Все герои вымышлены. Любые совпадения с реально существующими историческими персонажами случайны.

Время беспощадно, а перемены — неотъемлемая часть жизни. Но порой люди отчаянно цепляются за уходящее, не замечая, как губят всё вокруг. Ветер реформ уже витал в воздухе, но крестьяне всё ещё гнулись под тяжестью барщины. Помещики, чуя приближающийся конец своей власти, метались между страхом и жадностью. Одни жестокостью пытались удержать привычный порядок, другие искали в будущем надежду и новый путь. В это смутное время и могла родиться история любви наших героев…

1857 год.

— Танцуй, Пелагея! Танцуй! Не зря же мой батюшка столько лет тебя взращивал, — молодой барин, Пётр Мещерин, развалился в кресле и масленым взглядом смотрел на девицу. Она вскружила голову не только его отцу, но и соседскому сыночку, что имел наглость просить продать ему её.

«Он, видите ли, изволит на ней жениться! Чепуха! На таких, как она, не женятся! Актрисулька! Вводит достойных мужей в искушение… манит своей невинностью…» — размышлял он, крепче сжимая опустевший стакан.

— Ну, что ты, Полюшка, всё кутаешься в шелка? Мне, право, ничего не видно! — он хоть и понимал, что она заставляет себя двигаться, но ему до безумия нравилось, что она подчиняется ему. Вот уже три месяца, как он вернулся в родовое гнездо после внезапной смерти отца и с первого же взгляда возжелал её. Тонкая и нежная, словно сошедший на землю ангел, с голосом, похожим на небесные колокола, звавшие к свету.

Одна мысль, о её продаже, сводила с ума; в то же время в столичных салонах, где он провёл последние годы, уже отчётливо слышались шепотки, что быть крепостным свободными… Осознание, что она упорхнёт от него, забирало у него милосердие. Она должна стать его!

Пелагея же каждую секунду боролась со страхом и отвращением, заставляя себя двигаться в такт мелодии. Музыка была для неё единственной отрадой и спасением, она старалась затеряться в её волнах, чтобы сбежать от гнусной реальности. Ещё никогда она не испытывала такого унижения.

Она ведь совсем позабыла, что всего лишь крепостная… Возомнила, что имеет право любить, мечтать, выбирать… Поверила, что её сказка будет длиться вечно! Позволила себе влюбиться. Образ любимого Сашеньки предстал перед глазами, когда её барин схватил за предплечья.

В эту ночь он грубо смял хрупкий цветок, не задумываясь и не жалея.

2025 год

Невысокая женщина с идеально уложенным светлым каре молча стояла около могилы некогда важного для неё человека. Слёз давно не было, да и сердце уже перестало болеть, осталась только благодарность. Каждый год, в день его рождения, она прилетала к нему на могилу, в какой бы точке земного шара она ни была.

— Ольга Николаевна, — голос её секретаря с трудом пробился сквозь вязкую пелену задумчивости. — Время.

Отступив, девушка с тщательно скрываемым любопытством бросила взгляд на могилу. Ничего не меняется. Вот уже пять лет, как она работала с генеральным директором крупного финансового концерна – Ольгой Николаевной Бариновой, которая все эти годы приезжала сюда, чтобы позволить себе замереть на двадцать минут и предаться воспоминаниям. Девушке было любопытно, и она уже ни раз искала имя, указанное на надгробии, в интернете… но не находила. Попадался только какой-то преступник, но это явно не то, что было нужно.

Женщина же, коснувшись поцелуем пальцев, приложила их к надгробию и, скрыв, как всегда, эмоции глубоко внутри, отправилась в машину.

Вот только в машине ей никак не удавалось сосредоточиться на работе.

— Ева, сколько ты у меня уже работаешь? Пять лет. Неужели сама не можешь договориться о встрече с инвесторами и согласовать график с департаментом аналитики? — раздражённо откинувшись на сидение, Ольга Николаевна закрыла планшет, — помощник должен освобождать время, а не нагружать меня дополнительными мелочными вопросами.

— Да, Ольга Николаевна. Поняла, — напряжённо вытянувшись, Ева услужливо улыбнулась и стремительно набрала сообщение в департамент аналитики, а её начальница устремила взгляд в окно.

С самого утра у женщины было странное предчувствие: грудь давило, всё раздражало. Она позвонила единственному сыну, тот переезжал с друзьями в новую квартиру и был занят. Единственное, о чём им удалось условиться, так это поужинать вместе по её возвращении. Это её не успокоило, и в голову продолжали лезть воспоминания из начала нулевых…

В молодости жизнь казалась лёгкой и бесконечной. И она когда-то так считала. Наслаждалась ею, порхая, словно бабочка. Вот только на третьем курсе университета всё изменилось.

Однажды она возвращалась домой поздно вечером. И, уже практически дойдя до подъезда, столкнулась в тёмной подворотне с подвыпившим соседом. Мужчина был всегда вежлив и внимателен к ней, она помнила его ещё с детства, когда он часто помогал матери по хозяйству: то лампочку прикрутит, то полку прибьёт. Отец ведь погиб, не вернувшись из Чечни. Сосед же был рядом, именно поэтому она не испугалась, не ускорила шаг, не закричала, когда он подошёл… а надо было.

Она могла сломаться в тот вечер, если бы не Володька. Парень, что был старше на год и давно мечтал сводить её на свидание. Она знала, что ещё пара недель его настойчивости и она бы согласилась. Ведь он ей тоже нравился. Высокий и статный красавец-спортсмен, у него была вся жизнь впереди.

Вот только он перестарался, отталкивая пьянь со своего пути и спасая бившуюся в истерике Ольгу.

Сосед умер до приезда скорой, а парень сел в тюрьму…

Она ходила к нему, несмотря на его отговоры, готова была ждать в благодарность за его поступок, даже когда ей подвернулся немыслимый шанс – уехать по обмену во Францию на год. Она не хотела, но он её уговорил. Вернувшись через год, Ольга узнала, что он погиб в тюрьме. Тем временем её жизнь только набирала обороты.

Теперь она жила заграницей, управляла крупной компанией, вот только долг, что висел на ней, так и не смогла выплатить…

Вынырнув из гнетущих душу воспоминаний, она обратила взгляд за окно — там, за тонированным стеклом, пролетал город, в котором она родилась. Долгое время здесь ничего не менялось: те же серые дома и раздолбанные дороги. Но, прилетая в последние годы, она заметила стремительные подвижки. В этот раз она и вовсе не узнавала городок своего детства.

— Надо же, новый мост построили, — не заметив, произнесла она вслух. Ева удивлённо моргнула, потому что её начальница никогда не отличалась необдуманностью. Нанятый же на время водитель, почувствовав возможность поговорить, тут же вклинился.

— Так ещё даже официального открытия не было. Говорят, мэр ждёт отмашку из столицы, чтобы на камеры перерезать ленточку. Вы, видать, давно здесь не были?

— Не то чтобы … — не стала она вдаваться в беседы. — Смотрю, горожане уже ездят…

— Так удобно же. Камеры ещё не повесили. А то раньше у нас всего один мост и то старенький был, а этот… красавец! Я вас прокачу! — ухмыльнулся он, поворачивая под кирпич.

Машин было немного, не все рисковали здесь ехать без разрешения. Обычно принципиальная Ольга Николаевна хоть и поджала губы, но с умилением выглянула в окно. Мост пролегал в красивом месте: пышные деревья покрылись золотом, утки сбились в стайку на берегу, крякая и готовясь к отлёту, а посредине реки расположился остров, омываемый быстрым течением. В детстве они с матерью ходили сюда собирать грибы. Она ей говорила, что век назад не было его и в помине, только широкая полноводная река.

Ветер подхватывал листья, кружил их в воздухе. Приоткрыв окно, она поймала ладонью кленовый лист и вдохнула пряный аромат осени. Улыбка сама расцвела на её губах.

В то время рабочие заканчивали подготовку дороги к официальному открытию. Они устали бороться с ушлыми водителями, которые, зная, что камер пока нет, уже вовсю использовали дорогу; со шпаной, что уже несколько раз оставляла свои корявые надписи на колоннах. Приходилось вновь и вновь закрашивать. Нынче ночью они и вовсе перешли границы — разрисовали полосу, пришлось отмывать…

Рабочие, поминая мелких сорванцов, вовсю хозяйничали на полосе, используя и воду, и всевозможные чистящие средства. Расхорохорившийся водитель не сразу заметил препятствие в виде рабочих, хоть и смог увильнуть. Вот только он совсем не ожидал, что на мокром асфальте машину на скорости поведёт…

Чёрный новенький седан вылетел за ограждение и, словно птица, взмыл на мгновение, прежде чем с громким плюхом упасть в воду.

Иногда жизнь заканчивается совсем не так, как мы планируем…

Вода резко хлынула в лёгкие, заставляя задыхаться в немом кашле. Ольге казалось, что она только на секунду потеряла сознание, но, видно, прошло больше времени. Как выбралась из машины — она не помнила, продолжая упрямо пробиваться сквозь толщу воды. Она видела свет, вот только лёгкие горели, а силы покидали её. Она боролась только из чистого упрямства и не должна была выбраться, если бы не крепкая рука, что выдернула её на поверхность.

Закашлявшись, она жадно глотала воздух и снова кашляла, с трудом избавляясь от воды. Она бы не доплыла до берега, если бы не мужчина, державший её под грудью. Он уверено грёб к спасению.

— Что это вы такое задумали, сударыня? — возмущённо спросил он, когда она обессиленно лежала на мокром песке.

Как же это было прекрасно! Ольге казалось, что она никогда не видела ничего ярче и живее. Цвета стали гуще, запахи — сильнее. Тёплый аромат реки, прелых листьев и влажной травы наполнял грудь, когда она наконец смогла вдохнуть.

Возмущённо обернувшись к спасителю, она замерла.

Мужчина встряхивал головой, отбрасывая слегка волнистые волосы, потемневшие от воды. Но поразила её не только его мужественная красота: высокий лоб, чёткая линия подбородка, но и одежда. На нём была тонкая белая батистовая рубаха, расстёгнутая на груди, и тёмные бриджи. Поодаль валялись сапоги, шейный платок, сюртук и паслась лошадь. Словно он, спрыгнув с неё, на ходу стягивал одежду…

«Может, ролевик? Может, фестиваль исторической реконструкции проводят? Где тогда камеры и туристы?» — подумала Ольга, ненароком бросая взгляд на реку. Острова не было и в помине, уровень воды был гораздо выше, не было моста, машин, многоэтажек… даже просто обычных домов.

Ошарашенно замерев, она опустила взгляд на свои тонкие молодые руки, на белое платье, что сошло с картинок романов 19 века, и поражённо сглотнула. Отчего это она вдруг оказалась в теле тургеневской барышни?!

Мысли дико носились в голове, не находя решения.

— Немая, что ли? — озадачился мужчина, недовольно натягивая сапоги. Ветер воровато заползал под мокрую рубашку, хотелось скорее доехать до поместья и отогреться перед печкой. Но что делать с выловленным чудом, он понятия не имел. Девица, сжавшись в комок, устремила невидящий взгляд на воду. Того и гляди вновь кинется. Не для того он её спасал!

Со вздохом накинув ей на плечи сюртук, он приподнял её, словно изящную фарфоровую статуэтку, и понёс к коню.

— Простудитесь, — сухо обронил он, встретившись с её доверчивым хрустальным взглядом.

Ольга же решила пока отдаться на волю случая. Несчастной явно нужна была помощь, раз она оказалась в реке, но, видно, никто ей её не оказал.

Мужчине же она решила довериться. Он кинулся за ней в реку. Если ради незнакомки он был готов рискнуть жизнью, то она надеялась, что слово «честь» знакомо ему не понаслышке.

Запрыгнув на лошадь, он крепко прижал к себе изящную незнакомку и тронулся в путь. Ольга с огромным интересом смотрела по сторонам на поля и леса, на пасущихся коров, на встреченных крестьян в простых рубахах и всё больше убеждалась, что ей это не мерещится. Это реальность. Была возможность, которую всё ещё нельзя было исключить, что она лежит в коме в больнице, а всё это —плод её фантазии. Только она никогда в жизни о таком и не думала. Значит, сомнительно, что воспалённый мозг создаст ей такое кино. В конце концов, никто не знает, что нас ждёт после смерти. Может, суждено душам путешествовать по телам и мирам?

К тому моменту, как они подъехали, она уже практически приняла свою новую реальность, вот только говорить пока не спешила, боясь, что сразу выдаст себя. А кто знает, как они относятся к пришлым душам? Может, на костёр и дело с концом?

Они подъехали к трехэтажному особняку, слегка обветшалому и требующему ремонта. На встречу им выскочили слуги, на руки которым он и сдал девушку.

— Батюшки, что же это такое?! — всплеснула руками взрослая женщина, смотря на мокрые вещи своего господина, да на дрожащую девушку.

— Её нужно согреть и осмотреть. Вели вызвать лекаря, Груня. Она, кажется, немая. Не произнесла и слова с тех пор, как я её из воды вытащил. Может, слышала, у кого-нибудь из баринов дочь такая имеется?

— Нет, что вы!

— А, может, крепостная? — с сомнением произнёс, а Ольга внутренне вздрогнула. Ещё чего не хватало!

Перекрестившись, Груня подхватила несчастную за плечи и повела в дом.

— Бедная, настрадалась-то поди… Мы тебя сейчас согреем, накормим, а то худющая какая! Кости одни!

Бросив на своё тело ещё один оценивающий взгляд, Ольга еле заметно усмехнулась. Не было в ней болезной истощённости, но пышущей здоровьем фигуре Груни она, конечно, уступала. Женщина была высока, взбита, с пышной грудью и густыми косами, что проглядывали из-под головного убора.

Сама же она, как успела заметить Ольга, была хрупкой блондинкой.

Женщина привела её в одни из парадных покоев, куда слуги стали спора таскать вёдра с горячей водой.

— А не Пелагея ли это? Крепостная Мещериных? — шепотом поинтересовался парнишка, что таскал вёдра.

— Не мели ерунды! Посмотри на одежду, перед тобой явно сударыня! Не говоря уже о том, что Поля своей красотой любого мужчину может свести с ума, а голос у неё, как у ангела. А эта же… цыплёнок, но никак не лебедь! — отрезала Груня, выталкивая любопытную бестолочь, в то время как Ольга перекатила имя незнакомки в уме — Пелагея. Непривычно, чуждо, к тому же, весьма опасно, она ведь крепостная. От одной только этой мысли мороз шёл по коже. А если её будут искать? И что будет, если найдут? Ольга шестым чувством знала, что ничего хорошего её не будет ждать.

Сделав вид, что не слышала разговор слуг, она посмотрела в окно — там открывался вид на яблоневый сад. Даже со второго этажа было видно, как ломятся ветки деревьев от сочных плодов.

Отдавшись умелым рукам Груни, она запоминала, как расстёгивается платье, чтобы в следующий раз сделать это самой.

— Боже! Кто же вас так?! — ахнула она, как только белое платье упало на пол.

Ольга и сама, опустив взгляд, сипло втянула воздух. Она-то думала, что боль в теле ей мерещится из-за попытки утопления, да от падения с моста — так называемая фантомная боль. Ан нет! На её белой коже виднелись кровоподтёки и синяки. Глядя на себя, Ольга приходила в бешенство, желая придушить негодяя, что это сделал.

— Сударыня, не боися, хозяин у нас хороший! В беде не бросит! — успокаивала её женщина, отводя взгляд, — а вы взаправду без языка? — поинтересовалась она, на что Ольга, немного подумав, отрицательно качнула головой. Всю жизнь провести молча не было её мечтой. Она коснулась рукой горла и сделала вид, что не может сказать и слова, только хрипеть. Горло ведь и вправду болело, словно по нему наждачкой прошлись.

— Болит, что ли? — озадачилась Груня, — охрипла, когда на помощь звала? Бедняжка! — гадала она, на что Ольга только неопределённо качала головой. — Надо капустный лист приложить, он всегда помогает, да молока тёплого выпить! На Польку вы и вправду до ужаса похожи, — шёпотом добавляла она, — слышала я раз, как она поёт… Ангел девочку поцеловал! Только это не благословение. Говорят, что на нее молодой барин глаз положил… да не отпустит он её, пока своё не получит.

Груня заглянула в глаза вздрогнувшей девушке, сочувствуя несчастной и обещая хранить её секрет.

Ольга же, помывшись и выпив стакан тёплого молока, сама не заметила, как, закутавшись в одеяло, уснула на взбитой перине и пуховой подушке.

— Поспи, деточка, — шептала Груня, — сон-то всё лечит!

Разбудила она её только тогда, когда прибыл лекарь, что, хмурясь, молча осмотрел ее и, так и не сказав и слова, спустился к барину.

Ольга же, неуверенная в своей судьбе, последовала за ним. Она, словно птица, готова была в любой момент упорхнуть, если почует опасность, хоть разум и понимал, что ей нужно немного времени, чтобы узнать этот мир.

— Сударь… девица перенесла тяжкие испытания. Следы на теле ясно говорят: её бесчеловечно истязали. К великому моему прискорбию, есть основания полагать, что её и обесчестили, — произнёс лекарь глухо, с трудом скрывая сочувствие.

Ольга же, прислонившись к углу стены, тихо заглянула внутрь гостиной, где её спаситель нервно сжал руки.

— Невероятно, она похожа на ангела! Какая же низость! Кто посмел поднять руку на столь беззащитное создание? — едва выдохнул он, не скрывая потрясения.

Лекарь опустил глаза.

— Это мне неведомо. Девица ещё молода и хрупка, а душевная рана… будет заживать долго. Я прошу к ней бережного обращения. Надолго вы, господин, вернулись в наши края? Может, вам удастся забрать ее с собой? — в голосе лекаря засквозила надежда, вот только молодой господин с тяжелым вздохом опустился в кресло.

— В Петербурге меня больше ничего не держит… Я планировал перезимовать в этих краях, не зря же дядя так любил деревню… А что касается её голоса? Она немая?

— Нет. Немного заботы, и она заговорит. На всякий случай я оставил Груне микстуру, которая поможет восстановить голос бедняжке.

Ольга видела, как лекарь, сев в двуколку, покинул поместье. Она стояла в музыкальной гостиной и с сомнением посматривала то на старый рояль, то на старинную мебель, то в окно, где периодически проходили крестьяне в давно устаревших одеждах. Девушка всегда думала, что сможет устроиться в любом месте, ведь главное — голова на плечах. Но сейчас сильно в этом сомневалась. О другом времени она не просила, но, похоже, это уже никак не переиграть.

Единственное, что её радовало в этот момент, что в последний разговор с сыном она сказала, что любит его. И он не был равнодушен, хоть и на бегу, но тоже не стал скрывать своих чувств.

— Ах, сколько я ему всего не сказала, не научила! Если бы знать, что это было прощание, то я ему многое бы поведала… — выдохнула она, пока по тонкой коже скользила слеза, — прощай, сынок! Надеюсь, у тебя всё получится!

В её голове ещё звучал то его детский смех, то подростковый сарказм, то голос уже повзрослевшего юноши, что отправился в самостоятельное плавание… На этом её путь рядом с сыном обрывался, из-за чего материнское сердце всё сильнее разрывалось от боли.

— Сударыня… — голос спасителя заставил её испуганно вскинуть голову, оборачиваясь. Он смотрел на неё гораздо мягче, чем когда вытащил из воды. Теперь в нём виделся страх. Он не был похож на того, кто привык утешать девиц, попавших в беду. И, похоже, что сам не рад свалившейся на него участи.

— Сударь… — хрипло проговорила Ольга, приседая в реверансе на манер героинь из старых фильмов, — я благодарю вас за спасение! Если бы не вы, то скорее всего моя участь была бы незавидной, а речное дно стало бы мне могилой. Прошу простить, но я не знаю вашего имени…

— Михаил Фёдорович Крапивин, титулярный советник в отставке. А с кем я имею честь говорить? — настойчиво взглянул он в лицо девушке, что, не решаясь сказать правду, отвернулась.

— Я не помню, — произнесла Ольга, решая сыграть на амнезии. Сказать правду — страшно. В её-то время дурдом — не лучшее место, а в 19 веке попасть туда — значит пропасть навсегда.

Вот только он ей не поверил.

— Сударыня, скажите откровенно, мне следует ожидать недоразумений с соседями? Я здесь человек новый и не желал бы начинать с вражды.

— Я…не знаю.

— Мне бы нанести визиты соседям, ведь вас наверняка ищут. И если бы не обстоятельства, при которых я нашёл вас, и заключение Игната Николаевича — лекаря, что вас осматривал, то я непременно исполнил бы сей долг, но, признаюсь, прежде хочу спросить вас… Вы в беде?

— А если так, вы меня выдадите? — устав играть, Ольга твёрдо посмотрела в глаза Михаилу. Насколько он благороден? Зная, что девушка пережила, рискнёт ли он укрыть её или выдаст?

Девушка замерла в ожидании ответа. Казалось, её зрение обострилось, фокусируясь то на его мимике, то на полосе света, что пробивались сквозь стекло, где кружили мелкие крупицы пыли.

— Сударыня… — Михаил Фёдорович на миг отвёл взгляд, чтобы подобрать верные слова. — Порой благоразумнее воздержаться от поспешных решений. Я не стану ныне тревожить вас тяжкими рассуждениями. Позвольте мне время на размышления. А вам ныне надлежит покой. Отдыхайте.

Поклонившись, он ушёл, оставив её в сомнениях. Ольга понимала, что для отдыха у неё есть только сегодняшняя ночь. Уже завтра всё может перемениться.

Упав на софу, она почувствовала ломоту в теле, но, не обращая на неё внимания, пыталась вспомнить, что же было крепостным за побег?

Выходило, что ситуация патовая. Если её спаситель решит её укрыть — это значит, что он пойдёт против закона. Если её вернут, то непременно накажут так, розги покажутся милостью… Она ведь понимала, что случилось с предшественницей — не от хорошей жизни она в реку полезла…

— Вот вы где, сударыня, — всплеснула руками Груня, — барин-то отказался отужинать, пойдёмте я хоть вас на кормлю! — женщина вырвала Ольгу из тупика, в который та загнала себя раздумьями.

— Благодарю, — хрипота не проходила, что весьма настораживало девушку.

— Ай, батюшки, голос-то, голос пропал! — всплеснула она руками.

— Груня, я… ничего не помню. Ты говорила, что я похожа на… Пе…

— Обозналась я. Вы вон какая ладная, да речь господская, — отмахнулась она, озираясь и явно опасаясь, что их могут услышать, и Ольга понятливо согласилась.

— Может быть… Ты можешь рассказать о соседях Михаила Фёдоровича, что они за люди? Может, я вспомню, где моя семья…

Поднявшись, Ольга медленно последовала за Груней.

— Ох, сударынюшка, да что ж я, простая баба, о таких людях-то судить могу? Соседи-то всякие. У Крапивиных ближний — господин Левицкий: человек строгий, но справный, как-никак отставной гусарский ротмистр. В молодости ой как по бабам любил гулять! — хихикнула Груня, но сразу же охнула, взглянув на молодую сударыню, — простите глупую! Не знаю, что мелю.

— Ну, что ты, Груня?! Мне интересно, продолжай!

— Если так, то подальше – купцы Харитоновы: богатые, только норовом тяжёлые, — скупо обрисовала она их. — Ещё есть Мещерины.

Тут внимание Ольги обострилось, вот только Груня тянула. Она привела девушку в столовую, где уже был накрыт стол. Он был покрыт скромной льняной скатертью, хранившей в себе запах крахмала. Она была заботливо разглажена, хоть в некоторых местах и виднелись складки.

На столе выстроились по-деревенски обильные, но по-господски поданные яства: глубокая супница с наваристыми щами из кислой капусты, глиняная крынка с парным молоком, румяный каравай хлеба на деревянной дощечке и медная миска с рассыпчатой гречневой кашей, в которой блестел кусочек топлёного масла, а также кусок запеченного мяса с лавровым листом на расписной тарелке.

Рядом в хрустальных розетках блестело ароматное варенье из яблок, сорванных в саду, и баранки.

Груня спешно отодвинула для Ольги стул с высокой резной спинкой и торопливо поставила перед ней фарфоровую тарелку с голубой каймой.

— Садитесь, сударынюшка, хоть маленько сил наберёте. У нас, слава Богу, стол не пустой, барин велел всё самое лучшее к ужину подать, — причитала она, при этом зорко следя, чтобы у девушки в руках оказалась ложка.

Вот только Ольга оговорку заметила и выводы сделала. Лучшее для гостей, а в другие дни он, значит, экономит… Похоже, у господина Крапивина дела не очень.

— Ты рассказывала про соседей, — напомнила девушка, пробуя щи под бдительным взглядом Груни.

— Точно, соседи! Через речку от нас земля князей Гарариных. Ой, сударынюшка, что за люди! Гордость нашего уезда! Старый князь — ух, человек суровый, как-никак бывший военный. Сам генерал-майор и в бытность молодости своей французов гнал. Его жена — княгиня Мария Николаевна, тоже из знатного рода будет, из Болконских она. У них двое сыновей. Старший всё в Москве, да Петербургах обитает, а младший — Александр Васильевич, здесь проживает. Говорят, он увлечен искусством: кистями да книжками балуется.

Закончила она мечтательным вздохом, в то время как Ольга, сама не заметив, умяла щи.

— Вкусные! Очень! — похвалила она, отчего Груня зарделась и пододвинула к ней мясо. — Но ты не закончила о Мещериных…

— Старый граф уже три месяца как почил, царствие ему небесное! Добрый был человек. А сын его из столицы прибыл, — вновь поджала она сурово губы и отвела взгляд.

— А какой он человек?

— Мне это неведомо, сударыня. Попробуйте обязательно каравай. Как Глаша хлеб печёт – так никто не может!

Ольга, задумчиво кивнув, также сделала вывод и о младшем Мещерине. Похоже, тип он отвратительный.

— Есть ли в этих семействах девицы моего возраста?

— Нетуть, сударынюшка. У Харитоновых дочки уродились, да они уж давно замужние, а младшенькой всего восемь годков.

— А что ты скажешь о Пелагее? — тихо спросила Ольга.

— Раньше говаривали, что повезло девчонке. Старый граф приметил её ангельский голос и обучать премудростям взялся. Говаривают, что ничем она от дворянок не отличается: также воспитана, умна, начитана, но что проку теперь ей от ума? Старый граф ведь вольную ей так и не дал…

— А нынешний?

— Он её не отпустит, — сочувственно Груня посмотрела на девушку, что теребила кусочек хлеба. — Говаривают, Александр Васильевич пытался её купить, — гораздо тише добавила она, - маменька его, конечно, не в курсе была… Так Пётр Николаевич отказал ему!

— Бедняжка, — констатировала Ольга, понимая всю суть беды молоденькой девчонки, в теле которой теперь находилась. Сомнений у неё не осталось, она теперь Пелагея, только как привыкнуть?

— А что за человек ваш барин?

— Михаил Фёдорович-то? В юности иной был: весёлый, пригожий, всё со смехом да с шуткой, дядюшку своего часто навещал. Старый барин души в нём не чаял. А теперь… жизнь, видать, переменила. Службу тянул, титулярным советником числился, по чужим землям шатался да в Италии долго пробыл. Другим стал. А как наследство к нему перешло, всё досталось в упадке: сад не тот, крыши текут, крестьяне в долгах. Тяжко ему, видно, барство даётся. — Она оглянулась и добавила тише: — Строг он, справедлив вроде, да только веселья прежнего в нём нетути. Камер… камер…динер, тьфу, проговорился, что всё из-за разбитого сердца! Ну, разве пристало барину из-за любви убиваться? Глупости это! — осудила она его строго.

— Благодарю, было очень вкусно, но мне бы отдохнуть, — протянула Ольга, решив из уважения к своему спасителю не перемывать ему кости, и отказалась от чая. Аппетит пропал, а в голове плясали мысли: они искали выход, но не находили.

— Конечно-конечно, сударынюшка, пойдёмте! Провожу!

Ольга сопротивляться не стала. Вернувшись в постель под чутким взглядом Груни, выпила оставленную ей лекарем микстуру. Накатила усталость, ломота вернулась, оттого, свернувшись калачиком, девушка быстро заснула.

Женщина же, поохав над судьбой несчастной и убедившись, что она крепко спит, поспешила на кухню, где вместе с Глашей посетовала на непростую крепостную жизнь.

Их хозяин — Михаил Фёдорович, в этот вечер долго размышлял, прежде чем отдать указание — забрать платье, что было на девушке.

На следующее утро, Ольгу разбудил шум со двора. И ладно бы просто гуси да куры щебетали, а то там кони ржали и мужчины громко переговаривались. Подозрение ядовитой змеёй скользнуло в душу девушки, и она тут же подскочила, аккуратно подкравшись к окну. Так и было. Прибыли гости. Среди них выделялся высокий красавец с жгуче-чёрными волосами, что гарцевал на коне и осматривал двор. Стоило ему вскинуть голову к окнам, Ольга тут же поспешила скрыться от его взора. Предчувствие кричало, что это пожаловали неприятности.

— Что же делать? — отпрянув от окна, она осмотрела комнату, ища свою одежду, — может, почистить забрали? — произнесла она, так и не найдя платья. В груди громко билось сердце, а разум требовал действий. Она не желала быть крепостной, а возвращаться к хозяину и подавно.

— Ай да спаситель! Ай да Брут! — шептала она, уверенная, что именно Михаил Фёдорович пригласил негодяя. — Хочет меня ему на блюдечке подать… Не выйдет!

Сдёрнув с постели простынь, она обмотала ей себя на манер тоги. Ночная сорочка, в которой девушка спала, была тонкой и практически прозрачной, в такой она бы и десяти шагов не прошла.

Простынь мешала передвижению, но Ольга была настроена решительно, а потому, подхватив лишнюю ткань, решила попытать удачу и подошла к двери, с удивлением распахнула её.

— Забыли закрыть… Зря! Теперь меня не остановить! — выскользнув за порог, она осмотрелась и неспеша двинулась к лестнице. Звук мужских голосов настораживал, заставляя ускоряться кровь в стремительном беге.

Выглянув со второго этажа вниз, девушка увидела гостя в компании хозяина — они направились в гостиную.

— Рад вашему визиту, — приветствовал Михаил Фёдорович, — чем обязан?

Услышав вопрос, Ольга прислонилась к стене и, не дыша, притаилась.

— У меня крепостная сбежала. Не видали? — замер в ожидании Пётр Николаевич, а вместе с ним и Ольга прислушалась.

— Беглая? — удивился он, — некая невидаль, сколько их! Но я чужих крепостных в последнее время не видал. Что она за птица такая, что сам граф на её поиски направился?

— Вы у нас человек новый и, видно, не знаете… — самодовольно начал он, — Пелагея — жемчужина моего театра, гордость! Её голос подобен звону небесных колоколов. И вот посмела же, чертовка, сбежать?! Найду, выпорю! Ах, не к месту распалился. Слишком уж дорог мой цветок, не привык к подобным дерзостям.

— Понимаю, — сухо ответил Михаил Фёдорович, что радовало Ольгу, — для каждого хозяина утрата крепостного — беда.

— Да-да, что уж говорить о такой звезде! Я бы мог за неё пять тысяч выручить, какой там… семь! А она удрала! Но оставим мерзавку. Нынче у вас новоселье. Год минул, как ваш дядюшка отошёл в мир иной… мир праху его. И вот только теперь вы в имении. Всё дела в столицах, верно? — любопытством сквозил голос гостя.

— Не совсем, — отозвался Михаил Фёдорович. — Я, признаюсь, застрял в Италии. Службу мне довелось покинуть до трагической смерти дядюшки. Если бы знал, то остался бы на родине.

— О, Италия, — в голосе Петра Николаевича сквозил восторг, — уж не в Неаполе ли бывали? Тамошние певицы… настоящее пламя! Какая страсть, какие эмоции! — он звонко рассмеялся, хлопнув себя по колену. — Ах, простите, Михаил Фёдорович, вам, может, ближе Рим, его руины, монастыри, картины? — хмыкнув, он ждал ответ.

— Одно другому не мешает, это две стороны одной страны.

— Да вы плут! — рассмеялся граф Мещерин, — но мне нравится, будет с кем обмолвиться парой слов. А то в нашем уезде скукотища смертная. Из развлечений только вялые сплетни да охота. Охота да вялые сплетни. Я здесь уже третий месяц кисну…

— Бывает, — спокойно заметил Михаил Фёдорович. — Уезд — всё же не столица. Но природа здешняя, признаюсь, услада глаз.

— Природа? — фыркнул Пётр Николаевич. — Разве что для художников и мечтателей! А мне подавай люд, веселье, театр… Да-с! — он откинулся на спинку кресла и снисходительно усмехнулся. — Скука — злейший враг благородного человека. Но, раз вы теперь здесь, будем вместе скучать! Уверен, у вас припасено много забавных историй! — безапелляционно заявил мужчина.

Михаилу Фёдоровичу такая самоуверенность не нравилась, но и спорить он не желал. Он знал, такие дворяне мстительные, самовлюблённые и жестокие, а ведь с виду он был весьма недурён. Девицы такому с радостью дарили бы свои сердца.

На счастье Крапивина, их прервал крепостной.

— Как посмел?! — взвился Пётр Николаевич, по инерции замахиваясь и подтверждая тем самым догадки Михаила Фёдоровича.

— Не казни, барин. Платье нашли, — мужичок средних лет испуганно протянул находку и упал на колени.

— Где?! — подскочив, Пётр Николаевич вырвал из рук его знакомую вещь.

— Там… у реки… Местные говорят, что намедни видели, как девица пошла… топиться.

— Врут, бесы! Показывай! — рявкнул он, размахнувшись так, что мужик едва не повалился на пол.

— Как прикажете, барин… — заикаясь, выдохнул крепостной и, низко кланяясь, попятился к дверям.

Пётр Николаевич резко обернулся к Михаилу Фёдоровичу, а на его лице снова вспыхнула легкомысленная улыбка.

— Ну что ж, извольте простить мой пыл. Пойду я. Дело не терпит! — он прижал платье к груди, словно драгоценность, и добавил с нервным смешком, — уж если мне суждено догнать эту пташку, догоню, будьте уверены!

Последняя его реплика звучала для подслушивающей Ольги как приговор. Когда-нибудь они с ним встретятся.

Он щёлкнул каблуками, сделал поклон, чуть чрезмерный, и с победным видом направился к выходу, бросив через плечо:

— Рад был встрече! Да и вам, Михаил Фёдорович, советую не скучать в одиночестве. Вновь загляну на днях, — эта фраза прозвучала уже угрозой для Михаила. Он бы предпочёл держать Петра Николаевича на расстоянии.

Дверь за незваным гостем с треском захлопнулась, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

И две замершие фигуры облегченно выдохнули.

Как только удаляющийся топот копыт оповестил, что гости уехали, Михаил Фёдорович стал подниматься по лестнице. Ольга хотела ускользнуть от его взгляда, но, запутавшись в простынях, упала на пол.

— Ну что ж такое! — тихо выдохнула она.

— Сударыня? — удивление в голосе сменилось насмешкой, — с вами всё в порядке? Не ушиблись?

— Нет, благодарю, — сдув выбившуюся прядь, проговорила Ольга, натягивая простынь на стратегически важные места.

— Позвольте вам помочь.

— Не стои…

Девушка хотела отказаться, но он уверенно поднял её без малейшего колебания и поставил на пол.

— Вы всё ещё не помните, как вас зовут?

— Не помню! — упрямо заявила она.

— Тогда я буду звать вас Ангелом, — лёгкая усмешка коснулась его губ, а взгляд скользнул по растрёпанным светлым волосам, что, будто нимб, окружали голову.

Ольга замерла, вглядываясь в его орехового цвета глаза. Она искала в нём наигранность и обман, но не находила. За всю прошлую жизнь ей встретился только один достойный мужчина, бросившийся ей на защиту и поплатившийся за это. После него её никто не защищал, только хотели обмануть и обидеть, оттого она понимала, насколько редок этот вид героев… Его поступок тронул её чёрствое сердце.

— Ох, еле нашла! — причитала поднявшаяся по лестнице Груня, не замечая, с каким восторгом смотрит на барина девушка. — Сударынюшка, что же вы это в простыне разгуливаете?! — удивлённо она замерла.

— Проснулась, а одежды нет… вот я простынь и натянула.

— Аграфена, что же вы?! — упрекнул женщину Михаил Фёдорович, пряча усмешку в уголках губ.

— Так я это… за платьем бегала, — потрясла она обиженно находкой. — Сударыня-то вон какая маленькая да хрупкая! Поди найди нужную одежду!

— Нашла? Вижу, что да. Тогда не буду вас отвлекать, — впервые за последнее время он искренне улыбнулся и откланялся. Когда его афера с Ангелом всплывет, ему хотя бы будет что вспомнить.

Девушка же, успокоенная временной безопасностью, поспешила за Груней. Платье ей досталось крестьянское, зато нужного размера.

— Ох, не к лицу оно вам, не к лицу, — причитала женщина, пока Ольга крутилась перед зеркалом. — Благо барин разрешил взять отрез из хозяйских запасов, там ещё осталось немного. Сошьём мы вам платье!

— В этом тоже хорошо, — успокоила её девушка.

— Вы же не кушавши! — спохватилась Груня, видно поставив своей целью откормить несчастную и вызывая тем самым искреннюю улыбку на губах Ольги. Служанка напоминала её заботливую бабушку, что умерла, когда она ещё была ребёнком.

Барин от завтрака отказался, отправившись на прогулку по своим лесам. Заложив руки за спину, он благостно вдыхал свежий воздух и осматривал деревья, узнавая родные места. Ольга же, не зная, чем заняться, набрела на библиотеку и принявшись пролистывать книги, что были там.

Вначале ей было сложно. Буквы в книге казались чужими. Вроде и русский язык, но каждая страница будто из прошлого: вытянутые строчки, на полях витиеватые инициалы, а в словах встречаются странные значки: то «ѣ», то «і». Она ловила смысл, но на каждом шагу спотыкалась о знаки «ъ», стоявшие в конце слов.

Но она была женщиной успешной и целеустремлённой, а потому через час пыток и головной боли чтение стало даваться ей бодрее, погружая в эпоху. Казалось, это точная историческая копия её родного мира, только на век назад, но всё же она натыкалась и на различия, понимая, что нужно действовать аккуратно.

Отложив книгу через пару часов, она устало потянулась и решила размяться, сделав круг по библиотеке. Стеллажи были заполнены от пола до потолка, что говорило ей, что предыдущий хозяин любил покупать книги. Пыль на верхних изданиях говорила, что слуги не очень любят протирать их, а пожелтевшие и слегка помятые странички и записи на полях говорили, что прошлый барин ещё и любил их читать.

Ведя рукой по дубовым полкам, Ольга никак не ожидала, что стеллаж под её рукой поддастся и откроет ей проход в хозяйский кабинет.

Замявшись на пороге и с трудом поборов вопли совести, она сделала шаг внутрь. Хозяйский стол был завален документами и счётными книгами. Девушка не смогла сдержать любопытства, приблизившись. Вначале она взглянула только мельком, но потом, отбросив стеснения, взялась проверять записи и цифры, усевшись в хозяйское кресло. В прошлой жизни в этом она была хороша, да и в этой оказалась не промах, раз через пару часов с уверенностью могла сказать, что Михаил Фёдорович — банкрот!

— Сударыня? Что вы здесь делаете? — голос Михаила Фёдоровича заставил Ольгу поднять тяжелую от раздумий голову в его сторону. Взгляд её при этом стал острым и препарирующим. Девушка не понимала, как можно было довести дела до такого состояния.

Она видела, что дела пошли под откос ещё при старом барине. Вначале год не задался, а потом, видно, и болезни подкрались. Взгляд стал недостаточно острым, а рука не такой твёрдой. Это было видно по записям. Некогда упругий почерк вдруг стал скакать по строчкам, а в простых цифрах закрадывались ошибки. Последний год управлением занимался другой человек, это было видно по изменившемуся почерку. И он безбожно воровал, загоняя поместье в ещё большую яму.

— Михаил Фёдорович, — не сдержалась Ольга и уличила его, — вы банкрот!

— Увы, вынужден с вами согласиться, — не стал он отпираться, невесело усмехнулся и присел в кресло по другую сторону стола, — удивлён, что вы смогли это понять по столь скудным сведениям…

— Ничего удивительно. Цифры говорят сами за себя, — указав рукой на книги перед собой, девушка недовольно поджала губы, — где управляющий, что обворовывал вас весь этот год?

— Я выгнал его по приезде.

— Мало! — категорично заявила она, — нужно было посадить! Вы хотя бы догадались вернуть наворованное?!

— Я предпочёл прогнать этого бесчестного человека и не устраивать скандал, — он недовольно взглянул на девушку, перед которой был вынужден отчитываться. Это его смущало, но её напор и потяжелевший взгляд не оставляли ему возможности увильнуть. — Скандалы никак не помогут моему хозяйству.

— А без жёсткой руки оно погибнет окончательно! — парировала недовольно девушка, — Люди вокруг будут думать, что обманывать вас и воровать — позволительно! Даже ваши местные наверняка не упустят возможности набить свой карман.

— Сударыня, вы говорите глупости, — снисходительно заявил он.

— Ничего подобного! Там, где есть слабость, всегда найдётся тот, кто ею воспользуется, — резко бросила Ольга. — Вы думаете о чести, а я вижу дыру в ваших закромах и крестьян, что скоро начнут голодать!

— И откуда вы только взялись на мою голову?! — возмутился он, — сударыня, вы забываетесь!

Он смотрел на хрупкую девушку и понимал, что не хочет её обижать. Но также понимал, что слушать рассуждения этого неопытного дитя не желает. Что она может знать о ведении дел? Ничего! Крепостная, актриса, женщина! Это всё несовместимо с управлением поместьем.

— Это, видно, от переутомления… Я попрошу Груню приготовить вам чай. Особенно рекомендую попробовать свежее яблочное варенье, в этом году оно удалось на славу!

Ольга недовольно поджала губы, поднимаясь. Облокотившись на стол, она сверлила взглядом барина, который с удивлением понимал, что нервничает.

— Если вы не измените свой подход, то вам придётся выбирать: сохранить честь или поместье! — она гордо вскинула голову и направилась прочь, оставив за собой последнее слово.

Михаил Фёдорович же зачарованно следил за плавными передвижениями гордой девушки, вновь восхищаясь ей и пылом, что она прятала в своём хрупком теле. И только когда она была около порога, мужчина опомнился.

— Ангел, прошу вас, не выходите за порог усадьбы. Домашние слуги верны были моему дяде и, я надеюсь, верны мне. Но за двором слухи могут полететь быстрее ветра.

Девушка вздрогнула, а плечи её напряглись. Ей всё это не нравилось, но выбора она действительно пока не видела выхода.

— А лекарь? — усомнилась она, — он ведь может распустить слух.

— Игнат Николаевич был приятелем моего дядюшки, я не понаслышке знаю, что он воздержан в суждениях и предпочитает не распускать слухи. Не волнуйтесь о нём. Позаботьтесь пока о себе, вам нужен покой!

Ольга не стала спорить, ведь тело предательски напомнило, что так оно и есть, но вот разум метался в поисках выхода для хоть и честного, но глупого дворянина. Честь на хлеб не намажешь! А значит, ей нужно придумать, как вытащить его из этой ямы! Конечно, червячок сомнения закрался ей в голову — имеет ли она право так говорить и наседать на, по сути, незнакомого ей человека? Но она его тут же давила. Ольга привыкла отдавать долги — он её спас, и хочет того или нет, но и она его спасёт!

В ближайшие несколько дней она была отдана в по-матерински заботливые руки Груни. Та кудахтала около неё, норовя накормить, рассказывала сплетни про местных крепостных, которым под управлением барина жилось очень даже неплохо. Но всё же Ольга чувствовала себя в этом заботливом коконе, словно в клетке. Она попыталась снова вернуться в кабинет и найти себе дело, но теперь Михаил Фёдорович закрывал его на ключ, чтобы не вводить её в искушение. Вот только вместо того, чтобы самому заняться делами поместья, он, словно герой из романов, что погрузился в печаль, отправлялся по утрам на прогулку и возвращался лишь к вечеру, избегая её.

— Эх, совсем зачах! — вздыхала сочувственно Груня.

— А всё это из-за разбитого сердца! — вставлял камердинер, важно приосаниваясь и провожая взглядом мужскую фигуру, что растворялась в утреннем тумане. — Синьор-барин весь в тоске, сердце у него разбито, а это, сударыня, хуже всякой хвори. Станет, как тот Дон Феличе из Болоньи, гулять да вздыхать, пока совсем не зачахнет, и мы его не похороним!

— Ты что такое мелишь, ирод! —возмутилась Груня, ударяя полотенцем щеголя-камердинера.

— Агрофена, не смейте!

— Какая я тебе Агрофена?! — возмущалась она, догоняя забывшего про грацию мужчину. — Ну я тебе!

Не замечая притаившейся девушки, они покинули гостиную, из которой каждое утро провожали взглядом барина.

Ольга тоже просыпалась рано, но, не имея возможности выйти, придавалась чтению. В этот же день она решила изменить сложившийся устой и, пока барина не было, выбраться на улицу. Ведь в лесу её никто не узнает!

Не теряя времени, она выскользнула во двор, а после через яблоневый сад направилась в лес, кутаясь в тёплую цветастую шаль, что для неё нашла добрая служанка. Она была уверена, что погуляет часок, подышит свежем воздухом и вернётся ещё до того, как Груня заметит её отсутствие.

Ольга сейчас мало напоминала ту хрупкую девушку в изящном платье дворянки, что спас барин. В наряде попроще да с твёрдым взглядом, что выражала её душа, она казалась боевой девицей-крестьянкой.

Несмотря на кажущееся радушие природы, воздух был прохладным, и девушка плотнее куталась в шаль, но с намеченного пути не сходила.

Скользя восхищённым взглядом по высоким стволам сосен, вдыхая ароматы смол, она касалась рукой тонких стволов берёз, что трепетали полупрозрачными листьями. Под её ногами мягко пружинил ковер из мха и прошлогодней хвои вперемешку с грибами, что ещё выпирали из земли уже поеденными круглыми шляпками. Ветви рябин оттягивали вниз крупные ярко-красные грозди, а в тени кустов мерцали последние ягоды черники. Влажный воздух пах землёй, грибами и дымком отдалённых крестьянских костров. Осень хозяйничала в лесу, напоминая о приближении скорой зимы.

Когда сквозь стволы деревьев послышался шум воды, девушка поспешила ему навстречу. Речка, что отделяла земли Крапивиных от угодий князей Гарариных была совсем небольшой, но бурной. Она гордо пенилась, неся свои воды к широкой реке, из которой Михаил Фёдорович и выловил Ольгу.

Спустившись к берегу, девушка несмотря на прохладу, опустила ладони в воду и ополоснула лицо, моментально взбодрившись. Поправив косынку, она двинулась вдоль берега, зная, что скоро будет старая переправа в виде полуразрушенного мостка, а за ним откроется вид на огненную рощу клёнов. Своей яркой осенней листвой они десятки раз очаровывали свидетелей. В библиотеке Ольга нашла планы имения. Там были не только чертежи картографа, но и множество любительских зарисовок. Там отмечались поля, сады, хозяйственные постройки и границы с соседями. Сразу десяток акварелей были написаны именно в этом месте, кленовая роща восхищала своей красотой даже на бумаге, потому девушка и решила не терять времени, чтобы её увидеть. Ведь время быстротечно, не успеешь поймать момент, следующий такой будет через год.

Берег стал обрывистым, и Ольга была вынуждена вновь войти в лесок, осторожно двигаясь в нужном ей направлении. Когда она завидела мосток, то буквально выдохнула от восторга, желая скорее выйти к роще. Вот только мужские голоса её насторожили, вынуждая идти ещё тише, постоянно замирая и прислушиваясь. Страх нашёптывал, что нужно скорее исчезнуть, но живой интерес и разум противились. Ей претило прозябать в одиночестве. Сердце громко отбивало ритм, когда она неспешно отодвигала ветки, чтобы лучше рассмотреть говоривших.

— Мне не нужны няньки! — голос юноши кипел возмущением.

— Я в этом сильно сомневаюсь, — отвечал ему другой, более низкий и взрослый, голос, — я впервые увидел маменьку в таком состоянии. Хорошо, что я наметил свой визит на сентябрь, боюсь представить, если бы родителям пришлось одним решать возникшую ситуацию…

— Ситуацию?! — вскричал юноша, — моя жизнь потеряла всякий смысл! Но ты можешь не беспокоиться, на себя я руки не наложу, я обещал матери!

— Верю, ведь слово дворянина — закон.

— Дворянина… дворянина, — передразнил его юноша, — устал я от всего этого. Оставь меня в покое! Навести соседей, твой друг Михаил Крапивин вернулся.

— Миша? Здесь?

— Да, правда визиты ещё не наносил. Но, думаю, ты и сам можешь его навестить, вы же дружили.

— Он сейчас на меня обижен.

— Не удивлён, ты же у нас такой добрый и отзывчивый… — сарказм сочился в каждом его слове.

— Алекс, — одёрнул его тот, что постарше. Мужчине надоели препинания с младшим братом. Зря маменька потакала его увлечению живописью и литературой. Теперь трагедия виделась ему в каждой мелочи.

Ольга сгорала от любопытства и медленно двигалась, чтобы лучше рассмотреть их, оставаясь укрытой деревьями. Она была практически уверена, что это молодые князья Гарарины.

Младший юноша был высок и хорош собой. Разложив этюдник, он набирал краску на палитру, желая запечатлеть кленовую рощу. Ольге казалось, что ему около двадцати двух или двадцати трёх лет, он был чуть старше её сына. Его пшеничного цвета волосы мягкой волной падали на лоб. Скинув сюртук и жилет, он остался в одной рубашке и грустно улыбался, глядя в даль.

«Да что же это такое! В этих краях вспышка меланхолии?!» — посетовала девушка, переведя взгляд на его старшего брата.

Несмотря на располагающую вокруг природу, он был хмур и собран. Костюм для верховой езды идеально сидел, подчёркивая широкий разворот плеч. Волосы его, уложенные в строгую прическу, были чуть короче и гораздо темнее, чем у брата. Он недовольно постукивал хлыстом по голенищу начищенных сапог. Казалось, в их отражении он способен увидеть своё лицо.

— Совсем другое дело! — мысленно констатировала Ольга, — Сразу видно — деловой человек!

Вот только в своём любопытстве она забыла про осторожность. Ветка под её ногами громко хрустнула, выдавая её присутствие.

— Кто здесь? А ну, выходи! — заявил старший князь, резко оборачиваясь и вглядываясь в деревья, что выходили на опушку. Он успел заметить цветастую крестьянскую юбку.

Ольга, испугавшись, рванула прочь. Разыгравшаяся фантазия подкидывала картинки, как её связанную кидают к ногам её хозяина-мучителя. Эта картина её подстёгивала пуще, чем если бы волки гнались за ней.

— Очередная девица, — констатировал князь, и не думая пускаться в погоню, — проходу тебе от них нет! А ты убиваешься по одной…

— Лучше Пелагеи никого не было! И не будет. Она была для меня всем… и теперь жизнь пуста! — пафосно заявил он, бросил на землю палитру и, падая рядом, зарыдал.

— Полно тебе… мужчины не плачут, — с лёгким пренебрежением заметил старший брат, — к тому же по простой бабе убиваешься, крепостной…

— Для меня не важно! — завыл он.

Старший князь, досадуя на самого себя, но помня данное матери обещание, всё же присел рядом, позволив брату уткнуться в его плечо и найти опору.

Ольга вернулась в усадьбу, всё ещё чувствуя, как в груди колотится сердце.

— Вот и погуляла, — тихо причитала она, проходя мимо хозяйского двора.

— Слыхал, говорят, барин с девкой какой живет? — парень, что пас гусей, подгоняя их палкой, шёл по другую сторону сарая от Ольги. Она вздрогнула и тут же, сбавив шаг, прильнула к покосившейся стене, прислушиваясь.

— Врёшь! Он вечно по лесам шастает! — отвечал его товарищ.

— Вот тебе крест!

— И крест не поможет! Вечно ты врёшь, как сивый мерин!

— А вот и не вру! У меня сестра в людской служит, сама слышала. Девка красивая, только больно смирная, в комнате сидит и нос не кажет. Говорят, с самой Италии привёз!

— Тьфу! Что за слово гадское? Дом блудный, поди!

— Ох, тёмный ты, словно пень! Италия — это земля заморская, а не блудный дом!

— А-а-а, а что ему местные бабы не угодили? Зачем заморскую приволок? Что она такого может, чего у наших нет?

— Поди, у господ свои причуды, — философски заметил парень.

— Чудной нам барин достался.

— Чудной! Но лучше так, чем у графа Мещерина служить. Слыхал уже? Девку свою Пелагею сгубил!

— Царствие ей небесное!

— Да какой там?! Из-за ирода этого не видать ей его! А говорят ведь, ладная была, что глаз не отвести!

— Не к добру это, когда девка дворовая красавицей урождается, не к добру…

Двое стали удаляться, и разговор их стал тише, но и этого хватило, чтобы понять, что нужно что-то делать. Слухи о тайной девушке барина могут распространиться и до Мещерина, а если он не просто ирод, а умный ирод, то сможет сложить пазл верно.

А потому, вернувшись в господский дом, она поспешила найти Груню: денег на отъезд у неё не было, да и документов тоже.

— Груня, — позвала она женщину, что проверяла запасы в кладовой.

— Ох ты, батюшки! Напугали, сударынюшка! — схватилась она за грудь, оборачиваясь. — А вы чего не читаете? — скользнула она взглядом по платку на голове да шале на плечах.

— Я гулять ходила.

— Батюшки, да что же вы?! Так нельзя же вам! — подхватив Ольгу под локоток, она повела девушку наверх, в её комнату.

— Я чувствую себя птицей в клетке, — буркнула Ольга, — но это не главное. Груня, ты не знаешь отвар, который бы мог помочь мне изменить цвет волос и кожи?

— Да зачем вам, сударыня?! Вы же такая красавица!

— Приметная у меня внешность, а слух уже пошёл, что барин с девушкой живёт…

— Это где же вы такое услышали? — подбоченилась она.

— Так во дворе, — кивнула она в сторону окна, — парень, что пасёт гусей, переговаривался с другом.

— Кузька? Ну болтун! Ну я ему устрою! И Дуньке, сестре его, достанется! Ух, я им! — пригрозила она кулаком.

— Не надо. Это даже на руку. Он говорит, что барин меня из Италии привёз, пусть так и будет. Так что по поводу краски для волос, знаешь?

— Можно попробовать у Глашки взять отвара орехового и дубового. У неё седина рано пошла, а она всё хорохорится!

— А когда она сможет дать?

— Так щас пойду и стребую, а вы пока, сударынюшка, уж сделайте доброе дело — никуда не ходите! А то я перед барином за вас головой отвечаю, — покачала она неодобрительно головой и пошла к поварихе. — Нехорошо всё это… — вздыхала она по пути, недовольно посматривая на скрипящие половицы — починить бы их!

Девица быстро пришла в себя, и хоть Груне и вправду было её жалко, но барина жальче. Его она помнила ещё беззаботным ребёнком. Сейчас не оставалось сомнений, кто она, а потому женщина переживала, что будет с барином, если его разоблачат. Денег-то у него — кот наплакал, а говаривали, что за укрывательство чужих крепостных — штраф. Да ясно дело, соседи отвернутся. Этого она своему барину не желала. Потому, выпросив у Глашки глиняный горшочек, она немедленно отнесла его Ольге, что принялась не только волосы им мочить, но и кожу протирать.

— Ай-ай-ай! Да что же вы делаете?! Да как же так?! Кожа-то была чистенькой, беленькой, как сметанка!

— Я хочу сойти за итальянку, а они смуглые. Да и прошлую себя похоронить нужно.

— Много не трите, а то кожу сожжёте, — переживала Груня. — Но тама язык-то знать надобно.

— Пару слов я сказать смогу, — усмехнулась девушка, вспоминая, что иногда проводила отпуск в Италии. Конечно, лучше бы барин во Францию ездил, и тогда, со своим знанием языка, она сошла бы за свою, – Си, Грацио, Бонжорно… — крутанувшись, она присела перед Груней, загадочно выражаясь.

— Батюшки! — приложила та ладони к груди, — и вправду иностранка! А платья у них, наверное, другие?

— А платья…Всегда можно сказать, что багаж… потеряли, — не сдавалась Ольга, наблюдая в зеркальце, как её кожа начинает медленно темнеть. — Но, может, где-то в запасах завалялась вуаль? — с надеждой взглянула Ольга. — Я бы для верности ещё и шляпку с вуалью сотворила.

— Погляжу, но у барина спросить надобно.

— Конечно, мне и поговорить с ним нужно. Вот только он неуловим в эти дни… — с печалью в голосе произнесла девушка. — Я же его отблагодарить хочу!

Мысленно она добавила: «И привести хозяйство к процветанию». Но Груне это знать пока не нужно было. Ей бы Михаила Фёдоровича пока в этом убедить.

Этим она и занялась, когда узнала, что он явился в этот вечер раньше обычного и изволил ужинать в её компании.

Спустившись, она стремительной походкой зашла в столовую. Барин же, заложив руки за спину, устремил взгляд в окно и обернулся только по её приходу.

— Извините! — вначале возмутился он, но после того, как присмотрелся, обомлел. Ольга же и вовсе решила добить его, крутанувшись на месте, а после присев в реверансе.

— Buona sera, signore! — и добавила чуть тише, по-русски: — Простите, Михаил Фёдорович… не хотела вас смутить.

Она снова присела, прижимая ладонь к груди и заглядывая ему в глаза, в ожидании его реакции.

— Не понимаю… Ангел, что с вашими волосами?

— Волосы — это ерунда, со временем отрастут. Ходят слухи, что вы прячете у себя в доме девушку…

— Уже?!

— Боюсь, что да. Но так как вы сами только вернулись из Италии, у местных возникло предположение, что девушку вы оттуда и привезли…

Он ошарашенно взъерошил волосы, запустив в них ладонь.

— Я не хотела бы, чтобы у вас из-за моего спасения возникли неприятности и… хотела показать, — она нарочито подбирала слова, делая вид, что ищет их в памяти, — что могу… быть итальянкой. Si? — озорно улыбнулась Ольга, кокетливо стрельнув глазками.

Михаил Фёдорович не смог сдержать ответной улыбки.

— Si, signorina! — с напускной серьёзностью поклонился он, едва не задевая рукой край стола. — Хоть сейчас вези вас в Милан — примут за свою! — он рассмеялся, но тут же добавил мягче, — вот только итальянки, насколько я помню, глаза так хитро не прячут. Это, пожалуй, чисто наша… русская удаль. Да и глаз таких нежно-голубых, словно ручей, я у них не видел.

— Вы просто плохо смотрели, — смутилась девушка, — а для других у меня будет припасена шляпа с вуалью.

— Да вы подготовились! — усмехнулся он, отодвигая стул. — Прошу, присаживайтесь! И как вас будут звать?

— Ангел — это по-нашему, а на итальянский манер — Анжелина!

— Пусть будет так, — он кивнул Груне, что начала разливать по тарелкам суп. Сегодня вновь были щи.

— Я хотела вас поблагодарить. Если бы не вы… Я очень хочу жить! Михаил Фёдорович, вы не подумайте, я бы по своей воле не зашла туда!

Ольга не лукавила, решая показать себя, а не изображать Пелагею. Даже когда жизнь ломала её, она всегда её ценила. И хоть понимала причины поступков девушки из прошлого, но принять такое она не могла.

— И правильно, но… вы действительно не помните… произошедшего? — слегка нахмурился он.

— Не помню, — не задумываясь, ответила Ольга, — хотя теперь о многом и догадываюсь.

— Хорошо, что вы забыли… Я искренне рад этому. Вы — ангел! Таким, как вы, не пристало переживать то, что вы пережили. Но, если честно, я не знаю, как быть дальше.

Ольга замерла, ловя его движения и сомнения. Он, как и полагалась дворянину своего времени, был уклончив в высказываниях. Они ещё ни разу не обсудили её судьбу, а она уже придумала, что он — герой! Но плыть по течению она не привыкла, а потому решила брать всё в свои руки.

— Было бы прекрасно, если бы вы решили пока позволить пожить в вашем доме итальянке. Провести здесь зиму, а по весне она могла бы уехать…

— Даже так?

— Да, именно. Она бы могла помочь привести вам хозяйство к порядку.

— Но разве итальянки в этом что-нибудь понимают? — усмехался он, глядя на девушку.

— Уверяю, что очень многое. Вы можете убедиться в этом сами или обанкротиться. Вам придётся продать хотя бы часть земли и людей, а потом опять и опять… Разве этого вы хотите? — упорствовала она. — Я могу помочь!

— Откуда такая уверенность, вы же ничего не помните, сударыня? — впервые его взгляд стал напряженным и будто бы сомневающимся. Он ей не верил, хоть и понимал причины её лжи, но вот откуда такое упорство и рвение? Зачем она лезет в дела его поместья?

— Память — странная вещь, Михаил Фёдорович. Одно стирается, другое остаётся. Но уж в хозяйстве я кое-что понимаю. Поверьте, я не из тех, кто сидит сложа руки. Сама не понимаю, откуда это знание во мне… будто всё это я уже делала.

— Вас этому учили? — всё ещё сомневаясь, поинтересовался он.

— Не помню, но уверяю, что знания есть! — поджала губы Ольга, мечтая, чтобы он перестал задавать вопросы и просто доверился. Результат скажет всё за себя сам.

Её уверенность и напор привлекли его внимание. Откуда они у простой крепостной, да даже и не крепостной?! Откуда в женщине такая уверенность? Остаток ужина он как зачарованный наблюдал за ней. За тем, с каким аппетитом и удовольствием она ела, разговаривала и жестикулировала. И вправду итальянка. Только там он сталкивался с такими свободными и жизнелюбивыми особами. Сама того не ведая, она околдовывала его своей загадкой, а потому он решил довериться ей и посмотреть, что выйдет. А заодно и выяснить у Мещерина как можно больше про его сгинувшую крепостную. Не учат знаниям, на которые она претендует, простых девиц… Никто не учит, если только нету умысла.

В детстве он всегда любил шарады, и эту не упустит!

Его глаза загорелись предвкушением, и сам он стал есть с большим аппетитом.

Груня от счастья засияла — у барина проснулся аппетит! Подкладывая ему лучшие кусочки зайчатины, она с умилением посматривала то на него, то на сударынюшку, что уже строила планы, как привести поместье в надлежащий вид. Ведь если не заняться тем, что ей знакомо и понятно в ближайшее время, то можно и с ума сойти.

— Я обратила внимание, что земли у вас много, но освоена она только на треть, почему? — Михаил Фёдорович допустил девушку до бумаг и теперь вынужден был отвечать на её вопросы, хоть и признавал, что они весьма разумны. И ему бы самому следовало до них додуматься: как-никак он человек учёный, а она — просто женщина. Благо, Ольга не знала истинных его мыслей и только глубже закапывалась в документы.

— Земля у меня… глиняная. Деревня стоит на кромке, где ещё чернозём, а дальше всё тяжелее: вязнет плуг, урожай бедный. Хоть паши, хоть не паши — всё одно хлеба не дождёшься. Потому и брошено. — Михаил Фёдорович вздохнул, смущённо почесав висок. — В детстве старики сказывали, что то место издавна пустошью шло. Каменистости там нет, но глина да глина.

— Глина, говорите? — подобралась Ольга, почувствовав в этом потенциал, — а какая?

— Да какая… глина и есть глина! — он пожал плечами. — Липкая, тяжёлая.

— Я не об этом. Глина ведь может быть весьма полезной. Из неё можно кирпичи делать, гончарную мастерскую открыть… а может, даже и фарфоровый заводик соорудить, — мечтательно протянула она. Последние годы, чтобы снять стресс, она любила проводить время с глиной. А потому её мозг радостно рисовал, как она и в этой жизни займётся делом, что приносило ей успокоение. Её глаза горели предвкушением, а пальцы нетерпеливо тарабанили по краю стола.

Михаил Фёдорович удивлённо приподнял брови, не разделяя её энтузиазма.

— Фарфоровый… заводик? — переспросил он, будто пробуя слова на вкус. — Да вы, сударыня, мечтательница!

— Всё начинается с мечты! Потом она становится целью и воплощается в жизнь!

Ольга его скепсиса не замечала, представляла, как она и сама мнёт податливую глину, создавая маленькие бытовые шедевры, за которые в казну барина потекут заветные рубли.

— Ну не знаю…

— Вот увидите! И не спорьте! Нужно выяснить, что за глина у вас, размер залежей… Нужен сведущий человек! Но где такого взять? — она нетерпеливо устремила требовательный взор на Михаила Фёдоровича, что был бы и рад взор отвести, да не мог. — Если это каолин, то цены ему нет!

— Као… что? — переспросил он.

— Это сорт белой глины, из которого делают фарфор! Если это он, то ваша земля хранит золотую жилу!

Её воодушевление передавалось и мужчине. Подумав, он решительно кивнул головой.

— Ладно. Я наведаюсь к уездному предводителю дворянства… у него в уездной палате наверняка есть землемер. Может, согласится взглянуть. А если повезёт, то, может, и знакомец горный инженер найдётся. Но учтите, Анжелина, — он нарочито выделил её новое имя, — это может оказаться только вашей мечтой.

— Может быть, а может, это станет ступенькой к вашему благосостоянию. Подскажите, когда сможете к нему наведаться.

— Я, право, не знаю. Визиты — это такое хлопотное дело.

— А вы, конечно, так заняты, так заняты… — невинно хлопнула она ресничками, с улыбкой напоминая ему о днях, полных безделья.

— Я, право, не знаю, почему я вас слушаю, — усмехнулся он, — и как меня угораздило только назвать вас Ангелом? Ваш нрав куда более своенравный.

— Ангелы тоже разные бывают, — мягко заметила она, чуть лукаво улыбнувшись. — Одни тихие и кроткие, а другие умеют спорить и отстаивать своё.

— Интересно, за какие прегрешения мне достался такой упрямый ангел?

— Вам виднее, Михаил Фёдорович! Так когда, говорите, вы навестите предводителя дворянства?

— А вот возьму и навещу сегодня же! — с энтузиазмом заявил он. — Сейчас отправлю мальчишку, и напрошусь на обед. Думаю, Мария Николаевна не откажет. В детстве я дружил с её сыном Дмитрием, да и сам Василий Иванович мне благоволил. Так что будет вам землемер, прекрасный Ангел! — самодовольно заявил он и, легко насвистывая какую-то итальянскую песню, направился в свои покой собираться.

Ольга же рассмеялась, стоило за ним закрыться двери, и ещё долго посмеиваясь, копаясь в документах. Достаточно быстро она нашла растрату в шестьсот рублей, что была сделана управляющим.

— Эх, засранец! Догнать бы его да стребовать всё, что наворовал! — ударив ладошкой по столу, она напугала Груню, что тихонечко принесла ей тарелку с пирожками.

— Сударынюшка, ну что же вы так?!

— Да управляющего вашего вспоминаю добрым словом, — саркастически протянула девушка.

— Савву Игнатьевича? Нехороший он человек! Уволил его барин, и поделом ему. Тьфу, — возмущённо сплюнула Груня.

— Так он деньги прикарманил и ушел. Поди, сейчас припеваючи живёт! Нужно было сыщика нанять.

— Да что вы, сударыня! Барин его в одном исподнем выгнал, — махнула она рукой. — Да целых два рубля пообещал тому, кто его словит, если тот вернётся. Местные-то у нас не промах, караулили его до самых границ земли Крапивиных.

— Денег он с собой не брал?

— Он ничего не успел прихватить. Ни костюмов бархатных, что нашил себе здесь, ни туфлей кожаных, — успокаивала Груня Ольгу, — не думайте о нём! Вы лучше пирожочков откушайте, только из печи!

— А барин что?

— А барин к князьям Гарариным собирается. Нарядился щегольски, сразу видать, что из Италий вернулся, — гордо заявила она, — хоть один пирожок попробуйте! С капу-устой, она в этом году у нас народилась!

— Нет, с бумагами не буду. Заляпаю, потом цифр не разберу, — отрицательно качнула она головой, — может, в столовой да с чайком, который ты мне вчера заваривала? М-мм, как было вкусно!

— Вам понравилось, сударынюшка? Так я мигом! — подхватив тарелку, Груня поспешила на кухню: велить самовар натопить да иван-чай с липой самой заварить. Она эти листочки любовно собирала, а потому никому другому не доверяла, тем более что сударыне ой как понравилось!

Ольга же, задумчиво откинувшись в кресле, протянула вслух:

— Выгнали в исподнем, а где тогда сворованные деньги? Надо искать! — заключила она, поднимаясь.

Из столовой, если оставить открытыми двери, можно было следить, кто и как спускается с лестницы. Барин не заставил себя ждать, спустившись по лестнице, словно франт из любовного романа. Она аж загляделась. Высок, хорош собой, со сверкающей лукавой улыбкой, которой она у него и не видывала. Даже походка его казалась иной — уверенной и лёгкой. Михаил Фёдорович, заметив её взгляд, слегка приосанился и, будто в шутку, коснулся рукой лацкана.

— Что скажите, сударыня? Не стыдно ли мне явиться к самым взыскательным соседям? — даже на расстоянии Ольга видела, что его глаза смеются, а потому она поддержала его игру.

— О, сударь! Вы словно только из Милана, но не там ли мы с вами встретились?

Михаил Фёдорович тихо рассмеялся, но тут же, уже без шутки, поправил манжет.

— Главное, чтобы у них за столом речь не зашла о хозяйстве… Не люблю я это. Хотя, — он метнул в её сторону быстрый взгляд, — если дойдёт до земель, может, и ваши мечты о глине вспомню.

— Поверьте, вам очень нужен горный инженер, — заверила его Ольга, дивясь его легкомысленности. Ну как так?! Не любит он разговоры о хозяйстве?! Надо любить!

Шум со двора привлёк внимание мужчины, он быстрым шагом вышел из столовой, прикрыв за собой дверь. Девушка затаилась, зная, что гостей не ждали.

— Пётр Николаевич, не чаял вас видеть! — приветствовал незваного гостя Михаил Фёдорович, в то время как Ольга возмущённо сжала кулаки. Его посадить нужно, а он разгуливает на свободе и в страх вгоняет. Ну что за время ужасное.

— Мимо проезжал, решил заехать по-соседски, однако, гляжу, я пришёл некстати.

— Увы, нынче я приглашён к князю Гарарину отобедать.

— Тем лучше! — оживился Пётр Николаевич. — Мне самому надобно переговорить с Василием Ивановичем. Так что, если изволите, поедем вместе!

Михаил Фёдорович, не желая выдать ненароком Ангела, тут же согласился и, даже не обернувшись, направился во двор, где его уже поджидал оседланный конь.

— Ну почему я попала сюда сейчас, вот если бы на три года позже… — переживать долго Ольга не стала. Отобедав пирожками и запив их чаем, она вновь стала пытать Груню вопросами.

— А где ваш управляющий жил?

— Так у него отдельный домик был подле господского. Вон, из окошка-то видно!

— А ключ у кого?

— У меня-то, а у кого ещё?!

— Пойдём посмотрим, не оставил ли сюрприз Савва Игнатьевич.

— Думаете, сударыня?

— Мне не дают покоя сворованные шестьсот рублей. Он их увёл практически перед самым возвращением Михаила Федоровича, не успел бы он их потратить…

— Деньжищи-то какие! Целых шестьсот рублей! — вздыхала Груня, ведя сударыню к домику, что стоял закрытым с того дня, как управляющего погнали.

Домик для управляющих у Крапивиных был добротным — крепкая изба, состоящая из сеней и двух комнат. В первой комнате, где он принимал гостей, Ольга сразу бросила взгляд на медный самовар да на иконы в изразцах. Недешёвое удовольствие.

Час она осматривала избу, искала потайные места, где он мог хранить наворованное. Время-то такое, что воры ещё не умели деньги в офшоры выводить, а потому она была уверена, что прятал он добро так, чтобы всегда было под рукой.

— Сударыня, нет здесь ничего, — вздыхала Груня, что по её примеру заглядывала и за печь, и в самовар.

— Вижу, — разочарованно протянула девушка, садясь на мягкий стул, что для управляющего хоть и был роскошью, но явно любимой. Слегка продавленный, немного потёртый. — Он много на нём времени проводил?

— На стуле-то? Так это господская вещь, что досталась ему от прошлого барина.

— Почему он поменял место работы, раз его там так ценили?

— Да покуда же мне знать, сударыня.

— Это я так, вслух размышляю, Груня. А что это? — подобралась Ольга, отдёргивая руку. На указательном пальце скопилась капелька крови.

— Где? Батюшки, укололися! Давайте я вам платочек повяжу! — встрепенулась Груня.

— Не стоит, — отмахнулась Ольга, соскакивая и переворачивая стул. Присев около него, она внимательно и в то же время осторожно стала осматривать его, пока не нашла отодвигающуюся деревяшку, о чей угол она и укололась. С трудом вытянув её, она пальцами стала ощупывать внутреннюю часть сидушки.

— Нашла, — победно улыбнулась Ольга, вытягивая несколько ассигнаций общей сложностью на триста пятьдесят рублей. — Неплохо, — констатировала она.

— Деньжища-то какие! Вот прохиндей!

— Наверняка у него где-то ещё есть схроны, — вынесла вердикт девушка.

— А вы что с этими деньгами-то делать будете? — подозрительно покосилась на неё Груня.

Ольга обижаться не стала, она и сама понимала, что в её положении было бы лучше схватить их и бежать как можно дальше отсюда. Она беглая, без документов, а благодаря этим деньгам она смогла бы добраться до Петербурга или Москвы и там затеряться в толпе несчастных. Но воровкой она никогда не была и сейчас становиться не собиралась. Потому, негодующе взглянув на женщину, она заявила:

— Михаилу Фёдоровичу отдам. Это его деньги! А ты что подумала?

— Не серчайте, сударыня. Я баба простая, что с меня взять?

Ольга ухмыльнулась. Простая, а соображает быстро… не зря она старшая над прислугой.

Повозившись в доме управляющего, они нашли ещё спрятанные под половицей в сенях пятьдесят рублей серебром. Это уже Груня в раж вошла и гордо передала их Ольге, которая, аккуратно сложив, спрятала их в кабинете у барина. Двести недостающих рублей хоть и не давали ей покоя, но она понимала, что их он мог зашить в то же исподнее и на себе унести или потратить на худой конец. Потому довольно скоро она о них позабыла.

— Вот здесь, на краю моей дальней деревни, начинается неблагородная почва, — хмыкнув, произнёс Михаил Фёдорович, глядя на девушку, что пристроилась подле него.

Прогулка вышла долгой, ведь вчера, после того как он вернулся от Гарариных, пошёл дождь. Земля под ногами стала походить на кашу. Они с трудом дошли до этих мест. Ангел то и дело запиналась, увязая в грязи, но продолжала идти.

Чем дальше они шли, тем больше дорога становилась вязкой, сапоги то и дело увязали, а на обочинах земля белела необычным оттенком. В промоинах после вчерашнего дождя проступали целые пласты светлой глины — не серой и не жёлтой, а почти молочной, с голубоватым отливом. Местами она выглядела слоистой, будто кусок отрезанного пирога.

В колеях стояли мутные лужицы, на дне которых оседала густая белая муть.

Ольга, не замечая препятствий, широко улыбалась. Присев, она подхватила немного глины в ладонь, разминая.

— Уверяю, вы просто не знаете цену этой земли. Нужно определить запасы… Эх, надеюсь Василий Иванович не обманет ваших ожиданий.

— Ангел, нельзя быть такой недоверчивой! Князь Гарарин — человек слова: раз он сказал, что напишет своему знакомому и замолвит за меня словечко, значит, так и будет. Глядишь, через месяц-другой приедет к нам ваш горный инженер.

— Через месяц-другой? — с ужасом в хриплом голосе произнесла девушка.

— Конечно. Пока письмо напишут, пока оно найдёт своего адреса, пока он соберётся… а там уже и дороги развезёт. Пойдёмте лучше, а то простынете.

Девушка механически уцепилась за предложенный локоть, невольно сжимая пальцы. «Месяц-другой?! Да как же ждать столько времени?» — внутри всё протестовало, но вслух она лишь беззвучно выдохнула.

Михаил Фёдорович поглядывал на неё с умилением. Её азарт и живость ума его восхищали, а вот наряд забавлял. Только его крепостные могли принять её за итальянку. Груня хоть и старалась, но вещи, что она перешивала для девушки, были крестьянскими. Дядя его был заядлым холостяком и женских вещей не держал, театра у него отродясь не было, а все гости были мужчинами: охота да рыбалка — вот были его интересы.

Конечно, ангел постаралась, и её светлые волосы теперь не узнать, как и нежную кожу, но вот глаза всё ещё её — прозрачно голубые, практически хрустальные. Стоит Мещерину её даже издали увидеть, как он её признает. А ему, право, этот господин не пришёлся по душе, а потому девушке этой он твёрдо решил помочь.

— Вы ведь могли забрать найденные рубли и сбежать, — как бы мимолётом заметил он, когда они вернулись к деревне.

— Как вы могли такое подумать? — возмутилась девушка. — В жизни чужого не брала!

— Вы так уверены? Ангел, вы можете не таиться, я уже обозначил свою позицию, и дал вам укрытие.

Он замолчал, давая ей время открыться, но Ольга только сильнее сжимала губы. Её правда покажется ему ложью.

— Я не помню, что было до… — она сказала единственное, что было верно.

— Хотя… может быть, вы и правы… Так всё же будет лучше, — мягко согласился он, принимая её правду за отказ.

Хоть они и шли по краю деревни, но местные скоро заприметили их, и скоро к барину уже спешил староста.

Михаил Фёдорович, видя старика лет пятидесяти, остановился и радушно поприветствовал его.

— Барин, доброго денёчка! — с поклоном обратился мужчина. Несмотря на возраст, он был крепким мужчиной, что привык всю жизнь работать в поле: кожа его потемнела да морщины рано избороздили его лицо, но глаза были ясны, словно у молодого парня.

— Кузьма Митрофанович, рад вас видеть. Всё ли в порядке? — с искренним интересом поинтересовался барин.

— Беда, барин. Конокрады в наших краях объявились. Намедни изуверы уволокли пять самых сильных тягловых коней, а одного покалечили: не взял высоты да ногу сломал — беднягу теперь придётся добить. А ведь такой конь был… такой конь… молодой и сильный, — искренне горевал старик, а барин хмурился.

— Пойдём, поглядим! — велел он. — Как увели? В какое время? Кто стоял на стороже? Если это дело рук наших людей — пощады не будет.

— Что вы, барин! Не наши это! — поведя рукой в сторону, он бодро повёл за собой барина. Про Ольгу же словно и вовсе забыли, но она, не растерявшись, поспешила следом.

— Вам-то хватит подвод, чтобы дособирать хлеб? — по пути поинтересовался Михаил Фёдорович.

— Просить хотели, — смущённо заявил староста в ответ.

— Дам. К Прохору обратишься, скажешь, что барин разрешил взять шесть коней.

— Благодарствую, барин! Как же мы без вас были бы!

— Рано благодаришь, коней ещё отыскать надо бы!

— Вот отсюда увели, ироды! — привёл староста к большому сараю, что делили два добротных дома. — Никифор с Елисеем давно уже объединились, так проще за животиной ухаживать. Да и дети их породнились, так что единым домом за лошадьми глядели. Сторожил Никифор сам, да под утро дремота сморила. Проснулся — пусто. Замок цел, только верёвки обрезаны, да следы вон туда, к оврагу, тянутся. Умело работали…

Пока они заходили в сарай, из дома выскочил Никифор — худой и длинный мужчина, чуть моложе старосты, и, смущённо стянув шапку, с надеждой глядел на барина.

— Мужиков собирал? По следу ходили?

— Пытались, да дождь все следы скрыл, — выдохнул хозяин дома.

— Не слыхивал, были ли кражи подобные в последнее время? — обойдя сарай, он подошёл к коню, который единственный остался в сарае — его успокаивал мальчишка семи лет. Конь был гнедой, статный и крепкий, с широкой грудью и густой гривой, но теперь стоял, едва держась на ногах. Правая передняя нога его висела неестественно, кость будто вывернута, сустав опух и налился горячей тяжёлой опухолью. Каждое движение давалось с мучением, а влажные глаза смотрели с такой болью и мольбой, что у мальчишки, державшего повод, катились слёзы.

— У нас не было такого, но говаривают, что на соседних землях — у Гарариных да Харитоновых — недавно крали лошадей. Даже к господину Левицкому заглянули, но он прогнал их с помощью охотничьего ружья, — ответил староста.

— Значит, мы не первые, — подытожил Михаил Фёдорович, успокаивающе гладя коня по его морде.

— Барин… таким коням не жить — грех мучить, добить бы его, — заявил староста.

— Рука не поднимается, — смахнул слезу Никифор, — мы же за ними, как за детьми, ходили…

Михаил Фёдорович нахмурился, осматривая его ногу. Лошади ему всегда нравились, и убить гнедого только из-за одного перелома душа не позволяла.

Ольга, стоявшая у ворот сарая, напряжённо сжимала кулаки. Ей было жалко и людей, и лошадей, и то, что воры скорее всего выйдут сухими из воды. Где их теперь искать?! Но больше всего её сердце трогал конь. Вот он – живой с лоснящейся шкурой. В этой семье за ним явно следили, может, сами не доедали, но у него всегда был корм, а место вычищено: сухое и со свежим сеном. И теперь его добить?! Она о животных ничего не знала, но хотела воспротивиться такой несправедливости, да только барин опередил.

— Никто его не тронет! Это верный работник. Я его к себе в конюшню заберу, там место есть и уход будет. Мы попробуем его выправить. Он ещё будет бегать, — с улыбкой пообещал он, касаясь лбом морды коня. — Потерпи, мальчик… Всё будет хорошо! Кузьма Митрофанович, усильте караул.

— Да, мы и сами уже с мужиками сговорились. Лучше ночь одну недоспать, чем так… — заявил Никифор.

— Не теряй надежду! — обратился к нему барин. — Будем искать. Я съезжу к соседям, сговорюсь, может, поисковые отряды снарядим. Будем искать! — уверено заявил он.

— Спаси вас Господь, барин! Не забудем вашей милости!

— Дай Бог вам здоровья и долгих лет! — подхватил Никифор, вытирая слёзы со щёк.

Староста и пацанёнок, сняв шапки и приложив руки к груди, ему вторили:

— Спаси вас Бог, барин… спаси…

Поклоны сыпались один за другим, а ошарашенная Ольга поражённо хлопала глазами. Конечно, Михаил Фёдорович её приятно удивил. Не просто по полям и лесам целыми днями меланхолично шатался, но чтобы вот так раболепно благодарить его и восхищаться? Где человеческая гордость и самоуважение? И самое ужасное: она видела, что для крестьян это норма, они искренне радуются, что он проявил участие… Что же это за время такое?!

— Милый Ангел, что же вы молчите? — поинтересовался Михаил Фёдорович у девушки, что хоть и шла рядом, но будто бы мыслями была далеко.

— Лошадь жаль…

— Не спешите его хоронить. У моего Прохора золотые руки. Когда я ещё ребенком был, по глупости и не знанию покалечил свою лошадку. Покорная и смирная она была, да я дурак… Так Прохор её на ноги поставил! И на следующее лето я вновь на ней скакал по полям. Она до сих пор в сарае стоит, доживает свой век на моих харчах… — успокоил её барин.

— А что с другими лошадьми?

— Будем искать, но сдаётся мне, что будет поздно. Продадут их… — вздохнул он.

— Кому они понадобились?

— Может, крестьяне беглые в краях объявились, может, конокрады, а может, и цыгане наведались. Узнавать надобно.

— Может, составить карту, где они промышляют? — задумалась девушка. — Чтобы отметить места, отличающиеся тишиной. Не будут же они подле себя воровать, чтобы накликать неприятности на свою голову.

— В этом что-то есть, — задумчиво согласился Михаил Фёдорович, погрузившись в размышления. И только тогда, когда они подходили к дому, продолжил, — я заметил, что вы отказались сегодня утром ехать на лошадях. Не умеете?

— Я… — смутилась Ольга. Действительно, за свою жизнь она ни разу не сидела в седле и утром побоялась опозориться.

— Итальянка бы умела. Если вы хотите поддерживать свою легенду, то предлагаю дать вам пару уроков. Уверяю, у вас всё получится.

Ольга сильно в этом сомневалась, но, понимая, что поддерживать легенду да и в принципе как-то передвигаться надо, смущённо согласилась.

— Вот и славно. Завтра на рассвете проведём первый урок, а после мне надобно будет уехать по делам. Надеюсь, за пару дней неприятности не найдут вас.

— Это было незабываемо? — сдерживая смех, проговорил Михаил Фёдорович.

Ольга возмущённо вскинула на него взгляд. Прихрамывая, она гордо шла в гостиную, стараясь незаметно поддерживать ушибленное место, что ныло от удара о землю.

— Батюшки, уже вернулися? — Груня удивлённо встретила барина, знаком велев дворовой девке Дуняше выйти вон. Та с любопытством бросила мимолётный взгляд на Ольгу, а после посмотрела на барина с тихим обожанием.

— Ага, и выехать со двора не успели! Зачем было лошадь беспокоить? — пряча уязвлённую гордость за сарказмом, ответила девушка.

Стоило ей прикрыть глаза — снова виделось, как Михаил Фёдорович сажает её в седло, а она тут же, словно неваляшка, падает с другой стороны. Пожалуй, такого молниеносного фиаско он от неё не ожидал, как и старый Прохор, что следил за лошадьми. Как в замедленной съёмке она видела их ошарашенные лица. Да что там они, даже смирная лошадка Ромашка удивлённо повернула к ней морду. Она-то даже не шелохнулась, чтобы с неё горе-всадник сваливался.

— Ангел хотела сказать, что падать с небес ей привычнее, но и с лошади тоже неплохо.

Девушка недовольно прищурилась, наблюдая за тем, как уже Груня прячет улыбку в уголках губ.

— Груня, принеси полотенце да смочи его в холодной воде, приложим к ушибу, чтобы он не взялся синяком, — он не сдержался и всё же бросил взгляд на ушибленное место, но тут же отвёл взор, чувствуя волны негодования, что исходили от девушки.

— Сию минуту, барин! — встрепенулась Груня и бросилась выполнять поручение.

— Присядете? — заботливо поинтересовался мужчина у девушки.

— Издеваетесь! — не сдержалась Ольга, рыкнув.

— Немного, Ангел. Вы мило злитесь, — покаялся Михаил Фёдорович, широко улыбаясь. — А если серьёзно, то вам следует прилечь. Вам помочь?

— Прилечь? — с подозрением кинула на него взгляд Ольга, искавшая подвох, но не находившая его. — Я справлюсь сама! — отдёрнув руку, она попыталась сделать пару самостоятельных шагов, но боль простреливала не только ягодицу, но и правую ногу. — Ох! — пискнула она, а мужчина с лёгким вздохом подхватил её на руки и понёс в сторону спальни.

— Отпустите, я сама пойду!

— Видел, как вы сами справляетесь, Ангел.

— Я могла бы передохнуть и вновь попытаться, — буркнула она.

— Ну что же у вас характер такой непокладистый? Разве ангелам это пристало? — насмехался он, неся её словно пушинку. Ольга же для вида пыхтела, словно ёжик, но в душе признавала, что на ручках-то гораздо удобнее, особенно таких надёжных.

Встретив Груню в коридоре, барин велел ей следовать за ними.

— Оставляю сударыню в твоих заботливых руках, — подмигнул он ей прежде, чем покинуть комнату.

— Ох, как же так, сударыня? — качнула она головой, подавая влажное полотенце девушке. — Неужто Прохор недоглядел?

— Скорее притяжение земли оказалось сильнее, — тихо бурчала Ольга, а позже гораздо громче добавляла, — Груня, не моё это! — теперь, когда не нужно было сдерживаться, она кривилась от боли. Забрав юбку, увидела расплывающийся синяк на ягодице. — Хорошо-то как! — выдохнула девушка, прикладывая к больному месту холодное полотенце и прикрывая веки.

Остаток дня она провела в одиночестве, изучая бухгалтерские книги Михаила Фёдоровича с его разрешения. Сам же он уехал в город. Хоть Ольга и не сильно разбиралась в сельском хозяйстве, зато в цифрах она была словно рыба в воде.

Расписки с долгами она тщательно рассортировала по суммам долга и датам выплат: выходило, что через месяц подходил срок сразу по двум распискам. Также её беспокоили недоимки с крестьян, что тянулись уже третий год. Она видела, что при старом барине не уродился урожай, а потому понимала нехватку. При управляющем явственно пахло мухлежом как с оброком, так и с количеством собранной пшеницы. Указано было одно, а вот количество сшитых мешков было гораздо больше. Тут Ольга в очередной раз помянула управляющего добрым словом и, решительно поднявшись, пошла на поиски Груни, что шила новый наряд для девушки.

— Груня, покажи амбары? Что-то по документам выходит, что оброк в этом году недодали, да и с пшеницей непонятки.

— Её ещё собирают. Правда, ленятся.

— Отчего же?

— Барин-то у нас вроде путёвый, но всё же порой не хватает мужикам твёрдой руки. Управляющий был… он из них соки выжимал, хоть и воровал.

— А в документах писал, что плохой был год.

— Враки! Тот год был хорош, а этот хуже, но всё же не то, что при старом барине. Если бы он своим хлебом не делился, голодать бы пришлось. Жаль, что он тогда до весны не дожил… — взгрустнула женщина.

Барский амбар был рядом с усадьбой, но по ту сторону, где Ольга ещё не ходила. Выглядел он достойно: крепкий, массивный, без дыр. Да и зерна было достаточно. В это время как раз пара подвода разгружалась. И Ольга своими глазами наблюдала, как мужики медленно, ленясь, разгружались, перебрасывая шутками да прибаутками с парнем, что записывал количество привезенных мешков.

— Говорю же, лентяи! — заключила Груня, недовольно подбоченившись.

— Кто записи ведёт?

— Ефимка — подручный бывшего управляющего. Грамотный малый, вот барин его и оставил.

— Грамотный, говоришь? И что же, он не знал, что управляющий ворует?

— Он человек маленький. Говорит, что не знал, — нахмурившись, Груня пожевала губу.

— А ты ему веришь?

— Я-то? Почём мне знать? Я баба простая, не моего ума это дело!

— Но всё же? — настаивала девушка.

— Скользкий он. Савва Игнатьевич его из простых возвысил. По-моему, не просто так, но барину виднее… Куда же вы?! — бросилась она за Ольгой, что решительно была настроена дать пинка для ускорения ленивцам. К тому же первая подвода закончила разгружаться и теперь отъезжала, оставив пару мешков внутри. Это не дело.

— Нельзя вам туда! — перехватила её Груня, вставая грудью на пути.

— Почему? Они же мухлюют! — удивилась Ольга, останавливаясь. А Груня тем временем уцепила её за локоток да прочь повела.

— Мужское это дело, а не бабье! Вот платье дошью, шляпку сделаем, тогда и гуляйте, и норов свой показывайте, а пока не стоит. Али вы забыли, как граф намедни по своей крепостной сокрушался? — шёпотом проговорила она, в то время как Ольга мысленно отвесила себе смачную оплеуху. Не пустила ей в душу корни истина — она теперь беглая крепостная, а всё себя по своему обыкновению ведёт… Ох, поймают её!

Эти мысли были как ушат холодной воды, а потому следующие два дня она вместе с Груней провела за шитьём да за чтением. Швея из неё была аховая, она больше мешала, и Груня сама её отсылала прочь. Чтение погружало Ольгу больше в эпоху, а учётные записи Михаила Фёдоровича дарили хоть какую-то эфемерную надежду, что она этой жизнью управляет.

Когда барин вернулся к ужину на третий день, она довольно скользнула вниз в новом платье.

— Buona sera, signore, — кокетливо произнесла Ольга, чуть склонив голову, словно дама из венецианской оперы, тем самым давая ему возможность рассмотреть платье, да и напомнить им обоим о выбранной легенде.

— Buona sera, signorina, — поддержал её игру Михаил Фёдорович, одобрительно скользнув взглядом по фигурке девушки. — Come sta la mia ospite? — продолжил, прощупывая, насколько далеко она могла бы зайти.

— Molto bene, grazie, — ответила Ольга и не удержалась от улыбки, видя его удивление.

— Батюшки, — выдохнула Груня, державшая на подносе кувшин с квасом. Женщина едва не расплескала его, тараща глаза то на барина, то на Ольгу. А они синхронно рассмеялись, переглянувшись.

— Как прошла ваша поездка? Надеюсь, удачно?

— Благодарю, вышло даже лучше, чем я предполагал. Правда, это вызывало у меня беспокойство, но теперь я вижу, что напрасно.

— Что же вас беспокоило?

— Через несколько недель здесь поселится старый мой знакомец — канцелярист при моём ведомстве. Александр Петрович всегда был щепетилен и надёжен, а поминая, что его супруга вечно болела в Петербурге, я предложил ему должность моего управляющего. Пока я был в городе, получил от него ответ — он принял моё предложение и выезжает. Думаю, что ему лучше будет знать вас как Анжелину. Мою прекрасную знакомую из южной страны. Я боялся, что много жду от вас, но вы прекрасны в этой роли.

— Благодарю. Он человек честный?

— Весьма. А главное верный. Он мне должен и не забыл о своём долге.

— Это хорошо, вам нужен надёжный человек, что сможет держать в узде ваших крепостных.

— Что же они натворили? — насмешливо поинтересовался барин.

— Вы бы видели, как лениво они отгружали зерно! К тому же мухлюют. А вам ведь долги отдавать в конце месяца!

Михаил Фёдорович нахмурился, принимая её слова на веру, но виду не подал.

— Не волнуйтесь, прекрасный ангел. С долгами я решил, да и с людьми решу.

— И как же? — подозрительно прищурилась Ольга.

— Я взял заём. Отдам его после того, как продам зерно.

Ольга прикрыла глаза на мгновение, пытаясь скрыть пыл. Это дорога в никуда.

— Прежде, чем вы продолжите, я хотел бы, чтобы вы обратили внимание вот на что, — он медленно повёл рукой в сторону коробок, что лежали на диване.

— Что это? — удивилась девушка, чувствуя, как сердце в груди суматошно затрепетало.

— Итальянки — красивые девушки, любящие принарядиться. Не думаю, что они согласились бы на меньшее…

Ольга, поглядывая на мужчину, стала открывать коробки одна за другой. Там были платья, шляпки, украшения.

— Зачем? Это же дорого, а у вас не то положение…

— Хватит, Ангел! — резко остановил он её возражения. — Я сам решу, какое у меня положение.

Впервые он был настолько категоричен, что поразило девушку. Она не ожидала от него такой резкости.

— Благодарю! — сказала она вместо сотни слов, что хотели сорваться с её языка: о том, что ему нужно экономить, что лучше бы он просто отдал ей потраченные деньги и о многом другом. — Мне нравится!

Она не лукавила даже мимолётом, она видела, что ткань изящнее, кружево тоньше, да и дизайн гораздо интереснее. Её платье, что сшила Груня, теперь казалось ей грубым и не подходящим для выбранной роли.

— Я рад. Груня, вели отнести покупки в спальню сударыни. А пока позвольте пригласить вас к столу, Ангел, — галантно предоставил он локоть.

— С удовольствием, — девушка облокотилась на его локоть и они не спеша пошли в столовую.

Слухи быстро распространялись по маленькому уезду, где никогда и ничего не происходило. Вскоре многие уже знали, что Крапивин привёз с собой итальянку. Конечно, его действие не вызывали одобрения у всех, но в то же время и порицания тоже. Он был молод, холост и хорош собой, а потому это было позволительно.

— Я не знаю, что делать?! Где это видано, чтобы дворянин так по крепостной убивался?! — Дмитрий Гарарин прибыл в дом Михаила Фёдоровича перед самым обедом и, заперевшись в его кабинете, сетовал на судьбу.

— Красивая, наверно, была? — задумчиво протянул Михаил, глядя на человека, которого когда-то имел честь называть другом.

— Не помню, но вот голос у неё был запоминающийся. Звонкий, как колокольчики, но на этом всё. Ты же знаешь, я редко наведывался к родителям, а вот мой братец отсюда и не выбирался.

— Он влюблён, в молодости это позволительно.

— Но не в крепостную же! Любить крепостную способен только безумец! — Дмитрий Васильевич, поднявшись, заметался по кабинету, словно загнанный зверь. — К тому же мёртвой!

— Саша справится со временем. Любовь проходит, правда оставляет после выжженное сердце, но, поверь, с этим жить можно.

— И я об этом! — замерев, Дмитрий устремил тяжёлый немигающий взгляд на человека, что однажды предал. — Поговори с ним! Ты сможешь найти нужные слова. В конце концов, ты любил даже сильнее… И ничего, жив и здоров. Твоя жизнь не закончилась. Даже итальянку себе привёз, хорошенькая хоть?

— Очень, — скривился Михаил, глядя на князя. Он медленно скользил взглядом по его статной фигуре, не понимая, зачем ему понадобилась его помощь. Из них двоих чаще о помощи просил он — Михаил, Дмитрий же всегда был самоуверен и твёрд в своих решениях.

— Поговоришь? — больше не понимая, что на душе Крапивина, уточнил Дмитрий. Они не виделись полтора года, мужчина стал менее разговорчивым и открытым, более собранным, а на дне его глаз будто затаилась печаль.

— Конечно, Саша мне как младший брат, которого у меня никогда не было.

— И вот что, знай — он винит себя!

— В чём? Девушка была крепостной Мещерина, только он в ответе за её судьбу, — вспомнив, что говорил лекарь о состоянии его гостьи и то, как до сих пор хрипит её голос, он с силой сжал кулак под столом. Не будь она крепостной, он бы решил, что дело чести — вызвать его на дуэль. И плевать, что они почти отжили своё. Честь превыше всего!

— Тут такое дело, она перед смертью к брату приходила… — Дмитрий растерянно провёл ладонью по волосам. — Слуги слышали, как он кричал, а девчонка потом в слезах ушла…

— А что он говорит? — нахмурив брови, поинтересовался Михаил, тщательно пряча истинный размер собственного любопытства.

— Миша, он не хочет это обсуждать со мной. Маман боится, что, несмотря на своё обещание, он что-нибудь с собой сделает… Ты же её знаешь! Княгиня может быть очень настойчивой и не оставляет мне возможности отказаться.

— Он твой брат!

— То же говорит и она… — замерев на мгновение, он тихо продолжил. — Как ты сам, Миша?

— Всё у меня благополучно, Дмитрий Васильевич, — ровно ответил мужчина, вызывая оскомину у князя.

— Зачем сразу так. Раньше ты меня наедине Митей звал.

— Я и другом тебя называл… — уголки его губ дёрнулись в подобие улыбки, а взгляд скользнул мимо.

— Таким я и остался! — твёрдо заявил князь. — Миша… я знаю, ты не забыл то время. Но скажу прямо: хоть я не жалею, что тогда встал на сторону Лепнина, но это не значило, что я порываю с тобой дружбу. Ты так решил! Увидев тебя на обеде у отца, я решил, что ты остыл и оставил позади случившееся с Натальей.

— Это был обычный визит вежливости, ничего более. Давай вернёмся к твоему брату, он всё так же рисует пейзажи?

— Да.

— Предполагаю, что сейчас он около старого моста.

— Видел его уже? — озадачился Дмитрий.

— Нет, но кленовая роща в это время и вправду хороша. Листья переливаются оттенками золота и просятся, чтобы их запечатлели.

— Я и забыл, что ты романтик! — усмехнулся Дмитрий.

— Останешься на обед?

— Не могу, я обещал маман вернуться, — с искренним сожалением отказался мужчина. — Может, в следующий раз.

Провожая бывшего друга и хорошего соседа, Михаил Фёдорович всё же не удержался и задал вопрос, за который тут же себя укорил.

— Как поживают Лепнины? Всё также блистают в Петербурге?

— Они покинули свет.

— Отчего же?

Впервые Дмитрий смутился, отведя взгляд.

— Натали…Натали на сносях, и лекари посоветовали ей больше бывать на свежем воздухе. Владимир же не смог оставить супругу и вместе с ней уехал в деревню.

— Вот как… — сухо обронил Крапивин, рассматривая коня, которого вели к крыльцу, при этом незаметно сжимал пальцы в кулаки. Несмотря на время, его сердце всё ещё вздрагивало при имени бывшей невесты.

— По поводу краж — передам отцу, что мы договорились. Будем патрулировать земли, прошерстим леса, — перешёл князь Гарарин на деловой тон.

— Неплохо бы и Мещерина привлечь. Неужели у него не было краж? Не думаю! — словно невзначай заявил Михаил Фёдорович, отмечая, что Дмитрий не смог сдержать недовольства. Не нравился ему граф, как и многим.

— Может, ты сам? Ты, кажется, ему понравился. Хотя чему здесь удивляться — ты всегда умел очаровывать окружающих, — улыбнулся он мимолётно. — Александр в прошлый ваш визит рисовал и не столкнулся с ним. Боюсь, что если я буду его привечать к нашему дому, может случиться скандал. Он ему Пелагею не простит, он надеялся, что старый граф ей вольную даст…

— Не дал?

— Нет, конечно! Она бы дорого ему стоила, кто по доброй воле откажется от такой недёшовой собственности?! — усмехнулся он, ловко запрыгивая в седло.

Распрощавшись с соседом, Михаил Фёдорович, задумчиво заложив руки за спину, отправился на поиски Ангела. Она создавала вокруг себя необыкновенную суету, её деятельная натура не могла спокойно ждать. Казалось, она была рождена для совершенно другой жизни, она постоянно хотела действовать. И ему было интересно, что она сегодня напридумывала.

Ольга же тем днём с самого утра проводила на кухне. Глаша оказалось чудесной поварихой и устроила в этот день заготовку яблочного пюре, а Ольга увидела в этом возможность.

Она знала, что на часть пшеницы у Михаила Фёдоровича уже есть покупатель, а остаток он будет продавать на уездной ярмарке, так почему бы не предложить что-то ещё? У него долга было на восемь тысяч, каждый рубль бы пригодился! Животноводческих продуктов у него было мало, из зерна только пшеница да овёс. Он, как и многие помещики, страдал тем, что предлагал только сырьё — быстро это изменить было невозможно.

Она же с детства любила зефир — пышную массу в шоколадной оболочке, именно в таком виде в этом времени он ещё не был популярен, а потому можно было бы порадовать заморским лакомством здешних аристократов.

— Вы уверены, сударыня? Жалко будет, если просто изведём желатину-то, — вздыхала Глаша, но под твёрдым взглядом иностранки тёрла плитку желатина, что ей ещё прошлый управляющий в аптеке купил. Больно любил он сладкое желе из французской книги, что в библиотеке у барина стояла.

— Три, не бойся, carissima! — заявила Ольга, продолжая отделять белки от желтков. Груня крутилась тут же. Ей было до ужаса интересно, что же задумала сударыня. — Perfetto! Превосходно! — заявила она, — а теперь залей водой, ему нужно набухнуть.

— Больно чудной у вас рецепт, сударыня, — чуть позже вновь удивлялась Глаша, когда остывшее яблочное пюре они смешивали с взбитыми белками. Руки у Ольги отваливалась, и она мечтала даже не о кухонном комбайне, а о простом миксере, но всё равно упрямо шла к своей цели.

У Глаши в закромах нашлась наборная коробка с насадками, которая осталась у неё от старого французского шефа-кондитера, что ещё служил у старого барина. Взяв полотняный мешочек для крупы, Ольга разбила Глаше сердце, отрезав уголок и вставив туда насадку.

— Ну и выдумка у вас, сударыня! — причитала она.

Ольга же только уверенно улыбалась, выкладывая зефир. Выглядел он превосходно, а как он пах! Тонкий аромат яблок и сладкой ванили тянулся от противня, смешиваясь с лёгкой карамельной ноткой сахара. Казалось, в кухне распустился белый сад в разгар осени. Было тепло и уютно. Хотелось налить чаю из самовара, к которому девушка в последнее время пристрастилась, и в прикуску с зефиром отдаться наслаждению.

— Ух ты, сударыня! Как красиво! Словно облачка!

— Это ещё только начало, мы половину макнем в растопленный шоколад, — прикусив кончик языка, она продолжала выкладывать зефир на просушку.

К обеду у неё было несколько противней уже застывшего лакомства. Только она сомневалась, что и внутри он уже застыл. В конце концов, зефир она в своей жизни делала всего пару раз, да и то в молодости.

— Ну что, девочки, попробуем? — сверкнула она довольным взглядом в сторону женщин, помогавших ей.

— Да что вы, сударыня?! Это же барское угощение! — возмутилась Груня.

— Ну, Груня, милая! Amica mia, попробуй! — тянула к ней воздушный зефир Ольга. — Мы его ещё шоколадом не поливали, а потому будем считать, что он для всех!

Переглянувшись с поварихой, Груня осторожно взяла зефир и откусила кусочек.

— Ну как, вкусно? — нетерпеливо подтолкнула её к ответу девушка.

— Ай, вкусненько-то как, сударынюшка! Словно сладкое облачко во рту! — ответила она с набитым ртом, и Глаша, уже не спорив, сама взяла одну штучку.

Ольга довольно потирала руки, видя расплывающиеся на их лицах удовольствие. Для чистоты эксперимента ей нужны были ещё добровольцы. Тогда она точно будет знать, пойдёт ли это лакомство на продажу или она просто убила в приятных хлопотах день.

— Что здесь происходит? — вопрос барина заставил её встрепенуться.

— Михаил Фёдорович, вы как нельзя кстати! — обрадовалась она, подхватывая блюдце, на которое только что положила обваленную в сахарной пудре зефирку. На ощупь она всё же была мягкой, и девушка подозревала, что нужно их всё же оставить до вечера. — Попробуйте, signore!

Азарт нетерпеливо толкал её к действию. Привыкая к этому времени, она понимала, что это целое непаханое поле, куда она бы могла внедрить столько всего интересного и нужного из её прошлой жизни. И если мечта о фабрике фарфора пока только мечта, ведь всё движется так медленно, то продажа зефира на ярмарке вырисовывалась чётче.

— Ну же! — толкаемая нетерпением, она близко подошла к мужчине, протягивая ему лакомство и с восторгом глядя в его глаза. Михаил Фёдорович же, очарованный её живостью, не сразу заметил, что на кончике носа у девушки осталась крупинка сахарной пудры. Она так серьёзно протягивала ему блюдце, что он едва сдержал улыбку. В этот миг он понял, что эта странная барышня умела наполнять жизнь смыслом. Ведь именно эта милая суета и наполняла жизнь красками, заставляя улыбаться.

Он совсем не аристократично потянулся за угощением и откусил кусочек, глядя в её глаза — сверкающие кусочки хрусталя.

— Это… вкусно! — удивился он. — Что это?

— Зефир!

— Ветер? — удивился он.

— Да, мы назовём его ветром любви, — очаровательно усмехнулась она, — и будем продавать на ярмарке через неделю! — заключила она, забирая обратно блюдце. — Всё же не дошёл! — прицокнув, она рассматривала влажную сердцевину, не замечая, как мужчина вновь тянется за угощением.

— На ярмарке? — удивлённо переспросил он.

— Конечно! У вас там место оплачено, я в документах видела. А что продавать будем? Яблочное варенье? На нём много не заработаешь, а вот на заморских угощениях… — с выражением замерла она, — другое дело.

— И откуда вы такая деятельная на мою голову свалились? — буркнул он.

— Считайте, что я — подарок небес! Груня, вели подавать обед! — распорядилась она.

— Сию минуту, сударынюшка! — подхватилась она, в то время как Глаша засуетилась.

Михаил Фёдорович же, воспользовавшись суетой, вновь потянулся к зефиру и с наслаждением откусил нежную, чуть тягучую сладость. Зефир мягко таял во рту, оставляя тонкий привкус яблок и ванили, и барин поймал себя на том, что улыбается шире, чем хотел бы показать. Ольга, заметив его движение, прищурилась и чуть лукаво качнула головой, словно застала ребёнка за шалостью. Их взгляды встретились, и в этот миг ему показалось, что кухня вдруг стала тесной, а его сердце, дрогнув, ускорило бег.

— У вас чудесно получается, Ангел! — хвалил девушку Михаил Фёдорович, она же только скептически бросала на него взгляд. Мужчина явно её перехваливал.

Сегодня была её третья попытка сесть в седло. И хоть Ольга ещё не упала и даже выехала за пределы двора, но перейти с шага на рысцу всё ещё не решалась.

— Вы, сударыня, чуть расслабьте руки, а то лошадь чувствует вашу тревогу. Доверяйте ей, и она вас понесёт.

— Так? — спросила она, ослабляя поводья до самого нельзя.

— Не настолько, не бросайте… — начал он, но было поздно. Обычно спокойная Ромашка почувствовала свободу, а, может, слабость седока. Нервно заржав, словно в неё вселился бес, она брыкнула задними копытами, желая сбросить обузу.

— Ах ты ж, скотина! — выкрикнула Ольга, в последний миг вцепившись в поводья. — Да как же мне всё это надоело! — прижалась она к шее Ромашки, что уже неслась прочь.

Ветер хлестал её в лицо, забивался в глаза, сбивал дыхание, словно сам хотел вытолкнуть её из седла. Копыта грохотали так, что земля дрожала под ними. За шумом ветра и крови в ушах Ольга едва различала крик Михаила.

— Держитесь!

— Легко сказать, — быстро убрав волосы, что лезли в глаза, возмутилась Ольга, пробуя вспомнить, как ей затормозить эту «смирную» лошадку. — Смирная-смирная, — передразнивала она, не давая панике захлестнуть её.

Вскоре Михаил догнал их: его шляпа слетела, оставшись где-то в поле, а сам он с лёгкостью управлял своим скакуном. Они казались с ним единым целым: мощным, быстрым, уверенным.

Он перехватил поводья из рук девушки, заставляя лошадь повиноваться.

— Тихо, милая, тихо! — спокойно говорил он, а Ромашка пряла ушами, с нежностью смотря на него и смиренно выполняя приказ.

— Вот же зараза! На колбасу тебя! — фырчала Ольга, пробуя сама выбраться из седла. При этом она едва могла это сделать самостоятельно, потому что руки её сильно дрожали.

— Спокойно, Ангел! Я здесь. Я держу и помогу! — мужчина быстро спрыгнул с коня, что послушно остался стоять на месте. Сам же он ухватил девушку за тонкую талию и, стащив с лошади, прижал к груди.

— Тише-тише, — шептал он, поглаживая девушку по волосам. Её шляпка также слетела, оставляя непокрытой голову.

Уткнувшись в его грудь, она чувствовала собственную дрожь и то, как ровный стук его сердца постепенно успокаивает её. Лёгкий травянистый аромат с нотками свежего оливкового масла и южной земли обволакивали её теплом и надеждой. Мужчина крепко держал её в своих объятиях, пока она не перестала дрожать, словно лист на ветру. Он продолжил бы и далее, но девушка, успокоившись, сама отстранилась, оставляя после себя пустоту.

— Успокоилась, — не смотря на него, сказала она, заправляя пряди выбившихся волос за ухо. Хрип в её голосе усилился, заставляя Михаила Фёдоровича нахмуриться. Она не спешила поднимать на него взгляд, ведь, несмотря на свой истинный возраст, она словно девчонка заливалась смущением.

— Надо бы за лекарем послать. Хрип в вашем голосе не проходит…

— Не важно, — отмахнулась она, мысленно добавляя, что ей это только на руку. Меньше шансов быть узнанной по голосу, ведь именно его в первую очередь восхваляют те, что были представлены девушке. Эти мысли вернули ей спокойствие и уверенность, и она подняла на него взгляд.

— Вы снова меня спасли… Благодарю, signore! — шутливо улыбнулась она, сбивая серьёзные нотки своей итальянской ролью.

— Ну что, снова в седло? — усмехнулся он, указывая взглядом в сторону мирной Ромашки, что в десяти шагах от них щипала траву.

— Ни за что! Эта скотина только притворяется смирной! На самом деле в её шкуре прячутся бесы!

— Нельзя дать страху победить, Ангел! Если ты сейчас не сядешь, то вряд ли сможешь его когда-либо побороть…

— Я не боюсь! — вскинулась Ольга и, сделав пару глубоких вдохов, направилась к лошади. Ромашка, увидев разъярённую наездницу, испуганно заржала и отступила, прячась за спину громко смеющегося барина.

— Это что ещё такое?! — возмутилась девушка.

— Будьте с ней мягче, Ангел. Она девушка нежная… — повернувшись к лошади, он потрепал её по лоснящейся шее.

— А я смотрю, вы знаете толк в нежных девушках, — бросила она вызов.

— Не знаю. Это вы мне скажите? — усмехнувшись, он взглянул на неё, а после, прищурившись, перевёл взгляд на всадника, что приближался к ним. За лёгкими препираниями он упустил момент, когда мужчина появился на горизонте.

— Кто это? — сердце Ольги, словно птица в силках, заметалось в груди. Вдруг это граф? Девушка суматошно стала озираться в поисках шляпки.

— Успокойтесь, — твёрдо произнёс Крапивин, подходя к ней и словно невзначай кладя ладонь ей на спину. — Это князь Дмитрий Гарарин, мой старинный приятель. Я вас представлю.

— А если…? — усомнилась она. Вся затея с итальянкой больше не казалось ей удачной. Теперь, когда вот-вот должна состояться настоящая встреча, реальность резко навалилась на неё, обнажая свои уродливые стороны. В любой момент её могут сделать рабой…

— Не волнуйтесь. У вас отличный итальянский. Мите же языки всегда давались с трудом. Всё будет хорошо, — шепнул он ей в макушку, слегка касаясь губам.

— Вы что делаете? — удивилась она.

— Доверьтесь, это для достоверности, — подмигнул он, лукаво улыбаясь и гораздо громче добавляя. — Ваше сиятельство, Дмитрий Васильевич. Какая встреча!

Приветствовал он его почти официально, чем вновь заставил того скривиться.

— Михаил Фёдорович, мы с вами слишком давно знакомы, можно обойтись без лишнего официоза, — колко ответил он, переводя холодный взгляд на девушку подле него. Миниатюрная и хрупкая, с тёмными волосами и загорелой кожей, она выбивалась из местных красавиц. Но больше всего её выделял взгляд — прямой, давящий, непреклонный. Отчего брови Дмитрия неосознанно взлетели вверх, а интерес резко взвился внутри.

— Не представишь меня своей спутнице? — полюбопытствовал он, спрыгивая с коня, отчего Михаил, хоть и нехотя, но подчинился.

— Синьора Анжелина Висконти, позвольте представить вам князя Дмитрия Васильевича Гарарина — моего хорошего соседа.

Мужчина чинно склонил голову, отдавая честь.

— Очарован, сударыня. В наших краях большая редкость встретить гостью из столь дальней страны. Как вам у нас? Всё нравится?

— Благодарю, signore, — нервничая, ответила девушка с усилившейся хрипотцой в голосе, — Я родом из Милана. У нас иные поля и иное солнце, но Россия прекрасна. Мне здесь нравится.

Она старалась запоминать ложь, что слетала с её губ. Ведь всем известно, что именно так и ловят лгунов. Они забываются. В то же время она бросала любопытные взгляды на мужчину. Именно его она видела около кленовой рощи: собранного и серьёзного. Вот и сегодня он был в превосходно сидящем костюме, идеально начищенных до блеска сапогах, а фетровая шляпа с полями сидела на его голове как влитая, и ни один тёмный волосок не спадал на его лицо.

— Милан? — брови Дмитрия чуть приподнялись. — Знаменитое место. Искусство, музыка, театры… Неужели вас занесло к нам всего лишь из любви к русской природе? — усмехнулся он, видя, что девушка мило смутилась, взглянув на Михаила.

— Наши края прекрасны. Разве не вы, Дмитрий Васильевич, оставили Петербург ради здешних осенних красот?

Князь чуть сузил глаза, понимая намёк, и медленно кивнул.

— Что ж, не спорю, — согласился он. — Природа у нас поистине хороша, особенно в это время. Утро нежно касается земли, пробуждая её… — он бросил на девушку испытующий взгляд. — Я люблю конные прогулки на рассвете. Но, признаюсь, ещё больше люблю компанию в этих прогулках. Скучно любоваться красотами в одиночку. Михаил Фёдорович, мы ведь когда-то с вами нередко выезжали на заре? — перевёл он на него взгляд, не терпящий возражений. — Грехом было бы не возобновить эту привычку. Особенно теперь, когда у вас и вовсе есть повод — достойная спутница, которой можно показать окрестности. Возражения не приемлю! Встретимся на этом месте завтра на рассвете!

Девушка недовольно скривилась, бросая взгляд на Ромашку, что вовсю строила глазки княжескому коню. Похоже, она не прочь каждое утро выезжать на рассвете, вот только Ольге от одной только этой мысли становилось дурно.

— Раз уж Ваше сиятельство решило… кто мы такие, чтобы перечить? — ирония вместе с колкой усмешкой коснулась Михаила Фёдоровича и не оставила сомнений у князя, который тут же прямо посмотрел ему в глаза, желая удостовериться в верности своих выводов.

На Ольгу они не смотрели, потому не заметили её возмущённого вздоха. Ей не нравилась ни идея, ни компания, у которой явно были свои прошлые обиды. По опыту она знала: когда двое сводят давние счёты, крайним нередко оказывается тот, кого втянули помимо воли…

Напряжение отчётливо окутавало их фигуры, заставляя нервничать Ольгу.

— Что-то холодно стало… — протянула она, несмотря на то, что солнце уже было достаточно высоко, а небо безоблачно. — Ещё и шляпку потеряла, Madonna…

Князь Гарарин, услышав реплику, усмехнулся, оценив её вмешательство, а после предвкушающе и искренне улыбнулся.

— Не буду вас больше задерживать, — протянул он, легко касаясь пальцами полей своей шляпы и направляя коня прочь. Только после его ухода Крапивин выдохнул.

— Madonna? — вскинув бровь, повернулся он к девушке.

— Думаете, не к месту? — расстроенно укорила она себя. — Ничего другого в голову не пришло.

— Нет. Подходит. Ну что, поедем искать наши шляпы?

— А, может, лучше пойдём?

— Ангел, вы даёте повод считать вас трусихой? Думал, это слово не сочетается с вашим характером!

Тяжело взглянув на него, она сдалась на его милость и уже через несколько минут сидела в седле.

— Князь сразу поймёт, что я плохо езжу…

— Не давайте ему повод обратить на это внимание. Давайте на этот раз немного ускоримся? А то будет нехорошо, если Груня нас потеряет… — подмигнул он, первым тронувшись в путь.

— Я первая найду шляпку! — заявила девушка, с улыбкой бросая вызов.

Минут через десять исканий она нашла первой. Шляпка была в целости и сохранности, повиснув на ветках рябины. А вот шляпа Крапивина была найдена последней: помятой и в грязи.

— Похоже, мне сегодня не везёт, — констатировал он.

И был абсолютно прав, ведь, подъезжая к усадьбе, им пришлось столкнуться с мужиками из второй его деревни. Этой ночью и там похозяйничали конокрады, уведя сразу шестерых коней.

— Что вы говорите?! Какой ужас! Конокрады… Виданное ли дело? — хмыкнул Пётр Николаевич, принимая у себя в гостях соседа — Крапивина Михаила Фёдоровича.

В комнате, несмотря на старание прислуги, пахло кислятиной, а воздух подёрнулся сизой дымкой.

Его визит был внезапным, оттого он застал графа Мещерина в ненадлежащем виде. Тот уже который день горевал по своей прекрасной крепостной актрисе. Был не брит, растрёпан, во вчерашнем костюме.

В отличие от Михаила Фёдоровича, который щеголял в одежде, пошитой по европейской моде, был гладко выбрит, а на губах играла приветливая улыбка, которая раздражала графа.

Когда человек хмур и не весел, каждый, кто смотрит на мир иначе: с благосклонностью и улыбкой, начинает несказанно раздражать.

Единственное, что мирило Петра Николаевича со слащавым видом Крапивина, это то, что у него случилась беда. Сладко на душе стало, но для вида он всё равно сочувственно кивал.

— На ваших землях всё тихо? Может, народ что слышал или видел? У Гарариных также пару раз увели рабочих коней из дальней деревни. Конокрады явно где-то поблизости затаились.

— У нас всё тихо. Слава Богу! Видно, знают, что я твёрдой рукой управляю и не потерплю слабость! Мои крепостные не спят, когда сторожат лошадей! — не упустил он возможности уколоть Михаила Фёдоровича. — Не примите за бесцеремонность, я изволю дать вам совет — не щадите их спин. Розги — лучший стимул, чтобы они научились беречь, что имеют.

— Вот оно как… учту, — спокойно поблагодарил Михаил. — Но вы имейте в виду… в округе завелись воры.

— Конечно-конечно! Благодарю, что предупредили… Раз вы меня навестили, может, выпьем? День такой чудесный, не дело мысли забивать суетой. А у меня и стол накрыт, и крепостные готовы развлекать. Не зря же ещё мой батюшка театр изволил держать. Девки у меня прелестницы! — он широким жестом указал на вздрогнувших девиц, что в соседней комнате накрывали на стол. Посуда звякнула, но не разбилась. Правда, не все отвели взгляд. Одна темноволосая красавица томно смотрела на барина, вызывая у того искру сладострастия в глазах.

— Увы, мои мужики отправились прочёсывать ближайшие лески, я хотел бы к ним присоединиться, — отказался Михаил Фёдорович, старательно пряча брезгливость во взгляде. В бытность буйной юности он и сам любил покутить, но не так. Образ жизни графа выходил за рамки чести, что установил для себя Крапивин.

— Не барское это дело по лесам в поисках конокрадов шляться… — в очередной раз хмыкнул Пётр Николаевич. — Неужто мои девки вам не по вкусу? Не зря говорят, вы по итальянкам больше… — ткнул он кулаком в плечо соседа и громко рассмеялся.

— Не буду отрицать, сейчас моё сердце принадлежит синьоре Висконти.

— Вдовушка? — в открытую скалился граф.

— Так и есть. Её супруг был уважаемым господином, но, к сожалению, после своей смерти не оставил ей средств к существованию.

— Вдовушки многое умеют, — расхохотался он.

— Я не за это ценю синьору Висконти. Она помогает мне в управлении поместьем…

— Баба? — удивился граф. — Да что ж она смыслит в делах мужских?!

Михаилу стало обидно за Ангела. Он ведь видел, что ей дали лучшее из возможных образований. Как Пётр Николаевич мог это не оценить?! Для чего так жестоко изломал её?

— И то верно, — согласно кивнул Михаил, решив пойти на попятную. Незачем привлекать к ней внимание, но, с другой стороны, его интерес горел огнём. — Я думал, вам по вкусу более нежные создания. Весь уезд только и говорит о вашей крепостной… как её? Полина, кажется…

— Пелагея у меня была, — вздохнул он, — да утопилась, негодница! — стукнул он кулаком по столу. — Ангельская красота…

— Говорят, она была не только красива, но и весьма образована, — заметил Михаил, подначивая Мещерина к продолжению разговора. Внутри у него нетерпением горело желание узнать как можно больше об ангеле, что сейчас живёт у него.

— Не то чтобы… Красива — да. Читать и писать тоже умела. Играла на музыкальных инструментах. И даже по-французски говорила! А в остальном… тиха, покорна, скромна. Одним словом — баба!

— Ваш батюшка её так ценил. Наверное, её родители также были одарены?

— Я даже не помню, кем они были, — озадачился Пётр Николаевич. Морщины изрезали ему лоб, а губы сложились в тонкую линию. — Эй! Акулина, поди сюда! — велел он девице, что была в соседней комнате.

Девушка гордо вскинула голову, откинув толстую косу за спину, и с улыбкой зашла в гостиную.

— Кем у Польки родители были?

— Так она подкидыш, барин, — с лёгкой хрипотцой в голосе произнесла она. — Её ещё в колыбели подкинули под двери усадьбы. Вроде зимой дело было.

— Вот оно как, — подивился Михаил Фёдорович.

— Да что проку теперь её вспоминать. Сгинула — долой! Может, всё же по рюмашке и за стол? — подмигнул он, беря графин и наливая стакан. — Что у меня сегодня на обед, Акулина?

— Осетрина, барин. Да ещё стерлядь в заливном. Квас холодный, вишнёвое варенье, пироги.

— Звучит! Звучит?

— Звучит. Но я всё же поеду. По пути заеду к Гарариным да Харитоновым, узнаю, спокойно ли у них было нынче ночью.

— Езжайте, Михаил Фёдорович, но знайте, в следующий раз так просто не отпущу. Нужно нам с вами охоту организовать, да на зверя какого поохотиться! — похлопывая его по плечу, проводил Пётр Николаевич Крапивина.

— Ну что, Акулина… станцуешь для меня? — сладострастно улыбнулся он, забывая про своего гостя.

А Михаил Фёдорович тем временем решил не спешить и заехать в деревянную церковь, что стояла у Мещериных уже второй век. Когда-то её поставили из крепкого светлого леса, но за годы стены почернели. Прошлый граф к ней пристроил школу, что нынче была закрыта.

Но не это занимало Михаила. Перекрестившись на выцветшую икону у входа, он шагнул в прохладный сумрак храма. Внутри пахло ладаном и старым деревом, золотые нимбы на иконах тускло мерцали в свете свечей.

Он был единственным посетителем перед иконами, и скоро к нему подошёл молодой дьячок.

— С Богом, добрый человек. Батюшки нынче нет, к умирающему вызван. Чем я могу помочь? Может, желаете справить венчание, крещение аль поминовение?

— Ни то, ни другое… Поговорить с батюшкой желал я, но, видно, надобно заехать в следующий раз.

— Коли дело срочное, барин, могу и записку передать батюшке. Не ровен час, вернётся он к вечерне, — уважительно проговорил он, скользя взглядом по дорогим одеждам. — А коли молитву заказать желаете, могу принять.

Михаил пригляделся к мужчине: худой, высокий, с тонкой бородкой и юношеским блеском в глазах. Ему было не больше двадцати лет, а потому привлекать внимание, задавая вопросы, на которые он не может дать ответа, Крапивин не решился.

— В следующий раз заеду, — отрицательно качнул головой Крапивин. — Хотя… помолились за упокой души дяди моего, усопшего раба Божия Владимира. Год как минул с его кончины…

Отдав рубль на пожертвование, Михаил распрощался с дьячком и поспешил покинуть земли Мещерина, направившись по соседям, выяснив, что этой ночью пострадал только он.

Мужики же его в этот раз нашли в лесу примятую полянку, словно там долгое время кто-то кого-то поджидал. Были сломаны ветки, валялись самокрутки.

— Что же им моя земля сдалась?! — в сердцах вопрошал он, возвращаясь домой, где в кабинете его ждала Ангел.

Глядя на неё, он никак не мог согласиться со словами графа, что она была обычной скромной бабой. Она горела идеями, удивляя его каждый день.

— Посмотрите, я нашла письма к старому барину, а ещё более новые, что получал ваш управляющий по поводу аренды земли. Вы могли бы сдать часть земли с одной деревней. Это бы покрыло большую часть вашего долга…

— Я не буду отдавать своих крестьян чужакам, — отрезал Михаил Фёдорович.

— Почему? — склонила она головку к плечу, внимательно ожидая ответа.

— Потому что из них выжмут все соки… Некоторые и к своим-то относятся как к грязи, что уж говорить о чужих крепостных? — качнул он головой.

— У вас восемь тысяч долгу…

— Ангел, не забивайте голову, я уже сказал, что перезанял часть средств в дворянском банке. Часть долга я отдам, когда продам пшеницу. Лес продам… Дядя бы не хотел, чтобы я так распоряжался людьми, он всегда относился к ним с большим теплом.

— Вы же понимаете, что этого не хватит. Вы протянете зиму, а весной ведь нужно будет сеять, опять расходы и долги.

— Будем надеяться, что ваша догадка подтвердится, тогда я смогу сдать эту землю по хорошей цене.

— Сдать? Я думала, вы там поставите небольшую фабрику… — горькое разочарование скользнуло в её голосе.

— Как вы сами заметили, у меня на это нет денег… Ах, Ангел, где же вы так научились разбираться в делах?!

— Не знаю… — отвернулась она в очередной раз.

— Я был сегодня в церкви на землях графа Мещерина. К сожалению, я не застал там батюшку, но в следующий раз обязательно переговорю с ним.

— Что у вас к нему за дело? — подивилась Ольга.

— Я хотел бы узнать некоторые записи из метрической книги… Ваше образование впечатляет, Ангел. Я практически уверен, что оно дано вам не просто так. Нужно выяснить причину. К тому же, если узнать ваше происхождение, то, может быть, вам бы и не пришлось прятаться. Пелагея… была подкидышем, — отвёл он взгляд. Несмотря на то, что было практически очевидно, кто его гостья. Он тщательно старался избегать этого признания.

Ольга прекрасно понимала, что ответов на его вопросы в церковных книгах нет, но промолчала, не готовая признаться ему. Но в то же время её и саму обуяло любопытство по поводу происхождения девушки — может, есть шанс стать свободной от Мещерина?

— Оставьте бумаги, скоро приедет управляющий и примет дела. Пойдёмте выпьем чаю с вашим зефиром, больно он хорош! — лёгкое раздражение проскакивало в его голосе, пряча за собой его уязвленность. По своей натуре он был мягок и многое позволял госте, то ли из-за любопытства, то ли из-за внутреннего предчувствия. Но всё же ему было неприятно, что женщина разбиралась в этих документах лучше, чем он.

Ольга с укором взглянула на него, но, облокотившись на его руку, отправилась с ним в столовую, понимая, что она и так позволяет себе слишком многое. Будь на его месте иной барин, то он или выгнал её, или давно указал на её место. Михаил Фёдорович же позволял ей чувствовать себя сударыней, жить за его счёт, да к тому же дерзко указывать ему.

— Вы в последние дни не гуляете по лесу… — взглянула она на него с интересом, желая понять его мотивы и стремления.

— Скучно там, с вами интересней! — лукаво подмигнул он, отчего она поражённо выдохнула. — Я хотел бы быть вам другом.

— Вы чересчур щедры. Вы мой спаситель: дали мне кров, поддержали мою игру, а теперь предлагаете дружбу, сами не ведая, кто я.

— Я понимаю всю степень неприятностей, что могут меня ожидать, Ангел, — ухмыльнулся он, — но я считаю, что честь — это не пустые слова… А ваше состояние, когда я нашёл вас, не оставляло мне возможности закрыть на это глаза. Благородный человек должен быть благороден во всём и со всеми. Жизнь меняется, и, может быть, через пару лет вы уже не оказались бы в таком положении…

— Вы даже не представляете, насколько правы… — тихо выдохнула Ольга. Если бы всё это случилось на несколько лет позже, её судьба была бы иной…

— Вы будете на ярмарке, синьора Висконти? — поинтересовался князь Гарарин, глядя на девушку, что судорожно сжимала поводья, явно нервничая в его присутствии. Он никогда не считал себя падким на женщин, но её чувства льстили ему.

Ольга же из-за всех сил старалась не выдать свои отвратные навыки верховой езды. Ей повезло: вчерашнюю утреннюю прогулку Дмитрий и Михаил провели не с ней, а в компании своих людей, что обыскивали леса.

Она же смогла провести очередной урок в компании старого Прохора, что мягкими наставлениями и уговорами обучал её премудростям езды. Оттого сегодня она чувствовала себя гораздо увереннее, хоть и понимала, что до высокородной наездницы ей далеко.

Хотя для пущей уверенности у неё в карманах были припасены яблоки, потому что, оказывается, Ромашка их страсть как любила.

— Хорошая идея, составите мне компанию, синьора Висконти? — поддержал вопрос Михаил Фёдорович, что ехал от неё по другую сторону. Ольге казалось, что она зажата меж двух напряжённых огней.

— Правда? — искренне удивилась она, резко вскидывая голову и только в последний момент удерживая шляпку на месте. Сквозь вуаль она не могла разглядеть выражение его глаз.

— Да, это ведь ваша задумка продавать… зефир. Думаю, вы должны увидеть собственными глазами, будет ли он пользоваться популярностью.

— Я уже в предвкушении, — заключил Дмитрий Васильевич, — Михаил поведал о вашей страсти к кулинарии и о семейном рецепте, что вы привезли с собой. Уверен, он сыщет успех среди нашего уезда.

— Вы мне льстите, — отмахнулась она, — зефир — это шалость… А вот если горный инженер, перед которым ваш батюшка обещал замолвить словечко, подтвердит мои догадки по поводу месторождения глины, вот тогда я приму похвалу.

— Так это ваша идея? Я, право, удивился, когда Михаил заговорил об этом с моим отцом, —Дмитрий чуть наклонился вперёд, и в его взгляде мелькнуло неподдельное любопытство. — Признаюсь, редко встречал барышень, чьи мысли касаются чего-то большего, чем мода или музыка. Если ваши догадки подтвердятся, это может быть весьма прибыльно. Неужто все дамы в Италии таковы?

Ольга занервничала, понимая, что сказала лишнее. Глупышка, она вечно выбирает знакомые ей темы, а ведь они в этом времени неуместны. Внимание и интерес этого мужчины были ненужными и опасными: слишком пристально он смотрел, будто пытаясь рассмотреть в ней нечто большее, чем просто гостью.

— Нет, — холодно обронила она, — просто у моего отца была небольшая мастерская по производству посуды. О, посмотрите, какая красота! — нарочито громко перевела она взгляд на реку, над которой стелился туман.

Природа, словно смущённая красавица, томно откидывала одеяло после долгого сна, открывая свои красоты: прозрачные воды реки, золотистые берега и пожухлую зелень, что всё ещё хранила в себе отголоски лета.

Воспоминания сами нахлынули на мужчин, срывая улыбки с их губ.

— Помнится, в детстве мы любили кататься на коньках в этом месте, — протянул Дмитрий, бросая взгляд на Михаила, что на мгновение позабыл заботы и окунулся в беззаботные детские воспоминания. Казалось, он чувствует на щеках прикосновения мороза, а сердце в груди неистово трепещет, ведь они с Митей несутся на перегонки по ещё тонкому люду…

— Да, было дело…

— Надо будет повторить, как ударят морозы, — довольно заключил князь, — вы катаетесь, госпожа Висконти?

— Ты остаёшься здесь зимовать? — вместе с тем удивлённо спросил Михаил.

— Да, — весомо заключил Дмитрий, твёрдо намереваясь вернуть утраченные дружбу и доверие.

Михаил озадаченно взглянул ему в глаза, скривив губы в подобие улыбки. В этом был весь Дмитрий — твёрдо уверенный, что его решение единственно верное.

Ольга почувствовала себя лишней и плавно тронула Ромашку. Она не могла определиться: кажутся ли ей их обиды детскими из-за её истинного возраста или всё дело в веке, в котором она оказалась. Девушка склонялась ко второму варианту. Время здесь двигалось медленнее, люди были менее искушёнными, может быть, отчасти более искренними, в их душах жили понятия, которые давно умерли в двадцать первом веке, и это ещё больше её смущало.

Она надеялась, что мужчины выяснят всё наедине. Напрасно. Вскоре они её догнали и стали развлекать рассказами о местных красотах и о своих детских шалостях, избегая излишней откровенности.

К её радости, Дмитрий вскоре их покинул, а вместе с тем и звенящая нить напряжения ослабла. Отчего она озадаченно всё же решилась задать вопрос.

— Как он умудрился вас разочаровать?

— Почему вы решили, что он меня разочаровал? Это не так.

— Не думаю, что я ошиблась… Князь из-за всех сил старается вернуть ваше расположение, а вы остаётесь холодны к его чувствам. Это на вас не похоже. Хоть мы с вами знакомы недолго, но я заметила, что вы мягкий и благородный человек… который, похоже, не умеет прощать ошибки. Простите меня за излишнюю откровенность, — она осеклась, словно понимая, что сказала больше, чем следовало.

— Ошибки… это выбор, Ангел. Выбор, который показал его суть. Он предал меня. Можно часами рассуждать, что всё в общем-то сейчас хорошо… Но это не отменяет того факта, что он мной поступился. Хоть и заверял, что мы лучшие друзья… — он говорил, на удивление, спокойно и твёрдо, а Ольга из-за всех сил пыталась понять его непреклонную позицию. — Он отступил не только от меня, но и от своего слова, а значит, и от чести.

Его поступки не совпали со словами. А ведь человек чести в первую очередь должен быть последователен в действиях.

— Но всё меняется… сама жизнь порой ставит нас в ситуации, которые заставляют поступиться принципами… А иногда просто меняются обстоятельства, и мы вместе с ними… Ошибки — это часть жизни, важно держаться не за идеалы, а за то, что мы выбираем в итоге. Вы сами сказали, что сейчас всё хорошо. А это значит, что он видел тогда то, что вы оказались не в состоянии. Не предай он вас в прошлом, ваша жизнь изменилась бы? Ответьте честно, в итоге всё было бы хорошо?

Ольга не ждала ответа от задумавшегося Михаила Фёдоровича, а, тронув Ромашку, впервые пустила сама лошадку в галоп.

А вот Крапивин задумался. Вначале ему хотелось крикнуть, что он бы был счастливо женат на любимой женщине, но после вспомнились слова Натальи, что она влюблена в другого. А потом и слова Мити, и выражение его лица, когда он смущённо говорил, что она в положении и счастлива… Ответ, словно молния, ударил ему в сердце. Ничего бы не было хорошо… Он бы сделал несчастной ту женщину, которую искренне любил…

Казалось, ему не хватает воздуха, а для принятия ответа нужно было время. Потому, развернув коня, он из-за всех сил бросился прочь от Ангела, что вытаскивала на свет его бесов.

Ольга же корила себя, что своим современным взглядом на жизнь могла ранить своего спасителя. Она этого не хотела, но и поделать с этим ничего не могла.

Развеявшись, она вернулась в усадьбу, где стала помогать дворовым девушкам на кухне. Как-никак зефир был её затеей. За работой она позабыла о тревогах, и когда после обеда вернулся барин, они предпочли сделать вид, что того разговора и вовсе не было.

В хлопотах и заботах пролетела неделя, после которой пришло время ярмарки. Ольга суетилась, старательно собираясь. Ей было интересно увидеть уездный городок в эту эпоху, посмотреть на людей, но в то же время было страшно.

Груня же и вовсе от страха чуть ли в обморок не падала.

— Что же это вы задумали, сударынюшка?! Как же так?! О чём только барин-то думал, зовя вас с собой?!

— Всё верно, Груня. Не бойся, я ведь и сама боюсь… Но если не поеду, только больше о себе заставлю говорить, пробуждая любопытство, а оно мне надо?

— Не надобно…

— Вот и я о том же, — заключила она, решительно натягивая перчатки и спускаясь к поджидавшему её Михаилу Фёдоровичу.

— Вас не узнать… вы настоящая загадка, сударыня. Не видно ни глаз, ни губ… — выдохнул мужчина, осматривая её, а после повёл к двуколке, что досталась ему от дядюшки.

Большую часть пшеницы он продал за прошедшую неделю, и у него даже получилось погасить горящие долги, оттого настроение барина было радостным. Его мужики уехали в город ещё с раннего утра, возглавлял их Кузьма Митрофанович — староста одной из деревень. Мужик надёжный, ему и товар, и людей можно было доверить.

Потому, когда они с синьорой Висконти добрались до города, их товары были разложены. О коробочках с зефиром уже шептались горожане, правда, пока только как о заграничном пустом кушанье, а не угощенье.

— Уверен, что стоит им распробовать, как их мнение изменится, — попытался успокоить девушку Михаил Фёдорович.

— Конечно! Но главное в этом — попробовать… Да, вы гений, Михаил Фёдорович, — встрепенувшись, она ухватила его за руку и широко улыбнулась, сверкнув белоснежными зубками, отчего совершенно неожиданно сердце Крапивина дрогнуло, ускоряя ход, — им нужно попробовать!

Ольга вместе с Груней отбирала девиц, что стояли за прилавком. Эти же девушки помогали на кухне, готовя зефир к продаже. Ладные, румяные, а самое главное бойкие, что было важно для ярмарочного дня.

В стороне перекликались зазывалы, звенели бубенцы на конных повозках, пахло свежим хлебом и дёгтем. Толпа теснилась у лавок, где продавали яркие ситцы и медовые пряники, смеялись дети, дёргая матерей за подолы. У них же было пусто…

— Девушки, открываем несколько коробочек и нарезаем наш зефир на четыре части! Будем угощать горожан, — заявила Ольга, с энтузиазмом кромсая лакомства.

Михаилу её затея показалась сомнительной, но спорить он не стал. Не мужское это дело! Вместо этого он, встретив знакомого, завязал разговор.

Ольга же, пару раз тихо выругавшись, откинула вуаль со своей шляпки, чтобы было видно, что она делает.

Солнце перевалило за середину, между рядов гулял народ, желая узнать, что продают соседи, да себя показать. Девицы бойко взялись за угощения, и вскоре торговля пошла, ведь, попробовав, многие стали брать заморское угощение. Ольга наслаждалась, продолжая готовить зефир для дегустации: он заканчивался быстрее, чем она резала. Но это искренне её радовало.

Ничего не предвещало беды, пока знакомый мужской голос неприятным лезвием прошёлся по её душе, обнажая страх. Нож в руке дрогнул, порезав палец. Алая капля стремительно налилась, капнув на лезвие, но Ольге было на это всё равно. Она нервно отдёрнула густую вуаль и схватилась за тонкие перчатки.

— А вот, наверное, и она! — голос Петра Мещерина словно набат звучал в её ушах, пока она трясущимися руками надевала перчатки и молилась, чтобы он её не узнал. — Таинственная госпожа Висконти?

— Абсолютно верно, позвольте представить — синьора Анжелина Висконти, а это мой сосед — граф Мещерин.

Михаил задержал дыхание, глядя на то, как, дрогнув, Ангел протянула затянутые в перчатку пальчики своему барину, а граф припал к ней в поцелуе, надолго удерживая в своей ладони.

Казалось, время остановилось, а мир погрузился в вязкое ожидание узнавания… Она боялась вздохнуть, ведь его крепкая хватка, казалось, говорила сама за себя. Она уже ничего не могла изменить…

— Очарован, — галантно выдохнул граф.

Пётр Николаевич с глубоким интересом, граничащим с неприличным, вглядывался в хрупкую фигурку итальянки. Она была закутана в плотные одежды, словно в броню, а вуаль на шляпке и вовсе не позволяла увидеть красоту новой знакомой. А он был уверен, что она красавица, иначе зачем Михаил Фёдорович притащил её с самой Италии.

На мгновение её тонкая фигурка показалась ему знакомой. Руки невольно тянулись коснуться вуали.

— Приятно познакомиться, signore, — с усилившимся хрипом в голосе произнесла Ольга. Она сознательно понизила тембр своего голоса, а волнение внесло явные коррективы в виде яркой хрипотцы, тем самым усилив акцент. Она видела, как мужчина прищурился, поведя головой, продолжая держать руку.

Сердце её билось всё стремительнее, словно желая вырваться из груди.

Она с надеждой перевела взгляд на Крапивина, увидев, что мужчина напряжённо наблюдал за ними. На его скулах играли желваки, ладонь сжала трость сильнее, чем требовалось. Словно он сжатая пружина.

Спасение пришло внезапно от совершенно незнакомого ей мужчины.

— Пётр, — позвал он его, вынуждая графа Мещерина тут же отпрянуть, позабыв об итальянке.

— Князь, каюсь, отвлёкся. Встретил своего соседа, его благородие Михаила Фёдоровича Крапивина. — повёл он рукой в сторону чинно склонившего голову мужчины. — Позвольте представить, хороший друг моего отца — князь Иван Константинович Багратский.

Любопытный взгляд Ольги сразу прикипел к мужчине, в нём чувствовалась стать и благородство. Высокий, крепкий, с явной военной выправкой он с живым интересом смотрел на Михаила, а после, словно мог видеть сквозь слой плотной вуали, устремил тёмный взгляд на неё. Прямой, но в то же время чуть насмешливый. В нём чувствовалась кавказская кровь: чёрные, слегка волнистые волосы были украшены серебром лет, а вот глаза всё также горели огнём.

— Имею честь быть представленным вам, — произнёс Михаил.

— Позвольте осведомиться, что за диковинное угощение представлено здесь? — подивился князь, с любопытством подойдя вплотную к их прилавку.

— Зефир… итальянский рецепт, — бросив взгляд на графа Мещерина, Крапивин боялся, что он признает сладость, ведь Ангел явно из его поместья. Её уверения, что он не признает угощение, право, не успокаивало. Но тот, как и князь, бросил на зефир заинтересованный взгляд.

Ольга же, встрепенувшись, слегка пнула ногой под прилавком замершую девицу, что тут же ухватилась за разнос.

— Угощайтесь, барин, — широко улыбнувшись, она с поклоном подала зефир.

Первым взял князь, задумчиво сжав пальцами кусочек, а после решительно отправив его в рот. Белоснежная сахарная пыль игриво легла на его густые чёрные усы, вызывая улыбку у Ольги. Она, затаив дыхание, ждала его вердикта.

— Хорош! — констатировал он. — Пожалуй, привезу своим в Петербург.

Пётр Николаевич, услышав высокую оценку, тут же последовал его примеру, с энтузиазмом разжёвывая угощения и заливаясь в комплиментах.

— Ах, князь Иван Константинович, право, вы верно подметили! — воскликнул Пётр Николаевич, торопливо сглатывая лакомство. — Я и в самой Франции, клянусь честью, не встречал столь изящного, столь воздушного угощения! Не сладость, а облако, упавшее с небес на наш русский стол, — он был столь витиеват и слащав в своих речах, что Ольга заподозрила, что для него очень важна высокая оценка князя. Это подозрение заставило её едва заметно поморщиться. Будто слова графа набили ему оскомина.

— Мне лестно, что вы высоко оценили… мой продукт. Но его бы вовсе не было на нашем столе, если бы не синьора Висконти. Это её семейный рецепт.

— Синьора Висконти, — князь галантно поклонился девушке и даже потянулся к её ладони. Ольга с большим, чем хотела показать, трепетом вложила свои тонкие пальчики в его широкую ладонь. В его облике было нечто, что заставляло её трепетать. Она старательно вглядывалась и не понимала причин.

— Приятно познакомиться, signore, — ещё более хрипло выдавила она из себя. Будто в её горле прошлись наждачкой.

— Так вот зачем вы привезли синьору! — озарило Петра Николаевича, и он не сдержался. — Вы планируете продавать этот продукт! Да вы, господин, хитрец! Итальянские традиции, да к русскому столу! — пожурил он.

Михаил Фёдорович растянул губы в наигранной улыбке, дозволяя ему полностью увериться в своей правоте.

— Я думаю, что это угощение сыщет любовь в Петербурге, — подхватил князь, веля завернуть пару коробочек зефира. Пётр также последовал его примеру и прикупил себе. После чего мужчины чинно распрощались и пошли дальше по рядам.

Люди расступались перед князем, словно он был кораблём, рассекающим волны. Ольга позволила себе ещё пару мгновений посмотреть вслед уходящему князю, а после продолжила помогать девушкам, ведь их торговля пошла значительно живее.

Визит и высокая похвала столь знатного господина не осталась незамеченной. Многие уездные дворяне, да и горожане хотели приобрести зефир. Кто на подарок, а кто к изысканному столу. У Ольги теплело на душе, когда монеты звонко оседали в ящике прилавка.

Крапивин же то и дело прогуливался неподалёку, встречая знакомых и заводя новые знакомства. На Ольгу смотрели многие, но знакомиться с ней не спешили: сложилась определённая репутация, что отгораживала её от любопытствующих. И она была ей рада, но всё же позволила себе взгрустнуть, кидая любопытные взгляды на ряды. Ей бы хотелось и самой прогуляться…

— Синьора, не составите ли мне компанию? — голос Дмитрия Гарарина заставил её удивлённо вскинуть голову.

— Князь, приятно удивлена нашей встрече, но я не могу, — повела рукой Ольга в сторону девушек, что и без неё спора справлялись. Это было видно невооружённым взглядом.

— Уверен, что они справятся, — его уголки губ дёрнулись в подобие улыбки. — Я видел здесь неподалёку шкатулку, что сама играет музыку. Хочу показать вам чудо мастерства.

Ольга усмехнулась, прекрасно понимая, что это музыкальная шкатулка, но всё же кокетливо прикусила губу и доверчиво положила свою ладонь ему на локоть, позволив повести себя по рядам. Сейчас она чувствовала себя частью этого времени и толпы, с любопытством вдыхала яркий аромат специй, останавливалась около экзотических зверьков.

— Бббааа-ррин! — кричал попугай, веселя толпу. Яркая птица с громким криком попыталась взлететь вверх, но верёвка на лапке вернула её к реальности, отчего попугай приземлился на плечо Дмитрию. Тот, хоть и был удивлён его поведением, вида не показал, чинно повернув к нему голову.

— Удобно ли вам?

— Уддоо-ббно! Уддоо-ббно! Уддоо-ббно! — заверещала птица.

— Ой, простите, ваше благородие! — подскочил к нему торговец, кланяясь и ругая птицу, что никак не хотела сниматься с плеча.

— А, может, желаете приобрести? — с надеждой взглянул мужичок на хмурившегося князя. Попугай пару раз заехал ему крыльями по лицу, да ещё и клювом уцепился за ухо.

Ольга же, не выдержав, приглушённо рассмеялась.

— Вам смешно, сударыня? — прищурился он.

— Очень, князь! Вам идёт! — с трудом смогла взять в себя руки девушка. Дмитрий же вместо того, чтобы и дальше хмуриться, поддержал её смех своим, но после птицу снял, вернув торговцу.

— Вам бы пошло, — констатировала девушка, отойдя, — были бы похожи на пирата. Когда бы вы вернулись в Петербург, то наверняка произвели фурор.

— Увы, я не ищу лёгкой славы. Предпочитаю, чтобы за меня говорили поступки, а не… попугаи. Примите мои поздравления.

— С чем же? — с любопытством протянула она, останавливаясь около бродячего фотографа, что стоял около треноги с камерой, а напротив пара, замерев, ждала, когда он их запечатлеет.

— Ваш зефир, говорят, произвёл фурор…

— Это всё благодаря князю Багратскому, именно после его похвалы горожане стали покупать наше угощение.

— Похвала такого достойного человека многое значит. Иван Константинович — уважаемый светом человек. Жаль, что он не успел попрощаться с другом. Граф Мещерин скоропостижно скончался, пока тот был в Тифлисе. Но не будем о нём, сегодня на ярмарке я слышал, что вы угощали прохожих кусочками неба…

Его уточнение воодушевило Ольгу, заставляя расправить плечи.

— Благодарю, — приняла она комплимент, улыбнувшись.

— Хотите карточку?

— Что?

— Этот человек запечатлевает образы людей на карточках. Диковинное занятие, не находите?

Бросив ещё один взгляд на фотографа, Ольга отказалась.

— Мне бы вернуться, — она чувствовала себя ответственной за прилавок. Как-никак это была её идея. Дмитрий согласился, но возле палатки с платками остановился.

— У нас зимы холодные… — протянул он, вытягивая пуховый платок и набрасывая ей на плечи, — пусть он греет вас, тогда вы будете вспоминать меня, — заявил он, тут же расплачиваясь с продавцом.

— Это было необязательно, — прошептала Ольга, понимая, что знак внимания от него в её положении некстати.

— Синьора Висконти, вы ничем мне не обязаны. Не обижайте меня и примите с чистым сердцем мой порыв, — заключил он, возвращая девушку к палатке Крапивина.

Михаил стоял поодаль, ведя беседы с управляющим Дворянским банком. Он старательно делал вид, что у него всё под контролем и долг скоро будет погашен, а его собеседник делал вид, что верил. В конце концов, у Крапивина время ещё было.

Видя, что Ангел вернулась в компании Дмитрия, веселящаяся, да с новой шалью в руках, его сердце неприятно кольнуло, а в душе подняло голову тёмное чувство, похожее на ревность. Но, укорив себя за глупость, он тут же отмёл эту возможность.

Ольга же, распрощавшись с Дмитрием, заметила, что девушки её присмирели.

— Устали? — сочувственно прошептала она.

— Нет, сударыня. Что вы! — отмахнулась одна из девиц, старательно прикрывая подругу, у которой тряслись руки, а в глазах плескалась паника.

— Что тогда случилось? — Ольга, видя состояние девушки, твёрдо вознамерилась узнать истину.

— Савва Игнатьевич… — выдохнула девушка имя бывшего управляющего Крапивина, — клянусь богом, я видела его здесь!

— Мы заработали сто десять рублей за пять дней торговли на ярмарке! — Ольга искренне радовалась небольшой победе, в то время как Михаил сдержанно улыбался. В последние дни он вновь поддался меланхолии, благо, что по лесам не ходил. — Ах, если бы найти начальный капитал, то можно было бы и зефирное производство запустить. Открыть несколько магазинов в Петербурге да Москве, — мечтательно тянула она, видя настоящий клондайк в этом времени. Сколько всего можно сделать… Главное, найти сподвижника и капитал…

Вот только Крапивин её энтузиазма будто бы не разделял. Она искренне не понимала, как он может не видеть возможностей, что сами плыли в его руки?! Хотелось встряхнуть его, чтобы он выбил из головы всю свою грусть и взялся за дело. Не то, чтобы барин совсем был пропащим… красивый, ответственный мужчина, заботящийся о своих крепостных. Она видела, как он к ним относится, как переживает, как вместе с мужиками отправляется на поиски конокрадов… Но разве достаточно просто быть хорошим?!

Эта мысль занимала её, когда она прогуливалась в яблоневом саду. В дальнем конце ещё осталось несколько яблонек, на которых висели плоды несмотря на то, что почти закончился сбор урожая. Сорвав пару налитых яблок, Ольга направилась к Ромашке. Хотелось хоть какого-нибудь действия. Как только у неё стали появляться первые успехи в верховой езде, ей стали нравиться неспешные прогулки по утрам, тёплая бархатная морда лошади и жёсткая грива под пальцами.

— Хороший мальчик, — голос Михаила Фёдоровича из денника заставил её затаиться, прислушиваясь. — Что бы я без тебя делал, Прохор?!

— Ой, что вы, барин… ерунда. Это моя работа. Хвала Богу, конь уже ногу не поджимает, ступает понемногу. Шину я не снимаю, перевязку меняю каждый день. Овса да моркови больше даю, скоро силу наберёт. Рана чистая, не гноится, кость схватываться стала. Жаль только, вновь не быть ему гордостью конюшни.

— Думаешь, не заживёт до конца?

— Нет, Михаил Фёдорович. Кость-то сдвинулась… жизнь я ему сохраню, ходить будет, но чтобы в поля да грузы перевозить — не выйдет.

— Жаль, хороший конь…

— Ироды, испоганили животину! Ничего о них не слышно, барин?

— Пока нет, — в голосе Крапивина засквозило напряжение. Тема ему явно не нравилась, ведь оголяла его бессилие. Ольгу саму разбирала злость от одной только мысли о них. Как только земля их носит?!

— Что же с беднягой делать? — вздохнул Михаил Фёдорович.

— Для тяжёлой работы нужна хорошая опора на ноги, которой у него не будет, но зато он может со временем пойти под седло, детей катать станет… Жалко такого красавца на колбасу.

— Нет уж, не позволю пустить его на колбасу, оставлю здесь, — заявил Крапивин. — Давай помогу, почищу беднягу, — деловито заявил он.

— Что вы, барин. Я сам!

— Ничего-ничего, иди, Прохор! — послышался шорох одежды и раздались шаги.

Его заявление порадовало девушку, на душе стало тепло, а на губах расцвела улыбка.

Вскоре старый конюх, прихрамывая, вышел из денника, тут же кланяясь Ольге.

— Сударыня!

— Здравствуй, Прохор, — улыбнулась она, сжимая яблоки в руках.

— Вы к Ромашке? Вот она обрадуется! Она вас полюбила!

— Думаю, ты знатно преувеличиваешь, — ухмыльнулась она, — негодница просто поняла всю выгоду своего положения. Яблоки и морковь вне очереди.

Прохор широко улыбнулся, согласно кивнув, а на голос Ольги из денника выглянул Михаил.

— Ангел? — удивился мужчина. Он скинул сюртук, оставшись в рубашке и жилете; распустил шейный платок, расстёгивая несколько верхних пуговиц для большей свободы, и теперь выглядел понятным и близким.

— Да, — с хрипотцой ответила она, тут же закашлявшись и беря себя в руки, — совершенствуюсь в верховой езде… Я выяснила, что очень многое зависит от отношений наездника и его лошади, — усмехнулась она, показывая яблоки, — поэтому подготовила подкуп.

— Думаю, ей понравится, — одобрительно улыбнулся он, кидая взгляд в сторону денника, где стояла Ромашка и уже любопытно выглядывала наружу.

Ольга не стала больше мешкать и поспешила к ней, ощущая взгляд мужчины у себя между лопаток. Его внимание было приятным, но она твёрдо решила пока не задумываться об этом.

Прохор оставил господ, поспешив во двор, а они в уютной тишине занялись своими делами. Михаил чистил коня, а Ольга кормила яблоками Ромашку и гладила её по гриве. Той, как самой настоящей женщине, внимание льстило, и неуклюжая человечка больше не казалась такой уж и ужасной.

Ольга находила умиротворение в тихом ржании лошадей, в тёплом аромате свежего сена, звуке щётки, что проходилась по лошадиной шкуре, в весёлом гоготании гусей со двора и мелодичных песнях, которые пели прачки, развешивая бельё во дворе. Улыбка цвела на её губах, только шум колёс со двора заставил её испуганно замереть.

Оглянувшись, девушка словно статуя заледенела.

Барин, взглянув на неё и моментально оценив замерший взгляд, и сам поспешно выглянул из денника. Смесь страха и ожидания тугими кольцами вились в нём.

— Стойте здесь, — велел он и уверенной походкой направился во двор.

— Барин, барин! — в дверях в него врезался запыхавшийся мальчишка. От падения его спасли крепкие руки мужчины, что поддержали. — Там господин приехал. Говорит, что вы его ждали! — замахал пацан руками в сторону усадьбы.

— Представился?

— Я… я, кажется, забыл, — смутился ребёнок, покраснев.

— Вот как… сейчас поглядим, что за господин тогда, — хмыкнул Крапивин, потрепав пацанёнка по светлым кудрям.

Выйдя же во двор, он увидел повозку, гружённую скарбом, а после и невысокого мужчину, что помогал спуститься с неё женщине и мальчишке лет семи. Все они были худыми, бледными, истощёнными долгой дорогой, но зато с предвкушающим блеском в живых глазах.

— Михаил Фёдорович! Ваше Благородие! — первым заметил стремительно приближающегося Крапивина глава семейства и бросился к нему в ноги. — Не забыли про меня!

— Разве я мог забыть, Александр Петрович?! Поднимайтесь, голубчик! Я рад видеть вас в моём доме. А это, значит, супруга?

Ольга не спешила во двор, прислушиваясь к разговору из надёжного укрытия — конюшни.

— Так точно, Ваше Благородие, — тихо ответил мужчина, кивнув в сторону женщины. — Долго мы добирались… дорога дальняя, нелёгкая.

— Понимаю, — сдержанно кивнул Михаил Фёдорович. — Отдыхайте сперва с дороги. А после поговорим о деле. Работы в имении немало, руки нужны надёжные.

— К вашим услугам, Михаил Фёдорович. Готов приступить немедля! — оживился Александр Петрович. — Как скажете, так и будет!

— Вот и славно, — ответил барин, чуть прищурившись. — Вы ни капли не изменились. Горите работой. Аграфена покажет вам дом, — кивнул он в сторону женщины, что уже расторопно стояла за спиной долгожданных гостей. — Пусть ваша супруга обживается, а вас я буду ждать в кабинете для обстоятельной беседы.

Ольга надеялась, что Михаил Фёдорович её представит. Она предвкушающе встала в дверях конюшни, вот только барин даже не бросил в её сторону взгляд. Он чистосердечно радовался прибытию своего нового управляющего, с которым заперся на весь вечер в кабинете, предоставив её самой себе. Вот только она не была тихой девушкой, а потому пошла самостоятельно знакомиться с Настасьей Ефимовной — супругой Александра Петровича Фролова.

— Может, вам нужна какая помощь?

— Что вы, сударыня?! Мы сами! — отмахивалась она, настороженно смотря на темноволосую девушку, в глазах которой горел огонь. — У меня вон какой помощник! — гордо взглянула она в сторону мальчика, что деловито затаскивал тюки в дом.

Бросив взгляд на Груню, что понятливо кивнула и отдала указания парням, Ольга отступила в дом.

Она ходила перед дверями кабинета, слыша довольный голос Михаила Фёдоровича и его искренний смех, а потому не решалась нарушить их уединения. Вышли они из кабинета только к ужину, представив её мимолётно.

Этот случай указал Ольге на её истинное положение — приживалка без прав и обязанностей. Чужачка, что жила в доме только с милости барина. Лёгкая обида колола её душу, а одиночество стало особенно вязким. Казалось, оно облепило её с ног до головы, не давая вздохнуть. Она ведь так искренне и стремительно пускала корни в этом месте. Это только говорят, что люди не деревья, а на практике так хочется укорениться, обхватить почву надёжными корнями, чтобы жизненные невзгоды не смогли вырвать.

— Ангел, отчего вы так грустны? — подивился Михаил Фёдорович, найдя её в гостиной. — Чувствуете аромат? Кажется, Глаша превзошла себя. Пойдёмте к столу!

Из кухни доносился аромат грибов — лисички с картошечкой, запечённые в горшочке. В другой ситуации Ольга бы порадовалась, но не сейчас. Аппетита не было.

— Михаил Фёдорович, кто я в вашем доме? — прямолинейно поинтересовалась она, придирчивым взглядом ловя его взор.

— Очаровательная гостья, подлинное украшение моего дома. Ангел, пойдёмте к столу. Не забивайте свою головку, — в приподнятом настроении попытался отмахнуться от неё Крапивин. — Особенно теперь, когда Александр Петрович прибыл, он в раз займётся документами.

Ольга еле нашла в себе силы улыбнуться и последовать за ним в столовую, понимая, что не в том положении, чтобы качать права. Действовать нужно изворотливее.

— Хотел вас предупредить, сударыня, что утром не смогу составить вам компанию на конной прогулке. Мне нужно заняться делами, — с большим аппетитом он поглощал еду. Груня, как всегда наставляющая прислугу, радовалась не нарадовалась.

— Жаль, мне будет не хватать вашей компании, — только и смогла обронить девушка, задумчиво гоняя лисичку по тарелке.

Она могла бы отдаться меланхолии и лени, но на следующее утро девушка самостоятельно выехала на прогулку, направляя Ромашку к реке. Мысли о том, что нужно отсюда уезжать, ведь она не найдёт здесь дома, звучали в голове всё громче, когда её из задумчивости вырвал голос Дмитрия Гарарина.

— Синьора Анжелина, рад вас видеть! — он, как и всегда, был идеально собран.

— Синьор Гарарин! — оживилась она, чувствуя, как на душе стало теплее.

Дождь лил с ночи, а потому ни о какой конной прогулке речи идти не могло.

Землю развезло, а серые тучи, низко нависшие над землёй, обещали продержаться весь предстоящий день. Ольга, привыкшая просыпаться рано, с тоской смотрела в окно, перебирая скудные варианты досуга, что были ей доступны.

Чтение её больше не радовало… Что в нём толку, если её мнение всё равно не учитывается? А потому она побрела на ароматные запахи свежего хлеба. Глаша только достала из печи пару свежих караваев.

— Сударыня? — удивилась она. — Раненько ещё.

— Проснулась, а тут дождь. Вот ищу, чем заняться… — повела плечами Ольга, скользя взглядом по кухоньке.

В углу лежали горкой поздние кочаны капусты. Глаша планировала их в этот день заквасить. Также стоял бочонок свежего мёда, что привезли из дальней деревни. В тех местах просторные луга, и мёд получался ароматный. Повариха с удовольствием забрала его на кухню.

— Может, вам завтрак подать? — не сильно радостно произнесла женщина. У неё всё шло по заведённому порядку, чтобы к столу подавать свежее да ароматное. А потому выходило, что у неё было в запасе ещё пару часов. Если сударыня прикажет, то придётся суетиться, а она этого ой как не любила. Ей по душе были размеренные движения, когда при готовке отдавалась частичка души, а не безразличие и укор. — Правда, пирожки только поставила в печь…

— Нет, что ты?! — отмахнулась Ольга, медленно принюхиваясь к ароматному мёду. Он пах ярко: цветами и свежей зеленью. — Разве может обойтись трапеза без твоих пирожков? Я их обязательно дождусь!

— Может, зефира желаете наготовить? — Глаша хоть и подобрела от комплимента, но всё равно искоса на неё поглядывала. Иностранка была деятельной, отчего ей дивилась вся домашняя прислуга.

— Нет… медовик!

— Что? — удивилась повариха, а Ольга в очередной раз укоризненно вздохнула. Ну не может она без прогресса! Девушка, закусив губу, перебирала сомнения в голове. Ей казалось, что рецепт медовика давнишний. Так, может, название иное?

— Медовый пирог, — наугад исправила она и попала в точку, ведь подобравшаяся Глаша сразу расслабилась.

— Пирога желаете? Так я мигом! — женщина обтёрла руки о передник, а взгляд её уже заметался по кухне.

— Я бы не хотела тебя отвлекать, у тебя ведь свои дела. Я сама справлюсь! — мысленно она добавила, что займёт руки — именно в такие моменты ей всегда лучше думалось.

— Сами? — подивилась Глаша.

— Конечно! Я не только зефир готовить умею, amica, — не сдержавшись, она подмигнула ей.

— Как изволите, сударыня… — выдохнула повариха, занявшись своими делами, но то и дело поглядывая на девушку.

Словечки у неё проскальзывали больно непонятные, но красивые, оттого на губах Глаши сама собой расцветала улыбка.

«Красавица, с ладной фигуркой, по хозяйству пригожая, грамотная, языки знает, а вынуждена была уехать с барином да во грехе жить… Тяжела бабская участь, в какой бы ты стране не родился!» — размышляла Глаша, с интересом посматривая на сударыню. Движения её ладоней были нежными и лёгкими, словно она и не готовила вовсе, а танцевала.

Её медовый пирог-то отличался от рецепта, который она выучила у старого повара, а когда Ольга за сковородку взялась, то повариха и вовсе перестала делать вид, что занята своими делами, а тихонечко скользнула к ней, приглядываясь и запоминая.

Ольга тихо мурлыкала себе под нос. Нет, не песню, а речь, которой она надеялась поразить управляющего. Ведь Михаил Фёдорович явно ставит его знания выше её.

Нагревая мёд и добавляя в него соду, она с удовольствием следила за пенкой, что спора поднималась, подобно её терпению. Кинув кусочек сливочного масла, она с удовольствием всё перемешала, представляя, как перемешивает мысли в дурной голове Михаила Фёдоровича. Разве можно отказываться от идей только потому, что их выдвинула женщина? В том, что он во многом отмахивается именно из-за этого, она не сомневалась! Взбивая яйца с сахаром и солью, она отпускала своё разочарование. Когда она уже вливала медовую смесь и добавляла муку, в её душе оставались только страх, одиночество и горечь потери сына.

Как бы ни казалось, что она уже практически смирилась с попаданием в этот мир и в это тело, но именно эти чувства хозяйничали в её душе, заставляли её двигаться, отстаивать и искать себе место.

Выпекая коржи на сковороде, Ольга хвалила себя за смекалку. Вот что значит женщина, родившаяся в восьмидесятые! Попади её любимый сыночек в это время, он бы долго отвыкал от телефона и интернета, где он ищет ответы на все вопросы.

— Как пахнет, сударыня! — Глаша, блестя глазами, сбоку наблюдала за приготовлением и с восторгом вдыхала насыщенный аромат мёда.

— На вкус ещё лучше! Только мне ещё сметанка нужна для крема… Есть у нас?

— Конечно, сударыня! Наша корова Рябушка самую жирную сметану в округе даёт! — с гордостью заявила повариха. — Я сию минуту!

Рванув в холодную комнату, она радостно принесла крынку сметаны.

Ольга с любопытством приподняла крышку.

— Похоже, нам понадобятся и сливки, больно густая сметанка у твоей коровы, — не удержавшись, она захватила ложкой немного сметаны и отправила к себе в рот. — А какая вкусная! Bellissimo!

Звонкий смех Ангела застал Михаила Фёдоровича у самой двери гостиной.

Он остановился, не решаясь войти. Тонкий звон фарфора и низкий голос бывшего друга ясно давали понять — она не одна.

На сапогах налипла грязь, сюртук потемнел от дождя. Не пристало в таком виде являться ни к даме, ни к высокопоставленному гостю, да ещё под чужой смех.

Но шаги его всё же выдали.

— Михаил Фёдорович! Идите к нам! — обернувшись, Ольга заметила его.

— Госпожа Висконти, — поприветствовал он их, как полагается, ступив на порог, — Ваше Сиятельство, рад вас видеть! Я с удовольствием присоединюсь к вам, но чуть позже. Хозяйство… сами понимаете.

— Конечно-конечно! — практически отмахнулся от него Дмитрий.

Михаил Фёдорович отметил влажный воротник рубашки князя, его открытую улыбку, блеск в глазах, хотя ярче всего ему запомнилось, как Ангел искренне улыбалась мужчине, протягивая кусок замысловатого пирога.

Скрипнув зубами, он откланялся.

Наверху, в своих покоях, его лениво поджидал камердинер. Тот привык к барской нерасторопности и совсем не ожидал, что Михаил Фёдорович, зайдя в спальню, одним движением захлопнет за собой дверь и швырнёт мокрый сюртук на пол.

— Чистую одежду мне! Быстро!

— Сию минуту, — засуетился слуга, с любопытством посматривая на господина. На устах вертелся вопрос, но он озвучить его не смел. И только тогда, когда барин, облачившись во всё свежее и чистое ринулся вниз, он последовал следом, желая утолить любопытство.

Пристроившись за углом, он довольно усмехнулся, расплываясь в широкой улыбке. Женщина! Как французы говорят, начало и конец всех бед!

— Ты что здесь делаешь, негодник? — возмутилась Груня, хлестнув его полотенцем. — Подслушиваешь?

— Что ты, Груня?! Тебе показалось! — выпрямившись, он, поминая тяжёлую руку старшей служанки, постарался немедленно отступить.

— То-то! — подбоченившись, фыркнула она, а после и сама задержалась у угла чуть дольше, вслушиваясь в господскую беседу, и улыбнулась.

Тем временем Ольга довольно сверкала.

— Госпожа Висконти, вашим талантам нет конца! — восхищался Дмитрий, наслаждаясь кусочком торта. Медовик ему пришёлся по вкусу. — Вы и в делах разбираетесь, и готовите искусно!

— Полно вам, Дмитрий Васильевич. Что касается дел, то, увы, принять похвалу не могу. Все мои идеи — это только домыслы. Вы, как человек деловой, сами понимаете, что слова в делах зачастую пустое…

— Неужели Михаил окончательно отверг ваши идеи?

— Похоже на то… — грустно улыбнулась она, отламывая вилкой кусочек от торта и отправляя его себе в рот. Сладость коржей прекрасно дополнялась лёгкой кислинкой сметаны.

— Это он зря! А я не упускаю возможности! Сможете перенести на бумагу ваше предложение?

— Конечно! — обрадовалась Ольга, видя в его предложении свой шанс.

Если один не готов оценить возможности, что сами плывут ему в руки, то всегда найдётся тот, кто оценит!

— Не могу представить, кем были ваши родители, что у них получилось вырастить не только очаровательную, но и умную дочь.

— Поверьте, ничего выдающегося. Моя мать была родом из России, а отец итальянским торговцем средней руки. С вашим происхождением это никак не сравнить… О вас и вашем брате вся округа гудит. Цвет дворянства!

— Пожалуй, в этом заслуга моих родителей, а не моя, — усмехнулся он.

— О вас также говорят, как о деловом человеке…

— Нашей семье принадлежит пару ткацких фабрик да чугунолитейный завод, — не стал он витиевато обобщать, зная, что девушка его поймёт, — времена нынче меняются. Мало быть урождённым князем, теперь не стыдно и делами заниматься. Отец мой, увы, уже не тот. Возраст берёт своё, вот и приходится мне самому вертеться.

— А как же ваш брат? — осторожно поинтересовалась девушка, вступая на опасный путь.

— Мой брат… — отвёл он взгляд, — художник. Мир ему видится иначе, порой чересчур эмоционально. Ему  претит протирать штаны в кабинет, марать руки на производстве и принимать решения, которые будут мешать ему спать.

— А вы, значит, спите после таких решений хорошо? — задумчиво прищурившись, поинтересовалась Ольга, держа в руках остывшую чашку.

— Может и нет. Но я точно знаю, что кто-то эти решения должен принять и расплатиться тоже обязан. Если кто-то думает, что он не такой, что он не будет действовать и тогда проблема сама рассосётся, то знайте, что это чушь! Кто-то другой это сделает! Я же не боюсь брать ответственность на себя! — уверенно заявил он в тот момент, когда к ним присоединился Михаил. — Мой друг, в твоём доме поселилась немыслимая кудесница. Настоящий ангел! Попробуй, что за чудесный торт она приготовила!

— Правда? — Крапивин прямо взглянул в глаза девушки, желая получить ответ.

— Всё верно. Утренний дождь навеял тоску, вот я и попробовала от неё избавиться так, как смогла.

Отмахнулась она, наливая чай в тонкую чашечку и подавая присевшему рядом Михаилу. Мужчина снова был не весел, видно своими глазами убедился, что его обворовывают!

— Вы, сударыня, поистине искусны. И тоску оборачиваете себе на пользу. Такого угощения я вновь не видывал! — подивился Михаил, принимая из её рук отрезанный кусочек торта. — А на вкус ещё прекраснее! — хвалил он.

— И я оценил, как и идею с зефиром, — подхватил Дмитрий. — Если тебе его продажа не интересна, то я бы взял это на себя…

— Интересна, — оборвал его хозяин, взглянув потемневшим взглядом на Ольгу. Ей почудился укор, отчего ей стало стыдно. Но он ведь сам отказался?!

— Вот как…

Взгляды Дмитрия и Михаила встретились, словно скрещенные мечи. Ольга отчётливо почувствовала разлившееся напряжение. Пару раз вздохнув, она решила их не успокаивать. В конце концов, они не маленькие, а она не истинная причина, только повод…

— Прошу простить, мне нужно припудрить носик, — поднялась она, и мужчины последовали её примеру, провожая нежную фигурку долгими взглядами.

— Дмитрий Васильевич, вы зачастили в мою скромную обитель…

— Не прибедняйтесь, Михаил. Не так уж вы и скромны… Я не посягаю на неё… — гораздо тише добавил он.

— Мне всё равно. Синьора Висконти только мой гость…

Дмитрий чуть приподнял бровь, ведь в голосе друга прозвучала нотка, от которой трудно было поверить, будто ему действительно всё равно. И он сам прекрасно понимал, что могло привлечь в синьоре Висконти. Его и самого безудержно влекло к ней.

— А если бы я признался, что не прочь видеть её в своём доме?

— Вы уж определитесь, князь.

— Как и вы, ваше благородие… Если синьора Висконти свободна в своих предпочтениях, то я не упущу свой шанс… Так что советую вам всё же подумать. Но сегодня я прибыл сюда с просьбой — встреться вновь с Алексом. Ты действуешь на него успокаивающе, после твоего визита он несколько дней не доставлял неудобств, а тут снова взялся за своё…

— Я заеду на днях.

— Буду благодарен и… должен.

— Не стоит. Я поступаю по совести… — категорично заявил он, заставляя князя поморщиться. Его принципиальность, что раньше ему так нравилась, в последнее время раздражала Дмитрия.

Хотя он и был благодарен ему, когда через пару дней Михаил совершил визит, и Алекс на некоторое время вновь успокоился.

После же Михаил Фёдорович заехал и на земли графа Мещерина. Метрические книги не давали ему покоя. Сам не знал, зачем к ним привязался, но надеялся найти ответ… Тихий голос внутри шептал: «Ангел должна быть свободна!»

— Пелагея? Почившая крепостная? — батюшка приподнял бровь. — Верно, помню такую.

— Кто были её родители?

— О родителях нет записей. Подкидышем она была, — чуть улыбнулся батюшка, медленно направляясь в комнатку при храме, где хранились бумаги. — Я, если вы пожелаете, записи найду, но я и так помню, ведь её так щедро одарил бог. Красавица с чудеснейшим голосом, да и старый граф в ней души не чаял, как родную дочь воспитывал. В ту зиму, когда её оставили на пороге усадьбы, старый граф только вернулся с Кавказа. Весь израненный и в орденах … Я крестили её на следующее утро, граф боялся, что малышка не выживет, больно мелкая и хрупкая была, — вспоминал он, ведя рукой по аккуратно сложенным стопкам книг. — Вот она… — победно улыбнулся батюшка, доставая книгу и смахивая пыль.

Пролистав практически до самого конца, он вёл старческим пальцем по ровным строчкам.

— Жаль, что Пелагеюшка грех на душу взяла. Даже отпеть нельзя… — сделав шаг в сторону, он уступил барину место, всё также посматривая на него с сомнением. Одно дело, если бы он интересовался девушкой при жизни, другое — после смерти… Зачем ему это? Батюшка не выпускал книгу из поля зрения, словно опасаясь, что барин унесёт её с собой. Больно много странностей виделось ему. — Ваш дядюшка в последний год был частым гостем в нашем приходе, мы и вас были бы рады видеть…

— Батюшка, там пришла вдова Харитонова, рыдает… желает вас видеть! — молодой дьячок нарушил уединение, вот только Михаил предпочёл сделать вид, что эти слова его не касаются.

Батюшка бросил на барина недовольный взгляд, но выпроводить не посмел, как и отказать вдове Харитонова. Она была глубоко набожной женщиной и, что немаловажно, щедрой. Граф Мещерин-то не был так щедр, как его отец, а потому батюшка понимал: настали трудные времена, и приходилось искать новых благодетелей.

— Я оставлю вас, служба зовёт…

— Идите-идите, я вас здесь подожду, — не услышав намёк, ответил Михаил, а после того, как батюшка скрылся за дверью, оставляя его наедине с пылью прошедших лет и запахом старой бумаги, он пробежался взглядом по записям того дня… Ничего! А вот за день до этого скончалась крепостная Мещериных. Исходя из записей, выходило, что ей едва исполнился двадцать один год. Молодая была, а уже лихорадка унесла… Вот только месяцы те, на удивление, были благосклонны к людям: если умирали, то от старости или от травм, как помощник кузнеца, что скончался от ожогов.

— Ефросинья… — выдохнул он, захлопнув с сухим шорохом книгу, а после покинул комнату, не дожидаясь возвращения батюшки. В дверях Крапивин чуть не столкнулся с дьячком, что неуклюже пытался, по наставлению святого отца, заглянуть в комнатку. И радостно выдохнул, увидев, что барин покинул их…

Вскочив на коня, Михаил резво тронул его, не оглядываясь.

Если бы кто-то сказал Ольге, что именно конные прогулки будут приносить столько радости, она бы в жизнь не поверила! Но именно галоп и ветер в лицо, что трепал её волосы, обдувая лицо свежими порывами, заставляли её сердце неистово биться от счастья и чувствовать себя живой.

С каждым утром погода становилась всё прохладнее, а природа замирала перед зимним глубоким сном. Ольга стремилась насытиться моментом, впитать его в себя, пока была возможность.

Лошадиное дыхание паром клубилось в холодном воздухе. Между чёрных стволов елей мелькали рыжие вспышки беличьих хвостов, вороны перекликались хрипло и лениво, а под копытами чавкала влажная тропа.

Если бы не кожаные перчатки, её пальцы бы заледенели, как и раскрасневшиеся щёки, но ей нравилась эта колючая прохлада, напоминающая, что она жива.

— Кто бы подумал, что ты одна будешь мне верна, — любя потрепав Ромашку по гриве, она дождалась благодарного ржания и глубоко вдохнула чистый воздух с примесью аромата уже отжившей листвы и сырой земли. Ещё немного, и зима вступит в свои права.

Мужчины, словно сговорившись, отгородились от неё за делами. Утренние прогулки исчерпали себя. Хотя ей искренне казалась, что она нравилась князю, но, видно, она мало разбиралась в чувствах аристократов девятнадцатого века. Ей бы надо было радоваться тому, что он отдалился, но сердце предательски ныло.

Мысли Михаила Фёдоровича и вовсе были для неё загадкой.

А потому она решительно настроилась отдать всё своё внимание Александру Петровичу и перетянуть его на свою сторону. Канцелярист был щепетилен с цифрами и дотошен с бумагами, осталось только доказать, что между ними много общего. Ей нужен сторонник!

— Александр Петрович! — вернувшись с прогулки, она с новыми силами взялась за дело и направилась в кабинет. Ведь барин велел поставить там ему стол.

— Сударыня! — подскочив, он смущённо поклонился. Глядя на него, Ольга искренне гадала, как он умудрился жениться, ведь в присутствии женщин он краснел, бледнел и заикался. Не только она так на него влияла, но и Груня, что по своему обыкновению пыталась окружить его заботой.

— Надеюсь, я вас не отвлекаю.

— Что вы! Чем могу вам быть полезен?

— Да что вы… Я проезжала меж пустующих полей и вспомнила, что мне говаривали, что, кажется, в Тульской губернии стали сажать клевер между урожаями. Дескать, так земля лучше отдыхает, а потом рожает лучше. К тому же я, кажется, в здешней библиотеке как раз видела книгу об этом.

— Да? — заинтересовался он. — А как называется?

— Это, кажется, труды господ Болотова и Шелехова о трёхполье и клеверных посевах.… Вас она заинтересовала? Я найду.

— Ну что вы, сударыня! Я не смею вас отвлекать.

— Глупости, Александр Петрович. Я первой отвлекла вас от трудов, а потому чувствую свою ответственность, — найдя потайную дверь в библиотеку, Ольга отодвинула шкаф и ловко юркнула туда за подготовленной книгой.

Ольга некогда слышала о таких приёмах — в её прежней жизни они казались чем-то далёким и ненужным. Но здесь, занимая своё внимание, она много читала, потому, когда книга попалась под руку, да к тому же с пометками старого барина, она решила её изучить. И эти учения нашли отклик в её светлой голове и в памяти, ведь что-то такое применялось и в её времени.

— Вот она! — победно улыбнулась Ольга, подавая ему книгу. — Тут пометки старого барина. Кажется, его эта тема тоже интересовала, но, видно, так и не успел привести задуманное в исполнение.

— Правда? — обрадовался он, осторожно раскрывая страницы.

— Да-да… Может, вы взглянете, как это можно применить у нас? Я заметила, что на нижнем поле земля будто устала, уже несколько лет урожай не родится… Говорят, клевер может её оживить.

— Любопытно… Я вам так благодарен, сударыня. Немедленно ознакомлюсь с их трудами. Я ведь в Петербурге служил, в ведомстве, и в сельском хозяйстве мало что понимаю, больше по цифрам…

— Без этого никуда. Я слышала, вы наказали Ефима. Всё-таки воровал?

— Верно, сударыня. Благодарю за наводку. Я перепроверил свежие отчёты и действительно нашёл растрату зерна. Как вы догадались, что он ворует? — полюбопытствовал он.

— Да всё также — по мешкам. Он, конечно, не так нагло, как Савва Игнатьевич, посягал на барские амбары, но всё же…

— Воровал, — заключил он.

— А ведь и жалко. Бедность толкает не хуже жадности…

— Что вы говорите?! Барин наш, Михаил Фёдорович, широкой души человек. Я ознакомился с отчётами, нигде он палку не перегибал, о людях заботился. Все сыты да одеты. Ефим — гнилой человек!

Ольга старалась скрыть улыбку, что сама расцветала на её губах, видя запал Александра Петровича. Он в её компании наконец почувствовал себя свободным и не скрывал чувств. Это была маленькая победа, которая предрекала ей большие перспективы.

Позже, когда Михаил Фёдорович вернулся в усадьбу, он подивился смеху и доверительной беседе, что сложилась между ними.

— Ангел? — ухмыльнулся он, проходя в кабинет. — Очаровываете?

— Не понимаю, о чём вы! — повела Ольга плечами, пока смущённый управляющий отводил взгляд.

Серое утро встречало охотников влажной прохладой и туманом, что стелился над полями, затягивая низины плотной дымкой. Небо висело низко, как будто само дышало в такт земле. Ветки ольхи и ивы блестели крупными каплями росы, а редкие хлопья инея уже побелили траву вдоль дороги.

Из-за угла конюшни доносился пронзительный лай гончих - нетерпеливый, прерывающийся, словно собаки спорили между собой, кто первый бросится в след. Конюхи едва удерживали их, а старый псарь, опершись на ружьё, ворчал, что в такую сырость зверь не пойдёт охотно из норы.

Не быть охоте удачной, вот только спорить с графом он не решился. Если изволит барин охоту устраивать, так оно и будет… Гости-то его прибыли ещё затемно. Девки в усадьбе по утру их сбитнем угощали, а теперь господа нетерпеливо застёгивали кожаные перчатки, да поглядывали на розовеющий горизонт.

Михаил, переглянувшись с Дмитрием обменялся понятливой усмешкой. Для них охота не была забавой. Они прекрасно понимали, что это ритуал, на котором срываются маски и проскальзывают истинные лица.

Пётр Николаевич, как устроитель, расстарался. Его глаза блестели азартом, а начищенные ружья были притороченные с обеих сторон седла его красавца-коня.

Он шумно хлопал гостей по плечам, предвкушающе подкручивая ус. К нему в усадьбу прибыли его друзья: шумные, весёлые, с лицами, на которых следы вчерашнего застолья не успели стереться ни водой, ни духами. Каждый из них считал себя светским остроумцем, хотя остроумие их обычно рождалось после третьего стакана. В охоте они ценили не столько добычу, сколько предлог напиться, поспорить и показать своё барское удальство, тем более, что в их компании  пребывал сам граф Мещерин. О неприличном богатстве его отца шептались еще когда они только учились, теперь же они могли убедиться на своей собственной шкуре, что деньги у Мещерина водились.

- Эх, говаривают, что быть им всё же свободными… - вздохнул один из товарищей графа Мещерина, глядя на расторопных служанок, - и как же мы будем без их податливых объятий… Разбегутся ведь, кто куда…

Крапивин переглянулся с князем Гарариным, ловя в его взгляде неодобрение.

- Не переживай, Павел, - хохотнул подошедший к нему друг, - у графа Мещерина добрая тысяча душ… все не разбегутся.

- Ха! – Мещерин приосанился. – Моим и вольная не нужна. Попробуй дай – они же без меня и дня не проживут. Что они без барина? Ни земли, ни ума. Думаю, наш батюшка-царь это понимает и слухи останутся слухами…

- А если нет? – негромко бросил Михаил, не отводя взгляда. – Дыма без огня не бывает, господа…

- Да, бросьте вы, Михаил Фёдорович. Думаете крепостные смогут без барской воли хоть день прожить? – прямо он встретил его взгляд.

- Вполне. Всё же, что значит земля, если её некому будет вспахать и собрать урожай?

- Вот пусть мечтают, пока пашут… мою землю, - холодная улыбка скользнула по его губам.

- Мечтам свойственно сбываться, Пётр Николаевич. Думаю, наш царь, это понимает. Он человек благоразумный и видит, что перемены необратимы.

- Глупости! – поджал Пётр недовольно губы, - а вы, Михаил Фёдорович, я погляжу, либерал. В Италии поди нахватались, так у нас другой норов. Не быть крепостным свободными!

Их взгляды скрестились. Во взгляде Петра затаилась злая насмешка, пока Михаил искренне удивлялся его недальновидности. Жизнь идёт своим чередом и перемены неизбежны. Люди не должны быть рабами себеподобных…

- Может всё же пора… - выдохнул Дмитрий, привлекая к себе внимание. Гончие стихли, а конюхи и псарь с ожиданием уставились на барина.  Князь уверенно спустился с крыльца и запрыгнул на коня. – Ваши люди готовы, Пётр Николаевич. Пора давать сигнал…

- И то верно… Какая только глупость не придёт в голову в преддверие охоты, верно, Михаил Фёдорович? По коням, господа! – не дожидаясь его ответа, он отвёл взгляд и отдал распоряжение.

Охотники один за другим вскакивали в седла - кто с ловкостью привычного движения, кто, пошатываясь после вчерашнего вина. Кони нетерпеливо били копытами по мерзлой земле, фыркая и перебирая ногами, чувствуя приближение выезда.

Воздух загустел от нетерпения и неловкости.

- Зря вы с ним столь откровенны, друг мой, - фыркнул Дмитрий, подъезжая к вскочившему в седло Михаилу.  – Ваша честность порой неуместна.

- Отчего же? Я искренне считаю, что перемены неизбежны, так думал и мой дядя.

- И я так считаю, даже начал готовить проект по послаблению крепостных, но всё же… в наше время нужно знать с кем лучше ухо держать в остро…

Мещерин, бросив недовольный взгляд на князя, что вёл тихую беседу с Крапивиным, первым поддал коня и бросился вслед за гончими, что с лаем бросились вперёд.

Отряд двинулся следом. Хриплое дыхание лошадей сливалось с редкими выстрелами, что звучали то с одного края леса, то с другого. Но дичь будто чуяла их заранее - лисицы не показывались, зайцы не выбегали, а тетерева, взлетев, ускользали в белесую мглу.

Охота не ладилась, а граф заводился, винив во всём своего либерального соседа. Он то и дело крутил свой ус, грозя угрозами псарю и собакам. Такого позора он не готов был терпеть.

За четыре часа охоты и множество неудачных выстрелов, они так никого и не поймали, разочарованно вернувшись в поместье на поздний завтрак, где Петр, наконец, смог блеснуть роскошью и пышностью своего стола. Он был многословен, разливаясь льстивыми речами в то время, как Михаил оставался задумчиво собранным. После слов Дмитрия его преследовало стойкое ощущение надвигающейся беды.

И только вернувшись к вечеру домой оно немного поутихло, ведь его ждал сюрприз.

Горный инженер, о котором просила Ангел, наконец, прибыл.

***

Михаил выехал на охоту затемно. Ольга слышала, как во дворе ржали кони и переговаривались слуги, а после его конь сорвался в галоп.

Проснувшись, она долго лежала, вглядываясь в тусклый рассвет, что с трудом пробивался сквозь занавески. На душе было беспокойно.

Зябко поёжившись, она выбралась из постели, накинула шаль и подошла к окну - двор уже опустел, лишь гончие, оставшиеся дома без дела, лениво тянулись на цепях и зевали, будто разделяя её скуку.

Несмотря на то, что с одной стороны пробивалось розовое зарево, край, куда ускакал Михаил, оставался покрытым мглой.

Не став беспокоить Груню, Ольга ополоснула лицо в холодной воде и спустившись в библиотеку, зажгла скромную свечу, берясь за чтение. Она по-новому смотрела на давно забытые произведения. Для неё Тургенев, Герцен, Чернышевский отныне виделись иначе. Ведь они теперь были её современниками.

- Батюшки! Сударыня, что же вы не сказали, что читать изволите?! – голос Груни, как всегда, полнился заботы и суеты, вырывая мысли девушки из книги. Отложив «Записки охотника», она задумчиво посмотрела на женщину.

- Груня, а ты хотела бы быть свободной?

- Что вы, сударыня?! – удивилась женщина, - зачем мне это? Дуня, не развешивай уши! Работай шустрее! Видишь же сударыня совсем замёрзла! – кинула она указания служанке, что с интересом посматривала на молодую девушку. Что только про неё дворовые не поговаривали…

Ольга же сама не заметила, как с ногами забралась в кресло, закутавшись в тёплую шаль и теперь смущённо улыбалась. За окном, рассвет уже вовсю взял своё, раскрасив двор нежными красками.

- И всё же… Груня, если бы барин дал тебе вольную, что бы ты сделала? – полюбопытствовала Ольга, когда Дуняша разожгла камин в библиотеке и направилась в следующую комнату.

- Ох, сударыня… я бы… я бы, пожалуй, сначала не поверила. Что мне вольная? Куда я пойду? Кому я нужна? – она задумчиво звякнула посудой, ставя перед Ольгой сбитень, а после устало вздохнув распрямила спину. – У меня же тут всё: и дом, и люди родные. Да и барин у нас не злой, слава Богу. Вы лучше глупостями не забивайте вашу светлую головку, я вот вам сбитень принесла… согрейтеся!

- Благодарю, Груня, - Ольга мягко удержала её ладонь со следами работы с раннего детства. – Но всё же…

- Ох, сударыня, что же вы душу бередите… может… маленький домик себе завела с огородом, да курочками, - мечтательно вздохнула она, - да с внуками бы нянчилась, а то и не вижу их вовсе…

- Отчего же?

- Муж мой давно помер, а из детей у нас одна дочка-то и родилась. Ещё при старом барине, она замуж выскочила, да в соседнюю деревню… А как мы свидимся-то теперь? Я вся в хлопотах, она в делах семейных… Вот и живём - вроде рядом, а будто на разных дорогах. Ерунда это, сударыня. Что же я это?! – всплеснула она руками, - завтрак-то поди велеть вам накрывать в столовой?

- Может чуть позже, - качнула головой Ольга, вновь берясь за книгу, - не хочу сейчас… На душе не спокойно. А ты иди, Груня, не хочу отвлекать тебя от дел…

Груня тут же воспользовавшись мгновением ускользнула прочь. Ольга видела, что ненароком разбередила старые раны. Кто бы, что не говорил, но люди рождены, чтобы быть свободными… Это желание есть у каждого, даже если и приходится его глубоко скрывать.

К обеду, когда Ольга и не надеялась, что день принесет хоть каплю привычной суеты, всё резко изменилось.

Во двор въехала старая коляска, которой правил мужичок в пыльной шинели. С портфелем для чертежей и ящичком для проб, он энергично спрыгнул на землю, а после размашистым шагом поспешил в дом.

Груня вытерла руки о передник, не успев толком рассмотреть гостя, как тот уже стоял на пороге.

- Где ваш барин? – бросил он на ходу, стягивая перчатки, - передайте ему, что прибыл Афанасий Иванович Горинов – горный инженер!

- Барина нет. На охоту отбыл, - нехотя ответила Груня, складывая руки на груди.

- Как нет? - нахмурился он, постукивая сапогом, будто торопил время. - Дорога, знаете ли, не ближняя. Скажите, когда вернётся?

- К вечеру, может, - пожала она плечами. - А вы, батюшка, хоть с дороги отдохните, чайку испейте, - вспомнив о гостеприимстве протянула женщина, указывая рукой на распахнутую дверь гостиной, где бодро горел камин.

- Благодарствую, некогда, - отмахнулся он, уже снимая с плеча портфель. - Где можно осмотреть образцы грунта? Мне бы место сухое, ровное. И бумагу... да, бумагу бы чистую.

- Какого грунта? – нахмурила брови Груня, недовольно сжав губы.

- Управляющий у вас хоть есть? – пренебрежительно вздохнул инженер, мазнув взглядом по стенам усадьбы.

- Конечно, есть! – гордо вскинула голову Груня. – Александр Петрович!

- Где его найти?

- Так он это… в дальнюю деревню уехал, лес осматривать.

- Как не кстати, - возмущенно поджал он губы.

- Я не ослышалась, вы горный инженер? – Ольга вовремя показалась из библиотеки и теперь с любопытством рассматривала мужчину перед собой, что со своим приходом принес в дом холодный воздух и сырой запах листьев. Она успела заметить, что гость говорил резко, в его голосе звучала уверенность человека, привыкшего иметь дело не со словами, а с делом и это несказанно её радовало.

- Да, это так.

- Замечательно! Когда сможете приступить к осмотру почвы? – сразу уцепилась она за его слова.

- Как только найдётся человек способный показать мне обследуемый грунт.

- Прекрасно. Груня, вели оседлать Ромашку. Я поеду!

Мужчина, даже не испив чаю в компании сударыни отправился к дальним землям барина. В то время, как Груня недовольно смотрела им вслед.

- Мало того, что сударыня вечно в делах, так и этот… беспокойный! Словно чёрт за ним гонится! Нет, чтобы отведать чаю, да дождаться барина…

Она была права — это был каолин!

У Ольги перехватило дыхание, когда после непродолжительных манипуляций Афанасий Иванович решительно кивнул ей головой, расплывшись в улыбке. Белёсая глина на его пальцах была залогом будущего благополучия её спасителя. Улыбка сама расцвела на её губах, пока радость разжигало сердце. Хотелось закричать от радости, но она лишь опустила глаза, скрывая улыбку.

- Поздравляю, сударыня! Ваш супруг будет доволен. По предварительным замерам, слой каолина чистый, без примесей, мощностью до трёх аршин. Порода тянется ровно, возможно, залежи простираются дальше к оврагу. При желании можно будет организовать добычу - дело выгодное и надёжное. Мне потребуется ещё день-другой для более точных выводов. Надобно сделать замеры и оформить акт для ведомства, после ваш супруг с актом может подать прошение о разрешении разработки.

- Благодарю… Только Михаил Фёдорович мне не супруг, - не стала Ольга лукавить.

- А кто же? – вопрос необдуманно сорвался с его уст, - впрочем, не моё это дело. Мне нужно сделать замеры, - отозвался он, погруженный в свою работу, как раз в тот момент, как к ним подошёл спешившийся Александр Петрович.

Когда мальчишка от Груни добежал до него и сообщил, что сударыня вместе с горным инженером направилась изучать глинистую почву, ему не оставалась ничего другого, как взяв деревенскую лошадь броситься следом. Увидев блеск в глазах девушки и сверкающую улыбку, он понял, что не зря спешил.

Изрядно подмёрзнув, Ольга оставила горного инженера под присмотром управляющего и направилась в усадьбу. Она была уверена, что теперь-то у Михаила Фёдоровича не будет проблем с задолженностью. При должном усердии всё у него сладится.

- Груня, нужно срочно сообщить Глаши, что к приезду барина нужно подать праздничный ужин. У него нынче праздник!

- Да, какой уж там праздник… вы же вся промёрзли-то, сударыня! – возмутилась Груня, беря девушку под локоток. – Я сейчас велю натаскать горячей воды…

- А может баньку? – вдруг осенило Ольгу. Груня в этот раз была права, она промёрзла до костей и ей бы согреться. Девушка знала, что для Михаила Фёдоровича имелась особая, «барская» баня.

- Дело говорите, сударыня! В баньке всякая стужа из костей выйдет. Игнат уж, верно, топит к возвращению барина… - бросила она взгляд в окно, где тонкой струйкой дым поднимался к свинцовым облакам. – Эх, поди к вечеру снег выпадет… Идите сударыня, я к вам сейчас Дуньку пришлю. Пусть поможет собраться, а сама в миг сбегаю узнаю, нагрелась ли баня…

Баня нагрелась, а потому Ольга, не теряя времени отправилась париться.

Уже у порога её окутал густой аромат берёзовых веников, смолистого пара и свежей стружки. Внутри дышалось трудно, но влажный воздух будто обнимал, впуская в себя и стирая усталость прошедшего дня. Вода в лохани тихо плескалась, когда Дуня, стараясь не шуметь, подливала кипяток на каменку. Пар с шипением взлетал вверх, обволакивая всё мягкой дымкой.

Ольга закрыла глаза, позволив теплу растопить холод, что сидел в плечах и спине. Когда жена банщика взмахнула веником, лёгкий треск листвы и аромат берёзы окончательно вытеснили остатки стужи из её тела.

Когда она вышла из бани, щеки её пылали, волосы мягко вились от влажного жара, а в теле чувствовалась лёгкость, словно она сбросила не только стужу, но и все тревоги.

Накинув тёплый халат на плечи, она с восторгом бросилась в дом, неся с собой аромат мёда и берёзовых листьев.

Именно такой её застал Михаил Фёдорович, только вернувшийся с охоты.

- Ангел? – удивился он, застигнутый врасплох. Он только скинул перчатки и охотничий кафтан с плеч и сам мечтал о прогретой бани, ведь промозглая сырость добралась до самых костей.

- Михаил Фёдорович… - Ольга удивленно моргнула, не ожидая его встретить в таком виде, но женское самолюбие быстро взяло своё и она, не суетясь осталась стоять на месте, - как прошла охота? Надеюсь удачно.

- Не то, чтобы…Ни один зверь не пострадал, охотничьей забавой задета только наша мужская гордость…

- А может оно и к лучшему? – лукаво заметила она, - у меня для вас прекрасная весть…

- Какая же?

- Вы вытащили из реки Фортуну, - с самодовольством заявила она, -  я была права! На вашей земли залежи каолина, это подтвердил прибывший нынче днем горный инженер.

- Не может быть…

- Не верите? Спросите у Александра Петровича!  - возмущенно фыркнув, она намеревалась оставить его, но он тут же ухватил её за ладонь.

- Верю. Я вам верю, Ангел, - медленно улыбка растекалась по его губам, - просто мне не верится в такую удачу…

- Так поверьте, Михаил Фёдорович. Залежи этой глины решат ваши проблемы, - взглянув ему в глаза, она впервые позволила себе улыбнуться открыто, без тени смущения.

- Похоже вы и вправду посланный мне ангел… - выдохнул он, продолжая держать её ладонь в своей руке.

В его зрачках дрогнули мягкие искры - будто обещание тепла. На миг ей показалось, что и он чувствует то же, что и она. Но Михаил чуть отступил, сохранив улыбку и отпуская её руку; и всё - тонкое притяжение, что соединяло их секунду назад, растаяло, словно и не было.

Ольга в очередной раз укорила себя, зачем она в своей душе поет ему оды? Он её спас и только все остальное, она надумывает сама себе…

- Смотрите, Ангел! – восклицание Михаила прервало её внутренние сетования, и она поспешила проследить за его взглядом, - первый снег…

- Как же красиво! – выдохнула она, пораженно разглядывая крупные хлопья, что, вначале медленно кружась, а потом всё быстрее и гуще стали укрывать землю.

Они опомнились гораздо позже. Её влажные волосы остыли, и она поспешила к себе в то время, как Михаил встретился с также промерзшим горным инженером.

Афанасий Иванович, к недовольству Груни, был вынужден задержаться на всю следующую неделю. Стихия разгулялась, не давая сделать нужные замеры. Женщина встречала в штыки любую его просьбу. Его энергичная суетливость раздражало её, внося в её размеренную жизнь разлад, делая её раздражительной и недовольной. А вот мужчина был очарован её природной красотой и уютом, которым она окружала его, хоть и не хотя. А потому искренне надеялся задержаться в этих краях подольше.

Но не один Афанасий Иванович тянулся к женской прелести, согревающей стены Крапивинской усадьбы. С тех пор, как снег укрыл поля и дороги, князь Гарарин зачастил к Михаилу всё чаще - сперва по делам, а потом уже без всякого предлога.

Дмитрий сам не заметил, как визиты к Михаилу стали его ежедневным ритуалом, а разговоры с Анжелиной - единственной отдушиной.  Он давал Михаилу шанс изо дня в день, который он благополучно игнорировал, что дало мужчине свободу действий и выражений.

- Весь уезд только и говорит о каолине, что Михаилу посчастливилось найти. Даже мой батюшка решил разведать пару глинистых земель, которые стояли невостребованными многие годы. А всё благодаря вашим стараниям.

- Вы мне льстите. Впрочем, как всегда - и, признаюсь, мне это приятно.

- Как думаете, Дворянский банк даст господину Крапивину отсрочку?

- Наверняка. Даже займ новый выдадут на разработку - дело ведь выгодное. Я и сам с удовольствием вошёл бы в долю, если Михаил позволит. Но, позвольте, сегодня оставим разговоры о его везении. Соблаговолите ли со мной пройтись? – спросил он, чинно склонившись.

Ольга на мгновение задумавшись всё же вложила свою тонкую ладошку ему в руку. Она до сих пор не распробовала идею променада по гостиной… Ладно бы прогуливаться по саду или полям… Но между мебели… для неё это было дико!

- Позвольте мне сегодня дерзость. Я желаю быть с вами откровенным, - вдруг произнёс он, и в голосе прозвучала искренность, не свойственная обычной светской болтовне, заставляя её сердце дрогнуть. Нахмурившись, она встретила его пылкий взгляд, понимая, что он сулит.

- Позволяю, - чуть охрипшим голосом после минутного раздумья ответила она.

- Вы мне нравитесь, Анжелина. Как никто и никогда! – схватив её ладони, он с жаром заговорил, отчего взволнованная дрожь прокатилась по всему её телу. - Ваша энергия… ваши взгляды… им тесно здесь, в провинции. Они должны сверкать в столице.

Два месяца я пробыл в деревне, но дела велят возвращаться в Петербург, – продолжал он, не отпуская её рук. – И я желал бы, чтобы вы поехали со мной.

Я сражён вами, Анжелина: вашей красотой и нежностью, вашим умом, вашим сердцем…

Вы – как свежий воздух после душного бала. Я вижу, что вы вольны в своих предпочтениях, а потому вверяю свою судьбу в ваши руки.

- Князь… я не знаю, что сказать, - сомнения, наложенные на эпоху, не давали Ольги сделать выбор. – Моя судьба так шатка…

- Я стану надёжным плечом, к которому можно прислониться в жизненной буре невзгод. Буду вашей поддержкой и опорой! – пылко заявил он, касаясь горячими губами её ладоней и от этого прикосновения кровь прилила к лицу.

Она сомневалась, хоть и восхищалась его красотой и компанией. Цена ошибки для неё могла бы быть чересчур высока, он ведь не звал её замуж. И хоть её взгляд давно взрослой и самостоятельной современной женщины говорил, что отсутствие штампа в паспорте – это ерунда. Разум неотрывно твердил ей про эпоху, этот шаг могут не простить.

Сомнения ярко отразились в её широка распахнутых глазах и приоткрывшемся алом рте. Ей с ним было хорошо и надежно, но достаточно ли этого? Дмитрий, не привыкший к проигрышам, решительно сократил расстояние между ними, впиваясь жгучим поцелуем ей в губы и ставя точку в ее сомнениях.

Ольга, застигнутая врасплох, едва успела вдохнуть. Время будто остановилось. Мир сузился до ощущения его дыхания, горячего и нетерпеливого, до тяжести его рук, удерживающих её, как нечто бесценное.

Этот поцелуй был не нежным признанием - в нём горел вызов, страсть, уверенность мужчины, привыкшего брать, а не просить. Ей нравился этот напор, его решительность, да и, что греха таить, целоваться он умел. Растворившись в его поцелуи, она и сама не оставалась безучастной, жарко отвечая ему, бросая вызов нормам и перенимая инициативу. Поначалу он был поражен её напором и даже сдал позиции, но после с новым напором бросился отстаивать свои позиции.

Их поцелуй походил на сражение, где не было проигравших.

Мужчина словно хотел вытопить из неё сомнения своим жаром - доказать, что выбора у неё нет. Ольга же доказывала, что инициатива и решение может исходить и от женщины.  Вот только её колени предательски подогнулись, дыхание сбилось, а сердце гулко отозвалось в груди.

Именно в этот миг, когда пламя обожгло слишком сильно, она, собрав всю волю, отстранилась сама. Воздух между ними дрожал, как натянутая струна, а его взгляд - тяжёлый, пылающий - прожигал до самых глубин души. Его тело неосознанно качнула в её сторону, срывая с ее уст победную усмешку.

В то же время дверь, удерживаемая Михаилом Фёдоровичем, была отпущена. Привлекая внимание к невольному свидетелю вспыхнувшей страсти.

Взглянув Крапивину в глаза, Ольга поняла, что какие бы у неё не были сомнения, выбора больше нет.

Она ему ничего не обещала. Но стоило ему сомкнуть веки - и перед ним снова она. Его ангел… в чужих объятиях. И это видение жгло сильнее пламени, обрекая его душу на медленную, мучительную агонию.

«Ты её любишь?» - прямо спросил он тогда у Дмитрия и получил прямой ответ: «Люблю».

Это простое слово разбило его хрупкий мир, вместе с тем, как она отвела свой хрустальный взгляд от него.

Как распознать любовь? Видно, он и вовсе не знал. Ведь не заметил, как она тихо нагрянула в его сердце. Казалось, что он просто по велению совести предоставил кров несчастной девушки. Но как же так вышло, что она поселилась в его мыслях и сердце? А самое главное, почему он понял свои чувства, только тогда, когда стало слишком поздно?

- Барин, к вам граф Мещерин, - верная Груня скользнула в кабинет, вырывая его из задумчивости.

- Где Ангел? – первой его заботой - была безопасность девушки.

- Так она с князем Гарариным на конную прогулку уехала, - недовольно поджала губы женщина, искренне считая, что её барин лучше всяких князей! – А графа я в гостиную отвела.

- Правильно сделала, - похвалил он её, - ещё отправь паренька, пусть Анжелину предупредит!

Поднявшись, он отдёрнул пиджак и направился к незваному гостю, гадая о его причинах.

- Михаил Фёдорович! – бросился к нему граф, как к родному. – Как рад вас видеть!

- Взаимно Петр Николаевич, - ответил Крапивин. – Может чаю в такую-то погоду.

- Погода и вправду мерзопакостная я бы не отказался согреться, - лукаво произнес он, - может у вас, что покрепче найдется? Помнится у вашего дядюшки была чудесная настойка на клюкве…

- Груня, найдёшь?

- Конечно, барин! Как же не найти, - понятливо произнесла женщина отступив и оставив господ наедине.

- Где же прекрасная госпожа Висконти? – поинтересовался граф, мимолетом взглянув на лестницу.

- Ей на месте не сидится. Отправилась на прогулку, - ответил Михаил прищурившись. Откуда этот внезапный интерес?

- Вы в прошлый раз так быстро уехали, даже князь предпочёл задержаться. Сразу ясно кого дома ждут… - хмыкнул Петр, принимая стопку с красной настойкой из рук Груни, что решила не оставлять одних девок, что принесли господам закуски. – Ну, что же за вашу удачу, Михаил Фёдорович! – резко опрокинул он стопку.

Михаил машинально кивнул, чувствуя, как терпкая настойка обожгла горло, но не согрела. Ни на миг.

- Что вы планируете делать со свалившимся на вас счастьем? Будете разрабатывать пласт или оставите до лучших времён?

- Я пока не решил. Акт ещё не готов, да и разрешения на разработку у меня тоже пока нет.

- Я бы мог помочь по-соседски. Вы же знаете, у меня хорошие связи, - задумчиво качал он хрусталь в руке.

- Благодарствую за участие… но позвольте поинтересоваться, чем вызван ваш интерес к этой разработке?

- Денежный, Михаил Фёдорович, денежный, - усмехнулся Пётр, отбросив учтивость, - не сочтите за грубость, но все в уезде знают о вашем затруднительном положении, а разработка земли вещь хлопотная и затратная… Я бы мог выкупить у вас её. Вы бы рассчитались с долгами, а я бы поставил кирпичный заводик на том месте. Средств у меня хватит. И вы не в убытке, и я не в накладе. Что думаете?

- Думаю, это слишком стремительное предложение. Я никак не могу им воспользоваться… - ответил Михаил спокойно, но в голосе прозвучала та твёрдая нота, что не терпит возражений. Петру это не понравилось, он хоть и улыбаясь, но сжал челюсть. Он рассчитывал на легкую победу.

- Поспешность - удел ловких и решительных. В делах, как и любви нельзя медлить, Михаил Фёдорович.

Его замечание оказалось настолько метким, что на мгновение выбило воздух из лёгких Крапивина и он с сомнением присмотрелся к Петру. Не знает ли он про выбор Ангела. Нет! Откуда?!

- Что ж, - Михаил едва заметно усмехнулся, беря себя в руки, - если кому-то и суждено обойти меня, то пусть. Я привык идти своим шагом.

- Благородно, как всегда… - усмехнулся граф. - Только времена нынче не для благородства. Вы в долгах, сударь…

Михаил не ответил. Обсуждать долги – было дурным тоном. Он смотрел прямо на гостя, и лёгкая улыбка на его лице уже не скрывала холода в глазах, Пётр понимающе оскалился.

- Понимаю, неприятно… Вы подумайте, сударь. Я вас не тороплю.

- Мне не нужно время на раздумье. Я не продам своей земли. Мой дядя бы не желал этого, да и я не хочу…

- Понимаю, - коротко бросил граф, но в его взгляде мелькнуло раздражение. Он отпил остатки настойки и поставил рюмку на стол. - А всё же... жаль. Мы могли бы неплохо сработаться, я ведь хотел по-хорошему… - выдохнул он поднимаясь, - не смею вас больше задерживать. Пожалуй, откланяюсь, - проговорил он чинно.

- Что ж, благодарю за визит, Пётр Николаевич… и за предложение.

Когда дверь за гостем закрылась, Михаил долго стоял у окна провожая его взглядом. Хоть тот и стремительно скрылся, но казалось, что граф оставил после себя тень, что мрачной пеленой легла на радужные планы.

Глядя в окно, Михаил вскоре увидел Ромашку, которую под уздцы вёл паренёк. Снег лип к её гриве, а шаги мальчишки глухо тонули в мягком сугробе. В это время  где-то внутри дома хлопнула дверь, ознаменовав возвращение Ангела.

Ему сразу стало спокойнее. Только после этого он смог направиться в кабинет и вернуться к работе Болотова.

Вот только Ангел не давала ему покоя ни в мыслях, ни наяву… Тихо скользнув, она смущённо предстала перед ним. Её глаза блестели, а щёки были покусаны холодным ветром, как и губы… хотя тут Михаил незадачливо признавал, что постарался его бывший друг.

— Ангел, что вас привело ко мне?

— Вы послали за мной Федотку… Я хотела вас поблагодарить за это.

— Не стоило. Вы — моя гостья, а ваша безопасность — моя забота, и только.

— Вы радушный хозяин, — в её голосе скользнула тонкая ирония, которую она тут же подавила. Неуместное чувство всколыхнулось в её душе. — Не буду вам мешать… — развернувшись, она собралась уйти, когда ей в спину раздался вопрос.

— Он на вас никогда не женится, ангел. Вы это понимаете? — Михаил, подорвавшись, обошёл стол, наблюдая, как её побелевшие пальцы напряжённо держатся за дверную ручку.

— Я понимаю, — ответила она, не оборачиваясь.

— Тогда зачем?

— Иногда жизнь складывается так, как было задумано. И в наших силах только удержаться в течении и, по возможности, выбраться на берег, — обернувшись, она мягко улыбнулась хмурившемуся мужчине. У него на лбу опять залегла морщинка, и Ольге до ужаса хотелось коснуться её пальцем, разглаживая.

— Он знает? Вы ему сказали? Митя не из тех, кто прощает, Ангел!

— Как и вы? — склонила она задумчиво голову к плечу. — Я хочу ему рассказать, да момент каждый раз не представляется.

— А может, вы просто трусите?

— Может, и так…  Может, мне хочется немного надежды? — улыбалась она, прямо глядя ему в глаза.

— Я приглашу его завтра на ужин… Если надо, я поручусь за вас, Ангел. Расскажу о том, какой я вас нашёл… — с пылом говорил Михаил, желая помочь ей и в этом.

— Благодарю… — выдохнула она, чуть качнувшись в его сторону, а после, резко развернувшись, поспешила прочь, оставив после себя лёгкий аромат свежего морозца.

Михаил, прикрыв глаза, долго прислушивался к этим тонким нотам, пока от них не осталось и следа. И только после этого сел за письмо, приглашая князя Гарарина на ужин.

Дмитрий, конечно же, не отказался от представленной возможности. Он считал, что Крапивин вновь закроется от него, но в этот раз мужчина был более сдержан в суждениях. Может, оттого что Анжелина не так глубоко засела в его сердце? Его это радовало. Ведь, несмотря на обстоятельства, он не хотел ранить друга, но и от женщины отказаться был не готов.

Ольга нетерпеливо ждала следующего вечера. Ей хотелось верить, что он не просто не выдаст её, но и не откажется от чувств к ней. Она не рассчитывала на брак, но она была женщиной, которой хотелось поддержки и тепла. Обрести хоть какую-то опору. И в Дмитрии она видела сильного мужчину, на которого можно положиться хотя бы на время… Она была далеко не девочкой и прекрасно понимала, что ничто не вечно, а потому и не мечтала о любви без конца и края. В Петербурге она могла бы стать не просто любовницей состоятельного мужчины, но и открыть своё дело. Мысли о зефирном производстве не оставляли её, ведь она находила поддержку у Дмитрия. Она нравилась ему именно за этот напор и хватку. Когда их страсть остынет, они могли бы остаться деловыми партнёрами…

Ольге нравилась жизнь, которую она распланировала, потому, садясь за стол в тот вечер, она не ожидала беды.

Вот только шум со двора десятка копыт и тянущее чувство в душе заставили её напряжённо вздрогнуть. А зрительный сигнал Михаила и вовсе подняться и поспешить прочь.

Спрятавшись около лестницы, она слушала, как рушатся её мечты, ведь случилось неизбежное.

— Ваша светлость, чем обязан? — подивился Михаил, когда незваные гости, несмотря на старание Груни, ввалились к нему в столовую.

Возглавлял их Мещерин, а вместе с ним и смущённый исправник, страдальческим взглядом метавшийся между Крапивиным и его гостем — князем Гарариным. Оба были людьми уважаемыми, в порядочности которых в уезде не сомневался никто.

— Вы посмотрите на него! — возмутился Пётр Николаевич. — С виду доблестный господин, честный сосед… а на деле… вор! — уличил он Михаила, отчего тот медленно перевёл на него потяжелевший взгляд.

— Поосторожней с высказываниями, сударь! — не остался в стороне князь, поднимаясь, отчего исправник вознёс молитву к Богу, чтобы не оказалось, что они зря побеспокоили таких важных господ.

— Отчего же мне сторожиться? — усмехнулся Пётр. — Это ваш друг похититель, а не я! Я здесь несчастный, которого посмели обокрасть на добрых десять тысяч!

Михаил насмешливо выгнул бровь. Он не сомневался, что Мещерин пришёл за ангелом, вот только он прекрасно помнил, что при прошлом разговоре стоимость его крепостной была гораздо ниже. Эта же была и вовсе немыслима!

— Михаил, скажи ему, — фыркнул Дмитрий, не сомневаясь в порядочности друга. Кто-кто, а он точно не возьмёт чужого! Честь не позволит.

— Ему нечего сказать, ведь именно он укрывает мою беглую крепостную — Пелагею! Что вы стоите, Фёдор Алексеевич? Велите вашим людям обыскать мой дом! Пусть они найдут мою прелестную жемчужину!

— Вы с ума сошли, Мещерин? — князь искренне подивился его фантазиям.

— Отнюдь… Из Италии-то господин Крапивин вернулся один, только слуги его сопровождали. И первые недели был один-одинешенек, а потом у него появилась таинственная итальянка, — Пётр медленно, с возрастающим самодовольством сокращал расстояние между ним и Михаилом, не спуская с него глаз. — Может, велите вашей итальянке спуститься?

— Это бред, Пётр! Госпожа Висконти прекрасно говорит на итальянском, это невозможно подделать… — не сдавался князь, в то время как Михаил вытянулся, словно натянутая тетива, не спуская взгляда с Мещерина.

— Мой отец души не чаял в этой девчонке… Он обучил её не только чтению и письму, но и языкам… — громко хмыкнул граф. — Зря вы мне отказали, — гораздо тише продолжил он, поравнявшись с Михаилом, — всё равно своё получу… Ну что же вы стоите! Ищите негодницу! — обернулся он к исправнику и его людям, что толкались на пороге.

— Простите, ваше благородие, но не дозволите ли вы провести обыск? — заикаясь, он обратился к Крапивину. — У нас есть свидетели, утверждающие, что крепостная графа Мещерина нашла приют под вашей крышей.

Ольга, не дожидаясь ответа, скользнула прочь. Воспользовавшись чёрной лестницей, она стремительно сбежала вниз, а оттуда в конюшню. Она всегда знала, что такой момент может настать, но не ожидала, что так быстро. Сердце неистово билось в её груди, пока кровь громко шумела в ушах. Пара месяцев спокойствия подарили ей ложную уверенность в её неуязвимости.

— Дура! — тихо шепнула она себе под нос, заскочив в конюшню и поспешив к Ромашке. —Надо было бежать. Глупо было надеяться, что смогу до весны здесь пробыть…

— Сюда, сударыня, — шепнул Прохор, видя вбежавшую и озиравшуюся девушку. — У меня здесь комнатёнка для хранения упряжи, спрячьтесь. А то вас вмиг догонят. Кони-то у них молодые и ретивые… — выдохнул старик, помогая ей спрятаться. — Что же это делается? — ворчал он. — К барину пожаловали…

Ольга, оказавшись в тесном помещении, постаралась не стоять у порога, а спрятаться за старыми сёдлами.

Комнатёнка оказалась крошечной: низкий потолок, стены, обитые грубой доской, пропитаные запахом кожи и старого сена. Сквозь крошечное окошко под самой крышей пробивался тусклый свет луны. Ольге казалось, что стены давят на неё, не давая полноценно вдохнуть всей грудью, но она понимала, что это страх. Он ледяными щупальцами окутывал её. Она боялась дышать, шевелиться, обратившись в слух.

Казалось, время тянется мучительно медленно, отсчитывая минуты с предательским удовольствием…

Когда она уже не чувствовала свои пальцы то ли от холода, то ли от страха, в конюшне раздались громкие шаги, лошади испуганно заржали, недовольно стуча копытами, а вместе с тем конюшню наполнили мужские голоса.

— Да что же это делается? — сиплое возмущение пробилось сквозь грубые доски.

— Я уверен, что видел! — голос незнакомца был самодовольным. — Беглая девка направилась сюда!

Испуг, смешанный с возмущением, острыми когтями впился ей в душу. Кто это такой?

— Никого я здесь не вижу, — торопливый голос исправника подарил ей мгновение надежды.  — Пойдёмте отсюда…

— Не торопитесь! — продолжал настаивать незнакомец. — Помнится, у тебя здесь комнатёнка была… правда, Прохор? — хмыкнул он, в то время как уверенные шаги раздались почти у самой её двери.

— Савва Игнатьевич, да что же это? — попытался защитить её Прохор, да не смог. Ольга же тем временем вспомнила это имя…

Бывший управляющий затаил злобу на Крапивина и теперь с удовольствием пользовался ситуацией, что вела к его гибели.

Распахнув дверь, он с прищуром стал вглядываться в заваленное помещение, подсвечивая себе свечой.

Тонкая ткань нарядного платья никак не соответствовала старым сёдлам… Усмехнувшись, он зашёл внутрь.

— Попалась, — оскалился он, хватая девушку за запястье. — Придётся с барином за всё расплатиться.

—  Не смейте! — рыкнула Ольга, чувствуя, как его пальцы, словно когти, впиваются в её нежную кожу, и вырвала руку из его хватки, сжимая ладони в кулаки. Платье зацепилось, юбка зашуршала о сёдла.

— Строптивица? — усмехнулся он, не церемонясь и вновь хватая её, вместе с тем вырывая клок ткани из зацепившейся юбки.

Хоть она и сопротивлялась, но силы были неравны. Он вырвал девушку из её убежища и потащил прочь. Она билась, царапалась и даже пыталась укусить. Пока не встретилась взглядом с мужчинами, что выстроились рядом в конюшне.

Первым она заметила Мещерина — в его самодовольной ухмылке не было ни капли сомнения, ни капли чести и достоинства. Он чувствовал себя победителем, скользя по её фигуре липким взглядом. Она предполагала, что будет именно так, потому скорее обратилась к другим важным для неё людям.

— Князь… — еле слышно выдохнула она, встретившись с ним взглядом. Мужчина разочарованно смотрел на неё, словно на грязь под своими ногами. И оттого ей было в сто раз больнее, чем крепкая хватка мужчины. Глаза, что ещё совсем недавно горели от страсти, теперь с презрением смотрели на неё. — Прошу… — молила она, протягивая к нему дрожащую руку. Но Дмитрий, поджав губы, вначале неуверенно сделал шаг назад, потом ещё и еще, а затем и вовсе, развернувшись, поспешил прочь.

Его поступок был сильнее любого удара, сердце сжалось от боли, а дыхание перехватило. Она сама не заметила, как слёзы набежали ей на глаза, а протянутая рука плетью опала.

Сама виновата… Солгала, понадеявшись на силу его чувств… Её губы дрогнули в подобие улыбки, когда она медленно встретилась со взглядом Михаила. За дрогнувшей маской сдержанности в его глазах разразилась буря эмоций, а преобладала там вина и беспокойство…

— Вы не виноваты, — шепнула она, грустно улыбнувшись ему.

— Хватит! Я потрясён, ты актриса даже лучше, чем я думал! — Пётр взял ситуацию под свой контроль, переводя внимание на себя. — А вы, Фёдор Алексеевич, сомневались в моих словах, — укорил он исправника, что с укоризной смотрел на такого благородного господина Крапивина. В голове у него не укладывалось…

— Девчонку я забираю! От вас, голубчик, я затребую штраф! Будьте уверены, что для вас он будет неподъёмным! — хмыкнул граф, обратившись к Михаилу. — Пойдём, Савва, да крепче держи Пелагеюшку. У меня на неё большие планы!

— Я хочу её купить! — резко ухватил Михаил за руку Петра, удерживая его, в то время как Ольга затаила дыхание, не надеясь на чудо.

— Поздно! Она моя! Не продаётся, — оскалился Мещерин, вырывая руку из захвата. Кивнув Савве Игнатьевичу, он поспешил прочь.

Бывший управляющий поволок сопротивляющуюся девушку следом.

— Нет! — вскрикнула она. — Пустите! Не хочу! Он же убийца! Без стыда и совести! Неужели ни в ком из вас нет и капли чести?! — кричала она, обращаясь к исправнику и его людям, что старательно отводили взгляд. Крепостная — это не человек, её судьба в руках барина и не им вмешиваться, даже если сердце сжимает тоска.

Савве Игнатьевичу надоела её истерика, и он одним ударом прекратил её.

— Оставьте, Михаил Фёдорович! — голос исправника, удерживавшего Крапивина, донёсся до Ольги сквозь ватную пелену. — Он в своём праве. Если вы будете препятствовать, я буду вынужден применить силу.

— Идите прочь с моей земли! — рыкнул он, и это было последнее, что запомнилось Ольге, а дальше она провалилась во тьму.

Ольга приходила в себя медленно, словно пробираясь сквозь вязкий кисель сна. Голова раскалывалась, во рту всё высохло. Тело с трудом поддалось, когда она неспешно приподнялась на локтях.

Девушка лежала на пышной постели, в то время как шторы на окне были распахнуты и комнатку заливал яркий свет морозного утра. Воздух был свеж, но в нём витал странный сладковатый запах — то ли завядших роз, то ли старого вина.

И вдруг она подорвалась, тишина казалась слишком плотной, будто осязаемой… А в голове мелькнула мысль: «Она у Мещерина!».

— Господи, что же это? — пошатнувшись, девушка добралась до двери и дёрнула за ручку. — Заперто…

Обернувшись, Ольга прислонилась к двери и медленно по ней соскользнула на пол. Её потерянный взгляд скользил по обстановке. Не было похоже, что её собираются заточить в чулане. Комнатка хоть была и небольшой, но мебель была здесь барской.

— Только какова цена? — хрипло выдохнула она. Собравшись с мыслями, девушка поднялась и поспешила к окну. Окна выходили во двор, где не было ни души. Было чисто, всё стояло на своих местах, к тому же снег идеально запорошил белоснежный двор. Она попыталась дёрнуть рамы, чтобы распахнуть окно… Не вышло.

— Не советую его злить. В этот раз он тебя и вправду убьёт, но перед этим накажет, — незнакомая девушка неспешно внесла поднос с едой и поставила его на постель, а после устремила свои шоколадно-карие глаза на пленницу. Девушку считали красавицей, и Ольга понимала почему — статная, с красивыми изгибами и тёмно-русой толстой косой, она излучала уверенность и красоту, в то время как её глаза были настороженно-злыми.

— Я чем-то тебе не угодила? Чем-то обидела? — слегка склонив голову к плечу, поинтересовалась Ольга.

Девушка, напротив, удивлённо вскинула бровь и заливисто рассмеялась.

— Будто сама не помнишь, — хмыкнула та.

— Не помню.

— Не притворяйся. Кто-кто, а я знаю твою натуру… Мнишь из себя настоящую сударыню, хочешь казаться чистенькой… Не выйдет! Будешь, как и мы, ублажать его. А после, когда он тобой наиграется, то выкинет тебя в поле. Ты явно не сможешь его удержать подле себя, — она медленно скользила уничижительным взглядом по тонкой фигуре Ольги и недовольно кривилась.

— Что молчишь?! — возмущённо рявкнула она.

— Слушаю… — нашла в себе силы улыбнуться Ольга, понимая, что теперь её герой далеко и надобно самой выбираться из ямы, в которую она себя загнала.

— И что же ты слушаешь? — заводилась незнакомка, тяжело дыша. — Думаешь, заставила бегать и теперь будешь жить припеваючи? — обвела она взглядом комнату, с ненавистью вновь впиваясь взглядом в Ольгу. — Не выйдет! Ты скучна и быстро ему надоешь!

— Буду только на это надеяться, — задумчиво произнесла Ольга, запоминая незадачливую любовницу. Что-что, а в этом она была уверена. Только они могут так отстаивать отменного козла, защищая его и даже порой идеализируя.

— Врёшь! Ты, как всегда, врёшь, Пелагея! — укорила она, взметнула юбками и, по пути опрокинув графин на постель, поспешила прочь.

Ольга с надеждой прислушалась, не забудет ли та закрыть на замок дверь? Не забыла. Замок еле слышно щёлкнул, пока та трижды поворачивала ключ в скважине.

— Так и не узнала, как её зовут, — прошептала Ольга, а затем пару раз глубоко вдохнула и выдохнула.

Подойдя к постели, она с сожалением отметила, что вишнёвый компот впитался в покрывало. После взяла пышный оладушек и, макнув его в варенье, стала нехотя жевать, посматривая на дверь. У неё не было аппетита, а в душе скребли кошки, но она продолжала есть, трезво оценивая свой характер и блюдо, что принесли ей. Ароматные оладьи и яичница с ветчиной, сыр, сушёные финики и апельсины, компот и даже чашка кофе. Мещерин явно рассчитывал её впечатлить, а потому она боялась думать, что будет, когда он поймёт, что не вышло.

Она ела нехотя, насыщая свой организм. А вот финики Ольга решила спрятать на потом, вытащив из них косточки и оставив их на блюдце для вида. Мякоть она положила в карманы своего нижнего платья. Она даже умудрилась припрятать апельсин в комнате, хотя и подозревала, что напрасно губит заморский фрукт. Эту комнату ей явно не оставят.

Только она закончила с едой, как ключ в замке вновь медленно повернулся. Её ладони взмокли, и она незаметно обтёрла их о подол платья, ожидая увидеть Петра Николаевича, погубившего её предшественницу и теперь задумавшего сделать то же с ней.

— Ох, Полюшка! — услышала она взволнованный женский голос вместо ожидаемого ей Мещерина. — Дитятко! Как же так?! — причитая, на неё налетела слегка полноватая светловолосая женщина, от неё пахло пирожками и рыбой, которую она разделывала для барского обеда, отчего Ольга сделала вывод, что она была здесь поварихой. — Еле ключ у этой злыдни утащила… Ох, девонька! Как же ты всех нас напугала! Мы ведь тебя оплакивали… — утёрла она нос хлопковым платком.

— Я… Не знаю, что сказать, — растерянно проговорила Ольга, слегка приобнимая её.

— Да что ты скажешь?! Это всё этот окаянный! Не иначе, сам сатана его на свет породил! — ругалась она, всхлипывая и водя руками по девушке.

Она была крупнее Ольги, но прижималась к ней в своём горе.

— Исхудала, несчастная… А с волосами-то что пришлось сделать?! — качала она головой, рассматривая её потемневшую косу.

— Я думала, что так удастся затеряться.

— Куда уж там, с твоей красотой и хрустальными глазами нигде не спрятаться, — отмахнулась она.  — Без документов и денег куда же ты могла податься? Я поражаюсь, как сосед барский Крапивин-то тебя приютил? Теперь, поди, и ему худо придётся. Барин-то наш злопамятный… Ох, что же я?! — встрепенулась она как раз в тот момент, когда Ольга хотела узнать, что она знает про Михаила Фёдоровича, но та дальше поскакала в своих причитаниях, понизив голос. — Ох, Полюшка… Чудо, что жива осталась, береги себя! Не перечь ему, не гляди в глаза. Потерпи, авось милостью обойдётся… Вон, Акулина-злыдня такая, и вовсе радуется… Не противься ему, всё равно не миновать тебе участи горькой, а потом, глядишь, наиграется и забудет о тебе… Будешь и дальше в театре играть, — с горьким сочувствием заглядывала она, не видя для девушки других перспектив.

— А если я не хочу? — взвилась Ольга, не готовая мириться ни со своей судьбой, ни со смирением, что сквозило в её словах.

— Глупая! — отмахнулась повариха сокрушённо. — В этот раз он не даст тебе уйти и погубит… О тебе переживаю… Сохрани господь тебя! — перекрестилась она, грустно улыбнувшись. — Ты же на моих руках росла, разве я могу не переживать? — всхлипнула она, и Ольга вновь принялась её утешать. — Сгу-уубит, душегуб, моего ангела!

— Тише-тише, прошу тебя. Рано меня хоронить, — твёрдо заверяла Ольга. — Зачем только старый барин меня возвысил?

— Глупая! Ангел ты! Он это видел… Ах, если бы он только своё обещание сдержал, — качнула она головой, — и оставил тебе вольную, то не приключилось бы с тобой беды.

— А если оставил? — зацепилась Ольга за её слова.

— Ты опять за старое, Пелагеюшка? Не береди сердечко! Мы же с тобой везде обыскали… Да и поверенный графский строгих правил, он бы Петру Николаевичу подыгрывать не стал! — разбила она вспыхнувшую надежду. — Побегу я, пока Акулина не опомнилась и ключ не стала искать.

— Как же ты у неё ключ увела?

— Так она с барином кувыркается, — сплюнув, отмахнулась повариха. — А я тебя увидеть хотела, убедиться, что это ты… Жива да здорова… Да может укротить твой гордый нрав… — грусть и безысходность сквозила в каждом её слове.

Именно эти горькие чувства ещё долго после её ухода витали в воздухе, оседая тленом на губах Ольги.

Она же, расслабившись, размышляла о том, что теперь её беспокоило. Теперь она вспомнила и слова Михаила о том, что он думал о её происхождении, и поведение старого графа… Он ведь девчонку действительно возвысил… Для чего? В своей голове Ольга скрупулёзно отмечала факты, которые ей были известны о жизни Пелагеи, а заодно медленно скользила по комнате, рассматривая предметы интерьера. Особенно ей приглянулись тяжёлая керамическая ваза и канделябр с тремя рожками, а после и томик стихов, который она принялась читать для успокоения у окна.

За этими размышлениями она не заметила, как утро перешло в полдень, а после и вовсе незаметно стало клониться к закату. Именно это время выбрал граф для посещения своей крепостной.

Мещерин стоял на пороге и слегка пошатывался.

— Пе-ла-гея… — с трудом протянул он заплетающимся языком и сделал шаг в комнату, а Ольга тут же подскочила со стула и обошла его, предпочитая, чтобы между ней и пьяным графом было расстояние.

— Хороша, чертовка! Не зря-я я те-бя иска-ал! — хмыкнул он. — Иди же ко мне… — распахнув объятия, он шагнул к ней, но Ольга толкнула стул ему под ноги и, подхватив юбки, запрыгнула на кровать. Граф с грохотом упал.

— Ведьма! — рычал он, с трудом поднимаясь и отбрасывая с ненавистью стул в сторону. — Иди ко мне, Поля! — зарычал он, бросаясь к постели, но поймать успел только лёгкое касание ткани, проскальзывающие сквозь его пальцы.

Ольга ловко спрыгнула с другой стороны, там, где она оставила вазу, и со всей силы обрушила её на его дурную голову.

Пётр Николаевич тут же обмяк, распластавшись на кровати, а Ольга, не теряя времени, ринулась к приоткрытой двери.

Ольга практически ликовала, когда, выскочив за дверь, умудрилась ещё и повернуть оставшийся в замке ключ. Но, развернувшись, она остановилась, а победная улыбка тихо испарилась

Савва Игнатьевич стоял напротив и самодовольно скалился, оголяя свои желтеющие зубы.

— Так я и думал… Больно дерзкая ты, Пелагея! Тебя нужно укротить, как укрощают дикую кобылицу.

Ольга скривила губы и уже не пыталась держать лицо. Взгляд застрял на кнуте, как будто приклеенный. Дыхание сбилось — не верилось, что он действительно им воспользуется.

Кожаная рукоять, потемневшая от пота и грязи, казалась продолжением его ладони. От неё тянулся туго скрученный ремень, блестящий на сгибах, где кожа давно растрескалась. На конце кнута висела разлохмаченная плеть, в которой переплелись тонкие ремешки, и среди них поблёскивал свинцовый наконечник.

Мужчина резко щёлкнул плетью около её ног, заставляя сжаться. От свиста плети мороз пополз по коже.

— Думаю, ты строптивая только оттого, что пока твоя кожа не знает, что такое хлыст, — скалясь, он медленно скручивал хлыст, подходя к ней. — Что с графом сделала? Прибила? — в этом вопросе слышалась надежда. Ольга тут же вскинула голову, вглядываясь в его глаза.

— Он жив, — шепнула она.

— Жаль… Было бы чудесно, если бы ты его убила, правда, мне пришлось бы тебя наказать, но это такая ерунда, — усмехнулся он, смотря прямо ей в глаза. Девушке послышалось предложение в его словах, отчего она с сомнением нахмурилась.

— Вы имеете ввиду...? — поражённо выдохнула Ольга. Такого предложения она точно не ожидала. Они смотрели друг другу в глаза, она с ужасом запоминала его мутноватую серую радужку глаз, лопнувшие капилляры в глазном яблоке и абсолютную жестокость.

— Что Полька затеяла? Где барин? — внезапное появление Акулины не понравилось Савве Игнатьевичу, он скривился от её голоса, как от лимона.

В это же время в спальне, где девушка заперла Мещерина, послышались стоны, недовольное ворчание и глухие шаги. Граф остервенело дёрнул ручку, недовольно ударяя кулаком по двери.

— Открой, окаянная! — кричал он в перерывах между ударами.

— Баба… — тихо выдохнул управляющий, хватая девчонку за руку и оттаскивая от двери. — Толку никакого…

— Божечки! — кинулась Акулина отпирать графа. — Чтоб у тебя руки отсохли, Пелагея! — причитала она, кинувшись к нему в объятия, да только мужчина её оттолкнул, отчего крепостная ударилась о косяк двери.

— Поди прочь! — не удостоил он её и взгляда, уверенно приближаясь к вытянувшейся по струнке Ольге. Сейчас она понимала, что силы не равны, а потому не шевелилась и с каждым его шагом всё выше вскидывала гордо подбородок.

Казалось, удар его отрезвил. Глаза были злые, а движения резкие, но уверенные.

— Убить меня задумала, окаянная? Не выйдет! — ухватив за подбородок, он смотрел ей в глаза, пылая негодованием и холодной решимостью.

В голове у Ольги мелькнула единственная мысль — убьёт!

— Я никогда не буду вашей, — спокойно произнесла она, помня, что её достоинство он отнять не в силах.

— Думаешь? — усмехнулся он. — Ты будешь меня умолять, Пелагея! — выплюнул он. — Пятнадцать ударов, — бросил он фразу, от которой у Ольги всё рухнуло в душе: губы резко пересохли, а дыхание сбилось. — Сомневаюсь, что твоё нежное тело, не знавшее физического труда и наказаний, выдержит это. Возьми свои слова назад и отделаешься пятью ударами, — он коснулся её лица кончиками пальцев. От этого прикосновения её передёрнуло. Какая мерзость!

— Нет, — её голос потерял любые краски, в душе царила паника, но и склониться перед ним и отдать своё тело ему на поругание она была не готова. Всё в ней этому противилось.

— Будь твоя воля, — отступил он, усмехаясь. — Савва, надеюсь, твоя бахвальная игра с плетью имеет под собой основания… Пелагея должна усвоить этот урок на всю жизнь…

— Будьте уверены — вы будете довольны! — медленно растянул он губы в улыбке, крепче сжимая руку девушки и чувствуя её сопротивления. — Успокойся, дура! Только зря силы тратишь, а они тебе ой как пригодятся… — говорил он, таща её во двор.

С каждым шагом в душе у неё всё холодело, и она вновь начала брыкаться. Это забавляло мужчин. Как только они вышли во двор, к ним подоспели два широкоплечих крепостных мужика, что были явно не на её стороне. Они смиренно выполняли приказ барина, оставшегося стоять на крыльце.

Ветер кружил снежную пыль, она ложилась на её волосы и плечи, покусывала щёки лёгким морозцем, под сапогами мужчин хрустел чистый снег, но она не обращала на это внимания. Казалось, что внутри у неё всё было гораздо холоднее — ужасающий лёд сковал её.

Девушку подтащили к столбу около конюшни. Ольга с ужасом взглянула на него, всё происходящее казалось нереальным. Она никак не могла принять, что творящаяся дичь — это её жизнь. Осознание пришло только тогда, когда в её запястья впилась жёсткая верёвка, привязывая к столбу, а дорогая ткань её изящного платья на спине с треском порвалась под натиском грубых рук.

— Даю тебе последней шанс, Пелагея… Выбирай! — приказал Пётр Николаевич, но Ольга сознательно сжимала губы и демонстративно молчала.

Из прошлой жизни она точно помнила, что не физическая боль ломает, а часто слабость при выборе. Она разъедает душу, медленно убивая.

Душа в этом теле и в целом в этом мире единственное, что было по-настоящему её. Она от неё не откажется, не поступится…

— Начинайте! — не получив ответ, Пётр Николаевич исходил в злобе. Её молчание его унижало. Как какая-то крепостная может ему противиться?

Первый свист плети резко разорвал сгустившуюся на дворе тишину. Ольга зажмурилась, а время для неё в тот миг остановилось.

Она выдержала пятнадцать ударов молча, заливаясь слезами от боли, что разрывала каждую клеточку её тела. И только когда Савва Игнатьевич опустил плеть в последний раз, девушка со свистом выдохнула и потеряла сознание, рухнув в бурую кашу некогда белого снега.

***

Сознание возвращалось к ней урывками. Ольга лежала в маленькой тёмной комнатке на старом матрасе, тело горело в огне, а разум тонул в бреду.

Её вытягивал тихий голос да заботливое касание рук, которые держали её в этом теле.

— Барин, помрёт ведь… — причитал женский голос, взывая к совести того, у кого её, казалось, отродясь не было. — Я ей примочки и из зверобоя, и из ромашки делала… не помогает.

Пётр Николаевич с бессильной злобой смотрел на свою крепостную, которая даже в бреду оставалась непокорной, третий день валяясь в жару. Смерть была желанна для неё, но не для него.

— Вызовите лекаря, — с усилием проскрежетал он, отдавая распоряжение и тут же покидая комнатёнку в тёмном флигеле для слуг.

Она была тесной для него, давила на него, почти пробуждая в нём чувства, что были ему не свойственны.

Вернувшись в светлые барские комнаты, он, встряхнув головой, постарался отбросить прочь мысли о Пелагее.

— Акулина, где ты?! — возмутился он, зовя покорную ему девушку. — Согрей меня! — приказал он ей, стоило девушке показаться на пороге гостиной. — Станцуй, да так, чтобы кровь в жилах вскипела! — заявил он, звякнув хрустальным графином и наливая в рюмку на тонкой ножке настойку.

Крепостная тут же томно улыбнулась, делая шаг к нему.  Она была хороша, а тело податливо, но всё же, глядя на неё, он представлял другую.

Ольга же тем временем продолжала сгорать. В болезненном бреду её преследовал хоровод лиц тех, кто когда-то был ей так дорог.

— Не исчезай, — шептали потрескавшиеся губы, когда прежде отчётливое лицо её сына стало таять, и она забыла цвет его глаз, — останься со мной, — молила она Володю, что казался ей главной не случившейся любовью её прошлой жизни, — прости меня, — молила она князя Дмитрия Гарарина. Один за другим они исчезали, унося с собой кусочки её души. И только чей-то благородный взгляд удерживал её на грани между жизнью и смертью. В бреду она не могла точно рассмотреть его лицо, но где-то глубоко её сердце уже знало.

Тем временем Игнат Николаевич, вызванный барином лекарь, недовольно поджимал губы. Чрезмерная жестокость наказания его не радовала.

— Всего-то пятнадцать плетей, — пожал Савва Игнатьевич плечами под тяжёлым немигающим взглядом уездного лекаря.

— Всего-то? Голубчик, приглядитесь! Она умирает. Для столь хрупкой девицы это чрезмерное наказание.

— Она крепостная, — попытался отмахнуться управляющий, но был остановлен взмахом ладони.

— Крепостная-не крепостная, но граф Мещерин велел лечить, оставьте нас… Здесь и так не хватает воздуха! А вы, голубушка, — обратился он к замершей поварихе, — будьте любезны вскипятить воду, приготовить чистые тряпки да уксусу принесите. Прежде чем обработать раны, нужно удалить скопившийся гной…

Отдав распоряжение, он скинул пиджак и, закатав рукава своей рубашки, аккуратно приступил к осмотру. Управляющий бил чётко, плеть не коснулась её плеч, но между лопатками и ягодицами на ней не осталось живого места. Плеть рассекала кожу до самого мяса, а за три дня края ран начали гноиться, несмотря на старания поварихи, что украдкой за ней ухаживала.

Он налил уксус в миску и, смочив чистую тряпицу, осторожно начал промывать воспалённые края ран, стараясь не причинять лишней боли. Запах гноя и крови наполнил тесную комнату, но Игнат Николаевич, сохраняя невозмутимость, методично очищал каждую рассечённую полосу.

Повариха же, как бы ни хотела помогать и дальше, была вынуждена вернуться на кухню —   барин желал ужинать, а у неё стерлядь ещё не была в печь поставлена.

— Эх, голубушка, за что вам такие испытания? — сочувственно бормотал он, понимая, что если девица и выживет, то шрамы останутся с ней на всю жизнь.

Ему не нравились гнойные края ран и бугры, что налились жидкостью код кожей.

— Поздно шить, — пробормотал он, разговаривая с девицей. Он давно заметил, что если кто-нибудь пытается удержать несчастных на земле, разговаривает с ними, сочувствует, то чаще происходит чудо. — Шов теперь только смерть притянет. Надо дать ранам высохнуть…

Он сделал маленький надрез у самой нижней полосы, и густая сукровица вытекла на тряпицу. Девушка вздрогнула, а без того прерывистое дыхание пошло хрипом.

— Потерпи, голубушка, теперь полегчает, — успокаивал он тихо, промывая рану уксусом и прикладывая чистую повязку. Рана за раной он обработал всю спину, наложил мазь, а после дал ей немного капель лауданума для облегчения боли.

Устало опустившись на колченогий стул подле кровати, он запрокинул голову, молясь за её душу. В то время как в доме играла музыка и звучал смех. Граф праздновал, отдаваясь разгулу.

— Как она? — обеспокоенно спросила повариха, улизнувшая с кухни сразу, как отдала последнее блюдо.

— Сколько мы уже знакомы, Авдотья? — устало выдохнул лекарь. — Много. Такой глупой жестокости этот дом не видывал. Если к утру жар спадёт, то она выживет, если же пойдёт чернота, то зовите вновь…

— Чернота? — сипло выдохнула повариха.

— Гниль… Если пойдёт, то вряд ли вытянем.

Женщина перекрестилась, зашептав молитву, а лекарь, сжав на прощание её плечо, покинул комнату. Всё, что он мог, он сделал, остальное оставалось за девушкой…

Ах ты, долюшка, моя,

Долюшка сиротская,

Нет ни матушки, ни батюшки,

Только горюшко одно.

(отрывок из русской народной песни «Ах ты, долюшка, моя»)

Мягкий женский голос баюкал Ольгу на волнах. Сознание плавно качалось, то поднимаясь к свету, то снова утопая в вязком тумане.

Воздух пах смесью трав, крови и уксуса. Веки налились тяжестью и дрожали, тело не слушалось. Глухая боль окутала всё тело. Невозможно было ни вздохнуть без неё, ни забыть про неё хоть на секунду. Воспоминания яркой вспышкой взорвались в сознании Ольги, заставляя её вымученно застонать.

— Ох, деточка! — обрадованно прошептала повариха, подскакивая со стула и касаясь мозолистой ладонью её лица. — Очнулась! Радость-то какая!

— Пить… — прошептала Ольга, с трудом разлепляя веки.

— Сейчас-сейчас, — Авдотья тут же потянулась к кружке с колодезной водой, в то время как Ольга попыталась приподняться на локтях, лежать на животе было неудобно. Но вспышка боли прокатилась по спине, заставив вспотеть от бессилия.

— Лежи, не шевелись, козочка моя, — ласково погладила её по голове повариха. — Жить будешь, а остальное… всё пройдёт… — выдохнула она устало, аккуратно приподняла голову Ольги и помогла ей сделать глоток. После чего та вновь устало повалилась на старенькую постель.

— Где я? — хрипя, шептала девушка.

— В одной из комнат для слуг. Здесь давно никто не жил, придётся навести порядок. Игнат Николаевич оставил порошки, надо выпить… — проговорила она, аккуратно беря их и засыпая в рот Ольге.

У неё сил сопротивляться не было, сознание скользило по самому краю, потому она не сопротивлялась и быстро провалилась в беспамятство по новой.

В следующие сутки она то и дело просыпалась и вновь проваливалась в небытие. Хоровод лиц и встреч кружил перед глазами, болезненные воспоминания смешивались с теми, что дарили радость.

Чаще всего в комнатке она была одна и потому, когда действие лауданума подходило к концу, тишину разрывали стоны боли и всхлипы, она не скрывала эмоций, позволяя горечи выйти наружу.

Ольга постепенно возвращалась к сознанию. Боль стала частью её. Каждый глоток воздуха становился пыткой. Дыхание отдавалось болью в районе лопаток и поясницы, словно кожа натягивалась на живое мясо. Жар покинул её, оставив после себя слабость. Порой она даже не могла сама дотянуться до кружки с водой. Руки тряслись и безвольно опускались. Она умудрилась даже разлить содержимое, а потом горько плакала, как небольшая лужица собирается на полу. Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, день. И вдруг скрипнула дверь, шаги и знакомый голос вывел из оцепенения.

— Ну что ты Полюшка… Я сейчас! — вошедшая повариха кинулась помогать ей, набирая новую порцию воды.

— Как тебя зовут? — выдохнула Ольга.

— Неужто жар по-новой вернулся? Авдотья я, но все меня зовут Дуней. Спи, мой ангелочек, — заботливо напоив девушку и дав ей лекарства, она уселась на стул подле неё. Когда дневные заботы заканчивались, она приходила к постели девушки и заботилась о ней, напевая песни.

Дуня любила петь с детства: казалось, что, закрыв глаза, она проживает жизнь, где нет ни боли, ни барина, ни зимы — только тепло и голос, что держит на свету. И Пелагеюшку к этому приучила.

Первые годы она трудилась, как и другие девчонки, в доме — таскала воду, мыла полы, училась незаметности. Но когда ей исполнилось десять, граф с приятелем, прогуливаясь по саду, случайно услышали её ангельский голос. С того дня жизнь Пелагеи изменилась: настоящие учителя обучали её пению и наукам, а Дуня с гордостью и тревогой смотрела, как девочка превращается в барышню. Жаль, что ей прошлось очнуться от столь прекрасного сна…

Через неделю Ольга уже смогла сидеть и сама о себе заботиться, она даже попыталась встать, чтобы немного размяться. Именно в этот момент к ней заявилась Акулина. Подбоченившись, она недовольно смотрела на девушку.

— А Дуня говорит, что ты еле двигаешься, а оно вот как…

Ольга, замерев, удивлённо смотрела на девушку. Неужели она и вправду не видит, что она еле стоит на ногах?

— Я в первый раз встала. Пробую размять мышцы.

— Ну-ну… Мне-то рассказывать не надо, какая ты немощная, — хмыкнув, она медленно подошла к ней, нависнув над ней. — Завтра чтобы приступала к работе! Не захотела постель греть, будешь полы драить да камины и печи топить!

Ольге с трудом удалось запрокинуть голову и в тусклом свете присмотреться к Акулине. Под её правым глазом залегли жёлто-коричневые тени, оставшиеся от чьей-то тяжёлой руки.

— Отчего ты такая змея, Акулина? Ведь и самой не сладко живётся… Где же твоё сострадание?

— Почему я должна жалеть? Меня никто не жалел! — бросила она, резко отворачиваясь. Уже у двери, не глядя, добавила, — Чтобы на рассвете приступила к работе!

Она заперла дверь на замок, оставив Ольгу в глухой тишине. От холода и унижения хотелось закричать, но сил не было — только слёзы злости тихо скользили по щекам. Ноги её дрогнули, и она, медленно цепляясь руками, села на старую кровать, сжав посеревшую простынь в кулак.

Этот граф был чудовищем, но по счастливому праву его рождения все закрывали на это глаза.

— Я тебе отомщу. И за себя, и за всех других, чью жизнь ты исковеркал, — шепнула она, желая напомнить в первую очередь себе, что сдаваться рано и она ещё сможет всё перевернуть!

Позже, когда Дуня вернулась в комнату, она расстроенно качала головой, накладывая мазь на только начавшие затягиваться следы на спине.

— Рано тебе, ангелочек… Да только куда деться? — смирение и боль смешивались в душе у неё в то время, как в душе Ольги закалялась сталь. Она с ужасом поняла, что сейчас готова принять предложение Саввы Игнатьевича. Если ей представиться возможность, то… Тошнота подкатывала от одних только мыслей, и она гнала их прочь.

Но когда по утру, ещё в рассветной мгле, она была вынуждена таскать тяжёлые вёдра с углём и дровами, она всерьёз рассматривала этот вариант. Удивляясь, откуда в ней такая жестокость.

По утрам дрожащими руками она чистила печи и камины от золы и разжигала огонь, днём же она мыла полы, ловя на себя задумчивый взгляд Акулины. Та, словно коршун, следила за ней, не давая отлынивать от работы. И ей было всё равно, что Ольга под вечер буквально приползала в свою холодную комнатку и если бы не Дуня, то так бы и падала без сил. Но повариха упрямо вытаскивала девчонку с края, обрабатывая спину. Некоторые раны лопались, приходилось протирать их разведённым уксусом, густо мазать мазью на основе свиного сала и трав, отчего Ольге казалось, что она воняет.

Но через три дня постоянной работы, её тело почти привыкло к постоянной боли, и у неё хватало сил на обыск. По утрам, когда барин спал, а большинство прислуги было занято своими делами, она стала просматривать документы Мещерина.

Он в своём чувстве превосходства даже мысль не допускал, что прислуга посмеет сунуть нос в его бумаги и счётные книги, поэтому оставлял их незапертыми. Ольга посмела. Она надеялась найти свою вольную, эта надежда не отпускала её, но и компромат на графа тоже подошёл бы. Он был не чист на руку со своими крепостными, а это означало, что и с другими он не будет лучше. Может, просто свою злобу завуалирует за широкими улыбочками, но гнилое нутро своё возьмёт.

Пока она оправлялась от экзекуции, она словно перестала его интересовать. Потому, набираясь сил, она работала и искала путь к спасению. Пару раз она встречалась взглядом с Саввой Игнатьевичем, и такая её брала злость... В её ушах тут же всплывал резкий звук свистящего в воздухе кнута. Это воспоминание спасало её от ужасающего выбора, который ежедневно всплывал в её голове.

В эти дни она научилась быть тенью, опускала взгляд и незаметно отступала, стоило ей заслышать шаги.  Именно эта приобретённая привычка позволила ей заметить, что Савва Игнатьевич, в отличие от графа, был более осторожным с бумагами. Чистя камин в кабинете Петра Николаевича и заслышав осторожные шаги, она предпочла спрятаться за пышными портьерами, которые укрывали её хрупкую фигуру, но позволяли ей видеть происходящее.

Она с интересом наблюдала, как он копался в свежих накладных. Вчера их ещё не было. Они хранились в выдвижном ящике стола Петра Николаевича. Приказчик ещё не успел разобрать их.

— Что вы здесь делаете, Савва Игнатьевич? — только подумала Ольга о приказчике, как он незаметно появился, решив заняться работой гораздо раньше обычного.

— Да я проверяю работу прислуги. Вы же знаете, Пелагея разжигает камины да печи… Слежу, чтобы она не отлынивала, — резко отпрянул он от стола, не забыв припрятать за спиной пару бумаг с печатями, а после незаметно прикрыл ящик стола ногой.

— Что-то я её здесь не вижу, — подозрительно щурился приказчик, приближаясь к управляющему.

— Вот и я! Негодница! Видно, порка прошла понапрасну и нужно повторить, — ухмыльнулся он, а девушка неосознанно передёрнула плечами. — Пойду найду её! — ускользнул он.

Приказчик проследил за ним задумчивым взглядом, а после, не теряя времени, подошёл к столу, скользнув рукой по оставшимся со вчерашнего вечера документам, и открыл нужный ящик, начиная перебирать накладные. Отчего у Ольги аж зачесались пальцы самой просмотреть их. Явно там что-то есть! Иначе бы эти два скольких типа так не рвались до них.

— За девицей, говоришь, следишь… Ну-ну! — разозлился приказчик, доставая маленький ключик и закрывая ящик, а после, спрятав ключ у себя в кармане, поспешил за Саввой Игнатьевичем. — Это мы сейчас проверим!

Только за ним хлопнула дверь, Ольга тут же поспешила вытащить спрятанное ведро за портьерой и подтащила его к камину, начиная работать. Руки дрожали больше обычного, щепа валилась из пальцев, но она точно понимала, что её сейчас ищут и лучше будет, если застанут за работой!

Она не ошиблась. Только огонёк зацепился за чуть отсыревшие дрова и стал въедаться в трухлявую кору, как они вернулись.

— Посмотрите-ка… Где была? — с порога задал хлёсткий вопрос Савва Игнатьевич.

Ольга, нахмурившись, с сомнением посмотрела на него, всем своим видом показывая, что этот вопрос весьма глупый.

— За дровами ходила да печи разжигала… — пожала она плечами, показывая на свои вёдра.

— Врёшь! Не было тебя здесь! — сверкал он красными от недосыпа и чрезмерных возлияний глазами. Капилляры полопались и почти полностью затянули белки.

— Может, в дровницу ходила или в столовой разжигала… Я же не знаю, когда вы меня искали.

— Хватит, — голос приказчика оборвал претензии Саввы Игнатьевича, — пойди вон, — обратился он к девушке, не спеша продолжать при ней разговор.

Ольга, к удивлению Саввы Игнатьевича, проворно собрала свои вёдра и лопатку и поспешила прочь, оставляя за собой небольшую дверную щель. Ровно для того, чтобы, замерев у стены, прислушаться к разговору.

— Видел? Врёт! Негодница! Точно отлынивала!

— Оставь девку в покое. Меня твоя показная хозяйственность не трогает. Что искал поутру в хозяйских документах?

— Ничего. Говорю же, крепостную сторожу… Знаешь же, как барину она люба…

— Брешишь… Поймаю, барин вздёрнет тебе! Как и твоих подельников-конокрадов. Теперь тебе ему нечего предложить. Господина Крапивина ты сдал, и тому теперь вряд ли удастся оклематься от долгов и неподъёмного штрафа. Наш граф постарался, чтобы никто ему не дал займ для его выплаты… Так что я бы на твоём месте хвост бы прижал…

— А ты не на моём месте. Я — человек вольный… Хочу — служу, хочу — нет… — послышавшиеся шаги заставили Ольгу поторопиться и юркнуть в библиотеку, радуясь, что та была по соседству.

Разгребая золу, она кусала губу, не давая грубым словам сорваться с языка. Её спаситель не только лишился репутации, но и погряз в ещё больших долгах… Этого для него она не хотела.

Единственное, что её радовало — из разговора мужчин она уяснила две вещи. Во-первых, конокрадов возглавлял затаивший обиду Савва Игнатьевич, поэтому именно земли Крапивина дважды были подвергнуты уводу коней, а второе, что она права. Не чист на руку Мещерин, если бы с документами всё было в порядке, переживал бы так приказчик?

Разобравшись с печами и не чувствуя поясницы, она задумчиво провожала взглядом подводы, что въезжали во двор.

— Почему не работаешь? — голос змеюки-Акулины раздался над самым ухом, вот только Ольга и глазом не повела. Когда человека постоянно держат в страхе, причиняют боль, ему в какой-то момент становится всё равно. Потому девушка медленно обернулась, устремив прямой немигающий взгляд на неё, заставляя ту первой отступить, да к тому же и перекреститься.

— А что за подводы? — не устояла Ольга от вопроса.

— Так это остатки зерна, что граф поставляет в ведомство, да лес. Солдаты из уездного гарнизона приехали забрать.

Ольга, призадумавшись, и вправду вспомнила, что видела документы на поставку зерна и дров для армейского интендантского склада.

— Не стой, разинув рот, а лучше начинай натирать полы! — на расстоянии предпочла она отдать приказ, а Ольга, заметив приказчика, что на улице обменивался приветствием с поручиком, который довольно накручивал свои усы, сделала вид, что впечатлилась приказом Акулины и, подхватив ведро с чистой водой, ринулась в столовую.

Разлив для приличия воду и с силой проведя щёткой по полу, она замерла, будто выбирая место, где нужно оттирать особенно тщательно. На самом деле она прислушивалась.

В гостиной поручик с удовольствием прикладывался к настойке; стекло звенело, когда он ставил рюмку на стол. А шустрый приказчик разворачивал перед ним накладные — одна за другой.

Поручик подписывал их легко, почти лениво, даже не взглянув на цифры. Будто расписался бы и на пустом листе.

И хотя слов о деньгах не прозвучало, Ольге стало ясно: всё между ними давно схвачено. И это молчание говорило громче любых признаний.

Ольга мысленно ликовала, она нащупала след, по которому нужно идти, а она теперь в том положении, что не просто будет разнюхивать, она будет рыть, пока не докопается до нужных бумаг.

— Это последние подводы в этом году, — протянул поручик, который почти полностью осушил поставленный перед ним графин. — А я совсем забыл и не все документы для отчётности захватил. Через четыре дня буду на почтовой станции у Реутова, не сочтите за труд… — слегка улыбнулся он одними уголками губ.

— Конечно, конечно, — понятливо заверил его приказчик, — будем-с… Не стоит затрудняться дальней поездки в наше поместье. Встретимся там.

Ольга ликовала в душе, в то время как на лице отражалась усталость от тяжелой работы и болезни. Она тщательно старалась не допустить даже капли блеска счастья в глазах.  Она продолжила работать тщательно, напоказ… В то время как поручик вальяжно покинул столовую и стал командовать работами во дворе. Разве можно удержаться и не отдать пару указаний?

Хоть она и была уверена, что поручик не чист на руку, но доказательств всё ещё не было. Она знала, когда и где будет встреча, но толку-то? Сбежит, опять будет беглой, к словам которой никто не прислушается. А когда вернут… Она и вовсе боялась представить, что будет. Ещё одну такую порку она не переживёт. Если уж бежать, то с неоспоримыми бумагами на руках.

— Ну что, Пелагея? Как тебе теперь живётся? — насмешливый голос Петра Николаевича заставил её плечи окаменеть. Он был трезв, и его тёмный взгляд был полностью сосредоточен на ней. — Тяжело… — напускное сочувствие ему не шло, потому она недовольно поджала губы и, медленно обернувшись, поднялась.

Она не могла ему позволить лицезреть её на коленях.

— Ничего, ваша светлость. Справляюсь, — холодно ответила она ему.

— Ну-ну, — мужчина медленно, словно кот, зажавший мышь в углу, стал обходить девушку. Она силой заставляла себя стоять на месте, чувствуя, как волоски вставали дыбом, а кожа покрывалась липким потом. — Бледная, ссунувшаяся, в тряпках… Тебе это не идёт, — выдохнул он ей практически на ухо. Обойдя её со спины, он замер, — разве тебя к этому с детства готовили?

Его дыхание со вкусом табака и мятного леденца колыхало выбившиеся волосы из косы у неё над ухом.

— Позволь тебе помочь, — схватил он её за плечи, наваливаясь со спины.

— Помочь? — с силой рванулась она, вырываясь. — Также, как помогли с плетью? Я не буду вашей, сколько раз мне говорить?!

— Поздно, ты уже моя… И, поверь, от своей судьбы ты не уйдёшь! — зло сверкнул он глазами, — Чем больше ты сопротивляешься, тем только больнее делаешь себе. Смирись!

— Смириться… — выдохнула Ольга, с ненавистью смотря на его вальяжность, на то, как он держал себя, на то, как обращался с другими… — Как вам самому от себя не противно? Вы не верите в бога?

— Отчего же… С божьей милостью я родился на своём месте.

— А как же заповеди? — хмыкнула она… — Я ведь должна была быть свободной, и вы это знаете! — решила она делать вид, что обладает куда большей информацией, чем было. — Вы лишили меня вольной!

— Чушь! — рассмеялся он, да только глаза были холодны. — Зачем моему отцу дарить вольную какой-то крепостной? Вкладывать столько сил и денег в обучение… Ты глупа, если надеялась на что-то иное!

— Я не какая-то крепостная, — загадочно протянула она, — вы ведь это и сами знаете! Вы ведь всегда замечали его особую благосклонность, щедрость… Как он ласково со мной обращался… И нет! — оборвала она его, не давая вставить слово. — Не стоит говорить, что это низменные позывы его плоти. Я для него была большим! — наступала Ольга на графа, решив его обескуражить и, похоже, выходило. Замерев, он не спускал с неё глаз, ожидая продолжения. — Плоть от плоти его…

— Брешишь… — сквозь зубы, со свистом произнёс он.

— Вы и сами так думали не раз! — уличила она его. — Но не решались сказать это вслух!

— И что же ты тогда мне не сказала?! — в два шага он сократил расстояние между ними и прежде, чем она опомнилась, схватил, словно куклу, встряхивая несколько раз.

— Верила в вашу честь да клялась батюшке на смертном одре… Но с тех пор та Пелагея умерла, и я не чувствую за собой греха.

— Ведьма. Врёшь в глаза!

— Да? Отчего же вы сомневаетесь? Сами ведь так думали… Почему он дал мне вольную? Она-то была… — девушка била наугад и находила подтверждение в его глазах. Ольга позволила себе горько улыбнуться уголками губ и добила его всего парой слов. — Гореть вам в аду, братец… Хотите меня? Да будет так…

Рассмеявшись, словно её настиг нервный срыв, она отступила на шаг и, отвернувшись к нему спиной, стала резко стягивать рубаху. Молясь, чтобы её догадки были правдой.

— Вот она я! — оголив спину, показывая тем самым шрамы, Ольга молилась Богу, чтобы ему было противно. Так оно и было. — Ну что, вы меня не берёте, брат?! — тихо шепнула она, чувствуя, как трясутся от страха её колени. — Вот она ваша кровь…

— С ума сошла?! — от резкого изменения её поведения он смотрел на неё с сомнением, а после и вовсе отпрянул, словно она была ядовитой змеёй, с брезгливостью глядя на исполосованную шрамами спину. — Не забывайся!

— Разве я могу? С вашей-то заботой и лаской?!

— Пойди прочь! Да так, чтобы глаза мои тебя не видели! — яростно выплюнул он.

Ольге не нужно было повторять. Подхватив рубаху и ведро, расплескивая по пути воду, она ринулась прочь, чувствуя на своей спине мечущийся взгляд графа.

Юркнув в чулан, она с бьющимся сердцем прислонилась к холодной стене и стала поправлять натянутую по пути рубаху.

— Сегодня мне повезло, но остановится ли он в следующий раз?

За окнами мела метель. Снежинки, подхваченные ветром, сбивались в плотные белые комья и с глухим шорохом ударялись в окна. Стёкла звенели от порывов.

А на кухне было тепло. Ольга, притаившись у стола, чистила морковь и репу. Авдотья, видя, как тяжело приходится девушке, отвоевала её для кухонных работ. Как-никак тепло да сытно — корка хлеба лишняя перепадает…

В печи стояли курники. Аромат сдобного теста, смешанного с запахом печёной курицы, заставлял желудок девушки страдальчески выводить трели.

У Михаила хоть и был победней стол и пироги были с капустой, зато хватало всем. Здесь же она кроме репяной похлёбки, простого хлеба да пустых щей ничего не пробовала.

Авдотья, бросив на неё мельком взгляд, потянулась за прихватом, чтобы вытащить пироги, да один случайно уронила.

— Ох, батюшки… Как же это барину подавать?! Нельзя! — причитала она, подхватив горячий пирожок. То ли случайно, то ли по задумке её, он оказался ещё и выпачкан в саже. — Такой точно на стол не годится… На-ка, Полька, бери! — велела она, подавая девушке курник, что так заманчиво пах курицей.

Ольга взглянула на неё с благодарностью и, не раздумывая, схватило его.

— Ты что творишь? — возмущённый возглас Акулины донёсся от дверей. Она сегодня по-барски куталась в цветастую новую шаль. — Ишь что удумала! Барскими курниками подкармливаешь!

— Хочешь? Бери!  — протянула Ольга ей ладонь, специально выставив неприглядной стороной.

— С полу ведь, — возмутилась Авдотья, а Акулина, тут же сморщив нос, отмахнулась от пирога и Ольга, не теряя времени, отряхнула и спрятала в карман своего передника. — Ох, что за шаль!  — похвалила она обновку Акулины.

— Граф подарил! — гордо заявила она, проходя по кухне, нарочито закутавшись в неё. — А ещё и тулуп из овчины!

Ольга еле заметно скривила губы в улыбке, прекрасно понимая, что та пришла макнуть именно её носом. Похвалиться, показать, что она её «уделала».

— Что же ты и тулуп на кухню не надела? — усмехнулась Ольга.

— Он у меня в спальне в шкафу полным одежды висит.

— Куля, посторожилась бы ты с барином, — тихо качнула головой Авдотья.

— А ты не завидуй!

— Чему тут завидовать? — фыркнула повариха, раскладывая горячие курники на блюдо. — Тулупу? Так и в гробу тепло бывает! Дура ты, Куля, — припечатала она, подавая той барское угощение.

Акулина передёрнулась, но промолчала.

Ольга внимательно пригляделась к девушке, и когда та потянулась за блюдом, едва слышно ахнула: руки у той были в свежих синяках.

— Зачем тебе это всё? — не смогла она промолчать.

— Не все же у нас барынями воспитаны! — огрызнулась Акулина. — Кому-то приходится себе место подле барина иными путями добывать. Всем, знаешь ли, хочется и вкусно есть, и красиво одеваться, а не в полях помирать…

Покачивая бёдрами, она плавно поплыла в гостиную, где второй день играла музыка. Барин изволил кутить. Ольгу это радовало — её он не звал. А сегодня поутру ей даже повезло. Убирая в гостиной, где накануне вечером граф и его пара прибывших друзей играли в карты, ей удалось найти десять рублей.  Она раздумывать не стала и в этот раз припрятала находку. Совесть молчала, а скорее даже наоборот покрывала её.

Она, скрутив банкноту, спрятала её в щель между половых досок в чулане, в котором в последнее время полноправно хозяйничала.

— Может, всё ещё и наладится, — шептала Авдотья, — глядишь, притаишься на кухне, а барин про тебя и забудет?

Ольге верилось в это с трудом. Пётр был не из тех, кто отпускает — он будет ломать, пока не сломает, а ведь ещё есть и Савва Игнатьевич. Он пытался также прижиться подле барина и вовсю использовал для этого девушку, шпыняя её и унижая.

Но Ольга помнила, что он утащил бумаги у приказчика…

— Спасибо тебе, — Ольга неожиданно для Авдотьи обняла её и поцеловала ту в щёку.

— Ангел мой, — растаяв, повариха потрепала девушку по головке, а после, потушив последнюю свечу на кухне, поспешила спать.

Ольга же спать не спешила. Она пошла к своей комнатушке дальней дорогой и заглянула в гостиную, где, как и вчера, остались спать сбитые с ног выпитым Савва Игнатьевич и один из друзей графа. Они спали крепко, похрапывая на весь первый этаж.

Потому Ольга решилась подойти к ним, предварительно сняв обувь. Она хотела знать, что за накладные увёл Савва Игнатьевич из барского кабинета, вот только тот свою комнату закрывал на ключ и вешал его на шею.

Она понимала, как должна работать эта афера с поставками, но доказательств она так и не нашла…

Она медленно шла, вздрагивая от каждого всхрапа, от каждого почёсывания сквозь сон и поворота. Савва Игнатьевич развалился на софе подле стола, за которым они играли, ворот рубахи распустил, а шейный платок и вовсе валялся поодаль. Недолго думая, пока он крепко спит, Ольга потянула за шнурок, снимая его через голову. Она впилась взглядом в его лицо, не мигая, боясь, что он почувствует…  Но он только причмокнул, переворачиваясь.

Выдохнув, она понеслась прочь.

Сердце громко стучало в груди, в ушах шумело, а она с силой сжимала ключ, что безбожно врезался в её ладони. Казалось, что её босые шаги громом раздаются в пустых коридорах.

Но никто не спешил её разоблачать, потому она зажгла дрожащими пальцами свечу и стала медленно обыскивать его комнату. Помня его манеру припрятать ценное в стуле, она осмотрела мебель, но ничего не нашла. Сердце ускорилось, ведь время шло, а она ничего не находила.

Обыскав матрас и все возможные щели, она буквально чувствовала, как надежда уплывает сквозь пальцы.

Она понимала, что времени прошло достаточно и ей пора возвращать ключ, пока Савва Игнатьевич не проснулся. Шаги в коридоре заставили её опомниться и подскочить. В последний момент она погасила свечу и встала по другую сторону от двери.

Она, скрипнув, медленно отворилась. Ольга же, побледнев, практически перестала дышать.

— Пьянь! Дверь забыл закрыть, — радостно шепнул приказчик, проходя в глубь комнаты. В его руках плясал огарок свечи, а взгляд метался по комнате.  — Где же ты мог спрятать накладные?

Ольга, воспользовавшись ситуацией, пока дверь была открыта, а приказчик не смотрел на неё, на цыпочках выскочила из комнаты, прислонившись к стене, и медленно побрела прочь, не желая привлекать к себе внимание. Когда она почти добралась до поворота, дверь в комнату Саввы Игнатьевича захлопнулась, словно выстрел раздался в тишине. После чего она моментально открылась, а приказчик высунул голову и стал осматриваться.

Ольге повезло в ту ночь. Она успела отступить за поворот именно в этот момент, а после обессиленно сползла по стене и, дав себе всего десять секунд, чтобы надышаться, она вернулась к себе в комнатушку и забылась в тревожном сне.

На следующий день она чувствовала, как к горлу подкатывает паника. Ключ она не вернула. И когда Савва Игнатьевич, по своему обыкновению, словно коршун налетел на неё, она решила, что он знает.

— Ну что, Полька? Ещё не надумала к барину в постельку прыгнуть? — оскалился он, подкидывая в руках монету.

— Нет, — облегчённо выдохнула она, — но вот другое предложение, может быть, и приняла бы… — она долгим взглядом смотрела прямо ему в глаза, намекая на давно забытое предложение. Ольга понимала, что только дура могла бы согласиться с такой глупостью. Её бы потом казнили… Да сам Савва Игнатьевич первый и вздёрнул её, но зачем ему знать, что она не полная дура и хоть что-то соображает?

— Надо же… — протянул он. — Занятно. Но я не понимаю, о чём ты! Лучше займись своим делом, а не лясы точи… Кстати, ты не находила здесь ключ? — стоило ей отвернуться и немного расслабиться, как прилетел вопрос, который она предпочла бы не слышать.

— Ключ? Какой ключ? — подивилась она. — Здесь много, что утром было… Но ключ я вроде не находила. Но я ещё не всю мебель в порядок привела…

— Я сам! — рыкнул он, подходя к банкетке, на которой вчера спал. Раскидав подушки, он недовольно скривился и пошёл прочь.

— Всё утро ходят тут, ворошат всё… — тихо проворчала Ольга, надеясь, что он её услышит. — То приказчик, то теперь управляющий…

— Приказчик, говоришь? — взвился Савва Игнатьевич.

— Напугали-то, — приложила девушка руки к груди. — Да, он тут тоже что-то искал… Вон в том кресле подушки перекладывал…

Как и ожидалось, теперь он кинулся к креслу и вскоре нашёл свой ключ. Желваки недовольно заходили на его скулах.

— В каком настроении был приказчик? Доволен или зол?

— Я бы сказала, что доволен… Сыт, одет, — сделав вид, что задумалась, ответила Ольга.

— Дура! — заявил он и, разнервничавшись, помчался прочь.

Он даже не заметил, что она тенью метнулась следом. Он не зашёл в свою комнату, а вместо этого стал ощупывать деревянный обналичник двери, что сверху, оказывается, слегка отходил.

Ольга, наблюдавшая из-за угла, мысленно себя укорила — туда она не заглядывала. Видно, как и приказчик. Ведь Савва Игнатьевич, вытащив накладные, довольно их поцеловал и спрятал обратно.

Ольге же решила затаиться и после того, как Савва Игнатьевич ушёл, не без труда, но их достала. Там нашлись накладные на отгрузку леса и зерна. Присмотревшись, она поняла, что Мещерин продаёт один и тот же товар не только армейскому интендантскому складу, но и купцам Харитоновым. Она помнила цифры из счётных книг, у графа не было столько пшеницы и дров, кому-то он продал воздух, а помня поручика, она точно понимала кому... У Саввы за обналичником был припрятан ещё пятак, который она также не постеснялась спрятать за пазухой.

Она нервничала, руки дрожали, но сделать последний шаг она не решалась, выжидая ночи.

Когда её позвали в покои барина, в душе всё оборвалось…

Она хотела сбежать, но Акулина стояла над душой, хоть и скрипела зубами.

— Отпусти меня, Акулина. Пожалей! — шептала Ольга, пока они шли по коридорам. — Он же кутит и забудет, что меня звал…

— Как же?! — хмыкнула она. — Ты не придёшь, на других выпустит пар! Иди, Полька. Сама, дура, виновата. Дала бы ему пару раз, что он хочет, и всё… Позабыл бы тебя. Он цепляется за тебя только потому, что ты сопротивляешься… Любит он такие игры.

И прежде, чем Ольга возмутилась, Акулина толкнула её в барские покои, закрывая за ней дверь.

— И это та самая красавица? — насмешливо произнёс один из приятелей графа, едва девушка переступила порог комнаты.

Мещерин развалился в креслах вместе со своими друзьями и наслаждался кубинским подарком, что сизым дымом окутал их фигуры.

— Что-то не похоже…

— Помнится, когда она выступала на подмостках вашего театра, она блистала, а теперь от красоты не осталось и следа. Волосы непонятного оттенка, лицо мертвенно бледное, — подхватил ещё один, подходя к ней вплотную и рассматривая её, словно корову на базаре. От этого сравнения Ольгу передёрнуло, и она холодно взглянула на него, заставляя того отшатнуться.

— Какая гордячка! Я даже не знаю… — отошёл он от неё на шаг.

— Неужто передумал? — усмехнулся Пётр, не сводя с неё глаз.

— Отчего же? Возьму! — оскалился он, а Ольга, вздрогнув, с удивлением взглянула на него, а потом перевела взгляд на графа, который самодовольно улыбался, найдя способ её унизить ещё больше.

Ольга вскинула взгляд на графа, не сразу понимая услышанное.

— Что?

Мещерин откинулся ещё вальяжнее, по новой затягиваясь, а после пуская дым в потолок.

— Я решил тебя подарить…

— Подарить? — хрипло переспросила она. В голове не укладывалось — подарить можно вещь…

— Да. Ты моя: хочу — оставляю, хочу — дарю…

Его приятель ухватил её за подбородок, заставляя показать зубы, которыми она тут же воспользовалась, вывернувшись и укусив его за руку.

— Ах ты дрянь! — взвыл он. — Посмотри, что она наделала! — тряс он рукой перед графом.

— Это теперь твоя проблема, — хмыкнул он в ответ, — вот ты и решай…

Приятель, потирая укушенную руку, зло прищурился.

— Ну что ж, подарок так подарок… Дрессировку начну с того, что она у меня за первое же слово по зубам получит.

Пётр лениво улыбнулся, не сводя взгляда с Ольги.

— Только смотри, дружище, не надорвись — она упрямая, как кобылица на суровом привозе.

— Так даже интересней, — процедил тот, снова приближаясь и оценивая Ольгу уже без прежней бравады.

Она же стояла неподвижно, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Похоже, барин дарит только то, с чем сам справиться не может. Не для него я, — тихо произнесла Ольга.

— Да как ты смеешь! — вцепившись в подлокотники, он наклонился вперёд, еле сдерживаясь. — Мало тебе плетей было? Так я сейчас удвою!

— Эй, дружище! Это теперь моя девка, и я её буду воспитывать! — тут же его друг уцепил её под локоть.

Граф с яростью бросил взгляд на наглеца, еле сдерживаясь.

— Посмотрим, как ты её объездишь…

Ольге было противно: внутренности скручивались в узлы, а впившиеся пальцы больно ранили нежную кожу под тонкой тканью. Но вместе с тем росла ледяная решимость — нужно бежать, не откладывая. Ей бы хоть полчаса форы…

— Не сомневайся! Девки после меня шёлковыми становятся, — ухмылялся его приятель.

— Так чего ты ждёшь? Лясы любой горазд точить, — Мещерин старательно расслабил тело, в то время как глаза оставались злыми.

Его приятель громко рассмеялся и резким движением перекинул девушку через плечо.

— С удовольствием! Ты пока, друг мой, подпиши дарственную!

Ольга забилась, словно пойманное животное. Её кулаки били его по спине, она пробовала лягаться, но он крепко держал её ноги, пока нёс в гостевую комнату.

Он был на взводе, подначиваемый улюлюканьем графа и его прихлебателя. Желал доказать свою силу и власть.

— Зря сопротивляешься! — ухмыльнулся он, скидывая её на постель, словно мешок.

Ольга, гонимая инстинктом, тут же подскочила и отпрыгнула от него подальше, в то время как он самоуверенно наступал на неё.

Её глаза метались в поисках любого средства самообороны, ноне находили, а надежда медленно таяла.

И если бы не ржание коней со двора и скрип повозки, то она, может быть, и опустилась бы на дно отчаяния, а так, услышав, что приехали люди… Ольга истошно заорала, оглушая негодяя и вновь отбегая от него.

— Тише! Слышишь?! Ещё не дай Бог господа заехали, — в нём прорезались здоровые нотки беспокойства. — Заткнись, дрянь!

Сделав рывок, он ухватил её за рукав и дёрнул на себя, зажимая ладонью ей рот, но она и в этот раз с силой вонзила зубы, разрывая кожу.

— Бешеная! — оттолкнул он её, встряхивая ладонь и ударяя её кулаком по лицу.

Боль тут же пронзила скулу девушки, в то время как она сама летела на пол.

— Эй, вы там! Потише! — раздалось из-за двери. — У Петра гости!

— Я выйду, — процедил он ей в лицо. — А ты — чтоб молчала… Иначе, клянусь, пожалеешь, что родилась!

— Уже проклинаю, — выдохнула она в ответ, с силой заставляя себя подняться.

То, что в замке скрипнул ключ, её не испугало. После того, как она пришла в себя, она стала просчитывать пути для побега и уже знала, что к замкам большинства комнат подходят одни и те же ключи. Местные кузнецы не стали усложнять себе жизнь, сделав их по одному шаблону. Потому, вытащив дрожащими пальцами ключ, привязанный к шнурку под юбкой, она тихо приговаривала.

— Я — Ольга, и я со всем справлюсь! Сейчас или никогда!

Щелчок — замок поддался.

Она поспешно выглянула наружу. Никого!

Выскользнув в коридор, Ольга поспешила к чёрной лестнице, но замерла у последней комнаты — спальни Акулины.

Дёрнув дверь на удачу, Ольга облегчённо выдохнула, когда она без труда отворилась. Натянув новенький тулуп и цветастый платок, она поспешила дальше прочь. Стараясь не попадаться на глаза, она выскользнула во двор, сожалея, что не смогла забрать свою десятирублёвую заначку. Но на счету была каждая секунда.

Она не планировала прятаться, как в прошлый раз. Да и никто и не подумает за неё заступиться, оставалось только одно — сразу бежать.

Она медленно обходила усадьбу, притворяясь Акулиной. Даже Авдотья окликнула её как Кулю. Только она не остановилась, всем видом показывая, что спешит.

Гости прибыли не только на санях. Рядом с привязью стояли два гнедых коня. Не долго думая, Ольга, отвязав ближайшего, запрыгнула на него и бросилась прочь.

Почти минуту она ликовала. А потом со двора послышался возмущённый шум и лай собак.

Её сердце стремительно билось, пока, прижимаясь к шее коня, она изо всех сил гнала его прочь с этой проклятой земли.

Она боялась обернуться, но чувствовала, что за ней началась погоня.

Она даже не заметила, как на развилке взяла направление к землям Крапивина, но, когда опомнилась, было уже поздно. Развернуться — значит сделать крюк и наверняка попасться. Потому она продолжала лететь стрелой к так ей полюбившимся землям. Она сама не заметила, как лай и шум остались далеко позади, а она оказалась у реки в том самом месте, где она любила ездить по утрам.

Её конь был в мыльной пене и горяч, потому, пару раз оглянувшись, она сбавила ход, боясь загнать его до смерти.

Он уже начал хрипеть, когда она спрыгнула на землю и повела рукой по его дрожащей шее.

— Тихо, мой миленький, тихо… Нужно успокоиться, — завораживала она его своим голосом, тот в ответ прял ушами и благодарно ржал. — Я сейчас немного ослаблю ремни, чтобы ты немного отдохнул, но потом должна буду вновь затянуть… Нам нельзя здесь оставаться, — с сожалением констатировала она, когда замёрзшие пальцы непослушно расстёгивали ремни, а после она стала растирать ладонями его круп, снимая напряжение с мышц.

— Ну как? Лучше, мой хороший? — тихо шептала она, вскидывая голову к темнеющему небу.

Ей был нужен ночлег. Голова сама повернулась в ту сторону, где располагалась усадьба Крапивина. Но разве она могла вновь его так подставить?

Ольга с сожалением смотрела в ту сторону, не замечая, как глаза начинают слезиться и по щекам катятся слёзы. Именно поэтому она не сразу заметила мужскую фигуру, что быстро приближалась к ней на коне.

— Вот же чёрт! Совсем раскисла! — она стремительно стала затягивать ремни, понимая, что иначе свернёт себе шею где-нибудь посреди поля. После она запрыгнула на коня, что всё ещё был уставшим, а потому его скорость стала заметно ниже. — Ну же, миленький! — шептала она, пока позади неизбежно приближался всадник.

За шумом ветра и крови в ушах она не расслышала крики, что неслись ей вслед. Сердце трепетало от страха.

Что это за жизнь такая? Что за время, когда человеческая жизнь ничего не стоит?

Вопрошала она, чувствуя, как в ней умирает надежда.

— Стой же!

Когда возглас раздался почти рядом с ней, а мужские руки потянулись к поводьям, она в последний раз забилась руками, решая, что лучше она погибнет при побеге, чем над ней продолжат издеваться.

Она била по рукам, пытаясь обратно отобрать поводья. Конь под ней испуганно заржал, замедляясь, а потом и вовсе споткнулся, скидывая неуёмную всадницу, а вслед за ней повалился и мужчина, придавливая её своим весом к земле.

Она начала истерично биться, желая его скинуть.

— Тише-тише, прошу, успокойся, — донеслось до её истерзанного разума, и она ошарашенно взглянула на того, кто её догнал.

Сквозь слёзы она разглядела измученное лицо Крапивина.

— Ми-Михаил? — выдохнула она опустошённо.

— Да, это я. Прошу, успокойся…

— Михаил! — его лицо стало сигналом, после которого вся платина её истерзанных чувств прорвалась наружу, и она громко зарыдала, притягиваемая в его объятия.

— Он меня убьёт… — всхлипывала она. — И вас разорит…

— Он тебя больше никогда не тронет, Ангел, — аккуратно стирал он пальцами слёзы с её лица. — Я тебя у него купил…

— Но как? — ошарашенно она замерла, даже слёзы высохли.

— Он хотел земли с залежей глины. Я отдал их ему.

— Вы… — прикрыв глаза, она выдохнула, понимая, что из-за неё он разорён, но в то же время и отказаться от такого чуда она эгоистично не могла. Припав к его груди, она тихо всхлипывала. — Но он же подарил меня своему приятелю? — периодически сквозь ливень чувств и боли разум подкидывал ей вопросы, которые она тут же озвучивала.

— Это были только слова… Такие вещи должен заверить нотариус. Он по счастливой случайности был мной захвачен. Пётр быстро передумал бездумно дарить тебя и забрал землю…

— Не верится, что ты смог его уговорить…

— Мне помог Василий Иванович. Князь хоть и не разделяет суеты, что возникла вокруг крепостной, хоть и прекрасной, но всё же поддержал меня и поехал к нему со мной. Мещерин никогда не мог устоять перед княжеским влиянием. А теперь вставай, иначе простудишься, — заботливо держа её за плечи, Крапивин поднялся сам и потянул её за собой, возвращаясь к коням.

Привязав её коня к седлу своего, он аккуратно подсадил её в седло, а после запрыгнул позади неё.

Она спорить не стала, понимая, что измучилась, а сильные удары сердца за спиной, что отчётливо чувствовались даже сквозь слои одежды, успокаивали и внушали ей уверенность.

— Поехали домой, Ангел, — заявил он, отчего она и вовсе расслабилась. Прикрыв глаза, она откинулась к нему на грудь и, придерживаемая его рукой, вскоре заснула.

— Ох, батюшки! — вздыхала Груня, обнимая девушку. — Все глаза-то я выплакала! Как хорошо, что барин вернул вас домой, сударынюшка.

— Да какая сударыня, Груня? — вздохнула Ольга, не спеша выбираться из крепких объятий.

— Сударыня-сударыня! И не спорьте! Барин так сказал, значит так и будем к вам обращаться! Пойдёмте, я вас в баньке напарю, в свежее бельё-то оденем, да потом чайку моего вам в самоваре запарю. Глаша как раз напекла пирогов. Ух, какой аромат на кухне стоит! Вы не сможете отказаться! Барин-то наш как сказал, что за вами едет, так мы подготовились.

Ольга обернулась на Михаила, что ободряюще ей кивнул, отправляя её вместе с Груней. Та была женщиной понимающей и в девичьих потребностях подкованная. Он мог на неё положиться.

Но даже она не было готова к тому, что увидит исполосованную плетью девичью спину, когда Ольга в бане снимала старую рубаху.

— Да как же это… — выдохнула она, украдкой утерев слезу. — Что же это… Нельзя же так! Вы же такая маленькая да хрупкая. Старый граф бы такого никогда не допустил!

— Боюсь, что у Петра Николаевича свои методы воспитания и они отличаются от методов его отца. Не плачь… Мне уже почти не больно, — выдохнула Ольга, вдыхая травянистый аромат и мечтая скорее облиться водой, чтобы смыть из памяти те горькие дни, что она провела у Мещерина.

Переглянувшись с банщицей, Груня оставила Ольгу в её заботливых руках. Та даже не решилась веником её отходить. Только подогрела в шайке тёплой воды, опустила туда полотняную тряпицу и осторожно провела по плечам.

— Тсс… Тихо, голубушка, не дёргайтесь… — шептала она, будто укачивая. — Всё пройдёт.

Она мыла её не спеша, мягкими круговыми движениями, словно боялась причинить лишнюю боль. Каждый раз, когда тряпица задевала рубец, женщина тихо охала, будто ей самой было больно, а Ольга же, закусив губу, терпела. Там, в усадьбе у Мещерина, когда рубцы кровили, она не могла позволить себе такой роскоши — расплакаться и обмякнуть. Здесь же, под сочувствующими охами и нежными касаниями, ей хотелось лечь и забыться.

Распаренная после бани она под заботливым взглядом Груни вернулась к себе в комнату.

— Барин, наверное, ошибся, оставляя за мной комнату…

— Глупости! Наш барин не ошибается! — гордо заявила Груня. — Вы лучше чайку попейте да спать ложитесь. Сил бы вам набраться, сударыня! А с барином, раз удумали, что он не прав, завтра-то и поговорите. Он мне самолично велел вас в постель уложить.

Ольга спорить не стала и, выпив чашку ароматного чая с мёдом и травами, забралась в постель и свернулась клубочком, замирая.

Груня же, ласково поправив одеяло, нежно запела слова простой колыбельной: «Баю-баюшки-баю».

Веки Ольги сами потяжелели, и она тут же провалилась в сон.

Вот только теперь, в безопасности, вдали от графа Мещерина, ей вновь и вновь виделось, как Савва Игнатьевич взмахивает плетью. Как она свистит, обжигая кожу спины. Только теперь она не молчала, а истошно орала, просыпаясь в холодном поту.

— Ангел, всё хорошо. Вы в безопасности, — Михаил, привлечённый криком девушки, не смог остаться в стороне и теперь нежно поглаживал её по плечам, боясь коснуться спины. — Я рядом. Я не дам вас в обиду.

Ольга не стала сопротивляться и прильнула к нему, чувствуя под рукой холод шёлка. Мужчина только умылся, приготовившись ко сну. Аромат, свойственный ему, стал ярче: лёгкий травянистый запах с нотками свежего оливкового масла и южной земли обволакивал её надеждой.

Торопясь, Михаил накинул на плечи поверх тонкой батистовой рубахи шёлковый халат с восточным орнаментом, что привёз с собой из Италии. Ему было больно видеть девушку в таком состоянии: сломленную и подавленную. Руки его напрягались, а он сам с трудом сдерживал ярость. В душе ярко сверкало желание вызвать негодяя на дуэль…

— Клянусь, я обязательно верну вам всё до последнего рубля! — шептала она, уткнувшись в его ключицу и чувствуя, как под ладонью бьётся его сильное сердце.

— Деньги — это пустое! Главное, что с вами всё хорошо, Ангел.

Тени от одинокой свечи да от углей в камине дрожали на стенах, пока за окном тихо падал снег.

— Ангел… — с горечью протянула она. — Я же теперь ваша крепостная… Вы можете не обращаться так ко мне, — внутри у неё натянулась тонкая, болезненная струна. Она была в его власти.

— Вы по духу сударыня, и именно её я вижу в вас. Вы – мой ангел! К тому же вы не крепостная отныне.

— Как же это?

— Не хотел в ночи, но, видно, придётся, — он попытался заглянуть ей в глаза и улыбнуться, вот только тени скрывали их от него. — Я выписал вольную, Ангел. Её ещё нужно заверить. Нотариус-то после графа в уезд вернулся, но я на днях с этим разберусь. Вы будете свободны!

— Свободна, — эхом произнесла она, вновь утыкаясь ему в плечо.

Смесь неверия и облегчения грели душу. Она свободна! Как, оказывается, мало нужно человеку — достаточно вернуть ему украденную свободу…

— Прошу, не уходите… Побудьте со мной ещё, — прошептала она, почувствовав, как напряглась его грудь под её рукой, а сам он отстранился. Михаил собирался уйти. — Я побуду ещё слабой, но только сегодня…

— Вы можете быть слабой подле меня сколько желаете. Спите, Ангел. Я буду рядом.

Она, слабо улыбнувшись, завернулась в одеяло, а Михаил сел в кресло около камина. Он понимал, что надобно всё же уйти или хотя бы сделать вид, что он читает, и подбросить дров в камин, но он замер, неотрывно глядя на нежного ангела, которого согрел под своей крышей.

Постепенно он зазевался и отключился прямо в кресле. Он то и дело ворочался и вздрагивал, не находя удобную позу.

Когда Груня поутру по привычке заглянула в комнату к девушке, она с удивлением обнаружила барина подле неё. Они сладко спали, прижавшись друг к другу. У неё от умиления аж слёзы на глазах выступили, когда она тихо отступила, прикрыв за собой дверь.

Стоило двери тихо щёлкнуть, как Михаил, поморщившись, открыл глаза, с удивлением находя себя подле девушки. Он с трудом вспомнил, как ему неудобно было в кресле и в поиске тепла он перебрался на кровать…

Ему бы следовало устыдиться, но вместо этого он нежно провёл ладонью по волосам девушки. Теперь без специальных отваров они заметно посветлели, а корни и вовсе отрасли, возвращая свой белокурый цвет.

Налюбовавшись спящей, он, стараясь не шуметь, покинул комнату, надеясь, что сегодняшняя ночь останется в тайне от прислуги.

Но разве такое возможно в маленьких усадьбах?

Камердинер не нашёл барина поутру в спальне и спешил разнести эту весть, да и Груня не смогла не поделиться радостной вестью с поварихой… К тому моменту, как Михаил вернулся к себе в спальню, о том, где он ночевал, знал весь дом.

Благо он об этом не знал, с воодушевлением принимаясь за дела. Переглянувшись с управляющим, он с прискорбием признавал, что всё складывается у него худо. Землю, на которую он так надеялся, пришлось отдать, да и займ, что он взял на её разработку, тоже. За укрывательство чужой крепостной, да к тому же совсем не дешёвой, ему пришлось уплатить штраф.

У него осталось только две деревни и долги… И как бы он ни сопротивлялся, он понимал, что теперь не сработает даже тот план, по которому он мог сдать одну деревню в наём — денег не хватит.

— Александр Петрович, а не получится ли нам наскрести немного денег да попробовать заняться зефиром, что так хорошо получается у Ангела, — с долей отчаянья произнёс он.

— Думаю, хуже уже не будет, ваше благородие.

Именно этой новостью они оглушили спустившуюся к ним Ольгу. Она же не растерялась и стала подсчитывать будущие затраты, а после посчитывать ингредиенты в наличии. Она рассчитывала запустить хотя бы домашнее производство и продавать товар на местной ярмарке. Худо-бедно, но это бы поддержало их на плаву.

Провозившись с делами до обеда, она совсем не была готова к тому, что Груня объявит.

— Сударынюшка, к вам гость.

— И кто же?

— Князь Гарарин.

— Надо же, — ледяное пренебрежение сковало ей душу. Она врала из-за страха, но из-за чего ушёл он? Почему не помог, когда она так нуждалась? Смотря назад, она понимала, что он был единственным, кто бы мог её спасти в тот же вечер, если бы только пожелал…

Поджав упрямо губы, она направилась в гостиную, не услышав слов, что летели ей вслед.

Энергично зайдя в гостиную, она ошарашенно замерла, встречая другого мужчину — юношу, младшего князя Гарарина — Александра.

— Здравствуй, Пелагея, — выдохнул он, скользя по фигуре девушки уставшим, слегка безумным взглядом.

— Ваша светлость, — поклонилась она.

— Почему ты не сообщила мне, что жива?! — этот вопрос открывал рану, что зияла в его сердце. И на секунду ей стало жаль его… Но только на секунду.

— Зачем? Вы помните нашу последнюю встречу?

По тому, как он побледнел, она поняла, что помнит.

— Не напомните ли наш разговор? — она с искренним интересом ждала ответ, понимая, что та встреча стала последней каплей горя, которое не смогла выдержать настоящая Поля.

— Я отверг тебя… Но неужели ты настолько злопамятна, что нарочно заставила меня страдать? — он подошёл ближе, с болью заглядывая в глаза девушки.

— Не нарочно. Просто вас теперь нет в моей жизни.

— Как же так? Я люблю тебя, Пелагеюшка… Михаил сказал, что даст тебе вольную! Мы можем уехать вместе в Европу, подальше от всей этой грязи… Поедем в Париж! Я стану рисовать, ты играть в театре… Наша жизнь наладится! — он сверкал глазами, а внутри неё крепчал мороз.

— Вас послушать, так всё просто… Нет! Вы сделали свой выбор в тот день. Прошу забыть меня! Я для вас должна умереть. По крайней мере те чувства, что я когда-то испытывала, померкли, как осенний лист.

— Этого не может быть! Ты хочешь меня наказать? Так я уже наказан!

— Я понимаю, но ничего не могу изменить. Предавший однажды предаст вновь… Уходите, князь! Возвращайтесь в Петербург, найдите там себе невесту по сердцу, а меня забудьте!

— Нет-нет-нет! Можно всё исправить! — рванул он к ней, хватая за руки. — Мне никто не нужен! Я люблю тебя, Пелагея!

— Вы любите мечту, князь, — с силой выдернула она свои ладони, отступая на пару шагов назад. — Поверьте, узнай вы меня сейчас по-настоящему, то ваши чувства вмиг бы остыли. Я теперь совсем другая. И вам пора меняться. Вам нужно принять мой отказ и открыть своё сердце миру…

— А если я не хочу?! Я могу уговорить Михаила не заверять вольную! Я куплю тебя! — лихорадочно заблестели его глаза, в то время как Ольгина руку сама взлетела. Пощёчина вышла звонкой и по-настоящему неожиданной для него. — Ох, Пелагея, прости! Я не ведаю, что говорю, — испуганно выдохнул он, прижимая ладонь к щеке.

— Забудьте моё имя, — холодно оборвала она его сожаления и поспешила прочь.

Сердце стремительно разгоняло кровь, пока она возмущённо пыталась найти хоть какое-то объяснение этой грубой силы.

«Куплю…» — Ольге было больно за настоящую Полюшку. Вот так подарила своё чистое сердце, а его втоптали в грязь.

Пылая негодованием, она не сразу заметила Михаила, прислонившегося к стене и явно слышавшим разговор.

— Я не передумаю, — твёрдо заверил он её, подавая руку. Мужчина вернулся раньше, чем она ожидала. Она ведь надеялась, что он сможет донести до исправника ситуацию с накладными и графа поймают на горячем.

На следующий день Ольга поехала в уездный город вместе с Михаилом.

Он должен был заверить её вольную, а после она бы сама в уездной полиции получила бы паспортный лист — без него она не считалась по-настоящему вольной. А она всеми фибрами своей души мечтала быть свободной!

Идя с ним под руку по узким улочкам городка, Ольга всё время вертела головой, пытаясь разглядеть каждую деталь. Был базарный день, и улицы кишели людьми.

— Вам нравится?

— Я думаю, было бы чудесно открыть маленький ларёк на рынке.

Мужчина лишь ухмыльнулся — Ангел была в своём репертуаре. Её мысли уже стремительно вращались вокруг их одобренного домашнего производства зефира.

— Скоро будет Никольская ярмарка, — продолжила она. — Сегодня надо купить в аптеке желатин, и, думаю, за эти дни мы сможем заработать и на закуп ингредиентов, и на аренду небольшой лавки. Надо прицениться, — она хищно улыбнулась, полностью окунувшись в свою стихию.

— Вы хотите торговаться? — удивился он.

— А почему бы и нет? В этом вся суть рынка, — она мягко улыбнулась, потом добавила чуть тише. — Представьте, если не будет крепостных, как же будут жить дворяне? Придётся и торговлей заняться… Нужно успеть первыми!

Михаил улыбнулся, мысленно прокатив по языку — «первыми». Ему понравилось, и он чуть крепче сжал её руку, потянув её на себя.

— Нам это надо! — заявил он, не давая ей опомниться.

— Что? Михаил Фёдорович, что вы удумали?

— Научить вас кататься на коньках! Сейчас как раз самое время. Отправлю дворню расчистить кусок реки для нас. Но вам нужны коньки, мой ангел!

Мужчина с довольной улыбкой на губах развернул за плечи девушку к ларьку, где уже нетерпеливо притоптывал продавец, ожидая своего выхода.

Ольга сразу отметила хитринку в его глазах. Он знал, что они купят товар, и готовился накрутить подороже.

— Государи мои, проходите! — сразу взял он их в оборот. — У меня лучшие коньки в уезде! Лезвие острое, как игла, барышня полетит по льду, как ласточка.

Он заранее вытащил из ящика пару блестящих железок на новеньких ремешках. Ольга с сомнением смотрела на них. То, что они отличались от современных коньков, её не пугало, но вот то, что они лучшие в уезде… Сомнительно!

— Гляньте, — широко улыбаясь, он задорно подмигнул Ольге, отчего даже её сердце немного дрогнуло. Обворожительный, прохиндей! — будто под вашу ножку нарочно сделаны. Лёгкие, послушные… Ни одна барышня не жаловалась, слово даю!

— Вы же даже ногу мою не видели, — возмутилась она, прищурившись.

— У меня глаз наученный, у такой хрупкой красавицы и ножка будет миниатюрная, — не сбавляя улыбки, протянул он, — берите, не пожалеете! Цена сегодня хорошая, праздник на носу, Никольская ярмарка скоро… Самое время брать, пока не разобрали!

— Хорошо, — согласно заявил Крапивин, вертя их в руках, — возьмём!

— Да что же так сразу! — возмутилась Ольга. — Может, пройдёмся по рядам, присмотримся? — положив ладонь на его локоть, она доверчиво улыбнулась, в то время как продавец возмущённо сверкнул глазами.

— Пройдёмся? — подавился он от возмущения воздухом. — Да что ж вам ещё смотреть, сударыня! Вот, вот же красавцы! Лезвие гладкое, ремни свежие… А главное — для вас сделаны!

— Сомневаюсь, — протянула девушка, чуть склонив голову к плечу, — не смотрятся они надёжными. Вытянув коньки из широкой руки Михаила, она будто взвесила их на своей ладони, а потом и вовсе нарочито медленно провела пальцем по острию. — Больно лёгкие они, — уверенно заключила она. — На льду подведут.

Продавец заторможенно моргнул, посмотрел на барина, а потом. словно мячик, с новой силой подобрался на месте.

— Так… Так у меня есть и крепче! — он шустро стал перебирать в ящике товар, ища то, что удовлетворит изысканный вкус юной сударыни. — Но это… Это товар особый. Лучший!

Довольно оскалившись, он достал со дна ящика другую пару коньков и аккуратно положил перед ней на прилавок. Тяжёлые, аккуратно выгнутые лезвия, ремни потолще.

Ольга провела по ним пальцем, переведя взгляд на Михаила, что одобрительно качнул головой.

— Это самый надёжный товар во всём уезде! С такими коньками вас никто не догонит!

— Даже не знаю, — всё ещё сомневаясь проговорила Ольга, — сколько они стоят?

Прищурившись, она наблюдала, как он на мгновение замер, набирая побольше воздуха в лёгкие и решаясь.

— Рубль двадцать! И то только ради скорого праздника!

— Рубль двадцать? — насмешливо переспросила Ольга, чуя, что спор у них будет жарким. — Вы что, дом строите, милый человек? Побойтесь бога! Откуда такие цены? Пойдёмте, Михаил Фёдорович. Вон у того кузнеца, я уверена, подешевле найдём.

Продавец такого не ожидал и, когда она решительно потянула Крапивина за рукав, вздрогнул.

— Э-э-э, сударыня! — схватился он за прилавок. — Подешевле-то найдёте, но хуже! Эти, как золото! Как золото по льду идут!

— Но не из золота же они сделаны! Цена-то какая! Грабёж! Дайте цену достойную их, и мы возьмём! Двадцать копеек!

— Двадцать копеек? — схватился он за сердце. — Так это мне в убыток! Нет-нет… Никогда! Ах, моё сердце…

— Ну что же, двадцать пять. И то только ради вашего больного сердца.

— Рубль!

— Милый человек, вы думаете, что его благородие Крапивин не понимает, что вы пытаетесь на нём нажиться? — кинула она взгляд на Михаила, что, прочувствовав её взгляд, приосанился и хмуро взглянул на торговца. Тот судорожно улыбнулся и пошёл на попятную.

— Пятьдесят копеек.

— Тридцать!

— Сорок пять копеек!

— Сорок!

— Тридцать пять… — он так вошёл в раж, что не сразу понял, что ошибся, а вот Ольга заметила.

— Берём! — заявила она, улыбаясь.

— Ах, сударыня, что же вы делаете? — усмехнулся торговец, заворачивая коньки, пока Михаил отсчитывал копейки.

Пересчитав их, он ловко спрятал деньги за пазуху, с довольной улыбкой провожая взглядом пару.

— Эх, был бы я помоложе, обязательно за такой сударыней бы приударил! С такой не пропадёшь! — задорно проговорил он своей товарке, что рядом платками торговала.

— А я бы за её спутником, — с мечтательным вздохом протянула она, пока пара удалялась.

— Я погляжу, подарок пришёлся вам по душе, хотя скорее процесс покупки, — усмехнулся Михаил, наслаждаясь счастливым блеском в серых глазах спутницы.

— Определённо! Вы знаете, как угодить девушке! — сверкала Ольга улыбкой, пока они подходили к казённому месту.

Там, на втором этаже, в тесной конторке и сидел нотариус, что занимался заверением вольных. Комнатушка была небольшой, пыльной, заставленной стеллажами. Свет попадал сюда сверху через небольшое окошко. Немудрено, почему мужчина средних лет постоянно чихал и щурился.

— Ваше благородие, — подобрался он при виде молодого Крапивина, — как я рад вас видеть. Я уже и сам за вами посылать хотел, — замялся он, отчего у Ольги, стоявшей за спиной мужчины, дрогнуло сердце. Обойдя Михаила, она тяжёлым взглядом посмотрела на чиновника.

— Ох! И вы, сударыня…

— Климент Артемьевич, не томите! — поймав руку девушки, Михаил постарался поддержать её.

— Даже не знаю, как такое вышло… Ей богу, такого на моей памяти и не было! — суетился он, отводя взгляд. Качая головой, мужчина стянул свои очки и стал протирать их платком. — Видите ли, какое дело… Я ведь только год как в эту должность вступил и не всё могу упомнить.

Ольга напряглась — казалось, трепещущее сердце вот-вот вырвется из груди. Свобода, казалось, так близко, но всё никак ей не давалась, словно сама судьба на прочность её проверяла.

— Не томите, сударь, — взвилась она, — я свободна?

— О да, сударыня, — взглянув на неё, он без запинки ответил на её вопрос. Отчего она расслаблено улыбнулась, переплетая свои пальцы с пальцами Михаила. Они не смотрели друг на друга, но их сердца яростно бились в унисон. — Но тут такое дело, что на ваше имя дважды была выписана вольная и дважды зарегистрирована, — вздохнул он, устало падая в кресло, — как так вышло? Ума не приложу! — сокрушался он.

— Что это значит? — нахмурившись, вплотную к столу подошёл Крапивин.

— Ещё старый граф выписал вам вольную, сударыня, и зарегистрировал в уезде. Я не знаю, как граф Мещерин этого не заметил. В его учётных книгах должна была быть соответствующая запись. Я нашёл упоминание о вас в уездной книге. Мещерины не часто дают вольную… Ваше имя, сударыня, было последним… Мой предшественник как раз в те дни заболел сильно. Говорят, ездил на выезд и простудился сильно… Запись та уже дрожащей рукой сделана, но есть. Вот как-то так, сударыня…

Ольга ошарашенно рухнула на старенький стул, что стоял там же, и неверующе уставилась на него.

— Что же получается… Что я весь прошедший год вольной была… И летом, когда тонула, и сейчас, когда меня плетью стегали…

— Получается так, сударыня, — горестно вздохнул он, — как так вышло — уму не постижимо! Я отправил пацанёнка в полицейский участок, у меня там знакомый работает, он скажет, брали ли вы паспортный листок, а так… Вы действительно свободны.

Ольга с ненавистью сжала кулаки. Несчастная девчонка пошла топиться… А она ведь была вольной. Что за превратность судьбы?!

— Это всё, Пётр Николаевич, — с яростью выдохнула она, видя, как мужчины отводят взгляд. — Конечно! Кто же ещё?!

Ей хотелось удавить негодяя собственными руками, да только кто ей это позволит?!

Всё еще негодуя, вместе с Крапивиным они направились в полицейский участок по соседству и заглянули к исправнику.

Эмоции давили, грозясь вылиться страшным скандалом, что не было бы ей на руку. Потому, когда Михаил твёрдо сжал её руку, велев молчать, она решила прислушаться. Её слова — это слова всего лишь глупой женщины не самого лучшего происхождения, а его слова — слова мужчины — благородного господина, хоть и на грани разорения.

— Фёдор Алексеевич, — приветствовал исправника Михаил, проходя в светлый, но всё же небольшой кабинет.

— Ваше благородие, рад вашему визиту! Спасибо за наводку! Думаю, теперь у вас дела с графом Мещериным наладятся. Нам вчера удалось поймать его приказчика на передаче взятки. Воровал, мерзавец! — широко улыбался он, не сразу замечая хрупкую фигурку девушки рядом с ним.

— Сударыня, — гораздо холоднее протянул он, а когда позади увидел ещё и мнущегося нотариуса с толстой книгой подмышкой, то настроение как-то сразу ухудшилось. Засосало под ложечкой… Барские разборки его никак не прельщали. По любому виноватым останешься.

— Тут вот какое дело, — холодно проговорил Крапивин, подзывая рукой нотариуса. — Вам следует ознакомиться с этой записью, сделанной ещё при старом графе.

— Сударыня год жила крепостной, будучи свободной, — холодно констатировал он.

— Получается, что так, — неуверенно прошептал он, оттягивая свой шейный платок.

— За этот год она дважды едва не погибла: чуть не утонула, её жестоко били и заставляли работать на износ… Всё это делали с вольной женщиной, — жестко произнёс Крапивин.

Ольга с удивлением и благодарностью смотрела на него. Из его голоса пропала вся нежность и чуткость, свойственная ему, оставив за собой только холодную сталь.

— Я требую разбирательств! Я не позволю марать ни её, ни моё имя. Я спас вольную девушку! Я заплатил за вольную и штраф, и выкуп… Это мошенничество!

— Ваше благородие… — тоскливо улыбнулся исправник. — Может, не стоит… Это недоразумение…

— Прежде, чем продолжить, подумайте несколько раз, Фёдор Алексеевич! — холодно оборвал его Михаил. — Это не недоразумение, это преступление, совершённое с молодой и свободной женщиной!

Исправник затравленно сглотнул, понимая в какое болото только что угодил. Знал бы, лучше в отставку подал или на перевод, подальше от этих мест!

— Да, ваше благородие…

— На данный момент необходимо срочно оформить паспортный листок для сударыни. Не хватало, чтобы ещё кто-нибудь усомнился в её положении! А после неплохо бы связаться с предводителем уездного дворянства.

— Да, ваше благородие.

— Граф Мещерин знал о статусе этой девушки и должен понести наказание!

— Вероятно… — выдохнул исправник.

— Вероятно? — чётко переспросил Михаил. — Или несомненно?

— Запись у меня перед глазами, ваше благородие… Но может возникнуть вопрос — где же те бумаги сударыни?

— Вы — исправник, вам и искать ответ! А пока подготовьте выписку! Прямо сейчас! — Крапивин спокойно уселся в кресло, всем своим видом показывая, что без документа не уйдёт, в то время как исправник с тоской думал, как он будет отчитываться перед губернатором… С которым ему пришлось встретиться тем же днём, ведь Крапивин не уехал, пока не убедился, что исправник с нотариусом не замяли дело и дали ему ход.

Уезд, словно разворошённый улей, жужжал уже вторую неделю, пока Ольга с ярым остервенением готовилась к ярмарке.

Ей необходимо было занять и руки, и мозг, чтобы не сойти с ума от несправедливости, что творилась в этом времени. Хоть она и подала жалобу губернатору, Михаил советовал ей не надеяться на то, что графа посадят. А ей бы хотелось заставить его почувствовать всё, что чувствовала она и настоящая Полюшка. В эти дни она часто вспоминала её, понимая, что только она знает, что несчастная умерла. И только она горюет по ней и оплакивает.

К началу Никольской ярмарки она вместе с домашней прислугой сделала столько зефира, что можно было смело открывать лавку в Москве или Петербурге. В этот раз она проявила фантазию и помимо традиционного зефира умудрилась сделать его и в форме грибочков, поливая шляпки то шоколадом, то абрикосовой глазурью.

Зефир вновь разлетался на ярмарке как горячие пирожки. И хоть некоторые подходили к их прилавку с поджатыми губами и негодующе смотрели на неё, когда она там стояла, они всё равно покупали. Осуждали её, но брали.

В своей злости она черпала силы на то, чтобы смотреть в глаза людям прямо, а порой даже с вызовом. Она ни в чём не виновата! И прятаться от сплетен и разговоров не будет!

Как только Никольская ярмарка подошла к концу, а прибыль была подсчитана, Ольга была готова окунуться вновь в работу. Она уже начала подготовку к Рождественским торгам, вот только у Михаила были иные планы.

— Что вы задумали? — поинтересовалась Ольга, когда они остановились около реки. Михаил буквально вытащил девушку с кухни для утренней прогулки. Ромашка ей радовалась как родной, потому она не стала возмущаться, но всё же была молчалива. Несправедливость над ней тяготела.

Когда же Михаил спрыгнул с коня и протянул к ней руки, она задумчиво покосилась на его сверкающую улыбку.

— Нужно оставлять в жизни место для чуда и удовольствия, мой милый ангел, — шепнул он, не отвечая прямо на её вопрос.

Когда они спустились к реке, у Ольги дрогнуло сердце. Лёд был очищен от снега, а на берегу стояла деревянная лавка. Чуть в стороне стоял стол, на котором уже растапливали самовар.

— Мы так и не проверили, насколько хороши ваши новые коньки, — ухмыльнулся он ей, заставляя громко рассмеяться.

— Да вы хитрец, ваше благородие, — кокетливо стрельнула она в его сторону глазками. — Сказали, что только покататься и я успею вернуться к зефиру, а на самом деле…

— А на самом деле я дал выходной домашним — им тоже нужно проводить время с семьёй, а зефир никуда не денется. Мы завтра вместе займёмся его готовкой.

— Вы-то? — усмехнулась Ольга.

— Я! — гордо заявил мужчина, помогая ей присесть на лавку. — Думаете, не справлюсь? — его задор и то, как он смотрел на неё снизу вверх, помогая надеть конёк, заставило её зардеться.

— Думаю, что вам всё по плечу, — хрипло заявила она.

— Только если с вами, — произнёс граф, понизив голос. В его взгляде появился оттенок нежности, а рука задержалась на ноге чуть дольше, чем следовало.

Но он тут же отступил, превращаясь в образцового джентльмена.

Фыркнув, Ольга проигнорировала его протянутую руку, желая удивить его своими навыками. Вот только переоценила возможности своего тела. Ступив на лёд, она тут же пошатнулась, но Михаил вовремя подхватил её за талию, удерживая.

Они скользнули вперёд, сначала медленно, будто прислушиваясь к движению, а потом всё увереннее, свободнее, легче — словно крылья выросли у обоих. Их глаза были настолько близки, что не нужны были слова. Сердца замирали, а тела льнули друг к другу.

Вокруг раскинулся лес, присыпанный снежной крошкой: ветви елей блестели в утреннем свете, словно украшенные серебром, а морозный воздух звенел тонко, прозрачно, будто сам был частью волшебства.

Солнце пробивалось сквозь ветви золотыми лучами, от которых снег вспыхивал огненными искрами, и весь мир казался тихим, живым и невозможно прекрасным.

Забывались невзгоды и предательства, оставалось только ощущение надёжных рук на талии и тёплое дыхание на щеке.

Михаил чуть наклонился вперёд, ведя её по льду, и Ольге даже не хотелось перенимать инициативу, хоть она уже и почувствовала силу и уверенность в своём теле.

Под конец он и вовсе закружил её, отчего у неё перехватило дыхание, когда она раскрасневшаяся и с шальным взглядом прильнула к его груди, ища опору. Их взгляды встретились, словно связанные одной нитью.

Мир замер.

И Михаил позволил себе на мгновение коснуться её лба своим.

— Ангел, что же ты делаешь? — выдохнул он ей в волосы.

Пуховый платок слетел, пока он кружил её, и теперь мужчина вдыхал сладкий дурманящий аромат девушки, по которой сходил с ума. Он сам не заметил, как поцеловал её в волосы, потом в лоб, щёку… Шум крови, в ушах перебивал звуки природы. Только дыхание, только биение сердца, только хрупкое девичье тело в его руках…

Ольга сама чуть повернула голову, встречая его губы своими.

Они были словно два путника, что встретились после долгой дороги и припали к источнику, не в силах напиться…

И только ржание лошадей заставило их отстраниться. Оглядевшись, Ольга поняла, что Ромашке надоело стоять без дела.

— Ну что же… Может, чаю? Думаю, нам не помешает согреться, — отвёл взгляд Михаил.

— А я не уверена, что замёрзла, — хмыкнула Ольга, не позволяя ему спрятаться за рамками приличия, — наоборот, мне кажется, что моя кровь горяча как никогда…

Она хитро встретила его взгляд, не позволяя ему вновь отвести взгляд. Его губы медленно дрогнули, расплываясь в широкую улыбку, а рука легла на талию, вновь направляя её.

— Я рад, — хмыкнул он ей в волосы, — но сейчас чай. Груня пол утра раздавала указания, как запаривать твой любимый напиток, Ангел.

Он сознательно перешёл на «ты» и не отстранился, что ощущалось Ольгой, как откровенная победа.

Действительно, иван-чай согрел их желудки, а пирожки с грибами насытили. Оказалось, после прогулки на природе они были зверски голодны.

Но, несмотря на то, что Михаил стал откровенно ухаживать за ней, он не переступал границ, хоть и позволял себе поцелуи, что с каждым разом становились всё жарче. Ольга же продолжала готовиться к Рождественским торгам, что также были успешны. Теперь Михаил и его управляющий даже не сомневались в финансовой выгоде затеянного девушкой предприятия.

После Рождества, хоть дело Мещерина и продолжало рассматриваться в губернском правлении, но деньги Крапивину вернули. И тот штраф, что уплатил, и землю, что он отдал за неё. Исправник сам приехал к нему, вручая соответствующие документы.

— Вы уж простите, ваше благородие, — сверкал он улыбкой, словно медный самовар, что Груня самолично чистила перед Рождеством. — Дело вышло… Нелепое, досадное. Я не досмотрел, не проверил. Тьфу ты… — вытер он лоб платком. — Вот… Бумаги все готовые. Постановление губернского правления о возврате вам земли, деньги по тому штрафу также полностью определены к возврату. В ведомости всё указано, — он заметно нервничал, пока Михаил Фёдорович молчаливо скользил взглядом по тексту постановления.

— А что касается девушки и её жалобы? — деловито поинтересовался он.

— Пока рассматривается… Сами понимаете… Дело щекотливое.

— Ну да, ну да, — холодно оскалился он.

— Пока процесс взыскания земли с графа не закончен. Это может занять ещё пару месяцев, но зато вы можете получить выплаченный вами штраф. Казначей передал платёжную расписку и назначил дату выдачи. Вам следует лично подъехать в уездное казначейство девятого января, к полудню.

— Благодарю, — скупо отвечал Михаил, с раздражением глядя на цифры. Это была большая сумма, что позволяла ему выдохнуть, но как же его раздражала эта ситуация…. Его Ангел был вынужден ждать, надеясь на справедливость, которой, увы, не суждено сбыться. Он сам понимал, что дело всё закончится штрафом и её расстройством…

Он ненавидел графа, но ещё больше, к своему стыду, он понял, что он ненавидит систему…

— Ну что же… Я, пожалуй, пойду. Мне ещё графа знакомить с постановлением… — промямлил исправник, растягивая шейный платок и понимая, что у Мещерина ему не стоит ждать тёплого приёма. Он был в бешенстве ещё при последней их встрече, а сейчас мужчина и вовсе будет зол, как сам чёрт. — Я благодарен, что вы не стали жаловаться дальше… — тихо выдохнул он.

— Не стоит. Я не сделал это только потому, что вы на удивление хороши в своей должности. Предыдущие исправники были гораздо хуже. И, думается мне, что если бы я задумал снять вас с должности, то ваша замена меня бы не порадовала.

Крапивин не стал его провожать, скользнув на прощание холодным взглядом, а исправник с таким же постановлением направился к Мещерину, где его встретил осатаневший мужчина.

— Да как вы смеете?! — рычал он, бросая в стену графин с наливкой. Исправник, втихаря перекрестившись, медленно стал отступать к выходу.

— Меня хотят выставить на посмешище! Да как смеют в губернском правлении сомневаться в моих книгах?! Это гнусная ошибка! На меня клевещут! Если бы не этот выскочка Крапивин, Польку бы никто и слушать не стал! Чёртова баба! Родилась безвольной и безвольной помрёт! — скрипел он зубами, с ненавистью глядя на то, как исправник чуть ли не бегом мчится к своему коню. — Думаете, выиграли? Удавлю гадов! — его рык заставлял прятаться прислугу по углам, пока он, шатаясь, шёл на поиски жертвы, на которой можно бы выпустить пыл.

Он пинком отворил дверь в комнату Акулины, что забилась в дальний угол и тихо молилась о спасении.

— Акулина! — рыкнул он. — Пойди ко мне!

На Крещение, как и полагалось, ударили морозы.

Ольга, закутавшись в шаль, сидела около камина, задумчиво теребя края.

И эта ярмарка прошла для них успешно, вот только до следующих больших торгов было больше месяца…

— О чём задумался мой ангел? — поинтересовался Михаил, возвращаясь домой после визита в дальнюю деревню. Он принёс с собой аромат мороза и прохладу. Нежно коснувшись её плеч, он на мгновение уткнулся ей в макушку, вдыхая травянистый аромат её шампуня.

— Нужно искать на рынке ларёк для зефира да ставить постоянную девицу. Бойкая нужна, прям как тот торговец, что коньки продал, помнишь?

— Ещё бы! Думаю, нам нужно вновь прокатиться, как только спадут морозы.

— Ты не против? Ты ведь согласился, думая, что теперь тебе уж точно нечего терять…

— Александр Петрович радуется, как малое дитя, каждый раз пересчитывая выручку. Так что я буду идиотом, если скажу тебе остановиться, — сев в соседнее кресло, он с нежностью взял её ладони и коснулся губами тонких пальцев.

Тихая дрожь предвкушения побежала по телу девушки.

Михаил щедро одаривал её своим теплом и лаской. Находясь наедине, они говорили на «ты» — так, будто между ними всё уже решено, что было далеко не так… Ольга изо всех сил сдерживалась, помня, в каком времени живёт и какое воспитание у Михаила, но всё же находилась на грани, желая задать тревожащие её вопросы и, наконец, перейти черту, что их всё ещё разделяла.

— Ангел мой, — нежно гладил он, целуя её руки и заглядывая ей в глаза.

Михаил замолчал, словно что-то решая внутри себя. Его пальцы чуть крепче сомкнулись на её ладонях, а взгляд стал серьёзным, почти тревожным. Сердце Ольги тревожно забилось. Неужели ещё что-то случилось? Может, в деревне, а может, исправник что новое сообщил?

— Я должен сказать… — отвёл он взгляд, а тревожность в душе у Ольги усилилась в разы. Точно что-то случилось!

— Есть слова, что живут в моём сердце, — словно найдя в себе силы, он выпрямился, но руки не отпустил. — Ты стала для меня тем светом, без которого дом пуст, а дни бесцветны. Я… Дорожу тобой больше, чем могу выразить. И, если ты позволишь, я бы осмелился просить твоего сердца.

Он говорил так решительно, как говорят только раз, отчего сердце Ольги неистово трепетало, а дыхание перехватывало. Она неверяще смотрела за тем, как он потянулся в карман и достал кожаную коробочку.

Там, на маленькой подушечке, лежало золотое кольцо — тонкая полоска золота с аккуратным сапфиром, камнем, являющимся символом честности и верности.

— Ох, — выдохнула Ольга, касаясь его дрожащими пальцами. В свете огня ей показалось, что на внутренней стороне кольца выгравирована надпись. Присмотревшись, она обомлела.

— «Моему ангелу»… О, Михаил, — с нежностью она коснулась его лица ладонью, — конечно, да! Моё сердце принадлежит только тебе!

Шальная улыбка отразилась на его лице, после чего он надел кольцо на тонкий палец.

— Так ты не ездил сегодня в деревню! — уличила его Ольга.

— Каюсь! Но я не мог больше ждать! — выдохнул он, целуя её.

На душе было так тепло, что Ольга даже не верила в реальность происходящего. Она крепче цеплялась за него, боясь, что как только она откроет глаза, это всё окажется сном.

Но жаркое желание, что уже плавилось внутри, яростно нашёптывало, что это реальность. И мужчина рядом с ней настоящий — из плоти и крови, а не из грёз.

Он прервал поцелуй, коснувшись её лба своим. Девушка чувствовала его прерывистое дыхание на своём лице, видела, как расширившиеся зрачки плавятся от желания, и понимала, что он находится на грани, сдерживая себя.

Напоследок он ещё раз поцеловал ей руки и, встав, отошёл к огню.

Шальная улыбка играла на губах Ольги в то время, как в голове рождался коварный план по обольщению Михаила. Если бы мужчина обернулся, то он бы заметил искры в её хрустальных глазах и искушающую улыбку, что тронула припухшие от поцелуев губы.

И, может быть, это примирило бы его со своими желаниями, что разъедали душу. Они буквально осаждали его внутренние рамки, отчего мужчина мечтал скорее назвать её своей.

Ольга, подойдя к нему, тихо положила голову на плечо, чувствуя дрожь в его теле.

Этот вечер был тих и спокоен. Они молчали, наслаждались близостью друг друга, нежностью взглядов, трепетом рук и вовсе не ждали гостей.

Вот только потревожившая их Груня разрушила их хрупкий мирок.

— Барин, — обратилась она к Крапивину, — там это… Девица графская пришла… Просит встречи.

Михаил, нахмурившись, переглянулся с Ольгой.

— О ком речь, Груня? Она представилась? — Ольга сделала шаг вперёд к смутившейся женщине. По тому, как та отводила глаза, Ольга делала вывод, что явно дело не чисто.

— Акулина.

— И что ей надо? — голос Ольги был твёрд, а во взгляде блеснула холодная сталь. Груня с удивлением отметила эти изменения.

— Вам бы свидеться, сударынюшка, — мягко ответила она.

— Вели её сюда, — заявил Михаил, а Ольга недовольно сжала губы.

Хоть она и понимала, что и Куля по-своему несчастна, но простая человеческая обида застилала ей глаза. Ольга с тяжёлым сердцем вспоминала своё пребывание в поместье Мещерина и ту непростую роль, что сыграла Акулина в её судьбе. Вот только обиды отошли на задний план, когда Ольга увидела девушку.

Акулина шла за Груней, сжавшись, будто стараясь стать невидимой. Она опустила голову, прижимая посиневшими от холода пальцами обгорелую папку к груди.

Когда же она подняла взгляд на Крапивина, то они смогли различить налившиеся синяки на лице да грубую рваную рану на щеке.

— Ох, — выдохнула Ольга, протянув руки и делая шаг к ней, вот только девушка, вздрогнув, спряталась за Груню.

Ольга горько улыбнулась, отступая.

— Барин, — всхлипнула она и, приободрённая Груней, бросилась в ноги к вздрогнувшему Михаилу, — не погуби! Укрой меня хоть на денёк! Пропаду я…

Её не связные слова перешли в громкие всхлипы. Она цеплялась за его ноги, орошая ткань слезами.

— Вот… Возьмите, милостивый барин… Молю… — протянула она обгоревшую папку. Михаил с сомнением смотрел на девушку, помня её ещё цветущей в поместье у Мещерина. Тогда она казалась «кровь с молоком»… Сейчас же она была избитой и жалкой. Кровь запеклась на её губах, а глаза будто выцвели.

Глядя на неё, в душе поднималась волна негодования и боли. В ней он видел то, что пережил его ангел…

Взяв документы, мужчина быстрым взглядом пробежал по строчкам, а после протянул своему ангелу. Ольга с удивлением вчитывалась в строки, хоть ничего нового она в них уже и не находила.

— Откуда это у тебя? — спросил у Акулины Михаил.

— Барин в огонь бросил, а я подобрала. Он был зол, очень зол после визита исправника, на мне несколько дней отыгрывался, а после и эти документы в огонь бросил… Я подумала, что они важны, и вытащила. Я потом уже поняла, что это… — встретилась она взглядом с хмурившейся Ольгой.

В папке были документы, которые выписал ей ещё старый граф. Пётр знал, что она свободна, и, как бы он ни отрицал это, эти документы это подтверждали.

— Барин, не губи, — выдохнула Акулина с мольбой, глядя на Крапивина. — Укрой меня хоть на пару дней…. Пока морозы не улягутся. Мне некуда идти…

— А дальше ты куда пойдёшь по зиме-то? — спросила Ольга, чувствуя в душе всё же больше неприязнь, чем сочувствие. Ей не нравилось, как она цепляется за Михаила, как на него смотрит. Это её герой! И всё же, несмотря на жгучие тени прошлого, она чувствовала, как в сердце медленно пробивается жалость.

— В город подамся… — словно тень выдохнула она.

Ольга взглянула на хмурившегося Михаила, ожидая его решения.

— Только на пару дней, — решился он, понимая, что вот эта-то точно крепостная графа. — Груня, займись ей.

— Пойдём, миленькая, — мягко выдохнула Груня, поддерживая её за плечи.

— Благодарю, барин! Да хранит вас Бог! — вновь всхлипнула девушка, позволяя себя поднять и увести на кухню.

Ольга ещё долго, замерев, стояла в гостиной, глядя ей в след. Михаил мягко сжал ей плечи.

— Я с тобой. Тебя больше никто не обидит…

— Я знаю, — улыбнулась Ольга, пряча беспокойство в душе. — Что с ней делать? Зима на дворе… Замёрзнет по пути. А что с документами? Их нужно передать исправнику? Тогда нам придётся сказать откуда они, рассказать про Акулину. Они хоть на что-то сейчас повлияют?

— Документы сыграют нам на руку. Они нам нужны, — твёрдо решил он, — я утром отправлю мужика к исправнику, — поцеловал он её в макушку.

— А что будет с Акулиной?

— Сейчас, когда побои на лицо и нет для них основания, как было в твоём случае, жестокость барина доказана в купе с разбирательством и тем, что она достала улики… Это делает её свидетелем. Исправник поместит её в уездную больницу, думаю, это ей сейчас пригодится…

— А после… Что будет после?

— Ангел, — вздохнул Михаил, — будем надеяться на милость божию… Пока идёт разбирательство, её не вернут. У неё будет в запасе пару месяцев, а там уже и весна придёт…

Ольга, прикрыв глаза, откинулась ему на грудь и медленно обернулась в его объятиях.  Их глаза встретились, в них сейчас не было места страсти, только тоскливое понимание неизбежности. Касаясь друг друга в нежном поцелуе, они словно успокаивали друг друга, открывая душу… И всё же дыхание перехватило, а сердце забилось чаще. Ведь это был их день помолвки…

— Тварь! — ревел Пётр, глядя на жавшуюся к спине исправника Акулину.

Её с трудом удалось убедить, что ей не желают смерти, и Мещерин её не тронет. Она сомневалась, собственно, как и потевший исправник, что вместе со своими людьми стоял между ней и прибывшим графом, который из ненависти решил искать её у Крапивина и не прогадал.

— Ваше благородие решило перетаскать всех крепостных у меня? — с ненавистью выплюнул он в лицо Михаилу.

— Ни одну крепостную я у вас не крал. За Акулиной я, как требует закон, отправил исправника, а Пелагея — женщина свободная, и вам это известно, граф!

— Враки, — с ненавистью он взглянул на Акулину.

— А документы говорят об обратном, — холодно парировал Крапивин.

— Это всё подлог! — исправник сильнее побледнел при ненавистном слове, чувствуя, что вместо того, чтобы облегчить разбирательство, станет только сложнее. — Не удивлюсь, что вы будете стоять за всеми этими несчастьями. И откуда в вас столько ко мне ненависти, Михаил Фёдорович. Зависть?

— У меня? К вам? — впервые открыто усмехнулся Крапивин. — Никогда не находил в вашей жизни ничего примечательного.

Пётр встал напротив него, встречая с ненавистью прямой взгляд.

— Вы даже не представляете, как сильно вы ошиблись, Михаил Фёдорович, — а после, словно заковав ненависть в ледяные кандалы, он обернулся в сторону Акулины. — В итоге тебя мне вернут, Акулина… Нужно тщательнее выбирать себе покровителей… В конце концов, в наше время важно, кто за вами стоит и кто верит вашим словам. Я написал прошение князю Багратскому о творящемся в уезде беспределе. Уверен, он не оставит без внимания ситуацию.

Развернувшись на пятках, он поспешил прочь, а исправник с надеждой взглянул на Крапивина, моля, чтобы тот его успокоил… Ещё одного князя в их маленьком уезде его нежное душевное устройство не выдержит.

— Вернут? Это правда? — Акулина, вскрикнув, оббежала исправника и, прижав тонкие ладони к груди, с надеждой посмотрела на Михаила. — Он же меня убьёт…

— Не посмеет, — неуверенно проговорил Крапивин.

— Убьёт-убьёт, — всхлипнула она. — Что же я наделала? Лучше бы перетерпела…

Ольга, притаившаяся в гостиной, чтобы не провоцировать лишний раз Мещерина, поспешила к ней, желая успокоить. Но крепостная вырвалась из её рук…

— Это ты во всём виновата! — с горечью обвинила она её, отступая. — Лучше бы тогда потопла!

— Акулина, не смей! — возмутилась Ольга.

— Даю слово, что он тебя не тронет! — заявил Михаил, подходя к Ольге. — Я не допущу.

— Хватит господ беспокоить! Пойдём! Тебя осмотрит лекарь в уездной больнице, — исправник, наконец успокоивший своё испуганно бьющееся сердце, решил, что самое время проявить себя, и указал крепостной на выход. И так как та не спешила идти на выход, подхватив её под локоть, сам отвёл к саням.

Ольга с сомнением покусывала губу, смотря им вслед.

— Она ведь по закону его… А граф из вредности не продаст её вам.

— Я что-нибудь придумаю, ангел мой. Не тревожься, — коснувшись её плеч, он постарался развеять её тревогу, да только и у него в голове вились тяжкие раздумья.

И чтобы хоть как-то их разогнать, он, пригласив своего ангела, направился на конную прогулку.

Мороз улёгся, и над полем разлился хрустальный, почти звенящий холод. Снег под копытами искрил тысячами солнечных бликов, будто хранил в себе россыпь мелких алмазов. На гладких снежных гребнях играла золотистая полоска света, и казалось, что вся равнина дышит тихим зимним покоем. Природа замерла, даже зайцы попрятались в норках под раскидистыми деревьями. И только шум копыт и брызги снега из-под них нарушали тишину.

Всадники неслись к реке на перегонки. Ольга лидировала, наслаждаясь скорой победой. Михаил же с хитрой улыбкой держался на пол корпуса позади.

Когда они достигли реки, она довольно рассмеялась.

— Я победила! — гарцевала она на Ромашке, которая, как и хозяйка, наслаждалась победой.

— Ты так прекрасна, что я охотно буду проигрывать тебе вечно только для того, чтобы слышать твой хрустальный смех…

Ольга довольно улыбнулась, подавая ему руки. Михаил, подхватив её за талию, позволил себе закружить её прежде, чем поставить на землю.

Они шли вдоль берега их небольшой реки, наслаждаясь компанией друг друга.

— Я бы хотела завтра поехать в уезд… Завтра рынок, и можно присмотреться к ларькам. Может, найти того, кому можно было передавать наш зефир на перепродажу, — проговорила Ольга, переключив внимание на дела насущные.

— Думаю, это прекрасная идея. Заодно ты могла бы посмотреть себе ткани…

— Ткани? — подивилась она.

— Да, каждой невесте нужно красивое платье для венчания, — мягко улыбнулся он.

— Венчание… Звучит красиво… Это плохо, что я так счастлива, пока жизнь Акулины весит на волоске.

— Жизнь так быстротечна, что единственное верное, что мы можем делать — это жить…

— Да вы философ, Михаил Фёдорович, — лукаво улыбнулась она, отвлекаясь на громкий звук ржания лошади. На другом берегу стоял всадник. Его гнедой конь недовольно бил копытами, пока он, замерев, наблюдал за влюблённой парой. — Это?.. — удивлённо шепнула Ольга.

— Митя вернулся, — констатировал Михаил, наблюдая, как всадник решительно тронул коня в их сторону.

Река давно схватилась крепкими морозами, оттого перейти её было не сложно. Хоть Ольга и отмечала, что конь движется с должной осторожностью по скользкому льду, слегка растопыривая копыта, но всадник его был уверен и ни капли не боялся, крепко держа поводья.

Князь прямо смотрел на девушку, не тушуясь и не отводя взгляд.

На его лице залегла тень решительности, скулы чуть заострились, но если бы не перчатки, то было бы видно, как напряжённо держит он поводья, приближаясь к девушке.

Ольга хоть и продолжала улыбаться, разгорячённая гонкой и беседой с Михаилом, но чем ближе подъезжал мужчина, тем напряжённее становилась улыбка, а глаза настороженнее. Она крепче ухватила локоть своего спутника, предпочитая и вовсе избежать этой встречи.

— Князь, — Крапивин, как и положено, приветствовал бывшего друга поклоном головы.

— Михаил Фёдорович… Сударыня, — ответил спрыгнувший подле них Дмитрий.

Острые настороженные взгляды скрещивались, беседа не складывалась. В воздухе разливалось практически осязаемое напряжение. Ольге казалось, что если она протянет руку, то может увязнуть в его густой сути.

— Доходили слухи, что вы в Петербурге? Как нынче зима на берегах Невы? — светски поинтересовался Михаил.

— Прекрасно!

— Рад слышать. Здесь морозы суровые были… Лёд, впрочем, стоит крепко. Надеюсь, путь через реку не затруднил вас?

— Отнюдь, — односложно отвечал князь.

Беседа не ладилась. Михаил проявил положенную учтивость, но больше не спешил вытягивать разговор, в то время как князь решительно сверлил взглядом Ольгу, не позволяя ей отвести взор.

— Ну что ж… Вы, видно, в лес спешили на прогулку, там и вправду чудесно! Мы же уже собирались возвращаться в усадьбу… Морозец ощутим в тени деревьев.

Михаил, переглянувшись с девушкой, плавно развернулся, вот только князь перегородил дорогу.

— Подождите! Я не могу допустить, чтобы вы уехали, не выслушав меня, Пелагея! Это важно… — он говорил решительно, пресекая любые попытки отступить.

Взглянув на Михаила, девушка мягко улыбнулась и сжала его локоть.

— Дайте нам несколько минут, прошу, — выдохнула она, неожиданно обращая внимание на то, что изо рта вырвалось облачко пара, а лёгкий морозец проворно залез под тулуп.

Девушка предпочла взять инициативу в свои руки и, указав мужчине на дорожку вдоль берега, первая направилась по ней, оставляя Михаила позади.

— Я слушаю вас, князь, — выдохнула она, понимая, что тот не спешит начинать разговор.

— Я был зол на вас… Ещё ни одна женщина так меня не унижала.

— Вот оно как… Кажется, князь, мы несколько по-разному помним эту ситуацию.

— Подождите, я не договорил! Уехав в Петербург, я думал, что забуду вас уже через неделю, но вот прошло два месяца, и я вновь подле вас.  Я готов вас простить, начать всё сначала!

— Удивительное самомнение, — качнула она головой, — видно, князьям оно достаётся с молоком матери, — усмехнулась она.

— Пелагея? Вы обиделись? Но это я был обманут!

— И мне жаль, что из-за страха за собственную жизнь, я — хрупкая, невольная женщина — пошла на обман. Но ещё больше мне жаль, что вы — взрослый, влиятельный мужчина, наделённый честью, положением в обществе и деньгами — оскорблённо уехали прочь… Зачем вы вернулись?

— Я не готов вас потерять.

— Я никогда не была вашей, князь. Всё, чему мы поддались, был мираж, который, славу Богу, исчез раньше, чем мы по-настоящему бы обожглись.

— Не говорите так, — он резко перегородил ей дорогу, — для меня это гораздо большее! Простите прямоту — я человек дела. Если бы речь шла о капризе или минутном увлечении, я бы не покинул столицу, не сорвал дела и не вложил всё своё время только в то, чтобы вернуть вас. Я привык бороться за то, что считаю ценным, а вы ценны для меня…

— Мне лестно это слышать, но вам лучше остановиться. Ваши слова больше неуместны. Вы ещё не знаете, но Михаил сделал мне предложение, и я его приняла. Мне больше неинтересно, что можете сказать мне вы или кто-либо ещё.

Решительно бросив на него взгляд на прощание, она обошла его и направилась к Крапивину, что всё это время не спускал с них глаз.

Дмитрий же стоял, словно его огрели пыльным мешком, слова не укладывались в голове… Он не хотел верить в услышанное. Задетая гордость толкала его на неосмотрительную тропу.

— Это ошибка! — выкрикнул он. — Вы лишь благодарны ему за избавление! Благодарность легко принимает вид нежного чувства. Не спутайте одно с другим, прошу вас!

Ольга лишь вздрогнула, но ни на миг не замедлила шаг. Глядя на князя, она понимала, что Бог действительно уберёг её. Ведь могла не дождаться решительных действий от Михаила и уехать с Дмитрием в Петербург, что стало бы ошибкой. Сейчас была отчётливо видна разность их взглядов, а потому и пропасть между ними.

Подойдя к Михаилу, она заметила тень сосредоточенного напряжения и мимолётный отблеск неуверенности. Помянув недобрым словом ретивого князя, она как можно нежнее улыбнулась Михаилу, молясь, чтобы её герой не придумал себе историю, которой никогда и не было…

— Сударыня… — Груня смущённо вошла в гостиную, где, оккупировав бюро, Ольга подсчитывала расходы.

Поездка на рынок вышла плодотворной, там девушка познакомилась с шумным продавцом сладостей, который за определённое вознаграждение взялся продавать её товар. Помимо него она договорилась с аптекой и чайной. Они уже прослышали про заморское лакомство и с удовольствием согласились, хотя, конечно, пришлось пойти на уступки. Горожане решили опустить всю грязную историю о беглой крепостной и запомнить только романтическую историю об иностранке и её угощениях… А Ольга и не была против. Она до сих пор не могла наложить на себя чужое имя, выбирая внутри оставаться Ольгой.

— Что, опять подарок и письмо? Отправь их обратно, — скривилась она, не поднимая головы.

Дмитрий буквально преследовал её. Они совершенно случайно встретились в городе, когда она покупала ткань для платья. Его даже не остановил повод. Позже он каждый день стал направлять ей подарки и письма.

— Сударыня…

— Прошла неделя, а ему никак не надоест… — возмущённо перебила её Ольга, она была в своём выборе уверена. В отличие от Михаила. Он был тем типом мужчин, что в открытую не выказывает свои эмоции, но при этом с каждым днём становится всё мрачнее и мрачнее. Она подозревала, что тот считает её чувства к нему неглубокими. — Лучше бы, ей-богу, устроил скандал, — тихо шепнула она себе под нос, думая, что уже осталась одна.

— Я могу, если это изменит ваше решение…

— Князь?! — возмущённо вскинула голову Ольга, поднимаясь. Груня мялась подле него, явно не ожидая, что тот сразу последует за ней.

— Оставь нас, Груня, — обворожительно улыбнулся мужчина. На мгновение её сердце дрогнуло, но она тут же гордо вскинула голову, показывая, что её не пронять сладкими речами.

— Пелагея, прошу… Нам нужно поговорить.

— Груня, оставь нас, прошу. Но дверь не закрывай, — велела она, присаживаясь в кресло и указывая рукой на диван. Князя покоробила её просьба и опасения, но он спорить не стал. — Прошу, князь, присаживайтесь. Я слушаю вас.

— Вы думаете, что я приехал ради прихоти? Что эти подарки — очередная забава?

Нет, Пелагея. Я хочу жениться на вас.

Его слова заставили девушку рвано выдохнуть.

— Слышите? Я прошу вашей руки. Я не могу позволить вам уйти! — он с силой сжал кулаки, и только сила воли заставила его расслабить руки.

— Князь, — обречённо выдохнула Ольга, — зачем вам это? Вы ведь не любите меня… В вас говорит уязвлённая гордость… Вы не привыкли проигрывать, упускать шансы, и я вас понимаю… Это ранит. Но зачем вам брак?

— Ошибаетесь! Это как раз-таки любовь! — подскочил и заметался по комнате, словно раненый зверь. — Иначе, думаете, зачем мне это? Я рискую репутацией, положением в обществе, предлагая вам маргинальный брак.

— Любовь — это совсем другое… Это когда вы думаете о другом, а не о себе… Задумайтесь, князь. О ком вы сейчас думали? Обо мне? Или всё же о себе? В любом случае мой ответ тот же. И прошу впредь не оскорблять своим присутствием моего жениха. Я нахожусь под его защитой и не хочу, чтобы ваши подарки хоть каким-то образом тревожили его.

— Вы его боитесь! — уличил он, на что девушка заливисто рассмеялась.

— Я его люблю и беспокоюсь о нём. А что касается ваших подарков, то… они не трогают моих чувств. Я вынуждена признаться, что не осознавала, что чувствую на самом деле, пока беда не оголила мою душу. Я не люблю вас, князь, и не любила. Мне нравилось чувствовать себя особенной рядом с вами. Мне нравился ваш напор, нравилась ваша сила… Казалось, что за вашими плечами я как за каменной стеной…

— А я не спас вас…

— Сила, которая живёт в душе, важнее той, что бросается в глаза.

Молчание холодным покрывалом окутало их. Ему было больно, она видела это по тому, как чуть дёрнулись его губы, как сжались пальцы, как под глазами легли тени…

— Однажды вы встретите ту, которая по-настоящему тронет ваше сердце. Именно тогда вы будете готовы отдать за неё жизнь, вы не будете думать о приличиях и о своей гордости. Вы будете думать только о ней и её безопасности. Вы будете думать о ней и только потом о себе… Я буду молиться Богу за вас, чтобы вы полюбили также, как я люблю, — выдохнув, она поднялась, и тут же на её щеках расцвёл румянец. Михаил стоял в дверях и смотрел на неё открыто, восхищённо, с обожанием…

— И я люблю тебя, мой ангел, — выдохнул он, — оставь нас, прошу…

Ольга не стала противиться, втайне надеясь услышать разговор. Вот только Михаил в отличие от неё дверь закрыл…

— Я её не отдам, — твёрдо заявил он, подходя к уже точно бывшему другу вплотную. — Что бы ты ни сделал… знай, я её не отдам. Я буду бороться за неё до последнего вздоха!

Дмитрий криво усмехнулся, с удивлением открывая для себя новую сторону Михаила — решительную, резкую, непоколебимую…

— Я тебя таким не знал…

— Уходи.

— А как же твоё гостеприимство? Где ваши утончённые манеры, Михаил Фёдорович?

— Там же, где и ваши, князь, — перешли они на полуофициальный тон, скрывая за масками истинные чувства.

Их взгляды были словно скрещённые шпаги — сталь на сталь… Пока Дмитрий кривой улыбкой не признал поражение и не поспешил на выход. С каждым шагом они становились дальше друг от друга. Жизнь разделяла их, покрывая пылью давности их детские воспоминания…

— Может… — взявшись за ручки двери, Дмитрий полуобернулся, — может, в память о дружбе проводишь, как раньше?

— Хорошо, — выдохнул Михаил, а после велел седлать коня.

В юности они часто устраивали скачки до берега реки, проверяя, кто быстрее. Чаще всего победителем был Дмитрий. И ему вновь нужно было почувствовать, что он способен победить…

Вот только сегодня Михаил не планировал проигрывать…

Их кони плавно вышли со двора, но уже за воротами сорвались в галоп.

Ольга нервно сжимала руки, наблюдая, как две тёмные фигуры растворяются, стремительно уменьшаясь.

Она не находила себе места, на душе было муторно…

— Сударыня, да что же это? Что же вы с места-то не двигаетесь? — волновалась Груня, когда усадьбу начал укутывать тёмным покрывалом вечер.

— Почему его так долго нет? — выдохнула Ольга, чувствуя, как сердце неистово трепещет.

— Поди, помирились, сударыня. По душам поговорили и успокоились… Пойдёмте, я чайку вам сделала, — Груня, мягко ухватив девушку за плечи, повела её в столовую. Да только усадить ту не успела.

— Беда, беда! — запыхавшийся мальчишка забежал в дом.

— Что же это?! — Груня, вскинувшись, кинулась на голос, а следом за ними и Ольга.

— Кузька, чего орёшь?!

— Барина убили!

Казалось, мир пошатнулся. Ольга, вздрогнув, ухватилась за дверь, чувствуя, что оседает.

— Брешешь… — выдохнула испуганно Груня.

— Сам видел! Он в поле лежит, а вокруг кровище…

— Не может быть, — прошептала Груня.

— Может-может, я за зайцами в лес ходил, — тихо шепнул он, — а потом выстрел… Бах-ба-бах! Я притаился, но любопытно… вот и пошёл. Я тяте сказал, они с мужиками за ним на телеге поехали…

— Сударынюшка, что же делать? — повернулась она к девушке, которая, сорвавшись с места, бросилась во двор. Женщина неверяще качала головой, теребя свой передник.

— За лекарем пошли, — единственное, что смогла Ольга выкрикнуть, прежде чем дыхание перехватило.

Сердце неистово билось в груди, в то время как по щекам катились горячие слёзы.

— Платок… хоть платок накиньте, — кричала вслед Груня, но Ольга не слышала.

Она бежала в домашних туфлях, которые вскоре раскисли от снега под ногами, но ей было всё равно на холод, что лез за шиворот, кусал руки и щёки; на растрепавшиеся волосы; на хрип, что вместе с паром вырывался из её рта. Она хотела скорее увидеть его, коснуться, убедиться, что он жив, хотела, чтобы оказалось, что Кузька болтун, у которого язык без костей…

Когда она увидела телегу с поникшими мужиками, то подумала, что сердце не выдержит и разорвётся. Она, пошатнувшись, остановилась, наблюдая, как телега медленно катится сквозь снежные сугробы.

— Сударыня, — выдохнули они, снимая шапки.

— Нет! — резко вскрикнула Ольга. — Не смейте!

Оббежав телегу, она, к удивлению мужиков, шустро заползла в телегу и упала подле барина.

Его лицо белым, как снег, а на груди зияла кровавая рана.

— Нет-нет, — шептала Ольга, чувствуя, что находится на краю, — только не ты! Только не так!

Щупала она его ещё теплое тело. Кровь была на платье и на руках… Её было настолько много, что ей казалось: ещё немного — и она затопит её.

— Нет! — вскрикнув, она поникла, падая к нему на грудь, а мужики тем временем тихо продолжили путь.

Мир исчез для Ольги. Остались только она и он… Его неподвижное тело, запах пороха, липкая кровь под пальцами, скрип телеги под ними и редкий сердца его стук…

Ольга замерла, слёзы моментально высохли. Она вновь припала ухом к груди, понимая, что не ошиблась. Бьётся!

— Быстрее давайте! — крикнула она. — Барин жив! Как вы могли сердце его не услышать?!

— Не может быть! Сам слухивал, — мужик обернулся, поражённо глядя на неё.

— Видно, не дослухал! — констатировал старший мужик-возничий: широкоплечий, с заиндевелой бородой. — Но, родимая! Давай!

Ольга, подняв юбку, добралась до чистого куска подъюбника, раздирая его, а после прижала к груди Михаила, желая остановить кровь, которой итак вылилось слишком много. Запах железа бил в нос, пока пальцы слипались.

Она старалась не истерить, понимая, что он может выжить, а для этого она должна быть собрана.

Как только они въехали во двор, она услышала завыванье дворни и разъярённо скрипнула зубами.

— Хватит! — рявкнула она, спрыгивая с телеги. Кровь брызнула на снег, словно рассыпанные ягоды рябины. — Он ещё жив! А ваши завывания не помогают! Груня, за лекарем отправили?

— Да, сударыня. Я, как чувствовала, сказала, что он ранен, — выдохнула Груня, увидев раненного Михаила и побледнев.

— Его нужно отнести в дом. Рана серьёзная. Нужна горячая вода, чистые полотенца и простынь. Скорее! — отдавала указания Ольга, принимая на себя руководство над растерянной прислугой.

Мужики тут же начали вытягивать барина.

— Осторожно! Ткань держите, чтобы кровь не текла! У него и так её почти не осталось! Постель ему чистую сменить и прибавить дров в камине. Скорее, он весь промёрз!

Она суетилась подле, и только это не давало ей провалиться в пучину отчаянья.

— Груня, нужно отправить людей к исправнику! На барина покушались! А ещё и к князьям Гарариным… Клянусь, если узнаю, что Дмитрий причастен, ничто меня не остановит… Убью мерзавца!

— Да что же вы говорите, сударыня! — тихо шикнула на неё Груня. — Побойтесь Бога и… любопытных ушей. Что бы ни приключилось с князем, но я помню их ещё мальчишками… Не мог он это сделать…

— Значит, остаётся Мещерин, — выплюнула она ненавистное имя.

— Ох, сударыня… тише. Не доведут вас до добра эти слова… Он же граф.

— Я ни при чём! Если бы я знал, то никогда бы его не позвал! — Дмитрий, перескакивая через ступень, влетел на второй этаж, в то время как Ольга, пошатываясь, вышла из спальни Михаила.

Приехавший Игнат Николаевич прогнал её, велев передохнуть.

В голосе князя было столько боли и страдания, что Ольга сразу поверила ему. В душе у неё жила уверенность, что если бы такой человек, как он, желал кого-то убить, то сделал бы это в открытую.

— Всё совсем плохо? — тревожно вглядывался он в бледное лицо девушки. Она не находила слов, лишь молча прислонилась к стене, сползая. Дмитрий подхватил её и повёл вниз.

— Игнат Николаевич борется за его жизнь, а нам велел молиться, — хрипло выдохнула она. В груди у неё пекло, а ноги практически отказывались держать.

— Принеси чаю сударыне, — велел князь заплаканной служанке. — Может, попросить приготовить ванную? — обратился он уже к Ольге.

— Не нужно, — бросив взгляд на себя, она поняла, почему он это предложил.

— Вам бы смыть кровь…

— Мне всё равно… — заторможенно посмотрела она на свои ладони с разводами запёкшейся крови. Она не могла смыть… словно тогда она бы рассталась с ним.

— Может, вам лечь?

— Я не смогу сомкнуть глаза, пока не узнаю, что с ним всё будет хорошо, что он будет жить! — с яростным чувством в груди произнесла она, сжимая руки в замок.

Глядя на её бледное лицо, заплаканные глаза, на дрожащие пальцы, Дмитрий с прискорбием понимал, что её чувства к Михаилу самые настоящие.

— Чем могу помочь? За исправником послали?

— Послали, — монотонно отвечала Ольга, — управляющий с мужиками поехали к месту, где на него напали… будут искать, может, найдут следы.

— Я встретил их, когда ехал сюда… Следы… сначала были чёткие, потом размыло снегом у самого перелеска, — напряжённо расхаживая перед девушкой, Дмитрий то и дело поднимал голову в сторону лестницы, ожидая вестей. — Может, есть подозрения? Отец рассказал о разбирательстве с Мещериным, но мне не верится, что граф может пойти на убийство.

— Вы плохо его знаете, — передёрнула Ольга плечами, а князь только сильнее нахмурился. — Расскажите, как вы расстались с Михаилом?

— Мы доскакали до реки… Раньше я часто ему бросал так вызов и выигрывал, — грустная улыбка тронула его губы, а взгляд затуманился, — вот только сегодня он не планировал проигрывать. Его конь оказался на реке раньше. Он… обозначил свою позицию, я свою… вспомнили общих знакомых — князей Лепненых, на том и разошлись… Сейчас мне это видится глупостью. Если бы я не позвал его с собой, этого бы не случилось…

— Не случилось, — эхом отозвалась Ольга, понимая в душе, что не случилось сегодня — тогда случилось бы иначе. Он был в опасности с того дня, когда стал ей помогать, но всё же жгучей ярости, направленной на князя, успокоить не могла.

Дмитрий, поджав губы, сел подле неё. Он был в растерянности и не знал, как её успокоить. Она не теряла сознание, не истерила, но при этом её состояние было даже страшнее — словно жизнь покинула её.

— Пелагея… — позвал он её вновь.

— Молчите, князь, я взываю к Богу, ему под силу всё изменить. Уж я-то знаю его бескрайние возможности и силу, что не объяснить, — в душе она действительно неистово молилась, понимая, что в жизни есть место чуду. Её попадание тому пример.

Она не заметила, как вечер перешёл в ночь, а после и она уступила свои права рассвету. Её тело задеревенело сидеть на стуле, в то время как Дмитрий всё чаще метался по комнате. Он жаждал действий, но ещё больше боялся, что если сейчас уйдёт, а Михаил не поправится, он не успеет с ним попрощаться…

Когда по лестнице раздались уставшие шаги Игната Николаевича, он подобрался, замирая, в то время как в душе Ольги натянулась струна.

Они в унисон рвано выдохнули, а время словно замерло. Казалось, тот момент, пока он спускался, растянулся на часы. Звук его шагов громом раздавался в их головах.

Мужчина шёл, устало ссутулившись, рубашка всё ещё была закатана до локтей и забрызгана кровью, а пальцами он медленно гладил свои очки, словно этот простой жест мог его хоть немного успокоить.

— Я сделал всё, что мог, — произнёс он хрипло, не поднимая глаз. — Пуля прошла слишком глубоко… у него большая кровопотеря. Я остановил кровь, насколько возможно, и зашил рану. Но… сейчас всё в руках Господа, — с тяжёлым вздохом он посмотрел на девушку, продолжая. — Готовьтесь к худшему… только чудо может его удержать.

Казалось, всё рухнуло в её душе, оставляя выжженную безжизненную пустыню.

— Я могу пойти к нему? — выцветшим голосом обратилась она к лекарю.

— Боюсь, что я не смогу вас остановить, голубушка…

Больше не обращая ни на кого внимания, она, запинаясь, стала подниматься по ступеням, хватаясь за перила, словно за спасение. Чем ближе она подходила к его спальне, тем тише замирала её душа.

Воздух в комнате дрожал от жара, запаха крови и чего-то ещё йодистого… Ещё не все были убраны тазики и окровавленные тряпки… Ольгу замутило, когда она представила, сколько он потерял крови.

Она обходила его кровать, на которой он безвольно замер — казалось, что он уже покинул этот мир… Она гнала эти горькие мысли, цепляясь взглядом за любимое лицо. Оно практически сравнялось по цвету с простынями, а губы посинели. Ольга медленно упала на колени подле его постели и осторожно дрожащими пальцами взяла его ладонь, переплетая их пальцы.

— И что вы будете делать? — не выказывая страха, поинтересовалась Ольга. — Я закричу, и вас поймают…

— И что же ты не орёшь? — прищурившись, Савва ещё раз оценил ситуацию. Бросил взгляд на белого барина, на девицу и дверь…

— Хочу вас понять… Зачем?! Откуда столько ненависти к нему?

— Этот гадёныш меня уволил с такой рекомендацией, что я бы в жизнь управляющим не устроился! Выгнал в одном исподнем на посмешище крепостных, этого скота! Мне пришлось связаться с конокрадами и жить в лесу! — заводился он, пока девушка неподвижно стояла перед ним.

— Так вы сами воровали и сами во всём виноваты!

— Он тоже не был рождён для этой роли, и только счастливый случай подбросил богатство… А чем я хуже?! — ревел он, приближаясь к ней.

— А где двести рублей?

— Что? — озадачился он вопросом, замирая.

— Пятьдесят рублей серебром были под половицей в сенях, триста пятьдесят рублей были в ассигнациях в стуле, где ещё двести, Савва Игнатьевич?

Мужчина растерялся, сбавляя обороты.

— Так я это… проиграл их в кар… — не договорив, он ухнул на пол к её ногам.

— Наконец-то… — выдохнула Ольга, пошатнувшись от напряжения.

— Вы всё слышали, Фёдор Алексеевич? — крикнул Дмитрий исправнику, который вместе с приставом зашёл в комнату.

— Да, ваше сиятельство. Этого вполне достаточно. Он у нас как миленький запоёт, — подхватив Савву, пристав вытащил его из спальни, пока исправник, ещё немного помявшись, переводил смущённый взгляд с сударыни на барина, который бледностью своей больше походил на покойника.

— Сударыня, крепитесь! — проговорил он и поспешил откланяться, оставив Ольгу наедине с Дмитрием.

— Пелагея, — потянулся к ней князь, но взмахом руки она остановила его.

— Не надо. Прошу вас, уйдите. Меня сейчас ничего не интересует, кроме него, — она с грустью присела на постель подле Михаила.

Её внимание было сосредоточено только на нём, словно это могло удержать его на грани жизни и смерти. Она только краем уха улавливала звуки: мягкие шаги, тихий щелчок двери, суету прислуги, что периодически заходила в комнату и не решалась окликнуть Ольгу.

И только Груня насильно отвлекла её и заставила съесть пирожок, выпить стакан кефира, но из покоев барина её увести так и не удалось.

Женщина вздыхала, глядя на девушку. Как и многие в доме, она уже почти смирились с потерей барина. С того края мало кто возвращался… И только Ольга знала, что в жизни есть место чуду.

Она три дня сидела у его постели, не отходя. Сама меняла компрессы, поила его, смачивая губы тёплой водой, меняла повязки, не позволяла ране загноится, и только Игнату Николаевичу она дозволяла приближаться. Лекарь вздыхал, промывал рану, обрабатывал, как мог, и давал новые лекарства.

Ей было всё равно, что говорил ей князь, о чём шептались слуги… В душе царила пустота.

И только известие о том, что Савва Игнатьевич по приезде в арестный дом совершенно случайно оступился в камере и сломал себе шею, вызвало у неё кривую усмешку. Показания против графа он не успел дать…

На четвёртый день у неё практически не осталось сил, и она устало прилегла подле него, всё также переплетая пальцы.

Ей снилась чудесная жизнь, где она жена и мать, где маленький сынок со счастливым визгом бежит через берёзовую рощу, а следом его догоняет Михаил. На её руках кроха-дочка, и она с улыбкой наблюдает за их погоней, сидя на пледе на небольшой поляне.

Сердце полнилось любовью и несбывшимися мечтами.

— Что же ты, ангел мой, так грустна? — спрашивал Михаил, обнимая её за плечи, пока их сынок переключил внимание на щенка, что по весне родился у их гончей.

— Ты меня оставляешь?

— Никогда…

— Но я чувствую.

— А ты не сдавайся! Не отпуская меня… — опустив ладонь, она осторожно нашла его руку и переплела их пальцы.

— Я никогда тебя не отпущу! — выдохнула она, просыпаясь.

С надеждой взглянув в лицо любимого, она увидела, что изменений нет… И когда её сердце уже хотело, дрогнув, разбиться, она почувствовала, как он легонько сжал её пальцы.

Слёзы счастья прыснули из её глаз, пока потрескавшиеся губы складывались в улыбку.

Он будет жить! Она знала это точно.

Её спокойствие и безмятежность, что после этого поселились на её лице, пугали домочадцев. Через день Игнат Николаевич заметил, что краски возвращаются к его лицу, края раны стягиваются, а воспаление спадает.

Михаил потихоньку возвращался к жизни.

На следующее утро он открыл глаза. Он был ещё слаб, но, найдя взглядом макушку любимой девушки, Михаил нашёл в себе силы улыбнуться. Она спала сидя, сложив руки на его постель и не отпуская его руки. Он легонько провёл дрожащим пальцем по её ладони, а она тут же проснулась.

— Миш-ша, — хрипло выдохнула она, впервые так к нему обратившись.

— Похоже, ты богатая и свободная женщина, — задумчиво протянул Михаил, — ты вольна оставить это поместье.

— Миша, у тебя плохое чувство юмора, — поправляя подушки за его спиной, она недовольно качнула головой. — Помнится, чуть больше трёх недель назад вы обещали отвести меня в храм, а теперь говорите о свободе. Не думала, что вы настолько ветрены, ваше благородие.

— Мне не нравится, что ты снова перешла на «Вы», — поймал он её ладонь, жарко целуя туда, где сильно билась голубая венка.

— Так ты сам заговорил о свободе…

— Прости глупца. Но это действительно твой шанс. Я не хочу тебя отпускать, моё сердце бьётся только для тебя. Но я не хочу, чтобы ты была со мной только ради долга…

— О чём ты? — с прищуром посмотрела она на него. — Я спишу этот разговор на горячку, внезапно вернувшуюся, но чтобы я этого больше не слыша…

Он резко дёрнул её на себя, не давая договорить, а после припал к её губам в жадном поцелуе, словно она была его источником жизни. Он пил её неистово, словно путник, шедший в пустыне много дней… Его дрожащая рука скользнула по шелковистым волосам, удерживая её.

— Это хорошо… больше ты это от меня не услышишь, — выдохнул он ей на ухо, опаляя дыханием. Она с трудом разобрала слова за стремительным бегом своего сердца и шумом крови в ушах.

— Твоя рана, — опомнилась она.

— Ничего. Боль — это жизнь, а жизнь должна быть с наслаждением. А наслаждение — это ты.

Девушка вытянулась около него, прижимаясь к боку, пока Михаил уверенно приобнимал её и довольно улыбался.

— Как там твоё платье?

— Готово, а что?

— Я надеюсь, что ты завтра сможешь его надеть для меня.

— Но как же… Послезавтра начинается пост, я не готов ждать ещё столько дней, прежде чем смогу назвать тебя своей. Так что попросил Митю быть нашим свидетелем завтра. Он должен будет договориться с батюшкой…

— Завтра?

— Ты против?

— Нет, никогда, — довольно улыбнулась она, не замечая, как начинает кемарить около него, устав от долгого дня.

Михаил же долго смотрел на неё, поглаживая её по волосам, плечу, руке, а после и вовсе накрыл одеялом, прогнав прислугу, что пыталась разрушить сладкий рай в его уютном мирке.

На следующее утро сани неслись по заснеженным полям, искрившимся под ранними лучами солнца. Извозчик радостно подстёгивал лошадей, пока невеста с беспокойством поглядывала на Михаила. Игнат Николаевич не разрешал ему ещё выезд. Он говорил, что ему нужно ещё как минимум недели две, но мужчина проявил неимоверное упрямство и выглядел при этом весьма довольным собой: на губах сверкала широкая улыбка, а глаза предвкушающе блестели.

Они вошли в небольшую церквушку на землях Гарариных.

Сердце её предвкушающе трепетало. Сквозь узкие высокие окна пробивались тонкие золотые лучи, и они искрились на иконах, будто оживляя их мягким свечением. Старые, но заботливо натёртые доски пола тихонько поскрипывали под ногами, а стены, расписанные простыми, но трогательно светлыми ликами святых, будто обнимали приходящих.

В углу мерцали толстые восковые свечи, их огонь колебался от каждого вдоха, наполняя храм мягким медовым запахом, что наполняло нежностью душу и сердце.

От печки тянуло теплом, и оно смешивалось с ароматом ладана, создавая уют, который бывает только в маленьких деревенских храмах — когда кажется, что здесь ближе к Богу, чем где бы то ни было.

В дверях их встретил батюшка, мягко ознаменовав крестом и окропив святой водой.

— По доброй ли воле пришли, дети мои? Нет ли препятствий к браку?

Горло у Ольги перехватило, и она смогла только тряхнуть головой, в то время как Михаил был твёрд в своих словах.

— По доброй!

Она словно во сне шагнула вслед за батюшкой, что монотонно читал молитву, ведя их к центру церкви, где уже лежал ручник для них.

Они стояли бок о бок, и свечи в их руках дрожали, будто повторяя бешеный ритм их сердец. Михаилу было тяжело, но он упрямо выпрямлял спину, то и дело сжимая пальцы девушки так, словно черпал в ней силы.

Батюшка благословил кольца — когда они касались его ладоней, казалось, что металл теплеет…

Когда батюшка вынес венцы, Дмитрий шагнул вперёд, беря один из них. Он держал его над головой Михаила, вытягивая руки и осторожно следя, чтобы не дрогнуть. И всё же при каждом движении друга его пальцы едва заметно подрагивали.

Он стоял позади, и в его глазах читалась тихая радость с каплей горечи… Что бы ни казалось Ольге, но его сердце всё также принадлежало ей, но он знал, что любовь Михаила сильнее и честнее его чувств…

Когда настал момент сделать три круга вокруг аналоя, Михаил едва заметно качнулся — боль в груди сдавила дыхание. Но Ольга мягко подхватила его за локоть, так что со стороны это выглядело лишь как жест любви. Их взгляды встретились: беспокойство, благодарность, поддержка и вечная любовь читались в них.

Он бросил на неё быстрый благодарный взгляд и пошёл дальше, крепче переплетая пальцы.