© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Раннее утро окутало железнодорожную насыпь холодноватым туманом. В воздухе стоял сырой запах талого снега и прошлогодней листвы. Путевой обходчик Григорий Семенович Шубин, плотный мужчина в ватнике и сапогах, шагал размеренно, постукивая молотком по рельсам. Его фонарь, тускло мерцая, выхватывал из темноты шпалы, гравий, ржавые болты.

Вдруг он остановился. На откосе насыпи, в метре от путей, темнела неестественная фигура. Григорий Семенович нахмурился, подошел ближе и наклонился.

– Батюшки…

На мокрой земле лежал мужчина. Лицо его, бледное и неподвижное, было обращено к небу. Глаза открыты, будто с удивлением вглядывались в предрассветную мглу. Темное пальто раскинулось как крылья, одна рука неестественно вывернута. Возле головы – темное пятно, сливающееся с землей.

Григорий Семенович резко выпрямился, сердце застучало гулко и часто. Он оглянулся – вокруг ни души, только редкие фонари вдоль путей мигали в тумане.

– Не иначе как убитый… – прошептал он и, не раздумывая, зашагал быстрее, почти бегом.

Через десять минут он уже стучал в дверь будки смотрителя переезда Ткачева.

– Федор! Открывай, дело срочное!

Дверь со скрипом отворилась, на пороге показался сонный крепкий мужчина в подтяжках и фуфайке.

– Чего ты, Гриша, в такую рань?

– Труп на путях! – выдохнул обходчик. – Надо милицию вызывать!

– Труп? – Федор нахмурился. – Нехорошо… Непорядок…

Он подошел к телефону на стене. Пока он крутил рычаг и терпеливо объяснял в трубку, зачем ему нужен наряд, Григорий Семенович стоял у двери, сжимая фонарь. В голове мелькали мысли: как бы проблем не возникло. Начальство скажет, что на вверенном участке бардак творится, людей убивают.

А за окном меж тем занимался новый день. Туман медленно рассеивался, и где-то вдали, за лесом, уже слышался гудок паровоза.

Керосиновая лампа бросала неровные тени на стены маленькой комнаты. Аркадий сидел за столом, разложив перед собой папки с делами, но взгляд его был устремлен на Варю. Она стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на темный двор.

– Мне уже двадцать три, Аркаша, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Все мои подруги давно замужем. У Лидки уже двое детишек.

Никитин отложил ручку и потер виски. Левая нога ныла – к дождю.

– Варенька, мы же говорили об этом…

– Говорили, говорили! – Она резко повернулась к нему. – Год говорим! А толку никакого.

Аркадий встал, прихрамывая, подошел к ней.

– Посуди сама. Живу в коммуналке, в комнате восемь квадратных метров. Соседи за стенкой – семья Ковалевых с тремя детьми. На кухне – очередь с утра до ночи. Какая тут семья?

– А что, будем ждать, пока нам отдельную квартиру дадут? – В голосе Вари звучала горечь. – До старости прождем!

– Не до старости. Работаю хорошо, начальство ценит. Через год-два…

– Год-два! – Варя всплеснула руками. – А если через год-два найдешь новые отговорки? Служба, мол, не позволяет, дела важные!

Никитин сжал кулаки. Заноет сейчас про службу – и не остановишь.

– Это не отговорки. У меня сейчас такой завал на работе… Убийства, Варя. Людей убивают, а я должен думать о свадьбе?

– Должен! – Она шагнула к нему. – Потому что жизнь не стоит на месте! Потому что я хочу детей, пока молодая! Понимаешь – хочу!

– При чем тут дети? – Аркадий провел рукой по волосам. – Какие дети в такой тесноте? Ребенок заплачет ночью – весь дом на уши поставит. А соседи что скажут?

Варя смотрела на него долго, и в глазах ее медленно гасла надежда.

– Значит, дело не в квартире, – произнесла она тихо. – Дело в том, что ты просто не хочешь на мне жениться.

– Что за глупости!

– Никакие не глупости! – Голос ее сорвался. – Если бы хотел, давно бы женился! И в коммуналке, и в подвале! А ты все причины ищешь!

– Варя, успокойся…

– Не буду я успокаиваться! – Она отвернулась к окну. – Два года я жду как дура. Все думаю – вот-вот решится. А ты… ты просто боишься ответственности!

Аркадий почувствовал, как в нем поднимается злость. Усталость от бесконечных дел, от боли в ноге, от этих разговоров.

– Боюсь? – Он шагнул к ней. – Я полгорода от бандитов очищаю, каждый день рискую, а тут – боюсь?

– На работе ты герой, а дома – трус! – Варя повернулась к нему, и лицо ее было мокрым от слез. – Боишься, что жена тебя стеснит, что дети помешают карьере!

– Причем тут карьера? – Никитин стукнул кулаком по столу. – Я работаю, а не делаю карьеру! Люди от меня помощи ждут!

– А я что – не человек? – Варя схватила с кровати платок и накинула на плечи. – Я тоже жду! Только мне никто не поможет!

Она направилась к двери.

– Варя, куда ты?

– На кухню! – бросила она через плечо. – Буду спать на табуретке! Может, хоть тогда тебе станет просторнее!

Дверь хлопнула. Аркадий остался один. За стеной негромко заплакал ребенок Ковалевых. Никитин опустился на кровать и уставился на папки с делами.

Через тонкую стену слышно было, как Варя возится на кухне, устраиваясь на ночлег. Соседка Федосья Петровна что-то ворчала – видимо, недовольна поздним шумом.

Аркадий лег не раздеваясь и долго смотрел в потолок. Где-то далеко гудел поезд.

Никитин выдержал минут десять. За стеной плакал ребенок Ковалевых, за дверью слышалось сердитое бормотание Федосьи Петровны, а в голове крутились Варины слова: «трус», «боишься ответственности».

Он резко поднялся с кровати, схватил шинель и фуражку. Ключи зазвенели в кармане, когда он рывком распахнул дверь.

На кухне горела тусклая лампочка. Варя лежала на двух придвинутых табуретках, укрывшись собственным пальто. Лица ее не было видно – отвернулась к стене.

– И куда это ты собрался? – проскрипел голос Федосьи Петровны из-за двери. – Ночь на дворе!

Никитин не ответил. Хлопнул входной дверью и выскочил на лестницу.

Дождь моросил с самого вечера, и теперь московские улицы блестели под редкими фонарями. Апрель в этом году выдался промозглый, по-зимнему злой. Аркадий шагал, не разбирая дороги, хромота от быстрой ходьбы усиливалась, но он будто специально налегал на больную ногу.

«Трус, значит, трус… – бормотал он себе под нос. – На войне не струсил, а тут…»

Свернул в переулок, потом в другой. Здесь район после войны подчистили малость, но все равно оставались места, куда порядочные люди по ночам не ходили. Покосившиеся домишки, провалившиеся подворотни, груды мусора.

У полуразрушенного сарая мелькнул огонек. Никитин остановился, прислушался. Голоса, тихий смех. Подошел ближе.

Возле костра из досок и тряпья сидели трое мужиков. Лица небритые, одежда – что бог поспал. Один – явно бывший фронтовик, без левой руки, гимнастерка латаная-перелатаная. Второй помоложе, но уже беззубый. Третий – старик в засаленной куртке.

– О, начальство пожаловало! – хмыкнул однорукий, заметив фуражку. – Заблудился, товарищ майор?

Никитин стоял в двух шагах от костра, чувствуя, как дождь стекает с козырька фуражки.

– Не заблудился, – сказал он хрипло. – Просто идти некуда.

Бродяги переглянулись. Беззубый фыркнул:

– Как это некуда? У тебя же квартира есть, работа…

– Есть, – Аркадий снял фуражку, стряхнул с нее воду. – А идти все равно некуда.

Однорукий пристально посмотрел на него и кивнул старику:

– Дядя Паша, налей товарищу. Видишь – человек мокрый.

Старик протянул помятую алюминиевую кружку. Пахло самогоном и чем-то еще – дегтем, что ли.

Никитин сел на какой-то ящик рядом с костром и выпил залпом. Обжег горло, но стало легче.

– С женой поругался? – участливо спросил беззубый.

– Не с женой. С… – Аркадий осекся, налил себе еще. – С девушкой.

– А-а, – понимающе протянул однорукий. – Замуж хочет?

– Хочет.

– И чего не женишься? – Старик ткнул палкой в угли. – Девка-то хорошая?

– Хорошая.

– Любишь?

Никитин помолчал, глядя на пляшущие язычки пламени.

– Люблю.

– Ну и дурак, – заключил однорукий. – Я бы на твоем месте…

– На моем месте ты бы не был, – перебил Аркадий. – У меня комната – восемь метров. Коммуналка. Соседи. Работа такая, что домой не попадаешь неделями.

– Да ну тебя, – махнул рукой беззубый. – У меня до войны вообще угол был. В подвале. А жену завел – и ничего, жили.

– Где она теперь? – спросил Никитин.

– Убило. В сорок втором.

Помолчали. Дождь барабанил по крыше сарая. Где-то вдалеке прозвучал милицейский свисток.

– А знаешь что, товарищ майор, – сказал старик, подбрасывая в костер сырую доску. – Я вот всю жизнь прожил – детей не завел, не женился толком. Все думал – вот устроюсь получше, вот заработаю… А теперь сижу один у костра и думаю: эх, дурак был.

Однорукий кивнул:

– Правильно дядя Паша говорит. На войне-то как было? Сегодня живой, завтра убитый. А ты все планы строишь.

Никитин допил самогон и встал. Голова кружилась.

– Спасибо, мужики. За выпивку. И за разговор.

– Да иди ты домой, – посоветовал беззубый. – И мирись с девкой. А то таких начальников, как ты, полно. А девок хороших – раз-два и обчелся.

Аркадий надел фуражку и пошел прочь от костра. За спиной слышал:

– Точно домой пошел?

– Домой, – ответил он, не оборачиваясь.

Но до дома было еще далеко. И дождь все не кончался.

Звонок в дверь прорезал утреннюю тишину коммуналки резко и настойчиво. Варя вздрогнула, подняв голову с табуретки, на которой провела остаток ночи. Шея затекла, в спине ломило.

Звонок повторился – длинный, требовательный.

– Да кто же это так рано? – проворчала Федосья Петровна, шаркая по коридору в валенках.

– Я открою, – быстро сказала Варя, накидывая пальто на плечи.

За дверью стоял младший лейтенант Орлов – молодой, подтянутый, в аккуратно отглаженной форме. Увидев Варю, он снял фуражку:

– Извините за беспокойство. Товарищ Никитин дома?

– Нет, – Варя опустила глаза. – А что случилось?

Орлов помялся на пороге.

– Служебное дело. Срочное. Можно подождать?

– Проходите.

В комнате Аркадия было холодно и пусто. Постель не тронута, на столе разбросаны папки с делами. Орлов окинул взглядом обстановку – все понял сразу.

– Когда он ушел? – спросил он тихо.

– Ночью, – Варя села на край кровати. – После… после ссоры.

– Понятно.

Орлов подошел к окну, заглянул во двор. Там у подъезда стоял грузовик с брезентовым верхом, виднелись милицейские фуражки.

– Долго ждать не могу, – сказал он, поглядывая на часы. – Вызов срочный. Под Подольском на железнодорожной насыпи нашли труп. Следственная группа уже собрана, ждут только Аркадия Петровича.

– А если он не вернется?

– Вернется, – уверенно сказал Орлов. – Он же не дезертир. Просто… выпить пошел, наверное.

Варя вздрогнула.

– Аркаша уже три месяца не пьет.

– Все мужики пьют, когда им плохо. – Орлов надел фуражку. – Извините, что потревожил. Передайте ему: дело серьезное, убийство. Пусть догоняет нас в Подольске, в отделении местной милиции. Я его подстрахую, представлюсь следователем Никитиным. Иначе ему здорово попадет, если начальство узнает, что на труп следователь не выехал.

Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся:

– Варвара… как вас по отчеству?

– Андреевна.

– Варвара Андреевна, – Орлов помялся, подбирая слова. – Я Аркадия Семеновича два года знаю. Хороший следователь, честный человек. И вот что скажу: до вас он по ночам не шатался неизвестно где. Домой приходил вовремя, иногда ночевал в своем кабинете. Значит, и вы для него не безразличны.

Варя подняла на него удивленные глаза:

– С чего вы это взяли?

– А с того, что когда человеку все равно – он себя не мучает. А ваш Аркадий себя мучает. И вас тоже, выходит.

Во дворе загудел мотор грузовика.

– Мне пора, – Орлов коротко кивнул. – До свидания. И… не сердитесь на него сильно. Работа у нас такая – нервы на пределе.

Варя проводила его до двери и долго стояла в коридоре, слушая, как затихает за окном рокот мотора.

Федосья Петровна высунулась из своей комнаты:

– Что, милиция приходила? А где Аркадий-то?

– Не знаю, – тихо ответила Варя. – Не знаю, тетя Феня.

И вернулась в его комнату – ждать. Она долго сидела на диване, глядя на дверь, которая захлопнулась за ним. Время словно остановилось в этой гулкой тишине, которая повисла после его последних слов.

Сердце колотится так, будто пытается выскочить из груди, а в горле стоит комок – из тех, что не проглотишь и не выплюнешь. Руки трясутся, и она прижимает их к груди, пытаясь унять эту дрожь, что расползается по всему телу.

Надо было промолчать – первая мысль. Не надо было говорить про детей. Не напоминать ему про возраст. Не…

Но почему всегда она должна молчать? Почему всегда она виновата? Злость вспыхивает и тут же гаснет, уступая место страху. Куда он пошел в такую темень? По городу бродят всякие… А если с ним что-то случится? Если он не вернется?

Она подходит к окну, раздвигает шторы. Двор пуст, только фонари качаются на ветру. Где-то там, в этой апрельской ночи, бродит человек, которого она любит больше жизни. И который сейчас, наверное, проклинает ее на чем свет стоит.

А может, и не проклинает, – шепчет надежда. – Может, тоже жалеет о сказанном.

Но этих «может быть» так мало среди океана «если бы». Если бы она сдержалась. Если бы он не был таким упрямым. Если бы они умели говорить, а не кричать.

А пока она будет ждать у окна, считая шаги прохожих и вздрагивая от каждого звука в подъезде. Будет ждать и думать о том, что любовь – это не только про счастье. Иногда это про то, как больно может быть одной в комнате, где еще час назад они были вдвоем.

В апрельских лесах под Москвой всегда что-то не так. Слишком много звуков для мертвой тишины, слишком много запахов для чистого воздуха.

Младшему лейтенанту Орлову влажный аромат перегноя напоминал о том, как быстро земля поглощает следы. Талая вода журчала где-то в стороне, смывая с прошлогодней листвы все, что зима не успела скрыть. Но лес никогда не отдает своих секретов просто так.

Скворцы кричали слишком пронзительно, как будто предупреждали о чем-то. А между голыми стволами, где солнце высвечивало каждую мелочь, скрывалась тайна.

Запах набухающих почек смешивался с чем-то еще – едва уловимым, но знакомым. Слишком знакомым для человека его профессии.

Грузовик остановился возле железнодорожной насыпи, где уже толпились районные оперативники. Орлов спрыгнул на землю, оправил фуражку и зашагал к месту происшествия, стараясь держаться с достоинством старшего по званию.

Тело лежало на склоне насыпи головой вниз. Мужчина лет пятидесяти в расстегнутом сером пальто, волосы взъерошены, на затылке темное пятно запекшейся крови.

– Кто здесь старший? – спросил Орлов, подходя к группе милиционеров.

– Лейтенант Цокаль, – откликнулся худощавый блондин. – А вы кто будете?

– Следователь майор Никитин, – не моргнув глазом соврал Орлов. – Что имеем?

Цокаль козырнул:

– Тело обнаружил в шесть утра путевой обходчик Шубин Григорий Семенович. Вот он, – кивнул на пожилого мужичка в железнодорожной форме. – Врач уже осматривал.

К Орлову подошел тощий и сухой, как вобла, доктор в очках.

– Смерть наступила, предварительно, между десятью вечера и часом ночи, – доложил он. – Удар тяжелым предметом по голове. Других повреждений пока не обнаружил.

– Понятно. – Орлов достал блокнот, чтобы выглядеть более убедительно. – Свидетель, подойдите.

Шубин приблизился, крутя в руках железнодорожную фуражку.

– Я тут каждое утро прохожу, порядок проверяю, – затараторил он. – Смотрю – лежит человек. Думал, пьяный, а потом кровь увидел…

– Хорошо. Больше ничего не заметили? Следов, каких-то предметов?

– Да нет, товарищ майор. Ничего такого.

Орлов подозвал двух милиционеров в качестве понятых и присел возле тела. Методично обыскал карманы пальто – пусто. Карманы пиджака – тоже. В брючном кармане нащупал что-то.

– Есть, – он извлек железнодорожный билет. – Поезд Симферополь – Москва, вагон третий, место сорок семь.

Цокаль заглянул через плечо:

– Значит, ехал из Крыма?

– Очевидно. – Орлов поднялся, отряхивая колени. – И его выкинули из поезда. Смотрите: лежит головой вниз по склону – значит, тело летело с высоты движущегося состава.

– А деньги и часы?

– Ограбили перед тем, как выкинуть. Классическая схема, – Орлов почувствовал себя опытным сыщиком. – Лейтенант Цокаль, немедленно свяжитесь с железнодорожной милицией. Нужно задержать бригадира поезда Симферополь – Москва и проводника третьего вагона. Допросить всех, кто работал в ту смену.

– Слушаюсь, товарищ майор!

Цокаль побежал к милицейской машине. Орлов остался возле тела, чувствуя удовлетворение. Дело казалось простым и понятным – обычное ограбление в поезде дальнего следования. Пассажир ехал из Крыма, видимо, с деньгами или ценностями. Преступники его ограбили и выбросили из вагона.

– Доктор, когда вскрытие? – спросил он.

– Завтра с утра. Протокол пришлю в ваше отделение.

– Хорошо. Тело можно увозить.

Орлов достал из кармана папиросы, закурил и посмотрел на железнодорожные пути. Где-то там, в Москве, Аркадий Петрович Никитин спит после ночной попойки, не подозревая, что его подчиненный уже практически раскрыл убийство.

«К вечеру все и закончится, – подумал младший лейтенант. – Поймаем проводника с бригадиром, они сознаются, кто убивал. А Никитин спасибо скажет, что я дело без него практически раскрыл».

Он затянулся папиросой и улыбнулся. Хорошо быть самостоятельным следователем.

Никитин появился в отделении к десяти утра, бледный и осунувшийся. Голова раскалывалась от вчерашнего самогона, но держался он с достоинством. Орлов уже ждал в кабинете, сияя от гордости.

– Аркадий Петрович, дело практически раскрыто! – начал он с порога. – Обычное ограбление в поезде. Жертва ехала из Симферополя, место сорок семь, третий вагон. Преступники его ограбили и выкинули из состава.

Никитин опустился в кресло, потер виски.

– Покажи билет.

Орлов полез в карман, потом в другой, затем в папку с документами.

– Странно… Вчера точно был… – Он лихорадочно рылся в бумагах. – Наверное, в другой папке оставил…

– Виктор, – тихо сказал Никитин. – Ты вещдок потерял?

– Не потерял! Просто… где-то положил…

– Ладно. Потом найдешь. Кто сообщил об обнаружении тела?

– Путевой обходчик Шубин. Из своего дома позвонил.

Никитин нахмурился:

– Из дома? А где он живет?

– Ну… рядом с железной дорогой, наверное…

– Наверное, – повторил Никитин. – Опиши одежду жертвы.

– Серое пальто, под ним костюм. Полностью одет – рубашка, галстук, носки, ботинки начищенные. Даже шарф был повязан.

Никитин замер:

– Шарф? И полностью одет за два часа до прибытия в Москву?

– А что тут странного?

– Виктор, ты когда-нибудь ездил в плацкарте из Крыма? – Никитин встал, прошелся по кабинету. – Пассажиры обычно до самой Москвы в исподнем валяются. За два часа до прибытия еще спят. А этот при галстуке, в ботинках, шарф повязал…

Орлов растерянно молчал.

– Где бригадир с проводницей?

– В соседнем кабинете ждут.

Никитин вызвал их по очереди. Первым зашел бригадир Матвеев – мужчина лет сорока, с усталым лицом.

– Поезд Симферополь – Москва, вчерашний рейс. Что-нибудь необычное помните?

– Да нет, обычный рейс. Народу много, но без эксцессов.

– Пассажиры не пропадали? Не жаловались на пропажу вещей?

– Нет, ничего такого не было.

Проводница Анна Васильевна Кротова оказалась миловидной блондинкой лет тридцати в аккуратно сшитой форме.

– Третий вагон ваш был?

– Мой, товарищ следователь.

– Место сорок семь помните? Кто ехал?

Проводница задумалась:

– Честно говоря, не помню. Народу было много, билеты проверяла на ходу…

– Никто не исчезал из вагона? Конфликтов не было?

– Да что вы, товарищ следователь! – возмутилась Кротова. – Я за свой вагон отвечаю! Если бы пассажир пропал, я бы первая заметила. Все до Москвы доехали, все вышли на Курском вокзале.

После их ухода Никитин долго сидел молча, барабаня пальцами по столу.

– Орлов, – наконец сказал он. – Дай ориентировку на Курский вокзал – пусть следят, не обращается ли кто по поводу исчезновения пассажира поезда из Симферополя. И в Симферополь телеграмму отправь – проверить, не пропал ли кто из пассажиров того рейса.

– Аркадий Петрович, так все уже понятно…

– Что тебе понятно, Витя? – уточнил Никитин.

– Дело ж ясное. Ограбление в поезде…

Никитин посмотрел на него долгим взглядом:

– Виктор, у нас есть труп неизвестного. Есть билет, который ты потерял. Есть проводница, которая клянется, что никто не пропадал. И есть мертвец в парадном костюме и шарфе. Какое, к черту, ясное дело?

Орлов покраснел и вышел исполнять поручения. А Никитин остался размышлять над первой странностью этого дела.

Кабинет полковника Пинчука располагался на третьем этаже УГРО и отличался от всех остальных коврами на полу и портретом Сталина в золоченой раме. Замначальника УМ Москвы был мужчиной внушительным – широкоплечий, с густыми седеющими усами и тяжелым взглядом.

– Садись, Никитин, – кивнул он на стул перед своим столом. – Читал протоколы по твоему делу. Хороший старт взят.

Аркадий сел, чувствуя себя неуютно. Пинчук никогда не вызывал его для похвал.

– Спасибо, товарищ полковник.

– Но есть нюансы. – Пинчук поправил очки и заглянул в папку. – Проводница явно что-то скрывает. Слишком уж гладко отвечает – никто не пропадал, конфликтов не было. А пассажир-то лежит мертвый с билетом из ее вагона.

– Я планировал ее еще раз допросить…

– Не планировал, а уже допрашиваешь, – оборвал Пинчук. – Я распорядился задержать ее на трое суток. Пусть посидит в СИЗО, подумает. А ты допроси как следует – пока не признается, что знает об убийстве.

Никитин хотел возразить, но полковник уже отвернулся к другим бумагам.

– Свободен. Докладывай о результатах.

В следственном изоляторе при отделении пахло карболкой и сыростью. Проводница Анна Васильевна сидела на койке в маленькой камере – молодая женщина с белокурыми волосами и заплаканными глазами. Рядом расхаживал довольный Орлов.

– Аркадий Петрович, есть прогресс! – доложил он. – Кротова призналась, что скрывала факты.

– Какие факты?

– В вагоне действительно были пассажиры, которые вели себя подозрительно. Двое мужчин средних лет, ехали вместе, места ближе к туалету. Пили мадеру, ругались между собой, даже дебоширили немного.

Никитин подошел к решетке камеры:

– Анна Васильевна, расскажите сами.

Женщина подняла заплаканное лицо:

– Товарищ следователь, я же не думала, что это важно… Когда за три часа до прибытия сдавали простыни, недосчиталась трех комплектов. Заставила всех пассажиров выворачивать чемоданы. У двоих нашла по простыне. Хотели украсть, негодяи.

– А третий комплект?

– Не нашла. Думала, кто-то из проводников соседнего вагона взял…

– Опишите тех двоих мужчин.

Кротова вытерла глаза рукавом:

– Один лет сорока, темноволосый, в сером костюме. На руке часы золотые. Второй помоложе, рыжеватый, в синем пиджаке. Оба не москвичи – по говору слышно. Может, с Украины.

– Что еще помните?

– Да ничего особенного… Пили, шумели, другие пассажиры жаловались. А когда простыни искала, они так нехорошо на меня смотрели… Страшно стало.

Никитин повернулся к Орлову:

– Виктор, оформляй освобождение. Анну Васильевну отпускаем.

– Но товарищ полковник приказал…

– Я беру на свою ответственность, – резко сказал Никитин. – Анна Васильевна, можете идти домой. Если что-то еще вспомните – сообщите немедленно.

Проводница всхлипнула от облегчения:

– Спасибо вам, товарищ следователь! Добрый вы человек…

– У вас когда следующий рейс? – уточнил Никитин.

– Эту неделю я дома. И только на следующей пойду на линию.

Орлов проводил ее к выходу, но лицо у него было недовольное. Когда они остались одни, младший лейтенант посмотрел на Никитина с плохо скрываемым раздражением.

– Аркадий Петрович, а если полковник узнает?

– Узнает – я отвечу. – Никитин направился к выходу. – Готовь ориентировки на тех двоих. Темноволосый и рыжий, возможно, украинцы.

Орлов кивнул, но когда Никитин скрылся за дверью, лицо младшего лейтенанта исказилось злобой. Он прошел в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и снял телефонную трубку.

– Товарищ полковник? Это Орлов… Да, по поводу проводницы… Никитин ее отпустил под свою ответственность…

Никитин догнал Анну Васильевну уже у выхода из отделения. Она шла медленно, поправляя на ходу растрепавшиеся светлые волосы и приводя в порядок форменную куртку.

– Анна Васильевна, подождите!

Она обернулась, и он увидел, что лицо у нее хоть и заплаканное, но молодое и приятное. В глазах испуг.

– Что еще, товарищ следователь? Я же все рассказала…

– Не волнуйтесь. – Никитин, прихрамывая, поравнялся с ней. – Просто хотел убедиться, что вы доберетесь домой нормально. Напомните, где живете?

– На Рязанском шоссе. Автобусом доберусь.

Они пошли в сторону остановки. Апрельский день выдался серый, ветреный. Анна Васильевна кутается в тонкую куртку.

– Давно на железной дороге работаете? – спросил Никитин, чтобы как-то начать разговор.

– Пять лет уже. После войны устроилась. – Она взглянула на него сбоку. – А что, опять допрос?

– Нет, обычный разговор. Тяжелая работа, наверное?

Анна Васильевна горько усмехнулась:

– Еще какая. По трое суток в дороге, пассажиры всякие попадаются. Пьяные, наглые… Одной женщине с ними справляться – сами понимаете как.

– Семья есть?

– Какая семья… – Она поморщилась. – Муж на фронте погиб в сорок третьем. Детей не было. Живу одна, сама на себя зарабатываю.

Никитин покосился на нее. Миловидная, хозяйственная с виду, а совсем одна. В тридцать лет это уже серьезно.

– Вот те двое мужчин из вагона, – сказал он. – Еще что-нибудь о них вспомните? Как разговаривали между собой, о чем?

– Да пьяные были, что с них взять. Один другому что-то доказывал, размахивал руками. Но не по-русски говорили – по-украински, кажется. Или по-белорусски, не разбираюсь я в этих наречиях.

– А что именно доказывал?

Анна Васильевна остановилась, задумалась:

– Что-то про деньги, кажется. Один кричал: «Ты же обещал!» А второй отвечал: «Подождешь немного!» Такой спор у них был.

– Интересно. А вечером, когда искали простыни?

– Утром они уже трезвые были, молчаливые. Когда я чемоданы проверяла, стояли рядом, смотрели недобро. У темноволосого руки большие, рабочие. А у рыжего на пальце кольцо золотое с камешком.

Подошел автобус. Анна Васильевна полезла в сумочку за мелочью.

– Позвольте. – Никитин достал копейки и расплатился за нее с кондуктором.

– Спасибо, товарищ следователь. Вы… добрый человек. Не то что ваш младший лейтенант – тот только кричать умеет.

Автобус тронулся. Анна Васильевна села у окна, помахала ему рукой. Никитин стоял на остановке и смотрел, как автобус скрывается за поворотом.

Странно. Женщина ему понравилась. Давно уже ни одна женщина, кроме Вари, не вызывала у него такого… интереса. А ведь совсем не красавица – обычная труженица. Но что-то в ней было притягательное. Может быть, эта тихая грусть в глазах или способность держаться с достоинством даже после ночи в камере.

Он повернул обратно к отделению. Нужно было готовить ориентировки на тех двоих подозрительных пассажиров. И еще – найти наконец тот злополучный билет, который потерял Орлов.

Орлов стоял у окна своего кабинета и наблюдал, как Никитин провожает освобожденную проводницу. Видел, как он заплатил за ее проезд, как она махала ему рукой из автобуса, как Аркадий Петрович долго смотрел вслед уехавшему транспорту.

– Вот как, – пробормотал младший лейтенант, отходя от окна. – Очень интересно.

Он быстро надел форменную фуражку и шинель, спустился во двор к служебной машине.

– Ехать куда прикажете, товарищ младший лейтенант? – спросил шофер Петров.

– На Садово-Черногрязскую, дом семнадцать. И быстро.

По дороге Орлов обдумывал план. Никитин самонадеянно отпустил задержанную, нарушив прямой приказ полковника. Плюс эта сцена с проводницей – явно что-то личное. А дома у него любовница, которая требует женитьбы. Самое время нанести точный удар.

Варя открыла дверь в домашнем платье, волосы убраны под платок. Увидев Орлова, удивилась:

– Виктор? А где Аркаша?

– Вот об этом и хотел поговорить. – Орлов снял фуражку, прошел в комнату. – Варвара Андреевна, мне неловко, но… вы же имеете право знать правду.

– Какую правду? – Варя села на край кровати, настороженно глядя на него.

– У Аркадия Петровича… появилась другая женщина, – осторожно начал Орлов. – Я сегодня своими глазами видел, как он ее провожал. Очень… заботливо провожал.

Лицо Вари побледнело.

– Что вы говорите?

– Проводница одна, красивая блондинка. Он ее из-под ареста выпустил, хотя начальство приказало держать. А потом провожал до автобуса, за проезд заплатил, долго смотрел вслед…

– Может быть, это просто… служебное дело? – Голос Вари дрогнул.

– Варвара Андреевна, я мужчина, понимаю в таких вещах. Видели бы вы, как он на нее смотрел! А вчера ведь после ссоры с вами всю ночь где-то бродил… Может, к ней ездил?

Варя встала, подошла к окну, обхватила себя руками.

– Не может быть. Аркаша не такой…

– Варвара Андреевна, я не хочу причинять вам боль. – Орлов изобразил сочувствие. – Но вы молодая красивая женщина. Зачем вам жизнь на такого человека тратить? Он же вас на брак не зовет, семью не хочет. А теперь вот еще и… другие увлечения появились.

Варя резко повернулась к нему:

– Уйдите. Немедленно уйдите отсюда.

– Я понимаю, что вам больно…

– Вон! – крикнула она. – И больше никогда сюда не приходите!

Орлов пожал плечами, надел фуражку:

– Как хотите. Но правда от этого не изменится. Подумайте над моими словами.

Он вышел, оставив Варю одну. За дверью слышал, как она заплакала.

В машине Орлов удовлетворенно улыбнулся. Первый удар нанесен. Теперь нужно дождаться, пока полковник примет меры в отношении Никитина за самовольное освобождение задержанной. А там уже можно будет намекнуть и на служебные нарушения, и на личную заинтересованность следователя в деле.

Место начальника следственного отдела освободится очень скоро. А молодой перспективный офицер Орлов будет готов его занять.

– Обратно в отделение, – приказал он шоферу.

И всю дорогу не переставал улыбаться.

Сержант Иван Кочкин сидел напротив Никитина, разворачивая на столе помятый газетный сверток. Старый оперативник выглядел усталым – с утра колесил по области, выполняя поручение.

– Вот что нашел, Аркадий Петрович. – Он извлек из свертка мужские кожаные перчатки. – Метрах в ста от места, где лежал покойник. В кустах валялись.

Никитин взял перчатки, осмотрел их внимательно. Качественная кожа, размер подходящий для взрослого мужчины. На одной из перчаток заметил темные пятна – похоже на засохшую кровь.

– По размеру и фасону вполне могли принадлежать нашему убитому, – сказал он. – Но почему в ста метрах от тела?

Кочкин почесал седую голову:

– Вот и я об этом думаю. Вариантов несколько. Может, когда его с поезда скидывали, перчатки в полете слетели?

– Сто метров – многовато для такого разлета.

– Тогда другая версия. – Кочкин подался вперед. – А что, если его убили там, где перчатки лежали, а потом зачем-то оттащили в сторону?

Никитин нахмурился:

– Зачем тащить труп? Это же лишний риск, лишние следы…

– Может, хотели изобразить, что с поезда выкинули? Запутать следствие?

– Надо подумать. – Аркадий встал, прошелся по кабинету, прихрамывая на левую ногу. – Пока версий много, а фактов мало.

Дверь распахнулась без стука. Вбежал дежурный, младший сержант Воронин, запыхавшийся, взволнованный.

– Товарищ Никитин! Срочно! Второй труп нашли!

Аркадий резко повернулся:

– Где?

– В пяти километрах, не доезжая до станции Лопасня. Тоже возле железной дороги. Участковый уже выехал, ждут следственную группу.

Никитин схватил фуражку, кобуру с пистолетом.

– Кочкин, едем. Воронин, вызывай врача и Орлова. Машину во двор! А перчатки приобщи к вещдокам по первому делу.

– Слушаюсь! – Воронин забрал сверток и помчался исполнять поручения.

Они поспешили к выходу. В голове у Никитина роились мысли. Второе убийство в том же районе – это уже не случайность. Либо у них серийный преступник, либо что-то более сложное и опасное.

– Быстрее, Иван, – сказал он, садясь в машину. – Чувствую, дело только начинается.

Место второго убийства находилось в небольшой лощине рядом с железнодорожной насыпью. Тело лежало лицом вниз, раскинув руки. Молодой парень лет двадцати восьми, в дорогом плаще поверх яркого, в клетку пиджака. Галстук пестрый, с тропическими мотивами, брюки очень широкие, модный клеш, и в довершение остроносые туфли «монки». Одним словом – настоящий щеголь. Несчастный до сих пор источал запах французского одеколона.

– Это что еще за попугай? – удивился Никитин.

– Явно из обеспеченных, – заметил Кочкин, осматривая одежду. – Плащ, пиджак, туфли – все импортное.

Рядом валялась кепка, вся забрызганная кровью. На затылке трупа зияла рана от удара тяжелым предметом.

Орлов деловито подошел к телу, начал осмотр:

– Аркадий Петрович, разрешите я возьму на себя осмотр места происшествия? У меня свежий взгляд, может, что-то новое замечу.

Никитин бросил на него холодный взгляд:

– Виктор, следователь по делу – я. Ты выполняешь мои поручения. Не забывай о субординации.

Орлов ухмыльнулся, но промолчал. Напряжение между ними было почти осязаемым.

Никитин при понятых обыскал карманы жертвы. Ни денег, ни документов, ни часов. Только в нагрудном кармане пиджака нащупал что-то.

– Билет. – Он извлек мятый кусок картона. – Ростов – Москва. Но край оторван – там, где должна быть дата.

– Опять поезд дальнего следования, – пробормотал Кочкин. – Как и в первом случае.

– Кто обнаружил тело? – спросил Никитин у местного участкового.

– Жители деревни Луч, товарищ следователь. Иван Петрович Сухов с сыном. Шли на работу в колхоз, увидели.

– Во сколько?

– Около семи утра.

Подошел судмедэксперт, пожилой доктор в мятом халате:

– Предварительно – смерть наступила между шестью и семью утра. Удар тяжелым предметом, возможно, металлическим.

Никитин повернулся к Орлову:

– Виктор, твое задание. Выясни время прибытия поезда Ростов – Москва на Курский вокзал и когда примерно состав проходил это место. Свяжись с железнодорожной милицией.

– Слушаюсь, – сухо ответил Орлов и пошел к машине.

Кочкин подошел к Никитину:

– Что думаете, Аркадий Петрович?

– Почерк тот же – удар по голове, ограбление, билет поезда дальнего следования. Но есть нюансы. – Никитин задумчиво смотрел на труп: – Этот одет еще более парадно, чем первый. И убит позже – рано утром, а не ночью. Но почему опять примерно в том же месте, километров пять не доезжая до станции Лопасня?

Орлов вернулся от машины:

– Поезд Ростов – Москва по расписанию прибывает в семь пятнадцать утра. Это место он должен был пройти примерно в четыре тридцать.

– Получается, его убили уже после прибытия поезда в Москву, – сказал Никитин Орлову. – Глупо получается, правда? Как там твоя версия с проводницей Аней? Не рассыпалась, случайно?

Орлов стиснул зубы:

– Рано еще говорить. Может, здесь другая проводница виновата.

– Может, – усмехнулся Никитин. – А может, стоит искать другие версии, а не цепляться за первую попавшуюся? Допроси-ка ты смотрителя переезда… Как его там…

– Федор Ткачев, – напомнил младший лейтенант.

– Да. Ткачев. Уточни у него, точно ли по расписанию прошел переезд ростовский поезд?

– Есть, – кивнул Орлов.

Между ними повисла тяжелая пауза. Кочкин дипломатично отошел в сторону, чувствуя накал страстей.

Рязанское шоссе встретило Варю грязными лужами и покосившимися бараками. Дом тринадцать оказался двухэтажной деревянной коммуналкой с облупившейся краской на ставнях. Варя поднялась по скрипучим ступеням на второй этаж, нашла нужную дверь.

Анна Васильевна открыла в домашнем халате, волосы заплетены в косу. Увидев незнакомую женщину, насторожилась:

– Вы ко мне?

– К вам, – Варя приложила руку к животу, изобразив слабость. – Можно войти? Простите, что я в таком состоянии… Мне не очень хорошо… токсикоз…

– Конечно проходите!

Анна впустила ее в небольшую, но чисто прибранную комнату. Варя села на стул, тяжело дыша.

– Меня зовут Варвара Андреевна. Я… жена следователя Никитина.

Лицо Анны изменилось.

– Жена? Но он не говорил…

– Мы недавно расписались. – Варя погладила живот. – Ребенка ждем. Вот, токсикоз замучил совсем…

– Воды принести?

– Спасибо.

Пока Анна хлопотала на кухоньке, Варя оглядела комнату. Скромно, но уютно. На столе книги, на стене фотографии – видимо, погибший муж.

– Держите. – Анна подала стакан воды.

– Спасибо. – Варя сделала глоток. – Анна Васильевна, я пришла вас предупредить. Аркадий… мой муж… он очень хитрый человек.

– В каком смысле?

– Он вас отпустил не потому, что больше не подозревает. Наоборот – плетет вокруг вас сети, организовал слежку. Вы же понимаете, он столько судеб поломал…

Анна побледнела:

– Какую слежку?

– Ну как же. – Варя наклонилась к ней доверительно. – Позавчера вечером он лично вас провожал, потом долго с кем-то по телефону говорил… Я же женщина, понимаю в таких вещах. Он мягко стелет, но очень жесткий человек на самом деле.

– Но я же ничего не скрывала! Все рассказала!

– Анечка, – Варя взяла ее за руку. – Я вас как женщина жалею. У вас вся жизнь впереди, а он всю душу вымотает. Найдет к чему придраться, обвинит в соучастии… Знаете, сколько невинных людей он загубил?

Слезы навернулись на глаза Анны.

– Что же мне делать?

– Уезжайте. Пока не поздно. Переведитесь на другой маршрут, в другой город. Спрячьтесь на время. В рейс уйдите – там вас не найдут.

– У меня выход на линию только через неделю… Ну ладно, что-нибудь придумаю…

– Конечно! Вы же молодая, красивая… – Варя встала, снова приложила руку к животу. – Простите, мне домой надо, тошнит сильно…

– Спасибо, что предупредили, – прошептала Анна. – Я… я подумаю.

– Не думайте долго. Он быстро действует, мой Аркадий. До свидания.

В дверях проводница остановила Варю и протянула ей листок бумаги:

– Я вам доверяю, Варя. И желаю вам с Аркадием счастья… Это адрес дома моей тетки в Люберцах. Я буду жить пока у нее. Если у вас будет какая-нибудь важная для меня информация, сообщите, пожалуйста!

– Обязательно! – с чувством в голосе произнесла Варя, пряча бумажку с адресом в карман.

Она вышла на улицу и пошла к автобусной остановке. Сердце колотилось от волнения и стыда. Никогда раньше она не опускалась до такого – лгать, интриговать, разрушать чужую жизнь.

Но что поделать? Если эта Анна действительно намерена увести у нее Аркадия, то все средства хороши. А если нет… ну что ж, хуже не будет.

Главное – соперница теперь исчезнет. И пусть сидит в своих Люберцах до скончания веков. И теперь можно будет разобраться с отношениями спокойно, без посторонних.

В кабинете Никитина было душно от табачного дыма. Орлов стоял у стола, держа в руках блокнот с записями.

– Что удалось выяснить? – спросил Никитин, не отрываясь от папок с делом.

– Говорил со смотрителем переезда, – доложил Орлов. – Федор Ткачев его фамилия. Сказал, что утренний ростовский опаздывал на пару минут и потому пролетел мимо, как вихрь, на большой скорости.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Нет. Машинисты, как обычно, приветствовали его гудком. Все выглядело штатно.

Никитин откинулся в кресле, задумчиво барабаня пальцами по столу:

– Значит, поезд прошел в четыре тридцать, на большой скорости. А тело нашли в семь утра. Причем смерть наступила между шестью и семью часами… Получается, человек умер два часа спустя, как поезд миновал это место.

– Выходит, так. – Орлов перелистнул страницы блокнота. – А что, если жертва вышла на одной из промежуточных станций?

– Возможно. Нужно проверить все остановки на участке Серпухов – Лопасня. Выяснить, не выходил ли кто-то.

Орлов кивнул:

– Займусь этим.

– И еще, Виктор, – Никитин поднял глаза на подчиненного. – Свяжись с ростовской милицией. Пусть проверят, не пропал ли кто из пассажиров того рейса. Может, есть заявления о пропаже людей.

– Понял.

Когда Орлов ушел, Никитин остался один с документами. Два трупа, оба при билетах дальних поездов, оба ограблены, оба убиты одним способом. Оба трупа найдены перед станцией Лопасня. Первый убит ночью, второй утром. И при этом не исключено, что оба пострадавшие были выброшены на ходу из поезда дальнего следования. Вот только ростовский поезд промчался мимо места обнаружения второго трупа задолго до того, как жертва скончалась. И разве можно поверить в то, что в двух разных поездах дальнего следования с интервалом в пару дней убивали и выкидывали людей одним и тем же способом?

«Что-то здесь не так, – думал он. – Либо убивали людей не в поездах, а на земле, у железной дороги, либо убийца очень хитер, нарочно запутывает нас, и мы идем по ложному следу».

Он взял телефонную трубку, набрал номер железнодорожной милиции. Нужно было еще раз поговорить с проводниками дальних поездов. Может быть, кто-то что-то видел или помнит. И еще надо было срочно озадачить местных участковых, чтобы обошли все деревни, расположенные вдоль железной дороги между Серпуховом и станцией Лопасня, и расспросили жителей, не было ли чего странного в последние дни, не попадались ли им чужие…

Телефонный звонок прозвучал как выстрел. Никитин снял трубку, услышал знакомый хриплый голос полковника Пинчука:

– Никитин! Немедленно доставь проводницу в управление! Буду допрашивать ее сам!

– Товарищ полковник, но она отпущена под подписку…

– Мне плевать на твои подписки! – взревел Пинчук. – Ты самовольно освободил ключевого свидетеля! Привози ее через час, иначе сам будешь объяснять свои действия!

Гудки в трубке. Никитин медленно повесил ее, чувствуя, как екает сердце. Орлов… Подлый карьерист донес начальству.

– Петров! – крикнул он шоферу. – Машину! На Рязанское шоссе, быстро!

По дороге Аркадий обдумывал ситуацию. Если Анна Васильевна подтвердит свои показания, то Пинчук может и простить самоволие. Но если начнет путаться или менять версию…

Дом тринадцать встретил его тишиной. Никитин поднялся на второй этаж, постучал в знакомую дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее.

– Анны Васильевны нет, – донеслось из соседней двери. Выглянула пожилая женщина в очках. – Уехала утром.

– Куда уехала?

– А кто вы такой?

Никитин показал удостоверение:

– Милиция. Нужно срочно найти Анну Васильевну.

– Ой, милиция… – испугалась соседка. – А что она натворила?

– Ничего плохого. Просто свидетель по делу. Когда она уехала?

– Утром рано, часов в девять. Чемодан большой тащила, торопилась очень. Говорила, что в командировку едет.

– А куда именно?

– Не сказала. Только попросила, если кто спрашивать будет, передать, что уехала надолго.

Никитин спустился во двор, сел в машину. В голове крутились нехорошие мысли. Анна исчезла сразу после освобождения. Это выглядело как бегство. А если она действительно что-то скрывала?

– Товарищ Никитин, куда едем? – спросил шофер.

– В управление, – мрачно ответил Аркадий. – К полковнику.

Через час он стоял в кабинете Пинчука, глядя в пол. Полковник ходил по кабинету, периодически останавливаясь и сверля его взглядом:

– Где проводница, Никитин?

– Исчезла, товарищ полковник. Соседи говорят, утром уехала с чемоданом.

– Исчезла! – Пинчук стукнул кулаком по столу. – Ключевой свидетель по делу об убийстве исчез! А ты говорил, что она ничего не скрывает!

– Товарищ полковник, возможно, она просто испугалась…

– Испугалась! – Пинчук подошел вплотную. – А может, она соучастница? А может, ты ее специально предупредил?

– Товарищ полковник!

– Молчать! – рявкнул полковник. – С этой минуты ты отстранен от дела. Расследование передается младшему лейтенанту Орлову. А ты пока посидишь в отделе и подумаешь о служебном соответствии.

Никитин хотел что-то сказать, но Пинчук уже отвернулся к окну.

– Свободен. И чтобы к делу больше не приближался!

Аркадий вышел из кабинета с ощущением полного провала. Карьера под угрозой, дело отняли, а главное – он действительно мог упустить важного свидетеля.

А где-то там, возможно, готовилось третье убийство.

Никитин вернулся домой поздним вечером, измученный и подавленный. В коммуналке было тихо, только где-то капала вода из крана на кухне. Варя сидела за столом в его комнате, перебирая детские книги – видимо, принесла из библиотеки для работы.

Увидев его лицо, отложила книги:

– Аркаша, что случилось?

Он опустился на кровать, даже не снимая ботинок:

– Отстранили от дела. Пинчук передал все Орлову.

– За что?

– Упустил важного свидетеля. Проводницу ту… Анну Васильевну. Исчезла она. – Он потер лицо руками. – Может, и правда что-то скрывала.

Варя молчала, теребя край скатерти. В груди что-то сжалось от вины.

– А может, просто испугалась? – тихо сказала она.

– Может. Но теперь уже не важно. Карьера накрылась, Варенька. Пинчук такого не прощает.

Они сидели молча. За окном шумел апрельский дождь.

– Аркаша, – наконец заговорила Варя. – А что, если она… что, если между вами что-то было?

Никитин удивленно посмотрел на нее:

– О чем ты?

– Орлов говорил… что ты ее очень заботливо провожал. Что смотрел на нее особым образом…

– Орлов говорил? – Аркадий нахмурился. – Когда он к тебе приходил?

– Утром. После того, как ты ушел на вызов.

– И что еще этот сукин сын тебе наговорил?

Варя опустила глаза:

– Что у тебя появилась другая женщина. Что ты из-за нее нарушаешь приказы начальства…

Никитин встал, подошел к ней, взял за подбородок, заставил посмотреть в глаза:

– Варенька, неужели ты поверила этой дряни?

– Я… не знаю. После нашей ссоры ты всю ночь где-то бродил. А потом эта женщина…

– Эта женщина – свидетель по делу. Симпатичная, не спорю. Но при чем тут мы с тобой?

Варя всхлипнула:

– Прости меня, Аркаша. Я дура. Поверила Орлову, ревновала… А ты и так из-за работы мучаешься.

Он сел рядом с ней, обнял за плечи:

– Варь, у меня только ты есть. Понимаешь? Вся эта работа, карьера – все второстепенно. Главное – что ты рядом.

– Правда?

– Правда. – Он поцеловал ее в макушку. – И знаешь что? К черту все эти дела и расследования. Может, это знак судьбы.

– Какой знак?

– Что пора остепениться. Квартиру получить, семью завести. Детей родить…

Варя подняла на него удивленные глаза:

– Серьезно говоришь?

– Серьезнее некуда. Завтра пойду к Пинчуку, попрошу перевести меня в другой отдел. В архив, в документооборот – не важно куда. Главное, чтобы работа была спокойная, а время оставалось для семьи.

– Аркаша… – Варя прижалась к нему. – А я тебя чуть не потеряла из-за глупой ревности.

– Не потеряла. И не потеряешь.

Они сидели, обнявшись, слушая дождь за окном. Впервые за долгое время оба чувствовали покой и уверенность в завтрашнем дне.

А где-то в другом конце города младший лейтенант Орлов составлял планы по новому делу, мечтая о скорых повышениях и наградах.

Утром на стол Никитина легли рапорты участковых. Несмотря на отстранение от дела, бумаги по привычке все равно шли к нему – канцелярская машина работала по старинке.

Аркадий просматривал документы без особого интереса, пока не наткнулся на донесение из деревни Луч. Прочитал раз, второй – и сердце забилось чаще.

«В деревне Луч, в километре от места обнаружения трупов, задержаны двое подозрительных лиц. Трофимов Иван Николаевич, 34 года, и Балашов Петр Григорьевич, 29 лет. Прибыли в деревню неделю назад под видом ремонтников линии электропередачи. Снимали угол у местной жительницы Дарьи Кочетовой. В избу возвращались только переночевать, с раннего утра до поздней ночи работали где-то на линии. При обыске обнаружен тяжелый гвоздодер…»

Никитин поднял голову – в кабинет вошел Орлов, довольный и важный.

– Аркадий Петрович, пойдемте на допрос задержанных. Вы будете вести протокол.

– Слушаюсь, – едва сдерживая кривую ухмылку, ответил Никитин.

В следственном изоляторе сидели двое мужчин – суровые, небритые, в засаленной рабочей одежде. Один высокий и жилистый, с холодными серыми глазами. Второй поменьше ростом, но плечистый, с разбитыми костяшками пальцев.

– Я следователь Орлов, – представился младший лейтенант. – Расскажите, что делали в деревне Луч.

– Работали, – буркнул высокий, Трофимов. – Линию чинили.

– По чьему заданию?

– По заданию «Мосэнерго», – ответил второй, Балашов. – Нарядили нас туда.

Никитин молча записывал показания, время от времени поглядывая на Орлова. Тот вел допрос самоуверенно, но без системы.

– Какого еще «Мосэнерго»? Покажите документы.

Мужчины переглянулись:

– Документы в избе остались.

– Где работали в ночь с третьего на четвертое апреля? – продолжал Орлов.

– На линии, – одновременно ответили оба.

– Где именно на линии?

– Столб чинили, – сказал Трофимов. – Номер… не помню.

– А в ночь с седьмого на восьмое апреля?

Балашов замялся:

– Тоже на линии. Или нет… в избе спали.

– Так на линии или в избе?

– В избе, – поправился Балашов.

– А ты что скажешь? – Орлов повернулся к Трофимову:

– Как он сказал. В избе.

Никитин заметил, что показания расходятся, мужчины явно путаются. Но Орлов не обратил на это внимания.

– У вас в сумке нашли гвоздодер, – сказал младший лейтенант.

– Рабочий инструмент, – пожал плечами Трофимов. – Мы ж электрики.

– Электрики работают с гвоздодером?

– Всякое бывает. Столбы старые, крепления заржавели…

Орлов допрашивал их еще полчаса, но вопросы задавал хаотично, не пытаясь поймать на противоречиях.

– Оставляю вас в камере на трое суток, – сказал он наконец. – До выяснения обстоятельств.

Выходя из изолятора, Никитин молчал. Да, ребята не словоохотливые. И гвоздодером легко можно проломить череп. И до места, где нашли трупы, недалеко. Но они не убийцы. Никитин не мог вразумительно ответить, почему так решил, однако опыт и интуиция говорили ему, что парни невиновны.

– Чует мое сердце, – произнес Орлов, словно спорил с мыслями Никитина. – У этих работяг рыльце в пушку. Они запросто могли завалить тех двух мужчин. Ограбили. Трупы отволокли ближе к рельсам. И все. Алиби обеспечено: весь день на работе, на столбах!

Орлов выжидающе глянул на Никитина, явно требуя восторженной оценки его работе. Но Никитин с сомнением покачал головой:

– Интересно бы узнать, какого лешего там забыли солидный мужчина в пальто и шарфе и пахнущий французским одеколоном стиляга в клетчатом пиджаке? Что они делали на окраине той глухой нищей деревни? Может, там какой-то неведомый центр притяжения стиляг?

– Это вы просто мне мстите, – напряженно улыбнулся Орлов. – Потому что не можете простить потерю билета. А мне и без билета все понятно.

«Он завалит дело», – думал Аркадий, передавая Орлову записанный протокол.

Дежурный постучал в кабинет и робко заглянул внутрь:

– Товарищ Никитин, извините… А кто теперь ведет дело о трупах на железной дороге?

– Орлов ведет, – ответил Никитин, не отрываясь от бумаг. – А что?

– Там внизу девушка пришла. Из Тулы. Говорит, видела на Курском вокзале портрет и объявление «Помогите опознать человека», и она его узнала.

– Орлов на выезде. – Никитин отложил ручку. – Значит, я веду. Проводи девушку сюда.

Через несколько минут в кабинет вошла молодая девушка – худенькая, в простом ситцевом платье и выцветшем пальтишке поверх. Лет двадцать – двадцать один максимум. Лицо испуганное, но решительное.

– Проходите, садитесь, – сказал Никитин. – Как вас зовут?

– Катя. Екатерина Сергеевна Волкова. Я работаю на хлебозаводе в Туле.

– Хорошо, Катя. Рассказывайте, что знаете.

Девушка нервно теребила край сумочки:

– У меня подружка есть, Марина. Где-то месяц назад она связалась с одним московским… ну, пижоном таким. Генкой его звали. Очень модный парень, красиво одевался, швейцарские часы – все заграничное на нем было.

– Дальше.

– Он умел доставать всякие шмотки импортные. Привез Маринке из Москвы французскую кофточку какую-то, итальянскую юбку… Маринка просто с ума сошла от счастья, всем хвасталась.

Никитин записывал, изредка поднимая глаза на девушку.

– И вот этот Генка как-то раз попросил Марину, чтобы она его на завод привела. Она и привела. А он там в окружении двадцати девчонок начал рассказывать и показывать образцы импортной одежды, которую хочет им продать за небольшие деньги.

– За какие деньги?

– Ну, не очень дорого. Говорил, что у него связи есть, он оптом берет… Девчонки все с ума посходили, деньги собирать начали.

– А Марине это понравилось?

Катя покачала головой:

– Наоборот. Она ему сказала, чтобы перестал этим заниматься. Чувствует, говорит, ответственность перед коллегами. И стыдно ей – она же комсомолка.

– Что он ответил?

– А он стоял на своем. Говорил, что оденет весь завод, на людей похожи станут, а не на мучных червей. Замуж выйдут. Но Маринка почему-то чувствовала, что он собирается всех обмануть.

– И что случилось дальше?

– А он собрал большую сумму денег и рано утром тихонько вышел из нашего общежития… Ну, он там нелегально ночевал… С Маринкой на одной койке… Пошел на вокзал, чтобы в Москву уехать. А мы с Маринкой проснулись, поняли, что он сбежал, и помчались за ним.

Никитин отложил ручку:

– И догнали?

– Догнали на перроне. Маринка ему скандал устроила – кричала, что он мошенник, чтоб деньги вернул. А я рядом стояла, все видела и слышала.

– Он что-то отвечал?

– Отмахивался. А потом оттолкнул Марину и в электричку запрыгнул. А Маринка стояла и злобно так говорит: «Ты еще за это поплатишься!»

Никитин вскинул руку с пером вверх, прерывая девушку, и тотчас задал уточняющий вопрос:

– Вы уверены, что в электричку, а не в поезд дальнего следования?

– Да, конечно! Я сама на такой электричке в Москву езжу. Да и не впустил бы проводник безбилетника в нормальный поезд.

Никитин задумчиво кивнул и подумал: «Значит, билет Ростов – Москва потерпевшему подкинули. Скорее всего, билет подкинули и первому убитому».

Он продолжил допрос:

– И вы вернулись домой?

– Да. А через несколько дней я в Москву приехала по делам и на Курском вокзале портрет этого Генки увидела. Поняла, что с ним беда какая-то случилась, а деньги наверняка пропали. Решила в милицию пойти.

Никитин задумался. Первая зацепка по личности убитого. Мошенник, обманывал провинциальных девушек, торговал импортной одеждой.

– Катя, а Марина где сейчас?

– Дома, в Туле. На заводе работает.

– Нам нужно будет с ней поговорить. Вы сможете ее привезти?

Девушка кивнула:

– Конечно. Только… деньги-то пропали совсем?

– Наверняка, – честно ответил Никитин. – Но дело расследуем.

– А можно попросить этого Гену, чтобы он все-таки деньги девчонкам вернул? – уже на пороге спросила Катя.

– Нельзя, – жестко ответил Никитин. – Убили его. Раньше надо было думать, прежде чем с мошенником связываться.

Никитин оставался в кабинете до позднего вечера, обдумывая рассказ Кати. Керосиновая лампа бросала желтый свет на разложенные бумаги, в коридоре давно стихли шаги – все разошлись по домам.

«Значит, убитый – мошенник по имени Генка, – размышлял он. – Обманул девушек из Тулы, сбежал с их деньгами. А Марина грозилась отомстить… – Но как она могла отомстить? Попросить кого-то из знакомых на личном автомобиле или мотоцикле обогнать поезд, на какой-то станции подсесть, найти Генку и отобрать деньги? А тому пришлось убить и выкинуть его из вагона…

Бред полный, – покачал головой Никитин. – Догнать электричку на машине нереально. Для этого автомобиль должен уже стоять наготове у вокзала…»

А может, по-другому? Марина могла позвонить знакомому, скажем, в Серпухов или другой город по маршруту. Тот бежит на станцию, подсаживается в электричку, ищет Генку…

«Это уже реальнее, – подумал Аркадий. – Но все равно слишком сложно».

Нужно было обязательно допросить Марину. Наверняка девушка знает больше, чем рассказала подруга.

Никитин поднял голову и посмотрел в окно. Под фонарем на противоположной стороне улицы стояла знакомая фигурка в светлом пальто. Варя.

Он быстро накинул шинель и спустился вниз:

– Варенька! Что ты здесь делаешь?

Она подняла на него виноватые глаза:

– Ждала тебя. Думала, может, вместе пойдем домой…

– Конечно. – Он взял ее под руку. – Пошли.

Они медленно шли по вечерней Москве. Апрель в этом году выдался капризный – то дождь, то солнце.

– Аркаша, – тихо сказала Варя. – А что с той женщиной… с проводницей?

– Исчезла. Спряталась где-то, видимо.

– А может, она… может, я виновата?

Никитин удивленно посмотрел на нее:

– Ты-то при чем?

Варя молчала, кусая губы. Хотелось признаться, рассказать про свой визит к Анне Васильевне, попросить прощения. Но как объяснить свою ревность, свою подлость?

– Просто… может, она почувствовала, что между вами что-то есть? Женщины же такие вещи чувствуют…

– Варь, между нами ничего не было и нет. Она свидетель по делу, и все.

– Я знаю. Прости меня за глупые подозрения.

Они дошли до дома, поднялись в коммуналку. На кухне хлопотала Федосья Петровна, что-то варила.

– А, голубчики пришли, – проворчала она. – Варенька, а где ты ночевать собираешься? А то в те разы всю кухню заняла…

– Нет, тетя Феня, – покраснела Варя. – Мы… мы теперь вместе.

– Ну и слава богу. А то что это за порядки такие – то ссорятся, то мирятся…

В комнате Никитин обнял Варю:

– Все позади, милая. Теперь будем жить нормально.

– А дело твое как?

– Передали Орлову. Но сегодня появилась зацепка – опознали одного из убитых. Завтра, может, прояснится…

Варя прижалась к нему, чувствуя тяжесть вины. Из-за ее глупой ревности пропал важный свидетель. И теперь Аркаша мучается, пытается по крупицам собирать дело.

«Надо как-то исправить, – думала она. – Найти способ помочь ему…»

Никитин зашел в кабинет к Орлову с папкой в руках.

– Виктор, ты читал протокол допроса Кати из Тулы?

– Читал, – ответил Орлов, не отрываясь от бумаг.

– Обратил внимание, в какой поезд сел Гена?

Орлов поднял голову:

– В какой-то поезд. А что?

– Он сел в электричку. – Никитин положил протокол на стол. – А в кармане у него мы нашли билет Ростов – Москва. Значит, этот билет был подкинут умышленно, чтобы повести нас по ложному следу.

– И что из этого следует?

– То, что нужно прекратить преследование проводницы Анны. Она здесь ни при чем.

Орлов отложил ручку, посмотрел на начальника сухо:

– Аркадий Петрович, я сам решаю, что прекращать и что продолжать. А информацию про электричку принял к сведению.

– Виктор…

– Если больше ничего, то разрешите идти. У меня работа.

Никитин хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул и вышел из кабинета.

Через час он уже стоял на перроне Курского вокзала, ожидая прибытия первого поезда дальнего следования. Тепловоз с шипением подкатил к платформе, из вагонов стали выходить пассажиры.

Никитин подошел к одному из вагонов, где проводница – женщина лет сорока в форменной куртке – помогала пассажирам с багажом.

– Простите, – обратился он к ней, – можно задать вопрос?

– Конечно, – улыбнулась проводница. – Слушаю.

Никитин показал удостоверение:

– Следователь Никитин. У меня странная просьба – где гипотетически можно раздобыть использованные билеты пассажиров? Скажем, для коллекции?

Женщина удивленно посмотрела на него.

– Для коллекции? – просветлела проводница. – У нас! Мы обязаны возвращать билеты пассажирам в обмен на белье. Но часто этого не делаем.

– Почему?

– Да кому они нужны? – махнула рукой женщина. – Билеты хранятся в сумке проводника, мы ее называем «билетник». Валяются там, пока не выкинем.

– А всем пассажирам билеты отдаете?

– Не всем, – честно призналась проводница. – Кто-то не берет, кому-то просто забываю отдать. Командировочные обязательно требуют – им для отчета нужно. Военные тоже всегда просят. А остальным они зачем? Домой приехал – и все.

– И что с этими билетами делается?

– Да ничего. Билетник в моем купе валяется, забирай кому надо. – Проводница пожала плечами. – Иногда уборщицы выбрасывают, когда вагон моют. А иногда и пассажиры новые берут – на память или еще зачем.

– То есть любой человек может взять чужой билет?

– Запросто. Я же не слежу за каждой бумажкой.

Никитин кивнул:

– Спасибо. Очень помогли.

– Не за что. А что, кто-то хотел по использованному билету уехать?

– Что-то в этом роде.

– Ну да, способ старый. – Проводница усмехнулась. – Думают, мы дураки, не понимаем. А мы все видим.

Никитин попрощался и направился к выходу с вокзала. Теперь все стало ясно – убийца специально подложил билет Ростов – Москва, чтобы увести следствие на ложный след.

Оставалось только понять – кто и зачем это сделал.

Но одно было точно – проводница Анна здесь совершенно ни при чем.

Никитин, подходя к зданию отдела, увидел стоящий с заведенным двигателем грузовик. В кабине сидел Орлов, в кузове – вся оперативная группа.

– Что случилось? – спросил Никитин, подбегая к машине.

– Третье убийство, – коротко ответил Орлов. – Садитесь быстрее.

Никитин забрался в кузов к остальным сотрудникам.

– На том же месте? – крикнул он Орлову через открытое окно кабины.

– Нет, далеко от того места! За станцией Лопасня, ближе к Подольску!

Грузовик тронулся с места. По дороге Орлов докладывал подробности, и чтобы его расслышать, Никитину пришлось свеситься с кузова.

– Труп обнаружил обходчик железной дороги в шесть утра. На этот раз тело лежит не на насыпи, как первые два, а между железнодорожными путями.

– Пол, возраст? – спросил Никитин.

– Женщина лет сорока. Мочки ушей порваны, на пальцах раны. Явно срывали серьги и кольца.

– Документы?

– В пустой сумочке только билет в купейный вагон Воронеж – Москва. Предварительно, смерть наступила от удара по голове тяжелым предметом около семи утра.

Никитин нахмурился. Билет дальнего следования – опять та же история.

Они прибыли на место. Орлов взялся осматривать труп. Женщина лежала между рельсами, руки раскинуты в стороны. Сумочка валяется рядом, замок открыт, пудреница, губная помада, маленькое зеркальце рассыпаны по шпалам. Ни кошелька, ни монет не видно.

– Орлов, – сказал Никитин, отойдя в сторону, – твоя версия с проводницей Анной рушится.

– Почему?

– Потому что поезда дальнего следования здесь ни при чем! – Никитин показал Орлову билет, который он вынул из сумочки. – Видишь, дата снова оторвана. Билет явно подкинули. И электрики, которые работают в деревне, тут ни при чем. Настоящий убийца на свободе и продолжает делать свое грязное дело.

– Согласен, – неожиданно согласился Орлов, – что электрики ни при чем, а настоящий убийца на свободе и продолжает делать свое грязное дело. Вот только билет без даты еще ничего не доказывает и не опровергает. И я по-прежнему уверен, что в деле фигурирует банда проводников. Три убийства, три билета дальнего следования. И все жертвы найдены на железной дороге. Это система!

Он замолчал, прошелся по насыпи туда-сюда, глядя себе под ноги.

– Товарищ майор… Ну, представьте. Раннее утро. Поезд останавливается на полустанке. Один из пассажиров выходит из поезда. Его никто не встречает. Людей вокруг нет. Свидетелей нет. Пассажир идет вдоль насыпи. Проводница сходит с поезда вслед за ним. Поезд трогается с места и едет дальше в Москву. Тишина. Лес. И только два человека. Удар по голове каким-то тяжелым гаечным ключом. И все. Затем проводница добирается до Москвы на автобусе или попутке с деньгами и золотыми украшениями своей жертвы.

– И никто из железнодорожной бригады не замечает, что проводница вдруг пропала? – произнес Никитин с таким выражением лица, словно съел дольку лимона без сахара.

– Никто! – подтвердил Орлов. – Все проводники из других вагонов заняты сбором постельных принадлежностей. А напарница нашей проводницы в доле. Она будет покрывать убийцу и молчать.

Никитин посмотрел на помощника с недоумением:

– Виктор, ты что несешь? Но ведь то, что стиляга Гена ехал на простой электричке, доказанный факт!

– Недоказанный, – покрутил головой Орлов. Ваша Катя могла солгать. Потому что она тоже в доле, тоже работает на банду проводников.

– Прекрати! – рявкнул Никитин. – Все не так! Убийца совсем другой человек!

– Откуда такая уверенность? – Орлов тоже повысил голос. – Я проверяю свою версию методично!

– Твоя версия неверна с самого начала!

– Это вы так считаете! А я докажу, что проводница Анна замешана в преступлении! И вы ее покрываете! Потому что… у вас с ней…

Он почувствовал, что перешел все границы, и замолчал.

– Ничего ты не докажешь, сынок, – буркнул Никитин. – Молоко еще на губах не обсохло тягаться с Никитиным.

Они стояли друг против друга, сжав кулаки. Остальные сотрудники группы с интересом наблюдали за ссорой начальников.

– Аркадий Петрович, – сказал Орлов сквозь зубы, – с вашего разрешения, я продолжу расследование по своему плану.

– Не разрешаю!

– Тогда без разрешения. Я уполномочен полковником Пинчуком.

– Орлов, ты идешь против прямого приказа!

– Иду. И что вы мне сделаете?

Никитин смотрел на своего помощника с удивлением. Никогда раньше Орлов не проявлял такого упрямства.

– Ладно, делай что хочешь, – сказал Никитин наконец. – Но когда твоя версия провалится, не жди от меня помощи.

– Не буду ждать.

Орлов развернулся и пошел к грузовику. Никитин остался стоять у трупа, понимая, что потерял помощника.

А где-то рядом бродил настоящий убийца, который уже готовил четвертое преступление.

Никитин стоял у места третьего убийства, глядя на периметр из колышков и веревки. В голове крутились вопросы, на которые не было ответов.

Почему убийца сменил свой план? Первые два трупа были найдены перед станцией Лопасня, если ехать из Москвы. А теперь – за станцией, в сторону столицы. Расстояние между первыми двумя местами преступлений и нынешним – больше десяти километров.

Значит, бессмысленно искать убийцу в деревне Луч и прилегающих населенных пунктах. Преступник явно перемещается вдоль железной дороги.

И еще одна странность. Первые два трупа были обнаружены на левой стороне насыпи, если стоять лицом к Москве. А женщина лежала между рельсами. Не связано ли это с направлением движения состава?

– Аркадий Петрович, – окликнул его Кочкин, – электриков отпускаем?

– Конечно. Они здесь ни при чем.

Двое задержанных стояли у грузовика с понурыми лицами. Почти двое суток провели в камере, а теперь выяснилось, что без вины.

– Свободны, – сказал им Никитин. – Извините за задержку.

– Да ладно, товарищ майор, – отозвался Иван. – Служба такая. Мы понимаем.

Электрики направились к станции. Иван задержался, подошел к Никитину:

– Можно слово сказать? По секрету?

– Говори.

– Витя Орлов горит желанием найти проводницу Анну и вынести ей обвинение в соучастии в убийстве.

– Он с ума сошел? – вспылил Никитин. – Откуда знаешь?

– Да он уже вышел на руководство Курской железной дороги. Запросил график формирования бригад проводников. Требует разыскать Анну во что бы то ни стало.

Никитин почувствовал приступ гнева:

– Зачем он это делает? Версия с поездами дальнего следования же отпадает!

– Не знаю, Аркадий Петрович. Но он очень настойчивый. Говорит, что докопается до истины.

Иван ушел, а Никитин остался стоять в раздумьях. Орлов словно с цепи сорвался. Преследует несчастную женщину, которая явно ни в чем не виновата.

Единственное, что смущало Никитина, – причина, почему, собственно, Анна скрывается. Если она ни в чем не виновата, зачем скрываться от следствия? Значит, ей есть что скрывать?

Никитин покачал головой. Нет, он не может поверить, что Анна преступница. Он редко ошибается в людях. Женщина просто испугалась.

Но сомнения все равно оставались.

– Аркадий Петрович, – сказал сержант, – что будем делать дальше?

– Возвращаемся в город. Нужно пересмотреть всю концепцию расследования.

– Орлова пригласим в помощники?

– Нет. Орлов пусть сам разбирается со своими фантазиями… Ладно, езжай в Москву. А я прогуляюсь немного.

Иван сел в грузовик и уехал. Никитин смотрел на раскинувшиеся вокруг поля и леса. Весна набирала силу, и нежно-зеленый «воздух» медленно обволакивал темные сплетения деревьев. Где-то здесь, в этой местности, скрывается убийца. Человек, который уже убил троих и явно не собирается останавливаться. А Орлов тратит время на поиски невиновной проводницы.

И все же в глубине души Никитин волновался. А вдруг Орлов прав? Вдруг проводница действительно в чем-то замешана?

Слишком много странностей было в этом деле. И каждый новый вопрос порождал еще больше вопросов.

Аркадий шел вдоль насыпи, вдыхая всей грудью свежий весенний воздух, и ощущал, как вечное чувство тревоги и затаившейся опасности постепенно сходит на нет, уступая место какому-то странному, светлому ожиданию покоя и счастья.

Аркадий по насыпи железнодорожных путей дошел до домика смотрителя переезда Федора Ткачева. Небольшая постройка стояла у самых рельсов, выкрашенная в стандартный железнодорожный зеленый цвет.

Подойдя к двери, он увидел прикнопленную записку, на которой было написано неровным почерком: «Уехал за лампочками в Москву».

На всякий случай Никитин заглянул в мутное и темное окошко, но внутри ничего не разглядел. Потом постучал в дверь.

– Федор! Есть кто дома?

Тишина.

Осторожно потянул ручку на себя. Дверь была не заперта, как, собственно, у всех подобных людей типа Федора, которые живут в служебных помещениях и которым нечего утаивать.

Никитин зашел внутрь. Темно и сухо. В углу стояла небольшая печь, на ней лежали подушка и одеяло, под печью – скамья, на которой стояли два чугунка. Пахло какой-то простой едой и керосином.

В другом углу около окна стоял стол, на нем лежали рабочие бумаги и потрепанный журнал с расписанием поездов. А также отметки о сдаче и принятии дежурства, аккуратно записанные химическим карандашом.

Никитин прошелся по комнате, осматривая скудное жилище смотрителя. На стене висели кожаная сумка с сигнальными флажками – в просторечии – флажная сумка. Рядом фонарь. Аркадий снял сумку с гвоздя, заглянул внутрь. Красный и зеленый флажки, свисток.

Присел на табурет возле стола, еще раз внимательно осмотрел записи в журнале. Обычные отметки о прохождении поездов, все как положено.

Посидел еще немного, глядя в верхний темный угол, где угадывался образок и свечи. А также паутина, которую Федор явно давно не снимал.

Все выглядело совершенно обычно. Смотритель уехал в Москву по своим делам – за лампочками, как написал в записке. Такие поездки были нормальным делом для железнодорожников, живущих в отдаленных местах.

Никитин встал, еще раз оглядел комнату и вышел наружу. Аккуратно прикрыл дверь и пошел дальше по насыпи в сторону станции Лопасня.

До электрички в Москву оставалось еще больше часа. Времени хватит, чтобы дойти пешком и обдумать увиденное по дороге.

А думать особо было не о чем. Обычный железнодорожный домик, обычная жизнь простого работяги. Ничего подозрительного или странного.

Убийца явно не имел отношения к смотрителю переезда. Нужно искать в другом направлении.

Никитин ускорил шаг, глядя на приближающуюся станцию. В Москве его ждали новые зацепки по делу.

Дождь бил по закопченным стеклам вокзала с тем особым упорством, что свойственно лишь апрельским ливням – холодным, пронизывающим, безнадежным. Курский вокзал в такую погоду казался не храмом путешествий, а огромным каменным ковчегом, в котором укрывались от непогоды сотни людских судеб.

Под сводами главного зала витал запах мокрых шинелей, махорки и того особого железнодорожного духа – смеси угля, металла и человеческой усталости. Тусклые лампы едва пробивали сумрак, отбрасывая желтоватые пятна света на мокрые плащи и поношенные чемоданы пассажиров.

На деревянных скамьях сидели молчаливые фигуры – бабы в темных платках с узлами, демобилизованные солдаты в выцветших гимнастерках, служащие с потертыми портфелями. Все они ждали: поездов, попутчиков, лучшей жизни. И все они смотрели в окна, за которыми серый апрельский вечер поглощал Москву.

Никитин пришел домой поздно, усталый и промокший насквозь. Дождь застал его на вокзале, и по дороге домой он успел вымокнуть до нитки.

– Боже мой, Аркадий! – всполошилась Варя, увидев его в дверях. – Ты весь мокрый! Раздевайся быстрее, я чай поставлю.

Она засуетилась вокруг него, помогая снять промокшее пальто, принесла полотенце, растопила печку. Такой заботливой он ее давно не видел.

– Что это с тобой? – удивился Никитин, садясь к столу.

– Ничего особенного, – отвела глаза Варя. – Просто… просто волнуюсь за тебя.

Она поставила перед ним стакан горячего чая, нарезала хлеба, достала из буфета банку с вареньем.

– Как дела на работе? – спросила она, усаживаясь напротив.

– Как всегда. Третье убийство.

– Опять на железной дороге? – ахнула Варя.

– Да. – Никитин отхлебнул чаю. – Женщину убили.

Варя побледнела:

– А что… что думают ваши сотрудники про ту проводницу? Про Анну?

– Зачем тебе это знать?

– Просто интересуюсь. А где она сейчас?

Никитин настороженно посмотрел на жену:

– Варя, почему ты спрашиваешь об Анне?

– Нипочему. – Она нервно поправила волосы. – А что думает про нее Орлов?

– Орлов считает ее главной подозреваемой, – неохотно ответил Никитин. – Ищет ее по всей железной дороге.

– И что будет, если он ее найдет?

– Допросит. Может быть, арестует.

– За что?

– За подозрение в причастности к убийствам.

Варя закусила губу, отвернулась к окну. Никитин заметил, как дрожат ее руки.

– Варя, что происходит? – спросил он. – Ты себя странно ведешь.

– Ничего не происходит, – быстро ответила она. – Просто устала на работе.

Но Никитин видел – она что-то скрывает. В ее поведении появилась какая-то нервозность, которой раньше не было.

Ужинали они молча. Варя изредка поглядывала на мужа, явно хотела что-то сказать, но не решалась.

– Аркадий, – наконец проговорила она, – а если эта Анна ни в чем не виновата?

– Тогда ее отпустят.

– Мне почему-то кажется, что ваш Орлов ошибается.

– Орлов часто ошибается в последнее время.

– Но ведь из-за него могут пострадать невинные люди?

Никитин отложил ложку, внимательно посмотрел на жену:

– Варя, объясни мне, почему тебя так волнует судьба незнакомой проводницы?

– Не волнует, – поспешно ответила она. – Просто… просто жалко людей.

Вечер прошел в странном напряжении. Они недоговаривали друг другу что-то важное, ходили вокруг да около, но до сути дела не доходили.

Ложились спать в полном молчании. Легли в постель и повернулись друг к другу спинами.

Никитин лежал и думал о том, что Варя явно что-то знает об Анне. Но что именно – понять не мог.

А Варя лежала и мучилась от сознания собственной вины. Из-за ее глупой ревности невинная женщина теперь скрывается от милиции. И если ее поймают…

Она не знала, что делать. Рассказать мужу правду? Но тогда придется признаться в своих подозрениях, в том, что поверила Орлову.

А молчать? Но тогда Анна может пострадать за то, в чем не виновата.

За окном шумел дождь, и казалось, что он смывает с города все его тайны и обманы.

Но некоторые тайны не смывает даже самый сильный дождь.

По рекомендации коллеги из Подольского отдела Никитин нанял легендарного участкового Лепешкина – человека с феноменальной зрительной памятью, который к тому же был настоящим артистом. Мог притвориться кем угодно – от бомжа до академика. О нем ходили легенды. Например, на рынке орудовала карманница – юркая, как ртуть. Лепешкин переоделся в старушку: надел цветастый халат, повязал платок и взял авоську с капустой. Гримироваться научился в театральной самодеятельности – накладывал морщины так, что родная мать не узнала бы.

И вот ковыляет по рынку «баба Клава», охает на цены, торгуется за картошку. А воровка тут как тут – полезла в авоську за кошельком. Только руку сунула, как железная хватка Лепешкина сомкнулась на ее запястье. Или как-то раз Лепешкин получил задание проследить за подозрительным типом, который торчал возле института. Парень был хитрый – чуял слежку за версту. Тогда наш участковый надел старый потертый костюм, нацепил очки без стекол и взял потрепанную папку. За полчаса превратился в настоящего доцента! Подошел к объекту и заговорил:

– Молодой человек, а вы не подскажете, где тут деканат филологического? Я новенький, профессор Сухоруков…

Подозреваемый не только показал дорогу, но и полчаса жаловался «профессору» на жизнь, попутно выболтав все свои планы. А Лепешкин лишь сочувственно кивал. А через месяц мошенник уже сидел в изоляторе, а Лепешкин в суде показания давал – назвал по памяти каждую сделку, которую провернул тот мошенник, по копейкам все восстановил. Судья только головой качал от удивления.

– Задача простая, – объяснял Никитин в своем кабинете. – Садишься в последнюю ночную электричку Серпухов – Москва, прикидываешься бездомным пьяницей и наблюдаешь.

– За кем наблюдать? – спросил Лепешкин, крепкий мужчина лет сорока с умными глазами.

– За всеми. В первую очередь нас интересует мужчина крепкого телосложения с сумкой или свертком в руке, где может быть ломик, монтировка, молоток, и этот мужчина ведет себя подозрительно, поглядывает на хорошо одетых, пьяных или спящих пассажиров с часами, с портфелями. На женщин с золотыми серьгами, с перстнями на пальцах.

– Понял. А связь как?

– Договоримся так, – вмешался Кочкин. – Мы с Аркадием Петровичем встречаем тебя на Курском вокзале. Если заприметил кого-то и ведешь слежку – подаешь сигнал.

– Какой?

– Выходишь из вагона и сразу закуриваешь на платформе. Тогда мы осторожно идем за тобой для подстраховки.

Лепешкина переодели в замызганную неприметную одежду – рваный пиджак, грязные штаны, стоптанные ботинки. Выглядел он теперь как типичный бродяга.

– В Серпухове садись на самый последний рейс, – напутствовал Никитин. – И будь осторожен.

Поздним вечером Никитин и Кочкин стояли на платформе Курского вокзала. Было уже за полночь, все вокруг опустело, лишь редкие пассажиры спешили к подземному переходу в метро.

Электричка из Серпухова прибыла точно по расписанию. Из вагонов вышли несколько человек – рабочие с ночной смены, запоздалые дачники – и пошли в сторону метро.

Никитин и Кочкин стояли и ждали. Лепешкин должен был выйти и закурить, если заметил что-то подозрительное.

Но минуты шли, а Лепешкин не появлялся.

– Может, он кого-то заприметил еще раньше и вышел следом на какой-то станции? – предположил Кочкин.

– Возможно, – кивнул Никитин. – Это хуже. Тогда ему придется действовать в одиночку без подстраховки… Но на всякий случай давай проверим вагоны.

Они заскочили в электричку и побежали по вагонам. Они уже были пустыми, во многих погас свет, лишь в одном дремал пожилой мужчина с котомкой. Кочкин разбудил его, и мужчина испуганно кинулся к выходу – он проехал свою станцию.

В предпоследнем вагоне они нашли Лепешкина.

Он сидел на скамье, откинув голову назад. Глаза закрыты, на лице – спокойное выражение, словно спал.

Но из-под волос сочилась кровь.

– Господи… – прошептал Кочкин.

Никитин подошел ближе, осторожно коснулся шеи Лепешкина. Пульса не было.

– Голова проломлена, – прошептал он, бледнея. – Черт! Что же мы наделали! Убийца раскусил его…

Никитин сел на соседнее сиденье, закрыл лицо руками. Из-за него погиб человек. Хороший участковый, отец семейства.

– Аркадий Петрович, – тихо сказал Кочкин, – это не ваша вина.

– Моя. Я послал его на верную смерть. Мы должны были поехать вместе с ним.

– Да наши с вами ментовские морды за километр видно! – крикнул Иван. – И я не умею играть пьяницу. Я сразу всех выдам!

– Все равно я должен был это предвидеть. – Никитин поднял голову. – Убийца оказался умнее нас всех.

Они вызвали следственную группу, милицию, врача. Началась привычная процедура осмотра места преступления.

Но теперь счет шел не на дни, а на часы. Убийца уже знал, что его ищут. И это делало его еще более опасным.

Четвертая жертва сидела на скамье в электричке, а преступник скрывался в ночной Москве.

И никто не знал, где он нанесет следующий удар.

Все три этажа отдела гудели от новости о гибели Лепешкина. В коридорах сотрудники переговаривались вполголоса, и Никитин чувствовал на себе взгляды – осуждающие, полные упрека.

Он понимал их. По его вине погиб хороший человек, опытный милиционер.

Направляясь в свой кабинет, Никитин столкнулся в коридоре с Орловым. Тот не посторонился, остановился прямо перед ним.

– Аркадий Петрович, – прошептал Орлов с нескрываемым удовольствием, – теперь у меня нет никаких моральных обязательств выполнять ваши распоряжения.

– Что ты сказал?

– То, что думаю. Вы губите лучших сотрудников. Бездумно, не щадя чужих жизней. Совершаете ошибку за ошибкой.

Никитин почувствовал, как внутри все закипает. Схватил Орлова за лацканы пиджака и затолкал в туалет.

– Ты что себе позволяешь, сопляк?! – прошипел он, прижимая подчиненного к стене за горло.

Орлов хрипел, пытаясь освободиться, но Никитин был сильнее.

– Если ты еще раз посмеешь так со мной разговаривать – пощады не жди! Понял?!

– По… понял… – прохрипел Орлов.

Никитин отпустил его, поправил пиджак и вышел из туалета. Несколько сотрудников в коридоре делали вид, что ничего не заметили.

Едва он зашел в свой кабинет, как зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Товарищ следователь, – сказал дежурный, – вас срочно вызывает к себе полковник Пинчук.

– Выезжаю.

Никитин знал, чего ждать. Полковник встретил его стоя, лицо было красным от гнева.

– Проходи, Никитин. Садись.

– Предпочту стоять.

– Как хочешь. – Пинчук подошел к окну, постоял, повернулся. – Объясните мне, каким образом по твоей вине погиб участковый Лепешкин?

– Товарищ полковник, я спланировал операцию…

– Спланировал?! – взорвался Пинчук. – Ты послал человека без прикрытия прямиком к убийце! Один на один!

– Я поставил Лепешкину задачу только проследить…

– Ты должен был обеспечить ему прикрытие!! Но ты с напарником стоял на платформе и лакал пиво! А Лепешкин в это время получил молотком по голове!

Никитин молчал. Возразить было нечего.

– Знаешь, что мне сказал его начальник? – продолжал полковник. – У Лепешкина трое детей! Трое! Младшей всего два года!

– Товарищ полковник…

– Молчать! Я еще не закончил! – Пинчук ударил кулаком по столу. – За месяц вашего расследования – три трупа! Убийца как гулял на свободе, так и гуляет! А теперь еще и наш сотрудник погиб!

– Я признаю свою ошибку…

– Ошибку?! Это не ошибка!! Это полный провал по всем статьям!! Ты даже близко не подошел к раскрытию дела! Гоняешься за электриками, за проводницами со своим Орловым… А убийца смеется над вами!

– Вы сами назначили Орлова старшим, электрики и проводница его личная инициатива…

– Молчать!! Я тебе слова не давал!

Полковник подошел к сейфу, достал оттуда папку.

– Я получил распоряжение сверху. Дело об убийстве сотрудника передается в прокуратуру. А ты…

Пинчук протянул руку:

– Сдавай служебное удостоверение.

Никитин медленно достал из кармана красную книжечку, положил на стол.

– С завтрашнего дня ты переводишься в архив. На должность старшего делопроизводителя.

– Товарищ полковник…

– Свободны, товарищ Никитин. Или уже просто Никитин.

Никитин повернулся и направился к двери. У порога остановился:

– А что с моими операми?

– Орлов переходит в управление. Кочкин остается пока в отделе.

– Понятно.

– И, Никитин… – окликнул его полковник. – Больше не допускай таких ошибок. Людские жизни – не разменная монета.

Никитин вышел из кабинета, чувствуя, как рушится его мир. Карьера закончена. Репутация разрушена. А убийца по-прежнему на свободе.

В приемной, у стола секретаря Надежды Сергеевны, стоял Орлов – с довольной улыбкой на лице.

– Поздравляю с переводом, Аркадий Петрович, – сказал он. – Теперь вы сможете спокойно перебирать бумажки в архиве.

Никитин прошел мимо, не ответив ни слова.

Унижение было полным.

Никитин пришел домой поздно вечером, еле держась на ногах. Варя услышала, как он долго возился с замком, потом тяжело опустился на табурет в прихожей.

– Аркадий? – позвала она из кухни. – Что с тобой?

Он прошел на кухню, шатаясь. Лицо серое, глаза красные. От него сильно пахло водкой.

– Ты пил? – встревожилась Варя.

– Пил, – буркнул он, садясь за стол. – И еще буду пить.

– Что случилось?

Никитин молчал, уставившись в одну точку. Варя села рядом, взяла его за руку:

– Аркадий, говори со мной. Что произошло?

– Меня сняли с должности, – наконец произнес он. – Отобрали удостоверение. Перевели в архив.

– За что?

– За то, что по моей вине погиб человек. Хороший участковый, отец троих детей.

Варя ахнула:

– Боже мой… Как это случилось?

Никитин рассказал ей про операцию с Лепешкиным, про то, как убийца раскусил участкового и убил прямо в электричке.

– Это не твоя вина, – тихо сказала Варя. – Ты не мог знать…

– Моя, – перебил он. – Я послал его на верную смерть.

Варя достала из буфета бутылку водки, поставила на стол. Никитин снял рубашку, остался в майке, скинул ботинки.

– Соседи услышат, – шепнула Варя, глядя на дверь.

– Пусть слушают, – махнул рукой Никитин. – Мне все равно.

Он налил себе стакан, выпил залпом.

– Найдешь другую работу, – попыталась его утешить Варя. – Ты умный, опытный…

– Мне не работа важна, – сказал он, наливая еще. – Я хочу убийцу найти. Отомстить за Лепешкина.

– Но как? Тебя же убрали с дела.

– Вот именно! – Никитин ударил кулаком по столу. – Я теперь не смогу ни есть, ни спать, ни радоваться, пока не найду этого ублюдка! А как его найти, если мне обрезали крылья?

Варя молчала, не зная, что сказать. За стеной слышалось шарканье – соседи прислушивались к их разговору.

– Может быть, я смогу тебе чем-то помочь? – осторожно спросила она.

Никитин обнял ее, прижал к себе:

– Малыш мой, ну чем ты мне поможешь? Ты в себе разобраться не можешь…

– В каком смысле?

– Да в любом. Работаешь в библиотеке, книжки читаешь. А тут нужно ловить очень опасного, очень жестокого человека. Монстра. Кровожадного зверя.

– Но я же…

– Что – ты?

Варя чуть не проболталась, что видела Анну, что знает, где она скрывается. Что если с ней мягко и задушевно поговорить, то она может рассказать что-то очень важное для следствия. Но слова застряли в горле.

– Ничего, – тихо ответила она.

– Вот именно – ничего. – Никитин налил еще водки. – Один я остался с этим делом. Один против всех.

– Не один. Я с тобой.

– Ты? – Он горько усмехнулся. – Ты даже не знаешь, что творится у меня на работе. Живешь в своем мирке с книжками и читателями.

Варя почувствовала обиду. Он был прав – она действительно мало интересовалась его работой. А теперь, когда могла бы помочь, не решалась сказать правду.

– Аркадий, – прошептала она, – я люблю тебя.

– Знаю, – кивнул он. – И я тебя люблю. Но любовь убийц не ловит.

За стеной кто-то кашлянул. Соседи определенно слушали каждое слово.

– Иди спать, – сказал Никитин. – А я еще посижу.

– С водкой?

– С водкой.

Варя поцеловала его в макушку и пошла в спальню. А Никитин остался сидеть на кухне, думая о том, как теперь жить, как работать, как искать преступника без удостоверения, без полномочий, без помощи.

И главное – как простить себе смерть Лепешкина.

Никитин приехал в Тулу ранним утром, добрался до завода, где работала Марина. В общежитии его встретила неприятная новость.

– Маринку арестовали, – сказала уже знакомая Никитину соседка по комнате Катя. – Позавчера увезли.

– За что?

– Товарищи по работе сдали ее. Написали коллективное заявление, что она и ее дружок Генка обманули людей на две с половиной тысячи рублей. А потом пришла информация, что Генку убили, и Маринку окончательно закопали. Теперь она подозреваемая в соучастии в убийстве по корыстным мотивам.

Никитин с сарказмом подумал, что все женщины, которые так или иначе пересекались с ним по делу, теперь либо в бегах, либо под следствием. Анна скрывается, Марина арестована. А Варька просто несчастна.

Он добрался до тульского отделения милиции.

– Мне нужно поговорить с задержанной Мариной Воробьевой. По делу об убийстве, – сказал он дежурному, протягивая справку с печатью отделения.

– А вы кто будете? – спросил дежурный, изучая справку из архива. – Сбор материала… Понятно.

– Да, веду расследование в Москве. Девушка – свидетель.

Марину привели в кабинет для допроса. Выглядела она плохо – бледная, с красными от слез глазами. Увидев Никитина, вздрогнула.

– Вы из Москвы? А что вы будете со мной делать? Я все уже рассказала!

– Не бойся. Только поговорить. Я не причиню тебе зла. Расскажи подробнее, как все случилось с Геной.

– Он попросил меня привести его на завод, – начала рассказывать Марина. – Я привела. А он всем девчонкам начал показывать всякие заграничные шмотки. Говорил, что продаст дешево, потому что у него в Москве связи есть, оптом берет… Ну, в цеху сумасшедший дом начался. Девчонки сразу же деньги стали собирать… Каждой хотелось и юбочку итальянскую, и кофточку немецкую… Дуры, опилками набитые…

– Что ж ты их не остановила?

Марина взмахнула руками:

– Я пыталась! Объясняла, что лучше пусть каждая сама к нему в Москву приедет, и там, на месте, уже решит, что покупать. А Генка мне рот закрывает, говорит, что так бизнес не делается. Потому что надо сначала деньги, а потом товар. Я его умоляла, чтобы перестал. Мне просто было стыдно перед девчонками. Да и Генку этого я не очень хорошо знала…

– А он что?

– Стоял на своем. Говорил, что весь завод оденет как людей, от женихов отбоя не будет. Девчонки при упоминании женихов остатки мозгов потеряли. Многие в долг взяли, другие у мамы и папы из кошельков стырили, третьи что-то домашнее продали. В общем, принесли ему через два дня кучу денег. Но я почему-то чувствовала, что он всех обманет.

– И что случилось дальше?

– Рано утром он с этими деньгами тихонько сбежал из общежития. Пошел на вокзал, чтоб в Москву уехать. Я проснулась, подругу Катьку бужу, кричу: «Генка сбежал!» Ну, мы и помчались за ним.

– Догнали?

– Догнали на перроне. Я ему там скандал устроила. Даже по щекам надавала. Но он оттолкнул меня и в электричку запрыгнул.

– Ты угрожала ему?

Марина пожала плечами.

– Ну, как угрожала… Крикнула вдогон, что он за все ответит… Да это так, просто эмоции. Что я могла сделать?

Никитин внимательно смотрел на нее. По глазам, по голосу, по слезам понимал – девушка говорит правду. Она не была в сговоре со стилягой. И уж тем более не участвовала в его убийстве.

– Послушай, – сказал он тульскому следователю, своему давнему знакомому, когда вернулся к нему в кабинет. – Отпусти Воробьеву под мою ответственность. Деньги найду, верну через неделю.

– Аркадий Сергеевич, вы очень рискуете. Если она окажется замешана в убийстве…

– Не замешана. Даю голову на отсечение.

Через час Никитин и Марина выходили из здания отделения.

– Марина, – сказал он по дороге к общежитию, – вспомни еще раз тот утренний перрон. Ничего необычного не заметила? Какие-нибудь странные люди?

Девушка задумалась:

– Знаете, я вспомнила! Перед самым отправлением электрички в вагон зашла группа подвыпивших туристов. Человек шесть, с гитарой, рюкзаками, палатками.

– Как они себя вели?

– Толкались в дверях, сквернословили. Очень шумно. Даже машинист, который стоял на платформе в голове поезда и следил за посадкой, сделал им замечание – крикнул, чтобы не ломали двери, а то вызовет милицию.

– Их хорошо запомнила?

– Не очень. Было раннее утро, я на Генку больше внимания обращала. Такие обычные… В брезентовых спецовках, в панамах, в ботинках на толстой подошве. Рюкзаки, котелки, топоры… Веселые, горланили на весь вокзал.

Никитин попрощался с Мариной у входа в общежитие. Он думал о подвыпивших туристах. Такие озорные ребята вполне могли прицепиться к пижону в клетчатом пиджаке и брюках клеш. А топор мог стать орудием убийства. Но как теперь найти этих шестерых бродяг? На Курском вокзале они могли пересесть на поезд, идущий в Крым. Ищи теперь их палатки по всему побережью.

Орлов появился в детской библиотеке неожиданно, во второй половине дня. Варя подняла голову от каталожных карточек и удивилась, увидев его в дверях.

– Виктор Иванович? Что вы здесь делаете?

– Варвара Андреевна, мне нужно с вами поговорить. – Орлов подошел к ее столу. – У меня есть важные новости про Аркадия Петровича.

Варя встревожилась:

– Что-то случилось?

– Лучше обсудить не здесь. Предлагаю пойти в ресторан, там спокойно поговорим без лишних ушей и свидетелей.

– Но я на работе…

– Это очень важно. Касается вашего будущего мужа.

Варя согласилась. Они вышли на бульвар и зашли в ресторан на углу Кирова.

Орлов выбрал столик в углу, заказал вино.

– Так что произошло? – нетерпеливо спросила Варя.

– Дело в том, Варвара Андреевна, что положение Аркадия Петровича очень сложное. – Орлов начал издалека. – Он совершил серьезные ошибки, потерял доверие начальства.

– Но это же временно…

– Не знаю. А вот я, например, получил повышение. Перевели в управление, дали хорошую должность.

Варя нахмурилась:

– И что?

– А то, что я человек надежный, перспективный. У меня есть будущее. – Орлов наклонился к ней. – В отличие от вашего мужа, который губит людей своими бездумными планами.

– Виктор Иванович, к чему вы ведете?

– К тому, что вы заслуживаете лучшего. – Орлов взял ее за руки. – Варвара Андреевна, я давно хотел вам сказать… Я в вас влюблен. Давно и серьезно.

Варя вырвала руки:

– Что вы говорите?!

– Правду! – горячо продолжал Орлов. – Я думаю о вас днями и ночами! Вы красивая, умная, достойная женщина. А он… он вас не ценит! Погряз в своих делах, не видит, какое сокровище рядом!

– Прекратите немедленно!

– Будьте со мной! – Орлов снова схватил ее руки. – Я дам вам все! Хорошую квартиру, достаток, положение в обществе! Я буду вас боготворить!

Варя встала из-за стола:

– Это подло по отношению к Аркадию! Как вы посмели?!

– Варя, прошу вас…

– Вы воспользовались трудностями на работе моего мужа, чтобы признаться в своих чувствах! Это низко!

Она направилась к выходу. Орлов кинулся за ней:

– Варвара Андреевна! Подумайте о своем будущем!

– Мое будущее – с мужем!

– Двери моего дома и кабинета для вас всегда открыты! – кричал он ей вслед. – Всегда!

Варя выбежала из ресторана, не оборачиваясь.

Орлов остался стоять у входа, потом медленно вернулся к столику. Сел, налил себе вина, долго сидел в раздумьях.

Лицо его постепенно темнело. Если нельзя взять лаской – возьмет силой. Или хитростью.

Он попросил у гардеробщика телефон, набрал номер.

– Зинченко? Это Орлов. У меня для тебя задание.

– Слушаю, товарищ лейтенант.

– Нужно установить наблюдение за одной женщиной. Записывай адрес: детская библиотека на Кирова. Работает там библиотекарша – Варвара Андреевна Деркач.

– Понял. А что искать?

– Куда ходит, с кем контактирует, чем занимается вообще. Полная картина жизни. Может быть, найдем что-то интересное.

– А основания для наблюдения?

– Основания появятся потом. Пока делай, что говорю.

Орлов положил трубку и усмехнулся. Если Варя не хочет быть с ним добровольно – он найдет способ принудить ее.

У каждого есть свои тайны. Нужно только найти подходящую.

Кочкин появился у двери квартиры Никитина поздно вечером, когда в подъезде уже никого не было. Позвонил в его комнату.

– Иван? – удивился Никитин, открыв дверь. – Что случилось?

– Аркадий Петрович, мне нужно с вами поговорить. Срочно.

Они прошли на кухню. Варя заварила чай, села рядом.

– Говори, – сказал Никитин.

– Опознан первый труп, – взволнованно начал Кочкин. – Тот самый мужчина в пальто и шарфе. Опера из Серпухова постарались.

– Кто он?

– Григорий Мартынчик, инженер. Был в командировке в Серпухове на машиностроительном заводе. Проверял что-то там.

– Откуда информация?

– Коллеги из Серпухова узнали его по описанию. Мне только что знакомый из области сообщил. Москва пока не в курсе.

Никитин наклонился вперед:

– Давай подробности!

– Вечером, в день отъезда Мартынчика в Москву, они хорошо посидели в ресторане. Проводили проверяющего всей толпой на последнюю электричку.

– Мартынчик сразу зашел в вагон?

– Нет, на платформе они долго обнимались, все были подвыпившие. Желали Мартынчику успехов, говорили, что ждут его снова с проверкой.

– А что у него с собой было?

– В одной руке он нес портфель, а в другой сетка-авоська с несколькими бутылками армянского коньяка. Подарили инженеры с завода.

Никитин задумался:

– Неужели убийца позарился на коньяк? Скорее всего, его внимание привлек портфель – мало ли что там могло быть ценного.

– Похоже на то.

– А что по третьей жертве? Женщина с серьгами. Что-то новое узнали?

– Пока нет. Новый следователь больше внимания уделяет поиску этой проводницы Анны.

Варя вздрогнула, но мужчины не заметили.

– Иван, – сказал Никитин, – а ты знаешь, кого назначили вместо меня?

– Майора Гойдова из центрального аппарата. Говорят, жесткий мужик. Орлов теперь у него в помощниках.

– Понятно. – Никитин встал, прошелся по кухне. – А место, где нашли Мартынчика, повторно осматривали?

– Да. Нашли еще осколки от коньячных бутылок метрах в тридцати.

Никитин остановился посреди кухни, развел руки в стороны и с явным облегчением в голосе подвел итог:

– Что ж, это прекрасная новость, Иван. Значит, с проводницы Анны Васильевны Кротовой снимаются все подозрения в соучастии в убийстве Мартынчика. Зря несчастная убегала и прячется до сих пор.

– Самое интересное, – уточнил Иван, – что ни Гойдов, ни Орлов пока еще не знают насчет Мартынчика и электрички. Орлов по-прежнему уверен, что труп мужчины в пальто и шарфе был выкинут из поезда Симферополь – Москва.

– Это в самом деле очень хорошая новость! – неожиданно эмоционально воскликнула Варя и даже не смогла сдержать радостной улыбки.

– Спасибо, что пришел, – Никитин пожал руку Кочкину. – Держи меня в курсе.

– Конечно, Аркадий Петрович. – Кочкин встал. – А что вы сами думаете делать?

– Пока не знаю. Официально я отстранен от дела.

– А неофициально?

Никитин посмотрел на него:

– Неофициально буду копать дальше. Не могу оставить это так.

На пороге, воспользовавшись тем, что Варя осталась на кухне, Никитин неожиданно спросил у Ивана:

– Послушай, тут такое дело… Ты не мог бы одолжить мне до получки. Рублей сто или триста?

Вопрос застал Кочкина врасплох. Он немного смутился, почесал голову и пообещал:

– Найду… Завтра занесу.

Когда Кочкин ушел, Варя спросила:

– Аркадий, а этот Орлов… он что, теперь главный по делу?

– Помощник главного. А что?

– Ничего. Просто интересно.

Но Никитин заметил беспокойство в ее голосе. И еще раз подумал о том, что жена что-то от него скрывает.

Что-то важное, связанное с этим делом.

Варя подошла к раковине, делая вид, что моет посуду. Конечно, она не могла рассказать Аркадию о том, как к ней приходил Орлов, о разговоре в ресторане и его грязном предложении. Расскажи она это – Никитин точно бы убил Орлова. Он вспыльчивый, подлость на дух не переносит.

А после того унижения с должностью, после всех этих неудач он мог совершить непоправимое. И тогда пострадает не только Орлов, но и сам Аркадий.

Теперь Варе приходилось утаивать от своего любимого сразу две тайны: то, как она поступила с Анной, и вчерашний разговор с Орловым.

Две тайны, которые тяжелым грузом лежали на сердце. Каждая ложь порождала новую ложь, каждое умолчание заставляло изобретать новые объяснения.

– Варя, – окликнул ее Никитин, – ты что-то странная сегодня.

– Устала просто, – ответила она, не оборачиваясь. – На работе много дел.

– Может, тебе отпуск взять? Отдохнуть?

– Не нужно. Все хорошо.

Но ничего хорошего не было. С каждым днем становилось только хуже. И Варя не знала, как выбраться из этого клубка лжи, не причинив боль самому дорогому человеку.

Сержант Зинченко сидел за рулем служебной машины возле детской библиотеки на Кирова уже второй час. Пялился в газету, делая вид, что ждет кого-то, но внимательно следил за входом в здание.

В половине седьмого вечера из дверей библиотеки вышла знакомая – среднего роста молодая привлекательная женщина в темном пальто и берете. Варвара Деркач, жена бывшего следователя.

Зинченко отложил газету, завел двигатель. Варя шла по улице торопясь, явно не домой после работы.

Первая остановка – продуктовый магазин. Зинченко припарковался напротив, наблюдал, как Варя покупает хлеб и молоко. Обычные покупки обычной жены.

Затем она пошла по бульвару в сторону метро. Зинченко бросил машину на стоянке и пошел следом пешком, держась на расстоянии метров пятидесяти.

Варя спустилась в метро. Зинченко поспешил за ней, купил билет, торопливо закомпостировал и прошел через контролеров. На платформе было довольно много народу – час пик, люди возвращались с работы.

Поезд прибыл быстро. Варя села в средний вагон, Зинченко – в соседний, откуда мог наблюдать за ней через стеклянные двери между вагонами.

Она сидела у окна, читала какую-то книжку. Выглядела спокойно, ничего подозрительного.

Проехали несколько станций. На «Курской» Варя встала, вышла из вагона. Зинченко последовал за ней, стараясь не привлекать внимания.

Она перешла на Кольцевую линию. Опять села в поезд, опять читала книжку. Зинченко устроился в том же вагоне, но в противоположном конце, прикрывшись вечерней газетой.

На «Таганской» Варя вышла, направилась к эскалатору.

Наверху она остановилась на автобусной остановке, стала ждать. Оглядывалась по сторонам, явно проверяя, не следит ли кто. Но Зинченко был опытным – стоял у газетного киоска, изображая покупателя, и в то же время держал ее в поле зрения при помощи отражения.

Подошел автобус – старый, дребезжащий, с номером 15, следующий до Люберец. Варя села у окна, Зинченко заскочил в заднюю дверь в последний момент, когда она уже закрывалась.

Автобус поехал в сторону области. За окнами замелькали пригородные пейзажи, дачные поселки, леса. Ехали около получаса.

Варя встала и вышла на конечной. Зинченко подождал несколько секунд и последовал за ней.

Она шла по узким улочкам старого рабочего поселка, мимо деревянных домов и покосившихся заборов. Останавливалась изредка, оглядывалась. Зинченко прятался за углами, за столбами, мастерски используя городской ландшафт.

Наконец Варя подошла к старому двухэтажному дому с облупившейся краской. Еще раз оглянулась и быстро зашла в подъезд.

Зинченко подбежал, но дверь квартиры уже захлопнулась. Он осторожно заглянул в окно первого этажа – стекло было грязным, но сквозь него можно было кое-что разглядеть.

То, что он увидел, заставило его сердце забиться чаще.

Варвара Деркач разговаривала с молодой женщиной в коричневом халате. По описанию, которое он получил от лейтенанта Орлова, это была проводница Анна Васильевна Кротова – та самая, которую уже долгое время тщетно искал Орлов.

Женщины о чем-то оживленно беседовали, Варя что-то с жаром объясняла, размахивая руками. Анна слушала с напряжением, затем расслабилась, прижала ладони к лицу, расплакалась, обняла Варю. Обе женщины вытирали слезы и улыбались.

Зинченко отошел от окна, сердце колотилось от возбуждения. Наконец-то удача! Он нашел беглянку!

Нужно было срочно докладывать Орлову. Лейтенант будет очень доволен.

Зинченко быстро пошел обратно к автобусной остановке. В голове уже складывался план – как взять и проводницу, и Варвару одновременно.

А главное – как это поможет лейтенанту Орлову получить то, что он хочет от жены бывшего следователя.

Никитин стоял в своей комнате перед пожилым мужчиной в потертом пальто, который с придирчивым видом осматривал старое кожаное кресло.

– Сто пятьдесят просите? – покачал головой покупатель. – Многовато. Кресло-то старое, кожа потрескалась.

– Да что вы говорите, – возразил Никитин. – Настоящая кожа, довоенное качество. Такие сейчас не делают.

– Может, и не делают, но за такие деньги… Дам семьдесят.

– Семьдесят? – Никитин покачал головой. – Нет, это несерьезно.

Торговались минут десять. Мужчина придирался к каждой царапине, Никитин расхваливал добротность работы и качество материала.

– Ладно, – сказал покупатель наконец. – Сто рублей – и по рукам.

– Договорились.

Деньги были переданы, покупатель начал тащить кресло к двери. Не успел он вытащить его на лестничную площадку, как раздался телефонный звонок.

– Аркадий Петрович! – позвала из коридора соседка. – Вас к телефону!

Никитин вышел в коридор, взял трубку:

– Слушаю.

– Аркадий Петрович? – прошептал в трубке едва слышный женский голос. – Это Надежда Сергеевна, секретарь полковника Пинчука.

– Да, узнаю. Что случилось?

Никитин почувствовал, как затрепетало в его груди сердце. Вряд ли звонок из приемной замначальника управления принесет хорошие новости.

– Я не могу говорить громко, – продолжала она шепотом. – Сегодня утром лейтенант Орлов принес на резолюцию полковнику рапорт.

– Какой рапорт?

– О результатах работы оперативника Зинченко. Тот выследил место, где прячется подозреваемая в убийстве проводница Анна Кротова.

Никитин напрягся:

– Дальше.

– А также он видел, как в контакт с подозреваемой входила Варвара Деркач. Дословно написано так: «Сожительница бывшего следователя Никитина».

У Никитина по спине пробежал холодок. Он невольно сжал трубку так, что она жалобно скрипнула.

– Что еще?

– В рапорте Орлов просит разрешения полковника на арест обеих женщин. Задержание и все процессуальные действия с подозреваемыми он просит взять на себя.

– Когда это будет?

– Не знаю. Пока я рапорт у себя держу, не отношу полковнику. Но долго держать не смогу, сами понимаете.

– Надежда Сергеевна, спасибо вам огромное.

– Не за что. Помните, как вы мне с сыном помогли? Теперь я вам должок отдаю.

Связь прервалась. Никитин стоял с трубкой в руке, пытаясь осмыслить услышанное.

Варя тайно встречалась с Анной. Но как она ее нашла? И зачем к ней ездила?

Он не мог понять логику происходящего. Конечно, его не особенно беспокоили обвинения в адрес Анны – теперь проводница была вне подозрений, и все обвинения против нее скоро будут сняты. Мартынчик был убит и выброшен из электрички, а вовсе не из поезда Симферополь – Москва. Это доказанный операми Серпухова факт. Просто Орлов еще об этом не знает.

Но Варя… Почему она скрыла от него эту встречу? О чем они с Анной разговаривали?

И главное – что задумал Орлов? Зачем он просит санкции от Пинчука на арест Вари?

– Убью подонка, – процедил сквозь зубы Никитин и медленно положил трубку. В голове роились вопросы, но ответов не было.

Одно было ясно – нужно действовать быстро. Пока Орлов не получил санкцию на арест.

– Аркадий Петрович, – окликнула соседка, – с вами все в порядке? Вы бледный какой-то.

– Все хорошо, – соврал Никитин. – Просто устал.

Но ничего хорошего не было. Над Варей нависла серьезная угроза.

Варя стояла перед группой детишек в читальном зале библиотеки, рассказывая о творчестве Антона Павловича Чехова. На стене висел портрет писателя, на столе лежали его книги.

– А кто из вас читал рассказ про Каштанку? – спросила она у детей.

Несколько рук поднялись вверх.

– Очень хорошо! Каштанка – это собачка, которая потерялась и попала к добрым людям. Но она всегда помнила своего первого хозяина…

Дети слушали внимательно. Варя любила эти утренники – возможность рассказать детям о хороших книгах, привить им любовь к чтению.

– Варвара Андреевна, – в зал заглянула заведующая библиотекой, – вас к телефону. Говорят, срочно.

– Дети, подождите минутку, – сказала Варя. – Сейчас вернусь.

Она прошла в служебную комнату, взяла трубку:

– Слушаю.

– Варвара Андреевна? Это лейтенант Орлов.

Варя опустила трубку, прижала ее к груди и выразительно посмотрела на заведующую. Та с пониманием кивнула и вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

– Да, я узнала вас, – продолжила разговор Варя. – Что вам нужно?

– Сообщаю вам официально: я только что написал рапорт на имя заместителя начальника управления о том, что вы тайно поддерживаете отношения с подозреваемой в убийстве проводницей Анной Кротовой.

Варя никак не отреагировала. Она знала, что Анна ни в чем не виновата и все подозрения с нее скоро будут сняты.

– Понятно, – спокойно сказала она. – И что дальше?

– А дальше то, что теперь я имею все полномочия решать вашу судьбу. – В голосе Орлова звучало торжество. – Могу арестовать вас на месяц, а то и на два. Кинуть в камеру к грязным преступницам и воровкам. Могу вызывать на допросы каждый день. А могу полностью снять с вас все подозрения и отпустить домой.

– И что вы хотите взамен?

– Думаю, вы понимаете.

Варя помолчала, потом вдруг сказала:

– Хорошо, я согласна. Над моей библиотекой, этажом выше, есть меблированные комнаты, где берут почасовую оплату. Там никакой таблички нет, но заходите смело. Спросите у старушки на входе, какую комнату определили мне. Я буду вас там ждать ровно через два часа, в половине двенадцатого.

– Варвара Андреевна… – прошептал с восторгом Орлов. – Это так неожиданно! Я, конечно, буду как штык. Я уже выхожу… Вы такая умница…

Он хотел еще что-то добавить, но она уже положила трубку. Перевела дух. Поправила локон, упавший на лоб, подняла трубку снова и набрала номер:

– Девушка, соедините меня с управлением милиции, с полковником Пинчуком.

– Соединяю.

– Полковник Пинчук слушает, – раздался в трубке грубоватый голос.

– Товарищ полковник, это Варвара Деркач, жена бывшего следователя Никитина.

– Аааа, Варенька! – Голос у полковника стал мягче. Помню, помню вас. Когда Аркаша спрашивал совета, жениться ему или нет. Что случилось?

– Товарищ полковник, я только что подверглась шантажу со стороны вашего сотрудника лейтенанта Орлова.

– Какому шантажу?

– Он требует вступить с ним в интимные отношения в обмен на то, что я дам ложные показания против проводницы Кротовой.

– Что?! – взорвался Пинчук. – Этого не может быть! Это порядочный офицер…

– Я назначила Орлову встречу, – бесцеремонно перебила полковника Варя, – в подпольных меблированных комнатах на Кирова. Как раз над детской библиотекой. Мы с вашим «порядочным» офицером будем там ровно в двенадцать часов дня предаваться плотским утехам. В чем смогут убедиться ваши люди, если придут вовремя. Обещаю, что дверь будет не заперта.

Варя положила трубку и вернулась к детям. Руки слегка дрожали, но голос был спокойным:

– Ну что, ребята, продолжим рассказ о Каштанке?

До встречи с Орловым оставалось менее двух часов. И Варя знала – сегодня решится многое.

Никитин ходил по кухне, время от времени бросая взгляд на стопку фарфоровых тарелок, которые принесла в дом Варя. За них дадут хорошие деньги. Ну, Варя обидится, конечно…

Он вернулся в комнату, посмотрел на шкаф. На полке стояло несколько запыленных книг по криминалистике, а также дореволюционное издание Пушкина «Евгений Онегин». Если найти хорошего букиниста и ценителя литературы, можно много получить.

Потом посмотрел на люстру. Так себе, копейки за нее дадут. Глянул на настенные часы – красивые часы. Ему подарили их в качестве награды за отличную службу. Время показывают точно. Сейчас без четверти двенадцать…

А в это время Варя и Орлов стояли посредине тесной комнатушки с темными плотными шторами, закрывающими окно, с протертыми ковриками, с продавленным диваном, из которого в некоторых местах торчали пружины, накрытым несвежей простыней.

Орлов был взволнован, он хотел близости, он уже начал обнимать Варю, пытался поцеловать ее в шею и коснуться груди, но Варя отводила его руки, уклонялась от влажных губ.

– Не торопись, – прошептала она. – Я не могу так сразу… Я должна привыкнуть… Который час?

Орлов с досадой убрал руку с талии девушки и поднес запястье к глазам.

– Без четверти двенадцать, – ответил он.

– Ой, надо поспешить! – вдруг засуетилась Варя, резко изменив намерения и принялась расстегивать пуговицы на его кителе. – Давай! Скорее!

У Орлова от восторга начали слабеть ноги. Не зная, что ему делать в первую очередь, развязывать галстук или лезть Варе под юбку, он неловко попытался ее поцеловать, но Варя отвернула лицо, и Орлов ткнулся губами ей в ухо.

– Щекотно! – рассмеялась девушка.

Она помогла ему стащить пиджак, швырнула его в угол комнаты и стала развязывать галстук.

– Ну что ты стесняешься?! – упрекнула она лейтенанта, хватая его за ремень. – Быстрее снимай штаны!

Орлов возбужденно дышал, сделал очередную попытку стащить с Вари кофточку, но Варя отвела его руки:

– Можно я под одеялом разденусь? Мне стыдно днем…

Орлов остался уже в одних трусах. Варя, пиная ногами валяющиеся на полу рубашку и галстук, подошла к дивану и нырнула под простыню.

– Давай, теперь ты… Раздевайся… – прошептал Орлов, тоже залезая на диван и пытаясь оттянуть у Вари хоть краешек простыни, чтобы прикрыть свои трусы.

– А двенадцать уже есть?

– А ты что… только в двенадцать можешь?

Орлов наконец устроился поудобнее и стал работать руками. Первым делом он попытался отстегнуть резинку у Вари на чулке. В это мгновение девушка вдруг приподнялась на локте и, глядя на лейтенанта сверху вниз, спокойно и отчетливо произнесла:

– А теперь послушай меня, скотина. Через пять минут здесь будут сотрудники управления милиции Москвы. И я скажу им, что ты шантажировал меня и принуждал к интимной близости в обмен на свободу!

– Что?! – Орлов вытаращил глаза.

– Слушай дальше, подонок! Кротова ни в чем не виновата! Серпуховские оперативники уже написали в Москву рапорт, что убитый мужчина в пальто ехал не на поезде Симферополь – Москва, а на электричке! И этому есть куча свидетелей! Поэтому все обвинения с Кротовой снимаются!

Орлов как ужаленный выскочил из-под простыни, закричал, забегал по комнате, начал надевать на ходу штаны, но не попал в брючину, поскакал на одной ноге. Варя громко захохотала.

Орлов упал, умоляюще протянул к ней руки:

– Не говори ничего против меня!! Прошу!! Умоляю!!

Он клялся, что заберет рапорт.

– Отстань от Никитина! – требовала Варя. – Отстань от меня, от нашей семьи! И больше никогда своими грязными руками не лезь к нам!

– Обещаю!! – кричал он, натягивая рубашку и напяливая фуражку.

Пиджак на нем был застегнут криво, ширинка расстегнута, ремень болтался. И в этот момент в комнату ворвались два молодых оперативника.

Орлов, красный как свекла, заплетающимся языком проговорил:

– У нас тут встреча… не подумайте ничего плохого… С гражданкой Деркач… Ну, подтвердите, Варя!! Так ведь?! Полезные сведения по делу… которые полностью меняют ход расследования… и снимают все подозрения с проводницы Кротовой… Извините, я спешу…

С этими словами он пулей вылетел вон.

Оперативники смеялись. Варя подняла с пола галстук, протянула одному из них:

– Передайте это лейтенанту Орлову. Пусть не забывает.

Варя возвращалась домой уставшая, обессиленная, выжатая как лимон. День выдался тяжелый – и утренник с детьми, и встреча с Орловым, и все эти нервы…

Никитин встретил ее на пороге, помог раздеться, взял из рук стопку тетрадей.

– Что это? – спросил он, наугад открывая одну.

– Детские сочинения о Чехове.

Никитин вслух зачитал один абзац, написанный детским почерком:

«Каштанка была хорошей собачкой, но она очень любила своих хозяев, и поэтому она не хотела работать в цирке».

– Мудрые дети, – сказал он с грустной усмешкой. – Вот и я очень люблю работу в милиции, но не хочу работать в архиве. Я должен найти убийцу.

Варя прошла на кухню, села за стол. Никитин последовал за ней.

– Варя, милая, – сказал он осторожно, – зачем ты ездила в Люберцы к Кротовой?

Варя устало потерла лоб:

– Просто я тебя приревновала к ней. Испугалась, что ты уйдешь к этой женщине. И посоветовала ей уехать далеко-далеко. А потом мне стало ее жалко – она же ни в чем не виновата.

– Да, Кротова точно ни в чем не виновата, – подтвердил Никитин. – Кстати, мне звонила Надежда Сергеевна из приемной. По секрету сообщила про гнусный рапорт Орлова, который она должна была отнести Пинчуку на резолюцию.

– И что?

– А потом она звонит еще раз! – оживился Никитин. – С удивлением рассказывает: к обеду Орлов забегает к ней, хватает папку, вырывает оттуда свой рапорт, мелко рвет его и пулей вылетает обратно! Чудеса!

– Да, – согласилась Варя, – много чудес на этом свете…

Никитин подошел, поцеловал ее в макушку:

– Идем в комнату, отдыхай.

Варя пошла за ним, собираясь плюхнуться в любимое кресло, но не нашла его. Не нашла также часов на стене и книг на полке. Вопросительно посмотрела на мужа.

– Варя, – объяснил Никитин, теребя край ее кофточки, – я должен был освободить из заключения ни в чем не виновную девушку. Ее подозревают в убийстве парня, выброшенного из электрички. Я пообещал следователю, что верну потерпевшим две с половиной тысячи. Я уже почти всю сумму собрал.

Он помолчал, потом добавил:

– Только, пожалуйста, не ревнуй меня к этой девушке.

У Вари уже не осталось сил ни на ревность, ни на злость. Слишком многое произошло за этот день. Она обняла Никитина и поцеловала.

– Не ревную, – прошептала она. – Ты хороший человек.

Так, обнявшись, они и застыли посреди опустевшей комнаты. За окном шумел дождь, где-то вдали гудели автомобили, но здесь, в их маленьком мире, было тихо и спокойно.

Наконец-то между ними не было тайн.

Во всяком случае, самых важных.

Под проливным дождем, перешагивая лужи, Кочкин и Никитин шли пешком на Казанский вокзал. Дождь лил как из ведра, вода стекала с козырьков и крыш, превращая улицы в настоящие реки.

– Аркадий Петрович, – задыхаясь от быстрой ходьбы, рассказывал Иван, – оперативники из Серпухова прислали в Москву подробный отчет о встрече Мартынчика с заводчанами.

– И что там?

– Они детально описали все ценное, что было на инженере в момент посадки в электричку. Помимо золотого держателя для галстука – часы «Москва», подарочный вариант в золотом корпусе 583-й пробы, с люминесцентными метками на основе фосфора.

Никитин ускорил шаг:

– Дальше что?

– А дальше пришла информация от транспортной милиции Казанского вокзала. Ими задержан гражданин с такими же часами. Когда его допросили, он признался, что купил их здесь же на вокзале, у цыганки.

– Описание цыганки дал?

– Не смог толком. Говорил, что она была в платке, в огромной юбке, лицо чумазое, голос низкий, смотрела исподлобья. Показала ему несколько часов на выбор.

Они свернули на площадь перед вокзалом. Дождь немного утих, но лужи были по щиколотку.

– А опознание? – спросил Никитин.

– Когда «Москву» показали инженерам завода в Серпухове, они все единогласно опознали. У Мартынчика был точно такой же ремешок – коричневого цвета с серебристыми прожилками.

– Значит, след горячий.

Они вошли в здание вокзала. Никитин сразу направился к привокзальному буфету, где обычно ошивались мелкие воришки и карманники.

– Носок! – окликнул он тщедушного парнишку в потертой куртке. – Пойдем поговорим.

Носок – так звали молодого карманника за большой нос – нехотя отошел в сторону.

– Слушай, – сказал Никитин, – мне нужна информация про цыганку, которая торгует часами.

– Каких цыганок тут только нет, – пожал плечами Носок.

– Меня интересует конкретно та, что недавно продавала золотые часы «Москва».

– А, эту… – Носок оживился. – Знаю. Старая Груня.

– Где ее найти?

– Да она каждый день здесь. Но товар у нее особенный.

– В каком смысле?

– Цыганки обычно торгуют тем, что сами наворуют у пассажиров. А в тот раз Груня приняла товар у незнакомого человека, который впервые появился у нас на вокзале.

Никитин насторожился:

– Расскажи подробнее.

– Мужик пришел, отдал Груне только одни золотые часы и быстро ушел. Больше его никто не видел.

– Как выглядел?

– С ним только Груня общалась. Но Груня… Вы ж ее знаете, гражданин начальник. Глухой номер.

– Да, к сожалению, знаю. Когда это было?

– Дня три назад.

Никитин и Кочкин переглянулись.

– Спасибо, Носок. Вот тебе за информацию. – Никитин дал карманнику несколько рублей.

Когда они отошли, Кочкин сказал:

– Аркадий Петрович, получается, что преступник после убийства передает краденые вещи каким-то распространителям, которые перепродают их цыганкам на вокзалах. Либо сам идет к цыганам с товаром.

– Второй вариант отпадает, – отрицательно покрутил головой Никитин. – Наш грабитель человек осторожный и умный, напрямую к цыганам не пойдет. Тут целая цепочка. Убийца – посредник – цыганка – покупатель.

– Нам хотя бы найти этого посредника. А давайте схватим Груню и допросим!

Никитин искоса глянул на Ивана, как на неразумное дитя:

– Вань, запомни! Груня скорее воровать перестанет, чем выдаст человека, который ей товар принес. Даже если б захотела, не смогла бы его опознать. Она всегда к этим типам становится боком и смотрит в сторону, а руку к нему протягивает. Так и разговаривает, не глядя. Нарочно, чтобы даже под пытками его не выдать.

Они направились к выходу с вокзала. Дождь снова усилился, но Никитин не обращал на него внимания.

Наконец-то появилась настоящая зацепка.

Поздно вечером зазвонил телефон. Никитин поднял трубку:

– Слушаю.

– Аркадий Петрович! – взволнованно говорил Кочкин. – Очередное нападение! Но пассажир еще живой!

– Где?!

– Опять в деревне Луч. Буквально полчаса назад. Директор школы позвонила, там единственный телефон. Орлов уже туда выехал с бригадой. Я через десять минут заеду за вами на «Победе». Служебную достал.

– Жду, – коротко сказал Никитин.

Через двадцать минут они мчались по ночной дороге к деревне. Дождь барабанил по крыше машины, фары освещали размытую грязную дорогу.

На месте преступления стоял грузовик с оперативной группой, мощные фары освещали место и тело у железнодорожной насыпи.

– Уже умер, – сказал Никитину милиционер, охранявший от посторонних подходы к месту происшествия.

– Зараза! – выругался Никитин и сплюнул. – Не успели!

На щебенке, лицом к небу, лежал мужчина лет сорока, по виду работяга, в синей спецовке, руки крепкие, грязные. Без часов, без денег, без документов. Судя по травмам, явно сброшен из электрички.

Орлов демонстративно не поздоровался с Никитиным, словно его не видел. Но и не пытался запретить ему работать.

– Где фельдшер? – спросил Никитин.

– Вон там, – кивнул Кочкин на пожилого мужчину в белом халате.

– Что можете рассказать? – обратился к нему Никитин.

– Несчастный громко стонал, и этот стон услышали в крайней избе деревни. Из школы позвонили в милицию. Я перебинтовал, как мог, рану на голове, но он скончался до прибытия бригады.

– Говорил что-нибудь?

Фельдшер задумался:

– Услышал только одно слово. «Пароль» или «король»… Может, «контроль». Точно сказать не могу – он очень тихо шептал.

К ним подбежала женщина – директор школы. Полная, в очках, лет пятидесяти, в драповом пальто и валенках с калошами.

– Товарищи милиционеры! – запыхалась она. – Звонят из диспетчерской Курского вокзала, просят следователя к телефону!

Никитин и Орлов одновременно сделали шаг к директору, но Орлов молча уступил Никитину и снова вернулся к трупу.

В школе, сняв кепку и отряхнув с нее капли дождя, Никитин взял трубку:

– Следователь Никитин слушает.

– Товарищ следователь, это диспетчерская Курского вокзала. По вашему запросу докладывать о всех происшествиях. Так вот, докладываю. Машинист и помощник машиниста предпоследней тульской электрички после завершения смены по регламенту прошли все вагоны. И они обнаружили в одном из вагонов две автомобильные покрышки для «Москвича». Не новые. Восстановленные.

– Хозяина нашли?

– В том-то и дело, что нет. Бесхозные.

– Что-нибудь еще обнаружили?

– На покрышках прицеплены жетоны с печатью и номером воинской части. Покрышки описаны и сданы в камеру хранения.

– Какой номер воинской части?

Диспетчер продиктовал. Никитин записал, потом вспомнил и сказал стоящему рядом Ивану:

– Это гарнизон в Щекино, под Тулой. Было у меня как-то дело. Они научились восстанавливать списанные покрышки и продавали их налево.

– Значит, так! – сказал он громче, снова обращаясь к диспетчеру: – Покрышки охраняйте как вещественные доказательства. Спасибо за информацию!

Никитин положил трубку. Значит, убитый ехал из Щекино, наверняка вез покрышки на продажу в Москву. Типичный спекулянт, промышлявший на перепродаже военного имущества. У таких обычно полные карманы денег.

Но что он говорил перед смертью? «Пароль», «король», «контроль»?

И почему убийца опять выкинул тело именно здесь, не доезжая несколько километров до станции Лопасня?

Слишком много вопросов и слишком мало ответов.

Никитин вернулся домой лишь под утро – мокрый, голодный и злой. Дождь продолжал лить, словно небо решило смыть с земли все следы преступлений.

Варя проснулась от звука ключей в замке, быстро накинула халат и вышла встречать мужа.

– Аркадий, ты весь промок! – забеспокоилась она. – Раздевайся быстрее.

– Пятое убийство, – устало сказал он, стягивая мокрое пальто. – Опять на той же железной дороге.

Они прошли на кухню. Варя поставила чайник, достала хлеб и масло. Никитин сел за стол, подпер голову руками.

– Что-то новое узнал? – спросила она.

– Ничего ценного. – Он потер лицо ладонями. – Знаешь, у меня уже такое отчаяние, что рождаются самые бредовые версии.

– Какие?

– Например, что у каждого убийства был свой убийца. – Никитин горько усмехнулся. – Стилягу убил турист из той компании, что Марина видела на перроне. Может, поссорились из-за денег или девушки.

– А остальных?

– Спекулянта с покрышками вообще никто не убивал. Он вышел в тамбур покурить и нечаянно вывалился наружу. Ударился головой о рельс.

Варя налила ему чай:

– Аркадий, ты просто устал…

– Женщину с сережками ограбил и выкинул вор-карманник, которому срочно понадобились деньги, – продолжал он. – А проверяющего Мартынчика убил кто-то из инженеров Серпуховского машиностроительного завода, обидевшись на его замечания. Понимаешь? Никакой системы нет! Просто совпадения!

– Но билеты дальнего следования…

– Билеты – это красная селедка! Кто-то их подбрасывает специально, чтобы запутать следствие. Может быть, даже Орлов! – Никитин отпил глоток чая. – Знаешь что мне теперь делать? Искать и проверять каждого из этих предполагаемых убийц. Туристов, карманников, инженеров…

– Но это же огромная работа…

– Вот именно! А у меня нет ни полномочий, ни помощников, ни времени! – Он ударил кулаком по столу. – Сижу в архиве, перебираю старые дела, а убийцы гуляют на свободе!

Варя подошла к нему, обняла за плечи:

– Может, хватит себя мучить? Займись другими делами, найди новую работу…

– Не смогу, – покачал головой Никитин. – Не смогу, пока не найду хотя бы того гада, который убил Лепешкина.

– Аркадий…

– Понимаешь, Лепешкин погиб из-за меня. Из-за моего плана. И пока я не найду его убийцу, не будет мне покоя.

Он встал, подошел к окну. За стеклом медленно светало, дождь наконец прекратился.

– А что, если я действительно схожу с ума? – тихо сказал он. – Что, если никакого серийного убийцы нет, а есть просто несколько не связанных между собой преступлений?

– Не говори глупости.

– Почему глупости? Может, я просто хочу найти одного виноватого, чтобы свалить на него всю вину? В том числе и за смерть Лепешкина?

Варя подошла к нему, взяла за руку:

– Аркадий, ты хороший следователь. Если чувствуешь, что убийца один – значит, так и есть.

– А если ошибаюсь?

– Тогда истина все равно откроется. Рано или поздно.

Никитин обнял жену. За окном начинался новый день, но ответов у него было не больше, чем вчера.

А где-то ходил убийца и, возможно, готовил новое преступление.

Никитин и Кочкин бродили по железнодорожным путям, изучая стоящие на запасных путях электрички СР-3. Дождь наконец прекратился, но воздух был сырой и холодный.

– Зайдем в вагон, – сказал Никитин, подходя к одной из электричек.

Они открыли створку и поднялись в тамбур. Никитин осмотрел дверь, попробовал ручку.

– Смотри, Иван. Вот, допустим, пассажиру раскроили череп. Крови будет очень много. Тем не менее мы не слышали, чтобы в транспортную милицию докладывали о том, что в последнее время в вагонах обнаруживают следы крови.

– Это странно, – согласился Кочкин.

– А теперь вспомни часы «Москва». У них кожаный ремешок. На нем нет никаких следов надорванности или того, что их пытались сорвать с руки, не расстегивая. То есть убийца снимал с трупа часы спокойно и аккуратно.

– А серьги у женщины?

– Серьги он выдрал. Видимо, просто не сумел открыть замочки. – Никитин нажал и потянул на себя дверную ручку. – Это говорит о том, что убийца располагал достаточным количеством времени и не боялся, что его кто-то случайно увидит.

Дверь открылась легко.

– Двери открываются легким нажатием на ручку. Потянул – и створка раскрыта. Выкидывай наружу хоть слона.

Они прошли в вагон. Никитин разлегся на первое сиденье сразу у входа – единственное, стоящее не поперек вагона, а вдоль борта. Рядом была пепельница с волнообразной крышкой.

Кочкин приподнял крышку пепельницы, заглянул внутрь:

– Аркадий Петрович, а что, если опытный убийца раскроит череп так, что в вагоне крови не будет?

– Как это?

– Например, двумя ударами. Первым только оглушает жертву, обворовывает. Затем открывает дверь, подтаскивает тело, и когда голова несчастного уже свешивается наружу, добивает более сильным ударом.

Никитин вздохнул:

– Значит, это все-таки один убийца. Но тогда объясни мне – почему он не выкинул Лепешкина, как всех остальных?

Кочкин задумался:

– А может, потому, что он выкидывал только ограбленные жертвы? А Лепешкина он не грабил. Он убил его, потому что раскусил, что это подсадной мент.

– Точно! – согласился Никитин. – Лепешкин вынудил его действовать нестандартно. Убийца понял, что за ним следят, и…

– Эй, вы! – раздался голос снаружи. – Что вы тут делаете?

В вагон вошел смотритель станции – пожилой мужчина в железнодорожной форме.

– Документы есть? – строго спросил он.

Никитин показал справку из архива:

– По служебному делу.

– А разрешение на осмотр подвижного состава?

– Нет разрешения.

– Тогда прошу покинуть вагон. Без разрешения нельзя.

Никитин и Кочкин вышли из электрички.

– Бюрократы, – проворчал Кочкин. – Везде одно и то же.

– Ничего, – сказал Никитин. – Главное, что мы поняли – убийца действительно один и тот же. И он очень хитрый.

Они пошли обратно к станции. Никитин думал о том, что постепенно картина преступлений проясняется.

И с горькой иронией подумал: «Дело осталось за малым: найти самого убийцу».

Никитин, радостный и возбужденный, ворвался в детскую библиотеку. Варя сидела за своим столом, разбирая новые поступления книг.

– Варенька! – позвал он, подходя к ее столу.

– Аркадий? Что случилось? Ты такой счастливый…

Он достал из кармана два билета, торжественно положил перед ней:

– Смотри!

Варя взяла билеты, прочитала:

– Москва – Симферополь? Аркадий, что это?

– Поезд в Крым! – Никитин сиял от счастья. – С трудом смог их достать, это была целая эпопея! Пришлось через знакомых, через знакомых знакомых…

– Но зачем?

– Как зачем? Едем отдыхать! На целую неделю! – Он взял ее за руки. – Варя, с завтрашнего дня берешь отпуск. Море, солнце, пляж!

Варя кинулась ему на шею:

– Аркадий, я так счастлива! Я никогда моря не видела!

Дома они наспех собирали вещи. Но у Вари вдруг испортилось настроение.

– Аркадий, – расстроенно говорила она, перебирая свои платья, – мне нечего надеть! Все такое старое, невзрачное…

– Да что ты, Варенька, у тебя красивые платья.

– А в чем там люди плавают? – волновалась она. – И неужели на пляже прилюдно придется раздеваться? А что там едят? Как себя вести надо?

– Не волнуйся, – успокаивал ее Никитин. – Разберемся на месте.

Но Варя продолжала переживать:

– А вдруг я буду выглядеть как деревенщина? Вдруг все поймут, что я первый раз на море?

– И что с того? – обнял ее Никитин. – Главное, что мы вместе.

Рано утром они сели в поезд. Плацкартный вагон был битком набит людьми – кричали дети, курили мужчины, кто-то пил, кто-то играл в домино и карты, кто-то наигрывал на гармонике, кто-то ругался. Пахло едой, табачным дымом, чем-то кислым. И все равно было как-то весело.

Никитин закинул чемоданы на верхнюю полку. Они робко сели на свои места – нижние боковые полки напротив друг друга.

– Граждане, отправляемся! – крикнул проводник.

Поезд дернулся, загрохотал, тронулся. За окном поплыли московские пригороды, потом поля, леса, деревни.

– Едем, – прошептала Варя, сжимая руку мужа.

– Едем, – улыбнулся Никитин.

Впереди их ждало море, которого Варя никогда не видела. И неделя, когда можно забыть про убийц, про расследования, про все проблемы.

Просто быть вместе и радоваться жизни.

За окном проплывала российская земля, а в вагоне кто-то затянул песню. Другие пассажиры подхватили.

Варя прижалась к мужу и тихонько подпевала.

Они ехали в отпуск.

Никитин помог Варе спрыгнуть с кузова грузовика, потом принял от водителя большие чемоданы. Варя была в смешной панамке с бахромой, которую купила еще в Москве. Никитин – просто в военной гимнастерке и сапогах. Солнышко припекало, воздух пах морем и какими-то незнакомыми травами.

– Красота-то какая! – восхищалась Варя, оглядываясь по сторонам.

По узким улочкам, взбирающимся по склонам, еще никто не спешил. Только кошки деловито обходили свои территории, а где-то в вышине уже звенели первые ласточки. Крыши домов, черепичные и шиферные, блестели от утренней росы, а в садах за каменными оградами распускались ранние розы и глициния. А над всем этим – небо, чистое и высокое, какое бывает только на юге. Оно медленно светлеет, обещая теплый апрельский день, когда Гурзуф проснется окончательно и наполнится голосами, смехом и неспешной курортной жизнью.

Они ходили по дворам, спрашивали у хозяек:

– Нет ли свободной комнаты?

– Есть, есть! – отозвалась пожилая загорелая женщина в цветастом платке. – Хорошая комната, с видом на море!

Комната действительно оказалась хорошая – чистая, с большим окном и террасой. Они быстро разложили вещи и поспешили к морю.

Когда Варя и Никитин вышли на берег, у них захватило дух от восторга. Такой красоты они еще никогда не видели! Бескрайние морские просторы, горизонт, который терялся где-то в голубой дымке, горы, поросшие лесом. Море играло всеми оттенками синего – от нежно-голубого у берега до глубокого сапфирового на горизонте. Волны лениво накатывали на галечный пляж, шурша камешками, и каждый прибой звучал как тихая мелодия. Над водой носились чайки, их резкие крики разрезали теплый воздух, а белые крылья вспыхивали на солнце, как живые блики.

Горы обступали бухту зелеными объятиями – Медведь-гора дремала слева, покрытая густым лесом, а справа вздымались скалистые утесы, между расщелин которых пробивались упрямые сосны. Вся эта красота дышала вечностью и покоем, заставляя забыть о суете большого города, о проблемах и заботах.

Даже воздух здесь был другим – чистым, прозрачным, наполненным йодом и озоном. Каждый вдох приносил ощущение свободы и легкости, словно легкие очищались от городской пыли и тревог.

– Аркадий, – прошептала Варя, – как же это красиво!

– Да, – согласился он, обнимая жену. – Стоило ехать.

Они гуляли по набережной. Никитин купил себе кружку пива, а Варе – мороженое. Они были веселы и беззаботны, неторопливо шли, рассматривали красиво одетых отдыхающих.

– Смотри, какие платья! – шептала Варя. – А какие шляпки!

Апрельский Гурзуф дышал весной и морской свежестью. Солнце, еще не обжигающее, но уже по-настоящему теплое, ласково касалось лица, согревало плечи через тонкую ткань рубашки. Воздух был напоен удивительным коктейлем ароматов – соленый бриз с моря смешивался с терпким запахом кипарисов, сладковатым духом цветущей мимозы и свежим дыханием молодой листвы на склонах гор.

Навстречу им шел местный милиционер в форме – очень строгий, загорелый. Он придирчиво посмотрел на них – явно приезжие, не местные. Потом повернулся и зашагал по набережной дальше.

– Варя, подожди меня, – попросил Никитин.

Он догнал милиционера, показал ему справку из МУРа.

– Товарищ старшина, я следователь из Москвы.

Милиционер долго читал справку, потом вернул:

– А что вам нужно?

– Скажите, а где тут неподалеку отдыхают туристы? Студенты с палатками, с гитарой.

Милиционер задумался, повернулся в сторону моря и махнул рукой куда-то в сторону Медведь-горы:

– Сначала пойдете через лес, потом спуститесь к морю, и еще с километр в сторону Артека…

– Артека?

– Ну, это детский лагерь. Для пионеров.

– Ага, понятно.

– Вам туда не надо. Туристы ближе стоят. Вы увидите их. У них обычно армейские палатки. Мимо не пройдете.

– Спасибо.

– Хорошо вам отдохнуть, товарищ майор! – Старшина козырнул и пошел дальше.

Никитин вернулся к Варе:

– Варенька, предлагаю завтра с утра совершить путешествие вдоль берега. Посмотрим окрестности.

– Конечно! – обрадовалась Варя. – Я так рада, Аркадий!

Они пошли дальше по набережной. Солнце садилось, окрашивая море в золотые и розовые тона. Где-то играла музыка, смеялись люди, плескались в воде дети.

У Никитина сегодня был первый день, когда он чувствовал себя по-настоящему счастливым со своей любимой девушкой.

Рано утром следующего дня Никитин и Варя отправились в дальнее путешествие вдоль берега. Никитин нашел подходящую палку и шел, опираясь на нее – нога после долгой дороги побаливала.

Они прошли по центральной улочке Гурзуфа, мимо белых домиков с красными черепичными крышами, увитых виноградом и розами. Старушки в платках уже подметали дворики, готовили завтрак на летних кухнях.

Потом тропинка повела их по краешку скалы. Внизу плескалось море, вверху синело апрельское небо. Прошли мимо дачи Чехова – небольшого белого домика, утопающего в зелени.

– Здесь жил великий писатель, – блеснул своими познаниями Никитин. – Тот самый, про которого ты детям рассказывала.

– Представляю, как он здесь работал, – мечтательно отвечала Варя. – Такая красота вокруг!

Дальше тропа нырнула в можжевеловый лес. Здесь царствовали полумрак и прохлада, воздух был напоен смолистым ароматом древних деревьев. Можжевельники шуршали иголками, где-то в ветвях перекликались птицы – то звонко, то тихо посвистывая. Слышался далекий шум моря, приглушенный густой зеленью, и пронзительные крики чаек, которые носились над скалами.

Из леса они вышли на широкий галечный пляж. Тут было совсем другое море – уже не то спокойное и ласковое, что в бухте Гурзуфа. Здесь волны были сильнее, они накатывали на берег с шипением и грохотом, швыряя гальку. Вода переливалась всеми оттенками – от прозрачно-бирюзового у самого берега до темно-синего вдали. Каждая волна играла на солнце, словно была усыпана бриллиантами.

Варя пришла в восторг. Она сбросила туфли, приподняла юбку и побежала к воде.

– Аркадий, смотри! – кричала она, плескаясь в прибое. – Они теплые! Волны теплые!

Она играла с волнами, как ребенок – подставляла ладони под накатывающую воду, смеялась, когда брызги долетали до лица. Убегала от больших волн и снова возвращалась к самой кромке.

– Варенька, осторожно! – предупреждал Никитин. – Не заходи глубоко!

Но она уже не слышала его, околдованная морской стихией. Впервые в жизни видела такое чудо – бескрайнюю воду, которая дышала, пела, играла на солнце.

Никитин сел на большой камень, курил и любовался женой. Когда она радовалась, то становилась еще красивее. Все тревоги и печали словно смывались морской водой.

Здесь, на этом диком берегу, под апрельским крымским солнцем, можно было забыть обо всем. О работе, о преступлениях, о мертвом Лепешкине.

Просто жить и радоваться каждому мгновению.

Наконец-то они дошли до первых палаток. Людей не было видно – большинство еще спало в этот ранний час. Между невысоких сосен были натянуты брезентовые палатки разных размеров, возле каждой лежали рюкзаки, котелки, туристское снаряжение. Пахло дымом от костра и чем-то съедобным.

К счастью, Никитин увидел одного чумазого парня, который сидел на корточках перед очагом, сложенным из больших круглых валунов. Парень тщетно пытался раздуть костер, дул на тлеющие угольки, но те никак не хотели разгораться.

– Дежурный? – спросил Никитин, подходя ближе.

Над кострищем на палке висела закопченная кастрюля. По идее, в ней должно было что-то вариться, но, судя по всему, вода там была холодная и завтрак будет еще очень не скоро. Если вообще будет.

Никитин сжалился над парнем:

– Давай помогу.

Он взял несколько сухих веточек, сложил их шалашиком поверх углей, затем достал из кармана клочок бумаги, поджег его и аккуратно подсунул под растопку.

– Военная хитрость, – объяснил он. – Главное – дать огню воздух снизу.

Костер вспыхнул, языки пламени весело заплясали между камней.

– Спасибо, дядь! – обрадовался парень. – А то уж думал, сухарями завтракать будем.

– А где стоят тульские туристы? – спросил Никитин.

– Мы и есть тульские, – ответил парень. – Просто многие еще спят, а часть группы ушла в город за продуктами и водой.

Он настороженно посмотрел на Никитина:

– А почему вас именно тульские интересуют? Вы что, из милиции? У нас справки из института есть, разрешения на поход тоже. Да, мы немного шороху тут наводим – по ночам горланим, поем под гитару. А вообще у нас все ребята хорошие, только шумные немного. Мусор за собой убираем…

Варя вдруг погрустнела. Она все поняла – и что означает этот поход, и зачем Никитину понадобились тульские туристы. И вообще, для чего он сюда приехал. Работа для него самое главное. Даже здесь, в райском уголке, он не может забыть о своих расследованиях.

Настроение ее угасло. Она молча села у костра и стала помогать студенту готовить суп – нарезала морковку и картошку и добавила в кипящую воду.

Вокруг простиралась невероятная красота – изумрудное море плескалось у подножия скал, над ними величественно возвышалась Медведь-гора, поросшая густым лесом. Утреннее солнце золотило вершины, а легкий бриз приносил запах моря и цветущих деревьев.

Но Варя больше не замечала этого великолепия. Она понимала: даже в отпуске, даже в самом красивом месте на земле Никитин остается следователем.

И ничто не изменит его одержимости поиском истины.

Никитин подсел ближе к костру, где парень помешивал в кастрюле начинающий закипать суп.

– Как тебя зовут, студент?

– Юрий. А вас как, дядь?

– Аркадий. Слушай, Юра, хочу тебя кое о чем спросить. Помнишь то утро, когда вы садились в электричку в Туле?

– Ну так, слабо, а что?

– Видели ли вы в том же вагоне интересного такого парня? Во фраерской кепке, клетчатом пиджаке с ярким галстуком?

Юрка сразу замотал головой:

– Ничего не помню, дядь. Мы тогда были подвыпившие. Ехали на каникулы в Крым, знаете ли.

Он помолчал, почесал голову, задумался:

– Хотя… вроде бы да, сидел там такой спереди. Мы его не трогали, даже приглашали к себе выпить. Но он отказался. А когда мы начали песни петь, то вообще перешел в другой вагон.

– А заходили ли в ваш вагон какие-нибудь странные люди? – продолжал расспрашивать Никитин. – Крепкие мужчины, допустим. Может, с молотком или монтировкой в руке?

– Да мы ж все уснули, – пожал плечами Юрка. – Время раннее было, и в вагон на остановках почти никто не заходил.

– Совсем никто?

– Ну, один раз прошелся кондуктор. Но билеты у нас спрашивать не стал – видать, понял, что мы студенты. – Юрка помешал суп деревянной ложкой. – Ах, да! Был еще какой-то странный тип с гармошкой.

Никитин насторожился:

– Расскажи подробнее.

– Он пел частушки, а потом ходил по рядам и собирал копейки. Кажется, ребята дали ему отхлебнуть из бутылки портвейна. Пел он очень плохо, и мы его просто попросили замолчать.

– И что он сделал?

– Ушел в следующий вагон. А больше ничего не помню до самого Курского вокзала. Мы все спали.

– А на Курском что было?

– Выгрузились, перешли на другую платформу, где уже началась посадка в поезд Москва – Симферополь.

Варя сидела молча, нарезая капусту для супа. Настроение у нее было грустное.

– Юр, а этот тип с гармошкой как выглядел? – спросил Никитин.

– Обычно. Среднего роста, в кепке и пиджаке. Лицо не разглядел: он все время нагибался – то ли кланялся, то ли на ботинки свои смотрел.

– Возраст?

– Немолодой. Лет под сорок, наверное.

– А кроме гармошки, у него какие-то вещи еще были?

– Торба на плече, по-моему. Но я не уверен…

Никитин кивнул. Человек с гармошкой, который ходил по вагонам и собирал деньги. Идеальное прикрытие для убийцы – никто не обращает внимания на уличных музыкантов.

– Спасибо, Юра. Очень помог.

– Да не за что, дядь. А что, этот гармонист что-то плохое сделал?

– Возможно.

Варя встала, отряхнула платье:

– Аркадий, пойдем дальше. Хочу еще посмотреть на море.

Они попрощались с Юркой и пошли по берегу. Но волшебство утренней прогулки было разрушено.

Окна их комнаты были распахнуты настежь, и теплый крымский воздух вливался в помещение, принося с собой целый букет ароматов. Пахло морем – йодом и солью, цветущей акацией, которая росла во дворе, и едва уловимым запахом кипарисов. Ветки старого можжевельника заглядывали прямо в окно, его темно-зеленые лапы тихо шевелились на легком ветерке.

Щебетали птицы – звонко, радостно, по-весеннему. Где-то вдали кричали чайки, а из города доносился мерный шум прибоя и редкие голоса ранних курортников.

Никитин и Варя лежали в кровати, обнявшись. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и играли на белой простыне золотистыми бликами.

– Как же здесь хорошо, – прошептала Варя, прижимаясь к Аркадию.

– Хорошо, – согласился он, целуя ее в шею. – Жаль, что всего на неделю.

– А давай останемся здесь навсегда? – мечтательно сказала она. – Найдем работу, снимем домик…

– И чем заниматься будем?

– Не знаю. Что-нибудь придумаем. – Варя повернулась к нему лицом. – Аркадий, а ты хочешь детей?

– Конечно, хочу.

– Мальчика или девочку?

– Без разницы. Главное, чтобы похож на тебя был.

Варя засмеялась:

– А я хочу, чтобы на тебя. Умный, справедливый…

Они целовались, шептались, строили планы. За окном медленно разгорался день, солнце поднималось выше, воздух становился теплее.

– Представляешь, – говорила Варя, – у нас будет своя квартира. Две комнаты, кухня. И мы с маленьким ребенком будем приезжать каждое лето сюда, в Крым! Он будет гулять по берегу, сидеть на гальке, кидать камешки в воду. А мы будем самыми счастливыми людьми на свете.

– Обязательно так и будет, – пообещал Никитин, гладя ее волосы.

– Правда?

– Правда.

Варя закрыла глаза, представляя эту картину – маленький мальчик или девочка играет на берегу моря, а они с Аркадием сидят рядом, молодые и счастливые.

– А как мы его назовем? – спросила она.

– Если мальчик – Андреем. В честь моего отца.

– А если девочка?

– Варькой. Красивое имя.

Варя рассмеялась, прижалась сильнее. Из окна тянуло свежестью и теплом, птицы продолжали свои утренние концерты.

– Аркадий, – прошептала она, – я так тебя люблю.

– И я тебя, Варенька.

Этот час, проведенный в объятиях под южным солнцем, стоил всех мучений и тревог последних месяцев. Здесь, в этой маленькой комнате с видом на море, была их любовь, их мечты, их будущее.

И ничто не могло это разрушить.

Во всяком случае, так им казалось в это прекрасное утро.

Поезд подкатил к Курскому вокзалу ранним утром. Москва встретила их холодной дождливой погодой – полная противоположность солнечному Крыму, который они только что покинули.

Варя и Никитин вышли на мокрый перрон, где сразу окунулись в привычную московскую суету. Люди бежали по своим делам, тащили чемоданы, толкались у касс. Вездесущие цыганки уже высматривали богатых пассажиров, предлагая гадание и продавая сомнительные украшения. Военные в форме с погонами торопились к поездам дальнего следования, машинисты и проводники спешили на смену. Множество других людей – командированных, туристов, торговцев – создавали тот особый вокзальный водоворот, в котором легко затеряться.

Небо висело низко, серое и тяжелое, словно готовое рухнуть на землю. Дождь моросил мелкой изморосью, проникая под одежду, оставляя на лице неприятную влажную пленку. Воздух был пропитан запахами паровозного дыма, мокрого асфальта и человеческого пота.

Перед тем как спуститься в метро, Никитин остановился.

– Варенька, – сказал он извиняющимся тоном, – мне надо здесь ненадолго задержаться. Зайти к кое-кому из управления железной дороги.

Варя вздохнула. После недели счастья в Крыму реальность ударила с удвоенной силой.

– Я уже потихоньку привыкаю.

– Я быстро, обещаю.

– Завтрак оставлю тебе на плите, – сказала она устало.

Варя подняла воротник пальто и направилась к метро одна. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Серые тучи ползли по небу, как дым от пожара. Город выглядел угрюмо и недружелюбно – мокрые дома, залитые водой улицы, спешащие под зонтами люди.

Какой контраст с тем раем, где они провели неделю! Там было солнце, море, запах цветов. А здесь – промозглая сырость, которая пробирала до костей, и серость, которая давила на душу.

Варя спустилась в метро, чувствуя, как рушатся все их крымские мечты. Там, под южным солнцем, казалось, что они могут быть просто счастливой семьей. А здесь снова начиналась обычная жизнь – с работой, проблемами, расследованиями.

И она понимала: Никитин уже забыл о море и романтических планах. Его снова затягивала воронка дела об убийствах на железной дороге.

Поезд метро увозил ее домой, в серую московскую реальность, где счастье приходится отвоевывать по минутам.

Никитин поднялся на второй этаж здания управления железной дороги, нашел нужную дверь с табличкой «Диспетчерская служба». За столом сидел знакомый человек – Петр Герасимов, тот самый, который звонил ему и сообщил про найденные в электричке бесхозные покрышки.

– Петр Сергеевич, – поздоровался Никитин. – Помните меня?

– Конечно, помню! – Герасимов поднялся из-за стола. – Следователь Никитин. Как дела с теми покрышками? Нашли хозяина?

– Пока разбираемся. А сейчас мне нужна другая помощь. Надо найти невысокого мужчину с гармошкой, который ходит по электричкам, поет песни, а потом собирает деньги.

Диспетчер вздохнул:

– Таких много. Но конкретно этого… Это вам надо в транспортную милицию обращаться.

– А они помогут?

– Вряд ли его выдадут, – покачал головой Герасимов. – Такие попрошайки и артисты всегда дают немного своей выручки милиционерам, чтобы те их не трогали. Взаимовыгодное сотрудничество.

– Тогда как же мне найти этого гармониста?

– Если только с утра до вечера ходить по перронам и высматривать, – пожал плечами диспетчер. – Обычно, когда электричка прибывает на вокзал, эти «артисты» сразу же выходят из нее, переходят на другую платформу и садятся в другую электричку, которая отправляется. Вот в этот момент и можно поймать.

– Понятно. – Никитин задумался. – А можно воспользоваться вашим телефоном?

– Конечно.

Никитин набрал домашний номер Кочкина.

– Иван, это Аркадий. Срочное задание.

– Доброе утро, Аркадий Петрович! Слушаю.

– Нужно организовать контроль за платформами электричек Курского вокзала. Ищем мужчину невысокого роста с гармошкой. Ходит по электричкам, поет, собирает деньги.

– Понял. А основания для задержания?

– Подозрение в причастности к убийствам. Осторожно с ним – может быть вооружен.

– Людей нет, – вздохнул Кочкин. – Сам займусь этим.

– Пожалуйста, выручай! Этот гармонист может быть нашим убийцей.

– Есть, Аркадий Петрович. Приступаю немедленно.

Никитин положил трубку, попрощался с диспетчером и вышел на улицу. Дождь усилился, город выглядел серым и унылым после солнечного Крыма.

Но в душе теплилась надежда. Может быть, наконец-то они вышли на след убийцы.

Гармонист с электричек. Человек, который может незаметно изучать пассажиров, выбирать жертв, планировать преступления.

Остается его только поймать.

Не успел Никитин спуститься к себе в архив, придвинуть пыльную папку и открыть ее, как его позвал дежурный к телефону.

– Это звонят с вокзала, – сказал дежурный.

– Слушаю, – взял трубку Никитин.

– Аркадий Петрович! – услышал Никитин взволнованный голос Кочкина. – Только что мужик, похожий по описанию на музыканта с гармошкой, вышел из электрички, перешел на другую платформу и сел в электричку, которая следует в Подольск!

– Когда она отправляется?

– Через семнадцать минут!

– Иван, я успею! – Никитин бросил трубку и рванул из здания.

На платформе он встретил Кочкина, хлопнул его по плечу:

– Все, спасибо. Дальше я сам.

До отправления электрички оставалась минута. Никитин бежал по платформе, заглядывая в окна. Народу было много – рабочие ехали на смену, дачники с сумками и корзинками, крестьяне с мешками с хлебом и мукой.

Он заскочил в самый первый вагон и сразу увидел музыканта. Тот стоял перед дверями, ведущими внутрь вагона, уже накинул обе лямки гармоники на плечи и положил пальцы на кнопки, готовясь начать петь.

Электричка тронулась с характерным гудением.

Но музыкант почему-то не приступил к своим частушкам. Никитину показалось, что тот его увидел, и это его обеспокоило. Музыкант снял гармонику, повесил ее на плечо, повернулся и шагнул назад к входной двери.

Никитин раскрыл газету, делая вид, что читает. Но поведение музыканта его настораживало. Что-то было не так.

Электричка остановилась на следующей, полупустынной станции – то ли депо, то ли еще что-то техническое. Платформа была почти пуста, только несколько рабочих в спецовках курили у будки. Музыкант вдруг резко вышел наружу, растолкав пассажиров. Никитин выскочил за ним, стараясь не привлекать внимания.

Музыкант быстро шел по пустой платформе в сторону заброшенных ремонтных мастерских. Никитин, не выпуская его из виду, шел следом, держась на расстоянии.

Полупустынная станция походила на заброшенный форпост цивилизации. Серые бетонные платформы, покрытые трещинами и лужами дождевой воды, тянулись вдоль путей. Рельсы блестели мокрым металлом под низким свинцовым небом.

Ремонтные мастерские стояли полуразрушенные – их не восстановили с военных времен. Кирпичные корпуса зияли выбитыми окнами, крыши провалились в нескольких местах, из дыр торчала ржавая арматура. По стенам ползли трещины, кое-где кирпичи выпали, оставив рваные дыры. Железные двери висели на одной петле, скрипя на ветру.

Моросящий дождь превращал все вокруг в унылую картину запустения. Вода стекала по разрушенным стенам, собираясь в грязные лужи между рельсами. Мокрая ржавчина покрывала все металлические поверхности – водостоки, обломки труб, куски железа, разбросанные по территории.

Никитин, ступая по размокшему грунту между мастерскими, чувствовал, как это место давит на психику. Здесь было что-то зловещее – запах плесени и ржавчины, скрип металла, эхо собственных шагов в пустоте. Серое небо висело так низко, что казалось – протяни руку и коснешься туч.

Преследуя музыканта по этому лабиринту разрухи, Никитин ощущал нарастающую тревогу. Слишком уж удобное место для засады – множество укрытий, глухие углы, никого вокруг. Если музыкант действительно убийца, то он выбрал идеальную ловушку.

Но остановиться было нельзя. Это был единственный след, который у них оставался.

Мужчина свернул за угол заброшенного кирпичного сарая. Боясь, что упустит его, Никитин побежал. Быстро заглянул за угол…

И в это же мгновение перед его глазами словно вспыхнул яркий ослепительный свет. Острая боль пронзила голову. Он рухнул на землю и потерял сознание.

Последнее, что он успел подумать: «Попался в собственную ловушку…»

Потом наступила темнота.

Варя сидела на кухне одна. За окнами уже стемнело, горели редкие фонари, по стеклу стекали дождевые капли. Сковородка с рыбой на плите давно остыла – она готовила ужин к возвращению Аркаши, но его все не было.

Они расстались утром на вокзале, прошел весь день, наступала ночь, а он все не приходил. Если бы собирался задержаться, обязательно предупредил бы.

Варя подошла к телефону, набрала номер дежурного по отделению:

– Добрый вечер. Можно узнать, где Никитин Аркадий Петрович?

– А кто спрашивает?

– Невеста.

– Никитин был с утра на работе, но всего минут десять. Потом ему кто-то позвонил, и он быстро ушел. Куда – не сказал.

Варя положила трубку, потом набрала домашний номер Кочкина:

– Иван? Это Варя. Аркадий не пришел домой…

– Варвара, не волнуйтесь. Аркадий Петрович начал следить за музыкантом с гармошкой и сел следом за ним в электричку.

– Куда?

– Подольское направление. Наверное, он взял след убийцы.

Варя до утра не сомкнула глаз. Она и плакала, и дрожала от тревоги. Что, если с Аркадием что-то случилось? Что, если тот музыкант в самом деле оказался убийцей?

Рано утром, не позавтракав, она поехала в управление. Нашла там Орлова, холодно спросила:

– Мой муж вчера не давал вам каких-либо поручений?

– Нет, ничего не давал, – тем же тоном ответил Орлов. – А что, он опять исчез с работы?

– Он не пришел домой…

– Плохо дело, – покачал головой Орлов. – Похоже, Никитин начал игнорировать работу в архиве. Это говорит о том, что он не справляется с новыми обязанностями. Пора ставить вопрос о его соответствии занимаемой должности.

Варя, не ответив, развернулась и ушла.

Она поехала к Кочкину домой. Все слезы были уже выплаканы за ночь.

– Иван, – произнесла она почти что шепотом, – мне кажется, с Аркадием что-то случилось.

Кочкин тоже был взволнован:

– Не будем думать о плохом. В нашей работе знаете какие ситуации бывают! Ну, не смог позвонить. Или просто не успел. Но у меня есть план, как его найти.

Они поехали на вокзал, прошли на ту самую платформу, с которой вчера уехал Никитин, и сели в ту же электричку, в первый вагон.

– Люди, которые ездят на работу каждый день, обычно не изменяют своим привычкам, – объяснил Кочкин. – Всегда садятся в один и тот же вагон.

Оказавшись в тамбуре, Кочкин показал пассажирам удостоверение и громко спросил:

– Граждане, кто вчера в это же время ехал этой электричкой?

Нашелся один мужчина в рабочей спецовке:

– Я каждый день езжу. И вчера на этой электричке ехал.

– Видели музыканта с гармошкой?

– Видел. Вышел на станции Депо. За ним еще один мужик вышел. Больше никто.

– Точно на Депо?

– Точно. Я запомнил, потому что редко кто там выходит.

Кочкин и Варя переглянулись.

– Спасибо, – сказал Кочкин. – Очень помогли.

Когда электричка остановилась на станции Депо, они вышли на пустынную платформу. Вокруг стояли полуразрушенные здания, ржавели заброшенные вагоны.

– Где-то здесь Аркадий Петрович пропал, – тихо сказал Кочкин.

Варя содрогнулась, глядя на это мрачное место.

– Найдем его, – твердо сказала она. – Обязательно найдем.

Никитин с трудом пришел в себя. Голова страшно раскалывалась, перед глазами стояло какое-то мутное белое пятно. Он застонал, попытался повернуться на бок и увидел прямо перед глазами чьи-то ноги в сапогах.

– Кажется, он очнулся, Минор! – услышал Никитин чей-то голос.

Он лежал связанный на полу в полуразрушенной мастерской. Руки и ноги были крепко стянуты веревкой. Рядом на табуретке сидел музыкант, а за его спиной торчали два здоровых мужика – широкоплечие, с грубыми лицами.

– Ну что, товарищ Никитин, – сказал музыкант, которого спутники уважительно называли Минором, – неудобно лежится?

– Развяжите меня, – хрипло произнес Никитин.

– Рано еще. Сначала поговорим. – Минор показал справку из архива. – Интересный документик в кармане нашли, когда ты спал. Значит, на ментов работаешь?

– Кто вы такие? – спросил Никитин.

– А ты как думаешь? – усмехнулся один из бандитов. – Хор церковный?

– Мы, брат, люди трудовые, – добавил второй. – На хлеб зарабатываем.

– Честным трудом, – хмыкнул Минор. – Я вот гармошку освоил, частушки пою. А Гриша с Колей… у них свои таланты.

– Гриша карманы чистит, – пояснил один из бандитов. – А я цыганок контролирую.

– Контролируешь?

– Ну да. Чтоб платили взносы за право на вокзале работать. Дисциплина должна быть.

Никитин начинал понимать. Минор – главарь преступной группировки, которая контролирует попрошаек и карманников на Курском вокзале.

– Ты забыл добавить про убийства на железной дороге… – произнес Никитин и сплюнул кровавой слюной.

– Какие убийства? – искренне удивился Минор. – Мы мирные люди. Кровь не проливаем. Интеллигентные мы.

– Но Лепешкина вы убили.

– Кого? – нахмурился Минор. – Мы никого не убивали. И не знаем мы никакого Лепешкина.

– Не знаете?

– Не знаем, – твердо сказал Гриша. – На мокрое дело мы никогда не идем. Это не наш профиль.

– Тогда зачем меня схватили?

– А затем, – Минор встал, – что ты слишком много знаешь про наши дела на вокзале. Начнешь копать – и всю нашу организацию развалишь.

– Ну и что вы будете со мной делать?

– А это мы еще решаем, – сказал Коля. – Вопрос сложный.

– Поскорее решайте, – посоветовал Никитин. – Меня уже ищут. Целое отделение.

– Не найдут, – предположил Гриша.

– Мои ребята найдут, – возразил Никитин.

– Но не скоро, – уточнил Минор. – И не здесь.

Никитин пошевелился, но веревки лишь сильнее впились в его запястья.

– Приподняли бы вы меня, – попросил Никитин. – У меня к вам предложение.

– Ух ты! – оценил Минор. – Это уже интересно. Прислоните его к стене.

Гриша и Коля грубо приподняли Никитина под мышки и привалили спиной к стене.

– Ну, мил человек, – произнес Минор. – Давай свое предложение.

Никитин перевел дух, выждал паузу. Голова все еще кружилась.

– Так и быть, – проговорил Никитин. – Я забуду все, что вы тут со мной сделали, а вы в знак благодарности поможете найти мне одного человечка.

Минор заулыбался и прошелся перед Никитиным туда-сюда, щелкая прутиком себя по ноге.

– Что за человечек?

– Мокрушник. Грабит и убивает людей в электричках курского направления. Потом скидывает их с поезда.

Минор посмотрел на подельников. Гриша неопределенно качнул головой. Коля посмотрел себе под ноги.

– Слышали мы про жмуриков на путях, да, – медленно произнес Минор. – Нехороший человек это делает. Шибко злой, видать. Мы с такими как-то не очень любим общаться. Нету желания вывалиться из вагона.

– Ни малейшего, – подтвердил Гриша.

– Опасное это дело, гражданин майор, – подвел итог Минор. – Нам проще разбить о твою голову три кирпича, чтоб ты память на месяц потерял, и пойти своей дорогой. Так что твое предложение не принимается.

– Ну, как хотите, – вздохнул Никитин. – Значит, пойдете все втроем на нары. А за нападение на сотрудника при исполнении и «вышку» схлопотать можно.

– Пугает, – сделал вывод Минор. – Гриш, объясни гражданину милиционеру, что мы народ пуганый и на понты не ведемся…

Гриша уже сделал шаг к Никитину, выразительно почесывая кулак, как Коля вскинул руку.

– Погодь, – сказал он. – Я догадываюсь, о ком он говорит.

Минор с удивлением взглянул на подельника.

– Ух ты! А чего нам не рассказывал?

– Да не люблю я трепать языком попусту, когда сам до конца не уверен…

Никитин с такой силой напряг мускулы, пытаясь разорвать веревки, что его лицо побагровело.

– Коля! – громко сказал Никитин. – Ты же благородный вор и мокрушников на дух не переносишь! Скажи мне, кто этот человек?

– Скажи-скажи, – ухмыльнулся Гриша. – Он тебя в свою ментовку на работу примет! Будешь у него главным информатором Москвы!

И сам первым захохотал над шуткой.

– Коля, – повторил Никитин, не сводя глаз с вора. – Николай!

Но Коля отрицательно покачал головой:

– Это товар, гражданин начальник. И стоит дорого. Я еще подумаю, на что его у тебя променять.

Кочкин категорически запретил Варваре идти за ним:

– Оставайтесь здесь! Это опасно!

Но Варя, увеличив дистанцию, все равно, как собачка, плелась следом. Она не могла просто стоять и ждать, когда речь шла о жизни любимого.

Кочкин пошел на цыпочках между полуразрушенными зданиями. Он чувствовал – Никитин где-то здесь, совсем рядом. Нужно только найти нужную мастерскую.

Вдруг он услышал тихий разговор, доносящийся из одного из зданий. Повернулся к Варе, показал кулак и прижал палец к губам. Затем прошептал:

– Пошла вон! Немедленно уходи к платформе!

Варя кивнула, повернулась и сделала вид, что уходит. Кочкин проводил ее взглядом, затем стал осторожно приближаться к зданию мастерской.

Он заглянул в оконный проем и увидел трех бандитов. А на полу связанного майора Никитина! Живой!

Кочкин вытащил пистолет, прикидывая, кого из бандитов ликвидировать первым. Оглянулся, чтобы убедиться, что Варя ушла на платформу, но не увидел ее.

Тем временем внутри мастерской бандиты решали судьбу Никитина.

– Что с ним делать будем? – спрашивал Гриша.

– Думаю, – отвечал Минор.

Вдруг до них донесся тихий звук – словно под чьей-то ногой треснул кирпич.

– Коля, – тихо сказал Минор, – сходи в соседнюю секцию. Глянь, что там.

Коля вытащил финский нож и направился к проему в кирпичной стене.

Через минуту он вернулся, ведя перед собой Варвару. Увидев Никитина, она хотела кинуться к нему, но Коля схватил ее за волосы и оттолкнул в сторону.

– Не двигайся! – прошипел он, приставляя нож к ее горлу. – Рассказывай, с кем сюда пришла и как нас нашла!

Связанный Никитин дергался и хрипло говорил:

– Варя, расскажи ему все! А тебе, сволочь, говорю – не делай глупостей! Девушка ни в чем не виновата!

– Твоя, что ли? – уточнил Минор, с интересом разглядывая Варю.

И вдруг раздался оглушительный выстрел. Коля с пулей в черепе упал навзничь, нож выпал из его руки.

В дверном проеме стоял Кочкин с дымящимся пистолетом в руке.

– Всем стоять!! Руки вверх! – крикнул он. – Милиция!

Гриша выхватил из-за пояса пистолет и открыл ответный огонь. Кочкин вскрикнул, упал на груду битых кирпичей, откатился за укрытие и снова выстрелил. Одна из пуль попала Грише в плечо, но тот, отстреливаясь, сумел выбраться через пролом в задней стене мастерской.

– Стоять! – кричал Кочкин и, едва сдерживая стон, попытался встать. Одна нога его была прострелена, выше колена расползалось бурое пятно. Но Гриша уже исчез в лабиринте полуразрушенных стен.

Минор, видя, что дело плохо, поднял руки:

– Ладно! Сдаюсь добровольно! У меня оружия нет.

Варя подхватила брошенную финку, бросилась к Никитину, начала резать веревки:

– Аркадий! Милый! Ты жив!

– Жив, – простонал он. – Спасибо, ребята. Вы вовремя…

Кочкин, с трудом встал, держась за простреленную раненую ногу.

Никитин тоже поднялся на ноги.

– Спасибо, Ваня. Ты спас мне жизнь… Дай мне пистолет. Держись за мое плечо.

– Один убежал, – с досадой сказал Кочкин.

Никитин посмотрел на тело Коли, потом на сдавшегося Минора:

– Жаль. Коля унес с собой в могилу важную тайну. Он знал, кто убивал в электричках.

– Правда?! – в ужасе воскликнул Кочкин и тоже посмотрел на лежащее тело Коли. Я же не знал…

– Поздно теперь об этом говорить. – Никитин потер затылок, где была шишка от удара. – Значит, убийца все еще на свободе, и мы по-прежнему не знаем, кто он.

– Но мы хотя бы живы, – сказала Варя, обнимая мужа. – Это немало.

– Да, – кивнул Никитин. – Это главное.

И добавил, глядя на Варю:

– Бегом на электричку в Москву! Из диспетчерской позвони в отдел, пусть пришлют машину и наряд.

Никитин сидел в тесной комнате для допросов, освещенной тусклой лампой, которая отбрасывала длинные тени на потрескавшиеся стены. Голова гудела, как паровозный котел, а повязка на виске пропиталась кровью и слегка сползла. Рана от вчерашней стычки с бандой воришек ныла немилосердно, но жаловаться было некому. Кочкин лежал в больнице с серьезным ранением – пуля прошла навылет через бедро, и врачи сказали, что на ноги он встанет не раньше чем через неделю. Никитин остался один, и это значило, что всю работу придется тащить на себе. «Ничего, прорвемся», – подумал он, раскуривая папиросу. Дым слегка притупил боль.

Перед ним, прикованный наручниками к стулу, сидел Минор – щуплый, но жилистый тип с хитрыми глазами и татуировками на пальцах, выдающими его принадлежность к воровскому миру. Минор был единственным из тех, кого Никитин вчера повязал в заброшенной мастерской. Не убийца, нет – просто воришка, промышлявший попрошайничеством и карманными кражами в электричках. Но он мог что-то знать о настоящем монстре, который уже месяц терроризировал пригородные поезда, оставляя за собой трупы с подкинутыми билетами дальнего следования.

– Ладно, Минор, давай по делу, – начал Никитин, выдыхая дым в сторону. Голос его звучал хрипло, но твердо. – Ты же понимаешь, что ты и твои дружки для нас – мелкая рыбешка. А вот этот убийца… Он убивает людей в электричках, грабит и испаряется. Для вас, воров, он конкурент, верно? Забирает ваш хлеб, при этом жестокими, бесчеловечными методами…

Минор усмехнулся, показав желтые зубы. Он не выглядел напуганным – скорее раздраженным, как будто допрос мешал его важным делам.

– Конкурент? Ха, гражданин начальник, это еще мягко сказано. Этот гад – как тень, следов не оставляет. Ловко уходит, сволочь. Мы и сами его ищем, чтоб… ну, вы понимаете. В нашем деле такие не нужны. Но поймать его – это вам не карман обчистить.

– Расскажи, что знаешь, – настаивал Никитин, постукивая пальцами по столу. – Почему он орудует только на курском направлении? И как он это делает?

Минор почесал подбородок, размышляя. Видно было, что он взвешивает, сколько можно сказать, не выдав своих.

– Моя версия? Это гастролер. Заходит в электричку на одной станции, выбирает жертву в пустом вагоне, где нет свидетелей, грабит, выкидывает – и выходит на следующей станции. Быстро, чисто. Поэтому встречать его на Курском – пустая трата времени. Он там и не появляется, наверное.

Никитин нахмурился. Это звучало логично, но цеплялось за одну деталь.

– А билеты? Эти билеты дальнего следования, которые он подкидывает трупам? Откуда они у него?

Минор хмыкнул, как будто вопрос был детским.

– Да набрать их проще простого. Подойди к любому проводнику на вокзале задолго до того, как начал свои дела. Заплати чуток – и они тебе пачку отдадут. Старые, просроченные, да какая разница? Главное – запутать вас, ментов.

Никитин откинулся на стуле, потирая виски под повязкой. Идея пришла внезапно – отчаянная, но могла сработать.

– Слушай, Минор. А давай поработаем вместе? Ты же музыкант, с гармошкой ходишь по вагонам, песни поешь, на жизнь зарабатываешь. Вот и походи по последним ночным электричкам на курском направлении. Приглядись к людям, запомни подозрительных. Кто нервничает, кто как бы не в себе… В обмен – снисхождение суда. Я поговорю, скостим тебе срок.

Минор замер, потом рассмеялся – коротко, зло.

– Поработать на милицию? Товарищ Никитин, это западло чистой воды. Мы, воры, свои дела сами решаем. Если этот убийца попадется нам на глаза – мы его сами ликвидируем. Без вашего снисхождения. Нет, не пойдет.

Никитин кивнул. Спорить с такими, как Минор, было бесполезно – их кодекс был крепче тюремных решеток. Он отпустил арестованного под конвоем и остался один, уставившись в окно на серый московский двор. Ситуация казалась безвыходной, особенно если Минор прав. Гастролер, который прыгает с одной станции на другую. Это что ж получается? В каждый вагон сажать милиционера? А где их взять? И почему убийства только на курском направлении? Не на ярославском, не на ленинградском… Значит, убийца здесь живет? Здесь сбывает награбленное? Может, у него нора где-то в пригородах и он не рискует уходить далеко от дома?

Мысли крутились, как колеса электрички, но ответов не было. Никитин докурил папиросу и стал перечитывать протокол допроса.

Тем временем в кабинете полковника Пинчука зазвонил телефон. Доклад был кратким: Никитин взял банду воришек на Курском. Пинчук, хмурый и усталый от бессонных ночей, слегка смягчился. Воришки – это хорошо, начальство похвалит. Но убийца все еще на воле, и это жгло, как непогашенная спичка. «Молодец, Никитин, – пробормотал Пинчук, вешая трубку. – Но пока этот убийца гуляет, никто из нас не уснет спокойно».

В маленькой коммуналке на Садово-Черногрязской, где воздух всегда пахнул капустой от соседей и пылью от старых книг, Никитин сидел за шатким кухонным столом под лампой с зеленым абажуром. Лампа эта, трофейная, с немецкой маркировкой, отбрасывала круг света на стопки бумаг, словно выхватывая из темноты куски чужих жизней.

Апрель 1950-го выдался слякотным, за окном моросил дождь, стуча по жестяному подоконнику, как по нервам. Никитин с повязкой на голове – напоминание о недавней стычке на полустанке Депо, – тер виски и вчитывался в протоколы. Бумаги разложены были веером: рапорты, описи, показания. Дело об особо опасном рецидивисте в электричках росло, как снежный ком, и он, Никитин, чувствовал себя тем самым катальщиком, который вот-вот поскользнется.

Дверь скрипнула, и вошла Варя со сковородкой в руках. Жареная картошка шкворчала, распространяя запах лука и подсолнечного масла, от которого у Никитина заурчало в животе. Варя оглядела стол, нахмурилась: ни пятачка свободного места.

– Куда ставить-то? – спросила она, балансируя сковородкой. – Ты весь стол своими бумагами завалил, как будто здесь твой кабинет в МУРе.

Никитин оторвался от протокола, улыбнулся криво – рана на голове все еще ныла, но он не жаловался. В такие вечера он благодарил судьбу за то, что может работать дома, а не торчать в душном архиве.

– Повезло мне хоть в этом, Варя, – сказал он, отодвигая стопку рапортов. – Другие следователи по ночам в конторе торчат, а я вот – дома, под лампой, с протоколами и рапортами знакомлюсь. Ставь сюда, на край. Не рассыплется твое произведение искусства.

Варя фыркнула, поставила сковородку прямо на бумаги аккуратно, чтоб не запачкать, и села напротив, подперев подбородок рукой. Она была в своем обычном домашнем: простая блузка, волосы собраны в пучок, но в глазах – та самая искра, что делала ее не просто любимой женщиной, а напарницей в этом безумном деле. Никитин вилкой подцепил кусок картошки, прожевал и продолжил:

– Новости есть. Объявился муж той убитой женщины – ну, той, которую из электрички скинули две недели назад. В протоколе его допрос – сплошная драма. Слушай, перескажу, пока ем.

Он отложил вилку, потянулся за листком – машинописный текст с помарками от пишущей машинки – и зачитал, попутно пересказывая своими словами, как будто Варя была коллегой по УГРО, а не просто слушательницей.

– Зовут его Иван Петрович Смирнов, инженер с подольского цементного завода «Гигант». Пришел сам в отделение, глаза красные, руки трясутся. Говорит: «Жена моя, Ольга, пропала. Поехала в Москву на электричке поздно вечером, а назад не вернулась». А мы-то ее описание уже разослали по всем отделениям. Тело нашли у путей, голова разбита чем-то тяжелым, твердым, как молоток. Муж объясняет: поехала она одна потому, что у нее сестра в больнице, ее надо было навестить рано утром и деньги передать врачам перед операцией. Ольга решила ехать в ночь, заночевать в гостинице на вокзале, а рано утром уже быть в больнице. Вышла из дому в девять вечера, села на последнюю электричку. «Я ее отговаривал, – рассказывал Смирнов, – ночь на дворе, опасно, но она упрямая была, Ольга моя. Сказала: “Ничего, доеду, не маленькая”». И вот – не доехала.

Никитин сделал паузу, подцепил вилкой еще картошки.

Варя слушала молча, только брови сдвинула – она всегда так делала, когда дело касалось женщин, попавших в беду.

– А теперь про украшения, – продолжил он. – Муж описал все в деталях, чтоб мы могли по ним выйти на след. На Анне была золотая цепочка – тонкая, с кулоном в виде сердечка, граммов десять золота, не меньше. Сережки – простые, «капельки», но с камушками, вроде как гранаты или рубины, не дешевая бижутерия. И кольца: обручальное золотое и еще одно – с печаткой, подарок от матери, с гравировкой «А. С. 1945». Все это убийца, конечно, снял, потому что на трупе ни одной золотой вещи мы не нашли. Муж говорит: «Она их никогда не снимала, даже дома. Это все, что у нас осталось ценного после войны».

Варя кивнула. Никитин смотрел на нее, и в голове вдруг щелкнуло – идея простая, как гвоздь, но могла сработать в этом запутанном деле.

– Слушай, Варя, а давай я использую тебя не только как любимую женщину. Ты же у нас мастерица по перевоплощениям. Сходи завтра, например, в ЦУМ, потолкайся там рядом с ювелирным отделом, с комиссионками. Может, наткнешься на кого-то, кто эти побрякушки сбывает. Цепочка с кулоном, сережки с камушками, кольцо с гравировкой не иголка в стоге, заметные вещи. Продавцы в ЦУМе – народ глазастый, все видят, все помнят. А ты – женщина, не в форме, не вызовешь подозрений. Расспроси ненавязчиво, мол, ищу похожие для себя. Если повезет – выйдем на скупщика или самого убийцу.

Варя усмехнулась, но в глазах мелькнуло одобрение – она любила, когда Никитин относился к ней не как домохозяйке, а как к равной.

– Ладно, товарищ следователь, уговорил. Только если поймаю – премия с тебя. А теперь ешь, пока не остыло, а то твои протоколы тебя до могилы доведут.

Никитин рассмеялся тихо, но в душе знал: в этом деле каждая ниточка – на вес золота. Апрельский дождь за окном усилился, стуча по крыше, как напоминание, что убийца все еще на воле, и время уходит.

В ЦУМе, в этом стеклянном муравейнике, недалеко от Красной площади, бурлила обычная толчея, как на базаре. Варя третий день подряд, жертвуя обеденным перерывом, прибегала сюда из детской библиотеки на Кирова, болталась здесь, бродила по галереям и балконам и периодически заходила потолкаться в ювелирный отдел. Работа в библиотеке – дело тихое, с пыльными полками и детскими книжками, но Варя, с ее острым глазом и упрямством, чувствовала себя в ЦУМе как рыба в воде. «Потолкаться, приглядеться» – поставил ей задачу Никитин, и она взялась за дело всерьез: ходила между прилавками, прикидывалась покупательницей, расспрашивала про золото, сережки, цепочки. Третий день – и вот удача, как по заказу.

В обед, когда народ схлынул чуток, к ней подошла женщина средних лет, в скромном пальто, с сумкой через плечо и зашептала, оглядываясь:

– Девушка, а вы не интересуетесь? Цепочка золотая с кулоном-сердечком и сережки с камушками, гранаты натуральные. Не из магазина, от знакомой, дешево отдам.

Варино сердце екнуло – описание украшений один в один с тем, что Никитин пересказывал из протокола. Цепочка с кулоном, сережки с камушками… Она не растерялась, улыбнулась как ни в чем не бывало:

– Ой, как раз то, что ищу! Подождите меня здесь, ладно? Я к мужу сбегаю, он недалеко работает, деньги возьму и вернусь. Пять минут, не больше!

Женщина кивнула, а Варя рванула к выходу, к телефону-автомату на углу. Пятнадцатикопеечная монетка в щель – и гудки в трубке.

– Але, Аркаш? Это я, Варя. Слушай, в ЦУМе, в ювелирном, женщина предлагает цепочку и сережки – точь-в-точь как ты описывал. С кулоном-сердечком, сережки с гранатами. Я ее попросила подождать, сказала, за деньгами сбегаю. Приезжай скорее, а то уйдет!

Никитин, сидевший в своем кабинете в архиве, с повязкой на голове – рана все еще саднила после заварушки на Депо, – вскочил как ужаленный. «Молодец, Варя, держись!» – бросил он в трубку и тут же набрал номер лейтенанта Орлова.

– Орлов? Немедленно дуй в ЦУМ, ювелирный отдел. Там женщина сбывает краденое золото – цепочка, сережки по описанию из дела. Я сейчас выезжаю… Откуда узнал? От верблюда, конечно! Поторопись, а то упустишь шанс получить должность.

Сам Никитин схватил пальто, выскочил на улицу, поймал попутку – «газик» из гаража МУРа – и помчался через центр.

Москва гудела: трамваи лязгали, люди спешили по делам, а в голове у Никитина крутилось: «Если это ниточка к убийце, то я за нее ухвачусь! Не упущу!»

В ЦУМ он влетел минут через пятнадцать, расталкивая толпу. Орлов уже был на месте: задержанная сидела в маленькой комнате милиции при магазине – тесной конурке с портретом Сталина на стене и железным столом. Варя ждала снаружи, кивнула Никитину:

– Она там, я ее не спугнула.

Орлов, красный от усердия, уже взялся за допрос. Лейтенант был из тех, кто рвется в бой, но без толку: агрессивный, наглый, с манерой орать и путаться в собственных вопросах. Глуповат, как говорили в отделе, но старательный.

– Так, гражданочка, – рычал Орлов, нависая над женщиной, которая жалась на стуле, бледная как полотно. – Ты кто такая? Фамилия, имя? Откуда золото? Краденое, да? Признавайся, а то хуже будет! Мы тут не в игрушки играем, это УГРО!

Женщина лет сорока, с усталым лицом и мозолистыми руками – видно, работяга – всхлипнула:

– Да что вы, товарищ милиционер… Я Кацап Мария Ивановна, упаковщица с киевской кондитерской фабрики имени Карла Маркса. Не знала я ничего, честное слово! Мне одна продавщица предложила…

Орлов перебил, запутавшись сам:

– Какая продавщица? Откуда? Ты что, с ней в доле? Или сама украла? Нет, постой, ты говоришь, предложила – а зачем? Чтобы продать? А откуда у нее золото? Ты что, думаешь, мы тут дураки? Отвечай по порядку: сначала фамилия, потом откуда золото, потом почему в ЦУМе? Нет, стоп, сначала: почему не дождалась той женщины с деньгами?

Никитин стоял в углу, наблюдая. Орлов путался, как щенок в клубке, но женщина, напуганная его напором, заговорила сбивчиво:

– Я… я не знала, что краденое! Кацап я… С Киева… Продавщица в магазине бижутерии на Тверской, полная такая, в синем халате продавца, подошла ко мне, сказала: «Товар редкий, золото настоящее, но в магазин приезжие не заходят, цен боятся, думают, дорого. Помоги продать в ЦУМе, покажи людям, убеди – комиссионные дам». Я согласилась, дура, в залог ей свой паспорт и билет до Киева отдала, думала, подработаю. Цепочка с кулоном, сережки с камушками – все, как она дала. Та девушка в ЦУМе сказала подождать, но она долго не возвращалась, а тут кавказцы подошли, грузины или армяне, не разберу, – купили все, не торгуясь. Выручку я вернула продавщице, комиссионные – пятьдесят рублей – взяла. И все! Не знала я ничего про краденое, клянусь!

Орлов фыркнул, но Никитин шагнул вперед, мягко оттеснив лейтенанта:

– Ладно, Орлов, не дави. Проверим. Опиши продавщицу подробнее: полная, в синем халате, где магазин?

Женщина повторила: магазин бижутерии на Тверской, маленькая лавчонка, продавщица – толстая, лет пятидесяти, волосы седые, в пучок, халат синий, как у всех продавцов.

Никитин кивнул Орлову:

– Поехали, проверим на месте.

Они рванули на Тверскую, в тот самый отдел бижутерии – пыльный, с витринами дешевых побрякушек. Заведующий, пожилой мужчина в очках, выслушал описание и развел руками:

– Полная, в синем халате? Никогда такой не было у нас, товарищи. Все наши – худые, как спички, и халаты серые, как положено продавцам. Никогда не работала такая и не слыхал. Может, вы ошиблись адресом?

Никитин с Орловым переглянулись: тупик. Женщина не врала, но ниточка оборвалась, как старая веревка. Убийца – или его подельник – снова ушел в тень, а дело висело как дамоклов меч. «Надо копать глубже», – подумал Никитин, выходя на улицу под апрельский дождь.

Никитин шел вдоль железнодорожной насыпи, где рельсы тускло поблескивали под серым апрельским небом. Середина апреля – время, когда весна еще не разогнала зимний холод, а только размочила землю. Сырая погода висела в воздухе: мелкий дождь моросил без остановки, превращая тропинку в липкую грязь, а ветер с реки нес запах мокрой земли и прелых листьев. Вокруг раскинулись леса – густые еловые чащи, где стволы деревьев, обмотанные мхом, уходили в туман, а под ногами хлюпали лужи. Разбитые дороги, ведущие от насыпи к заброшенным деревушкам, были изрыты колеями от телег и редких автомобилей – типичный пейзаж подмосковных окраин, где цивилизация отступала перед природой.

Мысли Никитина крутились вокруг схемы преступника. Этот убийца – хитрый зверь: грабит и убивает пассажиров в последней вечерней электричке, разбивая головы тяжелым предметом и сбрасывая тела на ходу. Награбленное сдает барыгам – вроде полной женщины в синем халате, что прикидывалась продавщицей. Электричка всегда в движении, свидетелей нет, зайти и выйти можно на любой станции. И под покровом ночи – к себе домой. Быстро и незаметно.

«Интересно, пересекался ли он когда-нибудь с той бандой воришек, которую мы взяли на полустанке Депо в заброшенной мастерской? Ведь ему нужны те, кто будет сбывать награбленное».

Мысли Никитина хаотично метнулись в другую область, и он подумал о Варе – своей милой Вареньке, ждущей его в коммуналке на Садово-Черногрязской, дом семнадцать. «Она волнуется, бедная. Скорей бы вернуться, обнять. Но дело не ждет – убийца может ударить снова».

Наконец Никитин дошел до домика смотрителя переезда – низкой избушки с покосившейся крышей, где Федор Ткачев, седой и жилистый, как старый дуб, коротал дни дежурства в одиночестве. Дверь скрипнула, пропуская майора внутрь. В комнате пахло сырым деревом и самоварным углем; Ткачев сидел за столом, помешивая ложкой в кружке с чаем, пар от которого клубился в холодном воздухе.

– Добрый день, товарищ Ткачев. – Никитин стряхнул капли дождя с плаща. – Майор Никитин, уголовный розыск. Вопросы у меня к вам.

Ткачев поднял взгляд, кивнул на стул.

– Проходи, майор. Чайку? Апрель нынче сырой, аж в костях ноет.

– Нет, спасибо. Вы ведь дежурите круглые сутки и по вечерам всегда здесь? Подозрительных людей не замечали у путей? Особенно когда последняя электричка на Москву.

Ткачев отхлебнул чаю, почесал щеку, заросшую седой щетиной. Взгляд его скользнул к окну, где за мокрым стеклом виднелись разбитые дороги и темная стена леса.

– Да кто тут ходит поздним вечером? Нет таких. Редко когда какая запоздалая машина проедет – колеса буксуют в грязи, матерятся шоферы. А люди… После девяти – тишина, только дождь по крыше тарабанит да волки воют в лесу.

Ткачев говорит спокойно, но глаза бегают. Врет или просто инстинктивно боится милиционера? Они распрощались. Никитин вышел под дождь, где лес вокруг казался еще гуще и мрачнее. Далекий свисток поезда эхом разнесся по насыпи – напоминание, что убийца где-то рядом, в этой сырой апрельской паутине.

Дождь моросил упорно, сырой туман медленно перетекал в глубь леса, где густые ели и березы, еще не покрытые листвой, смыкались в темную стену. Середина апреля – обманчивое время: вроде весна, а холод пробирает до костей, и природа вокруг кажется враждебной, полной тайн.

Чтобы срезать путь до станции и скорее уехать в Москву, Никитин перешел рельсы на другую сторону полотна. Шпалы скользили под ногами, а в ушах стоял гул приближающегося товарняка – длинного состава с вагонами, груженными углем и лесом.

Вдруг впереди, у переезда, он заметил телегу, запряженную лошадью. Повозка остановилась, пропуская грохочущий поезд: кобыла фыркала, переминаясь в грязи, а на телеге, заставленной бидонами с молоком, сидел дядька лет сорока пяти в телогрейке, заляпанной грязью, и кепке, нахлобученной на лоб. Лицо его было обветренным, как у человека, привыкшего к полям и дорогам.

Товарняк прогрохотал мимо, и Никитин подошел ближе. Мужик кивнул, не отрываясь от вожжей.

– Добрый день, товарищ, – начал Никитин, стряхивая капли с фуражки. – Далеко путь держите?

Мужик усмехнулся, вытирая лицо рукавом.

– Да недалеко, товарищ… Я Николай. Якимович моя фамилия. С фермы неподалеку. Молоко вожу на завод – четыре километра всего, но в такую погоду как вечность. Три раза в день после дойки: в шесть утра, в два пополудни и в десять вечера. У нас трехразовое доение, чтоб коровы не лопались. Товар-то быстро портящийся – летом через четыре часа уже киснет, если не холод. Потому после вечерней дойки до полуночи надо успеть на завод сдать. Там холодильники, слава богу, работают.

Никитин кивнул, мысленно отмечая детали. «Полночь… Время, когда последняя электричка мчится в Москву. А этот Якимович каждый день здесь – мог видеть что-то полезное».

Вслух спросил:

– Значит, с одиннадцати до полуночи вы тут проезжаете? Каждая минута дорога, говорите. А электрички не мешают?

Якимович сплюнул в грязь, хлестнув вожжами.

– Ох, не говорите! Раньше мчались как угорелые, а теперь, бывает, тормозят, будь они неладны. Техническая необходимость, должно быть. Может, рельсы проверяют или что. А мне каждая минута – потеря: молоко в бидонах трясется, взбивается. Лошадь нервничает. Ладно, пора мне. Удачи, вам, товарищ!

Они распрощались. Мужик хлестнул кобылу посильнее, и та поплелась дальше по разбитой дороге, уходящей в лес. Бидоны загремели, сталкиваясь друг с другом, – металлический лязг эхом разнесся в сыром воздухе, смешиваясь с шумом дождя. Никитин провожал телегу взглядом, пока она не скрылась за поворотом. «Притормаживают…» – подумал Никитин и пожал плечами. С этой мыслью Никитин зашагал к станции, чувствуя, что постепенно ускоряется, и вот уже прет вперед, сквозь ветер и дождь, не зная преград и смятений. Прямо как тот товарняк по рельсам.

Никитин поднялся из-за стола и направился к дежурному по этажу. Сержант, дремавший над стопкой бумаг, вздрогнул при его приближении.

– Ключи от следственного изолятора, – коротко потребовал Никитин.

– Слушаюсь, товарищ майор. – Дежурный поспешно достал связку ключей из ящика стола. – А предписание об освобождении?

– Потом оформим, – отмахнулся Никитин и направился к камерам.

Минор сидел на нарах, опершись спиной о стену. При звуке ключа в замке он даже не поднял головы.

– Собирайся, – сказал Никитин, распахнув дверь камеры. – Свободен.

Вор медленно поднял взгляд, словно не поверив услышанному.

– Это что, розыгрыш какой-то? – недоверчиво спросил он.

– Никаких розыгрышей. Выходи.

Минор неторопливо встал, отряхнул брюки и вышел из камеры. Никитин проводил его через коридоры милицейского здания до самого выхода. У дверей Минор остановился.

– Не понимаю, гражданин начальник, – покачал он головой. – Зачем тебе это? Думаешь, твой щедрый жест заставит меня работать на мусоров? – Он усмехнулся. – Так вот, не заставит. Никогда.

– И не надо, – спокойно ответил Никитин. – Иди уже.

Минор пристально посмотрел на него, пожал плечами и направился к выходу. На пороге он обернулся:

– Странный ты, товарищ майор.

Дверь захлопнулась за ним с глухим звуком.

Через четыре часа дверь в кабинет Никитина распахнулась с такой силой, что задрожали стекла. На пороге стоял багровый от ярости лейтенант Орлов.

– Никитин! – рявкнул он так, что в соседних кабинетах замолкли все разговоры. – Вы что творите, черт вас подери?!

Никитин поднял глаза от бумаг.

– Не так громко, пожалуйста, – попросил Никитин. Тут люди работают.

– Какого дьявола вы отпустили Минора?! – Орлов подошел к столу и ударил по нему кулаком. – Важного свидетеля! Крупного вора! Без санкции!

– Садись, – невозмутимо предложил Никитин. – Объясню.

– Я стоять буду! Объясняйте быстро, пока я вас к стенке не поставил!

Никитин откинулся на стуле:

– Какой толк от Минора за решеткой? Никакого. Молчал бы до второго пришествия. А на воле он, может быть, все-таки найдет убийцу.

– И что дальше?!

– А дальше – либо прикончит его сам, либо сдаст нам. В любом случае дело будет закрыто.

Орлов открыл было рот для очередного окрика, но слова Никитина заставили его задуматься. Лейтенант медленно опустился на табурет напротив.

– Вы рискуете, Никитин, – сказал он уже тише. – Сильно рискуете. А если он просто скроется?

– Не скроется, – покачал головой Никитин. – У него здесь дела. И потом – убийца задел его за живое. Минор такого не простит.

Орлов долго смотрел на бывшего начальника, потом тяжело вздохнул:

– Надеюсь, вы правы, майор. Потому что, если нет – отвечать будем оба.

Варя сидела на краю кровати, сжимая в руках скомканный платок. Никитин умывался у рукомойника, насвистывая что-то под нос, – день выдался удачный, и настроение у него было хорошее.

– Аркаша, – тихо позвала она.

Он обернулся, вытирая лицо полотенцем. Увидев ее бледное лицо, сразу насторожился.

– Что случилось?

Варя опустила глаза, теребя платок.

– Мне нужно тебе сказать… – Голос ее дрогнул. – Только ты не кричи, пожалуйста.

Никитин отложил полотенце и подошел к ней, присел рядом.

– Говори.

– Я беременна, – выдохнула она так тихо, что он едва расслышал.

Никитин застыл. В голове пронеслась вихрем куча мыслей – от растерянности до странной радости, но Варя продолжала:

– И я решила… избавиться.

Слова прозвучали как удар. Никитин почувствовал, как внутри все сжалось.

– Что? – переспросил он хрипло. – Но ты же говорила… Ты хотела семью, ребенка…

– Говорила, – кивнула Варя, вытирая глаза. – Когда была наивной дурой. Когда думала, что можно просто закрыть глаза и притвориться, будто прошлого не существует.

– Варя…

– Я уже договорилась с одной женщиной. Завтра утром пойду к ней. – Она говорила быстро, не поднимая глаз. – Понимаешь, Аркаша, я все эти дни думала… Представляла, как мы поженимся, как будем растить ребенка. И поняла – это невозможно. Какое будущее у этого ребенка? У меня? Я – дочь беглого преступника, работаю библиотекарем. Ты – майор милиции. Что скажут твои сослуживцы, когда проверят мою биографию? Что скажут соседи? «Дочь убийцы спуталась с ментом…» – голос ее сорвался на полушепот.

Никитин молчал, глядя в стену. В висках стучало.

– Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, – продолжала Варя. – Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы на работе. Не хочу, чтобы ребенок рос с клеймом… – Она вытерла глаза платком. – Хотела – да, хотела. Но теперь понимаю: лучше пусть его не будет совсем, чем он будет несчастен с самого рождения.

– Варя…

– Я просто не могла не сказать тебе. Не могла идти туда завтра, а ты бы не знал. – Она наконец подняла глаза, красные, полные слез. – Но решение я уже приняла.

Никитин встал, прошелся по комнате. Остановился у окна, глядя во двор, где играли дети.

– А если я хочу этого ребенка? – спросил он, не оборачиваясь.

– Аркаша, не надо… Ты же понимаешь…

– А если я хочу жениться на тебе?

Варя всхлипнула:

– Ты не понимаешь, что говоришь. Твоя карьера, твое будущее…

– К черту карьеру, – резко обернулся он. – Ты несешь мне новость о том, что у нас будет ребенок, а сама уже решила его убить!

– Не говори так!

– А как говорить? – Никитин подошел к ней, присел на корточки, взял за руки. – Варя, послушай меня. Да, будет трудно. Да, будут разговоры. Но мы справимся. Я не дам тебя в обиду, не дам в обиду нашего ребенка.

Варя смотрела на него широко открытыми глазами:

– Ты не знаешь, что говоришь…

– Знаю. Лучше, чем когда-либо. – Он крепко сжал ее руки. – Завтра утром ты никуда не пойдешь. Слышишь? Никуда.

Никитин засиделся на работе допоздна – документы по делу требовали срочного оформления, а завтра начальство обещало проверку. Когда он наконец покинул здание, на улице уже стояла густая апрельская тьма. Фонари горели тускло, бросая неровные круги желтоватого света на мокрый асфальт.

Майор поднял воротник пальто и зашагал в сторону трамвайной остановки. Путь лежал через несколько переулков – так было короче, чем идти по главной улице.

В одном из переулков, особенно темном и узком, он услышал тихий свист. Никитин замедлил шаг, напрягся.

– Майор! – позвали его приглушенно из-за угла заброшенного дома.

Никитин остановился, всматриваясь в темноту. Из тени вышел невысокий худощавый человек в потертой кепке.

– Минор? – удивился Никитин.

– Тише. – Вор огляделся по сторонам. – Не надо, чтоб кто увидел. Подумают, что я с ментурой связался.

– Что тебе нужно?

Минор подошел ближе, говорил почти шепотом:

– Слушай, мент… Ты меня отпустил, я это запомнил. Может, у тебя и есть мозги, в отличие от остальных. – Он замялся. – Короче, есть информация. Может, пригодится.

– Говори.

– Цыганка Груня вчера опять встречалась с одним барыгой. Тем самым, что раньше к ней приходил. Дал на продажу часы – швейцарские, очень дорогие.

Никитин мгновенно напрягся. В памяти всплыло лицо Марины Воробьевой, ее слова о часах убитого стиляги Генки.

– Ты их видел? – спросил он.

– Сам не видел, но одна девка рассказала – говорит, красивые очень. Барыга велел Груне найти покупателя побогаче, сказал – штука редкая.

– Этого барыгу ты знаешь?

Минор покачал головой:

– Не знаю. Груня дел своих не раскрывает. Но она его побаивается – это точно.

Никитин задумался. Эти швейцарские часы были явно сняты с трупа стиляги.

– Где найти эту Груню?

– Обычно она на Сухаревке торгует, но в последнее время на Курском околачивается. – Минор снова огляделся. – Только она язык за зубами держит крепко. Вряд ли что расскажет.

– Это мое дело.

– Ладно, майор, я пошел. И помни – мы с тобой не встречались.

Минор растворился в темноте так же внезапно, как и появился. Никитин стоял в переулке, обдумывая услышанное. Часы Генки… Если это действительно они, то снова появился шанс выйти на барыгу. А от него уже на убийцу.

Но сначала нужно поговорить с цыганкой Груней. И Минор прав – шансов, что она заговорит, очень мало.

Апрельский день в центре Москвы выдался переменчивым и капризным. Солнце то пряталось за набегающими облаками, то вдруг прорывалось яркими лучами, заставляя прохожих щуриться и снимать пальто. Воздух был свежим и прохладным, с той особенной весенней прозрачностью, когда каждый дом, каждое дерево казались четче и ярче обычного.

На тротуарах еще кое-где лежали остатки грязного снега, но уже пробивались первые зеленые стрелки травы между плитами. Тополя вдоль бульвара покрылись клейкими почками, воздух пах их горьковатым ароматом, смешанным с запахом прелой листвы и городской пыли. Ветерок был легким, но пронизывающим – заставлял кутаться в пальто и одновременно обещал скорое тепло.

Небо менялось каждую минуту: то становилось нежно-голубым с белыми барашками облаков, то вдруг затягивалось серой пеленой, угрожая дождем, но так и не решаясь на него. Лужи на асфальте отражали это переменчивое небо, и в них плавали прошлогодние листья и городской мусор.

Москвичи шли по улицам в легких пальто и плащах, многие без шапок – зима окончательно сдавала позиции, хотя по утрам еще прихватывал морозец, оставляя тонкую корочку льда на лужах.

По пути на вокзал Никитин прошел мимо Филатовской больницы. Еще издали он увидел знакомую картину – прямо на тротуаре напротив главного входа расположились цыганки. Участковые уже неделю жаловались на эту проблему: прогонят их, а через час они снова тут как тут.

Женщины сидели прямо на асфальте, подстелив под себя пестрые платки и тряпье. Их было человек пять – от совсем молодой, лет двадцати, до старухи с глубокими морщинами на смуглом лице. Все одеты ярко и броско: длинные цветастые юбки, множество медных браслетов на руках, золотые серьги в ушах. Волосы у всех черные, жирные, заплетены в косы или собраны в пучки.

Молодые перебирали четки или что-то шили, постарше – грызли семечки, сплевывали шелуху прямо на тротуар. Самая старая держала на коленях грудного ребенка и что-то монотонно напевала себе под нос.

– Ай, красивый милиционер идет! – заметила одна из них Никитина. – Может, денежку дашь бедным цыганочкам?

Остальные оживились, но без особого энтузиазма – видно, что попрошайничество сейчас не главная их цель.

Никитин подошел ближе:

– Граждане цыгане, почему нарушаем общественный порядок?

Они переглянулись между собой, заговорили одновременно, перебивая друг друга:

– Ай, какой нарушаем? Мы ничего не делаем плохого…

– Сидим спокойно, никого не трогаем…

– Ждем, когда с нами главврач поговорит…

– У нас дело важное к нему…

Мимо шли прохожие, и каждый считал своим долгом высказаться.

– Лучше бы на завод шли работать! – буркнул пожилой мужчина в потертом пальто.

– Бездельники! – подхватила женщина с авоськой. – Лоботрясы! На шее у государства сидят!

– Воры все поголовно! – добавил молодой парень, обходя цыганок широкой дугой. – От них добра не жди!

– Детей своих попрошайничать учат вместо школы! – возмутилась старушка с клюкой.

Цыганки словно не слышали этих замечаний. Они продолжали свои занятия – шитье, перебирание четок, кормление ребенка, – как будто прохожих вообще не существовало. Только изредка одна из молодых поднимала голову и провожала особенно громкого критика равнодушным взглядом темных глаз.

Никитин присел на корточки рядом со старшей из женщин:

– Бабушка, а поговорить можно?

Старуха внимательно посмотрела на него, потом кивнула остальным. Те молча поднялись и отошли на несколько шагов, давая им возможность поговорить наедине.

Старая цыганка недоверчиво смотрела на Никитина из-под нависших бровей. Лицо у нее было изрезано морщинами, а в темных глазах мелькала хитрость.

– Слушай, бабушка, – негромко сказал Никитин, – у тебя швейцарские часы есть на продажу. Откуда они?

– Мне сорок лет всего! – возмутилась цыганка. – Сам ты бабушка! Груня меня зовут.

– Хорошо, Груня. Откуда часы?

– Какие часы? – Она сделала удивленное лицо. – Я ничего не знаю про часы.

– Знаешь. Швейцарские. Дорогие. Редкая вещь.

– Ай, может, и есть такие, – пожала она плечами. – Нашла я их. На улице нашла.

– Где нашла?

– Не помню где. Нашла и все.

Никитин понял, что в лоб ее не проберешь. Он оглянулся на других цыганок, потом снова посмотрел на Груню:

– А как здоровье твоей девочки?

Цыганка мгновенно ощетинилась:

– Не смей про детей говорить плохое! – зашипела она. – Сглазишь еще! У тебя самого дети есть?

– Будут, – спокойно ответил Никитин. – Это ведь именно твоей дочери в больницу надо?

– Это не моя дочь, – буркнула Груня. – У нас все дети общие. Табор – одна семья.

– И что случилось с вашей общей дочерью? – усмехнулся Никитин.

Груня помолчала, и вдруг лицо ее смягчилось, глаза потеплели:

– Гланды вырезать надо. Болеет часто, горло постоянно красное. А девочка какая умница – восемь лет всего, а уже мне помогает во всем. Карты раскладывать научилась, людям гадает, денежку приносит. Обо всех заботится – то водички принесет, то платочком утрет, если кто плачет. – Голос ее дрогнул. – А теперь сама мучается, кашляет по ночам, спать не может. Врачи говорят – приходите через месяц, нет мест. Месяц ждем, опять – через месяц приходите.

Никитин кивнул:

– Понятно. А если я помогу? Договорюсь с врачами, чтобы вылечили девочку без очереди?

Груня внимательно посмотрела на него:

– Можешь такое?

– Могу. У меня связи есть. Завтра же положат в больницу.

Цыганка долго изучала его лицо, словно пытаясь понять, не обманывает ли. Потом подвинулась ближе и заговорила почти шепотом:

– Ладно, майор. Расскажу. Только это между нами.

– Между нами.

– Человек один ко мне приходит. Часы разные носит, украшения. Долю хорошую дает. – Она оглянулась по сторонам. – Но странный он какой-то. В лицо ему не смотрю – не велит. Встречаемся где попало – то у вокзала, то в парке, то в переулке каком. Места постоянного нет.

– А примет у него каких особенных нет?

– Приметы… – задумалась Груня. – Картавит немножко. И еще… – Она снова понизила голос. – Когда часы передавал, я нарочно его ладони коснулась. Хотела судьбу его посмотреть.

– И что увидела?

– Беспалый он. На правой руке среднего и безымянного пальцев нет. Обрубки только.

Никитин почувствовал, как внутри все сжалось. Примета конкретная, по такой найти можно.

– Понятно. Спасибо, Груня.

Он уже поднимался, когда цыганка окликнула его:

– Майор!

– Что?

– Ты спросил про судьбу его… – Цыганка покачала головой. – Умрет он скоро. Плохой смертью. Крови вижу много…

Никитин кивнул и отошел от нее, чувствуя, как бешено колотится сердце. Беспалый барыга, перекупщик награбленного. Теперь есть за что зацепиться.

Первого мая центр Москвы расцвел красными флагами и ликующими голосами. По Тверской и Садовому кольцу шли нескончаемые колонны трудящихся, и казалось, что весь город высыпал на улицы праздновать День международной солидарности трудящихся.

Никитин и Варя шли в колонне работников культуры – Варя как сотрудник детской библиотеки, Никитин присоединился к ней. Над головами развевались алые стяги с золотыми портретами вождей, надувные шарики всех цветов радуги покачивались на ветру. То и дело звучала музыка – то духовой оркестр заиграет «Широка страна моя родная», то кто-то из демонстрантов заведет гармошку и затянет «Катюшу».

Люди были одеты по-праздничному: мужчины в плащах нараспашку, в выходных костюмах и белых рубашках, многие – в военной форме, женщины – в лучших платьях и с красивыми прическами. Дети бежали рядом с родителями, размахивая маленькими флажками и воздушными шариками.

– Посмотри, как красиво! – воскликнула Варя, прижимаясь к Никитину. – Какие все веселые!

Они шли обнявшись, и праздничная атмосфера действительно вселяла оптимизм. Казалось, что все проблемы остались позади, а впереди – только счастливое будущее.

– Знаешь, Аркаша, – тихо сказала Варя, – я все думаю о малыше. Если мальчик родится – как назовем?

– Не знаю… – задумался Никитин. – Может, Алексеем? В честь деда моего.

– А если девочка?

– Елена. Красивое имя. Елена Аркадьевна.

Варя улыбнулась:

– Мне нравится. А на кого ребеночек будет больше похож?

– Наверное, на тебя. Это было бы лучше. – И Никитин почесал щеку.

Колонна подходила к Пушкинской площади, когда Никитин заметил продавщицу газированной воды.

– Стой, – сказал он Варе. – Попьем воды… Два стакана с сиропом, – попросил он у продавщицы.

Женщина ловко наполнила граненые стаканы шипящей водой, добавила сладкий сироп. Никитин протянул один стакан Варе.

– Спасибо. – Она сделала глоток, но вдруг побледнела. – Ой…

– Что такое?

– Мне… нехорошо стало. – Варя прижала руку к губам.

Никитин быстро увел ее из колонны к ближайшему скверу, помог сесть на скамейку под тополем.

– Токсикоз? – спросил он, садясь рядом.

Варя кивнула, глубоко дыша:

– Проходит уже… Извини, испортила праздник.

– Какой там испортила, – Никитин обнял ее за плечи. – Это же хороший знак. Значит, все нормально развивается.

Мимо них продолжали идти праздничные колонны, звучала музыка, смеялись дети. Варя прислонилась головой к плечу Никитина и тихо сказала:

– А знаешь что? Я уже не боюсь. Будет у нас малыш – и пусть весь мир говорит что хочет.

Никитин улыбнулся и поцеловал ее в висок. Вдруг краем глаза он заметил мужчину, который медленно шел вдоль дома напротив. Что-то в его походке показалось подозрительным… Мужчина остановился, огляделся, и за мгновение, как он скрылся в арке, Никитин успел заметить – на руке, которой тот придерживал кепку, не хватало пальцев.

– Сиди здесь, – резко сказал он Варе и вскочил со скамейки.

– Аркаша, куда ты?

Но Никитин уже бежал через дорогу, протискиваясь между демонстрантами. Арка оказалась пустой – только гулкое эхо отдавалось от стен. Никитин кинулся дальше, во двор.

Мужчина стоял у двери подъезда, потянул на себя тяжелую дверь. Никитин бросился к нему, схватил за плечо:

– Стой!! Милиция!!

Мужчина обернулся, и Никитин ахнул. Перед ним стоял безногий фронтовик на одном деревянном протезе, с обожженным лицом, покрытым шрамами. Левая рука была изуродована – пальцы отсутствовали, оставались только обрубки. По всему было видно – танкист, прошедший сквозь огонь ада.

– Товарищ майор, что случилось? – испуганно спросил инвалид. – Я ничего плохого не делал… Домой иду.

Никитин опустил руку, чувствуя, как краснеет от стыда:

– Извините… Ошибся. Издалека показалось…

Фронтовик кивнул с пониманием:

– Работа у вас такая. Всех подозревать приходится.

Телефонный звонок раздался поздним вечером, когда Никитин с Варей уже готовились ко сну. Аркадий снял трубку:

– Слушаю.

– Товарищ майор, это Кочкин. – Голос сержанта дрожал от волнения. – Только что сообщили из той же деревни, где мы электриков задержали. Новое убийство!

Никитин почувствовал, как внутри все сжалось:

– Подробности.

– Мимо того места буквально пять минут назад проехала последняя электричка. Убит кавказец, по виду богатый торговец рынка. У таких всегда с собой пачки денег и золотые перстни на пальцах. Орлов уже приказал готовить группу, сейчас выезжаем.

– Понял. Я тоже туда подъеду. Но чуть позже…

Никитин положил трубку и схватился за голову. В сознании проносились обрывки мыслей: убийца снова ударил, значит, он все еще в том же районе, а сейчас, скорее всего, едет в той самой электричке… Но как его найти среди десятков пассажиров? И кто будет искать? На каких крыльях сейчас можно догнать состав и влететь в дверь?

Аркадий начал нервно ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Варя молча наблюдала за ним, понимая, что лучше не мешать.

– Черт, черт, черт! – пробормотал Никитин, подходя к столу. Он принялся лихорадочно перебирать бумаги – служебные записки, протоколы допросов, ориентировки… Может быть, есть что-то, что поможет?

Руки дрожали. Он схватил папку с делом, рассыпал документы по столу. Беспалый… картавый… но какая сейчас это чепуха! Убийца едет в электричке, он может сойти на ближайшей станции!

Никитин остановился, уперся ладонями в стол. Дышал тяжело, как после бега. В висках стучало.

– Как же его схватить? – прошептал он. – Как?..

Взгляд упал на телефон. А что, если… что, если не искать иголку в стоге сена, а загнать весь стог в закрытый сарай?

Мысль была безумной. Нужно основание. Веское основание.

Никитин выдвинул ящик стола, достал бланки, печати… Нет, подделывать документы – это уже совсем…

Он снова начал ходить по комнате. Варя тревожно следила за ним взглядом.

– Аркаша, что ты задумал?

– Не знаю… не знаю еще.

Но план уже созревал в голове. Рискованный, безумный, но единственный. Никитин подошел к телефону, снял трубку, но не стал набирать номер. Стоял, держа трубку в руке, и думал о последствиях.

Карьера… будущее… ребенок…

А потом представил себе седьмую, восьмую жертву убийцы.

И решительно набрал номер диспетчерской.

– Петр Сергеевич! Говорит майор милиции Никитин! Последнюю электричку в Москву гнать до Курского без остановок! Передайте машинисту этот приказ на следующей станции!

– Товарищ майор, а основание? – Диспетчер Герасимов едва дар речи не потерял.

– Приказ лично прокурора СССР! – рявкнул Никитин. – Приказ у меня на руках, с подписью самого Сафонова! Завтра утром приказ будет у вас в кабинете! Всю ответственность беру на себя!

– Слушаюсь…

– Пассажиров в метро и город не выпускать! Объяснить это аварией на железной дороге. Собрать всех в закрытом месте. Я буду через полчаса!

Никитин секунду подумал и добавил:

– Машинистов электрички тоже.

Никитин бросил трубку и сразу же набрал номер отделения:

– Дежурный? Всех, кто есть, – срочно на Курский вокзал! Задерживаем особо опасного рецидивиста! Всех свободных оперативников, дежурных, участковых – всех!

Он положил трубку и бросился к шкафу, доставая форму. Варя сидела на кровати, бледная, с широко открытыми глазами:

– Аркаша… Ты же блефуешь. Никакого приказа прокурора у тебя нет.

– Знаю, – буркнул Никитин, застегивая гимнастерку.

– Ты понимаешь, что творишь? Если убийца не в электричке…

– Будет в электричке.

– А если нет? – Голос Вари дрогнул. – Если он уже спрыгнул на ходу?! Тебя под трибунал отдадут. За самоуправство, за ложные сведения о приказе прокурора… Аркаша, подумай о нашем ребенке!

Никитин остановился, посмотрел на нее:

– Варя, он убил уже шестерых. Если упустим сейчас – будет седьмой, восьмой… Я не могу.

– Но ведь это конец твоей карьеры… конец всего…

– Может быть, – кивнул Никитин, надевая фуражку. – Но клетка наконец захлопнулась. И зверь попался. А там – будь что будет.

Он поцеловал ее в лоб и выбежал из квартиры, оставив Варю сидеть на кровати с заплаканными глазами.

Никитин ворвался на Курский вокзал словно ураган, опоздание могло стоить ему всего. До прибытия электрички оставалось каких-то пятнадцать минут – времени в обрез, нервы натянуты как струны.

Диспетчер Герасимов буквально бросился ему навстречу, едва завидев майора. Лицо у него было белое как мел, руки тряслись.

– Товарищ майор! Товарищ Никитин! – Он схватил Никитина за рукав и начал трясти. – Дайте мне приказ! Умоляю вас! Где приказ прокурора?!

– Сказал же – завтра утром будет у вас приказ! – отрезал Никитин, освобождая руку. – У вас все готово к встрече электрички?

– Все готово, товарищ майор, но, пожалуйста, я вас на коленях умоляю, не забудьте привезти приказ! – Голос Герасимова срывался. – Это же подсудное дело! Меня в тюрьму посадят за то, что электричка нарушила график и расписание!

– Заткнитесь вы наконец! – рявкнул Никитин. – Мы сейчас ловим особо опасного рецидивиста, а вы тут разводите нюни! Где ограждение? Покажите, куда пройдут пассажиры!

Они выбежали на платформу. В тусклом свете вокзальных фонарей уже маячили фигуры двух солдат с овчарками. Собаки нервно принюхивались, чувствуя предстоящую работу.

– Вот смотрите, – суетился Герасимов, показывая рукой. – Мы направим поток людей по этому коридору… хотя, какой поток – последняя электричка, народу совсем немного будет. Направим вот сюда, направо, там все огорожено железными сетками, выйти оттуда невозможно. И освещение хорошее – для дальнейших мероприятий.

Вдалеке замелькал желтый глаз прожектора – электричка приближалась к платформе с пронзительным скрежетом тормозов.

– Вот она! – прошептал Никитин, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Электричка остановилась с тяжелым вздохом. Пассажиры начали открывать двери и выходить.

И началось самое страшное – ожидание.

Первой вышла пожилая женщина в потертом пальто, неуверенно оглядываясь по сторонам. За ней – молодая мать с ребенком на руках, малыш плакал. Третьей – девушка с испуганными глазами. Затем – согбенный старик с палкой, который еле передвигал ноги.

И все.

Четверо пассажиров. У Никитина все похолодело внутри, словно ледяная вода залила жилы.

– Обыскать все вагоны! – приказал он кинологам. – Немедленно!

Солдаты с собаками скрылись в электричке. Тем временем пассажиры, подгоняемые железнодорожниками, нехотя брели к огороженному участку.

– Что случилось-то? – встревоженно спросила пожилая женщина. – Почему мы проехали Подольск без остановки! Мне надо домой! Нас куда ведут?

– Авария на путях, – соврал дежурный. – Временно здесь постоите.

Ребенок на руках у матери все плакал. Девушка нервно рылась в своей сумочке, старик опирался на палку и хрипло дышал.

Из кабины машиниста вышли двое: высокий худощавый блондин в железнодорожной форме и его полная противоположность – маленький, неказистый, с лицом как у мыши.

– И вас я попрошу пройти вон туда, – сказал им Никитин и махнул рукой. – Следуйте за пассажирами.

Кинологи вернулись, подбежали к майору:

– Товарищ майор, мы все осмотрели. В электричке больше никого нет. Посторонних предметов нет. Собаки ведут себя спокойно.

– Кабину машинистов осмотреть! – распорядился Никитин.

– Но это вообще-то запрещено! – сказал долговязый блондин. – Состав еще под напряжением!

– Выполнять! – громче повторил Никитин кинологам. – Проверить все!

– Проверяйте, – криво усмехнулся помощник машиниста. – Только там кнопочки и рычажки не трогайте, пожалуйста!

Никитин медленно направился к огороженному загону, где стояли все задержанные. Семеро человек смотрели на него с недоумением и страхом.

Среди них был убийца. Но кто именно – предстояло выяснить.

Никитин медленно обвел взглядом загон. Семь лиц, семь судеб и среди них убийца. Но кто? Время работало против него, каждая секунда промедления могла обернуться катастрофой.

– Прошу всех вывернуть карманы, – сказал он спокойно. – И показать содержимое сумок.

Первой отреагировала пожилая женщина в потертом пальто. Достала из кармана носовой платок, кошелек с мелочью, билет.

– Я из Подольска, – пояснила она дрожащим голосом. – К сыну ехала. А электричка не остановилась…

Старик молча вывернул карманы пиджака – табак, спички, мятые документы. Дышал тяжело, опираясь на палку.

Молодая мать переложила ребенка на другую руку, неловко порылась в сумке – детские вещи, бутылочка с молоком, пеленки.

А вот девушка явно нервничала. Руки у нее тряслись, когда она открывала сумочку. Никитин пристально наблюдал за ее лицом – бледным, с расширенными зрачками.

– Что у вас там? – спросил он.

– Ничего… обычные вещи… – Голос ее срывался. Она достала зеркальце, помаду, расческу. – Товарищ майор, я честная… я работаю на заводе…

Слишком сильно волнуется, подумал Никитин. Прячет взгляд, губы дрожат…

– А это что? – Он указал на сверток в углу сумочки.

– Бинт… у меня рука болит… – Девушка закатала рукав, показала забинтованное запястье.

Никитин перешел к железнодорожникам. Помощник машиниста – маленький, юркий – сразу начал возмущаться:

– Товарищ майор, это же беспредел какой-то! Мы честные люди, работаем на транспорте…

– Молчи, Петька, – спокойно сказал машинист-блондин. – Товарищ майор работу делает.

Высокий машинист охотно вывернул карманы – ключи, блокнот, карандаш, документы. На лице – спокойствие и готовность к сотрудничеству.

– Фамилия? – спросил Никитин.

– Оборин. Игорь Матвеевич. Двадцать лет на железной дороге.

Помощник машиниста неохотно показал содержимое карманов – мелочь, билет в кино, смятая папироса.

Кинолог подошел к Никитину:

– Товарищ майор, машинное отделение чисто. Ничего подозрительного.

Никитин почувствовал, как внутри все обрывается. Он проиграл. Рискнул всем – и проиграл.

– Простите, а вы кого ищете? – поинтересовался машинист.

– Жену свою ищу, – пробормотал Никитин, но машинист, похоже, не расслышал.

– Может, он спрыгнул с поезда, не доезжая до Москвы? – тихо предположил Оборин. – Я видел, как люди это делают. Опасно, но можно…

Никитин кивнул. Логично. И это его единственное оправдание перед начальством.

– Граждане, – обратился он к задержанным. – Приношу извинения за беспокойство. Вы свободны.

– А как же я домой попаду? – спросила женщина из Подольска. – Транспорт уже не ходит…

– Дам служебную машину, – буркнул Никитин. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

Люди начали расходиться. Машинист Оборин задержался:

– Не расстраивайтесь, товарищ майор. Вы все правильно делали – лучше перестраховаться.

В это время к нему подбежала девочка лет семи с молодой женщиной:

– Папа! – Девочка повисла на шее машиниста.

– Познакомьтесь, – улыбнулся Оборин. – Моя семья. Люба – жена, Катенька – дочка. Они всегда меня встречают после смены, мы недалеко живем. – Он подмигнул. – Приходите на чай с пирогами! Люба шикарные пироги печет!

– Гарик, ты, как всегда, преувеличиваешь! – засмеялась жена. – Болтун – находка для шпиона.

Приятная семья, подумал Никитин. Он достал блокнот, оторвал клочок бумаги, написал на нем свой служебный телефон и протянул:

– Товарищ Оборин, может, сотрудничать будем? Вот мой телефон. Вы же выходите на платформы, когда идет посадка-высадка. Если заметите кого-то подозрительного или что-то необычное – позвоните, пожалуйста! Нам очень нужна такая информация.

– Конечно, товарищ майор. Обязательно.

Семья Обориных ушла, а Никитин остался один на пустой платформе, понимая, что завтра ему придется отвечать за все.

Никитин добрался до места происшествия только к двум часам ночи. Его встретил запыхавшийся Кочкин с фонарем в руках:

– Товарищ майор! Собака взяла след от тела, привела к домику на краю деревни. Лейтенант Орлов уже там ведет допрос.

Они прошли по темной тропинке между избами. В единственном освещенном окне мелькали тени – там шла работа.

Войдя в избу, Никитин сразу оценил обстановку. За столом в одних трусах и майке сидел здоровенный мужик лет сорока, потный, нервный. Рядом – его жена в ночной рубашке, накинув поверх платок, глаза красные от слез. Орлов расхаживал по комнате, как тигр в клетке.

– А, Никитин! – обернулся лейтенант. – Как раз вовремя. Тут у нас интересный тип. Василий Крюков. Пришел домой два часа назад весь грязный, запыхавшийся. На вопрос, где был, отвечает – у друга в соседней деревне. Но путается в показаниях, врет как сивый мерин.

– Не вру я! – взмолился мужик. – У Петьки Зимина был, в Солнышково! Спросите его!

– Уже проверили, – холодно сказал Орлов. – Зимин говорит, тебя у него сегодня не было.

– Да он… он пьяный был… может, не помнит…

Никитин присмотрелся к Крюкову. Тот действительно нервничал, но нервозность эта была не преступника, а человека, попавшего в неловкое положение.

– Товарищ Крюков, – мягко сказал Никитин, – а можно поговорить с вами наедине?

Орлов нахмурился:

– Зачем? Он и так все расскажет.

– Просто хочу уточнить детали.

Никитин кивнул мужику, и тот неуверенно поднялся. Они вышли на крыльцо.

– Слушай, – тихо сказал Никитин, – говори честно. Где ты был?

Крюков оглянулся на дом, потом наклонился к уху майора:

– У подруги… ну, в общем, у женщины был… в Люторецком. Она там одна живет, муж на фронте сгинул… – Голос его дрожал. – Понимаете, товарищ майор, жена, конечно, ничего не знает. Но если узнает…

– Понятно, – кивнул Никитин. – Пешком шел?

– Пешком. Через лес, тропинкой, а потом вдоль железной дороги. Километра четыре будет.

– Кто-нибудь видел тебя?

– Да кто там ночью ходит… Только деревенские собаки лаяли.

Они вернулись в избу. Орлов кивнул Крюкову на табурет и продолжил допрос:

– Крюков, последний раз спрашиваю: где был с одиннадцати до двенадцати ночи?

– Орлов, – вмешался Никитин, – можно слово?

Они отошли в угол. Никитин тихо объяснил ситуацию. Орлов выслушал и покачал головой:

– Ерунда какая-то. Это же классическая отговорка – «был у любовницы». Проверить невозможно.

– Проверить можно. Съездить в Люторецкое.

– Майор, вы что, всерьез верите в эту чушь? – Орлов повысил голос. – У нас особо опасный рецидивист! Он был на месте преступления! Собака взяла его следы! И эти следы привели сюда, а вы готовы поверить байкам про любовниц!

– Я готов проверить все версии.

– А я готов арестовать подозреваемого и провести нормальный обыск! – рявкнул Орлов. – Граждане Крюковы, вы оба задержаны!

Жена мужика разрыдалась, сам он побелел как полотно.

– Орлов, – твердо сказал Никитин, – я против ареста.

– А мне плевать, что вы против! Я здесь старший по операции!

Напряжение в комнате стало таким, что можно было резать ножом.

Орлов еще не знал о том, что Никитин натворил на Курском вокзале.

Утро встретило Никитина тяжелой головой и горьким привкусом во рту. Он еще дремал, когда в дверь громко постучали.

– Товарищ майор! – раздался голос дежурного. – Срочно в управление!

Никитин накинул халат, открыл дверь. На пороге стоял молодой сержант с красным от смущения лицом.

– Что случилось?

– Полковник Пинчук приказал немедленно доставить вас в управление, товарищ майор.

Варя проснулась, села на кровати:

– Аркаша, что происходит?

– Ничего особенного, – соврал Никитин, но внутри все сжалось. – Наверное, по делу что-то.

Сержант переминался с ноги на ногу:

– Товарищ майор… мне приказано… – Он запнулся. – Мне приказано сопровождать вас.

Никитин понял все без слов. Это не вызов – это конвой.

– Понятно. Дайте одеться.

Он быстро натянул гимнастерку, застегнул ремень. Варя смотрела на него широко открытыми глазами:

– Аркаша…

– Все будет хорошо, – тихо сказал он, целуя ее в лоб. – Береги себя.

В кабинете полковника Пинчука, кроме самого начальника, сидели еще двое в штатском. Лица суровые, папки на коленях.

– Садитесь, майор Никитин, – холодно сказал Пинчук, не поднимая головы от бумаг.

Никитин сел. Молчание затягивалось.

– Объясните мне, – наконец заговорил полковник, – каким образом вы вчера принудили машинистов вести электричку без остановок, а потом задержали и обыскивали всех пассажиров, ссылаясь на приказ прокурора СССР, которого не существует в природе?

– Товарищ полковник, в этой электричке было совершено убийство, – произнес Никитин.

– И чего вы добились? – вкрадчивым голосом уточнил Пинчук. – Задержали убийцу с поличным? Или нашли в пеленках младенца награбленное золото?

– Убийца выпрыгнул из поезда на ходу. Если бы у меня было больше людей…

– Молчать! – рявкнул Пинчук, перебивая. – Объясните, на каком основании вы задержали семерых ни в чем не повинных граждан, включая ребенка, солгав дежурному по вокзалу, что у вас на руках личный приказ товарища Сафонова?

Никитин понял – отвертеться не получится.

– Я действовал в интересах следствия…

– Вы действовали как самозванец и авантюрист! – Пинчук встал из-за стола. – Диспетчер Герасимов всю ночь не спал, требует письменного подтверждения приказа. Пассажиры жалуются на незаконное задержание. А главное – вы использовали имя прокурора СССР для прикрытия своих безумных выходок!

Один из людей в штатском открыл папку:

– Майор Никитин, вы арестованы по подозрению в превышении должностных полномочий, самоуправстве и ложном использовании имени высших должностных лиц государства.

Никитин встал. Все кончено.

– Сдайте оружие и партийный билет, – сухо сказал Пинчук.

Никитин расстегнул кобуру, положил пистолет на стол. Достал из нагрудного кармана красную книжечку.

– Конвой! – крикнул полковник.

Дверь распахнулась, вошли двое солдат.

Последнее, что видел Никитин, уходя из кабинета, – презрительное лицо Пинчука и равнодушные взгляды людей в штатском.

Дежурный сержант вошел в камеру с металлическим подносом, на котором дымилась миска каши и стоял стакан чая. Лицо у него было растерянное, почти испуганное.

– Завтрак, товарищ майор, – неуверенно произнес он, ставя поднос на нары.

Никитин поднял голову. Сержант мялся у входа, явно хотел что-то сказать, но не решался.

– Что еще? – устало спросил Никитин.

– Да вот… – Сержант оглянулся по сторонам, понизил голос. – Не понимаю я, товарищ майор, за что вас… Вы же хороший начальник были, справедливый…

– Бывает, – коротко ответил Никитин.

– А еще… – Сержант совсем замялся. – Мне поручили… по секрету говорю… отвинтить с Доски почета ваш портрет. Велели к обеду убрать.

Никитин кивнул. Так быстро стирают человека из жизни – открутил несколько болтиков, и нет больше майора Никитина, лучшего следователя города.

– Ладно, иди, – махнул он рукой.

Через час в коридоре послышались торопливые шаги. Никитин поднял голову – к камере подходили двое. Кочкин что-то тихо объяснял конвоиру, тот кивал.

– Пять минут, – сказал конвоир. – И только у решетки.

Появилась Варя. Лицо, опухшее от слез, глаза красные. Она подбежала к решетке, схватилась за прутья.

– Аркаша… – Голос сорвался на всхлипе.

– Не плачь, – тихо сказал он, подходя ближе. – Все будет хорошо.

– Как же хорошо? Тебя арестовали… А я… а наш ребенок… – Она прижалась лбом к железным прутьям. – Что теперь будет с нами?

Никитин просунул руку между прутьями, коснулся ее щеки:

– Варя, послушай меня. Что бы ни случилось – я люблю тебя. И нашего малыша буду любить. Понимаешь? Это главное.

– А я тебя подведу? – прошептала она. – Если тебя посадят… если все узнают, кто мой отец… Может, мне лучше…

– Не смей! – резко сказал Никитин. – Не смей даже думать об этом! Ты будешь рожать нашего ребенка, будешь его растить. А я… я найду способ вернуться к вам.

Варя кивала, не переставая плакать:

– Я буду ждать… сколько нужно… я буду ждать…

– Время вышло, – сказал конвоир.

Варя поцеловала кончики пальцев, прижала ладонь к решетке. Никитин сделал то же самое – их руки соединились через железо.

– Иди, – прошептал он.

Когда шаги затихли, подошел Кочкин. Лицо у него было странное – взволнованное и одновременно испуганное.

– Товарищ майор, – тихо сказал он, оглядываясь на конвоира. – Мне нужно вам кое-что сообщить. Очень важное.

Никитин приблизился к решетке:

– Говори.

Кочкин наклонился ближе, заговорил почти шепотом:

– Я кое-что узнал… – Он запнулся, снова оглянулся. – Товарищ майор, это меняет все дело…

– Что узнал?

Кочкин открыл рот, но в этот момент конвоир окликнул его:

– Эй, сержант! Кончай разговоры! Время вышло!

– Сейчас, товарищ старшина! – отозвался Кочкин и торопливо прошептал: – Я приду завтра. Расскажу все. Это очень важно, товарищ майор. Очень…

Он быстро отошел от решетки и скрылся в коридоре вместе с конвоиром.

В камере повисла гнетущая тишина. Никитин остался один со своими мыслями и мучительным вопросом: что же узнал Кочкин? И почему его открытие может изменить все дело?

На следующий день Кочкин появился у камеры рано утром, когда дежурил его приятель сержант Морозов. Тот лишь кивнул и отошел подальше, давая возможность коллегам поговорить.

– Товарищ майор, – тихо начал Кочкин, подойдя вплотную к решетке, – я вчера не успел рассказать. Что важно: электричка шла на предельной скорости.

– Помню. Сто десять километров в час.

– Вот именно. Я взял показания диспетчера, потом пошел к экспертам. В криминалистику. – Кочкин замялся, подбирая слова. – Они мне такое рассказали…

– Что именно?

– Ну, сначала я думал – может, убийца действительно выпрыгнул из поезда, как вы предполагали. А они мне объяснили… – Сержант понизил голос: – Говорят, приземление на землю при такой скорости… это как упасть с высоты пятьдесят метров. По энергии удара.

Никитин почувствовал, как сердце забилось быстрее:

– Дальше.

– Дальше они говорят: даже если человек не погибнет сразу, его будет катать и бить о рельсы, о шпалы, о камни. А там еще столбы, мосты всякие… – Кочкин запнулся. – В общем, последствия такие: либо мгновенная смерть – разрыв внутренних органов, перелом позвоночника, черепно-мозговая травма…

– А если выживет?

– Тяжелейшие травмы. Множественные переломы, повреждение позвоночника, открытые раны… Человек остался бы калекой. Или вообще в коме.

Никитин медленно осмыслял услышанное:

– И что дальше?

– А дальше самое интересное, товарищ майор. Я поехал в больницы по всему маршруту следования поезда. Везде спрашивал: не поступал ли этой ночью искалеченный человек? Может, без сознания, может, с тяжелыми травмами…

– И?

– Никого! – Кочкин наклонился еще ближе к решетке. – Ни в одну больницу, ни в один медпункт такого не привозили. Нигде!

– Значит…

– Значит, товарищ майор, убийца не выпрыгивал из поезда! – прошептал сержант. – Он оставался в составе до самого прибытия на Курский вокзал!

В камере повисла тишина. Никитин стоял, опершись о стену, переваривая эту информацию.

– Получается, он был среди тех семерых? – тихо спросил он.

– Получается, что так, товарищ майор. А вы его упустили…

Никитин закрыл глаза. Убийца был там, рядом. В двух шагах от него. И он его отпустил.

Никитин лег на нары, закрыл глаза. В голове с фотографической четкостью всплывали лица семерых пассажиров.

Пожилая женщина из Подольска. Мелкая, щуплая, лет шестидесяти. Поднять и выбросить тело взрослого мужчины? Физически невозможно. Да и психологический тип не тот – запуганная, растерянная…

Старик с палкой. Еле передвигался, дышал с трудом. Сам едва живой. Исключено.

Молодая мать с ребенком. Руки заняты малышом постоянно. И опять же – физически не потянет. К тому же с грудным ребенком по электричке не разгуляешься…

Помощник машиниста – маленький, юркий, неказистый. Типичный железнодорожник. Сил маловато будет для таких дел. Хотя… доступ к составу у него есть. Но все равно сомнительно.

Девушка. Вот она-то как раз сильно нервничала. Бледная, дрожащие руки, взгляд бегающий. Молодая, значит, физически способная. И забинтованное запястье – может, след борьбы с жертвой? Самая подозрительная из всех.

Но – стоп. А если подумать о машинистах по-другому?

Оборин – высокий, худощавый, но явно сильный. Спокойный, уверенный в себе. И главное – полный доступ к поезду. Знает, где лучше выбросить тело. Когда именно. На какой скорости…

Никитин открыл глаза, уставился в потолок.

Бред какой-то. Оборин же семейный человек, жена с дочкой его встречали. Милые люди, располагающие к себе. Да и сотрудничество предложил сам…

А впрочем, кто лучше убийцы знает, как выглядеть невинной овечкой?

Никитин сел на нарах. Все-таки девушка самая вероятная. Нервничала так, что аж трясло.

Но есть одно большое «НО», перечеркивающее все возможные улики против девушки и Оборина. Ни у кого из них не были обнаружены ни деньги, ни часы, ни перстни с убитого.

Шаги в коридоре были знакомыми – мерные, четкие, неторопливые. Никитин даже не поднял головы, когда к решетке подошел лейтенант Орлов.

– Здравствуйте, Никитин, – сказал Орлов почти дружелюбно. – Как дела? Как вас тут содержат?

– Нормально, – коротко ответил Никитин, не поворачиваясь.

Орлов помолчал, потом вздохнул:

– Знаете, я искренне жалею, что так вышло. Мы же сотрудничали неплохо, несмотря на разногласия. Вы способный следователь, опытный…

– К чему это?

– Да вот думаю о вашей судьбе. – В голосе Орлова прозвучала фальшивая забота. – Следователь говорит, вам светит до пяти лет лагерей за превышение полномочий. Пять лет, Никитин! Не совсем старый еще мужик, впереди жизнь… И невеста молодая дома ждет.

Никитин повернулся, посмотрел на лейтенанта:

– И что ты предлагаешь?

Орлов придвинулся ближе к решетке, понизил голос:

– Слушайте, а что, если на суде сказать, что идея с электричкой была моя? Что я вам приказал получить санкцию у прокурора, а вы… ну, не успели, надеясь на авось… – Он развел руками. – Тогда получается не самоуправство, а нарушение служебной дисциплины. Совсем другая статья.

– Понятно, – медленно сказал Никитин. – А ты в этой схеме кто?

– Я? Я командир, который придумал такую интересную и смелую идею и отдал правильное распоряжение подчиненному. А подчиненный его исказил. – Орлов почти улыбался. – Мне, конечно, выговор дадут за недосмотр, но не более того.

– То есть ты хочешь, чтобы я сказал, что действовал по твоему приказу?

– Ну да! Это же правда будет – частично. План-то и правда был хорош, надо было только оформить как следует…

Никитин подошел вплотную к решетке, наклонился к самому уху Орлова и тихо, но отчетливо произнес:

– Иди к черту, подонок.

Орлов отшатнулся:

– Никитин, вы что, рехнулись? Я вам помочь хочу!

– Помочь? – Никитин усмехнулся. – Помочь себе хочешь. На моих костях карьеру строить.

– Да вы подумайте головой! Пять лет лагерей против условного срока!

– Подумал уже. Ответ тот же – иди к черту.

Орлов постоял еще немного, потом отошел от решетки:

– Дурак вы, товарищ майор. Упрямый дурак. Вас турнут из партии, лишат звания и боевых наград.

– Может быть, – равнодушно согласился Никитин. – Но подлецом не буду.

Орлов достал свой гнилой козырь:

– А Варя вас ждать не станет. Она найдет себе достойного мужчину!

Никитин с такой силой ударил кулаком по решетке, что сверху посыпалась штукатурка, и из-за угла показалось озабоченное лицо дежурного.

Лейтенант развернулся и быстро зашагал по коридору. Никитин проводил его взглядом и лег обратно на нары.

Середина мая расцвела в Москве буйным зеленым пламенем. Солнце, наконец сбросившее весеннюю застенчивость, щедро заливало улицы теплом. На деревьях распустились первые нежные листочки, воздух наполнился ароматом цветущих яблонь и сирени.

Москвичи, истосковавшиеся по настоящему теплу, высыпали на улицы. В парках и скверах включили фонтаны – дети с восторгом бегали вокруг водяных струй, а взрослые просто стояли и любовались. На бульварах появились влюбленные парочки, они гуляли, держась под руки, шептались на скамейках, строили планы на будущее.

А Никитин смотрел на все это великолепие через решетку окна камеры и думал о том, что где-то там, среди этих счастливых людей, ходит убийца.

Варя приходила каждый день. Рассказывала о работе в детской библиотеке, о том, как дети радуются новым книжкам, как один мальчишка выучил наизусть всего «Мойдодыра» и теперь декламирует его всем подряд.

– Животик еще не заметен? – тихо спрашивала она, становясь перед решеткой в профиль. – Соседки начинают поглядывать косо. Спрашивают, где ты.

– Ничего еще не заметно! – нарочито сердито отвечал Никитин. – Рано еще. А ты что отвечаешь этим сплетницам?

– Говорю – в командировке. Долгой командировке.

Через день приходил Кочкин с новостями. Лицо у него становилось все мрачнее.

– Орлов совсем рехнулся, товарищ майор. Арестовал того мужика из деревни, Крюкова. Жену его тоже под подписку о невыезде взял. Дом обыскивал, все вещи во двор выкинул – ничего не нашел, но не унимается. Говорит, что вещдоки где-то спрятаны.

– А что с любовницей Крюкова?

– Степанова подтвердила – был у нее всю ночь. Но Орлов и ей не верит. Думает – сговорились.

Никитин покачал головой. Орлов загнал себя в тупик и теперь не хотел признавать ошибку.

– Есть еще новости, товарищ майор, – понизил голос Кочкин. – И не очень хорошие. О том, что случилось на Курском вокзале, узнали наверху. Самые верхи.

– Кто именно?

– Министр путей сообщения Бещев. И министр внутренних дел Круглов. – Кочкин оглянулся по сторонам. – Говорят, очень недовольны. Шесть трупов в электричках – это уже не местное происшествие, это государственное дело.

– Понятно.

– А еще говорят, что скоро приедет комиссия из МГБ. Разбираться с делом. И с вами тоже разбираться будут, товарищ майор.

Никитин кивнул. Он и так понимал, что дело принимает серьезный оборот. Судьба его была почти безнадежна – министры не прощают таких выходок. А убийца все еще гулял на свободе, возможно, готовясь к новому преступлению.

Когда Кочкин ушел, в камере снова воцарилась тишина. Никитин лег на нары, сложил руки за головой и уставился в потолок.

Но нет худа без добра. Долгие часы, которые он проводил в одиночестве, вдали от служебной суеты и постоянных вызовов, дали ему возможность погрузиться в размышления. И эти размышления привели к очень интересным результатам.

Он методично перебирал в памяти каждую деталь, каждое слово, каждый жест тех семерых людей на вокзале. Снова и снова проигрывал в голове разговоры, анализировал поведение, сопоставлял факты.

И постепенно, словно проявляющаяся в темноте фотография, начала вырисовываться картина. Пока еще смутная, неясная, но уже достаточно отчетливая, чтобы заставить сердце биться чаще.

Никитин почувствовал, что он на правильном пути. Очень скоро все встанет на свои места.

Кочкин появился взволнованный, глаза горели от возбуждения.

– Товарищ майор! – Он подбежал к решетке, но Никитин тотчас приложил палец к губам, заставляя Кочкина замолчать и соблюдать тишину.

Никитин стоял у решетки, прислушиваясь к разговору дежурных в коридоре. Голоса доносились приглушенно, но слова были различимы.

– Через три дня Ованесян заступает, – говорил один. – Новенький совсем, еще толком сотрудников в лицо не знает.

– Это быстро придет, – отозвался второй. – Помню, когда я первый раз на дежурство заступил, такую глупость сделал… – раздался приглушенный смех. – Полковника Пинчука за посетителя принял, чуть пропуск у него не потребовал!

– Да ладно! – рассмеялся первый. А что он?

– А он мне так спокойно говорит: «Сынок, я тут работаю еще с довоенных времен». Я покраснел как рак, извиняться начал. А он только махнул рукой – мол, служба есть служба.

Оба дежурных расхохотались. Никитин отошел от решетки, задумчиво глядя в пол. Потом поднял взгляд на сержанта:

– Привет, Ваня! Что новенького?

– Дежурному звонил машинист, тот самый – Оборин, – выпалил Кочкин. – Просил вас к телефону. Я трубку взял, переговорил с ним.

– И что?

– Он говорит, уже дважды видел подозрительного типа в электричке. Входит в первый вагон, а через пару остановок выходит из последнего. Явно что-то высматривает в вагонах, людей изучает.

Никитин слушал спокойно, без особого интереса.

– Дальше что?

– А дальше самое интересное – выходит он всегда на станции Лопасня. Оборин специально запомнил. – Кочкин потер руки. – Наконец-то, товарищ майор! Похоже, это и есть наш убийца!

– Ну проверь его для очистки совести, – равнодушно сказал Никитин.

Кочкин удивился:

– Так вы не верите, что это он?

– Если честно – не верю.

– Но почему? Все сходится же! Подозрительное поведение, изучает пассажиров, выходит всегда в одном месте. Всегда поздно вечером…

Никитин пожал плечами:

– Может, просто попрошайка. Или карманник. Или такой же уставший от жизни человек, как я… Проверь, хуже не будет.

– Я сегодня вечером его возьму, – решительно заявил Кочкин. – Засаду устрою на станции. Если он появится – не уйдет.

– Удачи, – кивнул Никитин.

Кочкин еще постоял, ожидая, видимо, большего энтузиазма от своего начальника, но, не дождавшись, развернулся и зашагал по коридору.

Никитин проводил его взглядом, потом медленно прошелся по изолятору. Лицо его было задумчивым, отрешенным. Он явно думал совсем не о странном пассажире с Лопасни.

В голове его складывалась совершенно другая картина.

Никитин остановился у окна, глядя на майское небо. В голове его зрела мысль, пока еще неоформленная, но уже достаточно ясная, чтобы заставить его насторожиться.

Варя приблизилась к решетке, как обычно, но Никитин жестом показал ей наклониться ближе. Заговорил шепотом:

– Слушай меня внимательно. Через три дня придешь, как всегда, утром. Принесешь сверток с одеялом.

– С одеялом? – удивилась Варя. – Зачем?

– Скажешь, что я мерзну по ночам. Дежурный обязательно проверит сверток…

– Аркаша, я не понимаю… На улице жара…

– Потом поймешь. Но это не все. – Никитин оглянулся на коридор, убедился, что их никто не слышит. – Принесешь мою форму – брюки, рубашку, галстук и китель.

– Форму? Но как же…

– Аккуратно свернешь и спрячешь у себя на животе под пальто. Ни в коем случае не позволяй себя обыскивать. Незаметно передашь мне.

– И одеяло? – растерянно спросила Варя.

– Конечно, догадливая моя. И одеяло. – Никитин помолчал. – Но и это еще не все.

Варя широко открыла глаза:

– Что еще?

– Вечером после шести сядешь в автобус номер четыре. Тот, что идет мимо управления.

– Мимо управления?

– Да. Когда автобус поравняется с управлением – а тут остановки нет, – ты изобразишь преждевременные схватки.

– Что?! – Варя едва не вскрикнула, но Никитин жестом заставил ее говорить тише.

– Женщины у нас сердобольные. Сразу кинутся помогать, советы давать. Ты кричи, проси водителя остановиться. Потом попроси кого-нибудь из женщин сходить за врачом.

– За врачом?

– Она, конечно, пойдет его искать. Искать будет долго. Тут у нас нигде поблизости нет ни больниц, ни поликлиник. Простого фельдшера днем с огнем не найдешь. Автобус все это время должен стоять у дверей управления, и стоять он должен ровно в семь вечера.

Варя смотрела на Аркадия как на сумасшедшего:

– Аркаша, что это все значит? Зачем мне изображать схватки? Зачем форма? Что ты задумал?

– Потом увидишь, – твердо сказал Никитин. – Главное – делай точно, как я сказал. И никому ни слова.

– Но…

– Никому, Варя. Даже Кочкину. Особенно Кочкину.

Варя кивнула, хотя в глазах у нее стоял испуг:

– Хорошо. Но обещай мне – ты не сделаешь ничего глупого.

Никитин улыбнулся:

– Обещаю. Я сделаю только то, что необходимо.

Он протянул руку, коснулся ее щеки, затем погладил по голове и незаметно выдернул из ее волос шпильку.

Последняя электричка дрожала от холода, на платформе фонари чадили тусклым светом. Мужчина в темной шинели вошел в первый вагон, снял ушанку, стряхнул с нее снег и сел ближе к окну.

Он никогда не садился в середину. Только в первый вагон – как тогда, в сорок втором, когда эшелон с ранеными отходил от передовой. Он был тогда проводником в санитарном составе: садился спереди, проверял, все ли в порядке, а потом шел по вагонам, перекладывая обожженных, укрывая шинелями тех, кто стонал от жара. Доходил до хвоста поезда – и только там мог выдохнуть.

Три станции – ровно столько, сколько он тогда успевал пройти от головы состава до последнего вагона, где находился импровизированный лазарет. Ровно столько, сколько успевали жить некоторые раненые. Кто-то не доживал до конца его обхода.

Этим майским вечером он, как обычно, возвращался домой из соседнего поселка, где работал механизатором. Эта странная привычка осталась. Он заходил в первый вагон, ждал, пока поезд тронется, и начинал свой путь. Медленно проходил от одних дверей к другим, останавливался на мгновение в тамбурах, смотрел в лица людей – как тогда, проверяя, кто спит, кто молчит, а кому уже ничем не помочь.

В одном вагоне пожилой мужчина дремал, привалившись к стеклу; в другом – мальчишка жевал хлебный ломоть с сахаром; в третьем – женщина прижимала к себе сумку, а под ней что-то мелко пищало, вероятно, цыплята.

Когда он входил в последний вагон, за окнами уже виднелись редкие огоньки станции Лопасня. Он всегда выходил из последнего вагона – ближе к дому, да и привычно.

Никто на платформе не знал, что его «прогулка» через весь поезд – не странная причуда, а способ каждый вечер убедиться, что мир снова целый, живой, что все доехали. В войну он часто видел обратное.

Электричка, тяжело вздохнув, поехала дальше в ночь, а он медленно пошел по влажной улице, считая шаги – как когда-то считал вагоны.

Кочкин выскочил из-за угла вокзального здания, когда мужчина отошел от платформы уже метров на двадцать. Холодный ствол пистолета коснулся затылка.

– Стоять! Милиция! Руки за голову!

Фронтовик замер, не удивившись – он и не такое видел. Медленно поднял руки, повернулся лицом к Кочкину. В свете фонаря сержант увидел глубокие морщины, седые усы, спокойные усталые глаза.

– Ваши документы, – резко потребовал Кочкин, не опуская оружие.

– В кармане, – тихо ответил мужчина. – Разрешите достать?

Кочкин обыскал его сам – торопливо, грубо. Паспорт, пропуск на завод, мятая фотография женщины с ребенком. Ничего подозрительного.

– Что вы делали в электричке? Почему ходите по вагонам?

Мужчина медленно объяснил про войну, про санитарные поезда, про привычку проверять, все ли в порядке. Говорил негромко, без оправданий – просто рассказывал.

Кочкин слушал и чувствовал, как внутри все сжимается от стыда. Перед ним стоял честный человек, искалеченный войной не только телом, но и душой. А он приставил к его голове пистолет.

– Извините, – пробормотал сержант, убирая оружие. – Я тоже фронтовик, но служба… понимаете…

Мужчина кивнул – он понимал. Много чего понимал тот, кто прошел войну.

Кочкин проводил его взглядом, потом медленно побрел к станции. Никитин оказался прав. Но почему он был так уверен, что странный человек, на которого дал ориентировку машинист Оборин, не виновен? Не потому ли, что уже знает, кто настоящий убийца?

Ночь укрывала поселок мягкой тишиной. Где-то лаяла собака, скрипели на ветру ржавые петли калитки, шумели сосны. Эта тишина хранила много тайн – тайны честных людей, израненных войной, которые каждый день заново учились жить. И где-то среди этой тишины пряталась другая тайна – тайна убийцы и негодяя, который превратил мирные электрички в поле охоты.

Варя шла к управлению под нещадно палящим солнцем. Погода словно назло выдалась совершенно летней – в это майское утро стояла неимоверная жара. А Варя была закутана в тяжелое пальто, под которым притаился большой сверток с формой Никитина. Приходилось придерживать искусственный живот рукой, чтобы ничего не выпало.

Пот градом лился по щекам. Варя облизывала пересохшие губы – хотелось пить так, что в горле першило. В другой руке она несла сверток с одеялом – тот самый, который должен был отвлечь внимание дежурного.

Войдя в здание, она подошла к столу дежурного – молодого незнакомого сержанта с настороженными глазами.

– Передача для майора Никитина, – сказала Варя, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Сержант внимательно оглядел ее с ног до головы. Задержал взгляд на животе, потом на лице.

– А вы ему кто будете? – спросил он подозрительно.

– Жена, – соврала Варя.

– Документы покажите.

Варя протянула паспорт дрожащей рукой. Сержант долго изучал его, сверяя фотографию с лицом.

– Что в свертке?

– Одеяло. Муж мерзнет по ночам.

Дежурный развернул одеяло, принялся внимательно прощупывать все швы. Потряс несколько раз, снова уложил, но тут же передумал – развернул опять и осмотрел каждый сантиметр ткани.

Варя едва держалась на ногах. Пот заливал глаза, ей было нестерпимо жарко. Сверток с формой обжигал, словно раскаленное железо, прижатое к животу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно всем вокруг.

– Ладно, – наконец сказал сержант, сворачивая одеяло. – Проходите.

Варя на подгибающихся ногах подошла к решетке. Увидев родное лицо Никитина, почувствовала, как напряжение немного отпускает.

– Привет, – сказала она, стараясь говорить естественно.

– Привет, – ответил Никитин, подходя к решетке.

Варя вплотную прижалась искусственным животом к железным прутьям, протягивая одеяло. Никитин взял его и в тот же момент незаметно выдернул из-под ее пальто сверток с формой. Быстро бросил на пол, пинком загнал под нары.

– Жара какая сегодня, – громко сказала Варя, чтобы слышал дежурный. – Небо совсем безоблачное.

– Да, лето раннее в этом году, – откликнулся Никитин. – Как дела у соседей?

– Антонина Ивановна все жалуется на давление. А Петровы наконец-то штукатурить комнату закончили.

– А в библиотеке как?

– Хорошо. Дети все больше читать стали. Вчера мальчик Вова «Тимура» перечитал уже третий раз.

Никитин наклонился ближе к решетке и прошептал так тихо, что лишь одни губы шевелились:

– Не забудь про автобус. В семь вечера.

Варя едва заметно кивнула.

– Ну, мне пора, – сказала она громко. – До свидания.

– До свидания, – ответил Никитин и проводил ее взглядом.

Когда шаги затихли в коридоре, майор сел на нары. Глаза его были полны решимости, лицо спокойно и уверенно. До вечера оставалось не так много времени.

Никитин осторожно свернул одеяло в тугой рулон, придал ему форму человеческого тела и накрыл вторым одеялом. В полумраке камеры получилось довольно правдоподобно – спящий заключенный, отвернувшийся лицом к стене.

Взглянул на часы – половина седьмого. Сейчас полковник Пинчук должен уйти со службы.

И вот послышались знакомые тяжелые шаги в коридоре. Голос Пинчука донесся отчетливо:

– Сержант, на ночь напоминаю – заключенный под особым контролем. Каждый час проверяете. И впредь никаких посетителей без моего личного разрешения.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

– До завтра.

Когда шаги затихли, Никитин достал из кармана шпильку Вари. Месяца три назад он допрашивал старого медвежатника по кличке Фомич, который хвастался своим мастерством. «Вот смотри, мент, – говорил тот, играя шпилькой, – главное, не торопиться. Шпильку глубоко не суй, только кончик в скважину. Нащупал пружинку замка – и осторожненько, осторожненько… Слушай ушами, чувствуй пальцами. Щелк – и готово».

Тогда Никитин запомнил урок чисто из профессионального интереса. Кто знает, когда пригодится?

Теперь пригодилось. Он осторожно ввел согнутый конец шпильки в замочную скважину, нащупал внутренний механизм. Пружинка… вот она. Легкий поворот влево, потом вправо… Слишком сильно нажал – шпилька соскользнула. Снова. На этот раз мягче, деликатнее.

Фомич говорил правду – слушать надо. Вот оно, едва заметное щелканье. Замок поддался.

– Спасибо, Фомич, – прошептал Никитин, – выручил, старый воришка.

Замок щелкнул удивительно тихо. Дверь приоткрылась, но Никитин аккуратно вернул ее на место. Рано еще.

Дежурный ходил по коридорам, делая обычный обход. Остановился напротив изолятора, посмотрел на Никитина с любопытством.

– И как вам может быть холодно? – удивился он. – Я не знаю, куда от жары деваться, холодной водой лицо мою каждые полчаса.

Никитин, сидевший на койке с книгой в руках, спокойно ответил:

– Это у меня от родителей. Они из Средней Азии, привыкли к температуре плюс сорок. Если чуть меньше – мерзнут.

Дежурный понимающе кивнул, но взгляд его задержался на двери камеры. Никитин похолодел – заметил что-то? Секунды тянулись мучительно. Каждый удар сердца отдавался в висках.

Но дежурный пожал плечами и пошел дальше.

Никитин быстро переоделся в форму. В коридоре слышались голоса – сотрудники расходились по домам. Дежурный то и дело просил показать пропуск.

– Товарищ лейтенант, ваш пропуск, пожалуйста.

– Да вот он. Своих надо в лицо знать!

– Извините, я еще не всех запомнил…

Никитин глубоко вздохнул, открыл дверь и быстро зашагал по коридору, опустив лицо вниз и прижав к нему ладонь, будто приглаживал чуб.

– Товарищ майор! – окликнул его дежурный. – Пропуск, пожалуйста!

Никитин, не сбавляя шага, недовольно буркнул:

– Своих надо знать в лицо! Я начальник хозяйственной части майор Сидоров!

Дежурный растерялся:

– Извините, товарищ майор… Я еще не всех…

– Ничего, – коротко произнес Никитин.

И направился к выходу, чувствуя, как рубашка прилипает к спине от пота.

В это время Варя сидела в автобусе номер четыре, сжимая руки в кулаки. Автобус как раз поравнялся со зданием управления милиции, когда она вдруг застонала и схватилась за живот.

– Ой… ой, больно! – закричала она. – Кажется, начинается!

Женщины в автобусе тут же всполошились. Пожилая тетка в платке кинулась к ней:

– Девочка, что с тобой? Рожать, что ли, собралась?

– Рано еще… но так болит! – Варя изогнулась, держась за поручень.

– Товарищ водитель! – закричала другая пассажирка. – Останавливайтесь немедленно! Здесь женщине плохо!

Водитель обернулся, увидел Варю и с проклятием нажал на тормоза:

– Только этого мне не хватало! Мне же за опоздание влетит от начальства!

– А вы человек или нет? – возмутилась женщина с авоськой. – Видите же – рожает!

– Скорую надо вызвать! – суетилась пожилая. – Я схожу поищу телефон!

– Куда ты пойдешь, старая? – оборвала ее молодая мать с ребенком. – Я лучше сбегаю, я быстрее!

– Нет, я пойду! – встала третья. – У меня опыт есть, я сама четверых родила!

Женщины начали спорить между собой, кто лучше разбирается в родах. Каждая считала себя самой компетентной. Варе казалось, что это продолжается мучительно долго – секунды тянулись как часы.

– Надо ноги повыше поднять! – советовала одна.

– Что ты, наоборот, – ходить надо! – перечила другая.

– Дышать правильно – вот что главное!

Варя стонала, держась за живот, и косилась на дверь автобуса. Где же Аркаша?

И вдруг в автобус быстро вошел мужчина в милицейской форме:

– Что здесь происходит?

– Товарищ майор! – обрадовались женщины. – А мы как раз за скорой собирались! У девочки схватки начались!

Никитин подошел к Варе, наклонился:

– Гражданка, как себя чувствуете?

– Кажется… кажется, полегчало, – прошептала Варя, с облегчением глядя в его глаза.

– Видите? – сказал Никитин женщинам. – Ложная тревога. Бывает у беременных. Товарищ водитель, можно ехать дальше.

Автобус тронулся с места, оставляя здание управления позади. Варя прислонилась к окну, чувствуя, как сердце наконец начинает биться ровнее. Никитин прошел к противоположному борту и сел напротив. Они с Варей изредка кидали друг на друга осторожные взгляды, стараясь не привлекать внимания.

– Доченька, как ты? – участливо спросила пожилая женщина, наклоняясь к Варе. – Не больно?

– Спасибо вам, бабушка, – улыбнулась Варя. – Уже лучше. Наверное, просто понервничала.

– Случись что серьезное, я бы тебя до роддома дотащила, не беспокойся, – добродушно сказала женщина с авоськой. – Мы, матери, народ солидарный.

Автобус мчался среди сгущающихся сумерек. За окнами проплывала цветущая Москва, умытая недавними дождями. Липы покрылись нежной зеленью, в скверах благоухали сирень и черемуха. Весна вступала в свои права – все вокруг оживало, наполнялось соками и светом.

Никитин и Варя шли по темным улочкам Люберец, стараясь держаться в тени домов. Редкие фонари бросали неровные круги света на мокрый асфальт.

– Аркаша, – тихо спросила Варя, – а почему ты решил скрыть это от Кочкина? Он же хороший, помог бы тебе. И мы не так сильно бы рисковали.

Никитин помолчал, подбирая слова:

– Варя, я не перестал доверять Кочкину как человеку. Знаю, что сержант предан мне и искренне хочет помочь. Но понимаешь – он подчиненный. Он обязан докладывать начальству обо всем, что касается арестованного.

– Но ведь он же…

– Если бы я рассказал ему о плане побега, Кочкин оказался бы в невозможном положении, – продолжал Никитин. – Либо нарушить присягу и служебный долг, либо предать своего командира. Я не хочу ставить верного сержанта перед таким выбором.

Варя кивнула, начиная понимать.

– Кроме того, – добавил Никитин, – чем меньше людей знало о моем плане, тем больше шансов на успех. А если что-то пошло бы не так, то Кочкин честно мог бы сказать, что ничего не знал. Это защитило бы его от обвинений в пособничестве.

– Значит, ты сохраняешь принцип «что не знаешь – за то не отвечаешь»?

– Именно. Беру всю ответственность на себя, не втягиваю в дело людей, которые мне дороги. Только ты исключение.

– Я не исключение, – возразила Варя и крепче прижалась к плечу Никитина. – Я твоя половинка. Я твоя часть. Мы одно целое. Когда ты сидел за решеткой, то я была там же…

Они дошли до подъезда знакомого дома, окунулись в его мрак, остановились у знакомой двери. Никитин постучал.

Через минуту послышались осторожные шаги, в замочной скважине мелькнула тень.

– Кто там?

– Анна Васильевна, это майор Никитин. Помните меня?

Замок щелкнул, дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо проводницы – удивленное, встревоженное.

– Аркадий? А что вы… как вы здесь?..

– Анна Васильевна, пустите пожить? – просто сказал Никитин.

Женщина посмотрела на него, потом на Варю, снова на Никитина. В ее глазах промелькнуло понимание – и она сняла цепочку.

– Проходите, – тихо сказала она. – Проходите быстрее.

Ужин прошел при плотно закрытых занавесках, при свете одной лампы. Никитин рассказал только то, что Анне можно было знать, – что у него неприятности по службе, что нужно переждать. Проводница, помня его доброту к ней в трудные дни и заботу Вари, искренне хотела помочь.

– А… а вместе ли вам стелить? – неуверенно спросила она, краснея.

– Вместе, – спокойно ответил Никитин. – Мы муж и жена.

Ночью они лежали на узкой кровати, глядя на потолок, по которому скользили отблески фар запоздалых машин. Варя прижалась к плечу Никитина, чувствуя его тепло.

– Знаешь, – тихо прошептала она, – мир все-таки не без добрых людей.

– Да, – согласился он, поглаживая ее волосы. – Добро, сделанное кому-то, обязательно возвращается.

За окном спал ночной поселок, где-то лаяли собаки, изредка проезжали машины. А в маленькой комнате царил покой – покой людей, которые нашли друг друга и не боятся того, что принесет завтрашний день.

Воскресным вечером у памятника Пушкину было многолюдно. По Тверскому бульвару прогуливались влюбленные парочки, мамы везли коляски с малышами, пожилые люди сидели на скамейках, наблюдая за суетой большого города. Студенты читали стихи, размахивая руками, уличные музыканты играли на гармошках, дети гонялись за голубями.

Никитин сидел на скамейке в стороне от тротуара, почти неузнаваемый – в старой куртке с поднятым воротником, небритый, в потертой кепке и очках. Кочкин подошел с обычной неторопливостью, сел рядом, сделав вид, что просто отдыхает.

– Принес, что просили, товарищ майор, – тихо сказал он, доставая из кармана несколько сложенных листков. – График движения поездов Московско-Курско-Донбасской железной дороги. И график вызова бригад.

Никитин развернул бумаги. Аккуратный почерк Кочкина, переписанные от руки таблицы с расписанием, номерами составов, временем отправления и прибытия. Некоторые строчки были отмечены красным карандашом.

– Отмеченные красным – это бригады, которые работают по «кольцевому» или «плечевому» методу, – пояснил Кочкин.

– Разъясни термин, – попросил Никитин, внимательно изучая таблицы.

– Это бригады, которые едут, к примеру, в Тулу и обратно без отдыха и смены, а потом сразу снова в Тулу… Длинные смены, по двенадцать-четырнадцать часов. Тяжело, но доплачивают.

Никитин водил пальцем по строчкам, пока не нашел нужную фамилию. Оборин. Понедельник, 22 мая. Воскресенье, 28 мая. Четверг, 1 июня. Сегодня было воскресенье, 21 мая.

– Принес главное, что я просил? – спросил он, не отрываясь от бумаг.

Кочкин кивнул и осторожно протянул небольшой сверток, завернутый в газету:

– Все, как вы просили. Заряжен, проверен.

Никитин незаметно спрятал сверток во внутренний карман куртки.

– Как дела в управлении? – спросил Никитин, складывая бумаги. – Что Орлов?

Кочкин поморщился:

– Плохо дела, товарищ майор. Орлов совсем с ума сошел. Того мужика из деревни, Крюкова, до сих пор держит. Уже две недели. Жена его каждый день приходит, плачет, просит отпустить.

– А улики?

– Какие улики? Никаких улик нет. Только то, что собака привела к его дому. А собака могла по любому следу пойти – там полдеревни в ту ночь по улице ходило.

Кочкин огляделся, убедился, что их никто не слышит:

– Следователь из прокуратуры приезжал, говорил с Орловым. Намекал, что дело разваливается. А Орлов упирается – говорит, чует нутром, что Крюков виноват.

– А что начальство?

– Пинчук нервничает. Из министерства, из обкома звонят, требуют результатов. Шесть трупов – это уже не шутки. Говорят, если до конца месяца не раскроем, будут менять руководство.

– Понятно, – кивнул Никитин. – А про мой побег что говорят?

– Скандал страшный был. Пинчук орал так, что весь этаж слышал. Дежурного того, нового, под трибунал хотели отдать. Но он клянется, что никого не выпускал, что вы как-то сами…

– Ладно, – прервал его Никитин. – Это уже неважно.

– Товарищ майор, – тихо сказал Кочкин, – возьмите меня с собой. Что бы вы ни задумали – я готов, я с вами.

– Нет, – покачал головой Никитин. – Ты должен нормально жить и работать.

– Но вы же мой учитель, старший товарищ. – В голосе сержанта прозвучала мольба. – Клянусь вам в дружбе и верности. Не оставляйте меня в стороне.

Никитин посмотрел на него – молодое честное лицо, глаза, полные преданности.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я скажу, когда ты мне понадобишься. А пока служи, как служил. И даже своей любимой девушке ни слова о нашей встрече.

Кочкин кивнул и растворился в вечерней толпе. Никитин еще немного посидел, глядя на памятник поэту, потом медленно пошел прочь, пряча лицо в тени кепки.

Вечером 22 мая в маленькой квартире Анны царила тревожная тишина. Никитин проверял пистолет, заправляя его за пояс под куртку. Варя сидела на краю кровати, бледная от страха и переживаний.

– Запомни еще раз, – твердо сказал Никитин. – К побегу ты не имела никакого отношения. Куда я ушел – не знаешь.

– Аркаша…

– Съехала с нашей квартиры на второй день после моего ареста из-за стыда и нежелания жить с преступником.

Варя разрыдалась, обняла его:

– Не говори так! Ты не преступник!

– Формально – преступник. Беглый арестованный. – Никитин крепко прижал ее к себе. – Варя, ты должна жить дальше. Ради нашего ребенка.

– А как же без тебя?..

– Проживешь. Ты сильная. – Он поцеловал ее. – Я вернусь. Обязательно вернусь.

Электричка до Лопасни шла почти пустая. Никитин сидел в последнем вагоне, низко надвинув кепку. За окнами мелькали огоньки деревень.

От станции до нужного места пришлось идти пешком по темной тропинке через лес. Никитин смотрел на светящийся фосфором циферблат часов – еще полчаса до нужного времени. Прибавил шагу.

Майская ночь была теплой и наполненной ароматами пробуждающейся земли. Полная луна висела над лесом серебряным диском, пробиваясь сквозь молодую листву березок и осин. Воздух пах ирисами, ландышами и прелой листвой прошлого года. Где-то в чаще ухала сова, шуршали в траве мелкие зверьки, а далеко-далеко слышался протяжный гудок товарного поезда.

Никитин глубоко вдыхал этот весенний воздух, но в душе его поселилась легкая тревога – та особенная тревога охотника перед решающим броском. Все карты были на столе, все планы выверены, но жизнь имеет привычку подбрасывать неожиданности. А впереди его ждала встреча с человеком, который уже шестерых отправил на тот свет.

Вот и знакомая дорога, ведущая от фермы к молокозаводу. Он остановился у обочины, закурил, прислушиваясь к ночным звукам.

Вскоре послышался стук копыт и звон бидонов. По дороге ехала телега, груженная молочными флягами. Кучер в ватной куртке дремал на козлах.

– Николай Якимович! – окликнул Никитин.

Возница поднял голову, всмотрелся в темноту:

– А, товарищ майор! Откуда ты здесь? – Он осадил лошадь. – Подвезти?

– Не надо, – покачал головой Никитин. – Слушай, а ты не хочешь домой пойти, отдохнуть? А молоко я сам на завод отвезу. И телегу назад на ферму пригоню.

Якимович внимательно посмотрел на него. В лице майора было что-то такое, что заставило кучера не задавать лишних вопросов.

– Дело служебное? – тихо спросил он.

– Служебное.

– Понятно. – Николай Якимович слез с телеги. – Только ты справишься с Воронухой? Кобыла норовистая, вожжи чувствует.

– Справлюсь, – уверенно ответил Никитин, забираясь на козлы.

– Ладно. Удачи тебе, майор.

– Послушай, Николай! – вспомнил Никитин. – А ватник одолжишь мне свой?

– Бери, ночь теплая. Так дойду.

Кучер растворился в темноте, а Никитин взял вожжи и направил лошадь по знакомой дороге к железнодорожному переезду.

На железнодорожном переезде стоял домик смотрителя Федора Ткачева – маленький, приземистый, с тускло светящимся окошком. В темноте Никитин увидел силуэт мужчины, который курил по ту сторону рельс, и малиновый огонек папиросы то вспыхивал, то тускнел.

Услышав стук копыт и звон бидонов, Ткачев махнул рукой с фонарем.

– Коля, ты?! – крикнул он. – Куда ж прешь под поезд! Ну-ка, стой!

Никитин осадил лошадь. Смотритель поднял фонарь с керосиновым фитилем и зеленым стеклом, размахивая им в воздухе.

Издалека донесся протяжный гудок. Электричка приближалась, не снижая скорости. Земля задрожала под колесами, вагоны промелькнули мимо переезда желтыми огоньками окон.

– Теперь езжай! – крикнул Ткачев, убирая фонарь.

Никитин натянул вожжи, но Ткачев не отходил от телеги.

– Слушай, Коля, – сказал он недоуменно, – а что ж ты мне молока-то не нальешь? По традиции же…

Никитин похолодел. Он не знал про эту деталь.

– Некогда сегодня, Федор, – пробурчал он, вжимая голову в плечи.

– Как это некогда? – удивился Ткачев. – Минутное дело. Давай банку принесу.

– Говорю же – некогда! – резче ответил Никитин.

Смотритель пристально посмотрел на него:

– Болеешь, что ли? Какой-то ты не родной сегодня.

– Болею, – хрипло ответил Никитин и поторопил лошадь.

Телега заскрипела, направляясь к огням молокозавода. Никитин чувствовал, как вера в успех тает, словно снег под майским солнцем. А что, если он ошибся? А что, если он снова идет по ложному пути? Тогда эта ночная авантюра теряет всякий смысл.

Но он крепился, мысленно подбадривая себя, но получалось плохо.

Он доехал до молокозавода, бидоны приняла у него молодая работница, расписалась в накладной, загрузила в телегу пустые бидоны, и Никитин поехал обратно на ферму. Там, зарывшись в сено в конюшне, он и уснул.

Никитин вернулся домой только к обеду следующего дня. Лицо мрачное, злое, в глазах – тоска и бешенство. Он принес с собой бутылку водки, сел за кухонный стол и выпил стакан залпом, не закусывая.

Варя осторожно села рядом:

– Аркаша, что случилось? Рассказывай…

– Что рассказывать?! – вдруг взорвался он. – Что я полная бездарность! Что я ничтожный следователь, который не способен раскрыть самое простое дело!

– Не говори так…

– А как говорить?! – Никитин ударил кулаком по столу. – Я сломал не только свою жизнь, но и твою! Карьера моя закончилась, я больше не могу сделать ничего путного!

Варя заплакала:

– Ты прекрасный человек, ты лучший следователь Москвы…

– Какой, к черту, лучший?! – перебил он ее. – Если не могу до сих пор распутать это преступление? Убийца гуляет на свободе, а я тут водку глушу!

– Аркаша, все у тебя получится, – всхлипывала Варя. – Тебе просто надо отдохнуть…

Никитин налил себе еще стакан, выпил. Потом еще. К вечеру он едва держался на ногах, рухнул на кровать и провалился в пьяный сон.

Анна тихо подошла к плачущей Варе:

– Не вмешивайся, Варя. Пусть отбесится. Пусть хорошенько попьет – не надо его успокаивать. Он должен сам в себе разобраться.

Они сидели на кухне при тусклом свете керосиновой лампы. Варя тихо всхлипывала, а Анна заваривала травяной чай.

– Знаешь, милая, – тихо сказала Анна, ставя стакан перед Варей, – у меня с мужем тоже такое было. До войны это случилось.

Варя подняла заплаканные глаза:

– Расскажи…

– Работал он инженером на заводе. Умный был, талантливый. Придумал новый способ обработки металла, весь в проект вложился. А начальство проект зарубило – сказали, дорого и непонятно. – Анна вздохнула. – Пришел он домой… Точь-в-точь как твой Аркадий сейчас. Говорит – я никто, я ничтожество, зря только воздух перевожу.

– И что ты делала?

– А ничего не делала. Пил он неделю – я его не трогала. Только раз, когда особенно сильно себя корил, подошла тихонько и говорю: «Слушай, Петя, мне не нужен муж-гений. Не нужны мне твои изобретения. Главное – чтобы ты рядом был. Живой и здоровый».

Варя слушала, затаив дыхание.

– Он на меня посмотрел, как будто в первый раз увидел. Потом обнял и заплакал. Мужчина, а плакал как ребенок. А на следующий день встал, побрился и пошел на завод. – Анна улыбнулась грустно. – К сорок первому году до заместителя директора дорос. Если бы не война, директором бы стал…

– А что с ним случилось?

– В сорок третьем погиб. Завод эвакуировали, он добровольно остался оборудование демонтировать. Бомбежка была… – Голос Анны дрогнул.

Варя протянула руку, сжала ее пальцы:

– Анна… Дорогая моя…

– Ничего, подруга. Прошло уже. Только понимаешь – мужики, они все одинаковые. Кажется им, что весь мир рухнул, если что не получается. А на самом деле главное совсем в другом.

Они сидели молча, держась за руки. Варя поняла, что обрела не просто человека, давшего им приют, а настоящую подругу. Женщину, которая понимает ее боль, потому что сама через это прошла.

– Спасибо тебе, – прошептала Варя. – За все спасибо.

– Да что ты, милая. Мы теперь семья. – Анна погладила ее по голове. – Все у вас будет хорошо. Увидишь.

Так продолжалось целую неделю. Никитин вставал, молча завтракал, пил водку и снова ложился спать. Не брился, почти не разговаривал.

Варе казалось, что жизнь закончилась. Что свет погас в ее жизни. Она сидела у окна, гладила живот и думала о том, каким вырастет их ребенок без отца. Или с отцом-пьяницей, что еще хуже.

К субботе бутылки кончились. Никитин сидел за столом, мрачно глядя в стену, и Варя не знала, плакать ей или радоваться.

– Завтра все решится, – сказал Никитин. – Завтра или никогда.

Этот день Варя хорошо запомнила. Было 28 мая, воскресенье. Никитин встал рано, пошел умываться, но бриться не стал. Борода уже приличная выросла за эту неделю.

– На черта похож, – сказала Варя, глядя на него.

– Хорошо, что на черта, – равнодушно ответил он.

Ближе к вечеру Никитин проверил пистолет, сунул его за пояс брюк. Подошел к Варе, холодно, даже немного отчужденно поцеловал ее в лоб.

– Помнишь, о чем я говорил неделю назад, когда уходил в ночь? – спросил он на пороге.

Варя кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Вот и хорошо.

И он ушел.

Снова доехал до станции Лопасня, оттуда пошел пешком. Сегодня, в отличие от того майского вечера, шел мелкий дождь. Дорога раскисла, стала грязной и скользкой. Но Никитин упорно шагал вперед, не замечая ни дождя, ни холода, ни грязи под ногами.

Он смотрел только вперед – в темный лес, в сторону железнодорожного переезда. Сжимал кулаки, скрипел зубами. В голове стучала одна мысль: «Сегодня или никогда».

Полчаса простоял где-то в километре от переезда, курил, прислушивался к звукам дождливой ночи. И когда ужас уже обуял его сердце – а вдруг не придет, а вдруг не будет молока сегодня, – услышал знакомый стук копыт и тихое позвякивание бидонов.

– Это снова ты, майор?! – узнал его Якимович. – Что случилось? Подвезти надо?

Никитин попросил опять о том же самом, чтобы Якимович шел домой, а ему доверил отвезти молоко на завод. Потом вернет лошадь на ферму.

– Ну, воля твоя, майор! – согласился кучер.

Он снял с себя промокшую фуфайку, протянул Никитину:

– На, одевайся. Дождь-то какой.

И почавкал по грязи в сторону деревни, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос о странностях профессии милиционера.

Никитин натянул фуфайку, сел на козлы и взял вожжи. Сердце колотилось как бешеное.

Сегодня все решится.

Никитин увидел впереди зеленый огонек зажженного керосинового фонаря в руках Федора и остановил лошадь метров за десять до рельсов.

– Держи свою кобылу крепче! – крикнул Федор. – Чтобы она грохота электрички не испугалась!

Там, далеко во тьме, в пелене дождя, уже была видна фара мчащейся электрички.

Федор снова заорал, чтобы Коля держал лошадь крепче. Смотритель был сегодня какой-то нервный, суетился больше обычного.

Электричка подала свист. И тут Никитин увидел, что она начинает притормаживать. Свистя тормозами, состав ехал все медленнее и медленнее, приближаясь к переезду.

Федор неистово махал фонарем, потом начал махать и второй рукой тоже.

Кобыла, испугавшись громкого скрежета тормозов, попятилась назад, а потом рванула в сторону. Оглобли помешали ей, телега наклонилась, бидоны зазвенели, два из них упали на землю и покатились по мокрой дороге.

Головной вагон электрички поравнялся с переездом и закрыл собой домик и самого Федора. Жутко ревя моторами, огромная горячая махина на несколько секунд остановилась.

Никитин не мог видеть, что происходило на той стороне. Но он присел и увидел за колесами состава ноги Федора. Смотритель быстро подошел к локомотиву, почти вплотную. Прошло мгновение, он повернулся и побежал куда-то в сторону своей избушки.

Электричка засвистела и начала медленно набирать скорость. Через несколько мгновений она растаяла в дождливой ночи, и все стихло.

Никитин понял – он увидел то, что хотел.

Никитин повел лошадь с телегой за собой, пересек железнодорожные пути и привязал кобылу к изгороди. Выхватив из-за пояса пистолет, забежал в домик смотрителя.

Там никого не было – только свеча трепетала на сквозняке, едва освещая темные углы комнаты.

– Федор! – позвал Никитин.

В ответ – тишина. Он выглянул наружу и в тусклом свете фонарей ближайшей деревни увидел бегущую фигуру. Федор мчался вдоль заборов, петляя между дворами.

Никитин кинулся следом. Смотритель пробежал несколько дворов, оглянулся и забежал в дом со светящимися окнами.

Дверь оказалась заперта на крючок, но Никитин ударом ноги выбил ее и ворвался внутрь. На мгновение ослеп от яркого света свечей и керосиновых ламп.

За столом в прокуренной комнате сидели мужчина и женщина. Стол был заставлен стаканами, бутылками водки и закусками. Федор уже выложил перед ними на стол тонкие женские часики, перстни, толстый бумажник с деньгами.

– Всем сидеть! – заорал Никитин.

В это мгновение раздались оглушительные выстрелы – хозяин открыл беспорядочную стрельбу. Первая пуля попала Никитину в плечо. Он упал на пол, начал стрелять в ответ. Раздались крики, кто-то разбил окно и выпрыгнул наружу.

Никитин рванул следом, через сени, сослепу налетел на запертую калитку, упал, снова вскочил на ноги, превозмогая боль, догнал убегающего хозяина и сделал ему подсечку. Тот упал лицом в грязь. Никитин прыгнул на него сверху, схватил за горло обеими руками, начал душить. Мужчина был крепкий, сильный – извивался, как змея, пытался сбросить с себя Никитина.

– Сволочь! – рычал Никитин сквозь зубы. Тебе конец, гад!

Но мужик не спешил сдаваться. Он ударил Никитина в лицо кулаком с культями вместо средних пальцев, кровь брызнула из носа Аркадия. Противник попытался перевернуться на спину, чтобы сбросить Никитина, но тот вцепился мертвой хваткой.

Они катались по мокрой земле, хрипя и задыхаясь. Беспалый был моложе и физически крепче, но ярость давала Никитину нечеловеческую силу. Он сжимал горло своего врага все сильнее, чувствуя под пальцами бешено бьющийся пульс.

Беспалый забился в конвульсиях, лицо его синело в тусклом свете окна. Глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу.

И тут сверху что-то тяжелое обрушилось на затылок Никитина. Звезды вспыхнули перед глазами, он покачнулся, разжал пальцы. Это женщина ударила его поленом.

Беспалый с хрипом втянул воздух, оттолкнул Никитина и попытался встать на ноги.

Никитин, силой воли оставаясь в сознании, откатился, выстрелил наугад еще раз. Кто-то в темноте вскрикнул. Раздался звук упавшего тела. Схватив керосиновую лампу, которая валялась рядом, Никитин осветил лежащего в грязи беспалого. Тот был мертв, но все еще сжимал в ладони, на которой не хватало двух пальцев, рукоять пистолета.

Вернувшись в дом, Никитин увидел застывших у печи женщину и Федора.

– Вы арестованы! – произнес Никитин, едва переводя дух и качнул стволом пистолета. – К печке лицом! Оба!

– У нас нет оружия, – сказал Федор, выполняя приказ. – Мы не стреляли. Мы никого не убивали.

Никитин взял со стола бутылку водки, залил рану на своем плече. Потом посмотрел на лежащие на столе деньги, часы, украшения.

– Это не мое, – пробормотал смотритель, с опаской поглядывая на Никитина. – Мне только передали на продажу.

– Машинист электрички передал?

– Да.

– Фамилия?

– Не знаю. Высокий такой, веселый. Блондин… Где берет – не знаю. Я только беспалому передаю, а кому он отдает, не знаю, не мое дело.

– Как фамилия беспалого?

– Трутнев. Барыга он. А это его жена. Я ни в чем не виноват.

– Ну да, святоша! – хмыкнула женщина.

– И как часто тебе машинист передает деньги, часы, золото? – спросил Никитин.

– По-разному. Бывает, раз в неделю. Бывает, реже. Два гудка дает, значит, товар везет.

– Телефон в деревне есть?

В этот момент из сеней раздался низкий мужской голос:

– У меня есть телефон!

В дверях стоял участковый, направляя на Никитина ствол пистолета.

Это был молодой самоуверенный парень с наглым прищуром глаз. Форма на нем сидела как влитая, сапоги блестели даже в полумраке. Он окинул взглядом разгром в комнате, труп, раненого Никитина – и его лицо приняло выражение человека, который точно знает, что происходит.

– Так-так-так, – протянул он, доставая пистолет. – Бандитские разборки, значит. А ну-ка, документы!

– Я майор милиции Никитин… – представился Аркадий, вытирая со лба кровь.

– А я генерал армии! – насмешливо оборвал участковый. – Документов нет, с оружием, во дворе труп. Все ясно как день.

Глаза его горели от предвкушения награды за такую удачную находку.

– Оружие на пол! К печке лицом!

Никитин подчинился.

Медленно поворачиваясь, он твердо произнес:

– Пожалуйста, позвоните срочно в управление лейтенанту Орлову или полковнику Пинчуку. Они знают, кто я.

– Молчать! – рявкнул участковый. – Я знаю, кому надо звонить! По одному выходим из дома! Руки за голову! При попытке бежать стреляю без предупреждения!

Участковый вел всех троих в свой сарай, который часто использовал как изолятор для задержанных. Федор, идущий следом за Никитиным, едва слышно сказал:

– Мне за спекуляцию пару лет дадут, а вот тебе, майор, – вышку за убийство невиновного гражданина.

Дождь пошел сильнее.

Ночь в сарае тянулась мучительно долго. Никитин дремал на сене, то и дело просыпаясь от боли в раненом плече. Федор и женщина всю ночь шептались в углу, и он улавливал обрывки их фраз:

– …скажешь, что ничего не знала… – …а про часики – что первый раз видишь… – …он же с оружием ворвался, значит, бандит…

Они договаривались о том, что будут говорить на допросе. Сговаривались против него.

Начало светать. Серый свет пробивался сквозь щели в досках, воробьи защебетали под крышей. Участковый зашел, принес ведро воды и увел женщину.

Никитин и Федор остались вдвоем. Смотритель переезда демонстративно держался подальше, забившись в угол. Похоже, он уже придумал себе алиби и собирался на допросе всю вину свалить на Никитина, которого хорошие и мирные граждане приняли за бандита.

Никитин размышлял. Положение его становилось совсем безнадежным, но это его уже не волновало. Когда вся судьба сломана и будущее перечеркнуто, что там плакать про новые отягчающие обстоятельства? Все равно на полную катушку получит.

Его сейчас волновало больше другое – надо было брать убийцу с поличным, и Никитин знал, как это сделать. Но не мог. Второй побег, на этот раз из сарая, уже не входил в его планы.

И еще он думал про Варю. Понимал, как сильно ее любит, как больно ему от того, сколько мучений, горя и слез он принес в ее жизнь. Она будет ждать его письма, вестей… А их не будет. Только официальная бумага о том, что ее мужа расстреляли за убийство.

Никитин закрыл глаза и попытался представить лицо Вари. Но почему-то не получалось – в памяти всплывало только ее заплаканное лицо тем утром, когда он уходил из квартиры Анны.

Когда солнечные лучи пробились сквозь щели и обозначили себя в пыльном воздухе сизыми полосами, участковый снова вошел в сарай.

– Ткачев, на выход, – сказал он.

Федор засуетился, поднялся с сена и вышел. Участковый посмотрел на Никитина и как-то нехорошо покачал головой. Процедил сквозь зубы:

– Неподалеку на путях труп нашли. Был убит за полчаса до того, как я тебя задержал.

Никитин поднял голову:

– Какой труп?

– А ты не знаешь? – усмехнулся участковый. – Женщина в норковой шубке. Голову проломили. Не завидую я тебе, парень. Один совет – напиши чистосердечное, потому что уж очень много на тебе висит грехов.

– Вы позвонили Орлову? – спросил Никитин, чувствуя, как внутри все холодеет.

– Да тут не какому-то твоему Орлову звонить надо, – презрительно бросил участковый. – Тут самому прокурору звонить пора.

И запер дверь на мощный амбарный замок.

Никитин остался один в полумраке сарая. Седьмое убийство… Значит, настоящий убийца продолжает свое кровавое дело. А на Никитина теперь повесят убийства барыг, а заодно и этой женщины. Федор с женщиной дадут показания, что он ворвался с оружием, застрелил двоих…

Дело кончено. И он проиграл.

Время мучительно тянулось к полудню. За стенами сарая слышались обычные деревенские звуки – лай собак, кудахтанье кур во дворе, скрип колодезного журавля. Где-то недалеко женщина развешивала белье, напевая грустную песню. Пахло прелым сеном, конским навозом и дымом из печных труб.

Никитин то ходил, меряя шагами тесное пространство сарая, то ложился на сено, глядя в потолок сквозь паутину и пыльные лучи солнца.

Думал про Варю. Ему нужна была бумага и карандаш, чтобы написать ей письмо. Но их не было, и он сочинял письмо в уме:

«Моя дорогая, единственная Варя. Прости меня за все. Я знаю, что принес в твою жизнь только горе и слезы, но знай – я любил тебя больше жизни. Ты была светом в моей темной работе, надеждой среди безнадежности.

Расти нашего малыша. Расскажи ему, что отец его любил, даже если не смог быть рядом. Пусть он будет лучше меня – добрее, умнее, счастливее.

Не плачь обо мне долго. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Найди себе хорошего человека, который будет любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

А я буду любить тебя даже там, где буду. До самого конца и после него.

Твой навсегда, Аркадий».

Никитин закрыл глаза, представляя, как Варя читает это письмо. И сердце сжималось от боли – не за себя, а за нее.

В полдень зашел участковый, принес отварной картошки, полоску сала, хлеб, вареное яйцо и кружку молока. Поставил все на перевернутый ящик, буркнул: «Ешь» – и снова ушел.

Никитин остался один, погруженный в свои мысли. Еда не лезла в горло – кусок хлеба казался картоном, молоко – безвкусным.

И вдруг снова загремел замок. В сарай вошел Орлов.

Никитин сразу заметил изменения, которые произошли с лейтенантом. Исчезла привычная надменность, вызывающая самоуверенность. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Орлов как будто стал с пониманием относиться к Никитину – без прежней неприязни и соперничества.

– Здравствуйте, Никитин, – сказал он тихо, присаживаясь на край деревянного ящика.

– Здравствуй, – ответил Никитин, поднимаясь с сена.

Орлов молчал, разглядывая свои руки. Потом поднял глаза:

– Я всю ночь на ногах. Просто падаю от усталости… Вас, конечно, здорово не хватает.

Никитин молчал.

– Слышали про седьмой труп?

Никитин кивнул.

– Недалеко отсюда. Опять в том же проклятом месте. Богатая женщина. По всем признакам была убита в поезде ударом по голове и выброшена на ходу.

– Участковый уверен, что это сделал я, – произнес Никитин.

Лейтенант криво усмехнулся и махнул рукой:

– Об этом не беспокойтесь. Там заключение экспертизы стопроцентное – выброшена из поезда. С этим Трутневым что нам делать?

– Он первый открыл огонь.

– Его жена и смотритель утверждают обратное.

Никитин смотрел на Орлова с удивлением. Да, он по-прежнему оставался тем же циничным скептиком, который предвзято к нему относился. Но сейчас он явно был на стороне Никитина. И вместе с ним пытался найти для него железное алиби.

– Смотритель переезда Федор Ткачев в преступном сговоре с машинистом Обориным, – спокойно, без эмоций, – начал говорить Никитин. – Оборин останавливает состав на переезде всякий раз, когда ему надо передать Ткачеву награбленные вещи и деньги. Я видел это своими глазами вчера вечером.

– Кроме вас, еще кто-нибудь это видел?

Никитин отрицательно покрутил головой и продолжил:

– После чего Ткачев понес деньги и золото в деревню, в дом Трутнева. У этого мужчины на правой руке не хватает двух пальцев. Именно он передает золотые украшения вокзальным цыганам для продажи… В общем, я ворвался следом за Ткачевым. Предупредил всю компанию, что из милиции, что буду стрелять. Но Трутнев выстрелил в меня первым, ранил меня в плечо. Потом пытался убежать. Я применил оружие…

Никитин развел руками, словно хотел сказать: что было, то было.

Орлов вздохнул.

– Я вам, конечно, верю. Но жена Трутнева и Ткачев утверждают, что деньги и золото принесли вы и подкинули им. И как нам доказать, что Трутнев сбывал награбленное цыганам?

– Вокзальная воровка Груня подтвердит, что именно Ткачев передавал ей на продажу часы, принадлежащие убитым пассажирам.

– Цыганка видела его в лицо?

Никитин снова отрицательно покрутил головой:

– Она касалась его ладони. И определила, что он без двух пальцев.

Орлов даже зарычал от досады и ударил ладонь об ладонь.

– Если она не видела его лица, то отсутствие пальцев не доказательство.

Никитин встал и прошелся по сараю, двигая затекшими руками.

– Суд примет все эти улики, если у нас будет представлен убийца с чистосердечным признанием, – сказал он.

Орлов вздохнул.

– Этот понятно. Но как его задержать с поличным? Это невозможно.

– Возможно, – возразил Никитин. – Я знаю, как это сделать.

Они оба долго молчали. Тишину нарушил Никитин:

– И что ты думаешь?

– Думаю, что вы были правы с самого начала, – тяжело вздохнул Орлов. – А я загнал дело в тупик.

Никитин стоял у маленького вентиляционного окошка. Солнечный луч освещал его лицо.

– Первого июня, – произнес он задумчиво.

– Что первого июня?

– Первого июня машинист Оборин поедет в свой последний «плечевой» рейс. И тебе останется лишь встретить его вечером на Курском вокзале в наручниках.

Орлов вскинул голову. На его лице светилась слабая надежда.

– И что для этого надо?

Никитин повернулся к лейтенанту.

– Мне – свободу и оружие. Кочкину – машину и оружие. И не мешать нам обоим.

Орлов думал недолго.

– Хорошо, – согласился он. – Только поймите меня правильно, Аркадий Петрович. Если и в этот раз у вас ничего не получится, то вам уже никто и никогда не поможет.

В лучшей парикмахерской Серпухова царила суета. Никитин сидел в кресле перед большим зеркалом, а парикмахер – пожилой мужчина с усталым лицом – уже в третий раз переделывал прическу.

– Нет, не так! – воскликнула Варя, стоя рядом с креслом. – Волосы должны быть зачесаны назад, с пробором сбоку. Как у профессора в театре!

– Девушка, я уже полчаса это делаю, – вздохнул парикмахер. – Может, оставим как есть?

– Никак нельзя! – вмешался Кочкин. – Видите ли, наш товарищ играет роль богатого академика в самодеятельном театре. Прическа должна быть солидной, интеллигентной.

Парикмахер покосился на Кочкина:

– А что, в вашем театре гримеров нет? Зачем из Москвы в провинцию ехать?

– У нас особый спектакль, – серьезно ответил Кочкин. – Для высокого начальства. Все должно быть на высшем уровне.

Варя подошла ближе, поправила Никитину воротник дорогой рубашки, которую они купили в комиссионном магазине:

– И бороду подровняйте, пожалуйста. Чтобы выглядела ухоженной, профессорской.

– Да что ж это за профессор такой? – проворчал парикмахер, но принялся подстригать бороду.

Никитин смотрел на свое отражение и почти не узнавал себя. В дорогой рубашке, с аккуратной прической и подстриженной бородой и усами он действительно походил на состоятельного интеллигента.

– А золотые зубы у вас есть? – неожиданно спросила Варя у парикмахера.

– Какие зубы?! – Тот чуть не выронил ножницы.

– Шучу, – улыбнулась она, но в глазах мелькнула тревога.

Кочкин посмотрел на часы:

– До отхода электрички еще два часа. Самое время.

Никитин кивнул.

– Ладно, – сказал он, поднимаясь из кресла. – Хватит меня красить. Когда костюм и бижутерию привезут?

У фарцовщиков они заказали напрокат шикарный костюм с бабочкой, а также бижутерию – дешевые копии золотых перстней с поддельными камнями. В подвале у одного знакомого фарцовщика договорились позаимствовать «накрученные» часы, которые выглядели как настоящие золотые швейцарские, но стоили копейки.

Проблема возникла с кожаным портфелем, который должен был завершить образ богатого человека. В комиссионке за приличный портфель просили баснословные деньги – почти месячную зарплату рабочего.

– Может, без портфеля обойдемся? – предложил Кочкин, пересчитывая скудные купюры.

– Нет, – покачал головой Никитин. – Портфель – это важная деталь. Богатый человек не может ездить с голыми руками.

И все равно от портфеля пришлось отказаться. Денег смогли набрать лишь сто двадцать рублей и еще полдня потратили, чтобы разменять их на мелкие бумажки – пятерки, трешки, червонцы.

– Теперь выглядит солидно, – удовлетворенно сказала Варя, глядя, как Никитин с трудом закрывает пухлый потрепанный бумажник и запихивает его в карман пиджака. Со стороны казалось, что у его владельца водятся серьезные деньги.

– Главное – не давай никому в руки, – предупредил Кочкин. – А то быстро раскусят, что там одна мелочь.

Никитин кивнул, поправляя «дорогие» часы на запястье. Образ богатого пассажира был готов. Вот только с пистолетом вышла загвоздка. За пояс заткнуть его у Никитина не получилось, и без того тесные брюки с трудом удалось застегнуть. Если его спрятать в карман пиджака, то выпирал так, что за километр было видно: человек при оружии. После долгих экспериментов решили затолкать его в носок, стволом в ботинок. Неудобно, но другого выхода не было.

Кочкин в который раз рассматривал карту области, водил пальцем по дороге, ведущей в Москву, прикидывал, где он сможет хорошо разогнаться, чтобы легко обогнать электричку и получить фору по времени. Его, как и Варю, беспокоило, что Никитин поедет один.

– Аркадий Петрович, – в который раз просил он. – Может, я все-таки с вами?

– Хватит! – прервал его Никитин. – Тема закрыта. По нашей легенде ты будешь провожать меня на платформе. И там же останешься. И если убийца потом увидит тебя в вагоне, то сразу же раскроет нас. И вся операция провалится. Мы не можем больше рисковать!

За полчаса до отправления электрички все трое сидели в зале ожидания на вокзале. Нервное напряжение достигло пика. Каждый был погружен в свои мысли.

Никитин сидел прямо, не сутулясь, периодически поправлял запонки на рубашке и крутил на пальце поддельный перстень. Играл роль до конца – даже здесь, в ожидании, он должен был выглядеть как богатый пассажир. Но в глазах читалась сосредоточенность охотника перед решающим броском.

Кочкин нервно курил, постоянно поглядывая на часы и на входные двери. Проверял пистолет в кобуре, поправлял ремень, барабанил пальцами по коленям. Явно волновался больше всех – впервые участвовал в такой серьезной операции.

Варя сидела чуть в стороне, сложив руки на животе. Была бледна, но держалась стойко. Изредка бросала на Никитина полные тревоги взгляды, словно запоминала его лицо. Понимала, что, может быть, видит его в последний раз.

Презентабельный вид Никитина не остался без внимания местных карманников. Несколько подозрительных типов уже полчаса крутились поблизости, кидая алчные взгляды на его руки с дорогими часами и перстнями, на безукоризненную прическу и дорогой костюм. Крепкий запах одеколона довершал образ человека при деньгах.

– Клюют, – тихо сказал Кочкин, кивнув на воришек.

– Хорошо, – коротко ответил Никитин. – Значит, образ удался.

Варя сжала его руку:

– Аркаша… я очень боюсь. Я с ума сойду…

– Все будет хорошо, – твердо сказал он.

Динамик на вокзале прохрипел: «Электропоезд на Москву подается к платформе номер два».

Началось.

Никитин и Кочкин вышли на платформу. Несмотря на то что уже давно наступила темнота, платформа была освещена хорошо – яркие лампы заливали перрон желтым светом.

Сыграть пьяного мужчину Никитину не составило большого труда. А вот Кочкин, малопьющий по природе, явно фальшивил.

– Ваня, дружище! – громко кричал Никитин, качаясь на ногах. – Как хорошо мы посидели!

Кочкин неловко поддерживал его под руку, изображая заботливого друга:

– Тише-тише… Сейчас домой поедешь…

– А я тебя люблю! – продолжал орать Никитин, обнимая Кочкина. – Ты настоящий друг! Настоящий товарищ!

Пиджак у него был расстегнут, галстук-бабочка съехал набок, он шатался и размахивал руками с «дорогими» часами и перстнями.

Перед тем как зайти в вагон, Никитин начал обнимать Кочкина, потом полез за бумажником:

– Ваня, возьми денег! За компанию! За дружбу!

– Не надо, не надо! – сопротивлялся Кочкин, но Никитин уже доставал купюры, пытаясь засунуть их в карман сержанта.

– Бери, говорю! Денег у меня много!

Несколько банкнот выпали на перрон, Кочкин торопливо их подбирал.

За всем этим внимательно, волнуясь и покусывая губы, наблюдала Варя из кабины грузовой машины, стоявшей неподалеку. Она видела, что машинист стоит во главе состава и смотрит за посадкой пассажиров. Не видеть эту пьяную парочку он не мог.

План работал. Приманка была замечена.

Электричка издала предупредительный свисток. Никитин поднялся по ступенькам, толкнул дверь и ввалился в тамбур. Состав медленно тронулся. Кочкин побежал по платформе вслед за вагоном.

– Лев Давыдович! Приезжайте еще! – кричал он и размахивал руками. Добежав до края платформы, он спрыгнул и сразу же кинулся к грузовику.

– Погнали! – скомандовал он сам себе, запуская мотор.

Грузовик, ярко освещая разбитую дорогу, мчался вдоль железнодорожного полотна.

– Вижу его! – крикнула Варя. – Он в третьем вагоне! Сидит у окна! В вагоне больше никого!

Никитин зашел в электричку, продолжая изображать пьяного. Прежде чем выбрать место, он прошел несколько вагонов.

В первом сидели рабочие, возвращавшиеся со смены, – грязные, усталые, дремали, привалившись к окнам. Во втором – пожилая женщина с корзинкой, молодая пара тихо о чем-то беседовала, мужчина в военной гимнастерке читал газету.

Третий вагон оказался совершенно пустым. Идеально.

Никитин сел у окна, хорошо видя мчащийся параллельно рельсам грузовик. Пока дорога шла вдоль железнодорожной линии, его верные друзья могли видеть электричку. Но через несколько километров автомобильная трасса уйдет в сторону, и Никитин будет предоставлен сам себе.

Он запахнул полы пиджака, поднял воротник, шляпу натянул ниже, почти на самый нос, чтобы лучше скрыть лицо. Теперь он выглядел как богатый пассажир, который наконец уснул в пьяном угаре.

Ствол пистолета, прижатый к щиколотке, давил на костяшку, доставляя ноющую боль. Но эта боль успокаивала – оружие на месте, наготове. У каждого фронтовика где-то подсознательно осталась потребность все время носить оружие с собой. Тем более если фронтовик, как Никитин, служил в уголовном розыске.

За окном мелькали огни деревень, темнели леса. Электричка набирала скорость, приближаясь к тому участку пути, где совершались убийства.

Никитин сидел неподвижно, напрягая слух. Каждый звук, каждое движение могли стать сигналом опасности.

И тут он услышал, как распахнулась двустворчатая дверь, ведущая в вагон. Из-под неплотно прижатых век он видел смутную тень высокого мужчины. Оборин! Машинист! Человек приближался. Никитину показалось, что, поравнявшись с ним, Оборин на мгновение остановился… Но нет! Он пошел дальше, в следующий вагон.

Никитин хорошо видел его отражение в раздвижных дверях. Машинист оглянулся на Никитина и решительно взялся за ручку двери, открывая переход между вагонами.

Сердце Никитина бешено колотилось. Что это значит?! Оборин все понял, что это подстава? Он его раскусил?

Боль, злость, отчаяние кипели внутри майора. В чем они ошиблись? Парикмахер постарался на славу, Никитин сам себя не узнавал в зеркале. Что же могло спугнуть машиниста?

О самом страшном Никитин не хотел думать. О том, что ничего машиниста не спугнуло. Нигде они с друзьями не ошиблись. Просто Оборин не убийца. И никогда им не был. Хороший добрый семьянин…

Но тут за спиной Никитина снова заскрипели раздвижные двери. Никитин чуть приподнял взгляд на отражение в стеклянных дверях. Это снова был Оборин. На этот раз он шел медленнее и дважды обернулся… Вот поравнялся с Никитиным. Сквозь лязг колес электрички Никитин услышал тяжелое дыхание машиниста.

– Граждане! – громко сказал машинист так, будто в вагоне находился кто-то еще, кроме Никитина. – Готовим билетики для контроля!

Никитин не поднимал головы, чтобы Оборин не увидел его лица под полами шляпы, и потому мог видеть фигуру только от ног до пояса. Машинист придерживал одной рукой черную холщовую сумку, которая висела у него на плече. Он стоял буквально в метре от Никитина.

Аркадий медленно сунул руку в нагрудный карман пиджака, извлек бумажник, неуверенными движениями проискал билет в нем. («Не переиграть бы! Бумажник я уже демонстрировал на платформе!») Сунул бумажник назад. Стал искать билет в кармане пиджака. Машинист терпеливо ждал, лишь дважды мельком обернулся на дверь. Теперь Никитин хорошо видел на его груди бляху «Контроль» и тотчас вспомнил мужика с автомобильными покрышками, который перед смертью пытался произнести слово «контролер»…

Никитин протянул смятый билет машинисту, все так же не поднимая головы. Оборин взял билет, разравнивать и читать его не стал, а сразу же произнес:

– Что-то у вас билетик странный… Плохо видно. Мало света… Гражданин, пройдемте в тамбур.

Теперь все сомнения отпали. Перед Никитиным стоял убийца. Особо опасный рецидивист, убивший и ограбивший семь человек только за минувший месяц.

– Надо так надо, – буркнул Никитин, нарочито тяжело поднимаясь со скамейки.

Машинист пропустил его вперед. Никитин усилием воли старался казаться расслабленным, хотя все его тело уже сжалось как пружина. Пошатываясь, он пошел в тамбур. Так делали все несчастные, которые за мгновение до смерти не знали, что идут к своему эшафоту.

Никитин потянул в сторону ручку, отодвигая дверь, и шагнул в тамбур. Он не видел машиниста, но знал, что тот сейчас достает из наплечной сумки молоток или монтировку и делает замах…

Никитин резко метнулся в сторону, машинально наклоняя голову, чтобы удар пришелся по руке или плечу, а не по темени…

Грузовик мчался по проселочной дороге, фары прорезали ночную темень. Электричка неслась где-то за лесом – ее не было видно, но по времени они должны были ее опережать.

– Успеваем! – радостно крикнул Кочкин, вцепившись в руль. – Мы обогнали ее!

Варя сидела рядом, сжимая руки. Сквозь шум мотора ей казалось, что она слышит далекий гудок электрички.

И тут машина резко дернулась, мотор захлебнулся и заглох. Из-под капота повалил густой пар.

– Черт! – заорал Кочкин, выскакивая из кабины. – Черт побери!

Он лихорадочно поднял капот. Фонарь высветил лопнувший радиатор.

– Варя! Неси сумку с инструментами! Сумку! – кричал он, копаясь в кипящих внутренностях двигателя.

С машиной была беда – серьезная, не на пять минут. Кочкин понял это мгновенно.

– Ничего не надо!! Оставайся здесь! – заорал он, срываясь с места. – Я бегу к железной дороге!

И помчался через лес, по щиколотку утопая в раскисшей от дождя грязи. Ветки хлестали по лицу, корни подставляли подножки, но он бежал как безумный.

– Иван! – крикнула Варя. – Я с тобой!

Она кинулась следом, но уже через сто метров поняла – беременной женщине не угнаться за мужчиной. Дождь хлестал все сильнее, превратившись в настоящий ливень. Грязь чавкала под ногами, одежда промокла насквозь.

До нужной точки оставался еще километр. А времени – всего пять минут.

Варя споткнулась о торчащий корень, подвернула ногу и с криком упала в грязь лицом вниз. Боль пронзила лодыжку огненной иглой.

– Варя! – Кочкин, услышав крик, развернулся и кинулся назад.

– Нога… – застонала она, пытаясь подняться.

Кочкин, не раздумывая, подхватил ее под мышки, закинул ее руку себе на плечо.

– Держись! – прохрипел он и помчался дальше.

Варя прыгала на одной ноге, хватаясь за его куртку. Дождь заливал глаза, ветер выл в кронах деревьев. Где-то вдалеке уже слышался приближающийся гул электрички.

Времени почти не оставалось. А Аркадий там, один на один с убийцей.

… Железный короткий ломик с глухим стуком ударил по деревянной стенке тамбура, пробив в ней дыру.

Никитин упал на пол тамбура, лихорадочно пытаясь достать пистолет из-под штанины. Оборин навис над ним, снова поднимая монтировку.

– Ну что, товарищ майор, – усмехнулся машинист, – давно меня вычислили?

– Давно, – коротко ответил Никитин, медленно вставая на ноги.

– А жаль. Могли бы жить спокойно, есть пироги… – Оборин поднял монтировку. – Теперь придется вас убрать, как и всех остальных.

Оборин был на голову выше Никитина, и замах его сильной руки был страшен. Никитин, вжав голову в плечи, ринулся вперед, целясь в живот Оборина, словно таран. Второй удар монтировкой пришелся ему по спине и был мучительно болезненным. Никитин взвыл, чувствуя, что теряет опору, упал, но тотчас перекатился в сторону. Ломик со звоном ударил по полу. Наконец Никитин нащупал рукоятку пистолета, но Оборин заметил это движение и ударил его сапогом по руке. Оружие отлетело в угол.

Началась жестокая борьба. Оборин был моложе и сильнее, но отчаянная ярость давала Никитину силы. Они катались по полу тамбура, хватали друг друга за горло, бились головами о железные двери.

Машинист сумел подняться первым, схватил монтировку и снова замахнулся. Никитин перехватил его руку, теперь они боролись за оружие. В схватке Оборин ударил Никитина острием монтировки в голову – брызнула кровь.

Но майор не отпускал врага. Собрав последние силы, он ударил машиниста коленом в живот. Оборин согнулся, Никитин из последних сил вскочил на ноги. И в тот момент, когда машинист замахнулся монтировкой в последний раз, чтобы добить майора, Никитин рванул красный рычаг стоп-крана вниз.

Электричка начала резко тормозить. Не удержавшись, Оборин с силой ударился о перегородку и выронил свое смертоносное оружие. Никитин, успев подобрать пистолет, ударил его тяжелой рукояткой по затылку. Машинист медленно, словно раздумывая, начал оседать на пол и наконец мешком повалился прямо под ноги Никитину.

«Как удачно!» – успел подумать Никитин, увидев в окне электрички знакомый переезд и темный домик смотрителя Ткачева.

Лязгнув тормозами, состав остановился и замер. Никитин уже не видел, как в вагонах распахиваются двери и внутрь вбегают милиционеры, не слышал, как истошно орет Орлов, отдавая приказы, как жутко грязный и страшный в своей ярости Кочкин выволакивает из кабины машинистов коротконогого помощника, как откуда-то из темного неба на Никитина падает мокрая, перепачканная в глине Варька, плачет и целует его окровавленное лицо, и снова плачет, и снова целует…

Полковник Пинчук сидел за своим рабочим столом красный от возбуждения и радости.

– Ну, герой! – говорил он, едва сдерживаясь от восторга. – Ну, молодчина! Такую операцию провернуть! Как ловко вокруг пальца обвел такого опасного рецидивиста! Молодец, Никитин! Просто горжусь тобой! Ведь можешь, когда захочешь!

Пинчук достал из сейфа партийный билет, служебное удостоверение и табельное оружие Никитина, положил все это перед ним на стол:

– Забирай!

Никитин стоял с перевязанной головой, с забинтованной рукой, бледный, но улыбающийся.

– Вот с таких, как Никитин, надо брать пример! – продолжал полковник. – Образцовый следователь! Мужественный, смелый, а самое главное – умный! Ты посмотри, как он и нас всех вокруг пальца обвел! И смог найти убийцу, несмотря на то что мы все были в неведении, что он задумал. Правильно, это называется «игра втемную». Очень хороший прием!

Он повернулся к Орлову:

– Товарищ старший лейтенант Орлов, возьмите себе на вооружение! И немедленно верните портрет Никитина на Доску почета!

Орлов кивнул, стараясь скрыть смущение.

– Обязательно представлю тебя к награде, – продолжал Пинчук и, подойдя к Никитину, похлопал его по груди, от чего Аркадий едва заметно болезненно поморщился. – Сам министр в восторге от проведенной операции! Ну ладно, идите, куда вы там собрались. В ресторан отмечать?

– Да, товарищ полковник, – радостно подтвердил Орлов.

– И вот что еще, Никитин. Ты давай там женись. Помнишь, я тебе приказывал жениться на Варваре? Вот и женись! Хорошая девушка, одобряю!

Никитин улыбнулся:

– Обязательно, товарищ полковник. Мы уже подали заявление в загс.

– Правильно! – расцвел Пинчук. – Вот теперь все встало на свои места!