Темная машина стояла прямо поперек выхода из парка. Слева колючими ветками топорщились пожелтевшие кусты, справа — лужа неопределенной глубины. Единственный вариант — шагать по бордюру.

— Понапокупают прав, а людям потом пройти негде.

— Ксю, тебе говорили, что ты ворчишь, как старая бабка? — позади меня улыбался Денис.

— А чего он так встал? — не сдавалась я, балансируя на растрескавшемся сером камне, — Ладно мы проскочим, а если какая-нибудь мамочка с коляской пойдет? Или старушка? Неужели нельзя припарковаться, как все нормальные люди, вдоль обочины? Или слишком сложно? Или корона жмет?

Наверняка корона. Кто без нее будет покупать такой нагло дорогой и блестящий автомобиль и так бессовестно его кидать где попало?

— Может, торопился человек.

— Вот бедолага. Надеюсь, успел добежать… — съязвила я, но довести мысль до конца не успела.

Тонированное окно медленно опустилось, и в меня уперся темный, непроницаемый взгляд.

Даже лицо толком не увидела, весь фокус на эти глаза, в которых ничего невозможно прочитать и от которых мороз по коже.

Мужчина смотрел на меня, я смотрела на него, и от этого зрительного контакта по спине змейкой прополз холодок.

Наверняка, он слышал каждое мое слово…ну и ладно.

— Парковаться нужно на специально отведенных для этого местах, — твердо сказала я, выдерживая его взгляд, и пошла дальше.

И в такт каждому шагу занозой под сердцем екала тревога.

Не понравился он мне.

Вроде и симпатичный, если так можно сказать про взрослого мужика, но внутри поднималась волна протеста.

Я вдруг остро почувствовала, что не люблю таких как он.

На больших, нагло дорогих машинах. Уверенных в том, что им все можно. Считающих себя в праве так смотреть на остальных.

От них одни проблемы.

После того, как мы миновали бордюр, Денис поравнялся со мной и снова взял меня за руку.

Теплое прикосновение. Настолько уютное, успокаивающее, что хочется идти вот так вечно, улыбаться, есть мороженое и разговаривать.

В этот момент черный внедорожник проехал мимо и сквозь все еще открытое окно был виден хмурый профиль незнакомца, разговаривавшего по телефону.

— Противный какой, — шепотом сказала я, провожая машину взглядом.

— Зато с тугим кошельком.

— Какое мне дело до его кошелька? На нем самом чуть ли не неоновыми буквами светится «Не подходи. Сожру».

— Ты преувеличиваешь.

Скорее преуменьшала, но спорить из-за постороннего персонажа, промелькнувшего на нашем горизонте, не было ни малейшего желания.

Он никто. Звать его никак. И я была уверена, что наши пути больше никогда не пересекаться.

Позабыв и о плохо припаркованной машине, и о ее невоспитанном хозяине, мы неторопливо дошли до моего дома.

— Завтра встретимся?

— С удовольствием, — улыбнулась я.

Он мне нравился, наверное, я даже была влюблена, потому что от одного только взгляда начинало томительно колотиться в груди и ускорялось дыхание.

— Тогда заеду за тобой в пять.

— Куда пойдем?

— Сюрприз. Гарантирую тебе понравится.

— Заинтриговал.

— Да, я такой, — он горделиво выставил грудь колесом, — затейник.

Это было так забавно, что я рассмеялась, а он улучил момент и сгреб меня в охапку, прильнув своими губами к моим.

Смех оборвался, и я замерла как кукла, обескураженная происходящим.

Наш первый поцелуй.

Я столько раз представляла каким он будет. Может, под дождем, а может, на площади, залитой лунным светом, а может…

Ой, да к черту эту рефлексию.

Я подалась навстречу, отвечая на поцелуй, позволяя чуть углубить его, а потом отстранилась:

— Хорошего помаленьку

— Эй! — возмутился Денис, — кто так делает?

Дыхание рваное, а глаза смеялись, и я невольно залюбовалась.

Классный он. Настоящих, живой, открытый. В каждое его слове, взгляде, направленном на меня, в каждом действии сквозили восхищение и забота.

Поддавшись внезапному импульсу, я сама его поцеловала еще раз. Порывисто и быстро. Просто игриво чмокнула в губы и, похлопав по плечу, устремилась к подъезду

— Вертихвостка! — наигранно возмутился он.

— Нахал!

— Заеду в пять!

— Буду ждать!

Пока поднималась в лифте, смотрела на свое шальное отражение и аккуратно трогала кончиками пальцев слегка припухшие губы. На них еще хранились тепло и вкус нашего поцелуя.

— Нахал, — повторила я и тихо рассмеялась, боясь спугнуть свое счастье.

Стоило мне зайти в квартиру, как с кухни появилась бледная и взволнованная тетя Оля:

— Ты где была?

— Гуляла, в парке. А что случилось?

— С кем гуляла? — не унималась она.

— С Денисом Громовым. Я тебе про него рассказывала, — наступая на задники, я стащила кроссовки, повесила джинсовую куртку на вешалку и присмотрелась к тете, — ты чего какая?

Она будто не слышала меня:

— И чем вы там занимались?

— Так, — я сложила руки на груди, — это что за допрос такой? Мне не пятнадцать лет, и не восемнадцать, и даже не двадцать один. Взрослая, самодостаточная…

— Да, да, я помню. Взрослая, самодостаточная… — она подошла ближе с тревогой всматриваясь в мое лицо, — а еще помню, как выхаживала тебя после аварии. Как ночами не спала, потому что боялась тебя посмотреть.

В душе защемило от нежности и благодарности к этой женщине, заменившей мне мать.

— Все в порядке, Оль. Я просто гуляла с хорошим парнем.

Ела мороженое, смеялась и бухтела на наглецов, которые права купили, а парковаться не научили.

Почему-то снова вспомнился тот гад на черном внедорожнике, и его хмурая физиономия.

— Очень хорошим? — как-то беспомощно спросила она.

— Очень, очень.

— Он тебе нравится?

— Мне кажется, я в него влюблена, как кошка.

Она вздрогнула, будто ей отвесили пощёчину

— Ксю…

— Но не переживай, до свадьбы еще далеко, так что никуда я от тебя не денусь. Да и после свадьбы тоже, — с этими словами я ее крепко-крепко обняла.

— Прости за то, что веду себя как старая зануда. Просто ты не представляешь, как сильно я за тебя волнуюсь.

— Знаю, — я обняла ее еще раз и, чтобы сгладить напряженный момент, невинно поинтересовалась, — надеюсь, ты ничего еще не готовила на ужин? У меня проснулся непреодолимый порыв что-нибудь испечь.

Дальше был хороший вечер. Мы вместе занимались пирогом — пока я замешивала тесто, тетя Оля бодро шинковала яблоки на тонкие дольки. Потом пили чай, разговаривали.

Я ей рассказала про Дениса. Про то какой он хороший, добрый, простой и как легко мне с ним.

Ольга вроде улыбалась, но улыбка была какой-то ненастоящей, приклеенной.

Наконец, я не выдержала и спросила напрямую:

— Что происходит? Только не говори, что переживаешь из-за моего самочувствия.

Она сразу сникла, опустила плечи и будто сдулась, став на два размера меньше.

— Оль?

Тяжкий, надрывный вздох, как перед прыжком в бездну:

— Ксюш, ты только не сердись, но… в общем, знакомая с прошлой работы звонила, сказала, что одна семья в городе ищет няню для годовалого пацаненка.

Поня-я-ятно.

— До города тридцать километров…

— Зарплата очень высокая, в нашем захолустье ты такую никогда не найдешь, даже если с утра до ночи будешь пахать.

— На автобусе дорога займет больше часа…

Она будто не слышала меня:

— По графику можно будет договориться, так чтобы не с самого утра и не до поздней ночи, и вообще условиях хорошие.

— И-и-и? — протянула я, глядя на нее в упор.

— И у тебя завтра в десять собеседование! — выпалила она.

— Да ну! Я лучше тут двух ребят возьму.

— И будешь работать чуть ли не за спасибо?

— Не все измеряется деньгами.

— Ты отличный педагог, прекрасная няня. Дети тебя любят, родители в восторге. И это собеседование — возможность выйти на другой уровень, получить значимые рекомендации.

— Не ты ли говорила, что в городе нечего делать? Что там только шум, пыль и люди, которым нет дела ни до кого кроме самих себя.

— Да мало ли что я говорила, — отмахнулась она, — что нас тут? Какие перспективы? Возможности? Никаких.

— Оль, послушай…

— Нет, это ты меня послушай! Я уверена, там замечательный малыш, от которого ты будешь без ума. Надо пробовать, если предоставляется возможность. И ты попробуешь! — в конце, для пущей убедительности треснула ладонью по столу.

— Хорошо-хорошо, попробую! — сдалась я, немало удивленная такой экспрессией, — и незачем так буянить.

Ольга тут же покраснела до кончиков волос:

— Я не буяню.

— Еще как буянишь,

— Да нет же.

— Буянишь, буянишь, — хмыкнула я, — прямо: р-р-р-р, опасная женщина.

— Да ну тебя, — рассмеялась она, явно чувствуя облегчение после признания.

Ну и ладно, собеседование — это ведь не приговор. Съезжу, порадую тетушку, заодно посмотрю, что к чему, а дальше уже буду решать подходит мне такая работа или нет. Вдруг и правда что-то стоящее.

Следующим утром я отправилась на рейсовом автобусе в город. Ехали мы долго, и неторопливо, рядом со мной сидел огромный мужчина с необъятным животом и шикарными разводами под подмышками. Через два ряда от нас слегка глуховатая старушка по телефону громко обсуждала с неведомой Кузьминичной какую-то передачу, а позади раздавался раскатистый глубокий храп.

Не хотела бы я каждый день вот так добираться на работу.

В графе «против» появилась первая галочка.

Из положительного — семья жила не в самом городе, а в частном секторе на подъезде к городу. Так что в колонку «за» тоже галочка, хотя язык не поворачивался называть этот район частным сектором.

Это у нас в захолустье в таких местах старенькие дома, построенные еще во времена наших прабабушек и прадедушек, колонки по улицам, да ухабистые дороги, по которым в дождь без сапог не пойдешь.

А тут асфальтовая дорога подводила к красивым заборам, из-за которых выглядывали двух-трехэтажные дома. Аккуратные, короткостриженые газоны сияли изумрудной зеленью. Никакой грязи, никаких собак, оголтело бросающихся на прохожих. Чистота и простор. Одно из тех мест, куда приходишь впервые, а чувство такое будто оно только тебя и ждало.

Вытащив из кармана телефон, я открыла сообщение от Ольги, еще раз пробежалась взглядом по адресу, и отправилась на поиски потенциальных работодателей.

Нужный дом обнаружился в конце следующей улицы. Сразу за ним начинался едва тронутый осенью лес, вплотную подступая к забору высоченными соснами, а участок перед оказался заброшен и весь порос ивняком, от этого создавалось впечатление, что дом находился на отшибе.

По мере того, как я приближалась, забор становился все выше и выше, скрывая от меня серо-голубое двухэтажное здание с белыми вставками и затемненными панорамными окнами. А когда я остановилась у кованых ворот, то ничего кроме кованых ворот уже и не видела. Кто бы ни жил за таким внушительным забором — он неплохо спрятался от окружающего мира, надоедливых соседей и суматохи.

Пока я искала звонок, чтобы оповестить о своем прибытии, раздался едва различимый щелчок, и калитка справа от ворот распахнулась.

Мне навстречу вышел высокий мужчина в строгом темно-сером костюме, с гарнитурой в ухо и таким выражением лица, что я невольно сделала шаг назад.

Форменный мордоворот!

— Вас уже ждут, — сказал таким убийственным тоном, будто я уже беспросветно опоздала, — Идемте.

Благоразумно решив не заострять внимание на том, что приехала на двадцать минут раньше назначенного времени, я отправилась следом за ним, при этом стараясь не слишком активно глазеть по сторонам.

Изнутри забора практически не было видно — его скрывали густые, сочные туи и создавалось впечатление абсолютно умиротворенного уголка, далекого от суеты техногенного мира.

От ворот к дому, разбивая ухоженный зеленый двор на две части, вела мощеная плиткой дорожка, а вдоль нее в два ряда шли низкорослые, стриженные шапки кустов.

Справа стоял надувной бассейн и виднелась дорожка, уводящая на задний двор, а слева качели и песочница. И все так удачно расположено, сразу видно, что к проектировке участка подходили с душой.

Внутри дом оказался просторным, светлым, полным воздуха и легкости, но в тоже время как будто пустым и необжитым. Вроде и ремонт полностью сделан, и мебель вся есть, и строго подобранные по стилю картины на стенах, но я не увидела ни милых сердцу мелочей, ни уюта, ни признаков того, что в этом месте кипит жизнь. Тепла в нем не было.

Наверное, я слишком громко об этом думала, потому что сопровождающий внезапно сказал:

— В дом только заселились, не обращайте внимание на пустоту. Мы пришли, — с этими словами она распахнула передок мной серую дверь в кабинет, — проходите.

Испытав внезапную робость, я смято улыбнулась, бочком протиснулась мимо Мордоворота и, переступив порог, поздоровалась:

— Добрый день.

Я ждала встречи с семьей, но в кабинете оказался только один мужчина. Он стоял, возле окна и, заправив руки в карманы, смотрел на улицу, а при звуке моего голоса, неспешно обернулся.

Ох, ты ж…

Это ведь тот самый тип, который не умеет парковаться по-человечески!

Он смотрел на меня так, будто чего-то ждал. Настороженно, чуть прищурившись, словно хищник, наблюдающий одинокой жертвой, попавшей в поле зрения.

От одного этого взгляда я с десяток галочек в колонку «против» накидала, а в голове бойко проскакала мысль: «не сработаемся».

Можно даже не пытаться строить конструктивный диалог, толку все равно не будет, только время зря потратила на поездку.

Молчание неприлично затягивалось и, поскольку хозяин не спешил радовать гостеприимством и теплой приемом, разговор пришлось начинать мне:

— Я вас узнала.

Темные брови чуть дрогнули, обозначая вопрос.

— Мы вчера виделись возле парка. Я сделала вам замечание по поводу неправильной парковки.

Мужские губы сжались в тонкую, недовольную линию, подтверждая, что он тоже запомнил эту встречу.

Ну, собственно говоря, на этом можно было и разойтись, однако я обещала тете, что пройду собеседование, поэтому сказала:

— Я насчет работы.

— Я уже это понял, Ксения.

От того, что он обратился по имени стало тревожно. Я-то понятия не имела, как его зовут! Ольга о собеседовании-то договорилась, а подробностей не узнала. Поэтому я чинно поинтересовалась:

— Простите, вы могли бы представиться? А то мне не сказали, как вас зовут.

Судя по тому, как полоснул темный взгляд, шансы на то, что я буду здесь работать, уменьшились еще вдвое.

Ну и ладно.

Мне все равно здесь не нравится. Нет, не так… Рядом с ним не нравится. Слишком тревожно, будто на душе камень, а на плечи давит бетонная плита.

— Тимур.

— А по имени-отчеству?

Снова этот убийственный взгляд, как будто моя святая обязанность знать, кто он такой.

— Тимур Андреевич. Фамилия — Бессонов. Если тебе о чем-то это говорит.

Мне его имя не говорило ровным счетом ни о чем, но холодный сарказм неприятного царапнул. Как и то, что он сразу перешел на «ты». И нет, это было не простым хамством, когда с порога панибратски тыкают незнакомому человеку. Это была абсолютная уверенность в том, что ему МОЖНО.

— Рада познакомиться, Тимур Андреевич, — я наоборот была подчеркнуто вежлива и с натянутой улыбкой достала из сумки папку, — вот мое портфолио, можете ознакомиться.

Надо было передать ему бумаги, а у меня будто ноги к полу приросли.

Кажется, мои инстинкты самосохранения отчаянно сигнализировали, что не стоит тут задерживаться, ибо добром такая встреча не закончится.

С трудом себя пересилив, я все-таки подошла ближе, но не стала передавать папку из рук в руки, а положила на стол.

Пусть сам берет. Мне так спокойнее.

Однако Тимур не двинулся с места, вместо этого продолжал смотреть на меня, вызывая почти непреодолимое желание отступить, спрятаться, и вообще развернуть и сбежать из этой комнаты.

Чтобы скрыть нервозность, я снова принялась говорить:

— У меня педагогическое образование. Опыт работы в дошкольном детском учреждении…

— Я знаю.

Я удивленно вскинула брови, но столкнувшись с прямым как шпала взглядом поняла, что действительно знает. И к папке не прикасается по одной простой причине — ему из без того известны подробности.

— Вы наводили про меня справки?

Пф-ф, о чем это я? Такие как он не наводят справки, они просто отдают команду «пробить ее».

— Я не беру на работу кого попало.

Он даже не скрывал того факта, что проверял меня!

Три миллиона галок в колонку «против»!

Мне нечего скрывать, я самая обычная, среднестатистическая девушка без страшных грехов и постыдных тайн, просто живу, работаю, общаюсь с друзьями, но такое вмешательство в частную жизнь просто возмутительно!

Ну тетя, спасибо тебе, подкинула проблем.

Я уже была готова сказать, что сотрудничества у нас не выйдет, но в этот момент Тимур сел за стол и взглядом указал свободный стул напротив:

— Присаживайся.

В ответ на эти слова у меня привычно заломило в правом виске.

Я поморщилась, но села, сложила руки на коленях и приготовилась проходить самое напряженное собеседование в своей жизни, малодушно надеясь, что провалю его.

А тем временем взгляд сам тянулся к этому мужчине. Вроде одет просто — темные брюки и светло-бежевая водолазка с воротником под горло. Коротко стриженные темные волосы с редкими серебряными нитями на висках, недельная небритость, которая ему весьма шла.

Как я там вчера сказала? Симпатичный? Э, не-е-е…

Симпатичными могут быть мальчики в сериалах, а это мужик. Взрослый, уверенный в себе, своем положении, своих словах. Классическим красавцем его не назовешь, но взгляд цепляет намертво.

— Итак, Ксения, — не замечая моего пристального внимания, он лишь приподнял верхнюю обложку папки, бросил мимолётный взгляд на ее содержимое и отодвинул в сторону, как нечто не имеющее значения, — давай стразу к делу. У меня есть сын. Ему год и два, и сейчас с ним занимается, скажем так… временный сотрудник. Меня это не устраивает, поэтому я ищу няню, которая будет с ним на постоянной основе.

— С утра и до вечера?

— С утра и до утра, — безапелляционно заявил он.

У меня аж во рту пересохло, а боль в виске усилилась, намекая, что надо взять себя в руки и успокоиться.

— Вам нужна няня на совместное проживание с ребенком?

— Именно.

— Боюсь, возникло недопонимание.

— Ну почему же? — хмыкнул он, и от этой усмешки мне стало не по себе, — я изучил ваше портфолио, и считаю, что вы нам подходите.

— Понимаете…

— Вы ответственны, серьезны, трепетно относитесь к правилам, даже если это правила парковки, — хладнокровно поддел за вчерашний инцидент, — в меру строги. И не боитесь отстаивать свою точку зрения.

Он говорил так, будто это вопрос решенный. Во взгляде ноль сомнений или колебаний, только уверенность человека, привыкшего к тому, что его слово закон.

Я и вдруг поняла, что жизненно важно убедить его, что я не подхожу.

— Дело в том, что мне были озвучены совершенно иные условия. А именно — удобный график, не с самого утра и не до самого вечера. Про круглосуточное сопровождение не было ни слова. Если бы мне об этом сказали вчера, я бы сразу отказалась и не стала тратить ни ваше, ни свое время.

— Вас это смущает?

Да, черт возьми! Смущает! И не только это!

— Конечно. Я очень люблю детей, но не готова полностью растворяться в работе. У меня есть и другие интересы, а также личная жизнь, от которой я не собираюсь отказываться.

— Личная жизнь? Это ты про того молокососа, с которым была в парке? — цинично усмехнулся он, — Он не выглядел слишком серьезным.

— Так и я далека от степенной зрелости. К тому же, не приемлю отношения с большой разницей в возрасте. Но оставим в покое мою личную жизнь, — подчеркнуто вежливо, но твёрдо подчеркнула я, — есть и другие моменты, которые могут помешать нашему сотрудничеству.

— И какие же? — Тимур откинулся на спинку кресла и небрежно сложил руки на груди. По лицу ничего не прочитать, но мне почему-то казалось, что он злился. Не привык получать отказы, а тут какая-та коза деревенская уперлась и не бежит в кабалу, сломя голову от восторга.

Я достала из сумочки маленькую бутылочку воды и блистер. Под пристальным взглядом выдавила себе на ладонь одну таблетку, отправила ее в рот и запила водой. И только после этого заговорила:

— Я обязана поставить вас в известность, как потенциального работодателя, что у меня серьезные проблемы со здоровьем. Год назад я попала в аварию, получила несколько переломов и сильное сотрясение, после которого остались артефакты в виде сильных головных болей, иногда таких сильных, что приводят к потере сознания, — я говорила спокойно и в полной уверенности, что после такого он точно откажется нанимать меня на работу. — Спровоцировать их могут шум, яркий свет, волнение.

Вот, как например как сейчас. Таблетка, которую я показательно выпила перед Бессоновым, была очень нелишней, потому что молоточек в правом виске уже превращался в острое долото.

— Именно по причине подорванного здоровья мне пришлось оставить работу в саду. Я упала в обморок прямо посреди рабочего дня, и пока в группу не заглянул другой педагог, двадцать трехлеток находились без присмотра. Случиться могла что угодно, но, к счастью, все обошлось. Я не могла так рисковать здоровьем и жизнью детей, поэтому уволилась.

— Жаль.

На самом деле ему было не жаль.

Ему было все равно.

— Детей я люблю, поэтому продолжила работать с ними, но уже в качестве няни. Чтобы спокойно, с одним малышом и не полный рабочий день. Не надо следить сразу за всеми, решать одновременно миллион задач, можно сконцентрироваться на чем-то конкретном. И хоть за время работой няней не было ни единого случая, когда мне стало плохо рядом с ребенком, но я обязана об этом предупредить, чтобы у вас была полная картина происходящего. Как видите, я совершенно точно не тот сотрудник, которого стоит брать на совместное проживание.

— Думаешь?

— Уверена. Тимур Андреевич, давайте начистоту. С вашими деньгами вы можете себе позволить более компетентную и самое главное гораздо более здоровую няню, чем я.

— Ты не хочешь здесь работать? — спросил он, чуть склонив голову на бок и скользя по мне холодным взглядом.

Юлить и мямлить я не привыкла, поэтому честно призналась:

— Не хочу. Я чувствую, что у нас с вами не получится партнерства. А в нашем деле, взаимопонимание с родителями — это один из главных факторов.

— И чего же такое чувство?

— Простите, что спрашиваю, но мы здесь вдвоем…а где мать ребенка. — Он заметно помрачнел, будто я сделала шаг на запретную территорию. — еще раз простите, если затронула неприятную тему, но поскольку речь идет о воспитании ребенка, я должна знать такие вещи. Она работает? Отдыхает…или? Может в больнице? Или вы отправили свою жену куда-нибудь в теплые страны для поднятия настроения?

— Тебя интересует, женат ли я?

— Нет. Меня интересует исключительно мать ребенка. Потому что даже если сейчас собеседование проводите вы, то в дальнейшем, основной контакт по малышу будет именно с матерью.

— Скажем так…она жива, здорова, но не с нами.

— Оставила вам ребенка, а сама упорхнула в лучшую жизнь? — нагло спросила я, чувствуя, что эта тема его раздражает.

Пусть раздражает!

И надеюсь, что я сама тоже его раздражаю. Причем настолько, что он сейчас скажет, «ты мне не подходишь» и попросит покинуть его кабинет. Можно даже в грубой форме.

— Я похож на человека, от кого можно беспрепятственно упорхнуть, как ты выражаешься?

Одного взгляда в темные глаза хватило, чтобы понять, насколько я ошиблась. Никто никого ему не оставлял! Мальчишка здесь, потому что его отец так решил. Мнение матери скорее всего даже не учитывалось.

И мое тоже никто не собирался учитывать.

Во рту снова пересохло и пришлось делать еще один глоток.

Эх и тяжелый он…

Вроде ничего не делал, да и не говорил особо, но не покидало ощущение, что меня прямо сейчас раскладывают на мелкие частицы и анализируют.

Хорошо, что рабство отменили, и я не обязана ни под кого подстраиваться и прогибаться. И уж тем более не обязана соглашаться на работу, которая совершенно не привлекает.

— Это не мое дело, но возможно ребенку лучше быть с родной матерью, чем с нянями.

— Возможно.

— В любом случае, мне кажется, собеседование можно считать законченным.

— Не хочешь посмотреть на своего будущего воспитанника?

— Простите, но я еще не решила, хочу ли у вас работать, так что знакомство пока будет лишним.

На самом деле, я уже все решила. Нет, нет и еще раз нет.

Меня тяготило это место. Тяготил его хозяин. То, как смотрел, то, как заполнял собой все пространство, не прикладывая к этому никаких усилий. Слишком сильная энергетика, слишком жесткая.

Он будто паук, который лениво наблюдающий за бабочкой, подлетевшей опасно близко к его сети.

Я не хотела быть съеденной.

Поэтому поднялась со стула, обозначая конец разговора, повесила сумочку на плечо:

— Спасибо, что уделили мне время. Я обдумаю ваше предложение и позвоню. Можете не провожать. Всего самого наилучшего, — кивнув в знак прощания, я направилась к дверям, стараясь не замечать, как между лопаток пробивал тяжелый мужской взгляд.

Спокойно, Ксю, спокойно…

Не бежим. Спину держим прямой, голову высоко поднятой. Если уходить достойно и не показывать страх, то зверь не бросится в погоню.

За дверями никого не было. Охранник, который провожал меня к кабинету, куда-то испарился по своим мега важным охранным делам, и мне пришлось самой искать выход.

И вот когда я уже добралась до просторного холла, залитого мягким осенним солнцем, пробивающимся через полуторные окна, входная дверь распахнулась и навстречу мне вошла женщина, лет пятидесяти с коляской, в которой сидел розовощекий пацан.

Увидев меня, она остановилась как вкопанная.

— Здравствуйте, — улыбнулась я, потом не удержалась и присела рядом с малышом, — добрый день, молодой человек.

Я протянула ему раскрытую ладонь, и он, окинув меня оценивающим взглядом, с важным видом положил на нее свою.

Ну, вылитый отец! Такой же серьёзный и суровый.

— А вы…к нам? — спросила женщина с такой нескрываемой надеждой, что у меня аж в пупке кольнуло, — новая няня?

Что, милая, грезишь как бы поскорее передать ребенка кому-то другому и сбежать из этого прекрасного места? Понимаю.

— Нет, просто…

— Ксения Сергеевна еще не приняла…правильного решения, — раздалось позади.

У меня аж екнуло.

Нельзя же так тихо подкрадываться!

— У вас красивый сын, — искренне сказала я и, еще раз улыбнувшись пацаненку, распрямилась, — глаза ваши.

Глаза и правда были похожи. Только у младшего в них светилась детская непосредственность, а у старшего сверкала жесткая сталь.

— До свидания, Тимур Андреевич. Я вам позвоню.

В следующей жизни. Но это не точно.

— Ну как все прошло? — набросилась тетя Оля, стоило только переступить через порог, — удачно?

— Более чем, — усмехнулась я, — сейчас руки помою и расскажу.

Пока я была в ванной и переодевалась, она разогрела обед, заварила чай, и теперь сидела за столом, нетерпеливо тарабаня кончиками пальцев по перевернутой ложке.

— Ксения, не томи. Рассказывай, как прошло собеседование.

— Прошло. Мимо.

Она замерла, удивленно хлопая глазами, потом осторожно уточнила.

— В каком смысле мимо?

— В самом что ни на есть прямом. Зря только время на дорогу потратила.

— Тебе не понравился ребенок?

— Ты что! Не говори так, — возмутилась я, — там чудесный пацан. Я его правда только мельком видела, буквально две минуты перед уходом, но мне понравился. Русый, щеки пухлые, а глаза темные, как у отца. Серьезный такой юноша, обстоятельный.

Вспомнив, как маленькая детская ладошка, решительно коснулась моей, я невольно улыбнулась. Дети — это маленькие волшебники, рядом с ними сердце всегда исцеляется.

— Тогда в чем дело? Я не понимаю.

— Не в чем, а в ком. В отце его.

Светлый образ ребенка отошел в сторону, уступая место хмурому мужчине.

— И что с ним не так?

Хотела сказать «все», но не стала. Может, в чем-то он и не плох, откуда мне знать.

— Ну, во-первых, он не умеет парковаться. Во-вторых, бессовестно копается в чужой жизни. В-третьих, сходу заявил, что ему нужна няня на круглые сутки. Это сразу нет. Вот прямо сразу.

— Денег, наверное, много предложил…

— До денег мы вообще не дошли. Ему фактически нужна мать для сына, а я на такое пойти не могу. Во-первых, слишком большая ответственность. Во-вторых, у меня есть свои планы, от которых я не собираюсь отказываться. Видно, что мужчина не бедствует. Может обратиться в элитное агентство и там ему запросто подберут хоть дневную няню, хоть ночную, хоть круглосуточную. В любом случае, без меня.

— Мне озвучивали другие условия, — она как-то растерянно потерла бровь, — удобный график, хорошая зарплата.

— Замануха. Только и всего. Наобещать золотые горы, а по итогу попытаться накинуть хомут на шею. Я бы не согласилась у такого работать, даже если бы по графику полдня было, а платили за это как за три.

— Говоришь так, словно там не человек, а монстр.

— Ну монстр, не монстр, а гад еще тот.

— Ксю! — ужаснулась она.

— Ну что, Ксю, — я развела руками, — говорю, как есть. Пацан — классный, но папаня — упаси боже. У меня аж голова от него разболелась, представляешь?

Она тут же встревожилась:

— Опять? Давно ведь не болело.

— Не болело. А как его увидела, так в висках застучало. Пришлось прямо там, при нем таблетку пить. Так что общение с подобными персонажами вредно для моего хрупкого здоровья, — я бодро подвела итог сегодняшних событий, — поэтому: все-го-хо-ро-ше-го.

— Неужели совсем все плохо?

— Не плохо, Оль, но и ничего хорошего. Богатый мужик, с властными замашками, явно привыкший к тому, что стоит ему только шевельнуть бровью и все вокруг начнут скакать, исполняя приказы.

— Наверное, должность какую-нибудь важную занимает.

— Понятие не имею, чего он там занимает. Мне вообще все равно. Мне с ним не жить, детей не крестить, так что пусть делает что хочет.

Она как-то сдавленно крякнула:

— Ну ты загнула…детей крестить. Ты же туда не на смотрины ходила, а на работу устраиваться.

— И это радует, — усмехнулась я, — не хотела бы я быть той, на кого он обратит свое царское внимание, — а потом неожиданно для себя выпалила, — Представляешь, он сказал, что мать ребенка жива, здорова, но не с ними.

— Всякое в жизни бывает…

— А мне, кажется, она сбежала. Вряд ли он ее купал в любви и ласке. Скорее наоборот. То нельзя, это нельзя. Делай так как я скажу. Наверняка, и баб других хороводил, уверенный в том, что имеет право. Вокруг таких, как он, всегда хищницы без трусов крутятся. И в какой-то момент его благоверной все это осточертело, и она сбежала.

— Бросив ребенка? — удивилась тетя.

Я тоже такое с трудом могла представить, но люди разные. Может, реально устала, а может, просто кукушка, которая полетела в беззаботную жизнь, и однажды вернется со словами «а вот и я! Не ждали?» и такого шороху наведёт, что у Тимура вся его строго выстроенная жизнь посыплется, как карточный домик.

— А может, он ее выгнал? Встретил кого-то более подходящего, а старую жену в утиль, пинком под зад. И ребенка себе забрал. Потому что мог.

— Ну ты уж загнула…

— Ты сама сказала, всякое в жизни бывает. Не знаю, что именно произошло у них, но я не уверена, что он делал ее счастливой. Мне кажется, таких как Бессонов беспокоит только собственные желание и благополучие.

— Говорят, взрослых тоже можно перевоспитывать, — с сомнением произнесла Ольга.

— А зачем оно мне? — спросила я, звонко хрустнув огурцом, — я, к счастью, специализируюсь на детях дошкольного возраста, а не на взрослых мальчиках с раздутым самомнением. Так что это как-нибудь без меня. Тем более, я уверена, что вокруг него вьется предостаточное количество желающих заняться перевоспитанием. Вот пусть и развлекаются, а у меня своих дел по горло.

— Тоже верно, — согласилась Ольга, а потом спросила: — Страшный поди, как черт?

Я вспомнила благородный профиль, высокие скулы, пронзительный ястребиный взгляд. Легкую небритость и контраст кожи на границе с высоко поднятым воротником.

— Вроде нет. Наоборот, очень даже ничего, просто… не в моем вкусе. Я люблю, когда попроще. Без самодовольства. Вот как Денис — рубаха парень. Простой, надежный, с ним можно хоть босиком под дождем, хоть в горы, хоть просто молчать, хоть смеяться до упаду. А вот эти вот «властные» с их царскими замашками — мимо. Красиво, издалека посмотреть можно, но не больше.

Ольга растрогано шмыгнула носом, будто собралась пусть слезу:

— Ты у меня такая умница.

— Да, я такая, — кокетливо покрутив плечиками, я подмигнула тете, и она невольно рассмеялась, но выглядела все равно подавленной, — ты чего такая расстроенная-то? Ничего плохого не случилось, просто неудачное собеседование. Да и не нужное, учитывая, что у меня и без этого работа есть.

— Да я это… — она сокрушенно покачала головой, — уже соседке сказала, что ты к городским няней устроилась. Будешь теперь важная на работу ездить. Хотела ей нос утереть, а то она всегда хвастается, что ее внучка и то, и другое, и третье. Теперь она мне еще больше мозг станет выедать.

— Да уж, беда, — я рассмеялась, а она только рукой махнула:

— И не говори-ка. Потороплюсь вечно, а потом как дурочка краснею.

Ох уж эта тетушка. Вот сколько я ее помню — всегда такая, наговорит лишнего, а потом за голову хватается.

— Кстати, раз уж мы заговорили на эту тему, то ставлю тебя в известность — сегодня вечером у меня свидание.

— С кем?

— Ну не с Бессоновым же, — рассмеялась я, — с Денисом, конечно. С кем же еще.

— И куда вы пойдете?

— Понятия не имею. Он сказал, что это сюрприз, но я уверена, что мне понравится.

Ольга сокрушенно покачала головой, но ничего не сказала.

Да и что скажешь? Я девочка взрослая, в наставлениях не нуждаюсь.

Денис, как и договаривались, заехал в пять.

И это был первый сюрприз, потому что заехал он не на такси, а на мотоцикле.

Я с опаской ходила вокруг двухколесного красно-черно зверя, с хищно изогнутым рулем, а гордый владелец стоял, сложив руки на груди, и светился, как начищенный пятак:

— Нравится?

— Не уверена, что на этом можно передвигаться…

— Еще как можно, — он вручил мне красный шлем, — тебе понравится.

— Сомневаюсь… У меня после аварии настороженное отношения к транспортным средствам, а уж к таким неустойчивым и подавно.

— Не переживай, я самый аккуратный водитель на свете. И ни за что не стану подвергать тебя опасности.

Это, конечно, похвально, но все рано не по себе.

Шлем я все-таки надела, но запрыгивать на сиденье не торопилась:

— Пожалуй, не стоит говорить тетушке о том, что мы собираемся сделать…

Ольга меня вздернет, если узнает, что я на такое подписалась.

— Звучит так, словно мы замышляем нечто ужасное.

— Так и есть.

И все же, несмотря на страх, дух авантюризма победил.

Я неуклюже забралась на сиденье позади Дениса. Поелозила, пытаясь устроиться поудобнее, и все еще сомневаясь в адекватности этого решения сказала:

— Поехали что ли…

Громко кашлянув выхлопной трубой, мотоцикл дернулся, и я, не ожидавшая такого подвоха, повалилась на спину Денису:

— Эй!

— Держись крепче, — кажется, кому-то было весело.

— Держусь, — сжала курку на его боках.

— Еще крепче, — мотоцикл снова дернулся и меня опять впечатало в мужскую спину.

— Да держусь я, держусь, — обхватила его за талию, — теперь доволен?

— Очень.

Мы выехали из двора, притормозили у поворота, пропуская парочку торопыг, и потом плавно выкатили на главную улицу.

Сначала было страшно. У меня вспотели руки, ноги, и все что к ним прилагалось. Сердце держалось где-то в районе коленок, и перед глазами все сливалось в пестрый неразборчивый поток.

Денис не гнал, ехал осторожно, явно щадя мою хрупкую душевную организацию, и только когда выехали загород, прибавил скорость.

Постепенно, я перестала жмуриться и прятать лицо за широкой спиной. Вместо этого распахнула глаза и хватала воздух большими глотками, чувствуя, как откуда-то изнутри поднималось ликование. Сердце клокотало от неожиданного желания скорости. Я хотела еще быстрее! Еще!

Чертов адреналин!

А Денис как будто дразня, то прибавлял скорость, то сбрасывал, и только когда я не выдержала и прокричала, захлебываясь восторгом:

— Быстрее! — окончательно разогнался.

Ветер бил в лицо, принося с собой ароматы осени — запах дождя и опавшей листвы, горькие отголоски дыма с дачных участков и едва уловимую сладость мокрой земли. Все тревоги, лежавшие на сердце, исчезали, уступая место непередаваемому чувству свободы.

Это был катарсис. Эйфория.

И когда дорога закончилась, приведя нас к полю, ограждённому низким забором, я испытала что-то сродни разочарованию.

Так и хотелось спросить: уже все?! Я хочу еще!

— Приехали, — сказал Денис, стаскивая шлем.

Я сняла свой и с немалым удивлением посмотрела по сторонам.

Кроме нас тут собралось еще с десяток мотолюбителей. Чуть в стороне стоял шатер со столами. Кто-то жарил шашлыки.

— Пойдем, я тебя познакомлю…

И все было хорошо — мы общались, смеялись, ели простую, но безумно вкусную еду — ровно до тех пор, пока мой телефон не начал гудеть в кармане.

На экране высветилось сообщение с незнакомого номера, открыв которое я прочитала:

Четыре часа в день. Приступать с понедельника.

Этого еще только не хватало…

Кто это? — написала я, хотя и так было прекрасно понятно, кто являлся адресатом этого скупого письма в приказном тоне.

Тимур Андреевич Бессонов.

Я как наяву увидела прищуренные холодные глаза и недовольно поджатые губы.

В этот миг даже ароматный сочный шашлык перестал казаться божественно вкусным и превратился к кусок сухого пенопласта, который я едва смогла прожевать и проглотила, только запив большим количеством воды.

Как у него это выходит? Всего несколько слов, а я уже вся на дыбах.

Я подумаю над вашим предложением.

Следом прилетела еще одно сообщение с цифрами.

Это индекс?

Это зарплата.

Я трижды прочитала последнее сообщение.

Он, что…прикалывается? Где это видано, чтобы столько платили за услуги няни?

Нет, в городе наверняка и больше платят, но мне в моем захолустье, такая зарплата казалась чем-то не то, чтобы совершенно нереальным, но уж запредельным однозначно.

Тем более за четыре часа.

Понял, что не собираюсь на сутки соглашаться, и решил снизить ставки?

Хороший, конечно, ход. Очень завлекательный. Такие деньги за четыре часа с лихвой компенсируют затраты времени на дорогу и все остальное, но…

Но к ним прилагается сам Бессонов, со всеми его властными замашками и невыносимым гонором. И я откровенно сомневалась, что готова к таким экспериментам, даже за очень большие деньги.

— Ты чего зависла? — спросил Денис, заметив, что я тыкаюсь в телефоне, — кто пишет?

Я почему-то засмущалась, как будто поймал за чем-то неприличным.

— Да это…по работе. Няней предлагают, на четыре часа. Зарплата хорошая. — Вроде и правду сказала, а вроде и что-то не то. Стыдно.

— Так соглашайся, — беспечно отозвался он, не догадываясь, кто стоял за таким щедрым предложением, — тем более, ты же вроде собралась увольняться с прежнего места.

Не то чтобы собралась, просто родители прекрасной пятилетней девочки, с которой я занималась последние два года, в последнее время стали намекать, что возможно, скоро нам придется распрощаться. Причин не называли, но насколько я поняла, там возникли какие-то финансовые проблемы, и постоянная няня стала им не по карману.

— Я подумаю.

После этих слов, так и не ответив на последнее сообщение Тимура, я сунула телефон обратно в карман.

Подумаю. Завтра. Если будет настроение.

Домой я вернулась после полуночи. Ольга уже спала.

Поэтому стараясь не шуметь, я кое-как разулась, разделась и, не включая свет, на цыпочках прокралась в свою комнату.

Одежда пахла костром, и я вынесла ее на балкон, и там задержалась, глядя на наш тихий двор, погруженный в темноту, да на небо, подсвеченное редкими звездами.

Осень мне всегда нравилась, но сейчас в сердце как будто поселилась какая-то тоска. Непонятная, глухая, совершенно необоснованная и странная. Словно я стояла на пороге перемен, но не было никакой уверенности, что они будут приятными. И в то же время какая-то часть меня отчаянно жаждала их. Просто до болезненной дрожи в животе, потных ладошек и приступов тахикардии.

— Совсем плоха стала, — вздохнула я, обращаясь к самой себе, и потом ушла спать.

…И снилось мне сначала поле, раскисшее под унылым дождем. Загородная трасса, освещенная только светом фар. Темная машина, вставшая поперек пути, так что не пройти, не проехать, и холодный взгляд в упор, от которого в груди ломило еще сильнее.

Как бы я не отворачивалась, этот взгляд преследовал меня. В попытке убежать от него, я оказалась на чистой ухоженной улочке. Только почему-то все дома кроме одного, выглядели как смазанные в движении пятна — не разобрать ни окон, ни дверей, ни отдельно стоящих деревьев.

Лишь один дом резко выделялся на фоне блеклого неба и осеннего леса. И чем ближе, я к нему подходила, тем сильнее давило между лопаток.

Ворота оказались распахнуты. Меня никто не вышел встречать, и сам дом равнодушно наблюдал мутными окнами за моим приближением.

Пустота. И так тихо, что собственное дыхание казалось чем-то инородным.

А потом раздался какой-то стук.

Обернувшись на звук, я увидела в песочнице маленького русого мальчика, сосредоточенно шлепающего ярко-красной лопаткой по формочке.

Куличик не получался, и малыш, обиженно дрожа пухлыми губками, поднял на меня взгляд полный слез.

И мне стало так жалко его, что сама чуть не заревела.

Не из-за несчастного куличика, а потому что мальчик тут был совершенно один.

Утром я проснулась в таком состоянии будто и не спала вовсе. Голова чумная, настроение дурное, и все красненькая лопаточка перед глазами мелькала.

Пока чистила зубы — успела поругаться со своим опухшим отражением в зеркале.

— Глупости какие! Глупости! Все прекрасно у пацана.

Ну, а как иначе? Родился с золотой ложкой во рту. Все у него есть. Уверена, каким бы суровым папаша ни был, но на сыночке не экономит… Вон сколько готов заплатить няне за каких-то четыре часа…

Как назло, в этот день вопрос денег встал неожиданно остро.

Во-первых, Светлана Анатольевна — мама моей прекрасной воспитанницы Катеньки, смущенно отводя взгляд в сторону, призналась, что их семья больше не в состоянии оплачивать услуги няни. У мужа начались проблемы на работе, поэтому им придется выкручиваться самим. Она тут же пообещала, что как только с деньгами наладится, они возьмут меня обратно, но от этого было не легче. За два года я привыкла и к девочке, и к семье, поэтому уходила, едва сдерживая слезы.

Во-вторых, стоило мне только выйти на улицу, как позвонила Ольга:

— Ксюш, у нас опрессовка была! Сорвало батарею!

Да вашу ж мать.

— Много воды?

— Всю гостиную залило.

Я представила вспученный старый паркет, испорченную мебель, вопли недовольных соседей снизу, которых мы, конечно же затопим, и совсем пригорюнилась:

— Сейчас приеду.

Дома и правда был бедлам. Дверь открыла всклокоченная, мокрая Ольга со шваброй наперевес, молча всучила мне тряпку и скрылась в комнате, со словами:

— Это абзац.

Всю глубину и широту абзаца я поняла, только когда зашла в гостиную и увидела пестрый ковер, плавающий в жиже, цвета слабо заваренного чая, и ржавые брызги на шторах. Слесарь от управляющей уже перекрыл стояк, но и того, что натекло было предостаточно.

— Что стоишь, как неродная? — вздохнула тетя, — помогай.

Делать нечего. Закатав рукава, я принялась собирать воду. Таскала полные тазы в ванную, сливала, возвращалась обратно и все шло по новой.

За этим занятием мы провели весь день. И поревели, и поругались, и побухтели на весь свет. Стерли все руки, так что даже после крема они остались красными, словно гусиные лапки. Сорвали спины.

Сил на ужин уже не осталось, мы просто настрогали бутербродов и, хмуро уставившись в одну точку, жевали в полнейшей тишине.

— Куда-то пойдешь сегодня? — спросила она, когда я убирала со стола.

— Смеешься? Мне бы полежать.

После такого насыщенного дня было не до прогулок, поэтому мы с Денисом просто переписывались весь вечер. Но несмотря на то, что общение с ним подняло настроение, на душе все равно было погано.

Это состояние ухудшилось утром, когда по привычке встав по будильнику, я вспомнила, что на работу мне не надо, а когда вышла в гостиную и увидела тетю, грустно сидящую в уголке, не стульчике.

— Ты только посмотри, — горестно вздохнув, она развела руками. — все испорчено.

Паркет и правда начало корежить, местами уже поднялись углы, где-то вздыбило по длине. Удобный диван без ножек, превратился снизу из кремового в грязно-серый, и напитался жидкости. Обои тоже начали отставать. И во всей квартире стоял неприятный запах стылой воды и металлических труб.

— Исправим, потихоньку.

— Ты знаешь, сколько денег на ремонт понадобится? На мебель? Тут теперь только все менять, потому что плесень пойдет.

Я содрогнулась от мыслей о предстоящих тратах.

— Догадываюсь… Давай я возьму кредит…

— Нет! — воскликнула она, — никаких кредитов! Даже не заикайся.

Я даже опешила от такого взрыва:

— Но как мы со всем этим справимся?

— У меня есть небольшие сбережения, на работе матпомощь попытаюсь оформить. Еще с начальником поговорю, он мужик мировой, может ссуду даст, — она беспомощно шмыгнула носом, потом посмотрела на меня с надеждой, — может, тебе у Светланы в долг попросить? С зарплаты как-нибудь потихоньку отдадим? Пояса потуже затянем и…

— Светлана вчера уволила меня, — нехотя призналась я.

Она вскинула удивленный, даже испуганный взгляд и едва слышно пролепетала:

— Уволила? Почему?

— У них финансовые трудности. Нет денег на няню. Но ты не переживай, я что-нибудь придумаю…

Тетя спрятала лицо в ладонях и тихонько заплакала. Я и сама была готова разреветься от отчаяния.

Только не дали! Потому что в этот момент надсадно взвыл звонок. И не прекращая, трезвонил до тех пор, пока я не открыла дверь.

На пороге стояли соседи снизу. Дородная женщина в малиновом халате, едва сходящемся на внушительной груди, и щуплый мужичонка в трениках и малке-алкоголичке, грозно выглядывающей из-за ее спины.

— Вы нас топите! — прогремела бабища, тыча в меня пухлым пальцем с ярко оранжевым, наполовину отросшим гелевым ногтем.

— Да-да, топите! — поддакнул доблестный рыцарь, расправив узкие плечи.

— Я…

— У нас по стенам течет! Побелка уже осыпается, обои пузырями пошли, — не дав мне договорить, она продолжила сыпать обвинениями, а ее защитник, распаляясь все сильнее, тряс чахлыми кулаками.

— Понимаете, у нас…

— Мне плевать, что у вас! Меня волнует только то, что у нас! Весь ремонт нам испортили! Будем подавать на вас в суд.

— Слышали?! — мужичонка вообще осмелел, — в суд на вас подадим! Все до копейки нам возмещать будете!

— Послушайте. Это не наша вина! Вчера была опрессовка, у нас сорвало кран.

— И что? — взревела она, — лучше за оборудованием следить надо было!

В чем-то она, возможно, права, но у нас никогда не было проблем с отопительной системой. Батареи не текли, краны все держали, только в этом году беда случилась.

— Управляющая уже приходила, будут разбираться, чья это вина…

— Ваша, естественно! У всех была опрессовка, а сорвало почему-то только у вас! Так что готовьтесь к суду!

Какая неприятная тетка! Перебивала, не давая и слова нормально сказать, тыкала пальцами, угрожала.

Я проигрывала ей и по размерам, и по громкости голоса, поэтому предпочла не спорить:

— Хорошо, будем готовиться, — сказала сквозь зубы и закрыла дверь. А потом, прислонилась к ней лбом и, прикрыв глаза, слушала как на лестничной площадке продолжает громыхать возмущенная соседка.

Что ж так не вовремя то все? Одно к одному. Работа, потоп, скандал с жильцами.

И не знаешь, за что хвататься. То ли волосы на голове рвать, то ли бежать в банк за кредитом, то ли в строительный магазин. Или засовывать гордость поглубже, и на коленях ползти к соседям, в попытке решить этот вопрос мирно.

— Черт… — тихонько приложилась лбом о деревянную поверхность двери, — черт…

— Кто там, Ксень? — спросила Ольга, выйдя в коридор, — Людка с первого этажа?

— Она самая.

— Мы ее залили?

— Похоже, что так.

— В суд пойдет?

— Пойдет, — уныло согласилась я, а тетя, еще раз тяжко вздохнув, махнула рукой и пошла на кухню:

— Что уж теперь. Справимся как-нибудь. Нам не привыкать…

В этот момент, глядя на ее внезапно такие сгорбленные и уставшие плечи, я пришла к выводу, что четыре часа в день, это отличная работа. Останется время на ремонт, или на еще одну работу.

Малыш прекрасный, условия хорошие. Суровый отец? Ну так мне за него замуж не выходить. Как-нибудь потерплю. В конце концов, это работа, а не развлекательная прогулка, где все должны друг друга радовать.

А то, что интуиция нашептывала, что добром все это не закончится — ерунда.

В конце концов, я — профессионал. Справлюсь.

И не позволив себе передумать, я отправила Бессонову короткое послание:

Здравствуйте. Во сколько приходить в понедельник?

Ответ прилетел так быстро, что я даже выдохнуть не успела.

Жду к девяти.

И вот передо мной снова серо-голубой дом за высоким забором.

И снова я поймала себя на мысли, что это здесь не так уж и плохо, только слишком пусто.

Калитку открыл уже знакомый мордоворот:

— Здравствуйте, — я натянуто улыбнулась, а он без лишних вопросов посторонился, пропуская меня на территорию и сказал:

— Вас уже ждут.

Если честно, я была уверена, что ждал меня Тимур, из-за которого сегодня я всю ночь не могла заснуть. Все думала, представляла, как будет проходить наше непростое сотрудничество, ворочалась с боку на бок, не в состоянии найти удобное положение. Мысленно спорила с ним и всячески отстаивала свою независимость.

Однако, я еще и полпути не прошла от ворот до дома, как входная дверь распахнулась и на крыльце появился источник моей бессонницы собственной персоной.

Я аж дернулась от неожиданности, а он, не секунду оторвавшись от телефонного разговора, мазнул по мне ничего незначащим взглядом и кивком указал на дом:

— Тебя уже ждут.

И все…

Дальше он просто вернулся к разговору и прошел мимо, даже не обернувшись.

Через минуту уже знакомая черная блестящая машина выехала со двора. А я, совершенно растерянная и не ожидавшая такого поворота, наконец, поднялась по ступеням.

Внутри странный разброд.

Я так готовилась к непременным скандалам и противостоянию, и оказалась совершенно не готова к полнейшему игнору и равнодушию.

Накрутила себя, придумывая несуществующие конфликты, а Бессонов даже не вспоминал обо мне. Ему просто нужна была няня.

Дурочка.

Даже стыдно стало.

— Ксения, здравствуйте! — навстречу вышла уже знакомая женщина с мальчиком на руках, — вы не представляете, как я рада, что вы согласились у нас работать.

В отличие от хозяина, она улыбалась широко и открыто, и в глазах светились неподдельные тепло и радость.

— Здравствуйте. А вы…

— Простите, — покраснела она, — совсем забыла представиться. Я Тамара Сергеевна. Экономка.

— Экономка? — удивилась я.

— Да. Хозяин только переехал в этот дом и пока не обзавелся новой няней, а прежней не удобно ездить на другой конец города. Поэтому мне временно пришлось сменить квалификацию, — рассмеялась она, покачивая малыша, — к счастью, Влад совершенно спокойный ребенок и не доставляет никаких хлопот. Поэтому я вроде как справляюсь… Но устала, если честно. Это такая ответственность. То ли дело за хозяйством смотреть.

— Понимаю, — улыбнулась я и обратилась к Мальчику, — ну что Влад, давай знакомиться?

Насупив бровки, он внимательно смотрел на меня, будто пытался решить — зареветь сейчас или чуть попозже.

— Он у нас очень суровый юноша, — Тамара погладила его по спинке.

А я, мысленно добавив «весь в папу», сказала:

— Уверена, мы найдем общий язык. Да, молодой человек?

Маленький упрямец гукнул и отвернулся.

— Не переживайте. Он просто у нас с характером.

Конечно, с характером. А как иначе? Гены пальцем не раздавишь.

— Сейчас он привыкнет ко мне и все будет в порядке. А пока, может, проведете экскурсию по дому? Покажете, где тут у вас что, а заодно расскажете правила.

— Конечно! Я уверена, вам у нас понравится!

Дом был большим и просторным, и все в нем оказалось по уму. И кухня-гостиная с выходом на террасу со стеклянной крышей, и расположение гостевых комнат, и спальни на втором этаже. И полуторный свет в холле.

Если бы когда-нибудь я решила построить дом для себя себе, то он был бы именно таким.

Пока Тамара водила меня по помещениям, я потихоньку налаживала контакт со своим маленьким воспитанником. Улыбалась, когда ловила на себе подозрительный детский взгляд, ласково касалась то ручки, то спинки, что-то говорила.

В итоге, когда мы дошли до детской, Влад сам изъявил желание пойти ко мне на руки, и долго рассматривал, аккуратно прикасаясь пальчиками к моей щеке.

Я улыбалась, тихонько разговаривала, давая ему время привыкнуть ко мне, а Тамара, неожиданно растрогалась и пустила слезу. Наткнувшись на мой вопросительный взгляд, замахала руками и поспешно отвернулась, вытирая слезы:

— Это так мило…простите, не сдержалась. Влад у нас, конечно, серьезный мужчина, но ему не хватает внимания и ласки.

Сказала и осеклась, будто сболтнула лишнего.

А у меня защемило вдоль позвоночника. Как можно оставить такого сладкого пацана без внимания и ласки.? Будь моя воля, я бы затискала этого маленького буку.

— Ничего, — улыбнулась я, — и ласка будет, и внимание, и игры. Все будет, да солнышко?

Он все-таки улыбнулся, но потом засмущался и попросился обратно на руки к Тамаре.

— Давай-ка, молодой человек, ножками, — сказала она, поставив его на пол, — а то я уже спины не чувствую.

Неровной детской походкой мальчик тут же направился к стеллажу с игрушками и принес мне мягкий кубик с буквами.

— Хочешь поиграть? — я присела, опускаясь на один уровень с ним, — давай поиграем.

Спустя десять минут я уже сидела на мягком ковре, а Влад таскал мне свои игрушки, каждый раз ожидая одобрения. Я только успевала нахваливать:

— Очень красиво…Какая прелесть…Умничка…

Тамара еще немного постояла, понаблюдала, а потом тихо ушла, оставив нас наедине.

Я же включилась в работу. Мы еще только присматривались друг к другу, но успели и почитать, и мелкой моторикой позаниматься, и башенку из цветных кубиков построить.

Мальчик был очень смышленым, а когда окончательно привык ко мне, оказалось, что еще и ласковый как котенок. И пообниматься подойдет, и за руку возьмет, и что-то бухтит на своем детском языке, с восторгом заглядывая в глаза.

Сама не заметив, как, я настолько увлеклась своим новым воспитанником, что потеряла счет времени, и когда в комнату заглянула Тамара со словами «пора обедать», очень удивилась:

— Уже?!

— Так ведь три с половиной часа прошло.

Неожиданно остро кольнуло горьким разочарованием.

— Надо же…как быстро пролетело время… — смутившись собственной реакции, я поднялась с пола, — Ну что Влад, пойдем мыть ручки и кушать?

Как истинный мужчина он тут же отложил все игрушки в сторону и взял меня за руку.

Я покормила его, уложила спать, а потом стала собираться домой. И на какую-то долю секунды, буквально на миг, мне показалось, что я не хочу уходить. Будто какой-то крючок зацепил изнутри под ребра и тянул меня обратно к маленькому недолюбленному мальчику.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Тамара, проводив меня до выхода, — Тимур Андреевич сказал, что у вас проблемы со здоровьем, и что за вами надо присматривать.

Надо же, какой заботливый. Просто душка, а не хозяин. Где только таких делают.

— У меня иногда побаливает голова, но сейчас все в порядке. Не переживайте.

— Ну, и хорошо, — улыбнулась она, — завтра придете?

— Конечно.

Куда же я теперь денусь? С крючком-то под ребрами?

Домой я ехала в полнейшей задумчивости.

Первый день оставил сумбурное впечатление: мальчик очень понравился. Глядя на него, я даже дышать начинала как-то неровно. Дом понравился. Тамара понравилась.

Бессонов, не смотря на все мои опасения, просто взял и уехал, а не стоял над душой раздавая суровые приказы и контролируя каждый шаг.

Хорошая работа.

Только почему так мучительно сосало под ложечкой, и горький привкус по-прежнему оставался на языке?

Я не могла не думать о словах Тамары, что маленькому Владу не хватает внимания и ласки. Так и подмывало спросить у его хладнокровного папаши, как же он такое допустил?

Дальше все закрутилось в бешеном ритме.

Каждый день я по часу, а то и больше, тряслась в пригородном автобусе, чтобы добраться до работы. Четыре часа занималась с мальчиком, потом снова автобус, но уже в обратном направлении. А дома переделка полным ходом. Пришлось выбрасывать часть мебели, обдирать обои, снимать старое напольное покрытие, избавляться от промокших ковров и штор.

Нам повезло найти бригаду, которая почти за бесценок вынесла все лишнее на помойку. Они же согласились выполнить ремонтные работы.

Не знаю как, но тете удалось с ними договориться не только о скидке, но и о рассрочке. Это чуть ослабило ощущение удавки, стягивающейся вокруг шеи, и в то же время мотивировало на активную работу. Справимся, не сахарные. В конце концов, найду еще подработку.

В один из дней Тамара Сергеевна, которой я поведала о своей непростой ситуации, аккуратно предложила:

— Так, может, попроситься у Тимора Андреевича не на четыре часа, а на дольше?

Я как раз кормила Влада обедом, поэтому замерла с поднятой ложкой, не зная, что и ответить на такое предложение.

Я уже отработала больше недели на новом месте, но с Бессоновым за это время практически не встречалась. Иногда мы пересекались с утра на пороге, когда я еще только приходила, а он уже уезжал на работу. Скупое «здравствуйте» и сдержанные кивки — вот и все наше общение. Он работал допоздна, а я уходила в середине дня, что исключало возможности повторных встреч. Наверное, именно поэтому я стала забывать, как тяжело в его присутствии дышать, и допустила мысль, что идея Тамары не так уж и плоха.

Малыш замечательный, меня к нему душой тянуло настолько, что работу не воспринимала работой. Условия хорошие. Дорога? Даже к дороге привыкла.

А учитывая, сколько Бессонов платил за няню для своего наследника… Ни одна подработка не даст мне столько, если я останусь в Владом на полный день.

Если я соглашусь, то мы с тетушкой вылезем из долгов в два раза быстрее.

Личная жизнь? А она никуда не денется, просто перенесется на более позднее время.

Поразмыслив так, я с сомнением произнесла:

— В принципе, вариант неплохой.

А Тамара тут же подхватила:

— Конечно, неплохой! Просто замечательный!

Такое рвение с ее стороны было понятно — когда я уходила, обязанности по уходу снова ложились на нее. А ближе к вечеру приходила ночная няня — пожилая женщина с соседней улицы.

Почему Бессонов до сих пор не взял на работу кого-то постоянного, для меня до сих пор оставалось загадкой. Вроде денег навалом — только пальцами щелкни и все будет, а он чего-то ждал. Или кого-то?

— Можно, бестактный вопрос?

— Смотря насколько бестактный, — деликатно ответила она, оставляя себе поле для маневра.

— Тимур Андреевич…он ведь был женат? — я отправила очередную ложку супчика Владу в рот и пока думала, как спросить в разводе его отец или вдовец, Тамара обескуражила внезапным ответом:

— Он и сейчас женат.

Я аж растерялась:

— Но…он…где же его жена?

Почему-то наличие реальной жены у этого хладнокровного, жесткого мужчины меня задело. Я привыкла думать, что он надменный гад, рядом с которым ни одна нормальная женщина долго не выдержит.

— Скажем так, кхм… — она кашлянула, — они сейчас взяли перерыв.

— Поругались?

Боже, зачем я это спрашиваю? Какое мне дело до того, что происходит в семье Бессоновых.

— Не хотелось бы сплетничать о личной жизни хозяев, но… — она воровато оглянулась, как будто боялась, что Тимур стоит где-нибудь за углом и слушает наш разговор, потом склонилась ближе ко мне и прошептала. — У них ситуация неприятная произошла. После этого они…отдалились друг от друга. Тимур Андреевич очень переживает по этому поводу.

— Переживает? Он? — удивилась я.

— Да, потому что винит себя в том, что случилось.

— И что он такого натворил, что его жена…

Хотела добавить «сбежала от него», но не стала. Судя по тому, как Тамара нервно теребила в руках кухонное полотенце, сейчас было не время для иронии.

— Как и многие другие мужчины, он сделал ошибку, решив, что ему все можно.

Ответ был странным и отозвался внезапной тревогой где-то глубоко внутри.

— Подробности лучше не спрашивать?

— Да, лучше не надо, — она натянуто улыбнулась, — я и так наболтала на увольнение. Вот вроде взрослая женщина, знаю, что надо держать язык за зубами, а как найдет порой, так все всем разболтать готова.

Пока она сокрушалась, страдая из-за собственной болтливости, я докормила Влада и теперь помогала ему пить чай, направляя кружку так, чтобы не облился с ног до головы.

— Можно, последний вопрос? — я понимала, что звучу бестактно, но не могла остановиться, — Где она сейчас? В другом городе? В другой стране?

И снова Тамара не удержалась от того, чтобы посплетничать:

— Не знаю, можно ли такие вещи говорить, но…она живет в том же городке, где и ты, — у меня, наверное, лицо очень вытянулось, потому что она поспешно добавила, — ты же не собираешься ее искать?!

— Зачем мне это? Просто в очередной раз удивилась, как тесен мир.

Мысль о том, что я, сама того не ведая, могла видеть маму Влада, тоже почему-то зацепила.

Что ж теперь по крайней мере стало ясно, что он делал тогда возле парка, преградив половину пути своей колесницей. И почему не особо торопился с постоянной нянькой — ждал, что жена вернется. Да и меня он, наверняка, выбрал неспроста… Была причина.

Неожиданно для самой себя я испытала что-то весьма похожее на обиду.

Вот, казалось бы, с чего? Чужой дом, чужой ребенок, для которого я всего лишь няня. Все чужое, просто работа, но в этот момент у меня так сильно заломило в висках, что я поморщилась.

— С вами все в порядке?

— На смену погоды реагирую. Не обращайте внимания.

За окном и правда хмурилось осеннее небо, намекая, что скоро будет дождь.

В непогоду Влад заснул на удивление быстро. Я только успела его умыть и положить в кроватку, как он закрыл глаза и сладко засопел.

Даже завидно стало. Мне бы так…хоп! И уснул. И не лежишь по часу в кровати, обдумывая неиссякаемый фонтан проблем.

Тамара, как всегда, пошла меня провожать и на пороге поинтересовалась:

— Мне намекнуть Тимуру Андреевичу про новый график?

Я задумалась всего на долю секунды, потом пожала плечами:

— Намекните. Почему бы и нет.

Даже если что-то изменится, и мать Влада неожиданно решит вернуться домой, то это не повод отказываться от хорошей работы. Совсем не повод.

Обратно я ехала в глубокой задумчивости. Смотрела, как за окном мелькали желтеющие кусты, на стекле трепетали мелкие капли дождя, а над дорогой кружили одинокие хищные птицы, и не могла понять, что же меня так беспокоит, что за предчувствия такие дурные давят на грудь, не позволяя нормально вдохнуть.

Дома оказалось неожиданно нечем заняться. Все, что могли мы уже сделали и надо было ждать, пока квартира окончательно просохнет, чтобы приступать к следующей стадии ремонта, поэтому Ольга ушла в гости к подруге, а я, недолго думая, позвонила Денису:

— Занят?

— Через час заканчиваю.

— Я соскучилась.

— Я за тобой приеду.

И только положив трубку, я поняла, что мне холодно. До дрожи. И отчаянно хочется, чтобы рядом был человек, который может меня отогреть.

Эта потребность была настолько сильно, что я едва дождалась, когда приедет Денис. Выскочила на улицу, как только он позвонил, и с разбегу влетела в крепкие объятия.

— Ксю, ты чего?

— Не отпускай меня, — прошептала я, прячась у него на груди.

— Даже не думал, — он настороженно обнял меня, не понимая, какая муха меня укусила, — что-то случилось?

— Настроение дурное. Знаешь, бывает, что вроде нет повода для беспокойства, а на душе тяжело. Как будто не так что-то…

Я не знала, как иначе объяснить, то, что со мной творилось. Какое-то смятение, тоска…обида. И ощущение будто меня использовали.

— Прокатимся?

— С удовольствием.

Он снова вручил мне шлем и я, едва справившись с застежками, заскочила на сиденье мотоцикла.

— Уже не боишься?

— С тобой нет.

Мы катали по вечерним улицам, потом, оставив мотоцикл на парковке, гуляли по маленькой, но чистой набережной. Неспешно перекусили в единственном кафе быстрого питания, недавно открывшемся в нашей провинции. От похода в парк я отказалась, потому что не могла отделаться, что там появится Бессонов в поисках жены. Или вместе с ней…

Мне не хотелось об этом думать, но мысли настойчиво лезли в голову, возвращая меня к разговору с Тамарой. И сколько бы я ни боролась с собой, сколько бы ни сопротивлялась — ничего не выходило.

Отвлекло только одно — когда мы остановились у изгиба реки, и Денис, подойдя ко мне сзади, тихо спросил:

— Замерзла?

— Да.

Тогда он просто обнял меня, прижав спиной к своей груди, и поцеловал в висок. Стоя в кольце его рук, я чувствовала не только тепло, но и странное, почти болезненное удовлетворение.

Кажется, я могла так стоять вечно. Смотреть на воду, на желтеющие деревья, поникшие на противоположном берегу, слушать чужое дыхание.

Однако чуть позже нашу тишину нарушил гул моего телефона. Как всегда. Самый главный вредитель по жизни и разрушитель моментов.

— Погоди, гляну кто там, — сказала я, пытаясь забраться в карман.

Денис лишь немного ослабил объятия, но не разжал их, и пока я ковырялась, снова поцеловал в висок:

— Что у тебя там?

— Да так, — я прочитала послание и сунула мобильник обратно, — изменение в графике работы. Я теперь буду не четыре часа работать, а восемь.

— Заставляют?

— Сама захотела. Работа хорошая, мне очень нравится. И зарплата хорошая. Меня все устраивает. Разве что дорога напрягает немного, но ничего, привыкну.

— В дни, когда я не на работе, я могу приезжать за тобой и забирать домой.

— Было бы здоровой, — натянуто улыбнулась я, а потом неожиданно для самой себя спросила, — а ты можешь, забрать меня прямо сейчас?

— Ты понимаешь, что провоцируешь меня? — его голос звучал надломленное, с хрипотцой, как у мужчины, которому не плевать, и который еле сдерживает свои желания, отчаянно пытаясь быть хорошим.

Я не хотела хорошего. Я хотела такого, который заставит меня избавиться от занозы в груди. Выдернет ее, вернув способность нормально дышать.

— Конечно, понимаю, — развернувшись к нему лицом, я встала на цыпочки, и сама поцеловала его, — мне нравится тебя провоцировать.

Он целовал в ответ так жадно, что кругом шла голова.

Мне отчаянно хотелось раствориться в этом поцелуе, в молодом увлеченном мужчине, который пожирал меня влюбленным взглядом, несмотря на все мои недостатки. Мне хотелось большего, чем у нас было сейчас. Хотелось потерять голову окончательно и бесповоротно, влюбиться так, чтобы забыть обо всем на свете и ни о ком кроме нас не думать.

Даже не просто хотелось. Я отчаянно в этом нуждалась.

— У тебя еще есть шанс сбежать, — глухо, едва сдерживая себя, процедил он.

— Я не хочу сбегать. Я хочу, чтобы ты меня любил.

И дальше все как в тумане. Снова дорога, ветер в лицо, и ощущение упругого мужского тела под руками. Желание смеяться и идти против правил, желание творить безумство, назло целому миру. Желание быть счастливой, и что-то доказать самой себе.

Денис привез меня к себе. Немного смущенно распахнул передо мной дверь и с вызовом заявил:

— Предупреждаю, это холостяцкая берлога.

— Хорошо. Я постараюсь сделать вид, что не замечаю разбросанные по всем углам носки, — смиренно вздохнула я, едва справляюсь с дрожью, рождающейся где-то под коленями.

— Очень смешно, — пробухтел Денис, но пока я разувалась, вихрем метнулся в комнату и, судя по звукам, что-то распихивал по шкафам.

Это было очень смешно, но я держалась и делала вид, что ничего не слышу:

— Пойду руки помою!

И пока он там проводил экспресс-уборку, отправила Ольге сообщение «Не жди меня. Ложись спать. Сегодня не приду». Ответа ждать не стала — вряд ли тетя поддержит в таком вопросе. Но я девочка уже большая и в одобрении, а тем более в разрешении не нуждаюсь. Поэтому выключила звук, убрала телефон в сумку и, оставив все сомнения, шагнула навстречу своему безумию.

Утром Ольга встретила меня неожиданно громким недовольством:

— Ксю! Да как так-то?! Ты головой свой бестолковой, когда думать будешь! — она чуть ли не плакала, — зачем это нужно было?

— Что именно? — не поняла я.

— Оставаться у него на ночь.

— О, нет… — я закатила глаза и отправилась в ванную мыть руки.

— Что нет? Что? — она ринулась следом за мной, — ты его знаешь всего пару недель!

— Это ты о нем знаешь всего пару недель, — усмехнулась я, — а мы-то с ним знакомы гораздо дольше.

— Ксения!

— Я девочка взрослая, с первой же секунды о своих знакомствах не докладываю. И, если честно, не совсем понимаю, в чем суть претензий.

— Не понимает она!

— Да. Не понимаю. Мы вроде не в средневековье, где каждой женщине чуть ли не с рождения полагался пояс верности.

— Я всю ночь глаз сомкнуть не могла! Переживала! А если он маньяк какой? Если обидит тебя?

— Если маньяк, то очень симпатичный, — отшутилась я, хотя эта ситуация меня изрядно напрягала, — с чего он вообще должен меня обидеть?

— Хорошо, спрошу по-другому, — Ольга мою шутку не оценила и продолжила наседать, — ты его любишь?

— Мне с ним хорошо.

— Я тебя о другом спросила. Ты его любишь?

Вот приставучая женщина!

— Он мне очень нравится, мне с ним хорошо и спокойно.

— Ты его любишь? Просто скажи да или нет. Это легкий вопрос.

Вроде да, легкий, но слова почему-то застряли в горле, а язык примерз к небу.

Я силилась сказать, что да, люблю, безумно, всеми фибрами души, до дрожи и обморока, но не смогла.

— Вот видишь! Видишь! — она возмущенно затрясла пальцем у меня перед носом, — не любишь ты его! Так зачем размениваться на нелюбимых? Чтобы потом страдать не пойми из-за кого, чтобы больно потом было? Чтобы жалеть?

— А разве из-за любимых больно не бывает? — философски поинтересовалась я, — разве из-за них не страдают? Они наоборот еще больнее делают.

Ольга уставилась на меня как-то уж слишком хмуро и подозрительно, будто какой-то тайный смысл в моих словах услышала, я даже смутилась:

— Что? Разве я не права?

Она тяжко вздохнула:

— Ничего, Ксения, ничего. Я просто…

— Просто переживаешь за меня. Я помню. Но не стоит уж так активно это делать.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— А кто ж этого не хочет? Счастье всем нужно будет.

Ольга сокрушенно покачала головой и отправилась в кухню, а я за ней:

— И вообще, с чего ты решила, что с Денисом у нас счастья не получится. Может, он тот, кто послан мне судьбой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что! — сердито сказала она.

— Порой, я тебя вообще не понимаю.

— Конечно, не понимает она. Я же ведь ерунду говорю, ворчу как бабка старая.

— Я такого не говорила…

— И вообще старомодная как мамонт.

— Оль…

— В какую-то любовь нелепую верю.

— Все не ворчи! — я обняла ее сзади и положила голову на плечо, — я знаю, что ты обо мне заботишься и переживаешь. А после аварии и вовсе боишься выпускать из дома, но…надо жить дальше. Нельзя постоянно прятаться.

Я старалась говорить беззаботно и с позитивом, но тетя неожиданно расплакалась.

— Ты чего?

— Все, хорошо, Ксю. — надломлено просипела она, уткнувшись в ладони, — Все хорошо.

— А почему тогда плачешь?

Она покачала головой, отказываясь отвечать. И сколько бы я ее ни пытала, ничего кроме сдавленного «просто нервы», так и не прозвучало.

Странная она.

Может, напряжение последних дней накопилось — соседи еще дважды скандалить приходили из-за протечки. Может, экстраполировала на меня неудачный опыт своей молодости. Я не знаю.

Но уезжала на работу с таким ощущение, будто на плечах каменная плита. Не выпрямиться. Не вздохнуть. Тяжко.

Зато на работе меня встретили с улыбкой.

Влад меня как увидел, так завизжал от восторга и со всех ног бросился в мои объятия.

— Привет, хулиган, — я подхватила его на руки и поцеловала в румяную щечку, — соскучился?

Вместо ответа — детские объятия. Такие крепкие и искренние, что защемило в душе.

Чувствуя, как внутри расползается приятное, щемяще-нежное тепло, я обняла его в ответ и снова поцеловала, поглаживая по худенькой спинке.

За этим занятием нас и застал Тимур. Наградил меня хмурым взглядом очень занятого повелителя, бросил небрежное:

— Доброе утро, Ксения, — и направился к выходу.

— Доброе, — проворчала ему вслед, поймав неожиданный укол разочарования.

Не знаю почему, но меня задевало то, как он каждое утро проходил мимо, словно я была предметом интерьера — стулом или ковром на полу. Никогда не остановится, не спросит, как у нас дела.

Не то, чтобы я жаждала его внимания, скорее наоборот— чем он дальше, тем легче дышать, но откровенное равнодушие цепляло. А собственная реакция на эту ситуацию, мягко говоря, удивляла. Мне было не все равно.

Я злилась и одновременно с этим недоумевала.

Так хотел заполучить меня в няни, а теперь полный игнор. Это как вообще называется?

Однако уже в тот же день, я отчаянно пожалела о своих переживаниях относительно его равнодушия.

Потому что Тимур заявился домой за пару часов до моего ухода.

— Я могу быть свободна, раз вы пришли раньше? — неуверенно просила я, наблюдая за тем, как он подхватывает весело смеющегося Влада на руки.

Мальчик был в восторге от своего отца, и это видно невооруженным взглядом.

Болтуном Влад не был, и когда мы играли или занимались, в основном молчал, лишь изредка выдавая «на», «дай» и жестами указывая на нужную вещь. Использовал упрощенные названия: собачка — «ава», молоток — «тут-тук» и все в таком же духе, а тут ясно и отчетливо сказал:

— Папа.

Это прозвучало так мягко, так трогательно и с такой любовью, что у меня в горле запершило. Невозможно оставаться равнодушными рядом с открытой детской любовью.

Удерживая сына на руках, Бессонов с прохладной улыбкой поинтересовался у меня:

— С чего бы это? Рабочий день восемь часов, — постучал пальцем по циферблату своих дорогих часов, — или уже наработалась?

— Я подумала, что вам не захочется, чтобы дома были посторонние. Я буду мешать.

Он смерил меня тяжелым взглядом:

— Твое присутствие в доме мне совершенно не мешает, Ксения.

Зато твое мне очень мешает…

Прямо до дрожи.

Только сейчас я поняла, как хорошо и спокойно было работать без него. Ничто не стесняло, не мешало, не заставляло тревожно прислушиваться.

А сейчас будто и стены стали ближе друг к другу, и потолок опустился, и воздух стал слишком горячим.

А тем временем Влад, решив, что с него хватит скупого отцовского внимания, потянулся ко мне. Пришлось принимать, старательно делая вид, что меня не напрягает столь близкий контакт с его родителем, что не прострелило до самых пяток, когда наши руки соприкоснулись в момент передачи ребенка.

— Так, малыш, пойдем-ка в детскую. А то папа твой устал и, наверняка, хочет отдохнуть в тишине и покое, а мы тут с тобой всю гостиную игрушками заняли.

Почему-то из всех мест в доме, мне больше всего нравилось именно тут. Высокие окна, светло-серый удобный диван, стоявший полукругом, мягкий светлый ковер.

Сердце дома, которое почему-то отчаянно к себе манило. Но сейчас настойчиво хотелось перебраться на второй этаж, подальше от Бессонова, рядом с которым у меня внезапно начиналась совершенно неуместная тахикардия.

— Не надо. Оставайтесь здесь.

— Но…

— Оставайтесь. Я приду позже.

Куда он собрался приходить? К нам?

А можно не надо, пожалуйста?

Я к таким экспериментам не готова!

Под стальным взглядом Тимура, я пыталась придумать отговорку, причину по которой не надо этого делать, но в голову не приходило ни одной достойной мысли. И когда, нужные слова так и не родились, тяжко вздохнула.

А Бессонов криво усмехнулся:

— Все? Бунт окончен? Занимайся ребенком, — и ушел.

Мы с Владом опустились на ковер. Мальчик тут же принялся строить башенку, но неправильно подобрал размеры фигурок, поэтому она упала.

— Так не пойдет, малыш, — ласково улыбнулась я, — Давай я тебе покажу, как надо.

Постаравшись абстрагироваться от незримого присутствия его отца, я сконцентрировалась на ребенке. В конце концом мне платят не за переживания и дурацкие дрожащие коленки, а за работу.

В простой игре мы повторили цвета и формы, потом пошли в ход яркие выразительные фигурки животных. Мы вспомнили, что корова это «му-у», а курочка «ко-ко-ко». Потом пытались их нарисовать.

…А потом к нам присоединился Тимур. Просто пришел с ноутбуком подмышкой, сел в кресло и принялся за свои дела.

Ничего не говорил, даже не смотрел на нас, но я и без того чувствовала себя как на иголках. Его молчаливое присутствие давило.

Все мои чувства обнажились до предела.

Я улавливала любое его движение, даже если это был изгиб брови. Даже казалось, слышу, как размеренно бьется мужское сердце.

Не могла отделаться от ощущения, что нахожусь в клетке рядом с ленивым хищником. Да, сейчас он сыт и спокоен, но надолго ли?

Его одеколон — ненавязчивый, но терпкий и дорогой, только усиливал это впечатление. Кожа и табак, на подложке из кедра. Его запах. Другой бы ему просто не подошел.

Чтобы отвлечься, я затеяла с Владом пальчиковые игры.

— Мы капусту рубим-рубим, мы морковку трем-трем…

Я показывала движения руками, а мальчик со всей старательностью повторял за мной. И рубил, и тер, и солил, и мял. При этом так сосредоточенно морщил лобик и шевелил губами, что я не смогла удержать улыбку.

А потом зачем-то глянула не его отца.

Чуть сдвинув ноутбук в сторону, Тимур, не отрываясь, смотрел на нас.

Решил убедиться, что я подхожу для присмотра за его сыном? Что ж, имеет право.

— Влад очень похож на вас.

— Ты уже говорила это.

Вот ведь хладнокровное чудовище! Каждому отцу приятно, когда говорят, что сын его маленькая копия, а этому похоже плевать.

— Просто чем больше времени с ним провожу, тем сильнее заметно сходство, — сказала я, стараясь чтобы мой голос звучал миролюбиво.

— И в чем же оно проявляется? — лениво откинувшись на спинку кресла, поинтересовался хозяин дома,

— Да во всем. В мимике, в жестах. Даже нос морщит так же, как вы.

— Я ничего не морщу.

— Морщите, — убежденно произнесла я, — когда что-то не по-вашему. И хмурится как вы, когда на чем-то сосредоточен. Очень похож, только…

— Только? — хмыкнул он.

— Только он добрый.

— А я злой? — в глазах полыхнуло предупреждение. А еще то, что мне совсем не понравилось.

Интерес.

Своими дурацкими рассуждениями я умудрилась заинтересовать хищника.

Только этого не хватало.

Дурочка, зачем дергать тигра за усы?

— Простите, мне не стоило заводить этот разговор.

К счастью, от продолжения меня спас маленький мальчик, решившись, что сейчас самое время обниматься.

Он забрался ко мне на колени, обвил шею руками и положил голову на плечо.

— Я тоже тебя очень люблю, — я улыбнулась и обняла его в ответ, стараясь не замечать того, как Бессонов за нами наблюдает.

Я уходила в смятении.

Вроде ничего не произошло, но в то же время вот эти пару часов, проведенные под одной крышей с хозяином дома, оставили странное ощущение. Как будто кто-то вел когтями по стеклу и от этого зловещего скрипа на затылке вставали волосы.

Какая-то часть меня, настойчиво твердила, что надо бежать как можно дальше. Что это сейчас он просто смотрит, наблюдает, просчитывая одному ему понятные ходы и последствия, а потом…потом будет поздно. Мышеловка захлопнется.

Я никак не могла отделаться от Бессонова в образе огромного сиамского кота, лениво наблюдающего за бестолковой мышью, копошащуюся рядом с ним. Лежит такой, довольный, глаза янтарные жмурит и лапы поджимает. То одну, то вторую. Каждый раз ненавязчиво демонстрируя острые когти.

И в то же время, я видела, как он здоровался с сыном — как человек, которому не чужды привязанность и любовь.

Хотя, может, эта любовь распространяется только на наследника, а все остальные не более чем тараканы под его ногами?

В общем… к черту Бессонова.

Хотелось чего-то простого, спокойного и понятного.

Без нервной встряски и постоянного ощущения опасности. Без взглядов, под которыми хочется вытянуться по стойке смирно и перестать дышать.

Я такое не люблю. Мне такое не нравится. И мне такое не нужно.

…Можно подумать, мне кто-то что-то предлагает.

— Дурочка, — буркнула себе под нос и протерла рукавом запотевшее окно.

Автобус неспешно катил по гладкой дороге. В салоне было неожиданно мало людей и стояла усталая тишина, никто не отвлекал от мыслей, которые сами вновь и вновь возвращались к Тимуру.

Да что ж ты пристал ко мне? Просто работа. Пришла, ушла, дверь закрыла, забыла.

Зачем вот это все?

Хотя, кого я обманываю? Никто ко мне не приставал. Это я о нем думала, проигрывала в памяти те или иные сцены из нашего скудного общения, а Тимур держался холодно и отстраненно.

Вот в таком разброде я приехала домой. Там уклонилась от дотошных расспросов Ольги, хотя ей очень хотелось поговорить на эту тему.

— Ничего интересного. Работа, как работа. Все как везде, — только и сказала я, равнодушно пожимая плечами.

— Ксень! — она обиженно насупилась, — вот всегда ты так! Из тебя только под пытками подробности вытягивать.

— Нет никаких потребностей. Мы с Владом играли, гуляли, занимались, кушали, спали. Еще порисовали, почитали. Умылись. Все.

— А отец его?

— А что с его отцом? Я же должна не его развлекать, а ребёнком заниматься. Так что какая мне разница, что там с его отцом.

— Я просто хотела узнать, не обижает ли. Нет ли конфликта. Ты же говорила, что там сложный дядька какой-то.

— Ах это, — неожиданно для себя я покраснела. Стало стыдно за необоснованный всплеск на пустом месте, — нет. Не обижает. Все в порядке.

— Это все, что я хотела узнать, — сказала тетя с натянутой улыбкой, — меня, знаешь ли, немного волнует, что тебе ездить на работу далеко. Может, не стоило и браться?

— Ну как же не стоило? — я с усмешкой кивнула в сторону ободранной комнаты, просыхающей в ожидании ремонта, — еще как стоило. Сейчас как получу зарплату, как забабахаем ремонт…

— А что потом? После ремонта? Уволишься? — пытливо спросила она.

Внутри тут же нехорошо сжалось.

Уволиться? А как же мальчик? Этот малыш настолько пришелся мне по душе, что мысль о расставании причинила странную, совершенно неуместную и иррациональную боль.

Как я без его солнечных объятий? Без сосредоточенно нахмуренного лобика и сладкой улыбки?

Знаю, что к воспитанникам нельзя сильно привязываться, потому что рано или поздно любое сотрудничество закончится, и если сильно прикипеть, то потом отрывать от сердца только с мясом, но тут обстоятельства оказались сильнее разумных установок.

Я увлеклась, завязла в этом общении, растворилась в нем, не думая о последствиях.

…Его отец, который то в ледяной воде топит, то превращается в задумчивого и от того еще более пугающего хищника.

…Его мать, которая где-то рядом, и в любой момент может вернуться и выгнать меня, заявив, что сама будет заниматься воспитанием своего ребенка.

Столько сумбурных мыслей в голове, что хотелось на воздух, в тишину, подальше от проблем, которые не мои, но в которые я с каждым днем все сильнее проваливалась.

Утром я пробудилась с тупой головной болью.

Эти бесконечные размышления о том, что меня в принципе не касалось, мешали нормально спать. Даже когда проваливалась в сон, видела то мальчика, доверчиво льнущего ко мне, то его отца, хмуро наблюдающего за нами, то женщину — невысокую, стройную с темными волосами. Я никогда не видела ее в реальности, поэтому фантазия каждый раз рисовала мне новые лица. То это была соседка из второго подъезда, то внучка, которой так любила хвастаться Ольгина подруга. То знаменитая актриса, то простое, невыразительное лицо случайной прохожей.

Во сне она то благодарила меня за заботу о Владе, то проклинала, протягивая к моему лицу скрюченные пальцы с грязными ногтями. Кричала, что я пытаюсь забрать то, что мне не принадлежит. Что она не отдаст мне ни ребенка, ни мужа. Что скорее утопит меня, чем позволит находиться рядом с ними.

После такого я просыпалась в холодном поту. И потом долго еще не могла уснуть, стеклянным взглядом скользя по потолку и пытаясь понять, что же это за ересь такая лезет в голову.

Потом снова проваливалась в тревожный сон, но лишь за тем, чтобы спустя некоторое время вскочить с бешено колотящимся в груди сердцем.

Бред какой-то.

За завтраком я в основном молчала, а когда тетя спросила, все ли со мной в порядке и о чем я задумалась, неожиданно для самой себя произнесла:

— Слушай, может, мне замуж выйти?

От моих слов она подавилась и громка закашлялась. Пришлось стучать ее по спине, чтобы помочь продышаться.

— Ну, Ксень, ты как скажешь, — сквозь слезы просипела она, — так хоть стой, хоть падай.

— Ты права. Глупости всякие с утра в голову лезут.

— Почему же глупости. Ты девочка взрослая… давно пора семью создавать. Если у тебя есть человек, которого ты искренне любишь, и который любит тебя, с которым ты хочешь прожить всю оставшуюся жизнь в согласии, любви …то почему бы и нет? — тихо произнесла она, — есть у тебя такой?

Есть ли?

Хороший вопрос.

У меня был Денис. Отличный парень, с которым можно и в огонь, и в воду, с которым мне нравилось проводить время, и в которого я была влюблена…

Нет. Не так.

В которого я, кажется, была влюблена.

Откуда взялось это «кажется» я не знала.

Ещё совсем недавно у меня сердце заходилось от одной мысли о встречи с ним, а сейчас будто вкатили дозу анестезии. Первые чувства, опаляющие своим пламенем, начали стираться. Я изо все сил цеплялась за них, пыталась удержать, но они ускользали как вода сквозь пальцы.

Разве так бывает? Разве можно влюбиться, а потом чувствовать, как эта влюблённость рассыпается словно карточный домик? Просто так, без причины отступает, оставляя после себя щемящее ощущение пустоты и неправильности.

И ведь ничего плохого не произошло. Он не обижал меня, не вел себя грубо или как-то по-свински.

Тогда почему? Почему его образ начал стираться из сердца, так и не успев там прочно обосноваться.

— Ксень? Ты не ответила на вопрос.

— Прости, задумалась, — я виновато улыбнулась, — вдруг вспомнила, что забыла поздравить с днем рождения бывшую коллегу.

Такой вот нелепый отмаз, но на другой у меня не хватило фантазии.

Зато тоскливое, непонятное состояние, оставшееся после ночных метаний, усилилось. Тошно как-то стало.

Может, это осенняя хандра? Или усталость?

Может, анализы сдать? Витаминчики пропить?

Ненормально ведь это. Не должно быть так, что ни с того ни с сего душа сжимается от тоски и хочется что-то поменять в своей жизни.

Да и что менять, не понятно. У меня все хорошо. Тетушка жива-здорова, друзья есть, работа есть, хобби интересные имеются.

Квартиру затопило? Так это ерунда, дело житейское. Постепенно все высушим, поклеим, покрасим и все будет в полном порядке. Даже лучше, чем было до этого.

Тогда что?

И тут же кольнуло неприятной догадкой.

Не из-за Бессонова же я тут дурью маюсь?

Щеки отчаянно покраснели, как будто я подумала о чем-то запретном.

Да ну…

Ерунда.

Где он и где я! Разные миры.

Тряхнув головой в попытке отогнать наваждение, я поднялась из-за стола и, убрав за собой посуду, пошла собираться на работу.

А чтобы всякая фигня в голову не лезла и не вызывала суматоху в сердце отправило короткое послание Денису.

Заберешь меня сегодня?

С удовольствием.

Ну вот и хорошо. Вот и правильно.

В этот раз Бессонов вернулся домой еще раньше!

Я так надеялась, что у него случится какой-нибудь форс-мажор на работе, какое-нибудь внеплановое совещание, или еще что-то, что задержит его до того момента, как я уйду домой, но вместо этого он объявился, когда мы с Владом гуляли после дневного сна.

Мы как раз были заняты созданием самого восхитительного куличика на свете, когда ворота распахнулись и темный автомобиль въехал во двор.

— А вот и твой папа, пожаловал, — растерянно прошептала я, наблюдая за тем, как Тимур выходит из машины и направляется к нам.

Снаружи спокойна и равнодушна, а внутри набатом билась паника.

Почему он пришел раньше? Зачем?

Я не хочу. Я не готова.

А самое главное, к чему я должна была готовиться — не понятно. К тому, что так внезапно подпрыгнет сердце? Ударится о горло, а потом ухнет вниз, создавая ощущение падения в пропасть?

Или к тому, что руки внезапно вспотеют, а плечи покроются неправильными, бесстыдными мурашками?

Или, может, надо было быть готовой к внеплановому размягчению коленок? Когда вот они нормальные, а вот пластилиновые и не хотят подчиняться приказам хозяйки?

Это просто бред какой-то! Он мне даже не нравится! Я ничего к нему не испытываю!

Разве что злость.

Да, я злилась на него. Стоило только Тимуру появиться в поле зрения, как моя внутренняя амазонка пришла в боевую готовность, схватилась за копье и приготовилась отражать атаку.

Можно подумать, он на меня нападал.

Можно подумать, ему до меня вообще было какое-то дело.

Бессонов привычно подхватил пацана на руки, а меня удостоил только сдержанным взглядом:

— Как он сегодня?

— Отлично. Играем. — Боже, что с моим голосом. Откуда это сип, как будто горло стянуло невидимой удавкой. Чуть кашлянув, я продолжила: — сейчас пойдем листья собирать.

Я не планировала ничего собирать — это был всего лишь повод сбежать.

— Хорошо.

Ничего хорошего!

Кажется, я сама себя загнала в ловушку.

Если бы не эта дурацкая протечка, не ремонт, который нам с тетей не по карману, то я бы ни за что не согласилась здесь работать…

Влад, наобнимавшись с отцом, резко обернулся и, звонко смеясь, потянулся ко мне.

Да кого я обманываю…конечно бы, согласилась.

Разве можно устоять против этой лукавой улыбки и ямочек на щеках?

Точно ловушка. С одной стороны необходимость, с другой непередаваемая глубинная привязанность к малышу, а с третьей непонятная реакция на его отца.

Бессонов ушел в дом, оставив нас в покое, и я, кое-как переведя дух, сказала Владу:

— Пойдем-ка дружочек, прогуляемся.

Дальше мы долго и упорно катались по дорожкам, выискивая самые красивые листочки.

В результате собрали целый букет из желтых и багряных листьев. Вдобавок натолкали полные карманы желудей, а еще обзавелись десятком восхитительных шишек.

Со всем этим богатством пришлось возвращаться в дом, потому что Влад, как маленьких домовенок, отказался оставлять свои сокровища без присмотра.

— Ладно, будут материалы для поделок, — сдалась я, когда он протянул мне очередную шишку.

Дома мы умылись, переоделись, поужинали. Потом еще немного поиграли.

В этот раз я предусмотрительно осталась в детской, чтобы свести к минимуму вероятность столкновения с Тимуром.

Не придет же он сам к нам, чтобы посидеть на стульчике и посмотреть, как мы играем?

Он и не пришел. У него наверняка даже вечером дома полно дел, которые нужно держать на контроле. Все логично.

Не логично было то, что меня это разочаровало. И расстроило.

Сидя на ковре и собирая пирамидку из кубиков, я прислушивалась к тому, что происходило за пределами комнаты. Страшилась услышать твердые шаги, и огорчалась, не услышав их.

— Мда, Владик, няня-то у тебя так себе. С дурнинкой.

Смятение усилилось, когда пришло сообщение от Дениса.

Я уже в пути.

Вместо ожидаемой радости я ощутила, как на душе скребут кошки, как будто я делала что-то не то.

Не надо было просить его приехать за мной. Сама бы прекрасно добралась, но уже поздно.

Чуть позже, когда рабочий день закончился и я распрощалась с малышом, Денис уже ждал меня за воротами.

Я убегала так быстро, словно боялась, что меня сейчас настигнут и разорвут злые волки.

Конечно, никто не бросился за мной в погоню. Только шторы на втором этаже дернулись, когда я, повинуясь какому-то странному порыву, обернулась.

— Все в порядке? — спросил Денис.

— В полном, — я попыталась улыбнуться, но губы дрожали.

Хорошо, что на мне уже был шлем, и не пришлось объяснять, что меня так взволновало. Потому что у меня не было объяснений. Ни единого.

— Тогда погнали.

На следующий день Денис тоже мог меня забрать, но я отказалась, сославшись на то, что мне не понравилось добираться с работы на мотоцикле. Дескать это отдых и развлечение, а никак не путь домой, когда все мысли о том, чтобы приготовить ужин.

Он вроде понял, а вроде и обиделся. Только никакого угрызения совести по поводу его обид я не испытывала. Как и желания вечером куда-то идти с ним.

— Ксень, все в порядке? — он тревожно всматривался в мое лицо, а я даже не знала, что ответить.

Вроде в порядке, но на душе как-то муторно.

Я вдруг поняла, что рядом с Денисом мое сердце не замирает как прежде. Мурашки по коже не бегут. Дыхание не сбивается. Я как будто заиндевела изнутри, засомневалась, что он — тот человек, который мне нужен.

И это если уж не пугало, то напрягало сильно.

Пожалуйста, верните мне мою влюбленность! Я хочу, чтобы все снова было просто. Чтобы бежать на свидание позабыв обо всем. Смеяться, творить глупости. Быть беззаботной и готовой с ним хоть на край света.

— Все в порядке, — я вымученно улыбнулась и обняла его, уткнувшись носом в шею. Привычный запах одеколона казался неправильным. Я вдруг подумала о том, что мне не нравятся спортивные запахи. Они слишком легкомысленные и резкие, слишком утомительные, плоские. В них все слишком. Я зажмурилась и прошептала, — я просто устала.

Мне всегда казалось, что отмаз с усталостью — самый бестолковый на свете, высосанный из пальца, ведь если человека любишь, если хочешь быть с ним, то неважно устал или нет. Все равно стремишься провести время вместе. Не обязательно активно и с огоньком, можно просто посидеть рядом, в тишине, нежно сплетя пальцы. Помолчать каждый о своем, погрустить. Но вместе.

Я не стала додумывать эту мысль, потом что тогда придется взглянуть правде в глаза, а я пока не готова к такой откровенности перед самой собой.

На следующий день Бессонов пришел домой позже, чем накануне. Был хмур, немногословен…хотя он и так болтливостью не отличался. Глянул на меня так, что невольно втянула живот и начала вспоминать, где могла накосячить и в чем.

Недоволен моей работой? Не нравится, как я занимаюсь с его сыном? Раздражаю своим присутствием? Или нашел кого-то более опытного и подходящего, и теперь собирается выставить меня за порог?

От одной мысли, что Бессонов может меня запросто уволить, по коже прошел мороз.

Дело не в деньгах и не в том, что это мне нужна работа. Я просто не готова расставаться с Владом.

Не готова уходить.

Страх перед таким поворотом событий заставил меня пренебречь собственным правилом — не попадаться лишний раз на глаза хозяину.

Улучив момент, когда Влад был занят игрушкой, а у Тамары Сергеевны была свободная минута, а отправилась в кабинет к Бессонову.

Из-под двери пробивалась тусклая полоска света и доносился приглушенный голос Тимура. Испытывая неожиданную робость, я отрывисто постучала и тут же отпрянула, готовая броситься наутек, если дракон не в духе.

Однако раздалось усталое:

— Зайди.

Тимур сидел в кресле и, прикрыв глаза ладонью, с кем-то говорил по телефону.

При моем появлении, приложил палец к губам, требуя тишины, потом одними губами без звука произнес:

— Минуту.

Не зная куда себя деть, я стояла посреди кабинета, сцепив руки в замок, и старательно делая вид, что не слушаю его разговор.

Я и не слышала, если уж на то пошло. Сам Тимур в основном слушал, а разобрать слова оппонента не представлялось возможным. Единственное в чем не было сомнений — это в том, что голос на том конце провода принадлежал женщине, и речь шла не о работе.

Угол под ребра.

Какое мне дело, о чем и с кем он говорит?

— Хорошо. Я все понял, — угрюмо сказал он, не отводя от меня задумчивого взгляда, — сегодня приеду.

Снова укол.

Какое мне дело, что он к кому-то собрался ехать?

Разговор прекратился, Бессонов отложил в сторону телефон и глухо поинтересовался:

— Что-то случилось?

— Я хотела задать вам тот же самый вопрос.

Тимур ничего не сказал, только брови вскинул в ожидании продолжения.

Пришлось говорить дальше:

— Вы сегодня мной недовольны. Я бы хотела узнать почему.

— С чего такие выводы?

— Я так чувствую.

— М-м-м, — пождав губы, кивнул он, — надо же, какая чувствительная.

Я вдруг покраснела, а он продолжал на меня смотреть. Задумчиво, странно. Словно решая какой-то ребус ведомый ему одному.

— Вы можете просто ответить на мой вопрос? Вас что-то не устраивает в моей работе?

— Что-то не устраивает. Ты права.

Мороз по коже прошелся еще сильнее.

Я не хочу увольняться. Мне тут нравится. Я привязалась к ребенку…

— Я видел, как тебя вчера забирал какой-то тип на мотоцикле.

— Это мое личное дело, — тут же отреагировала я, — в свободное от работы время я могу заниматься чем угодно и с кем угодно.

— Уверена? — чуть клонив голову на бок, он рассматривал меня, как нечто странное и бестолковое.

— Абсолютно. Хоть с парашютом могу прыгать, хоть в горы подниматься, — естественно ничем подобным заниматься я не собиралась, просто пришлось к слову, но Тимур удивленно поднял брови. Как будто спрашивая, где ты и где парашют. Это рассердило, — Если честно, не совсем понимаю, какое вообще отношение вы имеете ко всему этому. Я взрослый человек.

— Ты няня моего сына, — скупо сказал он.

— Это дает вам право лезть в мою личную жизнь?

Ну вот, шла к нему, чтобы разобраться с ситуацией и сгладить острые углы, а вместо этого устроила скандал.

Почему-то рядом с Бессоновым у меня ломались внутренние сдерживающие механизмы, и я превращалась в ежа, ощетинившегося иголками, пыталась защититься, прикрыться, провести линию, за которую не собиралась пускать. Была готова с пеной у рта отстаивать личное пространство, словно в этом была жизненная необходимость.

Он же с ледяным спокойствием сказал:

— Давай проясним один момент. Сядь.

Пришлось опуститься на стул, потому что от его тона задрожали колени.

— Что ж, давайте.

— Не ты ли говорила, что попадала в аварию, и что после этого у тебя головные боли и приступы?

— Да, но…

— Что во время одного из таких приступов дети, находящиеся под твоей ответственностью, оказались предоставлены самим себе, и с ними могло случиться все, что угодно?

— Говорила, но…

— И теперь, ты считаешь нормой гонять на мотоцикле?

Я невольно начала оправдываться:

— Мотоцикл ни при чем, В прошлый раз я случайно оказалась на проезжей части, и водитель не успел отреагировать…

— А сопляк, который за тобой вчера приехал, успеет отреагировать? Гарантирует безопасность на трассе?

— Я в шлеме…

— Классно. С переломанным хребтом и с консервной банкой на голове.

— Денис хороший водитель. Он не гоняет.

— Мне все равно, — сквозь зубы процедил Бессонов, — хороший он водитель или из тех звездюков, которые скачут по полосам, словно в шашки играют. Я не хочу второпях искать новую няню, когда мне позвонят и скажут, что прежнюю размазало по загородной трассе.

Я смутилась:

— Не размажет. Мы аккуратно.

— А еще не хочу, чтобы однажды после такой прогулки у тебя случился приступ, и мой сын остался без присмотра, — жестко продолжал он, — Если ты не можешь обеспечить ему этот самый присмотр и безопасность, то нам придется распрощаться. Я не собираюсь доверять его в руки человеку, живущему по принципу «слабоумие и отвага».

— Все не так…

— Все именно так. Выбор за тобой. Или ты соответствуешь, или нам придется прекратить сотрудничество. Терпеть ребячество я не стану. Считай это одним из условий контракта, пока ты работаешь у меня — никаких мотоциклов и прочих экспериментов. Уволишься — делай, что захочешь. Подвергай себя риску, хоть у каждого столба вались в обморок. Выбор за тобой.

Кажется, покраснеть еще сильнее было просто невозможно, но я справилась. Щеки полыхали, словно я сидела вплотную к огню. Даже ледяной взгляд Бессонова, не мог меня охладить.

Я вдруг почувствовала себя глупой девчонкой, которая назло маме собралась отморозить уши.

Тимур ведь прав. Во всем. Мне надо беречься, не подвергать себя лишней опасности. Даже небольшая повторная травма может усугубить ситуацию и привести к осложнениям.

Это логично, это правильно. И ту странную пустоту в груди, которая росла и ширилась в последнее время, надо заполнять не бессмысленным риском и адреналином, а чем-то другим. Знать бы только чем.

— Простите. Этого больше не повториться.

Тимур Бессонов явно привык к тому, чтобы ему подчинялись. Его взгляд не стал ни мягче, ни теплее, а голос остался все таким же жестким:

— Рад это слышать.

Я же чувствовала себя нашкодившим котенком, которого натыкали носом в теплую кучку.

— Я пойду работать.

— Это было бы прекрасно, — снова будто снега насыпали за воротник, — и да, сегодня я сам отвезу тебя домой.

— Это не обязательно.

— Это не обсуждается. Мне все равно надо ехать в твою деревню.

В мою деревню он мог ехать только к одному человеку — к своей жене.

И это факт меня пренеприятно зацепил.

Секунду назад я смущалась из-за того, что меня отчитали как неразумное дитя, а теперь внезапно почувствовала когти ревности, сжимающиеся вокруг сердца.

— Я бы не хотела вас напрягать.

Последняя попытка избежать совместной поездки разбилась о беспрекословное:

— Не напряжешь.

Пришлось смириться и остаток рабочего времени провести в диком напряжении.

Влад, как назло, с рук не слезал, и когда собралась домой, разрыдался и тянул ко мне ручки.

Я чувствовала, что проваливаюсь все глубже. Ищу точку опоры, но ее нет. Меня будто засасывает в эту семью все глубже и глубже. Не имею на это ни права, ни причин, потому что все вокруг чужое: Дом, мужчина, ребенок. Но я будто на цепи и задыхаюсь.

Лучше бы Ольга не договаривалась насчет собеседования. Я бы нашла другую работу, как-нибудь выкрутилась и с ремонтом, и со всем остальным. Справилась бы. Жила бы спокойной жизнью, встречалась с Денисом…

А теперь в душе поселилось смятение, которому не было ни объяснений, ни управы. Будто рану в груди разбередили, и теперь она пульсирует, екает при каждом неосмотрительном движении.

Тошно.

Чуть позже, когда уже сидела в темном салоне и смотрела, как за окном мелькают ощетинившиеся голыми ветками деревья, это ощущение стало невыносимым.

Как и тишина, окутавшая нас.

Тимур молчал, хмуро следя за дорогой, я молчала, потому что не было темы для разговора, из динамиков не доносилось ни звука, потому что пропала сеть. И только шелест шин по асфальту, монотонным гулом давил на барабанные перепонки.

— Скоро зима, — сказал он.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь, — скоро.

Полтора оставшихся осенних месяца пролетят так быстро, что не заметишь. Придется кутаться в теплый пуховик, натягивать шапку…

— Будет темнеть еще раньше.

— Я не боюсь темноты.

— Тебе долго добираться до дома.

— Что поделать, — я пожала плечами.

На самом деле эта дорога успокаивала меня. Было время просто посидеть, подумать, погрузиться в беспокойные мысли и вынырнуть из них, только когда автобус притормозит на нужной остановке. В этом была своя прелесть.

— Мое предложение о круглосуточной занятости по-прежнему в силе.

— Вы только отчитали меня за оплошность и пригрозили, что расстанемся, если я продолжу чудить.

— Если будешь работать у меня, времени на то, чтобы чудить не останется.

— Вы так заботитесь о моей безопасности, — криво усмехнулась я.

— Я забочусь о своем комфорте.

Ну конечно, на первом месте его комфорт. Глупо было надеяться на что-то иное.

— Спасибо, за предложение. Но мой ответ останется прежним. Кроме работы у меня есть и другие интересы, от которых не стану отказываться.

Он недовольно дернул щекой.

— И все-таки было бы удобнее, находись ты круглосуточно под рукой.

Я не выдержала и натянуто рассмеялась:

— Спасибо, но нет. Быть все время у вас под рукой — это далеко не предел мечтаний, — и чтобы прекратить этот разговор, нагло перевела тему, — вы ведь к жене едете?

Руки на руле ощутимо напряглись.

— С чего ты взяла?

— Я знаю, что она живет в нашем городе. И то, что вы взяли меня к себе на работу как-то с этим связано. Какой-то хитроумный план.

Он ухмыльнулся:

— У меня слишком болтливая домработница.

— Так я права? Вы едете к жене?

— К ней, — невозмутимо ответил он.

А у меня неожиданно защипало глаза.

— Соскучились? Вас ждет свидание?

Зачем я об этом спрашиваю? Меня это не касается!

— Скорее, вынужден решать проблемы, которые она подкидывает мне с завидной регулярностью.

— Вы ее оберегаете и помогаете, несмотря ни на что?

— Конечно. Мы в ответе за тех, кого приручили.

— Так обычно говорят про бестолковых зверюшек.

— Почему тебя так интересует моя жена? Хочешь, я вас познакомлю.

Меня как кипятком облило:

— Нет! — воскликнула слишком громко и поспешно, чем заслужила удивленный взгляд Бессонова.

Боже, ну что за дура.

— Нет, — добавила спокойнее, — простите меня за излишнее любопытство.

— Рано или поздно вам все равно придется встретиться.

А можно не надо, пожалуйста!

Я вдруг поняла, что не готова лицом к лицу столкнуться с женщиной, которая имеет право называть Влада своим и хозяйничать в том красивом доме.

— Когда-нибудь — понятие растяжимое.

К счастью, мы уже подъехали. Я показала дорогу до своего дома, и когда притормозили возле подъезда, выскочила из салона как ошпаренная, а Бессонов, обронив невозмутимое:

— Все-таки подумай над моим предложением, — плавно тронулся с места и через несколько секунд уже скрылся за поворотом.

Его ждала жена. Какими бы странными ни были их отношения.

Выходные выдались суматошными.

Всю субботу мы с Ольгой потратили на ремонтные дела и на поход по магазинам. К вечеру приползли домой усталые и недовольные. Несколько раз успели поругаться, помириться и снова поругаться.

Я невольно подумала, что если когда-нибудь выйду замуж, и мы с мужем задумаемся о новом доме или хотя бы просто о ремонте в квартире, то никакой совместной поклейки обоев и прочих экспериментов. Потому что так и развестись можно.

Я нарисую как нам обоим нравится, и с этим рисунком мы отправимся к специально обученным людям, которые сделают красиво. А не вот это вот все…

Конечно, это баснословно дорого, но помечтать-то с размахом можно?

Вот я и мечтала, когда мы с тетей ворчали друг на друга по поводу цвета стен, толщины линолеума и материала плинтусов.

Мы, конечно, помирились, но нервы друг другу потрепали знатно.

И под вечер, мне уже хотелось только одного — развеяться. Просто вырваться из этой нескончаемой вереницы хлопот и ни о чем не думать.

Поэтому я позвонила Денису. Долго слушала гудки, но ответа так и не дождалась.

— Все против меня, — вздохнула я и отправилась на кухню пить чай, уверенная в том, что Денис вот-вот перезвонит.

Однако время шло, а заветного звонка я так и не дождалась. Тогда набрала его еще раз, и с тем же результатом.

Абонент не абонент.

Тогда я открыла календарик, чтобы проверить график работы.

Ну так и есть. Сегодня у него вечерняя смена на сервисе, а это значит, освободиться поздно. В общем, плакала моя прогулка.

Пришлось обходиться самой — отправилась в ближайший магазин за мороженым, потом еще прошла пару кругов по району и вернулась домой.

В общем это был скучный вечер нудного выходного.

Оставалось еще воскресенье. И мне почему-то казалось, что оно должно пройти удачно.

Только почему-то, когда проснулась и потянулась за телефоном, обнаружила, что Денис так и не перезвонил. Хотя сообщение, которое я отправила ему вчера перед сном — прочитал.

— Странно.

Я набрала его номер и получила очередную порцию непонятной тишины.

— Очень странно.

Решив, что по какой-то причине ему не удобно сейчас говорить, я отправила сообщение:

Привет. Все в порядке?

Опять затишье.

Я успела встать, заправить кровать, умыться и сварить кофе, прежде чем мобильник пикнул, сообщая о письме.

Там было непонятное.

Все зашибись.

Что именно у него зашибись, я не поняла, но интонация сообщения показалась какой-то агрессивной.

Я опять позвонила. И в этот раз звонок тупо сбросили.

Непонятно и неприятно.

Ты не хочешь со мной говорить?

Я занят.

Просто «занят» и все. Ни прости, ни обещаний перезвонить, ни даже банальных объяснений.

Меня это зацепило. Даже не зацепило, а обидело.

Не понимая, чем заслужила такое пренебрежительное и откровенно хамское отношение, я больше не стала ему ничего писать.

Занят и занят. Навязываться не собираюсь. Но если думает, что после такого побегу за ним по первому щелчку, то глубоко ошибается. Что бы у него там ни произошло — это не повод включать свинью.

Я решила, что не буду себе забивать этим голову и портить настроение, однако мысли то и дело возвращались к Денису и его странному поведению.

Почему-то мне казалось, что он вот-вот исправится и позвонит, чтобы объяснить, какая муха его укусила. Или вообще прикатит под окна и скажет: выходи, жду!

Однако время шло, но ни звонка, ни приезда так и не наблюдалось.

— Ты чего какая сумрачная? — спросила Ольга за обедом, заметив мое состояние.

— Да, ерунда.

— Из-за ерунды ты обычно такая зеленая не становишься. Голова снова болит?

— Нет. С головой все в порядке, — вздохнула я и, потерев переносицу, все-таки призналась, — мы с Денисом поругались.

— Уже? — удивилась она, — быстро вы. А по какой причине?

— Кто же его знает.

— Это как? Поругались, но не известно из-за чего?

— Я неправильно выразилась. Не поругались. Просто что-то не так, а мне никто не потрудился объяснить, что именно не так.

— Может, у него что-то случилось?

— Понятия не имею, — я развела руками, — живем по принципу «догадайся сама».

— Так съезди к нему и разберись в чем дело.

— Делать мне больше нечего.

Однако еще спустя час полнейшей тишины и игнора, я все-таки не выдержала и отправилась к Денису на работу.

Меня встретил оглушающий вой шуруповерта и звуки ударов молотка по металлу. Вдобавок к ним громкие мужские голоса эхом раздавались по ангару, в котором располагался автосервис, усиливая какофонию.

В этом царстве промасленных комбинезонов, шин и карданных валов я чувствовала себя инородным объектом. И когда ко мне вышел плюгавенький мужичок с чумазыми по локоть руками, невольно отпрянула.

— Что у вас? — рявкнул он без приветствия, — если колеса поменять, то предупреждаю сразу — у нас очередь на несколько дней вперед.

— Ничего не надо мне менять. Я Дениса ищу.

— Дениса сегодня нет. Отгул взял.

— В каком смысле отгул? — удивилась я.

— В обычном. Вчера не вышел, сегодня тоже.

Если честно, я испугалась. Может, заболел? Или случилось что-то?

Поэтому распрощавшись с механиком, я поехала к Денису домой, чтобы разобраться со всем на месте.

Однако дома его тоже не оказалось. Темные окна равнодушно смотрели на улицу, и мотоцикла на привычном месте не оказалось.

Тревога в груди только усилилась.

Дома нет. На работе нет. Мотоцикл отсутствует.

Память услужливо подкинула картинок разъезженного поля и атмосферу безудержного загородного веселья.

И вдруг так страшно стало, что что не продохнуть. А что, если он упал? Что если довыпендривался, гоняя по бездорожью, наскочил колесом на камень и перевернулся? Что если переломал себя, так что не собрать, и теперь борется за свою жизнь, пока я лелею нелепые обиды?

От мысли об этом внутренности сковало ледяным обручем.

Превозмогая внезапную слабость, я вызвала такси и буквально через пять минут во двор въехала старая, насквозь проржавевшая иномарка землистого цвета. Словно в замедленно съемке я села в салон, только с третьего раза сумев захлопнуть перекошенную дверь, и мы поехали.

Внутри стоял тяжелый запах дешевых сигарет, немытого тела и ядреного средства для мытья окон.

— Откройте окно, пожалуйста, — хрипло попросила я, не в силах справиться с дыханием.

Мне категорически не хватало воздуха. Гул внутри усиливался с каждой секундой, а стук в висках сопровождался пульсирующими вспышками.

Не хватало еще отрубиться по дороге!

Я достала таблетку, жадно проглотила ее и, закрыв глаза, откинулась на спинку сиденья.

Пожалуйста. Пусть с Денисом все будет хорошо.

Обещаю, я не стану его пилить за то, что молчал, не звонил, не писал. Ни слова не скажу, про то, что мне не понравился тон его сообщений. И даже не заикнусь про то, что мог бы взять меня с собой, или хотя бы предупредить, куда уехал.

Главное, чтобы все было хорошо.

Я молилась об этом всю дорогу. Сжимала ремешки сумочки так сильно, что на ладони отпечатались багряные полумесяцы ногтей. Гнала от себя прочь картины страшных аварий и увечий.

Все будет хорошо.

Все обязательно будет хорошо.

Таблетка подействовала — боль в висках притупилась, превратившись в монотонное давление, сквозь которое с трудом пробивались звуки, как будто я была в ватном коконе, укрывающем меня от остального мира.

Надо бы лечь, отдохнуть, иначе потом станет только хуже, но сама мысль об отдыхе в такой ситуации казалась мне кощунственной.

Я должна найти Дениса. Убедиться, что с ним в порядке. Побить его, чтобы больше никогда не смел меня так пугать, а потом хорошенько прореветься у него на плече.

В прошлый раз на двухколесном звере мы долетели до площадки за полчаса, а сегодня, на трясущемся, надрывно кашляющем и чадящем драндулете дорога казалась поистине бесконечной.

— А можно побыстрее, пожалуйста, — взмолилась я, когда осенние сумерки начали сгущаться.

Водитель глянул на меня в зеркало заднего вида так, будто я у него сто рублей украла, но на педаль газа все-таки нажал.

Когда мы добрались до места, я уже тряслась, как осиновый лист от волнения и повторяла только одно:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Машина рывком затормозила на обочине и прежде, чем из нее выскочить, я обратилась к водителю с очередной просьбой:

— Подождите пожалуйста пятнадцать минут.

— Я вообще-то работаю.

— Я заплачу за ожидание. Пожалуйста.

— Деньги вперед.

Я сунула ему купюру, он тут же спрятал ее в карман и с претензией заявил:

— Пятнадцать минут и уезжаю!

— Я успею!

Я выскочила из машины и побежала туда, откуда раздавался рев моторов и голоса. Всерьез опасаясь, что Денис получил травму, я была намерена увезти его в больницу даже если будет сопротивляться.

Однако с Денисом все было хорошо. Я бы даже сказала прекрасно.

И с ним.

И с той белобрысой тощей девкой, что сидела позади него на мотоцикле.

Ноги приросли к земле, и сколько бы я ни пыталась сделать шаг — все без толку. Весь мой организм одеревенел, налился свинцовой тяжестью и отказывался подчиняться. А взгляд намертво прилип к довольной парочке.

Что я в этот момент чувствовала? Ничего!

И вовсе не от того, что я такая холодная и бесчувственная, и мне совершенно все равно где, кто и с кем. Нет.

Меня попросту парализовало. Затопило с ног до головы заморозкой, сквозь которую не могли пробиться эмоции. Пока не могли.

Я не обольщалась, знала, что потом будет больно. Так больно, что не вдохнуть, ни шевельнуться без спазма в груди. Так больно, что проще сдохнуть, чем вытерпеть.

Я знала.

Но пока весь этот эмоциональный ад был придавлен нездоровым, искусственным, но таким спасительным спокойствием.

Надо было уходить. Я узнала все, что нужно, но не могла сдвинуться с места.

С мазохистским упорством продолжала наблюдать за тем, как блондинка, обвивает его торс руками, жмется грудью к его спине, что-то шепчет на ухо, а Денис ухмыляется и кивает.

Уверена, что она сказала что-то пошлое. Обжигающе горячее и многообещающее. И он принимал это как должное.

А я звонила. Переживала. Летела сломя голову, чтобы спасти. Дура.

Словно робот выудила из кармана телефон и нажала кнопку вызова.

Было больно наблюдать, как он смотрит на экран, потом поднимает глаза к небу с таким видом, будто его все достало.

Хотя почему все? Только я.

Я даже была не уверена, что он ответит, но Денис, жестом призвав свою наездницу к тишине, все-таки принял звонок:

— Привет. Давай по-быстрому. У меня дела, — голос такой раздраженный будто я была навязчивым телефонным мошенником или продавцом, а не кем-то близким. Кем-то, кому он признавался в чувствах и еще совсем недавно держал в руках, как самое большое сокровище на свете.

— Не переживай, не задержу, — без единой эмоции сказала я, — обернись.

Он замер. Широкие плечи напряглись, будто в ожидании удара. Потом все-таки обернулся, тут же найдя меня взглядом.

На долю секунды мне показалось, что на красивом лице мелькнуло отчаяние и страх. Но эта иллюзия рассыпалась так же быстро, как и появилась. Ничего там не было кроме раздражения. Банального раздражения кобеля, которого поймали с поличным.

Что-то буркнув недовольно надувшей губы девице, он слез с мотоцикла и, заправив руки в карманы, направился ко мне.

С каждым его шагом становилось все холоднее.

Пока еще не больно. Пока…

Он остановился на расстоянии пары шагов от меня, словно не хотел подходить ближе, и недовольно буркнул:

— Что ты здесь делаешь?

— Ты не отвечал на звонки, на работу не вышел, я думала, что с тобой что-то случилось и приехала спасать, — просто ответила я.

Он сморщился так, будто ему под нос сунули что-то крайне неприятное.

— Не стоило.

— Я уже это поняла. Ничего не хочешь объяснить?

Он уставился куда-то в сторону, хмуро, по-волчьи и молчал.

Его недовольство чувствовалось кожей. Ранило. И я никак не могла понять почему мы сюда попали. В эту точку, в эту ситуацию, в это убийственное молчание.

Все ведь было хорошо…Или не было?

— Ты меня наказываешь? — глухо спросила я, — я правильно поняла? За то, что той ночью между нами ничего не было?

Да, не было. Мне казалось, что я готова, что я хочу, но в самый последний момент, когда нас уже практически ничего не разделяло, я пошла на попятный. Сбежала в ванную, заперлась там и просидела полночи. Не могла заставить себя выйти и посмотреть Денису в глаза, потому что у меня не было объяснения происходящему. Тело пылало от нереализованных желаний, а на душе было муторно. Словно я не там. Не на том месте где должна. Не с тем человеком.

Потом правда вышла, и мы пили чай, сидя на маленькой кухне. Краснея и не поднимая глаз от чашки, я мямлила что-то по поводу того, что не хочу торопиться, что для меня это очень важный шаг, что я боюсь…

И мне даже казалось, что Денис отнесся к этому с пониманием. Сказал, что не собирается меня торопить и будет ждать столько сколько понадобиться, потому что я дорога ему, потому что любит.

И вот теперь он, весь из себя такой любящий и понимающий, стоял напротив меня, заправив руки в карманы и глядя исподлобья, как будто я была в чем-то виновата.

— Я мужчина, Ксень. А у мужчин есть потребности.

— И эта блондинка их удовлетворяет?

Он замялся на секунду, потом зло ответил:

— И не только она.

Лучше бы соврал. Мне и одной его фанатки было бы достаточно.

— Я очень за тебя рада.

Он хмыкнул:

— Вот только не надо строить из себя обиженную. Ты должна была понимать, что если корчить из себя недотрогу, то рано или поздно этим бы все и закончилось.

— Прости. Я просто не правильно оценила ситуацию.

— Серьезно? — ухмыльнулся Денис.

Обычно веселый и добрый парень был натянут как струна и искрил. Словно пороховая бочка. Казалось, что еще немного и рванет.

— Ты трус, Громов. Просто трус, только и всего.

Он отшатнулся, как будто я влепила ему пощечину.

— Ты понятия не имеешь…

— О чем? О том, что ты хотел секса и, не получив его по первому требованию от меня, быстрее побежал по другим? И при этом не хватило пороху поступить по-мужски и просто расстаться? Или держал меня как запасной вариант на тот случай, если когда-нибудь все-таки созрею, и тебе перепадет?

— Да больно надо. Просто было лень выяснять отношения.

Лень выяснять отношения…

Эта фраза меня обидела больше всего.

Я переживала, места себе не находила, а ему просто лень.

Как же мало я для него значила, раз он так спокойно об этом говорил.

Разговаривать больше было не о чем.

— Я рада, что в ту ночь отказала тебе. Это было самое правильное решение в моей жизни. До свидания, — я развернулась, чтобы уйти.

— Ты думаешь, я буду за тобой бегать?

Бросив взгляд через плечо на своего уже бывшего парня, я прохладно улыбнулась:

— Ты думаешь твой забег кому-то нужен? Наслаждайся отдыхом, Денис. Мотоциклами, женщинами и всем остальным. Я больше тебя не побеспокою.

— Ну и вали! Задерживать не стану.

— А ты бы и не смог, даже если бы захотел, — сказала и ушла.

Кажется, Денис еще что-то кричал мне вслед, но я не слышала ни слова из-за грохота в ушах. Спина ровная, движения скованные — шла строго по прямой. Потому что шаг влево, шаг вправо и силы окончательно покинут.

Машина уже тарахтела заведённым двигателем:

— Еще бы минута и я уехал.

— Спасибо, что дождались, — глухо ответила я, натягивая на плечо ремень безопасности.

Руки мелко дрожали, и я никак не могла попасть в крепление.

Закрыла глаза, выдохнула, пытаясь совладать с ураганом, пробуждающимся внутри, и все-таки пристегнулась.

— Домой.

По дороге выпила еще одну таблетку.

Лишку, да. Знаю. После этого буду два дня как ватная, но лучше уж так, чем с разламывающейся от боли головой.

Половину пути я провела в каком-то забытьи. Смотрела прямо перед собой, сфокусировавшись на прожженном круглом пятне на дешевой обивке сиденья, а весь остальной мир остался где-то там, за невидимой чертой, которую я провела, чтобы сохранить себя.

Только одна мысль острым гвоздем нет-нет да и пробивалась острым гвоздем: предатель.

Думала особенный, а оказался самый что ни на есть обычный. Банальный, как банный лист на заднице. Из той породы, что норовят и рыбку съесть и сковородку не мыть.

Почему я раньше этого не видела? Почему не понимала, не чувствовала? Как ему удавалось настолько правдоподобно изображать хорошего, влюбленного парня? Он выглядел таким искренним, таким внимательным…

Или я просто слепая дура, которая не может бублик от дырки отличить?

Домой я приехала, когда на улице уже было темно. Как зомби поднялась на свой этаж, открыла дверь и, не включая свет, шагнула в прихожую. Потом прошла на кухню, там же помыла руки и налила себе стакан воны. Выпила его жадно, до дна, пытаясь разбавить ту горечь, что скопилась на языке и зажмурилась.

Шоковая анестезия постепенно отходила. и уколы в межреберье становились все более болезненными.

Как он мог?

Разве так поступают с тем, кто дорог?

Сколько угодно мог говорить про свою лень, но я же чувствовала, что между нами было что-то настоящее. Видела это в его взгляде, обращенном на меня. Или это тоже были фантазии наивной, влюбленной девочки?

Тут на кухне вспыхнул свет, и мне пришлось зажмуриться.

— Ксю, ты чего тут стоишь в темноте? — удивилась Ольга.

— Мечтаю, — хмыкнула я и налила еще один стакан воды, — о хорошей жизни.

— Ксень… — позвала тетушка, — что-то случилось?

Я пожала плечами:

— Все в порядке.

Она подошла ко мне, потянула за руку, вынуждая обернуться, и, заглянув в глаза, отпрянула:

— Да на тебе лица нет! Что произошло?

— Расстались с Денисом, — просто призналась я.

Она охнула и прикрыла рот ладонью.

— Как…почему…

— Оказалась, что не так уж я ему была и нужна. Увы.

— Но…

— Я пойду спать. Хорошо? Голова раскалывается.

Она как-то вся сдулась, усохла и выглядела совершенно несчастной:

— Ты таблетки выпила?

— Да.

— Иди отдыхай.

Я кивнула и ушла к себе. Там, не раздеваясь плюхнулась на покрывало и потянула к себе подушку.

Слез не было. Только пустота.

Спустя некоторое время пришло сообщение от Дениса.

Ты доехала? Все в порядке?

Надо же, какой заботливый. Оторвался от своей красотки, чтобы узнать не убилась по дороге бывшая недотрога-идиотка?

Больше никогда мне не пиши.

Это было последнее сообщение Денису, перед тем как его номер отправился в черный список.

На следующее утро я чувствовала себя так, будто каждая клеточка разваливается на составные части. Вдобавок поднялась температура, как это у меня бывало на нервной почве. Ну и, конечно же, головная боль. Настолько жгучая и потрясающая в своей беспощадности, что даже больно было открыть глаза.

Я честно попыталась поднять с постели, но меня хватило только на то, чтобы сесть и не шевелиться.

— Никакой работы! — припечатала Ольга, насильно укладывая меня обратно.

— Мне надо…сейчас кофе выпью и полегчает.

— Никаких полегчает! Легла и вставать не смей.

Пришлось писать Тимуру, что ухожу на больничный.

Вряд ли он этому обрадовался, но перезвонил, и когда я объяснила в чем дело, сказал не переживать насчет работы и поправляться.

Дальше был день полный сна. Я просыпалась только для того, чтобы дойти до ванной комнаты и заглянуть на кухню.

Аппетита не было, зато мучила жажда. Я пила и снова ложилась спать, благодаря судьбу за то, что она не посылала мне снов. Просто серое беспамятство, в котором становилось легче.

А когда просыпалась неизменно думала про Дениса. Про то, как он поступил.

Искала причины в себе и не находила. Кроме той ночи, когда сказала «нет».

Может, надо было согласиться? Позволить ему себя любить и тогда сейчас не было бы так больно и одиноко?

Нет, не стоило.

Нашелся бы другой повод для предательства. Только тогда я бы увязла в этом человеке еще сильнее и было бы в разы больнее.

А сейчас… Сейчас справлюсь. Проревусь, просплюсь и все будет хорошо. Забуду о произошедшем, как о страшном сне.

Через пару дней мне действительно стало легче. При подъеме с кровати не прилетали вертолетики, аппетит возвращался, и я потихоньку оживала. Даже начала выходить на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Сначала просто сидела на лавочке у подъезда, наблюдая за тем, как старенькая детская площадка тонет в молочном осеннем тумане. Потом проходила кружок вокруг дома. Потом два

Силы восстанавливались, а боль проходила.

Было обидно, по-человечески неприятно, но не смертельно.

Я даже пришла к выводу, что все сложилось жестоко, но удачно. Мне повезло вовремя узнать о похождениях Дениса. Ведь я могла увлечься сильнее и тогда было бы гораздо сложнее пережить разрыв. А так я просто лишилась розовых очков и влюбленности, так и не переросшей во что-то большее.

Я просто хотела перевернуть эту страницу и забыть.

И вот тут образовалась накладка.

Моросил мелкий осенний дождь, и во дворе не было ни единой живой души, кроме меня — все прятались по домам, предпочитая тепло и уют моросящим каплям, а я, наоборот, наслаждалась каждой секундой, проведенной на улице, и жадно вдыхала влажный воздух.

А потом эту идиллию нарушил низкий рокот двигателя, и во двор, навстречу мне въехал Денис.

Увидев меня, он остановился, упершись ногой в бордюр, а я, подавив первое желание — развернуться и уйти — степенно продолжила свой путь.

Просто прошла мимо него, не взглянув и не поздоровавшись, как мимо пустого места. И очень надеялась, что этим все и ограничится, но увы.

Денис поднял забрало шлема и позвал:

— Ксень… — голос тихий, напряженный.

Я остановилась. Посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Ты это…прости меня за тот разговор. Я был сам не свой. Мне не следовало говорить с тобой в таком тоне.

— Прощаю, — равнодушно сказала я, — что-то еще? Нет? Тогда я пойду.

Я и правда пошла. Не оборачиваясь, не прибавляя скорости. Моя прогулка продолжалась, и я не собиралась ее комкать из-за появления бывшего.

Он же, тронулся с места, развернулся и, объехав меня, преградил путь.

— Я не хочу расставаться врагами.

М-м-м, хорошего мальчика Дениса замучила совесть? Бывает.

— Все в порядке. Проехали, — я попыталась его обойти, но он снова преградил путь, — чего еще?

— Ксень, мне действительно жаль, что так получилось. Что ты видела меня с той…

Я подняла руку, останавливая невнятный поток оправданий:

— Денис, все хорошо. Мы не враги. Мы просто друг другу никто, — и ушла.

Он уехал не сразу. Я вернулась домой, пообедала, а он все еще сидел под дождем и чего-то ждал.

Зря. У меня больше ничего для него не было.

Он еще приезжал. Не раз, и не два. Всю неделю вечера он проводил у меня во дворе. Не звонил, не писал, просто сидел на мотоцикле под окнами, а потом уезжал.

Я не знаю, какой была цель этих приездов. Чего он хотел добиться, маяча у меня перед глазами, но ничего кроме глухого раздражения я не испытывала. На фиг мне сдалась эта глухая скорбь и сожаление, когда сердце уже разбилось?

Наоборот, это вызывало раздражение. С каждым разом все сильнее и сильнее, пока наконец не переросло в твердое решение.

Чтобы не видеть Дениса, я согласилась на круглосуточную работу у Бессонова.

Первый день прошел как в тумане.

Я все не могла поверить, что решилась на это. Просто взяла и переехала в чужой дом на постоянной основе. Это было странно и в то же время на удивление… правильно.

Конечно же, с точки зрения работы и никак иначе.

И все же, первую ночь, когда я уложила Влада спать, и сама устроилась на диване рядом с детской кроватью, мне было трудно дышать. Я лежала, смотрела в потолок, слушала и чего-то ждала

Чего? Понятия не имею. Просто ждала.

Однако ничего не произошло. Ни в эту ночь, ни в следующую, ни через неделю.

Я просто работала, как и подобало обычной няне. Все время была с ребёнком. Утром мы вставали, умывались, делали все малышковые дела. Потом завтракали. Чаще всего вдвоем, потому что отец Влада к этому времени уже уходил. Гуляли, играли.

Немного свободного времени было в тихий час. Пока мальчик спал в кроватке, я сидела рядом, читая книгу или переписываясь с подругами. Или оставляла радио-няню и спускалась к Тамаре на кухню, чтобы выпить чаю и просто поболтать.

Потом была вечерняя прогулка, занятия, спокойные игры перед сном, ну и сам сон.

Уложив Влада, я сидела в детской, не высовываясь. Нет, меня никто не загонял туда силой, не запрещал выходить. Я сама не выходила, потому что было не по себе.

Я чувствовала себя странно уязвимой. В груди постоянно звенело от напряжения, и тревога ни на миг не покидала моих мыслей. Хотя с чего бы это?

Я на хорошей работе, с прекрасным ребенком, у которого хоть и хмурый, но вполне себе адекватный отец, который не требует от меня ничего свыше договора. Нет ни фривольных взглядом, ни знаков внимания, которые можно было истолковать неправильно.

Даже наоборот, меня не покидало чувство, что Бессонов как будто наоборот отстраняется и старательно держит дистанцию. Никаких лишних разговоров, ничего.

Если мы сталкивались с ним в одном помещении, он делал вид будто не замечает меня: продолжал читать новости или смотреть в окно, развернувшись ко мне спиной.

А может и правда не замечал? Может и правда то, что было за окном или на печатных страницах казалось ему интереснее меня?

Вместо радости по этому поводу я испытывала досаду.

Бессонов так настаивал, чтобы я работала в него круглосуточно, а теперь относился словно к невидимке. Так и должно быть? Или я просто схожу с ума?

Атмосфера в доме накалялась. Не было ни ругани, ни скандалов, и в тоже время казалось, что искры бегали по полу и стенам, взбирались по шторам и перескакивали на открытые участки тела.

Напряжение ширилось, и я никак не могла понять в чем дело. Почему сердце гремело так странно, а дышать в присутствии Тимура становилось неожиданно больно.

В голове полная сумятица, кисель с которым непонятное что делать. То ли махнуть рукой, списав на стресс от переезда в чужой дом, то ли начинать бегать в панике и лечиться.

Слишком все странно и непонятно.

И Бессонов, сколько бы ни отворачивался, сколько бы ни делал вид будто не замечает меня, был далеко не так спокоен, как могло показаться на первый взгляд,

В нем кипело. Как будто он тоже еле держался, балансировал на грани, на самом острие стального лезвия.

Это становилось настолько осязаемым, что невозможно игнорировать. Душило, пугало и в то же время вызывало огненный тайфун.

И с каждым днем это ощущение становилось все сильнее и сильнее. Я будто сидела на вулкане, который вот-вот должен был рвануть.

Я запуталась.

Еще Ольга нагнетала. Звонила мне по сто раз в день, спрашивала все ли со мной в порядке, как будто тоже чувствовала приближение чего-то.

К пятнице я не выдержала, и решила поговорить с Бессоновым, пока тот не ушел на работу.

— Тимур Андреевич, — я настигла его уже на крыльце.

Услышав мой голос, он остановился, замер словно натянутый перед броском ягуар.

— Да?

— Вас устраивает как я работаю?

— Более чем, — ответил он, не меняя положения,

— А мое присутствие в доме вас не раздражает?

Бессонов все-таки обернулся:

— С чего такие вопросы?

— Я чувствую, что что-то не так, — севшим голосом произнесла я.

Его взгляд, напряженный и внимательный, не оставлял поля маневра и возможности спрятаться. Пронзал насквозь, выискивая слабые места и вскрывая то, что я бы хотела скрыть.

— Что-то не так? — едва заметно усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни грамма веселья. Только что-то темное, обволакивающее, лишающее возможности дышать и сил к сопротивлению.

— Если вам есть, что сказать— просто скажите, — прошептала я, не в силах отвернуться.

Он медленно, не отрывая от меня взгляда, подошел ближе. Я стояла на ступеньку выше, и наши лица оказались на одном уровне.

— Это невыносимо, да Ксения?

— Я не понимаю, о чем вы, — ноги ослабли и налились, и я вынуждена была ухватиться за перила.

Бессонов оказался так близко, что я смогла рассмотреть рисунок на темной радужке.

Так близко, что мне показалось, будто меня сейчас поцелуют.

— Я так больше не могу, — глухо произнес он, так и не прикоснувшись ко мне. — надо с этим что-то делать…

Я задыхалась от смятения и неожиданного страха. Струна внутри меня натянулась до такой степени, что застучало в висках.

— Если я вам мешаю…

— Ты не мешаешь.

— Тогда в чем дело? — чуть ли не со слезами спросила я.

Он отвел взгляд, словно смотреть на меня было невыносимо, до хруста сжал кулаки и обронив скупое:

— Вернешься в понедельник и поговорим, — стремительно развернулся и ушел.

А я, разобранная, растерянная и испуганная, осталась на крыльце смотреть ему вслед. Между нами не просто искрило, между нам поднимало гребень лютое цунами, готовясь снести все на своем пути. И ширилась уверенность, что после этого разговора моя жизнь не останется прежней.

Я ошиблась только в одном.

Прежнюю жизнь сокрушил разговор не с Бессоновым, а кое с кем другим.

Выходные я провела дома все в таком же взвинченном состоянии.

Ольга вела себя так, будто у нее что-то подгорало. Вдобавок Денис опять нарисовался под моими окнами.

— Сговорились вы все что ли? — ворчала я, наблюдая за ним сквозь полупрозрачные занавески, — довести меня решили?

Я как будто стояла на весенней льдине, от которой откалывались подтаявшие куски. Она становилась все меньше и меньше и удержаться на ней становилось все сложнее и сложнее.

Мысли скакали от одного к другому.

То я невыносимо скучала по Владу, хотя провела с ним целую неделю, не отлучаясь ни на миг, то тревожилась за непривычно бледную и растерянный тетушку, которая после моего отъезда была вынуждена одна выдерживать атаки соседей, все еще никак не успокаивающихся из-за протечки.

Потом силилась понять, какого черта Денис не может просто оставить меня в покое. Хотел острых ощущений и плотских утех? Ну так иди, вперед, я отпустила. Зачем приезжать, сидеть во дворе словно пес, тоскующий по хозяйке? Какой в этом смысл?

Но больше всего меня тревожило другое.

О чем хочет поговорить Бессонов? Почему он больше не может?

Что между нами происходит?

Все выходные я провела как на иголках. У меня трещала голова, ломило в груди, и тревога — густая и липкая словно мед, обволакивала с ног до головы. Красной змеей кружились дурные предчувствия.

Денис несмотря на то, что я просила его больше не писать не звонить и вообще ничем не напоминать о своем существовании, в воскресенье вечером прислал сообщение:

Нам надо поговорить.

Как-то слишком уж синхронно все вокруг воспылали желанием пообщаться со мной…

Я проигнорировала его. Не ответила ни на послание, ни на последующие звонки, отправив новый номер в черный список.

Единственным светлым пятном в этом тревожно сгущающемся грозовом облаке был Влад. Стоило вспомнить маленькие ручки и доверчивую улыбку, как на душе становилось жарко от непередаваемой нежности к этому малышу. Столь острой и всеобъемлющей, что порой становилось страшно. Как я буду жить без него, если все закончится? Как дышать, если он будет не рядом со мной?

От этих мыслей шла кругом голова.

Я была похожа на расплавленное желе и не понимала саму себя. Все так хлипко, с надрывом. Я будто двигалась в потемках, а вокруг меня что-то происходило. Что-то неправильное.

В понедельник я вышла из дома чуточку раньше. Буквально на десять минут. Но именно благодаря этому избежала разговора с Денисом, который с утра пораньше подкатил к моему подъезду.

— Он опять приехал, — сокрушенно сообщила Ольга по телефону, — настырный какой. Почему не оставит тебя с покое?

— Влюбился, наверное.

Автобус тоже подъехал чуточку раньше, и я благополучно заняла место у окна.

— Скажешь еще тоже…

— Других вариантов у меня нет. Расстались, пожил раздольной жизнью, понял, что лучше меня нет на свете, и теперь хочет обратно.

— И ты примешь?

— Давно ли я стала всепрощающей девой? Ты же меня знаешь. Предателей я не прощаю. Никогда.

— Знаю, — после секундной паузы выдохнула она, потом еще тише повторила, — знаю…

Подъехав к нужной остановке, я немного успокоилась — грела мысль, что вот-вот окажусь рядом с Владом. Волнение острым иглами коловшее на протяжение всех выходных чуть утихло. Я даже подумала, что этот странный тревожный период подошел к концу, а потом у слышала надменное, злое:

— Так вот, значит, кого он притащил.

Я запнулась и в полнейшем недоумении обернулась к серой машине, стоявшей недалеко от дома Бессонова.

Передняя дверь была распахнута, и мне предоставилась возможность лицезреть, как из салона выскакивает брюнетка в кожаной куртке, подбитой коротким белым мехом, облегающем платье и высоких сапогах на шпильке.

Она выглядела дорого… но в тоже время доступно. И смотрела на меня с такой злостью, будто я ей машину поцарапала.

— Простите? — не поняла я.

— До меня докатились слухи, что Тимур привел в дом женщину. — она скривила губы и окинула меня брезгливым взглядом, а я похолодела от жуткой догадки.

Это она? Мать Влада? Та женщина, с которой у Бессонова сложные отношения, и к которой он ездит в другой город?

— Я просто работаю тут.

— Просто работаешь? Теперь это так называется? — зло рассмеялась она, — и чего он в тебе только нашел? Бледная немощь.

— Простите, мне некогда, — я направилась к воротам, но она с проворностью паучихи оказалась впереди и преградила мне путь.

— Что ж ты не сдохла? — прошипела незнакомка, подступая ближе, — никто бы не расстроился.

Ворота скрипнули и нам навстречу выскочила бледная как смерть, перепуганная Тамара:

— Ксения! Не разговаривайте с ней! Не надо!

Следом за ней к нам ринулся мордоворот-охранник.

— Знаешь, где он был, пока ты словно овощ, валялась на больничной койке? Со мной! И сейчас, каждую свободную минуту он проводит в моей постели.

— Я не понимаю, какое мне дело до ваших постельных приключений, а вам до моего здоровья.

Ее лицо растерянно вытянулось, потом в глазах проступило удивленное понимание:

— Ты ведь не помнишь? — звонко рассмеялась она, — ни черта не помнишь! А я не верила.

— Ксения! — кричала Тамара, — не надо!

Охранник обогнал ее. Первым подскочил к нам и рывком отшвырнул от меня заливающуюся хохотом девицу.

Ей было так весело, что аж тушь потекла от смеха.

— А ну проваливай отсюда! — обычно спокойная домработница с необычайной яростью набросилась на темноволосую, — чтобы ноги твоей тут больше не было! Не смей приближаться к ней.

Приятно, когда тебя защищают, но… в этот раз защита опоздала.

Удар в висок, такой острый, что перед глазами заплясали кровавые круги. Меня затошнило и вывернуло наизнанку от нестерпимой боли.

За миг до того, как тьма накинулась и поглотила меня, я узнала смеющуюся мерзавку. И вспомнила.

Это не мать Влада.

Это та женщина, ради которой муж меня предал.

Смирение никогда не было моей сильной стороной. Я привык брать, прогибать, заставлять других делать так, как надо мне. Так как я хочу.

Но сейчас все мои «хочу» и «надо» разбиваются о каменную стену реальности.

Вселенной похер на мои привычки, у нее свои правила игры.

Я в машине. В самой что ни на есть жопе мира, возле парка. И я приехал сюда не для того, чтобы гулять или кормить и без того разожравшихся уток.

Я приехал, потому что не могу иначе. Потому что невыносимо. Потому что каждый день меня выворачивает наизнанку от собственного бессилия. От невозможности исправить ситуацию и переломить ее в свою сторону.

Я приехал сюда, чтобы увидеть ее. Знал, что она там, бродит где-то по дорожкам с молодым парнем, который смотрит на нее, как щенок на сахарную косточку. Улыбается ему так, как раньше улыбалась только мне. Смеется.

От одной мысли, что сучонок смел держать ее за руку, во мне просыпалось желание убивать.

Никто не имел права ее трогать. Никто.

Даже я…

Несмотря на то, что внутри все кипело, я продолжал сидеть в машине, слово цепной пес. Выходить — нельзя, потому что тогда я пойду следом за ними. Увижу, как держатся за руки, и сорвусь.

Нельзя.

Закрыв глаза, я откинулся на спинку сиденья. В голове шум и сотни обрывочных мыслей, в груди черт знает что. Смесь ярости, ревности и отчаяния.

Желание закинуть ее на плечо и унести в свое логово, боролось с пониманием, что это путь в никуда, что привычными методами я сделаю только хуже. А я не имел права на хуже, достаточно того, что по моей вине все стало таким, как сейчас.

Поэтому не оставалось ничего иного, кроме как сидеть, ждать, изнывая от собственной беспомощности.

Пытка смирением. Не иначе.

Когда открыл глаза, сразу увидел их. Высокого спортивного парня в широких джинсах и толстовке, и ее. Все такую же хрупкую, как и прежде, но другую.

Больше не было длинных волос, которые я так любил. Новая Ксю предпочитала длину чуть ниже плеч. Не было привычного стиля в одежде.

Но хуже всего то, что не было узнавания.

Она прошла мимо моей машины, в которой прежде ездила сотню раз, но даже бровью не повела. Вместо этого окинула негодующим взглядом и сказала:

— Понапокупают прав, а людям потом пройти негде.

Я не выдержал. Опустил окно, чтобы посмотреть на нее вживую, без стекла, тонировки и преград. Посмотреть в глаза, в надежде что там появятся отголоски прежних чувств.

Ну же, Ксю…

Давай.

Она посмотрела на меня как на чужого, без тени улыбки и холодно произнесла:

— Парковаться нужно на специально отведенных для этого местах.

Я смолчал.

Да и что сказать? Слова в нашей ситуации бесполезны.

Мне оставалось только наблюдать, как они уходят, как этот недотепа снова смел брать ее за раку, а она доверчиво льнула к нему.

Руль жалобно затрещал в моих руках.

К черту смирение.

Я сорвал машину с места, на ходу набирая номер Ольги.

Она, как всегда, ответила настороженным:

— Да, Тимур?

— Присылай Ксению завтра ко мне. Скажи про собеседование, как и договаривались.

Она растерялась. Громко вдохнула, а потом с надрывом произнесла:

— Еще слишком рано.

— Я достаточно ждал.

— Ей снова станет плохо, если она тебя увидит.

— Она только что меня видела.

Женщина испуганно охнула в трубку:

— И что?

— И ничего!

Это «ничего» убивало больше всего на свете. Лучше бы она кричала, била меня в грудь, обзывая громкими словами. Лучше бы говорила, что ненавидит, чем вот так. словно с чужим.

— Завтра жду ее, — Я проехал мимо сладкой парочки, с трудом заставив себя не смотреть.

Все. Хватит. Нагулялись. Пора завязывать с этим фарсом.

Ксения моя. Даже если не помнит об этом.

— Она не поедет. Слишком далеко и неудобно.

— Придумай что-нибудь. Иначе я сам начну действовать, и будет только хуже. Ты меня знаешь.

Ольга всегда опасалась со мной спорить, но сейчас неожиданно твердо и жестко произнесла:

— Хорошо. Я сделаю это. Но если ты еще раз посмеешь ее обидеть, пеняй на себя. Я не посмотрю кто ты и чем занимаешься. Я тебя уничтожу.

Я ей верил.

— Больше никогда. Клянусь.

Я ждал ее появления, как первоклашка первого сентября. Вроде и радостно, а вроде и страшно до усрачки. Волновался, будто не взрослый мужик, а прыщавый юнец.

— Ксения Сергеевна, решила к нам вернуться? — с надеждой спросила Тамара, когда я сообщил ей о предстоящем «собеседовании».

— Пока нет, но я постараюсь ее уговорить.

— Постарайтесь, Тимур Андреевич, — взмолилась она, — пожалуйста. Разве это дело, что она где-то далеко? Не здесь, не с семьей.

Конечно, не дело. От нашей семьи и так остались ошметки. Благодаря мне.

Лучше не вспоминать, потому что, когда образы прошлого вырываются наружу, хочется только одного — удавиться.

— Влада сразу привести?

— Нет. Побудьте пока с ним, появитесь чуть позже.

— Как скажете, — тут же согласилась она, — главное, чтобы Ксения к нам вернулась.

Тамара работала у меня уже больше десяти лет и была почти что членом семьи. И Ксению любила как родную дочь.

Они всегда прекрасно ладили. Раньше. До того, как…

Я почувствовал приближение Ксю прежде, чем она появилась в поле зрения. По спине прошла горячая волна и волосы встали дыбом на затылке.

Все-таки приехала.

Ольга сказала, что она сопротивлялась. Отказывалась, несмотря на выгодное предложение и долго сомневалась стоит ли тащиться в такую даль.

Я бы с радостью перевез их ближе! Поселил бы под боком, купил дом на соседней улице, но врач сказал лишний раз не нервировать и поместить Ксю в комфортную среду.

А комфортно ей было там, где ничего не напоминало обо мне. Там, где она жила еще до нашей встречи.

Пришлось смириться. И с расстоянием, и с тем, что мы не вместе, и с тем, что надо поступать как лучше ей, а не как хотелось мне. Кара за прошлые ошибки и самоуверенность.

К кабинету ее привел охранник. Я как ненормальный вслушивался в их шаги — тяжелые мужские и легкие, слегка кокетливые женские. И чем ближе они раздавались, тем отчаяннее дубасило в груди.

Она здесь. В моем доме. В нашем доме…

Дверь открылась, и Ксения зашла внутрь. Натянутая, как струна, взволнованная. Сжимала в руках маленькую сумочку и нервным движением заправляла непокорную прядь за ухо — она всегда так делала, когда нервничала.

— Добрый день… — увидела меня и замерла. И без того бледное лицо побледнело еще больше. Глаза распахнулись широко-широко.

Мы схлестнулись взглядами и молча смотрели друг на друга, пока, наконец, она не кашлянула и не произнесла:

— Я вас узнала.

От этих слов у меня все внутри оборвалось.

Узнала? Она меня узнала?

— Мы вчера виделись возле парка. Я сделала вам замечание по поводу неправильной парковки.

Черт…

Разочарование накатило горькой волной. Не узнала. Даже не вспомнила как зовут. Хотя раньше любила мое имя, шептала его в беспамятстве, когда оставались наедине.

Чуть позже выяснилось, что Ксения не просто меня не узнала, так еще и при повторном «знакомстве» я ей понравился гораздо меньше, чем в первый раз.

Я помнил, как увидел ее впервые. Каждую деталь: восторженно сияющие глаза, смущенно алеющие щеки и голос, дрожащий от волнения. Она была такой милой.

А сейчас была чужой. Смотрела на меня настороженно, с подозрением, и не спешила соглашаться на мои условия. Была начеку, словно рядом с ней находился не муж, а опасный незнакомец.

Кто бы знал, как сильно это меня вымораживало. Хотелось схватить за плечи. Хорошенько встряхнуть и прокричать:

— Посмотри на меня! Это же я.

Ксения не купилась ни на оплату, ни на график и вместо того, чтобы с радостью согласиться, попыталась аккуратно убедить меня в том, что совершенно не подходит на роль няни для моего сына.

Ее желание уйти было практически осязаемым. Обычно, когда хотят устроиться на работу, начинают всячески себя нахваливать, а Ксения, наоборот, прямым текстом говорила:

— Вы можете нанять любую няню

Да сдались мне эти няни! Я хочу, чтобы ты была здесь. Рядом с нами, как прежде. Хочу, чтобы Влад радостно смеялся и говорил «мама», а я снова купался в улыбках и взглядах, наполненных любовью

Да, я гребаный эгоист. По совместительству собственник и тиран. Идиот, который сам все сломал, своими собственными руками…

От нереальности происходящего, от неправильности этого момента, меня просто прибило. Сидел перед ней, как идиот, и двух слов не мог нормально связать. Все мое красноречие, весь опыт и умение манипулировать людьми в этот момент просто испарились.

Тимур Бессонов чувствовал себя беспомощным котенком и не знал, что делать дальше. Скажи кому — засмеют.

Приказать? А кто я такой, чтобы ей приказывать? Обнаглевший посторонний, которого она запросто пошлет?

Заставить? Удержать силой? Я могу.

Только что это даст, кроме презрения и страха?

Эту проблему не решить привычными мне методами. Не продавить, не прогнуть.

Мне не нужен ее страх и вынужденное повиновение. Я не хотел в ее глазах снова становиться самовлюбленным чудовищем, которого волнуют только его собственные желания. Я хотел вернуть ее любовь.

И козырь у меня был только один. Влад.

Мой расчет был простым. Она должна находиться рядом с сыном. Должна почувствовать. Вспомнить. Понять.

А я…я стану ради нее другим.

Она тоже изменилась. Научилась выстраивать границы и не пускать за них посторонних. Меня, например.

И это было просто пипец как выматывающее. На каждую мою реплику, иногда откровенно провоцирующую, она отвечала сдержанно, но твердо. Не прогибаясь, раз за разом подчеркивая, что не собирается идти у меня на поводу.

Я гордился ей. Честно. Даже несмотря на то, что отчаянно хотелось подскочить к ней, схватить за плечо и хорошенько встряхнуть

Все правильно девочка. Ты молодец. С такими как я иначе нельзя, иначе корона начинает сдавливать мозги.

Потом она поинтересовалась матерью Влада.

— Тебя интересует женат ли я?

Провокационный вопрос. Мне хотелось увидеть хоть какую-то реакцию— смятение, покрасневшие щеки, прикушенную губу. Что угодно, что выдало бы ее интерес к моей персоне.

Но нет, Ксения снова провела границы:

— Меня интересует исключительно мать ребенка. Потому что даже если сейчас собеседование проводите вы, то в дальнейшем, основной контакт по малышу будет именно с матерью.

— Скажем так…она жива, здорова, но не с нами.

Это просто мясорубка какая-то. Меня аж колотить изнутри начало.

— Это не мое дело, но возможно ребенку лучше быть с родной матерью, чем с нянями.

Серьезно? Ксень, не издевайся надо мной. Пожалуйста. Я и так на грани.

Все, что мне удалось из себя выдавить, это убогое:

— Возможно.

В ответ она прохладно улыбнулась и встала:

— В любом случае, мне кажется, собеседование можно считать законченным.

Она отказалась встречаться с Владом, и мне пришлось в спешном порядке звонить Тамаре, чтобы они зашли в дом.

Наверное, я всё-таки ждал чуда. Ждал, что сейчас она увидит его, и тут же все вспомнит. И мы уже будем решать наши проблемы и то, как жить дальше, а не танцевать в темноте, словно слепые котята.

Увы не сработало.

Она увидела его…

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что я буду задыхаться, наблюдая за тем, как Ксения улыбается сыну, а потом говорит, что он похож на меня, я бы сказал, что этот кто-то полный идиот. А сейчас…сейчас мне хотелось сдохнуть от того, во что прекратилась наша жизнь. Это настолько неправильно, настолько больно, что невозможно найти слов, чтобы как-то сгладить ситуацию.

Тамара, бледная как смерть, чуть ли не ревела. Смотрела на меня, глазами, полными непролитых слез, и взглядом умоляла что-то сделать.

Я жадно, чуть ли не до боли всматривался в ее лицо, пытаясь уловить хоть малейшие признаки узнавания, но все было тихо. Даже если у Ксении что-то где-то кольнуло, снаружи она оставалась все так же спокойна.

Еще я боялся срыва. Боялся, что ей снова станет плохо, как тогда в больнице после аварии. Когда стоило ей увидеть меня, так начиналась форменная истерика, во время которой я чувствовал себя беспомощным куском дерьма.

Я ничего не мог исправить. Ничего. Все мои связи, деньги, влияние оказались бесполезными погремушками. Мои слова ничего не значили. Мои желания годились только для того, чтобы ими подтереться. Я тогда приходил домой, в пустую спальню и часами сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Это был ад.

Сейчас не произошло ни срыва, ни узнавания. Это не победа, и не проигрыш. Эта наша новая реальность, с которой надо что-то делать.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказала Ксения и только глухой идиот не расслышал бы в этом отказ. Таким тоном обещают перезвонить после собеседования и никогда не перезванивают.

— Она не вспомнила, — грустно сказала Тамара, когда дверь за нашей гостьей закрылась, — а я так надеялась…

— Я тоже.

Влад сурово нахмурился. Такой маленький и такой серьезный. Он бы наверняка улыбался чаще, если бы с ним была мать, которая в нем души не чает, которая бы зацеловывала его с ног до головы, читала по вечерам сказки и дарила свою любовь.

Я взял его на руки и отправился в детскую, на ходу извиняясь за нашу дурацкую неправильную жизнь.

Прости парень. Я все просрал.

Чуть позже позвонила Ольга:

— Как все прошло?

— Никак.

— Она не узнала?

— Нет.

— На работу согласилась?

— Нет.

В трубке раздался надсадный вздох:

— Сказала почему?

— Мы не настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи, — скривился я.

А когда-то могли обсуждать все, что угодно…

— Ладно, приедет — я у нее все выспрошу.

Мне вдруг отчаянно захотелось услышать правду от самой Ксении, поэтому:

— Наберешь меня и поставишь на громкую связь.

— Но…

— Сделаешь так, как я сказал.

Недовольство Ольги ощущалось даже через трубку, но, когда меня волновали такие мелочи?

Звонок прозвучал примерно через час. Я тут же схватил трубку, потому что все это время ждал.

— Поднимается, — коротко сказала Ольга.

Затем раздался шорох — она опустила телефон в карман, а спустя пару минут я услышав бодрое Ксенькино:

— А вот и я!

Она даже звучала не так, как со мной. Живее, задорнее, от души. Тогда как мне достался лишь настороженный холод.

— Как все прошло?

— Мимо, — с нескрываемой радостью.

Скрипнув зубами, я продолжал подслушивать, а Ольга, старая лиса, плавно выводила разговор в нужное русло:

— Тебе не понравился ребенок?

Тут же возмутилась Ксения:

— Ты что! Не говори так! Там чудесный пацан. Я его правда только мельком видела, буквально две минуты перед уходом, но мне понравился. Русый, щеки пухлые, а глаза темные, как у отца.

Только глаза… в остальном он копия ты, просто ты не рассмотрела этого. Не потому, что слепа или невнимательна, а потому что даже мысли не допускала, что такое возможно.

— А вот папаня у него упаси боже…

Я поморщился. Неприятно слышать, когда тебя критикуют. Я ведь привык к почитанию. Привык к тому, что такой охрененный, что все вокруг должны восторженно и с придыханием падать на колени от одного моего взгляда.

Ксения никуда падать не собиралась. Наоборот, прошлась так, что у меня морда совсем скисла.

Вроде признала, что на вид ничего, но потом — полный швах.

Неприятно получить ведро помоев, особенно когда понимаешь, что это правда.

— Ну монстр, не монстр, а гад еще тот.

Прикрыв динамик рукой, я поднял глаза к потолку, от души выматерился, и вернулся к занимательному разговору.

— К тому же у меня уже есть работа…

Считай, что нет.

Да, я сволочь. Но на войне все средства хороши. Если потеря той работы, что есть сейчас, сподвигнет Ксю прислушаться к моему предложению, то оно того стоит.

— И вообще, я люблю, когда попроще. Без самодовольства. Вот как Денис — рубаха парень. Простой, надежный, с ним можно хоть босиком под дождем, хоть в горы, хоть просто молчать, хоть смеяться до упаду. А вот эти вот «властные» с их царскими замашками — мимо. Красиво, издалека посмотреть можно, но не больше.

Как же ты ошибаешься, дорогая моя Ксения. Между нами было гораздо больше, чем просто «издалека посмотреть». Настолько больше, насколько это вообще возможно!

А теперь, значит, попроще нравятся? Такие как этот щенок?

Зверь во мне бесновался и требовал кровавой расправы.

Ее уверенность в том, что она имела право на личную жизнь, сводила с ума.

Какая нахрен личная жизнь? Какой Денис? Моя! Даже если не помнишь, не хочешь. Моя.

— У нас вечером свидание

Кровавые черти бесновались перед глазами. Я не знаю, как сдержался и не расхреначил телефон об стену.

Это звездец какой-то. Просто звездец.

Она планировала свидания и личную жизнь, а я бесновался и сходил с ума от ревности. Это называется, почувствуй себя ничтожеством…

Связь оборвалась, а я так и сидел, сжимая в руках несчастный телефон. Корпус жалобно поскрипывал, мне было пофиг. Меня самого вот-вот разорвет в лоскуты. Бесит!

Я не удержался и написал Ольге сообщение:

Что у нее с этим Денисом? Как далеко они зашли в своих «отношениях»?

Она сказала, что влюбилась.

Телефон все-таки улетел в стену. Твою мать, нельзя было ее оставлять без присмотра.

Я просчитался, по полной. Думал, что она будет тихо мирно сидеть в уголке и постепенно вспоминать прежнюю жизнь. И никак не ожидал что рядом с ней так быстро появится какой-то придурок!

Ревность душила, ломала кости, выворачивала кишки наизнанку

Моя! Пусть только попробует…

А если попробует, что тогда?

Что я сделаю?

В ее глазах Тимур Бессонов просто посторонний хмурый мужик, который слишком много о себе возомнил. Мужик, которому она ничего не должна и мнение, которого значит не больше, чем рекламная заставка на телефоне

Я был для нее никем, а она для меня той, кого я отчаянно хотел вернуть.

Мы будто поменялись местами. Пришла моя очередь собирать камни.

Снова выматерившись, я подобрал телефон. Ладно хоть не развалился, только экран треснул и заморгал.

Мне нужны контакты по ее нынешней работе

Зачем?!

Давай без глупых вопросов.

Ответ пришел с задержкой. Ольга трижды набирала и останавливалась, прежде чем прислать мне:

Тимур, не надо. Ты же, как всегда, будешь переть как танк. Ксения только пришла в себя.

Контакты. Больше от тебя ничего не требуется

Ольга знала, что спорить бесполезно. Я все равно сделаю так, как посчитаю нужным.

Она прислала мне телефон и имя женщины, у которой Ксения работала няней.

Я сразу же позвонил:

— Слушаю, — в трубке раздался мелодичный женский голос. На заднем фоне играла песня из мультика и звучал звонкий детский смех.

— Светлана, добрый день. Я звоню вам по поводу вашей няни. Ксении.

— С ней что-то случилось? — тут же встревожилась она.

— С ней все отлично, но я хочу, чтобы вы отказались от ее услуг.

— Что? — женщина растерялась, — Ксения прекрасная няня, ребенок от нее в восторге. Я не буду отказываться.

— Я заплачу вам, — я озвучил сумму, от которой в трубке повисло шокированное молчание.

— Вы хотите ей навредить?

— Я хочу заполучить ее к себе на работу. Она отказывается, мотивируя тем, что у нее уже есть работа.

— Но вы предлагаете так….

— Мало? — усмехнулся я, прекрасно понимая, что она хотела сказать обратное, — хорошо. Удвою, а вы завтра же скажете Ксении, что больше не нуждаетесь в ее услугах.

— Но ведь полно других нянь…

— Вот и найдете себе другую.

— Но…

— Учтите, мое предложение действует только сейчас. Я все равно заберу Ксению к себе, только вы с этого ничего не получите.

Секундная заминка, потом ожидаемое:

— Хо…хорошо

Я всегда знал, что в этом мире деньги решают если не все, то очень многое.

— Половину переведу сейчас. Второю половину, после того как сделаете дело. И ни слова Ксении, о том, что это моих рук дело.

Я не сомневался в том, что эта неведомая Светлана будет молчать. На те деньги, что я ей дам, она сможет год оплачивать самую дорогую няньку в их захолустье.

На работе я не остановился. Что с меня взять? Сволочь.

Давить на Ксению напрямую я бы не мог, но мог создать условия, которые сами приведут ее в правильном направлении — а единственно правильное направление — это ко мне.

Пофиг на мораль и приличия.

Решив вопрос с Ксенькиной работой, я снова связался с Ольгой.

Она ответила мне чуть ли не со стоном: мол, опять ты?! Да. Я.

— Завтра, когда Ксения уйдет на работу, к тебе приедет мой человек.

— Это еще зачем? — Ольга не скрывала своей неприязни. Она не любила ни меня, ни моих людей, ни все остальное, что хоть как-нибудь было связано со мной. Будь ее воля, она бы запросто поставила меня к стенке и нажала курок.

— Надо затопить квартиру.

После секундной задержки в трубке зазвенело негодующее:

— Тимур, ты с ума сошел? Какое затопить?

— Такое. Сорвать батарею, залить пол, промочить соседей. И чем сильнее, тем лучше.

Она всхлипнула:

— Может хватит издеваться?! Тебе мало того, что по твоей вине произошло? Хочешь и дальше портить нам жизнь?

Я поморщился. Как от боли, но упрямо продолжил.

— Я хочу, чтобы Ксения согласилась на работу.

— Ну не так же!

— Есть другие варианты? — криво усмехнулся я, — может, ты в ее глазах радость увидела, когда спрашивала, хочет ли она у меня работать?

— Она не хочет!

— Вот именно, твою мать! Не хочет! И согласится, только если вас за жопу прижмет. Поэтому делаю так, чтобы прижало. — Я вдруг почувствовал себя великовозрастным идиотом, который сидит в песочнице и строит домик из говна и палок. — А как иначе? Как?! Если она не придет, то единственный вариант — сказать ей в лоб. Ты этого хочешь? Уверена, что так будет лучше?

— Будет лучше, если ты оставишь ее в покое

— И Влад тоже должен оставить ее в покое? Ему уже год и два, Оль. Как думаешь, она простит, когда узнают, что о нем молчали? Когда узнает, сколько времени они потеряли?

Это просто замкнутый круг какой-то. Не трогать Ксению, чтобы не навредить ей и при этом понимать, что как только узнает про Влада снова испытает боль, и не простит затянувшегося молчания.

Она замолчала. В трубке лишь раздавалось надсадное дыхание. Сколько раз мы уже вот так молчали, утыкаясь в очередной тупик?

Наконец, Ольга сдалась и тихо сказала:

— Присылай своего человека. Пусть делает все, что посчитает нужным.

— Насчет денег не волнуйся. Все финансовые издержки на мне. И по ремонту, и по соседям, и по всему остальному. Просто Ксении об этом знать не нужно.

— Мы обманываем ее Тимур, — горько сказала Ольга, — снова сплошной обман.

— Я знаю.

Да, обман. Но в этот раз хотелось верить, что он во благо. Что все это подтолкнет Ксю к принятию правильного решения.

На следующий день все закрутилось именно так, как я планировал.

Как только Ксения ушла на работу, к ним пришли специально обученные ребята и сделали так, чтобы все выглядело, как настоящая протечка.

Ольга несмотря на то, что изначально была против этой авантюры, сработала как надо. И слесаря вызвала, чтобы зафиксировать прорыв, и Ксении сообщила о происшествии после того, как та осталась без работы.

У меня руки чесались от желания позвонить Ксю и снова позвать к себе, но это бы выглядело слишком топорно и подозрительно. Поэтому кое-как дотерпел до вечера, и только тогда отправил сообщение, в котором предлагал урезанный рабочий день и высокую оплату труда.

Теперь, оставшись без работы и попав в затруднительную финансовую ситуацию с протечкой, она должна была согласиться.

И она согласилась.

Что я испытывал в этот момент? Смесь триумфа со стыдом. Я все-таки заставил ее сделать так, как нужно мне. Ну не сволочь ли?

И пусть это ради всех нас. Ради Влада, ради нее самой, но все равно тошно.

— Кукловод гребаный, — прохрипел, растирая ладонью колючую небритую щеку, — темный властелин, мать его…

Надеюсь, она никогда не узнает, к каким танцам с бубном пришлось прибегать, чтобы заманить ее домой.

Да, я добился того, чтобы Ксения согласилась у меня работать. Пусть всего четыре часа в день, но начало было положено. Оставалось только самому не свихнуться от мысли, что она рядом, в нашем доме, с сыном.

Я буквально силой выгонял себя на работу. Стиснув зубы, проходил мимо нее, стараясь не дышать, не смотреть, не разговаривать.

Меня скручивало от желания прикоснуться, обнять как прежде, почувствовать податливое тепло. Но я не мог. Не имел права.

Я по-прежнему был для нее посторонним. Работодателем, который не очень-то и нравился, но с которым приходилось мириться.

Вот и как тут не озвереть?

Знать, что в любой момент может упорхнуть, и я не смогу ее остановить, держать себя в руках, контролировать каждое слово…

А тут еще на работе проблемы.

Вернее одна проблема. С ресницами, как у коровы, третьим размером силиконовой груди, и дебильной уверенностью, что она что-то значит в моей жизни.

— Тимур, привет, — цокая копытами, Вера переступила через порог. Прикрыла за собой дверь и, прижавшись к ней задницей, уставилась на меня.

Ноги длинные, юбка короткая. Оттого, что руки заведены назад — ткань блузки на груди натянулась, и в просветы между пуговицами сквозило кружевное белье. Волосы длинные, до пояса, черные, с едва заметным фиолетовым отливом. Взгляд — отдельный вид млятского искусства.

На него в прошлый раз и купился. На взгляд этот гребаный. Когда на тебя смотрят так, будто прямо сейчас в этот самый момент в своих фантазиях гоняют самые похотливые сюжеты. А ты весь из себя такой царь и бог, и считаешь, что это правильно. Что от тебя все бабы в радиусе километра подтекают, и ты можешь снизойти, одарить их своим царским вниманием. Почему-то кажется, что имеешь право, но как сопливый подросток забываешь, что права идут рука об руку с обязанностями. И что за каждый поступок придется расплачиваться.

— Чего тебе?

— Я соскучилась, — улыбнулась она, едва заметно мазнув по губам кончиком языка, — ты совсем пропал. Не звонишь…

Оттолкнувшись от двери, Вера направилась ко мне. Медленно, словно большая ленивая кошка. Призывно виляя бедрами, все с тем же взглядом, в котором полыхало «я встану перед тобой на колени прямо сейчас».

Остановившись перед столом, она оперлась на него руками, отчего грудь выпятилась сильнее. Вульгарно. Одноразово. Для тех, кто просто хочет скинуть усталость, не задумываясь о последствиях. И для дураков.

Себя я относил к последней категории.

— И не позвоню. Уходи.

Она не поверила. Улыбнулась, демонстрируя слегка удлиненные клыки, из-за чего складывалось впечатление, что перед тобой не просто женщина, а демоница, в объятиях которой можно познать самое острое и запретное удовольствие.

Развод для идиотов — клыки не были настоящими. Виниры. Надеюсь, она когда-нибудь покусает ими сама себя.

— Ты так напряжен, — ведя пальцем по поверхности, она медленно обошла стол, — я могу помочь расслабиться.

— Ты мне поможешь, если полы в приемной помоешь. Уборщица заболела.

Наманикюренные пальцы, которыми она уже начала «шагать» по моему предплечью, дрогнули, но продолжили свой путь.

Вера встала позади меня, положила руки на плечи и начала их медленно мять.

Я не останавливал ее. Сидел, прислушивался к себе, пытаясь обнаружить хоть какой-то отклик.

Пусто. Даже не просто пусто, а неприятно. Будто позади не эффектная женщина, а сизый осьминог, перебирающий своими склизкими щупальцами.

От этого еще непонятнее, как я мог повестись на нее в прошлый раз. Как вообще допустил мысль, что с ней что-то может быть. Пусть непродолжительное, пусть на один раз. Неважно! Ничего кроме отторжения она не вызывала.

— Не стоит, — я перехватил ее руку, когда она поползла вниз по груди. Сдавил тонкие пальцы сильнее чем того требовали обстоятельства.

Вера охнула, но тут же перестроившись, промурчала:

— Кто хочет пожестче?

— Кто-то хочет, чтобы из его кабинета свалили посторонние.

— Разве я посторонняя? — не понимая, что испытывает мое терпение, Вера склонилась ближе и, опалив мое ухо горячим дыханием, в котором сквозили мятные ноты, — мне кажется…ай…

Она зашипела, потому что я сдавил еще сильнее, а потом оттолкнул от себя:

— Не люблю, когда пыхтят на ухо. Все, проваливай, — кивком указал на дверь.

— Тимур! Ты вообще забыл о моем существовании! Не звонишь, не пишешь, не приглашаешь в ресторан. Мы бы могли…

— Мы не могли. Уходи. И чтоб ноги твоей здесь больше не было.

— Да что с тобой такое?! Ты свободный мужчина, а ведешь себя так, словно в монахи заделался.

Все, достала. Я нажал кнопку на селекторном и связался с охраной:

— Пришлите ко мне человека. Надо вывести из кабинета постороннего.

Я мог бы вышвырнуть ее сам, но не хотелось даже мимолетного прикосновения.

До Веры, наконец, начало доходить, что я не шучу, и не намерен с ней вести разговоры, а уж тем более заниматься чем-то более интимным.

— У тебя кто-то появился, да? Пока я тебя ждала, ты нашел себе какую-то овцу?

— Тебя кто-то просил ждать?

— Но…

— В прошлый раз не дошло? Повторить? — я поднялся со своего места и медленно двинулся в ее сторону, — мне плевать, где ты, с кем ты, чем занимаешься. Ты меня не интересуешь вообще никак, никаким местом. Даже в качестве банальной дырки.

Она побагровела.

— Банальной дырки? — она принялась хватать воздух ртом, — ты назвал меня банальной дыркой? Меня?!

— А как надо? Вульгарной? Навязчивой? Не понимающей, когда прямым текстом посылают? Как тебя назвать, Верочка?

Я ненавидел ее. Всеми фибрами души. И только понимание того, что накосячил я, а не она, останавливало от того, чтобы сдавить пальцами тощую шею и держать, пока хрипы не затихнут.

Она не принуждала меня ни к чему. Не заставляла. Я сам.

И можно сколько угодно винить ее потаскушечью натуру, но это не сделает меня святым. Скорее наоборот. Я все знал, все видел. И сам допустил наступление Армагеддона.

В кабинет вошел охранник и сходу подхватил Веру под руку, отдернув ее от меня:

— Тимур Андреевич?

— Вывести отсюда. И чтобы ноги ее тут больше не было никогда.

— Понял, — не особо церемонясь, он поволок ее к двери.

— Убери от меня свои лапы! — заверезжала Вера, едва успевая перебирать копытами. Высокие каблуки были хороши, когда неспешно вышагиваешь, накручивая задницей, и отчаянно мешали, когда тебя куда-то тащат, — Тимур! Убери от меня своего цепного пса. Убери немедленно!

— Всего хорошего.

— Я этого так не оставлю. Слышишь? Не оставлю…

Дверь с грохотом захлопнулась.

Из коридора еще доносилось Верино вытье и бестолковый цокот, я же прижался лбом к косяку и закрыл глаза.

Дебил. Просрать все и ради чего? Ради вот этого? Ради сисек, вываливающихся из декольте? Ради пошлых взглядов? Ради вставных зубов? Или ради чего?

Сколько ни думал, не мог понять, какая муха тогда укусила. Почему повелся. Зачем? Заскучал, бедный? Внимания мало получал?

Зато теперь его хоть отбавляй. Веселись не хочу.

Кулаком ударил в шершавую стену, потом тяжело привалился к ней спиной и стек на пол.

Докатился. Сижу на полу, как бродяга. Да и похрену.

Кому какая разница, где я сижу? Всем насрать.

Я вытащил из кармана телефон и написал Тамаре:

— Как там дела?

— Гуляют.

— Пришли фотографии.

Спустя пару минут начали приходить снимки. Один, второй, третий.

На них Ксения и Влад. Сначала возле песочницы, вооружившись цветными лопатками, потом на дорожках среди высоких деревьев с ворохом цветных кленовых листьев.

Потом небольшое видео с обеда. Сын, уже клюя носом, вяло открывал рот, а Ксю его кормила, старательно вытирая щеки салфеткой:

— Давай, Влад. Ложечку на папу. Ложечку за маму.

Черт…

Поперек горла встал ядовитый ком. Я не смог смотреть дальше. Тошно.

Слабак.

До треска стиснув зубы, я приложился затылком о твердую поверхность, потом еще раз, в надежде, что боль перебьет то, что творилось внутри.

Увы, не помогло. И не поможет, сколько не долбись.

Я не знаю, сколько просидел на полу. Может десять минут, может час. Не хотелось двигаться, не хотелось думать. К черту.

И работу, и суету эту бесконечную, и все остальное.

Я хотел только одного — домой. И чтобы там меня ждали. Искренне от души, как прежде. Хотел тепла, того самого, которое раньше казалось чем-то обычным, незыблемым. Чем-то что никогда не исчезнет из моей жизни, потому что я же Бессонов. У меня все будет так, как хочу я. Стоит только пальцами щелкнуть, достать кошелек и все тут же наладится.

Дурак. Наивный, зарвавшийся дурак, который считал, что имеет право дать слабину, и ему за это ничего не будет.

Может, прямо сейчас все бросить и укатить домой? Ксения еще должна быть там. Успею ее перехватить, и…

И что? Ну, перехвачу, а что потом? Замерзнуть под прицелом холодных, настороженных глаз? Или снова делать вид, что мне на все пофиг и я весь из себя такой деловой, что ее присутствия даже не замечаю?

Снова тюкнулся затылком. Потом досадливо цыкнул и встал.

Хрен ли толку сидеть, изображать из себя великого страдальца.

Все сам сделал. Все сам.

Теперь только остается стиснуть зубы и исправлять то, что наделал, и постараться не наломать еще больше дров. Не давить, как привык. Не диктовать свою волю и условия, не ставить ультиматумы. А быть тем, кем и должен был быть раньше. Адекватным надежным мужиком, без барских замашек.

Я все-таки не выдержал и через пару дней сорвался с работы домой.

Ну, а хер ли толку пытаться что-то делать, когда голова занята только одним? Когда кости выламывает от желания оказаться там. Рядом с ней. Слышать голос, видеть, как улыбается сыну, когда тот тянет к ней руки.

Я реально сходил с ума, не в состоянии думать ни о чем другом. Какая работа, когда в душе так зудит, что невозможно сконцентрироваться ни на чем? Какие встречи, когда дольше пяти минут никого не можешь слушать, потому что мысли расползаются как тараканы?

Когда-то я был уверен, что бизнес превыше всего. Что ради успеха на этом поприще можно пожертвовать всем остальным, потому что это остальное несущественно. А теперь был готов послать к чертям и партнеров, и выгодные сделки, которые в последнее время шли одна за другой. Тендеры, которые я играючи вырвал из лап конкурентов.

Все это вдруг померкло на фоне того нарыва, что пульсировал в груди.

Конечно, я опоздал. Ворвался в дом, когда Ксения уже ушла. Гребаный сокращенный график!

Меня ломало от бессилия, оттого что я как дурак был вынужден топтаться в стороне, продолжая быть лишним в собственном доме.

Тамара, правильно истолковав выражение мой угрюмой морды и причины, по которым я прилетел домой в середине дня, аккуратно предложила:

— Может быть, намекнуть Ксении, что было бы неплохо, если бы она задерживалась у нас не на четыре часа, а дольше?

— Намекни, — буркнул я.

Тамара сработала хорошо. Будучи женщиной интеллигентной и крайне тактичной, она незаметно подтолкнула Ксению к этой мысли, и даже сказала, что спросит у начальника.

Та еще паучиха. А что поделать? Подобное тянется к подобному.

В ее оправдание могу сказать только одно, она всегда любила Ксению, как родную дочь, и желала ей исключительно счастья и добра.

Благодаря ее содействию, а также Ольгиным стараниям, через две недели после того, как Ксения устроилась к нам, мне удалось переманить ее на полный рабочий день.

Теперь она приходила с утра, когда я еще был дома. Мы мимолетно сталкивались, здоровались, и я уходил. А вечером, свернув все свои дела, отказываясь от посиделок с друзьями и партнерами, как прилежный семьянин ехал домой, каждый раз ловя себя на мыски, почему раньше не мог так делать? Когда это имело значение, когда было важно для нас, для нее?

Или все по классике? Чтобы начать ценить что-то, надо прежде бездарно просрать это?

Ответа на философские вопросы у меня не было. Я уже свыкся с мыслью, что козел. Теперь меня больше волновало, как вернуть нас в исходную точку, когда все еще было хорошо. Как все откатить назад и переформатировать?

И снова пришлось испытывать свою выдержку.

Вот она Ксения, рядом. В моем доме, занимается сыном. Казалось бы — протяни руку и забери себе.

Но нельзя. Она балдела от Влада, а я в ее глазах все тот же… чудак, рядом с которым надо быть начеку.

Я должен приручить ее. Приучить к своему присутствию, к мысли, что я не враг. Я свой.

Только как это сделать? Если на втором заходе нет того, что было на первом. Нет заинтересованности с ее стороны, влюблённых взглядов и томительного волнения.

Она была спокойна и сдержана, а я как одержимый пытался рассмотреть в серых глазах отголоски прошлого.

Она же любила меня! Так сильно, насколько это вообще возможно. Не могло это бесследно исчезнуть. Можно забыть глаза, голос, то, как выглядит человек, но разве можно забыть то, что он вызвал в сердце? Разве можно стереть этот отпечаток?

Или это часть защитного механизма? Организм помнил, чем все закончилось в прошлый раз, и всячески противился повторению? Боялся? Не хотел снова становиться уязвимым перед тем, кто когда-то обидел?

Наверняка. По крайней мере я надеялся, что это так.

Уж лучше так! Чем допустить мысль, что новой Ксении действительно все равно, что трагедия, случившаяся в прошлом, стерла ту часть, которая принадлежала мне.

Я не хотел давить, не собирался мозолить глаза, но меня хватило буквально на день.

На этом выдержка накрылась медным тазом и все планы быть благородным оленем и постепенно приучать ее к моему присутствию пошли по одному месту.

Я не мог. Просто не мог и все

Дурел. Минуты считал до того момента, как можно было идти домой, не выглядев при этом конченым идиотом,

Уже было плевать на то, что мои помощники подозрительно на меня носились — им приходилось решать множество задачи самостоятельно. То, к чему раньше я бы никого не подпустил, теперь без зазрения совести скидывал на других. Вот уж не думал, что дробить и делегировать обязанности меня научит на постоянный аврал в бизнесе, а проблемы в личной жизни.

Меня так не крыло даже в период пубертата, когда только-только начинал отношения с девушками. И в прошлый наш с Ксенией раз я был скорее тем, кто позволял себя любить, а не тем, кто беззаветно любил. Относился снисходительно, принимал все происходящее как должное.

А теперь все с ног на голову. Ксения холодна и старательно держит границы, не собираясь сближаться с обычным работодателем, а я как оголодавший пес жмусь к ней, пытаясь отогреться. Как слепой, бродил в темноте, пытаясь найти путь обратно, но пока натыкался только на стены и наполненные кипятком рвы.

Слишком хреново, чтобы анализировать. Слишком тонко и надрывно, чтобы решать привычными методами.

Раскидав все дела, я помчался домой. Словами не передать ту бешеную эйфории, которую словил, когда понял, что она еще тут. Кажется, даже воздух стал другим — более уютным что ли, а дом наполнился светом. И плевать, что мне особо не рады. Я пока готов довольствоваться тем, что она просто рядом.

Чтобы она не подумала, будто я притащился специально ради нее, я вооружился ноутбуком и занял место в кресле, недалеко от камина и принялся усердно делать вид, будто работаю. Бестолково стучал по кнопкам, будто набираю что-то важное. Однако, если кто-нибудь в этот момент заглянул на экран, то увидел бы полную чушь, набор несвязанных слов.

Какая к черту работа, когда она рядом?

А секундная стрелка упорно делает оборот за оборотом, безжалостно отчитывая отведенное нам время.

Ксения тоже тайком поглядывала на часы, явно желая поскорее уйти, а я не мог придумать повод, чтобы заставить ее задержаться. Хотелось просто сказать: останься, не уходи. Но разве можно? Она подумает, что я совсем дурак, а то и вовсе уволится, решив, что я до нее домогаюсь.

Черт, а мне ведь хотелось домогаться. От желания уши в трубочку сворачивались. Когда видел ее в простом спортивном костюме, без косметики и с хвостом на макушке.

Тонкие запястья завораживали грациозными движениями. Фарфоровая кожа светилась изнутри. И голос…. С ума сходил от ее голоса. Словно одержимый ловил каждый звук. Жадно вдыхал едва заметный аромат духов.

…Я ведь за все это время ни с кем. Ни разу.

Кто бы сказал, что в моей жизни, в самом расцвете лет случится такой длительный целибат, я бы только у виска покрутил. И теперь вот как получилось.

Не хочу. Никого. Отношения с другой — на фиг не сдались. Никто не нужен. Просто скинуть пар, заказав девку легкого поведения? Мараться еще больше? От одной мысли об этом тошнило.

Ее хочу. Всю, целиком. Как раньше. Не только в постели, но и каждый миг нашей жизни. Жаль, что понял это только когда потерял.

От этих сожалений так крутит, что больно дышать. Каждый глоток воздуха острым копьем вбивается в легкие.

Мне жаль. Мне чертовски жаль.

На судьбе показалось этого мало. Она посчитала, что сожаление — это полная фигня, чушь собачья, а не плата за ошибку, что мало мне самобичевания и кулаков, сбитых в кровь в моменты отчаяния и тоски.

Конечно мало. Надо быть полным идиотом, чтобы рассчитывать на то, что чувство вины станет достаточной расплатой за предательство.

Нет. Все должно быть в лучших традициях вендетты. Око за око, кровь за кровь.

…Этот парень, гребаный мотоциклист, приехал на своем двухколесном говне и увез Ксению. Прямо от моего дома. Просто забрал и все.

В тот вечер я сломал стул в кабинете. Просто с размаху и в стену. В щепки.

Вот так смотреть, как она уезжала с другим…

И не в состоянии что-то изменить, запретить…

Меня разрывало просто в хлам.

Нельзя так!

Нельзя!

Не имеет права!

Только Ксения не знала об этом. О том, что не имеет права!

Для нее все было в порядке вещей, а я кипел. Взрывался, орал.

Моя! Какого хрена она не помнит, что моя? Какого хрена не чувствует, не понимает.

Зачем ей общаться с ним? Что она с нем нашла?

Перед глазами черти кровавые. Хотелось крушить, но я был связан по рукам и ногам непреодолимыми обстоятельствами. Все мои претензии, злость и возмущения, разбивались об убийственный факт.

Она меня не помнила. И жила своей жизнью без оглядки на меня мои чувства и желания.

Вот и все.

Хотя нет. Ни черта не все.

Я думал, что хуже уже быть не может, что сдохну, наблюдая за тем, как она садится на мотоцикл и обнимает этого говнюка, доверчиво прижимаясь к его спине.

Это оказались цветочки.

А ягодки начались позже, когда Ольга позвонила и скорбным голосом сообщила, что Ксения провела эту ночь у него.

Она ведь нет?

Не с ним?!

Первая мысль: убью заразу. Задушу. А ублюдка, посмевшего притронуться к ней, вывезу за город и буду по полю таскать на веревке, пока мясо до костей не сдерется. И насрать на все. Пусть хоть на электрический стул сажают, хоть за решетку. Хуже уже не будет.

Кажется, меня отписали ногами. Боль в каждой мышце, в каждой клетке, отравленной ревностью. Не вдохнуть, не выдохнуть. Кости, кишки, легкие — все в хлам. В мозгах вообще полная мешанина. Невозможно ни на чем сконцентрироваться, перед глазами только Ксения. То, как садится на этот гребаный мотоцикл, как обнимает не меня. Эти видения перетекают в горизонтальную плоскость опаляя своей откровенностью.

Я словно наяву видел, как они…

Это даже не пытка. Это казнь.

Она вот так себя чувствовала, да? Когда увидела меня с Верой?

Это вот так вот ей хреново? Так разламывало ребра от боли?

Невозможное состояние. Кишки как будто на вентилятор намотало. Вместе с нервами.

Глотай Бессонов. Глотай. Честно заработал, молодец.

Думал раскаяния будет достаточно? Или что время, проведенное порознь с Есенией, но наполненное чувством вины, равноценное наказание?

Дебил наивный. Большим мальчикам большая торпеда в одно место. Все правильно

Наверное, все-таки проще сдохнуть.

Я не мог поверит, что моя Ксю опустилась до такого. Что она с кем-то другим, пока я…

А что я? Ничто! Ей похер и на меня, и на мою ревность. На мои собственнические инстинкты, потому что она о них не помнит.

У нее все зашибись. Свидание, романтическая ночь.

Скука. Точно убью.

Я тут как идиот. В завязке. Лишний раз на баб даже не смотрю! А она…

Да похер! Просто похер и все!

Гори оно все синим пламенем.

Я мужик в конце концов, а не тряпка. И имею потребности. И право тоже имею.

Злость моя достигла апогея и требовала немедленного сброса. С кем угодно.

Я только написал Тамаре, что буду поздно, а может вообще утром и рванул в любимый бар.

Мне даже не пришлось напрягаться, чтобы найти желающую порезвиться на разовой основе. Она сама ко мне подсела сразу, как только я оказался возле барной стойки.

В длинном платье непонятного цвета. То ли слива, то ли баклажан, то ли еще хер знает чего. Я не силен в оттенках. Сиськи через тонкую ткань проступали зачетные — этого достаточно. А во что они там замотаны вообще насрать.

Макияж такой, как будто не накрашена, но видно, что кожа неровная и далеко не такая свежая как хотелось ее обладательнице.

Не молодка, скорее всего хорошо за тридцатник, но возраст загримирован неплохо. На него мне в принципе так же похрен, песок не сыпется и ладно.

— Привет. Меня зовут Энджи.

Какой шлак. Энджи. В баре на Советской.

Уверен, ей хватило пары секунд чтобы считать все что можно о моем статусе. Она подметила и часы стоимостью в дохренелион, и запонки, и костюм. Как и то, что на пальце нет кольца. Свободный кусок богатого дерьма. Налетай.

Просто классика жанра.

Я оставил ее слова без ответа. Вместо этого прошел откровенно похабным, оценивающим взглядом по ее фигуре, задержался на вырезе декольте, потом на пухлом, перекаченном рабочем рте.

— К тебе или ко мне.

Она растерялась на пару секунд. Я даже подумал, что ошибся, и сейчас плеснет мне в лицо минералкой, но Энджи кокетливо улыбнулась и, скромно опустив взгляд, произнесла:

— К тебе.

Не ошибся.

Конечно, я не повез ее к себе. Ни в городскую квартируя, ни тем более туда, где жил мой сын. Нечего там делать всякому мусору.

Я просто завернул к дорогому отелю.

— Я думала, мы едем к тебе.

— Я передумал.

На ресепшен нас облизали с ног до головы. Вернее меня. Энджи стояла все это время рядом и собственнически улыбалась с таким видом будто ее позвали замуж, а не сняли на ночь.

Мы поднялись на верхний этаж, нашли дверь с нужным номером, зашли внутрь.

В номере пахло моющими средствами и чем-то перечным.

— Тут так красиво, — моя одноразовая спутница уже процокала к панорамному окну и теперь смотрела на вечерний город, не забыв при этом эффектно отключить задницу и прогнуть спину.

Я как-то отрешенно подумал, что она, наверное, когда-то была спортсменкой. Убивалась на тренировках, пытаясь чего-то достичь, грезила о карьере.

А в прочем какая разница? Хоть гимнастка, хоть пловчиха — сейчас у нее назначение только одно.

Я плюхнулся на кресло, небрежно ослабил узел на галстуке.

В голове по-прежнему пульсировало: она осталась на ночь у Дениса, осталась у Дениса, на ночь…

— Тяжелая неделя? — промурлыкала Энди опускаясь на подлокотник кресла.

— Тяжелый год.

— Хочешь рассказать?

— Я похож на любителя доверительных разговоров?

— Не злись, я просто хотела разрядить обстановку, — рука, обвешанная золотыми браслетами, скользнула мне на плече.

А Энджи склонилась ниже, явно намереваясь поцеловать. Ее дыхание фонило мятной жвачкой и едва уловимым запахам табака.

Целоваться с посторонней бабой я не собирался, поэтому отвернулся, когда ее губы почти нашли мои

— Не любишь нежности?

Не люблю облизывать вонючие пепельницы, а вслух:

— Это лишнее.

— Как скажешь

Она соскользнула с подлокотника, медленно покачивая бедрами, подняла платье, сначала продемонстрировав резинки чулок, потом белье. Такое тонкое, что ничего не скрывало.

Я почему-то подумал, что его сшили из занавески, и на вряд ли оно греет на морозе свою обладательницу.

Платье плавной волной упало на пол, и Энджи перестала передо мной во всей красе. Перекаченный плоский живот, подтянутые ноги. Точно спортсменка.

На правом бедре татуировка в виде россыпи мелких розовых звезд.

Если не всматриваться, похоже на псориаз. Спорное украшение.

Я покрутил пальцем, приказывая ей повернуться вокруг своей оси. Она перекинула волосы через плечо и покорно выполнила то, что требовалась.

На заднице тоже тату в виде цветка. Но этот хоть различим. Я прошелся взглядом по четко прорисованной линии позвоночника и прямым лопаткам. Я рассматривал ее, чувствуя, как тело наливается злой реакцией, а в душе наоборот ширилась пустота.

Тем временем Энджи снова развернулась ко мне лицом и завела руки за спину, чтобы расстегнуть белье.

— Не надо.

Она тут же убрала руки и улыбнулась:

— Любишь, когда в женщине остается загадка? Понимаю…

Хреново у нее было с пониманием. Как и у меня.

Только сейчас, находясь на расстоянии вытянутой руки от полуголой незнакомой бабы с дурацким именем Энджи, я понял, что не хочу здесь находиться.

Что чужие мощи с вульгарными татуировками меня не интересуют.

Что это всего лишь попытка отыграться. Отомстить за ту разруху в наших с Ксенией отношениях, на которую я сам нас и обрек.

И что если сейчас переступить через черту, потешить свое покореженное, кровоточащее самомнение, то все станет только хуже. И я окончательно потеряю право на Ксю

А еще я понял, что мне плевать, где и с кем она была этой проклятой ночью. Это не имеет значение. Я отвою ее хоть у целого мира, не говоря уже про придурка на мотоцикле.

Больно? Да.

Хреново? Нет слов.

Заслужил? Заслужил.

— Той, которую я люблю, сейчас нет рядом, — с этими словами я поднялся с кресла, затянул обратно этот гребаный галстук и двинулся к дверям.

— Я что-то не так сделала? — раздался растерянный голос позади.

Энджи так и стояла в одном белье, обхвати в себя руками, будто внезапно словила приступ скромности и теперь пыталась защитить свою сильно потрёпанную девичью честь. Она не вызывала ничего кроме отторжения и жалости.

Я вытащил из кармана портмоне, достал оттуда пару купюр и бросил на тумбу возле выхода.

— Компенсация за потраченное время. Номер оплачен на всю ночь. Если хочешь, оставайся. Хоть выспишься

Перед уходом я только заметил, как у нее обиженно блеснуло в глазах. Хотела развлечься?

Увы, это не ко мне.

Я в такие игры больше не играю.

И вместо того, чтобы сбрасывать пар с незнакомой девкой, я бездумно катал по городу, а потом позвонил своему безопаснику.

— Да, Тимур Андреевич, — он ответил сразу, как только начал идти сигнал. Как будто только и делала, что сидел у телефона и ждал моего звонка.

— Вень, пробей мне одного товарища.

— Имя, фамилия, дата рождения

— В душе не ведаю дату, но у меня есть номер его мотоцикла.

— Подойдет. Что мы ищем?

— Косяки. Любые. Что угодно, чтобы можно было покрепче ухватить за яйца.

— Понял. Как только будет результат — пришлю.

— Это срочно.

— Сделаю.

Озадачив Вениамина внеочередным заданием, я бросил мобильник на приборную панель. Сделал еще пару кругов вокруг центральной площади, а потом все-таки отправился домой.

Все, хватит. Побесился, сопли пожевал, пора браться за ум и разгребать последствия моих необдуманных поступков. Если сейчас отступлю, наломаю дров еще больше, то зачем я весь из себя такой нервный и мстительный сдался Ксении?

Она и так из-за меня потеряла слишком многое.

За выходные я кое-как собрал себя в одну кучу. Голова трещала, состояние лютого похмелья, хотя во рту ни капли не было, злость на весь этот гребаный мир. А еще угрюмая решимость переломить ситуацию в свою пользу.

Однако железный дровосек оказался не таким уж железным, как он сам про себя думал.

В понедельник Ксения пришла как обычно, а я сбежал. Не ушел, а именно сбежал. Побоялся, что скажу то, чего не стоит говорить ни при каких обстоятельствах.

Пулей вылетел из дома, плюхнулся в машину и всю дорогу до работы гнал, как ненормальный, собирая всевозможные штрафы. Да и пофиг. Мне нужно еще немного времени. Совсем чуть-чуть…

Я и не знал, что может быть так хреново от каких-то дурацких эмоций. Что ревность может ломать не слабее сердечного приступа, а переживания перекрывать физическую боль.

Если Вселенной хотелось наказать меня за излишнюю самоуверенность и пренебрежение к чувствам других, то у нее получилось.

Меня выворачивало, крутило, бомбило. Орать был готов во весь голос, пока не охрипну.

Ближе к обеду пришел безопасник:

— Парень чист. Ни в чем не замечен. Серьезных проступков нет.

— Ане серьезных?

— Тоже нет. Пара штрафов за превышение скорости, просроченный платеж по кредиту.

— Это не то, что я хотел услышать.

Он развел руками:

— Звезд с неба не хватает, но и не конченый. Работает в автомастерской, спортом занимается, катает на мотоцикле.

— Мне нужно что-то, чем можно его прижать.

— Из зацепок только младший брат. Вот где оторви и выкини. Там и хулиганство, и езда в нетрезвом виде, и приводы. А еще он связался с теми, с кем не стоит связываться, взял в долг крупную сумму денег якобы на развитие бизнеса. И проиграл все под чистую, так что теперь на него точат зуб большие дяди.

— Отлично, — Деньги — это хорошо. Я знаю правила этих игр, я в них разбираюсь. В отличие от того, что делать с личной жизнью, — Дай мне полную раскладку по этому делу, дальше я сам.

Вернувшись домой, я засел в кабинете. И уйти не мог — тянуло к ней, как магнитом. И подойти боялся, потому что несмотря на все доводы разума никак не отпускало. Больно.

Я позвонил Ольге. Она ответила убитым голосом, будто ей тоже плохо было. Не знаю, о чем грустила, но точно не моих свежеприобретенных рогах.

— Да, Тимур.

— Я хочу знать подробности этих недоотношений.

На Ольгу я тоже злился. Она должна была присматривать за Ксенией, следить, чтобы та не делала глупостей, а в результате просмотрела новую увлеченность.

— Я не знаю подробностей. Ксения не очень любит распространяться на эту тему. И парня живьем я ни разу не видела, только из окна наблюдала, как он за ней приезжал. Не думала, что у них что-то серьезно.

— Зря не думала.

Ольга тут же насторожилась:

— Что ты собрался делать, Тимур?

— Убирать его.

— Ты…ты у ума сошел? Киллера собрался нанимать?

— Ты слишком плохо обо мне думаешь, — ситуация была настолько абсурдной, что я рассмеялся. Мне было совсем не весело, но по-ублюдски смешно.

Она явно считала меня непробиваемым монстром, мафиози, готовым ломать всех об колено, не догадываясь о том, как я полночи скулил, словно побитый пес.

— Обойдусь без киллера. Пока… А дальше, как пойдет.

В этот момент раздался робкий стук в дверь. Даже не видя, я сразу почувствовал, кто там:

— Зайди.

Ксения шагнула в кабинет и остановилась передо в нерешительности, заметив, что я с телефоном.

— Минуту, — сказал я, жестом призывая к молчанию.

Она понятливо кивнула, а в трубке прошептало:

— Ксю?

— Ага.

Она стояла прямо передо мной, взглядом скользя по кабинету в ожидании, когда переключу свое внимание на нее, и даже не догадываясь, что в этот самый момент я разговаривал с ее теткой.

Если бы только знала, Ксю. Если бы только знала…

Ольга тоже чувствовала напряжение:

— Не обижай ее.

— Даже не думал, — взгляд прилип к стройным щиколоткам, выглядывающим в просвет между резинкой низких носков и манжетами серых спортивных брюк. Полоска нежной кожи возбудила в сотню раз сильнее, чем перекаченная задница ночной мимолетной знакомой. Аж в ушах зазвенело, и кулаки сжались от желания прикоснуться.

Ольга что-то продолжала говорить, но я ни черта не слышал. Смотрел на щиколотки, думал о том, что могу обхватить их двумя пальцами, могу прижаться губами, подниматься все выше и выше…

Придурок озабоченный.

— Хорошо. Я все понял. Сегодня приеду. — невпопад ответил Ольге и сбросил звонок.

Да. Я собирался отвадить от Ксю этого малахольного прямо сегодня. Пока еще не озверел настолько, что действительно задумаюсь, а не нанять ли специально обученного человека, для решения этой проблемы.

— Что-то случилось?

— Я хотела задать вам тот же самый вопрос, — сказал Ксения, глядя мне прямо в глаза.

Я невольно подумал о том, что она повзрослела и стала жестче. Раньше бы отводила взгляд и смущенно краснела, а теперь броню нарастила. Эта девочка, в отличие от прежней Ксю, не станет бегать за мужиком, который вечно занят и у которого находится три миллиона более важных дел, чем она. Не станет пытаться угодить. Не станет делать вид, что все хорошо, когда все плохо.

Она другая. И такая она мне нравится еще больше. Только муторно осознавать какой ценой ей досталось это взросление, и что я приложил к этому руку.

Хотя все по классике. Спонсор женской силы и преображения — самоуверенный придурок, который не ценит то, что имеет

Я продолжал смотреть, а Ксения, теряя терпение, и в то же время максимально сдержанно и вежливо повторила:

— Вы можете просто ответить на мой вопрос? Вас что-то не устраивает в моей работе?

Меня не устраивает, что ты не моя.

Хотелось встряхнуть ее, чтобы прекратила быть такой отстраненной, чтобы наконец, сквозь ледяную стену отчуждения пробились хоть какие-то эмоции:

— Я видел, как тебя вчера забирал какой-то тип на мотоцикле.

— Это мое личное дело, — она тут же встала в позу, — в свободное от работы время я могу заниматься чем угодно и с кем угодно.

— Уверена?

Она растерялась только на миг, потом твердо заявила:

— Абсолютно. Хоть с парашютом могу прыгать, хоть в горы подниматься. И я совсем понимаю, какое вообще отношение вы к этому имеете. Я взрослый человек.

— Ты няня моего сына.

— Это дает вам право лезть в мою личную жизнь?

Да не может у тебя быть никакой личной жизни! Не может! Потому что ты не только няня. Ты мать, жена. Моя жена! Законная!

Сжал под столом кулаки, чтобы она этого не видела. Выдохнул, с трудом взял себя в руки.

Очень сложно говорить с человеком, к которому есть претензии, но который вообще не в курсе, что кто-то имеет право на эти претензии.

Мы будто ролями поменялись. Раньше я от нее отмахивался, а теперь она смотрела на меня так, словно я обнаглел и лезу туда, куда меня никто не приглашал.

И вот как тут не озвереть?

Я все-таки отчитал ее. За беспечное отношение к себе и своему здоровью, даже ляпнул что-то про увольнение.

И о чудо! Она прониклась. И не просто прониклась. Во внимательных умных глазах на миг проскочило что-то похожее на страх.

— Простите. Этого больше не повториться.

Только это не моя заслуга, и не мой блестящий талан воспитателя.

Она просто успела привязаться к Владу и боялась потерять своего маленького воспитанника.

Что ж, хоть так. Первый шаг сделан. Осталось дело за малым — разобраться со всем остальным и вернуть нашу жизнь.

— Сегодня я сам отвезу тебя домой.

— Это не обязательно.

— Это не обсуждается. Мне все равно надо ехать в твою деревню.

Пора встретиться с этим щенком, посмевшим посягнуть на мое.

Мы ехали в машине молча. Ксю смотрела в окно, на вечерние сумерки, а я — пытаясь сконцентрироваться на дороге и не раздавить руль. Меня крыло ностальгией. Мы как будто оказались в прошлом, куда-то ехали, молчали и между нами звенело напряжение.

Я устал. Мне заколебалось каждый день отпускать ее. Я больше не хочу испытывать судьбу. Я просто хочу вернуть себе свою Ксению

— Скоро зима и темнеть будет еще раньше. Мое предложение о круглосуточной занятости по-прежнему в силе.

— Спасибо, но мой ответ останется прежним. Кроме работы у меня есть и другие интересы, от которых не стану отказываться.

От ее слов у меня нервно дернулась щека.

Как же я устал…

— И все-таки было бы удобнее, находись ты круглосуточно под рукой.

Это прозвучало совсем не так, как мне хотелось. Кажется, я в очередной раз убедил ее, что я скотина, заботящаяся только о своем удобстве.

Хотелось приложиться лбом об руль, чтобы клаксон орал на всю дорогу.

Дурак. Не удивительно, что она все время начеку и обороняется от каждого моего слова. Надо разбираться с этим. Забирать ее к себе, приручать, доказывать, что я не так плох, как выгляжу на первый взгляд.

Ирония судьбы, всегда считал себя охрененным, а теперь хочу доказать, что нормальный, обычный.

Ксения в ответ криво усмехнулась:

— Спасибо, но нет. Быть все время у вас под рукой — это далеко не предел мечтаний. Вы ведь к жене едете? Я знаю, что она живет в нашем городе. И то, что вы взяли меня к себе на работу как-то с этим связано. Какой-то хитроумный план.

Черт. Меня аж тряхнуло и внезапно вспотела спина.

Если бы она только знала о моих планах…

— Так я права? Вы едете к жене?

Мне кое-как удалось сохранить непробиваемую маску самоуверенного самца, у которого все всегда под полным контролем:

— К ней.

Вернее, с ней. Но это уже мелочи.

— Соскучились? Вас ждет свидание?

Боже, Ксю, зачем ты это спрашиваешь? Я ведь не железный, сорвусь.

— Скорее, вынужден решать проблемы, которые она подкидывает мне с завидной регулярностью.

— Вы ее оберегаете и помогаете, несмотря ни на что?

— Конечно. Мы в ответе за тех, кого приручили.

Это снова прозвучало не так, как должно было прозвучать. Слишком надменно и пафосно. Слишком снисходительно.

Ксения тут же ответила с прохладцей:

— Так обычно говорят про бестолковых зверюшек.

— Почему тебя так интересует моя жена? Хочешь, я вас познакомлю? — не знаю, какой черт меня дернул за язык спрашивать такое, но Ксю тут же подобралась и неожиданно резко воскликнула

— Нет! Нет, — добавила спокойнее, — простите меня за излишнее любопытство.

А меня будто кипятком обдало. Ей не плевать. Несмотря на видимую отстраненность, там за фасадом что-то было. Что-то предназначенное мне, принадлежавшее мне.

От мысли об этом, сердце начинало колотиться как бешенное.

— Рано или поздно вам все равно придется встретиться.

— Когда-нибудь — понятие растяжимое, — холодно ответила она, снова натянув непробиваемую маску и отвернулась к окну.

Я едва не спалился, когда мы приехали в город. Дорога до ее дома была отпечатана у меня на подкорке. Я бы с закрытыми глазами ее нашел, но приходилось делать вид, что я тут впервые и не знаю, куда ехать дальше.

Стоило нам заехать во двор, как я заметил Ольгин силуэт в знакомом окне. Она ждала свою племянницу, и явно была не рада видеть меня. Даже на расстоянии чувствовался ее колючий, ревнивый взгляд. Почему это не вызывало ни раздражения, ни злости. Только усталость. Кто бы знал, как сильно я устал воевать. Как хотелось просто оставить все это в прошлом, и начать с нового листа.

Когда машина остановилась, Ксения выскочила на улицу так быстро, словно за ней гналась стая бешеных демонов:

— До свидания, Тимур Андреевич, — голос натянуто дрожал, разбивая иллюзию спокойствия.

Ей не плевать. Не плевать!

— Все-таки подумай над моим предложением, — это единственное, что я сказал, прежде чем уехать из ее двора.

Хотелось остаться тут на ночь. Сидеть на лавке у подъезда, смотреть в одну точку и ждать, когда что-то изменится. Но я тоже вырос, и понимал, что последствия никуда не исчезнут, и никто не решит наши проблемы за меня.

Парня я нашел в автомастерской. В чумазом рабочем комбинезоне он возился с наглухо тонированной тачкой и выглядел совершенно довольным жизнью.

Еще бы ты говнюк не был доволен, когда на тебя Ксюха внимание обратила.

Увидев меня, вытер руки полотенцем и спросил:

— На что жалобы?

— Под капотом стучит странно

— Странно? — нахмурился он, — а конкретнее?

Я смотрел на него и никак не мог понять, что в нем нашла Ксения. Простой, никакой. Таких миллионы. И тут же внутренний голос ядовито выдал: куда уж ему до такого всего из себя раззвездатого, как ты.

Кое-как сдержался, проглотил ненависть, которая моментально закипела в крови, стоило только увидеть нынешнего ухажера моей женщины.

— Прокатимся?

Этот простофиля, не почувствовав подвоха, беспечно согласился. Может увезти его в лес и закопать где-нибудь в овраге? Все проблемы одним махом решу…

Соблазнительный вариант, но вместо этого мы сделали круг по кварталу и остановились возле въезда в мастерскую:

— Я ничего не услышал. Отличная машина. Если хотите, можно поменять масло.

Я хотел только одного, чтобы он оставил Ксению в покое. Поэтому указал взглядом на бардачок

— Открой.

Он открыл.

— Папку видишь?

— Ну вижу.

— Посмотри.

Он пожал плечами и без особого интереса начал пролистывать страницы. Я наблюдал за его лицом. Сначала на нем отразилось недоумение, потом растерянность, потом гнев

— Это что? — глухо спросил он.

— А ты не в курсе? — ухмыльнулся я, — проделки твоего брата.

— Бред.

— Не веришь? Позвони ему и спроси. Только вряд ли правду скажет.

— То есть я вот этому должен поверить, — он потряс папкой, — Приехал какой-то левый мужик, начал…

— Зачем мне врать? Твой брат задолжал столько, что для расплаты надо липа пахать лет пятьдесят без продыху. Или продавать квартиру. И учитывая, что работать он не любит, вариант дальнейшего развития событий очевиден. Он вроде с родителями вашими живет? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Бред, — повторил он и, брезгливо бросив папку на приборную панель, взялся за ручку, — всего хорошего.

— Есть еще вариант, — спокойно сказал я, — он просто однажды исчезнет, потому что люди, которым твой братец задолжал, не отличаются милосердием и терпением.

— Это угроза? — парень тотчас вперил в меня жесткий взгляд.

— Я-то тут причем? Я к его долгам никакого отношения не имею.

— Тогда какого хрена сидишь тут и показываешь мне это дерьмо.

— Помощь хочу предложить.

— Помощь? — усмехнулся он, — с чего бы это? Тебе ведь пофиг.

— Ты прав, пофиг и на твоего брата, и на его долги, и на все остальное.

— Тогда в чем смысл?

— Ксения, — скупо произнес я.

Денис тут же подобрался:

— Что Ксения?

— Я хочу, чтобы ты больше не отсвечивал рядом с ней. Никогда. Оставь ее в покое, сделай так, чтобы она больше в твою сторону никогда не посмотрела, и я решу проблемы с твоим братом

Он смотрел на меня, наверное, с полминуты, потом процедил сквозь зубы:

— Да пошел ты! — и выскочил из машины.

Я не спешил уезжать. Вместо этого сидел, откинувшись на спинку и неспешно постукивая пальцами по рулю, наблюдал за тем, как он с кем-то говорил по телефону.

Кажется, разговор у мальчика был нервным. Он ходил из угла в угол, как волчонок в клетке, зарывался пятерней в волосы, то прикрывал ладонью половину лица, явно пребывая в шоке от услышанного. А в конце просто запрокинул голову к потолку и стоял так несколько минут

Что поделать, парень, привыкай. В жизни полно дерьма, особенно от родственников, только успевай брать ложку побольше, чтобы расхлёбывать.

Я набрал его номер и услышав в трубке раздраженное:

— Да?!

Я повторил то, что озвучивал до этого:

— Реши проблему с Ксенией, и я решу проблемы твоей семьи.

— Да пошел ты! — снова проорал он и сбросил звонок.

Ну-ну, мальчик. Ну-ну…

Засекаю время через сколько ты сам приползешь ко мне на пузе и попросишь спасти своего непутевого братца.

Он продержался всего сутки. В молодости кажется, что сейчас с наскока решишь все проблемы. Что стоит только захотеть и все наладится. Это уже потом, гораздо позже начинаешь понимать, что на голом энтузиазме могут выехать лишь единицы. И что для решения проблем нужно не только желание, но и ресурсы. Причем не малые.

Уверен, у него состоялся долгий разговор с братом, загнавшим семью в долговую яму. Так же уверен, что он всю ночь не спал, думал, как решить проблему. Думал о родителях, которым на старости лет грозило банкротство и выселение. Думал о Ксении…

Возможно ее даже любил. Наверняка любил…

Но деньги все-таки победили.

— Я согласен, — глухо сказал в трубку.

— Тогда ты знаешь, что делать

Через день все было сделано. Не знаю, что именно выкинул этот молокосос, но они расстались. Ольга подтвердила и сказала, что на племяннице не лица нет. Страдает.

Было бы по кому. По мне так вообще не повод расстраиваться и хандрить. Я, наоборот, прибывал в приподнятом настроении. А уж когда она внезапно согласилась на круглосуточную «работу» с Владом, вообще был готов орать и бегать кругами возле дома.

Согласилась. Остальное неважно.

Ой, дура-ак….

Мое «неважно» превратилось в самую настоящую каторгу.

Потому что вот она, рядом, только руку протяни и дотронешься, а нельзя. Ничего нельзя

Она фактически жила в моем доме, но мы все так же чужие. Иногда мне казалось, что между нами что-то проскакивает, какие-то искры, которые не видно глазом, но чувствуешь кожей.

И хотелось сказать: ну давай же, давай! Перестань смотреть на меня так настороженно, словно я хищный зверь. Да, зверь. Но твой. Скажешь сидеть — буду сторожить возле твоих ног. Прикажешь напасть — загрызу любого, кто посмеет оказаться в зоне поражения.

Это сводило с ума.

Я не спал ночами. То, лежал, прислушиваясь к тишине дома, и ждал заветных шагов. То сам подходил к дверям в детскую. Прижимался к ней лбом и просто стоял, не смея заглянуть внутрь.

Вот лучше бы она по часам работала, честное слово. У меня хотя бы оставалось время чтобы перевести дыхание и собрать мысли в порядок.

А так — форменный бедлам, извращенная пытка. Мне постоянно не хватало кислорода и ладони горели от нестерпимого желания прикоснуться. Почувствовать привычную гладкость кожи, обнять, зарыться носом в волосы, едва уловимо пахнувшие малиной

Ксю тоже чувствовала.

Иногда я ловил на себе ее задумчивые, слегка настороженные взгляды. Пойманная с поличным она тут же отворачивалась, а я не находил нужных слов, чтобы начать ТОТ САМЫЙ диалог.

Как же сложно, мать вашу быть галантным терпеливым джентльменом, когда хочется просто закинуть самку на плечо, унести в свою пещеру и сказать «моя».

Я был готов. Хоть сейчас, но останавливали воспоминания. То, как было хреново, когда я раз за разом ломился к ней в палату после аварии. Она рыдала навзрыд, просила врачей выгнать меня, кричала чтобы я больше никогда не смел к ней приближаться, что я больше не нужен.

Я тогда пер, как упрямый баран, не желая признавать, что мое упрямство делает только хуже. Мне казалось, что надо решать проблему здесь и сейчас, по горячему. Что Тимур Бессонов гораздо умнее и компетентнее врачей, которые в один голос твердили, что я должен оставить ее в покое. Что ей нужна тишина и время на реабилитацию, а не упертый мужик, с каменной мордой утверждающий, что надо поговорить как взрослые люди.

Итог? Несколько нервных срывов, а потом провал. Мозг, травмированный после аварии, решил, что с нее хватит и сам решил проблему, включив защитный механизм.

Я оказался бессилен, а врачи правы.

И только когда натворил дел, окончательно разворотив все, что осталось от нашей жизни, до меня наконец дошло, что единственный шанс все исправить — это дать ей время. Столько сколько понадобиться.

И сейчас несмотря на то, что распирало, несмотря на то, цель так близка, я был вынужден тормозить. Держал себя в ежовых рукавицах раз за разом напоминая, каким крахом обернулось мое нетерпение в прошлый раз. Оно стоило нам года жизни! Мне, Ксении, маленькому Владу.

Потому глотал слова, уже почти сорвавшиеся с губ. Заставлял себя держать дистанцию. Медленно шаг за шагом приучал ее к своему присутствию. А оставшись наедине с самим собой был готов бросаться на стены и выть волком.

Я должен быть терпеливым. Должен снова покорить ее, доказать, что я изменился и что может мне верить. Шаг за шагом воскрешать наши отношения, заставить снова в меня влюбиться, и когда она вспомнит наше прошлое, оно уже не будет играть никакой роли.

Это был прекрасный план. Гениальный в своей простоте, полный романтики и красоты. Но, к сожалению, буквально через пару дней он разлетелся вдребезги.

Я был на совещании, когда позвонила Тамара.

Скинул, но она звонила снова и снова. До тех пор, пока я не вышел в коридор и не ответил, не скрывая раздражение:

— Да.

— Ксю все знает.

В этот момент меня, кажется, разбил паралич, а трубка примерзла к уху.

Не успел…

Я проснулась в больничной палате.

Сквозь просветы жалюзи в комнату едва пробивался солнечный свет. Кажется, за окном стояли сумерки. Не знаю утренние или вечерние, да это и не важно. Незнание точного времени суток было самой маленькой из моих проблем.

Какая разница, который час, когда вся твоя жизнь — сплошной форс, щедро приправленный провалами в памяти.

Столько нестыковок, столько моментов, которые могли натолкнуть на определенные мысли, но не наталкивали. Сознание словно вода обходило острые углы, обтекало их, сглаживало, не позволяя зацепиться и начать распутывать страшный клубок.

Странные провалы, когда я не могла вспомнить, что происходило в какой-то момент времени. Где я работала, с кем общалась? Как вышло, что из города, я снова переехал в деревню?

Каким-то образом, я внушила себе, что все это из-за аварии. Решила, что память из-за травмы и стресса немного ухудшилась. Ага, самую малость. Полтора года брака с Бессоновым просто взяло и стерлось. Как будто кто-то поместил файлы в скрытую папку и убрал с глаз долой. Только иногда накатывало ощущение, что я кого-то очень сильно люблю и по кому-то очень сильно скучаю, но не могла понять по кому. А иногда хотелось плакать, потому что сердце внезапно сжималось от странной боли и тревоги, хотя казалось бы, что все в жизни хорошо, и нет поводов для расстройства.

А бывает стояла перед зеркалом, рассматривала свое отражение и не могла понять, почему тело какое-то не такое. Куда подевался мой пресс, почему живот такой рыхлый, а грудь не торчит как прежде?

В эти моменты тетушка, стыдливо отводя глаза, говорила, что я просто сильно похудела, на десять килограмм. Только забывала добавить, что это были не килограммы жира, а беременность.

Столько возможностей было вспомнить, столько шансов, но я их не замечала.

Наверное, именно это и спасло… Или, наоборот, погубило?

Мой сын год жил без матери. Год не знал тепла. Мой серьезный малыш, мальчик с такими же глазами как у отца.

Спал один в своей кроватке, пока я была где-то далеко. Зализывала раны, пыталась строить какую-то бестолковую личную жизнь, позабыв о том, что у меня она уже есть. Настоящая, сложная и болезненная. Я пыталась заменить ее фальшивкой. Прикрыть дырку в душе фиговым листочком.

По этой причине и с Денисом ничего не получилось. Сработал стоп-кран. Та часть меня, которая сохранила связь с прошлым орала во весь голос, пытаясь уберечь от ошибки.

По этой же причине, я так легко согласилась на круглосуточную работу в чужом доме, хотя до этого категорично заявляла, что никогда таким заниматься не стану. А тут сдалась практически без боя и сожалений.

Дом…

Я закрыла глаза, в попытке удержать подкатывающие слезы. Он казался мне идеальным. Там был все именно так, как я бы сделала для себя. И кухня-гостиная панорамным окном, выходящим на сад, и расположение комнат, и мебель в детской. Даже цвета как будто специально были подобраны так, чтобы радовать глаз.

Ну, а как иначе? Конечно, они радовали. Ведь я сама их выбирала. И весь дом был таким, как мне хотелось, потому что я сама его проектировала. Строила гнездышко своей мечты!

Сама часами на пролет общалась с дизайнером, помогающим разработать и планировку, и интерьер, продумывала какие-то мелочи. Доводила Тимура постоянным «а, что, если я сделаю вот так». А он только кивал и милостиво разрешал делать все, что мне придет в голову.

Он любил повторять, что все на мое усмотрение, а его фамилия «Итого». А я часто обижалась, потому что мне казалось, что ему плевать. Или не казалось?

Может, и правда плевать? Может, вся эта возня с родовым гнездом была для него утомительным и безумно скучным занятием?

Эти мысли выматывали. Я снова проваливалась в тяжелые серые сны и снова просыпалась в холодном поту, потому что плотина воспоминаний разваливалась по кусочкам высвобождая деталь за деталью, пока не привела меня к тому дню, когда все сломалось.

Владу едва исполнилось три месяца. Он хоть и был прекрасным младенцем, но все равно сил ни на что кроме него не оставалось. Несколько раз встать за ночь. Покормить, помыть. Утро. Хочется спать, но от твоего желания ничего не зависит. Колики. Когда ходишь по дому с малышом на руках. Он ревет, ты ревешь. Думаешь, что лучше бы у тебя болело, чем у него.

В минуты затишья пытаешь что-то сделать по дому, или хотя бы элементарно привести себя в порядок. И так изо дня в день. Перспектива выспаться невнятно маячит где-то далеко-далеко на горизонте. Может через полгода? Может через год?

О том чтобы куда-то сходить, развеяться даже не затыкаешься. Когда-нибудь потом, когда станет легче. Может быть… но это не точно…

Няня? Как можно! Что я за мать такая, если не справлюсь сама?!

Личная жизнь? Что это? Что-то из прошлого, когда ты еще не была связана по рукам и ногам обязательствами.

Когда отказываешь мужу, совесть борется с усталостью и чаще последняя побеждает. А еще физический дискомфорт. Тело как будто подменили. Оно не принадлежит тебе полностью, как прежде. То болит, то тянет, то течет. А отражение в зеркале не так красиво, как привыкла.

Не хочется, чтобы лишний раз к нему прикасались. Потому что дискомфорт, потому что еще сама не приняла себя новую. И в то же время отчаянно хочется тепла. Чтобы обняли, прижали к груди, сказали, что стала красивее чем прежде и что все наладится.

В какой-то момент ловишь себя на мысли, что проваливаешься в какую-то бездонную яму и понимаешь, что так дальше нельзя. Надо брать себя в руки, потому что семья — это не только материнство, это еще взаимоотношения мужчины и женщины.

Набираешься смелости, отбрасываешь внезапно приобретенные комплексы и начинаешь действовать, еще не догадываясь к чему это приведет.

Фигура изменилась и прежние наряды смотрелись не очень, поэтому тайком от мужа я заказала новое платье. И новое белье.

Стоя перед зеркалом в черном кружеве и старательно втягивая живот, я думала о том, что в принципе все не так уж и плохо. Было какое-то свое очарование в мягких линиях и округлившихся формах. А грудь так и вовсе загляденье!

Я попросила Ольгу посидеть с Владом. Буквально пару часов, и она с радостью согласилась, потому что души не чаяла в своем внучатом племяннике. А я, вызвала такси и помчала к Тимуру на работу.

Сюрприз ему хотела сделать. Дура. Забыла прописную истину: мужьям нельзя делать такие сюрпризы, потому что запросто можно получить сюрприз для самой себя. И не факт, что приятный

Меня привычно пустили внутрь. Охранник как обычно улыбнулся и сказал, что я отлично выгляжу.

Это было приятно. Поэтому живот втянулся еще больше, походка стала увереннее, и в душе расширялось предвкушение. Сейчас он увидит меня, такую красивую, увидит блеск в моих словах, и поутихшая в последние непростые месяцы страсть разгорится с новой силой.

Однако в кабинете его не оказалось. Немного взвинченная, быстро щелкающая по клавишам помощница, сообщила что только что закончилось общее совещание, и Бессонов возможно задержался в конференц-зале.

Я могла подождать его в приемной, но решила идти навстречу. Во мне разыгрался игривый чертенок, которому не терпелось подкрасться сзади, прикрыть ладонями глаза и спросить «кто?»

Однако в зале никого не оказалось. На столе еще лежали какие-то документы, как будто их бросили в спешном порядке. Ручка с гравировкой, которую я лично дарила Тимуру. А где он сам? Куда-то вызвали в срочном порядке?

Я разочарованно развернулась чтобы отправиться на поиски, но услышала голос мужа из-за двери во вспомогательную комнату.

— Просто заткнись и делай.

Не знаю почему, но мне показалось, что он отчитывал кого-то по телефону, и я без задней мысли приоткрыла дверь.

А там…

Муж сидел на кресле, вольготно запрокинув одну руку на спинку, а у него на коленях елозила женщина. Ее белая рубашка валялась на полу, бюстгальтер был на месте, но лямки спущены и грудь вываривалась поверх чашечек. Юбка задрана до пояса, под ней ничего нет. Или нет, есть. Какие-то совершенно невесомые стринги, тонким шнурком прячущиеся между булок.

В памяти намертво отпечаталась смуглая рука Бессонова, небрежно сжимающая белый зад.

Это было настолько обескураживающе гадко, что в первое мгновение я задохнулась.

Воздух испарился, легкие атрофировались, а зажатое между ними сердце испуганно екнуло и остановилось.

Я неуклюже отступила и задела локтем ручку двери. Та протестующе и как будто насмешливо щелкнула

— Я же сказал не беспо…

Мы с Тимуром столкнулись взглядами.

В его — туман похоти, в моем — осколки прежнего мира.

— Ксения, — он отдернул руку, словно обжегся и попытался подняться, но его придавило чужими полуголыми телесами, — да слезь ты с меня!

Я попятилась, наблюдая за тем, как он пытается ее с себя скинуть, а она, словно большой кальмар, цеплялась за него, пытаясь удержать в своем плену.

Это было мерзко до тошноты. Не в силах больше тут находиться, я развернулась и бросилась бежать.

— Ксения, стой!

Я бы не остановилась даже под страхом смерти.

Перед глазами красная пелена, в ушах грохот. Меня будто нашпиговали отравленными иглами. Они безжалостно впивались в тело, причиняя жуткую боль.

Загорела рука с обручальным кольцом на белом бедре…

Эта картинка намертво отпечаталась на подкорке и гнала меня вперед.

— Ксения! — требовательно гремело позади.

Меня приводила в ужас одна только мысль, что он сейчас настигнет меня, попытается прикоснуться теми же самыми руками…

Тошнота накатывала горькими волнами. Как же это все мерзко.

Такой вот гадкий сюрприз получился.

Я заскочила в лифт за долю секунды до того, как двери захлопнулись. Последнее что я увидела — это Бессонов, несущийся за мной с перекошенным лицом и галстуком, съехавшим на бок.

Пока ехали вниз, люди в кабине исподтишка поглядывали на меня. Им было любопытно. Они увидели интересную затравку и теперь жаждали продолжения истории. Я чувствовала их взгляды, как что-то липкое, скользящее по коже и волосам.

Все мои силы уходили на то, чтобы стоять ровно. Не трястись, не рыдать, не показывать того, что творилось внутри.

Обзор заволакивала мутная пелена. Я моргала, пытаясь от нее избавиться, и с мокрых ресниц на щеки падали едкие, обжигающе горячие капли.

Не реветь. Не здесь. Не сейчас.

Если дам волю слезам, то силы покинут меня, и я попаду в лапы к Бессонову. В те самые, которым он только что мял зад.

Двери еще только начали расползаться, а я уже протискивалась в щель между ними.

Пока бежала через холл на пути попадались люди. Я врезалась в просветы между ними, расталкивала их со своего пути, пытаясь вырваться на волю.

Не оборачивалась, но чувствовала, что он рядом и вот-вот настигнет.

В груди клокотало. Ревность, обида, сокрушительная боль и чудовищное разочарование. Он предал меня! Предал нашу семью!

Он всего лишь предатель. А я дура, которая сама на себя надела розовые очки и с чего-то решила, что от такого как Тимур можно ждать чего-то настоящего и чистого. Он привык, что ему все можно. Привык брать от жизни то, что захочет, а фантазии маленькой глупой девочки, верившей в чудеса и розовых пони — это проблемы только этой самой девочки.

Я споткнулась и чуть ли не кубарем скатилась с крыльца, в последний момент ухватившись за перилла и избежав позорного падения.

— Ксю, твою мать, стой! — Бессонов выскочил из вращающихся дверей.

Черт, черт, черт.

Мне было физически плохо от его приближения. Я не хотела видеть его, не хотела слышать голос, не хотела чувствовать чужой запах на нем.

Уже ничего не разбирая от слез, я побежала по тротуару, мечтая оказаться где угодно, но только не здесь.

Зачем я пришла сюда? Зачем решила сделать этот дурацкий никому ненужный сюрприз. Лучше бы жила в неведении, думала, что у нас все как прежде.

Загорелая рука на бледной коже…

— Ксения!

— Да пошел ты! — крикнула я, не останавливаясь и не оборачиваясь. Последнее, чего бы нужно, это видеть, как предатель-муж меня настигает.

А потом я заметила машину такси, стоявшую без дела на другой стороне дороги, и ринулась к ней, не заметив того, что светофор уже стал красным.

Визг тормозов. Удар, такой силы, что я подлетела, на миг почувствовав себя в невесомости.

И испуганный крик:

— Ксения! — перед тем, как мир погас.

Следующий раз, когда я проснулась, в палате был кто-то еще. Я еще не открыла глаза, но уже почувствовала чужое присутствие, пристальный взгляд.

Сердце зашлось ходуном. Мне не нужно было видеть, чтобы понять кто это.

Муж

Мой муж, о существовании которого я забыла на несколько месяцев.

Муж, рядом с которым все это время я чувствовала себя не в своей тарелке. Ловила толпы мурашек и тахикардию от одного только хмурого взгляда, не понимая в чем дело.

Теперь поняла. И легче от этого не стало.

— Я знаю, что ты проснулась, — тихо сказал он.

Притворяться и дальше не было смысла.

Я медленно приоткрыла глаза.

В палате царил приглушенный свет, но мне все равно показалось слишком ярко. В висках тут же запульсировало. Чуть поморщившись, я повернула голову и увидела Тимура в кресле, сбоку от кровати.

Облокотившись на колени и, сцепив руки в замок, он смотрел на меня.

А я смотрела на него, как будто видела в первый раз.

Знакомый незнакомец…

Небритый, уставший, с тенями под глазами, но все таким же цепким пристальным взглядом, как и раньше.

Мой муж…. Манипулятор, в руках которого была вся моя жизнь. Он как паук сплел вокруг меня кокон, и пока я думала, что живу как хочу, контролировал каждый мой шаг. А я не замечала. Порхала бабочкой, лишь иногда останавливаясь и испуганно озираясь по сторонам, почувствовав чье-то неизбежное присутствие.

Я не понимала, как можно было забыть?! Как? Вот этот сумрачный взгляд, строгий профиль, голос от которого дрожь под поджилками. Что за фокусы устроила моя собственная память, выкинув на помойку все, что с ним связано?

— Как ты себя чувствуешь?

— Уходи, — голос не слушался. Пить хотелось просто неимоверно, но я скорее язык бы себе откусила, чем попросила помощи у него.

Однако этого и не потребовалось. Он сам налил стакан воды и протянул его мне. Я замешкалась, но жажда все-таки оказалась сильнее. Я забрала этот несчастный стакан, старательно избегая прикосновений, сделала пару глотков и уже тверже повторила:

— Уходи.

— Я не могу.

— Прекрасно можешь. Тебя здесь никто не держит.

Он поморщился:

— Меня здесь держит потребность быть с тобой.

— Это пройдет, — я повозила затылком по подушке, пытаясь устроиться поудобнее. Бесполезно. Когда в душе жмет, как ни возись все без толку.

— Нет, — в его голосе, как всегда, ноль сомнений, — как ты себя чувствуешь?

— Боишься, что начну биться в истерике и снова все забуду?

— Боюсь, — честно ответил он, — больше всего на свете.

— Не переживай. Меня отпустило. Никаких истерик…по пустякам.

Я и правда не чувствовала той боли, которая когда-то сокрушительно придавливала к земле. Хитрый мозг укрыл меня от этого кошмара. От нескончаемых слез, депрессий и истерик на тему «как он мог». Это все прошло мимо, где-то далеко, на заднем фоне, иногда пробиваясь в тревожных снах или в резком уколе между ребер, когда останавливалась посреди улицы, прижимая руку к груди, с нестерпимым чувством как будто забыла что-то важное.

Сейчас уже не болело. Раны затянулись, оставив после себя некрасивые грубые рубцы и чувство разочарования. Все произошедшее как будто случилось не со мной, а с кем-то другим. Посторонним и не очень значимым.

Странное чувство.

Я рассматривала Тимура, возвышающегося надо мной, словно скала, и думала о том, как я вообще умудрилась выйти замуж за такого мужчину

Слишком красивый, для такой простушки как я. Слишком дорогой.

Как нас вообще вместе столкнуло? А самое главное зачем?! Ведь понятно же было с самого начала, что хорошим это не закончится. Что наивная девочка рано или поздно со всего маха налетит на бетонную преграду в виде мужской самоуверенности и разобьется об нее к чертям собачьим.

С чего я взяла, что особенная? Что моей любви хватит на то, чтобы приручить зверя? Что я справлюсь?

Это так глупо.

И я глупая. И наивная. Одна из тысяч таких же глупых и наивных, полагающих, что уж с ними-то мужчина станет другим. Сахарным и пушистым. Знала, что он — не прекрасный принц, что рядом с ним будет непросто, но верила, что любовь выдержит все испытания. Увы, ее оказалось недостаточно

А я ведь любила…

Так любила, что наверняка сдохла бы от боли, если бы меня не накрыло пеленой спасительного забвения.

А теперь… теперь все равно…

Почти не больно, но страшно, что за это время моя жизнь вышла из-под контроля.

— Ксю…

— Не называй меня так. Ксю я для своих. А ты — просто мой работодатель.

В его глаз проскочило что-то похожее на боль.

Я не хотела в этом разбираться, не хотела об этом думать.

Единственное чего мне хотелось — это сохранить ощущение спокойствия. Я заслужила его. Выстрадала. Расплатилась за него своим временем. Почти год жизни пролетел мимо. По всем фронтам.

— Я все еще твоя жена?

— Да. Ей и останешься, — произнес таким тоном, что стало ясно — спорить смысла нет.

Он всегда был таким. Его слово — закон. Интересно, как только не разорвало за последние недели, когда вынужден был скрывать свою натуру.

Когда-то я млела от этого. Большой сильный мужчина, способный решить все проблемы, и я рядом с ним. Маленькая, хрупкая. Можно было позволить себе быть слабой, позволить себе быть девочкой

— Отпусти меня.

— Ты останешься со мной, — даже сейчас, когда все вскрылось, и его ложь рассыпалась словно карточный домик, он считал, что у него есть право решать за меня.

— После всего, что было? Не останусь. И если в тебе сохранилась хоть капля порядочности, ты меня отпустишь. Потому что…я больше не люблю тебя.

Он поморщился, словно мои слова причинили ему боль, но потом все так же холодно и уверенно вынес приговор:

— Полюбишь снова.

Я не выдержала и, прикрыв глаза ладонью, рассмеялась. Смех получился ломаным, неестественным, с нотками болезненного надрыва:

— Ты сейчас серьезно? А, Тимур?! Вот просто возьму и полюблю, потому что ты так сказал? Потому что тебе этого хочется? Да? — я раздвинула пальцы и посмотрела на своего все еще мужа. На скулах желваки, взгляд хищный упрямый. В карманах сжатые кулаки, — м-да… Бессонов. Время идет, а ты не меняешься. Браво.

— Ксень, прекрати.

— Скажи честно, ты ведь планировал загнать меня в ловушку. Приучить к Владу, к себе. Заново очаровать, чтобы я как дура опять потеряла голову. А потом, когда память вернулась, сказал бы что прошлое, должно остаться в прошлое, и надо жить настоящим. Поэтому переворачиваем страницу, забываем о той сцене с участием полуголой бабы, и дальше живем долго и счастливо.

Он все-таки отвел взгляд, тем самым подтверждая, что я попала в цель.

— М-да, Бессонов. Время идет, а ты не меняешься. Браво.

— Все наладится, — упрямо повторил он.

— Интересно как? Заставишь меня поверить в твою любовь? В верность? Снова сделаешь так, чтобы я чувствовала себя особенной?

— Ты особенная, — начал было он, но я перебила, небрежно взмахнув рукой.

— Я обычная и ничем не выделяюсь на фоне остальных женщин, которым изменяют мужья. Точно такая же, как все они. Так что можешь не стараться.

— Ксения…

— Я не хочу об этом говорить. Мне неинтересно, где и кого ты опять хватаешь за голую жопу. Меня это больше не касается, так что закрыли тему. Лучше скажи, как ты посмел забрать у меня сына. Я год его не видела! Год!

— Не забирал. Он твой и всегда будет твоим. Но врачи сказали исключить все травмирующие факторы.

— Ребенок — травмирующий фактор?

Бессонов угнетенно мотнул головой:

— Нет. Это я травмирующий фактор. Тебе становилось плохо, каждый раз, как я появлялся в поле зрения. Панические атаки, истерики, срывы. Поэтому пришлось убирать из твоей жизни все, что могло напомнить обо мне. Влад — напоминал. Так было лучше, для тебя…

— Лучше? Серьезно? Я была не в курсе того, что у меня есть сын, а Влад кочевал от одной няньки к другой, пока ты занимался своими суперважными делами?

Мой бедный малыш. Его жизнь перевернулась с ног на голову не меньше моей.

— Он никуда не кочевал. У него была отличная няня. Одна. Иногда подхватывала Тамара. А иногда…

— Договаривай, — прохрипела я, уже догадываясь что за этим последует.

— Иногда к нему приезжала Ольга.

Мысль о том, что тетка была заодно с Бессоновым просто убивала. Жила бок о бок со мной и ни словом ни обмолвилась о том, что у меня есть сын.

Тимур словно почувствовал, о чем я думаю:

— Она хотела тебя защитить.

— Да пошли вы оба со своей защитой, — глаза подозрительно защипало. Я зло потерла их пальцами, поморгала, чтобы избавиться от неуместных и совершенно бесполезных слез. К черту слезы. Не было тогда, не будет и сейчас.

— Ксень, главное, что тебе лучше. После травмы восстановилась, память тоже вернулась. А с Владом наверстаете…

— Конечно, наверстаем. Я разведусь с тобой, заберу сына, и все у нас будет хорошо. А вы, великие защитники и манипуляторы, дальше как-нибудь сами. Без нас.

Тимур хотел что-то возразить, но к счастью, в этот момент в палату заглянул врач:

— Вы очнулись?

Я тут же отвернулась от мужа так, словно его и не было рядом.

— Доктор, как хорошо, что вы пришли! У меня столько вопросов!

— Отвечу на все, что смогу, но сначала осмотр.

— Я не хочу обсуждать свое состояние в присутствии третьих лиц.

— Я вообще-то муж, — сказал Тимур.

Я наградила его взглядом из разряда «это ненадолго» и снова обратилась к врачу:

— Я не хочу, чтобы он тут находился.

— Подождите в коридоре, — он коротко кивнул на дверь, потом посмотрел на Бессонова и с нажимом добавил, — пожалуйста.

Тимур скрипнул зубами и обронив:

— Позже поговорим, — вышел из палаты.

Какой же это зведец.

Я боялся, что Ксении снова станет плохо, когда она придет в себя и вспомнит все произошедшее, но вместо этого напоролся на холодную, непробиваемую стену отчуждения.

Она действительно стала другой. Жестче, сильнее, упрямее. Я не получил от нее слезливых упреков, мол как ты мог, я тебе верила, а ты… Вместо этого едкий сарказм и желание развестись.

И я не знал, что хуже.

Она больше не смотрела на меня с немым восторгом и восхищением, не ловила каждое слово и ясно дала понять, куда я могу идти со своими «я так решил». Решать я мог что угодно, ей на это было плевать. Девочка пришла в себя и больше не собиралась заглядывать мне в рот и делать так, как сказал великий и ужасный Бессонов.

Какая-то часть меня рычала: сломай сопротивление, заставь, пусть простит. Любые средства хороши, главное прогнуть, а дальше уже действовать по обстоятельствам. Она смирится с тем, что никуда от меня не деться, поймет, что без меня никак, и все наладится.

Другая же часть скептично усмехалась и спрашивала: и что дальше? Быть в ее глазах не только предателем и кобелем, но сволочью, которой на все насрать кроме своих желаний? Это путь в никуда. Кажется, кто-то заливал, что готов ради нее измениться? Вперед. Меняйся сколько влезет. Тем более такой шанс предоставился.

Как же это все бесит…

Хотелось решить все сразу. Одним махом, одним разговором. Расставить точки над ё, извиниться, и закрыть вопрос. Только это ведь так не работает. Это не бизнес, где все четко, по часам, по схемам, сметам и договорам.

Я понимал, что сегодня ничего не изменится, что Ксения не захочет снова видеть мою физиономию и вести задушевные беседы. Ждать бесполезно. И тем не менее ждал. Стоял у окна, заправив руки в карманы брюк, смотрел на дождь, уныло бьющий по пожухлым коричневым листьям, пытался о чем-то думать, и не мог.

Мысленно я был там, в палате, рядом со своей обиженной, злой и очень категорично настроенной женой, которая прямо сейчас прикидывала, как ей побыстрее от меня избавиться.

Позади раздались быстрые и какие-то злые шаги. Обернувшись, я увидел Ксенькину тетку. Она выглядела так, словно…в общем, хреново выглядела. Волосы небрежно затянуты в пучок, никакой косметики, глаза красные. Одета тоже нелепо, как будто выхватила первое попавшееся из шкафа, натянула не глядя и понеслась дальше.

— Ты же обещал, мерзавец! Обещал! — обычно тихая и трусливая она подлетела ко мне и все всего маха толкнула в грудь, — ты обещал, что больше не обидишь мою племянницу! Что оставишь всю грязь в прошлом и больше не будешь тащить это в вашу с Ксенией жизнь!

— Так и есть, — глухо отозвался я, глядя на нее сверху вниз. Ее удары, как дробь слону, — я держал свое слово.

Щеку опалило жгучей болью. Пощечина.

Внутри взметнулся гнев.

— Хватит врать, Бессонов. Как был сволочью, так и остался. Если бы не ты и твоя курва с Ксенией все было бы в порядке

— Это не моя курва…

Вторая пощечина.

Третьей я не допустил, перехватил дрожавшую слабую руку.

Ольга тут же принялась шипеть и вырываться:

— Не смей трогать меня в своими грязными лапами, которыми ты так самозабвенно копаешься в дерьме.

О, да… В этом я тот еще мастер.

— Ольга… Не провоцируй меня.

— А то что? Ударишь в ответ? Устроишь проблемы? Да мне плевать, делай что хочешь. Я уже по уши сыта твоими выходками и приказами. Думала, ты хоть немного изменишься после всего, что произошло, а ты как был мерзавцем, так и остался. Так что давай, вперед. Дерзай!

— Успокойся.

— Успокоится? — она почти перешла на ультразвук, — ты предлагаешь мне успокоиться после того, как снова довел мою племянницу до больницы?! Подонок! Озабоченный придурок.

Она больше не делала попыток отвесить пощечину, но вместо этого принялась толкать меня в грудь. Зло, со всей силы, вкладывая в удары всю свою ненависть.

Я встряхнул ее сильно, так что дернулась голова и клацнули зубы:

— Все. Сворачивай истерику!

— Шалаве своей приказывай! Или кишка тонка? Только нам нервы мотать можешь, а этой и слова поперек не в состоянии сказать? Как ты вообще мог допустить, чтобы она сунулась к Ксении со своими рассказами о вашей насыщенной личной жизни?

Тамара, которая была свидетелем стычки, сказала, что Вера бросала моей жене какие-то слова и смялась. Сука.

— Я понятия не имею, что она там бредила. И не имею к этому никакого отношения.

— Ну, конечно. Святой Бессонов, — с необычайной силой Ольга вырвалась из моих рук, — вот уж не думала, что ты из той породы овцебыков, которые даже без портков и верхом на бабе пытаются сделать вид, что не при чем.

Разговаривать с ней было бесполезно — Ольга ненавидела меня еще сильнее чем прежде. Но в одном она была права, я был слишком мягок там, где не нужно.

Пришло время прояснить подробности этого злополучного разговора, после которого Ксения оказалась в больнице, и доходчиво объяснить почему не надо было так делать.

Над тихим лесным озером стелился туман. Когда-то здесь был дом знакомого лесника, но потом случился пожар, и остались только заросшие бурьяном погорелые руины, да покосившаяся пристань, возле которой из воды торчал нос затопленной лодки.

Я жадно дышал сырым осенним воздухом и думал о том, что хочу уехать куда-нибудь далеко-далеко. Послать подальше все планы и дела, забрать Ксению, сына и умотать на теплое побережье, где будем только мы — легкие, загорелые и счастливые. Вырезать из нашей жизни все лишнее и начать с чистого листа.

Я бы теперь все сделал по-другому, каждый свой шаг переиграл бы и исправил, чтобы не было ни обиды, ни разочарования. Наконец, бы расставил приоритеты в нужном порядке, а не гнался бы пустотой, теряя то, что действительно важно. У нас бы все было иначе.

От этих несбыточных фантазий отвлек рев мотора. По неровной плохо укатанной дороге, шурша боками по пожухлым кустам, к пристани подкатил серый внедорожник.

— Тимур Андреевич, здравствуйте, — сказал Веня, вылезая из-за руля.

— Привезли?

— Конечно.

Его напарник тем временем открыл багажник и вытащил оттуда перепутанную, растрепанную Веру.

Увидев меня, сучка надрывно замычала и начала вырываться с удвоенной силой. Но куда глисте тягаться со специально обученными людьми, которые по щелчку сделают все, что я прикажу.

— Как дела, Верочка? — спросил я, рывком сдирая скотч, которым был заклеен ее поганый рот.

Она взвизгнула и схватилась за свое лицо:

— Мне больно! Ты совсем с ума сошел?!

— Ты даже не догадываешься насколько, — с холодной улыбкой я наблюдал за тем, как она мнет свои покрасневшие, накаченные вареники, — я тебя предупреждал, чтобы к моей жене не смела соваться?

У Верочки хватило наглости спорить. Видать решила, что если сходу ноги не переломал, то все это шутки.

— Откуда мне было знать, что там откажется твоя жена. Я была уверена, что ты развеялся с ней давным-давно.

— И ты случайно оказалась у моего дома? Тебя кто-то туда приглашал?

Она стушевалась:

— До меня слухи дошли, что к тебя новый коттедж, и что ты туда бабу какую-то водишь. Я решила проверить. Узнать, что за курица, посмела на мое место сунуться.

— О, как, — усмехнулся я, — На твое место, значит…

Я указал взглядом на озеро. Парни тут же подхватили Веру под руки, вытащили на деревянный помост и швырнули в воду.

Она ухнула с головой, вынырнула на поверхность и принялась надрывно кашлять.

— Тимур!

— Так что ты там говорила насчет твоего места? — поинтересовался я, глядя на нее сверху вниз.

— Я… мне просто было очень обидно, — начала гнусавить она, нелепо дергая руками, — я хотела глянуть одним глазком.

— Глянуть?! Ты высунула свою морду из машины, посмела заговорить с моей женой, наплела ей не пойми чего.

— Я ничего не говорила, — проблеяла она, неуклюже хватаясь пальцами на склизкий доски. С первого раза ей это не удалось, и она снова ушла под воду, потом кое-как ухватилась, — я замерзла. Тимур, пожалуйста…

— Что ты сказала моей жене?

— Ничего! Я просто подошла спросить, как у нее дела. Как здоровье.

Я едва дернул головой, и парни снова отшвырнули ее от пристани.

— Тимур! Я плохо плаваю.

— Зато трындишь хорошо, — сквозь зубы процедил я, наблюдая за тем, как она барахтается в осеннем озере, — повторяю вопрос. Что ты сказала моей жене?

— Ничего, Тим. Ничего! — она продолжала упираться, не понимая, что с каждой секундой злит меня все сильнее, — Клянусь всем чем захочешь. Дай мне выйти из воды. Пожалуйста.

Прошлый раз я не тронул ее, потому что повода не было. Сам накосячил, сам и разбирался — случайная баба не виновата в том, что один долболоб, решил штаны за пределами дома спустить.

Теперь все изменилось.

Ксения снова в больнице, между нами трещина еще шире, чем была до этого и не осталось времени для маневров, и все потому что у одной курицы нет мозгов, и она возомнила, что если один раз ее чахлая жопа кого-то заинтересовала, то это дает ей право лезть в чужие семьи и жизни.

— Я могу торчать тут хоть весь день.

Ее подбородок нескончаемо дергался, зубы отстукивали бешеный ритм, а губы побледнели и приобрели голубоватый оттенок.

— Я буду жаловаться! — заверещала она, когда поняла, что нытье не действует.

— Кому? — хмыкнул я, обводя туманное озеро взглядом, — карасям?

— У меня есть знакомые! Такие, что шкуру с тебя спустят.

— Не льсти себе, никто не станет впрягаться за шалаву. Итак, Вера, я спрошу последний раз. И если ты не ответишь, то пеняй на себя.

— Что ты ко мне пристал? У жены бы своей спрашивал. Привез бы ее сюда и топил, сколько влезет.

— Она неприкосновенна. В отличие от некоторых, — я кивнул парням. Один из них закатал рукава, второй вытащил из прибрежных камышей старое весло. Пока просто для устрашения, но Веру моментально пробрало.

— Тимур, пожалуйста! — она тут же начала испуганно хныкать, — я все скажу, все что захочешь. Только позволь мне выйти на берег. Пожалуйста!

Ее вытащили за шкирку и бросили на пожухлую траву. Там, неуклюже перебирая копытами, она поднялась на колени и что-то невнятно пробухтела.

— Четче!

Она дернулась, будто я ударил, и промямлила чуть громче:

— Я сказала ей, что все это время мы с тобой…

Что ж, примерно это я и ожидал услышать.

— Что мы с тобой? Договаривай.

— Были вместе. И сейчас… и все то время, пока она валялась на больничной койке после аварии.

Сука.

— Нахрена? — просипел я

— Я просто хотела ускорить процесс. Думала, она взбесится, не простит, вы, наконец, разведетесь. Я не виновата, что она такая слабачка и снова повалилась!

— Еще слово в ее адрес и пойдешь кормить рыб.

Она начала истерить:

— Зачем она тебе? Я красивее. Лучше! У меня модельная внешность.

— А любят не за внешность, Верочка. Да и хрен ли толку от этой модельной внешности, когда в душе ничего кроме говна нет? — я обернулся к парням, — обувь забрать, сумку, телефон тоже. До ближайшей деревни километров десять. Пусть валит.

Она заревела:

— Тимур, пожалуйста, я больше не буду!

— Скажи спасибо, что легко отделалась. Если я еще хоть раз замечу тебя поблизости, разговор будет другим. Все поехали

Мы оставили ее у озера. И мне было насрать, дойдет она или нет.

Я отказывалась видеться с Ольгой все то время, пока находилась в больнице. Она приходила каждый день, но у меня просто не осталось душевных сил на разговор еще с одной обманщицей, поэтому запретила ее к себе пускать.

Наверное, это жестоко и неправильно, ведь все это время она была со мной, помогала, заботилась, но молчание — это тоже предательство. Как и то, что в последнее время она подыгрывала Бессонову в его попытках взять мою жизнь под контроль.

Однако, когда врач сказал, что со мной все в порядке и завтра будут выписывать, я все-таки решила поговорить с тетей.

Ольга пришла ко мне во второй половине дня, такая вся несчастная и разбитая, что у меня заломило в груди.

— Ксень, — прошептала она, подходя к кровати, — как ты?

Я пожала плечами:

— Нормально.

Дальше тишина. Я ощутила непривычное смятение в ее присутствии. Было неудобно и почему-то стыдно.

Нервно теребя в руках шарфик, она подошла ближе:

— Ксю…

Слова все-таки пришли, только легче не стало:

— Ты обманывала меня. Была заодно с Бессоновым.

У Ольги по щекам покатились слезы

— Девочка моя… прости. Я хотела защитить тебя. Пыталась… Как могла. Врачи сказали, что тебя надо оградить от стресса, что лучше пока не вспоминать. Вот мы с твоим мужем и затеяли все это, — всхлипывала она, — я увезла тебя на нашу старую квартиру, вернулась в точку до знакомства с ним. Тебе надо было восстановиться.

Мне было жалко ее до слез, но себя было жальче.

Я чувствовала себя бестолковой фарфоровой куколкой. Марионеткой, каждое движение которой было определено кем-то другим.

— Вы просто утопили меня во лжи. Вы оба!

Она сжалась так, будто боялась, что я ее ударю.

— Мы хотели как лучше.

Меня замутило. Не от того, что плохо себя чувствовала, нет. А потому что тошно было до отвращения

Хотели, как лучше. Защищали… А по факту просто превратили мой мир в сплошное вранье, направляли туда, куда считали нужным.

— А все, что творилось в последнее время? Это тоже чтобы меня защитить?

— Врач сказал, ты достаточно окрепла для принятия реальности. Поэтому решили, что пора постепенно приводить тебя в чувство. Влад растет, скоро начнет болтать и задавать вопросы. Ему нужна мама.

— Надо же… почти год, никто об этом не задумывался, а тут вдруг маму ребенку решили дать.

— Ксю, пожалуйста, — взмолилась она, — пойми, мы хотели как лучше, хотели оградить тебя от боли. Дать время на восстановление. После аварии ты была в таком состоянии, что мы все реально опасались за твою жизнь. Стоило только Бессонову появиться в палате у тебя начинался приступ. И после одного из них случился провал. Сработал какой-то внутренний защитный механизм и тебя откинуло назад. Я перепугалась, а врач сказал, что так лучше, что мозг сам себя защищает от потрясений. И что со временем это пройдет. Когда ты начнешь успокаиваться, память вернется. Надо только подождать

— И сколько бы это еще продолжалось, если бы ко мне не явилась та женщина? Месяц? Три? Пять? Я жила бы с ними под одной крышей, занималась бы Владом, считая его чужим ребенком, — сейчас точно стошнит, — Тимур постепенно окучивал бы меня, изображая принца на белом коне, пока я перезрелой сливой снова не упала бы к его ногам. А потом мы все должны были взяться за руки и, радостно подпрыгивая, поскакать в новую светлую жизнь? Такой, был план?

— Мы думали так будет лучше, — в который раз повторила тетя.

— Лучше… Тимур приложил руку к моему увольнению у Светланы?

Она опустила взгляд на смятый шарфик в своих руках, подтверждая мои предположение

— Потоп-то хоть настоящий был? Или тоже Тимур постарался?

Поймав ее сдавленный кивок, я криво усмехнулась,

— М-да… стратег…

Ольга помялась с ноги на ногу, потом робко спросила:

— Врач сказал, тебя завтра выписывают. Во сколько за тобой приехать?

— Ни во сколько. Я больше не буду с тобой жить. У меня есть свое жилье, в городе.

Да, у меня оказывается была своя квартира. Небольшая, но уютная, которая досталась в наследство от отца, незадолго до того, как я познакомилась с Тимуром, и о которой я тоже благополучно забыла, как и обо всем остальном относящемся к тому периоду времени.

— Ксень, ну как же…

— А вот так, Оль. Вот так. Я очень благодарна тебе за то, что ты все это время возилась со мной. Но дальше я сама. Ключи от той квартиры у тебя или надо воевать за них с Бессоновым?

— У меня. Дома.

— Вот и хорошо. Я сама завтра заеду за ними, заодно заберу что-то из вещей на первое время, с остальным позже разберемся. Когда я буду в состоянии спокойно мыслить, а не давиться своими эмоциями.

— Прости, — прошептала она.

— Я не сержусь на тебя, Оль. И даже понимаю, почему ты пошла на поводу у Бессонова. Наверное, на твоем месте я бы поступила точно так же. Но и ты меня пойми… узнать, что все вокруг ненастоящее, что меня как овцу гнали в нужном направлении, смотрели в глаза, улыбались… Говорили, что я похудела, в то время как где-то рос мой сын, — горечь скопилась на языке, — мне нужно время.

— Я понимаю.

Она ушла, а я, чувствуя себя одновременно жертвой и неблагодарной сволочью, спряталась под одеяло и вскоре уснула.

На следующий день, рано утром был обход, после которого меня благополучно выписали, выдав список рекомендаций: гулять, не переутомляться, не злоупотреблять телевизором и мобильным телефоном, полностью исключить вредные привычки, полноценно питаться и следить за эмоциональным состоянием.

Как и я просила, Ольга не приехала, только прислала, сообщение, что оставила ключи на кухонном столе. Вроде я этого и добивалась, но в груди было так больно, что всю дорогу до маленького городка, сидела у окна и хлюпала носом.

Отчаянно хотелось увидеть Влада. Теперь, когда правда выплыла наружу, потребность в нем стала просто невыносимой.

Мой маленький. Счастье мое… Как же я все это время была без тебя.

Я помнила те странные моменты, когда накатывала жуткая тоска и отчаяние. Тогда они казались мне странными, но теперь я понимала, что это материнское сердце пыталось пробиться, через занавес беспамятства.

Мне бы к нему, прямо сейчас… но я не могла. Прийти к Тимуру — это равнозначно добровольному заходу в ловушку. Мне казалось, что стоит только переступить порог того дома, как двери захлопнутся и обратного пути не будет. Демон не выпустит меня.

Глупости, конечно. Но мне и правда надо собраться мыслями. Влад в безопасности. В нем Тамара души не чает, папаня, хоть и суровый, но всегда находит время, чтобы пообщаться после тяжелого рабочего дня, любая няня прискачет по первому щелчку. С ним все будет хорошо. А я должна осмыслить все в спокойной обстановке, выработать план дальнейших шагов, и взять наконец в свои руки свою собственную жизнь.

Поэтому, как бы не рвалась душа в дом Бессонова, я заставила себя успокоиться и взять небольшую паузу. Всего пару дней, чтобы потом действовать не сгоряча, а руководствуясь здравым смыслом.

К девятиэтажке, которую привыкла считать своим домом, я шла с таким ощущением, будто на каждой ноге было по гире. По тяжеленной такой пудовой гире, пытающейся прибить меня к одному месту

Обида на родную тетю за то, что она все это время играла в команде Бессонова, то затухала, уступая место тоске, то распалялась с новой силой. Столько времени врать глядя мне в глаза… Улыбаться, делать вид, что все в порядке, придумывать ответы на неудобные вопросы. Встречаться с Владом, и ни слова не говорить мне об этом.

Да, пыталась защитить.

Да, оберегала от стресса, опасаясь, что он спровоцирует очередное ухудшение. Но…

Меня просто убивало это неотвратимое, бессовестное «но». Терзало, разрывая ржавыми крючьями изнутри. А потом снова тоска. И так по кругу.

Я поднялась на нужный этаж, вышла из лифта и, сделав всего пару шагов, остановилась. Возле моей квартиры, привалившись спиной к двери сидел Денис.

Вот его только для полной радости и не хватало.

— Что ты тут делаешь?

Услышав мой голос, он вздрогнул и открыл глаза. Посмотрел на меня снизу вверх, как подбитый пес, потом медленно поднялся на ноги:

— Тебя ждал. Я тебя каждый день тут жду…

— Не стоило, — я достала из сумочки ключи, — отойди, пожалуйста, ты мне мешаешь.

— Ксень, — он не двинулся с места, — я поговорить хочу. Ты меня всюду заблокировала, в городе практически не появляешься.

Он даже не догадывался о том, что последнюю неделю я провела в больнице, а я не собиралась об этом рассказывать. Мои дела его больше не касались.

— Поговори, пожалуйста, с кем-нибудь другим. У меня нет ни желания, ни сил на бессмысленную болтовню.

— Это важно. Это о нашем расставании

— Расстались и расстались, — устало выдохнула я, — бывает.

— Мне заплатили, чтобы я оставил тебя в покое! — выпалил он и резко замолчал, ожидая моей реакции.

А у меня даже нигде не кольнуло от его слов, потому что еще во время разговора с тетей я заподозрила, что Бессонов вмешался и в эту сферу моей жизни.

— И почему я не удивлена… много хоть денежек получил?

Он покраснел, как вареный рак:

— Я не для себя.

— На телочек? — понимающе спросила я.

— У меня брат в долги влез. Родители чуть квартиры не лишились. Тот мужик…

— Тимур. Того мужика зовут Тимур

— Да какая разница, — с досадой произнес он, — тот мужик дал нужную сумму взамен на то, чтобы мы расстались.

— И ты решил по классике? Сыграть ветреного мачо, не пропускающего ни одной юбки на своем пути.

— Я… То есть… да, — Денис окончательно скис, — подумал, что если разозлишься на меня, то будет легче.

— Кому? Девушке, которая своими глазами увидела предательство? Или трусу, который не нашел смелости поступит достойно?

— Я должен был помочь брату.

— Помог?

— Да, но он снова влез в долги. Ничего не поменялось.

Я поняла руку, прерывая его скорбный монолог:

— Мне все равно, Денис. Ты продал меня. Продал наши отношения. Но самое обидное вместо того, чтобы расстаться по-человечески, устроил дешевый фарс с телками и обвинениями.

— Я не знал, что еще делать. Ксень, пойми…

— Ты мог просто сказать, что мы расстаемся. Что разлюбил. Такое бывает.

— Но я не разлюбил, — горько и совершенно запоздало признался он.

— Мне все равно, — твердо повторила я, — больше не приходи сюда. Не звони. Ты свой выбор сделал еще тогда. Теперь я делаю свой. Уходи.

Он снова не сдвинулся, продолжая смотреть, как пробитый пес:

— Хочешь я на колени встану?

— Для чего? Что бы что?

— Я хочу попробовать… Должен попробовать… Если у меня вдруг есть хоть малейший шанс все исправить. Искупить свою вину.

Не слишком ли много желающих что-то исправить на одну меня?

— Шансов нет, — твердо сказала я, — уходи.

— Ксень, ну пожалуйста, прости! — Он попытался взять меня за руку, но я отшатнулась. Его прикосновения давно перестали быть чем-то приятным.

— Достаточно, — я протиснулась мимо него к двери, отперла замок, шагнула в прихожую и зачем-то произнесла:

— И кстати, тот мужик, который озолотил тебя — мой муж, — закрыла дверь прямо перед изумленной физиономией Дениса и прижалась лбом к косяку, пытаясь справиться с подкатывающими рыданиями

Я никогда не любила его, теперь я понимала это как никогда четко. С моей стороны это была симпатия, дружеское отношение. В некотором роде влечение, которое не переросло ни в чего стоящее и рассыпалось горьким пеплом, как только мы подошли к границе, разделяющей просто романтическую парочку, держащуюся за руки в парке, и любовников.

Меня ранило не расставание. И даже не то, что он продал меня, играя по правилам Бессонова, а то, как как цинично и подло он это сделал, а теперь посмел прийти, смотреть в глаза, хватать за руки и требовать каких-то шансов.

Даже сам Бессонов на его фоне выглядел порядочнее.

Я прошлась по уже отремонтированной чистой квартире, чувствуя в воздухе привкус синтетики и обмана.

Пока я работала круглые сутки у Тимура, Ольга хвасталась, что нашла хорошую недорогую бригаду, которая работает не покладая рук и за копейки готова все завершить в самые кратчайшие сроки. Приезжая на выходные, я радовалась, что ремонт продвигается семимильными шагами и наивно верила в то, что такое возможно с нашим ограниченным бюджетом. Быстро, качественно, дешево — ну не мечта ли?

Теперь же смотрела по сторонам и понимала, что вливания тут были совсем не бюджетные и шли они из кармана главного кукловода, а не из скромных тетиных средств.

— Вот дура, — только головой качала, не понимая, как можно было быть настолько слепой и бестолковой, — дура!

Я побросала в спортивную сумку самые необходимые вещи, забрала ключи и ушла несмотря на то, что на столе стояла тарелка со свежими, румяными пирогами. Ольга специально встала пораньше, чтобы успеть до работы напечь моих любимых — с капустой и яйцом — в качестве очередного извинения, но я была пока не готова прощать.

Моя маленькая квартира встретила меня чистотой и порядком — ни пыли на подоконниках, ни разводов на окнах. Даже цветы и то не завяли, очень прозрачно намекая, что все это время за хозяйством тщательно присматривали.

Интересно кто? Сама Ольга приходила мыть? Или Бессонов клининг нанимал? А впрочем, не важно.

Я заказала доставку, пообедала, разложила свое барахло, а потом поняла, что мне катастрофически не хватает тех вещей, которые остались в доме у Бессонова.

Немного посомневавшись, я набрала его номер, и даже вздохнуть не успела, как Тимур ответил:

— Да, Ксень.

Голос прозвучал так неожиданно, что у меня дрогнули руки и телефон чуть не упал на пол:

— Черт! — я неуклюже его перехватила и снова прижала к уху, — Тимур, здравствуй. Ты мог бы прислать кого-нибудь с моими вещами?

— Ты можешь приехать сама. Это и твой дом тоже.

При словах «твой дом» у меня подозрительно защипало глаза, но я справилась, раздраженного вскинув взгляд к потолку и заморгав.

— Пока не могу.

— Влад скучает по тебе.

— Ты снова пытаешься манипулировать.

В трубке задержка на пару секунд, а после непривычное:

— Ты права. Прости. Сейчас отдам распоряжение, чтобы все собрали и привезли.

— Адрес сообщить?

— Не надо. Я знаю, где ты.

Ну, конечно, знает. Кто бы сомневался.

Спустя полтора часа раздался звонок в дверь. Вот, казалось бы, все происшедшее должно было хоть чему-то меня научить, например тому, что люди не меняются, но нет.

На пороге стоял не кто-то, а Тимур собственной персоной.

— Спасибо, — я попыталась забрать у него сумку, в надежде, что мне удастся сразу его спровадить, но не тут-то было!

Он зашел внутрь, прикрыл за собой дверь и только после этого отдал мое барахло.

— Я тебя не приглашала.

— Знаю. Но я здесь, так что давай поговорим.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но потом согласно кивнула. Надо. Сколько бы я ни бегала, это не избавит от проблем.

Тем более мы родители, и надо обсудить, как дальше быть с Владом.

Я прошла в кухню и поставила чайник на плиту.

— Чай? Кофе?

— Кофе, — сказал он.

Ну, прямо куда деваться. Можно подумать сама скромность, а не серый кардинал, управляющий моей жизнью.

— Я говорила с Ольгой, — произнесла я, не поворачиваясь к нему, — Она рассказала мне о всех твоих махинациях. Про мое увольнение, потоп, ремонт. А еще я видела сегодня Дениса, он тоже поведал мне кое-что интересное. Ничего не хочешь объяснить?

Все-таки развернулась и тут же напоролась на досадливый взгляд мужа:

— Да чего тут объяснять? Я решил, что самый умный. Думал, что стоит мне только тебя заманить в дом и все наладится. Ты тут же воспылаешь любовью к Владу, а я, пользуясь тем, что ты не помнишь моего поступка, начну с чистого листа. Снова влюблю тебя в себя, покорю, завоюю. И когда ты вспомнишь, между нами уже будет полыхать и ты легко простишь. Как видишь… не успел.

— Сочувствую, Тимур. План, как упростить себе жизнь, не сработал.

— Я не хотел ничего упрощать. Я хотел все исправить.

— Сейчас уже не хочешь? — хмыкнула я, с трудом совладав с волнением, расползавшимся в груди.

Так странно знать, что он не просто работодатель, а муж, с которым у меня было ВСЕ. Мужчина, от которого у меня ребенок. Человек, которого я когда-то беззаветно любила. Находиться с ним один на один на маленькой кухне, в окружении воспоминаний, пронзающими насквозь словно раскаленные иглы…

— Хочу, но кажется это будет… немного сложнее, чем я себе представлял, — он растерянно по-мальчишески взъерошил волосы на затылке, — Я понимаю, ты злишься на меня за то, что манипулировал, но… я бы сделал все это снова, и еще раз. Повторял бы до бесконечности, перекроил бы весь мир вокруг нас, лишь бы удержать. Обманул бы, запугал, подкупил кого угодно. Мне не стыдно. Ради тебя я готов на все.

— Ради меня надо было просто быть верным, — горько произнесла я.

Он как-то сразу сдулся. Потер лицо, шумно выдохнул, будто каждый глоток воздуха доставался ему с неимоверным трудом. Хмуро посмотрел свои ладони, будто ждал, что на них появятся нужные слова, которые спасут ситуацию, потом надсадно произнес:

— Прости меня, Ксень. Я дурак. Я такой дурак, что у меня просто нет слов. И я прекрасно понимаю, что все произошедшее только моя вина. Но разве стоит все перечеркивать из-за одной единственной ошибки?

— Одной единственной? — я изумленно уставилась на него, — Тимур, ты сейчас серьезно?! Одной единственной? Сроком в год?

— Я до сих пор ночами просыпаюсь от кошмаров, когда вижу, как на тебя несется машина, — тихо проговорил он, и в глазах мелькнуло что-то странное, — но ведь я всегда был честен с тобой. А тот раз…он был единственным.

— Это самая убогая отговорка на свете. Я только один разок, а потом снова прилежный семьянин, — передразнила его интонацию, — Не прилежный, а тот, кто уже единожды предал. Даже если партнер не знает о предательстве, это все равно предательство. Вот и все. И если в тебе осталось хоть капля человеческого, то ты должен меня отпустить. Меня и Влада.

— Ни за что, — ответил он, не поднимая глаз, — не отпущу, никогда. Я знаю, что нет слов, которые могла бы оправдать мой поступок. Я и сам не понимаю, что тогда со мной произошло. Все как-то одно к одному сложилось, наложилось. На работе аврал, нервы на взводе, дома постоянно детский плач, ты вся измученная была. Тебе не до меня.

— Ну, конечно! Это моя вина, что вместо того, чтобы развлекать взрослого мальчика сконцентрировалась на младенце. А вообще здорово придумано. Сначала просил родить ребенка, а потом: устал, мало внимания и поскакал за утешением на сторону. А потом вдруг еще и повезло вдвойне. С памятью у жены беда, можно сделать вид, что ничего не было, и вынудить вернуться, как паук, дергая за ниточки.

— Я не собирался тебя вынуждать. Я просто хотел начать все с чистого листа.

— С чистого листа? И как ты себе это представляешь? Я снова должна все забыть, поднять лапки кверху в пораженческом жесте и сделать вид, что верю?

— Не надо ничего забывать. Хватит. И верить просто так на слово тоже не надо. Просто дай шанс

Вот заладил, дай шанс, дай шанс.

— Тебе самому-то не надоело эти шансы выпрашивать?

— Нет, — ответил он, потом нахмурился, и с трудом, будто слова не хотели выходить наружу произнес, — давай, просто считать, что у нас один-один. Ничья.

Сложив руки на груди, я удивленно на него посмотрела:

— Ничья?

— Да. У тебя был Денис. И я знаю, что ты с ним…

— Продолжай, что я с ним?

— Ты оставалась у него на ночь, — сквозь зубы процедил он, и в глазах появился тот самый стальной блеск, который свидетельствовал о том, что Бессонов злился.

— Ммм, — протянула я, — ты сейчас пытаешься приравнять свою измену и то, что я с кем-то встречалась, не помнив о твоем существовании? Хитрый ход. Но нет. Это не одно и тоже. Даже близко нет.

— Ты не представляешь, как мне было хреново, когда я узнал… — голос стал глухим, как у зверя, который из последних сил держится перед броском.

— Надо же… хреново ему было. Ну что я могу сказать, бывает, — я развела руками.

Я не собиралась ему говорить о том, что у нас Денисом ничего не было. Перебьется.

— Ксения…

— Что Ксения? Я в тот момент даже не в курсе была, что у меня где-то поблизости бродит неверный муж. Так что прости, извиняться не буду, — голос звучал жёстко, но внутри все горело.

Как же все неправильно. Как же все не так. Зачем мы здесь? Как умудрились свалиться в такую непроглядную бездну?

Ведь все начиналась как в сказке. Я помню, как наши взгляды первый раз столкнулись, помню жар в груди и веру в то, что это до конца. Что он тот самый.

Он двинулся ко мне. Я невольно отступила, наткнулась на гарнитур позади себя, и замерла. Муж остановился так близко, что я видела, как пульсировала крохотная венка у него на виске, чувствовала его особенных запах и наглое тепло, пробивающее даже без прикосновений.

— У меня ничего не было с Верой, — глухо сказал он, — почти ничего.

— Можно без интимных подробностей? Слышать этого не хочу!

Я попыталась зажать себе уши руками, но он не позволил, прижал руки к туловищу и продолжал говорить. Как одержимый, словно боялся, что если сейчас не закончит, не донесет до меня все, что накопилось внутри — будет уже поздно

— Нет послушай. Я понимаю, что это не оправдание, особенно после того, что ты видела в кабинете, просто хочу, чтобы ты знала: мы с ней никогда не ходили на свидания, не ночевали вместе. Что бы тебе ни наговорила Вера возле моего дома — это все бред и вранье. Я даже не подозревал о ее существовании, пока она не появилась с одним из коллег в роли помощницы. Яркая, как фантик, открыто предлагающая себя, а у нас тогда с тобой затишье было. И я вдруг решил, что ничего страшного не произойдет, если я сброшу пар. Но это был первый и единственный раз, когда я позволил себе прикоснуться к кому-то кроме тебя.

— Герой!

— И все это время после аварии у меня никого не было, Ксень. Я даже смотреть в сторону других не мог и не хотел.

— Совесть замучила?

— Нет. Любовь.

— Да ты что. А вот скажи, если бы я тогда не ворвалась в комнату и не испортила вам всю малину, ты бы остановился? Вспомнил бы о том, что где-то тебя ждет жена, ребенок, или похоть все победила и единственное, что тебя волновало в тот момент — это содержимое ее трусов?

— Я не знаю, — честно ответил он, — хотелось бы верить, что остановился, но…

— Вот именно, Тимур. Но! Мы оба знаем, что оно значит.

Он замолк. Смотрел мне в глаза, отчаянно пытаясь найти в них что-то, но я не собиралась делиться своими чувствами и пускать его глубже. У него уже было мое полное доверие, хватит.

Так и не найдя в моем взгляде желаемого отклика, он сипло сказал:

— Вера больше не сунется к тебе.

— Да плевать мне на эту Веру! Думаешь, я не понимаю, какая она? Навязчивая неудачница, считающая, что короткой юбки и напористого характера хватит, чтобы заполучить себе нужного мужчину. Таких девиц полым-полно. По-своему красивых, уверенных в том, что им нужнее чем какой-то там замшелой жене и детям. Жадных до всего готового. Они всегда были, есть и будут. Никуда не деться. Но только от мужчины зависит, обращать внимание на таких хищниц или нет. Подпускать их ближе, сажать к себе на колени, хватать за голую задницу. Да, они предлагают, интенсивно, напористо, всевозможными способами, которые зачастую и не снились обычным женщинам. Но брать или не брать решает именно мужчина. Никто никого силой не заставляет, руки не выкручивает, кости не ломает. А теперь уходи.

— Не могу. Я сдохну без тебя.

— Не сдохнешь, не преувеличивай.

— Что мне сделать? Ты скажи, что, я сделаю.

— Оставить меня в покое? Как тебе такой вариант? Позволить жить своей жизнью, не давить. Ни к чему не принуждать. Дать мне время, в конце концов, чтобы смириться со своей новой старой жизнью, принять себя такой, какой стала за это время. Научиться снова жить в ладу с самой собой. Слишком сложно, Бессонов? Слишком большие жертвы?

— Я дам тебе сколько угодно времени, но не проси меня полностью исчезнуть из твоей жизни. Однажды я уже чуть не потерял тебя. Больше такого не допущу.

— Кто виноват в том, что чуть не потерял?

— Я, Ксю, я! — горько сказал он, — подвел тебя, Влада, нас всех. Прости.

— Уходи, Тимур, — прошептала я, — о большем я не прошу.

Он набычился, и в его упрямом молчании отчетливо читалось нежелание соглашаться. Я уже приготовилась к очередному словесному бою, но муж внезапно отступил и, коротко кивнув, сказал:

— Я сам привезу тебе Влада, как только ты скажешь, что готова.

Я даже думать не хотела о том, чего ему стоили эти слова. Как только не разорвало бедолагу.

— Дай мне один день.

— Как скажешь, Ксю, — выдохнул он, направляясь к выходу.

Я выпроводила его, а потом стояла у окна, спрятавшись за шторами и наблюдая за тем, как он выезжает из двора.

Как же все сложно…

Время равнодушно бежало вперед. Ему было плевать на разбитые сердца и попытки найти потерянную часть себя. Плевать на обиды и размолвки. Плевать на бессонные ночи, наполненные тяжелыми мыслями и сожалениями.

Жизнь продолжалась.

Тимур не стал препятствовать тому, чтобы я забрала сына, хотя мне до последнего не верилось, что он просто так уступит в этом вопросе. Все ждала ультиматумов, ограничений и каких-то резких действий, вплоть до того, что ко мне ворвутся его ребята и бережно, но настойчиво отправят в дом к Бессонову.

Никто не ворвался. Никто никуда не отправил.

Как только я привела квартиру в надлежавший вид и все подготовила к прибытию ребенка, муж привез мне сына.

Единственным его условием была возможность в любой момент увидеть Влада. В моих планах никогда не существовало пункта «лишить ребенка отца», поэтому я согласилась.

И началась моя новая жизнь, не в роли девочки, искусственно помещенной в иллюзорный мир, а в роли самостоятельной единицы, матери, человека, который сам несет ответственность за свой выбор.

Было непросто.

Неделю провела словно в тумане, потом постепенно стала возвращаться к реальности. Пришлось отложить в сторону розовые очки, в которые меня нарядили Тимур с Ольгой, и посмотреть на мир с позиций взрослого человека, который теперь отвечает не только за свои жизнь и благополучие, но и за ребенка.

Квартира у меня есть. Пусть небольшая, но район неплохой. Детский сад прямо под носом, так что, когда придет время отдавать Влада в группу, далеко ездить не придется.

Работа. Естественно, я больше не могла числиться няней у Бессонова, да и не собиралась это делать. И деньги у него брать тоже не собиралась. У меня сохранились небольшие накопления, о которых я благополучно забыла во время своего забвения. Если все грамотно распределить, то хватит на год. За это время я точно смогу разобраться и с работой, и с садом, и со всем остальным.

Тяжелее всего было оторваться от Влада. Я упивалась общением с сыном, наслаждалась каждой секундой материнства, напитывалась им под завязку, пытаясь компенсировать все то, что мы потеряли за этот год. Поэтому решила дать нам еще пару месяцев безраздельного общения, а потом уже начинать двигаться дальше.

Тимур приезжал к ребенку чуть ли не каждый день, старательно делая вид, что его все устраивает. Привозил целые пакеты с едой, хотя я всеми силами старалась этому воспротивиться.

— Дождешься, я тебе деньги на карту начну переводить.

Другая бы обрадовалась такому раскладу, а я, наоборот, ходила и пыхтела, как злобный еж, пока Бессонов занимался Владом. Что поделать, с недавнего времени я очень трепетно относилась к вопросам независимости.

И все вроде складывалось благополучно. До определенного момента. П потом выяснилось, что я очень сильно переоценила выдержку своего мужа.

В соседней квартире весь день что-то гремело. Кто-то переезжал, хлопала дверь, двигалась мебель, громкие мужские голоса громыхали так, будто все это происходило у меня в комнате, а не за стенкой. Я уже начала всерьёз опасаться, что это продолжится и ночью, но ровно в девять все затихло.

Хорошо, когда соседи попадаются сознательные и понимают, что они не одни в доме, что надо думать не только о себе и своем комфорте, но и о других.

Я даже порадовалась. Правда не долго.

Потому что с утра, отправляясь с Владом на прогулку, возле лифта я столкнулась с этим сознательным соседом

Это оказался Бессонов.

— Ты что здесь делаешь? — прошипела я, едва справляясь с эмоциями.

Я разозлилась, увидев его, и в то же время что-то екнуло внутри. Какая-то часть меня обрадовалась его появлению.

Чокнутая.

А Влад, с неприкрытой радостью потянул к нему:

— Папа!

— Живу. Надеюсь, что временно, — Тимур невозмутимо достал его из прогулочной коляски и усадил к себе на руку. Поправил завязки на шапке, и это выглядело так естественно, что у меня защемило в солнечном сплетении.

— Ты снял квартиру?

— Почему снял? — хмыкнул он, совершенно бесстыдным образом, — купил.

Ну да, конечно. Глупо было думать, что такой мужик как Бессонов станет мотаться по съемным квартирам в самом что ни на есть обычном спальном районе. Не его уровень.

— То есть ты собрался и дальше мозолить мне глаза?

— Я еще даже не начинал этого делать.

О, нет…

Я прекрасно знала этот упрямый блеск в глазах. Не отступит ведь. Упертый, как баран, привык все под себя перекраивать.

— Это глупо, Бессонов. И ты это прекрасно знаешь. У тебя огромная квартира в центре, новый дом за городом. А ты купил себе однушку в простецком доме и собираешься в ней жить?

— Мне все равно где, лишь бы с тобой. С Вами.

— Ты не с нами, — я тут же встала в позу, — мы просто соседи по лестничной клетке

— Этого достаточно.

— Это глупо, — повторила я, — и я не понимаю, зачем тебе это нужно.

Я не могла поверить, что Бессонов, привыкший к барским условиям, решил довольствоваться вот таким. Да он озвереет в первый же вечер, когда не найдет во дворе места, чтобы оставить на ночь свой дорогой автомобиль. Или, когда кошка, которую не обремененная совестью соседка выпускает погулять в подъезд, наложит кучу на коврик возле его двери. Или, когда местные бабки начнут приставать с разговорами.

— Затем, что я хочу вернуть все как было, но на расстоянии это сделать сложнее.

— Бессмысленно, мы все равно разведемся.

— Пока обойдемся без развода, — не моргнув глазом, возразил он, вызвав желание хорошенько приложить его детской лопаткой по голове. — Дай мне время. Это все, о чем я прошу. Два месяца. О большем не прошу.

— А может два года? — не скрывая сарказма спросила я, — подождем сначала до того момента, как Влад пойдет в сад. Потом в школу. Потом в выпускной класс. Потом уж надо будет в институте поддержать парня, чтобы лишний раз на родителей не отвлекался и сессию не завалил. Ну, а потом уже внуки пойду, какой развод?

— Мне нравится твой план, — усмехнулся он, правда усмешка тут же погасла под моим ледяным взглядом.

— Я не вижу смысла в растягивании агонии.

— А может, это будет не агония, а что-то новое? На месте испорченного старого.

— Сомневаюсь, Бессонов.

Когда мы вышли на улицу, Тимур вместо того, чтобы вернуть ребенка на место, понес его к машине.

— Ты куда это собрался? — подозрительно прошипела я, бросившись следом.

— Едем гулять.

— Но…

— Все вместе! В парк!

— Пакк, — коряво повторил сын и рассмеялся.

Что его рассмешило в такой ситуации я понять не могла, но глаз у меня задергался.

Прежде, я столько раз звала Бессонова в парк. Уговаривала погулять, побродить с коляской по туманным аллеям, забыть хоть ненадолго о вечных делах и просто побыть обычной семьей, которой нравилось проводить время вместе, но Тимур все время отмахивался. У него всегда были дела, заботы, встречи, договора. В выходные ему хотелось, чтобы его просто никто не трогал, а свободное время он предпочитал проводить с пользой, например сходить в тренажёрку, или сто раз проверить почту, онлайн банк. А тут вдруг гулять собрался.

— Не уверена, что это хороша идея.

— Это отличная идея, — пока я искала повод, чтобы отказаться, он посадил Влада в детское кресло, сложил и убрал в багажник коляску.

В общем, приехали мы в парк. Влад отказался усаживаться в коляску и важно ковылял на своих двоих, останавливаясь возле каждой кочки и листика, а мы с Тимуром шли рядом и старательно делали вид, что все в порядке. Что мы изо всех сил наслаждаемся прогулкой.

Хотя возможно Бессонов и наслаждался — ведь получилось так, как он хотел, а вот я шла и бухтела себе под нос, как старая бабка.

— Если ты думаешь, что я хоть слово понимаю, то зря.

— Я и не рассчитывала на понимание, — огрызнулась я, — вот скажи, Тимур, как с тобой общаться, когда ты игнорируешь все, что тебе говорят? Я тебе говорю — отпусти, ты переезжаешь ближе. Я тебе говорю, что разведусь, ты упираешься и тащишь в парк.

— Владу здесь нравится.

— Да при чем здесь Влад, — простонала я, — это меня ты бесишь, а не его!

— Ксень… я буду рядом несмотря ни на что, — заправив руки в карманы пальто, Тимур шел рядом, как ни в чем не бывало, — Даже если будешь отталкивать, говорить, что ненавидишь. Не отдам тебя никогда, никому.

Что-то дернулось в груди от этих слов. Что-то обжигающе острое, неправильное.

— Легко не отдавать, когда ты большой, сильный и можешь заставить. А что делать мне? Ну вот начнем мы все заново, и что дальше? Ждать подвоха каждый день? Думать, а с кем ты празднуешь очередную победу в бизнесе? Или кого решил использовать, чтобы скинуть напряжение? Или покорно принимать это? А может радоваться? Говорить себе: ничего страшного, рогом больше, рогом меньше, зато муж доволен? Этого ты от меня ждешь? Быть довольной любым раскладом, мириться с тем, что ты мужчина и имеешь право, а я женщина и поэтому должна терпеть?

— Я не хочу, чтобы ты терпела. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И сделаю для этого все, что смогу.

— И прошлое перепишешь? Сотрешь из памяти ту картинку, на которой твоя рука сжимает чью-то белую жопу?

Он сморщился так, будто его сейчас стошнит:

— Блин, Ксения…

— Что Ксения? — поинтересовалась я с циничной улыбкой, — не нравится правду слушать?

— Э то…, — потер щеку, совсем как провинившийся пацан, — этого не должно было случиться

— Согласна. Не должно. Но спасибо мужу затейнику случилось. И просто так, по мановению волшебной палочки никуда не исчезнет.

— Не надо никаких палочек. Сам сломал, сам и чинить буду.

— Угу. Охотно верится. Тот еще ремонтник.

— Я люблю тебя, Ксень, — просто сказал Бессонов, не понимая, как больно впиваются в тело его слова, — Люблю так, что сдохнуть хочется, если тебя нет рядом. То, что я тогда, с этой Верой — это помутнение рассудка какое-то.

— Не прикрывайся всякими помутнениями, провалами, ретроградными меркуриями и прочей ерундой. Измена — это всегда осознанный выбор, Бессонов. Это выдвижение своих желаний выше чувств и жизни другого человека, выше обещаний, выше доверия. Это уверенность в том, что ты весь из себя такой особенный, прекрасный и вообще настолько охрененный, что имеешь право. Уверенность, что ничего страшного в этом нет. Подумаешь кого-то за белую жопу похватал, подумаешь скачки устроил за закрытыми дверями вспомогательной комнаты возле конференц-зала.

— Ксень, не было никаких скачек. Я могу поклясться чем угодно.

— Не утруждайся. Как ни странно, я тебе верю, — Я поймала себя на мысли, что действительно верю, что у него ничего не было с этой Верой, что она пустышка, просто подвернувшаяся под руку в момент слабости, — но от этого не легче. Ты предал меня. И сам прекрасно это понимаешь. Как и то, что сейчас давишь на меня, вместо того чтобы дать свободу.

А ведь когда-то казалось, что я взрослый самодостаточный мужик, который имеет право на спокойствие, уединение, личные границы и пространство.

Вот тебе, пожалуйста. До хрена и пространства, и уединения, и всего остального. Да только удовлетворения ноль, и так тошно, что выть хочется.

Все-таки у судьбы очень жестокие методы воспитания. Не ценил? Выкобенивался? Ставил свое «я» выше остальных? Пф-ф, хрясь лопатой по башке, чтобы корону поправить и нет проблем.

Теперь вот такая прогулка в парке, рядом с колючей, словно морская звезда женой — уже кажется счастьем.

Я прекрасно понимал, что у нас все на грани, что, если позволю, она просто уйдет. Лимит доверия и прощения исчерпал и дальше только ампутация на живую.

Ксения выдержит. Она сильная. Переживет.

Что бы ни случилось, расправит плечи и пойдет, дальше не оглядываясь на всяких никчемных неудачников, посмевших нанести обиду.

Только вот хрен она куда уйдет. Не отпущу. Моя.

И я сделаю все, чтобы она была счастлива. Чтобы каждый ее день начинался с уверенности в том, что все будет хорошо. Что рядом именно тот мужчина, которые ей нужен. То, кто защитит, разведёт руками грозовые тучи и не предаст.

Прошлая ошибка слишком дорого мне стоило. Я вынес из нее жестокий урок, и больше не собираюсь допускать ошибок.

Ксения и Влад — моя жизнь. Семья, ради которой я готов на все.

Жаль только, что чтобы это понять, мне пришлось почти потерять.

— Чего ты хочешь от меня Бессонов? — спросила Ксения, присаживаясь рядом с Владом на корточки и отряхивая его варежки, — Прощения за тот инцидент с голыми трясущимися телесами у тебя на коленях? Прощаю. Что поделать, страсть, гормоны, пресловутое мужское «я самэц, мне можно». Тут уж не до клятв верности, успеть бы бойца вовремя расчехлить.

— Ксень, прекрати!

Ее слова были такими хлесткими и в то же время циничными, что у меня невольно закалило щеки. Да какое там закалило! Взрослый мужик бездарно покраснел.

— Ну что ж ты так застеснялся Тимур. Не чужие ведь люди, — а глаза такие холодные, что «не чужие» звучало как самая жуткая издевка.

Чужие. Настолько, что становится страшно.

За этот год пропасть между нами разрослась до колоссальных размеров. Ксения отвыкла от меня, и при повторном знакомстве отнеслась настороженно, как к опасному чужаку, рядом с которым надо держать ухо востро, потому что может укусить, а теперь все стало еще хуже. Добавилась вся прелесть воспоминаний и ее убежденность в том, что от меня надо держаться подальше только усилилась.

И как тебе задачка, Бессонов? Как будешь справляться? Как станешь приручать дикую кошку, которая совершенно не хочет быть прирученной. Тем более тобой.

Я могу. Все, что угодно могу. Сделать так, что нас никогда не разведут. Посадить ее на цепь. Шантажом, угрожая отнять ребенка, могу заставить ее прогнуться и принять мои условия.

Могу.

Но не хочу

Не хочу, чтобы она ненавидела меня еще сильнее, чем сейчас. Не хочу, чтобы наша семья превратилась в обузу для нее. Чтобы наш дом она воспринимала, как тюрьму, а меня как главного надзирателя и палача, который распоряжается ее жизнью в угоду своим желаниям.

Не хочу!

Потому что ни черта хорошего из этого не выйдет. Пропасть будет только расти, отчуждение усиливаться, а каждый раз, после того как мы окажемся в койке — а мы ведь окажемся, потому что я с ума схожу от желания прикоснуться, — она будет стоять в душе и драить себя жесткой мочалкой, пытаясь смыть с себя мой запах и мои прикосновения. Потом смирится и превратится в равнодушную куклу, у которой не останется ни мечты, ни желаний.

И все это время Влад будет видеть несчастную мать и расти в атмосфере постоянного напряжения, ненависти, злых взглядом и едких слов.

Я не хочу такой судьбы ни ей, ни ему, ни себе. Хватит прошлых ошибок, в этот раз надо все сделать по-человечески, даже если это и идет вразрез с моими внутренними демонами.

Борьба с ними — это только моя проблема. Моя расплата за содеянное. Я не стану втягивать в нее тех, кто и так пострадал от моей самоуверенности.

Но как же сложно, мать вашу. Как сложно, смотреть ей в глаза и не видеть там привычного отклика.

Я и правда знал, что перегибаю, но не мог иначе. Жить одному в доме, где нет ее, нет Влада — это все равно что приходить в пустой склеп. Лучше уж в неуютной маленькой квартире, но знать, что они за стенкой. И изнывать от этого знания, бесится от невозможности присоединиться. Сидеть за столом в маленькой, плохо обустроенной кухне и до рези в ушах прислушиваться к тому, что у них там происходит…

Кто же знал, что спустя пару недель именно эта привычка прислушиваться, сыграет решающую роль в нашей жизни.

В тот день, я вернулся домой как обычно, что-то поел, устроился на кухне с ноутбуком, планируя полночи провести за работой. Все равно в последнее ни хрена не спалось. Если удавалось перехватит за ночь три-четыре часа уже хорошо.

За стеной тихо бухтел телевизор и едва раздавался голос Ксении. Слов не разобрать, но на душе становилось теплее и казалось, что я не один на всем свете.

Потом захныкал Влад. Наверное, опять куда-то полез и навернулся. Как и все малыши в его возрасте он был чрезвычайно деятелен, целеустремлен и уверен в своих силах несмотря на то, что порой с трудом держался на ногах.

В этот раз, видать, тюкнулся сильнее обычного, потому что плач никак не замолкал. Наоборот, становился все громче и отчаяннее, отдаваясь болезненным эхом в груди. Почему он так заливается? Почему Ксю его не успокоит? Он же с ней всегда тише воды, ниже травы, идеальный, ласковый ребенок.

Я поднялся из-за стола, подошел к стене, разделяющей наши квартиры, и прижался к ней ухом. С той стороны ничего кроме плача не раздавалось. Ребенок просто надрывался, и я не слышал, чтобы мать пыталась его успокоить.

Нехорошие предчувствия сдавили грудную клетку. Я набрал номер Ксении и, насчитав десяток гудков без ответа, рванул на выход.

Что-то не так.

У меня были ключи от ее квартиры. Дубликат, сделанный втихаря, на тот случай если вдруг что-то случится. Например, как сейчас

Я выскочил на лестничную клетку и вдавил кнопку звонка. Сильно вдавил, нервно. За дверью раздалась надрывная трель, но никто не открыл и детский плач стал громче.

К черту приличия, даже если я ошибся и потом Ксю скажет, что я охамел и без спроса вломился к ней в квартиру. Пусть хот в суд подает…

Я не ошибся.

В квартире везде горел свет. Я бросился туда, откуда доносился плач и обнаружил Ксению на полу и без сознания, а рядом перепуганного Влада.

— Тише, тише! Все хорошо.

Я опустился на пол, одной рукой прижал сына к себе, второй проверял пульс у Ксении. Живая. Дышит. Только бледная и не шевелится.

Я попытался привести ее в сознание. Потрепал по плечу:

— Ксень, очнись.

Ноль реакции.

Тогда принялся растирать холодные руки, попутно пытаясь успокоить Влада. Он все никак не мог остановиться и продолжал всхлипывать

— Тише, парень, тише. Надо маме твоей помочь.

Он будто понял, о чем я говорил. Судорожно вздохнул и потянулся к ней.

Я поставил его на пол, и аккуратно переложил Ксению на диван. Накрыл пледом.

— Видишь, мама спит. Устала, — приходилось говорить тихо и размеренно, чтобы не пугать его еще больше.

А самого прямо скручивало от страха. Что если сейчас опять это случится? Снова провал, после которого нас откатит далеко назад?

Пока к нам ехал врач, я сидел рядом с ней и держал за руку, набирая всякую ересь:

— Поправишься, Ксень и поедем отдыхай. Помнишь тот домик на Алтае? Я сниму его на месяц, отложу в сторону все дела, телефоны и мы будем там втроем. Ты, я, Влад и никого постороннего. Будем встречать прекрасные рассветы над полями цветущего маральника. Ты же любишь рассветы? Или закаты? Что угодно выбирай, я все тебе дам. Все что угодно. Только будь со мной, с нами. Ты же знаешь, как сильно мы тебя любим. И я, и Влад.

Я просил у нее прощения, клялся, в том, что всю оставшуюся я жизнь буду исправлять свой проступок и беречь ее как самую большую драгоценность. Что угодно сделаю, главное, чтобы поправилась.

Врач приехал так быстро, как смог по загруженным вечерним улицам. Провел беглый осмотр, померил давление, посветил в глаза и вынес вердикт:

— Насколько я могу судить, с ней все в порядке. Просто обморок. Но надо пройти дополнительное обследование.

— Пройдет, — жестко сказал я, — даже если мне придется лично вести ее за руку.

— И вот еще что, — врач достал из нагрудного кармана платок и протер ими очки, — ей пока не стоит жить одной. Состояние не критическое. Наоборот, она в очень хорошей форме, но вот такие афтершоки в виде потери сознания или приступов головной боли, будут сохраняться еще долго. И лучше, чтобы кто-то в этот момент был рядом. Тем более у нее на руках маленький ребенок.

— Я заберу их к себе

— А она согласится? — он водрузил очки обратно на нос и посмотрел на меня поверх оправы, — помнится, именно из-за вашего появления у нее начинались приступы, которые в дальнейшем привели к осложнениям в виде потери памяти.

— Согласится, — сказал я, — не ради меня или себя. Ради него.

Все это время Влад сидел у меня на руках и обнимал за шею, как будто боялся, что я исчезну и оставлю его одного.

Кровать была такой удобной, что не хотелось просыпаться. Подушка мягкая, одеяло теплое, легкое словно пух. Запах такой приятный. Знакомый.

Слишком знакомый…

У меня дома пахло иначе.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Что это за комната такая с высокими окнами от пола до потолка.

Потом дошло. Это та комната, которую выделили мне как няня в доме Бессонова…

Открытие так ошарашило, что некоторое время я не могла пошевелиться. Просто лежала, смотрела по сторонам изо всех сил пытаясь вспомнить, как тут оказалась. Даже под одеяло на всякий случай заглянула, чтобы убедиться, что в трусах.

Ну мало ли. Вдруг я начудила по полной, и забыла.

Кстати, удобно, сделал какую-нибудь глупость, а потом раз — и не помню. Это даже круче чем классическое «у меня лапки».

Мысли в голову лезли самые что ни на есть бестолковые, но потом их смело обжигающим:

— Где Влад?

Выкатившись из постели, я бросилась прочь из комнаты, в два прыжка оказалась возле деткой и ворвалась туда, словно чокнутый ураган. Внутри пусто.

Тогда я поскакала вниз. Вылетела с лестницы в холл и уже хотела завопить, подзывая Тамару, но тут взгляд упал на панорамное окно в гостиной, и я увидела за ним Тимура с Владом.

Муж качал сына на качелях и что-то говорил, а малыш счастливо улыбался.

Я смотрела на них, не в силах пошевелиться. Просто смотрела и сердце заходилось от этой картины. Тимур любил сына, так сильно и очевидно, что это невозможно было не заметить. Рядом с ним он превращался из холодного, жесткого, требовательного мужика совсем в другого человека. В того, кому хотелось доверять.

Чтобы не думать о собственной реакции я побежала обратно. Наскоро умылась, почистила зубы. Нашла в шкафу вещи, которые сохранились еще со времен моей работы тут в качестве няни и наскоро одевшись отправилась на улицу.

Сегодня было прохладно. Колючий осенний туман стелился над поселком, цепляя за фонарные столбы и верхушки берез в прилеске, подступающем вплотную к забору. Каждый глоток воздуха падал в легкие влажным комком.

Я накинула капюшон на голову, спрятала руки в карманах и направилась к качелям.

— А вот и мама, — сказал Бессонов, настороженно наблюдая за моим приближением

— Мама, — заулыбался сын, протягивая ко мне руки.

Я поцеловала его в прохладную мягкую щеку и теплые розовые ладошки и встала по другую сторону качелей

— Как самочувствие?

— Как я здесь оказалась? — ответила вопросом на вопрос

— Ты вчера вечером потеряла сознание. Врач сказал, что тебе нельзя оставаться одной, поэтому я забрал тебя домой.

— Мой дом не здесь, — упрямо повторила я.

— Здесь. И ты это знаешь. Я строил его для тебя.

— Спасибо. Конечно, но….

— Но? — переспросил Бессонов.

— Просто спасибо. Спасибо, что вчера быстро среагировал.

Какой смысл строить из себя недотрогу если он и правда помог? Даже подумать страшно, что было бы, не окажись Бессонова за стенкой. Влад бы все это время сидел один, рядом с матерью в отключке? Плакал бы? А если что-то случилось?

— Так как твое самочувствие?

— Никак, — я пожала плечами и, остановив качели, помогла сыну слезть с них. Он накатался и теперь с самым деловым видом отправился в песочницу, — чувствую себя так, словно катком переехало.

— Голова болит?

— Нет. Но ватная и слабость жуткая.

Тимур помолчал некоторое время, будто пытаясь подобрать слова, но потом тяжко вздохнул:

— Я больше тебя не отпущу. Хочешь обижайся, хочешь нет, но будешь жить здесь, со мной. Это не обсуждается. — его голос был спокоен и невозмутим. Без приказов, грозных взглядов и рычания, — я не хочу днями напролет думать, где ты, все ли с тобой в порядке, не грозит ли опасность Владу. Я знаю, что бешу тебя, но пока рано уходить в обособленное плавание, Ксень. Ты не готова.

Я и сама понимала, что мое решение поскорее отсоединиться ото всех, забрать сына и жить отдельно, было опрометчивым и неверным. Реальность такова, что несмотря на возвращение памяти, я еще не полностью восстановилась. И рисковать здоровьем и жизнью ребенка во имя своей потрепанной гордости и стремлению к независимости — это глупо.

— Ты прав, Тимур. Я поспешила. Мне лучше остаться здесь, — видя, как просветлела его физиономия, я поспешно добавила: — Я это делаю не потому, что хочу быть ближе к тебе, а потому что так безопаснее для Влада.

— Я знаю, — усмехнулся Тимур, — что это все не ради меня. Но мне если честно плевать. Ты будешь здесь, а это главное.

Непробиваемый! Я ему прямым текстом говорю, что не собираюсь быть с ним, а ему как горох об стенку.

Не к добру. Не иначе, как опять что-то задумал.

— Если попробуешь меня прогнуть, Бессонов, то глянусь всем, чем угодно. Я уеду на другой конец страны, так что не найдешь.

— Конечно, найду, — снова ноль сомнений, — ты меня плохо знаешь.

— О нет, дорогой мой, пока еще муж. Я прекрасно тебя знаю.

Я не стала озвучивать, что он самый упертый мужик на этом свете, но думаю он и без слов прочитал это в моем взгляде. Пожал плечами, мол, а кому сейчас легко. И все.

Мы гуляли еще, наверное, час, потом у Влада покраснел нос и пришлось возвращаться. Разделись, руки помыли и отправились на кухню, потому что подошло время обеда, а кто-то еще даже и не завтракал, ошалев от того, что проснулся в чужом доме.

Тамара при моем появлении смутилась. Еще одна лиса, которая помогала обвести меня вокруг пальца. Уж так горестно вздыхала, что у бедного Владика нет постоянной няни, даже обещала поговорить с хозяином, чтобы тот взял меня на полный рабочий день. Про жену его рассказывала, которую он очень любит, но совершил ошибку…

Она все прочитала по моему лицу — и обиду, и разочарование и злость. Только это ее не остановило.

Она подошла, бесцеремонно обняла одеревеневшую меня, и сказала:

— Я так рада, что ты вернулась, — поцеловала в щеку и добавила, — а теперь можешь продолжать злиться.

Отошла от меня, промакивая слезы и причитая о том, что это самый счастливый день в ее жизни.

Я аж растерялась от такого напора. Даже нормально злиться не получалось, когда ловила на себе откровенно радостный взгляд и улыбку, как бы говорящую — ворчи сколько хочешь, мы все равно тебя любим.

Дальше было странное время.

Я жила в доме, который Бессонов упрямо называл нашим, занималась сыном. Попутно проходила курсы повышения квалификации и смотрела вакансии в учебных центрах. А еще записалась на вождение. Если все сложится так, что я продолжу жить в этом доме, то мне придется садиться за руль, чтобы самостоятельно добираться на работу и отвозить Влада в сад.

Тимур вроде заикнулся, что даст автомобиль с водителем, но быстро свернул эту тему, перехватив взгляд разъяренного носорога, в которого я превращалась, стоило только заподозрить, что меня в чем-то хотели контролировать.

— Сама, так сама, — поднял руки в пораженческом жесте, — как скажешь.

Такой покладистый, просто куда деваться. Сахарная бубочка, а не мужик.

Теперь возвращаясь домой, Бессонов не уединялся в кабинете, ссылаясь на то, что у него много дел, а оставался или с нами в гостиной, или приходил в детскую, или мы вместе шли гулять.

Время шло, и я начала привыкать. Постепенно шаг за шагом, продвигаясь к состоянию своего внутреннего спокойствия.

Он был рядом. Мужчина, из-за которого я попала в опасную для жизни ситуацию, потеряла столько времени…

И у меня не получалось его ненавидеть. Не потому, что я такая бесхребетная дурочка, которая готова простить и проглотить что угодно, лишь бы штаны были рядом. Конечно, нет.

Просто у меня все сместилось, сдвинулось из-за аварии и той вынужденной перезагрузки, вызванной провалом в памяти.

Я не могла заставить себя переживать по тому, что произошло год назад. Да и не хотела. Ну нет во мне той мазохистской ноты, когда раз за разом дерут волосы на голове, рыдают, бросаются на стены с воплем: он мне изменил, как с этим жить…

Да как раньше жила, так и живу.

Ценность моей жизни не измеряется чьими-то поступками и не рушится в угоду им.

Скорее всего, не случись амнезии, я бы говорила иначе. Но случилось так, как случилось. Работаем с теми исходными данными, что есть.

А еще, возможно, я наивная, но я верила в то, что Бессонов раскаивается.

Он действительно старался. Я это видела каждый день, в каждом его поступке. Видела, как придавливал свою жесткую натуру, проглатывал приказы и учился уважать мои границы. Вместо «я так сказал» теперь звучало «что ты думаешь по этому поводу?».

Что для него тот случай послужил уроком. Когда из-за распущенности разрушил все, что у нас было. Когда чья-то чужая жопа стоила семьи. Когда десять минут стоили почти года жизни. Моей, его, Влада.

Кто-то бы наплевал на последствия, надул грудь и повторял, что мужик— это охотник, который имеет право, а все остальные могут только смириться. Кто-то, но не Тимур.

Кажется, он решил воплотить в жизнь все мои хотелки, о которых я кода-либо говорила, но которые оставались без ответа.

Мы съездили в парк, где катались на лошадях. Вернее, я каталась, а мой муж был занят тем, что матерился, пытаясь удержаться в седле и договориться со своим конем, который решил, что Бессонов больше похож на мешок с мукой, чем на полноценного всадника.

Мы съездили на выставку современного искусства, на которую я так мечтала попасть, и которую не оценила, потому что фигня оказалась редкостная. Половину экспонатов не поняла, вторую не рассмотрела.

Еще мы провели целый день в детском парке. Вы когда-нибудь видели лицо мужика, который привык жестко управлять бизнесом, а тут клоун с красным носом заставляет его танцевать и прыгать.

Я думала, Бессонов меня после такого прибьет. Но ничего, выдержал. Даже почти не бухтел.

Вот так день за днем мы становились ближе.

Я не отталкивала его, просто наблюдала. Мое сердце не рвалось в клочья, от дурных воспоминаний, потому что прошлое осталось в прошлом, и весь пиковый треш я провела в состоянии здесь не помню, тут забыла. В какой-то степени я даже была благодарна судьбе, что она распорядилась так, а не иначе

Я проснулась от того, что в комнате кто-то был. Стараясь не дрожать ресницами, я слегла приоткрыла один глаз и на краю моей кровати обнаружила Бессонова.

Он сидел спиной ко мне, облокотившись на колени и спрятав лицо в ладонях. Плечи устало опущены, спина такая…несчастная что ли?

— Мне так тебя не хватает, Ксень.

У меня засосало где-то в груди от непередаваемой тоски по нам прежним. По тому, как мы были близки раньше.

Да он тяжелый. Совсем не сахарный мальчик, с которым легко и просто. С которым можно порхать словно птичка от цветка к цветку, капризно дуть губы, требуя к себе внимания или ведя себя вызывающе, как со сверстником.

Он взрослый, суровый, с характером, которая далеко не каждая выдержит. Я знала это с самого первого дня нашего знакомства. У меня не было розовых очков относительно того, какой он. И меня это не пугало.

Меня никогда не останавливали трудности, которые неизменно вставали на пути. Меня не страшило его желание доминировать. Я принимала это. Принимала его полностью и безвозвратно. Была готова подстраиваться и идти за ним несмотря ни на что.

А потом случилось это. Смуглая рука Бессонова на бледной заднице Верочки.

Моя вера разбилась от Веру. Такой вот нелепый каламбур.

Я чуть было не открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил:

— Я без тебя никто, Ксю. Просто тень самого себя. Убогая, тупая тень, у которой нет ни ориентиров, ни берегов. Я весь этот год жил только одной мыслью, что ты вспомнишь. Что память вернется и ты…сможешь меня простить за то, что я сделал.

Я сначала растерялась, даже глаза от неожиданности распахнула, но потом поняла, что Бессонов был уверен, что я сплю. Сидел, уставившись на свои ладони и говорил все то, что я отказывалась слушать в течение дня.

— Я ведь не из тех, кто носится по бабам, задрав хвост, и не может пропустить ни одной юбки. Ты же это знаешь. Я уважаю женщину, которая рядом со мной, уважаю свой выбор. И все силюсь понять, что произошло в тот раз. С чего я решил, что можно пренебречь собственными принципами ради не пойми чего, ради минутной слабости. Я ведь даже не помню, как эта Вера выглядит, представляешь? Это был просто набор частей тела… Пффф… — снова потер лицо руками, — прости, чушь несу. Но ты не представляешь, как сильно я презираю себя за то, что сделал. Я предал всех: тебя. Влада, самого себя. И я даже боюсь представить, насколько тебе было больно.

Мне такого труда стоило удерживать дыхание и слезы. Поджала губы, чтобы ненароком не всхлипнуть.

Так больно. И так одиноко.

— Твое появление тогда спасло меня от падения. Звучит эгоистично, но я рад, что ты тогда появилась, и не дала еще глубже окунуться в эту грязь. Если бы я тогда переступил черту, то сейчас не имел бы права и близко к тебе подходить. Сам бы себе не позволил с тобой разговаривать. А так…есть надежда, что когда-нибудь, ты сможешь меня простить. Я буду ждать сколько потребуется. Год, три, пять… Сколько угодно лишь бы была рядом.

История не знает сослагательного наклонения, но мне отчаянно хотелось верить, что он бы остановился, даже без моего появления. Вспомнил бы о том, что где-то его ждет уставшая жена, заботящаяся о его ребенке. Где-то его любят так сильно, что едва могут дышать от этих чувств. Он должен был вспомнить.

Должен. Я в это верю.

И не потому, что я из той породы женщин, которые утешают себя фразой «подумаешь, поднасрал, но ведь не по самую же макушку, дышать-то можно! И вообще женщинам природой терпеть положено». Нет.

Я ведь люблю его. Несмотря на ошибки. Люблю.

И пусть моя любовь сейчас кровоточит и бестолково мечется в груди, выталкиваемая обидами и злостью, но она жива.

Она здесь. Со мной. И никуда не денется. Потому что давным-давно проросла корнями через все мое естество.

— Я тебя люблю, Ксю. Больше жизни, — сказал он, словно в ответ на мое признание, и ушел, а я все-таки разревелась.

Я так и не призналась в том, что слышала его ночной монолог. Обнажающе честный, пронзительный он остался чем-то сокровенным в моей душе. Драгоценной искрой, которая день за днем согревала, постепенно разжигая в душе прежний пожар.

Я наблюдала за Бессоновым. За тем, как он осторожно, шаг за шагом возвращал нас к жизни. Ловила себя на том, что спускаюсь утром пораньше, чтобы иметь возможность увидеть его перед работой. Что сердце не сжимается от боли, когда вижу его, а отвечает тихим, уютным теплом.

А спустя еще неделю, я все-таки решилась.

Сколько можно обманывать и себя, и его?

Простила? Не то чтобы очень

Заслужил второй шанс? Заслужил.

Я видела, как он старается. Как давит в себе царские замашки, наступает на горло своим заскокам, глотает мрачное «я так сказал». И да, я видела, что он все это делал не для галочки. Видела, что любит. Меня. Влада. Нашу семью

Видела, что раскаивается и всеми силами пытается исправить то, что натворил.

Видела, что меняется.

Есть мужики, которые всю жизнь шляются. Попадаются, клянутся, что больше никогда и ни с кем, а через неделю их снова ловят со спущенными штанами верхом на какой-нибудь девице.

А есть такие, как Бессонов. Которые, совершив ошибку понимают, что на самом деле ценно. Пытаются исправить, не отступают перед неизбежными трудностями и идут до конца.

Так почему бы не попробовать еще раз? Почему бы не сделать шаг навстречу. Не потому, что должна, а потому что сама этого хочу?

Но прежде, чем переходить к примирению с Тимуром, я должна была сделать еще кое-что.

Я приехала к Ольге сама. Встретила ее возле подъезда, молча подошла и обняла.

В моих объятиях она превратилась в каменное изваяние и задышала отрывисто, как птичка, пойманная в силки. А мне стало так стыдно, что в очередной раз засвербело в носу и защипало глаза.

— Прости меня, Оль. Я знаю, что ты хотела защитить, заботилась обо мне все это время…А я себя повела, как настоящая эгоистка. Прости.

Меня душили слезы. Я была так виновата перед ней. Так виновата…

— Прости.

Она обняла меня в ответ. Робко и нерешительно, словно боялась, что я прямо сейчас снова оттолкну и наговорю целую кучу неприятных, обидных вещей. А я только стиснула ее изо всех сил и снова прошептала:

— Прости.

Уже дома, сидя за столом мы смогли нормально поговорить. Я рассказала, как у меня дела, как самочувствие, и о том, что снова живу у Бессонова. Обтекаемо сообщила, что жизнь налаживается, но Ольга правильно истолковала мое смятение и нервный румянец на щеках.

— Ты решила вернуться к мужу?

— Решила, — сказала я, чувствуя, как с плеч свалилась каменная плита. Одно слово, но стало легче дышать.

— Не хватает острых ощущений?

— Ага. Острых ощущений, ежовых рукавиц и взглядов исподлобья

— По убийственным взглядам твой муж вне конкуренции. Как глянет, так пот холодный прошибает. А уж это его «я все сказал» вообще верх экстаза, — она картинно подергала бровями, изображая Бессонова.

Я рассмеялась:

— Что есть, то есть.

— Но знаешь, что я тебе скажу? Я достаточно часто общалась с ним за этот год. Он гад невообразимый, сволочной, жесткий, не терпящий возражений, но он тебя любит. По-настоящему. По-волчьи. Я видела, как за маской железного человека, привыкшего все всегда держать под контролем, он прятал страх потерять тебя. Имела значение только ты.

— Надеюсь.

— Это твой выбор девочка. Я не стану ничего говорить, просто знай, что я всегда буду рядом и помогу.

— Я знаю. Вот кстати помощи и хотела попросить…

— И с Владом с удовольствием посижу, пока вы будете мириться, — улыбнулась она, предугадывая мою дальнейшую просьбу, — Он такой же бука как его отец. Только сладкий до невозможности. Я очень по нему скучала.

Снова укол совести.

У тети не было своих детей. Пока муж был жив, не получилось, а когда овдовела так и не смогла полюбить кого-то другого и начать новые отношения. Сконцентрировалась на племяннице, на мне. Считала своей дочерью, а теперь радовалась внукам.

А я радовалась тому, что рада она. Потому что ближе нее у меня никого не было. Она заменила мне маму, которая ушла слишком рано, была рядом, поддерживала, защищала. Мы вместе преодолевали подростковые трудности, рыдали над первой несостоявшейся любовью, делились секретами

Я любила эту женщину. И была счастлива от того, что мы помирились.

Бессонов уехал на работу, а я принялась за воплощение своего коварного плана.

Отвезла Влада к Ольге, где его ждала целая гора новых игрушек.

Все были счастливы. У тети радость, у залюбленного пацана радость, у меня свободный вечер и ночь.

Я оставила их, а сама рванула обратно. Отпустила Тамару, стараясь не замечать ее ликующих и в то же время понимающих взглядов. Заказала легкий ужин, свечи нашла.

Себя тоже в порядок привела. Красивое белье, чулки, прическа

На мгновение накрыло прежними страхами — когда-то я так уже собиралась, и лучше не вспоминать, чем все это закончилось. Это гадкое прошлое пусть останется в прошлом. Я не собираюсь тратить на него свои нервы, время, жизнь. Есть более приятные вещи, которым я хочу себя посвятить. Материнство, отношения, саморазвитие, хобби. Все вместе это создает основу для качественной, счастливой жизни. И я не стану ее разрушать нескончаемыми сомнениями.

Если решила попробовать ещё раз, дать второй шанс, то никаких колебаний, никаких, а что, если вдруг. Пробуем, а дальше будет видно.

Тимур вернулся как обычно. Поставил машину в гараж и зашел в дом:

— Где все? — удивился он, когда я вышла его встречать одна, без сына на руках.

— Я отпустила Тамару, — и опережая следующий вопрос, — Влад у Ольги. Мы тут только вдвоем.

Он изменился в лице. Что-то плотоядное проскочило в стальном взгляде, что-то обжигающе острое.

— Ксю…

— Ты погоди радоваться, — хмыкнула я, прекрасно понимая, о чем он подумал, — нам поговорить серьезно нужно.

Мы устроились за столом. Блики от свечей плясали на безупречных гранях хрусталя.

— О чем ты хотела поговорить?

— О нас.

Он заметно напрягся.

— Боишься? — я не удержалась от шпильки, хотя у самой внутри творилось не пойми что. Вот он, рядом, стоит только протянуть руку…

Но сначала надо было поговорить.

— Немного, — честно признался он, — вдруг это прощальный ужин.

— Я все думала о том, что произошло в последний год. О том, как вы с Ольгой водили меня за нос, как манипулировали, загоняя в нужную лунку. Поначалу, признаюсь, было только возмущение и обида, но теперь я понимаю, что все это было ради меня. Ради моего спокойствия, здоровья. Я бы поступила так же…ради любого из вас. Хотя некоторые моменты возмутительны. Например то, как ты подкупил Дениса, чтобы тот со мной расстался. Ты не допускал мысли, что я любила этого молодого человека?

Тимур тут же помрачнел и категорично мотнул головой:

— Не любила. Я видел это по глазам.

— Ты ничего не знаешь о моих глазах

— Я знаю о них все. Как они блестят, когда ты счастлива, как сверкают от гнева, как искрятся от смеха. Я видел в них и слезы, и томную поволоку. Видел разочарование страх. Ненависть. И любовь, — сказал он.

— Может, у нас с ним был шанс прийти к чему-то большему? Мы столько времени проводили вместе, ночевали… — да, я его провоцировала.

— Мне все равно кто у тебя был, — упрямо произнес Тимур, — это вообще не имеет никакого значения. Моя. Даже если придется отвоевывать у целого мира. Даже если придется вывернуть этот мир наизнанку.

Я усмехнулась:

— Выворачивать наизнанку ты мастер. Тут даже не поспоришь. Я к чему завела разговор про Дениса…Если это для тебя важно, то у нас с ним ничего не было. Ту ночь, что мы провели вместе, я остановилась. Что-то не позволило переступить черту. Поцелуи — да, были. Все остальное — нет.

Кажется, Бессонов даже дышать перестал после таких новостей.

— Я говорю это не для того, чтобы ты подумал, какая я хорошая правильная и вообще молодец. А для того, чтобы между нами не оставалось недосказанности…если мы хотим попробовать еще раз.

— А ты этого хочешь? — напряженно спросил он, — или есть другие причины?

— Я останусь с тобой не из-за опасений, что ты можешь забрать сына…

— Я бы никогда не забрал.

Я подняла руку, призывая его к тому, чтобы не перебивал:

— Не потому, что боюсь одна не справиться. Я остаюсь, потому что хочу остаться. С тобой. Но ты должен запомнить одну вещь. Я не прощу нового предательства. Не прощу обмана. Просто уйду, и больше никогда не посмотрю в твою сторону.

— Я знаю.

— Наше право на второй шанс уже потрачено, Тимур, просто помни об этом. И если вдруг когда-то…

— Нет.

— Дослушай меня, — улыбнулась я, — если вдруг когда-то ты встретишь очередную Веру, желающую хорошей жизни просто за то, что у нее короткая юбка, или наоборот девушку, которая придется тебе по душе, и которую полюбишь.

— У меня есть та, кого я люблю.

— Дослушай, — с нажимом повторила я, — не важно кто это будет. Не смей меня обманывать. Хочешь свободы — вперед. Хочешь острых ощущений — вперед. Но не смей думать, что я все проглочу и останусь с тобой ни смотря ни на что. Что если простила один раз, то и в дальнейшем буду прощать, закрывать глаза на твои проступки и молча быть удобной. Не буду.

Я отчитывала взрослого мужчину, у которого в руках были деньги, власть, ресурсы, а он слушал.

— Просто знай, что мне будет очень больно и плохо, если ты меня предашь, но я с правлюсь. Землю буду грызть, на луну выть, но справлюсь и больше никогда не посмотрю в твою сторону, чтобы ты ни говорил и ни делал. Запомни это, Тимур. Запомни и больше никогда не обижай. И никогда не смей манипулировать моей жизнью, даже если тебе кажется, что ты это делаешь ради моего блага. Даже если уверен, что имеешь на это право. Не надо. Нарушишь любое из этих условий, и я уйду. И это не угроза, Тимур, это обещание самой себе. Понял?

— Да как тут не понять, — проворчал он, — когда ты настолько твердо об этом говоришь. У меня аж причиндалы поджались от страха.

— Великий Тимур Бессонов испугался?

— Я всегда боялся только одного, что ты меня разлюбишь.

— Не разлюблю, — улыбнулась я и, указав взглядом, на тарелку сказал, — ешь, а то остынет.

— К черту еду, — он поднялся из-за стола и протянул мне руку.

От его взгляда по венам быстрее побежала кровь, и тело, истосковавшееся по ласке, откликнулось с неожиданным рвением.

— Ты прав. К черту.

Почти год спустя…

Гад! Гадский гад!

Провидец, мать его!

Детей и правда было двое!

Двое!

И я если честно понятия не имела, как справлюсь с таким богатством. Помнится с Владом, я не знала за что хвататься и куда бежать. То одно, то второе, то третье. Всегда начеку, всегда собрана и на пределе возможностей.

А с двумя как? Да и Владу будет всего три к тому моменту, как сестры — а в том, что у меня там девочки я по-прежнему не сомневалась — появятся на свет.

Это же мне придется разорваться на три Ксении, чтобы за всеми уследить.

Кипя от негодования, я отправилась к Бессонову на работу, что лично сообщить убийственные новости.

Однако в кабинете его не оказалось, и помощница, не отрываясь от работы, сообщила, что он отлучился на пару минут, но куда не сказал.

У меня неприятно шевельнулось в груди и ноги сами понесли меня к конференц-залу. Почему туда — не знаю, просто какая-то внутренняя струна натянулась, указывая направление.

И там, стоя возле двери в подсобное помещение, я услышала Бессоновский голос:

— Заткнись и делай!

Те же самые слова! Как тогда! В тот кошмарный день, когда я пришла сделать сюрприз, а оказалась на больничной койке.

Неужели история повторялась?!

Я протестующе замотала головой и попятилась. Я не хотела видеть, что там. Не хотела! Но и сделать вид, что ничего не заметила — не могла.

Остановилась, перевела дух и, сжав кулаки, решительно направилась к дверям.

Будь что будет. Я сильная! Я справлюсь!

Без стука толкнула дверь и чуть не споткнулась, когда увидела Бессонова и его безопасника Вениамина с отвертками в руках.

Они пытались собрать какую-то штуку, и, судя по всему, у них ни черта не получалось.

— Это что?

Тимур вздрогнул, услышав мой голос, а Веня, присел, распахнув полы пиджака, чтобы прикрыть их поделку.

— Ксю, ты …ты чего здесь?

— Ты не ответил на мой вопрос. Что это?

Боже… Мне кажется, или Бессонов, тот самый, что умел приморозить взглядом, и говорить так, что собеседник от одного его голоса мог наложить кирпичей, смущенно покраснел.

— Это…это… — он беспомощно потер шею, пытаясь подобрать слова, а верный Вениамин в это время продолжал стоически прикрывать секретный объект.

А я, вставая на цыпочки и вытягивая шею, пыталась рассмотреть, что же это такое.

— Это подарок! — не выдержал муж и, схватив меня в охапку, вытолкал из кабинета.

— Кому?

— Все тебе скажи!

— Мне да? Мне?

Он досадливо цыкнул:

— Да, тебе, тебе!

— Покажи, — я тут же загорелась увидеть, что это такое. Но была бесцеремонно оттеснена в сторону.

— Нет, — отчеканил Бессонов, сложив руки на груди, — не покажу. Это сюрприз. На рождение ребенка.

— Тебе не кажется, что слишком заранее?

— Каюсь, не удержался, — признался он, — захотелось собрать. Вот до тряски просто. Все совещание сидел и думала о том, как буду все это скручивать и прикручивать.

— Я и не знала, что ты такой умелец.

— Да какой там умелец. Оказывается, я этими руками, — он поднял свои конечности и покрутил ими в воздухе, — только деньги зарабатывать умею, а вот с инструментами у меня не ладится. Пришлось Веню звать. Он правда тоже тот еще мастер. Мы с ним уже два часа над этой кроватью головы ломаем, и дальше нижнего ящика не продвинулись…Черт! — он прикрыл глаза рукой, — ты ведь не слышала.

— Слышала, слышала, — сказала я, — там кровать. Детская.

Он сморщился, запыхтел, а потом все-таки сознался:

— Да. Кроватка. Я знаю, что рано, но ты не представляешь, как меня накрыло. Хотел собрать, потом разобрать и спрятать.

Я и правда не представляла, как же должно было накрыть, чтобы серьезный, я бы даже сказала суровый мужчина в костюме цвета стали, забил на все, заперся в подсобке со своим помощником, и принялся собирать детскую кроватку.

— Посмотреть хочешь? Раз уж я все равно облажался.

— Конечно, хочу.

Он завел меня в кабинет и обреченно махнул Вениамину, успевшему за это время накрыть поделку коробками:

— Поздно. Она все знает.

— Я пойду? — спросил тот, откидывая картон в сторону,

— Иди. Если что позову, — Тимур дождался, когда Веня уйдет и обратился ко мне, — Ну как тебе?

— Неплохо, — я прошла мимо нагромождения деталей, в котором с трудом можно было узнать будущую детскую кровать, — но придется сдавать.

— Не нравится? — насупился он, — я старался выбрать самую модную.

— Нравится. Но надо посмотреть немного другую модель, потому что ты был прав.

— Я всегда прав, — чопорно заявил муж, а потом добавил, — а в чем именно?

— Их, — я указала пальцем на свой живот, — двое.

Кажется, он даже не удивился! Только физиономия расплылась в довольной улыбке.

— Я же говорил, что я провидец.

— Да. Маг кудесник, Оракул. А по совместительству снайпер, — проворчала я, скорее для вида, чем на самом деле, — подкинул проблем…

Хотя кого я пытаюсь обманывать? Я счастлива просто до искр из глаз. Мне всегда хотелось большую семью. Чтобы мама, папа, и куча детей вокруг. Чтобы смех стоял стоял в доме. Суета озорная.

Чтобы вечером падать с ног от усталости и при этом улыбаться, потому что это был самый прекрасный день. Один из многих самых прекрасных дней, наполненных заботой, нежность, любовью.