Сегодня пришлось вызывать Нину Александровну. Ночью я не стал будить маму и Борьку. Утром не выдержал.

Борька в школе, мама ушла на работу. Нина Александровна осматривает меня.

— Опять приступ?

Она разговаривает со мной строго, словно я совершил хулиганский поступок.

— Понимаете, доктор, — я покорно поворачиваюсь то на живот, то на спину. — Вчера хлопнул стакан водки и вот… опять.

Одной почки у меня нет, вырезали в госпитале. Другая последнее время работает кое-как.

— Вы понимаете, что делаете?

Глаза Нины Александровны с холодным недоумением смотрят на меня. Она не поняла: шучу я, или говорю серьезно.

— Лежать в постели полгода немножко скучно, доктор.

— Все шутите, — облегченно улыбнулась Нина Александровна, медленно собирая в сумку свои инструменты. Она уже влила в меня солидную дозу атропина, выписала рецепты.

— Хотите запла́чу, Нина Александровна? — тихо спрашиваю я. — Если вам будет приятней.

— Мы с вами знакомы не первый месяц и вы…

— Невозможный человек, — усмехнулся я. — Больные все невозможные люди.

— Мне надо идти, — говорит Нина Александровна, но с места не двигается.

— А мне никуда идти не надо. В том-то и разница. — Я стараюсь, чтобы горечь тона была не так заметна. — До свидания, доктор.

— Поболтаем немножко, Алексей Петрович. — Она смотрит на ручные часики и решительно садится на стул возле моей кровати.

— Одному моему знакомому одалживали, одалживали, а он возьми да и умри, не оплатив долгов. — Я чувствую, что выражение глаз у меня не очень-то приятное и прикрываю их веками.

Лицо Нины Александровны слегка наливается краской. Она встает, растерянно теребит ручку сумки, сухо говорит:

— Если завтра лекарства не дадут заметного улучшения, вызовите меня снова.

И уходит. Не добавляет обычного: «Лучше я завтра зайду сама».

Я лежу, вытянув руки поверх одеяла и прислушиваюсь, как кошки скребут у меня на душе. Кошки — когтистые животные.

Борька, мой брат, дал Нине Александровне довольно странное прозвище: Опиум для народа. Это наша фамильная черта — давать прозвища знакомым. По-моему, когда он это говорил, то имел в виду только мужчин.

Борька в том возрасте, когда парни с удовольствием смотрят на себя в зеркало и густо краснеют, если их застают за таким занятием.

Нина Александровна — красивая, особенно когда улыбается. Лицо ее становится мягким и нежным. Только улыбается она редко.

Строгое выражение лица бросилось мне в глаза при первом знакомстве с Ниной Александровной. Возможно, этому впечатлению способствовали четко очерченные, чуть поджатые губы, спокойное холодно-деловое выражение больших серых глаз и тонкий прямой нос. А может быть, перед дверью нашей квартиры она, как говорится, напустила на себя холод. Объективность диагноза — и никаких эмоций! Врачи любят скрывать свое участие к больному под маской высокой ответственности перед человечеством.

Когда она пришла в следующий раз, я сказал:

— При вас мне хочется встать по стойке смирно, но, извините, это не в моих силах.

— Что? — спросила она, расширив глаза. И в них проявились человеческие чувства: удивление, растерянность, любопытство.

— «Ну, добро», — удовлетворенно подумал я, и мы разговорились. Нас быстро сблизило то, что Нина Александровна, оказывается, участвовала в Отечественной. И надо же: тоже Первый Украинский. Ее тяжело ранило осколком бомбы в Германии. А начала она с Гжатска. Помню: тяжелые шли бои на Гжатском направлении…

А вот пришел из школы Борис. Выражение его неоформившейся физиономии с расплывшимися губами такое, что я невольно продекламировал:

— Мчатся тучи, вьются тучи. Опять двойка? Помнишь замечательную картину художника? Очень лаконичное название.

— Отстань, — буркнул Борька, топчась возле моей кровати. — Ну, как ты?

— Приказали на этом свете не задерживаться.

Борька сразу перестает топтаться. Наступает напряженная тишина.

Я действительно теряю над собой контроль, если позволяю себе подобные шуточки. Конечно, Борьке не обязательно знать истинную причину моего настроения.

— Это значит, Борис, что мне стало лучше. Так сказала сама Нина Александровна.

Борька отходит от меня. Он успокоился. Но все-таки хмурится. Какие-то мрачные мысли не оставляют его.

— Давай поможем маме, Борь. Возьмем в руки ножи, ты принесешь картошку, мы снимем с нее мундир. Разденем догола.

Борька без улыбки приносит кастрюлю, картофель в ведерке, садится рядом со мной.

— Картошка-то не виновата, что твоя любимая не ответила на записку. В записке, кстати, было всего по одной ошибке на каждое слово, — говорю я, прощупывая причину настроения брата.

— У меня нет любимой, — едва разжимает губы Борис.

— Быть не может. Такой красавец парень. С таким толстым носом — и нет любимой.

— Отстань. Знаешь, — он решительно вскидывает на меня глаза, — учиться не буду. Пойду работать на завод. Законно!

— Понятно, — говорю я. Перестаю чистить картофель, внимательно разглядываю нож, будто вижу его впервые. — Школа надоела?

— Ну, сейчас пойдет, — морщится Борька. — Ученье — свет, неученье — тьма. Знаю, слышал.

— Да нет, дело не в том, Борис. — Я стараюсь не злиться. — Может быть, ты и слышал, что ученье — свет и так далее, но понимаешь, какое дело… Ты убежден, что неучей принимают на завод с распростертыми объятиями?

— У меня восемь классов, — говорит Борька гордо.

А, может быть, он прав? Может, ему достаточно восьми? У него все впереди, а у меня…

Нет, нет.

— До армии я окончил десять классов. Потом воевал. Верно? Потом окончил техникум, потом — институт. И не переставал работать. Так ведь было, Борька?

— Я же согласен, — кисло говорит Борис, — что получить диплом — это хорошо.

— Я к тому, Борис, что сейчас квалифицированный рабочий, к твоему сведению, учит у станка парней, окончивших техникум. Он, квалифицированный рабочий, к твоему сведенью, имеет опыт, все время повышает знания на курсах, в специальных школах. А у тебя что? И дело не в образовании, как ты его понимаешь. А ты, видимо, понимаешь так: образование — диплом. А я понимаю: знания. Вот, мне кажется, где у меня с тобой разница в понятии «учеба».

Борис кидает в кастрюлю безнадежно изрубленную картофелину с такой силой, что она бьется об алюминиевые стенки посудины.

— Получил диплом, теперь лежишь и получаешь пенсию от государства, — жестко говорит он. — А жизни так и не видел.

Он еще мальчик, Борис. Тогда нам было не до здоровья. Что значит «видеть жизнь»?

Он, конечно, не может ответить на этот вопрос. Да и мы, взрослые, вряд ли можем четко сказать, что значит «видеть жизнь». Слишком это «значит» похоже на прутковское «необъятное объять невозможно». Некоторые, я встречал таких, «видели жизнь»: большую ее часть провели в пьяном ресторанном угаре и в охоте за женщинами, а теперь стенают по растраченным силам. Другие «повидали жизнь» — работа, война, плен, концлагеря. И теперь, в нормальных условиях, они не успокоились и ищут применение своему уму, опыту и энергии. Третьи «знают жизнь». Они то достигали больших постов, то с треском слетали вниз и снова возвышались. А видели ли жизнь те, кто работает, как говорится, на обычной должности, всю войну прошли рядовыми, берегут семью, придерживаются несложных бытовых традиций и чтят людей? Наверное, и они видели жизнь.

Борька встает и молча уносит на кухню кастрюлю с картофелем. Ответить на мой вопрос ему нечего. Да это и не мудрено в его возрасте.

На сегодня хватит. Кружится голова, поднимается боль в боку. Я спешно развертываю первый попавшийся пакетик с порошком. Вода в стакане всегда рядом на столике, придвинутом к кровати. Ну вот, теперь должно быть легче. Теперь можно и уснуть. Да! А работать парню надо. Пусть узнает, что такое седьмой пот. Работать и учиться.

Просыпаюсь мокрый от пота. Все тот же проклятый сон. Фашист в пилотке набекрень прижимает к моему боку пистолет, я хочу рвануться в сторону, чувствую противную слабость, вялость, не могу двинуться. Немец беззвучно хохочет, показывая в оскале крупные десны и давит пистолетом мне в бок. А так хочется жить! Жить! Жить!

Обычно после такого сна я судорожно пью воду и жалею, что она по крепости намного уступает спирту.

И теперь я хотел было потянуться рукой к стакану, вдруг слышу чей-то приятный голосок:

— Какой он желтый. И лицо одутловатое. Мешки под глазами.

Я осторожно приоткрываю один глаз.

Те-те-те! Борька соврал, что не имеет любимой. У говорившей не глаза, а как это сказать? Очи. Ну да, именно очи.

— Ничего ты не понимаешь, — тихо басит мой брат и защитник. — Он сильно болеет. Может быть, он… Знаешь, почему он такой стал? Делали они глубокий котлован для котельной. Опалубку с фундамента стали снимать, ну, понимаешь, щиты такие из досок сбитые, а в одном месте вдруг бетон повалился. Мастеру, ты его не знаешь, Шарапову ноги придавило. А бетон валится. Алеша увидел, ка-а-ак подскочит… Спину подставил под щит, ногами в землю уперся и давит и давит в него, чтобы бетон задержать. Ну, тут рабочие прибежали. Кто с чем: с лесиной, с бревном. Упоры поставили. Шарапов потом рассказывал, что Алеша тогда почернел весь от натуги, а вены на его шее стали толщиной в палец. Бетон-то представляешь, какой тяжелый? Шарапов сейчас ничего, ходит. От верной смерти человека спас Алеша. С тех пор вторая почка у него и болит. Первую в госпитале вырезали. А всегда смеется, будто ему жить веселее и дольше всех на свете. А ты говоришь — мешки под глазами, желтый. Понимать надо.

Не знаю, поняла ли девчушка, что хотел сказать Борька, но на него она глядит с обожанием. Так-то вот. И на меня когда-то с обожанием смотрели девичьи глаза. Ведь на мне ловко сидел лейтенантский мундир, мужественно скрипели новые портупеи, здоровенная кобура для пистолета неудобно хлопала по мягкому месту, но выглядела воинственно. Румянец у меня был, как у Борьки, во всю щеку.

Девчушка глянула в мою сторону, шепотом спросила:

— Почему у них бетон… то есть доски повалились?

— Не доски, бетон. Бетон им дали плохой. Марка, как надо, — 200, да качество тю… тю… плохонькое, — снисходительно разъяснил «великий знаток» бетонов, Борька.

Будь ты неладен совсем! Я открываю второй глаз.

— Здравствуйте, гостья!

— Это Оля из нашего класса, — торопливо объясняет Борька и кажется, что у него покраснели даже волосы. — Она забыла, что нам задали по… по истории.

Ну, конечно же, Оля — замечательная девочка. Наверное, лучше всех на свете. И действительно, в руках у нее книга. Только, если мне не изменяет зрение, — учебник по физике.

— А Боря про вас так много рассказывает. — Не видно, чтобы Оля смутилась больше, чем Борька. — Вам, наверное, скучно лежать одному целыми днями? — любезно спрашивает она.

— Нет, что вы. — Я, наконец, добираюсь до стакана с водой и жадно пью. — Лежать целыми днями так приятно. Лучше, чем ходить, — оторвавшись от стакана, продолжаю я.

Милая девочка Оля вежливо улыбается, слушая раздраженную речь больного. Ей хочется уйти с Борисом в соседнюю комнату и поболтать там о чем-то таком, понятном им обоим. Ее не интересуют ни больные почки, ни бетон, который отдавил ногу незнакомому мастеру. И действительно, зачем ей интересоваться всем этим? Она такая молодая…

— Что ж ты стоишь, Борис? Идите, ты покажешь Оле задание по истории, заодно и физике. Кстати, ты еще не раздумал насчет работы?

— Нет. Маме уже трудно, — сказал этот мальчик, мой братишка.

Иногда нам только кажется, что мы знаем своих младших братьев. Судим о них по внешнему поведению, по поступкам, словам, которые только скрывают напряженную внутреннюю работу мысли. И вдруг вырвется вот такое.

— Есть выход, Борис. Работать и учиться.

— Но… — вмешалась Оля, — тогда у него не будет свободного времени.

А, черт! Я и забыл, что здесь Оля. Вот вам сильнейший довод, если хотите. Надо выбирать другое время для серьезных разговоров.

Борис уводит Олю в соседнюю комнату. Нет, кажется, она его уводит. Я так и не понял, кто кого. Девочка, видно, с характером, но воспитана не на ржаном куске.

— Борь, к нам кто-то стучится.

Борька открывает дверь:

— К тебе.

Голова гостя кажется очень тяжелой из-за свинцовой седины.

— Иди, Борис. Там за физикой скучает Оля.

Борька изумлен. Я резко поднялся и сел на постели.

— Иди, Борис, тебе говорят. Здравствуйте, садитесь, — говорю я хрипловато.

Мужчина, пожилой, грузный, неуверенно оглядывается, не знает, куда положить серую велюровую шляпу. Он вошел в комнату не снимая пальто.

Мужчина этот — отец наш родной. Мы не имели чести видеться тринадцать лет и, понятно, что младший сын не узнал отца. Когда папаша оставил нашу семью, маленький Борька смутно представлял, что кроме ласковых материнских рук есть еще и отцовские. Может быть, более твердые, но обычно добрые.

— Чем обязан столь высокому посещению? — сразу начинаю я.

— А ты все такой же: шутишь… — говорит отец и садится. — Ничто тебя сломить не может. — Шляпа, наконец, нашла место на коленях родителя. — Как твое здоровье, сынок?

Только сейчас я замечаю, как он постарел. Он долго работал на большом посту, руководил строительным главком. Работал много, днем и ночью, успевал иметь любовниц и бражничать, на работе проявлял железную настойчивость, доходящую до жестокости, требовал от других беспрекословного подчинения и не жалел себя.

— А ты, я слышал, на пенсии?

— Да. Старость, выражаясь фигурально, перевалила через горы и плотно уселась мне на плечи. Живу один, скучно мне без дела.

Ну да, он уже забыл, что спросил про мое здоровье. Он долго будет рассказывать о себе, своих бедах, о том, что его выпроводили на пенсию, хотя он еще мог поработать, забыли прошлые его заслуги. Он привык, чтобы, когда говорит, его слушали, почтительно склонив головы. Я должен буду ловить каждое его слово и выражать искреннее внимание.

— Очень грустная история, — перебиваю я его и на всякий случай даю информацию:

— Мама здорова. Я чувствую себя с каждым днем лучше. Совсем хорошо себя чувствую. Борис перешел в девятый класс со среднегодовой оценкой четыре.

Отец молчит. Как? Его перебили, когда он не закончил свою мысль?

— Я хотел подойти к тому, — наконец говорит он, и в его тоне я улавливаю что-то мягкое, вкрадчивое, — что вы, как мне стало известно, испытываете материальные затруднения. В связи с твоей болезнью.

— Да, — я сдерживаю раздражение и покусываю губы, — мое заболевание не было запланировано и, как всякое внеплановое мероприятие, осложнило наш бюджет. Но не настолько, чтобы мы могли принять помощь от неприятной нам стороны. Мы мобилизуем внутренние резервы.

Я знаю своего отца. Когда ему нужно, он может прикинуться добрым, сочувствующим, жалеющим или непреклонным, убежденным или колеблющимся. В соответствии, так сказать, с моментом. Он, по-моему, давно забыл, какой есть на самом деле. Но мы-то с мамой не забыли.

— Алексей, — отец пытается все еще говорить мягко, но в голосе его уже прорываются рокочущие нотки, — брось свои замашки штатного шутника. Это шло тебе, когда ты был совсем мальчик. Помнишь, я не пускал тебя в армию. Не хотел твоей гибели в этой мясорубке. Ты уже взрослый, да еще… — Он запнулся, потом тряхнул головой. Знакомая привычка — сейчас пойдет напролом. — Будем смотреть фактам прямо в глаза: на краю пропасти, если так позволительно выразиться. У меня полная информация о твоем состоянии. Мать останется с парнем, которого надо тянуть да тянуть. Работает она продавцом в книжном киоске и потом, она всегда была немножко размазня… то есть я хотел сказать пассивная, А у меня есть сбережения…

— Как вы смеете?! — раздалось у него за спиной. — У вас седина, а вы такое говорите больному.

Борис, появившийся в комнате в средине разговора, выглядел довольно внушительным петушком.

— Борис, иди к Оле, — холодно сказал я. — Не надо волноваться. Какой-то философ говорил: если человек глуп, то это надолго. Иди, Борис.

— Помните, — отец встал, аккуратно надел шляпу, — когда вам понадобится материальная помощь, я всегда готов… Я… ухожу, не волнуйся.

Он ушел, тяжело ступая, человек, которого я любил, которому хотел подражать в детстве и юности. Наступило время, когда для него одиночество невыносимо, и он опять появился у нас. Выражаясь его языком, обоснованно пришел. Он хочет помочь нам, принять участие в нашей жизни. Он бы, наверное, развернул кипучую деятельность, не считаясь со средствами, моральными соображениями, использовал старые связи, чтобы меня положили в какую-нибудь особую клинику. Так, как это он умеет.

Скорее бы пришла мама. Я не буду ей рассказывать, что был отец. У мамы больное сердце.

В воскресенье я проснулся бодрым. Может быть, оттого, что солнце смотрит на меня в упор через стекла балконных дверей. Светит щедро и по-осеннему не жарко. А может быть, оттого, что видел хороший сон.

Во сне я ругался.

— Раствор! — кричу я. — Язви твою душу! Ты что, ослеп? Видишь — схватывается!

Мастер Шарапов, багровый, молча глотает мои «язви», «души» и прочее. И хотя я знаю, что у Шарапова зрение единица, но раствор должен уйти в дело, прежде чем схватится. Я кричу на Шарапова, и он не обижается на меня, коли просмотрел.

Рабочие слушают, как я «разношу» их мастера, и смущенно говорят между собой:

— Ну и горло! Шаляпин. За душу берет.

Понимают, что и они виноваты.

А в конце смены мы сидим на бревне все вместе, покуриваем и степенно рассуждаем о стоимости картофеля, о запрещении испытаний атомного оружия в воздухе. Перебираем, кто из знакомых женился, прикидываем: будет ли в этом квартале премия за выполнение плана.

И только Шарапов не принимает участия в разговоре. Он тихонько и грустно напевает нелепую песню про медведей, которые почему-то сидят на золотой ветке. Один сидит спокойно, другой качает ногой. У Шарапова такая привычка — петь эту песню, когда он расстроен. А сейчас он расстроен, потому что самолюбив, и у него, опытного мастера, редко случаются недосмотры. Он переживает.

Иногда мы бросаем спокойный, даже подчеркнуто равнодушный взгляд на стены почти готового объекта, который скоро станет домом номером таким-то на улице такой-то.

После этого сна я чувствую себя легко и начинаю верить, что моя почка заработает на всю мощь.

Я слышу, как мягко шлепает тапочками мама, осторожно шагая из кухни в комнату. Она готовит завтрак. Борьки нет. Ясно, что в свободный день поспешил к Оле выяснить задание по истории или физике.

— Мама! — говорю я, потягиваясь так, что хрустят суставы. — День-то какой!

— Хороший, — соглашается мама, останавливаясь передо мной и энергично протирая кухонным полотенцем тарелку. — Последние теплые денечки стоят. А там дожди, слякоть.

— Да, скоро тебе опять мерзнуть в своем киоске.

Эти скворечники, по-моему, специально построены так, чтобы до смерти морозить продавцов «Союзпечати».

— Ничего. Не первую зиму зимовать. — Маму, конечно, этим не напугаешь. Она видела в своей жизни и худшее. — У меня в киоске плитка стоит электрическая. Включу и будет тепло. Слыхал? Бориска работать собирается.

— Я испытываю гордость, мама, что брат у меня растет настоящим мужчиной.

— Да какой он мужчина! Учиться ему надо.

— Пусть работает, — говорю я. — Пусть работает и учится. Обязательно работает и обязательно учится. Будет настоящим человеком.

— Обязательно, обязательно, — вздыхает мама и идет в кухню. — Все сейчас обязательно — учиться, работать. А парню шестнадцать лет. Время какое-то шальное.

Сама мама в такие годы имела уже «производственный» стаж — четыре года была домработницей, потом ушла на строительство.

То время она не считала «шальным». Она рассказывала, как ее сверстники работали до темноты и в темноту, бегали в школу, осваивали грамоту, как учились понимать музыку, искусство. Просто удивительно, когда молодежь спала? Ведь спали же молодые люди на самом деле! Нет, то время мама не называла шальным.

На стройке она познакомилась с отцом и в восемнадцать лет вышла замуж. Папаша… Кто забрал ее со стройки? Кто не дал ей получить какую-либо специальность? Мама увлекалась музыкой. Училась в кружке самодеятельности играть на фортепиано и заканчивала четвертый класс начальной школы. Старая музыкантша говорила, что умрет спокойно, сделав «деточку» в кирзовых сапогах «профессиональной пианисткой». Кто не дал маме учиться? Кто запретил ей ходить в кружок? Кто кричал: «Мы и так проживем! То, что я заработаю, хватит для наших детей и внуков». Мало того, кто, скупой по натуре, истратил все сбережения, купил пианино: играй дома!?

В молодости мама была красива, а отец ревнив.

Жаль, что маме не хватало характера настоять на своем. Увлекающаяся по натуре, она должна была чем-то заняться. И всю свою энергию расходовала на печение пирогов, приготовление вкусных замысловатых блюд. Отцу это очень нравилось. Кто называл ее «большой хозяйкой маленького царства кухни?»

Только юношей я понял всю горечь отцовской похвалы маме. Только юношей я понял, отчего мама каменела лицом от отцовских похлопываний.

Незадолго до начала войны он, техник-строитель, быстро пошел в гору. Маминого брата, партийного работника, с которым отец был в самых добрых отношениях, арестовали. Кто спешно перевелся в другой город, запретил маме вести какую бы ни было переписку с ее родственниками?

Мама дважды пыталась уйти от отца и каждый раз он, проявив бурную энергию и не менее бурные чувства, удерживал ее.

Кто неожиданно ушел от мамы к новой молодой жене? Кто с такой же бурной энергией сделал так, чтобы все, что было нажито за долгие годы совместной жизни, перешло этой молодой жене, а мама с маленьким Борькой на руках очутилась без средств и без специальности?

Жаль, что я еще служил в армии, в это нелегкое послевоенное время. Жаль, что я, демобилизовавшись, не застал отца у нас в городе. Он срочно перевелся в другую республику.

Сейчас у мамы поредевшие волосы зачесаны гладко на пробор, а на затылке узел. Морщины да скорбно поджатые губы говорят о том, что она пережила.

— Выдюжит Борька, — говорю я ей вслед. — А тебе твердая опора нужна. Ты бы перестала топать. Посиди со мной.

— А завтрак нам дядя приготовит? — говорит она из кухни. — Я еще простирнуть должна кое-что, да сбегаю к нашей бухгалтерше, сверю накладные. Что-то у меня с ней не сходится. Ты поскучай, Алеша. Хочешь — почитай новый «Огонек».

Да, у мамы мало свободного времени: заботы обо мне, Борьке, работа.

Но и мне скучать не пришлось. Пришел гость — Шарапов.

— Вот тебе от нас, — первым делом говорит он, складывая кучу свертков на стол. — Тут яблоки, значит, и виноград и ерунда всякая.

— Ты не мог принести с собой продовольственный магазин? — смеюсь я. — Постройком, что ли, послал? Бумажку-то прихватил, по которой нужно отчитаться.

— Да, мы председателю несколько теплых слов сказали, так он, значит, и… Отчитаться-то надо, надо, — соглашается Шарапов, садясь на стул около меня и отдуваясь, словно сбросил с себя тяжелый мешок. — Где она у меня запропастилась, бумажка-то? — шарит он по карманам пиджака и брюк.

Потом рассказывает о наших ребятах, новостях в бригаде, а черные глаза его блестят беспокойно и расстроенно. И вдруг грустно, вполголоса затягивает:

Ага! Вот оно что.

в тон ему подтягиваю я, наблюдая, как он разминает папиросу. Курить не будет, но надо же куда-то деть руки.

Мама ходит мимо нас, сдерживая улыбку. Привычку Ивана Закировича петь в плохом настроении про медведей она тоже знает.

— Ну, что у тебя? — спрашиваю я, когда мы попели.

— Такая петрушка, — Шарапов залезает всей пятерней в жесткие черные волосы на затылке. — Получается, очки втираю я. Получается, неправильно закрыл наряды я. Будто суют мне ребята за большие заработки-то. Так в постройкоме и сказали. А я не согласен. Говорят: докажи.

Вот ведь какие бывают люди. Иван — мастер, которого знает и уважает каждый рабочий в нашем стройуправлении. Иван — золотые руки. Он и кладку кирпича ведет так, что залюбуешься, и маляр отличный, и столяр хороший, и краснодеревщик, и слесарит по седьмому разряду. Посмотрели бы вы, какую мебель сделал он для своей семьи. А сейчас вместе с сыном, который учится в автодорожном техникуме, собирает автомобиль. Иван всю войну проработал на строительстве важных военных объектов, и я многому научился у него. Особенно работать с людьми. Помню, я, совсем зеленый бригадир, метался по объекту, будто за мной гонялись голодные волки, орал до хрипоты, грозился, делал страшные глаза, а рабочие все равно не слушались. Срывался план, срывались сроки ввода, не хватало раствора, кирпича. В один день, когда я совсем запарился, начальник участка, мой теперешний начальник Верзилов, привел ко мне парня в военной гимнастерке, широкоскулого, черноглазого.

— Вот тебе подмога, сердешный Алешенька, — сказал он, хлопнув меня по плечу.

— А-а… — махнул я рукой. — Опять новенького. Не до него сейчас. Обучать надо, то, се. — И рванулся было в сторону.

— Чего он шарашится? — Черноглазый парень спокойно смотрел на меня.

— Помоги ему, — сказал Верзилов и ушел.

Через неделю я с удивлением заметил, что являюсь не бригадиром, а подручным новенького. Спешу выполнить его спокойные и ясные указания. И рабочие сразу почувствовали знающую руку. Не бегали лишний раз покурить, не спорили со мной и с Шараповым.

И этот самый Иван Шарапов, как только сталкивается с бумагами, документами, становится беспомощным, точно слепой посреди шумной улицы. А потому, что с ученьем шло у него туго: он, как говорится, шесть раз в шестой класс переходил, а потом и совсем забросил учебу. Большая семья, часто болевшие дети, которых он очень любит, почти не оставляли времени для ученья.

— Очковтирательство, — говорю я ледяным тоном, — есть зло, которое должно пресекаться мерами административного воздействия, гражданин Шарапов. Денежек побольше захотел, гражданин Шарапов?

Простодушный мастер уставился на меня, разинув рот.

— Да, я… — Он махнул рукой.

— Наряды-то с собой? — Я смеюсь, отваливаюсь на подушки и слежу, как Шарапов методично ощупывает карманы бостонового праздничного пиджака: боковые, внутренние и, наконец, быстро лезет во внутренний. Так быстро, что галстук с узлом чуть не в кулак съезжает в сторону.

— Давай сюда.

Подходит мама.

— Может быть, сначала поедите? — недовольно говорит она.

Шарапов выжидательно смотрит на меня, перебирая в руках наряды.

— Не хочется, мама.

Мы склоняемся над документами. Иван громко сопит от напряженного внимания, я покусываю колпачок авторучки, которую он мне подал. Молчание иногда прерывается коротким разговором:

— А дом-то, тот, что мы с тобой на Ленинской ставили, там, значит, Лидка из бригады Егорова живет.

— Дали все-таки квартиру.

— Как же. Замуж она вышла.

— Лида-то?

— Она самая. Хорошая девка, совсем молодая девка.

Уже через полчаса я чувствую, как начинает ломить спину, а на лбу, от слабости, выступает испарина.

— Подожди, — говорю я, отваливаясь на подушки и закрываю глаза.

— Ты чего? Ты чего? — слышу испуганный голос Шарапова. — Может, бросим наряды-то? Черт с ними!

— Ничего. Помолчи немножко, ладно? Вот так. Все в порядке. Ты не беспокойся. У меня это бывает и без твоих нарядов, — сказал я. — Поехали дальше.

Наконец, я передаю наряды Ивану.

— Понял теперь, в чем твоя ошибка, садовая голова? Может, теперь перекусим?

Шарапов некоторое время смотрит на меня с улыбкой на широких губах и вдруг вскакивает?

— Слушай: ты больной или я больной? Ты мне прямо скажи, кто больной?

— Споем про медведей? — Я размахиваю руками, разгоняю застоявшуюся кровь. — Можно про ветку, которая золотая.

— Пошли они далеко твои медведи.

Он идет на кухню извиняться перед мамой, что заставил меня работать. Слышу, как с натугой подбирает слова, с излишней щедростью вставляя «значит», «это».

Когда он возвращается, я покойно лежу на подушках. Мы болтаем о том, о сем. На прощание он говорит:

— Поправляйся, друг. — И долго трясет мою руку.

Мама предлагает ему попить чайку, он подмигивает мне:

— Нет уж… значит, мы сегодня попьем, это значит… — И радостно крякает, будто по его горлу уже прошло что-то обжигающее.

Между больным и здоровым — грань, и тут никуда не денешься. Не мы ли когда-то с удовольствием ходили вместе с ним выпить в нашей дружной компании «это самое»? А теперь он не предлагает мне пойти и это естественно, но все же хотя бы так, для смеху, что ли? И в то же время просьба пойти вместе была бы грубым притворством, обидела бы меня больше, чем его невольная невнимательность.

Иди, Ваня Шарапов, повеселись и за меня тоже. Пусть я буду с вами, незримо, но с вами. Я остаюсь в постели и выпью лекарства. Думаю, что это самое лучшее для меня.

Мама принесла чай, белый хлеб, манную кашу, щедро заправленную сливочным маслом. Она взглянула на меня и тотчас села рядом.

— Ты почему не причесывался? Смотри, как некрасиво распались волосы. Да ты умывался ли? Сейчас принесу воды.

— Не надо, мама.

Мама засуетилась, жалко хватая то одну, то другую ненужную вещь. Я знаю, что она прячет от меня бегущие по морщинам слезы.

— Не надо, мама. Не надо. А вот к нам кто-то еще стучится, мама.

Припадая немного на ногу (у ней болит правая нога — заработала ревматизм в своем ларьке-холодильнике), мама пошла открывать дверь.

Пришел мой фронтовой друг Захар Денисович Верзилов. Снова куча свертков на столе. И обязательные яблоки, виноград. Осенние дары природы для меня очень полезны. Так на полном серьезе сказал Захар. Борька тоже принесет яблоки, виноград и скажет с умным видом:

— Фрукты тебе страшно полезны.

С Денисычем мы пьем чай. От манной каши он наотрез отказался.

— Ты, Захар Денисович, — сказала ему мама, — языком сколько хочешь чеши, но никаких, там, бумаг.

— За кого вы меня принимаете, Елизавета Степановна? — Захар смотрит на маму честными глазами.

— Ой ли? — качает головой мама и идет в кухню.

— Прихожу вчера на работу, — усмехается Захар мне, — телеграмма из треста.

— Ну и?.. — Я пытаюсь улыбнуться.

Дело в том, что из треста к нам иногда приходят телеграммы с таким текстом:

И в нашем стройуправлении начинается аврал. Мы знаем, что управляющий трестом разозлился до того, что послал телеграмму за собственный счет. Захар, я, другие носимся по участку, как угорелые, ругаемся по телефону, совещаемся до петухов. Нам понятен лаконичный текст: план висит на волоске. А свое руководство мы как-нибудь знаем.

— Побледнел, — говорит Захар. — Что такое? До конца года еще далеко, предоктябрьские обязательства выполняем, как говорится, с честью. Читаю телеграмму, а там: НУ ГАВРИЛОВ. Это сосед наш на седьмом участке. Помнишь его?

— Как же, — киваю я головой. — Здоровяк такой. Невозмутимый парень.

— Здоровяк, здоровяк, — тянет Захар. Чувствую, хочет что-то сказать, мнется. — А ты молодцом выглядишь.

— По сравнению с мертвецами — да, — говорю я. — Да не тяни, чего ты?

— Вот, — Захар косится на кухню, где мама стучит посудой и быстро сует мне бумаги. — План по новой технике на будущий год. Взгляни как-нибудь на свежую голову. Может, мысли какие нагрянут.

Скучно без дела. Я соглашаюсь с радостью: могут, мол, нагрянуть.

Едва успеваю положить план под подушку, появляется мама. Она подозрительно смотрит на нас, слушает, как мы мямлим что-то неразборчивое, разглядывая стены, потолок.

— Знаю я вас, — заключает она и гонит Захара. Потому что мне надо отдыхать! Ничего не поделаешь. Она строго придерживается режима, который прописала мне Нина Александровна.

Захар старше меня. Уже на фронт он пошел инженером. Мы вместе служили. Еще там меня поражало его какое-то невоенное отношение к подчиненным, основанное больше не на приказе, а на дружеском обращении с офицерами и солдатами. Однако мне пришлось убедиться, какой настойчивостью обладает этот человек.

В июле сорок второго мы выходили из окружения. Нас было немного, все, что осталось от пехотного полка: человек восемьдесят.

Молча брели по лесу. Грезили едой, во сне объедались душистым хлебом, картошкой, салом. Пятые сутки питались ягодами, грибами, травой. Некоторые за ремень волочили винтовки по земле. И неожиданно мы вышли на небольшую поляну, залитую жарким солнцем и увидели… корову. Голодному и рога быка кажутся вкусными, а тут — корова! Она мирно щипала сочную траву, лениво отмахивалась хвостом от слепней.

Мы все разом затаили дыхание. Боялись спугнуть это видение из грудинки, филейных частей, требухи и молока. На поляне ни одной живой души!

Корова добродушно взглянула на людей, благожелательно помычала и снова принялась за траву. Только мы к ней двинулись, как из густой травы поднялся мальчик лет десяти, может быть, одиннадцати, тощенький, головастый, с большим ртом и испуганными глазами. Увидев нас, ободранных, заросших, истощенных, он сразу все понял и заревел:

— Дядечки, не надо. У меня мамка больная лежит. Не убивайте, дяденьки, Белуху! Мамка у меня больная!

Когда Денисыч, сглотнув голодную слюну, которая временами наполняла рот, спросил мальчика, чем болеет мамка, оказалось, что у ней киста и что папка на фронте, что без коровы под немцем смерть. Потому корову они прячут в лесу.

— Корову трогать не будем! — жестко сказал Денисыч.

Ощетинившийся, злой, он стоял перед людьми, засунув сжатые кулаки в карманы галифе. Я увидел, как высокий боец, очень высокий, очень широкоплечий и очень бровастый, быстрым движением выхватил из голенища финку и мягким, кошачьим движением двинулся к Денисычу. На лице бойца повисла безжизненная улыбка потерявшего рассудок, похожая на маску. Я быстро подскочил к Денисычу, стал рядом и выставил вперед дуло трофейного автомата.

Лицо бойца дрогнуло, он перестал улыбаться и остановился. И в это время послышался гул канонады, идущей с востока.

— Наши! — выкрикнул кто-то из бойцов. — Мать чесная, да это же наши!

Высокий тупо посмотрел на кричавшего, на свою руку, сжимавшую финку. Денисыч подошел к нему, взял из рук финку и вложил бойцу за голенище сапога.

А ночью мы проскочили деревню, забитую немецкими войсками, обходя ее по низкорослому, негустому кустарнику. Проскочить проскочили, чтобы утром нарваться на немцев. Их было немного, может быть, со взвод, но у нас патронов было тоже мало. Обратно в кустарник мы бросились очень резво. Залегли, не отвечая на стрельбу немецких автоматчиков. Спасенье было в одном: кто-нибудь из бойцов задержит немцев, пока другие попробуют добраться до леса. Это понял Денисыч, это понял я, это поняли бойцы, залегшие в кустарнике. Когда Денисыч, командир нашей группы, смотрел на них, они прятали глаза, внимательно осматривали оружие и даже сдували пыль со стволов. Все они были нестарые, всем очень хотелось жить.

— Ну, что ж… — начал Денисыч.

— Ну, что ж… — перебил я его. — Собирайте патроны. Хорошо бы побольше гранат.

Быстро были собраны патроны, добавлен пяток гранат. Денисыч молча сжал меня за плечи, ткнулся колючей щекой в мою небритую. Скоро только ветки кустарника зашелестели за спинами уходящих. Вдруг вижу: ко мне ползет высокий бровастый солдат.

— На, — зашептал он, протягивая мне финку. — Сгодится. Больше у меня ничего нет. Дома ждут меня. Посчитай со стариком шесть ртов, а то бы… Детей-то у тебя еще нет?

— Нет. Иди. Иди, — торопливо оттолкнул я его рукой, внимательно глядя туда, откуда уже ясно раздавались слова немецкой команды.

Не помню, сколько времени я стрелял, сколько раз залегали и вставали немцы. Помню только, как швырнул последнюю гранату. Швырнул и, не сгибаясь, пошел в сторону, куда ушли мои товарищи.

То ли немцы растерялись от моей отчаянной выходки, то ли еще что, но они долго не стреляли, а я шел, шел и вдруг понесся гигантскими скачками, ломая кустарник. Вслед мне засвистели пули.

На той же поляне, где произошла история с коровой, я догнал своих.

Через несколько дней наш полк в составе восьмидесяти человек при оружии и с полковым знаменем соединился с частями Красной Армии, отступавшей к Сталинграду.

Любил Захар делать честные глаза перед вышестоящими, когда спасал своих солдат от несправедливых наказаний.

— Никак нет, товарищ комбат, — бывало, говорил он, глядя чистыми глазами на командира батальона, — никаких «чп» у нас нет.

Нам с Денисычем в армии, можно сказать, везло: начали войну с обороны Москвы, прошли через сталинградские бои, участвовали в штурме Берлина. Я получил только четыре ранения и три ордена. Денисыч — два, и два ордена и кучу взысканий — за неподтянутый вид и нечеткий строевой шаг.

Как только мы демобилизовались, Денисыч взял меня на стройку, и я прошел верзиловскую школу от рабочего до заместителя начальника стройучастка.

— А что-то нашей Нины не видать? — спрашивает меня мама, когда ушел Захар, убирая пакеты со стола в буфет. — То почти каждый день заходила. Уж не болеет ли?

Я молчу.

— Уж не заболела ли? — повторяет мама.

— Разве врачам положено болеть? — медленно говорю я. — Болеть положено больным.

Больше мама ничего не спрашивает. Я лежу на подушках и внимательно разглядываю потолок. Постепенно воспоминания захватывают меня…

Твердые корочки диплома солидно отягощают карман пиджака. Костюм на мне с иголочки. В квартире у нас буйная, шальная компания — обмываем звание инженера.

Около меня Надя, лаборантка с кафедры. Я называю ее «медной каской» за пышную рыжую прическу. Надя держит мою руку. Как говорится — «моя рука в твоей руке».

— Я смешная, — говорит она. — Дура, пустышка и легкомысленная. Так ведь ты обо мне думаешь?

Я отвечаю:

— Действительно, в тебе что-то такое есть.

Может быть, я хотел сказать, что в ней есть что-то такое привлекательное? В зеленых глазах ее пробегают огоньки раздражения, и она отходит от меня. Больше мы с ней не разговариваем. Танцует она с каким-то незнакомым мне парнем. Это тем более приятно, что нас с ней давно считают обреченными на супружеское сосуществование.

Захар стоит около меня, смотрит, как неестественно быстро вихрится в вальсе Надя, и неожиданно говорит:

— Жена, брат, это очень хорошо. Раз моя супружница на три месяца лечиться к родственникам уехала. Поверишь, места не находил, все из рук валилось. С тех пор никуда ее одну надолго не отпускаю. А дети? Ты же знаешь моего сынищу? То-то, сердешный Алешенька. Обижать девушку и без диплома очень даже лихо можно.

— А, может быть, это привычка? — задумчиво говорю я.

— Что, привычка? — сразу начинает волноваться Денисыч. Он за свою жену — горой.

— Ну, «жена, брат, это очень хорошо», «места не находил»? Не было бы жены и место бы находил.

— Где привычка, где привычка? — кипятится обычно спокойный Денисыч. — Это Марины-то не было бы? Моего Петьки не было бы? Да что бы я был без них? Одно дерево во дворе. Дерево — не сад. За кого я воевал? Для кого строю?

— Для Родины.

А они не Родина? А вот, Надя — не Родина? А Шарапов со своей семьей — не Родина? Мудришь ты, Алексей. Все как-то усложняешь, брат.

Денисыч прав. Может быть, он рассуждает прямолинейно, но по-доброму. Я хотел сказать ему, что обязательно женюсь, но он уже отошел. Рассердился, и сейчас выпьет стопку водки, чтобы успокоиться.

Надя, девушка славная, мне немножко грустно.

Я отрешился от своих мыслей потому, что кто-то включил радио. Радио включил пришедший Борька. Передают реквием Моцарта. Мне совсем грустно от музыки, я с удовольствием слушаю реквием, не рвусь к стакану с водой и не жалею, что она по крепости уступает спирту.

Мое тихое состояние разрушает Борька. Он принес яблоки и виноград.

— От Оли, — говорит он счастливым голосом. — Тебе страшно полезно.

— Спасибо. Выключи радио, Борь. Мама заснула. Она очень устала. Ты весь день был у Оли?

— Ага.

— Значит, по истории и физике вам обеспечена двойка. Иди спать.

Борька смеется. Ему-то не страшна двойка. Он-то успеет исправить еще не одну двойку. А у меня впереди ночь. Я с ней остаюсь один на один. Перед собой мне нечего скрывать. Я боюсь разложиться на атомы, перестать быть человеком. Я боюсь мертвой вечности. Я боялся умереть и там, на войне. Но на фронте страх прятался где-то глубоко в нас. Часто мы забивали его яростью, отчаяньем. Здесь же… И без меня люди будут ходить по улицам, улыбаться знакомым, жаловаться на соседа, не потушившего электролампочку в коридоре. Шарапов будет петь песенку про медведей, которые сидят на золотой ветке и беззаботно болтают ногами, а я не услышу его тихого заунывного голоса. Захар, получив телеграмму из треста, забегает, заругается по телефонам, а я не буду чувствовать напряженной атмосферы нашего управления.

Где же я буду? Ведь есть же какой-то смысл о том, что я появился на свет и существую? Ведь нужно мое существование маме, Борьке, Захару, Ивану, рабочим нашего стройуправления, моим друзьям и подругам? Ведь Нине, с ее строгим, красивым лицом, с мягкой и нежной улыбкой, я нужен. Я знаю, я нужен Нине. Я обижаю ее вздорными подозрениями, мелочными придирками к словам. Может, и это нужно.

Боже, какая длинная ночь!

Давай, давай черпай страх полной горстью. Черпай злость до дна. Вспоминай, смакуй мерзости, которые видел, которые можешь совершить сам. Ожесточайся. У тебя ночь — на все хватит. Утром я должен быть снова таким, как всегда. Утром ждут моей бодрости мама, Борька. Утром мама не должна заметить дрожащих точек в моих глазах, не должна отворачиваться от меня, чтобы прятать слезы. Борька не должен, подойдя к моей кровати, видеть психа с выкрученными из орбит глазами.

Кому нужны мои задерганные мысли? Кому от них легче? Мне? Почему? Это что, лекарство?

Скорей бы настал день. Днем я не один. Днем нас, живых, много, и поэтому днем я чувствую себя бодрее. Днем я такой, как есть.

Обострение случилось через три дня после того воскресенья, когда в гостях были друзья — Верзилов, Шарапов.

В больницу меня доставили на новеньком санитарном ЗИЛе, и я не розовел от удовольствия. В машине я вспомнил, как мальчишкой жгуче мечтал прокатиться на автомобиле. Папаша, носивший тогда широкие галифе, гимнастерку и (для солидности, что ли?) затрепанный видавший виды портфель, работал на незначительной должности и прокатить сына на автомобиле не имел возможности. Мы, мальчишки, завидев колымагу с брезентовым верхом и спицами в колесах, ватагой мчались за ней, радостно визжа, жадно вдыхали пары бензина.

Не бегал только соседский мальчик Генка. Ох, уж этот Генка! Из-за него мне досталось однажды так, что я сейчас помню. Он страдал опасным недугом. Не знаю, как это называется по-медицински: стоило легко ударить его по телу, как на месте удара выступала кровь. Генка жил у бабушки. Он сторонился нас, мы его не замечали, до тех пор, пока не становилось скучно. Тогда мальчишки шли бить «бабушкина сына». Генка только расширял зрачки и никогда не сопротивлялся. Меня злило это. Как-то я не выдержал.

— Ну, что же ты, размазня! — крикнул я ему и вдруг, повернувшись лицом к своей ватаге, сбил двух с ног. Я кинулся на них с таким остервенением, что ребята на минуту опешили. Но потом… Они с большим удовольствием бросились на меня, здорового, крепкого мальчишку. Сначала они увидели в этом более привлекательное развлечение, но я действовал кулаками без шуток и даже злобно, так противными показались мне их пышущие бездумной энергией лица. И ребята распалились: домой я прибежал весь ободранный, в синяках, с кровоподтеками.

Я стал жаловаться отцу, как хотел защитить Генку и как меня за это избили.

— Правильно сделали, — равнодушно сказал отец. А за порванную рубаху и штаны получишь от меня порку.

Где же он теперь, Генка? Посмотрел бы он на меня сейчас, беспомощного, как мешок с цементом.

…Поместили меня в отдельную палату, из чего я заключил, что дело мое — пиши пропал.

Марлевая занавеска заменяла дверь палаты, неяркий свет лампы, стоявшей на столике у кровати, мягко освещал стены, крашенные серой мрачной краской. Удушливая тишина изредка нарушалась шарканьем ног, там за пределами комнаты.

Я окинул взглядом равнодушные, давящие своей массивностью стены и понял, что должен обязательно вырваться отсюда.

Как? Что для этого сделать? Спокойно, спокойно. Для начала надо спеть какую-нибудь песню. Что-нибудь вроде «Лучинушки», меня на нее сильно тянет. Нет, не подойдет. Может быть, эта:

Если бы не кружилась голова, туман не застилал глаза — было бы легче петь. Так ведь, Борька? Мама?

Стоп. Начинается бред. А ведь за занавесью говорят. Послушайте, молодой человек не первой молодости, о чем говорят за занавесью. Соберите силы. Вот так.

— Что-то не видно нашей Нины Александровны?

Голос женский. Кажется, про Нину. Ох, как поднимается тупая боль в боку. Что они про Нину говорят?

— Замуж она, милушка, выходит, — отвечает другой женский голос. — Уж такой человек ей попался, такой. Инженер, хорошо получает. И собой высокий, остроносенький. Хоть икону с него пиши.

— Везет же людям, — вздохнул первый голос. — И раньше у нее хороший был. Соседями мы жили. Да скоро он помер. А мой не вернулся с фронта, так и осталась я вдовой. Кто с ребятишками возьмет?

— Сколько Нинушка тянула с инженером-то, — продолжала вторая женщина. Разговаривают, видимо, нянечки. — Извелся, говорят, ее женишок. Краем уха слыхала я, будто ей какой-то больной приглянулся. Ходила она к нему, почитай, каждый день. Да больной, известно, не здоровый: покапризничал, обидел чем-то. Так ничегошеньки у них не вышло, голубчиков. А дитеночков, говоришь, ей бог не дал?

— Не дал, не дал. Все они образованные нынче с придурью, — сердито сказала первая. — На что Нина Александровна справедливая, обходительная, а уж что задумает — конем не свернешь.

— Вот видишь, мама, — я, кажется, говорю вслух. — Нине Александровне действительно некогда заходить к больному. Навещать меня — потерять драгоценное время. Время, за которое можно найти остроносенького мужа.

От нестерпимой боли я разинул рот, как рыба, выброшенная на берег.

Чья-то рука сдвинула занавеску, появилось старушечье лицо в белом платке, затянутом под подбородком узлом.

— Ай, батюшки, человек помирает, — услышал я и потерял сознание.

Нет, напрасно тетка говорила, что я умираю. Не собираюсь умирать. Меня везут на тележке после обследования, и я улыбаюсь. Доктор, милый человек, сказал, что он еще на моей свадьбе погуляет.

Случайно повернув голову, я вижу вдруг Нину Александровну. Она стоит, прижавшись к стене, захватив рукой, полы халата, небрежно наброшенного на плечи.

— Вы здесь? — шагнула она ко мне.

— Использую единственную возможность видеть вас. — Я вытащил руку из-под простыни, укрывающей меня по шею, и протянул ей. — Здравствуйте.

— Лежите, лежите спокойно.

Говорит она со мной по инерции строгим тоном.

— Вам же было лучше, я точно знаю. — Она поправляет на мне простыню, лицо ее бледнеет, морщится, словно она собирается заплакать. — Я радовалась за больного.

— Так радовались, что не зашли проверить, точно ли это.

— Вам же было лучше, я точно знаю, — повторяет она бесцветные слова, будто пытается ненужной фразой успокоить сама себя. — Вы лежите в изоляторе? Я приду к вам.

Она так резко повернулась, что халат соскользнул с плеча, и, едва успев поймать его рукой, торопливо зашагала по коридору.

Прошел месяц после того, как Нина увидела меня в больнице. И действительно, всем чертям назло мне стало лучше. Лучше! Лучше!

— Что? — говорю я заведующему нашим отделением, пожилому врачу с остатками кудрей по бокам большой круглой головы. — Чья взяла?

Добряк-доктор, знаю я, не особенно веривший в мое выздоровление, долго с удивлением таращит на меня свои маленькие глазки.

— Нет, ничего, — спохватился он. — Молодчина. Настоящий молодчина.

— Без скидок?

Заведующий говорит только:

— В общую палату.

В ту палату, где люди, окна, свет, жизнь!

А за месяц этот случилось вот что. В комнате, где днем и ночью неярко светилась лампа, потому что в ней окно было затянуто темным материалом, стояла покойницкая тишина. И я, чтобы бороться с тоской, временами охватывающей меня, думал о Нине.

Нина успела до войны окончить четыре курса мединститута — и на фронт.

Однажды, когда мы разговаривали с ней дружно, без моих иронических словечек, когда мы чувствовали особенное понимание друг друга, она рассказала мне тяжелую историю из своей жизни. Нина любит рассказывать мне тяжелые истории, случавшиеся с ней. Наверное, она облегчает свою душу, потому что с мужем, как она говорила, у ней не было душевного единства.

Нет, подумайте: молодая девчонка, первая операция в госпитале. Она стоит перед раненым, широкоскулым, мускулистым парнем и… дрожит. Она боится за себя, эта тоненькая девочка в белом халате, боится своей неопытности. Она страшится умертвить это еще полное жизни тело. А раненый? У него злющие глаза, от боли он ругается матом. Вбегает главный хирург госпиталя, седая женщина с изможденным лицом, тоже ругает нехорошо Нину, выхватывает у Нины нож и сама приступает к операции.

Что делать девочке? Плакать. И она плачет, уткнувшись в подушку. Плачет о том, что не сможет побороть себя, будет всегда трепетать перед муками других, плачет от жалости к себе.

А фронт поставлял и поставлял разорванные, окровавленные тела. Первая операция, вторая, третья…

Потом пришло оцепенение. И если кто-нибудь из бойцов испуганно и жалостливо смотрел на приближающегося врача, она, уставшая до головокружения, с холодным лицом оценивала его ранение, крепче сжимала губы и прикидывала, как лучше сделать надрез, какой инструмент удобней применить, что предпринять первым делом и немедленно, если неожиданно откроется сильное кровотечение. Она резала, чистила, сшивала.

После первых операций ей снились лица тех молодых и старых людей, которые умерли под ее ножом. Ночами она вскрикивала, просыпалась и жадно курила.

Потом и это прошло. Перед сном она перебирала в уме меры, которые можно применить в том случае, чтобы задержать жизнь, уходящую из крепко пахнущего потом и землей тела. Она старалась отгонять мысли о том, что умер не просто солдат, но чей-то отец, муж, любимый и что произойдет из-за этого в тылу, в какой-нибудь деревушке Мухоморовке, в большом городе, когда в семью придет лоскут бумаги, извещающий о геройской смерти.

В госпитале чувствительность не поощрялась, и даже наоборот, под руководством главного хирурга изгонялась. Главный хирург требовал, чтобы подход к раненому был бесстрастный, высокопрофессиональный. «Быстрота и точность» было любимой поговоркой седой женщины с изможденным от работы лицом.

Как-то привезли раненого, молоденького солдата, лет восемнадцати. Он был очень красив этот мальчик, Саша Белоногов, похож на девушку с белыми нежными кудрями. Ранение было тяжелым — в живот. Нина сделала сложную операцию успешно, но к вечеру у Саши начались жар и бред. Весь персонал госпиталя собрался возле раненого: хирурги, начальник госпиталя, старый врач, главный хирург — у постели, медсестры — в коридоре, обслуга — во дворе. Все жалели Белоногова за молодость, красоту и за то, что он в бреду все время жалобно звал маму.

Мальчика спасли от смерти.

После войны Нина работала в детской больнице. У нас в городе. В больницу положили девочку лет семи, легкие которой были поражены раком. Нина месяц дралась, как она говорила, за жизнь, девочки, но ничего не помогло. После неудачно закончившейся операции, Нина пришла к себе в кабинет и упала на диван почти без чувств. Сестра успела подать ей нашатырный спирт, когда в комнату ворвался отец девочки. Как он кричал, размахивал руками, грозился! Он был вне себя от горя, глаза его блестели сумасшедшим блеском.

А Нина смотрела на него и мелко дрожала: это был Белоногов.

— Саша! — крикнула она. — Саша! Вспомни госпиталь! — И заплакала навзрыд.

Саша отрезвел, пристально взглянул на Нину, тяжело осел на стоявший у стены стул.

— Лучше бы я тогда умер! — сказал он.

После этого, говорила Нина, в ней что-то надолго одеревенело. Работать в детской больнице она дальше не могла и не хотела иметь детей.

Когда я вспоминаю, что она рассказывала, мне особенно хочется быть мягким в отношениях с ней. Я хочу быть нежным, ласковым. Но знаю и то, что увижу ее, и снова бес иронии вселится в меня, и опять я приму слегка насмешливый тон превосходства. Превосходства в чем? Странно как-то… но факт.

Я услышал шаги Нины Александровны в тот день, когда твердо решил, что должен спокойно и трезво отнестись к ее замужеству и не злиться.

Откинув марлевый полог, Нина застыла в дверях.

— А вот и вы. Явился свет в окошко, — чуть улыбнулся я, скрывая за иронией радость.

Она подошла к кровати. Молча, взглядом профессионала стала рассматривать мое лицо.

— Я все еще красив?

Она молчала.

— Да, забыл поздравить вас с предстоящим замужеством.

Она молчала и смотрела на меня. Ее строгое лицо начало бледнеть и морщиться. Мне стало стыдно. Ну почему так разговариваю с ней? Почему такой тон?

— Не надо, Нина, — тихо сказал я. — Это естественно — выходить замуж. Так мудро устроен свет. Будь я здоров, я бы тоже женился. И только на вас, Нина. Вы, наверное, догадываетесь об этом. Интересно, сколько мужчин объяснились вам в любви? Вот и я. Зато в таком оригинальном положении. Правда, мы немножко поздно познакомились? Но, это деталь, как говорят остряки.

— Я не собираюсь замуж. Я была в Москве… в командировке. Мне пришлось докладывать… докладывать о своей работе по… по новым способам лечения холецистита.

Нина стояла, склонившись надо мной. Она положила ладонь на горло, словно ворот халата душил ее и она старалась высвободить шею.

— Будьте серьезным хоть на одну минуту, — продолжала она. — Почему вам нравится мучить меня? Мой муж изводил меня корректными подозрениями, утонченной ревностью. И вы… Эта вечная усмешливость. Вы ненавидите меня? За что? Вы же не бесчувственный, Алеша. — Ее глаза смотрели на меня с надеждой. — Вы же знаете… вы же все понимаете, все видите…

Она села на край постели и смотрели на меня так, словно я уплываю от нее.

— Я самым серьезным образом не собираюсь умирать.

Смотреть в ее глаза было невыносимо, я взял ее руки и ладонями прикрыл свое лицо.

И в это время в комнату вошел заведующий.

— Это… это… — Мне показалось, что доктор превратится сейчас в каменное изваяние с открытым ртом.

— Это значит, доктор, что есть еще порох в наших пороховницах, — с озорством подмигнул я ему.

— Это… это… — Доктор повернулся, и, возмущенно подняв полные плечи чуть не до самых ушей, вышел из комнаты.

А Нина осталась у меня. Она уходила, приносила лекарства, делала мне уколы, приводила каких-то людей в белых халатах с очень серьезными лицами. Одному из таких серьезных дядей я неожиданно подмигнул, он вздрогнул так, что солидные очки чуть не слетели с его представительного мясистого носа. И так много дней.

Вот после этого-то заведующему и пришлось таращить на меня глаза и произнести самую музыкальную для моего уха фразу:

— В общую палату!

Нина говорит: нервничать так же бессмысленно, как бить себя по пояснице тяжелым тупым предметом.

Я стараюсь не бить.

Вот проснулся сосед по палате Бондарев. Сейчас он будет с удивлением смотреть на свою новенькую полосатую пижаму, висящую на спинке кровати. «Хлебу промышленности», как я его прозвал, привычней видеть брезентовую робу сталевара. Пижама вызывает у него снисходительную усмешку.

Вот он облачился в полосатое, сидит на кровати, позевывает.

— Пора на смену? — шучу я.

А Степан Степанович встал уже давно, с «петухами», то есть с первым трамвайным звонком, который слышен через морозное окно.

— Степан Степанович, весной запахло, — говорю я.

— Товарищи, нельзя ли потише? — проснулся наш сосед Кулагин. — Весна не основание, чтобы мешать спать.

Я в больнице с осени. А вот уже на дворе март. По утрам зима еще крепится, затягивая окна изморозью. Днем я тревожно и радостно потягиваю ноздрями какой-то особо бодрящий, терпкий воздух, который рвется к нам в открытую форточку.

Степан Степанович грустно говорит:

— Скоро дух от полей пойдет. Задышит землица.

Степан Степанович всю жизнь прожил в колхозе. Он мне понравился с первой встречи. Он сказал тогда:

— Нынешние доктора много ли знают?

Я удивленно взглянул на него. Он подумал-подумал и добавил:

— А полечишься у них — и легчает.

Любимое его занятие — подойти к чьей-нибудь кровати, поправить одеяло, собрать бумажки с тумбочки, выбросить в урну. Жилистые натруженные руки Степаныча тоскуют по делу.

Сейчас он подошел ко мне, подоткнул свесившийся край одеяла.

— Все оживет, — соглашается Бондарев, утюжа широкой ладонью колено. — Тянет, Степаныч, к землице?

— Тянет, — отвечает Степан Степанович. — Тесно у вас в городе.

— Да-а, — протяжно говорит Бондарев. — Я ведь тоже из деревни, Степаныч. Мой отец, понимаешь ты, непутевым в деревне считался. Крестьянская работа у него так себе, ни шатко ни валко шла. Зато был он знаменитый на весь район балалаечник. Бывало, начнет на балалайке наигрывать — полная изба народу. И веселые и грустные песни наигрывал, а то пускался в пляс. Крепко любил балалайку. Его в город учиться посылали, да куда там. Затоскует, вернется на станцию, что недалеко от деревни нашей, напьется и с весельем в дом. Не уважала его мать. Потому и в город учиться меня отправила, настоящую специальность получать. Но зато отец, понимаешь ты, научил меня любить свое дело. Работа для меня — жизнь. Вот как, понимаешь ты, получается.

— Значит, отец твой балалаечник, — говорит Степаныч. — Бывает. К чему душа приложится.

— Докторский обход начался, — поднимает голову с подушки Кулагин. Он редко вступает в наши разговоры. Больше молчит.

Значит, к нам в палату заявится группа врачей и медсестер во главе с заведующим — милейшим Мефодием Адамовичем. Он улыбнется приветливо, скажет:

— Ну как, молодец, как себя чувствуем?

И я отвечу:

— Как в Польше. У кого здоровые почки, тот и пан.

— Ну, молодцом, молодцом, — скажет он. — На свадьбу не забудьте пригласить.

А Бондарева пошлют на лечебную гимнастику, после которой он придет, кряхтя, проклиная почечные камни, и сразу повалится на постель.

Степан Степанович с покорным видом снимет рубаху и согласится со всем, что предпишет наш заведующий отделением.

Кулагин. Удивляюсь я Мефодию Адамовичу. Когда он смотрит на Кулагина, то в глазах заведующего появляется доброе и грустное выражение. Мне так Кулагин не особенно нравится. Уж очень необщительный, щедрости душевной в нем не чувствуется.

— Ну, как? Как себя чувствуем? — ласково, как ребенка, спросит он Кулагина. — Как спалось сегодня?

Кулагин среднего роста, широк в плечах, лицо у него с румянцем во всю щеку, большие круглые очки блестят строго, суховато. Русые волосы небольшим мальчишеским чубчиком спадают на лоб. Ему можно дать одинаково и сорок пять лет и двадцать восемь. Это один из тех людей, которые, раз возмужав, не меняются до глубокой старости.

Кулагин вошел к нам в палату и внимательно смотрел, как нянечка застилает чистую простыню на его кровати. И вдруг с легкой досадой сказал:

— Разрешите-ка я сам.

Кровать свою он застелил без единой морщинки.

— Армейская привычка? — обратился я к нему.

— Да, служил.

— В каких частях?

— В особом отделе.

Вон оно что: особист.

Ей-богу, не знаю как, но я вдруг заговорил о том, что в нашей стране строительство жилых домов приобрело грандиозный размах, что наши мартены самые мощные в мире (Бондарев от удивления даже перестал поглаживать колено ладонью: он-то знает, что в мартенах я понимаю столько же, сколько китайский мандарин в оленеводстве), что у нас в стране бесплатное лечение и что мы выпускаем инженеров больше, чем в любой другой стране.

— Сейчас я работаю инженером в облплане, — прервал меня Кулагин.

Я почему-то сконфузился, заморгал глазами.

Когда к нам заходит Нина, Кулагин встает, тщательно оправив пижаму, и молча блестит на нее очками. Нина разговаривает с ним вежливо, но без особой приветливости. При нем она сдержанна и со мной. И все-таки, как-то после ее ухода, он сказал мне:

— Можно только позавидовать вам.

— Почему? — быстро спросил я.

— Интересная женщина и, видимо, вся принадлежит любимому. Вся до каждой клетки своего тела. Есть такие редкие натуры.

— Да что вы говорите? — поспешил удивиться я, чувствуя, как розовеют у меня скулы.

Тут на лице его появилась улыбка. Все-таки, особист: ни одно даже душевное движение не остается им незамеченным.

Все так и случилось. Вошел Мефодий Адамович в сопровождении врачей и сестер. Поговорили мы про пана, у которого здоровые почки, Бондареву продолжили курс лечебной гимнастики. Он крякнул, сказал:

— Сколько я этой гимнастики поделал, когда лопатой орудовал. А почку не сберег, понимаешь ты.

Степан Степанович согласился, что ему нужна строжайшая диета и витамины.

— Витамины можно, — вздохнул он. — Может, травки какой пропишете, настою. От нее, говорят, облегчение бывает.

Мефодий Адамович не согласился, что от настоя бывает облегчение, а велел выписать Степанычу еще лекарств с ехидными латинскими названиями. У Кулагина было ласково спрошено, как он себя чувствует и как спал этой ночью.

— Очень хорошо, — ответил Кулагин. — Что с анализами?

— Все идет нормально, — поспешно ответил Мефодий Адамович, но мне показалось, что глаза его были грустнее обычного.

Когда врачи удалились, а вместе с ними на процедуры ушли Степан Степанович и Бондарев, я сказал:

— По-моему, если вы и что делали ночью очень хорошо, так это стонали.

Кулагин неожиданно резко поднялся с постели, на которой только что лежал, подошел ко мне и сел на табурет:

— Почему вы всегда стараетесь острить? Почему вы не говорите просто? Поверьте, ваше остроумие не всегда высокого качества.

«До качества ли мне, голубчик», — подумал я, а вслух ответил:

— Так легче жить. Окружающим и мне.

— Вы думаете? — Он внимательно посмотрел на меня. — Мы все почему-то стараемся говорить не то, что думаем, надеваем личину. С друзьями говорим более или менее откровенно, а на собраниях шаблонные, отлитые фразы. Готовый набор. — Он неожиданно резким движением откинул прядку, спадающую на лоб. — Быть таким, как есть, говорить то, что думаешь…

— Я такой, как есть, — прервал я его. — А говорить, что думаешь… Вам лучше все об этом известно.

— Да. — Он прямо посмотрел мне в глаза. — Однажды мне пришлось давать характеристику на товарища, неважно, кто он, которого я не уважал, но который был на довольно высоком посту. И пошли шаблоны: политически высокограмотен, знающий военный специалист и так далее, и так далее. Между тем, все его военные знания сводились к отчаянной храбрости, а был он туп, упрям и беспощаден. — Кулагин поджал губы, лицо его стало бесстрастным. — И этому человеку был ненавистен Мефодий Адамович. Наш заведующий отделением служил тогда под начальством этого человека. И не миновать бы Мефодию Адамовичу, знаете, тех далеких сторон… Я, как особист, спас его. Моя военная служба после этого окончилась навсегда. Армия для меня то же, что для Бондарева мартен — жизнь.

— Вон, оно что! — вырвалось у меня.

— Именно, — кивнул головой Кулагин. — Мефодий Адамович относится ко мне не так, как следовало бы. Я поступил просто честно.

— Послушайте, — дотронулся я до его руки. — Почему вы завели этот тяжелый для вас разговор сейчас?

— Я лежу здесь на исследовании. Подозрение — рак печени.

— А-а-а! — только мог протянуть я.

— Мысли давят. Человек не может жить, тем более умереть, без откровения. — Кулагин встал и пошел к своей кровати. — Я не утомил вас?

— Нет, нет. — Я думал, что он будет продолжать.

Кулагин лег на кровать, закинул за голову руки, затих. Я не стал прерывать его мысли.

Вечером дежурит Нина.

— Кулагина перевели в другую палату? — шепотом спрашиваю я Нину, чтобы не разбудить спящих. Она сидит возле меня.

— Его выписали домой, — отвечает она.

Ясно. Безнадежен.

— Неужели ничего нельзя сделать, Нина?

— Мефодий Адамович совсем осунулся, — говорит она. — Я не понимаю, почему он так любит этого человека. Я при Кулагине чувствую себя напряженно.

— Не надо, Нина. — Я поглаживаю ее по волосам и по плечу. — Ты не знаешь Кулагина. Он много сделал для Мефодия Адамовича. Он проявил человечность там, где положено было проявлять только бдительность.

— Мне теперь мужчины как-то больше стали… симпатичней, что ли? — неожиданно говорит Нина и мило краснеет.

— Да ну? Уже все? — шучу я.

— Алешенька, зачем ты так, — просит Нина. Она дотрагивается до моего лица ладонью, пальцами нежно постукивает по щеке. Нина неумела и робка в ласках.

Палата полуосвещена настольной лампой, я любуюсь Ниной. Она стала более мягкой в обращении с больными. Какая-то женственная ласковость появилась в ее движениях, когда она осматривает Степаныча, Бондарева. Это заметил не только я. А однажды она рассмеялась у нас в палате. Я впервые услышал, как она смеется: заразительно, грудным смехом.

— Оттаяла наша Нина Александровна, — сказал после ее ухода Степаныч, мельком взглянув на меня. — Человек-то не камень. Камень и тот от тепла накаляется.

— Алексей, — Нина очень красива в этом неярком освещении, я беру ее за руку и тяну к себе, — твои друзья, Верзилов, Шарапов, с ними нет никакого сладу. Врываются к тебе в любое время, когда им заблагорассудится. Начинаешь говорить про режим, кричат: бюрократы! Не улыбайся, не улыбайся. Будь уверен: я найду на них управу.

— Нина, они работают. Дома у них семьи. Они вырывают время, понимаешь? Вырывают, чтобы прийти ко мне. Они мои друзья. Ты должна их полюбить.

— Ты настоящий мужчина, — шутит она, пытаясь высвободить свою руку из моей. — Полюбила тебя — теперь требуешь, чтобы полюбила твоих друзей.

— Но не так, как меня. — Я все-таки притягиваю ее к себе.

— Спать, — шепчет она мне на ухо. Ее мягкие волосы щекочут мое лицо. Я вдыхаю нежный запах ее кожи, смешанный с запахом пудры. — Какой ты, право… Для тебя режим — здоровье.

— Неужели? — шепчу я в ответ. — Неужели режим — это здоровье?

— Спать, спать, — повторяет строго Нина знакомым мне приказным тоном.

Она уходит, а я неожиданно начинаю чувствовать обжигающую волну боли в боку.

— Сестра! — негромко зову я. — Сестрица, укольчик бы мне. И ничего не говорите доктору. Хорошо?

А вот и Борис с мамой. Сегодня день свиданий и передач со всеми вытекающими отсюда удовольствиями. Одно только меня удивляет в таких днях: разве мы в тюрьме, что нам нужны свидания и передачи? Мы только в больнице. И сегодня не день свиданий, «свиданок», а день встреч.

У Борьки такое довольное лицо, что я машу рукой:

— Знаю, знаю, не хвастай. Мама рассказывала. Работаешь и даже получаешь зарплату. Ну, как она на вкус?

— А что? — Борька показывает в улыбке все зубы. — Даже очень вкусная!

Добродушно усмехается Бондарев, Степаныч улыбчато щурит глаза.

Мама рассказывала, что Борису в первый месяц работы пришлось несладко. Очень уставал, сбил себе пальцы (поступил на завод учеником слесаря). После работы садился за стол готовить уроки, засыпал. Мама будила его, предлагала лечь в постель, но он, этот упрямый чертенок, только мотал взлохмаченной головой. Мама говорила, что после первых дней работы он стал грубым, раздражительным. Она даже советовала ему бросить либо работу, либо вечернюю школу. А что вы хотите? Работать-то — не подошвами шаркать по бульвару. Сейчас, говорит она, ничего, выправился. У Бориса вначале пропал аппетит. Первые дни после работы он ничего не мог делать дома руками: саднили ладони. Но молчал, не жаловался. Только когда брался за что-нибудь твердое, морщился.

Ничего. Все это естественно. Пройдет сонливость, появится аппетит, затвердеет кожа на ладонях. Главное, что парень не сдается.

— С физикой у него нелады, — говорит мама, но по голосу не чувствуется, чтобы это ее расстраивало.

— Да ну! — удивляюсь я. — Для настоящего рабочего, по-моему, просто стыдно не знать основ физики.

— Устает он, — говорит мама и тепло смотрит на Борьку.

— Разве? — удивляюсь я.

— А что ты, думаешь легко? — недовольно говорит Борька, уловив в моих словах иронию.

— А разве тебе одному трудно? — И тут же я стараюсь смягчить свои, наверное, надоевшие Борьке, нравоучения. — А как поживает Оля?

— Что Оля? — Борька мужественно пытается не краснеть. — Мы теперь редко встречаемся.

— Грустно, — говорю я маме. — Надо, чтобы с физикой было в порядке и для Оли находить время. Так ведь?

— Успеет еще, — говорит мама. Она явно гордится своим младшим, хотя пытается скрывать это под напускной строгостью взгляда.

Тот, видимо, отлично понимает маму. Мне он не отвечает, а на нее смотрит одобрительно.

— Знаешь, — говорит он оживленно, — у нас на работе что было… Смехота. Комитет комсомола проводил вечер на тему: «Молодежь завода — пятилетке!» Пригласили какого-то деятеля. Он читает доклад, бубнит, бубнит. Ничего не поймешь. Всем скучно, зевают. Законно. Кончил, предлагает нам высказаться. Я встал, говорю: «Разрешите?» Он разулыбался: «Пожалуйста, пожалуйста». А я говорю, мол, где-то слышал, что еще Петр Первый приказом запрещал своим боярам читать по писаному, «дабы дурость каждого видна была». Ух, как он взвился! Пошел шпарить без шпаргалки, что молодежь не воспитанная, такая-сякая. Полчаса говорил. Все оживились, смеются. Потом интересней пошло.

— Ну, ну… — усмехаюсь я. — Ты уж… Молодец, в общем. Глупость и скука, как моль, любой ковер сожрет. Даже ковер-самолет.

Нет, смотрите, у человека теперь «солидные» заботы, и разговоры об Оле он считает не самыми главными.

— Ну, как, Борька, с первой получки-то тебе сдвоить не предлагали?

— Предлагали, — сказал Борька и покраснел. — Ты же знаешь, что я не пью. Я сказал, что буду собирать деньги на мотоцикл.

— Ай-ай-ай. Мужчина и не пьет, а? Ребята?

— Еще не хватало, — сердито говорит мама. — Ты чему его учишь?

— Да нет, мама. Молодец он. С этим делом, Борь, не спеши. Это ненастоящие мужчины считают себя настоящими, потому что пьют. Настоящий мужчина — волевой человек. Верно, говорю?

— Угу, — соглашается Борька. — Ты всегда верно говоришь.

— Даже скучно?

Борька рассмеялся.

— Что-то ты, Алеша, худо выглядишь, — мама внимательно всматривается мне в лицо.

— А вот Нина… — говорю я, отворачиваясь от ее взгляда. Зачем ей все видеть? — …Нина Александровна уверяет, что меня можно послать на выставку как образец несокрушимости, — не очень ловко шучу я.

— А что? — вмешивается Борька. — Какой был, такой и есть. Я ничего не замечаю.

Где же ему заметить. Борис — не мама.

— Конечно, — говорю я невесело. — Что мне делается? Валяюсь тут и все.

— Не беспокойся, мать. — Бондарев проглотил кусок пирога, принесенного ему родными, поутюжил широкой ладонью колено. — Докторша через каждые пять минут его навещает. И нас не забывает.

— Да? — Мама с торопливостью оборачивается к Илье Ивановичу. — Да? И хорошо. И хорошо. Алеша тоже не даст победить себя болезни. Не такой он. Правда, Нина Александровна чуткая и хороший врач?

Мама волнуется за меня и ищет утешение в хорошем враче.

— Хорошая женщина, — подтверждает Степан Степанович. — К нам бы на деревню такую.

Это самая большая похвала женщине, которую может сказать Степан Степанович.

— Ну, как вы там? — перевожу я разговор на другую тему.

— Тебя-то, мама, не доконал мороз в твоем холодильнике?

Я не имею в виду ее киоск.

— А-а, — пренебрежительно говорит мама. — Теперь дело к теплу идет.

Мама не скрывает своей тревоги. Внимательно разглядывает меня. Мне это не нравится. Я стараюсь разговаривать как можно веселее.

— Нина Александровна говорит, что вы приносите так много еды, словно здесь голодный остров. Кормят, мама, вот тебе крест. Иногда даже вкусно.

Борька не может согнать улыбки со своего похудевшего лица. Улыбка делает его лицо все еще по-мальчишески беспечным. Я смотрю на Борьку с грустью и гордостью. Мне вспоминаются строчки стихов из «Ледовой книги» Смуула:

Вот он, «мужчина», хочу сказать «будущий мужчина», стоит передо мной. Что его ожидает? Каким он встретит жизнь? Перенесет ли он невзгоды, коварство друзей, обиды, нанесенные любимой, собственные заблуждения и ошибки, грубое давление на свое, человеческое достоинство? Не ожесточится ли?

Может случиться, что на работе его не заметят, несправедливо обойдут, хуже того, намеренно обманут. Не согнется ли? Не падет духом? Найдет ли в себе силы смотреть прямо в глаза невзгодам? Сумеет ли отличить истинных друзей от иных?

А может быть, из него вырастет второй отец наш родной? Твердый, черствый, беспощадный. Иногда в чертах Борькиного лица, в его характере тенью проскальзывает что-то отцовское: жесткие складки у губ, резкость в поступках, нетерпимое отношение к мнению других. Он может не дослушать товарища, оборвать и тут же высказать свое, как единственно верное. Он как-то снисходительно относится к маме.

Нет, нет. Только не это. Он еще только формируется, мой братишка, Борька. Угловатость подростка я принимаю за резкость. Желание поскорей высказать свое мнение за нетерпимость к мнению других. Мама — вот это он действительно не так к ней относится. Как же я не замечал раньше?

А может быть, он будет умелец, незаменимые руки? Что ж, и это было бы неплохо. Но неужели его больше ничего не будет интересовать, кроме артистически сработанной детали? По вечерам — домино. Неужели заботы страны не будет его заботами, заботы людей — его заботами, их страдания — его страданиями? Неужели в его жилах течет рыбья кровь?

Не может быть. Не верю. Парень учится, ему тяжело, а он не бросает учебу. Ведь он зарабатывает деньги, мог бы сейчас заниматься своими мечтами о мотоцикле сколько угодно. И зачем ему тогда всякие тангенсы, котангенсы, Рюрики и Наполеоны, наречия и деепричастия. Да потом еще шесть лет учебы в институте. Видно, уразумел, что знания и диплом — разница.

Нет, он неглупый, душевный мальчик, мой Борька. Он любопытен — это славно, он не лишен чувства юмора, значит, на многие вещи будет смотреть трезво. Да, юмор необходим, чтобы не быть предвзятым, чтобы упорядочить чувства и эмоции, уровнять свое «я» с действительностью.

Он на переломе сейчас, мой Борька. Куда его загнет жизнь, в какую сторону? Жаль, что я не буду в это опасное время около него? Жаль!

А может быть, и лучше. Пусть оботрется жизнью без нянек, пусть испытает себя на самостоятельность. Если у него здоровая основа, она выйдет наружу, сколько бы пены на нее не нанесло.

Борька, Борька, как мне хочется посмотреть на тебя, каким ты будешь! Хотя бы одним глазком! Борька, давай я с тобой еще поговорю, волна ты моя родная.

— Борька, как ты думаешь, мне страшно полезно есть яблоки, которые вы принесли, купленные на базаре за твои трудовые денежки?

— Эти яблоки должны казаться тебе еще вкусней, — острит он и сам хохочет.

— Нет, ты смотри, мама — орел! Как у тебя с Олей все-таки?

— А что? — пожимает он уж что-то очень небрежно плечами. — Она сейчас увлекается джазовой музыкой. Водит ее какой-то трубач в берете на репетиции.

— Ах, злодей, — возмущаюсь я. — Злодей. Ты вот что… Отомсти ему таким способом. Когда он будет играть на трубе, в обществе как их называют: лабухи, что ли? Подойди к нему и жадно ешь лимон. Сработает рефлексия. Они все изойдут слюной. Точно тебе говорю. И, конечно, играть не смогут. Так один музыкант отомстил целому оркестру трубачей, из которого его выгнали.

— Ну да! — заинтересованно воскликнул Борька и потом спохватился:

— Мне-то какое дело. Пусть ходит с беретом.

В палату вошла Нина.

— Ребятушки, — говорю я, — последние рукопожатия и поцелуи. Жандарм идет.

«Жандарм» в последнее время относится ко мне с подчеркнутой, тревожной нежностью, и в то же время драконовски, когда дело касается режима. Моим друзьям Верзилову и Шарапову уже не удается прорваться ко мне в любое время.

Нина мельком смотрит на меня и хмурится.

— Пора, пора, — говорит она, касаясь маминого плеча, твердо пожимая руку сразу смутившемуся Борьке. — Нам на процедуры.

Какие процедуры в вечернее время? Что-то новое.

Мама касается моей щеки мягкими губами и неохотно встает со стула. Борька поднимает кулак, как это делают антифашисты, только что не говорит «рот-фронт».

— Приходите еще, — прошу я. — Приходите чаще. Не бойтесь жандармерии.

Нина улыбается мне, но глаза ее безрадостны.

В палату въезжает, подталкиваемая медсестрами, тележка, на которой возят больных в операционную. Нина уходит проводить маму и Борьку, скоро возвращается.

— Алешенька, к нам приехал крупный специалист из… — Она произносит такое длинное название медицинского учреждения, что у меня кружится голова. — Я добилась, чтобы он посмотрел тебя.

— По-моему, что-то случилось, — говорю я и смотрю Нине в глаза, на лбу у меня вдруг выступает пот.

— Алешенька… — Она настолько взволнована, что не замечает ласкательного обращения ко мне при посторонних. Раньше этого никогда не было.

Бондарев весь ушел в процесс уничтожения пирога, Степан Степанович сосредоточенно перебирает посуду на своей тумбочке.

— Светило, — говорит Нина, — посмотрел рентгеновские снимки твоей почки.

Она с медсестрой помогает мне перебраться на тележку. Я плохо хожу, в последнее время мне совсем тяжело двигаться, сильно отекли ноги.

— Что ж, поехали. Такие-то дела… — обращаюсь я к Бондареву и Степанычу.

— Хуже не будет, — мудро говорят мои друзья. — Не робей, парень.

Нина идет со мной рядом. Она то и дело без надобности поправляет простыню, накрывающую меня, и ласково дотрагивается до моей щеки пальцами. Лицо ее бледное, оно морщится. Нина старается пересилить себя и улыбается.

Но притворяться она не умеет.