© Маркович О., 2025

© ООО "Издательство «АСТ», 2025

Лиландтон, май 1991 года

Надо сказать Скотти, чтобы проходил косилкой по траве минимум три, а то и четыре раза. Вот так связывайся с подростками. Денег хотят как за полную ставку, а работают спустя рукава. Знал, что пожалею, когда нанимал Скотти Трэвиса. Заторможенный он какой-то. Не удивлюсь, если окажется, что у малого психическое расстройство имеется. Что ни спроси, он мычит: «Да, мистер Потчепе. Нет, мистер Потчепе. Будет сделано, мистер Потчепе». Стоит моргает, и ни единого проблеска сознательности в бесцветных глазенках.

Начало смеркаться. С приходом темноты неровности лужайки стали менее заметными. Я вытащил руку из бассейна со звуком «плюмп» и прошелся ладонью по травяному ворсу, как по загривку одной из шести кошек моей матушки.

Терпеть не могу кафельную плитку. Сколько людей отдало концы, поскользнувшись в душе! Не перечесть. А плитка у бассейна – так это вообще минное поле. Не сегодня-завтра сломаешь шею. Странно, что класть ее до сих пор не запретили в законодательном порядке. Трава – та другое дело. Приятно щекочет пальцы ног. Почти ласкает. Еще бы Скотти подстригал ее путево.

Я вырвал пару торчащих выше других стебельков, до которых смог дотянуться, и бросил в сторону, чтобы не мозолили глаза. В совершенстве, в доведении чего-либо до наивысшей точки воплощения – смысл всего человеческого существования.

Я воздавал почести и всеобъемлющий респект самому себе. Респект за верную мысль. Респект за удаление торчащих травинок, нарушающих равномерность лужайки. Респект за потрясающую премьеру Шекспира, которую удалось провести на высоком уровне театрального мастерства. Конечно, какое только может быть в школьной самодеятельности.

– Перфекто, – произнес я и поднес к губам сложенные в кольцо большой и указательный пальцы. Мизинец оттопырил в сторону на манер жеманного аристократа и заметил отсутствие кольца. Я всегда носил его. Старался не снимать. В прошлый раз пальцы от воды в бассейне набухли. Насилу стянул перстень и решил больше не рисковать, потому оставил на столике у барбекю вместе с часами.

Два дня назад отгремела вечеринка по поводу премьеры. На ней я позволил себе лишнего. До сих пор, как подумаю о том вечере, в краску кидает. Как я мог?! Но тогда я чувствовал себя мальчишкой после выпускного. Точнее, удачливым мальчишкой, ведь не каждому повезет оказаться так близко к четвертой базе. У самого-то меня выпускного не было. В то время, когда мои одноклассники примеряли костюмы как с чужого плеча, я драил туфли прима-балерин кордебалета. Да, те дамы были со мной ласковы. Но это не то же самое, что гостиничный номер и какая-нибудь белокурая Джейни Майлз из параллельного класса, изрядно набравшаяся пунша.

Совсем стемнело. Я начинал замерзать, но вылезать не хотелось. Снаружи было промозгло, и я до последнего оттягивал момент, как малец, засидевшийся в утробе.

Хлебнув немного горячительного из горлышка и стукнув стеклянным дном бутылки о бетонный парапет, я замер. Заметил в тени у дома движение. Гостей я не ждал. Хотя, если подумать, кто угодно мог ко мне заявиться.

Высунувшись из воды и привстав на цыпочки, стал разглядывать то место, где, мне показалось, кто-то был. Над задней площадкой дома загорелась вечерняя иллюминация так резко, что я вздрогнул, хотя сам ее устанавливал. Теплый свет от фонариков упал рыжеватыми бликами на траву. Я погрузился в воду по самый подбородок, и тут, почти успокоившись, мой разум вновь забил в невидимые колокольчики. Опять движение.

– Кто там? – прокричал я, стараясь звучать спокойно, но с последней гласной не справился и перешел на поросячий визг. Была у моего тенора такая особенность – срываться в почти сопрано.

В тени под козырьком появилась подростковая фигура. Сразу стало понятно, что это не какой-нибудь верзила со стволом, а человеческое существо периода пубертата. Я еще не понимал, кто именно пришел, но немного успокоился. Гость в ветровке с накинутым на голову капюшоном. Подростки таскались ко мне как к себе домой. Я сам это устроил. Все потому, что репетировать в нижнем этаже моего таунхауса можно было сколько влезет, не то что в школьном актовом зале. Был случай, когда нас со всей труппой, потерявших счет времени, заперла в школе охрана. Полчаса пришлось дожидаться старика Чэвиса, чтобы тот оторвал зад от своего просиженного дивана и вернулся в «Эйвери Холл» выпустить нас.

– Ну же? Кто это? Скотти, это ты? – прокричал я, зазывая того, кто все еще торчал в тени козырька. – Над травой надо поработать, дружище. Ты извини, но за такую халтуру я тебе заплатить не смогу. Эй, ну чего ты там встал? Иди сюда.

Меня начинало нервировать, что мой сумеречный гость ведет себя странно. И я стал двигаться в сторону металлических перил, чтобы выбраться из бассейна. Тогда-то гость и вынырнул из своего укрытия, направившись ко мне.

– Ты? – Я поправил мокрые волосы, откинув их назад. – Не ожидал. Ты зачем здесь?

– А почему нет, мистер Потчепе? Кое-что произошло два дня назад, после премьеры. – Голос отдавал металлом, как свинцовые шарики из ружья моего отца, когда те попадали в консервные банки на полигоне за сараем.

Да, меня и братьев воспитывали как настоящих мужиков. Так усердно и с размахом, что в шестнадцать я сбежал из дома на подмостки Бродвея. Оттарабанил там три сезона в жилетке конферансье, пока не попал в «труппу мечты». Театр всегда был моей жизнью. Было время, когда я даже глотнул всенародной славы. Теперь же владею детскими сердцами в «Эйвери Холл», и, может быть, кто-то из этих ребят добьется больших высот, чем Вито Потчепе.

– Произошло? Ну и, ну и… – Я замялся. – Что произошло?

– Сами знаете.

Я сглотнул. Не понимал, к чему этот разговор.

– Эта куртка и капюшон. Никогда тебя в ней не видел. – Я испытывал странное волнение. – Будет дождь?

– Это брата. Вечером холодно. – Подростковые острые плечики подскочили вверх.

Я кивнул.

– Так и чего ты здесь?

– Из-за «Трамвая „Желание“».

– «Трамвая „Желание“»? Из-за конкурса? – Я совершенно ничего не понимал.

– Да.

– И?

– Вы ведь хотите отвезти нашу постановку на ежегодный смотр театральной самодеятельности?

– Да, мы все усердно работали для того, чтобы это случилось.

– Угу.

Я увидел сомнение на красивом лице. Глаза, укрытые тенью капюшона, опустились, будто тоже разглядывали торчащие травинки, оставленные нерадивым Скотти.

– Можно мне к вам? Вспомним старые добрые времена. – Молния ветровки заскользила вниз в подростковых руках.

– Ко мне? – Я поперхнулся чем-то невидимым. – Но зачем?

– После того, что было…

– Это было обоюдно. – Меня начинал нервировать этот нарратив.

– Ага, я и не спорю. А после вашей вечеринки так вообще любой из труппы перед вами запросто разденется. – Хищная улыбка, смех.

– На вечеринке все перебрали пунша, и… Сожалею.

Я ощущал неконтролируемый жар, который медленно наполнял мою голову до висков, как томатный сок стакан с «Кровавой Мэри».

– Ай-яй, как вы могли, мистер Потчепе? Но никто не узнает, не волнуйтесь. А это что тут делает?

Новенькая красная газонокосилка от Black and Decker Corder, которую Скотти оставил после работы, торчала на проходе. На зеленой лужайке у бассейна она походила на гигантскую божью коровку.

– Это Скотти Трэвис, как всегда, не убрал, – ответил я машинально. – Он ведь подстригает у меня газон. Бестолочь. Но жаль его выгонять. Пацан разоткровенничался на днях, что копит на билет до Нью-Йорка. Уж не знаю, зачем ему туда понадобилось, – пожал я плечами и хмыкнул. Где Скотти, а где Нью-Йорк?!

– А как она включается?

– Косилка? Там, на рукоятке. – Я вздохнул с облегчением. Диалог ушел от острых тем. Понимаю, неокрепшую психику тот перформанс, что я устроил на вечеринке, мог вывести из равновесия.

– Не выходит.

– Это все из-за кнопки безопасности, ее нужно удерживать. Зажимаешь ее, ага, вот так, и нажимаешь на систему передач или на кнопку включения, – пояснил я.

– Оу, как интересно. – Теперь уж мотор заревел. – Может, у меня бы получилось косить лучше, чем у Скотти, – послышался задорный голос, что пытался перекричать рев двигателя.

Меня радовало, что мы перестали обсуждать мое неподобающее поведение. Лучше о косилке, чем обо мне. А через пару-тройку недель все уляжется. Все всё забудут.

Фырчащее «вжиу-вжиу-вжиу» тарахтело на весь двор. Если бы это была театральная постановка, звуки мотора слились бы с инструментальным гомоном из оркестровой ямы. Апогей, накал. Взвыли бы скрипки, застонала б виолончель.

– Не стоит тебе держать ее включенной, пока я тут, – указал я на себя в бассейне. – Поигрались – и будет. Выключай!

Красивые глаза стрельнули на меня из-под капюшона.

– Это как раз очень кстати, мистер Потчепе. Кстати, что вы там, а я тут. Кстати, что Скотти оставил косилку у бассейна. Потому что таких мерзких и жирных свиней, как вы, нужно поджаривать.

Эти слова прозвучали резко и зло, как шутка зарвавшегося стендап-артиста. Знавал я одного такого в бытность своей юности. Обиженный на весь мир, он быстренько потерял всяческие ангажементы в клубах, потому что с чрезмерным усердием обличал «руки, его кормящие».

На моем лице застыло недоумение. Красная машина, громыхая и жужжа, покатилась к краю бассейна и неуклюжим увальнем опрокинулась в воду: плюмп.

Апогей, накал. Я закричал, но с последней гласной не справился, и голос перешел в поросячий визг. Была у моего тенора такая особенность – срываться в почти сопрано.

Перед глазами промелькнули карточки, похожие на листки отрывного календаря Дорис Потчепе. На последнем ее сын – Вито – стоял в парчовой жилетке конферансье с атласной спинкой и, широко разведя руки в стороны, с улыбкой обращался в зал: «Занавес, господа».

Занавес.

Лиландтон, октябрь 1990 года

Родился я на шестнадцать минут позже. Позже перестал делать в штаны. Позже научился завязывать шнурки. Позже переспал с Делайлой Смит. Аккурат на шестнадцать минут позже брата.

Мы похожи, но Тед на йоту меня превосходит. Он на полдюйма выше. На один фунт тяжелее. Глаза у него голубые, а мои серые. Волосы как лен, а мои самого обычного цвета. Мне везде чуть недодали, а ему чуть передали. Праотцы там, или пришельцы, или высший разум – не знаю, с кого спрашивать. Даже назвали его Теодором, что в переводе с разных языков мира означает «божество», а меня Томасом, что всего-то «близнец». Хотя мы и не близнецы вовсе, а двойняшки. Богоподобный братец и его клон с приставкой «недо».

Я без обид. Меня устраивает. Потому как и достается за шалости ему, а не мне. Все знают: что случись, Тед – мозг операции. Так было и в тот раз, когда мы к Делайле пожаловали. Он это придумал. Ну а Гэвин просто с нами пошел.

Мы почти всегда втроем. Иногда Дэймон подтягивается. Но не в таких делах. Чистоплюй он. Да и девочка у него постоянная имеется, Розамунд. Фигуристая и раскованная, пальчики оближешь.

Так вот, Тед первый к Дел пошел. Я второй. А Гэвин следом за мной. Правда, гордиться тут нечем. Он ведь не собирался с Делайлой возиться. За компанию пошел, а эта неуемная девица на него взгромоздилась. Потому даже и обиднее мне, что он заключительный. Если так подумать, у Теда «пальма первенства», у Гэвина «медаль донжуана», а я в этом бутерброде посередке. Ни то ни се, как салатный листок. Это с сэндвичем сравнение. То есть сэндвич – это что? Сыр, кусок буженины и салат. Можно отдельно бутерброд представить с сыром или бужениной. Но никто не возьмет две булочки с одним только салатным листом.

Дел я понимаю. Она действовала по зову животного нутра. Правда, это если люди по Дарвину развивались эволюционно, из мартышек, а не инопланетяне нас на землю завезли. Так вот, увидела Делайла зазнайку Гэвина, и он показался ей центровым самцом. Высокий, скуластый, с признаками интеллекта. Хотя, как по мне, у него просто морда такая – надменная.

Никто не знал, сколько этой дамочке лет. Но титьки у нее были здоровенные. А что еще нужно, когда тебе семнадцать. В смысле, нам ничего, кроме них, нужно не было. Говорили, что Делайла Смит окончила школу года два или три назад, но слава о ее подвигах передавалась от одних старшеклассников другим, как гомеровская «Илиада». Конечно, таланты ее приукрашивали. Иначе неясно, зачем к ней таскаться. Никаких выкрутасов она не умела, да и в «Эйвери Холл» многие девочки уже эмансипе. Поэтому поход к Дел был скорее тест-драйвом, чтобы распрощаться с девственностью. Что мы и сделали.

Сначала Тед, а я на шестнадцать минут позже. И какой бы отбитой ни была эта девица и как громко ни орал бы телик ее папаши из соседней комнаты, было волшебно.

Для меня весь мир разделился на до и после. Словно второе рождение, только не вовне, а вовнутрь. Звучит паршиво. Даже подступило, как осознал смысл сказанного. При парнях я, конечно, молчал. Это я про себя подумал. Внутренний диалог. Но страсть как хотелось обсудить. Только эти двое, «буженина» с «сыром», так себя вели, будто каждый день видели голую женскую грудь на любом расстоянии, какое пожелаешь.

Гэвин хвастал, что у него уже было, и не раз. Еще летом. Но мы с Тедом знали, что врет. Может, он и тискался с кем, не более. И вообще, этот чудила достал своим «самым умным» лицом. Мало ли, что он писатель и поэт. То, что он умеет буквы в рифму складывать, еще не дает ему право считать себя умнее других. Такой у него вечно вид, будто боженька, или инопланетяне, или кто там нас сотворил, перед тем как вытолкнуть на белый свет из святая святых его матушки, шепнули зазнайке: «Каждую тварь божью, Ты, мальчик мой, превосходишь, по праву своего существования». И при этом, если представить то в виде текста, так бы и было написано: «Ты» с большой буквы, словно Бог тут он.

Из трейлера Делайлы мы вывалили, гогоча, как хриплые гуси. Тянули шеи, закидывали подбородки и, расправив спины, как кавалеристы армии Севера в тесных мундирах, старались сдерживать восторг. Перекидывались фразочками типа: «Надо в следующий раз отвести к Дел Скотти Трэвиса». Сложившись пополам от смеха, разгибались, пытались изобразить его пришибленную физиономию с отсутствием интеллекта в лице и снова складывались вдвое.

Тед очень похоже передразнивал. У нас у обоих есть актерский талант. Так мистер Потчепе говорит. Но у Теда он на йоту побольше, естественно. Потому-то брат играет Страшилу, а я – Трусливого Льва в постановке театральной студии «Эйвери Холл». У Страшилы много реплик и сильная трансформация героя. Лев проще. Если честно, с приходом мистера Потчепе все обрело какой-то смысл. Он гений. Мы все так считаем, и Гэвин тоже. А Гэвин, с его комплексом превосходства, абы кого не признает. Так что информация верная.

Шумным облаком, из которого вылетали смешки и тычки, не замечая как, мы дотопали до фамильного особняка Палмеров, то есть нас.

«Хейзер Хевен» – достопримечательность Лиландтона, а может, и всего штата Вермонт. Отец отгрохал его, когда дед был жив. Благо с лесом для постройки в наших краях проблем нет и не было. Добычей и обработкой дерева уже третье поколение Палмеров занимается. Мы с Тедом четвертым будем, если, конечно, не победим на том фестивале, куда нас мистер Потчепе собирается отвезти. Только уж не с «Волшебником страны Оз», а с чем-то серьезным. Чтобы мы как актеры смогли проявиться. Оттуда учеников в лучшие театральные колледжи разбирают с грантами на обучение.

Если отец узнает, запретит выступать и отходит так, что живого места не останется. Как в тот раз, когда Тед решил подзаработать, и мы, выкупив за бесценок овощи у старухи Джулс Картрайт, отправились на центральный базар в соседний городок вместо уроков.

Потому мы с братом помалкиваем. Если уж пройдем, будем думать. А пока это так. Мечты.

– Гэвин, ты к нам заскочишь? – спросил Тед.

«Хейзер Хевен» появился из-за поворота, как всегда, неожиданно. Дом стоял на небольшом возвышении, но прятался за окружающими его холмами и потому имел способность выпрыгивать из-за угла, как черт из табакерки. Начиная с конца лета и до поздней осени вереск вокруг здания зацветал и все кругом становилось лилово-синим. Может, потому мама дала нашей усадьбе имя – Heather Heaven («Вересковые небеса»). А может, потому, что глаза у нее были такого же необычного оттенка – сине-лилового. У Линн и Теда такие же. В маму. Голубые с фиолетовыми крапинками. Но это, кажется, только я замечаю. Если Теду такое сказать, он меня на смех поднимет. По его мнению, мы с ним близнецы. Но я до йоты вижу тонкие нюансы. Может, потому, что на эту самую йоту отличаюсь от брата не в лучшую сторону.

– Не знаю. – Гэвин смутился, что для него редкость, и поправил очки в роговой оправе. Носил он те, кажется, только для того, чтобы больше походить на писателя-интеллектуала. Приоткрыв рот, приятель напрочь забыл, как ворочать языком. Это Гэвин-то! Тот, кто имеет словарный запас больше всего штата Вермонт.

Я обернулся и увидел на крыльце Линн: она сидела на качелях, что всегда стояли на веранде. Когда-то мамино любимое место.

– Это ты из-за Линн, что ли? – спросил я. – Воды в рот набрал.

– С чего бы? – фыркнул Гэвин.

– Я слышал, ты к нашей сестренке полез, а она тебя отшила, – усмехнулся Тед.

– Ерунда. Не так всё. Только я вам не скажу как. – Гэвин задрал подбородок, и его скулы резанули пространство, точно саями черепашки Рафаэля. Так захотелось ему вмазать!

– Конечно, не скажешь, потому что она тебя отшила, Гэвин Мур. – Мы с Тедом оба покатились со смеху.

– Кретины. Не отшила, а сказала, что хочет серьезно. – Гэвин опустил глаза. Он старался держаться уверенно, но, кажется, знал, что сейчас будет. Знал, как мы относимся к тем, кто лезет к Линн.

– И ты после этого к Делайле поперся? – возмутился Тед.

Когда он выходит из себя, всегда краснеет, как уголь на гриле. Казалось, у него пар из ушей пойдет.

– Так и вы тоже. Вы говорили: тест-драйв, тест-драйв, – передразнил нас Гэвин, но неуверенно, так, будто сразу пожалел о сказанном.

Тед вцепился Гэвину в глотку:

– Я тебя покажу тест-драйв, засранец. Это моя сестра, а ты …! Чтобы теперь ты ее и пальцем не трогал, после той потаскухи, у которой мы были.

– Так я же с резинкой. – Гэвин извивался, пытаясь отцепить от своего горла моего озверевшего братишку. Тот хоть и пониже ростом, чем Гэвин, а прилично шире в плечах. А еще и это свойство Тедди – заводится с пол-оборота.

Мы так увлеклись выяснением отношений, что не заметили, как Линн слезла с качелей и бесшумно, преодолев путь через стометровую вересковую лужайку, оказалась около нас.

– Тед, ты зачем душишь Гэвина? – спросила она голосом отличницы, который очень ей шел. Тоненький, как и она сама.

Мы обернулись. Сестра была для нас ангелом во плоти. Стоит строгая, в небесно-голубом свитере и льня-ных бриджиках. Руки на груди скрестила и взирает так, будто мы тут младшие, а она старшая, а не наоборот.

– Я тебе лучше не скажу, Линни. Боюсь, ты с ним знаться не захочешь.

Лиловые глаза Линн стрельнули в сторону подающего надежды молодого писателя, который погибал от рук ее брата.

– Тедди, если ты задушишь Гэвина, это будет большой утратой для культурного наследия Соединенных Штатов Америки, а может, и всего мира. – Она улыбнулась. – И потом, не забывай, братец: ты слишком красив, чтобы попадать в тюрьму. Таким там несладко живется.

Тед усмехнулся. Выпустил из рук шею закашлявшегося Гэвина и откинул челку с лица, на манер кинозвезды. А я только и делал, что сдерживал улыбку. Смешно видеть, как быстро Тедди ловится на свое же тщеславие.

– Ты права, сестренка. Но если бы ты знала, почему я хотел придушить этого недоделанного Теннесси Уильямса, ты бы не спорила.

Гэвин опустил голову, и его тяжелые очки съехали на кончик носа. Кадык задрожал под подпирающим скулы высоким воротником. Интересно, совпадение ли то, что все писаки носят водолазки?

– И почему же ты хотел его придушить? – Линн поглядывала на каждого из нас.

Тут уж мы попритихли. Не хотелось, чтобы она узнала о нашем похождении.

– Не хочу, чтобы он к тебе лез. – Тед метнул в сторону Гэвина ненавидящий взгляд.

– Ну, это не тебе решать, Тедди. – Сестра надула губы в манере – которая еще не выходила – как у взрослой девушки, требующей свое.

А я подумал, что в этом, должно быть, самый сок. Пока девочки юны, они могут пользоваться губонадувательством, а уже в какие-нибудь зрелые годы это всегда выглядит отвратительно. Так, будто это банты на макушке или даже соска. До того нелепо.

– Мне решать. Этот придурок тебя и пальцем не тронет, тебе пятнадцать, – цедил сквозь зубы Тед.

Гэвин мусолил край твидового пиджака. Твидовые пиджаки тоже, пожалуй, носят одни только драматурги и журналюги.

Мы так и не сдвинулись с места и всё топтали вереск у подножия холма, стоя на тропинке, что тянулась змейкой к самому крыльцу «Хейзер Хевен».

– Почти шестнадцать. Бабушка в эти годы уже родила папу, – рявкнула Линн Теду.

– Тоже хочешь родить? – прыснул он в ответ.

– Хочу, чтобы не считал меня ребенком. Я всего на полтора года младше. А ты ведешь себя так, будто уже жизнь прожил.

– Я и прожил, – ответил Тедди.

И на мгновение мне показалось, что это какая-то семейная сцена, потому что мы с Гэвином просто молчали и наблюдали. А Тедди и Линн высказывали друг другу претензии так, будто нас с писакой там вовсе не было.

– Тихо-тихо, – встрял я. – Думаю, есть цивилизованное решение нашего спора. Что бы сказал мистер Потчепе, если бы увидел, как мы собачимся? Он нам про высокие материи, а мы… – решил я сменить тему, может, и не очень ловко.

– А что бы сказал твой дорогой Потчепе, зная, к кому мы сегодня в трейлер ходили? – сказал Тед, закатив глаза.

Линн непонимающе вскинула брови.

– Не надо делать из мистера Потчепе святошу. Он не такой белый и пушистый, как тебе кажется.

– О чем это ты? – не понял я.

– А ты подумай, с чего вдруг его поперли из того ситкома? Там был скандал, который замяли. И он из звезды телеэкрана, хоть и не первой величины, превратился в школьного учителя по драме. Думаешь, он спал и видел себя на подмостках детской самодеятельности? – сказал Тед так, будто только что раскрыл убийство Кеннеди.

– Не знаю, – меня обдал холодный пот. Неприятно, когда кумиры начинают шататься на краю той вершины, куда их пристроил. – С чего ты взял это?

– В кафетерии «У Лу» слышал. – Тед сдвинул широкие брови к переносице.

– Нашел что слушать. Они там разве что кошачьи хвосты ни обсасывают. Остальное все перетрут, перечешут, – махнул я рукой.

Тед пнул ногой несуществующую жестянку, и с подсохшего вереска во все стороны полетели сиреневые шарики.

Линн неодобрительно взглянула на этот жест.

– Давайте-ка лучше пойдем в дом и займемся реквизитом к спектаклю, – сказала она, чуть громче и выше, чем это выходило у нее естественно. – У меня все готово. Мы обещали мистеру Потчепе соорудить маски для генеральной репетиции. Я развела бадью клейстера и притащила в зал ворох папиных Times. У нас выйдут отличные маски!

– А как же шерсть? Для морды льва нужна шерсть, – возразил я, когда мы неуклюжей и еще не вполне договорившейся толпой потащились по тропинке к дому.

– А мы распустим шторные кисти. Они древние и мерзкие, и ими все равно никто не пользуется. – Линн сияла решимостью и творческим азартом.

– А я? – спросил Гэвин. – Можно с вами?

Мы обернулись и увидели Гэвина, который занес ногу над тропой, но не решался туда наступить.

Тед нахмурился. Линн приобняла брата и потянулась губами к его щеке. Ласковая, как кошка.

– Ладно, пусть идет, – согласился Тед, – только что за маска может быть у Волшебника Оз, вруна и чудилы, которого играет этот прыщ на заднице?

– Мы сделаем Гэвину треугольный колпак, – звонко воскликнула Линн, – Оз ведь бывший цирковой артист и фокусник, который попал в волшебную страну на воздушном шаре.

– Бывший фокусник и клоун, – заржал Тед.

Тед и Линн шагали в обнимку в сторону крыльца с белоснежными балясинами и качелями, украшенными искусственными цветами.

На секунду мне показалось, что это мама с папой. Когда мы были маленькими, они часто ходили по вересковому двору в обнимку, а я и Тед бегали вокруг, как щенята. С тех пор как ее не стало, все изменилось. Только Линн смазывает собой, как маслом, скрипящие дверные петли в наших с отцом отношениях.

Папа теперь почти никогда не разговаривает. С нами не разговаривает. Или орет, или молчит. А Линн – она же ласковая, как кошка. На ней одной все в «Хейзер Хевен» и держится.

Лиландтон, июнь 2001 года

Мелкая капель тарабанила по подоконнику. Достающий стук. По мозгам, по нервам самым. Я тогда еще не знал, но хорошо запомнил. Все в тот день хорошо запомнил. Когда случается что-то из ряда вон, каждая деталь в памяти застревает.

Часто следователи в кино спрашивают свидетелей: «Где вы были такого-то числа такого-то года такого-то месяца в такое-то время?», а люди им точно отвечают.

Так вот, тут подтвержу, это правда. Когда что-то выбивает из седла, все потом помнится. Время будто растягивается и дает возможность отследить мелочи. Как те капли, которые мозг мне выели мелкой дробью.

Ладно бы еще ливень. Он ведь просто шум. А капли – это пытка.

Я плохо спал ночью. Наверное, предчувствовал. Ворочался, пыхтел. Уснуть смог только к утру. А на рассвете стук по подоконнику разбудил наихудшим образом. Я тогда думал, что наихудшим, пока не узнал. А когда узнал, все бы отдал за то, чтобы те капли хоть каждое утро били мне в мозг. Лишь бы с Линн того не случилось.

Я всегда знал, что ее замужество – ошибка. Ей надо было не так жизнь строить. Не так. Сколько всего она могла! Да и еще ведь смогла бы. Совсем молодая.

Линни, Линни, Линни…

Я прикусил кожу на сжатом кулаке. Так прикусил, что кровь выступила. Почувствовал солоноватый вкус на зубах, но не мог разжать челюсти, как бойцовский пес. Думал, если разожму, то заору. Сестра была самым лучшим человеком.

Я вышел из комнаты и побрел по коридору «Хейзер Хевен», нашего фамильного гнезда. Главной достопримечательности Лиландтона. Он уже не тот, что раньше. Не как тогда. Ни «Хейзер Хевен», ни Лиландтон. А «Эйвери Холл» и попросту больше нет. Как школу закрыли, все тут покатилось под откос. Многие семьи разъехались. Остались только феодалы, как мы. Те, кто промышляет чем-то. Лесом или кленовым сиропом. Разрозненные дома, крупные и малые фермы со своими угодьями. Те, кто чем-то занимается, что-то производит. Те же, кто мог оставить это гиблое место, как крысы с корабля, разбежались, не дали городишке второго шанса.

Даже Линн и та уехала. А ей хоть куда, лишь бы с ним. А ему надо было ее от нас увезти. Может, и не от нас, а от того, что было в дни нашей славной юности. Но, как по мне, все, кто разъехались, слабаки просто.

Ладно. Не мне судить. Я свое дело знаю. Лес. Лес – наше с Тедом дело. А теперь еще и девочки. Малышки Линни. Они всегда любили приезжать в «Хейзер Хевен». Мы все сделаем, чтобы им тут было хорошо.

Я зашел на кухню и увидел Рут. Она уже знала. Я понял это по тому, как она стояла, опустив голову, машинально двигая по казанку большой деревянной ложкой. Ее сухие плечики были приподняты. Она украдкой утирала нос.

– Рут, что на завтрак? – спросил я, чтобы что-то спросить.

Она обернулась и только тогда заметила меня. Ее и без того крупные, навыкате глаза набухли и раскраснелись от слез. Она напомнила мне игрушку с ярмарки, которой если надавить на живот, глаза из орбит вылезут и язык вывалится. И все это с каким-нибудь дурацким писклявым звуком.

Рут не ответила на мой вопрос. Едва заметно ткнула пальцем в казан и продолжила мешать содержимое. Из высокого окна, которое начиналось от самого потолка и заканчивалось на уровне плеч, на лицо экономки, как на бюст в музее, лил холодный свет. На ее греческий профиль – такой, знаете, без перехода лба в переносицу. Я, конечно, зря отнес его к античности. В Рут определенно бродили крови коренных народов. За эту же версию говорил бурый оттенок ее кожи.

– Ты видела Теда? – спросил я. Хотя и так было ясно, что видела. Раз я ей не рассказывал, что случилось, должно быть, то был брат.

Женщина утвердительно покачала головой и слова не выдавила. Я понял, что диалога, даже самого затрапезного, тут не дождусь. Она любила Линн. Любила, когда та приезжала с девочками. Говорила, что с приездом детей дом наполняется жизнью. С этим трудно поспорить. Но не хотелось, чтобы «Хейзер Хевен» оживал теперь такой ценой.

Откуда-то сверху доносился шум. Я задрал голову к потолку, будто мог сквозь него увидеть, что там происходит.

Рут заметила мое движение:

– Бьюсь об заклад, Теодор занялся детскими.

– Детскими? – не сразу понял я.

– Вашими детскими. Как раз три спаленки. Вы их тогда закрыли, будто замариновали. Будто в один миг стали взрослыми. Тогда… – повторила она и замолчала. – Тогда все так быстро переменилось. В одну неделю. И вам, деткам, пришлось повзрослеть за несколько дней. А теперь и им придется. – Рут всхлипнула и утерла глаза рукавом. – Но они совсем малышки. Куда смотрел Господь, когда забирал их родителей?

Меня передернуло. Пока Рут молчала и хныкала, она вызывала куда больше сочувствия. А эти бабьи причитания и упование на Всевышнего – это никому не поможет.

Я сжал зубы и вышел из кухни. Не хватало еще разреветься на пару, утирая друг другу слезы и заламывая руки.

Проходя через холл, который еще никогда не был мне так отвратителен, я старался не смотреть на телефон. Раздутый, как перезрелая слива, с вывалившимся из него червем-проводом. Поднявшись по лестнице, я завернул в то крыло дома, которое пустовало приличное количество лет. Думаю, мы оставили его как есть, потому что не до конца попрощались с прошлым. Точнее, не хотели и не могли попрощаться.

До той заварушки в «Эйвери Холл» мы были действительно счастливы. Строили планы. Жизнь казалась непредсказуемо прекрасной. Сколько всего могло быть впереди. Мы с Тедом мнили себя Полом Ньюменом и Робертом Редфордом. Они почти как мы. Белобрысые двойняшки, разве что не братья.

Мы хотели сниматься в кино. Хотели уехать.

Я повернул налево и пошел узким коридором в сторону детских. Сколько мы не заходили сюда? Десятилетие?

Шум становился громче по мере приближения. Страшно было увидеть Теда.

Трубку взял я, когда позвонили насчет Линн. Телефон тогда шумел не переставая, и капли, что тарабанили мне в мозг, соревновались с ним в доставучести. Я лежал в постели и думал, что нервирует меня больше: капель или дребезжание звонка. Спустился только тогда, когда тот зазвонил второй раз. Должно быть, что-то срочное в такую рань.

Тед тоже спустился. Но опоздал на полминуты. Он стоял за моей спиной.

Висела немая тишина, такая, что может расколоть воздух. Что было бы, если б трубку снял он? Я бы молчал, а он бы говорил: «Да. Тед Палмер. Да. Что случилось? Что?» Тут я бы увидел, как у него ком встал в горле, но не понимал бы почему. И пытался бы прочесть по мимике. А он, как я, оттягивал бы момент. В надежде – вдруг ошибка. И потом я бы услышал: «Да, мы заберем девочек к себе. Да. Да, инспектор». И потом он бы положил трубку и посмотрел на меня, как я на него. И потом я бы произнес: «Линн?», а он бы кивнул. Я бы спросил: «А он?». «Тоже. С ней».

Но трубку взял я. Думаю, брат за это на меня и злился. Ему важно всегда быть первым. Я никогда этого негласного правила не нарушал. По своей воле не нарушал. А если так выходило, что нарушал, он всегда злился. Тед родился на шестнадцать минут раньше. Раньше пошел, раньше перестал делать в штаны, раньше переспал с девчонкой.

А ту трубку снял я. На полминуты раньше спустился в холл. Это все капли, что разбудили меня, тарабаня в мозг.

– Это дом Томаса и Теодора Палмеров?

– Да.

– Кто у телефона?

– Том Палмер.

– Это инспектор Уилл Хартнетт. Линн Уайт ваша сестра?

– Да. Что случилось?

– Они с мужем погибли в автокатастрофе. Мне очень жаль.

– Что?

– Мои соболезнования, мистер Палмер. Вы с братом указаны как опекуны детей Уайтов.

– Да. Мы заберем девочек к себе.

– Вы постоянно проживаете в Лиландтоне, штат Вермонт? В особняке «Хейзер Хевен»?

– Да.

– С девочками сейчас работают психологи. Вы сможете забрать их сразу после того, как с вами свяжется служба опеки. Вы слышите меня, мистер Палмер?

– Да, инспектор.

Шри-Ланка, 2019 год

Дерево в центре площади походило на спрута. Ветви-щупальца охватывали пространство у входа в Национальный госпиталь ментального здоровья Ангода. В жизни не видел таких великанов. Оно просто торчало из клумбы, как зарывшийся головой в илистое дно осьминог. Здоровое, вековое, с необъятным стволом, нарочито театральное дерево. Может, именно оно добавляло атмосфере драматургии.

Я представил себя героем пьесы или кинофильма. Молодой честный врач, приехавший в психиатрическую лечебницу на краю мира и попавший в водоворот странных, загадочных обстоятельств.

Молодой? Относительно. Честный? Пожалуй. Но у честности, как и у религиозности, сильно размыты границы. Потому я предпочитаю не принадлежать ни к каким конфессиям, кроме собственного кодекса чести. В психиатрической практике встречается столько страшного и странного, что частенько задаешься вопросом: кто писал эти грустные, лишенные здравого смысла человеческие судьбы? Можно было бы сказать: Бог. Можно было бы. Но я атеист. Многие врачи – атеисты. Это удобно. Нет соблазна обвинить в своих ошибках кого-то другого.

Тропинки. Тишина. Мрачная обшарпанность строений. Я сидел на лавочке в тени ветвей древесного спрута и читал записи в блокноте. Ждал, когда за мной спустятся.

Крупный охранник, похожий на ланкийского Шакила ОʼНила, поглядывал с недоверием. Кругом сновали милые смуглые девушки в серых платьицах до колена, в белых чепцах и таких же гольфиках. Точно медсестрички из Silent Hill. Их благочестивый вид вызывал скорее тревогу, чем успокоение. Сбиваясь в стайки по три-четыре, они сновали туда-сюда, оценивая меня. Сплетницы-старшеклассницы.

Я еще не привык к местному колориту и надеялся не привыкнуть. На Ланке для меня было слишком жарко, слишком грязно и слишком много внимания. Единственное, что заставило притащиться сюда, это пациент. Пациентка. Гражданка Соединенных Штатов Америки – Лаура Арчер, как она именовалась сейчас. Больше известная общественности как Лаура Хитченс. Несколько лет назад она подозревалась в громком убийстве жениха. Тогда ее причастность к делу не была доказана. Тем интереснее, что имя Лауры всплыло снова, в связке с еще более пугающими происшествиями, но уже вдали от дома. Снова убиты мужчины. Снова тем же способом. Сильный удар по голове, совершенный левой рукой. Но виновница не вызывает ничего, кроме сочувствия.

Я писал диссертацию на тему диссоциативного расстройства идентичности, когда учился в Пенсильванском университете, и потом много лет специализировался на теме расщепления сознания. Наверное, поэтому меня ангажировали разобраться с ситуацией, как эксперта и представителя страны. А может, никто, кроме меня, не согласился тащиться в такую даль.

Задача стояла освидетельствовать диагноз и убедить власти Шри-Ланки передать пациентку на родину, для дальнейшего разбирательства. Лаура обвинялась в убийстве двух граждан Америки в противовес одному ланкийцу, потому судить или лечить ее мы хотели сами.

Я не был уверен, что подозреваемая действительно имела упомянутое расстройство, которое встречается в массовой культуре гораздо чаще, чем в жизни. И именно благодаря фильмам и книжкам синдром множественной личности стал спекулятивным инструментом для тех, кто пытается избежать наказания или привлечь внимание.

Задача, которую я решал лично для себя в этой авантюрной вылазке, – личный бренд. Я вдоволь наработался в чужих интересах и открывал собственную практику. Огласка за счет громкого дела Лауры Хитченс виделась мне хорошим способом заявить о себе.

Недавно я расстался с гражданской женой Лизой, которая ушла от меня после семи лет совместной жизни, так и не дождавшись заветного кольца. Что ж, тем лучше. Я был абсолютно свободен и предоставлен самому себе. Лиза иногда снилась мне и, может, еще потому я хотел сменить обстановку. Все в нашем доме напоминало о ней. Тихие, счастливые, неразличимые между собой годы.

За мной, мирно сидящим на лавочке под древесным спрутом, вышла Сави Сенанаяке, врач, с которой мы вели переписку. Это была невысокая миловидная женщина, чуть квадратного телосложения, с чистой и гладкой кожей кофейного оттенка. Она улыбнулась и протянула мне руку. Одета Сави была по-европейски: в блузу и джинсы.

– Курт МакКелли, – ответил я, крепко пожав ей руку.

Мне понравилась открытость коллеги. Женщины, которых я успел повстречать на острове, были приветливыми, но отстраненными. Кокетство – да, физический контакт – ни в коем случае.

– Вы мужчина, – сказала она, улыбаясь.

– А не должен?

– «МакКелли» ассоциировалось у меня с женщиной, и потом у нас на отделении не бывает мужчин в работе с пациентками.

– Это проблема?

– Не для меня. Но общество у нас очень традиционное. Пройдемте?

Я пошел за Сави. Она вела меня длинными тропами и переходами. Территория Ангоды оказалась непомерно большой. Корпуса, корпуса. Милые лужайки, охрана и решетки на окнах.

– Как она? – спросил я.

– Ваша соотечественница?

Я кивнул.

Сави пожала плечами с легким смущением:

– Сейчас увидите.

Мы зашли в большой барак с бесконечной вереницей железных кроватей, тянущихся вдоль стен по обеим сторонам.

– Вот она, – врач указала рукой на койку в центре зала. На ней, поджав под себя ноги, лежала брюнетка с длинными и спутанными волосами, весившая не больше восьмидесяти восьми фунтов. Она постанывала, будто ребенок, баюкающий себя.

– Пациентка не ест, не пьет, непрерывно стонет. Ее сторонятся другие пациентки. Вот история болез-ни, – Сави Сенанаяке протянула мне серую картонную папку. – Ознакомьтесь.

– Хорошо, – кивнул я. – У меня будет кабинет, где я смогу терапевтировать пациентку?

– Да, для этого все готово, – кивнула Сави.

– Спасибо. Я почитаю ваши записи и выпью кофе, а потом вернусь на отделение, – сказал я.

– Я вас провожу и покажу, где кофе наименее мерзкий. – Сави начинала мне нравиться. Она понимала степень важности кофе во врачебной жизни.

– Только не ждите, что сможете найти на территории Ангоды капучино или двойной латте. – Кажется, доктор Сенанаяке немного флиртовала со мной.

– Где вы учились? – спросил я, пока мы шли бок о бок по узкой дорожке, заросшей мелкой поджаренной на солнце травой.

– В России. У них отличная психиатрия.

Я забыл, что потею и плавлюсь, как свеча. Принюхался к себе. Вроде ничего. Вытер набежавшие на лоб капли.

– Неожиданно. Россия. Морозы вас не пугали? – «Сейчас бы мороза», – мелькнула шальная мысль. Рубашка моя вымокла пятном Роршаха на спине.

– Пугали. Морозы и медведи. Но обошлось. – Сави улыбнулась.

Я представил ее со снежинками на ресницах и в ушанке со звездой на лбу, как у Шварценеггера в «Красной жаре». Это вызвало милый когнитивный диссонанс.

Мы остановились. Она указала рукой в сторону отдельно стоящего здания, около которого, как голуби на венецианской площади, толпились одетые в серое медсестрички. Увидев меня, те разом замолчали, по-птичьи повернули белые головки в накрахмаленных чепцах, а через секунду защебетали вновь.

– Вот тут, – сказала она, и, когда я уже пошел к кафетерию, Сави окликнула меня: – Будьте осторожны, доктор МакКелли.

Я улыбнулся:

– Чего мне следует бояться? Дурного американо? Или растворимого кофе из пакетика?

Сави пожала плечами.

Я покачал головой в ответ, мол, не о чем беспокоиться, но на душе стало скверно. Я имел обширный опыт с диссоциативными случаями, и поэтому в глубине души понимал, о чем речь. Больные с расщеплением – особенные клиенты. Они требуют к себе абсолютного внимания, абсолютной честности. Между врачом и пациентом формируется собственный микромир с договорами и правилами. Однако я знал себя и не волновался по этому поводу. Слишком уж я практичен и циничен. Больше я боялся того, что диагноз не подтвердится, и тогда я приехал зря. Хотя, если подумать, даже и тогда не зря. Если эта девушка коварная и изобретательная убийца, которую я разоблачу, моя новая практика получит долю славы, необходимую для хорошего старта. А если помогу ей и верну на родину, то и того лучше. Выходило, в любом случае я в плюсе. Потому, думается, милая Сави Сенанаяке зря обо мне беспокоилась.

Ознакомившись с историей болезни и допив кислый кофе, способный одним приемом вызвать спазм поджелудочной, я вернулся в корпус, где содержали Лауру. Ее переместили в кабинет для терапии, и когда я вошел внутрь, то увидел ее лежащей на полу в углу.

Мы остались наедине. Я сел за стол. Разложил бумаги и обратился к ней по имени:

– Лаура, Лаура Хитченс. Лаура Арчер. Мне нужно поговорить с Лаурой.

Пациентка не отозвалась.

Я встал, подошел ближе, присел рядом на корточки:

– Лаура. Я хочу поговорить с Лаурой. Это очень важно. Я доктор. Доктор Курт МакКелли. Я приехал из Соединенных Штатов, чтобы помочь.

Девушка дернулась и повернула ко мне лицо. Измученное, осунувшееся лицо с почти прозрачными желтыми глазами. Вероятно, я не видел никого красивее. Но состояние, в котором она находилась, было плачевным. Волосы сбиты в колтуны, кожа сильно обезвожена.

В первый день я не добился значительных успехов, кроме того, что она меня услышала.

«Можно достучаться», – отметил я в записях.

Мы продолжили терапию, и очень скоро я заметил, что Лаура ждет меня.

В один из дней, спустя неделю после начала лечения, когда я зашел в кабинет, пациентка сидела на стуле, аккуратно сложив руки на коленях, как школьница. Она явно готовилась к встрече. Волосы ее были причесаны и убраны в хвост.

– Лаура? – спросил я.

– Труди.

Я сел. Присмотрелся. Отметил в записях: «Пациентка вышла из состояния дефлексии».

– Хорошо, Труди. Очень приятно познакомиться. Я Доктор Курт МакКелли из Соединенных Штатов. Я приехал помочь вам. Ваша страна беспокоится за вас и хочет вернуть на родину.

– Нет разницы, где гнить в психушке, – сказала она дрогнувшим голосом.

Да, от астенического состояния, в котором я видел ее ранее, не осталось и следа.

Я сел поудобнее. Разговор будет длинным, и как чудно, что он начался.

– Из любой точки, в которой оказывается человек, есть лучший и худший исход. Наша с вами цель – прийти к лучшему.

– Лучшему для кого? Для вас? Для Соединенных Штатов? Шри-Ланки? Джессики? Лауры? Родных погибших? Или для меня?

– Думаете, это очень разные исходы?

– Думаю.

«Не исключено», – согласился я про себя, но эта демагогия для дела не полезна.

– Я хотел бы поговорить с Лаурой. Это возможно?

– Лаура спит.

Труди не была довольна моим желанием говорить с другой, а не с ней.

– Вы заставляете ее спать? – уточнил я.

– Нет, она сама. Лаура ранима. Она уснула, когда погиб ее жених Коул. До этого она засыпала эпизодически, чтобы справиться с некоторыми событиями жизни. Тогда и появились мы с Джессикой. Точнее, не так. Я всегда была рядом с Лаурой. Мы играли. Но выходить я стала только тогда, когда умерли ее родители. От Лауры резко потребовалось стать взрослой. Она не справлялась. А я могла. Ее младшая сестра – Салли – ничего не понимала. Средняя – Карин – все время плакала. Я поддерживала обеих. Читала девочкам сказки, придумывая интересные истории.

Разговор с Труди был натянутым и отрывистым. Я сказал, что мне важно услышать Лауру, и к концу сессии она больше прониклась ко мне и обещала помочь.

Через несколько дней после того диалога и моего кровного обещания не давить появилась Лаура.

Труди дернула головой, прикрыла глаза. По сути, это был момент икс. Терапевт, работая с пациентом, у которого подозревается множественная личность, делает для себя вывод в миг первого переключения. И дальше он либо собирает «за», либо «против», но решение о том, кто перед ним: больной или актер, принимает сразу.

В миг переключения резкое, напряженное лицо Труди расслабилось, будто все мышцы разом потеряли тонус.

Она заозиралась по сторонам.

Я поспешил ее успокоить:

– Лаура, все хорошо, пожалуйста, не волнуйтесь. Я доктор. Доктор Курт МакКелли. – Эта фраза уже стала моей мантрой.

– Где я? – спросила она тихим низким голосом.

– Вы в больнице.

– Что я тут делаю?

– Вы не помните?

– Нет.

Я почесал бороду:

– Случилось кое-что.

– Я заболела?

– Можно и так сказать.

– Это смертельно?

– Нет. Но это серьезный недуг, и, чтобы разобраться, важно все разложить по полочкам. – Я улыбнулся и попытался придать лицу дружелюбное выражение. – А давайте-ка вы расскажете все, что помните? Идет, Лаура?

– Все, что помню? С какого момента?

– С самого начала.

– С самого начала? – Она в неуверенности сомкнула руки на груди. – А можно стакан воды?

Я откупорил бутылку, что стояла на рабочем столе, взял одноразовый стаканчик, налил воды и пододвинул. Она сделала короткий глоток. Мне показалось, ей хотелось еще что-то спросить.

– Я сумасшедшая?

– Почему вы спрашиваете?

– Я не знаю. Иногда я слышу голоса в голове. – Она опустила глаза. Ее губы подрагивали – так, будто она говорила что-то про себя.

– Лаура, не волнуйтесь. Давайте вы расскажите все, что помните, с самого начала.

Она опять испытующе поглядела на меня, но я знал, что сегодня услышу историю. Момент перелома для любого практика – сродни ликованию Казановы, растопившего лед неприступной красавицы.

– Я потеряла маму с папой, когда мне было десять, – начала она, замолчала и переспросила: – Точно с начала?

– Да. Просто говорите все, что помните.

– Хорошо. Средней моей сестре Карин тогда было девять, а младшей Салли пять, почти шесть. Нас взяли на воспитание мамины братья Теодор и Томас. – Лаура опустила глаза. Руки ее, сложенные на коленях, стали теребить край футболки. – Дяди были предпринимателями, статными такими красавцами. Мы с Карин мечтали выйти замуж за них, когда вырастем. Еще при жизни родителей дяди помогали нам. Приезд к ним в загородный дом, имение Палмеров «Хейзер Хевен», был для нас праздничным событием с гостинцами и вниманием. Дяди были двойняшками, вели совместный бизнес и жили вместе. Они занимались добычей леса. Дело перешло к ним от отца, а тому от его отца. Четвертое, кажется, поколение Палмеров, которое занималось древесиной в Вермонте. Тед и Том всегда баловали нас и, когда случилось так, что мамы с папой не стало… Авария на дороге. – Лаура замолчала. – Мы перешли к ним под опеку. К дяде Тому и Теду. Оба они не были женаты и считались завидными холостяками. Своих детей у них не было. Дяди очень ждали нашего приезда и обустроили каждой отдельную комнатку. Обставили в лучшем виде. Накупили кукол, нарядов и плюшевых зверят. Моя комната была декорирована под «Волшебника страны Оз», а в моем шкафу было полно платьев, как у Дороти Гейл. Карин носила длинные белокурые волосы, и ее комната была выполнена в стиле «Алисы в стране чудес» тридцать третьего года. Малышка Салли, наш кудрявый ангелочек, так походила на Ширли Темпл, что ее спальня была посвящена хитам этой юной актрисы: «Маленькой принцессе» и другим картинам. Нам с Салли нравились наши комнаты. А Карин ее комната пугала. Она боялась изображения этого жуткого Шляпника и Труляля и Траляля. Она говорила, что они наблюдают за ней с картины. Что у них глаза живые. А еще говорила, что видела, как они по ночам ходят по ее комнате.

– А вы ничего такого не видели?

Лаура дернулась. Я понимал, что реакция ее – верный признак вытеснения воспоминаний.

В подтверждение моей теории она перевела тему:

– Мы не посещали обычную школу, потому что имение Палмеров стояло на отдалении от города. Местную школу «Эйвери Холл», в которой учились дяди с мамой и папой, закрыли, когда те были подростками, из-за какой-то мрачной истории. К нам приходили частные учителя. И мир, который дяди для нас создали, стал красивой декорацией.

– Что случилось потом? Как вы попали на удочерение к Хитченсам? – Я видел, что Лауре тяжело давался разговор, но она, как настоящая отличница, продолжала:

– Дядя Том и дядя Тед умерли.

– Как умерли?

– Сгорели. В «Хейзер Хевен» начался пожар. С того дня я уже никогда не видела сестер. Салли отдали на удочерение в другую семью. А Карин… Карин погибла в огне. Она оказалась запертой.

– Где запертой? В своей комнате? – Я подумал, вдруг удастся добиться абреакции, вспышки воспоминания, означающей повторное переживание травмирующего события.

Но Лаура не ответила, будто не услышала вопроса.

– Меня удочерили Хитченсы, полюбили и окружили заботой. Приемные родители наняли психолога по посттравматическим расстройствам, так как я сильно переживала гибель Карин и разлуку с Салли. Психолог помог, и долгое время меня не посещали ночные кошмары. Повзрослев, я получила половину наследства от Теда и Тома. Вторая часть полагалась Салли, после достижения ей двадцати одного года. Не знаю, получила ли она деньги. Сколько мне сейчас лет? – спросила Лаура растерянно.

– Двадцать восемь.

– Хм, значит, как раз недавно. – Лаура задумалась. – Не знаю, где она, что с ней и как сложилась ее судьба. Я выучилась на юриста и на первой же стажировке познакомилась со своим женихом Коулом. Я вроде бы была счастлива. Но чем ближе становилось бракосочетание, тем чаще я замечала за собой возобновившиеся провалы в памяти.

– Возобновившиеся? – уточнил я.

– Да. Сразу после смерти родителей, когда мы жили в «Хейзер Хевен», это было частым явлением. Я думала, это нормально. Думала, у всех детей такое бывает.

– А тому психологу, что работал с вами в детстве, вы рассказывали об этих провалах в памяти?

– Я не помню. Но Мисс Лейн была хорошей. Она мне очень помогла.

– А кто не был хорошим? – спросил я.

– Не поняла.

– Мисс Лейн была хорошей, а кто-то не был?

Лаура задумалась.

– Я не знаю, почему я так сказала. – Она опустила голову и прикрыла глаза руками, будто испытала резкую боль. – Я знаю. – Голос ее звучал отрывисто.

– Труди? – спросил я.

– Да, – ответила она, – вы не против, если я продолжу? Лаура заснула, потому что не может больше вспоминать.

– Так и кто же не был хорошим?

– Том и Тед.

– Том и Тед?

– Да. Томас и Теодор.

Лиландтон, ноябрь 1990 года

В зал вошла Розамунд Флетчер, и я облез натурально. Сиськи ее вперед вошли, а затем она сама. Кофточка розовенькая на груди так и трещала. Не вру, на одной пуговке держалась в области самых выпирающих вершин ее «эверестов». Стоило б Розамунд вздохнуть поглубже, и бдымс – закрепка отлетела бы к чертям собачьим.

Дэймон вошел следом, как барашек на привязи. Он и есть баран, с кудрявой своей белобрысой головой. А рядом с Розамунд смотреть на него вдвойне противно. Хотя я б поглядел на нас с Томом, если бы мы получили приоритетный доступ к таким сокровищницам. Но мы не получили и фиг нам перепадет.

А Дэймон обзавелся контрамарочкой в первый ряд, и билетик свой держит крепко. Вот и таскается за Розамунд Флетчер, как послушное животное. Не капитан школьной команды по лакроссу, а натурально – парнокопытное.

Явились оба «в пуху», будто только их и ждали. Мы уже начали репетицию. Расселись в подвальчике мистера Потчепе кругом, подобрав под себя ноги. Тут удобнее репетировать, чем в школе. Никто не лезет, звукоизоляция и места много. Можно глотку драть, отчебучивать. Окна тут небольшие и узенькие, по периметру над потолком, а остальное – глухие стены. Акустика – шик. Маски и костюмы да всю атрибутику мы тут храним. Полкомнаты занимает бутафория из «Волшебника страны Оз» и «Алисы в Зазеркалье». Обе главные роли наша Линни исполняет, что Алисы, что Дороти. Сестричка у нас звезда.

Все, кто собрался, елозили на месте в ожидании, что скажет Потчепе. Было жутко интересно, кому какая роль достанется в выпускном спектакле. Мы поедем на конкурс в Нью-Йорк. «Американ дрим», так сказать.

– Каждый из вас, дорогие мои, может оказаться Хамфри Богартом или Кэтрин Хепберн! – Потчепе начал свою телегу.

Я частенько замечал, что он в прошлом живет. Талдычит про актеров старой школы, в то время как молодой Голливуд 90-х набирает обороты. Но ему тот, видно, насолил чем-то.

В подтверждение моих мыслей учитель поправил тонкие усики и сказал:

– Я не очень-то жалую современную кинобратию. Но стать кем-то вроде Майкла Дугласа или Джоди Фостер тоже достойно. Не будем уходить в дебри актерских предпочтений. Сегодня мы распределим роли в новой постановке, которая, верю, решит судьбы. Дай бог, кто-то из вас получит место в лучшем колледже, кто-то – роль в кино или найдет агента мечты. Конкурс «Трамвай „Желание“» – трамплин для многих начинающих актеров. Его посещают влиятельнейшие люди индустрии. Однако… – Потчепе выдержал паузу. – Надо помнить, что актерская среда насквозь конкурентная, лицемерная и завистливая.

– Хорошенькое начало, – буркнул я, хотя у нас перебивать Потчепе не принято.

Остальные, может, и молчали, но заскрипели половицами от того, что их зады стали подгорать. Запахло жареным.

– И тем не менее от вас зависит то, в какой среде вы будете работать, если выберете для себя актерский путь. Мое дело – направить. Вы должны научиться радоваться, если кто-то получает вашу роль.

Потчепе облизнулся и опять поправил тонкие усики. Он все время теребил эти скудные волосенки над верхней губой колбасными пальцами, оттопыривая мизинец, на котором у того всегда был перстенек. Вот педик. А усишки его были будто приклеены мастикой, и он опасался, не съехали ли те в самый неподходящий момент.

– В особенности если этот «кто-то» для данной роли лучше подходит, – продолжал он. – Думаю, все вы помните Гертруду Стайн, приму единственного театра в Лиландтоне? – говорил учитель голосом проповедника с утренней мессы. – Так вот, ей уже немало лет, а она до сих пор играет юных протагонисток. Надо понимать свою фактуру и признавать возраст! Надо доставать из себя звонкое и щемящее!

Потчепе вскочил на ноги и вошел в состояние творческого азарта. Думаю, мы его за такие моменты и любили. Когда он говорил о профессии, о том, как надо играть, он менялся в лице и даже в форме. Не знаю, как это объяснить, но из обрюзгшего стареющего шизика с накладными усами он превращался – нет, все в такого же стареющего шизика, но уже куда более импозантного.

– Я не говорю, что надо застывать в одном образе или спекулировать ограниченными приемами. Я о том что вы должны знать, где лучше всего справитесь!

– Не к тому ли вы клоните, мистер Потчепе, что Дэймон с его шевелюрой, – я изобразил руками облако над головой, – лучше подойдет для роли Трусливого Льва, чем мой братишка в унылой маске из шторных шнуров? – На последнем слове я покатился со смеху. Не смог сдержаться.

– Тед Палмер, если ты перебьешь меня еще раз, репетиция для тебя окончится, – ответил Потчепе строго, как Господь Бог. Только как тот, что в Ветхом Завете, а не тот, что потом размяк и дал людям распять своего единственного сына.

Я кивнул, но был собой доволен. Отличный вышел панч.

– Хорошо, что Тед упомянул постановку «Волшебник страны Оз», – продолжал Потчепе. – Хочу сказать каждому из вас о его сильных и слабых сторонах, прежде чем мы перейдем к распределению ролей в новой постановке. Раз уж речь зашла о Трусливом Льве, Том, – учитель перевел взгляд на моего брата, а тот раскраснелся, как причесон Роналда Макдоналда. Тоже мне артист. Не переносит внимания. – Ты отлично сыграл роль, Том. Мне нравится глубина твоего голоса и пластика. Это замечательно! Двигаешься ты и правда как кто-то из семейства кошачьих. Однако хочется больше напора, ведь ты хищник, не забывай об этом. – Почепе перевел взгляд на меня. – Тед, невзирая на то, что весь спектакль ты носишь на голове холщовый мешок с примитивно нарисованной физиономией, огня и характера у твоего Страшилы хоть отбавляй. Я бы даже сказал, его слишком много. Не забывай, что ты часть актерского ансамбля, а не солист. Важно не терять из вида коллег по сцене, а не пытаться забрать все внимание на себя.

«Ну, ясно, одни и те же ко мне претензии. Как всегда, меня слишком много».

Потчепе перешел к нашему «драматургу»:

– Гэвин, твой Оз получился многогранным и неоднозначным, это огромный плюс. Но иногда кажется, что ты играешь не в детской сказке, а в «Короле Лире», будь проще, позволяй себя улыбаться. Будь дурашливым.

О Гэвине в точку, он вечно так серьезен, будто у него швабра в зад вставлена. Сидит рядом с Линн бок о бок. Так раздражает, что они вместе. Глаза б мои не видели крошку Линни с этим олухом.

Потчепе как раз к ней перешел:

– Линн, ты великолепная Дороти. Твои две озорные косички и платьице куда милей, чем у самой Джуди Гарленд. – Потчепе расстилался, а Линн смотрела на него испуганно, как газель. Гэвин ее приобнимал, поддерживал. Олух. – Но, девочка, никогда не делай ставку на одну красоту. Давай больше игры, как уже упомянутая Хепберн. У режиссеров будет искушение использовать твою внешность, но ты должна помнить, что это не все, что у тебя есть! Иначе выйдет, как с Джин Тирни, на которую ты невероятно похожа. Та получила номинацию на «Оскар» за «Бог ей судья», где была не просто хороша, а точна, глубока! Эта девушка не только красива. Она была действительно талантлива. Но такое сочетание, как красота и талант, – серьезное испытание для актрисы. Кэтрин Хэпберн справилась, но и стержень у нее был покрепче мужского. – Потчепе сжал руку в кулак и уставился на крошку Линн пристальным взглядом. – Потому открывай свою роль каждый раз заново. Перепрыгивай себя на голову. Каждый раз. Каждый раз!

Зачем вообще это вечная претензия к красивым актрисам? Они что ж, виноваты, что красивы? Если ты на любителя, как эта выскочка с носом, Мэрил Стрип, что по случайности отхватила пару «Оскаров», то и стараться можно меньше? Красота не отвлекает. А красоткам, ну честное слово, сложнее. Им надо быть вдвое лучше, чтобы доказать свою состоятельность. Хотя, если подумать, Потчепе про это самое и говорит.

Вот будет умора, если он сейчас Розамунд скажет, что у нее слишком большая грудь, а Дэймону – что он слишком кудрявый. Так выходит, что все заложники имеющихся преимуществ.

Я покатился со своей же собственной шутки и еле сдержался, чтоб не загоготать в голос.

– Розамунд, ты замечательная Глинда. У меня и претензий-то нет никаких. В особенности важно понимать, что это твоя первая роль. Мы думали, Глинду сыграет наша учительница по музыке – мисс Сонг, но ты так вовремя влилась в труппу в середине учебного года! И ведь отлично справилась! Белокурые волосы, высокий рост. Истинная волшебница.

Потчепе облизнулся, будто Розамунд была не школьницей, а сладким леденцом в сахарной присыпке.

И где критика? Не понял. Столько распекал Линн, а Розамунд молодец и только. Я надулся.

– Как и Дэймон, который на ура сыграл роль Железного Дровосека. Рад тому, что вы, ребята, пополнили наши ряды. С вами на конкуре в конце года у «Эйвери Холл» большие шансы засветиться.

«То есть этих двоих вы ни за что ругать не будете?» – возмутился я. Правда, опять про себя. Хотел вслух, но тогда Потчепе меня бы выставил, как обещал. Пришлось проглотить.

– Итак, все вы помните, что ставить мы будем Шекспира, а именно «Ромео и Джульетту», и, чтобы окончательно определиться, кто кого сыграет, я заготовил каждому по несколько реплик друг с другом. На основе того, как вы с ними справитесь, мы и распределим роли. Первой парой будут Том и Тед.

Мы с братом встали со своих мест и прошли в ту часть зала, где располагалась импровизированная сцена. Потчепе выдал нам по бумажке с текстом. Я увидел, что у меня реплики Тибальда.

Тибальд/Тед:

– Что, собственно, ты хочешь от меня? – сказал я своим обычным тоном. Надменно и с вызовом. Задрал подбородок и сделал жестом движение, будто закидываю на плечо плащ. Заметил, что Потчепе довольно кивает.

Меркуцио/Том:

– Одну из твоих девяти жизней, кошачий царь, в ожидании восьми остальных, которые я выколочу следом. – Говоря это, Том выглядел как щенок, а не как тот, кто способен меня действительно поколотить. – Тащи за уши свою шпагу, пока я не схватил тебя за твои собственные! – чуть не плача, промямлил он.

Я заржал.

Потчепе нахмурился:

– Дэймон, возьми текст у Тома и прочти все то же самое, – сказал учитель.

Меркуцио/Дэймон:

– Одну из твоих девяти жизней, кошачий царь, в ожидании восьми остальных, которые я выколочу следом. – Брови Дэймона поползли вверх, и он стал походить на психопата из какого-нибудь Кубрика. Мне стало не по себе. Никогда не видел его таким. – Тащи за уши свою шпагу, пока я не схватил тебя за твои собственные! – проорал он, и голос его пробрал до мурашек. Это было видно по тому, как все притихли. Должен был признать, Дэймон звучал гораздо убедительнее, чем братишка.

– Браво, браво! – закричал Потчепе. – Неожиданно дерзко и точно, Дэймон.

– Правда хорошо? – засмущался Дэймон, снова став барашком с белыми ресницами.

Потчепе тасовал нас еще полчаса кряду, как замасленную колоду карт. Каждый успел прочитать пару реплик за имеющихся в пьесе персонажей. Мы уже запутались, кто и сколько раз кого успел изобразить.

Дело дошло до девчонок.

Розамунд читала за Кормилицу, Линн, само собой, за Джульетту.

Кормилица/Розамунд:

– Тибальд, Тибальд, мой ласковый Тибальд. И лучший друг, какого я имела. Тибальд, такой честнейший господин! – Она сделала паузу и вскинула руки к небу. – И дожила я до его кончины!

Джульетта/Линн:

– Какой на нас нанесся ураган? Ромео мой убит, Тибальдо умер! – Линн упала на пол и закрыла голову руками. – Мой дорогой кузен и мой супруг, что мне еще дороже, – полушептала она, а затем поднялась на ноги и звонким голосом продолжила так громко, словно перед ней простирался стадион: – Если так, труби, труба, всеобщую погибель! Кто жив еще, коль этих двух уж нет?

Кормилица/Розамунд:

– Тибальд убит, его убил Ромео. – Розамунд констатировала факт, опустив белобрысую голову. – И изгнан он.

Джульетта/Линн:

– О Боже, неужели Тибальда кровь Ромео пролил?

Кормилица/ Розамунд:

– Да. Злосчастный день! Да, да, он пролил, пролил!

Джульетта/Линн:

– Цветущее лицо, с змеиным сердцем! Скрывался ли в таком прекрасном гроте когда-либо дракон? Злодей-красавец! – Глаза ее налились натуральной влагой. – Ты, ангелу подобный падший дух! О, ворон злой, но в перьях голубицы! – Она говорила сквозь слезы. – Свирепый волк во образе ягненка! Тварь гнусная с божественным челом! – добавила Линн жестко, бегло сверяясь с текстом. – Контраст всему, чем кажешься ты с виду! Святой в грехах, в почете негодяй! – И почти прокричала: – О, что ж тебе, природа, остается творить в аду, когда ты духу зла дала приют в раю столь нежной плоти? Видал ли кто столь чудный переплет на книге с столь позорным содержаньем? Как мог обман подобный обитать в таком дворце роскошном?

Все захлопали. Кто сыграет Джульетту, стало понятно.

Потчепе оставил Линн и пригласил нескольких из нас почитать за Ромео. Мы все успели поменяться. А когда вышел Дэймон Уайт, с Линн что-то случилось. Она занервничала. Наверное, устала. А может, из-за того, что Гэвин, ее парень, на это смотрел. А может, из-за Розамунд. Ну, в общем, не справилась Линни. Только вот это не было поводом сделать то, что Потчепе сделал дальше.

– Итак, я определился. Тибальда сыграет Тед, Гэвин будет Меркуцио, Том будет Бенволио, Дэймон – Ромео, Розамунд сыграет Джульетту, а Линн – Кормилицу.

– Что-о-о? – заорал я. От несправедливости у меня горло перехватило. – Линн ходит на драму третий год, она живет театром, а появляется эта грудастая и тут же получает роль Джульетты? Да вы видели сиськи этой Флетчер?! Такими дойками армию прокормить можно, какая из нее Джульетта?! Она кормилица, натурально!

Я орал как ужаленный. Не мог остановиться. Розамунд вжалась в Дэймона. Линн сидела бледная. На ней лица не было.

– Все сказал, Тед? – спросил Потчепе спокойно. – Перед тем как ты покинешь репетицию из-за своего поведения, я кое-что скажу. Не уверен, что я буду готов принять тебя обратно, после того как ты выйдешь за эту дверь. – Он сделал паузу. – Насчет этого я еще подумаю. Но для начала тебе надо извиниться перед Розамунд и перед группой.

Я молчал. Опустил голову. Понимал, что перегнул, но я, честное слово, их всех ненавидел и в особенности этого усатого свина, который тут командует.

– Не хочешь. Понятно. За сестру обидно. А я объясню. И дело тут вовсе не в таланте. Все мы знаем, что Линн – даровитая актриса. Даже то, что она не справилась с репликами в паре с Дэймоном Уайтом, поправимо. Надо сыграться, дело техники. Мое решение продиктовано не этим. А тем, что у Линн еще два года впереди до окончания школы. А вы – выпускники, и вам засветиться на конкурсе важнее, чем ей. У Розамунд не будет больше шанса, а у Линн будет. Потому на выпускном спектакле распределение таково.

Я встал и вышел. Не стал дожидаться того, как Потчепе меня попросит официально. За мной выскочила Линн.

– Тедди, Тед, стой! – Она схватила меня за рукав.

Я обернулся. Мы оба были на улице, во внутреннем дворике у бассейна. Над козырьком горел фонарь. Вечернее освещение. Тот покачивался и бросал на лицо сестры блики. Я не мог смотреть на нее. Перевел взгляд на небо. Оно было серым. Темным и серым. Такого поганого, почти зеленого цвета, похожего на надгробные плиты, тронутые мхом. У мамы такие. Снова глянул на Линн.

– Он прав, Тедди. Потчепе прав. Как бы ни было обидно, а вам это нужнее, чем мне. Тебе бы вернуться и извиниться, – сказала она.

«Зачем она моя сестра?» Линн будто прочла мои мысли, потянулась и поцеловала в щеку. Я испытал обжигающее, нехорошее чувство.

– Почему ты зажалась перед Дэймоном Уайтом? – спросил я.

– Я не зажималась, – ответила Линн резко. – Тебе показалось.

– Это вряд ли. Мне не показалось. Я тебя как облупленную знаю. Все в тебе знаю.

Она развернулась и ушла. Вернулась в репетиционную. А я остался сидеть у бассейна и глядеть на могильную даль.

«Что-то со всем нами не так, – подумал я. – Что-то не так с Палмерами. Ведь определенно не так».

И да, мне тогда не показалось. Ни про что не показалось!

Лиландтон, август 2001 года

– Я почитаю тебе, девочка, почитаю тебе, маленькая куколка.

Крошка, похожая на ангелочка белобрысой кудрявой головой, лежала у меня на коленях. Я гладила ее волосы и приговаривала:

– Я почитаю тебе, девочка. Почитаю. Какую сказку ты хочешь?

– Салли неважно какую, лишь бы ты читала, тогда ей не так страшно, Лаура.

Сказала вторая девочка, худенькая, тоже белокурая, с прямым носом и большими темными глазами. Она стояла у окна. Мне показалось: я вывалилась в эту комнату из сна. Из сна в сон. Это тоже сон. Обе девочки – сон. И я – сон. Очертания кругом были размытыми. Так бывает в сумеречном свете. Тогда предметы становятся немного дребезжащими. Будто не могут решить, день сейчас или ночь. И оттого немного дрожат. И я тоже дрожала. И тоже не могла решить.

До этого дня я всегда наблюдала за ними издали. За Салли и Карин. Будто выглядывала из-за плеча Лауры. В самый первый раз видела их так четко, так по-настоящему. Предметы кругом были в дымке, а девочки нет.

Я пристально их разглядывала и не могла надышаться. Знала, что это все только мое. Все, что есть тут, я ни с кем не делю.

– Тут у Салли хорошо. Когда у нас была одна комната на всех, мы ссорились, как бешеные собаки. Мечтали иметь свой уголок. – Девочка у окна вздохнула, и мне подумалось: она такая легкая, что только пыльцы феи Динь-Динь не хватает, чтобы она взлетала и отправилась в Неверландию. – Почему никто не предупреждает, что, когда мечты сбываются, все совсем не так. И даже хуже. – Белокурая обвела комнату взглядом. – Да, у Салли хорошо. Эта комната маленькая, не такая, как наши. Тут уютно. А тебе нравится твоя? – обратилась она ко мне.

– Не знаю, – ответила я, потому что не знала.

– Вечно ты так. Ничего не знаешь. Совсем как отец. – Говорившая поджала губы и сразу стала тяжелой, как оконные шторы зеленого бархата, у которых она стояла.

Мне даже показалось, что девочка прикусила себе язык. Так, будто у нее вырвалось что-то, о чем лучше помалкивать.

– Помнишь, как мы хотели тут жить? Я «Хейзер Хевен» имею в виду, – спросила она уже другим тоном, задорным. И плюхнулась ко мне на кровать. Схватила меня за руки и стала вглядываться в глаза. Ладони ее были смертельно холодными. И кожа была бледная, почти прозрачная, покрытая светло-желтыми веснушками. Эта бледность в соседстве с солнечными брызгами показались чем-то неправильным. Странным.

Малышка, та, что котенком свернулась на моих коленях, подняла кудрявую головку и протянула:

– Кар-рин. – Она картаво выговаривала букву «р». – Кар-рин, – снова проглотила малышка середину слова. – Ты плюхнулась и р-разбудила меня.

– Прости, Салли, я не хотела, я не думала, что ты уже спишь. Сейчас Лаура почитает тебе. Правда, Лаура? – Белокуренькая задрала ноги и стала поочередно вращать ими в воздухе, так, будто каталась на невидимом велосипеде.

– Правда, – согласилась я, а сама подумала: «Только я Труди». Но не произнесла вслух. – Что ты хочешь, чтобы я почитала, Салли? – спросила я.

– «Гр-розовой пер-ревал», – ответила кроха быстро и уверенно, словно только и ждала этого вопроса.

Карин закатила глаза и перевернулась на живот. Заболтала согнутыми в коленях ножками теперь в этой позе. Кровать под ней скрипела и ходила ходуном, будто посудина в качку.

– Опять она эти страсти-мордасти просит, мамина порода, – выдала всезнайка.

Навешивание ярлыков, кажется, было для Карин чем-то вроде шарад, что она тащила из широкополой шляпы. Вычитывала с умным видом с бумажек и раздавала налево и направо.

Я стала водить глазами по комнате в надежде увидеть книжную полку. Не хотелось опять услышать от нее осуждающее замечание. Но не тут-то было.

– Ох, лунатик ты наш, – опять закатила глаза Карин, убрала аккуратной ручкой выбившуюся прядь за ухо, встала с кровати и вытолкнула из-под нее деревянный сундук. Крышка того была разрисована цветами и животными. Кое-какие звери были выполнены очень искусно, а другие явно были нарисованы детьми. Карин, так же ногой, откинула расписную крышку, и я увидела внутри сваленные стопки книг.

– Сейчас найду «Грозовой перевал», – сказала она деловито.

Кажется, слово «деловито» подходило почти под все, что делала Карин.

Я нагнулась к сундуку и погладила нарисованную лучше других птичку с красной грудкой.

– Кто нарисовал эту птичку? – спросила я.

Не сдержалась и тут же приготовилась получить от Карин закаченные глаза и едкое замечание. Но она пожала плечами.

– Она всегда тут была, а остальных мы вместе с мамой нарисовали. Жираф – моих рук дело, ящерки и утконос – мамины, а вот эти цветы – твои, но ты это и так знаешь. Да ведь? – Она с недоверием глянула на меня.

Я кивнула.

Карин рылась в сундуке и откидывала ненужные книги на пол.

– Куда эта ерундистика запропастилась?

– Она у меня, – надула коралловые губки Салли.

Мне показалось, чудеснее ребенка быть не может. До того кудряшка была сладкая, как пупс с витрины магазина, от которого пахнет ванильно-матовым пластиком. Салли нырнула под подушку маленькой ручонкой и достала потертую книгу.

Карин поджала губы, ничего не сказала и принялась собирать с пола вывороченные наружу книги обратно в сундук. Я взяла томик у Салли, открыла и хотела было начать читать, но девочка резко захлопнула его у меня в руках.

– Не там, Лаур-ра, не сначала. – Она показала на закладку-тесьму, что торчала из корешка. Зажатая между страницами, та указывала место, где, видимо, остановилось чтение в прошлый раз.

– И зачем ты держишь ее под подушкой, Салли, ты же еще читать не умеешь? – усмехнулась Карин.

Зубы у нее были крупные, как у жеребенка, и белоснежные. Тоже немного прозрачные, как и кожа. Вся оттого она казалась эльфийской, сказочной. Пока не открывала рот.

– Умею я, только медленно. Все я умею. – Салли устроилась поудобнее, и было видно, как ждет она начала чтения. Она легла головкой на подушку с красивой кружевной оторочкой. Натянула одеяло до подбородка и приготовилась слушать. Карин прилегла к ней, но забралась на кровать не целиком. Ноги ее свисали – так, будто она боялась или не хотела тут уснуть. Оставалась на полу, чтобы случайно не упорхнуть в грезу.

Я начала читать.

– Ты сегодня читаешь не так, как всегда, – засыпая, прошептала Салли.

– Как же я читаю? – уточнила я.

– Др-ругим голосом, как из того сер-риала, «Девчонки Гилмор-р», – протянула она, полусонная, все также не выговаривая четкую «р».

Мне было интересно, чем отличается мой голос от привычного ей. Будто так я могла бы узнать себя получше. Где была я до этой комнаты? Вот я есть. И если я есть, значит, я была всегда?

Острый кулачок больно ткнул меня под ребро. Карин лежала рядом и возвращала меня к чтению. Она в очередной раз закатила глаза, а я подумала, что, вообще-то, ей идет эта манера всезнайки, и перелистнула страницу:

– «В вялом равнодушии я прижался лбом к окну и все перечитывал и перечитывал: Кэтрин Эрншо… Хитклиф… Линтон, – пока глаза мои не сомкну-лись». – Я подумала: вот эта Кэтрин из книги, должно быть, тоже не знала, кто она. У нее тоже была целая куча имен, совсем как у меня.

Салли быстро засопела. Я и главы целиком не прочла. Карин шлепнула босыми ногами по деревянному полу. Вся она была тоненькая, как веточка.

– Пойдем, – шепнула девочка, – я проведу тебя и пойду к себе.

Карин пересекла комнату и застыла у дубовой двери вдвое выше нее, оглянулась и, когда поняла, что я все еще сижу на кровати, нахмурилась.

Я поправила Салли одеяло и поднялась. Подошла к двери, и обе мы почему-то застыли там, глядя друг на друга. Карин прислушивалась, приложив ухо к темному массиву дерева.

– Что там? – спросила я, но больше, кажется, хотела спросить «Кто там?».

Карин не ответила. Посмотрела на меня долгим взглядом черных глаз. Мне показалось, она знает что-то очень плохое и очень страшное, но почему-то молчит.

– Ты сегодня совсем чудна́я, Лаура, – вдруг выдала она незнакомым мне тоном. Не вредным, а скорее ласковым. – Хочешь переночевать в моей комнате?

– Нет, зачем?

Она еще долго смотрела на меня, а зрачки ее быстро-быстро бегали справа налево – так, словно она пыталась увидеть больше, чем можно. Мне показалось, ей жаль меня. Но покровительственный тон и подача чуть свысока были характерной ее чертой. Может, ей всех кругом немного жаль. И от этой жалости к окружающим самой ей становится немного спокойнее?

Мы выскользнули из комнаты и очутились в темном коридоре. Длинный и широкий, он казался необитаемым. По темным стенам, полу и потолку гуляли сквозняки. Это было ясно из-за холодка, что пробежал по предплечьям и икрам ног.

Мы шли тихо, но в самом конце коридора, когда мы уже почти дошли до двери, Карин вздрогнула и схватила меня за руку. В освещенном проеме, там, откуда мы проделали свой путь от комнаты Салли, с лестницы появился мужской силуэт. Черт лица его видно не было, но от пяток к голове у меня пробежали мурашки.

– Почему вы не в своих комнатах? – Мужчина двигался в нашу сторону.

– Мы помогали Салли уснуть, – ответила Карин.

Силуэт двигался к нам и нес что-то в обеих руках перед собой. От страха я не могла пошевелиться.

Он подошел ближе. Почти вплотную, и уставился на нас. Глаза у него были бледно-фиалковые, но это не казалось красивым. И все то, что должно было считаться привлекательным, в нем отталкивало. Лицо его вытесали из могильного камня. Мне хотелось, чтобы Карин еще больше прижалась ко мне.

«Отче наш, сущий на небесах», – пробежало у меня в уме.

– Я принес вам горячего шоколада, – сказал он, и ум мой сразу успокоился. В голову пришла утешительная мысль про вкусный напиток, но сердце продолжало бешено стучать.

И тут Карин, такая смелая всезнайка Карин, заплакала у меня за плечом.

– Я не хочу горячего шоколада, не хочу. После него мне снятся плохие, очень страшные сны, – простонала она, и мурашки вновь кинулись врассыпную по моему телу.

Шри-Ланка, 2019 год

Руки у него были крупные, в разы крупнее, чем у ланкийских мужчин. Широкие ладони с не очень длинными пальцами, с заметными порами на тыльных сторонах, из которых торчали светлые волоски. Ох уж эта рыжеватая ирландская растительность и бледность кожных покровов.

Мне от этих рук было не оторваться. Он нервничал, я это понимала по тому, как он комкал салфетку, вытянув ее перед собой. Комкал и не глядел мне в глаза. Я решила – это хороший знак.

Знаю, не слишком профессионально идти на свидание с коллегой. Но тут есть смягчающее обстоятельство: он один в чужой стране. Ничего тут не знает. Я обещала ему все показать, ввести в курс дела. И да, это лукавство. Я хотела его. Хотела Курта МакКелли. А что думал он, не знаю. Приезжий доктор явно со мной флиртовал, но я не владела его вниманием целиком. Будто чуть-чуть, самую малость, он был не здесь.

Мы сидели в кафе индийской кухни. Запахи специй летали в воздухе. К клеенке на столе, хоть и чистой, липли подушечки пальцев. МакКелли непрестанно чихал и крутил салфетку. Зачем я его притащила именно сюда? Если из-за выбора места потеряю позиции, будет неприятно.

– Курт, если тебе тут не нравится, давай уйдем! – сказала я.

– Пчхи, – издал он писклявый звук, как девчонка, смешно, коротко. – Нет-нет, мне все нравится, люблю остренькое. – Он снова приготовился чихать, раскрыл было рот, но зажмурился, переборол желание. Вытер набежавшие слезы и улыбнулся. – Надо привыкать к обилию пряностей и экзотике!

Улыбка у него была прекрасная. Чудесный прикус. И пахло от него беспрецедентной свежестью, как всегда пахнет от иностранцев.

Я облизнула нижнюю губу. Захотелось понюхать его шею, нежную, как мраморная говядина. Там, у самого краешка воротничка, – чтобы почувствовать настоящий запах, а не отдушки от кондиционера или парфюма.

– Тебе тут нравится? – спросил МакКелли.

– В кафе, стране, или ты имеешь в виду мою работу? Ангоду? – Я поправила волосы.

– Имел в виду Ланку, но можешь ответить на все три вопроса. – МакКелли прищурился.

К нам подошла стройная официантка в красном сари. Весь персонал здесь носил такие. Но этой сари особенно шло.

Курт тоже заметил, что девушке идет наряд. Смерил ее таким взглядом, от которого я зубы стиснула. Он ее этим взглядом и раздел, и к стене пригвоздил. Кажется, я от того сама чересчур впечатлилась.

Стройняшка поставила поднос на стол. Стала снимать с него соусы и закуски. Так медленно все делала. Я помогла ей и кивнула, чтобы уходила. Вентилятор гонял горячий и влажный воздух над нашими головами, создавая трескучий шум. Я придвинулась ближе, чтобы не кричать через весь стол.

– Кафе это я люблю, потому тебя сюда и привела. А ни в Ангоде, ни на Шри-Ланке мне не нравится. Я бы в первых рядах отсюда уехала, если бы было хорошее предложение.

– Руки и сердца? – пошутил МакКелли, но я не засмеялась. Уставилась на него. Глаза – моя сильная сторона. Они у меня красивые, большие и с поволокой.

– Не смотрите на меня так, доктор Сенанаяке. – Он чуть отпрянул, что мне не понравилось. – Я тут не для отношений. Наелся уже отношений. Решил немного прийти в себя. Понять, что я есть, без женщины.

Курт старался держаться вальяжно, но, казалось, слова эти давались ему с трудом. Так, будто ему отрубили одну руку и он бахвалится, что всегда хотел попробовать пожить одноруким.

– Звучит так себе, – подытожила я.

Откинулась на спинку стула и встряхнула волосами. Хотелось скрыть разочарование от его комментария. Доктору МакКелли такое не шло. Он ведь самец, а не креветка, болтающаяся в сети.

– Ничего личного, Сави, я недавно расстался. Но как только снова впрыгну в седло, ты станешь первой, на кого я обращу внимание. – Он запрокинул голову и влил в широко открытый рот мутноватый «Джинджер бир».

Тоже мне король положения. Обратит он на меня внимание. Во-первых, я хотела его прямо сейчас, а не тогда, когда он снова решит впрыгнуть в седло. А во-вторых, доктор МакКелли явно был слишком высокого о себе мнения, раз на голубом глазу выдавал мне авансы. Это я зря показалась ему такой доступной. Вся обстановка так любимого мной заведения показалась приторно-липкой. Вентилятор над головой отбивал такт несбывшихся надежд.

– Оу, вы, доктор, конечно, невероятно хороши собой, но очень уж самоуверенны, – пошла я ва-банк. – С чего это вы взяли, что я хочу, чтобы вы впрыгивали в мое седло?

Он поправил ворот рубашки так, будто тот его душил. Хотя душить там было нечему. Из-под трех первых расстегнутых пуговиц виднелась рыжеватая поросль.

Русские и ирландцы похожи. Хотя, может, мне это только кажется. Как для европейца азиаты на одно лицо, так и для темнокожих светловолосые здоровяки неразличимы.

Но я о белых мужчинах не понаслышке знаю. На первом курсе, во время учебы в Московском РНИМУ, у меня случился короткий роман с одним рослым русским пареньком. Он жил с мамой, потому мы встречались в моей общаге. Я любила его мохнатую грудь и не любила его инфантильность. Иногда, совершенно неожиданно, он становился похожим на тигра в клетке. Метался по комнате, перекладывал вещи с места на место. Пока я не раскусила, в чем тут штука. Дома мама предвосхищала потребность сына в еде до того, как тот успевал проголодаться. Потому чувство неожиданно возникшего голода выводило беднягу из равновесия. На какое-то время моей находки хватило, чтобы усмирять его приступы голодной паники. Я стала заготавливать закуски и раскладывать по комнате. Но в итоге мы все равно расстались из-за еды. Я, по его мнению, плохо готовила. Никак не могла научиться делать лобио так, как его мама. Пихала туда слишком много специй.

– Мне показалось, вы меня клеили, Сави. – Доктор МакКелли посмотрел по сторонам, а потом снова повернулся ко мне.

– Вы, наверное, давно не общались с женщинами, доктор. Ни с кем, кроме нездоровых пациенток и той леди, что, очевидно, разбила вам сердце, – вставила я свою шпильку.

Как психиатр, я знала, что это запрещенный прием. Но не сдержалась. Его «драма» на лице была написана. Таких зазнаек, как он, только любовные драмы и отрезвляют. Показывают им, что они не пупы земли. Представляю, сколько лет он морочил крошке, с которой жил, голову. Растоптал ее самооценку, прежде чем она поняла, что связалась с нарциссическим субъектом. Но я и ее могу понять. Такое притягивает. Все мы как животные. Даже когда понимаем, что хищник нас съест, впадаем в оцепенение, которое лишает воли и способности действовать.

Ах, Курт МакКелли, лишите меня способности действовать, двигаться и дышать!

Я глубоко и томно вздохнула. Запахи специй, кажется, ударили и мне в голову.

– Да с чего это вы взяли, что мне кто-то что-то разбил? – возмутился он.

– Да так. – Я пожала плечами.

Помещение ресторана резко показалось мне тесным – для него, меня и его раздутого эго.

Мы быстро и немного скомканно завершили ужин. Я достала салфетку и принялась промакивать лицо от пота. Курт пошел расплачиваться и еще долго шутил у кассы с официанткой в красном сари. Это он назло мне делал. Я это знала. Хоть и отшил меня мягко, а показывал, что он мужчина нарасхват.

Мы вышли из заведения и побрели вдоль дороги. Начал накрапывать легкий тропический дождь, больше похожий на конденсат кондиционера небесной канцелярии. Пыль вдоль обочины тут же прибило, запахло мокрым асфальтом.

– Прогуляемся? – спросил он.

Я пожала плечами. Мне было хорошо с ним. После того как я вернулась на Ланку с обучения, с нашими мужчинами вообще не клеилось. Была одна несколько лет. Иногда пробовала что-то, но быстро разочаровывалась. Я держалась уверенно, будто знала себе цену. Но я не знала. Каждое утро я душилась дорогим парфюмом и подводила глаза карандашом от «Шанель», а губы – стойкой помадой. Но мне самой стойкости не хватало. Я уже почти разуверилась в том, что кто-кто когда-то понравится мне действительно. И тут приехал он. Мы были ровней. И я наверняка знала, что Курту нужна такая, как я. Мы говорили на одном языке. У нас было одно чувство юмора. Но Курт МакКелли был одурманен каким-то идеалистическим образом женщины-апсары, которая в конечном счете непременно разбила бы ему сердце. И игнорировал тех, кто был способен о нем позаботиться.

– Как ты думаешь, она врет нам? – спросил доктор МакКелли неожиданно, после нескольких минут молчания, пока мы брели, медитативно подкидывая мелкие камешки вдоль дороги кончиками туфель.

Я не сразу поняла, о ком он.

– Кто? Официантка? Что она, стрясла с тебя тройные чаевые? – Я вильнула бедром и задела его легонько по ходу нашего движения.

Мимо протарахтел зеленый тук-тук, из которого чуть не вывалился смуглый парень, разглядывая местную женщину, фривольно бредущую в ночи с иностранцем.

– Нет, Лаура Арчер. – Курт посмотрел на меня вопросительно.

– Лаура Арчер? – переспросила я. Не ожидала услышать это имя. Ничто не предвещало, и меня насторожило, что он думал о пациентке, когда мы проводим время вдвоем. – Почему ты спрашиваешь?

– Ты врач. Наблюдала ее до моего приезда. Я, в общем-то, из-за нее тут и оказался. – МакКелли развел руки в стороны. – И потом, ты сама завела эту тему – там, в кафе. Сказала, что я давно не общался ни с кем из женщин, кроме пациенток. Это правда.

Дождь перестал, и я снова ощутила запах пыли большого города. Вездесущей пыли, которую взбивали колеса машин и гоняли туда-сюда, как бюрократы соискателей своих услуг. Пыль, только недавно прибитая дождем, вновь поднялась в воздух. Никогда не стоит надеяться на чудо. На чудо, что красивый и достойный мужик окажется свободным, и на то, что в большом индустриальном городе будет чем дышать.

– Не думала, что мы будем говорить на эту тему в нерабочее время. – Мой голос прозвучал обиженно и раздраженно, но я не смутилась.

МакКелли замер, быстро нагнал меня и произнес:

– Извини, если это невовремя. Проехали. – Он пнул ногой пустую банку от лимонада, что валялась на асфальте, и та подлетела в воздух и со свистом угодила под колеса проезжающей мимо машины.

– Ох как, – вздохнула я. – Так, значит? Ничего себе… – Замолчала, а потом добавила голосом обозревателя новостей: – Наш дорогой звездный доктор, Курт МакКелли из Соединенных Штатов Америки, похоже, пал жертвой серийной убийцы мужчин, самки богомола Лауры Арчер, более известной как Лаура Хитченс. – Я нервно рассмеялась, а доктор МакКелли схватил меня за плечи и поцеловал. Прямо там, на дороге, как девчонку. Целовался он жадно, так, будто сам был богомолом, и я едва успевала дышать.

– Поедем ко мне, Сави. – Он нырнул рукой под мою блузу. Нашел грудь и принялся поглаживать ее, как спелую дыню. – Давай же, Сави, поехали!

Я оттолкнула его. Вроде бы он делал то, чего я хотела. Но что-то все было не так.

Я отошла на два шага назад. Посмотрела пристально. Поправила блузку.

– Да что с тобой, МакКелли? Как я должна тебя понимать? Сначала говоришь, что ничего не хочешь, потом набрасываешься. Я тебе кто? Готовая на все островитянка времен колонизаторов пред белым человеком?

– Прости, прости, Сави. Я сам не знаю, что на меня нашло. – Он опустил голову, как мальчишка. – Ты замечательная, прости.

– Не то чтобы я не хотела, чтобы ты больше так не делал, – сказала я и улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Жаркая ночь густела за его спиной. Воздух полнился парами бензина, долетающими с заправки, что уныло торчала на освещенном пятачке неподалеку от нас. Шум Коломбо стих, и мне показалось, что мы одни на острове. Иногда мимо проезжали один или два переваливающихся с боку на бок тук-тука.

– Я все понимаю, – сказал доктор.

Я кивнула, и мы побрели рядышком, как пара голубков.

У входа в мой дом МакКелли потупился и спросил:

– Я поднимусь?

– Не-а, – отрицательно покачала головой я. – Не сейчас, позже. Давай попробуем в другой раз. Новое свидание? В хорошем местечке, где ты не будешь чихать и скатерти не будут липкими.

– Заметано. – Курт наклонился и поцеловал меня в щеку.

– А насчет твоего вопроса… О Лауре Арчер – так вот: я ей не верю. Не верю в множественную личность. У нее определено ПРЛ и нарциссическое расстройство. Это да. И на этом все.

МакКелли поморщился. Видно было, что он не хотел спорить и портить только что выправившийся вечер.

– Ты другого мнения? – спросила я.

– Да, пока я склонен ей верить. Так не сыграть.

Мы стояли у входа в подъезд моего дома и вместо того, чтобы целоваться или подниматься наверх, попутно раздевая друг друга, обсуждали другую женщину.

– Ты спросил, я ответила. Сколько у нее личностей ты насчитал? Четыре? Это очень мало для такого длительного расщепления. Больше похоже на удобные роли. Одна – нимфоманка; вторая отвечает за ум и логику; громила, который лупит всех неугодных по башке тяжелыми предметами. Не кажется ли тебе, Курт, что это больше на сценарий похоже? Ах да, и сама она, основная личность, – Лаура, агнец божий, нежный и трогательный, ни в чем не повинный цветок. Как-то слишком ловко. Понимаешь?

Он кивнул, но не ответил. Откланялся и побрел по дороге к стоящим рядком на перекрестке тук-тукам.

Внутри у меня все сжалось, и я на секунду подумала, что надо его окликнуть. Вернуть. Между нами родилось что-то, но я не знала, останется ли это завтра.

«Так ты всегда будешь одна, Сави Сенанаяке», – сказала я себе. Встряхнула головой.

Нет, я должна показать, что ценю и уважаю себя. Все будет нормально.

Я легонько тронула свои губы, вспоминая его поцелуй. Могли ли мы знать, что тот вечер был нашим единственным шансом на спасение.

Когда я уже поднялась к себе и возилась ключом в замочной скважине, мне позвонили из Ангоды.

– Да, слушаю, – ответила я недовольно. Надо отучать персонал звонить на личные номера в нерабочее время.

– Сави, у нас происшествие, – тараторила Кирана Махатхир, старшая сестра смены.

– Какое еще происшествие? – спросила я, заходя в дом и кидая ключ на полочку при входе.

– Эта американка, Арчер. Лаура Арчер, она подралась с Индраджит Чандра. Они давно задирали друг друга. А сегодня после вечернего душа американка накинулась на Индраджит и принялась душить ее вафельным полотенцем.

– Как это возможно, Кирана? Речь ведь про пузатую Индраджит? Которая строит весь третий барак? С ней ведь не забалуешь. У Арчер все тело размером с одну руку Чандры.

– Ага, – подтвердила старшая сестра. – Ну, вот так. Чандра хотела кольцо Арчер. Но Арчер никому его не позволяет трогать. Она сняла его перед мытьем. Потому что иначе мы не давали ей в душ сходить. Правила для всех одни. Она не мылась более десяти дней. Подмышки в раковине полоскала. Но тут решила привести себя в порядок – видимо, приезд нового доктора действует на нее положительно.

– Давай ближе к делу, Кирана, без своих предположений, – прервала я фантазии звонившей. – Чем все кончилось?

– Да в том то и дело, что ничем. Арчер увидала, что Индраджит ее кольцо на мизинец натянула, схватила полотенце, скрутила его в жгут, напрыгнула на здоровячку сзади, та завалилась, она давай ее душить. Насилу оттащили. Американка с обмякшей Индраджит кольцо сняла и только тогда сдалась. Мы ей вкололи двойную дозу галоперидола, но она только час поспала и теперь рвется с кровати, орет.

– Вы привязали ее к кровати?

– Конечно, а как еще?

– А как Индраджит?

– Оклемалась уже. Но сказала, будет писать на нас заявление. Что мы убийцу со всеми в общем блоке держим. Чую, запахнет скоро жареным. Начнутся проверки, а мы крайние. Консульство штатовское приплетут.

– Я сейчас приеду.

Многообещающий вечер, который я себе запланировала, закончился не таким образом, как мечталось.

Я прыгнула в быстро подоспевшее такси. Попросила обходительного водителя подкрутить кондей на максимум.

Лицо горело. Молодой человек за рулем то и дело стрелял черными глазами в зеркальце заднего вида. Женщина, которая на Шри-Ланке едет куда-то в ночи, вызывает томные мысли у местных мужчин.

Я не обращала внимания. Парень же, когда понял, куда мы подъехали, скукожился.

– Вам что же, туда? – спросил он у ворот Ангоды, в надежде проехать мимо.

– Ага, именно, – кивнула я. Темная зелень, что окружала собой въезд в «запретный город», перешептываясь, качалась на ветру.

– Так это что же, прямо туда, за шлагбаум? – переспросил водитель испуганно.

– Ну, я же точку поставила в приложении. Да, мне к третьему блоку. Заезжай, – подгоняла я суеверного юношу.

– Туда же нельзя так просто, без пропуска. Пропуск нужен! – взмолился он, и крупные капли нависли надо лбом паренька с густой линии роста волос.

Я безмолвно пришлепнула пропуск к пассажирскому боковому стеклу, и охранник вздернул перед нами шлагбаум. Мой извозчик смиренно вкатился на территорию лечебницы, но тут же перестал посылать мне жаркие взгляды в зеркальце заднего вида.

– И чего это вы все так боитесь Ангоды? – произнесла я вслух, но больше для себя.

Парень поежился и ответил тихо:

– От таких мест лучше держаться подальше. Там еще не то подхватить можно. Чей-то недуг может с больного на тебя перескочить. Демоны, они же тело иссасывают, а потом новое ищут. А тут я пожаловал, такой молодой и здоровый. – Таксист расправил грудь. – Ну его, – сплюнул он в сторону.

– Ага, духи. Пока шри-ланкийцы будут размышлять такими категориями, наша страна продолжит прозябать в бедности, на одних только туристов уповая.

Я постучала пропуском по виску, мол, думать надо головой. И когда он притормозил у третьего блока, вышла из тачки. «Тут, в Ангоде, и правда тревожно», – подумала я, шагая по узкой тропинке, обрамленной невысокой травой.

Свет одного-единственного окна третьего блока таращился на меня из темноты. Мне показалось, что кто-то есть в тени у забора. Я увидела маленький огонек, который мелькнул и исчез. Может, светлячок? Но движение было не такое. Не плавное. Резкое, будто кто-то потушил о забор сигарету.

Я остановилась и присмотрелась к темноте. Она была недвижимой, и я решила, что мне почудилось. Все-таки светлячок. Конечно же, светлячок, решила я.

У входа в блок появилась невысокая фигура старшей сестры Кираны Махатхир. Она переминалась с ноги на ногу, и силуэт ее полноватой приземистой фигуры в дверном проеме напоминал вредного духа Абутха, который может вызвать сумасшествие. Наверное, именно его так боялся встретить впечатлительный таксист.

Старшая сестра Кирана повела меня через ряды одинаковых коек вдоль стен в полной темноте. Утихомирившиеся душевнобольные походили на кротких детей в тихий час.

Мы вошли в ярко освещенную комнату. Там привязанной к кровати лежала совсем не кроткая и не утихимирившаяся Лаура Арчер. Она не спала, однако была под сильными препаратами. Движения ее были скованными. глаза горели далеко не праведным огнем. Желтые, почти бесцветные, они посылали искры такой дьявольской ненависти сквозь дымку затуманенного взгляда, что становилось не по себе.

– Почему вы набросились на Индраджит Чандру? – спросила я.

– Идите к черту, – выдавила из себя Арчер.

Я смерила ее разочарованным, полным отвращения взглядом и подумала, как жалко выглядит эта некогда красивая женщина, запутавшаяся в собственной лжи.

– Другие методы лечения не имеют результатов, вам будет назначена электросудорожная терапия. Я правильно понимаю: вы сегодня пытались убить человека? – спросила я.

– Вы мне мозги поджарить хотите? – процедила американка с ненавистью.

– Не стигматизируйте. Это проверенный временем способ, который многим помог.

– Я не подпишу на него согласия. – Пациентка смотрела внимательно. Пыталась понять, сработал ли ее аргумент.

– Подписанное разрешение на любые процедуры у нас есть от вашего мужа. Я не знаю доподлинно, оформил ли уже Гиг Арчер развод с вами, знаю, планы такие у него были. – Я повернулась к старшей сестре Киране: – Подготовьте пациентку к процедуре. Введите седативные препараты и мышечные релаксанты, чтобы минимизировать движения и предотвратить травмы во время судорог. А вы, Лаура, не волнуйтесь. – Я повернулась к привязанной. – Сейчас ведь не средневековье, в самом деле. Все происходит под анестезией. Вы ничего не почувствуете во время сеанса. Только назавтра у вас может появиться мышечная слабость и усталость. Легкое головокружение. Может начаться головная боль, боли в челюстях и шее. Это связано с судорогами, которые вызываются электрическим током. Некоторые пациенты испытывают еще тошноту или дискомфорт в желудке. Из-за наркоза и индивидуальной реакции организма. Часто отмечаются провалы в памяти. Но эта амнезия обычно временная, хотя иногда может сохраняться и дольше. У некоторых пациентов после сеанса наблюдается замедление мышления и сложности с концентрацией. Хотя наша процедура направлена на улучшение психического состояния, сразу после сеанса вы можете испытать легкую тревогу и беспокойство. Словом, ничего для вас нового. Зато есть шанс на перестройку нейронных связей. Судороги, вызванные терапией, должны привести к снижению симптомов психических расстройств. Еще ЭСТ положительно воздействует на гипоталамус и гипофиз…

– Засуньте свой гипоталамус себе в одно место, в котором давненько никого не было, – прорычала пациентка диким хрипом.

Я развернулась и вышла из палаты. Но на душе почему-то стало легко и хорошо.

Я легонько тронула свои губы, вспоминая поцелуй доктора МакКелли.

Лиландтон, декабрь 1990 года

Линн лежала на животе, и ее тонкие ножки, согнутые в коленях и закинутые вверх, покачивались в такт мелодии, которую она напевала себе под нос. Кажется, это была Iʼm Your Baby Tonight.

Я до нее дотронуться боялся. Только стоял и смотрел. Как дурак стоял, с двумя сэндвичами на тарелке, у входа в комнату. Зеленые полосатые обои, которые я раньше не замечал, теперь казались многообещающей лужайкой перед домом, на которой устроилась девочка с именем на букву «Л». Этот оттенок зеленого сочинил не я. Не я.

Линн любила бывать у меня. Чувствовала себя как дома. А может, лучше, чем дома. Не знаю почему. В «Хейзер Хевен» все с нее пылинки сдували. А она прибегала ко мне по любому поводу и просила сэндвич. Потом я всегда массировал ей ступни. Только это и мог.

Присев рядом, я поставил перед ней перекус. Она вскочила, подобрала под себя ноги и, приподняв пальчиком верхний кусок хлеба, проверила, что там внутри: «А, буженина и сыр». Принялась жевать. Крошки летели в разные стороны. В школьной столовой с подносом на вытянутых руках она важная прилежница. А тут…

Когда я видел ее в репетиционном зале или у дома на качелях, украшенных цветами, Линн казалась птенчиком, который прыгает по краю гнезда. Взъерошенная и любопытная, она норовила сорваться вниз. Встанет ли на крыло? Упадет ли наземь? Но когда мы оказывались вдвоем, она менялась.

Меня пугало и завораживало это превращение. Как описать, что случалось с Линн наедине? Я и слов-то не подберу, хотя у меня словарный запас больше всего штата Вермонт. Но что́ Вермонт – вы видели когда-нибудь Гранд-Каньон? От него голову кружит и дух захватывает. А при этом он просто есть. Гипнотизирует одним фактом своего существа. Так вот и с Линн Палмер. Когда рядом никого. А там, за дверью, у всех на виду, она птенчик на краю гнезда. Не Каньон. Нет.

– Хочешь меня? – спросила она как о чем-то обыденном. И зеленая комната с полосатыми обоями накренилась, поплыла, словно я на палубе корабля в качку. Словно у меня морская болезнь на ровном месте.

– Не понял, – ответил мой рот быстрее, чем хотелось бы.

– Надоело, что ты только смотришь. – Она распустила волосы. Рассыпала их по плечам и начала стягивать водолазку, так что ее маленький носик расплющился под натяжением ворота.

Я улыбнулся. Сущий поросячий пятачок размером с цент.

– Не думаю, что посмею, – ответил я.

Кажется, мой рот жил отдельной жизнью. Лепил отказы, как студент колледжа, которого зовут на вечеринку в ночь перед экзаменом.

Я всегда спал с девушками постарше. Делайла Смит – та, что давала всем в трейлере своего папаши. Гарриет из летнего лагеря, вожатая с полными веснушчатыми руками и влажным холодным ртом. Миссис Перкинс из магазина мягкой мебели, студенистая, как водный матрас. Кимберли, бывшая девушка старшего брата, трахнувшая меня ему в отместку. Все они сами раздевались. Но я чувствовал себя иначе. Не как сейчас. Я не думал, что порчу их жизнь. И в голову такое не приходило.

Линн встала на кровати в полный рост, а я глядел на нее, задрав к потолку голову. Трикотажный лифчик на маленьких грудках. Школьная юбка серого цвета. Форма в «Эйвери Холл» потрясающе уродливая, словно сделанная из толстого мохнатого картона. На нежной полупрозрачной коже с голубыми венками она смотрелась как то, чего там не должно быть. Поэтому-то я хотел, чтобы Линн сняла ее. А не то, что вы подумали.

Линн плавно задвигала бедрами, прикрыв глаза:

– С тех пор как я тебя увидела, я потеряла голову. – Она не пела, но и не говорила. Что-то среднее. – Хотя я не верю в любовь с первого взгляда. Но в тебе есть магия, которую я не могу объяснить. – Движения ее стали отрывистыми, а голос совсем грудным. Постель подо мной ходуном ходила. Она топталась на ней, как кошка, что с тарахтящим «мур» погружает пушистые лапки во что-то мягкое. – В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

– Это же слова песни Iʼm Your Baby Tonight? Кто это – Мэрайя Кэри или Уитни Хьюстон? Теперь она отовсюду звучит, – говорил мой рот, чтобы что-то говорить.

А зеленые полосатые обои, став соснами, покачивали верхушками, смыкались где-то очень высоко, оставляя потолку неба маленькую, размером с игольное ушко, щель. Мой угол зрения сузился до крошечного диапазона. До одного-единственного-существа.

– Как только ты дотронулся до меня, я чуть не умерла. – Линн тяжело дышала. – Такого со мной еще не было, ты – мой первый раз, и я ощущаю себя ангелом, научившимся летать. В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

Она остановилась. Уставилась на меня сверху вниз синими глазами. Гранд-Каньон. В животе переворачивалось и замирало. Гранд-Каньон.

– Линн, зачем ты? Твои братья меня уничтожат. Почему ты говоришь со мной словами песни? Скажи что-то от себя. Я не понимаю.

Я поправил очки. Всегда так делаю, когда нервничаю.

Она постояла секунд пять, обдумывая сказанное, и снова закрутила бедрами. Неумело, как ребенок. Полосы на обоях стали золотистыми трубочками органа. Длинными и звенящими. Я это понял по гулу в ушах. Зеленый гул. Этот зеленый сочинил не я.

– Все, что я делаю, это ради тебя, малыш. И это чистая правда. Я окончательно в тебя влюбилась. Что я могу поделать, малыш? Кроме как быть рядом. – Она завела руку за спину и щелкнула застежкой бюстгальтера: бдымс. – В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

Я не выдержал. Притянул ее к себе за ногу и отшвырнул ту дрянную юбку в сторону.

В голове пульсировали слова, что она повторяла. Из той песни Iʼm Your Baby Tonight.

Октябрь 2001 года

Хожу тихо, как кошка на мягких подушечках. Это привычка – быть незаметным, нешумным. И потому мне нравится бывать на природе и ступать по земле голыми ногами. Земля не выдает тех, кто идет по ней осторожно.

Сегодня я встал рано и пошел в сад. Выдернул сорняки вокруг куста шиповника. Мне было жаль их. Жаль сорняки, но тут приходится выбирать. Или сорняк, или благородное растение.

Я скидывал сорную траву в кучку позади себя, а когда оглянулся, увидел маленькие трупики осоки и пырея ползучего с безвольно раскинутыми оголенными корнями. Небо казалось сердито-серым. Но мрачным оно было только там, на самом верху, словно залитое чернилами каракатицы. Из трубы «Хейзер Хевен» валил дым и тянулся к большой чернильной туче, нависшей над холмом. Это было словно сход неба в нижний мир или, наоборот, стремлением земного мира прикоснуться к небесам.

Я размышлял о Боге. Есть он или нет. С каких пор меня стал занимать этот вопрос? С тех самых. Сколько себя помню. Столько. Солнечные зайчики, ростки, что пробиваются из чернозема, и ключ со студеной водой у северо-западной стороны, который бьет меж двух припавших друг к другу камней – как меж двух переполненных грудей кормилицы, что сочатся в избытке, бежит он из недр наружу. Дары земли. Но разве дары могут возникнуть сами по себе? Дары – это чьи-то подарки? Кто же их дарит, если не Бог.

Я посмотрел на дым из трубы еще раз и тогда понял, что он слишком черный. Он похож на угольный пар электровоза, что, пыхтя, вырывается вертикальными толчками вверх. А та чернота, что растянулась над особняком Палмеров – могуча. И дым сливается с ней и тонет в ней, настойчивый, возмущенный дым. И как бы ни старался он переплюнуть тучу, он останется только выхлопами, пустотой.

Я пошел за ним, как заговоренный. Пошел на его приглашающее тепло в дом.

На кухне Рут готовила завтрак. Я безмолвно скользнул внутрь: знал, что она не любит, когда кто-то, кроме нее, толчется рядом во время готовки.

«Твоя помощь – не мешать», – любила приговаривать она. Но мне ведь тоже надо как-то оправдывать свой хлеб и свое здесь пребывание.

Я сполоснул руки и принялся чистить картофель, который уже лежал вымытым рядом с кастрюлей, в которую Рут набрала воды.

Она оглянулась через плечо и кивнула – мол, ладно.

Мне не хватало одних только забот по саду. Что еще делать юноше в четырнадцать, когда он заложник в чужом доме и скован безденежьем?

– Мам, а когда я смогу уехать отсюда? – спросил я, снимая с картофелины бесконечно длинный очисток, стараясь нигде не прерваться и получить идеальную спираль.

Рут резко развернулась и уставилась на меня измученным взглядом.

– Опять ты это. Господи, почему это опять? – простонала она, будто даже не мне, а себе самой. – Что же это такое? Господи, дай мне сил! – И она снова развернулась к плите. Отвела взмокшие волосы со лба тыльной стороной ладони.

– Если тебе так неприятен этот вопрос, я не буду спрашивать, – ответил я и не удержал идеальную спираль, очистка сорвалась, упала на стол. – Обещаю, мам, не буду.

Я называл ее то Рут, то снова мама, наверное, потому, что оба мы жили на ее работе и все к ней обращались именно так – Рут. То Рут, то мама, то мама, то Рут.

Она опять повернулась, и выражение ее лица показалось мне кислее капусты, что она квасила в деревянных бочках впрок.

Мама смотрела пристально, так, будто хотела что-то сказать, но не могла, не решалась. Я не стал мучить ее.

– Если тебе интересно, то я хочу стать агрономом. Да, думаю, у меня выйдет отлично. Ну или монахом, чтобы только молиться, ничего не делать и жить за счет государства. – Я рассмеялся.

Рут посмотрела на меня печально. Понимаю, она винит себя в том, что я ни то ни се.

– Ты сможешь стать кем захочешь. Главное, чтобы были силы оставаться собой, – сказала она тихо и добавила: – Нарежь картофель на крупные дольки. У тебя хорошо выходит. – Рут запнулась. Развернулась и резко подошла ко мне. Обняла за голову, будто жалея. Прижала к себе крепко, даже крепче, чем следовало, и потрепала по волосам. Ухватив ладонями за виски, подняла мою голову и стала вглядываться в глаза. А потом поцеловала в лоб сухими губами. Словно покорябала. Но мне было приятно. Я очень остро ощущал, как мне не хватает материнской любви. И потому решил: ну а зачем о таком молчать? И сказал:

– Мам, мамочка, мне так тебя не хватает. Можно я почаще буду тут с тобой готовить? А, мамочка? Если ты хочешь, я никуда не уеду. Останусь с тобой.

И она разрыдалась. В голос. Я прижался к ее крупным грудям и вспомнил те валуны, меж которых пробился ключ в северо-западной стороне «Хейзер Хевен». Я подумал, что, должно быть, у нее было много молока, когда она кормила меня. Жаль, что я этого уже не помню.

– Мам, когда ты появилась в «Хейзер Хевен», как тут было, расскажи?

– О, я была совсем девчонкой. – Рут вытянула спину. – Чейзу Палмеру была нужна помощница по хозяйству, и он дал объявление. Я пришла сюда, когда малышка Линн убежала из дома. Пришлось все тут налаживать. Дом был в запустении. Тут часто менялись экономки, и сама Линн до побега старалась держать дом. Но дел было ого-го. – Она вздохнула. – Мистер Палмер недолго прожил после этого. И на мальчишек все свалилось. Они только школу окончили. Собирались в колледж, но занялись лесом.

– Получается, мне было года три. Ведь я старше Лауры на четыре, а она родилась вскоре после побега, – сказал я.

Мама посмотрела на меня, но ничего не ответила. Думаю, ей не очень нравилось вспоминать о том, что было у нее до «Хейзер Хевен». Она никогда не говорила о моем отце и вообще ничего о том, как я появился. Будто эта тема была закрытой или доставляла ей боль. Я уважал ее чувства и не расспрашивал.

К завтраку, когда мы его приготовили, на просторную кухню выползли девочки. Белокуренькая и строгая Карин села первой и деловито сложила руки перед собой. Она бросила на меня недовольный взгляд, когда увидела выходящим из кухни с Рут.

– Лаура, ты что-то рано встала, – обратилась Карин к сестре. – А я спала как убитая. Ты жаворонок, как папа, – сказала она, все еще неприязненно глядя на меня.

Рут бросила на белокуренькую беспокойный взгляд, будто девочка произнесла что-то запретное. Я хорошо знал этот ее взгляд: «предупреждающий молчать». И принцесса, кажется, тоже знала. Она осеклась. Вот умница.

– Карин, помоги Салли, – скомандовала Рут.

Кудрявенькая Салли, самая младшая, была сонной. Ее небольшие глазки потерялись в пухлых заспанных щеках. Карин придвинула кроху вместе со стулом к столу. И опять уселась на свое место.

– Лаура, ты вообще причесываешься? – спросила Карин строго, обращаясь к единственной из сестер, с кем я дружил.

Лаура была старшей и ближе всего подходила ко мне по возрасту, в то время как Карина вела себя так, будто старшая тут она.

Всезнайка уставилась на меня как-то въедливо. Я видел, она не понимает, что я делаю тут, с ними, на хозяйском завтраке. Таким, как я, не полагается за «барский стол».

И тут Рут меня удивила, отодвинула стул и сказала:

– Садись, садись. – Усадила меня за стол и потом строго глянула на белокуренькую носозадиралку. – Захария и я посидим с вами за завтраком, – сказала она, будто спрашивая, но в то же время по тону видно, что приказывая.

Вот – мама, настоящая мама. Настоящая. Я ощутил разливающееся по телу тепло. Гордость за ее поступок. И в самом деле, почему это я не могу сидеть за одним столом с хозяйскими детьми? Я всего-то на пару-тройку лет старше. И им, и мне полезно такое общение. Мы же не черные рабы на плантации, в конце концов. Просто Рут, да и мне вместе с ней повезло чуть меньше. Но сейчас времена другие, сегодняшний работяга завтра может стать суперзвездой. Отправь демку на студию, найди своего агента, выступай со стендапом или просто научись хорошо считать, общаться с народом и втюхивай молодым улыбающимся парочкам хорошенькие одноэтажные дома в зеленых пригородах. Не звезда, но все же. Человеку, который умеет работать и верит в себя, все дороги открыты. Ну или почти все. А так всегда ведь можно монахом.

Я усмехнулся своей мысли. А недовольная моим появлением за столом Карин попросила ехидно, но с деланой учтивостью:

– Захария, расскажи нам о себе.

Я растерялся:

– Что рассказать?

– Кто ты? Кем хочешь стать, когда вырастешь? – голос ее звучал ехидно, но я не обращал внимания.

Рут неприязненно посмотрела на Карин, но ничего не сказала. Я почувствовал, что краснею. Заливаюсь краской по самые уши.

– Ну, я Захария, как вы знаете. – На этой фразе Карин прыснула. – Мне четырнадцать, и я люблю копаться в саду. Мы с мамой Рут занимаемся тут, в «Хейзер Хевен», хозяйством.

– Отлично ты устроился. – Она выделяла слова грубым тоном, будто это обзывательства какие.

Лаура молчала. Не защищала меня. Мы частенько болтали в саду за прополкой сорняков и перемывали этой занозе – Карин – косточки. А тут она как воды в рот набрала. Я один отдувался.

– Не волнуйся, Карин, я уеду, как только мне стукнет шестнадцать, хочу быть или агрономом, или монахом. Я бы и раньше уехал, но мама расстраивается, когда я завожу об этом речь.

Рут обхватила голову руками и уставилась в стол.

– Лаура меня поддерживает, она никогда не была против меня, – выпалил я, ощущая переполняющее чувство несправедливости.

– Лаура тебя поддерживает? Да что с тобой? – Карин закричала на Лауру. – Рут, вы разве не согласны, что никакого Захарии не должно тут быть? Я не хочу видеть Захарию за нашим столом, в нашем саду, нигде. Не хочу слышать ничего о Захарии.

Я не понимал, чем так не угодил ей. На мои глаза набежали слезы, и все это заметили. Наверное, заметили, потому что замолчали.

Рут заговорила:

– Я понимаю, тебе тяжело, Карин. Все сейчас в новинку. Хочется, чтобы было по-старому, но по-старому не будет. Не будет, девочка. Ваших мамы и папы больше нет, и… И все переживают это по-разному, по-своему. Лауре нужно общение с Захарией, чтобы справиться, а тебе хочется, чтобы его не было. Сейчас он тут, и мы не можем его прогнать. Никак не можем, понимаешь?

Карин глянула на меня то ли с жалостью, то ли с презрением.

«Может, она на меня запала и ревнует к Лауре?», – грешным делом подумал я.

Рут продолжала:

– Захария только и хочет-то всего ничего: полоть сорняки и помогать мне готовить. Когда Захария в комнате, в ней становится светлее.

– Я боюсь Захарию. Я не хочу этого видеть, никогда не хочу! – Из глаз Карин брызнули слезы.

Она вскочила со своего места и выбежала из комнаты.

Только Салли сидела спокойно и уплетала завтрак за обе пухлые щечки.

– Лаур-ра, подвинь ко мне сахар-р, – сказала она ласковым голосочком, пытаясь выговорить раскатистое «р». Сахар стоял рядом со мной, и я машинально придвинул тот к Салли.

– Спасибо, Захар-рия, – ответила она безмятежно и посмотрела на меня как-то очень внимательно. Изучающе. – Ты ведь Захар-рия, да? Захар-рия?

Я кивнул.

– И чего это Кар-рин такая вр-редина? – пожала плечами малышка. А потом задумалась и спросила, собирая с тарелочки картофельным оладушком сметану: – А ты любишь читать книжки?

– Читать книжки? – переспросил я.

– Да, читать книжки вслух? – спросила она деловито.

– Не очень-то. Только про себя. Я плохо читаю вслух. Медленно. – Я улыбнулся, но она не улыбнулась в ответ. Насупилась. Щечки ее надулись еще сильнее.

– Жалко, что не любишь читать, какой тогда от тебя пр-рок?

Шри-Ланка, 2019 год

Пустота – как лекарство от жизни. В темноте за периферией зрения, в том месте, где «я» еще есть, но меня уже нет, на самом стыке между «здесь и сейчас» с вечностью.

Мои поджаренные мысли перестукивались друг о дружку в случайном порядке, как овощи, что пассеруют в сковороде.

– Лаура, как вы? – услышала я голос доктора. Далекий, будто через три стены.

Я не Лаура. Лаура спит. Я Труди, хотела сказать я, но рот не слушался. Слова не извлекались. Глаза не открывались. Я могла только слушать.

В палату вошел еще кто-то. Еще один голос. Женский. Наверное, это голос безобразины Сави Сенанаяке. Квадратной, как кубик Рубика, и такой же цветастой, в этих ее блузах с аляповатыми орнаментами, джинсах со стразами и босоножках на танкетке. Кто вообще носит танкетки?

Я не видела ее, только слышала. Голос с характерным азиатским акцентом, который отличали смягченные писклявые окончания.

– Добрый день, Курт, – сказала она игриво. Так, будто могла называть доктора так просто, по имени.

– Вы вовремя. Хотел поговорить с вами, доктор Сенанаяке, – ответил МакКелли, подчеркнуто официально в противовес ее панибратству. – Как же это так получается? Моего пациента без моего ведома отправляете на электросудорожную терапию? – чеканил он.

– Это не только ваш пациент, но и Ангоды, доктор МакКелли, – быстро переняла она от него «выканье» и строгий тон. – Вы недавно приехали, еще только входите в курс дела, доктор.

– Уже вошел.

– Вы не правы. – Она старалась говорить мягко, стеклянно-материнским тоном, от которого передергивало. Таким голосом подростков не пускают на долгожданные вечеринки родители, подавая тем теплый стакан молока перед сном.

– Мы с вами заинтересованы в одном и том же, доктор Сенанаяке?

– Не знаю, в чем ваш интерес, доктор МакКелли, – пикировались они.

– Конечно же, помочь пациенту! С диссоциативными случаями самое главное – доверие. Его нельзя потерять, оно долго выстраивается. Такие шаги, как электросудорожная терапия, могут на корню все сломать.

– Я понимаю ваше волнение. – Доктор Сенанаяке продолжала строго и даже покровительственно. Отчитывающий тон мамаши никуда не делся. Слова звучали, как иглы, что втыкаются в булавочницу. – Тем лучше, доктор. У вас будет отличный шанс сыграть с пациентом в плохого и хорошего полицейского. Я готова быть плохим.

– Это вам не полицейский участок. Это госпиталь. Тут лечат, а не калечат, Сави.

– Доктор Сенанаяке, – поправила она его. – И по моему скромному мнению, там, в участке, а не тут, в Ангоде, Арчер самое место.

– Вы встречались в своей практике с диссоциативными пациентами? – возмутился доктор.

– Сомневаетесь в моей компетенции? – Женщина стала еще жестче. Из голоса окончательно исчезли нотки флирта.

– Теперь сомневаюсь, – ответил МакКелли, но уже тише, без напора. Он, видно, понимал, что его слово тут против ее.

– А вот я сомневаюсь, что перед нами диссоциативный случай, – парировала она.

– И с каких это пор ПРЛ или нарциссизм, которые вы ей так безапелляционно вчера диагностировали, лечат при помощи ЭСТ? – вставил он.

– Безапелляционно диагностировали? Вы меня спросили, что я думаю. Я высказала свои соображения, а не заключение подписала. – Доктор громко выдохнула, замолчала, словно набирая воздуха для нового броска. – Пациентка демонстрирует агрессивное поведение, которое представляет собой серьезную угрозу для окружающих. Вы знаете, что она чуть не задушила Индраджит Чандра?

МакКелли не ответил, возможно, просто кивнул.

Сенанаяке продолжила:

– Применение ЭСТ в этом случае оправданно как временная мера для контроля состояния и предотвращения дальнейших инцидентов. Не мне вам объяснять, доктор МакКелли, что пограничное расстройство личности, которое я диагностировала, и биполярное расстройство часто проявляются схожими симптомами. Импульсивность и эмоциональная нестабильность при ПРЛ похожи на маниакальные эпизоды биполярного расстройства. Так же, как и то, что оба они могут идти рука об руку. И из-за того, что никакие другие методы лечения не показали положительной динамики, я пошла на применение шоковой терапии. И мне не нравится, что вы сомневаетесь в моем решении.

– Я думал, мы друзья, – сказал МакКелли немного ребяческим тоном. Будто сдался и не знал, чем еще крыть.

– Это вам и мешает, доктор Курт МакКелли. Мужчины с женщинами не дружат.

Она вышла. Это стало понятно по тому, как дверь резко хлопнула. Звон от голых стен стоял долгий. Похожий на падение камня в пропасть.

Я все еще не могла открыть глаз и пошевелиться. Тело будто потеряло мышцы и стало пустым кожаным мешком. Мало кому такое понравится. Джессика очень беспечно обращается с нашим телом. Все всегда из-за нее!

Я почувствовала, как доктор взял меня за руку и принялся легонько поглаживать. Сплошное нарушение субординации в этом заведении, подумала я и отключилась.

Лиландтон, март 1991 года

Я наклонился. Она лежала, украшенная цветами. Хрупкая и тоненькая, как задушенная хищником лань. Совсем бледная.

Близко, у самого ее лица, я почувствовал, что сжимаюсь в точку. Я знал, что все смотрят, но это перестало быть важным. Все перестало быть важным. Все, кроме этого момента. Я тронул губами ее губы, и она чуть подалась вперед.

Я целовал ее дольше, чем следовало. Было плевать, кто что скажет.

Для многих с этого у нас все и началось. С момента, как я поцеловал Линн Палмер на репетиции «Ромео и Джульетты». Всего через несколько месяцев после смерти Роззи. Какой же я мудак!

А когда все началось на самом деле, сказать трудно. Может, тогда, когда я носил стопки книг из класса в библиотеку в конце прошлого учебного года. Линн помогала секретарю принимать их. Стояла строгая за дубовой стойкой и все чирикала в каком-то блокноте. Галочки ставила. Я спустил одну стопку и мог идти. Но захотел отнести все книги и, таким образом, сгонял туда-сюда раз восемь, не меньше.

Линн улыбнулась мне только на седьмом моем появлении. И с тех пор мы начали здороваться. Тогда я уже полгода встречался с Розамунд, и все было отлично. Чтобы вы правильно поняли: Роззи была идеальной девушкой. Во всем идеальной. А Линн – просто такая вот хорошенькая младшеклассница. Ничего я не хотел менять. Жил себе и жил. Иногда мне кажется, что есть вещи, которые, как бы их ни избегал, все равно случаются.

После того случая в библиотеке мы с Роззи провстречались все лето. Жарились на солнце у озера, гоняли в Монпелье и смотрели кино под открытым небом у Билла. Отличное было лето. Про Линн я даже не вспоминал.

А потом, когда новый учебный год был в самом разгаре, кажется, в октябре, Роззи завела одну тему:

– Хочу записаться на драму. Ты заметил, что, как мистер Потчепе пришел в «Эйвери Холл», театр наш стал местом притяжения? Стал чем-то настоящим. Профессиональным, что ли.

Она сидела у будуара и поправляла льняные волосы. Чесала их мягкой расческой и глядела в зеркало, за края рамы которого была заткнута уйма каких-то фоток, наклеек и открыток. Я валялся на ее девчачьей кроватке. Еле помещался там, как Кен в тесной коробке. Руки по швам.

– Запишись, конечно, – подбодрил ее я и стал ковырять уголок плакат на стене над кроватью Роззи.

Меня страшно раздражал этот Джордан Найт из New Kids on the Block.

– Он совсем на меня не похож, тебе нравятся такие парни, да, Роззи? – Я присел в позу, в которой тот был на фотке. С кистью, едва касающейся подбородка, взгляд исподлобья. – Ну что, похож, а? – Я так и эдак дублировал поп-идола. Оглядывался на плакат, сверяясь с ним, и снова отыгрывал пародию. Роззи заливисто хохотала. Я любил ее смех.

Потом она замолчала и робко добавила:

– Ты не понял, я с тобой хочу.

Роззи глядела на меня жалостливо-требовательным взглядом, как делает любая уличная кошка, если вздумаешь есть хот-дог в непосредственной близости от нее.

– Зачем со мной? – не понял я.

– Мне нравится, когда мы все делаем вместе, – ответила она.

Но я чувствовал, что причина в чем-то другом. Может, ей было страшно одной туда идти. Ведь до появления модного «конферансье» с Бродвея, мистера Потчепе, наш драмкружок был скорее сборищем неформалов. Положа руку на сердце, не был он таким местом, которое могут посещать будущие король и королева выпускного бала.

– Ну не знаю, – пожал плечами я.

– Ты очень артистичный, Дэймон Уайт.

– Я только с тобой дурачусь. Я не веду себя так с парнями на лакроссе и вообще нигде больше.

– Вот именно! А надо бы. Ты ведь талантлив, – заключила Роззи со странной грустью. – Глядишь, и через пару лет у юных школьниц над кроватью будут висеть плакаты с твоим лицом.

– Если для тебя это так важно, я с тобой пойду, – согласился я. – Только не потому, что хочу висеть у девочек в комнате. – Я хмыкнул. – Просто ради тебя схожу.

А у самого как-то зашевелилось внутри. Я знал, что Палмеры всей семьей ходят к Потчепе и что Линн у них там прима. Одно дело улыбаться с ней друг другу, столкнувшись в коридоре, другое – посещать общие занятия. Но скорее меня это приятно взбудоражило, чем напугало.

Розамунд встала с пуфика, на котором сидела, и, плавно подойдя ко мне, сказала:

– Детка, я счастлива, что ты согласен. А тебе, за то, что ты такой покладистый звереныш… – На этих словах я игриво зарычал и, закинув ногу за ухо, стал делать вид, что чешусь, точно дворовый пес. Она расхохоталась и продолжила: – Раз ты такой покладистый и немного блохастый звереныш… – Я схватил ее и притянул к себе. А она вырывалась и хохотала, пытаясь закончить начатую фразу: – Раз ты такой покладистый звереныш, тебе полагается приз.

На последних словах, совсем выдохшаяся из-за щекотки, наконец освободившись от моих нападок, она улеглась в струнку на кроватке рядом со мной и уставилась в потолок.

– Я очень мечтаю стать актрисой, – сказала Розамунд.

– У тебя получится, – поддержал я.

– Не знаю. – Она повернула ко мне голову и посмотрела любовно и ласково. – У тебя получится, Дэймон, ты настоящий талант. Один этот твой блохастый пес чего стоит, а уж про Джордана Найта из New Kids on the Block и говорить нечего.

– Да брось, я дурачился, – перебил ее я.

– Это оно и есть, Дэймон.

Розамунд почти совсем не помещалась на кровати рядом со мной. Она беззвучно спустила ноги на пол и подошла к окну.

– Уехать бы отсюда. Взять и уехать. Выступать бы с театром в разных штатах или даже странах. В кино бы сниматься. Я бы упахивалась. Я бы все силы вложила. Все, что у меня есть. Все бы отдала.

– Роззи, если хочешь, то получится. Только зачем упахиваться? Можно ведь работать от души.

– Это тем, у кого есть талант, можно от души, а тем, у кого его нет, надо упахиваться, – пояснила Роззи строго.

В этот момент я подумал о их с миссис Флетчер доме. Все-то тут было идеальным. Скатерть без единого пятнышка, будто за столом не ел никто. Шторы отглаженные и хрустящие. Ни пылинки на полке. Ни волосинки на паркете. А на большом комоде в зале у миссис Флетчер целый алтарик имени дочери. Медали за учебу и спорт. Фотографии, что когда-то украшали школьную доску почета, а потом перекочевали сюда. Вырезки из газет с детских конкурсов красоты. На них Роззи было не узнать. Она походила на ожившую куклу или уменьшенную версию взрослой женщины с пухлыми щечками и без признаков полового созревания. Смотреть на эти фотки с конкурсов было почти отвратительно. Зачем кто-то красит, пудрит и румянит детей? Клеит им ресницы? Делает из них пародию на взрослых? Но мать и дочь Флетчеры гордились своей стеной славы, и я на эти темы с ними не заговаривал.

Роззи почти всегда сидела на диетах, потому что считала свои лодыжки слишком толстыми. Она говорила, что боится плохой наследственности. Мол, у всех женщин в их роду ноги как столбы. А с такими ногами «хоть застрелись».

Как-то, когда Роззи было одиннадцать, они с матерью записали с десяток VC-шек и отправили в модельные агентства и на разные киностудии. Там Роззи танцевала, пела, разыгрывала монологи из «Унесенных ветром», и не знаю, чего еще. Мать была убеждена, что Роззи пригласят в Нью-Йорк или Голливуд. Но никто так и не ответил. Тогда она как-то в сердцах высказала дочери, что, должно быть, это все из-за ее толстых лодыжек. Так Роззи, по крайней мере, рассказывала.

– Ты тут заранее диагнозы не раздавай, у кого есть талант, у кого нет, не тебе решать, – ответил я. – Пусть мистер Потчепе решает. Хорошо?

Она неуверенно кивнула.

– А что там за приз мне полагался, а? – спросил я заговорщически.

Роззи улыбнулась по-детски развязной улыбкой красавицы Сибилл Шепард. Они были похожи еще и льняными волосами. Может, все белокурые девочки, которые прошли конкурсы красоты, улыбаются так. Беззащитно широко, чтобы непременно все зубы было видно. Словно чрезмерно обнажаясь, сами не понимая, что делают.

– Иди-ка сюда, звереныш, – прошипела она, все еще давя улыбку.

И я сорвался с места, напрыгнул на нее, прижал к подоконнику и стал лизать ей щеки и лицо, точно пес. А она опять хохотала.

Мистер Потчепе взял нас сразу. Так и расстилался, как мы вовремя и как он рад.

Роззи сияла от счастья. Я ее раньше такой не видел. Светилась вся. Только о «драме» и говорила.

Мы тут же влились в «Волшебника страны Оз» и готовились к новой, серьезной постановке «Ромео и Джульетты». Все гадали, кто сыграет Ромео. Но большинство склонялось к тому, что Потчепе отдаст роль мне. Такая уж у меня каноническая внешность, подходит для белокурого «принца».

В том, что Джульетту сыграет Линн Палмер, никто не сомневался. Надо ли говорить, какой сыр-бор поднялся, когда Потчепе отдал роль Розамунд. Тед, брат Линн, психанул. Навыкрикивал ругательств. Покинул репетицию, чуть ли не дверью хлопнув.

Я тоже немного расстроился, потому что думал: пусть даже так, на сцене, а поиграю с Линн Палмер в любовь.

Меня эта мысль приятно грела. Была маленьким грешком, который я себе позволял.

О том, что произошло дальше с Роззи, мне говорить не то что больно – невыносимо даже. Страшно. Ведь до того никто около меня не умирал и жизнь казалась бесконечным праздником. Чем-то, что никогда не кончится. Просто не может кончиться. А то, что говорят про смерть другие, это все страшилки для детей.

В Лиландтоне вообще мало чего происходило, и смерть Розамунд потрясла каждого. Когда я был маленьким, скоропостижно скончалась Джой Палмер, мать Линн и Теда с Томом. Но про нее всем было известно, что она страдала депрессиями, и это был только вопрос времени, когда она, ну… Когда она решится уйти. Слухи у нас по городку расползаются быстрее, чем сходит оползень с гор. Кто-то рассказывал, что видел, как она бегала голышом по вересковому полю и мистер Чейз Палмер насилу тащил ее домой, а она вырывалась и шумела. Потом ее долго не видели. А потом она будто бы совсем выздоровела. В городке всем улыбалась. А когда уже никто не ждал, Лиландтон облетела новость, что миссис Палмер собственноручно ушла из жизни.

Но все это было мало касающимися меня новостями. Родители, само собой, не взяли меня на городские похороны. Я был мал. Потому смерть Роззи отрезвила меня. Все я стал делить на до и после. Ее вид в гробу. Ее застывшее лицо, совсем на себя не похожее, размалеванное работниками похоронной службы. Доведенное до неузнаваемости, оно походило на те ужасающе-мертвые фотографии со «стены славы» миссис Флетчер, с тех вырезок из газет, где ребенок был превращен в неживую куклу взрослого.

Какой же худой и маленькой она казалась в том дурацком ящике с атласными вкладышами и крышкой цвета слоновой кости. В сущности, ребенок.

Я наклонился и поцеловал Розамунд. Этим поцелуем я и сам прощался с детством. С нашими с ней наивными мечтами. Прощался с собой прежним.

Долго еще я ходил как призрак. Призрак самого себя. Репетиции после похорон Розамунд я не посещал. Две недели был как во сне. Делал что-то. Не помню, что и как.

Мне было трудно осознать, что Роззи нет. Что ее зарыли в землю. Что она испарилась. Исчезла, понимаете?

Иногда мне попадался на глаза ее шкафчик в школьной раздевалке. На нем все еще значилось ее имя, и мне казалось, что раз имя есть, то и она тоже есть. Иногда я узнавал о чем-то новом и думал, как обсужу это с ней, а потом навалилось осознание того, что не обсужу.

Я стал часто ходить на кладбище. Сидел там у могильного камня, будто извиняясь. Я не знал, за что именно, но остро чувствовал себя виноватым.

Мне хотелось получить у нее прощение, наверное, за то, что любил ее не так, как она того заслуживала. Я боялся, что теперь, когда она там (где бы то ни было – там), она может прочитать мои потаенные мысли. И тогда, узнав, о чем я мечтал, когда мог любить ее одну, такую светлую и милую, она поймет, что я из себя представляю. Не знаю, сколько бы еще длилось мое паломничество, если бы не то, что произошло в начале весны.

Я снова, как и все дни до этого, пошел под дуб с развесистыми ветвями на городском кладбище. Место последнего пристанища Роззи. Взял с собой сэндвич, который заботливо сделала для меня мама. Она каждый раз давала мне сэндвич, когда я собирался уйти. Я брал, но там, у могилы, крошил его воронью. Это стало своеобразным ритуалом, и, когда я только заходил на кладбище, вороны слетались ко мне, как заговоренные. Бесшумно, словно я обладал над ними властью.

Уже смеркалось, и под деревом еще издали я заметил фигуру. Кто-то тоже пришел к Розамунд. Поворачивать назад было поздно. Человек заметил меня и смотрел пристально. Я не понимал, кто это, но четко ощущал на себе взгляд.

Подойдя ближе, я обомлел. На корнях дерева сидела Линн Палмер. Походила она на Красную Шапочку, что потерялась в лесу.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

От удивления голос мой прозвучал не очень приветливо. Хотя я ничего такого не хотел. Не хотел ее обидеть.

Она подняла на меня глаза и не ответила. Продолжила сидеть на корнях, глядя прямо перед собой в сторону могильного камня с надписью:

Розамунд Тереза Флетчер

1974–1991 гг.

Любимая дочь Лиландтона

Необыкновенная девушка, излучающая свет

Казалось, Линн перечитывала эту надпись снова и снова, потому что смотрела на нее, не отводя глаз.

– Прости, если вышло грубо, – сказал я извиняющимся тоном. – Я удивился, тебя тут увидев.

Линн по-прежнему не смотрела на меня. Я вспомнил тот случай в библиотеке. Тогда она улыбнулась мне только на седьмом моем появлении с очередной стопкой книг в руках. Посчитав минус два, мне оставалось еще пять фраз, после которых я мог бы рассчитывать на ответ.

– Я часто сюда хожу, – «раз», я загнул палец на руке.

В ответ молчание.

Город на горизонте стал мглистым. Он прятался за деревьями, и только крыши некоторых домов торчали одинаковыми коричневатыми треугольниками из слившихся в одну темную массу верхушек.

– Не знаю, чего я добиваюсь. – Я почесал голову.

Тишина.

Линн то ли собиралась с мыслями, то ли и вовсе не хотела отвечать. Ее молчание давило на меня сильнее сгущающегося неба. Темные облака, похожие на клубы дорожной пыли, носились над головой. Одинокий фонарь болтался над узкой дорожкой, что вела к тому месту, где оба мы застыли, как две фигуры на шахматной доске.

– Наверное, прощения, – продолжил я. – Да, я хочу прощения. Но не знаю, в чем именно виноват. Будто во всем сразу, но в то же время ни в чем конкретном. – «Три».

Ничего.

Я бродил вокруг. Пинал ногой землю, но та, влажная, после недавнего схода снега превратилась в черное месиво, и не выходило ничего, кроме брызг. Уйти я не мог, но и оставаться было невыносимо.

– Не знаю, как вернуться к нормальной жизни. – Я говорил сам себе или незримому священнику, что должен был отпустить мне грехи. – Я скучаю по ней. Очень скучаю.

Это было «четыре». Четвертая фраза.

Быстрый взгляд на меня темных, в расширенных зрачках глаз, и снова тишина.

– Как будто бы с ней умерла часть меня.

«Пять».

Я зажал пятый палец, и тут же разжал ладонь.

– Может, хватит себя жалеть, Дэймон Уайт? – Линн заговорила.

– Не понял? – ответил я.

– Хватит жалеть себя, Дэймон. Я потеряла мать, когда мне было пять. Я знаю, что такое потери. Можно слить жизнь в самобичевание, как мой отец. Всех кругом забыть и только купаться в своем горе. Но никому от этого не будет легче.

Она говорила резко и настойчиво. Это было совсем не то, что хотелось услышать.

Я разозлился и заорал:

– Зачем ты сюда пришла? Слушать нравоучение – то, чего мне меньше всего сейчас хочется!

– Я пришла за тобой, – ответила она спокойно.

Дерево, на корнях которого Линн сидела, казалось крыльями мотылька с прожилками ветвей. Сквозь них пробивалось серо-синее небо. Уже почти уснувшее на ночь. Но только почти. В нем еще угадывались цвета. Цвета из очень грустной палитры навсегда уходящего дня.

– За мной? – У меня ком встал в горле. – В каком смысле?

Она встала и подошла ближе:

– Роззи больше нет. Но все остальные тут, Дэймон. Мы все зависим от тебя. Ты нужен нам. И нужен себе. Тебе надо выходить из этого круга вины, в который ты себя загоняешь. Меня отправили за тобой ребята и мистер Потчепе. Они сказали: «Линн, он не послушает никого из нас, пошлет на хрен. А ты – девочка, тебя он послать не посмеет. Весь город говорит о том, что Дэймон Уайт совсем одурел от горя и ходит на могилу Розамунд Флетчер как к себе домой. Надо его выручать». Понимаешь теперь?

Она смотрела на меня так сочувственно и в то же время строго, что я размяк. Просто разрыдался, как мальчишка:

– Я не могу, не могу, Линн. Я, я… – Я не мог подобрать слов. – Словно я предаю Роззи все время. Предавал и продолжаю предавать. Я не знаю, как себя простить.

Я смотрел на ее лицо. Не мог перестать смотреть, от чего ненавидел себя еще больше. Зачем она здесь?

– Почему ты предавал ее, Дэймон? – спросила Линн.

Как она не понимала?

– Потому. – Ее бледное лицо, такое острое и красивое, разъедало мозг, словно соляная кислота. – Из-за тебя, Линн, черт. Почему именно тебе надо было приходить сюда?

– Из-за меня? – Она удивленно моргала и щурилась. Разглядывала меня так, будто видела впервые.

Криворукие дубы вокруг нас тянули ветви к небу. Просили прощения.

– Ты – как чернильное пятно, что капнуло мне на тетрадь, и все растекаешься и растекаешься. Не знаю, что со мной не так? Почему я такой козел?

– О чем это ты? – Линн, кажется, была испугана моими откровениями.

– О том, что иногда я хотел, чтобы ее не было. Чтобы Розамунд не было. Или чтобы она исчезла, на время. – Я бегал глазами по лицу Линн, искал ответ, в ужасе ли она от меня. – Решать я ничего не хотел. Рвать с ней не хотел. Розамунд идеально мне подходила. Хотел, чтобы это само как-то случилось.

Я упал на колени и закрыл лицо руками.

Линн села рядом. Стала обнимать меня и гладить по голове.

– Ты ни в чем не виноват, Дэймон, – приговаривала она. – Зачем ты хотел, чтобы ее не было? – спрашивала Линн, пытаясь заглянуть мне в глаза, все еще сидя передо мной в самой грязи.

Небо потеряло остатки цветов. В нем не осталось ни синевы, ни даже серебристого отблеска мышиного брюшка. Одна чернота.

– Иногда я подолгу перед сном представлял. Тебя представлял, – выдавил я.

Она раздвинула мои руки, которыми я закрывал лицо. И стала вглядываться в глаза.

Линн тяжело дышала, будто ей не хватало воздуха. Зачем я втягивал ее в это? Чтобы теперь и она винила себя? Я последняя, самая последняя сволочь.

– И что ты представлял, Дэймон? – Линн была очень близко.

И я увидел в ней что-то, чего не видел раньше. Непреодолимая глубина. Что-то в ее взгляде было от темноты детского шкафа. Той черноты, что глядит на тебя ночью перед сном. И кажется, что оттуда с минуты на минуту вырвутся чудовища. Она манит, как бездна. А потом падаешь в нее, как в сон. Засыпаешь чуть ли не обоссавшийся от страха, но все-таки счастливый, что удалось убежать от притаившихся монстров.

– И что ты представлял, Дэймон? – спросила она уже настойчивей.

– То, как раздеваю тебя, – ответил я тихо.

Мне было стыдно. Меня била мелкая дрожь. Фонарь над головой качался от ветра и кидал желтые лучи то на ее лицо, то на площадку вокруг нас.

Линн с глубоким вздохом отчаяния легла на землю. Просто откинулась назад, в самую грязь, не заботясь о волосах и одежде. Она походила на нимфу, которую поймал в лесной чаще тот, кто хотел ее ласки.

– Я знаю, что сделать, чтобы спасти тебя, – сказала она, как героиня Sin city, с трагично-пафосной интонацией.

И мне стало немного смешно. Но Линн все еще лежала на земле и не думала веселиться. Она расстегнула блузку, и фонарь полоснул ее лучом света. Я заметил, как бледна ее кожа, и все происходящее показалось болезненно-страшным сном.

Я долго смотрел нее и видел, как она мерзнет. Конечно, мерзнет. Мне хотелось согреть ее, и я лег сверху, прижавшись лицом к ее шее. Я чувствовал запах земли и ее горячее дыхание у самого моего лица.

– Сделай это, – сказала она. – Мы и так уже испачкались хуже некуда.

Для многих все у нас началось с момента, когда я поцеловал ее на репетиции «Ромео и Джульетты». Всего через несколько месяцев после смерти Роззи. Но на самом деле все началось раньше. Тогда, когда я осквернил память девушки, которую оплакивал. Прямо у ее могилы, лежа в грязи с другой.

С того дня я больше не мог ходить на могилу Розамунд.

Чумазые, мы добрели до ближайшей заправки, держась за руки, как бандиты, повязанные преступлением. Приветливый хозяин разрешил нам сходить в душ для дальнобойщиков. Кладбище находилось на краю города, и, чтобы добраться до дома, нам стоило привести себя в подобающий вид.

Линн вымылась первая. Я пошел после нее, а когда вернулся, она сидела за столиком у окна и пила чай. Я сел напротив. Не знал, как она теперь ко мне относится. После того, что было.

Линн посмотрела на меня так, будто видела впервые, а потом сказала:

– Есть хочется. У тебя есть что перекусить?

Я сначала отрицательно покачал головой, а потом вспомнил про мамин сэндвич и добавил:

– Разве что сэндвич. Он полдня у меня в сумке проболтался. Мама делает каждый раз, когда я хожу к Роззи. Я его беру, но не ем. Не могу там есть. Крошу кладбищенским воронам. А сегодня не отдал. Будешь?

– Да, – ответила она.

Я немного удивился тому, что ее не смутила предыстория сэндвича, но достал тот из сумки и протянул.

Линн развернула фольгу и аккуратно приподняла пальчиком верхний кусок хлеба, посмотрела, что там внутри:

– А, буженина и сыр с салатным листом. Такое я люблю.

Она с аппетитом наворачивала бутерброд. Я смотрел и понимал, что эта девочка забрала у меня все: сэндвич, Розамунд, мое с ней прошлое, кладбище, ворон. И меня самого.

Мы сами не понимали, что за ритуал совершили в тот день под желтым фонарем в грязи.

Какая же я сволочь!

Лиландтон, октябрь 2001 года

Пруденс очень милая. Правда, теперь толстая. Но ей это идет. Она переваливается с бока на бок и тащит за собой свое брюхо, точно груз, который нельзя скинуть. Смешно удивляется она, что пузо не лезет в излюбленные заборные дыры.

Ах да, Пруденс – это кошка. Я веду записи о ее беременности. Хочу стать ветеринаром.

Сегодня произошло одно очень неприятное событие. Опять Захария. Не понимаю, почему взрослые, Рут и дяди, ничего не делают. Разве они не понимают? Я одна здравомыслящая в этом доме! Стану врачом, хоть и не людским. И тогда меня начнут слушать.

Так вот, Пруденс: некрупная самочка полутора лет. Белая с рыжими и серыми пятнами. По словам дяди Тома, это ее третья беременность. Первый раз она окотилась мертвыми котятами. Второй раз, полгода назад, произвела на свет двух малышей. Серенького, как дым, и белого с черными пятнами на голове. Но оба не прожили и недели, жаль. Дядя Том сказал, что, скорее всего, у нее не было достаточно молока. В этот раз я возьму над ней шефство и прослежу за течением беременности, родами и кормлением.

Это уже вторые мои кошачьи роды. И, надо признать, успешные. У нас тоже была кошка, Трикси. Она окотилась перед гибелью родителей. Не знаю нынешней судьбы Золотца, Мальчика и Лиззи. Я просила разыскать кошку с котятами в родительском доме. Но дяди этого не сделали. Наверное, им хлопот и с нами достаточно. По вечерам, когда я молюсь об упокоении папы и мамы, я молюсь и за Трикси с малышами. Надеюсь, кто-то взрослый о них заботится. А может, они, как «коты-аристократы», отправились в приключение и нашли новых друзей?

Пруденс плутовка. Долго меня к себе не подпускала. Думала, я опасная, как все дети. Но я ее переубедила, в основном – едой. Подкармливала ее, она и привыкла. Теперь ласкает мои ноги хвостом с дымным кончиком. А иногда трется теплым шерстяным брюхом и мордой мурчащей. Я соорудила для нее коробку, постелила там всякого тряпья и отнесла в заднюю часть дома, где черный ход. Там обычно только Рут ползает. Там никого. Тихо и спокойно. Поставила картонное гнездышко за кухней, где хранятся овощи и бочки с квашеной капустой. Пруденс стала там иногда спать.

Теперь остается ждать пополнения. Ну и, конечно, вести наблюдения. Сегодня после утреннего обхода я записала в дневнике объем брюха растолстевшей пациентки. Искать Пруденс не пришлось, та дрыхла в местечке, которое я устроила. Думаю, совсем скоро запищат котята. Завозятся, тычась маленькими слепыми мордочками во все углы и друг в друга.

Пока я делала заметки в тетради, которая лежала у меня на коленях, сзади кто-то подошел. Я сидела на корточках у коробки и услышала шаги. Обернулась. Неприятно, когда кто-то шуршит за спиной. Это была Рут. Кто еще?

– Что ты тут делаешь, Карин? – спросила домработница и строго на меня посмотрела глазами, похожими на бильярдные шары.

Я прыснула. Ненавижу объяснять очевидные вещи.

– Записываю данные по течению беременности Пруденс, – ответила я и услышала, что говорю с акцентом, точно как Элизабет Кордей из «Скорой помощи». Она англичанка и немного зазнайка, как и я.

– Ясно, – кивнула Рут, но мялась, не уходила. – Ты злишься на меня за завтрак, Карин? – спросила она и угадала.

Я злилась. Еще как злилась!

Я выпрямилась, подошла к ней и заглянула в глаза. В ее большие вытаращенные глаза, как у рыбы на прилавке. Неприятно коричневые и мутные, с красными сеточками на белках.

– Почему вы разрешаете это Лауре с Захарией? – Смотрела я на нее снизу вверх, но ощущала себя на все сто. В смысле крутой и умной.

– В Захарии нет ничего плохого, – ответила Рут. А потом поправилась: – Нет ничего такого уж страшного, понимаешь?

– А я думаю, что есть, – отрезала я.

Зубы сводило от злости. Хотелось швырнуть тетрадь на пол и устроить сцену. Когда ты маленький, тебя слушают вполуха, пусть даже ты самые правильные вещи говоришь.

Я заметила, что от злости притопнула ножкой, словно наша малышка Салли. Она всегда так делает, когда требует свое. Стучит тапочками об пол, но ничего, кроме умиления, это не вызывает. Если кто и соглашается с ней после этого, так это только потому, что она милаха, а не от ее безобидного топота.

– Может быть, отчасти, но… – Рут стала шагать по тесной подсобке.

Над ее головой летала тонкая паутина, свисающая с потолка. Та качалась от шагов. Подпрыгивала и снова опускалась.

– Лауре пришлось непросто, конечно, как и тебе, и Салли. Но ты, Карин, эмоциональная. Ты плачешь, когда тебе плохо. Выпускаешь боль. А Лаура закрытая. И Захария для нее – спасение от темных мыслей. Она нашла в нем опору, утешение. Если ей запрещать, она закроется еще больше. Если наказывать, кто знает, какие у этого будут последствия. – Рут развела руками. – В болтовне Захарии, компании в саду и помощи на кухне нет ничего плохого.

Не могла больше слушать. Необразованная дуреха. Рут просто удобен Захария как ее слуга.

– Я расскажу все дяде Теду! – сказала я и поняла, что это давно надо было сделать. Они с Томом почему-то не придают значения этому новому увлечению Лауры.

– Зачем ты так? – испугалась Рут. Прямо видно, как испугалась. Боится нагоняя.

– Я о сестре забочусь, – отрезала я, почему-то опять голосом Элизабет Кордей. Эх, кажется, надо смотреть меньше сериалов.

– Это сделает только хуже… – Рут засуетилась. Когда взрослые слабые, это всегда жалко выглядит. Наша мама, Линн, никогда не была такой. Не была слабой.

Пруденс вылезла из коробки и стала тереться о мои ноги, поддерживая своим мурчанием. Понятное дело, что она на моей стороне. Я отдаю ей стейки и котлеты. А Рут только отбросами кормит.

– Завтра у Лауры день рождения, – сказала я, – она ждет друзей из старой школы. Надеюсь, Захария все не испортит! – уточнила я так, будто Рут могла что-то с этим сделать.

Опять эта глупая надежда детей на взрослых. На то, что раз они выше на две-три головы, то должны быть всемогущими. Давно поняла – это не так.

Я вздохнула. Папа, папочка. Вспомнила золотистые волосы, скрученные в колечки. Я любила нанизывать их на палец, сидя на его коленях. Ткань на его теплых пижамных штанах была с ворсом, и я ерошила ее, как ветер, что играет с травой, а потом приглаживала. Папа вкусно пах, и с ним всегда-всегда было спокойно. И я думала, он вечно будет нас защищать. Как в тот раз, когда проучил тупого кретина Джареда, который влепил мне жевательную резинку в волосы. Папа подошел к нему во дворе у школы, улыбнулся и сказал своим голосом, похожим на лесной мох: «Эй, парень, это Карин, моя дочь, если она тебе нравится, ты всегда можешь пригласить ее в кино или приходи в гости, у нас есть игровая приставка. Но не надо портить ее шикарные волосы, окей, приятель?» – и все кругом покатились со смеху и стали улюлюкать: «Джаред Галлахер влюбился в Карин Уайт, тили-тили-тесто». Заноза Джаред раскраснелся, точно говорю, до оттенка Элмо из «Улицы Сезам», буркнул себе под нос какие-то ругательства и больше меня не трогал.

Вот такой был папа. Но и он не справился. Нам ведь дальше без него.

Я сдержалась, чтобы не заплакать. Не хочу хныкать. Особенно при Рут. Я и так слишком часто плачу. Хотя, с другой стороны, если верить, что каждому человеку выделено определенное количество слез на жизнь, лучше выплакать все в детстве. Чтобы стать хорошим врачом. А то куда такое годится, если мои глаза будут на мокром месте каждый раз при виде сломанной лапки у неудачно спрыгнувшего с пуфика чихуа-хуа.

– Я испеку торт, – сказала Рут.

Паутина у нее над головой перестала колыхаться. Обвисла тонкой длинной соплей, почти дотягиваясь до макушки. И тут я подумала: может, это и не так уж круто – быть взрослым. Дети хотят вырасти. А потом твоя голова медленнее все запоминает и из плюсов только то, что пускают на все аттракционы в парке развлечений.

Рут заметила, что я уставилась куда-то наверх, подняла глаза и тоже увидела паутину. Протянула руку, намотала ее себе на палец и дернула.

– Развелось тут пауков, – сказала она, отряхнула о подол юбки остатки нитей и вышла из подсобки.

А потом на день рождения Лауры никто не приехал. Никогошеньки не было. Сестра с утра нарядилась в розовое платье из ткани, похожей на занавески. Волосы ее были распущены. Красивые, черные и длинные, с папиными завитками, но более крупными. Я всегда завидую ее волосам, по-доброму.

Лаура была такая радостная. Впервые с тех пор. Дяди торжественно вручили ей музыкальную шкатулку. Большую, розовую, с кучей секретных ящичков. И мелодия в ней была из «Волшебника страны Оз». Это, конечно, старье, но и дяди и Лаура такое любят. И мама любила. Этот ретро-Голливуд.

Я сразу поняла, что никого из гостей не будет, когда мы уселись за овальный стол в гостиной. Но Лаура поглядывала на дверь и часы. Мы сидели вместе с дядями. Они редко с нами обедают. Но тут собрались. Рут суетилась с угощениями. Салли наворачивала вкусняшки. Подталкивала кусочки пищи маленькими пальчиками к вилке. Накалывала фасолину, хлеб или говядину, извозив все в коричневом соусе, но делала это с таким видом, будто ест, как королева английская. И зачем ей вообще вилка, если и так вся измазалась? Но хоть кто-то в этом доме всем доволен.

Лаура не ела. Она смотрела на дверь, и никто не мог ей сказать, что это зря. Дядя Том был прямой, как клен. Тоже не ел, словно кол проглотил, и барабанил пальцами по салфетке. В тишине звук оттого был наипротивнейший. Глухой и сухой, потому что по бумаге. Но он не замечал. А дядя Тед наворачивал фасоль с говядиной и все подливал себе морса в стакан. Ягодный морс и говядина – та еще дрянь, когда вместе.

– Милая, может быть, ты начнешь есть? – спросил он, не глядя на сестру, но обращаясь к ней.

Лаура не шевелилась, а дядя Тед шумно хлебал подливку, быстро-быстро собирая ее железной ложкой по краям пиалы. И звук от ложки стоял такой дребезжащий: трыньк-трыньк. Противный звук. А вместе с тем глухим и шуршащим звуком от салфетки, по которой барабанил дядя Том, так вообще невыносимый.

Впервые заметила, что Том и Тед не такие уж красавчики, как нам с Лаурой казалось. Мы мечтали выйти за них замуж, когда были маленькими. Ну, в пять-шесть лет, я имею в виду. Не понимали тогда, что они наши дяди, и потому это нельзя. Я знаю, многие девочки мечтают выйти замуж за таких, как их отцы. А мы – нет. Мы не мечтали, потому что папа был хоть и хороший, но бедный. И мы, когда приезжали в «Хейзер Хевен», – впечатлялись. Особняк тут роскошный. И потом, уже дома, завалившись в одну кровать с Лаурой, перед сном фантазировали. Что хотим жить в таком доме и непременно вместе. Хотим, чтобы мужья наши были братьями. Двойняшками или погодками, как мы. А теперь я смотрю на дядю Тома и дядю Теда и думаю: нет. Нет в них ничего такого уж привлекательного. Взрослые – это дети, потертые ластиком. Дети, они ведь нарисованы яркими красками или мелками. А взрослые больше похожи на вырезки из газет. Они желтеют, выцветают с каждым днем.

Мне всегда грустно смотреть на газеты и на взрослых. Потому что в них когда-то было так много важного. Как в тех статьях и сенсациях, которые мужики с умными лицами читают, сидя на скамейках в парке. Но на другой день выходят новые газеты и вчерашние становятся прошлым. Как и детские мечты. Как отрывные листы календаря.

В доме у родителей мы спорили с Лаурой, кто будет обрывать календарь. И больше всего я любила «выходные дни», потому что цифры там красные. И я даже вставала пораньше, пусть и в субботу, и рвала лист с красной цифрой. И частенько выигрывала этот спор. А потом, когда мы уезжали из нашего дома… Ну, после всего, что случилось с мамой и папой, тетки из службы опеки сказали собрать самое ценное. И я долго смотрела на ту корзинку, что стояла под календарем. В ней лежали оторванные листочки с черными и красными цифрами. И я подумала, что в нее уместилась вся наша жизнь за год, но какой от них прок? Разве могу я отличить один день от другого? И красные цифры тут не помогут. Эти отрывные листы календаря, они даже хуже, чем газеты. Они почти что туалетная бумага, хотя и от той пользы больше, если подумать.

– Золотце, кушай, – сказал дядя Тед, и его глаза стали колючими, как чертополох-синеголовник.

Он смотрел на Лауру. Завис над ложкой с приоткрытым ртом. Челюсть его подрагивала. Он злился, но сдерживался. И вся гостиная со светлыми обоями, украшенными золочеными крендельками, стала неприятной. Солнце, которое до того легонько пробивалось сквозь листву на деревьях и играло бликами на стене, ударило в оконные стекла. Заполнило комнату ярким светом, нагревая всех нас, как нагеттсы у Рут на сковороде.

– Линн, тьфу ты, Лаура! – Дядя Тед ошибся. Назвал сестру маминым именем. Они похожи, и он часто путается. – Лаура, детка, кушай, пожалуйста, – процедил он сквозь зубы.

Салли захныкала. Она не понимала, что происходит, но ее детские ушки отличали грубые интонации. Дядя Тед зыркнул на нее, и малышка уткнула личико в ладони: «я тебя не вижу, и ты меня не видишь». Так делают дети. Надувные шары, что с утра летали по комнате, тоже замерли под потолком. Только не могли они, как и мы, перестать издавать звуки. Притеревшись друг к дружке резиновыми боками, они поскрипывали таким наэлектризованным звуком, от которого искры летят. А хвостики-ленты, что свисали вниз – колыхались. Почти как паутина вчера в подсобке. И мне показалось, что это целое море паутин.

Лаура сидела спиной к окну, и лицо ее было в тени. Оно казалось пустым, и дядя Тед оттого еще больше заводился.

А потом пришел Захария. Ох, этого только не хватало.

– Лаура, это ничего. Ничего, что гостей нет. Я тут. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду. – Голос этот, хриплый, грубоватый и пацанский, разрезал комнату.

Все замолчали. Том и Тед замерли, словно до них только теперь дошло, что никто не придет на день рождения. И что это ужас как плохо. Точнее, нет. Не так. Что все гораздо хуже, чем можно было подумать.

И, наверное, если бы не Рут, которая уходила за капустой в подсобку и теперь вошла в комнату торжественно, держа перед собой ладони, улыбаясь, как заговорщица, случился бы взрыв. Шары точно приготовились лопаться под потолком. Дядя Тед положил ложку и привстал со своего места, а дядя Том прекратил барабанить пальцами по салфетке и замер. Казалось, они сейчас разберутся с Захарией. Разберутся с этим мальчишкой, раз и навсегда. И я, мечтающая об этом, испугалась. Да, я испугалась за Лауру.

Но все спасла Рут! Иногда это женщина все же бывает полезной.

– Смотрите, что у меня есть! – прошептала кухарка и присела на корточки рядом с именинницей.

Я подбежала, Салли тоже спустилась со своего стульчика, и обе мы нагнулись к кухарке, заглядывая через плечо. Рут раскрыла ладони, и мы увидели пушистого котенка. Трехцветный малыш, шерсткой похожий на гранитный камень, до того густо перемешаны были между собой рыжий, черный и белый цвета.

Лаура вздрогнула, просияла и принялась гладить его одним пальчиком. Это можно было делать только так, ведь детеныш был крохотным, словно спичечный коробок.

– Ну ладно, ладно, я отнесу малыша к мамаше. Пока она не хватилась. Пруденс там кормит остальных двух, обоих черненьких. В этот раз молока у нее достаточно.

– Будут нам теперь черные коты переходить дорогу на всех дорожках? – усмехнулся дядя Тед. Глаза у него потеплели. Перестали колоться, но остались такими же по-чертополоховски синими.

Жаль, я не успела принять роды. Вот ведь незадача! «Пропустила», – честила я себя мысленно на все лады. Нужно было пойти в подсобку и хоть так, как есть, дополнить мои врачебные записки.

– Я его отнесу, – сказала я, взяла малыша у Рут и направилась к выходу.

– Кар-рин, ты почитаешь мне сегодня? – спросила Салли со своим раскатистым «р». В последние дни мы совсем перестали ей читать. Я была увлечена Пруденс, а Лаура – Захарией.

– О, я постараюсь, милая, – кивнула я и поспешила в подсобку.

Шри-Ланка, 2019 год

В лазарете кормят гораздо лучше, чем в бараке. Еда не такая зубодробительно-острая. Хотя бы ради этого стоило сюда попасть.

Я приподняла край футболки и глянула на здоровенный фиолетово-синий кровоподтек на ребрах.

– А эти тщедушные шизички здорово нас отделали, да, Труди?

Ответа не последовало. Оно и понятно. Во всем, что произошло, та винит меня. Почти сразу после того, как Труди получила первую порцию ударов от Индраджит и ее сорвавшихся с цепи приспешниц, она прямо-таки вытолкнула меня в сознание со словами: «А чего это я должна терпеть боль за твои проступки, Джесс?»

Злорадная сучка. Но я тоже терпеть не стала. Уступила место Тихоне Му. Он, если не может дать отпор, сносит побои покорно. Накапливает злобу впрок. Авось пригодится. И пригождается ведь!

Но вот что интересно: когда я очнулась после группового избиения и начала хватать ртом воздух, как рыба на суше в поисках воды, первое, что услышала, был легкий стук чего-то металлического о зубы.

Я сунула палец в рот и вытащила свой перстень. Так что благочестивая дева Труди, хоть и бахвалилась, а удивила. Взяла да и спрятала мое колечко от Индраджит под язык. Славно, что удалось его не проглотить в отключке. И славно, что Труди не стала глотать его намеренно, а то копошись потом в дерьме или того хуже… Я ведь могла и не узнать, что оно там, и смыть чудесный артефакт в самую грязную в мире канализацию. Так что Труди, как ни крути, спасла важную для меня вещь.

От этой мысли стало тепло. Я неудачно повернулась набок, и боль прокатилась по телу, как эхо по сводам готического собора. Нужно было как-то отвлечься. Вспомнилась тарелка с азиатской стряпней, которую принесли утром. Я ее попробовала, но не доела. Взяла плошку, поставила около себя и огляделась по сторонам.

Палата моя была большой, светлой и безлюдной. Все койки пустовали. Королевские условия. Вот бы подольше тут. Стены хоть и обшарпаны, но с признаками былого благородства. Тут не как в бараке, не коробок с кроватями. Было ясно, что лазарет располагается в главном корпусе или каком другом, но тоже приличном здании, хорошей старинной архитектуры. Стены каменные, выкрашены белой масляной краской. Окна большие, но с мелким остеклением чуть ли не во всю стену. Приятная колониальная обстановочка. Люкс.

В дверях показалась медсестричка в сером отглаженном платьице и накрахмаленном белом чепце. Стройная и предельно темнокожая. Она испуганно уставилась на меня. Будто я президент в Овальном кабинете. Даже не знаю, чего ланкийцы боятся больше: того, что я убийца, разумом которого завладели кровожадные духи, или того, что я американка и у их клиники будут из-за меня проблемы какого-нибудь международного масштаба.

Я усмехнулась и продолжила наворачивать рис руками, прямо из металлической миски. Они тут все руками едят. Я первое время диву давалась. Даже в кафе загребают пятерней, вываливая съестное в рот, как из ковша экскаватора. Я на такое, конечно, плевалась, а тут их метод попробовала. Благо учиться для этого ничему специально не нужно, как с китайскими палочками. Берешь и ешь, словно древний человек. В кафе можно приборы попросить, никто тебя руками есть не заставит. А в Ангоде из соображений безопасности приборы нам не давали. У половины барака тут суицидальные мысли, вторая половина агрессивная. Так и живем.

Я облизнула палец, захватив рисинку с карри кончиком языка. Медсестричка подошла ближе и жестом попросила приподнять майку. Я послушалась. Я вообще-то бываю послушной, в особенности если это может оказаться полезным.

Из барака просто так не выбраться, а вот из лазарета можно. Я времени зря не теряла, изучила обстановку. У моей гостьи на поясе заметила висящую связку ключей. Очень полезный аксессуар. Только как его забрать?

Соображать надо было быстро, а мозги, как назло, шевелились плохо, после того как милая Сави Сенанаяке сделала из них яичницу.

– Сестра, скажите, а Индраджит Чандра будет как-то наказана за то, что она с ее девочками мне устроила? Я, конечно, понимаю, тоже душила ее не далее чем на прошлой неделе. Но я-то один на один. А они впятером на одного. – Я потупилась.

Тоненькая девочка с графитовой кожей дернулась. Наверное, раздумывала, стоит ли со мной говорить. А я прикидывала силы. Вес и рост у нас с ней одинаковые, но мое тело болело, и кидаться на медсестру в таком состоянии точно было плохой идеей.

– Индраджит сегодня переведут в другой блок. Не волнуйтесь, – решилась-таки успокоить меня она. Славная крошка.

– А ее верных псов? – спросила я, чтобы потянуть время. Пыталась убить двух зайцев. Узнать побольше информации и что-то придумать. Не хотелось отпускать мою ключницу. С таким-то близким шансом на спасение.

– У нас нет столько свободных мест, чтобы всех перевести. И потом, вы не волнуйтесь, они без Чандры не такие прыткие. – Девушка коснулась меня в знак поддержки, но быстро отдернула руку.

– Вы уверены? – Я расширила глаза. Не знаю, ловко ли, нет, изображая страх. Понимала, что она вряд ли мне верит.

– Тут вы в полной безопасности. На входе сидит охранник, который дежурит круглосуточно. Никого сюда не пустит, – она помедлила, – и не выпустит.

Намек понятен.

– Охранник? – переспросила я.

Девушка кивнула. А я воспрянула духом. С мужчинами мои штуки куда лучше срабатывают. С женщинами сложнее. Никогда не понятно, что у них на уме. Теперь бы только выбраться на улицу.

– У меня еще один вопрос, сестра. Могли бы вы сделать мне укол какого-нибудь успокаивающего? Чтобы я поспала. А то все болит, как ни повернись, боль тело пронзает, не уснуть.

Смугляночка улыбнулась, показав белоснежные зубки:

– Конечно.

– Только так, чтобы наверняка, чтобы не мучиться, не крутиться. Можно так, чтобы я сразу заснула?

Сестричка посмотрела на меня внимательно. А я откинулась на подушку, морщась от боли. Так и эдак показывая, как невыносимы мои побои.

Она прошла к шкафчику с препаратами, открыла его ключом с пояса и стала готовить укол. Иногда посматривала на меня, напевая что-то на своем наречии.

Я старалась дышать спокойно. Только бы себя не выдать. Вдох-задержка-выдох. Вдох-задержка-выдох.

Тоненькая ланкиечка медленно и спокойно подошла ко мне со шприцем. Я улыбнулась. На мгновение она замерла, будто что-то почуяла. Но я крепко схватила ее за запястье, вывернула ей руку, заломив за спину, и, когда она коротко застонала, вырвала шприц и враз поставила ей укол в плечо. Она ойкнула. Я зажала ей рот, обхватила всю ее руками и ногами, повалила на кровать и держала, как паук, поймавший бабочку, пока она не обмякла и не задышала так, как дышат спящие. После этого я стянула с нее серое платьице и белоснежный чепец. Обнаженной она показалась мне еще прекраснее, чем в своем целомудренном наряде. Я накрыла ее повыше простыней, оставив видимыми только черные волосы на подушке. Сама надела форму и направилась к выходу. Я понимала, что, несмотря на то, что размер одежды моя спасительница носила такой же, как и я, цвет кожи серьезно осложнял реализацию моего маскарада.

Набрав в грудь побольше воздуха, я отперла дверь и вышла из лазарета. В нос пахнуло влажным жаром. Пьянящее чувство забрезжившей свободы. Только руку протяни, и вот она.

Охранник, большой, как гора, стоял ко мне спиной, под козырьком, и смотрел на большое дерево, похожее на гигантского спрута. Никогда не видела таких больших деревьев. Ветви паутиной раскинулись по всему внутреннему дворику Ангоды. Казалось, они служат кровеносными сосудами между разбросанными по территории зданиями и бараками.

Я прошагала мимо охранника уверенной походкой. Только бы не обратил внимания, только бы…

Но нет. Он меня окликнул:

– Мадам!

Я не остановилась. Хотя само обращение говорило о том, что меня раскрыли. Охранник сделал рывок. Тяжелые шаги за спиной и крепкая рука ухватила меня за запястье.

Я обернулась. Наши глаза встретились. Его крупные, почти круглые уставились вопросительно. Второй рукой охранник потянулся к свистку, что висел у него на груди. Но я была бы не я, если бы не попробовала. Лаура и Труди еще могли бы растеряться, но только не Джессика. Скольких парней я поцеловала в своей жизни? Разве ж они все мне нравились? Отнюдь. Нравились мне не они, а то чувство власти, которое испытываешь. Поцелуй имеет силу только до секса и никогда после.

Я резко прижалась губами к его крупным и подрагивающим, как желейное пирожное.

– Есть тут где-нибудь укромное местечко? Чтобы только ты и я? – спросила я с придыханием.

Громила покрылся испариной.

– Мне такие крепкие парни нравятся. – Я смотрела на него немигающим взглядом, в котором вообще все. В котором готовность на любые, самые смелые фантазии. Мужчины такое любят.

– Я не, я не… – мямлил детина. Его кожа цвета перезрелого авокадо с такими же, как у кожуры плода, рытвинами от оспин на лице, была влажной.

– Все, что захочешь, сделаю, – проговорила я и свободной рукой взяла его руку, ту, в которой застыл свисток. Приложила к своей груди, чтобы он мог потрогать и понять, что намерения у меня самые серьезные.

А дальше… Дальше поднялся страшный свист и шум, что оглохнуть можно. Жаль. Почти все получилось. Набежала целая свора охранников и сестер. Мужики, одетые в хаки, девочки в таких же, как мое, платьицах. Меня подхватили под обе руки и потащили обратно к лазарету. Издали я увидела всклокоченного МакКелли, что, пересекая лужайку по пожелтевшей зелени, несся в мою сторону. Он бежал с вытаращенными глазами, как мальчишка. Мне понравилась его фигура в легких летних брюках бежевого цвета. Они плотно облегали рельефные бедра. Когда МакКелли подоспел, я уже почти отключалась. Сестры сделали мне укол, и теперь, не чувствуя ног, я висела в руках двух охранников, почти не касаясь ногами земли.

Я глупо лыбилась. Представляла себя со стороны глазами доктора и, если б не седативные, которыми меня накачали, уже хохотала бы во весь голос. Белая американка в платье ланкийской медсестры, в дурацком чепце набекрень, словно актриса из фильма для взрослых, пойманная с поличным на попытке бегства и соблазнения персонала.

– Лаура, что тут произошло? Объясните мне, бога ради! – шумел МакКелли. – Почему вы в платье санитарки?

– Я не Лаура. – Я закатила глаза – мол, понятно же, что ни Лаура, ни Труди на такое не способ-ны. – У меня почти получилось, доктор! Всего-то ублажить охранника, и птичка выпорхнула бы из клетки. – Мои глаза закрывались, а речь стала путаной. Голова совсем не держалась на плечах. Дурманящий дух свободы улетучивался. Дерево-спрут поймало и меня. Не отпускало. Уцепилось всеми щупаль-цами.

– Зачем вы так, Лаура? Наберитесь терпения. Еще немного. Терапия дает плоды, скоро мы полетим с вами домой!

– Я не Лаура! – опять осадила я непонятливого красавчика МакКелли. – И никуда мы не полетим, доктор! – Язык мой заплетался, как у пьяницы. Голова безвольно опрокидывалась. В вертикальном положении я удерживалась только за счет двух крепких охранников, которые зажали мои плечики, как в тисках, с обеих сторон.

– Что вы такое говорите, Лаура? Почему не полетим?

– Сколько вам повторять, МакКелли, я не Лаура! А не полетим мы, потому что эта крыса вас со мной никуда не отпустит. – Я хихикнула. – Она мозги мне поджарила потому, что вы на меня запали. Ага! – выдала я и теперь уже окончательно отключилась.

Проснулась я в густые сумерки. Первой же мыслью стала досада, что мой трюк с переодеванием не удался. Второго такого шанса не будет. Тело болело, сильнее, чем прежде.

Я все еще была в лазарете. Лунный свет, пробиваясь сквозь мелкую расстекловку окна, кидал на пол очертания решетки. То, что днем показалось красивым колониальным стилем, теперь виделось в своем истинном значении. Я в тюрьме, в заключении. Я тут состарюсь, и даже охранники на меня перестанут смотреть. Скукожусь, как финик.

Не хотелось думать о старости и о том, что все теперь для меня кончено. Я спустила ноги с кровати. Металлические пружины скрипнули, и я осознала, насколько гробовая кругом тишина. Меня все еще мутило от успокаивающих. А ночь кругом дышала. Это было ясно по тому, как перешептывались листья во дворе. Черно-синие листья. Я подошла к окну ближе.

– Лаура, вы проснулись?

Я дернулась и только теперь заметила, что не одна в палате. В дальнем углу комнаты на небольшой кушетке примостился доктор МакКелли. Уже второй раз за день я видела его всклокоченным и по-мальчишески испуганным.

– Я не Лаура, – ответила я, тоже не первый раз за день.

Он поднялся, попытался причесать волосы пятерней. Подошел ближе. Совсем близко. Расстекловка окна окрасила и его в шашечки. МакКелли смотрел на меня встревоженно, но будто не знал, что сказать.

– Что вы тут делаете, доктор? – спросила я.

– Остался понаблюдать за вами. Вы ведь моя единственная пациентка.

– Это не идет вам на пользу, – заметила я с улыбкой.

Оба мы смотрели друг на друга в бархатной тишине азиатской ночи.

– Что? – не понял он.

– Гиперфиксация на одном пациенте.

– Да уж. – Он крутанулся на пятке и почесал затылок. – Я рад, что с вами все в порядке. Я тогда, наверное, пойду, – сказал он, а сам опять уставился на меня. Ох, нехороший, нехороший взгляд.

– Вы что-то хотите мне сказать? Что-то случилось? – спросила я.

Меня пугало присутствие доктора и то, как опускал он глаза к полу.

– Да, знаете, Индраджит Чандра?..

– Что с ней?

МакКелли не решался. Вглядывался в меня.

– Мертва. Нашли повешенной после перевода в новый барак. Сочли за суицид, – отчеканил он.

– Господи! Это не я! Не мы. Мы ведь все время были тут! – всполошилась я, понимая, что от нас можно чего угодно ожидать, и не зная, кого больше успокаиваю – его или себя.

– Да, все это понимают. Все понимают, что в этот раз…

– Все понимают, что в «этот раз» не я, – договорила я за него и усмехнулась.

Мне ничего не стоило поцеловать его, сделать с МакКелли все, что пожелаю. Он был так жалок в своем возбуждении, которое пытался скрывать.

– Не боитесь вы тут, один на один с убийцей? – спросила я.

– Вы не… – Глаза его были влажными и чуть маслянистыми, именно так можно описать взгляд желания.

– Кто вам больше нравится? Я, Труди, Лаура? – спросила я наигранно. – Бьюсь об заклад – Лаура, она такая милая и беспомощная. Труди сухарь, это вряд ли кого-то заводит. А меня вы боитесь. Но именно меня хотите больше всего. – Я засмеялась.

Доктор не ответил и схватился за рот обеими руками, как в дурацких фильмах ужасов.

– Что с вами, доктор? – спросила я.

Он качал головой, не разжимал рта. Сначала я подумала, что бедолага так сдерживается, чтобы меня не поцеловать. Но он явно глядел куда-то позади меня, за мою спину.

Я хотела обернуться, но он остановил меня:

– Не смотрите.

– Почему? – не понимала я. Отдернула его руку и повернулась в сторону окна.

На бетонном заборе, что опоясывал территорию Ангоды, прямо напротив моей палаты висел на заборе кот. Его остекленелые глаза блестели в свете луны зеленоватым светом и походили на фары автомобиля, вывернувшего вдали из-за поворота.

– Не смотрите, – повторил доктор.

Но я смотрела. Не могла оторвать глаз от страшного послания. Отчего-то я знала, что оно предназначалось именно мне.

Лиландтон, май 1991 года

Не люблю снег. Когда снег, нет работы с лужайками и садами. А шваброй «У Лу» не намахаешься на ту же сумму, что удается выручить со стрижки газонов. Хорошо, что снег сошел. Деньги мне нужны. Только это секрет. Секрет, для чего я откладываю сбережения. Про то мне говорить не следует.

Секреты, к слову, хранить я умею. Их у меня полно. Я вроде как дурачок, и никто меня не стесняется. Одни думают, я глупый и ничего не понимаю. Другие, что я тень. А я, быть может, – герой. Главный герой, как кое-кто говорит.

Если вы спросите, что у меня за секреты, так я отвечу. Если про Теда с Томом, так пожалуйста: Том простоват. Может, чуть поумнее меня, но не сильно-то. Но это и не секрет. А Тед животных мучает. Особенно если алкоголь выпьет. Я сам видел. После того, как он выдул одну за другой четыре баночки Coors, Тед поймал кота и повесил того на заборе миссис Глэдстоун. Я его снял. Но кот все равно сдох. Шея у него переломилась. Как снял, так и он и помер.

И еще кое-что. Как это сказать, не знаю. Слова не подбираются. Но он свою сестру Линн любит. Не как родную. Он ее по-настоящему любит, как мужчина женщину. Так что еще вопрос, кто из нас с отклонениями – он или я. А я, может, вообще нормальный. Просто невнимательный к определенным вещам. А к другим очень даже внимательный.

Например, я давно заметил, что у любого события, предмета и человека есть особый запах. Вот школьные экзамены пахнут пузырьками от бесцветной газировки и жидким стулом. Выговор от работодателя имеет запах клейкой ленты и размокших в кастрюле макарон. А любовь пахнет как детский шампунь и утро любого времени года в районе пяти-шести утра. Не знаю, как это объяснить. Но у всего есть свой запах. Даже у людей. Том, например, пахнет мокрой древесиной и сахарной пудрой. А Тед – Dr.Pepper и сырым мясом, которое, может, и вялили, но трое суток, не больше.

Дэймон Уайт – классный парень, но он боится быть собой. Дэймон пахнет котятами, которых усердно вылизала мать. От них сильно исходит сладкий запах молока и чистой шерсти.

А еще… Знаете, как пахнет ветер? Вот и я не знаю, как объяснить. Может, это свежесть. Только уж не как у белья после стирки. А такая свежесть, что не имеет запаха. Но в то же время имеет его. Вот как-то так еще он пахнет – ветрено. Не в смысле легкомысленно. А порывисто. Ну, вы, наверное, поняли.

А Розамунд, девушка Дэймона, та, что умерла. Розамунд пахла полевыми цветами, отрубями и целлофаном. А их с Дэймоном отношения пахли универмагом с детскими товарами, а еще шахтой лифта, его стальными маслянистыми тросами.

Гэвин Мур пахнет лакрицей и табаком, хотя он не курит. У Гэвина большие амбиции, и от того он на всех глядит как на грязь. Он хотел переделать сценарий «Ромео и Джульетты» для конкурса в Нью-Йорке, чтобы свой талант проявить. Но Потчепе ему не дал. Сказал: «Лучше Шекспира не переделаешь». Гэвин разозлился. Я видел, как он кричал на Потчепе в его доме на следующий день после премьеры. А еще Гэвин мастер сочинять обидные стишки. Он кажется самодостаточным, а у самого уверенности мало, как сока в кленах в октябре.

Мистер Потчепе, тот пахнет блестками, окороком и винилом. Таким, как он, нельзя к детям. Может, он и талант. Я этого не знаю. Но он испорченный.

Рассказать? Я расскажу. Только уж я тогда все по порядку. Потому что не знаю, что важно, а что нет.

В таунхаусе Потчепе проходили репетиции и костюмы хранились. И там же у бассейна он вечеринку устроил после премьеры школьного спектакля. Сейчас конец учебного года. И на представление приехало много народу. Всякие друзья Потчепе со связями в актерстве. И он хотел, чтобы его вечер выглядел как настоящий Голливудский прием. Наши учителя нарядились точно на вручение «Оскара». Мисс Сонг надела платье в пайетках и волосы так залила лаком, что не знаю, как потом отмыла. Девочки все в длинных платьях пришли. А парни разве что рубашки надели, а в остальном как обычно.

Я лужайку в тот день до праздника подстригал раза три, не меньше. А Потчепе меня все гонял и все указывал: «Вот тут торчит, вот тут, и тут». Все цеплялся к травинкам, будто кому до них есть дело.

Стол мы накрыли на улице. Фуршет. Это когда никто не сидит, а все подходят и берут еду и напитки. Я такое раз только видел в Монпелье в Capitol Plaza Hotel, когда с отцом и братом ездил на судебное слушание.

Пахло в той гостинице замечательно: хвоей, ликером и Рождеством. Отца тогда пригласили в присяжные. Он так гордился. Все бегал с письмом из штата, показывал его всем кому не лень и говорил: «Вот и я нашей стране сгодился. Вот и я не букашка, а человек с мнением». Слово «мнение» он выделял так, будто кому и правда было дело до его мнения. Я того не знаю. Знаю только, что он взял нас с братом с собой и утром в гостинице мы ходили на этот шведский стол. Брат подсылал меня набирать порции, для него и для себя. Потому что стеснялся сам. А я не стеснялся. Я, наверное, тоже, как отец, был счастлив, что могу сделать то, что другие не могут. Так, будто я особенный. Набиратель еды со шведского стола.

И вот, что это я отвлекся. Потчепе, он тоже сделал такой фуршет. Я был на той вечеринке, как бы его служащим. Потчепе обещал мне двойную плату, если я ничего не разобью. И я был на подхвате. Бегал с подносом и предлагал напитки. То да се.

Сначала народа было много. Все толпились у бассейна, нарядные и шумные. Там, надо сказать, тесновато для светских раутов. Потчепе обхаживал двух своих знакомых из Нью-Йорка, которые были шишками. Не знаю, кто из них что, но Потчепе все с ними говорил, говорил. Я только кусок услышал. Один был высоченным, с кадыком как кость в горле и заметной сутулостью. От него пахло сардельками и замусоленными пластиковыми клавишами печатной машинки. Он облокотился об уступ дома и говорил, растягивая слова:

– Ты, Потчепе, в своем репертуаре. Но занятно, занятно.

Второй, среднего роста, с невзрачным лицом и фиолетовыми венками на щеках, добавил:

– Да, занятно, соглашусь. – Он перекатывал во рту напиток и поглядывал на часы; от невысокого затхло пахло джакузи и скрипучей поверхностью теннисного корта.

Потчепе нервничал. Каждый раз, когда его собеседники глядели на часы, он начинал говорить живее и эмоциональнее:

– Так что вы можете сказать предварительно, Питер, Гас? Может, выделите кого-то из ребят? Дадите свои рекомендации в качестве работы над ошибками?

Двое важных гостей переглянулись.

– А я вот все думаю. Вито, ты ведь имел хорошую карьеру. Ты мог бы еще потолкаться, пообивать пороги. Такие глупости – я имею в виду из тех, что с тобой приключились… – тут долговязый с кадыком немного понизил голос и подмигнул Потчепе, – быстро забываются. Через год-другой снова бы вернулся на телевидение. А торчать тут… С молодняком. Я, конечно, понимаю твою страсть к юным талантам. – Он усмехнулся. – Но я бы держался от них подальше. Точнее, от греха подальше. – Он опять подмигнул. – И потом, ты ведь понимаешь, что никто из этих ребят не станет Кэрри Грантом. А даже если и мог бы стать, что с этого тебе? Смысл? Они фермеры. Фермерами и останутся. Девочки нарожают детей. Мальчики продолжат дела отцов. Тех, кто действительно чего-то может и, главное, хочет, надо искать в Нью-Йорке. Я не имею в виду местных разгильдяев. Я имею в виду тех, кто уже притащился из своих захолустий в наш муравейник с одним потертым чемоданчиком и мечтой. Тех, кто уже сделал шаг, понимаешь? Не здесь. Не здесь. – Он каждый раз выделял слово «уже» голосом.

– И все-таки, Питер? – спросил Потчепе.

– А я не намерен отчитывать Вито. Это ведь его дело, на что тратить время, – сказал второй, с венками на щеках. – И свое время я тоже ценю. Я приехал посмотреть на ребят, а не только ради выпивки, – это он пустил шпильку в сторону длинного. – Я бы с удовольствием взял к себе твоего кудрявого блондина, который играл Ромео. Он хорош. Я бы сказал, что малый может стать новым Джеймсом Дином. У парня отличные данные. Конфетка, а не мальчик, – и низкорослый причмокнул языком, так, будто описывал блюдо из ресторана или свой любимый десерт.

Долговязый закивал.

– Да, этот действительно хорош, – согласился Стервятник. Это они про Дэймона говорили. – Внешность есть. Актерские данные тоже выделяются на фоне остальных. Он почти готовый продукт. Такое редко бывает в природе, но бывает. Только вопрос в другом. Горит ли этот парень? Горят ли все эти дети актерством? – не унимался долговязый. – Горят ли в действительности, Вито? Ты же знаешь, это должно быть смыслом жизни, а не забавой. Вспомни, как ты сам притащился на Бродвей без всего в шестнадцать лет. Вот она – страсть! А если ее нет, ты просто зря тратишь на них время. Заниматься с детьми драмой – похвально. Но на это может сгодиться кто-то менее одаренный, чем ты. Потому-то я и призываю тебя, Вито, не распыляться на самодеятельность.

– Эти дети горят драмой, – сказал Потчепе. – А как вам девочка? Джульетта? – гнул Потчепе свою линию.

И я еще больше прислушался, ведь теперь они заговорили о Линн.

– Девочка, – усмехнулся Стервятник. – Таких старлеточек в Голливуде и на Бродвее пруд пруди.

– Линн Палмер похожа на Джин Тирни, – вставил Потчепе.

– Вечно ты о старом Голливуде, в этом весь ты, Вито! – Стервятник кашлянул. – Дай бог, сиськи и зад твоей «Тирни» еще подрастут, и тогда шансы на успешную карьеру у крошки увеличатся в геометрической прогрессии. – Он нехорошо заржал и опять закашлялся.

Потчепе поморщился.

– Линн Палмер – хорошая актриса. Многообещающая, – выдавил он сквозь зубы.

– Может, тебе она много чего и наобещала, а нашему кинематографу и театру этого пока незаметно, – опять ехидно вставил долговязый.

Я подумал: хорошо, что Линн этого не слышит. И только это подумал, увидел Теда. Он стоял позади длинного стола, украдкой пил пунш, и лицо его выражало негодование. Только бы он не повесил Стервятника на заборе, как кота, за эти слова о Линн.

Позже, когда важные гости и работники школы ушли, ребята расслабились. Может, даже слишком. До этого пить алкоголь можно было только взрослым. Потому все накидывались из-под полы. Но как только руководство «Эйвери Холл» ушло, ребята стали налегать на пунш, которого осталось в избытке. Гэвин начал зачитывать про всех разные опусы у бассейна. Ребята хохотали. Дэймон сидел рядом с Линн. Они для лучшего вхождения в роль Ромео и Джульетты стали много общаться.

Дэймон всем нравится. Это понятно. Так вот, они сидели на куртке Дэймона, на траве, которую я подстриг лучше, чем когда-либо. Тед стоял у фуршетного стола и надирался. Том с Трейси и Сарой лежали на шезлонгах. Потчепе тоже был у стола с пуншем, не успевая осушить один бокал, заливал себе в рот второй.

А Гэвин расхаживал по краю бортика бассейна и, кажется, сочинял на ходу:

Народ расхохотался. Сара стала кланяться всем подряд. Делала старинные реверансы, глубоко приседая, как бы изображая, что она держит руками пышную юбку. Она была высокой, с носом, как у утки. Будто когда-то она сунула его от любопытства в щель и ей его прищемили. Пахла Сара телефонным справочником «Желтые страницы» и капроновыми чулками с блеском.

Том Палмер и Трейси Элроди жались друг к другу на одном шезлонге. Трейси закинула руки за голову, и ее круглая щечка покоилась на пухлой руке, как на подушке. Трейси пахла девчачьими журналами, лаком для ногтей и меламиновыми подносами из школьной столовки. Ей нравилось лежать рядом с Томом. Она поигрывала с волосами Тома кончиками пальцев закинутых за голову рук. Теребила их. Том выглядел довольным.

Гэвин все так же расхаживал по краю бассейна и выговаривал свои стишки:

Трейси кокетливо пожала плечами, а Том изобразил чудовище, открыв рот и закатив глаза.

Теду смешно не было. Он был на взводе и еле держал себя в руках. Ходил вдоль фуршетного стола с выпивкой и надирался. Иногда закидывал себе в рот редкую оливку. Но в основном хлестал алкоголь. Лицо его раскраснелось. Он не спускал глаз с Дэймона и сестры, что сидели на траве.

Дэймон аккуратно поглаживал Линн по спине. Она сидела, облокотившись на обе тонкие ручки, с торчащими локотками, выставленными назад. Откинув длинные темные волосы, она, кажется, не замечала того, как Дэймон легонько поглаживал ее по спине.

Линн раньше встречалась с Гэвином. Но уже несколько месяцев, как они разошлись. И, может, поэтому Гэвин сделал дальше то, что сделал. Скорее всего, из ревности и злости. И если до этого он говорил короткие смешные, сочиненные на ходу строчки, теперь, кажется, зачитал заготовку. Потому что стих был слишком длинным и читал он его речитативом.

Гэвин встал прям напротив Линн и Дэймона и начал говорить зычным голосом:

Лиландтон, ноябрь 2001 года

Когда женщина такого рода пришла в «Хейзер Хевен» впервые, я сразу и не поняла, кто это. Мистера Чейза Палмера не было в живых уже года как три-четыре. Он недолго прожил с тех пор, как Линн убежала с Дэймоном Уайтом. Передал дела парням и отправился на тот свет, за своей Джой. Все так в Лиландтоне и говорили: «отправился за своей Джой». А Тед с Томасом занялись заводом. Выходит, было им двадцать один или двадцать два, когда женщина «из тех» пришла в самый первый раз.

Я мальчиков обстирывала, готовила им, занималась хозяйством. А они пропадали днями на лесопилке. Почти дома не бывали. У самой меня закрадывалась мысль: как они без женщин? Мужики видные. Слухи опять-таки разные ходили.

А тут в один из вечеров звонок в дверь. Открываю – на пороге девица. На вид лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Волосы черные, носик вздернутый. Хорошенькая, я бы даже сказала, смазливая очень.

Я думаю: может, она ошиблась, но та ответила, мол, в «Хейзер Хевен» к Теодору и Томасу Палмерам. Я ее впустила. С собой у гостьи была сумка и чехол с одеждой на плечиках. Мне тогда еще подумалось: может, новая домработница со своими вещами приехала наниматься. Но слишком уж гостья была хороша для обслуги. И держалась свысока. Пожевывая жвачку, сильно разевала рот, громко причавкивала, разве что пузыри не надувала. Нарочито оглядывалась по сторонам. Изучала обстановку. Словом, невоспитанно себя вела, как сорванец в музее. Но девица и не старалась меня впечатлить.

– Где тут можно переодеться, мэм? – спросила она, наконец обратив на меня внимание.

Я растерялась, не знала, что ответить. У нас такого еще не было, чтобы гости с порога решили переодеться. Да и, чего греха таить, не было в «Хейзер Хевен» гостей, кроме Линн и ее семьи раз в три-четыре месяца.

Так я и стояла, разинув рот, пока не появился Тед и не увел гостью в свое крыло. Я обрадовалась, что у мальчиков какая-никакая личная жизнь появилась. Хотя мне эта особа и не понравилась. Потом, конечно, я поняла, что никакая это не личная жизнь. А стрипитизерша по вызову. Не дура я. Сложила два плюс два. Судить никого не стала. Что взять с двух молодых и здоровых мужиков, которые днями на заводе пропадают? Где им знакомиться? Да и когда? Вот и выписали они себе девочку для услады глаз. А может, и еще чего услады. Не мое это дело. Странно только, что всегда приходила одна, а не две гостьи, понимаете? Пунктик у мальчиков какой-то был на том, чтобы все поровну. Это я тоже давно заметила. А еще странно, что с тех пор, как начали «эти женщины» к нам захаживать, ни одна из них не повторялась. Каждый раз новая приходила. А еще были те обязательно субтильными брюнеточками. Такой вот типаж.

Как у Линн, сестрицы их. Только до того, как она с Дэймоном убежала и родила Лауру. Потом стала Линн осветлять волосы. Ей все шло. И светлые волосы, и темные. Красавицей она была. Мне всегда казалось, что за этим перевоплощением пряталось ее желание прошлую жизнь перечеркнуть. И в «Хейзер Хевен», когда случалось им семьей наведываться, одна Линн не выглядела радостной. Будто все в этом доме ранило ее. Будто она его не любила и даже не выносила. Тед – тот, напротив, оживлялся, когда приезжала сестрица. Ничего его не волновало, ничего не замечал он в тот день, когда она оказывалась в родовом гнезде. Тедди сразу скидывал лет десять и становился пацаном. И тон его голоса менялся, и поведение. Того и гляди мог кинуться он играть в прятки или салочки – так был возбужден, так приподнят.

И когда Линн не стало, Тед плакал. На руках у меня плакал. И сказал тогда то, что я навсегда запомнила:

– Я ведь, Рут, любил Линн.

– Все любили Линн, она ведь ангел, – ответила я.

А он глянул на меня покрасневшими глазами, замотал головой и прошептал:

– Никто, кроме меня, ее не знал, Рут. И оттого хуже всего. Страшно, Рут, понимаешь, что может человек вот так всю жизнь прожить и уйти. И остаться для всех каким-то другим. Не собой.

– А что такое – собой? – спросила я.

Мне казалось, Тед бредил, мысли его беспорядочно блуждали от боли, которую он испытывал.

– Вот вы с Томом – вы те, кто вы есть? – уточнила я голосом умудренной жизнью женщины. Интонации эти саму меня насмешили.

– Нет, нет, – он отрицательно замотал головой. – И мы не те, кто есть. Мы собой были самую малость, тогда, когда репетировали со старым хряком Потчепе в его подвале. С этим талантливым негодяем. Вот тогда, Рут, тогда все было по-настоящему. Тогда мы – были мы.

– А я, Теодор? Как думаешь, я та, кто я есть? – спросила я из интереса, поглаживая его светлые волосы, которые рассыпались по подолу моего платья, как стебли желтой пшеницы.

– Это тебе виднее, Рут, но думается мне, что и ты не та. Разве, может, хоть кого-то «Хейзер Хевен» делать счастливым? Проклятое это место.

– Скажешь тоже, проклятое. – Я потрепала его по волосам. – И как же узнать? Как мне узнать о том, кто я есть и где я должна быть, по твоей теории? – спросила я, наблюдая за ходом его мыслей.

– А ты подумай и скажи, Рут, когда чувствовала себя собой? Хоть когда-то в жизни. Хоть в какой-то момент это точно было. – Тед поднялся с моих коленей. Лицо его было влажным и очень красивым.

Я задумалась. Сначала мне показалось, что я всегда чувствовала себя одинаково, а потом меня пронзило острое такое чувство. Такое состояние наполненности и непроходящего удовольствия.

– Когда играла в бильярд с отцом и его друзьями, пожалуй. Мне табуретку в баре подставляли под ноги, чтобы я могла наравне со всеми играть. И я ведь играла и била точно. Такие шары загоняла. Делала его дружбанов, вот можешь себе представить! – Я разразилась смехом, как вспомнила. – В четырнадцать обыгрывала взрослых мужиков. И больше всего мне нравился этот момент перед самым ударом, когда кий ходил в намеленной руке туда-сюда, а она была крепкой. Не двигалась. И я знала, что удар будет точным. Что ничто ему не помешает. Ох, какое это чувство, Тедди! Чувство всесильности. Такое чувство, будто от тебя что-то зависит. Понимаешь, дорогой? Никогда больше такого не удавалось испытать. Только с кием в руке.

– А разве ж когда капусту квасишь или пол драишь, не так ты всесильна? – усмехнулся этот наглец, Тед Палмер.

Я погрозила ему кулаком. А он посерьезнел и добавил:

– Это оно, Рут, оно. – Посмотрел сквозь меня так, будто вспоминал что-то.

И повисла тяжелая тишина. Я поняла, что он не здесь. А мне не хотелось, чтобы он уходил в себя и снова грустил. На дворе был зимний день, и хотя в доме было тепло, эта зябкость распространялась на все внутри, так, будто одного снежного вида за окном хватало, чтобы замерзнуть.

– А почему же тебе сейчас нельзя быть собой? – спросила я хозяина «Хейзер Хевен». Моего хозяина.

Тед на несколько секунд задумался.

– Потому что иногда быть собой – это оказаться неприглядным, дрянным человечишкой.

Он встал, поправил бордовый пуловер, в который был одет, и посмотрел в окно на заснеженную даль. Небо почти соединилось с нашим холмом, и можно было решить, что мы вмерзли в снега, как неудачливый ледокол где-то в Антарктике.

Он хотел уже идти, но обернулся и добавил:

– Обещай мне, Рут, что, когда я выгоню тебя отсюда взашей, ты пойдешь в тот бар, где играла со своим папашей, возьмешь кий и сделаешь всех и каждого в той дыре. А потом проедешься по всем штатам, и в каждом баре, который будет попадаться тебе на пути, сыграешь в бильярд. И держа свой кий в руке, наслаждаясь всесильностью, будешь вспоминать меня и радоваться, что я выгнал тебя. А, идет, Рут? Как тебе такой план? – спросил Тед озорно, и его фиалковые глаза заиграли искорками.

Я поежилась то ли от холода, то ли от мысли, что он меня и правда выставит, и спросила:

– Ну вы же не собираетесь меня увольнять?

Тед потянулся, расправил плечи. Плечи у него были широкие. А после работы с древесиной тело его обрело жилистость, сбитость. Тед и Том хоть и занимались управлением, а видно, наравне с работягами тягали на лесопилке доски и окрепли, возмужали. Совсем перестали быть теми птенчиками, которыми я их узнала, приехав сюда.

– Ничего ты не поняла, Рут. Совсем ничего, – улыбнулся Тед в ответ на мой искренний испуг потерять это место и вразвалочку зашагал в сторону лестницы, в свое крыло, где прятался ото всех. Туда, куда я приходила с уборкой раз в месяц, не чаще. И могла надраить там все, кроме одной комнаты, которую Тед держал закрытой.

Это были сдвоенные апартаменты. Кабинет и спальня Чейза Палмера. После смерти отца мальчики туда никого не пускали. Я в ней бывала только при жизни хозяина, и уборки в ней всегда было полным-полно. Последние же годы Тед сам там убирался. И, думается мне, комната эта хранила какие-то неприглядные секреты, о которых мне знать не стоило.

После того как дочки Линн переехали в имение, красивые леди с чехлами на плечиках в нашем доме появляться перестали. Хозяева так увлеклись отцовством, что все прочее перестало их интересовать. И Тед, и Том полностью переключились на заботу о племянницах.

Такие хорошие они были опекуны. «Каждому бы бедному ребенку таких родственников», – рассуждала я. Первое время. Пока не поняла, что «Хейзер Хевен» превращается во все более мрачное, чудовищное даже, место. Может, он всегда таким был, только я этого не видела? Потому как звоночки. Всякие подсказки, они ведь были, если подумать. Начиная со странных брюнеточек с чехлами. А может, и того раньше. Может, со смерти мистера Чейза Палмера и побега Линн. А может… Может, со смерти Джой Палмер. До переезда к нам Салли, Карин и Лауры все мне тут казалось чинным и правильным. Да, со своими недостатками, не скажу, что без них. В каких семьях нет непонятных другим историй и привычек? Везде свое. Я к этому относилась с пониманием.

Но, знаете, после того как девочки поселились в имении, с этого самого дня все покатилось кувырком. А самые страшные времена начались со дня рождения бедняжки Лауры, на который никто из ее гостей не приехал. Тед с Томом перевели малышек на домашнее образование, школ в Лиландтоне не было, после того как «Эйвери Холл» закрыли, еще в их юности. В ближайшую школу надо было ехать, хоть и не очень далеко, но все же ехать. А кто их повезет? Мальчики в шесть утра уже на работе, я по дому. И Палмеры приняли решение устроить домашнее образование.

Был октябрь. Уже несколько месяцев к нам приезжали репетиторы. А те одноклассники, с кем учились крошки, когда жили с мамой и папой, были заняты своей жизнью. Родители их, видно, не хотели тащиться в Лиландтон.

Как-то нехорошо вышло с тем днем рождения. Потому что гости пообещали и не явились. Новых друзей у сестер не было. И Лаура до того распереживалась, что все ее внутреннее устройство, все ее нервное напряжение стало вырываться наружу и вредить. Вредить всем вокруг, но главное – ей самой.

Господи ты боже мой, что же тогда началось! Как вспомню, волосы на голове шевелятся. Рассказать надо. А с чего начать, не пойму. Словом, стали в ней происходить такие перемены, резкие смены настроений, знаете, всего ее существа. Я думала, что оно ей на пользу. Что так, через игру, Лаура переживает случившуюся с родителями трагедию.

Я до того испугалась, что даже тайком сходила на прием к местному психиатру, доктору Слейтеру. И тот мне сказал, что надо как можно мягче принимать фантазии ребенка. Не рубить с плеча, не пугаться и главное – не наказывать. Если никому это не доставляет плохого и не вредит. Если то не опасно для нее и окружающих.

Я рассказала ему, что Лаура сама перечеркивает на своей шкатулке букву «Л», пишет поверх «Д», и так уже который раз. Но не помнит, как это делает, и пугается.

Доктор Слейтер сказал: ни в коем случае не акцентировать на этих моментах внимание, и, скорее всего, оно пройдет само. Правда, лучше бы показать ему девочку. Но Тед с Томом никогда бы на такое не пошли. Они в мозгоправов не верили и даже ненавидели их. Потому что их мама, Джой, покончила с собой вскоре после того, как вышла из лечебницы для нервнобольных. Доктора убеждали семью, что Джой Палмер поправилась. Но она не поправилась. Потому я никому о походе к доктору Слейтеру не рассказывала и надеялась выправить состояние Лауры сама, через заботу и спокойное отношение к ее выдумкам.

А дальше все стало только хуже. После дня рождения произошел случай с котятами. Кто-то зарыл малышей в землю под парником. Умертвил котят. А кто еще, если не Лаура? Это она вечно копалась в земле. Карин, конечно, сказала, что это Захария. Она не могла поверить в то, что Лаура сама могла сотворить такое. Ей проще было свалить все на Захарию. А Захария-то, понятно же, что без Лауры ничего не сделает. Как Карин тогда кричала, как она кричала! Мы это замяли, и я больше не допускала появления Захарии с девочками за одним столом. Если и когда это могло зависеть от меня, я делала его присутствие незаметным. Но мне только казалось, что случай с котятами – самое ужасное, что могло быть. Только казалось.

А потом произошел еще один случай, от которого мурашки по коже, как вспомню. Стал он для меня последней каплей.

Кого спасать? О ком заботится? Стало мне после того непонятно. Больше десяти лет прожила я в «Хейзер Хевен», а покинула его так же стремительно, как появилась. Один день перечеркнул все разом. Все годы. Может, стал он последней каплей, а может, предчувствовала я страшный финал. И я часто думала после того, что узнала о «Хейзер Хевен» в газетах. Что было бы, не уедь я тогда? Может, могла я спасти всех его обитателей? А может, сгинула бы в том пожаре с ними со всеми.

А произошло следующее. Какао, которое так заботливо готовил девочкам Тед, стало своеобразным ритуалом. Он сам варил напиток на теплом молоке. Может, не каждый вечер, но бывали дни, когда он вызывался сделать его, а иногда сам разносил по комнатам. Меня это трогало. Потому что девочкам не хватало тепла.

В один из таких дней я увидела приготовленные чашечки на подносе. От них исходил ароматный пар. Я не удержалась и выпила целую кружку. Потом я, конечно, заварила новое какао.

Тед встретил меня с подносом на лестнице. Глянул своими синими глазами. Ничего не сказал и пошел в свое крыло. Только на часы глянул. И пошел.

Не помню, как добралась до кровати, и как только коснулась головой подушки – отключилась. Давно не спала я так крепко, как в тот день. Словно убитая. Наутро голова у меня гудела. Я чуть не проспала начало рабочего дня и только спустя несколько часов вспомнила о какао, которое выпила.

Мысль о том, что в чашку могло быть подмешано снотворное, показалась мне дикой, но правдоподобной. Зачем это могло понадобиться Теду? Я не допускала мысли, что он мог как-то вредить девочкам. Я хорошо знала обоих братьев. Да, чудны́е. Но добрые. Они были добрыми и самыми замечательными.

Я решила, что, скорее всего, Тед волнуется, что дети будут капризничать или бродить по дому в ночи. Понимала, что поучать его из-за ошибочных методов в обращении с детьми не стоит. Нет у него в этом опыта и понимания. Лучше взять это под свой контроль.

Я решила, что буду делать какао девочкам сама. Не позволю пичкать их ничем вредным. А Тед пусть считает, что его способ заботы работает.

На следующую ночь я заменила все кружки. Сделала новое какао. Как же гордилась я собой в тот день. Как же жестоко я ошиблась.

Ночью я проснулась от странных звуков. Шум исходил с кухни. Гулкий такой шум, с металлическими нотками. Я решила проверить, что происходит. Накинула шерстяную шаль и пошла на звук. Дом будто вибрировал от тревоги. Темноту холла рассекала узкая полоска света, которая падала из вертикальной щели дверного проема. Шум, что доносился с кухни, походил на пляс, который мыши устроили на сковородах.

Когда я вошла внутрь, то увидела Лауру. Девочка сидела на столе, широко расставив ноги. Волосы ее, заплетенные в косы, были растрепаны. Одета она была в голубенькое платьице-сарафан, как у Дороти Гейл из «Волшебника страны Оз». Девочка чуть раскачивалась, мурлыкала что-то себе под нос и кидала в большую металлическую кастрюлю косточки от персиков. Большое блюдо, из которого она брала фрукты, стояло около. Она, не глядя, тянула оттуда персик один за одним, кусала жадно и, не обглодав хорошенько, кидала в металлический чан. Все лицо ее было измазано в сладковатом соке и оттого блестело. Я никогда не видела ее такой.

– Лаура, детка, что с тобой? Что ты тут делаешь? – спросила я.

Она посмотрела на меня по-волчьи, так, что стало не по себе. Выражение глаз казалось страшно-пустым. Девочка морщила нос, как загнанный зверек, который беззвучно рычит и скалит пасть.

– Я не Лаура, я Джессика, – ответила она и впилась в персик, из которого брызнула влага. – Сегодня мое какао не клонило в сон, как обычно, – добавила она и замолчала. – Тебя за это благодарить?

Ее вид и неуместный театральный наряд пробирали до мурашек. Что же это тут творится? Я сильнее запахнулась шалью, будто это могло мне помочь.

– И знаешь, женщина, там, в красной комнате, я увидела много такого, чего видеть не хотела. – Девочка разглядывала косточку, будто говорила с ней, а не со мной. А потом с силой зашвырнула ту в чан, что стоял на полу, метрах в трех от нее, не меньше, и рассмеялась. Она хохотала звонко. Зашлась в смехе и перешла на хрип. – Но я напугала их до чертиков, – добавила она. – Они думали, все у них шито-крыто, больные ублюдки. – Девочка глянула на меня вопросительно, так, будто пыталась понять, на чьей я стороне. – Да, если не веришь мне, иди да погляди сама. – Она выдержала паузу. – Сходи в красную комнату, женщина. И посмотри.

Не помня себя, нарушая все запреты хозяев не ходить в их крыло, я выбежала из кухни и метнулась вверх по лестнице. Знала, что, если сейчас этого не сделаю, потом никогда не решусь. Свернула в пролете налево, а не направо, как обычно.

«„Красная комната“, „красная комната“», – звучало у меня в мыслях. Я понимала, где искать. Во всем доме было только одно место, где могла бы спрятаться красная комната. Если, конечно, это не больная фантазия ребенка. В крыле Тома и Теда расположение комнат было таким же, как и там, где жили девочки. Прямо у лестницы – спальня Тома, напротив – Теда, а в торце, на месте комнаты Лауры (а когда-то Линн), была спальня-кабинет Чейза Палмера.

Я подлетела к ней и распахнула дверь, вошла внутрь. Схватилась за рот и долго не могла отвести глаз от того, что увидела.

– Думаю, тебе пора, Рут, – послышался голос Теда позади меня.

Я обернулась. Он стоял по пояс голым, в одних трико. Желваки на его скулах играли. А на лицо падал красный свет из растворенной двери, подчеркивая болезненно-осунувшееся выражение.

– Тебе пора, Рут, – повторил он.

Меня бросило в дрожь. Я стала озираться то на комнату, то снова на хозяина.

– Обещай мне, что ты пойдешь в тот бар, где играла со своим папашей, – сказал Тед. – Проедешься по штатам и сыграешь в каждом. И, держа свой кий в руке, будешь вспоминать меня и радоваться, что я тебя выгнал. Обещай, Рут, что сделаешь?

Тед не шевелился, но мне казалось, он вот-вот кинется. Станет оборотнем, покроется шерстью и умертвит меня одним броском. Но так же сильно, как боялась, я хотела умереть. Может быть, я и умерла тогда. Не вся я. Но какая-то часть.

– А ты? – спросила я его, как сына, который собрался на войну или в другую галактику. Я не знала, каково это – никогда больше не увидеть своего ребенка. Но подумала, что, должно быть, это вот так, как сейчас. И еще подумала, что могла бы принять в них с Томом все. Будто и правда были они моими детьми. Плоть от плоти.

– Это не ты, Тедди, – чуть не плача, прошептала я, указывая на комнату. Прошептала и поняла, что зря. Поняла, что этой фразой опровергла собственную мысль. Нет, не приняла бы.

– Это я, Рут. Все, что ты видишь там, – я. Я и Том. Такие вот мы неприглядные, дрянные человечишки.

Шри-Ланка, 2019 год

Дама опаздывала. Я несколько раз глянул на часы; подождем. Дело стоящее.

Дверь резким толчком открылась, и в кафе уверенно, даже повелительно, вошла она. Та, кого я ждал, обвела помещение внимательным взглядом. Заметив меня, тут же улыбнулась. Точнее, расплылась в улыбке, тягучей, как кленовый сироп. Невысокая, темнокожая, в цветастой блузе. Духами ее заполнилось все небольшое помещение претенциозной кафешки. Местечко а-ля «лучшие дома Европы» с хрустальной люстрой, но дешевыми стульями и почему-то ориентальной посудой.

– Мистер Диггер? – спросила она, подойдя ко мне. Нависла сверху, как кокос, грозящий упасть с пальмы.

Я улыбнулся. Встал, отодвинул для нее стул. Чисто джентльмен.

– Просто Дик, – учтиво поправил я ее и сел напротив.

– Сави, – она протянула руку. Вместо того чтобы пожать, я прильнул губами.

– О, мистер Диггер, у нас так не принято, – преувеличенно назидательно сказала она.

– Не хотел вас смутить, Сави, – ответил я и откинулся на спинку стула.

Было жарко. Мой льняной пиджак цвета мокко поджимал в районе бицепса и спины. Но снимать его нельзя. Важно производить «правильное» впечатление.

– А вы такой же, как на фото, мистер Диггер. Даже чуть лучше, – улыбнулась она. – Яхты, кабриолеты, бизнес-джеты. Кто вы, мистер Диггер?

– Это все пыль в глаза, для того чтобы девочки на меня клевали, – немного позевывая, сказал я. Посмотрел по сторонам. Кругом одни респектабельные ланкийцы. Сам я себе показался среди них великаном. Этот смуглый народец все как с куста, ниже меня на голову. Парочка полных смуглянок с завистью (хотелось бы думать, что с завистью), кидали на нас с моей визави любопытные взгляды.

– Не скромничайте, – вставила Сави. – Я вижу, вы не из выдумщиков и пустоплетов.

– Говорю чистую правду. По долгу службы вожу яхты и кабриолеты, – улыбнулся я.

Из открытого настежь окна донеслось легкое дуновение ветра, несвойственное для Азии. Резко потемнело и сплошной стеной полил дождь, серый, как из ведра поломойки. Он барабанил по крыше и подоконнику, а крупные капли запрыгивали в зал и шлепались увесистыми блямбами на скатерть и пол.

– И кем же вы служите? Спецагентом? – пытаясь перекричать ливень, спросила Сави.

– Вышибалой, – засмеялся я и показал бицепс.

– Впечатляет. Только я вам все равно не ве-ерю, – игриво протянула она слово. – Но оставим это на потом. – Сави махнула ручкой и подозвала официанта.

Тот только того и ждал. Выскочил из-за барной стойки. Мне не понравилось, что та была выложена мелкой плиткой «кабанчик». Тут лучше бы мозаичная, квадратная. И обязательно матовая, не глянец.

– Банановый ласси, – приказным тоном заказала моя спутница. И обратилась ко мне, уже елейным: – А вы что будете, Дик?

– Содовую.

Расторопный официант удалился и через несколько минут вернулся с напитками. Поставил ласси перед дамой. Хотел откупорить мою бутыль, но я не позволил. С кое-каких пор исключительно сам открываю свои напитки. Плеснул газировку в стакан. Пузырьки поползли по стеклу вверх.

– Любите блондинов, Сави? – давя искреннюю улыбку, спросил я.

Она удивилась моей прямоте, но ответила:

– Да, есть такая слабость. Не обязательно блондинов. Но таких вот, крупных викингов. – Сави встряхнула тяжелыми черными волосами. – А вы любите брюнеток?

– Люблю всяких.

Дождь вымочил всю площадку в зале у раскрытого окна. Столик и стулья. Меня это раздражало. Раздражало, что никто тут не печется о состоянии материалов, а между тем влага не полезна ни древесине, ни хорошему текстилю, тем более такая, как ланкийский дождь, который до того сер, что, кажется, поливает прямо из сточной канавы.

– Вы не пытаетесь понравиться, Дик. Это подкупает, – сказала Сави.

Я отвлекся от текстиля и от дождя. Ее комментарий особенно умилял, потому что понравиться тут пыталась именно она. Я расправил плечи. Пиджак затрещал на спине. Всегда у меня шов сзади расходится через пару-тройку месяцев носки. Издержки профессии.

– Часто ходите на свидания через приложения для знакомств? – спросил я и коснулся ланкийки ногой под столом.

Она не отдернула своей. Томно уставилась на меня и закусила губу. Славно, Сави-Сави, птичка моя, цап-царап.

– Не так чтобы часто, но хожу, – ответила она, жеманничая. – Чаще просто пролистываю кандидатов. А тут увидела вас, мистер Диггер, и не устояла.

Моя внешность часто располагает дам. Тут или пан, или пропал. Кто-то любит скандинавских блондинов, кто-то терпеть не может. Сави, очевидно, любила.

– Не боитесь? – спросил я.

– Чего? – вскинула она нарисованные дугой брови и втянула пастозный ласси через трубочку.

– Незнакомцев.

Уже через сорок минут мы покинули раздражающую кафешку со спорным дизайном и поехали к ней. Женщина жалась к моему бицепсу, ухватив его обеими руками, наглаживая так, будто это лампа Алладина. У входа в дом она изобразила недотрогу, но, когда я захотел откланяться, тоже, конечно, играя, – сдалась. Отворила вход в подъезд, и мы поднялись к ней.

Дом у Сави был приятный, почти хай-тек, но кое-где можно было заметить азиатчину. Странные деревянные скульптуры из массива в пестрых бусах. Яркие картины с блестками – может, подарки родственников, а может, проблески собственного вкуса хозяйки.

– Я в душ, – сказала она, желая быстрее перейти к делу. Кажется, эта особа не привыкла ждать и подчиняться. Вот тебе и восточная женщина.

Я плюхнулся на диван. Ее ноутбук стоял открытым на журнальном столике. Ударил по клавише, но лэптоп запросил пароль. Ладно.

Фея выпорхнула через пару минут, в шелковом халатике персикового оттенка. Играла концами пояска, словно школьница, она предлагала стать участником ее озорства.

Я встал. Притянул к себе.

– Вы невероятно сексуальны, мистер Диггер, – сказала Сави и уселась на меня сверху. – Ваши волосы как день, мои – как ночь. Мы – как лед и пламень, – шептала она мне на ухо банальщину, влажно дыша.

Я чуть отодвинул настырницу:

– Может, не будем спешить? Посмотрим что-то такое, что заводит? – Я кивнул на лаптоп.

– О, вы недостаточно заведены, мистер Диггер? – Она надула пурпурные губки.

– Мне нравится, когда там начинают, а мы продолжаем. Такая игра.

Я дотянулся до ноутбука одной рукой, взял его с журнального столика и поставил рядом с собой на диван. Сави ласкала мне волосы, и то открывала, то закрывала глаза.

Увидев, что я жду пароль и занес пальцы над клавиатурой, сказала:

– Ты такой выдумщик, Дик. Ну ладно. Пароль – дата моего рождения: 12.06.1988. Запомни, может пригодиться. И, если что, я люблю красные розы, черный шоколад и драгоценные камни.

– Определенно пригодится, – улыбнулся я. Ввел цифры, и экран гостеприимно загорелся. Заплясали перед глазами иконки десктопа. Славненько.

Сави занималась моим ухом. Усердно лизала его и шептала непристойности.

Я приподнял ее за подмышки, как ребенка, уложил на диван и сел сверху.

Она улыбнулась:

– А как же горячие видео? Ты решил сразу перейти к делу? – спросила она и будто случайно скинула краешек халата, обнажив плечо и полную, лоснящуюся грудь. Я погладил ее, немного сжав сосок, и потянул поясок с талии. Она довольно откинула голову назад. Я пропустил край пояса под ее волосами и вокруг шеи. Раз, и еще раз.

– Ты не против? – спросил я ласково. – Люблю такое.

Она покорно кивнула. Покорность идет женщинам. Впервые за все время я действительно возбудился. Одной рукой чуть сильнее придавил ее грудную клетку к дивану, второй стал осторожно стягивать пояс. Атласная ткань приятно играла в руках. Сави удивленно уставилась на меня. Ее лицо потеряло надменное выражение и стало беззащитным. Я продолжал стягивать поясок. Не хотелось, чтобы кончилось быстро. Сам я был уже почти на пике. Она закашлялась и замахала руками. Теперь только что-то поняла.

Я лег на нее всем телом и зашептал на ухо:

– Тихо-тихо, девочка, тихо.

Она дергалась подо мной, и это будоражило. Интенсивные сокращения. Не так долго, как хотелось бы, но как есть. Почти так же выкручивало от судорог Лауру Арчер под воздействием тока. Видел ту процедуру. Несколько недель провел, покуривая, под окнами Ангоды, пока собирал информацию. Это возбуждало.

Через минуту-другую дело было кончено. Сави так и застыла с удивлением на лице. Мол: «А что, клубнички не будет? А как же я? А как же мне?» Я рассмеялся: хорошая вышла шутейка. Жаль, ее разделить не с кем. И почему это нам, людям, вечно нужно чье-то одобрение? Не самодостаточные мы существа!

Я встал, потянулся. Размял онемевшие руки. Мышцы приятно расслабились после напряжения, как после хорошего жима от груди.

– Извини, Сави, я бы с радостью с тобой продолжил. Но дела, дела.

Хотелось чего-то выпить. Подошел к кухне, налил себе воды. Столешница из искусственного камня не ахти. Цельный мрамор был бы куда лучше. Огляделся: белые стены, серые шторы, полы под дерево. Все бы ничего, но ламинат портит картину. Лучше бы массив. Стиль, он же в мелочах. В качественных материалах. В эстетике поверхностей.

– А ты была очень плохой девочкой, – погрозил я пальцем хозяйке дома.

Она смирно лежала на диване. Одна рука ее неестественно свисала. Только эта поза и выдавала в ней то, что это не послеполуденный сон.

– Не зря же я тебя предупреждал про незнакомцев, Сави!

С радостью я скинул пиджак. Тот вымок от пота. Глянул на себя в зеркало, что уютно устроилось меж двух окон. Без этого скафандра я, конечно, совсем головорез. А в нем хоть на человека похож. Спасибо льну и оттенку мокко. Натуральные ткани хорошей выделки добавляют респектабельности. Это как с интерьерами. Нельзя думать, что повесишь гардины из дешевой органзы – и получишь роскошное убранство. Целое всегда в мелочах.

Я подошел к дивану, присел рядом с Сави. Глянул еще раз на нее и подумал: «А глаза – сильная ее сторона». Черные, бархатные, как ночь. Про такие обычно говорят – «с поволокой». Прикрыл их, чтобы не таращилась. Чуть сдвинул тело вглубь дивана и уселся поудобнее. Положил ноутбук на колени. Для начала надо было проверить отправленные письма.

То, что я увидел, мне не понравилось. Сави написала запрос в Ассоциацию психиатров Соединенных Штатов насчет доктора МакКелли. И в отдел, который занимается международными случаями психиатрии. А еще в консульство, насчет перевода Лауры Арчер в местную тюрьму. Да, я переборщил с той жирной умалишенной, которая избила Арчер. Зря я ее повесил. Иногда мой трудоголизм играет со мной злую шутку. Сколько раз обещал себе делать ровно столько, сколько полагается. Без переработок. Но опять не удержался. Перфекционизм, будь он неладен. Именно после этого Сенанаяке как с цепи сорвалась. А может, из-за докторишки. Слишком красивый, паразит. А наша дамочка падка на мужиков и эгоцентрична до чертиков.

Ладно, думать, где именно были допущены тактические ошибки, сейчас бессмысленно. Я прикинул, что в запасе у меня несколько дней, чтобы все уладить. И написал с электронного адреса Сенанаяке письмо в Ангоду. Затем приложил палец безотказной Сави к детектору отпечатка на смартфоне. Почистил всю инфу о себе и нашей встрече. Заночевал там же, у нее. Но, конечно, не на диване, а по-человечески, на кровати. Сави не была против. Уступила гостю постель. Утром принял душ. Загрузил стиралку. Подтер пальчики. Порылся в гардеробе. Наудачу нашел мужской докторский халат. Тот, конечно, тоже был мне маловат в бицепсе и спине. Но если не застегивать, сидел сносно. Видно, наша Клеопатра сохранила вещицу от кого-то из коллег-любовников.

В Ангоде меня уже ждали. Письмо с электронной почты и белый халат все двери передо человеком открывают. Никому и в голову не пришло посмотреть документы. Доверчивость – бич нашего брата. Антилопы в саванне не так тупы, как человек, который потерял бдительность. И к чему тогда, скажите, этот хваленый и самый развитый среди всех млекопитающих мозг?

– Кирана Махатхир, – представилась старшая сестра. Она ждала меня, стоя на ступеньках главного корпуса у развесистого дерева. Принимали «важного гостя» на высшем уровне, в старинном здании, похожем на Хогвартс. Те бараки, где держали пациенток, ни в какое сравнение не шли с хоть и обшарпанным, но все же зданием. Не коробком.

– Главный врач отделения Сави Сенанаяке отправила срочный емейл, – начала Кирана, сопровождая меня в кабинет для особых случаев. – Написала, что вы сегодня приедете по поводу американской пациентки, доктор Диггер. Очень рады принимать вас. Наша больница – самая крупная в Шри-Ланке и самая прогрессивная.

Я кивал на каждое слово и сосредоточенно морщился:

– А доктор Сенанаяке будет? – спросил я беззастенчиво, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

– Нет, у нее конференция на два дня. Но скоро подойдет доктор МакКелли. Ваш соотечественник. Он как раз занимается пациенткой Арчер.

Я опять кивнул. Кирана недоверчиво окинула меня взглядом. Полагаю, выглядел я слегка нелепо. Представьте Дольфа Лундгрена в образе доктора. Или Шварценеггера в образе губернатора. Ах да, Арни актер получше, поэтому в целом справился. Я же, как мог, придавал лицу интеллектуального снобизма. Разбираться в качестве материалов не то же самое, что докторская степень.

Кирана ввела меня в просторный кабинет с большими окнами и деревянными панелями на стенах. Кажется, то был крашеный дуб. Откланялась, оставила одного. Пообещала, что скоро ко мне присоединится МакКелли. А он-то мне и нужен.

Доктор пришел через минут двадцать. За это время я успел определить, что деревянные панели на стенах никакой не дуб. Судя по маслянистой поверхности и текстуре, то был тик. И как это я сразу не понял?! Только этот влагостойкий материал мог продержаться долго в здании колониальной эпохи, еще и в тропиках.

МакКелли уставился на меня в удивлении, застав за тем, как я любовно наглаживаю тик, пытаясь понять, подлежал он недавнему ремонту или сам по себе так хорошо сохранился. Подал мне руку, все еще внимательно разглядывая.

– Чем могу? – спросил он. – Доктор..?

– Диггер. Доктор Дик Диггер, – ответил я с самой искренней улыбкой.

– Никогда не слышал. – МакКелли усиленно пожимал мою руку, внимательно вглядываясь в лицо.

– Ничего страшного, присядем. – Я пригласил его жестом сесть, так, будто этот кабинет был моим.

МакКелли сел. Я прошел к широкому столу и разложил папки с историей болезни Арчер, которые оставила мне Кирана Махатхир. В окно второго этажа заглядывала безудержная зелень. Как ланкийцы работают в обстановке отпускных декораций круглый год? Все эти пальмы, шум прибоя и палящее солнце. Из-за них все казалось каким-то несерьезным, наигранным. Хотя нет, не из-за них! Чуть не забыл, что самый ненастоящий тут я.

Собственная шутка развеселила меня, и я усмехнулся. МакКелли тут же напрягся.

– Слушайте, не знаю, что там понаписала доктор Сенанаяке, но только я должен сказать, что пациентка Арчер нуждается в дальнейшем лечении и ни в коем случае нельзя переводить ее в тюрьму. Для ее психики это будет губительно, – начал МакКелли с нападения.

– Знаю, знаю, коллега, вы так не волнуйтесь, – успокоил я его вкрадчивым голосом. Подмигнул и добавил: – Я за этим сюда и приехал. Чтобы помочь Лауре Арчер с вашей помощью отсюда выбраться.

– Выбраться, но как? – пробормотал МакКелли, который до этого кивал, соглашаясь с каждым моим словом.

– Да, выбраться. Улизнуть, сбежать. Как вам больше нравится, – улыбнулся я.

– Но… – заморгал МакКелли, – я не понимаю! Что вы такое говорите? Если только законными способами. Вы же о законных способах? – затараторил он, перебивая сам себя. – Я никогда не преступаю закон и…

– Выуже, доктор МакКелли. – Мне доставляло особое удовольствие сбивать с него спесь. Я сел на кресло мягкой кожи, и оно приятно скрипнуло подо мной. Сложил пальцы у лица, как делают врачи в кино.

МакКелли нахмурился:

– Что, простите?

– Уже преступили закон, – развел я руки в стороны, так, будто радушно принимал его в объятья греха и порока.

– Но как?

Надо было видеть это смазливое бородатое лицо с подергивающимся глазом. Люблю свою работу за такие моменты.

– Тем, что приехали сюда по собственной инициативе, наплевав на заведенный порядок. Чем вас так впечатлила Лаура Арчер, что вы сорвались с насиженного места и ринулись через половину земного шара? Корысть или, быть может, вы влюбились в нее по газетным фото? – куражился я, покручиваясь в кресле.

– Да что вы несете? – вскочил МакКелли.

– Я говорю то, что напишут в газетах, – пожал плечами я.

– Каких газетах? – Доктор попятился назад и уронил стул, принялся дергать ворот рубашки, так, будто она его душила.

– Не бедокурьте, доктор. Присядьте, поговорим как взрослые. – Я выдержал паузу. – Во всех. Всех газетах. Понимаете?

– Я не понимаю. – МакКелли поднял стул и на дрожащих ногах сел на самый его краешек. – Меня пригласила сюда Ассоциация психотерапевтов Соединенных Штатов – заняться сложным делом международного уровня, – тараторил он, то ли убеждая себя, то ли перепроверяя информацию в голове. В любом случае выглядело это довольно жалко.

– Не верь глазам своим, – ответил я. – Кто вас пригласил, одному богу известно, доктор МакКелли. А вы увидели то, что захотели увидеть. Ничего не проверили. – Я растягивал слова и поглядывал на МакКелли искоса. – Прыгнули в самолет по оплаченным непонятно кем билетам. А все почему? Потому что мните себя такой значительной фигурой, что вас даже не насторожило, почему это для такого дела выбрали именно вас и почему вообще наша великая страна занялась этой Арчер. Вы как дитя, доктор. Честное слово. Но теперь у вас только один путь – сотрудничать.

Я встал и распахнул окно. Хотелось проверить, насколько хорошо работают ставни, не иссохло ли дерево. Ставни меня не подвели.

– Я сейчас же вызову охрану, – процедил МакКелли.

– Охрана, охрана! – прокричал я наиграно тоненьким голоском, прямо в тропические кущи Ангоды. Повернулся к доктору и покачал головой: – Не стоит. Сегодня я ночевал у нашей общей знакомой Сави. И оставил у нее дома пару кружек.

– Каких кружек? – не понял доктор.

– Ну, тех, из которых вы вчера пили кофе на отделении. Она еще сказала: «Ой, такие же, как у меня дома». А это они и были, – пожал плечами я, радостно улыбаясь своей находчивости. – А ночью я вернул их на место, но не помыл.

– И что?

– А то, что Сави, после ваших с ней утех этой ночью, не проснулась. Убита. Понимаете, доктор? Задушена.

– Наших с ней утех? Но мы… никогда не… Убита? Задушена?

– Да, совершенно и бесповоротно мертва. – Я снова плюхнулся в кресло и закинул обе ноги на стол. Его было не жалко, паршивое ДСП в пластике.

– Я ничего не понимаю, – мямлил доктор.

– Вам нужно понять одно, МакКелли: у вас есть единственный шанс, чтобы ваша подтянутая задница не оказалась в тюрьме. Это сотрудничать со мной.

– Вы психопат, зачем вы это…

– Поболтаем об этом чуть позже? Сейчас у нас мало времени, доктор. – Я встал и принялся собирать папки со стола. – Вы должны подписать документы на отправку Лауры Арчер. Организовать транспорт. Сказать, что мы с вами будем ее сопровождать в посольство на дознание. Они только рады от нее избавиться. А когда мы покинем территорию Ангоды, с меня новые документы для вас и Лауры и трансфер с острова в безопасное место. Идет? – Я сунул ему папки.

– Кто вы? Зачем вы все это делаете? – не унимался МакКелли.

– Скажем так, не по своей инициативе я этим занимаюсь. Это все, что вам пока надо знать.

– Вы разрушили мою жизнь, – прошептал МакКелли. – Почему я? Почему вы решили разрушить именно мою жизнь?

– Честно?

– Да, пожалуйста. – Он ухватил свою голову за лоб и машинально растирал виски.

– Вы разрушили ее сами, доктор. Такие письма, как вам, были отправлены многим психиатрам. Но одни перепроверили информацию, другие не обратили на них внимания, потому что жили свою предсказуемую профессиональную жизнь. Но только вы поверили во всю эту белиберду, захотели приключений или, не знаю, славы и полетели сюда. Я уже говорил, всему виной ваше тщеславие, доктор. История о невесте-убийце – Лауре Хитченс, Тейт, ныне Арчер – да только ленивые газеты о ней не писали. Вас можно понять. Но теперь нет смысла убиваться. Я, как Фея Крестная, даю вам шанс на новую жизнь, с новыми документами, в новой стране. А может, и с новой любовью. У моего клиента нет на Арчер планов интимного характера. Так что, если она не будет против, можете попробовать с ней. Да почему нет?! Я видел, как вы поглаживали ей ручку, пока она была в отключке.

Тут я впервые заметил на его лице тень сомнения. МакКелли, похоже, и правда питал к Арчер какие-то чувства. Тем лучше.

Я взглянул на часы:

– У нас мало времени, МакКелли. Я отсюда в любом случае свалю. А вот у вас с Арчер в любом случае будут проблемы. Поэтому решайте, даю вам пятнадцать минут. Пока все руководство не вышло на работу. Пока не нашли бездыханный труп Сави. Надо действовать быстро.

– Вы просите меня разрушить собственную жизнь за пятнадцать минут?

– Мы уже это обсуждали, доктор. Прекратите заниматься саможалостью и отправляйтесь в ординаторскую или куда там вам надо, чтобы оформить все бумаги по Арчер.

– Индраджит Чандра и тот кот на заборе – тоже ваших рук дело? – не унимался мой приятель.

– Кто эта Чандра? – задумался я. – А-а-а, та толстая ланкийка, которая избила Арчер. Да, это я.

– И кот?

– И кот.

– Но зачем?

– Лаура знает зачем. Она вам не объяснила?

– Нет.

– Жаль. – Я скривил губы в грустной гримасе. – Мой клиент был уверен, что она поймет, от кого передан привет.

После недолгих терзаний МакКелли сдался. И не больше чем через час мы выехали с территории Ангоды на служебном транспорте. Водитель – молодой ланкийский парнишка, сутулый, как стервятник, – резко входил в повороты и гнал скорую в сторону посольства так, будто спешил на обед к своей мамаше.

Мы с МакКелли и Арчер находились в салоне машины. Пациентка была привязана к кушетке и накачана седативными. Это МакКелли хорошо придумал. Так намного легче.

– Что будет, когда пацан примчит нас к посольству? – шепотом спросил МакКелли, наклонившись ко мне.

Я не ответил. Попросил парня остановиться у обочины. Сказал, что хочу отлить. Рулевой удивился. Предлагал заправку. Но я указал в сторону пыльной дороги, которую украшали широколистные растения.

Мы притормозили. Я вывалился из скорой. Сунулся в джунгли. Оценил обстановку. Крикнул водителю:

– Эй, парень, иди-ка сюда, помоги мне.

Малый даже не спросил, что стряслось, выскочил, прибежал на голос. Я быстро с ним закончил. Он и пикнуть не успел. Не стервятник, цыпленок точно. Шейка у него была совсем тоненькая. Хрустнула, как веточка. Положил его аккуратно. Накидал сверху листьев. Вылез из зарослей, чуть не ободрав свои чиносы из отличного сатинового хлопка. Прыгнул за руль.

– Где водитель? – спросил МакКелли встревоженным голосом.

Я не ответил.

Лиландтон, май 1991 года

Этот городишко – дырка от пончика. Облитая глазурью по краям дырень. И если сам штат Вермонт по праву можно назвать аппетитной сдобой, то в маленькое невзрачное отверстие посередке под названием Лиландтон, как в воронку, скатывается вся тоска этого мира. Кукольные домики, когда-то выкрашенные в приятные глазу цвета, пожухли, незаметно для владельцев и прочих горожан. Ничего нового тут не строится. Все тихо увядает. Когда-то, может, Лиландтон и выглядел как пригородная американская мечта среднего класса, теперь же он сон. Один из таких снов, где попадаешь в знакомое место, но все кругом чужое. Пытаешься раздобыть телефон, но не можешь вспомнить номер. А когда находишь средство связи, цифры рассыпаются, кнопки заедают и любая попытка связаться с реальным миром обречена.

Провел тут полдня, а будто год прожил. Если бы не значительное внимание СМИ к убийству бывшей звезды ситкома Вито Потчепе, то головное подразделение полицейского управления штата Вермонт никогда не отправило бы меня сюда. Ей-богу, никогда бы не отправило.

Место преступления выглядело удручающе. Задний двор средненького таунхауса. Утренний туман. Здоровенная газонокосилка на дне бассейна в компании с плавающим на поверхности артистом. Только тонкий провод от машины тянулся из резервуара, как конфетка на шнурке, с помощью которой заманили в западню ребенка. Жертву убил разряд тока из запитанной от сети косилки. Та беззаботно темнела под слоем воды. Рябила красноватыми отблесками, что создавал на водной глади ветер, в то время как сам «виновник торжества» плавал рядышком пузом кверху.

Я его вспомнил. Видел в паре серий по телеку. Играл Вито Потчепе благостного отца семейства, хорошего парня. Всем и на все говорившего: «Keep it real, dude». Такой классический Билл или Боб, что носит бежевые кардиганы в ромбы и усаживает детей на колени, поглаживая тех по белокурым головам. Кажется, за это его и выгнали. Да, за то, что кинодочь четырнадцати лет он усаживал на колени и за пределами павильонов с картонными стенами и бутафорскими завтраками. Историю тогда замяли, но слухами земля полнится.

Никаких особенных улик у дома я не нашел. Все как и должно быть. Одежда, сложенная в аккуратную стопку на стуле у бассейна перед купанием. Часы и визитница с кредитками на столике у барбекьюшной.

Я наведался к соседке Потчепе. Вот она уж рассказала кое-что интересное.

Лиландтон, ноябрь 2001 года

Девчонка нарочито жевала жвачку. Выглядела как дешевка, но личико имела премиленькое. Денег запросила втридорога. Хотя мы условились, что и пальцем ее не тронем. Будем только смотреть. И уж если она захочет, тогда только перейдем к более близкому знакомству. Конечно же, за доплату. Плюс столько же к сумме.

– Как тебя зовут? – спросил Том.

– Кэндис, – ответила гостья с недоверием и огляделась.

Беспокойство ее было понятно. Помещение, в котором мы находились, нагоняло вполне обоснованную тревогу. Левое крыло «Хейзер Хевен» – обжигающее местечко, словно крылышки «Буффало», вымоченные перед жаркой в кайенском перце.

Я сидел за широким столом, а позади меня во всю стену тянулись тяжелые шторы винного бархата. Когда-то Линн стащила кисти, которыми подпоясывались эти гардины, для маски Трусливого Льва. С тех пор они так и остались висеть. Грузно, уныло. Собирая в себя столетнюю пыль.

Братишка мялся у высокой дубовой двери, как привратник, с новой своей прической лакея. Волосы Тома заметно потемнели. Когда-то оба мы были совершенно белобрысыми. Пока он не принялся зачесывать гриву назад, будто маскируя лысину. Хотя обоим нам грех жаловаться на пышность шевелюры. Томми, верно, хотел казаться взрослее, надежнее для партнеров и потому творил эту несусветную дичь со своими волосами.

Я глядел на брата и задавался вопросом: неужели и я теперь такой же скучный? Пока ты подросток, жизнь кажется сундуком с сокровищами. И прежде оба мы, как два пирата в треуголках, гоготали над самоцветами, разглядывали их, выставляя на свет. И казалось нам – приключения никогда не кончатся. Но в какой-то момент вместо романтического героя на тебя в зеркало глядит небритый мужик. Вместо ноги – костыль, изо рта несет ромом, команда замышляет бунт, много месяцев без женщин, и в подзорную трубу на сто миль вокруг – одна бесконечная даль. И самоцветов, и сундука – их просто нет. А сокровища – это пиратская греза о неземных богатствах, зарытых на необитаемом острове. Но необитаемый остров – это ты сам. Такой вот одинокий кусок земли в океане. И копать там не перекопать, чтобы найти хоть что-то дельное.

Мы уже вступили в тот странный возраст, что так же не определен, как одежда в межсезонье. Так и не заметишь, как станешь мужиком с пузиком у барбекю за домом. Взять какого-нибудь Ника из мясницкой лавки. Ему за тридцать, наверное, уже лет двадцать подряд. Или Стэна с заправки. Он, пока мы в школе учились, уже был мужичком средних лет. Ходил в красной фланелевой рубашке и резиновых сапогах круглый год. И до сих пор он все тот же. Все там же. Все в той же рубахе и тех же сапогах. И возраст его до сих пор средний. Что-то от тридцати до шестидесяти. И потом ведь в какой-нибудь ничем не примечательный день Ник и Стэн станут стариками. И будут уже в другом, неопределенно-зрелом возрасте. А потом сойдут в могилу. И когда я думаю про это, с оглядкой на Ника, Стэна и других таких же, как они, доживающих жизнь обывателей, мне нестерпимо хочется отрастить бороду, достать потертый байк из гаража и, надев джинсовку без рукавов и кожаные штаны, покатить по пыльным дорогам. Ну или, на худой конец, пригласить в дом какую-нибудь Кэндис. Что за радость в байке, если твою девочку увез в закат кто-то другой.

На лице у Томми поселилась смесь отвращения и восторга. Он переминался с ноги ногу, сцепив руки на груди. Волновался, почти как в тот день, в детстве, когда мы побывали в трейлере Делайлы Смит. Белокурой бестии, которая, несмотря на пышные формы, имела страсть к облегающим велосипедкам и беспутному сексу. Брат, как и тогда, делал вид, что участвует во всем по касательной. В этом главная проблема Тома. Не может взять что хочет. Соглашается на средненькое только потому, что думает, что недостаточно хорош.

Малышка Кэндис, которую мы выписали по каталогу «Грязные штучки Вермонта», нервничала, почти так же, как Том, только скрывала это старательнее. Перекинув через руку одежный чехол, прижимала его к груди, будто он имел защитные свойства.

Я не успел сам открыть ей дверь. Забрал гостью из холла, прямиком из рук озадаченной Рут. Бьюсь об заклад, экономка думала, нам с Томом ее «женской ласки» достаточно. Удивилась приходу юной нимфы так, будто нам привезли ламу или ручную пуму в клетке. Выпучила глаза, которые и без того навыкате. Но ничего не сказала. За это, в общем-то, я ее и ценю. То ли за тупость, то ли за неразговорчивость. Тут я сам не до конца понял, чего именно в Рут больше. Такта или провинциального шарма.

Кэндис переминалась с ноги на ногу и жевала жвачку с тройным усердием. Лицо же ее отличалось непроницаемым выражением, как у кошки на узком карнизе. Два немигающих глаза.

Не знаю, сколько ей было лет. В «Грязных штучках» уверяли, что двадцать один. Какой там?! Восемнадцать от силы. Мне-то, если меньше, даже лучше. Я не какой-нибудь извращенец. Но где найти актрису нежного возраста для пикантных целей? Задумка, которую я вынашивал, требовала «определенной фактуры», как выразился бы Потчепе. А у Кэндис фактура была. Худенькие ручки и ножки, чуть приподнятые плечики, как у подростка, и, главное, совершенно узкие, еще не раздавшиеся бедра.

Я оборудовал бывший кабинет отца под свои цели. Его вместилище тоски стало моим вместилищем самовыражения. Когда мы с Томом были пацанами, нам и на порог сюда не разрешалось заходить. Быстро же меняются заведенные тобой порядки, когда тебя уже в живых нет. Ха, иронично. Все, что строил отец годами, враз оказалось перевертышем. Не крепкая семья, а недоразумение. Дочь – принесла в подоле. Да если б еще так, а она просто сбежала. Сыновья, которым до фамильного завода нет дела. Все это Чейза Палмера и свело со свету. Не только это, еще мама. Но пока мы отвечали его представлению о «нормальной семье», он держался. А после Линн сдал. И что интересно, как только его не стало, завод вдруг показался нам с братом единственным возможным вариантом будущего. Отец в итоге победил. Хоть сам того и не узнал. Или всех нас переиграла Линн? Поставила шах и мат одним своим уходом.

Сдвоенные апартаменты отца оказались удобным местом. В кабинете я почти ничего не менял. Тяжелые бордовые шторы, что не пропускали даже самого малого луча света, служили идеальным затемнением. Я установил необходимое оборудование для проявки. И больше ничего. Только над спальней поработал. Убрал лишнее. Оставил кровать и расположил новенький реквизит. Не терпелось начать.

– Это настоящее имя? Кэндис? – уточнил я. Одета гостья была в леггинсы и объемную джинсовку с нашивками в виде звезд. Мы просили у фирмы девочку помоложе, и, похоже, Кэндис обрядили подростком нам в угоду.

– А что? – вскинула она подбородок. Челюсть у нее чуть выдавалась вперед, отчего даже в спокойном состоянии лицо отдавало капризностью.

– Если не настоящее, могу я называть тебя так, как мне нравится? – спросил я.

Крошка высоко задрала голову, как делают дети, задумавшись на уроках.

– Еще сотка сверху, и называй как хочешь, – видно, посчитала в уме она.

– Окей, будешь Дороти, – сказал я.

– Дороти? – переспросила служительница «Грязных штучек». – Хочешь Дороти – будет Дороти. Хоть Дороти, хоть Винни Пух, мне без разницы, если платишь, – пожала она плечами, и мне стало грустно, что она настолько продажная. Хотелось, чтобы девочка хоть как-то это прикрывала. Вообще, женщинам идет бескорыстность. Пусть это и алогизм чистой воды.

– А переодеться где можно? – Кэндис потрясла перед собой пакетом с нарядом. Кажется, у малышки было какое-то обсессивно-компульсивное расстройство, связанное с этим чехлом. Она неустанно его теребила. А Том до того слился с дверью, что я напрочь забыл о его присутствии.

– Сначала мы подпишем договор, а потом уж все остальное, – придержал я коней.

Может, Кэндис была трудоголиком и впереди у нее была еще пара заказов. А может, мы с братишкой так ей понравились, что она спешила начать.

Я выдвинул скрипучий ящик и достал заготовленный листок. Пробежался глазами по шапке с текстом и положил перед Кэндис. Та с недоверием глянула на бумажку. Подошла ближе. Протянула руку и, взяв листок не с первой попытки, сковырнув с гладкой поверхности стола, принялась читать. Ноготки у нее были короткие, обгрызенные и покрытые серебристым лаком с блестками. Мне это понравилось. Была в этом какая-то детскость.

– Договор о конфиденциальности и отказ от притязаний, – прочитала она чуть ли не по слогам.

Личико ее за чтением принимало то удивленное, то неприязненное выражение. Дочитав, Кэндис произнесла:

– И это все?

– Ну да, – пожал плечами я. – Главное, чтобы у тебя не было никаких посягательств на результат и никаких претензий к нам.

– Лады. Так и где я могу переодеться? – опять выдала она свое коронное и потрясла чехлом перед моим лицом, будто это контрамарка в первый ряд.

Все-таки она трудоголик, решил я. Том то краснел, то бледнел с видом святого отца перед крайне грешной прихожанкой. Брат всегда вписывался в мои замыслы и всегда об этом жалел. Хотя доставалось за провинности мне, не ему. А он, неясно зачем, соглашался, ведь ни от чего не получал удовольствия. Только серединка на половинку. Слишком уж чистоплюй мой Томми. Слишком уж правильный. Хотя было б то так в действительности, разве б он вообще тут был? Нет, Томми только хотел казаться пушистым зайчишкой. А на деле мы одинаковые. Нет между нами никакой разницы, разве что я посмелее. Может, потому я и появился на свет божий на шестнадцать минут раньше, чем он. Чтобы указывать ему путь, пока он совсем не заплутал.

– Это не понадобится, я тебе другой наряд приготовил, – сказал я, тыча пальцем в надоевший до чертиков одежный чехол. Надо было сразу это сделать.

– Какой наряд? – На лице Кэндис мелькнуло беспокойство.

– Другой, Кэндис, – ответил я.

– Дороти, – поправила она меня.

Я вскинул брови, удивившись ее прозорливости, но тут же понял.

– Мы же условились, что зовете меня Дороти, а не Кэндис, и платите сотку сверху. Это в силе? – Было ясно, что она мысленно уже присвоила надбавку себе, в обход фирмы. Может, обещанная мной банкнота была ей дороже всего остального гонорара, который придется сначала сдать «на кассу», а потом получить свой процент. Я улыбнулся.

Но, к моему большому сожалению, Кэндис Дороти так и не стала. Когда мы перешли в спальню, оборудованную для фотосъемки, и я застыл у штатива в нетерпеливом ожидании, появление Кэндис перед нами в голубом сарафанчике и гольфиках разочаровало. И это мягко сказано. Явление ее можно было сравнить с травести-шоу, когда какой-нибудь здоровенный мужик с бритыми мускулистыми ручищами, нацепив на себя белокурый парик Мэрилин и поставив жирным карандашом мушку на щеке, пытается петь сдавленным басом: «Хэппи берсдей, мистер президент».

Когда Кэндис скинула с себя безразмерную джинсовку со звездами и натянула на две шарообразные груди приготовленное ей платье-сарафан, стало понятно – такая Дороти курам на смех. Фотографировать ее можно было только со спины. И то две торчащие в разные стороны полусферы лезли в кадр со всех ракурсов. С таким же успехом мы могли фотографировать Рут.

После тщетных попыток я расплатился и проводил Кэндис. Дал ей сотку сверху, пусть хоть она сегодня порадуется, раз у нас не вышло.

Кэндис запомнилась мне больше других, потому что была первой. А сколько их было всего, я не вспомню. За сессию я делал один или два удачных кадра, если везло. Но те моменты, когда я оставался в лаборатории и склонялся над корытцем с проявителем, а красный свет раскрашивал каждый предмет в комнате в пурпурный оттенок, можно было назвать волшебством. Коротким мигом магии. Может, потому я и не бросал. И продолжал попытки. Иногда в проявляющемся изображении из-под дрожащего слоя реагента проступало лицо Линн. Изредка с липковатой фотобумаги всего несколько секунд на меня глядели ее глаза. Но потом пошлые черты какой-нибудь Кэндис, Мэри, Синтии или Бри крали ее у меня. Узнавание заканчивалось. Я тащил фотокарточку щипцами из корытца, в надежде, что успею выловить рыбку. Иногда мне удавалось, и те снимки оказывались лучшими. Но чаще они шли в мусорный бак.

Время тянулось, как тянется оно в таких захолустьях, как Лиландтон. Вроде бы много-много дней батрачишь, делаешь что-то, а потом раз – и шесть годков с грядки. И не помнишь, не разделяешь между собой не то чтобы дни – годы. Мне некуда было спешить. Те экземпляры фотокартин, что не отбраковывались, я распечатывал в крупном формате и развешивал в спальне, которая стала местом съемки и одновременно тайным выставочным залом.

А потом к нам переехали дочки Линн. И больше никого искать было не нужно. Я никогда не причинил бы им вреда. Я был бережен! Пока не появилась Джессика. Видит бог, если бы не это, ничего плохого бы не случилось. Видит бог.

Тогда был серый день. Из таких дней, что всегда бывают под конец осени. Весь будто состоящий из мелких брызг, наполняющих собой воздух, как в какой-нибудь прибрежной местности. А я, словно смотритель маяка, все время отсмаркивался. Глотку заполняла мокрота. И дом пропах плесенью. Плесень поселилась в темных углах кладовки, за сложенными на кухне кастрюлями. Плесень расползалась по потолкам, делая те мрачно веснушчатыми. Хотелось, чтобы быстрей выпал снег и начались холода. Казалось, когда дом начнет топиться, уйдет из него вездесущая сырость.

Девочки стали просить горячего шоколада перед сном. Все, кроме Карин. Та почему-то боялась его и нас с Томом. Чего уж ей бояться?! Карин – копия своего папаши. Хотя нет, вру, было в ней немного и от Линн. В грации, что сквозила в движениях и позах. Но если в Карин она только сквозила, в Лауре я не мог перестать видеть ее мать. Даже больше, чем в самой Линн, последнее время. В те короткие моменты, когда мы говорили, Линн утверждала, что счастлива. Но я знал – это неправда. Последний раз, когда Уайты были у нас перед тем, что случилось, Дэймон уехал в центр Лиландтона по делам. Сорвался с места как ужаленный. Рут уложила девочек на дневной сон, и, хотя было лето, день был в точности как сейчас. Серый и мокрый. Линн сидела в кресле в холле, подобрав под себя ноги. Она все смотрела в окно, во двор, на вересковое поле. Минут двадцать, как за дверь вышел ее муженек, и она преданной собачонкой, которую хозяин привязал у входа в супермаркет, все глядела ему вслед, вытягивая голову, будто это поможет. Будто если хозяин увидит, как его покорно ждут, то быстрее вернется.

Мне стало противно. Но я, наверное, выглядел так же преданно. Глядел на нее неотрывно, как она на ту дверь, за которую вышел ее Ромео. Столько лет прошло, а они оба, Дэймон и Линн, как сущие влюбленные детишки с постановки Потчепе. Только старше. Она зачем-то выкрасила волосы в пепельный блонд, почти как у Розамунд Флетчер. И цвет этот, надо сказать, шел к ее фиалковым глазам, но вместе с тем крал у меня «мою» Линн. Крал воспоминания. Может, для того она это и сделала. Зачем-то подменяя себя перед всеми нами. Никто не узнавал ее теперь, кроме Дэймона, который всегда любил ее плотский образ, а не саму суть. Не знал он ее звериное нутро. Ее полуволчью натуру. Откуда бы ему знать, когда она привязана к нему, как собачонка у супермаркета. В этом, надо думать, и есть проблема. Как волки, превратившиеся в домашних питомцев, продавшиеся людям за еду, за ласку, так и Линн стала выдрессированной и покорной.

Линн заправила светлую прядь за ухо и шмыгнула носом. Поежилась в кресле. Ноги ее, сложенные калачиком в теплых носках, казались совсем детскими, но она сучила ими так, будто мерзла, и терла друг о дружку, и мне хотелось припасть к ним, взять в свои ладони и согреть. Хотелось подышать на них горячим дыханием, и Линн, заметив, что я стою за ней, обернулась.

– Тед, ты чего тут? – спросила она и потянула к себе край пледа, что висел на спинке кресла.

Бахрома дрожала и поглаживала все, до чего дотрагивалась, будто множество суетливых ладошек. И когда Линн дернула плед, пальчики его заходили, затрепетали и стали касаться ее тут и там, и мне опять стало тошно. Тошно от того, что сам я хотел прикоснуться к ней, а теперь даже старый шерстяной плед лапает ее без спроса. Я видел, до чего полон отчаяния, и все стоял и смотрел на ее бледное лицо. И лицо это мне тоже хотелось согреть, так же, как ступни ног. Щеки ее казались чересчур бледными, и на миг я представил ее неживой из-за болезненности, что была ей несвойственна, и худобы. И, наверное, выражение моего лица стало каким-то страдающим, жалким, потому что она подскочила с кресла и обняла меня. А плед, что Линн накинула на плечи, его маленькие кисточки, похожие на пальчики, стали бегать и по мне тоже и касаться меня, будто обоих нас успокаивал в нашем горе целый хор маленьких ангелов. Боже мой, что я несу.

– Тед, ты чего? – повторила она.

– Ничего, ничего, просто…

– Что?

Встревоженное лицо ее на фоне обоев с золотистыми цветами показалось картинкой, маской. Я подумал, что схожу с ума, потому что в этот момент каждый цветок на обоях принял очертания ее глаз, носа, рта. И мне показалось, что все цветы смотрят на меня ее глазами.

– Просто я испугался, что ты умрешь, – сказал я сдавленно. – Ты показалась такой бледной.

– Я не умру, – ответила Линн и улыбнулась, вглядываясь в меня, как некормленое животное. Так обычно смотрит она на Дэймона.

Мне захотелось ее поцеловать. Такую, как есть, с этими дурацкими обесцвеченными волосами, бледностью, худобой. Что за проклятье эта Линн! Чума на оба наших дома.

– Почем тебе знать, что ты не умрешь? – буркнул я.

– Я младше тебя, придурок! – Она ущипнула меня за бок. – Ничто не заставит меня покинуть этот свет раньше, – нахмурила она брови, дурачась.

– Даже если твой обожаемый Дэймон взял бы и помер? – пошутил я, но лицо ее неприятно переменилось. Оттого еще неприятно, что я заметил, как попал этим замечанием в точку, и мне опять стало тошно. Еще хуже, чем от ее преданного собачьего взгляда, которым она таращилась на дверь и на вересковую даль. Нет, это не любовь. Это болезнь. И у меня, и у нее. Может, мы, Палмеры, вообще не умеем любить здоровой любовью?

А теперь Линн лежит в земле, а тогда щипала меня за бок. И он лежит с ней. Даже там он не оставляет ее в покое. Или это она не оставляет его. «И умерли они в один день». И я ведь все угадал тогда. И про смерть, и про любовь. А день, тогда, когда появилась Джессика, был в точности как тот, когда я видел Линн живой в последний раз. В тот пасмурный день, в кресле, когда она куталась в плед с бахромой, а цветы на обоях обрели ее лица и таращились на меня. Как теперь таращится Джессика. Она сводит меня с ума, потому что больше походит на Линн, чем Линн походила на саму себя в последнее время. Она будто и есть Линн, слетевшая с катушек и вернувшаяся из преисподней за мной. Будто я вызвал ее каким-то кровавым ритуалом, как демоническую сущность. И она пришла по мою душу. И это не шутка. Потому что тогда, когда мы с Линн впервые поняли про то, что между нами, ей было столько же. Столько же, сколько сейчас Лауре. И я думаю, она преследует меня, чтобы наказать.

В тот день мы с Томом делали серию фотографий. Мы сами стали участвовать в съемках после того, как я нашел старые маски в шкафу. И некоторые, особенно любимые, фотографии я превратил в маленький набор «подарочных открыток». Которые дарил самому себе, Тому и надеялся, что когда-нибудь их сможет оценить Лаура. Потому я уложил ее экземпляр набора в отделение розовой шкатулки с Глиндой, но запер на ключ. В надежде, что когда она вырастет, то поймет меня. А в самых смелых мечтах картины мои появились бы и в музеях, и на выставках. Конечно, не сейчас, сейчас общество к такому не готово. И в тот день мне удалось отснять венец своего творения. Сцену с сеном, Трусливым Львом и Страшилой.

Лаура кротко лежала на золотистом стоге в центре комнаты. Голубое платьице и косички. И, господи, как Кэндис могла бы сравниться этим совершенством. С этой беззащитностью.

Том с самого утра был на взводе. Хотел отменить все, как чувствовал.

Она поднялась со своего места в самый разгар съемки. Просто встала. Точнее, села, там, на стоге сена, будто ведьма, готовая к инквизиционному костру. Фотоаппарат продолжал щелчки, выставленный на авторежим, открывая и закрывая затвор. И вспышки заливали комнату ярким светом и тут же гасли и снова сверкали. А девочка сидела на соломе и смотрела на стену. На ту стену, на которой висели фотографии. Парочка удачных снимков Кэндис со спины вполоборота, глаза какой-нибудь Мэри, плечо Синтии, ступни Бри. С тех времен, когда я собирал Линн, как пазл. Но больше всего там было фотографий самой Лауры. Целостных фотографий. Не фрагментов. Таких фотографий, которых детям лучше бы не видеть. Она встала, одернула платьице и подошла к стене ближе и долго рассматривала изображения.

– Кажется, мы больше не в Канзасе, – сказала она ту культовую фразу из кинофильма «Волшебник страны Оз», и только тогда я понял всю иронию, которая в ней заключалась. Все это о потерянном детстве. Потерянном детстве Дороти, героини, которая олицетворяла собой ребенка, бегущего в выдуманный мир, в расшатанной Великой депрессией стране. И актрисы Джуди Гарленд, девочки, которая стала взрослой так рано, потому что ее сожрала киноиндустрия. И Линн, и Лауры… которых лишил детства я. Именно я.

Мы стояли, как идиоты, в трусливых масках, скрывая свои лица. Притворяясь творцами, а на деле оказавшись парочкой сволочей. И девочка будто услышала мои мысли.

– Вы больные ублюдки, – выговорила она.

Но в лице ее не было испуга. Больше боялись мы. Глаза ее горели. Она не была похожа на ту Лауру, которую я знал.

– Ты будешь гореть в аду, – сказала она, глядя прямо на меня. На меня, голого по пояс, в дурацкой холщовой маске в виде мешка с прорезями для глаз.

А потом Лаура залилась смехом. И она все хохотала и хохотала, пока совсем не обессилела и не упала на пол и не начала кататься по нему, раздирая на себе одежду.

Я подбежал, попытался ее поднять, но она валялась и крутилась, и я видел обнаженные части ее тела и не мог справиться с горячим возбуждением и отвращением к самому себе. А потом она замерла и лежала какое-то время лицом в пол. А потом встала.

Я коснулся ее руки и спросил:

– Лаура, как ты?

Она отдернула мою руку с силой и снова улыбнулась как дьяволица и сказала:

– Я не Лаура, голубчик, я Джессика, и теперь все будет, как я захочу.

Я попытался опять взять ее за руку, чтобы успокоить, но она оттолкнула меня и выбежала из комнаты.

– Что теперь будет? – спросил Том, все еще стоя в маске Трусливого Льва, сделанной из старых шторных шнуров, как аттракцион из цирка уродцев.

И я подумал, что обоих нас надо держать в клетках и показывать как пример уморительной ошибки природы.

Том ушел. А я сидел в комнате и слышал шум, что доносился снизу из кухни. Кажется, Лаура кидала что-то в один из металлических чанов Рут. А потом звук перестал. А потом у меня на пороге появилась Рут. Она распахнула дверь красной комнаты, и я увидел ее, пурпурную, с этими ее шарообразными глазами. Она прошла вперед и остановилась у моей картинной галереи. Я не сопротивлялся. Я знал, что ей уже давно пора нас покинуть.

– Думаю, тебе пора, Рут, – сказал я.

Она обернулась.

– Тебе пора, Рут, – повторил я.

Она замешкалась. Преданности в ней было столько же, сколько во всех Палмерах. Болезненной щенячьей преданности. Мне показалось, она приняла бы все, что увидела. Точно приняла бы. Так сильно она нас любила.

– Тебе пора, – повторил я. И тем самым сделал ей одолжение. Солома под костер инквизиции уже была сложена в центре комнаты. И оставалось только чиркнуть спичкой. Хотя нам и спички для этого были не нужны. Искр из глаз Джессики было достаточно.

С того дня, как Рут покинула «Хейзер Хевен», мы покатились, как ржавые колеса с горы, в самое пекло.

Шри-Ланка, 2019 год

Мы сидели у окна на полу. Он нам сказал сидеть так. Сказал, если мы станем бродить по укрытию как у себя дома, нас, не дай бог, увидят в окна соседи и придется сдвинуться с точки раньше времени. Он пристегнул нас друг к другу, а сам ушел.

Доктор МакКелли не говорил со мной. Смотрел в пол и молчал. Выглядел он как человек, который потерял все. Разглядывал линии на дешевом ламинате, так, будто мог найти в них маршруты, способные вывести нас из этой западни.

Я много раз теряла все и даже больше. Когда теряешь себя, потеря эта вообще лежит за точкой отсчета. О больнице и о самом докторе помнила я не так уж много. Но наши с ним сеансы всегда были хорошими. И сам он, МакКелли, был очень добр ко мне.

Я дотронулась до его плеча. Он дернулся, будто очнулся ото сна. Комната, в которой мы сидели, была квадратная, белая, с серым ламинатом под дерево. Пустая и квадратная. В ней пахло, как пахнет в новых домах, в которых никто не жил.

МакКелли резко повернулся ко мне, словно только увидел. По лицу его скользнула сдавленная улыбка. Быстрая, с изломом страдания. Так смотрят на детей взрослые, когда сообщают, что старый пес Честер или морская свинка Синти отправились на небо. Кажется, доктор мучительно думал о будущем, и оно виделось ему безрадостным, потому-то он и глядел так горько.

– Он убил этого мальчика, взял и убил, – сказал МакКелли сдавленно. – Так быстро и походя, будто нагнулся шнурки завязать. Так, будто зубы почистил. Раз – и все. И Сави. Он говорит, что убил Сави, – шептал доктор в пустоту, чтобы выпустить из себя слова, а вместе с ними боль и ужас. Так, будто это может помочь.

– Кто этот человек, что привез нас сюда? – спросила я.

МакКелли посмотрел на меня, пытаясь угадать, кто перед ним. Оно и понятно: «нас» много.

– Лаура, – ответила я, чтобы облегчить ему задачу.

– Это хорошо, – кивнул он.

– Почему это хорошо? – спросила я.

МакКелли посмотрел до неприличия нежно. Мне показалось, он хотел сказать много чего, но не стал. Я решила, что нравлюсь ему больше остальных, и эта мысль приятно согрела. Люди даже в безвыходных ситуациях интуитивно ищут близости. Только если они не психопаты. Хотелось бы надеяться, я к ним не отношусь.

– Так вы знаете, что за человек привез нас сюда? – снова спросила я.

– Думал, вы знаете, – ответил МакКелли.

– Нет, я его не знаю, – виновато опустила я голову. – Может, его знают те, что живут во мне. Те… – Я указала на свою голову не пристегнутой к наручнику рукой.

– Он сказал, что повесил кота на заборе, чтобы передать вам привет. Сказал, что вы поймете, от кого. – Доктор вглядывался мне в глаза.

Недоверие оставалось неотъемлемой частью нашего общения.

– Я не знаю, кто этот человек, правда. Может, они знают, те мои личности…

– Да как же вы не понимаете, Лаура, те личности и есть вы. Все это вы. Нет никаких других людей у вас в голове и быть не может, – начал он громче, чем следовало. – Все это части вас, которые раскололись и закапсулировали в себя воспоминания, которые хотели вытеснить. Труди хранит одно, Джессика другое. Но все это вы. – Он заозирался. Испугался, что придет тот человек.

Вокруг было смертельно пусто. Ничего, только строительная пленка валялась по углам. Большие пласты пленки. И голоса наши, хоть и сдавленные, отскакивали от пустых стен. Разлетались дребезжащим эхом.

– Они – это не я, – показала я на голову. – Я на такое неспособна. Как и они. Они же человека убили. Не одного.

– Все мы способны на многое. На такое и еще не на такое, Лаура! Я должен был вам помочь обрести целостность, а теперь мы сидим тут, зачем-то пристегнутые друг к другу, только бежать нам некуда. Я должен извиниться перед вами, Лаура.

– За что?

МакКелли силился что-то сказать. По лбу у него катились мелкие капли пота, и он смахивал их свободной рукой. Зачесывал волосы пятерней назад, а те, влажные от пота, только сильнее вились и снова падали на лоб. Темные, с легкой проседью. Красивые волосы.

– Я ехал сюда, чтобы сделать за счет вашего громкого дела себе имя в профессиональных кругах.

– Ну и что? – пожала плечами я; сидеть на холодном полу в одной больничной робе было неуютно, и я пыталась подложить под попу ладошку. МакКелли заметил это, дотянулся до строительной пленки, что валялась поодаль, скомкал ее в подобие подушки и сунул мне.

– Нате, подложите, так будет теплее, – сказал он. – Так вы не злитесь?

– Вы же меня тогда не знали, – снова пожала я плечами.

Лицо его посветлело. МакКелли приосанился. Сел поудобнее. Мне показалось, что мое расположение вернуло ему веру в себя, в нас, вообще в какой-то благополучный исход. Людям трудно взять себя в руки, если в них не верят. С ярлыком негодяя проблематично совершать хорошие дела, с ярлыком двоечника не стать отличником, с ярлыком ловеласа придется, так или иначе, подтверждать амплуа. Почему-то проще взаимодействовать друг с другом, «составив мнение», и совершенно неважно, соответствует ли человек тому, что ему назначили.

– Я и себя-то не знаю. Не знаю, чего от себя ожидать. Как я могу требовать этого от другого. Еще и того, кто не был со мной знаком лично. – Я улыбнулась. Не смогла сдержаться.

– У вас красивая улыбка, Лаура, почаще бы вам улыбаться.

– А мне кажется, что таким плохим людям, как я, и улыбаться грешно. А в особенности, если улыбки у таких людей красивые. Потому как они помогают вводить других в заблуждение.

– Да, это проблема, Лаура. Действительно проблема. Вы своей улыбкой смотрите, до чего меня довели. – МакКелли развел руки в стороны. Одну свободную и вторую с наручником, оттого подняв обе наши. И засмеялся. И я вместе с ним.

– Вы еще шутите в таких обстоятельствах, доктор.

– А что нам еще делать?

– Вы и правда попали сюда из-за меня? – испуганно спросила я, впервые задумавшись о том, почему МакКелли с нами.

– Да, я теперь ваш Курт МакКелли, точнее, Курт-манкурт. Безвольный раб, как человек из той легенды, которого лишали воли через жуткую пытку, натянув на голову сыромятную верблюжью кожу. Как там вы рассказывали: «Человек тот терял память о прошлой жизни и становилась рабом, лишенным воли».

– Это не я рассказывала. Я не знаю такой легенды.

– Зато ее хорошо знает Труди, это она мне рассказала, но не берите в голову. Это к слову пришлось. А по существу, вы тут совершенно ни при чем. Блондин не оставил мне выбора. Использовал меня, чтобы вытащить вас.

– Кто же он такой? – проговорила я больше себе, чем доктору.

– Знаете что, раз уж мы попали сюда вдвоем и делать нам ровным счетом нечего, предлагаю поработать, – оживился МакКелли.

– Поработать? – улыбнулась я. – Кем же мы можем поработать в совершенно пустой комнате, в которой надо перемещаться ползком и в которой, кроме строительной пленки, ничего нет? – Меня умиляло, что в висящей над нами неизвестности Курт МакКелли умудрялся шутить. Скорее всего, он делал это, чтобы отвлечься. Снижал градус напряжения, чтобы самому не бояться или чтобы утешить меня.

– Мы можем поработать доктором и пациентом, ничего нового, – торжественно изрек он.

В его светлых глазах я увидела свои маленькие изображения – так близко Курт сидел. Лики были до того малы, что походили на портреты возлюбленных, что размещали дамы в старинных кулонах. Я изучающе вглядывалась в отражения, как делают животные у зеркала, не понимая, что видят самих себя.

МакКелли смутился. Я приближалась к нему и неотрывно смотрела, что он, верно, решил – я хочу его поцеловать.

– Да, провести сеанс психотерапии, – отпрянул доктор. – Пусть ваш психотерапевт и пристегнут к вам наручником. – МакКелли дежурно улыбнулся.

– Как это поможет? Я доверяю вам, просто не понимаю, как собрать все это, – я указала на голову.

– Если собрать это было бы невозможно, то моей профессии не было бы.

– Почему это вообще произошло со мной?

– Знаете, Лаура, ведь у всех нас внутри полно разных ипостасей, на все случаи жизни. В магазине мы одни, на свиданиях другие, с приятелями за выпивкой третьи, а в кругу семьи четвертые. Все мы имеем набор личностей для разных случаев, просто переключаем их осознанно. Хотя нет, не так. Не осознанно, конечно, это происходит автоматически, но разница в том, что мы не забываем то, что делали в общении с семьей или с друзьями в баре. Если только не выпьем слишком много! – МакКелли засмеялся. – А есть люди более впечатлительные, более ранимые, чувственные, с богатой фантазией. Восприимчивые люди. Такие, как вы. Именно у таких людей чаще всего случаются расстройства множественной личности. В невозможности пережить какие-то события такие дети, а именно в детском возрасте случаются первые эпизоды этого расстройства… Такие дети, – повторился он, – как бы запирают горькие и невыносимые для себя эпизоды в отдельные части личности. И чем больше эпизодов происходит, тем на большее количество личностей разобьется система, только бы спрятать от основной личности фрагменты боли. То есть вы такая же, как и все люди со своими масками и ролями под каждый удобный случай. Только ваши маски разобщились и зажили отдельной жизнью.

– И что же мне делать, как прогнать эти роли, маски? Этих личностей? – спросила я. Пленка, на которой я сидела, смешно скрипнула.

– В том-то и дело, что их не надо прогонять! Их надо принять и объединить. Ведь все это вы. Все их черты – да, гипертрофированны и доведены до абсолюта, но они родились в вас. Найдите их сильные стороны и пользуйтесь ими!

– Сильные стороны? Я не вижу никакой силы. Я просто больна.

– Надо увидеть. Тень будет работать против вас, если вы не признаете ее наличие. Старина Юнг давно про это говорил. – МакКелли почесал бороду и задумчиво добавил: – Джессика, она соблазнительная, смелая, отчаянная. Труди очень умная, предусмотрительная и осторожная. Она может любой план продумать до мелочей. Му – это бездумная сила. Но это хорошо, когда у хрупкой девушки вроде вас есть такая часть личности, которая может за всех постоять. Только надо помнить, что Му бьет с левой. Так как вы, Джессика и Труди правши, все те убийства, которые совершал Му, долго сходили вам с рук, потому что только он левша.

– Господи, ужасно. – Я упала головой в коленки.

– Да, понимаю ваши чувства. Людям важно все контролировать. А эти ипостаси не поддаются контролю. Пока не поддаются. Но если переключать их, как скорости в коробке передач…

– А какая я, доктор? – перебила я. – Вы так емко описали всех остальных. Но сама я никакая. Я не знаю, кто я и что. Не знаю, чего хочу. Я думала, что хотела быть юристом, но отучилась там по настоянию приемных родителей. Думала, что хочу замуж за Коула, но может быть, так было просто принято. Хотеть замуж.

– Вы не никакая, Лаура. Вы особенная. Я это сразу понял. Все это понимают. Только вам слишком часто рассказывают, какая вы, другие. Никто, кроме вас, не знает правды. Вам надо достать ее из себя. Вы очень-очень хорошая, Лаура. Я вам помогу.

– Не знаю.

– Давайте порассуждаем, откуда мог появиться этот человек, который привез нас сюда. Обратимся к вашему прошлому. Это может помочь понять, для чего мы ему нужны, ну и вообще что дальше делать.

Я кивнула.

– Что вы знаете о мертвых котах? Вообще все что угодно, – спросил МакКелли.

– Ну-у, есть кое-что. – Доктор подбадривающе замотал головой. – У нас в «Хейзер Хевен», когда мы переехали к Тому и Теду, у нас там был мальчик Захария. Мы были очень дружны. Я даже думаю, у меня не было друзей ближе. Он был сыном экономки. Захария научил меня сажать растения и копаться в саду. Только с ним я могла говорить обо всем. Вообще обо всем. Его не пугали мои странности. Но сам он очень пугал Карин, мою сестру. Она в штыки принимала наше общение. Думаю, ревновала. Карин хотела стать ветеринаром и увлеклась заботой о местной беременной кошке Пруденс. И там случился один инцидент.

– Какой? – перебил меня МакКелли, ему не терпелось узнать, что было дальше.

– Только что родившихся котят кто-то закопал в земле, где мы сажали наши с Захарией растения. И не просто закопал, а еще накрыл сверху клеенкой. Один из малышей смог вытащить из земли мордочку, но задохнулся под парником, который этот кто-то обложил по кругу камнями.

– Господи! – МакКелли поежился. – И кто же это был?

– Мы так и не узнали, но Карин утверждала, что это Захария, что больше некому. И я не помню, как в деталях все было, но Рут вскоре уехала. Том и Тед уволили ее, и их с Захарией больше не было в доме после того случая.

– А сами вы думаете – это мог быть Захария? – спросил МакКелли.

– Конечно, нет, Захария был добрым.

– Как он выглядел? – продолжал доктор с видом детектива.

– Я не знаю, как описать, просто мальчик. – Я нахмурилась. Лицо Захарии не отпечатывалось в памяти. Я хорошо помнила ощущение, смех, наши шутки, наши посадки цветов. Но не могла вспомнить его лица.

– Ла-адно, – протянул МакКелли. – Сколько бы сейчас Захарии было лет?

– Кажется, он был старше меня на четыре года.

– Хм, тридцать три. Наш похититель вполне тянет на такой возраст.

– Нет, не думаете же вы?!. – выкрикнула я. Горло сдавило от нехватки воздуха. – Этот убийца не может быть Захарией.

– А умерщвленные котята? От кого тогда это привет? Кто еще мог знать? Том, Тед и Карин мертвы, младшая была слишком маленькой, остаются Рут и Захария. Может, это экономка?

– Нет, Рут тем более не могла.

– Может, Том или Тед остались живы? – накидывал МакКелли варианты.

– Не знаю, но в любом случае наш похититель младше их обоих. Сейчас Тому и Теду было бы около пятидесяти.

– Есть еще один хороший способ: гипнотерапия. Мы с вами его еще не применяли.

– Это страшно? – Слово «гипноз» навевало ужас – наверное, тоже отсутствием контроля, о котором недавно говорил доктор.

– Нет, если следовать моим инструкциям и договориться заранее о некоторых вещах.

– А если я вспомню что-то очень плохое? – спросила я.

МакКелли уставился в пол, и я принялась изучать его профиль. Доктор показался мне похожим на кинозвезду, до того гармонично сочетались его линии носа, надбровных дуг и мужественного подбородка.

Он снова посмотрел на меня.

– Лаура, понимаете, мы ведь и хотим вспомнить что-то плохое. Потому что из-за всего того, что вы пережили в детстве, мы, скорее всего, сейчас и сидим здесь, на полу, пристегнутые друг к другу. И я бы готовил вас к этому постепенно, но у нас не осталось времени. Я тоже иду на риск, как терапевт, но, мне кажется, я должен попытаться.

Комната вокруг нас сжалась до двух людей. Там были только он, я и наш страх. Страх толкал нас вперед. Обоим нам был нужен прыжок веры. Да куда уж хуже? Беглый врач и убийца с множественными личностями, похищенные психопатом-наемником.

– Я готова, – сказала я.

– Лаура, сейчас мы договоримся с вами об идеомоторной сигнализации, это совокупность сигналов. Невербальный канал коммуникации. У нас с вами это будут движения пальцами правой руки. Движение указательного пальца. – Он дотронулся до моего своим. Наши руки были близко, пристегнутые наручниками. Меня прошибло, словно током. – Так вот, движение указательного пальца, – повторил он, – будет означать «да». Движение большого – «нет». А мизинца – «стоп». Это будет относиться только к пальцам правой руки, так как вы правша. Готовы?

– Да, – кивнула я.

– Смотрите прямо перед собой. Расслабьтесь. Вам хорошо, Лаура. Спокойно и хорошо. Ваши веки тяжелеют, тяжелеют, тя-я-же-е-ле-е-ю-ю-ют… – Меня растворило и понесло. Все мое существо стало светом, и я ухнула в глубину. Пространство комнаты стало мной, и одновременно я стала ничем и всем.

– А теперь представьте экран, Лаура. Большой экран, как в кинотеатре. Вы маленькая Лаура. Вы живете в доме Тома и Теда. Что вы видите?

На экране стали проплывать картинки, и я видела себя как бы со стороны, но в то же время ощущала то, что происходило на экране.

– Я бегу, бегу быстро. Под ногами хрустит вереск. Он совсем сухой. Темно. Очень темно. Это не я, это какая-то другая девочка.

– Какая?

– Это умная и смелая девочка, она всегда приходит ко мне на помощь, когда я растеряна. Она много читает и все-все знает. Это Труди. Труди придумала убежать.

– Очень хорошо, почему Труди решила убежать?

– Труди – главная. После того как Захарию выгнали, Труди стала главной. Лаура очень переживала, и Труди стала главной. Но потом…

– Лаура, не останавливайтесь. Что случилось потом? Все хорошо, я тут. Что случилось потом? Вы можете продолжать? Дайте сигнал.

Мой указательный палец дернулся.

– Очень хорошо. – Голос МакКелли звучал издали.

– Джессика. Я Джессика… Я вижу столько грязи. Фотографии. Голые маленькие девочки. Там я. Много меня. И другие. И те мужчины в страшных масках. Сено, платье, гольфики. Сено, платье, гольфики. Мне больно…

– Лаура, что случилось потом? Вы можете продолжать? Дайте сигнал.

Мой указательный палец дернулся.

– Я хочу освободиться. Я больше не могу. Я хочу освободиться. Я бегу, вереск хрустит под ногами. Я бегу и слышу шаги. Они нагоняют меня. Лучи от фонарей тянутся, как руки Слендермена, длинные, длинные лучи хватают меня. Я падаю. Я спотыкаюсь и падаю. Больно, мне больно, очень больно. Не надо, пожалуйста, не надо. Я плачу. Я прошу перестать.

– Что перестать?

– Они бьют меня. Мне больно. Они кричат.

– Они?

– Ноги пинают меня.

– Это Том и Тед? Это они вас пинают?

– Нет, только Тед. Только Тед. Он кричит, что я дьявол, что я свела его с ума, что он должен выбить из меня ту нечисть, что засела там и сводит его с ума.

– Том тоже там?

– Том тоже там. Я слышу его голос. Он оттаскивает Теда. Да, он оттаскивает Теда, но Тед чуть-чуть сильнее, самую малость сильнее. Я проваливаюсь, мне очень больно, и проваливаюсь в пустоту. Я Му. Теперь я Му. Я терплю боль и накапливаю ее. Я мычу. Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.

– Лаура, на счет три ты выходишь из транса. Достаточно. Раз…

– Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.

– Два…

– Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.

Вермонт, Монпелье, 1

9 октября 1991 года

Госпиталь святого Франциска

Боль была ноющей и далекой. Такой, будто она не моя. Будто я наблюдала ее издали в другом человеке. Я попыталась повернуться и вскрикнула. С онемевшего живота сполз ледяной компресс и коснулся теплого бедра. Кажется, это была простая грелка, наполненная водой, замороженная в морозильной камере до состояния камня.

– Вот ты и проснулась, – произнес незнакомый голос.

Женщина, одетая в серую рясу, сидела тут же, в кресле, и читала маленькую книжицу, похожую на карманный псалтырь.

– Вы пришли отпустить мне грехи перед смертью? – спросила я и, усмехнувшись, поняла, что лучше бы этого не делала. Ниже пояса все болело.

Сестра тепло улыбнулась, встала и подошла к краю моей кровати. Она все делала медленно, так, будто я дикое животное, которое можно спугнуть резкими движениями. Комната была темной, освещенной двумя пятнами теплого света настольных ламп. Одна стояла около кресла на тумбочке, где прежде сидела монахиня, вторая – в противоположном углу комнаты, отбрасывая на стену овальный блик, похожий на летающую тарелку.

– Я сестра Мередит, служительница госпиталя святого Франциска. Сегодня ночью ты родила у нас девочку. Хорошую, здоровую девочку, – сказала она. Из-за рясы и плохого освещения трудно было угадать ее возраст. Я понимала только то, что она темнокожая.

– Родила? – переспросила я и потрогала живот. Тот был мягким и бесформенным. Холодным, как сдутый летний бассейн из плотной резины, который пролежал в гараже всю зиму и осень.

– Да, роды были сложными, но уже все хорошо, Линн, – произнесла сестра, выделив мое имя участливо-мягкой интонацией.

– Почему вы здесь? – спросила я.

– У нас так принято, дитя мое. Ты ведь несовершеннолетняя. Я должна провести с тобой беседу. Узнать твои планы и предложить помощь. У нас при госпитале есть приход, и те юные леди, которые не знают, что делать с ребенком…

– Я знаю, что делать с ребенком. Я никому ее не отдам, – отрезала я.

– Это очень хорошо. – Сестра одобрительно склонила голову набок. – Никто и не собирался отнимать у тебя дочь. Мы лишь хотим оказать посильную помощь. Научить тебя всему необходимому. Дать вещи на первое время. Ты можешь провести у нас столько времени, сколько потребуется.

– Мне не потребуется время, – ответила я все в той же грубой манере.

– Ладно, – кивнула сестра неуверенно. – Тот молодой человек, что привел тебя сюда… Он отец ребенка? – спросила она осторожно.

– Зачем вам это? – вспыхнула я. – Хотите отправить его в тюрьму? Не смейте. – Я попыталась встать и ахнула от боли. – Мы с ним скоро поженимся, все у нас по обоюдному согласию! – почти выкрикнула я. – А еще, если хотите, так это я сама его соблазнила. И потом, мне уже шестнадцать. Это возраст согласия.

– Сейчас тебе шестнадцать. Но зачала ребенка ты девять месяцев назад.

– Семь. Семь месяцев назад. В марте. Роды начались раньше срока. Мой день рождения как раз в марте. Можете закрывать дело. – Я обессиленно упала на подушку и застонала. Боль была нестерпимой, и только теперь я поняла, что у меня внизу живота заштопанный разрез.

– Это было кесарево? – спросила я.

– Да, что-то пошло не так. Была экстренная операция.

– Где он?

– Ребенок?

– Нет. Мой муж, – сказала я, выделив слово «муж» металлическим тоном.

– Отец ребенка? – уточнила сестра.

Я рассмеялась. Боль усиливалась, но я не могла перестать хрипло хохотать. Комната плыла, потому что я еще не до конца отошла от наркоза. И все кругом казалось каким-то вязким, будто в маслянистом тумане.

Сестра подошла, смочила полотенце в небольшом тазу, что стоял у кровати. Уложила влажную тряпку мне на лоб и выжидательно посмотрела.

– А если я и сама не знаю, кто отец этого ребенка, – сказала я так коротко, как только могла.

Сестра Мередит и бровью не повела:

– Да, так часто бывает с теми, кто попадает в эти стены, – ответила она.

– Я не из тех! – вырвалось у меня опять резко. – Я не какая-нибудь там шлюха! Я из хорошей семьи, – начала и остановилась я. Поняла, к каким выводам это может привести. – Только не подумайте, что меня кто-то насиловал. Нет! Тут другое. – Я зажмурилась от боли и беспомощности. Понимала, как звучу и выгляжу.

– У нас достаточно времени, Линн. Ты можешь рассказать все как есть, – сказала сестра с настойчивой теплотой.

– Уверена, вы не хотите этого знать.

– Я и не хочу, – улыбнулась сестра Мередит.

В удивлении рот у меня приоткрылся.

Сестра села в кресло, промокнув влажные после работы с тазиком и полотенцем ладони о льняное платье. Я увидела мокрые следы на ее рясе.

Она продолжила:

– Этого хочешь ты. Тебе нужно рассказать свою историю, чтобы выйти из этих стен без вранья. Понимаешь? Ребенок – это очень ответственно.

– А если я скажу, что действительно не знаю, кто из пяти мужчин, с которыми я спала, отец этого ребенка? Вам не будет от меня противно? – Мне потребовалось время, чтобы набрать воздуха для вдоха. Стены комнаты покачивались, как на корабле в качку, но я этого уже не замечала.

– Нет, Линн, не противно. – Сестра Мередит поудобнее устроилась в кресле. – Если ты считаешь, что чем-то можешь меня удивить, то ошибаешься. Меня и сестру насиловали все наше детство, но мы думали, что это нормально. Что так происходит во всех семьях. А потом у моей сестры начал расти живот, но никто этого как будто не замечал. Это было удобнее не заметить, чем что-то с этим сделать. Она умерла у меня на руках, и мой племянник, что не смог родиться, вместе с ней. Никто нам ничего не объяснял и не рассказывал. Таких девочек полно по всей стране. Я пришла к Богу и устроилась в госпиталь святого Франциска, чтобы помогать. Помогать девочкам, до которых никому нет дела.

– До меня всем и всегда было дело, – отрезала я. – Скорее на меня давило это, чем отсутствие внимания. Почему я родилась такой?

– Что ты имеешь в виду?

– Какой грех вы выберете? – перебила я. – Какой грех больше других про вас, сестра Мередит? – спросила я, почти сжав зубы.

– Уныние. Да, уныние, – ответила она, подумав. – Сколько себя помню, я не радовалась. Не умела. Только с принятием Господа моего в сердце я научилась или до сих пор учусь радоваться. – Она ненадолго замолчала. – Да и как тут порадуешься, когда кругом столько безмозглого зла.

Такие слова от служительницы церкви мне показались чересчур резкими.

– Безмозглого зла? – переспросила я.

– Да, совершенно глупого, беспутного и дегенеративного зла, – кивнула она и поджала полные коричневые губы.

– Как это?

– За то зло, что творят люди, и в аду должно быть стыдно. Бывает зло изящное, злокозненное. Оно может быть и крайне жестоким, но в нем есть хоть какая-то идея. А бывает зло тупое. Без мыслей. Без целей. Направленное только на удовлетворение животной потребности. Наживы, низменных желаний, или еще от незнания.

Сестра Мередит потянула руку к лицу, так, будто хотела поправить выбившуюся прядь. Только все ее волосы были убраны под платок, оставляющий открытым овал темного лица в белом обрамлении.

– И что же, умное зло, по-вашему, лучше зла тупого? – спросила я удивленно.

– Нет. Конечно, нет. Зло есть зло. Но страшно… Страшно пасть жертвой человеческой глупости.

– Вы не можете простить себе того, что случилось с вашей сестрой?

Сестра Мередит долго не отвечала. Не знаю, всем ли малолеткам, родившим в госпитале святого Франциска, она рассказывала историю своей жизни.

– Скорее так: я не могу простить себе глупости. Глупость, даже не намеренная, преступна. Я не могу простить себе невежества. Сколько горя можно было бы избежать, если бы каждый тянулся к знаниям, а не к обеспечению собственного комфорта.

– Вы не виноваты, – ответила я. – Я знаю, ваш бог простил бы вас на своих небесах. Только злого умысла он, наверное, не прощает.

– Бог все прощает. Это люди не прощают – ни себя, ни других, – ответила сестра Мередит и встала, отвернувшись к окну.

Начало темнеть. С улицы на нас светил один тусклый фонарь. Свет его переплетался с овальным бликом от лампы на стене, и вместе они составляли что-то вроде надломленного очертания двух сомкнутых лучей.

– Наверное, – согласилась я. – А мой грех – прелюбодеяние. Что это? Болезнь? Сколько себя помню, всегда я была такой. Мысли и сны. Такие порочные. Как-то мне сказали: «Ты – как чернильное пятно, что капнуло на тетрадь. Ты все растекаешься и растекаешься». Я думаю, это хорошо описывает то, что творится у меня внутри с самого детства. Что-то капнуло в меня, попало когда-то. Или я родилась такой. И оно растекалось и растекалось и до сих пор растекается. Если это болезнь, то могу ли я надеяться на излечение, сестра? – спросила я.

– Все лечится именем Господа, – ответила сестра Мередит.

– А лечится ли это любовью? Настоящей любовью, я имею в виду.

– А что такое настоящая любовь, Линн?

– Настоящая любовь. Настоящая любовь – это то, ради чего на все готов!

– Оу, нет, быть на все готовым может обернуться страшными событиями.

– Может быть, – согласилась я. – Как вы думаете, сестра Мередит, может ли настоящая любовь излечить от постоянного низменного желания? Ответьте только «да» или «нет».

Сестра впервые за все время поморщилась. Она действительно думала, пытаясь ответить мне искренне. И меня это впечатлило. Комната сузилась до одного ее сосредоточения. До галочки, что образовал излом меж ее бровей.

– Если только «да» или «нет», я бы выбрала «да». Я верю, что любовь может излечить.

– У нас в городке живет Делайла Смит, – сказала я. – Распутная девица с белесыми такими курчавыми волосами. В трейлер к ней таскается весь Лиландтон от мала до велика. Нет, я, конечно, от нее отличаюсь. Я умею создавать у мужчин, с которыми сплю, ощущение их исключительности. Только теперь я думаю, что это хуже. Думаю, что Делайла честнее меня. Потому что исключительными никакие мужчины для меня никогда не были. Кроме одного.

– Ты говоришь о том парне, что привез тебя сюда?

– Да. Я бы так хотела, чтобы он меня излечил. И я бы хотела, чтобы он был отцом моего ребенка, – сказала я тихо.

– А он бы тоже этого хотел? – спросила сестра Мередит.

Я не знала, хотел ли Дэймон быть отцом моего ребенка. Я знала только то, что он хотел меня.

Лиландтон, декабрь 2001 года

Неделя накануне конца запомнилась сизым небом, что стояло над горизонтом. Оно упиралось в вересковое поле, которое совсем высохло и стало больше серым, чем лиловым. Стебли его сильно теряют в колорите, когда цветение растения приближается к зиме.

Я сидела на подоконнике своей комнаты и смотрела на лиландтонскую даль. Ощущение того, что все заканчивается, не отпускало меня. Оттягивало душу, как камни, которыми мы с сестрами набивали карманы у реки и тащили в дом в надежде, что родители не заметят. Но они всегда замечали. И заставляли вывернуть карманы на крыльце. И мы выворачивали. Теперь же никто не мог меня заставить ничего вывернуть. И я могла прятать любые секреты в себе самой. Могла напридумывать сколько угодно карманов и набить их чем попало.

Я сидела на подоконнике и ковыряла большим пальцем ноги оконную раму. Я знала, что, как только Труди придет мне на смену, она попытается сбежать. Я не знала, удастся ли ей это. Мне было все равно. Все лучше, чем так.

Я задумалась всего на минуту. Всего на минуту упустила внимание и выпала из сознания. Полетела со скоростью вниз, как в тот день, когда мы прыгали с вышки в воду в городском парке. Тогда я немного ударилась об воду, вошла в нее боком, и нога в том месте болела целую неделю. Теперь же я выпала из сознания так мягко, будто вошла солдатиком в теплое молоко. Мне стало хорошо, и мысли мои принялись разбегаться, и мне подумалось, почему бы не остаться там насовсем. Там никто не делает больно.

Когда я вернулась, то нашла себя совсем в другом месте. Я больше не сидела на подоконнике в своей комнате. Я стояла за кухонной дверью и слушала разговор.

– Тед, я хочу поговорить, – начал Том.

Я смотрела на них обоих сквозь щель в двери меж двух намасленных медных петель. Я задержала дыхание, чтобы не выдать себя.

– Говори, – ответил Тед, кидая в котелок, что стоял на огне, цельные картофелины, прямо в шкуре.

– Может, нам найти новую экономку? – спросил Том.

Тед развернулся и насмешливо уставился на брата.

– Ты об этом хотел поговорить? – спросил он и небрежно почесал волосы, так что они стали торчать в разные стороны. Укутанный в свитер крупной вязки, Тед сцепил руки на груди и поежился. – Ну, говори. Чего хотел?

– Ты ведь понимаешь, что дальше так нельзя? – начал Том.

Он был одет в охотничью куртку, коричневую, с большими карманами. В ней он обычно ходит на улицу и ездит в город.

– Как нельзя? – спросил Тед. – Без экономки жить и отваривать картофель в шелухе? – Он нервно засмеялся.

– И это тоже. Но я про девочек. Они должны ходить в школу. И надо прекращать… пополнять твою картинную галерею.

– Нашу, – поправил Тед.

– Хорошо, нашу, – согласился Том. – Как бы за такое искусство не сесть в тюрьму. И кто тогда позаботится о девочках?

Пар из кастрюли поднимался широким облаком и сразу таял в морозности кухни. У Рут дым никогда не таял, потому что кастрюль на газу у нее было три или четыре, и вместе они побеждали комнату. Заполняли целиком.

– Мне совсем немного осталось. Серия уже почти готова. Мы же не можем бросить все сейчас, когда осталась самая малость? – перебил Тома Тед. – Это все, о чем ты хотел поговорить?

Тед резко заходил по комнате, ежась от холода и пряча подбородок в ворот свитера.

– Не все. – Том опустил голову, уставился в пол. – Ты помнишь, как бил Лауру, лежащую на земле, ногами, когда она пыталась убежать?

Тело мое на этом вопросе заболело, и я принялась себя ощупывать. Я не помнила того, о чем Том говорил. Не помнила, что кто-то делал со мной такое. Под ребрами болело. Я приподняла подол платья и увидела синеватые кровоподтеки на ногах.

– Это была не Лаура, – отрезал Тед насмешливо. – Я бы никогда не обидел Лауру, ты же знаешь. – Он взял со стола гнилую картофелину и запустил ей в одну из кастрюль, что стояла на полу в углу.

– Господи, Тед, это ребенок, который пытался сбежать! Знаешь, я слишком долго шел на поводу у твоих идей. Ты понимаешь, что, если бы я тебя не оттащил, ты бы, не дай бог, убил ее?

– Это была «Джессика» – так Лаура называет себя, когда сводит меня с ума, – усмехнулся Тед. – Когда приходит по ночам в мою комнату и танцует странные танцы в одной сорочке. Подлавливает меня в коридорах, стоит и смотрит. И знаешь, я ведь и пальцем ее не трогал, только делал фотографии. Но Джессика пришла ко мне ночью… Сама. Я боюсь ее. Можешь ты ночевать со мной? – взмолился он, глядя на Тома.

– Не говори глупостей, Тед.

– Тогда она так и будет приходить, да-да! – Тед болезненно рассмеялся. – Вот сам останься и погляди! Она раздевается и строит из себя балерину, задирает ноги…

– Хватит! – закричал Том. – Не надо.

Все его лицо стало сплошной болью. Как у Пруденс в первую неделю после смерти котят. А потом она совсем об этом забыла. Перестала искать своих детей по углам и поводить ушами на каждый писк несмазанных дверных петель.

– Да-да, ты не хочешь этого слышать, но это все она! Это не я! – гордо заявил Тед. – Она демон в теле ребенка. – Глаза Теда показались странно-туманными. Дыма в них стало больше, чем от четырех кастрюль Рут в лучшие дни.

– Мы отдадим девочек в школу, хочешь ты того или нет, – осадил его Том.

– А если она расскажет там про мою коллекцию? – спросил Тед и подошел к Тому так близко, что тот отшагнул назад. – Ты ведь тоже есть на тех фотокарточках, братишка.

– Мы уничтожим все снимки, – ответил Том. – Только так. Так будет правильно.

– Что? – заорал Тед не своим голосом и бросил в стену вторую картофелину, что с недавних пор крутил в руках, с такой силой, что она треснула и, развалившись на две части, грохнулась на пол. Том ухватил его за плечи, а потом обнял, прижал к себе и начал гладить по волосам. А Тед заплакал.

Кухня без Рут стала неуютной. Я смотрела в щелочку и видела кучу немытой посуды. Ощущение единственного уголка спокойствия, которое было от кухни при Рут, ощущение, что это то место, где всегда тепло, где пар и аромат еды, пропало. Тед всхлипывал, а Том гладил его по голове, и бледная, покинутая экономкой кухня впервые за все время показалась мне самым грустным местом в доме. Когда что-то, что было замечательным, в один миг портится, оно всегда печальнее того, что и так никогда не радовало.

Я услышала сзади шаги и обернулась. Это была Салли. Она стояла босой на холодном полу.

– Лаур-ра, я хочу кушать, – сказала малышка.

– Тс-с-с, – приложила я палец к губам. – Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Мы наденем носочки, а потом я принесу тебе еды. Найду и принесу.

Салли кивнула.

– А потом ты мне почитаешь? – спросила она.

– Конечно, почитаю, – кивнула я. – А ты видела Карин?

– Она болеет, – грустно опустила глаза Салли.

– Почему ты так решила?

– Она лежит в своей кр-роватке и не встает, уже втор-рой день. И у нее текут сопли, потому что она все вр-ремя хлюпает носом. И никто мне совсем не читает. Ни ты, ни Кар-рин. Я очень злюсь. – Салли топнула ножкой.

– А ты не злись, – сказала я. – Скоро почитаем.

– Вы только обещаете! – надулась Салли.

В этот момент с кухни вышли Том и Тед. Том придерживал Теда за плечи. Выглядели они оба не очень.

– Я хочу кушать, – сказала Салли.

– Да-да, малыш. Сейчас все устроим. Дядя Тед уже поставил вариться картофель.

– Опять кар-ртофель? Я не хочу кар-ртофель! – Салли была готова разрыдаться. Рот ее растянулся в гримасе отчаяния.

– Хорошо-хорошо, иди в свою комнату, Салли. Я съезжу за едой, – сказал Том.

Шри-Ланка, 2019 год

Захария, ты мне нужен, раз, два…

– Три.

От Захарии стало спокойнее внутри. Я выдохнула, но долго еще не решалась оглянуться и посмотреть на Дика Диггера, лежащего позади меня с проломленной головой. Хотелось бы увидеть, что на кровати никого нет. Но когда я сделала над собой усилие, встала и глянула через плечо, то и белая простыня с растекающимся по ней кровавым пятном, и лепестки роз, и блондин-громадина были на месте.

Я оделась и быстро вышла из номера. Нужно было подумать, что делать. Сдаться? Самый верный способ – сдаться. Захария бы так и поступил.

Я спустилась в холл гостиницы. Нужно было собраться с мыслями. Села на диван у входа, утонув в нем, как в зыбучих песках. Закрыла глаза. С улицы из открытой настежь двери несло влажным теплом. Судя по нарастающему гомону голосов, к зданию подъехала делегация. Вскоре говорливое облако затекло внутрь.

Я не открывала глаз. Мне хотелось покоя, но вместе с тем шум людей успокаивал, даря ощущение причастности. Я не могла оставаться одна. Голоса ползали по холлу, становясь то ближе, то дальше, пока совсем не растаяли и я не решила, что осталась одна.

– Как вы? – послышалось очень близко со мной.

Я открыла глаза и увидела монахиню с по-индийски темной кожей, сморщенную, как грецкий орех, с абсолютно лысой головой. Одета та была на манер буддийского настоятеля в оранжевую рясу, но совершенно точно была женщиной.

– Вы женщина? – спросила я, не скрыв удивления.

– А вы? – резонно уточнила старушонка и заговорщически улыбнулась.

– Я думала, буддийские монахи только мужчины, – начала оправдываться я, понимая, как неуважительно начала знакомство.

– Не-ет, не только. Мы бхикшуни. У нас паломнический тур по Шри-Ланке. – Монахиня вскинула руки, и на ее сухеньких запястьях задрожали деревянные бусины браслетов. – Завтра плывем в Индию на пароме. Это неплохая гостиница, очень красивая. – Она огляделась по сторонам и довольно улыбнулась. – Так как вы? – повторила женщина свой вопрос, очень внимательно вглядываясь.

– Почему вы спрашиваете?

Монахиня откинулась на спинку дивана:

– А вы знали, что, если кто-то очень сильно и искренне за вас молится, неважно, какого этот человек вероисповедания, его молитвы всегда действенны?!

– Не знала, – пожала плечами я.

Бхикшуни теребила заусенец, разглядывала пальцы, чуть отведя руку, как делают люди с дальнозоркостью. Я не понимала, что происходит.

– Почему вы мне это сказали?

– Что? – спросила новая знакомая и сморщила лоб сильнее прежнего, отчего его схожесть с грецким орехом усилилась.

– Вы сказали, что, если кто-то очень сильно и искренне за вас молится, его молитвы действенны. Почему вы это мне сказали?

– Не знаю, – пожала плечами сухонькая женщина. Подняла на нос очки, что болтались у нее на золотой цепочке в районе солнечного сплетения, и принялась разглядывать заусенец еще усерднее. Глаза ее через стекла увеличивающих диоптрий казались двумя галактиками.

– Возьмите. – Монахиня подвинула ко мне сверток, который все это время лежал рядом с ней. – Завтра после обеда наш автобус отчалит.

– Что это? – спросила я.

Бхикшуни не ответила.

– Почему вы передали это мне? – не унималась я.

– Я почему знаю? – пожала плечами странная знакомая. Встала и медленно пошла в сторону лифта семенящей походкой.

В полном замешательстве я вернулась в номер и только там развернула сверток. Увиденное в нем озадачило меня. Я взяла телефон Диггера и позвонила на предпоследний номер в его вызовах. Порылась в вещах. Дик явно был помешан на качественных материалах. Все сорочки его отличались безупречной выделкой. Оттенки: мокко, небесно-голубой, беж и антрацит. Странно, что психопаты могут быть до того тактильными. В сумке у Дика я нашла электробритву. У зеркала избавилась от длинных и вьющихся волос. Они потеряли свою прелесть, слежались в колтуны в больнице.

Рано утром, когда назойливое экваториальное солнце напомнило, где я, встала. Спала я на диване. Кровать оккупировал Дик. Я старалась не смотреть в его сторону. Но запах крови пропитал помещение, и от этого подташнивало.

Я быстро собралась и поехала на встречу с человеком, что обещал новые паспорта. Он совсем не удивился тому, что я одна. Когда я вошла в его хибару из неокрашенных пеноблоков с низким потолком, он небрежно указал на стул, за которым висел кусок белого картона.

Я села. Парнишка в растянутой майке с потертой пальмой подошел к штативу и нажал кнопку фотокамеры несколько раз. Посмотрел на результат, показал жестами: «чуть правее».

– Не идет вам без волос. Зачем вы их сбрили? – спросил он.

– Я бхикшуни, – ответила я.

– Хм. – Он снова нажал на кнопку фотокамеры. Глянул на то, что получилось, сам себе кивнул и ушел за клеенчатую штору.

Вот тебе и паспортный стол, подумала я.

– Какое имя пишем? – прокричал парнишка из-за клеенки.

– Захария, – ответила я. – А фамилию на ваш вкус.

Фотограф высунул из-за шторы изумленную голову, как кенгуренок из сумки матери.

– Вы белая. Я белых фамилий не много знаю. Разве что испанские. – Он почесал голову. – Я думал, вы подготовились.

– Напиши любую. Мне без разницы, – ответила я.

Через час я вышла из пеноблочной хибары с новым документом. Вернулась в гостиницу. В номере на том же месте меня ждал молодожен, потерявший голову от любви, Дик Диггер. Шутка черного юмора вызвала внутреннюю улыбку. Это вам за доктора Курта МакКелли, мистер Диггер. И спасибо за новый паспорт.

Я покрутила на пальце мамино колечко. Открыла пакет, что дала бхикшуни в холле. Там лежала оранжевая ряса. Я надела ее и вышла из номера. Шумная стайка разновозрастных монахинь уже толпилась в холле. Я боялась, что меня быстро вычислят и выставят, но сначала я села в общий автобус. А потом, когда он приехал в порт, так же без труда пересела с другими монахинями на паром в Индию.

Перед самым отправлением я увидела на набережной влюбленную пару. Красивого и статного американца и ланкийку с длинными черными волосами, чуть ли не до пят. Они обнимались, сидя на лавочке, и смотрели друг на друга, как влюбленные дети.

В один момент мне показалось, что мужчина остановил на мне взгляд. Это был Гиг Арчер. Бывший муж Джессики, что сдал нас в лечебницу. Я была рада видеть его. Была рада, что он счастлив. Мне не было грустно. Я больше не была ни Лаурой, ни Джессикой, ни Труди, ни Му, ни даже Захарией. Этой встречей я обнуляла прошлое. Имена, за которыми можно больше не прятаться, таяли, как и линия горизонта. Мы отплывали от вечно бушующего берега Шри-Ланки, и чем дальше этот остров становился, тем больше я ощущала свободу.

Я нигде не могла найти бхикшуни, что дала мне сверток с рясой. Может, она была ангелом? Пусть будет так. Я вовсе не против ангелов.

Вермонт, июнь 2001 года

Линн собирала девочек. Запихивала их в машину, а малышки рассыпались, как горошины по заднему двору. Карин все стремилась к кошке Трикси, которая недавно обзавелась котятами. И дочь, наша главная разумница, которая знает все лучше других, поучала даже кошку, как той правильно заниматься своими детьми. Лаура то и дело возвращалась в дом, потому что ей казалось, что она что-то забыла. А Салли ходила хвостиком за Линн, которая загружала наш «Плимут-Вояджер» 90-го года, опоясанный панелью под дерево. Смотрелся тот хоть и простенько, а была в нем особая прелесть ретро. Я любил его. Хотя Линн, кажется, стыдилась. Оно и понятно: она выросла в обеспеченной семье, и я, видит Бог, каждый день благодарил небеса за то, что она ни словом, ни делом ни разу не упрекнула меня в том, что мы недостаточно хорошо живем.

Мне и сегодня предстояло горькое неприятное сравнение нашего уровня жизни с тем, к чему она привыкла. Мы собирались в «Хейзер Хевен» к Тому и Теду, ее братьям.

Линн с утра была рассеянной. Я знал, что ей тяжело давались поездки в отчий дом.

– Ты поставил термос в машину, милый? – спросила она.

Я глянул на ее фиалковые глаза под черными ресницами. Линн зачем-то перекрасила волосы в блонд. Она утверждала, что у нее появилась ранняя седина. И теперь наша темненькая Лаура, так сильно похожая на мать, казалась чужим ребенком, когда мы двигались куда-то всем нашим белокурым семейством.

– Да, поставил, – кивнул я.

Мы, наконец, расселись и ехали до Лиландтона около полутора часов. Жили мы сравнительно недалеко, но навещали братьев Линн не так уж часто. Уже издали я заметил сиреневое вересковое поле в самом цвету. На холме высился «Хейзер Хевен», могучий и странный. Девочки заметили, что мы подъезжаем, и застучали ладошками по машинному окну.

– Ну-ка, перестаньте, еще выбьете нам стекло от усердия, – ласково пригрозила им Линн.

На пороге уже стояла Рут и размахивала большими умелыми руками. Ей бы в бильярд играть с такими ручищами, почему-то подумал я. Я притормозил, и наши горошинки высыпали из «Плимута» и покатились, весело шумя, навстречу Рут и ее крепким объятиям.

Линн вышла из машины, но не торопилась в дом. Каждый раз, когда я случайно цеплял жену взглядом – дома ли, на диване, кухне ли, за готовкой, в магазине или, вот как сейчас, просто стоящей на ветреной улице, – я удивлялся, до чего она красива, и радовался, что она моя.

Линн посмотрела на меня и легонько улыбнулась. Одета она была в джинсовую пару – штаны и куртку. А повязанный на шее платок-бандана добавлял ей сходства с Барби, с этими ее выкрашенными льняными волосами.

– Пойдем внутрь? – спросил я.

Она кивнула, мы обнялись и прошли в дом. Том и Тед приготовили племянницам всяких сладостей. Рут запекла индейку, будто это был День благодарения.

Малышки, наевшись от пуза, стали сонными и капризными, и Рут отвела их в гостевую спальню и сказала, что заставит поспать. Лаура сопротивлялась, мол, она уже взрослая для дневного сна, а Рут усмехнулась и сказала, что никто не ценит так дневной сон, как взрослые.

Мы остались вчетвером. Перескакивали с темы на тему. Разговор не ладился. Тед пытался разговорить Линн, которая безучастно глядела в окно, подобрав под себя ноги, свернувшись в кресле, как котенок. А он цеплялся ко всем моим словам, а Том пытался его приструнить.

– Тогда, когда мамы не стало, Линн все видела. Да ведь, сестричка? – как ни в чем не бывало сказал Тед, и Линн дернулась, будто ее пробило током. Тед добился своего. Вывел ее из безмятежного отсутствия.

– Зачем ты?.. – попытался свернуть разговор Том.

– А что? Почему мы никогда не говорим об этом? Это же история нашей семьи! – Тед стал расхаживать по комнате, в своем бордовом кардигане, как павлин. Вот вроде бы мы должны взрослеть, но смотришь на таких, как Тед, и видишь все того же надменного мальчишку, что спорил с Потчепе и никого ни во что не ставил.

Тед зачесал белокурые волосы назад пятерней и стрельнул глазами в сторону Линн. Она приподнялась в кресле и уставилась на него в ответ.

– Да, Джой Палмер взяла да и насыпала себе в рот сухого гербицида, которым травила сорняки на вересковом поле. Просто открыла бутыль и отправила его себе в рот на глазах у маленькой Линн. Спалила себе все нутро. Если бы того меньше попало в организм, может, и пожила бы подольше, да все равно бы померла. Она и так пожила какое-то время. Отец отвез ее в больницу. Ее тошнило, потом вроде стало лучше, а потом начался тот страшный кашель. Я хорошо помню надежду в глазах папаши, когда он говорил с врачом. Мол, кашель – это же лучше, чем постоянная рвота. Но тот сказал, что это только дело времени. Что умрет наша мамочка в любом случае. – Тед закончил выступление. Посмотрел на зрителей в звенящей тишине: все же стремление к актерству в нем оставалось со школьной скамьи. А потом добавил: – Думаю, никто из нас не мог остаться нормальным после того, что наша мать вытворила. А может, мы все такие, потому что она всегда была не в се-бе-е, – протянул он. – Гены!

Линн дернулась и посмотрела на меня. А я, а что я? Я вспомнил Розамунд и то, как она умирала. Холод начал подниматься от ступней ног к самым вискам.

– У меня есть дело в городе, – сказал я и встал с дивана. – Я проедусь в Лиландтон.

Линн подскочила и положила руки на мою грудь, как пес, который преданно провожает хозяина, только что не лизнула мне лицо. С тревогой смотрела она мне в глаза.

– Ты не говорил, что у тебя дела в городе. – Ее лиловые глаза быстро бегали по моему лицу, как шарик пинг-понга в руках чемпиона.

Я убрал ее руки и вышел.

Когда я подъехал к знакомому дому с синими наличниками на окнах, мне показалось, что я вернулся в прошлое. Дом уменьшился в размерах, или это я вырос. На окнах были все такие же шторы с розами, но выцветшие от прямых лучей солнца.

Я постучал в дверь, и мне долго не открывали. Потом я услышал тяжелые, очень медленные шаги. Кто-то переваливался, грузно двигаясь к входной двери. Миссис Флетчер открыла мне, и лицо ее растянулось в улыбке. Небольшие васильковые глазки венчала россыпь мелких морщинок.

– Дэймон Уайт, ты ли это, мальчик мой? – сказала женщина. – Проходи скорее в дом. Я сделаю тебе чая. – Она опиралась при движении на все, что попадалось ей по пути. То об этажерку-ключницу, то об обувную полку, то о комод, над которым все так же, как раньше, висели вырезки из газет с маленькой Розамунд в короне королевы красоты и с диагональной лентой «Штат Вермонт» поверх купальника.

Я загляделся на алтарик славы Флетчеров, и теперь он не показался мне смешными или неуместным. Я впервые был рад его видеть. Так рад, потому что все, кроме миссис Флетчер, и думать забыли о том, что когда-то жила такая улыбчивая и белокурая девчонка, как ее Роззи.

Миссис Флетчер заметила мое внимание к алтарю и улыбнулась:

– Я никого не виню, что Роззи забыли. Жизнь течет. Но мы с пастором Барри Гедеоном молимся о ней на каждой воскресной службе. Церковь стала мне семьей и опорой.

Я кивнул. Не стал винить пастора Барри Гедеона за то, что он не уговорил миссис Флетчер вызвать Роззи врачей. Какой в этом теперь прок? И более того, существовала вероятность, что врачи бы не помогли.

Я сел в цветочное кресло. Миссис Флетчер поставила передо мной чай и медленно разместилась в кресле напротив.

– У меня сильно болят колени. Это все вес. Вот Роззи могла контролировать свой, такой была стройной девочкой. Просто веточкой. – Она горько покачала головой.

Я не стал припоминать миссис Флетчер и то, что она часто попрекала дочь лишним весом. В этом тоже теперь не было никакого прока.

– Миссис Флетчер, я хотел задать вам один вопрос, – произнес я, глотнув чая и поставив на маленький журнальный столик фарфоровую чашечку с вензелеобразной ручкой. Она вскинула брови, готовая слушать. – Скажите, не начинала ли Роззи принимать что-то накануне смерти? Не знаю, что этого могло бы быть. Кажется, она покупала для вас какие-то пилюли для похудения. Я понимаю, вопрос странный и…

– Для меня никаких пилюль она не покупала, – отрезала миссис Флетчер, и я хотел уже расстроиться, что надумал себе бог весть что, но она добавила: – Но она покупала пилюли для себя. Она очень хотела похудеть для роли Джульетты и купила пилюли у Лу. Я поддержала решение пропить курс. Ты же помнишь, как Лу тогда сильно похудела! – Глаза миссис Флетчер засияли, видимо, от мысли о стремительном похудении, а потом она замолчала, задумалась. – Интересно, Дэймон, почему ты тоже про это спрашиваешь? – поджала она тонкие губы.

– Тоже? – уточнил я.

– Мне не нравятся все эти намеки на то, что я плохая мать и что моя дочь отравилась пилюлями для похудения! – почти вскрикнула женщина. – У Роззи была ротавирусная инфекция! И если ты пришел сюда упрекать меня, спустя столько лет!.. – Она начала грузно подниматься с кресла. – Пастор Барри Гедеон сказал, что это ротавирус, а у меня нет повода сомневаться в словах этого святого человека, – встала миссис Флетчер и указала на дверь. – Тебе пора, Дэймон.

– Да, да, конечно, я сейчас уйду, – сказал я. – Только скажите: кто задавал вам такой же вопрос, как и я, миссис Флетчер?

Женщина глубоко выдохнула, опираясь о спинку кресла:

– Тот детектив, что ездил на «Шевроле-Каприз» и расследовал смерть вашего учителя по драме. Уже после того, как этот больной мальчик Скотти Трэвис во всем признался и дело закрыли, тот детектив нашел в себе смелость тревожить меня расспросами о Роззи. Он настаивал, чтобы я затребовала эксгумацию тела Роззи для обследования на следы ядов. Как же у этого гада язык только повернулся говорить об этом?! Тревожить ребенка в могиле. Ворошить, потрошить! Я выставила его за дверь. Ну, сам посуди, Дэймон: если бы это было действительно нужно, разве ж пришел бы ко мне какой-то полицейсишко среднего звена упрашивать об эксгумации? Дело мистера Потчепе закрыли, потому что все там было ясно! – громко сказала она. – Зачем этому следователю было приплетать ко всему этому бедную мою Розамунд? Чтобы сделать себя имя за счет моей девочки, конечно? Я выставила его. И пастор Барри Гедеон сказал, что я полностью права. Что покойников надо оставить в покое.

– Значит, тот следователь сомневался в том, что Скотти Трэвис убил Потчепе?

– Он утверждал, что все эти убийства связаны, но, мол, доказательств у него нет. А я тут при чем? Это его работа – доказательства искать. И раз не нашел, то не надо соваться к несчастной матери и заставлять ее потрошить своего ребенка, только бы какой-то следователь потешил свое самолюбие.

Я не стал больше беспокоить миссис Флетчер своим присутствием. Оставил ее с ее алтарем. Некоторым родителям удобнее жить с выдуманными образами своих детей, чем принимать их настоящими. Иногда удобнее даже похоронить тех и оплакивать, только бы не разочароваться. К горлу у меня подступило.

Я вышел из дома Флетчеров и побрел куда глаза глядят. Точнее, я думал, что бреду бездумно, но сам знал, куда направился.

Я шел к Розамунд. Под развесистым черным деревом с выпирающими из земли корнями у могильного камня все было почти так же, как тогда, когда я приходил сюда в последний раз. Как тогда, когда Линн Палмер легла на землю в самую грязь, а я лег на нее сверху и превратился в кого-то другого. В кого я тогда превратился? В такого же слепца, как миссис Флетчер, выдумывавшего для себя удобный мир полуправды?

Я смотрел на камень с надписью «Любимой дочери Лиландтона» и думал: если так Лиландтон обходится с любимыми дочерями, самое время сравнять его с землей. Разве достаточно выбить высокопарную надпись, чтобы успокоить совесть? Всем нам этого оказалось достаточно. Всем, кроме какого-то приезжего следака на старенькой тачке.

– И это твоя любимая дочь, Лиландтон? – прокричал я, и воронье с шумом сорвалось с ветвей и закружило над черным деревом.

У этого камня все началось, у него же все закончилось. Когда я вышел с кладбища, меня вывернуло. Я вспомнил слова Розамунд: «Я очень мечтаю стать актрисой». Я тогда ответил ей: «У тебя получится». А она ответила: «Не знаю. У тебя получится, Дэймон, ты настоящий талант». И я подумал, что никто, кроме Роззи, не говорил мне таких слов. Она верила в меня больше, чем в себя.

В «Хейзер Хевен» я вернулся другим. И Линн, конечно, это заметила.

Мы быстро собрались. Линн не понимала, что со мной, и все заглядывала в глаза. Мысли мои путались, и я сам напоминал себе миссис Флетчер. Чтобы не сойти с ума от горя, та пыталась держаться на слоновьих ногах, которые могло подкосить одно, даже крохотное, сомнение в том, что она хорошая мать. И тогда, если бы нашлись этому подтверждения, ничто больше не смогло бы стать ей опорой. Вот так и я. Моими опорами были девочки. Я убеждал себя, что нужен им.

Несколько недель после той поездки к Палмерам я был сам не свой. И Линн это видела, пыталась расспрашивать, что да как. Куда ездил я в Лиландтоне, с кем встречался и почему так изменился. Сначала она решила, что я был у своих стариков. Но те вычеркнули меня из жизни еще тогда, когда я обрюхатил младшеклассницу и разбил вдребезги свои перспективы, а точнее, их надежды. А может, Линн хотелось думать, что я был у родителей, лишь бы не утверждаться в мысли, где я был на самом деле. Все было тогда как в тумане, но в то же время ясным, четким. Более четким, чем когда-либо. Я не жил, а существовал и все думал: «А мои ли были те выборы, что я совершал?» Я думал, что мои. Но разве это так?

В мой выходной Линн копошилась на кухне. Каждый день она готовила все более изысканные блюда, пытаясь хоть как-то меня порадовать. Карин и Лаура были в школе, а Салли играла в саду. Я сидел на диване и смотрел прямо перед собой; казалось, ничто не может вывести меня из оцепенения, в которое я попал.

– Папочка, папочка, иди, я кое-что тебе покажу! – весело шумя, вбежала наша кроха в гостиную. Ухватила меня за руку и потащила в сад.

Я послушно побрел за ней, радостный оттого, что есть хоть какой-то просвет в том мраке, в который погрузили меня догадки о смерти Розамунд.

– Папочка, смотр-ри! – Салли указала на холмик вскопанной земли за кустами роз.

– Что это, милая? – спросил я.

– Могилка, папочка, – ответила Салли.

– Какая еще могилка, милая?

– Я игр-рала в похор-роны. Тут я закопала Золотца, Мальчика и Лиззи.

– Кто такие Золотце, Мальчик и Лиззи? – улыбнулся я, подыгрывая ей.

– Это котятки Тр-рикси, нашей кошки, – надула губки Салли. – А р-разве ты не помнишь, как их назвала Кар-рин? Она так много с ними занималась. Мне это не нр-равилось. Она совсем мне не читала из-за этих котят. Только Лаур-ра всегда мне читает. Только она меня любит!

Я в ужасе схватился с голову, присел на корточки и принялся разрывать землю голыми руками. Котята и правда лежали там, а Салли стояла и смотрела на меня и на них с каким-то торжественным, гордым видом.

– Я их сначала пр-ридушила, а потом закопала, а то они выр-рывались. Я молодец, папочка?

Последняя моя опора рухнула, как если бы в алтарик миссис Флетчер попала бомба и разнесла все вдребезги.

Я схватил Салли на руки и побежал в дом.

– В чем дело? – спросила Линн.

Я стоял перед ней и молчал. Салли крутилась и вырывалась у меня в руках. На Линн был фартук, забрызганный свеклой, и меня передернуло.

– Мы должны показать Салли доктору, она… – Я сглотнул, не знал, как сказать. – Она задушила и похоронила котят. – Салли вырывалась и плакала.

Линн смотрела неотрывно.

– Я сейчас переоденусь, – ответила она через некоторое время, застыв так, будто в голове у нее гудел звук воздушной тревоги, но это был запоздалый звук. Наш алтарик уже лежал в руинах. Она ушла к себе и вышла к машине в черном платье в мелкий белый горошек и ветровке на молнии с черно-желтыми ромбами на рукавах.

Очень быстро мы прыгнули в машину. Я молчал. Линн тоже молчала. Где-то через двадцать минут я заговорил:

– Детская психопатия, оказывается, может начать проявляться в возрасте от трех лет, я поговорил с доктором Перкинсом перед выездом. Салли уже пять, оказывается, это не рано. Оказывается, это бывает. – Я всхлипнул. – Доктор нас ждет. Он проведет обследование. Он сказал, что можно скорректировать это препаратами. Я даже не знаю, что думать. Что думаешь ты, Линн? Откуда это у нее? – Я скользнул по жене взглядом и вернулся к дороге.

Мы ехали по глухому и серому бетонному автобану. Рядом пролетали машины, которым мы на своем «Плимуте» уступали в скорости. Они издавали жужжащий звук, словно мухи, пронесшиеся у уха: вжи-и-и-у. Одна, вторая: вжи-и-и-у».

Линн пожала плечами. Ее точеный профиль казался застывшим, будто выбитым в мраморе.

– Раз ты не знаешь, откуда это у нее, наверное, я знаю. – Я быстро глянул на жену. Она не шелохнулась.

– От тебя, Линн. От тебя. То, что у Теда проблемы с психикой, все в школе знали. Он не мог сдерживать гнев. Повесил кота на заборе миссис Глэдстоун. Твоя мама. Она ведь убила себя, – перечислял я факты на повышенных тонах, не в силах больше сдерживаться. – Это понятно, детей редко обходят такие вещи стороной. Но еще наследственность, Линн, господи! – Из глаз у меня брызнули слезы. – Я не знаю, что думать. – Я утер глаза тыльной стороной ладони: надо было продолжать следить за дорогой. – Но я люблю тебя и девочек. Я не знаю, как мы с этим справимся, но мы должны! Должны быть способы. Просто скажи… Это ты сделала с Розамунд то… И Потчепе? Скотти? Просто скажи, и мы найдем способ. Я не отвернусь, обещаю. Мы что-то придумаем, – выдавал я дежурные, пустые фразы, чтобы успокоить себя, не ее.

– Зачем ты спрашиваешь, если сам знаешь? – ответила она так, будто мы обсуждали список продуктов или погоду.

Глаза мои заволокло влагой. Я машинально включил дворники, и они заскрежетали по лобовому стеклу, хотя дождя не было. Дождь заливал меня изнутри.

– И Скотти? – проговорил я сдавленным голосом.

– Скотти все сделал сам. Я просто его попросила. Сначала попросила зайти ко мне перед тем, как он отнесет Роззи заказанные капсулы, а потом попросила его убить себя. Ему все равно жилось несладко, – подтвердила Линн, и не смысл сказанного, а тон, его бесстрастное спокойствие вывернуло меня наизнанку. За серой стеной автобана мелькали деревья, быстро, как в перемотке. Почему нельзя нажать на паузу и остановить этот кошмар?

– Зачем это с Розамунд, из-за роли? И Потчепе?

– Роли? – Линн повела плечами. – Ты думаешь, я могла бы убить кого-то из-за роли?

– Тогда почему? Ревность, зависть? Что это, Линн?

– Ты.

Я поморщился. Мне казалось, она издевается. Шутит. Зло шутит.

– Роззи мешала, а Потчепе – он отвез бы тебя на тот конкурс. А ты, глупый, сам не понимал, насколько хорош. – Линн коротко усмехнулась.

– Насколько хорош?

– Те боссы киноиндустрии на вечеринке после премьеры чуть не передрались из-за тебя, расхваливали, пускали слюни. Я до того дня мечтала, что мы вместе поедем пробиваться кино. А потом поняла: нет. Я бы тебя там потеряла. – Линн чуть опустила зеркальце заднего вида перед собой и поправила волосы. Ее невозмутимое спокойствие обескураживало.

– Я бы не потерялся, Линн, я…

– Роззи тоже так думала, а потерялся ты быстрее и безвозвратнее, чем остыла земля в ее могиле.

– Я был у нее! – ответил я коротко. – В тот день… Когда мы приезжали в Лиландтоне последний раз.

Линн отвернулась. Это был первый раз за дорогу, когда она вышла из себя, хоть и на долю секунды. Я знал, что призрак Розамунд всегда жил с нами, но не понимал почему, и только теперь понял. В Розамунд было то, чем сама Линн не обладала, – безвозмездность. Все, что делала Линн, она делала для себя, даже когда думала, что старается мне во благо.

– Я построила вокруг нас стену, обвитую плющом, а ключ от ворот выкинула в глубокий ров. Но я всегда знала, что этого недостаточно. – Она сцепила руки на груди.

– Знаешь, от чего больнее всего? Я и так был бы с тобой. Тебе не надо было строить стены, копать рвы и бросать с городских стен людей, ничего этого! Я всегда был счастлив тем, что у нас было.

– Ты просто не знал другого. Ты хороший, Дэймон Уайт. Наверное, поэтому я тебя и полюбила. Я хотела немного света в свою жизнь. Но я как чернильное пятно. Все вокруг меня затягивает чернотой. Я очень старалась. Мне казалось, у нас получится. Почти получилось.

– У нас еще может получиться, – ответил я. – Я знаю, ты хотела как лучше, – уговаривал я себя.

– Нет, я не хотела как лучше, я хотела тебя. – Голос Линн дрогнул. – Потчепе думал, я мечтала блистать на сцене. Тед и Том думали так же. А я просто хотела тебя. А ты, Дэймон, – она посмотрела на меня внимательно, я видел это боковым зрением, не отводя глаз от трассы, – а ты и сам не знал, кто ты. Не знал, чего хочешь. Потому-то все так и вышло.

Линн развернулась к детскому креслу, которое было расположено на заднем сиденье, и повесила уснувшей Салли на шею свою цепочку с кольцом.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Я слишком люблю тебя, Дэймон Уайт. Тед думал, что знал меня. Думал, я какая-то особенная. А я обычная. Я никто без тебя. Помнишь, как в той нашей постановке: «В последний раз ее обвейте руки и губы вы, преддверия души, запечатлейте долгим поцелуем со смертью мой бессрочный договор», – процитировала жена по-актерски грудным голосом.

Я понимал, что тоже никто без нее. Она потянулась ко мне, чтобы поцеловать. Я потянулся к ней в ответ. И я отлично знал, что она сделает, когда Линн вывернула руль «Плимута-Круизера» в бетонную стену.