумится с подругами. Она из тех, кто любит ставить комедии положений.

— Именно ставить? Не смотреть?

— Именно так. Просто из любви к искусству, без всякой личной выгоды.

Хель направилась к лестнице на верхнюю галерею, и Адемар проводил ее взглядом. У лестницы к женщине привязался нетрезвый гость. Не только сделал неприличное предложение, но и схватил за руку выше локтя. Хель быстро оглянулась. Увидела, что кроме Адемара свидетелей нет, правой рукой приподняла юбку и ударила приставалу коленом в пах. Граф отметил, что удар был проведен с правильным вложением веса и поворотом корпуса. Не творческая импровизация, а хорошо заученный прием. Мужлан охнул и отпустил девушку. Хель ушла быстрым шагом, ровно настолько, чтобы это не привлекало внимания и не казалось бегством.

Адемар подошел к пьяному и выждал, пока тот не перестанет сипеть и шипеть сквозь зубы от боли.

— Если у Вас есть претензии к моей даме, можете адресовать их мне, — сообщил граф.

— Я тебя запомню, — прошипел тот, болезненно морщась и прикрывая пострадавшее место ладонями.

— Госсон и Куаффар категорически не одобряют вызовы, сделанные в состоянии опьянения. Не одобряют чуть менее вызовы, сделанные без свидетелей. Торопливость недостойна благородного человека. Если вам будет угодно меня вызвать, я подожду официального картеля.

— Сам меня вызови. Трусишь?

— Меня беспокоит, что подумает общество, — назидательно сообщил граф. — А тебя, избитого дамой при попытке изнасилования, это не беспокоит? Если вынудишь меня рассказать, что я видел, сможешь ли ты далее появляться в Пайте?

Пьяный задумался над своим порочащим поведением и не ответил. Адемар откланялся и вслед за Хель поднялся на верхнюю галерею, которая опоясывала бальный зал. Стоит хоть раз взглянуть на всех свысока.

Свысока, учитывая пол «в клетку», зал напоминал огромную доску для диковинной и невероятно сложной игры. Перемещение гостей, поначалу кажущееся хаотичным, на деле оказывалось строго упорядоченным и шло в строгом соответствии с некими правилами. Здесь были рядовые фигуры, «офицеры» и самые значимые, самые немногочисленные. Непрерывно кто-то кого-то загонял в угол, понижал и повышал игровой «вес», а то и просто «съедал». Фигура могла неожиданно изменить цвет и сторону, обратившись против собственной партии, а могла только имитировать смену.

Эх, как не вовремя! Увлекшись наблюдением за коловращением жизни, Адемар упустил тот момент, когда юный Артиго поел, и стол унесли. Только сейчас к нему подошел консул Сальтолучарда. Неплохо бы было подслушать, а с галереи даже выражение лица у консула под дурацкой громадной шляпой не видно, только лицо мальчика. Похоже, что говорил Марицио Второй, а Артиго лишь коротко отвечал.

К беседе присоединился императорский комит Дан-Шин. Вице-адмирал разговаривал с ним вполоборота через плечо, стоя как стоял, в направлении Артиго. Это было неуважительно, однако, в пределах допустимого, учитывая низкое происхождение комита. Впрочем, скорее всего неуважение имело второй слой, демонстрируя легкое «фи» островитянина к императору, чьим представителем был Дан-Шин. Пару реплик вставил и Артиго. Разошлись. Хорошо, если Ламар что-то подслушал или заметил. Кстати, где он?

Кто-то из гостей бросил музыкантам серебряную цепь и, кажется, потребовал перейти к быстрым танцам. Адемар вытер уже высохший лоб. Хорошо, что не поторопился обратно. Перед быстрыми танцами нужен перерыв подлиннее. Только-только от дуэли отдышался.

Вот и Ламар. Танцует снова с фрейлиной Беатой. Какой ловкий. В этом танце пары мало того, что кружатся вокруг своей оси, так еще и описывают круг по залу. В Мильвессе здесь на последних нотах принято поворачивать даму под рукой, после чего хорошо раскрученная дама, если она не готова к этому финту, улетает в стену под всеобщий хохот.

Та еще танцовщица. Не улетела. Или здесь не забыли мильвесские шутки, привезенные на коронацию Хайберта? Или Ламар ее предупредил?

Ламар объясняет новую фигуру. Музыканты играют этот же танец. Только к финалу подводят быстрее. Ага, сразу три дамы улетели, и еще две плюхнулись. Все ржут и хлопают. Почтенное общество уже достаточно упилось для таких шуток.

Теперь все к столам, хлоп еще по чарке и следующий танец.

Заказывает Ламар и выбирает тот, где кавалеру полагаются две дамы. Молодец. Для себя и для друга. К нему подбегают сразу четыре, из которых Беата выбирает двоих и отходит перевести дух. Определенно Ламар сегодня один в постели не останется.

Ненавижу красавчиков, добродушно подумал Адемар. И худых заодно. Тощий и симпатичный — это практически двойной смертный грех!

Островные не танцуют. Вице-адмирал снова подходит к Артиго. Короткий разговор, и Артиго теперь отвечает короткими фразами. Когда Марицио чуть отвлекся и посмотрел в сторону, на мгновение лицо мальчика дрогнуло и переменилось. Если бы подобная гримаса была адресована Весмону, граф тут же послал бы за кольчугой для скрытого ношения и приказал Корбо удвоить охрану. Но адмирал вновь повернулся к юному собеседнику, и Артиго взирал на него с прежним вежливым любопытством. Церемонное прощание. Снова отошли и снова недалеко.

Тройной танец закончился. Ламар целует обоих дам в губы. Так, а это кто? Через толпу идет принцесса Сибуайенн в сопровождении четырех своих фрейлин, одетых в кремовое и бежевое, а не в красно-черное, как фрейлины королевы. Не такая уж она и маленькая, как запомнилась тогда. Вытянулась, постройнела, повзрослела. Хоть сейчас замуж. Все, конечно же, расступаются, обозначая поклоны, низкородные дворяне метут пол шляпами.

Принцесса разговаривает с Артиго. Тот смущен. Покраснел. Но не молчит. Сидит прямо, смотрит в глаза, отвечает уверенно. Интересно, о чем разговор? Напрашиваться на брак она не может. Родители дамы или другие посредники в состоянии первыми сделать предложение родителям кавалера, но при личной встрече предложение делает только мужчина.

Танцевать Артиго точно не будет. Хотя в принципе может, но по традиции ему следует выбирать спутницу такого же отроческого возраста, чтобы не выглядеть смешным, а принцесса уже явно в следующей категории. Верно, угадал. Наследница уходит. В середине зала Ламар со своей дамой стоит в кругу парочек и, судя по жестикуляции, энергично рассказывает, что и как сейчас танцуют в Мильвессе. На него смотрит недовольный Ильдефинген. Он тоже из Мильвесса, приехал раньше, но ему ноль внимания. Сам виноват. Недостаточно быть красивым, надо быть еще и обаятельным.

В кругу заметили Адемара. Ламар махнул рукой, предлагая спуститься. Рядом с ним стояли две дамы без кавалеров. Дамы послали воздушный поцелуй и пару двусмысленных жестов. Действительно, самое время спустился обратно. Погулял, скушанное уплотнилось, выпитое усвоилось. Можно и потанцевать. Тем более, что все оставшиеся дамы сейчас или сами уже изрядно выпили, или морально готовы танцевать с нетрезвыми кавалерами. Господи, благослови доброе вино! Мы, конечно, не мужичье, которое напивается до свинячьего визга для храбрости, однако с хмельным напитком многое становится проще. И быстрее.

Когда граф ступил на черно-белые плитки, к нему сразу же подскочили те две подруги.

— Вот вы где! Мы вас ищем-ищем! Недостойно и неблагородно заставлять ждать прекрасных дам!

— Всегда ваш! — бодро ответил кавалер, — Обещаю исправиться! Что танцуем?

Танец с первой, танец со второй. Танец с первой, танец со второй. Нет, четыре подряд это совершенно невыносимо. Рубашка должна быть мокрая, хоть выжимай. Однако нигде не ошибся, и даже не дал ошибиться партнершам.

Отошел с дамами к столу.

— Я устал! — объявил Ламар, — Дальше пока без нас!

Ламар подошел к другу и заказал слуге налить крепкой настойки. Чокнулись серебряными чарками.

— За прекрасных дам!

Дамы многозначительно улыбнулись и втроем отошли к столику с вином, переговариваясь шепотом и стреляя глазками. Вот интересно, о чем судачат женщины в своем кругу? Особенно, когда обсуждают мужчин. И какими словами они это делают… Наверное, лучше не знать.

— Я молодец и остановился на той из фрейлин, которая в случае чего может устроить неофициальную встречу с королевой, — отчитался Ламар.

— У тебя прямо талант, — позавидовал Адемар.

— Здесь и таланта не надо, — легкомысленно и пренебрежительно хмыкнул Тессент. — Этот Пайт такая глушь. От моих рассказов про Мильвесс у местных дам поднимается настроение и подолы. Я соблазнил Беату тем, что у меня есть дом в Мильвессе. Обещал показать ей мой чудесный город. Согласись, Мильвесс во всех отношениях лучше, чем Пайт.

— Здесь только Храм заслуживает внимания. И большой мост.

— А у нас есть Старый Город, ипподром, Храм ничуть не хуже, мосты, дворцы. Здесь дворцов в архитектурном смысле слова нет. Просто дома как типовые постройки из табуреток. Ни куполов, ни декоративных башен, ни залов с цельными перекрытиями без колонн на каждом шагу. Даже высоких окон раз-два и обчелся.

— Этот зал точно проектировал архитектор.

— Дворцовый комплекс в целом — жуткая эклектика. А еще здесь нет театра, — поделился удивлением Тессент, — Представляешь, ни выделенного красивого здания, ни постоянной труппы под покровительством Его Высочества. Даже в Каденате есть. В Мильвессе три. Здесь есть какие-то убогие труппы у Карнавон и Эйме-Дорбо, и они дают представления на открытой арене.

— Разве? Я ведь правильно помню, что пьесы нового образца пришли к нам с запада? То есть, отсюда.

— Кааппе говорит, что в Пайте их не ставили. Более того, местные, так сказать, деятели искусства единодушно выразили свое фе и потребовали оградить Пайт от дурного влияния. Познакомить Пайт с новой волной абсолютно некому. Поэтому зимой здесь были голодные бунты, но Эйме-Дорбо и Карнавон их утопили в крови.

— Если дяде Мальявилю понадобится влияние в Пайте, он может привезти сюда мильвесский театр на гастроли, — предположил Адемар.

Он скептически относился к тезису о том, что «театр новой волны» избавил столицу от бунтов, однако теперь изменил мнение.

— Вот-вот. В Пайте есть только один положительный момент. Никто не поминает, что отель Тессентов вне Старого Города. Для них все мильвессцы равноценны.

— Слушай, а у твоей фрейлины подруги есть?

— Есть. Вот эти двое, с которыми ты танцевал. Ты же присоединишься? Беата намекнула, что мы можем взять их с собой, а мне одному троих дам как-то многовато будет. То есть, я не пробовал, но мама не советовала, а она знает, что говорит.

— Всегда можешь на меня рассчитывать! — обнадежил Адемар, и добавил про себя: «Надеюсь, что нас опять не вызовут на какой-нибудь глупый и неуместный поединок». На толстяка и так поглядывали многие, улыбаясь и перешептываясь при этом. Судя по долетающим обмолвкам, шутка анонима насчет мокрой тряпки уже облетела зал и пошла в массы.

Фрейлина Беата чувствовала себя во дворце как дома. Она привела всех в спальню на верхнем этаже одной из декоративных башенок, а служанку отправила за выпивкой и закуской. Со служанкой пошли Корбо и Тина. На кухне старший подавальщик начал было ругаться с посыльными, потому что слуги сами собирались пожрать недоеденное господами. Корбо дал ему две копы, и тот успокоился. Ему брюхо набить по-любому хватит, а младшим все равно по кусочку, да достанется. Пусть и не по два, подумаешь.

Втроем забрали две большие корзины еды и непочатый бочонок вина. По пути одетую в костюм пажа Тину попыталась соблазнить какая-то дама, приняв ее за мальчишку.

— Какой хорошенький юноша! — сказала дама и ущипнула Тину за щечку.

— Нет, прекрасная госпожа, я же девушка, — пролепетала «госпожа стрел».

— Какая в жопу разница! — развязно ответила дама.

Тина отскочила спиной к стене и сжала ягодицы. Дама со смехом прошла мимо.

— Ты подумала, что она что-то сделает с твоей тощей задницей? — ехидно спросил Корбо.

— Не знаю, — Тина отлипла от стены, — Укусит, например.

— Зубы сломает.

— Мне страшно, — призналась девушка. — Здесь у всех одно на уме, и никто не будет слушать, если я откажусь. Я сейчас сбегу отсюда в дикий лес.

— В диком лесу водятся разбойники, которые тебя обязательно изнасилуют. Даже если примут за мальчика, — уверенно сказал Корбо.

— Точно? — спросила Тина.

— А ты не помнишь, какими словами ругают разбойников?

— Помню, — вздохнула Тина, — Только я думала, что это просто фигура речи. И куда мне теперь спрятаться? Где здесь безопасное место?

— В комнате нашего господина.

— Он, кажется, тоже собрался заняться этим самым…

— Дамы точно не дадут ему отвлечься на тебя. Так что хоть свечку держи, тебе ничего не угрожает.

— А если меня дамы соблазнят? Их там, кажется, три, а кавалеров два.

— Скажешь им, чтобы шли меня соблазнять. Я вообще-то дворянин, студент и оруженосец, а не какая-то безродная прислуга. Имею право носить меч.

— Тебя сегодня некому соблазнить? — с интересом обернулась к нему служанка Беаты.

— Похоже, уже есть, — улыбнулся ей Корбо.

— Вы что, а я? — возмутилась Тина, — Если за мной никто не присмотрит, меня здесь точно изнасилуют.

— Ну, можешь нам свечку подержать, — милостиво разрешил Корбо.

— Если начнут насиловать, знаешь, что лучше кричать? — спросила служанка.

— Что?

— Обзывай насильника вялым сусличьим хреном, грозой мышей, ослиным хвостом и все в таком роде.

— От этого кто-то прибежит меня спасать? — не поняла Тина.

— Никому не вперлось тебя спасать. Прибегут подавать советы и поржать. А если получится действительно смешно ругаться, то у насильника от смеха сдуется и упадет. Под насмешками толпы уже не встанет.

— Ты серьезно?

— Мне однажды помогло.

Подруг Беаты звали Шанталь и Дениз, а фамилии они не назвали. Может быть, и именами представились ненастоящими. Все трое могли похвастаться стройными фигурами, близкими к местному эталону красоты, и миленькими личиками характерного западного типажа.

— Как вам наша спальня? — спросила Шанталь.

— Как барсучья нора, — честно ответил Адемар, — В Мильвессе в спальне у благородной дамы посередине стоит кровать с балдахином и не бросается в глаза. А у вас кровать к стене придвинута.

— Вы, сударь, прямо барсучий король! А мы, значит, барсучихи? — и девушки рассмеялись.

Дениз потерла пальцем уголек из камина и нарисовала себе полоски над и под глазами.

— Как, мне идет?

— Хоть на гербе рисуй, — ответил Адемар, — А мне?

И нарисовал себе такие же.

Барсук — зверь не то, чтобы благородный, однако нисколько не обидный. Охотники говорят, что барсуки на удивление чистоплотные и что они достойные противники для охотничьих свиней. Даже от гиены могут отбиться. Все знают, что барсуки строят целые города под землей, а архитектура это очень уважаемое искусство. И забавную черно-белую мордочку никто не обзывает «барсучье рыло», «барсучье хлебало» или «барсучий хавальник».

Ламар, пока все перед зеркалом играли в барсуков, успел полностью раздеться.

— Какой ты красивый, — сказала Беата, — Мне надо немного, но хорошо. Понимаешь?

— Понимаю.

Адемар пока что только стянул рубашку.

— Ого!

Подштанники он снять еще не успел и не сразу понял, что «Ого» относилось к шрамам.

— Кто это тебя?

— Это Робер Гюиссон в позапрошлом году, — Адемар провел рукой Дениз по левому боку и по своей левой руке.

— И ты заставил его за это ответить? — скептически спросила Шанталь.

— Сломал ему правую руку в том бою.

— О! Так это был ты! — тон ощутимо изменился, стал более уважительным.

— А это кто постарался? — спросила Дениз, проведя пальчиком по шраму на груди.

Руфус полностью восстановил мускулы, но на коже отметина все-таки осталась.

— Шотан Безземельный.

— Кто-то говорил, что вы с ним друзья? Или не очень?

— Мы как в легендах. Друзья с того момента, как попробовали друг друга убить и не убили.

Кто говорил? Про дружбу с Безземельным он, кажется, упомянул только в компании Азалеис. Еще до рассвета об этом прослышали девушки, которых там не было. Здесь надо быть осторожным. Любое слово будет знать весь город.

— А с Дагобером Гюиссоном вы тоже теперь друзья? — как специально спросила Шанталь, — Когда вы его отходили мокрой тряпкой, это считается, что хотели убить и не убили?

Разговаривая, девушки помогли друг другу скинуть платья, и сейчас стояли в полупрозрачных нижних рубашках.

— Уже пошло в народ, хотя мы с Ламаром об этом никому не говорили? — недовольно спросил Адемар.

— Ага. Разве можно вставать между толстячком и его тарелкой? — рассмеялась Дениз.

— Более рискованно только вставать между мной и моей дамой, — ответил Адемар, — Случись ему вызвать мою ревность, тряпкой он бы не отделался.

— А-а-аааах! — простонала Беата.

Ламар сделал запрошенное «хорошо», пока остальная компания, подглядывая краем глаза, еще раздеться не успела.

— Ты уже? — удивленно спросила Шанталь.

— Ага, — тихо ответила Беата и мгновенно уснула, заняв половину кровати.

— Она всегда так, — сердито сказала Дениз, — Возбудит, кончит первая и уснет. Всех бесит, и кавалеров и дам.

— Дам-то почему? — спросил Адемар.

— Завидуют.

Завидовать Беате подругам не пришлось. Да и с чего бы? Молодость, танцы, вино… Беату переложили на ковер, а на огромной кровати дамы и кавалеры, если выражаться языком летописей, оправдали ожидания друг друга наилучшим образом.

— Дрыхнет как стая сурков, — сказала Шанталь, глядя на Беату, — Никто не хочет еще по разу? Говорят, со спящей забавно.

— Сейчас нет, но идея мне нравится, — дипломатично ответил Ламар.

В дверь постучали. Слуги принесли вино и закуску.

— Господин, у вас на лице сажа, — сказал Корбо, сделав вид, что все остальное, что он видит, в порядке вещей.

Господа никогда не стесняются прислуги. И дамы тоже. Поэтому можно набрать немало ярких впечатлений, если прогуляться по дворцу в лакейской ливрее. Хотя есть шанс и подзатыльников набрать, особенно, если явно пялишься.

Адемар подошел к умывальнику и смыл полоски.

— К утру еще воды принесите. Здесь на всех не хватит.

— Да, господин.

Служанка Беаты бесстыдно разглядывала кавалеров и дам. В основном, Ламара. Будет что обсудить на кухне. Или не будет. Может, в других башенках, беседках и павильонах еще веселее.

Тина заглянула в дверь, ойкнула и вернулась в коридор с возгласом:.

— Срам какой!

Благородные дамы дружно рассмеялись. Шанталь сквозь смех выдохнула: «Какая очаровательная провинциалочка». Адемар подумал: кто здесь провинциал, это большой вопрос, учитывая, что арбалетчица регулярно бывает в столице. Но деликатно промолчал. Дениз же предложила найти «милой девочке» хорошего мужа. Решили вернуться к этому вопросу попозже.

— Ты вырастешь, и тебе будет нравиться, — невозмутимо сказал Корбо.

— Но не в компании же! Разве так можно? — робко отозвалась Тина.

— Тебе нельзя. Графам можно. Кстати, о компании. Ты идешь с нами или к разбойникам в дикий лес?

— С вами. Только не надо, пожалуйста, про меня шутить. Я отвернусь, а вы представьте, что меня нет.

— Оказывается, она после того, как передала члена императорской фамилии королевской семье Закатного Юга, устроилась писарем к известному правоведу Ульпиану из Пайт-Сокхайлейя, — сказал комит. — Говорили, быстро добилась успеха. Работала хорошо и точно.

— Зачем? — удивился Адемар. — Она не показалась мне человеком, нуждающимся в деньгах.

И сделал в памяти еще одну заметку. Многие умеют читать и писать. Но чтобы делать это постоянно, да еще так, чтобы остался доволен правовед, ежедневно исписывающий не один лист, требуется большая практика. Многовато талантов для «просто Хель» без титулов.

— Не знаю. Наверное, чтобы следить за оценкой правовых вопросов, касающихся престолонаследия. Для чего еще берут в свиту толкователей законов?

— И что дальше?

— Вчера вечером нашего Ульпиана убили. Якобы на дуэли. Якобы за оскорбление чувств верующих. Якобы при свидетелях.

— Якобы, — отметил главное Адемар.

За окнами, которые больше походили на бойницы, прозвонил колокол. Кто-то дурным голосом проорал «Карнавонша драная шлюха!». Ему сраже же ответили, что «Дорбы» — поганое ворье, золотари и вообще. Судя по дальнейшему шуму, кого-то начали бить.

— И так ежедневно… — тяжело вздохнул комит.

— Этому городу не помешало бы немного… порядка, — дипломатично согласился Адемар, вспоминая, как зачищали «убей-городки» на северо-востоке.

— Воздержусь от комментария, — еще горше вздохнул Дан-Шин. — Он слишком близко к оскорблению королевского высочества.

Простоват, однако, не глуп, отметил Адемар. Ясно выразил свое отношение к происходящему вроде бы нейтральной фразой. Причем упомянул одно «высочество», не двух. Это интересно. Комиссар был похож на человека, у которого каждое слово имеет значение.

— Ульпиан чтил Двоих, а его убийца веровал в Единого, — рассказывал Дан-Шин. — Едва успел выйти из дома, как к нему пришли четверо разбойников, затеяли религиозный спор, плавно перешедший в дуэль. По сути, в убийство. Убийца Ульпиана тут же сдался властям, а трое подельников записались свидетелями. Судья выписал штраф за религиозные раздоры, а за убийство не выписал ничего, ибо дуэль состоялась по всем правилам. Убийца освобожден в зале суда. [1]

— Стремительно, — покачал головой Адемар.

— Да.

— Шито белыми нитками, — решил граф.

— Хель сегодня нашла этих четверых в каком-то умеренно скверном заведении и бросила им вызов на Божий Суд.

— Она в порядке? Жива, здорова? — встрепенулся Адемар.

Если что-то передала на словах, то, наверное, жива. Но здорова ли? Ранена?

— Если ей придется сражаться, то не прямо сейчас. И она, и те четверо находятся в Храме. Хилиарх Блохт посадил всех в отдельные кельи во избежание.

— Корбо, — Адемар повернулся к секретарю, — Завтра с утра едем в Храм.

— Нас пустят?

— Ты меня иногда удивляешь на грани оскорбления. Как ты можешь подумать, что графа Весмона куда-то не пустят? Конечно, в мире есть такие места, куда мне действительно нельзя. Но я туда и сам не пойду.

— Как вам угодно, господин, — слегка поклонился верный секретарь и добавил. — Я бы посоветовал захватить кошель с умеренно щедрым подношением. На всякий случай.

— Относительно кого-то иного я бы сказал, что она безумна, — высказался Адемар, тоже стараясь тщательно подбирать формулировки. — Но Хель произвела на меня впечатление весьма необычной особы. Со многими неожиданными талантами. Бить людей она точно умеет, — граф вспомнил незадачливого пьяницу на лестнице. — Но умеет ли убивать?

— Люди полагают, что она хочет выставить вместо себя поединщика. Просить о такой возможности — право участника Суда, — сообщил комит. — Но решение об этом будет принимать хилиарх. Хель рискует, ведь ей вполне могут предписать сражаться за себя самой.

— Я полагаю, общество заинтриговано, — предположил Адемар.

— Не то слово, — хмыкнул Дан-Шин. — Новость дня. К вечеру она станет скандалом недели, а потом, скорее всего, интригой месяца. По меньшей мере.

— Что ж, расспрошу завтра у нее самой, — решил граф и снова отпил глоток.

Некоторое время игроки молча двигали фигурки. Игровой набор консула был хорош, из лакированного дерева и кости диковинных зверей с Архипелага. Просто, на первый взгляд безыскусно и очень изысканно для понимающего человека.

— Вы сказали, что она была писарем у правоведа, — Адемар вернулся к разговору. — Но она еще и хирург?

— Хель состоит в гильдии лекарей, травников и аптекарей Мильвесса. Правда, под именем Люнна. У нее есть выписанная по всем правилам грамота. И дополнительное свидетельство об уплате всех взносов на несколько лет вперед.

Адемар кивнул. Что в этом такого? Почему бы грамотному лекарю не поработать писарем, если возникла такая необходимость.

— А кто плательщик? — спросил граф, надеясь, что, может быть, так удастся выведать, кто неизвестный покровитель и сюзерен. Вряд ли, однако, даже умнейшие из умных делают ошибки.

— Неизвестно.

— Жаль, — искренне опечалился Весмон.

— Вы знали, что она Люнна из Мильвесса, но не знали, что она медик? — уточнил комит.

— Не знал. У нее, как я говорил, много других талантов. Хотя…

Адемар задумался на мгновение, вспоминая.

Зараза в воде живая и умирает при кипячении. Это новейшие медицинские знания из Мильвесса, о которых еще не слышали даже в Каденате.

— … если подумать, они расположены в смежных областях с лекарской наукой, — закончил он фразу.

— Грамота подлинная и знания подлинные, — уверил комит. — Она следит за здоровьем баронессы Лекюйе-Аргрефф. Та беременна. Люнна делает много странных вещей, однако вести о них расходятся по женскому обществу Пайта и пока что принимаются без нареканий.

— Странных вещей? — недоуменно спросил Адемар. — Каких?

— Не интересовался… — кажется, дан-Шин искренне смутился. При его внешности выглядело это забавно. — Кажется, что-то про… ну… нижнюю одежду для дам в тягости. И все такое.

— Действительно, — согласился граф.

Интересно, что такого особенного можно придумать для беременных? Все, что нужно, лекари по милости Параклета-Утешителя давным-давно знают. Господи, как хорошо, что ты позволил мне родиться мужчиной, со всей искренностью подумал Весмон.

Понятно, что комит навел справки о приезжей лекарше. Странно, что Хель бросила свой вызов сегодня, а комиту уже доложили. И его чиновник вовремя оказался рядом. Или не странно, если предположить, что местное «око императора» по-настоящему зоркое и внимательное.

— Надеюсь, она переживет Божий Суд, — вздохнул Дан-Шин. — Хотя я честно заплатил ей, чувствую себя малость обязанным. Никто не мог помочь. Она смогла.

— Насколько сложная была операция? — спросил Адемар, — Старая рана или болезнь?

— И то, и другое. Три года назад меня подстрелили. В грудь через кольчугу и в ногу. Ребро зажило, а бедро вроде бы зажило, но не до конца. Как будто осталась какая-то зараза. Внутренние и наружные средства не помогли, а вскрывать никто и не предлагал. Хель сразу предположила, что зараза осталась в кости. Вытащила обломок наконечника и еще какую-то гадость. Скоблила кость. Промывала рану мыльным раствором.

— Прокипятить не предлагала? — пошутил Адемар.

— Кипятила свои инструменты и бинты, — серьезно ответил Дан-Шин, — И мочила в «мертвой воде». Вроде ничего магического, и железки известные, и эликсиры простые. На следующий день я думал, что умру от жара. Но затем стало лучше, и рана очень быстро заживает. Как видите, я уже могу ходить всего лишь с тростью.

— Отвесил же вам Господь здоровья!

— За что до гроба Ему благодарен, — с достоинством кивнул комит.

Сделали еще по паре ходов.

— Как вы понимаете, я пригласил вас не только поиграть, — сказал Дан-Шин, — Я ведь правильно понимаю, что вы теперь вхожи к императору?

— Формулировка почти верная. Зависит от того, что понимать под «вхож». Я могу попросить об аудиенции и надеяться, что Его Величество меня вспомнит и не откажет. Но не более того.

— Вы тот самый Весмон, которого Вартенслебен не послал с ходу к демонам в ад в ответ на предложение руки и сердца. По здешним меркам это очень много значит. А по столичным? Вы не поверите, я коренной мильвессец и знаком с императором Хайбертом с тех времен, когда он еще был принцем.

— Не напоминайте, — сморщился граф. — Герцог отказал почти сразу.

— Он не отказал сразу. Он передумал, — улыбнулся комит. — Большинство не могут похвалиться и этим. Но я бы хотел говорить о другом… Итак, вы вхожи к императору и умеете вести переговоры. Верно?

— Скорее да, чем нет. У вас какая-то просьба к Его Величеству?

— Не могу назвать это просьбой. Это не личное. Я, если можно так сказать, бью в колокола, но меня не слышат. Бросить все, уехать в Мильвесс и там просиживать штаны в приемной я не могу. Я пишу записки, послания, донесения, письма, даже доносы. Их, возможно, кто-то читает. Может быть, даже император. Но приходят лишь отписки. «Продолжайте работать, докладывайте обо всем». Мне нужно как-то достучаться до Его Величества. Или хотя бы его министров.

— «Хотя бы» — невольно улыбнулся граф. — Здесь есть задачи, требующие непосредственного вмешательства министров, а то и самого императора?

— Да. Для начала, что вам известно про институт комитов?

— Комит это представитель императора в тетрархии. У вас есть контора с чиновниками. Когда ревизоры с бляхами службы комита приезжают в городок, там все встают на уши. Я пока никогда не встречался с вашими коллегами, это так, с чужих слов.

— Комиты это глаза и уши императора. Мы ведем учет всего, что есть в империи, параллельно хозяевам этого всего. Мы докладываем, сколько где населения, какие собраны урожаи, сколько зерна заложено на склады долговременного хранения. На нас же лежит негласная обязанность не просто собирать, но и обдумывать полученные сведения. Докладывать, если где-то скоро быть беде или уже беда, а короли и герцоги скрывают. Некоторые этим долгом службы пренебрегают. Я — нет.

— Беда или измена?

— Беда. Чтобы видеть измену, надо шпионить за сильными мира сего. Это не под силу нам, писарям и счетоводам. Герцоги и графы шпионят друг за другом сами.

— Что вы делаете, если грядет беда?

— Докладываем императору и в соответствующие инстанции. У комитов нет ни армий, ни вассалов. Даже если наш аудит обнаруживает злоупотребления, то мы не имеем права судить и карать.

— А если император не реагирует?

— Значит, я плохо докладываю.

— Какую беду вы видите, которую не видят все верные слуги Его Величества?

— Голод. Этой зимой по всей Ойкумене прошли заморозки. Озимых собрали мало. Где-то нисколько, где-то сам-полтора. У вас на востоке ведь также? Или не следите?

— Один мой друг, который может рассказывать про урожаи хоть весь день, очень гордился, что собрал сам-два, — вспомнил Деленгара Весмон. — Значит, остальные сняли озимых еще меньше.

— На рынке, на белом легальном рынке, зерна нет. Императорские склады пусты. Частично разворованы. Но по большей части потрачены, чтобы избежать голода. Особенно, избежать голода в столице королевства. Последние запасы семенного зерна засеяны на яровые. Посеяно на четверть меньше, чем обычно. Мелкое дворянство уже пытается отжать у соседей какие-нибудь поля, чтобы собрать с них урожай осенью, чтобы хватило и посеять озимые, и дожить до весны. За стенами больших городов уже много лет неспокойно, однако сейчас число нападений, убийств и бесчинств бетьяров подскочило в разы. Далее нас ждут голодные войны всех против всех.

— А что король?

— Королю потребуется хорошая армия, чтобы гасить волнения крестьян, фрельсов и баронов. Армия стоит денег. Ни партия короля, ни партия королевы денег не дадут. То есть, дадут, но в кредит на крайне невыгодных условиях. Все умные люди ждут массовых беспорядков в Пайте. Вы довольно поздно приехали. Два месяца назад здесь вообще не было высшего общества. Из отелей вывозили мебель и зеркала в загородные поместья.

— Второй город в империи останется без еды?

— Вот-вот. Город как магнит притягивает преступников, бездельников и неудачников, а теперь еще и бедняков. Поденщики работают уже не за монеты, а за миску баланды. Всем не хватает лишь повода, чтобы сожрать ближнего. И это не метафора. В городе не стало больше скотины, но вырос спрос на обвалочные ножи. Скажите своим людям, чтобы не покупали пирожки с мясом.

— Бр-р-р! Гадость какая, — передернуло графа. — Король сам живет в этом городе. Он не видит? Вы ему говорили?

— Меня к нему не допускают. Но я передал ему несколько посланий и точно знаю, что Его Высочество их получил. Король все понимает и предлагает крайне деструктивное решение.

А ты знаешь, что такое «метафора» и «деструктивный», подумал граф. Интересно, откуда? Надо бы самому почитать те донесения, что уходили из-под пера Дан-Шина в столицу. Может быть, удастся уговорить комита посылать копии в Каденат? Всегда полезно знать, что происходит у соседей, пусть дальних.

— Какое? — спросил он вслух.

— На указе просохли чернила, но он до сих пор не оглашен. Как вы думаете, — Дан-Шин достал из ящика стола пергамент, судя по всему, оригинал какого-то документа, и зачитал, — «Имеет ли король-тетрарх обоснованное законом, традицией или высшей справедливостью право понуждать к военной службе людей, кои не являются дворянами или же являются, однако в силу разных обстоятельств не в силах нести обязательную службу перед сюзереном?»

— Полагаю, не имеет, — неуверенно ответил Адемар, — Да и звучит глупо. Понуждать к службе простолюдинов? Не нанимать? Да они же разбегутся в первом бою, если только не разбегутся еще раньше.

— «Суть дворянства, оправдание его исключительности есть воинская повинность, налог, уплачиваемый кровью» — процитировал Дан-Шин с другого листа, — «Крестьянство, мещане, церковники — каждый из них несет свою ношу, получая уважение и привилегии сообразно. Но лишь для одного сословия повседневная служба неразрывно связана с гибелью, зачастую мучительной и ужасной. Кроме того, дворянин более иных рискует посмертием, ибо легче пройти по лезвию острейшего ножа, чем сохранить душу неоскверненной, убивая других людей. Таким образом, военная служба человека чести это большая ответственность, которая справедливо уравновешивается привилегиями. Ее можно унаследовать, заслужить, в конце концов, купить. Последнее, разумеется, предосудительно, но допустимо ежели не противоречит ассизам. Но к чести нельзя принудить. Регалии должны быть заслуживаемы и удерживаемы тяжким трудом, иначе они теряют смысл, легчают, как дурная монета, в которой меди больше чем серебра. Разрушение этих устоев оскверняет назначенную высшими силами правду, сообразно которой живет, словно коническая пирамида, общество всех людей. И влечет множество пагубных последствий. В числе прочего бытие и состояние человека чести окончательно сводится к сугубо купеческим отношениям. Дворянское достоинство становится предметом откупа, более того, оно из привилегии превращается в своего рода отягощение, которое можно и желательно ослабить. Желающий подобного сюзерен и правитель становится тем неразумным домовладельцем, что рубит опорный столп дома, дабы не обходить его» [2].

— Поддерживаю, — согласился Адемар.

— «Таким образом, принуждение к военной службе любого, кто соответствует определенному цензу годового дохода в золотом содержании, а равно к штрафу за отказ или невозможность указанную службу нести, выраженное в действии, а также подготовительных к тому действию замыслах и поступках, уже само по себе нарушает Закон, противоречит и его букве, и нравственной квинтэссенции. Те, кто является жертвой принуждения, не просто должны, но прямо обязаны обратиться в суд, чтобы устранить вопиющее беззаконие и нарушение основ» — дочитал комит.

— Цензу дохода и штрафу за отказ! — воскликнул Адемар, — Вот оно что! Конечно, король не будет раздавать алебарды городской черни, которую в бой придется гнать под конвоем. Король хочет ощипать купцов, чтобы нанять настоящих людей меча. Или хотя бы добровольцев. В голодное время для мужика армия неплохой вариант, чтобы выжить. Что же, за деньги король наберет себе армию, не выходя из Пайта.

— И чем будет эту армию кормить?

— Зерном со складов Байи и Бугенвиэлей, — вспомнил Адемар прошлогодние разговоры, — Богачи запасали зерно еще два года назад. Поскольку оно все это время дорожало, не думаю, что склады массово открывались на рынок.

— Замечательно! — комит откинулся на спинку стула и хлопнул в ладоши.

— То есть, король ограбит простолюдинов, у которых есть деньги. Отдаст эти деньги приматорам. Накормит простолюдинов, у которых денег нет. За еду с них возьмет службой. Никто из потенциальных бунтовщиков не выставит массовую армию. Конницы король за счет вассалов выставит больше, чем любой бунтовщик из благородных, учитывая, что приматоры бунтовать не будут. А гасить крестьянские восстания можно и вовсе без конницы за счет тупого превосходства в численности тупой пехоты, которую не жалко.

— Бедные еще больше обеднеют, богатые еще больше разбогатеют.

— Да, — согласился граф.

— Считаете, это хороший план? — комит ощутимо напрягся.

— Это был бы хороший план для какого-нибудь самозваного князя Тудука из Пустошей, — ответил Адемар, — Забрать деньги у купцов и богатых крестьян, потому что купцы и всякие кулаки — самая легкая и выгодная добыча для разбойников. Отдать деньги своим друзьям и родне, потому что верные люди терпят атаманов во главе банды только пока от них есть польза. Раздать черни по сухарю, потому что разбойники всегда покупают уважение черни за подачки из чужого кошелька. Выгнать одних голодных нищих воевать с другими такими же. Демонстративно унизить дворян.

— А для короля, значит, план плох?

— Для короля это катастрофа, а не план. Сущее бедствие, — решительно сказал Адемар. — Это или плод недалекого ума, или акт отчаяния. Когда выхода нет и надо что-то сделать прямо сейчас, потому что «завтра» уже слишком далеко. В стратегической перспективе план попирает закон, данный нам Империей. Ставит под сомнение существование дворянства как сословия. Этого не простят королю ни нижестоящие, ни вышестоящий. В тактической реализации король сидит посреди двухсоттысячного города, защищаемый считанными сотнями постоянной гвардии и благородным обществом максимальной численностью в пару тысяч мечей. Я уверен, что прочитав этот его новый указ, дворяне от барона и ниже отойдут в сторонку и посмотрят, как горожане разнесут дворец по кирпичику. Может быть, даже сами под шумок попытаются что-то «спасти» из королевской собственности.

— Горожане разнесут дворец? — Дан-Шин улыбнулся, — Но чернь не пострадает от нового закона. Чернь очевидно не пройдет имущественный ценз. Более того, вы же предполагаете, что по этому плану им дадут работу и еду.

— Кто говорит про чернь? Король явно пытается ограбить гильдейских и купцов. Они по первому свистку соберут сотни мужиков с дубьем и железками. Покойный граф Карнавон мог бы много сказать по этому поводу. И влияния на чернь у них больше, чем у короля. Ключ к сердцам разбойников и нищих гильдейские подберут быстрее, чем королевские герольды. Они же ботают на общей фене и дышат общим смрадом.

— Так-так-так… — ответ комиту явно понравился.

— Вы мне сейчас зачитали с пергамента, — продолжил вдохновленный Адемар, — Это была оценка королевского указа каким-то правоведом?

— Как раз покойным Ульпианом. Мы просили его выступить публично. Не на площади, а в приличном обществе. Объяснить королю, что он не прав. Ульпиан так и не рискнул. Но его все равно убили, а убийц демонстративно оправдали. Мне стоило бы выделить ему постоянную охрану, но я представить не мог, что партия короля способна на такую дикость. Моя ошибка, к сожалению… У нас не особенно законопослушный город, но убивать законников и лекарей совершенно «не по понятиям». Вы понимаете, что это значит?

— В Пустошах я ознакомился со, скажем так, кодексом беззаконников. Первое правило там, что понятия это не закон, а просто рекомендации.

Комит не оспорил и продолжил:

— Строго говоря, наказание преступников не входит в мои обязанности как представителя императора. Но неофициально я могу ответить намеком на намек и покойником на покойника.

Ага, — подумал Адемар, — Хель служит Артиго, родственнику правящего императора, имеющему право на трон. Соответственно, и Артиго, и его верные люди заинтересованы в поддержании престижа Империи и императора. В одном варианте, чтобы показать Оттовио свою верность трону и отсутствие умысла на мятеж, они могут выступить на его стороне. В другом варианте, претендуя на императорский престол, Артиго может совершить императорский поступок.

— Теперь убийцу… точнее, убийц правоведа Ульпиана принародно накажет верный человек «сына императора», — сказал Адемар, — Это будет выглядеть как явный недвусмысленный намек королю от вышестоящего, высказанный публично.

— Да. Но это не наш с Хель общий план, — покачал головой Дан-Шин. — Это ее личная импровизация. Она не посоветовалась со мной и опередила моих людей. Но так получится еще лучше. Невероятно быстро и публично. Верный вассал императора карает прислужника короля, который решил преступить закон. Город поймет это именно так. А еще поймет, что хоть Его Величество далеко, у него на Закатном Юге хватает верных и решительных людей. Уважение к верховной власти сильно поднимется… если Хель сумеет как-то справиться.

— А если Хель не справится?

— Мы добьем и поединщика, и троих его сообщников.

— Вас не волнует, что победитель на Божьем Суде богоугоден, а его дело правое?

— Тогда мы, как верные последователи Единого, добьем только лжесвидетелей, а непосредственно убийцу покарает специально приглашенный двоебожник.

Партию Адемар все-таки проиграл. Комит против его наступления сплошной стеной выставил равноценную стену, почти завел в позиционный тупик, а потом пошел на прорыв. Успел перебросить сильные фигуры с флангов, перехватил инициативу и подавил очаги обороны.

Разговор оставил у графа странное впечатление половинчатости, недоговоренности. Но Весмон решил, что пусть так пока и останется. Будет еще повод заглянуть в гости к Дан-Шину. А теперь следует нанести визит в Храм и послушать, что скажет Хель.

— Если подумать, то из бумаги можно сложить все, что угодно, — сказала Хель, — Дед научил меня нескольким фигурам.

— Да, забавно. Этим даже дам можно заинтересовать. Одна моя подруга обиделась на меня за то, что я ищу девушку, с которой когда-то был почти помолвлен.

— Она не замужем?

— Увы, нет.

— Но вы ей пару не составите?

— Ее только что сватали за императора, но Весмоны достаточно знатный род, чтобы я мог сделать предложение.

— Ого! Надо полагать, ее обида может стоить вам жизни.

— Я надеюсь сохранить дружеские отношения, — дипломатично отозвался Адемар, не соглашаясь, однако и не отрицая такой возможности.

— Познакомьте ее с более подходящим женихом. Сделайте ей подарок, который она не забудет. Что ей нравится?

— Эстетика мрака, тьмы и ужаса. И пьесы новой волны.

— Какие пьесы? — живо заинтересовалась она.

— Вы не знаете? Этой зимой на Юго-Западе в бродячих театрах прошла волна совершенно новых постановок с героями и сюжетами, достойными лучших сцен Мильвесса.

— Вряд ли они попали на лучшие сцены.

— Кажется, вы с Артиго этой зимой путешествовали в тех же краях, — припомнил Адемар.

— Да, и я знаю все эти пьесы. Говорят, они совершенно не вписываются в каноны драматургии Ойкумены… — сказала она с непонятной интонацией.

— Смею вас заверить, ими восхищался весь Мильвесс. «Корабль праведников» даже будут ставить на плавучей сцене.

— Наверное, очень красиво, — мечтательно улыбнулась Хель все с тем же странным выражением лица. — Кто же автор этой новой волны? Он переехал в Мильвесс и каким-то чудом добился признания?

— Никто не знает. Он просто исчез. Принято считать, что великий драматург трагически погиб, но это не доказано. Самое странное, что и труппа наиболее известного цирка на конной тяге тоже пропала в полном составе. Остались только произведения, которые пришли в Мильвесс во многих пересказах, и там умные люди восстановили исходные тексты.

— Никогда бы не подумала, что столичные драматурги будут прославлять неизвестного автора, который никогда не ставил пьесы на столичных сценах.

— Они бы не стали, но вмешались высшие силы.

Адемар кратко рассказал про семью Фийамонов и про проект «зрелища вместо хлеба», который спас Мильвесс от голодного бунта.

— Значит, госпожу Кааппе Фийамон привлекает эстетика мрака, тьмы и ужаса? — уточнила Хель, — Твари, которые едят людей? И чтобы про них можно было сделать постановку.

— Все так.

— Шесть мерков, — решительно потребовала собеседница. — И я напишу пьесу не хуже, чем этот неизвестный автор.

— Ты тоже пишешь пьесы? — удивился Адемар.

— Нет, но я смотрела бродячий театр новой волны, и мне пришла в голову идея. Я даже не записывала, поскольку не думала, что у моей идеи есть будущее. Но если туда добавить чудовищ, моя пьеса может взлететь. Можно и песню вставить, у меня есть знакомый поэт.

— Это очень рискованная сделка… — задумчиво протянул граф.

— Сомневаетесь в моих умственных способностях? — буквально ощетинилась Хель.

— Сомневаюсь в своих способностях театрального критика. Я могу оценить военные новшества, головоломки, рецепты и прочее материальное. Но я не авторитет в вопросах искусства. С другой стороны, твои прежние идеи были хороши. Предлагаю компромисс. Аванс два мерка. Остальное после того, как пьесу прочитает Кааппе. Если ей понравится, с меня остальные четыре. И ты сможешь уехать в Мильвесс, чтобы по протекции Фийамонов стать там великим драматургом.

— Вы хотите выдать меня за Великого Неизвестного? — недоуменно спросила она.

— Почему бы тебе не стать его ученицей? — пожал плечами Адемар. — Если пьесы хороши, кто-то должен быть их автором.

Хель растерялась.

— Я лучше пока останусь инкогнито, — решила она, — Но вы обещайте, что подтвердите мое авторство, если я попрошу.

— Клянусь.

Адемар встал и вроде бы собрался уходить, но Хель как будто вспомнила что-то важное.

— Я правильно понимаю, что у вас тут представительство целого королевства? — спросила она.

— Именно так.

— Надо полагать, у вас там есть портной?

— Есть. Мужской, дамский?

— И сапожник?

— И сапожник, и шорник, и каменщик, плотник, столяр, ювелир. Пайт достаточно значимый город, чтобы держать здесь отель, но мы здесь бываем недостаточно часто, чтобы каждая семья держала свой. Здесь становится очень много жильцов в дни торжеств, и мы не хотим зависеть от местных, когда надо подогнать платье по фигуре или поставить пряжку на сапоги. Мы даем мастерам жилье и мастерскую, разрешаем работать на местных, когда нет заказов от нас.

— Отлично. У меня есть еще одна идея, которая, возможно, окажется на стыке гильдий. Как кубик или полевая кухня.

— Очень интересно.

— Вы говорили, что вам нужен подарок для дамы. Что-то такое, чего нельзя купить за деньги.

— Да.

— Дамы наверное оценят специальную деталь одежды, чтобы поддерживать грудь.

Адемар смутился и даже покраснел. Разве можно разговаривать на такие интимные темы с деловыми партнерами?

— Полагаю, у вашей подруги грудь больше, чем у меня?

— Да, — ответил Адемар и покраснел еще сильнее, — Но у нас с ней ничего такого не было!

— Просто видно, что больше, — без тени стыда сказала Хель, — Потому что я слишком худая.

Адемар пожал плечами. Ну, видно. Ну, больше. Ну, худая.

— Баронесса Лекюйе-Аргрефф на сносях. У нее очень красивая грудь, и я для нее придумала такую штуку, которая будет поднимать грудь, чтобы она не вытягивалась под своим весом. Мне кажется, при правильной подаче это может стать общепринятым предметом одежды в приличном обществе. Просто… мне самой не очень надо, и Флессе тоже не надо было, поэтому я постоянно пропускаю удобные случаи, чтобы попытаться сделать образец.

— Просто пойти к портному, — не понял сложности Адемар, — То есть, к белошвейке.

— Там должны быть детали из китового уса и плоские пряжки из кости, чтобы не красилась ткань. Здесь есть хорошая мастерская. Но боюсь, что, во-первых, меня не поймут. Скажут, что это неприлично. И никогда такого не делали. Цеховое производство! То, что не пригождалось предкам, не нужно и потомкам.

Хель вздохнула, граф понимающе кивнул.

— Во-вторых, есть риск, что если поймут правильно и сделают, то из этой мастерской мое изобретение сразу же утечет к проституткам. После этого приличные дамы его уже не наденут. Важна подача. Чтобы первыми держатель надели дамы из высшего общества. Поможете?

— Та же история, как всегда. Новинка на стыке гильдий. С полевыми кухнями меня тоже не сразу поняли. Пришлось надавить авторитетом и звякнуть об стол монетой.

— Вот-вот.

— Оказать поддержку женской груди? — хмыкнул Адемар, — Давай, попробуем. Не знаю, что скажет Кааппе, но кормящие матери точно оценят.

— Только для примерки нужна дама, которая не разболтает. И чтобы у нее было, на что мерять.

Адемар снова покраснел, когда снова поймал себя на мысли, что обсуждает нижнее белье с женщиной. И тут же подумал, что у него под рукой есть знакомая дама, которая не возражает, чтобы ей поддержали грудь. Даже две дамы. Даже три, весьма раскованных и не чурающихся творческих экспериментов. Визиты к белошвейке и портному в Отель Чайитэ это отличная легенда для встреч с кавалерами в стенах того же отеля. Не надо ни врать, ни прятаться. Потом Шанталь, Дениз и Беата выйдут в свет в обновках, и даже те, кто что-то подозревал, признают, что они действительно посещали портного или белошвейку. Если что-то получится… Если же нет, просто свидания — тоже неплохо.

— Мы будем довольно часто видеться. Может ли пойти слух, что я ваша любовница? — спросила Хель.

— Не исключено.

— Я нисколько не огорчусь. Когда я убью четверых Б, может быть, кто-то захочет отомстить мне за них и испугается обидеть вас.

«Когда» — отметил граф. Не «если». Смело до дерзости, самоуверенно до глупости. Но… посмотрим.

— Если ты здесь не слишком занята, Корбо приведет нашего портного.

— И пришлите мне, пожалуйста, бумагу и письменный набор. Чтобы я могла писать пьесу. Просто не хочу просить в Храме. Мне надо чем-то заняться, или я тут в каменном мешке на стенку полезу.

Горько-сладкие воспоминания —

это все, что ему суждено взять с собой.

Прощай и молю тебя: не плачь.

Не тот он, не тот, кто был тебе нужен.

Последний куплет вновь исполнила Роза:

Остаться вместе нам не суждено,

Мешала бы тебе на избранном пути.

Уходишь ты, останусь я, но знаем оба мы,

Я буду думать о тебе, лишь о тебе,

За грусть меня прости…

Рифма хромала, но эффект все равно был сокрушительным.

Вроде бы трагический финал, но… нет. Третье действие. Роза пришла к императору, которого играл тот же актер, что и Джека, но в маске и в бутафорской короне. Вернула ему кинжал Джека и поведала историю праведного рыцаря, который миновал все искушения и ни в чем не уронил свою честь. На словах «я расскажу вам не как он умер, но как он жил» даже дворяне-зрители начали подозрительно часто моргать.

Итак, что было получено от Его Величества, вернулось к Его Величеству. Напоследок Роза взмолилась об императорской справедливости, ибо алчные злодеи и родственники требовали соблюдения договоренности о браке с гнусным двоебожником. Император своей волей отменил договор, освобождая Розу от постылого удела.

В завершение последовала финальная ария Розы о том, как «что-то заканчивается, что-то начинается». Разумеется тоже богоугодная. Из-за кулис вышел новый персонаж в «дворянском костюме» и встал на колено перед певицей, сообщив, что исполняя поручение Его Величества, берет под свою защиту благородную девицу. Недвусмысленный такой намек, что в перспективе у прекрасной дамы куда более счастливое замужество.

Корбо задумался над одной интересной мыслью, которой решил поделиться с господином как-нибудь потом. Произведение наверняка было адаптировано под «низовой» уровень театрального представления, возможно, пережило не одну метаморфозу, переходя от труппы к труппе. Красивые, хорошо поставленные песенные номера и сложные моральные дилеммы не вязались с пердежными шутками, которые в изобилии уснащали постановку. Интересно, как выглядел оригинал? Спутники, тем временем, обменивались впечатлениями.

— Как тебе представление? — спросил Роб у Тины.

— Очень мило, — арбалетчица не избежала общего настроения и вытирала глаза платком. — Но мне кажется, двоебожники не все плохие.

— Тебе кажется. Все. Они богатые и жадные как на подбор.

— Просто они горожане. Горожане все такие, даже кто верует в Единого.

— Не любишь горожан? — спросил Корбо.

— Не люблю горожан из вольных городов. Они много на себя берут такого, с чем не справляются.

— Например?

— Городские власти не выглядят достаточно сильными и страшными, чтобы люди опасались бить и убивать друг друга. Пайт-Сокхайлей насквозь пропитан неприятностями и насилием как сапоги жиром. Люди здесь злые. Не как у меня дома, не как в Мильвессе и особенно не как в Каденате. Каждый как будто удара ждет, даже женщины.

— Город как город, — сказал Корбо, — Люди сами живут и другим жить дают. Я даже земляков встретил, — Вдвоем дойдете?

— Дойдем, — уверенно сказал Роб, — Две больших улицы, толпа и мы как два солдата при оружии.

И сглазил. Не успели выйти с рынка на улицу, как навстречу попались трое явных бандитов. Они искали жертву не то, чтобы пограбить всерьез, не то, чтобы поглумиться и стащить какую-нибудь мелкую, но ценную вещичку.

— Э, пацан, а что у тебя наколка как у бабы? — обратился к Тине один из них с характерным гнусавым выговором чОткого и дерзкого паренька.

— У какой бабы? — удивилась Тина. Для нее татуировка «Госпожи стрел» никак не была символом женственности.

— Да есть тут одна. Резкая такая. Ты ей кто?

— Есть такая гильдия арбалетчиков, «Господа стрел»… — начала Тина.

Ее все-таки готовили к военной службе, тренировали вместе с мальчишками, и грубое обращение ее не испугало. Тем более, что этих вроде бы всего двое, а с ней Роб. Однако в данном случае подробное разъяснение оказалось серьезной ошибкой. Оппоненты уверились, что против них слабаки, лишь языком гораздые молоть. Конфликт стал неизбежен.

— И чо, там пацаны как бабы? — прервал Тину местный.

— Нет, там бабы как пацаны, — недовольно ответила девушка.

— А ты не баба?

— А я как раз баба.

Тина положила правую руку на рукоять корда, а левой как бы взялась за горловину ножен. На самом деле, левой она вытащила шило из кармашка снаружи ножен.

— Чо, тоже резкая?

— А то!

— Если баба в штанах, то она не замужем. Не замужем?

— Нет.

— Если баба не замужем, значит к ней не грех подкатить, — продолжил бандит и подошел вплотную.

— Эй! — крикнула Тина.

— Чо «эй»? Мы средь бела дня не грабим, не режем. Стоим без оружия, к кошельку руки не тянем.

— Отвали, — посоветовал Роб.

Тина сделала шаг назад и натолкнулась на еще одного члена шайки, которого сразу не заметила. Тот положил руку ей на правое плечо.

— Классическая подстава, — рядом появился Корбо в компании двух южных донов, — Спровоцировать жертву на агрессию, а потом прикинуться потерпевшими и вытрясти денежек. Вот и купленный стражник сюда внимательно смотрит. Как чувствовал, предложил в той же стороне кабак выбрать.

— Слышь, усатые, здесь так-то наш город, — повернулся к нему старший.

— А площадь ваще конкретно наша, — добавил длинный, что стоял за Тиной.

— Все лохи здесь — наша добыча, и неча за них вписываться, — продолжил мысль старший.

— Мы не лохи, а гвардейцы семьи Весмон с Восходного Севера, — сообщил Корбо.

Это стало второй ошибкой. Когда недалекие люди привыкают к определенному раскладу и балансу, они плохо воспринимают концепцию третьей силы. Гнусавый точно знал, что в Пайте имеют вес две семьи, никаких таких весмонов средь них не было. Вывод: пытаются съехать с темы, местных не знают, заступиться за них некому. Следовательно, можно давить до упора без опаски.

— И чо? И девка — гвардеец? Иди ты!

— Слышь, пахан, тебе по делу базарят, — перевел на понятный язык один из новых знакомых Корбо, — Это в натуре графские гвардейцы, зуб даю.

— И чо? Они под кем ходят?

— Под кем? — спросил южанин у Корбо.

— Мы под местными не ходим, — гордо ответил Корбо, и бандиты рассмеялись.

— За вас кто впишется? — спросил старший из них.

— Мы сами решим вопрос.

Корбо, Роб и Тина стояли треугольником лицами друг к другу. По бокам от Корбо двое донов, в эту сторону тыл прикрыт. Пахан между Тиной и Корбо, один бандит за спиной у Тины, двое по бокам и чуть сзади Роба. Корбо жестом показал Робу, что надо обратить внимание налево.

— Эй-эй, — южанин тронул Корбо под локоть, — Не кипишуй, надо на базаре съезжать.

— Надо было на базаре съезжать, — перебил его пахан, — Вас сколько, трое? Я ща свистну, братва вас со всех сторон отымеет.

Эта фраза оказалась лишней. Тина, с ее небольшим опытом, и так была в состоянии натянутой струны, а когда затронули самый страшный страх, запаниковала и потеряла голову окончательно. Она молча ударила вперед левой рукой. Шилом в низ живота пахану, который стоял вполоборота к девушке.

Корбо внимательно следил за лицом Тины. Он чувствовал, что та сорвется раньше, чем он «съедет на базаре». Выхватил меч одновременно с ее ударом и направил в лицо парню, стоявшему справа от Роба. Роб повернулся налево и успел схватить другого бандита за запястье. Тот заранее достал нож, потому что его не видел никто из противников. Но не успел применить.

— А-а-а, сука! — всхлипнул пахан, — Больно!

Тина присела, вывернулась из некрепкого хвата за плечо и выхватила корд.

Южане переглянулись и отступили назад. Новый знакомый четко обозначил, что за него впишется не юго-восточное землячество, а какой-то неведомый граф Весмон, который не ходит под местными. Раз так, пусть сам выгребает, как умеет.

— Мы уходим, — сказал Корбо, — Всем стоять!

— Да хрен там! — взвизгнул пахан, — Пацаны! Наших бьют!

— Бежим! — сразу отреагировал Корбо, на ходу пересматривая концепцию.

Парень с ножом дернулся, и Роб от души зарядил ему кулаком в лицо. Длинный потянулся к поясу, где висел тяжелый тесак, Тина в низком выпаде рубанула его по ноге. Силы и веса в девушке было немного, зато клинок хорошо заточен.

— Ой, — сказал «тесак», глядя, как серо-желтый чулок становится темно-красным. — Да что же это делается?

Парень, которому Корбо сунул меч под нос, отскочил назад. Корбо махнул мечом в сторону пахана, не желая убивать, а просто, чтобы тот тоже отскочил и убрался с дороги. Пахан понял неверно, и наработанным движением попытался поднырнуть под клинок. Пробитый шилом мускул внизу живота его подвел, удар Корбо прилетел по голове и не полностью срезал с черепа кусок кожи с волосами.

— Убивают! — заорал пахан.

Толпа еще с «наших бьют» почувствовала заварушку, а уж посмотреть, как «убивают», народ всегда готов. Еще чуть-чуть, и не проскочили бы. Когда люди навстречу двигаются неплотно, они хотя бы увидят оружие в руках и отодвинутся в сторону. Когда толпа плотная, то задним угрозы не видно, а передним отступить некуда.

Все трое бегали плохо. То есть, не настолько плохо, как мог бы побежать Адемар, если бы попытался, но плохо. Ни в Пустошах, ни в Мильвессе перед ними не ставились задачи, которые бы требовали догонять или убегать пешком. Ведь если тебе надо куда-то поспешить, лучше сразу сесть на лошадь. Но местная братва вовсе не стояла в момент тревоги на той же стартовой линии. Боевой клич застиг «пацанов» кого где, и на этом гости славного Пайта выиграли первый рывок.

Зато догнать беглецов на прямой улице — задача не особо сложная для молодых, худых и подвижных. Бежалось и убегающим легко, и догоняющим еще легче. Встречные сразу понимали, что трое с оружием драпают от больших неприятностей и освобождали дорогу без напоминаний. Неприятности, от которых бегут сразу три вооруженных человека, определенно немаленькие.

Корбо осознанно пропустил подопечных вперед. Он знал, что из преследователей вперед вырвутся лучшие бегуны, а не лучшие фехтовальщики. Сзади им не видно, что мы убегаем уже с оружием в руках. Может и видно, но мелкие беззаконники не особо умные и не особо дорожат жизнью. С них станется догнать и попытаться схватить вооруженного, будучи пока безоружным.

— Э, попался! — раздалось за спиной.

Корбо резко повернулся и встретил бегуна элегантным уколом в грудь. Как и следовало ожидать, вперед вырвался паренек, не отягощенный доспехами и оружием. Второго графский секретарь неприцельно хлестнул по силуэту, попал в руку. Повернулся и вновь дал стрекача.

— Братва, у них пыряльники! — крикнул раненый.

Роб и Тина встретили Корбо в узком месте между двумя остановившимися телегами. Они отдышались и вдвоем выскочили из-за телег, ударили первых бегунов из следующей группы по ногам и остальных в узком месте встретили весьма достойно. Особенно Роб, крепкий парень с добротным мильвесским мечом. Корбо сразу же развернулся и присоединился к побоищу. Кто-то упал. Кто-то получил рану и отступил, мешая своим в узком проходе между телегами.

— Ай! — вскрикнула Тина, — Меня ранили!

Подбежала остальная толпа с рынка. Кто-то протиснулся между телегами и стеной, кто-то прошел по самим груженым телегам. В другое время возчики огрели бы кнутом за такую наглость, но в массовом побоище лучше не браться за оружие, пока самому ничего не угрожает.

— Тина, беги! — крикнул Корбо, отмахиваясь от подкрепления.

Роб схватил ее за руку и потащил за собой. Вот еще чуть-чуть и граница Квартала Отелей. Жилища наиболее высокородных жителей и гостей города обходит стража, которая подчиняется лично министру двора.

— Стоять! — крикнул стражник в цветах Блохтов, — Не ваш район!

Крикнул и тоже бросился наутек. Его дело — прокукарекать, а там хоть и не рассветай.

Троицу чуть не смяли встречные всадники.

— Стоять, засранцы! — рявкнул толстомордый сержант с высоты седла.

— Мы люди графа Весмона! — прохрипел Корбо, — Отель Чайитэ!

За спиной сержанта негромко свистнул, по-видимому, кто-то еще более главный. Сержант мотнул головой, мол, пробегайте, а всадники рассыпались в линию, перекрывая улицу.

Толпа остановилась. Пусть впереди не рыцари на огромных дестрие, но слаженная группа из пятерых людей меча верхом. Если даже они не победят три десятка разрозненных и кое-как вооруженных простолюдинов, то нанесут очень серьезные потери. К тому же, здесь не просто чужой район, а район, в котором «крыша» строго запрещает даже милостыню просить.

— Эй, вы! — крикнул кто-то из толпы остановившимся, чтобы перевести дух, беглецам от кривосудия.

— Чего? — ответил Корбо.

— Стрелу забиваем! Завтра! Первые колокола после полудня! Грузовой двор.

На мясной рынок свежатину привозят в первой половине дня в таком количестве, чтобы расторговаться до вечера, если у тебя нет здесь своей лавки с ледянкой в подвале. Телеги и тележки, разумеется, не ездят среди покупателей. Есть нормальная улица, где можно заехать на рынок, и площадка, чтобы развернуться после выгрузки. После полудня там уже нового товара не будет, а до уборки мусора еще далеко.

— Не придете — урою! — пригрозил Корбо, оставив последнее слово за собой.

Толпа возмущенно заревела и упустила из виду, что сам пришлый не высказал ни малейшего намерения прийти.

Всадники синхронно тронули лошадей вперед. Братва нехотя развернулась и поплелась обратно.

— Кто хоть такие? — тихо спросила Тина.

— Сальтолучард, — ответил Корбо, — По штанам видно.

Островные штаны для верховой езды все равно сшиты в национальной традиции. Две бесхитростные прямые трубы от пояса до щиколоток. Якобы моряк за бортом их легко скинет, чтобы не утонуть. И карабкаться по вантам не мешают. Всадники только подвязывают штаны под коленями, чтобы об лошадиный бок не задирались до задницы.

— Хорошо в театр сходили, — высказался Корбо, подведя промежуточный итог.

Навстречу вышла примерно равная делегация. Суммарно семь рыл с оружием не в ножнах, а уже в руках. В том числе, пара вчерашних. Один с забинтованной головой, другой с рукой на перевязи. Все, было, напряглись, увидев меч Адемара, но затем дружно решили, что толстяк понты колотит, больно уж добродушным выглядел граф. Трубач сыграл буквально несколько нот. Никто и не подумал, что это сигнал готовности для вон тех красивых всадников, шагом проезжающих мимо.

— Вы кто такие⁈ — начал старший авторитет рынка, еще шагая вперед. Он торопился, чтобы по-хозяйски бросить предъяву первому и поставить ту сторону в положение отмазывающегося. Говорил напористо и с угрозой.

— Под кем ходите⁈ — противник, не видя заметной реакции, решил, что с ходу передавил волю оппонента и решил развить успех. — Вы за беспредел ответите!

Адемар молча шел навстречу, спокойно держа на плече двуручник. До рубежа «шаг и вытянутый клинок» осталось пять шагов…

— За такое спрос не деньгами будет! Кровью умоетесь!

Четыре шага. Самое время.

— Не. Твое. Сраное. Дело, — раздельно сказал Адемар, выдержав паузу и делая по шагу на каждое слово.

— Да ты ох… — такого бандиты не ждали.

Главный осекся, безуспешно пытаясь уйти из-под удара. Вроде бы, чужие идут поговорить, и оружие в ножнах. Но толстяк в рваном и мятом плаще, возглавлявший «чужаков» и выглядевший тюфяк тюфяком, с ходу принялся рубить направо и налево. Меч у него оказался намного длиннее ожиданий. И острее.

Остальные четверо графских спутников тоже выхватили оружие, а трубач затрубил «Кавалерии — атака».

Нет, дракой никого здесь не напугаешь. И вооруженной дракой тоже. Но столь резкий переход «стрелки» в безудержное кровопролитие оказался непривычным, Обычно насилию предшествовал разговор на повышенных тонах. Ну, или засаду организовывали заранее. И когда в толпу без предварительного нагнетания и предупреждения летит отрубленная голова, когда валится на мостовую груда кишок, когда с туловища по диагонали съезжает половина торса с головой и левой рукой…

— Наших бьют! — несется над рынком, и к грузовому двору ломится резерв мало не в полсотни рыл.

— Рррразойдись! — орут сзади, и появляются всадники.

Тяжелая кавалерия въезжает на грузовой двор одновременно с бандитским подкреплением и сминает людей, бегущих просто подраться, без намека на плотный многорядный строй и длинные пики. Из-под мечей взлетают струйки крови. Под копытами хрустят ребра и черепа. Зеваки разворачиваются, пытаются убежать, толкаются со стекающимся бандитским подкреплением. На толстяка выбегают несколько низкостатусных бандитов с палками, ножами и цепями. Толстяк хитрый, двуручник снова на плече, чтобы подошли поближе. Удар — на залитую кровью мостовую падает рука. Еще удар — красные брызги веером взлетают в воздух. Сзади толстяка прикрывает весьма зубастая компания, ощетинившаяся длинными клинками. Не фальшионами и кордами, а серьезными боевыми мечами.

Если бы Адемар знал слово «диалектика», он счел бы свои мысли на данный момент — диалектическими. С одной стороны как-то даже обидно, когда все, и девушки в первую очередь, видят в тебе забавного несерьезного пухляша. С другой, та же несерьезность очень помогает в некоторых случаях. Например, как в поединке с Шотаном. Или сейчас. Казалось бы, разбойный люд, тертые и битые калачи — а теперь мертвые. И все потому, что добродушный обжора казался нестрашным даже с мечом наголо.

— Господин! Господин! Прекратите немедленно! — орут рыночные стражники, предусмотрительно не подходя слишком близко.

— Или что? — с любопытством осведомился граф, возвращая меч на плечо, — Арестуете меня?

— Доложим… куда следует, — ответил самый умный из стражников, внимательно глядя на плащ, измазанный кровью с длинного клинка. Остальные стражи порядка сочли за лучшее промолчать.

Ламар уже разделался с подкреплением, и бандиты вслед за зеваками разбегаются в разные стороны. Силы слишком уж неравны. Желающие просто посмотреть, что будет дальше, жались к стенам. Несколько вооруженных людей, по виду чистых наемников противоборствующих семей, оружие достали, но прижали клинки к груди в характерном жесте. Дескать, если что, готовы обороняться, но сами приключений не ищем.

— Раненые есть? — кричал откуда-то из-за спин срочно прибывший уличный лекарь. Где драка, там и заработок.

— Самые дешевые похороны! По высшему разряду! — зазывали из другого места.

— Кому водички!

— Пивка, господа, пивка!

— Покупаю зубы! Беру только целые! Дорого!

— Пирожки горячие!

Где-то уже началась потасовка на предмет, чьи пирожки горячее и чье пиво холоднее. В другом месте местные проститутки били коллегу с другого района, которая зашла за мясом и по привычке выставила ножку, завидев рыцарей.

— Нельзя застревать тут надолго, — сказал Ламар, — Если сбежится народ, рискуем не выбраться. Улицы узкие, дави — не дави, отступать некуда.

— Уходим, — ответил Адемар, — Корбо, пленные есть?

— Есть.

Корбо взял живым одного достаточно прилично одетого бандита. Выбрал его с самого начала и бросился сразу, когда Адемар нанес первый удар. Пленный, раненый в обе ноги, лежал в луже лицом вниз и ругался непонятными словами, а Корбо поставил ногу ему на спину и приставил к затылку острие меча.

Пленный оказался настолько нагл, что сначала не хотел говорить и пугал «крышей». Палача под рукой не оказалось, поэтому Адемар сам сломал ему три пальца и попытался оторвать руку. Рука не оторвалась, только выдернулась из сустава. Граф решил попробовать с другой конечностью, Ламар с высоты Уголька посоветовал не усложнять и отрезать мечом, а Корбо скромно предложил молот, чтобы сломать необходимое и не пачкаться кровью лишний раз. Разбойник позеленел, решил, что с него хватит, и быстро назвал адрес.

— Кому суждено быть повешенным, не умрет от отрыва руки, — прокомментировал Корбо, цепляя веревку пленному на шею. Второй конец веревки был привязан к седлу большого коня.

— Полагаю, это все мелкие сошки, и мы просто нажили врагов покрупнее, — сказал граф Весмон.

— Раз мы их все равно нажили, нападем на них первыми? — спросил граф Тессент, — Только вдруг и те под кем-то ходят… Что же нам делать?

— Будем подниматься по разбойничьей иерархии, — предложил Адемар. — Пока не встретим кого-нибудь достаточно высокопоставленного, у кого не стыдно принять капитуляцию.

— И то верно, — согласился Тессент. — Поехали.

Подтянулись коноводы, привели лошадей для Адемара и компании.

Гости с Восходного Севера отправились на адрес «штаб-квартиры» банды, которая «держала район» в полном составе. Больше не было нужды притворяться мирным населением. Два конных рыцаря в доспехах и десяток конных гвардейцев тоже в полной экипировке.

По названному адресу стоял фахверковый дом на улице, узкой даже по меркам Пайта. Въезжать на коне Адемар не рискнул и зашел пешком. Вежливо постучал молотом. На замах ширины улицы хватало только-только. Конь бы не развернулся. Дверь помялась, но не открылась.

— Эй, в доме! — крикнул рыцарь, — Есть кто живой?

— Никого нет, — предсказуемо ответили изнутри, — Уезжайте.

— Вы мясной рынок держите?

— С какой целью интересуетесь?

Адемар обернулся к секретарю.

— Корбо, объясни им на понятном языке.

Корбо вступил в обсуждение. Адемар же прошелся вдоль стены и ударил молотом по укосине. Хорошо ударил, даже не от задницы, а от пятки. Деревяшка треснула по сучку.

— Эй, вы что там творите? — крикнули из дома.

Адемар, не вступая в обсуждение, прошел дальше и стукнул по следующей аналогичной детали. Этот брус оказался собранным из досок и расслоился.

— Адемар Домобойца, — прокомментировал Тессент.

Он с седла не слез и расположился на «перекрестке».

— Да вы там вконец охренели⁈ — возопил трагический голос изнутри.

— Господин, мы уже вконец, или еще не очень? — спросил Корбо.

— Нет, конечно, мы только начинаем показывать всю глубину нашего охреневания, — ответил Адемар и стукнул по третьей укосине.

Он не особенно хорошо владел неформальной лексикой и подумал, что из дома интересуются, не слишком ли господа удивились скверному поведению вчерашних и сегодняшних разбойников. Невидимый собеседник же имел в виду, не слишком ли незваные гости обнаглели. Типичная проблема коммуникации в остро конфликтной ситуации без медиатора. Впрочем, ответ вышел убедительным в обоих смыслах.

Идею фахверка в Пайте давно дискредитировали самостройщики, которые ставили каркасы на глазок, без всяких там архитекторов, чертежей и расчетов. Главное, чтобы сразу не рухнуло, а пока стоит, или прораб сдохнет, или заказчик.

Производитель работ никогда не собирался выполнять пожелания заказчика и гарантированно обманывал его по срокам, по количеству затраченных материалов и по качеству скрытых работ. Поставщики стройматериалов поставляли доску вместо бруса, горбыль вместо доски, говно вместо навоза и гнилую солому вместо сухой. Рядовые строители каждый божий день нещадно воровали материал, который все-таки дошел до стройки. Ночью то, что не успели украсть рабочие, растаскивали соседи.

Свою лепту в запас непрочности вносили и заказчики. Они, мало того, что экономили на всех стадиях строительства, так еще и старались недоплатить прорабам при окончательном расчете. В связи с этим, у строителей вошло в традицию заклыдавать в конструкцию веревки, за которые можно выдернуть критически важные элементы каркаса.

Если дом не развалился прямо сразу и простоял пару лет, у примерно каждого домовладельца появлялся соблазн надстроить еще этаж-другой. Традиционно приглашались другие строители, не те, что в прошлый раз. Заказчик делал вид, что будет честно платить, прораб делал вид, что будет честно строить.

В общем, дома в Пайте рушились довольно часто, и никого это не удивляло. Все издержки, так или иначе, переносились на конечного потребителя, то есть покупателя или арендатора недвижимости. Ничего удивительного, кое-какие вещи не зависят от мира и социально-экономической формации…

— Корбо, почему фасад не падает? — осведомился Адемар. Граф неплохо разбирался в том, как рушить крепостные стены и прочие стационарные укрепления, включая бревенчатые форты. Однако, этот каркасник оказался крепче невысоких ожиданий.

— Там несущие столбы по углам, — показал секретарь, не удивляясь желанию снести дом силами одного молота.

В доме заорали, самое меньшее, на три голоса. Вокруг бегала ребятня, с восторгом наблюдая за блестящим воинством в настоящих доспехах. Уличный музыкант, как водится, стал наигрывать на флейте подходящую мелодию. Ему вторили костяные свистки, которыми передавали сообщения квартальные бандиты и прочий криминальный элемент. Кажется, неподалеку шла свадьба, на маленькой площади с противоположного конца улицы танцевали, не смущаясь погромом.

— Хаос, вопли, танцы, — прокомментировал Тессент, облокотившись на переднюю луку седла. — Дружище, я скептически относился к твоей идее, но пока мне все нравится. Главное — не развали весь город.

Несущий столб предсказуемо был набран из вертикально поставленных брусьев. Адемар крикнул, чтобы ему принесли топор. От первого удара молота по столбу с дерева облетела штукатурка и открылись вертикальные швы между брусьями. Рыцарь вставил в шов топор и ударил молотом по обуху.

— Эй!!! — в очередной раз крикнули изнутри.

Кто-то подошел к окну на втором этаже, и фасад опасно шевельнулся, сильнее, чем обычно.

С широкой улицы, где толпился остальной отряд, передали деревянный клин, который Корбо вставил в щель под топором. Адемар вбил топор в соседний шов и добавил по нему молотом. Дом заскрипел. Фасад качнулся.

— Совсем как в Зерброхене, — умиленно пробормотал самый старый из солдат. — Наш бронелоб тогда баррикаду так же ломал. Эх, душевно было!

Дверь приоткрылась.

— Да вам конец! Вы кто такие борзые! — начал вещать изнутри мужик весьма разбойного вида.

Адемар сделал шаг к нему, и дверь захлопнулась.

— Господин! — крикнул Корбо, — Сверху!

На третьем этаже открылось окно, из которого вниз вылили ушат помоев. Рыцарь успел отойти, но ему не понравилась сама идея, что на него могут что-то вылить. Дом скрипел, однако стена пока так и не рухнула.

— Корбо, жги. Мне надоело, — решил Адемар.

Он сделал всего пару десятков ударов, но устал, потому что махал молотом в доспехах, хотя и с поднятым забралом. Корбо плеснул масла в разошедшиеся швы несущего столба и чиркнул ножом по огниву. Сухая древесина занялась быстро.

— Господа! Господа! Что вы делаете! Так нельзя! — заливался на улице местный мужик, по одежде похожий на городского чиновника.

Зерброхенский ветеран от умиления и светлых воспоминаний разве что слезу не ронял, отмечая, что дальше по канону обязательно должны воспоследовать грабежи с изнасилованиями.

— Корбо, я очень не люблю, когда морды, не имеющие хотя бы баронского титула, говорят, что графу Весмону чего-то нельзя, — сказал Адемар.

— От имени каких властей ты пытаешься угрожать Их Сиятельствам? — спросил Корбо.

Чиновник ловушку не углядел и ответил, напыжившись:

— От имени городского совета вольного города Пайт-Сокхайлей!

Явного и недвусмысленного отрицания каких-либо угроз в адрес Их Сиятельств не прозвучало. Что для графа в хорошем настроении — оскорбление, за которое еще можно извиниться словами, то в плохом — эскалация конфликта на грани объявления войны. Дворяне от барона и выше достаточно субъектны, чтобы объявлять войну городам.

Адемар сунул молот Корбо и пошел к чиновнику.

— Ты мышь и мыший сын, — вежливо начал Весмон, — Скажи мне, в этом доме живут те, кто отвечает за порядок на мясном рынке?

— И в этом тоже, а вы про какой вид порядка? Если вам мясо не понравилось, это не повод…

— На вашем грязном рынке обидели моих людей после того, как они сказали, что они люди графа Весмона и под местными не ходят! — предъявил претензию граф.

— Ну, эти могут, да… — скис чиновник.

— Кого мне повесить и что сжечь, чтобы я посчитал нанесенный мне моральный ущерб отомщенным?

— Не надо никого вешать, не надо никого жечь! Здесь так не принято.

— Кто-то собирается компенсировать мне ущерб деньгами?

— Нет, но…

Адемар поднял руку и схватил чиновника за тощую шею. Тот, задыхаясь, поднялся на цыпочки.

— Я сожгу за неучтивость хоть весь ваш чертов город, — сказал граф, — Вы тупые засранцы. Вы не понимаете, что я так или иначе свое возьму, и вопрос только в том, чего это будет стоить вашей стороне. Я брезгую разбираться в сортах вашего говна. Если мне надоест разыскивать виноватого по справедливости, то я зайду в этот ваш городской совет, поставлю на пол ушат с углями и потребую, чтобы мне принесли извинения и компенсации раньше, чем загорится деревянное перекрытие.

— Побойтесь Пантократора, — сказал другой чиновник, скромно молчавший в тени первого, — У нас же двести тысяч человек.

— Ламар, он серьезно? — не поверил Весмон.

— Кажется, да, — ответил Тессент и привстал на стременах, оглядывая тесные улочки, будто пытаясь сосчитать местный люд.

— Это вы побойтесь Пантократора, — Адемар уже устал охреневать от наглости окружающих, — Кто клялся защищать этих двести тысяч? Я или вы? К вам пришел не человек, а обстоятельство непреодолимой силы.

Из боковой улицы вырвалось открытое пламя. Послышался скрип, крики. С грохотом что-то рухнуло, как будто фасад, наконец, оторвался от дома. Зрители частью восторженно свистели, частью забегали с криками «Пожар! Горим!»

— Перед пламенем извиняться бессмысленно, — сказал назидательно Адемар. — Передо мной еще не поздно.

— Мы можем пожаловаться Его Высочеству!

— В кого вы такие наглые и тупые? Есть какая-то инстанция между вами и Его Высочеством, которая способна договориться со мной по-хорошему, или мне объявлять войну городу через герольдов?

На самом деле, Северо-Восточные еще после битвы при мясном рынке оценили нанесенный организованной преступности ответный ущерб как приемлемый. О финансовой компенсации вопрос изначально не ставился, кровь за кровь и достаточно. Но рыцари хотели убедиться, что противник тоже посчитает конфликт исчерпанным, потому что, единожды начав военные действия, невозможно их закончить по собственному желанию без согласия врага.

Для того, чтобы заключить мир, необходимо и достаточно поймать какого-нибудь правомочного, договороспособного представителя условного «противника», а противник пока что оставался условным, то есть, не проявил себя ни как отдельно взятый человек, ни как юридически значимая общность. Выносить же вроде бы решенный вопрос мести за уже отомщенное косвенное оскорбление дворян простолюдинами на уровень короля и консула стало бы лишним.

С точки зрения рыцарей, они устроили кровавую бойню и массовые беспорядки, которые не останутся незамеченными. Но с точки зрения Пайта тех дней, разборки с общим количеством участников менее сотни это не повод даже для упоминания на городском совете в разделе «разное».

— Я покажу, — вымученно простонал чиновный человек.

Лакей провел Адемара в ту комнату, балкон которой выходил на улицу. В комнате ждала сама графиня и двое охранников. Не ловушка. Приемлемо.

— Прошу.

Хозяйка встретила переговорщика стоя и сразу села за большой стол, на котором стояла одинокая чаша с засахаренными фруктами. За спиной у дамы оказалось старое панно с рисунком на охотничью тему. Прямо в центр изображения был вбит позолоченный гвоздик, на котором висело странное кольцо, вроде бы медное. Судя по размеру, на большой палец, широкое и с клювовидным выступом непонятного назначения.

Для рыцаря отодвинули кресло с противоположной стороны. Адемар плюхнулся на мягкое сиденье и сдвинулся вместе с креслом не к столу, а к углу стола и на удобном расстоянии, чтобы вскочить. Оба охранника встали у него за спиной. Адемар чуть наклонил голову, так, чтобы видеть фигуры за спиной, отраженные в полированном боку фруктовой чаши. Вина и прочих развлечений гостью не предложили, впрочем, учитывая предысторию, Весмон и не ждал особо теплого приема.

Графиня Карнавон, которая здесь успела заслужить репутацию хозяйки половины города и жесткой правительницы, близко не производила такого впечатления как Кааппе Фийамон. Желтоглазая повелительница чудовищ, у которой в подвале чучела врагов, и повелительница разбойников, у которой в подвале… блоха на аркане. Кааппе своими руками выбивает глаза врагам и потом говорит об этом недрогнувшим голосом, как в порядке вещей. А эту оставили без глаза какие-то красильщики. Адемар чувствовал себя слишком злым, чтобы быть объективным. Следовало бы подумать, что Пайт — город суровый, и чтобы заработать здесь авторитет, нужны и мозги, и смелость, и жестокость.

— Сожалею, — протокольно и сухо вымолвила графиня, — Мои люди совершили ошибку.

— Мне стоит рассматривать ваше сожаление как признание вины? — безмятежно спросил Адемар.

— Много о себе воображаете, — фыркнула она. — Никакой моей вины здесь нет и быть не может. Вас неумышленно обидела уличная банда. Вы чрезмерно увлеклись самосудом. Безбожно, я бы сказала.

— Где бы вы провели границу чрезмерности?

— Жечь дома и душить муниципальных служащих это уже шаг за грань. Явиться на разборки сюда — совершенно неописуемо.

— Ваши люди провоцировали нас вместо того, чтобы извиняться, — ответил Адемар, — Мы не просто Весмон и Тессент, а лучшие друзья императора.

Насчет «лучших» Весмон, конечно, малость преувеличил, но справедливо решил, что опровергать все равно некому.

— Когда бы вы были в гербовых накидках… И когда бы ваша девка была в гербовой ливрее…

— Даже не смешно. Ваши уличные разбойники совершенно точно не знакомы с геральдикой Восходного Севера. И скажите спасибо, что мы не начали войну, надев гербы и подняв флаги. Ее было бы сложнее закончить.

— Чего вы хотите? — деловито спросила графиня.

— Извинений. Деньги у меня есть, а кого стоило казнить, мы уже сами казнили.

— Однако… — неопределенным тоном протянула женщина, снова поглядев на собеседника очень внимательным взглядом.

— Готов выслушать ваши пожелания, — Адемар в свою очередь следил за отражением в чаше.

— Вы просто вернетесь к себе, и я не буду вас убивать, — предложила дама. — Мои люди, наверное, и вправду нарвались сами. Взыскать с вас золотом за их жизни не получится даже через суд, а за пожар… Вы же все равно не заплатите?

— Конечно, нет.

— Когда конфликт уже в разгаре, нельзя просто взять и отступить на глазах у своих людей. Не поймут. Скоты, — печально сказала графиня, — Меня устроит любая демонстративная уступка от вас.

— Скоты разбегутся, если вы не оправдаете их ожиданий? Вы их пороть не пробовали?

Собеседница подавилась ответом. Похоже, не пробовала. Да уж, не Кааппе…

— Отдайте мне жизнь вашей девки за жизни дюжины моих людей и за три дома, — сказала Карнавон, — Это неравный обмен, но я уступлю. К тому же, ее все равно порезали. Если сдохнет, так хоть с пользой.

Адемар добросовестно поразмыслил над предложением. В принципе оно было вполне разумным и умеренным. Но Весмон привык к Тине и счел, что как-то неправильно отдавать жизнь одной своей «госпожи стрел» за дюжину паразитов на шее города, а также за дома с отрицательной остаточной стоимостью.

— Нет.

— Так дорого цените ваши обязательства перед вашими людьми?

— Обязательства — привилегия свободных людей. Тину я прошлом году взял в плен, и она до сих пор не выкупилась. Ваши разбойники не обидели человека, состоящего со мной в договорных отношениях. Они испортили Мою. Личную. Собственность.

На самом деле Адемар не считал Тину собственностью уровня вещи, но в сложившейся ситуации такое описание выглядело более выгодным.

— Испорченная не такая уж дорогая собственность, неумышленно испорченная, — не повод, чтобы начинать войну.

— Согласен. Я бы взял деньгами. Но оскорбление — повод. Когда мне, графу Адемару аусф Весмону, предъявляет претензии какая-то уличная грязь…

— Вы не понимаете, с кем имеете дело, — с легкой печалью сказала женщина, переплетя тонкие пальцы без перстней и колец.

— А вы?

Карнавон вздохнула, как человек, поставленный перед нелегким выбором.

— За вами стоит кто-то, кого я пока не вижу? — спросила она.

— За мной стоит все благородное общество во главе с присутствующим в городе Верным Слову и безвременно ушедшими Госсоном и Куаффаром. Я поступаю правильно, и братья по мечу меня не осудят.

С доном Алонсо Кеханой Адемар пока что словом не обмолвился, и упомянул его просто внаглую, вдруг прокатит. Кроме того, учитывая неоднозначность ситуации, вполне возможно, что признанный знаток рыцарских устоев и в самом деле принял бы сторону Весмона.

— Не осудили бы, будь я мужчиной. Но я девочка.

Сильный аргумент. Кааппе Фиаймон тоже так говорит, когда обоснованно опасается равноценного ответа на какую-нибудь гадость. Потому что найдется достаточно подлецов, которые не будут разбираться по существу, а сразу же обвинят рыцаря в том, что он якобы обижает дам. Даже без всякой личной выгоды. Есть люди, которым доставляет удовольствие демонстративно попрать справедливость.

— Для императора это, конечно, не аргумент, но мы же, как раз, не хотим доводить до императора? — сказал Адемар.

— Даже до короля не хотим доводить, — ответила Карнавон, — Но, похоже, придется.

Адемар еще раз быстро взвесил ситуацию. С одной стороны, очевидно, что здесь и сейчас смертоубийство не начнется. С другой, конфликт и в самом деле может пойти в совсем уж высокие выси. И хрен бы с ним, честь дороже, но тут граф припомнил настоятельную просьбу герцога Мальявиля совершить некие деяния. Не менее настоятельную просьбу консула не ввязываться без нужды в нехорошее. А также собственную ремарку насчет прогрессии ярких приключений.

— Могу сделать шаг навстречу ради ваших прекрасных глаз, — сказал он.

— Неуместная шутка, — очень вежливо и негромко сообщила графиня, в третий раз глядя на собеседника со специфическим и задумчивым интересом. Тени в отражении ощутимо вздрогнули. Адемар в силу пойманного куража и определенной неопытности в отношениях с женщинами этих нюансов опять не заметил. Он лишь понял, что выразился крайне неудачно. Эта формулировка в целом подходит ко всем дамам. Кроме тех, у кого хотя бы один глаз недостаточно прекрасен.

— Пантократор учит, что надо терпимо относиться к маленьким недостаткам близких и дорогих людей, — исправился Адемар, — Можем представить так, что я к вам посватался.

— Что?

Определенно, сегодня день охреневания.

— Мы оба носители графских титулов и не женаты. У меня древность рода и положение в обществе. Но я младший сын, а у вас приданое в половину города. Так себе городишко, но тем не менее. Один только слух о возможности породниться с Весмонами укрепит ваше положение в Пайте существенно больше, чем вам могли бы помочь десяток мелких разбойников.

На словах «так себе городишко» графиня гневно вдохнула, но сдержалась и не выругалась.

— Вы серьезно? — спросила она. — Или снова изволите шутить в оригинальной и неповторимой манере столичного друга императора?

— Сватовство это не помолвка, а помолвка это не брак. Поэтому пока серьезно, а дальше видно будет. Но вашим недругам, а также друзьям и тем, кто еще не выбрал сторону, уже сегодня придется брать в расчеты меня.

— При всем уважении, вы не в моем вкусе, — она скривила тонковатые, но красиво очерченные губы. — У меня есть мужчина.

— Он может жениться на вас? У него есть хотя бы баронский титул?

— Пока нет. Но ухажеров с баронскими титулами у меня тоже хватает.

— Брак это в первую очередь политический союз, — наставительно сообщил Весмон, — Я не страдаю от недостатка женского внимания. Ухажеры с баронскими титулами будут рады, что вы не отдали предпочтения кому-то из них, и у них появится общий конкурент, против кого дружить.

— Уже к вечеру пойдут слухи, что некий рыцарь повесил полста беззаконников и сжег десяток домов. Если не рассматривать вашу ответственность головой за это предосудительное и скандальное деяние…

Адемар состроил красноречивое выражение лица, долженствующее выражать всю глубину иронического, саркастического и юмористического отношения к подобной нелепице.

— … Меня, конечно, больше устроит, если это припишут моему жениху, а не моему врагу, — закончила мысль «невеста».

— Тогда моих жертв молва сразу же превратит в людей Эйме-Дорбо. Будут говорить, что ваш жених сжег у них полсотни крепких парней. Неплохо, верно?

— По рукам, — Карнавон встала, обошла стол и протянула ладонь мужским жестом, ладонью вверх, — Или надо позвать нотариуса?

Адемар ограничился рукопожатием, а целовать руку побрезговал. Мало ли, какую часть тела упомянутого неблагородного любовника недавно, а может и только что, держала эта рука. Зато отметил, что у графини характерные крошечные мозоли человека, постоянно держащего перо. И въевшиеся в кожу пятнышки чернил.

— Мы заключаем договор о намерениях, — сказал он, пока не выпуская руку, — Без взаимных обязательств, которые надлежит фиксировать письменно. Город поверит на слово, если мы не будем опровергать друг друга.

— Договор заключен, — сказала графиня, — Можешь называть меня просто Серена. Только без пошлостей на людях.

— Для тебя просто Адемар. Если попросишь похудеть, пообещаю к первой брачной ночи.

— То есть, никогда.

— Ага.

— Интересно, что бы ты сделал, если бы мы не договорились? — с живым любопытством спросила она, — За дверью десять человек ждут моего приказа.

— Было бы очень невежливо нарушить священные законы гостеприимства и напасть на переговорщика, — сказал Адемар назидательным тоном.

— Я же девочка. Кто мне что сделает? — усмехнулась Карнавон, — Я бы и не стала тебя убивать. Посадила бы под замок и отдала за выкуп.

— Ты думаешь, что стол тяжелый, но меня он бы не остановил, — Адемар приподнял стол за край одной рукой, — Я успел бы его отбросить, схватить тебя и заслониться тобой же от тех двоих, что стояли у меня за спиной. Они бы не успели меня остановить, и те десять из-за двери бы не успели. Я вытащил бы тебя на балкон и там бы свернул шею на глазах у твоих людей.

Серена была то ли слишком самоуверенна, то ли все же малость глуповата. Внушительная тирада жениха не произвела на нее впечатления, наоборот, графиня чуть заметно улыбнулась и ответила:

— Тогда тебя бы убили. Мои люди мне верны.

— Ты достаточно точно обозначила, чего стоит их якобы верность, если им покажется, что ты мне уступила. Не путай верность и честность. Верность это качество благородных людей. Верность вассала не заканчивается со смертью сеньора. Максимум для простолюдина это честность. Есть жалование — есть работа. Нет жалования — нет работы. Заказчик умер — денег не будет — расходимся.

— Ты слишком самоуверен.

— Судя по тому, что ты занимаешь это место, ты умеешь вести переговоры. Имеет значение не только то, прав ли собеседник, но и то, верит ли он в то, что говорит.

Карнавон задумалась ненадолго.

— Ты определенно веришь. То есть, попытался бы свернуть мне шею. Я даже не подумала, что такой благовоспитанный знаток права и традиции способен прилюдно убить даму.

— С формальной точки зрения, вражеский командир — законная цель. Брать пленных — это право, а не обязанность.

— Дурак! Тебя бы осудили. Неужели ты не понимаешь, что нельзя просто взять и убить кого захочется? В Пайте есть закон!

На последнюю фразу Адемар ответил коротким смешком.

— Я бы посидел в Отеле Чайитэ под домашним арестом, — сказал он, — Консульство это территория Восходного Севера, и без разрешения нашего короля оттуда выдачи нет. Потом бы император Оттовио приехал на коронацию и помиловал меня как брата по оружию, с которым сражался рука к руке. А твое наследство король объявил бы выморочным и прибрал к рукам. После этого он бы постыдился настаивать на наказании для меня.

— Н-да. Должна признать, я не разглядела стратегического расчета за твоей кажущейся беспечностью, — с непроницаемым лицом сказала женщина.

— Ты не приказала убивать меня и решила договориться. Женская интуиция иногда надежнее расчетов.

— Твоя наглость меня поражает. Я старше, и моя армия здесь на три порядка больше твоей, а ты все время смотришь на меня свысока.

— Зато я существенно тяжелее. Уверен, что ты меня взвесила и не признала легким.

Карнавон искренне рассмеялась. Вот теперь можно выдохнуть. Когда женщина смеется так, она точно, или скорее всего, не хочет тебя убить.

Ламар весело рассказал про инцидент на мясном рынке и стратегию «мы пойдем убивать, а не разговаривать», которая переросла в «подниматься по разбойничьей иерархии, пока не встретим кого-нибудь достаточно высокопоставленного, у кого не стыдно принять капитуляцию». Адемар добавил про сватовство к Карнавон, не преминув упомянуть, что она его, толстого и красивого, сильно недооценила.

Девушки пояснили, что «охренеть» в Пайте обычно употребляется в значении «обнаглеть». Дениз немного обиделась насчет Карнавон, но Адемар сделал вид, что не заметил, поэтому она перестала обижаться.

— Ходит слух, что король собирался подписать какие-то указы, которые больно ударят горожан по кошельку? — Адемар решил, что пришло время говорить о серьезных вещах.

Все-таки, в Пайт приехали не для того, чтобы воевать с разбойниками, а для того, чтобы разобраться во внутренней политике и иметь возможность на нее влиять. Про страшные и ужасные указы рассказывал Дан-Шин.

— Одна из причин, по которой король до сих пор отложил те указы, это Артиго Готдуа. Мальчик не только наследник императорского трона, но и последний в роду Пиэвиелльэ, — сказала Шанталь, не смущаясь и не чинясь, как человек, вполне разбирающийся в теме.

— Он последний в роду? — удивился Адемар.

— Нельзя быть таким невнимательным. Он единственный сын своих покойных отца и матери. Весь Мильвесс трещал про восставшего из мертвых наследника, — наставительно сказал Ламар.

Не весь, — подумал Адемар. Артиго упоминали исключительно как наследника Хайберта Готдуа. А вот про наследство по материнской линии Пиэвиелльэ военный лагерь точно не трещал. Может, кто упомянул краем рта, а я краем уха не услышал. И Мальявиль Фийамон не сказал. И Кааппе увлеклась историей гусаков и подсвинков. Ламар наверняка тоже не обходил всю столицу. Просто заглянул к маме послушать светские сплетни. Раз уж мы поддерживаем легенду, что мы до мозга костей столичные, нельзя ляпнуть, что какие-то мильвесские новости пропустил мимо ушей. Ламар, конечно, мог и раньше рассказать. Просто он не знал, что я не знаю, а я не сказал, что не знаю, потому что не знал.

Адемар сделал умный вид и продолжил слушать.

— Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ очень завидный жених, — продолжил Ламар, — У него дворец в Старом Городе, собственные плодородные земли на обеих побережьях и еще земли вассалов по линии Пиэвиелльэ. Регенты придержали от вступления в наследство дальних родственников, потому что смерть Артиго не доказана. И сами приняли все активы Пиэвиелльэ в доверительное управление от имени Оттовио Готдуа, бесспорного ближайшего родственника по линии Готдуа. Вассалы все как один сказали, что доверительное управление это хорошо, но основанием для исполнения вассального долга является присяга.

— Императору? — спросила Шанталь.

— Нет. Главе семьи Пиэвиелльэ. Который изволит временно отсутствовать по уважительной причине. Если в течение семи лет он не найдется ни живым, ни мертвым, тогда можно будет обсудить вопрос о принятии наследства и о вассальной присяге новому главе семьи. Насчет семи лет они, конечно, загнули, но он отсутствовал всего несколько месяцев.

— То есть, финансовый год закончился, а вассальное мыто не выплачено?

— Именно так. С одной стороны, неплохо, что не надо платить. С другой, нет сеньора, которого бы в случае чего можно было попросить о помощи.

— И куда они денутся теперь? — спросила Дениз.

— Теперь-то все ясно. Артиго нашелся. Следовательно, имеет смысл бежать сюда, выражать свое почтение. Вот если бы он пропал, тогда бы вассалы могли и разбежаться. В случае невыполнения сеньором своих обязанностей, на него можно пожаловаться императору.

— Бежать сюда надо побыстрее, — сказала Шанталь, — Пока король не отправил мальчика в Сальтолучард.

— Разве он не хочет взять его под опеку, или, еще лучше, женить на принцессе? — Ламар весьма талантливо разыграл неведение и праздное любопытство.

— Королева так и считает. Артиго надо женить на принцессе и прибрать к рукам все активы и вассалов Пиэвиелльэ.

— У короля есть план лучше?

— Продать его в Сальтолучард с учетом того, что если семья Алеинсэ возьмется представлять интересы Артиго, то через них пойдут доходы от активов Пиэвиелльэ. Это не считая права на трон. Король желает получить миллион, Сальтолучард пока готов заплатить половину.

— Если он так сделает, то Остров устроит нам еще одну войну, а Оттовио такого точно не простит, — сказал Адемар.

— Королю нужны средства прямо сейчас. Подходит срок выплат «Клубу кредиторов Пайта» во главе с Фернаном Байи. Королева же предлагает доверить финансовые вопросы ее маме. Перекредитоваться у Бугенвиэлей, и отдать им в откуп дела Пиэвиелльэ.

— Король из тех зятьев, которые не любят тещ?

— Как и ты, толстячок! — хихикнула Дениз, — Выбираешь уже вторую невесту, чтобы за ней не стояла теща.

Адемар смутился и сдержался от остроумного ответа с переходом на личности. Если у девушки мама жива, то шутить про тещу не стоит. А если нет, то тем более не стоит. Впрочем, Дениз хотела его смутить и осталась этим довольна, то есть он выиграл, проигрывая.

— Королева пока не смогла убедить мужа, несмотря на то, что на нее давят и мать, и брат, и вся семья. Беата говорит, он пошел на принцип и готов продать Артиго на Остров только ради того, чтобы не согласиться с женой, — сказала Шанталь.

— Будет ли так лучше для Артиго? — спросил Адемар, — Его-то спросили?

— Сегодняшний император получил свое место благодаря Сальтолучарду. И место, и министров, и полководцев. Нет оснований считать, что Артиго там будут обижать, даже если помирятся с Оттовио.

— Есть основания считать, что помирятся?

— Дядя Марцель говорит, что приматоры вымерли бы уже давно, если бы не мирились. Те же Бугенвиэли и Байи сколько раз воевали друг с другом.

— Кстати, о Байи, — вспомнил Ламар, — Я правильно понимаю, что их положение при Регентах сильно ухудшилось?

— Еще как! — сказала Дениз, — У бабушки Беаты сестра в Мильвессе. Септем Байи, сын Фернана Байи, главы семьи, участвовал в перевороте против императора Хайберта. Он всегда был умным, но это дело провалил вдребезги. Не выполнил задачу, под которую ему дали солдат. Вместо этого полез сводить личные счеты. Угробил этих солдат. Погиб сам. Погубил сестру. Поссорился с Гайотом, с Вартенслебеном, с Фийамонами и с Монтейелями. Фернан Байи лично ездил на переговоры в Мильвесс. Добился приема на Регентском Совете, но выступил крайне неудачно. С претензиями и требованиями вместо извинений, компенсаций, подарков и взяток. Именем императора Байи выкинули из «Клуба кредиторов Мильвесса» и поставили в конец очереди на выплаты по процентам. Если кто здесь больше всего ненавидит Четверых, то это Байи.

Байи здесь очень значимые фигуры, поэтому про их приключения в Мильвессе сплетничает все высшее общество.

— А мы представились лучшими друзьями императора, — сказал Адемар.

— Как раз к Оттовио у Байи вражды нет. Все было решено без молодого императора. Регенты мертвы. Вартенслебену ты точно не друг после той истории с Клавель.

— Я племянник Мальявиля Фийамона, — сказал Ламар.

— Ого! — удивилась Шанталь, — Да ты не просто мильвессец!

Ламар очень довольно улыбнулся.

— Бабушка Беаты говорила, что сейчас совершенно не время для Байи усугублять ссору с Фийамонами или Монтейелями, — продолжила Дениз, — Надо или мириться, или начинать войну сразу как мятеж против императора, Четверых и Мильвесса. Сами они, конечно, такую войну не вывезут, поэтому Фернан Байи осторожно подталкивает короля к мятежу. Бабушка же через тетю Деину намекает, что король не должен открыто ссориться с императором.

— Эйме-Дорбо и Карнавон как-то участвуют в большой политике? — спросил Адемар.

— Нет, — покачала головой Шанталь, — Им до примирения далеко. Они посылали друг к другу убийц-отравителей даже на балах.

— Эйме-Дорбо — приличная семья, — недовольно сказала Дениз, — Покойный граф Карнавон был бешеной свиньей, но хотя бы из хорошего рода. Эта же выскочка заслуживает быть выпоротой на конюшне!

Ревнует, — подумал Адемар, — Значит, я ей небезразличен.

— Кстати, о Карнавон, — вспомнила Шанталь, — Твое сватовство началось с того, что ваши люди отправились посмотреть «Корабль праведников» уличного театра? Это не тот самый спектакль, который будут ставить в Мильвессе?

— Возможно, тот, — ответил Адемар, — Корбо отчитался, что герои хороши и сюжет заслуживает внимания.

— Даже не знаю, стоит ли говорить об этом дяде. Он хотел разнообразить досуг нашего почетного гостя театральным представлением. Осторожно пригласил к Артиго Готдуа местного драматурга, которому покровительствуют Эйме-Дорбо. Обсудить творческие планы и выбрать пьесу из проверенного классического репертуара. Вы представляете? Мальчик посмотрел на фигляра как на нерадивого лакея и многозначительно сказал, что это не то, что не Мильвесс, а в бродячих театрах постановки лучше. Поэтому высшее общество осталось без большого спектакля. Может быть, надо было ангажировать тот уличный театр?

— У Карнавон прикормленная труппа еще хуже, — заявила Дениз, — Честно говоря, Пайт не театральный город.

— Насчет бродячих театров это, конечно, метафора. Или гипербола. Вряд ли Его Высочество интересовался бродячими театрами, — сказал Ламар, — А что не Мильвесс, так не в обиду твоему дяде будет сказано, здесь вообще все не Мильвесс.

— Я думаю, Артиго во время своих странствий мог смотреть пьесы новой волны, — предположил Адемар, — Те, что как раз ставились в бродячих театрах. Может, ему понравилось.

Поговорили еще чуть-чуть, за беседой допили кувшинчик вина и разошлись по спальням.

В плане дамы сердца Адемар себе выбора не оставил. Надо поддержать легенду о сватовстве к Карнавон. Бог знает, зачем она нужна. Но не к королеве же в рыцари набиваться. И не к Азалеис. А цвета Вартенслебенов защищать и вовсе смешно. Дениз? Она до сих пор дальше имени не представилась, вся из себя такая загадочная. И Шанталь тоже.

Адемар поднялся в ложу к Карнавон, вежливо поздоровался, и, посмотрев на вдову, решил, что все-таки она неплохой выбор. Как ни крути, а Фигура без малого герцогского масштаба, умная, жесткая, расчетливая, сама себя вытянувшая. Не просто какая-то девица на выданье.

— В конном всего один бой? — спросила Серена, как обычно, немного скривив губы. Не поймешь, то ли зло хмурится, то ли выражает сдержанное беспокойство за энергичного графа, то ли подсчитывает шансы утери потенциально выгодного актива и находит их, то есть шансы, непозволительно высокими.

— Так получилось, — пожал плечами Адемар, — У меня два серьезных поединка в пешей части.

— Будешь защищать мои цвета в бою с Дантоном Дипполитусом в пешем бою? До чего не хочется повязывать тебе эту ленточку, но придется, — графиня сморщилась еще сильнее. — Постарайся произвести впечатление в конном. Конь у тебя хороший, из седла не выбьют… Надеюсь. Кто, кстати, твой противник?

— Рамбус Дорбо.

— Что ж, удачи.

Как-то скептически прозвучало.

— Он хорош?

— Он хитроокорочная свинья, как все Дорбо, — единственный глаз женщины полыхнул кристально чистой ненавистью. — Не жди про него доброго слова.

— А Дипполитус?

— Один из лучших в наших краях. Ты можешь сказать про себя, что один из лучших в Мильвессе?

— В Каденате, — соврал Адемар.

Каденат невелик, и чтобы считаться там лучшим, надо входить хотя бы в первую пятерку. Весмон же мог с ходу назвать шесть-семь славных бойцов однозначно лучше него, из которых половина — молодые турнирщики, у которых на уме одно фехтование, а вторая половина — прославленные взрослые рыцари. И еще полторы дюжины бойцов примерно своего уровня.

— Городок в два раза меньше, чем Пайт-Сокхайлей? — уколола графиня.

— Имеет значение не только размер, — ответил Адемар.

— Да-да, я вижу, — и она ущипнула его за живот энергичным жестом собственницы.

Получилось за поддоспешник, но неважно. Главное, что все вокруг видели, наверняка на то и был расчет. Так щипать можно только близкого человека. То есть Адемар проиграл, она его подколола, и он не ответил. Но выиграл. Она поддержала легенду о сватовстве, а больше от нее ничего и не требовалось.

Он сел рядом, чтобы отметиться на открытии в обществе невесты.

Во весь голос орали «кричалы», пересказывающие события турнира тем, кому не хватило места. Ржали кони, взбудораженные многолюдьем и ожиданием боя. Несмотря на торжественность момента, едва ли не под ногами шмыгали дети, резчики кошельков, продавцы разной мелочи, вина и кушаний. Неподалеку слуги в ливреях били пойманного с поличным воришку. Бегали, как наскипидаренные, оруженосцы, торопясь в последние минуты исправить невовремя проявившиеся огрехи в виде облезшей краски, лопнувших ремней на доспехах и тому подобное. Ветер сменился, в ложах запахло жженым сланцем от кузниц, что готовились быстро чинить поврежденные доспехи. К небу возносился трубный глас: «Какая падла дала Мотыльку папоротник в сене⁈ Запорю сволочей!!!»

В общем, все как обычно.

Затрубили трубы, застучали барабаны. Оркестр из двух десятков музыкантов прошел по ристалищу и преклонил колени перед Их Высочествами. За оркестром въехали герольды. Каждый носил гербовую накидку и восседал на коне, накрытом гербовой попоной.

— Арена славного города Пайт-Сокхайлей почтеннейше приветствует Ваши Высочества! — провозгласил старший герольд.

— Арена приветствует славных рыцарей, готовых скрестить мечи и преломить копья! — объявил герольд справа.

— Арена приветствует прекрасных дам, ради которых рыцари ломают копья! — объявил герольд слева.

— Да начнется турнир! Да победят достойнейшие!

Под единодушные аплодисменты дворян и черного люда музыканты сыграли что-то торжественное, герольды принялись объявлять нехитрые правила и еще более простой регламент.

В Мильвессе соревнования обычно проходили жестко, что называется, «на вылет». Сначала положить всех средних бойцов об чемпионов, затем стравить чемпионов на потеху благородной публике, к восторгу дам и пристальному интересу возможных патронов. Ибо столица большая, рыцарей всегда много. Для развлечения преломить копья с друзьями можно и дома. Для сведения счетов все, кто меньше герцога, тоже вольны сразиться в обычные дни. Высшее общество желает насладиться боями лучших и легендарных с интригой в виде талантливых малоизвестных или анонимных претендентов. В общем, столичные турниры за редкими исключениями больше походили на поле боя.

Здесь же господа рыцари вольны были сами выбрать, кому с кем и каким оружием угодно сразиться. Количество боев не ограничивалось, но закончить следовало к определенному времени. Кто не успел, тем не повезло, и не будет бесчестия в том, что бой не состоялся по не зависевшей от бойцов причине.

Сначала сшибки на копьях. Затем большой перерыв. Потом пешие поединки на любом оружии.

Пока шла обязательно-просветительская часть мероприятия, Адемар попробовал завязать светскую беседу:

— У нас в последние пару лет богатые горожане повадились устраивать собственные турниры. Кони, разумеется, попроще, но доспехи не хуже, а бывает и лучше рыцарских.

Серена изобразила новую разновидность сдержанного недовольства. Кажется, у одноглазой был неисчерпаемый запас гримас на все случаи жизни.

— И что же делают по этому поводу рыцари? — поинтересовалась она.

— Жалуются королю, — усмехнулся Адемар. — Требуют призвать к порядку мужичье, возомнившее себя равным с дворянами меча.

— Пригласите этих странных и смешных людей сюда, — посоветовала графиня с неприятной усмешкой. — Воздух Пайта действует отрезвляюще на людей, забывших свой удел и предназначение.

— Мужичье или кавалеров? — уточнил Весмон.

— И тех, и других.

Продолжать Адемару почему-то расхотелось. И вообще графиня при всех своих достоинствах оказалась редкостной букой. Ни пошутить, ни пофлиртовать толком. Ушел к своим в консульскую ложу.

По пути вспомнился бородатый анекдот про доспехи для турнира и боя. Рассказывали его по-разному, однако суть оставалась неизменной. Рыцарь после настоящего сражения блюет прямо в смятый булавой шлем, ребра сломаны, перебито несколько пальцев, но кавалер счастлив: «Я живой!» Другой рыцарь, обвешанный тремя пудами турнирной брони, уходит с площадки, горько плача: «У меня сломан пальчик!»

Для разминки на ристалище выехали оруженосцы. Пока они ломали копья и выбивали друг друга из седел, рыцари массово потекли с трибун в комнаты для переодевания. Местные могли себе позволить привезти полный комплект железа со специфическими элементами для конной сшибки и для пешего боя. Гости же приехали из Мильвесса налегке и взяли минимальный комплект доспехов. То есть, в копейную сшибку придется выезжать в боевом шлеме, а не в турнирном.

Боевой тоже защитит от удара копьем, но он существенно легче и с откидным забралом, а у турнирной «жабьей головы» ниже глаз толстый стальной лист без прорезей. В боевом шлеме можно вертеть головой, а турнирный жестко крепится к кирасе. Также и боевая защита рук легче и слабее турнирной, и из походно-боевого седла рыцаря проще выбить.

В конном турнире хвостовик копья укладывается на крюк, который крепится к кирасе, а самый конец зажимается справа под мышкой. Правая рука держит копье впереди крюка и направляет его в цель. Обтекаемое расширение в середине копья или стальное кольцо предназначено для того, чтобы в руку не попало копье противника при симметричном ударе. Крюк — штука небольшая, весит немного и возится с собой на всякий случай.

Копья выдавали всем одинаковые, а деревянные щиты для конного турнира пришлось покупать самим. В покраску отдали местному плотнику, который без особого труда нарисовал красные полосы и круги на золоте для Весмона, а также серебряную перевязь на синем для Тессента.

Отметившись на открытии в парадных костюмах, рыцари частично переоделись в доспехи и вернулись на свои места. Затянуть боковые пряжки на кирасе недолго, руки тоже раз-два и готово. Хлоп — и шлем на голове. Поединок Тессент-Байи ожидался третьим, и Ламар в ложу не вернулся.

Да, не Мильвесс, еще раз глубокомысленно подумал Весмон. Над всем происходящим витала едва уловимая, однако, явственная для понимающего взгляда атмосфера легкой провинциальности. Здесь все или «отмечались» в дружеских боях, или именно что сводили счеты. После оруженосцев остались три лужи крови на ристалище и одна покалеченная лошадь, которую нельзя было увести, поэтому ее тут же добили. Барон Совуа, защищавший цвета Карнавон, выехал против барона Буржада, защищавшего цвета Эйме-Дорбо. Оба копья при ударе не сломались, но из седла вылетел только Буржад буквально на острие копья.

— Ах ты, мошенник! — заорал Буржад вместо салюта достойному противнику.

— Мошенника в зеркале увидишь! — крикнул ему Совуа.

Прибежали герольды и вежливо, но настойчиво погнали рыцарей с ристалища. Зрители кричали за одного и за другого, причем мошенниками называли обоих.

— Буржад считается крепким бойцом, однако, не в себе. Потерял брата, — прокомментировал Белтран Чайитэ, — Тот имел глупость зацепиться языками с искупителем. Слово за слово, был поединок, брат приехал домой в гробу с солью.

— Неразумно цепляться языками с божьим воином, — покачал головой Адемар. Сам он еще не встречал живого искупителя, странствующего защитника угнетенных и обездоленных. Однако был наслышан.

— Говорят, двое таких сопровождали Артиго Готдуа в его… странствии — поспешил добавить Корбо, видя, что появился готовый к бою Ламар.

Весмон хотел расспросить, но забыл, увлекшись наблюдением за другом.

Адемар испытал знакомое всякому кавалеру непередаваемое чувство удара, от которого сотрясается все, от зубов до ногтей на пальцах ног. Несколько мгновений полета, кажущегося бесконечным, когда больше всего хочется расслабиться и отдаться блаженству, которое предшествует страданиям. И, наконец, само эпическое страдание в виде жестокой встряски, вновь по всему телу. Спазм как от удара под дых, когда легкие трепыхаются в попытке глотнуть воздуха, и не могут. Несколько мгновений непередаваемого ужаса от мысли — это я просто упал или что-то себе сломал, например спину? Или не дай Параклет, шею⁈ И затем еще секунда вселенского блаженства, когда у тебя все шевелится.

Иными словами, Адемар «поймал копье», вылетел из седла и плюхнулся спиной на землю.

Господские трибуны аплодируют. Мужицкие свистят и смеются.

— Mam enaid Duw… — прошептал Весмон богохульное ругательство и даже не устыдился, решив, что кому, как не всезнающему Господу понять грусть момента и простить воина.

Вот же беда и огорчение. Надо хотя бы встать самому. Адемар оперся на руку, подтянул ноги, встал. Поднял забрало, поклонился королю, стараясь не шататься. Получил и упал граф на редкость удачно, и все-таки падение с коня это всегда падение. Ноги тряслись, руки тряслись еще сильнее. Хорошо, что в стальных перчатках этого не видно со стороны

Граф повернулся, отсалютовал противнику. Тот, наверное, надеялся, что Адемар своими ногами не встанет. А вот хрен тебе, подумал Весмон.

Все, можно шлепать на выход. Отвоевался верхом. Серене даже в глаза смотреть не буду.

Корбо взял под уздцы Пряника и вместе с Адемаром они вышли в сторону коновязи. Ого, да тут драка. В кругу прислуги оруженосцы Ламара вдвоем бьют троих парней, судя по одежде, тоже оруженосцев. Ламар на Угольке отскакал довольно далеко.

А это что? Большой вороной конь под седлом гоняется по вытоптанной площадке за неоседланной кобылой. За конем бегают и орут пожилой толстый рыцарь с короткой полуседой бородой, а также молодой парень-оруженосец. Толстый видно, что рыцарь. Одет дорого, пышно, в четыре цвета, хотя при ближайшем рассмотрении видно, что платье изношено, штопано и кое-где испачкано плохо застиранными следами крови. На шее серебряная дворянская цепь. На поясе меч и кинжал в бархатных ножнах. А оруженосец явно не благородный, но физиономия слишком сытая для мужика, слишком умная для мещанина.

— Эй, Барабан, ты чего? Брось эту шлюху! Пойдем сражаться! — орал рыцарь.

Течная кобыла? Она никак не могла оказаться здесь случайно. Ее привели умышленно для того, чтобы сбить с толку этого Барабана. Или привели для другого коня, но не использовали и решили подшутить над Барабаном?

— Корбо, что здесь происходит? — недовольно спросил Адемар.

В последний год он не уделял внимания конным тренировкам, надеялся, что «мастерство не проешь» и забыл, что такое быть выбитым из седла. А это больно даже при успешном падении. Весмону очень хотелось лечь в тишине и одиночестве, чтобы массажист как следует промял ноющую спину и шею, лекарь наложил уксусный компресс, Корбо налил холодного вина, разбавленного водой из родника.

— Сию минуту, господин.

Корбо подбежал к оруженосцам Ламара, перекинулся несколькими словами. Они отвлеклись, и те трое бросились наутек.

— Эти придурки, господин, — вернувшись, Корбо кивнул на троих убегающих, — Думали подловить господина Тессента. Припереться на турнир с течной кобылой это настолько тупой трюк, что в Мильвессе конюхам воткнули бы по шилу в задницы еще на подходе, а кобылу бы внаглую увели. Кто рискнет пожаловаться, что вор у вора дубинку украл?

— Парни отбились?

— Да не отбились бы. Но местные придурки не знают в лицо всех неместных коней. У того рыцаря тоже большой вороной конь. Он только-только приехал, опоздал немного и даже еще коня не привязал. Вот ему и не повезло, а господин Тессент как раз въехал с ристалища, с первого взгляда понял, что кобыла течная и пришпорил Уголька.

— Вы бы помогли, что ли, человеку.

— Да гиблое дело, — вздохнул один из оруженосцев Ламара, — Я к чужому коню близко не подойду. Это же дестрие из ветви «Y diafol du». Пока он кобылу не покроет, никого слушать не будет. И хозяина тоже.

Однако ж барон превеликий оригинал! — подумал Весмон.

«Черные дьяволы» считались ответвлением породы классических дестрие, наиболее близким к эталону времен Старой Империи. Очень редкие и очень дорогие звери даже по меркам боевых животных, которые «экономическими» не могут быть в принципе. На таком даже в обычную схватку не выезжают, приберегая для дела жизни и смерти. Или барон сказочно богат, что вряд ли, или у него просто нет другого коня.

— Подозреваю, сей достойный муж лишился всего удовольствия конных сшибок, — добавил Корбо, — Очень ему сочувствую, но лучше он, чем господин Тессент.

Вернулся Ламар. Привязали Уголька.

— Ты как? — спросил Тессент.

— Выбили, — хмуро ответил Весмон.

— Кто?

— Рамбус Дорбо.

— Стоило ожидать.

— Подозреваю, что герольды торгуют укрепленными копьями, — скрипнул зубами Адемар.

— Что?

— Турнирное копье должно сломаться. Надо совсем идеально направить его в щит, чтобы выбить рыцаря из седла. Боевое копье, наоборот, ломаться не должно. Какое же оно боевое, если будет на один удар.

— То есть, тебя победили нечестно?

— Не уверен, но все равно обидно, — опустил глаза Адемар, — Может быть, он такой мастер, что может выбить из седла и турнирным копьем. Или пусть копье было боевое, но мне надо было просто крепче сидеть в седле.

— Рамбус Дорбо — лучший боец семьи, — сообщил Тессент.

— Да?

— Ты не знал? Я специально расспрашивал Шанталь, кто есть кто на конных турнирах.

— А я нет. Всего один поединок. Что может пойти не так?

— Знаешь, что… — задумался Ламар. — Уступи мне Корбо на один бой.

— Забирай хоть до перерыва. Зачем?

— Он соображает лучше моих. И быстрее. Мои не доводят до драки, потому что здоровые и страшные, а Корбо потому что умный. Есть у меня одна мысль…

Из ложи Адемар присмотрелся к последующим боям, даже задал пару вопросов консулу. До сих пор вылетел из седла всего один рыцарь из тех, кто не защищал цвета ни Карнавон, ни Эйме-Дорбо. Зато четверо из партии Карнавон, Адемар в том числе, и трое из партии Дорбо. Две чистых победы за бароном Совуа и три за Рамбусом Дорбо. Дорбо три из трех выбил во вторых сшибках. Совуа два из двух во вторых.

Ламару во втором бою достался некий барон Теобальд Лекюйе-Аргрефф, тоже защищавший цвета королевы. Фамилию Адемар где-то слышал, однако не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Взрослый, однако далекий от старости мужчина с печальным лицом, стройный, но не тощий. По виду скорее «дворянин чернильницы», но прекрасно владеющий наукой конного боя. Сошлись бесхитростно и чисто, три-три.

— Его Светлость Никлас аусф Бугенвиэль! Его Сиятельство Эрик Блохт!

В семье Бугенвиэль девочек рождалось больше, чем мальчиков, уже не первое поколение. Все хорошенькие, как на подбор. Не семья, а цветник. С полвека назад была бы трагедия — девчонки обуза, их замучаешься замуж выдавать, а кто будет продолжать семейное дело? Но теперь «девочки» неплохо наловчились вести дела и мира, и войны, так то Бугенвиэли даже умеренно процветали. «Умеренно», разумеется, в сравнении с равными себе. Обычный кавалер о таком прозябании не мог и мечтать.

На приданое деньги есть, а заодно зятья вместо сыновей занимают «мужские должности» в структуре семьи. Желающих защищать цвета полно. И влюбленных, и карьеристов, и влюбленных карьеристов. Как там говорил старик Мальявиль?.. Умные рыцари грамотно преумножали состояние, и невесты приходили к ним сами. Забавно, похоже, правило действует и в обратном направлении.

Никлас Бугенвиэль, упитанный дяденька, забрался в седло с лесенки в три ступени. Он глава семьи и брат королевы Деины, но совершенно не боец. Добрый, толстенький. Говорят, что умный. Еще более умная, говорят, бабушка Маргрета Бугенвиэль. Говорят даже, что настоящая глава семьи она, потому что управляла делами вместе с покойным мужем когда Никлас пешком под стол ходил.

Глядя на упитанного Никласа, Весмон ощутил родство душ и от лица братства всех толстяков пожелал Бугенвиэлю всяческих успехов.

Три-два в пользу Бугенвиэля, но, кажется, Блохт схитрил, и его копье не случайно соскочило при ударе вместо того, чтобы сломаться. Что ж, кто сказал, что дипломатия делается только словами? Можно и копьем, только надо знать — как.

Отметился, что называется. Положение обязывает. Подъехал к своей стремянке, оруженосец ловко снял шлем. Проехал вдоль барьера, на ходу хлопнул ладонь в ладонь Блохту. Из семейной ложи бросили на ристалище платок, Бугенвиэль подцепил его копьем и протянул обратно любимой жене. Азалеис сидит довольная. Не все толстяки ей чудовища. Надо полагать, только те, которые играют не по ее сценарию. Или и вовсе, единственное исключение родной отец.

В третьем бою Ламар выехал против Рамбуса Дорбо. Но не с сине-белым щитом Тессента, а с желто-красным щитом Весмона. Оруженосцем вышел Корбо в желто-красной ливрее. Что он задумал?

Флаг, тронулись. Уголек через десяток шагов резко встал. Ламар отвернул коня от барьера и развернулся. Подскакал Дорбо с поднятым кверху копьем.

— Что там? — спросил король.

— Конь с шага сбился! — крикнул герольд, — Господин Тессент просит вторую попытку с тех же мест.

— Дозволяю! — король махнул рукой.

Вообще, процедурные вопросы герольды имеют право и даже обязанность разбирать без участия королей. Но раз Его Высочество вмешался, ему виднее. Дорбо поскакал на исходную позицию.

Ламар вместо того, чтобы поставить коня к барьеру, гневно бросил герольду копье.

— Оно кривое! — негодующе крикнул он, подняв забрало.

— Побойтесь Бога, господин! — ответил герольд, — Все копья прямые, никто еще не жаловался.

Корбо за спиной герольда подскочил к стойке, выхватил одно из копий и бросил его Ламару. Тот поймал оружие и сразу же легким движением колена направил Уголька к барьеру. Корбо издевательски поклонился герольду и отступил на положенное оруженосцу место.

Герольд с флагом, стоявший посередине ристалища, ничего не понял. Ламар отсалютовал ему копьем «готовность». Тот же жест повторил Дорбо. Флаг поднялся и опустился. Герольды, охранявшие копья, заметно поскучнели, зло посматривая на Корбо. Тот незаметно показал им обидную комбинацию из хитро сложенных пальцев.

Бах! — Рамбус Дорбо ломает копье об Ламара, а Ламар сносит его с седла. Дорбо, правда, не вылетел совсем из турнирного седла с высокой задней лукой, но удар сбил его вправо.

Сможет ли выпрямиться? Не смог. Ягодицы слетели с насиженного места, левую ногу подняло вверх, правая с силой уперлась в стремя. Левая рука, пытаясь удержаться, резко натянула уздечку. Конь дернулся влево, чуть не ударился о барьер, поднялся на дыбы, и только теперь рыцарь все-таки вылетел, но правая нога осталась в стремени. Бумкнуло громко. Металл заскрипел так, что у зрителей в первых рядах заныли зубы. Многие дамы ахнули, ожидая, что сейчас животное побежит и начнет разматывать по клочкам упавшего всадника, который болтается за конем на одной точке крепления. Но вовремя подбежал оруженосец, придержал коня. Подбежал второй, выпутал ногу.

Ламар, не салютуя побежденному, подъехал к ложе Карнавон и плашмя бросил копье к трибуне как трофей к ногам Прекрасной Дамы. Поднял забрало, проехал полукругом, послал воздушный поцелуй королеве и в сторону ложи Бугенвиэль.

Адемар хотел было возразить, но вспомнил собственные рассуждения относительно Азалеис, ее театра одной актрисы и неизбежного финала. А также неприятный комментарий консула относительно того, что повернись фортуна чуть иначе, и Весмон просто не вышел бы из дома Карнавон. Возможно прихватив на тот свет и друга Тессента.

— Да, дон Алонсо, — сказал граф, склоняя голову.

— Это будет очень разумно, — одобрительно кивнул старый мудрец.

— К слову, — добавил императорский комит. — Насчет простого и практического содержания. Господин Кехана, молва приписывает вам некий удивительный и доходчивый пример. Он показывает суть рыцарских принципов и пользу оных. Может, поделитесь?..

Седовласый кавалер тяжело вздохнул и с грустью ответил:

— Дался вам этот пример… Сказано было давным-давно и для очень глупого ученика, чтобы даже он понял. А вот прицепилось же.

Слушатели, разумеется, энергично настояли, Алонсо вздохнул опять и поведал:

— Многие считают, что принципы это тягость и обуза. А принципы человека чести в особенности. Это не так. Правильно понимаемые принципы наоборот, облегчают жизнь. Например, юный оруженосец, что ступает на долгую тропу воинской славы. Весь мир открыт перед ним, но, увы, возможности существенно уступают амбициям. Однако тут появляется знатный и богатый… или просто богатый господин…

Кехана сделал особое ударение на слове «господин».

— И предлагает некое покровительство, которое обернется для оруженосца полным кошелем, хорошими лошадьми, качественным оружием и прочей выгодой.

Судя по лицам слушателей, всех до единого, они отлично понимали концепцию, скрытый смысл и в целом неоднозначность описываемой ситуации.

— Если у молодого человека правила жизни широки и неустойчивы, он страдает. Колеблется. Возможно, искушается. Снова страдает. В одном случае от понимания, что совершил тяжкий грех, записанный в скрижалях Пантократора. В другом от жажды мирских благ, кои ушли прямо из пальцев. А для человека с твердыми принципами нет никакой проблемы.

Алонсо чуть склонился, разводя руками в стороны со словами:

— «В жопу не даю» — и все. Ни сомнений, ни страданий.

Ложа взорвалась громким смехом сразу многих людей. Давились хохотом все, независимо от пола и статуса. Алонсо виновато улыбнулся, дескать, что я могу поделать, если низкопробный юмор ближе всего сердцам публики. «Верный слову» определенно завоевал Пайт.

Ильдефинген нанес удар в голову, Тамаль увернулся. Еще удар, мечи коротко звякнули. Вроде бы и не совсем настоящий поединок, но оружие острое, доспехов нет. Любая ошибка может стоить жизни.

Длина рук и длина оружия создавали для мильвессца хорошее преимущество. Островитянин же существенно превосходил его скоростью ударов и скоростью маневров. Он мог себе позволить даже не брать защиты, уклоняясь корпусом и отходя легкими шагами. Иногда приходилось отбивать удар, но ни разу лезвие в лезвие.

Атаковал Тамаль редко, но метко. Уже три раза он уклонялся таким образом, чтобы подойти ближе, а сабля не связывалась соприкосновением клинков и молнией летела к цели. Но и Ильдефинген умел своевременно реагировать на летящие молнии. С первой попытки Тамаль дотянулся самым концом клинка и снес одно перо. В следующие две столичный фехтовальщик успевал отстраниться, чтобы удар не достиг цели, и взять защиту оружием.

В третий раз Тамаль отскочил, но Ильдефинген прыгнул за ним в длинном левостороннем выпаде. Правую руку он убрал с рукояти «мильвесской бритвы» и нанес удар во всю длину левой руки и клинка, учитывая поворот тела.

Совершенно самоубийственный прием в настоящем бою, но отличное решение для поединка-головоломки. Островитянин не был готов к такому увеличению радиуса поражения и не успел защититься.

Обычный меч, вроде тех двуручников, которыми фехтовали на турнире, костюмных мечей и популярных на западе эстоков, врезавшись в султан из перьев, прошел бы через него насквозь, часть перьев сломал и часть отодвинул, не будучи достаточно острым, чтобы их срезать.

У мильвессца бритвенно острое лезвие не срубило, а срезало султан даже без замаха, проходя через него в выпаде-уколе.

— Браво! — воскликнула королева.

— Великолепно! — сказал король.

Публика же произвела существенно больше шума.

Островной боец повел себя достойно, чем, увы, сегодня могли похвастать далеко не все участники. Он стоически принял поражение, обозначив поклон в сторону королевской ложи, а затем пожал руку победителю и покинул арену.

— Его сиятельство Адемар аусф Весмон, защищающий цвета Карнавон! Его светлость Дантон аусф Дипполитус, защищающий цвета Бугенвиэль!

Сначала Адемар попытался задействовать «тактику номер один». То есть, взять меч левой за середину клинка, парировать пару ударов, проскочить в ближний бой и решить исход поединка в борьбе.

Не сработало. Противник оказался как раз из тех сторонников чистого фехтования, которые могут навалять борцам, не вступая в ближний бой. Первая попытка, вторая, третья. Ловкий парень вертелся. Отходил не прямо назад, а вбок, еще и не в ту сторону, куда ожидал Адемар. И успевал наносить весьма чувствительные удары. В третьем сходе удар прошел настолько мощно, что почувствовался даже через шлем.

Тогда тактика номер два. Та, которая когда-то сработала против Септема Байи. Классическое фехтование с первоочередным упором на защиту. Доспехи существенно выравнивают быстрых и медленных бойцов по скорости и ограничивают применение хитрых приемов с подвыподвертами.

Лучше. Но тоже плохо. Этот парень фехтует более мастерски, чем Байи. Раз достал в голову. Два достал в корпус. Не больно, но обидно. Герольд возьмет и остановит бой за явным преимуществом, чтобы не превращать красивый поединок в позорное избиение.

Зато Адемар смог перевести дыхание. В шлеме для пешего боя решетчатое забрало. В отличие от шлемов для конного боя, особенно турнирных, где и смотровая прорезь узкая, и для воздуха совсем маленькие.

Что он будет делать, чтобы победить? Срубить толстяка ударом в голову вряд ли получится. Уронить, обезоружить, выкинуть с ристалища это все приемы ближнего боя. Демонстрировать преимущество, попадая по противнику, который не попадает в ответ? Или обострить бой и нанести травмирующий удар в уязвимое место?

Адемар запыхался. Не от интенсивности, противник снизил темп. Но от продолжительности боя. Надо как-то заканчивать, пока сам не упал. Если не ждать перехода в борьбу, то сопротивляться становится проще. Адемар сократил дистанцию и принялся парировать удары не только мечом, но и руками. Если грамотно подставлять латный наруч, то удар проходит вскользь, не сминает железо и тем более не вредит руке. Сам же граф отвечал атаками строго в руки и рукоять меча.

Сражаясь двуручником, затруднительно успевать отдергивать из зоны поражения обе руки, когда только что нанес удар. Шаг назад — и толстяку придется дошагивать, чтобы дотянуться до головы и корпуса, а двигается он медленнее. Но шаг назад не выводит из зоны поражения руки.

Размен вида «удар вскользь в руку на удар в полную силу в руку» оказался выигрышным. Уже второй атакой Адемар сбил левую руку противника с рукояти меча. И тут же воспользовался открывшейся возможностью.

Подшаг — укол в забрало. И конечно попал. С расстояния шага что бы и не попасть. Скругленное острие меча уперлось в одну из дыхательных прорезей и не соскользнуло с забрала, а передало силу удара дальше. На шлем и шею.

Правильно бы было не проваливаться в выпаде, но Адемар увлекся и потерял равновесие. Зато его удар сместил голову противника настолько, что тому пришлось сделать шаг назад. Знать бы, что толстяка понесет, надо было бы шагать дальше. Но, увы. Шага не хватило, и доблестный рыцарь повалился на спину. Адемар же чудом устоял, будучи вынужденным смешно перебрать ногами для сохранения равновесия.

Только что королева пошутила, что толстяк, в конце концов, сподобился наносить какой-то ответный урон, и не успела она договорить фразу до конца, как осеклась, видя, что фаворит падает на спину.

Бабах! — Короткая пауза, и трибуны встают, орут, аплодируют.

Подскочили оруженосцы, помогли бойцам. Главное — снять шлем, чтобы боец и продышался, и услышал, что ему скажут, и сам бы ответил.

Адемар в первую очередь посмотрел в свою ложу. Дениз вскочила и помахала рукой. Ой, забыл. Он повернулся к ложе Карнавон и отсалютовал мечом. Серена почему-то не улыбнулась. Впрочем, граф уже привык, что невеста ему досталась мрачная как плакальщица на похоронах.

— Полагаю, победил Адемар Весмон, — сказал король, — Крепкий орешек, как я погляжу.

Полагалось что-то ответить, но Адемар только открывал рот, запыхавшись. Сообразил приложить руку к сердцу и поклониться, пока зрители не начали хихикать.

— Хороший удар, — противник тоже поклонился Их Высочествам.

Адемар пожал руку Дипполитусу двумя руками, все еще не в силах говорить, весь красный и мокрый.

На ристалище выбежала Дениз, повязала ему красно-белую ленточку на левую руку. Герольд удивленно уставился на девушку, на ленточку и на ленту Карнавон на правой руке. Но воздержался от комментариев.

Дипполитус тоже зацепился взглядом за ленточки и тоже промолчал. Адемар в сопровождении Корбо покинул ристалище, на ходу расстегивая пряжки.

— Корбо, когда у меня второй бой?

— Через четыре, господин.

— Скидывай руки, кирасу оставь. И попить принеси.

В голове слегка шумело, снова разболелась ушибленная спина, и в целом графу начинало казаться, что многовато серьезных молодецких развлечений для одного дня. Однако необходимо стоять до конца и держать знамя высоко. Как сказала бы Кааппе, за нами Каденат и Восходный Север!

Пока что турнир по уровню жесткости и суровости находился примерно между тем самым Каденатом и Мильвессом. По большей части воины отнюдь не стремились поубивать или хотя бы покалечить друг друга, относясь к боям как развлечению, а также своего рода бирже труда. Покажи, что умеешь, сделай это хорошо и эффектно, привлеки внимание — и вполне возможно, тебя призовет какой-нибудь граф или даже королевский посланник. Пообещает свое покровительство, вежливо попросит оказать некую услугу, а после все в твоих руках. Но когда сходились на ристалище представители Карнавон и Эйме-Дорбо, лязг возносился до небес, а слуги бегали с корзинами песка, засыпая обильные красные пятна.

— Его сиятельство Барнак цин Гигехайм! Его сиятельство капитан Лоренцо Тамаль, защищающий цвета Готдуа!

Многие при этих словах покосились в сторону Артиго, имевшего, так скажем, некоторое отношение к Готдуа. Однако знатное общество воздерживалось от обсуждения слишком скользких тем, по крайней мере, на людях, вне прочных и надежных стен семейных резиденций.

На сей раз Тамаль вышел с «большим галерным мечом». Клинок примерно как у местных аналогов, но гарда довольно скромная, в виде двух колец. На большой земле давно уж вошли в моду развитые перекрестья и фальшгарды. Гигехайм же вооружился двуручным мечом в классическом стиле. Клинок длиннее, чем у островитянина. Массивное простое перекрестье длиной в локоть без дополнительных элементов. Адемар без колебаний поставил бы золотой на то, что молодой человек взял оружие из отцовского арсенала. Одна старина против другой.

Отличались и доспехи. У Гигехайма классические латы с руками на скользящих заклепках, у Тамаля максимально облегченные. Перчатки вместо рукавиц, подвесные на ремнях налокотники, прямые наплечники, не закрывающие проймы кирасы, короткий фартук кирасы спереди и ни одной полосы стали ниже спинной пластины. Набедренники без задней пластины, под наголенниками нет сабатонов. Морская броня, рассчитанная на бой в ужасной тесноте, где главная защита не железо, а ловкость и маневр.

— Тяжело быть маленьким, — сказала Дениз, кривя губы с типичной для материкового дворянства нелюбовью к «народу моря» и «дворянишкам-купчишкам».

— Это Гигехайм высокий, — ответил Адемар, — Он малость выше меня, а Тамаль, получается, чуть ниже меня. Вполне приличный рост.

— Тамаль мастер уклонений, — сказал Ламар, — Вот увидите, такого здесь никто не ждет. Еще и доспех самый легкий.

Ламар оказался прав. Гигехайм ни разу даже не попал по юркому островитянину. Тамаль легко ломался в поясе во все стороны, мгновенно поворачивал корпус и даже не отшагивал лишний раз, а неизменно отвечал уколом или ударом в голову.

Разозленный южанин перехватил меч за середину с намеком на ближний бой. Тамаль принял вызов и также сменил хват. Гигехайм как бык бросился в атаку. Соперник присел настолько, что удерживаемый на уровне груди меч оказался у него над головой, поставил подножку и толкнул в бок. Гигехайм безыскусно упал.

— Вот это да, — сказал Белтран Чайитэ, — Переиграть в борьбе более тяжелого, еще и в один прием, еще и с первой попытки.

— Школа? — спросил Адемар.

— Не думаю. Штучный боец. Уникальный. Была бы школа, уже бы контрприемы придумали. Пока тебя не было, Гигехайм чисто выиграл один бой. Вот у него школа.

Потом на арену вышел Рамбус Дорбо. Он оказался не просто «славным, но молодым рыцарем», а лучшим бойцом семьи Эйме-Дорбо. В пешем бою встретился с ранее выбитым им из седла защитником цветов Карнавон и победил его снова, красивым ударом двуручного меча выбив ногу из-под противника так, что тот сразу и плюхнулся. С арены проигравшего унесли оруженосцы. Ступить на подбитую ногу он уже не мог.

— У рода Карнавон всего две вассальные баронские семьи, — сказала Дениз, — И обе так себе. На всех выставили всего троих бойцов и в конную, и в пешую часть турнира. Из них только Совуа чего-то стоит.

Барон Совуа, защищавший цвета Карнавон, без особого труда побил молодого барона Буржада, защищавшего цвета Эйме-Дорбо.

— Попробовал бы он старшего побить, — прокомментировала Дениз, — Этот Буржад только что унаследовал титул, коня и доспехи от старшего брата, погибшего в судебном поединке. Вот старший показал бы хороший бой.

— Продержался бы дольше, — вступил Белтран Чайитэ, — Клемент Совуа один из местных чемпионов наравне со старым опытным Костом Дьедонне.

— И с Рамбусом Дорбо. Он молодой, но талантливый, — ответила Дениз.

— Восходящая звезда, — согласился консул, — Но я бы поставил на Совуа.

— Оба чемпиона специально сначала вызывают противников послабее, чтобы затем сойтись друг с другом? — спросил Адемар.

— Конечно, — подтвердила Дениз, — Здесь один день на все сразу, некогда сводить бойцов второго плана и дебютантов, растягивая интригу.

— Кстати, почему? — спросил Ламар, — В Мильвессе турнир может запросто идти неделю, а то и две.

— Потому что здесь турнир превратится в войну, если затянется, — сказал Белтран Чайитэ, — Это не мое мнение, это я цитирую Блохта. Начнут сводить длиннющие старые счеты, мстить за поражения, брать реванши, использовать грязные трюки. Публика перессорится и начнет резать друг друга прямо на трибунах. Король прилюдно поругается с королевой, а они и так не в ладах. По оценке Блохта, запаса терпения и порядочности в Пайт-Сокхайлей на день-два. Лучше короткий, но красивый и честный турнир, который даст повод для обсуждений на несколько месяцев, чем резня на ристалище во второй день, на трибунах на третий и в городе на четвертый.

— Кроме того, когда страсти улягутся, можно сделать еще один турнир в честь коронации императора? — предположила Дениз, — Его лучшие друзья ведь ради этого поторопились сюда?

— Да, — уверенно ответил Адемар, — Оттовио Справедливому пора дать обет в вашем замечательном Храме. Город должен его встретить в чистоте и благонравии, а не в грязи и крови.

Адемар решил, что двух боев на сегодня хватит, скинул железо и вернулся в ложу, благоухая свежим потом и железом. Это было в порядке вещей, более того, многие дамы находили такую смесь весьма будоражащей, особенно, если в нее вплеталась свежепролитая кровь. Адемар опасался пропустить что-нибудь интересное и полезное для дела.

На ристалище вновь блистал Лоренцо Тамаль. Он избегал встречаться как с «цветами Карнавон», так и с «цветами Эйме-Дорбо». Наверное, консул ему запретил давать повод для слухов, что Сальтолучард принял чью-то сторону в Пайте.

Тем не менее, достойных противников хватало и без них. Флоран Байи проиграл островитянину в ожесточенном бою на бешеной скорости. Тамаль, нанеся безответный удар в голову, остановился и отступил на шаг, а Байи замер, сделал неуверенный шаг в сторону и упал.

Дантон Дипполитус очень технично, однако не инициативно сражался «от защиты». Адемар понял, что Дипполитус использовал ту же тактику, которой только что победил Весмон. Увидеть ошибку противника и воспользоваться ей. Фехтование на дистанции, ближний бой, борьба. В итоге бой затянулся, Дипполитус выдохся, а у островитяина как второе дыхание открылось. Серия из пяти ударов, рывок и прием на обезоруживание. Красота.

Рамбус Дорбо выступил против Клемента Совуа. Тех двоих «защитников цветов», что не претендовали в фавориты, он побил в начале, не особенно запыхавшись. У рода Эйме-Дорбо была всего одна вассальная баронская семья, зато носителей обеих титульных фамилий мужского пола хватило, чтобы выставить разных бойцов в конную и в пешую часть. Впрочем, барон Совуа тоже не перетрудился, выиграв свои первые два боя. На примере этих двух семейств прослеживалась четкая разница между старшими и младшими. Пока вторые бились мало не насмерть, до переломов и кровавых луж, первые добросовестно и без всякого фанатизма отрабатывали номер, не видя ни малейшего профита в лишнем риске.

Дорбо высокий и худой. Выглядит лет на двадцать или чуть старше. Совуа крепкий, среднего роста. Навскидку ему можно дать лет тридцать — сорок. Доспехи почти одинаковые, из местных мастерских. Гильдия бронников ни под кем не ходит и сама может выставить серьезную армию.

Сошлись и принялись рубиться симметрично, бесхитростно, переходя от удара к защите, а от защиты к удару, не забывая по возможности колоть в уязвимые места. Подчеркнуто без финтов и маневров. Не первый, кстати, бой в подобной провинциальной манере. Сталкиваются два утюга, и между ними возникает как будто круг, наполненный железом. Потом один поединщик отступает или падает. В Мильвессе с его фехтовальными школами такое не прокатывает. Даже в Каденате приходится думать над стратегией, чтобы победить.

Дорбо предсказуемо проиграл. Без стратегии, без плана и без маневра способный боец уступает способному и более опытному. Не сразу вдруг, а понемногу стал сдавать и пропускать удары. Совуа сократил дистанцию, вышел в ближний бой и уронил «молодого славного рыцаря» борцовским приемом с заломом левой руки.

— Рамбус ему еще покажет, — недовольно буркнула Дениз.

Спорить никто не стал,

— Завершающий бой нашего турнира! — объявил герольд, — Его сиятельство Дагобер Гюиссон! Его сиятельство Эмиль Дорбо!

О, снова Гюиссон. А его противник не кто иной, как «законник» из компании Азалеис. Скользкий тип, который избегает представляться.

— Дорбо? — удивился Адемар, — Не знал, что Дорбо дружат с Бугенвиэлями.

— Дорбо открыто враждуют только с Карнавон, — ответил Белтран Чайитэ, — С Бугенвиэлями здесь нельзя не дружить.

— У старичков достаточно потомков, чтобы на всякий случай приставить хотя бы по одному в светскую компанию любого возраста, — сказала Дениз.

— Поэтому Карнавон испытывает затруднения с заключением союзов в высшем обществе, — добавил консул, — Хотя она может сделать объективно выгодные предложения.

Дениз в знак несогласия покачала головой, но вслух не оспорила

— Эмиль Дорбо сватался к Клавель Вартенслебен, — вспомнил консул.

И этот тоже? — сердито подумал Адемар, а вслух вежливо предположил, ибо вопрос риторический.

— Отец невесты отказал? Сказал, что этот многообещающий молодой человек далеко пойдет? В ад, к демонам?

— С высоты послезнания угадать несложно.

— Половина тех, кого старый зануда послал в ад, еще живы, — недовольно сказала Дениз.

— Вторая половина уже в аду? — спросил зрящий в корень Ламар.

— Не сглазь, — и Дениз еле слышно прошептала короткий отговор.

Не молитву, а именно что отговор, осуждаемое церковью суеверие. При этом девушка набожно и непоследовательно целовала кольцо Пантократора на золотой цепочке. Впрочем, Адемар видел и не такое, включая образы Пантократора на Пустошах, сделанные в виде языческих идолов с изображениями солнцеворота.

Бойцы держали в руках длинные колющие мечи с рукоятями «под полторы руки». Злое и быстрое оружие, непопулярное на турнирах. Не для того, чтобы сотрясать мозги через шлемы и работать рычагом в борцовских приемах. Для того, чтобы ранить и убивать точным попаданием по месту. Трибуны недовольно зашелестели осуждающими голосами. Биться до увечий, а то и смерти было дозволительно, однако следовало хотя бы внешне соблюдать некие приличия и делать вид, что все нехорошее происходит как будто само собой, по случайности. Так откровенно демонстрировать желание пролить кровь не запрещалось, но считалось очень дурным тоном.

Оба воина по молодости лет еще не обзавелись специальными доспехами для пешего боя и вышли в боевых, без лишнего отягощения. Да и кольчуги пододеть не посчитали нужным. Забрала на шлемах для пешего боя, с решеткой, в которую не пройдет широкое лезвие тяжелого двуручного меча, но легко проникнет граненый клинок эстока. Прочие уязвимые места: внутренняя сторона руки выше локтя, подмышка, пах для восходящего удара, ягодицы для удара снизу, внутренняя сторона бедра.

— Ты будешь наказан за свое злословие! — пафосно объявил Гюиссон перед тем, как закрыть забрало, — За дискредитацию моего честного имени и клевету при дамах!

— Это ты будешь наказан за руки из ягодиц и ноги из плеч! — ответил Дорбо, не столь красиво, но более доходчиво и выразительно, — Ты недостоин защищать прекрасных дам от ужасных чудовищ! Я посвящаю этот бой достойной даме Азалеис аусф Бугенвиэль!

— Положено сначала победить, чтобы посвящать бой даме! — потрясал мечом Гюиссон, звеня и скрипя как целый воз, нагруженный листами жести.

— Я не предоставлю тебе последнего слова! — выпятил кирасу Дорбо.

— Чертов театр, один вред от него, — проворчал Адемар, вспоминая Азалеис, коварную постановщицу остросюжетных пьес. — Может и правы церковники, когда объявляют его бесовским занятием…

Гюиссон наконец-то сообразил, что в устной дуэли проиграет энергичному мастеру злословия, захлопнул забрало и встал в позицию. Дорбо повторил, но еще и успел отсалютовать мечом в сторону ложи Бугенвиэлей. Дамы восторженно захлопали, оруженосцы, те, что помоложе, с вожделением смотрели на дам и явно мечтали со временем услышать те же сладостные звуки уже в свой адрес.

Глупые мальчишки, философски подумал Весмон, однако продолжить мысленную сентенцию насчет женской ветрености не успел — бойцы с громом и лязгом сошлись. Западный стиль, но теперь с явным преобладанием колющей техники. Да, если бы не трюк с плащом, в дуэли на балу пришлось бы тяжело, — подумал Адемар. Оба весьма ловко пытаются поразить друг друга в места, неприкрытые железом, а уж в мое пузо легче попасть, чем не попасть.

Ух ты! Гюиссон знает «Семь ударов Монгайяра»! Классика мильвесской школы и явно «прием одного раза». Наверняка, специально выучен когда-то для одного самого важного и решительного боя. Смысл в том, что после каждого удара противник чуть-чуть раскрывается, и седьмой он уже не может не пропустить.

Нет! Как это? Дорбо как будто знал следующее движение противника. Он открылся и нанес укол в пройму кирасы справа. Гюиссон упал.

— Хорош! — сказал Адемар, вставая вместе со всеми.

В самом деле, великолепный удар. Не то отчаянно рисковый, не то вдохновленный бойцовской интуицией. Или предсказанный доброжелателями? А еще — четко и явно нацеленный на убийство. Потому что там на пути у клинка легкое, а этот орган плохо переносит ранения.

Дорбо первым делом поклонился в сторону ложи Бугенвиэлей. Азалеис подскочила к перилам и бросила ему букетик.

На поле выбежали оруженосцы. Открыли забрало раненому, стащили шлем. На губах уже выступила кровавая пена. Не жилец. В ложе Бугенвиэлей поднялся силуэт в мантии.

— Там что, маг? — спросил Адемар.

— Нарцисс. Старый друг Маргреты Бугенвиэль, — ответил Белтран Чайитэ, — Говорят, что он сильно причастен к внешней привлекательности и долгой молодости дам этого славного рода.

— Возьмется поставить на ноги раненого? У него, кажется, легкое пробито.

— Возьмется. Я сам такого не видел, но говорят, что Нарцисс выдающийся целитель. Не просто так он стоял у выхода на арену во время поединка Бугенвиэль-Блохт.

Азалеис вывела на арену мага. Тот остановился над раненым, поводил руками и что-то сказал. Гюиссон приподнялся на локте, сплюнул кровь и тихо-тихо ответил. Потом снова рухнул на спину. То есть, маг своим жестом как минимум, прекратил кровотечение Маг и девушка обменялись парой слов, затем вернулись обратно. Оруженосцы потащили Гюиссона к выходу.

— Сдается мне, финал немного инсценирован, — сказал Ламар.

— Кем же? — спросил Белтран Чайитэ.

— Азалеис Бугенвиэль.

— Полагаю, такое вполне возможно.

Адемару в голову пришла неожиданная мысль: а ведь эта злосчастная театралка хуже и опаснее Кааппе Фийамон. Желтоглазая «девица-сова» была той еще злодейкой, да еще малость сумасшедшей (или не малость), и творила, как сказал бы Кехана, лютую дичь. Однако герцогской дочери в голову не пришло бы делать подобные глупости просто ради веселья и борьбы со скукой. По крайней мере, на публику и с такой частотой. Не говоря уж о том, что Кааппе приносила Фийамонам существенную пользу, куда больше чем вред от ее сомнительных «шалостей». И правила у нее прямо на стене писаны. А здесь… Который раз уже юная красотка сталкивает между собой кавалеров самым откровенным и нарочитым образом?.. Это плохо кончится и надо быть внимательнее, чтобы не оказаться рядом, когда кому-то придется в итоге платить за дурной балаган.

— Эмиль победил честно! — возмутилась между тем Дениз, — Что за инсинуации?

— Бесспорно, он переиграл Гюиссона и тактически, и стратегически, — дипломатично признал Адемар.

— Ты правда так считаешь, или просто не хочешь со мной спорить? — спросила Дениз.

— Я даже готов обосновать свое мнение перед любым, кто не согласится, — совершенно серьезно ответил он, — Более того, я не вижу, чтобы в этом бою были нарушены писаные или неписаные традиции рыцарства.

Не далее, как вчера, он сам советовал Хель почти то же самое. Когда речь идет не о поединке для развлечения, а о вопросе чести и справедливости, хороши все средства. Включая проработку тактики с учетом добытых сведений об ожидаемых действиях противника.

— Вот! — Дениз посмотрела на Адемара с симпатией.

— Какие у тебя отношения с Азалеис… Бугенвиэль? — спросил ее Ламар.

Если бы он ограничился «Азалеис», то этим намекнул бы на свои близкие отношения с упомянутой и спровоцировал бы ответ более осторожный, чем честный. Плюс обоснованные подозрения, которыми надо поделиться с подругами. Повезло, что успел исправиться, а Дениз не обратила внимания на паузу после имени.

— Никаких! От нее надо держаться подальше, чего и вам, кстати, советую.

— Поддерживаю мудрый совет, — добавил консул.

Дениз повернулась к нему и вежливо поклонилась.

— День мудрых советов, — вздохнул Тессент, — И все действительно полезные.

Старший герольд обменялся какими-то взглядами и знаками с Блохтом. Солнце клонилось к горизонту, подходило время закругляться. Колокола уже дали понять, что турнир вот-вот закончится, потом близкое завершение подтвердил герольд, однако на торжественное закрытие требовалось прямое указание министра двора.

Блохт махнул рукой, мол, заканчивайте. Старший герольд поклонился и жестами показал помощникам, что пора. Музыканты уже сидели наготове. Под трибунами оставались рыцари, готовые скрестить мечи, но еще прошлый бой был объявлен завершающим. Впрочем, от Пайт-Сокхайлейя с его торопливым ритмом жизни никто большего и не ожидал. Все привыкли к однодневным турнирам, где даже чемпионы не успевают вдоволь порубиться. То ли дело праздненства у Бугенвиэлей или Байи…

— Я не опоздал? — раздался могучий бас, гремящий, аки трубы небесные.

На ристалище вошел рыцарь, которого не вызывали герольды. Это у него сбежал за течной кобылой конь Барабан.

Воин был гневен, могуч и толст. В отличие от Адемара, которого из-за излишнего веса иногда считали чересчур добрым и недостаточно боевым, облик этого рыцаря весомое брюхо не делало ни на йоту менее суровым.

Похоже, он изрядно вымотался, пока бегал за конем, и с горя успел хлебнуть вина, а то и чего покрепче. Походка нетвердая, голос нетрезвый. Лицо отекшее, будто сегодняшняя кружка (две-три кружки или кувшинчик) удачно легла на несколько вчерашних. На щеках сетка лопнувших сосудов, нос красно-синий. Из-под берета на лоб спускается багровый шрам.

Еще не хватало драться на потеху толпе, — подумал Адемар. Но тут же понял, что кричат не только простолюдины. Кричат и сидящие в соседних ложах, обернувшись к нему. Высшее общество, в том числе дамы. Тогда другое дело. Рыцарю не к лицу разочаровывать дам.

— Кто такой Адемар Весмон? — взревел Дьедонне буйным туром. — Где этот самый Поликрет⁈ Или как там его…

Адемар встал, поклонился и двинулся к арене. Дьедонне замер и чуть наклонил голову, рассматривая незнакомца маленькими злобными глазками.

— Первый раз тебя вижу! — заявил он.

— Младший сын графа Весмона с Восходного Севера, — вежливо представился Адемар.

Он честно подыгрывал ожиданиям зрителей, как советовала Дениз, однако не находил в Косте ничего, вот совершенно ничего смешного. Издалека Дьедонне еще мог казаться забавным, однако вблизи был попросту страшным. Пройдет год-другой, вино и возраст, наконец, возьмут свое, превратив шумного кавалера в развалину. Но это потом, а сейчас перед графом стоял опытный, смертельно опасный убийца с налитыми кровью шрамами на бугристой голове, едва прикрытой «ежиком» волос.

— Здоровый какой. На старшего тянешь! — сообщил Кост, оглядев Адемара сверху вниз и в обратном порядке.

Вот ничего обидного не сказано, а люди смеются.

Адемар подошел к барону, присел, не наклоняясь, и поднял перчатку.

— Е-е-е-е! — заорали простолюдины. Кто-то даже засвистел.

Да уж, матерый человечище. Немного выше Адемара, немного шире в плечах и заметно толще. Здоровенный как бык-производитель. Адемар вспомнил свою лекцию у гетайров. Им-то, может, до сих пор не пришлось сражаться с более тяжелым противником.

— Пеший бой, — предложил Адемар, — Двуручный меч.

— Да? — Дьедонне сделал задумчивое лицо и обернулся к воротам, в которых стоял его оруженосец с физиономией… пожалуй, что студента, решил Весмон

— Эй, ты… — Кост наморщил широкую физиономию, кажется, пытаясь вспомнить имя. Не вспомнил и воззвал. — Есть у меня еще двуручный меч, который я не потерял в чьем-то пузе и не сломал об чью-то башку?

— Есть, Ваша Милость, — откликнулся оруженосец.

— А давай! Сейчас, ик, оденусь и давай.

— Пеший бой! Двуручный меч! — выкрикнул герольд.

Рыцари разошлись одеваться в доспехи. Адемар обвел взглядом трибуны. Встретился взглядом с Блохтом, тот одобрительно кивнул. Встретился взглядом с Артиго Готдуа, поставил ноги вместе и коротко поклонился. Артиго величественно наклонил голову. Наверняка отрабатывал этот жест с репетитором. Впрочем, тень улыбки на бледном лице мальчишки казалась довольно искренней. Посмотрел на Дениз, она улыбнулась. Граф улыбнулся в ответ и перевел взгляд на Серену. Та осуждающе покачала головой. Наверное, с очевидным намеком, что Дьедонне серьезный противник. Или просто в рамках всеобъемлюще-критического отношения к будущему супругу.

Не буду я на тебе жениться, решил Весмон. Каждый день видеть злую и мрачную буку с неизменно суровым лицом, пусть даже симпатичным… Нет, нам такого не надо.

Первый бой был тяжелым, и Адемар подустал. Во втором же он еле отдышался, но мускулы не перетрудились. К третьему прошло достаточно времени, чтобы восстановиться.

Через решетку забрала готовый к бою барон Дьедонне выглядел весьма внушительно. С похожими чувствами, наверное, глядел на самого графа Весмона Дагобер Гюиссон. Куда бить этого большого и тяжелого, чтобы он не проигнорировал? А вот Дантон Дипполитус или Порфирус Ильдефинген наверняка смотрели на тяжеловесов по-другому. Как на предсказуемых противников, которые точно не успеют парировать каждый третий-четвертый удар.

Что бы на его месте сделал я? — подумал Адемар. Тактика номер один — ближний бой с переходом в борьбу. Вряд ли он плох в борьбе. Скорее, сам посчитает нужным начать с борьбы и затащит на преимуществе в весе и опыте.

Тактика номер два с уходом в защиту точно не для пьяного. К тому же, он местный чемпион и в любом случае будет атаковать. А вот против него можно попробовать сыграть от защиты.

Номер три с серией сильных ударов, как только что вышло против Гюиссона? Тоже не исключено. Даже более вероятно, потому что меч он держит двумя руками за рукоять. Чем его тогда встретить? Симметрично и посмотреть, у кого голова крепче? Или борьба?

Дьедонне начал предсказуемо и небыстро. Прощупывал противника классическими ударами и сериями по паре ударов. В его действиях не чувствовалось хорошего наставничества и долгих лет упражнений в залах и на манеже. Похоже, этот человек все постигал на практике, в походах. Но Дьедонне шагал и бил очень точно, делая ровно то, что необходимо, и в самый правильный момент. Барон вошел в тот возраст, когда сила уже покидает члены, но богатейший опыт еще уравнивает подступившую немощь. Как показывал опыт Адемара, именно такие противники оказывались опаснее всего — они не поражали изысканными приемами, но делали куда меньше ошибок.

Весмон защищался и маневрировал «по школе», после каждой защиты нанося ответный удар. Дьедонне защитами тоже не пренебрегал, таким образом, оба бойца первое время демонстрировали академический бой на двуручных мечах. Правильный, но без индивидуальности. Как здесь традиционно начинают.

Первым сменил тактику Дьедонне. Может быть, потому что чемпиону положено атаковать. Может быть, потому что у пьяного терпения меньше, чем у трезвого. Может быть, потому что Адемар осознанно отдавал инициативу.

Барон перехватил меч за середину клинка и ринулся в ближний бой, словно кабан «поперек себя ширше». Граф ждал этого и сразу подловил соперника. Подцепил его клинок перекрестьем, сдвинул вверх и ударил в забрало навершием, повернув меч левой рукой относительно точки соприкосновения, которую удерживал правой.

Тут же Дьедонне ответил ударом навершием в левый висок. Адемар разгадал намерение и частично погасил удар, сдвинув меч влево, частично принял удар вскользь, наклонив голову. Отскочил на два шага назад и тоже перехватил меч за середину. Пользуясь мгновениями перерыва, постарался выровнять дыхание.

Трибуны бесновались, с благородных зрителей слетели остатки лоска и куртуазной сдержанности. Люди ставили золото и серебро на исход поединка и количество ударов, коими обменяются поединщики. Спорили: дело закончится падением или выталкиванием. Ободряли громогласными воплями «пьяного свина» и «графа Полиоркета». Судя по всему, Дьедонне в самом деле был местной достопримечательностью, и в его отношении обычные правила не действовали. Или толковались предельно широко. От барона ждали не боя, но представления, и получали с лихвой. Даже меланхоличный король веселился, хлопал себя по обтянутому бархатом животу и хлебал вино. Самые пожилые дамы еще хранили подобие сдержанности, но «средний возраст» и тем более юницы визжали, как девчонки, желая победы и поражения в зависимости от симпатий зрительниц.

В иных обстоятельствах Адемар и сам отдал бы должное барону, который ухитрялся то ли в силу природного таланта, то ли хитрой расчетливости «давать зрелище», однако не переходить узкую грань между воином и паяцем. Но вот беда, «смешной свин» казался смешным только для зрителей. Меч пьяного толстяка молотил будто кувалда, без всяких скидок на условность мероприятия.

Eich mam-gu! — подумал Адемар. Чертовы театралы кругом… Сейчас граф был готов возненавидеть Великого Неизвестного, как яркого представителя ненавистной среды, от которой лишь вред и огорчение.

Переведя дух, буйный Дьедонне быстро сократил дистанцию, имитируя укол в забрало. Весмон подбил клинок противника кверху участком своего клинка между руками и сделал еще шаг назад. Кост, набрав ход, не остановился. С вложением своего немалого веса надавил на левую руку, сдвинул меч Весмона вниз и на следующем шаге ударил в забрало концом перекрестья. Его меч при этом сместился в вертикальное положение острием книзу.

Адемар выпустил меч из левой руки и схватил противника за правое предплечье, добавив к захвату энергию поворота тела. Этим захватом-толчком сбил в сторону и руку, и удерживаемое ей оружие, а мечом в правой руке описал дугу и обрушил удар на шлем барона.

Дьедонне силой двух рук, удерживавших меч, восстановил горизонтальное положение клинка, подшагнул и ударил силой левой руки и поворота корпуса в правую щеку Весмона. На пути удара оказалась правая рука Адемара.

Наруч соскользнул по клинку, почти погашенный удар пришелся в шлем. Правая рука графа высвободилась, он ударил «обратным лезвием» в затылок барона. Несильно. Силой сгибания в локте и в предплечье.

Дьедонне взревел и пошел вперед, словно груженая камнями телега, двигая по ристалищу совсем не легкого Весмона. Примерно так же, как сам Адемар не столь давно выталкивал Шотана, используя вес и упор. Но граф предпочитал не скользить, а контролируемо отшагивать назад. Адемар держал барона за правую руку, середина меча Дьедонне упиралась ему в забрало. Раз-два-три — на каждый шаг Адемар бил в затылок. Несильно, с одной руки, но голова есть голова, и удары в шлем как минимум, раздражают. Суля по утробному рыку, Коста удары не радовали.

Бойцы наклонили головы, через прорези забрал до Адемара доносился сильный запах винного перегара и еще какой-то крепко-алкогольной отрыжки. Глаза Дьедонне налились кровью, как у разозленного быка.

Сколько шагов осталось до края арены? Неважно. Дьедонне попался. Он увлекся толканием, и Адемар вместо следующего удара перебросил рукоять меча через левый локоть барона. Надавил на его левую руку вниз, а правую своей левой толкнул вверх, одновременно шагая правой ногой назад-влево и скручиваясь всем телом, насколько позволяли доспехи.

Уверенно разогнавшийся Дьедонне попался, хотя и не до конца. Любой (ну, почти) на его месте потерял бы равновесие и рухнул вперед, однако барон оказался слишком опытен и к тому же имел низкий центр тяжести. Барон успел выпрямить правую руку и перекрестьем подцепил Весмона под нижний край шлема, затормозив «проваливание».

Окажись на месте барона менее искушенный в борьбе боец, он, будучи выведенным из равновесия, все равно упал бы. Даже зацепившись за шлем противника. Адемару достаточно было просто наклониться, чтобы сбросить зацеп. Более ловкий и быстрый отреагировал бы так же, как Дьедонне. Зацепился бы правой за тяжелого противника как за надежную опору и устоял на ногах.

Но получилось и так, и этак. Дьедонне перенес тяжкий вес на шею Весмона. Адемар наклонился, чтобы соперник коснулся земли, пусть и держась за шею. И… упал. Ибо вес толстяка-барона существенно превышал вес толстяка-графа, и выдержать совокупную тяжесть двух толстяков, а также двойного комплекта брони, наклонившись вперед, не получилось. И граф, и барон, сцепившись, как легендарные герои, эпически рухнули под дружный, радостный вопль зрителей.

— Обоюдное поражение! — объявил герольд, размахивая флажком с королевской символикой.

На арену выбежали оруженосцы, чтобы помочь бойцам подняться.

— Уронить Дьедонне, это весьма неплохо, — громко, внушительно сказала королева, — Мне кажется, наш дебютант победил.

— Но упали-то оба, — недовольно сказал король, — Как можно отдать победу рыцарю, который упал?

По трибунам словно волны побежали — слова царственных особ мгновенно передавались от уха к уху, причем с удивительной скоростью, так что время полного оборота исчислялась от силы минутой. Магия какая-то, не иначе… При этом оригинал, разумеется, в пересказе многократно искажался, так что до простонародья за оградой дошло сразу несколько версий, в которых фигурировали мешки с золотом, швыряемые прямо на ристалище, отсеченные головы на блюде и обещания четвертовать победителя. Насчет золота трудно сказать, но цветы, ленты и всякие безделушки сыпались на двух толстяков изобильно.

— Давай, запрети мне судить, — поджала губы королева.

— Запрещаю, — спокойно ответил король.

Супруга недовольно встала, и демонстративно медленно пошла к выходу из ложи.

— Кост, как сам-то считаешь? — громко спросил король, обращаясь к Дьедонне.

Барону пришлось задержаться с ответом — встать с его габаритами, гудящей от хмеля и ударов головой, к тому же в полном доспехе оказалось непросто. Адемар помог. Когда «свин» поднял забрало, графу стало даже немного страшно. Баронская физиономия налилась таким синюшно-багровым цветом, что удара следовало ждать с минуты на минуту. Однако Дьедонне, кажется, умирать не собирался, более того, ухмылялся от всей души в двадцать-двадцать пять зубов, вряд ли больше.

— Как угодно Вашему Высочеству, — гаркнул барон, утвердившись, наконец, на тумбообразных ногах, — Я пришел не ради того, чтобы извлекать выгоду из победы, а ради того, чтобы извлекать удовольствие из участия!

Адемар отлично его понимал. Дома, в Каденате, он бился именно что для удовольствия и от души. Побеждал, проигрывал, но любой бой, даже самый тяжелый, приносил радость. На турнирах в Мильвессе он удовлетворял любопытство, сражаясь с неизвестными противниками разных школ и традиций. Здесь же каждый бой нес какие-то серьезные последствия для репутации. Ответственность и развлечение несовместимы.

— Надеюсь, тебе понравилось? — заботливо спросил король.

— Да, Ваше Высочество, отличный был бой со славным малым, — Дьедонне шагнул вправо и обнял Весмона за плечи.

Как ему это удается? — устало подумал Адемар. Кого угодно, даже герцогского наследника за подобные выходки и панибратство засмеяли бы, освистали и предали всеобщему остракизму. И ославили бы еще на восемь сторон света и все четыре королевства. А этой винной бочке на ножках все сходит, как вода по маслу. Вот уж воистину — святая простота.

— Ты мог бы провести и больше одного, — сказал Его Высочество.

— Да мог бы, — огорчился Кост. — Но какие-то негодяи совратили Барабана течной кобылой. И оставили Ваше Высочество и Прекрасных Дам без всех моих замечательных боев.

Весмон потихоньку начал отступать, решив, что свою роль он добросовестно исполнил, и не следует отнимать внимание от ведущего актера. А то наградят еще каким-нибудь прозвищем, куда менее пристойным… «Граф Полиоркет», надо же… Адемар не был силен в диалектах Старой Империи, но кажется, это значило не просто «Покоряющий города». Имелся в виду штурм, приступ с разрушением стен.

— Вы чудовище, и ваши бои не замечательные, — громко заявил девичий голос.

Над трибунами пронесся дружный вздох. Разве так можно? Королева остановилась у самого выхода, чуть повернув голову.

— Кто сказал⁈ — Дьедонне с негодованием повернулся всем телом налево-направо.

— Я, — Азалеис Бугенвиэль стояла у перил семейной ложи и гневно обличала, — Вы пришли сюда пьяный и приделали к романтической драме комедийный финал. Потом и вовсе плюхнулись на потеху толпе как две кастрюли с супом! Разве так можно? Рыцарь должен быть красивый и стройный, а вы? Вы вообще в зеркале отражаетесь? Рыцарь должен делать дамам комплименты, а вы, вместо того, чтобы продекламировать миннезанг в честь дамы сердца, ругаетесь на какую-то, извините за выражение, кобылу и говорите, что все зло от баб! Да от вас перегаром несет аж досюда!

— Как тебе не стыдно, — грустно ответил Дьедонне, — Такая хорошенькая и обижаешь меня, старика. Я же не со зла пью, у меня просто жизнь тяжелая.

— Бу-у-у-у-у… — над Ареной повисло массовое недовольство.

Бабушка строго посмотрела на внучку. Дура дурой, зачем вылезла позориться? Королева одобрительно хихикнула. Это она хотела высмеять Дьедонне, но муж из-за навязчивого пьяницы пошел на прямой конфликт. Зато наглая девчонка уязвила старого дурака как бы не больше, чем собиралась его уязвить королева.

— Злые вы. Уйду я от вас, — еще более грустно произнес Дьедонне и, ссутулившись, шаркая, направился к выходу.

— Не уходите! — вскочила Дениз, — Мы вас любим!

Дьедонне обернулся и увидел, как в ложах поднялись дамы и кавалеры. Не все, и даже не половина, но много. Ламар встал. Алонзо Кехана встал. Все консулы остались сидеть. Ни к чему показывать несогласие с королевой по вопросу, который консулов не касается. Впрочем, на лицах дипломатических представителей читалось дипломатическое же осуждение демарша неразумной девицы.

— Не уходите! — орали с галерки, — Вы лучший!

— Я тоже вас всех люблю, — сказал растроганный толстяк, вытирая слезящиеся глаза, — Вот нападут какие-нибудь враги, и вы обо мне еще услышите!

— Ты мой первый меч, Кост! — объявил король, — Как же мы без тебя!

Королева злобно промолчала.

— Господа, турнир окончен, — наконец-то с облегчением провозгласил старший герольд, — Дамы объявляют победителей!

Дамам предоставили время побегать между ложами и посовещаться. Королева ушла недалеко, в ложу Бугенвиэлей, где традиционно образовался верховный дамский совет. Адемар отправился вслед за Дьедонне снимать доспехи. Турнир-то закончился, но сразу после него предстояло еще одно значимое событие.

Корбо развязал и снял с графских рук обе гербовые ленты. Дьедонне, которому рядом помогал тощий оруженосец, предположительно студент, усмехнулся. Довольно-таки доброжелательно и благодушно.

— Вы решили оттрахать этот город со всех сторон? — предположил Кост. — Хотя он очень похож на тыдру из песенки. Одновременно и Серена Карнавон, и Дениз Дорбо… Смело, мой юный друг. Одобряю! Молодость как бочка хорошего вина с дыркой. Все равно все вытечет, так что надо хлебать полным ковшом, пока есть что.

«Дениз Дорбо» — удивленно подумал Адемар. Дорбо? Я же так и не спросил ее полное имя. И Ламар не подсказал. Хотя, если вспомнить, девушка, не скрывая того, постоянно высказывала симпатии к Дорбо. Мог бы сообразить уже давно.

— Не знаете песенку про тыдру? — Дьедонне неверно понял удивление собеседника, — Это такая вымышленная зверушка из Пустошей. По контексту что-то вроде ежика.

Еще один скрытый грамотей, устало подумал измученный граф, у которого как раз начали по-настоящему болеть все полученные сегодня ушибы. Свинья свиньей, а знает слово «контекст». Может в воздухе у них тут что-то витает?.. Некие эманации, вдохнув которые, люди становятся умнее. Хотя если дочка на самом деле учится в Мильвессе, отец мог нахвататься от нее. Переписываются же они хоть как-то…

Адемар попытался представить, что бы сказала по этому поводу тыдра.

— Сам ты ежик, — сказала воображаемая тыдра удивительно ей подходящим голосом Серены Карнавон, — Я кольчугу жру и кольцами сру.

— Там целая баллада про то, что тыдра самый… недолюбленный зверь, — продолжил Дьедонне, — Ну, конечно, не это слово поется, но не в приличном обществе будет сказано. А в конце некий рыцарь таки соблазнил двух тыдр, и ему пришлось жениться на обеих.

— Очень интересно, — вежливо ответил граф барону. Про себя же подумал. — «Кому-то надо голову оторвать. Надо было. Тогда еще».

Он мысленно открутил события назад и остановился на подземной комнате. Вот вынес бы тыдру с оторванной головой, и никто бы так не шутил. Попытался мысленно оторвать тыдре голову.

— Губу закатай, дурень, — сказала воображаемая тыдра, — У меня позвоночник триста фунтов на разрыв держит.

— Ты, наверное, уже чучело, — ответил ей Адемар.

Тыдра обиделась, перестала воображаться и исчезла в глубинах воспоминаний.

— Бывайте, граф! — Кост, не чинясь, хлопнул Адемара по плечу так, что на мгновение Весмону показалось — сейчас позвоночник сложится сам в себя. — Еще подеремся как-нибудь! Было весело.

Что ж, как говорил Весмон-старший — необязательно, но полезно уметь говорить с каждым человеком на его языке. Отчего бы и нет?

— Бывайте, барон, — Адемар ответил ударом в широкую, как осадный щит, грудь Коста. — Только в следующий раз верхом.

— Гы! — гыгыкнул Дьедонне, лыбясь еще шире и веселее. — До встречи. Эй, быдла! — прикрикнул он на слугу. — Тащи железо в телегу! И вина мне!

Адемар машинально потер ноющие ребра, мысленно посчитал, сколько и от кого ему сегодня досталось, и решил, что это, конечно, провинция, но в чем-то не хуже Мильвесса. Бьют здесь точно никак не мягче столичного.

Теперь пришло время посмотреть, как Хель отправится в легенду. Вперед ногами, скорее всего. Если у нее и есть магические способности, то проявлять их на Божьем Суде крайне неуместно.

— Не угодно ли моей невесте откушать марципан с тремя видами орехов? — с ходу начал Адемар и поставил на столик изящно плетеную корзинку.

Серена недовольно посмотрела на него.

— Про таких женихов лучше всего говорил Удолар Вартенслебен, — сказала она.

— Что мы далеко пойдем? — продолжил Адемар, доставая заботливо упакованные марципаны.

— В ад. К демонам.

После Кааппе попытки Карнавон его подколоть воспринимались как детские шалости.

— Полагаю, что раз чревоугодие — грех, то поваров в аду достаточно, — пошутил Адемар. — Дрова, вода и котлы там, говорят есть. Никто не знает, как правильно приготовить черта?

Все рассмеялись. Хорошее начало.

— Тебя удивляет, что у меня есть любовница? — спросил Весмон, решив не затягивать прелюдию и ковать железо, пока «невеста» не перехватила инициативу.

— Вот так вот сразу, при людях, без хождения вокруг да около? — удивилась Серена, — Даже без извинений?

— Просто я честный, — обезоруживающе улыбнулся Весмон.

— Был бы ты еще скромный, верный и стройный, цены бы тебе не было.

— У меня много и других достоинств.

— Например? — еще сильнее поджала губы Карнавон. У кого-нибудь другого это выглядело бы некрасиво, но графиня как-то ухитрялась быть одновременно и брюзгливой, и симпатичной. Этакая строгая воспитательница, что смущает и привлекает юношей именно суровой недоступностью.

— Наши северные друзья отчаянные до безумия и при этом быстро соображают, — сказал Клемент Совуа.

— Рамбус Дорбо легко выбил из седла моего толстячка.

— Потому что твои люди не предупредили его насчет копий.

Ого! Совуа с ней на ты и говорит как равный. Серьезный дядька. Не из тех вассалов, что подай-принеси, а из тех, что бриллиант в короне.

Карнавон посмотрела на Совуа, но пока промолчала.

— Они раскусили трюк с копьями, и учитель танцев из Мильвесса, — Совуа поднял бокал в сторону Ламара, — Преподал в Пайт-Сокхайлей урок турнирной хитрости.

Ламар ответил на комплимент легким поклоном.

— А твой жених уронил Дипполитуса. Я его уронить не могу.

— Ты и сразиться с ним не можешь, — ответила Карнавон, — Он из приматоров.

— На турнире не могу, а в зале сколько угодно. Его обучает мой бывший наставник.

Карнавон опустила глаза. Захотела поумничать и недодумала.

— Твой жених весь бой навязывал свою тактику, а когда Дипполитус начинал отвечать, Весмон менял стиль. На третий раз Дипполитус таки сделал ошибку. Сразу же удар и готово. Я ему говорил, что передача инициативы наказуема. Настоящий мастер должен навязывать свой рисунок боя.

— Да уж, он умеет быть навязчивым.

— Граф Весмон сломал Гюиссона, — продолжил Совуа, — На чистой наглости. Мальчишка не заметил, что тяжеловес выдохся на рывке. Надо было атаковать и загонять темп, как я с Дьедонне в прошлый раз.

— Он и Дьедонне уронил, — напомнила жена Совуа, — Этого легче побить, чем уронить. На моей памяти если Дьедонне удавалось пройти в ближний бой, то барон всегда побеждал.

— Что вы мне рассказываете! Я все видела! — с гневом ответила Карнавон, — Меня беспокоит, на чьей стороне он будет, если мы закусимся с Эйме-Дорбо!

— «Если»? — иронически поднял бровь Совуа. — Я думал, мы давно прошли даже стадию «когда».

Его супруга неприкрыто хихикнула, Серена полыхнула злобным взглядом, но смолчала. Тессент улыбался тоже, но чуть менее вызывающе, прикрываясь ладонью.

— То есть, ты сидела кислая из-за Дениз, а не потому, что тебя не устраивали мои успехи? — спросил Адемар, — Я уж подумал, что мои дела совсем плохи. А ты, наоборот, поняла, что я славный воин, и забеспокоилась, что я могу оказаться не на твоей стороне.

— Всего-то, — язвительно ответила Серена, пропустив мимо ушей ремарку насчет «кислой», что Весмон счел добрым знаком, — Пустяки какие. Давай, скажи, что у тебя с ней ничего не было, и она для тебя ничего не значит!

— Дениз моя единственная любовница, — пожал плечами граф с видом столичного вертопраха, даже чуть-чуть перебрав, чтобы внимательные зрители оценили тонкую самоиронию, — Она для меня значит довольно много, и меня интересует ее богатый внутренний мир. Вот настолько.

Адемар повторил жест Дениз, и все рассмеялись.

— Но я не давал обещаний, не делал предложений и тем более свободен от каких-либо обязательств перед ее семьей, — уже вполне серьезно без всякого сарказма, продолжил Адемар. — Особенно после крайне нелюбезного поведения подкупленных герольдов и Рамбуса Дорбо. Ты же приказала не говорить мне про копья, чтобы поссорить с ними?

Карнавон промолчала, перебирая в пальцах простые деревянные четки. Бусинки были грубовато вырезаны в виде улыбающихся и грустных рожиц, они резко не соответствовали дорогому наряду, а также общему стилю графини. Слишком простая, безыскусная работа, даже для плохого ремесленника. Память из прошлой жизни? Весмон рискнул бы предположить, что это безделушка, сделанная давным-давно кем-то из домашних слуг для маленькой девочки. Если угадал, это интересно, что девочка выросла, однако сохранила память о прошлом.

— Как лучшие друзья императора, мы с господином Тессентом категорически против того, чтобы в Пайте до коронации начались какие-то частные войны, — произнес Адемар, стараясь тщательно подбирать слова, — Я надеюсь, вы не намерены атаковать первыми в ближайшие пару недель?

Адемар посмотрел в глаза Совуа. На вид барон кажется честным. Если бы партия Карнавон что-то планировала, Совуа бы точно знал.

— Нет, — ответил барон, и, похоже, не соврал.

— Ничего сверх обычного, — добавила его супруга, как равный участник и организатор мероприятий, — Слухи, сплетни, подметные письма, хулительные записки, камни через забор. Драки в кабаках. Арбалетные стрелы в ставнях. Пара другая мелких слуг и наемников, порезанных в подворотне. И так далее. Кровопролитие не планировалось. Мы даже отравителей перестали друг к другу посылать. Бесполезная трата людей и денег.

Баронесса тяжело вздохнула. Адемар отметил про себя, что разбитые морды и порезанные слуги за кровопролитие не считаются. Неожиданно захотелось вернуться домой, в Каденат, к зачищенным «грабь-углам» и тихой спокойной жизни. Или на Пустоши, где тихой спокойной жизни в помине нет, однако все просто и ясно. Как там говорил однорукий Шарлей?.. «Недостаток столичной изысканности уравновешивается незамысловатой естественностью нравов».

Забавно, подумал Весмон. Кажется, из меня получается хороший дипломат, хотя старшие этому специально не учили. Интересно, это я так хорош или мир вокруг столь нетребователен, что достаточно попросту не делать серьезных ошибок? Однако продолжим, партия отнюдь не закончена.

— Если спланируют они, то я могу быть вашим переговорщиком, — предложил граф, — Или выступить как третья сила именем императора, чтобы принудить их к миру. Через Дениз я могу зайти на переговоры сразу, не тратя время на предварительное ухаживание с отрубанием голов и сносом домов.

— У вас в Мильвессе все такие деловые и наглые? — спросила Карнавон, — Ни извинений, ни сожалений. Мои чувства побоку. У тебя свой план, в нем есть невеста и любовница, как кирпичики в фундаменте. Горизонт планирования — пара недель, а потом ты сваливаешь из Пайт-Сокхайлей, и после тебя хоть потоп.

— Простит ли меня моя невеста, если я умру, защищая ее? — спросил Адемар, вспоминая старый разговор с Кааппе Фийамон.

— Если защитишь, то прощу. Можешь даже не умирать.

У девушек это врожденное? Или они все учатся по каким-то тайным учебникам, недоступным для мужчин? Серена еще и изображает из себя невесту с таким видом, будто она уже жена и чуть ли не глава семьи. Даже пока не целовались ни разу.

— Тогда обращайся, если что. Ради твоих прекрасных глаз я готов даже вылезти из постели Дениз.

— Ах, ты ж!..

Карнавон вспыхнула, но Совуа заразительно засмеялся, и Серена тоже, в конце концов, не удержалась от улыбки, хотя весьма кривой.

— Хотя бы завязывайте ей один глаз, перед тем, как залезть в постель, — через смех предложил Совуа, — В знак уважения.

Ему можно шутить про глаз? Определенно он ей очень близкий человек. Не интимно близкий, а из тех, с кем пуд соли съели.

— Как раз недавно я так и сделал, — с постным лицом сообщил Адемар.

Теперь засмеялись уже все. Ламар, Совуа, его жена, вторая баронская семья, из которой до сих пор никто не посмел и слова вставить. И Серена.

— Только не надо ответной просьбы про подушку на животе, — сказала сквозь смех Карнавон.

— Можешь представлять, что это я, просто похудел.

На этот раз уже не смеялись, а ржали так, что из соседней ложи прибежал лакей и шепотом попросил лакея графини пересказать смешную шутку. Услышали. Повеселились еще.

Герольды наконец-то объявили окончание совета и награждение победителей. Гости с Восходного Севера вернулись в консульскую ложу, где их встретила недовольная Дениз Дорбо. Жена консула устала и уехала домой. Консул остался посмотреть Божий Суд. Консулам не стоит игнорировать события, которые не игнорирует король.

Гостей сразу же посадили за стол. Во главе стола сел хозяин, и компанию составили еще шесть важных островитян. Ближе всего к вице-адмиралу сидели «Старший Помощник», почтенный старец с умным лицом, а также запомнившийся на турнире мастер меча Лоренцо Тамаль. Насколько понял Адемар, Тамаль не был сотрудником консульства и проживал здесь как гость.

Каждому подали свежайший, только что с огня, стейк из тунца. К стейку полагался салат из маринованных водорослей и соусы на выбор: чесночный, ореховый, сливочный.

До этого Адемар всего один раз пробовал тунца. Эта огромная рыба водилась в южных морях довольно далеко от берегов, ловилась неохотно, и ее сразу же по прибытии в порт раскупали для богачей, а придворные повара тут же спешили порадовать господ, отложив на потом все запланированные блюда. Вкус был непривычный, но изысканный.

Первым делом после формальностей Ламар в очередной раз рассказал про битву в Долине Цветов. В очередной раз и в новой версии. Совершенно воздержавшись от комплиментов Оттовио, Шотану и Вартенслебену, а Оттовио упоминая сухо и как бы со стороны. Про то, что Адемар не только сражался спешенным, но и помог спасти императора, вообще не упомянул.

За беседой подали вторую перемену. Лососину, засоленную на четыре дня с сахаром. Лосось, в отличие от тунца, обитал в северных морях и заходил нереститься в северные реки. К соленой рыбе подали белый хлеб и коровье масло. Все-таки, для званых приемов пшеничная мука пока что есть. Да и рыба просто тает во рту.

Ламар красноречиво пересказал все подробности битвы при Долине Цветов, сколько он их видел и слышал от других очевидцев. Адемар добавлял деталей про боевых коней и мерзкую пешую сволочь с пиками, которая приятно хрустит под копытами. Эквивалента боевым коням в сознании островитян не нашлось, и Адемар выразился, что конь это как корабль, только живой. Вот так они поняли.

Речь шла не о букве событий. Речь шла о духе участников событий. Конечно, они знали, что такое кавалерия и что такое пехота. Что такое меч и что такое копье, как ими сражаться, и какие они наносят раны. Что такое доспехи, и чем они отличаются. Конечно, они умели ездить верхом. И безусловно, у них был богатый боевой опыт. Но другой.

Внимательно слушали все, но задавали вопросы лишь трое старших.

— Император лично возглавил атаку? — удивился вице-адмирал.

— О, да, — ответил Ламар.

— Я встречал молодого Оттовио, когда он жил в Сальтолучарде. Его никто не учил конному бою. Тем более, его не учили, как командовать отрядом конницы.

— Это чисто символически. Как обряд. Император должен выехать на какую-нибудь войну вместе со своими рыцарями. Преломить копья, скрестить мечи. Показать, что он настоящий, такой же, как мы, и поэтому достоин править нами.

На третью перемену подали копченых угрей. Каждого на отдельном блюде, уложенного нарезанными кусочками филе в стиле морского чудовища.

— Что говорят в Мильвессе про Ужасную Четверку? — спросил Марицио Второй.

Очевидно, он хотел знать и предысторию конфликта, а не только обстоятельства битвы.

— Недолюбливают, — ответил Ламар, как советовал Белтран Чайитэ.

Впрочем, Мильвесс действительно не любил новых министров, так что граф нисколько не покривил душой.

— Вы же знаете, они все не местные, — пояснил Тессент, видя, что хозяева приема ждут подробностей. — Курцио Монвузен — ваш земляк. Удолар Вартенслебен — северянин с западного побережья, князь Гайот — горец из Столпов. Граф Шотан в свое время повоевал и под знаменем Алеинсэ, и под знаменем покойного императора Хайберта, но он никогда не был своим в высшем обществе Мильвесса.

Островитяне явно обрадовались такому ответу.

— Мильвесс уже привык к императору Оттовио, или все еще нет? Или столица лучше приняла бы императора Артиго? Ведь Готдуа-Пиэвиелльэ — мильвессцы во многих поколениях, — спросил старик.

— К императору Мильвесс относится терпимо, потому что он, пусть не совсем мильвесский, но Готдуа, — задумчиво сказал Ламар, — Как раз Мильвесс-то его Четверка не обижает. И в целом их политика всех устраивает. Не столько потому что они во главе с Оттовио — правители мечты, сколько потому, что общество ожидало худшего.

— Насколько худшего?

— Что их всех просто ограбят. Примут десяток-другой налогов на что попало, отдадут на откуп последние надежные источники доходов короны, разорят церковь Единого, отберут земли у дворян, которые недостаточно быстро и почтительно выразят одобрение новой политике. Юго-Восток неминуемо взбунтуется, и против него начнут затяжную войну, требующую еще больше денег, которых нет.

— Но Юго-Восток и взбунтовался.

— Да, и Мильвесс скорее не поддержал Оттовио, чем поддержал. Вы же знаете новости.

— Подробности знаем только по вашему рассказу.

— Его не поддержал ни один из приматоров. До коронации император не может приказывать, может только просить. Даже полемарх церкви Единого сбежал в паломничество. Местная аристократия разъехалась по загородным поместьям. Из всего огромного Мильвесса не нашлось и десяти рыцарей, чтобы выступить на стороне императора. В том числе и мы двое.

— Из каких соображений вы пошли наперекор высшему обществу? — спросил Лоренцо Тамаль. Вроде и вежливо, но с отчетливым холодком в голосе.

— Мы Тессент и Весмон, — гордо ответил Ламар, — Мы не можем струсить, когда на нас смотрят дамы. Ну, вы понимаете.

Островитяне, похоже, не поняли. Насколько же они другие. Вроде и тоже не трусы, и тоже умные, и тоже имеют понятие о чести, гордости, репутации. Но не рыцари.

— Вы не можете, а все остальные могут?

— Они сговорились, но без нас. Понимаете, если все сговорились не идти на войну, то никто из них не трус в большей степени, чем остальные.

— Ваш король не поддержал Оттовио, но вы все равно сражались за него?

— Не то, чтобы не поддержал. Ему не приказывали, он не отказывался. Потом, за то время, которое по законам и традициям необходимо, чтобы собрать традиционное рыцарское ополчение и доставить его с берегов Сузы в Мильвесс, настоящий император сам прихлопнет жалкий бунт мятежного гастальда. Наш консул в Мильвессе сказал, что если в Мильвессе окажутся какие-нибудь вассалы Чайитэ, он благословляет их помочь императору.

— Благословляет? То есть, не приказывает.

— Именно так.

— Но вы пришли на эту войну.

Ламар вздохнул.

— Если бы мы уклонились, нас бы назвали трусами, — повторил Адемар, — Это большой урон для деловой репутации. И практически непоправимый урон для репутации среди дам.

— Но господин Тессент только что сказал, что если все сговорились, то никто не трус…

— В Мильвессе. А на нас смотрит общество не только Мильвесса, но и Восходного Севера. Ни одну даму в долине Сузы не волнует, о чем сговорились столичные тонконогие интриганы. Северные рыцари должны приехать в столицу и всех победить. Если противник окажется слишком сильным, то можно проиграть, но с героическим превозмоганием и не прямо сразу. Не выйти на бой — позор.

— Я смотрю, вы не женаты. Надо полагать, репутация среди дам вам очень важна, — сказал Марицио Второй, задумчиво кивая.

— Вы правильно понимаете.

— Настолько, что вы готовы рискнуть жизнью, выступая без полноценного копья в чужой армии, набранной на скорую руку?

— Да не сказать, что мы сильно рисковали, — жизнерадостно ответил Ламар, — Во-первых, Шотан Безземельный сильный полководец, и южан бил при каждой встрече. Во-вторых, южане в большинстве своем небогаты, а по нам с Адемаром видно, что если нас не убить, то можно взять выкуп еще больше, чем стоят наши доспехи и кони. Убить-то нас куда сложнее, чем пленить. Ну, и в-третьих, наше место в строю было сразу за императором.

— Странно все-таки, что император скачет в бой среди прочих всадников. Разве он не должен командовать битвой? Или хотя бы учиться командовать?

— Оттовио еще очень молод. У вас, наверное, адмирал начинает с юнги, — попытался подобрать аналог Адемар, — Или со штурмана?

— С младшего лоцмана, — ответил консул, — Знать карты, узнавать приметные места на побережье, определять свое положение по звездам, чувствовать погоду. Травить концы или стоять на руле может и простолюдин.

— Кто же получил лавры победителя? — спросил старший помощник, — Оттовио, Шотан или Гайот?

— Шотан Безземельный любезно отдал лавры победителя Оттовио Справедливому, — ответил Ламар.

— Справедливому? — переспросил вице-адмирал.

— В Мильвессе его начали так называть еще при Регентах, — сказал Адемар, — Нельзя за полгода сделать справедливым отрока, которого в детстве учили быть бесчестным. Я бы при случае выразил свое уважение воспитателям юного Оттовио.

Какой удачный комплимент. Они сейчас довольные, как свинки, которых за ушком почесали.

— Мильвесс, невзирая на трусость и пассивность столичной аристократии, все-таки лоялен Оттовио. Если он умрет, не успев оставить наследников, Мильвесс примет Артиго? — продолжал расспросы вице-адмирал.

— Примет как родного, — решительно вымолвил Тессент, — До сих пор Артиго считается первым в очереди на трон, а насчет второго места уже понемногу кровь льется. Как компромиссный вариант лучше принять Артиго, чем войну. Для Мильвесса он не понаехавший, а свой родной Готдуа-Пиэвиелльэ, у которого дворец в Старом Городе. Артиго сейчас всем нужен живым. Просто чтобы был.

— Всем, кроме Оттовио.

— Пожалуй, да. Если погибнет Артиго, то Мильвесс будет истово и яро молиться за жизнь и здоровье Оттовио. Потому что иначе война. И наоборот. Если погибнет Оттовио, Мильвесс будет молиться за Артиго.

— Мильвесс боится войны? Я слышал, Четверка к ней активно готовится.

— Я же рассказывал, что Мильвесс скептически относится к Четверке, — улыбнулся Ламар, — Знаете, что про них говорят?

Следующая перемена на всякий случай была не рыбной. Вдруг уважаемые гости предпочитают сугубо континентальную кухню и каким-то чудом не впечатлились ни тунцом, ни лососем, ни угрем. Предварительно замаринованная свинина, запеченная в хлебном тесте. На стол поставили блюдо, и повар аккуратно взрезал верхнюю корочку, из-под которой сразу повалил ароматный пар.

— Прошу! — гостеприимно предложил Марицио Второй, — Вам с хрустящей верхней корочкой или с нижней, что пропиталась соком?

— Того и другого, будьте любезны, — ответил Адемар, — Знаете, в Мильвессе просто беда с хорошим белым хлебом. И в Столпах беда. Да и тут вкусной булочки не дождешься даже с кухни Его Превосходительства.

Только сейчас граф понял, что на пиршестве не хватало музыки. На материке обязательно сыграл бы хоть один флейтист, а в приличном доме гостей развлекал бы целый оркестр на три музыканта, самое меньшее. Или сами хозяева в качестве одолжения и уважения показали бы искусное владение каким-нибудь достойным инструментом, скажем, лирой. Но у островных, видимо, так не принято. А еще вместо привычных чаш с розовой водой для омовения пальцев разносили салфетки, пропитанные какой-то эссенцией. Да и Бог с ними, зато кухня отменная.

Каденат стоит при впадении Сузы в море, однако рыбных деликатесов там не отведать. Сушеная треска — приемлемая повседневная пища. Соленая селедка критически зависит от качества соли, а соль на севере мало того, что сама по себе не очень чистая, так купцы еще и стараются ее потратить поменьше. Мелкая рыба состоит в основном из костей и идет на корм простолюдинам.

Посыпались вопросы насчет продовольствия. Теперь спрашивал в основном старик. Адемар бесхитростно отвечал. Вспомнилась булочка с изюмом «Вартенслебен», также известная как «Мечта оленевода». Здесь еще не слышали ни про булочку, ни про новое название. Ламар пересказал с десяток мильвесских анекдотов про Оленевода, Пешехода, Матроса и Безземельного. Островитяне от души посмеялись.

— Знаете, друзья, мы вам так много рассказали, — Адемар решил, что пора, — Можно, и я спрошу, в свою очередь?

— Извольте, — великодушно разрешил вице-адмирал. Что такого любезный гость может спросить, что бы ему не ответить. Не морскую же тайну.

— Вы давно были в Сальтолучарде?

— Можно сказать, только что, — ответил Марицио Второй, — Принимал наследство.

— Год назад, — вымолвил старший помощник.

— Месяц назад, — сказал Лоренцо Тамаль.

— Там ведь тоже светская жизнь. Не хуже, чем в Мильвессе или в Пайте?

— Конечно, — островные даже чуточку возмутились, в пределах разумного и гостеприимного.

— Вы не встречали Клавель Вартенслебен? Говорят, она поссорилась с отцом и вышла замуж за племянника вице-адмирала Марицио Первого, прошлого консула в Пайте.

Островитяне переглянулись. Над столом ощутимо повеяло холодком, будто граф затронул сомнительную тему.

— Это было в прошлом году, — сказал Марицио Второй, — Означенная дама вышла за моего троюродного брата Горацио. Церемония, подарки. Я сам забирал ее в Малэрсиде по доверенности и клялся, что доставлю к мужу в целости и сохранности.

— В какой церкви? — спросил Адемар.

— В Малэрсиде наша церковь слишком неказиста, поэтому я принес клятву во дворце герцога. А собственно свадебная церемония прошла в семейной часовне при дворце Алеинсэ. Не в главном храме Сальтолучарда.

— Не в храме Единого?

— Конечно, нет! Какой может быть Единый на свадьбе Алеинсэ? — искренне удивился собеседник.

— Я знаю, что отец невесты весьма консервативен во всех вопросах, где возможна консервативная точка зрения.

— Мы не думали, что он уступит, но он уступил. Вообще, этот брак был его инициативой.

— Как вы думаете, он с самого начала хотел вас обмануть и узурпировать власть?

Марицио Второй замешкался с ответом, и Адемар уж думал, что тот промолчит, однако Алеинсэ все же сказал нехотя:

— Удолар аусф Вартенслебен очень хитер, но у него всегда была репутация честного человека. И он сам решил отдать дочь.

— Честного? — искренне удивился Ламар, имея в виду и первый переворот против императора и второй, против Регентов.

— Герцог Вартенслебен всегда держал данное слово, — чуть ли не сквозь зубы ответил Марицио. — Просто выбить из него это слово было труднее, чем выжать из камня воду. Поэтому я не знаю, что произошло в Мильвессе, но уверен, что предательство Четверых не было спланировано заранее. По-видимому, размолвка с Регентами произошла уже в правление Оттовио Первого. Но это я у вас должен спрашивать. Вы же приехали из столицы. Что говорят о причинах убийства Регентов в высшем обществе?

— Предпочитают молчать, — сказал Тессент, — Как будто не было никаких Регентов. Как будто с самого начала был император, только он сначала был несмышленым и не правил, а потом стал взрослым и начал править.

— Увы, мы не совсем мильвессцы, — подыграл Адемар, — Мы вхожи в столичное общество, однако не настолько свои, чтобы нам рассказывали такие… специфические вещи.

Ламар еле заметно дернул уголком рта. Как это он не совсем мильвессец? Но кивнул. Эту реплику стоило сказать, и он сам не выговорил бы такое.

— Как там Клавель? Счастлива? Дети уже есть? — спросил Адемар.

Вице-адмирал и так улыбался натянуто, а после этих слов перестал совсем. Он строго оглядел своих. Кто-то пожал плечами, кто-то опустил глаза.

— Я бы с удовольствием ответил вам со всеми подробностями, — сказал Марицио, — Но из присутствующих здесь на свадьбе был только я, а после свадьбы никто из нас не видел дочь Вартенслебена. Зачем вы ее ищете? У вас остались какие-то незавершенные сделки?

— Нет, — простодушно развел руками Адемар. — Просто мы с ней встречались в Пайте, и я просил ее руки. Вы, наверное, слышали. Вартенслебен сначала согласился, а потом отказал. Как вы знаете, у меня другие матримониальные планы, но мне все еще интересно, почему. Согласитесь, очень важно знать, враг ли нам Вартенслебен.

По нынешним временам правильно понимать свои отношения с Вартенслебеном жизненно важно для каждого, у кого они есть, и мотив графа Весмона раскапывать прошлогоднюю историю совершенно понятен.

— Вы ведь были здесь на коронации императора Хайберта? — спросил самый молодой из хозяев.

— Имел честь присутствовать на коронации.

— Не узнал вас сразу, вы тогда выглядели на несколько лет моложе.

— Я немного набрал вес с тех пор.

— Вам идет. Выглядеть старше всегда выгодно. Я помню, что, вы с Клавель Вартенслебен приходили сюда играть в «Четыре крепости». Вы играли с самим вице-адмиралом Марицио Первым Алеинсэ.

— Мы проиграли две партии и одну свели вничью.

— Адмиралу вы с ней очень понравились. Он, наверное, сказал Вартенслебену комплимент про дочь, а Вартенслебен поэтому ее сосватал.

— Вартенслебен сосватал? То есть, идея не ее?

— Да. Он прислал письмо, и адмирал сразу отправил галеру в Малэрсид.

— То есть, Клавель никогда не встречалась с будущим мужем, а Вартенслебен и адмирал заключили брачный договор в одно письмо? Вам не кажется, что это слишком поспешно?

Все согласились. Да, мол, слишком. Однако никто вас не обманывает, что было, то было.

— Но что насчет наследства? — не унимался Адемар, — Почему он отправил ее бесприданницей, а наследницей титула сделал младшую дочь?

Весмон опять порадовался, что выглядит несерьезно и в какой-то степени даже комично. Подобную настойчивость в ином исполнении давно уже признали бы чрезмерной и вежливо указали бы на то гостю. Но грустный толстячок смотрелся печально и жалостливо, отчего бы не облегчить его душевные терзания?

— Они поссорились, — ответил вице-адмирал, — И он, и она на обряде свадьбы по доверенности вели себя подобающе, но я видел и чувствовал, что друг друга они искренне ненавидели. Рискну предположить, что она совершила что-то, чем подорвала доверие отца. И превратилась в его глазах из доверенного лица в просто родственницу, годную для демонстрации лояльности через брак.

— Она не рассказывала?

— Увы. За всю дорогу она не сказала ни слова без необходимости. Как буду в Сальтолачарде, спрошу.

— У нее, или у мужа?

Вице-адмирал усмехнулся, и по этой успешке Адемар понял, что с мужем у Клавель отношения очень скверные. Раз так, она член семьи или уже просто заложница? Скорее второе.

По лицу Весмона Марицио Второй понял, что усмешка его выдала. Весмон понял, что дочь Вартенслебена сейчас не член семьи, а заложница, и на мгновение выдал выражением лица, что она ему все-таки небезразлична. Надо теперь как-то свернуть тему, чтобы не поссориться. Посидели хорошо и поговорили просто замечательно.

— Я не хотел вас огорчать, но вы все поняли верно, — сказал вице-адмирал, — Когда бы вы дали возможность заподозрить, что ваше сердце разбито, мне бы следовало избегать этой встречи. Впрочем, мы с вами не враги. Удолар Вартенслебен — вот истинный враг, обманщик и предатель.

— Мое сердце не разбито, но его отказ меня тогда оскорбил, и я не услышал смягчающих обстоятельств, — ответил Адемар, — Я не люблю, когда из моей тарелки вытаскивают лакомые кусочки. Я ничего не забыл и ничего не простил. Но подробности имеют значение. Например, если бы от вас я узнал, что Клавель по собственной инициативе предпочла ваше предложение моему, а отец за это лишил ее наследства, но принял ответственность на себя, мне бы стоило извиниться, что я про него плохо думал.

— Вы не допускаете возможность, что она действительно совершила скверный поступок?

— Допускаю, — вздохнул Адемар, — Что еще мне остается?

На десерт подали сырные шарики с орехом и медом и сладкое вино. Больше о Клавель и герцогстве Запада не вспоминали, делая вид, что встречу не омрачали никакие сомнительные темы.

— Правду ли говорят, что Артиго поедет в Сальтолучард? — спросил Адемар.

Надо было о чем-то поговорить, чтобы они тут не думали, что он пришел только чтобы узнать про Клавель.

— Не исключено. Мы работаем над этим, — с дипломатической сдержанностью ответил вице-адмирал.

Впрочем, выглядел он столь довольным, что «ДА!!!» прямо-таки напрашивалось.

— Ходит слух, что королева против, — невзначай припомнил Тессент.

— Это верно, но голос короля здесь решающий, — покровительственно улыбнулся Марицио Второй.

Поговорив немного о планах насчет Артиго, ничего нового не узнали. Девушки, слышавшие о ходе переговоров с той стороны, запомнили все верно. Королева хочет женить почетного гостя на принцессе. Король хочет продать его в Сальтолучард.

На том и распрощались, сохранив, по крайней мере, внешне, обоюдно благоприятное впечатление от встречи.

— На сколько? — неожиданно вспыхнула Хель, — Как пять моих операций? Просто выкинете денег на ветер? Чудес не бывает. Господь не берет деньгами. Если не сделать операцию, Тина точно умрет. Просто без вариантов. Таковы законы мира, созданного Господом, и он не будет их нарушать ради простой девчонки. Даже если целый граф попросит. Даже если попросит лично хилиарх Блохт. Который ни разу не святой, а жулик, вор, подлец и, возможно, соучастник убийства Ульпиана. Пантократор пальцем не шевельнет в ответ на его лицемерную молитву.

Какая неожиданная и яркая вспышка. Видимо, реплика затронула что-то личное и болезненное.

— Я поймаю там какого-нибудь более праведного монаха, — спокойно сказал Адемар, — Лучшие молитвы посылают святые, а на начальники.

— Извините, — опомнилась Хель. — Меня просто понесло. Я хотела как лучше. Сделать то, что я умею, — грустно сказала рыжеволосая лекарка, — Покалечить девчонку. И никаких чудес.

Адемар улыбнулся, довольно сдержанно, хоть и вполне искренне. И Корбо тоже.

— Один наш знакомый тоже хотел сделать как лучше. И тоже сделал, как всегда умел, — сказал граф.

— Его прогнали с родного острова, — добавил Корбо.

— Не в обиду тебе будет сказано, просто будь осторожнее, когда предлагаешь серьезные операции, — закончил Адемар, — Дело не в деньгах. Совершенно не в деньгах.

— Извините. Я пойду, — Хель опустила глаза, — На самом деле, я не очень хороший хирург и тем более, не чудотворец.

Корбо открыл ей дверцу и подал руку, но Хель выбралась из кареты самостоятельно. Пошла в дом, прихрамывая, опираясь на трость, однако, не оглядываясь и без намека на желание помощи. Адемар вспомнил ремарку верного секретаря насчет человека, что не ждет поддержки, всегда полагаясь лишь на себя.

— Мы ее не обидели? — спросил Адемар.

— Может быть, я плохо знаю женщин, — ответил Корбо, — Но она ушла не с обидой. Мне показалось, будто она что-то вспомнила и устыдилась. Какую-нибудь неудачную операцию.

— Она не верит в чудо, — сказал Адемар, — А мы?

— Мы верим.

— Точно?

— В разумных пределах. Кто такая Тина, чтобы ради нее Пантократор совершил чудо?

— А если я попрошу?

— Нигде не написано, что графам положено чудо.

— Корбо, никогда не говори, что мне чего-то не положено, — Адемар немного рассердился, — Это меня бесит прямо до глубины души. Я завтра пойду в Храм и закажу молитв сразу на шесть мерков.

— Хоть на семь, — скептически вымолвил Корбо.

Похоже, и он не слишком верил в чудодейственную силу молитвы святых людей.

— На восемь, и пусть тебе будет стыдно за твое неверие.

— Дешевле было ампутацию сделать.

— Нет! — крикнула Тина, — Лучше чудо! Впишите мне в контракт, я все оплачу. Я буду служить вам, пока не выплачу все до последнего гроша.

— Одна моя знакомая говорит, что покойники никогда не платят, — ответил Адемар.

— Платят! Я при свидетелях, — Тина посмотрела на Корбо, — завещаю все мое имущество движимое и недвижимое на уплату долгов моему господину. Там арбалет и лошадь уже больше десяти, а еще почти новый корд за три, еще колечко, платье почти не надеванное, еще в кошельке почти восемь коп серебром…

— Успокойся, — ответил Корбо, — Лучше сама помолись. Как будто нам это надо больше, чем тебе.

— А. Да. В самом деле! Славен Параклет-Утешитель, царь и надежда всех исцеляющих в шестидесяти шести атрибутах Его…

Адемар и Корбо вернулись домой верхом, а Тину подвезла Шанталь.

— В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, императору было бы интересно узнать кое-какие аспекты заключения брака между Клавель аусф Вартенслебен и Горацио Алеинсэ, — сказал Адемар.

Нисколько не покривил душой. Обстоятельства изменились. Вартенслебен больше не союзник Алеинсэ, но они все еще состоят в родстве через этот брак. Императору было бы интересно узнать, да. Но император не приказывал графу Весмону вести расследование.

— Но она совершенно точно не заключала брак в Пайт-Сокхайлей, — с некоторым удивлением ответил священник. — Мы то здесь при чем?

Граф и служитель Божий разговаривали вдали от чужих нескромных взглядов, уединившись в келье. Обстановка напоминала крипту Хель — столь же чисто, аккуратно и бедно. Кувшин с водой, краюха очень плохого черного хлеба на деревянной тарелке. Зато нет чужих ушей, даже Корбо остался за решеткой, заменявшей дверь в келье.

— Есть мнение, что с точки зрения Церкви Единого брак вовсе не был заключен, — предположил Адемар.

— Определенно, — кивнул священник, — Семья Алеинсэ покровительствует двоебожникам. Крайне маловероятно, чтобы жених Клавель Вартенслебен принял Создателя, оставаясь среди своей семьи на этом их богомерзком острове. Когда бы он переехал в Малэрсид, тогда другое дело.

Служитель Господа производил в целом благоприятное впечатление, вопреки предвзятой оценке Хель. Спокойный, рассудительный, далекий от фанатизма. Почти что негоциант, знающий цену своему товару.

— Чья земля, того и вера? — спросил Адемар.

— Что за ересь! Нет для двоебожников никакой особенной земли. Алеинсэ искренне заблуждаются, а мы здесь, в большом мире, по доброте душевной терпим их заблуждения до тех пор, пока они не причиняют нам невыносимых страданий.

— Но брак, заключенный клятвой Двоих, имеет ту же юридическую силу? — не отступал граф.

— Юридическую да. Священной силы он не имеет нисколько и пред лицом Создателя является сожительством во грехе. Но как сделка имеет полную силу.

Служитель культа вздохнул с искренней грустью и развел руками, дескать, такое вот огорчение и умаление.

— Даже если супруга не меняла веру? — уточнил Адемар.

— У вас здесь какой-то личный интерес? — с подозрением спросил хилиарх, но опять же без фанатичного блеска в глазах. — Я ведь тоже помню ту историю.

— Какой у меня может быть интерес, — скорбно потупился Адемар. — Если сия дама не просто замужем, а обитает на неприступном острове и возможно, уже умерщвлена, а труп осквернен.

— Ну да, ну да… — столь же скорбно покачал головой церковник, держа обеими руками кольцо, на вид из хорошего золота без примесей. Да и традиционный халат был пошит отнюдь не из простой некрашеной ткани, как велел завет умеренной скромности.

— Если же она жива, и брак будет расторгнут указом императора, то из этого не следует ни что невеста вернется на родину, ни что отец восстановит ее в правах наследницы в ущерб другой дочери, ни что он повторно даст свое благословение на брак. К лицу ли мне просить этого благословения повторно? Тем более, что к тому времени я вполне могу быть женатым.

— В самом деле. Однако на чем тогда основан ваш интерес?

— Не мой, а императора, — со значением напомнил граф. — Ближайший соратник состоит в ближайшем родстве с ближайшим врагом. Это неприлично. Неприлично же?

— Конечно, неприлично, — согласился хилиарх, подняв кольцо выше, и пробормотал краткую молитву.

— А люди что скажут? — задал риторический вопрос Адемар.

— Здесь пока ничего не говорят. В Мильвессе пошли слухи? — живо спросил церковник.

— Еще какие. Когда бы вы знали, как называют Вартенслебена…

— И как же? — спросил хилиарх, всем видом показывая, что сплетня сия интересует его как обычного человека, не служителя Господа.

— Шпионом, агентом, предателем, наймитом и даже старой двухстульной, извините за выражение, жопой.

— Он такой, да.

— Какой?

— Как в последнем выражении. Предшествующие недостаточно точно передают суть.

Адемар вспомнил ремарку Марицио насчет слова герцога Вартенслебена, однако решил, что для таких нюансов не время и не место.

— Поэтому императору интересно было бы знать, нельзя ли этот брак как-нибудь расторгнуть, не спрашивая согласия супругов, — граф наконец-то перешел к главному.

— Вы, кажется, только что сказали, что госпожа Вартенслебен погибнет. На этом вопрос и закроется. А наследства она лишена, если я правильно помню.

На лице хилиарха отчетливо мешались интерес, жадность, разумная осторожность и желание как-нибудь помочь благородному собеседнику, не упустив собственную выгоду.

— Мало ли когда она погибнет, — вроде бы легкомысленно отмахнулся Адемар. — Может, наоборот, уже нашла общий язык с островными и сидит там бок-о-бок с адмиралом, рыбу удит.

— Вы считаете?

— Это вариант, который стоит учитывать. Все-таки, она командовала семейным флотом. Моряк с моряком на одной волне. Так говорят.

— То есть, вам угодно знать, нет ли какой-нибудь лазейки для расторжения этого брака без согласия всех участвующих сторон? Я правильно понимаю? На том единственном основании, что невеста предположительно не переходила в ересь двоебожия, следовательно, ее клятва, данная при нечестивом обряде, лживая целиком и полностью, включая не только ту часть, которая относится к браку, как с священному союзу мужчины и женщины, но и ту часть, которая относится к браку как к сделке и союзу семей.

— Совершенно верно, Ваше Преосвященство.

— Интересный казус. Вы правда думаете, что стоит им заняться? Ведь последнее слово при расторжении брака остается за сюзереном. Вартенслебены — вассалы непосредственно императора.

— Его Величество в ближайшем будущем посетит ваш замечательный Храм с целью коронации. Не исключено, что он задаст вам те же вопросы. И вам, и ему было бы приятно, если бы у вас нашелся обоснованный ответ.

— То есть вы обо мне заботитесь?

— Скажем так, семья Весмон намерена поддерживать дружеские отношения с семьей Блохт.

— Взаимно. Мы с братом говорили о вас.

Некоторое время понявшие другу друга собеседники благостно улыбались, как негоцианты, заключившие взаимовыгодную сделку.

— А еще я бы хотел попросить Пантократора об одном маленьком чуде, — как будто в последний момент припомнил Весмон.

— Насколько маленьком?

— Мерков на восемь. У меня в свите есть девица, которую в уличных боях ранили в руку. Она готова умереть, лишь бы не идти на ампутацию.

— Наймите другую, — посоветовал церковник. — Для этого чудо не требуется.

— От меня-то не убудет. Но один мой… друг усомнился, что мне положено чудо. А меня, знаете ли, сильно огорчает, когда говорят, что графу Весмону чего-то не положено. В конце концов, положено ли мне чудо, вправе решать только Создатель. Но он не будет предлагать чудо, если я сам не попрошу, вежливо и с уважением.

— Как вы понимаете, я не могу давать гарантии от имени Создателя, — хилиарх сразу очертил пределы возможного. — Воля Его неисповедима и деяния непознаваемы.

— Я не сомневаюсь, что моя молитва будет услышана, даже если я прочитаю ее в закрытой комнате. Ведь Отец наш всеведущ. Я хочу лишь попросить о милости Создателя по всем правилам с надлежащим соблюдением этикета. Отвечать же на просьбу нижестоящего, это право вышестоящего, а не обязанность, поэтому о гарантиях и речи быть не может. Но если просьба подана правильно, это сильно увеличивает шансы. Я так думаю…

— Все бы так думали! — восхитился священник, — Передайте вашему домашнему духовнику мое искреннее уважение. Я ему даже подарок отправлю. А вашу девицу мы будем поминать за здравие на общей молитве, чтобы за нее просил весь Храм.

В сумерках этого же дня стенолаз поднялся по неровной каменной стене до окна пленницы.

— Тук-тук-тук! — постучал он в ставни.

— Кого черти носят? — ответил изнутри женский голос. Звучал он мрачно, хрипло, каркающе, словно у больной вороны.

— Не пугайтесь, свои!

— Хоть бы и дьявол морской! — тихо сказала Клавель, подходя к окну слегка неровной походкой, — Меня, кажется, уже ничего не напугает.

Она с усилием распахнула притертые ставни, действуя в основном запястьями. За окном на веревке висел незнакомый мужчина. К общему счастью, ночь выдалась туманной, и луну затянуло непроглядной пеленой.

— Здравствуйте ептыть, барышня! Извинюсь!

Ночной гость достал крюк в кожаном чехле и зацепился за крайний прут оконной решетки.

— Пенс. Просто Пенс. Я скромный труженик концов и узлов и не умею говорить с прекрасными дамами, — сказал он, почти не запнувшись.

Эту фразу его заставили выучить, потому что обычно у парня на одно нормальное слово приходилось по три ругательства.

— Могу снять бинты. Быстро передумаешь насчет «прекрасной», — сардонически хмыкнула заложница.

Стенолаз сунул руку в поясную сумку, откопал в ней мятое письмо и маленький еле светящийся шарик. Клавель прочитала короткое послание, написанное крупными буквами на обеих сторонах листа.

— Да, — сказала она.

— Тогда мы ща! — ответил ночной гость, — Замок к херам, и на веревке вниз.

Оконная решетка закрывалась на маленький навесной замок изнутри.

— Хе-хе! От баб, не иначе.

Стенолаз достал связку отмычек, выбрал одну и легким движением открыл замок.

— Так-то, ептыть!

Перевалился через подоконник. За спиной у него был тряпичный мешок.

— Фух! Надевайте вот этот… э, хкм… костюм. Поверх костюма эту… э… кхм… сбрую. Я тебя, то есть вас, блин, спущу на этой бл… братской веревке.

— Можешь говорить по-морскому, если тебе так проще. Я капитан флота Вартенслебенов, а не кисейная барышня.

— Слава те, господи! То есть, слава те, барышня, что разрешила, ептыть. В платье, сама понимаешь, к концу вязаться смешно до уржачки. Птиц пугать голой жопой. Извиняюсь, ептыть, у дам жопа не пугательная. Тока внимания много привлекает. Вот штаны, чулки и дублет с мелкого юнги, даже кажись стираные. Я отвернусь.

Как капитан, Клавель умела одеваться самостоятельно. Брать на корабль служанку очевидно плохая идея, а привлекать к одеванию дамы матросов — идея как бы не еще хуже. Разумеется, по палубе она ходила в добротных суконных штанах и дублетах, а не в роскошных бело-золотых платьях.

— Готово, — сказала она, в конце концов, мучительно кривя и кусая губы от режущей боли в обрубках пальцев.

Натянула мужской костюм поверх ночной сорочки. Налезло. Моряки в обтяг не носят. Да она и сама сейчас худющая. На голову поверх бинтов и нелепого чепца повязала платок. Второй платок — на лицо, как маску.

— Во. Зашибись, ептыть. Теперь эту сраную сбрую, — мужик подал ей кожано-веревочную конструкцию с поясом, лямками на плечи и ремешками вокруг бедер.

— Так?

— Погодь.

Стенолаз подергал все веревки, туго затянул пояс и подтянул пряжки на бедрах.

— Я типа не лапаю. Я сугубо по делу, — сказал он извиняющимся тоном, — Если сбруя слетит, навернешься на камни и хер мне потом заплатят.

— Не дура. Делай как положено, не до церемоний.

— Так, а все.

Он высунулся в окно, втащил висевшую там веревку и прицепил ее к петле на спине Клавель.

— Лезь в окно, буду травить конец, ептыть. За стену цепляйся. Ой, блин, что у тебя с руками? Можешь зубами цепляться или сиськами. Прилипни нахер к стене, а то сдует к морским демонам. Окна, что ниже, обползи как-нибудь. На двух ставни закрыты, одно настежь. Может за ним и нет ни хера, а может и есть хер какой-то. Внизу встретят. И молчи, блин. Хрюкнешь, пискнешь, нам капец. Хошь, хлебало завяжу?

— Я умею молчать.

— Да ты глянь! Птицы ниже летают, днем ваще обосраться можно, ептыть!

— Не видел ты шторм на траверсе мыса Трвин-и-Гогледд.

— Ну хер с тобой, так лезь.

— На чем веревка держится?

— Кран с блоком, ептыть! У тя в замке не так? На чердаке балкончик, там лебедка и стрела с блоком. Чтоб херню всякую в окна поднимать не по лестнице, а с площадки внизу. Внутри башни, ептыть, лестница с хер шириной. Так, нет? Вон ту кровать загребешься тащить. А тут пацан с арбалета конец закинул, продернули, и вот считай мост тебе. Хоть корову поднимай, не то, что бабу тощую. Извиняюсь, ептыть!

Клавель глубоко вдохнула, села на подоконник и свесила ноги наружу. Страшно. Днем было бы страшнее.

— Э, слышь, может надо чо из барахла? У меня мешок пустой, ептыть, — в последний момент вспомнил стенолаз.

— Платье и рубашка на сундуке сложены.

— Угумс.

Были сложены, стали скомканы. Плевать.

— А кольца, сережки?

— На пальцах и в ушках, ептыть! Погнали!

— Капитан Диего Черано, — представился предводитель комитета по встрече, — С кем имею честь?

— Клавель аусф Вартенслебен, а вы ждали кого-то еще?

— И нотариус мог ошибиться, и Пенс окно перепутать. Так что не грех и уточнить. Прошу на борт.

Спасенную отцепили от веревки, напоили крепленым вином из фляжки и чуть ли не на руках унесли в баркас. Отлив подхватил, а отливы на Островах сильнейшие, и баркас унесся в море, даже не поднимая парус. Серый парус подняли уже в бухте, поймали ветер и погнали вдоль берега.

Операцию по спасению явно планировал хороший моряк, — подумала Клавель, — Капитан-усач с Туманного мыса. Чудо-арбалетчик закинул болт на башню. Баркас четко уходит в отлив, ловит утренний северный ветер и идет к кораблю. Стенолаз, судя по выговору, из Сиверы.

К баркасу на всех парусах подошел корабль. Галера южных пиратов. До Малэрсида они не доходят. Вообще, на западном побережье Ойкумены чаще балуются пираты из Сальтолучарда. Но силуэт южной галеры следует знать.

С баркаса все перебрались на галеру, а маленький кораблик оставили в море. С галеры в него сбросили два трупа.

— Не заберете баркас? — удивилась Клавель.

— Баркас не наш. Мы его вчера украли у этих неудачников, — ответил дон Диего.

— Капитан Энрике Хиромант, — представился еще один усатый дон, полный довольства и собственного достоинства, — К вашим услугам.

— Клавель аусф Вартенслебен. Кому я обязана своим спасением?

— Пойдемте в кают-компанию, там все расскажем.

И рассказали все, как было, без малейшей утайки. Про битву, плен, старика Фийамона и толстого рыцаря. Как торговались друг с другом и с Пенсом. Пенс ведь не слишком грубый? А то мы ему ух!

Клавель слушала. Одной рукой она прижимала к столу еще теплую деревянную миску, в другой держала серебряную ложку, не иначе, капитанскую. Держала щепотью, в три пальца, двигала рукой от локтя и плеча, стараясь поменьше шевелить кистью. Какая-нибудь сухопутная принцесса половину бы не донесла до рта, а вторую половину в такую-то качку выблевала, но не она. Моряки уважительно переглядывались. Дама дамой, а своя, морская.

Затем подобрали пассажирке комплект более приличной мужской одежды. Правда, надо будет ушить, но шить умеют все моряки. На корабле баб нет. Увлеклись настолько, что достали зеркало. Да, дон Энрике держал у себя в каюте тщательно упакованное круглое зеркало в медной раме диаметром в половину локтя. Сам бы не купил, трофеем взял.

Когда Клавель оглядела себя в новом костюме, заколотом со всех сторон булавками и со складками на живую нитку, она вздохнула, передала зеркало капитану и сняла сначала платок, потом бинты. Мужчины скривились.

— Что? Совсем плохо? — спросила она.

Доны переглянулись. У всех на лицах было написано одно и тоже: кремень, а не баба. Это даже не «молодая гиена», это какой-то демон в женском обличье. Люди про столичную пиесу рассказывали, там вроде чудище, у которого живая плоть надета поверх стального костяка… Хотя нет, пальцы у спасенной точно не стальные.

— Эта прическа вам не идет, — как можно мягче выразился дон Диего, открывший в себе некую деликатность.

— И седина не идет? — горько усмехнулась женщина, глядя в зеркало, отражающее ежик волос, неровно остриженных овечьими ножницами. Несколько недель назад волосы были цвета белого золота. Сейчас… просто белые.

— У нас есть молитва. Дай Бог моряку дожить до седин. Вы дожили, хотя и не в том смысле. Господь иногда забавно шутит.

— Какие серьги порекомендуете? — попыталась пошутить Клавель.

— Вам не пойдут, — сказал дон Энрике, — Зато глаза у вас красивые. И шея.

Чтобы носить серьги, нужны уши. Хотя бы одно. Позавчера ей не только отрезали уши, но и повторно сломали едва сросшийся нос. Второй раз он срастался плохо и криво по причине холода, голода и душевных страданий. На этом фоне разбитые губы ерунда. Главное, зубы на месте. Кроме тех двух.

— У вас есть лекарь? — осведомилась женщина.

— Есть.

— Сможет вправить мне нос?

— Попытается. Но… будет больно.

Освобожденная пленница красноречиво промолчала и посмотрела так, что мужчина устыдился глупых слов.

Клавель вдохнула и выдохнула.

— Найдется у вас какая-нибудь шапочка с ушками? — спросила она, — Платок выглядит совсем по-бабски. И не помешали бы перчатки.

— Момент, — дон Энрике откопал в сундуке с одеждой почти новый фетровый подшлемник. — Перчатки на маленькую руку поищем.

— Благодарю. Теперь о главном. Куда мы идем?

— В Мильвесс, разумеется.

— Простите, — попросила она. — Дайте мне минуту. Надо подумать.

Доны молча кивнули вразнобой. Женщина закрыла глаза и склонила голову, поставив руки локтями на стол, держа кисти на весу.

Галера скрипела, палуба гребцов молчала — пользуясь попутным ветром, весла втянули, не утомляя напрасно гребную силу. В нижней части корабля постукивали деревянные молотки — на кораблях процесс конопачения почти непрерывен, как ни затыкай щели, соленая влага путь найдет. Недаром изношенные суда повсеместно зовут «старыми шлюхами», всячески обыгрывая как они «сосут». Кок хлестал полотенцем подмастерье, выговаривая за пригоревшую кашу и чрезмерную трату «гори-камня» в печи. Истошно завопила коза — корабельный талисман и мясной запас на черный день.

— Нет. Не в Мильвесс, — Клавель открыла глаза и внимательно посмотрела на ловцов удачи.

— Есть варианты лучше?

— Я не хочу приехать к жениху с голой задницей.

— Думаете, он не рад будет вас увидеть? — удивился капитан.

Клавель посмотрела на него как на дурака, имея в виду, очевидно, то, что пряталось под маской и шапочкой. Дон Энрике шагнул вбок и демонстративно взглянул на названную часть тела.

— Нормальная у вас задница. Если ему не по душе слишком стройные, так до встречи успеете наесть побольше.

Там, где обычная благородная дама покраснела бы, смутилась, а то и заплакала от превеликого унижения, Клавель и бровью не повела.

— Дурак. Я имею в виду без приданого, — отчеканила бывшая узница.

— Если я правильно понимаю, этот ваш жених не меньше, чем граф, — ответил дон Диего, — И личный друг очень уважаемых людей. Вот просто очень уважаемых, которым не откажешь. Раз уж он настолько умен, чтобы такие люди ради него оплатили мою весьма рискованную экспедицию, то денег у него куры не клюют. А вы, прекрасная госпожа, знатная дама. В приданое к вашим весьма изящным изгибам фигуры прилагается титул, который дороже денег.

— Дурак. Юридически я, скорее всего, буду мертва. Если воскресну под своим именем, то я замужем.

— Пожалуй, — капитан пожал плечами, — Хотя мы направляемся в Мильвесс. Говорят, если хорошо попросить, то император и полемарх могут выписать разрешение на развод, или восстановить титул.

— Мы идем не в Мильвесс.

— Тогда остается задница. Тот актив, который у дамы всегда с собой. Не думаю, что вашего жениха в невесте интересует только титул. А куда вы бы предложили пойти? У меня договор до Мильвесса.

— Обходи Сальтолучард с юга и бери курс на север.

— Зачем?

— Ты ходил в Пайт-Сокхайлей?

— Бывало.

— А севернее?

— Нет.

— Севернее залива Сокхайлей есть маленькая бухта. В бухте хорошо скрытая землянка. Один из моих тайников на черный день. В землянке есть небольшой запас еды, инструментов и денег. А еще портоланы и лоция Вартенслебенов в «огонь-ящике», который могу открыть только я. Там все западное побережье. Северную его часть я знаю как родную до Архипелага включительно.

— Мне нравится ход ваших мыслей, — сообщил капитан. — Ничего не понятно, но очень интересно.

— Дорогие родственники мне кое-что задолжали, — Клавель сжала губы в тонкую линию, глаза бывшей вице-герцогини полыхнули зловещим огнем. — И если подумать, то не «кое-что», а очень даже многое. Было бы правильным выровнять счеты. По-родственному.

— Предлагаете заняться пиратством?

— Еще скажи, что ты не пират.

— Я-то пират, но я в северных водах никого и ничего не знаю. Нам на Юго-Востоке своих купцов хватает. И я обещал уважаемым людям отвезти вас в Мильвесс в гости к герцогу Фийамону, а не на прогулку по западному побережью.

— А если бы я отказалась? Повез бы силой?

— Вы не отказались.

— Что бы ты сделал, если бы отказалась?

— Попросил бы вас написать письмо, что вы отказываетесь по доброй воле. Похищать без согласия уговора не было.

— Если я могла отказаться в начале пути, то могу отказаться и в любой его точке.

— Мне развернуться и отвезти вас в Сальтолучард? Я могу. Просто напишите письмо, чтобы я отчитался на берегу.

— Я напишу письмо, которое ты отправишь из первого же порта на западном побережье. Два, три, четыре письма, которые ты отправишь разными путями. Что ты честно и добросовестно забрал меня с Острова. Что я благодарна за освобождение, но не на чьих-то условиях. Что я сама отказалась ехать в Мильвесс, потому что я никому не обещала прибыть в Мильвесс. Что я выплачу свои долги, но тогда и в той форме, как будет удобно мне. Что я с самого начала имела право отказаться при условии, что напишу письмо.

— Как вам угодно, прекрасная госпожа.

Капитан, конечно, хотел сдать пассажирку из рук в руки и получить еще какую-нибудь премию. Но она дочь Удолара Вартенслебена. И принуждать ее плохая идея. Уговаривать еще можно. Она злющая, дерганая и замученная, но умная и понимает разумные аргументы. Однако сначала пусть скажет, чего сама хочет.

— Пишите письма. Я вас высажу, где вам будет угодно. Хотите в Пайт — отвезу в Пайт. Хотите в Малэрсид — отвезу в Малэрсид.

— Нет. Меня не надо высаживать. Мне нужен быстрый корабль с умным капитаном и толковой командой. Те, кто смог выкрасть заложницу из замка Марицио Первого, меня устроят.

— В каком плане вам нужен корабль с капитаном и командой? Хотите нас нанять?

— Да. Обходи Остров с юга и бери курс на север. Я сдам тебе все тайны флота Вартенслебенов. А потом оставлю тебе карты и большую часть добычи.

— Когда потом и насколько большую?

— Всю добычу ты будешь делить как капитан. Я хочу долю лоцмана и долю, которую вы платите за наводку на жирные цели. Высадишь меня в Любече, это самый северный порт Восходного Севера, и выкупишь лоцию Вартенслебенов по справедливой цене.

— Лоция наверняка зашифрована.

— Специально для тебя я ее переведу. Это дорого, но оно того стоит. Если сам не захочешь вернуться на север, то продашь ее еще дороже.

— Получается, мы идем в кругосветное путешествие? Мы не будем возвращаться тем же путем, и я вернусь с добычей вдоль восточного побережья.

— Да. Мы идем туда, где никто не опознает по силуэту твой корабль. И не будем проходить второй раз там, где нас уже видели.

Капитан, будучи опытным мореходом, размышлял недолго. Предложение рисковое, но интересное. Минус один и очень серьезный — для галеры, вошедшей в тот самый «шлюхин» возраст, плавание слишком долгое, тем более в сезон штормов. Тем более с заходом в северные воды, где уже второй год плавучих ледяных гор больше чем акул. В любом случае придется заходить в чужие порты и ремонтироваться, а также пополнять запасы, ссаживать увечных и больных. Вартенслебены могут узнать — обидятся. Все это риск. Но риск — неотъемлемая часть жизни моряка. Тем более моряка, который меч берет в руки чаще, нежели купеческие весы.

По большому счету эта бешеная баба предлагает взять сумму опасностей за несколько лет и уместить в один сезон. А профит, если предложенное дело выгорит, окажется головокружительным. И… хотя это конечно совсем уж светлые и далекие мечты, однако чем черт не шутит… хорошо, если Клавель Вартенслебен будет обязана честным морским донам. И не забудет, что есть на свете люди, которые на вопрос «готовы спуститься в ад?» в качестве ответа протягивают веревочную лестницу.

— По рукам.

Капитан вытянул, было, по привычке, широченную ладонь, чтобы как положено по старинным заветам, хлопнуть десницами от всей души. Посмотрел на изувеченную ладонь собеседницы и сконфузился. Клавель аккуратно изобразила рукопожатие большим и указательным пальцем.

Галера, скрипя мачтой, уходила во тьму, гонимая злым южным ветром. Словно морской призрак, бесплотное воплощение голодной злобы, она исчезла, оставив лишь плеск бесконечных волн над бездной.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.