— Ну что, за твой полтос? — Лика подняла снифф и посмотрела на меня через него. Большим янтарным глазом.

— За полтос? — Я поболтала коньяк по округлым бокам и полюбовалась сбегающими «ножками». — Волк, полтос хорош только в бокале. И никак иначе.

— Мать, ты не права. Полтос денег тоже неплохо. В смысле, с четырьмя нулями, а не с одним. И желательно с веночком из звездочек. Да и в целом в пятьдесят…

— Не вздумай сказать пошлятину, что в пятьдесят жизнь только начинается. Если она и начинается, то это унылая жизнь одинокой предпенсионерки. Получить в подарок на юбилей измену и развод — это тот еще пиздец.

— Ма-а-ать. — Лика укоризненно покачала головой. — Кто говорил, что родители не должны ругаться матом при детях, а дети при родителях?

— А кто-то в сходных обстоятельствах ругался матом так, что небо горело. И мамины уши.

— Ну ты не сравнивай. Папаша вполне интеллигентно пришел и сказал, что полюбил другую женщину. Ты не застала его с дрыном, воткнутым в эту самую… другую женщину. Как я Стаса. Да еще в секретутку. Прямо на секретутском столе.

— То, что эпизод с воткнутым дрыном остался за кадром, не сделало его менее мерзким.

— А вот тут хрен поспоришь, — вздохнула она. — Ладно, давай выпьем за нас с вами и за хрен с ними. Пусть их хрена засохнут и отвалятся. Желательно в процессе эксплуатации. Так, чтобы извлечь можно было только хирургически.

— Щедро, — оценила я, представив эту сцену. — Да будет так. Аминь.

Мы с Ликой сидели в «Magma» на пятьдесят втором этаже башни «Империя». Несмотря на вечер пятницы, в лаунже было немноголюдно. Красная подсветка маскировала не менее красные зареванные глаза. Панорамный вид за окнами должен был восхищать, но нет. Я прожила в Москве ровно полжизни, но так и не полюбила ее. Питерцы, за редким исключением, не любят Москву. Терпят — да, но не любят.

Лика подняла руку, щелкнула пальцами, и перед нами, как по волшебству, появился репит: две крохотные чашечки эспрессо и два снифтера с янтарным Hennessy Xo.

— И все-таки я не устаю поражаться сучьей иронии жизни. — Она сделала крохотный глоток из чашки, строго соблюдая последовательность: сначала кофе, потом коньяк. — Между нами двадцать пять лет и один день. И вот мы отмечаем дни рождения в комплекте с предстоящим разводом, потому что наши мужья оказались идентичными кобелями.

— Вообще-то ты должна была родиться сегодня. — Я тоже отпила кофе. — В смысле, двадцать первого. Четко мне в подарок. Но, видимо, решила, что делить день рождения не айс, и задержалась на три часа. Ну а что до кобелей…

Я отвлеклась на проходящую мимо пару и забыла, что хотела сказать. Мужчине было за пятьдесят, а женщине, точнее, девушке, не больше двадцати. Впрочем, это как раз служило иллюстрацией к начатой фразе. Еще один кобель с бесом в ребре. А дома небось жена… предпенсионерка.

Ничто так не старит мужчину, как пожилая жена. Это не я придумала, это Олег сказал кому-то по телефону, когда думал, что я не слышу.

Я следила за собой, регулярно ходила на фитнес и в салон красоты, модно и стильно одевалась. Никто не давал мне больше сорока, но… сегодня мне исполнилось пятьдесят. Можно как угодно притворяться, что возраст — это на сколько себя чувствуешь. Я чувствовала себя даже не на сорок, а на тридцать с маленьким хвостиком. Но муж ушел к молодой девке, сиськи у которой торчали натурально, а не подтянуто, как у меня. К ровеснице нашей дочери. К моей помощнице.

Впрочем, я подозревала, что дело вовсе не в сиськах. Не только в сиськах.

Я регулярно очищала гардероб, чтобы купить что-то новое. Избавлялась иногда даже от любимых, но поношенных вещей. Олег точно так же избавился от поношенной надоевшей жены ради новой, свеженькой. И как бы я сейчас ни хорохорилась, чувствовала себя именно так — вещью, которой попользовались и выбросили. Просто потому, что она старая.

Лика была красоткой и умницей, да еще и прекрасной хозяйкой. Они со Стасом прожили вместе не двадцать шесть лет, как мы с Олегом, а всего два года. Но ему и этого хватило, чтобы пойти на сторону искать новизны. Хорошо хоть детей не успели завести.

Говорят, на свете еще встречаются мужчины, верные, как лебеди. Но нам с Ликой этот счастливый билетик не достался. Так что, отмечая дни рождения, мы параллельно справляли поминки по своей семейной жизни.

— Красота… — задумчиво протянула Лика после третьего бокала.

— Где? — уточнила я.

— Там. — Она ткнула за окно.

— Нет там никакой красоты, — обиженно фыркнула я. — Самая обыкновенная… Москва.

— В тебе говорит питерский шовинизм, — рассмеялась Лика.

— Ты, кстати, тоже в Питере родилась.

— И прожила там целых три месяца!

Это было правдой. С Олегом мы познакомились в Анапе. Я тогда отходила от разрыва после трехлетних отношений, он тоже расстался с девушкой. Завертелось быстро и бурно. Вопреки шаблону, все продолжилось и после отпуска. Писали друг другу, звонили, ездили на выходные. Через год поженились в Питере и первое время жили на два города, но когда родилась Лика, я все-таки согласилась переехать в Москву.

Навещала Питер нечасто. Отец умер, мама снова вышла замуж и перебралась за границу. Когда не стало бабушки, и вовсе перестала приезжать, хотя и скучала. Как будто боялась вернуться и найти все совсем другим, чужим. Как будто хранила в себе неприкосновенный Питер своей молодости.

— Ма-а-ать! — Лика посмотрела на меня так, словно задумала какую-то каверзу. Я прекрасно знала этот взгляд с ее раннего детства. — А давай рванем на выходные в Питер! Вот прямо сейчас возьмем и поедем.

— Как… прямо сейчас? — растерялась я.

— А вот так. Хули нам, красивым? Паспорта есть, телефоны есть, а больше ничего и не надо. Если что — купим. Вот смотри, — она повозила пальцем по экрану. — «Красная стрела» без пяти двенадцать. Возьмем СВ, выспимся, в восемь утра будем там. Два дня гулять. И ночью. Белые ночи же!

Хули нам, красивым… Кто же говорил так? Когда-то давно. В Питере.

— Ма, давай, ну что ты как бабка!

Я понимала, что последняя фраза — это подначка, на слабо. Но все равно повелась.

— А давай! Бери билеты, а я пока такси вызову.

По правде, я не думала, что мазер согласится. Да и сама не сказать чтобы сильно горела. Так, случайный импульс на нетрезвую голову. Питер для меня чужая красивая игрушка. Ну да, я там родилась — и что? В сознательном возрасте приезжала четыре раза. Воспринимаю его как музей — походить в бахилах, поглазеть и уехать обратно в Москву, привычную и удобную, как разношенные домашние тапки.

А вот мама к Москве так и не привыкла. Терпит, но не любит. Однако и в Питер почему-то не стремится, и это для меня загадка. Она живет словно между небом и землей. А мне надо обязательно чувствовать себя ну вроде как в домике. Прикипеть к чему-то, прирасти. Чтобы корни вглубь на двадцать метров, как у верблюжьей колючки.

Мама вообще во многом для меня загадка. Что называется, вещь в себе. В отношении к ней я прошла все стадии из известного мема, кроме последней.

Пять лет: мамочка всегда права. Десять лет: мама не всегда права. Пятнадцать лет: мать никогда не права и ничего не понимает в жизни. До «а мама-то была права» я еще не доросла. Сейчас мы стали, скорее, подругами, но иногда мне кажется, что я старше. Что она — моя дочь, а не наоборот. Даже хочется ее немного повоспитывать и наставить на путь истинный, потому что кажется, будто я знаю лучше, как надо. На самом-то деле это иллюзия. И история со Стасом тому подтверждение.

Стас был прекрасен, идеален и нравился всем. Ну вот не к чему было прикопаться, как ни старайся. Папаша с ним мгновенно подружился, даже бабуля одобрила. А мама в своей обычной манере сдвинула брови и сказала: «Ну… тебе с ним жить».

Я так и не смогла из нее вытянуть, что ее напрягло. Да она, наверно, и сама не знала, но что-то чуяла, как охотничья собака. Я обижалась. Говорила, что ей надо было родить мальчика. Это свекровям по определению ни одна невестка понравиться не может, просто по факту бытия. Нет, мама относилась к Стасу нормально, хотя и сдержанно. Но когда я застукала его с бабой и прилетела к ней в слезах и соплях, сказала: «М-да, он мне никогда не нравился».

Прошло уже больше месяца, а я до сих пор не могу толком прийти в себя, до того мерзко. Вспоминаю, как увидела это, и тошнота к горлу. Не только от обиды и злости, но и от пошлейшей пошлости, как в самом низкопробном бабском романе. Для полного счастья не хватало в тот день сделать тест на беременность и полететь к любимому супругу с радостной новостью.

Хорошо, что мы решили подождать с детьми, пока не закончу диссер, а пишу я его на соискательстве без особой спешки уже третий год. Как раз в тот день после обеда поехала в универ на встречу с научруком, потом вернулась в офис. Стас предупредил, что задержится, и я решила заехать за ним.

Сюрпризы — зло. Но понимают это только те, кто вляпался с ними по самую маковку.

Рабочий день уже закончился, в офисе почти никого не осталось. Кабинет Стаса оказался закрыт, на звонки он не отвечал. Было обидно, что приехала зря, но раз так, решила закончить отчет. Посидела полчасика, пошла на выход и удивленно притормозила в коридоре у двери директорской приемной. Оттуда доносились характерные звуки горячего секса на стадии кульминации.

Это было странно, потому что генеральный наш исповедовал иную ориентацию, чего не скрывал. Или Катьку жарил кто-то другой?

Дверь, прямо как по заказу, приоткрылась от сквозняка.

Надо же, до чего приперло, хмыкнула я, даже про замок не вспомнили.

И тут же проглотила ухмылку. Щель получилась небольшая, но вполне достаточная, чтобы разглядеть, кто вставляет секретарше, сидящей на столе с задранными ногами. Мой любезный супруг вовсю работал корпусом, придерживая ее под коленки и издавая в такт противное хыканье. Катька елозила задницей и тоненько повизгивала.

Я застыла в тупом ступоре. Пожалуй, сильнее всего меня подбил даже не факт явной измены, а то, что только утром мы со Стасом занимались тем же самым и точно так же.

Лик, ты такая вкусная, заявил он, запустив руку мне под юбку. Давай быстренько, время еще есть. Задрал подол, стащил трусы, посадил на стол. Получилось и правда быстренько, я едва начала разгоняться.

Ну прости, буркнул, так вышло.

Подогнал оргазм вручную, застегнулся и пошел в прихожую. Осадочек остался неприятный. Как будто мною попользовались и бросили подачку, чтобы не скулила.

Я стояла, смотрела на них и не знала, что делать. Одновременно хотелось и убежать в слезах, и вломиться к ним. Разбить рожу Стасу, выдрать космы Катьке. А потом словно что-то щелкнуло. Как будто мгновенно замерзла изнутри.

Достала телефон, сделала пару фоточек и только потом вошла. В башке крутилась фраза из тупого анекдота: «Как она лежит, сыночке же неудобно». Примерно это я и озвучила.

Стас замер с открытым ртом и покрасневшим носом. Как будто застрял в ней. Или ее правда заперло от неожиданности? Как собаку? Хотя почему как? Сука и есть сука.

«Лика…» — пробормотал Стас, явно не зная, что еще сказать.

Я повернулась и вышла. Уже на улице набрала маму, предупредила, что приеду. До самого родительского дома продержалась на сукаблядьненавижу. Вошла в прихожую, и только там струна порвалась. Стекла спиной по стене, шлепнулась мешком на пол и разрыдалась до икоты. Хорошо, что отца не было дома, обошлось без его занудства.

Он пришел за полночь, когда я уже спала в своей бывшей комнате. Якобы с деловой встречи. Утром отвез меня на работу. К счастью, от комментариев воздержался. Только спросил, не хочу ли уволиться.

Тут как раз было сложно. Хотела, конечно. Наше поколение, в отличие от иксов, сильно за работу не держится. Даже самой лучшей можно найти альтернативу. Но убегать, поджав хвост, — такое себе. Поэтому не ушла. Держать лицо оказалось непросто, но именно в высоко задранной голове я нашла своеобразный источник темной энергии.

Волк я — или кто?

Сняла квартиру, подала заявление на развод. Стас его не подписал. Пытался убедить, что это все глупости. Подумаешь, трахнул штатную давалку. Разве это повод? Пришлось идти в суд...

— Лик, ну что там?

Мамин голос выдергивает меня из ямы, в которую я провалилась.

— Все норм.

Нажимаю на кнопку оплаты билетов.

Как говорится, в любой непонятной ситуации поезжай в Питер.

Ну так тому и быть. Питер так Питер.

Испугалась я, когда мы сели в такси.

Как говорил Олег, ты, Саша, не тормоз, ты медленный газ. А Лика — что я слоупок.

Мерзкое слово. Хотя… пару дней назад я зашла в пекарню выпить кофе. За соседним столиком сидели две девчонки лет тринадцати и щебетали на каком-то птичьем языке. Особо не прислушивалась, но даже если бы и захотела, половину не поняла бы. Хоть доставай телефон и гугли их словечки. Вспомнилось, как сердилась лет тридцать назад бабуля, когда я сказала, что иду на сейшен.

Что еще за сейшен такой? Неужели нельзя говорить по-русски?

Время как паровоз. Можно на нем ехать. Можно пободаться с ним — со стопроцентным исходом. А можно отойти в сторонку и уступить дорогу. Я еще не готова была сойти на полустаночке и сидеть там, вспоминая молодость. Может быть, поэтому и согласилась на Питер — чтобы не вспоминать, а окунуться в нее. Найти в городе юности себя — молодую.

Но все равно испугалась.

Боже, что я делаю?!

А что, собственно, я делаю? Моей прежней жизни все равно больше нет. Она рассыпалась мелкими осколками, когда Олег пришел и сказал: «Саша, прости, но я полюбил другую женщину. Давай расстанемся мирно, по-хорошему…»

Продолжение повисло в воздухе.

Потому что по-хорошему или по-плохому, но он все равно уйдет.

Только по-плохому будет долго, грязно и мерзко. Бороться? Бороться имеет смысл, если есть шанс на победу. В данном случае рассчитывать было не на что. Не в материальном смысле — тут-то как раз все обстояло прозрачно. В том смысле, что как ни подпрыгивай, наш брак не сохранить. Он уже умер.

Как бы сказала Лика, не стоит откапывать стюардессу.

Я ведь догадывалась, что все скверно. Последний год — точно. Но прятала голову в песок. Пока притворяешься слепой, как будто ничего и нет.

Олег стоял у окна, глядя во двор, а я сидела в кресле и разглядывала трещину в ламинате, похожую на пацифистскую куриную лапку. Слезы кипели на глазах, а в голове крутилось: вот и прилетела ответочка, Саша. Кармический бумеранг — он такой. Он может задержаться где-то лет на тридцать. Ведь всем надо успеть раздать по серьгам, то есть по ушам. Ты уже забудешь давно, а он наконец-то до тебя добрался.

Здрасьте, вот и я. Не ждали?

Тогда я ушла не к кому-то. Просто ушла. Но максимально жестко, без объяснений, без выяснений. Хотя знала, что ничего у Андрея с Вероникой не было. Я просто нашла повод.

Тогда я была уверена, что поступаю правильно. Или убедила себя в этом? А сейчас спросила, почти не сомневаясь в ответе: «И кто это?»

«Маргарита», — после долгой паузы сказал Олег, так и не осмелившись повернуться и посмотреть мне в глаза.

Маргаритой звали мою помощницу в галерее. Девчонку, которую я выбрала из своих студентов, взяла на работу, привела в дом. Красивую рыжую кошечку с острыми коготками. О чем я вообще думала?

Почему мы вообще думаем, что плохое может случиться с кем угодно, только не с нами?

«И что, ты на ней женишься?»

«Да».

«Она что, беременна?»

«Нет».

«Ну и на том спасибо. Это было бы слишком…»

«Прости, Саша».

«Ты это уже говорил».

«Давай не будем затягивать. Если нет имущественных претензий, можно развестись быстро, через загс».

«А у меня их нет?»

«Ты разумный человек, Саша, поэтому, думаю, мы договоримся».

Саша всегда была, наверно, излишне разумной, рациональной. Горе от ума. А если и отпускала себя на волю эмоций, то потом не то чтобы об этом жалела, но все-таки притормаживала. А может, зря? Может, не надо было? Притормаживать? Может, хотя бы теперь стоило в кои-то веки выплеснуть из себя все по полной программе?

Те, кто знали меня плохо, не сомневались: Саша Волкова — пятьдесят кило чистой флегмы. Что бы ни случилось, она всегда спокойна, как удав. Те, кто знали меня хорошо…

А был ли вообще кто-то знающий меня хорошо? Достаточно хорошо?

Мама, бабушка? Нет. Олег, Лика? Получше, но тоже нет.

Ветер? С ним я иногда позволяла себе быть самой собой. Той самой Сашей, которая теперь пряталась под толстой броней показного спокойствия, густо замешанного на рацио. Во всяком случае, в первый год, когда он еще не забронзовел, не поймал звезду. Но это было так давно. В другой жизни.

Я смотрела Олегу в спину и понимала, что броня моя пошла трещинами. Еще немного — и я разрыдаюсь. Или накинусь на него с кулаками. Или вообще тресну стулом.

Смешно, но больнее всего было оттого, что он решил сделать каминг-аут прямо перед моим днем рождения. Юбилеем. Офигенный подарок!

Но, с другой стороны, сидел бы он рядом со мной в ресторане, как примерный супруг. Улыбался бы гостям, пил за мое здоровье и долгие годы жизни, за процветание нашей семьи, а сам бы поглядывал украдкой на Маргариту. Я, конечно, ни о чем не догадывалась бы, но…

— Надеюсь, банкет ты отменишь сам, — сказала, крепко вогнав ногти в ладони. — И гостей обзвонишь. А об остальном поговорим потом.

— Хорошо. — Он наконец повернулся, но на меня все равно не смотрел. — Встретимся на следующей неделе. Тебе надо успокоиться.

Сука! Лучше б ты этого не говорил.

— Да, Олег, мне и правда надо успокоиться. Иначе Маргарита может и передумать. Вряд ли ты ей понадобишься без хера, яиц и с дырой в башке.

В его глазах, которые он все же поднял, промелькнуло удивление, смешанное с испугом. Такую Сашу он за двадцать шесть лет еще не видел. Такая — вполне могла оторвать ему хрен и засунуть в пасть. Поэтому быстренько собрал две сумки и уехал. А я позвонила Лике и кратенько проинформировала, что папаша свалил к другой бабе, так что юбилей отменяется.

— Дела! — присвистнула она. — Неожиданно. Ты-то как? Может, мне приехать?

— Нет, Волк, — вздохнула я. — Не обижайся, но сейчас мне надо побыть одной. Давай в пятницу встретимся. Где-нибудь на нейтральной земле. Отметим.

Мне и правда надо было закуклиться, хотя бы на день-другой. Никого не видеть. Вообще никого. Свернуться эмбрионом, укрыться с головой пледом и просто перетерпеть. Стиснуть зубы — и перетерпеть.

Так я и сделала. А потом мы встретились с Ликой в баре. И теперь — внезапно! — ехали в Питер.

— Ну, с богом!

— Вагончик тронется, перрон останется, — вздыхает мама, глядя в окно, за которым набирает скорость вокзал.

Так мне казалось в детстве — не поезд едет, а все, что за окном, бежит в противоположную сторону. Вагончик тронется? Что-то смутно знакомое. Из фильма какого-то?

Мать мне искренне жаль, но я считаю, что все к лучшему. Больно, обидно, но балласт надо обдирать с днища, чтобы плыть дальше. Раковины всякие, водоросли и прочее дерьмо. В моей системе координат мужчина-кобель — это дерьмо. Неважно, муж, отец или простомимокрокодил.

Как ни странно, с отцом было даже обиднее, чем со Стасом. Он казался мне порядочным человеком. Ну да, суховат, нудноват, но у каждого свои недостатки. У меня были подозрения, что он закрутил с Марго, уже месяца три как, однако я старательно отмахивалась.

Да ну, ерунда, не может быть, у них с матерью идеальный брак.

Счастливый брак родителей — это ведь архитектоника бытия. Папа и мама живы, они вместе, все любят друг друга — основа детской вселенной. Даже если тебе уже третий десяток. Зона комфорта в хорошем смысле. Если рушится собственная семья, у тебя все равно остается убежище, где можно спрятаться, погреться. Но если развалился и этот домик, то ты как кот, которого вышвырнули пинком на мороз.

Понимаю, моногамность — это редкое качество. Непорядочность мне видится даже не в том, что мужчина разлюбил одну женщину и полюбил другую. Все бывает. Но говорить о любви одной и потихоньку трахать другую — вот в чем грязь. Я слишком брезглива, чтобы понять и простить, и эта брезгливость, как ни странно, помогает справиться. Когда ты видишь своего мужчину с хером в другой бабе, это даже не лекарство от любви, это ампутация без наркоза. Болит, да, но это необратимо.

А вот маме сложнее. Она ничего подобного не видела. Хотя то, что папаша уходит к Марго, по степени мерзости мало чем отличается от лицезрения полового акта.

Мама открыла свою художественную галерею десять лет назад. Продала в Питере квартиру своей бабушки, сначала взяла в аренду, а потом выкупила помещение на Патриках. Подразумевалось, что это… хм, лухари и само по себе должно привлечь как пользователей, так и посетителей.

Но люди искусства суеверны и верят в genius loci*. Чтобы клиент пошел в новое место, кто-то должен там взлететь. Мама бегала за более-менее известными и даже совсем неизвестными художниками, скульпторами, фотографами и прочей богемной швалью, уговаривая выставиться у нее за гроши, а то и бесплатно. Сама заказывала рекламу, устраивала фуршеты, писала обзоры для журналов и блогов — и все впустую.

Саша, брось ты это дело, говорил отец. Убеждал, что надо уметь признавать поражения, предлагал продать галерею, отбив хотя бы часть убытков. Она уперлась рогом. И вот однажды один такой начинашка действительно взлетел. Дело было в очень удачной рекламной кампании, а вовсе не в таланте, но какая разница? Народ валил на выставку так, словно там раздавали вечную молодость. В обзорах попутно отмечали удачное расположение галереи и прекрасную организацию.

Маме стали звонить и бронировать залы. Сначала такие же ноунеймы, а потом и более солидные люди. Сейчас, спустя десять лет, ее арт-пространство входит в топ московских частных галерей. График выставок и всяких инсталляций расписан на много месяцев вперед. Показаться у Волковой не только модно, но и престижно, потому что теперь она может выбирать и выставляет далеко не всех.

Первое время мама управлялась с галереей сама, но когда ее пригласили к Андрияке** читать лекции по истории русской живописи, понадобился помощник. Сначала это был пожилой мужчина, спокойный и приятный Лев Игоревич, а когда он уволился, чтобы ухаживать за больной женой, мама привела Маргариту, свою студентку-дипломницу.

Что интересно, она сразу почуяла гниль в Стасе, а вот в Марго змею не разглядела. А мне как раз ее новая помощница не глянулась, особенно когда начала появляться у нас дома и набиваться в подруги. Тогда я только закончила универ и еще жила у родителей. Красивая, эффектная, умная, любезная — просто идеальная. Но какая-то… лиса. Пролаза. Поэтому я сразу обозначила дистанцию. У меня в принципе не было близких подруг, только приятельницы, а Марго я и в этом качестве не рассматривала.

«Ты ее еще удочери, — сказала я маме, когда мы отмечали день рождения отца дома и Марго слишком уж расхозяйничалась на кухне. — Только потом ничему не удивляйся».

«Ревность?» — рассмеялась мама, а я обиделась.

Впрочем, тогда отец никакого внимания к Марго не проявлял. Но месяца три назад я заехала в галерею и неожиданно застала его там. Они сидели в мамином кабинете, пили кофе и что-то весело обсуждали.

«Мама скоро приедет, — сказал отец. — Я тоже ее жду».

Ну да, приехал, ждет. Почему бы и нет? Однако было в этом невинном кофепитии что-то такое… от чего мне стало не по себе. Настолько не по себе, что поспешила убедить себя: глупости, ничего особенного. Как будто пыталась спрятаться от реальности…

За этими воспоминаниями вокзал остается далеко позади. Мама тоже выныривает из своих мыслей и встает, собираясь в туалет.

— Надеюсь, ты уволишь Маргариту? — спрашиваю осторожно.

— Непременно, — усмехается она. — Черт, даже щетки зубной нет. Только дрянская из набора.

— Я тебя умоляю. Если не почистишь зубы один раз, ничего не случится. Не вывалятся. И целоваться тебе утром не с кем. Приедем и все купим. Давай уже спать. Завтра насыщенный день.

— Есть планы?

Планов у меня никаких нет, но вдруг приходит в голову одна неожиданная мысль.

— Покажи мне другой Питер. Не тот, который Эрмитаж — Мариинка — Петропавловка. Твой. Особый. Есть ведь у тебя свой особый Питер? Не для чужих?

— Есть, — отвечает не сразу. — Хорошо, Волк, покажу.

-------------

*(лат.) гений места

**Академия акварели и изящных искусств Сергея Андрияки

Мне не спалось. Дорожные огни умудрялись как-то просочиться сквозь плотную штору, царапали глаза. Тыдых-тыдых на стыках сбивало сердце с ритма.

Дорога — это как река Смородина, граница между царством живых и мертвых. Ты уже не здесь, но еще и не там. В общем, между небом и землей. В понедельник я вернусь домой и буду собирать себя по кусочкам, по кирпичикам. А эти два дня пусть останутся безвременьем. Не прошлое и не настоящее, а что-то между.

— Ма, спишь? — тихо спросила Лика.

— Нет.

— Ты ведь его любила, да? Папу? Когда замуж выходила?

Я уже открыла рот, чтобы сказать «да, конечно», но запнулась.

А любила ли? Потом — да. Иначе не прожили бы мы столько лет вместе. Но тогда…

Тот год тоже был, если подумать, безвременьем. И тогда я тоже собирала себя по кусочкам. Собирала, склеивала, а кусочки расползались, расползались…

В коридоре больницы висел на стене бесплатный телефон-автомат, рядом с которым постоянно топталась небольшая, но очередь. Я звонила маме, бабушке, иногда Полине. Поздно вечером, когда очередь рассасывалась, меня накрывало искушением набрать номер Андрея. Сказать: «Мне плохо без тебя, приезжай».

Мне и правда было плохо. Но я понимала, что хорошо с ним уже не будет. В какой-то точке мы разошлись в разные стороны. Я даже знала, когда именно это случилось. В ту ночь, когда он пришел под утро, пьяный, с запахом чужих приторных духов. Разбудил, потащил с меня рубашку, даже не поинтересовавшись, а хочу ли я.

Нет, я не думала, что он мне изменяет. К нему вечно лезли обниматься девки-фанатки, ему это нравилось. Ну звезда же! Наверняка сидела рядом с ним плотненько какая-нибудь киса, пользуясь тем, что официальной подружки нет в поле зрения.

И вот тогда-то я и поняла, что эта жизнь не для меня. Утром сидела у зеркала, смотрела куда-то в его глубину, как в омут, и думала об этом.

Я была чужой в их стае. Полинка — та реально фанатела и по Ветру, и по их группе, и по року в целом. А для меня музыка, любая, была чем-то декоративным. Нравились какие-то песни, мелодии, если попадали в настроение. Полина исправно снабжала меня кассетами, я слушала, тут же забывала. «Перевал» неожиданно зацепил. Было в нем что-то такое… до мурашек. Я даже переписала для себя.

На моем дне рождения Полина сказала, что у Ветра днюха завтра и что она пойдет на их квартирник, на вписку. Предложила и мне за компанию.

Квартирник, вписка… Я была настолько далека от всего этого! Другой мир. Les beaux arts* — вот что составляло мой. И хотя музыка тоже входила в это понятие, но уж точно не такая. И все же любопытство взяло верх. Хотелось посмотреть на того, кто написал эти песни.

Ветер оказался совсем не таким, как я представляла. Ничего общего. Он смотрел на меня, не отрываясь, и защиту пробило. Ну как я могла отказаться, когда он предложил уйти вместе?

Я влюбилась в него по уши. Это было как вспышка, ослепившая настолько, что все прочее исчезло. Ходила на лекции, писала курсач, диплом, готовилась к госам. Защитилась с отличием, поступила в аспирантуру, меня взяли на работу в Эрмитаж. Но все это было бледным, размытым. Словно ненастоящим. Второстепенным. А главным — только связанное с ним.

Потом действительность наконец обрела более четкие очертания. Как будто проступила на сетчатке, с которой стал сходить ожог.

Я повзрослела за эти два с лишним года. Хотелось стабильности. Хотелось замуж, детей. Отец умер, когда мне исполнилось двенадцать, но я прекрасно помнила это ощущение счастливой любящей семьи. А Андрей… он оставался все таким же мальчишкой. Тусовки, концерты. О будущем мы не говорили ни разу.

Ну вроде как вместе — чего ж еще надо-то? А мне этого уже не хватало.

Все стало еще хуже, когда к «Перевалу» пришла настоящая известность. Когда мы только познакомились, они были, как говорится, широко известны в узких кругах. Но стараниями Бобы, а потом Вероники эти круги на самом деле расширились. Пришли деньги и популярность. До денег Ветер был не особо жадным, а вот в славе буквально купался. Как воробей в пыли.

В то утро мне стало предельно ясно, что моя роль в его жизни — где-то на периферии. Ничего не изменится, даже если мы вдруг каким-то чудом поженимся. Например, по залету, чего я боялась панически.

С того дня я копила в себе силы к разрыву. И ждала повода.

Ну а Олег… Он был категорически не похож на Андрея. Небо и земля. Прагматичный, приземленный, твердо знающий, чего хочет. После Бауманки работал программистом в компании своего отца, потом прошел переподготовку по информационной безопасности. Может, в нем и не хватало романтики, но тогда я была сыта ею по горло.

Сначала это был просто курортный роман. Буйство плоти под южным солнцем. Мне хотелось снова почувствовать себя красивой желанной женщиной — и я получила это сполна. Он был сказочно хорош в постели и, что ценно, не забывал о предохранении. Да и в целом хорош — высокий, широкоплечий, с прокачанными мышцами и мужественными чертами лица. Мы прекрасно смотрелись вместе.

К моему удивлению, отношения курортом не ограничились. Олег писал, звонил, приезжал на выходные, а через несколько месяцев заговорил о браке. Что удивительно, его установки в этом почти стопроцентно совпали с моими.

Что тебе еще нужно, удивлялась Полина. Красивый, умный, богатый, москвич, жениться хочет. Какого рожна?

Да, все было так. И секс отличный, и поговорить есть о чем, и материально окей. Москва? Ну и в Москве люди живут. Что не так?

Чего-то и правда не хватало. Какой-то волшебной искорки.

Я сказала себе: Саша, нельзя иметь все. С Андреем искорка была — и что? А ничего.

Мы поженились, но я далеко не сразу решилась на переезд. Только когда родилась Лика. Постепенно привыкла — и к настоящей семейной жизни, и к Москве. И любовь появилась, словно сама собой. Не бурная, на разрыв, а спокойная. Будничная. Но точно любовь.

— Не знаю, Лик, — ответила я наконец. — Влюблена была, а вот любила ли?

Но она уже спала, посапывая в подушку.

------------

*(фр.) изящные искусства

Есть у мазер такая фишечка: задуматься над ответом так надолго, что успеешь забыть, о чем спрашивала. Не всегда, конечно, но бывает. Как сейчас. Я уже начинаю проваливаться в сон, когда она все-таки отвечает. Причем риторическим вопросом.

Любила она отца или нет — откуда мне знать? Если уж она сама не знает. Поэтому проще притвориться спящей и не развивать дальше эту тему. И зачем вообще спросила?

Наверно, потому, что этот вопрос грызет и меня. Нет, не о них с отцом. Обо мне и Стасе. А я-то его любила вообще? Если бы спросили месяц назад, до той пикантной сцены в приемной, то и сомнений не возникло бы.

Конечно, любила. И люблю.

Но не осталось ничего. В одну секунду. Ничего, кроме злости и стыда. Причем стыд не только испанский-разыспанский. Ну да, буквально крючит и плющит, когда вспоминаю этот его красный нос, отвисшую мокрую губу и мерзкое хыканье в такт фрикций. А ведь и со мной все это наверняка было, просто пролетало мимо сознания. Но не менее стыдно за себя. За то, что любила его — вот такого.

Может, поэтому и хочется откреститься, отмахнуться? Не любила, мол, мамой клянусь, это наваждение такое было. Морок.

Да нет, не морок.

Любила. Поэтому так больно и противно. Фантомные боли после ампутации. Поэтому и прокручиваю все в памяти снова и снова — чтобы побыстрее отболело.

Первый мужчина по имени Михаил приключился со мной на первом курсе. До этого я хоть и терлась в компании постарше, но в руки никому не давалась. К сексу отношение у меня было двоякое. С одной стороны жгучий интерес, с другой — не менее жгучий страх. Немалую роль в этом сыграла бабуля, без конца зудевшая: «Смотри, Лика, доиграешься, притащишь в подоле».

У бабушки вообще какая-то колдунская способность прошивать всякие глупости прямо в подкорку. С раннего детства помню эти ее пассажи: «не запивай пельмени холодной водой, будет понос» или «от белой подкладки апельсинов может быть заворот кишок». Знаю, что ерунда, но пельмени все равно не запиваю, а апельсины старательно чищу догола.

Вот так было и с сексом. Прямо лазером выжгло, что как только с кем-то трахнусь, так тут же и залечу. Даже если парень наденет сразу пять штук презиков. А потом он, разумеется, свалит и оставит меня одну с ребенком. Видимо, бабуля транслировала свой опыт, потому что папа родился через пять месяцев после их с дедом свадьбы. Странно, что дед не свалил, а все-таки женился.

В общем, Мишке здорово пришлось со мной повозиться. Я вовсе не была недотрогой и охотно позволяла ему забираться ко мне в трусы, но как только дело доходило до… дела, сразу давала задний ход.

Миш, пожалуйста, не сегодня…

Когда этот вымученный секс все же случился, ничего хорошего не вышло. Мало того, что я не получала никакого удовольствия, так еще и тряслась постоянно, что резинка сползет или порвется. Короче, по мне плакали все психиатры и сексопатологи мира. Через полгода мы расстались.

Следующим был уже не мальчишка-однокурсник, а вполне взрослый дяденька, аспирант Валера. Ему как-то удалось справиться с моей фобией, отправив за таблетками к гинекологу. Врач, очень милая тетка, убедила, что при аккуратном приеме вероятность залета минимальна, а если уж все-таки случится, то это карма, ничего не поделаешь.

Как ни странно, она меня успокоила. Ну раз карма — тогда ладно. Тем более Валерка был в этом деле весьма хорош, и я наконец поняла, в чем цимес. Все у нас шло прекрасно, может, и во что-то серьезное вылилось бы, но он уехал на двухлетнюю стажировку за границу. На этом все закончилось.

Училась я на маркетолога, но перекосилась в психологию. У нас был специалитет, поэтому уже на четвертом курсе задумалась, поступать в очную аспирантуру или идти на соискательство. Диплом писала на тему, которая вполне тянула на развитие в диссер: «Сенсорные аспекты потребительского поведения». Научрук убеждал идти на очку, а мне хотелось работать. Мама, которая тоже писала кандидатскую на заочке, поддержала, а отцу, похоже, было все равно.

В начале пятого курса, пользуясь свободным посещением, я устроилась в отдел маркетинга крупной торговой компании. Там-то и познакомилась со Стасом, работавшим в отделе планирования. У него был типаж молодого Брэда Питта, только с карими глазами, что действовало магически.

Хоть я и влюбилась, но осторожничала, и это, видимо, порвало Стасовы шаблоны. Только через месяц осады согласилась на свидание, а еще через месяц мы оказались в постели. В этом не было какой-то стратегии. Мне казалось, что мужчина с такой внешностью и прочими данными просто обязан быть бабником. Особенно если дожил до тридцати и не женился. Но слухов никаких о нем не ходило, хотя он проработал в компании почти пять лет.

По его словам, женщины у него, конечно, были, но умеренно. Не нашел ту, на которой хотел бы жениться, только и всего. На мне — захотел.

Ну это же обычное женское: все бабы как бабы, а я — богиня, не так ли? Нет, ну правда! На других не хотел, а мне сделал предложение. Значит, я особенная!

Я защитила диплом, а через месяц мы поженились. Стас к тому времени стал начальником отдела, зарабатывали мы вполне прилично, квартира у него была своя. Жить бы да радоваться.

Но не вышло…

И ладно бы еще разлюбил, влюбился в другую, ушел к ней. Тоже мерзко, но можно понять. А вот так… говорить о любви, о детях — и трахать на столе секретаршу…

От этих мыслей снова передергивает, к горлу подкатывает нервная изжога.

Все-таки хорошо, что мы едем в Питер. Хорошо, что эта мысль пришла мне в голову. Окунуться в другой мир, подышать его болотной сыростью. Должно стать легче. Уже наступил мой день рождения — новый год жизни. Новая жизнь. Для нас обеих.

Все… будет… хорошо…

— Завтракать будем? — зевнула Лика, застегивая лифчик.

Наверно, я только сейчас увидела, как она это делает. Раньше никогда не обращала внимания. Не глядя, за спиной. И ведь попадает же в крючки! А я всегда застегивала спереди, потом переворачивала.

— Какой завтрак, уже Колпино, — я посмотрела на промелькнувшую за окном платформу. — Считай, приехали.

— Тогда как только, так сразу. Знаешь какое-нибудь вкусное место рядом с вокзалом? Чтобы не нарушать традицию?

Ну да, конечно! Вкусный завтрак с непременным пирожным — традиция с ее раннего детства. Пока она жила с нами, мы с Олегом приносили ей в постель на подносе. Потом это делал Стас. Насчет постели уже нарушили, но хотя бы пирожное пусть будет.

— С днем рождения, Волк! — Я поцеловала ее. — Еще раз. Вкусное место? Хороший вопрос, учитывая, что я не была в Питере десять лет. А по ощущениям — все пятьдесят. Общепит столько не живет.

— Ой, да ладно! Хороший общепит — еще как живет! Не пятьдесят, но десять точно. Ща погуглим. — Она забралась в телефон и с сомнением выпятила губу. — Чет негусто. «Щелкунчик», «Булочная Вольчека», «Столовая № 1», «Дю Норд». Это если вокруг площади, чтобы далеко не идти. Булочная, столовая… как-то кисло.

— «Дю Норд»? — переспросила я, припоминая. — Ну да, точно. Я там была в последний раз. Перед отъездом. Вполне цивильно. И пирожные есть. Ценник конский, но какая разница?

— Супер! — Лика показала сразу два больших пальца и снова залезла в телефон. — Пишут, что классное кафе. И работает круглосуточно. Идем туда.

Под знакомый с детства «Гимн великому городу» поезд медленно заполз на Московский вокзал.

— Как хорошо без багажа, — сказала Лика, когда мы вышли на перрон. — А то чухались бы сейчас с чемоданами. И с погодой повезло. Я посмотрела прогноз. Сегодня и завтра солнце, а в понедельник ливень. Это, наверно, мне в подарок. И тебе.

— Наверно, — согласилась я. — И заметь, солнце без ледяного ветра. Не только подарок, но и компенсация за моральный ущерб.

— Мелочь, но приятно.

Мы вышли на площадь Восстания, такую знакомую, до последнего камешка. Пока стояли у перехода, дожидаясь зеленого, я прислушивалась к себе, вглядывалась вглубь.

Питер… Вот он, под рукою, под ногою. Я дома?

Смотря кто это — я. Александра Викторовна Волкова — однозначно нет. Ее дом в Москве. Не родной дом, не убежище и крепость, а просто адрес регистрации. А Саша Микульская, кровь от крови Питера, плоть от плоти… Она не умерла, конечно, но пребывала в глубоком анабиозе. И я даже не знала, ждала ли, хотела ли ее пробуждения.

Скорее так: хотела, но боялась. Возвращаться в прошлое — это как потрясти бутылку с шампанским и откупорить. Зазеваешься — зальет пеной с ног до головы. Как бы не захлебнуться.

Нашу квартиру на Петроградке мама продала в двухтысячном, когда вышла замуж за Зорана и уехала к нему в Белград. Бабушкина на Благодатной осталась мне. Продав ее, я словно обрезала пуповину, которая связывала меня с Питером. И не только с Питером, но и с Ветром. Потому что Москва в моем восприятии была городом Олега. Питер — городом Андрея. А квартира бабулина имела особое значение.

Потому что там мы первый раз были близки.

Ой, да ладно, Александра Викторовна, о ком это вы так высокопарно? Саша с Ветром трахались там, как дикие кролики. На третий день знакомства. После того как удирали от ментов по жуткой Шкапе и бешено лапали друг друга в пустой электричке. Вот это был адреналин!

Вспышка, жгучий флеш: мы идем, обнявшись, от Броньки по пустынной улице, поднимаемся, по лестнице, Ветер раздевает меня прямо в прихожей…

— Ма-а-ать! — Лика дернула за рукав. — Зеленый. Не спи, замерзнешь.

Тряхнув головой, чтобы отогнать видение, я послушно шагнула на «зебру».

Перейдя Лиговку, мы зашли в «Дю Норд». Точнее, в «Du Nord 1834 кондитерская» — если уж строго. За десять лет ничего не изменилось, островок стабильности радовал как доброе предзнаменование. Мой обожаемый ар-нуво во всей красе. Я не любила, когда этот стиль называли модерном или, упаси боже, югендштилем.

Несмотря на ранний час субботы, все столики оказались заняты. Ну да, центр, лето, вокзал. Лика вздохнула разочарованно, но тут одна пара пошла на выход, и мы быстренько устроились в углу.

— Доброе утро. Желаете завтрак? — Девочка лет двадцати положила перед нами меню.

— А пирожные? — удивилась Лика, не обнаружив их там.

— Десерты по куар-коду. — Официантка показала на тейбл-тент. — Или с витрины можно выбрать.

Чертова камера никак не хотела ловить бликующий куар.

— Я слишком стар для этого дерьма*, - проворчала я, имея в виду то ли смартфон, который давно пора было поменять, то ли себя.

Девочка шутку не поняла. Вытаращила глаза и раздула ноздри.

Ну еще бы! Когда этот фильм вышел, киса, твоя мама ходила в детсад.

Я почувствовала себя бесконечно старой. Видевшей пресловутых динозавров на Невском.

Я стар… я очень стар… я суперстар!**

— Можете пойти со мной и показать, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

Лика протянула мне свой телефон, но я отмахнулась и пошла за официанткой. Исключительно из вредности. Ткнула пальцем в черничный эклер за стеклом.

— И кофе. Большой двойной.

— Какой?

Все ясно с тобой, сопля.

— Двойной дабл, — пояснила точно так же, сквозь зубы. — Черный.

Словно щелкнуло что-то внутри. Словно нажала на кнопку, и начала раскручиваться звенящая золотая спираль.

Большой… двойной… За пятьдесят четыре копейки. И песочная полосочка, разумеется. С повидлом.

— Санька, пойдем в «Сайгон»? Кофе пить?

— Поль, у меня денег нет.

— У меня рубль есть. Возьмем большой двойной. На двоих. Без молока.

Ну да, именно так, потому что один большой двойной дешевле двух маленьких двойных на целых две копейки, а маленький простой за четырнадцать копеек — невкусно и неприлично, его никто не пьет.

— Мать, что с тобой? — насторожилась Лика, когда я вернулась за стол.

— Ничего, Волк, — улыбнулась я. — Ничего. Все в порядке.

----------

*(англ.) «I'm too old for this shit» — известная фраза из фильма Р. Доннера «Смертельное оружие» (1987)

**фраза из известного советского анекдота о Л. И. Брежневе

Смотрю на маму и понимаю: что-то случилось в тот момент, когда она пошла за официанткой выбирать пирожное. Ткнула пальцем в витрину, что-то сказала. Девушка вскинула брови, переспросила, мама, прищурившись, ответила.

Вообще девка, конечно, противная, так и хочется втащить в лобешник под косой челкой. Бывают же люди: вроде ничего не сказали, но такую рожу состроили, так сынтонировали, что руки чешутся наподдать.

На мой вопрос мама отвечает с улыбкой, что все в порядке.

Может, и в порядке, конечно, но… она какая-то другая, я чувствую. Что-то изменилось в одну секунду.

И вдруг до меня доходит. Только что мы с ней были одинаково чужими в этом надменном, холодном мире, во вселенной по имени Петербург. Туристки, приехавшие на пару дней. И вот внезапно она уже его хозяйка. Королева. Я не смогла бы объяснить, откуда появилось это ощущение, но не сомневаюсь, что оно верное.

— Что ты ей сказала? — спрашиваю, когда перед нами появляется завтрак.

Завтрак — это отдельная песня! У меня «Норвегия»: драники с копченым лососем и творожным кремом, пшенная каша с тыквой и ром-баба, которую я собираюсь забрать с собой. Вместо нее — персиковый чизкейк. Как же день рождения без пирожного на завтрак?! Мама выбрала «Австрию»: скрембл с сосисками и бриошь с куриным паштетом.

— Попросила большой двойной кофе. Она не поняла.

— Это как?

Улыбается снисходительно. Элегантно отрезает кусочек сосиски, жует сосредоточенно. И только после этого декламирует с загадочной эпичностью и поволокой в глазах:

— Холодной питерской весной Ты шел по улице сквозной. Промок, продрог, зашел в «Сайгон» И взял себе очередной Маленький двойной...*

— И что это? — начинаю немного сердиться, потому что все равно не понимаю. Потому что это тоже из другого мира. Не просто какой-то кофе. Что-то другое. Не для чужих.

— Это песня. А большой двойной — это два маленьких двойных в одну чашку. Итого четыре порции кофе на две порции воды. На самом деле это маркер. «Свой — чужой» Питера моей молодости.

Ясно. Так я и думала! Ее пробило. Ну что ж… наверно, к лучшему. Пусть отвлечется от настоящего. А заодно отвлечет и меня.

— «Сайгон» — это какой-то ресторан? Что-то слышала, но…

— Кафе при ресторане «Москва». Было когда-то. Тусовка системы.

— Системы?

Мне правда интересно, но это что-то настолько далекое... Как стиляги на Тверской, о которых с придыханием рассказывал дед.

— Андеграунд. Поэты, музыканты, художники. Всякая богема. Закрылся, когда мне было пятнадцать. Мы с подружкой туда ходили пить кофе. Но больше на людей поглазеть. Я была такая домашняя девочка, а она… как бабуля говорила, оторви и брось. Но мы дружили. Вот она как раз знала всех. И мне показывала.

— И что с ней стало? — Я наматываю на вилку длинную узкую полоску рыбы, обмакиваю в творожный крем. — Потом?

— Не знаю. — Мама пожимает плечами. — Мы перестали общаться, когда я уехала. Не ссорились, просто как-то… само собой сошло на нет. Да и отцу твоему она не нравилась.

М-да, походу, полностью отвлечься не получится. Слишком тесно все связано. Но, по крайней мере, упоминает о нем спокойно. Не рыдает, не матерится.

— Ма, прости за нескромный вопрос. А если отец вдруг поймет, что облажался, и попросится обратно? Ты смогла бы его простить?

— Простить? Помириться? — усмехается холодно. — Нет. Умер Максим — и хуй с ним.

Не матерится, да? Правда?

Вообще к мату я отношусь нейтрально. Не фанатка этого пласта лексики, но и не противница. И сама могу загнуть крепко, но считаю, что все должно быть к месту и в меру. Просто большинство женщин матом ругаться не умеют. Звучит пошло и хабалисто. А вот у мамы получается как-то… изящно. Возможно, на контрасте с интеллигентной внешностью?

— Подобные перлы в устах искусствовэда напоминают тот самый анекдот. Про прачечную и министерство культуры.

— Ну потому что из песни слова не выкинешь, — говорит она спокойно. — Уж лучше так, чем «млять» или «пофуй». А более приличные варианты не соответствуют эмоциональному фону.

Ну да, маменька та еще язва. Когда другие орут, она жалит со спокойной улыбкой. Я так не умею. Если пытаюсь скрыть злость, все равно переливается через край.

В мои школьные годы у нас все было сложно. Разумеется, мне казалось, что родители не понимают, ограничивают свободу и вообще мешают жить. Мама не читала нотаций, как отец, не пугала «подолом», как бабушка. Иногда мне казалось, будто ей просто наплевать, что со мной — есть и будет. Даже когда в десятом классе я выключила телефон и пришла домой в третьем часу ночи, отец орал, а она оставалась спокойной, как Снежная королева.

«Мы очень переживали, Лика», — это было сказано таким ледяным тоном, что захотелось визжать и топать ногами. Лишь бы расколоть этот лед. Чтобы она показала, способна ли вообще переживать.

Гораздо позже я поняла наконец, что все ее подлинные эмоции глубоко под маской спокойствия. Сейчас уже трудно сказать, как именно это произошло, но с того момента началось наше сближение.

Закончив и расплатившись, мы выходим и сворачиваем на Невский. До гостиницы минут пятнадцать пешком. Снова радуюсь, что без чемоданов. Мама смотрит на другую сторону проспекта.

— Сейчас устроимся и первым делом в «Стокманн». Надо купить что-то подходящее. Не таскаться же целый день в юбке и на каблуках.

Тут я с ней полностью согласна. На мне брюки и лоферы, но они не для длительных прогулок. Одна опасность — не зависнуть бы в шопинге на полдня.

Вот и гостиница — канареечно-желтый дом на улице Стремянной. Так и хочется назвать ее Стрёмной, хотя на самом деле она вполне симпатичная. И гостиница тоже. Чем-то напоминает отель в Праге, где останавливались еще до ковида. Уютный номер на втором этаже, окна в тихий дворик-колодец. Тянет прилечь на кровать, подремать немного. Но мы сюда не за этим приехали.

Стряхиваю дремоту, решительно иду к двери.

— Вперед, мазер! Нас ждут великие дела.

— Ждут не дождутся, — соглашается она.

-----------

*Песня «Маленький двойной» группы «Умка и Броневичок»

Лика спросила о том, о чем я думала сама. Ночью, в поезде.

Олег, конечно, был вполне так огурцом, на свои пятьдесят три не выглядел, максимум на сорок пять. Подтянутый, за собой следил. В спортзал ходил два раза в неделю, чек-ап раз в год обязательно по полной программе. С потенцией все в порядке. Не как в молодости, конечно, но свеженькую молоденькую кобылку еще вполне мог покрывать… какое-то время.

А что потом, когда выдохнется и усталая простата запросит пощады? Он ведь не олигарх, которому подобное позволительно. Ну да, обеспечен выше среднего, связи хорошие. Общиплет его Маргоша как липку, найдет кого пожирнее и ага. И что тогда?

А ничего, Олег Кинстинтиныч, где гулял, там и ночуй.

Всплыло оттуда, из молодости:

Каждый, право, имеет право На то, что слева, и то, что справа, На черное поле, на белое поле, На вольную волю и на неволю*.

Право на второй шанс? Возможно. Но не в этом случае. Не использовав свое право на то, что слева.

Я всегда была брезглива и не представляла, как можно простить измену. Тогда, в Череповце, в гостиничном ресторане, Ветер набрался капитально, сказал мне что-то резкое, я ушла. Через час, когда он так и не пришел, забеспокоилась, спустилась снова. Миха, обжимавший какую-то девку, махнул рукой в сторону веранды. Я выглянула и увидела Андрея, целующего Веронику. Этого мне хватило.

Потом он уверял, что ничего «такого» не было. И я вполне это допускала. Даже верила. Наверно, потому что очень хотелось поверить. Но здравый смысл подсказывал: если не было тогда, все равно будет. Рано или поздно, с Вероникой, которая откровенно в него влюблена, или с кем-то еще — но будет. Причем не спьяну, а вполне сознательно.

Потому что он — звезда. И неважно, что звезда такая… небольшой величины, только в телескоп и разглядишь. Даже если и не поднимутся выше, останутся на том же уровне, Андрею этого хватит, чтобы чувствовать себя первым парнем на деревне. Со всеми отсюда вытекающими. Во всех смыслах вытекающими.

Так я думала тогда. А ведь был момент, когда едва не позвонила. Но мое тело решило за меня…

Вот об этом я точно старалась не вспоминать. Если вдруг и всплывало, жмурилась до писка и трясла головой, отгоняя эту мысль. Даже сейчас, почти три десятка лет спустя. В последний момент сдержалась, не желая объяснять свою пантомиму Лике. Вместо этого ответила равнодушно матерным, про Максима. Тоже из юности. Сколько их было, фразочек этих! Все так и хранились, при случае использовались.

Мы вышли на Лиговку, и я спохватилась, что не знаю, куда нам. Забронировав гостиницу, Лика сказала, что это недалеко от вокзала. Я была настолько ошеломлена нашей внезапной эскападой, что даже не уточнила.

— На Стремянной, — ответила она на мой вопрос. — Пешочком.

На Стремянной… Она же Стрёмная. Вокруг Московского вокзала полно всевозможных гостиниц, но Лика выбрала именно на той улице, которая тоже из моей вселенной.

Случайность?

Мне вдруг показалось, что затянуло в какую-то… стремнину, и из нее уже не выбраться. Да я и не хотела… выбираться.

Это был наш обычный с Полинкой маршрут. Выходили из метро на Климат** и шли в сторону Галеры. Через Трубу к Катькиному садику, по Аничкову мосту через Фонтанку и до Владимирского. Остановка в «Сайгоне». Очередь к кофейному автомату, большой двойной на двоих, «Александровская полоска», тоже честно пополам. Любимый закуток в углу — стоя, какие там столики, все забито. Дальше по Владимирскому до Стремной. Потом Эльф, он же Венера. Посидеть на лавочке. Если, конечно, они не заняты стремными личностями, выплеснувшимися из одноименного кафе, куда мы заходили редко. «Сайгон» для всех, «Эльф» — ну точно не для маленьких девочек, даже днем. Хотя тогда мы считали себя очень взрослыми.

При этом «взрослая» Саша звала дом Бубыря, где располагалось кафе, домом Карлсона — из-за мансард на крыше.

С Эльфом было связано мое, как с усмешечкой говорила Полина, грехопадение. Именно там я познакомилась с Никитой — своим первым мужчиной. Гораздо позже, на первом курсе.

Тогда золотые времена системы уже ушли в прошлое. Наступили лихие девяностые. «Динозавры» либо вымерли, либо стали респектабельными и знаменитыми. Эпигоны тусили по впискам и сквотам. Или в клубах, которые плодились, как грибы после дождя. В этом мире Полина была как рыба в воде, а я так и не влилась. Держалась где-то рядом, словно подглядывала одним глазком. Было любопытно, но не более того.

После окончания школы мы виделись не так уж и часто. У нее появилась своя компания, у меня своя. Созванивались, встречались, шли прежним маршрутом. Кофе пили где придется, а вот посидеть в Эльфийском садике — это осталось. Только ради него и делали крюка с Невского, выходя потом обратно по Марата.

Как-то к нам подсели двое парней. Разговорились, зашли в «Эльфа». Никита учился в Лесопилке***. Он проводил меня до дома, взял телефон. Мы начали встречаться.

Никита мне нравился, но смущал его напор. Ему явно не терпелось затащить меня в постель, а я упиралась. Полина уже успела сделать аборт, повторять ее опыт не хотелось. Понятий о контрацепции у меня тогда было чуть больше, чем никаких.

Все случилось на Новый год, в лесопилочьей общаге, где собралась его компания. Я прилично выпила, страх куда-то испарился, и в итоге мы с Никитой оказались в каком-то чулане с пыльными матрасами. Не самое лучшее место для первого раза, да и вообще впечатления остались жутенькие, несмотря на алкогольный наркоз.

Целку ломать всегда так, уверяла Полина, потом станет лучше.

Время шло, лучше не становилось, Никита начал меня активно раздражать. Мы расстались, и следующие два года моя личная жизнь шла кисло. С кем-то знакомилась, бегала на свидания, но дальше поцелуев у парадной не заходило. Никому не удавалось зацепить. До того самого вечера — с концертом «Перевала».

Надо же, подумала я, когда мы с Ликой свернули с Марата на Стремянную, время сделало круг.

От нашей гостиницы до Эльфа было каких-то сто метров.

----------

*«Право», песня группы «Машина времени»

**Климат — выход из метро «Невский проспект» на канал Грибоедова. Галера — универмаг «Гостиный двор». Труба (Трубы) — подземные переходы под Невским проспектом с обеих сторон универмага «Гостиный двор». Катькин садик — Екатерининский сад. Эльф (Венера) — Дмитровский сквер рядом с кафе «Эльф»

***Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С.М. Кирова, ранее лесотехническая академия

— Ну что, в «Стокманн»?

— Давай небольшой крюк сделаем, — просит мама. — Хочу на одно место посмотреть. Здесь, рядом.

Ну почему бы и нет? Это ее игра. Ее поле. Ей и вести.

Проходим совсем немного, до крохотного скверика на углу двух улиц. Ничего особенного — скамейки, детская горка, круглая то ли клумба, то ли песочница, глухая стена дома с граффити. А еще — столб-указатель со стрелками и намалеванными от руки кривыми надписями. Подхожу ближе, читаю:

— Сайгон, Казань, Гастрит. Что это? Тот самый «Сайгон»? Где вы пили кофе?

— Да, тот самый. — Она садится на скамейку, я пристраиваюсь рядом, оглядываюсь с любопытством. — Казань — Казанская площадь у Казанского собора. Там была одна из главных тусовок неформалов. Гастрит — дешевая столовая на углу Невского и Рубинштейна, тоже культовое место.

— А Труба?

— Подземный переход у метро «Гостиный двор». Их было две, теплая и холодная. В теплой грелись, а в холодной играли музыканты. Тогда этого столба, конечно, не было, позже поставили. Вроде как памятник системе.

— Подожди. — Я пытаюсь что-то припомнить и сосчитать. — Но ведь система — это же хиппи, нет? Это разве не до тебя было? Мне казалось, вообще почти до нашей эры.

— До вашей — точно, — смеется мама. — Сначала — да. Хиппи называли себя системой. И протянули дольше западных, аж до начала девяностых. Но уже в восьмидесятые системой называли вообще всех неформалов. Которые не вписывались в официальную систему. Мое время — это как раз конец восьмидесятых, начало девяностых.

— Панки всякие, металлисты, да?

— Не только. Музыканты, художники, поэты, писатели.

Музыканты… Я никогда не любила попсу, только олдовый рок. Ну и тот, который на нем вырос. Русский в первую очередь. Но интересна мне именно музыка, а не то, что ее окружает. Не флер богемы. Все эти локальные тусовки полувековой давности — какое мне до них дело?

Но вдруг все ожило — потому что это была мамина жизнь. Когда она была такой же, как и я. Или младше. И этот сквер — какое значение он имеет для нее? О чем она вспоминает сейчас, глядя куда-то вглубь себя?

— И что здесь было? В этом саду? Не вообще, а с тобой?

— Ну… — Она улыбается чуть смущенно. — Здесь я познакомилась с одним парнем.

— Оу! Лавстори?

— Трудно сказать, насколько лав. Но он был первым.

А вот интересно, кстати. Мы никогда не говорим с ней о сексе. И не говорили. Разводная тема не в счет, потому что экстрим. Какие-то базовые знания, конечно, она мне дала в подростковом возрасте, но больше подруги и интернет. Наверно, даже бабушка со своим вечным подолом трындела об этом больше.

Почему? Во-первых, у меня была такая же установка, как и с матом: дети не обсуждают интимную жизнь родителей, а родители — интимную жизнь детей. А во-вторых, эта тема предполагает определенное доверие, а мама до недавнего времени была для меня существом холодным и закрытым.

Но вот это вот «он был первым» — это точно про секс, а не про что-то другое.

— И… что? — спрашиваю осторожно.

— Да, собственно, ничего. — Она пожимает плечами. — Первым, но не последним.

— Ну ясное дело, что не последним. Желаю тебе, чтобы последний был еще очень не скоро.

— Как-то это двусмысленно прозвучало.

— Да, пожалуй, — соглашаюсь я, подумав. — Ладно, давай по-другому. Пусть последний раз будет не скоро. А последний мужчина, наоборот, чтобы появился побыстрее. Если, конечно, тебе это нужно.

Все равно получается криво. Пытаюсь снова.

— Если тебе нужен один мужчина, а не много разных.

Мама смеется, закрыв лицо руками.

— Волк, с тобой с ума сдохнешь. Аминь. Да будет так. Пусть последний мужчина появится скоро, а последний раз будет…

— Через сто лет. Ну ладно, через пятьдесят. Это случайно не волшебный сквер? Здесь желания не загадывают?

— Здесь нет.

— А где?

— Ну… много где.

— Пойдем туда?

Это глупость, конечно, я в такие вещи не верю, но сейчас вдруг хочется поверить. Чтобы мы обе загадали желание — и оно исполнилось. Мы ведь в Питере, а он, говорят, магический. А сегодня — самый длинный день в году. Тоже магия. Ну и мой день рождения до кучи.

— Хорошо, пойдем. — Она встает. — Шмотки купим быстренько и пойдем.

Торговый центр — ну ничего особенного. В том смысле, что они все примерно одинаковые. И быстренько, разумеется, не получается. Просто жуть, сколько всего нужно девочкам, сорвавшимся из дома с сумочками, в которых только паспорт, телефон и косметичка. Пусть даже всего на два дня.

Поскольку подарки мы друг другу за всей суетой последних дней не сделали, договариваемся взаимно оплатить покупки.

— Чур, не жаться! — требую я.

Зарабатываю я, конечно, намного меньше, чем она, но все же могу позволить себе не экономить на мелочах. К тому же мстительно обчистила карточку Стаса, на которую он скидывал хозяйственные деньги. Прямо на следующий день по пути на работу сняла в банкомате все до копеечки. И ничего не дрогнуло. Нашла квартиру, заплатила за два месяца плюс депозит, еще и осталось.

Кое-чего мы не учли. В гостиницу все равно приходится вернуться — не таскаться же по городу с пакетами. Переодеться, конечно, можно прямо в магазине, но свои вещи куда-то надо деть. На все это уходит немало времени, но наконец мы выбираемся на маршрут.

— Далеко? — спрашиваю я.

— На Ваську*, - отвечает мама. — Прилично, но умеренно. Можно на метро, можно пешком.

— Давай пешком, — соглашаюсь я.

Что меня еще раздражает в Питере, так это местный сленг. Нет, я понимаю, что он есть в каждом городе, и в Москве, конечно, тоже, но здесь его, на мой взгляд, через край. Не только все эти пресловутые поребрики с парадными или кура с гречей. Такое чувство, что у каждой улицы, у каждого закоулка и каждой дыры есть свое особое название, известное только местным. Такой тайный язык для аборигенов, непонятный понаехавшим. Сквозит в этом что-то надменное, снобистское.

Пытаюсь донести это до мамы, она смеется.

— Ты права. Так и есть. Тайный язык. И если тебя раздражает, значит, это просто не твой город. Смирись с этим.

--------

*Васильевский остров

Не то чтобы Лика не любила Питер, она просто была москвичкой. Нет, Питер ей нравился. Как и многие другие города. В жирные десятые, когда она еще училась в школе, мы втроем часто путешествовали. Каждые ее каникулы, а иногда и на выходные летали куда-нибудь в Европу — погулять, посмотреть. В отпуск — подальше и подольше, на море. Тогда она была буквально очарована Будапештом и Веной и даже узнавала, как поехать туда учиться, но что-то не срослось.

Так вот Питер для нее был всего лишь одним из обоймы красивых городов. Формально — родной, а на деле просто место рождения, обозначенное в паспорте. Как я сказала, не ее город, и это было правдой. Не плохо и не хорошо, просто факт. Когда город твой, принимаешь его целиком, со всеми потрохами, безоговорочно, а не так — здесь играем, здесь не играем, здесь рыбу заворачиваем.

Кстати, если бы я сказала вот так, про рыбу, она бы не поняла. Пришлось бы объяснять, и это было бы несмешно. Если надо объяснять, то не надо объяснять, как писала прекрасная Зинаида Гиппиус… которую Лика тоже наверняка не знала. Культурный код — именно это. То, что не требует объяснения. У каждого поколения он свой, и это нормально.

Она просила показать мой Питер, и я вела ее своими тайными тропами. Не там, где ходят туристы. Не по Невскому, а проходными дворами и сквозными парадными — если, конечно, те были открыты. На дверях почти везде стояли кодовые замки. Наверняка и там, куда мы шли, тоже, но разве это преграда для упертых?

Наверно, это было похоже на поход ветерана по местам боевой славы. Идет такой бравый дедушка и рассказывает пионерам, где и что с ним случилось в этих местах в тыща девятьсот лохматых годах. А пионеры плетутся за ним, зевают и выразительно закатывают глаза, дожидаясь, когда же эта муть закончится.

Кстати, я успела и в пионерах побывать, и даже в комсомоле. Без комсомола тогда было не поступить в институт. Правда, в том году, когда я закончила школу, он как раз самораспустился. Я оставила на память комсомольский значок, но он куда-то таинственно исчез.

Мест, где загадывают желания, в Питере много — от пятки тонущего моряка до дьявольской ротонды на Гороховой. Это не считая многочисленного новодела вроде памятника дырке или шара на Малой Садовой. Я вела Лику в место испытанное, которое когда-то помогло мне начать новую жизнь. Именно то, что сейчас так необходимо было нам обеим. Главное — не называть его вслух и не говорить точный адрес.

Пройдя по Университетской набережной и помахав рукой сфинксам, мы прошли через Румянцевский сад на улицу Репина.

— Брусчатка? — удивилась Лика.

— Да, — кивнула я с таким гордым видом, как будто сама замостила этот проезд, по недоразумению названный улицей. — Ее почти нигде уже не осталось. Лет тридцать назад в каком-то дворе деревянную видела, не помню где. А в блокаду здесь был морг.

— В смысле, морг?

— Собирали умерших с окрестных улиц, прямо на проезде, потом увозили на кладбища. И твоего прапрадеда тоже. Он жил тут рядом, на Второй линии. Дочь привезла на санках.

Лика посмотрела по сторонам с таким ужасом, как будто нас обступили тени мертвых. Поежилась и сказала:

— Пойдем отсюда.

Мы выбрались на Большой, прошли немного по бульвару. Вот и он — дом Кёнига.

Двадцать семь лет назад мы с Полиной шли другим маршрутом: с Петроградки по Тучкову мосту. Она уверяла, что это место — Духов двор, как я узнала потом, — непременно поможет.

Впрочем, Полине точно не помогло. Ветер ей так и не достался. Я знала, что он ей нравится, но не до такой степени, чтобы это мешало нам дружить. Уже потом, когда я вышла замуж за Олега, она призналась, что ходила на концерт «Перевала» и рассказала Андрею об этом. И о своем загаданном желании тоже рассказала. Мне, конечно, не ему.

Лика спросила, что с ней стало. Я и правда не знала. Первое время мы переписывались, перезванивались, встречались, когда я приезжала в Питер. Но скоро стало очевидно, что мы расходимся все дальше и дальше. Звонки прекратились, письма становились все реже и реже, пока ручеек не иссяк.

Потом, когда появились «Одноклассники» и все начали истерично дружиться, я пыталась найти Полину, но ее не было в соцсетях. Года три назад в телеге завели группу нашего и параллельного классов. Там я узнала, что она в разводе, воспитывает дочь и преподает английский в частной школе, но эта информация была почти десятилетней давности. Больше о ней никто ничего не слышал.

В Духов двор мы с Полиной прошли свободно, а сейчас, как я и предполагала, полуподвальный вход в парадную оказался закрытым.

— Может, позвонить? — предложила Лика. — В любую квартиру? Ну там, не знаю, почта, доставка, сантехник.

— Не откроют, — возразила я. — Либо просто не откроют, либо на хер пошлют. Культурным таким питерским матом. Спокойно. Стоим и ждем.

Ждать пришлось долго. Сначала вышла бабка с моськой, и нас облаяли обе. При этом бабка проворно захлопнула дверь у нас под носом. Минут через десять домофон запищал, вышел парень хипстерского вида. Лика ловко перехватила дверь, улыбнулась и сказала «спасибо».

По низенькому темному коридорчику мы прошли в крохотный дворик. Строго говоря, и не дворик даже, а световой фонарь между двумя корпусами, закрытый сверху двускатной решетчатой крышей. Еще одна дверь из него вела на лестницу.

Лика обхватила себя руками за плечи, посмотрела вверх.

— Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене. Выхода нет…*

Помолчав немного, добавила:

— Жутко-то как. И холодно!

На улице подвезли хорошо за двадцать, по питерским меркам почти жара, но здесь действительно было как в склепе. И тогда — так же. Жутко и холодно.

Пожалуйста, попросила я живущих в колодце духов, пожалуйста! Пусть моя жизнь снова изменится. Чтобы я встретила того, кого полюблю. Взаимно. Счастливо. В последний раз.

— Пойдем? — жалобно попросила Лика.

Мы вышли во двор, оттуда через арку на Четвертую линию.

— Загадала? И что, если не секрет?

— Нельзя говорить. — Я покачала головой. — Не сбудется. Давай сейчас где-нибудь упадем. Перекусим и подумаем, куда…

Повернувшись к Лике, я рассеянно забросила взгляд за ее плечо и осеклась на полуслове.

На меня смотрел Ветер…

-----------

* «Выхода нет». Песня группы «Сплин»

— Ма, ты чего?

Застыв на месте, она смотрит куда-то за мое плечо с таким выражением, будто там призрак. Мне становится так же жутко, как в этой ледяной дыре. Не пришлось бы еще пожалеть о своем желании, если оно вдруг сбудется. А я всего-то загадала познакомиться с нормальным мужиком.

Когда мы только шли туда, отношение у меня было процентов на девяносто как к финалу экскурсии.

А теперь все дружно бросаем монетку в фонтан, чтобы вернуться.

И все добросовестно бросают. И даже почти верят, что сработает.

Нет, ну хотелось, конечно, чтобы сбылось, но все равно в этом было больше игры. Пока не зашли туда.

Показалось, что стены сжимаются, вот-вот раздавят. Хотя клаустрофобией я никогда не страдала, наоборот, любила уютные замкнутые пространства. В детстве накрывала папин письменный стол пледом, забиралась под него и читала с фонариком.

А там, во дворике этом, реально жутко.

Выхода нет…

Глупости! Выход есть всегда — пока человек жив. Так и запишем.

Но мать — что с ней-то?

Оборачиваюсь в направлении ее застывшего взгляда. На стене афиша.

Андрей Ветров и группа «Перевал». Концерт ко дню рождения в каком-то клубе. Сегодня.

«Перевал» мне нравится. Он, конечно, не из старой гвардии, не из классики, чуть пожиже, но тоже неплох. Не зря тридцать — или сколько там? — лет в строю. Музыка, тексты цепляют. Ну и сам Ветер — очень даже харизма. Есть такие мужики, которые с возрастом становятся только интереснее. На фотках в молодости — ничего особенного, парень как парень, а сейчас ну очень такой… На афише прямо как живой, не приглаженный, не отфотожопленный. Интересно было бы на него вживую глянуть.

— Ма?

— Все в порядке, — улыбается натужно.

В детском саду одна девочка рассказала анекдот о том, как русский, англичанин и француз учили обезьяну говорить. Забирала меня бабушка, и я спросила, что такое «пиздит». Та покраснела и сказала сердито, что хорошие девочки таких слов не говорят. Потом я все же выяснила, что это значит и чем отличается от приличного «врет». Конечно, употреблять подобные слова по отношению к матери неэтично даже мысленно, но ее «все в порядке» — это именно оно.

Определенно, это ж-ж-ж неспроста.

Мама идет дальше, а я быстренько снимаю с афиши куар. На всякий случай. А заодно на ходу забиваю в поиск общепит в радиусе полукилометра. Прямо по курсу грузинский ресторан с неплохими отзывами. Туда и сворачиваем.

Время обеденное, народу много, но свободный столик находится. Садимся, делаем заказ.

— Ну, — спрашиваю в лоб. — И что это было?

— Где? Что?

Она удивляется так неуклюже и фальшиво, что делается неловко. Наверно, лучше было бы отскочить, но меня жрет любопытство, с которым не справиться.

— Мать! Колись! Ты знакома с Ветром?

— Я?!

Огогошеньки! Походу, не просто знакома. А не тот ли это крендель, о котором она говорила в Эльфийском садике? Я бы не удивилась. Чертов Питер отучит удивляться. Если уж тут нос умудрился сбежать от хозяина, то в принципе может случиться что угодно.

— Все с тобой ясно. Слушай, а давай пойдем на концерт, а? В конце концов, это же мой день рождения, заодно и отметим. И его тоже, кстати. Надо же, мы в один день родились, а я и не знала. Сколько ему? Не знаешь? Сейчас погуглю.

Забиваю запрос, а мама тем временем все больше впадает в ступор, не отвечая на мои вопросы. Нам приносят хачапури и гранатовое вино, она машинально отламывает кусочек, начинает жевать, глядя куда-то… в прошлое?

Ага, Ветру сегодня пятьдесят два. На год младше отца. И на два года старше матери. А может, это знак судьбы? Нет, ясное дело, что в одну реку дважды не войдешь, но никто и не предлагает. Просто встряхнуться, вспомнить молодость. Или они так ужасно расстались? Судя по ее виду, похоже на то.

На всякий случай смотрю про его личную жизнь. Банально: один брак, развод, один сын. Какая-то модель Алиса Ленько в качестве постоянной подруги. Ну было бы странно, если бы никого не было. Но подруга не жена. И потом мы ведь ни на что и не претендуем, правда?

Тут я спохватываюсь, что меня занесло куда-то не туда. Веду себя как невоспитанный подросток. Если бы кто-то попытался вот так копытами лезть в мою личную жизнь, гарантированно схлопотал бы в табло. Если не в буквальном смысле, то в переносном точно.

— Извини, — бурчу сконфуженно, отламываю хвостик своего хачапури и макаю в желток, который, разумеется, тут же вытекает через край на тарелку. — Это не мое дело. Забудь.

Она выныривает из оцепенения, и вид у нее такой, словно только что проснулась. Или как будто сильно близорукий человек снял очки. Ежик в тумане. Эта афиша реально выбила ее из колеи. Ничего так вернулась в прошлое!

— Ты серьезно? — Сделав большой глоток вина, мама наконец отмерзает.

— В смысле? — уточняю осторожно.

— Серьезно хочешь пойти на концерт?

— Серьезно хочу.

— Ну так иди.

— А ты? — смотрю на нее с подозрением.

— Я погуляю. Поужинаю где-нибудь.

Так, мазер, это у нас стадия торга? Отрицание и гнев уже проскочили? Знаешь ведь, что я не соглашусь. А тебе хочется. Но колется. Но хочется, правда?

А я че? А я ниче, это Лика все.

— Нет, ма, так не пойдет. Или вместе идем, или вместе не идем.

— Ну у тебя все-таки день рождения.

— Мать, мы приехали вместе. Не только развеяться, но и как раз отметить наши дни рождения. И я не хочу это делать врозь. Да, я бы сходила, мне нравится. Но не до такой степени, что прямо умру, если не пойду.

Я-то и правда не умру, а тебе до смерти хочется, я же вижу. И страшно. Потому что там реально что-то… знаковое.

Мама крошит на тарелку хвостик хачапури, кусает губы. Представляю, какая там война идет внутри. Хотела бы я знать, о чем она думает.

Ой, нет, лучше не надо.

— Хорошо, — выкидывает белый флаг. — Посмотри, есть билеты или нет.

Разумеется, я помнила, когда у него день рождения. На следующий день после моего. Иначе мы не познакомились бы. Но это еще полбеды.

Когда в женской консультации врач подсчитала ПДР — предварительную дату родов, я поежилась и спросила: «А это точно?»

«Нет, конечно, — хмыкнула она. — Плюс-минус несколько дней. А что?»

«Да ничего. Двадцать первое — это мой день рождения».

«Хороший подарок. Разве нет?»

Ну как сказать, как сказать… Я бы не хотела праздновать свой день рождения в один день с маминым. Лика, видимо, решила так же и появилась на свет через три часа после полуночи.

В один день с Ветром. Попробуй тут забудь. Каждый год вспоминала. И сегодня, конечно, тоже.

Правда, это было такое… тут я могла пощелкать пальцами, подбирая слово. У Ветра была такая противная привычка, которая прицепилась и ко мне. Потом я от нее избавилась, но иногда всплывало.

В общем, это было нечто внутреннее. Лика могла бы прочитать лекцию об интероцепции, экстероцепции и еще какой-то цепции — это был ее конек. Если проще, то о влиянии различных факторов на ощущение себя в пространстве и времени. Ветер являлся неотъемлемой частью моего Питера, но это было именно внутреннее.

Пока я не увидела эту чертову афишу.

Интеро и экстеро объединились, произведя эффект разорвавшейся бомбы. Рядом. Меня конкретно оглушило. Контузило. Де-зо-ри-ен-ти-ро-ва-ло.

И окончательно добило, когда Лика, верно считав причину моего ступора, предложила пойти на концерт.

Да трудно было не догадаться, в чем дело.

Нетнетнетнет, вопили все мои пятьдесят килограммов, не считая сумочки. Никогда, ни за что!

Так, тихо, донеслось из-под этого воя на болотах. Хватит истерить, приказал голос разума. Эта заноза сидела в тебе двадцать семь лет. Да, глубоко. Да, не мешала. Но точно ли не мешала? Может, потихонечку подтачивала твой брак? Может, Олег что-то чувствовал? Накопилась со временем усталость. Даже металл устает, а тут человек. Вот и ломанулся на старости лет к свеженькой девочке без проблем. Ну, так ему показалось, что без проблем. На самом-то деле за новыми проблемами ломанулся, но это уже второй вопрос, профессор.

Сейчас у тебя есть шанс эту занозу наконец вытащить, Саша. Если уж менять жизнь, так кардинально. Чтобы не нести в новую старые проблемы. Увидеть. Возможно, поговорить. Отпустить. Стереть многоточие, с которым ты жила все эти годы, поставить точку. И жить дальше — свободно.

А если он не захочет, возразили те самые, которые на болотах. Если просто тебя не узнает?

Ну тоже вариант. Тоже точка. Те же яйца, только в профиль.

Я еще поупиралась немного, пытаясь повесить решение на Лику, но та не сдавалась. И тогда сдалась я.

— Хорошо. Посмотри, есть билеты или нет.

От комментариев она, к счастью, воздержалась. Я могла бы выкатить к ней немало претензий, как и она ко мне, но девочка выросла умная, в этом ей не откажешь.

— Можно взять просто проходку, — сказала Лика, потыкав в телефон. — И один столик остался. Я бы предпочла столик, чтобы не топтаться в толпе.

— Давай. — Я махнула рукой. — Бери стол. Раз пошла такая пьянка…

— Done*. Начало в восемь. Еще вагон времени. Будем дальше ноги глушить?

— Давай, — кивнула я, пытаясь унять дрожь внутри. — Что тебе показать?

Лика задумалась, гоняя по тарелке крошку.

— А покажи мне твое детское. Не систему всякую с большим двойным, а совсем детство. Где вы жили, где гуляли. Ну всякое такое.

Это был глубинный пласт. Такое теплое, светлое. Когда папа был жив. И дедушка. Мы с Олегом любили вспоминать именно эти годы — последние советские. Сравнивать, как все было в Москве и в Питере.

Для кого-то это был адов застой и жажда перемен, а для меня утренники в детском саду, елки в Планетарии и фруктовое мороженое за семь копеек. А густой сливовый сок из стеклянного конуса в «Гастрономе»? А сырные палочки в замасленном бумажном пакете? А звон пятаков, падающих в лоток разменного автомата?

Тайными проходами и переходами мы вышли на Первую линию, оттуда на Стрелку. По Биржевому мосту — на Петроградку. Вот оно — царство моего детства. Петропавловка, Александровский парк, театр «Балтийский дом» — когда-то Ленинского комсомола, зоопарк... По этой вытянутой дуге мы гуляли с родителями. Когда у меня были каникулы — осенние, зимние, весенние, папа брал отгулы и мы проводили время вдвоем. Куда только не ходили и не ездили!

А вот и родная Зверинская — я обожала ее и за название тоже. Детского сада, куда меня водили, давно уже не было, а вот школа никуда не делась. Она там находилась аж с дореволюционных времен — училище святой Елены.

— Лик, ты представляешь, я окончила школу с углубленным изучением химии! Где я, а где химия?

— И как же? — удивилась она.

— Ну вот как-то так. Я отличницей была, поэтому четверку натягивали.

Время бежало незаметно. Мы обошли едва ли не всю Петроградку. Сколько всяких историй я ей рассказала — о себе, о родителях, о бабушках и дедушке. Конечно, рассказывала и раньше, но в Москве это все было не то. Не так. Как будто не совсем живое. И я видела, что Лика слушает не с вежливым интересом, чтобы сделать мне приятное, но с самым настоящим, неподдельным. Словно все это касалось ее лично.

— Ма, уже седьмой час, — сказала она, когда мы шли по Каменноостровскому, который так и остался для меня Кировским. — Давай мы где-нибудь перекусим и поедем уже в клуб.

Волшебство развеялось, и мне снова стало страшно. Так страшно, что задрожали пальцы.

Мы зашли в маленький итальянский ресторанчик, заказали какую-то пасту.

— Мазер! — Лика прижала мою руку к столу. — Все будет хорошо, правда. А даже если и нет, ты просто закроешь эту тему.

— Надеюсь, — через силу улыбнулась я и намотала на вилку ком фетучини.

На самом деле это было какое-то наитие, что ли? То, что я попросила маму показать Питер ее детства. Ее студенческая молодость — это тоже интересно, но надрыв, напряжение чувствуются и передаются мне. А я сейчас сама как еж, вывернутый иголками внутрь. Хочется чего-то теплого, спокойного. Хочется погреться на солнце.

Ее детские воспоминания — именно такие. Теплые и светлые. Радостные. Она улыбается, а вместе с ней улыбаюсь и я. И что удивительно, мама и раньше много рассказывала о своих родителях, о бабушках и дедушке, но все это было чем-то таким абстрактным. Мои прадедушка, дедушка и одна прабабушка умерли до моего рождения, другую я хоть и застала, но совсем не помню. Бабушку, питерскую, которая внезапно стала белградской, видела от силы пару раз в год, она для меня почти чужой человек.

Сейчас все эти люди, похожие на выцветшую фотографию в старом альбоме, стали вдруг живыми, объемными. Теми ниточками, которые связывают меня с прошлым. И этот город, где они жили, холодный и чужой, тоже стал частью меня.

С удивлением замечаю, что уже вечер. Хотя какой там вечер — шесть часов, солнце высоко. Не зря же я родилась в самый длинный день года. А здесь, в Питере, он еще длиннее, сегодня и ночи-то толком не будет, сразу после вечера наступит утро.

Заходим поужинать в итальянский ресторанчик, и маму снова начинает морозить.

Ясное дело, думает о предстоящей встрече. Это не страх, а именно напряжение. И я вдруг понимаю, что воспринимаю ее чувства почти как свои.

А ведь я любила отца. Уважала. Ну да, чем-то он меня раздражал иногда, но все равно. И вдруг словно отрезало. Как будто он ушел не только из маминой, но и из моей жизни, захлопнув за собой дверь. И вот я переживаю из-за того, как она встретится с человеком из своей юности. Словно от этого зависит и мое будущее.

— Ну что, едем? — Я смотрю в телефон. — Меньше часа до начала. Успеем? Я не представляю себе ваши расстояния.

— Если на такси, то как повезет. Если на метро, точно успеем.

— Не надо как повезет. Давай на метро.

«Петроградская» — закрытого типа, с дверями. Почему-то мне очень нравятся такие станции. В Москве их нет. Тоже воспоминание из детства: как стояла, прижавшись ухом к двери и прислушивалась: едет поезд или нет. А бабушка старалась меня оттащить. А еще в питерском метро особый запах, сложный, из которого я могу вычленить только креозот. А остальное? Загадка.

— Черт, все-таки надо было на такси! — с досадой говорит мама, когда мы переходим с «Невского проспекта» на «Гостиный двор». — Забыла, что «Чернышевская» закрыта. Придется пешком от Маяка. От «Маяковской».

Идем быстро, но все равно немного опаздываем. Пробираемся в зал, концерт уже начался. На сцене какие-то молодые парни — явно не «Перевал». Разогрев? Поют неплохо, но слишком уж, на мой вкус, попсово. Стол наш, вопреки опасениям, никто не занял, и он единственный свободный, недалеко от сцены. На линии взгляда. Народу много, фан-зона забита плотно. Громковато, но мы сюда не разговаривать пришли. Ничего, не оглохнем.

Только садимся, и к нам протискивается официант. Ну vip все-таки. Заказываем по бокалу вина. Так, в качестве успокоительного. Маму потряхивает. Убеждать, что все будет хорошо, смысла нет.

Да в конце концов, как будет, так и будет. Она этого хотела. Иначе не согласилась бы.

Наконец парни раскланиваются и исчезают. Выходит Ветер со своими ребятами, которые на самом деле… Да нет, назвать их пожилыми, несмотря на то, что каждому за полтос, язык не повернется. У рокеров нет возраста. Они просто зрелые. А Ветер и вовсе невъебенно хорош. Видела фотки, видела клипы, но вот так, в реале — на порядок роскошнее. И не сказать, что прямо красавец, но буквально прет от него такое… остро мужское. От чего, как пишут в блядских романах, поджимаются пальчики на ногах.

Ну ясень пень, сексуальность — двигатель продаж, как ни цинично звучит. Уж на этом я собаку съела. Причем покупатель и не догадывается, за какие ниточки его дергают. Так что маму можно понять.

Она сидит, кусая губы, на сцену смотрит из-под ресниц. А Ветер бегло обводит взглядом зал, и нас тоже, ни на секунду не задержавшись. Ничто на лице не дрогнуло. Конечно, со света в темноту плохо видно, но не такая уж тут темнота, так, полумрак. Просто не вгляделся, не узнал. Ну да, тридцать лет прошло — или сколько там?

Мама, конечно, на полтинник не выглядит, хорошо сохранилась, да и следит за собой. Но все равно изменилась. Я помню ее фотографии девяностых. Худющая, как спица, девчонка с длинными распущенными волосами и начесанной челкой. И с огромными, словно удивленными, глазами. Они и сейчас такие — огромные, только удивления стало меньше. Больше какой-то мудрой усталости. Как будто смотрит из другого мира.

Зал скандирует: «Та, что всегда уходит»!!!

Это одна из моих любимых песен у них. Вроде, самая простая, что мелодия, что слова, но бьющая наотмашь. Так, что щиплет в носу. И сразу ясно — это не просто текст, не просто ноты. Это живое, настоящее. О реальной женщине, которую Ветер любил. Это от него она уходила и возвращалась. Морозно-серебристое вступление и такие же знобящие строки:

Та, что всегда уходит, Чтобы опять вернуться Призраком белой ночи, Хмельной метелью зимы…

Ветер поет — и что-то вдруг происходит. Его лицо становится напряженным, он словно ищет кого-то в зале. Взгляд останавливается на нас.

Нет, не на нас. На маме. Которая сидит так, будто проглотила палку. Глаза опущены, губы дрожат.

И я понимаю, что это песня о ней. Та, что всегда уходит, — это она.

С того момента, как я согласилась пойти на концерт, все стало каким-то… нереальным. Будто во сне. Бывают такие сны: понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться. Даже если хочешь.

Хотела ли я проснуться и с облегчением обнаружить себя в своей постели? Скорее да, чем нет.

Проснуться и посмеяться над всем этим кошмаром: Стас с секретаршей, Олег с Маргаритой. Проснуться, потянуться и втянуть в обе ноздри запах свежемолотого кофе и выпечки.

Олег вставал рано и выходил на пробежку в парк, а на обратном пути заглядывал в пекарню на первом этаже. Себе брал ржаной багет, а мне круассан с красным чеддером. Молол кофе, варил в турке, запаривал овсянку с орехами и семечками. Где-то после сорока он начал полнеть, и мы договорились немного пересмотреть наш образ жизни. Точнее, его образ, потому что я и так следила за собой. Но со мной за компанию ему было легче.

Я вставала к завтраку, который ждал на столе. Приятное спокойное время перед началом рабочего дня. Поделиться планами, просто поболтать.

Сколько у нас за двадцать шесть лет было таких вот маленьких «мы». Как вязаный свитер из множества петелек. И теперь каждое воспоминание, теплое и светлое, было отравлено, раздавлено его изменой. Как будто он отнял их у меня. Унес с собой половину моей жизни, оставив во мне рваную дыру. И вот этого я ему точно простить не могла.

И что у меня осталось? Не так уж и мало. Лика, галерея, приятельницы, мама и Зоран в Белграде. Но это в настоящем. А в прошлом?

Прошлое значило для меня очень много. Говорят, надо жить настоящим, но настоящее — это всего лишь мгновение. Промелькнуло и легло туда — в тот багаж, на котором строится жизнь. Она как карточный домик. Убрать хотя бы одну карту снизу — и рухнет. Олег вытащил далеко не одну, и мой домик развалился. Сейчас я собирала то, на чем могла бы построить новый.

Детство и юность — ими я щедро поделилась сегодня с Ликой. Но было кое-что еще. Те карты, которые я убрала сама, но не выбросила, а носила с собой — как шулер в рукаве. Я вернулась в родной город собирать себя по кусочку, надеясь на его магию. И вот в самый таинственный день умирающего солнца он напомнил мне об этих припрятанных картах.

Время пришло. Играй ими, Саша. Или порви на мелкие клочки и пусти по ветру.

По ветру… По Ветру?

По правде, я надеялась, что он меня увидит, но не узнает. Не надо будет ни о чем говорить. Просто поставить для себя точку.

Нет, ну правда — о чем нам говорить? Двадцать семь лет прошло. Если не узнает, не вспомнит, значит, для него все это давным-давно умерло.

Саша? Микульская? Ну… была когда-то какая-то Саша… кажется. И что? Вы знаете, сколько у меня таких Саш было? Вагон и маленькая тележка.

Значит, и Саше надо будет сделать тоже самое. Забыть.

Хотя есть вещи, о которых женщины не забывают. Даже если очень захотят.

Мы опоздали — потому что я забыла совсем другое. Что «Чернышевская» закрыта на ремонт. Концерт уже начался, играла какая-то мальчуковая группа на разогреве. Как ни уговаривала я себя, все равно потряхивало. Лика больше ничего не говорила, только иногда дотрагивалась до моей руки — спокойно, мол, все будет хорошо.

Хорошо или нет — но что-то определенно будет. Да оно уже есть, потому что мы сюда пришли.

Когда они вышли на сцену, меня бросило в жар.

Разумеется, я знала, как он выглядит, хотя и не следила. Если твой бывший звезда или хотя бы звездочка, можно и не следить. Само напомнится. Не из одного утюга, так из другого. Если бы он постарел, растолстел, облысел, как большинство моих ровесников, было бы проще. Но он стал, кажется, еще интереснее, чем в молодости. Некоторым мужчинам идет возраст.

Хотя дело было не в этом. Я словно провалилась сквозь эти тридцать лет, как Алиса в кроличью нору. Провалилась в ту далекую белую ночь, когда мы с Полиной ерзали, пытаясь усидеть на одном стуле, а Ветер пел и смотрел на меня.

Сейчас он на меня не смотрел. Скользнул равнодушным взглядом, не задержавшись ни на секунду.

Не узнал. Ну и очень хорошо. Что и требовалось доказать.

В школе у нас была математичка, молоденькая Клавдия Валентиновна, только из института. Объясняя доказательство какой-нибудь теоремы, она торжествующе писала в конце на доске: «ч. и т. д.». Эти три точки были как три выстрела, которыми она добивала несчастную теорему.

Наверно, надо было успокоиться. Ведь этого я и хотела, правда? Чтобы не узнал и ни о чем не разговаривать?

Да, все так. Но почему тогда я упорно пыталась поймать его взгляд?

Они пели новые песни, которые я не слышала. И старые, которые слышала столько раз, что помнила наизусть.

«Та, что всегда уходит» — как ножом по сердцу. Потому что обо мне.

Мы не ссорились в буквальном смысле. Не ругались, не орали друг на друга. Если что-то было не так, я просто вставала и уходила. Потом, успокоившись, возвращалась. «Серебро отражений» — это о зеркале, которое стояло в его съемной квартире. Старинное трюмо с серебристым тисненым орнаментом в стиле все того же ар-нуво. Я сидела перед ним после той ночи, когда Андрей пришел под утро, и думала о том, что нам лучше расстаться. А он стоял у меня за спиной и смотрел на мое отражение.

Это была какая-то мистика, но как раз на «серебре отражений» наши взгляды встретились — как тогда, в зеркале. И… да, он узнал, без сомнений! Я тут же опустила глаза, как будто спряталась, но чувствовала, что он смотрит на меня.

Перерыв. Если бы захотел, мог подойти. Но не подошел.

Значит, так надо. То есть… не надо.

— Это ведь он, да? — тихо спросила Лика.

— Что? — Вздрогнув, я вынырнула из своих мыслей.

— Ну… ты о нем говорила? Что познакомилась с ним в том садике? Который у гостиницы?

Ну да, я ведь сказала что-то такое. Что познакомилась там с Никитой. С парнем, который стал первым. Как-то так.

— Нет, не он. — Я покачала головой.

— Но та песня про тебя, да? Это ты от него уходила?

Глупо было бы отрицать. Я и не стала.

— И что?

— Ничего. Просто ушла.

Если бы просто… Боже мой, как же все было непросто!

Первая моя реакция — чисто эмоциональная и кардинально противоположная в своей двойственности.

Мать, ты послала Ветра?!

Надо быть невъебенно крутой, чтобы послать Ветра.

И надо быть абсолютно убитой в голову из пушки, чтобы послать Ветра.

Вторая уже более рациональная.

Интересно, что же случилось? Изменил?

Ну ничего удивительного. Звезда, столько соблазнов. Терпеть измены ради того, чтобы греться в лучах его славы? Для кого-то норм, для нее — вряд ли.

Вот так живешь рядом с человеком четверть века и даже не подозреваешь, что у него в прошлом такое!

Он ее узнал, однозначно. И явно не остался равнодушным. Но не подошел. Либо пытается справиться с шоком и подойдет потом, либо…

Либо справится и не подойдет. Ну что ж, тоже результат.

— Скажи, — дергаю маму за рукав, — когда ты решила сюда прийти, на что рассчитывала? То есть чего хотела? Чтобы он тебя узнал? Подошел? Или нет? Но он узнал — это точно.

Она не отвечает. Сидит, уткнувшись лбом в сплетенные пальцы, смотрит в бокал с вином. Делает большой глоток.

Мне становится жутко. Я родилась в девяносто девятом. Родители поженились в девяносто восьмом, но мама переехала в Москву только после моего рождения. Что, если?..

— Мам, когда это было? — голос вдруг садится. — Когда вы расстались?

Она смотрит на меня с недоумением, потом до нее доходит. Качает головой с кривой усмешкой.

— Глупостей не выдумывай. В девяносто седьмом. И больше не виделись.

Вздыхаю с облегчением. Потому что это было бы слишком. Только таких мелодрам мне и не хватало для полного счастья.

Наконец осмеливаюсь задать сакраментальный вопрос — почему.

— Ну как тебе объяснить? — Она щелкает пальцами и тут же машет рукой, словно пытается стряхнуть этот жест. — Подруга музыканта — это… особая ментальность, что ли? Особый склад характера. А я изначально была не из их тусовки. Как будто в воронку затянуло. Не видела будущего в этих отношениях, поэтому и ушла.

Значит, отношения, а не просто что-то случайное, мимолетное. Ну да, было бы мимолетное, не писал бы он о ней так. Судя по этой песне, все обстояло очень и очень серьезно. Но не сложилось.

Или это такое художественное преувеличение? Гипербола? Я как-то читала, что про «Я хочу быть с тобой» у «Нау» каких только драматических историй не придумывали, а на самом деле текст сочинил Кормильцев, пока ждал свою опаздывающую на свидание подругу. Ветер писал песни сам, но тоже мог все приукрасить.

— И долго это было? У вас?

— Три года.

— Ого!

Три года — это серьезно. Это срок. Это она еще долго ждала. Быть столько времени девушкой селебрити — ну такое себе. А женой, походу, не предлагал. Она так и сказала, что не видела будущего. В девяносто седьмом ей было двадцать три. По нынешним меркам еще юность. А тогда, наверно, вполне почтенный возраст, когда уже пора замуж, иначе тетушки будут звать старой девой.

После перерыва Ветер поет новые песни — из последнего альбома. На мой взгляд, откровенно слабого. Вроде и тексты неплохие, и мелодии, но нет того драйва, той сумасшедшей энергетики, которые брали за живое, перепахивая вдоль и поперек.

Может, уже пора закругляться? Уходить надо вовремя, а не когда выносят на лопате. Но это, конечно, чисто мое мнение.

Теперь Ветер уже не смотрит в нашу сторону, но чувствуется, что он в напряжении. А мама пытается поймать его взгляд и нервничает все сильнее. Потягивает по крошечному глоточку вино из бокала. Когда кончается, я подвигаю к ней свой. А еще она изгрызла все губы.

Вот и последняя песня. Вопли, аплодисменты, цветы. Ну… сейчас все станет ясно.

Но Ветер, похоже, не намерен заканчивать. Делает знак рукой, призывая к вниманию.

— Спасибо всем! Спасибо за поддержку, спасибо за поздравления. На этом мы сегодня собирались закончить, но… я хочу спеть одну песню, которую мы никогда не исполняли. Ее вообще никто никогда не слышал. Я написал ее двадцать семь лет назад. Она о девушке, которая занимала тогда самое главное, самое важное место в моей жизни. У нас не сложилось, но я до сих пор ее помню. Сегодня день рождения у меня, а вчера был у нее.

Я нахожу мамину руку, сжимаю крепко. Щиплет в носу.

Девушка с глазами цвета ветра… Красиво, необычно — и действительно подходит. Питерский ветер — серо-синий, как небо, как Нева.

Вижу, что она глотает слезы. А зал замер, вслушиваясь в каждое слово. И рев восторга через несколько секунд после финального аккорда. Ветер кланяется, берет один из букетов и… идет к нам. Останавливается, кладет цветы на стол.

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуй, Андрей, — отвечает она, не глядя на него.

— Можно? — Ветер поворачивается ко мне.

— Да, конечно.

Встаю поспешно, едва не опрокинув стул, уступаю ему место, отхожу в сторону. Он садится, что-то говорит ей. Накрывает ее руку ладонью.

Меня немного коробит, что он выставил маму на всеобщее обозрение. Но… с другой стороны, выходит, для него это действительно важно — встреча через столько лет, разговор. Может, тогда они о чем-то не договорили, не выяснили. Может, надо закончить это сейчас, чтобы не осталось недосказанного.

Чувствую чей-то взгляд, оборачиваюсь. На меня смотрит парень, примерно мой ровесник, крашеный блондин в косухе. Сходство с Ветром невероятное, те же черты с поправкой на возраст, только глаза не карие, а прозрачно-голубые. Похоже, он тоже в шоке от происходящего. Рядом с ним девица в синем платье, со злобной физией.

Успокойся, девочка, я не претендую на твое сокровище. От слова совсем. Не до вас вообще.

Ветер встает, говорит мне «спасибо» и уходит.

— И? — Я плюхаюсь мешком обратно на стул.

— Нас пригласили остаться на банкет, — отвечает мама преувеличенно спокойно.

Лику словно прорвало, она задавала вопросы один за другим. Я что-то отвечала, машинально, не задумываясь. И только на одном вздрогнула — когда она спросила с остановившимся взглядом, в каком году мы расстались.

И я поняла, в чем дело. Она испугалась, не Ветер ли на самом деле ее отец! Такой ужас был в ее глазах!

Я поспешила ее успокоить, а сама вспомнила другой ужас — свой собственный. Ужас и отчаяние.

Разумеется, я все помнила и так, но как-то плоско, абстрактно. Наверно, психика подобным образом защищается от самых острых, самых болезненных воспоминаний. Сглаживает их, а приятное, наоборот, приукрашивает. Но сейчас, после вопроса Лики, все ожило, и те чувства накинулись на меня снова.

Концерт уже шел дальше, Андрей пел какие-то новые песни. Я смотрела на него, кусая губы, пила крохотными глотками вино — и вспоминала, вспоминала…

Прошло две недели после возвращения из Череповца. Андрей звонил домой и на работу, пытался подкараулить меня возле дома и у служебного входа. Маме и методисту Зине, с которой делила крохотный кабинетик, я сказала, что меня ни для кого нет. С работы уходила через главный вход, домой пробиралась с соседней улицы тайными проходами.

Да, надо было поговорить. Сказать четко: все кончено. Но я боялась. Боялась, что дрогну, сдамся. Боялась, что вернусь. Мне было без него плохо, и очень хотелось вернуться. Прекрасно понимая, что не должна. Что так лучше — для всех.

Да, тогда я была в этом уверена. И все же когда сверх срока по календарю набежало четыре дня, начала сомневаться.

У меня и раньше бывали задержки, но не больше двух дней. Это просто нервы, говорила я себе. Да ну, откуда взяться беременности, не может быть.

Откуда? Да именно оттуда. Учитывая, как мы якобы предохранялись, все должно было случиться намного раньше. Как веревочке не виться, а конец будет. Про конец очень двусмысленно — или недвусмысленно как раз?

Я прислушивалась к малейшим ощущениям ниже пояса.

Потянуло живот? Поясницу? Что-то подтекло? Или показалось?

Украдкой, пока никто не видит, засовывала руку в трусы и тупо изучала результат — отрицательный.

Тесты на беременность тогда уже потихоньку начали появляться в аптеках, но попробуй еще найди! Можно было пойти в женскую консультацию, сдать анализ «на мышку». Или подождать, когда гинеколог сможет нащупать вручную. Или сделать платное узи. У гинеколога, к стыду своему, я на тот момент была всего один раз — когда получала справку для института. Грозный вопрос, живу ли я половой жизнью, тогда загнал меня в стыд и ужас. А тут предполагаемая беременность! Я предпочла страдать и ждать.

На узи удалось записаться в институт Отта. Задержки на тот момент набежало уже две недели, и я жила в постоянном состоянии тихой истерики. Мама, кажется, начала что-то подозревать. Во всяком случае, поглядывала на меня с тревогой.

«Шесть недель, — безапелляционно заявила пожилая женщина-врач, повозив датчиком по животу, в котором плескалось выпитое ведро воды. — Беременность жела?.. — Тут она осеклась, по моему лицу сообразив, что нет, точно не желанная. — На аборт?»

«Я… не знаю».

«Долго не тяните. С решением. До двенадцати недель можно сделать вакуум, но лучше поменьше».

Домой я шла пешком. Почти тем же самым маршрутом, которым сегодня с Ликой. Как во сне — в кошмаре. А дома разрыдалась и призналась маме.

«Я так и знала, — вздохнула она. — И что? Аборт?»

Я молча покачала головой.

«Андрею скажешь?»

«Нет, — напряглась я. — Мы расстались».

«Это ты с ним, как я поняла, рассталась, а не он с тобой. Сегодня, кстати, снова звонил. Саша, так нельзя. Это же его ребенок. Или нет?»

«Его. Но… я не… хочу!»

«Неважно. Он имеет право знать».

Он действительно имел право знать. Это было так просто — снять трубку, набрать номер.

Но это было так тяжело…

Меня разрывало на две половины. Завтра, говорила я себе, завтра…

Но утром снова наступало сегодня. Целую неделю. А потом я проснулась ночью от дикой боли, в луже крови. Мама вызвала скорую.

В больнице я задержалась на две недели: после выкидыша начались какие-то осложнения. Каждый вечер сражаясь с желанием подойти к автомату и позвонить Андрею. Сражалась — и победила. И, наверно, поэтому расслабилась. Задумалась, когда возвращалась с работы, вошла в арку — и наткнулась на него.

Как вспышка — обнять, поцеловать… не отпускать…

Но вместо этого сказала:

«Хватит. Я не собираюсь тебя ни с кем делить».

Я не хотела делить его с поклонниками, с фанатами, со всем миром, которому он принадлежал. Но Андрей, разумеется, понял иначе и заорал, что у него ничего не было с Вероникой, что он любит меня.

Вероника… Она была лишь частностью, мелочью. Может, и правда ничего не было, кроме тех поцелуев. Значит, будет. А не с ней, так с кем-то еще. Не раз и не два.

Я захлопнула дверь парадной у него перед носом и проревела весь вечер. Но понемногу меня начало отпускать. В сентябре я поехала в Анапу, где познакомилась с Олегом.

А Андрей не сдавался еще долго. Почти год — пока не узнал от Полины, что я вышла замуж. Пытался звонить, присылал цветы, но меня это лишь раздражало. Новые чувства закрутили, и я давила в себе остатки старых…

Он пел и больше не смотрел на меня. Наверно, в перерыве смог успокоиться, справиться с собой. Это было всего лишь удивление. От неожиданности. Ну и хорошо. Просто отлично.

Но его последние слова — обо мне… и эта песня… Как я только сдержалась, чтобы не разрыдаться у всех на виду? И потом, когда подошел, поздоровался, сел напротив, накрыл мою руку своею?..

— Пожалуйста, Саша, не убегай сегодня, — попросил Андрей. — Сделай мне подарок. Столько лет прошло… Банкет будет, я не могу так сразу свалить. Можем посидеть немного и уйти. Просто поговорить.

Наверно, в этом и была мистика самой короткой питерской ночи. Чтобы время замкнуло круг. Ровно тридцать лет назад был концерт в честь его дня рождения, а потом тусовка, с которой мы ушли вместе.

— Хорошо, Андрей, — кивнула я. — Только я с дочкой.

— Не волнуйся, попрошу сына за ней присмотреть.

Он встал и пошел за сцену, а я наконец смогла перевести дыхание.

— И это все, что ты можешь сказать?

Я снова чувствую себя строгой мамашей непутевой дочери. А у нее такой растерянный вид, словно никак не может опомниться.

— А что я еще могу сказать? — мама тянется за бокалом, но там давно пусто. — Попросил остаться. Сказал, что не может так сразу уйти, надо хоть немного посидеть.

— Ну ясень пень. А потом что? В нумера?

— Лика!

Да, это переборчик. Я нервничаю так, как будто все происходит со мной. Хотя почему как? Все это происходит и со мной тоже. Я во всем этом участвую. Уже только потому, что убедила ее пойти на концерт. Если что-то пойдет не так, часть вины ляжет на меня. А я, если честно, не знаю, что и куда тут может пойти.

В идеале — если они повздыхают ностальгически, повспоминают прошлое, простят друг другу все обиды и разойдутся каждый на свой край вселенной. Как бонус, можно задружиться в соцсетях и лайкать фоточки.

— Прости. Остапа понесло. То есть занесло. Слушай, ты оставайся, а я поеду. То есть пойду. Пешочком прогуляться. В самый раз.

— Лик, ну как-то… — Она мнется, хмурится. — Нас ведь обеих пригласили.

— Мать, не гони. Он пригласил тебя, а меня только потому, что я тут с тобой. Не волнуйся, я взрослая девочка, а ночи белые, народу полно на улицах. Да и время еще детское.

— Ну… как хочешь.

Может, в другой ситуации и осталась бы. Днюха Ветра — такое не каждый день бывает. Но понимаю, что я тут лишняя. Тем более они с мамой все равно долго сидеть не будут, куда-нибудь уйдут. Неважно куда — по улицам болтаться или к нему домой.

Я встаю, едва не сбив с ног того самого парня в косухе, подошедшего сзади.

— Дамы, — он изображает клоунский поклон. — Позвольте представиться, Даниил Андреевич Ветров. Можно просто Данила. Отправлен доставить вас во святая святых. Батюшка мой так и сказал: смотри, Даня, отвечаешь за девушек головой.

Мы стоим буквально нос к носу, и я могу рассмотреть его в деталях.

Вроде, взрослый уже, но лук как у подростка. Пепельный блонд на черных корнях, подбритые виски, укладка гелем, жирно подведенные глаза. Хотя нет, это не подводка, а ресницы такие — густые, длинные, черные. Глаза, конечно, что-то с чем-то: бледно-голубые, прозрачные, близко посаженные. Никогда таких не видела. Или все-таки видела?

Крутится какая-то ассоциация, никак не могу поймать.

Мама встает, берет сумку, смотрит на меня вопросительно.

— Я, вообще-то, ухожу, — говорю ему.

— Куда это еще? — возмущенно спрашивает он, по-собачьи наклонив голову набок.

Ну конечно! Хаски! Черно-белая масть и бледно-голубые глаза в черной обводке!

От этого открытия не могу сдержать улыбки, и он улыбается в ответ, ясно и тепло.

— Вообще-то, никуда вы не уходите.

Поймав за локоть, Данила ведет меня за собой. Ловлю мамину усмешку. Она идет следом.

Прекрасно, взяли в коробочку. Ладно, посижу немного и уйду.

За резной перегородкой небольшой зал, где накрыт длинный стол. Народ сидит плотно, человек тридцать или около того. Данила подводит нас к двум свободным местам в центре, сам обходит стол и садится рядом с отцом напротив.

Мамин сосед, бритый наголо толстячок в прямоугольных очках, вскакивает и бросается ее обнимать. Ну да, один из гитаристов.

— Шурочка! — вопит он, перекрывая музыку. — Вот это сюрприз!

Мама терпеть не может, когда ее так называют.

— Витька! — Она щиплет его за пузо. — Я польщена. За столько лет ты не забыл, как я ненавижу быть Шурочкой.

— А ведь я первым положил на тебя глаз. Ровно тридцать лет назад. Но Ветер, сука, сказал, что у него право первой ночи, потому что он именинник.

— Зух, хорош пиздеть! — морщится тот. — Это не я сказал, а ты. Что у меня право. Нефиг было клювом клацать.

Он обводит стол глазами, и это замечает Данила. Говорит тихо, но тут музыка как раз замолкает, и я слышу:

— Бать, мама сказала, что все понимает, но ей было бы некомфортно. И вообще не хочет мешать. Поэтому поехала домой.

Мама тоже слышит. И спрашивает, так же тихо:

— Вероника?

— Она до сих пор мой администратор, — кивает Ветер.

У меня такое чувство, что подглядываю в чужую… ну, может, не спальню, но квартиру. Через окошко. В чужую жизнь, о которой ничего не знаю. Снова становится неуютно и снова хочется уйти. Но раз уж пришла, придется побыть хотя бы немного.

С другой стороны от Ветра сидит ударник — бородатый мужик с цыганской серьгой в левом ухе. Упомянутой в сети подруги-модели что-то не наблюдается. Кстати, и той кисломордой девицы в синем платье тоже нет. С бородатым мама знакома, они перебрасываются улыбками и репликами, все остальные поглядывают на нее с любопытством.

— Саша, познакомь нас с дочкой, — спохватывается Ветер. — Вы очень похожи.

— Лика, — представляюсь я и ловлю взгляд Данилы. Вполне такой заинтересованный взгляд.

Вообще-то мне никогда не нравились такие раздолбаи, но сейчас я вдруг чувствую себя отличницей, которую неожиданно чем-то зацепил второгодник-хулиган. Любопытство и опаска. Может быть, при других обстоятельствах… Но завтра вечером уезжать, так что абсолютно не имеет смысла.

Купил мужик шляпу, а она ему… как раз. И на хера, думает, мне шляпа?

Сосед справа наливает мне вина, один за другим идут тосты — за Ветра, за группу, за мир во всем мире и так далее. На нас перестают обращать внимания, и я собираюсь этим воспользоваться.

— Мам, я тихо слиняю, — шепчу ей на ухо. — Вроде как в туалет и на выход. Если что, соври что-нибудь. Хотя никому нет дела.

— Ладно, — отвечает она. — Напиши, когда придешь в гостиницу.

Беру сумку, выхожу с таким видом, как будто на минуточку и вот-вот вернусь. В туалет действительно заглядываю — на дорожку. Оттуда прямой наводкой в холл, но уйти не удается.

— Стой, ать-два! Я так и подумал, что ты решила свалить.

Вот же чертов пес! Поймал!

— И что потом? — спросила Лика.

Можно подумать, я знала.

Как будто стояла на железнодорожном мосту, пристегнутая за пояс страховочным тросом. А где-то там, далеко внизу, речка. Еще не поздно отказаться, но инстинкт самосохранения вдруг делает ручкой. И я такая: а-а-а, будь что будет! И шагаю вперед, в пустоту…

Будь что будет! Даже если вообще ничего. Я же хотела закрыть эту тему — вот и закрою, так или иначе.

Лика собралась уходить, и я даже успела на пару секунд испугаться, но тут подошел сын Андрея. Он представился, но и так сложно было не догадаться. Одно лицо — с поправкой на возраст, дурацкую крашеную башку и голубые глаза. Как еще подтверждение, очень веское, что наши жизни шли параллельными курсами, у каждого своя.

Разумеется, я знала, что Андрей женился на Веронике. Не очень-то и удивилась. И что развелся, тоже знала. Нет, не следила. Но личную жизнь селебрити медиа выплескивают на тебя, хочешь ты этого или нет.

Сбежать Лике не удалось. Этот клоун-переросток вцепился в нее и поволок за перегородку в отдельный зал. Мне осталось только пойти следом. Ну а там уже рассаживались за столом. Я узнала Витьку Зуха и Миху Хвоста, но лишь потому, что видела их сейчас на сцене. Изменились они за двадцать семь лет кардинально, столкнулась бы нос к носу — и прошла мимо. Больше ни одного знакомого лица.

Витька оказался моим соседом по столу, полез обниматься, напомнил о том самом банкете — ровно тридцать лет назад. Мол, тогда он первым положил на меня глаз. Неожиданно эти глупые шуточки сломали лед и помогли справиться с ощущением не своей тарелки.

Хотя волнение, конечно, никуда не ушло. Если я встречалась взглядом с Андреем, пульс тут же разгонялся за соточку. Малолетний крашеный паршивец тоже поглядывал в нашу сторону, только не на меня, конечно. А Лика делала вид, будто не замечает. Она все-таки собралась уходить, и Данила тоже поднялся. Не сразу, а когда она уже вышла из зала.

Любопытно. Возможности договориться у них не было. Освоили телепатическую связь? Или Андрей действительно попросил его, как он выразился, присмотреть за Ликой?

Я глянула на него, приподняв брови и вопросительно дернув подбородком в направлении пустого места. Он пожал плечами и сам повел глазами в сторону выхода. Я кивнула, выждала минут пять, попрощалась с Витькой и Михой — цигель-цигель-айлюлю! — и поднялась. Никто, кажется, и внимания не обратил.

Пройдя через главный зал, я остановилась в холле. И снова всплыло в памяти, как тридцать лет назад мы сбежали из вписки на Казанской. До этого был мучительно неуклюжий разговор через стол, а в коридоре, когда вышли из комнаты, кто-то трахался под вешалкой. На лестничной площадке мы начали по-идиотски хохотать, он взял меня за руку и предложил…

— Погуляем?

Я дернулась, как от удара током, обернулась. Андрей стоял в двух шагах и улыбался.

— Помнишь?

Да, именно так он и сказал — «погуляем?» И мы пошли бродить, держась за руки. По Невскому, через Дворцовую площадь на набережную. На спуске у львов волна от буксира набежала мне на ноги, Андрей дал платок. Я наклонилась, чтобы вытереть босоножки, чуть не упала, он придержал меня… и поцеловал.

— Помню, Андрюш. Только сейчас не получится. Повторить.

— Почему? — Он сдвинул брови.

— Потому что тогда тебя никто не знал. Ну почти никто. А сейчас куда ни пойдешь, везде будет «вау, Ветер!»

— Издержки публичности, — усмехнулся Андрей. — Тогда пойдем туда, где никого нет?

Я чуть не спросила: «К тебе домой?», но успела прикусить язык. Это прозвучало бы, как будто напрашиваюсь. Поэтому просто улыбнулась и направилась к выходу.

— Лика ушла, — сказала по пути. — И твой Данила тоже исчез.

— Ну я ему таких команд не давал. Если пошел с ней, то по своей инициативе. И, судя по тому, что не вернулся, она не была против. А ты строгая мама и бдишь за ее нравственностью?

— Это я-то? — Получилось какое-то то ли фырканье, то ли хрюканье. — Она вышла замуж и меня не спросила. А сейчас разводится. И здесь мы вместе только потому, что приехали отметить наши дни рождения. Мой и ее, — уточнила я. — У нее сегодня. На концерт пойти она захотела. И меня убедила. Сама бы я не пришла.

— Надо же! — Андрей удивленно покачал головой и, поймав за локоть, подтолкнул в сторону черного джипа. — Какое совпадение. Только знаешь, я не верю в совпадения.

Открыв передо мной заднюю дверь, он сел рядом с водителем — угрюмым парнем с ежиком темных волос.

— На Суворовский, — сказал коротко. Или приказал?

Ехали недолго и молча — разговаривать при постороннем человеке не хотелось. Машина остановилась у гостиницы. Это меня удивило, но спрашивать ничего не стала. Пошептавшись о чем-то с девушкой на ресепшене, Андрей взял у нее ключ.

Как там спросила Лика? «Что потом? В нумера?»

Он это всерьез?

— Спикизи, — пояснил Андрей, глядя на мою обалдевшую физиономию. — Что, в Москве таких нет?

— Есть, конечно. — Я вздохнула с облегчением.

— Тут японская кухня, но это не обязательно. Просто я это место знаю. Попросим отдельный кабинет.

Мы поднялись на лифте на последний этаж, прошли по длинному коридору к неприметной двери в нише. Андрей открыл замок ключом, и мы оказались в полутемной прихожей, где нас встретил официант.

— В зале никого нет, но если хотите, можно в отдельный, — предложил он.

— Да, лучше в отдельный, — кивнул Андрей.

Общий зал и правда выглядел как нелегальный бар времен «сухого закона». Я слышала о таких заведениях, но ни разу не была. Кабинет, точнее, кабинетик, оказался совсем крохотным, без верхнего света, только с лампой на столе.

— Я бы, конечно, мог привезти тебя к себе домой, — сказал Андрей, когда мы заказали вино и сет паштетов. — Но на фоне эмоциональной нестабильности можно сделать то, что совсем не нужно.

— Боже, Ветер, — нервно рассмеялась я. — Зачем так сложно? Если перевести, то ты не хотел сдуру переспать со мной через столько лет, а потом пожалеть.

— Нет, Саша. — Он провел ногтем тонкую линию по моему мизинцу. — Я не хотел, чтобы пожалела ты.

— Ну, за что выпьем? — Андрей поднял бокал, предупредительно наполненный официантом.

— С днем рождения, Андрюша.

Я взяла свой и подумала, что за вечер это уже третий, но будто воду пила.

— Как ты жила все это время, Саша? — Он коснулся моего бокала своим, над столом повис тонкий звон.

Словно встретились двое одноклассников или однокурсников, которые не виделись лет тридцать. И все содержимое этих лет уместится в несколько фраз. А дальше о чем говорить?

Не так давно в Москву приезжала моя одноклассница Оксана. Нашла меня, приехала ко мне в галерею. Мы устроились в ближайшем кафе — и подвисли после этих нескольких фраз. Но одноклассникам проще — можно вспомнить школьные годы, поговорить о том, кто из общих знакомых где и чего.

А как быть нам? Ворошить «а помнишь?» Зачем?

Господи, зачем я вообще пошла на этот концерт? Какие гештальты собиралась закрыть?

— Ну как жила? Вышла замуж, уехала в Москву. Дочь родила. Открыла свою художественную галерею, там и работаю.

Вот собственно и все. О том, что с мужем развожусь, говорить необязательно.

— Ну… тебя можно не спрашивать. Ты весь в прямом эфире.

— Не такая уж я звезда первой величины, Саша. — Он поставил бокал и накрыл мою ладонь рукою. — Я очень рад тебя видеть. Спасибо, что ты пришла. Спасибо, что согласилась остаться.

Его голос… его взгляд — светлый, теплый… Я снова тонула в нем, как много лет назад. Как будто трескался лед на реке, и слезы кипели совсем близко.

— Я… ты знаешь, я очень жалела, что тогда не поговорила с тобой. Не объяснила. Но я боялась…

— Боялась, что передумаешь? Что уговорю вернуться?

— Да. — Мне удалось наконец справиться с дрожащим, как овечий хвост, голосом. — Потому что очень хотелось передумать. И вернуться.

Я знала: ни за что не скажу, что была беременна. Мне удалось справиться с той болью, ему она не нужна. Все равно ничего не изменишь, не исправишь. Невозможно изменить прошлое, только будущее зависит от нас.

— Мы можем поговорить сейчас, Саша. Нам нужно поговорить. Чтобы не осталось ничего недосказанного. Почему ты ушла тогда? Ты сказала, что не хочешь меня ни с кем делить. Но у меня правда тогда ничего не было с Вероникой. Тогда, в Череповце… это глупость была. Я напился, разозлился на тебя…

— Андрюш… — Я вытянула руку из-под его пальцев и накрыла их сверху. — Это был только повод. На самом деле я и до этого думала, что нам надо расстаться. Просто не могла решиться.

— Но почему? Потому что мы три года были вместе и я не позвал тебя замуж?

Он говорил спокойно, даже с легкой улыбкой, но я чувствовала ту — давнюю — боль. Боль, которая столько лет была с ним.

— А ты бы и не позвал, — вздохнула я. — Если бы только я не залетела. Понимаешь, я была… не из вашей стаи. Как будто из другого мира. Мне трудно было во всем этом вариться — концерты, гастроли, фестивали, тусовки до утра. Твоя известность, поклонницы. Музыка — вот что для тебя было самым главным, а вовсе не я.

— Музыка и ты, Саша, — возразил Андрей. — С тобой я мог все. Извини за пафос, но ты была моей музой. Мне хотелось быть самым лучшим — для тебя. Только для тебя. Да, мне хотелось славы, известности, но без тебя все потеряло смысл.

— Может быть… — Я не стала спорить, не стала говорить, что даже с якобы потерянным смыслом он держится на гребне до сих пор. — Но тогда я воспринимала все иначе. Наверно, слишком эгоистично.

— Но ты ведь с самого начала знала, кто я.

— Андрюш, я тебя ни в чем не упрекаю. Да, конечно, знала. И сначала мне все нравилось. Ну… почти все. Потом уже не очень, но я надеялась, что все-таки привыкну. А когда вы начали набирать популярность и ты стал в этом буквально купаться… Тогда поняла, что не смогу. Что надо расстаться, пока не стало слишком поздно.

— Уже было поздно. — Андрей покачал головой, сделал глоток вина. — Я никак не мог смириться. Понимал, что не смогу тебя вернуть, но все равно надеялся на что-то. Пока не узнал, что ты вышла замуж.

— И тогда женился на Веронике?

Я хотела, чтобы это прозвучало нейтрально, но, наверно, все-таки не смогла удержаться от доли яда — потому что Андрей посмотрел на меня с горькой усмешкой.

— Да я бы и не женился, — сказал он, опустив глаза.

— А, понятно… Нарисовался Данила?

— Нарисовался. Вероника… я просто грелся рядом с ней. К тому же мы работали вместе. Ну а ты?

— Что я?

— Ты вышла замуж по любви? — Он вернул мне мою стрелку. — Или тоже… хотелось погреться? Рядом с тем, для кого будешь на первом месте?

— Ты знаешь… — Я отпила вина. — Сначала — да, хотелось. Хотелось покоя. Нормальной семейной жизни. Как у моих родителей. Я это получила.

— Сначала? А потом?

— Бывает, что любовь приходит позже. Спокойная, ровная.

— Спокойная? И тебя это устраивало? Правда?

Андрей смотрел на меня пристально, испытующе.

Устраивало ли меня? Любовь без бурной страсти, без взлетов и падений? Хотя и страсть была сначала… правда, не такая, как с ним. Тоже… поспокойнее. Я была уверена, что устраивало. Или — уверила себя в этом?

— «На свете счастья нет, но есть покой и воля»*.

— То есть счастлива ты не была?

Похоже, я сама загнала себя в ловушку. Что я хотела ему доказать?

— А что ты хочешь услышать, Андрей? — Глаза снова предательски защипало. — Что я всю жизнь была несчастна, потому что бросила тебя?

— Нет, Саша, наоборот. Что ты была счастлива. И сейчас тоже. Потому что иначе было бы слишком обидно: и от меня ушла, и счастливой не стала. Какой тогда в этом был смысл?

-----------

*А. С. Пушкин. «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…»

— Черт, кошка! Черная! Вот зараза!

Зверюга словно материализовалась из ниоткуда. Шествует важно наперерез, задрав хвост. Останавливаюсь, оглядываюсь — вдруг кто-то идет за нами. Пусть обгонит, возьмет на себя. Да, я верю в приметы и особо этого не стесняюсь. Но, как назло, позади никого.

— Идем! — Данила берет меня за руку и тащит вперед, прямо по следам, которые кошка оставила на асфальте, намочив лапы в луже. — Во-первых, это кот.

— Откуда ты знаешь?

— Лика, чтобы отличить мальчика от девочки, не обязательно заглядывать под хвост. Причем это не только с котами работает. А во-вторых, в Питере особенные черные коты. И вообще коты. Они хранители. А черные — особенно. Если черный кот перешел дорогу слева направо, значит, он взял тебя под свое покровительство. А вот если справа налево, то это предупреждение, что впереди опасность, лучше сменить маршрут.

— Что за хрень? — фыркаю я, вполне по-кошачьи.

— Ты не знаешь Питер, — говорит он снисходительно.

— Не знаю, — не хочу спорить. — Но как-то особо и не горю. И вообще меня бесит ваш снобизм. Ах, мы, питерские, такие особенные, вам нас ни в жизнь не понять.

— Особенные, да, — кивает Данила. — Хотя не все, конечно.

— Ого! Такая прямо двойная избранность. Не просто питерцы, а особые питерцы. Элита.

— Ну как бы да. Мои предки жили здесь, когда Питера еще не было.

— Да? Чухонцы, жители болот? — не могу удержаться от стеба, уж больно у него важная и серьезная физия.

— Ингерманландцы, — поправляет он спокойно. — Ильменские словене и кривичи тут с восьмого века прописались. И чухонцы, да. Водь, ижора, чудь. Болото было там, где сейчас Петропавловка, на Заячьем. А на Васильевском — деревни, мызы. Тогда он назывался Хирвисаари. Вот там на Ваське все наши и жили. И я живу.

На Ваське… Что меня еще коробит, так это местная фамильярная топонимика: Васька, Петроградка. И если бы только это! Кстати, тот жуткий Духов двор тоже на Ваське. На Васильевском.

Спасибо, духи. Я просила нормального мужика, а вы мне что подсунули? Это у вас тоже стеб? Тонко, ничего не скажешь.

А морда у него такая, как будто Питер — его собственность. Удельные владения. Вспоминаю, у кого еще видела похожее. У мамы утром, в кафе. Когда она девке-официантке вливала про большой двойной кофе.

— О, так вы прям старожилы. Аборигены. Мои питерские предки малость пожиже. По отцовской линии шляхтичи польские, а по маминой был такой дворянин Апраксин, сподвижник Петра I.

— Ого! — Данила свистит, забавно скрутив губы трубочкой. — Ничего так пожиже! Апрашка* — это же ваша вотчина?

Апрашка! Бр-р-р, до чего мерзко звучит! Это рынок какой-то? Мама что-то рассказывала про предков, но я как-то не особо вникала.

— Ну таких тонкостей я не знаю. Фамилия все равно потерялась еще в восемнадцатом веке. Там сплошные дочки были, замуж выходили, в другую фамилию.

— Неважно. Думаю, Питер бы тебя принял. Если бы ты не упиралась и не притворялась, что его не любишь.

Смотрю на него удивленно и только тут соображаю, что мы идем, держась за руки. И что интересно, как будто так и надо. Во всяком случае, убирать руку не тянет. А вот со Стасом мы так вообще не ходили никогда.

— Ну… не то чтобы его не люблю. Просто для меня это малознакомый город. Фактически чужой, хотя я тут и родилась. Вот Москва реально родная.

— Ну так я и говорю, что ты Питер не знаешь. Хочешь, покажу?

— Мама мне сегодня показывала — что-то из своего детства. Наверно, он у каждого свой, да?

— Конечно, — кивает Данила. — Причем не только по каким-то своим собственным событиям. Еще и по восприятию.

— А для тебя он какой? — становится реально интересно. Мне всегда интересно, когда люди говорят о чем-то от души. — Если кратко?

— Для меня? — Он задумчиво вскидывает подбородок, глядя в перламутровое небо. — Пожалуй… пограничный.

— В каком смысле?

— Ну как тебе сказать? Город на границе двух миров. Мистический. Магический. Ну что ты так на меня смотришь? Думаешь, что я псих?

— Честно? — смотрю на него оценивающе. — Да, есть маленько. Псих. Я в эти глупости не верю.

— Но при этом веришь в черных кошек, да? Ага, вы не понимаете, это другое, так?

Тут я подвисаю растерянно. Потому что и в Духов двор не верила… пока туда не попала. А еще вдруг вспомнилось то ощущение на маленькой улочке, куда в блокаду свозили умерших. Как будто на меня смотрят сотни глаз, со всех сторон.

— Пойдем, я тебе покажу кое-что. — Данила крепче сжимает мои пальцы. — Сегодня необычная ночь. Самая короткая. По крайней мере, так считается, хотя есть какие-то астрономические тонкости. Солнце поворачивает в сторону царства смерти.

— Блин, какой ты позитивный, Даня, — морщусь я.

— Ты как моя маменька. Она, походу, считает, что, если не говорить о смерти, все будут жить вечно. А смерть — это всего лишь переход из одного состояния в другое. По-моему, очень позитивный подход.

— Слушай, а чем ты вообще занимаешься? — смотрю на него с подозрением. С раздолбаем, каким он себя выставляет, подобные разговоры не очень монтируются.

— Я закладчик. — Видимо, у меня слишком охреневший вид, потому что он начинает хохотать. — Шучу. В «Газпроме» работаю. Точнее, в «Газпромбанке», в центральном питерском офисе. Аналитик данных. На работу хожу в костюме с галстуком, и зовут меня Даниил Андреевич. Что, не похоже? — молча качаю головой. — Я люблю вводить людей в заблуждение. Ну а ты?

— А я маркетолог. Работаю в торговой компании, диссер пишу. «Сенсорные аспекты потребительского поведения».

— Это как впаривать покупателям товар, эксплуатируя его органы чувств?

— Где-то так.

— Интереснейшая тема, кстати. Иногда смотришь рекламу — все такое замечательное, но через секунду не можешь вспомнить, что там было. А иногда думаешь: сука, как у вас получается, что мне это нах не надо, но иду и покупаю.

— Даня, ты рискуешь выпустить джинна из бутылки, — теперь уже смеяться начинаю я. — Если начну рассказывать, за какие ниточки тебя дергает продающая реклама, то легче будет убить, чем заткнуть.

— Какая ты опасная, Лика. Ну так что, идем? Нет, правда? Время детское, ночь белая. Питер…

— Тоже опасный. Ладно, — машу свободной рукой. — Идем.

--------

*«Апраксин двор» — один из старейших рынков Санкт-Петербурга. Назван по имени графа Федора Апраксина, владельца участка, на котором располагался

— Ну так я и была. Счастлива.

— Была? — Андрей едва заметно приподнял брови.

Ветер, ты стал таким проницательным. Изменился, да… Возраст определенно пошел тебе на пользу, и внешне, и внутренне.

Да ладно, кого я обманываю?

— Да, была. Я в разводе.

Еще не в разводе, конечно, еще даже не начала это дело, но сейчас не могла представить, что должно случиться, чтобы передумала. Инфаркт, инсульт? Ну если только у меня. А если у Олега, то пусть за ним Марго ухаживает. Хотя вряд ли она будет это делать. В лучшем случае приведет нотариуса, который оформит дарственную, и сдаст в пансионат для хроников. Вот туда тебе, Волков, и дорога.

— А что так?

— Ничто не вечно, Андрюша. И любовь тоже. Особенно у мужчин за пятьдесят. Синдром последнего вагона.

— Как красиво сказано, — усмехнулся он. — Обычно называют по-другому. Седина в бороду, бес в ребро.

— Ну так ведь и ты в разводе, да? И наверняка сейчас не один.

— Я давно уже в разводе. Почти десять лет. Ты права, ничто не вечно. Мы хорошо жили, но как-то все выгорело. Решили, что нет смысла тянуть дальше. Расстались мирно, можно сказать, друзьями. Работаем вместе, общаемся.

— Ну Вероника всегда была умной девочкой. — Я допила вино, и Андрей подлил еще. — Из тех, кто не суетится, а спокойно ждет своего. Тебя вот дождалась. А когда поняла, что дело к концу, не стала цепляться. Лучше мир и дружба, чем война. Я бы так, наверно, не смогла.

На самом деле, может, и смогла бы. Если бы Олег не ушел к другой бабе, причем к той, которую я приблизила к себе и привела в дом. Если бы сказал: Саша, прости, но как-то у нас все завяло и засохло, давай разойдемся.

В том-то и засада, что не было этого. Может, у него, конечно, и завяло, но тогда он очень старательно и талантливо притворялся. Потому что буквально до последнего у нас была вполне гармоничная супружеская жизнь. И секс, кстати, регулярный. Параллельно с Маргаритой, надо думать. И не надорвался же, задвигая и мне, и молодой кобылке. Вранье и лицемерие — вот этого я точно не могла простить. Ни простить, ни понять.

— Да, — согласился Андрей. — Этого у нее не отнять. У нее вообще масса достоинств. Но все-таки я любил ее меньше, чем она меня. А это, знаешь, как ехать на машине, у которой разное давление в шинах. Ты водишь?

— Да. Такая машина плохо слушается руля и легко может уйти в занос.

— Именно. Ушел я. Не к кому-то, просто ушел. Точнее, предложил разойтись. Вероника подумала и согласилась. Что так будет лучше для всех. Данила был уже достаточно взрослый, принял это относительно спокойно. Может, потому, что мы не ссорились, не орали. Да и остались в контакте. Он вообще парень умный, в маму, хотя с виду и не скажешь. Но это у него тактика такая. А может, и стратегия.

— Да, видок у него довольно раздолбайский, — хмыкнула я. — Мажористый сынок известного папы.

— Ну так он и правда сынок известного папы, — не стал спорить Андрей. — И материальные блага его вполне коснулись. Хотя тачку он купил себе сам. Со своих. У него хорошая работа и, соответственно, хорошая зарплата.

Мы плавно ушли от темы его личной жизни в настоящем. В принципе, меня это нисколько не касалось, но…

Но почему-то хотелось знать. Как будто без информации о том, что на данный момент у него все окей, поставленная точка выйдет не совсем точкой.

Глупости какие!

Но спросить открытым текстом, прямой наводкой не поворачивался язык.

Блик от лампы на часах Андрея привлек мое внимание, и я спохватилась, что Лика так и не написала мне.

— Который час?

— Половина второго.

— Черт!

Я вытащила из сумки телефон — мало ли, может, не услышала. Но нет, вотсап насплетничал, что Лика заходила туда последний раз еще днем.

«Лика?»

Две серые галочки. Серые, серые… Я набрала номер, и после десятого гудка механический голос сообщил, что абонент не отвечает.

Серьезно? А то я не поняла.

— Саш, ты дочке? Она же с Данилой ушла.

— И что? — возмутилась я. — Это должно меня успокоить?

Андрей покачал головой, достал телефон.

— Дань, Лика с тобой?

— Да, — услышала я приглушенное. — Гуляем. Все нормально.

— Ладно, только не курите.

— Ветер! — прошипела я.

— Что? — Он нажал на кнопку отбоя. — Они этого анекдота не знают. У них одни мемасики в голове. Да и вообще девочка у тебя уже взрослая, ты сама сказала. Замужем побывала.

— Это не значит, что я не волнуюсь.

— Да ясный перец. Было бы странно, если б не волновалась. А она чего с мужем не ужилась?

— Да все то же, — поморщилась я. — Кажется, верных мужиков на свете уже не осталось.

— Ну почему? — Андрей отсалютовал бокалом. — Я ни одной своей женщине ни разу не изменил. Даже в молодости, когда трахал все, что шевелится. Еще до тебя. Двух параллельно никогда не было. Только в линейной последовательности.

— А сейчас? Есть кто-то?

Ну вот и спросила. Главное — дождаться подходящего момента.

— Нет.

— Да ладно! — не поверила я. — У тебя — и нет?

— Бывают в жизни чудеса. А у тебя?

— Боюсь, мне не скоро захочется каких-то отношений. Если вообще захочется.

— Не зарекайся. — Он покачал головой. — Это еще не конец жизни.

— Возможно. Моя мама второй раз вышла замуж в пятьдесят. А до этого четырнадцать лет была вдовой. Даже не знакомилась ни с кем. Или я об этом не знала. Сейчас ей семьдесят четыре, мужу семьдесят шесть. Все у них хорошо. Ну, со здоровьем, конечно, так себе, но в целом неплохо. Муж серб, в Белграде живут. Огромный такой, лысый, шумный. Езжу к ним в гости.

— Я ее помню. Кажется, я ей здорово не нравился.

— Ну… — задумалась я, припоминая, что говорила о нем мама. — Не то чтобы не нравился. Но она тоже считала, что мы слишком разные и что у нас ничего не выйдет.

— Саша… скажи, только честно. — После долгой паузы Андрей посмотрел на меня в упор, так, что я не смогла отвести взгляд. — Почему ты пришла сегодня на концерт?

— Понимаешь, Лика, Питер живет своей собственной жизнью. Особой. Невидимой. Люди даже не задумываются, что происходит рядом с ними. Пока не столкнутся с этим вплотную. С тем, чего не могут объяснить.

— А ты, стало быть, можешь? Ты… это… просветленный? Или посвященный? Нет, просвещенный?

— Можешь не верить, можешь стебаться, но это ничего не изменит. Ты уже в воронке.

— В воронке? — От его убежденного тона мне становится не по себе. — В каком смысле? Как в «Ночном дозоре»?

— Да ну, это точно хрень, — морщится Данила. — Ведьмы, вампиры. На самом деле все проще. Есть реальный мир и есть мир… — Он щелкает пальцами, подбирая нужное слово. — Мир сущностей. Скажем так. А Питер стоит на границе. Сейчас то время, когда эта грань становится совсем тонкой. Почему ты в воронке? В том смысле, что не в стороне, а в парадигме. Потому что родилась здесь, в самый длинный день. Потому что твои предки жили в Питере три сотни лет. Потому что хранитель взял тебя под свое покровительство.

Боже, что он несет?! Кот — хранитель — покровитель! Сущности, воронка, парадигма! Испанская стыдобища, двадцать два раза рукалицо! Он ведь не всерьез все это, правда? Просто троллит меня, да? А если всерьез, то точно псих!

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Данила крепче сжимает мою руку. — Что если я говорю это всерьез, то точно псих, да?

— Да, именно так, — вздрогнув от неожиданности, киваю я. — Что ты вообще о себе воображаешь, Даня? Думаешь, это что-то такое загадочное-таинственное, производящее впечатление? Извини, но это реально кринж.

— Окей, давай провожу тебя до гостиницы. У тебя был шанс узнать его, но ты отказалась.

— Его? — Меня начинает мелко потряхивать.

— Да. Не тот город, который показывают туристам. Совсем другой.

Надо бы послать его подальше и уйти, но… не могу? Это как в детстве, когда читают страшную сказку. И жутко, и неудержимо хочется узнать, что там дальше. Потому что все это херота, конечно, но… мало ли?

— Ты всем девушкам… так? — Голос тоже позорно дрожит. — Показываешь?

— Нет. Ты первая.

— Но почему? Ты же меня не знаешь совсем.

— Не знаю, — соглашается Данила. — Тебя не знаю. Почему — тоже не знаю. Ладно, Лика, проехали. Забудь.

Идем молча, я кусаю губы. Да, я его тоже не знаю. Он стремный, как… да ну, просто стремный. Но твою же мать, понимаю с ужасом, что меня к нему тянет. И это не просто какое-то физическое желание, это что-то совсем другое. Незнакомое.

Мистика…

Невольно смотрю по сторонам, на строгие дома в опаловой дымке — их окна как глазницы. Словно они наблюдают за нами. Крепче цепляюсь за руку Данилы, как будто он мой Вергилий в этом аду*. Все так же молча переходим Невский, идем к гостинице, останавливаемся у арки.

— Ну… — В этом призрачном свете глаза у него совершенно инфернальные: радужки словно нет, только зрачки, затягивающие, как две черные дыры. — Счастливо, Лика. Приятно было познакомиться.

Безупречно вежливо, вполне равнодушно.

Ой ли? Равнодушно?

Я чувствую его сожаление, и оно не в том, что не удалось затащить меня в постель, хотя, может, и думал об этом. Откуда я это знаю? Да кто бы сказал!

И мне тоже жаль. Ведь могло все быть совсем иначе. Мы могли бы гулять до утра, болтать о всякой ерунде, целоваться на мостах, потом поехали бы к нему, занялись сексом. Попрощались и забыли друг о друге. Ну или вспоминали бы изредка как о мимолетном приятном эпизоде.

Нет, не могло. Не с ним. Потому что мы зацепили друг друга как-то иначе. На каком-то ином уровне. Гораздо глубже.

Я прямо представляю эти зубчатые шестеренки, которые не позволяют отпустить его руку.

— Счастливо… Мне тоже…

Мы стоим и смотрим друг на друга, словно собираясь с силами, чтобы разорвать эту едва наметившуюся связь, чтобы расстаться.

Ну… ну же…

Он наклоняется и касается губами моих губ. Так легко и невесомо, что, закрыв глаза, я больше угадываю это прикосновение, чем чувствую его.

Нет, все же чувствую — мгновенно обострившимся до предела восприятием, когда каждый нерв как оголенный провод. Так больно — и так хорошо…

Слегка подтолкнув меня к подворотне, Данила разворачивается, чтобы уйти.

Сука, если этот сраный болотный город непременная нагрузка к тебе, то… черт с ним! Пусть будет.

— Дань, подожди!

Он останавливается, смотрит на меня, а я не знаю, что сказать. Просто подхожу и снова беру за руку. И, кажется, его это нисколько не удивляет.

Мы идем по улице в сторону Эльфийского сада, замыкая начатый утром круг. Идем молча, но теперь это уже совсем другое молчание. Не напряженное, а сосредоточенное.

У подъезда сидит черный кот и намывает лапой морду. Данила притормаживает, и мы зачем-то ждем, пока тот закончит процедуру и уйдет.

— Нельзя прогонять кота от парадной, — поясняет Данила.

— Почему? — удивляюсь я. — А, ну да. Он же хранитель и занят важным делом. Надеюсь, это не тот же самый? Который нам дорогу перешел?

— Да кто его знает. — Данила пожимает плечами, и мы идем дальше.

Ловлю себя на том, что краем сознания почти верю: кот тот же самый. Взявший нас — меня? — под свое покровительство. Походу, эта шиза заразная. Но как только я перестаю ей сопротивляться, она уже не кажется такой зловещей и пугающей.

— Питер кого-то не принимает и выгоняет. — Данила словно читает мои мысли. — Кому-то просто позволяет здесь жить. А кого-то любит и охраняет. Надо только знать и соблюдать его правила. Кот — это хороший знак.

— И много этих правил?

Я оборачиваюсь и вижу, что кот исчез. Вот только что был — и уже нет. И почему-то воспринимаю это как должное.

— Много, — кивает Данила. — Все сразу не запомнишь.

— Мы все равно завтра уезжаем.

— Кто знает? — усмехается он. — А вдруг вернешься?

----------

*Отсылка к «Божественной комедии» Данте Алигьери

Хороший вопрос, Ветер. Правильный. Может, ты, конечно, и рад меня видеть, но это сути дела не меняет.

Кого хрена ты приперлась, Саша? Чего ты хочешь вообще?

Да если бы я знала. Самой очень интересно. Придумывать что-то не имеет смысла.

— Я сама пытаюсь понять, Андрюш. Я ведь десять лет в Питер не приезжала. С тех пор как квартиру бабушкину продала.

— Ту самую? Которая на Броньке?

— Да. — Я опустила глаза. — Гуляли с Ликой, и такое чувство было, что окунулась в прошлое. И тут вдруг твоя афиша. Как под дых. Она заметила. Смекнула, что мы знакомы. Не просто знакомы… Начала уговаривать пойти на концерт. Нравитесь вы ей. Группа. Я упиралась, предлагала ей без меня сходить. Она тоже уперлась: мол, одна не пойду, а так был бы подарок на день рождения.

— То есть за нашу встречу надо благодарить Лику? Впрочем, подозреваю, если бы ты реально не хотела, не пошла бы.

— Наверно. Хотела пойти? Пожалуй, нет. Скорее, хотела поставить точку. Для себя. Потому что это было такое… многоточие. Именно потому, что тогда не поговорила с тобой. Подумала, что сейчас есть шанс закрыть тему. Если уж начинаю какую-то новую жизнь, нужно, чтобы не осталось ничего подвисшего, недосказанного. Из прежней жизни.

— Вот как…

Возможно, он ждал какого-то другого ответа. Но этот вариант был максимально приближен к правде. Почему приближен? Потому что стопроцентной правдой, будучи неполным, все же не являлся. Однако сформулировать более четко я не могла. Ощущения эти выходили за рамки вербальности.

— Саша, а если бы я тебя не увидел? Или не узнал? Или узнал, но не подошел? Ты сама подошла бы?

— Если бы была уверена, что не увидел, может, и подошла бы. Но, если честно, надеялась, что не узнаешь или сделаешь вид, что не узнал. Это было бы обидно, но тоже точка. Только менее болезненная, чем разговор.

— Значит, разговор сейчас — это болезненно?

— Да, — я посмотрела ему в глазах. — Но это как скальпель. Чтобы вырезать все ненужное.

— Обидно было как раз вот это, Саша. Про ненужное. Я не считаю то, что было между нами, ненужным. И вообще не считаю, что в жизни есть ненужное. Все, даже самое плохое, для чего-то, но нужно. А то, что я любил тебя, плохим точно не было.

— Наверно, не так выразилась. — Внутри мелко, противно дрожало. Я вдруг почувствовала страшную усталость. Как ни хорохорься, а пятьдесят — это не двадцать. — Ненужное — это недосказанность. Как заноза.

— Иными словами, ты решила закрыть гештальт?

— Ну… можно и так сказать, — согласилась я.

— И как, закрыла?

Я вслушалась в себя. По идее, раз уже все выяснено, должна была появиться какая-то удовлетворенность. Что-то похожее действительно возникло, но… не совсем то, чего я ожидала.

А чего, собственно, я ждала? Что объясню ему причину разрыва и сразу же воцарится мир и благодать? Конец моим страданиям и разочарованиям, и сразу наступает хорошая погода? Откуда это? Кажется, из мульта про Вини-пуха. Если и правда так думала, то это было крайне наивно.

— Не знаю, — честно ответила я. — Надеюсь, что да, но… не знаю.

— Как бы там ни было, Саша… — Он взял меня за руку и переплел пальцы с моими, как делал когда-то. — Так или иначе, ты была и всегда будешь для меня очень важным человеком. Одним из самых важных. Это часть моей жизни, ее никаким скальпелем не вырежешь. Но теперь я хотя бы знаю, в чем дело. Почему ты ушла. Ведь я винил себя. Думал, что ты не простила мне ту глупость с Вероникой. Когда я целовался с ней. Зачем? Понятия не имею.

— Нет, Андрей. — Я покачала головой. — Я же сказала, это был только повод. Да, было обидно, очень, но, с другой стороны, я даже обрадовалась. Что больше не надо искать, что-то выдумывать. Что можно все закончить и не мучиться угрызениями совести. Вот только я и подумать не могла, что ничего не закончится.

— Не закончится?

Он чуть сдвинул брови и сильнее сжал мои пальцы.

— Не в том смысле, что через тридцать лет можно отжать кнопку паузы и продолжить с того же самого места. — Я не без усилия освободила руку. — Это было бы…

— Странно? Смешно? Глупо? Помнишь? — Андрей запел вполголоса:

— В конце концов, мне дела нету,

Решишь ли ты, что я с приветом иль нет.

Но, может, черт возьми, нам снова?..

Выходишь здесь? Ну, будь здорова…*

— Вот-вот, — кивнула я. — Именно так. Привет. Хотя по смыслу там «пока», конечно. И странно, и смешно, и глупо. И никому не нужно. Я все представляла, что получилось бы, если бы той девушке не надо было выходить и она сказала: а давай попробуем. И парень такой: э-э-э…

— Может, ты и права.

Андрей улыбнулся, светло и грустно, и я снова вспомнила про свой полтос. Потому что мерзко, до тошноты, защемило сердце.

Да, мы все выяснили, обо всем сказали. Эта встреча — последняя. Если и увидимся вдруг еще, случайно, это уже ничего не будет значить. Просто давние знакомые. «Привет, сегодня дождь и…»* — и что там еще? Да не все ли равно.

— Отвезти тебя в гостиницу?

Откуда-то, как по волшебству, появился официант, и Андрей расплатился.

— А может, пешком? — Я взяла телефон и отсканировала куар чаевых с чека. — Не так далеко, на Стремянной.

— На Стремной? Хорошо, давай. Ты же не хотела?

— Ну… уже половина третьего. Вряд ли за тобой побежит толпа желающих получить автограф.

Внизу Андрей отпустил водителя, сказав, что вызовет такси. Мы шли по проспекту в сторону Невского — молча, как когда-то давно. Только это было совсем другое молчание. Тогда — молчание начала, наполненное ожиданием, предвкушением, нетерпением. Сейчас — молчание конца, когда все уже осталось в прошлом.

Тихое, перламутровое, как эта белая ночь… самая короткая ночь года.

--------

*Строки из песни М. Леонидова на слова Д. Рубина «Привет»

— Если придираться строго, то ночи сейчас нет, — говорит Данила. — Вообще.

— В смысле? — удивляюсь я. — Ночь — это разве не между заходом и восходом? Солнце-то зашло. Значит, ночь.

— Не совсем. Зашло, да, но юридически ночь — это когда оно свалилось за горизонт на определенную глубину. Не помню на сколько. А оно не сваливается, так что сейчас не ночь, а сумерки. От заката и до рассвета. Ночь отдыхает и набирается сил. У нее отпуск.

— Прикольно. Как будто живая.

— Я этот… анималист. Верю, что все неживое на самом деле живое.

— Ой, слышала бы тебя моя мама! — Он говорит чушь с таким серьезным видом, что я не могу удержаться от смеха. — Анималист — это тот, кто зверюшек рисует. А про неживое — это антропоморфизм, вот.

— Какая ты умная, Лика, — он щиплет меня за бок, и я взвизгиваю. — Тебе череп не жмет?

По идее, это должно быть обидно, но нет, нисколько. Наверно, потому, что нет желания обидеть. Просто стеб. Я тоже так люблю. Стас этого не понимал никогда, все принимал за чистую монету и раздувался, как жаба. С ним такая пикировка была бы по определению невозможна.

— Не! — Я в ответ пихаю его под ребра. — В самый раз. По размерчику. А ты не любишь умных женщин, Даня?

— Ну почему же? Я люблю, когда все в гармонии. Когда красивая, но умная. Или умная, но красивая. Красивая дура или умная уродина — ну такое себе. Я понимаю, все имеют право на существование, но пусть живут параллельно. Параллельно мне.

— Даня, а по-моему, третий муравей пиздит, — улыбаюсь ехидно. — Насчет красивых дур. Разве мужчины не любят прелесть каких дурочек?

— Прелесть какими дурочками можно пользоваться, а любить-то их зачем? А что за третий муравей?

— Любовь зла. А муравей — это старая загадка. Три муравья идут по пустыне, по прямой. Первый говорит: передо мной никого, а сзади один муравей. Второй: передо мной один муравей и сзади один муравей. Третий: передо мной два муравья и сзади один муравей. Как такое может быть? Ответ: третий муравей — пиздабол.

— Ну… — Данила корчит умную рожу. — Тут возможны варианты. Говоришь, по прямой идут? Так ведь земля круглая. Значит, фактически они идут по кругу, очень большому, и первый муравей в масштабе находится одновременно и впереди третьего, и позади.

— Ловко! А еще какие варианты?

— Ну, например, так. Если это англоязычные муравьи, то третий говорит: «There are two ants in front of me and ain't behind me». То есть два муравья впереди и сзади никого. А все слышат: «There are two ants in front of me and ant behind me». Один муравей позади меня. Там, конечно, не помешал бы артикль, да и вообще не слишком грамотно, но где вы видели грамотных муравьев, господа?

— Блин, Даня, ты меня реально пугаешь. Мне бы такое точно в голову не пришло. Ни про круглую землю, ни про английский.

— Я говорил, что у меня специальность такая — аналитик данных?

— Угу, — киваю на серьезных щах. — И что на работу ходишь в галстуке. За что себя люблю, так это за красоту и за скромность, да?

— Сам себя не полюбишь — и тебя никто не полюбит, — соглашается он.

— А вот это уже двусмысленно. Про сам себя.

— А что делать? Воздержание вредно для здоровья. И физического, и психического. Красивые умницы не всегда под рукой. И даже прелесть какие дурочки.

— Ага, — соглашаюсь я. — А руки — они под рукой всегда.

Блин, что мы обсуждаем вообще? Да еще с таким глубокомысленным видом. С трудом сдерживаясь, чтобы не заржать. И кажется, что знакомы уже сто лет. Он одновременно раздражает и притягивает. И еще что-то очень чувственное, неуловимо тонкое. Не возбуждение, не желание — волнение? Прозрачно, легко, на полутонах, как все вокруг.

Мы идем по пустынным улицам. Наверно, туристы гуляют где-то в других местах. По Невскому, по набережным. Это моя первая белая ночь, раньше никак не удавалось поймать. Если только в детстве, но тогда я была слишком мала и ничего не помню. Данила прав, это не ночь. Но и не сумерки — что-то совершенно особое, необычное. Свет, похожий на сердцевину морской раковины: серебристо-розовато-оранжевый. Он словно проходит через тебя, пропитывает насквозь. И вот уже ловишь себя на том, что готова поверить любой истории, даже самой странной.

— Ну так что там с правилами? — спрашиваю Данилу. — Ну например?

— Например? — Он оглядывается по сторонам и показывает на кариатид, поддерживающих балкон. — Например, никогда не смотри в глаза статуям. Они здесь не просто так.

— Ну ясное дело, — фыркаю я. — Балкон держат.

— Не только. Видишь, там еще парочка. Как по-твоему, куда они смотрят?

— Ну… — приглядываюсь осторожно, но все равно, несмотря на предупреждение, задерживаюсь взглядом на их пустых глазницах. — Эти на тех. А те… не знаю куда. Черт!

— Что?

— Мне показалось, что… что она мне подмигнула.

— А ведь я предупреждал, — вздыхает Данила. — Тебе не показалось. Они тебя срисовали и теперь будут вести.

— Кто они? — Слюна попадает в дыхалку, начинаю судорожно кашлять. — Статуи? Куда вести?

— Это наблюдатели. Они видят и помнят все, что происходит. С тех пор, когда камер еще не было. Уличные обмениваются информацией между собой и передают верховым — которые на крышах. Те следят за всем городом и могут рассказать тем, кто умеет с ними разговаривать. А это не всегда люди.

— Даня… — смотрю на него искоса. — А у вас здесь все такие?..

— Ну, продолжай. Ебанутые во всю голову?

— Заметь, это ты сказал, не я.

— Не все. Только некоторые. Кстати, кот идет за нами.

— Где?!

Оборачиваюсь резко и никого не вижу. Ничего. Никакого кота. Хотя… какая-то темная тень промелькнула… кажется. И исчезла.

— О, а вот это редко кому показывают. — Он обнимает меня за талию. — Не бойся, они хоть и жутенькие, но безвредные. Так, пощекотать нервишки. Ну и чтобы не пялилась куда не надо.

Поставить точку оказалось сложнее, чем я думала.

Мы стояли у подворотни уже минут десять, и я все никак не могла попрощаться. Как когда-то очень давно. Только тогда мы целовались, а сейчас просто перебрасывались ничего не значащими фразами. Как на вокзале, когда до отправления поезда еще остается время. И не уйти, и говорить уже особо не о чем.

— Давай все-таки будем на связи, Саша. — Андрей положил руки мне на плечи.

— Зачем? — вздохнула я. — Лайкать фотки в соцсетях, поздравлять с праздниками? Какой в этом смысл?

— Не знаю. Не хочу совсем тебя терять.

— Это как вещь в шкафу, которую не носишь, но и выбросить жалко. Андрюш, мы все выяснили, ничего недосказанного не осталось. Теперь надо просто друг друга отпустить.

— Наверно, чем больше времени проходит, тем сложнее это сделать.

Он убрал руки, засунул их в карманы, покачался с носка на пятку — тоже давняя привычка, никуда не исчезла за столько лет.

— Наверно, — согласилась я. — Просто сейчас уже не больно. Грустно — да. Но не больно. Отболело.

— Не поверишь, Саша, я чувствовал: что-то должно случиться. Еще в пятницу. Странный день такой был. Я обычно как в водовороте — люди, звонки, сообщения. И вдруг полная тишина. Никого, ничего. Даже книжку детскую вспомнил — про мальчика Палле, который остался один на всем свете. У тебя не было такой?

— Не помню. — Я с сомнением покачала головой.

— А сегодня с утра начали звонить, поздравлять. Вроде все привычно, а ощущение это еще сильнее стало. Будто предчувствие какое-то. Стою у окна, смотрю на Неву, в голове крутится что-то, и никак не поймать. Уже потом вспомнил, когда тебя увидел в клубе. Девушка с глазами цвета ветра… Это я тогда написал. Когда ты ушла.

— Не надо, Андрюш… — Я дотронулась до его рукава, закусив губу. Глаза начало жечь. — Ты сейчас тяжелее только делаешь, и мне, и себе. Пусть все останется светло, ладно?

— Хорошо, — кивнул он. — Но телефонами все-таки давай обменяемся. На всякий случай. На всякий бякий случай. Обо мне-то ты, если что, узнаешь, а вот я о тебе… Обещаю не доставать, не звонить, не писать. Просто пусть будет.

— Давай номер, — сдалась я и достала телефон.

Андрей продиктовал, я забила в контакты, сделала дозвон — и вздрогнула от рингтона, резкого, нервного, в рваном ритме регтайма.

— Что это? Ваше?

— Нет. «Ленинградский блюз», группа «Волшебная тетрадь». Поищи, там и слова тоже… — Скинув звонок, он пропел чуть хрипло, в несвойственной ему манере, явно копируя кого-то: — «Пытался уехать... Пустая бравада! Надежда прожить без корней Ленинграда».

Я тоже уехала. И прожила в Москве полжизни. А корни остались — я поняла это сегодня. Так что да, думать, будто порвала с Питером, действительно пустая бравада. Надо найти эту песню.

— Ну… — Я словно готовилась сорвать пластырь. — Я пойду.

— Счастливо, Саша. — Он коснулся губами моей щеки. — Пусть у тебя все будет хорошо. Всегда.

— И у тебя, Андрюш. Счастливо.

Повернулась, прошла под арку, толкнула дверь гостиницы. Девушка-администратор выглянула из служебной комнатушки, но я показала ей ключ и вызвала лифт.

Лики в номере не было. Четвертый час — ничего себе! Ладно, пусть гуляет, не одна ведь. Ей сейчас это нужно. Отвлечься, развеяться. Хоть и держится, но все равно тяжело. Развод — это всегда тяжело.

Я села на кровать и вспомнила, как сама гуляла с Ветром до утра, такой же белой ночью. Ровно тридцать лет назад. Львы на Дворцовой набережной, пена сирени на Марсовом поле, Кировский мост в тумане — давно уже Троицкий, а для меня все равно Кировский, как и проспект. Потом мы ходили с ним в какой-то клуб на Лиговке. А потом…

Я закрыла глаза и позволила себе то, что запрещала все это время. Не просто вспомнить мимолетно, как сегодня утром, а погрузиться с головой, проживая снова.

Концерт в сквоте, облава, пыльный чердак, разбитая, как после бомбежки, Шкапа. Последняя электричка с Болтов, пустынная Благодатная, бабушкина квартира…

И словно прислушивалась к себе: ну что, как ты, больно тебе или нет?

Нет, не больно. Грустно. Светло. Тихо…

Странным образом вся эта история избавила меня от переживаний по поводу измены Олега и предстоящего развода. Вот так — словно разом поставила точку сразу на двух историях, тесно связанных между собою. Можно было жить дальше. Я пока еще не знала как, но уже понимала, что смогу.

Нагуглила песню, послушала несколько раз подряд, залипая в нехитрые строчки:

«К дождям и туманам приколот булавкой, К чугунным решеткам прикован надежно. На крыльях мостов улететь невозможно!»

Они так и крутились в голове, когда легла, не раздеваясь, укрылась покрывалом и уснула.

Проснулась от яркого солнечного света, а всего-то полвосьмого. И четырех часов не спала. А Лики так и не было.

Девочка, ты не охренела ли?

Словно в ответ пискнул телефон.

«Мамуль, извини, так вышло. Все хорошо. Увидимся вечером на вокзале».

Ого!

Ну хорошо, что все хорошо. Что тут еще скажешь? Пусть так и будет. Значит, не зря съездили.

Да нет, точно не зря.

Я разделась, приняла душ, снова оделась. Целый день впереди. В одиночестве. Пройду по любимым местам, их еще столько осталось. А для начала позавтракаю.

Ресторан гостиничный уже работал, я села за столик, заказала омлет, кофе и круассан с сыром. Откусила — красный чеддер.

Кольнуло, да, не без того. Но так… булавочкой.

И это тоже позади. А со мной то, что никуда никогда не денется. Куда бы я ни уехала, сколько лет не провела бы в другом городе — уже привычном, но все равно нелюбимом.

На крыльях мостов улететь невозможно…

Ну что, Питер, сегодня мы с тобой тет-а-тет!

Навстречу нам идет девочка. Самая обыкновенная девчонка лет пяти, в белом коротком платьице, с распущенными темными волосами. Идет, думает о чем-то. И что в ней такого жутенького?

Смотрю на нее, и внезапно доходит: она босая! Тут же эту мысль догоняет другая: а что вообще маленькая девочка делает на улице ночью? Одна?

— Что за срань? — бормочу я, и в этот момент девчонка исчезает.

Вот только что была — и уже нет ее. Меня снова пробивает ледяной дрожью.

— Дань, что это? — цепляюсь за него как за спасательный круг.

— Сущность. — Данила равнодушно пожимает плечами, как будто встречать такую пакость на улицах для него в порядке вещей. — Эта еще ничего, миленькая. А прикинь, подходит к тебе перец такой приличный, в костюме, с портфельчиком, спрашивает, где ближайшая обувная мастерская. Часика в три ночи. А вместо ботинок — звериные лапы. И тикаешь от него на пердячем пару с реактивной скоростью.

— Ой, бля-а-а-адь… — хнычу я. — Ты издеваешься?

— Девку видела сейчас? — усмехается он. — Своими глазами?

Да, своими собственными. Не померещилось. Выпила-то всего один бокал, да и выветрилось все давно.

— Слушай, — смотрю на него с подозрением, — а у вас на столе ничего такого не было? Запрещенного? Ну там, не знаю, салатика с травкой или пирожков каких веселых?

— Нет, ничего. Батя за такие дела всем бошки бы поотрывал. Прибухнуть может, а вещества — точно нет. Был у них чув один в группе, давно уже. Крутейший гитарист, но нарик. И пошел по звезде, потому что…

Его перебивает жужжание в кармане. Вытащив телефон, Данила коротко поясняет:

— Он самый. Батя.

Слышу приглушенно:

— Дань, Лика с тобой?

— Да, гуляем, — отвечает Данила, покосившись на меня. — Все нормально.

— Ладно, только не курите.

— В каком смысле не курите? — спрашиваю, лихорадочно выкапывая со дна сумки телефон.

Вот же овца! Обещала матери написать, она там с ума сходит. Ну да, сообщение «Лика?» и пропущенный звонок. Но теперь уже можно не звонить.

— Понятия не имею. — Данила убирает телефон. — Я не курю. А ты?

— И я нет. Пробовала в институте, но не зашло.

— У бумеров какие-то свои тайные прибабахи, ни хера их не поймешь.

— Ну они не бумеры, — заступаюсь я. — Они эти, как их? Иксы. Но вообще да. Какие-то допотопные анекдоты, фильмы совковые. Прямо пароль — отзыв. Олды мои посмотрят друг на друга, скажут что-то такое и тащатся. А я такая: блин, вы о чем ваще?

— Хотя… — Данила забавно морщит нос. — Я тут кофе пил на днях, за соседним столом школоло сидело, так я тоже ни фига не понимал, о чем они блакают. На одно нормальное слово три уродских. Почувствуй себя динозавром, короче.

— Нет, тут другое, — не соглашаюсь я. — У школоты сами слова другие. Причем такие, что если не знаешь, не догадаешься, никаких ассоциаций. А у иксов слова все понятные, но смысл не догоняешь. Потому что он такой… ситуативный. Фраза просто сопровождает какую-то ситуацию и намекает на нее, а сама по себе ничего не значит.

— Сейчас узнаем, что там с куревом.

Данила забивает в поиск, что-то читает и начинает ржать как придурок. Потом показывает мне. Анекдот про Вовочку — что за Вовочка такой, кстати? Почему Вовочка, а не Петечка или Мишенька? Само по себе загадка.

— Чего ты ржешь? — морщу нос. — Дурацкий анекдот.

— По факту они нам разрешили трахаться.

— А тебе обязательно нужно папино разрешение?

— Да нет, как-нибудь обойдусь.

Идем дальше, обмениваясь скользкими шуточками, от которых подозрительно теплеет в животе. Уж лучше так, чем долбаная мистика. Выходим переулками к какой-то речушке с бульварами по берегам. За ней красивая церковь — бело-голубая, с золотыми куполами. Какая-то… небесная, что ли? Светлая.

— Никольский собор, — поясняет Данила. — Никола Морской.

— Почему Морской?

— Там за моряков молятся.

Красный песок бульвара хрустит под ногами, медово пахнет цветущей липой. Подходим к перекрестку, но не улиц, а речек. Или каналов? Надо же, целых три моста рядом.

— Канал Грибоедова и Крюков, — подтверждает Данила. — А мостов семь на линии видимости. Так и называется — Семимостье. Волшебное место. Тут желания загадывают. Говорят, что надо седьмого июля в семь утра или вечера, но это ерунда. В любое время можно. Потому что переправа, а переправы — это всегда магия.

Мы останавливаемся на одном из мостов, и Данила снова обнимает меня за талию.

— Сначала надо по кругу посмотреть на все мосты, — объясняет он. — А потом уже загадывать. Только на воду смотри вскользь, поверху. И никогда прямо вниз с моста или с набережной, под воду.

— Почему?

— Потому что это не совсем вода.

— А что? — Я, наверно, уже устала удивляться, поэтому не сопротивляюсь.

— Помнишь в сказках про речку Смородину?

— Между Явью и Навью?

— Да. Вся вода в Питере — это такая вот Смородина. Мало ли что там можно увидеть. А весь город — Калинов мост. Ну, погнали?

Мы медленно поворачиваемся по кругу, по часовой стрелке — посолонь. Данила называет мосты, начиная с того, на котором мы стоим: Пикалов, Кашин, Красногвардейский, Ново-Никольский, Старо-Никольский, Смежный, Могилевский.

Во Дворе духов я загадала, чтобы познакомиться с нормальным мужиком. Данила, конечно, странный, если не сказать хуже, но… все равно классный. Может, и другое сбудется?

Влюбиться! Неважно в кого, главное — чтобы взаимно и счастливо! Пожалуйста, пожалуйста!

— Загадала?

Молча киваю, поворачиваюсь к нему. Как под гипнозом, как зачарованная. Кладу руки ему на плечи, Данила наклоняется ко мне… Как горячо и сладко — до головокружения. Совсем не так, как у гостиницы. Тихо поскуливаю, переступая с ноги на ногу. Улыбаюсь — и чувствую губами его улыбку.

Куда-то идем, держась за руки, по улицам и переулкам, по набережным. Что-то случилось со мной, что-то колдовское. Чертово болото, все-таки поймало, закутало в свой опаловый сумрак, уже не отпустит. И, кажется, я не против.

Может, в него-то я и влюбилась — в город?

Зеваю так, что щелкает за ухом.

— Кофе? — Данила сжимает мою руку. — Адски черный, адски крепкий?

— Большой двойной? — И поясняю: — Это тоже какая-то их олдовая фишка. Чисто питерская. Не слышал?

— Что-то было. — Он морщит лоб. — Смутно.

— И где кофе?

— А вот.

Как по волшебству — мы стоим у крохотной кофейни с табличкой на двери: «Открыто!» Заходим, и на звон колокольчика появляется заспанный бариста в клетчатом фартуке. На широком низком подоконнике матрасик и подушки. Скинув обувь, забираемся с ногами, пьем кофе, смотрим на тающую в нежном утреннем тумане улицу. Словно невзначай, словно случайно касаемся друг друга пальцами ног — и это тоже как туман, мягко и чувственно.

— Такси? — его глаза отливают серебром.

Это совсем не про такси даже. Это совсем про другое.

С трудом перевожу дыхание и молча киваю.

Этот день был как жизнь. Знаешь, что когда-то точно умрешь, но кажется, что еще очень не скоро. Наш поезд отправлялся без десяти одиннадцать — как раз, чтобы утром Лика успела на работу. Почти пятнадцать часов до отъезда — целая вечность, можно весь город пешком обойти. Хотя и это иллюзия, конечно.

Я была сейчас как ребенок в кондитерской. Или как старушка над грудой фотоальбомов. Какое пирожное выбрать, какой альбом пересмотреть? Коломна, Пески, Васька? Или пусть ноги сами бредут?

Они побрели мимо Эльфа, по Дмитровскому переулку к Колокольной и Владимирскому. Владимирская церковь, Загородный, Пять углов…

«В Ленинграде-городе у Пяти углов получил по морде Саня Соколов»*. Высоцкого я не особо любила, но есть такие привязки, которые на языке. Четыре улицы, пять угловых домов. Именно это место Достоевский называл «нервным узлом Петербурга». А еще там жила моя тезка Александра Кирхгоф — известная в те времена гадалка, предсказавшая насильственную смерть Пушкину от белой лошади или высокого блондина. И не только ему.

Я свернула на Рубинштейна — улицу баров и ресторанов. А когда-то там находился знаменитый Рок-клуб, о котором столько рассказывал Ветер. Он мальчишкой застал его последние годы, но еще успел потереться там и познакомиться с грандами русского рока. А Полина вздыхала, закатывая глаза, что мы опоздали родиться, все самое интересное произошло до нас.

Полина… В Москве я о ней почти не вспоминала. Редко-редко. Последний раз — когда приезжала Оксана и мы болтали об одноклассниках. Та знала о ней не больше моего, а я — только то, о чем рассказывали в чате. Причем сама Полина в нем состояла, но никогда ничего там не писала, а попытки контакта игнорировала. Но я и не пыталась. Не видела нужды. Это было прошлое, которое, как мне казалось, я оставила позади.

Но сейчас, когда окунулась в него с головой, уже не могла не думать и о ней тоже. Полина и Ветер — это было слишком тесно связано. Если бы не она, мы бы с ним не познакомились. Ветер — эту занозу я ночью вытащила, и осталась легкая саднящая боль. Она, конечно, пройдет, но лучше не задевать. Хотя Полина — тут было кое-что еще. Помимо Андрея.

Я сказала Лике, что она не нравилась Олегу. Это была довольно расплывчатая формулировка.

Расписались мы с ним в Питере, очень скромно. После загса посидели в ресторане с моими родными и друзьями, на следующий день уехали в Москву, где уже гуляли конкретно. Свидетелем Олега был его двоюродный брат Максим, приехавший вместе с ним. Моей свидетельницей — Полина. Тогда мы уже общались реже, но новых близких подруг у меня не появилось.

Она клеилась к Максиму, и это Олегу не понравилось: тот был женат, его жена ждала ребенка. Потом, когда я уже родила Лику и перебралась в Москву, Полина приехала на пару дней, остановилась у нас и вела себя, мягко сказать, бесцеремонно. Я-то к ее манерам давно привыкла, а вот Олега это выбесило капитально. Когда Полина уехала, он высказал мне все, что о ней думал. В числе прочих было и то, что она строила ему глазки.

Я ничего подобного не заметила, но призадумалась. Конечно, он мог преувеличивать от раздражения, но полностью исключать такое я не стала — учитывая, что она закидывала удочки на Андрея и побежала к нему, как только я вышла замуж. С этого момента мы постепенно начали расходиться. Я просто перестала звонить ей первая. Писать письма мы обе не любили, интернет тогда еще только набирал обороты, у нас и компьютера дома тогда не было. Полина звонила все реже, а потом и вовсе перестала. И я тоже. Так все и сошло на нет.

И вот сейчас мне захотелось поставить точку и на этой истории. Не объясняться, в этом не было никакого смысла, но просто увидеться. Ну или хотя бы попробовать это сделать.

Название ресторанчика «Счастье» привлекло внимание. Счастья хотелось — хотя бы в таком формате. Время завтрака уже закончилось, время обеда не началось, но народу было много. Воскресенье же. И все же счастье мне улыбнулось: свободный столик нашелся. Я заказала кофе с пирожным и зашла в телеграм. Открыла список участников чата и написала Полине в личку:

«Привет. Это Саша Микульская. Я сегодня в Питере до вечера. Если хочешь, можем увидеться».

Зеленые галочки — и тишина. Ну ладно, я попыталась.

Телефон пискнул, на экран упал пуш:

«Привет. Неожиданно. Где ты?»

«В Счастье на Рубинштейна».

«Подождешь? Подойду через полчаса».

«Да, жду».

Я взяла еще кофе, а заодно две подарочные коробки шоколадок «Счастье». Полина пришла ровно через полчаса, и я бы ее не узнала, если бы она не подошла сама. Куда только делась нахальная девчонка с ресницами, расчесанными при помощи иголки? Наверно, туда же, куда и прежняя Саша. Полина сильно располнела, но в целом выглядела для нашего возраста неплохо. О чем я ей и сказала, пододвинув одну из двух коробок.

— Извини, подарок не московский, но как-то все спонтанно получилось.

— Спасибо, — улыбнулась Полина. — Счастье… это точно не помешает. Ну а у тебя как с этим делом? Счастлива?

— Ты знаешь, пожалуй, скорее да, чем нет. Хотя и в процессе развода.

— Знакомо. — Она кивнула понимающе и махнула официанту. — Я уже двенадцать лет. И не жалею. Дочку вырастила, внучке годик. А у тебя как, есть внуки?

— Нет. Лика тоже в разводе.

— А моя и не выходила. Притащила пузо непонятно откуда. Я в шоке была сначала, потом ничего, только рада.

Мы сидели и болтали о всяком таком бабском: о детях, о работе, о болячках и тряпках. О мужчинах, разумеется, как без этого. Незаметно пролетели два часа.

— Ладно, Саш, побегу я, — спохватилась Полина. — Катюхе на работу, а мне с Зойкой сидеть. Рада, что ты написала. Хорошо, что увиделись, а то как-то тогда все повисло в воздухе.

Она сказала то, о чем думала я. Никто не говорил о том, что теперь мы будем общаться, пусть даже в сети. Может, и увидимся еще, а может, и нет. Но больше ничего не висело, не торчало, как нитка из подола. Мы обнялись и распрощались. Полина полетела по своим делам, я пошла дальше — связывать прошлое и настоящее, сшивать их потайным швом-невидимкой.

------------

*В. Высоцкий. «В Ленинграде-городе…» («Зарисовка о Ленинграде»)

— Скрипка, и немножко…

— Нервно*. — Данила держит меня за руку и обводит пальцы по контуру. Похоже, его не удивляет. — Истеричка. Скрипка.

Водитель на светофоре бросает на нас через плечо очумелый взгляд. Радио играет что-то из Ванессы Мэй**. Да, скрипка. Да, нервно.

— Маяковский?

— Рулез. А вы ноктюрн сыграть могли бы?..

— На флейте водосточных труб***. Боже, — фыркаю по-ежиному. — Рулез! Откуда это? Так говорили лет тридцать назад.

— Что-то залипает с детства и остается навсегда. Наверно. У тебя нет такого?

— Вот так сразу и не вспомнить. Может, и есть.

Мы говорим о какой-то ерунде. На самом деле совсем о другом. О нас. О том, что будет сейчас — когда мы приедем к нему. От его прикосновений легкая дрожь, похожая на искры, бегущие по тлеющей бумаге. Точки-вспышки на черном. Как будто флеши из будущего, настолько короткие, что не успеваешь разглядеть. Только догадаться, что там очень горячо.

Такси останавливается у нового дома, который так органично вписался в соседство, что не сразу об этом и догадаешься.

— Не пугайся, у меня бардачина, — говорит Данила, открывая дверь подъезда. Ах, да, парадной же. — В январе только купил. Ремонт месяц назад закончил.

— Ипотека?

— А как ты думаешь? Васька же. Я всю жизнь тут, другие места даже не рассматривал. Именно старая часть, не Гавань. А здесь новое мало строят. И цены такие, что глазик дергается. Батя на первый взнос подкинул, а дальше сама-сама.

Сонный консьерж выглядывает из комнатки за стеклянным аквариумом, бурчит что-то в ответ на наше «доброе утро», прячется обратно. Лифт с музыкой поднимает нас на третий этаж. Данила открывает дверь, слегка подталкивает меня, словно я могу в последний момент сбежать.

Останавливаюсь в просторном холле, оглядываюсь с любопытством.

Не бардачина, но видно, что еще не обжито. Обставлено и отделано стильно, строго и очень-очень подходяще хозяину. Идеально подходяще.

— Ты сам все это делал?

— Ремонт? Нет, конечно. Бригада. А проект дизайнер. Мать нашла, дочь ее друзей.

Заглядываю на кухню, в гостиную. Невольно ищу какие-то женские следы. Хоть он и сказал, что девушки у него сейчас нет. Обычное бабское — не делить мужчину с другой, даже если это случайное, мимолетное. Потому что все равно завтра уезжать. То есть уже сегодня. И вот сегодня я хочу быть единственной.

На кухне барная стойка, сажусь на высокий табурет. Данила открывает вино, наливает в два бокала, один протягивает мне. Белое, терпкое, пощипывает язык. Чего только не было, но вот вино в пять утра я еще не пила. И сексом не занималась с парнем, с которым познакомилась несколько часов назад.

Правда, такое чувство, что знакомы целую вечность. Просто не виделись давно и случайно встретились. И стремным он мне уже не кажется. И прическа дурацкой. Ну да, странный, но… будоражит эта странность, цепляет, тянет к себе.

Точно так же, как пили кофе на подоконнике, глядя на улицу, пьем сейчас вино — молча, скрестив взгляды в одной точке — на бликах бледного утреннего солнца. Смотреть не друг на друга, а в одну сторону… пить вино крохотными глоточками — как предвкушение…

Его рука мягко ложится на колено, а я вдруг жалею, что на мне брюки, а не юбка и чулки. Словно вижу это — как две сцены, снятые на один кадр.

Пальцы осторожно заглядывают под подол, касаются туго обтянутой чулком ноги. Медленно, вкрадчиво пробираются выше, как будто опасаются разбудить. Так медленно, что хочется поторопить их — развести ноги, заманивая в ловушку. Совсем немного, едва заметно. Но пальцы замечают, становятся тяжелее, горячее. Тепло протекает сквозь чулок, под кожу, разбегается по всему телу, как ртуть, а потом собирается в животе, скользко сочится между ногами.

А пальцы тем временем поднимаются до резинки чулка, обводят ее по кругу, раздумывая, остаться ли там или двигаться дальше. А может, просто дразнят?

Наконец решаются: оттянув кружево, проникают под него. Легко, щекотно поглаживают клитор — заставляя тихо поскуливать от нетерпения.

Ну же! Ну!!!

Словно услышав, проскальзывают внутрь, гладко, как по маслу. Сладкая дрожь обволакивает их, ласкает, а они, в свою очередь, ласкают самые отзывчивые точки. И все тело уже сжимается вокруг них, скручивается в тугую спираль, которая вот-вот развернется блаженной судорогой…

Все это я представляю в одно мгновение — так остро и ярко, каждым нервом и каждым миллиметром кожи. Так, словно все происходит на самом деле, сейчас, в это туманное утро, такое же призрачное и нереальное, как ночь перед ним.

А в реальности… подцепив язычок молнии на моих брюках, Данила тянет его вниз. Встаю с табурета, позволив ему раздевать меня. Неторопливо, задерживаясь руками на бедрах, груди, животе. Когда на мне не остается ничего, стою перед ним, закинув руки за голову, так, что грудь зазывно приподнимается. Ни капли стеснения, смущения. Словно в зеркало смотрю, как он смотрит на меня — жадно, с восторгом.

— Как красиво… — Низко, чуть хрипло, будто не хватает дыхания.

Поглядываю из-под ресниц, как губы обхватывают сжавшийся сосок, как язык пытается его расправить, разгладить. Низ живота наливается теплой тяжестью — именно так, как я себе только что представляла.

Забираюсь руками под его футболку, стягиваю через голову, расстегиваю ремень джинсов. Тяну их вниз, притормозив ладонями на узких бедрах и крепких ягодицах.

Обалдеть просто, какая задница! Да и не только.

Не качок, скорее, жилистый, поджарый, но мышцы крепкие, тренированные. Осанка, грация хищного зверя, сильного и опасного. Смотрю так же жадно, как и он, облизываю — пока лишь глазами.

Переступив через штанины, Данила остается в одних узких черных слипах, туго натянутых на вставшем в охотничью стойку члене. Подцепив трусы за резинку кончиками ногтей, выпускаю его на свободу.

То, что доктор прописал! Мой любимый размерчик, заверните, пожалуйста.

Совершенно бесстыже прижимаюсь животом, провожу языком по его груди, нахожу сосок, слегка прикусываю.

В конце концов, я уеду, и мы больше не увидимся. Чего стесняться? Сегодня я могу позволить себе все, что захочу. Тем более что-то подсказывает: что бы я ни сделала, что бы ни сказала, все будет понято и принято.

Стиснув меня стальной хваткой, Данила резко и сильно раздвигает языком мои губы. От мысли, что вот так же глубоко и полно войдет в меня его член, становится жарко, и я еще крепче втираюсь в него животом.

— Что ты со мной делаешь, сумасшедшая? — шепчет он, задыхаясь, и тянет за руку — за собой.

В спальне, сдернув с кровати покрывало, опускаюсь на одеяло, тащу его к себе — и все исчезает…

----------

*название стихотворения В. Маяковского

**британская скрипачка и композитор, известная в основном благодаря техно-обработке классических произведений

***Последняя строка стихотворения В. Маяковского «А вы могли бы?»

Номер надо было освободить не позже двух часов, поэтому я сделала чек-аут еще утром, оставив пакет с нашими вещами в камере хранения. Об этом теперь можно было не беспокоиться: заберу вечером по пути на вокзал.

Лика? О ней тоже пока беспокоиться рано.

Я просто бродила по городу, хаотично и бессистемно. Как молекула в броуновском движении. Как Надя Шевелева* в новогоднюю ночь. Мне не нужно было на что-то там смотреть и фотографировать, как туристам. Я просто набирала Питер в себя — во все цистерны, про запас. Того, прежнего, мне уже не хватило бы надолго.

Кто знает, вернусь ли еще. Поэтому запас должен быть большим. И чтобы пропитал насквозь — как мелкая питерская морось пропитывает волосы и одежду. Не тот дождь, чтобы открыть зонт, но через десять минут ты уже вся мокрая. Для такого воздуха не помешали бы жабры. Впрочем, сейчас, для разнообразия, было как раз тепло и сухо. Повезло.

Я сидела на скамейке с ангелом в Измайловском саду и рядом с обутой в детские кроссовки Потерянной книгой на Литейном. Заходила в уличные кафешки, подолгу пила там большой двойной, глядя на людей, заряжаясь их энергией и тем, что Лика называла вайбом — общим настроением.

Об Андрее не думала. Не думала четко, вербально, но от ночного разговора осталось послевкусие — чуть горькое и все же светлое, как тающий шлейф полынных духов.

Время текло сквозь пальцы шорохом шин по асфальту, пробегало звонким цокотом каблуков. А вечер все равно подкрался незаметно — потому что ну какой же он вечер, если все еще день и солнце горит на шпиле Адмиралтейства.

Забрав пакет из гостиницы, я дошла до вокзала, еще немного посидела в «Дю Норде» — на прощание. До отхода поезда оставалось полчаса, его уже подали под посадку. Лики не было. Я зашла в вагон, заглянула в наше купе, снова вышла.

Она вообще собирается ехать? Ну а кто знает, иногда так крышу сносит, что на все становится наплевать. Пропади земля и небо, мы на камне проживем.

Достала телефон, написала:

«Волк, тебя вообще ждать?»

Тут же прилетело в ответ:

«Бегу-бегу, успею».

Она появилась за три минуты до отхода, когда проводники уже загоняли всех по вагонам, а я изрядно нервничала.

Хотя, спрашивается, чего нервничать? Не маленькая девочка, если что, возьмет другой билет.

Появилась — но не одна. С Данилой. И вид у обоих было такой, что… о-о…

Ребята, с вами все ясно. Вот где проблема-то! Не моя, конечно, но…

Мы с Данилой поздоровались, и я вошла в тамбур, успев краем глаза заметить, что они целуются, и явно не по-вокзальному. В вагон Лика заскочила, когда поезд уже тронулся. Мы зашли в купе, я начала заправлять постель, а она забилась на свою полку, подтянув колени к подбородку и глядя куда-то в другое измерение. А в глазах — целая вселенная, причем параллельная. Когда она встречалась со Стасом, такой точно не была. Такой — я ее вообще никогда не видела. Походу, мальчик унаследовал харизму папы. Или это у нее от меня — генетическая восприимчивость к заразе?

Я молчала — ждала, когда заговорит сама. Когда вселенная переполнит ее и выплеснется через край.

— Ма, ты злишься? — наконец подала голос Лика.

— С чего вдруг? — Я посмотрела на нее удивленно. — Просто даю тебе время прийти в себя.

— Спасибо! — Она слезла с полки и обняла меня. — Ты лучше всех. Я… черт, я не знаю ничего. Это просто какой-то… взрыв башки.

Взрыв башки? Да нет, девочка, взрыв был совсем в другом месте. На другом этаже. А башку снесло ударной волной. И не факт, что удастся найти, подобрать и нахлобучить обратно.

Как все-таки иронична судьба. Сын Ветра и моя дочь… А ведь могла быть его дочерью. Хотя, конечно, это была бы уже не Лика, а совсем другой человек. Да и Данилы на свете тоже не было бы. Я думала, подобные фишки бывают только в кино, в мелодрамах. Но в жизни случаются повороты еще похлеще. Такие, что Константина Сергеича** порвало бы в лоскут.

— И что дальше?

— Не знаю, ма. Мы договорились на неделю встать на паузу.

— Разумно. Чтобы пыль осела. А потом?

— Там будет видно. В конце концов, всего-то семьсот километров. Полтора часа самолетом.

Эх, Лика… Между Питером и Москвой расстояние не в километрах и не в часах, оно совсем другое. Гораздо больше. Но сейчас это тебе говорить бесполезно. Сейчас вообще бесполезно тебе что-то говорить. Да и не только сейчас. Любовь — она как смерть. Каждый умирает в одиночку, даже если вокруг толпа народу. А в любви должны быть лишь он и она. И никаких советчиков.

Хотя какая тут сейчас любовь? Просто морок белой ночи. И паузу выжать — очень даже разумно. Если не развеется, тогда уже и думать.

— А ты, мам, как? — спохватилась Лика, забравшись под одеяло.

— Что я?

— С Ветром?

Мне вдруг показалось, что это было так давно — наш разговор. А ведь еще и суток не прошло. Ну что ж, мы свою страницу перевернули, теперь дальше пишут они. А что там будет за история, из двух строчек или на много листов… посмотрим.

— Нормально. Поговорили. Попрощались.

— И все?

— А что ты думала? — Я поморщилась с досадой. — Что через тридцать лет бросимся друг другу в объятья? Это было бы, мягко говоря, странно.

— И что, вообще ничего не дрогнуло?

— Ну почему же? Но это, знаешь… как эхо. Того, что было когда-то.

— Грустно, — вздохнула Лика, выключив свет.

— Немного, — согласилась я. — Ладно, спокойной ночи.

Перестук колес затягивал в дремоту. Мы въехали в полосу дождя, задернувшего занавес, за которым скрылся Питер. Впереди была Москва. Настоящее. Реальность.

Утром первым делом уволю Марго, подумала я, проваливаясь в сон.

----------

*Персонаж фильма Э. Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром»

**Имеется в виду режиссер К. С. Станиславский и его знаменитое «не верю!»

Интересно, где именно между Питером и Москвой белая ночь превращается в не белую? И не поймешь, потому что льет дождь. А уезжали при ясном небе. Как будто оно огорчилось и заплакало.

Мне тоже хочется плакать. От растерянности. Потому что не понимаю, что со мной происходит.

Что это вообще было, мать твою за ногу? Да нет, и было, и есть. Продолжается. Present Perfect Continuous. Настоящее совершенное длящееся.

И не уснуть, хотя спали каких-то пару часов. Обнявшись так крепко, словно все происходящее сон и надо как-то удержать его, не дать развеяться.

Закрываю глаза — и снова вижу все, что было. Не просто вижу. Погружаюсь с головой. И дело не в сексе. Не только в нем, хотя ничего похожего со мной еще никогда не было. Но если бы только это, я бы не чувствовала себя сейчас до такой степени ошарашенной и… да, и беспомощной.

Как получается, что человек, которого толком и не знаешь, внезапно оказывается дверью в другой мир? И вот ты стоишь на пороге и не решаешься сделать шаг, потому что понимаешь: обратной дороги уже не будет. И тянет, и страшно.

Перестук колес вводит в транс, и я опять там, в его квартире, отмотав пленку на восемнадцать часов назад. Плавлюсь под его руками и губами, растекаюсь, как растаявшее мороженое. Разлетаюсь на атомы в ядерном взрыве и собираюсь снова. Только порядок уже нарушен, словно они перемешались и встали не совсем так, как было. Потому что теперь я другая Лика. Не та, которая за сутки до этого вышла из поезда на перрон Московского вокзала. И прежней уже точно не буду.

На часах начало восьмого. Утро, вечер? Все смешалось. В этом городе и не разберешь.

— Во сколько у тебя поезд?

— В одиннадцать. Вечера.

— Значит, у нас еще вагон времени. Ты ведь не уйдешь?

Качаю головой, нахожу телефон, пишу маме, что увидимся на вокзале. Все, теперь можно… что? Да не все ли равно? Трахаться, целоваться, разговаривать или молчать о чем-то, спать, есть, пить кофе. Просто лежать в обнимку. Да, еще целый вагон времени, которого катастрофически мало. Оно то застывает, то летит со свистом. Я хотела бы пить его крошечными глоточками, чтобы растянуть, но не получается. Получается жадно, залпом, и все никак не напиться.

Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Потому что очевидно же — ничего не будет. Он в Питере и никогда не переедет в Москву. А я — в Питер. Ездить друг к другу в гости? Или поселиться в Бологом? Кстати, оно вообще склоняется, Бологое? Да хрен с ним, не суть. Суть в том, что какие могут быть отношения на расстоянии? А если и могут, то очень недолго.

Вот поэтому я и хочу взять от этой ночи и дня все, что только можно. Так, чтобы было о чем вспомнить в рутине будней. А может, даже и в старости. Кто знает, вдруг это окажется самым ярким воспоминанием всей моей жизни.

А Питер, похоже, не хочет меня отпускать. Иначе чем объяснить пробку воскресным вечером, и не на пригородном шоссе, по которому едут с дач, а в центре города? Мама прислала сообщение, интересуясь, собираюсь ли я вообще возвращаться.

А может, и правда? Может, остаться? Работа? Да черт с ней. Позвоню начальнице, попрошу отпуск за свой счет на неделю.

Но мне, вообще-то, никто и не предлагал остаться, а напрашиваться не хочется.

Данила нервно барабанит пальцами по рулю, глядя перед собой.

— Лика, ты же понимаешь, что я не виноват? — говорит мрачно. — Этой пробки даже в навигаторе нет, посмотри сама.

На бортовом экране все горит зеленым. В телефоне тоже. Но мы стоим. Вывернуть некуда, везде плотно. До отхода поезда еще полчаса, ехать минут десять чистого времени. Да не драма вообще, не успеем, значит, поеду следующим. Но… может, это не случайно?

Впереди чуть шевельнулось.

— Послушай…

— Дань, не надо, — прошу, отвернувшись к окну.

— Да что не надо? — взрывается он. — Ты что, вот так просто уедешь? И все?! И даже не скажешь ничего?

— А что сказать? — с трудом сдерживаю слезы.

— Что это для тебя было? Случайный перепих на один раз?

— Нет. Я не знаю. — Вот только истерики не хватало, а она уже где-то близко. — Черт, не знаю, что это было!

— Вот и я не знаю. А хочу знать. Потому что ты сейчас уедешь, а я не знаю, как дальше. Потому что…

Тут он лупит кулаком по рулю, машина обиженно бибикает, и я вижу в боковом зеркале стоящей перед нами праворульки средний палец водителя.

— Лика, ты мне крышу сорвала конкретно, — говорит Данила почти обреченно.

— Ты мне тоже. — Не вижу смысла врать. — И я не представляю, что с этим теперь делать.

— Давай так. Подождем неделю. Не будем ни писать, ни звонить, ничего. Как будет. Может, пыль осядет, и окажется, что все это…

— Ничего не значит? Просто вспышка? А если нет?

— Ну тогда и будем думать, что дальше.

— Хорошо, давай, — соглашаюсь я.

Пробка словно ждала от нас какого-то решения. Машины впереди трогаются, а после поворота и вовсе свободно. Я думала, что мы попрощаемся у вокзала, но Данила идет со мной. Точнее, бежит, потому что до отправления остается всего несколько минут.

Мама стоит у вагона, и вид у нее такой, как будто я опаздываю на последний поезд эвакуации. Было бы из-за чего переживать. Хотя я на ее месте тоже, наверно, волновалась бы. Ветра, кстати, не наблюдается. Видимо, и правда поговорили и распрощались. Может, и к лучшему.

Данила целует меня, и только лязг тронувшегося поезда заставляет оторваться от него и заскочить в тамбур. Как по живому. Да, собственно, почему как? По живому и есть.

Неделя — звучит почти как бесконечность…

Москва встретила обложным, прямо-таки питерским дождем. Хотя и не скажешь, что оттуда привезли. Уезжали-то по солнышку, то есть по чистому небу. Где-то в пути подцепили, как ветрянку. Лика выглядела ужасно. За ночь осунулась, под глазами залегли темные круги, даже как будто щеки ввалились.

Неужели все и правда так серьезно? За один-то день?

А то ж я не знаю, как это бывает!

— Домой поедешь? — спросила, когда вышли на перрон.

— Нет, — вяло прошелестела она. — Не успею. Сразу на работу. А ты?

— А я заеду. Душ приму, переоденусь. Терпеть не могу поезда. Кажется, что от меня воняет туалетом и жареной курицей.

— Какой курицей? — хныкнула она. — Откуда?

— Это ментальная курица. Символическая.

Лика посмотрела на меня как на опасную сумасшедшую, но ничего не сказала. Достала телефон и вызвала такси, а я решила, что быстрее будет на метро. Полчаса — и дома. Спокойно приведу себя в порядок и пешочком… Нет, пешочком не пойду, дождь. На машине дольше, ну и ладно. Не так уж я жаждала увидеть Марго. Хотя она могла на работу просто не прийти. Даже скорее всего.

В метро ощущение нереальности происходящего стало еще острее.

Может, мне все это приснилось — Питер, Ветер? Или, может, я попала в какую-то временную петлю, а теперь вернулась в тот же самый день? В среду тоже шел дождь. Хотя тогда маршрут у меня был другой. С утра в галерею, потом в академию, домой вернулась уже к вечеру. Переоделась, заглянула в холодильник. Домработница Люба приходила по вторникам и пятницам, но готовку я ей не доверяла. Или делала что-то сама, или заказывала, или шли куда-то. Пока думала, какой вариант выбрать, пришел Олег, и я сразу поняла, едва взглянув на него: что-то не так.

Среда… сегодня понедельник. А такое ощущение, что прошло не меньше месяца. А может, и больше. Боль притупилась, превратилась в муторное, саднящее чувство. Словно я отвезла ее в Питер, да там и оставила. Утопила в Неве.

Андрей рассказывал, что его предки жили на Ваське еще до основания города, в маленькой деревушке ближе к взморью. Так там и остались, перебирались с одного места на другое. Питер он не просто любил, они были как сообщающиеся сосуды. Я тоже любила, конечно, но иначе. Более приземленно, прагматично. А он был… мистиком. Во всем видел что-то тайное, неотмирное. Сначала я посмеивалась, но ему и меня удалось заразить.

Так вот он говорил, что Питер — это как бы пограничный город между двумя мирами, а Нева — речка Смородина, как в сказках. Что она живая, все знает, все видит и слышит. И даже то, что она лизнула мне ногу в ту ночь, когда мы познакомились, это особый знак. Может, в тот момент, когда я стояла на Кировском-Троицком мосту и смотрела вниз на Неву — чего, вообще-то, делать нельзя, — тогда-то она мою боль и забрала.

Я вошла в квартиру, и снова показалось, что я уехала отсюда очень давно. И что это уже не мой дом. Хотя, если подумать, моим он и не был.

Когда я только приехала в Москву с крошечной Ликой, Олег снимал квартиру на Юго-Западе, маленькую и неудобную. Нашли другую, поближе к его родителям, жившим на Цветном бульваре, но она сжирала львиную долю бюджета, тем более я сидела в декрете. А через год умерла бабушка Олега и оставила ему большую трешку на Красной Пресне, недалеко от зоопарка, как и наша в Питере. Квартира мне нравилась, но по-настоящему моей так и стала, хотя я прожила в ней больше двадцати лет.

Впрочем, как и вся Москва.

Я приняла душ, позавтракала, после долгих раздумий перед шкафом оделась, самым тщательным образом накрасилась. Выглядеть нужно было на все сто, нет, на все двести. Чтобы никому и в голову не пришло, что Александра Викторовна из-за чего-то переживает. И в первую очередь Маргарите.

У меня все прекрасно!

Я расчесывала накрашенные ресницы щеточкой из тонких металлических иголок, когда входная дверь внезапно открылась.

Так можно и без глаза остаться! Какого черта?!

— Извини, — сказал Олег. — Десятый час. Я думал, ты ушла. Мне надо кое-какие вещи забрать.

— Уже ухожу.

— Очень торопишься? — Он подошел ближе.

— Нет, а что?

— Саша, давай поговорим.

— Олег, о чем нам говорить? — поморщилась я. — Ты свой выбор сделал. Обсуждать тут нечего.

— Ну почему же? Например, имущественные вопросы. Удели мне пять минут, пожалуйста.

— Хорошо.

Я прошла на кухню, села за стол, посмотрела выжидательно, но Олег сначала налил себе кофе. Предложил мне, я отказалась.

— Саша, я думаю так. Квартира остается вам с Ликой. Галерея твоя. Машины не трогаем. Дача мне. Остальное пополам.

— И в чем подвох? — насторожилась я.

Дача у нас, конечно, была капитальная, скорее, загородный дом, и стоила намного дороже квартиры. Но все равно его предложение звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Никакого подвоха. — Олег шумно отхлебнул из кружки. — Ну или можешь считать подвохом то, что я хотел бы развестись побыстрее. Через загс, а не через суд.

— А что, Марго так сильно пригорает? Или все-таки беременна?

— Нет.

— Впрочем, мне нет никакого дела. Хорошо, Олег, я согласна.

Мне действительно было все равно, беременна она или есть какие-то другие причины торопиться. Главное, что мне не придется искать жилье или продавать галерею. А дача мне была сто лет не нужна, я ее не любила.

— Спасибо, Саша. — Мне показалось, будто он хотел меня поцеловать, но сообразил, что это лишнее. — Тогда тебе сегодня или завтра позвонит Кирилл. Договоритесь с ним о встрече, чтобы обсудить детали и подписать нужные бумаги.

Кириллом звали нашего юриста. Мне с ним сталкиваться приходилось нечасто, но в целом он был мне симпатичен. Приятный мужчина, лет на пять младше меня, вдовец с двумя взрослыми детьми.

— Хорошо, пусть звонит. — Я встала. — Если ты на машине, то постарайся забрать все, что нужно. Надеюсь, видеться мы будем редко. Только при крайней необходимости. Все, мне пора.

— Счастливо, Саша.

Да, Олег, подумала я, закрывая дверь, немножечко счастья мне точно не помешало бы.

Такси едва ползет. Надо было ехать с мамой на метро. Хотя давку я бы не вынесла. Такое чувство, что у меня простуда — только без соплей, кашля и прочих катаральных радостей. Бросает то в жар, то в холод. И в ушах звенит. Это что, ломка? Вот как оно бывает? Даня, ты, походу, какая-то очень тяжелая дурь, с привыканием после первой же дозы.

Успеваю впритык. Отдел уже в полном составе: три дамы и Паша Эмильевич. На самом деле он Емельянович, но за глаза — именно так. Как персонаж из «Двенадцати стульев». Дамы прихорашиваются, Паша читает в телефоне ленту новостей.

— Ликуша, с прошедшим! — бросается ко мне Светка, почти подруга.

Почему почти? Она хорошая, но очень уж сахарная, аж попа склеивается. Одно «Ликуша» чего стоит.

С прошедшим?

Уй, черт!!! Забыла! Позавчерашний день рождения остался в какой-то другой жизни. А ведь я должна проставиться. Попробуй зажать — потом не отмоешься. Формат — фуршет в обеденный перерыв. Сладкий: торты, конфеты, фрукты. Забегают все желающие. Ну и подарок коллективный, скидываемся в конверт кто сколько захочет.

— Лик, а ты что, накрывать не будешь? — завотделом Ирина Петровна замечает, что я с пустыми руками.

— Буду, буду, — скулю жалобно. — Сейчас все закажу. По срочному, чтобы к обеду. Только с поезда, даже дома не была.

— Хорошо погуляла? — завистливо спрашивает Наташа. — Куда ездила?

Наташка завидует всегда и всему. Неважно что. Раз у нее нет — значит, зависть. Звонкая, через долгое «З».

— В Питер.

Она зеленеет еще сильнее. Эмильевич отрывается от телефона.

— Питер — круто. Тоже хочу в Питер. Надо бы съездить. На следующие выходные.

Паша из тех хрустальных мечтателей, которые вот-вот, прямо сейчас, только шнурки поглажу и побегу. Если утюг найду. А если нет, то в другой раз. Когда-нибудь.

Открываю в телефоне доставку, заказываю три торта, конфеты, фруктовую коробку, сок. Получается жирненько, но конверт все компенсирует. Правда, по факту обычно выходит, что все гуляют на свои, а ты остаешься без подарка. Ну и ладно.

А еще надо работать. Вот когда мне было убиться как плохо, стискивала зубы и вджобывала. Сейчас тоже плохо, только по-другому. Тогда в абсолютный минус, сейчас в плюс. Как может быть плохо со знаком плюс? Оказывается, может. Потому что смысла в этой недельной паузе ноль без палочки. И так ясно, что ничего не выйдет, надо было сразу признать. Только нервы мотать на кулак.

Да, Питер, ты круто пошутил. Тролль уровня бог. И ведь не прикопаешься. Просила, Лика, классного мужика, хотела влюбиться? Получи и распишись. Ешь и не обляпайся.

Открываю контент-план, который нужно закончить как можно быстрее, и зависаю. Потому что сквозь строки на мониторе вижу совсем другое… совсем другие картинки. И рука тянется к телефону. Хоть под задницу ее прячь.

Реально ломка.

Ничего, как-нибудь… переломаюсь.

Привозят заказ. Уже почти обед. Время тянулось и вдруг куда-то исчезло. А я ничего так и не сделала. Все так же знобит. Может, все-таки простуда? Протянуло гнилым болотным ветром с речки Смородины, которая по паспорту Нева? Немудрено, когда испарина по хребту и тебя трогают за него прохладные невидимые пальцы.

Больничный взять? Нет, дома совсем рехнусь. Буду бегать по потолку, пока не упаду оттуда и не сломаю шею.

Эх, и угораздило же тебя, Лика! Если не простуда, то все равно болезнь.

Приношу посуду из буфета, режу торты, раскладываю по тарелкам фрукты. Сейчас начнется нашествие. Будут жевать и поздравлять. А мне придется делать лицо. Улыбаться и благодарить.

Началось. Поздравляют, желают, жуют. Улыбаюсь, благодарю.

— Ликуш, с тобой все в порядке?

— Все нормально, Свет, — скалюсь как заводная обезьяна.

Открывается дверь, входит Стас с букетом роз. Народ мгновенно напрягается в ожидании шоу. В воздухе пахнет озоном. Не тем, который маркетплейс, а который гроза.

А ты, собственно, кто? Муж? Бывший? Ах, еще формально не бывший, а действующий? Неважно. Все равно покойся с миром. И да будет тебе Катькина щель могилой.

Равнодушно беру цветы, кладу на стол, так же равнодушно киваю в ответ на его невнятное поздравительное бормотание.

Неужели ты думал, будто можно что-то исправить этим букетиком, Стас? Ничего уже не исправить. Ничем. И хорошо, что все случилось сейчас, а не после серебряной свадьбы. И вообще мне не до тебя.

А может, в этом и была миссия Данилы — вымести Стаса из моей жизни, так, чтобы и следа не осталось? Если да, то он справился с ней на сто с плюсом. Только кто теперь выметет его самого?

Обеденный перерыв заканчивается, но все равно кто-то еще забегает перехватить кусочек торта, пару конфет или горсть черешни. Наконец рабочий день позади. потихоньку бреду к метро. Дождя уже нет, пахнет мокрым асфальтом и клейкими тополиными листьями. В лужах тонет прибитый белый пух. А я вспоминаю другой запах — тонкий, прохладный, словно мерцающий. Запах цветущей липы и влажного от росы красного песка под ногами. Запах воды под мостами и опаловой пелены тумана.

Вот и дом, к которому еще только предстоит привыкнуть. Да и стоит ли? Чужая квартира, съемная. Угрюмая и равнодушная.

Захожу на кухню, открываю холодильник, пару минут разглядываю содержимое. Ничего не хочу. Кофе? Разве что.

Как они его делают — долбаный большой двойной? Мама говорила, четыре порции воды на две порции кофе. Или нет, наоборот, четыре порции кофе на две порции воды? А что значит порция в их понимании? Если взять обычный эспрессо за один к одному, то получается… два доппио в одну чашку? Нет, это четыре на четыре. Четыре ристретто? Тогда восемь на два. В общем, в кофемашине не получится, только в турке. Которой нет.

Варю в ковшике, наливаю в чашку, делаю глоток, морщусь от горечи. Пищит телефон — и я тянусь к нему, едва не разлив адское пойло.

И все-таки какой-то червячок грыз. Что-то тут было не так. За двадцать шесть лет я достаточно хорошо изучила Олега, чтобы не почувствовать этого. Возможно, он и не врал, но точно о чем-то недоговаривал.

Беременность Марго? К чему это скрывать? Во-первых, все равно станет известно, и очень скоро, во-вторых, не имеет никакого значения.

Что-то по имуществу? Совместно нажитым у нас были только две машины: моя «Вольво» и его «Ауди», по цене примерно одинаковые — какой смысл их делить? Галерея? Я купила помещение на деньги от продажи полученной в наследство квартиры. Эта квартира и дача — наследство Олега от бабушки, он сам предложил нам с Ликой квартиру, хотя мы не имели на нее никакого права. Я хотя бы была в ней прописана, а Лика — у своей бабушки, моей свекрови. Деньги на счетах — те пополам, по закону. Я даже не знала, сколько там.

Оставался еще бизнес, но акции Олег получил после смерти отца. Были какие-то тонкие нюансы, связанные с развитием, однако квартира с лихвой перекрывала мою гипотетическую долю, поэтому не стоило и шевелиться.

Может, у меня просто паранойя? Конечно, я могла поговорить с Кириллом, когда приедет, но с чего вдруг ему становиться инсайдером, он на зарплате у Олега.

Размышляла я об этом всю дорогу до Патриков. Наверно, в первую очередь, для того, чтобы не думать о предстоящем разговоре с Маргаритой. Очень хотелось, чтобы она ушла сама. По-английски, не прощаясь. Но нет, увы.

Марго сидела в предбаннике моего кабинета, за своим рабочим столом, с таким невозмутимым видом, что я тупо застыла на пороге.

До такой степени наглая? Или, может, не в курсе? Может, Олег ей не сказал, что ушел от меня? Ну а что, поехал к маме, например, или квартиру снял. Возможно, даже заранее.

Пока я терялась в догадках, Марго оторвала глаза от монитора и сказала невозмутимо:

— Доброе утро, Саша. Надеюсь, ты на меня не сердишься?

Я растерялась еще сильнее. Это вообще как?

Но тут же разозлилась и дала себе хорошего мысленного поджопника.

— В смысле? — спросила сухо, остановившись у двери в кабинет.

— Олег сказал, что вы обо всем поговорили. И что ты с пониманием отнеслась.

Олег, значит. Сказал, что я отнеслась с пониманием. Можно сказать, благословила.

Я вспомнила, что пообещала сделать в среду, если он немедленно не выкатится. Марго сильно рисковала сейчас. Очень сильно.

Мне вдруг показалось, что кто-то стоит за моей спиной. Кто-то невидимый. Большой и сильный. Темный ангел, раскинувший крылья. А может, это просто была та сила, которой я напиталась за два дня в Питере — про запас.

— Угу, — кивнула с улыбкой, зашла в кабинет и плотно закрыла дверь.

Повесив плащ в шкаф, я села за стол, взяла лист бумаги и написала заявление от имени Марго — об увольнении по собственному желанию с сегодняшнего числа. Снизу добавила: «В приказ» — и расписалась. Потом включила комп, набрала и распечатала приказ, подписала, шлепнула печать. Подмигнула своему отражению в зеркальной дверце шкафа, вышла и положила оба листка перед Марго.

— Два автографа, пожалуйста. Даю пятнадцать минут, чтобы исчезнуть. И больше никогда не появляться. Не советую проверять, с каким именно пониманием я отнеслась к вашему блядству.

Марго пыталась что-то сказать, но я уже вернулась в кабинет. И дверь закрыла — чтобы снова открыть ровно через пятнадцать минут. С твердым намерением устроить самую безобразнейшую бабскую драку. Весовые категории у нас не совпадали, но я не сомневалась, что навешаю ей по самое дальше некуда. Ну надо же выпустить пар, в конце концов! Не дралась я класса с третьего, кажется, но какая разница?

Предбанник был пуст. На столе Марго лежали два листа. С подписями — под заявлением и под приказом, что ознакомлена.

Промелькнула мысль, что подвох, возможно, был именно в этом. Такое щедрое предложение в обмен на мою лояльность, толерантность и прочие ненавидимые мною либеразмы. А я не прониклась.

В кабинете запел телефон.

Что, уже пожаловалась? Быстро.

Но это оказался Кирилл. На ловца и зверь, да.

Договорились, что он подъедет к концу рабочего дня. Похоже, Олегу и правда сильно припекло.

Я занималась делами, которых снова стало вдвое больше, а огонек тревожной сигнализации мигал где-то на заднем плане. Так или иначе, Марго была хорошей помощницей. Помимо постоянной экспозиции, у нас имелись два зала для временных выставок-продаж, плюс маленький аукционный. Как раз сейчас одна выставка подходила к концу, большую часть картин раскупили, но забрать должны были только после закрытия. Во втором зале готовились к вернисажу. Технического персонала хватало, но всем этим нужно было руководить так, как дирижер руководит оркестром.

Я понимала, что одна не вывезу. Надо было срочно искать замену Марго. Непростая задача, учитывая, что человек должен иметь не только профильное образование, но еще и навыки администратора в этой области.

Полистав контакты, я не придумала ничего лучше, чем позвонить Льву Игоревичу, своему прежнему помощнику.

— Сашенька? — удивился он. — Рад слышать. Чем обязан?

— Левушка, как дела? — начала я издалека. — Как Валентина?

— Умерла Валя, — ответил он после паузы. — Еще весной.

Вот же я свинья! Сто лет ему не звонила.

— Соболезную. Очень жаль… Скажите, вы не знаете случайно, никому работа в галерее не нужна? Я опять без помощника осталась. Зашиваюсь.

— Ну… — задумался он. — Если бы тебя устроил старый дед… Я дома сижу, статейки пишу иногда приварком к пенсии.

— Левушка, ну какой же вы старый? Вы всех мальчиков моложе! Еще как устроили бы.

— Ну тогда хоть завтра могу.

Господи боже мой, спасибо, спасибо!!!

— Прекрасно, жду вас завтра!

— Договорились.

Ну вот, одной попоболью меньше. На Льва Игоревича я могла положиться как на саму себя или даже больше. Теперь осталось поговорить с Кириллом — и можно домой.

— Ты дома? — спрашивает мама, и я едва сдерживаю стон разочарования. И огрызаюсь:

— Нет, в стрип-клубе. Дома, где я еще могу быть?

Я бы на ее месте обиделась, но она словно и не замечает.

— Заеду? Есть новости интересные.

Вот честно, если про отца, то ни капли не интересно. И мне даже не стыдно, хотя должно быть. Интересна мне сейчас только своя внезапная острая шиза. Но ладно, пусть приезжает. Хоть немного отвлечет. И кусок времени убьет.

— Давай. Но у меня есть нечего.

— И не надо. Еду.

Обычно к ее приезду я старалась все прибрать, хотя и сама не была грязнухой, и она — излишне аккуратисткой. Просто врожденный перфекционизм требовал имиджа идеальной хозяйки. А сейчас все равно. Что-то где-то валяется, зеркало в пятнах, в углах пыль.

Плевать.

Мама входит, и я прямо шкурой чувствую, как пробивается сквозь ее обычную невозмутимость странная нервозность. Не похоже на нее. Что еще случилось?

— Кофе? — делаю вид, что со мной все в порядке. — Кстати, я попробовала сделать ваш сакральный большой двойной. Как это вообще можно пить? Отравление кофеином.

— Слабачка. — Она ворошит капсулы в коробке рядом с кофемашиной, выбирает, заправляет. Садится с кружкой за стол. — Короче, он утром приезжал.

— Папаша?

Ну не Ветер же из Питера. Я так и думала. Ну ладно, послушаем. Неужели помирились?

— Да. Думал, что я уже ушла. За вещами приехал. Ну и предложил раздел имущества обсудить.

— Вот мне нравится! — фыркаю в кружку. — Раздел! Нормальные мужики если уходят, то с одним чемоданчиком.

— Да? Серьезно? — смотрит с иронией, явно намекая на Стаса.

— Я сказала, нормальные. К тому же от Стаса я сама ушла. И что? Разрешил оставить тебе шмотки?

— Нам с тобой квартиру, ему дачу. Машины и галерею не трогать, бабло поделить. Про акции не упоминал, но я к ним отношения не имею, его наследство.

Щедро, учитывая обстоятельства. Так щедро, что подозрительно. Или его грызет вина?

Мама в ответ на мое удивление кивает:

— Вот и мне так показалось. Но интереснее другое. Взамен хочет быстрый развод через загс. Приезжал его юрист, предложил такой план. Он оформляет на нас с тобой дарственную на квартиру и переводит мне половину денег со счетов, после чего быстренько разводимся. Вот что страньше — к чему такая спешка?

— Только хотела это спросить. Она что, беременна? Но даже если, какая разница?

— Говорит, что нет. Не знаю, Волк, сама офигеваю.

Мне наконец удается сформулировать то, что крутилось на языке еще со среды, и я это озвучиваю.

— Мать, я удивилась, что он обрадовал тебя за два дня до юбилея. Это настолько не по-людски и настолько не похоже на него, что… Не знаю что. Но тут явно что-то не так. Это не внезапный удар молнии, он наверняка с ней не один месяц трахался. Не хотела тебе говорить, думала, вдруг показалось, но показалось-то еще в начале весны. Что у них… что-то. То есть он ее шпилил у тебя за спиной — и ничего, не пригорало. И вдруг в одночасье решил сделать каминг-аут и галопом развестись. Не, как хочешь, это не просто так.

— Я пыталась раскрутить юриста, — вздыхает мама. — Он клянется, что ничего не знает, но жопом чую: врет.

— Кирилл? — Я вспоминаю папашиного юриста, вполне так приятного дядьку. — Ма, попробуй ему поулыбаться, мне казалось, он тебе симпатизирует. Ты ведь с ним еще встретишься?

— Да, наверно.

— Ну вот…

— Только этого мне еще не хватало для полного счастья. Может, и в постель затащить?

— Ну только если сама захочешь.

— О боже! — Она закатывает глаза в потолок.

— А что боже-то? Или ты все, списала себя в утиль? В старухи? Извини за такой вопрос, но у вас с папашей?..

— Намекаешь, что он к Марго сбежал, потому что у нас ничего не было? — перебивает она, покраснев. — В таком случае я бы, может, и поняла. Но нет. Все у нас было в порядке. Активно.

Ясненько. Вот это и есть самое свинское — когда они свои палки во все стороны раскидывают. Активно.

— Ну так тем более. — Мне неловко обсуждать подобные вещи, поэтому говорю резко. — Еще не старая, красивая. И не вздумай нести всякую хрень про предпенсионерку. Я видела, как на тебя Ветер смотрел.

— Ветер не показатель, — возражает мама. — Он меня видит такой, какой я была тридцать лет назад.

— Ой, все! — машу руками. — Лучше скажи, ты Марго выгнала?

— Ясень пень. — Она встает и наливает еще кофе, шурует в кухонном шкафу, находит засохшие в камень пряники, которые я купила сразу после переезда и тут же забыла про них. — И прикинь. Я прихожу, а она такая: Саша, надеюсь, ты на меня не сердишься?

— Что?! — Я не поверила своим ушам.

— Ну да. Типа папенька твой ей сказал, что мы с ним поговорили, и я… как это? Отнеслась с пониманием. Ну я ей дала пятнадцать минут на выход. Собиралась помочь пинком, если не уложится, но она… проявила понимание и уложилась. И убралась.

— Подожди, а она что, собиралась и дальше с тобой работать? Она что, совсем ку-ку?

— Не знаю, Лик, совсем или не совсем. Может, она думала сказать что-то вроде: «Спасибо за понимание, Саша, но вместе нам будет не очень удобно работать, я лучше уйду». А я опередила.

— Ой, ма, только не надо ее оправдывать! — злюсь я.

— А с чего ты взяла, что я оправдываю? — Она пожимает плечами. — Я просто сказала, что могло быть вот так. А могло и не быть. Полюбасу я ее выгнала... А ты как?

Вот спасибо, напомнила!

Хочу огрызнуться, а вместо этого всхлипываю. Неожиданно. Мама встает, подходит ко мне, обнимает. Я хлюпаю носом, уткнувшись в ее плечо.

— Может, не имеет смысла ждать неделю, раз вот так вот… все? — осторожно спрашивает она.

Это соблазн, конечно. Может, и правда? Ну хотя бы позвонить. Или написать.

— Нет! — выбираюсь из-под ее руки и вздергиваю подбородок. — Я подожду. До конца недели. Как договорились. Чтобы уж точно… знать.

— Ну, тебе виднее.

Она собирается и уходит, а я стою у окна и смотрю на темный двор.

Ну вот, один день уже прошел. Завтра будет легче.

Но это не точно.

Я ехала домой, и в голове варилась… солянка. Почему солянка? А это когда мы с Олегом только начинали жить вместе, часто варили такую вот «солянку» — загадочное хрючево из всего, что оказалось в холодильнике. Под девизом «в животе все равно перемешается». Вот так и в голове сейчас варились и перемешивались самые разные мысли. Слишком много всего случилось за день, который начался где-то между Питером и Москвой, а заканчивался сейчас на Пресне, на подъезде к парковке.

Олег, Марго, Левушка, Кирилл, Лика. И еще много всяких людей, с которыми надо было если не встретиться лично, то поговорить по телефону. Хотелось поскорее оказаться дома, скинуть тесные туфли, принять душ, лечь в постель — и отключиться от всего. Хотя понимала, что вряд ли получится.

Между туфлями и душем написала Лике:

«Я дома. Все норм. Как ты?»

«Ок. Я тоже. Спокойной».

«Спокойной».

Да, как же, норм она! Я видела, какой норм. Как перетянутая струна, тронь — и лопнет. Пока разговаривали о разводе и о Марго, еще держалась, а спросила, как она, и Лика разревелась.

Бедная моя девочка, как же тебя угораздило? А может, и не бедная, может, и хорошо, что все так. Только странно, очень странно. Его сын, моя дочь… Но вдруг было задумано изначально: мы с Андреем встретились только для того, чтобы потом встретились они? И тогда, и сейчас? Не вышло у нас — может, получится у них?

Стас не глянулся мне с самого начала, с первой встречи, хотя он сам как раз очень старался понравиться. Может, поэтому и не понравился? Данила, несмотря на имидж дурковатого клоуна, отторжения не вызывал. Симпатии, правда, особой тоже, но сколько я его видела-то?

Конечно, я волновалась за нее. Это было нормально. Когда кого-то любишь, всегда волнуешься. Но жизнь научила меня держать беспокойство при себе и не ставить его в упрек другому человеку: «Мы же волновались!» Как ни странно, всю токсичность этой фразы я поняла именно тогда, когда сама сказала ее Лике. Иногда мне удавалось чему-то научиться на своих ошибках, если уж не училась на чужих.

Хотя чего волноваться-то? Это жизнь. Ее прежняя разбилась вдребезги, а на обломках вдруг вспыхнуло новое чувство. Неважно, будет ли оно коротким, как век бабочки-поденки, или вырастет во что-то долгое и прочное.

Босиком прошлепала на кухню, постояла задумчиво перед холодильником. И завтракала кое-как, и в обед обошлась чаем с конфетой, и у Лики выпила две кружки кофе с какими-то доисторическими окаменелостями. Но ничего не хотелось. Желудок, конечно, спасибо не скажет, и будет прав.

Под душем я вспомнила разговор с Ликой. Ту часть, которая про секс. Что нестарая, красивая и нечего списывать себя в утиль. Рука машинально пробежала по шраму: вокруг соска, вниз и под грудью. Справа зажило хорошо, если не знать, то и не заметно. Слева пришлось делать лазерную шлифовку. И вот надо оно мне было? Но в сорок казалось, что это уши спаниеля, ужас-ужас. Как выяснилось, на прочность брака форма груди не влияет от слова «совсем».

Соски отреагировали на прикосновение, как две собачки Павлова. Сжались в вишневые косточки. Следом заполыхал живот. Последний раз — он был ровно неделю назад, в прошлый понедельник. Очень даже горячо. Как обычно. В повседневной рутине меня многое настораживало — чувствовала: что-то не так. Но только не в постели. Говорят, женщина должна догадываться, что она у мужчины не единственная. Так вот по сексу я бы точно не догадалась.

Моя приятельница Вика как-то сказала: в нашем возрасте трахаешься и не знаешь, а вдруг это в последний раз. Я тогда еще посмеялась. Мол, это не только в нашем возрасте так. Сегодня ты жив, а завтра, возможно, и нет.

Я не о том, отмахнулась Вика. Мужик за полтос может не только умереть. Может сказать: извини, дорогая, но караул устал и ушел на пенсию. Аденома простаты и все дела. Мы тогда еще поспорили, являются ли альтернативные способы полноценной заменой традиционному, и сошлись на том, что это та самая жопа, которая на бесптичье соловей. Хорошо как десерт, но не как основное блюдо.

Сейчас я бы дополнила, что мужик за полтос может не только умереть или уйти на сексуальную пенсию. Он может еще и в самом буквальном смысле уйти и трахать другую бабу. А тебе останется лишь купить вибратор и утешать себя тем, что его будущая аденома перепадет этой самой другой.

Или же найти замену. Вопрос, конечно, интересный. Хоть и говорят, что хер ровесников не ищет, но это спорно. С большого голоду и при отсутствии альтернатив — возможно, а так… Мальчишкам пятидесятилетняя бабуля не интересна, ровесники тоже хотят помоложе. Те, кто старше? Ну вот правда — зачем мне старый дед? Тем более посторонний дед с его возрастными тараканами и болячками. Когда со своим проживешь лет так тридцать-сорок, это не пугает, как и потеря эстетики. А вот к чужому привыкать — такое себе.

Кирилл? Это было бы, конечно, любопытно. Он работал с Олегом уже лет пять и правда поглядывал на меня с интересом. Таким приятным, неназойливым интересом, не выходящим за рамки дозволенного. Вот только мой интерес к нему тоже не превышал простой симпатии. Но, может, как раз и ничего? Какие там страсти-мордасти в нашем возрасте? Насколько мне было известно, постоянной дамы у него не было. Устроить Олежке конфликт интересов? Вышло бы зачетно. И, возможно, полезно.

Боже, о чем я думаю?

Как о чем? О сексе. А что?

О сексе не думать надо, Саша, им надо заниматься. А если возможности нет, ее надо искать. Для женского здоровья воздержание вредно, особенно в осеннем возрасте.

Я представила, как выхожу на улицу поискать возможность, и расхохоталась — хотя ничего смешного в этом не было.

А ночью мне приснился Ветер. Ничего такого. Мы просто стояли на спуске Дворцовой набережной, как много лет назад, и он сказал: «Я загадал, какого льва ты выберешь». Проснувшись, я так и не смогла вспомнить.

Правого? Или, может, левого?

Но почему-то не сомневалась: это важно.

Жаль, что нормальное снотворное только по рецептам. Лезть в даркнет не хочется, там не знаешь, что подсунут, никакой гарантии. Сходить к неврологу, поныть, что не сплю уже неделю?

Или переломаться. В конце концов, что за драма? Вот когда настоящая драма была, так не ломало почему-то. На одной злости и отвращении выехала. А это…

Один день уже прошел. Ну хорошо, допустим, пройдет неделя, не переломает, не отпустит. Позвоню и скажу: Дань, я хочу быть с тобой. А он такой в ответ: извини, Лика, но это была просто вспышка. Или наоборот — полное затмение мозга.

Ну что ж… возможно. Как и обратный вариант: у меня схлынет, а он захочет приехать. Но это хоть какая-то определенность. А сейчас — открытый финал. Не вообще финал, а тех суток, которые мы провели вместе. Терпеть не могу открытые финалы в книгах и фильмах. Типа придумай себе сам. Как автосекс. Хотя даже автосекс лучше по факту, хоть как-то напряжение снять. Но это такое лекарство, симптоматическое. Болезнь не лечит.

Ночь и правда без сна, с дремотой в полглаза. Не думать? Не получается. Тогда буду думать, пропади земля и небо. Вспоминать каждую минуту, перебирать их, как четки. До дрожи, до боли, до прикушенных губ.

Утро такое же хмурое, на грани дождя. В башке раздрай, тело ломит. Но нет, точно не простуда. Вот так, оказывается, болеют другим человеком.

Что я вообще в нем нашла?

Ответ: все. Все, что мне нужно. Или так кажется, но это одно и то же.

Сижу на работе, смотрю в монитор. Строчки, графы… План надо было сдать вчера, а у меня конь не валялся. И валяться, скотина такая, не собирается.

— Лика, когда закончишь? — спрашивает Ирина Петровна.

— После обеда, — бессовестно вру я, а сама открываю в компе VK.

Соцсети на работе с компа официально запрещены, но мы научились обходить систему, забираясь туда инкогнито. Залогиниться нельзя, а читать можно. Именно этим я и намерена сейчас заняться — подглядывать в замочную скважину. И никто не прикопается, что отлыниваю в телефоне от работы.

Поиск. Данила Ветров — овердофига, и все не те. А если Даниил? Тоже мимо. Равно как Даня и Данил. Акк у него точно есть, упоминал про Контакт. Ладно, пойдем другим путем.

Нахожу официальную группу «Перевала», упорото проглядываю подписчиков, которых не один десяток тысяч. На второй тысяче глаз цепляется за аватарку — хаски. Dan? Вот ты где, голубчик! Значит, не только моя ассоциация, и сам знаешь, что похож.

Открываю страницу, листаю. Не без опаски — а вдруг наткнусь на фотки с девушками. Хоть и сказал, что сейчас никого нет, но и на бывших любоваться не хочется. Но нет, ни одной. Постов много. Клипы, картинки-демотиваторы, фотографии Питера. Очень такие… как он сам.

Отражение черного кота в луже. Пустой взгляд атланта. Табло на станции метро с цифрами «00:00». Одинокий желтый лист на голой ветке. Чей-то темный силуэт в арке старого дома.

Вспоминаю вдруг босую девчонку на улице. Сущность, сказал он… А еще кота, шедшего за нами. И подмигнувшую кариатиду. И Семимостье, где загадала желание.

Темная сторона души. Души Питера? Или моей?

Понимаю с удивлением, что хочу вернуться. Не только к Даниле. Питер, походу, и правда поймал меня. Не отпускает, тянет к себе. На болота.

Но я же не хочу? Москва — моя родная, любимая, теплая, светлая! Я здесь выросла, здесь все знакомое. Я живу в ее ритме. В Питере все не так.

Эмильевич встает, втыкает наушники, берет ветровку. Что, уже обед?

Черт…

Все равно есть не хочется, буду работать. Свожу в таблицу текст, то и дело зависая, похлеще компа. Пищит телефон — вздрагиваю, как и вчера.

А вдруг?..

Нет, Ольга, университетская приятельница, из самых близких. Тоже почти подруга.

«Волкова, ты днюху зажала?»

Прекрасно, еще одна. Ну да, всегда отмечали бабским коллективом, на следующий день или через день, как получалось. Стас говорил снисходительно: идите, только не напивайтесь. Сегодня? Почему нет? Еще один вечер убить.

«В Питер ездила на выходные. Можем сегодня вечером».

«Как обычно, в «Кристалле»? Во сколько?»

«От семи и дальше».

Делаю девчонкам рассылку. Двое соглашаются, остальные не могут. Ну и ладно, вчетвером — норм. Настроение, конечно, не для посиделок, но хоть отвлечься.

Финальный рывок. Заканчиваю, скидываю начальнице, выхожу в коридор — пройтись, размять ноги. И по подляни тут же натыкаюсь на Стаса.

— Лика, давай поговорим. — Он тащит меня в сторону зимнего садика.

— Какого хрена?! — вырываю руку. — Не о чем нам с тобой разговаривать.

— Лика, пожалуйста, — смотрит умоляюще.

Почти месяц держался на расстоянии, а теперь, когда до заседания суда осталось чуть больше недели, вдруг активировался. Вчера с цветочками, сегодня поговорить.

— Что, Стас, Катя больше не дает?

— Лика, это была ошибка. Я не знаю, как так вышло. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Последний. Вот увидишь…

Что, интересно, я должна увидеть? Что ты не потаскун, просто звезды так неудачно сложились? И развидеть должна дивную картинку, как ты ей втыкал на столе?

— Лика, я без тебя не могу. Я тебя люблю, очень люблю!

А чего громко-то так, Стасик? Я не глухая.

А, понятно. Мимо идут две тетки из бухгалтерии. Косятся с любопытством. Ну все же в курсе этого ёперного театра. И сейчас тоже выступление на публику, которое бесит еще сильнее.

Молча разворачиваюсь и ухожу обратно в отдел. Хочется помыться. Ну или хотя бы руки протереть. На столе у помешанного на чистоте Эмильевича всегда есть спрей-санитайзер. Беру и щедро опрыскиваю ладони. Символически.

— Ковид не спит, — поясняю в ответ на удивленный взгляд. — Даже если он всего лишь заговор бигфармы и мирового сионизьма.

«Пытался уехать. Пустая бравада…»

В голове крутилось раз за разом, как заевшая пластинка.

Я еще застала виниловые пластинки. Нет, не просто застала, я на них выросла. У бабушки их было много, очень много. Мой покойный дед был настоящим меломаном. В основном классика, даже немного дореволюционных — с ангелом. Бабушка потом покупала и эстраду всякую. А еще сказки! Их я могла слушать часами. Иногда иглу заедало — на особо заслуженных и заслушанных.

Вот так заела песня, которую Ветер поставил на рингтон.

Ветер, Питер… Сон со львами…

Я правда думала, что тема закрыта? Что-то не похоже.

Лев Игоревич приехал, как и обещал, утром, к началу рабочего дня. В свои семьдесят все такой же бодрый и подтянутый, хотя и сдал заметно после смерти жены. Сразу уселся за компьютер изучать наследство Маргариты. Тут стоило отдать ей должное, дела у нее всегда были в полном порядке. Не будь она такой сукой, лучшей помощницы не найти. Не считая Левушки, конечно, тот вне конкуренции.

— Что в первую очередь? — спросил он, быстро просмотрев все рабочие файлы.

— Вернисаж. И закрытие. И… в общем, все остальное.

— Понял, — кивнул он. — Сделаем.

И даже не спросил про зарплату. Но ему я в любом случае собиралась платить больше, чем Марго. Просто потому, что это Левушка.

Одна головная боль ушла, зато другая заняла освободившееся место. То есть она была и вчера, но сегодня заполнила весь доступный объем.

Что за спешка с разводом? И не надо про «хочу быть с любимой», это в пользу бедных. Кто тебе мешает с ней быть? Давно мог уйти, для этого даже разводиться не надо. Ушел и ушел. Или, по крайней мере, развестись спокойно, без этой формулы-один.

Нет, господа, тут явно что-то нечисто. Я подумала об этом еще вчера утром, после разговора с Олегом. Встреча с Кириллом укрепила в этом мнении, а слова Лики о «каминг-ауте» дополнили картину.

До сих пор у меня не было оснований считать Олега нечестным человеком. Конечно, никто не ангел, все по мелочи подвирают, а иногда и не по мелочи. Но я доверяла ему, и не только в плане супружеской верности. Однако сейчас, когда он фактически меня предал, на некоторые вещи посмотрела совсем другими глазами.

Скажем так, в деловых вопросах грешки, а то и целые жирные грехи за ними водились. И оправдывал он себя тем, что бизнесом в белых перчатках не занимаются. А кто пытается, тот быстро прогорает.

Если бы Олег просто ушел и оставил нам с Ликой квартиру, я и то засомневалась бы, нет ли тут какого подвоха. Но когда он оставил ее фактически в обмен на быстрый развод… Я ничего не могла с собой поделать, мерещился мне в этом, если мягко, то обман, а если жестко, то самый натуральный наёб.

Я даже залезла в интернет и погуглила, можно ли подарить квартиру с обременением — например, заложенную. Выяснилось, что можно, но это обязательно должно быть указано в договоре дарения. То есть втюхать нам вместе с квартирой свои долги в темную голову не получилось бы.

Чем больше я думала, тем меньше понимала, но тем больше крепла уверенность, что главная фишечка не в Марго и его предстоящей женитьбе на ней, а именно в экспресс-разводе. На этом фоне предложение Лики «поулыбаться Кириллу» выглядело уже не таким бредовым.

Собственно, почему бы и нет? Связь Олега с женщиной, которую я сама привела в дом, освобождала меня от каких-либо моральных обязательств. Ну а Кирилл — человек взрослый и сам рисует себе пресловутые красные линии.

Он приехал после обеда, как мы и договорились.

— Кофе? — предложила я.

— Не откажусь, — улыбнулся Кирилл. — У вас новая секретарша?

— Старая. Во всех смыслах. Но мой очень хороший друг. И к нему муж уж точно не уйдет. Впрочем, мужа все равно уже нет.

— Формально пока есть, — возразил он, на что я не ответила.

Кофе сделала сама — еще не хватало просить об этом Левушку. Референт не секретарша. Поставила перед Кириллом чашку, сахарницу, достала коробку конфет. К теме подъехали, можно начинать.

— Кирилл… — Я посмотрела на него из-под ресниц. — Дарственную будем заверять у нотариуса.

— Вы близкие родственники, это не обязательно. Пока еще не обязательно. Только лишние расходы.

— Кирилл, дарственную будем заверять у нотариуса, — повторила я как дебильному ребенку. — С проверкой обременений, разумеется.

Он чуть приподнял брови. Я поймала его взгляд и не отпускала. Глаза в глаза, зрачки в зрачки. Кто кого?

Он не сдался, но что-то дрогнуло. Не губы, нет. Что-то в глазах. Тонкий-тонкий, едва заметный намек на улыбку.

— Не там копаете, Александра, — сказал тихо, как будто кто-то мог подслушать.

Я подалась вперед, навстречу. Положила подбородок на сцепленные пальцы, по-прежнему глядя на него в упор.

— Подскажете направление?

Это была провокация, и она сработала.

— Поужинаете со мной?

— Охотно.

Я не солгала. Мне и правда хотелось. И не только ради попытки расколоть его. Именно сейчас, в этой перестрелке, он стал мне капельку интереснее. Как мужчина.

— Отлично. У меня еще одна встреча сегодня. Во сколько за вами заехать? В шесть, в семь? Какие-то предпочтения?

— Лучше в семь. Место выберите сами, я всеядна.

— Там и поговорим. Олег Константинович рассчитывает все сделать быстро, чтобы на этой неделе подать заявление на развод.

Олег Константинович может засунуть свои расчеты туда, откуда не достанет ни один проктолог, даже если сделает в процессе полный массаж простаты. Но озвучивать это я пока не собиралась. Сначала дарственная и все остальное, а там посмотрим. Супружеская измена — лучшее лекарство от бескорыстия.

— Лик, ты в порядке?

Ольга машет у меня перед глазами ладонью с растопыренными пальцами. Что за идиотская манера? Штамп из кино.

Сидим в клубе за столиком, вчетвером. Сегодня тут чистый танцпол, без живого звука. Что-то отжигает диджей, его никто не слушает. А я словно и здесь, а на самом деле за семьсот километров отсюда. В клубе «Черный лис». Мы с мамой, а на сцене — «Перевал». И Ветер.

У мамы сейчас то ли свидание, то ли деловая встреча. А может, и то и другое. Еще днем прислала сообщение:

«Мы с ним сегодня ужинаем».

«С кем?»

С отцом? Или — чем черт не шутит! — Ветер примчался?

«С Кириллом».

«Бог в помощь».

Понимаю, это важно. И по делу, и просто для нее. Отец позади, Ветер, надо думать, тоже. Нужно жить дальше. Реально жить. К тому же увести у отца человека из ближнего окружения, который в курсе всех его дел, — это была бы зачетная месть.

В общем, понимаю, что важно, что меня тоже касается, но все равно это словно в параллельной вселенной.

Прости, мазер, но сейчас у меня только один вектор. Как там у обожаемого Маяковского?

Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! У него пожар сердца.*

— Ты и правда какая-то странная, — Майя смотрит на меня, сдвинув брови. — Из-за Стаса, что ли? Переживаешь?

Из-за Стаса? Это предположение кажется настолько нелепым, что я громко то ли фыркаю, то ли хрюкаю. В голову вдруг приходит неожиданная мысль: измена Стаса — самое лучшее из того, что он мог придумать. Лучшее, что могло произойти. Иначе так и жили бы мы с ним, детей родили. А потом все равно бы развелись.

Почему? Да потому что не было у нас вот этой вот сумасшедшей волшебной искры. Она не высекается простым трением гениталий. Она либо есть, либо ее нет.

— Лика, у тебя глаза светятся, — говорит Даша. — Как у кошки.

— Девки, я влюбилась, — признаюсь обреченно.

— Ого! — Приоткрыв от удивления рот, Ольга становится похожей на эти два круглые «о». — И кто?

— Ну что значит кто? Мужчина.

— Уже неплохо, — хихикает Майя. — И где ты его подцепила?

— В Питере.

— Скверно, — трезво оценивает Даша. — Рыжие и черные тараканы вместе не живут.

Хоть я и согласна, но из чувства противоречия все же возражаю:

— Я тоже в Питере родилась.

— Ну и что? — пожимает плечами Ольга. — Выросла-то в Москве. Кому-то придется переезжать, и это действительно хреново. А если нет, то на расстоянии любовь обречена.

— Да подождите вы! — машу рукой и едва не сбиваю бокал. — Никто никуда не переезжает. Все вообще… непонятно.

— Непонятно? — переспрашивает со скептической гримаской Даша. — А у вас было что-то?

Было ли что-то? Хороший вопрос — как обозвать то, что было?

— Смотря что ты имеешь в виду.

— О боже, Волкова! Трахались или просто друг на друга смотрели? Он вообще о твоем существовании подозревает?

— Подозревает. Смотрели. Трахались.

— И как?

Выразительно молчу. Улыбаюсь.

— Ясно. — Майя машет рукой. — Все с тобой ясно. И все-таки кто такой? Помимо мужского пола?

Не надо бы, но меня распирает. Если не поделюсь, то лопну.

— Финансовый аналитик. В «Газпроме» работает.

— Ого! — повторяет Ольга.

Слышу нотки зависти и не могу удержаться, чтобы не добавить:

— Сын Ветрова.

— А кто такой Ветров? — морщит лоб Даша. — Футболист? Из ихнего «Зенита»?

— Музыкант. Андрей Ветров. «Перевал».

— А-а-а…

Ну да, для них это что-то из каменного века. Времен бабушек и дедушек. Ну ладно, родителей — один хрен. В общем, не впечатлило. «Газпром» куда круче.

Хочу сказать что-то еще и даже рот открываю, но так и застываю с открытым.

Потому что вижу Данилу!

Он стоит у бара, в профиль, с кем-то разговаривает. Та же стрижка, те же футболка и джинсы.

Не может быть! Откуда он здесь?! Не просто в Москве, а именно в этом клубе?

— Лик, ты чего? — Ольга дергает меня за рукав.

Стряхнув ее руку, встаю, но даже не успеваю выйти из-за стола. Данила поворачивается — и твою же мать! Никакой это не Данила. Вообще не похож, разве что блондин.

Вот так люди и сходят с ума. Сначала думают, потом начинает мерещиться. А потом можно вызывать санитаров.

— Черт, показалось.

— Этому фантику больше не наливать.

Да если бы фантик налакался до Данил в глазах! Так нет же, почти трезвая. Утром на работу. Мистика? Да нет, просто Лика на самом деле втюрилась. Слышала о таком: о ком думаешь, того и видишь. Но никогда ничего похожего со мной не было.

Домой приезжаю в двенадцатом часу. У подъезда сидит черный кот и сосредоточенно нализывает лапу с растопыренными веером пальцами. Косится на меня желтым глазом и продолжает свое занятие, пока я его фотографирую.

Данила говорил, что котов нельзя прогонять от подъездов. То есть от парадных. Потому что они что-то там охраняют. От сущностей. Но это там, в городе-на-болотах, а здесь? А может, это мой персональный кот — приставленный ко мне?

Что-то я реально уже ку-ку. С кем поведешься — так тебе и надо.

Закончив, кот степенно уходит. Путь свободен. Поднимаюсь наверх, захожу в квартиру. Душ? На фиг, утром. А сейчас — спа-а-ать.

Ложусь, но не могу удержаться, снова открываю Контакт, страницу Данилы. А там новая фотография: утренняя улица и вереница поливалок у какой-то колонки. Заправляются водой. И подпись: «Поливалки пришли на водопой».

Случайная фотография? Или нет? Когда мы бродили по городу, нас чуть не облила такая поливалка, едва успели отскочить.

Почему-то появляется такое чувство, что он тоже думает обо мне. И знает, что заходила на его страницу. Мы же договорились не звонить и не писать. А тут такое… читерство. А он, интересно, мою страницу нашел?

Иду к себе и выкладываю фото кота. Если зайдет, то точно поймет, что это в ответ.

Словно теплее вдруг становится. Выключаю свет, улыбаясь, и тут же засыпаю.

-----------

*В. Маяковский. «Облако в штанах»

— Были в «Белом кролике»? — спросил Кирилл, выруливая со стоянки.

— В «Белом кролике»? — переспросила я. — А, «White Rabbit»? Это который в «Смоленском пассаже»? Не была, но слышала. И что там?

— Там Алиса в Стране чудес, и вообще все страньше и страньше. Камин и прочее викторианство, но с панорамными окнами. При этом упор на русскую кухню со всякими исподвыподвертами. Борщ с карасями, кроличьи почки со сморчками, треска с арбузной редькой и так далее. Говорят, входит в двадцатку лучших ресторанов мира.

— Со всякими исподвыподвертами… Богато. Главное — чтобы после всех этих экспериментов кишечный трактик не засорился. У нас вернисаж завтра.

— Кишечный трактик? — рассмеялся Кирилл.

— А, это из семейных мемов. Лике было месяца три, мы приехали к свекрам на дачу. И что-то ее разорало ночью. Никто не спит, а свекор такой: «Может, у деточки кишечный трактик засорился?» Ну так и осталось.

— Да, в любой семье такая копилка есть, наверно. Словечки, фразочки — не понятные никому со стороны. Нины уже давно нет, а я столько всего помню.

— Знаете, Кирилл… — Я покосилась на его четкий профиль. — Я вам сейчас даже немного завидую. Покойные — они на небесах. Не только в метафизическом смысле. На небесах и в поднебесье. В том смысле, что смерть работает как фильтр для памяти. Очищает от всего мелкого, ненужного. Оставляет только главное. Лучшее. Живому человеку трудно конкурировать с умершим.

— Вы правы, Саша, — кивнул он. — Конкурировать не стоит. Это разное. Прошлое и настоящее.

— Но вы, извините за бестактность, больше не женились. Не нашли такую же в настоящем?

— Такой же уж точно не будет. — Кирилл усмехнулся, и я отвесила себе мысленную затрещину. — Другие? Были. Не хотел детям мачехи. А когда они выросли… — Он оборвал фразу и невнятно выругал борзого байкера, притершегося к машине почти вплотную. И так же ловко уклонился в сторону, как этот бородач в бандане: — А собственно, чему завидуете?

— Да вот таким очищенным воспоминаниям. Парадокс: смерть убивает, но при этом очищает. А измена — наоборот. Физически все живы, но память отравлена, любовь убита. Каждое, даже самое светлое воспоминание запачкано этой грязью.

— Понимаю, — кивнул он. — Насколько это возможно, конечно. Знаете, время работает так же. Как смерть. Но только длительное время. Не год и даже не десять лет. Первый раз я женился в восемнадцать. Не спрашивайте зачем.

— Подумаешь, бином Ньютона. Если не по залету, значит, по огромной любви.

— Ну да, — согласился Кирилл. — Тогда казалось именно так. Что такой любви никогда ни у кого не было и никогда не будет. А через два года развелись. Очень нехорошо. Нет, обошлось без измен, но оказалось, что любовь куда-то испарилась. Первое время даже вспоминать не хотелось, так неприятно было. А за четверть века муть осела. Плохое ушло в тень, хорошее, наоборот, вышло на первый план.

Холодок пробежал по спине: я невольно вспомнила разговор с Андреем.

Да, именно так и было. Плохое ушло в тень.

Оставив машину в паркинге, мы поднялись на шестнадцатый этаж. Хостес предложила столик в глубине зала, но я попросила более уединенный вариант. В итоге мы оказались у полукруглого окна. Официант принялся расхваливать «дегустационный сет».

— Морской еж с облепихой, камчатский краб с соленым лимоном, — прочитала я вслух из меню. — Хурма с козьим сыром и черным трюфелем. Как-то стремновато.

— А кто-то говорил о всеядности, — поддел Кирилл.

— Да съесть-то я могу, не вопрос. Вопрос — что будет потом.

— Ну да, вернисаж.

В итоге я остановилась на салате с маринованными маслятами и филе утки с инжиром.

— Ну так что скажете, Кирилл, — вернулась я к нашим баранам, выпив для разгона пару больших глотков вина, — в каком направлении мне копать?

— А может, на «ты»? — предложил он.

— С минералкой-то? — Я покосилась на его бокал. — Ну… ладно, давай.

Мы чокнулись, выпили, целоваться не стали.

— В каком направлении? — Кирилл скептически осмотрел подцепленный на вилку сморчок. — Ты же понимаешь, что открытым текстом я сказать не могу, хотя и знаю, конечно?

— Профессиональная этика, — хмыкнула я. — Понимаю. Но главное ты уже сказал. Что наёб имеет место быть.

Он чуть приподнял брови.

Ну да, Кирилл Максимович, Александра Викторовна не чужда изящной лексики. Шокирует? Извини. Но меня больше шокирует ситуация.

— С другой стороны, все это здорово напрягает. То, в чем я вынужден участвовать.

— Ну тут только либо крестик надеть, либо трусы снять. То есть наоборот, конечно.

Прозвучало очень даже двусмысленно. Тем более крестик он уже фактически снял.

— Ты просила направление? — Кирилл накрыл мою руку ладонью, но тут же убрал. — Окей. Счета. Расход за последний месяц.

— Это сложно, — вздохнула я разочарованно. — У нас формально общий счет, но на самом деле у меня просто доступ к его счету. В том смысле, что я могу им пользоваться. Но отчета по тратам Олега мне никто не даст.

— Не этот, — покачал головой Кирилл. — Другой. Его личный.

— Ну… туда мне тем более не забраться. Подожди! — Все было так просто, а я не видела ничего у себя под носом. — Только скажи, да или нет. Волков купил со своего личного счета что-то масштабное. Замок, яхту, самолет, «Microsoft» — неважно. Что-то такое, что пришлось бы делить при разводе. Поэтому заплатил сейчас, а оформление отсрочил. И стоит это неважно что намного больше, чем квартира, которую он нам с Ликой отстегнул с барского плеча.

— Ты умная женщина, Саша, — улыбнулся Кирилл. — Десерт?

— Да. Черешневый медовик и флэт уайт с миндальным молоком.

— Ты хорошо читала договор дарения? — спросил он, когда официант отошел.

— Да. — Я оторвала полоску салфетки и обмотала ее вокруг мизинца. — Там нет ни слова о том, что он дарит нам квартиру в обмен на согласие развестись быстро. Просто дарит.

— Вот именно. Потанцуем?

— Почему бы и нет. — Я встала и подала ему руку.

Среда. Середина. Да ладно, никакая не середина. Два дня прошло, а после среды еще четыре. До конца недели. Сплошное жульничество.

В метро захожу на страницу Данилы. Снова инкогнито. Мало ли у него какая прилога-шпион стоит, фиксирует, кто заходил. Не хочу светиться. Пусть догадывается. Даже если эти фотки специально для меня.

Мост, вода, туман над водой — это новая, выложена полчаса назад.

Только на воду смотри вскользь, поверху. И никогда прямо вниз с моста или с набережной, под воду.

— Почему?

— Потому что это не совсем вода.

Наверно, я все-таки сделала что-то не то. То, чего нельзя было делать. И дала чертову городу власть над собой. От этого немного страшно, но…

Наверно, так было надо.

Под моей фоткой кота три десятка лайков. Просматриваю, кто их оставил. Dan'а среди них нет. Ну было бы странно, если бы был. Украдкой фотографирую вагон, заливаю на страницу.

«Утро в Москве…»

На работе такое ощущение, будто порвалась надвое. Половинки полощутся на ветру, как флаги, а между ними нервы и кровеносные сосуды, натянутые, как струны. И звенящие — тоже как струны. Не дают разлететься, держат.

Одна половина — здесь. Сидит в офисе и даже вроде бы работает. Вторая — там, под перламутровым небом, серебристо-оранжево-розовым, как сердцевина морской раковины. Там, где пахнет холодной водой, пылью и мокрым асфальтом. Там, где по улицам разгуливают сущности, а черные коты стерегут порталы между мирами.

— Лика, ты о чем вообще думаешь?

Вздрагиваю и не сразу понимаю, где я и что происходит. Ирина Петровна смотрит на меня, сердито поджав губы. Когда она так делает, моментально перепрыгивает из сорока пяти в шестьдесят. А еще у нее прорезается вертикальная морщина между бровями, прямо как траншея.

Сходила бы ты ботокс уколола, что ли? Что ты ко мне прикопалась?

— А что такое? — стараюсь не хамить, но получается плохо.

— Ты план свой проверяла? Там ошибка на ошибке.

— Грамматические?

Она молча кидает мне на стол распечатку, раскрашенную желтым маркером.

М-да… и правда. Когда копировала из черновика, тупо навтыкала не в те графы. По реке плывет топор из села Кукуева.

— Исправляй давай. Это тебе не косметику сексом продавать.

А вот это уже обидно. Намек на мой диссер, который совсем про другое. То есть и про это тоже, но уж точно не в такой формулировке.

Что я вообще здесь делаю?

Сижу. Работаю. Составляю никому ненужные планы, графики и отчеты, чтобы компания продавала все больше, больше и больше всякой никому не нужной хрени. Получаю зарплату. Зарабатываю пенсию.

Так идет за годом год, так и жизнь пройдет…*

Исправляю, по два раза проверяя каждую строчку. Заодно убиваю время.

— Там недовольны, — сухо говорит Ирина Петровна, указуя перстом влево. В сторону кабинета генерального.

— Мною недовольны? — уточняю я, перекидывая ей исправленный план.

— Нами недовольны. Отделом. Нашей работой.

— Мною недовольны? — спрашиваю еще раз. — Конкретно?

— Лика, а что вообще происходит? Ты ведешь себя как… невоспитанный подросток. Я понимаю, твоя личная жизнь…

— Моя личная жизнь никого не касается, Ирина Петровна.

— Если она мешает работе, то это касается уже не только тебя, Лика. Все эти служебные романы…

— Мы будем это обсуждать? — Я чувствую, что завелась не на шутку и даже не пытаюсь сдерживаться. Как паровой котел из «Сияния» Кинга. Пар из-под заплат. — Давайте тогда уже заодно и вашу личную жизнь обсудим. Если она есть, конечно, в чем я крупно сомневаюсь. Если бы была, чужая вряд ли так интересовала бы.

Ирина Петровна второй год в разводе. Закрутила с начальником техотдела и ушла от мужа, но новые отношения не сложились. Так что насчет служебных романов ей лучше было бы помалкивать.

Повисает напряженная тишина. Эмильевич, приоткрыв рот, прижимает руки к щекам, как бесячие девки с обложек любовных романов. Петровна оттенком догоняет холодный борщ.

— Обещаю вам, Лика Олеговна, что аттестацию вы не пройдете.

— Так чего ждать?

Пожав плечами, беру из принтера лист бумаги и пишу заявление по собственному. Сегодняшним днем.

— Лик, ты с ума сошла? — испуганно ахает Света.

— Нет. Наоборот. Вошла в него обратно.

Петровна, едва не прорывая бумагу ручкой, ставит визу: «Не возражаю. С 27.06.2024».

— Отнеси секретарю и убирайся. Прямо сейчас. Расчет на карту.

— С удовольствием.

Иду в приемную. Катька испуганно дергается. Кладу перед ней заявление, возвращаюсь в отдел. Ирина Петровна делает вид, что меня не замечает, пристально смотрит в монитор. Собираю вещи — их немного. Это Эмильевичу понадобится «Газель», чтобы вывезти все скопленное за время работы барахло, а у меня все помещается в сумку. Даже кружку оставляю у кофемашины, черт с ней.

Прощаюсь с девчонками и Пашей, внизу сдаю охраннику пропуск, выхожу на улицу. Сильно парит, к ночи обещают грозу. Ветер крутит мусорные вихри. Успеваю сфотографировать один такой смерчик, выкладываю в Контакт с подписью: «Ветер перемен».

Свобода — с привкусом горечи. Жалею? Скорее, нет, чем да. Не так уж мне там и нравилось. Вроде, и неплохая работа, и зарплата приятная, и перспективы, но как-то… душно. Всегда было. А тут еще и Стас под ногами путается.

Иду к метро. У мамы в галерее сегодня открытие выставки. Вернисаж. Почему бы не заглянуть? Заодно узнаю, что она там с Кириллом наразговаривала.

От «Маяковской» иду пешком. Мой любимый маршрут, но сегодня ничего не радует. И Москва, родная, любимая, кажется сейчас какой-то… пресной? Слишком простой? Предсказуемой?

Будто вдруг выросла из нее, как из старой одежды.

Эта чертова питерская плесень закинула в меня свои споры, и они проросли — внутрь, вглубь, тонкими прозрачными нитями грибницы. Может, еще и жабры вырастут — иначе как они там дышат такой сыростью?

Фильм ужасов, твою мать!

Захожу в галерею, здороваюсь с Люсей-администратором, с охранниками, иду в тот зал, где вернисаж. Народу много, разгуливают туда-сюда, разглядывают картины, попивая шампанское. Беру с подноса бокал, канапе с ноготок на шпажке. Из вежливости бросаю взгляд на разноцветную мазню.

Мама, в изумрудном шелковом платье, стоит в углу и разговаривает с художником. К ним подходят, поливают восторгами. Мама замечает меня, кивает — а я замечаю, что у нее как-то очень знакомо светятся глаза.

О-о-о, маменька, с вами все ясно!

----------

*Неточная цитата из песни В. Цоя «Кончится лето»

Как сказала одна моя знакомая, если ты пытаешься анализировать секс, значит, он не удался. Я не стала бы утверждать так категорично, но в этом определенно что-то было.

Если ты не плавишься от счастья, не просачиваешься сквозь матрас, как растаявшее мороженое, а пытаешься понять, на сколько по шкале до десяти тебе было хорошо…

В общем, это точно не в десяточку.

Нет, не с точки зрения техники, тут-то как раз все было ок. Вполне зачетный оргазм. Но магии не возникло.

А может, и черт с ней, с магией? Не девочка давно. Какая там магия, когда перевалило на шестой десяток? Однако что-то подсказывало: ее наличие, равно как и отсутствие, от возраста не зависит. Вообще ни от чего не зависит. Она либо есть, либо нет.

— Я останусь? — спросил Кирилл.

— Как хочешь, — ответила я, постаравшись, чтобы это не прозвучало по-хамски равнодушно. — Только мне завтра вставать рано.

— Мне тоже. Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной.

Он отвернулся и тут же уснул. А я лежала, смотрела на него и пыталась анализировать… нет, не секс как таковой, а ситуацию в целом. Было в этом что-то абсурдное, какой-то лютый сюр. Совершенно посторонний мужчина лежал рядом со мной в постели, где я больше четверти века спала с мужем. Последний раз — всего неделю назад. На той самой кровати, где мы с ним занимались сексом…

А было бы любопытно посчитать, сколько раз за все годы брака. Ну хотя бы приблизительно.

Ну а чтобы абсурда было еще больше, этот мужчина, работающий на моего мужа… уже одной ногой бывшего мужа, сдал мне его финансовые секретики.

Мне было даже не особо интересно, что там Олег потихонечку купил и сколько это стоило. Жрало другое.

Человек, которого я любила, от которого родила ребенка, с которым прожила полжизни, не только ушел от меня к другой женщине, но еще и пытался обмануть при разделе имущества. Не удивительно, что пробило защиту.

Когда мы с Кириллом танцевали, он слегка коснулся губами мочки уха и вдохнул глубоко, втягивая мой запах. Руки потяжелели, сползли с талии чуть ниже. Живот налился тугим теплом, и я невольно подалась навстречу, втираясь в крепость вставшего члена. Не явно, не откровенно, а так… словно случайно. И усмехнулась, вспомнив разговор с Ликой.

Только если сама захочешь, сказала она.

А я хочу? Правда?

Ну… наверно, да. Клин клином — и все такое. Тем более клин вполне так готов к труду и обороне.

Когда ты больше двух десятков лет спишь с одним и тем же мужчиной, другой — это снова как в первый раз, только без страха и без боли. И невольно сравниваешь. Хотелось, чтобы было невъебенно круто. Круче, чем все прежнее. Чтобы сказать: лучше поздно, чем никогда, но я узнала наконец, что такое настоящий секс.

Но нет. Секс был хорошим — и самым обыкновенным.

Меня стало затягивать в сон, и я еще успела подумать: хорошо, что поехали ко мне, а не к нему. У него точно не осталась бы, вернулась бы домой. Уезжать ночью на такси от мужчины — ну такое себе. Как будто украла что-то и сбежала.

Утром нам обоим было неловко, хотя и делали вид, что все отлично. Старательно, до скрипа, улыбались, за завтраком разговаривали о чем-то нейтральном. Я методично размазывала масло по тосту и думала о том, хочу ли продолжения.

Секс? Возможно. Иногда. Чисто для здоровья и чтобы не чувствовать себя никому не нужной бабкой.

Отношения? Точно нет. Случись все в другое время, в другом месте, может, что-то и вышло бы, но сейчас я была как оголенный нерв, как провод без изоляции. Коснись — и коротнет.

Наверно, не удивилась бы, узнав, что Кирилл думает о том же.

— Спасибо, Саша, — сказал он, поцеловав меня в прихожей. Но не предложил встретиться снова — и слава богу.

— И тебе спасибо. — Я стряхнула соринку с лацкана пиджака, провела пальцами по щеке.

Дверь за ним закрылась. Отражение в зеркале смотрело удивленно, и я подмигнула ему. И пошла выбирать платье. Вернисаж — надо выглядеть на все сто, нет, на все двести.

Выбрала зеленое шелковое, новое, еще с ценником. Стоило как крыло боинга, сидело идеально, шло бесподобно. В самый раз. Надела — и словно почувствовала себя моложе. А может, это тело благодарило так за неожиданный ночной подарок. Ему не было дела до душевных рефлексий, оно свое получило и радовалось.

Левушка подхватил флаг, выпавший из загребущих ручонок Марго, доделал последнее по выставке. Все шло прекрасно — особенно если закрыть глаза на то, что художник, которого выставляли, рисовал не лучше среднего детсадовца. Зато у него были деньги на рекламу и персональную выставку в престижном месте.

Я стояла в зале рядом с художником, здоровалась с гостями, принимала поздравления — было бы с чем! А сама думала о том, как побольнее и поглубже загнать дрын в задницу Волкову. Оптимальным вариантом виделось подписать договор дарения, оформить документы в собственность и даже подать заявление в загс на развод — а потом передумать.

Нет, не выкатывать имущественные претензии. Заявить, что раздумала разводиться. Люблюнемогу. Если так хочешь — то через суд. А я буду игнорировать заседания, приносить липовые справки о болезни и требовать время на примирение.

И так увлеклась этими сладостными картинками из прогнозируемого будущего, что не сразу заметила, как в зал вошла Лика.

А она что тут делает? Удрала с работы ради выставки? Не такая уж она большая любительница живописи, тем более подобной мазни. Да и вид у нее, мягко скажем, странный.

Лика подошла ко мне, невнятно поздоровалась с художником и оттащила меня в сторону.

— Мать, поздравь, — сказала с экзальтированным надрывом и нездоровым блеском в глазах. — Я уволилась. Или меня выперли под жопу. Или и то и другое.

— Ну если хочешь, то поздравляю. Мне тут нужно побыть еще хотя бы полчасика, а потом можем куда-нибудь пойти. Расскажешь.

Брожу по залу с бокалом в руке, рассматриваю кривую мазню, поглядываю искоса на маму.

Платье новое, роскошное. Самое настоящее платье мести. Даже если отец ее в нем и не увидит. Главное — чтобы она сама себя в нем так видела и ощущала.

Хотелось бы знать, почему у нее так блестят глаза. Варианта два: либо она переспала с Кириллом и ей понравилось, либо что-то задумала. Впрочем, вполне может быть и комбо. Обсуждать первый вариант нет никакого желания, это ее личное дело. Понравилось — хорошо, пусть. А вот второй как раз очень даже можно обсудить. Наверняка она что-то узнала.

Откуда-то появляется мой обожаемый Левушка, бросаюсь к нему. Обнимашки, конечно. Он мне был как дедушка. Сколько я его не видела, лет пять? Он постарел, сдал, но держится бодрячком. Хорошо, что мама взяла его обратно вместо Марго. Уж он-то точно нож в спину не воткнет.

Стоим, разговариваем, перепрыгивая с одного на другого. Кто-то зовет его, но, к счастью, наконец освобождается мама. Левушка остается за хозяина, а мы идем в «Пинч» — может, и не самое лучше место, но насиженное. Для ужина еще рановато, заказываем закуски и по бокалу вина. Немного препираемся, кто стартует с новостями. Уступаю — рассказываю про увольнение.

— И что? — спрашивает мама, откусывая от брускетты с камамбером. — Будешь искать что-то? Кстати, ты отпуск ведь не отгуляла?

— Нет. В августе должна была. Значит, компенсацию выплатят. Искать? Есть мысль поговорить с Викешей. Он ведь так меня заманивал на очку.

— С соискательства на очку? — мама морщит лоб. — Про обратный вариант слышала, про этот нет. Обычно поступают заново. Оно тебе надо?

— Да нет, поступать точно нет. У меня диссер уже процентов на восемьдесят написан. Но вдруг на кафедру удастся пристроиться? Ассистентом?

Идея, конечно, так себе. Тема у меня не банальная, перспективная, но кафедра — гадюшник похлеще офиса.

Ладно, с голоду не умру. Нычка есть, родители не бросят. Что-нибудь найду. Сейчас совсем другое в голове.

А может, забить на все — и в Питер?

А может, Лика, там тебя никто и не ждет? Картинки картинками, но мало ли?

Все, срок до понедельника. Никаких резких подрывов и прыжков с места, а там уже будет видно.

— Ладно, мать, я в порядке, не переживай. Давай, колись, что у тебя. Платье — отпад! Где оторвала?

— Юлечка в Швейцарии купила, но что-то не срослось у них. У нее с платьем.

— Тебе — идеально. Настоящее revenge dress. Первая мысль была, когда увидела. Куда там Диана* с ее черной тряпкой. И выглядишь — просто бомба. Свидание прошло успешно?

— Более чем.

— Да? С перспективой?

— Смотря о чем ты. — Она закусывает губу. — Если об отношениях, то нет. Все хорошо, но отношения мне не нужны. Думаю, ему тоже.

— Ну, оздоровительный секс для настроения — тоже годная вещь. А ты о чем?

— Об информации. Кирилл, конечно, открытым текстом не сказал, оправдываясь лояльностью, но мою догадку фактически подтвердил. Отец купил что-то очень дорогое, заплатил со счетов, но не оформил сделку. Пока не оформил. Поэтому и торопится с разводом.

— Фу, гаденько-то как. — Меня передергивает от плеча к плечу. — И счета, которые делить, резко похудели, и имущество приобретено после развода, разделу не подлежит. И не прикопаешься. Не ожидала от него. Хотя… если уж он оприходовал Марго, то и всему остальному можно не удивляться. Что собираешься делать?

— Для начала подпишем договор дарения и оформим собственность. Подадим заявление в загс. А потом я резко передумаю разводиться.

— Красиво, — киваю одобрительно. — А Кирюша не проболтается?

— Вряд ли. Не в его интересах. Олег Константинович — ценный клиент, такими не разбрасываются.

— Если, конечно, это не какая-то тонкая игра сама по себе.

— Не думаю. — Мама качает головой и отпивает глоток из бокала. — Слишком уж тонко. Жопа не пролезет. Ладно, Волк. — Она смотрит на часы. — Мне надо обратно, там еще фуршет. Не пойдешь?

— Не, не хочу. Поеду домой. Может, успею до дождя. Держи в курсе. Прямо даже интересно, чего он такого жирного прикупил. «Газпром»? Или замок в деревне Грязь у господина Пугачева?

— Вот знаешь, абсолютно не интересно, — кривится мама. — Пущай хомяк подавится.

— Где логика? — фыркаю я, допивая вино. — Если у тебя все получится, хомяк подавится разве что от злости. Потому что либо сделка сорвется, либо придется делиться.

Приехать домой до дождя я успеваю, буквально в последний момент. В подъезд забегаю еще по сухому, а когда вхожу в квартиру, за окном уже льет. Что не мешает мне зловредно вызвать самокатчика с сырниками из «Вкусвилла».

Сижу за столом, поливаю сырники вишневым вареньем, гипнотизирую телефон. И чего, спрашивается, жду? Никто не позвонит и не напишет. И я не напишу. А вот в Контактик заглянуть можно.

А там не фото. Там просто эмпетришка — лайв с того самого концерта в клубе. «Девушка с глазами цвета ветра».

Эх, мама, мама…

Жаль, не сложилось у них с Ветром. Такая была бы красивая пара.

А песня какая! Все-таки любил он ее, и очень сильно. Иначе не написал бы так — что мехом внутрь выворачивает, до слез.

Ей тогда было столько же, сколько и мне. Нет, даже меньше. И так же бродили они по Питеру, как мы с Данилой.

От этих мыслей я снова проваливаюсь в воспоминания, и снова крутит, снова ломает. Еще и память тела, которое тоже подключилось и ноет, скулит.

Три дня — полет… совсем не нормальный. Просто адский полет.

Четверг, пятница, суббота, воскресенье… А в понедельник я поеду в Питер. Вот так.

Даже если Данила позвонит и скажет, что все это было ошибкой. Даже если не позвонит вообще и заблочит меня везде, где только можно.

Я просто поеду в Питер. В чертов Питер. В долбаный болотный Питер — чтоб ему утонуть в ближайшее наводнение!

--------

*имеется в виду принцесса Диана, первая жена английского короля Карла III

Да, Лику растащило совсем не по-детски. Хотя она давно уже не была ребенком. Взрослая женщина, самостоятельная, умная. Пусть даже и поглупела сейчас резко. Все мы глупеем, когда влюбляемся. Это нормально. Это механизм природы, которая требует воспроизводства. Оставались бы все люди трезво разумными, человечество давно бы вымерло.

Я тоже ждала вместе с ней конца недели — хоть какой-то определенности. Но для меня это все-таки было вторым вопросом. Что делать, свой порезанный палец важнее войны в Гондурасе. И любовных проблем своего ребенка тоже. Потому что это ее проблемы, даже если по итогу они плавно перерастут в мои. Но это ведь еще не сейчас, правда?

Впрочем, мои проблемы — это точно не трагедия и даже не драма. Встреча с Андреем была как лидокаин на рану. Обезболила и притупила чувствительность. Конечно, новая жизнь еще не началась, я пока болталась на пограничной таможне. А вот когда получу в паспорт штамп…

Понятные параллели.

Правда, штамп по свежему плану действий там появится еще не скоро. Ничего, оно того стоит. Мне же не замуж выходить снова. Это вряд ли. Одного раза вполне достаточно.

Кирилл… Вот это надо было прояснить, конечно. Не хотелось блядской строки*. Во всех смыслах.

Он приехал в четверг после обеда вместе с нотариусом. Пока ждали Лику и пили кофе, беседуя ни о чем, я внимательно наблюдала за ним. Кирилл явно нервничал, и это вряд ли было связано с его должностным преступлением. Тем более он фактически ничего и не сделал, я сама догадалась.

Да, Кирюша, хороший ты мужик, но не орел. К счастью. Потому что не нужен мне сейчас ни орел, ни мокрая курица. Вообще никто не нужен. На пожарище новый лес прекрасно растет, но не сразу, а когда земля отдохнет и насытится всем полезным из золы и пепла. И все же если не нужен орел, это как-то обиднее.

Приехала Лика, и мы подписали все документы по дарственной. Она торопилась куда-то по своим делам, нотариус тоже, а Кирилла я попросила задержаться.

Ну прямо как папа Мюллер: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться»**.

Конечно, я могла ошибаться, и тогда буду глупо выглядеть в его глазах. Но это такая мелочь — по сравнению с мировой революцией.

— Кирилл, давай кое-что проясним. — Я накрыла его руку ладонью, вполне мужским жестом. — Не люблю недосказанности. Она потом выливается в такое, что не расхлебаешь.

Он молча приподнял брови, ожидая продолжения.

— Ты мне очень симпатичен, и позавчера… это было очень даже хорошо. Если захочешь повторить, не откажусь. Но вот отношения мне не нужны. Сейчас — точно. Ни с кем.

Мне показалось, что он вздохнул с облегчением.

Омагад, неужели испугался, что буду вешаться на шею? Возможно, уже были прецеденты из разряда «переспал — женись».

К счастью, обсуждать это не пришлось. Кирилл элегантно поцеловал мою руку и встал.

— До встречи, Саша.

— До встречи, — кивнула я.

Ну вот, и с этим разобрались. Что дальше?

Да, собственно, ничего. Расслабиться и плыть по течению. Через пару-тройку дней документы на квартиру будут готовы. Это раньше требовалось безумное количество телодвижений, сейчас все стало быстро и просто. Как только Олег переведет деньги на мой счет, подадим заявление на развод. Через госуслуги. И это хорошо, исключит вероятность чем-то выдать свою осведомленность. Чем меньше контактов с ним сейчас, тем лучше.

А еще работой стоит заняться, которую в последнюю неделю запустила в труху. Не скидывать же все на Левушку, надо дать ему время втянуться. Он и так герой. Вернисаж прошел на ура, с художника не мешало бы стрясти по повышенному тарифу. Насколько я знала, ни сюжет для московских новостей, ни два интервью с этим мазилой Марго не планировала, это все Левушка оперативно устроил. А самое интересное, что почти треть выставленных картин купили еще вчера и несколько сегодня. Очень хороший результат.

Мне трудно было представить, что заставляет вешать такой ужас на стену, хоть дома, хоть в общественном пространстве. Но это вообще ни разу не мое дело. Мое — выставлять и продавать.

Я занялась перепиской и планами на четвертый квартал: третий был уже полностью расписан. Ушла в это дело с головой и не заметила, как вплотную подступил вечер.

— Сашенька, я тебе сегодня не нужен? — Деликатно постучав, в кабинет заглянул Левушка.

— Нет, можете идти. Спасибо большое.

— Тебе спасибо. Всего доброго, — улыбнулся он и ушел.

Я тоже собралась на выход и только взяла сумку, как зазвонил телефон.

Стас? А тебе-то какого хрена от меня надо?

Зятя, пока еще действующего, я не любила, но старалась этого не демонстрировать. Приязнь изображать не хотелось, держалась самого нейтрального тона. Но сейчас необходимость притворяться отпала, и я улыбнулась кровожадно в предвкушении.

— Слушаю.

— Добрый вечер, Александра Викторовна. Простите, что беспокою, но у меня одна надежда — только на вас.

О как, Стасик! Последняя надежда, говоришь? Ну-ну!

— И?

— Пожалуйста, поговорите с Ликой. Я не хочу разводиться. Я ее люблю. Я не знаю, как так вышло.

Ах ты, кот поганый! Не знаешь, да? Не знаешь, как вышло? Точно так же вышло, как до этого вошло. Возвратно-поступательными движениями корпуса.

Именно это я ему и объяснила. Спокойно и ласково, но в очень экспрессивных выражениях. Отвела душеньку, изложив, что думаю о мужиках, которые суют свою палку в первую попавшуюся дырку, а потом, когда их на этом застукают, почему-то полагают, что их должны понять и простить. Жаль, не успела выплеснуть все, что накопилось: Стас бросил трубку. Но все равно пар выпустила. Теперь можно было и домой.

Хотя… почему обязательно домой? Я женщина свободная, муж не ждет, дети не плачут. Открыла в телефоне «Рестоклуб» и забронировала столик в «Коте Бегемоте», куда давно собиралась.

Гулять так гулять.

--------

*«блядская строка» — название на типографском жаргоне «висячей строки» — последней строки абзаца, попавшей при неудачной верстке на новую страницу

**Известная фраза из телефильма Т. Лиозновой «Семнадцать мгновений весны»

Четверг. День четвертый. Утро после бессонной ночи начинается ближе к обеду.

Плевать. Когда проснулась — тогда и утро. Даже если уже вечер.

Ломка. Самая настоящая. Днем хоть как-то отвлекаешься, ночью тело и мысли объединяются и отыгрывают очки. И это не та тупая хрень, которую романы изысканно обзывают «томлением плоти». С томлением легко справиться ручками. Но это как сбросить давление — все равно наберется снова, потому что идет из головы. А мысли из головы не выбросить. Никак.

Сны рваные, как обгрызанный по углам платок. В них секс и Питер — мрачный, затянутый туманом, холодный. Просыпаюсь, и все тело тянет, ноет, как будто заснула, скрючившись в кресле перед компом. Бывало со мной такое в студенческие годы.

Встать? Зачем. Я на паузе. Можно лежать хоть весь день с перерывом на туалет и холодильник.

Беру телефон, захожу в Контакт. Моя доза метадона*. Не лечит, но поддерживает на плаву, не дает загнуться.

Черно-белая фотография, размытая, словно в тумане. Девушка в белом летнем платье с распущенными волосами, стоит к камере спиной.

Босая…

Как девчонка-сущность. Та тоже была в белом платье и с распущенными волосами.

Теперь уже нет никаких сомнений, что эти фотки для меня. Что это вот такая наша читерская переписка. А чем я могу ответить сегодня?

Фотографирую дождь за окном, выкладываю с подписью: «Почти как Питер…»

Звонит мама, просит приехать в галерею, чтобы подписать документы по дарственной. Оперативно. Похоже, этот обман стал последней каплей. Измену еще можно если не простить, то, хоть и с большой натяжкой, но понять. Седина в бороду, страсть и все дела. Но такая подлятина — это уж слишком. Даже если за ней стоит Марго и дергает за тот самый орган.

Встаю, одеваюсь и еду. Практически мне от этого ни жарко ни холодно. Жить с мамой я не собираюсь, делить квартиру — тем более. Пусть будет. Иногда лучше иметь, чем не иметь. К тому же мне интересно взглянуть на маму и Кирилла рядом. Это может сказать больше, чем любые слова.

А Кирилл явно нервничает. Возможно, переоценил себя. Не всегда стоит переводить симпатию в горизонтальную плоскость. Вроде бы взрослый дяденька. Хотя возраст не показатель. Ни для чего.

Ссылаюсь на дела, ухожу. Пусть разбираются, если им это надо. Я никогда не была сторонницей выяснений. Не сложилось — чего тут выяснять? Хотя вот как раз сейчас мне нужна определенность. Необходима.

Была бы погода хорошая — бродила бы по улицам, а так не знаю, чем себя занять. Иду в кино, на первый попавшийся фильм. Когда я последний раз была в кино одна? Правильно, никогда. Всегда с кем-то. Ну что ж, новый опыт.

Дневной сеанс, народу немного. Какой-то мутный детектив, уже через десять минут теряю нить, но уйти неловко, тем более место в самой середине. Сижу, машинально поедаю соленый попкорн. Какая-то малолетняя парочка поблизости тискается так интенсивно, как будто вот-вот перепихнется прямо здесь.

Такое чувство, что у всех все хорошо. Только я на холоде. Знаю, что это не так, но все равно кажется.

Телефонный звонок лупит по нервам. Ловлю возмущенные взгляды.

Да-да, знаю, не выключила. Не права. Уже ухожу.

Вот и повод забить на эту муру. Пробираюсь туда, где тускло горит лампочка выхода.

Мама? Ну что опять? Поделиться итогами разговора с Кириллом? Оно мне правда надо? Спойлер: нет.

Хочется притвориться мертвой, но все же перезваниваю.

— Волк, чисто для справки. Звонил твой Стасик.

— Он не мой, — отвечаю злобно, кидаю ведро с остатками попкорна в урну и иду к лестнице. — Какого хрена ему понадобилось?

— Хорошо, не твой, — соглашается она. — Не твой Стасик просил на тебя повлиять.

— Какого хрена? — Внезапно начинает ломить зубы, прямо все-все сразу. — Что ж он не угомонится-то никак?

— Говорит, любит не может. Не хочет разводиться.

— Надеюсь, ты ему объяснила, что он это… не прав?

— Я сказала все, о чем из политических соображений не стала говорить твоему папаше. Хотя очень хотелось.

— О-о-о, козырно! — Становится капельку веселее, когда представляю рожу Стаса. Наверняка подобного от тещеньки он не ожидал. Такая ведь приличная Александра Викторовна! — Он жив?

— Не знаю. Разговор прервался. Может, и нет. А что, это тебя беспокоит?

— Ни капли. Спасибо, мазер, ты меня порадовала.

Поднимаюсь в фудкорт, долго-долго сижу там с ведерной чашкой капучино и миндальным чизкейком. Всей шкурой, всем нутром чувствую, как медленно и тягуче сочится сквозь меня время. Наверно, еще никогда оно так не удивляло своей экзистенциальной вариативностью. Казалось бы, вполне объективная физическая величина, промежуток между двумя событиями, измеряемый в эталонных единицах. Но восприятие его может быть таким разным.

Прямо там же, сидя за столиком, беру билет в Питер. На вечер воскресенья. Тот же самый поезд, что и в прошлый раз, только не СВ, а купе. И гостиницу бронирую ту же самую, одноместный номер. В тайной надежде, что он не понадобится.

Маме говорить об этом не собираюсь. То есть не собираюсь сейчас. Напишу, когда сяду в поезд. Почему? Трудно сказать. Вряд ли она станет отговаривать. Просто не хочу пока. Это только мое, личное. Я как змея в линьке. Менять шкуру больно. И страшно.

А собственно, чего я боюсь? Что не нужна Даниле? Да, но это как-нибудь переживу. Переломаюсь. Есть кое-что еще, в чем боюсь себе признаться. Боюсь сформулировать словами. Просто отгоняю эту мысль.

Пусть она созреет в тишине. Сейчас еще рано.

Вот для этого мне и надо в Питер.

-----------

*Используется для заместительной терапии при лечении опиоидной зависимости

Мой любимый Конецкий писал, что в Ленинграде на каждом шагу встречаешь знакомых, даже если у тебя их всего дюжина*. И был абсолютно прав. Мало того, это тащится за тобой, как шлейф, где бы ты ни оказался. Я умудрилась встретить знакомого в аэропорту Копенгагена. А уж в Москве — и подавно.

«Кот Бегемот» — это, конечно, был не ресторан МАССОЛИТа, но Булгаковым старательно сквозило.

— «Сожженные рукописи Мастера»? — хмыкнула я, листая меню.

— Красное вино, груша, лемонграсс, черная смородина, — терпеливо пояснил официант, переминаясь с ноги на ногу.

— Концептуально. Мне стриплойн, батат с пармезаном, воду без газа и лаймовый сорбет. И два двойных эспрессо в одну чашку.

Пока жарился мой medium well**, я грызла хлебную палочку из корзины и придирчиво изучала интерьер.

— Шунечка! — прилетело из-за спины, и меня перекорежило так, что тмин с палочки застрял в горле.

Прокашлявшись, я обернулась, хотя могла и не оборачиваться, потому что Шунечкой меня мог назвать только Бунечка, он же Моня Шабуневич, антиквар и коллекционер, плейбой и бонвиван. А еще ходячая вики и лента ТАСС. Мы были знакомы с тех времен, когда я только открыла галерею.

— Можно присесть? — поинтересовался он и плюхнулся напротив, не дожидаясь ответа. — Ты одна? Или ждешь кого?

— Одна, Буня, — поморщилась я. — Я когда-нибудь уже просила не звать меня Шунечкой?

— Не помню, Ляксандра Викторовна, но как скажешь. Слушай, а чего твой-то учубучил? Можно? — Он утащил из корзины палочку с кориандром.

— Что именно?

— Палочку, — пояснил Буня, откусив половину.

— Учубучил что? Что имеешь в виду?

Внутренний страж насторожился, почуяв запах сплетни. Про Марго и развод? Или?..

Официант принес бутылочку воды, открыл и налил в бокал.

— Без газа, — уточнил он.

— Во-во, — Буня щелкнул ногтем по бутылке. — Без газа. А я про газ.

Как там Лика спросила? Что такого жирного прикупил папаша — не «Газпром» ли случаем?

— А у нас в квартире газ. А у вас? — Я отпила глоток. — А у нас подбили глаз. Смекаешь, Буня? Или говори, или проваливай.

— Так ты не в курсе?

— Я сижу, никого не трогаю, починяю примус***.

— Принесла одна птичечка на хвостике, что один опальный перец срочно скидывал жирный пакет одной перспективной газовой колонки. А Алик подхватил, но сделку поджали. Временно. Вы таки богатые люди, Шу… Санечка? Знаете прикуп?

«Вы»?

Буня, оказывается, и ты можешь быть иногда не в курсе чего-то? Ну все, пизда тебе, Олег Константинович. Сейчас мы это недоразумение исправим. Я, правда, хотела сначала деньги получить и заявление в загс подать, но и так тоже неплохо выйдет. Деньги все равно пополам делить, а галерею, если что, я отобью. Зато вирусная сплетня — это ценно.

— Видишь ли, Буня… — Я отпила глоток воды. Без газа. — С Аликом мы находимся в состоянии текущего развода, поскольку он попал на зубок к молоденькой хищнице. А сделку поджал, чтобы не делиться газовой колонкой. Но вот ведь незадача, тянуть с оформлением долго не получится, а разводиться, если умеючи, можно хоть три года. Или даже дольше. Смекаешь?

— А ты сурова, мать! — он посмотрел на меня с уважением. — Надо же, оказывается, и волчары на зубок попадаются.

— Да какой он волчара, Буня? Так, волчок серенький бочок. Был бы волчара — не попался бы. А она его пожует и выплюнет. Голого и босого. И ни хера не жалко.

— Резонно. Ладно, не буду мешать. Я тут с людями.

За дальним большим столом сидели какие-то респектабельные мужчины, к которым Буня и направился. Можно было не сомневаться, уже завтра весь наш круг будет в курсе, после чего приключится истерика Волкова. Потому что сделка либо отыграется назад, либо придется делиться.

Адреналинчик-с.

Измена, развод — ладно, дело житейское. Билетик без выигрыша. Еще неизвестно, кому повезло. Но вот такие сучьи вещи — это уже перебор. Это я просто так глотать не собиралась. И дело даже не в деньгах, хотя они лишними точно не были.

Когда, Волков, Маргоша тебя обсосет и выкинет, ко мне не приходи. Сдохнешь на помойке — значит, судьба твоя такая. Плясать на твоей могиле не буду, но и плакать — тоже.

Вот только как избавиться от этого ощущения жирной липкой грязи? Я уже чувствовала любопытные взгляды с той стороны, куда ушел Буня. Олега с Маргошей, конечно, знатно прополощут, но и мне тоже перепадет.

Стало душно. Захотелось уехать. Не только из ресторана — вообще из Москвы. Что меня здесь держит? Лика? Она уже взрослая. Галерея? Это да, это как еще один ребенок, требующий присмотра. Да и удирать, словно лисица с подпаленным хвостом, не слишком приятно.

Методично доела, допила, расплатилась. Все, теперь домой.

Домой?

Я вдруг поняла, что квартира, в которой прожила столько лет и которая сегодня официально стала моей, пусть даже пополам с Ликой, настоящим домом мне никогда не была. Ну да, я была к ней привязана, как кошки привязываются к месту, но место это так и не стало родным, любимым. Не стало частью, продолжением меня.

Поздравляю, Александра Викторовна, вы бомж. Хотя есть и регистрация в паспорте, и право собственности.

Так, стоп. Хватит разводить мистику. Вот что значит побывать в Питере. Есть где жить, есть на что жить. Есть ребенок. И любимая работа тоже есть. А все остальное — от лукавого.

Я убеждала себя в этом всю дорогу и даже, кажется, вполне убедила. Но когда вошла в квартиру, снова стало душно. И холодно.

Ну холодно-то понятно — форточки открыты, а на улице после дождя свежо. Но душно-то почему?

А потому…

----------

*В. Конецкий. «Вчерашние заботы»

** medium well (англ.) — почти прожаренное (степень прожарки говядины)

***известная фраза из романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»

— Волк, диспозиция поменялась.

Ну надо же, какая интересная у людей жизнь*. Обожаю старые фильмы. И даже то, что обсудить не с кем, поскольку мои ровесники их не смотрят, дополнительно радует. Такое… только мое.

— И? Развивай.

— Ты была права. Хоть и не «Газпром», но вполне так газ.

От «Газпрома» дергается глазик. Не помню, что я ей такое сказала и в чем оказалась права, но это еще одна ассоциация с Данилой.

— Мазер, мозг стух, можно без загадок?

— Папаша твой тихушно прикупил какие-то жирные газовые акции, большой пакет. И прижал сделку, чтобы не делиться со мной. Поэтому и нужен был экспресс-развод. Но, как известно, хрен в штанах не утаишь. Мне принесли это на хвосте, а я объединила с инфо о разводе и запустила дальше. Вирусняк в массы.

— Козырно! — показываю большой палец, хотя говорим по телефону и она его не видит.

На самом деле ничего козырного не вижу. Мерзко от всего этого. С отцом мы никогда не были особо близки, скорее между нами был спокойный нейтралитет. Но он в одну секунду потерял все мое уважение, когда я узнала о Марго. А теперь маятник резко улетел в сторону отвращения. И все же я не хочу смаковать всю эту байду. Мама — в полном праве отмстить. Я даже рада, что она может это сделать. Но сама участвовать не хочу.

Так, спокойно. У меня в кармане, пусть даже виртуальном, билет в Питер.

В любой непонятной ситуации поезжай в Питер, ведь так, да?

Бросить все и уехать в Питер, Чемодан свой не взяв дорожный, Бросить даже любимый свитер, И тебя, кстати, бросить тоже.

Бросить все и уехать, срочно, Просто взять и сорваться, знаешь. Так же делают в фильмах точно Или в книгах (ты же читаешь?)**

Ни фига Стас книг не читает, кстати. Да и хрен с ним. Разводиться он не хочет, видали? Кого это волнует? Уж точно не меня.

Четверг почти закончился. Осталось три дня. В Контакте с утра ничего нового. Пересматриваю на странице Данилы все старые фотографии, пролистываю до самого начала. Картинки, музыка — пытаюсь по ним узнать его хоть капельку лучше, понять, какой он.

Придурок чокнутый! Чертов хаски! Почему мне нужен именно он? Почему вообще так получается, что тебе становится нужен тот, о существовании которого только что даже не подозревала? А я еще считала себя взрослой, умной. Ну да, как же, замужем побывала!

Точнее, вышла замуж — а потом вышла из замужа. Из-за мужа вышла. А была за ним. Не за каменной стеной, а в тени. Вышла из тени, и оказалось, что ни хрена о жизни не знаю. И о любви тоже.

Но разве это любовь? Наверно, пока еще нет. Но корни уже пустила, глупо отрицать. Может, вырастет, может, завянет.

Лежу в постели, смотрю в потолок, ворочаюсь с боку на бок. Рил болезнь. И ладно бы только Данилой заболела. Но Данила — это Питер. Так что не просто болезнь, а с терминальным осложнением. Вакцины не придумали, лекарств тоже.

Просыпаюсь с тяжелой головой, но — почему-то! — с предчувствием… Чего? Не знаю. Даже не могу сказать, хорошее оно или дурное. Оно просто есть.

В Контакте — туда первым делом, даже раньше туалета! — новое фото. Только это не Питер. Какое-то южного типа кафе, со столиками на тротуаре. И подпись: «Кафана “Знак питања”. Или просто “?”».

Знак вопроса… То есть это вопрос?

Ну нет, Данила, уговор дороже денег. Неделя еще не прошла. Я могу ответить, но точно так же. Угадайкой.

Встаю с постели, бросаю на нее зеленый свитер, любимый, фотографирую. И выкладываю вместе с этим самым стихотворением Аделлаиды Карловой.

Все понял, Даня?

Еще три дня. Долгих-долгих дня. Но, кажется, у меня появилась надежда. Не хочу гладить ее, чтобы не распушилась до размеров кота. Просто пусть будет.

Душ, завтрак — а дальше что? Влезаю в спортивный костюм, начинаю вылизывать квартиру. Как будто жду гостей. Зачем?

Белградская бабушка говорила, что, наводя порядок вокруг себя, приводишь в порядок и внутреннее содержимое. Спорно, конечно, но что-то в этом есть. Отвлекаешься от пережевывания проблем, и они потихоньку трамбуются сами.

Белград… А кафана эта вопросительная не в Белграде случайно?

Бросаю тряпку, лезу в гугл. И правда там. Одна из старейших кофеен не только Белграда, но и Сербии. Когда поеду к бабушке с Зораном в следующий раз, обязательно туда зайду. Интересно, а Данила сам был там? Да нет, вряд ли. Просто нашел в сети картинку. Я же говорила, что у меня бабушка в Белграде, он бы сказал, если бы был. А поехать бы вместе, зайти туда…

Размечталась! Давай, не отлынивай!

Снова беру тряпку, продолжаю. Наверно, первый раз в этой квартире вылизываю все так основательно. Чужое жилье, временное — не было ни желания, ни настроения. Может, позвать девчонок? Хотя нет, я с ними виделась… когда? Время сошло с ума окончательно. Вроде бы в прошлом веке, а на самом деле всего три дня назад, во вторник.

Ожидание — это невыносимо. Даже не знаю, какое хуже: когда ждешь у моря погоды, неизвестно чего, или когда решение принято, но с отсрочкой. Может, вещи пока собрать? Или опять уехать с одной сумочкой? Нет, не стоит. Придется тратить время, чтобы купить все нужное. Это здесь его приходится убивать, а там…

Черт, я не знаю, что будет там. Но в любом случае шопинг в мои планы не входит. Поэтому соберу, но только необходимое.

Вытаскиваю из шкафа чемодан — нет, чемоданчик. Надолго зависаю, разглядывая полки и вешалки. Выбираю, что надо взять, если будет жарко. И что — если холодно. Прогнозам верить нельзя.

Неожиданно оказывается, что уже вечер. Вот как надо убивать время, Лика! А ты и не знала! Обед где-то потерялся. Залитый очередной порцией кофе желудок обиженно ворчит, требуя компенсации. Заказать что-нибудь? Разбаловала я доставку. Или она меня.

Нет, лучше схожу в пекарню на первом этаже. У них там роскошные сэндвичи капрезе, большие. Ну и сладенького чего прихвачу к кофе.

Выхожу прямо так: лохматая, в спортивном костюме и сланцах. Беру сэндвич, кусок наполеона, несколько разноцветных макарон и латте «Теахупу». У подъезда останавливаюсь, ставлю на коробку стакан, который так и норовит съехать, другой рукой пытаюсь выудить из кармана ключи.

— Давай подержу.

Стакан шлепается на асфальт, крышка слетает, кофе выплескивается и чудом не попадает мне на ноги.

— Ой, блядь… — только и могу сказать я.

----------

*Известная фраза из телефильма Ю. Гусмана «Не бойся, я с тобой»

**Аделлаида Карлова. «Бросить все и уехать в Питер»

Лика на новость отреагировала вяло. В голосе сквозило: господи, как же вы меня достали. А еще такое… рукалицо, очень густо. Я ее понимала прекрасно. Меня тоже плющило от испанского стыда.

Ну вот как так, а?

Так подло и мелко — хотя если в денежном эквиваленте, как раз очень даже крупно и жирно. Но по сути все равно мелко.

Это, наверно, такое экзистенциальное: я с этим человеком прожила столько лет, любила его, ребенка ему родила. Спала с ним, ела вместе, всяким задушевным делилась. Считала его частью себя. А он…

Просто фу. Вот правда, даже измену заслонило, хотя все из одной коробочки.

Но с другой стороны, это был по-настоящему скальпель. Протонный нож, которым оперируют опухоль. Чтобы начисто. Никаких метастазов.

Я-то думала наивно, что поставила точку на прошлом поездкой в Питер, а на самом деле вот она — точка. Настоящая. И ведь что интересно, когда об этом догадалась сама, когда туманно подтвердил Кирилл — это было еще не так остро. А вот когда услышала определенно от Бунечки, информация обрела объем и четкие очертания. 3-D.

Вернувшись домой, я открыла бар, достала бутылку коньяка. Утром на работу? Ничего, пешком дойду. А если дождь не перестанет, то на такси. У меня не было привычки заливать горе спиртным, но сейчас требовалась даже не анестезия, а дезинфекция. Не смаковала и не закусывала. Просто махнула два бокала и легла спать. И что характерно, утром проснулась как огурец.

Ладно, живем дальше.

Шла пешком, а в голове снова крутился, перебивая такт шагов, «Ленинградский блюз». Как-то я прочитала, что это называется «ушной червь» — когда никак не можешь избавиться от навязчивой мелодии. Но сейчас даже и не знала, а хочу ли избавляться?

Вспомнилось, как мы с Андреем обменялись телефонами, прощаясь у гостиницы. Я записала его номер, сделала дозвон и вздрогнула от бьющего по нервам рингтона.

Просто будем на связи, сказал он. Мало ли что.

Какое «мало ли что»? Пригласить на похороны?

Хотя… Лика и Данила — вот тут точно может приключиться какое-нибудь «мало ли что». Скорей бы уж они решили, что будут делать: вешаться или освобождать табурет.

А что бы предпочла я — для них?

Ничего. Пусть разбираются сами. А мне останется только это принять.

— Сашенька, у нас оценка сегодня, не забыла? — спросил Левушка, когда я вошла в предбанник кабинета.

Разумеется, забыла. Договоренность с художником была давняя, предстояло решить, возьмем его работы на реализацию или нет. И ехать для этого аж в Люблино. Придется такси вызывать.

— Спасибо, Левушка. Хорошо, что напомнили. Со мной поедете?

— Вряд ли. Должен же кто-то в лавке остаться.

Встреча была назначена на час дня, могла заняться текучкой. Вот только звонки отрывали. Новость полетела в массы. Звонили знакомые и осторожно интересовались, правда ли, что Олег ушел к моей помощнице и пытался нагреть меня с разделом имущества. Бунечка вовсе не был моим другом, даже хорошим приятелем, но все равно — моим человеком. Поэтому акцент выставил правильно. Грамотно.

Да, отвечала я флегматично, все так.

М-м-м, говорил собеседник, сочувствую.

Я не нуждалась в их сочувствии. Но раз уж запустила вирус, приходилось терпеть побочку.

Когда телефон заверещал в очередной раз, захотелось выключить его. Но покосилась на дисплей, и рука дернулась так, что мышка улетела под стол.

Ветер?! После того как я только что вспоминала его?

Промелькнуло шальное: что, ты тоже уже в курсе? Звонишь посочувствовать?

Да ну, глупости. Скорее какое-нибудь «мало ли что». Обещал ведь по пустякам не доставать.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй, Саша. — Голос звучал напряженно, как натянутая струна. — Извини, что беспокою, но… тут такое дело… Данила едет в Москву и спросил, не могу ли я узнать у тебя адрес Лики.

— Данила? — тупо переспросила я. — Адрес Лики? А может, ему лучше позвонить ей для начала и выяснить, что она думает по этому поводу? Насколько мне известно, они решили встать на паузу. На неделю. Неделя еще не прошла. И вообще, такие сюрпризы…

— Значит, он выполнил пятилетку в четыре года. Саша, я не хочу это обсуждать. Что они там решили и что было бы лучше. Ты можешь просто дать адрес или сказать «нет». Не переживай, он вполне адекватный парень. Если Лика скажет, что не хочет его видеть, просто развернется и уйдет. Не будет срать на коврик или поджигать дверь. Но если откажешься, я пойму.

— Андрей, какой коврик? — рассердилась я. — Просто в любом случае встанет вопрос: а откуда дровишки, Даня? Я окажусь крайней. Оно мне надо?

— Хорошо, Саша, я понял. Извини. Счастливо.

— Подожди!

Я не знала, что делать, как поступить, и лихорадочно пыталась сообразить. Может, и правда лучше, если Данила приедет сам? Вот так — без предупреждения? Мало ли что они там наговорят по телефону или понапишут, а потом будут жалеть. Лучше все решать лицом к лицу, глаза в глаза. Это я уже поняла. Жизнь научила. Если Лика на меня разозлится, так и объясню.

Попытаюсь объяснить.

Андрей ждал. Не торопил.

— Хорошо, пиши. Но дальше я умываю руки. И больше в их дела не лезу.

— Никто и не просит. Я тоже не собираюсь. Считай, что мы им дали стартовый шанс, а дальше пусть сами. Диктуй.

Я продиктовала адрес, и он попрощался. Экран телефона погас. Я держала его в руке и пыталась собрать себя в кучку.

Может, все-таки позвонить Лике? Предупредить? Вдруг он заявится, а она в ванне с маской на лице. Или эпиляцию делает.

Нет, не стоит. Потому что она наверняка вызверится на меня, а заодно и на Данилу. И ничего хорошего из их встречи не выйдет.

Все, дело сделано. И будь что будет.

Боженька, помоги, а? Пусть все будет хорошо, ладно? Ну хотя бы у Лики, если у меня такая задница.

Приличные люди в такой ситуации говорят «о боже» или визжат от радости, а неприличная Лика… выдает всякие неприличные слова.

— Откуда ты взялся, Дань?

Он молча берет коробку, ставит ее на лавку и обнимает меня так, что я жалобно пищу. И висну у него на шее. Наверно, со стороны мы выглядим как те малолетки в кино, на которых я смотрела и бурчала про себя брезгливо: ну вы тут перепихнитесь еще.

Вы не понимаете, это другое. Когда у тебя — это всегда другое. Не такое, как у всех прочих.

На нем дико мятый льняной костюм с черной футболкой под пиджаком. Ну кто надевает лен в дорогу, а? На асфальте тоскует спортивная сумка с логотипом «Зенита».

— Ну так что, будем выяснять, откуда я взялся, или пойдем к тебе?

— Так откуда ты взялся?

Достаю из кармана ключи, беру коробку, открываю дверь.

— Из Питера, откуда еще. — Он поднимает сумку, идет за мной.

Внутри все мелко дрожит, живот горит, соски — без лифчика же! — красноречиво топорщат ткань. Его штаны выглядят… тоже очень пикантно. Интересно, мы хоть до квартиры доберемся?

В лифте кошусь на зеркало. Божечки-кошечки, на кого же я похожа?! Зато дома чисто. Как будто знала. А может, и знала?

Смотрим друг на друга, не отрываясь.

— Что, не выдержал? — цепляюсь за лацкан пиджака. Все равно уже мятый!

— Я спросил, ты ответила.

— У меня билет на воскресенье. На вечер. На поезд. В Питер.

Его губы на моих — плавлюсь, растекаюсь, исчезаю. Жаль, что живу не в пентхаусе. Или не жаль? Лифт останавливается. Открываю дверь квартиры, не попадая ключом в замок. Коробку на тумбочку, стряхиваю сланцы. Его сумка где-то в углу. Прямо там, в прихожей, нетерпеливо срываем друг с друга одежду.

Какие разговоры, о чем? Все потом! Сейчас только одно — раствориться друг в друге. Пять дней — как будто целая вечность.

Когда видишь что-то такое в фильме или в книге читаешь, это смешно и неловко. Вам что, до кровати не дойти? Когда сами… ну да, это другое.

Да, прямо здесь и сейчас!

— Я думал, с ума сойду! — задыхаясь, обжигая дыханием ухо.

— Я тоже.

— Не могу без тебя!

— Я тоже.

— Моя!

— Да…

Извиваюсь под его руками и губами, как змея. Втираюсь, вжимаюсь, вжираюсь в него. Ближе, теснее, чтобы ни малейшего зазора. Чтобы реально в одну плоть. И в одну кровь — чтобы перетекала по жилам, от одного сердца к другому и обратно. Пульс — в унисон.

— Лика-а-а… — шепотом влажным, как кожа, покрытая испариной.

Слизнуть ее — горьковато-соленую, пахнущую морем и желанием. Кончиком языка от шеи до груди. Соски твердые, как леденцы, но не задерживаюсь, опускаюсь ниже. Веду пунктир коротких, как точки, поцелуев, а за ними — длинную тонкую черту, по всему твердо вставшему члену.

— Нет… потом! — Данила рывком поднимает меня, коротким жестким поцелуем впивается в губы и тут же отпускает. — Не могу больше!

И я тоже! Какие там прелюдии и ласки! Все эти пять дней были одной сплошной прелюдией, долгой и мучительной. Одно движение — и кончу, взорвусь, разлечусь звездной пылью до самых краев вселенной.

Ну и пусть! Оно того стоит!

Как будто кадр вырезан из пленки: только что были в прихожей, у зеркала, глядя на наши отражения, — и уже на кровати, сплетаясь руками и ногами в тот самый узел, который только мечом и разрубишь. Одним коротким и резким движением навстречу — принять в себя, поймать, не отпускать. В одном ритме, входя друг в друга, заполняя собою, соединяясь в одно целое, как кусочки пазла.

Головоломка, которую продолжили собирать с того места, где прервались.

Глубже, сильнее, быстрее — обнявшись крепко, к той сверкающей вершине, с которой сорваться в пропасть, разбиться на миллион осколков и собраться снова, как капли ртути. Отдышаться, посмотреть друг на друга и снова удивиться. Не разрывая объятий, не размыкая тел, все еще одним целым.

Это правда ты?!

— Как ты меня нашел?

— По запаху.

— Ну да, ты же хаски.

— Хаски? И отец так говорит. Кобель, мол.

— Дурак ты!

— Одно другому не мешает.

— Ну правда!

— Правда не мешает. Кобель дурак. Черт, сдурела?!

— Извини. — Не до крови ногтями в бок, но все равно больно.

— Попросил отца. Тот попросил твою мать. Та долго упиралась, но все-таки дала. Не ругай ее, ладно?

— А позвонить — нет? Вдруг меня дома не было бы?

Рука тяжело ложится на бедро, и так же тяжелеет внутри, снова заполняя пустоту до отказа.

Да ну, какой тут может быть отказ? Я только за. Продолжай!

— Хотел посмотреть на тебя.

Это уже где-то через час. Ты о чем, Дань?

— Как отреагируешь, когда увидишь, — поясняет он. — Первая реакция — самая четкая.

— Мда… — прячу лицо ему подмышку, упиваясь пряным запахом. — Моя была матерной.

— Да ты могла меня хоть на хер послать, — смеется он. — Неважно. Настоящее — в глазах.

— И что было в глазах?

— Удивление. И радость.

Щиплет в носу. И мурашки те самые дурацкие из бабских романов — бегут по спине стадом. Осталось только пальчики на ногах поджать, и будет полный комплект. Именно так — пальчики, а не пальцы.

Фу-у-у!!!

Ну и плевать! Потому что они и правда сами собой поджимаются, сгребают простыню. Как кошачьи когти. Но у меня не как в романах. Да-да, это другое!

— Данька, я правда рада.

Тихо, шепотом. Но он слышит. Вытаскивает меня из-под мышки, целует, облизывает.

— Ну раз уж я хаски! А ты волк. Представляешь, какие у нас дети будут? Волкособы!

Словно кипятком окатывает.

— А у нас будут дети? — уточняю осторожно.

В тот раз миллион резинок истрахали, а тут и не вспомнили. Хорошо, что я не перестала таблетки принимать. Но с удивлением понимаю вдруг, что сама мысль не пугает. Даже интересно. И правда… волкособы.

— Ну мало ли. — Данила беззаботно пожимает плечами. — Он секса иногда бывают дети.

— Вот это открытие! — Снова впиваюсь когтями, теперь в ягодицу. И обнаруживаю, что за окном посветлело.

Ночь куда-то делась. Время снова сошло с ума.

Я куда-то провалилась и даже не могла вспомнить, о чем в этот момент думала. Наверно, о Лике. Или об Олеге? Или… о Ветре?

Художник смотрел на меня с недоумением.

— Сколько работ вы хотите выставить? — спохватилась я.

Он изумленно захлопал глазами.

— Мы же договаривались на десять. Если возьмете.

Правда, что ли? Я вообще не помнила, о чем мы договаривались. Разговор этот затерялся в прошлой жизни.

— Простите, Николай Михайлович, у меня была очень сложная неделя. Странно, что я свое имя еще помню.

— Ничего, бывает, — ответил он корректно. — Будем отмечать?

Я снова обошла мастерскую, ставя галочки в списке и недоумевая, зачем это делаю.

Обычно я брала либо то, что гарантированно будут покупать, либо то, что нравилось самой. Постоянная экспозиция как раз и состояла из тех картин, которые чем-то зацепили меня лично, а вкус мой был ну совсем не коммерческий. Я старательно разделяла свои собственные предпочтения и продажи. Но часто получалось так, что, повисев несколько месяцев или даже лет, эти работы все же уходили. А то, что я приехала оценить, было никаким. Гладеньким, аккуратным и абсолютно пустым. Ни одна картина мне не понравилась, а с продажной точки зрения эта выставка должна была стать полным провалом.

Я никогда не стеснялась сказать об этом в лоб. Конечно, любую дрянь можно продать, если убедить потребителя, что это не говно, а конфетка. Что его жизнь без этой конфетки будет считаться неудавшейся. Что все приличные люди уже купили эту конфетку и съели. Можно — но слишком хлопотно и дорого. Я могла позволить себе этого не делать.

Тогда почему сейчас вела себя так, словно мне все равно? Не купят? Ну и хрен с ними.

Какой такой хрен, Саша? Ты с этого живешь — с процента от продаж. Не только с этого, конечно, но в том числе.

Я понимала, что пожалею об этом раньше, чем вернусь в галерею, но все-таки отметила десять картин и забила их в рыбу договора на планшете. И подумала, что лучше бы Левушка поехал со мной.

— Я дура, — сказала я ему. — Я взяла на малую персоналку картины, которые никто не купит. Либо мы должны порвать жопу на британский флаг только для того, чтобы отбить аренду. То есть в нолик.

— Подписала договор? — спросил Левушка, покусывая кончик ручки.

— Нет. У него не было принтера, чтобы распечатать.

— Ну и успокойся. Напишешь ему письмо, что галерея вынуждена отказаться от проведения выставки в связи с ограничениями, наложенными федеральным законом о рекламе.

— Какими ограничениями? — не поняла я.

— Неважно. Мы ведь должны по договору обеспечить информационную поддержку? Должны. А РКН не дает добро.

— Почему?

— Саша, проснись уже. Нипочему. Я просто подсказываю тебе вариант, как элегантно слиться, не повредив репутации. Закон составлен так, что в нем сам черт ногу сломит. На него можно валить все. Как на мертвого.

— Спасибо, Левушка! — Я обняла его. — Что бы я без вас делала?

— Потупила бы немного и включила голову обратно. Ничего удивительного. Ты и так держишься как боец. Когда Валя умерла, я полгода был не в себе. Встану посреди комнаты и смотрю в пустоту. И не знаю, что делать. Потом потихонечку начал отмерзать. И ты отмерзнешь. Поезжай-ка домой, Сашенька. Отдохни хорошенько в выходные. Может, тебе куда-нибудь прокатиться, проветриться?

Ровно неделю назад мы с Ликой отмечали мой юбилей, а потом вдруг неожиданно сорвались в Питер. Неужели прошла всего неделя? Я никак не могла в это поверить. Снова куда-то ехать? Одной, без цели — просто сменить обстановку?

Может, и стоило бы, но я понимала, что расслабиться все равно не получится. Из-за Лики. Куда бы ни уехала, буду переживать. Да, взрослая, да, у нее своя жизнь, но…

Может, потому, что Данила — сын Ветра?

Интересно, он уже приехал? Будет ли она злиться на меня за то, что дала адрес? Или поблагодарит? И ведь не позвонишь, не спросишь.

Я брела нога за ногу по Ермолаевскому, по Вспольному, которые всегда казались мне такими уютными. Но сейчас все было не так. Как будто очутилась в чужом, незнакомом городе. Да, за четверть века я успела его узнать, но он так и остался для меня чужим. Вернувшись из Питера, я поняла это с особой отчетливостью.

Дома приготовила что-то на скорую руку из заморозок, устроилась с тарелкой перед телевизором, но не понимала, ни что ем, ни что смотрю.

Около десяти, когда уже хотела лечь спать, телефон пискнул, и я схватила его, как вратарь хватает мяч в серии пенальти.

Лика?

Нет… Андрей.

«Извини, Саша. Ничего не слышно о наших?»

Я поморщилась с досадой.

Ветер, а ты, оказывается, папа-курица? Что ж ты сыночке маячок не поставил? Следил бы за ним через gps.

«По-твоему, я держу свечку? Мы, вроде, договорились, что дальше в их дела не лезем?»

«Да. Но он мне написал еще днем, что прилетел, и тишина».

«А что он должен был еще написать? Ветер, уймись. Если никто из них не попросил помощи, чтобы спрятать труп, значит, все в порядке. Я иду спать. Что и тебе советую».

«Спокойной ночи, Саша».

«Спокойной».

Я уже хотела отложить телефон, но прилетело новое сообщение:

«Как ты вообще? Сама?»

Черт, да отстань ты уже! Какое тебе дело?

Хотела ответить как-нибудь резко, но вдруг словно лопнула внутри туго натянутая струна. Полились слезы. Смахивая их тыльной стороной ладони, я написала, не попадая в буквы:

«Не знаю, Андрюш. Между небом и землей».

«Я так и подумал, еще тогда».

«Ничего, как-нибудь справлюсь».

«Конечно, справишься. Ты сильная».

Когда говорят «ты сильная», так хочется стать ненадолго слабой. Чтобы пожалели и взяли на ручки.

«Но если вдруг захочется поплакать, ты знаешь, где меня найти».

Поплакать? Ты что, видишь через интернет?

«Спасибо, Андрюш».

«Да не за что. Пока!»

«Пока».

Я так и уснула на диване. Утром ломило затекшую на неудобной подушке шею, но все равно хотелось улыбаться. Что снилось, так и не вспомнила, но точно что-то хорошее.

— Когда, говоришь, у тебя поезд?

Данила лениво тянется за телефоном, а я ворчу что-то недовольное: не хочется отпускать его даже на пару секунд. Вот так бы лежать, прижавшись тесно, лежать…

— В воскресенье. Без четверти двенадцать. Двадцать три сорок пять.

— А вагон какой?

— Пятый. Седьмое место.

— Во, есть в пятом. Восемнадцатое. Беру. Может, даже удастся поменяться, чтобы вместе. Но если нет, ничего. Всего-то ночь.

— Тебе в понедельник на работу?

— Нет. — Он оплачивает билет и кладет телефон на тумбочку. — Отпуск с понедельника. Месяц. Вообще-то по графику в августе, но я с боем выбил вотпрямщас.

— А если бы ты приехал, а я сказала: иди лесом, Данила, обратно на болота?

— Ну тогда отпуск пригодился бы, чтобы зализать раны. Да нет, Лика. Я же сказал вчера. Я задал вопрос, ты ответила. Иначе и не поехал бы.

Вот интересно, а о чем конкретно он спросил? Можно ли приехать? Или более глобально? Ладно, это все потом. В процессе.

— То есть все эти фотки были для меня? В Контакте? С самого начала?

— Конечно. Начиная с поливалок.

Приподнимаюсь на локте, смотрю на него немного очумело.

— То есть ты не сомневался, что я тебя найду? Знаешь, это было непросто. Хаски Dan.

— Ну я подумал, что если захочешь, то найдешь. Я ведь говорил, что у меня есть акк. А если не найдешь — ну, значит, не очень-то и хотелось. Да, тебя найти было намного проще. Хотя Лик Волковых много.

— И когда понял, что нашла?

— В тот же день, вечером. — Данила проводит пальцами по моей щеке, а я ловлю их зубами. — Когда ты кота выложила. И знаешь еще что? Не поверишь. Я до этого зашел к себе, и появилось такое чувство… — Он пощелкал пальцами. — Lily was here*. Если ты понимаешь, о чем я.

— Это там, где сакс плачет? — припоминаю красивую печальную мелодию, до мурашек. — Да, понимаю. У меня тоже такое было. Что это у нас переписка такая. Мне хотелось написать. Но мы же договорились. Что неделя.

— Я бы, наверно, сорвался раньше, но не отпускали с работы.

— Ну вот я тоже решила раньше. Что поеду. Еще в среду. Даже если не к тебе, то…

Ну скажи, Лика, скажи это вслух!

— То просто в Питер. — Он все-таки меня опережает. — Что, поймал?

— Поймал, — киваю, вздохнув тяжело. — Чертово болото!

— А я предупреждал: не смотри в воду. Затянет.

— А сам хотел, чтобы посмотрела, да?

— Не знаю, Лик. Тогда все было… как в тумане. И хотел, и страшно было. Просто не понимал, что происходит. Откуда ты вообще свалилась на мою голову. И что дальше. Одно понимал — что прежней жизни уже точно не будет.

Смотрю на него, вспоминаю, как стояли на мосту и загадывали желания.

— Исполнилось то, что загадал тогда?

— Надеюсь, что да. А твое?

— Мое точно исполнилось.

Хотела влюбиться — влюбилась. Не просила ведь вечной любви до гроба. Точнее надо формулировать желания, Лика.

А может, как раз так и надо было.

Звонок в домофон — пицца приехала. Камень, ножницы, бумага — кому надевать штаны и открывать. Выпадает Даниле. Натягивает брюки прямо на голое тело, идет в прихожую, возвращается с коробкой. Пицца не разрезана, но идти за ножом никто не хочет. Ломаем куски, едим, слизываем друг с друга соус. Какой же это кайф — вот так есть пиццу в постели, прямо из коробки.

Хотя с ним все в кайф. Кто бы мог подумать, что так бывает!

Может, купить Катьке торт? Если бы Стас ее не трахнул и я их не застала, наверно, и не узнала бы, что бывает вот так — горячо, сладко, безумно.

Да ну их к черту, еще не хватало о них думать.

Облизываем друг друга — и плавно переходим к тому же самому, только в других местах и с другим смыслом. Хотя нет, смысл один и тот же, что бы ни делали.

Я… тебя… хочу…

Все — чистой воды секс. Но не только. Когда вот так растворяешься друг в друге — это уже не только секс.

Снова выныриваем из угара ближе к вечеру. Отдышаться. Данила пишет отцу, что все в порядке. Я — маме.

«Кто бы сомневался», — отвечает она.

Что написал Ветер, остается тайной, но вид у Данилы смущенный. Лучше не уточнять.

— Куда-нибудь поедем? — спрашивает он.

— В смысле? — удивляюсь я. — В Питер же?

— Хочешь весь месяц пробыть в Питере? Не вылезая из постели?

Рука вкрадчиво опускается с живота ниже, протискивается между сжатых бедер, пальцы легко и скользко входят внутрь. По идее, там уже все должно было стереться в лохмотья — но нет. Наоборот. Чем больше, тем лучше.

— Если вот так, то да, — отвечаю сквозь скулеж. — Хочу.

— Ну так этим можно не только в Питере заниматься. На море, например.

После разбитого долгими паузами обсуждения приходим к тому, что поделим пополам: две недели в Питере, две на море… где-нибудь. Решим в процессе где.

А что потом… об этом не говорим. Кто знает, что будет потом. Может, мы обожремся друг другом до тошноты. А может, тоже будет наоборот. Чем больше, тем лучше. Что толку об этом думать — здесь и сейчас? Здесь и сейчас только мы вдвоем, вместе.

— Слушай, а давай в Сербию? — приходит вдруг неожиданная мысль. — Заодно бабулю навещу.

И в ту самую кафану зайдем! Почему-то для меня это важно. Потому что она — знак вопроса.

— Там моря нет, — морщит нос Данила.

— Тогда в Черногорию, там есть. А в Сербию — на обратном пути. На пару дней.

— Ну… можно и так, — соглашается он.

А потом снова ночь, и страшно засыпать. Прошлой ночью и не заметили, как уснули, а сейчас… Вдруг проснусь — и окажется, что это был только сон?

Глупости! Не сон! Реальность, которая лучше любого сна. И завтра будет новый день — тоже вместе. А вечером тоже вместе поедем в Питер.

Наверно, потому, что именно там мое место.

---------

*(англ.) Лили была здесь. Отсылка к известной инструментальной композиции Дэйва Стюарта

С утра я чувствовала себя так, словно накануне весь день копала картошку. Бывало когда-то такое в моей биографии. Очень-очень давно, но тело ощущение запомнило. Даже вставать не хотелось, но кое-как выдернула себя из постели, загнала под душ и на кухню. Позавтракала и упала обратно — на диван.

Таращилась в телевизор, хаотично переключая каналы, а фоном долбило, будто капель об карниз: как там Лика.

А что там Лика? Лика в постели со своим раздолбаем. Себя вспомни, Саша. Круговорот секса в природе. Рожаешь детей, а они вырастают и тоже с кем-то трахаются. И рожают тебе внуков.

Вот только внуков нам и не хватало для полного счастья.

Хотя… почему бы, собственно, и нет? Вполне ведь допускала, что у них со Стасом будут дети.

Или имеешь в виду, что не хватало только общих с Ветром внуков? Раз уж детей не вышло?

Кольнуло тем самым воспоминанием, заставило тряхнуть головой, отгоняя.

Все, об этом думать не буду!

День куда-то делся. Растворился в душном мареве, в последней волне тополиного пуха. Вечером пришло сообщение от Лики, что у нее все в порядке.

«Кто бы сомневался», — ответила я.

Долго держала телефон, словно взвешивая его на ладони. А потом махнула свободной рукой, открыла воцап и написала Андрею:

«Привет. Лика вышла на связь. Все в порядке».

Через пару минут прилетело в ответ:

«Привет, Саша. Данила тоже написал. Ты в курсе, что они завтра в Питер едут?»

Интересно, а об этом она когда собиралась мне сказать? Из поезда? Или из аэропорта? Или вообще не собиралась? Но, по правде, чего-то подобного я и… боялась? Да нет, не боялась. Скорее, подозревала, что так будет.

Ну что ж… Питер свою добычу так просто не отпустит. Пусть.

Главное — чтобы не обернулось для нее очередным разочарованием.

«Нет. Спасибо, что сказал. Ветер, прикинь, как бы нам еще сватами не стать». — К этому я добавила ржущий смайлик.

«Тебя это пугает?»

«Да нет. Странно просто».

«На свете столько всего странного. Одним больше, одним меньше».

«Ну да… Например, мне сожрала мозг та песня».

«Про девушку с глазами цвета ветра?»

«Нет. Надежда прожить без корней Ленинграда. Пустая бравада».

«Потому что это правда».

Потому что это правда… У перекати-поле на самом деле есть корни, причем довольно глубокие. Пока семена не созреют. А потом куст обламывается у основания и носится, рассеивая их везде. А потом засыхает и гибнет. Вот и я почти уже засохла. Новые корни не пустишь. Да и к прежним не вернешься.

«Ленинград для меня — это детство, — написала я после долгой паузы. — Потом уже Питер. Не Петербург, не Санкт-Петербург».

«Да, так и есть, — ответил Андрей. — Тогда Ленинград, потом Питер. Помнишь «Ленинградское» эскимо?»

«Которое за 22 копейки? Не любила его. Фруктовый стаканчик с деревянной палочкой за 7 — вот наше фсё».

«Ага, и язык в занозах».

«Ветер, ты что, палочку жрал?».

«Сначала мороженку, потом палочку погрызешь».

«Палочку… — Тут я кое-что вспомнила и начала хихикать. — А от муравьев палочку?»

«Ты че, Саша, от муравьев — это святое! Муравейная палочка — это деликатес! Не всякая еще сгодится. Лозняк — самое крутое. Чтобы арбузный вкус».

Я прикрыла глаза и прямо увидела все это безобразие. Сломать лозу, ободрать кору, положить на муравейник. Подождать, пока рассерженные муравьи не уделают ее ядовитым содержимым своих задниц, а потом грызть, наслаждаясь кислым вкусом.

Интересно, а современные дети это делают? Вряд ли.

«Молодняк, наверно, такого и не знает».

«Стопудово. Я Даньке показывал. Он сказал: фу такое грызть, муравьи на палку нассали».

«Надо будет внукам рассказать. А то ведь так и уйдет в небытие».

«Ну вот будут у нас внуки — и расскажем».

«У нас? Ветер, ты намекаешь, что у нас будут общие внуки?»

«Если бы кто-то мне это сказал пару недель назад, я бы посмеялся. А теперь вовсе не исключаю».

Ну да, я тоже не исключала. Как раз утром об этом думала. Как все-таки причудливо жизнь тасует колоду.

«Извини, Саш, у нас выступление сегодня, пора собираться. Приятно было поболтать».

«И мне. Удачи!»

Я добавила к сообщению стикер с клевером-четырехлистником, а в ответ получила сердечко.

Как школьники, блин! Но это и правда было приятно.

Почему-то я вдруг представила себя древней бабкой, живущей на даче. Лето, выходные, приехали дети, внуки, правнуки, весело и шумно. А потом вечер воскресенья, все собрались и уехали. А я сижу одна на веранде и пью чай из самовара. Закат, тихо, тепло… и одиноко… Только и осталось, что вспоминать прошлое.

Глупости, одернула я себя. Мне всего полтос, до древности еще далеко, и не факт, что доживу. Старость — это привилегия, дается не всем.

Я задремала, а разбудил меня телефонный звонок.

Олег? А тебе чего надо? Что, дошли новости?

— Привет, Саша, — сказал он предельно спокойно. — Я заполнил заявление на развод через Госуслуги и отправил тебе. Заполни свою часть, пожалуйста.

Ага, то есть мы включили дурака. Ну ладно.

— Знаешь, Олег, я что-то передумала, — ответила лениво и зевнула громко. — Не хочу разводиться.

— То есть? — опешил он. — Мы же подписали соглашение?

— Ты прекрасно знаешь, что соглашением этим можно подтереться. Если жопу не обдерешь. Ты меня за полную дуру держишь, да? Москва — большая деревня. И вся эта большая деревня обсуждает, как Волков с любовницей пытается наебать жену. Так вот, дорогой, не выйдет. Разводиться будем долго и мучительно. Мучительно — для тебя. Пока твоя тайная сделка не накроется тазиком. Или быстро, но с разделом поровну, а не по-братски.

— С-сука! — прошипел он.

— Я-то? Ну как скажешь. Только учти, если на меня внезапно нападет упавший с крыши бешеный кирпич, все будут знать, кто его предварительно покусал.

Телефон злобно пискнул в ухо. Расхохотавшись, я бросила его на тумбочку и сладко потянулась.

Жизнь продолжается, господа!

— Чего ты столько набрала? — бурчит Данька, запихивая мои чемоданы под полку.

Поменяться удалось, и мы едем вместе. Наши соседи — пожилая тетушка и мужчина лет сорока. Время позднее, всем хочется поскорее устроиться и лечь спать.

— Тебе что, ты домой, — беззлобно огрызаюсь я. — Или хотел, чтобы я с одной сумочкой поехала и по магазинам шаталась?

— Ты удивишься, Волк, но в городе-на-болоте есть маркетплейсы. То есть пункты выдачи.

— Да-да, и чиновники «Газпрома» одеваются именно там, — я выразительно посмотрела на его понторезную футболку за много денег.

— Я недавно видел там маленькую пластмассовую щеточку для уборки за одиннадцать с фигом тысяч.

— Да я тебя умоляю! Это просто отмыв денег.

— Молодожены? — с умиленной улыбкой спрашивает тетушка, заправляя постель.

— Угу, — на самых серьезных щах кивает Данька и уворачивается от моего тычка в бок. — Поймал вот… золотую рыбку.

По спине бежит теплая волна. Даже горячая.

Молодожены…

Об этом разговоров не было. К тому же я еще формально замужем, и сколько будет длиться суд — одному богу известно. Даже думать не хочу об этом. Ни о разводе, ни о… будущем.

Что будет — то и будет.

Но все равно думается.

Лика Ветрова? Ничего так, звучит. Жаль, конечно, двойного Волка, но папаша фамилию в дерьме измазал. А вообще это как в школе, в младших классах, когда примеряли на себя фамилии мальчишек-одноклассников и хихикали глупо.

Наконец все застелено, ложимся, выключаем свет. Сосед сверху моментально начинает храпеть, соседка запихивает в уши беруши и отворачивается носом к стенке. Мне не спится. Лежу, смотрю в потолок, то есть на верхнюю полку, улыбаюсь.

Дань, а ты не чувствуешь сквозь полку, а? Я уже дыру в ней просмотрела.

Словно в ответ сверху свешивается рука. Ловлю за пальцы, перебираю их, царапаю ногтем ладонь.

Я… тебя… хочу…

Дурында! Думала подразнить, а раскочегарилась сама. Хоть вставай и иди в тамбур. Или в туалет. Хотя нет, в туалете как-то… брезготно. Ладно, как-нибудь дотерплю до утра. До дома.

До дома?

Ну да, да его дома, а что?

Ничего. Лучше бы уж не удалось поменяться, ехали бы в разных купе. Спокойнее было бы… наверно.

Щелкнув его по ладони, убираю руку. Пошевелив пальцами, словно помахав на прощанье, он тоже убирает свою.

Неделю назад — ровно неделю! — мы с мамой возвращались в Москву. Я чувствовала себя тогда в какой-то черной дыре. Между Питером и Москвой. Между небом и землей. Между прошлым и будущим. И вот снова. Только уже между Москвой и Питером. И дыра — не черная, нет. Вообще не дыра, а как будто на облаке.

Питер…

Я словно стою у кромки воды и трогаю ее кончиком пальца — холодно, нет? Трогаю мысль о том, чтобы…

Черт, Лика, ну скажи уже это!

Окей, чтобы остаться там жить. Ну… попробовать хотя бы. Получится или нет.

Мне, правда, никто не предлагал, но мало ли. Я ведь и билет взяла для того, чтобы остаться там… ну хотя бы на неделю для начала. Это если бы Данька сделал козью морду. Надеялась, конечно, на лучшее, но собиралась все-таки в Питер… в первую очередь.

Когда это случилось? Когда такая мысль пришла в голову? Наверно, когда шла в мамину галерею и Москва вдруг показалась пресной, как диетический вафельный хлебец. Слишком простой. Слишком знакомой. И подумала еще, что Питер закинул в меня свои плесневые споры — и они проросли.

Ну вот, теперь я плесневый куст. Наверно, это пропуск в город-на-болоте. И я жду с ним встречи, как будто он человек. Который одновременно и отталкивает, и притягивает.

О, это словечко уже из моего арсенала — амбивалентность.

Кстати, Данька сначала меня тоже отталкивал и притягивал одновременно. Когда пошел провожать до гостиницы. Раздражал и при этом вызывал какое-то странное возбуждение — даже не столько физическое, сколько душевное. А потом раздражение ушло. Растворилось в сумраке белой ночи.

Мысли начинают путаться, и я проваливаюсь в сон — легкий, пушистый. Как то самое облако.

А вот Питер встречает нас низкими тяжелыми тучами.

— Целую неделю не было дождя, — говорит Данька, когда мы выходим на перрон. — Копил все для тебя.

— Очень гостеприимно, — вздыхаю обиженно.

— Подожди, — улыбается он загадочно, ковыряясь в приложении такси.

— Чего? Чтобы вымокнуть как цуцик?

— Увидишь. Но вообще зонт в Питере должен быть всегда. Можно выйти на улицу без трусов, без головы и даже без телефона. Без зонта — нельзя.

— Лайфхак! — фыркаю презрительно. Но делаю себе пометку — потому что мой зонт где-то на дне чемодана.

Такси уже в двух кварталах от нас, когда дождь все же начинается. Не обрушивается стеной, а именно начинается — деликатно и осторожно, словно просит прощения за беспокойство.

— Чувствуешь? — все с той же загадочной улыбкой спрашивает Данька, вытаскивая зонт из сумки.

— Что? — ежусь я.

— Запах.

И да — я чувствую даже раньше, чем слышу ответ.

Запах дождя! Я всегда любила его, но здесь он совсем другой. Не просто свежий, а чуть горьковатый, тревожный… таинственный.

— Знаешь, как называется? — Данька открывает зонт и поднимает надо мной.

— Как?

— Петрикор. Петра — по-гречески камень, ихор — кровь богов. Я не буду говорить, что это такое с точки зрения химии и биологии. Это как смотреть, из чего делают колбасу. Но люди любят запах дождя. Безусловно. Потому что дождь — это жизнь.

Дождь — это жизнь, повторяю я мысленно. Перекатываю во рту слово, как леденец.

Петербург — город Петра. Петра — камень. Петрикор… кровь богов, кровь камня, кровь земли…

Теперь я точно знаю, чем пахнет счастье. Оно пахнет дождем!

— Мамуль, ты не сердишься?

Я и правда сердилась… немного. Но не сейчас, а в субботу вечером когда Андрей написал, что она с Данилой едет в Питер.

Могла бы и сказать!

Но после переписки с ним и разговора с Олегом все улеглось.

Тихий летний вечер. Жизнь продолжается. И неважно, сколько еще ее осталось, много или мало. Главное — чтобы всё у всех было хорошо. Ну или хотя бы неплохо. Не плохо.

Лика позвонила в понедельник днем. Из Питера. И этот вопрос был первым — не сержусь ли.

— Нет, Волк. Почему я должна сердиться? Думаю, тебе было не до звонков. Все в порядке?

— Да, мам. Все отлично. Более чем.

— Ну и прекрасно.

Левушка заглянул в кабинет, но увидел, что я разговариваю, и тактично исчез.

— Надолго ты туда? — спросила осторожно.

— Ну… ориентировочно на пару недель. У Дани отпуск. А потом хотим в Черногорию. И к бабушке завернуть в Белград.

Хм… а бабушка, кстати, еще не в курсе, что внучка с мужем разводится. Вот будет ей сюрприз.

Лика словно услышала мою мысль.

— Мамуль, а можно тебя попросить?..

Таким прямо тоном маленькой нашкодившей девочки. Вангой буду, сейчас мне придется бабулю поставить в известность. Та Стаса видела один раз, на свадьбе, и ей он не особо глянулся.

Слишком… гладенький, сказала она, поморщившись.

Сейчас я бы поправила. Не гладенький, а гаденький. А тогда только плечами пожала. Сама тоже была не в восторге, но не мне же с ним предстояло жить.

От Данилы мама вообще будет в шоке. А может, и нет. Может, как раз наоборот.

— О чем?

— Ты не могла бы аккуратненько?..

— Бабушку ввести в курс дела? — подсказала я. — А чего не сама?

— Ну… — замялась Лика. — Как-то… с одним еще не развелась и вдруг с другим приеду.

— А если я предупрежу, то все норм?

— Ну ма-а-а…

— Хорошо, не ной, — сдалась я. — Попробую. Но ты потом сама ей напиши тоже.

— Разумеется. Спасибо. Ладно, мам, мы сейчас гулять идем. Потом маякну.

— Давайте.

Я не обольщалась. Маякнет она, как же! Удивительно, что гулять идут. Вполне могли все две недели в постели провести, вылезая оттуда только в туалет и к холодильнику.

А распрекрасный Левушка тем временем сделал за меня всю грязную работу: сам написал тому художнику, что от картин его мы вынуждены отказаться. Как-то хитро сослался на закон о рекламе и страшный РКН. Мол, не можем обеспечить информационную кампанию из-за лимита на токены. А без рекламы выставлять нет смысла.

— Чего? — заморгала я. — Какие токены?

— Да не все ли равно? — рассмеялся Левушка. — Главное, что звучит убедительно и солидно.

— А если спросит у кого-нибудь?

— А все такие: о-о-о, да, токены — это серьезно. Это же классика, Санечка. Новое платье короля. Никому не хочется выглядеть дураком, значит, будут важно надувать щеки. А мы всегда можем сказать, что нам так сказали. В РКН. Кто же сунется туда уточнять?

— Ох, ну и жук вы, Лев Игоревич!

— В поле и жук мясо. — Он пожал плечами и ушел к себе.

И как я только без него обходилась? Марго, конечно, справлялась, очень даже неплохо. Но Левушка — это высший пилотаж!

Вечером я набрала по вотсапу маму. Мы с ней созванивались примерно раз в неделю, иногда что-то писали, обменивались всякими фотографиями и картинками. Она была из тех интернет-бабуль, которые живут в сети. У нее имелись аккаунты во всех более-менее популярных соцсетях, от Контакта до Инсты, с немалым количеством друзей и подписчиков.

— Привет, Сань! — Мама, одетая в какую-то цветную хламиду, бодро помахала рукой в окошечко видеозвонка. — Как дела?

И лишь сейчас я сообразила, что она не только о Ликином разводе не знает, но и о моем тоже.

— Дела? Ты сидишь вообще?

— Могу сесть. Что случилось? Надеюсь, ты не беременна?

— Боже! — фыркнула я. — Нет, конечно. Только беременности мне в полтос и не хватало.

— Ну мало ли.

— Нет, мам. Я развожусь с Олегом. А Лика разводится со Стасом.

— Комбо! — после паузы оценила мама. — И чего так? Все мужики козлы?

— Может, и не все, но эти двое — точно. Козлы и кобели.

— М-да… Ну что ж… бывает и хуже.

Мне не хотелось обсуждать детали, поэтому я срочно перешла к следующему акту Мерлезонского балета*.

— Мам, Лика где-то в конце июля, возможно, тебя навестит. Возможно, не одна.

— Та-а-ак… Это она к этому самому одному от Стаса ушла?

— Нет. Это уже после.

— Значит, клин клином?

— Возможно. Знаешь, кто это?

— Саша, ну откуда мне знать? — возмутилась мама. — Что за загадки?

— Мам, это сын Андрея. Ветрова.

Она застыла с приоткрытым ртом — словно пыталась сообразить, шутка или нет.

— Это как? — уточнила строго.

— Мы с Ликой ездили в Питер. Проветриться. Ну и… как-то так получилось.

— Ну да, — кивнула мама. — Получилось. Питер — город маленький, чего бы и не встретиться. А ты как?

— Что я?

— Не взыграло ретивое?

— Нет. Мы просто поговорили. Все выяснили. И все.

— Да? Ну ладно. Вдруг у них получится, раз у вас не вышло. Посмотрим, что там за сын Ветрова такой. А ты держись, Сань. Может, тебе тоже кого найти? Отвлечься? А то приезжай к нам.

— Может, и приеду.

Странно, что эта мысль не пришла в голову. Мне у них нравилось. Шумно, суматошно, но при этом весело и уютно. Жаль, моря нет. В Дунае — так себе купаться. Правда, еще озера есть красивые. А у Зорана в саду бассейн маленький.

В отпуск я собиралась в августе, но кто помешает мне поехать хоть завтра? Летом в галерее затишье. План работ составлен, Левушка прекрасно справится.

— Мам, точно приеду. Может, прямо на этой неделе.

— Да хоть завтра, — улыбнулась мама. — Вы всегда вовремя.

---------

*балет в шестнадцати актах, поставленный королем Франции Людовиком XIII. В переносном значении — нечто долгое и утомительное

— Немного стремно, — вздыхаю я.

— С чего вдруг? — удивляется Данька. — Он тебя что, сожрет? Вот маменька — та да, та может. Просто по факту.

Мы идем к его отцу. Второй раз выбравшись из дома за четыре дня. Первый — в понедельник вечером, немного пройтись по соседним улицам, то есть линиям. А потом полил дождь, обложной, с ветром, и мы с чистой совестью два дня провалялись в постели.

— Ну как тебе сказать? У нас дома частенько бывали всякие известные люди из художественного мира, но меня это как-то мало интересовало. А тут человек, на песнях которого я выросла. Легенда, можно сказать. Немного не по себе.

— Ой, ты только ему это не ляпни, — смеется он. — Про легенду и про выросла. Ему одна моя знакомая так сказала. Видела бы ты, как его перекосило.

— Ну еще бы нет. Сказать такое — подчеркнуть возраст. Фиговый комплимент. У вас с ним хорошие отношения, да?

— Хорошие — это не совсем то слово. Близкие — так точнее. Мы можем ругаться, можем в чем-то друг друга не понимать, но это ничего не значит. Это то, что либо есть, либо нет. С ним есть, а вот с матерью — нет. Я ее люблю, конечно, но…

— Это другое?

Я понимаю, что он имеет в виду. У меня так с мамой. Именно близкие отношения. Хотя и хорошие тоже. Правда, так было не всегда. Или я просто не вливалась раньше.

— Да, другое, — кивает Данька. — С ней трудно. Трудно разговаривать, трудно молчать. А когда тебе с человеком трудно, это уже не близость. Даже если он родной. Я просто рад, что она есть, и хочу, чтобы у нее все было в порядке.

— У меня так было с отцом. — Морщу нос, он замечает и крепче сжимает мою руку. — Ему хотелось сына. Ко мне относился… очень сдержанно. Отругать — запросто, похвалить, приласкать — нет.

— Совсем не хвалил?

— Очень редко. Запомнила один случай. Класс третий, кажется. Я училась хорошо, но отличницей не была. Математика хуже давалась, еле-еле на четверку, а тут вдруг за контрольную пять получила. Прихожу домой, вся гордая такая. Пап, у меня пять по матеше за контрольную. А он: хорошо. Равнодушно так. Мне обидно стало. Ты меня даже не похвалишь, спрашиваю. А за что, говорит, ты же не дурочка, должна на пятерки учиться.

— О, знакомая песня, — усмехается Данька. — Мать тоже: ты должен, должен, должен. А отец: Ника, отстань от него, он у тебя в долг не брал. А твоя как?

— Моя — железная леди. Спокойная, как удав. Меня это в подростковом возрасте бесило здорово. Я такая была… хотелось эмоций. А она как мумия. Ну, мне так казалось тогда. Даже пыталась что-то специально пакостное сделать, чтобы ее из себя вывести. А потом поняла, что у нее все внутри. И когда поняла, постепенно появилось то самое… о чем ты говорил. Что либо есть, либо нет. А отец… и раньше близким не был, а теперь стал чужим.

Рассказываю о том, как он пытался нагреть маму при разделе имущества. Данька морщится.

— Знаешь, — говорю тихо, — когда в течение одного месяца муж и отец оказываются мерзавцами, запросто можно поверить, что мужики все такие. Одинаковые.

— Нет, это просто закон парных случаев, — возражает он. — Знаешь про такое?

— Эффект Баадера-Майнхоф, — слегка задираю нос, потому что хочется поумничать. Это же моя тема — в применении к рекламе.

Ага, размечталась!

— Нет. — Данька качает головой. — Закон — это про повторение событий, а эффект — про узнавание нового.

В результате весь остаток пути мы обсуждаем ретикулярную формацию мозга, фильтры новизны и глубину фиксации. Это кайф — не меньше, чем от секса!

Вспоминаю его слова о матери: трудно говорить, трудно молчать. А с ним и разговаривать, и молчать одинаково легко. Потому что когда молчим — это тоже разговор, только по-другому.

А еще страшно обернуться назад. Если бы наши родители не встретились, а потом не расстались, если бы мы с мамой не приехали в Питер и не пошли на концерт, если бы Ветер не пригласил нас остаться на банкет…

Говорю об этом Даньке, но он не соглашается.

— Я фаталист, Лика. Все предопределено. Они должны были встретиться, чтобы встретились мы. А мы встретились — тоже для чего-то. Просто пока еще не знаем для чего.

Вечер у Ветра проходит очень даже душевно. Уже минут через десять я почти забываю, что он звезда. Привлекательный мужчина, интересный собеседник. Теплые интонации, мягкая, чуть усталая улыбка — но под этим чувствуется железо и… мудрость.

Сидим за столом, что-то едим, что-то пьем. Огромная квартира, окна на Неву. Вот он — настоящий Питер! Здесь каждый сантиметр пропитан его духом. И я вдруг понимаю, что Данька и его отец очень похожи. Не внешне, совсем на другом уровне. В том числе и мистической связью со своим городом.

С нашим городом, словно шепнул кто-то на ухо. Потому что он — наш. И мой тоже. Теперь и мой. А может, и был моим, только я об этом не догадывалась. Как и о маме.

Возвращаемся поздно. Данька с самым серьезным видом втирает, что Васька — сердце города и портал в другой мир. Что ночью, когда мосты разведены, здесь лучше не высовываться на улицу. И в окно не смотреть.

— А как же мы?

— А нам можно.

Все это напоминает страшилки, которые рассказывали когда-то в лагере. О чем и говорю. И тут же вспоминаю босую сущность.

— Ты ездила в лагерь? — удивляется Данька.

— В языковой. Там нам было запрещено разговаривать по-русски с утра и до вечера. Только по-английски. Зато после отбоя отрывались.

А потом мы идем молча. То самое молчание — когда на самом деле разговариваешь. Но мы разговариваем втроем. Мы с Данькой и Питер. И если совсем недавно мне было в этом городе тяжело… нет, трудно, то теперь вдруг становится легко.

Кажется, он принял меня. А я — его.

Солнце, яблоневый сад, бирюза бассейна. Шезлонг, зонтик, коктейль. Белый купальник и кожа, уже чуть-чуть тронутая загаром.

Лепота-а-а…

Я прилетела в Белград в среду вечером, и до сих пор не могла поверить. Как будто в другой мир попала. Раньше, когда у меня все было хорошо… когда я думала, что у меня все хорошо, это так не чувствовалось. А сейчас отогревалась, и снаружи, и внутри. Да и как могло быть иначе, если окунулась в море любви?

Когда умер папа, мама ушла в себя. Нет, она уделяла мне достаточно внимания, но тепла мне не хватало. Как будто он все забрал с собой. Мама жила так, словно папа не умер. Просто уехал куда-то и скоро вернется. Словно ждала его.

Ей было всего тридцать шесть — еще молодая, красивая женщина. За ней пытались ухаживать, но она словно закрыла для себя эту сторону жизни. Я, бабушка, работа, дом, немногочисленные подруги — вот и весь круг. Отпуск проводила на даче, возилась с цветами.

Ее знакомство с Зораном прошло мимо меня — я уже жила в Москве. Его брат был женат на русской. Когда начались натовские бомбардировки Сербии, все они: брат с женой, Зоран и их мать — перебрались в Питер.

Мама рассказывала, что он подошел к ней в метро, и ей не удалось отбиться от этого знакомства.

Санька, я дала ему номер телефона и сама не заметила, как это случилось, говорила она.

Сопротивляться было бесполезно. Это я поняла, когда познакомилась с ним. Огромный, шумный, веселый, добродушный и невероятно обаятельный, Зоран буквально захватывал в плен. Я и глазом не успела моргнуть, как уже растеклась в улыбке до ушей, а он рассказывал мне про свои игрушки.

Ага, про игрушки! В Белграде он работал главным художником маленькой игрушечной фабрики и сам шил плюшевых зверей — таких же шкодных и милых, как и он сам. В Питере он устроился в кукольный театр — художником-технологом или, как он говорил, кукольным доктором.

По сути, Зоран был большим ребенком — добрым и непосредственным, но со своей глубокой болью. Его жена умерла, рожая ребенка, мальчик тоже не выжил. Он много лет был один и не думал, что когда-нибудь женится снова. В нем скопилось столько нерастраченной любви, желания радовать кого-то, заботиться, что мама не устояла. Ему удалось согреть ее и согреться рядом с ней самому. Они поженились, а когда в Сербии более-менее успокоилось, уехали в Белград.

К счастью, ни дом в пригороде, ни фабрика не пострадали. Со временем Зоран выкупил ее и расширил. Игрушки по его моделям стали популярными не только в странах бывшей Югославии, но и по всей Европе. А у Лики до сих пор жил волк, которого он сделал специально для нее.

— Саньо, доджи овамо!

— Идем!*

Зоран прекрасно говорил по-русски, но мне нравилось, как звучит сербский, и я сама понемногу научилась объясняться. Меня звали в беседку пить кофе со льдом — их обычный летний ритуал. Я встала, набросила хламиду, позаимствованную у мамы, но тут зажужжал телефон.

Лика! Звонила в понедельник и обещала быть на связи, с тех пор прошло четыре дня. Вот только сейчас объявилась. Я ей немножко отомстила — тоже ни словом не обмолвилась о своей поездке.

Может, вообще не говорить? Приедут с Данилой, а тут сюрприз — мамочка!

«Мамуль, привет! Ты как?»

«Привет. Вполне жива. А ты?»

«Все хорошо. Очень хорошо. Ты бабушке не звонила?»

«Они с Зораном передают тебе привет. И ждут. Вместе с Данилой».

Три точки озадаченно запрыгали.

«Хорошо. Спасибо. Ма, а может, тебе тоже к ним приехать? Отдохнуть, развеяться?»

Ладно, так и быть, не буду интрижничать.

«А я уже здесь. Третий день».

«Ого! Здорово! Молодец! А нас дождешься?»

«Да. Я на месяц».

«Супер! А мы вчера у Ветра дома были».

Словно кольнуло что-то. Грустью?

«И как?»

«Здорово! Ма, он такой классный, правда».

Может быть. И что? Ничего. Нет, Волк, этот поезд ушел. Если у вас получится, у тебя будет классный свекор. Может, иногда будем встречаться — по-родственному. Сват со сватьей… бабой Бабарихой. Кстати, я всегда была в недоумении, кому же она сватья-то?

«Ладно. Бабушка зовет кофе пить».

«Ага, давай. Я ей напишу».

Мама с Зораном уже сидели в беседке с кружками. Моя, обвесившаяся крупными каплями, стояла на столе. Я села в шезлонг с мягкими подушками, отпила глоток. Черный кофе со льдом и с лимоном — его я пила только у них. Как-то пробовала сделать дома — не пошло. В общем, местный специалитет. Кофе по-белградски.

— Лика написала, — объяснила свою задержку.

— Как у нее? — спросила мама.

— Отлично.

— Как все-таки странно. Сын Андрея…

— Наверно, так было надо, — Зоран тоже перешел на русский.

— Наверно, — только и смогла сказать я.

Вечером, когда я уже собиралась ложиться, пришло сообщение от Андрея.

«Привет, Саша. Вчера поздно было писать. Приходили дети на ужин, сидели долго. Приятно на них смотреть. Молодые, красивые, влюбленные».

Как мы когда-то, подумала я невольно — и вздрогнула, потому что он добавил, слово в слово:

«Как мы когда-то».

«Может, у них получится», — написала, вздохнув.

«Они собираются в Черногорию, а потом к твоей маме в Белград».

«Да, знаю, Лика говорила. Я сейчас как раз у мамы, позавчера прилетела».

«Здорово! Дождешься их?»

«Да, надеюсь».

«Маму это не очень шокировала? Что это мой сын?»

«Не без того. — Я добавила смайлик с фейспалмом. — Но ничего, она справилась. А отчим сказал, что, наверно, так было надо».

«Ладно, спокойной ночи», — прилетело после паузы.

«Спокойной!»

— Наверно, так было надо, — повторила я вслух и отложила телефон.

--------

*(сербск.) Саня, иди сюда! — Иду!

— Он принимает далеко не всех.

Мы идем наводить красоту и разговариваем о Питере. Как будто члены тайного общества. Мы адепты, а он — верховный магистр. Я все чаще ловлю себя на том, что воспринимаю его как живое существо. Еще недавно сопротивлялась и смеялась над этим. А теперь — как неофит, который заглядывает в рот старшему по рангу и верит каждому слову.

— Надеюсь, что меня примет.

— А еще он… как бы тебе сказать? Не равнодушен, но это место сильных.

— Место силы? — не поняла я.

— И силы тоже, но… для сильных. Здесь спасение утопающих — дело рук самих утопающих, в полной мере. Нежные фиалки здесь не выживают. С самой первой сваи, которую забили в болото, это город-вызов. Как проверка на прочность. Люди тут могут быть добрыми и отзывчивыми, но все равно надо знать: здесь тебя никто не спасет, если ты не готов спасти себя сам.

— Жестко, — невольно передергиваю плечами, как от холодного ветра.

А ветер, кстати, и правда холодный. Ледяной. Небо высокое и ослепительно голубое. Солнце бьет в глаза. Ни облачка.

Лето? Обманка!

— Да, жестко, — кивает Данька. — Питер — жесткий. Не мама и не психотерапевт. Но и не жестокий. Он никого не ломает специально, это естественный отбор. Сюда приезжают не за счастьем и не за красивой жизнью. Да, кто-то находит, получает, но это как награда, причем далеко не для всех.

— Город для избранных?

— В какой-то степени да. В нем можно жить или выживать. Даже из тех, кто тут родился, далеко не все живут. Тянут лямку и мечтают уехать. В Москву, в Сочи, на Бали. Кто-то уезжает, кто-то остается — и мучается. Для них все плохо. Все холодное, серое и унылое. Слишком много дождей. Слишком много людей.

Данька придерживает меня за рукав, и я послушно останавливаюсь. Ну да, у подъ… у парадной сидит кот. Нельзя прогонять кота от парадной. Наверно, со стороны мы выглядим идиотами, которые стоят и ждут, когда уйдет этот… хранитель порталов. Но меня это уже не смешит и не раздражает.

Я принимаю правила игры.

— Питер — это испытание, — продолжает Данька, когда мы уже идем дальше. — Чего ты стоишь. Он видел миллионы таких — приходящих, уходящих, сломленных, выживающих из последних сил. Выдержишь — станешь его частью. Нет — никто не заплачет.

— Прямо Достоевский, — бурчу себе под нос.

— Достоевский знал, о чем писал. Потому что он сам из тех, кто сломался. Понимаешь, Лика… Питер — это как стена. Ты либо опираешься на нее, либо бьешься об нее лбом. Можешь обораться на тему, как тебе здесь тяжело. Можешь известить соцсети и снять трагические сториз о том, как ты рыдаешь под ноябрьским дождем на фоне Казанского собора. Питеру на это наплевать. Ему плевать на твои страдания. Он — оффлайн. Он — в реале. Здесь… — Он делает широкий взмах рукой. — Здесь не принято показывать свои драмы и раны. Здесь своя гордость.

Кто-то из отступающего отряда намекает, что все это слишком пафосно и красиво, но я отмахиваюсь. О Питере — в самый раз. О нем можно по-разному. Ругать или вот так. Своим — можно все.

Я хочу остаться. Причем независимо от того, как сложатся наши с Данькой отношения. Надеюсь, что мы будем вместе. Но даже если нет…

Будет больно, конечно. Но я скажу себе, что это было лекарство от Стаса. И дверь в новую жизнь. Совсем новую. В родном городе, который внезапно перестал быть чужим. Ведь я из Апраксиных — мои предки стояли у его истоков.

Данька открыл мне эту дверь. И даже если ничего не выйдет, я буду благодарна ему уже только за это.

Но очень хочется, чтобы вышло.

Маленький салон без вывески — для своих. Координаты передают из рук в руки.

Спикизи, как сказал Данька. Я думала, это только про тайные бары. Оказалось, не только.

Две маленькие комнатки в холодном голубом хайтеке: мужской зал и женский.

— Света, отдаю тебе Лику, — говорит Данька пухленькой веселой брюнетке и уходит в соседнюю комнату.

— Что будем делать? — спрашивает Света.

— Маникюр, — со стеснением кошусь на свои неровные ногти с заусеницами.

Да, давненько они не знали лака. Месяца полтора. Или больше?

— Илона!

Откуда-то появляется еще одна девушка — худая, с малиновым ежиком волос. Внимательно изучает мои когти, сурово качает головой и ведет меня к маникюрному столику.

Священнодейство продолжается часа полтора. За это время Даньку успевают подстричь и покрасить. Все тот же дурацкий лук под хаски. Впрочем, я к нему уже привыкла и другим его не представляю.

— Ах, какие ручки! — оценивает он плоды Илониных трудов.

Маникюр и правда роскошный. Я чаще делала его сама, но даже когда ходила в салон, все равно получалось не так красиво.

— Данечка, такие ручки требуют соответствующих украшений, — насмешливо отвечает Илона.

— Ну да… — соглашается он. — Пожалуй.

К украшениям я равнодушна. Серьги-гвоздики и тонкая цепочка с крестиком — вот и все, что ношу, хотя в шкатулке дома немало всякого. Обручалку сняла еще в тот день, когда застала Стаса с Катькой.

Света дает мне голубую визитку с серебряным обрезом.

«Салон “Светлана”» — и номер телефона.

— Звоните, записывайтесь, — говорит она. Ничего больше, но и так ясно: я теперь тоже в числе своих.

Данька расплачивается наличкой. Это удивляет, но понимаю, что спрашивать не стоит. Здесь так принято. И надо это запомнить.

— Такой маникюр достоин того, чтобы его сводили в ресторан, — говорит он, когда мы выходим.

— Только маникюр достоин? — Хочется по привычке впиться ногтями в бок, но нет. Не такими красивыми! — А я нет?

— Ты — само собой. А он — за компанию. Есть пожелания?

— Только не азиатская и не мексиканская.

— Тогда в «Невесомость».

Панорамный ресторан хоть и не очень высоко, но словно парит над Петроградкой. Вспоминаю, как гуляли по этому району с мамой — ее родному.

Если что, буду искать жилье здесь. Решено.

Хотя Васильевский… Васька мне тоже очень нравится.

Я не заметила, как прошло две недели. Две недели тягучего и сладкого, как абрикосовый сок, безделья.

Делать что-то по дому? Упаси боже! Разве суровая Марица пустила бы кого-то во святая святых? Прислуга? Нет — домоправительница! «Зорко» и «Ленка» — ее собственность, и посмел бы кто-нибудь возразить.

Окна моей комнаты выходили на восток, и я просыпалась рано, едва лучи солнца начинали пробиваться сквозь жалюзи. Долго лежала в постели, нежилась, наслаждаясь тем, что никуда не надо торопиться. Завтракали в этом доме не по расписанию. Марица накрывала стол рано, а приходили кто как встал. Иногда я заставала в столовой маму или Зорана, но чаще ела одна — неторопливо, наслаждаясь вкусной едой.

Зоран обычно уезжал на фабрику после завтрака и возвращался к обеду. Пенсия? Нет, не слышали. То есть он ее получал, конечно, но все равно работал.

Все должно быть в полном порядке, когда достанется вам, девочки.

Так он говорил, а мама закатывала глаза к небу. Я тоже плохо представляла себя в качестве владелицы игрушечной фабрики.

— Зоран, живи вечно! — отвечала я и гладила его по лысине.

Обедали мы обычно дома, все вместе.

О-о-о, эта сербская кухня, да и в целом балканская! Ум отъешь! В каждый свой приезд я умудрялась набрать пару кило, хотя, казалось бы, это в принципе невозможно. Мясо! Какое мясо! Огромные, с тарелку размером, котлеты-плескавицы, острые и жгучие, как смертный грех. Пéченье — свинина или ягнятина не вертеле. Караджорджева шницла — мясо с сыром, завернутое в мясо: свернутая в рулет отбивная с каймаком, обернутая сверху полосками пршута и обжаренная в сухарях. Ужасно жирно, ужасно вредно — и ужасно вкусно! Сарма — жареные или запеченные голубцы в листьях квашеной капусты.

А кофе! А десерты! Крохотные, на один укус, песочные печеньки ванилицы. Нежное сливочное пирожное кремпита. Не менее нежный манник кох, пропитанный молоком. Потица — рулет с эстрагоном. Столько всего — не перечесть.

На Славу я объелась так, что пришлось пить желудочные таблетки. Разве можно не обожраться на Славу — самый главный семейный праздник, день ее святого покровителя? Главный, разумеется, после Пасхи и Божича, то есть Рождества. Славой семьи Зорана был апостол Петр, праздновали ее двенадцатого июля, в Петровдан — день Петра и Павла.

Петр-Павел день убавил, как говорила бабушка. С этого дня наши белые ночи шли на убыль. А потом второго августа Илья-пророк, который день уволок. Все, можно считать, лето кончилось.

В свой первый приезд в Белград я тоже попала на Славу, и для меня все было в диковинку, а теперь стало привычным: и обязательный поход всем домом в церковь на литургию, и шумный праздник с щедрым застольем, на который собираются друзья и соседи. Сначала вода и кофе — и только потом…

Хозяин зажигает особую славскую свечу, окуривает дымом из кадильницы хлеб-колач, который затем разламывают и кропят вином. Разливают вино, начинается трапеза. А хозяин стоит — потому что ему нельзя садиться, пока не догорит свеча. А свеча длинная и толстая. Разве можно, чтобы она была меньше, чем у соседа? Вот так и стоит бедняга на ногах до самой ночи.

«Андрюх, я недвижимость, — пожаловалась я Андрею в вотсап, когда наконец смогла отползти от стола. — Лежу и не могу пошевелиться».

Мы переписывались теперь каждый день. Немного, о всякой ерунде. Но это вдруг стало привычкой. Приятной и… нужной?

«Заболела?» — спросил он с испуганным смайликом.

«Обожралась. Праздновали Славу».

«Это именины?»

«Не совсем. День святого покровителя семьи. Очень важный праздник».

«И кто ваш святой?»

«Апостол Петр».

«Надо же. Как странно».

«Что странно?» — не поняла я.

«Петр. Питер. Какие бывают совпадения».

И правда — город святого Петра. Как будто небесный покровитель привел Зорана в город своего имени, чтобы тот нашел там свое счастье.

«Ой, Ветер, я уже и не знаю, что совпадение, а что нет. В моей жизни их столько, что невольно начинаю сомневаться».

«А ты не сумлевайся. Случайности вообще…»

— Не случайны, — промурлыкала я себе под нос. И написала ему это.

А еще я ходила гулять. Сеньяк — район дорогой, застроенный в основном частными домами. Достопримечательностей мало, зато много красивых садов и парков. Или брала машину в аренду и ехала куда-нибудь. В Старый город или на озера. Или контрабандой ходила на маленький рынок, покупала фрукты, домашние сладости и домашнее же вино. Контрабандой — потому что за сладости прилетело бы от Марицы, а за вино от Зорана. Он любил дорогие вина, а домашние с рынка считал жуткой дрянью.

— Како можеш пити тај комовица? То је чист отров! — орал он, застукав меня с бутылкой вина из айвы. — Ово није вино, ово је средство за чишћење цеви! Jебига, после овога ћу имати мамурлук недељу дана*.

Покупать домашнее вино тайком я не перестала, а слово «мамурлук» заняло почетное место в моем лексиконе. Я в него просто влюбилась.

Левушка докладывался ежедневно. По его словам, все шло прекрасно, и у меня не было оснований ему не верить. Лика писала раз в два-три дня. Очень лаконично, но каждая буква дышала эйфорией. Я радовалась за нее и одновременно беспокоилась.

Если вдруг не выйдет, после такого слишком больно падать. Я знала — по себе. И написала об этом Андрею.

«Я тоже боюсь, — ответил он. — Ну что, суслик, будем бояться вместе?»

«Почему суслик? Это же про котенка по имени Гав».

«Да какая разница?»

И правда, какая разница? Вместе бояться не так страшно.

Вместе…

Вместе?

--------------

*Как ты можешь пить этот шмурдяк? Это чистая отрава. Это не вино, им можно чистить трубы. Нахер, после него будет похмелье на неделю (сербск.)

Черногория мне нравится. Она какая-то тихая, уютная. Даже буйная Будва, party-city*, где мы снимаем апартаменты. Тут тусовка идет круглосуточно — клубы, бары, дискотеки. И все равно вайб теплой расслабленности. И такое же море — теплое, бирюзовое. Чтобы отплыть подальше, лечь на спину и качаться на волнах, глядя в бездонное небо.

Оказывается, счастье может быть не остро одномоментным. Иногда оно тянется, как расплавленная моцарелла на горячей пицце. Словно у него отказали тормоза, и оно катится, катится неторопливо по шоссе между прошлым и будущим, из одного дня в другой.

Я понимаю, что это не может продолжаться вечно, и поэтому наслаждаюсь каждым днем, каждым часом. Пожалуй, впервые живу здесь и сейчас, не оглядываясь назад, не планируя будущее.

Все будет так, как должно быть. А сейчас мне просто хорошо.

Данька в Черногории еще не был, так что я его гид и немного переводчик. За время общения с бабушкиным Зораном, который мне фактически дедушка, научилась сносно объясняться, а понимаю почти всё, если говорят не слишком быстро. Сербский — смешной язык, но мне нравится. Многие словечки — прочно в лексиконе. Например, ебига — универсальное ругательство. По сути матерное, но его употребляют все, даже дети. И Данька тоже подцепил от меня.

Просыпаемся рано, едва солнце начинает царапаться в окно. Иногда готовим завтрак в четыре руки, иногда идем в крохотную пекарню, спрятанную в узком переулочке. Сюда ходят местные — все друг друга знают, здороваются, улыбаются, болтают. С нами тоже здороваются. В первый приход я заговорила на сербском, и нас приняли как своих.

Вообще я называю язык сербским, хотя черногорцы считают, что у них свой отдельный — черногорский. Не знаю, в чем разница. Разве что у сербов кириллица, у хорватов латиница, а у черногорцев и то и другое. Но им виднее.

После завтрака мы идем на море — на городской пляж или на дикий. Дикие далековато и никакой цивилизации, зато мало народу и чистейшая вода. Там зависаем на целый день, взяв с собой еду. С городского уходим, когда начинает сильно припекать. Обедаем где-нибудь, возвращаемся к себе, спим. Вечером уходим в отрыв, будто нам по восемнадцать. Да я и чувствую себя так, словно только что окончила школу. Из одного клуба или бара переходим в другой. Ну а ночь — это секс. Совершенно бесстыжий, улетный, чумовой. Порно отдыхает.

Оказывается, бывает и вот так.

Ну а если солнца нет, берем машину и едем куда-нибудь. И сегодня тоже. День серенький, душноватый, на грани дождя. Обходим до последнего закоулочка совершенно невероятный, фантастический Котор. Когда-то Черногория была под Венецией, и даже теперь она такая балканская Италия, а Котор — особенно. И этот хмурый день ему очень идет, как стильное платье.

Мы поднимаемся по бесконечной каменной лестнице на башню святого Иоанна, нависающую над городом. Ноги гудят, но ощущение надмирности того стоит. Застываем, обнявшись, смотрим на красные крыши далеко внизу, на горы и бухту. Кажется, что можно взмахнуть руками, взлететь и парить над этой красотой.

А потом долго спускаемся вниз, но не по лестнице, а по дороге-серпантину. Идем и поем «Перевал» — очень в тему. Русский язык здесь никого не напрягает, даже сейчас. Да и релокантов полно.

Наконец мы снова внизу.

— Чевап? — голосом змея-искусителя предлагает Данька.

Это наш с ним мем. На Балканах везде огромные порции, но в Черногории они просто чудовищные. И если в Сербии жареные колбаски называют чевапчичи, то здесь они официально чевапи. То есть чевапчичи — это маленькие чевапи. По размеру-то примерно одинаковые, зато чевапов на тарелке целая скирда. Нас это не пугает. Обычно берем на двоих большое блюдо гриля-ассорти, чтобы забрать остатки с собой, но умудряемся слопать целиком в ресторане. Называем его именно так — чевап. Коротко и ясно.

Чевап — это заманчиво, но я хочу найти пиццерию, которую туристические форумы позиционируют как лучшую на Балканах. С помощью навигатора она шарится на раз-два. Все столы заняты, но нам везет — один как раз освобождается.

Форумы не соврали — пицца действительно бомба. Огромные, с хрустящей корочкой, и сыр тянется тонкими нитками — все как я люблю.

Есть в этом какой-то острый и болезненный, словно желание, контраст. Только что мы стояли над миром, который лежал у наших ног, а теперь сидим в тесноватом помещении с низким потолком, касаясь друг друга ногами под столом. Едим пиццу, украдкой облизываем пальцы и смотрим глаза в глаза.

И в этом тоже есть что-то мистическое — как в той белой ночи, самой короткой в году. Молчим — но это тот разговор, который начался еще тогда и с тех пор не прекращался, даже когда мы были за сотни километров друг от друга.

Сегодня ровно месяц как мы познакомились. Еще месяц — или уже?

Не знаю. И так и так. Иногда кажется, что всего ничего. А иногда — что прошла целая вечность.

Послезавтра летим в Белград, а через три дня, в воскресенье, возвращаемся в Питер. Что дальше? Не знаю…

Мне в любом случае надо в Москву, уладить дела с разводом. Мама наверняка найдет адвоката, чтобы не ходить в суд самой. Пусть и меня к нему подпишет заодно. Дам доверенность представлять мои интересы.

— Ну что, домой? — спрашивает Данька.

Домой? Да, для меня дом сейчас там, где ты.

Ubi tu Gaius, ego Gaia**…

Даже если ничего и не будет. Но я уже не представляю, как жить без тебя.

--------

*(англ.) город вечеринок

**(лат.) «Где ты, Гай, там и я, Гайя» — формула из древнеримского брачного обряда

Я собиралась встретить Лику с Данилой сама, но Зоран не пошел на фабрику и повез меня в аэропорт на машине. Мама тоже хотела поехать, но решила, что впятером будет тесно, и осталась дома. По дороге пришло сообщение от Андрея:

«Детки написали, что сели в самолет».

«Угу, — ответила я. — Едем встречать. Андрюх, мне что-то стремно».

Я и правда волновалась, причем толком не могла понять почему.

«Да ладно, не первый раз замужем. В смысле, Лика не первый. Да и про замуж, насколько мне известно, речи пока не шло».

«Она с первым мужем еще не развелась. Да и вообще, какой там замуж, они знакомы-то месяц всего».

Я никак не могла вспомнить, сколько Лика встречалась со Стасом. Но точно не меньше года. Так что это, конечно, не показатель. Одна моя знакомая шесть лет жила с мужчиной, потом поженились, а через год развелись.

И вообще ничто ни для чего не показатель. Мы вот с Волковым двадцать шесть лет были женаты — и что?

«Все хорошо будет, Саша. Вот увидишь».

«Твоими бы устами…»

Тут палец завис над буквами. Потому что изнутри ударило по глазам острым и ярким флешем — на тему применения его уст. Не для разговора и не для еды. Очень жаркое эро из прошлого. И не только по глазам ударило. Затопило горячей волной, с ног до головы.

Может, прилив? Вот это ближе по возрасту, чем порнокартинки.

Стерла, отправила нейтральное:

«Дай-то бог».

— Сањо, што си поцрвенела? — покосился на меня Зоран. — Вруће ти?*

Я пробурчала в ответ что-то невразумительное, и он подкрутил кондей так, что стало холодно.

Вот-вот, охолонись, Саша. А то напридумываешь себе всякого. Ну да, было дело когда-то. Но сейчас вы просто родители мальчика и девочки, у которых приключился бурный роман. Получится у них что-то — хорошо. Нет — ну значит, нет.

Так я убеждала себя и все равно нервничала.

Когда Лика заявила, что выходит замуж, Олег сказал: ну вот, растишь девочку, растишь, а потом отдаешь ее какому-то охламону. Отрезанный ломоть. А у меня тогда такого ощущения не было. Может, наоборот, какое-то предчувствие, что это ненадолго? Зато сейчас — как раз было. Что я — очень даже возможно! — отдам дочь этому раздолбаю. Мне хотелось, чтобы она стала наконец счастливой — но все равно было за нее страшно.

Нормальное мамское желание — и нормальный мамский страх.

Мы приехали слишком рано. Зоран вел по телефону какие-то шумные переговоры, а я бродила взад-вперед по залу прилета и поглядывала на табло. Наконец самолет из Тивата приземлился. Еще долгих полчаса, и они появились.

Загорелые, красивые. Черно-белая башка Данилы то ли выгорела, то ли полиняла, но выглядел он вполне пристойно. Остановились, озираясь по сторонам, увидели нас. Лика замахала рукой, они подошли к нам, и…

И весь мой страх мгновенно испарился. Вокруг них светилась аура такого счастья, что им невозможно было не заразиться. Я заметила, как заулыбался Зоран, а уж он-то чуял любую фальшь на лету.

Лика чмокнула меня в щеку, повисла на шее у Зорана, а тот без тени сомнения обнял Данилу, прогрохотав непременное «добро дошли»**. Ну а сам Данила замялся, не зная, как лучше поздороваться со мной. Я пришла на помощь и тоже обняла его.

Вот сказал бы мне кто тридцать лет назад, что так будет, — не поверила бы.

По дороге Лика трещала по-сорочьи, рассказывала про Черногорию, расспрашивала, как поживают бабушка и Марица, а Данила молча смотрел в окно. Но при этом держал ее за руку. Словно давал понять: она — его. И точка.

Когда приехали, обнимашки продолжились, после чего сразу сели ужинать. Марица с раннего утра впахивала у плиты, и стол получился… ну почти как на Славу. Приседал на все четыре ноги.

— Мы прогуляемся немного, — сказала Лика, когда, отдуваясь тяжело, мы закончили. И посмотрела с каким-то особым значением на Данилу. — Чевап растрясем.

— Интересный мальчишка, — заметила мама, глядя в окно, как они идут к воротам. — Похож на Андрея. Не внешне, а… в общем, похож. Надо же, как все вышло. Это прямо… — Она наморщила лоб, пытаясь подобрать слово, но нашла только сербское: — Усуд.

— Судьба? — Я пожала плечами. — Возможно. Ты его так прямо помнишь? Андрея?

— Помню. Может, у них получится то, чего не вышло у вас.

Лика с Данилой вернулись поздно. На второй этаж, где им приготовили гостевую спальню, пробрались тихо, как мышки, но я еще не спала. А утром, когда проснулась, их уже не было.

— Зорька взял их с собой, в город, — сказала мама, когда я вышла в столовую. — До вечера можно не ждать. Пусть гуляют.

— Пусть, конечно. Всего-то три дня.

— Они уедут, ты уедешь… Каждый раз такие мысли: а вдруг это был последний?

— Не надо, мам, — попросила я. — Ты сама сказала: усуд. Как должно быть, так и будет.

И вспомнила вчерашнее сообщение Андрея: все будет хорошо. И мой ответ: дай-то бог.

Мама ушла на кухню к Марице, а я налила кофе, сделала бутерброд и взяла телефон.

«Привет, Андрюш. У нас все в порядке. Данила всем понравился. Пошли в город гулять».

«Ну и отлично, — ответил он тут же. — Я же говорил. А ты когда обратно?»

«Еще не брала билет, но, думаю, на следующей неделе».

«В Питер не собираешься?»

Сердце ёкнуло, как селезенка у лошади.

«Вряд ли. Я и так галерею на месяц на помощника спихнула».

«Ясно. Ладно, Саш, извини, у нас репа сейчас. Вечерком напишу».

«Ок, удачи».

День выдался жаркий, большую часть я провела у бассейна под зонтиком. Мама уехала по делам, Зоран задержался на фабрике, Марица варила варенье.

Мысли скакали белками, и ни одну я не могла додумать до конца. О Лике. О маме с Зораном. О галерее.

Об Андрее…

В Питер не собираешься, спросил он…

Зачем? Что я там забыла?

Ну если только Лика туда переедет — мало ли.

На кошачьих лапках подобрался вечер, вернулись мама с Зораном. Жара не спадала, и Марица накрыла стол в саду. Конечно, в доме кондиционеры, но на воздухе все равно приятнее. Лику с Данилой не ждали, но они появились в тот момент, когда мы только начали ужинать.

Они еще шли по дорожке от ворот, а я уже поняла: что-то случилось.

Нет, не так.

Что-то произошло…

-----------

*(сербск.) Саня, что ты такая красная? Жарко?

**(сербск.) Добро пожаловать

— К ужину вас ждать?

Зоран прекрасно говорит по-русски, разве что небольшой акцент, да падежи иногда путает. С бабушкой и с мамой они общаются то на русском, то на сербском, как получится. А я с ним стараюсь разговаривать по-сербски, мне нравится. Но сейчас он говорит только по-русски — чтобы Данька не чувствовал себя неловко. И я очень ценю эту тактичность.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — По обстоятельствам.

— Надеюсь, не заблудитесь.

— Даже если заблудимся, поедем на такси.

Не могу сказать, что знаю Белград как свои пять пальцев. Центр — более-менее, Сеньяк — тоже, остальные районы точечно. Но заблудиться — это вряд ли.

Данька помалкивает, прямо такой скромник, убиться веником. Но чувствуется, что у них с Зораном взаимная симпатия. Да и бабушке, как мне показалось, он понравился. Мама — та присматривается настороженно, хотя тоже без негатива. Мне кажется, настороженность эта потому, что Данька — Ветров.

Сын Ветра… Ей непросто это принять, я понимаю.

Конечно, контакт на данный момент еще минимальный. Вчера мама с Зораном нас встретили в аэропорту, очень тепло. Ну и ужин потом. Бабушка улыбалась и болтала, даже Марица поздоровалась с нетипичной улыбкой. Или мне хотелось так видеть?

Я вообще очень волновалась из-за того, как все пройдет. Потому что для меня это было важно — как мои примут Даньку. И как он примет их. Со Стасом такого не было. Нет, ну хотелось, конечно, чтобы все было хорошо, но не прямо вот так, до зарезу.

— Кажется, все хорошо, — сказала я, когда мы вышли перед сном растрясти чевап. — Думаю, ты им понравился.

— Надеюсь, — лаконично ответил Данька. — Они-то мне как раз понравились.

Утром мы хотели улизнуть, пока все спят, но не вышло. Бабушка с Зораном завтракали в столовой, и нам пришлось присоединиться.

Ну как пришлось? Мы просто не хотели кого-то беспокоить, думали позавтракать где-нибудь в городе. Но раз так попали, без кривляний сели за стол. И Зоран предложил отвезти нас в центр.

И вот мы идем… да, в ту самую кафану «?». Или «Знак питања». Как будто специально для этого в Белград и приехали.

Я, конечно, отзывы о ней почитала. М-да, так себе отзывы. Но мы туда, собственно, и не есть идем. Зачем? Наверно, чтобы не осталось этих самых знаков питанья. Причем даже не обсуждали это.

Сходим туда? — Да, конечно.

Вот и все.

Улица краля Петра — короля Петара. Петар — это Пётр.

Питер? И здесь тоже?!

А вот это уже не смешно, ребята, совсем не смешно. Это точно знак. И не только вопроса.

А ведь я была здесь, и не раз. Проходила по улице мимо кафаны, но даже внимания не обратила.

Общепит какой-то? Да ну его, какой-то скучный.

На вид действительно простенько. Старый двухэтажный дом, втиснутый между двумя другими, повыше. Белый фасад с коричневыми обводами балок, коричневая крыша, поросшая мхом. И фонарь с вопросительным знаком рядом с входом. На тротуаре столики под навесами, но мы идем внутрь. Время между завтраком и обедом, однако народу прилично. Ну еще бы, туристическое место!

Внутри так же аскетично. Деревянные столы, скатерти в клетку, стулья «поел — и уходи». Похоже, интерьер сохранился таким, каким был двести лет назад. Кафане этой действительно столько.

Кстати, кафана — это не кафе, не кофейня, не ресторан. Это… кафана. Изначально — такое специфическое мужское место. Своего рода клуб с кофе, кальяном и бухлом. Мужья убегали туда отдохнуть от занудных жен, деловые люди делали дела, игроки просаживали состояния. Позднее там появилась музыка, еда и проститутки.

Находим место в зале, где круглые столы без скатертей, а вместо стульев табуреты. Тут точно не до вдумчивого гурманства. Оценил атмосферу, забросил что-то в желудок — уступи место следующим.

Меню на сербском, английском и русском. По нынешним временам мало где встретишь, во всяком случае, в Европе. Заказываем кофе и вишневый пирог.

Данька берет из вазочки бумажную салфетку с вопросительным знаком, обводит его пальцем, смотрит на меня — вопросительно.

Да — или нет?

Я знаю, о чем он спрашивает. И слов никаких не надо. Все и так понятно.

И все-таки страшно. А вдруг мне это только кажется? Вдруг я все выдумала?

Нет. Не выдумала. Тогда мы просто не пришли бы сюда.

Знак вопроса…

Отпиваю большой глоток кофе — и киваю, зажмурившись.

Да. Я хочу быть твоей женой. Как только разведусь с бывшим мужем. А если я все-таки поняла тебя неправильно… Ну не знаю, придумай тогда сам, с чем я согласилась и на что подписалась.

Он берет мою руку, целует и надевает что-то на палец. Разумеется, я тут же открываю глаза — ну надо же посмотреть, что там.

Ого! В ювелирке я абсолютно не разбираюсь, но, кажется, фраза Илоны о том, что такие ручки требуют украшений, попала в цель. Это очень красиво и на вид здорово дорого. Цветок из синего камня и россыпи мелких прозрачных. Сапфир и бриллиантики? Да хоть бы и стекляшки — все равно.

Наверно, у меня очень глупый вид, потому что Данька поясняет:

— В Подгорице купил, пока ты по магазинам шастала.

— А как в самолет протащил? Его же декларировать надо?

— Да прям! Надел перед контролем на палец камнем в ладонь и прошел, а потом сразу снял, пока ты не увидела. Золото не пищит. А даже если бы и запищало — вот оно, обручальное кольцо.

— Ну ты и жук! — смеюсь я.

— Ну а ты, значит, будешь жучиха. Или жучка.

Дурацкое предложение — как и он сам. А мне нравится. Наверно, потому, что я сама такая же дурында. Или потому, что люблю его.

Нет, я что — правда выйду за него замуж?

Ну да. Я же согласилась.

А салфетку с вопросом забираю с собой. Когда-нибудь покажем детям. Или даже внукам. Если они будут. Но я надеюсь на это.

Как он сказал? Волкособы?

Господи, ну и ужас! И спасибо тебе за это!

Произошло — но явно хорошее, потому что оба светились, как лампочки.

Хм, это то, о чем я подумала?

Казалось, что я через все это уже прошла. Девочка выросла, влюбилась, вышла замуж. Не сказать чтобы была этому очень рада, но приняла ее выбор. И вот пожалуйста, попытка номер два. Правда, сейчас все как-то совсем иначе. Не только по событиям — по ощущениям. Как будто тогда — это была пробная версия, а сейчас по-настоящему. Хотя чисто по событиям тогда все было стандартно: познакомились, повстречались, поженились. А сейчас — дурдом какой-то на выезде.

И все равно ощущение, что именно сейчас правильно, а тогда — нет.

Мама тоже как-то напряглась, посмотрела на меня, снова на них.

— Будете ужинать? — спросил Зоран, когда Лика с Данилой подошли ближе. И промурчал себе под нос по-сербски: — Лепо прстенче*.

Колечко?! Лика никогда не носила колец — кроме обручального.

— Да, — ответил Данила. — Мы как раз торопились. К ужину.

А Лика опустила глаза. Прямо невинная школьница.

Колечко действительно было… милое. И — насколько я могла судить — наверняка стоило как крыло боинга.

Ну давайте уже, колитесь! Хотя и так все ясно.

Мама тоже заметила и посмотрела на меня, приподняв брови. А Лика — на Данилу. А тот брови, наоборот, сдвинул. И нос наморщил.

Театр пантомимы!

— Ну… в общем… — Он запнулся, и Лика вцепилась ему когтями в бок, стимулируя продолжение. — В общем, мы решили пожениться. Вот.

Пока мы с мамой хлопали глазами, Зоран взял все в свои руки — в самом буквальном смысле. Сгреб их обоих и гаркнул во всю мощь, спугнув ворону на крыше беседки:

— Честитам!**

Мы с мамой встрепенулись, отмерзли и тоже бросились обнимать-целовать.

— Заберешь ее в Питер? — спросила мама, когда мы наконец сели за стол..

— Ага, — вместо Данилы ответила Лика. — Только не заберет, а я сама туда поеду. Но сначала развестись надо. Мам, ты ведь с адвокатом будешь? Разводиться?

Спасибо, доченька, напомнила. От одной мысли сразу настроение… не испортилось совсем, конечно, но на пару градусов понизилось.

— Да, с адвокатом. То есть пусть адвокат этим занимается, по доверенности.

— А можно к тебе подцепиться? Чтобы и меня развел? Ой… нет, — огорчилась она. — Тебе же подольше нужно, а мне побыстрее.

— А почему нет-то? Это же не в одном флаконе. Меня долго, тебя быстро. Приедешь ведь?

— Да, на пару-тройку дней. Дела всякие, квартира, вещи. По диссеру поговорю — останусь там или переведусь.

— Ну вот. Встретишься заодно с Глебом, обсудишь, подпишешь договор.

Глебом звали мужа моей приятельницы Инны, он как раз занимался семейными делами. Я с ним по своему разводу еще не встречалась, но по вотсапу мы предварительно уже все обговорили.

Поскольку в загс заявление мы с Олегом через Госуслуги так и не подали, он наверняка пошел в суд. Может, даже уже пришла повестка. Я собиралась тянуть так долго, как только возможно. Для этого и нужен был адвокат. Ну и чтобы с Олегом не встречаться.

— Хорошо, — кивнула Лика. — Я на неделе приеду.

Данила закатил глаза, вздохнул и поволок с блюда чевапчину. Мама это заметила.

— Девочки, ну вы нашли о чем разговаривать! — покачала головой укоризненно. — Мужчины сейчас с голоду помрут. Зорь, тащи сам знаешь что. Будем праздновать.

Зоран ушел в дом и вернулся с бутылкой вина из своих самых ценных запасов. Открыл, разлил по бокалам, поднялся.

— За љубав која је почела, а никада неће престати! Нек ово прстенче буде почетак вечне приче. Живели! — и тут же перевел: — За любовь, которая началась и никогда не закончится! Пусть это колечко станет началом вечной истории. На здоровье!

Я заметила, что вчера Зоран говорил только по-русски, но сейчас перешел на сербский. Словно дал понять, что отныне считает Данилу частью нашей семьи, а не гостем.

— Надеюсь, свадьба будет в Питере? — уточнила мама.

— Разумеется, — хмыкнула Лика, словно говоря: а как же иначе? — Вы ведь приедете?

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Месяц назад она с таким пренебрежением отзывалась о городе-на-болоте и вдруг превратилась в адепта с типичным неофитским рвением.

Волк, ты за кого замуж-то собралась — за Даню или за Питер?

Впрочем, технические детали мы не обсуждали. Лишь общие положения: как только — так сразу.

— И нет, я не беременна, — шепнула Лика мне на ухо, когда они уже собирались подняться к себе наверх.

Я только плечами пожала и ничего не сказала, но…

Тоненькой-тоненькой иголочкой царапнуло. Потому что весь вечером легким-легким, прозрачным фоном стояло это — что и правда мы с Андреем породнимся… вот так.

— Какие все же кружева плетет жизнь, — сказала мама, поцеловав меня на ночь. — Никогда не знаешь, как все может обернуться.

Забравшись в постель, я взяла телефон и открыла вотсап. И написала, без всяких предисловий и приветствий:

«Ветров, ты знал?»

«Что именно?» — отозвался он тут же.

«Ты не в курсе?»

«Саш, мы только концерт отыграли, голова как ведро. Ты о чем?»

«Данила Лике предложение сделал. С колечком. Все как у больших».

Наверно, это было неправильно. Он сам должен был сказать отцу. Но тут уж не до реверансов.

«Знал, что собирается. Что сделал — еще нет».

Тут Андрей пропал и вернулся минут через пять.

«Вот как раз Данька звонил. Теперь знаю. Ну что, Саш, значит, будем родственниками. Или ты против?»

«С ума сошел? С чего мне быть против?»

«Ну не знаю, мало ли. Не против — вот и хорошо. Извини, меня зовут. Спокойной ночи».

«Спокойной», — ответила я и выключила свет.

Ну что ж… по крайней мере, на свадьбе точно увидимся.

----------

*(сербск.) Милое колечко

**(сербск.) Поздравляю

— Я уже скучаю, — говорю, положив голову Даньке на плечо.

За иллюминатором — облака, похожие на сахарную вату, земли не видно. Сколько там километров под нами — десять? Или больше? Почти как Марианская впадина.

— В смысле? — удивляется он.

— В Москву поеду. Во вторник. А скучаю уже сейчас.

Ловлю себя на том, что говорю не «домой», а в Москву. Как будто там уже не дом.

— Хочешь, выпрошу три дня за свой счет, съезжу с тобой?

— Не, Дань, — вздыхаю я. — Там беготня всякая, дел полно. А если ты будешь рядом, не смогу сосредоточиться.

— Угу, — кивает он с идиотской серьезностью. — С мужем попрощаться надо, я буду мешать.

Пихаю его в бок.

— Даня, мужем он перестал быть в тот самый момент, когда задрал юбку секретутке. На этом все закончилось, и ты прекрасно это знаешь.

— Угу, — снова кивает он. — Знаю. Но как же не подъебнуть?

И правда!

Ничего, дружок, за мной не заржавеет. На каждый шах ответим матом. Веселая у нас будет семейка!

Примеряю на себя роль его жены, его фамилию. Как будто платье — нигде не жмет, не морщит, не обвисает? Кажется, очень даже неплохо сидит, мне нравится.

Вспоминаю, как думала об этом в поезде, когда ехали в Питер и соседка по купе предположила, что мы молодожены. Всего-то месяц прошел, даже меньше.

Самолет проваливается в воздушную яму, поднимается снова. Я цепляюсь за Данькину руку.

Было бы очень обидно погибнуть именно сейчас, когда все так прекрасно, когда все только начинается. Мне столько всего хочется — вместе с ним. В том числе узнать этот чертов город, который заманил меня и приворожил.

Нет, в один день — это, может, и неплохо, но сейчас — слишком рано.

Когда хорошо, всегда немного страшно. Как будто плывешь над… да, над Марианской впадиной, а внизу мерзкие зубатые твари. Или летишь в облаках в железной посудине — я так и не поняла толком, каким образом она вообще может летать. Физика — ну совсем не мое. А счастье — оно так хрупко. И жизнь тоже.

Нет, не буду об этом думать. Лучше о другом.

Я спросила маму, когда мы были одни: скажи, тебя напрягает, что Данька — сын Ветра?

Нет, ответила она. Но слишком быстро ответила, и я поняла, что это неправда.

Напрягает. Может, и не он сам, а именно ситуация. Что они с Ветром станут родственниками.

Разве могла я предположить, что так получится, когда уговаривала ее пойти на концерт? Как, интересно, дальше сложится между ними?

Спрашиваю об этом у Даньки: как он думает.

— Да никак, — пожимает плечами. — Он в Питере, она в Москве. Будут изредка видеться. На свадьбе вот.

На свадьбе…

Внутри становится морозно. Со Стасом у нас все было как у больших. Разве папенька согласился бы отпустить свою принцессу замуж без лимузина, платья со шлейфом, банкета на две сотни персонажей и прочих понтов? А сейчас я даже не знаю, говорить ли ему, что собираюсь повторить. Наверно, скажу уже перед самой свадьбой. Вряд ли он захочет поехать в Питер вместе с мамой.

— Дань, а нам правда нужно устраивать цирк-шапито? В смысле, свадьбу?

— Боюсь, что да, — вздыхает он. — Батя, может, и понял бы, если бы мы тихонько расписались, но мать… Ты же не хочешь заполучить себе смертельного врага? Она и так будет в шоке, когда узнает, на ком я женюсь.

— Ладно, пережила это один раз, переживу и второй.

— Главное — чтобы последний.

— Да уж хотелось бы.

Пристраиваюсь к его плечу поудобнее. Лететь долго, можно и поспать — встали рано. Данька берет мою руку, медленно обводит пальцы по контуру. Как тогда, в такси. Тихо мурлычу, проваливаясь в дремоту. То самое странное состояние, когда все слышишь, все чувствуешь, но при этом видишь сны.

Белград. Београд…

У меня никак не получается четко произнести это «ео». Или «л» вместо «о», или дифтонг какой-то.

Мы с Данькой идем по улице — к кафане. Той самой — вопросительной. Вот только все столики там заняты, и на веранде, и внутри. А люди все знакомые. Стас с Катькой, папа с Марго, мама… с Ветром? Все смотрят на нас и ждут чего-то. Как будто безмолвно задают вопрос, а мы должны ответить. Появляется стюардесса, объявляет, что самолет падает, просит пристегнуть ремни.

Вздрагиваю, открываю глаза.

Нет, это на самом деле, не во сне. Только самолет не падает, а снижается потихонечку в штатном режиме.

Интересно, почему при посадке не так страшно, как при взлете? Я не люблю летать. Не то чтобы совсем фобия, но взлет — на грани паники.

Питер снова встречает дождем. Тихим серым дождичком, похожим на крупу-сечку. Узнаю этот запах — петрикор. Запах мокрой земли и асфальта, прибитой пыли и листьев.

Запах счастья…

Снова такси, снова Невский в пробках. Водитель сворачивает в объезд, но и там плотно. Вот наконец и Васильевский — теперь я уже могу фамильярно называть его Васькой. Дом, где провела такой странный, таинственный день, в котором радости и горечи смешалось ровно пополам. А потом еще две недели ничем не замутненного счастья такого высокого накала, что должно было спалить к чертям все предохранители, но…

Нет, не спалило.

Теперь это мой дом. Ну, может, формально еще нет, но скоро будет.

Выходим из такси, затаскиваем чемоданы в под…

Скоро я научусь говорить «парадная» без заминки, на автомате. Так, словно родилась в этом городе. Хотя почему «словно»? Я ведь и правда здесь родилась. В клинике Первого меда.

Как там? И возвращается ветер на круги своя*.

Лифт. Смотрим друг на друга… со значением. Потому что снова одни. Только мы вдвоем. Он и я.

— Люблю тебя, — говорит Данька, когда дверь квартиры, закрываясь, отгораживает нас от всего света.

— И я тебя, — отвечаю, пробираясь ладонями под его футболку.

Его губы находят мои — и все исчезает…

----------

*Книга Екклесиаста, 1:6

— Давай еще раз уточним, Саша. Тянуть так долго, как только получится. Верно?

— Да, — кивнула я рассеянно, разглядывая замысловатые Глебовы запонки.

Надо же, еще остались мужчины, которые носят запонки. У бабушки лежали в шкатулке оставшиеся от деда. Красивые. С камнем «тигровый глаз». Я пыталась выпросить их себе, но она не отдала. Сказала, что это память. Куда они потом делись? Может, у мамы.

— Проблема в том, что свои собственные неявки в суд ты могла бы оправдать болезнями, командировками и прочей экстремальщиной. А я могу только просить от твоего имени срок для примирения. Это с одной стороны. А с другой — что мы требуем?

— Ну как что? — Я пожала плечами. — Как у Шарикова: взять все и поделить*. Все, что подлежит разделу.

— Ну об этом я в курсе, — усмехнулся Глеб. — Про все. Классно ты его обвела.

— Ну начнем с того, что это он меня пытался обвести. Вот только понять не могу, неужели думал, что не узнаю?

— Сашенька, ты дама… немного не от мира сего, не в обиду. А там и надо-то было всего месяц потянуть. Вполне могла и не узнать. Расчет был хороший, но… получился просчет. А что по квартире?

— А что по квартире? Он нам с Ликой ее подарил. Я, правда, бумажку подписала: типа соглашение, что он нам квартиру, а я не препятствую разводу, но ты же понимаешь, что ею подтереться можно.

— Не стоит. — Глеб наморщил нос. — Жестко будет. Достаточно сказать, что вскрылись новые обстоятельства. Окей, я тебя понял. Подписывай доверенность.

— И вот еще что, — сказала я, поставив подпись. — Лику мою разведешь заодно?

— И ее тоже? — Глеб вытаращил глаза. — И она разводится? Чего так?

— Закон парных случаев. Ее муж тоже оказался кобелем. Правда, там делить нечего. Но надо, наоборот, быстро. Она так бурно утешилась, что тут же в новый замуж собралась. А Стас упирается. Не хочет разводиться.

— Бурно? Беременная, что ли? Блин, тогда будут сложности. Серьезно, не шучу. Есть такое правило трехсот дней, или презумпция отцовства. Если ребенок рождается в течение трехсот дней после развода, отцом считается бывший муж — пока в суде не доказано обратное.

— Говорит, что нет, но черт их знает. Она сейчас в Питере, завтра приедет.

— Пусть позвонит. — Глеб убрал папку в портфель и встал. — Встретимся, поговорим.

Он попрощался и вышел, а в кабинет заглянул Левушка.

— Все в порядке, Саша?

— Надеюсь, что да, — улыбнулась я. — Кофе будете?

— Не откажусь. Сиди, я сделаю.

Он приготовил кофе, поставил передо мной чашку, сел напротив.

— Ну рассказывай. Выглядишь намного лучше, чем месяц назад. Загорела, похорошела, помолодела.

Мы еще не успели толком поговорить. Я собиралась в Москву через несколько дней, но в последний момент передумала. Показалось, что будет лучше, если уедем все сразу — чтобы не растягивать прощание. Лика с Данилой улетели вчера утром, а я нашла рейс после обеда. Вечером уже была в Москве. Из такси позвонила Глебу, договорились, что он заедет в галерею утром, перед судом. Вот так и вышло, что с Левушкой успели лишь поздороваться.

— Юриста подписала судиться вместо меня. А так… все нормально. Отдохнула от всего. Мама с отчимом в порядке. Лика туда заезжала на три дня. Со своим парнем.

— С парнем? — вскинул брови Левушка.

— Угу. С новым. И они… только не падай!

— Да куда падать, я сижу.

— Решили пожениться. Как только Лика разведется. Вот этот же юрист и ее разводить будет, потому что Стас уперся рогом.

— Боже! Надеюсь, не шило на мыло.

— Я тоже надеюсь. Мальчик непростой. Да еще из Питера.

— Боже! — повторил Левушка, комично вскинув руки. — Уедет туда? В Питер?!

— Да уже уехала, — вздохнула я. — Счастливые — аж завидно.

— Эх, сначала-то все счастливые. Надолго ли?

— Не знаю, не знаю… Посмотрим. А как у нас тут?

Я вдруг с удивлением поймала себя на том, что вопрос этот… не самый животрепещущий. Не настолько, как это всегда было раньше. Обычно я после отпуска летела в галерею со всех ног, прямо как на свидание с тайным любовником. А сегодня развод и Лика волновали меня гораздо больше.

— У нас тут все прекрасно, Саша, — улыбнулся Левушка. — Все по нашему плану идет. И я кое-что набросал на перспективу. Посмотришь, может, что-то заинтересует.

Я не сомневалась, что заинтересует. И что все в полном порядке. И что с чистым сердцем смогу оставить галерею на него, если снова понадобится уехать.

Нет, я пока никуда не собиралась, но мало ли?

Пискнул телефон — сообщение в вотсап, от Андрея.

«Саш, куда пропала?»

Ну да, я же не написала, что лечу домой. Вчера вечером что-то прилетело от него, но я так устала, что даже не открыла. Сказала себе, что посмотрю попозже, легла и уснула.

Ткнула на пуш, открыла переписку, последние сообщения.

«Саша, Данька написал, что долетели, уже дома, все в порядке. А я в следующие выходные буду в Москве. Не мешало бы встретиться, поговорить на перспективу».

На перспективу?

Запылали уши, но я тут же спохватилась, что он наверняка имел в виду свадьбу и все такое. Хотя до этого, конечно, еще как до Пекина раком. Пока Лика разведется, пока заявление подадут. Может, еще и передумают.

Или это просто повод?

— Я пойду, Саша, — Левушка встал, забрал чашки. — Сейчас должны по следующей выставке люди подъехать. Позову.

— Угу, — кивнула я. И начала писать, едва за ним закрылась дверь.

«Извини, Андрюш, не увидела. Я уже в Москве, прилетела вчера вечером. Конечно. Договоримся ближе к моменту».

«Ок», — ответил он лаконично.

И тут же упало следом:

«Я беспокоился».

Я сидела и улыбалась как дурочка.

Это было глупо. Ужасно глупо. Ничего не вернешь — через столько лет, после всего. Да и не собиралась я ничего возвращать.

А вот увидеть его почему-то все равно хотелось.

----------

*Отсылка к повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»

Иду по Броньке к галерее, и ловлю себя на том, что Москва вдруг стала чужой. Всего-то месяц прошел, а словно не была здесь лет пять. Может, потому, что мыслями я уже в другом месте?

В детстве я занималась хореографией, и мне нравилось, пока не поменялась преподавательница. С новой не сложилось, и я ушла. А через пару недель заглянула туда, чтобы отдать девочке книгу. И вот точно так же все показалось чужим. А ведь ходила два года, два раза в неделю.

А еще — словно прощаюсь со всем. Немного сожаления, но такого… как будто должна сожалеть. Не до конца искреннего. Как будто сказала себе: да ну, брось, Лика, это же Москва, а не Северный полюс. Полтора часа лету или четыре на «Спасане». Захочу — в любой момент приеду.

Но словно шепчет что-то тихонько: если захочу, конечно.

Еще суток не прошло, как я в Москве, а уже скучаю. Да нет, даже раньше начала, до того, как уехала. Как и говорила Даньке в самолете. Сейчас среда, в пятницу утром вернусь, но кажется, что это еще так не скоро. Мне не хватает его — постоянно, каждую секунду не хватает. Даже не в том смысле, что он не рядом со мной. Когда в понедельник ушел на работу, а я осталась дома, этого не было. Ждала, конечно, но по-другому.

И не в расстоянии дело. Просто сейчас мы в разных вселенных. И та, где я, — родная, любимая, привычная — вдруг стала пустой и неуютной. Потому что он — в другой.

Девять утра, но мама уже в галерее. С ней в кабинете адвокат Глеб Николаевич, муж ее подруги. Я позвонила ему вчера, и мы договорились встретиться там. Им с мамой нужно обговорить какие-то вопросы по ее разводу, ну и я туда удачно вписалась.

В предбаннике что-то сосредоточенно читает с монитора Левушка. Увидев меня, улыбается до ушей, вскакивает, обнимает. Похоже, маменька все уже раззвонила. Ну да ладно, ему можно. Главное — чтобы не бабушке. Хотя вряд ли ей сейчас захочется общаться со свекровью.

Захожу в кабинет, здороваюсь. Глеб Николаевич больше похож на дона провинциальной мафии, чем на адвоката. Одни запонки чего стоят. А пробор-ниточка, а тонкие усики! Впрочем, будь он хоть самим чертом, лишь бы сделал то, что от него требуется.

Мама уходит по своим делам, мы остаемся с ним вдвоем. Много времени беседа не занимает. Обсуждаем детали развода, потом я подписываю договор и доверенность на ведение дела в суде.

— Будем на связи, — говорит он и уходит.

Мне и хотелось бы поболтать с мамой, но и она занята, и у меня тоже полно дел. Ничего, приеду к ней вечером.

Целый день болтаюсь по Москве из конца в конец, высунув язык на плечо. Мелкая муравьиная суета. Квартирная хозяйка, разумеется, страшно недовольна, но это ее проблемы. В конце концов, у нее останется депозит. Собираю вещи, забиваю ими такси, везу все к маме. У нее и так уже целый склад в моей бывшей комнате. Потом разберусь, что мне надо, а что нет.

С универом я в пролете. Моего научрука до конца августа не будет, а без него там делать нечего. Ладно, приеду еще раз. Может, вместе с Данькой.

Собираю на вечер девчонок в баре. Кто-то не смог — ладно, не в последний раз… надеюсь. Увидимся еще.

— Девки, — говорю, дождавшись, когда у всех окажется нóлито. — Помните, мы в тот раз виделись и я сказала, что влюбилась? Так вот я развожусь и выхожу за него замуж. И уезжаю в Питер. То есть уезжаю уже сейчас. Завтра вечером.

Немая сцена.

— Сильно! — первой отверзает Майка. — Так это тот самый, который в «Газпроме»?

Ну да, кажется, «Газпром» — это единственное, что они запомнили. Да плевать.

— Угу.

— Господи, из одного замужа не успела выбраться, тут же в другой лезешь, — вздыхает Ольга. — Делать тебе нечего, Лика.

Не собираюсь спорить. И понимаю, что вряд ли буду по ним скучать. Наверно, и нет у меня таких подруг, которых будет сильно не хватать. Волк — одиночка, что поделаешь. Вот и мама такая же. Полно знакомых, а близких подруг нет.

Долго не засиживаемся. Прощаюсь, еду домой. Остаток вечера проводим с мамой за кофе. Вот этот разговор мне точно был нужен. Конечно, мы и раньше разговаривали, и в Белграде тоже, но там я была как пьяная. Сейчас — относительно трезво.

И самое ценное — что она меня понимает. Да, беспокоится, но все равно понимает и поддерживает. И за это я ей благодарна без меры.

А еще я замечаю в ней что-то… новое. Даже нет, не замечаю, а чувствую. Что-то изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз. Последний в Москве, конечно, потому что в Белграде… да, пожалуй, это уже было, просто тогда я не заострила внимание.

Что-то произошло с ней за это время. Отдохнула, успокоилась, отошла от измены отца? Да, наверно, но не только. Откуда я это знаю? Может, у меня сейчас настолько обострены все чувства, что я улавливаю, как радар?

— Ма, ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашиваю наобум.

Она едва заметно вздрагивает, зрачки расширяются. Опускает глаза, смотрит в чашку.

— Мы с ним встречаемся в выходные, — говорит наконец.

— С кем? С отцом?

В желудке словно образуется кусок льда. Она что, собирается его простить?!

— С отцом? — смотрит на меня то ли с удивлением, то ли с недоумением. — Нет, конечно. С Андреем.

— С Ветром?! Неожиданно.

— Ну… мы с ним переписывались немножко… все это время, — признается, как маленькая набедокурившая девочка. — Он написал, что будет в Москве, предложил увидеться. Поговорить.

Даже не знаю, что и сказать.

— Ну… если ты уверена, что тебе это надо…

— Я ни в чем не уверена, Лика. — Она вздыхает и машет рукой. — Ладно, поздно уже. Давай ложиться.

Поздно, да, но я еще успеваю поговорить перед сном с Данькой — иначе и не уснула бы, наверно. Ну вот, остается всего один день. Точнее сутки и одна ночь. Нет, больше, потому что он будет на работе, когда я приеду.

Скорее бы!

Утром мама уходит в галерею, я остаюсь разбирать и собирать вещи. Договариваемся, что вечером она приедет проводить меня. Поезд все тот же, ночной. Мне еще надо сегодня в два места, но рассчитываю все успеть. Еду в такси, звонит телефон.

Отец? А ему, интересно, что понадобилось?

Лика опять чуть не опоздала на поезд. Я стояла у выхода на перрон и озиралась по сторонам. Хотя, казалось бы, ну чего нервничать? Поменяет билет и поедет на следующем. Это товарищ с крашеной башкой, который мой будущий зять, пусть нервничает.

Но было как-то неспокойно. Где ее носит? Ну тогда понятно, а сейчас чего?

Наконец она появилась, таща за собой два чемодана на колесах. Мрачная — как будто не к жениху ехала, а на вечную каторгу. Подкатила свой скарб, чмокнула в щеку, отводя глаза.

— Лика, что случилось? — не выдержала я.

— Да все нормально, мам. — Она сунула проводнице телефон с билетом.

— Волк, не ври!

Лика поморщилась, повертела головой, как будто жал воротник.

— Ну… в общем, он мне позвонил. Сказал, что хочет встретиться. Вот прямо забибись как надо.

— Стас?

— Да какой Стас? Отец! Я сказала, что у меня поезд, уезжаю. А он: тем более. Сказал, что подъедет к вокзалу. Ну я подумала: ладно, заодно скажу, что уезжаю в Питер, что замуж выхожу… снова. Ну а он погнал на тебя. И я передумала. Ничего не сказала.

— Как мило, — протиснула я сквозь зубы.

— Нет, мерзко. — Лика посмотрела на часы. — Долго рассказывать, но если кратко, то он винил во всем тебя. Мол, ты его никогда не любила, замуж за него вышла кому-то там назло и вообще всю жизнь жила где-то в своей внутренней Монголии. А ему всегда хотелось большой и чистой любви, и вот небо его услышало, послало Риточку. А ты его обобрала.

— Я?!

Это действительно было мерзко. Так мерзко, что даже стало смешно. Но еще мерзее было то, что Олег вывалил все на Лику. Вот спрашивается, зачем? Чего добивался? Отомстить хотел? Намешал вранье с толикой правды.

Ну да, замуж я за него вышла без особой любви, и он это прекрасно знал. Я ничего не скрывала — что у меня были долгие и серьезные отношения, которые я сама разорвала, не видя перспективы. Причем и он сам отходил в то время от неудачного романа.

А еще знал, — не мог не знать! — что любовь с моей стороны все-таки была. Да, она появилась позже, да, не такая бурная и сносящая крышу, как приморский ураган. Но была же! И вот сейчас он окончательно ее добил. Изменой — в настоящем. Вот этим обесцениванием нашего брака — в прошлом. Я даже не знала, что хуже.

Как говорится, оба хуже.

— Ладно, Волк, не бери в голову. — Я обняла ее. — И это тоже переживу.

— А я? Мне казалось, что у меня вполне счастливое детство. А оказалось… что просто казалось.

— Нет, — возразила я. — Оно было таким. И не изменилось из-за того, что тебя заставляют смотреть иначе. Все, беги. Дане привет.

Я помогла ей затащить чемоданы в вагон и едва успела выйти. Постояла, глядя вслед уходящему поезду, и побрела нога за ногу к стоянке.

Я просто не буду об этом думать, повторяла снова и снова. Но сейчас эта мантра не работала. Трудно сказать, до чего бы я там додумалась, если бы не сообщение от Андрея.

Оно пришло, когда я сидела в машине с заведенным двигателем и не решалась тронуться с места. Нервы гудели, как провода ЛЭП.

«Привет, Саш. Все окончательно определилось. Выступаем в субботу вечером, клуб "Bunker47". Если хочешь, оставлю проходку».

Чего мне меньше всего сейчас хотелось, так это рок-концертов. Поэтому ответила, что предпочла бы встретиться на нейтральной полосе.

«До концерта, боюсь, не успею, а в воскресенье утром уезжаем. Там рядом ресторанчик есть неплохой. В одиннадцать не слишком поздно?»

Я, конечно, могла ответить, что слишком. Лучше как-нибудь… в другой раз. Но поняла вдруг, что действительно хочу увидеть его.

Зачем?

Да кто бы знал!

Свадьба — это всего лишь предлог. Лика даже не развелась еще. Или планируется что-то настолько грандиозное, что обсуждать нужно уже сейчас?

«Нет, нормально. Скинь координаты. Буду ждать там».

Ветер задерживался. Ресторан работал до последнего посетителя, но все равно я чувствовала себя неуютно. Как Вупи Голдберг в старом фильме «Джек-попрыгун». Та тоже сидела вся такая красивая, дожидаясь Джека, и грызла хлебные палочки. Наконец он появился, поцеловал меня в щеку, наклонившись.

— Извини, задержали немного.

Сел, подозвал официанта, заказал какие-то закуски, вино. Мы и правда говорили о Лике с Данилой, о там, как Лика устроится в Питере, о свадьбе. Вполне такой нейтральный разговор будущих родственников.

На первый взгляд…

Когда мы сидели в ресторане в Питере, это было совсем другое. Тогда мы прощались, и я искренне верила, что на этом все закончилось. Просто я сделала то, что должна была сделать почти три десятка лет назад. Сейчас…

Сейчас начиналось что-то другое. Хоть и связанное с прошлым теснейшим образом, но все равно новое. Возможно, без какой-либо романтики — теплые родственные отношения.

Мне и правда было сейчас тепло и уютно. Может, потому, что Андрей смотрел на меня так — с мягкой улыбкой, больше в глазах, чем на губах. От глаз разбегались тонкие лучики морщинок, и это тоже создавало ощущение тепла.

Но — вот парадокс! — вместе с тем было еще и тревожно. Немного, совсем чуть-чуть. Или… волнующе?

Нет, я не представляла его таким, каким он был раньше. Не вспоминала о том, что происходило между нами. Теперь он был совсем другим — но все же оставаясь при этом прежним. И, видимо, где-то очень-очень глубоко шла некая химическая реакция, которую было уже не остановить.

В начале второго мы вышли из ресторана. Андрея ждала машина — водитель дремал, откинувшись на спинку.

— Куда тебе?

— На Красную Пресню, — ответила я. — У зоопарка.

Андрей сидел рядом с водителем, я сзади. Ехали молча, тихо играла музыка, какой-то блюз, и я словно покачивалась на ее волнах. Когда остановились у моего дома, он вышел из машины.

— Саша…

И было что-то такое в его голосе, что я словно провалилась куда-то, глядя на него. В безвременье? Сердце колотилось в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Замерла, затаив дыхание… а потом резко тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Спокойной ночи, Андрей!

Быстро коснулась губами его щеки и поспешила к подъезду.

Пока не передумала…

— Э-э-э… здрасьте.

Тетка за сорок в синем халате смотрит не менее обалдело, чем я на нее. Судя по тому, что на руках у нее резиновые перчатки, а на кухне гудит робопылесос Федя, это приходящая домработница. Данька что-то упоминал, еще давно, но мне, разумеется, тогда было не до того, вот мимо ушей и пролетело. Вроде как он на свой отпуск и ей дал отпуск, убирали по минимуму сами.

Вот же паразит! Предупредить — нет? Религия не позволяет? Ну придешь ты домой вечером!

Словно в ответ вопит телефон.

— Волк, ты уже дома?

— Я-то дома, Ветров, а вот ты когда придешь, я тебя на клочки порву.

— Вау! Жду с нетерпением. Можешь пока начинать одна, я догоню.

— Дело в том, что я тут не одна, Даня.

— Да? Ты кого-то привезла из Москвы? Надеюсь, не бывшего?

— Хорош идиотничать! — рычу я. — Мог бы и предупредить, что тут уборка. Я вламываюсь с чемоданами, и, скажем так, немного неловко.

— Блин… Лика, прости. — Данька резко сбавляет обороты. — Правда, вылетело из головы. Вы уже познакомились?

— Нет, я только вошла и поздоровалась.

— Это теть Марина. Марина Васильевна. Мировая тетка, вы подружитесь. Все, Лик, ко мне пришли. Целую. До вечера.

Все это время теть Марина, которая Марина Васильевна, с интересом прислушивается к нашему диалогу.

— Доброе утро, — говорит она предельно корректно и ожидает продолжения.

— Меня Лика зовут. — Я скидываю туфли и, посторонившись, пропускаю выкатившегося в прихожую Федю: видимо, он решил взглянуть, кого там принесло. — Я Данина невеста.

Невестой Стаса мне жутко не нравилось быть. В смысле, не нравилось, как это звучит. Дурацкое слово, как и жених! А вот Данькиной невестой почему-то норм.

— Во как! — хлопает глазами теть Марина. — Мог бы и предупредить.

— Вот я то же самое ему сейчас сказала. Мальчики такие мальчики. Марина Васильевна, я тут жить буду, так что надо нам с вами познакомиться получше.

У родителей, то есть теперь у мамы, Люба работает еще с тех пор, как я пошла в школу. Приходит два раза в неделю, убирает, стирает. Особой дружбы у нас нет, но отношения хорошие. А теть Марина действительно на вид вполне приятная — маленькая кругленькая брюнетка с глазами-изюминками. Сдобная булочка.

— Хорошо, Лика, — кивает она. — Вы из Москвы, да?

— Да, — удивляюсь я. — А как вы догадались?

— Да выговор у вас прямо мхатовский.

Надо же, я не задумывалась об этом никогда. То есть слышала, конечно, что Данька немного по-другому говорит: не только пресловутые «поребрик» с «шавермой», но и в целом более жестко и кратко. И все эти четко проговариваемые «что», «конечно», «яичница», «дождь» сначала резали ухо. А вот что мое произношение выдает с головой, даже не думала.

— Родилась в Питере, но всю жизнь в Москве прожила. — Отпихиваю ногой настырного Федю. — Теперь вот снова здесь.

— Ну и хорошо. Значит, домой вернулись. Ладно, не буду мешать.

— Может вам помочь?

Она смотрит на меня как на собаку с двумя головами. Ну да, не царское это дело — уборка. Не для того люди клининг нанимают. А вот меня не парит ни капли. Я и Любе иногда помогала, по настроению. Демократия? Да нет, не в том дело. Ладно вызвать кого-то разово из агентства, окна помыть, например, и совсем другое — когда человек на постоянке. С ним лучше быть в контакте. Все-таки твои трусы стирает, это серьезно.

— Да нет, что вы. Вам отдохнуть с дороги надо, вещи разобрать. Но спасибо.

Кажется, я заработала очки. Хотя цели такой не ставила. Ну и ладно. И хорошо.

Иду в душ, потом делаю себе бутер, разбираю чемоданы. Когда заканчиваю, заканчивает и она.

— Может, кофе? — предлагаю я.

Наверно, правильные работодатели держат с персоналом дистанцию. Значит, я неправильная. Ну и плевать.

— Ну… не откажусь, — поколебавшись, соглашается теть Марина. — Спасибо.

Делаю две чашки, достаю из Данькиной нычки коробку конфет.

Оказалось внезапно, что он тайный сладкоед. А по фигуре не скажешь. Такой же ведьмак, как и я, жрет и не толстеет. Правда, у него это заслуга спортзала, а у меня — генетики. Но галочку я себе поставила — чтобы гонять его на чек-апы. Интересно, у него есть своя клиника? Вряд ли, парни в этом возрасте о здоровье не думают, по Стасу знаю. Пока что-то не сгнило и не отвалилось, к врачу не загнать. Отец только после сорока начал диспансерки проходить, да и то из-под пинка.

Сидим, пьем, разговариваем. Выясняется, что теть Марина сама из Питера, но замуж вышла в Киев. После развода десять лет назад уехала с сыном обратно — «подальше от взбесившихся хохлов».

— И знаете, ни разу пожалела, — говорит доверительно. — Сын школу окончил, в медицинском учится. Мы здесь дома. И вы привыкнете, тем более родной город.

— Конечно, привыкну. Мне тут нравится.

Ой, Лика, давно ли?

Недавно, да. А кажется, что очень давно. Наверно, Питер просто спал во мне, с самого рождения. Тоже генетика, да.

Вечером сидим с Данькой за заботливо приготовленным теть Мариной ужином. Рассказываю, как разговаривала перед отъездом с отцом. Матери не стала, а Даньке выплеснула всю эту мерзость в деталях.

— Вот так живешь с человеком всю жизнь. Любишь его, уважаешь. Ну, может, и не было у нас особо близких отношений, но все-таки я его уважала. И вдруг в один момент он убивает все. Ну ладно, ушел к другой женщине, бывает. Но как все обляпал — с разводом, с разделом! Уже одного этого достаточно было, чтобы все уважение пропало. Но не прокатило, и он на меня вылил все свое дерьмо по отношению к матери. Зачем? Я этого никогда не пойму.

— Я и хотел бы сказать «забей», Волк, но не могу, — говорит Данька, поглаживая мою руку. — Не получится забить. Надо просто это пережить. Хотя это, конечно, совсем не просто.

Господи, благодарю тебя за то, что он не говорит «забей». Благодарю за то, что он со мной. И как же страшно от одной мысли о том, что ничего этого могло и не быть.

Только сейчас до меня доходит, что не уйди отец к Марго, мы с мамой не поехали бы в Питер. И действительного ничего бы не было. Как странно все переплетено в жизни. Все для чего-то надо.

Август куда-то пропал. Впрочем, он всегда был таким, еще со школы. Вот только что было настоящее лето, жара, кузнечики в траве — и вдруг внезапно флоксы, звезды, дожди… А потом раз — и первое сентября.

Я была немного как ежик в тумане. Где-то паслась лошадка, где-то летала сова-псих, а я брела себе… куда-то. Просто брела. Ездила в галерею, встречалась с приятельницами, переписывалась с мамой и с Ликой.

Развод тоже брел потихоньку. Глеб тянул как мог, но честно сказал: долго не получится. Впрочем, это было уже неважно. Сделка Глеба сорвалась, как мне шепнули. Деньги к нему вернулись, и это зафиксировали. Он был страшно зол: ведь это означало, что придется делиться. В отместку попытался замахнуться на галерею, но Глеб эти поползновения отбил. Там было не прикопаться: я потратила ровно те деньги, полученные от продажи бабушкиной квартиры.

Тот разговор Олега с Ликой, о котором она мне рассказала, стал последней каплей. Не было больше ни больно, ни противно — ничего. Как будто вышла из дома и дверь за собой захлопнула. Хотелось только поскорее все закончить.

Кстати, насчет дома — решила, что квартиру сдам и сниму другую. Мне было в ней душно. Физически душно. Не хватало воздуха. Сначала думала, что погода, нервы, бури магнитные. Климакс. Но нет. Только там, больше нигде.

Психосоматика, сказала Инна, врач-терапевт.

С Ликиным разводом Глеб тоже все разрулил. Деталями и подробностями не делился, но Стас перестал сопротивляться. Их благополучно развели, хотя все равно надо было еще месяц ждать, когда решение суда вступит в силу.

В конце августа она приезжала вместе с Данилой. Диссертацию решила никуда не переводить. Ну правильно, менять руководителя, когда большая часть уже написана, это такое себе.

— Ну вот, — сказала она, — буду и к тебе, и по диссеру приезжать. Ну а там посмотрим.

После долгих колебаний Лика все-таки встретилась с бабушкой — матерью Олега. Я, к счастью, теперь от этого избавилась. Врагами я нас не назвала бы, но и друзьями тоже. Как были чужими двадцать шесть лет назад, так и остались. Я ей не звонила, она мне — тем более. Но внучку всегда любила, хотя и изводила нотациями и придирками.

А вот с Олегом Лика видеться не захотела. Даже звонить не стала.

— Не, ма, — сказала, упрямо наморщив лоб. — С меня хватит. Может быть, когда-нибудь, но сейчас точно нет. Бабушка ему расскажет, что я развелась и замуж выхожу, этого достаточно. Надеюсь, догадается, что напрашиваться на свадьбу не стоит.

— Все хорошо? — спросила я осторожно. — У вас?

— Более чем. — Она улыбнулась так, что больше можно было уже ни о чем не спрашивать. — Но даже если вдруг… вдруг станет плохо… в Москву я все равно не вернусь.

Она сказала это так, что тоже захотелось в Питер. Теперь, когда Лика уехала, меня держала в Москве лишь галерея. Я вложила в нее не только деньги. Время, нервы, эмоции — вложила себя. Что-то очень веское могло заставить меня бросить ее.

Если бы я — как Лика — уезжала к кому-то…

Весь месяц мне было здорово не по себе. Я прекрасно понимала: в тот вечер, когда мы разговаривали с Андреем, что-то произошло. Химия между нами никуда не делась. Это то, что или есть, или нет.

Хотя в школе у меня с химией было плоховато, кое-что я все-таки помнила. Например, то, что при определенных условиях куски некоторых металлов могут срастаться между собой. Только они должны быть максимально чистыми, без окиси.

Я думала, что все бывшее между нами давно закончилось. А оказалось, просто покрылось патиной. Встреча в Питере и последующая переписка ее содрали, а бурный роман Лики и Данилы словно подталкивал нас друг к другу.

Да, что-то происходило между нами, только теперь совсем иначе.

После второй встречи, в Москве, мы оба на время ушли в тень. Ни сообщений, ни звонков — ничего. По правде говоря, я испугалась. Испугалась того, что почти уже готова была сделать шаг навстречу. Не просто навстречу, а к новому сближению.

Обсудить это мне было не с кем. Мои московские подруги не знали ни Андрея, ни наших отношений в прошлом. Полина, которая знала, давно уже перестала быть подругой. Мама, Лика — возможно, но почему-то мне было неловко.

Да и в целом я должна была решить все для себя сама. Вот только не знала, что именно должна решить.

Андрей то ли тоже испугался, то ли благоразумно встал на паузу, не желая давить. Но не выдержала первая все-таки я. Без каких-либо объяснений, выяснений — просто написала, как будто ничего не произошло:

«Привет. Как ты?»

Так ведь, собственно, ничего и не произошло, убеждала я себя, набирая эти три слова.

«Привет, — прилетело тут же. — Все хорошо. А у тебя?»

«Не знаю».

«Значит, будет хорошо. Правда. Мне сказали».

«Хотелось бы верить».

«Значит, надо верить, раз хотелось бы».

Разговор словно бы ни о чем. А на самом деле о многом. И сразу как будто даже воздуха прибавилось.

Мы снова стали переписываться. Сначала понемногу, несколько таких вот коротких how u*. Потом больше, больше. О себе мало, в основном о детях.

Помня Веронику, я беспокоилась, как Лика придется будущей свекрови. Та всегда была шумная, суетливая, но сильно себе на уме. А тут единственный сыночка-корзиночка и моя — моя! — дочь! Хоть Данила впечатления мамкиного пирожка и не производил, но мало ли.

«Не волнуйся, Саша, — написал Андрей. — Лика, конечно, Нике по определению не понравится, но она этого не покажет. С ней будет корректно-сухо-вежлива, а все недовольство выльет на меня».

«А ничего, что ты ей зарплату платишь?»

«Это сдерживающий фактор, да. Но не абсолютный».

В общем, главным словом этих последних летних недель было «ожидание». Не томительно-мучительное, а такое… как легкий прохладный шлейф моих любимых «Creed Silver Mountain Water».

--------

*сокращенное от «how are you» (англ.) — «как ты»

На столе в вазе букет кошмарных лиловых роз, в холодильнике прозрачная коробка с бенто: шоколадная глазурь и надпись кремом: «Ура! С разводом!» На коробке логотип сетевой кондитерской. Ну спасибо хоть не домашний кондитер.

Соблазн раздербанить, но сдерживаюсь. Съедим вечером вместе. Компромисс — на пробу аккуратно счищаю ложкой «Ура!» Крем вкусный, как и сам развод.

Все — я свободная женщина. Свидетельство получено, штамп в паспорт поставлен. Можно снова замуж.

На этот раз ездила в Москву одна. Все сделала быстро, задерживаться не стала. Ни с кем не виделась, кроме мамы, разумеется. Останавливалась-то у нее. Да, именно у нее, не у нас. Квартиру она сдала, сняла почти за те же деньги большую однушку на Броньке, недалеко от галереи. В первый вечер сходили в ресторанчик, во второй дома сидели, разговаривали.

— Знаешь, Дань, с ней определенно что-то происходит, — говорю, когда после ужина едим торт, прямо из коробки. — Она где-то далеко-далеко. Улыбается так загадочно. Развод уже к финалу идет, но ее как будто это вообще не интересует. Хотелось бы знать, о чем она думает. Или о ком?

— Ну есть у меня предположение на этот счет. — Данька улыбается так же загадочно.

— Хочешь сказать, что Ветер?

Почему-то не поворачивается язык называть будущего свекра по имени-отчеству. Когда видимся, стараюсь обходиться вообще без обращения, просто на «вы». Все-таки немножко кумир, а кумир не может быть Андреем Константиновичем. Не ложится. За глаза, в разговоре с Данькой или с мамой так и называю — Ветер.

— Ну какой-то контакт там точно есть. — Данька стирает крем с моего подбородка, а я кусаю его за палец. — И батя тоже маленько… неотмирный.

— Не знаю, хорошо ли это.

— Я тоже не знаю. Но это не наше дело, Волк. Кстати, мы заявление-то подавать будем?

— Ну давай, — киваю я, вычищая из коробки остатки торта. — Камон!

Все это мы предварительно обсуждали за два месяца многократно. Разумеется, маменька Вероника Львовна, моя будущая свекровь, настаивала на максималках, мы с Данькой тормозили ногами так, что дымились подметки. В результате пришли к некому компромиссу. Дворец — да, но тот, что на Фурштатской, более камерный. И от лимузина удалось отбиться. Все остальное — как у больших: торжественная церемония, покатушки с фотками, банкет на туеву хучу гостей и свадебное путешествие на Борнео. Насчет Борнео я была только за, а вот все остальное предстояло как-то пережить. В том числе и платье, выбор которого оставила за собой мадам Вероника. Мой голос в этом предприятии — чисто совещательный.

Отношения у меня с ней сложились… дипломатические. Разумеется, я ей не нравлюсь, но она старается не демонстрировать этого слишком явно. Я тоже от нее не в восторге, но готова держать нейтралитет. Мы даже друг другу улыбаемся, хотя и немного натужно. К счастью, Данька не мамин хвостик, сепарацию от родителей прошел успешно, а ночная кукушка дневную все равно перекукует. Ну кроме совсем уж патологических случаев, конечно, но это точно не про нас.

Данька шурует в телефоне, заполняет форму.

— Есть первое ноября, это пятница. А потом только шестнадцатое.

— Давай на первое. Почему нет? Пятница — нормально. У народа будет время отлежаться. Подожди, а Борнео получится подогнать?

С чего нам вдруг упало Борнео? Спросили нейросеть для прикола, куда полететь в ноябре в свадебное путешествие. Искусственный интеллект подумал, покряхтел и выдал список. Выбрать мы не смогли, поэтому я закрыла глаза и ткнула пальцем. Вот так и получилось. Ну а там уже нашли остров-курорт Ланкаян с хижинами прямо на берегу. Виза не нужна, только загран, бронь отеля, обратный билет и подтверждение финансовой состоятельности. Ценник, конечно, и-го-го, но поскольку платим не мы, жаться не имело смысла.

Застолбив дату, чтобы не увели, Данька проверяет свободные домики и билеты на самолет. К моему великому удивлению, все есть. Просто идеально. Ночной рейс до Стамбула, пересадка до Сингапура, оттуда в Сандакан и катером на остров. Логистика, конечно, жопа, но это уже издержки процесса. Зато побудем на банкете часик и с чистой совестью оставим гостей зажигать без нас.

Быстро бронируем, потом Данька заполняет мою часть анкеты и оплачивает пошлину. Мне приходит уведа на подтверждение, и я ставлю свое «одобрям».

Уф, дело сделано! Дальше уже не наша забота. Ну почти. Наша — составить список личных гостей и не слиться до регистрации. А, нет, вру. Еще костюм с платьем и девичник с мальчишником. Хотя мне тут не с кем девичничать. Если только из Москвы кто-то приедет.

Данька уходит в гостиную общаться с родителями, а я остаюсь на кухне, убираю со стола и звоню маме.

— Уже? — удивляется она, узнав новость. — Оперативно.

— А чего тянуть? — Я плюхаюсь на диванчик, чувствуя себя так, словно вырыла траншею под газопровод. — Тем более во дворце очередь. Если позже, то только шестнадцатого. И с путешествием отлично состыковалось, уже забронировали все.

— Ну и прекрасно. Бабушек сама пригласишь?

— Да, конечно. Главное — чтобы папуля не пристроился.

— Не думаю, — усмехается она.

— Мам… — Хочу спросить про Ветра, но прикусываю язык. Не стоит. — Да нет, все в порядке. Я до свадьбы вряд ли приеду, значит, увидимся через месяц.

— Да… через месяц, — повторяет она, и снова я ловлю в ее голосе то самое… странное.

Все-таки Ветер…

Ладно, разберутся. Как бы там ни было, если бы не они, мы бы с Данькой не познакомились.

Иду в гостиную. Он уже доложился своим, включил какой-то фильм. Пристраиваюсь рядом на диване, уткнувшись носом ему в плечо.

Все, я дома. И в домике. Окончательно и бесповоротно.

Гостиницу я забронировала ту же самую, на Стремянной — Стремной. Зачем? Словно подтолкнуло что-то, и объяснить это я не смогла бы. И билет взяла на тот же самый поезд. И завтракала в «Дю норде». Даже официантка оказалась той же самой. Был соблазн подразнить ее большим двойным, но не стала.

Во всем этом дне сурка был какой-то тайный смысл. Что-то должно было случиться.

Ну разумеется. Свадьбы Лики и Данилы.

Нет, не только.

Я думала об этом, когда катила чемодан по Невскому. Точно так же, как в то утро. Двадцать второе июня. День рождения Лики — и Андрея. Думала — и старательно отпихивала эти мысли.

Все будет так, как должно быть, Саша. Неужели ты этого до сих пор не поняла?

Мама с Зораном прилетели в Питер еще вчера и остановились у его родни. Моя бывшая свекровь хотела приехать, но заболела. Да, бывшая. Эпопея с разводом закончилась, осталось только поменять паспорт, потому что я снова стала Микульской. От свекрови я знала, что Олегу о свадьбе известно, но он на нее не собирается.

Баба с возу!

Я хотела приехать на день раньше, но пришлось остаться на открытие выставки. Вот и получилось, что с корабля на бал. Всего час на то, чтобы привести себя в порядок.

Из гостиницы я написала Лике, что приехала. Она ответила, что ее заканчивают причесывать, увидимся во дворце.

Я сильно морочиться на этот счет не стала. Платье и туфли купила новые, стрижку подновила накануне, с остальным рассчитывала справиться самостоятельно. Тайминг получился не самый удачный: регистрация в одиннадцать утра и банкет в шесть вечера. Как рассказывала Лика, Вероника пыталась организовать для гостей промежуточный фуршет и прогулку, но погода в ноябре к этому не располагала. Во дворец пригласили самых близких и тех, кто был готов к двум заходам. Основную массу гостей ждали на на банкет в «Этаж 41».

Последний раз я была во дворце бракосочетаний на Фурштатской, когда женился клавишник «Перевала» Игорь. Через полгода он погиб, Боба с братом уехали в Израиль, а админом в группу пришла Вероника. К тому времени у нас с Андреем все уже пошло вразнос. Нужен был только повод — и она стала поводом. Я практически сразу заметила ее влюбленность. Разрыв был лишь вопросом времени.

За двадцать семь лет Вероника мало изменилась. Нет, выглядела на свой полтос с хвостиком, но энергия по-прежнему била ключом.

— Кто бы мог подумать, Александра, что все сложится вот так, — сказала она, нервно поправляя перед зеркалом ворот синего шелкового платья.

Мы ждали в фойе приглашения на регистрацию. Веронику сопровождал импозантный мужчина чуть за сорок. Странно было бы, останься она после развода одна. Андрей, в элегантном сером костюме и переливчатом галстуке, подошел, поцеловал меня в щеку и сказал ободряюще:

— Все будет хорошо, девочки.

Наконец нас впустили в зал: гости жениха с одной стороны, невесты — с другой. Родители в первом ряду. Андрей с Вероникой, через проход — я. Одна. Кольнуло слегка — вспомнила, как сидели рядом с Олегом на первой Ликиной свадьбе. Могли бы и сейчас…

Нет. Не могли бы. Если бы не его измена, не было бы и этой свадьбы.

Но вот двери распахнулись, вошли Лика с Данилой. Под марш Мендельсона, разумеется. У меня аж дух захватило. Платье у Лики было роскошное — цвета шампанского, с открытыми плечами, идеально облегающее и подчеркивающее фигуру. Все было великолепно: и прическа, и украшения, и туфли, и костюм Данилы. Да, Вероника постаралась, конечно. Но даже будь они в джинсах и футболках, все равно были бы прекрасными — настолько светились от счастья.

И радость эта оказалась заразной. От нее защипало в носу, затуманило глаза, а губы сами сложились в улыбку. Невольно покосилась через проход — и поймала взгляд Андрея. А потом мы оба перевели глаза на наших детей. Как два луча, которые скрестились в одной точке.

Наши дети… У нас мог быть общий ребенок, но не сложилось. А теперь, возможно, все равно будут общие внуки. Как странно… и удивительно.

Наконец все закончилось. Поздравления, цветы, фотографии. Молодожены упорхнули — кататься и фотографироваться дальше. Остальные потихоньку разбредались. Я тоже вышла: должно было подъехать такси.

— Куда ты сейчас, Саша?

Я вздрогнула: Андрей подошел неслышно.

— В гостиницу.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Молча. Как будто на границе, которую никак было не перешагнуть. Спасло такси.

— До вечера, Саш. — Он коснулся моего рукава. — Ну вот… мы теперь родственники.

— До вечера.

В машину я села в полном раздрае. Благо ехать было недалеко. В гостиничном номере сняла платье, легла на кровать.

Я ждала этой встречи. Все эти недели, пока мы переписывались по вечерам. Но чего именно ждала от нее? Кто бы знал!

И снова время тянулось томительно медленно. Наконец подобрался вечер, и я вызвала такси. Немного застряли в пробке, в ресторан я поднялась, когда почти все уже сидели за столами. Мама помахала мне рукой, но девушка-хостес подвела меня к главному столу.

Поймав взгляд Андрея, я вспомнила вечер нашего знакомства — короткой вспышкой-флешем. Как мы сидели за столом друг против друга, то и дело встречаясь глазами. И как ушли вдвоем.

Тосты, болтовня тамады, изысканное меню, музыка. Лика с Данилой уехали через час — прямо в аэропорт, куда еще днем отвезли багаж. Их ждал медовый месяц на Борнео.

Взлетную полосу, кстати, было видно из окон: самый высотный ресторан Питера — а может, и всей Северной Европы. Сто пятьдесят метров! Огни, крыши домов, залив… магия города, его темного, хмурого неба.

— Можно тебя пригласить?

Андрей вывел меня на танцпол, обнял за талию. Музыка — что-то сладко-печальное. Совсем как тогда — на нашем первом свидании. «Гора»? Или «Дыра»? В общем, какой-то стремный клуб на Лиговке.

Я почувствовала себя той самой девчонкой в мини-юбке, с начесанной и залитой лаком челкой. Девчонкой, у которой сердце отчаянно колотится в горле и в кончиках пальцев, которой не хватает воздуха от сладкого, нетерпеливого предвкушения. Эта тяжесть его рук, чуть спустившихся на бедра, это тепло дыхания у виска, этот запах, наотмашь бьющий по рецепторам…

И в то же время я была уже совсем другой. Мы оба — совсем другие. Все изменилось, изменился весь мир — и мы вместе с ним.

Когда музыка закончилась, я вышла в холл, полутемный и пустой. Только прошмыгнул кто-то в поисках туалета.

Шаги за спиной, руки на плечах. Развернувшись резко, я утонула в его глазах и невольно подалась навстречу. Навстречу губам, которые, как оказалось, за столько лет так и не смогла забыть…

— Данька, мы правда это пережили?

— Да, Ветрова, прикинь.

Он назвал меня так уже раз пять, если не больше. Наверно, нравится, как звучит. Или привыкает. Впрочем, мне тоже нравится. Пусть зовет как хочет.

Я тоже привыкаю к тому, что теперь его жена. А он — мой муж. Просто не верится, и так от этого сладко. Со Стасом такого не было. Ну жена, ну муж, ну и хорошо. Со Стасом вообще все было по-другому. А ведь не сомневалась, что люблю его. Да нет, любила, конечно. Но любовь тоже, оказывается, бывает разной.

Диалектика. Отрицание отрицания, как-то так.

Устраиваюсь поудобнее — лететь долго. В другой раз обстрадалась бы: фу, ноги болят, спина болит, ща сдохну. А сейчас какая-то нирвана. Привалилась к Данькиному плечу и едва не мурлычу. И кошу одним глазом на руку с кольцом. Обручалка тоненькая и, по сравнению с помолвочным кольцом, скромненькая. Если не знать, сколько стоит. Хотя дело, конечно, не в деньгах.

Да ладно, и в этом тоже. У Стаса были деньги, но он вечно жался. Я говорила себе, что это не скупость, а бережливость. Но верилось с трудом. Я хоть и выросла в достатке, но безудержной расточительности не одобряла. Однако и тряска над каждой копейкой, как будто она последняя и больше не будет, казалась противной.

— Как-нибудь и это переживем. — Данька обнял меня и куснул за ухо. — Дорогу. Зато потом… Представляешь? Океан, пляж, белый песок, бунгало прямо на берегу… и никого вокруг.

— Ветров, заткнись! — требую сквозь зубы. — Лететь черт знает сколько, а на туалет ты меня не разложишь. И на шалости под пледом тоже. И, кстати, что там никого вокруг — это ты врешь. Это надо было остров-отель брать.

Такой вариант мы тоже рассматривали, но оказалось, что опоздали. Сравнительно бюджетных вариантов на наши даты уже не было, а не бюджетные… Ну, в общем, ясно.

— Ну почти никого. На расстоянии видимости.

— Лучше бы на расстоянии слышимости.

— Волк, это нереально, ты кончаешь как реактивный самолет на взлете.

— Вот зараза!

— Что зараза, это же здорово!

— Пре-кра-ти!!!

— Ладно, ладно, — ворчит он. — Лучше скажи, ты заметила?

Иногда мы настолько совпадаем по фазе, что, кажется, можем разговаривать вообще без слов. Ну или, по крайней мере, без лишних пояснений, как сейчас. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Точнее, кого.

— Разумеется. Они же пялились друг на друга так, словно были там одни. Даже немного обидно стало — а мы как же?

— Маменька моя не удержалась. И возвращается, говорит ехидно так, Ветер на круги своя.

— Слушай, а кто это с ней был?

— Да понятия не имею. Не первый и, думаю, не последний. Это ее жизнь. Лишь бы довольна была.

— Дань, только давай договоримся. — Отлипаю от него и смотрю в упор. — Что бы там между ними ни произошло, на нас это никак не отразится.

— Лика! — Он крепко стискивает мою руку. — Даже если они друг друга пристрелят, это будет наша общая беда. А если нет — ну и слава богу. Если что-то или кто-то и может нам помешать, то только мы сами. Но очень надеюсь, что этого не случится.

— Я тоже.

Пристроившись обратно на его плечо, закрываю глаза и повторяю про себя: «И возвращается Ветер на круги своя».

Мадам свекровь выразилась предельно точно.

Я ни о чем не спрашивала маму, но мне кажется, они оба ждали нашей свадьбы, чтобы сделать этот шаг. Наверно, переписывались, может, и по телефону разговаривали, но это все не то. О той встрече в Москве мама сказала как-то уклончиво.

Ну да, увиделись после его выступления, посидели, поговорили. Больше ничего.

Но, видимо, для старта оказалось достаточно.

Я не знала, как к этому относиться. Разумеется, Данька был прав, это исключительно их дело и их выбор. Что бы там ни случилось между ними.

Но мнение-то на этот счет у меня должно было быть. А вот его-то я как раз составить и не могла. То мне казалось, что это глупость. В одну реку, как известно, дважды не войдешь, ничего не вернешь, да еще через столько лет. То наоборот — что сейчас они могут исправить сделанную ошибку и стать наконец счастливыми.

Ведь я же видела, как он на нее смотрел. И эти его песни о ней…

— Лик, представь. — Данька целует меня в висок. — Вот раз — и получилось все у них. Взяли они и поженились. И мы тогда кем окажемся? Братом и сестрой.

— Дань, ну глупости не говори. Ну даже если и так. Сводными. Ну и что?

— Да ничего. Просто. Прикольно.

— Я бы только за была. Но при одном условии. Если они не поймут через год, что снова ошиблись.

— Лик, ну какие тут могут быть гарантии? Может быть, и поймут. А может, все будет хорошо.

— А может, мы вообще сейчас все с тобой придумали.

— Может, — подумав, соглашается Данька. — Но мне кажется, что нет. Не придумали. Батя определенно ее ждал. И что такое между ними происходило. И во дворце, и в ресторане. А может, и сейчас происходит.

— А давай мы не будем обсуждать интимную жизнь родителей, — морщусь я, не открывая глаз.

— А кто говорит об интимной жизни? — Он щиплет меня за бок. — Волк, ты такая испорченная, у тебя одна интимная жизнь в голове.

— Это плохо? — Я приоткрываю один глаз.

— Это замечательно. Но ты же сама сказала, чтобы я заткнулся.

— Ой, все-е-е! — хнычу я.

— Ну все так все. Спи, Ветрова.

— И ты спи, Ветров!

Свет в салоне пригашен, мерный гул двигателей навевает дремоту. Пытаюсь представить, как все будет там — на тропическом острове. Океан, солнце, пальмы — и никого! Ну ладно, почти никого.

В голову лезут всякие неприличные картинки — что можно делать на пустом пляже, в набегающей волне. Наверно, Данька прав, в голове у меня сплошной секс. На этой эротической ноте я проваливаюсь в сон. Не менее эротический.

В конце концов, молодожены мы — или где?

У нас медовый месяц. Нам положено.

— Я знал, что так будет.

Я потянулась сладко, всем телом, до хруста — и это еще как одна волна оргазма. Афтершок. Перекатилась на спину, запрокинула голову ему на плечо.

Как когда-то…

— Да ладно!

— Нет, правда. — Его рука тяжело легла на живот. — В тот день, утром. Двадцать второго июня. Нет, даже накануне. Что-то должно было случиться. Знаешь, как перед грозой бывает затишье такое. Все замирает в ожидании.

— Угу, Саше стукнул полтос.

— Тогда об этом не думал. Сознательно не думал. Может, где-то глубоко. Но как только увидел тебя в зале…

— Ветер, не ври!

— Саш, первая мысль была, что это не случайно.

— Ну ясное дело, что я не случайно пришла на твой концерт. Или как? Шла мимо и попала, даже не зная, что это твой концерт?

— Да нет, я не об этом. — Пальцы рисовали на коже загадочные иероглифы, за ними тянулся теплый шлейф. — Все было не случайно. А потом… я очень ждал, когда мы увидимся. После той встречи в Москве. Пару раз даже хотел приехать. Вот уже билет бронировал, но…

— Что? — Я повернулась к нему.

— Не знаю. Подумал, что не стоит тебя торопить.

— Я тогда была в миллиметре, чтобы позвать тебя к себе.

— И что остановило?

— Что-то. Может, было еще рано. Не созрело. В молодости все иначе. Хочу — и этого достаточно. А сейчас долго думаешь.

— Ну да, я помню, — улыбнулся Андрей. — Как было. Сейчас думаешь, правда ли это нужно. Этот второй шанс.

— Ну… не совсем. — Я покачала головой. — Скорее, думаешь, а правда ли это второй шанс. Может, показалось.

— Не показалось. Мне — точно нет.

— Мне тоже.

Не имело смысла это отрицать. Было достаточно времени, чтобы все обдумать. И я тоже ждала этой встречи — убедиться, что не ошиблась.

Невольно вспомнился эпизод с Кириллом. Как я подумала тогда: если спрашиваешь себя, удался ли секс, значит, он не удался. Сейчас вопрос вообще не стоял.

Потому что было… невероятно!

Неужели обязательно нужно узнать других, чтобы понять: именно это мой мужчина? Наверно, кому-то нет, им можно только позавидовать. По крайней мере, теперь сомнений не осталось. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Я ничего не забыла. Взгляды, прикосновения, поцелуи, слова… Как будто последний раз мы занимались любовью вчера. Как будто вернулись на тридцать лет назад — молодые, влюбленные. И я снова, как в танце, почувствовала себя той девчонкой, у которой темнеет в глазах от желания.

Какие там пятьдесят! Мне снова было двадцать!

— Я никогда не переставал любить тебя, Саша. Наверно, просто спрятал это где-то глубоко-глубоко. Чтоб не задевать.

— И я тебя…

Мы постарели, изменились? Да, разумеется, от этого никуда не денешься. Но это все было такое… внешнее. Где-то на другом уровне. И не имело значения. Так, словно старели вместе, не замечая перемен. Хотя… с Олегом я как раз все это замечала. И его изменения, и свои, конечно. Наверняка и он тоже. Не зря же сказал про «старую жену».

По правде, был один момент, когда я немного испугалась. Промелькнуло: господи, да что же я делаю-то? Когда мы ехали сюда, к Андрею домой. Мы с ним сидели в машине сзади, обнявшись, и я вдруг поймала в салонном зеркале взгляд водителя. Того же самого, что был летом. И он, кажется, тоже меня узнал.

Такой… снисходительный взгляд.

Стало немного неловко, словно холодком потянуло из неплотно закрытого окна. Но Андрей почувствовал что-то, нашел мою руку, сжал крепко.

В конце концов — кому какое дело? Даже если кто-то подумал, что вот, еще одна… очередная. И что Ветер уже не торт. Раньше были молоденькие — ведь были же наверняка. А теперь вот эта вот… старая кошелка.

Надеялась ли я стать не очередной, а последней? Да, конечно. Что будет, если не получится? Ну значит, это будет последняя моя ошибка.

И все же хотелось верить, что загаданное в Духовом дворе сбудется. Когда-то духи исполнили мое желание — моя жизнь круто изменилась. Я встретила Олега, вышла замуж, родила ребенка, уехала в другой город. Этим летом, в самый волшебный день года, я просила о взаимной любви. Счастливой. Последней. Может, даже и не воспринимая это всерьез.

Интересно, а Ликино желание сбылось?

Ой! Лика же!

Что-то мне это напомнило. Как мы сидели в ресторане и я вот так же спохватилась.

— Андрюх, а дети-то наши улетели?

— Ну если бы не улетели, написали бы.

Он включил свет, встал и пошел искать телефон. Раздевались мы как-то беспорядочно, по пути в спальню. Вот и мой где-то… в кармане пальто. Или в сумке? Да и вообще с того момента, как Андрей повел меня танцевать, все в голове перемешалось, остались какие-то обрывки. Как будто была здорово пьяная, хотя выпила немного.

Ну и правда пьяная. Но не от вина.

— Данька написал, что сели в самолет. Сколько им там лететь?

— До Стамбула три часа, вроде. Значит, должны были уже прилететь.

— Да, табло пишет, что сели. А сингапурский рейс только утром. Так что можешь пока расслабиться.

— Расслаблюсь, когда доберутся до места.

— Да понятно, дети же. Я тоже волнуюсь.

Я в который уже раз подумала о причудливости судьбы. Нашему ребенку не суждено было появиться на свет, но сложилось вдруг так, что мы все равно вместе переживаем о наших детях, которые стали общими. А там, вполне возможно, и внуки общие появятся.

Андрей положил телефон на тумбочку, подошел к окну, остановился, глядя на Неву. А я смотрела на него. Выглядел он, между прочим, для своего возраста очень даже неплохо. Качком и в молодости не был, скорее, жилистым, поджарым. Таким и остался: узкие бедра и талия, ни намека на живот.

Я встала, обняла его сзади, прижалась к спине. Тоже как раньше.

Квартира, правда, была другая, здесь я не бывала. Андрей переехал сюда после смерти матери, когда мы уже расстались. Васька — настоящий Питер. Он говорил, что его предки жили на этом месте всегда. Еще когда здесь было всего несколько деревушек. А мой предок приехал из Москвы с Петром, стал одним из тех, кто стоял у колыбели новорожденного города. Мы — его кровь и плоть. И это уже не изменишь.

Пытался уехать... Пустая бравада! Надежда прожить без корней Ленинграда…

— Когда тебе уезжать? — спросил Андрей.

— Завтра вечером.

— Вернешься? Ко мне? Совсем? Насовсем?

— Да, — ответила я, не раздумывая. — Разберусь с делами и вернусь. Навсегда.

Данила