Author: Ole Kristian Løyning

Min venn, Piraten

Copyright 2020 Min venn, Piraten

Vigmostad & Bjørke AS

Published by permission of Winje Agency A/S, Skiensgate 12, 3912 Porsgrunn, Norway

© Ольга Дробот, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Теперь оно всегда так. Привычка, можно сказать. Посреди ночи меня будит сон, всегда один и тот же: утро, лето, но небо затянуто тяжелыми серыми облаками, как будто в асфальт укатано. Дождь заливает лобовое стекло нашей машины, дворники включены на полную. Мы едем в наш норвежский Диснейленд – в парк развлечений Тюсенфрид.

Папа наклоняется к маме и чмокает ее в щеку. А я крепко сжимаю холодный металл подголовника и дрыгаю ногами. Сердце скачет в груди от предвкушения. Потерпи, чуть-чуть осталось, говорю я себе. Последний длинный туннель – и мы увидим верх самой здоровенной горки.

Надеюсь, я уже дорос до «Спиди-монстра». Но если вдруг нет, то до «Рагнарёка» и «Отвесного прыжка» наверняка, а они тоже отличные. Мне про них рассказывал Рубен из нашего класса. Говорил, они такие жуткие, что не у всех парней из десятого храбрости хватает прокатиться.

Но из туннеля на нас сквозь стену дождя вылетел белый грузовик. Его занесло, и он протаранил нас в лоб.

Дальше чернота.

Ни удара, ни пожара.

Только я опять проснулся посреди ночи на больничной койке и весь в поту таращусь в темноту.

Прошло уже два года, но я думаю об аварии каждый день. Все прикидываю: а если бы мы не поехали в тот день в Тюсенфрид? Машина, к примеру, не завелась бы. Или водитель грузовика проспал бы и выехал позже. Или его бы тормознули за слишком быструю езду. Тогда все осталось бы как прежде.

А так вместо парка и горок я не на шутку развлекся в университетской больнице Осло. Четыре сломанных ребра, перелом лодыжки, лопнувшая барабанная перепонка, и сам весь побитый, сине-желтого цвета. Хуже всего дело обстояло с ногой: они вкрутили в нее столько штырей и железок, что она стала похожа на средневековый кистень (помните такой шар с шипами)? Шея умудрилась пережить столкновение с грузовиком не сломавшись, но левое ухо никогда не будет слышать хорошо. К нему прицепили коричневатую коробочку – слуховой аппарат. Парни из десятого срывают ее, когда им нечем заняться.

Не знаю точно, сколько времени врачи надо мной колдовали, но когда меня разбудили после наркоза, у кровати стоял лысый коротышка с розой в одной руке и Библией в другой. За ним теснилась кучка людей в белых халатах. Никто из них не плакал, но вид у них был скорбный, и, когда пастор положил розу рядом со мной на кровать и взял меня за руку, я все понял.

Десять дней спустя я выкатился на коляске из больничных дверей, за мной тащились двое сопровождающих из кризисной команды. От лекарств в голове висел влажный туман, так что дорогу до церкви я плохо помню. Только проблески мелькали перед глазами, как свет на стекле в дождь.

Потом были похороны: я спустился в царство холода и мрака и, похоже, до сих пор оттуда не выбрался. Еще помню дождь и туман, он змеился меж могильных камней как серые удавы. И черную дыру в зеленом газоне помню. Она была гораздо больше, чем в кино показывают. И гораздо глубже.

Но лучше всего я помню то, что случилось по окончании церемонии, после того как пастор кинул на гроб горсть земли.

Я сидел в дебильной в плохом смысле слова коляске «Молния Маккуин», в которую меня засунули умники из кризисной команды. Ноги они мне прикрыли пледом в розово-бирюзовых тонах. А сами встали за коляской и раскрыли надо мной зонт.

И держали его чуть под наклоном.

Холодная вода текла мне за шиворот, все время прокладывая новые русла. Под мокрым пиджаком рубашка прилипла к коже, и меня знобило, как в лихорадке.

Я закрыл глаза и сразу оказался один в выстуженном кинозале. Красный занавес разъехался в стороны, и на экране замелькали кадры.

Быстрее.

Еще быстрее.

Вспышка! Еще вспышка! Еще!

Мама?.. О, папа?!

Добро пожаловать в Тюсенфрид!

«Спиди-монстр», первый вагон.

Чух-чух-чух.

Почти доехали до вершины.

Чух-чух-чух-чух-чух.

Люди, деревья и дома внизу похожи на кубики лего.

Темные тучи заасфальтировали горизонт.

…И ослепительный свет фар из черной дыры в скале.

Не знаю, надолго ли я вырубился, но, когда я в конце концов открыл глаза, размытый фокус навелся на резкость, все вокруг перестало расплываться и казаться сном. Боль в ноге разгорелась и колотила уже молотком. Обезболки вот-вот перестанут действовать, понял я.

Вот тогда я и увидел его. Издали, в конце парковки. Я знал его только по фотографиям, на всех он был в неизменной пиратской шляпе, с бутылкой рома в руке и черной повязкой на глазу. Вообще-то его зовут Бен, он папин дядя, но, глядя, как он идет ко мне, юркой черной тенью лавируя среди надгробий, я понял, почему папа всегда звал его Пиратом. Лицо в настоящих шрамах и с какими-то складками. Кожа обветренная и пересушенная, похожая на старую неструганую деревяшку. Руки жилистые и сплошь забитые татухами.

Когда он сжал своей моряцкой лапой мою ладонь, пальцы хрустнули, как сухие веточки.

– Хм, парень, так это ты Андре? – Пират ослабил хватку и отступил на шаг. – Ты небось меня не помнишь? Наверняка не помнишь. Ты был не больше своей бутылочки, когда Рой привез тебя показать. Слушай, он так тобой гордился! Надулся, что твоя морская черепаха. А потом еще ты… в смысле не ты, а Рой, папа твой…

Тихо накрапывал дождь, у меня над головой звенел комариный рой. Я прибил ладонями парочку и вытер руки о плед.

– Зудеть только утром начнут, – сказал я.

– Кто?

– Укусы.

Пират снял шляпу и быстро похлопал себя по шее, справа и слева.

– Ну хорошо, – сказал он и присел на корточки передо мной. – Тут такое дело… Я поговорил с разными людьми… Которые такие решения принимают, в управе. И с этими вот дамами тоже, – он мотнул головой в сторону кризисных теток, стоявших у меня за спиной.

Потом снова опустил глаза. Один глаз был голубой и блестящий. Но я с содроганием подумал: а что там под повязкой, как выглядит второй?

– Слушай, как ты смотришь на то, чтоб переехать жить ко мне? У меня маленький домик на берегу.

Мысли хлынули в голову потоком, как после прорыва дамбы. Меня замутило, тело онемело. Так со мной было, когда я однажды смешал вместе несколько соков. Тогда меня вывернуло прямо посреди кухни.

– Переехать к тебе?

Я выразительно посмотрел на кризисных теток. Я ждал, что они вежливо отправят его восвояси и объяснят ему, что произошло недоразумение.

Но ничего подобного, они молчали.

Пират поднялся на ноги и нахлобучил шляпу.

Я отер лицо рукой. Краем глаза я различал сквозь дождь два белых гроба. Кладбищенский рабочий уже убирал с них цветы.

Как же я мечтал отмотать время назад! Хотя бы на одиннадцать дней. А лучше на несколько недель, когда мама еще не зашла на сайт www.tusenfryd.no и не купила билеты. Мне хотелось заорать, что я против такого поворота судьбы. И против этого мужика в черном костюме, который свалился на мою бедную голову ниоткуда. Но я не мог сказать ни слова. Пропала связь с сервером, система зависла, и все – рот не включался.

В конце концов Пират развел руки в стороны и поклонился мне.

Кризисные дамы обнимали меня и желали удачи. Меня всего трясло.

Вообще-то я мог бы, наверное, стиснуть зубы и спуститься пешком от кладбища до дома Пирата. Там всего метров семьсот, но на костылях я бы тащился часов пять минимум. Поэтому я расселся как падишах в коляске «Молния Маккуин», а Пират осторожно, точно вышколенный личный водитель, покатил ее по длинному пологому спуску вниз в центр города.

Мы пересекли главную площадь, она была заставлена торговыми палатками по случаю рыночного дня, и Пират на ходу молниеносно – никто и глазом не моргнул – выхватил из коробки две груши, кинул одну мне на колени и прибавил шаг. В сером заасфальтированном небе над нами солнечные лучи вдруг прорезали облака в нескольких местах, а потом появились небольшие голубые проплешины.

Улица Киркевейен кончилась, мы свернули направо и покатили в сторону кинотеатра, мимо паба «Телфордс». Там околачивались три седобородых мужика в моряцких шапках. Они окликнули Пирата и стали зазывать его в компанию. Но Пират не притормозил, а, наоборот, газанул в сторону городского пляжа и домика на краю мыса.

Папа много раз показывал мне «Приют шкипера», но внутри я никогда не бывал. В дом вели ступени, а по обе стороны стояли два огромных черных якоря. Их соединяла такая же черная толстая цепь.

Звякнули ключи на связке, грохнул, открывшись, навесной замок.

– Идешь? – спросил Пират и кивнул на дверь.

Я взял костыли и встал. Кистень-ногу обжигало болью при каждом движении.

– А что с коляской?

– А с ней что?

– Куда ее убрать?

– Оставь где стоит.

– Она же придет в негодность?

– Ну-у?

– Мама говорит… – Реальность снова проехала сквозь меня, как танк сквозь картонную стену. – То есть мама всегда говорила, что если берешь чужую вещь, тем более временно попользоваться, то ты за нее отвечаешь.

– Отвечаешь? – переспросил Пират. – Так это… Да, конечно. А ты шустрый, я гляжу. Давай, что ли, прислони ее к мусорному баку и топай в дом, не надо тебе долго на ногах не стоять.

Я вошел в дом, и в нос мне ударил тяжелый затхлый запах. Как когда старая одежда отсырела, заплесневела и завоняла гнилью.

В коридоре стоял огромный аквариум. На засыпанном камнями дне, между зелеными водорослями, виднелся разломанный надвое кораблик.

Но рыб не было.

Я прижался носом к стеклу. Увидел два крана, врезанных в заднюю стенку.

– Не надейся, не высмотришь, – сказал Пират.

– В смысле?

– Да в нем уж незнамо сколько лет рыбы не водятся.

Пират вставил вилку в розетку и мечтательно поглядел на остов корабля. В призрачном белом освещении он как будто сиял.

– Сам понимаешь, когда ты почти все время в море, не оставишь дома полный аквариум рыб. Но что-то никак у меня рука не поднимется его выкинуть, аквариум этот. А уж теперь, когда…

– Когда я здесь? Ты не обязан…

Пират выдернул вилку.

– Когда Эвенсен получил партию мраморных карнегиелл. Может, кто из них захочет здесь поселиться?

Окна в кухне были забиты досками, большое окно в комнате – плотно задернуто темно-зелеными шторами, и, если б не три-четыре одиноких лучика, пробивавшихся из слухового окошка, вряд ли можно было бы хоть что-нибудь разглядеть.

– А что у тебя с физией? – спросил Пират.

– С чем?

– С мордой лица.

– Просто у тебя здесь темно. И воняет чем-то. Что у тебя стухло?

– Я ведь только сошел на берег, двух дней не прошло. Не успел даже ставни снять. Тут никто не жил и не проветривал восемь месяцев. А что, прямо-таки воняет?

– Угу. Домом здесь не пахнет.

– Скоро запахнет, – сказал Пират и сдвинул шляпу повыше на лоб. – На моряцком языке такую благовонь кличут амбре, в старом, долго запертом доме оно всегда заводится.

Он раздвинул шторы двумя руками, и сразу комнату наполнил ясный, чуть голубоватый свет, отчего огромная люстра вспыхнула тысячью бликов, словно была из драгоценных камней.

– Нехило, скажи? – бросил Пират, не оборачиваясь.

Перед нами лежало море. Дождь почти прошел, и я видел море во всю ширь и даль до горизонта.

– Я… – Пират оглянулся на меня. – Ты небось голоден?

Видно, я подтвердил – словом или кивком. Во всяком случае, помню, что Пират скрылся за шторой из бусин, которая отгораживала крошечную кухню от комнаты.

Через некоторое время он просунул голову между шуршащими нитями и спросил:

– Гроб с тухлым фрицем пойдет?

– Что-о?

Пират крутил в руках две блестящие консервные банки.

– Гроб с тухлым фрицем, – повторил он.

«Гроб с тухлым фрицем»? Он издевается? С того момента, как маму с папой опустили в черную дыру на зеленом газоне, двух часов не прошло. У меня запекло в глазах.

– Прости. – Пират уставился в пол. – У меня встроенный цензор плохо работает. И слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Это консервы армейские. «Говядина тушеная флотская», ГТФ. Поэтому на море ее зовут… Для смеха. Их куча разных банок, и все с именами. «Мертвяк с клопами» значит МК – «Макароны с курицей». О, черт, опять меня понесло, извини.

– Все в порядке. – Я шмыгнул носом, одновременно вытирая глаза. – Ты ничего такого не имел в виду, я понимаю…

– Спасибо, парень.

Пират протянул мне носовой платок, явно видавший виды.

Я переместился за Пиратом на кухню. Он мигом извлек откуда-то большую кастрюлю.

– Так что в банке-то?

– Говяжья тушенка с горохом и салом, – ответил Пират. – Они удобные, эти консервы, по двадцать лет хранятся, и вкус не меняется.

– А он ничего?

– Нормальный. Если зажмуриться, сойдет за жаркое с подливкой. Только надо готовить правильно. Секрет в том, чтобы греть прямо в жестянке – и сразу в рот. «На раз прокалил, на два проглотил», – у нас на борту такое правило.

Пока жестянки кипели и булькали в кастрюле, мы сели за кухонный стол.

– Надо бы ее смазать, – сказал Пират, пытаясь вправить на место какую-то штуковину от стола. Она скрипела нещадно.

– Кого?

– Петлю. – Пират снял шляпу и положил ее на стол между нами. – И не ее одну. Тут, знаешь ли, много чему техподдержка требуется.

– Тут в доме?

– Угу. Я в прошлом году заходил в порт, но якорь здесь не бросал. Заехал убедиться, что управа дом не снесла, – и снова в море.

– А с чего бы им дом сносить?

– Прислали мне письмо, понимаешь. Хотим сровнять вашу халабуду с землей и построить здесь музей. Скажи, дичь? Клоуны!

Пират вытащил пробку из бутылки и стал лить почти прозрачную жидкость себе в стакан.

– Пить хочешь? – спросил он, открывая банку колы.

Я кивнул.

– Глоточек отопью?

С этими словами Пират щедро налил себе стакан до края и вернул мне остатки колы. А потом взялся рассказывать, как несколько дней назад ему вдруг позвонили из управы с неожиданным вопросом.

– Так ты не хотел меня забирать? – уточнил я, когда он закончил.

– Хотел ли я, чтобы ты ко мне переехал? Ты об этом спрашиваешь?

– Да.

– Конечно, хотел. Просто это врасплох меня застигло. Где я, где ребенок, скажи?! А с другой стороны – не бог весть какое дело, поди, все ж как-то справляются.

Закипевшая вода выплеснулась из кастрюли на плиту, та зашипела и стала плеваться. Пират рванул к плите, опрокинул кастрюлю, она брякнулась на пол.

– О! Отбивная будет! За стол!

Мы поели, и я снова ушел в комнату, а Пират остался на кухне. Было слышно, как он гремит в мойке мисками, кастрюлями и стаканами. Я сидел на табуретке и изучал обстановку.

Полки были заставлены разнообразными бутылками – темными и прозрачными, обычными винными и вычурными; все они были пыльные, и в каждой внутри топорщил паруса маленький кораблик. На картинах на стенах тоже были сплошь моряки да парусники. А посреди комнаты, прикрепленный к самой широкой потолочной балке, висел гамак, похожий на большую сеть.

Через пару минут из шуршащей завесы вынырнула голова Пирата со словами:

– Какой же это все-таки напряг!

– В смысле?

– Да посуду мыть! В море у нас для этого специальные люди имеются, а тут изволь сам… А ты, парень, едок еще тот, я смотрю. Тебе не понравилось?

– Нормально, – ответил я и сглотнул предательски поднявшийся к горлу ком сала с горохом.

– Просто я удивился, что ты отдал мне доесть почти полную банку.

Я достал с полки один из корабликов в бутылке, чтобы сменить тему.

– Где ты их взял?

– Я их сам делаю, когда в море больше нечем заняться.

– Суперские.

– Верни его на место лучше.

Пират повернулся и внимательно оглядел свой гамак, словно проверяя, не подпортил ли я его, потом наконец улегся в него и растянулся. Я спросил, не думает ли он спать, уже ночь вроде. Вместо ответа он вытащил откуда-то курительную трубку и сунул ее в рот. Пуф-ф, пуф-ф… – пыхнул он, и трубка разгорелась.

Папа курил сигареты, и прилично так, штук по восемь, а то и двенадцать в день, а потом в одночасье бросил. Я до сих пор помню приятный запах, когда он чиркал зажигалкой. Но вообще-то от сигарет одна мерзкая вонь.

Дымок, поднимавшийся из трубки Пирата, казался чернее сигаретного, вот как штормовые облака выглядят более грозными, чем обычные. Но запах оказался получше. Слаще и не такой удушливый.

Следующий день прошел так же, и еще один, и еще. Они все были одинаковые. Если мы не сидели на кухне, то шли в комнату, а когда комната нам надоедала, снова переходили на кухню. Я мучился со слуховым аппаратом, никак не мог к нему природниться. Он плохо сцеплялся с ухом, как будто был выгнут в неправильную сторону.

Рубен торчал в кемпинге на пляже в Февике – его приемные родители повернуты на автотуризме. И я злился на него: после того как меня выписали из больницы, он звонил всего один раз.

Я скучал по Рубену, лучший друг как-никак, но это была мелочь по сравнению с тоской по маме с папой. Поначалу я даже запах их чувствовал, стоило только закрыть глаза. И по нашим семейным завтракам я очень скучал. Как мама налегала на бутеры с сыром, а папа по воскресеньям непременно жарил колбаски. Стоило чуть расслабиться – и сразу рекой воспоминания: летние каникулы в Хамресандене, прохладные июльские вечера, когда мы с папой искали крабов, мамина улыбка, когда мы возвращались домой…

Но чем дальше шло время, тем сложнее было спасаться хорошими воспоминаниями; хвататься за них стало ненадежно, они будто погружали в вязкую кипящую смолу. Я стал изводить себя идиотскими вопросами: а кого бы я выбрал, если бы один из них мог выжить? Лучший способ растравить больную совесть и поехать крышей, это я точно могу сказать.

Я думал, прикидывал.

Завис на этом, как больной.

Мысли обрели голоса: Мама была самая добрая… А вспомни, сколько всего папа для тебя сделал! Ты помнишь ваши рыбалки?.. Рыбалки? Да сколько их там было?.. Ну, во всяком случае, компьютерные игры тебе покупал папа, а мама – никогда. Уж 16+ точно не покупала… А папа… Зато мама… И кого ты выбираешь? Давай решай уже!..

Я изо всех сил отгонял эти мерзкие мыслишки, но они тут же приползали назад.

Спал я на полу – если мне вообще удавалось уснуть, потому что над головой болтался в гамаке Пират и храпел на весь дом. А если не храпел, то бормотал что-то во сне или издавал странные звуки, да еще всю дорогу ворочался, как лыжной мазью намазанный.

Как-то мы сидели на кухне и пили газировку, и вдруг Пират сообщил, что собирается оборудовать для меня отдельную комнату.

– Думаю, мой бывший кабинет вполне сгодится, – сказал он, доставая молоток из ящика с инструментами. – Не спать же тебе на полу до двадцати годков.

– А куда ж ты денешь все свои карты и прочие штуки, которыми кабинет забит? – спросил я.

– Всего и делов – отсортировать ненужное да выбросить, – бодро ответил Пират.

Старый кабинет имел не менее моряцкий вид, чем остальной дом, если не более. Только здесь были собраны не бутылки с корабликами, а всякие практичные вещи: глобусы, астролябии, компасы и горы свернутых в рулоны карт.

– А эти мотки веревок тебе зачем? – спросил я.

– Вижу, ты портовый краб. В море не особенно выходил? – ответил Пират вопросом на вопрос.

Я объяснил, что стоит мне подняться на борт, как мой желудок начинает жить своей собственной жизнью и все, что должно было двигаться вниз, устремляется вверх.

– Что я и подозревал, – ухмыльнулся Пират. – А много стран ты повидал?

– Во-первых, Норвегию, – отрапортовал я. – Во-вторых, я дважды был в Дании.

– И все? Ну ты даешь! Бедный ребенок.

– А ты?

– Я? Я во всех бывал. Могу ошибиться, но вроде так.

– Докажи! – потребовал я.

– Запросто! Назови любую страну.

– Венгрия, – выпалил я первое, что пришло на ум.

– Венгрия?! Из всего мира ты выбрал Венгрию? А не хочешь вместо этого сказать: расскажи мне про Мальдивы? Или про острова Вест-Индии?

– Расскажи мне про Мальдивы. И про острова Вест-Индии, – откликнулся я.

– Да уж расскажу – и про Мальдивы, и про мытарства мои на Карибах…

В тот день мы так и не успели разобрать кабинет, поэтому вечером я улегся на свое привычное место на полу в большой комнате.

– Ну рассказывай, – я посмотрел на гамак надо мной.

– А?

– Ты разве не собирался рассказывать мне о своих путешествиях?

– Собирался, еще как! Просто не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, – ответил я, поправляя калечную ногу, а то металлические штыри цеплялись за пододеяльник.

– Хорошо, парень. Представь себе россыпь цветущих зеленых островов, песчаные отмели, пальмы, пляжи с белым песком. Море – как синее стекло. Я впервые очутился там в тысяча девятьсот… – начал он и быстро разговорился.

Я ничего особенного не ожидал. Думал, сейчас он станет восторженно и бессвязно ахать-охать или, наоборот, спотыкаться на каждом слове. Но нет: Пират не говорил чересчур громко, не размахивал руками, не дергался в гамаке. Его голос звучал тепло и мягко, как мед, и в первый раз после аварии я почувствовал, что на душе у меня спокойно, а в голове роятся хорошие мысли, совсем как раньше.

В середине августа начался новый школьный год. Я не был к нему готов; я чувствовал себя так, будто вторую половину лета провел на тяжелых работах в лагере для русских бандитов – где-то у черта на куличках, в точке, существующей только в сибирской части моей головы.

И все же в означенный день я, как положено, явился в школу в половине девятого. И что я там увидел? Те же постные лица, что и на похоронах. То есть лица в этот раз были другие – учеников и учителей, но все при виде меня так же поджимали губы в ниточку и по-дурацки кивали. И всем хотелось поболтать со мной об аварии.

– Вы крашнулись, и че было? – спросил Андерс.

– Когда умерла моя бабушка, я плакала днем и ночью, – сказала Ригмор с брекетами.

– А я слышал, что после аварии человек обратно нормальным не становится, – сообщил Эрик, одновременно чавкая пончиком в глазури.

Рубен стоял вместе с тремя парнями из «Б». Было видно, что за лето он близко сошелся с ними. Он поздоровался и спросил, как моя нога, но ребята его позвали, и он бросил мне через плечо «Пока-пока!» – и отвернулся к ним.

Всем надо было поговорить со мной по душам.

Непременно поговорить.

Снова и снова поговорить.

И с каждым днем планка поднималась и серьезность мероприятия возрастала. Разговор. Беседа. Обсуждение в малой группе.

Сначала наш классный, потом школьная докторица. А когда у нее иссякла фантазия, директор школы спросил, не хочу ли я поговорить с кем-нибудь еще.

«Как ты на самом деле?» Они как сговорились, непременно спрашивали так слово в слово.

Иногда еще свечку предлагали зажечь, для задушевности.

И что-то я постепенно разлюбил школу.

Я скучал по маме.

По папе.

По Рубену.

А тут опять: «Давай мы с тобой зажжем свечку».

Белую.

Дурацкую.

И снова-здорово:

– Как ты… на самом деле?

И поскольку Пират особо ко мне не приставал, да еще все время забывал поставить будильник, то школу я постепенно забросил.

Я так напропускал школу, что накануне рождественских каникул к нам в дверь постучался Пузач, наш классный.

– А, ну вон и ты… – сказал Пузач.

Все его только так и зовут, хотя настоящее его имя Пер Альбин. И говорит он на таком густом арендальском диалекте, что уши вянут. Но когда у тебя фюзеляж, как у Пузача, и лапищи как бревна, то уважительное почтение окружающих тебе обеспечено при любой кличке.

– У меня плечо болит, – полезло из меня само, – я поэтому сегодня в школе не был.

– Плечо… вон оно что. А вчера это же плечо болело или другое?

На этих словах за спиной у меня нарисовался Пират.

– Плечи у парня в порядке. Но вчера ему на голову здоровенная сосулька упала, и я сказал, что надо бы отлежаться дома.

– А-а, – сказал Пузач, – сосулька…

– А что, у нас из-за этого будут проблемы? – спросил Пират подозрительно.

– Нет-нет. В этом полугодии Андре не слишком регулярно посещал школу, но, принимая в расчет обстоятельства… то бишь летнюю аварию, это неудивительно.

– У меня все целиком и полностью под контролем, – сказал Пират. – Хоть я не такой учитель-учитель, как ты, но и я могу многому парня научить. Взять хотя бы морские узлы. Народ нынче даже боцманский узел завязать не может без инструкции в интернете.

– Ну так интернет на то и нужен, – возразил Пузач.

– Пф-ф, – фыркнул Пират и стряхнул с плеча будто бы налипший сор.

Пузач сел своей толстой попой на оградку перед домом и стал смотреть на падающий снег. А потом по-детски задрал голову, разинул рот и давай ловить снежинки языком.

– Мы теперь в школе делаем ставку на цифровизацию, – сообщил он. – Недельные расписания и задания, извещения, заявки… Короче, вся информация будет выкладываться в интернет.

– Нет уж, я на такое не подписывался, – сказал Пират.

– То есть? – удивился Пузач.

– Я хотел бы получать информацию в виде…

– По почте, – шепнул я ему на ухо.

– Именно! По почте, – сказал Пират. – А точнее говоря, в свой почтовый ящик. Я же не слишком многого хочу?

– Да нет, что вы. Не вопрос, – кивнул Пузач.

Как ни странно, спустя несколько месяцев, когда снег давно сошел, в нашем почтовом ящике обнаружилось письмо из школы.

– Родительское собрание? Фью! – присвистнул Пират, прочитав послание. Он сдвинул шляпу на затылок. – В такое время года?!

Я сидел на кухне за столом и делал домашнее задание.

– Всегда в конце учебного года собрание, – объяснил я. – Это чтобы родители познакомились с учителями, которые будут на следующий год. Еще в классе выставят все, что мы наклепали на труде. Плюс отчетный концерт по пению.

– По пению? Я на такое не подписывался. А тут вот еще написано, что выберут нового координатора класса. Это что еще за новомодное изобретение?

– Ну их вроде выбирают из родителей – помогать учителю на экскурсиях, раздавать рождественскую кашу и все такое прочее.

– Вот что у них за привычка, а?! При первой же возможности переваливают свою работу на других.

– Кто?

– Да учителя, конечно.

Пират перевернул письмо и упер палец в нижнюю строчку, в слова «ответственный за кофе – Бен Петтерсон».

– Еще и я тут! Притом что кофе я вообще не люблю. Ладно, неважно – я не собираюсь молоть им кофе и на собрание это дурацкое не пойду.

Очередная ситуация, когда мне так не хватает тебя, мама. Тебе не приходило в голову посвящать меня в переписку с классным. Ты ни разу словом о таком не обмолвилась. Просто брала и делала все, что от родителей требуется. В лучшем виде.

Я пошел в свою комнату и сел на кровать. На тумбочке рядом с ней стояла фотография мамы с папой. Там они незадолго до свадьбы, в Дании, на пляже. Мама залезла папе на плечи.

Я положил снимок лицом вниз. Но через две секунды он снова был у меня в руках, и я осторожно гладил пальцем стекло и всматривался в былую жизнь, в тогдашнее лето, в устойчивое и понятное прошлое, и на миг мне показалось, что я тоже там, с ними, иду босиком по жаркому песку, – хотя меня еще не было на свете, когда они фотографировались. Я откинулся на подушку в состоянии какого-то блаженного полного покоя. Глаза отяжелели, я насилу умудрялся держать их открытыми и в конце концов сдался.

Когда я снова проснулся, было уже почти семь вечера. Я выглянул из своей комнаты. Дом выстыл, в гамаке никого. И слабый запах кардамона щекочет нос.

– Эй! – позвал я Пирата. – Ты, что ли, все-таки пошел на собрание?

И тут увидел в окно, что Пират спускается по лестнице с двумя термосами кофе и корзинкой булочек с корицей.

Я сидел в большой комнате перед телевизором и смотрел очередную серию «Зоопарка». Хлопнула входная дверь. Я взглянул на часы на стене: восемь с минутами.

– Так быстро закончилось?

Пират отправился прямиком на кухню, оттуда, тяжело шаркая, доплелся до гамака и рухнул в него.

– И как все прошло? – снова спросил я.

– Прошло не прошло, но поначалу как-то шло, народ жевал булки с корицей, и было терпимо.

– А потом?

– Ну мы расселись, учитель твой стал что-то рассказывать. Что говорил – не скажу, я не особо вслушивался. И вдруг слышу свое имя. Он меня в эти самые координаторы класса предлагает. – Пират достал трубку и щелкнул зажигалкой. – И бац – они прям в секунду решили. «Поаплодируем Бену, новому координатору нашего класса».

– А дальше?

– Все громко захлопали, и я даже как-то загордился: меня, понимаешь, выбирают, мне, значит, доверяют…

– Но потом?

– Даже не знаю, как объяснить. Давай так скажу: я потерял работу, не успев к ней приступить.

– Это как?

– Да просто спросил, много ли мне будут платить. И все покатились от хохота.

– Ты думал получать за это деньги?! Ну даешь! Родители по очереди такими вещами занимаются. Пока твой ребенок учится в школе, ты должен во всем таком участвовать.

Пират скрючился в гамаке, как рыбак, который запутался в собственных сетях.

– Короче, тут двое папаш, которые рядом сидели, стали меня подкалывать, намекать – мол, пора мне отчаливать, море давно зовет.

– И ты устроил скандал, да?

– Не-не-не, я легонько одного пихнул, для острастки. Но жена его встряла и давай верещать. Ну и твой учитель сказал, что мне лучше, наверно, пойти домой и почитать эти бумаги.

– Правила поведения, что ли?

– Я пока не смотрел… Больше ничего не было, честное слово. Я успел уйти раньше, чем полыхнуло. Слушай, я правда готов был этим чертовым координатором заделаться…

…С того дня уже много воды утекло. Что произошло тогда на родительском собрании, я так и не знаю. Но новых писем из школы мы больше не получали.

Лучшее, что я могу сказать о соседе, – он мастер выращивать яблоки. У него в саду и красные, и желтые, причем все не червивые. Иногда я через штакетник срываю себе яблочко. Чтобы урожай не пропадал. Вот как тогда (хотя был июль, и яблоки еще не дозрели).

Хорошенько потерев яблоко о толстовку, я откусил большой кусок.

Сочное, кисло-сладкое, вкусное.

Кусаю снова. И снова.

И само собой вспоминаю маму. Как она пекла шарлотку и срезала с яблок кожуру. Добавляла сахар. Корицу. Размягченное масло.

Время идет. Оно же лечит, да? И на душе должно становиться легче?

И что?! Болты, железки и винты, которые так больно вгрызались в ногу, вынули. Но нога то и дело болит. А когда не болит, то леденеет. И мне все чаще кажется, что моя нога не работает как часть моего тела. При всем этом я бы с удовольствием отдал обе свои ноги за то, чтобы тяжелые мучительные мысли перестали выносить мне мозг каждый божий вечер.

Короче. Жую я соседское яблоко. Уже дошел до черных зернышек в самой середке, у них резкий горький вкус. Тут Пират заметил, чем я полдничаю, и приподнялся в гамаке на локте.

– Я так тебе скажу, Андре: норвежские яблоки – это какое-то недоразумение, особенно вот эти желто-зеленые приюты червяков, без них ни один сад не обходится.

– Приюты червяков? – переспросил я, поднял яблоко над головой и посмотрел на него. – Вообще-то оно вкусное.

– Эх, парень, не ел ты настоящих яблок, – фыркнул Пират, раскуривая трубку. Он пыхнул несколько раз и выпустил пару колечек дыма; те медленно поднимались вверх и были похожи на дымовые сигналы индейцев. – Вот на Тринидаде яблоки такие сладкие, что у детей и стариков от одного их запаха делается сахарный шок.

Он хрипло закашлялся и долго не мог прогавкаться, как проглотивший кость пес.

Я приоткрыл окно, и прозрачный свежий воздух в секунду вытянул дым.

– Кстати, я рассказывал тебе о своих похождениях на Тринидаде? – спросил Пират. Он вылез из гамака и стоял спиной ко мне. – Ты же знаешь, я служил там пять лет в конце восьмидесятых. Я и один парень, его все звали просто Боцман.

Не переставая кашлять, Пират взял с полки бутылку с корабликом и повернулся ко мне. Но в бутылке был не кораблик, а целый остров!

Пират задумчиво посмотрел на него, а потом спросил:

– Про Боцмана я же наверняка рассказывал? Неужто нет?

– Считай, что нет. Всего раз двести, – пробурчал я.

– Мы собирались возвращаться домой вдвоем, – начал Пират. Он поставил остров в бутылке на место и снова залез в гамак. – У нас был план – с нуля создать солидную компанию. По кирпичику строить ее вместе. И тут Боцмана угораздило завести шашни с местной девчонкой, а она не больно-то мечтала уехать из своей деревни и оставить сестер, с которыми всю дорогу мамкалась.

– И он остался, а ты уехал?

– Там было что-то странное. Я потом много об этом думал. И почти уверен, что она была колдунья и умела всякие вуду-штуки. И уж точно его загипнотизировала, она обучалась гипнозу, я знаю. В общем, что-то она с другом моим закадычным такое сделала, что он и думать обо мне забыл и… э-э-э-э-э-э-э-э! – Пират дернулся всем телом и схватился за сердце. Уголки рта разъехались в кошмарной гримасе.

У меня похолодела спина. Я в прямом смысле застыл от ужаса – ни пошелохнуться, ни ползвука выдавить.

– Хэ-э… хэ-э-хэ-э!..

Пират ловил ртом воздух. А тот будто застрял в груди: ни вдохнуть его, ни выдохнуть. Лоб Пирата покрылся блестящими каплями пота. Он прижал платок ко рту, и что-то мокрое и красное выдавилось на белую материю.

Без паники.

Скорую.

Номер 113.

Тело мое включилось, я выскочил на кухню. Схватил трубку древнего телефона, набрал первую цифру – и тут осознал, что в большой комнате как-то странно тихо. Ни кашля, ни сопения. Меня снова окатило холодным страхом. Опасаясь худшего, я просунул голову сквозь шуршащую завесу.

Пират сидел в гамаке и медленно качался туда-сюда. Выглядел он паршиво. Но лицо все-таки чуть порозовело.

– Ты чего задумал? – спросил Пират, когда я вошел в комнату.

– В смысле?

– Ты что собрался сделать?

– Вызвать скорую.

– Скорую?! Она для перевозки больных. – Он осторожно отирал платком подбородок. – А я здоров как бык, поперхнулся просто.

– Чушь! – сказал я довольно резко.

– Чушь? Вот уж нет. Твой двоюродный дед глупостями не балуется – мне кажется, ты мог это заметить.

Часы на стене у меня за спиной начали бить. Я оглянулся на них через плечо.

– Ты куда? – спросил Пират.

– В коридор, доделать одно дело.

– Какое дело?

– Да рыб покормить на ночь. Твои карнегиеллы жрут как не в себя.

Врать нехорошо, я знаю. Но у меня не было времени слушать его кривые отговорки. Рыб кормить я не собирался, а хотел побыстрее добраться до своей комнаты и дозвониться по мобильному до врача. Пирата должен осмотреть врач как можно скорее!

– А история про Тринидад? Ты не хочешь ее дослушать? Сейчас как раз самый смех начинается.

– Конечно, хочу! Но в другой раз.

– Так-то ты хочешь, угу…

Мы помолчали.

– Они теперь уже не такие интересные, как раньше? – спросил Пират.

Глаза у него сделались какие-то грустные и заблестели.

– Кто?

– Истории. Нет уже того драйва, да?

Я ничего не ответил. Снова врать мне не хотелось.

Пират устроился в гамаке поудобнее, смежил свой единственный глаз и затих.

Наступил понедельник. Пират всю ночь кашлял. Мучительно, как охрипший пес. Приподнимался в гамаке, садился, опираясь ногой о пол. Сжимал зубы. Старался скрыть, как тяжело ему дышать.

– Парень, а ты чего не в школе? – успевает спросить он перед новым приступом кашля.

– Э-э… у нас ведь еще каникулы, забыл?

Я тихо ставлю рядом с гамаком перевернутый бочонок и сажусь на него.

– Слушай, этот твой кашель…

– Что не так? – сипит Пират, и у него морщится гармошкой нос. – От кашля еще никто не помирал.

– Я читал в «Иллюстрированной энциклопедии», что на самом деле каждый год от кашля много народу именно что умирает.

– Тю, это ипохондрики и социалисты, с ними вечно такие проблемы. Андре, я скажу тебе нечто важное: мир с крейсерской скоростью летит в жо…

– Я записал тебя к врачу на десять утра.

– Меня? К какому еще врачу?!

– Вчера я не дозвонился и попробовал сегодня с утра пораньше. Доктор тебя послушает. А вдруг что-то серьезное?

– С чего бы это?

– А если, например…

– Андре, – говорит Пират. Он глядит на меня искоса. – Ты в курсе, что скоро перейдешь в старшую школу?

– Да что ты! Первый раз слышу!

– Вот мне интересно, когда ты начнешь смотреть на вещи шире, так сказать, в общественно-экономической перспективе? Сам подумай головой – сколько народу у нас в городе стоит в очереди к светилам медицины? Все эти бедолаги с ишиасом, фурункулами и прочими пакостями… А очередь еле идет. И у тебя хватает совести обрекать действительно больных людей лечиться хлоркой и зеленкой, потому что доктору придется потратить свое драгоценное время не на них, а чтобы сунуть мне в глотку палочку и велеть сказать «а-а-а»? А если из-за этого кто-то не дождется своей очереди и помрет?

– Выходим в полдесятого, – говорю я.

Рассерженный Пират поворачивается ко мне спиной. А когда я спрашиваю, не накрыть ли его пледом, фыркает, что прекрасно обойдется без пледа и уж точно не возьмет его из моих рук.

В 9:57 лифт останавливается на четвертом этаже поликлиники, и двери открываются. Пират не скрывает своего раздражения. У меня живот сжался в холодный камень. Говорят, радостные мысли похожи на разноцветные цветочки, так вот мои – как пыльный колючий чертополох.

В приемной не протолкнуться. Еще и вонь. Не знаю уж, от пациентов или сама комната так пропахла, но от сочетания камфары и антисептика меня замутило, и живот перешел в режим «сейчас сблюю».

Стены увешаны плакатами, которые должны заставить людей думать о своем здоровье. «Откажись от курения!», «Подружись со спортом сегодня!», «Достаточно ли молока ты пьешь?».

Мы сели, Пират тут же раскрыл брошюрку, которую подхватил по пути. И не прошло и минуты, как у него в руках оказался высокотехнологичный бумажный самолет.

– Шляпу хотя бы сними, – шепчу я.

– Зачем? – откликается он в голос.

– Затем, что мы в приемной у врача. И здесь нет ни одного человека в шляпе. Как и на улице, впрочем.

– Кто первый пускает самолет – ты или я? – спрашивает Пират, натягивая шляпу поглубже на уши.

Я не отвечаю, лишь сердито мотаю головой.

– Как хочешь.

И Пират молниеносным движением отправляет самолетик в полет. Шу-у-ух! Самолетик красиво перелетает через комнату и совершает посадку на лысине пожилого господина.

В эту секунду дверь в кабинет распахивается, и появляется женщина в белом халате. Светлые волосы собраны в хвост, на шее болтается стетоскоп.

Пират приподнимает шляпу на пару сантиметров.

– Следующий! – произносит доктор.

– Я рассчитывал на мужчину, – шепчет Пират уголком рта.

– Через десять лет более девяноста процентов врачей будут женщины. Так что рано или поздно…

– Это кто сосчитал?

– Газета «Дагбладет». И по телевизору на прошлой неделе тоже говорили.

– Это многое объясняет, – бормочет Пират, нехотя входя в кабинет следом за мной.

– Так… Как наши дела сегодня? – спрашивает врач, снимает стетоскоп с шеи и кладет его на стол.

– Наши? – переспрашивает Пират. – Здесь пациент только я вообще-то. Хотя зачем меня в пациенты записали, я не знаю.

Неожиданно он хватает стетоскоп и засовывает держалки себе в уши.

– Посмотрим-посмотрим… – бормочет он, водя по телу железным кругляшом и якобы слушая себя.

Я сдергиваю с него стетоскоп, пинаю по ноге и говорю «Простите!». Не Пирату говорю.

– На моем участке тысяча двести пациентов, – строго сообщает врач.

– Что вы говорите? Тысяча двести? – не унимается Пират.

– Не поняла?

– Я то есть не считаюсь?

Голос у него обиженный.

– О чем вы? – доктор смотрит на Пирата непонимающе.

– Я просто говорю, что…

– Послушайте! – доктор резко встает. – У меня действительно нет времени на такие сцены, у меня тысяча…

– …двести пациентов, – договаривает за нее Пират.

Доктор марширует к двери и решительно распахивает ее.

– Благодарю за визит, – сухо говорит она, кивком указывая на дверь.

Чуть подумав, Пират признает, что начал, кажется, слишком борзо, и просит дать ему второй шанс.

– Так вы хотите, чтобы я вас осмотрела? – спрашивает доктор и выдерживает паузу, прежде чем закрыть дверь.

– Да, – говорит Пират. – Ну то есть раз уж я тут сижу, пусть вы меня скоренько посмотрите. Это успокоит тут некоторых, – он покровительственно хлопает меня по ноге. – Видите ли, доктор, Андре очень боится болезней и диагнозов.

– Сейчас посмотрим, – кивает доктор, с дикой скоростью стуча по клавиатуре. А потом приступает к осмотру.

Вечер мы с Пиратом проводим перед маленьким телевизором. Мы смотрим ток-шоу «Доктор Фил», грызем попкорн и едим мармеладных рыбок, хотя сегодня рабочий понедельник, а вовсе никакая не суббота.

Звездный ведущий разговаривает с двумя дамами, обе-две нацелились выйти замуж за одного и того же парня. Ведущий заявляет, мол, настоящему мужчине одной жены мало. Публика бурлит.

– А парень не дурак, – хмыкает Пират.

Но хмыканье тут же переходит в лающий неостановимый кашель. И вновь ко рту прижата тряпица.

– Пфу-у, – выдыхает Пират, быстро-быстро комкает тряпицу и сует в карман. – Слушай, а ничего получше не показывают?

– А не хочешь сделать новый кораблик в бутылке? Заняться своим хобби? – говорю я в ответ.

– Нет. Оно мне поднадоело.

– А пазл? – С этими словами я достаю из-под стола большую плоскую коробку. Париж с Эйфелевой башней в полиэтиленовом пакете. – О, даже не открытый! Ты знаешь, что, когда пазл собирают первый раз, детальки сцепляются прочнее?

– Конечно, знаю. Но пазл каждый соберет, это для слабаков.

– И что?

Пират открывает пакет и высыпает картонные детали на стол.

– Сколько их, ты сказал?

– Я ничего не говорил, но на коробке написано – тысяча.

– Тысяча? Отлично! Часа мне хватит. Vive la France!

Стемнело, дело шло к ночи, а у Эйфелевой башни еще даже ноги не просматривалось. Часть деталей перекочевала на пол, некоторые были разорваны пополам.

– Как успехи? – спрашиваю я, усаживаясь на табуретку напротив Пирата.

– Нужно потребовать деньги назад. Это какое-то недоразумение, а не пазл. – Пират показывает мне, судя по всему, кусочек французского флага. – Вот это что такое, к примеру? Идиотизм какой-то. Ты зачем вообще этот пазл купил?

– Я не покупал, он был среди вещей из дома.

– А чего мы его не продали? Вместе с прочим хламом, который достался тебе в наследство?

– Если бы не хлам от мамы и папы, ты бы не купил новую машину, не утеплил бы дом, и плесень в нем мы бы так и не вывели.

Пират поднял на меня глаза.

– Слушай, я не хотел тебя задеть, шляпой клянусь. Прости. И я правда ужасно благодарен, что ты помог мне пройти финансовый водоворот. Но знаешь что? Ну его к черту, этот пазл. Пойдем попьем чего-нибудь.

Ругаться некрасиво, но Пират ничего плохого не хотел и ругается он все реже, так что я не стал занудничать и злиться.

Мы снова уселись перед телевизором, и Пират сказал, что сегодня моя очередь выбирать фильм.

И тут старый телефон на кухне затрезвонил как припадочный.

Я взял трубку. Попросили позвать Пирата.

– Да? – недовольно сказал он в трубку.

Я тихо отполз назад в комнату. Но глаз с Пирата за шуршащей завесой не спускал. До меня доносились его слова: «хм», «вы уверены?», «да». Меня подмывало выключить звук у телевизора, чтобы лучше слышать, но я, наоборот, прибавил громкость. Что-то не то творится в мире.

Пират вернулся. Попросил меня выключить телевизор и сесть.

– Кто это был? – спрашиваю я.

Пират садится в гамак и беспокойно отбивает такт ногой по полу.

– Это звонила докторша. Та, которая чуть не выгнала меня из кабинета. Но теперь она хочет положить меня в больницу и дообследовать.

– Когда?

– В среду.

На двери значится 237. Я стою перед ней, мешкаю, наконец осторожно нажимаю на ручку.

Пират лежит на койке, утыканный проводами, особенно руки. На стене висят часы. И тихо тикают. Странно, что так редко тикают, думаю я. Минутной стрелке десять минут до половины, она тоже еле ползет.

Я подхожу к койке и сажусь у Пирата в ногах.

Пахнет антисептиком и свежестиранным постельным бельем.

– Может оказаться, что ничего страшного, – говорю я.

– Прикинь, – говорит Пират, – я не был у докторов лет сорок, а теперь два дня подряд с ними, считай, не расстаюсь.

– Ты, что ли, этим гордишься?

– Не то чтобы горжусь. Но я всегда был здоров как бык. И собираюсь продолжать в том же духе, пока не докажут обратное.

– А если…

Входят двое белохалатных. Женщина и мужчина. По разговору понятно, что женщина – врач, а мужчина – медбрат.

– А нельзя, чтобы он меня осмотрел? – спрашивает Пират, пока врач поправляет провода и изучает показания монитора.

– Жалобы есть? – спрашивает доктор.

– Нет, – отвечает Пират.

– Поглядим, – говорит она и подносит ко рту маленький приборчик. Врачи надиктовывают на такую штуковину свои заметки, если им влом писать от руки. – Пациент Бен Петтерсон. Отставной моряк. Направлен на обследование районным терапевтом по подозрению на рак легких. Существенное превышение показателей АлАТ, СОЭ, C-реактивного белка…

Она говорит так быстро, что слова проскакивают мимо меня. Щелчок – и диктофон исчезает в кармане ее халата.

Медбрат поправляет Пирату подушку и говорит, что все будет хорошо.

– Ясное дело, все будет хорошо. Я выживал во время штормов посильнее этого.

На лице врача ничего не отражается, она раскрывает что-то вроде нетбука и ставит его рядом с Пиратом так, чтобы тот увидел картинку своим наличествующим глазом.

– Это ваши легкие, – показывает она стилусом на экране. – Видите темные участки и маркеры, вот эти красные стрелки?

Пират кивает.

Я подхожу ближе, хочу тоже посмотреть.

– Изменения тут, – показывает врач, – тут и тут.

– Изменения? – переспрашивает Пират.

– Вы не хотите, чтобы мальчик вышел? – спрашивает стоящий рядом со мной медбрат.

Пират отвечает, что предпочел бы, чтоб я остался. Если, конечно, я сам хочу.

Я киваю и все пытаюсь уяснить что-то из картинки на экране.

– Если бы вы обратились раньше, возможно, мы смогли бы… – говорит врач, постукивая стилусом себя по щеке.

– Говори как есть! – успевает произнести Пират, прежде чем закашляться. И выдает два оглушительных залпа.

– Как скажете, – кивает врач. – Их несколько. Самая крупная, как мы говорим, первичная опухоль уже размером с лимон. И к ней не подобраться. К тому же она съела столько легочной ткани, что мы не решимся оперировать. Я… Мне очень жаль.

У меня жуткая боль в затылке. И в животе тоже. Мне надо бы в туалет, но я не могу шелохнуться. Стоит мне прикрыть глаза, как в них начинает мигать слово из трех букв – название страшной болезни. И оно парализует меня.

Пират прокашливается.

– Вы хотите сказать, что мне не стоит рассчитывать на…

– Увы, Бен, рассчитывать не на что, – отвечает врач. – Честно говоря, я не понимаю, как вы вообще до сих пор на ногах.

Глаза жжет. Дамбу наконец прорывает – слезы льют фонтаном. Соль и боль.

– Медбрат будет приходить к вам домой дважды в день, – поясняет врач. – До самого… в общем, вы можете оставаться дома. – Она серьезно смотрит на Пирата. – Дело в том, что в больнице мы не сумеем помочь вам лучше, чем дома.

– Сколько? – спрашивает Пират.

– Невозможно сказать точно. Три месяца; возможно, четыре. Полгода, если повезет. А если очень не повезет – один-два месяца.

Пират со вздохом слезает с кровати.

– Не подадите ли мне мою шляпу, доктор?

– Конечно… прошу вас. Натуральная кожа?

– Кожа зубатки в несколько слоев, склеенных черным варом. Ручная работа, из Сингапура.

– Впечатляюще! – кивает врач. – Рыбья кожа…

А потом все жмут друг другу руки, и другой медбрат провожает нас до большого желтого такси.

Второй раз за мою относительно короткую жизнь судьба взяла меня за жабры.

Мы с Пиратом вернулись домой. Я сижу на диване и смотрю на Пирата. Он залез в свой гамак и напевает себе под нос. Песня знакомая, когда-то она мне даже нравилась, но сейчас уже достала до печенок.

– А чего ты так веселишься? Человек с тяжелым диагнозом?

– А чего ты нос повесил? Человек без диагноза?

– Нет, я не понимаю, ну как ты можешь так легкомысленно относиться к своей болезни! Тебе же сказали, что ты можешь умереть в любой момент.

Пират сел и уставился на меня.

– Андре, тебе никогда не приходило в голову, что и ты в любой момент можешь отдать концы?

– Ожидаемая продолжительность жизни для мужчин уже перевалила за восемьдесят.

– Ожидаемая – вот ключевое слово. Мой отец дожил до ста, например. А его сосед отпраздновал сто пять и тогда только запнулся о бордюр, упал и удостоился бесплатной перевозки на кладбище. А вот Георг, лоцман, работавший на меня в начале восьмидесятых, свалился за борт и утоп в девятнадцать годочков.

– Я этих людей не знаю.

– Дык и неважно, кто они… вернее, кем они были. Дело в другом: одному выпадает прожить за сотню, другой не дотягивает до двадцати. И ты никак не можешь повлиять на такие вещи, хоть ты тресни.

Часы на стене бьют девять.

– Новости или история? – спрашивает Пират, раскуривая трубку.

– Что?

– Я весь день не слышал новостей, так что если ты чуток повернешь телеящик…

– История! Интересная и со счастливым концом.

– Счастливый конец – это не мое, – бормочет Пират и откидывается в гамаке. А потом предлагает мне притащить из своей комнаты матрас и лечь на полу рядом с его гамаком.

Пара минут – и я уже устроился рядом с ним. Завернулся в кокон из одеяла, только нос торчит наружу.

– Готов? – спрашивает Пират.

– Угу. И ладно, можно одну страшилку.

– Одну можно? – хмыкает Пират. – Ну это меняет дело.

И он принимается рассказывать. Голос у него все еще теплый, как нагревшаяся на солнце склянка темного стекла, но грубый и неотесанный, как днище у шхуны. Над морем на светлом вечернем небе потихоньку проступают звезды. Я закрываю глаза, и слова превращаются в картинки на изнанке век.

Прошло почти три недели. В школе начались занятия. Но без меня.

Пират сидит за кухонным столом, в одной руке у него чашка кофе, в другой почтовая открытка. На столе лежат пустые коробки и бумажки с трудными словами: «Прогноз», «Метастазы», «Паллиативное лечение».

И все же на умирающего Пират не похож. Во всяком случае, он выглядит не хуже, чем несколько недель назад. Правда, ссохся как-то и сделался неувереннее, что ли. Плюс этот чертов кашель и красные комки, которые он то и дело отхаркивает.

– А еще что-то, кроме знаменитых сладких яблок, в Тринидаде есть? – спрашиваю я.

– Что? – Пират вздрагивает и откладывает открытку.

– Вкуснющие яблоки – это все, чем запомнился тебе Тринидад?

– Хо! Скажешь тоже! Яблоки! Да мы с Боцманом там как сыр в масле катались. Жили припеваючи в бамбуковой хижине в глубине острова. А какая там красотища! Кругом, куда ни глянешь, пышные зеленые луга. С гор льются водопады чистой вкусной воды и стекают в прозрачную речку. Хижина прямо на берегу стояла, в речке мы рыбу ловили. Боцман держал огород, а подпол он забил бутылками рома.

– А работать вы там не работали?

– Работали, но без напряга. Начальство тогда не так придиралось и вредничало, как теперь. Эх, дружище Боцман! Как ты там? Я без него так, бывает, заскучаю, аж сердце схватывает.

Пират встал и ушел в кухню. Оттуда сквозь нити бусин сочится сладковатый запах табака.

– А ты не можешь позвонить ему? Или по скайпу поговорить?

– Боцман не из тех, кто таскает с собой мобильник, – заявляет Пират, перебравшись обратно в гамак. – А скайп что такое?

– Вроде интернет-телефона. Можно позвонить с компьютера. И ты увидишь того, с кем говоришь. Честно!

– Хорош врать! – фыркает Пират, пыхая трубкой. Колечки дыма медленно скользят к потолку, Пират провожает их взглядом. – К тому же Боцман умеет делать такие штуки, что айфон нервно плачет в сторонке, рядом с доисторической телефонной будкой.

– В смысле?

– Это все тетенька его местная. Она его подпортила. Я глазом не успел моргнуть, а Боцман уже заразился от нее вудуистскими фокусами. Сидел в нашей хижине и гадал на игральных костях. Потрясет, кинет – и рассказывает, что кого ждет. И, между прочим, на удивление часто угадывал. Так что народ к нему валом валил.

– А как же ты? – спрашиваю. – Ты в это время что делал?

Пират смотрит на паучка, быстро бегущего по стене, и отвечает не сразу.

– Сначала я перебрался в подпол. И не буду скрывать – там было довольно-таки сыро. Но что мне оставалось делать? С утра до вечера к нам стекались люди, вдобавок многие с больными детьми. Чего у Боцмана не отнять, так это что он всех исцелял. Фурункулы, лихорадка, мастит – не проблема. Он варил микстуру из джина, хинина и обезьяньей крови. Дети ее пили и выздоравливали.

– А легкие? – спрашиваю я. – Больные легкие он тоже лечил?

Пират выпрямляется в гамаке.

– Скажи, пожалуйста, ты сейчас куда метишь? – говорит он с серьезным видом.

– Туда, туда. Если Боцман лечил детей с лихорадкой и фурункулами, да еще мог предсказать будущее, вдруг он и с твоей опухолью справится?

– Это все же несколько разные вещи. – Пират растирает себе грудь. – Мы говорим о штуковине размером с лимон и чертовски неудачно расположенной. Боюсь, она даже Боцману не поддастся.

– Ну неизвестно же. Если те его больные поправлялись… Может, и ты тоже?

Как только эти слова слетают у меня с языка, в мозгу запускается цепная реакция. И с каждой следующей мыслью крепнет моя убежденность и вызревает план.

Перерыв в коридоре старые Пиратовы карты, я нахожу нужную. Она успела пожелтеть и пахнет как носки после физры.

Карта занимает собой почти весь стол.

– Норвегия вот, – бормочу я, – а Тринидад вот!..

Убедить Пирата все равно не удается. Он встал и мерит шагами комнату.

– Во-первых, моя яхта больше не годна для дальних переходов.

– Ну, значит, надо ее починить.

– Во-вторых, чтобы пуститься в такое плавание, нужны деньги.

Я беру свою копилку и ударяю с размаху о край стола. Монеты, бумажки и осколки фаянса разлетаются.

– Три с половиной тысячи как минимум! И я уверен, что у папы с мамой на счету еще много тысяч.

– Их нельзя потратить без согласия того мужика из окружной опеки в Мандале. Мы говорили с тобой об этом много раз. Пока тебе не исполнится восемнадцать, от твоих тысяч пользы как от пакета из-под сухарей.

– А вот и нет. Часть тех денег выделена на мои текущие расходы, потому что я уже не младенец. Мы ведь их тратили, когда чинили дом? Утепление и вот это все.

– Нам пришлось, Андре, у нас не было выбора. Как говорится, волосы хороши на голове, но не в супе. И когда мыши начали шебуршать в стенах…

– А пикап? На него тоже ушло несколько тысяч, и никто нам слова не сказал.

– Но Тринидад! Он… он слишком далеко. Это чертовски опасно. К тому же тебя тошнит, даже когда ты смотришь фильм про море.

– Ерунда! Я люблю море и яхты! И качку.

– Ты любишь с берега смотреть на паруса и мачты, когда яхта проходит мимо, – Пират морщит нос. – Вспомни, как мы плавали на Холмен.

– Но тогда я болел!

– Никаких «но»! – припечатывает он. – В такую экспедицию не отправляются из-за пустой фантазии. Ты портовый краб, с такой командой выходить в море опасно. Точка!

– Твоя опухоль в сто раз опаснее! – рявкаю я и ухожу наружу глотнуть свежего воздуха.

А там она. Маленькая яхта. Стоит посреди сада. На полусгнившем деревянном каркасе. Прикрыта сверху зеленым брезентом. Сколько помню, столько она тут и стоит. «Немо-38».

Вечером я иду проверить, правда ли яхта в таком негодном состоянии, как из вредности утверждает Пират.

Я долго вожусь со стропами, которыми стянут брезент, наконец стаскиваю его и залезаю на палубу. Переворачиваю какие-то пластины и старый холодильник. На палубе валяются битые бутылки. Но когда я носком ботинка поскидывал осколки на землю, то увидел, что сама палуба в отличном виде. Грот-мачта лежит, а не стоит, но она цела. И рубка вроде в порядке. Она грязная, пол засыпан землей, на которой уже грибы выросли, но ничего ужасного. Все можно отмыть.

Спрыгиваю на землю и вижу, что за занавеской мелькнула черная шляпа.

Дверь открывается, и выходит Пират.

– Ты все еще носишься со своей дикой идеей? – спрашивает он.

– Просто хотел взглянуть на яхту, – отвечаю. – Неправда, что она не потянет дальний переход. Покрасить, петли поменять…

– Ты забываешь про двигатель.

– Разве это не парусник?

– Его страхует движок премиум-класса «Бриггс энд Стрэттон» в сто тридцать лошадиных сил. Но последний раз он нюхал дизель, когда Адам еще под стол пешком ходил. А хромированные поршни краской и новыми петлями не оживишь.

– Хорошо, добавляем моторное масло и еще по мелочи, – заявляю я, спинным мозгом чувствуя, что пробираюсь на ощупь по незнакомой болотистой местности. – Сам знаешь, все эти проблемы решаемы. Ну пожалуйста, давай хотя бы попробуем!

Пират упирается взглядом куда-то вдаль, где шиферно-серое море сливается с небом. Лицо у него пустое, будто картину нарисовали и не раскрасили.

– Старина «Немо» никогда больше не подставит бока соленой воде, Андре. Кончились мои морские денечки.

Морской поход не состоится. Пират уперся и не хочет. Я все испробовал, даже предлагал ему взять паузу и обдумать, а тем временем потихоньку заниматься «Немо» в свое удовольствие. Все равно ведь нужно его отдраить-покрасить, чтоб не сгнил окончательно. Ну вроде как хобби у нас такое, проект, чтобы отвлечься и не думать о другом.

Но нет. Причем я даже не могу понять, почему нет. Я подъезжал к Пирату и так и эдак, но успеха не достиг. Пират неожиданно заделался садоводом, и нынче его интересует только состояние наших зеленых насаждений. Он вбил себе в голову, что его сад хуже соседских, потому что в нем мало порядка и много лишней растительности. И от лишнего надо избавиться. Особенно раздражает его разросшийся в последние годы колючий кустарник. Так что теперь мы дни напролет мучаемся с этими зарослями, загоняем их на место. То есть я корячусь в саду, а Пират сидит на террасе, потягивает ром и руководит. Я вооружился электрической пилой для стрижки изгородей тысяча девятьсот сорокового года выпуска, наушниками с шумоподавлением, защитными очками и объявил войну всему, что торчит вкривь и вкось, надломилось или засохло.

Я вкалываю как проклятый, да еще и злюсь все время: провод то и дело вырывается из розетки, и бац – работа резко стопорится. К тому же мошка и комары тучами роятся вокруг, видно, считают меня самоходной кормушкой. Кусают в шею, затылок, руки, скоро вообще сожрут.

– Провод не задень! – кричит Пират.

И включает на террасе тепловентилятор. Теперь всякую мошку на подлете сдувает струя воздуха.

– Так-то лучше, – радуется Пират.

Из-под пилы летят во все стороны обрубки веток. Пират издалека подбадривает меня криками: «Давай, парень, давай!»

Вдруг пила неловко выскальзывает у меня из рук, и зубастое полотно впивается в увечную ногу. Я валюсь на спину, электропила продолжает взрезать лужайку, земля и трава летят во все стороны. Зззззззззззззз…

Стоп.

Я лежу на холодной траве, уперев взгляд в пару облаков, похожих на бодающихся носорогов. Но вот они превращаются… в ангелов? Только этого не хватало. Сейчас под трубный глас спустится за мной с небес целое их воинство. А может, не воинство, а стайка пухлых детишек с приклепанными к спине белыми крылышками.

Внезапно все поле зрения заполняет лицо человека совершенно не ангельского вида. Он глядит на меня с любопытством.

– Думаешь, я выживу? – вырывается у меня.

– Кто его знает. – Пират помогает мне сесть. – Если б они тогда сразу отчекрыжили тебе эту невезучую конечность, сейчас можно было б не морочиться… Но не волнуйся, на ампутацию тут еще есть.

Он хватается за пузо и хохочет. Прямо багровеет от смеха.

– Что-о? Ты чего ржешь?

От кроссовки отрезан носок и часть подошвы, окровавленный большой палец торчит наружу, к новой боли уже примагнитилась старая, больно очень.

– Стой, дай посмотрю! – командует Пират, берет меня за лодыжку, снимает кроссовку, прищуривает свой единственный глаз. – Да тут всего и делов – трансплантация ногтя. Больше ничего не надо.

И снова смеется.

– Я мог умереть! – кричу я, захлебываясь слезами и соплями.

– Ну уж прямо умереть, – спокойно возражает Пират.

– Знаешь что?! Ты меня достал! Я уезжаю! А ты тут один живи, тебе недолго осталось!..

Голова у меня идет кругом. Задыхаясь от злости, припадая на одну ногу, я топаю в дальний конец сада. Палец не отваливается. Уже хорошо.

Добравшись до яхты Пирата, я хватаю молоток и шарашу по обшивке. Потом нашариваю какую-то железяку и сковыриваю табличку «Немо», так что корпус трещит.

– Для корабля потерять имя – плохая примета, – говорит Пират мне в спину.

Шел за мной, черт старый.

Он берет валяющийся у моих ног молоток и прилаживает «Немо» на место.

– Первый раз слышу, – бросаю я нарочито безразлично. Сажусь на холодную землю и принимаюсь методично выдергивать пучки травы и раскладывать их перед собой. – К тому же нам плохие приметы нипочем, мы и так по уши в несчастьях.

– Тут с тобой не поспоришь, – кивает Пират и нежно гладит «Немо» по истерзанному боку. – Солидная ведь посудина, а?

– Не знаю, я ее только в саду видел. Она тут у тебя вместо садового гнома красуется. Или чучела?

Я пуляю комком травы в яхту, но попадаю в Пирата, стоящего ко мне задом.

– Хм-м, – после долгого молчания отзывается он. – Конечно, неплохо бы его повидать.

– Кого?

– Да Боцмана. Лет ему как мне. Как знать, может, в его клешнях толстопалых еще сохранилось немного чуду-вуду? И уж наверняка у него припасена склянка-другая того волшебного зелья. Глядишь, пригодится. – Пират протягивает мне руку и помогает подняться на ноги. – А даже если не будет от Боцмана врачебного толку, мне какая разница, – он прокашливается, – помирать от этой дряни здесь или в Тринидаде?

Я молчу. Жду, чтобы он добавил пару слов и поставил логическую точку.

Но нет. Продолжения не следует. Пират оглаживает своего голубчика «Немо» и мурлычет под нос песенку.

– Ты серьезно? – спрашиваю я. – Мы на самом деле обсуждаем план? Или так просто болтаем?

– Конечно, обсуждаем! Ты чего?! Я уже почти готовый покойничек, не одной ногой в могиле, а полутора.

– А двигатель? Ты же говорил, здесь «Бриггс энд Стрэттон» стоит.

– Да, и что?

– Разве он не сдох?

– Скорей всего. Тогда ему нужна реанимация, – улыбается Пират. – Канистры доброго масла и порции уговоров должно хватить.

Я подхожу к Пирату и встаю рядом. Так мы и стоим, на море смотрим. В воздухе появилась царапучесть, верный признак близкой осени. Сине-белый «Superspeed» мчит на всех парах в Хиртсхальс.

– А сколько дотуда, кстати? – спрашиваю я.

– До Дании?

– До Тринидада.

– Давай считать. Нам надо пересечь Атлантический океан, это недели три ходу. И столько же назад. Конечно, если я не сыграю в ящик раньше.

– Сыграешь в ящик?

– Помру.

Пират принюхивается.

– Чуешь?

– Нет. А что?

– Где-то костер жгут. Или барбекю жарят.

– Это соседки из семнадцатого дома, наверно. Я видел, они вывозили старую садовую мебель, а им привезли большущий гриль.

– Точно, гриль! – Пират чешет подбородок. – Вот чем мы стопудово не сможем себя побаловать в ближайшие недели, так это грилем. А не устроить ли нам большой мясной жор, после того как я составлю список всего, что нужно для реанимации старика «Немо»?

– Наш гриль сломан, ты помнишь?

– А жаровня?

– Туристическая? У нас такой нет.

– Тогда железная бочка? В углу в гараже стоит.

– И будем лопать запеченную ржавчину?

– Слушай, ну почему тебе непременно надо превратить любой разговор в шоу «„Да“ не говорить»?!

– Какое шоу?

– Занудное! – рявкает Пират. – Конкурс на самого вредного типа. Мозгоклюя. Изводилы. Завязывай, парень, а то тебя жизнь проучит. Короче: пока я занимаюсь снастями, ты грилюешь мясо.

Есть я на самом деле не хочу. Вместо живота у меня мешок из жесткой крокодильей кожи. Слишком много всего произошло за слишком короткое время. Но еще меньше мне хочется огорчить Пирата.

– В «Реме» акция на сосиски с сыром – три упаковки по цене двух. Они там вкусные! – говорю я как можно искреннее.

– Сосиски! – фыркает Пират. – Шутишь?! Сосиски с сыром едят только скауты и заморыши по жизни. Нет уж, иди в мясную лавку и купи нам самую сочную вырезку; если ее нет, то антрекоты с кровью.

На следующее утро я проснулся от стука молотка за окном. Я протер глаза, помотал головой, встал, нацепил слуховой аппарат и выглянул в сад.

Шум производил Пират. Он надел защитные наушники, нацепил пояс с инструментами и выглядел как заправский плотник.

Путаясь в рукавах и брючинах, я натянул на себя спортивный костюм и рванул в сад со всей возможной для меня скоростью.

Жжжу-у-ух! – пропела пила, и очередная доска упала на росистую траву.

– Круто! – крикнул я еще издали.

Пират выключил пилу и сдвинул назад наушники. Шляпу он снял и аккуратно положил на садовый стол.

– Что говоришь?

– Ничего. Просто здорово, что ты взялся за работу.

Пират вытер со лба пот.

– Здорово не здорово, но если ты постоишь рядом, поучишься, будет неплохо.

Я провел ладонью по крутому боку яхты. Приятное и необычное ощущение, как будто коня гладишь.

– Дело потихоньку на лад идет, глядишь, и выгорит, – сказал Пират и похлопал меня по плечу. Как-то больно похлопал, но я не пикнул, чтобы не нарушить доверительную атмосферу. – А что нога? Не отвалилась?

– Еще болит, если ты об этом.

Пират подходит к большим коробкам (я только теперь их заметил) и открывает одну из них.

– Смотался с утра пораньше к Эвенсену, – объясняет он. – Прикупил разного: дубовую доску, углорез, шлифовальный станок, яхтный лак, свечи зажигания, моторное масло, консервов на три недели, канистры с водой. А на обратном пути заехал в магаз и взял для тебя две большие упаковки колы, целую коробку кешью в пакетах и пачку комиксов.

– А компас? – спрашиваю я. – Ты в курсе, что компас сдох?

– Компас я заказал. Новейший. Хотя все карты хранятся тут! – Пират тыкнул мне пальцем в лоб и пристально глядит в глаза. – Север, юг, запад, восток – все звездное небо здесь.

– У меня?

– Скажешь тоже. У меня, конечно же!

– А почему ты тогда мне по лбу стучишь?

Но он уже отвернулся к коробкам и разбирает их дальше.

Два дня мы работали от зари до зари, пока поздно вечером второго дня Пират не заявил наконец-таки, что кондиция «Немо» начинает приближаться к мореходной.

«Немо» и правда преобразился. Треснувшие доски в обшивке Пират заменил на новые, дубовые. В рулевой рубке чистота и порядок. Рында – корабельный колокол – отполирована и сияет. Сад пахнет лаком, краской и свежей стружкой.

Но за все в жизни приходится платить.

Проишачив два дня в качестве бессловесного мальчика на подхвате у опытного судоремонтника, я доработался до состояния развалины: ноги болят, руки как неродные, волдыри, ссадины, занозы, да еще ошметки старой краски прилипли к шее. И я зол на весь свет.

– Так! – Пират по-командирски громко хлопает в ладоши. – Подкрашиваешь тут и еще вон там. А мне осталось покрыть киль лаком, пройтись защитным средством от водорослей – и все, старина «Немо» как новенький. Можем отдавать швартовы.

– Я так устал, что вырубаюсь.

– Тогда иди в дом.

– А ты? – спрашиваю я. – Уже одиннадцать вечера. Ты спать ложиться не собираешься?

Что он не валится с ног от усталости, просто уму непостижимо.

– Конечно, собираюсь. Я еще немножко повожусь, а утром ты проснешься – и вуаля: красавчик «Немо» готов к походу. Может, мы успеем отчалить раньше парома в Данию? Он в восемь отходит.

С моря тянет вечерней прохладой. Свежий ветер ерошит волосы на затылке, залезает за ворот и холодит спину. Тишина и покой.

И тут начинается. На Пирата нападает дикий приступ кашля, которого я ждал и боялся. Пират отворачивается, сгибается пополам, упирается руками в колени. Его так раздирает, что сейчас вырвет, кажется мне.

– Чего в дом не идешь? – лает он мне через плечо сквозь кашель.

Я успеваю заметить красный сгусток в уголке рта раньше, чем Пират снова резко отворачивается.

– Иду, – отвечаю я.

– Давай уже, проваливай, – сипит он.

Повозив щеткой по зубам и плеснув в лицо холодной воды, я ушел к себе в комнату. Лег на кровать поверх одеяла.

В ушах по-прежнему стучал молоток, в висках гремело его эхо, и в голову ползком-ползком стали пробираться обидные и неприятные мысли. Меня утягивало в серую зону между невнятностью и непонятностью. Но я последним усилием держался на краю. До меня долетало тиканье настенных часов и через открытое окно – посвист очухавшегося Пирата.

И вдруг два моряка встали передо мной. В белой форме. Один матрос, второй капитан. И я мог видеть сквозь них.

Они о чем-то деловито договариваются. А на заднем плане расплываются какие-то темные силуэты, безжизненные, как черные стеариновые свечи. «Нет смысла даже пробовать… – шепчут они. – Вы никогда туда не доберетесь… У вас точно ничего не получится…»

Тени выли все громче. Они крадучись шли по стеночке в мою сторону, невдалеке от меня обращались в хмурые ненастные облака и, оттолкнувшись от пола, склеивались под потолком в густую обложную хмарь. В ней включилась маленькая слабая лампочка. «Мы потому знаем, что мы… мы тут были до начала времен… Мы маятник и ножницы… Мы перерезаем…»

Моряки закончили разговор. Переглянулись. Капитан положил руку матросу на плечо. И на моих глазах они рассыпались в светящуюся пыль, и ее сдуло. Лампочка под потолком яростно и злобно мигала мне. «Никогда вам с этим не справиться… Никогда… Никогда-а-а-а-а…»

Будильник разрывается как сумасшедший. Его звон бьется об изнанку век. В ушах еще не улеглось эхо вчерашних мерзких голосов.

Ззззззззззззз!

Я нащупываю кнопку и вырубаю будильник.

Протираю глаза, прогоняя остатки сна, и сажусь на кровати.

Почти семь.

Подхожу к окну, приоткрываю его. Бухта затянута туманом. Зрелище не для нежных: белая дымка сплошняком залепляет все, что попадается ей на пути, словно проглатывает. Счастье еще, что утренний морской туман рассеивается так же мгновенно, как и появляется. Стоит выглянуть солнцу – и ошметки тумана вмиг исчезают. И так каждый раз.

Вот и сейчас. Пока я стою и смотрю в окно, одинокий луч пробивает дыру в толстом ватном тумане, как ледоруб дворника врубается в тонкий слой льда на асфальте. За первым лучом прорываются следующие, и вот мне уже виден берег.

И черный пикап с яхтой на прицепе.

Это Пират везет «Немо».

Сам-один.

Совсем сдурел! Или у нас не было уговора? Или мы не договорились вместе спустить «Немо» на воду? Ну дает!..

Мне хочется ругаться. Крепко и громко.

Вместо этого я с размаху ухаю в стену дротик из дартса.

Потом еще один.

И последний.

Тем временем Пират развернул машину задом к воде, всерьез приступив к спуску яхты на воду.

Завидев меня, он радостно завопил:

– Майна! Майна!

– Придурок! – кричу я в ответ.

– Кто? – спрашивает Пират и рукой оттопыривает ухо, чтобы лучше слышать.

– Ты!

– Не понял!

Я спускаюсь к пикапу. Половина прицепа с яхтой уже под водой.

– Вообще-то я тоже хотел поучаствовать в спуске на воду, – сердито говорю я.

– Так еще бы! – согласно кивает Пират. – Я и собирался тебя взять.

– Да ну?! И забыл, где меня искать?

– Кончай ныть, Андре! Ты спал как убитый. В прежние времена моряка бы под килем протащили, если б он проспал в такой день.

Пират вылезает из машины и протягивает мне конец длинного толстого каната, прикрепленного к носу яхты.

– Лучше давай помогай, а не то будем телепаться со спуском на воду до скончания века. Твое дело такое: как только увидишь, что «Немо» сошел с прицепа, сразу закрепляй свой конец каната на любом кнехте, это вот эти швартовочные тумбы.

– Есть, капитан! Можешь на меня положиться!

– Да? Тогда слушай внимательно: ты помаленьку, но непрерывно травишь канат, пока «Немо» скатывается в море, а как только он целиком ляжет на воду, тут же его привязываешь. Клювом не щелкаешь. Ясно?

Я поднимаю большой палец: ясно, капитан, будет сделано.

Пират снова залезает в пикап и заводит мотор.

– Давай-давай! – кричу я. – Все хорошо!

Прицеп погружается глубже и глубже, а «Немо» потихоньку выплывает. Все идет точно по плану Пирата.

И вот уже яхта сама по себе покачивается на воде, гордо задрав нос.

– «Немо» съехал с прицепа! – кричу я в восторге.

Освободившийся от груза прицеп в эту минуту подпрыгивает, и Пират глушит мотор.

– Что ты там кричишь?

– Говорю, «Немо» держится на воде как пробка.

– Ты крепи его скорее! – кричит в ответ Пират. – Вяжи узел!

И тут я обнаруживаю, что канат почти выбран, а куска, что у меня в руках, ни на какой узел не хватит.

«Немо» медленно дрейфует в море, мне его не удержать.

– Смотри не выпусти из рук! – кричит Пират. – Держи!

Поздно.

Упс! – конец каната вырывается у меня из рук и плюхается в воду.

– Я не нарочно, – лепечу я. – Честное слово!

– Нет! Только не это! – орет Пират, выпрыгивая из пикапа.

Вольнолюбивый «Немо» уже лег на курс из гавани в море. Кажется, еще секунда – и Пират прыгнет в воду и поплывет догонять беглеца. Но вместо этого он принимается изо всех сил колотить ногой по борту пришвартованной к берегу слабосильной моторки.

– Ты должен был сделать всего одно дело! – орет он. – Одно! Простое маленькое дельце! И что?

– Прости, – бормочу я. – У тебя сейчас тяжелое время, я понимаю, что ты…

– У меня? – с издевкой рычит Пират. – А я здесь при чем?

– Ну ты…

– Хорош свистеть! – грубо обрывает меня Пират и прыгает в моторку. – Свою порцию проколов на этот рейс ты израсходовал. Заруби это себе на носу. Ясно?

И чуть ли не прежде, чем я успеваю шагнуть в лодку, он запускает мотор.

– А куда мы?

– «Немо» нас ждет, краб ты сухопутный.

– Но это же не наша лодка, – говорю я. – Мы, что ли, еще и воровать теперь начнем?

– Ты и так яблоки у соседа тыришь, – едко замечает Пират.

– Я не ворую, а просто беру излишки, – отвечаю я сердито. – У соседа этих яблок как грязи, он все равно не замечает.

– Вот и лодку мы тоже просто взяли во временное пользование, – говорит Пират. – Помолчи минуту, дай мне сориентироваться, пока у нас еще есть шанс догнать «Немо».

Мы пускаемся вдогонку за «Немо» и настигаем его еще во внутренней гавани.

Повезло!

Пират стоит у штурвала и смотрит вдаль. Не считая нескольких островов и островков, кругом одна вода.

Мне нравится, как мы оборудовали рубку. Здесь не сказать чтобы просторно, но вполне уютно. Мама и папа смотрят на нас со стены, негромко бормочет радио, а штурвал, утверждает Пират, так же сговорчив и готов к приключениям, как недавно разведенная дамочка, гуляющая по вечернему городу.

Я делаю вдох и медленно выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Прошло два часа с тех пор, как мы забрались на «Немо» и развернули его на правильный курс.

– Отец твой, – говорит Пират, – был не шибко тебя старше, в первый раз-то.

Он сканирует взглядом всего меня, от макушки до пяток.

– Первый раз?

– Ну когда я наконец затащил этого сухопутного крабца на борт. Рой был парень что надо. Похож на тебя, кстати, но сбит крепче. Начинал он как младший юнга – это тот, кто раньше всех встает и позже всех ложится. Кстати, я никогда не встречал другого моряка, что так быстро поднялся бы по карьерной лестнице.

Папа? Юнга? Морская карьера? Это что-то новенькое. У папы была своя фирма. На суше, не на море. Называлась она «Импортные товары Петтерсона», а занималась тем, что дешево закупала в Китае, Малайзии и Южной Корее местную продукцию и перепродавала вдвое дороже.

– Ты точно о моем папе говоришь? – уточняю. – О Рое Петтерсоне?

– Конечно. Рой был настоящая морская душа. Но когда ты появился в проекте, мама твоя потребовала от Роя сдать морскую жизнь в утиль. У женщин, когда они ребенка ждут, часто заскоки случаются.

Я пристраиваюсь на складной табуретке в ногах у Пирата.

– Но почему он никогда мне ничего не рассказывал?

– Это надо кого другого спросить, не меня, – пожимает плечами Пират и перекладывает штурвал на несколько градусов вправо.

– Ой, прости, – говорю я, – тут ведь тыща человек, у кого можно спросить, а я зачем-то к тебе пристаю.

– Не злись, я тебе потом все расскажу. Сейчас у нас проблема: один прибор не работает.

– Какой?

– Эхолот вот. – Пират барабанит пальцами по экрану. – Сдох, похоже.

– Может, ты случайно задел кнопку включения?

– Очень смешно! Ха-ха прямо!

Я все время стукаюсь обо что-то ногой. О какой-то ящик. Наклоняюсь за ним и ставлю себе на колени. Это небольшой чемоданчик с инструментами, вроде тех, с которыми ходят электрики.

– Не хочешь посмотреть, нет ли тут чего подходящего? Может, просто контакт отошел?

– Контакт отошел, ага! – Пират продолжает барабанить пальцами по безжизненному экрану. – Ладно, дай мне звездочку.

– Какую звездочку?

– Крестовую отвертку.

– Сейчас поищу, – неуверенно бормочу я, открывая ящик.

Пират возвращает на место прозрачный экран и включает эхолот.

– Так-то лучше, – говорит он, отряхивая ладони. – Что я и говорил: один отошедший контакт может обернуться мировой катастрофой.

На песчаном фоне возникают какие-то странные квадратные рыбы, голубовато-синие. Такое впечатление, что прямо под нами большой косяк.

– Удивительное дело, – задумчиво говорит Пират, – до чего мы нынче зависим от новых технологий.

– На какой они глубине?

– Тысяча примерно.

– Метров?

– Угу.

– А что у тебя там?

– Где?

– В ящиках.

– Всякое-разное, – говорит Пират. – Тебе ненужное.

Я осторожно выдвигаю ближайший ящик и среди криво сложенных старых морских карт, счетов и чеков вижу толстенную книгу. «Океан» – значится на обложке большими серебряными буквами.

Открываю книгу. От иссохших страниц странно пахнет. И она без картинок. Нет, вру, вот одна. И еще одна, и еще… С большим опозданием до меня доходит, что это не фотографии, а настоящие рисунки. И цвета, и сами рыбы удивительные, я раньше таких не видел. Под одной, страшно уродливой, написано «морской черт». У него безобразная пасть и сверху что-то вроде удочки, чтобы подтягивать будущий ужин к себе поближе. Два кита. Ярко-красный гигантский кальмар. Неужели они правда аж такого размера? Еще водоросли и анемоны. Похоже, сами карты тоже нарисованы вручную.

– Первое издание! – гордо говорит Пират, заметив, как я вцепился в книгу.

– Ты мог бы выставить ее на аукцион, – говорю я.

– Какой еще аукцион?

– Интернет-аукцион. Наверняка она стоит кучу денег.

– Она не продается. Это семейная реликвия, она передается у нас из поколения в поколение. Я думал завещать ее твоему отцу, у меня ж детей нет.

– А тебе хотелось их иметь?

– Судя по вопросу, у тебя контрпродуктивный подход к истории и прошлому, – говорит Пират, глядя на безбрежное синее море.

– Контр- что?

– Контрпродуктивный. Смысла во всех этих «если бы да кабы» нет, один вред здоровью, все равно как лечить запор и понос разом.

– Я не хотел тебя обидеть, это был просто вопрос.

– Просто такие вопросы нормальные люди оставляют при себе, просто-напросто.

Я отворачиваюсь, чуть не стукнувшись лбом о боковое стекло. Машу барже, которая обгоняет нас слева. Не понимаю, что такого ужасного в вопросе, хотелось ли ему своих детей.

– Далеко еще? – спрашиваю, не оборачиваясь.

– Краб, ты чего? Мы только вышли, а ты уже спрашиваешь, далеко ли?!

– Да я хотел узнать…

– Открой-ка книгу на пятьдесят первой странице.

– Это еще зачем?

– Делай, как я говорю. Открой и читай вслух.

– Ладно… – я прокашливаюсь. – «Мировой океан: протяженность и глубина».

– Молодец, продолжай.

– «Мировой океан образуют три океана – Атлантический, Тихий и Индийский. Вместе они покрывают собой более 70 % земной поверхности, или 361 000 000 квадратных километров».

– Это, считай, в тысячу раз больше всей Норвегии, – вставляет Пират.

– Читать дальше?

– Нет.

– Нет?

– Пролистни до страницы шестьдесят, – велит Пират. – Читай «Атлантический океан».

– «Атлантический океан – второй по величине, его площадь 106 000 000 квадратных километров».

– Стоп! – говорит Пират. – А теперь перепрыгни в начало следующей страницы.

– «…Еще один путь, который часто выбирают желающие достичь южноамериканского континента, называется Карибским. Его протяженность – более 4000 морских миль, считая от пролива Ла-Манш».

– Стоп! – опять прерывает Пират, к моему закипающему раздражению.

– А теперь что?

– Ничего, – отвечает он. – Я просто хотел познакомить тебя с азами мореплавания, чтобы ты перестал доставать меня своим бананизмом.

– Бананизмом? Я спросил, сколько нам еще плыть!

– Вот именно. А смысла в твоем вопросе, как в банановом ошкурке.

– Ты мне, кстати, не ответил.

– Ты сам себе ответил секунд семь назад.

Вот тут я вдруг почувствовал, что в рубке влажно и жарко, а я весь потный. В последний раз я так упаривался в зоопарке, когда слишком надолго завис в павильоне со змеями.

Я открываю боковой иллюминатор, и свежий морской бриз врывается в рубку.

Но Пират все не унимается:

– Первая заповедь, во всяком случае одна из первых: если можешь разобраться сам – разберись сам! Иначе говоря, сначала ищи ответ в книгах.

Ну хорошо. Следующая глава – «В толще океана». Что там Пират сказал? Какая под нами глубина? Тысяча метров? «Марианская впадина считается самым глубоким местом на планете». Одиннадцать километров до дна. Интересно, какие чудища обитают на такой нижине?

Я листаю дальше, там «Морские феномены».

На рисунке – полный спектр синего во всех его оттенках, затемненные куски и какие-то белые полосы. Полосы цвета перекручиваются, так что получается огромная воронка. Страшная на вид. Клубящиеся массы воды утягиваются вниз, в толщу, и тянут с собой большие корабли и утлые лодчонки. Некоторые уже расплющены в щепы.

Меня так и подмывает спросить Пирата, бывают ли такие водовороты на самом деле. Доводилось ли ему видеть их?

Но мне велено читать. И не спрашивать. Я и не спрашиваю.

К счастью, выдержки Пирату хватает ненадолго, любопытство пересиливает.

– Слушай, мне нужна помощь – пара зорких глаз, взглянуть, что во-он там такое, – он высовывается из рубки и тычет пальцем. – Ты слышишь, что я говорю? Эй!.. Что там у тебя настолько интересного?

– Ничего, – отвечаю я с наигранным безразличием, чтоб его позлить.

– Дай-ка взгляну! – Пират выхватывает у меня книгу. – А-а, водовороты.

– Они на самом деле такие?

Пират уже с головой погрузился в «Океан».

– Они еще и не такие бывают! Они будь здоров какие!

– Ты их прям своими глазами видел? – спрашиваю.

– А то! У меня на глазах водоворот проглотил шхуну. Пятидесяти футов в длину! Бедняга Лауриц, он был хорошим капитаном и товарищем тоже. Но сообразительностью не блистал. Повел судно через водоворот, не учел всех факторов и…

– Только не говори, что он утонул.

– Не сразу. Сначала море долго так их мотало-болтало-каруселило, что не дай бог, а потом… да, утянуло в воронку, и прости-прощай бедняга Лауриц вместе с экипажем, их пятеро было.

Быррр-бурбурбур… – раздается вдруг на весь наш корабль.

Это мое оголодавшее пузо пытается намекнуть Пирату, что мы не ели со вчерашнего дня.

Но Пират в ответ на призыв склоняется зачем-то над пыльной плетеной корзиной и начинает озадаченно копаться в ней, попутно выкидывая пустые пивные жестянки и газету неизвестно за какой год.

– Я же помню, здесь была пара банок газировки… – бормочет он себе под нос.

– У нас внизу две упаковки колы, – напоминаю я.

Однако Пират пропускает мои слова мимо ушей и роется в корзине дальше.

– Я точно помню… ага, вот они!

– А не лучше ли пообедать большой банкой «Спагетти болоньезе»?

– Куда как лучше! Но консервы для нас деликатес, их каждый день не едят. Консервы, понимаешь ли, мастера делать ноги: только что было их полно – и уже ни банки нет их. Скажу тебе ужасную вещь: бывало, что моряки докатывались до каннибальства, а все потому, что не удосужились правильно рассчитать провиант.

– Опять ты врешь. Несешь невесть что, морочишь мне голову и тем самым проявляешь глубокое неуважение к половине экипажа.

– Экипажа? – переспрашивает Пират. – Это ты себя имеешь в виду? Пока что ты на борту в качестве гостя. Из категории «женщины и дети». Если б мы сейчас тонули, ты бы уже сидел в спасательной шлюпке.

– У нас, между прочим, нет спасательной шлюпки! А моторку, которую мы взяли «временно попользоваться», ты отпустил на волю волн.

– О'кей, хочешь быть членом экипажа – не возражаю. Тогда слушай приказ. Знаешь, что такое приказ?

– Конечно!

– Отлично. В каюту марш!

– В каюту? А что я там буду делать?

– Вести судовой журнал. Любой уважающий себя моряк подробно записывает в бортовой журнал все, что с ним в море было.

– Я думал, это капитанское дело.

– От-ставить думать! – рявкает Пират. – Делай как я сказал, Андре. Внизу на комоде лежит толстая тетрадь, я прихватил ее в «Нилле» перед отходом. Возьми ее. Заточи хорошенько карандаш. И начни с заглавия. Потом можешь нарисовать карту мира и отмечать на ней наш маршрут. Карта на втором развороте этой книги про океан сойдет для образца.

По почти отвесному и страшно узкому трапу я спускаюсь с большой осторожностью. Какое же все на яхте маленькое! Здесь, в открытом море, вещи кажутся вполовину меньше, чем виделись в саду у дома. Койка Пирата в углу каюты тоже съежилась в размерах, как и наши канистры с водой. Я осторожно продвигаюсь вперед и с каждым шагом жду, что врежусь головой в потолок.

Камбуз (так Пират кухню величает) оказался плиткой на одну конфорку, стоящей на микрохолодильнике. Я на пробу покрутил ручки, и в голове под аккомпанемент урчания в животе само собой всплыло слово «мятеж». Это ведь когда команда на корабле отказывается подчиняться капитану, верно?

Тут я очень вовремя увидел наконец на комоде общую тетрадь, о которой говорил Пират. Я сел на койку, открыл тетрадь и, стараясь не отвлекаться на стоящую перед глазами соблазнительную банку «Спагетти болоньезе», вывел дату.

Мы в пути полтора дня. Времени полшестого вечера, меня рвало уже раз тридцать.

– Папа твой постепенно их накачал, – говорит Пират, протягивая мне руку, чтобы помочь вылезти из каюты.

– Кого их?

– Ходули моряцкие, ноги то есть. Три дня над ведром, с сине-зеленой физией, и вот он уже настоящий моряк, ходит вразвалку, и все ему нипочем!

– Тебя послушать, моя семья только и делала, что океан бороздила.

– Ты, парень, не знаешь, сколько правды в твоей шутке, – бормочет Пират себе под нос, меж тем прибавляя скорость на пару узлов.

Он теперь ходит, засунув одну руку под рубашку, что твой Наполеон. Только Наполеон держал руку на пузе, а Пират – на груди.

– Мы где сейчас? – спрашиваю.

Вот так, стоя на ветру и глядя перед собой, я чувствую себя чуть лучше.

Тонкий частый дождик настырно заливает иллюминаторы.

Пират включает дворники на одном из пяти.

– Видишь темные силуэты вдалеке? По левому борту? – спрашивает он.

– Вижу.

– Это Нидерланды.

– Нидерланды?!

– Дай-ка мне бортовой журнал, – просит Пират.

– Я старался как мог, – протягиваю я ему тетрадь.

Он рассматривает журнал пристально, как хирург – снимок.

– Здесь, в углу, ты немножко уделал его, когда блевал, но в целом работа вполне годная.

– Рад, что тебе понравилось.

– Но! Не хватает главного. – Пират берет ручку и рисует на карте аккуратную стрелочку. – Вот, теперь правильно! И каждый день так помечай, чтобы мы знали, сколько уже прошли и сколько нам осталось.

На горизонте яркие всполохи. Я сглатываю и чувствую на языке поганый привкус от спагетти, которыми сейчас тошнился.

– А нам обязательно плыть сквозь шторм? – уточняю я. – Никак нельзя его обогнуть?

– Обогнуть можно, – говорит Пират. – Мы можем развернуться и пойти вокруг Британских островов. Там риск шторма гораздо ниже, но придется накинуть еще две недели на дорогу, это минимум.

Две недели?! Это что же, удлинять путешествие почти вдвое? А хватит ли нам консервов и воды? А мои не накачанные пока ходули что скажут? А легкие Пирата?

Выбора нет, понимаю я, нужно двигаться строго вперед, как планировали.

Пират предлагает мне постоять у штурвала, пока волны низкие.

– У тебя одна задача – глядеть далеко вперед. И чтоб мы шли прямо и ровно, о'кей?

– Ах-ах-ах, – говорю я и сам слышу, что глупая интонация и неуместные ахи с головой выдают во мне сухопутного краба.

Пират отходит на несколько шагов, чтобы оставить меня у штурвала одного. И поскольку я не налетаю в первую же минуту на рифы (из-за их отсутствия), он переставляет стул, на котором я обычно сижу, поглубже в угол и устраивается на нем поудобнее.

Немного времени проходит, и я слышу за спиной сухое болезненное покашливание.

– Опять приступ?!

– Нет, – отвечает Пират глухо. – Это просто сухой морской воздух… Кстати, парень, смотри вперед, а не себе под нос. Приклейся к горизонту взглядом!

Прошло минут тридцать, наверно. Вот это да: я уже полчаса сам веду корабль!

Тихо мурлычет радио. Пират, мне кажется, наслаждается музыкой. Во всяком случае, он сидит в углу и ритмично отстукивает такт.

Внезапно музыка стихает, и трескучий женский голос сообщает по-английски: «Прослушайте прогноз погоды на ближайшие двенадцать часов».

– Сейчас узнаем свежие новости про погоду, – говорю я.

– Тсс! – перебивает меня Пират и поворачивает ухо к динамику. А потом переводит мне:

– Координаты: долгота от 2,8 до 5,5, широта от 52,0 до 53,5. Вечером ветер резко усилится. К полуночи ураганный шторм. Волны до пятнадцати баллов.

Так же внезапно, как выключилась, музыка включается снова.

– Сделай потише, – говорит Пират задумчиво. – Ураган… ох ты ж, шляпу им в глотку… Пожалуй, лучше мне встать за штурвал. Но хорошо, что ты уже его попробовал!

Вот тогда-то это и случается.

Все происходит как в замедленной съемке. Пират, вставая со стула, теряет равновесие и падает. Назад, но мимо стула. С размаху ударяется головой о дверной косяк и валится ничком на пол.

Я бросаю штурвал, кидаюсь к Пирату, встаю рядом с ним на колени. Он не дышит. Или все-таки дышит? Вроде какие-то слабые свистящие выдохи, как у птенца. Перекатываю Пирата на спину, от этого повязка на глазу уползает на лоб. Смотреть в пустую глазницу – все равно что в пустой подсвечник. Сдвигаю повязку на место и глажу Пирата по лбу. Зову его. Кричу. Легонько стучу по грудной клетке. Мои слезы капают на его полурасстегнутую рубашку. Неужели он сейчас умрет и бросит меня посреди океана?

– Очнись! – кричу я. – Бен, не сейчас! Нет!..

Пират открывает глаз и делает слабый вдох. Грудь едва приподнимается. Цепочка с золотым якорем съехала к левому уху.

– Лекарства… В аптечке, внизу… Неси…

Я бросаюсь в каюту. Мечусь, шарю, нахожу его сумку. Аптечка? Йес, вот она!

Перескакивая через ступеньки, в четыре прыжка взлетаю по трапу и снова опускаюсь на колени рядом с Пиратом. Он с трудом дышит открытым ртом.

– Синяя… – выдыхает он. – С завинчивающейся… крышкой…

Высыпаю на ладонь горсть таблеток.

– Сколько тебе дать?

– Две.

Я осторожно подсовываю руку Пирату под голову и приподнимаю его.

– Вот, – говорю я и кладу ему на язык две прозрачные капсулы. Потом зажимаю ему челюсть, чтобы закрылся рот, и жду.

Сначала Пират никак не реагирует.

Только лоб покрывается потом.

И мой лоб тоже.

Но вот он, кажется, начинает наконец-то оживать.

Я переправил Пирата в каюту. Теперь он лежит в койке под коротким одеялом, доходящим ему до пупа.

– Парень, а чего ты здесь, а не за штурвалом? – бормочет Пират, поворачиваясь на бок. – А я почему здесь?

– Я думал, тебе так лучше будет. Я пока включил автопилот. Шторм еще не начался. Но надвигается. Что будем делать?

– Утащить меня сюда была не лучшая идея. В шторм мы не услышим друг друга. Море же ревет.

– Может, рация?

– Подойди ближе. Ты у меня в глазах троишься; видно, я сильно головой треснулся.

Я придвигаю табурет поближе к койке Пирата.

– Рация при таком грохоте тоже как мертвому припарки. Нас, парень, ждет светопреставление с громом и музыкой. И мы ни слова не услышим, даже если выкрутим твой суперский слуховой аппарат на всю его дорогущую мощь. Шторм нам уши забьет, и все. Но книга – вот что тебе поможет! И делай все, как я учил!

– Да ничему ты меня не учил! Два часа назад ты мне говорил, что я гость на судне!

– Ну кое-чему по дороге учил все-таки. Слева по борту, справа по борту, морская миля, эхолот…

– Азбучным вещам учил, да… – Я отдергиваю шторку и показываю на свинцовое небо, обложенное грозовыми тучами. – Но не тому, как пройти сквозь такое.

– Тогда нам остается одно – затащить меня обратно в рубку. Кинь мне там матрас или одеяло, что найдешь. Важно, чтобы мы могли общаться, когда обрушится шторм.

– А ты не потеряешь сознание?

– Не знаю, – честно ответил Пират. – Сотряс вместе с лекарствами от рака оказался адской смесью, у меня в башке карусель с петардами. Но я и здесь внизу от нее запросто могу вырубиться.

Последний час волны бьют в борта гораздо сильнее. «Немо» скрипит все громче, переваливаясь под их ударами со стороны на сторону и кренясь все круче.

У меня за спиной лежит на тонком матрасике Пират, он в полудреме. У него по-прежнему цирк в мозгах после того злосчастного удара о косяк и падения, но он хотя бы жив и дышит, и на том спасибо.

Всполохи молний идут один за другим, без остановки, тучи густеют, мрачнеют и цементируются, все больше напоминая темную неприступную крепость.

А затем добавляется дождь. Поначалу это редкие выстрелы по крыше, но потом над нами лопается небесное брюхо. Все гремит и грохочет; огромные градины вмиг заваливают палубу, теперь она как белое градное поле. И как будто этого мало, по правому борту встает скала с острыми, как бритва, выступами и отростками. Они торчат из черноты моря, будто акульи плавники.

В ужасе я бросаю книгу и переключаюсь на эхолот. Но на экране одни темные игольчатые пятна. Это конец, понимаю я, мы гибнем. Старик «Немо» сделался неуправляем. И мы со всей дури летим прямо на острые скалы.

Обливаясь холодным потом, я ору:

– Бен! Эй, очнись!.. Я не справляюсь!

И швыряю большую деревянную линейку на пол рядом с Пиратом.

Молчание.

Нежданная волна слева опрокидывает «Немо» на правый бок. Киль скребет обо что-то. На что мы напоролись? Сейчас в пробоину хлынет вода, думаю я остекленело.

– Подожди следующую, – слышу я голос за спиной.

– Что ты сказал?

– Крепче держи штурвал, – говорит Пират, чуть приподнимаясь на локтях. – Готовься к новой волне. Считай интервалы. И ради бога, парень, не выпускай штурвал!

– Какие интервалы?

– Между волнами. Они идут по кругу. Ветер крутит воду, она ударяет со всех сторон – но по очереди! В шторме есть система.

Новая волна.

Мои руки приклеены к красному дереву штурвала.

Восток.

Юго-восток.

Следующая ударит с юга, а потом…

– Приготовься! – кричит Пират сквозь оглушительный рев.

Штурвал у меня в руках молнией летит влево, потом вправо.

И вот она врезается в нас – волна, которую мы ждали.

И сталкивает со слоистой скалы наш «Немо».

– Прибавь скорость! – надсаживается Пират. – Быстро!

Я прибавляю – и каким-то удивительным слаломом (а в основном чудом) провожу «Немо» между скал и снова вывожу в открытое море.

Дождь и град вроде бы лупят потише. Видно, худшее позади.

Но нет, я рано обрадовался.

– Почему так тихо? – спрашиваю.

– Мы в глазу бури, – отвечает Пират и трет виски, трет.

Сейчас мы ничего уже не можем сделать, всё. А огромные черные массы воды вздымаются стеной со всех сторон, и стена все выше.

– Держись крепче! – кричит Пират, безуспешно пытаясь встать на ноги.

– Лучше скажи, что мне делать?

– Ничего. Нам надо продержаться.

Лицо Пирата кривит гримаса, но он снова пытается считать волны.

– Вот же черт, как нас колошматит! – кричит он. – Андре, только удержи штурвал!

И тут вода перехлестывает через нос и заливает рубку. Мы окружены бурлящей белой пеной и холодной черной водой.

Следом еще одна гигантская волна.

И еще.

От нее «Немо» ухает вниз, в широкую расщелину между двумя чудовищными волнами.

Я теряю равновесие, лечу на пол, силы у меня кончились. Последнее, что я вижу краем уходящего сознания, – как мой друг Пират поднимает себя на ноги, перешагивает через меня и встает за штурвал.

Позади еще четыре дня пути. Теперь мы вошли в мирное, но быстрое Карибское течение; мы идем Карибским путем. Похоже, Пират доверяет мне все больше, потому что все чаще оставляет меня за штурвалом одного. А может, он потихоньку сдает, и долгие вахты ему уже не по силам?

«Немо» молодцом, режет водную гладь, как плуг с острым лемехом, и мы идем с опережением графика. В каюте внизу еще почти половина консервов и канистр с водой, так что нам бы загорать да радоваться.

Только дела наши нерадостны. Здоровье Пирата резко ухудшилось. Час назад он попросил меня сменить его за штурвалом. И тут же его одолел такой жестокий приступ кашля, что он скорее скатился, чем спустился вниз по трапу. А поскольку лекарства от рака у нас закончились, Пират считает, что замена им спрятана на дне фляжки с ромом.

И погода туда же. Должно бы солнышко сиять на безоблачном небосклоне. Вместо этого вокруг унылая серая хмарь, ни разу не похожая на тропическую экзотику. На двух из пяти иллюминаторов работают дворники. Хоть бы эти обложные облака уже развеялись, что ли!

Зато в последние недели я очень навострился надеяться. Все потому, что Пират сказал: кто теряет надежду, тот теряет силу духа. Во всяком случае, кто отчаялся и потерял надежду, тот очень быстро теряет мужество и стойкость. И сдается. А меня, начиная с того ужасного дня, когда врач объявил Пирату диагноз, только надежда и держит.

Потому что теперь я знаю: где-то там в Тринидаде, примерно в тысяче морских миль от нас, живет на острове некто Боцман. В саду у него заросли целебных растений. И по рассказам Пирата, его знает вся округа. Еще бы! Он исцелил самое малое сотню местных жителей. Фурункулы и лихорадку Боцман врачевал припарками из крысиных хвостов и ушек. Старушки при смерти, которые едва доползали до его порога, пускались в пляс, полечившись чистым джином. А одному парню, который считал, что пробил его последний час, Боцман велел погодить помирать до 2079 года.

И очередной пациент Боцмана – мой друг Пират!

Тринидад – самый крупный из двадцати трех островов, составляющих архипелаг Тринидад и Тобаго. Наш компас нацелен на него. Увы, сильный порыв ветра выхватил из моего бортового журнала полдесятка листов и унес их в океан, так что я не уверен в точных координатах. Но предполагаю, что мы вот-вот выйдем, говоря словами спортивных комментаторов, на финишный этап гонки.

В последние дни я то и дело думаю о Боцмане: правда ли он целитель со сверхспособностями? Я частенько падаю духом, потому что вера в хилерство противоречит разуму. С другой стороны, я однажды вычитал, что и сам разум – всего лишь спонтанные химические реакции, которые внезапно запускаются в человеческом мозгу, но так же быстро прекращаются, как и вспыхивают. А вот надежда (и воля) зависит только от веры в то, на что человек надеется. И за счет этого люди с дырявыми легкими или без ноги затаскивают себя на Килиманджаро, а парни на колясках, изрядно потренировавшись, крутят на рампе бэк-флипы.

Когда Пират сначала наотрез отказался чинить яхту, мне показалось, что надежде конец. Но разве может надежда исчезнуть, если ты сам от нее не откажешься?

Перед нами мили и мили океана. Почти штиль, редко-редко пройдет волна. Но ощущение все равно такое, будто «Немо» кто-то тянет.

– Водоворот же! – кричу я, наконец дотумкав, что потоки в воде закручиваются в спираль. – Один из этих подлых водоворотов!

Пират выключает двигатель, и я слышу вдалеке рев.

– Мы не могли пройти этим путем и ни на один не напороться, – пожимает он плечами. – Они тут натыканы, как мины на минном поле.

– Ты серьезно? – Я вне себя от возмущения. – Тут сто с чем-то миллионов квадратных километров океана, но ты так выбираешь маршрут, чтобы мы непременно впендюрились в водоворот?! Включай мотор и сдавай задом!

Пират фыркает и натягивает шляпу на лоб.

– Я эти воды знаю как свои пять пальцев, не волнуйся.

– Ты хочешь сказать, что намеренно проложил курс через водоворот?

– Не то чтоб я непременно хотел в него вкрутиться, но… По моим расчетам, мы так выиграем целый день.

Водоворот подгребает нас все ближе. «Идите ко мне, голубчики… Поближе… Я вам кое-что устрою… Не бойтесь… Это не страшно…» – шепчет он.

– Ты забыл, как кончили Лауриц и его команда? – кричу я Пирату прямо в ухо. – Или ты мне просто байки травил?

– Лауриц утонул со всеми своими, да. Но я не Лауриц! И собираюсь проделать трюк, который мы называем пройти на морской подзарядке. Надо только встать правильным образом, и, если все нам удастся, мы за счет силы водоворота выиграем уйму времени. Помнишь, в телевизоре есть такая передача, где самый хитрый находит, как скосить путь? И приходит к финишу первым? И тут так!

– Понятно. То есть наша цель – потопнуть как можно скорее…

Как раз на этих словах «Немо» слетает с устойчивого курса. Теперь нас кружит, как пробку в бурлящем джакузи.

– Запускай двигатель! – кричу я. – Выводи нас отсюда!

А Пират стоит лыбится. И при этом еще и поет старый шлягер:

– «Моряк – он любит шум волны, и плеск ее, и звон…»

– Ты совсем ку-ку?

– Я это обожаю! – кричит Пират.

Раунд два.

Водоворот так вцепляется в старичка «Немо», что у того скрипит и кряхтит каждая досочка.

И раунд три.

«Немо» трясется, содрогается и вот-вот опрокинется. Воздух вокруг нас белый от брызг и пены, а рев такой, будто дюжину стиралок включили разом на отжим.

И тут Пират резко переводит рычаг скорости. Мы разгоняемся. Выше, выше. В животе щекочет. Скорость растет. Я зажмуриваюсь.

И посреди чудовищного грохота Пират распевает во все горло:

– «Грохочет шторм, бушует шквал, вот-вот пойдем ко дну…»

Мы все ближе.

Ближе.

Еще чуть-чуть…

…Фу-у-у-ух! Выскочили.

Перед нами гладкое спокойное море. Но за спиной все еще грохочет жуткий водоворот.

– Ай да мы! – кричит Пират. – Давай еще разок! Я сейчас развернусь…

– Не смей! – верещу я.

– Ты скулишь отчаяннее, чем русалка на суше. Это была шутка!

– Я не скулю! Это ты не терпишь возражений.

– Это я-то не терплю?! Да мне всю жизнь слова не дают вставить! Голову-то включи. Ты ж не думаешь, что твой двоюродный дед всегда жил один. Моя первая жена…

– Оставь свои истории при себе. Ты… ты просто старый больной человек, – говорю я и качаю головой.

– Угу, – вздыхает Пират, и уголки его рта раздвигаются в загадочной улыбке. – Так оно и есть.

– И псих ненормальный, – не останавливаюсь я. – И авантюрист. И у тебя не голова, а труха из овсяных галет.

– Труха из галет? Зачетно сказано. Кстати, Андре, а можешь взять у меня штурвал? У меня внизу срочная надобность.

– Кстати, туалетная бумага кончается.

Пират уже на середине трапа.

– В смысле – кончается?!

– Ну я там положил сушеные морские звезды. У них есть гладкая сторона и шершавая, не перепутай.

– Вот как иметь дело с этими портовыми крабами, а? – горестно спрашивает сам себя Пират, спускаясь по трапу. – Они даже бумаги не могут запасти. И как мы теперь…

Звуки затихают внизу.

Если только я в последние часы не свернул куда-то не туда, то нам осталось до цели десять морских миль, ну примерно. Я наконец-то подобрал ключ к английскому из прогнозов погоды и более-менее понимаю, что обещают синоптики и куда ветер дует. После обеда небо начнет проясняться, и ближайшие дни будут солнечными. Хоть какие-то хорошие новости.

Между прочим, горизонт вроде светлеет уже.

От чистой острой радости я хватаюсь за обрывок веревки и звоню в рынду. И тут же слышу грохот в каюте внизу.

– «Когда бьют склянки на борту…» – горланит Пират, поднимаясь по трапу с бутылкой рома в руке.

– Ты чего там крушишь?

– Я? Крушу? Чего это вдруг? Споткнулся, с кем не бывает… – Пират старательно выпрямляет спину – мол, какие подозрения?

– Думаешь, ты здоровее станешь оттого, что пьешь? – киваю я на полупустую бутылку.

– Это просто смазка для нервной системы, – заявляет Пират. – Всякий механизм надо регулярно смазывать, чтобы колесики крутились. Заметь, что сию секунду я в отличной форме!

Ага, оно и видно. И зачем надо было надраться сейчас, когда нам еще швартоваться предстоит?!

– Что у нас по курсу? – спрашивает Пират.

– Порт-оф-Спейн, считай, за углом.

– За углом? За каким? Где это ты в море угол нашел? – Пират заливается детски-радостным хохотом, он держится за живот и хрюкает от восторга.

Между тем в поле нашего зрения стали появляться островки. Лилипутского размера – горсть белого песка и три-четыре пальмы. И над нами наконец-то синее безоблачное небо.

Острова делаются больше. Из бамбуковых хижин выходят люди в соломенных шляпах и приветливо машут нам. Они выглядят совершенно довольными жизнью, они улыбаются во весь рот, зачастую почти беззубый.

– Ахой! – кричит Пират и трясет высоко поднятой бутылкой.

У него теперь стал дребезжать голос. Как будто в горле что-то застряло. Боюсь, это разрастается подлая болячка. Может, она не только распухает, но и поднимается выше, так что скоро бедняга Пират не сможет нормально говорить.

Ощущение, что время утекает, угнетает меня все сильнее. К тому же я устал отвечать за все на яхте. Плечи горят как обожженные, а шея не гнется после долгих вахт за штурвалом.

Пират травит все новые и новые байки про Боцмана и его феноменальные способности, и мне очень хочется ему верить. Когда меня одолевают сомнения, я напоминаю себе, что мне всего двенадцать, а Пират все-таки прожил почти целую жизнь. Кроме того, я в основном сидел дома, в родной южной Норвегии, а Пират несколько раз обогнул земной шар. Он наверняка гораздо больше меня знает о жизни, да и обо всем вообще.

Почему я тогда никак не перестану тревожиться? Почему мне не верится, что все будет хорошо?

Я стою на палубе. Солнце припекает. Гавань заполнена яхтами и шхунами прямиком из фильма «Пираты». Музыкант на пристани увешан разными инструментами, но вдобавок он расставил вокруг себя разномастные металлические миски и колотит по ним от всей души. На нем нет ни свитера, ни рубахи, только белые льняные штаны и тонна украшений. Да, и на плече у него, как у Пеппи, сидит обезьянка – вылитый господин Нильсон. Она раскачивается и дергается в такт карибским мелодиям.

Не знаю, где тут Пират собрался швартоваться, суда стоят впритирку. Единственная возможность – втиснуться между двумя огромными шхунами, которые возвышаются над гаванью.

Пират кричит мне, чтобы я вышел на нос и следил, чтобы мы никого не задели.

– Ахой! Все на палубу! – горланит он. – Ты меня слышишь? Мигом!

– Слышу! – отвечаю я уже на бегу.

К бушприту приделана снизу дырявая сеть; наверное, она была когда-то отличным гамаком. Мне ужасно хочется залезть в нее, но не тут-то было.

– Черт возьми, – орет Пират в рубке, – у нас курс есть или что? А место, куда чалиться? Или где?

Я ору еще громче:

– Задний ход давай!

Потому что еще пять метров, и мы врежемся в шхуну.

– Мы задом не сдаем! Краб ты портовый! Шляпой заклинаю, смотри в оба!

Пират начинает парковаться, а я не дыша слежу, пройдет ли швартовка в гавани Порт-оф-Спейна без происшествий.

Под взглядами двух красоток в развевающихся платьях Пират ставит «Немо» у причала ровнехонько между двух огромных шхун.

– We love men who can fit in![1] – говорит одна из них и подмигивает Пирату.

Хотя мой английский ниже среднего, я без труда понимаю, что она кокетничает с Пиратом.

– Не ведись на них! – говорю я ему.

– Милые леди, – Пират уже раскрыл объятья, – какие вы красавицы! Краше… э-э… you look like the moon and the stars![2]

Девицы на причале хихикают и переглядываются. А Пират, пришвартовав «Немо» двумя толстыми канатами, спрыгивает на пристань и по очереди целует девушек в щеку, оба раза метя ближе к губам.

– Эй, а я? – спрашиваю.

Он вообще-то думает помочь мне сойти на берег или будет только обжиматься-миловаться с барышнями до потери сознания?

Пират шепчет что-то на ухо одной из красоток. Она поворачивается и шепчет подружке, та заливается краской.

– Прыгай! – Пират показывает руками, какое ничтожное расстояние между мной и пирсом, мол, тут и говорить не о чем. И, снова повернувшись к девушкам, запевает: – «When I came to Trinidad, love came with me… and I’m gonna give my love to you, that I’ll guarantee…»[3]

Ага, приехала с ним любовь в Тринидад, здрасте вам.

Я зажмуриваюсь и концентрируюсь на прыжке. Если я промахнусь и упаду в воду, вдруг наглая акула решит, что ей сервировали обед за счет порта? Или португальский кораблик, самая страшная из медуз, обожжет меня до смерти своими суперядовитыми щупальцами?

Между «Немо» и пирсом зазор каких-то два метра. Или даже полтора. Но надо прыгать, а для успешного прыжка нужны собранность и храбрость. А еще желательны две здоровые крепкие ноги – особенно когда прыгаешь над глубиной в несколько метров, а плавать не очень-то умеешь.

Я неловко шлепаюсь на пирс прямо к ногам Пирата и бойких девиц. Одна коленка кровит, но есть проблема посерьезнее – прикрыть руками прореху в разодранных штанах. Девицы таращатся на меня во все глаза. Вернее, на прореху. И жалеют меня: «Oh, poor boy»[4].

Poor?! На себя посмотрите! – думаю я, хромая в ближайший туалет.

Выглядит туалет устрашающе. Там дикая толпа. И чудовищная вонь. Народ в Тринидаде какает не слишком метко: больше попадает на пол, чем в толчок. Я беру бумажные полотенца и прикладываю к ободранной коленке. Печет чертовски.

Тут в дверях появляется Пират. Увидев, что я держусь за коленку, он спрашивает:

– Все в порядке, парень?

Коленка так горит, что мне трудно сдержать слезы. Да еще эта невыносимая вонь вокруг.

Видно, Пират дотумкал, что я не в лучшей форме; он подошел ко мне и крепко обнял.

– Прости меня, парень. Я правда извиняюсь. Вел себя как дурак, павлинился перед дамами…

Похоже, он раскаивается искренне. Когда долго живешь вместе, такие штуки начинаешь чувствовать.

– Все норм, – отвечаю я.

Выйдя из вонючего туалета, мы плечо к плечу двинулись по набережной. Интересно, почему никто не обращает на нас внимания? На берег сошли два светловолосых норвежца: один – растерянный подросток, другой – отощавший жилистый старик, похожий на привидение, с повязкой на глазу и в пиратской шляпе. И ноль реакции. Кроме тех девиц на причале, никто нами не интересуется.

Пират говорит, что просто здесь так живут.

– Когда что-то происходит, всем занятно. Но любопытства им хватает ровно на две минуты, разве что глубоководный спрут кого-то слопает или гигантские устрицы размелют беднягу в пюре.

– Знаешь, так даже лучше, – говорю я и наклоняюсь посмотреть на ссадину.

Кровь уже не идет, и болит гораздо меньше. Но стоит мне нагнуться, как ноги вязнут в земле, они словно проваливаются в нее по колено. Пират объясняет, что так всегда бывает, когда после долгого морского перехода сразу сходишь на берег. От его слов мне становится спокойнее на пару градусов.

Мы сворачиваем в город. Улицы делаются у́же и как-то темнее, что ли. Мы идем очень долго, хотя на удивление быстро, и наконец останавливаемся у открытой двери с рукописной вывеской. «Долговязый епископ» – значится на ней. А ниже – «Открыто» и «Напитки».

– Первая остановка, – объявляет Пират.

Голос у него странно сиплый, но в последние дни такое не редкость. Пират трет горло. И я не понимаю, то ли оно у него взаправду саднит, то ли он театр устраивает, чтобы зайти и пропустить кружку-другую.

В «Долговязом епископе» темно и довольно прохладно. В одном углу пятеро парней в рубашках с оторванными рукавами рубятся в какую-то игру и по очереди трясут кости в кожаном стакане. Один из компании громко подбадривает себя, когда наступает его черед.

За маленьким столиком метрах в трех от нас, не больше, сидит спиной к нам великан. Он тянет пиво из кружки размером с большой графин. На нем линялый джинсовый жилет на голое тело, очень грязные джинсы и белая бейсболка. И он босой.

В другом углу мигает игровой автомат, длинный рычаг заканчивается сверкающим захватом. У меня прямо руки зачесались, так захотелось испытать его.

Мы подходим к стойке. Пират кивает бармену, болезненно тощему парню с явной недостачей зубов во рту.

– Да? – говорит бармен без малейшего интереса, продолжая протирать стаканы.

– Две колы и бутылку освежающего карибского рома, пожалуйста, – заказывает Пират на беглом моряцком английском.

– Момент…

Такое впечатление, что бармену лень даже фразу договорить. Он некоторое время гремит бутылками и стаканами и наконец выставляет наш заказ на стойку.

– Я тут подумал… – говорю я.

– Да ну? Думать – не худшее занятие. Как-то один мудрый человек (кажется, это было на Барбадосе) сказал…

– Во-первых, почему мы пришли сюда? – перебиваю я Пирата.

– Заправиться. – Пират придвигает ко мне стакан с колой и открывает бутылку рома.

– Мы же должны идти искать Боцмана.

Пират резко переливает мне в стакан остатки своей колы, она едва не льется через край, доверху наполняет коричневым ромом свой стакан и подносит его ко рту.

– Боцман вон. Сидит к нам спиной.

Дядька в белой бейсболке поворачивается вбок и хрюкает. Под буграстым носом у него белеют пивные усы.

– Ахой! – окликает его Пират.

Великан подносит ко рту кружку и с удовольствием отхлебывает пиво, на нас он внимания не обращает нисколечко.

– Ахой, Боцман! – повторяет Пират.

И вот тут Белая Бейсболка разворачивается к нам, и лицо его озаряется широченной улыбкой.

– Черт подери, вы уже тут?! Гребите ко мне! Садитесь сюда!

Уже? В смысле? Стоп-стоп-стоп! Когда же они тогда разговаривали? И неужто это и есть легендарный Боцман, маг и чародей из Тринидада? И ему по силам исцелить больного, от которого отказались даже лучшие норвежские доктора?

А где его бусы из черепов? Боевая раскраска на лице? Наконец, настоящие костяные гадальные кости?

Нет, это явно не тот человек. Напутали они что-то.

– Времени в обрез, тянуть не будем, – говорит Пират.

Когда мы подходим к столу Боцмана, великан встает нам навстречу и раскрывает свои великанские объятия.

– Все путем? – спрашивает Пират, когда ему наконец удается из них вывернуться.

– Пузо растет с каждым днем, – отвечает Боцман. – Так что грех жаловаться, да? Сытый человек – счастливый человек, как здесь говорят. Но беда в том, что я скоро никого не смогу на колени усадить.

Пират улыбается и выдвигает свободный стул.

– А с другой стороны, мне и некого усаживать на колени.

– По-прежнему сам себе хозяин? – спрашивает Пират. – Что, с Лаурой ничего не вышло? А с Лолой? С Ребеккой?

– Они друг дружку недолюбливали, – смеется Боцман. – А ты, значит, Андре?

Он хватает мою руку и жмет ее. Ладонь у него сухая и шершавая, как кора.

…Мы сидим в «Долговязом епископе» уже несколько часов. Пират и Боцман вспоминают былые дни. Я жадно ловлю каждое слово. Этот Боцман мне даже начинает нравиться. По части чародейства он вряд ли способен хотя бы вытащить кролика из шляпы. Но что-то есть в его манере говорить. Да и вообще в нем. Неудивительно, что Пират скучал по нему.

Пират с Боцманом еще долго не вылезают из воспоминаний. Но постепенно они выдыхаются, и разговор перетекает на штурвалы, пеленги и идеальные сорта дерева для корабельных мачт. А я снова прилипаю взглядом к игровому автомату в углу.

Сколько я простоял у однорукого бандита, доходит до меня, только когда Пират хлопает меня по плечу и говорит, что уже пять.

– Что?

– Ты тут кормишь монетами автомат уже больше часа. Идем, парень, Боцман приглашает нас на ужин.

Тут-то я и обнаруживаю, что проиграл все, что выиграл, плюс все, с чем начал. У меня остались только три затертые монеты, но я понятия не имею, сколько они стоят.

Подходит Боцман.

– Пошли! – бодро говорит он и первым шагает к двери.

Снаружи нас обволакивает жарища.

– Далеко идти? – спрашиваю я.

Теперь мне понятно, почему все эти взрослые мужики зависли в «Долговязом». Они просто жару не любят.

– Полчаса примерно, – отвечает Боцман. – Плюс-минус. Не думай об этом, иди и все.

Мы быстро минуем центр и выходим на лесную дорогу. Похоже, она ведет прямо в джунгли. По обеим сторонам густо растут пальмы, огромные деревья и разные тропические кусты. Чудовищно жарко и липко. Вокруг звенит всевозможная летучая и ползучая нечисть.

Шлеп! Боцман хлопает себя ручищей по загривку и прибивает здоровенное насекомое.

– Советую пришибать их, пока не присосались, – говорит он и вытирает руку о штанину.

Между пальцами сочится кашица из ошметков насекомых.

Ну и гадость!

А запах здесь… Перегретая хмарь воняет болотом и теплым навозом одновременно; больше всего похоже на обезьянник в зоопарке.

– Пришли! – Боцман показывает на маленькую бамбуковую хижину с огородом при ней.

Высокие тропические деревья и грядки свежих овощей занимают всю территорию. Настоящая сельская жизнь, вот только следов вуду что-то не видно. Меня охватывает знакомая тревога, и противный комок поднимается из желудка к горлу, как бывает, когда я гоню от себя неприятные, но очевидные выводы из происходящего.

Мы останавливаемся у лестницы. У меня вместо ног две бочки сиропа. Одежда прилипла к коже. Не меньше тысячи укусов кровожадных насекомых зудит по всему телу.

Прямо у входной двери красуется на помосте холодильник. Заслуженный холодильник очень старой модели, красно-белый, с надписью «Smeg» внизу. Рядом стоит видавшее виды кресло-качалка.

– Здесь я сижу по вечерам, – объясняет Боцман. – То бишь если не дошел до «Долговязого», устраиваюсь здесь.

Когда он открывает дверцу холодильника, звякают бутылки и банки.

– Так, посмотрим, – говорит Боцман. – Андре, тебе кола.

Он протягивает мне запотевшую банку.

– И для тебя, кореш мой пропащий, кое-что припасено.

И достает бутылку пива для Пирата, а потом вторую – для себя.

На стенах бамбуковой хижины картинки с русалками и гигантскими осьминогами висят вперемешку с черно-белыми фото подводных лодок старых серий. Одна стена сплошь затянута коврами со странными символами. По шкафам и полкам разложены раковины, черепашьи панцири и маленькие сувенирные якоря, напоминающие, что мы встали на прикол на острове.

Но мне кое-чего не хватает. Если хозяин дома такой маг и чудотворец, если он занимается целительством и готовит микстуры, которые в полсекунды ставят на ноги больных младенцев, то где его инвентарь? Банки со змеиными хвостами, давлеными жуками и обезьяньей кровью? Ушки-усики? Травы-корешки? Где весь его знахарский набор? У целителя он всегда под рукой.

А тут ни-че-го.

Жалкой дохлой крысы, за хвост подвешенной, и той нет.

На кухне тихо скворчит еда в большой кастрюле, в воздухе густой запах кокоса и имбиря.

– Она уже полдня варится, – говорит Боцман, подмигивая мне. – Еще часок, и будет готова.

Мы садимся за маленький кухонный столик. На секунду наши взгляды сцепляются, как в старых ковбойских фильмах.

В воздухе зависло облако неопределенности. Как в телешоу, когда ведущий должен вскрыть конверт с именем победителя. Спорим, сейчас Боцман откроет нам свои карты – расскажет, как он собирается лечить Пирата. Вот увидите: окажется, что прямо под нами тайный погреб, а в нем рядами стоят бочки и ведра с сушеными головами, вялеными ящерками и чудодейственными растениями из сердца джунглей… И Боцман спасет Пирата на раз-два-три.

Но мне кажется или правда ожидание, висевшее в воздухе, на моих глазах развеивается как дым? Уходит в воронку, как пена в ванне? Исчезает?

Да и Боцман выглядит не слишком-то уверенно.

– Ты примерно хоть знаешь, сколько жизни в тебе еще теплится? – спрашивает он Пирата.

Лицо при этом серьезное. Ни тени улыбки.

– Я как баржа с пробоиной, – отвечает Пират. – В одиночку в опасных водах. Жизнь вот-вот вытечет…

– Поэтому не тяни резину, Боцман. Давай начинай колдовать, – говорю я, и мои слова звучат почти как команда. – Я могу тебе помогать. Считай, ты чудо-доктор, а я твой подручный.

– Чудо кто? – переспрашивает Боцман.

Мои брови поднимаются на лоб, когда я слышу стук под столом. По хребту пробегают холодные мурашки.

– Мы же с тобой говорили, помнишь? Ты собираешься меня вылечить от… – вступает Пират.

– Да, вспомнил, – кивает Боцман.

И тут до меня доходит, что у двоих из нашей троицы изначально были свои планы. Вспомнил он, ага! Сколько, они думают, мне лет? Пять?

От мысли, что Пират и Боцман сговаривались о чем-то за моей спиной, меня трясет.

Я пинаю стул, он отлетает к стене.

– Или я сейчас ухожу, и больше вы меня никогда не увидите, или вы сию секунду рассказываете мне всё! Всё! Без вранья, полуправды или моряцкой пурги!

Боцман и Пират смотрят в стол.

И у каждого как будто что-то в горле застряло и мешает говорить.

Я грохнул кулаком по столу так, что тарелка со звоном упала на пол.

– Во-первых! Боцман на самом деле уникальный доктор или нет? Он действительно лечит больных и отгадывает будущее всех, кто ни попросит?

Меня бьет дрожь, руки трясутся.

– Ну… если вопрос поставить так, то… – Пират снимает шляпу и бережно кладет ее на стол.

– Да, если поставить вопрос так. То что?

– Мне очень жаль…

У меня текут слезы. Неужели мой самый страшный кошмар сбывается? Этого не может быть!

– Нет! – кричу я. – Скажи, что Боцман умеет творить чудеса! Пожалуйста! Ну пожалуйста! Он должен уметь! Иначе мы пропали!

– Мы с Боцманом вместе прошли семь морей. И уж конечно, в разных передрягах бывали. Но что он вуду-жрец и умеет творить чудеса, это я для красного словца приплел.

– Но зачем? – спрашиваю я.

Мне трудно глотать.

Пират трет лицо и просит дать ему договорить.

Я молча киваю.

– Зачем?.. Тут такая штука странная… Вот ты ночь за ночью лежишь без сна, и ворочаешь в голове мысли, которые только слипаются, и тихо сходишь с ума. И вдруг само собой складывается решение. И ты сразу ясно понимаешь, что вот оно, спасение. Эврика!

– Спасение? Но как, объясни мне, вранье про чудо-доктора, который ни разу не доктор и ни на какие чудеса не способен, могло тебя спасти?!

– Не меня, – качает головой Пират.

– Не тебя? А кого, позволю себе спросить?

– Тебя, Андре, – говорит Боцман.

Я как мешок оседаю на пол. Хочу вдохнуть и не могу.

– Я врал, – говорит Пират, – и был неправ. Зря я так сделал.

Лицо у него бескровное. Оно землистого цвета, обтянутые кожей скулы резко торчат. Пират трет виски.

– Нет! – кричу я. – Ты врешь сейчас! Скажи мне, что врешь! Нет же!..

– Когда до меня дошло, что жить мне осталось недолго, я стал думать о тебе, Андре. О том, что ты опять окажешься один. Мне нужен был план, чтобы ты остался в надежных руках, когда меня не станет.

– И ты решил закинуть меня на Тринидад, как сумку с вещами, только потому, что любишь этот чертов остров?

– А что мне оставалось? Ты прекрасно знаешь, что нас с тобой только двое. Больше никого у нас нет. Будь у нас друзья в Норвегии, может, все уладилось бы иначе. Не знаю… может быть.

– Но почему у нас нет друзей? – ору я. – И почему никто со мной не дружит? Да потому что я живу со старым не просыхающим придурком, который хлещет ром бочками, мастерит бутылки с корабликами и складывает пазлы. Хотя прости, с пазлом ты сразу сдался. Даже с пазлом ты сдался!

– А в этот раз нет, не сдался. Пойми, Андре, Боцман и Тринидад – единственное решение, чтобы я с миром…

– Я ненавижу Тринидад!

– Ты же не всерьез? – спрашивает Пират.

– Еще как всерьез. И тысячу раз повторю, хоть услушайся: не-на-ви-жу! не-на-ви-жу! не-на-ви-жу!

Боцман помогает мне подняться.

– Мальчик мой, я же все хорошо устроил, – говорит Пират. – Шляпой клянусь, я б мечтал, чтобы все было иначе. И мне не пришлось бы врать тебе и…

– Я… Я…

Слова меня не слушаются, спотыкаются и застревают во рту.

Пират продолжает говорить, и это похоже на давно отрепетированную речь.

– Боцман – мой закадычный друг, ни на кого на свете я не могу положиться так, как на него. Не считая тебя, конечно. Он будет опекать тебя еще несколько лет.

– А если…

– Нет никаких «если», Андре, – качает головой Пират. – Все, что у меня есть, уже переписано на тебя. Ты унаследуешь все: дом, машину, небольшую, но все же некоторую сумму денег. И половину «Немо».

– Половину?

– «Немо» будет ваш с Боцманом напополам, пятьдесят на пятьдесят. И до твоего восемнадцатилетия Боцман будет помогать тебе, чтоб все было под контролем. Речь не о том, что ты не в состоянии справиться самостоятельно. Но мы с тобой уже об этом говорили: есть куча правил и законов на случай, когда наследник несовершеннолетний.

Боцман смотрит на Пирата.

– Если парень хочет вернуться домой, то мы вернемся домой.

– Домой? – переспрашивает Пират. – В Норвегию, ты имеешь в виду?

– Ну да, в Норвегию. Я вон брата своего не видел тридцать лет. А он, по слухам, теперь разводит лосося, и с большим прибытком для себя.

– А Тринидад как же? – спрашивает Пират. – И хижина твоя, и сад-огород? И постоянный столик в «Долговязом епископе»?

– Это всё вопросы второй очереди, – отвечает Боцман. – К тому же теперь у нас с Андре есть общий «Немо», так что из парня, глядишь, и вырастет настоящий морской волк нам под стать. – Тут Боцман поворачивается ко мне. – И тогда в один прекрасный день мы вернемся на Тринидад, да?

– Сейчас я хочу, чтобы мы втроем поплыли домой на «Немо», – говорю я.

– Я пройду с вами сколько получится, – выдыхает Пират. – С вами двумя я бы хоть на край света, но…

Пират не спеша подходит к плите и сдвигает крышку кастрюли. И тут же отступает на шаг: горячий пар крепко шибает ему в нос. Но когда облако рассеивается, он снова склоняется над булькающим варевом.

– Шляпой клянусь, – шепчет он, – я и не знал, что еда может так божественно пахнуть!

Боцман тоже инспектирует кастрюлю и велит Пирату садиться за стол: еда с минуты на минуту будет готова.

– Представляете, я этой красивой посудиной ни разу тут не пользовался, – говорит он, переливая дымящийся тринидадский суп в большую фарфоровую миску.

– У тебя гостей не бывает? – спрашиваю я.

– Ну…

– Надеюсь, она чистая? – перебивает его Пират.

– Чистая? – переспрашивает Боцман недоуменно.

– Миска чистая?

– Еще бы!

– Я же не могу так рисковать! – смеется Пират. – Зависнуть здесь из-за поноса у меня времени точно нет!

Пират хохочет, я тоже усмехаюсь. А Боцман только качает головой и бормочет, что в море у нас обоих башню перекосило.

Он водружает миску на стол.

– Ну вот, ешьте и не галдите, – говорит Боцман строго, но глаза у него улыбаются. – Накладывайте себе сами!

Пират поднимает стакан.

– Друзья мои! – начинает он.

Маленькая кухня вся сочится запахом кокоса и лайма.

Беседа течет не запинаясь, но с каждым глотком лайм и чили заново обжигают язык. Я никак не могу наесться. Вернее, я никак не могу не есть еще и еще.

Мы болтаем, едим и пьем (я-то газировку, хотя запотевшие зеленые бутылки с пивом выглядят заманчиво). И так почти до полуночи.

Потом мы с Боцманом моем тарелки и все втроем выходим наружу, в ночную прохладу.

Звезды сияют невозможно ярко.

– Так… – говорит Боцман. – Мы же не будем коротать такую ночь в пыльных кроватях?

Он вручает каждому подушку и плед.

И мы устраиваемся на росистой траве, удобно положив под голову подушку, и говорим, говорим, пока один за другим не смариваемся, теряем нить разговора и засыпаем.

Наутро мы просыпаемся от того, что всходит солнце. Жужжат мириады насекомых. Сотни крохотных птичек, синих, желтых, оранжевых, глотают их на лету и стремительно несутся дальше.

Ночь в тропиках под открытым небом могла бы прочистить легкие Пирата, но, судя по всему, она произвела обратный эффект. Пират задыхается, не может продышаться. Встает, но тут же снова ложится.

Боцман говорит, что принесет перекусить, но вообще-то нам не стоит тут зависать, пора перебираться в гавань.

– Давай со мной в дом, парень? Соберем вещи, а поедим уже в дороге.

Я оглядываюсь на Пирата, тот осторожно кивает.

– Мы мигом, – обещаю я.

Боцман словно прощается с хижиной. И с каждой вещью в ней. Со всей своей тринидадской жизнью. Он молча расхаживает взад-вперед вдоль стен, заложив руки за спину. Изредка кивает картинке или снимку. Потом открывает старый фотоальбом и берет оттуда две фотографии.

– Нам пора, – говорит он, описав полный круг. – Иначе он умрет раньше, чем мы парус поднимем.

Закрыв дверь, Боцман откидывает соломенный коврик на крыльце и кладет под него ключ. Я спрашиваю – зачем, и Боцман говорит, что так он сам себе напоминает: ты должен однажды сюда вернуться.

По дороге в гавань мы только и делаем, что останавливаемся. Так часто, что это не замаскировать никакими уловками Пирата. Хоть он и говорит каждый раз, что хочет рассмотреть очередной цветок или куст, но я понимаю, что дело в другом. Пират еле волочит ноги, измученный болезнью и переполненный карибским ромом.

Последний отрезок пути нас подбрасывает местный рыбак на грузовом трицикле.

– Hospital?[5] – бросает он через плечо, нещадно гудя воскресным неторопливым машинам с требованием пропустить нас.

Между мной и Боцманом неподвижно лежит Пират и ловит воздух открытым ртом.

– No, no! – мотает головой Боцман. – No hospital… port! To the port, quick![6]

На пристани много уже знакомых нам людей. Кажется, они бесцельно слоняются по берегу. Непохоже, чтобы они были при деле. Разве что торговцы в палатках – эти бесперебойно стригут с туристов деньги за местные диковины.

Наш трицикл сворачивает к пристани и, вздрогнув, тормозит.

– Must go, girlfriend must not wait![7] – извиняется рыбак и гудит смуглой красавице, которая стоит, скрестив руки на груди и нетерпеливо притопывая.

Старина «Немо» благополучно ждет нас там, где мы его пришвартовали. Белеет перед нами как спасательная шлюпка. По сути, так оно и есть. Для меня, во всяком случае.

Две вчерашние барышни в развевающихся платьях стоят на прежнем месте и улыбаются прохожим. Но при нашем приближении кривятся и морщат нос.

Чертовы девицы!

Человек-оркестр с обезьянкой тоже замечает нас и перестает играть. Вместо того чтобы наяривать на всех своих инструментах подряд, он стоит глодает какой-то местный фрукт, обливаясь соком, и провожает нас взглядом, пока мы идем по пирсу, страхуя Пирата с двух сторон.

Мы загружаем Пирата на борт, и Боцман занимает рубку. Я стою на пирсе, изготовившись отдать швартовы.

Боцман запускает двигатель: черный дым поднимается вверх, и вонючая смесь масла и дизельного топлива шибает в нос. Но через пару минут выхлоп развеивается, и резкий дизельный запах отступает под напором просоленного портового духа.

По сигналу Боцмана я отвязываю канат и запрыгиваю на борт. Все идет само собой, будто я всю жизнь этим занимался.

– Готово! – кричу я Боцману, сматывая канат. – Пару градусов лево руля! Скорость не больше трех узлов!

– Шляпой клянусь! – слабым голосом восклицает Пират, глядя на меня через плечо. Он сидит на палубе, спиной к рубке. – Боцман, ты посмотри на Андре! Портовый краб стал взрослым!

– Точно, капитан! – отвечает Боцман в окно. – Он настоящий моряк!

«Немо» дергается и вздрагивает, когда Боцман включает задний ход. И мы медленно сдаем задом, а потом разворачиваемся и берем курс на выход из Порт-оф-Спейна.

Пальмы на набережной раскачиваются на горячем ветру. Пара человек машет нам с променада, но большинство занято своими делами.

Я сажусь на корточки рядом с Пиратом и смотрю ему в лицо. В нем ни кровинки. Рот пересох и опух.

– Давай отведу тебя в каюту, – говорю я. – Тебе нужно пить побольше.

– Андре… – шепчет Пират. Он закашливается, из уголка рта течет что-то блестящее и красноватое. – Лучше принеси сюда мой матрас и тонкое одеяло.

– Сюда? Почему?

– Здесь приятно, разве нет?

– Конечно, сейчас устроим тебя тут получше.

Я подсунул Пирату под спину три большие подушки, так что он скорее сидит, чем лежит на палубе. Руки белеют поверх одеяла. Шляпу он снял и положил рядом с собой.

Я спрашиваю, не хочет ли он поесть. Пират мотает головой.

– А пить?

Пират кивает.

– Воды?

Пират мотает головой.

Я достаю последнюю бутылку рома. Пират и не знал, что у меня есть припрятанная. Отвинчиваю пробку и наливаю в картонный стаканчик.

Пират протягивает руку.

– Йе-ес, – шепчет он. – Побаловал ты меня… Я даже не…

Слово пропадает в долгом свистящем выдохе.

– Отдохни, – говорю я и бережно глажу его по лбу. На ощупь он холодный и горячий одновременно. – Я с тобой. Штурвал на Боцмане, все под контролем.

Как только мы выходим в открытое море, Боцман ставит «Немо» на автопилот и идет к нам. Палуба скрипит, когда он садится рядом.

– Боцман? – шепчет Пират. – Пришел? Услышал, что я зову… тебя… мысленно…

– Отдыхай, дружище, – говорит Боцман и поправляет подушки поудобнее.

– Боцман, – шепчет Пират. – Я тебя прошу… Андре будет против… Но ты сделай так все равно…

У меня леденеет спина.

– Дай слово… – сипит Пират. Лицо у него сжатое и мертвенно-бледное. Кожа будто прилипла к черепу, без прокладки из плоти и крови.

– Я… я… – Боцман зажмуривается.

Пират долго кашляет. Выходит слизь и жижа.

– Когда я умру, похороните меня в море.

– Нет, – говорю я. – Пожалуйста, не…

– Андре, – останавливает меня Боцман, – сейчас подожди.

– Я так хочу… – шепчет Пират и смотрит на меня.

– Но я не согласен!

– Андре, – говорит Боцман серьезно. – Тот, кто всю жизнь ходил по морям, не хочет, чтобы его сложили на суше под камнем, присыпав цветочками, которые завянут через минуту. Настоящий моряк хочет к себе в море. Если Пирату определить место на каком-нибудь кладбище, он никогда не упокоится с миром, он даже после смерти будет тосковать по морю.

Я не способен выговорить ни слова. Просто киваю.

Пират соединяет мою руку и руку Боцмана и кладет сверху свою. Он шепчет:

– Ветер был крепкий… А теперь стих… Как же паруса…

Губы его продолжают шевелиться. Но вместо слов мы слышим вздохи или свистящее дыхание.

– Мой друг… ты где?.. Волны… они… я…

А потом все стихает.

Над нами кружат, как мне кажется, альбатросы. Они парят в теплом воздухе, неподвижно раскинув крылья. Пират всегда говорил, что это мы плывем по небу под парусами, что так с нами будет.

– Прикинь, парень. – Он стоял рядом и ерошил мне волосы. – Нам даже крыльями махать не придется. Расправил их и лег, а дальше ветер сам все сделает… Скажи, звучит неплохо, да?

Прозрачные рассыпчатые облака хорошей погоды нежатся на горизонте. На море штиль. Но я знаю, что это не навсегда. Ненастье вернется, будет шторм. Никуда от него не деться. Да, сейчас море спокойное и гладкое. Но рано или поздно ветер взобьет море в волны и пену, оно нахмурится, помутнеет и набросится на «Немо», как бандит с большой дороги. Будет реветь свои угрозы в окна рубки, гнуть мачты и раздирать паруса. Вздымать стены воды и обрушивать их на палубу.

Но тот же штормовой ветер натянет наши паруса. Поможет нам, как старый друг. И поведет нас по компасу в нужную точку на карте.

И мы дойдем до цели, все равно.

Мы любим парней, которые умеют вписаться! (англ.)

Вы подобны луне и звездам! (англ.)

Когда приехал я в Тринидад, со мною приехала любовь… и я отдам свою любовь тебе, обещаю… (англ.)

Ой, бедный мальчик! (англ.)

В больницу? (англ.)

Нет-нет!.. Не в больницу – в порт! Быстрее! (англ.)

Мне надо ехать, девушка не должна ждать! (англ.)