На улице еще было темно, когда на ухабистой каменной мостовой появилась скрипучая повозка, нагруженная кадками с цветами. Тщедушная саврасая лошадка, тихо понукаемая прекрасной рыжеволосой возницей, послушно тащила в гору нелегкий груз. Приятная для уха дробь осторожно ступавших по скользкому граниту конских копыт разносилась далеко по городу, навевая смутную грусть. Не то о далеких путях и дорогах, не то о бренности закованной в кандалы быта человеческой жизни роптали истертые подковы, но этот звенящий стон был привычен для утомленных тяжелым трудом мещан, и никто не обратил на него внимания. Город спал последний час перед рассветом.

В это утро цветочнице Стеше Смык выпала честь украсить свежими фиалками и петуниями улицы и площади в центре города: со дня на день ожидали приезд на отдых детей-сирот из Дании, и городской голова постановил срочно заполнить пустые с прошлого года клумбы, чтобы не ударить в грязь лицом перед иноземцами. А кому, как не семье Смыков, занимавшейся разведением цветов, было поручить это ответственное дело государственной важности? Собственно, клумб в городе было всего три — на Рыночной площади, в Зеркальном переулке и у дома головы, так что цветочница собиралась потратить на выполнение поручения не больше двух часов. Стешу непросто было удивить какой-либо работой, ведь она с детства была приучена к тяжелому каждодневному труду, и после переезда в дом двоюродного брата ее жизнь была неразрывно связана с его цветником. С раннего утра и до захода солнца, с начала весны и до поздней осени Стеша занималась цветами: сажала и пересаживала, полола, обрезала, поливала, продавала на рынке, готовила букеты для особых дат и праздников. И со всеми делами справлялась на удивление ловко, словно играючи. Кузен, наблюдавший однажды за тем, как легко она перепархивает от одного цветка к другому, в шутку окрестил ее бабочкой. Впрочем, было бы неправдой сказать, что девушку совсем не тяготила такая жизнь: просто старалась не думать об этом. Не так давно у Стеши появился жених, и сладостные мысли о нем согревали ей душу в редкие минуты отдыха. Лицо у Стеши было простоватое, в веснушках, но озарявшая его таинственная улыбка растопила немало мужских сердец, что существенно благоприятствовало торговле цветами. Часто бывало, что бросалось в глаза мужчине ее смеющееся лицо за прилавком, и на столах добропорядочных и не очень мещанок появлялись благоухающие цветы, поставленные в вазы, кувшины и даже бутылки.

Звезды выцветали на темно-синем бархате неба. На восточном его краю появилась зеленоватая, как патина, светлая полоса. Из угольно-черных силуэтов зданий стали выступать невидные раньше мезонины и эркеры. Повозка выехала на Рыночную площадь, со всех сторон застроенную двух- и трехэтажными домами. Из ровной ступенчатой стены зданий выделялись лишь массивная громада собора с колокольней и высокая четырехгранная сторожевая башня, одновременно служившая каланчой. У короткой стороны площади тихо бормотал маленький каменный фонтан, вокруг которого разместилась небольшая полукруглая клумба. Здесь и остановилась Стеша. Спрыгнув с повозки, она стала пересаживать в клумбу красные петунии из кадок. Когда девушка закончила, первые солнечные лучи уже просочились в город, хотя еще и не достигли площади. Стеша забралась в повозку и направила лошадь к сторожевой башне. Проехав под ней через темную арку, где стук копыт раздавался подобно грому, цветочница оказалась в небольшом кривом переулке, прозванном Зеркальным за то, что сюда выходили витрины многочисленных магазинов. Оставив повозку у башни, Стеша стала пересаживать синие фиалки в длинную, узкую клумбу, протянувшуюся до поворота улочки. Яркое утреннее солнце уже ослепительно сияло на жестяной крыше башни, но в переулке царил мягкий полумрак. Цветочница уже засадила фиалками большую часть клумбы, когда вдруг руки девушки наткнулись в земле на холодный металл. Послышался зловещий щелчок, как будто захлопнулась мышеловка. Сердце Стеши провалилось в ледяную бездну: шестым чувством она поняла, что сейчас случится что-то страшное, но бежать было уже поздно. Девушка бросила испуганный взгляд на соседнюю зеркальную витрину и с ужасом увидела в ней свое уходящее в бесконечность отражение. Цепь замкнулась. Прогремел взрыв.

Тишину кабинета спугнул пронзительный звонок телефона. Секретарь, сорокалетний коренастый мужчина с пшеничными усами и застывшей на губах недоверчивой улыбкой, поднял трубку.

— Приемная частного сыщика Линника. Здравствуйте, господин полицмейстер! Сейчас.

Иронично улыбаясь в усы, секретарь с несколько церемонной учтивостью протянул трубку своему начальнику:

— Это вас, Кондрат Титыч.

— Кто там? — Устало поднялся со своего места Линник, сухопарый мужчина сорока пяти лет с залысинами, с длинным осунувшимся лицом, на котором резко выделялись живые умные глаза.

— Это господин Климов, — пояснил секретарь, но по тому, как нервно заходили желваки сыщика, он понял, что тот слышал телефонный разговор. «Похоже, выходных у меня не будет», — с досадой подумал Кондрат, подходя к телефону. Полицмейстер Климов, с которым они когда-то служили в одном полку, имел обыкновение отдавать сыщику нераскрытые дела, пользуясь их старой дружбой. Как правило, это были либо деликатные истории, для распутывания которых громоздкий полицейский аппарат был абсолютно непригоден, либо долгие, зачастую скандальные эпопеи, ввязываться в которые у полиции не было ни времени, ни желания.

— Ну здравствуй, Феодосий! — с фальшивой веселостью в голосе, в котором, впрочем, проскакивали нотки досады, проговорил Линник. — Какая у тебя сегодня для меня новость: хорошая или плохая?

— И хорошая, и плохая, — засмеялся Климов.

— Начинай тогда с плохой.

— У меня есть для тебя дело.

— А какая тогда хорошая?

— Это очень сложное и интересное дело. Все, как ты любишь.

— Да? — По голосу сыщика было непонятно, рад он или скорее озадачен.

— Есть такой городок Пичуга на севере княжества, в Турейском уезде. Там позавчера взорвали девушку-цветочницу. Местные до сих пор не могут прийти в себя.

— Ты же знаешь, я не занимаюсь политическими делами.

— Поправка считает, что оно не политическое.

— Кто? — не понял Линник.

— Судебный следователь из Пичуги, он один на весь город. Боюсь, не справится. Посылать кого-то из Турейска тоже бессмысленно. Остаешься ты.

— Я могу отказаться?

— Не надо, Кондрат! Это по-настоящему интересное дело. Прокатишься, подышишь свежим воздухом. Ты давно был на природе?

— Да так, — опавшим голосом сказал сыщик. Он уже понял, что Климов опять его уговорил.

— Вот и славно! — заключил полицмейстер. — Завтра утром выезжаешь. Тебя встретит Поправка. Я на тебя рассчитываю. С Богом!

Кондрат опустил трубку на тугой латунный рычаг и некоторое время растерянно смотрел на телефон.

— Ну что, Онуфрий, — обратился Линник к секретарю, — собирайся! Завтра отправляемся в Пичугу.

— Где это?

— Какой-то медвежий угол на севере княжества.

Сыщик подошел к висевшей на стене большой бело-зеленой карте и стал водить по ней пальцем.

— Почти триста верст по прямой. Значит, в поезде ехать пять-шесть часов и еще почти полчаса на лошадях от станции до города, — подсчитал в уме Кондрат. — Принеси-ка мне дорожный справочник, посмотрим, что за птица эта Пичуга.

Секретарь не без труда вытащил из переполненного папками пухлого книжного шкафа потрепанный серый томик и, поплевывая на пальцы, стал перелистывать страницы.

— Вот, — остановился он. — «Безуездный город Пичуга. Сплавная река Пичуга. Наличное население по данным переписи — 2904 жителя, от уездного города 75 верст, волостное правление и становая квартира — здесь, от станции железной дороги — 5 верст».

— Это все?

— Все, — захлопнул книжку Онуфрий.

— Да уж, невеселое местечко, — поморщился Линник, и на его лице снова заиграли желваки. — Ну что ж, как сказал господин полицмейстер, съездим на природу.

Сыщик развернулся и, немного прихрамывая, решительно направился к себе в комнату.

Наконец утренняя вокзальная сутолока осталась позади, и сыщик с секретарем устроились на удобных местах в вагоне первого класса. Паровоз задорно протрубил, и длинные приземистые здания стали проплывать мимо окон, затянутые вуалью сизого дыма. Перед отъездом Линник поручил Онуфрию раздобыть несколько вчерашних и позавчерашних газет, чтобы узнать подробности о взрыве в Пичуге, и теперь они на пару с секретарем купались в ворохе прессы. Впрочем, в отличие от разнообразных журналистских домыслов, сухих фактов было на удивление мало. Самодельная бомба, по всей видимости динамит, сработала рано утром на рассвете в Зеркальном переулке города Пичуги. Взрывом была убита двадцатилетняя девушка-цветочница, высаживавшая фиалки в честь приезда в город группы детей из Дании, а также были повреждены витрины нескольких магазинов. Полиция не раскрывает подробностей расследования, но заверяет, что оно будет проведено самым тщательным образом, а преступники понесут заслуженное наказание. Мнения репортеров, освещавших инцидент, разделились в соответствии с их политическими предпочтениями: левые считали, что взрыв предназначался для городского головы и девушка стала невинной жертвой трагической случайности. Правые сокрушались из-за повального увлечения молодежи социализмом, нигилизмом, анархизмом и прочими новомодными измами, которые разрушают моральные устои общества и ведут к гибели государства. «Сколько еще невинных душ будет погублено одержимыми опасными дьявольскими миражами молодыми людьми, прежде чем общество осознает, что, только совместными усилиями вытравив этот корень зла, мы сможем спасти наше отечество от падения в бездну?» — риторически вопрошал в конце своей колонки известный публицист. Впрочем, разъяснять, каким образом можно «вытравить этот корень зла», он, вероятно, не видел необходимости.

— Что вы об этом думаете? — отложив в сторону газеты, поинтересовался Кондрат у Онуфрия, не заметив, что после чтения прессы перешел на официальный тон.

— Бог его знает, — пожал плечами секретарь. — Может, и правда, хотели убить голову.

— Тогда непонятно, зачем закладывать бомбу в клумбу. Совершенно ясно, что голова не станет по ней гулять. К тому же как террорист мог быть уверен, что на бомбе подорвется именно голова, а не совершенно посторонний человек? В этом переулке много магазинов, и днем там наверняка полно прохожих.

— А сами вы что об этом думаете?

Линник задвигал челюстью.

— Фактов маловато. Пока рано делать выводы.

Сыщик задумчиво уперся неподвижным взглядом в окно, где с разной скоростью, словно театральные декорации, перемещались элементы пасторального пейзажа: заливные луга с игрушечными фигурками пасущихся коров, созревающие золотые нивы, дальние холмы с причудливыми темными шапками лесов. Долговязые телеграфные столбы мелькали в ритме стучавшего поезда, и казалось, что именно они отмечают его путь стальным звоном. Кондрат пытался думать о деле, но непослушные мысли постоянно перескакивали на бытовую сторону поездки: где их поселят, как пройдет знакомство с местными, сработается ли он с пичугинским следователем. «Давненько я не бывал в провинции! — подумал Линник. — Чем там сейчас живут люди?» За окном тем временем стали пролетать сосны и ели бесконечного леса, перемежаемого скалистыми обрывами. Загипнотизированный однообразной картиной, сыщик незаметно для себя задремал.

Поезд прибыл на станцию Пичуга точно по расписанию. Кондрат и его секретарь, сопровождаемые носильщиком с багажом, миновали украшенный искусной резьбой деревянный вокзал и вышли на небольшую площадку, мощенную камнем, где их поджидал одинокий дилижанс. Бородатый извозчик хлопотал с упряжью. Рядом бродил одетый в поношенный мундир усатый мужчина сорока лет с квадратным лицом. Увидев приезжих, он торопливо одернул мундир и двинулся им навстречу.

— Приветствую! Демьян Демидович Поправка, — представился следователь, отдав честь.

— Добрый день! Меня зовут Кондрат Титович Линник, а это мой секретарь Онуфрий, он будет помогать мне в расследовании, — пояснил сыщик.

— Очень хорошо! — просиял Поправка. — Пройдемте в экипаж.

Пока Кондрат и его секретарь, отпустив носильщика, укладывали багаж, следователь суетился вокруг них и, казалось, не знал, чем себя занять.

— Господин Климов распорядился устроить вас по высшему разряду, так что насчет комнаты можете не беспокоиться. Сегодня как раз уехали химики, так что вам выделят квартиру для проезжих полицейских чинов.

— Отлично, — снисходительно отозвался Линник, усаживаясь в карете. Сыщик уже некоторое время наблюдал за Поправкой, и его поведение внушало Кондрату определенные опасения. «Похоже, придется все делать самому», — подумал Линник и от досады стал тереть нижние зубы о верхние. Заметивший это Онуфрий выдавил на своем лице кислую усмешку.

— Трогай! — крикнул следователь вознице, и дилижанс, переваливаясь колесами по выщербленной мостовой, покатил в город.

— Насколько я понял, в городе мы будем через двадцать минут? — взглянув на карманные часы, спросил сыщик.

— Около того, — кивнул Поправка.

— Введите меня пока в курс дела.

— Извольте. Три дня назад около половины шестого утра в Зеркальном переулке в центре Пичуги сработала самодельная бомба.

— Что за бомба?

— Динамит особого состава. Нитроглицерин, селитра и еще что-то. Все указано в заключении химиков.

— Личность убитой?

— Степанида Корнилова Смык, двадцати лет. Родилась в Турейске, там же сейчас проживает ее отец. Пять лет назад переехала в Пичугу, проживала в семье двоюродного брата Игната Смыка, занималась разведением цветов для продажи.

— У кого мог быть мотив для ее убийства?

— С мотивом в этом деле труднее всего.

— Что говорят родственники? Были у нее друзья, подруги?

— Я говорил и с Игнатом, и с Корнилом. Сразу хочу вам сказать, что там все чисто. Все характеризуют Стешу как добрую, порядочную, трудолюбивую девушку, у которой не было ни врагов, ни соперниц. Правда, подруг у нее тоже не было, по крайней мере, здесь, в Пичуге. Стеша вела довольно замкнутый образ жизни. Зато у нее был жених.

— Расскажите про него.

— В настоящий момент он наш главный подозреваемый. Онисим Накладыч, двадцати шести лет, работает провизором в аптеке, следовательно, мог раздобыть нитроглицерин, к тому же ведет себя очень странно: не успели похоронить его невесту, а он уже за новой девушкой ухлестывает. Чем не мотив для убийства? Но при этом у нас на Онисима ничего нет.

— У него есть алиби?

— Какое может быть алиби при таких обстоятельствах? — развел руками следователь. — Совершенно ясно, что заложить бомбу в таком многолюдном месте можно только ночью. Но поскольку клумба пустовала с прошлой осени, определить, в какой день это было сделано, не представляется возможным. Ну и о каком алиби можно здесь говорить? Допустим даже, что бомбу заложили в ночь накануне убийства. Когда вы у кого-нибудь спросите: «Что вы делали прошлой ночью?» — в большинстве случаев вам ответят, что они спали. Вот только кто сможет это по-настоящему подтвердить, если все вокруг тоже спали?…

На минуту наступило молчание. Колеса грохотали по скошенным камням, за окном зеленела лесная чаща.

— Кстати, а почему вы решили, что убить хотели именно цветочницу? — вспомнил Кондрат слова Климова. — Вы не допускаете, что покушались на жизнь городского головы или на кого-нибудь из уездного или губернского начальства? Ведь к вам в город на днях должны приехать датчане.

Поправка с укором посмотрел на Линника.

— Кондрат Титович! Я живу в этом городе почти десять лет и если не знаком лично с кем-то из его жителей, то, во всяком случае, знаю людей, которые с ним близко знакомы. Хочу вас заверить, что в Пичуге никогда не было ни социалистов, ни анархистов, ни прочих неблагонадежных элементов. Если бы они были, я бы про них знал.

— Все когда-то случается в первый раз, — возразил сыщик. — Вот и до вашего города докатился прогресс.

— Допустим даже, что вы правы. Ну кому в здравом уме захочется убить нашего городского голову? Господин Грабов — всеми уважаемый человек. И вообще, это у вас, в Борхове, люди интересуются политикой, спорят о ней. А в глубинке политика — третьестепенная тема для разговоров. Обыватель в принципе не склонен обсуждать отвлеченные понятия, если они напрямую не влияют на его жизнь. Нет, это не политическое дело, а обычная уголовщина.

Дилижанс простучал по горбатому мосту, переброшенному через бурную реку, на краю которой тяжело вращалось огромное замшелое колесо водяной мельницы, и въехал в город. Несколько кривых улочек, тесно застроенных деревянными домами со ставнями, поднимались от излучины реки в гору и сливались в широкую главную улицу. Здесь уже начали попадаться низкие каменные дома с нарядными мезонинами и яркими зазывающими вывесками магазинов и трактиров. Вскоре экипаж оказался на довольно просторной Рыночной площади, где кто-то устроил выставку лучших фасадов города и собрал главные достопримечательности Пичуги — потрепанный временем собор с облупленной колокольней, квадратную сторожевую башню с часами и единственный в округе фонтан. Миновав площадь, карета проехала еще несколько зданий и остановилась у одноэтажного серого каменного дома в пять окон, примыкавшего к полицейскому отделению.

— Вот мы и приехали! — обрадованно потер руки следователь и выпрыгнул из дилижанса. — Вы пока тут располагайтесь, а я забегу к себе в кабинет.

— Я хочу, чтобы вы проводили меня на место преступления, — мягко заметил Кондрат.

— Конечно, — кивнул Поправка. — Через полчаса я буду в вашем распоряжении. — И он с важным видом зашагал в полицейское отделение.

Спустя полчаса Линник вошел в соседнее с его временным жильем здание. Сонный городовой, сидевший у входа, показал, как попасть в кабинет Поправки, и снова задремал. Сыщик постучал в крепкую дубовую дверь и, не дождавшись ответа, приоткрыл ее. Сидевший за столом следователь повернулся к вошедшему.

— А, это вы? — обрадовался Поправка. — Я уже хотел было идти за вами. Звонил голова, он хочет, чтобы вы непременно навестили его сегодня.

— Зачем? — Кондрат начал было вяло протестовать, но вдруг вспомнил, что собирался задать голове пару вопросов.

— Хотя бы потому, что господин Грабов — мой непосредственный начальник, и я каждый день отчитываюсь перед ним о ходе следствия, — объяснил Поправка.

Линник тем временем осмотрел кабинет следователя. Его скромную обстановку составляли покрытый царапинами массивный стол с незакрывающимися из-за обилия бумаг ящиками и три стула, у одного из которых отвалилось сиденье. На подоконнике стоял стеклянный графин с водой. На стене, оклеенной желтыми полинялыми, местами отставшими обоями, висел небольшой фотографический портрет князя в полный рост.

— Что-то я пока не вижу, чтобы следствие как-то подвигалось, — ехидно заметил сыщик. — У вас на входе спит городовой, и его как будто больше ничего не волнует.

— Это Прокоп, — усмехнулся Поправка. — Я его держу на случай, если мне срочно понадобится помощь. Опять спит, негодник.

По спокойному и даже ласковому тону следователя Кондрат понял, что это обычное поведение городового. Перед Линником постепенно вырисовывался образ действий местной полиции. «Похоже, они всерьез рассчитывают на то, что я сделаю за них всю работу», — недовольно подумал сыщик, и его челюсти снова стали пережевывать невидимую пищу.

— Проводите меня на место взрыва, а потом к голове, — напомнил Кондрат.

— Да, — неловко поднялся из-за стола Поправка и одернул мундир. — Следуйте за мной.

Через несколько минут они вынырнули из погруженной в полумрак арки сторожевой башни и оказались в Зеркальном переулке.

— Вот здесь все и произошло, — остановился следователь. — Мы старались ничего не трогать.

От визитной карточки переулка — больших зеркальных витрин — почти ничего не осталось: их выбило сильной взрывной волной, и только отдельные оконные рамы скалились острыми, как лезвие ножа, стеклянными зубами; лишь за поворотом улочки виднелось несколько целых витрин. В центре переулка чернела воронка от взрыва, земля из клумбы была разбросана на несколько шагов вокруг, и из нее торчали вывороченные из мостовой булыжники. Впрочем, ближний к башне край клумбы хорошо сохранился: здесь как ни в чем не бывало росли фиалки, посаженные заботливой рукой погибшей цветочницы в последние минуты ее жизни.

— По словам двоюродного брата, Стеша выехала из дома еще затемно. До рассвета она успела высадить цветы в клумбе на Рыночной площади, после чего направилась в Зеркальный переулок. Во время посадки фиалок в этой клумбе она наткнулась на бомбу и нечаянно взвела ее. Девушка погибла на месте. Лошадь, которую оставила вместе с повозкой у башни, чудом не пострадала и отделалась испугом, — говорил Поправка.

— Нечаянно, говорите? — Линник недоверчиво посмотрел на следователя. — Вы хотите сказать, что, если бы цветочница не трогала бомбу, взрыва бы не последовало? Как тогда это вяжется с вашей версией о преднамеренном убийстве Стеши Смык?

— Все очень просто, — не сдержал самодовольной усмешки Поправка. — Бомба была собрана таким образом, что взвести ее можно было только копаясь в земле. Эксперт из Турейска сказал, что, если бы кто-то случайно наступил на место, где была заложена бомба, она бы с высокой долей вероятности не взорвалась. Из этого я делаю вывод, что бомба предназначалась именно для Стеши.

«Хм, а он не так глуп, каким хочет казаться», — подумал сыщик, более благожелательно взглянув на пичугинского следователя.

— Значит, убийца был хорошо знаком с Стешей и знал, что она будет высаживать цветы именно в этом месте. Если мы очертим круг лиц, которым было это известно, нам будет легче вычислить убийцу, — размышлял вслух Кондрат. — Об этом знали голова, Игнат, возможно, Онисим… Кстати, как далеко отсюда он живет?

— Онисим живет на втором этаже аптеки, здесь же в переулке, за поворотом.

— В самом деле подозрительно. А жители окрестных домов не замечали ничего странного в ночь, предшествовавшую убийству?

— Нет. Говорят, что все было тихо, спокойно.

— Ну да, все спали, — вздохнул Линник. — Ладно, ведите меня к голове.

Они прошли в конец переулка, миновали украшенное позеленевшим бронзовым сосудом Гигеи двухэтажное здание аптеки, расположенное на пересечении с большой улицей, повернули направо и через две минуты оказались у красивого каменного особняка с мезонином. Перед домом находился небольшой уютный палисадник с пышно разросшимися кустами сирени и пустующей клумбой, до которой так и не добралась Стеша в то роковое для нее утро. Посетителей дома головы встречали у входа два каменных льва, каждый из которых опустил тяжелую лапу на норовивший скатиться с узкого постамента шар. Правда, время не пощадило этих грозных стражей: клыки у львов обломились, а очертания морды и гривы оплыли и с трудом угадывались под несколькими слоями белой краски.

Дежуривший в просторной прихожей пожилой дворецкий с холодной вежливостью осведомился у вошедших о цели их визита и, вернувшись от хозяина, проводил Линника и Поправку в гостиную. Оклеенная нежно-голубыми обоями уютная комната рассеивала лившийся из окон дневной свет и казалась больше по размерам, чем была на самом деле. Занимавший центр гостиной резной ореховый стол обрамляли десять изящных венских стульев. За столом беседовали двое: первый — высокий строгий мужчина пятидесяти лет с коротко стриженными волосами и седеющими бакенбардами — очевидно, голова; второй — полный добродушный старик с блестевшей, как бильярдный шар, белой лысиной. Увидев гостей, оба поднялись со своих мест.

— Здравия желаю, господин голова, господин судья! — кивнув первому и второму, отдал честь следователь. — Разрешите представить вам частного сыщика Кондрата Титовича Линника.

— Рад встрече, — голова пожал руку столичному гостю. — Лаврентий Карпович Грабов. Добро пожаловать в наш город.

— Очень приятно! Очень приятно! — улыбаясь, повторял судья, не отпуская руку сыщика. — Василий Илларионович Плыха.

— Вы уже устроились на квартире? — поинтересовался голова.

— Да, — ответил Кондрат. Он хотел развить свою мысль, но словоохотливый Поправка его опередил:

— Все устроено по высшему разряду, как я вам и обещал.

От слишком услужливого тона следователя лицо Грабова брезгливо передернулось, и он решил осадить подчиненного.

— Вы мне лучше скажите, когда будут результаты расследования? — строго спросил голова. — Сегодня звонил прокурор из Турейска, интересовался, а мне ему нечего было ответить. Что вы себе думаете, Демьян Демидович?

— Виноват, господин голова! Мы работаем, но дело очень сложное, из ряда вон выходящее, — стал торопливо оправдываться следователь. — Вот, — указал он на Линника, — решили привлечь эксперта из столицы.

— Это все, конечно, прекрасно, — согласился Грабов, — но мне нужен результат как можно скорее. Скажите ему, Василий Илларионович!

— Да уж, милейший, постарайтесь, — внушительно проговорил судья.

— Безусловно, сделаю все от меня зависящее.

— А господину сыщику еще понадобится время, чтобы вникнуть в суть дела, — заметил голова. — Не так ли?

— Конечно, — отозвался Кондрат. — Уже немного ввели в курс дела, но у меня будет к вам несколько вопросов.

— Я к вашим услугам.

— Я тогда пойду, Лаврентий Карпович. Спасибо вам за чай! А вы, — обратился Плыха к Линнику, — заходите ко мне, когда выдастся свободная минутка, потолкуем. Вдруг помогу чем-нибудь в расследовании.

Сыщик поблагодарил судью за приглашение.

— Пойдемте, Демьян Демидович, не будем мешать, — сказал Плыха следователю, направившись забавной утиной походкой к выходу. — Мне нужно вам кое-что пояснить.

Поправка попрощался и тоже исчез за дверью. В гостиной сразу стало тихо.

— Не сочтите мой вопрос неделикатным, — осторожно начал Кондрат, — но это вы поручили Стеше Смык высадить цветы в клумбах?

— Не совсем так, — лицо Грабова приняло озабоченное выражение. — Неделю назад я имел разговор с Игнатом Смыком и сказал ему, что к приезду детей из Дании нужно высадить цветы в городских клумбах. Но я был почти уверен, что этим будет заниматься Стеша.

— Почему?

— Потому что она выполняла практически всю работу за Игната. Стеша была очень трудолюбивой девушкой. Она вставала раньше всех и ложилась позже всех в доме. А Игнат всегда поручал ей самую тяжелую работу.

— Почему тогда она не вернулась домой в Турейск?

— Сложно сказать. Насколько мне известно, ее отец небогат и перебивается случайными заработками. Игнат взял к себе двоюродную сестру, чтобы она помогала ему по хозяйству, а он давал ей кров и пищу, ну и какие-то копейки на мелкие расходы. Возможно, Стешу устраивала такая жизнь, но об этом мы уже никогда не узнаем.

— Кто-нибудь еще присутствовал в комнате во время вашего разговора с Игнатом?

— Нет. А почему вы об этом спрашиваете?

— Я пытаюсь понять, кто знал о том, что Стеша будет высаживать цветы именно в Зеркальном переулке.

— В этом нет большого секрета, — невольно усмехнулся голова. — Дело в том, что в нашем городе только три клумбы, и всякий знает, где они находятся. Насколько я понимаю, Зеркальный переулок был выбран убийцей потому, что там его мало кто мог заметить.

— Но убийца все равно должен был знать, что цветы будут высажены, — не сдавался Линник. — Кто еще об этом знал, кроме вас и Игната?

— По-моему, вы выбрали тупиковый путь, — снисходительно проговорил Грабов и, заметив недоумение на лице сыщика, продолжил: — Главным свойством маленьких городков, вроде нашего, является то, что жители знают все друг о друге, от них ничего не утаишь.

— Почему тогда убийца до сих пор не пойман? — возразил Кондрат.

— Бывают исключения, не спорю. Возможно, кто-то видел убийцу, но по какой-то причине молчит. Но я сейчас не об этом. Я хотел сказать, что стоило Игнату кому-нибудь проговориться (а он мастер прихвастнуть по поводу и без), как на следующий день об этом бы узнал весь город. Впрочем, вы можете сами спросить у него об этом.

— Действительно тупиковый путь, — по лицу Линника забегали желваки. — Ладно, не буду больше отнимать ваше драгоценное время.

— Об этом не беспокойтесь.

— Поясните только ради любопытства, что это за приезд детей из Дании, о котором все в городе только и говорят?

— У госпожи Лаздовской есть небольшой пансион на окраине города, она каждое лето принимает детей из сиротских приютов со всей Европы. Там красивая природа — река, лес. Обычно дети отдыхают две или три недели.

— И когда приезжают датчане?

— Они уже должны были приехать, но задержались в пути. Сейчас говорят, что они прибудут через три дня. Обычно в честь приезда детей мы устраиваем в городе большой праздник, но, учитывая обстоятельства… — голова вздохнул. — Даже не знаю, стоит ли что-то предпринимать, хотя это будет неуважительно по отношению к детям. Ведь они ни в чем не виноваты. Что-нибудь придумаем.

Сыщик почувствовал, что его присутствие начинает тяготить Грабова, поэтому Кондрат поспешно попрощался с головой и отправился на квартиру.

Вечером, после плотного ужина, принесенного старушкой из дома напротив, Линник сидел за простым сосновым столом, покрытым засаленной скатертью, упершись застывшим взглядом в коптившую керосиновую лампу.

— А здесь неплохо кормят, не так ли? — заметил Онуфрий, с видимым удовольствием прихлебывая чай из блюдца.

Сыщик машинально кивнул, но секретарь не был уверен, что тот понял смысл его слов.

— Думаете о деле? — догадался Онуфрий. — И как оно вам?

Кондрат медленно перевел усталый взгляд на секретаря.

— Похоже, это будет очень сложное дело, — задумчиво проговорил Линник.

— Но ведь вам такие нравятся, — усмехнулся в усы Онуфрий.

— Пожалуй, — согласился сыщик. — Помнишь дело о бриллиантах Кияковского?

— Конечно, помню.

— В этом деле тоже будет несколько линий расследования, и по каждой из них придется пройти от начала до конца.

— Кого-нибудь подозреваете?

— У меня пока еще нет всех элементов этой головоломки, поэтому я даже толком не знаю, с чего лучше начать расследование.

— Тогда что вы намерены предпринять?

— Для начала нужно поговорить с Игнатом Смыком и Онисимом Накладычем. Пока что они самые сомнительные герои в этой истории.

— Я вам завтра понадоблюсь?

— Думаю, нет. Походи по городу, поговори с людьми, может, узнаешь что-нибудь интересное.

— А как вам здешний следователь? — с ехидным выражением на лице спросил секретарь.

— Поправка вроде не глуп, но очень ленив, при этом ему нравится быть начальником. Помощи от него мы, скорее всего, не дождемся, но вот под ногами он будет путаться постоянно, — заключил Кондрат.

Он откинулся на стуле и глубоко вздохнул. Бросил взгляд на настенные часы — те стояли, пришлось доставать из кармана свои. Золотые стрелки показывали половину девятого.

— У тебя остались вчерашние газеты? — поинтересовался Линник.

— Да, — Онуфрий подал сыщику мятую стопку.

— Почитаю на сон грядущий, — сказал Кондрат, с шумом разворачивая первый попавшийся газетный лист.

Когда омытые ночным дождем камни мостовой засверкали на непоседливом утреннем солнце, на спускавшейся к реке кривой улице показался высокий мужской силуэт. Человек шел быстро, слегка прихрамывая; по тому, как старательно он обходил лужи, как плотно сидел на нем старомодный, но все еще солидный серый твидовый пиджак, было сразу видно приезжего из большого, по меньшей мере губернского, города. Встречавшиеся на его пути пичугинцы провожали гостя долгим, удивленным взглядом, словно увиденную в лесу редкую экзотическую птицу; другие, более осведомленные, уже знали о прибывшем в город сыщике и, не стесняясь его присутствия, вполголоса переговаривались между собой:

— Видал, какой? Говорят, из самой столицы приехал.

— Как думаешь, разыщет убийцу?

— Не знаю…

Вдоль неширокой синусоиды улицы тесно лепились по склону деревянные дома, построенные на выбитых в скале, скошенных в сторону горы фундаментах, отчего казалось, что избы спускаются по ступенькам огромной каменной лестницы. Вскоре дорога плавно повернула направо к низкому берегу реки, где улица приобрела совершенно деревенский вид: из-за дощатых заборов, окружавших утопавшие в садах скромные неказистые домики, доносились то азартный собачий лай, то скрип колодезного журавля, то хриплая песня петуха. Пройдя по улице еще несколько минут, Кондрат еще издали с удовлетворением заметил дом Игната Смыка. Местный житель, у которого Линник спросил дорогу, его не обманул: этот дом действительно невозможно было пропустить. Выкрашенный свежей зеленой краской деревянный фасад привлекал внимание прохожих замысловатой резьбой на белых наличниках и украшенными стилизованными изображениями колосьев и васильков ставнями. Кроме трех старых узловатых яблонь, тянувших свои крючковатые пальцы из-за забора, деревьев вокруг дома больше не было. Зато за небольшим, но уютным двориком расстилался пестрый цветочный ковер. Грядки с цветами продолжались через дорогу и тянулись до самого берега реки. Сыщик попытался высмотреть хозяина или его супругу через забор, но, никого не заметив, осторожно отворил калитку, пересек тенистый дворик, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. На пороге появился растрепанный светловолосый парень тридцати лет с маленькими слезящимися глазками, отчего те часто моргали и как будто в смущении перебегали с одного предмета на другой.

— Игнат Смык? — спросил Линник.

— Да-а… — растерянно протянул парень, отчаянно моргая, и стал торопливо застегивать манжеты рубашки (правая никак не хотела поддаваться). — Чем обязан?

— Я частный сыщик Кондрат Линник, расследую убийство вашей кузины. Прежде всего, хочу принести вам соболезнования в связи с этой тяжелой утратой.

— Да, вы правы. Утрата, невосполнимая, — согласно закивал головой Игнат. Голос у него был высоким и неприятно вкрадчивым.

— Мы можем с вами поговорить?

— Да, конечно, проходите.

Миновав тесную прихожую, они разместились за большим хромоногим столом в гостиной, стены которой были усеяны множеством старых фотографий. Из соседней комнаты, откуда доносились звонкие детские голоса, показалось вытянутое лицо грузной беременной женщины.

Зеркальный переулок встретил Кондрата глухим стуком молотков и веселым шорохом битого стекла. Развороченная клумба была аккуратно причесана граблями, блестевшие от пота рабочие сильными ударами киянок методично водворяли булыжники обратно в мостовую, владельцы лавок снимали с погнутых оконных рам осколки зеркал. По-видимому, Поправка после осмотра места взрыва сыщиком, выполняя поручение головы, наконец разрешил привести улочку в порядок. Пройдя в конец переулка, Линник остановился у аптеки с покрытой патиной бронзовой вывеской и, немного помедлив, дернул за выполненную в виде змеи ручку двери. Послышалось тонкое бренчание колокольчика. Сыщик оказался в небольшом чистом помещении, окутанном странным запахом, в котором причудливо переплелись пряный аромат душистых трав и едкий дурман карболки. Заднюю стену комнаты занимал огромный стеллаж, плотно заставленный наполненными прозрачными жидкостями пузырьками, склянками и бутылями всех возможных форм и размеров. С потолка свешивались перевязанные пучки высохших лекарственных трав. Стоявший за прилавком аптекарь, старик с редкими клочками седых волос на голове, хищно выгнутым носом и выдающимся вперед бритым подбородком, перерезанным широким шрамом, поприветствовал посетителя и, хитровато щурясь, поинтересовался у него:

— Чего желаете?

— Я бы хотел видеть Онисима Накладыча, — сказал Кондрат.

— Терентий! — позвал аптекарь.

Из соседней комнаты показался темноволосый юноша с пушком над губой и в ожидании остановил острый взгляд черных глаз на старике.

— Ты видел сегодня Онисима? — спросил аптекарь.

— Он с самого утра куда-то ушел, — ответил Терентий.

— Я так и думал, — проговорил старик с сухим, похожим на кашель смехом, затем обратился к сыщику: — А зачем он вам нужен?

— Хотел с ним поговорить. Я частный сыщик Кондрат Линник, расследую убийство Стеши Смык.

— Прохор Авксентьевич Змиев, — представился аптекарь. — А это мой внук Терентий.

— Рад знакомству, — кивнул сыщик. — Можно тогда поговорить с вами?

— Конечно. Терентий, постой пока за прилавком, — попросил старик внука и сделал знак Кондрату следовать за ним.

Через узкий коридор, заставленный деревянными ящиками, Змиев проводил Линника в свой рабочий кабинет — просторную светлую комнату с большим дубовым столом, двумя обитыми плюшем креслами и двумя шкафами, в одном из которых поблескивали все те же стеклянные пузырьки, а в другом теснились толстые книги в кожаных переплетах.

— Присаживайтесь, — аптекарь предложил сыщику кресло, а сам устроился за столом.

— Я думал, что застану вашего провизора в разгар рабочего дня, — заметил Кондрат с нотками досады в голосе.

— Онисим может прийти вечером и за два часа приготовить препараты, которые заказали клиенты в течение дня, — пояснил Змиев. — Он у меня, так сказать, на особом положении.

— Что вы имеете в виду?

— Я устроил Онисима провизором в аптеку по просьбе его отца. Дело в том, что мы со стариком Агафоном давние друзья. В юности мы два года вместе скитались в далеких краях, и это были лучшие годы нашей жизни.

— Агафон Накладыч? — переспросил Линник, что-то припоминая. — Он, случайно, не купец?

— У нас в Пичуге две такие известные купеческие фамилии — Змиевы и Накладычи. Прежде чем дать нам дело, отцы отправили нас учиться в Германию, чтобы мы набрались уму-разуму. Мне тогда исполнилось восемнадцать, а Агафону — двадцать лет, мы были молоды и дерзки. Осели в Гейдельберге и ходили в знаменитый местный университет на лекции по физике, химии, медицине, горному делу, философии. Постепенно я увлекся фармацией, а Агафона потянуло к искусству, и он долго посещал живописные и скульптурные мастерские, а потом стал скупать картины. Но большей частью мы там, конечно, не учились, а, так сказать, развлекались. Дуэли, шницель, пышногрудые кельнерши… — аптекарь растянул губы в плотоядной ухмылке. — Ну вы понимаете. Нас посвятили в бурши. Знаете, кто такие бурши?

— Слышал, — сухо произнес сыщик.

— Не знаете, — снисходительно протянул старик. — Это не просто студенческая корпорация или образ жизни, это, так сказать, целая философия. Вечером можно ожесточенно сражаться на шлегерах со своим противником, а утром клясться ему в вечной дружбе.

«Так вот откуда у него этот шрам», — с уважением подумал Кондрат.

— Выходит, вы занялись аптечным делом, когда вернулись домой из Германии? — нетерпеливо вторгся Линник в воспоминания Змиева.

— Да нет, — махнул тот рукой. — Мой отец торговал москательным товаром и приобщил меня к своему делу. Аптеку я приобрел около десяти лет назад, когда решил передать отцовское дело сыновьям, чтобы серьезно заняться фармацией. У меня три сына, старший управляет торговой империей в Борхове, средний — представительством в Берлине, младший — в Петербурге, а я держу при себе внука, чтобы оставить аптеку ему в наследство. Терентий у меня парень смышленый.

— А Онисим? Как бы вы его охарактеризовали?

— Онисим… — лицо аптекаря приобрело задумчивый вид, на лбу проступила жесткая складка. — Так просто и не объяснишь. Провизор он отличный, работу свою знает, но есть в нем какое-то скрытое беспокойство, безволие, так сказать. У него нет определенной цели в жизни, берется за все подряд и ничего не может закончить. За девками увивается, но стоит ему одну завоевать, как сразу теряет к ней всякий интерес. В общем, непутевый он какой-то.

— А что его отец?

— Конечно, старика Накладыча это не радует. Онисим — его единственный наследник, а заниматься делом не хочет. Поэтому Агафон и попросил меня устроить Онисима в аптеку в надежде, что он со временем образумится. Но каких-то изменений я пока что не наблюдаю.

Онисим встретил сыщика на углу возле аптеки. У провизора был задумчивый, даже отрешенный вид.

— Ну что, поработали? — дружелюбно поинтересовался Кондрат.

Онисим молча кивнул.

— Давайте поднимемся ко мне, — предложил он. — Вы не против?

— С удовольствием, — согласился Линник.

Сыщик вслед за провизором свернул под арку за аптекой, миновал маленький внутренний дворик, в котором тягуче пахло свежими опилками и дымом, через скрипучую дверь попал на темную узкую лестницу и, поднявшись на второй этаж, оказался в комнате Онисима. Каждый раз, когда Кондрат впервые посещал чью-то квартиру, его разбирало острое любопытство; в своих разговорах с Онуфрием Линник часто повторял, что обстановка комнаты может поведать о своем хозяине больше, чем он сам. Но в этот раз сыщик был вынужден признать свое поражение: кроме кровати, приземистого комода из темного дерева и придвинутого к нему стула, мебели в маленькой комнате не было, не было в ней видно и личных вещей провизора. Похоже, Онисим проводил здесь меньшую часть времени. Единственным украшением комнаты была висевшая на стене выцветшая акварель, изображавшая величественные красные руины на вершине горы, опоясанной изумрудным ожерельем зелени.

Провизор предложил гостю единственный стул, а сам сел на кровать.

— У вас довольно скромное жилище, — заметил сыщик.

— Я снимаю эту комнату у Змиева. Он удерживает за нее часть из моего жалования.

— Вы могли бы жить в доме у отца. Или он вас выгнал за беспутную жизнь?

— Да не выгонял он меня. Я сам решил жить отдельно.

— Так уж и сами? — не поверил Кондрат.

— Вы думаете, у меня совсем нет совести? Мне неудобно жить под одной крышей с отцом и отказываться помогать ему в делах. К тому же здесь я живу и работаю в одном здании, — объяснил Онисим.

— У вас хорошие отношения с отцом или прохладные?

— Как когда. Иногда я замечаю, что он мной недоволен. С другой стороны, отец никогда не повышал на меня голос и тем более не поднимал руку, а уж это, поверьте мне, большая редкость в купеческой семье.

— А как он отнесся к вашему возможному браку со Стешей?

— С пониманием.

— Неужели? Мне всегда казалось, что люди такого высокого положения, как ваш отец, приложат все силы, чтобы выгодно женить своего единственного наследника, а Стеша ведь из бедной семьи. Ваш отец не собирался породниться с тем же Змиевым?

— Вообще-то у отца была идея женить меня на младшей дочери Змиева, — усмехнулся Онисим. — Но она такая уродина, к тому же старше меня на семь лет, так что мне удалось уговорить его не делать этого. А к Стеше отец и в самом деле поначалу относился настороженно, но со временем он нашел с ней общий язык и незадолго до ее гибели однажды сказал, что мне как раз нужна такая трудолюбивая жена.

— Вам, конечно, было известно, что Стеша будет высаживать цветы на клумбах?

— Да.

— Сама вам об этом сообщила?

— Да, за несколько дней до смерти.

— Кому вы об этом говорили?

— Отцу говорил, здесь, в аптеке, Змиеву и его внуку.

— Больше никому? Может, другим вашим женщинам?

— Я не понимаю, о чем вы, — пробормотал провизор, опустив глаза.

— Бросьте эти шутки! Поправка считает вас главным подозреваемым в убийстве. Я в это не верю, но вы мне совсем не помогаете, — удрученно произнес Линник. — Вспоминайте, рассказывали об этом другим женщинам?

— Не знаю. Может быть, — коротко ответил Онисим.

«Не признается. Рыцаря из себя строит, — с досадой подумал сыщик, проведя нижними зубами по верхним. — Зря стараешься, все равно ведь узнаю».

— Когда вы в последний раз виделись со Стешей?

— Мы встречались с ней днем накануне убийства. Обсуждали какие-то вопросы по поводу предстоящей свадьбы.

— Во сколько вы с ней расстались?

— Где-то в пять часов.

— Что вы делали после этого?

— Вернулся в аптеку и до восьми часов работал, потом поужинал и лег спать.

— Ночью ничего не слышали?

— Нет, меня разбудил взрыв.

— Может, в течение недели перед убийством было что-то странное или необычное?

— Нет, ничего такого.

— Вы ведь хорошо знали Стешу? Были у нее враги, недруги?

— Сразу видно, что вы недавно в нашем городе. Ну откуда у такой доброй, отзывчивой девушки, как Стеша, могли быть враги? — устало вздохнул провизор.

— А соперницы у нее были? — ехидно поинтересовался Кондрат, нещадно сверля взглядом Онисима, и, заметив, как тот задумчиво прикусил губу, решительно заключил: — Можете не отвечать, вижу, что были.

Провизор поднялся с кровати и нервно прошелся по комнате.

— Не хотите перекусить? — предложил вдруг он.

Линник вопросительно посмотрел на парня.

— Я не думал, что будет так тяжело об этом говорить, мне нужно пройтись, — пояснил Онисим. — Здесь недалеко есть отличное место.

— Если вы настаиваете, — пожал плечами сыщик, — давайте.

Они спустились по лестнице, вернулись на перекресток и неспешно двинулись по улице к центру города. Нахмуренные брови провизора придавали его лицу сосредоточенный вид, и поглядывавший на этот суровый профиль Линник пытался понять, какую болезненную тайну скрывает этот баловень судьбы и любимец женщин. Миновав Рыночную площадь, Кондрат и Онисим остановились у длинного двухэтажного белого дома с красной черепичной крышей. Над головой торчала массивная деревянная кружка, над тяжелой дубовой дверью темнела вывеска, на которой белыми пузатыми буквами было выведено название: «Бурный Лазарь».

— Это лучшее заведение в городе, — сказал провизор.

— Какое-то странное название, — хмыкнул сыщик.

— Трактир носит имя своего первого владельца. Бурный — это фамилия.

— Тогда понятно.

В душном полумраке трактира было многолюдно. Звучавшие на разный лад голоса сливались в однообразный шум, напоминавший жужжание пчелиного роя. Онисим решительно направился в угол просторного помещения, где одиноко стоял последний свободный стол, покрытый простой белой скатертью. По тому, как быстро подлетел к ним франтоватый половой с лихо закрученными вверх усиками, Линник понял, что провизор здесь частый гость.

— Добрый вечер! Чего изволите-с? — спросил половой.

— Хочу угостить друга, — ответил Онисим. — Расстегаи свежие?

— Точно так-с. Вам с чем: с рыбой, мясом или грибами-с?

— Давай один с рыбой и один с грибами.

— А вы что будете-с? — обратился половой к Кондрату.

— Мне два с мясом и чай.

— Сию минуту-с!

Вскоре еда была на столе. Провизор стал быстро уничтожать расстегаи. Линник ел не торопясь, время от времени мелкими глотками потягивая горячий чай, и с любопытством посматривал то на Онисима, то на других посетителей трактира. Когда с трапезой было покончено, а на блюдце высыпана пригоршня медных монет, сыщик с довольным видом облокотился о стол и вкрадчивым голосом произнес:

— Рассказывайте о вашей даме сердца.

— Да какая там дама сердца, — смущенно проговорил провизор. — Это Варвара, наша местная кокотка.

— И всего-то? — разочарованно протянул Кондрат. — Вы думаете, она могла бы убить Стешу?

— Надеюсь, что нет. Судите сами: зачем ей это нужно? Замуж за меня Варвара никогда не собиралась, жизнью своей вполне довольна, зачем ей рисковать своим положением?

— Из мести или из ревности. Это обычный мотив для преступления, если его совершает женщина.

— Вы думаете, Варвара могла устроить взрыв?

— Я этого не утверждаю. Вы говорите: кокотка. Значит, деньги у нее водились. Она могла нанять убийцу, который и устроил взрыв. Ведь вы говорили ей о том, что Стеша будет готовить городские клумбы к приезду датчан, не так ли? — Линник пристально посмотрел на Онисима.

Тот угрюмо кивнул.

— Как давно вы ей об этом рассказали?

— Где-то пять дней назад.

— Значит, она тоже в числе подозреваемых, — заключил сыщик. — Я понимаю, вам, наверное, это неприятно.

— Еще как неприятно! — уныло покачал головой провизор.

— Вы ее любите?

— Это бессмысленный вопрос.

— Почему?

— А вы знаете, что такое любовь? Разве ее можно точно определить или количественно измерить? — тон Онисима был важным и серьезным, казалось, он давно уже вынашивал эти мысли, но их некому было высказать.

— Любовь — это чувство, а не физическая величина, — снисходительно возразил Кондрат. — Мне кажется, всякий может сказать, чувствует он к кому-то любовь или нет.

— Мне раньше тоже казалось, что я знаю, как отличить любовь от влюбленности или страсти. Теперь я утратил это ощущение, — вздохнул провизор.

— А невесту свою вы хотя бы немного любили?

— Трудно сказать. Иногда мне казалось, что мы слишком разные люди, что у Стеши совершенно другие интересы в жизни, что мы друг друга не понимаем. Но бывало, она посмотрит на меня с чудесной улыбкой — и на душе становится так легко и радостно.

— И тем не менее вы изменяли ей с Варварой?

— Увы! — развел руками Онисим. — Грешен.

— Зачем тогда вообще было морочить бедной девочке голову с этой свадьбой? — недоумевал Линник.

— Ничего не морочил. Я в самом деле собирался на ней жениться.

— Зачем вам это было нужно?

— Я хотел привести в порядок свою жизнь.

«Тяжелый случай. Или этот молодой человек не осознает жестокости своих любовных похождений, или считает себя вправе играть человеческими жизнями, не обращая внимания на последствия. Еще неизвестно, что хуже. Впрочем, вид у него страдающий, так что, может быть, для него еще не все потеряно», — подумал сыщик.

— А Федору вы любите? — спросил он. — Зачем вы с ней связались?

— Федору невозможно не любить, — мечтательно произнес провизор. — Она красивая, умная, добрая, чистая, трудолюбивая. Это идеал женщины вообще.

— Ей вы тоже собираетесь изменять с Варварой?

— Нет, нет, нет! — испуганно замахал руками Онисим. — После смерти Стеши я решил порвать с Варварой и начать новую жизнь.

— Да? Разве Стеша не была для вас идеалом? — засомневался Кондрат. — А вы не стеснялись ей изменять.

— Непростой вопрос вы мне задали, — задумался провизор. — Наверное, все дело в том, что Стеша была наивной, как ребенок. Ее ничего не стоило обмануть. Вы же не стесняетесь рассказывать детям сказки? А Федора мне не доверяет. Я должен еще заслужить ее любовь.

Он глубоко вздохнул и печально посмотрел на молчавшего Линника.

— Наверное, я сегодня напьюсь, — подавленно пробормотал Онисим.

Провизор окликнул полового и сказал принести ему чарку водки, затем тихо проговорил:

— Вы небось думаете, что я совсем не переживаю из-за смерти Стеши?

— Почему вы так решили? — удивился сыщик.

— Я напустил на себя беззаботный вид, но на самом деле у меня душа болит, — провизор приблизил к Кондрату лицо с лихорадочно блестевшими глазами и ожесточенно зашептал: — Умоляю вас, поскорее найдите этого мерзавца! Иначе я сделаю это сам и отомщу за Стешу!

Онисим откинулся на стуле и деревянным голосом произнес:

— У вас есть еще вопросы? Торопитесь, пока я еще соображаю.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — заключил Линник, наблюдая за приближающимся половым. — До свидания!

— Нет уж, прощайте! — засмеялся провизор, протестующе грозя сыщику пальцем. — Надеюсь, что больше не увижусь с вами.

— Я не враг вам, — мягко возразил Кондрат, поднимаясь из-за стола.

— Тем хуже, — отозвался Онисим.

Через две минуты Линник уже был в своей квартире.

— У вас сегодня был насыщенный день, — заметил Онуфрий, встречая его на пороге. — Что-нибудь прояснилось?

— Да, появились кое-какие зацепки, — задумчиво ответил сыщик. — А у тебя есть какие-нибудь новости? О чем говорят в городе?

— Говорят, что завтра вечером приедут дети из Дании, послезавтра на Рыночной площади будут празднества в их честь.

— Всё-таки будут. Что еще?

— Да так, всякий вздор, — махнул рукой секретарь. — О погоде говорят, барышни про вас судачат.

— И что обо мне говорят?

— Что вы видный мужчина.

— Вот как? — не сдержал улыбки Кондрат. — Ну ладно. У меня есть для тебя задание.

— Нужно за кем-то последить? — догадался Онуфрий.

— Все верно.

— За Онисимом Накладычем?

— Нет.

— Разве не он главный подозреваемый?

— Я думаю, что он тут ни при чем. Нужно быть очень хорошим актером, чтобы хладнокровно убить свою невесту, а потом на голубом глазу просить найти ее убийцу. Просто парень запутался в своих женщинах.

— Тогда за кем?

— За Игнатом Смыком. Он показался мне скользким типом. Похоже, чего-то не договаривает.

— Будет сделано, — кивнул секретарь. — Чаю хотите?

— Нет, спасибо, — устало ответил сыщик. — Нужно еще раз все хорошенько обдумать.

Утром следующего дня Линник направился на Рыночную площадь. Еще на подходе к ней он оказался в пестрой базарной толпе, плавно перетекавшей между рядами повозок и прилавков. Сыщик стал осторожно пробираться вокруг рынка, чтобы шумный человеческий водоворот не увлек его за собой в середину торжища. На длинной стороне четырехугольной площади, на некотором отдалении от теснившегося люда Кондрат отыскал дом Агафона Накладыча — изящное желтое трехэтажное здание с плавными барочными изгибами фасада. Задолго до поездки в Пичугу Линник уже был наслышан о купце Накладыче из-под Турейска: о нем рассказывали как о меценате и страстном коллекционере старинной западноевропейской живописи. Поэтому сыщик не без волнения постучал в массивную дубовую дверь. На пороге вырос парадно одетый строгий дворецкий лет сорока со светлыми волосами и горбатым носом.

— Доброе утро! Я частный сыщик Кондрат Линник, расследую убийство Стеши Смык. Я могу поговорить с хозяином по поводу его сына?

— Я узнаю сейчас, — согласные в речи дворецкого звучали твердо, что выдавало в нем немца.

Он поднялся по мраморной лестнице на второй этаж и исчез за ее поворотом. Сыщик с затаенным восхищением осматривал просторную прихожую, украшенную огромными вазами и бюстом знатного римлянина. По роду своей деятельности Кондрату часто доводилось бывать в роскошных дворцах столичных аристократов, но и там крикливому убранству интерьеров обычно отдавали большее предпочтение, чем красоте и чувству меры. В этом же невзрачном на вид особняке в далекой провинциальной Пичуге Линник с удивлением для себя обнаружил комнату, обставленную со вкусом настоящим художником. «А ведь это всего лишь прихожая. Что же будет дальше?» — с предвкушением подумал сыщик. К реальности его вернул голос возвратившегося дворецкого:

— Он занят с секретарем, сказал, что через двадцать минут освободится.

— Хорошо, я подожду.

— Чай? Кофе?

— Нет, спасибо.

— Я провожу вас в приемную.

Кондрат в сопровождении дворецкого поднялся по лестнице, миновал коридор с висевшими на стенах гравюрами с видами немецких городов и оказался в уютной комнате с двумя диванами, между которыми на пушистом персидском ковре помещался круглый журнальный столик. На нем высилась ступенчатая стопка пухлых альбомов.

— Вы можете здесь подождать, — сказал дворецкий и неторопливым шагом удалился.

Линник устроился на диване и взялся смотреть альбомы, по-видимому, разложенные на столике в приемной заботливой рукой хозяина дома, чтобы его посетители и гости не скучали в ожидании встречи. Это были увесистые увражи, в одном из которых оказалось собрание средневековых гравюр, в другом — работы Дюрера. Рассеянно рассматривая богато оформленные страницы, перемежаемые уютно шелестевшими листами кальки, сыщик потерял чувство времени. Очнулся он только тогда, когда из двери кабинета появился высокий худой мужчина средних лет с папкой в руке и, бросив проницательный взгляд на Кондрата, решительно направился к выходу. Линник поспешно закрыл альбом, неохотно поднялся с дивана, потянулся, зевнул, оправил пиджак и, постучавшись, вошел в кабинет купца.

Комната, в которой оказался сыщик, также была прекрасно обставлена. Большой, украшенный резьбой стол темного дерева с блестевшими на нем стальной чернильницей и массивным пресс-папье в виде льва составлял приятный контраст с покрывавшими стены кабинета зеленовато-бежевыми гобеленами. Один из них изображал борьбу Персея с Медузой Горгоной, на другом царь Давид любовался молодым телом Вирсавии, на третьем — самом большом — высокомерный Аттила заставлял художника переписать унижавшую достоинство гуннов картину в захваченном ими императорском дворце. Разбегавшиеся глаза Кондрата не сразу заметили поднявшегося из-за стола Агафона Накладыча, крепкого благообразного старика шестидесяти пяти лет с румяным лицом, обрамленным седой окладистой бородой.

— Здравствуйте, — купец пожал руку Линнику. — Чем могу быть полезен?

— Доброе утро! Частный сыщик Кондрат Титович Линник. Прошу меня извинить, до сих пор нахожусь под впечатлением от вашего дома.

— После того как прикоснешься к прекрасному, трудно устоять перед соблазном окружить свою жизнь красотой, — улыбаясь, заметил без ложной скромности старик Агафон.

— Я много слышал о вашей картинной галерее, но ваш дом сам по себе как один большой музей. С чего началось ваше увлечение искусством? — поинтересовался Кондрат.

— Наверное, это все детские впечатления. Наше семейное дело так или иначе соприкасается с искусством.

— Простите, а чем вы торгуете?

— Я торгую тканями.

«Так вот почему у него в кабинете столько гобеленов, — подумал Линник. — Как же я сразу не догадался?»

— Змиев сказал, что в юности вы посещали мастерские художников в Гейдельберге.

— Было дело. Я ходил в мастерскую местного пейзажиста Редекера, иногда посещал мастерскую скульптора Гизо, француза. Это было прекрасное время, — воспоминания захватили купца, его лицо приняло вдохновенное выражение. — Признаться, поначалу мне хотелось стать художником, но вскоре выяснилось, что для этого нужно долго и упорно трудиться, а для ветреного юноши, каким я был тогда, эти занятия казались скучными и утомительными. Так что я освоил основные техники живописи, но рисую на уровне дилетанта. С тех пор и начал собирать произведения живописи, достигнув в этом деле немалых успехов. Без труда смогу отличить Рембрандта от ван Дейка. Но вы, как я полагаю, пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о живописи.

— Совершенно верно, — кивнул сыщик. — Давеча я беседовал с вашим сыном, которого подозревают в убийстве Стеши Смык, и этот разговор оставил у меня смешанные чувства. Возможно, вы поможете мне прояснить некоторые детали.

— Я постараюсь.

— У вас хорошие отношения с сыном?

— Думаю, что да.

— Это была ваша идея устроить Онисима провизором в аптеке у Змиева?

— Да, я попросил Прохора об этой дружеской услуге.

— Вы, наверное, разочарованы, что Онисим отказывается заниматься вашим делом?

— «Разочарован» — это слишком сильно сказано. Да, я этому не рад. Но также понимаю, что не все люди обладают практической сметкой и деловой хваткой, которые необходимы в торговле. Онисим пошел в мать, у нее был такой же мятежный дух, поэтому, наверное, она и умерла рано. Впрочем, Прохор работой Онисима доволен, и то, что он собирался жениться, по-моему, характеризует его с положительной стороны. Похоже, сын наконец решил взяться за ум.

— Кстати, насчет намечавшейся женитьбы Онисима. Стеша ведь из бедной семьи, она ему не пара, вы не находите?

— А я с вами соглашусь, — с готовностью подтвердил отец. — Я предлагал Онисиму несколько невест с хорошим приданым, но он от всех отказался. Вы знаете, мой сын очень упрям, и если он что-то задумал, то его уже не переубедить. Поэтому, когда Онисим представил мне свою невесту, пришлось с этим смириться. Конечно, это был бы неравный брак, но сын был настроен очень решительно, и я не стал ему перечить, чтобы вконец не рассориться. С другой стороны, Стеша была тихой, трудолюбивой девушкой, она стала бы для Онисима послушной и верной женой, которой никогда бы не пришло в голову положить глаз на его состояние, а это большая редкость в наше время. Вы, наверное, лучше меня знаете, сколько жен убивает своих мужей из-за денег.

— Вы знали, что Стеша будет готовить городские клумбы к приезду датских детей?

— Да.

— Кто вам об этом рассказал?

— Онисим.

— Когда это было?

— Точно не скажу, где-то за три дня до взрыва.

— Кто-нибудь еще присутствовал при вашем разговоре с сыном?

— Мой дворецкий Роберт.

«Любопытно», — подумал Кондрат.

— Вы замечали что-то необычное накануне взрыва?

— Нет.

— А ночью перед взрывом вас не беспокоили какие-нибудь подозрительные звуки?

— Нет. Я спал.

— Как вы считаете, ваш сын мог совершить такое страшное убийство?

— Вы думаете, я стану свидетельствовать против собственного сына? — ехидно усмехнулся в бороду старик Агафон.

«Значит, мог», — заключил про себя Линник.

— Змиев сказал мне, что Онисим — ваш единственный наследник. Это правда?

— Да. Я женился довольно поздно, а у моей супруги было слабое здоровье, и она скоро умерла. У нас было двое детей, девочка умерла в младенчестве, так что у меня остался один Онисим.

— И вам больше не хотелось завести семью?

Купец неопределенно пожал плечами.

— Трудно сказать. Поначалу хотелось, а потом коллекция целиком захватила меня.

— У вас есть братья или сестры?

— Нет, я так же, как и Онисим, был единственным ребенком в семье.

— Значит, он наследует все ваше состояние?

— Без малого. Кое-что я, конечно, оставлю Роберту, прислуге и секретарю.

— А кто будет заведовать вашими делами, если Онисим так и не проявит к ним интерес?

— Я думал на этот счет. Мой секретарь Шабойц — толковый и незаменимый помощник, он и будет управляющим.

— А ваша галерея?

— За картинами присмотрит Роберт, в этом нет ничего сложного. Правда, рассказать о них так, как я, он не сможет, — посетовал меценат.

— Понятно, — задумчиво проговорил сыщик.

— У вас есть еще ко мне вопросы?

— Кажется, нет.

— В таком случае приглашаю вас посмотреть мою коллекцию, — поднялся со своего места старик Агафон, и по тому, каким азартом загорелись его глаза, Кондрат понял, что не сможет отказаться от этого предложения. Впрочем, Линник предпринял несколько безнадежных попыток.

— Мне неудобно отвлекать вас от дел.

— Помилуйте! Меня это совершенно не затруднит, наоборот — доставит огромное удовольствие. Вы меня обидите, если откажетесь.

— Да я ведь не большой знаток живописи. У меня к картинам исключительно профессиональный интерес: я рассматриваю их как ценные предметы искусства, за которыми могут охотиться воры.

— Вот и подскажете мне, как уберечь галерею от воров, — засмеялся купец и, открыв дверь кабинета, пропустил гостя вперед. — Прошу!

Миновав приемную, они прошли дальше по коридору с гравюрами и оказались в просторной комнате, пропитанной терпким запахом олифы. На широком столе в окружении пузырьков и тюбиков с краской лежало большое живописное полотно, изображавшее поклонение волхвов.

По-видимому, у следователя из Пичуги были другие представления о цветах, чем у Линника: сыщику пришлось дважды пройтись по Соборной улице, чтобы понять, что под «красным» домом нотариуса скрывается небольшое нарядное здание с морковным фасадом, окна которого были украшены горшками с геранью. Кондрат вошел в изящную стеклянную дверь и оказался в просторной чистой комнате, левую сторону которой занимал огромный блестевший лаком стол, тесно усеянный бронзовыми письменными принадлежностями, перемежавшимися с разными красивыми мелочами вроде бюстика Наполеона, а правую — высокая этажерка, заполненная толстыми книгами и папками. За столом в уютном вольтеровском кресле сидел худощавый мужчина сорока лет с козлиной бородкой. Заметив вошедшего, он бросил на него равнодушный взгляд бесцветных глаз.

— Добрый день! Чем могу быть полезен? — поинтересовался нотариус.

— Здравствуйте! Я частный сыщик Кондрат Титович Линник, расследую убийство Стеши Смык.

— Очень приятно! Захар Зиновьевич Зарецкий, нотариус.

— Мне нужна ваша консультация.

— Я вас слушаю.

— Вы ведете дела Агафона Накладыча?

— Да.

— Значит, можете мне сказать, кто наследует его немалое состояние?

— Боюсь, что я не имею права разглашать вам подобные секретные сведения, — покачал головой Зарецкий. — Сожалею.

— Ладно, можете не говорить, старик Агафон мне и так все рассказал. Основную часть наследства за вычетом небольших сумм получит его единственный сын Онисим, верно? — спросил сыщик.

— В общем, да.

— Меня интересует вот какой вопрос, — начал издалека Кондрат. — Если Онисим вдруг по той или иной причине не сможет заявить свои права на наследство, кому в этом случае перейдет состояние Агафона Накладыча?

— Нужно уточнить, — хмыкнул нотариус. — Сейчас заглянем в родословную.

Он подошел к этажерке, забрался на прятавшуюся в углу стремянку, чтобы дотянуться до верхней полки, и достал старинную толстую книгу в кожаном переплете, больше похожую на альбом, в котором обычно хранят семейные фотографии. Спустившись, Зарецкий бережно положил книгу на стол и, с церемонной торжественностью водрузив на нос очки, стал аккуратно перелистывать ветхие страницы, на которых были изображены родовые деревья. Одни из них занимали весь разворот книги, а их кроны представляли собой запутанное переплетение множества ветвей. Другие были похожи на сосны с длинной вереницей предков мужского пола, которые давали вверху несколько разветвлений. Наконец нотариус нашел родословную купцов Накладычей, по форме кроны скорее напоминавшую ель — короткий комель и широкие нижние лапы, быстро сужающиеся к верху.

— Сюда записывают только тех детей, кто дожил до 12 лет, — пояснил Зарецкий, видя недоумение Линника. — Первым известным нам представителем рода Накладычей является Пров, умерший в 1743 году. У него было семеро детей. Трое из них умерли в 1754 году в возрасте 13, 15 и 16 лет от эпидемии оспы. Один сын погиб в турецкой кампании, не оставив после себя детей. Одна дочь умерла в 20 лет сразу после замужества, вероятнее всего, от родов и тоже не оставила потомства. Род продлили Евсей и Агриппина, у которых было по двое детей. Смотрим дальше. Сын Агриппины не женился и умер бездетным. Старший сын Евсея женился на дочери Агриппины, и в этом браке не было детей, по крайней мере, никто из них не дожил до 12 лет. У младшего сына Евсея — Ипатия — был один сын — Агафон. И у Агафона тоже один сын — Онисим. Вот и все. Угасающий род.

— То есть, — задумчиво проговорил сыщик. — Я правильно понимаю: никто, кроме Онисима, не может претендовать на наследство Агафона Накладыча?

— Совершенно верно.

— А здесь не может быть ошибки? Например, кого-то из потомков забыли вписать в родословную.

— Все может быть.

— Выходит, если Онисим не сможет получить наследство…

— Простите, а почему вы решили, что Онисим не получит наследство?

— Например, его осудят за убийство невесты и казнят.

— В таком случае после смерти Агафона Накладыча его наследство может быть признано выморочным.

— И оно поступит в государственную казну?

— Это процесс далеко не быстрый. Наш князь заботится о благосостоянии своих подданных и только в самых исключительных случаях лично утверждает решение о переводе частной собственности в государственную. В течение трех лет после смерти последнего представителя рода мы обязаны разыскивать его возможных наследников.

— А если вдруг у старика Агафона окажутся внебрачные дети?

— Внебрачные дети не имеют никаких прав на наследство.

— Ни при каких обстоятельствах?

— Только если их отец подаст ходатайство о признании внебрачного ребенка законным наследником, подтвержденное двумя заслуживающими доверия свидетелями. Это ходатайство рассматривается в Борхове Особой генеалогической комиссией, которая с учетом всех обстоятельств принимает решение, удовлетворить его или отклонить.

— Что ж, спасибо, теперь мне все понятно, — сказал Кондрат. — Вы можете сделать мне выписку родословной?

— Конечно, сейчас перепишу, — кивнул нотариус.

Через десять минут Линник возвращался по улице на Рыночную площадь. Интуиция подсказывала, что вопрос наследства выведет его к убийце Стеши. Но как найти этого таинственного наследника Агафона Накладыча, решившего таким изощренным способом убрать со своего пути Онисима? «Похоже, пришло время задействовать Климова», — решил сыщик. Он снова зашел в полицейское отделение и, встретив зевавшего во весь рот Прокопа, непринужденно поинтересовался у того:

— Можно воспользоваться телефоном?

Городовой поспешно кивнул. Кондрат покрутил ручку аппарата, поднял трубку и вызвал Борхов.

— Соедините меня с полицмейстером Климовым, — произнес он.

При слове «полицмейстер» Прокоп насторожился и начал внимательно слушать, что будет говорить Линник. Вероятно, городовой опасался, что сыщик станет жаловаться на него или его начальника, но беседа приняла спокойный характер.

— Добрый день, Феодосий!

— Здравствуй, Кондрат!

— Как поживаешь?

— В целом неплохо. А как твои дела? Как тебе в Пичуге?

— Сносно. Нас с Онуфрием отлично устроили.

— Рад слышать. Как тебе дело?

— Как ты и говорил, очень запутанное.

— А Поправка считает, что уже раскрыл его.

— Больше его слушай! Я не верю в виновность Онисима.

— А кого ты подозреваешь?

— Пока сложно сказать. Поведение некоторых вызывает подозрения, но мотив у них пока не просматривается.

— Рассказывай, зачем позвонил. Наверное, не для того, чтобы узнать, как мои дела.

— Все верно. Есть у меня к тебе одна просьба.

— Выкладывай.

— Я говорил сегодня с нотариусом и узнал, что, согласно родословной, Онисим является последним представителем купеческого рода Накладычей. Но в родословной могут быть ошибки. А если кто-то из боковой ветви Накладычей решил с помощью убийства Стеши подвести Онисима под суд и отправить на смертную казнь, чтобы завладеть огромным наследством старика Агафона?

— Любопытная версия. Но я не представляю, как ты собираешься ее проверить.

— Фамилия Накладыч довольно редкая. Можешь разослать по уездам запрос по всем Накладычам в возрасте от 20 до 60 лет? Особый интерес для меня представляют те из них, предки которых происходят из Пичуги.

— Можно устроить. Но это займет время.

— Сколько?

— Около недели.

— Годится. Спасибо! Буду с нетерпением ждать вестей. До свидания!

— Бывай!

Положив трубку, Линник направился к выходу.

— Что-нибудь передать Демьяну Демидовичу? — подобострастно спросил Прокоп. По-видимому, после телефонного разговора с Климовым городовой проникся уважением к сыщику.

— Нет, спасибо, — с трудом сдерживая улыбку, махнул рукой Линник.

На квартире его встретил удивленный секретарь.

— Кондрат Титыч, нам привезли какую-то картину, — торопливо проговорил Онуфрий, указывая на стоявшую в углу широкую раму, завернутую в прочную материю. — Сказали, что это подарок.

Сыщик на секунду развернул материю, чтобы взглянуть на полотно, и снова возвратил ее на место.

— Все верно, подарок от Агафона Накладыча, — кивнул Линник. — Или взятка. Я пока не разобрался.

— Как прошел день?

— Встречался сегодня со стариком Агафоном и нотариусом. Так вот, если верить родословной, Онисим — последний представитель рода Накладычей, но если предположить, что это не так, то становится понятно, зачем кому-то понадобилось его подставить.

— Вы думаете, Стешу убил кто-то из дальних родственников Онисима, чтобы завладеть наследством Агафона Накладыча?

— Да. Получить огромное состояние старика Агафона — очень веский мотив.

— Вы так говорите, как будто Агафон Накладыч уже умер.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Кондрат.

— Представьте себе, что преступник достиг своей цели, и Онисима казнили. Что мешает в этом случае Агафону Накладычу завещать свое состояние какому-нибудь близкому другу или знакомому? — заметил секретарь.

— Хм, — по лицу сыщика напряженно заходили желваки. — Пожалуй, ты прав. Я об этом не подумал. Браво, Онуфрий! Тогда у Змиева появляется очень серьезный мотив, чтобы убрать Онисима. К тому же Змиев угрожал мне при встрече.

Линник задумчиво прошелся по комнате.

— А как твоя слежка за Игнатом? — вспомнил он. — Есть успехи?

— Кажется, я знаю, о чем Смык умолчал при разговоре с вами, — усмехнулся в усы Онуфрий. — Он посещает местную кокотку Варвару.

— Вот как? — удивился сыщик. — Онисим тоже был ее любовником. Это может быть любопытно. Нужно встретиться с ней завтра.

— Вставайте, Кондрат Титыч!

— Что такое? — сыщик сонно взглянул на встревоженное лицо своего секретаря.

— Беда случилась. Федору нашли мертвой в своем доме.

— Этого еще не хватало! — с досадой пробормотал Линник, спешно одеваясь. Золотые стрелки карманных часов показывали половину двенадцатого.

На крыльце Кондрата поджидал незнакомый городовой.

— Как это случилось? — бросил ему вместо приветствия сыщик, погруженный в собственные мысли.

— После, — хмуро отрезал тот. — Там сейчас Поправка, он вам все объяснит.

Они шли по темной улице в противоположную сторону от Рыночной площади до тех пор, пока деревянные избы не заняли место каменных домов, потом свернули в переулок налево, затем направо. Где-то рядом за забором грозно залаяли разбуженные звуком шагов собаки. Хромавший в кромешной тьме Линник удивлялся, как шедшему впереди него городовому удается безошибочно ориентироваться в ночном мраке. Наконец впереди замаячило совиным глазом одинокое освещенное окно, и это был тот редкий случай, когда огонек в ночи вызвал у Кондрата не радость, а скорбь. Они миновали приоткрытую калитку, поднялись на позолоченное светом из окна крыльцо и, отставив сломанную дверь, вошли в дом.

Сыщик оказался в бедно, но уютно обставленной комнате. Маленькие узорчатые занавески, обшитая бахромой скатерть, уставленные горшками с цветами подоконники свидетельствовали о том, что здесь хозяйничала женская рука. Слева возвышалась огромная, в полстены, печь, напротив нее стоял небольшой стол с браво блестевшим самоваром. В углу громоздились корзины разной величины. Один стул был опрокинут, на полу белели осколки разбитой кружки, из которой, по-видимому, выкатилось несколько черных ягод, вокруг были разбросаны увядшие васильки и незабудки. Чуть поодаль распростерлось хрупкое тельце Федоры, над которым склонился незнакомый мужчина средних лет с бесстрастным лошадиным лицом, очевидно, врач.

— Что вы на это скажете, Кондрат Титович? — торжествующе произнес стоявший справа от входной двери Поправка. — Похоже, я все-таки был прав.

По тому, с каким форсом следователь подкручивал усы, было видно, что он очень доволен собой.

— Я бы не сказал, что тут все так уж очевидно, — спокойно возразил ему незнакомец.

— Сыщик Кондрат Титович Линник — доктор Арсений Сергеевич Такуш, — Поправка небрежно представил присутствовавших друг другу.

Аккуратно ступая по полу, сыщик подошел к врачу и пожал ему руку. На белом, как бумага, лице Федоры застыла жутковатая гримаса то ли отчаяния, то ли запоздалого раскаяния, а голубые глаза с неестественно расширенными зрачками сверкали гневом.

— Время смерти? — спросил Кондрат.

— Между девятью и половиной десятого, — ответил Такуш.

— Причина смерти?

— Вероятнее всего, отравление ягодами.

— Вот этими? — Линник указал на лежавшие на полу слегка приплюснутые темно-фиолетовые ягоды.

— Да. Это красавка, или Atropa belladonna. В прежние времена женщины закапывали себе в глаза сок этого ядовитого растения, чтобы обольстительно выглядеть. Обратите внимание на расширенные зрачки покойной. Употребление ягод в пищу приводит к тяжелому отравлению, которое сопровождается галлюцинациями, приступами агрессии, учащенным сердцебиением, вплоть до летального исхода. По-моему, все симптомы налицо.

— На теле есть признаки насилия?

— Нет, за исключением нескольких ушибов, но это не так уж удивительно, если учесть, в каком состоянии находилась Федора перед смертью.

— Кто обнаружил тело?

— Один из наших городовых. Максим! — позвал следователь.

Из соседней комнаты вышел могучий юноша с дружелюбным лицом.

— Слушаю! — вытянулся он, молодцевато щелкнув каблуками.

— Расскажи господину сыщику, как было найдено тело.

— Я стоял на углу Лесной и Школьной, когда ко мне подбежал Онисим Накладыч и сказал, что с Федорой Свечко, кажись, приключилась какая-то беда. Мы пошли к ее дому. Дверь была заперта. Мы стучали, звали Федору, я пытался заглянуть в окна — все напрасно…

— Окна были закрыты? — перебил городового Кондрат.

— Точно так. Онисим настоял на том, что нужно ломать дверь, я и вышиб ее плечом. Гляжу, посреди комнаты лежит мертвая Федора.

— Во сколько это было?

— В начале одиннадцатого.

— Какая реакция была у Онисима?

— Бедняга очень расстроился. Сказал, что он виноват в ее смерти.

— Вот! — воскликнул Поправка со значительным видом. — Слышали?

— Подождите, — нетерпеливо отмахнулся Линник. — Где сейчас Онисим?

— В соседней комнате. Демьян Демидович приказал мне караулить его, — смущенно проговорил Максим.

— Веди его сюда.

Городовой вопросительно взглянул на следователя, тот снисходительно кивнул головой.

В комнату медленно вошел Онисим. У него был опустошенный вид, на бледном лице залегли тени, весь он как будто осунулся, постарел. Бросив испуганный взгляд на застывшее лицо Федоры, провизор осторожно сел на краешек стула.

— Добрый вечер, Онисим! — поздоровался с подозреваемым сыщик.

— Добрый, — машинально отозвался провизор. Голос у него был глухой и деревянный.

— Расскажите мне в самых мельчайших подробностях все, что происходило с вами вчера, — попросил Кондрат.

— Я уже все рассказал господину следователю, — равнодушно заметил Онисим.

— А теперь повторите то же самое еще раз. Возможно, вы упустили какую-то деталь, а она может быть очень важной для следствия.

Провизор тяжело вздохнул и сиплым голосом начал:

— Как вы знаете, позавчера вечером я был в трактире. Пил всю ночь и вернулся домой, когда уже рассвело. Я был очень пьян и проспал до часа дня. Чувствовал себя неважно, поэтому сходил на речку освежиться. В два часа я вернулся в аптеку и работал где-то до шести. Мы с Федорой должны были вчера встретиться, я пошел после работы к ней, но не застал дома. Наверное, мы с ней где-то разминулись. Тогда я решил подарить ей букет цветов и пошел к Игнату Смыку. Но его тоже не оказалось дома.

— Во сколько вы были у Игната? — внезапно оживился Линник.

— Около семи.

— Его супруга сможет это подтвердить?

— Да, мы с ней говорили.

«Это уже кое-что, — обрадованно подумал сыщик. — Нужно узнать у Онуфрия, когда Смык ходил к Варваре».

— Очень хорошо, — потирая руки, бодро произнес Кондрат. — Продолжайте.

— Я прождал Игната минут пятнадцать или двадцать, но его все не было. Тогда я плюнул и решил сам собрать букет из обычных полевых цветов. Вышел из города и нарвал на опушке васильков, незабудок, ромашек — все, что нашел. После этого отправился к Федоре. На этот раз она была дома.

— Она была одна?

— Да. Обычно дверь открывала тетка Федоры, но вчера ее не было.

— Во сколько это было?

— Где-то около девяти. Я сразу заметил, что Федора не в себе, как будто пьяная. У нее были странные глаза, а голос — хриплый и грубый.

— Типичные симптомы отравления красавкой, — подтвердил Такуш.

— Федора спросила, нравится ли она мне такой. Я ответил, что готов любить ее любой, и вручил букет. Она неестественно засмеялась и сказала что-то вроде: «Дешево же ты хочешь меня купить, за букетик полевых цветов! А какие цветы даришь своей Варваре?…» Я пытался объяснить Федоре, что с Варварой у меня все кончено, но она бросила букет мне в лицо и выставила за дверь. Некоторое время я ходил по улице в расстроенных чувствах, собирался с мыслями. Через полчаса решился еще раз зайти к Федоре, думал, отойдет, но она мне уже не открыла. Я стучал, кричал, чтобы вышла, но в доме было тихо. Тогда я не на шутку встревожился и стал искать городового. Дальше вы знаете.

Онисим снова вздохнул и подавленно замолчал.

— Вы сказали, что виноваты в смерти Федоры, — напомнил провизору Поправка.

— Да, виноват.

— Вы убили Федору?

— Нет, я ее не убивал, — устало проговорил Онисим.

— Тогда как прикажете вас понимать? — начал терять терпение следователь.

— Просто я думал, что от прошлых грехов можно избавиться так же легко, как перевернуть страницу в книге. Но прежняя жизнь преследует меня словно тень. Похоже, вчера был самый неудачный момент, чтобы Федора узнала о моей связи с Варварой.

Провизор обвел печальным взглядом присутствовавших.

— Можно мне идти? — спросил он без особой надежды на успех.

— Нет уж, голубчик, вы пройдете с нами в отделение, — возразил Поправка. — Вы задержаны по подозрению в убийстве.

— Демьян Демидович! — Линник укоризненно посмотрел на следователя.

— Что? — недовольно отозвался Поправка.

Сыщик знал, что отстоять невиновность Онисима будет сложно, но Кондрат не собирался сдаваться. Он подошел к своему оппоненту.

— Вы что, с ума сошли? — вполголоса проговорил Поправка. — Онисим — наш единственный подозреваемый, а вы хотите его отпустить. Вдруг он сбежит?

— Не сбежит, — спокойно парировал Линник.

— Почему вы так в этом уверены?

— Я ему доверяю. А вам, похоже, не терпится посадить Онисима в тюрьму. У вас на него ничего нет.

— Прокурору будет достаточно моих соображений.

— Допустим, вам даже удастся довести дело до суда, в чем я очень сомневаюсь. Старик Агафон наймет лучшего адвоката, и тот разнесет ваши голословные аргументы в пух и прах. Подумайте, вам это надо?

По-видимому, сыщик нащупал слабое место честолюбивого следователя. На его обычно самоуверенном квадратном лице отразилось заметное беспокойство. Задумчиво покрутив ус, Поправка неохотно сказал провизору:

— Ладно, можете пока идти.

— Я вам настоятельно советую никуда не уезжать из города, пока ведется следствие. Любая ваша попытка покинуть Пичугу будет расценена как бегство, — строго предупредил Кондрат Онисима. — Это понятно?

— Понятно, — глухо проворчал тот.

— И выбросьте из головы мысли о вашей вине. Федора сама приняла решение добровольно уйти из жизни, и вся ответственность за этот поступок лежит на ней.

— Зачем вы мне это говорите? — удивился провизор.

— Мало ли, — пожал плечами Линник. — Не хватало еще вас из петли доставать.

Онисим мрачно усмехнулся и, не говоря ни слова, вышел за дверь.

— Зря вы его отпустили, Кондрат Титович, — покачал головой следователь. — Во-первых, Онисим поссорился с Федорой, значит, у него был мотив ее убить. Во-вторых, он встречался с Федорой за десять или двадцать минут до ее смерти, последним видел ее живой, так что с этой точки зрения у него была возможность ее убить. В-третьих, Онисим работает провизором, а это значит, что наверняка знал о ядовитых свойствах красавки.

— Я думаю, опытная ягодница Федора легко бы распознала плоды красавки, если бы Онисим задумал ее отравить, — заметил сыщик.

— Он мог накормить ее ягодами насильно.

— Тогда на ее лице и руках остались бы следы борьбы, — возразил Такуш.

— А это, по-вашему, не следы борьбы? — Поправка указал на лежавший на боку стул.

— При отравлении красавкой нарушается ориентация в пространстве, — объяснил врач. — Перед смертью Федора могла передвигаться по комнате, ничего не видя перед собой, и натыкаться на мебель. На мой взгляд, это, несомненно, самоубийство.

— Если Онисим убил Федору, зачем сразу побежал за городовым, вместо того чтобы затаиться у себя дома или в аптеке? — поинтересовался Линник у следователя.

— Иногда я поражаюсь вашей наивности, Кондрат Титович, — снисходительно ответил Поправка. — Онисим именно потому и побежал за городовым, чтобы на него не подумали. Это старый трюк.

— В таком случае, как Онисим выбрался из дома, если дверь и окна были заперты изнутри?

— Дверь Онисим запер сам, а потом вылез через окно и захлопнул его снаружи.

Линник внимательно осмотрел окна и сделал неутешительный для следователя вывод:

— И здесь вы не правы! Видите эту защелку? Окно можно закрыть на нее только изнутри.

— Не станете же вы утверждать, что смерть невесты и подруги Онисима с разницей в несколько дней — чистая случайность?

— А вот это интересный вопрос. Либо Федора случайно узнала о связи Онисима с Варварой, либо кто-то сообщил ей об этом намеренно. Во втором случае эти смерти непосредственно связаны между собой.

— Что вы имеете в виду? — не понял Поправка.

— Кто-то снова хотел подставить Онисима, — пояснил Кондрат. — Тот, кто специально сказал Федоре, что Онисим изменяет ей с Варварой, и довел ягодницу до самоубийства, и есть убийца Стеши.

Линник с трудом подавил одолевавшую его зевоту и примирительно сказал:

— Демьян Демидович, будьте добры, распорядитесь насчет чая. Я сегодня совершенно не выспался, полагаю, как и вы, а работы тут, похоже, еще предстоит немало.

Когда на улице стало достаточно светло, чтобы в комнате можно было погасить лампу, в дом тяжело ввалилась грузная растрепанная женщина пятидесяти лет с бородавкой над губой.

— Федора! — позвала она с порога, в недоумении осматривая присутствующих. — Что здесь произошло?

— Простите, Гликерия Григорьевна, — обратился к вошедшей Поправка, — я вынужден с прискорбием сообщить о том, что ваша племянница покончила с собой.

— Что? — осеклась женщина. — Федора!

Она бросилась к телу племянницы, захлебываясь горькими рыданиями. Не в силах смягчить постигшее женщину горе, мужчины смущенно наблюдали, как она искренне оплакивает конец, возможно, последней отрады в своей жизни. Линник подавленно пережевывал пустоту, следователь хмуро смотрел в окно, доктор Такуш машинально перебирал инструменты в своем чемоданчике.

— Говорила я тебе не связываться с этим непутевым! Обесчестил и бросил, ирод… Будь он проклят! — причитала хозяйка дома, заливаясь слезами. — Бедная моя девочка! Такой грех на душу взяла, такой страшный грех… Господи! — и новая волна рыданий захлестнула несчастную женщину.

— Как это случилось? — спросила она у врача, немного оправившись.

— Она отравилась ягодами красавки, — ответил Такуш.

— Ой-и-ё-и-ёй! — Гликерия Григорьевна снова разразилась потоком слез. — Это же я ей когда-то показала красавку, чтобы никогда не ела этих ягод! Прости меня, прости, моя девочка…

Женщина зарыдала еще громче, чем прежде. Наконец Поправка не выдержал:

— Арсений Сергеевич! Есть у вас какое-нибудь успокоительное? Дайте ей валерьянки, что ли.

— Да, конечно, — кивнул врач.

Он достал пузырек и вылил несколько ложек настойки в кружку.

— Выпейте это, пожалуйста.

— Нет, — отмахнулась было тетка Федоры.

— Выпейте, вам станет легче. Слезами горю не поможешь, — мягко заметил Такуш.

Женщина нехотя вняла уговорам доктора и, мелко стуча зубами о фарфоровый бортик, выпила содержимое кружки.

— Вот так, — удовлетворенно сказал врач. — А теперь сядьте, успокойтесь.

Гликерия Григорьевна послушно последовала совету Такуша. Вскоре слезы у нее иссякли, на лице застыла маска апатии, время от времени искажаемая судорожными всхлипами.

— Вам легче? — участливо осведомился следователь у тетки Федоры.

— Легче, — вздохнула та.

— Я понимаю ваше состояние, но нам с господином сыщиком нужно задать вам несколько вопросов. Сможете сейчас ответить или нам повременить?

— Смогу.

— Очень хорошо. Это Кондрат Титович Линник, частный сыщик.

— Извините, как долго вы воспитывали Федору? — спросил Кондрат.

— С семи лет, — всхлипнула женщина. — Мамка ее рано померла от родов, а потом и отец, брат мой, сгинул. С тех пор Федора была мне как дочь. Мужа мне Бог не дал, так и жили с ней вдвоем.

— До Онисима у Федоры были какие-нибудь симпатии к парням?

— Нет, она была у меня очень строгой девушкой. Многие парни пытались за ней ухлестывать, но Федора всем давала отставку, не верила она им.

— Как давно Федора познакомилась с Онисимом?

— Совсем недавно. Почитай, дней пять или шесть прошло.

— И Федора сразу в него влюбилась?

— Уж не знаю, что в этом Онисиме такого хорошего, но все девки от него без ума. Стоит ему поманить, как они тут же сбегаются на его зов. Колдовские чары, не иначе. Не знаю, где Федора познакомилась с Онисимом, но с тех пор, как он стал появляться в нашем доме, я заметила, как блестят ее глаза. Не думаю, что Федора прямо-таки потеряла от него голову, но ей явно было приятно внимание Онисима. Уж не знаю, как далеко у них все зашло, пару раз они вместе ходили в лес за ягодами, но я за ними не следила.

— Где вы вчера были? — задал вопрос Поправка.

— Ездила к двоюродному брату в Турейск на крестины. Выехала утром на поезде, вечером собиралась вернуться, но засиделась в гостях и осталась на ночь. Если бы поехала вечерним поездом, может, моя девочка была бы еще жива, — плаксивым голосом проговорила тетка Федоры.

— Вы хотели выехать из Турейска на поезде в семь тридцать?

— Да.

— В таком случае можете не корить себя: Федора умерла около девяти, так что вы вряд ли смогли бы ее спасти.

— Не надо было вообще ехать…

Гликерия Григорьевна была готова вновь разрыдаться, но сил на это у нее, по-видимому, уже не осталось. Лишь одинокая слеза скатилась по шершавой щеке.

— У Федоры были враги или недоброжелатели? — поинтересовался Линник.

— Господь с вами! — всплеснула руками женщина. — Откуда у нее могли быть враги?

— Может, кто-нибудь из отвергнутых кавалеров?

— Федора была очень доброй и отзывчивой девушкой. У нее было золотое сердце. Если она отказывала парню в чувствах, то всегда предлагала тому дружбу. В городе все ее любили.

«Где-то я уже это слышал», — скептически подумал сыщик.

— Федора была знакома со Стешей Смык?

— Думаю, что нет. Конечно, они могли видеть друг друга на рынке, но каких-то приятельских отношений между ними я не замечала.

— Спасибо, у меня больше вопросов нет, — заключил Кондрат.

— У меня тоже, — сказал Поправка. — Можете быть свободны.

— Господин следователь! Умоляю вас, напишите, что это было не самоубийство, а несчастный случай! — попросила тетка Федоры. — Дайте похоронить мою девочку по-христиански! На колени перед вами встану!

Она сорвалась со стула и упала бы на пол, если бы Линник ее не удержал.

— Вы толкаете меня на должностное преступление, — заметил Поправка.

— Пожалуйста! — в отчаянии твердила женщина.

— Демьян Демидович, в самом деле, какая вам разница? — вмешался сыщик. — Самое большее, в чем вы можете обвинить Онисима, — доведение до самоубийства, но, поскольку предсмертной записки нет, это будет очень трудно доказать.

— Ну не знаю, — медлил следователь. Казалось, ему хотелось разделить свою ответственность еще с каким-нибудь официальным лицом. — Арсений Сергеевич?

— Если вам так уж надо, — пожимая плечами, обратился врач к Гликерии Григорьевне, — то я не против.

— Ладно, — согласился Поправка.

— Спасибо вам! — просияла тетка Федоры. — Вовек не забуду!..

— Не надо благодарностей, — хмуро отмахнулся следователь. — Лучше идите сейчас отдыхать.

— Хорошо, не буду вам мешать, — кивнула женщина, удаляясь в соседнюю комнату.

Не успела хозяйка исчезнуть, как Поправка набросился на Кондрата:

— Вам не кажется, что вы превращаете следствие в цирк?

— Нет, не кажется, — возразил Линник. — Если бы речь шла об убийстве, тогда да, а так… В некотором смысле это ведь и правда был несчастный случай. Если вас так это беспокоит, я переговорю с Климовым.

— Буду вам признателен, — раздраженно отрезал следователь.

Пробило девять часов. Тело Федоры унесли, доктор ушел, в комнате остались только Линник и Поправка. Солнечные лучи весело врывались в окна, просачиваясь сквозь изумрудную сеть листвы. Где-то вдалеке торжественно загремели фанфары духового оркестра, адресованные приехавшим накануне детям. «В такие моменты, — подумалось сыщику, — особенно остро ощущается тщетность человеческого бытия: вчера девушка была жива, сегодня она мертва, а жизнь продолжает идти своим чередом, как ни в чем не бывало».

В сломанную дверь робко постучали. Кондрат поспешно отставил ее в сторону и увидел тонкую девушку двадцати с небольшим лет, с заплетенными в длинную косу темно-русыми волосами.

— Доброе утро! — проговорила она хрустальным голосом, растерянно глядя на незнакомого человека. — Могу я видеть Федору?

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Линник.

— Марфа Брукун. Я подруга Федоры.

— Зачем вам нужна Федора?

— Она сказала, чтобы я зашла к ней сегодня после девяти.

— Понятно.

Повисла неловкая пауза.

— Так я могу видеть Федору? — повторила вопрос девушка.

— Федоры больше нет, — вздохнул сыщик.

— Как нет? — не поняла Марфа.

— С вашего позволения, Кондрат Титович, я пойду, — заявил вдруг следователь. — Мне еще рапорт писать надо.

— Разве вы не хотите допросить подругу Федоры? — удивился Линник.

— А какой смысл? Это же не самоубийство, а несчастный случай, — передразнил Поправка сыщика и, задержавшись на пороге, бросил напоследок: — Не забудьте позвонить Климову.

«Вот гад! — с негодованием подумал Кондрат. — Как будто нарочно упомянул о самоубийстве. Сам, мол, расхлебывай».

— Федора покончила с собой? — спросила испуганная девушка.

Линник мгновение колебался, стоит ли сообщать ей правду.

— Да, — смирившись, кивнул он. — Только никому об этом не говорите. Официально это несчастный случай. Федора отравилась ягодами красавки.

— Боже!.. — воскликнула Марфа и, зажав рот руками, совсем по-детски расплакалась, вздрагивая от рыданий худеньким тельцем.

Уже наблюдавший этим утром похожую сцену сыщик устало отвернулся к окну. Доносившиеся с улицы отзвуки чересчур бравурного марша составляли такой резкий контраст с горестной атмосферой дома, что у Кондрата мороз пробежал по спине.

— Успокойтесь, пожалуйста, — участливо произнес Линник. Он хотел было предложить заплаканной девушке валерьянки, но почти сразу вспомнил, что доктор унес все лекарства с собой.

— Это я виновата, — с трудом выдавила из себя Марфа в промежутках между рыданиями.

— Вы? — не поверил сыщик.

— Федора приготовила к приезду детей большое лукошко с разными ягодами, — в хрустальном голосе девушки появились жалостные скрипучие нотки. — Она еще так красиво их разложила: внизу черника, по бокам — голубика, в центре — малина. На ней горсть смородины, а в самой середине — горка земляники. Я, когда увидела это чудо, сказала: «Федора, это лучшее твое лукошко! Просто триумф ягодницы!..» Она, наверное, решила, что не сможет больше повторить такой успех, и покончила с собой…

— Вы совершенно ни в чем не виноваты, — Кондрат невольно улыбнулся, тронутый простодушной наивностью своей собеседницы, но, взяв себя в руки, постарался вернуть серьезное выражение лица. — Федора покончила с собой из-за Онисима.

— Глупышка! — сочувственно сказала Марфа и высморкалась в расшитый цветами платочек. — Зачем она вообще связалась с Онисимом? Я так и знала, что он ее бросит.

— Онисим ее не бросал, — возразил Линник. — Федора покончила с собой из-за того, что кто-то сообщил ей о якобы имевшей место измене Онисима. Вы не знаете, кто мог сказать такое Федоре?

— Не знаю, — всхлипнула девушка. — Не понимаю, как Федора могла покончить с собой из-за Онисима. Это так не похоже на нее.

— Всякое в жизни случается. Наверное, она очень его любила.

— Не понимаю, как Федора могла полюбить такого человека, как Онисим, — недоумевала Марфа. — Мне, например, он никогда не нравился.

— А вы хоть знаете, что такое любовь? — поинтересовался сыщик.

— Конечно, знаю, — уверенно ответила девушка. — Это спокойное светлое чувство, взаимопонимание и родство душ.

— У вас есть молодой человек или жених?

— Есть.

— Прекрасно, — оживился Кондрат. — Давайте представим, что в вашего жениха влюблена другая девушка, и та при встрече, смеясь, говорит вам в лицо, что он изменил вам с ней. Вы будете воспринимать ее слова всерьез?

— Нет. Она ведь моя соперница и могла просто сказать это мне назло.

— Верно, — согласился Линник, подумав: «Значит, Варвара отпадает». — А вот если бы ваша лучшая подруга, та же Федора, сказала, что жених вам изменяет, вы бы ей поверили?

— Не знаю, — задумалась Марфа. — Наверное, нет, потому что подруга беспокоится за меня и может выдавать свои опасения за правду.

— А если бы вам сказал об этом совершенно посторонний человек? Или вы стали случайным свидетелем разговора, в котором один посторонний человек говорит об измене вашего жениха другому?

— Тогда, возможно, я бы поверила этому.

— Значит, так. Либо самоубийство Федоры вызвано трагическим стечением обстоятельств, либо коварный преступник, отлично разбирающийся в людях, подстроил ей такую хитроумную западню, — заключил сыщик.

— Я вам помогла? — спросила девушка.

— Да. Большое вам спасибо! — поблагодарил Кондрат.

— Вы, наверное, сыщик из столицы? — догадалась Марфа.

— Да, это я, — не без гордости произнес Линник.

— Можете оказать мне одну услугу?

— Я слушаю.

— Моего жениха кто-то преследует, бросает в него камни. Бедняжка ходит с разбитой головой. Может, вы могли бы выяснить, кто его так невзлюбил и за что? А то полиция отказывается браться за это дело.

— Хорошо, — кивнул Кондрат. — Пусть приходит как-нибудь ко мне на квартиру у полицейского отделения.

Взявшись за переносицу, он добавил:

— Только не сегодня, а то я уже сплю на ходу.

У Линника еще оставалось несколько неотложных дел. Сначала он отправился в полицейское отделение и позвонил Климову, чтобы сообщить о «несчастном случае», приключившемся минувшим вечером с Федорой Свечко.

— А тебе не кажется странным, что две подруги Онисима умерли одна за другой? — засомневался полицмейстер.

— Кажется, — подтвердил сыщик. — Но концов не найти, и никаких явных зацепок у меня пока нет.

— Спасибо за новости, я буду иметь это в виду, — закончил разговор Климов. — Продолжай работу.

Потом Кондрат спустился по знакомой улице к берегу реки и посетил ярко-зеленый домик с расписными ставнями, где проживал Игнат Смык. Возившаяся у печи беременная хозяйка устало обратила к Линнику изможденное лицо.

— Добрый день! — поздоровался сыщик. — А где ваш супруг?

— Он продает цветы на празднике, — апатично ответила женщина, машинально вытирая тряпкой выпачканные сажей руки.

— Скажите, Клавдия, к вам вчера заходил Онисим Накладыч?

— Да, — удивленно сказала она.

— Что ему было нужно?

— Он тоже искал Игната. Кажется, хотел купить у него цветы.

— Во сколько это было?

— Я точно не помню. Наверное, часов в семь.

— Как долго Онисим у вас сидел?

— Где-то с полчаса. Он не дождался Игната и ушел.

— А где был в это время ваш муж?

— Он ходил куда-то, не знаю, — вздохнула Клавдия.

— Спросите об этом, когда вернется, — посоветовал Кондрат. Он был почти уверен, что Игнат находился в это время в гостях у Варвары.

Когда Линник, прихрамывая, поднимался по улице в центр города, приглушенная далью ликующая медь духового оркестра звучала мягко и возвышенно. Казалось, будто радостная музыка доносится не с вершины холма, а льется прямо с лазурного неба, по которому важно и неспешно проплывали — словно нарочно приготовленные к праздничному дню — большие пушистые облака. Но чем ближе сыщик подходил к площади, тем отчетливее, резче отбивали такт тарелки и барабаны, и Кондрат невольно прибавлял шаг, охваченный неожиданным приливом бодрости.

Праздник на площади был в самом разгаре. Под красочным шатром напротив дома Агафона Накладыча шло представление кукольного театра. Вместо обычного хаотичного сборища повозок стройными рядами возвышались аккуратные палатки, между ними, над проходами, заполненными любопытной публикой, качались на ветру гирлянды из разноцветных треугольных флажков. Шумная детвора облюбовала палатку, где продавали ароматные пряники, чуть дальше виднелись ожерелья румяных баранок, мужчина с худым бесстрастным лицом предлагал иконы, свечи и молитвенники, пестрая толпа женщин окружила сморщенную старушку, торговавшую цветистыми платками и полотенцами. Наконец Линнику удалось найти украшенную огненными лилиями палатку Игната. Он был не один: рядом с простодушным выражением лица сидела рыжеволосая веснушчатая девушка восемнадцати лет.

— Добрый день, Игнат Аркадьевич! — усмехнулся сыщик.

— Здравствуйте, — проговорил тот притворно радостным голосом. — Знакомьтесь, это моя племянница Ирина.

— Добрый день! — поприветствовала Кондрата девушка.

У Линника вдруг мелькнула шальная мысль.

— Нам нужно побеседовать, — серьезно сказал сыщик Игнату. — Разрешите вас на пару минут.

Они отошли к соборной ограде, где шумная толпа редела, и можно было говорить, не повышая голоса.

— Где вы были вчера вечером? — поинтересовался Кондрат. — Сразу предупреждаю, не врите, что были дома, потому что это неправда.

— Я был у одного знакомого, — растерянно произнес Игнат.

— У знакомого? — ехидно переспросил Линник. — Или знакомой?

Он сделал паузу и испытующе посмотрел на парня, но тот только глуповато моргал маленькими хоревыми глазками.

— Хотите, я скажу, где вы были? — продолжил сыщик. — Вы посещали Варвару, так?

— Да, — потупившись, тихо проговорил Игнат.

— Вечером накануне убийства Стеши вы тоже были у Варвары?

— Да.

— Вас ничего не смущает? — возмутился Кондрат. — Вы семейный человек.

— Как бы вам объяснить? — начал оправдываться Смык. — Клава постоянно беременная, а мне иногда хочется женской ласки, понимаете?

— Не понимаю! — отрезал Линник. — Теперь ответьте — вы любили Стешу?

— Конечно, любил! Она ведь была моей кузиной, на ней все хозяйство держалось.

— Я сейчас не об этом, — нетерпеливо перебил парня сыщик. — Вы любили ее как женщину?

— Что вы такое говорите? — испуганно затараторил Игнат, срываясь на фальцет. — Она же моя двоюродная сестра! Как вы могли такое подумать?

— А что я должен был подумать? Смотрю, вы опять взяли себе в помощницы молоденькую девушку, — заметил Кондрат. — Более того, мне пришла сейчас на ум прелюбопытнейшая мысль. Вы убили Стешу из ревности. Не хотели, чтобы она вышла замуж за Онисима, сговорились с Варварой, которая тоже желала расстроить его свадьбу, и взорвали свою кузину… А может, вы соблазнили Стешу и не хотели, чтобы об этой связи стало известно? Как вам такой мотив?

— Да… как… вы?… — глаза Смыка расширились от ужаса и даже перестали моргать.

— Вы пока свободны, — раздраженно заключил Линник.

Игнат силился еще что-то сказать в свое оправдание, но сыщику это надоело.

— Подите прочь! — брезгливо отмахнулся он.

Кондрат слабо верил в эту версию убийства Стеши, но с явным удовлетворением наблюдал за тем, как Смык, спотыкаясь и опасливо оборачиваясь, поспешно возвращается в свою палатку. «Пусть немного потрясется, — подумал Линник, — это для него полезно».

Сыщик вернулся на квартиру к обеду.

— Тяжелая выдалась ночка? — усмехнулся встретивший его секретарь.

— И не говори, — устало вздохнул Кондрат. — Кстати, Онуфрий, во сколько вчера Игнат ходил к Варваре?

— Он пришел к ней в семь, а ушел в восемь пятьдесят.

— Значит, к самоубийству Федоры они оба вряд ли имеют отношение, — наморщил лоб Линник.

— Федора покончила с собой? — удивился Онуфрий.

— Это долгая история, — махнул рукой сыщик. — За обедом расскажу. А потом пойду спать. Хватит с меня на сегодня.

На следующий день было назначено погребение Федоры. Линнику не хотелось идти на похороны, но он себя заставил: в глубине души Кондрат надеялся там кого-нибудь встретить или стать свидетелем сцены, которая позволит ему продвинуться в поисках убийцы Стеши, тем более дело явно зашло в тупик. Чутье не обмануло сыщика.

День выдался хмурый, ветреный. По небу стремительно, наперегонки друг с другом летели седые, сизые, свинцовые клочья туч, грозя собравшимся проводить Федору в последний путь затяжным дождем. Шествие возглавлял духовой оркестр, который, словно извиняясь за вчерашние празднества, играл сегодня скорбный траурный марш. Старомодно затянутые окончания музыкальных фраз отдавали безнадежной провинциальностью и вызывали в памяти Линника воспоминания о прежней армейской жизни. Шедшие в хвосте процессии вместе с Кондратом горожане недоумевали, откуда тетка Федоры достала средства на такие пышные похороны. Они сошлись на том, что деньги дал кто-то из Накладычей: либо Онисим сам заплатил, либо упросил раскошелиться своего отца.

Когда процессия достигла кладбища, занимавшего широкую лесную проплешину, и разместилась в несколько рядов вдоль подошвы холма, сыщик стал изучать лица окружавших его людей в надежде найти кого-то из известных ему горожан, но, кроме рыдавшей у гроба Гликерии Григорьевны и тихо всхлипывавшей чуть поодаль Марфы Брукун, Линник никого не знал. Отойдя немного назад, Кондрат вдруг заметил одиноко стоявшего в стороне от толпы Онисима, его бледный профиль резко выделялся на фоне бурых сосновых стволов. Мертвенный неподвижный взгляд провизора был обращен в одну загадочную точку в пространстве, которая, казалось, способна объяснить ему смысл произошедшего. Первой мыслью сыщика было подойти к парню и ободрить несколькими словами сочувствия. Линник уже сделал два шага по направлению к Онисиму, как вдруг увидел, что к тому приблизилась одетая во все черное молодая женщина с закрытым вуалью лицом и осторожно положила руку на его плечо. Когда провизор обернулся, таинственная незнакомка попыталась, по-видимому, утешить его, но тот отвечал рассеянно и небрежно. Наконец женщина покинула Онисима и стала быстро удаляться в сторону города. «А не Варвара ли это?» — пронеслось в голове у Кондрата.

Сыщик бросился за подругой Онисима. Прихрамывавшему Линнику было нелегко догнать незнакомку, настиг он ее только в городском предместье. Поравнявшись с женщиной, Кондрат спросил:

— Простите, вы, случайно, не Варвара?

— Да, — удивленно остановилась она. — А что?

— Меня зовут Кондрат Линник.

— А, вы тот самый сыщик?

Женщина подняла вуаль, под которой оказалось обрамленное темными волосами миловидное лицо с притягательно горевшими зелеными глазами.

— А я все думаю, когда вы придете меня допрашивать, — тонкие губы Варвары изогнулись в соблазнительной улыбке.

— Мы можем поговорить?

— Я сейчас не могу. Зайдите ко мне вечером, часов в семь.

— Договорились, — кивнул Кондрат.

— Я буду ждать вас, — женщина бросила на сыщика лукавый взгляд, опустила вуаль и изящной походкой горделиво зашагала по улице.

Ровно в семь часов Линник подходил к дому Варвары. Она жила в небольшом розовом особняке на окраине Пичуги. Поднявшись по ступенькам на широкую веранду, огражденную диагональной решеткой из темного дерева, сыщик столкнулся в дверях с выходившим из дома Онисимом. Неожиданная встреча на мгновение парализовала обоих. Кондрат почувствовал себя неловко, словно стал случайным свидетелем любовной сцены. На бледном лице провизора разлился стыдливый румянец, но парень быстро поборол замешательство и отрывисто произнес глухим голосом:

— Все верно, господин сыщик! Вкусите все наслаждения Пичуги, пока у вас еще есть такая возможность!

Онисим посмотрел на Линника в упор странным жутковатым взглядом и, громко стуча туфлями, быстро спустился с веранды на улицу.

Роскошное убранство дома Варвары воскресило в памяти сыщика так впечатлившие его интерьеры особняка Агафона Накладыча, только здесь изящность обстановки определял не художественный вкус богатого мецената, а кокетливое чувство прекрасного, присущее каждой женщине. Развешанные на стенах акварели приятно гармонировали с цветом обоев, нежные орхидеи в горшках причудливой формы были расставлены в нужных местах, и даже клюющие солнце журавли на японской ширме были как будто нарочно придуманы именно для этого дома. Его прекрасную хозяйку Линник хорошо рассмотрел только сейчас. На вид женщине было около тридцати лет, красное кашемировое платье выгодно подчеркивало ее узкую талию и высокую грудь.

— Добро пожаловать! — широко улыбнулась сыщику Варвара. — Как вам мое скромное жилище?

— Недурно. Полагаю, не каждая столичная дворянка может похвастаться таким домом, — заметил Кондрат.

— Мне несказанно повезло, что в этой Богом забытой дыре оказалось достаточное число мужчин, готовых содержать меня, — с легким оттенком брезгливости проговорила женщина.

— Это вы? — поинтересовался Линник, рассматривая один из откровенных рисунков.

— Да, — не без гордости ответила Варвара. — Хороша?

— Это, случаем, работы не кисти Агафона Накладыча?

— Да. Как вы догадались?

— Он рассказывал, что учился живописи в Гейдельберге.

— Старик Агафон был моим любовником лет восемь назад, он много помогал мне деньгами. Я и с Онисимом познакомилась благодаря ему.

— Расскажите, как это произошло.

— Я ходила пару раз домой к старику Агафону, там и увидел меня в первый раз его сын. Он тогда был еще совсем мальчик, девственный юноша восемнадцати лет. Онисим сразу в меня влюбился и преследовал по пятам, караулил на улице, а подойти боялся — стеснялся. Однажды я не выдержала и соблазнила его.

— Хорошенькое дельце! Выходит, вы совратили Онисима, а после этого он начал портить девушек в Пичуге?

— Вы преувеличиваете! — решительно возразила женщина. — Я не совращала Онисима, мы оба этого хотели. Просто я помогла ему обрести уверенность в себе.

— Вы продолжали встречаться с Агафоном?

— Нет, с тех пор мы с ним расстались. Старик Агафон как будто уступил место своему сыну. Правда, он иногда помогал мне деньгами по старой памяти.

— Как вы думаете, у старика Агафона могут быть внебрачные дети?

— Зная, на что он был способен в свои почти шестьдесят, думаю, в молодости он обрюхатил не одну немку в Гейдельберге.

«Роберт? — пронеслась мысль у сыщика. — По возрасту он вполне годится в сыновья Агафону Накпадычу».

— Вы, наверное, знаете всех мужчин в Пичуге? — спросил он.

— Если исключить стариков и детей, то я так или иначе знаю всех мужчин в городе, — подумав, ответила Варвара. — Ко мне даже Поправка иногда заходит, чтобы узнать сплетни.

«Вот кого нужно было допрашивать в первую очередь! — посетовал про себя Линник, но тут же спохватился: — Нельзя верить всему, что говорит Варвара, она заинтересованное лицо».

— Я расскажу вам даже то, о чем Поправка понятия не имеет, — загадочным голосом продолжила женщина.

— И чем я заслужил вашу благосклонность?

— Меня раздражает этот напыщенный индюк. Я хочу, чтобы вы утерли ему нос.

— Я постараюсь оправдать ваши ожидания, — не сдержал улыбки сыщик. — Что вы можете сказать о Стеше Смык?

— Скромная и тихая девочка, очень неприметная. Я встречала ее несколько раз на рынке, но обычно ее не было видно и слышно.

«Варвара отзывается о Стеше спокойно и даже с некоторым сочувствием, — подметил Линник. — Не похоже, чтобы она ее убила. Разве что очень искусно притворяется…»

— Говорят, двоюродный брат Стеши Игнат держал ее в черном теле, — как будто между прочим произнес сыщик. — Вы ведь с ним знакомы?

— Терпеть не могу этого паразита! — выпалила женщина с внезапным ожесточением. — К сожалению, очень любвеобильный тип.

— Какие отношения были между Онисимом и Стешей?

— Странные.

— Что вы имеете в виду?

— В какой-то момент у Онисима возникла идея жениться. То ли отец внушил ему эту мысль, то ли сам придумал. Так или иначе, Онисим выбрал себе в жены невзрачную Стешу, хотя мог найти невесту и покрасивее, и побогаче. Возможно, это был своеобразный бунт против отца, не знаю. Онисим не любил ее. Мне кажется, они за все время знакомства даже ни разу не поцеловались.

— Между прочим, у вас был мотив, чтобы убить Стешу, — вставил сыщик.

— Вот как? — развеселилась Варвара. — Ну и зачем мне это было нужно?

— Вы ревновали к ней Онисима. Сами хотели женить его на себе.

Женщина порывисто засмеялась, соблазнительно выгибая тело и обнажая ряд ровных белоснежных зубов, затем равнодушно пояснила:

— Во-первых, я не испытывала к Стеше ни капли ревности. Во-вторых, если бы Онисим женился на ней, он бы не перестал меня навещать. В-третьих, Онисим не смог бы на мне жениться: он из купеческой династии, ему нужен наследник, а я не могу иметь детей, потому что, как все девушки в нашей стране, которые решили заниматься этим позорным ремеслом, прошла процедуру стерилизации.

— Все-таки я должен спросить, где вы находились в ночь убийства Стеши?

— Я спала дома, отдыхала после трудов праведных.

— Это, конечно, никто не сможет подтвердить?

— Никто. Последний клиент ушел в одиннадцать вечера.

— Накануне убийства к вам заходил Игнат Смык?

— Да.

— Не припомните чего-нибудь странного в его поведении в тот вечер?

— Нет. Вы его тоже подозреваете? Напрасно, — покачала головой женщина. — Этот червяк не способен на убийство.

— Почему вы так думаете?

— Убить человека может только тот, кто способен на поступок. У Игната гаденькая натура, он с удовольствием совершит любую мелкую подлость, но на убийство он не пойдет: слишком дорожит своей шкурой.

— Возможно, вы правы, — задумался сыщик. — А что можете сказать о Федоре Свечко?

— Она слыла в нашем городе первой красавицей, умной, неприступной гордячкой. Пожалуй, Федора могла стать для меня более опасной соперницей, чем Стеша.

— Странно, вы назвали Федору гордячкой, а мне говорили, что она была очень доброй девушкой. Что-то не сходится.

— Я думаю, что это все было напускное. Скольких женихов она отвергла, ожидая своего принца. И дождалась, — злорадно процедила женщина.

— Онисим любил ее?

— Похоже, что любил. По крайней мере, он был очень увлечен Федорой.

— Онисим сказал мне, что расстался с вами ради нее.

— И мне тоже так сказал, но вы же знаете Онисима. Думаете, он бы долго хранил ей верность? Он уже сегодня был у меня.

Кондрат уже собирался спросить Варвару, не говорила ли она Федоре о своей связи с Онисимом, но вовремя вспомнил, что не стоит посвящать соблазнительницу в истинные обстоятельства смерти ягодницы.

— Как вы считаете, Федора знала о вашей связи с Онисимом? — начал издалека Линник.

— Вот только не надо со мной играть! — возмутилась женщина. — Я отлично знаю, что Федора покончила с собой из-за меня.

— Кто вам об этом сказал? — насторожился сыщик.

— Будто это тайна за семью печатями, — пожала плечами Варвара. — Сама догадалась.

— Ладно, тогда спрошу прямо. Вы, случаем, не приложили руку к смерти Федоры?

— Я смотрю, вам не терпится сделать из меня роковую женщину, — усмехнувшись, покачала головой Варвара. — Я не была знакома с Федорой и ни разу с ней не разговаривала.

— Может, вы знаете, кто мог сообщить Федоре о ваших отношениях с Онисимом?

— Наша связь с Онисимом не была секретом в городе. Скорее всего, кто-нибудь из обиженных поклонников решил таким образом отомстить ей.

— Очень может быть, — кивнул Линник.

— Согласитесь, что для меня соперничество с Федорой закончилось как нельзя более удачно.

— Вот это как раз и подозрительно…

— Я же говорила вам, что она гордячка. Та же Стеша вряд ли стала бы кончать с собой по такому глупому поводу.

— А с Прохором Змиевым вы знакомы?

— Да, он заходил ко мне несколько раз, после того как овдовел.

— Давно это было?

— Я встречалась с ним примерно в то же время, что и со стариком Агафоном, восемь или девять лет назад. А потом Змиев начал ухлестывать за нашей портнихой Ульяной Косило, и ему стало не до меня.

— И чем у них все кончилось?

— Змиев вроде собирался жениться на Ульяне, а потом у них что-то разладилось, и они расстались.

«Любопытно, — подумал сыщик. — Надо будет навестить эту портниху».

— Как вы можете охарактеризовать Змиева? — поинтересовался он.

— Жесткий, желчный, напористый человек. Настоящий купец, который во всем видит выгоду. Он вам еще не хвастался, что Грабов — его зять?

— Было дело.

— Не скажу, что Грабов беспрекословно выполняет все поручения своего тестя, но к его советам прислушивается.

— А какие отношения у Змиева со стариком Агафоном? Это правда, что они друзья — не разлей вода?

— Похоже на то. В юности они проводили много времени вместе, а такая дружба обычно самая крепкая.

— Вы слышали что-нибудь о тяжбе между Змиевым и Смыком?

— Так, краем уха.

— Змиев разозлился, когда я у него об этом спросил.

— Это как раз одна из тех мелких пакостей, на которые горазд Игнат Смык. Насколько я понимаю, у него нет документов на спорную землю, и вся его тактика состоит в искусном затягивании процесса. Думаю, судья Плыха больше всех заинтересован в том, чтобы эта тяжба не прекращалась: он отлично кормится за ее счет.

— Змиев мог убить Стешу, чтобы запугать Игната?

— Наверное, это уже чересчур. Хотя, зная его склочный характер, все может быть.

У Кондрата закончились вопросы, но уходить ему не хотелось. В комнате воцарилось неловкое молчание.

— Спасибо вам за ценные сведения. Я, пожалуй, пойду, — неуверенно проговорил Линник.

— Разве вы не хотите остаться? Я же вижу, как вы умаялись, пока допрашивали меня, — заметила женщина с развратной улыбкой.

— Благодарю вас, но нет, — смущенно ответил сыщик. — Дело превыше всего. До свидания!

— Заходите, не стесняйтесь, — весело бросила Варвара ему вслед.

Утром Кондрат зашел в полицейское отделение и с удивлением застал Прокопа заполняющим какой-то бланк.

— Здравия желаю! — вскочив, отдал честь городовой, старательно приложив руку к фуражке.

Линник в недоумении посмотрел на обычно спавшего Прокопа, задумавшись, что могло подвигнуть городового изменить отношение к службе.

— Вы сегодня бодры, как никогда, — похвалил его сыщик. — Что случилось?

— Выспался, — обрадованно произнес Прокоп. — Вы к Демьяну Демидовичу?

— Да. Он на месте?

— Так точно.

— Это хорошо, — пробормотал Кондрат, направляясь в кабинет Поправки.

Когда Линник зашел к следователю, тот пил чай, тщательно пережевывая остатки бублика, крошки от которого живописно усеивали весь стол. Увидев сыщика, Поправка одобрительно промычал и, сделав последний глоток, поздоровался с коллегой.

— Вы сегодня прямо сияете, — довольным голосом сказал следователь, подмигнув Кондрату.

«Он намекает на вчерашнее или просто дурачится?» — насторожился Линник, но постарался ничем себя не выдать.

— Да так, пришла в голову одна мысль. У вас есть сведения о Роберте, дворецком Агафона Накладыча? — спросил сыщик.

— Конечно, есть! У нас имеются записи обо всех иностранцах, проживающих в Пичуге.

Поправка потянул на себя наполовину выдвинутый ящик стола, но тот не поддался, дернул еще раз — в ладони следователя осталась оторвавшаяся ручка. Тогда он наклонился, кряхтя, с трудом вытащил ящик и, поставив его на стол, начал копаться в бумагах.

— Вот, пожалуйста! — торжествующе проговорил Поправка, липкими пальцами извлекая нужный документ. — Роберт Штрайх, 37 лет, родился в городе Гюстрове в Великом герцогстве Мекпенбург-Шверин. Родители — Карл Отто Штрайх и его законная жена Анна-Мария, урожденная Шинауэр.

«Тридцать семь лет. Агафон Накладыч отправился в Германию, когда ему исполнилось двадцать лет, и пробыл там два года, — посчитал в уме Линник. — Нет, не сходится. Да и родился Роберт совсем в другом месте…»

— Это достоверные сведения? — на всякий случай решил уточнить сыщик.

— Вы сомневаетесь? Этот документ завизирован немецким послом, — снисходительно сказал следователь.

— Жаль, хорошая была версия, — задвигал челюстью Линник.

— Похоже, у вас нет подвижек в деле, — по саркастическому тону и кислому выражению лица Поправки было трудно понять, рад он этому или нет.

— Я пока собираю факты, — спокойно возразил Кондрат.

— Долго же вы их собираете, — посетовал следователь. — А на меня уездный прокурор наседает, требует, чтобы я предъявил ему убийцу Стеши. А у меня, кроме Онисима, нет других подозреваемых.

— Об этом не беспокойтесь. Три дня назад я попросил Климова сделать запрос по однофамильцам Накладычей, он сказал, что это займет неделю. Так что у нас есть еще несколько дней на раскрытие дела. Если вас будет трясти местный прокурор, можете смело прикрыться вышестоящим начальством.

— Благодарю.

Сыщик уже собирался уходить, когда Поправка вдруг произнес:

— Говорят, вы были вчера у Варвары?

«Все-таки знает, — с досадой подумал Линник. — Следит за мной? Зачем? Не доверяет?»

— Да, — ответил Кондрат, стараясь сохранять хладнокровие.

— Будьте осторожны, — предупредил его следователь. — Она та еще змеюка.

— Я знаю, — кивнул сыщик.

Направляясь к дому Ульяны Косило, Линник размышлял, зачем Поправка сказал ему о Варваре: то ли она действительно что-то утаила от него во время вчерашней беседы, то ли следователь банально ревнует к нему пичугинскую кокотку. Еще более странным выглядело то, что Поправка фактически признался в слежке за сыщиком. Сама по себе такая слежка не казалась Кондрату удивительной: логично, что неудачи в поиске убийцы Стеши могли вызвать у следователя горячее желание установить наблюдение за более опытным соперником из Борхова. Но зачем в этом признаваться? Что Поправка хотел ему этим сказать? Запугивает? Хочет показать, кто в городе хозяин? Или просто тактично намекает заезжему гостю, что он на шаг впереди него? Мысль о том, что о вчерашней встрече следователю могли доложить Онисим или сама Варвара, Линник сразу отмел как невероятную.

Между тем сыщик миновал аптеку и охраняемый дряхлыми львами особняк головы и через несколько минут свернул на боковую улицу, застроенную деревянными домами попроще. Большая часть изб здесь выступала массивными фасадами на узкую панель, словно намереваясь раздавить ее своим весом. Неприметный серый домик портнихи с флюгером в виде петушка прятался в гуще заросшего сада, как притаившийся в кустах кролик. Линник толкнул скрипнувшую калитку и, оглядываясь по сторонам, пошел по дорожке к дому.

— Стой! — послышался откуда-то сверху звонкий детский голос.

Обернувшись, сыщик заметил сидевшего на высокой ветке раскидистого орешника бойкого мальчика лет десяти в венце из перьев с лицом, симметрично раскрашенным белыми, красными и голубыми полосками.

— Ты кто? — весело поинтересовался Кондрат.

— Я храбрый индейский вождь Черный Ястреб, охраняю земли племени косилов. А ты кто?

— Меня зовут Хромой Пес, я вождь племени линников, — принял правила игры сыщик. — Предлагаю трубку мира.

Мальчик засмеялся и стал проворно спускаться. Когда «индеец» спрыгнул на землю, Линник протянул ему руку:

— Мир?

— Мир, — ответил тот рукопожатием.

— Твоя мама — портниха? — спросил сыщик.

— Да.

— А она умеет шить пиджаки? Мой совсем износился.

— Еще как!

— Тебя как зовут?

— Фрол.

— А я Кондрат Линник.

— Я вас не знаю.

— Я приехал по делам из столицы. Я сыщик.

— Ух ты! — восхищенно воскликнул мальчик. — Настоящий?

— А что, не похож? — усмехнулся Кондрат.

Фрол снова засмеялся.

— Будешь себя хорошо вести, возьму как-нибудь с собой на расследование, — пообещал Линник.

— Будем ловить убийцу? — захватило дух у мальчика.

— Нет, — решительно покачал головой сыщик. — Твоя мама не разрешит. А вот выполнить какое-нибудь маленькое поручение можно. Я вижу, ты парень смышленый, — он потрепал его по голове и заключил: — Ладно, я пойду, а ты лезь на свой наблюдательный пост.

Обрадованный Фрол вприпрыжку побежал к орешнику, а Линник направился в дом. На стук в дверь никто не ответил. Сыщик отворил ее и вошел внутрь. Комната, в которой оказался Кондрат, была чистой и уютной. Детали Линник рассмотреть не успел, потому что у входа появилась захватившая все его внимание хозяйка — маленькая коренастая женщина тридцати пяти лет с серыми, по-детски непосредственными глазами. Сыщик долго задумчиво смотрел в ее красивое лицо, как будто пытаясь что-то вспомнить, и сообразил, что это становится уже неприлично, только когда портниха смущенно отвела свой взгляд в сторону.

— Вы ко мне? — с блуждающей улыбкой на губах она осторожно посмотрела на внезапно растерявшегося Кондрата.

— Надеюсь, — мягко проговорил Линник. — Вы ведь Ульяна Косило?

— Да.

— Меня зовут Кондрат Линник, я…

— Знаю, — перебила его женщина, — сыщик. Наверное, хотите о чем-то спросить у меня?

Кондрату в самом деле хотелось узнать у портнихи о Змиеве, но вопрос был довольно деликатным и требовал установления доверительных отношений.

— Нет, я всего лишь хочу себе новый пиджак, — улыбнулся он.

— Вы хотите, чтобы я сшила вам пиджак? — не поверила Ульяна.

— Да, — подтвердил Линник.

— Мне кажется, в столице вам его сошьют гораздо лучше.

— Во-первых, это будет значительно дороже. Во-вторых, мне сказали, что в Борхове я не найду портнихи с такими золотыми руками, как у вас, — объяснил сыщик.

— Вы мне льстите, — просияла женщина.

— Согласны?

— Не уверена, что справлюсь, — пожала плечами Ульяна. — Ладно, проходите.

Она повела Линника в соседнюю комнату, где на большом столе устроилась черная с золотыми узорами швейная машинка, окруженная свитой из катушек с разноцветными нитками. Справа блестело высокое, в полный рост, зеркало. В углу на широком комоде виднелась фотография мужчины в военной форме, вставленная в черную рамку. Выдвинув один из ящиков комода, где лежали образцы тканей, портниха сказала:

— Выбирайте. Здесь есть твид, фланель, саржа, бархат. Если ничего не понравится, зайдите в лавку Накладыча, там наверняка найдете то, что нужно.

— Агафон Накладыч поставляет вам ткани? — спросил сыщик.

— А кто же еще? — удивленно произнесла женщина. — Он обеспечивает тканями весь уезд.

Линник просмотрел образцы и выбрал серый твид в мелкую клетку.

— Я смотрю, вы не изменяете себе, — усмехнулась Ульяна, глядя на его поношенный пиджак. — Не хотите попробовать что-нибудь новое?

— Зачем пробовать что-нибудь новое, если эта материя хорошо себя зарекомендовала? — возразил Кондрат. — Знаете, сколько я уже ношу этот пиджак?

— Какой вы хотите фасон?

— Я не слежу за модой. Полагаюсь на ваш вкус.

— Смотрите, чтобы потом не было претензий.

— Об этом не беспокойтесь.

— Сколько дней вы еще пробудете в Пичуге?

— Не знаю. Вы справитесь за три дня?

— Это будет непросто.

— Я заплачу вам за срочность, сколько скажете.

— И даже не поторгуетесь? — проговорила портниха с хитроватой улыбкой. — У нас в городе принято торговаться.

— Я знаю, — кивнул сыщик. — Но с вами я торговаться не буду.

Ульяна назвала цену, и Линник без колебаний выложил на комод несколько серебряных монет.

— Как хотите, — хмыкнула женщина, забирая деньги.

Она взяла со стола мерку, и маленькая ручка хозяйки стала проворно скользить по телу Кондрата, время от времени делая записи простым карандашом на клочке бумаги. По требованию Ульяны сыщик послушно поднимал и сгибал руки, и вся процедура снятия мерок вызывала у него блаженную дремоту. Когда портниха закончила, взглянувший на фотографию в черной рамке Линник не удержался:

— Простите мое любопытство, как давно вы потеряли мужа?

— Около десяти лет назад, — вздохнула женщина.

— Сожалею.

— Он погиб на войне, — пояснила Ульяна. — А через три месяца появился на свет Фрол, его посмертный ребенок.

— На войне? — заметно оживился Кондрат. — В Банатской кампании?

— Да, а что?

— Мне тоже довелось принять в ней участие, — признался сыщик. — Правда, мне повезло больше, чем вашему мужу. Он воевал в пехоте?

— Да.

— Тогда мы вряд ли с ним пересекались. Я служил в кавалерии. Во время одного из разъездов мне прострелили бедро, с тех пор хромаю.

— Расскажите, как это случилось, — попросила портниха. Она села за стол, подперев щеку рукой, и приготовилась слушать.

— Наш разведывательный отряд пробрался по долине ручья далеко вглубь вражеских позиций. Мы остановились возле деревни и отправили дозорных, чтобы они выяснили, есть ли там неприятель. Через некоторое время послышалась стрельба. Вернувшиеся дозорные доложили, что в деревне засел крупный отряд турок. Один из дозорных все никак не возвращался, и командир отправил меня на его поиски. Страшно было скакать под турецкие пули, но ничего не поделаешь, нужно выполнять приказ. Я нашел дозорного в овраге, лошадь под ним убили, и он возвращался пешком к нашим. Я посадил его на лошадь, и мы вдвоем поскакали мимо занятой турками деревни. Началась жуткая стрельба, и только каким-то чудом нам удалось живыми добраться до своих. Правда, ногу мне все-таки прострелили, рана вроде пустяковая, но крови было много. Меня отправили в лазарет, где я и провел остаток кампании. С военной службой после этого тоже пришлось покончить.

— Да вы просто герой! — восхищенно сказала женщина с сияющими глазами. — Товарища выручили из беды.

— Какой там герой! — поморщившись, отмахнулся Линник.

— Не скажите! — возразила Ульяна. — Если бы у моего мужа нашелся такой товарищ, как вы, может, он остался бы жив. Они попали в засаду, и почти все погибли. Никто не пришел им на помощь.

— На войне вообще многое зависит от случая, — покачал головой Кондрат. — Вашему мужу просто не повезло.

— Возможно, вы правы.

В комнате наступило тягостное молчание, и сыщик собрался уходить.

— Не буду отвлекать вас от работы, — произнес Линник, покидая комнату.

— Заходите еще, — приветливо кивнула ему портниха.

Выйдя из дома, Кондрат задумчиво зашагал по дорожке к калитке и не сразу откликнулся на прощание Фрола, сидевшего на орешнике. Оказавшись на улице, сыщик вновь глубоко погрузился в свои мысли.

Вечером кто-то постучал в дверь квартиры Линника.

— Кто бы это мог быть? — удивленно проговорил сыщик, но затем поспешно крикнул: — Войдите!

В комнату несмело ступил бледный худой юноша двадцати лет. Правая сторона его головы была изуродована огромными шишками, обильно политыми зеленкой.

— Добрый вечер!

— Здравствуйте! С вами все в порядке? — сочувственно спросил Линник.

— Как сказать, — парень многозначительно посмотрел на сыщика.

— Кто это вас так отделал?

— Я как раз и пришел к вам, чтобы это выяснить.

— Простите, я не совсем вас понимаю.

— Меня зовут Гордей Рухля. Марфа сказала, что вы можете мне помочь.

— Ах, да-а… — протянул Кондрат. — Припоминаю. Вы жених Марфы Брукун?

— Да.

— Присаживайтесь. Чаю хотите? — предложил Линник.

— Не откажусь, — кивнул юноша, нерешительно устраиваясь за столом.

— Онуфрий, налей гостю чаю. Это Онуфрий, мой секретарь, — представил сыщик своего товарища. — Рассказывайте все по порядку.

Гордей опустил глаза и стал растерянно вертеть пальцами.

— Даже не знаю, с чего начать, — тихо произнес он. — Дело в том, что скоро будет два месяца, как кто-то бросается в меня камнями.

— Почему вы решили, что здесь есть чей-то злой умысел? Может, это просто мальчишки развлекаются.

— Мне в полиции тоже так сказали, — грустно улыбнулся Рухля. — Со стороны это выглядит как детская забава, но меня на самом деле кто-то преследует.

— Как это обычно происходит?

— Когда я выхожу из дома и иду по улице в центр города, за мной начинают следить. Стоит мне немного зазеваться (а я, к несчастью, очень рассеян), как в меня летят камни. Обычно мне удается увернуться, но три раза мне попадали в голову.

— И вы ни разу не рассмотрели злоумышленника?

— Иначе я бы к вам не обратился. Бросишь взгляд в ту сторону, откуда прилетело, а его уже и след простыл. Только ветки качаются.

— Это происходит в каком-то определенном месте?

— Нет, в разных: на малолюдных улицах, в садах, где нет заборов.

— Любопытно, — задумался Кондрат.

Парень начал мелкими глотками цедить горячий чай.

— Вам кто-нибудь угрожал? — поинтересовался Линник.

— Нет, — покачал головой Гордей.

— А раньше вас никто не преследовал?

— Нет.

— Вспомните, что вы такое сделали два месяца назад, за что вас могли начать преследовать?

— Я сделал предложение Марфе.

— Вот! — сыщик вскинул вверх указательный палец.

— Вы думаете, это как-то связано с нашей помолвкой?

— Это самое разумное и простое объяснение. Кстати, когда вы гуляете с Марфой по городу, камни летят в вас?

— Нет.

— Вот видите!

— Что вы хотите сказать? — не понял Рухля.

— Очевидно, ваш недруг боится случайно попасть в Марфу, — объяснил Линник.

— Все это очень странно…

— Кто-нибудь из родственников был против вашей свадьбы?

— Нет. Я сын мельника, меня считают в городе завидным женихом, и в семье Марфы меня приняли как родного. Моя невеста тоже из хорошей и уважаемой семьи. Мои родители были рады узнать о нашем решении вступить в брак.

— А у вас были соперники за сердце Марфы?

— Вроде бы нет. За Марфой никто особо не ухаживал, парни считали ее простушкой, хотя это совсем не так. Она очень щепетильна в том, что касается женской чести. Мы с ней в этом похожи. Да и подумайте сами: будь это мой соперник, он бы искал встречи со мной, а не избегал ее.

— Может, он хочет так вас изувечить, чтобы Марфа отвернулась от вас? — предположил сыщик.

— В таком случае у него ничего не выйдет, — возразил юноша. — Мы с Марфой как-то говорили об этом, и она пообещала, что выйдет за меня, даже если у меня будет совершенно разбито лицо. Я верю ей.

— Но ваш недруг об этом не знает, — заметил Линник.

— Это верно, — вздохнул Гордей. — Скажите, вы сможете мне помочь?

— Обещать ничего не могу, но мы сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо вам.

— Нет, — сыщик прервал парня на полуслове. — После будете благодарить. Дело представляется мне несложным, но сведений у нас пока недостаточно, поэтому за успех не ручаюсь. Мы попробуем обнаружить вашего тайного врага, пока он будет следить за вами.

— Что я должен делать?

— Вы живете на мельнице?

— Да, возле реки, на выезде из города.

— Хорошо. Вы должны в ближайшие три дня выходить из дома в десять часов утра и идти на Рыночную площадь. Мы будем сопровождать вас и следить за соседними улицами. Все понятно?

— Да, — кивнул Рухля. — Сколько я вам должен за работу?

Линник переглянулся с Онуфрием.

— Молодой человек, я не намерен брать с вас деньги, они вам скоро понадобятся, — усмехнулся сыщик.

— Я так вам признателен, — растроганно проговорил юноша, вставая из-за стола. — Мы с Марфой приглашаем вас на свадьбу в октябре.

— Спасибо! Ну что, — обратился Кондрат к секретарю, — махнем золотой осенью в Пичугу, а?

— Можно, — пожал тот плечами. — Почему нет?

— Приезжайте, у нас осенью очень красиво, — заверил Гордей.

Сыщику не хотелось давать пустых обещаний, все зависело от работы.

— Мы подумаем, — заключил он.

— Мы с Марфой будем очень рады вас видеть. До свидания!

— До свидания! Будьте осторожны!

Когда дверь за парнем закрылась, Линник хитро посмотрел на секретаря.

— Онуфрий?

— Что?

— Я думаю, ты блестяще справишься с этим делом и без меня.

— Что вы, Кондрат Титыч!.. — попытался протестовать секретарь.

— Сам знаешь, мне сейчас недосуг. Да и староват я уже, чтобы за молодежью гоняться, — пояснил сыщик. — Завтра я приведу тебе помощника из местных, от него больше толку будет, чем от меня.

— Что за помощник? — спросил Онуфрий.

— Завтра узнаешь, — ответил Линник.

В девять часов утра сыщик, горя нетерпением, вел Онуфрия к дому портнихи. Несмотря на хромоту, Линник шел быстро и решительно, и казалось, что секретарь с трудом за ним поспевает.

— Кондрат Титыч, мне кажется, вы возлагаете на меня слишком большие надежды, — пытался образумить сыщика Онуфрий. — Одно дело — выполнять конкретные поручения, и совсем другое — самому вести расследование.

— Спокойно, дружище! Я не прошу тебя вести полноценное расследование, отнесись к этому делу как к очередной слежке, все отличие только в том, что объект наблюдения нам пока неизвестен.

— А что, если преследование Гордея Рухли как-то связано с убийством Стеши Смык?

— Это маловероятно. Не представляю, как эти дела могут быть связаны между собой. Хотя, возможно, стоило вчера узнать у Гордея, был ли он знаком со Стешей.

Когда сыщик и секретарь оказались возле утопавшего в саду серого домика, Линник бросил зоркий взгляд на орешник. Фрол по-прежнему находился на своем посту, правда, уже без индейского убора.

— Приветствую тебя, Черный Ястреб! — крикнул ему Кондрат, входя в сад.

— Доброе утро! — поздоровался мальчик. — Только я уже не индеец.

— А кто тогда? — удивился Линник.

— Сыщик.

— Вот как? — не сдержал улыбки Кондрат. — И что ты там делаешь?

— Выслеживаю опасного преступника. Сверху все отлично видно.

— А хочешь поиграть в сыщика по-настоящему?

— Конечно, хочу!

— Тогда спускайся, у меня есть для тебя дело.

Сын портнихи быстро слез с орешника.

— Знакомьтесь, Фрол Косило — мой секретарь Онуфрий.

— Здравствуйте! — поприветствовал мальчик нового знакомого, и тот пожал ему руку.

— Нам нужно выяснить, кто бросается камнями в Гордея Рухлю. Ты знаешь его? — спросил сыщик.

— Да, побитый парень с зеленой головой.

— Поможешь нам?

— Я бы с радостью, но мама мне, наверное, не разрешит, — опустив голову, проговорил Фрол.

— Вот мы сейчас и узнаем.

Они втроем подошли к дому. Линник постучал в дверь. На пороге появилась удивленная хозяйка.

— Доброе утро! Я вас сегодня не ждала, — обратилась она к Кондрату.

— Здравствуйте! Вообще-то, я по другому поводу. Мы бы хотели забрать вашего сына на полдня для проведения расследования.

— Кто это — «мы»?

— Простите, что сразу не представил. Это мой секретарь Онуфрий, он был моим денщиком в Банатской кампании.

— Очень приятно, — кивнула женщина. — А что за расследование?

— К нам обратился за помощью Гордей Рухля, мы хотим выяснить, кто и зачем его преследует.

— Как вы это узнаете?

— Мы собираемся выследить этого злодея.

— Ну, не знаю, — колебалась Ульяна. — А это опасно?

— Вовсе нет. Мы ведь ловим не свирепого убийцу, а всего лишь обычного хулигана, возможно, такого же мальчишку, как ваш сын. Фрол — смышленый парень, он местный и знает все подворотни в городе. Нам нужна его помощь.

— Ладно, уговорили, — смягчилась портниха.

— Ура! — воскликнул мальчик и бросился к матери обниматься. — Спасибо!

— Только осторожнее! — Ульяна поцеловала сына в лоб и сказала сыщику: — Я на вас надеюсь.

— Не волнуйтесь, мы вас не подведем, — заверил ее Линник. — Благодарю за доверие!

Попрощавшись с портнихой, Кондрат и Онуфрий направились к калитке. Впереди них вприпрыжку бежал радостный Фрол.

— План действий понятен? — поинтересовался сыщик у секретаря, когда они вышли на большую улицу.

— В общих чертах, — неопределенно развел руками Онуфрий.

— Удачи!

— Как, разве вы с нами не пойдете? — разочарованно протянул мальчик.

— Прости, друг, у меня дела. Кто-то должен найти убийцу Стеши Смык, — произнес Линник с тяжелым сердцем.

— А как же я?

— У тебя не менее важное задание, чем у меня. Выследишь обидчика Гордея — я куплю тебе пряников. Ты какие любишь?

— Медовые.

— Вот и славно. Значит, договорились.

Они разошлись в разные стороны: Кондрат стал подниматься в гору к Рыночной площади, его секретарь с сыном портнихи двинулся по улочке, плавно спускавшейся к реке.

— Слушайся дядю Онуфрия! — вспомнив, крикнул сыщик вслед Фролу.

Пока Линник поднимался по улице в сторону Рыночной площади, он испытывал угрызения совести. Кондрат не был до конца искренен со своим секретарем, когда говорил, что у него нет времени искать тайного врага Гордея Рухли. Дело Стеши Смык зашло в тупик, и сыщик не знал, куда сейчас направиться и кого еще можно допросить. Да и вся затея с Фролом, похоже, была задумана только для того, чтобы еще раз повидаться с прекрасной портнихой. Неброская красота этой маленькой женщины высветила в душе Кондрата такие потайные уголки, о существовании которых он не вспоминал уже несколько лет. Сердце сыщика сладостно трепетало, словно кокетливо задетые шаловливой женской ручкой струны арфы. Как же все это не вовремя! Как теперь ему искать убийцу?

Линник рассеянно забрел на рынок и стал задумчиво прохаживаться между повозками. Может, это как раз то, что ему сейчас нужно, — затеряться в толпе, развеяться, заполнить голову свежими впечатлениями, которые вытеснят тоскливое любовное томление, начавшее растапливать всегда холодный ум Кондрата. Но крики и призывы торговцев не достигали разума сыщика, и вся базарная суета представала перед ним в каком-то странном тумане, как навязчивое бессмысленное сновидение. Варвара с копной темных кудрей поприветствовала Линника издали, он машинально ответил ей кивком головы. «Красивая женщина, — подумал сыщик, — но, кроме изощренных плотских утех, она ничего дать не может».

— Кондрат Титович! Кондрат Титович! — послышалось вдруг сзади.

Линник обернулся. К нему, тяжело переваливаясь, приближался судья Плыха.

— Я вас зову, зову, а вы меня не слышите, — укоризненно покачал он головой.

— Доброе утро! Извините, здесь шумно, а я задумался, — сказал сыщик в свое оправдание.

— Ну-с, милейший, как у вас дела? — живо поинтересовался судья.

— Ничего, — пожал плечами Кондрат. — Все по-старому.

— А как продвигается расследование?

— Честно говоря, оно скорее не продвигается, а топчется на месте, — грустно пошутил Линник.

— Не отчаивайтесь, с кем не бывает, — Плыха ободрительно похлопал его по плечу. — Давайте сейчас зайдем ко мне, пообедаем.

— Нет, спасибо, я совсем недавно позавтракал.

— Значит, у нас будет второй завтрак, как у англичан, — засмеялся старик. — Пойдемте, это не обсуждается!

Сыщику ничего не оставалось, кроме как согласиться.

По дороге домой судья, не переставая, ругал турейского прокурора.

— Убийцу ему, видите ли, подавай, да поскорее… Эта канцелярская крыса не понимает, что дело запутанное, сложное, а в нашей глубинке его еще труднее раскрыть. Представляю, как тяжело приходится Поправке. Хорошо, что вверху понимают всю сложность ситуации и не торопят с результатами расследования. По крайней мере, они делают это не так рьяно, как наш местный прокурор.

Дом Плыхи находился недалеко от особняка головы и представлял собой приземистое бледно-голубое здание в пять окон, перед которым выстроились в шеренгу высокие кусты можжевельника. Старик отворил дверь перед Линником и вежливо отошел в сторону.

— Прошу в мои скромные хоромы! — произнес судья, картинным жестом приглашая гостя войти внутрь.

Они миновали тускло освещенную прихожую и оказались в просторной столовой, оклеенной желтыми обоями с золотыми узорами. Половину комнаты занимал огромный овальный стол, за которым могла бы без стеснения разместиться семья из двадцати человек. В углу высились напольные часы, и мерно качавшийся латунный маятник бросал светлые блики на стену. Заслышав шаги, в столовую вошла полная женщина пятидесяти пяти лет в сером платье и чепце.

— Это моя супруга Устинья, — коротко пояснил Плыха.

— Очень приятно, — кивнул сыщик.

— А это Кондрат Титович Линник, приехал из Борхова, чтобы расследовать убийство Стеши Смык, — сказал старик своей жене. — Нужно устроить ему радушный прием, тащи сюда все, что есть.

— Василий Илларионович! — попытался возразить смущенный Кондрат.

— Не спорьте! — отрезал судья. — Вы мой гость.

Не успел Линник устроиться на своем месте, как стол начал быстро заполняться всевозможными яствами. С расширяющимися от ужаса глазами сыщик следил за появлением молодого картофеля, жареной рыбы, тушеной говядины с горошком и соусом из красной смородины, соленых рыжиков с морковью, пирога с капустой, порезанного на крупные, как могильные плиты, куски.

— Ну-с, милейший, угощайтесь! — обрадованно провозгласил Плыха, потирая руки в предвкушении обильной трапезы.

— Василий Илларионович! — взмолился Кондрат. — Я же говорил вам, что недавно завтракал, а вы решили закатить пир в мою честь?

— Ешьте, не стесняйтесь. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — весело хлопнул старик по столу.

— Как скажете, — процедил Линник и, с вызовом посмотрев на судью, неохотно принялся за еду.

«Второй завтрак» длился около часа. Плыха то и дело предлагал сыщику отведать новое блюдо. Кондрат поначалу отказывался, но обладавший даром убеждения старик без труда сломил его сопротивление.

С честью пройдя испытание едой, сыщик решил, что пора наконец заняться делом.

— Скажите, — начал он, вытирая рот салфеткой, — вы давно служите в пичугинском суде?

— Почти сорок лет, — гордо ответил старик. — Сначала два года в качестве помощника секретаря, еще шесть лет — секретарем, и вот уже скоро тридцать лет, как я судья.

— За время вашей практики в городе случались преступления, подобные убийству Стеши Смык?

— Нет. В Пичуге, конечно, и раньше происходили убийства, на моей памяти их было пять или шесть, но каждый раз причина лежала на поверхности: то жена отравит нелюбимого мужа, то два парня повздорят за бутылкой водки и схватятся за ножи. Но такого странного и гнусного убийства я не припомню.

— Может, у вас есть идеи, кто бы мог его совершить?

— Э, нет, Кондрат Титович, не задавайте мне подобных вопросов, — покачал головой Плыха. — Я всего лишь судья. Моя задача — взвешивать доводы сторон и решать, виновен конкретный человек в совершенном преступлении или нет.

«Вот хитрец! — подумал Линник. — Не хочет делиться со мной мыслями».

— Давайте представим, что сегодня или завтра Поправка сдастся под напором прокурора и арестует Онисима, — продолжил сыщик. — Вы осудите его?

— С тем, что есть сейчас? Конечно, нет. У Поправки нет ни одной улики против Онисима, только спорный мотив и то, что он работает провизором в аптеке. По моему мнению, этого слишком мало, чтобы отправить человека на виселицу.

— В таком случае попрошу вас проследить за ходом моих рассуждений. С самого начала мне было непонятно, зачем кому-то могло понадобиться убивать такую тихую, безобидную девушку, как Стеша. Да, есть люди, выигравшие от ее гибели, но для такого жестокого убийства должен быть более существенный мотив. Значит, или мы чего-то не знаем о Стеше, или она здесь совершенно ни при чем.

— Согласен.

— Тогда я решил, что убийца Стеши хотел подставить Онисима, чтобы каким-то образом добраться до наследства его отца. Но чтобы получить состояние Агафона Накладыча, преступнику необходимо было учесть столько разных обстоятельств, что успех этой затеи выглядит неправдоподобно. Еще была мысль, что убийца хотел взорвать не Стешу, а ее двоюродного брата. Но, по-моему, всему городу известно, что она выполняла за кузена всю черную работу, и если бы убийца покушался на жизнь Игната, он не стал бы закладывать бомбу в клумбу. Так что и этот вариант представляется маловероятным. Я уже даже готов всерьез рассмотреть версию устрашающей акции какого-нибудь тайного кружка анархистов.

— Нет, милейший, никакие это не анархисты, — возразил старик. — Такие идейные люди не убивают просто так, они непременно бы сообщили о себе и о цели своей акции. Со дня убийства Стеши прошло уже больше недели, а никаких заявлений до сих пор нет.

— Вот видите, — развел руками Кондрат, — следствие зашло в тупик.

— А вы не пробовали зайти с другой стороны? Если не получается обнаружить мотив, почему бы вам не попытаться определить, кто в принципе мог сделать бомбу? — предложил судья. — Уверен, что в Пичуге таких людей единицы.

— Вы правы, — задумался Линник. — У меня были кое-какие соображения на этот счет, но я не довел их до конца.

— Знаете что? Зайдите к Виталию Кривознаку, может, он вам чем-то поможет.

— А кто это?

— Один местный чудак. Алхимией занимается.

— Странно, — удивился сыщик, — в первый раз о нем слышу. Поправка мне ничего о нем не говорил.

— Полиция не хочет с ним связываться, считает сумасшедшим.

— Вы думаете, этот алхимик мог убить Стешу?

— Да нет, — отмахнувшись, протянул Плыха. — Он слишком занят своей работой. Но вдруг Виталий вам что-нибудь подскажет.

— Спасибо за совет! — поблагодарил Кондрат старика, с трудом поднимаясь из-за стола. — Где он живет?

— Поверните за моим домом налево и идите прямо в конец улицы, пока не упретесь в его лачугу, — сказал судья.

Линник уже собирался попрощаться, как вдруг кое-что вспомнил:

— Скажите, кто выиграет тяжбу — Змиев или Смык?

— Я еще не решил, — загадочно улыбнулся Плыха.

— А когда решите?

— Видите ли, милейший, — старик медлил, тщательно подбирая слова. — Судье редко выпадает такая удача, когда тяжущиеся готовы тратить любые средства, лишь бы одержать победу. Согласитесь, было бы глупо не воспользоваться таким случаем, чтобы скрасить последние годы моей жизни.

Если бы Плыха не объяснил, где находится дом Кривознака, сыщик ни за что не поверил бы, что в такой покосившейся избе может кто-то жить. Сгнивший забор, остатки которого едва просматривались сквозь молодую кленовую поросль, заглохший сад со стволами деревьев, густо усеянными лишайниками, трава, местами доходившая до пояса, и внушавшая жалость лачуга с кое-где заткнутыми ветошью взамен выбитого стекла окнами — на первый взгляд все свидетельствовало о необитаемости жилища. Кондрат постучал в приоткрытую дверь, не особо надеясь получить ответ, и, выждав несколько мгновений, несмело вошел внутрь.

В комнатах было мрачно и сыро. Заброшенный дом производил жутковатое впечатление.

— Есть здесь кто? — громко произнес сыщик, но никто ему не ответил.

Заметив в углу стола наполовину сгоревшую свечу и коробку спичек, Кондрат протянул руку, и та сразу утонула в липкой паутине. Ругаясь и пытаясь снять с ладони невидимые нити, Линник медленно обошел кухню, гостиную и спальню. Половицы угрожающе скрипели. Сыщик весь обратился в слух и осторожно крался, напряженно сжимая холодную рукоять револьвера. Наконец внимание Кондрата привлекла низкая дверь в кладовую. Отворив ее, он увидел каменную лестницу и пробивающуюся внизу полоску яркого света. По-видимому, это был ход в погреб. Нащупывая ногой влажные ступени, Линник спустился и резко дернул за ручку двери. Хлынувший из помещения свет заставил его на миг прикрыть глаза.

В погребе была устроена настоящая алхимическая лаборатория. Очевидно, это было единственное обитаемое место в доме. Рядом с дверью возвышался заваленный старинными книгами стол, в углу ютилась узкая кровать, у ярко пылавшего очага находилась низкая тумба, тесно уставленная сосудами, тиглями, ретортами с бурлящим и дымящим содержимым. На табурете возле нее восседало странное сгорбленное существо с рыжеватой всклокоченной шевелюрой.

— Здравствуйте! — сдавленно проговорил сыщик и разразился удушающем кашлем, вызванным острым запахом серы.

Заросшее щетиной недовольное лицо с маленькими темными глазками повернулось к незваному гостю.

— Я не знаю, кто вы такой, не приглашал вас сюда, — проворчал хозяин себе под нос и снова занялся опытами.

— Меня зовут Кондрат Титович Линник, а вы, наверное, Виталий Кривознак?

Алхимик демонстративно промолчал, сделав вид, что изучает шипящую в пробирке зеленоватую жидкость. Он рассматривал ее с таким вниманием, как будто вот-вот должен был получить эликсир молодости.

— Я считал, что алхимией перестали заниматься сто с лишним лет назад, — язвительно заметил сыщик, пытаясь вызвать хозяина на разговор.

— Алхимия — это чистое знание, основанное на ясных философских началах, в отличие от ваших грубых материальных наук, — не оборачиваясь, горячо возразил Виталий.

— Вы же не будете отрицать успехи современной химии?

— Это все одни глупости. Детские шалости и только.

— Благодаря развитию химии наше общество продвинулось далеко вперед.

— Я не намерен выслушивать нотации от какого-то невежды.

Беседа с Кривознаком представилась Кондрату прогулкой по обледенелой мостовой: одно неосторожно брошенное слово — и алхимик выставит его за дверь. Поэтому Линник решил переменить тему. Его взгляд остановился на раскрытой книге в толстом кожаном переплете, лежавшей на столе.

— Я посмотрю? — попросил разрешения сыщик.

— Только аккуратно. Это манускрипт XV века.

Лист пергамента был испещрен текстом на непонятном языке. Сбоку были изображены обнаженные женщины, купающиеся в связанных между собой трубами бассейнах разной величины.

— Что это за язык? — удивился Кондрат. — Никогда не встречал такие буквы.

— Это тайнопись, — пояснил Виталий. — Я потратил несколько лет, чтобы расшифровать эту книгу, и уже вплотную приблизился к разгадке.

— Правда? — недоверчиво отозвался Линник, переворачивая одну страницу за другой. Странные бассейны уступили место изображениям диковинных растений, их сменили таинственные диаграммы в виде многолучевых звезд, в центре которых находились зодиакальные круги. Сыщик сосчитал количество лучей у одной из таких диаграмм — вышло семнадцать.

— Странно, — хмыкнул Кондрат.

— Что странно?

— Семнадцати-лучевая звезда, — показал Линник. — Семнадцать — редкое число.

— Это магическое число. Думаете, почему король математиков Гаусс так гордился найденным им способом построения правильного семнадцати-угольника при помощи циркуля и линейки, что завещал выгравировать его на своей могиле?

— И что вам даст расшифровка этой книги?

— Манускрипт, несомненно, был написан кем-то из великих алхимиков, который не хотел, чтобы его знания попали в руки непосвященных. Расшифровав книгу, я узнаю рецепт получения красного льва, — мечтательно проговорил Кривознак. — Согласитесь, что автор манускрипта не стал бы тратить столько времени и сил, чтобы зашифровать какую-то чепуху.

— А разве вы не сможете получить красного льва без помощи книги? Вы же занимаетесь какими-то опытами.

— Я освоил пока только внешнюю сторону процесса. Трансмутация — не столько химическое, сколько духовное преобразование. Я, конечно, мог бы сейчас рассказать вам про алхимический брак между Небом и Землей, про философскую ртуть, серу и соль, но вы все равно ничего не поймете. Вы ведь пришли ко мне не просто из досужего любопытства?

— Верно, — обрадовался сыщик, утомленный псевдонаучными теориями алхимика. — Я расследую убийство Стеши Смык.

— Смык, — задумался Виталий. — Что-то знакомое.

— Ее взорвали девять дней назад в Зеркальном переулке, — напомнил Кондрат.

— Да, точно, — кивнул Кривознак.

— Вы были с ней знакомы?

— Нет. Мне извозчик рассказал о взрыве. Это случилось, когда я находился в Турейске.

— Что вы там делали?

— У меня совершенно неожиданно вышла вся селитра. Я думал, что мне ее хватит еще на две или три недели, а она внезапно кончилась. Наверное, в расчетах ошибся.

— Что вы говорите? — оживился Линник.

— Да, пришлось срочно ехать за селитрой в Турейск.

— Вы храните ее здесь?

— Нет, в погребе слишком мало места. Я храню ее наверху, в шкафу.

— Вы не часто туда поднимаетесь?

— Довольно редко. Если есть захочется или вещества какие-то понадобятся.

— А спите вы тоже здесь?

— Да, только ночью я обычно работаю, а днем сплю.

— А нитроглицерин у вас есть?

— Нет. Зачем он мне? Красного льва с его помощью не получить, а сердце мое, слава Богу, пока работает исправно.

— Вы не знаете, кто в Пичуге мог сделать бомбу?

— Нет, — пожал плечами алхимик. — Вообще-то, я мало с кем вожу знакомство, работа отнимает все время.

— Спасибо за ценные сведения! Не буду вас больше отвлекать, — заключил сыщик, выходя из погреба.

Возвращаясь на квартиру, Кондрат размышлял о новой зацепке. Преступнику не составило труда пробраться в дом вечно сидящего в погребе Виталия, чтобы добыть селитру для бомбы. Это может означать, что у убийцы был нитроглицерин, но не было селитры. Кстати, есть ли в аптеке у Змиева селитра? Должна быть. Значит, это не он и не Онисим. Но что, если преступник намеренно хотел запутать следы, а может, даже бросить тень подозрения на Кривознака? Такое тоже вполне возможно, хотя и противоречит версии о том, что подставить хотели именно Онисима. В общем, зацепка есть, но что с ней делать, пока не очень понятно.

Онуфрий был на месте. Прятавшаяся в пшеничных усах улыбка красноречиво свидетельствовала об успехе его расследования. «Мне бы так», — с легкой завистью подумал Линник.

— Поймали? — равнодушно спросил он.

— Пока только выследили, — поправил секретарь сыщика. — Я обнаружил место, где злоумышленник приготовил камни. Думаю, что атака на Гордея будет предпринята завтра. В таком случае мы возьмем его с поличным. Вы сможете завтра помочь с задержанием? Не хотелось бы рисковать здоровьем Фрола.

— Смогу, — вздохнул сыщик. — И кто этот преследователь?

— Фрол его не знает. Молодой парень семнадцати-восемнадцати лет. Фрол проследил за ним до дома, мне сказали, что там живет Марфа Брукун.

— Вот как? Значит, все-таки соперник, — задумчиво произнес Кондрат. — Странно, мне Марфа ничего о нем не говорила.

— А у вас как успехи? — поинтересовался Онуфрий.

— Ни рыба ни мясо, — по мрачному лицу Линника заходили желваки. — Вопросов все больше, а ответов по-прежнему нет.

Подготовка к задержанию обидчика Гордея Рухли началась в девять часов утра. Сначала Онуфрий отвел сыщика на предполагаемое место нападения. Им оказался пустовавший каменный дом с заколоченными досками окнами, стены которого, по всей видимости, были когда-то выкрашены в бежевый цвет.

— Раньше здесь жил сапожник. Потомков он не оставил, так что власти заняты поиском его родственников, — объяснил секретарь. — Фасад дома выходит на улицу Вокзальную, по которой будет идти Гордей. Примыкающий к дому участок с деревьями выходит на параллельную ей улицу Садовую, откуда через калитку можно попасть во двор. Эти две улицы соединены между собой переулком, расположенным в пятидесяти шагах от дома. Если мы отрежем злоумышленнику единственный путь к отступлению, ведущий к калитке, он окажется в западне.

— Давай зайдем туда и осмотримся, — предложил Кондрат.

Они нырнули в переулок, ведущий на Садовую улицу, и через две минуты были на месте. Петлявшая между старых замшелых яблонь песчаная дорожка уходила к колодцу и крыльцу. Едва заметная полоска вытоптанной травы тянулась сбоку от дома. Пройдя по ней до забора вместе с Онуфрием, Линник обнаружил, что на выступе фундамента кто-то предусмотрительно выложил в ряд несколько небольших булыжников.

— Видите? — кивнул в их сторону секретарь. — Все готово к нападению. И улица здесь как на ладони.

Сыщик выглянул из-за забора. В сторону вокзала улица просматривалась почти до самой мельницы, в сторону центра города — лишь настолько, насколько позволяла стена дома.

— На месте злоумышленника я бы начал бросать камни в Гордея после того, как он поравняется со мной на улице. В этом случае угол дома будет заслонять меня, если он вдруг обернется, — заметил Кондрат.

— К чему вы ведете? — не понял Онуфрий.

— Давай так: я буду караулить этого негодника здесь, а ты на всякий случай будешь стоять в переулке. Если ему удастся вырваться из моих рук, ты выскочишь ему наперерез. Раз злоумышленник боится быть узнанным, он точно не побежит в сторону своего противника.

— Логично, — согласился секретарь.

Линник спрятался за крыльцом дома и стал ждать. Минуты тянулись мучительно медленно. Прошло полчаса, но никто так и не появился. Сыщик уже начал беспокоиться, что все их с Онуфрием старания напрасны: Гордей вот-вот должен появиться на улице. Но тут невдалеке послышался шорох. Кондрат осторожно высунулся из-за крыльца. Парень с коротко стриженными каштановыми волосами тихо прокрался по выбитой в траве тропе и скрылся за домом. Линник прошелся на цыпочках вдоль стены и выглянул из-за угла. Злоумышленник, наклонившись, приник к щели в заборе, высматривая свою жертву. Так прошло несколько минут. Вдруг юноша резко отпрянул от забора и, схватив в руку камень, начал медленно выпрямляться. Настало время действовать. Кондрат только сейчас заметил, что выбрал неудачное место: до забора оставалось больше десяти шагов, и за то время, которое понадобится сыщику, чтобы преодолеть это расстояние, злоумышленник успеет или убежать, или бросить камень в Гордея. Линник, не колеблясь, принял единственно верное решение.

— Стой! — крикнул он.

От неожиданности парень уронил булыжник и, обернувшись, увидел летевшего на него Линника. Недолго думая, злоумышленник быстро перелез через забор и бросился вниз по улице. Сыщик последовал за ним.

— Онуфрий! — позвал Кондрат, с трудом переваливаясь через забор.

Выскочивший из переулка наперерез юноше секретарь ловко повалил его на мостовую.

— Отличная работа! — похвалил Линник и, не торопясь, подошел к задержанному.

— Кто вы такие? — возмущался тот.

— Я сыщик Кондрат Линник, а это мой секретарь Онуфрий. А вы кто такой?

— Я ничего вам не скажу!

Ставший свидетелем этой сцены Гордей, про которого, казалось, все забыли, преодолев испуг, медленно приблизился к своему преследователю.

— Никодим? — удивленно воскликнул Рухля. — Это ты?

— Вы его знаете? — спросил сыщик.

— Это младший брат Марфы.

— Ну и дела, — озадаченно протянул Кондрат.

— Ненавижу! — злобно проскрежетал зубами Брукун.

— Что я тебе сделал? — недоумевал Гордей.

— Ты погубишь мою сестру, чахоточный! — кричал Никодим, тщетно пытаясь вырваться из стальных рук Онуфрия. — Брось ее и не суйся в нашу семью! Держись подальше от нашего дома!

— Теперь все ясно, — заключил Линник. — Что ж, молодой человек, вы пойдете с нами.

Они с секретарем подняли Брукуна на ноги и, крепко держа его с двух сторон, повели вверх по улице.

— Куда вы его? — грустно проговорил Рухля.

— Смотря по обстоятельствам, — ответил сыщик.

Некоторое время они шли молча. Пытавшийся поначалу упираться парень вскоре перестал сопротивляться, смирившись со своей участью. Наконец Кондрат внушительным голосом произнес:

— Я понимаю ваши опасения, но способ, который вы избрали для того, чтобы расстроить свадьбу сестры, не имеет никаких оправданий. Шутка ли, зарядить камнем в голову! А если бы вы случайно убили Гордея? Вас бы вздернули на виселице, а ваша горячо любимая сестра одновременно лишилась бы и жениха, и брата. Вы об этом подумали?

— Я не знал, что мне делать, — с трудом выдавил из себя Никодим и заплакал.

— Это хорошо, что вы раскаиваетесь, — примирительно заметил Линник. — Самое большее, что вы можете сделать — поговорить со своей сестрой. Хотя, немного зная характер Марфы, думаю, что своего решения она уже не изменит.

— Да, — всхлипнул Брукун.

— В любом случае это ее решение. Марфа знает, что у ее жениха чахотка?

— Знает.

— А родители?

— Тоже.

— Значит, их все устраивает. Вам остается лишь смириться с этим.

Они подошли к полицейскому отделению.

— Послушайте, Никодим, — остановился сыщик. — Я не работаю в полиции и не собираюсь выдавать вас Поправке, тем более ни ваша сестра, ни даже Гордей не будут рады, если вас возьмут под стражу. Я вас отпускаю. Подумайте над своим поведением и над тем, как будете оправдываться перед Марфой. Но если с Гордеем что-нибудь случится, так легко, как сегодня, вы уже не отделаетесь, это я вам обещаю. Вам все понятно?

— Да, — подавленно кивнул Брукун.

— Что нужно сказать? — улыбнулся Онуфрий.

— Спасибо, — пробормотал юноша и медленно побрел домой.

Кондрату очень хотелось увидеться сегодня с Ульяной. Линник понимал, что подобная навязчивость с его стороны может вызвать в городе ненужные толки, но ничего не мог с собой поделать: сердце томительно сжималось от разлуки, а мысли об убийстве Стеши беспомощно вращались по кругу, словно винт с сорванной резьбой. Вспомнив о своем обещании поощрить Фрола за его вчерашние труды, сыщик решил, что это весомая причина для визита, и отправился в гости к портнихе.

Вечерело. Солнце заходило за подбитую предзакатным пурпуром пепельно-серую тучу, предвещая на завтра скверную погоду. Время от времени налетавшие порывы холодного ветра гнали серебристую рябь по пухлым кронам лип и кленов, выхватывая из их гущи то один, то другой лист, который, кувыркаясь в воздухе, мягко опускался на мостовую. На душе у Кондрата тоже было неспокойно, им овладела безотчетная тревога.

Фрол оказался на своем обычном месте. Увидев Линника, он быстро спустился с орешника на землю.

— Добрый вечер! Ну что, поймали парня, который нападал на Гордея? — нетерпеливо поинтересовался мальчик.

— Здравствуй, Фрол! Да, поймали. Кстати, это тебе за работу, — сыщик протянул кулек с пряниками. — Как договаривались.

— Ой, — засмеялся сын портнихи, — а я уже и забыл. Спасибо! А как вы поймали преступника?

— Это долгая история. Да и не преступник он вовсе, так… — неопределенно махнул рукой Кондрат.

— Мне дядя Онуфрий рассказал, как вы два раза спасли его на войне. Вы настоящий герой! Как мой папа.

— Ерунда.

— Скажите, вам приходилось убивать людей? — затаив дыхание, спросил Фрол.

— Конечно, это же война.

— Каково это?

— Лучше тебе этого не знать, сынок, — помолчав, хмуро проговорил Линник. — Надеюсь, что тебе никогда не придется этого делать.

На мгновение повисла напряженная тишина.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — поспешил сменить тему сыщик.

— Я много кем хотел стать, — мечтательно произнес мальчик. — Сначала я хотел стать пекарем, потом — пожарным, теперь — доктором.

— Врач — очень нужная профессия, — одобрительно кивнул Кондрат. — Но для того, чтобы им стать, надо много учиться. Какие у тебя отметки в школе?

— Четверки и пятерки.

— Молодец! — похвалил Линник. — Так держать!

В это время открылась дверь, и на пороге появилась Ульяна, вытиравшая руки о передник.

— Фрол! — позвала она. — Домой, сынок, пора ужинать.

Удивленный взгляд портнихи задержался на сыщике, и в уголках ее губ проступила приветливая улыбка.

— Мама, а дядя сыщик мне пряников купил за помощь в поимке преступника, — похвастался мальчик, встряхнув кулек.

— Здравствуйте, — улыбнулся Кондрат хозяйке.

— Добрый вечер! Не хотите с нами поужинать? — предложила Ульяна.

«Я определенно ей нравлюсь», — подумал Линник со сладким замиранием сердца.

— Спасибо, не откажусь, — согласился он.

Они разместились втроем в небольшой опрятной кухне за покрытым голубой скатертью круглым столом и принялись за еду.

— Вы поймали того парня? — поинтересовалась портниха у сыщика.

— Да.

— Как это произошло?

Обрадовавшись, что хозяйка навела его на удобную тему для разговора, Кондрат увлекательно, в подробностях рассказал о сегодняшнем приключении.

— Я-то поначалу думал, что Гордея преследует кто-то из его соперников за сердце Марфы. Представьте мое удивление, когда злоумышленником оказался ее родной брат, — заключил Линник.

— Представляю, — протянула Ульяна. — Вы его отпустили?

— Разумеется. Не задерживать же мне его за это, — развел руками сыщик. — Пусть родители Никодима сами решают, как его наказать. В принципе, я понимаю его опасения: чахотка — болезнь опасная и заразная. Выходя замуж за Гордея, Марфа ставит под угрозу не только свою собственную жизнь, но и жизнь всей семьи.

— Когда-то одна моя подруга познакомилась на танцах с приятным молодым человеком и полюбила его с первого взгляда, а потом узнала, что тот смертельно болен, уж не помню, чем. Но она все равно твердо заявила своим родителям, что или выйдет замуж за него, или вообще не выйдет. Те поначалу, конечно, сопротивлялись, но в конце концов смирились. Она вышла замуж за своего любимого и прожила с ним пять лет, пока он не умер. Теперь она одна растит двоих детей. Но она знала, на что шла. Думаю, Марфа пока не очень ясно себе представляет, на какую трудную жизнь она себя обрекает. Но это ее выбор. За все в этой жизни нужно платить.

— Это точно, — задумчиво кивнул Кондрат.

Он допил чай и, бросив грустный взгляд на портниху, нехотя встал из-за стола:

— Спасибо за ужин! Было очень вкусно.

— Рада, что вам понравилось, — улыбнулась хозяйка. — Ваш пиджак почти готов, приходите за ним завтра ближе к вечеру.

Линник обещал быть.

Выйдя из дома, сыщик с досадой обнаружил, что уже совершенно стемнело. Над его головой вдруг послышался жутковатый скрип. Кондрат напряг зрение и различил на синем фоне неба вращавшийся со зловещим звуком флюгер в виде петушка. Линник почти наощупь направился к калитке и вышел на улицу, слабо освещаемую лежавшими на мостовой желтыми ромбами окон. Шаги сыщика гулко разносились вокруг, и ему даже на миг показалось, что им вторят шаги идущего за ним человека. Кондрат резко остановился, и эхо шагов замерло как будто с опозданием. Линник обернулся и заметил подозрительный белесый силуэт, прижавшийся к стене избы. «Соглядатай», — решил сыщик и пошел быстрее. Бледная тень осторожно поползла вслед за ним. Кондрат повернул на большую улицу и стал подниматься по ней. Незнакомец последовал за ним на некотором отдалении, прячась за ветками деревьев. Подходя к аптеке, Линник увидел впереди приближавшуюся к нему шумную компанию и невольно вздохнул с облегчением. Группа молодых людей была явно навеселе.

— Добрый вечер, господин сыщик! — послышался из толпы знакомый голос, когда Кондрат поравнялся с ней.

Линник остановился. Это был Онисим.

— Зайдите к Варваре, она будет очень рада, — заплетающимся языком проговорил провизор.

Сыщик испытующе посмотрел на парня.

— Да, я пьян, — ответил Онисим на немой укор Кондрата. — Ну да все равно! Разве наша жизнь не мираж?

И, затянув разудалую песню, подхваченную сразу несколькими нестройными голосами, провизор направился в сторону аптеки.

«Бедняга! — сокрушенно подумал Линник, проводив его долгим взглядом. — Похоже, Онисим решил уйти в загул, а это последнее, чем можно заниматься в его положении».

Ночью погода резко испортилась. Все утро и большую часть дня, не переставая, лил дождь, временами то усиливаясь, то переходя в морось. Сыщиком овладела тоскливая апатия. Он неподвижно сидел у окна и безотчетно наблюдал за тем, как бесконечно расходятся круги по лужам, как по улице пробегают редкие горожане с зонтами в руках, как медленно змеятся по грязному стеклу струи дождевой воды. Может, ему пора завязывать с сыском? Возраст понемногу берет свое, и здоровья уже не хватает. Что его ждет в будущем? На что он будет жить в старости? Не пора ли уже прекратить хлопотные холостяцкие скитания и устроить себе спокойную, размеренную жизнь в теплом семейном кругу? Ульяна была бы отличной хозяйкой в доме, а Фрола он бы с радостью усыновил.

— Кондрат Титыч! — Онуфрий вырвал Линника из плена грез.

— Что? — не сразу отозвался сыщик.

— Мне кажется, что вы потеряли интерес к делу.

— В некотором роде. Я не припомню еще такого сложного дела.

— И я не припомню. А может, вы просто увлеклись портнихой? — лукаво улыбнулся секретарь.

— Пожалуй, — согласился Кондрат. — Мой мозг совершенно отказывается работать.

— Но вы должны найти убийцу Стеши.

— Я знаю.

— Хотите, я вам помогу?

— Каким образом?

— Нужно упорядочить все сведения, которые у нас есть.

— Попробуй.

— Давайте определим круг лиц, у которых был хоть какой-то мотив для убийства Стеши.

— Во-первых, Онисим, — начал перечислять Линник, загибая пальцы. — Он мог убить свою невесту, чтобы завести роман с Федорой. Я не верю в эту версию, но на ней настаивает Поправка. Во-вторых, Варвара, которая боялась потерять своего любовника после его свадьбы, хотя сама она, конечно, это категорически отрицает. В-третьих, Змиев, который, подставив и убрав с пути единственного наследника Агафона Накладыча, рассчитывал получить по завещанию состояние своего старого друга. К тому же у Змиева был конфликт с Игнатом, и убийство его кузины могло быть совершено купцом с целью запугать своего противника в судебном процессе. В-четвертых, таинственный наследник рода Накладычей (назовем его Иксом), который, подставив Онисима, также рассчитывал получить состояние старика Агафона. Кто еще? Кажется, все. Как говорят, врагов у Стеши не было, и даже те мотивы, которые я сейчас назвал, выглядят не слишком убедительно.

— У кого из этих четырех есть алиби?

— С алиби в этом деле совсем все плохо. Да ты и сам слышал, что говорил Поправка, когда мы сюда ехали. Мы не знаем точно, когда бомбу заложили в клумбу. Вероятнее всего, это было сделано в промежуток времени между разговором Грабова с Игнатом, когда было дано поручение высадить цветы, и утром убийства. Насчет Икса я, конечно, не знаю, но остальные трое подозреваемых сказали, что ночью перед убийством и накануне они спали. Подтвердить это, естественно, никто не может, так что об алиби здесь говорить не приходится. Только Змиев заявил, что Онисим ночью дом не покидал, но можно ли ему верить — большой вопрос. Правда, у Змиева нет особых причин выгораживать Онисима, но он все-таки сын его старого друга.

— А кто мог сделать бомбу?

— На этот вопрос тоже не так просто ответить. Если исходить из того, что убийца должен обладать глубокими познаниями в химии, то сюда можно отнести Онисима и Змиева, возможно, внука Змиева Терентия. Алхимик Кривознак, в принципе, тоже мог сделать бомбу, только непонятно, зачем ему могло это понадобиться. Про Икса мы пока что ничего не знаем.

— А теперь сопоставьте списки людей, у кого был мотив для убийства Стеши, и тех, кто мог сделать бомбу.

— У нас опять остается Онисим, Змиев и Икс, — подумав, сказал сыщик. — Ну и что?

— А то, что убийцу нужно искать, прежде всего, среди этих троих, — иронично заметил Онуфрий.

— В виновность Онисима я не верю. Икс вообще пока полумифическая фигура, может быть, его и вовсе не существует. Что-то определенное о нем можно будет сказать, когда я получу ответ от Климова. Змиев — влиятельный человек в Пичуге, и нужно иметь очень веские основания, чтобы предъявить ему обвинение в убийстве Стеши, а у нас до сих пор на него ничего нет.

— Значит, придется поработать, — заключил секретарь.

— Придется, — недовольно задвигал челюстью Кондрат, потом после паузы добавил: — Но, по-моему, мы все-таки что-то упускаем.

К вечеру дождь перестал, и Линник выбрался к Ульяне. Сыщик понимал, что сегодня у него последняя возможность признаться портнихе в своих чувствах. Чем ближе Кондрат подходил к заветному домику, тем сильнее билось его сердце. Казалось, в его возрасте пора бы уже перестать волноваться по такому поводу, но каждое подобное признание Линник переживал как в первый раз. Когда Ульяна встретила сыщика на пороге своего жилища, по отчаянной решимости в его глазах она безошибочно поняла его намерение и смущенно потупила взгляд.

— Здравствуйте!

— Добрый вечер! Ваш пиджак как раз готов.

— А где Фрол? — удивился Кондрат, заходя внутрь.

— Сегодня весь день шел дождь, и он засел читать какую-то книжку, так что, пока он ее не закончит, точно не появится.

«Обстоятельства мне благоприятствуют», — подумал Линник.

В рабочей комнате портнихи висел сшитый для сыщика пиджак. Кондрат наклонил голову вбок, как будто рассуждая, подойдет ли ему обновленный образ.

— Вы сначала примерьте, — засмеялась наблюдавшая за ним Ульяна.

Через минуту сыщик с довольным видом вертелся около зеркала, осматривая себя со всех сторон.

— Кажется, вышло очень даже хорошо. И сидит как влитой, — похвалил он портниху.

— Вам очень идет, — обрадованно кивнула та.

— В таком пиджаке и жениться можно, а? — весело подхватил Кондрат.

— Женитесь, — тихо проговорила Ульяна, опустив глаза.

— Как насчет вас?

— Меня? — портниха растерянно отошла к швейной машинке и стала механически переставлять катушки.

Линник почувствовал, что разговор пришел в точку, откуда к месту назначения вели две дороги — короткая и обходная. Профессиональные обязанности на миг взяли верх над чувствами, и сыщик выбрал второй путь.

— Удивительно, что такая красивая и умная женщина, как вы, так больше и не вышла замуж. Вы до сих пор тоскуете по своему погибшему мужу?

— Не особо, — облегченно вздохнула Ульяна, преждевременно обрадовавшись, что беседа перешла в более безопасное русло.

— Говорят, к вам даже Змиев сватался.

— Было дело.

— Он ведь самый завидный жених в городе. Почему вы ему отказали?

— Не сошлись характерами. Как всякий богатый человек, Змиев хочет, чтобы все вокруг беспрекословно ему подчинялись. Если бы я за него вышла, то попала бы в золотую клетку.

— Понимаю. К счастью, я не богат и не склонен к какому-либо насилию.

Кондрат тихо подошел к портнихе и осторожно положил ладонь на ее руку, нервно плясавшую по катушкам с нитками, та сразу обмякла, как будто охваченная внезапной усталостью.

— Я полюбил вас с первого взгляда, — проговорил Линник дрогнувшим от волнения голосом, — и если вы согласитесь стать моей женой, я буду самым счастливым человеком на свете.

Ульяна обернулась к сыщику, и ее серые глаза радостно блеснули. Кондрат обнял женщину и поцеловал ее, чувствуя, как его душа улетает в невыразимо сладкие дали.

— Почему бы вам не перебраться в Борхов? — спросил Линник, когда немного пришел в себя. — С вашими золотыми руками вы быстро найдете себе новых клиентов. Я готов вам в этом помочь.

— Вы опять мне льстите.

— Нисколько. Я говорю совершенно серьезно. Понимаю, что в Пичуге вас все знают и ценят, поэтому не буду торопить с решением, подумайте, время у нас есть.

Сыщик забрал свой старый пиджак и, попрощавшись с портнихой, быстрым шагом покинул комнату. А Ульяна еще долго задумчиво стояла, прислонившись к швейной машинке, и по губам женщины то и дело пробегала мечтательная улыбка.

Кондрат возвращался с легким сердцем. Он был почти уверен, что портниха согласится уехать с ним в столицу. Вернувшись на квартиру, Линник остановился у входа и, упершись рукой в бок, принял величественную позу.

— Как тебе моя обновка? — весело поинтересовался сыщик.

— Великолепно, — усмехнулся Онуфрий.

— Даже Марукас такой пиджак не сошьет.

— Пока вас не было, принесли почту, сразу два письма.

— Замечательно, — потирая руки, произнес Линник. — Одно из них наверняка от Климова.

Первое письмо действительно было от полицмейстера.

Утро выдалось ясным и солнечным. После вчерашнего дождя город выглядел чистым и обновленным, словно невеста на выданье. «Отличная погода для поездки в Турейск», — подумал сыщик, глядя в окно. Но сначала Кондрат хотел выяснить, кто прислал ему вчера злополучную записку. Ее анонимный автор явно приревновал Ульяну к Линнику и решил таким образом припугнуть своего соперника. Поскольку сыщику было известно только об одном поклоннике портнихи, первым делом он направился к Змиеву.

Под бренчание колокольчика Кондрат вошел в аптеку. За прилавком стоял сам хозяин.

— Доброе утро, господин Линник! — на угловатом лице старика появилась кривая усмешка. — Что-то давно вас не видно. Пришли поговорить о деле?

— Доброе утро! Нет, сегодня я всего лишь обычный посетитель аптеки, — благодушно ответил сыщик.

— Надеюсь, ничего серьезного? — сочувственно произнес Змиев.

— Так, пустяки, — махнул рукой Кондрат. — Бессонница мучает.

— Понимаю, — покачал головой аптекарь, — это вечный спутник мыслителей. Попробуйте попить настой пустырника. Только не очень увлекайтесь — можете заснуть летаргическим сном.

Старик снял подвешенный к потолку пучок травы и отделил от него несколько веточек.

— Заварите вечером или бросьте в чай перед сном.

— Напишите, сколько сыпать, чтобы я случайно не переборщил, — попросил Линник.

— Конечно, — Змиев оторвал клочок серой оберточной бумаги, обмакнув металлическое перо в чернильницу, быстро нацарапал несколько слов и протянул сыщику записку. — Смотрите…

Пока аптекарь объяснял, что нужно делать с пустырником, все внимание Кондрата было поглощено исписанным обрывком бумаги. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что записку с угрозами послал другой человек. Почерк Змиева был острым, под стать его резкому характеру.

— Все поняли? — закончил старик.

— Да, — кивнул Линник. — Сколько я вам должен?

Расплатившись и попрощавшись с аптекарем, сыщик с пучком пустырника в руке направился к двери. В это время зазвенел колокольчик, и в помещение вошли два элегантно одетых господина средних лет. Первый — высокий, с суровым, грубо вылепленным лицом — нес небольшой чемоданчик. Второй, напротив, был маленьким добродушным человечком с закрученными по последней моде усиками.

— Здравствуйте, господа! — поприветствовал вошедших Змиев. — Очень рад вас видеть. Пройдемте ко мне в кабинет. Терентий! — позвал он.

Оказавшись на улице, Кондрат выбросил в ближайшие кусты бесполезный гербарий и, отряхнув ладони, погрузился в размышления. Кто еще мог приревновать к нему Ульяну? Вспомнив, что портниха говорила об Агафоне Накладыче, и решив, что красивый круглый почерк соответствует творческой натуре купца, Линник пошел к нему в особняк.

В дверях сыщика встретил Роберт. На просьбу Кондрата увидеться с Агафоном Накладычем дворецкий с холодной учтивостью проговорил:

— Он занят сейчас очень и не сможет вас принять.

— Роберт, кто там? — послышался глухой голос купца откуда-то сверху.

— Господин Линник пришел.

— Пусть войдет.

Роберт неохотно пропустил сыщика. Проходя мимо дворецкого, Кондрат прочитал в его взгляде почти неприкрытую враждебность.

— Здравствуйте, господин Линник! — старик Агафон стоял на мраморной лестнице, улыбаясь в бороду. — Помните, вы мне обещали как-нибудь зайти?

— Доброе утро! Времени не было, — хмуро пояснил сыщик.

— Пойдемте поговорим, — с загадочным видом произнес меценат, поднимаясь на второй этаж. Заинтригованный Кондрат последовал за купцом.

Когда они остались одни в увешанном гобеленами роскошном кабинете, старик Агафон, хитро посмотрев на Линника, начал:

— Я знал, что вы ко мне придете.

— Отчего же? — невозмутимо поинтересовался сыщик.

— Вы получили мое послание?

— Значит, это вы его написали?

— Прошу меня простить за неуважительный тон письма: я старался смягчить острые места, но все равно получилось довольно резко. Вы должны меня понять, я не мог поступить иначе. Должен же я был как-то отвадить вас от Ульяны.

— Это вы за мной следили позавчера вечером?

— Я попросил Роберта за вами присмотреть.

— Объясните, почему я должен оставить Ульяну в покое? Мы любим друг друга.

— Вот как? — саркастически усмехнулся меценат. — В таком случае я должен открыть вам страшную тайну. Дело в том, что Фрол — мой внебрачный сын.

— Что! — воскликнул Кондрат. — С чего вы взяли? Фрол — посмертный ребенок ее мужа!

— Это Ульяна вам так сказала? — лицо купца не покидала ядовитая гримаса. — Фрол родился через десять с половиной месяцев после отъезда ее мужа. Я договорился со священником, чтобы в метрике его день рождения записали на полтора месяца раньше, не хотел пересудов.

— Как это произошло? — осипшим голосом проговорил Линник.

— Очень просто. Мне доводилось часто встречаться с Ульяной по делам. Трудно устоять, когда рядом с тобой крутится такая смазливая плутовка. К началу Банатской кампании Ульяна мне сильно задолжала, и однажды я предложил ей рассчитаться со мной своим телом. Она охотно согласилась. Похоже, она не очень-то любила своего мужа.

Каждое слово старика Агафона отзывалось болью в сердце сыщика. Купец методично, с наслаждением забивал гвозди в крышку гроба его несбывшихся надежд. Кондрат старался стойко перенести этот удар судьбы, но печать грусти легла на его каменное лицо.

— Кто еще знает о Фроле? — спросил Линник.

— До сегодняшнего дня об этом знали четверо — я, Ульяна, священник и Змиев. Мне пришлось рассказать своему другу эту историю, чтобы, как и вас, отговорить его от женитьбы на Ульяне. Теперь знаете и вы.

— Почему же вы сами не женились на Ульяне?

— А зачем? — пожал плечами меценат. — Я и так постоянно с ней вижусь, временами помогаю деньгами. К тому же я слишком стар, чтобы быть ее мужем.

Сыщик подавленно замолчал.

— Я понимаю, как неприятно для вас это известие, — мягко сказал старик Агафон, — однако надеюсь, что вы благородный человек и оставите все в тайне. Если действительно любите Ульяну, то постараетесь сохранить ее безупречную репутацию.

— Об этом можете не беспокоиться, — кивнул Кондрат, поднявшись со своего места, затем, помедлив, с отчаянным вызовом произнес: — Скажите, а если я все равно женюсь на Ульяне и увезу ее с собой в Борхов?

— Воля ваша! Разве я смогу вам помешать? — развел руками меценат и, бросив пристальный взгляд на Линника, заметил: — Но мне кажется, что теперь вы уже не женитесь на Ульяне. Она вас обманула, а вы человек гордый и не сможете переступить через себя.

— Возможно, вы правы, — согласился сыщик.

Когда Кондрат вышел из дома купца, он почувствовал, как любовная мгла в его голове стремительно тает, словно молочная пелена утреннего тумана под лучами беспощадного солнца. Чем ярче сверкали лужи, чем громче шумела разноголосая рыночная толпа, тем темнее было на душе.

Что меняет признание старика Агафона? У него появился мотив для убийства Стеши: купец мог подставить старшего непутевого сына, чтобы сделать своим единственным наследником Фрола. Пожалуй, это слишком сложно даже для старика Агафона. Ульяна! У нее теперь тоже есть мотив! Она могла подставить Онисима, чтобы выбить наследство мецената для их общего сына… Нет, этого не может быть!

Немного придя в себя, Кондрат протиснулся сквозь толчею на Рыночной площади и остановился возле дилижанса.

— На станцию? — спросил Линник у возницы.

— Ага, — ответил тот. — Через пять минут отправляемся.

— Я успею на ближайший поезд в Турейск?

— Успеете, коли сейчас поедете.

Сыщик сел в экипаж.

Пока Кондрат прохаживался по окутанному паровозным дымом перрону турейского вокзала в поисках носильщиков, он размышлял о том, как кстати пришлась сегодня эта поездка. Свежие дорожные впечатления понемногу развеяли мрачное настроение, которое осталось позади, в Пичуге, здесь же как будто начиналась новая жизнь.

Линник миновал помпезное каменное здание вокзала и оказался на небольшой круглой площади, заставленной экипажами. Между зазывавшими пассажиров извозчиками деловито сновали согнутые под тяжестью багажа носильщики в пыльных синих блузах.

— Простите, вы не знаете, где я могу найти Корнила Смыка? — поинтересовался сыщик у одного из них.

— Смык! — крикнул тот.

— Что? — послышалось на другой стороне площади.

— К тебе пришли.

— Сейчас.

Через минуту к Кондрату подошел сутулый мужчина с совершенно седыми волосами и бородой, окаймлявшими еще довольно молодое, почти лишенное морщин лицо.

— Вы меня искали? — спросил он.

— Да. Я частный сыщик Кондрат Линник, расследую убийство вашей дочери.

— Право, не знаю, чем я могу вам помочь, — взгляд носильщика подернулся печалью. — Меня уже допрашивал судебный следователь из Пичуги, вряд ли вы узнаете что-то новое.

— Я понимаю, как тяжело вам говорить о Стеше, но, если хотите, чтобы ее убийца понес заслуженное наказание, вам придется ответить на несколько вопросов. Это не займет много времени.

— Ладно, следуйте за мной.

Они миновали ряд приземистых станционных строений и вошли в железнодорожную будку. В тесном, заставленном ящиками помещении пахло креозотом. Корнил сел на занимавшую угол комнаты продавленную кушетку и предложил гостю расшатанный табурет:

— Присаживайтесь.

Сыщик протер рукой сиденье и осторожно устроился на табурете, озадаченно осматривая бедную обстановку каморки.

— Да, — заметив брезгливый взгляд Кондрата, грустно усмехнулся носильщик, — я тоже не думал, что к старости буду жить в такой жалкой комнатенке. Вот что бывает, когда становишься на пути сильных мира сего.

— Расскажите мне о Стеше, — попросил Линник. — Какой она была?

Смык тяжело вздохнул и неторопливо начал:

— Стеша была очень доброй и отзывчивой девушкой. Она была неравнодушна к чужому горю и всегда стремилась помогать людям. Вы не представляете, как трудно приходится на свете таким ангелам. Те, кто половчее, пользуются их доверчивостью, те, кто злее, стремятся смешать их имя с грязью, распуская самые нелепые сплетни. Моя Стеша все это испытала на себе. Дети ее дразнили и избегали. Но она не ожесточилась сердцем. Стеша была большой фантазеркой, она придумала свой собственный мир и охотнее всего жила в нем. Думаю, что только это спасало ее душу от любых невзгод и давало силы тяжело трудиться день за днем не покладая рук. Я не могу себе представить, каким бессердечным чудовищем нужно быть, чтобы убить такую чудесную девушку, да еще таким изуверским способом. Если бы я узнал, кто это сделал, то немедля задушил бы его собственными руками.

— У Стеши были друзья или подруги в Турейске?

— Были две или три подруги, но я не уверен, что она поддерживала с ними связь после того, как переехала в Пичугу.

— А враги?

— Господь с вами! Какие враги? Завистники и недоброжелатели у нее, конечно, были, но повода для вражды Стеша никогда не давала.

— Почему она перебралась в Пичугу?

— Моему племяннику срочно понадобилась работница, он предложил взять к себе Стешу. В тот момент у меня как раз было туго с деньгами, и я подумал: «Почему бы и нет?»

— Говорят, Игнат заставлял ее много трудиться?

— Возможно. У Стеши никогда не было легкой жизни, но она ни разу никому не жаловалась. Да и грех было жаловаться: деньги Игнат платил исправно, почти весь свой заработок Стеша высылала домой. Она не раз спасала нашу семью от голодной смерти. Жена моя, царствие ей небесное, умерла два месяца назад. Иногда я думаю, что это к лучшему: она бы не вынесла смерти любимой дочери.

— Как вы восприняли известие о том, что Стеша выходит замуж за Онисима Накладыча?

— Сначала я решил, что это чья-то жестокая шутка, что над ней захотели посмеяться. Но все оказалось всерьез, и я скрепя сердце благословил этот брак.

— Вы успели познакомиться с Накладычами?

— Только с женихом.

— И какое впечатление оставил у вас Онисим?

— Неприятное. Сразу бросилось в глаза, что он не любит Стешу. Я не понимал, зачем отпрыску богатого купца мог понадобиться брак с бесприданницей. Онисим словно преследовал этой женитьбой какую-то тайную цель. Мутный парень.

— Как вы думаете, он мог убить Стешу?

— Не знаю. Не хочу наговаривать на человека, с которым едва знаком.

— У вас есть соображения, кто мог это сделать?

— Нет. Такая ужасная смерть… У меня в голове не укладывается.

— Достаточно, — заключил сыщик, поднявшись с табурета. — Не буду отвлекать вас от работы.

На прощание носильщик пристально посмотрел в глаза Кондрату и срывающимся от волнения голосом произнес:

— Я прошу вас, найдите этого душегуба.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал ему Линник.

Сыщик был немного разочарован беседой с Корнилом Смыком, которая не дала новых фактов, добавив лишь несколько штрихов к портрету Стеши. Впрочем, основные надежды от поездки в Турейск Кондрат возлагал на встречу с предполагаемым Иксом — Алексеем Накладычем. Линник вернулся на привокзальную площадь, сел в свободный экипаж и громко объявил извозчику:

— В межевую канцелярию.

Возница цокнул языком, и пролетка, дребезжа, выкатилась на улицу.

Сыщик размышлял о предстоящем визите. Разумеется, подозреваемый ничего не должен знать о ведущемся расследовании, он должен быть расслаблен и разговорчив. А если представиться членом Особой генеалогической комиссии, Икс может решить, что удача сама идет ему в руки, и предъявить документы, подтверждающие его родство с Агафоном Накладычем. Эти бумаги станут доказательством, что у чиновника был мотив убрать со своего пути Онисима, убив его невесту.

Хотя в Турейске едва насчитывалось пять тысяч жителей, статус уездного города давал о себе знать. Улицы здесь были шире, чем в Пичуге, каменных домов больше, а блеск ярко начищенных медных пуговиц на мундирах бравых городовых соперничал с сиянием золотых куполов церквей.

Через десять минут экипаж остановился на просторной главной площади. Межевая канцелярия располагалась в старинном здании магистрата с аркадой в цокольном этаже. Расплатившись с извозчиком, Кондрат нырнул под арку и вошел в магистрат. Вдоль длинного сводчатого коридора ровно выстроились одинаковые дубовые двери. Разыскав нужную табличку, Линник толкнул дверь и оказался в довольно большом помещении, где за дюжиной столов низко склонились служащие в зеленых мундирах. Сыщик решительным шагом направился через всю комнату к самому массивному столу, за которым под портретом князя и огромной, усеянной иголками картой уезда восседал величественный старик.

— Добрый день! — поздоровался Кондрат. — Мне нужно видеть господина Накладыча.

— Вот он, — указал начальник на третий стол справа, затем вполголоса добавил: — Если вы по делу, то Алексей Андреевич — тот, кто вам нужен. Он самый толковый служащий в нашей канцелярии.

— Спасибо, — учтиво кивнул Линник, — но я к нему по личному вопросу.

Приблизившись к столу, сыщик рассмотрел чиновника. Это был высокий мужчина средних лет, его белое, словно высеченное из мрамора, лицо обрамляли темно-русые волосы, зачесанные набок, и длинные узкие бакенбарды.

— Алексей Андреевич? — спросил Кондрат.

— Да, — ответил служащий, не отрываясь от работы.

— Добрый день!

— Добрый…

— Я Кондрат Титович Линник из Особой генеалогической комиссии.

— Я вас слушаю, — чиновник поднял на сыщика недоуменный взгляд, в котором еще сквозила недодуманная мысль.

— Мы сейчас обновляем сведения по родословным знаменитых в княжестве фамилий. В частности, я занимаюсь купеческой династией Накладычей. Вы, случаем, не приходитесь дальним родственником известному купцу Агафону Накладычу из Пичуги?

— Нет, — уверенно сказал Алексей. — По крайней мере, мой дед, который был родом из Пичуги, говорил, что мы с ним однофамильцы.

— Вот как? — обрадовался Кондрат. — Ваш дед был родом из Пичуги?

— Да, он в молодости перебрался оттуда в Турейск.

— А вас не смущает, что в Пичуге было два рода с такой редкой фамилией?

— Не знаю, — пожал плечами служащий. — Я об этом никогда не задумывался.

— Вы хорошо знаете свою родословную?

— До пятого колена.

— Разрешите мне воспользоваться вашим пером и бумагой?

— Конечно.

Линник приготовился писать:

— Рассказывайте.

— Вас интересуют только Накладычи?

— Да.

— Хорошо. Мой отец Андрей Александрович родился в Турейске в 1817 году и всю жизнь служил чиновником на почте. Мой дед Александр Антонович родился в Пичуге в 1794 году и в двадцатилетием возрасте переехал в Турейск, он был мелким ремесленником и умер в 1866 году. Своего прадеда Антона Афанасьевича я уже не застал в живых, он умер в 1840 году, когда ему было примерно семьдесят лет. Он был ремесленником в Пичуге. Про своего прапрадеда Афанасия я почти ничего не знаю, по-видимому, он тоже занимался мелким ремеслом в Пичуге.

Сыщик достал из кармана копию родословной купцов Накладычей и положил на стол перед Алексеем.

— Ваш прапрадед Афанасий не мог быть братом основателя купеческой династии Прова Накладыча? — поинтересовался Кондрат.

— Не знаю. Это было так давно. Все может быть.

— Вы не хотите это выяснить?

— А что мне это даст? — проговорил служащий, устало посмотрев на Линника. — С Агафоном Накладычем я не знаком, набиваться к нему в родственники не намерен, у него небось их и без меня хватает.

Последнее замечание чиновника вызвало на лице сыщика ироничную усмешку.

— В любом случае я больше ничем не могу вам помочь. Может быть, где-нибудь в архивах или в метриках в Пичуге сохранились сведения о моем прапрадеде, но мне об этом ничего не известно.

— Спасибо вам за совет, — поблагодарил Кондрат Алексея. — Я непременно отправлюсь в Пичугу. Извините за отнятое время.

— Ничего. Каждый из нас занимается своим делом, — внушительно произнес служащий.

Линник покинул магистрат и стал задумчиво прохаживаться под тенистыми сводами аркады. Либо Икс раскусил его хитрость, либо этот чиновник действительно не имеет никакого отношения к убийству Стеши. Алексей говорил убедительно, да и не похож он на человека, готового рискнуть своим положением, чтобы в отдаленном будущем получить сомнительную выгоду, он человек основательный, трезвый, не зря его хвалит начальник. Жаль, такая любопытная версия отпала. Выходит, поездка в Турейск ничего, кроме разочарования, не принесла.

— Как съездили? — сгорая от нетерпения, спросил Онуфрий, когда утомленный дорогой сыщик ввалился вечером в квартиру.

— К сожалению, ни-че-го, — развел руками Кондрат и начал пережевывать несуществующую пищу.

— Отрицательный результат — тоже результат, — ободряюще заметил секретарь.

— С этим не поспоришь, — хмуро согласился Линник. — Вот только мы опять вернулись в исходную точку.

Когда сыщик и секретарь заканчивали завтрак, в дверь постучали. Кондрат пошел открывать. К его немалому удивлению, на пороге стояла Варвара.

— Здравствуйте, господа! — таинственно улыбнулась она. — Надеюсь, я вам не помешала?

— Доброе утро! — усмехнулся Линник. — Нет, нисколько. Проходите. Знакомьтесь, мой секретарь Онуфрий.

— Очень приятно.

— Не хотите чаю? — предложил тот, опасно взмахнув наполненным блюдцем, но каким-то чудом не пролил ни капли.

— Нет, спасибо.

— Что привело вас в наше скромное жилище? — осторожно поинтересовался Кондрат.

— Помните, я говорила, что хочу, чтобы вы утерли нос Поправке? Теперь у вас появится такая возможность. У меня есть свидетельства, что в убийстве Стеши замешан Прохор Змиев.

— Вот как? — оживленно потирая руки, воскликнул Линник. — Любопытно.

— Вечером я встречалась с Терентием, и он по секрету сказал мне, что те два коммивояжера, которые приходили вчера к его деду в аптеку, приезжали также в день накануне убийства Стеши.

— Постойте, — перебил женщину сыщик. — Я заходил вчера утром в аптеку и встретил двух посетителей — высокого и низкого, которых Змиев проводил к себе в кабинет. Это были они?

— Судя по описанию Терентия, да.

— Очень хорошо. Значит, я смогу их опознать. Как вы думаете, где я могу их найти?

— Все приезжие у нас обычно останавливаются в трактире «Бурный Лазарь».

— Знакомое место. Что-нибудь еще?

— Терентий рассказал, почему Федора покончила с собой.

— Потому что кто-то сообщил ей о вашей связи с Онисимом, разве нет?

— Этим «кто-то» был Змиев.

— Как это случилось?

— В тот вечер в начале седьмого Федора зашла в аптеку за Онисимом, но не застала его на месте. За прилавком был Терентий. Он вышел в соседнюю комнату, где сидел его дед, чтобы спросить про Онисима. Змиев в своей обычной резкой манере заметил что-то вроде: «Ну где же ему быть! Небось у своей Варвары развлекается». Змиев сказал это достаточно громко, и, вернувшись за прилавок, Терентий понял, что Федора все слышала. Она выбежала из аптеки со слезами на глазах.

— Это в корне меняет дело, — задумчиво произнес Кондрат. — Спасибо вам за помощь в расследовании.

— Не за что, — улыбнулась Варвара.

Пока Линник беседовал с кокоткой, от его внимания не укрылось, как загадочно блестят ее глаза. Проводив женщину до дверей, сыщик задал ей вполголоса давно вертевшийся на языке вопрос:

— Мне кажется, или вы влюблены?

— Нет, не кажется, — просияла Варвара. — Боюсь сглазить, но, похоже, Онисим окончательно вернулся ко мне. У нас как будто медовый месяц.

— Рад за вас, — кивнул Кондрат.

Значит, все-таки Змиев. Сначала он убил Стешу, чтобы подставить Онисима, а когда это не помогло, приложил руку к самоубийству Федоры. То, что аптекарь пытался сочинить для провизора алиби, — всего лишь ловкий отвлекающий маневр. Неужели Змиев так уверен, что в случае казни Онисима старик Агафон отпишет ему свое состояние? У мецената ведь есть внебрачный сын, и аптекарь об этом знает. Что-то не сходится.

Тем не менее после разговора с Варварой Линника охватила жажда деятельности. Надев новый пиджак, он чуть не бегом направился к «Бурному Лазарю», словно почуявший зайца охотничий пес.

В ранний час в трактире было пусто. В углу скромно ютился одинокий посетитель. Щеголеватый половой с глубокомысленным видом протирал тарелки и с глухим стуком складывал их на стойку. Сыщик подошел к нему.

— Доброе утро! Меня зовут Кондрат Линник, я расследую убийство Стеши Смык.

— Чем могу служить?

— У вас вчера останавливались два коммивояжера — высокий и низкий?

— Что-то не припомню-с, — важно ответил половой. — У нас здесь много приезжих бывает, мог и не заметить.

Сыщику были хорошо знакомы такие фокусы, поэтому он выложил на стойку монету и повторил вопрос.

— Постарайтесь вспомнить: высокий господин с грубым лицом и низкий с усиками. У высокого был при себе чемодан.

Половой проворно смахнул монету в карман и оживленно заговорил:

— Да, кажется, припоминаю-с. Они уехали два часа назад.

— В их комнате еще не убирали?

— Нет. Горничная обещала прийти с минуты на минуту-с.

— Разрешите взглянуть?

— Видите ли-с… — поджал губы половой. — Наш хозяин строго запрещает впускать посторонних людей в комнаты без особой надобности.

— У меня как раз особая надобность, — заметил Кондрат, повторив трюк с монетой.

— Следуйте за мной, — удовлетворенно сказал половой.

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице с кое-где отсутствующими балясинами на второй этаж, миновали погруженный в полумрак коридор и вошли в одну из комнат. Простая, ничем не примечательная обстановка — две кровати, два стула, обыкновенный квадратный стол и две лубочные картинки на стенах, по-видимому, вырезанные из журнала. В мусорном ведре лежали хлебные крошки и завернутые в пропитанную жиром бумагу рыбные кости. Линник заинтересовался пепельницей и, понюхав, внимательно изучил окурки. «Табак турецкий, такой здесь не продается. Значит, они приехали или из Борхова, или из-за границы», — заключил сыщик.

— Вы не знаете, куда они уехали? — спросил он.

— Не знаю-с, — пожал плечами половой. — Кажется, они опаздывали на поезд.

— Благодарю за содействие, — бросил Кондрат и выскочил из комнаты.

Возле трактира стоял экипаж. Пожилой извозчик со скучающим лицом кого-то ожидал.

— Отец, будь добр, подвези до станции! — обратился к нему Линник.

— Не могу. Мне велели ждать.

— Очень нужно, выручай! Заплачу тройную цену и еще столько же, если доедешь за четверть часа.

— Ладно, садись, — подумав, согласился возница.

Через пятнадцать минут сыщик прибыл на станцию. Поезда ходили через Пичугу нечасто, и у вокзала царила полная идиллия. Рослый рябой носильщик стоял, прислонившись спиной к столбу.

— Вы давно тут стоите? — поинтересовался Кондрат.

— С пяти часов, — флегматично произнес носильщик. — А вам что за дело?

— Два часа назад здесь садились на поезд два хорошо одетых господина — высокий и низкий. У первого был в руках чемодан.

— Да, я запомнил эту парочку.

— Почему?

— Я хотел помочь высокому с чемоданом, так он чуть не набросился на меня с кулаками. Сказал, что сам справится.

«Это подозрительно», — подумал Линник.

— А в какую сторону они поехали — в Борхов или в Россию?

— Кажется, в столицу, — наморщив лоб, проговорил рябой. — Эй, Тухлый! — позвал он.

— Чего? — неохотно ответил отдыхавший на лавке носильщик с желчным лицом.

— Поди сюда, дело есть.

Тухлый, кряхтя, поднялся со своего места и медленно подошел к сыщику.

— Помнишь двух важных шишек, которые садились сегодня утром на поезд? — спросил рябой.

— Еще бы!

— Не видел, в какую сторону они поехали?

— На границу.

— А разве не в Борхов?

— На границу! — недовольно повторил Тухлый.

— Как же! — решительно возразил рябой. — Я хорошо помню, их поезд стоял на ближнем пути.

— Я обслуживал поезд до Борхова, эти двое пошли на другую платформу, садовая твоя голова! — начал терять терпение Тухлый.

— Это у тебя голова садовая, умник!

Кондрат не стал ждать, чем закончится спор носильщиков, превратившийся в банальную перебранку, и направился к начальнику станции. Мужчина средних лет с пышными усами в форменном синем мундире и фуражке сидел за большим столом, каждый участок которого занимала нужная в работе вещь: расписание поездов, инструкции, письменный прибор, телеграф, телефон. Представившись, Линник спросил, какие поезда отправлялись со станции в половине восьмого.

— В это время в Пичуге разъезжаются два встречных поезда: в 7:34 отправляется поезд на Борхов, в 7:37 — скорый в Петербург, — пояснил начальник станции.

— В настоящий момент сколько остановок они проехали?

— Борховский поезд останавливался в Турейске и Волосове, петербургский час назад прибыл на пограничную станцию Вельчики, где пассажиры проходят через таможенный зал, и уже должен был въехать на территорию России.

— Спасибо. Можно позвонить?

— Пожалуйста.

Энергично покрутив рукоятку индуктора и подняв трубку, Линник попросил соединить его с полицмейстером.

— Доброе утро, Феодосий!

— Здравствуй, Кондрат! Ты получил мое письмо?

— Получил, спасибо.

— Ты уже ездил к Алексею Накладычу?

— Ездил, но об этом после. Есть дело.

— Похоже, ты напал на след убийцы.

— Есть такая мысль. Нужно выяснить, выходили ли на железнодорожных станциях Вельчики, Турейск и Волосов два пассажира: один — высокий, с грубыми чертами лица, с небольшим чемоданом, второй — маленький, с усиками. Одеты по последней моде. И еще нужно дать объявления на всех станциях от Волосова до Борхова, чтобы в случае, если там сойдут эти два господина, их немедленно задержали.

— Ты подозреваешь их в убийстве Стеши?

— Да. Возможно, это ложный след, но я надеюсь, что это они.

— Хорошо. Постараюсь выполнить твою просьбу.

— Спасибо. Буду ждать вестей на станции Пичуга.

Началось томительное ожидание. Сначала пришли телеграммы с трех ближайших станций — там пассажиров с описанными приметами не встречали. Затем стали приходить сообщения со станций по пути следования борховского поезда — ничего. К обеду пришла телеграмма из столицы — на Северном вокзале — конечной остановке поезда — подозрительную парочку тоже не видели. Сыщик решил сам съездить на пограничную станцию Вельчики, но опрос носильщиков, полицейских и таможенников также ничего не дал.

— Как сквозь землю провалились, — посетовал Кондрат, рассказав вечером Онуфрию о своих приключениях.

— Может, контрабандисты? — предположил секретарь.

— Я тоже так подумал, — согласился Линник. — В любом случае нужно завтра трясти Змиева. Пора уже вывести его на чистую воду.

Ночь была ясной, поэтому утро выдалось холодным. Замерзший сыщик кутался в пиджак и старался шагать быстрее, чтобы немного согреться. Кондрату предстоял сложный разговор с Прохором Змиевым, и Линник не был уверен, что сможет чего-то добиться от надменного купца. Здесь нужно действовать решительно, но с оглядкой на возможные последствия.

Сыщик вошел в аптеку. За прилавком стоял Терентий.

— Доброе утро! А где ваш дед? — поинтересовался Кондрат.

— Он у себя в кабинете.

— Прекрасно. Пока его здесь нет, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Задавайте. Что вы хотите узнать?

— Это правда, что Федора незадолго до своей смерти заходила в аптеку, и, когда вы вышли в соседнюю комнату, ваш дед громко сказал об Онисиме и Варваре?

— Откуда? — осекся юноша и вслед за тем густо покраснел. — Вам Варвара рассказала?

— Разве это имеет значение? — пожал плечами Линник. — Правда или нет?

— Правда, — смущенно опустил глаза парень.

— Как вы считаете, ваш дед сделал это намеренно?

— Не знаю. Вообще-то я не должен так говорить про своего деда, но у него довольно неприятный характер. Да вы и сами об этом знаете.

— Он предполагал, что Федора может покончить с собой?

— Нет, — покачал головой Терентий. — Смерть Федоры стала для нас потрясением.

— Допустим. Теперь расскажите мне о парочке коммивояжеров, которые заходили сюда позавчера. Кто они, чем занимаются, как часто здесь бывают?

— Я почти ничего о них не знаю. Все дела с ними ведет дед. Обычно они приезжают в Пичугу раз в две или три недели.

— В прошлый раз они приезжали в день перед убийством Стеши?

— Да, я случайно об этом вспомнил, когда встретил их позавчера.

— Они могут быть замешаны в убийстве Стеши?

— Вряд ли, они ведь и до этого к нам приезжали.

— Похоже, только ваш дед сможет внести ясность в этот вопрос, — заключил сыщик.

Он прошел к рабочему кабинету аптекаря и постучал. Оттуда послышалось твердое «войдите». Открыв дверь, Кондрат увидел, как Змиев, вооружившись счетами, делает записи в толстой книге. Лицо его было сосредоточенно, острый подбородок двигался из стороны в сторону, и пересекавший его шрам то прятался, то показывался вновь.

— А, это вы? — проворчал старик, бросив на Линника не слишком дружелюбный взгляд.

— Занимаетесь бухгалтерией?

— Умение считать деньги — неотъемлемый навык любого купца. Я никому не доверяю эту ответственную работу. Иные понабирают себе управляющих, а потом удивляются, куда ушли все деньги.

«Уж не камешек ли это в огород Агафона Накладыча?» — подумал Кондрат.

— Зачем пожаловали? — раздраженно осведомился аптекарь.

— Есть одна неясность. Помните, я заходил к вам позавчера?

— Конечно. Вам помог отвар пустырника?

— Помог. В это время к вам вошли два коммивояжера. Кто они?

— Это, так сказать, мои деловые партнеры, они привозят мне кое-какие лекарства.

— Их видели у вас за день до убийства Стеши.

— Это простое совпадение, — отрезал Змиев. — Они тут ни при чем.

— Вы меня не убедили, тем более вели себя они подозрительно. Носильщик на станции Пичуга сказал мне, что они в грубой форме отказались от его услуг, а потом и вовсе куда-то испарились.

— Это вас не касается, — в голосе старика появились стальные нотки.

— К сожалению, вы от меня так просто не отделаетесь.

— Вы забываетесь, господин Линник, — на лбу аптекаря прочертилась злобная складка. — Помните, кто мой зять?

— Не пытайтесь меня запугать, Прохор Авксентьевич. Я тоже умею играть в такие игры. Вот вы кичитесь родством с городским головой, а я, например, лично знаком с полицмейстером Климовым, и, если скажу ему, что вы покрываете убийц Стеши, он выдаст ордер на ваш арест, — мягко заметил сыщик.

Змиев явно не ожидал такой наглости. В бешенстве он вскочил со своего места.

— Как вы смеете! — крикнул старик. — Вы мне угрожаете?

— Успокойтесь, Прохор Авксентьевич, у меня есть предложение, которое устроит нас обоих, — примирительно сказал Кондрат. — Я не полицейский, а всего лишь частное лицо. Расследую убийство Стеши Смык, и все остальное меня не волнует. Расскажите, что за тайная миссия у ваших знакомых, и, если это никак не связано с убийством, я никому не выдам ваш секрет. Даю слово офицера!

Аптекарь снова сел за стол и, испытующе посмотрев на Линника, глухим голосом проговорил:

— Ладно, пусть будет по-вашему. Вам наверняка известно, что три года назад в княжестве запретили употребление морфия, в том числе в медицинских целях. У нас в городе имеется четверо тяжелобольных, которые не могут обходиться без этого обезболивающего. Эти два господина нелегально ввозят морфий из России, где он разрешен. Мы с доктором Такушем доставляем это лекарство больным. Вы удовлетворены?

— Вполне. А скажите, любопытства ради, как им удается пересекать границу? Вчера на таможне их не видели. Они что, выпрыгивают из поезда до его прибытия в Вельчики?

— Вот этого я вам уже не скажу, — хрипло засмеялся Змиев. — Иначе поставлю под удар своих деловых партнеров.

— Хорошо. Спасибо вам за откровенность, этот разговор останется между нами.

Сыщик уже собирался уходить, но одна неотвязная мысль не давала ему покоя.

— Вам известно, что Федора наложила на себя руки после того, как вы сказали ей о связи Онисима с Варварой? — спросил Кондрат.

— Я не кормил Федору ядовитыми ягодами, это был ее выбор, — развел руками старик.

— И вас совсем не мучает совесть?

— С чего бы это? Одной дурочкой с непомерным самомнением стало меньше.

— Вы жестокий человек, Прохор Авксентьевич.

Лицо аптекаря исказила язвительная усмешка.

— Все-таки мне придется поговорить с Грабовым о вашем поведении.

— Желаю удачи, — сухо кивнул Линник, выходя из кабинета.

Оказавшись на улице, сыщик предался невеселым мыслям. «Мерзкий городишко! С виду такой добропорядочный, патриархальный, но стоит немного всмотреться — у каждого его жителя найдется грешок, свой скелет в шкафу. На людях же такой обыватель будет строго порицать все пороки. Лицемеры! Единственным светлым пятном в Пичуге была Стеша Смык, да и ту жестоко убили. Впрочем, она была родом из Турейска». Тут Кондрат вспомнил о трогательной любви Марфы Брукун и Гордея Рухли и прервал воображаемую филиппику.

Некоторое время Линник бесцельно бродил по городу. Еще одна нить расследования оборвалась, и сейчас нужно все начинать с чистого листа. Куда теперь податься? Что предпринять? Поразмыслив, сыщик решил зайти к Варваре: у нее больше сведений о пичугинцах, чем у кого бы то ни было, она должна что-нибудь посоветовать, раз уж ее версия о Змиеве оказалась несостоятельной.

На веранде особняка кокотки беспокойно топтался, постукивая легкой ореховой тростью, молодой мужчина с вытянутым птичьим лицом.

— Вы к Варваре? — спросил Кондрат, поднявшись по ступеням.

— Да, — хмуро ответил незнакомец, потом, достигнув противоположного конца веранды, сказал сам себе: — Странно!

— Что именно? — не понял Линник.

— Я должен был встретиться с Варварой четверть часа назад, а у нее закрыто, — пояснил клиент.

— Может, забыла? — предположил сыщик.

— Не-е-ет, — раздраженно протянул человек с птичьим лицом, — Варвара никогда не нарушает своих обязательств. Я ее постоянный клиент — посещаю раз в неделю в одно и то же время. Она не могла забыть.

— Может быть, ей срочно понадобилось куда-нибудь выйти.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

— Видите, штора опущена, — указал он на окно. — Значит, Варвара должна быть дома. Когда она выходит в город, то всегда поднимает штору.

В душе Кондрата зашевелилось нехорошее предчувствие. Он с силой дернул ручку двери — заперто.

— Варвара, откройте! — постучал сыщик. — Это Линник, у меня к вам срочное дело!

Тишина. «Этого еще не хватало!» — с тревогой подумал Кондрат, нервно задвигав челюстью, затем обратился к клиенту:

— Бегите за городовым.

Через пять минут незнакомец вернулся вместе с Максимом.

— Здравия желаю, Кондрат Титович! — щелкнул каблуками городовой. — Что у вас стряслось?

— Боюсь, как бы чего не вышло с Варварой. Уж очень это похоже на историю с Федорой.

Максим подошел к двери и стал барабанить в нее мощным кулаком с такой силой, что задрожал весь дом.

— Откройте, полиция!

Никто не ответил. Городовой обернулся и бросил вопросительный взгляд на Линника.

— Ломайте, — кивнул тот.

Ворвавшись в особняк, Максим и Кондрат с револьвером наготове сразу направились в спальню. На роскошном ложе раскинулось бездыханное тело соблазнительницы, одетой в знакомое сыщику красное кашемировое платье. Темные волосы резко оттеняли бледное лицо, губы были приоткрыты, в зеленых глазах застыл немой вопрос.

— Мертва, — пощупав пульс на шее, констатировал городовой. — Похоже, что отравлена.

— Боже мой! — всплеснул руками молодой человек. — Варвара!

Клиент хотел подойти к женщине, но Линник его остановил.

— Вам нечего здесь делать. Лучше сходите за Поправкой и скажите ему, чтобы захватил с собой доктора, — распорядился сыщик.

Когда незнакомец удалился, Кондрат посмотрел долгим, немигающим взглядом на Варвару и глубоко вздохнул:

— Жаль! Красивая была женщина!

В голове Линника сумбурно мелькали противоречившие одна другой мысли. Убийство кокотки не укладывалось у него в голове. Кому могло это понадобиться? Кто-то из Змиевых мог отомстить ей за длинный язык, но ведь и дед, и внук находились утром в аптеке. Убийца решил в очередной раз подставить Онисима, умертвив еще одну его подругу? Но ведь Федору довел до самоубийства Прохор Змиев. Или нет?

— Здесь на полу пустая бутылка из-под вина, — послышался из гостиной голос Максима.

— Не трогайте, она может быть отравлена, — сказал сыщик, направляясь к городовому.

В углу стояла бутылка из-под красного сухого вина.

— Бордо, 1851 год, — прочитал Кондрат на этикетке. — Поищите бокалы, из которых его пили.

Бокалы вскоре нашлись в одном из кухонных шкафов.

— Вот эти два не так давно помыли, вода еще не успела высохнуть, — заметил городовой.

— Поставьте их сюда, возможно, в одном из них сохранились следы яда.

Через полчаса после ухода свидетеля в доме появились Поправка и доктор Такуш.

— Здравствуйте, Кондрат Титович, — с фамильярной развязностью поприветствовал Линника следователь. — Что-то мне это напоминает.

Поправка приблизился к мертвой кокотке и покачал головой.

— M-да… Как там в басне? «Попрыгунья Стрекоза лето красное пропела»… — глубокомысленно изрек он, но, заметив, что никто из присутствующих не оценил его шутку, с вызовом произнес: — Три трупа за полмесяца — это перебор, не находите, Кондрат Титович?

— Хорошо, что не за один день, — рассеянно ответил сыщик.

У Кондрата появилось стойкое ощущение, что он упустил что-то очень важное. Линник стал перебирать в уме воспоминания о Варваре, начиная с момента их знакомства на кладбище и заканчивая последним разговором о Змиеве.

— Сплюньте, — сердито проговорил следователь. — Арсений Сергеевич, что скажете?

— Смерть наступила около часа с небольшим назад в результате отравления ядом. К сожалению, я пока не могу сказать, что это за яд, — сообщил Такуш.

Вдруг сыщика осенила догадка, как будто долго не подходившая деталь сложного механизма стала в предназначенный ей паз.

— Какой же я дурак!.. — хлопнул Кондрат себя по лбу. — Как же я раньше не догадался? Это моя вина…

— Неужели? — лицо Поправки выражало неподдельное удивление.

— Пойдемте со мной. Я знаю, кто убил Варвару, — сказал Линник.

Всю дорогу шли молча: сыщик не считал нужным что-либо пояснять, сгоравший от любопытства следователь сдерживался, чтобы скрыть свое неведение, городовой привык не задавать лишних вопросов. Лишь когда они свернули во внутренний дворик аптеки, Поправка усмехнулся в усы и ехидно заметил:

— А я ведь с самого начала говорил, что это Онисим! А вы мне не верили.

— Я не говорил, что он убил Стешу. Я сказал, что он убил Варвару, — возразил Кондрат.

— Ну да, ну да… — иронично покивал головой следователь. — Максим, ты останешься караулить снаружи.

— Слушаюсь.

Осторожно открыв скрипучую дверь, Поправка с Линником тихо прокрались по лестнице на второй этаж и без стука вошли в комнату. Сидевший на стуле перед комодом провизор поднял на незваных гостей отрешенный взгляд.

— Я вас ждал, — с жутковатой важностью произнес он, — но не знал, что вы придете так скоро.

— Онисим Агафонович, вы обвиняетесь в убийстве Варвары Чабровской, — торжественно объявил следователь.

— Да, это я ее убил, — спокойно проговорил провизор.

— Очень хорошо, что вы не отпираетесь. Чем вы ее отравили?

— Никотином. Прочел однажды в газете о подобном случае где-то в Европе. Яд выделил из листьев табака, там несложная реакция. У меня еще осталось, — Онисим достал из комода пузырек с маслянистой жидкостью.

— Дайте его сюда, — Поправка поспешно выхватил пузырек из рук провизора. — Не хватало нам еще одного самоубийства.

— Бордоские вина очень терпкие. Вы подлили никотин в вино, чтобы Варвара не почувствовала его горечи? — поинтересовался сыщик.

— Верно, — ответил провизор. — Выкрал бутылку из отцовского погреба, все равно он никогда бы не осмелился ее открыть.

— Вы задумали убить Варвару после смерти Федоры?

— Да, поэтому я постарался, чтобы Варвара ничего не заметила. Таких бурных ночей, как в эту неделю, у нас с ней никогда еще не было. Я-то знал, что все это в последний раз, а она, бедняжка, не догадалась.

— Она вас любила!

— Любовь кокотки — это какой-то оксюморон, — пожал плечами Онисим.

— Зря вы так. Вы вообще понимаете, что натворили?

— Понимаю.

— Или вы думаете, что убийство кокотки сойдет вам с рук?

— Ничего я не думаю, — хмуро ответил Онисим, поднимаясь со своего места. — Проводите меня на место преступления.

Тот солнечный летний день надолго остался в памяти горожан. Молодой наследник богатого мецената прошествовал в наручниках через всю Пичугу, сопровождаемый могучим городовым, самодовольным следователем и задумчивым сыщиком. На всем пути от Рыночной площади до окраины, где находился розовый особняк Варвары, эта четверка вызывала живой интерес толпы. То тут, то там собирались группки потрясенных пичугинцев, и доносился испуганный шепот:

— Видишь? Ведут!

Оказавшись в доме своей любовницы, провизор долго стоял над ее мертвым телом, то ли прощаясь, то ли удивляясь, что своими собственными руками в одно мгновение превратил цветущую женщину в холодный труп.

— Ну-с, уважаемый, — картинно проговорил Поправка, — рассказывайте, как все происходило.

— Тут нечего особо рассказывать, — вздохнул Онисим. — Мы договорились с Варварой встретиться сегодня утром в девять часов, чтобы отметить восемь лет нашего знакомства. Я сказал, что ее будет ждать сюрприз, и притащил бутылку дорогого бордоского вина из дома отца. Мы расположились в гостиной и мило беседовали. Когда Варвара вышла на кухню за фруктами, я незаметно подлил ей яда в бокал с вином. Варвара его выпила и через несколько минут сказала, что она перебрала и приляжет отдохнуть. Я быстро убрал со стола и помыл бокалы, потом закрыл дверь ее ключом и ушел.

— И забыли про бутылку?

— Не забыл, — возразил провизор. — Я ее намеренно оставил, чтобы вы на меня вышли.

— Вздор! — не поверил следователь. — Зачем тогда вы помыли бокалы?

— Если бы я оставил грязные бокалы на столе, это было бы уже слишком подозрительно, не так ли, Кондрат Титович?

— Пожалуй, — согласился Линник. — Мне не совсем понятен ваш мотив. Зачем вы убили Варвару? Вы решили так отомстить ей за Федору?

— Отчасти. Видите ли, это не так просто объяснить, но я попробую. С тех пор, как Варвара меня соблазнила, я находился всецело в ее власти. Она пленила меня своим искусством страсти, заразила ей. В надежде вырваться из этого сладкого плена я перепробовал множество девушек, но ни одна не могла сравниться с Варварой. Тогда у меня появилась мысль жениться на простой скромной девушке, которая могла бы спасти меня. Так я познакомился со Стешей. Она была чудесной, замечательной девушкой, но я не чувствовал к ней любви, скорее, жалость. Мне горько сознаваться в том, какую лицемерную двойную жизнь я тогда вел. Днем мог обсуждать со Стешей детали предстоящей свадьбы, а ночью — спать в объятиях Варвары. Я осознавал, что поступаю скверно, но ничего не мог с собой поделать. Поэтому, когда до меня дошла весть о гибели невесты, я понял, что понес заслуженное наказание за свои грехи, и во всем винил себя и Варвару.

— Вы стали подозревать ее в убийстве Стеши?

— Нет. Просто у меня возникло ощущение, что Стеша погибла из-за моей связи с Варварой. Мне казалось, что я со своей сумасбродной женитьбой втянул несчастную Стешу в эту историю. После ее гибели я осознал, что нельзя изменить свою жизнь, не изменившись самому. Тогда решил совершенно порвать с Варварой и завел знакомство с Федорой. Она слыла в городе первой красавицей, гордой и неприступной девушкой. Я полюбил Федору с первого взгляда и был уверен, что с ее помощью навсегда забуду о темной страсти к Варваре, освобожусь от ее дьявольских чар. Те несколько дней, что я был знаком с Федорой, были лучшими моментами моей беспутной жизни. Но неумолимый рок преследовал меня… Федора узнала о моих прошлых шашнях с Варварой и, не стерпев позора, покончила с собой. Не оставь я ее дома в тот злополучный вечер одну, все было бы совсем по-другому… Что поделать?

Судьба снова посмеялась надо мной. Смерть Федоры стала для меня последней каплей. Я понял, что уже не смогу выбраться из этой пучины, что жизнь моя кончена. Тогда и задумал убить Варвару. Я осознавал, что смогу сделать это только ценой собственной жизни. Но меня грела робкая надежда, что тем самым спасу немало юношей от этой ужасной скверны.

«Он еще благодетеля из себя строит, — с досадой подумал сыщик. — Самые опасные преступники как раз те, которые оправдывают свои злодеяния нормами морали».

— Онисим Агафонович, — едко усмехнулся Поправка, — расскажите нам все-таки, как вы убили Стешу.

— Сколько раз вам объяснять, я не убивал, — хотел было по привычке возмутиться Онисим, но вслед за тем апатично проговорил: — Впрочем, мне уже все равно. Можете повесить на меня убийство Стеши и самоубийство Федоры в придачу. Трижды вы меня не казните. Если бы не я, они все были бы сейчас живы.

«Похоже, парень и вправду сломался. Не каждый выдержит столько потрясений за полмесяца», — промелькнуло в голове у Кондрата.

— Ладно, — смягчился следователь, — после поговорим. Максим, отведи обвиняемого в отделение.

Ближе к вечеру Поправка и Линник возвращались в полицейское отделение.

— По-моему, дело раскрыто, — удовлетворенно произнес пребывавший в благодушном настроении следователь. — Все три умершие насильственной смертью девушки были подругами Онисима, значит, все эти преступления — его рук дело. Все сходится.

— Я рад, что у вас все сходится. Вот только у Онисима до Стеши было много подруг, и все они живы. С чего это он вдруг начал убивать их одну за другой? — сдержанно возразил сыщик.

— Страсть толкнула Онисима на преступный путь. Стешу он убил потому, что влюбился в Федору, а отменять свадьбу было уже слишком поздно. Федора, допустим, сама наложила на себя руки, а Онисим отомстил за нее, убив Варвару.

— Почему тогда он не признался в убийстве Стеши? Облегчил бы свою душу.

— Здесь нужно понимать психологию преступника, — с видом знатока сказал Поправка. — Одно дело — убийство кокотки, которое с определенной точки зрения можно представить как некий духовный подвиг, и совсем другое дело — взорвать бедную, несчастную девушку, всеобщую любимицу, это ужасное преступление ничем не оправдать.

— Согласитесь, что это довольно слабый довод. Если уж преступник кается, то не избирательно, а сразу во всем.

— Вот любите вы усложнять! Здесь все гораздо проще, Кондрат Титович.

— Я так понимаю, у нас с вами разные задачи. Я хочу докопаться до истины, а вы — отчитаться перед вышестоящим начальством, — устало заметил Линник. — Хотите все повесить на Онисима — воля ваша, но Стешу убил другой человек.

Пересекая Рыночную площадь, Кондрат увидел старика Агафона, разговаривающего с Зарецким на пороге своего дома. Заметив следователя и сыщика, меценат поспешно попрощался с нотариусом и с озабоченным видом направился им наперерез.

— Здравствуйте, господа! Я слышал об аресте моего сына. Скажите, насколько все серьезно? — спросил купец.

«Поздно спохватился, отец семейства», — подумалось Линнику.

— К сожалению, для вашего сына все очень серьезно, Агафон Ипатьевич, — Поправка говорил размеренно, важно, испытывая тайное удовольствие от выпавшего ему редкого случая возвыситься над таким значительным в городе человеком.

— И ничего нельзя сделать?

— Боюсь, что так. Онисим написал чистосердечное признание. Мы, конечно, обязаны все еще раз проверить, но на окончательный результат это вряд ли повлияет.

Старик Агафон скорбно покачал головой.

— Беда! Вот так растишь своих детей и не знаешь, что из них получится, — посетовал он. — Жаль, господин Линник, что мы расстаемся с вами при таких ужасных событиях.

— А кто вам сказал, что я уезжаю? — удивился сыщик. — Расследование еще не окончено.

— Кондрат Титович считает, что Стешу убил кто-то другой, — насмешливо пояснил следователь.

По лицу мецената пробежала легкая тень замешательства. Он тут же взял себя в руки, но одного мгновения было достаточно, чтобы Линника уже во второй раз за день посетило озарение.

— Мне сейчас пришла в голову замечательная мысль, — сказал сыщик с таинственным видом. — Убийства Стеши и Варвары отличаются между собой, как Рубенс от Рембрандта, их совершили разные люди. Онисим умертвил Варвару самым простым и скромным способом — с помощью яда, это в наибольшей степени соответствует его натуре. Убийца Стеши устроил взрыв, это было изощренное, хитроумное преступление, демонстрация силы. Место убийства — Зеркальный переулок — тоже было выбрано не случайно. Я представляю себе Стешу в бесконечной перспективе отражений. Ее убийца по своей натуре эстет, яркая и неординарная личность с богатым воображением.

— Любопытная мысль, — согласился купец. — Господа, вы не голодны? Пройдемте в трактир, я угощаю.

— С утра ничего не ел, — признался Кондрат, — так что я не против. Демьян Демидович?

— С удовольствием, — кивнул Поправка.

В «Бурном Лазаре» царил уютный полумрак. В пока еще полупустое помещение постепенно начинали прибывать уставшие после тяжелого трудового дня мещане. Заметив издали окладистую бороду старика Агафона, половой с закрученными усиками быстро подбежал к вошедшим.

— Здравствуйте, господин Накладыч! Очень рады-с вас видеть, — рассыпался он в любезностях. — Пройдемте-с к вашему месту.

Половой проводил дорогих гостей к покрытому мятой белой скатертью столу с видом на улицу. Меценат сел спиной к окну, следователь и сыщик расположились по обе стороны от него.

— Чего желаете-с? — осведомился половой.

— Принесите пока буженины, а там видно будет, — распорядился купец.

— Сию минуту-с!

Не успел Кондрат оглядеться, как в центре стола возникла тарелка с нарезанным мясом. Линник посмотрел на нее и, наморщив лоб, спросил:

— На чем я остановился?

— На личности убийцы Стеши, — напомнил старик Агафон.

— Итак, устранив Стешу с помощью взрыва, убийца мог преследовать три цели. Во-первых, он хотел представить убийство террористической акцией тайной ячейки анархистов, во-вторых — показать свое превосходство над остальными жителями города, возможность играть их судьбами по своему усмотрению, в-третьих — воздействовать на чувства Онисима. Я думаю, преступник в той или иной степени преследовал все эти цели одновременно. Онисим не зря чувствовал, что страшное убийство его невесты направлено против него самого. Еще в начале расследования у меня появилась мысль, что здесь замешано наследство известного мецената. Я пытался разыскать дальних родственников Накладычей, но, как оказалось, не там копал. Я тогда еще не мог помыслить, что упустил из вида самого близкого для Онисима родственника, который задумал лишить его наследства в пользу своего внебрачного сына.

— Вы обвиняете меня в убийстве Стеши? — произнес удивленный купец.

— Да, — с вызовом ответил сыщик.

— Кондрат Титович! — Поправка вскочил как ужаленный. — По-моему, это уже перебор!

— Сядьте, Демьян Демидович, — властным жестом успокоил его меценат. — Пусть выскажется, это даже забавно. Продолжайте, господин Линник.

— Когда вы рассказали мне о внебрачном сыне, я сразу включил вас в круг подозреваемых в убийстве Стеши, но тогда посчитал эту версию неправдоподобной, а зря. Вы долгое время надеялись, что из Онисима вырастет достойный продолжатель купеческой династии, но ни особых деловых качеств, ни любви к искусству он не обнаружил. Угрозы и увещания на него не подействовали. Тогда вы задумали сделать своим наследником рожденного вне брака сына — смышленого паренька с большими способностями к наукам. Но что делать с Онисимом? Признать его недееспособным было бы для вас слишком хлопотным делом. Убить его вы тоже не могли: каким бы непутевым ни был ваш законный сын, сильные отцовские чувства воспрепятствовали этому злодеянию. К тому же соверши вы его — подозрения довольно скоро пали бы на вас. Тогда вы и разработали коварный план по устранению Онисима. Зная о его ранимой душе, вы взорвали его невесту, рассчитывая на то, что ваш наследник совершит самоубийство, повредится рассудком или отправится мстить. И хотя ваш первоначальный план не осуществился, случайное стечение обстоятельств, вызвавшее смерть Федоры, в конечном счете привело к желаемому для вас исходу. Вам оставалось лишь дождаться казни Онисима и подать ходатайство о признании внебрачного сына законным наследником, которое, несомненно, было бы удовлетворено.

— Для того чтобы сделать бомбу, нужны определенные знания, не находите, господин Линник?

— У вас они были. Ваш друг Змиев, увлекшись юношескими воспоминаниями, поведал, что в Гейдельберге вы, помимо всего прочего, изучали химию и горное дело.

— Где же я взял составляющие для бомбы?

— Селитру было нетрудно выкрасть из дома Кривознака, ведь он все время сидит в погребе. А нитроглицерин вы получили из глицерина, который довольно часто используется в живописи, не так ли?

— То есть вы утверждаете, что я украл селитру, сделал бомбу и заложил ее в клумбу? — недоверчиво проговорил меценат.

— Ну зачем вам марать руки, если для таких дел есть преданный дворецкий? Именно Роберт крал для вас селитру и закладывал бомбу в клумбу. И заметьте, ваш дом расположен в двух шагах от места убийства. С черного хода, я полагаю, легко попасть в Зеркальный переулок.

— Все это не более чем любопытная версия. Вы не сможете ее доказать. Да и кто вам поверит?

— Во-первых, если мы проведем тщательный обыск в вашей мастерской, то наверняка обнаружим там следы взрывчатых веществ. Во-вторых, женщина, живущая в Зеркальном переулке, видела из окна Роберта в ночь накануне убийства Стеши, — Кондрат блефовал, как ему казалось, довольно убедительно. — В-третьих, дворецкий вряд ли станет вас покрывать, когда петля начнет затягиваться вокруг его шеи. Так что советую вам пройти с нами в отделение. И без глупостей, — предупредил сыщик купца, доставая из кармана револьвер. — Думаете, я не догадался, зачем вы нас сюда привели? На картине, которую вы мне подарили, три трупа, значит, живым вам отсюда не уйти.

Следователь, потерявший от изумления дар речи, немного поколебавшись, тоже направил на старика Агафона дуло револьвера. Меценат тихо засмеялся.

Дальнейшие события происходили с такой головокружительной быстротой, что Линнику врезались в память только обрывки впечатлений. Молниеносный удар старого бурша по державшей револьвер руке Поправки, почти одновременно с этим сухой щелчок выстрела под столом, затем еще один выстрел, откуда-то сбоку — и резкая боль в груди. Оседая, Кондрат выпустил пулю по купцу и потерял сознание.

Подскочивший к столу бледный половой увидел трех обмякших мужчин с дымившимися револьверами в руках. Слева сидел, вытянув ногу, сыщик, справа полулежал, неестественно вывернув руку, следователь. В центре возвышалась коренастая фигура старика Агафона с опрокинутой на подоконник окровавленной головой.

— Картина маслом, — озадаченно пробормотал половой, чувствуя, как сзади напирает толпа встревоженных посетителей.

— Кондрат Титыч, вы меня слышите?

Линник с трудом открыл глаза. Налитая свинцом голова утонула в подушке, просторная светлая комната вращалась, словно он ехал на карусели.

— Где я? — спросил сыщик глухим, как будто не своим голосом.

— В больнице, — ответил Онуфрий. — Спите, пока не пришел доктор.

Кондрат сразу провалился в глубокий сон.

Вечером отдохнувшего Линника посетил Такуш.

— Ну-с, больной, как вы себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Терпимо, — поморщился сыщик. — Голова кружится, и рана саднит.

— По правде говоря, я не был уверен, что вы выживете после операции, — признался врач. — Но ваш организм оказался на удивление крепким. Через две недели будете почти как новый. Да, поздравляю, вы родились в рубашке. Пуля прошла в одном дюйме от сердца. Демьян Демидович чуть вас сдуру не прихлопнул.

— Так это Поправка меня ранил?

— Увы! Он, конечно, целился в Накладыча, но тот, видимо, ударил ему по руке, и пуля полетела по непредсказуемой траектории.

— Зараза! — простонал Кондрат.

— На вашем месте я бы так уж на него не сердился: Поправка погиб почти сразу от пули Накладыча.

— А старик мертв?

— О да! Вы не промахнулись.

— Слава Богу! — облегченно вздохнул Линник. — А Роберт?

— Он сбежал. Новый следователь объявил его в розыск. Я уверен, что ему не удастся так уж легко спрятаться.

— Кто же теперь вместо Поправки?

— Прокофий Сычик.

— Прокоп? — криво усмехнулся сыщик.

— Да. Вы с ним знакомы? — удивился Такуш.

— К сожалению. Ну и кому теперь достанется наследство Агафона Накладыча? Ведь Онисима казнят?

— Казнят. Или упекут в желтый дом. Все равно наследства ему не видать. Я думаю, оно перейдет Фролу.

— А Зарецкий мне говорил, что внебрачные дети не имеют прав на наследство.

— Ах да, вы же, наверное, не знаете.

— Что-то случилось? — насторожился Кондрат.

— Старик Агафон написал ходатайство о признании Фрола законным сыном, — пояснил врач.

— Когда он успел?

— Сразу, как стало известно об аресте Онисима, старик позвал к себе Зарецкого. Они составили ходатайство, а Змиев и священник его подтвердили. Зарецкий отправил ходатайство в Особую генеалогическую комиссию.

— И каковы шансы на удовлетворительное решение?

— Трудно сказать. Зарецкий говорит, что такого прецедента еще не было. С одной стороны, Агафон Накладыч был видным человеком в городе, меценатом, с другой — убийцей невинной девушки. Неизвестно, что в конечном счете перевесит. Процесс затянется на долгие месяцы.

— Похоже, старик все-таки меня перехитрил, — хмуро заметил Линник, задвигав челюстью.

— Бросьте, Кондрат Титыч! — вмешался секретарь. — Вы живы, а убийца понес наказание. Так кто кого перехитрил?

«В этом Онуфрий прав, — подумал сыщик. — Моя пуля уничтожила гениальный мозг преступного эстета. Кто знает, на какие злодеяния еще был способен этот коварный, изощренный ум?…»

Теплым августовским вечером в домик портнихи постучали. Ульяна открыла дверь. На пороге стоял недавно назначенный судебный следователь в новом мундире с блестящими пуговицами. В руке он держал массивный пакет.

— Здравия желаю! Кондрат Титович, уезжая, поручил передать вам вот этот пакет и письмо, — отчаянно сражаясь с зевотой, сообщил Прокоп.

— Кондрат Титович? — потупившись, повторила женщина. Она намеревалась о чем-то спросить, но в последний миг передумала.

— Разрешите идти? — нетерпеливо осведомился следователь.

— Да, конечно, — рассеянно кивнула портниха.

Она занесла тяжелый пакет в дом и, дрожащими руками распечатав письмо, начала читать.

Снег шел не переставая. Ветер азартно подхватывал опускавшиеся на улицу снежинки и начинал кружить их в живописном вальсе, от удовольствия подвывая в печных трубах. Покрывшиеся белым пушистым одеялом мостовые выглядели празднично, но неуютно. Редкие в этот зимний вечер прохожие, застигнутые врасплох непогодой, старались поскорее укрыться в своих теплых и сухих домах.

— Ну и метель! — пробормотал, глядя в окно, Кондрат Линник, зашевелив челюстью.

— Подумаешь, — пожал плечами Онуфрий. — Сейчас уже нет таких зим, как в моем детстве. Помню, снег мог идти без перерыва два-три дня, так что избу заметало чуть не под самую макушку. Как только снег переставал, мы с соседскими ребятишками шли расчищать двор. Вот там были сугробы! То-то была нам забава!

Кондрат заметил на улице странного пешехода. В отличие от других горожан, передвигался он медлительно и как будто без определенной цели. Толстая меховая шуба и шапка были уже давно покрыты белой снеговой коркой, но прохожего, казалось, это совершенно не заботило. Временами он останавливался и бросал встревоженный взгляд по сторонам.

— Вот человек, — задумчиво проговорил Линник. — Чего ему дома не сидится в такую погоду?

Незнакомец замер напротив их окна, как будто колеблясь в нерешительности, затем, подняв воротник, начал переходить изрытую полозьями саней улицу.

— Похоже, к нам гость! — усмехнулся Онуфрий. Вслед за тем послышался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — громко произнес Кондрат.

На пороге появился высокий мужчина лет сорока. На раскрасневшемся от мороза лице выделялись мокрые темные бакенбарды и тонкие поджатые губы. У Кондрата даже промелькнула мысль, не плачет ли незнакомец, но это было обманчивое впечатление: когда тот заговорил, его голос был размеренным и спокойным.

— Добрый вечер! Мне нужен сыщик Кондрат Линник.

— Здравствуйте, я к вашим услугам. Проходите, пожалуйста, располагайтесь. Это мой секретарь Онуфрий.

Кивнув, гость стал неуклюже освобождаться от утопавшей в снегу шубы, и подскочивший к нему секретарь помог справиться с этой непростой задачей. Под шубой оказался безукоризненный темно-синий сюртук, по которому сыщик безошибочно определил представителя дворянского сословия.

— Чаю хотите? — участливо поинтересовался Онуфрий.

— Нет, спасибо, — ответил незнакомец.

Гость настороженно осматривал кабинет Линника: заставленный папками огромный книжный шкаф, два письменных стола, заваленных бумагами, карта княжества на стене.

— Присаживайтесь, — предложил Кондрат. — Что привело вас к нам?

Недоверчиво посмотрев на Линника, гость сел напротив.

— У меня очень щекотливое дело, — нерешительно начал незнакомец. — Я, конечно, мог бы обратиться в полицию, но боюсь, что замешаны мои домочадцы…

— Мы вас прекрасно понимаем, — ободряюще кивнул ему сыщик. — Вы обратились по адресу: все, что вы нам сообщите, останется в этих стенах, можете об этом не беспокоиться. Расскажите по порядку, что произошло.

— Меня зовут Виктор Викентьевич Кияковский, я мелкопоместный дворянин, владею домом в городе и двумя небольшими имениями в губернии, служу в Министерстве путей сообщения. Наш род известен с XV века, но, к сожалению, его слава и богатство остались в прошлом. Но у нас есть… — он вздохнул, — была семейная реликвия — пять бриллиантов, получивших название «Пять орешков». Они достались в качестве приданого моему прадеду, удачно женившемуся на графине Ферзен. С тех пор бриллианты не покидали наш дом, пока вчера я не обнаружил, что они исчезли.

— Можете описать бриллианты?

— Это довольно крупные камни с желтоватым оттенком, ограненные в форме конуса. Если бриллианты прислонить друг к другу острыми вершинами, их короны образуют почти правильную окружность. Камни лежали в соответствующих углублениях в шкатулке, обтянутой красным бархатом. Шкатулка хранится в потайном ящике секретера в моем кабинете, но теперь она пуста…

— Когда в последний раз вы видели бриллианты?

— Шесть дней назад они были на месте.

— Кто имеет доступ к шкатулке?

— Только я и моя супруга.

— Вы рассказали ей о пропаже?

— Конечно.

— Какова была ее реакция?

— Она очень расстроилась. А как же иначе…

— Ну да, — машинально пробормотал Кондрат, дело его заинтриговало. — Кто в доме знал о существовании бриллиантов?

— Думаю, что все знали. Это ни для кого не было секретом.

— Вор мог проникнуть в ваш кабинет через окно?

— Исключено. Мой кабинет расположен на втором этаже, а единственное окно в комнате выходит на улицу.

— Вы сами кого-нибудь подозреваете?

Кияковский помолчал, размышляя, потом решительно покачал головой:

— Мне трудно кого-то подозревать, даже прислугу. Ведь я живу с этими людьми под одной крышей. Я привык доверять людям, это моя слабость.

— Что ж, мы готовы взяться за это дело, — встал из-за стола Линник. — Но хочу вас сразу предупредить, что расследование может занять не одну неделю. Иногда оно сводится к состязанию с преступником — кто окажется более хладнокровным и терпеливым.

— Понимаю, — кивнул Виктор Викентьевич. — Сколько это будет стоить?

Сыщик назвал сумму. Кияковский молча выложил на стол горсть серебряных монет.

— Это вам на текущие расходы, — пояснил он.

— Мне нужно посетить ваш дом и допросить членов семьи и прислугу, — заявил Кондрат. — Когда вам удобно?

— Учитывая обстоятельства, это нужно сделать как можно скорее. Приходите к нам завтра на обед. В вашем распоряжении будет комната сына, можете там всех опросить.

— Очень хорошо. Не волнуйтесь, мы найдем ваши пропавшие бриллианты, — бодро заверил клиента Линник.

Тот с сомнением посмотрел на сыщика и неторопливо прошествовал в прихожую. Онуфрий помог гостю набросить на плечи тяжелую шубу и, попрощавшись, Виктор Викентьевич вышел на дышащую снегом улицу.

— Похоже, день прошел удачно, — подытожил сыщик, глядя на живописную груду серебра.

— То-то я смотрю, у вас глаза загорелись, — ехидно заметил секретарь.

— Да не в этом суть, — возразил Кондрат. — Всегда приятно расследовать такие дела: это не убийство, не растление, не адюльтер. Это дело представляется мне достаточно простым.

Онуфрий бросил недоверчивый взгляд на своего начальника, но ничего не сказал.

— Я думаю, что это кто-то из домашних, — продолжал Линник.

— Почему вы так решили?

— Уличный вор не стал бы тратить время, чтобы открыть шкатулку, он бы унес ее с собой, — сделал смелый вывод сыщик и с бравым видом стал посередине комнаты.

— Мне завтра идти с вами? — уточнил секретарь.

— Нет, нам предстоит много слежки, лучше, чтобы твое лицо было никому не знакомо. Это надежнее любой маскировки.

— Какие будут указания?

— Найди список столичных ювелиров и разошли им письма. Разузнай, не приходили ли к ним за последнюю неделю подозрительные субъекты для оценки бриллиантов. Анонимность гарантируется.

— Что-нибудь еще?

— Нужно навести справки о Кияковском. Прежде всего, меня интересует его благосостояние, есть ли у него долги. Не то чтобы я его подозревал, но все-таки лучше проверить для очистки совести, — заключил Кондрат.

Особняк Кияковского находился на улице Монархической всего лишь в версте от центра города. Светло-желтый двухэтажный дом под обитой жестью серой вальмовой крышей мало отличался от своих соседей: незатейливой формы сандрики над высокими окнами, портик из четырех белых колонн, подпирающий треугольный фронтон, — словом, все неотъемлемые атрибуты стиля ампир (так застраивали улицы в начале века) были в наличии. Когда Линник, запахнувшись в довольно куцую шубу, поднялся по ступеням на крыльцо и постучал в дверь, на пороге появилась осанистая фигура седовласого камердинера.

— Добрый день! Я частный сыщик Кондрат Линник.

— Проходите, — смерив гостя взглядом, равнодушно проговорил старик. — Вас ждут.

Сняв шубу и оставшись в парадном сером твидовом пиджаке, сыщик увидел, как по мраморной лестнице навстречу ему торопливо спускается хозяин дома. В этот раз на нем был поношенный клетчатый сюртук. Поздоровавшись с Кондратом, Кияковский вполголоса сказал:

— До обеда еще четверть часа, можете пока осмотреть мой кабинет.

Они поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в довольно просторную комнату. С одной ее стороны был расположен массивный стол с письменными принадлежностями, маятник позолоченных напольных часов мерно раскачивался с тихим, но настойчивым звуком, словно кто-то невидимый расхаживал по блестящему паркету. С другой стороны, сбоку от окна, возвышался широкий старинный секретер темного дерева, украшенный профилями французских королей. Довершали интерьер симметрично разместившиеся в углах два небольших одинаковых камина, окантованных черным на красном фоне меандром.

Линник приблизился к окну и посмотрел на заснеженную улицу. Пожалуй, здесь высоковато, да и соседи напротив заметили бы вора, разве что тот попытался бы влезть в кабинет ночью.

— А зачем в комнате два камина? — удивился сыщик.

— Не знаю, — пожал плечами хозяин дома, — мне всегда хватало одного. Может, прихоть архитектора, а может, зимы раньше были холоднее.

«Где-то я уже это слышал», — кисло усмехнулся Кондрат.

— Вор не мог сюда проникнуть через дымоход?

— Нет, трубы слишком узкие.

Линник переступил через фигурную решетку и заглянул внутрь пустовавшего камина.

— Пожалуй, вы правы, — согласился сыщик. — Покажите, где лежала шкатулка.

Виктор Викентьевич бросил опасливый взгляд в коридор и, прикрыв дверь, извлек из внутреннего кармана связку ключей.

— Здесь ключи от ящиков секретера, я всегда ношу их с собой, — пояснил он.

Кияковский отворил большим ключом основное отделение секретера, ключами поменьше — два верхних ящика, которые он полностью вынул, затем, пошарив рукой, щелкнул задвижкой и, выдвинув тайник, достал из него красную бархатную шкатулку. Вооружившись самым маленьким ключиком, Виктор Викентьевич открыл шкатулку, но Кондрат, сгоравший от нетерпения, увидел только ее мягкое нутро с сиротливо темневшими пятью углублениями.

— Выходит, чтобы добраться до бриллиантов, преступнику понадобилось бы четыре ключа, — задумался Линник.

— Вместе с ключом от кабинета пять, — поправил его Кияковский.

— В общем, вся связка. У вашей супруги такая же?

— Да.

— Вы настолько ей доверяете?

— Она ведь мать моих детей, — с нотками обиды в голосе возразил Виктор Викентьевич. — У меня нет от нее секретов.

«А у нее от вас?» — хотел было спросить сыщик, но решил пощадить чувства своего клиента. Тот закрыл шкатулку, вернул ее на место и стал приводить в порядок секретер.

— Кто еще живет в доме?

— Камердинер Степан, служит мне верой и правдой со дня моего рождения. Экономка Наталья, камеристка Татьяна, буфетчик Петруха с мальчиком на побегушках, две дочки с гувернанткой-немкой… Мой сын Глеб сейчас в кадетском корпусе, иногда его отпускают домой.

— Когда ваш сын был дома в последний раз?

— В минувшее воскресенье.

«Надо будет завтра посетить Глеба», — подумал Кондрат.

— Все? Больше никого?

— Остальная прислуга живет во флигеле и работает в доме под присмотром Степана и Натальи.

— Хорошо, ограничимся пока близким кругом.

— Вы сегодня же со всеми познакомитесь, — заверил Линника Кияковский, оправляя сюртук. — Полагаю, нас уже ждут к обеду.

Спустившись на первый этаж, сыщик, слегка прихрамывая, прошествовал в сопровождении хозяина дома через большую светлую прихожую в гостиную, где был накрыт стол. Комната была выполнена в теплых тонах. Вдоль стен выстроились выкрашенные под коричневый мрамор пилястры. Правильный рисунок желтого паркета переходил в сложную вязь малинового персидского ковра. Потолок был отделан резными панелями из темного дерева, но, присмотревшись, Кондрат обнаружил, что это тоже всего лишь искусная имитация.

Семья уже была в сборе. Впереди стояла, изящно опершись о спинку стула, еще не потерявшая своего очарования женщина тридцати с небольшим лет в голубом платье, ее каштановые волосы были собраны в высокую прическу. «Жена», — догадался Линник. При появлении гостя она обвела его пристальным взглядом зеленоватых глаз, затем вопросительно посмотрела на мужа. На заднем плане показался тонкий силуэт тридцатилетней гувернантки с узким костистым лицом в окружении непоседливых девочек, которых та тщетно пыталась успокоить. «Дети всегда начинают озорничать в самый неподходящий, с точки зрения взрослых, момент», — подумалось вдруг Кондрату.

— Минутку внимания! — торжественно произнес Кияковский. — Позвольте представить вам частного сыщика Кондрата Титовича Линника, который, я надеюсь, сможет пролить свет на неприятное происшествие, которое случилось в нашем доме на этой неделе. После обеда он побеседует с каждым из вас.

Пока Виктор Викентьевич высокопарно говорил, сыщик учтиво поклонился. Его внимательный взгляд скользнул по лицам присутствующих. Хозяйка дома держалась непринужденно; в глазах ее дочерей еще не успели остыть искры смеха; лицо гувернантки нахмурилось; незаметно выросший на пороге, словно страж, камердинер излучал непроницаемое спокойствие.

Кияковский продолжал знакомить Кондрата со своими домочадцами:

— Это моя супруга Аделаида Евгеньевна. Мои дочки: старшая — Анастасия, младшая — Полина. Гувернантка фроляйн Грета Айгль. С камердинером Степаном вы уже знакомы.

Наконец, когда формальности были соблюдены, глава семьи пригласил всех за стол. Супруги разместились по центру напротив друг друга, Линника хозяин посадил по правую руку от себя, гувернантка с детьми расположилась с другой стороны. Камердинер чинно отворил боковые двери, и в гостиную с сияющим лицом вошел молодой мужчина с непослушно торчавшими рыжеватыми вихрами; он нес белый фарфоровый супник.

— Это наш буфетчик Петруха, — вполголоса пояснил сыщику Виктор Викентьевич.

Вначале за обедом властвовало молчание: по-видимому, сказывалось взаимное недоверие между супругами. Даже дети подавленно притихли, слышалось только деловитое постукивание ложек. Лишь когда принесли горячее, хозяйка дома решила взять на себя заботу о ведении приятной светской беседы.

— Давно вы в частном сыске? — поинтересовалась Аделаида Евгеньевна у Кондрата, обнажая прекрасные зубы в вежливой улыбке.

— Три года.

— И каковы ваши успехи?

— Неплохие. Было пару нераскрытых дел, но только по не зависящим от нас обстоятельствам.

— А кражи вы расследовали?

— Нечасто, но несколько раз доводилось. С кражами обычно трудностей не возникает, — добавил Линник, испытующе посмотрев на Кияковскую, но та ничем себя не выдала.

— Вот как? — в фальшивом удивлении хозяйки сквозила легкая ирония. — Надеюсь, мой муж верно поступил, обратившись именно к вам, — насмешливый взгляд Аделаиды Евгеньевны остановился на главе семьи.

— Я постараюсь оправдать оказанное доверие, — сухо отозвался сыщик.

— А чем вы занимались до этого?

— Я бывший военный.

— Вы воевали в Ванате? — в голосе женщины появилось любопытство.

— Да, был ранен, вышел в отставку в чине корнета, — коротко ответил Кондрат, не желая распространяться на эту тему. — Собственно, один мой сослуживец и подал идею заняться частным сыском, раз уж с военной карьерой мне пришлось покончить.

Петруха стал разливать из самовара чай и, глуповато улыбаясь, предложил Линнику сахар.

— Нет, спасибо, — отказался тот.

— Это верное решение, — подхватила Кияковская. — Мы с мужем тоже не едим сахар и детей отучили. Ученые говорят, что это вредно для здоровья.

— Ja, — с важным видом кивнула гувернантка, а Виктор Викентьевич нахмурился.

— Согласен, но на войне без сахара никак, — мягко возразил сыщик. — Сколько раз он спасал меня от голода…

— Да, война — это ужасно! — вздохнула Аделаида Евгеньевна, тем самым завершив разговор.

Пустовавшая комната Глеба, которую Кияковский определил Кондрату для допроса домочадцев, выглядела гораздо более скромно, чем парадные покои. Из украшений здесь был только терракотовый пояс лепнины под потолком. В углу размещалась небольшая кровать, у стены возвышался наполовину заполненный книжный шкаф, центр занимал круглый ореховый стол, на котором перед решающим сражением застыли шеренги оловянных солдатиков. Линник устало опустился на стул и машинально взял в руку одну из ярко раскрашенных фигурок. «Какая красивая и на первый взгляд безобидная игрушка», — подумалось сыщику, и горькая улыбка тронула уголки его губ.

Первой в комнату вошла Кияковская, и на лице Кондрата сразу отразилась озабоченность: пожалуй, эту женщину будет труднее всего раскусить. Сохраняя полное самообладание, хозяйка дома с благодушной улыбкой уселась за стол напротив Линника.

— Я готова отвечать на ваши вопросы, — спокойно произнесла она.

— Как давно вы замужем? — начал издалека сыщик.

— Уже одиннадцать лет.

— Когда муж рассказал вам о своей семейной реликвии?

— Сразу после помолвки.

— А когда вы узнали, где хранятся «Пять орешков»?

— Он сам мне показал их во время медового месяца.

— Каковы ваши отношения с мужем?

— У нас с ним дружеские и доверительные отношения, — сказала Аделаида Евгеньевна, но, заметив скепсис в глазах Кондрата, пояснила: — Разумеется, вначале мы любили друг друга, но обычно со временем любовь уходит, остается только взаимное уважение. Наш брак не исключение.

— Ваш муж сообщил мне, что только у вас есть вторая связка ключей от секретера в его кабинете.

— Да, там хранятся наши семейные бумаги.

— А у вас есть ключ от кабинета мужа?

— Нет.

— Вы не находите это странным?

— В случае надобности я всегда могу попросить ключ у Степана, он мне не откажет.

— За прошедшую неделю вы заходили в кабинет своего мужа?

— Да, два или три раза.

— Он при этом присутствовал?

— Да, мой муж подтвердит.

— Секретер не открывали?

— Не было нужды.

У Линника по щекам нетепеливо заходили желваки. Нет, так от нее ничего не добиться. В этом безупречном светском тоне, как в болоте, вязнет всякое живое чувство. Нужно сбить ее с толку, возмутить неожиданным вопросом.

— Вы изменяли мужу? — резко сменил тему сыщик.

Хотя женщина изо всех сил старалась сохранить беззаботный вид, под пудрой проступил румянец, льдистые глаза сверкнули холодным презрением.

— Как вы смеете? — процедила хозяйка.

— Послушайте, мне совершенно все равно, какие у вас отношения с мужем. Прежде всего мне нужны факты. Да или нет? — не сдавался Кондрат.

— Разумеется, нет! — с вызовом ответила Кияковская.

Солгала. Больше она ничего не расскажет. Но теперь хотя бы понятно, где нужно копать. Линник с недоверием посмотрел на Аделаиду Евгеньевну, но промолчал, снова перейдя к простым вопросам:

— Кто-нибудь мог взять у вас ключи от секретера?

— Кто?

— Ваша служанка, например?

— Татьяна? Она могла бы воспользоваться случаем, только зачем ей это нужно? Да и возьми Татьяна всю связку, разве смогла бы она отыскать в секретере шкатулку?

— Кого вы подозреваете?

— Я еще не решила, — уклончиво проговорила женщина.

— И все же? Вы ведь должны как-то объяснить себе, куда пропали бриллианты?

— Вы сыщик? Вот и ищите! — бросила хозяйка с уже едва скрываемым недовольством.

— И найду, — твердым голосом парировал Кондрат. — Не смею вас больше задерживать.

Кияковская встала из-за стола, поправила прическу и, надменно подняв голову, удалилась.

Затем в комнату несмело вошла гувернантка. Растерянно обернувшись вслед явно пребывавшей не в духе хозяйке, фроляйн Айгль вопросительно взглянула на Линника и машинально поздоровалась:

— GrüB Gott!

— Вы баварка? — поинтересовался сыщик.

— Nein, Аустриа, — поправила его Грета, немного успокоившись.

Послышался звучный топот маленьких ножек, и в дверях показались два любопытных личика.

— А нам можно? — спросила старшая девочка с порога.

— Можно, — не сдержал улыбки Кондрат.

Дети нерешительно вошли внутрь, но, увидев развернутые на столе оловянные войска, стремительно бросились к ним.

— Смотри, какие красивые солдатики! — восхищенно воскликнула Настя, схватив одного из них.

— Покажи! — стала требовать младшая сестра.

— Осторошно, девочки! — одернула своих подопечных гувернантка. — Это игрушки вашего брата!

Окрик фроляйн Айгль почти никак не отразился на поведении детей, которые, разместившись на кровати, с азартным видом начинали какую-то свою игру с металлическими фигурками. Оставшиеся на своих позициях воины, казалось, с недоумением и страхом следили за судьбой своих товарищей.

— Девочки! — позвал Линник.

Сестры неохотно обернулись.

— Папа показывал вам бриллианты?

— Нет, — протянула Настя.

— А что это такое? — не поняла Полина.

— Это такие блестящие камушки, — пояснила сестра.

— Я не знаю. Может, и показывал, — пожала плечами младшая.

— Это очень красивые камушки. Ты бы запомнила.

— Думаю, да, — согласился сыщик. — А вы нигде их не видели в последние дни? У кого-нибудь из домашних?

Настя покачала головой, а Полина озадаченно всплеснула руками.

— Мама с папой часто ссорятся?

— Иногда, — нахмурилась старшая.

— Когда это было в последний раз?

— На прошлой неделе.

— Это правда? — обратился Кондрат к гувернантке.

— Ja, — скорбно кивнула та.

— Вы не знаете, по какому поводу?

— Ich weiB es nicht. Ми с девочками били в другой комнате.

— Вы что-то слышали? Может, разобрали какие-то слова?

— Frau Adelheid кричала что-то про мир…

— Мир?

— Мир… Идти в мир… Пустить в мир… — вспоминала немка.

— Пустить по миру? — догадался Линник.

— Ja! Natürlich! — обрадовалась Грета.

Сыщик невольно усмехнулся. Эта весьма примечательная деталь ставила под сомнение честность его клиента. Не исключено, правда, что жена бросила ему эти слова в сердцах, в минуту сильного раздражения.

— Как давно вы работаете у Кияковских?

— Шесть лет.

— Значит, Глеба вы хорошо знаете?

— Ja. Он вирос умним, воспитанним мальчиком. Я горшусь им.

— Вы знали, что в доме есть бриллианты?

— Я слишала об этом от Frau Adelheid.

— Вы знали, где они хранились?

— Nein! Зачем мне это знать? Я би не стала спрашивать у Herr Kijakowskij или Frau Adelheid. Что би они подумали? — испуганно расширив глаза, проговорила фроляйн Айгль.

— Вы заходили в кабинет Виктора Викентьевича в последние несколько дней?

— Nein. Я биваю там очень редко.

Кондрат бросил пристальный взгляд на собеседницу и медленно произнес:

— У меня больше нет к вам вопросов.

— Danke, — поднялась со своего места гувернантка. — Девочки, нам пора уходить.

Сестры шумно запротестовали. Только после долгих просьб, уговоров и угроз дети в сопровождении Греты покинули комнату, а насильно разлученные со своими однополчанами солдатики вернулись на игрушечный театр военных действий. Кажется, обошлось без потерь.

Следующим в комнате Глеба появился камердинер Степан. Он остановился у порога и внушительным голосом уточнил:

— Чем могу быть полезен?

— Присаживайтесь, — Линник предложил старику стул, и тот с видимой неохотой расположился напротив сыщика.

— Как давно вы служите в этом доме?

— Почитай, полвека будет. Я служил еще при покойном батюшке Виктора Викентьевича, царствие ему небесное, — воспоминания о давно ушедших временах разгладили морщины на суровом лице слуги.

— Расскажите мне о Кияковских: каковы отношения между мужем и женой?

— Обычные, — камердинер быстро вернул себе непроницаемый вид.

— Говорят, в последнее время они много ссорятся, — возразил Кондрат.

— Что ж, бывает, — кивнул Степан. — Когда супруги проживут вместе десять лет под одной крышей, то волей-неволей начинают браниться.

— Из-за чего они поссорились на прошлой неделе? Из-за денег?

— Это не мое дело, — хмуро отрезал старик.

Линник стал недовольно тереть нижние зубы о верхние. Сыщик уже пожалел, что завел такой откровенный разговор с камердинером о господах: Степан — слуга старой закалки, он никогда не скажет о них ничего дурного, даже если бы за кем-нибудь и водились грехи. Так что эту тему придется закрыть.

— У вас находятся ключи от всех помещений в доме? — спросил Кондрат.

— Все, кроме ключей от секретера, — поправил его камердинер. — Они есть только у господ.

— За прошедшую неделю вы давали кому-нибудь ключ от кабинета Кияковского?

— Наталье.

— Экономке? Зачем?

— Раз в три дня в кабинете убирает горничная, она приходит из флигеля и работает под присмотром Натальи.

— Больше никто не просил у вас этот ключ?

— Нет.

— Что вы можете сказать о Наталье?

— Вдова, мужа на войне потеряла. Толковая женщина, дело свое знает.

— А Татьяна?

По лицу Степана пробежала едва заметная тень досады.

— Вертихвостка она, — пренебрежительно бросил он. — Глазки всем делает. С Петрухой спуталась.

— С буфетчиком?

— Да. А сама-то работница никудышная!

— А что Петруха?

— Вроде жениться на ней собирается. Он парень озорной, весельчак, но притом ловкий и аккуратный. Прошлый наш буфетчик был таким растяпой, все у него из рук валилось — сплошной убыток, а Петруха хоть бы одну тарелку где разбил.

— А по виду и не скажешь, — удивился Линник.

— Вот и я про то.

— У него еще какой-то помощник есть, мальчик…

— Толик Красноух? Так себе помощник. Тот еще сорванец! Не знаю, как Петруха с ним управляется.

— А что так?

— Вечно попадает в какие-то истории, а Петруха за это уши ему дерет, оттого и прозвище — Красноух.

— С прислугой из флигеля знакомы?

— Конечно, знаком. Но я сомневаюсь, что это кто-то оттуда, — покачал головой старик.

— Сами-то вы на кого думаете? — поинтересовался сыщик.

— Я пока что воздержусь, — помедлив, решил слуга.

У Кондрата сложилось впечатление, что камердинер подозревает кого-то из домочадцев, но его статус не позволяет высказать свои соображения вслух. Лучше будет дождаться более подходящей минуты.

— Если вы посчитаете нужным сообщить мне что-то еще, я всегда к вашим услугам, — заключил Линник, впрочем, не питая на это особых надежд.

После того как старик степенно покинул комнату, к сыщику с уставшим видом вошла женщина в чепце. Когда-то красивые черты ее осунувшегося лица заострились от жизненных невзгод, и у Кондрата невольно сжалось сердце, когда служанка сухо поздоровалась, бросив на него рассеянный взгляд.

— Как вас зовут? — спросил Линник.

— Наталья.

Сыщик пригласил экономку за стол, та безропотно повиновалась.

— Как давно вы служите в доме?

— Одиннадцать лет.

— Значит, вы появились здесь одновременно с Аделаидой Евгеньевной?

— Вначале я была камеристкой госпожи.

— А когда стали экономкой?

— Три года назад.

«Вероятнее всего, Кияковские сделали Наталью экономкой, когда ее муж погиб в Банатской кампании», — предположил Кондрат, но не решился уточнить, чтобы лишний раз не бередить незажившую душевную рану служанки.

— Каковы отношения между супругами Кияковскими?

— Как между мужем и женой.

— В последнее время они часто ссорятся?

— Не знаю. Не замечала.

— Из-за чего они ссорятся?

— Нам не положено этого знать, — вздохнула женщина, опустив глаза.

— Поймите, я интересуюсь не из простого любопытства. Я расследую исчезновение бриллиантов, и эти сведения чрезвычайно важны для дела, — не уступал Линник.

— Я не смогу вам помочь.

Сыщик стал раздраженно пережевывать пустоту. От экономки, кажется, тоже ничего не добиться. Личная жизнь господ — тайна за семью печатями.

— За прошедшую неделю вы дважды брали у Степана ключ от кабинета Кияковского? — вынужденно сменил тему Кондрат.

— Да.

— Зачем?

— Алена там убирала.

— Кто такая Алена?

— Горничная, она живет во флигеле.

— Вы смотрели за тем, как она убирает?

— Конечно.

— И никуда не отлучались?

— Нет.

Односложные ответы Натальи не нравились Линнику. Экономка говорила равнодушным тоном, устремив неподвижный взгляд в одну точку, словно мысли ее блуждали далеко отсюда.

— Кто-нибудь из горничных мог украсть бриллианты?

— Нет.

— Почему вы так в этом уверены?

— Я знаю всех девушек. Я ручаюсь за них.

— А за Татьяну?

— За нее тоже.

— Кто же тогда украл бриллианты? Как вы считаете?

— Не знаю, — пожав плечами, женщина грустно покачала головой.

От разговора с Натальей у сыщика осталось досадное чувство неудовлетворенности. О чем-то она умалчивает. Может, боится? Впрочем, скудные сведения, полученные от экономки, выглядели логично и не противоречили словам камердинера. Кондрату не в чем было упрекнуть несчастную служанку, и все-таки что-то в ее показаниях его смущало.

— Может, вы еще что-нибудь хотите мне рассказать? — участливым тоном произнес Линник. — По секрету?

Бросив испуганный взгляд на Кондрата, женщина тихо проговорила:

— Нет.

Фокус не удался. Разочарованный сыщик отпустил экономку.

Затем в помещение кокетливо впорхнула стройная темноволосая девушка, одетая в кремовое ситцевое платье. На правой щеке у нее красовалась родинка, на слегка изогнутых губах сияла улыбка, большие кофейного цвета глаза смотрели весело и игриво. В ушах раскачивались стеклянные серьги в виде шара.

— Татьяна? — догадался Кондрат.

— Да, — кивнула камеристка со смехом. — А как вы узнали?

— Степан весьма красноречиво вас описал, — ехидно заметил Линник.

— Старый хрыч! — возмутилась девушка. — Ну и что он про меня наплел?

— Всякое. Про вас с Петрухой.

— Какое ему дело? Мы с Петей скоро поженимся!

— Это он подарил вам серьги?

— Да.

— Это стекляшки? — недоверчиво поинтересовался сыщик.

— Конечно, что же еще? — удивилась служанка, но, сообразив, куда клонит Кондрат, усмехнулась: — Уж не думаете ли вы, что это ворованные бриллианты? Хотите взглянуть?

— Не стоит, — махнул рукой Линник, подумав, что сейчас ему бы не помешало присутствие ювелира. — Как давно вы здесь служите?

— Три года.

— И все это время вы были камеристкой?

— Да, я пришла на место Натальи, когда она стала экономкой.

— Что вы можете сказать о госпоже?

— Она очень добра ко мне, слова дурного не скажет.

— Каковы у нее отношения с супругом?

— В последнее время довольно сложные.

— Они часто ссорятся?

— Пожалуй.

— Из-за чего они ссорились на прошлой неделе?

— Не знаю, меня не было в доме.

— Где же вы были?

— У родителей. Я заметила, — вполголоса проговорила Татьяна, — что, когда у господ ожидается скандал, они отпускают меня домой. А мне только этого и надо.

— Почему они вас отпускают?

— Наверное, не хотят, чтобы я все разболтала, — предположила девушка.

— Говорят, в последний раз Кияковские ссорились из-за денег. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Это не мое дело!

— Что же тогда ваше дело? — нетерпеливо бросил сыщик. Неужели ему так никто и не расскажет о состоянии семьи?

— Мое дело — одевать и раздевать госпожу, убирать ей волосы, чистить и гладить платье…

— У госпожи есть любовник?

Служанка явно не ожидала такого поворота разговора. Она вспыхнула и торопливо прошептала, потупив взгляд:

— Что вы такое говорите!

— Известно что! Камеристки всегда знают об амурных делах госпожи и зачастую помогают ей в них. Разве нет?

— Не знаю. Даже если бы знала, вам бы не сказала…

— Что так?

— Вы еще мужу донесете, а госпожа меня выгонит. Знаю я вас.

— Кстати, Кияковский к вам не приставал?

— Господь с вами! У него всегда такой серьезный вид, иногда я даже его побаиваюсь.

— Вам было известно, где лежат бриллианты?

— Я только слышала, что они были в секретере.

— Вы знаете, где госпожа хранит ключи от него?

— В прикроватном столике.

— Значит, вы могли проникнуть в кабинет и украсть бриллианты?

— Да почто мне это?

— Чтобы сбежать с женихом и зажить припеваючи.

— Что ж я тогда не сбежала? — насмешливо возразила Татьяна.

— Чтобы на вас не подумали.

— Вот еще! Я и в кабинете несколько раз только за все время была.

— Кто же тогда вор?

— А мне почем знать? — развела руками камеристка. — Если б знала, рассказала.

— Неужели? — усомнился Кондрат.

— Уж поверьте, покрывать вора мне совершенно ни к чему, — решительно заявила девушка.

«Любопытно, как бы ты запела, если бы бриллианты украла госпожа? Или жених?» — подумал Линник, испытующе посмотрев на служанку, но, ничего не сказав, отпустил ее.

Уходя, Татьяна как раз разминулась в дверях с Петрухой и бросила на него нежный взгляд. Сияющий от радости рыжий буфетчик смело шагнул в комнату, из-за его спины показался веснушчатый помощник лет десяти с соломенными волосами и оттопыренными багровыми ушами.

— Добрый день! Толя? — обратился сыщик к мальчику, но тот только нахмурился и громче засопел.

— Толя, Толя, — ответил вместо него словоохотливый Петруха.

— Давно вы здесь служите?

— Четыре месяца.

— А Толя?

— А Толя здесь уже второй год околачивается, верно я говорю?

Мальчик молча кивнул. Казалось, его распирает жгучая обида.

— Сбежал из дома, бродил по городу, голодал, — пояснил буфетчик. — Господа сжалились и оставили его у себя, хотя толку от этого сорванца никакого. Ну-ка, расскажи, что ты сегодня натворил.

— Сами рассказывайте, — шмыгнул носом Толик.

— Изволь! Я послал его сегодня в лавку за чаем, а он сцепился с соседским мальчишкой и подрался с ним. Еле разняли.

— Он обозвал меня сопляком, — насупившись, пробормотал мальчик.

— Его светлость смертельно оскорбился и засветил обидчику в челюсть. Но чая он так и не принес.

— Как вам работается на новом месте? — поинтересовался Кондрат у Петрухи.

— Грех жаловаться. Платят исправно, особых нареканий от господ нет.

— Супруги Кияковские ладят друг с другом?

— Как когда.

— Они часто ссорятся?

— Иногда бранятся, с кем не бывает!

— Из-за чего?

— Этого не знаю, наша комната далеко от господских покоев. Разве что этот бездельник подслушивает.

— Толя, тебе что-нибудь об этом известно? — Линник подозрительно взглянул на мальчика, но тот только вздохнул.

— Отвечай, не то уши надеру! — пригрозил буфетчик.

— Нет, — глухо отозвался его помощник. — Больно надо!

— Вы знали о бриллиантах в доме? — спросил сыщик.

— Слыхал. Шепчутся, они тю-тю? — весело заметил Петруха.

— А вы, случаем, не приложили к этому руку?

— Как же! — засмеялся буфетчик, затем, успокоившись, сказал: — Я и в кабинете был всего только раз, когда на работу устраивался.

— Говорят, вы очень ловкий человек, — задумчиво проговорил Кондрат.

— Ну да. Чем мне только не приходилось пробавляться, пока я сюда не пришел. Гпяньте-ка!

Петруха быстрым движением смахнул со стола четырех солдатиков и начал умело ими жонглировать.

— Вот так в прежние времена я развлекал на ярмарках ребятишек, — медленно произнес буфетчик, внимательно следя за мельканием ярких фигурок над головой. Линник с уважением наблюдал за этим завораживающим зрелищем, и даже на лице Толика появилось любопытство.

— Видимо, так вы завоевали сердце Татьяны? — усмехнулся сыщик.

Солдатики аккуратно опустились в ладонь Петрухи, и он принялся расставлять их на поле битвы.

— Ну да, — хитро улыбаясь, ответил буфетчик. — К каждой бабе свой подход нужен. Верно я говорю, Толик?

— Да, — машинально проворчал мальчик.

— Татьяна сказала, что вы с ней скоро поженитесь. Это правда?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Петруха. — Девка она что надо. Я и так уж вволю нагулялся.

— Как вы считаете, кто украл бриллианты?

— Я не так давно в этом доме, чтобы подозревать кого-то из жильцов. Может, горничная какая из флигеля позарилась или настоящий вор пронюхал и украл, такие ведь бывают?

Если в воровку из флигеля Кондрату верилось слабо, то второе предположение хоть и маловероятно, однако совсем исключать его было нельзя.

— Бывают, — неохотно согласился Линник. — Можете идти.

Когда допрос жильцов был окончен, к сыщику вошел сам хозяин дома. Нервно покусывая губы и нетерпеливо вышагивая по паркету, он задал волновавший его вопрос нарочито спокойным тоном:

— Что-нибудь узнали?

— Кое-что, — кивнул Кондрат и, не желая рассказывать клиенту подробности, сразу перешел в наступление: — Очень хорошо, что вы здесь, у меня как раз появилось к вам несколько вопросов. Вы испытываете денежные затруднения?

— Нет. Разве я стал бы тогда вас нанимать?

Ответ был логичным, но, как показалось Линнику, не вполне искренним. Нужно надавить.

— У меня есть сведения, что на прошлой неделе вы поссорились с женой из-за денег, — медленно проговорил сыщик, словно бросая в воду камень в предвкушении зрелища расходящихся от удара кругов.

Виктор Викентьевич покраснел и, защищаясь, торопливо произнес:

— Это не имеет отношения к делу.

— Вы хотите найти бриллианты?

— Это не имеет отношения к делу! — раздраженно повторил Кияковский.

— Как знаете, — задвигал челюстью Кондрат. Видно, придется самому докопаться до истины. — Кстати, — вспомнил он, — в последние несколько дней жена заходила к вам в кабинет?

— Да.

— Вы никуда не отлучались в это время?

— Кажется, нет… — неуверенно сказал хозяин дома, и вдруг его лицо снова стала заливать краска. — Вообще-то, я один раз выходил… Но это заняло не более минуты. Она не успела бы так быстро забрать бриллианты и вернуть все на место.

— Думайте, Виктор Викентьевич, думайте… — многозначительно изрек удовлетворенный Линник, покидая озадаченного клиента наедине со своими мыслями.

— Как успехи? — поинтересовался Онуфрий, когда уставший сыщик ввалился вечером домой.

— Кое-что узнал. По крайней мере, появилась пища для размышлений. А у тебя что слышно?

— Все сделал, как вы просили. Письма ювелирам разослал. После почты зашел к Тимофею, который служит у предводителя дворянства, он мне рассказал о Кияковском. Говорит, весь в долгах, одно имение в аренде, другое заложено.

— Любопытно. Наверное, хотел заложить бриллианты и вдруг обнаружил, что их нет, — усмехнувшись, предположил Кондрат. — Будем иметь это в виду.

— Какие указания на завтра?

— Сходи к Берняку, возьми у него двое саней для слежки на две недели, вот задаток, — Линник вручил секретарю серебряную монету. — А я загляну в кадетский корпус, нужно повидать сына Кияковского.

В Борхов пришла оттепель. Впервые за неделю в глубоком лазурном небе засияло солнце, и веселые огненные блики заиграли на лужах талого снега, на кое-где показавшейся из-под слякоти мокрой брусчатке, на взмыленных крупах лошадей. Прохожих на улицах стало больше, у всех было приподнятое настроение, и голоса звучали громче и не по сезону оживленно. Даже массивное серое здание кадетского корпуса, выходившее строгим квадратным фасадом на небольшую площадь, казалось, с любопытством взирало на городскую жизнь, поблескивая длинными рядами высоких окон.

Впрочем, весенний солнечный флер мгновенно улетучился, стоило Линнику оказаться в стенах этого мрачного строения. У входа сыщика встретил желчного вида унтер-офицер, по хмурой решимости которого нетрудно было догадаться, что никто из посторонних лиц в учебное заведение не проникнет.

— Здравия желаю, — вежливо приветствовал его Кондрат. — Моя фамилия Линник, я частный сыщик. Мне нужно увидеться с проходящим здесь обучение кадетом Глебом Викторовичем Кияковским.

— Извините, ничего не выйдет, — сурово отрезал унтер-офицер.

— Вы не понимаете, — выдохнул Кондрат, приготовившись к долгой словесной осаде. — Я веду расследование по поручению господина Кияковского, и мне нужно безотлагательно поговорить с его сыном. Это очень важно.

— Воскресенье — день свиданий с родителями, приходите к кадету Кияковскому вместе с его отцом.

— Это мне не подходит. Во-первых, дело очень срочное, каждый день на счету. Во-вторых, мне нужно поговорить с кадетом Кияковским наедине.

— Встречи обучающихся с посторонними возможны только по письменному разрешению директора — генерал-майора Сергеева, — победно усмехнулся унтер-офицер, очевидно, посчитав, что разговор окончен, но Линник так не думал.

— Тогда я хочу встретиться с господином директором, — заявил он.

— Зачем?

— Вы же сами говорите, что мне нужно получить разрешение директора. Тогда пустите меня к нему!

— Послушайте! Это так не делается!..

Неизвестно, чем бы закончились препирательства у входа в кадетский корпус, если бы на шум не вышел молодой подполковник в пенсне.

— Что здесь происходит? — сухо поинтересовался он.

Унтер-офицер вскочил, изменившись в лице.

— Ваше высокоблагородие… Начальство требуют. Насчет кадета Кияковского. Сыщик, — запинаясь, произнес он.

— Сыщик? — оживился подполковник.

— Так точно!

Военный в пенсне немного подумал.

— Пропустите его, — решил он.

— Слушаюсь, — проговорил обескураженный унтер-офицер.

Кондрат вопросительно взглянул на подполковника.

— Я провожу вас к господину директору, — пояснил тот. — Следуйте за мной.

Пока они шли по бесконечным коридорам мрачного здания, вид учебных классов, искаженные эхом голоса воспитателей, доносившийся из столовой запах тушеной капусты подняли из далеких глубин памяти Линника то чувство тоскливой обреченности, с каким он сам впервые переступил порог подобного заведения почти тридцать лет назад. Для него, тогдашнего мальчика незнатного происхождения, обучение в провинциальном кадетском корпусе было единственным шансом выбиться в люди, и он им воспользовался. Для находящегося на грани разорения Кияковского кадетский корпус, по-видимому, единственная возможность дать образование своему сыну.

Подполковник постучал в дверь кабинета директора и, получив разрешение, вошел внутрь. Переговорив с начальником, военный в пенсне вернулся.

— Его превосходительство готовы вас принять, — сообщил он сыщику, приглашая того войти.

Комната, в которой оказался Кондрат, несомненно, подчеркивала высокий статус своего хозяина. Дубовый стол, высокий книжный шкаф, географические карты, ковры бордового цвета, целая галерея портретов щеголявших в эполетах директоров прошлых лет — все возвещало о славной истории учебного заведения. Стоявший у окна генерал-майор Сергеев был плечистым мужчиной с седыми усами и темной бородой. По прищуренному взгляду, который метнул директор кадетского корпуса на Линника, было трудно понять, рад он или, скорее, раздосадован. Они обменялись официальным рукопожатием.

— Генерал-майор Дмитрий Денисович Сергеев.

— Кондрат Титович Линник.

— Вы проводите расследование как частное лицо? Без привлечения полиции?

— Да. Пока что в этом нет необходимости, — после короткой паузы сказал сыщик, недоумевая, откуда директору известно о его поисках «Пяти орешков».

— Я, право, не представляю, откуда господину Кияковскому стало известно о сегодняшнем происшествии, — глухо произнес генерал, опустив глаза. — Спешка, с которой он вас нанял…

До Кондрата стал медленно доходить смысл слов Сергеева. Слишком уж легко ему удалось попасть на прием к директору. Очевидно, с Глебом случилась какая-то неприятность. Узнать бы теперь, какая именно.

— Как это произошло? — осторожно поинтересовался Линник.

— Мы сами пока толком ничего не выяснили. На утренней перекличке Глеба не оказалось. Мы обыскали весь кадетский корпус и не нашли его. Дежурные ничего не знают, наверное, проспали. По-видимому, ночью Глеб самовольно покинул учебное заведение.

Вот оно что! А ведь Глеб был дома в воскресенье и мог забрать с собой бриллианты. Любопытно. А если он вернулся домой? Нет, тогда бы Кияковский дал знать об этом Сергееву.

— Как бы вы охарактеризовали Глеба? Он хорошо учился?

— Тихий, скромный, несколько замкнутый. Но учился он прилежно, отметки почти по всем предметам отличные, — директор заглянул в лежавший на столе табель, — кроме гимнастики и строевых занятий. Телом слаб.

— Может, сбежал из-за неуставных отношений? — предположил сыщик.

— Мы следим за порядком в нашем кадетском корпусе и строго наказываем тех учащихся, кто бывает в этом уличен, — проговорил генерал не терпящим возражений тоном.

Кондрат скептически посмотрел на него и мягко заметил:

— Я не знаю, как обстоят дела в вашем учебном заведении, но, когда я обучался в похожем учреждении, чего там только не насмотрелся. Конечно, время тогда было другое, но все же…

Сергеев, задумавшись, помолчал, затем с хитрым прищуром усмехнулся:

— Значит, вы тоже из нашей братии?

— Так точно.

— В Ванате воевали?

— Так точно. Ранен, вышел в отставку.

— Какой у вас чин?

— Корнет.

— Я думаю, мы с вами найдем общий язык, корнет, — благодушно кивнул директор.

Линник облегченно вздохнул. Теперь он добьется всего, чего пожелает.

— У Глеба были здесь друзья, товарищи?

— Роман Данилевич — сын знакомого его отца. Мы у него спрашивали про Глеба — говорит, что ничего не знает.

— Можно мне с ним встретиться? Выпишите мне разрешение.

— Это пустая формальность, — махнул рукой генерал. — Кадет Данилевич сейчас на строевых занятиях. Подполковник Юц вас к нему проводит.

— Я надеюсь, Глеб скоро найдется. Не наказывайте его строго, — заступился сыщик за пропавшего кадета. — Возможно, именно страх наказания мешает ему вернуться.

— Сделаю все, что в моих силах, — заверил Сергеев.

Уходя, Кондрат набрался смелости и попросил у директора фотографию Глеба.

— А у вас разве нет? — удивился генерал, с подозрением сверля взглядом Линника.

— Вообще-то есть, но у господина Кияковского были только старые детские фотографии, — ловко солгал сыщик.

Сергеев выдвинул ящик стола и, перебрав бумаги, протянул Кондрату маленькую фотографию темноволосого мальчика с грустными глазами:

— Возьмите. Держите меня в курсе дела.

— Спасибо, — поблагодарил Линник директора. — Непременно.

Покинув полутемное здание, сыщик как будто снова оказался в другом мире, где царствовало солнце. По расчищенному от снега плацу, звучно чеканя шаг, маршировали темные шеренги кадетов. Наблюдавшие за этим загадочным зрелищем с верхушек берез любопытные вороны весело кричали, передразнивая гремевшие внизу команды воспитателей. Подойдя к одному из них, подполковник Юц тихо сказал несколько слов. Вслед за тем раздалась команда:

— Взво-о-од — стой!

Подростки замерли, кое-кто от неожиданности наступил на пятки соседям из передней шеренги.

— Кадет Данилевич!

— Я! — выкрикнул, побледнев, невысокий мальчик с толстыми губами.

— Выйти из строя на три шага!

— Слушаюсь!

Тщательно вытягивая носки, кадет приблизился к воспитателю, заранее приготовившись к наказанию. Но стоявший рядом военный в пенсне ласковым тоном сообщил ему, кивнув на Кондрата:

— Вас ожидают.

Мальчик с заметным воодушевлением подошел к Линнику.

— Ты Роман Данилевич?

— Да, — с недоумением отозвался кадет.

— Я частный сыщик Кондрат Линник. Мы можем поговорить?

— Конечно.

— Давно здесь учишься?

— Второй год.

— И как тебе, нравится?

— Да.

— С Глебом Кияковским давно знаком?

— С детства. Наши отцы служат в одном министерстве, поэтому мы часто вместе играли. Мы с Глебом лучшие друзья, несмотря на то, что он младше меня на год.

— Почему он тогда сбежал?

Не выдержав пристального взгляда сыщика, Роман опустил глаза и начал счищать грязь с сапог.

— Так… — неопределенно пробормотал он.

— Его здесь обижали?

— Да, — вполголоса признался мальчик. — У нас ведь в одном классе учатся ребята разного возраста, кому десять лет, а кому — тринадцать. Конечно, Глебу — одному из самых младших кадетов — частенько доставалось от старших… Иногда я заступался за него, но не всегда получалось. Я и начальству сегодня ничего не сказал, потому что и меня тогда затравят.

— Как Глебу удалось выйти отсюда незамеченным?

— Это как раз дело нехитрое. Ночные дежурные у нас обычно спят, если офицеры не приходят их проверять. Я бы тоже отсюда без труда ушел, если бы захотел.

— Куда Глеб мог пойти? Он тебе не рассказывал?

— Если он не дома, тогда не знаю.

— К твоему отцу, например? — предположил Кондрат.

— Это вряд ли, — покачал головой Роман.

— Глеб ничего не говорил тебе про «Пять орешков»?

— Про что?

— Про фамильные драгоценности.

— Нет, не слышал. А что?

— Нет, ничего, — вовремя спохватился Линник. Неужели побег Глеба из кадетского корпуса через несколько дней после исчезновения бриллиантов — простое совпадение? Стал бы он делиться тайнами со своим лучшим другом? Почему бы и нет? Дети любят хвастаться по поводу и без. А вдруг они с Романом сообщники? Нет, не похоже.

— Когда тебя в последний раз отпускали домой? — на всякий случай спросил сыщик.

— Месяц назад. Надеюсь, в это воскресенье отпустят.

— Понятно, — задумчиво произнес Кондрат. — Больше ничего не хочешь рассказать?

— Нет.

— Тогда ступай.

Глядя на медлившего вернуться в строй кадета, Линник с удивлением подумал, как мог заподозрить этого простодушного ребенка в соучастии в краже. Темные силуэты кадетов перемещались по залитому солнечным светом плацу, повинуясь сухим приказам воспитателя, словно шахматные фигуры под рукой невидимого гроссмейстера.

— Ну и дела, — протянул сыщик, как только переступил порог своей квартиры. Кондрат уже собирался поведать своему секретарю историю о сбежавшем из кадетского корпуса сыне Кияковского, но тот его прервал:

— У нас гость.

Только сейчас Линник заметил поднявшегося из-за стола пожилого мужчину с седой козлиной бородкой.

— Здравствуйте, Кондрат Титович! — голос незнакомца был угодливым, с приятной хрипотцой. — Я таки вас дождался.

— Это ювелир, — шепнул Онуфрий.

— Меня зовут Моисей Хаимович Мамжер, — представился тот.

— Добрый день! — поздоровался сыщик, снимая поношенную шубу. — Напрасно вы меня ждали, это мой секретарь Онуфрий, мы работаем с ним вместе, можете не стесняться его присутствия. Кстати, именно он написал вам письмо, из-за которого вы, полагаю, ко мне пришли.

— Молодой человек, — ювелир с укоризной посмотрел на Кондрата, — дело, по которому я к вам явился, настолько деликатное, что я не стал бы о нем болтать с первым встречным.

— Я очень ценю вашу твердость, — Линник невольно перенял тон своего собеседника, — но не могли бы вы нам рассказать теперь о сути дела?

— Я бы с удовольствием, но вы меня поймите: старик Мамжер пришел к вам, если можно так выразиться, по зову сердца, исполняя гражданский долг, пожертвовав своим драгоценным временем, в разгар дня, когда больше всего клиентов, и желал бы получить за это что-нибудь взамен.

Сыщик, нахмурившись, переглянулся с секретарем. Тот, усмехнувшись в усы, многозначительно развел руками. Вздохнув, Кондрат полез в карман пиджака.

— Если вам действительно есть что рассказать, вы заслуживаете некоторого вознаграждения с моей стороны, — сыщик положил на стол рядом с гостем серебряную монету. — Кроме того, я полагаю, что в ходе расследования нам понадобятся ваши консультации, которые также должны быть оплачены, — вторая монета легла сверху.

— Я вижу, вы деловой человек, Кондрат Титович! — удовлетворенно проговорил ювелир, забрав деньги. — Старик Мамжер вас не подведет.

— Расскажите, что привело вас сюда, — нетерпеливо напомнил Линник.

— Конечно. Третьего дня вечером, когда я уже собирался закрывать мастерскую, ко мне прибежал мальчишка, лет десяти или двенадцати, не больше, и попросил посмотреть камень. Сначала я отнесся к этому несерьезно, думал, он принес мне кусок стекла, который нашел на улице. Судите сами: откуда у ребенка может быть настоящий бриллиант? Но я все-таки вооружился лупой, и моему изумлению не было предела! Это оказался первоклассный бриллиант! Но только я хотел полюбопытствовать, откуда он взялся, мальчишки и след простыл.

У сыщика захватило дух. Вот это зацепка! И по времени подходит, и мальчиков такого возраста у него сразу несколько на примете. Кто же это?

— Как он выглядел? — задумавшись, спросил Кондрат.

— Полкарата, легкий желтоватый оттенок, огранка простая, но весьма недурно выполнена…

— Нет, — поморщился Линник, — как выглядел мальчик?

— Мальчик? — ювелир с недоумением посмотрел на сыщика. — Самый обыкновенный. Светлые волосы, нос картошкой…

— Может, этот? — Кондрат извлек из кармана фотографию Глеба, не особо надеясь на успех.

— Молодой человек! — с досадой произнес Мамжер. — Я же сказал, что у мальчика были светлые волосы.

Значит, не Глеб и не Роман. Может, Толик?

— У него были веснушки?

— Я не рассмотрел.

— Уши оттопыренные, красные?

— Да, пожалуй.

Если это был Толик, то его мог послать к ювелиру вор, чтобы убедиться в подлинности бриллиантов. Кто же тогда вор? Петруха? А может, госпожа Кияковская?

— Как вы считаете, почему он сбежал? Испугался? Он ведь так и не узнал ответа на свой вопрос, а камень остался у вас.

— Я тоже долго об этом думал. Либо кто-то его спугнул, либо по моему виду он догадался, что камень настоящий.

— А бриллиант он оставил потому, что у того, кто его отправил, были еще такие же камни, — предположил Линник.

— Вполне вероятно, — согласился Мамжер.

— Благодарю вас за ценные сведения, Моисей Хаимович. Вам нужно непременно встретиться с моим клиентом, чьи бриллианты я сейчас разыскиваю, покажете ему этот камень. Завтра вас устроит?

— Не хотелось бы, чтобы это заняло много времени, — уклончиво ответил ювелир.

— Не беспокойтесь, это не займет больше часа, — заверил его сыщик. — Мы вас подвезем. У нас ведь будут лошади? — обратился Кондрат к Онуфрию.

— Будут, — подтвердил тот.

— Вот моя визитная карточка, буду ждать вас завтра после полудня. Было приятно с вами познакомиться, — заключил Мамжер, деловито направившись к выходу.

Когда секретарь проводил гостя, Линник дал ему новое поручение:

— Подготовь записку для Кияковского, чтобы он нас завтра встретил. Я сам ее отнесу.

— Будет сделано. А о чем вы хотели мне рассказать, когда вернулись из кадетского корпуса? — поинтересовался Онуфрий, устраиваясь за письменным столом.

— Ах да, — вспомнил сыщик. — Глеб Кияковский сбежал оттуда сегодня ночью.

— Вот как? Это связано с пропажей бриллиантов?

— У меня была сначала такая мысль, но ювелир не признал в нем мальчика, который к нему приходил.

— Может, совпадение?

— В этом деле подозрительно много совпадений. Скажи, куда бы ты пошел, если бы захотел сбежать из кадетского корпуса, а возвращаться домой тебе было бы стыдно?

— На вокзал.

— Я тоже так думаю. Вот только на который из трех? — проворчал Кондрат, зашевелив челюстью.

Линнику казалось, что ему удалось понять нехитрую логику пропавшего мальчика, поэтому первым делом сыщик отправился на Западный вокзал, расположенный дальше остальных от кадетского корпуса. Пробираясь сквозь плотную, как пчелиный рой, толпу под воющие гудки паровозов, Кондрат поговорил с несколькими носильщиками, двое из которых узнали на фотографии бродившего поблизости мальчика. В быстро наступивших сумерках Линник три раза обошел главное здание, затем стал изучать окрестности, пока не обнаружил поникшую детскую фигурку в нише пакгауза. Незаметно приблизившись, сыщик убедился, что это исчезнувший сын Кияковского.

— Здравия желаю, Глеб Викторович! — устало усмехнувшись, Кондрат разбудил прикорнувшего мальчика.

— Вы кто? Откуда вы меня знаете? — испуганно отстранился Глеб. — Вы из кадетского корпуса?

— Нет, я частный сыщик Кондрат Титович Линник.

— Вас нанял отец, чтобы найти меня?

— Он нанял меня по другой причине. Пойдемте, пока ему не рассказали о вашем побеге.

— Никуда я с вами не пойду, — глухо проговорил кадет.

— Отчего же?

— Я туда не вернусь, — в тоне мальчика послышалась горечь.

— Что же вы намерены предпринять? — сыщик попробовал зайти с другой стороны.

— Сяду в поезд и уеду подальше отсюда.

— У вас ведь нет денег на билет. Или есть? — Кондрат бросил испытующий взгляд на Глеба.

Тот только тяжело вздохнул. Очевидно, нет.

— Поедете зайцем — вас задержит полиция и вернет родителям. Согласитесь, довольно глупый план.

— У меня не было плана…

— Я это вижу. И знаю, почему вы сбежали, Роман мне все рассказал. Когда я учился в кадетском корпусе в Черске, мне тоже приходилось туго. Муштра, розги, цук — все это я испытал на собственной шкуре. Но я это пережил, так как хорошо понимал, что если сдамся, то не смогу занять достойное место в обществе. Думаете, вашему отцу хотелось отдавать вас в кадеты? У него просто не было другого выхода. Сейчас еще не поздно вернуться. Пойдемте.

Линник надеялся, что его проникнутые здравым смыслом доводы подействуют на кадета. Тот как будто хотел ему возразить, но так и не смог ничего сказать и подавленно замолчал. Сыщик терпеливо ждал.

— Ладно, — поднявшись, чуть слышно пробормотал мальчик. Удовлетворенный Кондрат, прихрамывая, направился к ярко освещенной газовыми фонарями привокзальной площади. Глеб неохотно последовал за ним, грустно понурив голову.

— Часто бываешь дома? — Линник незаметно для себя перешел на «ты», как будто теперь с официальным тоном было покончено.

— Где там! Два раза за три месяца отпускали, а сейчас и подавно не отпустят.

— Отставить уныние! — отрезал сыщик. — Это главный враг кадета, понял?

— Понял…

— Родители часто ссорятся?

— Не знаю. Я же сейчас редко дома бываю.

— А раньше?

— Бывало.

— Из-за чего они обычно бранятся?

— Я толком не знаю. Они стараются делать это так, чтобы я и сестры ничего не слышали.

— Ты что-то слышал, не так ли?

— Мама считает, что отец тратит слишком много денег, а он говорит, что она ведет себя легкомысленно, — хмуро ответил мальчик.

— Отец рассказывал тебе о «Пяти орешках»?

— Было дело.

— Когда?

— Где-то год назад. Он позвал меня в свой кабинет. На столе была красная шкатулка. Отец открыл ее, показал мне бриллианты и сказал, что это наша фамильная реликвия, и я получу их в наследство, как его единственный сын.

— Больше ты их не видел?

— Нет. Я так понял, они пропали? — в голосе Глеба промелькнуло любопытство.

— Да, — пришлось подтвердить сыщику.

— И вас для этого нанял мой отец?

— Совершенно верно.

— Вы меня подозреваете?

— Это моя работа. Я собираю сведения, сопоставляю факты, чтобы найти вора. А тут ты решил сбежать из кадетского корпуса как раз после исчезновения бриллиантов. Разве это не подозрительно?

— Ну да, — не смог сдержать улыбки мальчик.

— Не знаешь, кто мог их украсть?

— Нет. Я и думать о них забыл.

Остаток пути бывший и будущий офицер прошли молча. Каждый думал о своем. Легкий мороз освежал лицо. По улице с глухим топотом копыт и скрежетом полозьев пролетали сани. Окна домов уютно бросали медовые отсветы в синий зимний вечер.

Когда Кондрат и Глеб поравнялись с мрачной глыбой кадетского корпуса, сыщик предложил мальчику провести его внутрь, уладив дело с директором, но тот, подумав, решительно отказался.

— Если другие кадеты узнают, что директор проявил ко мне снисхождение, мало мне не покажется.

— Как же ты вернешься?

— Так же, как и вышел. Одно окно на первом этаже неплотно закрывается.

— Желаю удачи!

Крикнув что-то на прощание, мальчик вскоре исчез за кованой оградой.

На следующий день ровно в два часа к особняку Кияковского со скрипом подъехали сани. Сидевший на козлах Онуфрий обернулся и с ироническим видом спросил:

— Вас подождать?

— Разумеется, — машинально бросил погруженный в свои мысли Линник, и, только оказавшись вместе с Мамжером на скользкой мостовой, он понял, что секретарь пошутил.

Невозмутимый камердинер без лишних слов проводил гостей в кабинет, где, в волнении покусывая губы, их поджидал хозяин дома. На письменном столе резко выделялось кровавое пятно обтянутой бархатом шкатулки.

— Добрый день! — нетерпеливо поздоровался с вошедшими Виктор Викентьевич, очевидно, намереваясь поскорее приступить к делу.

— Моисей Хаимович Мамжер, — учтиво пожал руку Кияковскому ювелир. — Это большая честь для меня.

Равнодушно пропустив мимо ушей обременительную лесть старика, хозяин дома открыл шкатулку.

— Вот здесь лежали пропавшие бриллианты. По размеру этих углублений вы можете судить о величине камней, — сухо пояснил он.

— «Пять орешков»? — воскликнул Мамжер.

— Откуда вы про них знаете? — удивился сыщик.

— Молодой человек! Каждый уважающий себя ювелир в княжестве слышал об этих замечательных камнях. Пять бриллиантов весом от девяти до двенадцати карат, огранка Перуцци, название получили благодаря своей форме и желтоватому оттенку. Настоящее произведение искусства! По сравнению с этими камнями мой экземпляр — просто жалкая песчинка, — старик достал из недр сюртука маленький блестящий кристалл.

Кондрат не сказал Мамжеру о «Пяти орешках», желая сохранить дело в тайне, но, как теперь выяснилось, это были тщетные меры предосторожности.

— А если вор решил распилить бриллианты на камни поменьше, чтобы их было проще продать? — предположил Линник. — А ваш камешек — кусочек одного из «орешков».

— Конечно, в этом случае продать бриллианты стало бы значительно проще, но они бы сразу сильно потеряли в цене. В десятки или даже в сотни раз. Я уже не говорю о том, что это очень долгий и тяжелый труд. Да и какой ювелир взялся бы за такую работу? Это же варварство, преступление! — Мамжер чуть не задохнулся от возмущения.

Сыщик стал хмуро жевать пустоту. Кондрат считал, что это важная зацепка, но, похоже, своенравная судьба решила угостить его еще одним случайным совпадением. Впрочем, у Линника еще оставались кое-какие идеи. Он попросил Виктора Викентьевича привести Татьяну и Толика. Дежуривший в коридоре Степан отправился выполнять поручение хозяина.

— Вы небось и половины истории этих легендарных камней не знаете, — ювелир окинул хитрым взглядом своих собеседников и, поскольку ему никто не возразил, принялся с воодушевлением рассказывать: — Вам известно, что граф Ферзен когда-то отдал за «Пять орешков» свою великолепную конюшню с отличными скаковыми лошадьми? Это было целое состояние, но ему не терпелось удивить свою невесту. А во время войны за испанское наследство одна знатная дама приняла мученическую смерть от рук камизаров, отказавшись отдать им бриллианты…

Наконец в кабинет резво вбежала камеристка, ее грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания. Служанка растерянно остановилась посередине комнаты, обведя присутствующих вопросительным взглядом.

— Разрешите взглянуть на ваши серьги, Татьяна, — развеял ее тревогу сыщик.

— Извольте, — пожав плечами, повиновалась девушка.

Кондрат протянул серьги Мамжеру:

— Это ведь стекло, не так ли?

— Конечно, стекло, — изучив украшения под лупой, заключил ювелир, — но довольно дорогое. Кто их вам подарил?

— Жених, — ответила радостная камеристка.

— Поздравляю, он вас любит! — вернул ей серьги старик.

— Я знаю, — просияла Татьяна.

Последним в кабинет вошел недовольный Толик с пунцовыми ушами.

— Не этот мальчик приходил к вам в мастерскую? — спросил у Мамжера Линник.

— Нет. Определенно, нет, — покачал головой тот.

Все мимо. Сыщику ничего не оставалось, как попрощаться с Кияковским и уйти.

— Если мне все-таки удастся найти «Пять орешков», я непременно отправлю за вами, чтобы оценить их подлинность, — сказал Кондрат ювелиру, когда они спускались по мраморной лестнице.

— Старик Мамжер будет вам очень благодарен за такую честь, — с готовностью кивнул тот.

Отвезя ювелира в мастерскую и заехав на несколько минут на квартиру, Линник и его секретарь отправились на разных санях следить за домом Кияковского. Онуфрий остановился в ста шагах за желтым особняком, сыщик занял позицию на таком же расстоянии с другой стороны от него, на перекрестке. Отсюда полого спускавшаяся вниз безлюдная улица с двумя десятками богатых домов преуспевающих подданных княжества просматривалась почти целиком. Еще на квартире Кондрат перевоплотился в городского извозчика: прицепил темную окладистую бороду, скрывавшую всю нижнюю часть лица, набросил на плечи серый армяк, запахнув его ремнем, надел парик с кудрями, свисавшими на лоб, и водрузил на голову потертый гречневик. Этого, однако, оказалось недостаточно: к вечеру стал усиливаться мороз, и продрогшему от долгого сидения Линнику пришлось еще укутаться в тяжелый овчинный тулуп.

Короткий зимний день стремительно таял в холодной синеве. Фонарщик чинно прошествовал по улице, озарив ее мягким лимонным светом. Редкие прохожие оборачивались на застывшие на углу сани. Кондрата стали грызть сомнения: не слишком ли он заметен для обитателей окрестных домов? Около шести часов от особняка Кияковского отделилась тонкая темная фигурка, по-видимому, женская, и двинулась навстречу Линнику. Онуфрий слез с козел и стал поправлять упряжь на лошади, подавая условный знак сыщику, чтобы тот был начеку. Женщина рассеянно озиралась по сторонам, но, заметив извозчика, чуть не бегом бросилась к Кондрату. Это была Наталья.

— Свободно? — выдохнула она.

Линник не собирался подвозить своих новых знакомых, чтобы те его не раскрыли, но обеспокоенный вид экономки подсказал сыщику, что у него появляется шанс разгадать тайну несчастной вдовы.

— Фадитесь, — низким голосом пригласил ее в сани Кондрат, отчаянно борясь с лезущими в рот усами и бородой.

Наталья опустилась в сани. Похоже, она его не узнала.

— Болотный проспект, 15, - проговорила экономка, думая о чем-то своем.

— Но-о! — тронул поводья Линник, и застоявшаяся лошадь двинулась вперед неуверенной рысью. Полозья запели по покрытой льдом мостовой.

Путь был неблизким. Они ехали в Курницу — восточную окраину Борхова, окаймлявшую болото, из-за чего там располагались самые дешевые квартиры. В последнее время предприимчивые фабриканты стали строить здесь большие доходные дома для своих рабочих. Впрочем, в Курнице охотно селились и бедные чиновники, и студенты, и преступные элементы. Сыщик не раз туда ездил, расследуя довольно мерзкие дела, поэтому, направляя лошадь во все более темные улицы, он гадал, к кому спешит женщина холодным зимним вечером. Из лабиринта запутанных переулков они вдруг выскочили на широкий проспект, с двух сторон которого возвышались тесно подогнанные друг к другу, как зубы, здания. Кондрат остановил сани возле нового четырехэтажного дома неопределенного охристого цвета.

— Подождите меня, я недолго, — произнесла Наталья и, осторожно ступая по льду, исчезла во мраке ведущей во двор арки. Подождав несколько мгновений, Линник тихо последовал за ней.

Под сводом арки было совершенно темно, сыщик семенил вдоль стены, ощупывая кирпичную кладку. Добравшись до угла, он заглянул во двор. Женские шаги замерли где-то впереди. Затем открылась дверь подъезда, на миг выхватив из мрака ряд покосившихся сараев, и экономка вошла внутрь. Кондрат быстро заковылял вслед за ней, надеясь, что дверь в недавно построенном доме не скрипит. Расчет Линника оправдался. Бросив взгляд в узкую щель и убедившись, что Наталья тяжело поднимается по черной лестнице, он нырнул в подъезд и аккуратно затворил за собой дверь. Притаившись внизу, сыщик внимательно следил за ритмично опускавшейся на перила рукой экономки, чтобы определить, на каком этаже она остановится. Женщина достигла верхней площадки и постучала. Послышался скрип открываемой двери, ропот голосов, щелчок замка, затем все смолкло. Кондрат торопливо зашагал вверх по забрызганной грязью лестнице. Из-за дверей был слышен то детский плач, то яростная брань, то пьяные вопли. На четвертом этаже, расположенном под самой крышей, находилась только одна квартира, в которую вела низкая дверь с кое-где облупившейся краской. Линник прислушался: из квартиры доносился странный шум — то ли плач, то ли писк, перемежаемый невнятным бормотанием. Запомнив ее номер, сыщик поспешил удалиться.

Кондрат просидел на козлах не меньше четверти часа, прежде чем Наталья вернулась.

— Назад, на Монархическую, — сказала опечаленная экономка. Казалось, она едва сдерживает рыдания.

Линник прикрикнул на лошадь и стал разворачивать сани. Сыщику страшно хотелось узнать, что так гложет пассажирку. Подумав, Кондрат решил, что обязан осведомиться у нее об этом хотя бы из чувства сострадания.

— Флучилось чаво? — обернулся Линник.

— Нет, — коротко ответила женщина дрогнувшим голосом.

— Рафкажите, облегчите душу, — настаивал сыщик.

Наталья обреченно вздохнула и, проглотив колючий комок, начала:

— Моя мать уже вторую неделю тяжело болеет. Говорят, инфлюэнца. Я снимаю ей угол в Курнице, но на лекарства денег не хватает… Просто беда! Я уже стала выносить из дома столовое серебро.

Вот это уже любопытно! Это мотив! Почему бы экономке не украсть бриллианты?

— У гофпод, небось, есть что-то более ценное, — осторожно заметил Кондрат.

— Что вы! Как можно! Я не пойду на такое преступление, — испуганно проговорила женщина, затем, что-то вспомнив, всплеснула руками: — Господи! На прошлой неделе у хозяина пропали бриллианты, а я в глаза их не видела. Как прознают, что я украла серебро, сразу на меня подумают…

Значит, не она. Да и как бы она их продала? Сразу бы попалась.

— Может, профто денег у гофпод попросить? — предложил Линник. — Небось не откажут.

— Попросила бы, да неловко. У них и так одни долги.

— Не печальтесь. Бог дафт, поправится ваша матушка, а коли нет… Все там будем, — заключил сыщик.

Наталья остановила сани на знакомом перекрестке.

— Благодарю, дальше я сама, — протянула она извозчику несколько мелких монет.

— Нет, — протестующе замахал руками Кондрат. — Вам они сейчаф нужнее.

— Спасибо, — прошептала экономка и поспешила к дому Кияковского.

Оказавшись один, Линник глубоко вздохнул. Поездка в Курницу дала даже больше, чем он мог ожидать, но на душе остался неприятный осадок. Немного подумав и убедившись, что сани Онуфрия стоят на прежнем месте, сыщик потянул поводья и поехал к доктору Журавскому. В прошлом году Кондрат помог его сестре избежать брака с мошенником, который охотился за приданым богатых невест, а затем исчезал с деньгами.

Линник остановил лошадь в трех кварталах от особняка Кияковского у двухэтажного серого дома с высоким гранитным крыльцом. Поднявшись по ступеням, сыщик постучал в дверь. На пороге вырос светловолосый мужчина тридцати лет в маленьких круглых очках на кончике острого носа.

— Вы к кому? — удивился врач.

Кондрат так вжился в образ извозчика, что забыл о своем облике.

— Это я, — сказал Линник, поспешно сняв бороду.

— Боже правый! — воскликнул доктор. — Кондрат Титович! Да вас мать родная в этом не узнает!

— На то и расчет, — согласился сыщик. — Как поживает ваша сестра?

— Спасибо, хорошо. Снова начала выходить в свет.

— Рад это слышать. Окажите мне услугу.

— Что угодно.

— Посмотрите одну старушку, у нее инфлюэнца в довольно тяжелой стадии.

— Как давно она болеет?

— Уже неделю… Одевайтесь, я вас сам отвезу.

— Я скоро, — кивнул Журавский.

Через полчаса врач уже возвращался из квартиры больной на Болотном проспекте к ожидавшему его Кондрату.

— Как она? — нетерпеливо поинтересовался Линник.

— Неважно, но могло быть и хуже. Я дал ей хорошие немецкие порошки, будем надеяться, что это поможет. А кто она?

— Не все ли равно? — устало произнес сыщик и уже во второй раз за вечер начал разворачиваться на неуютном проспекте.

Учитывая рискованную поездку с Натальей, которая могла бы узнать в извозчике Кондрата, если бы ее мысли не занимала болезнь матери, Линник решил найти более укромное место для наблюдения за домом Кияковского. На следующий день он спрятал сани под дуплистой растрепанной ивой на берегу пруда в конце улицы, а сам во вчерашнем наряде расположился в других санях рядом с Онуфрием, который стал на прежнем месте. Низко надвинув на лоб гречневик, сыщик поглядывал на оживший с рассветом особняк. Татьяна бегала в лавку за покупками, портной привез платье для госпожи, подъезжали еще какие-то дамы — очевидно, Кияковская собиралась на бал. Когда стемнело, из ворот тяжело выполз и остановился напротив крыльца запряженный парой рысаков изящный возок. Из дома выплыла хозяйка в синем вечернем платье с обвивавшей шею горжеткой, медленно спустилась по лестнице и исчезла в глубине возка. Кучер захлопнул дверцу, поднялся на козлы и молодцевато щелкнул кнутом. Напряженно вытягивая шеи, лошади потащили возок по рыхлому снегу вверх по улице.

— Поезжай за Кияковской, — выскочил из саней Кондрат. — Она тебя не знает, но все равно постарайся не попадаться ей на глаза.

— Не бойтесь, — обнадежил его Онуфрий. — Не впервой.

Цокнув языком и натянув поводья, секретарь тронулся за возком.

Линник вернулся к одиноко стоявшей у пруда лошади и тяжело опустился в сани. Сыщик думал, что в этот вечер больше не произойдет ничего, заслуживающего внимания, но миновала четверть часа, и на крыльце появилась темная мужская фигура. Посмотрев по сторонам, человек быстрым шагом двинулся в начало улицы. Заинтригованный Кондрат последовал за ним на санях.

Немного приблизившись, он узнал спину Кияковского в толстой шубе. В отличие от их первой встречи, в этот раз Виктор Викентьевич выглядел решительно и направлялся с определенной целью в известное ему место. Миновав два квартала, клиент сыщика толкнул стеклянную дверь и вошел в зеленое здание с массивным эркером, который подпирали полуобнаженные кариатиды. Здесь находился карточный клуб «Обсидиан», в котором Линник сам неоднократно бывал до Банатской кампании и сразу после своей отставки. Кондрат решил вернуться домой, переодеться и пешком отправиться в клуб, чтобы присмотреть за Кияковским.

Через полчаса Линник в форме уланского корнета вошел в знакомую стеклянную дверь.

— Добрый вечер, Кондрат Титович! — радушно встретил его бородатый швейцар с крупным грушевидным носом. — Что-то давно вас не видно-с.

— Здравствуй, Панкрат! Не думал, что ты меня еще помнишь, — на лице сыщика проступила смущенная улыбка.

— Как же-с, как же-с! — закивал головой старик. — Я все помню-с.

Кондрат не преминул воспользоваться знаниями швейцара.

— Скажи-ка, часто ли здесь бывает господин Кияковский?

— В последний год довольно часто, два или три раза в неделю-с заходит. Вы и нынче его здесь застанете-с.

— Рад это слышать. И как ему здесь играется?

— По-всякому бывает. Иной раз возьмет порядочный куш, а может и вдрызг проиграться.

— Пойду его разыщу. Это тебе на чай, — Линник дал старику пару мелких монет.

— Храни вас Бог! — поблагодарил его швейцар.

По покрытой ковром широкой лестнице с кружевными перилами сыщик поднялся на второй этаж. Здесь в просторном зале были симметрично расставлены покрытые зеленым сукном ореховые ломберные столы, за которыми бесновались зараженные азартом игроки. Военные, чиновники, купцы, врачи, коммивояжеры — мужчины всех возрастов и званий — упрямо испытывали свою удачу. Зыбкий туман и неяркий свет керосиновых ламп, отражавшийся от темных обсидиановых подставок, создавали ощущение навязчивого ночного кошмара.

Кондрат довольно быстро нашел своего подопечного. Виктор Викентьевич сидел, нахмурившись, за квадратным столом, сосредоточенно выводя мелом цифры на сукне. В углублении возле неудачливого дворянина лежала дюжина монет, тогда как у его соперников образовались внушительные груды золота и серебра. Один из игроков, по-видимому, решив, что на сегодня достаточно, сгреб кучу денег в свой карман и, снисходительно проводив взглядом несколько полетевших на пол монет, вышел из-за стола. Линник поспешно занял его место.

— Разрешите к вам присоединиться, — звякнул шпорами бывший офицер.

Двое игроков выразили дружное согласие. Поднявший голову Кияковский с удивлением воззрился на преобразившегося сыщика.

— Господин Линник? — побагровев, сказал Виктор Викентьевич. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— Пришел повидаться с боевыми товарищами, — невозмутимо произнес Кондрат. — А почему вы не поехали со своей супругой на бал?

Сыщик с удовлетворением наблюдал, как его клиент в замешательстве покусывает тонкие губы.

— Нам нужно поговорить, — отрывисто бросил Кияковский, поднявшись из-за стола.

— Извольте, — процедил Линник, задвигав челюстью, затем обратился к игрокам: — Продолжайте пока без нас.

Собеседники отошли в темный угол, куда не распространялось душное золотистое марево игорного зала.

— Мне не нравится ваш тон, — заметил раздосадованный Виктор Викентьевич. — А еще эти намеки при посторонних…

— А мне не нравится то, что вы посчитали нужным от меня скрыть, — парировал Кондрат. — Ваша жена запретила вам играть, но вы все равно посещаете карточный клуб в ее отсутствие.

Это было довольно смелое предположение, но, по-видимому, верное.

— Кто вам это сказал? — опустил глаза сконфуженный Кияковский.

— Я просто сопоставил факты, — коротко пояснил Линник. — Кстати, откуда вы берете деньги? Я навел кое-какие справки: вы погрязли в долгах.

— Сегодня карта не идет, но иногда я выигрываю.

— Иногда? — саркастически усмехнулся сыщик.

— У меня есть запасы на черный день, — пробормотал Виктор Викентьевич и с надеждой взглянул на Кондрата, но, видя его недоверие, продолжил: — Продаю кое-какие ненужные вещи.

— Может, вы и «Пять орешков» так продали?

— Как? — осекся потрясенный дворянин, только сейчас сообразив, что попался в нехитрую ловушку Линника. — Вы подозреваете меня в том, что я сам украл у себя бриллианты?

— Я должен рассмотреть все возможные версии.

— Зачем же я тогда нанял вас?

— Чтобы выглядеть потерпевшей стороной в глазах домочадцев. Допустим, я камней не найду — и дело с концом. А камней как не бывало. Если вы думаете, что меня так легко провести, сразу предупреждаю: со мной шутки плохи!

— Послушайте, — вздохнув, скорбно проговорил Кияковский. — Обладание «Пятью орешками» выделяло наш дворянский род среди всех прочих. Да я бы скорее продал свои имения, дом, стал бы жить на одно жалованье, но никогда бы не расстался по собственной воле с этими бриллиантами.

Звучит убедительно, по меньшей мере искренно.

— Допустим, — неохотно согласился сыщик. — Но ваше пребывание в этом заведении наводит на некоторые размышления. Честь имею!

Кондрат резко развернулся на каблуках и, слегка прихрамывая, удалился. Виктор Викентьевич рассеянно провожал взглядом его силуэт в синем мундире.

Онуфрий вернулся домой вскоре после полуночи.

— Как успехи? — поинтересовался у него Линник.

— Кияковская ездила на бал к графине Вышемирской и пробыла в ее дворце весь вечер, — доложил секретарь.

— Тебя не заметили?

— Уверен, что нет.

— Будем надеяться, что она ничего не подозревает, — задумчиво произнес сыщик.

Еще одна неделя слежки не принесла почти ничего нового. В очередной раз вернувшись вечером с улицы Монархической, Кондрат и Онуфрий решили обсудить дальнейшие действия.

— Итак, если предположить, что «Пять орешков» были украдены кем-то из домочадцев Кияковского, в круг подозреваемых попадает десяток человек, — размышлял вслух Линник. — Самого Кияковского я не считаю, поскольку если бы он взял бриллианты, то вряд ли бы затеял расследование. Глеба я тоже вычеркиваю из списка: его побег из кадетского корпуса был спонтанным и никак не связан с пропажей фамильных драгоценностей. Дочери Кияковского тоже отпадают: они еще совсем дети. Гувернантка-австрийка показалась мне бесхитростной женщиной, вряд ли она бы решилась на кражу. Кажется, она редко выходила из дома?

— Четыре раза гуляла с девочками в городском саду, — заглянул в свои записи секретарь.

— У Степана настолько безупречная репутация, что обсуждать его тоже нет смысла. Из дома он выходил всего лишь раз и то в сопровождении Кияковского.

— Да, это был визит к Данилевичу в субботу.

— Наталья, напротив, выходила в город довольно часто. Она несколько раз была на рынке, в разных лавках, три раза ездила к больной матери…

— Как ее здоровье? — участливо осведомился Онуфрий.

— К счастью, кризис миновал. Доктор Журавский говорит, что она быстро идет на поправку. Нет, в виновность Натальи я не верю, — покачал головой сыщик.

— Как насчет Петрухи?

— Мутный тип. Из дома, как нарочно, почти не выходил.

— Два раза ходил в лавку, но чаще посылал вместо себя Толика.

— И что?

— Ничего подозрительного.

— Странно, — на лице Кондрата тяжело перекатывались желваки. — И невеста его сама себе на уме.

— Татьяна отлучалась из дома чаще других, — кивнул секретарь. — Три раза ездила к родителям, шесть раз бегала по лавкам, четыре раза относила письма Норницкой…

— Это подруга Кияковской?

— Да, в отсутствие мужа она ездит на балы с Норницкими.

— Значит, Кияковская все время выезжает на балы с ними?

— По крайней мере, всю последнюю неделю.

— Вот жена как раз и вызывает у меня наибольшие подозрения, — признался Линник. — Ты ездил за ней, что скажешь?

— Кияковская дважды была во дворце у Вышемирской. И каждый раз проводила там много часов. Это все, что мне удалось узнать, — развел руками Онуфрий.

— Скорее всего, именно у Вышемирской она и встречается со своим любовником, — предположил сыщик.

— А если с ней поедет муж? — засомневался секретарь.

— Это мало что меняет. Светский вечер всегда дает возможность обменяться парой кокетливых слов. К тому же, зная страсть мужа к игре, Кияковская может быть уверена, что он не будет следить за ней в бальной зале.

— Кажется, завтра она снова собирается на вечер к Вышемирской.

— Вот бы нам туда проникнуть! К сожалению, моего мундира для этого недостаточно, — посетовал Кондрат. — Зайди утром к Верняку, может, у него найдется для нас приличный возок. А там что-нибудь придумаем.

В морозных синих сумерках величественный дворец Вышемирских был озарен лившимся из окон ярким светом, словно сундук, наполненный золотом. Порхавшие в воздухе снежинки неспешно кружились в затейливой кадрили. Под белой колоннадой у парадного входа толпились люди; внизу резали серый снег полозья уже не помещавшихся во дворе саней. Стоявший у выезда на улицу привратник в ливрее с усталой улыбкой приветствовал прибывавших на раут гостей графини.

У ворот замер изящный возок, запряженный парой вороных рысаков.

— Госпожа Кияковская, — объявил сидевший на козлах бравый кучер.

— Милости просим, — поклонился привратник.

Затем появились выкрашенные в белый цвет совсем новые сани.

— Статский советник Норницкий с супругой, — прогремел бас.

— Очень рады.

Исцарапанный болотного цвета возок с парой гнедых.

— Майор Черский, — выкрикнул кучер, усмехнувшись в пшеничные усы.

— Проезжайте.

С неприятным скрежетом сани проскользили по самому краю двора и остановились, по-видимому, захватив часть графского парка, но в общей сутолоке этого никто не заметил.

— Онуфрий, ты что-нибудь видишь? — послышался сзади голос Линника.

— Вижу, — ответил секретарь, отпустив поводья. — Кияковская с Норницкими поднимается по лестнице. Вошла внутрь.

— Открой мне. Нужно прогуляться.

Онуфрий ловко спрыгнул в снег и отворил дверцу возка. Оттуда показался сыщик в уланском мундире.

— Эх, еще бы одну нашивку на погонах — мог бы сойти за настоящего майора, — проворчал он.

— Что вы намерены предпринять? — поинтересовался секретарь.

— Попробую проникнуть во дворец с черного хода.

— А если вас заметят?

— Скажу, что разыскиваю полковника по очень важному поручению.

Убедившись, что в его сторону никто не смотрит, Кондрат стал осторожно обходить вокруг здания. Выглянув из-за угла, Линник с неудовольствием заметил возле черного хода запряженные сани, восседавший на козлах кучер явно кого-то ожидал. Пользуясь надвигавшейся темнотой, сыщик спрятался за деревом в пятнадцати шагах от саней. Время текло томительно медленно. Кондрат не знал, как ему теперь лучше поступить: ждать дальше или вернуться. Но его терпение было с избытком вознаграждено. Дверь едва слышно скрипнула, и на пороге появилась Кияковская в коралловом платье. Разместившись в санях и закутавшись в лежавшую сзади необъятную меховую шубу, женщина спокойным тоном приказала:

— Трогай.

Как только сани пришли в движение, Линник, хромая, побежал к Онуфрию.

— Скорее! — бросил ему сыщик, запрыгивая в возок. — Кияковская только что выехала на санях со стороны черного хода.

Секретарь без лишних слов вскочил на козлы и, дернув поводья, направил лошадей в засыпанный снегом парк.

— Ты чего творишь? — запротестовал было Линник, но Онуфрий холодно возразил:

— Вы же хотите ее догнать? Придется немного срезать.

Сзади послышались какие-то крики, но с каждым мигом они звучали все тише и невнятнее. В маленьких окнах мелькали черные стволы деревьев на синем снегу — то медленнее, то быстрее.

— Серая лошадь? — спросил секретарь.

— Да.

— Все в порядке. Я их вижу.

— Смотри, не упусти!

— Не беспокойтесь, Кондрат Титыч.

Они выехали на гладкую дорогу и вскоре оказались на улице. Сыщика охватило знакомое чувство, которое он всегда испытывал в предвкушении скорой разгадки тайны, — смесь нетерпения, бурного ликования и еще чего-то глубинного, безымянного; наверное, тот же восторг испытывает хищник при виде настигаемой жертвы.

Онуфрий повернул налево, затем направо и остановился. От дворца Вышемирских они проехали не больше версты.

— Что там? — Кондрат тщетно пытался рассмотреть через окно, что происходит впереди.

— Стали. Кияковская дает указания кучеру. Заходит в дом. Кучер поехал дальше, — бесстрастно докладывал секретарь.

— Что за дом?

— Номера.

— Ага, там-то она и встречается со своим любовником.

— Пойдем их ловить?

— Подождем немного.

Через четверть часа Линник с Онуфрием входили в украшенную богатой лепниной трехэтажную гостиницу. В просторном холле, уставленном вазонами с пальмами, их встретил румяный портье. На его лоснящемся лице расплылась неестественно вежливая улыбка.

— Здравствуйте, господа! Чем могу быть полезен?

— Добрый вечер! Я частный сыщик Кондрат Линник. Не так давно сюда вошла женщина в коралловом платье, не подскажите, в какой комнате она остановилась?

— Извините, но я не имею права разглашать посторонним такие сведения, — развел руками портье с неизменной фальшивой улыбкой.

Сыщик собирался с мыслями для обычного в таких случаях словесного поединка, когда Онуфрий, воспользовавшись тем, что внимание портье было обращено к отставному корнету, проворно схватил со стола книгу записей:

— Разрешите взглянуть?

— Что вы себе позволяете? — закричал взбешенный портье.

— Посмотри повторяющиеся фамилии за сегодня, семнадцатое и четырнадцатое число, — спокойно проговорил приятно удивленный находчивостью секретаря Кондрат.

— Немедленно отдайте мне книгу!

— Есть! — воскликнул Онуфрий, палец которого замер напротив искомой строчки. — Федоров, комната 303.

— Дайте ключ от триста третьего номера, — потребовал Линник.

— Вы не имеете права! — тщетно сопротивлялся возмущенный портье.

— Вы ведь не хотите, чтобы сюда приехала полиция? Речь идет не о заурядном адюльтере, а о крупной краже, — строго заметил сыщик. — Вам нужны неприятности?

Кондрат знал, что слово «полиция» всегда производит необходимый эффект. Обескураженный портье молча протянул Линнику ключ.

— Ну вот, совсем другое дело! Это на третьем этаже?

— Да.

— Куда окна выходят?

— На улицу.

— Побудь пока здесь, — обратился сыщик к своему секретарю. — Вряд ли вор решится прыгнуть с третьего этажа, но лучше быть начеку.

Кондрат поднялся по лестнице и, осторожно ступая по застеленному ковром коридору, приблизился к номеру, прислушался. Кажется, тихо. Уже не скрываясь, Линник повернул ключ в замке два раза и резко распахнул дверь. Слабый свет из коридора выхватил из темноты небольшую уютную комнату. На просторной кровати испуганно зашевелились скрытые одеялом фигуры.

— Какого лешего! — послышался недовольный мужской голос. — Я же сказал, чтобы нас не беспокоили!

Незнакомец зажег керосиновую лампу, и номер озарился медным светом. Это был мужчина тридцати лет с офицерскими закрученными усиками. Рядом с ним, подтянув одеяло к подбородку, лежала Кияковская, застигнутая врасплох.

— Здравия желаю, Аделаида Евгеньевна, — иронично поприветствовал неверную жену сыщик, затем повернулся к ее любовнику: — А вас как на самом деле зовут?

— Штабс-ротмистр Горич.

— Очень приятно, я частный сыщик Кондрат Линник. Вы можете подтвердить свою личность?

Мужчина извлек из висевшей на спинке стула зеленой венгерки с желтыми шнурами сложенный вчетверо лист гербовой бумаги и хмуро протянул его сыщику.

— Георгий Евграфович Горич, Седьмой гусарский полк, — прочел вслух Кондрат.

— Это муж послал вас за мной шпионить? — Губы женщины изогнулись в презрительной усмешке.

— Он поручил мне найти бриллианты, — сухо возразил Линник. — Где они?

— «Пять орешков»? У меня их нет, — нарочито спокойным тоном произнесла женщина.

— Что ж, — нижние зубы сыщика заскользили о верхние, — если вы не хотите иметь дело со мной, вы будете иметь дело с полицией.

— Они у меня, — вздохнул штабс-ротмистр.

— Замолчи, — толкнула его локтем в бок любовница.

— Какой смысл отпираться, раз он все знает? — пожал плечами Горич. Он достал из-под подушки холщовый мешочек и передал его Кондрату: — Вот ваши камни.

Линник развязал тесемку, и пять прозрачных кристаллов выкатились в подставленную ладонь.

— Так вот они какие! — пробормотал сыщик, любуясь прохладными на ощупь бриллиантами, затем громко позвал: — Онуфрий! Онуфрий!

Через минуту секретарь подбежал к Кондрату, вышедшему в коридор.

— Срочно поезжай за Мамжером. Бриллианты нашлись, — радостно сообщил Линник.

— Я мигом, — просиял Онуфрий и поспешно удалился.

Сыщик вернулся в номер.

— Мы можем одеться? — уточнила Кияковская.

— Разумеется.

Возникла неловкая пауза.

— Может быть, вы отвернетесь? — возмутилась женщина.

— Чтобы вы ударили меня чем-то по голове? Нет уж, спасибо! — усмехнулся Кондрат. — Я не буду на вас смотреть.

Через пять минут, когда любовники в подавленном молчании оделись, Линник поинтересовался у Кияковской:

— Вы выкрали бриллианты из секретера, когда муж на минуту оставил вас одну в кабинете?

— На две минуты, — поправила его женщина. — Я подговорила горничную, чтобы она вызвала мужа по срочному делу.

— Ловко. А почему сразу не забрали всю шкатулку? Ведь это проще.

— Я хотела выиграть время. Не знала, что муж так часто ее открывает.

— Так я и думал. Зачем вообще вы все это затеяли? — недоумевал сыщик. — «Пять орешков» хорошо известны всем ювелирам княжества, как бы вы их продали?

— Я узнала об этом слишком поздно. Понимаете, мой муж — игрок, он постоянно проигрывает в клубе огромные суммы, залез в долги и вот-вот потеряет свое родовое имение… Я так устала от этого. Я собиралась сбежать с Георгом за границу, нам хватило бы этих камней на всю жизнь. Все равно мой муж проиграл бы их однажды в своем клубе.

— Я понимаю ваше положение, — мягко заметил Кондрат, — но «Пять орешков» принадлежат вашему мужу. Он волен распоряжаться ими, как ему заблагорассудится. Закон на его стороне.

— Что с нами будет? — испуганно прошептала Кияковская. Ее губы задрожали, и стоявший рядом в гусарской форме Горич взял любовницу за руку.

— У вас есть только один выход — признаться во всем мужу. Бросьтесь перед ним на колени, он, как мне кажется, человек великодушный, он вас простит, — заключил Линник.

В эту минуту в коридоре послышались тяжелые, но как будто нетерпеливые шаги. Это был ювелир.

— Здравствуйте, Кондрат Титович! — он долго жал руку сыщику. — Спасибо, что вспомнили про меня, уважили старика Мамжера!

— Добрый вечер! Я всегда выполняю свои обещания. Вот эти камни, — Линник раскрыл левую ладонь.

Ювелир посмотрел через лупу на желтоватые кристаллы и вдруг резко произнес:

— Молодой человек! Вы шутки шутить вздумали? Это подделка, стекло!

Сыщик перевел взгляд на Горича.

— Как вы это объясните, Георгий Евграфович?

— Я сам не понимаю, как это могло случиться, — побледнев, проговорил потрясенный штабс-ротмистр. — Камни все время были при мне.

— Аделаида Евгеньевна?

— Я не знаю, — преодолев замешательство, выдавила из себя женщина.

— Господа, так дело не пойдет, — начал терять самообладание Кондрат, и его нижняя челюсть угрожающе закачалась из стороны в сторону. — Похоже, без полиции нам здесь не обойтись.

— Послушайте! Я клянусь, что не знаю, где настоящие бриллианты, — решительно возразил гусар. — Эти камни я все время носил с собой, их никто не мог подменить. Даю вам слово офицера!

Линник недоверчиво посмотрел на Горича и тяжело вздохнул:

— Смотрите, Георгий Евграфович! Я хорошо знаю вашего командира, полковника Реута. Если это вы подменили настоящие бриллианты на фальшивые, вас разжалуют в солдаты.

— Довольно искусная подделка, — вставил Мамжер. — Похоже на муранское стекло. Здесь чувствуется рука мастера.

В глазах сыщика блеснула надежда.

— Помните серьги служанки, которые я вам показывал? — спросил он у старика.

— Конечно, помню.

— Их мог сделать тот же ювелир, что и эти камни?

— Пожалуй. Материал похож, и то же высокое искусство выполнения.

Петруха! Выходит, он подменил настоящие бриллианты в шкатулке на фальшивые еще до того, как их выкрала Кияковская. Но как ему это удалось?

— Пойдемте, Моисей Хаимович, здесь нам больше делать нечего, — сказал Кондрат, пряча стекло обратно в мешочек.

— Позвольте, а где же «Пять орешков»? — не отставал от Линника Мамжер. — Вы обещали мне их показать.

— Нужно запастись терпением. Будут вам «Пять орешков».

— А как же мы? — растерянно проговорила женщина.

Сыщик бросил непонимающий взгляд на озадаченных любовников. За последнюю минуту все перевернулось, и Кондрат пытался сообразить, как ему теперь поступить с Кияковской.

— Вы даже не представляете, как вам повезло! — весело заметил Линник. — Кража стекла не является серьезным преступлением. Ваши отношения с мужем меня не касаются. Честь имею!

Дверь захлопнулась. Мужчина и женщина недоуменно переглянулись.

Кондрат велел Онуфрию сразу везти их с ювелиром к зеленому дому с кариатидами. Линник надеялся застать в клубе Кияковского, и старый швейцар подтвердил его догадки.

В душном полумраке игорного зала царило лихорадочное волнение. Один из столов облепила толпа зевак, каждый из которых на свой манер подбадривал игроков. Охваченный безотчетной тревогой сыщик поспешил туда. Не успел он подойти, как мужчины победно вскинули вверх руки, захлебнувшись в шумном восторге. Приблизившись, Кондрат с удивлением обнаружил за ломберным столом истерично смеющегося Кияковского. Аккуратно сложенные около дворянина в столбики золотые и серебряные монеты достигли такой высоты, что наполовину скрывали его необычно оживленное лицо.

— Добрый вечер, Виктор Викентьевич! — громко произнес Линник, чтобы перекричать жужжание голосов. — Я вижу, вы сегодня в ударе.

— Здравствуйте, Кондрат Титович! — Застывшая на губах Кияковского детская улыбка странно смотрелась на его вечно озабоченном лице. — Вы не представляете! Мне никогда еще так не везло!

Сыщик иронично фыркнул, вспомнив недавнюю сцену с женой.

— Мне кажется, вам пора, — мягко намекнул он.

— Да вы что? — возмутился игрок. — Сейчас как раз карта пошла!

— Как пошла, так и уйдет, — холодно возразил Кондрат. — Или вы хотите дождаться момента, когда удача от вас отвернется? Ведь опять проиграетесь.

— Вы снова пришли читать мне нотации? Я в них не нуждаюсь.

— У меня к вам срочное дело. По поводу вашей пропажи.

Беспечная улыбка медленно сползла с лица дворянина.

— Извините, господа, меня ждут неотложные дела, — объявил он, вставая из-за стола и спешно запихивая несметные богатства во все возможные карманы. Один из столбиков рухнул, и монеты градом посыпались под стол, но никто из присутствующих не бросился их поднимать: у игроков это считалось дурным тоном. Зеваки, разочарованно ворча, расходились по углам.

— Вы нашли их? — нетерпеливо спросил Кияковский, когда сборы были окончены.

— Здесь не место для разговора, — заметил Линник. — Пойдемте.

Через несколько минут они приехали к особняку и поднялись в кабинет.

— У вас есть для меня новости? — в рабочей обстановке тон хозяина дома вновь стал внушительным и серьезным.

— Мы считаем, что «Пять орешков» украл Петруха, — ответил сыщик.

— Петруха? — удивился Виктор Викентьевич. — Но почему вы так решили?

Кондрат хотел было рассказать о сходстве фальшивых бриллиантов с подаренными Татьяне серьгами, но вовремя опомнился: Кияковскому лучше не знать о художествах своей жены.

— Мы проверили ваших домочадцев, и наибольшие подозрения вызывает буфетчик. К тому же против него есть косвенные улики.

— Петруха… — поджав губы, нахмурился дворянин. — Никогда бы не подумал. Такой веселый парень.

— Сколько он у вас служит?

— Четыре месяца с небольшим.

— Вы его совсем не знаете.

— Что вы предлагаете?

— Нужно провести у него обыск. Для этого придется привлечь полицию.

— Полицию? — поморщился Виктор Викентьевич.

— Все хлопоты я беру на себя. Если вы дадите мне санкцию, я сейчас же поеду к товарищу полицмейстера Климову, он подпишет ордер и отправит сюда людей, — убеждал клиента Линник.

— Почему вы решили, что Петруха прячет бриллианты в доме?

— Иначе он давно бы уже сбежал. Что его еще может здесь держать?

— А если вы ошибаетесь?

— Если я ошибаюсь, то за все и отвечу.

— Что ж, — вздохнул хозяин дома. — Если вы мне советуете…

— Настоятельно советую, — подчеркнул сыщик.

— Хорошо. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Кондрат удовлетворенно кивнул и в задумчивости остановился посередине кабинета.

— Где живет Петруха? — спросил он.

— Он ночует в небольшой комнате, которая примыкает к буфету. Там же спит и Толик.

— Там нужно искать в первую очередь. Потом в буфете. К Татьяне Петруха часто заходит?

— Да.

— Потом у нее.

Линник замолчал. Равномерное тиканье маятника напольных часов вызывало у него гипнотическое ощущение. Только сейчас сыщик понял, как сильно устал. Слишком много событий для одного вечера.

— И все-таки меня смущает ваш второй камин, — сказал Кондрат после затянувшейся паузы. — Вы уверены, что им когда-то пользовались?

— Я не помню такого случая, — признался Кияковский.

Линник решил еще раз осмотреть камин. Залез внутрь, постучал кулаком по серым стенкам.

— Мне кажется, там пусто, — с загадочным видом проговорил сыщик.

— Не может быть! — воскликнул Виктор Викентьевич.

— Если это потайной ход, он должен как-то открываться, — Кондрат стал ощупывать поверхность камина, потом его внимание привлек красно-черный геометрический орнамент. Один завиток меандра вдруг повернулся, и в глубине камина обнаружилась зияющая пустота.

— Так вот про какой ход упоминал мой отец! — всплеснул руками потрясенный хозяин дома.

— Видите, это не просто прихоть архитектора. Давайте сюда лампу, посмотрим, куда он ведет, — предложил Линник.

Внутри было сыро, стоял затхлый запах плесени. Сыщик и его клиент начали осторожно спускаться по крутой винтовой лестнице. Вдруг Кондрат остановился и опустил лампу к каменной ступени, на которой слабо обозначался след крупного мужского башмака. Теперь Линник не сомневался в виновности буфетчика.

— Смотрите, здесь кто-то недавно ходил, — вполголоса заметил сыщик, затем, стараясь не наступать на следы, продолжил спуск. Кияковский, тихо звякая деньгами, последовал его примеру.

Вскоре им встретилась новая стена. Кондрат посветил вокруг, схватился за торчавший камень и повернул его. Впереди образовался узкий проход в темную гостиную, скрывавшийся под одной из пилястр.

— Теперь понятно, как Петруха проник в кабинет, — прошептал Линник.

— Но как он отпер секретер? — недоумевал дворянин.

— Надеюсь, мы скоро об этом узнаем.

Старший судебный следователь Янель был известен своей принципиальностью и педантичностью, но в его привычках и взглядах проступал легкий налет эстетства. Видимо, по этой причине Климов отправил его в особняк Кияковского для расследования кражи «Пяти орешков». В десять часов вечера Янель постучал длинным красным чубуком своей трубки в дверь комнаты Петрухи. На пороге появился изумленный буфетчик.

— Петр Потапов Зверко? — осведомился следователь.

— Да, — буфетчик тщетно пытался пригладить торчавшие рыжие волосы.

— Вы подозреваетесь в краже у господина Кияковского бриллиантов, известных под названием «Пять орешков». Вот ордер на обыск, подписанный товарищем полицмейстера господином Климовым. Также при обыске присутствуют понятые, — Янель указал чубуком на Онуфрия и ювелира. — Вам все ясно?

— Чего уж тут неясного, — проворчал сквозь зубы Петруха.

Из комнаты медленно выплыла сонная фигурка Толика. По-видимому, он не осознавал, что здесь происходит.

— Толя, тебе известно, где Петруха прячет бриллианты? — поинтересовался у мальчика Кондрат.

— Нет, — хмуро ответил тот.

— Ребята, — скомандовал следователь, взмахнув чубуком, словно дирижерской палочкой, — за дело!

Двое городовых решительно направились в комнату буфетчика, всю обстановку которой составляли лишь две старые кровати и табурет. Третий бесцеремонно обыскал Петруху, на чьем лице застыло деланное равнодушие, затем присоединился к остальным.

— Проверьте сенники, — подсказал Янель, и вооруженные саблями городовые, вспоров мешки, стали перебирать выпадавшую из них пожухлую траву. Комната постепенно принимала вид хлева.

Наблюдавший за обыском Линник время от времени посматривал на лицо буфетчика. Было заметно, что Петруха изо всех сил пытается сохранить самообладание, но временами сквозь него просвечивало что-то странное, словно бурлящая под толщей известняка подземная река.

Городовые тем временем простучали пол в поисках тайника, но ничего не обнаружили.

— Петр, у вас есть последняя возможность на снисхождение правосудия, — объявил сыщик. — Куда вы спрятали бриллианты?

— Нет уж, потрудитесь сами, — язвительно сказал буфетчик. — Зачем мне себя оговаривать?

— Теперь буфет, — распорядился следователь.

— Вы и здесь такой же беспорядок устроите? — пытался шутить Петруха. Его беспокойство росло, во взгляде появился звериный блеск.

Городовые быстро осмотрели стол и принялись выгружать на него из высокого шкафа посуду, скатерти, бутылки и прочие предметы не совсем понятного предназначения. Янель деловито прогуливался вокруг стола, изучая содержимое разных сосудов: заглянул в конфетницу, открывал и закрывал банки с вареньем, посмотрел на свет графины с цветными наливками, воткнул ложку в сахарницу.

Кондрат метнул хитрый взгляд на буфетчика:

— Почему у вас полная сахарница, если сахар никто не ест?

— Почему никто? — побледнел Петруха. — Я ем, Татьяна, Толик, Степан.

Янель не понял замечания Линника, но интуиция подсказала следователю, что он имеет в виду. Достав ложку, Янель поднял сахарницу и высыпал ее содержимое на тарелку. Сверху на горку сахара упали, играя на свету, пять драгоценных камней.

— Вот это да! — поразился следователь. — Понятые, в вашем присутствии в сахарнице из буфета были обнаружены пропавшие бриллианты.

— Молодой человек! — воскликнул срывающимся от волнения голосом Мамжер. — Сначала я должен проверить их подлинность.

Нетерпеливо размахивая лупой, ювелир направился к столу. Старик по очереди поднимал блестящие кристаллы и с мечтательной улыбкой любовался ими сквозь увеличительное стекло.

— Да, господа, это на самом деле знаменитые «Пять орешков», — подтвердил Мамжер. — Какие безупречные линии! Какая чистота!

— Что вы на это скажете? — поинтересовался Янель у раздосадованного Петрухи.

— А что мне сказать? — равнодушно отозвался буфетчик. — Поймали.

— Понятые могут быть свободны, — картинно взмахнул чубуком следователь. — Заодно передайте господину Кияковскому, что бриллианты нашлись. И мальчика с собой прихватите, нечего ему тут делать.

Когда Онуфрий с Толиком и не спешивший расставаться с «Пятью орешками» ювелир покинули буфет, Янель вальяжно устроился на стуле, вытянув длинные ноги, и начал допрос:

— В какой день вы совершили кражу?

— Это было уже больше месяца назад, — вспоминал Петруха. — Кажется, это было пятого.

— Когда вы задумали совершить это преступление?

— Давно. Вообще-то, я долго подбирался к этому дому, пока мне не повезло устроиться здесь буфетчиком.

— Значит, вы с самого начала охотились за «Пятью орешками»?

— Да, — спокойно проговорил Петруха.

Сыщик с удивлением наблюдал за превращением легкомысленного буфетчика в рассудительного преступника: маска Арлекина сорвана, под ней оказался тот самый «настоящий вор», о котором Петруха намекал ему при первой встрече.

— Откуда вам стало известно о бриллиантах господина Кияковского? — спросил следователь.

— О них все знают. Ходили слухи, будто это просто сказка. Но я выяснил, что они существуют и хранятся в кабинете Кияковского.

— Как вы туда проникли?

— Фальшивый камин в кабинете связан потайной лестницей с гостиной.

— И господин Кияковский об этом не знал?

— Не знал, — вставил Кондрат. — По словам хозяина, его отец скоропостижно скончался и не успел передать эту тайну по наследству. Виктор Викентьевич вам потом покажет этот ход, там сохранились следы вора.

— Замечательно! — обрадовался Янель. — Но вам, Петр Потапович, откуда стало известно об этом ходе, если о нем не знал сам хозяин?

— Я раздобыл чертежи дома, — неохотно признался буфетчик.

— Каким образом?

— Этого я вам не скажу.

— Но сейчас они у вас есть? Можете их предъявить?

— Я их сжег сразу же после кражи.

— Меня больше интересует, как вы достали ключи от секретера, — заметил Линник. — Татьяна помогла?

— Вот только не нужно приплетать сюда Татьяну! — возмутился жених. — Она только однажды обмолвилась, где хозяйка хранит ключи. Я все сделал сам. Выждал день, когда Кияковская уедет на бал, а Кияковский отправится в клуб. Потом упросил Татьяну порезвиться с ней на кровати хозяйки, а когда моя невеста уснула, забрал ключи и пошел за бриллиантами. Меньше чем через час я вернул ключи на место.

— А как вы нашли тайник в секретере? Как разобрались с замками? — не сдавался сыщик.

— Неужели еще кто-то считает, что в тайнике секретера можно что-то спрятать, — сардонически усмехнулся Петруха. — От обычной горничной — может быть, а от вора — никогда. Есть всего несколько разновидностей такой мебели, достаточно знать ее — и ты все откроешь.

— Значит, вы открыли шкатулку и заменили настоящие бриллианты на фальшивые?

— Да.

— Кто их для вас сделал?

— Этого я вам не скажу.

— Это ваш сообщник? — оживился следователь.

— Называйте как хотите, но я вам его не выдам. Кто мне поможет, когда я выйду из тюрьмы?

— Возьметесь за старое?

— Посмотрим, — загадочно произнес вор.

— Серьги, которые вы подарили Татьяне, тоже он сделал? — поинтересовался Кондрат.

— Да. Значит, вот как вы на меня вышли, — покачал головой буфетчик.

— А почему вы сразу не сбежали с камнями? — удивился Янель.

— Чтобы меня не преследовали. Думал, поработаю годик, женюсь на Татьяне и уеду с ней да с хорошим капитальцем в придачу. Глупо, конечно, вышло, из-за бабы погорел, так часто в нашем деле бывает, но уж очень хороша чертовка!.. Все бы так и вышло, если бы на эти стекляшки кто-то не позарился. Уж не жена ли мужа надуть хотела? — догадался Петруха и весело посмотрел на следователя и сыщика.

— Кто кого хотел надуть? — не понял Янель.

— Это не относится к делу, — отрезал Линник. Не хватало еще разрушить семью Кияковского, точнее, что от нее осталось. Впрочем, следователь не обратил на слова сыщика особого внимания, а ухватился за другие факты:

— Петр Потапович, а у кого вы служили до Кияковского?

— Так я вам и ответил! Вижу, куда вы клоните.

— Есть у меня подозрения, что это далеко не первый ваш визит в богатые дома за драгоценными камнями.

— Я вам ничего на этот счет не скажу. Вы следователь, это ваша работа, трудитесь! — развел руками вор. — Скажу только, что мою физиономию могли видеть в очень разных местах, такое уж у нее свойство.

— Вы меня утомили, Петр Потапович, пора ехать в отделение, — заключил Янель, повелительно махнув чубуком сонным городовым.

Когда двое городовых вывели из буфета Петруху, на него сразу же яростно набросилась с кулаками Татьяна:

— Подлец! Негодяй! Ты божился, что не брал!

— Дурочка! — пытался увернуться от ее ударов жених. — Да я ради нас старался!

— Ради нас? А я тебя об этом просила?… — в отчаянии кричала камеристка. — Не нужны мне бриллианты! И эти побрякушки тоже не нужны!

Служанка намеревалась разбить о пол стеклянные серьги, но Кондрат вовремя остановил ее: это были важные улики.

— Верно говорят, что все зло от баб! — засмеялся вор, подмигнув шедшему сзади следователю.

Девушка вдруг разрыдалась на плече у Линника.

— Татьяна, вы молоды и хороши собой, я уверен, что легко найдете себе другого жениха, гораздо лучше этого, — сыщик ободряюще похлопал камеристку по спине. — Извините, мне пора.

Кияковский ждал Кондрата в своем кабинете. При появлении Линника хозяин дома с торжественным видом вышел ему навстречу и крепко пожал руку:

— Благодарю вас! Вы меня спасли. Это вам за найденную семейную реликвию — по одной за каждый из «орешков».

В ладонь сыщика легли пять золотых монет.

— Я вижу, вы любите широкие жесты, — усмехнувшись, заметил Кондрат. — Вот только богатства это вам не принесет.

— Сегодня вечером мне несказанно повезло — и в игре, и в делах. Должен же я чем-то за это пожертвовать?

— Хотите совет? Не играйте больше — потеряете дом, жену, семью, честь. Жизнь преподнесла вам урок, сейчас у вас есть возможность все начать с чистого листа, не упустите ее.

Линник чувствовал, что его сентенция пропитана дешевым пафосом, но Виктор Викентьевич был поклонником напыщенных фраз, и ему понравилось.

— Я попробую, — сказал дворянин на прощание.

На улице медленно засыпало снегом невзрачный зеленоватый возок. Закутанный в тулуп Онуфрий нетерпеливо бродил вокруг саней.

— Замерз? — участливо осведомился сыщик.

— Местами, — кивнул секретарь.

— А почему в доме не подождал?

— Скоро полночь. Кияковская должна подъехать с минуты на минуту. Не хотелось бы смущать ее нашим возком.

— Вот, смотри, — Кондрат показал Онуфрию полученный гонорар. — Может, это тебя немного согреет.

— Да, денежный клиент попался, — согласился секретарь, — хоть и мот.

— Можешь взять себе одну на личные расходы.

— Спасибо.

— Поехали.

— На что бы нам потратить такую крупную сумму? — забравшись на козлы, спросил Онуфрий.

— Почему бы нам не поставить телефон? — предложил Линник. — И делу польза, и тебе меньше хлопот.

— Телефон? Так его ведь еще нет почти ни у кого в Борхове.

— Мы должны идти в ногу с прогрессом, — произнес сыщик, закрывая за собой дверцу.

Тусклое золото фонарей колыхалось в блестевших на мостовой лужах. Дождь давно перестал, но прохожих на улице все равно было мало. Открытые холодным ветрам деревья глухо стенали, роняя последние обрывки своего драгоценного убора, которые начинали свое бесцельное путешествие по городу от одной выбоины к другой.

Кондрат Линник не любил ноябрь, считая его самым тоскливым месяцем в году: яркие осенние краски уже схлынули, а зимняя белизна еще не успела вступить в свои права. В отсутствие занятого слежкой секретаря сыщик откровенно скучал. Частые взгляды в окно выдавали его нетерпение. Лежавший на столе справочник по химии уже полчаса был раскрыт на статье «Мовеин».

Стук в дверь вывел Кондрата из оцепенения. Вначале он решил, что это вернулся с задания Онуфрий, но тот не стал бы стучать, а просто вошел бы. Когда Линник, прихрамывая, подходил к двери, он уже был почти уверен, что это новый клиент.

Чутье не обмануло сыщика. На пороге стояла бледная белокурая девушка. Тонкие морщины на лбу придавали ей не по годам серьезный и сосредоточенный вид.

— Добрый вечер! Это вы сыщик Линник? — спросила гостья, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровный тон.

— Здравствуйте, я к вашим услугам, — кивнул Кондрат. — Проходите.

Кутаясь в шерстяную шаль, девушка нерешительно переступила порог.

— Чаю? — предложил сыщик.

— Нет, спасибо. Я отпросилась всего на час. Служу гувернанткой у Корейвы, — сбивчиво пояснила клиентка.

— За час мы с вами вполне управимся, — заверил ее Линник. — Будет невежливо с моей стороны, если я не угощу вас чаем в такую погоду, тем более самовар горячий.

Сыщик направился разливать кипяток.

— Как вас зовут?

— Катерина Сушицкая.

— Вы из дворян?

— К несчастью, — вздохнула девушка.

— Почему? — удивился Кондрат.

— От отца мне достался только герб — вот и все мое дворянство. Насмешка судьбы. Приходится зарабатывать себе на хлеб.

— Это не самое плохое, что может произойти в жизни.

— Наверное.

Линник захлопнул и отложил в сторону справочник и, пригласив гостью за стол, приготовился слушать.

— Рассказывайте, что привело вас сюда.

— Я хочу, чтобы вы расследовали гибель моего старшего брата.

— Что с ним случилось?

— Его растерзала стая волков.

Сыщик с недоумением посмотрел на Сушицкую.

— У вас есть основания этому не верить? — спросил он.

— Вы не видели Кирилла! Он прекрасно знал лес и не мог так глупо в нем погибнуть! — решительно заявила гувернантка, затем, прочитав скепсис в глазах Кондрата, продолжила более спокойным тоном: — У нашего отца было маленькое имение посреди леса, и мы с братом все время проводили там. Кирилл знал все о растениях и животных — что-то отец рассказывал, что-то попадалось в книгах. Мать умерла сразу после моего рождения, отец умер, когда мне исполнилось семнадцать, а Кириллу — двадцать лет. Я отправилась в Борхов на поиски работы, а брат выучился на медика и уехал трудиться сельским фельдшером в Ворохи Борховского уезда.

— Там и приключилось с ним это несчастье? — осторожно поинтересовался Линник.

По тому, как спешно девушка сделала нервный глоток чая, сыщик понял, что ответ на его вопрос утвердительный.

— Сразу за селом начинается огромный лес, там и обнаружили изувеченное тело брата, в двух верстах от соседней деревни Боянстово. Рядом нашли опрокинутую корзину с грибами. Это произошло две недели назад, он проработал фельдшером не больше четырех месяцев, — пояснила Сушицкая.

— Честно говоря, Катерина, вы меня пока не убедили, — признался сыщик. — Допустим даже, что ваш брат был выдающимся натуралистом. Излишняя самоуверенность могла сыграть с ним злую шутку.

— Я принесла его письма, — гувернантка выложила стопку мятых конвертов, которая сразу же разъехалась по столу. — В некоторых из них Кирилл пишет, что местные жители его невзлюбили.

«Ну хотя бы что-то», — подумал Кондрат.

— Вы действительно хотите, чтобы я занялся этим делом? — на всякий случай решил уточнить Линник, не желая браться за безнадежное расследование.

— Да. Вот ваш гонорар.

Сыщик бросил унылый взгляд на несколько серебряных монет, и по его лицу заходили желваки.

— Этой суммы хватит на неделю расследования. Я могу съездить в деревню, допросить жителей, узнать подробности дела у сельского урядника, но за успех не ручаюсь. Да и времени много прошло. Может, оставите все как есть? Я думаю, деньги вам еще пригодятся.

— Нет, — покачала головой девушка. — Эти деньги я копила, чтобы подарить брату на именины французский анатомический атлас. Теперь Кирилла нет, и я хочу сделать что-нибудь в память о нем.

Кондрат обреченно вздохнул: придется ехать в деревню. Он договорился с Сушицкой о следующей встрече, и, проводив клиентку, стал убирать со стола почти не тронутый ею чай. Затем, немного подумав, Линник подошел к телефону и, покрутив ручку индуктора, попросил соединить его с полицмейстером. Недавно сыщик помог старому боевому товарищу раскрыть громкое убийство в гостинице «Север», и Кондрат рассчитывал, что Феодосий Климов окажет ему взамен небольшую услугу.

Линник не ошибся в своих расчетах. Полицмейстер внимательно выслушал просьбу о помощи, шестерни государственного механизма пришли в движение, и через некоторое время сыщик знал все подробности интересовавшего его дела.

— Следствие вел полицейский урядник Ольшук из Ворохов, он утверждает, что состава преступления нет. Тело фельдшера, точнее, то, что от него осталось, осмотрел доктор Абанович, он также не сомневается, что причиной гибели Сушицкого стало нападение стаи волков. Труп обнаружил местный лесничий. Вокруг останков было замечено множество волчьих следов. Что тебя еще интересует? — в голосе Климова слышались нотки недоумения.

— Спасибо, Феодосий! Остальное я узнаю при личной встрече.

— Как знаешь. Ольшук готов принять тебя в любое время, в случае необходимости предоставит ночлег в Боянстово или в своей квартире.

— Извини за хлопоты. Я тебе очень признателен.

Климов пожелал Кондрату удачи в расследовании и повесил трубку.

Удовлетворенный Линник достал из массивного книжного шкафа дорожный справочник и разыскал нужные ему населенные пункты: «Село Ворохи. Река Снедва. Наличное население по данным переписи — 243 жителя, от уездного города и становой квартиры — 29 верст, волостное правление — здесь, от станции железной дороги Вудово — 15 верст. Деревня Боянстово. Наличное население по данным переписи — 77 жителей, от уездного города и становой квартиры — 34 версты, от волостного правления — 5 верст, от станции железной дороги Вудово — 20 верст». Как будто недалеко от Борхова. Сыщик остановился возле занимавшей полстены карты и провел пальцем по тракту, связывавшему столицу с Ворохами. Это в юго-западном направлении, по пути в Калебрин, можно за три часа добраться на дилижансе. Южнее села крупной зеленой кляксой, местами иссеченной синими прожилками болот, растянулся злополучный лес. Черная нитка грунтовой дороги вела из Ворохов в лесную чащу и заканчивалась кружком деревни Боянстово.

За этим гипнотическим занятием Кондрата и застал вернувшийся с задания Онуфрий.

— Ищите, куда съездить на выходные? — ехидно спросил секретарь со своей неизменной усмешкой.

— Можно и так сказать, — задумчиво отозвался Линник. — Как дела на анилиновой фабрике?

— Пока ничего подозрительного. Фрейдиферт поехал обедать в «Венецию», а Столыгво отправился в номера.

— А Кевлич?

— Кевлич так и не появился. Говорят, заболел.

— Нужно продолжать слежку. Будешь вести ее один.

— У вас новое дело?

Сыщик молча кивнул.

— Вы куда-то уезжаете? — догадался Онуфрий.

— В деревню. Тут недалеко, тридцать верст от города.

— Надолго?

— На несколько дней. Если будет что-то срочное, телеграфируй полицейскому уряднику Ольшуку в Ворохи.

— Я могу поехать с вами, — предложил секретарь.

— Я бы и рад взять тебя с собой, да дело выглядит уж очень безнадежным, а барон Штейер платит хорошие деньги, поэтому слежку нельзя прекращать ни на один день. Справишься?

— Справлюсь, Кондрат Титыч! — бодро ответил Онуфрий.

— А вот я боюсь, что съезжу впустую, — проговорил Линник, нервно задвигав челюстью.

На следующий день Кондрат ехал в тряском калебринском дилижансе в Ворохи. Прямой, как стрела, мощеный тракт терялся впереди за пеленой молочного тумана. Обступившие дорогу ровной шеренгой растрепанные тополя и параллельно шедший ряд телеграфных столбов наводили тоску своей однообразностью. Довершала безрадостную обстановку тягучая, заунывная мелодия, которую мычал себе под нос мрачный извозчик.

Линник внимательно изучил лица других пассажиров, пытаясь отгадать род деятельности человека и цель его поездки. Полный, с темной окладистой бородой сосед сыщика, по-видимому, был купцом. Сидевший напротив с перевязанной бечевкой стопкой книг неопрятный парень в очках походил на возвращавшегося домой студента. Отодвинувшиеся от него женщины — мать и дочь — хранили строгое молчание. Еще одного пассажира, который сидел с другой стороны от купца, Кондрат не успел как следует рассмотреть. Интересно, едет ли еще кто-нибудь вместе с ним в Ворохи? Любопытство жгло Линника, но начинать разговор первым ему не хотелось — это значило бы разрушить пошлыми банальностями молчаливую идиллию дилижанса.

Чтобы потратить время в пути с пользой, сыщик достал еще не прочитанные им письма Сушицкого своей сестре. В первом из них Кирилл описывал село и его обитателей: «По вечерам здесь довольно скучно, поговорить особо не с кем. На четверть тысячи жителей едва наберется человек тридцать грамотных, из них учитель, врач, урядник, священник, дьячок, служащие волостного правления — это, так сказать, сливки местного общества. Учитель жалуется, что из-за тяжелого каждодневного труда дети ходят в школу редко и учатся кое-как. И это всего-то в тридцати верстах от столицы! Представь себе, как обстоит дело в дальних уголках княжества». Во втором письме молодой фельдшер рассказывал о знакомстве с Ольшуком и продолжительных теологических спорах с отцом Николаем. В третьем письме появились заметки о работе: «Лето в сельской местности — пора кишечных расстройств у детей, часто с летальным исходом. Все оттого, что, изголодавшись за весну, они тащат в рот все что попало. О гигиене там ничего не слышали. Когда начинаешь объяснять родителям о необходимости мыть руки, они в лучшем случае вежливо тебя выслушивают, в худшем — кричат, что я испорчу им детей». В пятом письме впервые упоминается окруженное со всех сторон лесом Боянстово: «В этой деревне мне довелось познакомиться со старостой Цивилько — образованным и на редкость вдумчивым человеком, что составляет резкий контраст с остальными ее обитателями». В седьмом письме Сушицкий негодовал по поводу народной медицины:

«В том же Боянстово ребенку пытались снять жар с помощью примочки из картофеля — местная бабка будто бы так сказала. Я выбросил примочку и, побранив родителей, прописал мальчику порошки. У отца был такой свирепый вид, что мне стало не по себе. Я так и не услышал от него ни слова благодарности после того, как его сын пошел на поправку». В восьмом письме Кирилл сокрушался из-за смерти девочки в Боянстово: «Если бы нас с доктором вызвали раньше, она бы выкарабкалась. Но драгоценное время было упущено, а темные крестьяне больше склонны верить советам знахарки, чем врачей. Я не выдержал и выдал гневную тираду в адрес родителей. Отец слушал потупившись и ничего не сказал в свое оправдание. Не знаю, подействует ли это на него. Впрочем, потеря одного из двенадцати детей для крестьянина скорее облегчение, чем горе». Постепенно письма фельдшера сестре становились все более сухими и короткими. Почерк также претерпел изменения: казалось, Сушицкий все время куда-то торопился, оттого и буквы скакали и теснили друг друга. В последнем письме Кирилл сообщал, что в лесу много грибов: «Я часто наведываюсь туда, когда выдается свободная минутка». Вот и ходи после этого по грибы.

Дилижанс остановился.

— Кто там до Ворохов? — обернулся недовольный извозчик.

Кондрат поспешно спрятал письма в кожаный саквояж и выскочил наружу. Дилижанс тронулся, а растерянный Линник остался в одиночестве на сельской улице.

Центр Ворохов мало отличался от любого другого села: свежебеленая каменная церковь на бугре с облетевшими березками, небольшая квадратная площадь с лужей посередине и несколько просторных изб по периметру — волостное правление, лавки, корчма. Вначале сыщик направился в нарядный бревенчатый дом, где помещались волостные чиновники, объяснившие, как попасть к Ольшуку. Полицейский урядник жил в скромной, но ухоженной избе, выходившей окнами на тракт. Если бы не висевшая у дверей табличка, трудно было бы догадаться, что здесь проживает местный блюститель порядка.

Приемная, в которой оказался Кондрат, имела совершенно городской вид: солидный, хотя и слегка потертый стол, стулья для посетителей, лампа с колпаком, часовой шкаф. По-видимому, все эти вещи были привезены хозяином из Борхова. Урядник, молодой темноволосый человек с седыми висками и тщательно выбритым приятным лицом оторвал перо от бумаги и бросил на вошедшего скучающий взгляд:

— Что вам угодно?

— Мне нужен Филипп Фомич Ольшук, — сказал сыщик, хотя нисколько не сомневался, что видит перед собой сельского урядника. Очевидно, он родом из города и служит здесь совсем недавно.

— Я к вашим услугам, — положил перо Ольшук и медленно поднялся со своего места, как будто что-то вспоминая. — А вы, наверное, Кондрат Титович Линник?

— Так точно, — ответил сыщик.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Вас интересует дело Сушицкого?

— Да. Вы хорошо его помните?

— Забудешь такое, — проворчал урядник, нервно поглаживая воротник шинели. — Этот расчлененный объеденный труп будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни.

Ольшук достал из ящика стола тонкую папку и протянул ее Кондрату:

— Вот, полюбуйтесь!

Внутри оказался написанный мелким почерком рапорт на трех листах. Линник углубился в малоприятное чтение.

— Это мой экземпляр. Фотографии я отправил в Борхов, но здесь все задокументировано, — пояснил урядник, затем брезгливо добавил: — А какой там запах стоял! Тело ведь только на третий день обнаружили. Вы не представляете, каково было мне все это описывать…

Перед глазами сыщика промелькнуло давнее, как будто из прошлой жизни, воспоминание: окутанное горьким дымом поле сражения, тела солдат, порубленные на куски артиллерией.

— К сожалению, представляю, — хмуро пережевывая пустоту, возразил Кондрат. — Как вы его опознали?

— По кольцу с печаткой на пальце. Кроме того, доктор Абанович опознал одежду, в которой обычно ходил фельдшер.

— А его сестра?

— Было бы бесчеловечно подвергать ее такому испытанию. От этого зрелища даже мужчине дурно станет.

— Ничего необычного при осмотре трупа не заметили?

Гладкое лицо Ольшука растянулось в сардонической улыбке.

— Не знаю, как для вас, но для меня вся эта ситуация была, мягко говоря, необычна. Народ у нас в основном смирный, самое частое, с чем приходится иметь дело, — кражи, побои… Убийства случаются очень редко, а тут такое…

— Понимаю. Тут написано, что труп обнаружил лесничий.

— Да, наш лесничий Трофим.

— Он был знаком с погибшим?

— Насколько мне известно, нет. Он живет один: жена умерла, дети уехали в город.

— Мне нужно с ним поговорить.

— И что вы хотите узнать? В рапорте имеются показания лесничего, вряд ли он скажет вам что-то новое. К тому же вы сейчас не застанете Трофима дома.

— А где он?

— Осенью дни короткие, так что порядочный лесничий с рассвета до заката обходит свои владения. Если хотите его увидеть, приходите, когда стемнеет.

— А доктор?

— Абанович сейчас, наверное, дома. Я покажу, как к нему пройти. Потом возвращайтесь, вместе пообедаем, — предложил урядник. — У меня есть свободная комната, можете остаться на ночь.

— Благодарю, но я бы хотел съездить на место гибели Сушицкого и в Боянстово, — сказал Линник.

Ольшук немного подумал.

— Тогда мы поступим так. Мне нужен час, чтобы закончить работу. Вы сейчас сходите к Абановичу, потом можете заглянуть к отцу Николаю, он живет в ближайшем к церкви доме. После обеда я завезу вас в Боянстово, а по пути покажу место, где нашли труп фельдшера. Заночуете у старосты Цивилько, у него лучший дом в деревне. Согласны?

— Да, — кивнул сыщик.

У доктора Абановича шел прием. В чистой прихожей на широкой лавке сидела ветхозаветная старуха с вырезанной из орешника клюкой и молодая женщина в платке с младенцем на руках, который то и дело начинал пронзительно реветь. Кондрат занял место в очереди и стал ждать. Через четверть часа он вошел в комнату к врачу. За покрытым бумагами столом сидел, склонившись над ступкой, грузный пожилой мужчина с немного одутловатым лицом, украшенным темными усами и такой же узкой козлиной бородкой. Сосредоточенно стуча пестиком, он, не поднимая головы, машинально ответил Линнику на приветствие, после чего равнодушно поинтересовался:

— На что жалуетесь?

— Я к вам по другому поводу.

Озадаченный доктор поднял на посетителя вопросительный взгляд. Сыщик представился.

— Ах да, припоминаю, — наморщил лоб Абанович, затем тяжело перегнулся через стол, чтобы пожать руку Кондрату. — Меня зовут Павел Платонович. Вы хотите поговорить про Кирилла?

— Да. Рапорт я читал, но мне нужны детали.

— Жаль Кирюшу, — посетовал доктор. — Из него мог бы получиться хороший врач.

— Как бы вы охарактеризовали Сушицкого?

— Очень способный был парень, много читал. Был неравнодушен к чужой беде, что вообще-то редкость даже среди медиков. Пожалуй, был немного вспыльчив, впрочем, в его возрасте это скорее достоинство, чем недостаток.

— Насколько я понял, Кирилл часто ездил к пациентам один?

— Было дело, — неохотно признался Абанович.

— Но ведь он был всего лишь фельдшером, — заметил Линник.

— У нас большой врачебный участок и почти всегда много больных. Когда меня вызывали далеко в северные деревни, Кирилл часто принимал пациентов здесь, иногда ездил к ним на дом.

— Вы настолько ему доверяли?

— Я обучил Кирилла самым необходимым вещам, он был смышленый малый, все схватывал на лету.

— В Боянстово он тоже ездил один?

— Обычно да. Добираться в Боянстово довольно хлопотно — пять верст в одну сторону, и нет других деревень поблизости, чтобы за одну поездку их охватить. Поэтому, когда Кирилл предложил взять эту деревню на себя, я не возражал. Я сопровождал его туда только в самых сложных случаях.

— Похоже, местные не очень его любили.

— Врачей вообще не очень-то привечают. До Ворохов я работал в двух других местах в разных частях княжества, и крестьяне всюду относились ко мне настороженно и даже враждебно. Вначале я, как и Кирилл, был очень прямолинеен в своих суждениях и только со временем стал приноравливаться к местным обычаям. Теперь я точно знаю, что суеверия нельзя победить с наскока, здесь нужна гибкость, а порой и хитрость.

— Может, кто-то из крестьян имел на Кирилла зуб и решил помочь ему отправиться на тот свет? — предположил сыщик.

— Мне сложно в это поверить, — покачал головой доктор.

— Почему?

— Вы не знакомы с деревенской жизнью. Допустим, сегодня вы убили врача, а завтра кто будет вас лечить? Бабка не от всех болезней спасет, это даже крестьяне уже усвоили.

— Вы делали вскрытие?

— Вы читали рапорт? — Абанович снисходительно взглянул на Кондрата.

— Читал.

— Там уже нечего было вскрывать. Налицо глубокие раны с разрывами тканей и следами волчьих клыков, несовместимые с жизнью.

— Другими словами, вы не нашли в этом происшествии ничего странного?

Доктор немного помолчал, как будто сомневаясь, стоит ли говорить об этом Линнику.

— По правде говоря, меня немного смутило положение тела. Если на вас нападает стая волков, вы будете отбиваться от них руками и ногами. В случае Кирилла я следов сопротивления не обнаружил. Возможно, он пытался отбиться, но силы были слишком неравными.

— А если предположить, что в момент нападения волков Кирилл уже был мертв?

— Я слышал от одного охотника, будто волки не едят трупы. Впрочем, не знаю, может, это суеверие. Кирилл бы подсказал, — вздохнул Абанович и, немного помолчав, добавил: — Допустим даже, что вы правы, что это меняет? Все равно уже ничего не доказать, это я вам как врач говорю.

— Благодарю, вы мне очень помогли, — задумчиво бросил сыщик, собираясь уходить.

— Господь с вами! Вы же не собираетесь доставать его из могилы? — возмутился доктор, которому показался подозрительным тон Кондрата.

Тот испытующе посмотрел на Абановича, но промолчал и, не попрощавшись, вышел.

Когда Линник вошел в украшенный резьбой дом священника, тот сидел за длинным столом, покрытым льняной узорчатой скатертью, и степенно прихлебывал чай из блюдца. При этом курчавая с проседью борода то поднималась, то опускалась на серый подрясник. Напротив мужа расположилась румяная попадья. Вокруг начищенного до блеска самовара будто водили хоровод блюдца с вареньем, баранками, бубликами и медом. Суровые лики святых на иконах, старинные ходики с кукушкой придавали всей обстановке комнаты налет патриархальности.

— С чем пожаловали? — спросил отец Николай у гостя после обмена приветствиями.

— Я сыщик Кондрат Титович Линник из Борхова.

— Вот как? — удивился священник, затем, спохватившись, предложил чаю. — Вы, небось, только с дороги?

— Нет, спасибо. Меня ждет Филипп Фомич.

— Что привело вас в наши пенаты?

— Я расследую обстоятельства гибели фельдшера Сушицкого. Вы ведь его знали?

— Не то слово! Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Кирилла и прости ему вся согрешения его, вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное… — отец Николай медленно перекрестился и затем продолжил: — Такую страшную смерть принял, не иначе, кара Божия постигла его. И ведь было за что.

— За что же?

— За богохульные речи. Село наше небольшое, все общество собирается в праздничные дни у волостного старшины, там я и увидел впервые Кирилла — такой бойкий молодой человек. Часто заводил со мной споры: он мне свою ересь, а я растолковываю ему Учение Церкви.

— Кирилл был атеистом?

— Трудно сказать. Сдается мне, он верил в какого-то своего Бога, но божественную природу Христа отрицал и служителей церкви бранил. Был он деистом или пантеистом — это мне неизвестно, но то, что он не был православным христианином — это бесспорно.

— У Кирилла были враги в селе?

— С такими взглядами, как у него, легко себе найти недоброжелателей, но враги… Это слишком сильно сказано.

— А в Боянстово?

— Трудно сказать. Это медвежий угол волости, там всякое могло быть, но наверняка не скажу. Собираетесь туда ехать?

— Да.

— Остановитесь у старосты?

— Да.

— У него лучшая изба в деревне. Будете как у Христа за пазухой.

— Что за человек этот староста?

— Михаил Матвеевич — человек дельный и знающий. Слово свое держит. Ходит на все службы в воскресные и праздничные дни. Супруга у него красавица, круглая сирота. Другой с его достатком и положением нашел бы себе богатую невесту, а он женился на бедной по любви. Не могу сказать о нем ничего дурного.

— Я могу ему доверять?

— Вполне.

— А что скажете о других жителях Боянстово?

— Обычные крестьяне.

— Какие грехи за ними водятся?

— Не думаете же вы, Кондрат Титович, что я нарушу тайну исповеди? — лукаво усмехнулся священник.

— Я же не прошу, чтобы вы назвали конкретных лиц, — возразил сыщик. — Какие грехи водятся в деревне?

— Самые обычные среди крестьян. Колдовство, рукоприкладство, пьянство, снохачество, — подумав, перечислил отец Николай. — Чего-то из ряда вон выходящего я не припомню. А вы думаете, что это кто-то из крестьян умертвил Кирилла?

— У меня пока слишком мало сведений, чтобы так думать, — ответил Линник. — Его сестра так считает.

— Напрасно, — покачал головой священник. — Пути Господни неисповедимы.

Запряженная саврасой лошадкой скрипучая телега медленно катилась по песчаной лесной дороге. Разместившийся на облучке Ольшук держал расслабленными руками повод за самый кончик, задумчиво глядя вперед. Смотревший в затылок уряднику сыщик решил нарушить молчание:

— Давно из школы?

Кондрат имел в виду несколько лет назад открывшуюся в Борхове школу полицейских урядников.

— Три года прошло, — ответил Ольшук.

Линник усмехнулся: он это предполагал.

— Я тоже когда-то хотел там отучиться, но потом передумал: служить урядником мне показалось очень скучным делом, — признался сыщик.

— Конечно, это не Борхов, — невольно вздохнул Ольшук, — но скучать здесь не приходится.

— А кем служили до этого?

— Писал бумаги в Тюремном управлении.

«Пожалуй, там еще более тоскливая работа», — подумал Кондрат.

Путь в Боянстово показался Линнику бесконечным. Сыщик пытался запомнить дорогу, но вокруг были все те же мокрые ели, голые березки с одиноко повисшими желтыми листьями, покрытые толстым слоем мха серые валуны, медные папоротники высотой в половину человеческого роста. Пропитанный холодной влагой озябший лес стоял притихший и настороженный, словно нахохлившаяся птица.

— Здесь водится много волков? — попытался возобновить вялый разговор Кондрат.

— Да, зверья хватает, — не оборачиваясь, кивнул урядник. — Волки, лисы, лоси, даже медведи есть. От Боянстово до границы уезда на много верст вокруг нет ни одной деревни.

— Местные охотятся?

— Еще как! В Боянстово у каждого второго мужика ружье есть. По-другому здесь сложно прокормиться. Земля плохо родит, еле на жизнь хватает. Поэтому мужики охотятся, бабы ходят по грибы и ягоды.

— И как они не боятся?

— Привыкли. Как говорится, волков бояться — сами знаете.

— А раньше бывали случаи, чтобы волк или медведь кого-то загрыз?

— Я спрашивал у старожилов, говорят, что было. Но чаще люди просто пропадали в лесу без вести, а вот что с ними стало — никто не знает.

Вскоре слева в лесу показалась небольшая проплешина, посередине которой росла толстая кривая береза. Здесь от главной дороги в чащу уходили две колеи, усыпанные обрывками коры и щепками. Ольшук свернул туда, и телега затряслась на торчавших из земли корнях. Через пять минут урядник остановил лошадь возле усеянной кособокими пнями вырубленной делянки.

— Дальше дороги нет, — пояснил он, спрыгивая на мох. — Пойдем пешком.

Ольшук решительно двинулся вперед по едва заметной протоптанной тропе, хромавший Линник с трудом поспевал за ним. Сыщик раздвигал ржавые кружева орляка, ломая ветки, пробирался сквозь густой крушинник, нагибался под еловыми лапами, стараясь не намочить дорожный плащ. Острый аромат хвои мешался с терпким запахом прелой листвы. Наконец они с урядником вышли на более открытое место. Здесь ель уступала место сосне, под ногами появились кустики черники. Ольшук замедлил шаг у площадки в виде неправильной трапеции, которая выделялась почти полным отсутствием растительности и была лишь немного присыпана сырыми листьями. Кондрат сразу догадался, что это и есть место гибели фельдшера.

— Вот здесь лежало тело Сушицкого, основная его часть… — поморщившись, указал рукой урядник, стоя у края площадки. — Рядом лежала корзина с грибами. Вот здесь находился фрагмент тела № 2, здесь — фрагмент № 3, там — фрагмент № 4, согласно рапорту. Едва вспомню, как мы с доктором все это собирали…

— Вы тщательно обыскали все вокруг? — строго спросил Линник.

Холеное лицо Ольшука исказила брезгливая гримаса.

— Сами видите. Насколько это было возможно. Волки могли утащить останки далеко отсюда.

Подвигав челюстью из стороны в сторону, сыщик изучил расчищенное место и, не найдя ничего заслуживающего внимания, бросил:

— Пойдемте назад.

Остаток пути ехали молча. Урядник, по-видимому, погрузился в не самые приятные воспоминания, вызванные посещением места гибели Сушицкого, Кондрат пытался трезво оценить вероятность неслучайной смерти фельдшера. От кривой березы еще около версты тянулся застывший лес, затем за мостом через ручей он расступился, и перед Линником открылась панорама Боянстово — серый распаханный холм, на его вершине выстроившиеся в ряд поперек дороги избы, за которыми поднималась стеной синяя чаща. Пока саврасая лошадь с трудом карабкалась вверх, со стороны деревни пахнуло печным дымом, послышалась хриплая песня петуха, где-то во дворе гремел топор. Сыщик сразу почувствовал облегчение: скоро он будет сидеть в теплом сухом доме.

Миновав растрескавшийся крест, украшенный иконой, дорога круто поворачивала вправо, отсекая выходившие окнами на улицу избы от разделенной изгородями земли. Непрошеных гостей встретил разноголосый заливистый лай собак, каждая из которых на свой лад предупреждала хозяина о появлении в деревне чужаков. Проехав несколько домов, Ольшук остановился у блестевших свежей древесиной ворот и слез с облучка:

— Вот мы и на месте.

Отворив калитку, урядник вошел внутрь, Кондрат, схватив саквояж, последовал за ним. Аккуратная подметенная дорожка вела к высокому крыльцу просторного бревенчатого дома, окаймленного геометрической резьбой. Выскочивший из будки желтый охотничий пес приветливо завилял хвостом, заметив старого знакомого.

— Ну что, Барбос, хозяева дома? — похлопал собаку по голове Ольшук.

Дверь избы открылась, и на пороге показалась статная фигура старосты. При виде урядника его строгое лицо, окруженное короткой желтоватой бородой, просияло.

— Здорово, Михал Матвеич! Как поживаешь? — произнес Ольшук.

— И вам не хворать! — ответил Цивилько, перегнувшись через перила. — Благодарю, хорошо.

— Как тут в деревне, все спокойно?

— Тишь да гладь, Филипп Фомич.

— Куцуха все колдует?

— Так говорят.

— А Авдей?

— Все так же пьянствует.

— Ладно, об этом после. Я тебе гостя привез. Знакомься, Кондрат Титович Линник, сыщик из Борхова. А это Михаил Матвеевич Цивилько, сельский староста.

Крестьянин неторопливо спустился и протянул Кондрату широкую мясистую ладонь:

— Очень рад.

— Взаимно, — пожал руку Линник.

— Накорми, дай ему ночлег. Расскажи о местных все, что знаешь, он расследует гибель Кирилла Сушицкого, поживет у тебя пару дней, — деловито отдавал приказания урядник.

— Не волнуйтесь, все сделаю.

— Я поеду, Кондрат Титович. Если понадобится помощь, я всегда к вашим услугам, вы знаете, где меня найти, — заключил Ольшук и направился к калитке. Барбос проводил его к выходу, затем грустно побрел к будке.

— Маша! — крикнул Цивилько.

В дверях появилась миловидная круглолицая женщина.

— У нас гость, приготовь ему постель.

Кивнув, женщина исчезла внутри. «Супруга», — догадался Линник, вспомнив слова священника.

— Милости прошу в наши хоромы, — пригласил хозяин сыщика в дом.

Вечером, отдыхая после сытного деревенского ужина в просторной светлой кухне, освещенной керосиновой лампой, Кондрат решил расспросить старосту о погибшем фельдшере. Цивилько сидел за столом, погруженный в чтение «Губернских ведомостей». Мария гремела в тазу посудой. Их сын, подвижный веснушчатый мальчик, беспрестанно донимавший родителей вопросами, вертелся рядом.

— Вы ведь были хорошо знакомы с Кириллом? — начал издалека Линник.

— Ваня, иди делать уроки, — строго сказал Михаил Матвеевич сыну и ответил сыщику, только когда мальчик покинул кухню: — Да, я неплохо знал покойного Сушицкого, царствие ему небесное. Он частенько у нас столовался, когда приезжал в Боянстово, один или с доктором.

— Каким он был?

— Очень образованный, начитанный человек, дело свое знал.

— Кирилл лечил кого-то из вашей семьи?

— Не пришлось. Слава Богу, последние пол года не болели.

— Очень приятный был собеседник, всегда рассказывал что-то умное, — вставила, обернувшись, Мария.

— Да-а-а, — помрачнев, протянул Цивилько. — Жаль, что его настигла такая ужасная смерть.

Жена старосты, зажав рот ладонью, вдруг быстро выскочила из кухни во двор.

— Простите, не нужно было говорить это при Маше, она у меня очень чувствительная, — вполголоса пояснил Михаил Матвеевич.

— Вас не смущает, что хорошо знавший лес Кирилл стал жертвой волчьей стаи? — спросил Линник.

— Откровенно говоря, я тоже сразу не поверил, — признался Цивилько. — Но факты — вещь упрямая, Кондрат Титович.

— У Сушицкого были враги или недоброжелатели в Боянстово?

— Трудно сказать.

— Вы же здесь староста, знаете всех в деревне.

— Я не замечал, чтобы кто-то из жителей испытывал к Сушицкому ненависть.

Видя колебания Цивилько, сыщик решил подбросить ему пару мыслей:

— Как насчет вашей знахарки?

— Куцуха? Вы считаете, что она могла свести со свету Сушицкого? — Михаил Матвеевич с сомнением посмотрел на Кондрата. — Но зачем?

— Представьте, вы лечите всех крестьян в деревне и пользуетесь безграничным доверием местных жителей. И тут вдруг появляется молодой фельдшер, который начинает всем объяснять, что ваши методы лечения — это глупые суеверия, бранит и настраивает всех против вас. Кому такое понравится?

— В этом вы, положим, правы, но ведь, кроме Сушицкого, был еще и доктор. К тому же крестьяне все равно больше доверяют Куцухе, тут уж ничего не поделаешь.

— Доктора Абановича она знает давно, он не представлял для нее опасности. А вот в Кирилле с его неугомонным и решительным характером Куцуха могла увидеть угрозу своей власти.

— Все так, но как она могла его погубить? Не думаете же вы, что она натравила на Сушицкого волков? — На лице старосты промелькнула снисходительная улыбка.

— Посмотрите на меня, — не выдержал Линник. — Я здравомыслящий человек, не склонный к суевериям. Но в то же время знаю, что есть вещи, которые сложно объяснить холодным рассудком. Помню, в Банате цыганка нагадала моему товарищу, что он умрет на следующий день. Мы еще посмеялись, потому что наш отряд располагался далеко от передней линии. А назавтра его нашли заколотым ножом. Оказалось, местный пастух отомстил за совращение сестры. Вот скажите, откуда цыганка могла это знать?

Цивилько хмуро пожал плечами.

— Далее. В начале сентября в деревне умерла девочка. Не помните, чья это была дочка? — поинтересовался сыщик.

— Осипа Рабца.

— Он не мог желать Кириллу смерти за то, что тот не спас его дочку?

— Да нет, — покачал головой Михаил Матвеевич. — Осип мужик смирный, и Сушицкий не был повинен в смерти девочки, их с доктором вызвали слишком поздно. Мне известно об этом от Абановича.

— В вашей деревне был еще один случай. Кирилл вылечил мальчика, но перед этим отругал его родителей за то, что они слушали советы Куцухи. После этого отец мальчика затаил на Кирилла обиду. Кто бы это мог быть?

— Я точно не знаю. Может быть, Ченада.

— Что он за человек?

— У Ильи скверный характер. Я и сам стараюсь реже с ним встречаться.

В кухню, тяжело дыша, ввалилась Мария с багровым лицом.

— Ступай в комнату, Маша, — обратился к ней обеспокоенный супруг.

Женщина бросила виноватый взгляд на мужа и поспешила выйти.

— Завтра я собираюсь поговорить с крестьянами. Расскажите о жителях деревни, — попросил Кондрат старосту.

— Охотно, — кивнул тот.

Цивилько оторвал неровный лоскут оберточной бумаги, достал из-за пазухи карандаш и провел грифелем длинную прямую линию.

— В Боянстово тринадцать дворов, все дома находятся на южной стороне улицы, так что не заблудитесь. При въезде в деревню стоит изба Куцухи, — Михаил Матвеевич начертил дорогу на Ворохи и квадрат напротив поворота, надписал дом. — Это пожилая женщина, вдова. Живет одна. Если кто-то в деревне заболел, крестьяне первым делом идут за советом к ней. Вызывают доктора из Ворохов, только если ее средства не помогают. Вторая изба — калеки Гаврилы Горбача, за ним присматривает его младшая сестра. В третьей и четвертой избах живут мои братья Адам и Еким со своими семьями, но сами они сейчас на заработках в Борхове.

— Ваши братья были знакомы с Кириллом?

— Насколько я знаю, нет. Сушицкий приехал в Ворохи в июле, а Адам и Еким последний раз были в Боянстово в июне. Пятая изба — моя. В шестой живет вдова Лиза Веремей с двумя маленькими детьми. В седьмой — Семен Пудак со своим семейством. В восьмой — тот самый Илья Ченада. В девятой — Наум Малаш. Потом за старым дубом стоит изба Осипа Рабца — у них с женой одиннадцать детей, не считая четырех умерших. В соседнем доме живет его брат Яков, вдовец. У него пятеро детей, старший сейчас в солдатах. Дальше изба Саввы Безмена, а в самом конце улицы в доме у леса обосновался Авдей Тукайло, пьяница и тунеядец.

— И давно он у вас пьянствует? — Линник вспомнил разговор старосты с урядником.

— Да уж несколько лет. Жена от него сбежала, скотину он всю пропил, лишь один баран остался. Да он и сам охотно пожалуется вам на свою жизнь, только выпить дайте.

Сыщик насторожился: ему показалось, что из леса доносится глухое завывание.

— Слышите? — прошептал озадаченный Кондрат.

— Волки, — подтвердил его опасения Цивилько. — Нужно как-нибудь собрать мужиков и перестрелять этих зверюг. Если волк отведал однажды человеческого мяса, то уж больше не остановится.

Михаил Матвеевич повернулся к темному окну и погрузился в мрачное молчание.

Следующее утро выдалось хмурым и дождливым. Стук капель по крыше то переходил в барабанную дробь, то превращался в едва заметный шорох. Таявшее в дымке осеннее поле за мокрым окном выглядело осиротевшим и неприютным.

— Повезло вам сегодня, Кондрат Титович, — заметил с улыбкой староста, наливая чай из самовара.

Линник подумал, что Цивилько шутит, но все-таки решил уточнить:

— Почему?

Оказалось, Михаил Матвеевич говорил вполне серьезно.

— Все крестьяне будут дома, — объяснил он с легким снисхождением, и сыщик уже не в первый раз поймал себя на мысли, как далеко он оторвался от своих корней. А ведь дед его был точно таким же крестьянином.

Первым делом Кондрат направился в дом Куцухи. Неказистая избенка располагалась напротив креста в начале деревни, но была почти не видна от поворота улицы за покосившимся забором и разросшимся бурьяном. Линник миновал отсутствующую калитку и прошел по узкой тропинке к прогнившему крыльцу, нацепив на себя мокрого репея. Постучав в дверь и не дождавшись ответа, сыщик вошел внутрь.

В жарко натопленной тесной кухне, ловко орудуя ухватом, доставала горшок из печи маленькая сморщенная старушка. На широкой лавке сушились разложенные кучками травы, коренья и грибы. Восседавший на печи пушистый серый кот недружелюбно посмотрел на гостя. Кондрат деловито поздоровался и представился.

— Здорово, коли не шутишь, — знахарка обвела его проницательным взглядом. — Почто пришел?

— Я расследую гибель Кирилла Сушицкого.

— Кто таков?

— Молодой фельдшер из Ворохов.

— Енто которого волки порвали? — небрежно бросила Куцуха.

— Он самый, — кивнул Линник. — Вы были с ним знакомы?

— Нет.

— Откуда вы тогда о нем знаете?

— Добрые люди сказывали, будто он брехал что-то про меня. Грозился пожаловаться уряднику.

— Вы были недовольны этим?

— Больно сдался мне ентот дохтур, — возразила старуха. — Думала, молодой ишо, жизни не ведает.

— Он бранил ваши способы лечения, отбивал у вас посетителей, — не сдавался сыщик.

— Неужто? — криво усмехнулась знахарка. — Бабку Куцуху все в округе уважают, она здешняя, своя. А ентот заезжий молодец из города книжек начитался и думал, что к нему народ пойдет? А ко мне люди ходили и будут ходить, так-то!

— Разве вам не хотелось с ним поквитаться? У вас же есть особые средства, — понизив голос, проговорил Кондрат.

— Коли я хотела бы с ним поквитаться, то выбрала бы другой, простой и верный, способ, — загадочно произнесла старуха.

— Какой же?

— Навела бы порчу, — зеленые глаза знахарки недобро блеснули. — Ентот дохтур сгорел бы за месяц от неизвестной хвори, и никто из его ученых дружков не смог бы ему помочь. А волкам приказывать я не умею, милок.

Откровения Куцухи произвели впечатление на Линника. Он поблагодарил старуху за помощь и поспешил из душной избы на свежий воздух.

Посещение четырех следующих домов не принесло сыщику новых сведений. Словоохотливый Гаврила Горбач, потерявший ногу в Банатской кампании, с погибшим Сушицким знаком не был, но не преминул рассказать Кондрату пару историй из военных будней. Жены уехавших на заработки братьев старосты также не видели Кирилла и слышали о нем только из чужих разговоров. Молодая вдова Лиза Веремей, однажды встретившая фельдшера на улице, мечтательно назвала его «видным мужчиной», после чего начала сетовать на отсутствие в хозяйстве мужской руки. Не без труда отделавшись от навязчивого внимания женщины, Линник направился к избе Семена Пудака. Его дом выгодно отличали от других в деревне расписные ставни и резные наличники окон. Когда сыщик подходил к калитке, хозяин как раз тащил в хлев деревянный чан с каким-то варевом. Кондрат приветствовал крестьянина.

— Погодите самую малость, — сдавленно откликнулся тот. — Только покормлю свиней.

Через несколько минут хозяин вернулся. Это был коренастый мужчина средних лет с озарявшей широкое лицо обезоруживающей улыбкой. На коротких гладких волосах и редкой бороде блестели капли дождя.

— Не желаете подкрепиться? — предложил Пудак.

— Благодарю, но я недавно ел, — ответил не ожидавший этого Линник. Ему еще предстояло обойти половину дворов Боянстово, а здесь намечалась очередная задержка.

— Чаю хотя бы выпейте. Намокли небось? — участливо осведомился Семен.

— Чаю выпью, — смирившись, вздохнул сыщик.

Спустя некоторое время он сидел перед самоваром в чистой уютной кухне с хозяином и его супругой и осторожно цедил чай из кружки, чтобы не обжечься. Пришла пора заняться делом.

— Я расследую гибель фельдшера Сушицкого. Вы были с ним знакомы?

— Да, — разом сказали муж с женой и переглянулись.

— Каким он был?

— Прекрасный молодой человек, — оживился крестьянин. — Умный, дельный. Дочку помог от кашля вылечить. Она всегда боялась докторов, а этот нашел к ней подход. Хороший был парень, жаль, что так рано помер.

— Он часто приезжал в Боянстово?

— Не знаю. Мы же обычно каждый день то в поле, то в огороде, то в лесу. Осенью, кажись, я его чаще в деревне видел. Оно и понятно: как только наступают холода, так и начинаются всякие хвори.

— У него были недоброжелатели в деревне?

— Вроде бы нет, — потупил взгляд Пудак.

— Вы слышали, как Сушицкий с кем-нибудь ругался? — ухватился за слова Семена Кондрат.

— Нет.

«Явно что-то недоговаривает, — подумал Линник. — И вряд ли удастся чего-то добиться. Видимо, кого-то покрывает».

— В день гибели Сушицкого не заметили чего-то странного, необычного?

— Запамятовал. Много времени прошло. Мы, кажись, собирали урожай. Ты не помнишь? — обратился крестьянин к супруге.

— Нет, — покачала головой женщина.

— И я не припомню. Видать, ничего такого чудного не было, раз в память не врезалось, — развел руками Пудак.

Ничего не поделаешь. Сыщик допил чай и, поблагодарив хозяина за гостеприимство, поднялся из-за стола.

— Если вдруг что-нибудь вспомните, дайте мне знать, — произнес на прощание Кондрат. — Я остановился у Михаила Матвеевича.

— Конечно, — заверил Семен Линника. — Приходите еще, будем рады!

При приближении к дому Ильи Ченады послышался яростный лай собак. Грозный бас принадлежал по меньшей мере волкодаву, ему злобно вторил сопровождаемый рычанием тенор пса более скромных размеров, также не предвещавший ничего хорошего. При попытке открыть крепкую калитку собаки, захлебываясь от возмущения, приготовились к обороне двора от непрошеного гостя.

— Эй, есть кто дома? — крикнул сыщик, тщетно стараясь перекрыть своим голосом заливистый лай.

Разумеется, есть. Хотя из-за высокого забора избу почти не было видно, вырывавшийся из печной трубы густой дым был хорошо различим сквозь паутину дождя. Постояв и помокнув некоторое время перед ожесточенно защищаемой псами калиткой, Кондрат начал терять терпение. Он принялся настойчиво колотить кулаком в забор.

— Эй, хозяин! Разговор есть.

Наконец послышался скрип двери, и за калиткой показалась сухощавая фигура лысого остроносого крестьянина с поросшим щетиной узким лицом, на котором колко сверкали угли глаз. Собаки, немного успокоившись, почтительно расступились перед своим господином.

— Че надо? — набросился он на сыщика.

— Добрый день! Меня зовут Кондрат Линник, я расследую гибель фельдшера Сушицкого…

— Че там расследовать? Волки его сожрали — туда ему и дорога! — раздраженно перебил Илья.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего!

— Я хочу знать.

— Не желаю с тобой лясы точить! — огрызнулся Ченада. — Иди-ка отсюда подобру-поздорову, покуда я собак на тебя не спустил.

Решив, что разговор окончен, крестьянин повернулся, чтобы возвратиться домой, однако сыщик не собирался так легко сдаваться: у него еще был козырь в рукаве.

— Между прочим, Сушицкий вылечил вашего сына, неужели вы ни капли ему не благодарны?

— Не трожь мою семью! — взорвался Илья. — Это не твое собачье дело!

Кондрат хотел возразить, но Ченада опередил его:

— В моем доме я решаю, как кого лечить! Учить он меня вздумал, сосунок!.. — крестьянин гневно сплюнул на землю.

— И все же фельдшер оказался прав, — заметил Линник.

— Пшел вон! — прошипел Илья и быстрым шагом направился в избу. Псы с новыми силами возобновили атаку на закрытую калитку.

«Ничего, я все равно выведу тебя на чистую воду», — сердито зашевелив челюстью, подумал сыщик.

Двор Наума Малаша встретил Кондрата тишиной. Охотничий пес с подпалинами на боках бросил на гостя скучающий взгляд из будки и тут же вновь свернулся калачиком. Войдя в приземистую избу, словно придавленную неведомой силой, Линник едва не столкнулся в сенях с висевшими тушками бекасов, затем оказался в небольшой кухне с земляным полом, присыпанным сверху соломой. Вся семья — муж, жена, четверо детей — собралась за накрытым столом, чтобы пообедать.

— Простите, что помешал, — представившись, проговорил сыщик. — Я зайду позже.

— Вы нам не помешаете, — успокоил его хозяин, мужчина с бледным угловатым лицом и оттопыренными ушами. — Не хотите супа?

— Нет, спасибо, я недавно из-за стола, — устало отмахнулся Кондрат. — Скажите, вы были знакомы с покойным фельдшером Сушицким?

— Был у нас однажды. Выписывал глазные капли младшей и какие-то пилюли старшему. А что?

— Каким он вам показался?

— Доктор как доктор, — пожал плечами крестьянин. — Малость горяч, но в остальном дельный парень.

— У него были недоброжелатели?

— Откуда у фельдшера могут быть недоброжелатели? — картинно удивился Наум. — Он же лечит людей.

— Фельдшер тоже человек. Сами же говорите, что он был «малость горяч». Вспомните, может, слышали, как Сушицкий с кем-то бранился? Не торопитесь.

Малаш помолчал, как будто собираясь с мыслями.

— Нет, не припомню, — ответил он, опустив глаза.

«Почему они так боятся Ченаду? — терялся в догадках Линник. — Что он может им сделать?»

— Я понимаю, что прошло много времени, но, может быть, вы вспомните что-то необычное накануне или в день гибели Сушицкого? — спросил сыщик.

— Нет. По правде говоря, я с трудом помню, что делал в тот день. Много воды с тех пор утекло.

— Ты собирал яблоки в саду, — уверенным тоном заявила жена Наума, поправляя платок на волосах.

— Верно, Анна, ты у меня всегда все помнишь, — похвалил крестьянин супругу. — Но ничего странного в тот день не было.

— А вы ничего не заметили? — обратился Кондрат к Анне.

— Нет, — отрезала она.

— Что ж, тогда не буду отвлекать вас от трапезы, — заключил Линник, прощаясь.

Задумавшись, сыщик снова чуть не снес головой висевшую в сенях дичь.

За домом Наума Малаша светлела поляна, на которой красовался, величественно расправив узловатые ветви с огненно-рыжими листьями, старый кряжистый дуб. На нижней ветке болталась привязанная веревкой за ручку дырявая латунная сковорода. Заинтригованный Кондрат, подойдя поближе, дотянулся до нее рукой и качнул. Сковорода стала с глухим шумом колебаться взад-вперед, словно огромный маятник.

Из двора Осипа Рабца доносился стук топора. Линника это удивило: дождливая погода не располагала к колке дров. Но, отворив калитку, сыщик в самом деле увидел одетого в мокрый серый армяк высокого мужчину с изъеденным мелкими оспинами рыжебородым лицом. Многократно отточенным движением крестьянин обрушивал мощь колуна на толстый белый чурбан, отделяя от него ровные треугольные куски.

— Не лучший день для рубки дров, — заметил Кондрат, поздоровавшись с хозяином.

— Ваша правда, — согласился Осип. — Спилил вчера березу, хочу порубать, пока она свежая.

— Я сыщик из Борхова, расследую обстоятельства гибели фельдшера Сушицкого. Вы ведь были с ним знакомы?

— Был, — вздохнул Рабец, сильным ударом воткнув колун в колоду. — Приезжал однажды с доктором.

— Простите, что напоминаю вам об этом, — попытался сгладить углы Линник.

— Да что уж там… — изменившимся голосом сказал крестьянин. — Евка с рождения была слабой девочкой, болела часто. Не уберег…

— Вы же не в обиде на фельдшера за то, что он обругал вас?

— И поделом мне. Нужно было раньше за доктором послать.

— Отчего же вы сразу к нему не обратились? Почему вы все ходите за советом к Куцухе? — недоумевал Кондрат.

— Куцуха всегда рядом, а до Ворохов поди доберись, — объяснил Осип. — Всякий раз думаешь: «Авось пронесет».

Сыщик поинтересовался, были ли у Сушицкого враги, уже заранее зная ответ.

— Враги? — испуганно моргая, переспросил Рабец. — Нет, ничего такого не знаю.

— В день гибели фельдшера ничего необычного не видели, не слышали?

— Нет. Не помню.

Линник понял, что от крестьянина ему больше ничего не добиться. Кондрат поблагодарил Осипа за внимание и, прихрамывая, направился к калитке. Позади сыщика, заглушая шелест моросящего дождя, вновь зазвучали мерные удары топора.

В соседнем дворе молодая, крепко сбитая женщина доставала воду из колодца. Кондрат растерянно застыл у калитки: по словам старосты, брат Осипа Рабца был вдовцом. «Наверное, старшая дочь», — решил Линник.

— Здесь живет Яков Рабец?

— Здесь, — бросив лукавый взгляд на сыщика, незнакомка обнажила ряд ровных белых зубов.

— Позовите его.

— Сейчас.

Она отнесла два полных ведра к крыльцу и, взяв одно из них, исчезла в доме. Через минуту женщина появилась в сопровождении хозяина и, покачивая бедрами, направилась со вторым ведром в хлев. Мужчина проводил ее долгим плотоядным взглядом. «Нет, на дочь так не смотрят, — подумал Кондрат. — Видимо, наемная работница».

Яков Рабец был похож на брата — то же испещренное оспинами лицо, чуть более густая рыжая борода, но глаза были с хитрым прищуром. После обмена приветствиями Линник приступил к делу.

— Я расследую гибель фельдшера Сушицкого. Вы были с ним знакомы?

— Можно и так сказать, — усмехнулся крестьянин. — Пару раз лечил детей.

— Каким вы его запомнили?

— Веселый был человек. Все шутки шутил.

— Вот как? — не поверил сыщик. — О чем же?

— Сказывал, как в городе господа живут. Ей-богу, очень смешно у него выходило.

— У него были враги в деревне?

— Почем мне знать? — пожал плечами Яков, невинно глядя в глаза Кондрату.

Линник почувствовал неискренность в голосе крестьянина и от досады начал пережевывать несуществующую пищу.

— Может, вспомните что-то странное или необычное в день гибели Сушицкого?

— Нет. В тот день я ездил в Ворохи.

— Вы так точно его запомнили? — засомневался сыщик.

— Еще бы я не запомнил! Я ведь не каждый день там бываю.

— Кто-то может это подтвердить?

— Конечно! Спросите хотя бы у лавочника Митяя или в корчме у Шмуля.

— И вы весь день провели в Ворохах?

— Да.

— На обратном пути в лесу ничего не видели, не слышали?

— Нет.

Еще раз смерив невозмутимого Якова подозрительным взглядом, Кондрат сухо поблагодарил его и, попрощавшись, вышел на улицу, полный решимости проверить слова крестьянина при первой же возможности.

Визит Линника к Савве Безмену не дал ничего нового: крестьянин с гордостью заявил, что не пользуется услугами докторов и знахарок, а в случае необходимости спрашивает совета у своей престарелой матери.

— Как видите, до сих пор все живы, здоровы, — самодовольно добавил он.

Сыщику оставалось посетить только Авдея Тукайло. Его изба имела признаки былого благополучия — выкрашенные в голубой цвет двери и окна, ржавый флюгер в виде кошки на крыше, но запустение понемногу вступало в свои права: покривившийся забор пестрел пятнами сизого лишайника, примыкавшая к лесу крыша погреба покрылась частой осиновой порослью. Миновав расшатанную калитку, Кондрат без стука вошел в дом. Кухонный стол красноречиво хранил на себе следы вчерашнего застолья: две пустые бутылки, рыбьи головы в пропахшей жиром оберточной бумаге, по которым деловито прогуливались мухи, чугунок с приставшими остатками горелого картофеля, заполненные костями тарелки, разбросанные повсюду хлебные крошки.

— Эй, есть здесь кто? — крикнул Линник.

Из соседней комнаты послышался сдавленный стон. Сыщик поспешил к источнику звука. На засаленном топчане лежал крестьянин в зипуне с красным приплюснутым носом и светлыми всклокоченными волосами.

— Добрый день! — приветствовал его Кондрат. — Вы Авдей Тукайло?

Поморщившись, мужчина что-то невнятно промычал. Линнику пришлось повторить вопрос.

— Я, — тяжело выдохнул хозяин, с трудом разомкнув веки.

— С кем вчера кутили? — участливо поинтересовался сыщик.

— Брат двоюродный приходил. Из Ворохов.

— Долго сидели?

— Почитай, до самого утра.

— И часто вы так проводите вечера?

— Ага. У меня много родственников, — крестьянин сильно потер глаза дрожащей ладонью. — Слушай, друг, у тебя есть чем горло промочить?

— Увы! — развел руками Кондрат.

— Ох, беда, — посетовал Авдей, приподняв голову. — Как тебя звать?

— Я сыщик Кондрат Линник из Борхова.

— Кого ищешь?

— Расследую гибель фельдшера Сушицкого. Ты знал его?

— Знал. Нехороший человек, прости Господи, — хмуро покачал головой Тукайло.

— Почему? — удивился сыщик.

— Он проповедовал смуту и беззаконие.

— Вот как? Что именно?

— Говаривал, что человек вышел из природы, что баба имеет такие же права, что и мужик. А если в браке нет любви, то он не считается. Смекаешь, к чему он вел? Сицилист, не иначе! — с возмущением произнес крестьянин.

— У него были враги в Боянстово?

— Насчет врагов не скажу, но у нас в деревне его не любили.

— Кто? — оживился Кондрат. Наконец он узнает ответ на занимавший его весь день вопрос. Но Авдей ловко сменил тему разговора.

— Можешь достать мне выпить? А я тебе всю правду-матку выложу, — предложил Тукайло.

Сыщик немного подумал. Может, пьяница просто набивает себе цену? С другой стороны, как еще можно добыть сведения, когда все кругом молчат?

— Ладно, — согласился Кондрат. — Завтра вечером.

На следующий день Цивилько собрался ехать по делам в волостное правление, и Линник решил составить ему компанию: сыщик хотел подготовиться к предстоящему ужину с Тукайло, а заодно встретиться с Ольшуком. Черный жеребец старосты резво бежал по влажной после вчерашнего дождя лесной дороге. Холодный, налетавший порывами встречный ветер гнал по хмурому небу льняные обрывки туч, продрогший Кондрат кутался в плащ и судорожно сжимал ручку саквояжа.

— Как ваши успехи? — обернулся Михаил Матвеевич. — Узнали что-нибудь?

— Вообще-то, немного, — вздохнул Линник. — Крестьяне не очень жаждут рассказывать о Сушицком. Что-то скрывают.

— Вот и у меня так же. Между собой о чем угодно шепчутся, но стоит мне подойти поближе, как они тут же смолкают. Начинаешь спрашивать — отбрехиваются, — признался Цивилько. — Вы для них чужак, Кондрат Титович, вам они ничего не расскажут. Я испытал это на своей шкуре. Я хоть и такой же крестьянин, как они, но наделен властью, потому и меня тоже не слишком привечают, побаиваются.

— Только от Тукайло удалось кое-что узнать. Он один из немногих в деревне дурно отозвался о фельдшере, обозвал его социалистом.

— Не думал, что Авдей знает такие слова, — засмеялся староста. — Кирилл небось не дал ему денег на выпивку, вот он и мстит покойнику.

Сыщик задумался. В самом деле, насколько он может верить показаниям человека, чья единственная цель в жизни — выпить?

— А я как раз собирался разговорить Авдея сегодня вечером, — разочарованно протянул Линник.

— Повезло ему, — усмехнулся в бороду Михаил Матвеевич, но затем серьезно добавил: — Хотя, если поразмыслить, это не такая уж глупая затея.

Кондрат поспешил переменить тему разговора.

— Вы знаете лавочника Митяя?

— Конечно, знаю.

— Чем он торгует?

— Бакалеей.

— А кто такой Шмуль? Корчмарь?

— Да. Желаете познакомиться?

— Просто задам пару вопросов.

Они въехали в Ворохи и, миновав короткую боковую улицу, свернули на тракт. Телега загрохотала по мощеной дороге. Сыщик остановил Цивилько возле дома урядника.

— Вас подождать? — спросил староста.

— У вас много дел в волостном правлении?

— На полчаса.

— Тогда не стоит, — махнул рукой Линник. — Вернусь пешком.

— Ну как знаете, — равнодушно проговорил Михаил Матвеевич и быстро помчался в центр села.

У Ольшука был посетитель. Ожидая, пока урядник освободится, Кондрату пришлось выслушать вместе с ним долгую и запутанную историю о старинной вражде соседей из-за тонкой полоски бесплодной земли. Когда подавший жалобу крестьянин удалился, Ольшук облегченно распрямил затекшую шею и пожал протянутую Линником руку.

— Как продвигается ваше расследование? — поинтересовался урядник.

— К сожалению, пока особо нечем похвастаться, — ответил сыщик. — Впрочем, у меня появился первый подозреваемый.

— Кто же это?

— Ченада. Он не скрывает своей неприязни к Сушицкому, даже во двор меня не пустил, чтобы поговорить, грозился собак спустить.

— Думаете, Ченада натравил на Сушицкого своих псов?

— Почему нет?

— Любопытная версия, — задумался Ольшук. — Вот только лесничий наверняка отличит волчий след от собачьего.

— Лесничий опознал их как волчьи, потому что не мог предположить, что здесь побывали собаки, — не сдавался Кондрат.

— Вряд ли, — покачал головой урядник. — Трофим отлично знает, что крестьяне часто ходят охотиться с собаками.

— Вы сделали фотографии следов?

— Конечно.

— Значит, их можно запросить назад из Борхова?

— Можно, только зачем вам это? На составление всех необходимых бумаг уйдет несколько дней, и мне еще могут отказать, поскольку ворошить закрытые дела у нас никто не любит, — устало сказал Ольшук. — Ченада, бесспорно, неприятный тип, но отправить его на виселицу будет невероятно трудно. Допустим даже, что следы в самом деле собачьи, как вы докажете, что они принадлежат псам Ченады, что он действовал с умыслом на убийство Сушицкого? Простите, я говорю как есть.

На скулах Линника обозначились желваки. Слова урядника были полны горькой правды. Сыщик сам часто сталкивался с изъянами полицейского аппарата. Если бы не личное знакомство с Климовым, получать сведения от полиции было бы несравнимо труднее. Конечно, можно снова задействовать связи полицмейстера, чтобы добыть фотографии из дела о гибели Сушицкого, но стоит ли овчинка выделки? Поэтому Кондрат мысленно согласился с доводами Ольшука и попросил того рассказать, как найти избу лесничего, чтобы поговорить с ним лично. Урядник охотно выполнил просьбу Линника, но еще раз предупредил, что Трофима трудно застать дома.

Сыщик решил испытать удачу и направился к лесничему в другой конец села, но в скромной избушке у кромки леса никого не было. Кондрату пришлось вернуться на площадь за покупками.

Линник посетил нужные ему лавки и заполнил саквояж закуской: колбасой, хлебом, сыром, рыбой. У ловкого молодого бакалейщика с родинкой над губой сыщик осведомился, не помнит ли он, как в день гибели фельдшера к нему заходил Яков Рабец.

— Я не помню точно, какой это был день, но где-то на той неделе он брал у меня соль и сахар, — кивнул Митяй.

Напоследок Кондрат зашел в корчму, гудевшую от наплыва проезжих, и, купив гостинец для Тукайло, задал тот же вопрос ее владельцу Шмулю.

— Конечно, помню, — горбоносое лицо корчмаря растянулось в ироничной усмешке.

— У вас хорошая память, — похвалил его Линник.

— Благодарю, не жалуюсь. В моем деле приходится много держать в голове, если не хочешь прогореть.

— Может, тогда скажете, в котором часу ушел Яков?

— В третьем. И не ушел, а уехал домой, — поправил Шмуль сыщика.

— Вы уверены?

— Мне из этого окна все прекрасно видно. Телега повернула в Боянстово.

«Весь день он провел в Ворохах! Как же! — злобно подумал Кондрат. — Погоди, я тебя тоже выведу на чистую воду!»

— Между прочим, в тот день он не был единственным посетителем из Боянстово, — прервал размышления Линника корчмарь.

— Кто еще?

— Авдей, наш завсегдатай, в очередной раз притащился за водкой. Правда, в тот день я ему ничего не продал, уж больно задолжал.

Сыщик поблагодарил Шмуля за ценные сведения и покинул корчму. Пора было возвращаться в Боянстово.

Кондрат неторопливо шагал по прибитой дождем песчаной дороге, каждый поворот которой исчезал то в бурых сплетениях ветвей, то в зеленом бархате еловых лап. Голые кроны берез и осин раскачивались и стучали друг о друга, словно толпа скелетов из готического романа. Северный ветер подталкивал в спину хромающего Линника, развевая длинные полы его плаща. Но сыщик как будто ничего не замечал вокруг себя: так часто бывало, когда его мысли набирали свой привычный ход.

В гибели Сушицкого есть что-то странное, темное. Крестьяне тщательно скрывают свое истинное отношение к фельдшеру, а Тукайло вряд ли чем-то поможет, он источник ненадежный, и, если дело дойдет до суда, будет менять показания в зависимости от того, кто больше предложит водки. Здесь староста прав. И Ольшук прав в том, что собрать доказательства по происшествии двух недель после инцидента будет невероятно сложно. Зачем вообще нужно было браться за это дело? Деньги Сушицкая платит небольшие. Можно было спокойно сидеть в Борхове и работать на анилинового барона. Что подвигло его отправиться в глушь, чтобы мерзнуть в лесу, выставлять себя посмешищем перед неотесанными мужиками?

Только благородство, желание угодить даме. Сам загнал себя в ловушку. Что он скажет Сушицкой, когда она явится к нему за отчетом? «Вашему брату, по-видимому, помогли умереть. Но доказательств недостаточно, чтобы арестовать преступника. Смиритесь с этим». Нет, так даже хуже, чем если бы расследование ничего не дало.

Кондрат остановился у толстой изогнутой березы. Раз уж он здесь, почему бы не попытать счастья и еще раз не осмотреть место гибели Кирилла? Линник неохотно повернул налево в роковой для фельдшера сосняк.

Сыщик еще издали заметил расчищенную площадку посреди бора, темневшую подобно разрытой могиле. Кондрат внимательно осмотрел место, прислушался. Как будто все спокойно. Линник опустил саквояж, снял плащ и серый твидовый пиджак, закатал рукава сорочки и принялся энергично разгребать замерзшими ладонями мокрые листья и иголки вокруг площадки. Пальцы сыщика то зарывались в холодный песок, то скользили в пушистом мху, то застревали в кустиках черники, то давили мякоть трухлявых грибов. Кондрат сделал круг, немного расчистив пространство вокруг площадки, но не нашел ни следов, ни каких-либо других улик. Обессиленный Линник поднялся и, тяжело дыша, оперся спиной о гладкий сосновый ствол, посмотрел на стремительно бегущие по небу низкие тучи. Деревья шумели, совещались о чем-то. Они — единственные свидетели разыгравшейся в лесу драмы, возможно, тайного преступления. Сзади послышался жуткий скрип, будто кто-то приоткрыл дверь на несмазанных петлях. Отшатнувшись, объятый внезапным ужасом сыщик обнаружил, что наклоненная сосна, упав на свою соседку, издает под натиском ветра дикий скрежет. Нахлынувший страх начинал пьянить мозг. Кондрат быстро оделся и, едва не забыв про саквояж, поспешил вернуться на дорогу.

Перед мостом через ручей, отделявший мрачный лес от полей Боянстово, влево отходила когда-то протоптанная, но теперь уже местами заглохшая тропа. Линник решил, что она спускается к воде, и свернул, чтобы смыть прилипшую к рукам пахнущую гнилью землю, однако дорожка пошла, извиваясь, вдоль болотистого берега мимо древних дуплистых ив и вскоре привела сыщика к маленькой ветхой сторожке с подушками мха на крыше. Застыв от изумления, Кондрат долго всматривался в этот сказочный домик, из трубы которого тянулась нитка сизого дыма, пока на пороге не появился худой, как жердь, седовласый старец.

— Добрый день! — поздоровался Линник.

— Добрый, — старик направил немигающий взгляд бесцветных глаз на сыщика и удивленно пробормотал: — Я тебя не знаю. Откуда будешь?

— Из Борхова.

— То-то слышу — голос незнакомый. Зачем приехал?

— Расследую гибель фельдшера Сушицкого. Вы его знали?

— Нет. Меня и доктор навещал в последний раз лет пять назад.

— Сколько же вам лет?

— Ох, и много! Господь все никак не приберет. Родился я еще в прошлом столетии, при княжении Аристарха Строгого.

«Значит, по меньшей мере восемьдесят пять лет», — посчитал сыщик.

— Давно вы здесь живете? — спросил он.

— Давно уж, полвека, почитай, прошло. Я много лет был тут лесничим, пока не стал терять зрение. Теперь уже почти ничего не вижу. С тех пор меня заменил Трофим, а я доживаю свои дни в сторожке.

— У вас нет родни, чтобы смотреть за вами?

— Нет, — скорбно сказал старый лесничий. — Один как перст остался.

— Чем же вы питаетесь?

— Чем Бог подаст. Летом грибами, ягодами, рыбачу иногда. Зимой Трофим навещает, кормит.

— И не страшно вам здесь жить одному?

— Нет.

— А как же волки?

— На, что я им сдался? — усмехнулся старик. — Кожа да кости. Недавно, правда, они задрали кого-то здесь недалече, зверя али человека — не знаю. Вой стоял лютый.

Кондрат покрылся гусиной кожей. Вот свидетель гибели Кирилла!

— Вы помните тот день? — голос Линника дрожал от волнения.

— Как не помнить? Слышу вечером из леса какой-то не то стон, не то крик о помощи, потом рычание и вой. Растерзали кого-то, думаю.

— Больше ничего не помните? — затаил дыхание сыщик.

— Днем в лесу кто-то охотился, — подумав, проговорил старый лесничий.

— Когда это было?

— После обеда, часа в три.

А ведь Яков Рабец возвращался в это время домой. И Авдей где-то мимо проходил.

— Долго стреляли?

— Я слышал только один выстрел.

— Один?

— Это странно. Наверное, охотник пошел к Красному Долу, это в трех верстах отсюда, — предположил старик.

— Благодарю, вы мне очень помогли, — произнес охваченный возбуждением Кондрат и, быстро хромая, двинулся в деревню.

— Просыпайтесь, Кондрат Титович! — разбудил Линника голос Цивилько.

— Который час? — едва шевеля языком, спросил сыщик.

— Скоро полдень.

— Сколько?!

Нечеловеческим усилием воли Кондрат оторвал голову от подушки и приподнялся на постели. Сколько времени он проспал? В затуманенном мозгу бессвязно мелькали воспоминания вчерашнего дня — озабоченное лицо Ольшука, неподвижный взгляд старого лесничего, хриплый смех Тукайло. Не приснилось ли ему все это? Кажется, нет. Почему тогда впечатления так обрывочны? Наверное, он уже слишком стар для таких кутежей.

Лишь выпив подряд две кружки крепкого чая, Линник почувствовал себя легче. Нанизав бусины вчерашних воспоминаний на нить времени, сыщик собрал почти целое ожерелье, и его лицо прояснилось.

— Ну как, удалось вам что-нибудь узнать вчера от Авдея? — ехидно поинтересовался староста.

Кондрат стыдливо нахмурился. Что ж, он не останется в долгу.

— Узнал, и немало, — небрежно ответил Линник. — Например, что вы грозите крестьянам отправить их в шахтеры за недоимки по податям. Это правда?

— А как еще собрать подати, если им не угрожать? — развел руками Михаил Матвеевич. — Я ж потом от волостного старшины нагоняй получу. Или мне из своих средств отдавать?

— Старшего сына Осипа Рабца вы отправили в шахты за недоимки своего отца?

— А то как же! Если крестьянам во всем потакать, они на голову сядут. Просто грозиться — это одно, а вот когда кого-то в самом деле заберут, так другие хорошенько подумают, прежде чем плодить недоимки.

— Еще Авдей сказал, будто бы Сушицкий путался с Лизой Веремей. Могло такое быть?

— Вздор! — возмутилась чистившая картофель Мария. — Не такой он был человек. Да и чем она могла его прельстить?

— Кое-чем могла. С тех пор как Лиза потеряла мужа, она места себе не находит, все жениха ищет, — посмеиваясь, пояснил Цивилько. — Думаю, Кирилл мог завести с ней шашни.

— Да, вот еще что, — вспомнил сыщик. — Я наткнулся вчера на сторожку старого лесничего. Как его зовут?

— Харитоныч.

— Вы ничего про него не рассказывали.

— Я как-то про него забыл. Да он и не в деревне живет.

— И Ольшук Харитоныча не упоминал, только нового лесничего Трофима.

— Наверное, Ольшук о Харитоныче и вовсе не знает. О старике как-то все позабыли.

— Напрасно. Он сказал, что слышал выстрел в лесу в день гибели Кирилла около трех часов.

— Вот как? — оживился староста. — Вы думаете, Сушицкого застрелили?

— Это вполне возможно, — кивнул Кондрат. — У кого в деревне есть ружья?

— Да почти у всех мужиков, разве что Авдей свое пропил. Лиза могла продать ружье мужа. Знаете что? — подумав, предложил Михаил Матвеевич. — Я сейчас всех соберу, и вам будет легче узнать, кто сделал выстрел. Как вам такая затея?

— Премного благодарен, — согласился Линник.

Под пасмурным, затянутым сизыми тучами небом деревня выглядела неприветливо и уныло. Разбушевавшийся ветер гремел ветвями гнущихся под его ударами деревьев, терзал полы плаща сыщика, нес пыль с распаханных полей. Захлебнувшийся на подъеме крик молодого петуха вызвал у Кондрата ощущение жалости и тоски.

— Ну и ветрище! — простонал шедший рядом с Линником Цивилько, прикрывая лицо от летевшего в глаза сора.

Они приблизились к старому дубу, чья сохранившая бордовые листья крона трепетала в каком-то загадочном танце, и остановились у висевшей внизу испорченной сковороды. Староста вынул из голенища сапога оловянную ложку и пять раз с равными промежутками ударил в самодельный гонг. Медный звон тяжелыми волнами разлился по Боянстово.

— Сейчас они явятся, — обнадежил сыщика Михаил Матвеевич. — Вы не против, если я сам у них спрошу?

— Думаете, крестьяне охотнее ответят вам? — засомневался Кондрат.

— Мне так кажется.

— Попробуйте.

С двух сторон улицы показались шатавшиеся от мощного ветра мужские фигуры. Одетые в серые зипуны крестьяне издали были почти неотличимы друг от друга. Только когда мужики подошли к дубу, Линник как будто заново увидел в них своих недавних знакомых.

— Здорово, братцы! С Кондратом Титовичем, чай, все уже знакомы? Он вчера узнал, что в день гибели фельдшера кто-то стрелял в лесу. Здесь ведь все охотники? — Цивилько обвел земляков испытующим взглядом. — Признавайтесь, кто это был?

Крестьяне, кутаясь в одежды, растерянно переглянулись.

— Отпираться не выйдет. Харитоныч показал, что слышал выстрел в три часа в день, когда погиб Сушицкий. Кто стрелял? — теряя терпение, повторил вопрос староста.

Сыщик внимательно посмотрел на стоявших вокруг мужиков. Пудак смущенно опустил глаза. Лицо Ченады исказила презрительная гримаса. У Малаша был задумчивый вид. Осип Рабец, часто моргая, переводил недоумевающий взгляд от одного на другого. Его брат Яков привычно надел маску невинности. Безмен был невозмутим и уверен в себе.

— Так никто и не признается? — угрожающе повысил голос Михаил Матвеевич.

— Если кто-то из вас в тот день просто ходил на охоту, скажите мне, — решил вмешаться Кондрат. — Это ведь не преступление.

Но даже мягкий тон Линника не преодолел стену упрямого молчания.

— Ладно, по домам, — зло сверкнув глазами, заключил Цивилько.

Крестьяне стали поспешно расходиться, стремясь спрятаться от ветра в своих избах.

— Вы это видели? — раздраженно бросил староста. — Не признаются.

Заметив, что Савва беспокойно топчется на месте, сыщик с надеждой обратился к нему:

— Может, вы хотите мне что-нибудь сообщить?

— Нет, мне к Михаилу Матвеевичу, — пояснил Безмен, после чего затеял с Цивилько мелочный спор о взносе хлеба в запасный магазин.

Постояв на колючем ветру, Кондрат вдруг вспомнил, что на собрании не было Тукайло, а ведь он в тот роковой для Кирилла день должен был возвращаться домой из Ворохов. Линник отправился будить Авдея.

Догадки сыщика оправдались: одетый Тукайло спал на грязном топчане, из приоткрытого рта доносился густой храп.

— Авдей! — громко позвал его Кондрат.

Крестьянин басовито всхрапнул в ответ.

— Авдей! — потряс за плечо Линник. — Просыпайся, дело есть.

Тукайло поморщился и, обессиленно ворочая головой, издал нечленораздельный звук.

— Авдей!

— Кондрат, дорогой, оставь меня в покое, — наконец выдавил из себя крестьянин. — Ты не видишь, что мне плохо?

— Вижу. Просыпайся!

Тукайло тяжело вздохнул.

— Зачем ты меня разбудил, а? — зевнул он.

— Это очень важно, — Линник пристально посмотрел на Авдея. — Ты помнишь день, когда погиб Сушицкий?

Тукайло неопределенно пожал плечами.

— Постарайся вспомнить. В тот день ты зашел в корчму в Ворохах, а Шмуль не захотел продавать тебе водку в долг.

— Точно! — воскликнул Авдей. — Этот злодей не налил мне даже чарки!

— Что было потом?

— В тот день все было против меня. Я пошел к брату, думал, он меня угостит, а он в Борхов укатил. Так и вернулся домой несолоно хлебавши.

— Во сколько ты вышел из Ворохов?

— Почем я знаю? Где-то после обеда.

— Ты, случаем, не слышал выстрел, когда проходил через лес?

— Не помню.

— Вспоминай, братец, ты же был трезв, подумай.

— Может, и вправду стреляли. Запамятовал. В нашем лесу часто охотятся, оттого и не приметил.

— Может, что-то необычное запомнилось, что-то бросилось в глаза?

— Да уж, бросилось, — лукаво усмехнулся крестьянин.

— Что?

— У кривой березы стояла телега Якова. Я хотел его окликнуть, денег попросить.

Пригляделся, а он сноху свою пользует. Я и пошел себе дальше.

— Значит, это была его сноха, — пробормотал озадаченный сыщик, вспомнив молодую женщину, достававшую воду из колодца, и слова священника. — Благодарю. Ты мне очень помог.

— Постой! Ты ничего мне за это не дашь? — разочарованно протянул Тукайло.

— Ладно, вот тебе. — Кондрат бросил Авдею мелкую монету.

— Мне этого не хватит!

— Извини, больше нет. Попроси у Семена, он тебе добавит, — отмахнулся Линник. Ему предстояло теперь строго допросить Якова Рабца.

Сыщик застал Якова точившим во дворе косу. Тонкий звон весело раздавался на всю деревню.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал Кондрат.

— Только если недолго, — принял вид занятого человека крестьянин. — Хочу подкосить отавы.

— Вы говорили, что в день гибели Сушицкого ездили в Ворохи. Вы были один?

— Со снохой. После смерти жены она смотрит у меня за хозяйством.

— И пробыли в селе весь день?

— Да.

— А Шмуль сообщил мне, что в третьем часу вы уехали в Боянстово.

— Так теперь в четыре уже темнеть начинает, — фальшиво простодушным тоном объяснил Яков.

— Во сколько вы вернулись?

— Часа в три, наверное.

— Вашу телегу видели стоявшей у кривой березы. Что вы там делали? — поинтересовался Линник.

— Дал коню отдохнуть.

— Довольно странно давать коню отдохнуть за версту от деревни, не находите?

На лице крестьянина появилось что-то вроде смущения.

— До ветру я ходил, — вполголоса проговорил он. — Приспичило маленько.

«Приспичило ему. Не то слово! Только не до ветру ты ходил, снохач!» — подумал с едкой гримасой сыщик.

— Вы понимаете, что находились всего лишь в полуверсте от места, где нашли тело Сушицкого, в то самое время, когда Харитоныч слышал выстрел?

Наконец раздражавшая Кондрата личина притворства сменилась у Якова неподдельным страхом.

— Я тоже слышал выстрел, — быстро произнес крестьянин. — Ей-богу, это не я!

— Почему же тогда вы промолчали на собрании?

— Чтобы вы на меня подумали? Нет уж, увольте!

— Разве, скрыв правду, вы сделали лучше?

— Послушайте, зачем мне было убивать фельдшера? Он мне даже нравился.

Что верно, то верно: мотива для убийства Кирилла у Якова Рабца нет.

— Вы никого не заметили, когда проезжали в тот день через лес? — без особой надежды спросил Линник.

— Нет, — покачал головой крестьянин.

— Можете идти, — задумчиво зашевелив челюстью, заключил сыщик. Очередная зацепка ни к чему не привела.

У новых ворот двора старосты Кондрат едва не задел выходившего из калитки с сердитым видом Савву. Стоявший на высоком крыльце Цивилько негодующим тоном пояснил:

— Представьте, Безмен требует снизить для себя взносы хлеба в запасный магазин! Каков наглец! А у самого амбар ломится от зерна!

— Чем же он это обосновывает? — удивился Линник.

— Ждет прибавления в семействе. Так дитя у него когда еще появится! В будущем году! А хлеб нужно сдавать сейчас.

Вдали, отзываясь гулким эхом, прогремел сухой ружейный выстрел. Сердце сыщика сдавило тревожное предчувствие.

— Кажется, это откуда-то с ручья, — посмотрев на поле, определил Кондрат.

— Небось, кто-то охотится в лесу, — предположил Михаил Матвеевич.

— Я боюсь за Харитоныча, — признался Линник.

— Вы думаете? — недоверчиво пробормотал староста, но сыщик уже бросился на улицу.

— Куда вы? — крикнул Цивилько. — Погодите, коня запрягу.

— Так быстрее, — обернувшись, махнул рукой Кондрат.

— Я вас догоню.

Хромавший Линник, спотыкаясь, летел с холма, прорываясь сквозь цепкие объятия ледяного ветра. Через несколько минут сыщик миновал бревенчатый мост, пузатые ивы и горестно замер напротив сторожки. На широком пне, опрокинувшись спиной на стену, неподвижно сидел старый лесничий с направленным в голову ружьем в левой руке. На обезображенном дробью лице застыло изумление. Рядом в траве лежал, по-видимому, выпавший из правой руки деревянный шомпол. Кондрат проверил пульс старика — мертв. Выходит, главный свидетель гибели Сушицкого случайно погиб на следующий день после дачи показаний во время чистки ружья? Разве бывают такие совпадения?

Линник еще раз взглянул в недоуменное лицо покойного, чей приоткрытый рот, казалось, вот-вот выдаст тайну его гибели. Зачем вообще слепому Харитонычу понадобилось чистить ружье? Когда он пользовался им в последний раз? А если это убийство? Крестьянин, замешанный в гибели фельдшера, решил устранить важного свидетеля после сегодняшнего собрания и подстроил так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Кто бы это мог быть?

Из-за поворота тропы появился Михаил Матвеевич.

— Господи, помилуй! — воскликнул он, увидев мертвого старика, и, торопливо перекрестившись, содрал с головы шапку. — Застрелился, что ли?

— Выглядит как несчастный случай при чистке ружья, — объяснил сыщик. — Хотя это очень странно. Вы не знаете, когда Харитоныч в последний раз охотился?

— Давно уже. Он был слаб зрением.

— Зачем тогда чистить ружье?

— Может, вещи разбирал, — пожал плечами староста.

— Вы с телегой?

— Да, оставил у моста.

— Гоните в Ворохи за Ольшуком и Абановичем.

Когда Цивилько ушел, Кондрат принялся осматривать место предполагаемого преступления. Сначала Линник вошел в сторожку. В дрожащем полумраке единственной комнаты пахло ветхим деревом. В маленькой печке догорали сосновые ветки. Кажется, ничего необычного — узкая кровать, короткий стол, самодельный табурет, низки сушеных грибов под крышей, икона в углу. В одну из стен был вбит массивный гвоздь, видимо, на нем как раз и висел злосчастный дробовик. Поиск следов вокруг сторожки также ни к чему не привел. Два дня ветреной погоды подсушили почву, и Кондрату не удалось обнаружить никаких следов ни на тропе, ни на дороге по пути к мосту, обогнуть который убийца не мог, если он шел из Боянстово. На грязном спуске к ручью отпечатались только стоптанные сапоги старого лесничего. Наконец сыщик расположился возле старика и проверил, куда бы полетела дробь, если бы воображаемое ружье в его руке случайно выстрелило. Линник пробовал поворачиваться, опускать и поднимать голову и руку, но у него никак не получалось повторить тот угол, под которым дробь вошла в череп Харитоныча. Значит, все-таки убийство. Кто из жителей Боянстово не мог его совершить? Калека Горбач, староста, Савва Безмен, Яков Рабец, Тукайло… Кто тогда остается? Пудак, Ченада, Малаш и Осип Рабец. Но как теперь поймать убийцу? Проверить их ружья? Но что это даст? Сыщик глубоко вздохнул. Жаль, что сейчас рядом с ним нет Онуфрия, тот наверняка бы что-нибудь подсказал.

Вскоре на дорожке появились урядник и доктор. Сухо поздоровавшись с Кондратом, они медленно приблизились к месту происшествия. Ольшук несколько мгновений смотрел на изуродованное лицо старого лесничего, после чего брезгливо отвернулся.

— Вы обнаружили тело? — спросил урядник у Линника.

— Я, — кивнул сыщик.

— Как это произошло?

— Мы говорили во дворе с Михаилом Матвеевичем, когда раздался выстрел. Я почуял недоброе и побежал к Харитонычу.

— Вы беспокоились за его жизнь?

— Да.

— У вас были основания для этого?

— Вчера Харитоныч рассказал мне, что слышал выстрел в лесу незадолго до гибели Сушицкого. Напрасно вы его тогда не допросили.

Ольшук досадливо замолчал, затем, машинально поглаживая воротник шинели, обратился к Абановичу:

— Что скажете, доктор?

— Тут все довольно просто, — устало ответил он. — Смерть наступила около часа назад в результате множественного огнестрельного ранения дробью в голову, несовместимого с жизнью.

— Несчастный случай?

— Вероятно.

Урядник застегнул на руках серые замшевые перчатки и осторожно высвободил ружье из ладони старика.

— Конечно, здесь нужна проверка, но я почти не сомневаюсь, что выстрел был произведен из этого дробовика с очень короткого расстояния. Вот гильза, а вот и пыж… — Ольшук поднял с земли обгоревший клочок бумаги и бросил взгляд на Кондрата: — Полагаю, вы уже искали следы?

— К сожалению, кроме следов Харитоныча на берегу ручья, ничего нет, — пришлось констатировать Линнику. — Я буду очень признателен, если вы что-то найдете.

— Зачем? — удивился урядник. — Я вполне вам доверяю.

Он вошел с ружьем наперевес в сторожку и через некоторое время вернулся.

— Вроде бы ничего подозрительного, — заключил Ольшук.

По лицу сыщика натужно перекатывались желваки.

— Вас ничего не смущает в этом деле? — снисходительно поинтересовался он.

— Зачем вы все усложняете, Кондрат Титович? Не ищите черную кошку в темной комнате — ее там нет, — назидательно произнес урядник.

— Вы отбрасываете все факты, которые не укладываются в вашу версию.

— Например?

— Харитоныч почти ничего не видел. Зачем ему понадобилось чистить ружье?

— Старики склонны преувеличивать свои болезни. Наверное, видел он еще достаточно неплохо.

— Но он наверняка умел обращаться с оружием!

— Позвольте не согласиться с вами, — вмешался Абанович. — Даже опытные охотники могут случайно застрелиться. А в таком преклонном возрасте легко допустить роковую ошибку.

— Тогда посмотрите на разлет дроби! — не сдавался Линник. — На угол попадания!

— Дробь еще и не так может разлетаться, — возразил Ольшук.

— Во-первых, если бы Харитоныч в самом деле застрелился, при таком небольшом расстоянии у него все лицо было бы сплошной кровавой раной. Разлет дроби свидетельствует о том, что в Харитоныча стреляли с расстояния двух аршин. Во-вторых, основная часть дроби попала в лоб. Покажите мне, как нужно согнуться, держа ружье в одной руке, чтобы дробь попала именно туда?

Доводы сыщика посеяли сомнения в душе урядника. Он тяжело вздохнул и примирительно сказал:

— Ладно. Сегодня пятница, до понедельника мой рапорт никто не затребует. У вас два дня, чтобы расследовать это дело. Если не успеете — я все спишу на несчастный случай.

— Благодарю, — Кондрат пожал руку Ольшуку.

Когда в наступивших сумерках Линник вышел на дорогу, к нему подбежал ожидавший у телеги староста:

— Скоро там?

— Сейчас принесут тело.

— Вы думаете, это убийство?

— Я так считаю.

— Выходит, это я виноват в смерти Харитоныча.

— Почему? — не понял сыщик.

— Это ведь я сказал сегодня на собрании, что Харитоныч слышал выстрел в день гибели фельдшера, — тихо проговорил Цивилько.

«А ведь он прав, — подумал Кондрат. — Если бы не эти слова старосты, Харитоныч был бы жив. Преступник, почувствовав угрозу разоблачения, решил немедленно избавиться от опасного свидетеля. Дни старого лесничего были сочтены».

Серое субботнее утро выдалось пасмурным, но спокойным. Ветра почти не было, над деревней висела белесая мгла. Тонкий пересвист синиц на яблонях предвещал солнечную погоду.

Линник отправился проверять ружья у тех крестьян, кто предположительно мог вчера убить Харитоныча. Первым, кого посетил сыщик, был Семен Пудак. Кондрат нашел его с женой в гумне: разгоряченные тяжелым трудом супруги попеременно ударяли цепами по колосьям распластанного снопа. Увидев Линника, хозяин с наслаждением распрямился и, вытерев пот со лба, радостно приветствовал гостя. После короткого обмена любезностями сыщик перешел к делу:

— Вы знаете, что вчера случилось с Харитонычем?

— Слыхал. Вот беда! — горестно покачал головой крестьянин. — Он сам того?

— Пока неизвестно, — уклончиво сказал Кондрат. — У вас есть ружье?

— Есть.

— Мне нужно на него взглянуть.

Семен послушно покинул гумно и через некоторое время вернулся с дробовиком. Линник переломил ствол и внимательно осмотрел его.

— Давно стреляли?

— Почитай, месяц назад, — подумав, ответил Пудак.

Похоже на правду. Да и не было у него мотива стрелять в Сушицкого, а потом в Харитоныча.

— Что вы делали вчера, когда случилось это происшествие?

— Молотил.

— Вы были один в гумне или с женой?

— С женой.

— Больше никто не может это подтвердить?

— Кажись, нет. Хотя постойте. К нам Авдей приходил, денег просил, — вспомнив, обрадовался, как ребенок, крестьянин.

Сыщик не сдержал невольной улыбки: ведь это он послал в тот день Тукайло к Семену.

— Дали? — поинтересовался Кондрат. Вдруг пьяница пошел за водкой в Ворохи и стал случайным свидетелем убийства Харитоныча.

— Пару копеек только нашел. Кажись, Авдей остался не очень рад, видать, на большее рассчитывал.

— Так ему и надо, — пробормотал Линник.

Он попрощался с супругами Пудак и скрепя сердце направился к их злобному соседу.

Чтобы удостоиться внимания Ильи Ченады, сыщику снова пришлось настойчивым стуком в забор довести псов во дворе до высшей степени ожесточения. Наконец из дома появился раздраженный громким лаем хозяин:

— Че те опять надо?

— Вы слышали о том, что вчера случилось с Харитонычем? — вместо приветствия спросил Кондрат.

— Убился, — равнодушно бросил крестьянин. — А я тут при чем?

— Я проверяю ружья у всех жителей деревни. У вас ведь есть ружье?

— Есть. И че?

— Принесите мне его, пожалуйста.

— Зачем? Ты меня подозревать удумал? — хищно вскинул нос Илья.

— Я обязан это сделать хотя бы из-за вашего скверного характера, — спокойно объяснил Линник.

— А ежели не принесу?

— Будете иметь дело с Ольшуком.

— И че?

— Послушайте, — решил смягчить тон сыщик, — я не враг вам. Если вы ничего не совершали, просто покажите мне свое ружье, и я от вас отстану. Можете даже не пускать меня во двор.

— Так и отстанешь? — не поверил Ченада.

Кондрат нехотя пообещал. Крестьянин пошел в избу и вскоре вернулся с горизонтальной двустволкой.

— На! — протянул он ее Линнику.

Сыщик переломил дробовик, изучил патронник.

— Когда последний раз стреляли?

— Неделю назад.

«Двустволка не подходит, — озадаченно подумал Кондрат. — На лице Харитоныча были раны только от одного заряда дроби, и они располагались посередине лба. Вряд ли Ченада, стреляя из двустволки, стал бы рисковать и целиться левее или правее».

— Где вы были вчера в момент гибели Харитоныча? — осведомился Линник, возвращая ружье хозяину.

— Дома.

— Кто-то может это подтвердить?

— Жена, — недовольно произнес Илья. — А теперь проваливай, раз обещал.

— С удовольствием, — ядовито парировал сыщик.

Жена Наума Малаша развешивала во дворе белье. Сидевший возле хозяйки пегий пес с подозрением посмотрел на входящего в калитку Кондрата, но даже не зарычал.

— Добрый день! — поздоровался Линник. — Где я могу найти вашего мужа?

— Он в хлеву, — ответила женщина и позвала: — Наум! К тебе пришли.

Вскоре из-за широкой белой простыни показалось бледное лицо хозяина. Он рассеянно протянул руку не ожидавшему этого сыщику, тот поспешно ее пожал.

— Вы слышали о вчерашнем происшествии с Харитонычем? — приступил к делу Кондрат.

— Конечно. Не повезло старику…

— Не повезло? — переспросил Линник.

— Да, он же застрелился. Разве нет?

— Я считаю, что это было преднамеренное убийство, — возразил сыщик. — Покажите мне свое ружье.

— Зачем? — в глазах крестьянина блеснуло беспокойство.

— Чтобы убедиться, что Харитоныча убили не вы.

— Я сейчас.

Наум вошел в избу, Кондрат проводил его недоверчивым взглядом. В поведении Малаша чувствовалось что-то странное, подозрительное. Через минуту он вынес старинное кремневое ружье.

— Дульнозарядное? — удивился Линник. — Последний раз я видел такие, когда учился в кадетском корпусе. И хорошо стреляет?

— Как когда.

Сыщик внимательно осмотрел истертый замок и, открыв крышку полки, обнаружил там отсыревший слежавшийся порох. Вероятно, ружьем не пользовались уже несколько лет. Кондрату все стало понятно. В его душе поднялось жгучее злорадство.

— У вас нет другого ружья? — на всякий случай решил уточнить Линник.

— Нет, — упавшим голосом проговорил крестьянин.

— Покажите, как оно стреляет, — ехидно процедил сыщик.

Уши Наума стала заливать краска.

— Мне нужно сходить за порохом и дробью, — тихо сказал он.

— Разумеется, — криво усмехнулся Кондрат. — И пыж не забудьте!

В этот раз Малаш пропадал дольше, Линник уже начал беспокоиться. Когда крестьянин вернулся, сыщик торжественно протянул ему ружье:

— Прошу!

Наум дрожащей рукой засыпал порох из пороховницы в ствол, затем с помощью шомпола дослал пыж и дробь. Заметив на полке старый порох, Малаш густо покраснел и принялся яростно выскребать его, после чего насыпал новый, закрыл крышку, взвел курок, отвел ствол в сторону. Нажал спуск — осечка, еще раз — снова осечка.

— Искры нет — кремень стерся, — удовлетворенно заметил Кондрат. — Когда последний раз стреляли?

— Давно.

— А ничего, что в мое прошлое посещение у вас в сенях дичь висела? Смотрю, сегодня уже нет, убрали. Как вы это объясните?

— Это не мое ружье, — признался крестьянин.

— Конечно, не ваше, — возмущенно произнес Линник. — Это ружье Харитоныча, которого вы вчера убили. Свое ружье вы вложили ему в руку, чтобы все выглядело как несчастный случай, а сами забрали его старое испорченное ружье. Так было дело?

— Так, — вздохнул Наум.

— В Сушицкого тоже вы стреляли?

— Я.

— Почему?

— Он был дурным человеком, — глухо ответил Малаш.

— Людей не убивают только за то, что они дурные, — возразил сыщик. — Вашего соседа, например, тоже можно так назвать, но вы же не идете его убивать. Для этого нужна более веская причина, не так ли?

— Ты никак на виселицу захотел? — не выдержав, вмешалась разгневанная жена, проскочив сквозь гирлянду из одежды. — Хочешь оставить меня одну с детьми, подлец?

— Не надо, Анна! — покачал головой крестьянин. — Будет только хуже.

— Да куда уж хуже!

— Я тебе говорил…

— Что ты мне говорил? — раздраженно крикнула женщина, затем обратилась к Кондрату: — Не слушайте его! Это староста убил фельдшера за то, что тот обрюхатил его жену!

— Староста?

— А этот дурак захотел выслужиться, думает, что за убийство Харитоныча Цивилько долг нам простит!

Линник начал подавленно пережевывать пустоту. Какой удар по его самолюбию! Как он мог не заметить беременность Марии, ее плохое самочувствие и заботу со стороны мужа? Она всегда защищала Кирилла, когда заходил разговор о нем. Наверное, хотела рассказать сыщику о фельдшере, но не знала, как это сделать втайне от супруга.

— У старосты есть ружье? — спросил уничтоженный Кондрат.

— Берданка, — пояснил Малаш.

Конечно, Цивилько стрелял в Сушицкого пулей. Дробь легче обнаружить, и не было бы уверенности, что фельдшер умрет. А судя по показаниям Харитоныча, Кирилл, даже будучи раненым, умер не сразу. Почему тогда Абанович сказал, что Сушицкий не сопротивлялся, когда на него напали волки?

— Кто еще знает о том, что староста убил фельдшера? — скорбным тоном проговорил Линник.

— Все в деревне об этом знают, — сказала Анна. — Но молчат, потому что боятся.

Так вот кто был главным врагом Кирилла в Боянстово! Вот кого крестьяне так настойчиво покрывали! А он жил под одной крышей с убийцей и не догадывался об этом! Какой позор!

— Наум, если вы не хотите закончить жизнь на виселице, мой вам совет — не покидайте деревни, — строго произнес сыщик. — Попытаетесь сбежать — вас найдут и повесят, а прятаться зимой в лесу вы долго не сможете. Вам понятно?

— Понятно.

— Не прощаюсь, — заключил Кондрат и, лавируя между простынями, выбежал на улицу.

Сейчас нужно действовать быстро и решительно, пока Цивилько ничего не знает. Надо кого-то послать за Ольшуком, потом поговорить с Марией. На показания крестьян особо нечего надеяться, нужно попробовать самому разоблачить старосту. Но как это сделать?

Войдя во двор Цивилько, Линник увидел игравшего у ворот веснушчатого мальчика.

— Ваня, ты ходишь в школу в Ворохи? — поинтересовался сыщик.

— Да.

— Знаешь, где живет урядник Ольшук, папин друг?

— Знаю.

— Можешь выполнить одну мою просьбу?

— Конечно.

Кондрат достал из кармана пиджака начерченный старостой план Боянстово и на обратной стороне написал карандашом: «Я знаю, кто убийца. Приезжайте немедленно! Линник».

— Передай записку Ольшуку, скажи, что это срочно. Все понял?

— Да, — обрадованно воскликнул Ваня.

— Ну беги!

Мальчик бросился на улицу и вскоре исчез за поворотом дороги. Сыщик некоторое время задумчиво постоял у калитки, потом, прихрамывая, тоже покинул деревню.

Через четверть часа в лесу треснул револьверный выстрел.

Когда Кондрат вернулся в дом старосты, тот, старательно выводя чернилами буквы, составлял какой-то список.

— А где Мария? — небрежно осведомился Линник.

— Ей нездоровится, — помолчав, сообщил погруженный в работу Цивилько.

«Может, не стоит беспокоить беременную женщину? — засомневался сыщик. — Расспрашивать ее о Кирилле, просить дать показания против своего мужа — все это не слишком пристойно. Лучше всего поговорить с Цивилько с глазу на глаз».

Кондрат медленно обошел вокруг большого кухонного стола и сел напротив хозяина. Сосредоточенное выражение лица старосты не сочеталось с похожей на мочалку, будто прилепленной бородой.

— Узнали что-нибудь новое? — не отрываясь от бумаги, спросил Михаил Матвеевич.

— Кое-что узнал, — многозначительно изрек Линник.

Вероятно, тон сыщика выдал его тайные мысли, поскольку Цивилько отложил перо и закрыл чернильницу.

— Вы нашли убийцу? — с нескрываемым любопытством произнес староста.

— Представьте себе!

— И кто же он?

— Наум Малаш.

— Кто бы мог подумать! — покачал головой Михаил Матвеевич. — Верно говорят: «В тихом омуте…» Никогда бы не поверил. Он признался?

— Признался, — кивнул Кондрат. — Вот только жена Наума утверждает, что Харитоныча он убил по вашей указке, а Сушицкого убили вы.

— Что за вздор! — возмутился Цивилько. — Вы сами были на собрании, ничего подобного Науму я не говорил! Если он сам решил зачем-то убить Харитоныча, что за дело мне до этого? А баба еще и не такое наплетет, чтобы мужа своего выгородить. Вы же не поверили ей?

Линник таинственно промолчал. Староста нервно засмеялся.

— Положим даже, что она права. Наум — мужик мягкий, он или изменит показания, или вовсе откажется от них. Бабу его на суде тоже никто слушать не станет. Вы ничего не докажете, — развел руками Михаил Матвеевич.

«Это правда, на Цивилько у меня ничего нет, — зашевелив челюстью, хмуро подумал сыщик. — Одни пустые догадки и целая деревня молчаливых свидетелей. Придется блефовать».

— Не совсем, — спокойно возразил Кондрат. — Когда Харитоныч сообщил мне, что перед нападением волков на Кирилла слышал то ли стон, то ли крик, я был несколько озадачен. Выходило, что фельдшер был еще жив. С другой стороны, доктор сказал мне, что положение тела Сушицкого было таково, будто он не сопротивлялся. Что-то не сходилось. Тогда я вспомнил свое боевое прошлое, раненных в спину осколками парализованных солдат. При поврежденном спинном мозге человек может быть обездвижен, при этом сохранять способность мыслить и говорить. Я подумал, что с Кириллом произошла похожая история. Я отправился на место его гибели и тщательно прощупал каждый кустик на много саженей вокруг. Не скажу, что я получил от этого удовольствие, но моя версия подтвердилась: я обнаружил позвонок, а в нем пулю, — Линник достал из кармана пиджака сплющенную пулю, выпущенную им из револьвера почти полчаса назад. — Похожа на пулю для берданки. Осталось только сравнить ее с вашим ружьем. Вы не против?

— Конечно, нет, — пожал плечами староста. — Если это вас удовлетворит. Я сейчас принесу.

С этими словами Михаил Матвеевич исчез в соседней комнате.

Сыщика стали одолевать мрачные мысли. Похоже, Цивилько не испугался, его так просто не взять. Что делать, когда обман вскроется? Староста наверняка сможет отличить револьверную пулю от винтовочной. Весьма глупая и самонадеянная затея.

Вскоре Михаил Матвеевич вернулся на кухню с берданкой. Немного помедлив, он направил ствол на Кондрата и передернул затвор:

— Не двигайтесь!

— Вы же не собираетесь застрелить меня в своем доме? — попытался пошутить обескураженный Линник.

— Если не оставите мне выбора, пеняйте на себя, — пригрозил староста.

Только сейчас сыщик понял, какую оплошность допустил. Задумавшись о неудачном блефе, он забыл достать из кармана револьвер.

— Я вас слушаю, — вздохнул Кондрат. Преступники всегда хотят выговориться.

— Знаете, — дрогнувшим голосом начал Цивилько, — я очень сильно люблю свою жену, больше жизни. А этот сопляк задумал у меня ее увести. Пока я угощал его в своем доме, он делал глазки моей жене! Хотел, чтобы я отпустил ее. Наглец! Что он знает о моих чувствах к Маше!

— И вы решили убить Кирилла?

— Нет, не так! Я знал, что в тот день Сушицкий пойдет по грибы, и встретил его в лесу. Я предложил стреляться на дуэли, а он поднял меня на смех, сказал, что вся эта мораль давно изжила себя. Я понял, что Кирилл — бесчестный человек и заслуживает только смерти.

— Вообще-то, Сушицкий — дворянин, вы ему не ровня. Даже при всем своем желании он не стал бы с вами стреляться, — заметил Линник.

— И я выстрелил ему в спину. Хотел, чтобы за те часы, что ему остались, он испытал ту боль, которую я чувствую, думая о нем и Маше. Знал, что к ночи он или сам околеет в лесу, или станет добычей хищных зверей. Если бы не вы, никто бы об этом не догадался. Когда я узнал, что ко мне приедет сыщик, я думал, появится еще один такой пентюх, как Ольшук, повертится пару дней и исчезнет, но, к сожалению, вы оказались слишком дотошным. Придется вас убить. Теперь вставайте, медленно и без глупостей, идите к выходу.

Бросив украдкой взгляд на настенные часы, Кондрат повиновался. Михаил Матвеевич последовал за Линником, приставив ствол берданки к его затылку.

По-видимому, староста намеревался расправиться с сыщиком возле дуба. Кондрат медленно шел по улице, ощущая затылком холодный ствол винтовки. Горьковатый осенний воздух наполнял легкие свежестью. В молочной облачной пелене показались разрывы, сквозь которые проглядывали пятна голубого неба. Пожалуй, не самый худший день, чтобы умереть. Куда подевался Ольшук? Нужно как-то задержать Цивилько, хотя бы на несколько минут. Но как?

Они вышли на поляну, где все должно было закончиться. Застывшие листья дуба напомнили Линнику своим цветом запекшуюся кровь.

— Любопытно, как жители Боянстово отнесутся к новому убийству? — задумчиво протянул сыщик.

— Желаете знать? — ехидно усмехнулся Михаил Матвеевич. — Глядите!

Свободной рукой он достал из голенища ложку и начал беспрерывно колотить ей по висевшей сковороде. Под разлетевшийся по деревне набат на улицу стали выскакивать встревоженные мужики с ружьями наперевес. Вскоре крестьяне с недоумением собрались вокруг старосты. Не опуская берданку, тот толкнул Линника в центр круга.

— Здорово, мужики! Кондрат Титович раскрыл убийство фельдшера и поэтому должен навсегда замолчать, — торжественно объявил Цивилько. — Вы все знали об этом убийстве, поэтому вы все — его соучастники.

— Не верьте ему! — возразил сыщик. — Ведь он угрожал вам, налицо злоупотребление властью!

— Злоупотребление властью, — смеясь, повторил Михаил Матвеевич. — Они не знают таких слов, Кондрат Титович.

— Почему вы его слушаетесь? Почему боитесь? Почему не пожалуетесь на него? — пытался убедить крестьян Линник.

— Потому что мы понимаем друг друга, мы всегда сможем договориться, — пояснил староста. — Вы здесь такой же чужак, как и этот пришлый фельдшер, и убить вас ничего не стоит, — он обвел взглядом собравшихся. — Раз уж вы все здесь, может, кто-то сам желает застрелить сыщика? Я в долгу не останусь.

Гробовое молчание.

— Илья, я знаю, у тебя рука не дрогнет. Кондрат Титович тебя подозревал. Нет?

Ченада застыл, зло поджав губы.

— Яков? Ты же не хочешь, чтобы я доложил в консисторию о твоих похождениях? Одной епитимьей можешь и не отделаться…

Снохач понуро опустил голову.

— Наум! Ей-богу, ты меня удивил. Такой понятливый, Харитоныча ради меня застрелил, что тебе уже терять? Дважды не повесят.

Малаш глубоко вздохнул, опершись на бесполезное кремневое ружье.

— Ну что ж. Раз вы не хотите, придется стрелять мне, — заключил Цивилько. — Жаль с вами прощаться, Кондрат Титович, да уж ничего не поделаешь — или я, или вы. Мужики, разойдись!

Линник смотрел в темное дуло берданки и почему-то совсем не чувствовал страха. Сыщиком овладело странное оцепенение. Он вспоминал тот роковой вечер, когда к нему пришла Катерина Сушицкая, свое недоумение от ее просьбы, нежелание ехать в глушь расследовать пустое дело. Разве мог он тогда предположить, что к концу недели будет стоять перед лицом смерти без всякой надежды на спасение? Как же все это глупо! Кондрат вспомнил последние слова убитого осколком в Банатских песках боевого товарища: «Жизнь — дурацкая штука». Губы Линника тронула тень горькой улыбки.

Прогремел выстрел. Сыщик невольно отшатнулся, но боли не почувствовал. Послышался вскрик Михаила Матвеевича, и винтовка выпала у него из рук. Выстреливший Ченада брезгливо сплюнул на дорогу.

— Илья, ты чего? — негодовал староста, опустившись на землю и наблюдая, как на рукаве расползается кровавое пятно. — Это моя рабочая рука!

— Она те уже не понадобится, — небрежно бросил крестьянин.

— И это благодарность за все, что я для вас сделал? — бушевал Цивилько. — Горите вы все в аду!

— Вы тут говорили недавно о любви к жене. Больше всего на свете вы любите себя, — заметил Кондрат.

Сзади раздалось громыхание телеги. По деревенской улице несся Ольшук с Ваней и двумя сотскими. Увидев раненого отца, мальчик на ходу спрыгнул на дорогу и бросился к нему:

— Папа, что с тобой?

— Пустяки, Ваня, — Михаил Матвеевич обнял сына левой рукой. — Мне нужно сейчас уехать. Учись хорошо, слушайся маму, не шали и ничего не бойся.

— В чем дело? — вместо приветствия спросил встревоженный урядник.

— Вы немного опоздали, — проворчал Линник.

— Что здесь стряслось?

— Арестуйте Цивилько и Малаша. Остальные вам все расскажут, — устало отмахнулся сыщик.

— А вы куда?

— Схожу за женой старосты.

Встретившись взглядом с Ченадой, Кондрат кивнул ему головой:

— Спасибо, Илья.

Но крестьянин сделал вид, будто не понял слов сыщика.

Как только Линник ступил на кухню дома старосты, Мария поднялась из-за стола навстречу сыщику:

— Слава Богу, вы живы!

— А про мужа не хотите узнать?

— Простите, — смутилась хозяйка. — Вы, наверное, считаете меня плохой женой.

— Не мне об этом судить.

— Что с ним?

— Он ранен. Ченада выстрелил в него, спасая меня.

— Что ему теперь грозит?

— Смертная казнь.

По лицу женщины Кондрат понял, что она не очень расстроена.

— Вы хотите с ним попрощаться?

— Нет, — покачала головой Мария.

— Вы его любите?

— Я никогда его не любила, — призналась хозяйка. — Тогда в моем бедственном положении я посчитала Мишу хорошей партией. Мне было трудно ему отказать.

— А Кирилл?

— С Кириллом я познала любовь. Никогда не встречала такого мужчину. Не устояла я, согрешила. Он предлагал мне сбежать с ним, но я не решилась.

— Как вы узнали, что ваш муж убил Сушицкого?

— Я сразу обо всем догадалась, когда Миша вернулся из леса с ружьем. Он редко охотится, а в тот день он пришел ни с чем, вид у него был жуткий. Потом я узнала, что Кирилла съели волки, и все поняла… Наверное, я должна быть благодарна мужу за то, что он защитил мою честь, но с тех пор я испытываю к нему одно только презрение.

— Во всяком случае, теперь вы обретете свободу.

— Зачем она мне сейчас?

— Найдете себе другого мужа. Хозяйство у вас завидное, сами будете женихов выбирать, — обнадежил Линник Марию.

— Вот только Кирилла они мне не заменят, — тяжело вздохнула хозяйка.

В Ворохи возвращались вшестером: Ольшук правил саврасой лошадью, сидя на облучке, за ним под охраной сотских разместились два связанных преступника, сзади полулежал сыщик. Когда телега, скрипя и подрагивая, миновала бревенчатый мост, Кондрат бросил прощальный взгляд на Боянстово. Пробившийся сквозь толщу облаков солнечный луч озарил деревню мягким желтоватым сиянием. Линник улыбнулся и тайком смахнул с щеки выкатившуюся откуда-то слезу.

Александр Токун

(Семенюк Александр Сергеевич)