Грязь влажно чавкала под ногами, неохотно отпуская подошвы сапог. Дождь лил уже вторую неделю, и улицы города превратились в дрожащее серое болото из мутной жижи, нечистот и крысиных трупиков. Сапоги и тяжелые кожаные плащи не успевали просыхать, и казалось, что холод и сырость стали постоянными спутниками, не покидая даже в полумраке заплесневелых домов.

Максимилиан поправил сумку на плече, проверяя, не расстегнулась ли пряжка на клапане. Удобнее подхватил рогатину, так и норовящую выпасть из-под мышки. Зябко поежился, когда с широких полей шляпы за воротник посыпались холодные капли.

– Свет! – недовольно каркнул Крюгер. – Хочешь, чтобы я ноги сломал?

Мальчик торопливо поднял руку с тусклым масляным фонарем, бросил через плечо взгляд на наставника.

Экзорцист Август Крюгер напоминал недовольного ворона и пребывал в соответствующем расположении духа. Его трость с глухим стуком впивалась в склизкую дорогу, будто желая проткнуть ее насквозь. из-под маски поблескивали глаза, цепкие и колючие.

Над головой торопливо захлопнули ставни. Где-то с обреченной тоской завыла собака, ветер застучал птичьими черепками торчащего на шесте амулета у обочины дороги. Сгустились тени, а дождь, казалось, специально скрывал то, что пряталось во мраке.

Наступало время мертвецов, нужно поскорее убираться с улицы.

– Туда!

Крюгер ткнул тростью в сторону узкого двухэтажного дома с покрытыми плесенью глиняными стенами и косой деревянной крышей. Над крыльцом виднелся позеленевший от времени знак гильдии ткачей.

На стук в дверь открылось небольшое окошко, забранное мелкой решеткой. Испуганные покрасневшие глаза придирчиво изучили гостей. Торопливо щелкнул засов.

– Господин люминарх[1]! – маленькая женщина подхватила серый передник и услужливо посторонилась. – Проходите! Мы вас так ждём!

Помимо нее в тесной прихожей топталось двое мужчин в выбеленных деревянных масках с круглыми дырками для глаз – миряне из числа добровольных помощников ордена. У одного рука покоилась в самодельной повязке из потертого платка.

При появлении Крюгера и Максимилиана мужчины уважительно поклонились. Экзорцист ответил коротким кивком.

В доме стояла тяжелая атмосфера страха, смешанная с густым паром бельевой выварки, горьким ароматом жженых трав и кислыми нотами ползущей по стенам плесени. Из гостиной, где придушенно багровел очаг, осторожно выглянули две худенькие девчонки в ночных сорочках и в одинаковых вязаных личинах, однако хозяйка дома шикнула, и они торопливо скрылись в темноте.

– Куда? – спросил Крюгер, вешая шляпу на вешалку из оленьих рогов.

– Сюда, господин люминарх, сюда! – женщина подобострастно указала на узкую лестницу, ведущую на второй этаж. – Осторожно, третья ступенька совсем худая!

– Берегите руки, – пробасил вслед один из мирян. – Пацан хоть и мелкий, а кусается как волкодав!

Пока они поднимались, хозяйка дома сбивчиво рассказывала, то и дело жалобно всхлипывая:

– На ту середу отправила его в лес, чтобы, значится, смолы набрал для фонарей, да кролей с птицами пострелял… И ведь заклинала не ходить за Гнилушку, там ужо не наша земля, не человечья! А он мне, мол, зима будет голодной, до тракта всё выскоблено, а на севере и зверь еще не битый, и смола жирнее. Дык я ему ухи надёргала, говорю: «Узнаю, что за тракт бегал – из дома выставлю!». Так и что? Послушал он меня? Дурья башка! Но то он не сам, то это огарок щербатый, Вайло, сын каменщика, его подбил! У них у всего роду глаз дурной, недаром ихнюю девчушку два года назад за ведовство сожгли…

– Светочей[2] здесь? – перебил словоохотливую хозяйку Крюгер.

– Тута, – охотно закивала женщина. – С самого утра.

Они поднялись на второй этаж и остановились перед дверью, на которой виднелись следы гвоздей.

– Забивала досками, чтобы сестёр ночью не схарчил, – сокрушенно пояснила женщина. – Оно бы, конечно, проще его самого забить, дык единственный добытчик в доме остался. Без него нам холода не выстоять!

– Иди к дочерям, – приказал ей экзорцист. – Что услышишь – не лезь, истово молись Свету Единому. Утром сами спустимся. И доброделам скажи, чтобы ждали, могут пригодиться.

Женщина часто закивала, потом в душевном порыве чуть не ухватила экзорциста за рукав:

– Вы только помогите, господин Крюгер! А я уж в долгу не останусь! Какую хотите дочку в услужение отдам!

Крюгер не удостоил ее ответом, бросил быстрый взгляд на Максимилиана, будто проверяя, не затерялся ли ученик. Опустил поверх маски плотную серую вуаль. Мальчик последовал его примеру, испытывая волнение, будто перед дракой.

Экзорцист потянул дверь, и они вошли внутрь.

Недавно здесь была хозяйская спальня, теперь же – берлога дикого зверя. По полу разбросаны лоскуты разорванного белья и осколки глиняной посуды, разбитая мебель свалена в углу. Всюду пятна засохшей крови, стены измазаны экскрементами, исполосованы длинными царапинами от ногтей.

Сам одержимый – еле различимое в полумраке существо, покрытое струпьями и грязью, раскачивающееся на всех четырех конечностях, безустанно гримасничающее, отчего казалось, будто лицо жило отдельной, отвратительной жизнью. В нем с большим трудом угадывался худой, мосластый мальчик, почти ровесник Максимилиана.

При виде экзорциста одержимый закричал, широко разевая рот, дернулся было в их сторону, но лишь клацнула цепь, приковывающая несчастного к кольцу в полу. Казалось, он сильно устал, отчего движениям не хватало резвости и точности.

– Свет вам, господа, – тихо поприветствовал их субтильного вида мужчина с золотистыми лентами на плече.

Здесь нельзя было называть имен, и лицо клирика скрывала дымчатая вуаль, но Максимилиан узнал его – светочей Варнава, смотритель небольшого прихода на окраине Ноиранта. Раньше священники не занимались одержимыми, предоставляя работу Ордену Фурадор[3], однако те благие времена остались позади. Нынче мир с каждым днем всё глубже погружался во тьму, словно агонизирующий зверь в трясину, и на битву с мучительным забвением церковь бросала все имеющиеся силы. Тем более здесь, в приграничном Ноиранте, где проклятые Пустоши подступили к самым стенам, где мертвых стало больше, чем живых, и где моровое поветрие гоняло по улицам невидимые споры серой чумы.

И где на весь город остался лишь один экзорцист со своим учеником.

– Свет тебе, – откликнулся на приветствие Крюгер. – Рассказывай.

Светочей Варнава смиренно кивнул, в его руках качнулись деревянные четки.

– Пять дней назад вернулся из северного леса, сказался хворым, – жест в сторону одержимого. – Матушка на всякий случай проверила его, да ничего не поняла.

– Чем проверила?

– Крестьянские методы, – в голосе Варнавы мелькнула нотка пренебрежения. – Соленой воды с серебряной ложки дала выпить.

– И что?

– Сказала, что ничего, выпил и не заметил.

– Понятно, – Крюгер прошелся вдоль незримой линии, отделявшей одержимого от остальных, сложил руки на груди. – Какие были проявления?

– Шепот из стен, стук в пустых комнатах, вещи перемещались, – перечислил светочей. – Курей разорвал, разгромил всё, что смог. Когда начал на домочадцев бросаться, матушка доброделов позвала, те его стреножили, меня позвали. Но я не смог совладать, поэтому пришлось вас беспокоить.

Крюгер кивнул, словно ничего другого и не ожидал. Спросил ворчливо:

– Паразита, поди, силой пробовал выдрать?

– Нет, – покачал головой светочей. – Только Словом. Я знаю, какова цена неудачи.

Крюгер вновь кивнул, на сей раз одобрительно.

Максимилиан тем временем осмотрелся, подмечая нехитрые защитные усилия Варнавы – простенькие церковные амулеты на потолочных балках, примитивные пентагемы, старательно выведенные мелом на стенах, недорогие свечи из белого воска, чей тонкий дым должен был окутывать одержимого, но вместо этого просто расползался по сторонам.

Стоило признать, светочей скрупулезно следовал «Эдикту Эклата»[4], разработанному магистратом Ордена Фурадор в помощь рядовым священникам. Эти меры, вкупе с читкой Слов, должны если не изгнать темную сущность, то хотя бы ослабить ее, подготовить поле боя для экзорцистов. И тот факт, что, несмотря на старания Варнавы, одержимый всё еще оставался на ногах, а не лежал обессиленный на полу, говорил о достаточно сильной твари внутри.

Впрочем, Крюгер учил, что нельзя полагаться на результаты чужих наблюдений, какими бы авторитетными они ни казались. В этом Максимилиан был полностью согласен с наставником.

Он вытащил из сумки «Мост Якоба», нехитрое устройство, состоящее из висящих на цепочках самоцветов – белоснежного нефрита и черного шерла, соединенных тонкой серебряной перемычкой с мелкими насечками. Повернулся к люминарху, взирая на безразличную серую вуаль.

– Начинай, – сухо указал Крюгер.

Одержимый оскалился, когда Максимилиан сделал пару шагов в его сторону. Налитые кровью глаза выступали из орбит, будто пытались пронзить мальчика острыми иглами черных зрачков.

В ушах зашумело, сбились мысли. Что-то вкрадчивое пролезло в сознание, вызывая головокружение и тошноту.

Максимилиана повело в сторону, он выставил ногу, чтобы не упасть. Схватился за тяжелый амулет на шее.

– В глаза не смотри, сколько раз повторять! – раздался за спиной резкий окрик Крюгера.

Максимилиан тряхнул головой, засопел, разозлившись сам на себя. Он так сильно хотел сделать всё правильно, что на миг утратил бдительность – а ведь это только самое начало!

Следовало успокоиться, собраться. Отпустить всё лишнее, сосредоточиться на моменте. Подобное он уже проделывал не раз, причем хорошо!

Мальчик вытянул в сторону одержимого «Мост Якоба», вдохнул и нараспев начал Читку[5], стараясь, чтобы его голос звучал уверенно и по-взрослому. Слова лились звонко, четко, гармонично вплетаясь в ложные слоги и разбиваясь на составные части. Максимилиан втайне гордился своей поставленной стоунгардскими репетиторами речью, своим внятным, отличным от большинства простолюдинов произношением.

Впрочем, наставник Крюгер и здесь находил место придиркам – по его мнению, сын инквизитора мог бы произносить Слова Резонанса[6] куда быстрее.

Максимилиан и правда мог лучше, он каждый день тренировался в своей темной комнатушке. Но сегодня выдался очень насыщенный день, и он устал, а потому не хотел сбиться или что-то перепутать. Да и Читка для «Моста» короткая, некуда разгоняться.

Одержимый зашипел сквозь сжатые зубы, брызжа слюной и растягивая губы до ушей. Было ясно, что последует далее – тварь, сидящая внутри мальчика, попытается заговорить.

Максимилиан произнес последнее Слово, ощущая вибрацию воздуха. «Мост Якоба» дрогнул, будто тронутый сквозняком. На перемычке, между камнями, заблестела маленькая искра. Мигнула пару раз и пропала. Но Максимилиан успел заметить, где именно – между второй и третьей насечкой в стороне черного камня.

Мальчик хмыкнул про себя. Тварь – не просто призрак-паразит, не могильный турган и уж тем более не лярса. Что-то посерьезнее, ближе к демоническому…

– Давай, думай! – поторапливал наставник. – Кто в нём сидит?

– Вы лишь пустая кожура! – заклекотал на вдохе, как и все темные марионетки, одержимый. – Я встречу вас на той стороне!

Максимилиан вздрогнул, с заметной нервозностью отложил «Мост» в сторону.

– Ну же! – теряя терпение, спросил Крюгер. – Мне снова всё за тебя делать? Он вернулся откуда?

Упрек был излишним, но вспыхнувшая обида помогла Максимилиану вернуться в нужное русло. И он вспомнил записи из пыльного фолианта городской хроники, которую Крюгер заставлял читать ему вслух после ужина. Согласно им, еще до прихода Пустошей именно туда, в старый песчаный карьер, свозили туши сдохших от ящура коров и свиней. Сейчас там проходила граница Стоунгардского Серпа, потому хватало разнообразных чудовищ. Среди них были и обитающие именно в старых заразных захоронениях. Куда как раз и ходил сын ткача.

– Мурана, – проговорил Максимилиан, делая шаг назад и убирая за пазуху «Мост Якоба».

– Мурана? – эхом повторил Варнава с нехорошим удивлением в голосе. – Но ведь нет ни нарывов, ни кровавой слизи! И родня его еще не заболела…

Потом добавил уже менее уверенно:

– Хотя не было времени на осмотр.

– Струпья уже влажные, – словно нехотя, пояснил Крюгер. – Ты чуть опередил болезнь, светочей.

Ему не было дела до просвещения церковника, его больше заботил ученик.

– Ну? Так и будешь стоять столбом или начнешь работать? – рыкнул Крюгер на Максимилиана.

Приготовления к обряду не отличались разнообразием, за исключением некоторых деталей. В него входило не так уж много составляющих. Прежде всего, неизменные самоцветы, правильно именуемые «орбами» или «духокамнями»: три «горячих» белых, один усиливающий зеленый. Иногда использовались янтарь или иные самоцветы, но к ним Максимилиана пока не допускали.

Далее, ловушки-«окарины» – предметы, в которых когда-то жили темные сущности, но которые были изгнаны, оставив после себя «незримые пустоты». Некоторые инквизиторы обходились без окарин, но Крюгер запрещал Максимилиану проводить изгнание без них – так в арсенале мальчика появился небольшой потемневший сосновый брусок из обломков старого языческого капища.

Обязательно использовались свечи, трут с огнивом, толстые серебряные иглы, мел и кисет с солью. А еще рогатина, крепкая и тяжелая.

Одержимый вывернулся, словно под ним вспыхнуло пламя, заорал громко и протяжно. Из черного провала рта вылетел звенящий рой мелких насекомых – и люди торопливо прикрыли рукавами лица. В свете лампы мелькнуло перекошенное лицо несчастного с влажными от слез глазами.

– Тьма еще не полностью пожрала его, – словно извиняясь за мужчину, произнес Варнава. – Душа, пусть и задавлена, но не побеждена.

И пояснил:

– Я приказал ему обратиться к Свету, и он откликнулся. Слабо, но откликнулся.

– Это хорошо, – сухо констатировал Крюгер. – Иначе не стоило бы тратить на него время.

Качнул пальцами, приказывая ученику продолжать.

Максимилиан потер озябшие ладони, размял пальцы. Мысленно воззвал к Свету, отгоняя страх и сомнение.

Почти два года он обучался у люминарха ордена Фурадор Августа Крюгера. Всего два года – и целая пропасть с тех пор, как у него был родной дом, игрушки, строгий, но всесильный отец, ароматная коврижка по праздникам, совсем другие планы на совсем другое будущее, надежный старший брат и уютные, защищающие от всех невзгод материнские объятия.

А потом всё разом закончилось. Родные сгинули в кровавой мясорубке, устроенной проклятыми безумцами под предводительством темного колдуна. Дом сгорел, сам Максимилиан чудом спасся, сбежав от безжалостных убийц в ночь. Стал добычей для призрачных паразитов, но был спасен людьми капитана Равса, идущими сквозь Пустоши в приграничный Ноирант. Увы, судьба не была благодушна к этим смелым людям – до пункта назначения добрался лишь один Максимилиан. Потом были маяк и его странный смотритель, были торговый караван и липкая лихорадка из-за прорастающего сквозь тело защитного самоцвета. Наконец, был Андреас Исидор, загадочный представитель Тригмагистрата[7]. И стойкое желание стать кем-то большим, чем просто очередным сиротой, коих хватало на просторах разваливающейся Империи.

Да, с тех пор прошло всего полтора года. Полтора чертовски сложных, полных надежд и разочарований года. Уехал и не вернулся Исидор. Пустоши доползли до окраин Ноиранта, преумножая количество прокаженных, одержимых и пропавших без вести. Горожане подались было на юг, но там их ждали голодные клинки одуревших от крови и безнаказанности ушкуйников бунтующих баронов, дерзнувших бросить вызов власти Тригмагистрата. Ходили разговоры о голоде, что неминуемо накроет приграничье к зиме, и самые отчаянные уже предлагали раздать запасы из городского хранилища, что содержались на случай длительной осады.

А Максимилиан Авигнис, сын подло убитых Кастора и Орианы, младший брат растерзанного Роланда, с блуждающей в организме болезнью и бесконечными ночными кошмарами, всё это время вгрызался в твердый гранит ремесла, стараясь не посрамить фамилию. Видит Свет, им могли бы гордиться самые привередливые репетиторы из числа тех, что когда-то обучали его в Стоунгарде. Он буквально проглатывал трактаты по спирологии[8] и сопряжению самоцветов, мог ночи напролет зарываться в многочисленные церковные справочники и альманахи, выискивая всё, касающееся экзорцизма. Максимилиан твердо решил стать лучшим в своем деле, поднявшись до высот, с которых видны Тахоны Тригмагистрата[9]. И уже тогда перед ним откроются пути для настоящей борьбы с нелюдями, именующими себя «темными». Тогда он отомстит им сполна, воздаст за все свои страдания.

Ну а пока необходимо учиться, прилежно и терпеливо. Тем более что благодаря настойчивости и хорошей памяти Максимилиан достиг определенных успехов, которые отмечал даже скупой на похвалы ментор Крюгер. Мальчик неплохо продвинулся в изучении Слов, часами оттачивая их плетение и произношение. Выучил основные типы самоцветов и пентагеронов, научился вязать защитные амулеты и создавать нехитрые ловушки для темных душ. Назубок знал порядок проведения обрядов и необходимые для Читки главы из Книги Света.

Максимилиан знал и умел далеко не всё, но многое. И быть бы ему лучшим учеником ноирантского дома Фурадор, если бы не одно «но». Подлое и обидное до зубовного скрежета «но», напрочь перечеркивающее все остальные достижения.

Он никак не мог пройти проклятый Лабиринт!

– Светом Единым всё сущее полнится, – вполголоса проговорил Максимилиан, собираясь с духом. – Тьма отступает, нет власти её.

Крюгер за спиной кашлянул, то ли подгоняя, то ли призывая к внимательности.

Одержимый вдруг всхлипнул, будто из темницы захваченного тварью тела пробился измученный и испуганный мальчик. Удивленно уставился на кольцо на своей руке, на идущую к полу цепь. Попытался снять оковы, стащить, сорвать, цепляясь грязными ногтями. Забился в истерике, завыл, зарыдал во все горло. И вновь этот голос на вдохе, это нечеловеческое рычание:

– Помогите! Прошу!

Максимилиану было жаль мальчишку, но он старался не слушать, уже чертил на полу пентагемы, расчищая себе место ногой. Отсыревший мел крошился, жирная грязь топила в себе линии, но рисунки все равно получились аккуратные, непрерывные. Так и подмывало оглянуться, посмотреть, одобрил ли ментор выбранную формулу[10]. «Клещи палача» не отличались изяществом и вариативностью, но зато были надежным и быстрым решением. Всего три знака, состоящие из кругов, квадратов и Слов, внутри – свечи и самоцветы. Серебряные иглы Максимилиан приколол на пояс, мешочек с солью открыл и зажал в кулаке. Встал напротив одержимого, похожий на идущего в бой поединщика.

– Свет Единый, наполни душу мою! Покажи путь во мгле, разгони тени бестелесные, потому как они ничто, и нет ничего кроме Света! – заговорил Максимилиан, вперившись взглядом в нижнюю челюсть бесноватого мальчишки. – Указываю тебе путь в тело, тьмою полное, и должно быть Свету в нем жить, сияя и приумножаясь!

Текст из молитвенника не произвел на одержимого никакого видимого эффекта, но Максимилиан только разогревался. Он плавно перешел с декламации Книги Света на ложный слог, вплетая туда Слова Резонанса и внимательно наблюдая за свечами возле самоцветов. Вот первое Слово полетело, и слабые огненные язычки чуть качнулись. Второе задело лишь одну свечу, зато третье заставило огоньки синхронно вытянуться и закачаться, будто змеи под дудкой фокусника.

Мурана – сильная тварь, омерзительная сущность с обликом болотной многоножки, заползающая в уши зазевавшихся путников. Сворачивается внутри головы, а по ночам вылезает и пожирает кожу несчастного, отчего тот покрывается язвами и незаживающими порезами. А мурана растет, заполняя собой всё тело, пронзая плоть острыми, как ершовый плавник, ворсинками, вызывая кровавую рвоту и гнилостное дыхание, способное заразить окружающих проказой. Потом, словно старую кожу, сбрасывает то, что осталось от жертвы, и скрывается в темных подземных норах, где порождает новое потомство, живучее и ненасытное.

Мурану можно вырезать, а после сжечь, растоптав пепел на освещенной земле и закопав в соляной яме. Но учение Фурадор говорило, что все сущности Лунных Пустошей лишь физические воплощения Тьмы в этом мире, а потому уничтожать надобно внутреннюю суть, наплевав на оболочку.

Однако частенько эта самая «оболочка» успевала убить или покалечить экзорциста, а потому Максимилиан чуть успокоился, услышав, как за его спиной Крюгер велел позвать ожидающих на первом этаже доброделов.

А тварь, наконец, поняла, что за нее взялись всерьез.

Худая фигура сына ткача выгнулась дугой, будто желая дотянуться затылком до пяток. Затрещали кости, позвоночник, скрипнули сжатые зубы. Живот несчастного начал раздуваться, будто зоб у жабы, грязь и струпья разошлись, обнажая тонкую, почти звенящую кожу.

Максимилиан торопливо раскрыл кисет, зачерпнул пальцами щепотку соли и бросил в одержимого, не переставая тараторить Слова.

Соль попала на грудь и живот одержимого мальчишки, прочертила алые полосы, соскальзывая крупицами вниз. Тот дернулся и распрямился, будто древко катапульты. Из распахнутого рта вырвался громогласный рёв, сотрясающий пол и стены. Волна невыносимой вони ударила по людям, заставляя их прятать лица, отступать. Один из доброделов упал на колени, его вырвало. Второй чуть не вылетел из комнаты, в последний момент вцепившись в косяк и согнувшись в поясе.

Именно по этой причине храмовники, имеющие дело с одержимыми и прокаженными, носили маски с вытянутыми вперед «носами» – вложенная внутрь травяная пропитка чуть смягчала эффект от утробной атаки.

Однако Максимилиан сбился и на автомате начал Читку с прерванного Слова.

И тут же внутренне выругался, поздно осознав свою ошибку.

Мурана уловила это Слово, одно из шести, что он так старательно маскировал за ложными слогами и пустыми звуками. Захрипела, будто рваная волынка, повторила его, потом еще и еще раз, лишая словоформу силы и смысла. Победно задергалась на цепи, вновь попытавшись проникнуть взглядом под серую вуаль маски, овладеть разумом, запутать язык.

Максимилиан отринул сожаление – уже не до него, нужно работать дальше! Заговорил громче, быстрее, стараясь сам не запутаться. Только сейчас заметил, что свечи погасли. Впрочем, они были уже не нужны – лежащие внутри пентагем самоцветы бледно светились внутренним огнем, пробуждаясь.

Нужно сосредоточиться, постараться отринуть лишние мысли и поймать Резонанс!

– Хооронд! – хрипло вздохнул одержимый, расплескивая с ощерившихся зубов кровавую пленку. – Хооронд!

Максимилиан чуть не вскрикнул от гнева – эта тварь украла еще одно Слово! Он сбился, замолчал, со стыдом ощущая на затылке взгляд ментора. До хруста сжал кулаки и с ожесточением начал Читку сначала, специально не убирая «испорченные» Слова, пряча за ними оставшиеся.

Мурана попыталась повторять за ним, но быстро сдалась, не совладав с языком и губами чужого тела. Вместо этого начала бросаться в Максимилиана камнями, выть, выдирать себе волосы, испражняться в сторону застывших людей.

Доброделы шагнули было к одержимому с рогатиной на перевес, но их остановил жест Крюгера, сосредоточенно наблюдающего за учеником.

Мальчик, зажмурившись, клонился вперед, словно собирался продавить головой невидимую стену. Его песня-плетение сделалась монотонной и глухой, она подхватила мерцание самоцветов, завибрировала в такт, повела за собой. Для большинства присутствующих эти изменения остались незамеченными, лишь старый экзорцист с удовлетворением отметил, что парнишка смог достичь Резонанса даже с неполным Каноном[11].

А Максимилиан уже погружался во тьму иного бытия, ведомый лишь призрачной нитью Света, сам став его бесплотной частицей. Он лишь недавно научился быть в двух мирах одновременно – и контролировать тело, не останавливая Читку, и в то же время проникая во мглу чужих пространств, туда, где между сном и смертью раскинулся бесконечный узор Долины Дергалим.

Мрак прояснился, впитывая Свет, насыщаясь им, перемешиваясь серым мясистым тестом, превращаясь в нечто объемное, узнаваемое. Три взмаха ресниц – и вот перед Максимилианом раскинулся светлый летний лес с невесомыми обрывками тонкого утреннего тумана. Присмотревшись, становилось понятно, что всё – лишь декорации, оживший образ с ярких ярмарочных гравюр, ставший теплым воспоминанием, в котором, как в последнем убежище, пряталась душа ребенка.

Однако тьма уже дотянулась и сюда – лес поразила гниль, зияющая червоточинами в деревьях, покрывающая траву и землю липкой слизью, заполняющая низины шевелящимся пеплом. Недолог час, когда чернота заполнит собой всё, растворяя остатки светлой души, после чего примется править под себя и тело несчастного.

Это и был Лабиринт – и, как все детские Лабиринты, он не выглядел сложным. Его рисунок еще не успел обрасти тяжелыми стенами, тупиками, обрывами и расщелинами, не наполнился тенями и ловушками, что так часто встречались в душевных узорах взрослых.

Простота помогала паразитам Пустошей быстрее добираться до своей добычи, но это же играло на руку и экзорцистам. Нужно просто разгадать правильную дорогу.

Максимилиан огляделся, разглядывая однообразный пейзаж. Сделал шаг вперед. Прислушался к себе.

Между лопаток припекало, но совсем чуть, будто от перечного порошка. Если не обращать внимания, то и вовсе незаметно. Мелькнула мысль, надежда – а вдруг в этот раз всё будет иначе? Вдруг проклятая напасть потихоньку отступает?

Ноздрей коснулся легкий аромат печеных яблок. Максимилиан завертел головой, пытаясь определить источник запаха. Это было важно, запах – один из возможных Ключей, как цвет, форма или звук.

Внимание привлекла небольшая полянка вдалеке, светлая проплешина в окружении деревьев. Что-то подсказывало, что нужно идти туда – и Максимилиан последовал внутреннему зову. Останавливался, принюхивался. Прислушивался.

К тихому шелесту ветра в листве добавился еще какой-то звук, щелкающий, осторожный. Он кружил вокруг, но не приближался.

Полянка оказалась пуста, лишь среди посеревшей травы валялась игрушка – грубо вырезанный из дерева конь с отбитой гривой. Однако запах яблок здесь ощущался куда явственнее, и Максимилиан понял, что на верном пути.

Только вот спину начало припекать ощутимее. И ощущение, словно кто-то тянет за кожу, выкручивая винтом.

Приказав себе терпеть, ученик укзорциста пошел дальше, внимательно всматриваясь в просветы между стволов.

Его атаковали внезапно. Что-то грязно-желтое свалилось сверху, придавило, попыталось оплести, заключить в жесткие шипастые кольца.

Где-то далеко, на грязном полу дома ткача, среди мусора и обломков, ярко вспыхнул один из белых самоцветов.

Тварь, что попыталась овладеть Максимилианом, с визгом отлетела в сторону, скрылась за деревьями.

В доме ткача взвыл одержимый, забился в цепях, попытался перегрызть себе руку. Подскочившие миряне придавили его рогатиной к полу и с трудом удержали на месте.

Максимилиан в гниющем лесу болезненно застонал, сжав зубы. Заспешил к следующей поляне. Наткнулся на тонкие, но упругие черные нити, перегораживающие путь. Разорвал их, прибегая к силе Света – и чуть не закричал от боли, когда пламя внутри него ошпарило легкие и горло.

Мурана атаковала вновь, пытаясь вытолкнуть Максимилиана, подхватить, раздавить. На сей раз по ней ударило сразу два самоцвета, разметав куски по сторонам. Но тварь не сдавалась, била вновь и вновь, мешая идти вперед. Выбранная формула плохо справлялась с такой сильной сущностью, однако ее монументальность позволяла более чем успешно отражать все атаки. Увы, обороняясь, паразита не победить, а существенным успехом Максимилиан похвастаться пока что не мог. К тому же, вернулось его болезненное проклятье, и теперь его будто розгами по спине секли, застилая глаза белыми вспышками нестерпимой боли. Он по-прежнему шёл вперед, от дерева к дереву, успевая сквозь слезы и звенящий туман в голове рассмотреть еще одну полянку впереди. Запах явственно шел оттуда, а под ногами всё чаще попадались бесхитростные атрибуты мальчишеской души – кривая удочка с поплавком из коры, деревянный мячик, совсем новые башмачки, которые вряд ли мог себе позволить ткач. Где-то здесь должен быть Кокон, удушливая тюрьма, что соткала вокруг души одержимого темная сущность. И вроде бы даже где-то мелькнуло нечто похожее…

Визг мураны раздался совсем рядом. Вспыхнули самоцветы.

Безжалостная невидимая сила схватила Максимилиана за спину, погрузилась в бушующий огонь, ухватилась за горящие внутренности и вышвырнула прочь.

Он упал спиной на пол, судорожно сжимая раскрытый кисет с солью. Голова пульсировала, по плечам и затылку разливалось эхо угасающей боли.

Поймал на себе удивленные и испуганные взгляды мирян, удерживающих одержимого. Поймал разочарованный взгляд Крюгера. Застонал от злости и досады, стукнул кулаком по грязным доскам.

Учитель переступил через лежащего ученика, добавил к формуле Максимилиана янтарь и рубин, парой сжатых фраз достиг Резонанса и ушел в Долину Дергалим. Пока его фигура, чуть покачиваясь, темнела на фоне окна, одержимого начала бить крупная дрожь, он закатил глаза, а изо рта полилась желтая пена. Сын ткача выгнулся, попытался уползти по стене, зарычал сквозь сведенные челюсти. Крюгер лишь брезгливо дернул плечом, будто смахивал паука. И через пару минут всё было кончено. Бедный мальчишка затих, тяжело дыша и глядя вытаращенными глазами в потолок. Крюгер с кряхтением подхватил с пола ловушку-окарину, в которую загнал мурану, воткнул в нее серебряные иглы и бросил в глубокий кожаный мешок на плече. В наступившей тишине сухо указал Варнаве:

– До остатка ночи читайте над ним Воззвание к Свету, а к полудню на церковной земле повторите. Можно соляного отвара дать, но пока слаб, сблюёт. Вообще, долго хворать будет, пусть готовятся. И личину надо поменять, в старой узнают. Всё ясно?

– Всё ясно, – светочей вежливо кивнул. – Не в первый раз.

– А если подцепит еще какого паразита – не жилец, – подытожил Крюгер. – Больше никто не спасет.

Накинул на голову капюшон, глухо бросил через плечо:

– Рогатину не забудь, – и вышел из комнаты.

Максимилиан пристыжённо потупил глаза и принялся собирать свои вещи. Не в первый раз ощущать на себе насмешливые взгляды из-за того, что не смог справиться с обрядом. Ему сейчас так хотелось оголить спину, показать этим скалящимся мирянам, этому до отвращения учтивому светочею тонкую сеть отвратительных бугристых шрамов над правой лопаткой, похожих на раскинувшего щупальца осьминога. Объяснить, что это не он, Максимилиан Авигнис, неуч и неумеха, а что его неудачи – следствие отравления самоцветом, проросшим у него в теле в Лунных Пустошах!

Ничего из этого он не сделал. Собрал в сумку камки, свечи и мел, затер ногой пентагемы, кротко попрощался и поспешил за ментором, придерживая под мышкой рогатину.

Ноирант – «страж перекрестка», «камень на дороге в Аргату» – каменная цитадель, заложенная для защиты восточного тракта от кочевников-саалов и налетчиков-кассарийцев еще при Бруно Огненном, четвертом правителе Ардеанской Империи. Очень быстро крепость стала перевалочной станцией для торговых караванов, идущих с юга и востока в столицу, обзавелась ярмаркой, обросла пригородом. Когда начался первый Светлый поход, то уже не крепость, а город Ноирант выставил по зову императора целый легион хорошо вооруженных воинов.

Сытый период длился почти столетие, вплоть до последнего, четвертого похода. Давно уже был покорен юг, стали подданными наги[12] и саалы[13], а крупнейшие кланы Кассарии присягнули на верность правителю Ардэана Гаруну Тритуру II. Но Империя не могла считаться единой, пока на севере еще огрызались яростные почитатели старых богов, объединенные последними великими шаманами. В столицу неслись депеши о стычках переселенцев с местными иноверцами, о нападениях на церкви Света Единого. Последней каплей стал заговор против короны – темным помыслам поддались благородные из высшего сословия, среди которых засветилась даже фаворитка императора. Ждать более стало нельзя, и правитель Ардэана объявил «войну Света против последнего очага Тьмы».

Четвертый поход завершился победоносным объединением Великой Ардэанской Империей. Тритур II триумфально вернулся в Аргату, принимая золотой венок из рук Тригмагистрата. По всей стране готовились невиданные ранее празднества – в том числе и в Ноиранте, чьи торговые гильдии в первых рядах двинулись наполнять товарами столицу. Впереди виднелась прекрасная, полная величия и достатка жизнь.

Первые признаки надвигающейся бури начали появляться примерно через год, вползая в повседневную жизнь пока что редкими, но тревожными новостями. Церковные хроникеры писали о случаях помешательства среди вернувшихся с севера паломников, о новых омерзительных болезнях, о внезапном похолодании, о затянувшемся сезоне дождей, из-за чего урожай не набрал должной силы. Спустя время жалобы на плохую погоду сменились сообщениями о ведьмах, насылающих проклятия и болезни на жителей деревень, о поиске в окрестностях города шамана, поднимающего из могил мертвецов, о поразившей леса красной плесени, медленно перебирающейся на стены домов.

Сквозь каллиграфически выведенные строки сочились недоумение и страх, но пока не было понимания той пропасти, на краю которой балансировал привычный мир. Роковой удар в спину не заставил себя ждать, хотя поначалу всё выглядело как очередная дикая история из далеких провинций.

Северные берега Империи омывало суровое море Тысячи Глоток, в водоворотах и штормах которого сгинуло множество отважных путешественников. За ним, на краю мира, где небо и земля закручивались в бездонное веретено, где в вечности гнили тела мертвых богов, а разум человеческий пасовал перед голосами иных сфер, там, из свинцовой пучины поднимался черный материк Афлаххам, также именуемый Мертвым.

Те земли созданы не для живых. Пористая вулканическая плоть источала едкие миазмы, по стеклянным долинам растекались зловонные ручьи, а между скрюченными пальцами острых скал скользила незримая смерть.

И вот что-то произошло на этом проклятом материке. Что-то пробудилось и обратило свой взор на юг.

Известие, облетевшее страну и оставившее след в хрониках, гласило о сером пепельном тумане, что приполз из-за моря со стороны Афлаххама и накрыл северное побережье. Вместе с туманом явился зловещий каменный корабль – обломок черной скалы, с которого спустился один из проклятых шаманов, живой и воплоти. Остался ли он человеком, заключившим договор с высшими силами, или вовсе стал существом иного плана, но на сей раз его не смогли остановить ни легионеры пограничных фортов, ни храмовники ближайшего портового города.

Шаман шествовал неумолимым вестником последних дней, и мир за его спиной превращался в черно-белое полотно, будто чья-то безжалостная рука сдирала с реальности цветную кожу. Червями из гнилой плоти полезли ужасные твари, ожившие лихорадочные кошмары, смертоносные и голодные. Эта неумолимая волна захлестнула страну, наступая широким фронтом и сметая всё на своем пути.

Пока Империя собирала силы для ответного удара, Тьма поглотила половину материка и подступила к столице. Император приказал готовить решающее сражение.

Под свои знамена Тритур II поднял всех, способных держать оружие. В Аргату отозвали войска из южных гарнизонов, вернули «морских охотников», гоняющихся за пиратами на востоке, поставили под копья ветеранов и учеников легионерских школ. Города и крупные землевладельцы выставили отряды ополченцев – в том числе и Ноирант со своей закаленной в многочисленных торговых караванах стражей. Кассарийская протектория прислала две сотни мечников, и даже Империя Шингрей отправила в помощь западному соседу пять отрядов «журавлиных стрелков». Церковь Света Единого распечатала хранилища и вооружила самыми редкими самоцветами пять десятков лучших храмовников, закаленных еще в северных походах.

Местом для битвы выбрали лежащее на пути «темной» армии огромное поле Грандфилд в соседней с Аргатой провинции – «изумрудный стол» у подножия холма, обрамленный полукольцом густого соснового леса. Усилиями придворных инженеров здесь возвели защитные укрепления с кольями и рвами, расставили дальнобойные орудия.

О том сражении ходило множество историй, повторенных в книгах и картинах. Когда-то Максимилиан упоенно зачитывался «Песней о подвиге Гаруна на поле мировой скорби», до дыр засматривал миниатюрные гравюры с эпизодами батальных сцен. В возбужденной детской фантазии проносились прекрасные в своем пугающем величии образы – блики на наконечниках стрел, пущенных в появившихся из леса тварей, безупречная линия легионеров, застывших на ощетинившихся кольями редутах первой линии, скрип мощных баллист, посылающих навстречу врагу камни и горящие кувшины с маслом. А после – скрежет щитов тяжелой пехоты, точные удары длинными копьями, шелест и лязг мечей, боевые крики и воззвания к Свету. Отчаянный и самоубийственный удар с фланга рыцарей барона Дикерриса, стальным потоком слетевших с холма. Быстрые и гибкие девы из боевого крыла Ордена Клематис[14], прозванные «серебряными осами», танцующие со своими тонкими саблями. И сам император Гарун Тритур II, идущий в атаку во главе преторианской конницы. Его глаза горят праведным гневом, лезвие меча нацелено в мертвенно-серое лицо застывшего на опушке леса шамана!

Мажорные образы великой битвы разрушил старший брат, Роланд. Вернувшись как-то из школы фехтования, где общался с легионерами-ветеранами, и увидев в руках младшего брата «Песню», фыркнул, произнес тоном знатока: «Безумная мясорубка». Максимилиана до глубины души возмутило такое отношение, но Роланд поведал ему историю выживших в той битве.

Все армии мира не могли быть готовы к тому, с чем столкнулась Империя в тот роковой день. Всё случилось быстро и кроваво – из леса вывалились полчища неведомых тварей и набросились на боевые порядки легионеров. Несчастных солдат топтали, рвали на части и пожирали живьем. Те отбивались с отчаянием обреченных, но их мечи и копья не могли остановить накрывающую с головой волну кошмара. Чем больше становилось мертвецов, тем больше вырастали новые чудовища, обращая павших в собственную плоть. Вскоре по полю уже бродили гигантские мясные големы, раскидывая конницу и осадные орудия. Бесплотные паразиты захватывали тела, заставляя легионеров обращать оружие против товарищей. Так погиб император, получив удар копьем в спину от собственного гвардейца. И вскоре по чавкающему от крови и потрохов полю разбегались остатки его воинства, ослепленные ужасом и болью. Не успело солнце достигнуть зенита, а шаман уже двинулся дальше, затягивая пепельным туманом место страшного побоища.

Дальнейшие события знал каждый. О жертвенном подвиге священнослужителей Аргаты рассказывали на проповедях, пели менестрели, повторяли в трактатах и на соборных витражах. В тот день три дюжины клириков и сам магистр церкви вышли навстречу подступившему к стенам столицы чудовищному воинству, вознесли молитвы к небесам. Не дрогнули, даже когда на них набросились голодные проклятые твари. Их мольбы были услышаны – явился первоначальный Свет, вспыхнув столь нестерпимо ярко, что был виден даже на самых далеких островах, в самых далеких уголках земли. В той вспышке разом пропали и шаман, и его армия, и все защитники Аргаты вместе с самим городом. Нашествие было остановлено, мир – спасен.

Несмотря на безусловное величие сюжета, эта часть истории всегда казалась Максимилиану несколько противоречивой. Почему Церковь не сделала подобное раньше? И неужели молитвы умирающих на поле Грандфилда были не столь же отчаянны и искренни? Почему вместе с чудовищами Свет поразил и верующих, превратив их в призрачных обитателей застрявшего между мирами города?

Эти вопросы он осторожно пытался задавать отцу, но тот всегда был слишком занят работой и неизменно отсылал к семейному светочею Олафу. Тот же, в свою очередь, монотонно и пространно ссылался на несовершенство мира и высший замысел, что простому человеку неведом.

Как бы там ни было, ни вопросы мальчика, ни ответы взрослых не могли повлиять на новую реальность. От некогда могущественной Империи остался лишь серповидный огрызок, названный Стоунгардским – по имени последнего крупного города на южном побережье. Там, где прошла Тьма, навсегда осталось черно-белое пепелище, Лунные Пустоши, таинственные и смертельно опасные.

А Ноирант, оказавшийся на границе двух миров, вынужден был вновь вспоминать свое боевое прошлое, строя «солнечные» маяки и защитные форты.

Максимилиан закрыл толстую книгу в потертом переплете, завязал скрепляющие обложку ленты. Кулаками потер уставшие глаза, откинулся на стену и посмотрел в мерцающий сумрак под потолком.

Настроения читать не было. Впрочем, не только читать, но и вообще думать о чем-то отстраненном. Мысли то и дело возвращались к происшествию в доме ткача и сами собой наполнялись горечью и обидой.

Он поставил на место «Хронику града Ноирант», без особой надежды мазнул взглядом высокие полки с книгами.

Библиотека, расположенная в церковной части цитадели, с некоторых пор стала для него своеобразным убежищем. Его успокаивали запах книг и гулкая тишина, шелест страниц навевал теплые воспоминания об отцовском кабинете в далеком Стоунгарде. Пресытившись вечным дождем, свинцовыми небесами и недовольным бурчанием учителя, наевшись до тошноты воплями одержимых и тянущим из лепрозория сладковатым запахом гниения, смертельно устав от собственных демонов и неудач, Максимилиан уходил сюда, погружался в мир чужих историй, в пространство оживающих гравюр, в непривычно разноцветные геральдические атласы.

Впрочем, библиотека дарила не только душевный покой. За годы сытой торговой жизни местные скрипторы насобирали неплохую коллекцию книг, свитков и гравюр. И чтобы попасть сюда, пришлось заручиться доверенностью мастера Крюгера, который не видел особенной пользы от чтения, но устал отвечать на постоянные вопросы ученика. А Максимилиан нуждался в ответах, он не мог и не хотел бездумно повторять заученные стратегии, пентагемы и Слова, не понимая их смысла и значения. Ведь он не просто хотел стать экзорцистом, он должен преуспеть в своем деле, стать лучшим, подняться до высот, достойных фамилии.

Какова природа экзорцизма? Как темные сущности захватывают людей, как влияют на них и есть ли закономерности? Почему ритуалы изгнания работают так, а не иначе?

Что такое Лабиринт Души и почему у него никак не получается его пройти?

Первым делом следовало изучить обязательный для послушников Ордена Фурадор трактат «Об одержимых и бестелесных», на который то и дело ссылался мастер Крюгер. Дальше, увлекшись темой, Максимилиан углубился в очерки и новеллы о мирах иных и существах, их населяющих. С жадным любопытством изучал всё, что хоть как-то связано с работой экзорцистов и гостальеров. Отвлеченно, но с не меньшим упоением прочитал небольшую работу, составленную на основе дневников непродолжительной и трагической экспедиции графа Пемрока вдоль берегов Мертвого Материка. Не с первого раза, но осилил путанный и сложный философский трактат за авторством достаточно спорного Ансельма Пико о сущности Света и Тьмы, о мировозникновении, о небесах, недрах и иных пространствах.

Когда же хотелось отвлечься и отдохнуть, Максимилиан позволял себе пойти в первую галерею и взять там легенды о героях, рыцарский роман или батальную хронику. Ничем иным подобная литература для него теперь не являлась.

Максимилиан и сейчас сидел здесь, в первой галерее, в окружении уютных и знакомых книг. Но на сей раз успокаивающая атмосфера не спасала: слишком тяжелые мысли ворочались в голове, а в душе поселилась гнетущая апатия.

Он не был первым и не последним, у кого не получалось завершить обряд изгнания. Кто-то не мог осилить плетение Слов, кто-то путал стратегии, кто-то просто в страхе убегал. Все эти случаи досадны, но поправимы. И уж точно не про Максимилиана, который был стоек и решителен в своем стремлении. Нет, его проблема имела иной характер, и о причинах можно было только догадываться. Хотя сам мальчик был железно уверен – всему виной тот пропитавшийся тьмой самоцвет, что пророс в его теле. Пусть камень давно уже вырезали, но его ростки, словно гангрена, продолжали отравлять плоть и душу.

Мастер Крюгер говорил, что ни о чем подобном не слышал. Старый экзорцист считал, что всё дело в душевных слабостях ученика, которые можно исправить молитвой и усердной работой. Однако мальчик кожей ощущал нарастающее разочарование учителя, понимал, что тот не станет с ним нянчиться, рано или поздно укажет на порог.

Всё это изводило, лишало сна и покоя. И сколь бы упрям Максимилиан ни был, в какой-то момент у него просто опустятся руки. И тогда – всё, конец.

Между полок мелькнул огонек, раздался звук шаркающих шагов, разбавленный мерным деревянным постукиванием. В проеме галереи появилась худая фигура на костылях и со свечной лампой в тощей руке. То был старый библиотечный смотритель Болан, кривой и бородатый, с перебитой спиной и неработающей правой ногой, что безвольно волочилась следом.

– Мальчик, – позвал он, подслеповато таращась во мрак. – Ты тут?

– Здесь, – хрипло ответил Максимилиан, недовольный прерванным уединением.

– Ишь, затихарился, – дребезжащим голосом констатировал Болан. – Не смей пальцы слюнявить, слышишь? И не вздумай книги местами путать, враз под зад получишь, ясно?

– Ясно, – терпеливо ответил мальчик.

Смотритель был строгим, но довольно беззлобным человеком. Обычно он дремал в своем старом кресле у входа, но порой на старика накатывало должностное рвение, и тогда он брюзжал по делу и без, призывая, как ему казалось, к порядку. В такие моменты лучше было с ним не спорить, иначе нравоучение могло растянуться надолго.

– И не лезь, куда не следует, – напоследок напомнил Болан. – Много тут того, что еще не твоего ума, ясно?

– Ясно, – покорно откликнулся Максимилиан, лишь бы старик отстал.

Смотритель пошамкал губами, отчего борода под маской задвигалась из стороны в сторону. Вдруг спросил:

– Чего-то ты снулый какой-то. Случилось чего?

Максимилиан не был настроен выкладывать душу смотрителю, лишь покачал головой.

– Мне б твои заботы, – крякнул старик, поняв всё по-своему. – Запомни, мальчик, пока руки-ноги и голова на месте – всё у тебя хорошо, всё у тебя впереди. А сопли на кулак наматывать – оно пустое, никому не помогало, уж поверь.

Он глухо кашлянул, сотрясаясь плечами, развернул костыли и пошагал дальше, продолжая обход. Максимилиан проводил его пристыженным взглядом, поднялся, отряхивая пыльную одежду.

С улицы донесся приглушенный колокольный бой, оотмечающий полдень. Надо же, он и не заметил, как быстро пролетело время! На сегодня особых дел не было, кроме как сходить на рынок за продуктами и купить мастеру Крюгеру курительных листьев. Но сделать это следовало до обеда, а потому надо спешить.

Максимилиан подхватил тощую сумку, пошагал на выход. С приятным удивлением отметил, что на душе стало чуть легче. Подействовали ли так слова смотрителя, или просто сработала неспособность долго предаваться унынию, было уже не важно. Пока семья не отомщена, рано закапывать себя в могилу. Просто нужно собраться, привести в порядок мысли. А там, глядишь, что-нибудь и придумается.

Еще недавно ноирантский рынок занимал целый квартал города, выплескивался за ворота и вытягивался вдоль дороги. Сейчас он превратился в пир общипанных ворон на костях падшего великана – еще оставшиеся крупные торговцы предпочитали вести дела из своих домов, заручившись охраной и колдовской защитой, а остальные, в большинстве своем меняющие вещи на еду жители, теснились на Цитадельной площади, поближе к городской страже. Максимилиан, который был на посылках у Крюгера и частенько наведывался на базар, успел примелькаться, обзавестись знакомыми. Слух о том, что он – ученик Скобеля, как тут называли господина главного экзорциста, разнесся быстро, прибавив благожелательности в отношениях. Каждый понимал, что в любой день может стать предметом заботы старого люминарха, а то и его юного послушника.

Впрочем, времена были такие, что радушие и участие заканчивались на расстоянии вытянутой для оплаты руки. Никто не ручался, что отошедшего в сторону покупателя не убьют или не ограбят за кривую монету или за гнилую брюкву, в подворотнях хватало бандитов и просто отчаянных, и отчаявшихся голов. Поэтому, несмотря на день и верный кастет под рукой, Максимилиан выбрал долгий, но безопасный путь домой.

На котором, словно бы случайно, ему повстречался Цапля.

Высокий и худой юноша с несуразно длинными руками и ногами, выскочил из переулка и чуть не упал поперек дороги, подскользнувшись в грязи.

– Эй! – предостерегающе вскрикнул Максимилиан. – Осторожнее!

Цапля устоял, суетливо поправил задрипанный мешок с прорезями, заменявший ему личину, радостно воззрился на мальчика.

– Рэкис! – всплеснул тонкими грязными пальцами. – Вот так встреча!

Из переулка донесся злой заливистый свист, застучали по мостовой каблуки.

– Давай-ка поспешим, – Цапля участливо подхватил под локоть Максимилиана, нервно зыркая в сторону проема между домами. – А то что-то неспокойно мне.

Они легкой трусцой перебежали дорогу и укрылись за кривым палисадником пустого коровника. Вовремя.

На дорогу выскочила троица беспризорников с палками. Закрутили головами, высматривая ускользнувшую добычу. Очень вовремя со стороны спрятавшихся друзей выехал конный разъезд, и троица побежала в противоположную сторону, опасаясь получить по спине плеткой или тупым концом копья.

– Ты домой? – как ни в чем не бывало осведомился Цапля, когда преследователи скрылись за углом. – Так пойдем, чего стоять-то.

Они дружили давно, еще со времен церковного интерната. Цапля был на пару лет старше, в какой-то момент взял под опеку осиротевшего и хворого Авигниса, не дал в обиду местным мальчишкам. А потом, когда Максимилиан попал к Крюгеру, а Цаплю, по достижении пятнадцати лет, выставили на вольные хлеба, уже Максимилиан начал помогать товарищу, благо возможности были. Впрочем, чаще всего та помощь оборачивалась мутной авантюрой, к которым у Цапли был настоящий талант.

– Зачем ты опять к Козодоям ходил? – укоризненно спросил Максимилиан. – Предупреждали же – голову проломят.

– Ой, да ладно, – легкомысленно отмахнулся Цапля. – Это я так, считай, случайно. Пока время было, решил тут рядышком кой-куда наведаться.

– Так уж и случайно?

– Вот тебе Свет Единый, случайно! – Цапля без смущения осенил себя кругом. – Абсолютно случайно вспомнил, что тут днями одна прачка старенькая от малокровия померла. Тихоня, который из гробовой команды, шепнул, что дерюгу у нее чистую видел. А чего хорошей вещи пропадать? А людям польза – я ее в госпиталий отдам, на повязки.

– И чего, нашел дерюгу?

Вместо ответа Цапля задрал рубаху, демонстрируя обмотанное вокруг тощего тела полотно застиранной, но вполне чистой ткани.

– Всё равно, пробитой головы оно не стоит.

– Это голова сейчас ничего не стоит, – философски ответил Цапля, заправляясь. – А тряпку не за монету, так за харчи отдать можно.

Хваткий, но безродный Цапля официально бродягой не считался, работал кем подвернется и жил в рыбацком доме, днями напролет вычищая потроха из улова. Туго приходилось, когда сети оказывались пусты или когда кончался сезон и на озере поднималась высокая волна. Тогда Цапля шел к углежогам или красильщикам, выполняя грязную и рутинную работу. В своей судьбе парень не видел ничего трагичного, принимая трудности как данность и радуясь любым приятным мелочам. Впрочем, по течению он не плыл, стараясь всеми силами улучшить свое благосостояние. Тому потворствовали неусидчивый характер Цапли, лихость, граничащая с безрассудством, и просто-таки кошачье везение.

Впрочем, некоторые его истории на самом деле дурно пахли. Грабить или душегубить Цапля не стал бы, но вот попытаться обчистить один из «мертвяцких» домов, в которых померли все хозяева, – это завсегда. И опасность здесь заключалась уже не только в промышляющих подобным бандитах и шайках беспризорников, но и в причинах, от которых умерли жильцы. А то были и гнилые, ужасные болезни, и кое-что похуже, поселившееся в остывших стенах.

– Слыхал, в лесу, что за клеверным лугом, два пастуха сгинули? – продолжил разговор Цапля.

– Это в каком лесу? – попытался сообразить Максимилиан. – На юге, где ферма Меро?

– Ага, тама! Поначалу овец недосчитались, решили, волки утащили. Пошли искать – и сами пропали. Меро с сыновьями да дядьями на поиски подались, да вглубь не решились идти. Говорят, там какие-то твари поселились, доселе неведомые. Ждут теперь, когда из Башни отряд пришлют.

– Плохо, – отозвался Максимилиан. – Тот лес был из немногих еще светлых. Нам оттуда ягоды привозят, и листья для чая.

– Так Пустоши наступают, – пожал плечами Цапля. – Скоро нигде светло не будет. О, кстати! Ноздря нашелся. Его где только не искали, а он за стеной, в канаве лежал. Говорят, какая-то новая зараза одолела.

Ноздря был еще одним выходцем из интерната и еще одним, не дожившим до шестнадцати. Максимилиан ни с кем из них дружбу не водил, но печальные новости находили его сами. Насколько он знал, из полутора десятков ребят, с кем он когда-то делил один обеденный стол, не стало уже семерых.

Они прошли мимо городского арсенала, где в темной деревянной будке у ворот скучал копейщик. Свернули за угол и чуть не столкнулись с мрачной процессией, тянущейся по улице.

Первым выступал пегий жеребец с попоной в виде светлого диска с расходящимися лучами. Сверху, подбоченясь, восседал примечательный всадник в старом пехотном панцире, обвешанном длинными белыми лентами, с белыми кругами на наплечниках, с ворохом амулетов на шее и руках. На поясе, рядом с мечом в простых деревянных ножнах, болтался скрученный кольцом хлыст с символом Света Единого на темляке. Лицо мужчины закрывало снятое с рыцарского шлема забрало, закрепленное на голове кожаными ремнями, в стороны торчали редкие островки седых волос.

Всадник свысока поглядывал на жмущихся по сторонам прохожих, ехал важно и неторопливо, наслаждаясь произведенным впечатлением.

За ним топал послушный мул, запряженный в низкую телегу. На козлах, за спиной сгорбленного возничего, сидели две, с виду одинаковых, девочки в светлых платьях, в пушистых овечьих плащах и в покрытых мелом деревянных совиных масках. У их ног шевелилось человеческое тело, туго замотанное в ловчие сети.

Судя по хрипам и жалобным завываниям, пленник выбился из сил и теперь лишь покорно реагировал на удары и тычки идущих рядом с повозкой мужиков. Мужики – числом пятеро, как один квадратные, плечистые, в стеганых куртках с нашитыми белыми лентами и в деревянных масках из дубовой коры, размахивали над головой трещотками и дубинками, потрясали рогатинами. И друг за другом орали, отвешивая тумаков пленному:

– Темный тут! Темного поймали! Именем Света!

Мальчики пропустили процессию мимо, пропустили шагающих следом зевак. Максимилиан ощутил на себе долгий взгляд девочек-сов, цепкий и колючий. Стало неуютно, он даже отвернулся, словно мог оборвать эту неприятную связь.

– Ох, не повезло кому-то, – прокомментировал Цапля, кивая в сторону повозки. – Белый Грокк с сестричками Дилан доведут дело до конца.

Он вытянулся и задергался, показывая, как бедолага корчится на костре.

Максимилиан ткнул его в плечо, призывая оставить дурацкие шутки, ответил:

– Они парня на прошлой неделе зарубили, помнишь? Сами потом сказали, что ошиблись.

– А чего он яблоки закапывал? Мало того, что харчей и без того мало, так еще и яблоки – символ Единого! Так только темные делают!

– Яблоня соками с Пустошей напиталась, – парировал Максимилиан. – То уже не харчи были, а смертельный яд.

– Откуда знаешь? – живо поинтересовался Цапля.

– Светочей Дамас сказал, он потом ходил в ту часть сада, смотрел, проверял. Негоже, когда такие, как Грокк, занимаются чужой работой. Только всё портят. А невиновные страдают.

Цапля с сомнением замычал, протянул:

– Ну, не знаю. Коль он за одного невиновного двух темных поймает, так уже польза.

– Я посмотрю, как запоешь, когда он тебя схватит.

Цапля аж подпрыгнул, возмущенно развел руками:

– А меня за что? Я в Свет Единый верую, все каноны исполняю. За меня кто хочешь поручиться, хоть тот же Дамас. Или ты.

Максимилиан промолчал, не желая объяснять товарищу, что до поручителей дело может и не дойти. Впрочем, Цапля и так это знал, просто ему было удобнее не думать о подобном.

На перекрестке Дровяной и Сливной в нос привычно ударила густая вонь гнилых овощей, дешевой браги и нечистот. Здесь располагался прокопченный кабак с широкой массивной дверью и заколоченными окнами. Здесь горожане с ночи до утра пропивали последнее и заливали тяжелую долю горькой настойкой. Сейчас заведение еще не работало, и мальчишка-полотер выметал на улицу грязь и очистки. А за углом уже терпеливо дожидались поникшие головами гуляки на неверных ногах.

– Тут мужики говорили, что мятежники Лопас захватили, – вдруг вспомнил Цапля. – Слышал чего?

Максимилиан слышал: о наступлении с юга армии мятежников говорили уже давно. Чуть больше года назад два барона земель Ксарит, вроде как из числа дальних императорских родов, отказались принимать власть Тригмагистрата, заявив, что «сборище напыщенных стариков» им не указ. Сначала отказались платить налоги и давать людей для легионов, потом выгнали всех стоунгардских чиновников, а по слухам, кого-то и повесили. Заявили свои права на сопредельные земли и разбили небольшой имперский гарнизон, отказавшийся перейти на сторону мятежников.

Это восстание поставило Ноирант в очень сложное положение. Провинция оказалась отрезана от остального Серпа, зажатая между Лунными Пустошами и жаждущими крови и золота соседями. От перспектив быстрого завоевания пока что спасали сложный рельеф местности, мешающий полномасштабному вторжению, небольшое, но закаленное в пограничных сражениях войско и сам город-крепость, способный создать немало проблем для штурмующей стороны. До недавнего времени ксаритские мятежники ограничивались грабежами ближайших деревень да разбойничьими рейдами вдоль торговых дорог. Но поскольку Тригмагистрат не спешил с походом возмездия, осмелевшие ренегаты приступили-таки к захвату ноирантских земель. Как скоро они дойдут до стен самого города, оставалось вопросом времени. И будет ли кому оборонять Ноирант, коль прежде защитников скосят голод, болезни или твари из Пустошей?

– Ничего страшного. Скоро легионы окружат Ксарит с юга и запада, – со всей убежденностью сказал Максимилиан. – Разобьют армию мятежников как гнилой орех. Недолго ждать осталось.

Хорошо, что его лицо скрывала маска – он плохо умел врать, его всегда выдавали глаза и краснеющие щеки. Но Цапля не собирался спорить, довольно крякнул и поскреб пальцами под лопаткой. Легковерным он не был, но никогда долго не мучился над проблемами, на которые не мог повлиять.

Максимилиан мог бы поделиться с ним своими опасениями, рассказать о трагических примерах подобного противостояния, коих хватало в военных хрониках. Но не хотелось вновь нагонять дурные мысли, потому он самозабвенно поверил в собственные слова. Ведь, в конце концов, имперские легионеры – самые сильные воины из всех! И мудрый Тригмагистрат обязательно пришлет войска, ведь не может он бросить своих подданных на поругание проклятым мятежникам!

– Никогда не видел казнь благородного, – вдруг поделился Цапля. – Интересно, когда этих баронов схватят, их сожгут или повесят?

Максимилиан никогда не присутствовал на казни, хотя отец и обещал сводить его на Алую площадь. Старший Авигнис считал, что вид экзекуции станет хорошим нравоучительным примером для детей. Брату Роланду повезло больше, он видел несколько повешений и одно обезглавливание. Даже попал на четвертование известного предводителя бандитской шайки Буна Хромого, после чего долгое время имел бледный вид и с криками просыпался по ночам.

Однако о правилах церемонии Максимилиан был осведомлен.

– Высокородных не вешают и не сжигают, – пояснил он. – Им отрубают головы.

– Так просто? – Цапля сделал жест ладонью по шее. – За то, что они против метрополии поднялись, на имперские земли посмели посягнуть, фьють – и всё?

– Высокородные не могут, как грязные мешки, болтаться на веревке, – почти дословно процитировал прочитанное Максимилиан. – А если имеются особые заслуги, то казнь должна быть не на коленях, а стоя, и не топором, а мечом.

– Интересное дело, – хмыкнул Цапля. – В Свете мы все едины, но здесь, на земле грешной, если ты простолюдин, то будешь несколько дней в петле болтаться, с сизым языком на плече и с дерьмом в штанах, а высокородному просто голову долой и сразу на погост, чтобы, значится, чинно и благородно.

Когда разговор доходил до разницы между сословиями, Цапля обычно включал какое-то упрямое непонимание. Что Максимилиану было неприятно, неловко, ведь между ним и другом тоже не было равенства. Все же он – высокородный по праву рождения, пусть из небогатого, но уважаемого рода Авигнис, сын известного в определенных кругах отца, получивший образование и имеющий вполне ясное будущее.

А Цапля – обычный уличный мальчишка, не помнящий родных, не имеющий ни угла, ни фамилии, ни высоких возможностей.

Но какое это сейчас имеет значение? Сталь и болезни не разбираются в сортах крови.

Только сейчас Максимилиан заметил, что они идут совсем не по той улице, по которой должны были.

– Эй! – он остановился и посмотрел по сторонам, пытаясь определить свое местонахождение. – Это куда ты меня завел? Зачем мы свернули к Бочонкам?

Цапля озорно заулыбался под маской, даже уши задвигались.

– Ты ведь неспроста у Козодоев крутился, да? – догадался Максимилиан. – Ты знал, что я с рынка пойду?

– Знал, – в голосе Цапли не было и капли смущения. – Я к тебе домой заскочил, а там только тетка эта с глазищами злыми…

– Аба, – машинально поправил Максимилиан. – Домоправительница.

– Да, точно – баба Аба, – Цапля щелкнул пальцами. – Она меня поначалу тряпкой мокрой огрела, и только потом признала. Сказала, что ты на рынок ушел еще утром, а она ждала морковь к полудню, потому, скорее всего, тебя собаки сожрали.

– Точно! К полудню, – сокрушенно вспомнил Максимилиан.

– Вот, – продолжил товарищ. – Но я-то твой друг. Я знаю, где тебя искать, тем более после экзорцизма.

Цапля был единственным, кроме Крюгера, кто знал о проблеме Максимилиана. Где-то после пятой или шестой неудачи с одержимыми молодой Авигнис рассказал товарищу всё, искренне считая, что хуже уже не станет. Тогда тоже навалились горькое отчаяние и страх, не было сил держать эту боль в себе.

Цапля всё выслушал, серьезно и внимательно. Не перебивал, не вставлял свои колкие комментарии, не шутил и не фыркал. Когда Максимилиан замолчал, лишь тяжело и понимающе вздохнул, хлопнул друга по плечу и сказал: «Эй, не вешай нос. Всё будет хорошо. Что бы ни случилось, ты не пропадешь, обещаю».

Вряд ли мальчишка с улицы понимал, о чем именно говорил ему Максимилиан. Но он хотя бы выслушал. Хотя бы не отказался помочь.

И помогал. За что иногда просил сущий пустяк.

– Вон, посмотри, – Цапля указал на дом в конце улицы. – Видишь? Пойдем ближе.

– Ты опять за своё, – недовольно пробурчал Максимилиан, но подчинился.

– Ты просто посмотри! А я за тебя сумку до самого дома донесу! – азартно пообещал товарищ. – А то эк тебя перекосило!

Бочоночная улица была узкой и кривой, с провисшими над головой веревками для сушки белья. Здесь раньше жили бондари, изготавливающие и продающие бочонки, бадьи и корыта. Полгода назад в этой части города свирепствовала чума, на многих заколоченных домах до сих пор болтались обрывки черных тряпок. Многие, пережившие мор, уехали подальше от укоризненно пустых окон мертвых соседей, осталось всего несколько ремесленных дворов.

Дом, к которому пришли мальчишки, ничем прочим не выделялся – одноэтажный сруб с пристройкой, потемневшая и провалившаяся местами солома на крыше, мутный бычий пузырь вместо стекла. За покосившимся штакетником неряшливым ворохом валялись прутья для корзины, к стене привалился упавший шест с остатками защитного знака.

– Вот, – будто представляя, произнес Цапля. – Двор бондаря Зигора. Говорят, когда за одну ночь вся его семья на тот свет отправилась, он рассудком помутнел, всё бросил и ушел куда-то на юг. С тех пор дом тут никто не живет.

– И что ты там найти надеешься? – Максимилиан кивнул в сторону сбитой с петель входной двери. – Там уже до тебя всё подмели.

– Эх, дружище, – с притворной обидой усмехнулся товарищ. – Я же не дурачок какой, чтобы просто так в пустые дома залезать. Когда такое было?

– Напомнить? – Максимилиан позволил себе иронично хмыкнуть.

– Ну, было и было, что теперь? – сразу отмахнулся Цапля. – Раз в год и вистарий[15] с колокольни падает. Но тут – совсем другое дело. Мне один знающий человек нашептал, что у Зигора инструмент был хороший, хваткий. А когда он уходил, то взял лишь котомку с сухарями да флягу воды.

– И тот инструмент, конечно же, всё это время в тайном месте хранится, о котором тот знающий человек тебе тоже нашептал, верно?

– Как же приятно с тобой иметь дело! – рассмеялся Цапля. – Воистину, всё так и есть. Слушай, мы тут дольше болтаем, уже бы дело сделали! Или баба Аба уже не ждет свою морковь?

Он был по-своему прав – Максимилиан зря тратил время.

Можно было сколь угодно насмехаться над авантюрами Цапли, но зачастую для него это был единственный шанс не умереть с голода. В отличие от Максимилиана, имеющего свою нехитрую, но стабильную пайку в доме Крюгера. Цапля никогда его ничем таким не попрекал, но осознание этого факта не давало ученику экзорциста права сказать товарищу «нет», когда тот просил о помощи. Тем более, что Максимилиан действительно мог помочь.

С некоторых пор он видел то, что вовсе не хотел бы видеть.

– Хорошо, – согласно кивнул Максимилиан. – Пойдем.

Цапля обрадованно крякнул, зашагал рядом. Сказал вполголоса:

– Надо успеть глянуть, пока местные не подошли, шею не намылили. А если всё спокойно, то я уж потом, ближе к ночи…

Она стояла возле трухлявой поленницы – высокая стройная женская фигура в плотном черном плаще. Стояла расслабленно, даже как-то заинтересованно, словно увидевший нечто любопытное прохожий. Ее лицо в ореоле коротких черных волос скрывала дымка, мешая рассмотреть черты. Но одна деталь неизменно выделяла ее на фоне общей серости и черноты – нереально яркий красный шарф, повязанный вокруг шеи.

– Стой! – Максимилиан дернул Цаплю за рукав, увлекая обратно. – Назад!

– Почему? – взволнованно спросил друг, таращась в сторону молчаливого дома. – Что ты видишь?

– Не ходи сюда сегодня. А лучше давай неделю выждем, потом еще раз придем.

– Да что случилось?

Максимилиан, с трудом отведя взгляд от странной фигуры, ответил:

– Случилось, что здесь только что кто-то умер.

Они расстались возле каменного забора дома Крюгера. Цапля отдал тяжелую сумку, которую, как и обещал, исправно нёс всю дорогу, попрощался и пошагал в сторону рыбацкой окраины. Максимилиан же некоторое время топтался перед входной дверью, с нарастающей тревогой слушая доносящуюся из приоткрытого окна ворчливую ругань бабы Абы. Раньше на него никогда не кричали посторонние, да и дома лишь старший брат повышал на него голос, если Максимилиан брал его вещи. Тем более никогда не кричала прислуга, такое вообще было сложно себе представить. Даже няня, как бы мальчишки ее ни доводили.

Здесь же всё было иначе. И с этим приходилось мириться, потому что Максимилиан не знал, как подобному противостоять.

– Явился! – громко и свирепо констатировала домработница, стоило ему перешагнуть порог. – Тебя где демоны таскали, нелюдь окаянная?

Максимилиан попытался сохранить достоинство, молча вошел в исходящую паром кухню, высыпал на стол содержимое сумки. Повернулся, чтобы уйти, но путь преградила низенькая, широкобедрая домработница. Баба Аба уперла руки в бока, приминая неизменный передник, из-под намотанного на лицо и голову платка на мальчика смотрели гневные серые глаза.

– Где ты шлялся, паршивец, я тебя спрашиваю? – ее голос буквально пронизывал тело Максимилиана, добираясь до трепещущей души. – Я когда тебе сказала вернуться?

– Я был за… – Максимилиан хотел ответить твердо и спокойно, но голос предательски дрогнул, и поспешно пришлось начинать заново. – Я был занят учебой!

– Вот дать бы тебе! – баба Аба замахнулась кулаком с зажатой в нем тряпкой. – То-то была бы учеба, враз запомнил!

Максимилиан стоял как вкопанный и прямо смотрел женщине в глаза. Внутри всё сжалось в предчувствии удара, но он не мог показать ей свой страх.

– Учился он, как же! – баба Аба опустила руку, так и не ударив его, произнесла желчно. – Думаешь, не знаю, что опять со своим вшивым Цаплей собакам хвосты крутил? А мастер Крюгер со своими гостями теперь гуляш без моркови кушать будут! Кушать и приговаривать, какая на кухне работница дурная, даже гуляш приготовить не умеет!

Она все же шваркнула в сердцах тряпкой о край стола, отчего на пол полетели луковицы, фыркнула:

– Иди, доложись, бестолочь! И в порядок себя приведи, срамота неблагодарная!

Отвернулась, яростно швыряя овощи в чан с водой.

Максимилиан будто вышел из-под обстрела лучников, выдохнул и вытер платком лицо под маской.

Интересно, о каких гостях говорила баба Аба? Опять за обрядом пришли?

Очень хотелось забраться в свою каморку под чердаком и просто полежать с закрытыми глазами, слушая шум ветра между черепицами. Но дисциплину нарушать нельзя, дисциплина – скелет человека, как говорил отец.

Прежде чем идти к учителю, Максимилиан оглядел себя. Он действительно где-то умудрился испачкать рукав куртки и навешать на штаны колючие клубни репейника.

Почистился, еще раз оглядел себя. Пересек короткий коридор и толкнул тяжелую дверь в гостевой зал.

Обычно здесь царил полумрак, а на фоне мерцающего камина четко выделялся профиль дремлющего в кресле Августа Крюгера. Сейчас небольшая комната, пусть немного, но все же оправдывала свое название – освещенная двумя масляными лампами, с обеденным столом по центру, на котором исходили паром закопченный чугунок с ароматной кашей и глиняная «утка» с гуляшом, поблескивали гранями темные винные бутылки, бугрились боками яблоки на блюде.

Максимилиан сглотнул слюну, а в животе требовательно заурчало. Он и не подозревал, какой голодный.

У камина, в креслах друг напротив друга, сыто потягивали трубки мастер Крюгер и его старый товарищ, изредка захаживающий в гости – почетный судья Артариус. При появлении ученика мужчины прервали разговор, судья приветственно приподнял бокал с вином. На нем была дорогая полумаска из толстой красной кожи, на длинных седых усах мерцали бордовые капли.

– Господин судья, – юноша вытянулся, коротко кивнул, приветствуя гостя.

Тот чуть кивнул.

Максимилиан повернулся к Крюгеру.

– Господин учитель, я вернулся. Будут ли для меня какие-то указания?

– Да, будут, – сухо ответил ментор. – К нам пожаловали мой друг со своей юной подопечной. Пока у нас тут беседа, займи чем-нибудь нашу гостью.

И добавил, словно улавливая желание ученика:

– Поешь потом.

Максимилиан машинально ответил:

– Хорошо, господин учитель.

А сам посмотрел по сторонам, пытаясь понять, о ком именно говорил Крюгер.

– Лотти! – громко позвал судья, перегибаясь через ручку кресла. – Где ты? Подойди, девочка моя!

За спиной Максимилиана раздался тихий шорох, будто ветер перевернул страницу книги. Мальчик повернулся на звук и больше не смог отвести взгляд, застигнутый врасплох восхищением.

Девочка казалась самым прекрасным существом, что он видел за последнее время. Тонкая, хрупкая, в длинном платье цвета топленого молока, с поясом из голубой ленты и бантом позади. Воистину солнечные волосы цвета спелой пшеницы завивались в ниспадающие на худые плечи кудри. Лицо закрывала тонкая шифоновая вуаль золотистого цвета, удерживаемая двумя маленькими серебристыми заколками и тонким серебристым кольцом вокруг шеи.

Девочка сделала небольшой книксен Максимилиану и, оставив легкий цветочный аромат, подошла к судье. Замерла, сложив руки за спиной и покорно опустив голову.

Солнечный зайчик в темном лесу! Яркая певчая птица среди ворон!

Максимилиан вдруг почувствовал себя неподобающе одетым, неопрятным, неухоженным. Он смутился, щеки его зарделись. Порадовался, что на нем маска.

– Моя Лотти, – довольно оскалился Артариус. – Услада для глаз, не правда ли?

Максимилиан машинально кивнул, поздно сообразив, что вопрос предназначался не ему.

– Отрадно, что у вас такие хорошие прачки, – по-своему отреагировал Крюгер. – Я неделями в одном хожу, лишь бы не отдавать вещи этим белоручкам из вистарок. Они не то что пятна застирать, дыру заштопать не умеют!

– Вашими молитвами, дорогой Август, – принял похвалу судья. – Только моя племянница не только одеждами видна. Лотти для своих пятнадцати годков необычайно умна и эстетически развита. Она прекрасно музицирует, поет и рисует.

– Вы меня, право, смущаете, дяденька, – голос у девочки оказался мягким и нежным. – Мои таланты весьма посредственны.

– Вся в мать, – довольно крякнул судья. – Та тоже образец скромности и почтения.

– А это вот Рэкис, – вяло махнул пальцами Крюгер, не поднимая головы. – Мой, так сказать, подопечный… Впрочем, ты его знаешь.

Максимилиан царапнул пренебрежительный тон учителя, но не подал виду, приосанившись и коротко кивнул.

– Рэкис, покажи юной госпоже сад, – предложил Крюгер. – Или вид из окна…

Судья вежливо рассмеялся, взглянул на Максимилиана:

– Ступайте, юные души. Мы тут пока с господином главным экзорцистом партейку-другую раскидаем.

Максимилиан вновь кивнул, повернулся к девочке, сделал приглашающий жест. Девочка согласно кивнула и пошла к выходу из зала.

Они не проронили ни звука до самого сада, расположенного на заднем дворе дома. Лотти шла неторопливо, позволяя Максимилиану открывать перед ней двери и указывать путь. А мальчик попросту не знал, с чего начать разговор. В его недолгой жизни было всего несколько девчонок, с которыми он общался – двоюродные сестры-близняшки с несносным характером и писклявыми голосами, угрюмая дочка поварихи в Стоунгарде и совсем мелкая немая пигалица, попрошайничающая возле библиотеки и смешно радующаяся, когда Максимилиан приносил ей объедки с обеденного стола.

Лотти была другой, и в ее присутствии Максимилиан испытывал странное, непреодолимое смущение. Он отчего-то боялся произвести плохое впечатление, ляпнуть какую-нибудь глупость или чем-то обидеть девочку.

Он видел ее впервые, но уже боялся не понравиться. Как такое возможно? Почему?

Они вышли на улицу, на небольшой островок зелени, зажатый глухими стенами домов и внутренней стеной храма Ордена Фурадор. Несколько яблонь, на которых уже начинали желтеть листья, несколько розовых кустов, закольцованная песчаная дорожка и маленькая беседка с лавочками – вот и весь сад. Максимилиан не видел в нем ничего интересного, поэтому даже не знал, что тут можно показывать.

– Это наш сад, – глухо пробубнил он, застывая в мысленном смятении.

Что делать дальше?

Лотти прошла вперед, подметая подолом опавшую листву. Осмотрелась, будто стояла в центре какого-то громадного зала, подняла руку и тронула пальцами свисающую ветку дерева. Произнесла вдохновенно:

– Как красиво.

Максимилиан удивленно окинул взглядом сад, будто мог что-то не заметить. Неопределенно пожал плечами.

– Я беру уроки изящных искусств у госпожи Мариэллы, – продолжила Лотти. – Она учит, что прекрасное есть во всем, нужно только увидеть.

Максимилиан чуть было не сказал, что самое прекрасное в этом саду – это Лотти, но вовремя прикусил язык, покраснел от собственных мыслей, ответил невпопад:

– Мне нравится беседка.

Девочка отпустила ветку, повернулась к нему. Максимилиан отвел взгляд.

– У вас интересное имя, – сказала Лотти. – Что оно означает?

Максимилиан не был готов, что речь зайдет о нем. Замешкался, ответил:

– Рэкис? Ну, это на языке нагов. Означает «рок, судьба».

Девочка удивилась:

– Вот так? Любопытно. Очень звучное и странное имя – Рэкис. Будто раскаты далекого грома.

Мальчик зачем-то пояснил:

– Это не настоящее имя…

– Конечно, ненастоящее! Использовать настоящее имя с незнакомцами очень легкомысленно! – уверенно произнесла девочка.

– А что означает имя Лотти? – решил поддержать беседу Максимилиан.

– Шарлотта, – девочка сделала шутовской реверанс. – Лотти – это сокращение.

– Тоже ненастоящее? – на всякий случай спросил Максимилиан.

– Конечно! – девочка рассмеялась.

Рассмеялся и юноша. Ему вдруг стало легко и весело.

– А вы действительно учитесь на экзорциста? – Лотти пошагала по тропинке.

– Да, – Максимилиан зашагал рядом. – Учусь.

– И скоро станете самым настоящим охотником на призраков?

– Ну, не скоро… И охотой на призраков занимаются гостальеры, а экзорцисты изгоняют паразитов из одержимых людей и предметов.

– Любопытно. А я помогаю Обществу Светлых Дев вышивать для наших воинов платки и знамена.

– Общество Светлых Дев? – переспросил Максимилиан.

Он о таком никогда не слышал.

– Да, в Калинтине. Это далеко, на юге.

Насколько Максимилиан помнил, Калинтина была соседней со Стоунгардом провинцией, вотчиной «хмельных» домов, живущих виноделием. С наступлением Последних дней виноградники начали хиреть, плоды больше не наполнялись солнечным соком, становились невыносимо кислыми.

– Бывали там, Рэкис? – спросила Лотти.

– Нет, но я жил в Стоунгарде вместе с семьей.

– Любопытно. Чем ваша семья занимается?

– Занималась. Отец служил в Ордо Радиус[16], мать вела хозяйство. Они, и брат, погибли несколько лет назад.

Девочка охнула, прижала тыльную сторону ладони к лицу.

– О, простите меня великодушно! Я не знала!

Она потянулась к Максимилиану и тронула его за запястье.

– Мне так вас жаль, бедный Рэкис.

Максимилиан благодарно качнул головой, но решил сменить тему, не желая бередить болезненные воспоминания.

– А как вы оказались в Ноиранте? – спросил он. – Это довольно далеко от Калинтины.

Вуаль хоть и скрывала лицо девочки, но сквозь нее был виден изгиб губ и движение ресниц. И как сумел понять Максимилиан, вопрос почему-то опечалил ее.

Впрочем, голосом Лотти себя не выдала:

– Семейные обстоятельства, – как ни в чем не бывало ответила она.

И тоже сменила тему:

– Дядя сказал, что вы бывали в Пустошах. Расскажите, это страшно любопытно! Правда, что там живут птицы, что летают наоборот?

Они гуляли по саду почти до вечернего колокола, болтая обо всем на свете. Шарлотта так много знала, так по-взрослому рассуждала, что Максимилиан порой ловил себя на мысли о собственной незрелости. Девочка даже позволила себе несколько нравоучений, к примеру, указав на то, что на улице похолодало, и что он, как истинный рыцарь, мог бы предложить ей свою куртку или что-нибудь из дома.

Максимилиан тут же принялся грызть себя за нерасторопность, но воспринял слова новой знакомой с благодарностью, принимая их как совет, а не укор.

Время пролетело незаметно, он даже ни разу не вспомнил о собственном голоде. Он впервые за долгое время мог говорить с кем-то на том языке, к которому привык в Стоунгарде. Будто бы и не было грубости и скабрезности, заполнивших его нынешнюю жизнь, а была лишь смешливая и светлая девочка, разговоры о книгах, картинах, путешествиях и высоких порывах.

Когда Лотти позвали, Максимилиан вдруг понял, что отчаянно не хочет, чтобы она уходила. Испугался, что как только ее светящаяся фигура исчезнет за порогом, он ее больше никогда не увидит. Подался вперед, ведомый отчаянием и надеждой, позволил себе коснуться локтя девочки.

Она обернулась. Улыбнулась.

– Давайте дружить, – выдохнул Максимилиан.

– Давайте, – просто ответила девочка и скрылась вслед за пьяно покачивающимся судьей Артариусом.

А Максимилиан остался, глупо улыбаясь. И даже новые нападки бабы Абы, нудные понукания ментора, вернувшаяся боль и отвратительная горечь «бессонных» трав не смогли в тот день отнять у него поселившееся в душе пушистое и теплое счастье.

Максимилиан уже давно не видел снов. Во снах обитали чудовища, неумолимые охотники, вылезающие из самых глубоких и темных миров. Во снах душа попадала в их владения, и горе было тому, чье истинное имя они знали, чье лицо видели.

Максимилиан уже бывал во власти чудовищ. Они знали его имя, видели лицо.

Когда-то, в Пустошах, ему вшили под лопатку самоцветный оберег, ловушку для паразитов. Без него Максимилиан не смог бы пересечь мертвые земли. Камень сражался до последнего, скрепляя плоть и душу тончайшими ростками, всё сильнее и сильнее подвергаясь темному вторжению. Хороший камень, подаренный капитаном Равсом. Только его не успели вовремя извлечь, и он треснул от переполнивших его паразитов, начал отравлять своего юного хозяина. Уже после его вырезал светочей Дамас, и Максимилиан очень долго приходил в себя, балансируя на грани жизни и смерти. Но, должно быть, вычистили не всё, раз до сих пор не прошли боли, не исчезли странные видения.

Максимилиан свыкся, научился терпеть и глушить боль в особенно тяжелые дни. С пугающим удивлением осознал, что порой может видеть темных сущностей, скрытых от чужих глаз. Понял, что приобрел некий иммунитет к пытающимся захватить его тело призракам.

Но сны – в них душа путешествовала обнаженной, без амулетов и оберегов. Там не было никакой защиты от вьющихся тварей, и если спящий не озаботился дополнительными мерами безопасности, то очередной кошмар мог запросто закончиться безумием или одержимостью.

Поэтому Максимилиан, как и прочие освободившиеся от власти темных сущностей, вынужден был постоянно пить горький «бессонный» отвар, разбивая ночи на череду беспамятства и пробуждений. Всё ради того, чтобы не видеть сны.

По утрам приходилось платить состоянием неверной реальности, когда после пробуждения Максимилиан не сразу осознавал, что уже не спит. Болела голова, глаза отказывались открываться, и приходилось подолгу мочить голову в кадке с холодной водой, растирая шею и затылок. В себя он приходил лишь после того, как ходил «до ветра» в уличный нужник, хватая полной грудью отрезвляющий осенний воздух.

Но сегодня было особенно серое утро, и когда они с ментором вышли из дома, Максимилиан до конца так и не проснулся. В желудке плескалась холодная похлебка, мысли бесцветными лохмотьями хватались за проплывающий мимо пейзаж. Засмотревшись на блестящий диск Церкви Света Единого, мелькающий среди крыш, не сразу понял, что Крюгер разговаривает с ним.

– … слишком много дури в голове, – уловил он обрывок фразы. – Тебя нужно колотить, как старое одеяло, пока всё не вылетит прочь! Вот прямо колотить, а не ждать милости, пока соизволит само дойти. Не выходит через голову, так будем через хребет.

Максимилиан нахмурился, пряча голову в плечи. Некоторое время назад, еще в самом начале обучения, Крюгер уже пытался пороть его, вбивая науку силой. Юный Авигнис, не привыкший к такому обращению, тем не менее стойко выносил все удары, искренне считая, что учителю лучше знать, как правильно. Но когда понял, что побои не приносят ничего хорошего, только боль и обиду, отказался ложиться на скамью. В тот раз ментор сломал об него свою трость, пытаясь усмирить молодого упрямца. После чего, в сердцах, дал Максимилиану хорошую пощечину, чем выбил сознание из еще неокрепшего тела. Мальчик упал, разбил себе голову и несколько секунд лежал без дыхания. Когда баба Аба привела его в чувство, то Максимилиан впервые увидел в глаза учителя нечто, похожее на уважение.

С тех пор ментор перестал его бить. Впрочем, причин для этого ученик экзорциста не давал – учился исправно, не хулиганил без меры и показывал выдающиеся результаты на практике. Крюгер даже выдал ему несколько лестных эпитетов с явной гордостью.

А потом нашла коса на камень – оказалось, что подающий надежды подопечный не может пройти Лабиринт, неотъемлемый элемент в работе фурадора. С тех пор между ними будто вшивая кошка пробежала.

– Ты – позор моей старости, – бубнил ментор, сипло дыша под маской. – Десяток лучших экзорцистов выпустил я в этот мир, но все будут вспоминать именно тебя!

– Вы – хороший учитель, господин! – искренне возразил Максимилиан. – Дело во мне.

– Молчи, – отмахнулся экзорцист. – Лучше думай, как обряд проводить будешь. И, видит Свет, лучше бы у тебя сегодня всё получилось.

– Я сделаю всё возможное, господин учитель!

Дальше шли молча, угрюмо шлепая по лужам. Каждый думал о своем, и Максимилиан заранее возненавидел этого день.

Навстречу попалась небольшая похоронная процессия – сгорбленный мужчина нес на плече небольшое тело, замотанное в саван. За ним брели причитающая старуха и маленькая девочка, ведущая под руку слепого старика.

Мужчина поклонился Крюгеру, попросил благословения. Экзорцист не отказал, как никогда не отказывал просящим.

Дом, в котором предстояло проводить обряд, они заметили издалека. Остроконечный купеческий дом с яркой черепицей и светлыми декоративными рейками на фасаде возвышался над редкой толпой зевак, собравшихся у забора. Даже с другого конца улицы было слышно доносящиеся женский визг, звуки бьющейся посуды и глухие удары.

Из толпы выбежала женщина в чепчике и полотняной маске, разрисованной символами Света, бросилась навстречу.

– Сюда, господин люминарх! – затараторила она. – Господин Хёрш просил вас сразу отправить к нему!

Экзорцист позволил проводить себя сквозь притихшую толпу ко входу во флигель – небольшую пристройку с добротной печной трубой и коновязью. Женщина в полупоклоне указала на входную дверь, сама дальше не пошла. Крюгер замешкался, бросая взгляд на дом, из которого доносились женские крики. Толкнул дверь, и они с Максимилианом вошли во флигель.

И почти сразу же остановились перед спинами столпившихся за порогом мужчин. В нос ударил застоявшийся запах пота и крепкой браги, глаза заслезились от густого дыма молельных палочек.

Мужчины расступились, и взору предстала небольшая комната, более всего напоминающая трактир в церкви. Дальнюю стену густо украшали образы Света Единого, вырезанные из дерева, отлитые в серебре, нарисованные на холстах и прямо поверх побелки. Под стеной, засыпав подставки толстым слоем пепла, в большом количестве дымились палочки для вознесения молитв, отчего воздух мерцал и искажался. На полу, в липких винных лужах, валялись кувшины и бутыли, обглоданные кости и прочий мусор. Среди засаленных меховых шкур, наброшенных поверх мебели, ворочался тучный мужчина в обнимку с полуголой девицей. Лицо мужчины покрывал разноцветный грим, в бороде застряли куски салата, на толстых пальцах поблескивали дорогие перстни.

– Куда прешь? – повернулся к Крюгеру один из мужчин с кинжалом на поясе и пивной кружкой в руке.

– Это светлик[17], что духов изгоняет, – признал кто-то фурадора. – Эй, господин Хёрш! К вам церковник пришел!

– Так пусть проходит сюда! – рука разукрашенного бородача ткнула перед собой. – Или что, мне к нему идти?

Максимилиан зябко поежился. Он терпеть не мог пьяных, да еще и обличенных властью людей. Судя по всему, господин Хёрш когда-то был довольно процветающим торговцем со своей охраной и, возможно, караванами, а потом, по какой-то причине, не успел покинуть оказавшийся в окружении Ноирант.

– Слышишь, светлик, – один из мужчин изобразил уважительный полупоклон. – Проходи, давай.

Мастер Крюгер остался стоять, постукивая пальцами по навершию трости. Служителей Ордена Фурадор сложно смутить или испугать, они встречаются с таким, что иным смертным в кошмарных снах не приснится. Но даже Максимилиан за свою недолгую практику успел понять, что порой родственники ведут себя хуже одержимых, и от их гнева не помогают ни Слова, ни самоцветы.

Однако Август Крюгер тоже был не последним человеком в городе и не собирался вести разговоры с каким-то перепившим торговцем.

– Рэкис, мы уходим, – коротко и громко приказал он, разворачиваясь.

Максимилиан с облегчением повернулся к выходу, но тут охрана господина Хёрша возмущенно взревела, лязгнули ножны кинжалов. Кто-то большой и мрачный закрыл собой дверной проем, опустил тяжелую ладонь на плечо юноши.

– Куда собрался? – взвизгнул торговец, вываливаясь из кресла и пошатываясь вставая на короткие ноги. – Это я тебя сюда вызвал, слышишь? Да я в вашу богодельню столько золото занес, сколько ты никогда не видел!

Крюгер хмуро молчал, поблескивая злыми глазами из-под маски.

Лицо торговца под слоем грима плыло и морщилось, рот то сжимался, то плаксиво искривлялся.

– Что смотришь? – выдохнул он. – У меня беда, имею право. Не тебе меня судить, старик.

Он сгреб со стола кувшин, закинул голову, вливая в себя остатки вина.

Максимилиан, затаив дыхание, ждал развязки ситуации.

Господин Хёрш отлепился от кувшина, вытер губы тыльной стороной ладони. Тяжело плюхнулся обратно в кресло, придавив взвизгнувшей женщине ногу. Замахнулся на нее, но икнул, ссутулился, дернул плечами, затих. И будто бы уснул – лица не было видно за ниспадающими сальными волосами.

Наверное, Крюгер мог бы начать угрожать, а то и пустить в ход трость, уверенный в том, что никто не тронет известного экзорциста – такие выходки вполне в его характере. Но вместо этого старик просто спросил:

– Жена?

Голова торговца часто закивала, потом раздался долгий и протяжный вздох, а потом господина Хёрша словно прорвало:

– Да, моя Гризи, Гризельдочка маленькая, – его язык заплетался, но в голосе сквозило нежностью. – Такая вся для меня, вся чистенькая, мягонькая, будто тесто парное. Я ноготочка ее махонького не стою, овечки моей беленькой. А тут горе такое, смертное, подлое…

Наверное, он мог бы причитать и далее, но Крюгер сухо приказал:

– Рассказывай.

Господин Хёрш замычал, будто мучительно вытягивая из хмельной головы нужные слова.

– Да чего рассказывать-то? – наконец пожал он плечами. – Жили душа в душу, горя не знали. Я, бывало, озорничал немного…

Он хлопнул девицу по голой ляжке.

– Но то так, баловство, от доли тяжелой купеческой. Покуражусь чуток, но всё одно к ней, к овечке своей возвращаюсь…

– Когда стала проявляться одержимость? – беспардонно перебил его Крюгер.

– Дня четыре как, – пояснил один из охранников.

– Пять, – возразил другой. – Как курей дохлых нашли.

– Так то куница подавила!

– Сам ты куница!

– А ну цыц! – рявкнул торговец. – Раскудахтались. Пятый день ужо, светлик. Как амулет ейный пропал, так и началось. Я на обереги-то не скуплюсь, самое лучшее покупаю, благо сам возил, знаю что к чему. А тут вечером смотрю – амулета нету. Я ж еще, дурак такой, бранить ее начал, мол, потеряла. А она вдруг плакать начала. Никогда не плакала, а тут начала.

– Дальше, – поторопил экзорцист.

– Волосы у нее начали выпадать, вот что дальше! – огрызнулся торговец. – Что ты меня как коня понукаешь, а? Плетей захотел?

– Я пришел работать, а не байки у камина слушать, – в тон ответил Крюгер. – Чем дольше мы тут сопли разводим, тем хуже супружнице твоей становится. Хочешь помочь – соберись и переходи к сути.

Было видно, как нервно бегают глаза у охранников, как затихла девица, натянув на плечи шерстяной платок.

– Волосы у нее стали выпадать, – глухо заговорил торговец, подчинившись. – И зубы кровили, аж подушка алой становилась. Я лекарку вызвал, та какие-то притирки прописала. Потом скотина неожиданно кровавый пот подхватила, сгнила за пару дней. Стуки по дому, вещи падают, мерещится всякое. Ночью просыпаюсь, а она стоит в ногах зубы скалит.

Словно в подтверждение его слов ветер донес пронзительный визг, переходящий в рёв.

– Потом – вот, – торговец махнул рукой в сторону дома. – Бьется в койке, будто рыба на берегу, говорит не по-нашему. Всякое непотребное с собой делает, вспоминать стыдно. Ночами домашних кто-то незримый душит, кусает и царапает. Я как всё до того дошло, сюда схоронился, домашние по родне разбежались. За вашими послал. А с ночи вот такое началось. Я ребят посылал в дом, еле назад выбрались… Ежели уж ты, светлик, не справишься, то тогда уж…

Он сам себя оборвал, горестно тряхнул головой, начал озираться в поисках нового кувшина.

– Понятно, – резюмировал Крюгер.

Нашел взглядом ученика, сказал:

– Идём.

Им никто не препятствовал. Обогнули флигель, подошли к дому. Здесь Максимилиан решил вставить слово:

– Амулет, господин Крюгер, – напомнил он.

– Да, амулет, – подтвердил ментор. – Эти боровы ничего не знают о своих женщинах. Ну-ка, найди ту девку, что нас к ним привела!

Это оказалось несложно, женщина оказалась там же, где и была.

– Как звать? – спросил Крюгер.

– Шпига, господин люминарх.

– Кем в доме служила?

– Камеристка, господин люминарх.

– Отлично, значит, о делах госпожи в курсе. Расскажи-ка, Шпига, что у них с муженьком случилось?

Женщина отшатнулась, покачала головой.

– Ничего у них не случилось, господин люминарх…

– Не будь дурой, – с нажимом произнес Крюгер. – Твой господин сказал, что пропал амулет, который он ей дарил. Куда она его дела?

Женщина еще отступила, но уходить не решалась, а лишь мотала головой.

– Я ваши бабские штучки знаю, – продолжил давить экзорцист. – Заклятие делали на «вещь, что ей принадлежит, но им дарена»? Какое? От бесплодия? От пьянства? Ну?

Служанка упрямо молчала, прижав подбородок к груди.

– Отлупить бы тебя! – сквозь зубы проскрипел Крюгер, стукая о землю тростью. – Я вот сейчас скажу господину Хёршу, что это ты порчу наслала, так он тебя враз промеж коней протянет! Говори, ну!

Женщина затряслась, словно осенний лист, бухнулась на колени, вцепилась в полу плаща экзорциста, пытаясь целовать его.

– Не губите, господин люминарх! Госпожа с меня слово взяла!

– Да скоро госпожа твоя в могилу сойдет, пустая ты крынка! Ради спасения ее говори, что с амулетом?

Шпига заворочалась в грязи, зарыдала в голос. Сквозь плач заговорила:

– Господин до юбок падок, ни одной не пропускал. А госпожа от того страдала очень, всё о ребеночке мечтала. Решила сделать приворот, чтобы, значится, только ее одну желал. Сходили мы к бабке знающей, к ней многие ходят по женским делам. Она и посоветовала взять вещь, им даренную, да отнести на подношение духам. Камни еще дала, чтобы духи те амулет увидали.

Голос женщины перешел в обреченный вой, но тычок Крюгера привел ее в себя.

– Дальше что?

Шпига села, с дрожью вздохнула. Сказала упавшим голосом:

– Амулет мы у старой часовни закопали, чтобы духи светлые пришли. А для большей силы госпожа камни кровью окропила.

Тут даже Максимилиан опешил. Кровь считалась очень сильным проводником для духов, на нее слетаются самые гнусные твари.

– Это вам бабка сказала сделать? – спросил Крюгер.

– Нет, сами решили.

Тут, наконец, экзорцист позволил себе выругаться, да так, что Максимилиан покраснел.

– Иди к господину, скажи, чтобы дал пару человек покрепче да половчее. Пусть ко входу идут, нас ждут, – голос ментора сдержанно вибрировал.

Служанка торопливо убежала, подхватив грязный подол. Крюгер покачал головой, повернулся к ученику. Спросил строго:

– Что значит призыв на крови?

– Голос призыва достиг глубины, – с готовностью ответил Максимилиан. – В ней может сидеть очень сильная сущность.

– Еще.

– Кровь дает ключ к пространству, – заученно продолжил мальчик. – Призванная сущность может менять его.

– Еще.

– Кровь сшила их воедино.

– Именно, – ткнул его пальцем экзорцист. – Здесь одними Словами не справимся. Формулы второго порядка выучил?

– Выучил, господин учитель, – в голосе Максимилиана не было и тени сомнения.

– Тогда вот, бери.

Экзорцист снял с пояса плотно набитый кисет с самоцветами, покопался в нем и вытащил оранжевый камень с красными прожилками. Протянул Максимилиану, спросил пытливо:

– Что это?

– Сердолик, «кость огня».

– Верно. Не потеряй. И используй, когда я скажу, ясно?

– Ясно.

Максимилиан принял от ментора самоцвет с такой аккуратностью, будто дремлющий в нем огонь мог вдруг расплескаться. Убрал в свой ляпис, тощий и невзрачный.

– Всё, идем, – Крюгер выпрямился. – Держись рядом, гляди в оба. Подставишься – помогать не стану!

У входной двери с ноги на ногу переминались двое мужчин в стеганых жилетах и в одинаковых бронзовых личинах. В их руках виднелись рогатины, у одного на поясе висел моток веревки.

– Смотрю, подготовились? – обратил внимание фурадор.

– Дык, ясно же зачем понадобились, – ответил один из охранников. – Не в первый раз с одержимыми дело имеем, светлик.

– Люминарх, – холодно поправил его фурадор. – Или господин Крюгер.

Здесь, в своей стихии, он не желал мириться с пренебрежительным наименованием.

– Как скажете, господин люминарх, – покладисто согласился охранник.

– Это не обычный одержимый, – наставительно сказал Крюгер. – Способен на подлость и обман. Поэтому как порог переступим, слушайте только меня, ясно?

– Не боись, господин люминарх, – протянул второй охранник. – Не тупее некоторых.

– Тупее, – не стесняясь ответил Крюгер. – Раз допустили, чтобы на беду ваших кормильцев целый базар пришел поглазеть.

Он кивнул в сторону заметно прибавившейся толпы.

Охранники переглянулись, один из них быстрым шагом дошел до флигеля. Вернулся в сопровождении товарищей, и они, где криками, где пинками, быстро разогнали зевак.

Тем временем из дома продолжали доноситься звуки, от которых холодела душа. Казалось, что несчастную жену торговца уже давно распустили на ленты, и теперь на ее жалких останках пируют и развлекаются десятки горластых и злобных тварей. Трещало дерево, что-то завывало, стены сотрясали мощные удары.

Губы сами собой начали шептать воззвание к Свету, моля о защите и покровительстве.

Но стоило лишь Крюгеру взяться за ручку двери, как тут же всё смолкло и наступила тишина, глубокая и пугающая. Словно нечто ужасное и кровожадное по ту сторону затаилось, поджидая тех, кто посмел оторвать его от дел.

Экзорцист с кряхтением открыл тяжелую дубовую дверь. Наружу дыхнуло плотным спёртым воздухом, будто из застоялого хлева. Вглядываясь в рассеявшийся полумрак, Максимилиан был готов увидеть полный разгром, но внешне вестибюль с оленьими рогами на стенах и медвежьей шкурой на полу выглядел обычным. И лишь когда они осторожно зашли внутрь, то увидели пугающие изменения.

Со всех сторон доносился монотонный, еле различимый шелест, словно от сотен насекомых, запертых в банке. Стены казались живыми, они дышали, вздымаясь и опадая в такт. Присмотревшись, стала ясна причина такой метаморфозы – загадочная сила вырвала из-под штукатурки края дранки, выгнув их наружу кривыми ресницами, которые шевелились и терлись друг о друга. Разбежавшиеся во все стороны трещины создавали впечатление болезненной хрупкости здания, в воздухе клубилась пыль.

– Это что же оно тут сотворило? – поразился один из охранников. – Это ж как теперь обратно всё?

– Где хозяйская спальня? – спросил у него Крюгер. – У госпожи Хёрш есть своя комната?

– Выше, – второй охранник ткнул пальцем вверх. – И опочивальня, и комната хозяйки.

– Веди! – приказал экзорцист.

Воздух над головой качнулся, словно между людьми и потолком был натянут мыльный пузырь. Максимилиан дернулся, посмотрел на других – заметили ли? Но ни охранники, ни ментор никак не отреагировали, а значит, это вновь его видения, которые вряд ли получится объяснить.

Мальчик сжал в кулаке серебряную иглу и стал внимательнее всматриваться по сторонам. Большего сделать он не мог.

Лестничный пролет и балкон второго этажа усыпали обломки разбитой мебели, под ногами хрустели осколки глиняной посуды, взлетали белые пуховые перья из разодранных подушек. Изогнутой «лодочкой» покачивался раздавленный бронзовый кувшин.

– Туда, – хриплым шепотом указал охранник. – Хозяйская спальня.

Сильнее зашелестела вытащенная из стен дранка, пошла волной. Словно невидимое чудовище задышало чаще и возбужденнее, предвкушая скорый улов.

Максимилиан зашептал воззвание к Свету, бросая взгляд на Крюгера.

Молился ли учитель, было неясно, его лицо скрывала личина. Движения старого экзорциста тоже никак не выдавали волнения, оставаясь такими же скупыми и отрывистыми.

Гризельда Хёрш ожидала их в спальне, лежа на кровати и по-кошачьи подогнув под себя ноги и руки. Совсем молодая девушка, хотя сложно разглядеть под пятнами грязи и крови, покрывающих лицо и тело. Пышная телом, с ухоженной кожей и густыми русыми волосами, что сейчас походили на спутанные водоросли. Из одежды лишь изодранная ночная рубашка, бесстыдно задранная и оголившая молочные бедра.

Когда мужчины вошли, полные губы Гризельды растянулись в странной гримасе, в которой с трудом узнавалась улыбка.

Крюгер с ходу швырнул в девушку «соляную пыль», громко крикнул охранникам:

– Держите ее!

И воззвал:

– Светом Единым всё сущее полнится! Тьма отступает, нет власти её!

Максимилиан торопливо полез за «Мостом Якоба», выронив сумку.

Одержимая дернулась, сморщилась, втягивая голову в плечи и отползая назад. Охранники накинулись было на нее с рогатинами, пытаясь прижать к кровати, но в последний момент передумали, боясь ранить хозяйку.

– Хватай! – скомандовал один, срывая с пояса веревку. – Я ее стреножу!

– Нет мира Тьмы, есть только Свет! – продолжал торжественно вещать Крюгер. – Мы – это он! Он – это мы!

Девушка отчаянно брыкалась, мотала головой, пыталась вырваться из крепких мужских рук. Но делала всё это абсолютно молча, даже не кряхтела и не рычала. Это Максимилиану не понравилось, как и то, что он не видел силу, превратившую дом в бедлам.

Блеснула и погасла искра на перемычке «Моста Якоба». Мальчик охнул – знак появился между предпоследними насечками у темного камня.

– Кто-то сильный, – прошептал он, поднимая к ментору устройство, будто тот мог его видеть. – На краю спектра!

И тут Гризельда закричала. Точнее, то был не совсем крик, а нечто иное, нечеловеческое.

Ее притянутая к кровати голова неестественно вывернулась, отчего стало видно закрытое волосами лицо и широкий треугольник подбородка. Подбородок пополз вниз, раскрывая черный зев рта, словно створка опускающегося моста. И оттуда исторгся беззвучный крик, что взорвался яркой вспышкой в мозгу, всколыхнул воздух, разбросал в разные стороны крепких мужиков.

Долетела волна и до экзорциста с учеником, толкнула в грудь, отчего Максимилиан плюхнулся на пол, а Крюгер согнулся к прижатой к полу трости.

– Свет Единый, чистый огонь в бездне ночной, – губы юноши сами собой затараторили молитву. – Прогони тьму, укажи путь!

– Кудагар-Оул-Хаалран, – начал распевать свою Читку Крюгер. – Исто-Иста-Энтабрэ!

– Иссста, – зашипела на вдохе одержимая.

– Голову ей закрой! – заорал один из охранников, вскакивая.

Второй, не боясь помять госпожу, прыгнул на нее прямо с пола, желая замотать ту в помятую простынь. Его товарищ оказался рядом, торопливо забрасывая веревочную петлю вокруг бьющегося тела.

Только мелькнула мысль, что, возможно, все не так уж страшно, как вдруг Максимилиан увидел, как вокруг кровати поднимается венчик полупрозрачных щупалец, словно вокруг рыб, попавших в ловушку актинии.

– Осторожно! – только и успел крикнуть мальчик.

Щупальца сжались. Один из охотников опрокинулся лицом вперед, его припечатало об пол, и из-под маски брызнула кровь. Второго вздернуло в воздух, и его нога болезненно хрустнула.

Гризельда – сжавшееся в комок существо, наполовину опутанное веревкой и простыней, воспарила над кроватью, поворачиваясь вокруг своей оси, будто мясо на шампуре. Следом поползли по часовой стрелке обломки мебели, трещина на стене, с протяжным скрипом сдвинулась кровать.

– «Ловца», живее! – экзорцист толкнул Максимилиана в плечо. – И читай! Читай громче!

Дважды просить не пришлось. Мальчик упал на колени и принялся торопливо чертить мелом пентагему для тактики «Слепой ловец». За спиной скрежетало и выло, орал от боли один из охранников. Пальцы не слушались, мел крошился, и звезды с треугольниками выходили хоть и завершенными, но кривыми.

– Читай! – рявкнул Крюгер, болезненно пиная его по ребрам.

Максимилиан затараторил Читку, да так ясно и быстро, как никогда ранее. Слова Резонанса сливались с пустыми слогами с минимальными паузами, интонация и ударения менялись точно по Канону – наверное, ментор сейчас мог бы гордиться учеником.

Но экзорцисту было не до этого. Вся старческая дрожь главного фурадора Ноиранта разом исчезла, пальцы обрели точность и силу, в глазах зажегся холодный огонь. Прежде чем ученик завершил приготовления к обряду, Крюгер дочитал свои Слова, вслепую вытащил из ляписа два самоцвета – белый и красный. Как только плоть реальности перед ним разошлась, являя истинный лик многорукой твари, швырнул камни прямо в него.

Громыхнуло так, что Максимилиан припал к полу, торопливо зажимая ладонями уши. Рухнула на кровать Гризельда, следом посыпалось всё, что успело подняться в воздух.

– Быстрее! Держите ее! – хрипло воскликнул Крюгер.

Все же охрана торговца не зря ела свой хлеб. Рыча и ругаясь, они накинулись на еле шевелящуюся девушку, прижали к полу, придавили локтями и коленями.

Мальчик как раз успел выложить последний самоцвет и теперь ожесточенно стучал по кремню, пытаясь зажечь свечи.

– Клади «кость»! – скомандовал Крюгер. – И готовься к Лабиринту!

Этого Максимилиан ждал и боялся одновременно. Чиркнул, зажигая свечу, торопливо вытащил сердолик учителя, положил рядом с остальными камнями. Последним выложил ловушку-окарину[18], украдкой смахнул выступивший под маской пот.

– Обмочилась, сука, – злорадно прокомментировал один из охранников, хлюпая разбитым носом. – Ничего, здоровее будет.

Девушка под их руками почти не дергалась, лишь хрипела и стучала по полу пятками. Призрачные щупальца пропали, вместо них в воздухе шевелилась бесформенная масса, будто пена на волне.

Темная сущность была оглушена и, возможно, частично вырвана из тела несчастной Гризельды. Все же Крюгер был профессионалом в своем деле, его нахрапом не возьмешь. Но нужно спешить, пока тварь не пришла в себя и не начала потрошить то, до чего может добраться – тело и разум несчастной.

– Погружайся, – нетерпеливый голос ментора отмел сомнения. – Я буду его держать.

Максимилиан с готовностью кивнул, пытаясь преисполниться решимости. Мелькнула мысль: смог бы он одновременно контролировать такую сильную сущность и уходить в Долину Дергалим? С простыми призраками у него уже получалось, а здесь…

Девушка встрепенулась, сильно дернулась, будто изнутри ее толкал некто куда больший, чем она сама. Охранники напряглись, Крюгер рявкнул:

– Живее!

Максимилиан глубоко вздохнул, и текст Канона полился из его рта. Слова разгонялись, вибрировали, проникали под плоть мироздания и раскрывали перед внутренним взором миры, что находились вне привычного бытия. Непрерывный речитатив гипнотизировал, и вот уже Максимилиан сам оказался за пределами своего тела, бесплотной частицей света парил над бесконечным узором Долины. Было странно, отчего-то картинка двоилась и плыла, будто он смотрел сквозь слезу. Но прежде чем мальчик удивился, узор откликнулся, стал четким и раскрылся Лабиринтом.

То были запах свежих весенних цветов, плавно колышущиеся стены из прохладного шелка и пышные рюши над головой, сквозь которые проникали теплые лучи солнца. Но чем дальше Максимилиан продвигался по этому перинному раю, тем чаще попадались прорехи, за которыми виднелось совсем другое, чужое постельное белье, пятна грязи на бело-розовой пасторали, а под ногами хлюпали желчно-желтые лужи прокисшего вина. Но единственное, что оставалось неизменным, это налетающий временами аромат весенних цветов. Это и был ключ, за него ухватился Максимилиан, пробираясь сквозь кажущиеся бесконечными коридоры из шелка.

Спину предупреждающе обожгло, и мальчик застонал сквозь зубы.

Нет! Нельзя! Не сегодня!

В другом мире, в разбитом доме торговца Хёрша, одержимая демоном девушка сумела отпихнуть одного из охранников и завыть, распространяя черное зловоние. Ментор атаковал связкой Слов, даже не скрывая их. Гризельду выгнуло дугой, на пол полились испражнения. Вспыхнули белые самоцветы, угрожающе забагровел сердолик.

А Максимилиан практически бежал по Лабиринту, хватая носом воздух, словно охотничий пес. Ему попадались изящные туфельки, изящные пудреницы из ракушек, россыпь перламутровых бус – но не было того, что нужно!

Новый приступ боли – и Максимилиан взвился ужом, словно мог отлепить от спины жалящий раскаленный прут. Но тот держался крепко, словно жало прорывалось сквозь тело, поджаривая легкие и желудок.

Максимилиан закричал от боли и отчаяния. Припадая и спотыкаясь, побежал вперед, уже даже не заботясь о запахе цветов.

Что-то было не так! Что-то здесь было неправильно!

Шелк, поляна с нежной травой, теплый вечерний бриз, танец бабочек в воздухе.

Розовая вязанная пинетка, такая маленькая, что почти затерялась среди обрезков яркой ткани.

Девушку он нашел в последний момент – сжавшийся пуховый комок в глубине перин. Даже протянул руку, хотя был слишком далеко.

Нестерпимое проклятие вырвало его из Лабиринта, швырнуло в бьющееся на грязном полу тело, прихлопнуло как жалкое насекомое.

Но он понял, в чем дело! Понял, что было не так!

Сдавленно просипел:

– Паразит там, но не в ней!

Их с Крюгером глаза встретились, и за короткий миг Максимилиан увидел, как удивление во взгляде учителя сменилось осознанием услышанного.

– Держи тварь! – каркнул он.

Кусая губы от боли, Максимилиан поднялся, читая воззвание к Свету. Он опять провалил экзамен! Но разочарования и сожаления останутся на потом – Крюгер ушел в Долину, а ему предстояла изматывающая дуэль с пришедшей в себя тварью.

– На сносях? – в который уже раз переспросил Хёрш, пуча и без того круглые глаза. – Вот курица! Давно?

– Месяц четвертый-пятый, – устало ответил Крюгер.

– Четвертый-пятый? – эхом откликнулся господин Хёрш. – Это что ж, значится, на Овсяный Солнцеход я ее обрюхатил?

Он спихнул дремлющую на коленях девицу, вылез из груды свалявшихся шкур и вперевалку прошелся туда-сюда. Замер возле пыльного окна, с хрустом почесал грудь.

– А чего она раньше не сказала? – лицо под толстым слоем грима возмущенно сморщилось. – Да и брюха не видно вовсе.

Экзорцист, как и Максимилиан, оставил вопросы без ответа, но тут вмешался один из приближенных торговца – седой мужик в меховом жилете.

– Ежели баба в теле, так оно и не видно, – прогудел он. – Бывает, и сама не знает, что дитё носит.

Хёрш крякнул, пошарил рукой по столу в поисках кувшина с вином. Не найдя, повернулся к экзорцисту, спросил с надеждой:

– Сын?

Максимилиан вспомнил розовую пинетку, бросил взгляд на учителя. Тот точно знал пол ребенка, но обрадуется ли торговец девочке?

Крюгер безразлично пожал плечами, сказал:

– Темную сущность мы убрали, но госпоже лучше пару дней провести в соборе. Скажите, что я прислал, там знают что делать. И светочея позовите, пусть в доме молебен проведет, почистит.

– Всё сделаю! – торговец сделался радостным и покладистым. – Такую новость ты мне принес, люминарх! Проси что хочешь, я сейчас щедрый!

– Утром человека пришли, покажу, где крышу подправить.

Крюгер брезгливо окинул взглядом грязный пол и бесстыдно развалившуюся среди мехов девку, сказал:

– К жене иди, покайся. Та тварь – наполовину твоих рук дело.

Торговец застыл с разинутым ртом, а старый экзорцист уже толкал Максимилиана к выходу.

Они шли домой пустынными улицами, обходя закрытые черными лентами переулки. Город заметно опустел за последнее время, зачастую единственным аккомпанементом их шагов были скрип покосившихся ставен да завывание ветра в холодных печных трубах. Моросил кажущийся бесконечным осенний дождь, ноги загребали холодную воду грязных луж.

Обряд дался им тяжело. И если Максимилиан еще мог найти в себе силы для продолжения дня, то учитель выглядел старым грифом, тащившим на себе враз отяжелевшие крылья. Он тяжело опирался на трость, кряхтел и вздыхал, если приходилось вынужденно менять маршрут.

А еще Максимилиану казалось, что учителя гложет тот факт, что у его ученика опять ничего не получилось. И от этой мысли юношу одолевал горький стыд, клокочущий в груди и толкающий к горлу слова извинения, слова о признании поражения. Пока что их сдерживал страх, но эта дамба уже почти прорвалась.

– Молодец, что сообразил про ребенка, – скрипучий голос Крюгера был еле слышен. – Не каждый опытный фурадор обратил бы на это внимание.

– А? – Максимилиан не сразу понял, что правильно расслышал ментора.

Он что – хвалит его?

– Говорю, молодец, – чуть громче и ворчливее повторил люминарх. – Не совсем уж пропащий.

И вновь замолчал, что-то бормоча под маской.

Сердце Максимилиана защемило от благодарности учителя, и он решил, что лучше момента не будет.

– Мне кажется, я не смогу пройти Лабиринт, – сказал он и замолчал, пытливо ожидая реакции.

Добавил на всякий случай:

– Я всё делаю правильно, но что-то меня не пускает.

– Что не пускает? – откликнулся Крюгер, не оборачиваясь.

– Я не знаю, – честно признался Максимилиан. – Мне кажется, это как-то связано с той раной, что оставил лопнувший самоцвет. Каждый раз болит именно там, словно кто-то за крючки дергает, выдирает из Долины, как рыбу на поверхность.

– Ерунда, – уверенно буркнул люминарх. – Это никак не связано.

Тут Максимилиану ответить было нечего, вся его теория строилась лишь на одной этой догадке.

– У меня нет других объяснений, господин учитель, – растерянно ответил он. – Всё остальное я делаю правильно.

Крюгер закашлялся, будто рассмеялся. Протянул насмешливо:

– Мда… Всё правильно, кроме завершения обряда.

Это было обидно, ведь Максимилиан сказал, что дело не в знаниях или умениях! Неужели учитель настолько закостенел в собственной непогрешимости, что не хочет видеть очевидного?

Но Крюгер, помолчав и о чем-то поразмыслив, вдруг сказал:

– Вернемся – отведу тебя к Дамасу, пусть еще раз осмотрит. Может, примочки какие пропишет.

Старый фурадор повернул голову к мальчику, глаза тускло блеснули в глубине маски.

– Но если мы никак не исправим эту ситуацию, то я не знаю, что с тобой делать, Рэкис.

Он сказал это спокойно, без угрозы, но у Максимилиана холодок пробежал по спине. Учитель очень редко называл его по имени, и это говорило как об искренности слов, так и об их важности.

Они вышли на перекресток Двух Судей, собираясь свернуть на Колесную, но их внимание привлек шум с соседней улицы. Обычно Крюгеру не было дела до городской суеты, но сейчас он замедлил шаг, потом и вовсе остановился, приглядываясь. Сказал решительно:

– Ну-ка, идём!

Еще издали Максимилиан заметил в толпе знакомые фигуры – статного мужчину в доспехах и с белыми лентами на плечах, а также сопровождающих его девочек в пушистых плащах и масках сов. А также всюду сопровождающих их плечистых мужиков с дубинами и трещотками.

Белый Грокк и сестрицы Дилан со своей свитой!

Самопровозглашенные охотники с тьмой стояли полукругом перед похожим на гнилой зуб дома. С покатой крыши ниспадала бурая бахрома усохшей виноградной лозы, из-под мертвых стеблей еле проглядывал край окна. Над дверной притолокой была прибита резная дощечка, на которой обычно писали имена или девизы хозяев, но сейчас она поросла мхом, и разобрать что-либо не представляло возможности.

Перед Белым Грокком подобострастно склонился мелкий мужичек в старом кафтане и берестяной маске с просверленными для глаз дырами. Он то и дело тыкал в сторону дома, кивая и что-то тараторя. Грокк возвышался над ним, будто укрытая снегами гора; из-под опущенного забрала виднелся широкий подбородок с торчащими седыми волосками. Когда мужичек закончил свой рассказ, пальцы в белых перчатках указали на дом. К двери двинулось двое «охотников» с дубинками.

– Именем Света остановитесь! – каркающий голос Крюгера отразился от стен и заставил всех повернуть к нему головы. – Какая нелегкая принесла вас сюда?

Экзорцист дошагал до затихшей компании, встал между ними и домом.

– Отвечайте, когда я спрашиваю! – прикрикнул люминарх, бесстрашно взирая на вооруженных людей.

Максимилиан, остановившийся за учителем, ощутил себя неуютно. Особенно когда поймал пристальные взгляды сестер Дилан. Было в этих девочках что-то пугающее.

– Свет тебе, люминарх Крюгер, – голос Грокка был густым и напевным, звучал словно из глухой бочки. – Народом и церковью уполномочены мы искоренять зло в землях наших. Неужели тебе это неизвестно?

– Известно, – пренебрежительно ответил фурадор. – Как и твое желание достаточно вольно трактовать фразы из орденской грамоты.

Мужики с колотушками и трещотками недобро забурчали, возмущенно переступая с ноги на ногу. Девочки-совы смотрели прямо и не мигая, словно большие куклы со стеклянными глазами.

– Незачем так говорить, господин люминарх, – тон Грокка оставался благодушным. – Мы также, как и вы, истово служим Свету, и лишь перед ним одним будем держать ответ за дела наши.

– Когда окажетесь перед ним, тогда и будете, – Крюгер не был настроен на дружескую беседу. – А я еще раз спрашиваю – что вы забыли возле этого дома?

Максимилиан силился понять, какую эмоцию скрывает опущенное забрало «главного охотника», ведь он уж точно не привык к подобному обращению. И почему учитель так рьяно нападает на него? Неужели не видит, что этот человек опасен? Он и его фанатичные доброделы с дубинками?

Но, должно быть, Грокк тоже хорошо знал Крюгера, поэтому предпочел ответить, а не пререкаться со сварливым стариком.

– Господин главный экзорцист, должно быть, слышал о новом очаге проказы в районе фонтана Балестра? Нам сообщили, что в этом доме скрывается мужчина, причастный к этой хвори. Несколько лун назад он был замечен в тех местах, лицо его не скрывала маска, глаза полнились чернотой, а с губ срывались богохульства и темные заклинания. Так не должны ли мы, господин люминарх, провести дознание, докопаться до правды? А, докопавшись, покарать изменника рода человеческого?

Максимилиан посмотрел на учителя. В городе в последнее время действительно появилось много тех, чей разум совратили вездесущие твари из Пустошей, либо же тех, кто добровольно вызвался служить Тьме, надеясь на ее милость и защиту. Следуя указаниям новых хозяев, они становились разносчиками болезней, отравителями вод, призывателями порчи и сглаза.

Неужели в доме за их спиной один из таких еретиков? И какое до него дело Крюгеру?

– Твои соглядатаи – слепые тунеядцы, не способные отличить вошь от блохи, – пренебрежительно возвестил фурадор. – Я сам схожу и всё проверю. Будет нужда – обращусь в орден. А ты забирай свою свору и идите куда шли.

«Свора» зарычала, заворчала от такой наглости, застукала дубинками и трещотками. Они сейчас действительно выглядели псами, готовыми броситься и разорвать наглого экзорциста, а заодно и притихшего мальчишку, и лишь гордое молчание лидера, будто крепкие поводки, удерживало их на местах.

– Твои слова обидны и несправедливы, – Грокк был все еще вежлив, но голос уже отдавал сталью. – Скажи, разве церковь избавила луговую общину от ведьмы, что морила детей и калечила скот? Или кто-то из ордена откликнулся на призывы готтенского лесничества, когда еретики поджигали их дома? Или это светочеи и люминархи патрулируют улицы, охраняя покой горожан от темных созданий? Почему же сейчас ты не даешь нам заниматься привычной работой, экзорцист?

Слова были встречены одобрительным гулом и довольно смелыми высказываниями в адрес церкви.

Но Крюгера было не просто свалить обличительной речью.

– Молния тоже иногда попадает в грешника, – хмыкнул он. – Я свое слово сказал. Я сам войду в дом и проверю живущего в нем на причастность к указанным деяниям. Коли ты прав, приму должные меры. Для того и прибыл сюда. Для того и освещен Светом Единым, защищен церковью, орденом и Тригмагистратом. Возьмешь на себя смелость оспаривать их решение?

Мужики с дубьем притихли, поглядывая на старшего. Все же пока они не были готовы выступать против верховной власти Империи, пусть даже и в лице едкого старика. Девочки-совы о чем-то перешептывались, склонившись масками друг к другу. Грокк молча размышлял, разглядывая оппонентов сквозь забрало.

– Будь по-твоему, люминарх Крюгер, – наконец произнес он. – Мы уйдем. Но делай свою работу хорошо, иначе нам придется вернуться.

Он повернулся, лязгая броней, и пошагал к своему коню. Следом потянулись мужики с дубинками, злобно крутя над головой трещотки. Последними ушли сестры Дилан, буквально прожигающие взглядами Максимилиана. Мальчику пришлось даже отступить за спину учителя, до того стало жутко от их немигающих взглядов.

Дверь в мрачный дом оказалась запертой, но у Крюгера в руке появился массивный продолговатый ключ, который он с хрустом провернул в замке. Оглядевшись по сторонам, экзорцист толкнул створку и вошел внутрь. Следом проскользнул Максимилиан, всё еще не понимающий, что происходит.

Дом оказался маленьким и неухоженным, затхлый воздух качал паутину под потолком, а на полу валялись потерявшие цвет тряпки. Крюгер уверенно протопал в конец коридора, убрал в сторону плотный полог и остановился.

В темной комнате, на фоне пыльного окна, стоял худой старик в одних лишь холщовых штанах. Одно плечо торчало выше другого, страшные шрамы по всему телу, кустистая борода и заметные даже под дряблой кожей витые сухожилия. И глаза, круглые, льдистые, абсолютно пустые, словно у мертвеца. Эти глаза притягивали взгляд, и Максимилиан не сразу заметил характерный гостальерский меч с крюком на конце, который старик держал крепко, с профессиональным отлетом для широкого удара сбоку.

– Нильс, – тихо и с неожиданной лаской позвал Крюгер. – Брат, это я, Август!

– Август? – эхом откликнулся старик, его губы растянулись в неловкой улыбке. – Проходи, братец, не стой на пороге.

Меч опустился к ноге, но из худых пальцев не выпал.

Крюгер подошел к Нильсу, приобнял за плечи и посадил на рассохшийся табурет. Осторожно забрал оружие, поставил в сторону. Бросил Максимилиану:

– Посмотри за ним!

И ушел в соседнюю комнату, где загремел ведрами и чугунками.

Максимилиан осмотрелся, привыкая к полумраку. С первого взгляда комната напоминала обычное жилище одинокого старика – грязь, мусор, сырые подтеки по углам. Но чем больше мальчик всматривался, тем больше замечал странных и пугающих подробностей.

То, что он поначалу воспринял как плесень и разводы, оказалось множеством рисунков, буквально покрывающих стены. Точнее, не совсем рисунков, а линий, спиралей, углов и квадратов, нарисованных углем, мелом, нацарапанных чем-то острым. Они наползали друг на друга, пересекались, ветвились и прерывались вдруг. В них не было смысла, хотя местами угадывалась некая системность, последовательность. Чернели длинные зарубки от чего-то острого, тяжелого. Они были всюду, словно старик время от времени пытался прорубиться сквозь собственный рисунок.

А еще тут и там попадались самодельные фигурки, не то уродливых людей, не то всевозможных тварей. Связанные из веток, из кожаных шнурков, вырезанные из древесной коры, из черных корней. Подвешенные, прибитые к стенам, лежащие у окна и в пепле погасшего очага – десятки их, будто разбитая и развеянная игрушечная армия.

Максимилиан бросил нервный взгляд на меч, что лежал неподалеку от старика. Протянул руку, намереваясь убрать оружие подальше.

Пальцы скользнули по гладкой, отполированной кожаной рукояти, в глаза бросилась гравировка на лезвии: девиз гостальеров – «Огонь на лезвии, Свет в сердце», а ниже символ легиона Тригмагистрата – вписанные в круг меч с гардой в виде трехконечной звезды и цифра «девять».

– Ты кто? – вдруг проскрипел старик, повернув голову к Максимилиану.

– Я – ученик господина Крюгера, – откликнулся мальчик, выпрямляясь.

– А, – разочарованно протянул Нильс. – Свежее мясо.

Максимилиан не нашелся, что ответить. Лишь с неудовольствием отметил сходство в раздражающей манере общения братьев.

Старик заерзал на табурете, огляделся, словно соображая, где находится. Вновь поднял скрытое в тени длинных спутанных волос лицо на молодого экзорциста.

Мальчик неуютно поежился, сделал вид, что разглядывает стены.

– Пустой кувшин, – пробубнил гостальер. – Ливер, печень, селезенка… Уже бывал там?

Его палец с кривым ногтем указал на рисунок.

– Где? – не понял Максимилиан.

– «Где, где»… Под кожей мира, в Долине, раздери твои потроха!

И тут мальчик наконец понял, что ему напоминал рисунок на стенах! То был узор Долины Дергалим, рисунок лабиринтов, разорванных, перемешанных и наложенных друг на друга.

– Откуда вы… – начал он и осекся. – Вас тоже учили на экзорциста?

Старик хрипло закашлялся. Максимилиан не сразу понял, что тот смеется.

– В эту яму ведет много тропинок.

Нильс с кряхтением поднялся, опираясь о колени. Добрел до стены, провел шершавой ладонью по доскам.

– Да-да, ямы, тропинки, тупички… Лазы, ловушки, западни. Они считают, что могут скрыться, но их всё равно найдут. Найдут… Те или эти. Придут, приползут, прилетят, – голос старика потускнел, слился в бессвязное бормотание.

Заскорузлые пальцы наткнулись на привязанную куколку из веток, впились в нее, обхватили, словно силясь раздавить. Донесся сухой треск.

– Этот голод подчиняет всех… Амулька-пАА… Ххирса…

Гостальер разжал кулак, посмотрел на ладонь, из которой посыпались палочки.

– Всех сожрут… Всех.

Его слова были бредом выжившего из ума старика, но что-то зацепило в них Максимилиана. Что-то похожее он уже слышал когда-то!

– О ком вы говорите? – осторожно спросил он. – Кто всех сожрет?

– Не слушай его!

Окрик Августа Крюгера раздался так неожиданно, что мальчик подпрыгнул.

Экзорцист появился с наполненным кувшином и чистой тряпицей, почти швырнул все это на стол, выплеснув воду. В несколько шагов пересек комнату, срывая фигурки, швыряя их под ноги. Схватил брата за плечо, тряхнул:

– Хватит! Или мне вырвать твой поганый язык?

Нильс не сопротивлялся, лишь скалился да поблескивал глазами.

– Ступай домой! – гаркнул экзорцист Максимилиану.

– Учитель, я могу помочь!

– Нет! – грубо ответил Крюгер, добавил сдержанно: – Ступай домой, я приду позже. Передай Абе, чтобы приготовила теплую ванну.

Максимилиан покорно поклонился, торопливо вышел на улицу.

– Мушки светлые, мушки темные, – послышался вдогонку голос Нильса. – Мушки в ушки к нам, мушки в глазки к нам…

Шагая по пустынным улицам, мальчик погрузился в размышления. До этой поры ему не приходилось слышать о родственниках учителя, тем более о живом брате, проживающем по соседству. Старый экзорцист, конечно, не самый общительный человек, но уж о подобном мог бы упомянуть хотя бы вскользь.

Впрочем, причина молчания Крюгера очевидна – его брат явно не в себе, к тому же одержим какими-то еретическими образами. Такой родней не хвалятся, скорее даже сторонятся. И то, что учитель до сих пор заботится о Нильсе, говорит лишь об их безграничной любви.

В памяти сами собой всплыли воспоминания о Роланде, утраченном старшем брате. Как они играли в детстве, как им было хорошо в их маленьком доме в Стоунгарде. Роланд порой задирал его, но и защищал тоже, всегда был готов прийти на помощь.

К горлу подкатил горький ком, закололо в груди. Максимилиан силой заставил себя успокоиться, глубоко вдохнул сырой воздух.

Слезы скорби выплаканы, незачем ворошить прошлое. Их обязательно воссоединит Свет, но до той поры нужно держать сердце в целости, а душу – в спокойствии. Темные сущности умеют находить подобные бреши и бить в них прицельно. Для экзорциста подобные слабости – непозволительная роскошь.

Он отмел эмоции, принялся думать, как побороть свой недуг, как справиться с лабиринтами. Где-то на фоне мелькнула мысль о том, что слова старого гостальера вроде бы смутно знакомы, будто уже где-то слышал подобное. Но не стал копаться, были дела поважнее.

Они обложили его так умело, что Максимилиан ничего не заметил до тех пор, пока уже не стало слишком поздно. «Козодои», тьма их забери! Откуда они в этом квартале? Обычно беспризорники не забирались в Цеховой, ремесленники быстро отлавливали воришек и обрывали им уши.

Максимилиан сделал шаг назад, бросил взгляд загнанного зверя по сторонам. Все пути к бегству отрезаны. По левую руку – широкий канал с темной водой, по правую – глухая стена в два его роста. Единственная дорога, по которой он пришел, перекрыта «козодоями». И помощи ждать неоткуда, с тех пор, как перестал ходить паром, здесь почти никто не бывает.

Хорошее место для засады. Плохое место для побега.

– Эй, студиоз! А ну вываливай что есть! И не дергайся, хуже будет!

Пятеро мальчишек. Один совсем мелкий, путающийся в мешковатой одежде с чужого плеча, как настороженный воробей наблюдает со стороны. Трое – примерно ровесники Максимилиана, худые, резкие, прячут в широких рукавах заточки или ножи. Еще один почти взрослый, высокий и длинноногий, в выцветшей легионерской куртке и в покрытой черными вороньими перьями маске. Держится позади, словно командир, цепко подмечая любое движение жертвы.

– У меня ничего нет! – крикнул им Максимилиан, понимая бессмысленность отговорки. – Только дырявая обувка!

Беспризорники засмеялись – алчно, издевательски. Им не было нужды верить на слово, сейчас они всё проверят сами. А после, если заскучают, пустят кровь этому дуралею, что шляется по подворотням в одиночку.

Максимилиан сбросил с плеча сапоги Крюгера, за которыми ходил к сапожнику, начал отступать к каналу. Мелькнула шальная мысль: а не попробовать ли переплыть на другую сторону? Только вот плавать он не умел, да и вода в канале представляла собой холодный и вязкий кисель, в котором то и дело находили вспухшие трупы людей и животных. Даже если не утонет, то наглотается этой зловонной жижи и уж точно подохнет от какой-нибудь заразы. Нет уж, если не удалось сбежать, то надо стоять до конца.

Максимилиан сунул руки в карманы куртки, нащупал деревянные кастеты – два дубовых диска с дырками для пальцев. Драться он не любил, да и особенно не умел, но постоять за себя уже приходилось не раз. Он давно не был тем изнеженным мальчиком из дома Авигнис.

Под смех и улюлюканье Максимилиан принял защитную стойку, схожую с той, что ему когда-то показывал старший брат. И, ожидая атаку кого-то из сверстников, пропустил метко брошенный камень – мелкий «воробей» подло швырнул его издалека.

Удар пришелся в грудь, и молодой экзорцист пошатнулся, закрывая лицо. На него сразу же прыгнули, схватили за одежду, попытались свалить. Он в отчаянии вскинул колено, попав кому-то между ног, замахал кулаками, пару раз кому-то хорошо приложив по лицу. В ответ его ударили его в предплечье, и руку пронзила острая боль. Максимилиан вскрикнул, боднул головой, но тут же получил сильный удар в ухо. Потом чей-то жесткий ботинок врезался ему в голень, и ноги подкосились. Его тут же принялись душить, сдирать маску, тянуть за оберег на шее.

И вдруг всё резко изменилось. Кто-то мощный и стремительный вклинился в драку. Максимилиана сильно тряхнуло, проволокло по грязи, но зато он обрел свободу. Пока поправлял маску, поднимаясь, с удивлением вслушивался в звуки потасовки.

Его спасителей было двое – крепкий, похожий на молодого бычка парень в темно-бордовой кожаной безрукавке и худой мальчишка в сером балахоне с капюшоном, ловко орудующий коротким посохом. И если первого Максимилиан видел впервые, то второй показался ему смутно знакомым.

Потасовка оказалась скоротечной. «Козодои» никогда не дрались просто так, без особенной нужды. И сейчас, отхватив от внезапно налетевших ребят, беспризорники посчитали, что овчина выделки не стоит, отступили, предупреждающе ощерившись ножами.

Парень с посохом бесстрашно засвистел им вслед, просунув пальцы под тряпичную маску. Квадратный крепыш лишь безразлично поводил плечами, словно ничего и не произошло.

– Зря ты их дразнишь, – предупредил Максимилиан. – «Козодои» мстительны.

– Думаешь, отхватить тумаков менее обидно, чем простой свист? – со смехом отозвался парень. – Ой, подожди! Я же тебя знаю! Что-то у нас что ни встреча, то какая-то заваруха!

Максимилиан наконец понял, кто перед ним – мальчишка-гистрион из какой-то театральной труппы. По крайней мере, так он сам когда-то представился. Примерно пару лет назад они действительно встречались при схожих обстоятельствах, дрались плечом к плечу, а потом о чем-то болтали, переводя дух. Парень показался неплохим, с ним даже можно было бы сдружиться. Но он не сказала, где именно выступает, а Максимилиану позже было некогда искать его.

Но пусть лица своего спасителя Максимилиан никогда не видел, он хорошо помнил его имя.

– Грэй, – молодой экзорцист попытался вежливо коснуться пальцами маски, но тут же скривился от острой боли.

– О, да ты ранен! – гистрион склонил голову набок и оттянул пропитанный кровью рукав куртки Максимилиана. – Порез, вроде, неглубокий.

– Давай помогу, – пробасил здоровяк ломающимся голосом, и вдруг стало ясно, что он вряд ли сильно старше своего спутника. – Я умею.

– Это Багр, – представил товарища Грэй. – А ты – Рэкис, верно?

– Верно. Спасибо, – чуть запоздало поблагодарил Максимилиан, наблюдая, как Багр перевязывает ему руку удивительно чистым носовым платком. – Вы очень вовремя.

– Как говорит моя знакомая гадалка: «Всякое благо вовремя, всякая случайность – случается», – Грэй был явно в приподнятом настроении. – А ты чего здесь один ходишь?

– Да вот, – Максимилиан поднял и отряхнул испачканную обувь учителя. – От сапожника иду, решил сократить дорогу. Раньше «козодои» сюда не совались?

– «Козодои»? – переспросил Грэй. – Смешное название.

Это показалось странным, в городе все знали эту шайку.

– Ну да, – Максимилиан потер раненую руку. – Действительно смешно… А вы сами-то тут как оказались?

Грэй быстро взглянул на Багра, будто предостерегая от поспешного ответа. Крепыш кашлянул и отошел в сторону.

– Можно сказать, тоже решили сократить, – наконец ответил парень с посохом.

Это выглядело отговоркой, но Максимилиан посчитал бестактными дальнейшие расспросы.

– В любом случае – огромное спасибо. Только вот отблагодарить вас особенно нечем…

Он полез в свою холщовую сумку, что чудом не слетела во время драки. Где-то на дне, в потайном кармашке, лежало два медяка, припасенные про запас. Чтобы было удобнее искать, вытащил потрепанный самодельный молитвенник – маленькую стопку прошитых листов пергамента, перетянутую кожаным шнуром.

– Что это у тебя? – вдруг заинтересовался Грэй.

– Это? Выписки из Книги Света, основные постулаты, несколько молитв.

– Это твой почерк?

– Ну да, мой.

– Красивый… Послушай, а ты же вроде из церковного интерната, верно? Будущий светлик?

– Верно, из интерната, – кивнул Максимилиан, наблюдая за тем, как внимательно Грэй изучает его записи. – Но я вне духовного послушания, обучаюсь другому.

– Уж точно не драться, – беззлобно рассмеялся Грэй. – Послушай, можешь мне его подарить?

Он показал на молитвенник.

Просьба была странной. Даже если молодой артист умел читать, зачем ему чужие каракули, пусть даже и выведенные старательно? Конечно, настоящую Книгу Света могли себе позволить лишь очень состоятельные горожане, их вручную переписывали в своих кельях скрипторы, обтягивая белой воловьей кожей. Да и молитвенники были в цене, их зачастую подменяли деревянные таблички с сокращенными воззваниями. Но любой, даже неграмотный верующий, легко мог узнать всё нужное в храме, а помолиться и вовсе дома, сделав это искренне и с именем Света Единого на устах.

– У меня есть немного денег, – попытался предложить что-то более полезное Максимилиан. – Сейчас, я найду…

– Здесь есть про то, как не бояться Тьму? – не сдавался Грэй, и в его голосе вдруг пропало всё недавнее озорство.

Именно последнее заставило Максимилиана вытащить руку из сумки и посмотреть собеседнику в глаза.

– Есть, – кивнул он. – Здесь далеко не всё, но я записал основные воззвания и гимны. Вот с этой страницы идут основные понятия, но это так, чтобы не забыть.

– Подари мне его, – вновь попросил Грэй. – Или давай обменяемся. Что ты хочешь?

Рукописный молитвенник был одной из вещей, что Максимилиан мог бы воистину назвать плодом своих трудов. Пергамент мальчик собирал из обрезков в скриптории, записи вёл бессонными ночами и порой просто перечитывал, чтобы через слова уловить новые смыслы и образы.

Но, говоря по чести, к этим страницам он обращался всё реже и реже. Грубая работа экзорциста не располагала к пространным размышлениям, да и весь текст уже знал наизусть. Молитвенник оставался просто важным артефактом его новой жизни, вехой взросления, немногочисленной личной вещью, коих у последнего из рода Авигнис осталось очень немного.

Но та помощь, что оказал Грэй с товарищем, пусть и была банальной, тронула Максимилиана до глубины души. Что стоило этой парочке просто пройти мимо? На улицах Ноиранта каждый день кого-то грабят, насилуют и убивают. А тут – не побоялись численно превосходящих «козодоев», вступились. Возможно, спасли ему жизнь.

Соразмерна ли цена между помятым пергаментом и редкой ныне человеческой добродетелью?

– Бери, – Максимилиан протянул молитвенник. – Взамен ничего не нужно.

– Спасибо! – Грэй с благодарностью принял подарок, торопливо убрал за пазуху, будто кто-то мог уличить его в непотребном. – Он мне на самом деле нужен.

Возникла неловкая пауза, которую артист сам и прервал:

– Наверное, тебе пора идти, – скорее утвердил, чем спросил он. – Смотри, вон там, между бревен, есть лаз. Выйдешь прямо за кузней. Хочешь, Багр тебя проводит?

Максимилиан бросил взгляд туда, куда указал собеседник. Так вот как они тут оказались!

– Я найду, спасибо, – и добавил, поддавшись порыву. – А где вы выступаете? На рыночной? Или на Почтовой площади?

Грэй усмехнулся, качнул головой.

– Пока не до выступлений.

– Жаль. Я бы посмотрел. И друга привёл, он тоже любит уличных артистов!

– У нас выступления такие, особенные… Вряд ли тебе понравятся.

Тут Багр, находившийся все это время в конце улицы, начал подавать Грэю какие-то знаки, и тот заторопил Максимилиана:

– Всё, иди! У нас тут кое-какие дела остались.

– Да, уже ухожу. Свет вам!

– И тебе… Свет.

Максимилиан закинул сапоги учителя на плечо и пошагал к указанному лазу. Как услышал за спиной торопливые шаги – обернулся удивленно.

– Хороший ты парень, – вполголоса произнес догнавший его Грэй. – Прими совет – уходи из города. Чем быстрее, тем лучше. Иди на юг.

– Почему? – нахмурился ученик экзорциста. – Что-то должно случиться?

Мальчик-артист замялся, ответил уклончиво:

– Просто поверь – уходи, здесь скоро совсем плохо станет. Я и так не должен… – он сам себя прервал, хлопнул Максимилиана по плечу. – Звезды сойдутся – еще увидимся! Бывай, Рэкис!

И убежал к товарищу. Озадаченный Авигнис проводил его взглядом и пошел своей дорогой.

Нож «козодоя» все же сделал свою грязную работу – на следующий день рана воспалилась, и Максимилиан несколько дней лежал под вонючими травяными примочками, изнывая от ломоты и жара. Время разбилось на череду серых болезненных часов, сменяемых дурными снами, хороводом навязчивых образов и мыслей. Баба Аба исправно меняла повязки, поила отварами и пихала в рот грубую зерновую кашу. Сетовала, что Максимилиан шибко болезный для нонешних времен, и что дел у нее своих хватает, кроме как просиживать юбки подле нерадивого оболтуса. То и дело наведывался Цапля, которого строгая сиделка не пускала на порог, потому он стучался в окно и оставлял на подоконнике кислые дикие яблоки и ломанное овсяное печенье.

Учитель заходил редко, справлялся о здоровье да наказывал не лежать без дела, повторять Слова и составлять Каноны.

Но как-то раз мальчика посетил вовсе неожиданный гость.

– Здравствуйте, Рэкис.

Максимилиан вздрогнул и отлип от окна, в которое пялился от скуки. Охнул, торопливо натягивая маску и одергивая мятую рубаху. Пригладил торчащие вихры, запоздало пытаясь придать себе достойный вид.

– Здравствуйте, Шарлотта, – наконец выдохнул он, сделав приветственный кивок.

Девушка стояла в дверном проеме, нежная, воздушная, и вся словно светилась на фоне потемневших деревянных стен. Серый дневной свет не мог заглушить небесно-голубой цвет платья, золото вьющихся волос, алые пуговицы на рукавах. Лицо девочки прикрывал золотистый платок, и, наконец, можно было увидеть ее глаза – огромные, синие-синие!

Максимилиан с трудом заставил себя выплыть из бирюзовой глубины, торопливо предложил, указывая на одинокий стул у небольшого стола.

– Проходите, присаживайтесь!

Шарлотта сделала легкий книксен и вошла в комнату. Только сейчас Максимилиан заметил маленькую корзиночку в ее руках.

– Уютно у вас, – заметила племянница судьи Артариуса, будто находилась не в скромной комнатке ученика экзорциста, а в доме высокородного.

Двигалась она удивительно плавно, будто плыла. За ней тянулся нежный цветочный аромат, который хотелось вдыхать полной грудью, хотелось запоминать. Шарлотта была настолько красивой, что хотелось любоваться не отрывая глаз, и, вместе с тем, она порождала чувство глубокого смущения, смятения.

Шарлотта что-то спросила, и мальчик прослушал вопрос, очарованный ее пленительным образом.

– Прошу прощения? – моргнув, переспросил он.

– Я принесла вам домашний сыр и фруктовую пастилу, – девочка качнула корзинку на пальцах и поставила на пыльный подоконник. – Дядюшка сказал, что вас ранили, так я сразу напросилась с ним к господину Крюгеру. На вас правда напали разбойники?

Максимилиан вряд ли стал бы называть шайку беспризорников разбойниками, но уж очень заразительный огонь блестел в глазах девочки.

– Можно и так сказать, – ответил он, потупив взгляд.

– Расскажите! – с любопытством потребовала Шарлотта. – Должно быть, это страшно и волнительно!

Мальчик покрылся испариной. Какую историю тут можно рассказать? Ничего героического он не совершил, но уж очень хотелось произвести впечатление на девочку. И пусть он не имел привычки врать, но кто его осудит, коль сейчас чуть приукрасить рассказ? Исключительно для удовольствия Шарлотты, конечно же!

– Я шел по дороге, – начал он с хрипотцой. – Тут они вышли… Тоже… На дорогу.

С ужасом понял, что слова застревают в горле, будто бурелом на проселке. Он так старался понравиться, что перенервничал, заболел косноязычием!

Шарлотта терпеливо ждала, изучая глазами Максимилиана. От этого взгляда мальчик смешался еще больше!

– Их было много, а я один, – продолжил мальчик, ощущая, как краснеет. – Мы дрались, а потом один ударил меня ножом.

Он коснулся пальцами рукава, под которым скрывалась тугая повязка.

– Ножом? – с удивлением переспросила Шарлотта.

Максимилиан растерянно пожал плечами:

– Ну да, ножом.

– А у вас были при себе меч или кинжал?

– Нет, не было, – ответил мальчик, умолчав про кастеты, оружие простолюдинов, вовсе не подобающее высокородному.

– У мужчины должно быть при себе оружие, – наставительно прокомментировала Лотти. – Капитан Этекс, добрый друг нашей семьи, говорил, что мужчина должен уметь клинком отстаивать свою честь, честь дамы и Империи. Его племянники, к примеру, с младых ногтей обучаются военному делу и фехтованию. Вы умеете фехтовать, Рэкис?

– Нет, не умею, – нехотя признал Максимилиан. – Но мой старший брат обучался в Имперской военной Академии, он показывал мне выпады, удары. Если бы я остался дома, в Стоунгарде, то тоже носил бы меч.

– Ой, простите за бестактность, – Лотти прикрыла рот тонкими пальцами. – Я не хотела смутить вас. Конечно, вы не умеете фехтовать! Вы же обучаетесь более тонкому, духовному ремеслу. Оно не менее важно и благородно.

– Я могу за себя постоять! – протестующе ответил Максимилиан.

Вышло немного грубовато.

А в памяти всплыли клинок, по самую рукоять вошедший в живот Годвена, и падающее в пропасть у Карнизов тело. И его, Максимилиана, пальцы, дрожащие и бледные, секунду назад сжимавшие рукоять кинжала.

Не было в убийствах ничего благородного, лишь грязь и отвращение.

Лотти заметила произошедшую в нём перемену, сказала миролюбиво и ласково:

– Нисколько не сомневаюсь в вас, милый Рэкис, – её глаза улыбнулись. – Не обижайтесь на меня, на меня нельзя обижаться. Я, порой, бываю ужасно несносной и лезу не в своё дело, но не по злому умыслу, а таков уж мой характер, ничего поделать не могу.

Тут уже Максимилиану пришлось убеждать девочку, что вовсе он не обижается, а сама она – сама добродетель, светлая и хорошая.

– Дорогой Рэкис! – рассмеялась Шарлотта. – Необычайно лестно, что в ваших глазах я такая. Смотрите, привыкну к похвалам.

– Привыкайте! – горячо заявил Максимилиан, ощущая, как часто забилось сердце. – Не могу говорить о вас в ином ключе. И другим не позволю.

Девочка вновь рассмеялась, а потом склонила голову набок, будто раздумывая. Сказала с лукавой хитринкой:

– Ох, не пожалеть бы вам о своих словах.

– Не пожалею.

Она вдруг выпрямилась, вскинула вверх руку с невидимым мечом, звонко спросила сквозь улыбку:

– Согласны ли вы, благородный Рэкис, стать моим рыцарем чести?

Максимилиан с радостью принял её игру, понимая, что до глубины души серьезен в своих словах.

– Согласен!

Рука девочки опустилась, и она торжественно сказала:

– Отныне вы – мой рыцарь чести! Будьте готовы днём иль ночью прийти на мой зов, защитить мою честь или жизнь!

– Буду! – гордо заявил Максимилиан, мысленно мечтая, чтобы шанс проявить себя выпал как можно быстрее.

Шарлотта запрыгала на месте, захлопала в ладоши. Воскликнула:

– Рэкис, вы удивительный!

У мальчика от счастья дух перехватило.

Они общались ещё час или два – счёт времени был утерян. Девочка живо интересовалась жизнью и учебой Максимилиана, что мальчику льстило. Его, в свою очередь, восхищал кругозор Шарлотты, её зрелые суждения о самых разных вещах, о большинстве из которых он сам имел лишь поверхностное представление. Лотти легко перескакивала с разговора о танцующих мраморных куклах мастера Чатека, пропавшего без вести при падении столицы, на таинственных шелкопрядов, ревностно оберегаемых правителями Империи Шингрей, с жития Первых Пророков – на обсуждение последних новостей.

Что ещё понравилось Максимилиану, так это скромность девочки. Несмотря на свои потрясающие знания, она каждый раз отмечала, что всему обязана родителям, не скупившимся на её обучение, и Обществу Светлых Дев, собравшему самых благородных и благочестивых дам.

С Шарлоттой было удивительно легко и волшебно. Тем тяжелее был миг, когда в дверях появилась баба Аба и в своей сварливой манере сообщила, что судья Артариус собирается уходить, и что юной госпоже не пристало задерживаться дольше, чем полагают приличия.

– Вы – необычный человек, Рэкис, – напоследок сказала Шарлотта, коснувшись руки мальчика. – Я очень рада нашему знакомству.

Максимилиан готов был воспарить от счастья, ответил с чувством:

– Я тоже очень рад! Скажите, что мы ещё увидимся!

– Конечно, увидимся, – рассмеялась девочка. – Вы ведь теперь мой рыцарь чести.

И упорхнула за дверь, оставив мальчика в разом потемневшей и подурневшей комнатке.

На следующий день Крюгер строго осмотрел мальчика и нашёл состояние ученика удовлетворительным. Максимилиан и сам чувствовал себя хорошо, всё еще пребывая под впечатлением от посещения Шарлотты. Рана почти не беспокоила, напоминая о себе лишь при неосторожном движении.

Пока он шёл на поправку, ситуация в городе ухудшилась. Из-за новой вспышки червивой лихорадки власти закрыли два квартала, запретили брать воду в колодцах и прудах у западной стены. Зловонное дыхание Лунных Пустошей принесло кровяной дождь, придавший домам и улицам вид кошмарных скотобоен, а вместе с туманом на улицы выползли призраки-паразиты, разом прибавив работы Ордену Фурадор.

Ворота Ноиранта теперь закрывались не только по ночам, но и днём, оставляя для выхода наружу хорошо охраняемую дверь. Дороги всё равно были пусты, а редких беженцев, что ещё приходили с севера, сразу отправляли попытать судьбу на юге, либо, если их вид уже мало походил на человеческий, расстреливали из арбалетов. Ходили слухи о «чумном сеятеле» – неуловимом разносчике заразы, нечестивом слуге Тьмы, оставляющем в городе семена болезней. Кто-то называл таковой худую сгорбленную старуху в платке из вереска, кто-то – худого мужчину с сухой ногой, кто-то – плачущего ребёнка с гноящимися глазами. Дня не проходило без драк и поножовщин из-за того, что сосед подозревал соседа, родственники обвиняли друг друга в наведении сглаза и порчи, а в кривом юродивом видели порождение Пустошей. Стража всюду не успевала, и потому чаще торжествовала уличная правда, не знающая ни разума, ни пощады.

Несколько раз и Максимилиан становился целью придирчивых проверок самодеятельных патрулей. Пока что от необдуманных действий их останавливали медная орденская фибула и пергамент с указом экзарха Сервия о назначении названного Рэкиса на послушание к люминарху Крюгеру. Однако было заметно, как с каждым днём добровольные охотники на «тёмных» становились всё злее и нетерпеливее. Должно быть, сломался в горожанах тот кажущийся нерушимым стержень, которым когда-то славился пограничный Ноирант, переживший ни одну вражескую осаду. Подточили его страх, подозрение и ненависть.

Работы оказалось действительно очень много. Ещё недавно Церковь вызывала экзорцистов в самых тяжелых случаях, но редкий день обходился без визита очередного светочея, которому за прошедший день приволокли в приход пару, а то и пяток одержимых. В таких случаях Крюгер посылал разбираться Максимилиана, благо всё можно было решить читкой Канона, без погружения в Лабиринт. Сам же учитель, как и полагалось настоящему главному городскому экзорцисту, брался за самые сложные дела, в одиночку уходя во мрак города и возвращаясь бледным подобием собственной тени.

Максимилиан поначалу боялся, что не справится с таким потоком работы, но в какой-то момент он вдруг понял, что готов к такому противостоянию, что уже так часто превозмогал лишения и боль, что куда как быстрее адаптировался к трудностям. Если на свой первый самостоятельный обряд он шёл, будто поджавший хвост щенок, боясь показать свой страх, то к концу дня увидел, какими глазами на него смотрел служитель Церкви. Не как на щенка – а как на самого бесстрашного волкодава, который сумел собраться, войти в круг к тёмной твари и просто сделать свою работу.

И тогда Максимилиан успокоился, поборол страх. После пятого или шестого удачного обряда наконец уверовал, что не совсем пропащий, что уж с самыми простыми паразитами справиться вполне способен.

Мечтательно подумал, как бы сейчас смотрела на него Шарлотта? Гордилась бы им? Похвалила бы?

А может… Может даже позволила взять себя за руку!

Так продолжалось несколько дней. А потом судьба вновь поставила окрылённого мальчишку на место.

Девочку привели после вечернего молебна, тихую и покорную. Максимилиан, голодный, но довольный собой, как раз собрался перекусить нехитрыми подношениями, когда его позвал светочей.

В комнате для обряда – глухой полутемной келье с мутными медными зеркалами и жесткой циновкой на полу – всё еще стоял тяжёлый дух человеческого естества и дешевых лампад. Максимилиан не обращал внимания, уже привык. Поправив маску с вложенным листом мяты, примерился к несчастной.

Девочке лет шесть или семь, взгляд стеклянный, вид измождённый. Судя по длинным бурым пятнам, проступающим сквозь грубую ткань платья на спине, родители пытались самостоятельно изгнать тёмную сущность, не гнушаясь методами. Светочей привычно забубнил воззвание к Свету, зажигая лампады. Максимилиан поинтересовался у застывших в углу отца и дяди девочки о признаках одержимости. Ответ был предсказуем – внезапное буйство, чужие голоса, корчи, пожирание крыс и насекомых. Сорвала с матери личину, сломала себе четыре пальца на руках, а глаза, то попеременно, то оба разом, становились большими и желтыми, как у совы. Сказали, что мерещится домочадцам в тенях, пугая и царапая, что не даёт спать, выталкивая невидимыми руками с кроватей.

Вкупе признаков оказалось чуть больше обычного, но ничего неожиданного Максимилиан не усмотрел. Велел привязать девочке руки и ноги, надеть на неё приготовленный амулет Света Единого. Сам обновил пентагему на полу, зажёг свечи, выложил самоцветы. Не нарушая требований учителя, положил между собой и одержимой полешку-окарину. Ощущая сосущий под ложечкой голод, поспешно начал Читку.

Слова лились единым речитативом, вибрируя под потолком и в огоньках лампад. Девочка чуть дернулась, но больше никак не отреагировала, всё также оставаясь безучастной. Максимилиан, озадаченный реакцией, сменил Канон, стараясь вызвать тёмную сущность на поверхность, бросил в девочку горсть соли с серебром.

Ничего, лишь какое-то слабое, бледное эхо, что вполне могло сойти за отзвук Слов в душе девочки.

Впрочем, подобное молодой экзорцист тоже уже видел и не раз. Такое случалось, когда никакой одержимости не было, а мнимый «несчастный» всё выдумал, стремясь по каким-то причинам привлечь к себе внимание. А бывало, что дети слишком заигрывались в «духа-экзорциста», слишком вживались в роли, сами начинали верить в вымысел, вели себя соответственно.

И здесь бы остановиться, отправить всех троих к светочею на покаятельную молитву, но Максимилиану что-то не давало покоя, что-то ему не нравилось.

Он вновь сменил Канон и начал уходить глубже, где в долине Дергалим был соткан Лабиринт девочки.

Её мир явился бесхитростным и лоскутным, угасающим в наступающей серой хмари. Плутать пришлось недолго, девочка ещё не успела усложнить свой лабиринт, запутать его смыслами, желаниями и страхами. Её душа мерцала слабым светлячком в объятиях тёмного паразита, свернувшегося вокруг кольцами.

А тварь словно знала, что Максимилиану не пройти к ней, не прорваться, что его недуг будет посильнее строгого ошейника, впивающегося шипами в хрипящее горло. Пока экзорцист корчился от боли, пытаясь проползти ещё хотя бы один шажок, паразит медленно пожирал светлячка, поглощал неторопливо, как медовое яблоко, укус за укусом.

Лабиринт исторг Максимилиана прямо на липкий каменный пол. Пока перепуганный светочей приводил в чувство упавшего, пока тот пьяной походкой ковылял к одержимой, одеревеневшими губами пытаясь произносить Слова, всё было кончено. Отец и дядя молча завернули бездыханное тело девочки в тряпицу, также молча ушли, оставив Максимилиана взирать на опустевшую циновку.

Слава Свету Единому, они были последними в этот день. Максимилиан не смог бы вытащить уже никого, даже самого простого паразита – он вновь утонул в своём бессилии, его вновь придавило отчаяние. А когда наступило утро и двери обители открылись, он, измученный бессонницей и самокопанием, пошёл не домой отдыхать, а в библиотеку.

Он наконец сломал в себе последнюю преграду. Обратного пути не было.

Библиотека встретила Максимилиана привычной тишиной и прохладой. Казалось, что она существует вне времени и пространства, в стороне от бушующих за стенами страстей, ужасов и смерти. В этом отстранённом мире непрочитанных книг хотелось остаться навсегда.

На входе ему встретился смотритель Болан, вычищающий из подсвечников старый воск.

– Чего ты в такую рань, мальчик? – ворчливо спросил старик, подслеповато прищурившись. – У тебя нет работы?

– Моя работа здесь, господин смотритель, – грубовато ответил Максимилиан, не имея сил придумывать что-либо более вежливое.

Пришло запоздалое понимание, что его сейчас просто выставят за дверь. Но старик промолчал, изучая взглядом юного фурадора. Потом что-то пробормотал под нос и вновь вернулся к своему занятию.

Максимилиан благодарно кивнул и направился между стеллажами по знакомому маршруту. Но вместо того, чтобы свернуть в привычный закуток, прошел в другую секцию. Замер, настороженно оглядываясь по сторонам. Боялся зря: кроме него и шаркающего вдалеке Болана в библиотеке не было ни души.

Мальчик поднял маску и сделал шаг в темноту между полок. Здесь не горели лампады, и вход в эту секцию для посторонних крайне не приветствовался. Но свет Максимилиану был не нужен – он давно приметил нужную книгу.

Пальцы заскользили по шероховатым кожаным переплетам, ощущая выпуклые абрисы букв и символов. Шевеля губами, про себя отсчитал пятый корешок в нижнем ряду, потянул. Должно быть, книгой очень давно не пользовались – пальцы заскользили по толстому слою пыли, жалобно треснула переплетная нить. Испугавшись что-нибудь испортить, Максимилиан ухватился двумя руками и вытащил-таки толстый фолиант, туго перетянутый ремнем.

По спине пробежал холодок. Молодому экзорцисту показалось, что он всё сделал слишком шумно, вёл себя слишком подозрительно, что сейчас заявится смотритель и застигнет его за недопустимым занятием, сдаст мастеру Крюгеру, а то и самому экзарху! И тогда его точно выгонят, а то и чего похуже!

Проклятая книга никак не хотела залезать под куртку, словно специально цепляясь за завязки и пуговицы.

Силой запихнув драгоценный фолиант за пазуху, Максимилиан выпрямился, запахнулся. Выскочил в коридор и с поддельным спокойствием направился к выходу. Поборол желание пробежать мимо Болана, но с бьющимся сердцем сдержался, даже хрипло пожелал хорошего дня. И уже на улице слетел с крыльца, застучал каблуками в сторону дома, моля, чтобы не встретить никого из знакомых.

Учителя дома не было, а холодный камин говорил о том, что ночью он тоже не возвращался. Баба Аба лишь мельком взглянула на уставшего Максимилиана, ничего не сказала про натекшую с ботинок грязь, кратко сообщила, что каша на кухне ещё горячая.

Когда осоловевший от сытой неги мальчик наконец добрался до своей комнаты, физически ощущая притяжение кровати, силы почти покинули его. Буквально усилием одной лишь воли он заставил себя вытащить из вороха сваленной одежды книгу и засунуть её под матрас, завалившись следом. На губах еще горчил «бессонный» отвар, а Максимилиан уже проваливался в темноту, смежив веки. Последнее, что мелькнуло в сознании – выпуклые буквы на серой коже, складывающиеся в название украденного фолианта: «Афлаххаметон».

Дни превратились в плотный поток повторяющихся дел и событий. Каждое утро Максимилиан ходил в церковь и помогал светочеям. Его уже узнавали, начали уважительно называть «господином». Если получалось, то вечером молодой фурадор шёл домой, но если задерживался, то приходилось оставаться на ночь, чтобы не испытывать судьбу на погрузившихся во мрак и ужас улицах. Когда же добирался до резиденции Крюгера, то его ждали поручения учителя, домашние заботы и подготовка к грядущим обрядам.

За неделю у него на руках умерло ещё несколько человек, пару из которых, наверное, можно было спасти, будь мальчик чуть опытнее. Эти смерти Максимилиан переживал не так сильно, как гибель первой девочки, но всё же на время выпадал из колеи, кусая губы до крови под защитой безразличной маски.

Раза три он упускал паразитов, от усталости не успевая среагировать на их бегство. Слава Свету, измученные им твари не набрасывались на присутствующих, а торопливо ретировались, растворяясь в тенях.

Один раз слабосильная на вид старушка, которую не стали привязывать к полу, выбила зубы своему родственнику и отбросила Максимилиана так, что он потом долго слышал звон в ушах и морщился от рези под ребрами.

Пока отлучался до ветру, кто-то украл один из самоцветов, выгоревшие защитные четки и ритуальные свечи.

Ещё было много мнимых, полубезумных, помутившихся разумом. Обычно таких отсеивали светочеи, хорошо знающие свою паству, но порой некоторые проникали на обряд. И тогда Максимилиану приходилось раз за разом талдычить Читку, меняя Каноны и ломая голову, как спасти бьющегося в тяжелом припадке человека, в котором никак не получается обнаружить тёмную сущность.

А потом он шёл домой. И город представлялся ему одним из одержимых, таким же грязным, опустившимся, непредсказуемым и опасным. Здесь мухи роились над мертвецами, стража колола пиками холерного, вырвавшегося из-за черных лент, в окнах брошенных домов шевелилось что-то нечеловеческое, а любой встречный мог всадить нож в спину, позарившись на старые сапоги.

Дни Ноиранта были сочтены, и это было видно невооружённым глазом.

Отдушиной в этой мрачной атмосфере для Максимилиана стала Шарлотта, грёзы о которой постоянно витали в голове. Но катастрофически не хватало времени на встречи, не было возможности даже набегом навестить дом судьи. Единственное, что смог себе позволить Максимилиан, так это попросить Цаплю отнести по указанному адресу корзинку гостинцев, которые он тщательно собирал из подношений. Цапля просьбу выполнил, но сказал, что больше не пойдёт – Шарлотты он не увидел, но от дверей его шугнул какой-то молодой хлыщ в алой бархатной личине и с рукой в белой перчатке на рукояти узкого клинка. «Торчал там, как палка из навоза», – возмущённо сообщил друг. – «Нашего возраста, из благородных. Похож на тощего эквита».

Эта новость расстроила Максимилиана, в сердце закралась ревность.

Но какова была его радость, когда, вернувшись домой в один из дней, обнаружил на столе в гостиной пакет для «господина Рэкиса» с печатью Артариуса. Внутри бумажного свертка обнаружилась небольшая записка, пахнущий цветочной водой, со строчками, выведенными аккуратным девичьим почерком.

«Моему рыцарю чести Рэкису. Будьте смелым. Молюсь за вас. Шарлотта», – говорилось в записке, и это были самые чудесные слова, что слышал Максимилиан за последние дни.

Усталость словно рукой сняло. Окрылённый, мальчик готов был выпорхнуть в окно, бежать, не чуя ног, наплевав на любые приличия, заявиться в гости к судье. Готов был на всё – лишь бы увидеть Лотти, сказать, глядя в глаза, что очень рад её подарку, что безмерно счастлив быть её рыцарем!

Уже выбежав на крыльцо, он чуть не столкнулся с двумя угрюмыми доброделами, ведущими под руки сгорбленного Крюгера. Во время одного из обрядов тому вдруг стало плохо, пошла носом кровь и ноги перестали держать. Максимилиан помог проводить учителя в спальню, по зычному приказу бабы Абы приволок медный таз с водой и стащил с люминарха верхнюю одежду и обувь. После чего в довольно грубой форме был послан Крюгером, который вполне пришёл в себя и скрипучим голосом возвестил, что умирать не собирается. Баба Аба, которую, несмотря на страшные угрозы, главному экзорцисту так и не удалось выставить за дверь, отослала ученика восвояси, сама занялась травяным варевом, пропуская мимо ушей колкости Крюгера.

Само собой, в тот вечер покидать дом Максимилиан не посмел. Как и в следующие дни кажущейся бесконечной недели.

А потом его интерес полностью поглотил «Афлаххаметон», изучаемый в мистических сумерках приглушённого света.

Считалось, что текст принадлежал перу Эброна, одного из Первопророков, возвестивших о божественной сути Света Единого. Бывший торговец, алхимик, раб, позднее – великий сподвижник, мыслитель и оратор, Эброн являлся самой спорной фигурой церковного пантеона. На его век выпала тяжелая доля странника, затерявшегося среди чужих народов, и, должно быть, это определило его противоречивую философию. Он успел написать несколько монументальных трудов, большинство из которых легли в фундамент нынешней церкви, но некоторые, как считалось, до сих пор укрывались от посторонних глаз ревностным Тригмагистратом. И теперь, читая «Афлаххаметон», Максимилиан понимал почему.

То была хрестоматия, составленная для послушников Ордена Радиус, будущих инквизиторов, отвечающих за расследования внутри церкви и дознание по делам тёмных практик. Для всех прочих послушников тексты «Афлаххаметона» считались излишними и даже вредными. Ну зачем, скажите, экзорцисту знать, как призывает духов шаман нагов? Зачем гостальеру языческие мифы и сказания? Кому ещё, как не инквизитору, необходимо разбираться в сортах ереси?

В иных обстоятельствах Максимилиану эти знания никогда бы не пригодились. Никогда бы он не стал нарушать установленные правила, рискуя навлечь на себя опасное внимание поборников чистой веры.

Но им двигали благие намерения. Он должен закончить обучение и получить жетон фурадора. Но как это сделать, если проклятый недуг раз за разом перечёркивает все его усилия? Разве не были опробованы все имеющиеся средства? Разве не обращался он к старшим товарищам? Разве недостаточно молился Свету?

Нет, Максимилиан не собирался покорно принимать судьбу. Не для того родные пожертвовали собой, чтобы он сдался на полпути.

И тогда отчего-то вспомнился разговор со смотрителем маяка Джайном. Вспомнилась беседа с проводником Ануком. Вспомнились слова безумного Нильса Крюгера.

Свет и Тьма – суть одного явления, говорили они. В мир духов существует несколько путей. И раз не получается пройти по проспекту, быть может, получится прошмыгнуть подворотнями?

Решение настигло вдруг, посреди ночи, сковав ужасом и нетерпеливым предвкушением.

Если он не может попасть в Долину путём Света, то, быть может, сможет дорогой Тьмы? Ведь разве не тёмные сущности наделили его этим проклятием? Быть может, именно здесь таится ключ к решению проблемы?

Конечно, не было и речи рассказать о подобном учителю, да вообще кому бы то ни было. За такое могли не просто выгнать из Ордена, но и запросто отправить на костёр. Нет, нельзя вовлекать в авантюру кого-то ещё, это только его выбор, его ответственность.

Решиться было непросто, но, сделав первый шаг, Максимилиан уже не мог остановиться. Он жадно вчитывался в старинные тексты «Афлаххаметона», пытаясь собрать крупицы полезных знаний.

Пожелтевший пергамент трещал под пальцами, каллиграфически выведенный текст складывался в пугающие и волнительные видения, унося Максимилиана во времена властвования древних богов. Со страниц вылезали люди-моллюски кэй-кэй с их мерзкими таинствами перевоплощения, ползучий демон ночного тумана Авсарлаг, бледные и слепые обитатели подземелий сохоры, вечно гниющие останки богов-ямалиан[19] на далёком Афлаххаме.

В том мире не было Света, но и Тьмой он себя не считал. Он жил и дышал по своим законам, не был однородным и однозначно враждебным. Здесь мешались верования и культы, боги и демоны, весь этот кошмарный бульон изменялся, вылезал наружу порой самыми неожиданными формами. Тут наравне существовали кровавые жертвоприношения и танцы цветов, ритуальный каннибализм и «заговор облаков», живые и мертвые. Мир не делился на плоть и душу, то были лишь расходные материалы одной бесконечной системы. Но самым удивительным было отношение всех этих кэй-кэй, нагов, саалов и прочих иноверцев к одержимости – они не видели в том ничего плохого, зачастую специально призывали иную сущность для помощи в делах. Сами духи, что тут назывались «уло»[20], могли нести как зло, так и добро, быть могущественными или бесполезными, умершими предками или неведомыми существами из иных пространств. Так и местные жрецы, шаманы – ульины – могли быть как «байаме» – светлыми лекарями и защитниками, так и «мейрани» – чёрными колдунами, наводящими порчу и болезни.

Увы, автор «Афлаххаметона» не имел цели создать учебник или хотя бы путеводитель по колдовским практикам. Язык Эброна был тяжеловесен, иносказателен, многое приходилось додумывать, читая между строк и продираясь сквозь пышные эпитеты.

Однако Первопророку удалось главное – он показал, в каком направлении нужно идти. И этот новый шаг вновь бросал вызов страхам и сомнениям Максимилиана.

Чтобы разобраться во всём до конца, ему нужен проводник на ту сторону. Если не учитель, то хотя бы тот, кто поможет продвинуться чуть дальше. И если речь не шла о томящихся в казематах еретиках, то хотя бы о ком-то достаточно безумном, чтобы не бояться говорить на подобные темы. О том, кто не станет задавать лишних вопросов и кто не сдаст инквизиторам на расправу.

Задача стояла нетривиальная, если не сказать невозможная. Но всё же Максимилиан ухватился за свою идею Он надеялся, что у него как раз есть такой человек на примете.

Его разбудил посреди ночи неистовый стук в окно. Максимилиан подхватился на кровати, не сразу сообразив, что за шум. Нацепив маску, схватив утащенный с кухни нож, прошлёпал босыми ногами к подоконнику.

– Эй! Рэкис! Это я! – раздался знакомый голос.

Максимилиан покосился на охранный амулет, но тот равнодушно постукивал о притолоку. Открыл окно, спросил недовольно:

– Цапля, ты знаешь, какой сейчас час? Мне с самого утра нужно быть на Арсенальной…

– Да хрен с ней, с твоей работой! – возмущённо воскликнул друг. – Рэкис! Их сейчас казнят!

Цапля выглядел грязным и помятым. Волосы торчали колтуном, на маске темнели бурые пятна засохшей крови, рукав куртки висел на длинных нитках.

– Что случилось? – встревоженно спросил Максимилиан.

– Они Лиму схватили! И Бурундука!

Лима и Бурундук – ребята из Пристенка, уличные друзья Цапли. Хорошие, лёгкие, весёлые. Лима, самая старшая, трудилась прачкой на каналах. Бурундук – сирота, мелкий и подвижный парень с заразительным смехом, промышлявший сбором шишек и ягод в лесу.

– Кто схватил? – не понял Максимилиан.

– Грокк со своими ублюдками, – Цапля махнул своей длинной ладонью в темноту. – Ворвались в дом, всё перевернули. Угря дубинами помяли. Схватили Лиму и Бурундука, мол, «тёмные» они, отродья, мор насылают, колдовство творят чёрное. Быстрее, Рэкис, умоляю!

– Сейчас!

Максимилиан метнулся в комнату, схватил сохнущую на лавке одежду. Засовывая ноги в штанины, спросил:

– Только я-то чем могу помочь?

– Ты же орденский! – всплеснул руками Цапля. – Ты над ними всеми выше, твой голос – считай, голос Тригмагистрата.

Максимилиан лишь с сомнением хмыкнул – для местных Тригмагистрат давно стал чем-то призрачным и несущественным, каковым станет и «голос» какого-то мальчишки-экзорциста без жетона.

– Давай твоего учителя поднимем! – Цапля будто сам всё понял. – Объясним ему всё. Неужто не вступится за невинных?

– Нет его, с вечера не вернулся, – бросил Максимилиан, запахивая куртку.

Огляделся, размышляя, что взять с собой. И тут же сам себя осадил – что есть у него такого, чтобы дать отпор вооружённым до зубов фанатикам?

Он засунул за пояс нож, туда же прицепил кисет с самоцветами, хотя их категорически запрещалось брать куда-либо ещё, кроме обряда.

– Давай, быстрее! – взмолился Цапля. – Наши остальных собирают! Авось, отобьём!

Они бежали по тёмным улицам, мимо сгорбленных теней и мёртвых домов. В какой-то момент Максимилиан начал отставать, морщась от боли в спине и слушая своё оглушительное дыхание в маске.

Выскочили на небольшую площадь, где уже собирались люди. Цапля сразу бросился к кому-то знакомому, а Максимилиан остался осматриваться и переводить дыхание.

Сюда пришли почти все ребята из Пристенка – разных возрастов, накрученные, злые. Было и несколько взрослых, мрачных и напряжённых.

Напротив, возле глухой стены, расположилась разношёрстная компания, подсвеченная коптящими факелами. Могло показаться, что друзья Цапли загнали их в тупик, однако всё было совсем не так – скорее, Грокк собрал зрителей для своего представления.

Именно он первым бросался в глаза – рослый мужчина в светлых доспехах, гордо восседающий на коне. Ни дать ни взять, имперский полководец перед покорёнными язычниками.

Тут же виднелись и сёстры Дилан, издалека похожие на сиамских сов. Холодные, бесстрастные, пугающие ничуть не меньше своего предводителя.

Но основное действо происходило за их спинами. На длинной телеге, будто на импровизированном помосте, два здоровяка в алых масках удерживали связанных и избитых мальчика и девочку. Лима и Бурундук – а это были именно они – были без масок, на их непривычно открытых лицах читались ужас и боль. Рядом стоял худой мужчина в грязной рясе светочея и, подняв руки, призывал столпившихся выслушать его. Сколько Максимилиан ни вглядывался, не мог понять, из какой именно тот церкви.

От неминуемой расправы всю эту свиту Белого Грокка спасала заметно прибавившаяся охрана, вооружённая теперь не только колотушками и дубинами, но копьями и арбалетами.

– Сограждане! – голос у светочея срывался и дребезжал. – Последние времена наступили, говорю я вам! Враг среди нас, и оружие его – обман! Чума, что пожирает наши плоть и кости, чудовища, что пожирают душу, не являются в образах ужасных и отвратительных, они всегда выбирают личины кроткие и миловидные!

– Отпустите их, пиявки! – выкрикнул мальчишка из толпы.

– Они не одержимые! – вторила ему женщина.

– Кто донес? Кто крыса? – вопрошал мужчина слева.

Каждый голос привлекал внимание Грокка, тот поворачивал голову следом, похожий на грифа, выискивающего больного ягнёнка в стаде. Сёстры Дилан оставались недвижимыми, лишь одежды колыхались на ветру.

– У нас есть доказательства, сограждане! – светочей постарался перекричать толпу. – На них указали блаженные Дилан…

Голос потонул в свисте, но светочей переждал и продолжил.

– …А также благочестивые соседи и добрые миряне, верные дети и служители Света Единого, наполняющего нас и дающего тепло и защиту! – он осенил себя священным кругом. – Отрок Ральф Чипман уличен в наведении порчи на вдову Олэтту и её детей, в насылании на соседские закрома крыс и мышей, в сношениях с невидимыми существами, коих впускал добровольно в тело своё, дабы загасить дар Света и уподобиться демонам земель тёмных.

– Да ничего я такого не делал! – истошно забился Бурундук, но получил дубинкой по шее.

– Отроковица Лима Кухтэрн уличена в тёмном колдовстве, в сотворении моровых гнёзд, в насылании порчи и хворей на семейства Ланц и Кэндалл, что потворствовало утере плода и мертворождению, в сотворении крыс и насекомых, в сношениях с невидимыми существами, коих впускала добровольно в тело своё, дабы загасить дар Света и уподобиться демонам земель тёмных.

Девочка покорно молчала, склонив голову, и лишь вздрагивала каждый раз, когда зудящий голос светочея срывался на крик.

Удивительное дело: притихло также и большинство пришедших на площадь людей. Они начали переглядываться, шептаться, одёргивать друг друга. События последних дней во многих вселили страх и подозрение. Что, если светочей прав? Так ли хорошо они знают этих Лиму и Бурундука? Готовы ли поручиться? Ведь одно дело – стоять за своих, но совсем другое – защищать бестий в человеческом обличии.

Даже Максимилиан засомневался. Он сам никогда не встречал пособников тёмных сил, но ведь они действительно существовали! Вдруг и Цапля ошибался насчёт своих друзей?

Словно по мановению, друг оказался рядом.

– Наши готовы! – запыхавшись, сообщил он. – Но будет бойня. Ну что, Рэкис? Поможешь? Сможешь на них надавить?

Максимилиан вздохнул, не зная, что ответить.

– Белая Стража не дремлет! – продолжил светочей, потрясая каким-то мешочком. – Сейчас я докажу вам, что говорю правду! Докажу, что эти дети поражены духовной заразой!

В руке одного из громил в алой маске блеснул маленький нож, и он чиркнул Бурундука по уху. Мальчишка заорал, попытался брыкаться, но его прижали к телеге. Светочей вытащил из мешочка какой-то камень, прижал к окровавленному уху парня, после чего поднял руку и показал собравшимся:

– Смотрите!

Жёлтый с чёрными вкраплениями камень был в форме пирамидки, на одной из граней явственно виднелась смазанная алая клякса. Внезапно он полыхнул белым, изнутри вырвались узкие лучи света, подчистую слизнувшие кровь.

От такого представления особенно впечатлительные ахнули.

А Максимилиан понял, что у него появился шанс, и начал пробираться к телеге.

– Частица Светлой силы обитает здесь! – закричал светочей, сжимая самоцвет в кулак. – Он видит врага, выжигает его тёмную суть! Позвольте нам спасти оступившуюся душу этого несчастного, пока ещё не стало слишком поздно! Позвольте изгнать тварь, братья и сёстры!

– Пропустите! – кричал Цапля, расчищая дорогу. – Экзорцист идёт!

Максимилиан, внезапно ставший центром внимания, смутился, но шаг не сбавил. В нём крепла уверенность в своей правоте, и он не боялся банду Белого Грокка – не посмеют они тронуть кого-то из Ордена.

Перед ним расступались, и светочей, наконец, заметил движение в свою сторону, замолчал. Молчали и Грокк, и сёстры Дилан.

– Стоять, сопля, – дорогу преградил охранник с шипастой дубиной из дикой розы. – А ну, сдристни назад!

– Это экзорцист! – выкрикнул Цапля, встав рядом. – Ему есть что вам сказать!

Скрипнула кожа перчатки, которой охранник держал дубину, но ударить не посмел. Повернул голову в сторону своего предводителя.

Воцарилась напряжённая тишина.

– Я знаю тебя, – вдруг раздался скрипучий голос из-под забрала Грокка. – Ты ученик старого фурадора.

– Меня зовут Рэкис, – Максимилиан сделал полупоклон. – Я действительно в послушании у мастера Крюгера.

– Тебе есть что добавить к обвинению, маленький экзорцист?

– Нет, не то чтобы добавить, – мальчик очень тщательно старался подбирать слова, чтобы никого не обидеть. – Господин Грокк, я боюсь, что господин светочей неверно трактует проявления самоцвета.

Светочей презрительно хмыкнул. Максимилиан поймал на себе умоляющие взгляды Лимы и Бурундука – они очень на него надеялись!

Сейчас он всё объяснит!

– Дело в том, – горячо затараторил мальчик, чтобы его не успели перебить или остановить. – Что освящённый вулканический риолит, который использует господин светочей, действительно впитывает без остатка кровь или мёд. Но это не свидетельствует об одержимости, это просто такое свойство камня.

Люди на площади взволнованно зашумели.

– Замолчи! – взвизгнул светочей. – Что ты можешь знать об этом, недопёсок!

Максимилиана стало обидно – он действительно старался помочь разобраться.

– Но я знаю, – моргнул он. – Этому учат в ордене. Любой, кто работает с самоцветами, подтвердит это!

– Заткнись!

– Хватит, – прервал перепалку Грокк, подняв руку.

Он выпрямился в седле, чуть склонил голову.

– Для того, чтобы отличить гнилое яблоко от хорошего, не обязательно его откусывать, – сказал он. – Но раз вам нужны доказательства, то я представлю вам их. И пусть будет посрамлён сомневающийся!

В сторону Максимилиана был брошен довольно красноречивый взгляд, от которого мальчик поёжился. А ещё ему не понравилось, с какой лёгкостью Грокк согласился на проверку.

Толпа довольно заорала, засвистела. Создавалось впечатление, что люди пришли не столько поддержать Цаплю, сколько посмотреть представление.

– Господин Грокк! – крикнул Максимилиан, думая, что его неправильно поняли. – Разрешите мне произвести осмотр! У меня есть опыт!

«Охотник на ведьм» пропустил его слова мимо ушей. Сделал жест рукой.

Сёстры Дилан, до того безучастные, одновременно повернулись и подошли к телеге. Пленники испуганно съёжились, будто девочки могли их ударить.

– Что они собираются делать? – с нарастающей тревогой спросил Цапля, дёргая Максимилиана за рукав.

– Я не знаю, – честно ответил экзорцист. – Господин, позвольте мне…

– Илса и Грета Дилан! – громогласно объявил Грокк. – В их невинных душах сокрыты частицы Света Единого! Они – наше верное оружие в борьбе против Тьмы!

Сёстры замерли напротив пленников, взялись за руки. Из-под совиных масок донеслось мелодичное пение – у девочек были красивые, чистые голоса. Однако слов разобрать Максимилиан не мог, хоть те и повторялись, незаметно перетекая друг в друга единым набором звуков. И лишь когда мальчик шёпотом попытался повторить песню, уловив ритм, он вдруг понял, что происходит!

Сёстры Дилан пели Читку от бестелесных созданий! Но не такую, какой учили в Ордене Фурадоров, а какую-то другую, странную, очень певучую.

После первого удивления пришло второе – зачем они это делают? Кого пытаются изгнать?

– А Бурундук-то странно себя вёл давеча, – подал кто-то голос за спиной. – Обычно рано приходил, а тут затемно начал.

– Может, и есть одержимые? – вторил кто-то ещё. – Свет Единый, защити…

– Хватит чушь нести! – огрызнулся Цапля, оглядываясь. – Всё с ними в порядке!

– Тебе откель знать-то?

– С тобой же всё в порядке? Вот и с ними тоже!

– Я по темени не брожу. И амулет, вона, каждый день в церкви освещаю.

– А у Лимы глаз дурной, я давно говорила, – тихо проскрипела женщина справа.

Тем временем на помосте что-то происходило. Бурундук вдруг начал хэкать, словно у него что-то застряло в горле, потом кашлянул – раз, другой. И вот его уже согнуло пополам в непрекращающихся приступах, он побагровел, на висках проступили жилки. Лима, наоборот, бледная и вытянувшаяся в струну, мелко тряслась, будто от холода, её связанные за спиной руки дёргались, словно жили своей жизнью. Вдруг её глаза закатились, она стала выгибаться назад, словно хотела коснуться макушкой пяток.

– Что с ними! – Цапля требовательно толкнул Максимилиана в бок. – Они правда одержимые?

– Вот! Вот доказательства! – громко комментировал Грокк.

Лиму и Бурундука действительно ломало и корчило, и получалось, что в них действительно сидели призраки-паразиты. Но что-то Максимилиану казалось странным, что-то упорно зудело в мозгу, мешая поверить в происходящее.

Он коснулся амулета на шее – тот оставался холоден. Дело в расстоянии? Или в том, что твари недостаточно себя проявили?

– Эй! – не унимался Цапля, взывая к справедливости. – Почему вы экзорциста не пропускаете? Дайте ему всё проверить!

– Уймись, дризга! – прикрикнул охранник. – Сейчас тебе такую проверку устроим, не унесёшь!

Цапля огрызнулся, охранник отмахнулся дубинкой, чуть не разбив парню голову.

– Рэкис! – с болью в голосе воскликнул товарищ. – Да очнись же ты!

И Максимилиан очнулся. Сбросив растерянность и нерешительность, сунул руку в кисет и нащупал нужный самоцвет. Воспользовавшись моментом, поднырнул под руку охранника, побежал к телеге.

– А ну стой! – рявкнули в спину.

– Я – служитель Ордена Фурадор! – как можно громче закричал Максимилиан. – Волею Света Единого…

Грокк, кажущийся огромным на своём коне, выступил ему навстречу, преграждая дорогу. Сбоку метнулся один из его людей с тяжёлой трещоткой над головой. Понимая, что не успеет, Максимилиан швырнул белый, как снег, самоцвет вперёд, быстро зачитывая Слова Резонанса.

Камень описал дугу и плюхнулся на телегу, аккурат между сёстрами и извивающимися детьми. Не удержался на помосте, скатился в какую-то щель вниз.

– Он тоже одержимый! – завизжал светочей. – Хватайте его!

Метко брошенный ком грязи попал ему прямо в маску, заткнув рот и засыпав глаза.

Максимилиан бросил последнее Слово и зажмурился, припав на колено.

Яркую вспышку было видно даже сквозь крепко сжатые веки. Воздух зазвенел, словно посыпавшийся с обрыва хрусталь.

Если учитель узнает, каким способом его ученик потратил самоцвет, не сносить головы. Впрочем, до этого ещё нужно дожить.

Максимилиан вскочил, во все глаза вглядываясь в Лиму и Бурундука. Их почти закрывали собой ослеплённые сёстры Дилан, испуганно воющие и пытающиеся подняться на ноги. Однако нужное удалось рассмотреть.

Камень, что он кинул, был самым рядовым белым агатом, расходным материалом, используемом при обрядах. В нём, как и в других орбах, содержалась частица Света, но совсем малая, позволяющая лишь удерживать тёмную сущность в нужных границах. Однако, освобождённая таким варварским способом, частица Света всё же дотягивалась до сокрытой в теле Тьмы, и тогда на коже одержимого какое-то время светились похожие на молнии «разломы», не причиняя, впрочем, никакого вреда.

Никаких «молний» или «разломов» на телах Лимы и Бурундука не было, они так и остались тёмными от грязи, с разводами от слёз и соплей.

– В них нет паразитов! – победно закричал Максимилиан. – Они не одержимые!

Ну, теперь-то Грокк должен понять, что ошибался!

Мимо что-то просвистело, и тяжёлый арбалетный болт высек искру, ударившись о брусчатку за спиной.

– Беги, дурень! – донёсся сзади вопль Цапли. – Беги!

И тут же:

– Наших бьют!

Максимилиана словно кипятком обдало от испуга. Он кроликом рванул обратно, петляя и пригибаясь. Сзади загрохотали подковы, злобно заорали, срываясь на хрип. Запрыгали по камням прилетевшие булыжники.

Со свистом и улюлюканьем Пристенок пошёл на Белую стражу.

Впрочем, долгой драки не получилось. Люди Грокка сумели подстрелить пару человек, кому-то разбили голову дубинами, однако под напором голодных и злых горожан быстро ретировались, громыхая в переулке прыгающей повозкой. За ними никто не погнался, лишь послали вдогонку несколько камней да смачную ругань. Как только всё закончилось, большинство участников благоразумно расползлись по дворам и подворотням, убираясь с места событий от греха подальше.

Лиму и Бурундука отнесли в один из общинных домов рыбацкой артели. Ребята выглядели плохо, и Максимилиан как можно дольше тянул с неутешительным вердиктом.

– Они придут в себя? – мрачно спросил Цапля, поблёскивая глазами из тёмного угла.

Ещё несколько масок повернулось в сторону экзорциста. Среди них была и мать Лимы – усталая сухонькая женщина с узловатыми от холодной воды руками.

Сама девочка лежала на широкой лавке у стены, укрытая тёплым одеялом, и её бледное лицо скрывала наспех наброшенная льняная маска. Казалось, что она мертва, настолько тихим было дыхание, а сомкнутые ресницы не трепетали.

Бурундук был куда живее – сидел в углу, беспрестанно стягивая с головы мешок с прорезями, пускал слюни и бормотал нечто бессвязное.

– За Лимой нужен уход, – наконец собрался с мыслями Максимилиан, вспоминая все подобные случаи, в которых ему пришлось побывать. – Она сейчас очень слаба, её душа еле цепляется за тело. Хорошо бы отнести её в церковь на пару дней, попросить, чтобы прочитали молитву о возвращении Света. Пока можно поить медовой водой или сладкой настойкой, но немного, а то поплохеет.

– Как долго она будет… вот такой? – спросила мать Лимы.

Максимилиан пожал плечами. Он и сам не знал.

– А Бурундук? – с нажимом спросил Цапля.

– Бурундук, – протянул мальчик, не сумев скрыть печальных нот. – Увы, он вряд ли поправится.

По комнате прошелестел тревожный шёпот.

– Поясни, – глухо потребовал Цапля.

– Обряд изгнания – дело непростое, деликатное, – попытался объяснить Максимилиан, прибегая к словам учителя. – Если сущность слабая, если засела неглубоко, не успела обосноваться, то прогнать её может любой сведущий церковник, знай он хоть простенький Канон, да имей нужные самоцветы под рукой. Но вот если переусердствовать, или тварь сильная сидит, сопротивляется, то тогда можно и душу самого одержимого сжечь, а то и вовсе из тела вырвать. Потому нужны экзорцисты, которые знают, как что правильно сделать.

– Это как арбалетный болт из живота вытаскивать? – спросил незнакомый парень у окна. – Чуть сильнее дёрнул, и уже кишки наружу полезли?

Максимилиан нашёл сравнение удачным.

– Да, слышал такое, – подтвердил ещё один товарищ Цапли. – У дядьки на дальнем кордоне как-то лярсы развелись. Пока экзорциста звали, местный светлик их сам изгонял. Дядька говорил, к приезду фурадора половину местных дураками сделал. Только вот он говорил, что кто-то потом всё же оклемался.

– То есть шансы есть? – спросил Цапля, глядя на Максимилиана.

Крюгер как-то говорил, что иногда даже худой искорки хватает для выздоровления, но сам он таких случаев не припоминал.

– Волею Света всё возможно, – ответил экзорцист, разведя руками. – Может, я и неправ…

– Погоди-ка, – вдруг поднял палец парень, что говорил про арбалетный болт. – Это что получается, Бурундук всё же был одержим? А так чего тогда из него тянули, коль паразита внутри не было?

На этот вопрос Максимилиан ответа не знал. Был готов поклясться, что никакой тёмной сущности внутри Лимы и Бурундука не было, но что-то же с ним происходило, что-то же сёстры Дилан с ними делали.

Он пробыл в Пристенках ещё час, потом собрался домой, размышляя, как бы найти замену испорченному самоцвету. Цапля вызвался его проводить, хоть и пребывал в мрачном расположении духа.

– Ты уж прости, что втянул в это, – проговорил он с сожалением. – Я ж хотел всё по уму, думал, послушаются тебя.

– Я тоже так думал, – усмехнулся Максимилиан. – Но этот Грокк со своими мордоворотами совсем какой-то дурной.

– Ага! Поди, камнем в молодости крепко стукнутый.

Они невесело рассмеялись.

– Спасибо, – ещё раз поблагодарил Цапля, когда они расставались на перекрёстке у Арсенальной площади. – Теперь к нам эти говножуи долго не сунутся.

Максимилиан кивнул, махая товарищу рукой.

Он тоже хотел надеяться, что их пути с Грокком больше не пересекутся.

Дверь поддалась и тяжело пошла в сторону, пропуская в густой сумрак. Максимилиан специально с шумом вытер ноги о порог, сбивая грязь, что налипла, пока он топтался во дворе, решался подняться по ступеням. Позвал, силясь разглядеть хозяина жилища:

– Господин Крюгер, вы дома?

Ответом было короткое эхо и поскрипывание старого дома.

– Господин Крюгер…

Под ногой громко хрустнул глиняный черепок, и Максимилиан вздрогнул. Разозлился на самого себя, толкнул дверь и решительно вошёл внутрь.

– Господин Крюгер! Я – Максимилиан, ученик вашего брата! Мы приходили к вам несколько дней назад!

Комната, в которой они разговаривали в прошлый раз, оказалась пуста. Тусклый свет еле пробивался сквозь грязный бычий пузырь, грубые линии рисунка ползли по стене, раздражая глаза.

– Господин Крюгер!

Максимилиан прислушался.

Может, гостальера нет дома? Одному Свету известно, куда может понести выжившего из ума старика.

Его внимание привлекли висящие тут и там фигурки – уродливые игрушки из тряпок и веток. Мальчику хватало ума не трогать их руками, но подошёл посмотреть поближе.

Дальнейшее произошло так быстро, что он ничего не успел сообразить. Мелькнуло лезвие меча, острый крюк уцепил Максимилиану за шею и заставил повалиться на колени. Тощая скособоченная фигура выдвинулась из темноты, подёргиваясь и бормоча бессвязное.

– Я ученик Августа, – отчаянно просипел Максимилиан, схватившись за щербатое холодное лезвие. – Я…

Несмотря на кажущуюся немощь, Нильс всё ещё отлично управлялся с оружием. Он сделал слабое движение, и крюк переместился под самую гортань, надавил, пригибая к грязному вонючему полу.

Максимилиан ощутил себя беспомощной рыбой, выхваченной острогой на берег. Все те фразы, что он репетировал для разговора с Нильсом, разом испарились из головы. Испугавшись, что старик сейчас прирежет его, торопливо выдавил из пересохшего горла слова, которые и привели его в этот дом:

– Хирса! Амулька-па!

Маска приглушила звук, но гостальер услышал его.

Меч-крюк дёрнулся, оставив ещё один порез на шее, убрался в сторону.

– Что ты сказал? – прошипел старик настороженно.

– Хирса, – повторил Максимилиан, отползая подальше. – «Черный голод» на языке саалов. Амулька-па – «Дом миллиона глоток».

Он поправил маску, поднялся на ноги, всё ещё готовый к новому нападению.

– Вы мне сказали эти слова в прошлый раз! – вновь воззвал к памяти старика. – Я с вашим братом приходил, с господином Августом Крюгером!

Силуэт гостальера качнулся, Нильс с грохотом положил меч на стол.

– А, свежее мясо, – наконец вспомнил он. – Ты настоящий?

– Более чем! – Максимилиан наконец дал волю эмоциям, прижимая платок к порезам на шее. – Вы чуть не убили меня!

– Плевать, – безразлично ответил старик. – Какого демона тебе надо?

– Научите меня спускаться в Долину!

Повисла пауза, после чего старик спросил с подозрением:

– Что ты несешь?

Только прозвучало это не слишком твердо, а так, словно гостальер боялся поверить в услышанное.

– Вы были в Долине, хоть и не обучались на фурадора, – принялся перечислять Максимилиан. – Вам знаком ритуальный язык саалов. Это…

Он показал на фигурки:

– Это иши, «клетки невидимых», их используют шаманы для ловли духов. Думаю, вам известны языческие ритуалы перехода, и я прошу, чтобы вы научили меня им!

Повисшая тишина вполне могла оказаться гробовой. То, что сейчас наговорил Максимилиан, вполне походило на серьёзное обвинение, за которое обоих могли отправить на костёр. И если сейчас гостальер решит разрубить его пополам, это не будет чем-то неожиданным.

Нильс положил руку на рукоять меча и потянул оружие на себя. По шелесту металла о дерево было слышно, какое оно тяжелое, смертоносное.

Максимилиан внутренне похолодел, ему стоило серьёзных усилий не броситься прочь из дома. Безумец пугал его, но страх упустить, возможно, последний и единственный шанс обойти проклятие оказался сильнее.

– Я говорю правду! – он попытался убедить гостальера. – Мне очень нужна ваша помощь!

Старик с шумом сдвинул стул, отвел руку с оружием.

Максимилиан отступил на шаг, не спуская глаз с Нильса.

Свет Великий, да его сейчас просто зарубят!

– Пошёл вон, ливер! – захрипел гостальер, поднимая меч.

– Помогите мне! – взмолился мальчик. – Пожалуйста!

А вдруг он ошибся и Нильс – просто сбрендивший старый убийца? И все те слова, что он говорил, всего лишь обрывки разваливающейся памяти?

Максимилиан зажмурился, втянув голову в плечи.

Какая глупая смерть!

Гостальер ударил его рукоятью меча в грудь, отчего мальчик повалился на пол, шипя от боли.

– Глупый гадёныш, – прокомментировал Нильс, вновь превращаясь в сгорбленного больного старика. – Снести бы твою бестолковую голову.

Он сгрёб с подоконника треснутый кувшин, жадно выпил содержимое.

– Тебя брат послал? – спросил наконец. – Ты скажи, тебя брат послал, да?

– Я сам пришёл, – упрямо ответил Максимилиан. – Мне нужна ваша помощь.

– Какая помощь? – горько рассмеялся Нильс. – Ты соображаешь, о чём говоришь?

Тогда мальчик торопливо, сбивчиво, но стараясь донести самую суть, рассказал о своей болезни, о попытках пройти Лабиринты. Об изучении «Афлаххаметона» он благоразумно умолчал, обмолвившись лишь, что в общих чертах знаком с работами Первопророка.

Старик слушал рассеянно, бродя по комнате и задумчиво почесываясь. Порой казалось, что он вовсе погрузился в собственные мысли, позабыв про Максимилиана.

– Меня не интересуют Тьма или прочая ересь, – попытался подвести итог мальчик. – Я просто хочу хорошо делать свою работу!

Старый гостальер засмеялся, закашлялся.

– Выкормыш Августа, – проговорил он. – Он слепой, и ты туда же.

Его рука коснулась кругов на стене.

– Там всем плевать, что тебя интересует, – пальцы старика царапнули рисунок лабиринта. – Ты просто еда на их столе. Знаешь, почему нет разницы между Светом и Тьмой? Потому что они все хотят тобой поживиться!

Старик ощерил редкие зубы, оскал получился одновременно злым и жалким.

– Абсолютно все…

Он тряхнул головой, словно отгоняя севшую муху. Приказал:

– Покажи спину.

– Зачем? – искренне удивился Максимилиан.

– Чтобы я удостоверился, что ты мне не врёшь!

Мальчик нехотя скинул плащ, повернулся к гостальеру вполоборота – он всё ещё опасался выпускать его из виду – задрал рубаху до шеи.

– Ха, – увиденное позабавило Нильса. – Недолго тебе осталось, ливер. Тоже приберут к себе мошки-мышки. Как и всех, как и всех…

Максимилиан вздрогнул, торопливо одёрнул одежду. Слова безумца ударили в самое сердце, но он решил не обращать на них внимания.

– Вы поможете мне? – настойчиво повторил мальчик.

Нильс устало замотал головой, качнулся в раздумьях. Потом захихикал под нос, протопал к двери, запустил длинные пальцы за притолоку, покопался там. Вытащил свёрнутые трубочкой листы, почерневшие от пыли и плесени. Швырнул на пол словно отрезанный ломоть собаке. Сказал:

– Забирай и уходи. Больше у меня ничего для тебя нет.

Максимилиан не заставил просить себя дважды. Он ощущал растущее напряжение, что подобно далёкой грозе накатывало из-за горизонта. В этом Нильс тоже был похож на брата, только этот Крюгер вместо оплеухи способен схватиться за меч.

– Спасибо, господин, – тихо поблагодарил мальчик, поднимая хрустнувшие под пальцами листы.

– О таком не благодарят, дурачина, – гостальер издевательски засмеялся, но тут же зашёлся в душащем кашле, что скрутил его будто хороший удар в живот.

Максимилиан поспешно ретировался, с облегчением вдохнув полной грудью промозглый уличный воздух. Мельком успел взглянуть на бумаги, заметив почти выцветшие рисунки и единственную фразу, точнее, имя: «Янне».

Максимилиан долго выбирал время и место, опасаясь случайного внимания со стороны учителя. Ему хотелось погрузиться с головой в собственные изыскания, но, как назло, постоянно что-то мешало, отвлекало. Когда же он вырвал часы от своего сна, уединился в ночном полумраке под светом тусклой лампы, то оказался несколько разочарован увиденным.

То было описание одного-единственного обряда, изложенное чьим-то убористым почерком. Так аккуратные кухарки записывают рецепт незнакомого блюда, шаг за шагом, без лишних слов и образов.

«Собрать фигурку из кожи, шкуры, костей птиц али зверя мелкого, али веток. Нутро наполнить травой от порога, обрезками её одёжи, соломой из перины, пухом из подушки. Линии чертить сверху вниз, от центра к сторонам. Фигурку смазать кровью собственной, не жалеть оную. Повторять нижеуказанные слова беспрерывно, на вдохе глубоком до жжения грудного. После нижеуказанные слова повторять задом наперёд на выдохе долгом…».

Понимал ли гостальер Нильс Крюгер, для которого составляли этот обряд, истинный смысл описываемых действий? Максимилиан понимал – и внутренне морщился от грубости и примитивности языческого метода. Там, где учение Ордена Фурадор призывало к осторожности и поступательности, творение неизвестного шамана сразу обращалось к самой мерзкой и опасной магии плоти и крови, а длинная череда слогов казалась уродливой пародией Читки. А ещё эта фигурка-иши, не то ловушка, не то приглашение. Зачем она нужна? И кто такая «Янне», чьё имя красуется во главе текста?

Простота ритуала соблазняла, и не составило бы труда повторить его. Но Максимилиан давно уже не был тем глупым и наивным мальчишкой, покинувшим когда-то Стоунгард. Прежде он попытается разобраться, что к чему. И начать нужно с главного экзорциста.

Учителя он нашёл в саду, где господин люминарх, ссутулившись будто мокрая ворона, восседал на лавке. Кажется, он дремал, однако повернул голову, заслышав шаги ученика.

– Чего тебе? – сварливо спросил Крюгер.

– Господин учитель, могу ли я спросить вас кое о чём?

– Спрашивай.

– Я хотел бы узнать о вашем брате. Он ведь гостальер, верно? Что с ним случилось?

Глаза Крюгера неодобрительно блеснули в прорезях маски.

– С чего подобный интерес?

– Ну, он ваш брат, – замялся Максимилиан. – Мне кажется, его история довольно трагичная.

Учитель посмотрел прямо мальчику в глаза, и тому показалось, что люминарх видит его насквозь. Лицо Максимилиана запылало под личиной, но он выдержал взгляд, подкрепив свои слова уважительным поклоном.

– Заняться тебе нечем, – буркнул Крюгер.

Мальчик был готов к тому, что его прогонят. Но учитель, посетовав, что его тревожат по всяким пустякам, всё же поведал историю младшего брата.

Нильс с самого детства был непутевым и непоседливым мальчишкой, постоянно влипавшим в дурные истории. Занимался то одним, то другим, никак не мог найти себе место. Воевал под знамёнами Императора, вернулся поломанный, еле на ноги поставили. Подрядился паромщиком работать, потом водовозом, лесорубом, углежогом. Нигде не прижился, все деньги пропивал. Ни семьи, ни детей, ни толку. С подачи Августа пристроили Нильса работником в монастырь Ордена Клематис, чтобы под надзором был. Там он внезапно воспылал чувствами к одной послушнице, да так, что внезапно взялся за ум, начал следить за собой, вступил в гостальеры. Много ходил в экспедиции Ордена, многое повидал. В одной из них сильно пострадал, да не только телом, но и разумом. С тех пор живёт как рак-отшельник, забившись в свой тёмный дом, в свой исковерканный мир.

– Если человек сам решил, что больше не жилец, ему никто не поможет, – глухо закончил Крюгер. – Хоть умаляй, хоть верёвками вяжи.

Старик замолк, а Максимилиан понял, что в рассказе не хватает деталей. В частности, как верный служитель Света, каждый день сражающийся с мерзкими чудовищами и тварями из иных миров, вдруг сам совершил языческий ритуал? А в том, что Нильс не просто хранил описание странного и опасного обряда, а именно что провёл его, сомневаться не приходилось. Но вот зачем? Для чего? Не походило, чтобы он сделал это по глупости или из праздного любопытства. Но какая причина ещё могла быть?

И вдруг Максимилиан понял. Ухватил эту тонкую ниточку, боясь оборвать, потянул. Спросил осторожно:

– Господин Крюгер, скажите, а как звали ту послушницу из Ордена Клематис?

Старый экзорцист заворчал, заворочался. Ответил раздражённо:

– Что тебе до неё?.. Янне её звали. Они вместе с Нильсом в походы ходили, в одном отряде. Где-то там и сгинула девка, какая-то чудища на лоскуты разодрала… Всё, отстань. Или враз сейчас дело найду, коль донимать будешь!

Максимилиан донимать не стал. Он получил, что хотел. Поклонился учителю и вышел, внутренне ликуя.

Ну конечно же! Ответ лежал на поверхности! Орден Фурадор то и дело посылал свои отряды разбираться с проявлениями Лунных Пустошей. В отличие от экзорцистов, гостальеры занимались физическим низведением существ, пришедших из Лунных Пустошей или явившихся с нижних планов бытия. То были всевозможные призраки, бесплотные твари, или, наоборот, воплотившиеся в омерзительных големах существа, а то и демоны, явившиеся в наш мир в своём чудовищном естестве. Такие отряды обычно возглавлял инквизитор из Ордена Радиус, а в качестве лекарей включали послушниц Ордена Клематис. И вот одна из таких послушниц, Янне, погибла. А Нильс, который должен был защищать её, который любил эту девушку, не смог смириться с утратой. Неизвестно, сколько он изводил себя, как глубоко упал в пучину отчаяния, прежде чем решился обратиться к инструменту врага. И даже после этого явно не получил, что хотел.

А что именно он хотел? Теперь, когда имя со свитка обрело смысл, стало понятно, для чего служила фигурка в ритуале – Нильс пытался воззвать к духу погибшей девушки. Может, хотел попросить прощения, может, пытался от чего-то спасти – теперь не столь важно. Главное, что рисунок чужого обряда наконец сложился в узнаваемую схему, стало понятно, для чего служат те или иные элементы. Как бы это ни было противно ревностным блюстителям веры, свойства материй и законы мира одинаковы для всех, разница лишь в огранке.

Что ж, задача выглядела сложной, но выполнимой. Нужно ещё раз всё перечитать, продумать, подготовить и попробовать на практике. И, главное, сделать всё так, чтобы ни учитель, ни кто иной ничего не понял, не заметил.

Впрочем, в том, что всё получится, Максимилиан не сомневался.

Он снова видел её, девушку в красном шарфе.

Утром у одного из стражников ворот случился приступ падучей, но капитан решил перестраховаться и послал за Максимилианом. Так мальчик стал свидетелем расправы с беженцами, что рискнули искать убежища в Ноиранте. Город давно был закрыт, медленно погибал под собственным весом, и лишние рты ему были ни к чему. Тем более – пришедшие со стороны Лунных Пустошей, а, значит, поражённые болезнями и паразитами.

Их было чуть больше десятка, несколько семей с детьми. Все бледные, словно черви, грязные, некоторые без масок. Судя по одежде и вышитым символам, язычники, не то наги, не то саалы, из числа переселенцев.

Их не стали прогонять, чтобы не плодить количество бродячих бандитов и одержимых. Их копьями отогнали к могильнику и там закололи.

Максимилиана давно уже не пугал вид крови, давно не вводила в смятение чужая боль. Безусловно, ему было жаль этих людей, но они, как и все остальные, просто оказались не в то время не в том месте. Они всё равно, по сути, были уже мертвецами, так что быстрая и острая сталь виделась здесь подарком милосердия.

Хотя всё равно в какой-то момент мальчик отвернулся, ему было неприятно видеть, как безучастно и безвольно беженцы приняли свою участь.

И как только он отвернулся, мимо проплыла фигура в чёрном плаще, за которой вился хвост невероятно красного шарфа. Странная девушка неторопливо прошла мимо стражников, спихивающих тела в яму, постояла на краю могильника, словно раздумывая. Вдруг повернула голову к Максимилиану, и тот вновь увидел сизую дымку вместо лица, но отчего-то знал, что смотрит незнакомка именно на него.

Девушка отвела взгляд и легко соскользнула вниз.

– Тебе помочь, светлик? – устало поинтересовался один из стражников.

Мальчик мотнул головой и пошёл прочь.

Впервые он увидел её примерно год назад, когда телега раздавила зазевавшегося старика. Девушка стояла позади праздных зевак, и если бы не её шарф, Максимилиан вряд ли вообще её заметил. В тот раз она куда-то быстро пропала, и в памяти остался лишь диковинный элемент её одежды.

Новая встреча произошла несколько месяцев спустя, когда во время неудавшегося обряда в мир иной отошёл один несчастный трубочист. Максимилиан с учителем как раз покидали скорбный дом, пытаясь не растянуться в уличной грязи, когда из вечернего тумана появилась и прошла мимо фигура в глухом плаще. Тогда мальчик впервые увидел её близко – невысокая, чуть выше него, с прямой осанкой и лёгкой походкой, не оставляющей следов. Непривычно короткие для местных женщин чёрные волосы, открывающие тонкую шею, и личина, будто сотканная из того же серого тумана.

Должно быть, именно тогда она заметила, что Максимилиан видит её. Когда они разминулись, мальчик обернулся и успел заметить тонкую фигуру, застывшую вполоборота посреди дороги и провожающую его взглядом.

Это показалось жутким. Молодой экзорцист даже спросил у учителя, заметил ли он странную девушку. Но Крюгер лишь буркнул, что у мальчишки голова не тем забита, раз мерещится всякое.

После этого Максимилиан ещё пару раз видел незнакомку, и каждый раз никто более на неё не реагировал. В поисках ответа он даже осторожно спрашивал учителя и церковного светочея, просмотрел несколько книг в библиотеке, но тщетно. Потому решил относиться к незнакомке как к очередному проявлению отравленного сознания, не более.

А ещё, шагая по пустынным улицам Ноиранта, вдруг вспомнились слова парня по имени Грэй, который советовал быстрее уезжать на юг. Интересно, этот мальчишка-гистрион что-то знал или просто предчувствовал? Потому что, и Максимилиан ощущал это отчётливо, всё действительно становилось хуже некуда. Город вымирал, и если раньше это было не так заметно, то с каждым днём некогда сытая плоть большого зверя всё больше оголяла гнилые полости и кости. Всюду царили запустение, болезни и страх. Накануне в одном из дворов зарезали лудильщика, приняв его за разносчика заразы. Чумные костры коптили так, что дым, порой, застилал улицы, а вонь от горелого мяса и тряпья накрепко въедалась в кожу. Те, кто мог бежать, делали это без оглядки, ценой нажитого имущества и старых родственников, оставленных умирать на порогах церквей – и это в лучшем случае.

Максимилиан обогнул группу бредущих друг за другом нищих, грязных и трясущихся, закутанных в бесформенное тряпьё, из которого торчали тощие руки с кружками для подаяний. За ними тянулся омерзительно-сладковатый запах гниения, напоминавший, что плоть слаба, а человеческая жизнь бренна.

В подобные минуты всегда приходила мысль о том, а сколько он выдержит в этой клоаке? Как скоро Пустоши приберут к себе учителя, друзей, самого Максимилиана? Как близко подобрались к ним чума, серая короста или безумец с ножом? Не пора ли бежать из этого пока что цепляющегося за жизнь, но уже обречённого города?

Ответов на эти вопросы у младшего Авигниса не было. Он не хотел прятаться в глубоких подвалах, как некоторые, не хотел топить своё горе на дне бутылки, как многие. И бежать не мог, покуда есть в нём нужда, покуда жив учитель. Да и куда он побежит, один? Верная смерть, как ни крути. Так лучше встретить её как настоящий мужчина, за работой, во всеоружии, чем стенать и заламывать руки, страшась посмотреть костлявой в лицо.

Поэтому путь Максимилиана лежал в часовенку у внешней стены, давно закрытую, а потому пригодную для тайных нужд молодого экзорциста. Всё же то, что он решился сотворить, хотелось бы проделать на церковной земле – хоть какая-то дополнительная защита.

Старая размокшая дверь поддалась не сразу, пришлось поддеть её плечом. На голову посыпалась каменная крошка, противно заскрипели ржавые петли. Мальчик шагнул в сизую сырость, привыкая к полумраку. Споткнулся о перевёрнутую лавку, осторожно прошёл вдоль стенки вглубь.

Помещение часовни было небольшим, всё представлявшее хоть какую-то ценность либо вывезено, либо разворовано. Белёсые стены будто плыли под вуалью паутин, пыльное окно под самым потолком почти не пропускало света.

Максимилиан закрыл за собой дверь, опустил засов. Огляделся, решая, где бы обустроить место для обряда.

В его сумке находился крайне странный набор для послушника Ордена Фурадор. Помимо худого кошелька с самоцветами, свечей, соли и связки серебряных иголок, в аккуратных свёртках лежали шарики из теста и золы, почти высохший пучок придорожной травы, короткая осиновая ветка и кривая кукла в форме человечка, неумело сплетённая из лозы и куриных костей. Максимилиан выложил всё это вокруг себя. Осмотрел, сам себе не веря.

– Свет Единый, направь дорогой истинной, – пробормотал он, понимая, насколько святотатственно звучит молитва. – Освети путь, не дай сгинуть во тьме…

Вытащил из-за пазухи тщательно оберегаемый пергамент Нильса Крюгера, развернул, сверяясь. Ещё раз осмотрел предметы, тронул пальцами, будто удостоверяясь, что они действительно здесь.

Поймал себя на том, что неосознанно затягивает время, будто это на что-то могло повлиять.

– Хватит! – Максимилиан сам себя зло одёрнул. – Соберись и сделай!

Решительно поправил маску и погрузился в приготовление ритуала.

За основу Максимилиан решил взять «Белую тунику», одну из самых простых схем, на которой молодые послушники обучались попадать в Долину. Расчистил место, принялся чертить защитную пентагему, разложил камни. Элементы из языческого обряда разместил внутри, следуя схеме из пергамента. Куклу положил по центру, приколов для верности серебряной иглой. Кровь пока не использовал, для начала хотел понять, будет ли вообще что-то работать.

Когда чужой речитатив зазвучал под светлыми сводами часовни, Максимилиан испытал чувство омерзения и стыда. Но отбросил сомнения, сосредоточившись на деле.

Слова, что слетали с его языка, были незнакомы, они не превращались в единый поток, тянущий за собой Слова Резонанса, они больше походили на монотонный бубнеж слабоумного, на мерное постукивание и хруст каменных чёток. Дым от тлеющей травы проникал под маску, залезал в ноздри и устремлялся глубже, под череп, обволакивая разум и глаза.

Так длилось довольно долго, и Максимилиан сам не заметил, как начал раскачиваться взад и вперёд, убаюканный звуком собственного голоса. Фигурка в центре пентагемы поплыла, затуманилась, пошевелилась…

Один из белых самоцветов вспыхнул, вырвав мальчика из транса. Наваждение как рукой сняло, вновь вернув Максимилиана в реальность. И можно было бы решить, что всё померещилось, но ведь защитный камень на что-то среагировал? На что-то, пытающееся проникнуть в круг.

Или пытающееся вырваться из него?

Мальчик проверил самоцвет – тот не треснул и не утратил заряд. Посмотрел на куклу, но трогать не стал.

В следующий раз он был внимательнее и успел заметить, как встрепенулась кукла. Совсем чуть-чуть, дёрнулась под иглой.

Это уже что-то, уже какой-то результат! Нужно продолжать, только следует кое-что изменить.

Недолго решал, что убрать – защитные самоцветы или иглу, выбрал последнее. Сунул под язык очередной горький шарик, вновь забубнил чужие слова на чужом языке.

Теперь всё вышло куда быстрее. Вот монотонный ритм увлёк тело, вот мир задрожал и расслоился.

Кукла дёрнулась, зашевелилась. Сквозь полусомкнутые веки и сизую пелену дыма Максимилиан разглядел движение между лозой и костями фигурки. Словно длинный червь копошился внутри.

Существо свернулось в спираль, бульканье слов превратилось в гортанное шипение.

Максимилиан вдруг оказался внутри сжатого, скрученного пространства, в котором не сразу опознал куклу. А вместе с ним здесь была ещё одна сущность, невидимая, но осязаемая. Они в какой-то момент соприкоснулись, и экзорцист четко уловил мешанину из чужих образов, имён, желаний. Он будто высветил их светом факела, смог разглядеть, вытащить наружу. Сущность внутри куклы затрепетала, подалась к нему, впилась, словно пиявка. Юноша ощутил голод, страшный, всепоглощающий, неутомимый. Дёрнулся, вырываясь из объятий чудовища. Тварь держала цепко, оплетала, пролезала внутрь.

Максимилиан уже имел опыт борьбы с подобными паразитами. Он легко вынырнул обратно в реальность, вытаскивая за собой тёмную сущность. Ослепительно вспыхнул самоцвет – и всё прекратилось.

Экзорцист поморщился от лёгкой головной боли, промокнул пот под маской. Усмехнулся.

Можно считать опыт удачным? У него получилось совместить практику Света и практику Тьмы, что вновь намекало на их схожую природу. Впрочем, сейчас не время для еретических мыслей, следует относиться к этому как к работе. Ведь даже инквизиторы читают языческие трактаты, чтобы лучше понимать своего врага. Так стоит ли останавливаться, если это делается во благо Света?

Подбодрив себя таким образом, на всякий случай бросив взгляд на проступающий на стене символ Света Единого, приготовился ко второму раунду. Заменил расколовшийся камень, окинул взглядом приготовления.

Глупые игры с потусторонним заканчиваются плохо. Шаманы веками оттачивали своё мастерство, а ему предстояло пройти этот путь, имея на руках старый пергамент и собственные знания, пробел в которых может стоить ему жизни.

Зато теперь стало ясно, что именно послужило причиной безумия младшего Крюгера. Тот пытался вызвать дух умершей девушки, но существо, что явилось вместо неё, захватило несчастного гостальера, утащило вглубь, в Долину, где принялось пожирать, будто перезрелый фрукт. Уж неизвестно, как Нильсу удалось вырваться, возможно, с помощью старшего брата, но с тех пор рассудок его навсегда помутился.

Максимилиан прекрасно помнил, каково это – быть одержимым. И цена его свободы сейчас разъедала спину, прорастая злыми корнями глубоко в плоть. Это проклятие пожирало его не хуже любой тёмной твари, не позволяя никому присоединиться к пиршеству. И пока недоеден последний кусок, нужно пользоваться таким преимуществом.

Мальчик дождался, пока уляжется боль, достал серебряную иглу и склонился над куклой. Пробормотал:

– Что же, давай попробуем ещё раз.

И коротким ударом вонзил острие себе в палец.

В этот раз всё было иначе. Сущность явилась практически сразу, схватив куклу с такой силой, что хрустнули кости. Мир дрогнул, стены часовни накренились, покрылись дырами, которые ширились, сливались, растекались, заполняли собой всё. Из-под них прорывалось что-то огромное, багровое, оно смотрело внутрь, пробовало на вкус. В какой-то момент сомкнулось вокруг Максимилиана, нависло со всех сторон, но не атаковало, ожидая чего-то.

Это не было полноценным общением, а скорее борьбой взглядов, характеров, желаний. Здесь тоже присутствовал голод, но и вопрос, немой, но ясный. Максимилиан, чьё сознание с трудом продиралось сквозь этот ментальный шум, выдал то единственное, ради чего пришёл сюда.

– Отведи меня в Долину.

Багровое существо недовольно шевельнулось, заворочалось.

И подчинилось.

Максимилиан не понял, как это произошло, но вдруг стал этой огромной тварью! Он развернул свои бесплотные кольца, скользнул вниз, спикировал туда, где бескрайнюю мглу разрезали сотни и сотни извилистых линий, плетущих сияющий узор. Миг – и перед глазами раскинулась удивительная Долина Дергалим, пугающая и прекрасная.

Максимилиан задохнулся от восторга, от ощущения полёта! Мир, проносящийся под ним, был другим, чем виделся прежде, он переливался, неуловимо менялся, жил своей жизнью. Узор уходил в глубину, вырисовывал многоэтажные лабиринты, наполнял их разным цветом, стирал и чертил вновь. И где-то там, внизу, бесконечной россыпью мерцали мириады ярких звёзд!

Он не знал, сколько пробыл в Долине, но так легко и свободно не ощущал себя никогда. Его проклятие будто забыло о нём, потеряло в чужом теле. Тем неожиданнее стало внезапное противление его проводника, вдруг ставшего неуправляемым, агрессивным. Сущность словно только заметила чужака, дёрнулась, свернулась, попыталась достать Максимилиана. Распалась, превратилась во что-то совсем отвратительное.

Максимилиан приказал себе вернуться – и сделал это.

Тварь уже вылизала куклу до белизны, буквально высосав каждую частицу крови. Кости истончились, потрескались, лоза превратилась в сухую растрёпанную паклю. Близка была черта, после которой существо напало бы на самого экзорциста.

Прежде чем это произошло, юноша воткнул в фигурку серебряную иглу и сверху добавил щепотку соли. Кожей ощутил, как из воздуха ушло колючее напряжение, как пропало звенящее давление на уши.

Остались лишь сырая прохладная тишина и дрожащее пламя свечи.

Сам себе не веря, Максимилиан откинул маску и посмотрел на до сих пор дрожащие пальцы. Рассмеялся, поначалу несмело, а потом заливисто, с восторгом. Встал с колен, прошелся по маленькой часовне.

Свет Единый, у него действительно получилось! Он смог! Он не только совместил церковную и языческую практики, но смог вызвать иное существо, совладать с ним, подчинить себе. Смог попасть в Долину, смог пробыть в ней достаточно долго и выйти сам, а не по воле проклятой болезни!

И ещё этот полёт, эта абсолютная свобода, манящие цвета узора! Он никогда не испытывал ничего подобного!

За окном уже темнело, и Максимилиан торопливо убрал следы ритуала. Только сейчас заметил, как устал, но то была приятная усталость, эхо достигнутой вершины. Следовало вернуться домой и всё ещё раз хорошенько обдумать.

Ведь, бесспорно, сейчас по улицам Ноиранта шагал совсем новый человек!

На следующий день, ближе к обеду, их дом почтили визитом судья с племянницей. Против обыкновения господин судья прибыл в сопровождении вооружённой охраны, был мрачен и зол. Крюгер велел было накрыть стол, но, посмотрев на друга, ограничился закусками и кувшином вина. Шарлотту отправил с Максимилианом подальше от взрослых разговоров.

Мальчик как раз собирался на вечернюю службу, размышляя, как бы ловчее применить новые знания, не привлекая лишнего и нежелательного внимания. Однако разом оставил думы в стороне, лишь завидев идущую к нему девушку.

– Шарлотта! – радостно воскликнул он. – Как же я рад видеть вас!

Но тут же осекся – что-то было не так.

Девушка выглядела расстроенной, поникшей. Её тонкие пальцы теребили висящий на шее символ Света, выбившиеся из-под заколки солнечные локоны скрывали лицо за тонкой вуалью.

– Что с вами, дорогая Шарлотта? – Максимилиан предложил гостье стул, сам сел рядом.

– Со мной всё в порядке, дорогой Рэкис, – с теплотой ответила девочка. – Очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне.

Максимилиана тронула эта фраза, он подался вперёд. Спросил с жаром:

– Вас кто-то обидел? Я могу помочь?

– О, мой рыцарь, – грустная усмешка из-под вуали. – Если бы вы могли… Сегодня ночью к нам приходило зло в обличье подлеца в белых одеждах. Его люди напали на слуг, угрожали, разбили стёкла, сожгли конюшню вместе с моим Агатиком…

Шарлотта замолчала, всхлипнула и не смогла сдержать горького, обиженного плача. Её тонкие плечи затряслись, по вуали потянулись влажные полосы, и девочка поспешно спрятала лицо в ладони.

Максимилиан на миг оцепенел, потом, в желании успокоить гостью, несмело протянул руку и погладил Шарлотту по плечу. В этот миг девушка казалась такой беззащитной, такой ранимой.

Шарлотта не отстранилась, не испугалась. Прикосновение молодого экзорциста действительно привело её в чувство, она судорожно вздохнула, отвернулась, промокая вуалью глаза. Прошептала надрывно:

– Отвернитесь, пожалуйста, я хочу поменять маску.

Мальчик послушно выполнил просьбу и, затаив дыхание, слушал шелест ткани за спиной.

– Можете повернуться, – наконец разрешила Шарлотта.

Она вновь стала привычной собой – благородная осанка, изящно сложенные руки, гордо поднятая голова с аккуратной короной волос. О недавнем всплеске эмоций напоминал разве что чуть дрожащий голос.

– Прошу простить, что вы стали свидетелем такого неприглядного зрелища, – произнесла она. – Порой мне сложно сдерживать эмоции.

– Не нужно извиняться, – с чувством заверил её Максимилиан. – И не сдерживайте эмоций, плачьте, сколь угодно, если это облегчит вашу боль. Хотите, я могу выйти?

– Нет, – было слышно, что девочка улыбнулась. – Не уходите. Мне приятно ваше общество, мне спокойно с вами.

Максимилиан чуть не задохнулся от радости и восторга. Но, как положено мужчине, лишь сдержанно кивнул, предложил рассказать, что же всё-таки случилось.

– К вам приходил Белый Грокк? – предположил он.

Лотти кивнула.

– Да, это чудовище в облике праведника. Душегуб из Трибуше, отставной армейский вистарий, которого свои же солдаты чуть не вздернули. Поселился здесь, неподалёку, семью завёл, детей. Вроде бы благообразен стал, при храме служил, только под шёлком грязь долго не утаишь. Поначалу несколько соседских детей пропали, искали долго. Потом его собственная падчерица исчезла, потом сын трёхлетка. По городу слухи поползли, никто на него и подумать не мог. А потом кто-то крики из его дома услышал, стражу вызвал. Оказалось, что это он детей похитил, дознание учинил, кто из них Тьме присягнул. Истязал всячески, да так, что самый слабенький дух испустил. Хотите знать, кто?

– Кто? – деревянным голосом откликнулся Максимилиан.

– Его собственный сын!

– Трёхлетка?

– Да, представляете? – в голосе Шарлотты одновременно слышались и изумление, и возмущение.

– Как же он так… Собственных детей?

– Дядюшка рассказывал, что на суде Грокк клялся, что ему голос Света Единого повелел сделать так. Но понятно же, что Свет не мог желать смерти невинному дитя! Дядюшка хотел вздернуть душегуба, но вмешался экзарх, попросил не клеймить позором детоубийцы церковное имя. И вместо виселицы его сослали служить в далёком посёлке лесорубов, где люди мрачны и угрюмы, будто сам лес.

– А почему он вернулся? – спросил мальчик.

– Пришли Пустоши, – девушка указала рукой в сторону окна. – Кто успел, бежал сюда. Грокк – среди прочих.

Максимилиан покачал головой, оценивая то, как именно раскрылась перед ним личность этого страшного человека.

– А сейчас этот противный слизняк сколотил вокруг себя банду и мстит всем, кто не боялся смотреть в его лживые глаза, – зло подытожила Лотти. – Как жаль, что дядюшка не вздернул его много лет назад!

С этим трудно было не согласиться.

– Они за этим приходили к вам вчера? – спросил Максимилиан.

Шарлотта вздохнула, словно думая, что именно ответить. Наконец сказала:

– Да, они заявились ночью, будто воры. Требовали, чтобы дядюшка вышел к ним, склонился перед их гнусным лидером. Требовали золото и провиант из кладовых. Кричали, что дядюшка служит Тьме, раз не желает примкнуть к ним. Ещё кричали…

Следующие слова дались ей с трудом, но она справилась.

– Кричали, что я – чумная гнида, разносящая заразу. Потом ещё кричали такое, что у меня язык не повернётся повторить…

Максимилиан оторопел. Ладно, Грокк, с ним всё ясно. Но как другие люди могут не видеть, насколько чиста и невинна Шарлотта? Насколько светел и прекрасен её образ? Воистину говорят, безумцы видят во всем лишь собственное безумие!

– Дядюшка приказал им убираться, велел стражникам разогнать толпу. Те ушли, а потом… Потом начался пожар в конюшне. И я видела, как плясали возле пламени эти люди, как бросали факелы. Мне было очень страшно! Мне виделось, что они уже ворвались к нам, что идут за мной по коридору!

Шарлотта рассказывала, а Максимилиана прошиб холодный пот. Всплыли воспоминания многолетней давности, когда к ним в дом также ворвались чужаки, устроили резню, пожар. Он ощутил отголоски того ужаса, вздрогнул, выныривая из прошлого. Ему захотелось обнять Шарлотту, защитить от подобной участи, успокоить. Он почти поддался порыву, но проклятое смущение помешало, испугался, что девушка подумает, будто он решил воспользоваться её секундной слабостью.

– Всё уже позади, – заверил он Лотти, стараясь быть убедительным. – Вы в безопасности, а ваш дядюшка довольно влиятельный человек в городе. Думаю, ему нужно обратиться к экзарху…

– Вы не знаете? – перебила его Лотти. – Пресветлый Сервий сильно болен, к нему никого не пускают.

– Действительно, не знал. Но кто-то же выполняет его обязанности?

Шарлотта снисходительно покачала головой.

– Вы слишком увлечены своей работой, дорогой Рэкис. Власть в городе держится лишь на убывающем страхе перед гневом Света Единого. Иных властителей не осталось.

Тут Максимилиан с удивлением понял, что давно не интересовался происходящим вокруг. Он так погряз в рутине, в собственных изысканиях, что просто не имел времени и возможности оглядеться. Город действительно тонул в хаосе, разлагался, разваливался отмирающими кварталами. Но отчего-то мальчик не думал, что всё настолько плохо, истово верил, что вот-вот всё пойдёт на лад.

Откуда в нём эта вера в рассвет после тёмной ночи? Неужели он настолько наивен?

– Вам нужно уезжать отсюда, – уверенно сказал мальчик. – Вы правы, здесь становится слишком опасно.

Шарлотта вздохнула.

– Дядюшка давно об этом говорит, но пока на юге армия мятежников, идти нам некуда.

Увы, но девушка была права. Бунтовщики не выпустят семью имперских чиновников живыми. А уж что эти душегубы могут сотворить с юной особой… Максимилиан предпочёл о подобном даже не думать.

Но он не мог оставить Шарлотту без надежды, пусть и призрачной, неуверенной.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал поспешно, но не собираясь отказываться от слов.

Он не мог сказать иначе.

Расставались они по-особенному тепло. Шарлотта ещё раз поблагодарила «своего рыцаря» за то, что он такой чудесный, а растроганный Максимилиан долго держал её руку в своей, упиваясь моментом. А потом смотрел вслед уезжающей процессии, мечтательно улыбаясь.

Учителю нездоровилось который день, и когда на пороге дома появились очередные согбенные фигуры просителей, проводить обряд он послал Максимилиана. Юноша был рад, что пойдет один, ему не терпелось испытать новую тактику в деле.

Один из попутчиков оказался словоохотлив, и его дребезжащий бубнеж бесконечным потоком лился из-под плотной тканевой маски. Он говорил про мёртвых соседей, про пустые лавки, про резню в Пристенках.

– Какая резня? – насторожился Максимилиан.

Попутчик, вдохновлённый вниманием молодого господина, оживился:

– Резня в Пристенках, – повторил мужчина. – Бойня. За ночь целую улицу вырезали, никого в живых не осталось. Всё в крови, всё! Страшное, конечно, происшествие, да в наши тёмные времена таким никого не удивишь.

– Известно, что произошло?

– Да кто ж знает? Может, одержимые добрались, может, сами друг друга порешали. А может, и чего похуже. Сами слышали, что по улицам ходит…

Мужчина осенил себя символом Света, бросая пугливые взгляды по сторонам.

Максимилиан машинально повторил его жест, ёжась от неприятного чувства в груди. Он уже давно не видел Цаплю, всё никак не получалось встретиться. Неужели с другом произошло что-то плохое? Тот никогда не умел быть осторожным и предусмотрительным, постоянно влезал в какие-то неприятности. Правда, всегда из них выпутывался, но с судьбой нельзя играть постоянно, рано или поздно она поставит подножку.

Сдержав порыв отложить работу и немедленно наведаться в Пристенки, Максимилиан дал себе зарок сразу после обряда пуститься на поиски Цапли.

Тем временем они оказались на месте, возле аптекарского дома в начале улицы. Дом выглядел добротным, и даже липкая плесень не успела добраться до его выбеленных известью стен. Впрочем, опытный глаз сразу выхватил следы надвигающейся беды – сизая вуаль паутины по ту сторону грязного окна, желтоватые подтёки на ступенях, выпученные доски двери, будто их распирало от накопившейся влаги.

Скоро, очень скоро здесь станет так же, как на северной окраине – болезненная гниль проникнет чёрными пальцами под каждый камень, под каждое бревнышко, расцветёт заразными бубонами, начнёт источать миазмы разложения и смерти.

Но пока что здесь ещё можно кого-то спасти. И Максимилиан собирался это сделать.

Молодой экзорцист передал рогатину одному из сопровождающих, положил в «клюв» маски мешочек с ароматными травами. Принялся раздавать указания, не смущаясь своего юного возраста. Его слушали и не перечили, признав главенство.

Случай действительно был сложный и вызывающий тревогу. Чаще всего горожане становились жертвами обычных паразитов, проникающих в их души с туманом или тёмным наветом. Те же лярсы – существа злобные, опасные, но простые в усмирении и изгнании. А вот семью аптекаря поразила редкая и ранее не забиравшаяся столь далеко дрянь, именуемая чааггой или «сонной швеей». Эта сущность овладевала сразу несколькими членами семьи, как бы связывая их единой нитью. И пока она властвовала в одном теле, остальные выглядели будто безвольные и безучастные тени самих себя. Чаага легко скользила между своими жертвами, не отпуская остальных и болезненно пресекая любые попытки увести их силой.

В иное время господин Крюгер вряд ли доверил проводить обряд ученику, но сейчас учителя рядом не было, а Максимилиан был слишком решительно настроен, чтобы отступать.

Он пошёл первым, прижимая к себе сумку и держа наготове серебряную иглу. За спиной топали помощники, настороженные и притихшие.

Как Пустоши превращали в чёрно-белую пустыню всё, к чему прикасались, так и духи-паразиты всюду оставляли следы своего проклятого присутствия. Аккуратное аптекарское жилище лишь на первый взгляд казалось нетронутым, если не считать пыли, но молодой экзорцист подмечал странно сдвинутый в сторону стол, закатившуюся в угол глиняную чашку, тёмные капли на полу. В отличие от своих помощников, не вздрогнул и не удивился, когда из соседней комнаты появилась очень худая, почти иссохшая женщина без маски, прошаркала мимо и застыла у окна, испустив глухой скрипучий стон.

Один из мужчин навострил было рогатину, но Максимилиан покачал головой.

Чаага была не здесь, не в этой несчастной.

Ещё одна жертва чудовища лежала поперёк коридора – старуха в грязной ночной рубахе, её посеревшие руки со скрюченными пальцами тянулись вверх, словно обрубки мёртвого дерева.

Аптекарь обнаружился неподалёку. Хозяин дома стоял в углу, будто нашкодивший мальчишка, под ним скопилась довольно обширная лужа нечистот и телесного жира.

Один из мужчин запричитал, у второго отчётливо постукивали зубы.

Этот тихий дом напоминал склеп, а жители – оживших мертвецов.

Паразита они нашли в дальней комнате, тёмной и мрачной, будто логово паука. Чаага поселилась в старике, от сытости выпирая из-под его кожи белесыми волдырями. Когда экзорцист с помощниками появился на пороге, тварь недовольно заворочалась, отчего её безвольное вместилище глубже провалилось в лежбище из перин и подушек, что, казалось, стащили со всего дома.

– Это что ж такое? – выдохнул один из мужчин. – Как Свет Единый допустил подобное?

Максимилиан не ответил, выбирая место для работы.

Между лопаток кольнуло, будто кто-то прислонил к коже еловую ветку. По телу пробежал неприятный холодок, и в воздухе проступили тонкие нити, тянущиеся от старика на кровати в разные стороны. Проросший самоцвет пусть и убивал Максимилиана, но дарил взамен способность видеть чуть больше, чем остальные. Этим нужно пользоваться.

Чаага еле заметно трепетала, слившись с человеком. Сейчас, когда мальчик смог разглядеть тварь, она больше походила на бледный шарообразный гриб, раскидавший повсюду свою грибницу.

– Я сейчас буду готовить обряд, – обратился он к помощникам. – Вы никого сюда не пускайте.

– А кто ж сюда придёт? – испуганно спросил один из мужчин.

– Кого видели, те и придут. Вот их не пускайте. Только смотрите, они не в себе, слов ваших не поймут. Придётся силой держать. Но и насмерть их колотить не нужно, грех на душу возьмёте.

Помощники переглянулись, вышли за порог.

Паразит довольно долго пировал в этом доме. Проник сквозь щель в окне или в пустом кармане приехал. Выбрал старика, тот поспокойнее остальных домочадцев, залез под одежду, растёкся грудной жабой. Несчастный, должно быть, пережил страшные часы, видя, как в темноте прямо из него вытягивается и вырастает многолапая зараза, как цепляет родных, сплетая их в единую сеть. Видел, да сказать не мог. А чаага сил набралась, принялась хозяйничать, вытягивать жизнь из родственников. Судя по рассказу, они пытались бороться, даже вызывали светочея из ближайшего прихода, да только тот не знал, с чем связался. Пытался выявить тёмную сущность, но чаага просто перепрыгивала в другого жильца, пряталась там.

Ещё день-два, и тварь уползла бы туда, откуда явилась, оставив после себя сухие мумии. Но теперь ей не уйти, теперь за ней пришёл экзорцист.

Максимилиан приготовился к обряду, расставил свечи, разложил самоцветы. Сделал поправки на новые условия, собрал «куклу», ещё раз обдумал свои действия. Занёс иглу над своей ладонью и приступил к работе.

Он не ошибался, с каждым разом у него получалось всё лучше и быстрее. На сей раз он лишь провалился под Завесу, а его уже ждал провожатый – отвратительная, похожая на рваную медузу сущность. Она оплела, потянула, потащила за собой. Когда появилась Долина, подчинилась с трудом, но всё же нырнула следом, незримыми крыльями присутствуя за спиной.

Пойманные чаагой души оказались в глубине тёмного леса, полного костей и старых силков. Тёмная сущность, скрывавшаяся во мраке буреломов и под корягами, неожиданно сама стала добычей, когда проводник Максимилиана набросился на неё.

Пока духи боролись, то разрастаясь на половину небес, то ныряя между корней, молодой экзорцист нашёл коконы с бледными людскими душами, разорвал путы и потянул за собой.

Вовремя. Недавний союзник бросился за Максимилианом с пугающей быстротой, и юноша понял, что разбудил в существе голод, который уже не утолят несколько капель на костяной фигурке.

Он вынырнул в свой мир, успел прикрыть глаза от яростных вспышек самоцветов. Где-то совсем рядом ругались, хрипели и боролись. Подпрыгнула ловушка-окалина. Максимилиан без промедления вогнал в деревяшку несколько серебряных игл.

Самоцветы потухли, превратившись в серые треснувшие камни. С лёгким шелестом рассыпалось то, что осталось от куклы.

Всё стихло, и юноша замер, боясь спугнуть безопасную тишину.

У него получилось! Свет Единый, он смог противостоять сильному паразиту и даже победил его!

У дверей завозились, кто-то осторожно поинтересовался:

– Это чего, уже всё?

Под тканью и подушками закряхтел и запричитал старик. Всхлипнула женщина, пытаясь выбраться из капкана прижавшей её к полу рогатины.

– Всё, – торопливо ответил молодой экзорцист, пытаясь удержать в груди триумфальную дрожь. – Зовите лекаря, пусть осмотрит всех.

И добавил, не скрывая улыбку под маской:

– Этот дом очищен.

Как бы ни хотелось порадовать учителя известием о том, что его ученик наконец преуспел в выбранном ремесле, как бы ни хотелось получить заслуженную похвалу, первым делом Максимилиан поспешил в Пристенки. Но был остановлен угрюмой и неприветливой стражей, перекрывшей ведущую в трущобы улицу. Рядом сгорбленный человечек в сальном балахоне метил стены домов чёрным дёгтем.

– Не велено пущать, – грубо отрезал солдат с сержантской лентой на плече. – До особого распоряжения.

На уверение в том, что Максимилиан – служитель Ордена Фурадор и может ходить где угодно, был получен ответ:

– Было бы можно – я бы знал. Да и какого ляда ты там забыл? Мертвецам экзорции проводить? Так им твои песенки и камушки уже не помогут.

И, вдруг смягчившись, словно втайне от подчинённых делясь собственными страхами, добавил тише:

– Коли ищешь кого, то не там живых. Зато на кровяку и человечинку такое повылезало, что лучше и не думать.

– Что же там произошло? – спросил Максимилиан.

– Какая теперь разница? – пожал плечами сержант. – Какая вообще разница, кто как подыхает в этом городе?

Он махнул рукой, завершая беседу, и молодой экзорцист отступил.

Голос разума твердил, что если Цапля погиб, то пытаться найти его тело в Пристенках – бесполезное и опасное занятие. А если жив, то, скорее всего, уже покинул закрытый квартал, и лучше подождать его дома у Крюгера, где товарищ точно объявится.

Но от таких мыслей Максимилиану сделалось противно и мерзко. Не пристало ему, настоящему фурадору, трусить и сбегать! Он не мог уйти, даже не попытавшись отыскать друга!

Впрочем, пусть он и храбрился, неприятный холодок всё же побежал по спине, когда, скрывшись от взора стражников, перелезал через забор, чтобы оказаться в одном из переулков Пристенка.

Квартал выглядел пустынным, и это оказалось куда страшнее, чем текущие по земле реки крови. Здесь всегда было шумно и тесно, даже в наступившие тёмные дни мало кто сидел по домам – жители маленькой общины предпочитали добровольному заточению общество друг друга, а страху и молитвам – общение и смех.

Должно быть, из-за этого Максимилиан раньше не замечал, как болезненно жмутся к холодной стене разношёрстные хибары из старых досок, тряпок и соломы, как беззащитны они без человеческого присутствия.

На узкой улочке, ведущей сквозь весь Пристенок, он увидел обронённый нож с обмотанной ручкой. Лезвие темнело багряным. Чуть дальше, в мелкой сточной канаве – разлохмаченная дерюга с прорехами порезов. Рядом – деревянный ботинок со сбитым носком.

Максимилиан осторожно пошёл дальше, цепенея при каждом звуке. Ему казалось, что в каждой тени притаился паразит, в каждом пустом окне – призрак.

Так и подмывало остановиться и прокричать имя Цапли. Позвать хоть кого-то из местных, устроивших эти странные и пугающие прятки.

Но сама мысль закричать, а то и просто повысить голос в этом странном склепе, вызывала холодную испарину. С каждым шагом Максимилиан всё больше сожалел о своём необдуманном решении прийти сюда.

Но словно марионетка шёл дальше, движимый противоестественной тягой к созерцанию ужасного.

И он нашёл, что искал.

Тела были свалены в небольшом дворике и уже начали источать запах смерти. Судя по кровавым следам, их стащили сюда волоком, после чего присыпали известью. Дело рук городских мортусов, которых осталось слишком мало, чтобы разом вывезти столько мертвецов. Куда проще закрыть улицу, ожидая, пока время выполнит свою работу.

Максимилиан вытянул шею, осматриваясь и не решаясь ступать между мертвецами. Бездушные оболочки давно не пугали его сами по себе, но вот то, что могло таиться внутри… Столько крови не могло пролиться без последствий. Вон, у некоторых что-то шевелится под одеждой. Хотелось бы думать, что крысы.

Безусловно, здесь была бойня. Кто-то напал на Пристенок, учинил жестокую и беспощадную расправу. Максимилиан видел тела мужчин и женщин, но, в большинстве своём, дети и подростки – самые многочисленные жители трущоб. На многих не было даже масок – верный признак, что смерть застала их врасплох.

Слава Свету Единому, на глаза не попадались знакомые черты, а значит, оставалась надежда…

За серыми простынями, свисавшими с верёвок, что-то качнулось. Налетевший ветер, словно зловещий фокусник, тут же откинул полу грязной тряпки, и на короткий миг взору Максимилиана явилась странная и страшная картина.

Длинный и тощий до несуразности человек в стёганом жилете и полумаске с отбитым носом склонился над каким-то бледным бугорком, с которого двумя пальцами снимал тонкие, будто луковые, пластинки и перекладывал их на мертвецов. Прежде чем старая простынь закрыла его от Максимилиана, бледный бугор пошевелился, и на мальчика уставились два больших совиных глаза.

Одна из сестриц Дилан!

Что-то хлопнуло, будто охапку влажного белья швырнули на камень, от стен отразился стрекот. Появился нарастающий звук шагов, шелест одежд, но Максимилиан уже убегал прочь, не смея обернуться. Не помня как, оказался на дороге перед схватившимися за оружие стражниками. Попытался объяснить им, что в Пристенках что-то происходит, но понял бесполезность увещеваний – солдаты и так знали, что за их спинами сгущается тьма, они предупреждали об этом. И вовсе не горели желанием встречаться с ней. Уже то, что они пока ещё не покинули пост, говорило об их смелости и самоотверженности, не стоило ожидать большего.

– Вот придут гостальеры – пусть разбираются с этим, – сказал один из стражников. – А ты вали отсюда подобру-поздорову, пока на вилы не подняли как разносчика заразы. Не поглядим, что фурадор.

Максимилиан торопливо ушёл. Все были на взводе, всем было страшно. А грань, за которой плохие поступки становились обыденностью, уже давно пройдена.

Впрочем, для себя он кое-что прояснил – теперь без сомнений считал, что смертоубийство в трущобах совершили люди Грокка. Никому больше не под силу вот так нагло, вероломно вырезать целый район, не боясь ни стражи, ни гнева высших сил. Только дураки и слепцы могли считать, что Пристенки погубила пьяная поножовщина или чудовище из Пустошей. Максимилиан видел раны, оставленные на телах, такие могли сделать лишь безумные фанатики, не умеющие прощать обиды.

Следовало сообщить обо всём учителю, как можно быстрее! Пусть он поставит вопрос в Башне – этих крыс в белых плащах следовало остановить, пока кровавый поток не захлестнул и без того умирающий город!

А ещё перед глазами стояла картина с худым мужчиной в сломанной маске и фигурой одной из сестёр Дилан. Он ведь правда всё это видел? Не померещилось ли? Или несчастный разум, потрёпанный борьбой с чаагой, ошеломлённый видом мертвецов, уставший от вечного недосыпа и недоедания, сложил из обыденности ужасный фантазм?

Могло быть и так. Кто теперь скажет точно? Эти улицы, полные тумана, теней и призраков, давно уже не претендовали на разумную реальность.

На пороге дома его встретила баба Аба. Маска скрывала её лицо, но по фигуре и тону Максимилиан сразу понял, что назревает гроза.

– Где тебя Тьма носит? – каркнула женщина. – Иди к господину, немедленно!

– Что-то произошло? – с тревогой спросил мальчик, скидывая грязный плащ.

Баба Аба хотела ответить что-то едкое, но лишь шикнула, толкнула Максимилиана к двери кабинета.

Крюгер полулежал в своём кресле, и его сгорбленный профиль чётко вырисовывался в бледном свете камина. Казалось, он дремал, но в тенях было сложно разглядеть глаза старого фурадора.

– Учитель, я вернулся! – с порога заявил о себе Максимилиан. – Вы хотели видеть меня?

Его сердце часто билось от нехорошего предчувствия, и здесь оно не прогадало.

С подлокотника поднялись тонкие пальцы, сухой голос проскрипел:

– Дай мне свою сумку.

– Что? Зачем? – запротестовал юноша, понимая, что начинает заведомо проигранный спор.

– Не смей мне перечить, сопляк, – пальцы сжались в кулак. – Сумку сюда! Немедленно!

Максимилиан заколебался. Он всё ещё не был уверен, что именно хотел найти учитель, но понимал, что это требование неспроста. Неужели он узнал о его «тёмных» практиках? Но откуда? И что могло выдать его? От костей и веток мальчик заблаговременно избавился, также выбросил высохшую траву и окаменевшие пепельные шарики. Но ещё оставался пергамент Нильса, а также выгоревшие самоцветы, которые не должны были так сгореть.

– Если ты немедленно не подойдёшь и не дашь мне свою сумку, клянусь Светом, я прикажу вызвать стражу, – Крюгер понизил голос до свирепого шёпота, и это пугало куда больше, чем ругань и крик.

Медлить было больше нельзя. Положившись на судьбу, мальчик сделал несколько шагов вперёд и протянул сумку учителю.

Похолодел, увидев на столе подле кресла блеснувший кольцами переплёта «Афлаххаметон».

С силой, что больше питалась яростью, а не слабыми мышцами больного старика, Крюгер схватил сумку, вздёрнул, будто взвешивая, и перевернул. На пол посыпались связки игл, мел, свечи и трут. Вывалился мешочек с солью, со стуком выпали самоцветы, укатываясь по углам.

Максимилиан всё ждал, когда с шелестом вылетит описание шаманского обряда, но, видимо, учитель так сильно сжал холщовую ткань, что не заметил под рукою свёрнутый пергамент.

Крюгер отшвырнул сумку и ткнул пальцем в книгу.

– Что это? Отвечай немедленно!

– Книга, мой учитель, – не нашёлся, что придумать иного, Максимилиан.

– Я вижу, что книга. Что она делает в моём доме!

Мальчик болезненно поморщился. Хотел ведь перепрятать получше, но накануне ещё раз перечитывал важные места, да так притомился, что просто засунул книгу под кровать. Какая же непростительная глупость! Вот она, плата за легкомыслие! И надо ведь такому случиться, что именно сегодня домработнице приспичило уборку совершить! Ведь не сам же учитель эту книгу обнаружил!

– Я изучаю труды Первопророка, мой учитель, – сказал первое, что пришло в голову, Максимилиан. – Я посчитал, что может быть важным…

– Молчать, – Крюгер хлопнул ладонью по подлокотнику. – Я не спрашиваю, что ты хотел или что посчитал. Как эта книга оказалась здесь? Кто тебе её дал?

В голове мальчика лихорадочно прыгали мысли, складываясь то в глупую ложь, то в беспомощные оправдания. Даже хорошо зная своего учителя, он не мог представить его реакцию на новость о том, что книга краденая. Сколь бы Максимилиан ни успокаивал себя тем, что взял фолиант на время и скоро обязательно его вернёт, по сути он совершил воровство, пусть даже и из благих побуждений.

– Не молчи! – прикрикнул Крюгер. – Клянусь Светом, если ты сейчас же не дашь ответ, я велю выставить тебя вон!

Что оставалось делать? Отпрыска славного рода Авигнис хорошо воспитывали, с самого детства втолковывая, что порой самая сладкая ложь плодит больше бед, чем самая горькая правда. И пусть Максимилиан не мог похвастаться кристальной честностью, он, как и любой мальчишка, окружал себя щитом из безобидного вранья и фантазий, но сейчас случай был иной. Сейчас он, будто луковичный человечек, сбросил с себя личину и явился во всей искренней наготе, надеясь лишь на понимание старого экзорциста.

Он рассказал всё. Напомнил о своём недуге, о невозможности выполнять долг фурадора до конца. Сказал про Нильса Крюгера, про их разговор, про пергамент, что до сих пор лежал в сумке. На эпизоде с библиотекой чуть сбился, стараясь лучше донести мысль о том, что книгу он не крал, а взял взаймы. Впрочем, а потом, словно нырнув на дно в надежде, что морские гады не сожрут и не выпотрошат его, сухо и быстро рассказал про новый ритуал, про то, как всё получилось. Про то, как помог людям, как изгнал из них Тьму.

Пока говорил, всё пытался прочитать эмоции учителя, что скрывали маска и тень. Но тот лишь горбился в своём балахоне, да хрипло кашлял в кулак.

Когда Максимилиан закончил историю – будто воду выплеснул из тяжёлого ведра – господин Крюгер молчал, некоторое время разглядывал багровые угли в почти погасшем камине. Ни ученик, ни притихшая на кухне баба Аба не решались добросить в чёрный зев поленьев.

– Дурак, – досадливо сказал старый экзорцист. – Какой же ты дурак.

Неожиданно Максимилиану стало не по себе. Он ожидал другой реакции – крика, ругани или, наоборот, понимания, прощения. Но услышал… Разочарование? Утрату?

– Учитель!

Крюгер закашлялся, вытёр слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. Глухо произнёс:

– Ты только что сам сунул голову в петлю и выбил бочонок из-под ног. Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Я делал всё, как учили, – попытался объяснить Максимилиан. – Я был аккуратен. И у меня получилось, господин Крюгер! Хотите, испытайте меня! Я вам всё покажу!

– Дурак, – повторил старик. – Сколько раз я твердил, что путь к Свету есть узкая тропинка через топи и трясины? Или ты действительно считаешь, что до тебя никто не пытался пойти иным путём?

– Но у меня получилось! – словно спасительную мантру повторил Максимилиан.

– Ты не понимаешь, что именно у тебя получилось, глупый мальчишка, – прошипел Крюгер. – Ты не осознаёшь, с какими силами играешь. Наши обряды не просто так имеют определённый образ, каждый штрих, каждый самоцвет призван оградить фурадора от влияния Тьмы. Ты же с разбегу влетел в это ядовитое болото, будто одуревший лось. И то, что ты принимаешь за спасение, всего лишь вязкое движение трясины под твоими ногами.

Учитель перевёл дух, спросил:

– Что этот безумец тебе наплел?

– Кто? – пересохшим ртом переспросил Максимилиан.

– «Кто-кто» – мой брат, будь он неладен?

– Ничего определённого, господин Крюгер! Его речь была в основном бессвязной, он всё твердил, что мы пища, и всё грозился зарубить меня.

– Хоть в этом я с ним согласен, – невесело хмыкнул учитель. – Он тебе не рассказал, что с ним произошло?

– Нет.

– Он также, как и ты, полез туда, куда не стоило. Вопреки всем увещеваниям, вопреки присяге, назло родным и здравому смыслу. Знаешь, что он хотел?

– Хотел вызвать дух погибшей девушки, – не стал скрывать свою осведомлённость Максимилиан. – Ваш брат любил её.

– Да, Янне, – кивнул Крюгер. – Даже мёртвая не отпускала его. А он, дурак пустоголовый, всё чего-то там себе придумывал. Связался с одним саальским ублюдком, тот ему всякое дурное насоветовал. Хорошо, что сожгли, а то натворил бы бед.

Старик замолчал, вновь потёр глаза, словно убирая пелену воспоминаний.

– Но ведь у вашего брата не получилось, – попробовал поддержать тему мальчик. – Точнее, не получилось как надо.

– Всё у него получилось, – перебил Крюгер. – Он хотел вновь увидеть Янне – и он её увидел. Только знаешь что?

Старый экзорцист выдержал паузу, во время которой Максимилиан ощутил на себе его цепкий недобрый взгляд. Закончил зло и хрипло:

– Она чуть не сожрала его. Схватила его там, в Долине, поволокла за собой, вкушая, словно змея кролика. Брат чудом вырвался, но какая-то его часть навсегда осталась на той стороне. И я говорю не только про рассудок.

– Янне превратилась в паразита? – удивлённо спросил Максимилиан. – Как такое возможно?

Он никогда не слышал, чтобы светлые души нападали на живых.

– Мне почём знать? – резко ответил Крюгер. – Я говорю о том, что не нужно испытывать судьбу, играя с тем, что не понимаешь! Нам дано увидеть лишь поверхность этой бездны, но никому, кроме Света, неведомо, что скрывается в глубине! А ты, сопливый мальчишка, решил попрыгать на краю! Ну что ж, ты добился своего!

Старик закашлялся, сипло втянул воздух. Прижал кулак к груди, словно хватая невидимый зуд в глотке. Устало, но уверенно сказал:

– Убирайся с глаз моих. Завтра я решу, как поступить с тобой. А это…

Крюгер положил руку на «Афлаххаметон».

– Я сам верну в библиотеку. Не хватало ещё прослыть учителем воров.

Максимилиану не спалось, и дело было не в горьком «бессонном» отваре. Провалиться в привычную тягучую дрему не давали нахлынувшие сомнения и страхи, хороводом кружившие в голове, и не было никакой возможности от них отделаться. Он вновь и вновь возвращался к сказанному учителем, прислушивался к своим ощущениям, вступал сам с собой в спор и сам же пытался себя успокоить.

Свет не мешается с Тьмой, об этом говорилось во всех значимых трактатах. Но что, если составители оных если не ошибались, то пребывали в слепом заблуждении? Сама мысль о подобном должна была вызывать в душе если не священный ужас, то стремление к немедленному покаянию. Однако Максимилиан с удивлением обнаружил, что не испытывает ничего подобного. Ведь в том, что он делал, не было ничего дурного, только благо для несчастных, ставших жертвами паразитов. А ещё был капитан Равс и его «самоцветный» отряд, знакомство с которыми осталось в памяти пусть скоропостижным, но ярким событием. И то, как они боролись с Пустошами, вовсе не походило на обычные церковные практики. А ещё среди них был язычник, и его колдовство никак не вредило, а лишь помогало.

С другой стороны – Нильс Крюгер. Пусть и не обученный искусству проникать под Завесу, но всё же, будучи гостальером, понимал, с чем именно имеет дело, умел с этим бороться. Либо, ослеплённый чувствами, утратил осторожность?

Или не предполагал, что вместо его любимой явится нечто хищное и голодное?

И, быть может, между Светом и Тьмой действительно нет различий?

Максимилиан тряхнул головой, запрещая думать о подобном. Он и так позволил себе много вольностей, и к чему это привело? Таким рассерженным он учителя никогда не видел. Интересно, какое послушание он ему придумает в наказание? Или просто прикажет выпороть?

Мальчик подошёл к окну, протёр рукавом пыль. Сквозь мутное стекло посмотрел на ночную улицу, тёмную и неприветливую. Ветер то и дело доносил далёкие крики, в которых сложно было опознать человеческую природу, пронзительно и обречённо скрипела старая ставня. Разум услужливо развернул картинку из Пристенка, смакуя скрюченные силуэты мертвецов, превращая худую фигуру незнакомца в сломанной маске в гротескного богомола, а белесую фигуру сестры Дилан – в распухший пузырь муравьиной королевы. От этих мыслей по телу побежали мурашки. Максимилиан торопливо отошёл от окна, придвинул ближе кинжал.

Раньше ему бы никто не поверил. Сейчас такими рассказами никого не удивишь. Город всё больше погружался в сумрачную жизнь, превращался в придаток проклятых Пустошей, изгоняя из себя жителей. Или не изгоняя, а с удовольствием предлагая на заклание новым хозяевам.

Так стоит ли за него сражаться? Стоит ли пытаться совладать со стихией?

Нет, пора что-то предпринимать, пока ещё не стало слишком поздно. Надо поговорить с учителем, убедить собрать оставшихся отцов города, организовать караван, попытаться пробиться на юг. Пока ещё есть способные держать оружие, есть силы и средства.

Пока остались те, кого надо спасать!

Перед глазами появился нежный облик Шарлотты, и Максимилиан лишний раз утвердился в собственной правоте.

Утром он пойдёт к господину Крюгеру и расскажет ему свой план. Старик пусть и злится, но всё же прислушается к голосу разума. А с наказанием можно и повременить. В конце концов, будет ещё время для этого.

Улыбаясь своим мыслям, Максимилиан наконец уснул.

А наутро он узнал, что учителя не стало.

Давно уже никого не хоронили на кладбищах Ноиранта. Даже небольшие церковные погосты никто больше не тревожил лопатами, не было уверенности в святости пропитанной ядом земли. Мёртвецов теперь либо сжигали, либо просто оставляли, где находили, предоставляя право погребения крысам и червям. Исключения делали для особых случаев – и Август Крюгер стал таковым.

Старый экзорцист умер там же, где и остался накануне – в своём кресле у камина. Он уснул и не проснулся, оставив на столике бокал с недопитым бальзамом. Завидный уход, без боли и страха.

И вроде не было ничего удивительного в том, что старый человек, терзаемый болезнью, отошёл в мир иной, но Максимилиана это вовсе не успокаивало. Он словно вновь осиротел, и душа его заполнилась горьким пеплом. Каким бы сложным ни был Август Крюгер, каким бы жестоким порой ни казался, но он принял его под своё крыло, дал крышу, стол и защиту. И, по-своему, наверняка любил, ведь даже вчерашний разговор был пусть и тяжёлым, но искренним, пропитанным заботой о благополучии ученика.

Искренним и незавершённым. Таковым теперь и останется, увы.

Из церкви прислали небольшую похоронную команду, которая обернула мёртвого экзорциста в саван и перевезла в крипту Ордена Фурадор. Здесь прошла короткая и печальная служба, которую вёл обычный светочей с усталыми глазами. Не было никого из Башни, никто из высоких чинов города также не пришёл проститься с главным городским охотником на паразитов. То ли их не успели пригласить, то ли уже некого было приглашать. У саркофага набралось не больше дюжины провожающих, среди которых были сам Максимилиан, баба Аба, светочеи, которым в последнее время помогал Крюгер, несколько местных прихожан и пара стражников, охраняющих дом экзорциста. Против обыкновения, тяжёлую плиту опустили сразу, не стали выжидать положенные три дня.

Максимилиан не противился, понимал, что вряд ли кто-то вернётся сюда ещё раз для завершения обряда. Даже он. Потому постоял немного, положив ладонь на холодный камень, мысленно простился с учителем и пошёл прочь, ощущая такую же холодную тяжесть в сердце и на душе.

На выходе из усыпальницы его дёрнула за рукав домработница. Максимилиан внутренне напрягся – утром ему уже досталось от этой женщины, которая не сдерживалась в выражениях и винила в смерти учителя именно его. Однако сейчас баба Аба была печальна и собрана, говорила тихо, но по делу.

– Вот, – она сунула в руки мальчику связку ключей. – Теперь дом твой, живи сколько сможешь.

– А вы куда? – спросил Максимилиан.

– Родня у меня на юге, за рекой. Крепкий дом, хорошее хозяйство. Давно звали. Здесь точно оставаться не буду, сил моих больше нет этот кошмар терпеть. Да и зачем? Тебя обстирывать? Вот уж нет, спасибо.

– Думаете, там будет лучше?

– Будет как будет, – не стала вступать в полемику баба Аба. – Коли Свет нас не оставит, всё переживем.

Она залезла за пояс, выудила россыпь монет, среди которых затесалась одна золотая.

– Вот, на первое время, – ссыпала их Максимилиану в ладонь. – Остальное не ищи, забрала в уплату хлопот. И ещё.

Из кармана на необъятной юбке показался сложенный вчетверо лист бумаги с вензелем Ордена Фурадор.

– Ночью позвал, велел тебе отдать. Должно быть, чувствовал, что сам не сможет.

Домработница отдала бумагу, попрощалась и ушла.

Максимилиан проводил её взглядом, раскрыл бумагу.

Слабым, но узнаваемым почерком учителя было выведено свидетельство о том, что владелец оного имеет разрешение на проведение обрядов и иную сопутствующую деятельность в рамках полномочий и интересов Ордена Фурадор. Внизу – благословение, подпись и печать главного экзорциста города Ноирант, люминарха Августа Крюгера.

Максимилиан ещё раз перечитал текст, потом аккуратно свернул бумагу и убрал в сумку. Пока никто не видел, просунул руку под маску и вытер повлажневшие глаза.

Как же всё стремительно меняется вокруг. Вновь он оказался на распутье, в одиночестве, без друзей и родных. Вновь вокруг смерть и ужас, и единственный шанс на спасение – бегство.

Максимилиан повернулся к склепу, мысленно обратился к учителю.

Кабы знать, что последний разговор будет не благодарением за всё, что он дал, а колючим и ядовитым репейником, навсегда теперь засевшем в груди нерадивого ученика. И совестливо, и жалко, и стыдно. И какими бы ни были мотивы, подтолкнувшие господина Крюгера составить этот важный документ, верным останется одно – даже после смерти он остался мудрым наставником, оказавшим огромное одолжение Максимилиану. В том виделся знак, одобрение выбранного пути.

Пусть душа господина Августа Крюгера пребывает в Свете! Рано или поздно всем найдётся там место.

А пока кто-то должен выполнять работу здесь, на земле.

Так тому и быть.

Ноирант более не был прежним. Никто больше не прикрывался моралью и благочестием, близость смерти сдирала маски со всех.

Вокруг дома Крюгера уже вились нетерпеливые тени мародёров. Пока никто не решился вломиться в дом почившего экзорциста, однако ко всем входящим присматривались с недоброй ревностью. Стражников, конечно, уже не было, а значит, времени у Максимилиана оставалось немного.

Заперев за собой дверь на засов, юноша потратил несколько секунд, чтобы сообразить, с чего начать. Много взять не получится, нет у него ни подводы, ни вооружённой охраны. На улицах могли зарезать не то что за столовое серебро, а даже за дешёвую тряпку, так что следовало взять лишь самое необходимое.

Большая холщовая торба нашлась на своём месте – Максимилиан раньше носил в ней покупки с базара. Выбив пыль из плотной ткани, он первым делом пошёл в кабинет учителя.

Здесь всё ещё пахло травяными настойками и притирками, у кровати лежал смятый платок, стояла чашка с недопитым отваром. Казалось, что учитель вот-вот вернётся и строго спросит, что ученик забыл в его кабинете. Это ощущение было таким сильным, что Максимилиан невольно покосился на дверь.

Первым делом собрал кошель с самоцветами, их оказалось довольно много, и они ощутимо легли на дно торбы. Удивительных среди них не встретил – Крюгер проповедовал классическую школу экзорцизма, методичную и проверенную. Пара видов самоцветов, соль, серебро, свечи и ловушка-окарина – вот и весь набор. Простой, действенный, максимально безопасный для изгоняющего – так старый кузнец всю жизнь куёт один и тот же меч, не желая ничего менять. Меч выходит простенький, дешёвый, но вполне пригодный для солдатского боя. Пусть быстро тупится, изнашивается – так всегда можно сделать новый, благо формула известна.

Максимилиану «меч» учителя не подошёл. Ему понадобилось «копьё».

Максимилиан ещё какое-то время копался в кабинете учителя, замирая при каждом постороннем звуке, прислушивался. Он не боялся призрака господина Крюгера, но опасался ножа от незнакомца.

Наконец взвесил набитую торбу – та приятно оттягивала руку. Подумал, что лежащая внутри ноша вряд ли обрадует обычного грабителя, там почти не было ничего ценного для обывателя. Разве что разноцветные камушки, старые бумаги да обрядовое серебро. Впрочем, Максимилиан и сам не планировал долго обладать чужим имуществом – всё это являлось собственностью Ордена и должно было при случае вернуться к хранителям.

Только вот о том, когда представится этот самый случай, юноша решил не фантазировать.

Спустившись вниз, он забежал в свою комнату, подхватил старые, но ещё вполне добротные ботинки, накинул плащ. Явно различил голоса на улице – ещё вот-вот, и в доме окажутся чужие.

На кухне разжился вяленым мясом, маленьким бурдюком с водой, хлебом и сыром. Как бы ни хотел взять больше, с сожалением понял, что не унесёт.

Но перед чем не смог устоять Максимилиан, так это перед книгой, что так и лежала в зале у камина. Она была тяжелой, неудобной, но мальчик даже представить себе не смог, как безумные мародёры раздирают драгоценные листы, как мнут слова и символы.

Недолго думая, он выложил свечи и соль, разделил и оставил половину хлеба. Зато «Афлаххаметон» смог занять своё место в сумке, плотно прильнув к спине.

Последним, что он забрал, была одна из масок учителя. Обычно старый экзорцист предпочитал простой капюшон с плотной вуалью, но с приходом болезней начал носить «птичий» лик, в полости которого вкладывал мятную или чесночную пасту. Подобных масок у Крюгера было несколько, их то и дело приносили в дар благодарные жители.

Личина самого Максимилиана давно уже потеряла всяческую привлекательность, и даже самое тщательное мытьё не могло скрыть потёртости, трещины и вывести удушливый запах въевшейся отдушки.

Уверенный, что учитель не стал бы возражать, он залез в комод у камина и выбрал себе неброскую и лёгкую маску с узором красной шёлковой нитью.

Когда заскрипели ступени на крыльце, Максимилиан выхватил кинжал, распахнул окно и бросился прочь. Он точно знал, куда именно держит путь.

К дому судьи Артариуса Максимилиан добирался почти час. Теперь, когда плечи оттягивал груз наследства старого экзорциста, казалось, что в каждой подворотне поджидают душегубы с алчными глазами, а в каждом шорохе слышалось настойчивое преследование. Внезапно разболелась спина там, где её пронзили растущие нити вросшего самоцвета, а раздвоившееся зрение пугало призрачными ликами обитающих между мирами тварей. Их было так много, будто Ноирант больше не принадлежал этой реальности, а стал новым Лабиринтом в Долине Дергалим. А может, так оно и было, слишком глубоко когти наползающих Пустошей погрузились в кости и плоть несчастного города.

Истязаемый болью, шарахаясь от жмущихся к стенам прохожих и теней, молодой экзорцист пересек несколько кварталов и остановился передохнуть. Принял лечебные порошки, ощущая на зубах вязкую горечь. Поправил маску, которая пока непривычно держалась на лице. Перевесил на другое плечо торбу и вышел к воротам искомого поместья.

Да так и застыл на месте, стараясь понять, не играет ли с ним шутку тронутое лихорадкой сознание.

Двор перед домом судьи был ярко освещён, что давно никто уже не делал, страшась привлечь нежелательное внимание. Но причина такой расточительной смелости была на виду – полдюжины всадников в пыльных и грязных кирасах, на конях и спешившихся возле грузного, похожего на старую бочку, дилижанса. Не оставалось сомнения, то были эквиты, имперская лёгкая кавалерия, разведчики или авангард. Но что они делают здесь, у дома судьи? Почему ничего не было слышно о прибытии армии? Где трубы, горны, глашатаи?

И почему испуганная и торопливая прислуга выносит из дома и складывает в дилижанс вещи и тюки?

Ему показалось, или он увидел среди плащей и лошадиных крупов тонкую фигуру Шарлотты?

Максимилиан вышел на свет и направился к воротам. Его заметили, грубо окликнули. Навстречу вышел худой кавалерист, предупреждающе положил ладонь на эфес оружия. Несмотря на благородную стать, выглядел он грязным и потрёпанным, некогда белые перчатки приобрели землистый цвет, а дорогая полумаска с декоративными медными вставками держалась на обрывках разлохмаченной пеньки.

– Ещё шаг – и зарублю! Иди прочь, вошь вонючая!

Рядом появился ещё один эквит с перетянутой бурой повязкой рукой. На плаще бледно поблёскивала крупная серебряная фибула с изображением зверька с длинным гибким телом, атакующего свившуюся кольцом змею. На поясе кавалериста поблёскивали чётки из белого дерева, оканчивающиеся с обеих сторон острыми колышками, похожими не то на клыки, не то на когти.

«Страж шатров» – люменгард, храмовник Ордена Мартен[21]! Максимилиан читал, что «стражи» занимались охраной лагерей от всевозможных тварей, а также могли распознавать одержимость и незримую угрозу.

– Приветствую вас, господа эквиты, – мальчик решил показать, что ему не чужд этикет. – Я – служитель Ордена Фурадор, я не опасен. Спросите у господина судьи или у госпожи Шарлотты, они поручатся за меня.

Имперские всадники переглянулись, первый холодно ответил:

– Им сейчас не до гостей, парень. Шагай куда шёл.

– Я шёл сюда, – не сдавался Максимилиан. – Мне нужно увидеться с госпожой Шарлоттой.

– Боюсь, это невозможно, маленький фурадор, – пробасил люменгард. – Вещи почти погружены, и мы вот-вот тронемся в путь.

Максимилиан оторопел. Как он сразу не догадался? Лотти ведь столько раз рассказывала про друга семьи капитана Этекса, командующего небольшим летучим отрядом. Она воодушевлённо живописала истории о смелых рыцарях, наводящих ужас на бандитов и мятежников, атакующих внезапно и стремительно и скрывающихся прежде, чем враг успевал опомниться. Насколько Максимилиан понимал, небольшой отряд капитана был либо остатками какого-то разбитого гарнизона, либо удачливыми и талантливыми разведчиками, действующими в южных землях по приказу Тригмагистрата. В любом случае, невозможно было отрицать их лихость и опыт, хотя, говоря по чести, то восхищение, с которым Шарлотта описывала подвиги эквитов, вызывало в Максимилиане лёгкое раздражение и ревность. Он мысленно сравнивал себя с этими кавалеристами и находил своё ремесло не менее любопытным и требующим достаточной решимости и мастерства. Да, он не умел фехтовать, плохо держался в седле и не носил красивую расшитую форму с плащом, ниспадающим с плеча. Но он тоже умел сражаться, пусть и по-своему, не боялся смотреть страху в глаза, и одежду всегда имел опрятную и даже местами новую. А ещё он всегда был рядом, всегда был готов прийти на помощь. Он был ее рыцарем чести, это ведь чего-то да значило?

А теперь Шарлотта уезжает, ничего не сказав, даже не попрощавшись! Это очень ранило, становилось горько и обидно.

– Пропустите меня, пожалуйста, – вежливо, но настойчиво проговорил Максимилиан, проникая взглядом туда, где у дилижанса мелькала знакомая фигура. – Я должен с ней поговорить! Это важно!

Было видно, что рыцари колеблются. Люменгард бросил взгляд в сторону дома, второй рыцарь, склонив голову набок, задумчиво разглядывал молодого экзорциста. Они не видели в нем угрозу, но и выполнять просьбу не торопились.

– Ты опоздал для важных разговоров, – наконец сказал «страж шатров». – Но мы, люди Света, должны помогать друг другу. Стой тут, маленький фурадор, я посмотрю, что можно сделать.

Он удалился к дилижансу, заметно прихрамывая на левую ногу. Второй рыцарь всем видом дал понять, что раздражён и зол.

Тянулись минуты, и Максимилиан начал нервничать, притопывая на месте. Даже дышал через раз, вставая на цыпочки и высматривая девушку.

Вот появился хромой воин. А вот и…

– Госпожа Артариус! – радостно воскликнул Максимилиан, подаваясь вперёд. – Шарлотта!

Его отпихнули назад, но он не заметил этого, полностью растворившись в плывущем навстречу сказочном образе.

Лотти! Милая Лотти! Такая красивая! Такая чудесная!

– Господин Рэкис? – похоже, девушка была удивлена. – Что вы здесь делаете?

Максимилиан буквально задохнулся от радости. Сам не понял, как тонкие пальцы Шарлотты оказались в его ладонях. Успел поразиться их изяществом, нежностью, гладкостью розовых, почти прозрачных ноготков.

– Лотти! Дорогая! Я так рад вас видеть!

– Я тоже рада вас видеть! Но, право слово, я не имею возможности уделить вам время!

– Шарлотта! Я собираюсь покинуть город, уйти на юг! Я слышал, там ещё остались безопасные дороги. Если мы будем осторожны, то сможем добраться хоть до самого Стоунгарда!

– О чём вы говорите? – девушка чуть отстранилась.

– Я говорю о том, что пришёл за вами! – мальчик не смог удержаться от восторга перед мыслью о совместном путешествии. – Я хочу спасти вас из этого города! Спасти от болезней, чудовищ и безумцев!

Он чуть запнулся, ощущая, как пальцы Лотти выскальзывают прочь.

– Это очень благородно, – мягко сказала девушка. – И смело. Но нас уже спасают.

Она указала на застывших в стороне кавалеристов.

– Капитан Этекс со своими людьми прибыли сегодня утром, откликнувшись на наши мольбы. Они берутся доставить нас в Рангарос, на прибрежный паром.

У дома нетерпеливо всхрапнули кони, чей-то грубый окрик заставил их успокоиться.

– У вас очень поспешные сборы, – тихо заметил Максимилиан. – Приди я чуть позднее, мог бы уже никого не застать.

Девушка согласно качнула головой. Должно быть, и не заметила, что этим жестом расстроила Максимилиана.

– Капитан сказал, что у нас очень мало времени. Нужно успеть выехать до сумерек.

– Да, конечно, – мальчик потупил взгляд, произнёс в землю. – Хорошо, что я успел.

Глаза Шарлотты по другую сторону тонкой вуали блеснули, она какое-то время разглядывала Максимилиана.

– Господин Рэкис, у вас всё хорошо?

Ну что тут можно было ответить? Как сказать, что, конечно же, ничего не хорошо! Умер учитель, который пусть и был якорем, но также защитой, опорой, советчиком. Нет больше дома, пусть чужого, но лучше, чем никакого. Что впереди неизвестность, волнующая, но и пугающая одновременно.

Как сказать, что единственный человек, которым светилась душа, вот-вот исчезнет навсегда, даже не попрощавшись напоследок?

– Да, госпожа Шарлотта, – хрипло откликнулся Максимилиан. – У меня всё хорошо.

И вдруг выпалил, лишь в последний момент поняв, насколько беспомощно, по-детски прозвучала фраза:

– А можно мне с вами?

Свет Единый, ещё эта просящая интонация!

Но уже было поздно, и Максимилиан, отринув гордыню, ухватился за эту идею, которая вдруг трансформировалась в простое объяснение, почему они могут не расставаться! Ведь, конечно же, Лотти тоже не хочет этого!

Он пылко заговорил про своё желание и дальше оберегать покой дорогой Шарлотты, про имеющиеся средства, про право на самостоятельную работу и свою безусловную необходимость в долгом и опасном предприятии. Постарался развеять её единственное, как казалось, сомнение.

– Уверен, ваш дядюшка не будет против! – с уверенностью воскликнул Максимилиан. – Думаю, даже наоборот! Он будет рад, что рядом с вами именно я!

Но Лотти странно молчала, сложив руки на подоле платья. А когда заговорила, то аккуратно подбирала слова.

– Это, бесспорно, чудесная идея, мой дорогой Рэкис. Но, боюсь, всё уже решено. К тому же, в дилижансе нет места…

– О, я вполне могу ехать на крыше! Или на лестнице, не беда. Главное, что мы можем говорить хоть всю дорогу!

– Не в этом дело, дорогой Рэкис! Поймите…

Он появился у девушки за спиной, высокий, подтянутый, в алой бархатной личине с холодной синевой по ту сторону прорезей. Прав был Цапля – тоже эквит, хоть и возрастом вряд ли старше Максимилиана.

– Дорогая, – его рука в белой перчатке легла на локоть Шарлотты. – Вы злоупотребляете нашим временем.

Во всех его движениях чувствовалась порода. Подогнанная по фигуре броня сидела великолепно, а на поясе висела самая настоящая кавалерийская сабля. На фоне этого молодого рыцаря Максимилиан ощутил себя жалким оборванцем.

– Этот светлик тебе докучает? – наконец, он обратил внимание на Максимилиана.

– Нет, что ты!

– Экзорцист второй ступени Ордена Фурадор Рэкис! – громко объявил мальчик, стараясь, чтобы его невеликие чины звучали значительно. – С кем имею честь?

– Экзорцист? Разве нам нужен экзорцист?

Его пальцы, словно плотоядные черви, заскользили по талии девушки.

– Ваше имя! – потребовал Максимилиан, чудом удерживая себя в руках.

Глаза за алой маской потемнели, зато рука убралась с пояса Шарлотты, легла на рукоять оружия.

В стороне угрожающе качнулся люменгард.

– Дорогой Грид! – Шарлотта встала между мальчиками, положила ладонь на грудь молодого рыцаря. – Незачем шуметь! Подарите ещё минуту завершить разговор. Пожалуйста.

Грид секунду колебался, потом снисходительно ответил:

– Пусть так. Но не задерживайтесь – жду вас в дилижансе.

И удалился, вальяжно и высокомерно.

– Кто это? – спросил Максимилиан хрипло.

– Грид, младший сын капитана Этекса, – пояснила Лотти и добавила. – Мой жених.

Мальчика словно в лицо ударили, он даже отшатнулся.

– Жених?

– Да, жених, – с вызовом повторила девушка. – А что?

– Милая Лотти, если это плата за их услуги, то не делайте этого, прошу!

– Как вы смеете! – выдохнула девушка. – Как вы вообще могли такое представить!

Она возмущённо отвернулась.

– Простите! – Максимилиан коснулся её плеча. – Просто… А как же мы?

– Мы?

– Ну да, мы. Я ведь ваш рыцарь! Вы сами меня так назвали!

Девушка покачала головой, рассмеялась.

– Милый Рэкис, но ведь это всего лишь игра. Детская игра в рыцаря и принцессу. Ну неужели вы восприняли её так серьёзно?

И замолчала, увидев, как опустились плечи мальчика.

– Воспринял, – глухо ответил Максимилиан. – И воспринимаю до сих пор.

– Ох, милый мой Рэкис… Бедный милый мой Рэкис… Но если вам так хочется, пусть так и будет. Слышите? Вы – мой рыцарь. Навсегда! Не забывайте об этом, хорошо? Вот.

Её пальцы нырнули в рукав, вытащили тонкий розовый платок с аккуратно вышитым вензелем.

– Возьмите! Пусть останется как память! И не забывайте меня, слышите?

Со стороны дома разнёсся зычный крик, цокот копыт. Скрипнул дилижанс, когда в него сел кто-то тучный.

– Прощайте, милый Рэкис! Спасибо, что вы такой чудесный!

Люменгард решительно шагнул к застывшей паре. Пробасил предупредительно:

– Госпожа Шарлотта!

Миг, и воздушная фигура девушки приблизилась почти вплотную, на край маски Максимилиана приземлился лёгкий поцелуй сквозь шёлк.

– Мы обязательно встретимся, мой рыцарь, – выдохнула она. – Простите и не забывайте меня!

Шелест одежды, удаляющиеся голоса, гиканье возничего. Протопали кони, тяжело прокатился дилижанс с закрытыми окнами. Скрипнули ворота, торопливо смыкаясь, и Максимилиан остался один на пустынной улице – оглушённый, опустошённый, с застывшей на губах фразой.

– Я люблю тебя, Лотти, – прошептал он, не смея потерять такие слова. – Люблю…

Его качнуло. Сердце защемило, в груди словно разросся чертополох. Не в силах больше сдерживаться, Максимилиан стянул маску, опустился на землю прямо возле ограды и заплакал, пряча лицо в ладонях.

Он не помнил, как брел по улицам и мог бы стать легкой добычей для ножей и клыков. Но, должно быть, провидение сжалилось над его разбитым сердцем, и ноги без приключений вынесли его к западным воротам. И вот здесь бы остановиться, присмотреться, задействовать чутье фурадора, но мыслями Максимилиан был далеко, летел вслед за дилижансом, за точеным образом под тонкой вуалью, за несбыточными грезами, что разрывали душу пополам. Когда ему перегородили дорогу, юноша всё еще вел ментальный диалог с Шарлоттой – умоляя, обвиняя, объясняясь. И там, в этих образах, он не побоялся сказать те самые слова и говорил их снова и снова, не позволяя ранам затянуться…

Ему ткнули факелом почти в самое лицо, заставив вернуться в реальный мир и возмущенно отпрянуть.

Это оказались городские стражники. Пришедший в себя Максимилиан вдруг понял, как давно не был в этих местах. Западные ворота никогда не были центральным порталом в Ноирант, но здесь всегда под прохладой высоких яблонь шумел оживленный рыночек. Теперь небо возле дороги перечеркивала рама виселицы, на которой грязными пугалами болталось несколько тел. Вместо яблонь темнели остатки кострищ, из канавы, словно тощие руки мертвецов, торчали оглобли перевернутых телег.

И стражники, обычно приветливые, сейчас источали злобу и высокомерие. Их форменные плащи и кольчуги давно утратили подобающую чистоту, а из-под масок неряшливыми кустами топорщились неухоженные бороды.

– А ну-ка, – древко копья больно ткнуло мальчика в грудь, подцепив лямку походной сумки. – Что тут у нас?

– Я – фурадор Рэкис, – Максимилиан был удивлен подобным поведением. – Я ученик мастера Крюгера.

– Ага, ага, – безразлично поддакнул один из стражников, заходя сбоку. – Слышали.

– Почему вы меня остановили? – мальчик не боялся этих людей; он был искренне возмущен.

– «Почему остановили», – передразнил его другой стражник заплетающимся языком.

От мужчины явственно пахло брагой. А еще на груди у него болталось несколько дорогих цепочек, спутавшихся друг с другом. И на пальцах – слишком много колец для простого служителя городской администрации.

Максимилиан попятился, пытаясь удержать в поле зрения сразу всех стражников, и тут же едва не получил удар копьем в живот.

– А ну стой! – рявкнули ему.

И, ещё, пугающее:

– Так это тот самый, про кого говорили!

Юноша бросился бежать, но тупой арбалетный болт оказался быстрее. От сильного удара в затылок земля ушла из-под ног, и Максимилиан со всего маху грохнулся на мостовую, проваливаясь в черное забытье.

Кто-то кричал – страшно, по-звериному. От этого неистового звука хотелось спрятаться, укрыться, но чьи-то настойчивые руки трясли и заставляли возвращаться.

Максимилиан застонал, попытался свернуться клубком. Не сразу разобрал, что кто-то зовет его по имени. Кто-то знакомый, но словно уже чужой.

– Рэкис! – его вновь дернули за ворот одежды. – Очнись же, ну!

Максимилиан разлепил глаза, слабо оттолкнул темную фигуру. Прохрипел испуганно:

– Кто здесь?

В поле зрения вплыло худое лицо, замотанное по самые глаза в какие-то грязные тряпки, и мальчик не сразу узнал, кто перед ним.

– Цапля? Живой!

– Тише! – одернул его товарищ. – Живой, но не знаю, радоваться ли этому.

Они находились в темном сыром подвале с низким потолком и бугристым земляным полом, от которого веяло холодом. Сквозь щели массивной, грубо сколоченной двери пробивались слабые серые лучи, и это был единственный источник света. Тьма скрывала истинные размеры каменного мешка, но, судя по всему, он был довольно просторный, потому что с разных его сторон доносились приглушенные голоса, тихий плач и причитания.

– Что это за место? – спросил Максимилиан и попытался подняться на ноги. – Где мы?

Всё вдруг поплыло, голову пронзила острая боль. Молодой экзорцист торопливо опустился обратно, осторожно ощупал затылок, где под ремнями маски пульсировала большая шишка со струпьями запекшейся крови.

– Старые казармы, – ответил Цапля. – У Грокка здесь целый лагерь.

– Грокк? – удивился Максимилиан. – Я помню стражников…

– Они уже все с ним заодно! – горячо зашептал Цапля. – Все, кто еще остался! Остальные либо бежали, либо здесь…

Его слова заглушил пронзительный, леденящий душу вопль. В нем было столько смертельного отчаяния, тоски и боли, что Максимилиан оцепенел от ужаса.

Люди в подвале в голос зарыдали, завыли, взмолились. Кто-то грузный прошел по ту сторону двери.

– Что там происходит? – прошептал Максимилиан деревянным голосом. – Цапля, почему мы здесь?

Он попытался нащупать кинжал на поясе, но его лишили всех вещей, в том числе кошелька с самоцветами и футляра с документами.

– Я не знаю, – честно признался Цапля, его голос непривычно дрожал. – Они то и дело приходят, забирают несколько человек куда-то. Ни один не вернулся. Я лишь раз успел заметить комнату в дальней части коридора. И сестёр Дилан… С ними что-то не так!

Максимилиан вспомнил, что видел в Пристенках, содрогнулся. Это, а еще боль, витающий в воздухе ужас, Цапля – вечный оптимист, а теперь такой загнанный и подавленный, рыдания по углам, крики, гнетущая и мрачная неизвестность – всё это выпивало силы, оставляя хрупкую, трясущуюся плоть, неспособную ни к чему, кроме как покорно ожидать своей участи.

Он бы так и сделал – пару лет назад. Но сейчас, испытав запредельный страх, Максимилиан вдруг открыл в себе растущую ярость, всепожирающую и слепую. Она поднималась из груди, распирала, переполняла естество и вырывалась наружу, словно хищные щупальца ядовитого моллюска.

Чего ему бояться? Что он потеряет, если умрет? Он никому не нужен, всего лишен, но всё еще способен дать последний бой. И такой, которого не видели ни Грокк, ни его прихвостни, ни даже сестры Дилан, кем бы они ни были.

– Я не дам им забрать нас, – твердо сказал Максимилиан, поднимаясь и делая шаг к Цапле. – Но мне понадобится помощь.

– Что ты задумал? – в голосе друга слышалось сомнение. – Там десяток здоровых мужиков, а у нас даже куска острой железки нет. Даже камня нет, я проверял.

– Ты забыл, что я фурадор, – усмехнулся Максимилиан. – Забыл, с кем мне приходится иметь дело.

– И что? – Цапля приободрился. – Может, получиться?

Молодой экзорцист не ответил. Он и сам до конца не знал, что именно хочет сделать. Но был уверен и готов, и этого казалось более чем достаточно!

– Оторви кусок от моего рукава, – попросил он друга. – И нужно что-то, чем я смогу чертить на земле.

Если Цапля и был удивлен, то не стал вдаваться в расспросы, просто выполнил, что требовалось. Он дернул манжет рубашки молодого фурадора, со второй попытки оторвал. Потом стащил с себя ботинок и содрал с каблука поношенную металлическую подковку. Показал другу.

– Пойдет?

Максимилиан взял подковку, покрутил в пальцах. Металл истончился и местами вовсе сгнил, но это даже к лучшему.

Свет за дверью на миг померк, будто кто-то остановился напротив, но тревога оказалась ложной.

– Что дальше? – нетерпеливо спросил Цапля.

Теперь, когда в голове у Максимилиана всё сложилось, он вдруг испугался, что может не успеть. Бросился на единственный освещенный пятачок, принялся скрести твердую землю краем подковки. Линии выходили тонкие, еле видимые, а металл под пальцами предательски выгибался. Память услужливо предоставляла детали нужных пентагем, и даже с оглядкой на обстановку контуры рисунка получались ровные и симметричные.

Когда все было сделано, чуть отступил, разглядывая круги и линии. Повернулся к Цапле, который все это время почтительно стоял рядом.

– Теперь самое главное, – Максимилиан поправил маску и посмотрел в глаза другу. – Для ритуала мне нужны кровь и кость.

Цапля машинально кивнул, потом спросил озадаченно:

– Где ж их взять-то?

– Ты должен отнять мне палец, – стойко сказал экзорцист.

Он протянул вытянутый мизинец в сторону Цапли.

– Чего? – товарищ отпрянул. – Я?

– Я сам не смогу, – признался Максимилиан.

Но друг затряс головой, его тощая фигура замоталась из стороны в сторону.

– Ты что такое говоришь? – фыркнул он. – «Отнять палец»? Зачем?

– Нужна кровь и кость, – терпеливо объяснил фурадор. – Иначе ничего не выйдет, понимаешь?

– Ты с ума сошел!

– Думаешь, мне этого хочется? Давай, пока я не передумал!

Свет под дверью мигнул, раздались голоса.

Цапля торопливо ухватился за протянутый палец, спросил пытливо, но так, словно тянул время:

– А ты, это… Выдюжишь?

Максимилиан не знал ответа. Первоначальный запал начал угасать, и начинали возвращаться сомнения и страх.

– Давай уже, ну! – зло процедил он. – Быстрее!

Цапля забормотал под нос молитву, зажмурился. Ухватился покрепче. Дернул со всех сил, аж хрустнуло.

Максимилиан подпрыгнул от боли, затряс рукой. Сжал кулак – мизинец хоть и горел огнем, но гнулся как положено.

– Ничего не выйдет! – выпалил перепуганный Цапля. – Я как представлю, что у тебе там кости ломаются… А шкуру как рвать? Это ж не тряпка какая!

– Зубами перегрызешь!

– Зубами? – долговязый парень затряс головой. – Я что, зверь какой? Да и зубы у меня слабые, того и гляди сами выпадут.

И тут Максимилиана осенило!

– Тогда выбей мне зуб! Это сможешь?

Цапля на секунду задумался, протянул:

– Ну, это смогу, конечно… Слушай, может, лучше мой? Как раз один болтается.

– Нет, так не сработает.

– Жаль.

Друг с сожалением цокнул языком, но сейчас он колебался куда меньше. Еще бы – несложно сделать выбор между каким-то зубом и жизнью.

– Только придется маску снять, а то сломаю, – Цапля поплевал на костяшки тощего кулака. – Есть чем лицо закрыть? Хочешь, отвернусь…

Приглушенный кашель прямо возле двери заставил парней вздрогнуть, с ужасом обернуться.

Со стуком откинулся засов.

Максимилиан больше не думал. Сорвал личину и гаркнул:

– Бей!

От удара щеку и скулу пронзила боль, а перед глазами заплясали белые пятна. Он покачнулся, но устоял, ощущая, как рот наполняется кровью. Но все зубы остались на месте.

– Эй! Что вы там удумали? – донесся грубый мужской голос.

– Еще! – выдохнул фурадор.

Цапля, чей взгляд округлившихся глаз метался между топающим вниз охранником и другом, ударил вновь, с оттяжкой аж от самого бедра.

Максимилиана буквально срубило с ног, и он даже на миг отключился, рухнув на жесткий пол. Но каким-то чудом успел прийти в себя прежде, чем охранник, позвавший подмогу, оказался рядом. Сплюнул в ладонь с заготовленной тряпицей острые белые осколки вперемешку с кровавыми сгустками, проговорил плавающим голосом:

– Задержи их!

Сам, спотыкаясь и падая, поспешил к еле заметному рисунку на земле.

Он не видел, как Цапля прыгнул вперед, угрожающе размахивая руками перед огромным стражником. Как второй охранник, вовсе не испугавшись тощего мальчишки, шагнул в сторону Максимилиана, замахиваясь тяжелой металлической дубиной с гладким тусклым навершием.

Фурадор почти повалился возле пентаграммы, выплевывая вместе с кровью слова Резонанса. Сунул в круг кулак и разжал пальцы.

Его оглушила внезапно наступившая тишина. Всё вокруг застыло, потеряло цвет и подернулось серой пеленой. Он и сам, будто в сонном параличе, не мог пошевелить и пальцем, превратившись в недвижимое изваяние.

Из зыбкого окружения сформировалась знакомая женская фигура в красном шарфе, настолько ярком, что тот походил на свежую рану на пепельной плоти бытия. Плотный черный плащ несколько раз качнулся, незнакомка остановилась возле Максимилиана. Чуть склонилась, отчего черные волосы образовали полог вокруг незримого лица. Глаз мальчик не видел, но буквально ощущал на себе изучающий взгляд.

– Ты интересный, – мурлыкающий успокаивающий голос раздался прямо в голове. – Но я пока не за тобой.

Взгляд переместился на вытянутую руку с окровавленной тряпицей в ладони.

– Здесь густо алчущих. Ждать долго не придется.

Губы не слушались Максимилиана, как и легкие, как и сердце, что вряд ли посмело ударить хоть раз. Но мысли не имели преград, и он смог беззвучно воззвать: «Кто же ты?».

Ответом ему было ощущение улыбки, потом алый шарф махнул хвостом, и мир завертелся с новой силой!

Навершие булавы ударилось в твердую землю совсем рядом, жаля лицо разлетевшейся крошкой. В стороне повалился Цапля, пряча голову от ударов кованых сапог. Бледный свет играл на масках других пленников, выхватывая их из темноты, и казалось, что это стайка головастиков пугливо пытается спрятаться от хищника на глубине.

Ручища с растопыренными пальцами потянулась к Максимилиану, он разглядел налитые кровью глаза под покровом капюшона.

Нечто стремительное и гибкое, будто угорь, явилось из пентагемы, нырнуло под кожу, скользнуло по венам и раскрылось перед глазами мясистыми крыльями нетопыря. На Максимилиане не было маски, но чудовище само стало ему личиной, прильнув к лицу, растекшись по нему, проникая в нос и рот, затекая в глаза, в каждую пору.

Сознание фурадора вышибло вон, и он закачался где-то над телом, словно мыльный пузырь, удерживаемый лишь тонюсенькой алой нитью, что тянулась к его кулаку, в котором таял клубок из крови, обломков зуба и грязной тряпицы.

– Мой! – проговорило его одержимое тело на вдохе. – Сссул! Моордак!

Максимилиан никогда не слышал этих слов, но сейчас понимал всё.

Последние слова означали «тьму» и «яд».

Ничего не подозревавший, но уже обреченный охранник сгреб мальчика за отворот куртки, потащил к себе, намереваясь врезать кулаком с зажатой в ней дубиной, но тварь атаковала первой.

От страшного удара лицо стражника разлетелось бордовыми ошметками. Он еще стоял на ногах, а пальцы Максимилиана, словно стальные черви, уже пролезли глубже в череп и разорвали его изнутри.

Расправившись с одним, тварь рванулась было к остолбеневшему Цапле, но экзорцист, словно всадник строптивого жеребца, дернул в сторону.

Тварь с неохотой послушалась, переключившись на второго стражника.

В этом проклятом городе каждый быстро учился понимать, с чем именно столкнулся. Вот и этот крепкий мужчина в тяжелых сапогах с воплем бросился прочь из подвала, пытаясь не то предупредить своих, не то сбежать.

Паразит превратил тело Максимилиана в страшного голодного хищника, и он в два прыжка нагнал беглеца, прыгнул на спину плотоядной рысью, ухватился за покрытую колючей щетиной челюсть и рванул на себя, упираясь ногами.

Под пальцами что-то хрустнуло, и охранник безвольным кульком покатился по ступеням.

Сейчас куда сложнее оказалось оторвать темную сущность от кровавого пиршества, что она пыталась устроить над павшим. Клубок в руке таял на глазах, времени оставалось все меньше.

Получив новый приказ, одержимый уродливым пауком прыгнул в проем двери, ударом отшвырнул не вовремя подоспевшую женщину с кривым ножом. В соседней комнате за круглым столом сидело еще трое людей с белыми лентами на плечах – они даже не поняли, что произошло, когда Максимилиан вкатился внутрь и устроил пляску с их внутренностями. Потом побежал дальше по коридору, полетел, хватаясь за потолочные балки. Зубы выстукивали частую дробь, рот скалился, а лицо покрылось густым слоем крови и грязи. Очередная дверь – и он оказался в той самой дальней комнате, куда уводили несчастных последователи Грокка Белого.

Их было много, мужчин и женщин, совершенно нагих, грязных, покрытых синяками и оспинами. Они стояли близко друг к другу, словно желая заполнить каждый объем пространства, они смотрели куда-то вверх, и их бесстыдно обнаженные лица застыли в безмолвном крике. Могло показаться, что люди мертвы, но в них что-то зрело, что-то копошилось, ворочалось.

Но не это осадило Максимилиана. Посреди комнаты стояли сестрички Дилан в своих совиных масках. Только это были не маски – маски не умеют моргать. И что-то выползало из-под их балахонов, что-то незримое, но опасное.

Клубок в руке фурадора почти иссяк, и мальчик ощутил, как тварь начинает оборачиваться к нему, желая заполучить свою законную добычу.

Чья-то фигура выросла за спиной – высокая, увитая белыми лентами, что ниспадали до самого пола и придавали человеку образ бесформенного существа.

– Кто посмел? – донесся из-под лент грозный голос Белого Грокка.

Блеснул нож.

Сестры Дилан сделали шаг вперед – будто по льду скользнули.

«Клубок» горошиной подпрыгнул на ладони и исчез, нить струйкой дыма растаяла в воздухе.

Слишком примитивным получился обряд, слишком непредсказуемым результат. И как бы Максимилиан ни готовился, первобытный ужас обуял его, когда темная сущность обрела свободу.

Слабый шум и покачивание. Шум и покачивание. Будто он лежал в лодке, полной раскаленных углей, посреди камышового моря. Лодка была жесткой, дергалась и пыталась перевернуться. Угли сыпались вниз, угрожающе багровея внутренней злобой, и вот уже языки пламени взвились над бортом, а через пару секунд ревущее пламя сожрало и лодку, и бьющегося в ней Максимилиана.

В следующий раз, когда темнота выпустила его на поверхность, он видел лишь плывущие над головой пятна света и тени, слышал неразборчивый шепот, а безжалостные палачи выдрали ему позвоночник и заменили раскаленным прутом.

Когда что-то холодное и влажное легло ему на лоб, Максимилиан вскрикнул от неожиданного контраста, задергался, пытаясь содрать с лица душащую тряпку.

Его руки сильно, но аккуратно отвели в сторону, знакомый голос сказал:

– Тише, дружище, тише. Не стоит показывать свое лицо всему миру.

Спина пульсировала отступающей судорогой, и Максимилиан мог с легкостью представить рисунок вросших в кожу нитей, что создал разбитый самоцвет. Боль волнами двигалась от поясницы, от позвоночника, от затылка; она змеилась под кожей, между мышцами и сухожилиями, стремилась к горнилу под лопаткой. Пронзающий жар еще нельзя было игнорировать, но уже можно было терпеть.

Максимилиан языком ощупал место выбитого зуба, торчащие из десны осколки. Они успели порезать изнутри щеку, но сильного беспокойства не доставляли.

Наконец, поднял руку и стянул с глаз тряпку, щурясь от света.

Вокруг шумел лес, вздымая к бледным небесам растопыренные ветви. Среди шелеста и скрипа еле угадывался тихий плеск небольшого ручья, и Цапля предвосхитил просьбу друга.

– Пить хочешь?

Максимилиан кивнул. Казалось, что он несколько дней жевал сухую пыль.

Пока Цапля шуршал в высокой осоке, собирая воду в плотный отрез ткани, экзорцист приподнялся на локте и огляделся.

Он лежал на самодельной волокуше, чьи обточенные до белизны оглобли говорили о проделанном долгом пути. Рядом, на земле, лежали его сумка, худая и грязная.

– Что произошло? – хотел воскликнуть, но лишь прошептал, когда Цапля вернулся.

Жадно припал к тяжелому мешочку с водой, пока друг, усевшись под деревом, рассказывал.

Преображение Максимилиана коснулось не только охранников, но и запертых в подвале горожан, прекрасно знающих, кто такие одержимые. Как только экзорцист вырвался в коридор, оставляя за собой кровавые следы, все, кто был еще в силах, бросились прочь, наперебой молясь Свету Единому, прося о защите и милости.

Цапля был среди них, и, оказавшись наверху, тоже сцепился с людьми Белого Грокка, прибежавшими на крики. Пленникам нечего было терять – драка сразу переросла в смертоубийство и выкатилась наружу. Кто-то сбежал, кто-то продолжил мстить обидчикам, а Цапля, вооружившись коротким копьем, бросился обратно в надежде спасти друга. Признался честно – искал и боялся найти, страшась той легкости, с которой Максимилиан убивал. Ведь одержимым веры нет, даже если этот одержимый – экзорцист.

– Я тебя по мертвецам нашел, – признался Цапля. – Не знаю, что ты там с собой сделал, но опаснее той твари я в жизни не видел. Иду, а сам думаю – а то как кинешься? Копьем тебя бить? Решил, будь что будет – как-нибудь докричусь до тебя, образумлю…

Максимилиан моргнул – в это время он уже не принадлежал себе.

– А ты уже и не кинулся бы, – продолжил Цапля. – Лежал прямо там, в коридоре; из-за мертвецов тебя сразу и не разглядеть. Смотрю только – бьется кто-то об пол, будто рыба на берегу, да пеной исходит. А это ты и был! И Грокк рядом.

– Он был жив? – угрюмо спросил Максимилиан.

Друг неопределенно повел пальцами.

– Стоял у стены, кровью истекал. Кажется, ты ему руку оторвал.

– Да? – удивление не было сильным, но Максимилиан ожидал большего. – Жалко, что не убил.

– Я его копьем ткнул в живот, – успокоил товарищ. – Тебя схватил и наружу потащил.

– А сестры Дилан? – поднял глаза экзорцист. – Они там были?

Цапля покачал головой.

– Этих шлюх малолетних не видел. Но там такой бардак начался, что не до них было. Кто-то пристройку запалил, дымом весь двор заволокло. Видят боги, я чуть не сдох! В одной телеге с нашими шмотками сумку твою нашел. Потом еще люди прибежали, но я не стал выяснять, к кому на подмогу. За сараями тебя протащил, на закорки – и ходу.

Он усмехнулся, потирая поясницу.

– Ну и тяжел ты, братец. А вроде посмотришь – кожа да кости.

Максимилиан слабо улыбнулся. Поблагодарил:

– Спасибо. Если бы не ты…

– Да ты чего!? – замахал руками Цапля. – Я-то что? Это если бы не ты…

Тут он осекся, опустил брови, поправил платок на лице. Максимилиан заметил, как друг незаметно гладит символ Света на груди.

– Не бойся, – фурадор понял тревогу друга. – Тварь ушла.

– Точно? – прищурился Цапля.

Максимилиана охватил нервный смех, но смеяться было больно, и поэтому его веселье больше напомнило судороги и кашель.

– Ты протащил меня столько верст, но не уверен, одержимый ли я? – наконец выдавил он.

Цапля серьезно кивнул, не сводя взгляда с экзорциста.

Максимилиан покачал головой, придерживая тряпку у лица, ответил:

– Если я очнулся, значит всё хорошо. Кстати, долго я так валялся?

– Ну, считай, почти день. Я ночь в старом овине переждал, там жердей из забора надергал, волокушу сделал. Всё боялся, что за нами гнаться станут, но вообще ни одной живой души не увидел. Как рассвело, в лес ушел, тебя утащил. Шёл сколько смог, потом привал сделал. А тут и ты очнулся… Слушай, а как это ты так – вроде и одержимым стал, а потом – раз! – и опять нормальным. Разве так бывает?

Вопрос был из тех, которые Максимилиан не хотел бы поднимать до поры до времени. Действительно, его поступок был импульсивным и, вообще-то, довольно глупым. Понадеяться на то, что призванная сущность будет подчиняться, а потом силы растущего самоцвета изгонят её – сущее безумие. И откат после такого столкновения всё тяжелее, всё дольше. А если бы не получилось? Если бы он первым делом убил Цаплю и тех людей в подвале?

А что делали с ними сестры Дилан? Что они вообще такое?

И кто та девушка в красном шарфе? Неужели сама Смерть?

– Эй! Ты чего? – окликнул его Цапля. – Заснул?

Максимилиан встрепенулся, ответил:

– Да нет, просто задумался. Не могу поверить, что мы выбрались живыми. Ты настоящий друг, Цапля!

Тощий мальчишка смущенно отмахнулся:

– Да хорош уже соловьем петь. Нам, считай, повезло. Хорошо еще, что тот парень помог, твой знакомый.

– Мой знакомый? – Максимилиан от удивления выпучил глаза.

– Да, высокий такой, с пепельной башкой. Я его ниже по улице встретил, когда от Грокка уходил. Он тебя увидел, вызвался помочь. Сказал, что вы давно знакомы.

Имя само собой всплыло в памяти – Грей. Мальчишка из цирка. Или из театра? Что он там делал?

– С ним еще один был, коренастый такой. Вроде Багром звали. Тебя как пушинку подхватил, а серый этот дорогу указывал. Да так ловко, что даже я не все закоулки узнавал. Вывел к старому рву, показал лаз под стеной.

– А потом?

– А что потом? Пожелал удачи – и они ушли. Я тебя вытащил, волокуши сделал – и в лес.

Грей, ну надо же! Как он всегда появляется к месту? Прямо душехранитель, не меньше.

– В общем, вот так, – подытожил Цапля. – Слушай, а ты так теперь всегда сможешь? Ну, перекидываться демоном? Очень было бы кстати, а то у нас из оружия нож да копье. Особенно не навоюешь.

– Это был акт отчаяния, – торопливо замотал головой Максимилиан, которого от одной лишь мысли еще раз пройти подобное замутило. – Нам очень повезло, что мы вообще остались живы.

– Повезло? – фыркнул Цапля. – Ты вокруг посмотри. То, что мы из города выбрались, – половина дела… Хотя, какая там половина? Вообще, считай, всё только начинается!

Спорить Максимилиан не собирался. Пусть он не до конца пришел в себя, но уже начал понимать, в какой ситуации оказался. Да, он хотел покинуть город, но только на совсем иных условиях – как экзорцист с лицензией, с сумкой, набитой припасами и прочими нужными вещами. Теперь же он сидит посреди леса, разбитый и обобранный до нитки. В город возвращаться нельзя, а его сумка, которую, слава Свету Единому, успел прихватить Цапля, выглядела явно более худой, чем была. Нужно будет посмотреть, что в ней; всё же оставалась надежда хоть на что-то хорошее.

Он предпринял попытку встать, и у него получилось, хотя ноги и подрагивали. Неверной походкой направился к своей сумке, лежащей в траве. Уселся перед ней, скрестив ноги.

– Вот, – Цапля протянул маску с крючковатым «птичьим» носом. – Твоя?

Максимилиан не сразу вспомнил, что забрал личину мастера Крюгера. Принял ее, ощущая прохладную гладкость дубленой кожи, на миг проникся сожалением об утраченной лучшей жизни.

Маска прилегла к лицу, скрывая телесную наготу и бесстыдно обнаженные эмоции. Взирая на мир сквозь прорези личины, экзорцист ощутил себя намного лучше и увереннее.

– Спасибо, – поблагодарил он Цаплю и, будто бы, самого учителя.

Раскрыл свою сумку, заглянув внутрь. Не смог сдержать вздох разочарования.

Котомка оказалась практически пуста. Кошелек с самоцветами, видимо, вскрыли ножом, и теперь он лежал на дне жалкой тряпочкой, прикрыв собой пару простеньких камней. Не погнушались бандиты и бурдюком с водой, и серебряными иглами, и мешочком соли, и свечами. Зато не взяли ловушку-окарину, верно посчитав ее обычной деревяшкой. Отчего-то оставили сверток с вяленым мясом, побрезговали раздавленной краюхой хлеба. А самое обидное – отсутствовал «Афлаххаметон». Должно быть, невежественные фанатики посчитали книгу опасной, а может, просто поняли ее ценность. Как бы там ни было, единственной драгоценности в коллекции нехитрых пожиток Максимилиана больше не было.

– Что-то полезное осталось? – вторя его мыслям, спросил Цапля.

Экзорцист вытащил оставшиеся продукты, взвесил в ладони два выпавших самоцвета. Еще раз вздохнул, отрицательно качнул головой.

– Эх, жалко, – досадливо отозвался друг. – То-то я думаю, какая-то легкая.

Максимилиан отложил сумку, спросил:

– Куда пойдем?

– Ну, точно не назад, – усмехнулся Цапля. – А дорог у нас, не то чтобы много. К примеру, на юг. Или – на восток.

– На юг? – переспросил фурадор. – Там же мятежники!

– И что?

– Как что? Мы же с ними воюем! Узнают, откуда мы, – живо головы снимут!

– Я с ними не воюю, – заметил Цапля. – И ты, вроде как, тоже. Если только паразиты, что ты изгонял, не родом из Ксарита.

Максимилиан шутку не поддержал, и тогда товарищ продолжил:

– Я вообще слышал, что они – не такие уж и плохие ребята. И привечают всех, кто придет под их знамена.

Если бы мог, фурадор вскочил бы. Его настолько потрясли и покоробили слова друга, что он не поверил собственным ушам.

– Да как ты можешь? Как ты смеешь такое говорить? – от возмущения Максимилиан повысил голос. – Они же враги! Они же против Империи!

Но Цапля не отступил, не перевел всё в розыгрыш, как бывало ранее. Теперь стало видно, как он изменился со времен интерната, как сделался жестче, злее.

– Против какой Империи? – глаза над платком потемнели и сощурились. – Где она, Империя эта твоя? Нету ее уже давно, как и Императора с его армией. Вон, только шпили Аргаты над Пустошами торчат, народ с ума сводят. Нет, брат Рэкис, сейчас каждый за себя. И в том, что какие-то провинции решили сами свою жизнь строить, нет ничего дурного, а даже наоборот.

– Да как ты не понимаешь! – не выдержал Максимилиан. – Нельзя сейчас по одному! Пустоши наступают, только вместе мы можем им противостоять! Тригмагистрат – приемник старой Империи, Стоунгард – новая столица. Они – единственная законная власть!

Но его тирада не возымела нужного эффекта, наоборот – Цапля запрокинул голову и рассмеялся. Потом спросил едко:

– Это ты у своих друзей из Башни нахватался, таких фраз высоких? А хочешь, я спрошу, а ты ответишь? Хочешь?

Максимилиан хмуро молчал, не желая вестись на провокацию.

– Молчишь? – друг неприятно усмехнулся. – А мне вот всё же интересно. А что для нас, для ребят из Пристенка, Империя и законная власть сделала? Патрули усилила, когда голодные грабежи начались? Руки рубила, да розгами секла за малейшую провинность? Чего ты молчишь-то? А когда блошиная песчанка пошла, так ни одного лекаря не прислали, а палками обратно запихивали, чтобы к вам, сытым и довольным, на глаза не попадались. Так ведь, ну?

Максимилиан молчал, закипая.

– А хочешь, главный вопрос? – спросил Цапля, желая поставить точку в своей отповеди. – А сейчас, где власть и Империя? Сейчас, когда целый город, считай, в осаде? Сколько это длится уже, а? А я скажу, мне не сложно. Все эти отцы-небожители, вельможи и чиновники просто убежали, бросив остальных на откуп Пустошам. И срать они хотели на меня, на ребят из Пристенка, на стариков и на веру в единство под единым флагом Империи. Вот так вот, брат Рэкис. Вот такая она, правда, когда от самой землицы ее смотришь.

Максимилиан очень хотел стукнуть друга, ответить что-нибудь хлесткое, меткое. Слова Цапли пусть и не обличали конкретно его, но в них чувствовался скрытый упрек, несправедливый и обидный. Уж кто-кто, а экзорцист всегда старался помочь ребятам из Пристенка, искренне считал их друзьями, думал, что это взаимно. А оно, оказывается, вот как на самом деле!

Но ругаться сейчас – значит разрушить то, что осталось. Ругань ничего не изменит, а лишь усложнит и без того хрупкое положение. Сейчас главное – выжить, а там будет видно, кто прав, а кто – нет.

– Хорошо, – холодно сказал Максимилиан. – С югом выяснили. А что на востоке?

Цапля помолчал, внимательно изучая скрытые в темноте маски глаза товарища, долго вздохнул, откинулся на ствол дерева.

– На востоке – Глинвин.

– Глинвин? – повторил Максимилиан, пытаясь вспомнить, где слышал это название. – Погоди, это который в дальнем лимане?

– Ну да.

– Да ты что? Туда идти не один день! Да еще и через болото!

– А есть идеи лучше? Всё, что ближе, ужо, считай, вымерло, как здесь. А до побережья, думаю, эта гниль еще не добралась. К тому же, там мой двоюродный дядька живет. Авось не выгонит кровинушку родную.

Было слышно, как он улыбнулся.

Других идей у Максимилиана действительно не было. Зато импульсивный порыв, преобразовавшийся в слова:

– А если в Рангарос? – спросил он.

Цапля нахмурился, прикидывая о чем говорит друг, переспросил:

– Это туда, куда твоя зазноба умотала? Не, брат, при всем желании мы туда точно не доберемся, это еще дальше, чем Глинвин. А она точно там?

Максимилиан покачал головой.

– Они хотели куда-то уплывать.

– Ну тогда на кой нам ляд в такую даль переться? При всей моей к тебе любви, Рэкис, это будет совсем уж дурным поступком.

Как бы ни хотелось, пришлось согласиться. Идея бежать за ускользающей Шарлоттой действительно была неразумной. И какой-то… жалкой?

– Хорошо, – со вздохом кивнул Максимилиан. – На восток так на восток.

Цапля хлопнул себя по ноге, рассмеялся.

– Да, с тобой сложно спорить, братец!

– На юг я не пойду, – Максимилиан на всякий случай озвучил позицию. – Не верю я в твоих благородных бандитов. Уж лучше в болоте сгинуть, чем в петле.

– А по мне, так всё едино, – Цапля завозился, вытягивая из-за спины свой мешок.

– Ну, раз едино, то идем на восток.

– Ладно-ладно, я и в первый раз понял, – он вытащил что-то, замотанное в холщовую тряпочку. – Перекусим и пойдем. Ты голоден?

Только сейчас Максимилиан понял, насколько пусто и тянет у него в животе. Он когда последний раз ел? После похорон мастера Крюгера?

Он с готовностью подсел поближе, выудил из котомки мясо и раздавленный хлеб. Цапля добавил вареную свеклу, луковицу, жесткие пластинки сушеных яблок и маленький бурдюк с сидром.

От нехитрой пищи стало тепло и хорошо, а несколько глотков сидра добавили в голову легкую безмятежность и самоуверенность.

Бледное солнце над головой медленно клонилось к верхушкам деревьев.

– До темноты нужно добраться до вырубки, – сказал Цапля, убирая остатки пиршества. – Ты как, идти можешь?

Максимилиан утвердительно кивнул. Он всё еще ощущал слабость, отступившая боль напоминала о себе при каждом движении, но, в целом, всё было не так уж и плохо.

Сходив до ветру и собрав нехитрый скарб, они двинулись в путь.

В этот день провидение благоволило им. Несмотря на уже привычное серое небо, по которому слепыми овцами бродили дождевые тучи, непогода так и не разразилась, лишь раскачивались кроны деревьев под порывами ветра. Под ногами петляла старая тропинка, но не убегала, вела в нужную сторону. Сам лес казался светлым и открытым, вызывал в памяти воспоминания о далеких уже детских прогулках с родителями, о вкусных ягодах на солнечных полянках.

Однако за внешней пасторалью пряталось зловещее присутствие подступающих Пустошей. Лес качался и скрипел под собственный монотонный аккомпанемент – звери и птицы давно покинули его. Темная пожухлая трава местами казалась выгоревшей, крупный желтоватый мох болезненной пеной наползал на стволы деревьев. Воздух, хоть и нес влажную свежесть, то и дело пах чем-то незнакомым, но тревожным и неприятным. Казалось, кто-то смотрит в спину, крадется рядом, пробираясь за густыми кустами. Один раз показалось, что вдали ржут кони, – пришлось затаиться за ельником, будто испуганным кроликам.

Тем не менее, до места добрались без приключений, успели оказаться на границе вырубки перед самой вечерней зарей. Темнота уже ползла по логам и канавам, но лагерь лесорубов пока что был хорошо виден в молочном свете заходящего солнца.

Спустившись с холма, беглецы остановились на границе покрытой золой и ветками площадки.

Лагерь казался пустым, но не заброшенным. Лесорубы словно только что ушли на работу, затушив кострище. Блестел оставленный в колоде топор, сохли на веревке портки. Ветер донес аромат лукового супа.

Цапля выругался сквозь зубы. Максимилиан был с ним абсолютно согласен.

– Вот о чем я и говорил, – Цапля перешел на шепот, словно не желая потревожить напряженную тишину. – Так везде вокруг города. Будто вымерли все.

– А где тела? – также шепотом спросил Максимилиан.

– Я-то почем знаю? – Цапля посмотрел на друга. – Ты это, может, видишь чего, эдакое?

Максимилиан не видел. Если и были здесь темные твари, то они хорошо прятались.

– Вот же засада, – вновь выругался товарищ. – Деваться некуда, придется идти туда.

В лицо подул холодный ночной ветер, а солнце начало цепляться за шелестящие кроны чернеющих деревьев.

– Придется идти, – подтвердил Максимилиан.

Они прошли мимо длинных рядов бревен, сложенных для отгрузки в город, пахнущей сыростью горы отрубленных сучьев с пожухлой листвой, мимо темного широкого пня, служащего столом, в окружении самодельных лавок. Тут и там виднелись насаженные на длинные палки черепа птиц и животных – самодельные деревенские обереги, призванные защитить лагерь от злых сил.

Ребята остановились перед зевом высокой землянки, прикрытом тяжелой дерюгой. Замялись неуверенно.

– Эй, добрые люди! – решился подать голос Цапля. – Есть кто живой?

Тишина в ответ.

– Эй! – сказал он погромче, стукнув древком копья по торчащему сверху бревну. – Ау!

– Тише, – одернул друга экзорцист. – Вдруг все действительно на вырубках.

– На каких? Ты слышишь звук топора?

– Не слышу, – Максимилиан и сам знал, что сморозил глупость. – Но и здесь их явно нет. Потому незачем шуметь.

– Хорошо, давай не будем шуметь. Давай просто зайдем внутрь и сами всё посмотрим. К тому же, чуешь, как похлебкой пахнет? Спорю, у них там и мясо, поди, есть!

– Погоди, – фурадор придержал друга за рукав. – Дай подумать.

Максимилиан всмотрелся в сгущающиеся сумерки. Из своего опыта он знал, что паразиты предпочитали дома улицам, а подвалы – площадям. Там им проще охотиться, там проще прятаться, проще сражаться. Открытые пространства их не пугали, но каждая такая тварь, будто голый моллюск, всё же тяготела к собственной раковине, будь то дом или человеческое тело.

Но ведь были и те, которые таились в туманах, скрывались под кустами, скользили в тенях. Видимые и бесплотные, бесформенные и обманчиво знакомые – не счесть всех, выползающих из чрева Пустоши. И можно быть уверенным, лес тоже кишел паразитами, особенно ночной.

– Там, вроде, нет никого, – Цапля тем временем обошел землянку и заглянул в окошко.

– Мастер говорил, что лучше опасаться пустой комнаты, чем самоуверенно считать, будто в ней никого нет.

– Так-то оно так. Но не думаю, что нас пытаются заманить в ловушку при помощи луковой похлебки, – друг втянул воздух, с наслаждением выдохнул. – Ну же, братишка, не на улице же торчать!

Делать действительно нечего, нужно выбирать из двух зол меньшее.

– Ладно, лезем внутрь, – нехотя согласился Максимилиан. – Пусть хоть крыша над головой будет. Только я первым пойду.

Он выбрал в кострище пару больших кусков потухшего угля, сложил в тряпицу. За неимением мела сгодится и это. Помолился, откинул влажный полог, за которым оказался большой щит, заменяющий дверь, отодвинул его и вошел под тяжелый свод землянки.

Здесь висел тяжелый, плотный воздух, пропитанный духом немытых мужских тел и горелого масла. На крюке под потолком мерцал закопченный фонарь, слабо освещая длинный стол с остатками нехитрого обеда, с простенькой посудой и подсохшими разводами от вина. Вдоль стен тянулись широкие лавки, покрытые скомканными шкурами и одеялами, валялся забытый сапог с прохудившимся голенищем.

Максимилиан попытался своим, как он считал, «особым» зрением увидеть притаившихся тварей, но не преуспел. Казалось, что лесорубы просто ушли совсем недавно, оставив всё как есть и планируя вскоре вернуться к еще не остывшей трапезе.

– Никого, – изрек из-за плеча Цапля. – Как я и говорил.

Он пропихнулся вперед, деловито навис над столом, высматривая, чем бы поживиться. Аромат похлебки больше не ощущался, но, должно быть, суп находился в одном из горшков.

У Максимилиана требовательно засосало под ложечкой, рот наполнился слюной. Но когда Цапля потянулся за заветренным куском сыра, резко окрикнул:

– Стой! Ничего не трогай!

Пальцы товарища застыли, на экзорциста уставились настороженные глаза.

– Что-то не так?

Максимилиан хотел ответить, что всё не так, что так вообще быть не должно, что глупо так легкомысленно себя вести. Но он не понимал, что именно ему не нравилось, торопливо шарил взглядом по стенам, по лавкам, по столу… Смотрел, смотрел, смотрел – и не находил. Был бы рад найти хоть что-то, зацепиться, ткнуть пальцем, найти повод убраться отсюда подальше.

Повода не нашлось, лишь неотступная тревожность, вполне свойственная ситуации.

– Не нужно ничего трогать, – всё же повторил он упрямо. – Непонятно, что тут случилось. Может, это отрава.

– Да нет! – Цапля сопротивлялся как мог. – Да ну какая отрава? Вон, смотри, суп свежий совсем. И здесь вот – кукуруза, хлеб. А том вон – кувшин, отсюда вижу, почти полный!

Максимилиану очень хотелось поддаться искушению, очень хотелось довериться другу. В конце концов, тот старше, опытнее.

– Цапля, – умоляюще протянул он. – Пожалуйста, ничего не трогай! Я не знаю, как еще объяснить, но я чувствую, что тут что-то не чисто. Хочешь, я отдам тебе свою долю? Только не ешь здесь ничего! Пожалуйста!

Долговязый парень колебался, будто его силой притягивало к столу. Наконец сжал вытянутые к еде пальцы в кулак, отодвинулся, понуро опустился на скамью. Сказал глухо, даже чуть обиженно:

– Твоя правда, братец. Что-то я совсем нюх потерял со всеми этими событиями.

– Мастер говорил, что лучше быть голодным, чем лежать холодным, – попытался пошутить Максимилиан.

Цапля рассмеялся, не очень весело, но атмосферу разрядил.

– Да, господин Крюгер умел словеса завернуть. Не то что остальные церковники.

– О, ты их плохо знаешь.

– Поверь, лучше, чем хотел бы.

Для ночевки выбрали самый дальний и темный угол, постелили одну из тяжелых медвежьих шкур, что нашлись здесь же. Пока Цапля раскладывал нехитрый провиант, Максимилиан попытался нарисовать у входа какие-нибудь защитные знаки, сетуя на скудость подобных практик в арсенале экзорцистов. Лишний раз пожалел об утрате «Афлаххаметона», в котором, наверняка, нашлось бы что-нибудь подходящее. В итоге довольствовался привычной защитой от темных сущностей, потратив на пентагему два найденных в котомке самоцвета.

– Спать будем по одному, – сказал Цапля, пережевывая сушеное яблоко. – Половину ночи я, половину ночи ты.

Максимилиан кивнул, задумчиво разгрызая сухой, словно древесная кора, кусок вяленого мяса. Конечно же, у него не было трав для изготовления «бессонного отвара», но ему уже приходилось обходиться без него. Не хотелось думать, что еще одна тварь из иного мира видела его лицо, а значит, тоже начнет искать, охотиться, пытаться напасть во время сновидений. Очень хотелось надеяться, что старые фокусы помогут и в этот раз.

– Я буду дежурить первым, – сказал он. – Тебе надо выспаться, отдохнуть. Потом будешь следить за мной.

– Ой, точно! – Цапля был в курсе его ситуации. – А как же ты? Ты скажи, какие травы надо, я метнусь, поищу!

– Не надо никуда идти, – отрезал Максимилиан. – Обойдусь так. Ты, главное, смотри: если я подергиваться начну или глазами водить, сразу буди, понял?

– Ох, ты, Свет Единый, – заохал друг. – Вот же незадача.

Фурадор хотел сказать, что это, в том числе, плата за их спасение, но промолчал. Цапля, чего доброго, воспримет его слова как укор.

Отужинав, устроились наконец на ночевку. Цапля завалился на лавку, со стоном удовольствия вытянул свои длинные ноги. Максимилиан сел в стороне, положив на колени нож.

За стенами шелестел лес, что-то пощелкивало, похрустывало. Мерещились чьи-то тихие шаги, голоса, скрытое движение. Масляный фонарь почти потух, лишь крохотный желтый огонек дрожал за закопченным стеклом, не в силах разогнать подступающую темноту.

Только сейчас Максимилиан понял, насколько устал. Глаза будто песком припорошены, челюсть то и дело ломала неудержимая зевота. Ноги превратились в пульсирующие очаги ноющей боли, им вторили руки и спина. И спать хотелось так, что он начал сомневаться, продержится ли свою часть дежурства. Решил, что будет колоть пальцы ножом, если станет совсем невмоготу.

Рядом сопел и постанывал во сне Цапля, мерцал в полумраке фонарь. Мысли сами собой перетекали с одного на другое, мешались и путались. В памяти вдруг всплыли убитые родители, брат, бегство из горящего дома, страх и отчаяние. Но сейчас воспоминания казались бледными, чужими, будто картинки в старой книге. Даже обещание стать достойным наследником фамилии Авигнис, найти убийц и отомстить больше не вызывали той ярости и злости, что раньше. Наверное, привык. Наверное, смирился.

Максимилиан попытался покопаться в своей душе, выяснить причины такого безразличия, но в такой час это оказалось не под силу. Мысли всплыли на поверхность, вернулись к насущным вещам: к смерти мастера Крюгера, к потере всех вещей, к досадной утрате трактата Первопророка Эброна. Вспомнил слова светочея Варнавы о том, что все утраты и потери – это Высший план бытия, что они случаются, когда нужно, и что только через них возможно возвышение духа, потому принимать подобное надо с благодарностью.

Какая несусветная глупость! Что плохого в том, живи сейчас Максимилиан с родителями, или с мастером Крюгером, или даже сам по себе, но без вот этих странных и страшных приключений, без смертей и боли?

И что хорошего в расставании с Шарлотой?

При мысли о девушке в груди заболело, а к горлу подступил ком обиды.

Глупая девчонка! Предательница! Крутила им, пока хотела, а после бросила, завидев красивый мундир!

Но какая же она красивая, умная, добрая! И, скорее всего, не хотела ничего дурного, а это он сам себе придумал, сам насочинял. Она ведь ничего ему не обещала! Это он сам, сам влюбился!

Дурак! Безмозглый слабовольный дурак!

Нет, надо было ей всё высказать прямо там, в лицо! Сказать, кто она на самом деле, как ошиблась в своем выборе, как больно делает!

– …сказать, что люблю ее, – прошептал Максимилиан, окончательно запутавшись в собственных чувствах.

Фонарь мигнул, испустил последний вздох – и погас.

И тут же вспыхнул яркий зелёный шар, зависнув в центре своей полупрозрачной клетки. Качнулся воздух, протолкнувшись внутрь землянки, а вместе с ним завалился и щит, прикрывающий вход.

Максимилиан охнул, вскакивая на ноги.

– Цапля! – громко зашипел он, боясь повысить голос. – Цапля, проснись!

Проникая под полог ткани, в комнату друг за другом заходили лесорубы. Они неторопливо подходили к лавкам, рассаживались, словно гости на званом ужине. Без масок, худые и грязные, с растрепанными бородами и волосами, в которых застрял лесной мусор. И все, как один, с закрытыми глазами.

За спиной сдержанно выдохнул проснувшийся Цапля. Максимилиан краем глаза видел, как гуляет в его побелевших руках копье.

Лесорубы вели себя странно, пугающе. Они скалили зубы, их лица и плечи подергивались. То один, то другой зачерпывали суп из стоящего по центру котелка, после чего начинали грызть и кусать деревянную ложку, выплескивая на бороды и одежду исходящую паром жидкость.

Всё происходило в полной тишине, не считая чавканья, клацанья зубов и стука посуды.

– Они спят, что ли? – еле слышно прошептал на ухо Цапля.

Максимилиан, который все это время стоял недвижим, будто соляной столб, несмело пожал плечами. Он был в растерянности, в какой-то отупляющей прострации.

А потом он увидел его.

Поначалу показалось, что это тень от фонаря качается под потолком, но, присмотревшись, экзорцист рассмотрел фигуру, похожую на человеческую, неестественно тонкую, застывшую между бревнами крыши. Фантазия дорисовала длинные руки и ноги, потому как видно их не было, но вот что сразу приковывало к себе внимание, так это круглые, будто блюдца, глаза и рот, что беспрестанно жевал, чавкал и клацал зубами.

А глаза те, не мигая, смотрели прямо на них! Они засасывали, погружали в себя, словно в трясину…

– Бежим! – первым очухался Цапля, толкая Максимилиана вперед.

Не имея иной возможности обойти стол, они вскочили прямо на столешницу, затопали прямо по тарелкам, по ложкам, по чьим-то пальцам. Лесорубы за их спинами вставали, тянулись следом, их открывающиеся глаза светились тем же зелёным болотным цветом, что и лампа.

Беглецы вывалились на улицу, заметались у входа, словно слепые птицы.

– За мной! – взял на себя решение Цапля и потащил за собой фурадора.

Они чудом добежали до леса, ничего себе не переломав и не вывихнув. Глаза уже чуть привыкли, благо небо великодушно подсвечивала бледная луна, но все равно Максимилиан пару раз чуть не влетал в появляющиеся вдруг на пути деревья. Несколько раз оглядывался, однако почти сразу потерял землянку и сам лагерь из виду.

Бежали неизвестно сколько, пока не стали спотыкаться и падать почти на каждом шагу. Как только между черными стволами проявилась поляна, на которой уже поднимался предутренний туман, скатились под корни упавшего дерева и затаились, вслушиваясь и с трудом сдерживая разрывающее грудь дыхание.

– Никого, – наконец выдохнул Цапля.

– Никого, – подтвердил Максимилиан, еле ворочая языком.

Даже если бы и был кто, он все равно не смог бы больше убегать. Тело налилось свинцом, ноги не слушались, а глаза моргали все медленнее и медленнее. И земля между корнями, такая мягкая, такая теплая…

Цапля что-то сказал, но молодой экзорцист его уже не слышал. Лишь успел понадеяться, что черное забытье не прервется сновидениями. Впрочем, с этим он уже тоже ничего поделать не мог.

– Ты точно уверен, что мы идем в правильном направлении?

Этот вопрос Максимилиан задавал уже не первый раз, наблюдая за задумчивым другом. Цапля всем видом показывал, будто знает, что делает, однако, чем гуще и непроходимей становился лес, тем чаще он останавливался и тем дольше выбирал новое направление, задумчиво потирая подбородок под платком.

– Да я этот лес сызмальства знаю, – с раздражением ответил товарищ. – Сейчас должны на просеку выйти, а там до болот рукой подать.

– Ты о просеке еще утром говорил.

– Ну извини, что мне тут не каждый куст известен. Хочешь, попробуй сам.

Максимилиан молча покачал головой. Он не хотел пробовать, не хотел спорить и ругаться. Его терзал голод, болели натертые ноги, и уже возникали мысли, что, возможно, лучше повернуть назад. Ведь они плутали уже полдня, успели изрядно устать, а впереди еще ждали обширные торфяники, путь через которые тоже предстояло найти. Или, чего хуже, заночевать прямо на болоте.

Сразу вспомнились несчастные лесорубы и фигура под потолком. А если это с ними на болоте приключилось? В городе про эти места много нехорошего говорили.

Хрустел под ногами сухой валежник, цеплялись за одежду ветки. Что-то напевал под нос шагающий впереди Цапля.

– Слушай, – Максимилиан решил отвлечься разговором. – А твой дядька поможет нам дальше перебраться?

– Дальше? – спросил друг через плечо. – А куда тебе надо?

– На юг, в Стоунгард. Не сидеть же теперь до конца времен в захолустье.

– Скажешь тоже – «захолустье». Глинвин никакое не захолустье, а большой поселок. Там и рыбой промышляют, и торфом, и по камню работают. Говорят, раньше тамошние камни аж в столицу возили, дороги мостить. Уж больно хорошие.

– А дядька твой нас точно не прогонит?

– Нет, – однако в голосе Цапли не было полной уверенности. – Я его, правда, видел только раз, но что с того? Не выгонит…

Какой-то звук на самой границе слуха привлек внимание Максимилиана, будто шелест веревок по траве. Звук появился и пропал, слившись с шевелением леса.

– Причем, как он выглядит, не помню, – продолжал рассказывать товарищ. – А рыбу, что привозил, помню так хорошо, что нарисовать могу…

Что-то серое, стремительное выскочило из кустов и сбило Цаплю с ног. Максимилиан отшатнулся, выставляя перед собой нож.

Прижав коленом к земле брыкающегося друга, на него яростно смотрела невысокая коренастая девушка с убранными в хвост на макушке волосами. Черненное углем круглое лицо с полосами хитрого рисунка и мешковатая одежда выдавали в незнакомке представительницу народа саал, о том же говорил хищный треугольный нож, направленный Максимилиану в лицо.

– Тише, щенки! – прошипела она сквозь зубы. – Тише, если жить надо!

Странный голос, будто раздвоенный. И глаза – один черный, бездонный, а другой – зеленый, цвета молодой травы.

– Слезь с меня! – сдавленно взмолился Цапля. – Больно!

– Тише! – девушка стукнула его ладонью по затылку. – Слушай лучше!

– Рэкис! – попытался обратиться за помощью Цапля. – Помоги!

– Замолчи! – Максимилиан понял, что хочет незнакомка. – Дай послушать!

Друг заворочался, но подчинился, затих.

Тот самый шелест, что ранее слышался экзорцисту, никуда не исчез, теперь он звучал явственно, он приближался! И он шел верхом, по кронам деревьев!

– Шумные дети, – девушка зло оскалилась, слезла с Цапли и закружилась, словно выискивая что-то. – Глупая добыча!

Цапля торопливо вскочил, хватаясь за копье и намереваясь проткнуть обидчицу. Максимилиан схватил его за плечо.

– Кажется, она хочет нам помочь!

Незнакомка сделала несколько движений ногой, приминая траву, упала на колени и с остервенением принялась ножом чертить вокруг себя крупный треугольник.

– Сюда! – скомандовала она. – В углы вставай!

Не дожидаясь, пока ребята сообразят, что она хочет, распихала их по нужным местам, сама заняла свое. Рыкнула:

– Тут стой! Не двигаться!

Полоснула себя ножом по ладони, ножом указала на руки мальчишек.

– Давай сюда! Быстрее!

– Зачем это? – возмутился Цапля.

Максимилиан первым протянул ладонь и лишь поморщился, когда острое лезвие оставило на его коже неглубокий порез. Следом настала очередь Цапли, который ойкнул от боли.

– За руки держитесь! – скомандовала девушка. – Чтобы цуус[22] смешался! Чтобы как один стать!

Было видно, что она очень торопится, нервничает, то и дело бросая быстрые взгляды в сторону далеких деревьев. Затараторила что-то на непонятном языке, вытащила откуда-то из-за пазухи кривую птичью кость, зажала в зубах.

Теперь увидел и Максимилиан – нечто странное приближалось к ним, стремительное, раскачивающееся между крон, словно живой маятник.

– Руки! – рыкнула дикарка. – Быстро, щенки!

Друзья схватились за руки, сверху легла сухая и горячая ладонь дикарки.

– Молчать, не шевелиться…

По кронам деревьев прошла дрожь, они затряслись, роняя ветки. Какие-то нити хватались за них, подтягивались, натягивались. Их было множество, они хлестали пространство перед собой, цепляясь за всё подряд. Наконец появился хозяин этих нитей, центр клубка – белесое существо, отдаленно напоминающее человека.

Белесое существо с совиной маской на лице!

– Сестрица Дилан, – одними губами прошептал пораженный Максимилиан.

То, что он когда-то считал маленькой девочкой, зависло над ними на большой высоте, покачиваясь в переплетении нитей. Из невидимого рта донесся низкий клекот, после чего чудовище выбрало новое направление и двинулось туда.

Оно не заметило стоящих прямо перед ним людей. Какие бы силы ни использовала девушка-саал, они сработали!

Когда тварь скрылась из виду и шелест ее движения растворился в лесном воздухе, незнакомка вышла из треугольника, плюнула вслед исчезнувшему существу и не то выругалась, не то прокляла на своем языке. Потом развернулась к мальчишкам, прошипела, недовольно скалясь:

– Глупые щенки! Зачем здесь? Куда шли?

– На восток, – ответил Максимилиан. – В Глинвин… Спасибо, что помогли!

– На восток? – лоб девушки наморщился. – Этой дорогой?

– Это же Дилан! – Цапля наконец смог выговориться, подпрыгивал на месте от переполняющих чувств. – Ты видел? Дилан! Свет Единый, что же с ней случилось?

– Постойте, – Максимилиану не понравились слова дикарки. – Мы что, неправильно идем?

– Брат-Рэкис! – вдруг осенило Цаплю, и он сам ужаснулся от такой мысли. – А уж не по наши ли души она объявилась?

Девушка-саал, которая вытаскивала из-за кустов ворох хвороста, который, должно быть, собирала перед их встречей, проигнорировала вопрос Максимилиана, зато среагировала на реплику его друга:

– Отчего за вами? – подступила она ближе, лоб ее нахмурился. – Вы откуда идти?

– Из Ноиранта, – гордо ответил Цапля. – Слышала о таком?

Незнакомка вперила в него немигающий взгляд своих разноцветных глаз, отчего долговязый смущенно отступил, потом также долго смотрела на Максимилиана. Наконец, скомандовала:

– Со мной идёте. Ты, длинный, хворост брать, нести будешь. Ты, орденский, не отставай!

– Никуда я с тобой не пойду! – возмутился Цапля. – С чего бы?

– Жить хочешь – пойдешь, – отрезала дикарка. – Или аялла заберет.

И пояснила, ткнув в лес:

– Аялла, «мертвые глаза».

И, больше ничего не поясняя, пошла мягкой кошачьей походкой прочь.

Друзья думали недолго. Через минуту они уже шагали следом, разделив между собой хворост.

По лесу девушка двигалась легко, будто всю жизнь здесь прожила. Впрочем, может, так оно и было – хотя, насколько Максимилиан знал, саалы предпочитали селиться на побережьях.

Цапля попытался заговорить с дикаркой, но та лишь шикнула, чтобы «щенки молчали». Поэтому дальше дорога проходила в тишине, лишь слышалось сопение ребят да хруст веток под ногами.

Понемногу угас страх перед чудовищной сестричкой Дилан, однако Максимилиан поймал себя на том, что по-прежнему прислушивается, присматривается по сторонам, опасливо и напряженно. Очень хотелось положиться на новую знакомую, которая явно знала, с чем имеет дело, и точно сможет в случае чего вовремя отреагировать, защитить, укрыть.

Он наблюдал за ней, за ее маячившей впереди спиной, за качающимся хвостиком на голове, за болтающимся концом пояса, в который были вплетены обструганные палочки и маленькие косточки. Почему-то казалось, что она моложе, чем он поначалу решил. Что-то было такое в движениях, в манере говорить, в самом голосе. А еще в глазах. О, да, пусть черненное лицо, иссеченное тонким рисунком, сбивало с толку, но глаза врать не могли – а это были хоть и странные, но молодые глаза. Как представитель третьего поколения, носящего маски, Максимилиан хорошо научился читать по ним. И всегда подмечал, когда, к примеру, спокойный взгляд мастера Крюгера становился колючим, что не предвещало ничего хорошего.

Или как при очередной шалости у Цапли, как говорилось, в глазах «демоны танцевали».

Или как лучились глаза Шарлотты, когда она с упоением декламировала поэтическую оду. Или когда смотрела на него, называя своим «рыцарем».

Выбралась ли она из Ноиранта? Смогла добраться до гарнизона?

Вот почему его это волнует? Не пора ли…

– Смотри, куда идешь, щенок! – его грубо толкнули назад.

Задумавшись, Максимилиан чуть не наступил на торчащего из земли деревянного идола с грубо вырезанным лицом.

– Я не увидел, – зачем-то решил оправдаться экзорцист, а потом добавил: – И хватит называть нас щенками!

Губы девушки скривились в ухмылке.

– Щенки слепые и шумные, как вы. Не хочешь щенком – хочешь птенцом?

Максимилиан промолчал, гордо подняв подбородок.

Дикарка хмыкнула себе под нос, указала рукой, чтобы Цапля тоже видел:

– Тут не ступай. Вон спуск. За мной иди.

Ее стоянка оказалась расположенной в пойме высохшего ручья, укрытая от чужих глаз кроной поваленного дерева. Максимилиан прошел бы рядом – не заметил.

– Тут хворост кладите, – вновь указала девушка. – И стойте, надо вас показать.

И скрылась за пологом спутанных и высохших ветвей.

Максимилиан и Цапля остались одни в ожидании неизвестности.

– Мне это не нравится, – пробурчал Цапля.

– Мне тоже.

– Мне вообще всё это не нравится, – нервно уточнил товарищ. – Почему всё так внезапно полетело в пекло? Как вдруг целый город превратился в чумную яму? Я не понимаю – как, почему?

– Пустоши, – попытался объяснить Максимилиан.

– Я много от кого слышал о приходе Пустошей, у нас половина Пристенка – беженцы с севера. Но чтобы так! Нет, здесь что-то другое… И девка эта мне тоже не нравится! Чего она так уши навострила, когда мы ей про Ноирант сказали?

– Она нас спасла.

– А я вот не знаю, Рэкис. Я уже ничему не верю… Спасала лисица курей, как же.

Он перехватил копье, наклонился к Максимилиану, сказал:

– Пойдем-ка подобру-поздорову. Сами как-нибудь…

– Стойте, где приказано, – раздался за спиной спокойный мужской голос, густой и негромкий.

Ребята обернулись.

В нескольких метрах от них, скрестив ноги, сидел массивный мужчина в плотном кожаном жилете. Безоружный, но длинные, увитые мускулами и покрытые шрамами руки сами по себе вызывали уважение. Голова и лицо были замотаны длинным клетчатым платком цвета спелой малины, но больше всего пугали глаза – цвета осеннего дождя, холодные и безразличные.

Что бы эти мужчина и девушка ни делали в лесу, оказались они здесь не случайно. И отчего-то Максимилиан очень не хотел знать причину. Еще меньше хотел иметь к ней хоть какое-то отношение. Но уже понимал – убежать не получится.

Он крепче сжал рукоять висящего на поясе ножа, с горьким отчаянием понимая собственную беззащитность, мысленно обратился к Свету Единому, вопрошая, за что именно на его долю выпали эти испытания?

Раздался хруст веток, шаги, глухой кашель. После чего голос, до боли знакомый, почти забытый, пробирающий до мурашек, произнес:

– Господа, вы действительно прибыли из Ноиранта?

А в голове у Максимилиана вспыхнули совсем другие слова:

«Бегите! Демон возвращается!» – и вырастающая фигура чудовища, закрывающая собой небо.

– Капитан Равс? – произнес он враз пересохшими губами. – Вы живы?

– Стоит признать, что судьба потворствует тебе, юноша, – произнес капитан с легким удивлением. – Иным и вполовину так не везет.

Максимилиан мог бы поспорить насчет собственного везения, однако он понял, что именно имел в виду старый солдат.

Они сидели возле небольшого кострища, друг напротив друга. Капитан задумчиво ковырял палкой потухшие угли, Максимилиан тайком разглядывал его. Со времени их последней встречи минуло, вроде бы, всего несколько лет, но казалось, что события того краткого путешествия сквозь Пустоши случились бесконечно давно. Бой с демоном, погибший отряд, еле живой капитан, встающий между чудовищем и убегающим мальчиком – разве могло быть такое на самом деле? Разве не суждено было им обоим давно уже лежать в могиле?

Но вот Максимилиан здесь, совсем взрослый, настоящий фурадор, оставивший позади любимых, врагов и умирающий город.

А вот капитан Равс, искалеченный, но живой. Потерял руку, сгорбился, постарел. Выглядел все так же собранно и уверенно, хотя и пропали былая легкость и блеск в глазах.

И, спустя годы, капитан снова спасает Максимилиану жизнь – пусть и руками девушки из своей новой команды.

Как тут не поверить в благосклонность судьбы?

К слову, о команде. В прошлый раз капитана сопровождал настоящий «самоцветный» отряд с проводниками, гостальерами и храмовницей Ордена Клематис.

В этот раз язык не поворачивался назвать собравшихся в лагере людей «командой». Скорее, случайные попутчики, до того разные и непохожие они были.

Девушку, которая привела их сюда, звали Сэлэ, и сейчас Максимилиан точно видел, что она не сильно старше его – может, ровесница Цапли. По приходу в лагерь язычница куда-то пропала, а позже появилась со связкой свежепойманной рыбы, нанизанной на тонкую ветку. В своей безразмерной, скрывающей фигуру одежде, Сэлэ то и дело пропадала из виду, до того была незаметной и тихой. А еще Максимилиан обратил внимание, что она будто специально не приближалась к костру и даже ела отдельно от остальных, устроившись на краю стоянки.

Здоровяка в кожаном жилете называли Жаргалом, и у него было два оружия – грозный боевой топор с узким клинком, и странный серповидный меч, аккуратно замотанный в черную бархатную ткань, из которой торчала длинная изящная рукоять с вычурной листовидной гардой. Собственно, по рукояти Максимилиан и понял, что перед ним оружие, а не обычный хозяйственный инструмент. Меч казался слишком тонким и дорогим для такого головореза.

А еще Максимилиан то и дело ловил на себе его взгляды, слишком внимательные, чтобы быть случайными. Это ему очень не нравилось.

Третьим и последним членом команды, не считая капитана, был Хорво – большой тучный мужчина в старой охотничьей одежде и деревянной полумаске, из-под которой торчала кустистая серая борода с проседью. Он сразу отнесся к мальчишкам доброжелательно, принес тарелки с еще теплой похлебкой и начал расспрашивать что да как, охая и причитая. Цапля сразу нашел с ним общий язык, почувствовав родственную душу. Они и сейчас о чем-то оживленно болтали, проверяя торбы на мордах привязанных поблизости лошадей.

Капитан Равс задумчиво потер запястье покалеченной руки, как раз там, где начиналась деревянная кисть, спрятанная под черную кожу перчатки.

Они разговаривали уже пару часов, причем Максимилиан больше отвечал на вопросы. Капитана неприятно удивила новость о падении Ноиранта, он несколько раз переспрашивал, кто из властей остался. Заинтересовала его и личность Белого Грокка, особенно когда молодой экзорцист сказал, что по лесу за ними гналась его приспешница, одна из сестричек Дилан.

– Я не видел ничего подобного, – с чувством сказал Максимилиан. – Это не было похоже на воплощенную «темную» сущность, скорее, на одну из странных тварей Пустошей. Но я не знал, что они способны жить среди людей и вообще забираться так далеко от границы.

– Это создание Муравейника[23], – пояснил капитан. – Вам повезло, что Сэлэ оказалась рядом.

Максимилиан уже слышал это название, им часто пугали друг друга дети в интернате, рассказывая страшные истории на ночь.

– Я думал, Муравейник – это миф, – сказал он.

– Нет, хотя, действительно, мало кто похвастается, что видел его воочию. Это пробитая ходами, норами и лазами опухоль на теле Пустошей, червивое яблоко, застрявшее между мирами. Страшное место, где нет места ни Свету, ни Тьме, ни чему бы то ни было человеческому.

Максимилиан ощутил пробежавший по спине холодок.

– Но почему это гналось за нами?

– Хороший вопрос, на который нам еще предстоит найти ответ.

Они поговорили еще немного – о поразивших город болезнях, о возникающих очагах эпидемии, об одержимых и паразитах, о мертвецах. В конце концов, капитан со вздохом покачал головой, произнес:

– Прискорбно, что я не узнал об этом раньше. Теперь придется менять все планы.

Он поднял глаза к Максимилиану.

– Мне жаль, мой юный друг, что тебе пришлось пережить такие испытания. Со слов лорда Исидора, ты вел себя как настоящий герой.

– Вы встречались с ним?

Капитан кивнул.

– Он очень сожалел, что не смог забрать тебя с собой.

Максимилиан лишь грустно усмехнулся. Что теперь до тех сожалений? Всё вышло как вышло, ничего не вернуть.

– Наверняка у тебя остались вопросы, – продолжил капитан. – Пока есть время – задавай.

О, вопросы были! Их было так много, что порой Максимилиан не мог уснуть, пытаясь найти на них ответы. И вот сейчас он потерялся, не зная, какой именно выбрать. Потому, чтобы обрести хоть какую-то почву под ногами, начал говорить сам.

– Господин капитан, с известных вам событий жизнь моя подчинена иным обстоятельствам, чем я мог предполагать. Не посчитайте, что я жалуюсь – я принял свою судьбу, приобрел новый дом, учителя и ремесло. Однако с момента нашей последней встречи меня действительно терзают вопросы, на которые мне необходимо знать ответы. Поскольку речь идет не о праздном любопытстве, а о чести и достоинстве моей семьи.

Речь молодого экзорциста если и не удивила капитана, то точно вызвала ответный интерес.

– Что именно ты хочешь услышать от меня?

– После моего возвращения из Пустошей у нас был разговор с лордом Исидором, – пояснил Максимилиан. – Он спрашивал про Пустоши, про нападение демона, про некий камень, что именуется дайсаном[24].

Капитан кивнул – это ему было известно.

– Лорд Исидор также сказал, – продолжил фурадор, – что кто-то из доверенных лиц мог сообщить врагам о походе, о том, что именно вы несете. И что именно это предательство стало причиной гибели отряда и утраты бесценного камня с душой «черного» шамана.

Капитан молча смотрел на Максимилиана, и тот не заставил ждать.

– Я надеюсь, что заслужил узнать правду. Скажите, мой отец имел какое-то отношение к этому походу?

Качающиеся тени от веток играли на маске капитана, и казалось, что на поверхности из клееной кожи проявляются эмоции хозяина – от сомнения до недовольства. Однако голос его был как всегда ровный и спокойный.

– В интересную обертку ты вложил свой вопрос, юный фурадор. Многие дорого заплатили бы за то, что известно тебе. А многие отдали жизни за то, чтобы об этом никто не узнал. В любом случае, ты уже посвящен в историю глубже, чем мне бы хотелось. Оставим это на совести лорда Исидора, коль он посчитал нужным ввести тебя в курс дела.

Капитан сменил позу, выставив вперед другую ногу.

– Что ж, – медленно проговорил он. – Как тебе известно, твой отец являлся достаточно высоким чиновником в Ордене Радиус, выполнял особенные, деликатные поручения. Увы, наше с ним знакомство вышло скоротечным, однако могу сказать, что он показался мне человеком благородным, решительным и непреклонным. И, что немаловажно, настоящим профессионалом своего дела.

У Максимилиана закололо в груди, он сжал кулаки, чтобы не показать нахлынувшие эмоции. Нужно оставаться спокойным и рассудительным, капитан не должен видеть его эмоций.

– Твой отец действительно сыграл важную роль во всей этой истории. Он был направлен в Брасток расследовать деятельность местных «темных» практиков. Работа рутинная, но требующая специфических талантов, коими обладал господин Авигнис. И так уж сошлись звезды, что в это же время в город прибыл тайный посыльный еретиков, который должен был передать дайсан некоему Эмиссару, посланнику Темного совета.

Про Темный совет Максимилиан слышал впервые, а вот что за «Эмиссар» – с содроганием начал догадываться.

– Твой отец успел первым, хотя и не сразу понял, какой улов ему попался, – капитан вытер платком шею. – А когда понял, то сразу же сообщил в Тригмагистрат. Действовать нужно было быстро, и тогда привлекли мой отряд. Дальнейшее тебе хорошо известно.

– Кто еще знал о том, что вы понесете камень через Пустоши? – спросил Максимилиан. – Что пойдете не в Стоунгард, а в Ноирант?

– Все планировалось в строжайшей тайне, – ответил капитан. – Об истинной цели и маршруте нашего похода знали только я, твой отец, лорд Исидор и Тахоны Тригмагистрата.

Он внимательно посмотрел на Максимилиана.

– Что именно ты хочешь от меня услышать?

– Эмиссар заявился в наш дом, и я видел его собственными глазами, – голос молодого экзорциста сделался холодным. – Он убил всех… Он пытался что-то вызнать у моего отца, предлагал ему принять Уговор[25] в обмен на мою жизнь.

Слова внезапно стали даваться с трудом, Максимилиан запнулся, замолчал.

Капитан не торопил, лишь глаза поблескивали в прорезях маски.

– Когда я нес камни, дорогу мне преградил демон… Тот самый, который напал на нас ранее. Он потребовал их – и я отдал. Но он меня не убил, оставил в живых. Хотя мог легко… Но пощадил. А потом лорд Исидор сказал, что враги от кого-то узнали о том, что дайсан понесут именно этим путем. А кто им еще мог сказать, если только не… Если не…

– Ты хочешь сказать, что твой отец мог принять Уговор, потому они выполнили свое обещание? – капитан закончил мысль за Максимилиана.

Несчастный фурадор коротко кивнул, не решаясь поднять лицо – по которому под маской текли слезы.

– Но ты сам сказал, что видел, как он погиб.

– Был взрыв и… пожар… Мне казалось, что я видел, но сейчас я не уверен…

Капитан тяжело поднялся, сделал шаг к Максимилиану и опустился рядом. Приобнял за плечо, легонько тряхнул.

– Послушай меня, мальчик мой. Твое желание докопаться до истины благородно и справедливо, однако у меня нет ответов на твои вопросы. Будет на то воля Света Единого – тебе всё откроется в свое время. А пока что не позволяй досужим домыслам отравлять свое сердце и мысли. Живи этим днем, иначе будущего не будет вовсе.

Сказать по чести, Максимилиана мало успокоили слова капитана, но он был вынужден признать их своевременность. Втянул прохладный лесной воздух, кивнул. Спросил тихо:

– Что такое Уговор?

– Уговор, – протянул Равс по слогам, – Уговор с Тьмой – это нерушимое согласие стать чужой марионеткой. Это предательство души, предательство Света. Это как одержимость, только вместо паразита в тебя вселяется тот, кому ты дал свое слово, свою кровь и свое имя. Такова практика мейран – «черных» шаманов, которые уже сами наполовину демоны. Уговор – это навсегда подчинить свою жизнь чужой воле. Добровольно.

Максимилиана передернуло. А от одной лишь мысли о том, что отец мог принять Уговор в обмен на его жизнь… Нет, капитан прав, сейчас не время и не место размышлять о подобном.

– К слову про одержимость, – Равс изменил тон. – Мой друг Андреас Исидор поведал мне, что самоцвет, которым мы спасли тебя от лярвы, каким-то образом навредил тебе. Это правда? Его не успели снять вовремя?

– Не успели, – ответил Максимилиан. – Он раскололся.

– Раскололся? – эхом повторил капитан. – Покажи!

Фурадор смущенно ухватился за полу куртки. Переспросил:

– Что?

– Покажи плечо, – повторил капитан, вставая, и в его голосе было не только любопытство, но и обеспокоенность. – Я должен посмотреть.

Максимилиан не желал оголяться на людях, тем более здесь была девушка. Он замотал головой, спросил как-то по-детски:

– Зачем?

– Потому что это может быть опасно для тебя, – настойчиво сказал капитан.

– Лекари в Ордене сказали, что сделать все равно уже ничего нельзя! – упорствовал Максимилиан.

Капитан на миг отстранился, сказал тоном, не терпящим возражений:

– Покажи плечо, мальчик.

В поле зрения появился Жаргал, подступивший ближе. Его массивная фигура нависала так внушительно и пугающе, что Максимилиан благоразумно решил не продолжать спор, уверенный, что капитан в любом случае добьется своего.

Экзорцист встал, покосился на Сэлэ, которую, судя по всему, мало интересовало происходящее. Скинул куртку, немного повозился, выправляя рубаху из-под ремня. Ухватившись за подол, разом задрал тонкую ткань к затылку.

Он ожидал удивленного присвиста, возгласов испуга, омерзения, но ответом на его действия стала тишина. Он даже попытался обернуться, чтобы удостовериться, что на него смотрят.

– Не вертись, – тут же одернул его капитан. – Жаргал, ты видишь?

– Вижу, – глухо отозвался мужчина. – Резать уже поздно.

– Поздно, – согласился капитан. – Глубоко пробрался.

– Цвет необычный, – заметил Жаргал. – И рисунок.

Капитан вновь утвердительно угукнул.

Максимилиан, терпеливо ожидающий окончания осмотра, навострил уши.

– Одевайся, мальчик, – его тронули за локоть.

Фурадор торопливо опустил и заправил рубаху, надел куртку. Обернулся.

Зря он рассчитывал, что стал объектом изучения лишь пары глаз – и Сэлэ, и Хорво, и даже Цапля – все наблюдали за ним.

Смущенный, Максимилиан опустился на свое место, скрестив руки на груди и стараясь не выдать себя возмущенным сопением.

Напротив сел капитан. Под маской не было видно лица, но Максимилиан давно уже научился понимать состояние людей по движениям, по положению тела, по глазам.

Старый солдат был задумчив. А еще чем-то обеспокоен. Он постучал пальцами здоровой руки по костяшкам деревянного протеза, спросил:

– Куда вы с другом направлялись?

– В Глинвин, – мрачно отозвался экзорцист.

– В Глинвин? – удивился капитан. – Это который на восточном побережье?

Максимилиан лишь пожал плечами.

– Вы выбрали очень странный маршрут, – пояснил капитан. – Вы же в курсе, что забрались далеко на юг?

Новость была неожиданной, и, наверное, можно было бы посмеяться над Цаплей, который так кичился своим знанием леса. Только не было ни желания, ни настроения. Тем более, друг искренне пытался помочь.

Если только специально не сменил направление.

Максимилиан через плечо кинул взгляд на Цаплю, который беззаботно болтал с Хорво.

– Зачем вам в Глинвин? – задал очередной вопрос капитан.

– Мы не знали куда идти. А у Цапли там какой-то дальний родственник.

– Вам туда не дойти, – категорично сказал Равс. – Уж не знаю, каким чудом вы пережили ночь в лесу, но сейчас живы остались лишь благодаря Сэлэ. А эта тварь… как ты ее назвал? Сестричка Дилан? Раз уж гналась от самого Ноиранта, значит, вы зачем-то ей нужны. И она вас настигнет, уж поверь. Только нас рядом не будет… Ты точно не знаешь, почему она за вами гналась?

Максимилиан покачал головой. Предположил:

– Цапля Белого Грокка проткнул копьем. Может, из-за этого.

– Может из-за этого, – хмыкнул капитан. – А может еще из-за чего. Обычно они не любят забираться так далеко от дома… Ладно. Итак, дорогой Рэкис! Как гласит твое новое имя, будем считать нашу очередную встречу волею судьбы. Я настоятельно предлагаю тебе и твоему другу составить нам компанию. Я ощущаю ответственность за то, что с тобой произошло, и хочу попробовать избавить тебя от последствий.

– Каким образом? – Максимилиан не смог скрыть недоверие.

– У нас были определенные дела в Ноиранте, но, судя по вашим рассказам, всё очень сильно изменилось. Мне нужно собрать больше сведений, поэтому я пойду на север. А вы с другом пока подождете нас в Фалмуте, он в нескольких днях пути отсюда. Вас примут, я дам рекомендации.

– Фалмут – это же земли мятежников? – вспомнил фурадор.

– Они и есть, – кивнул капитан. – Но вы будете под протекцией Ордена, вас никто не тронет.

– Понятно, – качнул головой Максимилиан, хотя идея ему не нравилась. – А куда потом, когда вы вернетесь?

– Домой, – было слышно, что Равс улыбается. – В Стоунгард.

Таких коней Максимилиан видел впервые – на вид невзрачные, невысокие, коротконогие, с покатыми боками и с лохматыми венчиками вокруг копыт. Это не те красавцы-великаны, на которых ездила кассарийская охрана его отца, и даже не самые обычные лошади, которых в Брастоке и Ноиранте запрягали в телеги и повозки. Хорво называл эту породу «утси», сказал, что их родина – далекая Империя Шингрей. Они не годились для благородных выездов или скачек, но прекрасно себя чувствовали в далеких походах, как в сухих степях, так и на неприступных горных склонах. Утси отличались удивительным спокойствием и послушанием, умели ходить очень тихо и подолгу обходиться без воды и пищи.

Максимилиан опасался, что до Фалмута им с Цаплей придется идти вдвоем, однако капитан назначил в сопровождение Хорво, дал двух коней и провиант. Впрочем, оставались сомнения – сможет ли этот тучный балагур защитить от нападения сестрицы Дилан или какой-нибудь другой твари, да хотя бы от обычных грабителей. Всё же хотелось, чтобы рядом был капитан, суровый Жаргал или хотя бы Сэлэ, уже показавшая себя в деле. Оставалось уповать на то, что в окружении Равса каждый обладал необходимым умением, и Хорво ничуть не хуже остальных. В конце концов, дошел же он со своим разношерстным отрядом до самого Ноиранта.

Кстати, любопытный вопрос – что именно привело капитана в эти места? Кто он вообще такой? Выполняет тайные задания Тригмагистрата, лично знаком с высшими чиновниками Серпа, обладает крайне специфическими знаниями и умениями, и при этом носит не самое статусное звание. Наемный искатель приключений? Посланник по особым поручениям? Тайный агент одного из Орденов?

Наверное, если бы Максимилиан спросил, ему бы ответили. Но только не Хорво, который, казалось, ни к чему не относился всерьез.

– Капитан? Так он и правда капитан – капитан флибустьеров, – голос мужчины сделался низким, словно он старался напугать попутчиков. – Известнен в восточных морях как Безжалостный Равс. Не слышали? Его корабль доходил до самой Афилады и обратно, а на островах Вечной Ночи его превозносят как лучшего охотника на морских чудовищ.

– Ну, брешешь! – восхитился Цапля.

– Чего это? – деланно обиделся Хорво. – На его поимку отправили целый кассарийский флот, и капитан дал им бой, потопив не меньше дюжины кораблей. Потом, понятное дело, пошел ко дну сам, но сумел спастись – и с тех пор ходит по землям, собирает новый экипаж. Я вот, к примеру, буду коком. Хотите тоже в команду? Я замолвлю словечко, ей-ей.

Цапля, не выдержав, рассмеялся. Улыбнулся и Максимилиан, хотя сам не понял чему. История показалась ему неуместной, а смех друга – слишком громким для пустого леса.

Они ехали по руслу высохшего ручья, оставив далеко позади место последней стоянки. Хорво довольно уверенно выбирал направление, хотя Максимилиан не понимал, по каким именно ориентирам.

– А чего господин экзорцист так угрюм? – обратился к нему мужчина, глядя сверху вниз. – Какие тяжелые мысли обуревают вашу светлую голову?

– Просто не вижу повода для веселья, – не стал отмалчиваться Максимилиан.

– О, это ты зря. Жизнь – достаточно забавная штука, уж поверь!

– Мне так не кажется.

– Рэкис у нас мущина сурьезный, – сказал Цапля, стуча себя пальцем по маске в районе лба. – Ему веселиться некогда.

Максимилиан исподлобья взглянул на товарища. Давно ли тот извинялся, что завел их не туда? «Да ты что, братишка! Да разве я специально? Разве можно думать, что я намеренно вел нас к мятежникам?». А сейчас сидит весь такой довольный, насмехается. Конечно, обратил всё в удачное стечение обстоятельств, мол, смотри, кабы не Цапля, не встретили бы старого знакомого капитана Равса.

Хорво словно почувствовал напряженное состояние фурадора, произнес примиряюще:

– Да ну тебе наговаривать! Он просто начеку, в отличие от нас – оболтусов.

Максимилиан сквозь раздражение подумал, что тут он прав, и, что попутчикам тоже не помешало бы быть серьезнее и осмотрительнее.

И был удивлен, когда беспечный весельчак заметил опасность первым.

Они как раз миновали заросли сухой лещины, и Хорво пообещал скорый спуск к небольшому озеру, возле которого планировался долгожданный привал. Максимилиан уже дремал в седле, убаюканный мерным шагом лошади, а Цапля увлеченно ковырял сорванные с ветки пустотелые орехи, стремясь добраться до ядер.

– Стой! – команда прозвучала внезапно, словно удар.

Максимилиан резко выпрямился, моргая. Лошадь Цапли сделала еще шаг, но рука Хорво тут же подхватила ее за уздцы, останавливая.

– А? Что? – воскликнул долговязый парень.

– Тихо! – шикнул Хорво. – Смотрите в оба!

Впереди, на ветках, покачивались бледные полотна, похожие на сети летающих пауков. Чем дальше проникал взгляд, тем больше становилось этой молочной пелены, и вот она уже плотным туманом окутывала влажные стволы бугристых деревьев. Дальше и вовсе становилось было сложно рассмотреть что-либо, но казалось, будто темные силуэты стволов еле заметно извиваются, переплетаясь и сливаясь воедино. Земля под копытами неприятно чавкала, а потревоженный мох неприятно обнажался красным болезненным нутром.

Что-то хрустнуло – и Максимилиан понял, что это не опавшие ветки покрывают всё вокруг, а чьи-то кости, слишком тонкие и длинные.

Ветер зашелестел в кронах, и этот шелест превратился в еле различимый шепот. То были разные голоса, на разных языках. И в какой-то момент Максимилиан услышал свой собственный голос, неразборчивый, запутавшийся там, в молочном тумане.

– Назад! Быстрее! – скомандовал Хорво.

Он резко развернулся, за ним последовал Цапля. Максимилиан натянул поводья, но его конь не сразу подчинился, будто завороженный тем, что скрывалось впереди.

– Живее! – каркнул мужчина, в его голосе не осталось и капли веселья.

Вслед качнулся воздух, ударяя в спины и заставляя обычно спокойных утси фыркать и хрипеть от ужаса. Рукава тумана прыгнули в погоню, обвивая деревья, скользя по веткам, по земле.

– Не оборачивайтесь! – вскричал Хорво. – Быстрее! За мной!

Он свернул в сторону, заставляя лошадь карабкаться по пологому склону. Максимилиан направил своего скакуна следом, отчаянно балансируя на ходящей ходуном спине животного. Он никогда не считал себя хорошим наездником, и сейчас до боли сжал в кулаках удила, моля лишь о том, чтобы не вылететь из седла.

Впереди маячил круп лошади Хорво – и вдруг толстая ветка полетела прямо Максимилиану в лицо!

Чудом избежав удара, юноша в последний миг прильнув к мокрой гриве. Позади раздался удар, вскрик и шум падения. Мимо пробежала, брыкаясь, лошадь без седока.

– Цапля!

Максимилиан попытался остановиться, натянул поводья, но не удержался на поднявшемся коне, соскользнул вниз, ударился о землю с размаху. Хватая ртом воздух, перевернулся на живот, попытался встать, хватаясь за противно расслаивающийся ствол трухлявого дерева.

– Стой! Куда? – закричал Хорво.

– Цапля! – позвал Максимилиан, пытаясь разглядеть друга сквозь прорези съехавшей маски.

– Рэкис! – донесся полный отчаяния голос.

Цапля полз к фурадору, цепляясь за кусты, его глаза, расширенные от ужаса, казались огромными.

Максимилиан, припадая на подкашивающиеся колени, бросился к нему, протянул руку.

Туман вырвался из-за спины Цапли, раскрылся змеиной пастью и поглотил их.

Что-то задвигалось по коже, что-то мелкое, быстрое, холодное и юркое. Проникло под одежду, под маску, завозилось в волосах. И шепот, оглушающий, звучащий прямо в голове. Множественные голоса, среди которых – его! Единственный, звучащий четко и внятно!

«Ты хотел сбежать? Это внутри, это теперь в тебе, это теперь ты! Ты хотел сбежать? Трус, слабак, червь… Ты бросил их!»

«Ты бросил нас!»

Голоса матери и брата!

Что-то вцепилось в руку, потянуло. Максимилиан не сразу понял, что это Цапля нащупал его в молочном слепоте.

Над головой вспыхнула огненная полоса, рассыпалась искрами. Туман прорвался, словно гнилое полотно, в прорехах замаячила тучная фигура Хорво.

– Сюда! Живо!

Мужчина без особенной нежности дернул Максимилиана за шиворот, отчего горловина куртки врезалась под челюсть. Но Цаплю экзорцист не выпустил, потянул за собой.

Хорво вновь взмахнул рукой, будто крестьянин, рассеивающий зерно, и новый сноп искр озарил черные деревья.

Повторять приказ не понадобилось – освободившись от молочной вуали, друзья сначала поползли, а после побежали прочь от жуткой ловушки. Кони оказались тут же – послушные умницы, они пугливо трепетали ушами и переступали с ноги на ногу, но терпеливо ожидали незадачливых седоков.

Они проскакали несколько миль, прежде чем Хорво указал сбавить скорость. Максимилиан, у которого в ушах все еще стояли укоризненные голоса родных, а на щеках не успели высохнуть слезы, ожидал нагоняя от своего спасителя. Однако мужчина, подбоченившись, хохотнул, разглядывая попутчиков. Сказал сквозь смех:

– Да, господа, умеете вы создавать любопытные ситуации!

После чего добавил:

– Пожалуй, хватит на сегодня приключений. Давайте искать место для ночлега.

Шел третий день, как они уходили на юг, и с каждым днем Максимилиан всё больше убеждался, что Хорво совсем не так прост, как казался. Что, впрочем, лишний раз подтверждало предположение об особенных людях в окружении капитана Равса. Похожий на тучного купца, мужчина довольно резво управлялся с луком, снимая с веток лесную птицу, хорошо ориентировался в лесу и со знанием дела составлял охранный круг перед ночной стоянкой. Последнее особенно заинтересовало Максимилиана, поскольку он понимал необходимость подобного умения.

– Да я и сам не очень в этом силен, – с легким смущением ответил Хорво. – Как научили, так и делаю. Вот эти гвоздики по сторонам света, этим вот промеж деревьев просыпать… Вот еще камушки есть, их по лучам звезды семихвостой выложить, желательно, ближе к очагу, пусть и потухшему.

На его ладони появились самоцветы, но не обычные, а с гранями, на которых в разнообразном порядке проявлялись то некие символы, то хвостатые буквицы, то полосы и углубления.

– Там еще свечи, – кивнул на свою котомку Хорво. – Но совсем уже огарки, потому берегу. Я вместо них… Вот.

Он показал крупный светло-голубой камень размером с перепелиное яйцо. Казалось, что под льдистой поверхностью, словно под скорлупой, что-то подергивается.

– Ого! – отреагировал Цапля, мало что понимающий в рассказе, но слушающий с интересом. – Дорогой?

– Хочешь подержать? – вдруг предложил Хорво, глядя на экзорциста. – На, посмотри получше.

Зажатый в его толстых пальцах самоцвет приблизился.

Максимилиан, завороженный чистотой цвета, потянулся было к камню, но вдруг что-то кольнуло его под лопатку, натянулся нерв вдоль спины.

Он болезненно поморщился и отстранился.

Заметил внимательный взгляд мужчины. То был миг, после чего в уголках глаз Хорво появились смешливые морщинки, и он как ни в чем не бывало продолжил:

– Это в центре надо закопать, чтобы совсем уж безопасно было, – он подмигнул Цапле. – Тварина какая приблизится, а он – бах!

Хорво всплеснул руками, показывая, какой будет взрыв.

Цапля довольно крякнул, а Максимилиан спросил:

– Как называется камень?

– «Песнь Целестина», – мужчина почесал затылок. – Вроде бы так, ага.

Он убрал самоцветы, с хрустом потянулся. С задором произнес:

– А порадуйте-ка лучше старика историей на сон грядущий. Чем история-то кончилась, где писарь ключ в нужник уронил?

Цапля, который вспоминал этот случай некоторое время назад, с готовностью принялся рассказывать.

Это был еще один талант Хорво. Он, вроде всё время болтал, но почему-то выходило так, что ему чаще рассказывали, чем слушали. Наверное, дело было в его увлеченности историями и щедростью на эмоции. Максимилиан сам не заметил, как поведал ему о своей семье, об обучении у мастера Крюгера, и даже, поддавшись какому-то импульсу, рассказал о своей боли, связанной с Шарлоттой. Хорво искренне пожалел фурадора, подробнее расспросил про семью девушки и про разлучника-кавалериста. И почти повторил слова капитана Равса, заверив, что коль на то воля Света Единого, то всё обязательно будет хорошо.

На утро третьего дня они выехали из леса. Максимилиан, измученный рваным сном, не сразу сообразил, почему остановился Хорво и почему замолк Цапля. Когда же сфокусировал взгляд на открывшейся картине, то ощутил, как неприятно засосало под ложечкой.

Под низким мышиным небом тянулись плешивые, побитые гнилью поля. Тут и там, словно мачты погибших кораблей, торчали высокие жердины в форме крестов, на которых покачивались черные тряпки. Дальше, за колючими зарослями терновника, виднелись приземистые домики с покатыми крышами, а за ними, теряясь в призрачном свете, возвышалась серая холодная стена далекого города.

– Фалмут, – объявил Хорво. – Чего-то не так всё должно было быть.

Он замолк на полуслове, полез в поясную сумку, вытащил несколько небольших пучков бурой травы.

– Разотрите между ладонями и вложите в маски.

– Что это? – с подозрением спросил Цапля, принимая подарок.

– Чеснок и лаванда, – пояснил мужчина и добавил, понизив голос до доверительного шёпота, который прозвучал леденяще на фоне мёртвых полей: – Ничего другого от чумы у меня нет.

Кони ступали осторожно, нервно прядая ушами и дергая гривой. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом пожелтевшей травы, пробивающейся сквозь щели мостовой, да недовольным жужжанием растревоженных мух, кружащихся в плотном, сладковато-гнилостном воздухе. Вдоль дороги тянулась заросшая канава, в темной маслянистой воде просматривались жуткие и тошнотворные детали, к которым фантазия с издевательской услужливостью пририсовывала всё остальное.

– Сколько ж мертвяков! – не выдержал Цапля. – Чего их прямо вот так побросали?

Худые хибары окраин сменились низкими крестьянскими домишками с редким частоколом. На некоторых дверях виднелись зловещие знаки – наспех нарисованные углем или мелом кресты, иногда с неразборчивыми буквами – немые свидетели отчаяния и приговора. И повсюду – мертвецы, тишина, забвение.

Но не пустота.

– Брат Рэкис, ты что-то видишь? – настороженно спросил Цапля.

Максимилиан видел – как и в Ноиранте. Видел еле заметное движение между разбитых ставен, видел волнение теней под крышами, видел странные фигуры в дверных проемах.

Здесь всё кишело паразитами, их явно привлекла висящая над городом аура смерти и страданий. У жителей не осталось шансов – тех, кого не скосил мор, пожрали чудовища.

– Здесь могут быть одержимые, – предупредил он спутников. – И всякие твари. Останавливаться не стоит.

– А куда мы едем? – спросил Цапля, с тревогой оглядываясь по сторонам.

– Нам нужно попасть в замок, – ответил мужчина. – Капитан будет искать нас здесь. Да и внутри стен относительно безопасно.

– Безопасно? – невесело усмехнулся Цапля. – Как-то не похоже.

Парень был прав – чем ближе становилась цитадель, тем больше трупов попадалось на пути. Мужчины, женщины, старики и даже дети – скрюченные, лежащие ничком, привалившиеся к стенам, сбившиеся в группы, сваленные в кучи – Максимилиан насчитал не один десяток тел. Кто в лохмотьях, кто в дорогой одежде, кто в маске, кто без – всех объединил ужасный конец в ужасном месте. А еще эти руки, лица, части тел – с полупрозрачной кожей, под которой растекались черные, желтые и багровые пятна, с шишковатыми бубонами, со странными костяными наростами. И, что пугало еще больше, на некоторых виднелись следы от копий и стрел.

– Их убили, – тихо выдохнул фурадор. – Некоторых недавно.

– Да, такое случается, – новость отчего-то совсем не удивила Хорво, будто он уже не раз сталкивался с подобным.

Их встретили у реки, перед горбатым каменным мостом, за которым, вдали, на холме, виднелась темная громада старого замка. Дорогу перекрывали крепко сбитые деревянные щиты, из-за которых выглядывали вооруженные люди в одинаковых треугольных масках из вываренной кожи. Некоторые с профессиональной небрежностью держали на плечах арбалеты.

– Эй! – путникам махнули рукой. – А ну, убирайтесь, откуда пришли! Пока железом не угостили!

Максимилиан с Цаплей, затаив дыхание, смотрели на Хорво. Тот, выехав вперед, поднял руки и громко прокричал:

– Я – смиренный служитель Света Единого, венефикарий Хорво Брюн! Прибыл в ваш славный город по личному приглашению экзарха Бордариуса. Прошу, добрые люди, сообщите ему обо мне! Уверяю, он будет несказанно рад!

Солдаты переглянулись, о чем-то зашептались. А Максимилиан, не скрывая удивления, воззрился на Хорво.

Окружение капитана Равса не переставало поражать! Хорво, этот благообразный полнотелый весельчак, оказался не абы кем, а венефикарием Ордена Радиус – ищейкой и охотником на ведьм, дознавателем темных практик. В этом же Ордене служил и отец Максимилиана, инквизитор Кастор Авигнис!

– Мы не сможем порадовать господина Бордариуса! – ответил воин с лентой десятника на плече. – Он скончался две недели назад!

– Что ж, печально слышать, – Хорво опустил руки. – Мы были хорошими друзьями! А как себя чувствует госпожа Клара, его супруга?

– Увы, она тоже скончалась.

– А старший люминарх Регин?

– Господин хороший, у нас бушует Стеклянная Чума, как вы могли заметить! – устало и без особого пиетета откликнулся сотник. – Из Башни остался лишь светочей Маркел.

Здесь господин Хорво всё же запнулся, молчал целую секунду, видимо, не зная, что сказать.

– Но кто же тогда сейчас является главой города? – с легкой растерянностью спросил он.

Солдаты вновь переглянулись, словно обдумывая, отвечать ли, потом один выкрикнул:

– Защитой города руководит барон Фалько! И у него строгое требование – никого не пускать к замку!

– А ежели чего – так стрелять, как бешеных собак! – добавил другой солдат.

– Так что уезжайте подобру-поздорову, – подытожил сотник. – Не испытывайте судьбу!

Один из солдат со значением покачал арбалетом.

Но Хорво не собирался сдаваться. Он вздохнул, настойчиво и громко произнес:

– Я всё же прошу сделать исключение для меня и моих молодых попутчиков! Можно ли просить аудиенции у этого досточтимого барона?

Просьба венефикария, впрочем, вызвала довольно острую реакцию.

– А что вы вообще делаете в наших местах? – голос вопрошающего звенел подозрением. – Вы вообще за кого? За Империю или за Вольные владения?

– Эй! – вторил другой солдат. – Уж не имперские ли вы шпионы?

– А ну, скидывай шмотки на землю! – крикнул третий. – И сумку выворачивай!

Вооруженные люди выступили из-за щитов, и Максимилиан ощутил приступ подступающей паники. И еще запоздалое сожаление о решении капитана послать их в земли мятежников.

– Я – венефикарий Ордена Радиус! – голос Хорво окончательно утратил мягкость и учтивость, став твердым, будто сталь. – Я – служитель Света Единого! – продолжил он, приподнимаясь в седле. – И присягал лишь ему!

В поднятой вверх руке заблестел орденский жетон.

– Ваш город поражен Стеклянной Чумой, которая, вполне возможно, следствие темного влияния! И если вы так ревностно оберегаете свой дом, то сами должны умолять меня прийти и во всем разобраться! Потому что вот это всё…

Хорво показал на импровизированную баррикаду.

– …вам вскоре не поможет.

Солдаты заколебались, принялись что-то обсуждать, яростно тыкая себе за спину. Пользуясь паузой, Цапля зашептал страшным шепотом:

– Дядя Хорво, давай сбежим! Ну его этот замок! В лесу обождем! Дядя Хорво!

– Стой на месте, – прошипел в ответ мужчина сквозь зубы. – Стрелу в спину захотел?

Наконец, стражники что-то решили, вперед вышел сотник.

– Эй, храмовник! Ты можешь подойти, мы тебя проверим и отведем к барону. А сопляков своих там оставь, нам лишние рты ни к чему.

– Но они…

– Я всё сказал, господин хороший! Я и так на себя беру больше, чем надобно, разговаривая тут с тобой! Иным бы ужо давно пику в пузо – и в ров! Ну а коль не хочешь без них идти – в добрый путь!

Максимилиан вдруг подумал, насколько они с Цаплей важны для Хорво и капитана Равса? Последний, ладно, испытывал чувство вины за ситуацию с разломившимся самоцветом. Но вот балагур-венефикарий – он совсем другое дело! Еще утром Хорво казался пусть и не совсем обычным, но всё же следопытом или охотником, а теперь выяснилось, что он целый инквизитор, да еще и с неким важным заданием. Будет ли он до конца держаться за своих молодых спутников, или предпочтет пожертвовать ими ради выполнения миссии?

И ведь Хорво всё еще молчал, размышляя. И испуганный, почти умоляющий взгляд Цапли нашел глаза Максимилиана.

Руки сами собой натянули поводья.

– Послушайте! – подал голос храмовник. – Вы не поняли. Это известный в Ноиранте экзорцист господин Рэкис и…

– Кто? – сотник оборвал инквизитора так резко и требовательно, что тот замолк.

– Э-э-э… – Хорво сделал жест в сторону Максимилиана, повторил, четко выговаривая слова: – Мастер Ордена Фурадор, экзорцист Рэкис.

– Экзорцист? – сотник замер, разглядывая застывшего Максимилиана, после чего возмущенно воскликнул: – Чего ж ты раньше молчал!

Барон Фалько – худой, угловатый старик – сидел, привалившись к одному из подлокотников старинного резного кресла с высокой спинкой. На нем был потертый, но некогда дорогой камзол с вышивкой, шелковые перчатки и маска из тонкого фарфора с тонкими серебряными вставками. Последний хранитель города пытался держаться с достоинством, но его то и дело сотрясал глубокий, душащий кашель.

По правую руку от барона стоял молодой офицер с бордовым бантом на плече – символом верности ксаритскому мятежу. Одна рука солдата покоилась на перевязи, вторая постукивала по рукояти висящего на поясе меча. На нем была закрывающая нижнюю половину лица полумаска в виде оскаленной хищной морды, которую перечеркивала глубокая царапина от чьего-то хорошего удара.

По левую сторону от барона, на небольшом табурете, сидела невысокая женщина в грязном горчичного цвета балахоне с откинутым капюшоном. Собранные в пучок седые ломкие волосы, бледная кожа в прорезях простенькой маски из ткани, худые пальцы, без остановки скользящие по четкам с медальоном Ордена Клематис, взгляд в пустоту – женщина словно отсутствовала в большом гостевом зале, где собрались участники встречи, пребывая далеко в собственных мыслях.

И барон, и офицер, и храмовница выглядели изможденными и подавленными.

– Думаю, вы простите, если я не стану расшаркиваться в извинениях, – с холодным безразличием обреченного сказал барон Фалько. – На приличия у нас не осталось ни сил, ни времени.

Он вернул Хорво верительную грамоту, и тот убрал ее в деревянный тубус со сломанной печатью Ордена Радиус.

– Вам и не в чем извиняться, – ответил инквизитор. – Действия ваших людей вполне уместны. Я бы и сам действовал таким образом.

– У вас есть опыт в подобных вопросах? – барон поднял лицо, и в прорезях маски стали видны слезящиеся стариковские глаза.

– Да, господин Фалько, я руководил командами мортусов в Бризгарде во время Желтой Оспы. Я знаю, что такое карантин и как глубоко нужно копать ямы для трупов.

– Возможно, вас прислало само провидение, – в голосе барона не слышалось радости, а конец фразы и вовсе потонул в кашле. – У нас нет соответствующего опыта, и подобными мероприятиями приходиться руководить капитану Эшфоллу, чьи таланты на поле боя, увы, не очень годятся для драки с чумой.

При звуках своего имени офицер чуть кивнул, из-под его маски донесся молодой голос, полный нескрываемого подозрения:

– Скажите, господин Брюн, разве Бризгард не является западной провинцией Стоунгарда? И разве храмовники не присягнули в верности Тригмагистрату?

Хорво не растерялся, ответил:

– Господин капитан, мне нет дела до политических игр, пока мор пожирает города, а с севера надвигаются Пустоши. Я служу в Ордене, но верен одному лишь Свету, что един над всеми добрыми людьми нашей многострадальной земли. Поверьте, будь я шпионом или убийцей, самым глупым поступком было бы придти сюда. А ваши люди могут подтвердить – явились мы сами, не под конвоем и без принуждения.

– Для чего же вы сюда явились? – едко произнес капитан.

– Дела Ордена, – уклончиво пояснил Хорво, но потом все же пояснил. – У меня было личное приглашение от ландрата Бордариуса. Вопрос касался изучения архивных документов.

– А у ландрата теперь ничего не спросить, верно? – едко заметил офицер.

– Хватит, – барон поднял слабую руку. – Городом пока еще руковожу я, и, как видно из этого окна, единственный флаг, который сейчас развивается над башней – черный флаг чумы. Поэтому хватит спорить, коль ни у кого нет уверенности пережить следующий день.

Он вновь закашлялся, согнувшись в поясе, долго и зло вытирая платком рот под маской. Выпрямившись, продолжил:

– Позвольте представить последнего участника нашего собрания – досточтимая госпожа Равена, мать-настоятельница и протектор Валонского женского приюта.

Хорво коснулся лба, поклонившись женщине, но та никак не отреагировала, будто кроме нее в зале вовсе никого не было.

– Госпожа Равена сильно утомлена, – хрипло пояснил барон. – Выдалась тяжелая ночь, увы, далеко не первая. И здесь я перейду к насущному – мне доложили, с вами пришел экзорцист?

Впервые с момента, как их привели в зал, на Максимилиана обратили внимание. Они с Цаплей стояли чуть позади Хорво, и каждый пытался предугадать, чем закончится эта аудиенция. Видимая уверенность старшего товарища внушала некоторое успокоение, однако шаткость их положения была очевидной. Барон хоть и учтив, однако не выказывает особенной симпатии, а капитан Эшфолл так и вовсе настроен враждебно, чего не скрывает. Остается еще мать-настоятельница, но на чьей чаше весов ее невысказанное мнение до сих пор оставалось загадкой.

На него смотрели, молчание затягивалось.

Слева чуть слышно кашлянул Цапля, явно ощущающий себя летящим прямо в раскрытую могилу.

– Вот этот молодой человек… – начал было Хорво, решивший выручить соратника.

Только тот уже и сам решился.

– Меня зовут Максимилиан… Рэкис, – чуть сбился, но продолжил увереннее. – Я служитель Ордена Фурадор, экзорцист. К вашим услугам, милорд.

Барон Фалько склонил голову на бок, будто разглядывал неведомого зверька, произнес:

– Что-то ты слишком юн, экзорцист. Поди, только получил свой жетон?

Старческая ладонь с требовательно растопыренными пальцами протянулась к нему.

– Мое свидетельство, как и жетон, утрачены, – Максимилиан стыдливо потупился. – Как и остальные вещи.

– Любопытно, – подал голос капитан Эшфолл, и его тон не предвещал ничего хорошего. – Этот оборванец тоже экзорцист?

Он указал на Цаплю.

– Или, может, гостальер? Или сам Тахон Тригмагистрата? Уверен, документы спрашивать тоже не имеет смысла!

Цапля прочистил горло, завозился на месте, нервно теребя ремень.

– Мне кажется, господин барон, нас хотят обмануть, – торжественно произнес капитан, многозначительно покачивая рукоятью меча. – Хотят воспользоваться положением. До сих пор неизвестно, кто принес чуму в город. Уж как бы не такие вот «экзорцисты»…

Он произнес последнее слово так, будто оно было отвратительным насекомым.

Максимилиан взглядом попытался найти хоть что-то, похожее на оружие. Решил, что вновь откроется темным тварям, лишь бы избежать пыток и казни.

– Да уймитесь вы, железный лоб! – резкий женский голос разлетелся под сводами.

Мать-настоятельница, словно ожившая статуя, выпрямила спину, из-под капюшона блеснули темные недовольные глаза.

– Никому не нужны ваши руины и мертвецы, – она повернулась к барону. – Милорд, разрешите сказать?

Барон лишь кивнул, словно сил на слова уже не осталось.

– Слова и бумаги – мусор. Если объявляют себя ремесленниками – пусть идут и докажут на деле. Иначе через несколько дней городом будут управлять чудовища и крысы.

Офицер попытался возмутиться, но барон жестом остановил его.

– Я согласен с госпожой Равеной. Будь они хоть посланниками Темного Совета, хуже наше положение уже не будет. Господин Брюн, вы готовы помогать нам?

Хорво без раздумий кивнул.

– Да, милорд.

– Возьмете на себя карантинные мероприятия. Уверен, капитан окажет вам всю необходимую помощь.

Не дожидаясь реплики Эшфолла, барон посмотрел на Максимилиана, потом на Цаплю:

– Вы отправитесь к декану[26] Мелойре, она расскажет, с чем нам пришлось столкнуться, – взгляд на мать-настоятельницу. – Госпожа Равена, вам есть что сказать?

Женщина лишь отмахнулась.

– Прикажу поставить вас на довольствие, – барон откинулся на спинку кресла. – Но на многое не рассчитывайте.

– Мы понимаем, – Хорво почтительно поклонился. – Благодарим за доверие.

– Не за что меня благодарить, – сухо ответил Фалько. – Вы еще сами не понимаете, в какую петлю забрались.

Максимилиан смотрел вниз из окна часовни, вдыхая пропахший дымом воздух.

Фалмут выглядел древнее Ноиранта, беднее и суровее. Город на две неравные части разрезала дугообразная одноименная речка. С внешней северной стороны широким подолом рассыпались квадратные дворы торговцев, длинные дома мастеровых, разношерстный пригород и кладбище. На южном берегу располагалась цитадель – старая крепость, давшая название городу, ветхая и сумрачная, с замком и башнями. Внутри стен теснились вросшие в землю дома из бурого кирпича, безликие казармы, церковь с часовней. Ветер тягостно завывал в трубах, терзал черные тряпки на штоках, уносил к далекому лесу черные хлопья от костров.

– Надо уносить ноги, – бубнил Цапля, шагая взад-вперед по небольшой комнатке, где их разместили. – Как нас угораздило так вляпаться?

– Ты хотел на юг, – с легкой усмешкой заметил Максимилиан, отворачиваясь от окна. – Вот мы и здесь.

Цапля остановился, посмотрел на него, всплеснул руками:

– Да я же сказал – я не специально!

Он пошагал дальше:

– И уж точно я не хотел попасть в… такое! Не-ет, надо бежать, пока целы. Ты со мной?

Максимилиан слишком медлил с ответом, и Цапля спросил возмущенно:

– Чего ты молчишь? Нас тут либо повесят, либо сожгут как дрова! Я не для того весь этот путь проделал, чтобы вот так глупо сдохнуть!

– И куда ты хочешь идти?

– Да куда угодно! – Цапля махнул рукой в сторону окна, повторил. – Куда угодно, подальше отсюда! На юг, на запад – все равно. Главное, выбраться из чумных земель.

Он остановился напротив друга, умоляюще заглянул в глаза:

– Ну, чего ты удумал, а? Сам же видишь – местные уже сдались, для них собственная смерть – дело ближайших дней. А я молодой, я пожить хочу! Спасибо твоему капитану с товарищами, что спасли и обогрели, только дальше наши дорожки должны разбежаться. Ну, чего ты молчишь? Ну?

Максимилиан вздохнул, вновь посмотрел в окно.

Когда он в последний раз видел живые, цветущие города? Когда в последний раз встречал людей, уверенных в своем светлом будущем? Лишь в далеком прошлом, когда с семьей жил в Стоунгарде, а весь мир светился волшебными красками рыцарских романов и материнских сказок.

Потом были Брасток, Ноирант и теперь Фалмут. И еще много поселков, деревушек, дорог, людей, смертей и грязи. И самыми яркими цветами, которые Максимилиан увидел воочию, были огни пожаров, чернота пепла и алая кровь.

А если кругом одно и то же, то какая разница, в какую сторону бежать?

– Я останусь, – твердо сказал молодой экзорцист. – Этим людям нужна моя помощь.

– Ты спятил, дружище? – взвился Цапля. – Здесь уже никому ничего не нужно!

– К тому же, мы должны дождаться капитана, – невозмутимо продолжил Максимилиан. – Он обещал довести нас до Стоунгарда. Без него, без его команды, нам туда не добраться.

– Да и тьма с этим Стоунгардом! Доберемся до побережья, будем ловить рыбу. Или вообще, наймемся юнгами на какой-нибудь корабль, и уплывем куда подальше. В ту же Кассарию или в Шингрей!

– В Стоунгарде у меня дом, – отрицательно покачал головой фурадор. – Это всё, что у меня осталось, понимаешь? А капитан может помочь найти тех, кто убил мою семью. Я не могу просто об этом забыть и сбежать, словно последний трус!

Со скрипом раскрылась входная дверь, и на пороге появилась невысокая фигура в пыльном коричневом балахоне и с объемной сумкой через плечо. Вошедший тяжело опустился на лавку у стены и принялся задумчиво отдирать прилипший к подолу репейник. Его движения были медлительными и слабыми, сам он покачивался и, того гляди, грозил вовсе упасть на пол.

Максимилиан и Цапля молча наблюдали. Пальцы у человека в балахоне были тонкими и грязными, и явно не мужскими.

– Декан Мелойра? – предположил экзорцист.

Человек замер, медленно распрямился, и на юношей поверх тканевой маски воззрились усталые, чуть раскосые глаза.

– Это я, – голос у женщины был хриплый и невыразительный. – А вы?

– Фурадор Рэкис, – представился Максимилиан. – Экзорцист. А это…

Он указал на Цаплю и чуть замешкался, размышляя, как представить.

– Цапля, его помощник, – не растерялся товарищ.

Декан так долго их разглядывала, что показалось, будто она вовсе не понимает, кто перед ней. Потом, наконец, произнесла с сомнением:

– Такие молодые?

– Обучение проходили у мастера Крюгера из Ноиранта, – Максимилиан подумал, что имя известного экзорциста придаст ему вес. – Имелось свидетельство на самостоятельную работу.

И добавил от себя:

– У меня большой опыт, госпожа декан, заверяю вас.

– У меня тоже, – поддакнул Цапля.

Максимилиан покосился на товарища, но тот стоял невозмутимо, гордо выпятив грудь.

Однако женщина не стала пытать расспросами и сомнениями, выдохнула устало:

– Хорошо. Вам рассказали, что у нас тут происходит?

Максимилиан и Цапля синхронно мотнули головами.

Декан кивнула, словно говоря: «Я так и знала», заговорила, помогая себе слабыми жестами:

– На прошлой неделе у нас появился первый одержимый – один из солдатских конюхов. Успел убить кухарку и несколько лошадей. Потом был стражник, но мы не сразу поняли… Он у складов службу нес, так всё молоко в холодной прокисло, яйца протухли, мясо загнило. Ночью зарезал троих, пировал там же, на мертвецах. Последний случился пару ночей назад… Точнее, последняя. Вдова люминарха, госпожа Маковая. У нее рассудок помутился после смерти супруга, старались ей не докучать. Пропустили время, когда они с дочкой пропали. Оказалось, одержимая девчонку по каменной стене на крышу замка затащила. И оттуда прям вниз, на камни… Всю ночь ее ловили, многих успела поломать.

Декан замолчала, потирая пальцами глаза.

Максимилиан решил проявить профессиональное участие, сказал:

– Я могу провести обряд. Потребуются, правда, некоторые ингредиенты.

– Не над кем обряды проводить, – ответила женщина. – Все одержимые в мертвецкой.

Подобный исход не удивил Максимилиана. Случалось, что обыватели не пытались спасти одержимых, а попросту забивали их до смерти, забывая о том, что несчастный находился во власти чужой воли.

Однако декан Мелойра сказала следующее:

– Лишь стражника изрубили, не удержались. Остальные сами дух испустили, без чьего-либо участия.

А вот это уже было необычно.

– Сами? – удивленно переспросил фурадор. – От чумы?

Декан покачала головой.

– Они не были больны. И, я позволила себе посильный осмотр – ни истонченной кожи, ни язв, ни пятен.

– Разрешите мне взглянуть? – спросил Максимилиан.

Если он хотел помочь этим людям, ему придется спуститься к мертвецам.

Женщина пожала плечами.

– Взгляните, коли нужно. Меня больше беспокоит, что я не могу понять, откуда лезут паразиты.

Последняя фраза заставила Максимилиана снисходительно улыбнуться – благо, под маской не разглядеть. Чуть позволив себе менторства, он сказал:

– Здесь как раз нет ничего странного. Темные сущности способны находить оболочки разными способами, проникая разными путями…

– Я не о том говорю! – довольно грубо перебила его Мелойра, но продолжила уже мягче, сдержаннее. – Я имела в виду другое, господин экзорцист. И простите за мой тон, просто ваши слова задели мою профессиональную гордость.

Она откинула полу балахона, вытащила на свет холщовую сумку, перепачканную мелом, масляными подтеками и каплями воска. Среди черных и бурых разводов с трудом угадывался вышитый вензель – ключ с зубцом в виде спирали.

– Именем Света и наказом матери-настоятельницы я не только декан Валонского женского приюта, но и пеатрикса оного.

Пеатрикса – Максимилиану было известно это слово. Пеатриксы относились к Ордену Клематис и являлись «стражами порогов», церковными аналогами люменгардов. Обычно пеатриксы несли службу в храмах и монастырях, чьи владения граничили с Пустошами, и где обычные обереги и амулеты уже не могли защитить людей. В Ноиранте тоже было несколько «защитниц незримых границ», однако Максимилиан ни с одной из них лично знаком не был.

– О, простите! Я не хотел вас обидеть! – искренне сказал он, прикладывая ладонь к груди. – Я не знал.

– Точно! – вдруг воскликнул Цапля, про которого, казалось, все позабыли. – Вспомнил! Валонский приют! У нас была одна девчонка, из ваших… Как ее там? Поливия или Оливия… Не помню уже. Ее быстро в Бархатный дом определили, ага. Так это, она рассказывала, что приют где-то сильно на западе от Ноиранта был. Как вы тут-то оказались?

Декан одарила парня долгим взглядом, и показалось, что она сейчас вовсе прогонит его за подобную бесцеремонность. Но вместо этого женщина вновь сгорбилась, будто устала держать осанку, ответила:

– Когда Пустоши подобрались слишком близко к нашим стенам, мать-настоятельница запросила магистра Ордена о новой обители. Было указано занять пустующие храмовые угодья близ Фалмута. Однако в этих землях уже зачиналась стеклянная чума, и барон благородно предложил нам переждать в стенах его замка. Только чума никак не утихает, а теперь еще и эти темные проявления.

Она похлопала себя по сумке.

– Я глаз не смыкаю, пока не «зашью» все окна и двери, постоянно проверяю Узоры и обереги, и не вижу ошибок или разрывов. Но эти случаи одержимости… – пеатрикса сокрушенно покачала головой. – Они наполняют меня сомнением и страхом. И, боюсь, не меня одну. Если это не остановить, все закончится большой кровью.

Женщина убрала сумку под полу балахона, смахнула с ткани невидимые пылинки.

– Поэтому, господин экзорцист, делайте всё, что посчитаете нужным. Со своей стороны, обещаю всестороннее содействие и посильную помощь.

Она оперлась о колени, с усилием поднялась.

– Теперь, если позволите, я покажу вам поле битвы.

Раньше Максимилиан никогда не бывал в замках, построенных еще до объединения Империи. Должно быть, Фалмут когда-то был рыцарской заставой, а предки барона Фалько – вассалами старого короля, охраняющими пограничные земли. Согласно историческим летописям, которые когда-то заставлял читать назойливый репетитор, не все лендлорды поддержали действия молодого Императора и выступили против «собирания всех земель под единую руку». В те времена войска мятежников были разбиты, многие главы домов казнены. Те, кто согласился присягнуть новой власти, остались в живых.

Однако, как показало время, кровь ничего не забыла. И вот теперь, когда новые мятежники выступили против Тригмагистрата, барон поддержал их знамена.

Максимилиан пытался найти себя в этой ситуации. Он всем сердцем радел за единую Империю, и без того ослабленную последней войной и наступлением Пустошей. Ну и что, что трон пуст, а столицу перенесли в Стоунгард? Отец всегда говорил, что Империя – это не флаги, Империя – это фундамент. А без фундамента невозможно ничего построить, это понимал даже молодой Максимилиан. И ему бы, по-хорошему, не помогать бунтовщикам, пусть они познают горечь собственного предательства!

Но на другой чаше весов была присяга фурадора, обязанность спасать и защищать все светлые души, без исключения, не взирая на мирские разногласия и предпочтения. И этот путь виделся куда благороднее и честнее.

Они шли по второму этажу, мимо высоких окон с каменными скамьями в нишах. Из множества щелей в старых рамах задувал ощутимый сквозняк, арки над головами покрывали пятна плесени.

– В той стороне гостевые комнаты, – бесцветным голосом комментировала декан. – Вон там, дальше по коридору, церемониальный зал и библиотека. Лестницы расположены в башнях с обеих сторон основного здания, так что не заблудитесь.

У каждого окна, у каждой двери поблескивал начертанный воском на камнях символ, похожий на часть узора или орнамента, светлели тончайшие дорожки из соли, выложенные поверх липкого клейстера. В каждом дверном проеме, над головой, покачивался небольшой охранный оберег, сплетенный аккуратно и качественно. И если Цаплю больше интересовали пыльные чучела птиц и зверей да потускневшие рыцарские доспехи на стенах, то Максимилиан искренне восхищался профессионализмом пеатриксы. Сложность ее работы поражала.

Насколько он смог припомнить то немногое, что ему рассказывали во время обучения, пеатриксы не только развешивали амулеты и делали дорожки из соли. По сути, они создавали многомерные охранные Узоры, проецируя их на комнаты, здания – или, как здесь, на целый замок! Сложнейшая структура, которая не должна иметь разрывов и слабых мест, состоящая из совокупности пентагем, формул и особых предметов. Даже Максимилиан, поднаторевший в начертании обрядов, пасовал перед тонкостью настройки такой сложной системы. И всё это нужно постоянно поддерживать, проверять, изменять при необходимости. Уму непостижимо, какую сложную работу проделала декан Мелойра! Это не говоря о задействованных ресурсах – да тут только соли и серебра хватит на год плодотворной работы экзорциста!

Пеатрикса словно прочитала мысли молодого фурадора, сказала через плечо:

– Барон предоставил мне доступ к хранилищу, поэтому я ни в чем не нуждаюсь, – и добавила вполголоса: – Ни в чем – кроме отдыха.

– А барон и хавку дает? – спросил Цапля, для которого вопрос еды всегда стоял остро. – А то с прошлого дня во рту ни крошки не было.

– Ты слишком легкомыслен для помощника экзорциста, – раздраженно ответила декан, посмотрела на Максимилиана. – Вы тоже хотите есть?

Как бы фурадор ни терзался голодом, он отрицательно покачал головой.

– Вернешься назад, спустишься на улицу и дальше через двор, – женщина указала Цапле направление. – Там увидишь стражника, представишься. Если о вас уже сообщили на кухню – тебя накормят.

– А если не сообщили? – уже на ходу спросил Цапля.

– Значит, лови крыс, – декан больше не стала тратить на него времени. – Идемте, господин экзорцист.

Они продолжили путь вдвоем, и очень скоро Максимилиан понял, что вряд ли вспомнит дорогу обратно.

– Много людей унесла чума? – решил он завести разговор, чтобы хоть как-то разбавить монотонный шум шагов.

– Много, – откликнулась декан. – Когда мы пришли, часть города за рекой уже опустела. Кто-то покинул дома, кто-то навсегда остался внутри. Говорят, живых еще достаточно, но точно сказать не могу. Люди барона раз в несколько дней выносят за мост мешки с едой, их кто-то забирает.

– На эту сторону никого не пускают? – спросил Максимилиан, хотя уже и сам знал ответ.

Пеатрикса покачала головой.

– Как только стало известно, что болезнь появилась на окраинах, барон приказал закрыть мост и не пропускать через него никого.

Максимилиану вспомнилась унизительная проверка, которой их подвергли, пока посыльный бегал к барону и обратно. Их заставили раздеться догола, разве что маски не стащили, и указывали крутиться вокруг, поднимая руки и ноги. Понятно, что искали следы заразы, но ощущение осталось неприятное и грязное.

– Надо признать, – продолжила Мелойра. – Эта мера оказалась действенной – по эту сторону заболевших пока не было.

– Выглядит, будто барон бросил тех, кто остался за рекой, на произвол судьбы, – Максимилиан не стал скрывать свое отношение к услышанному.

Декан посмотрела на него, произнесла тихо и наставительно:

– Будьте осторожны в своих суждениях, господин Рэкис. Вынужденные меры не всегда обернуты в благородство, а спасение, порой, выглядит неприятно. Барон посчитал, что лучше спасет половину города, чем обречет на гибель всех. И нам надо благодарить Свет Единый за то, что нам выпала удача оказаться по эту сторону моста.

Максимилиан хотел возразить, но сдержался. Что проку спорить с деканом, если она сама здесь гостья, да еще и обремененная заботой о других?

Они подошли к широкой винтовой лестнице из грубого песчаника. За долгие года ступени истерлись и сбились.

– Сюда, – указала женщина.

Они начали спуск. Миновали выход на первый этаж и пошли дальше, навстречу холодному, спертому воздуху. Освещения здесь не было, и темнота стояла настолько плотная, что неровный свет фонаря лишь чуть продавливал ее, не способный пробиться дальше.

– Ход ведет под всем замком к противоположной лестнице, – голос декана звучал глухо и низко, словно они находились в бочке. – Здесь холодные комнаты, в большинстве своем пустующие.

Что-то живое дернулось под ногой Максимилиана, воздух разрезал тонкий недовольный писк.

– Осторожно, крысы, – запоздало пояснила женщина. – Сюда.

Она остановилась у тяжелой деревянной двери с полосой металла поперек, повесила фонарь на крюк и взялась за ручку. Старые петли заскрипели, посыпалась каменная крошка. Пахнуло пылью и тленом.

– Мертвецкая, – сказала декан, вытирая руки о подол и отступая в сторону. – Прошу, господин экзорцист, после вас.

Максимилиан стоял и завороженно смотрел в черный могильный провал двери. Ему казалось, что он уже давно не боялся темноты и мертвецов, но сейчас его отчего-то обуял непонятный, сковывающий страх. Он вдруг ощутил себя таким маленьким и беззащитным в этом холодном склепе, где, казалось, стены сжимаются сами собой, а нависший потолок вот-вот обрушится на голову.

– Господин экзорцист, – окликнула его Мелойра. – С вами всё в порядке?

Максимилиан моргнул, сжал зубы, чтобы они не выдали его состояние дробным стуком, кивнул. С трудом разжал кулаки, снял лампу со стены и, прочистив пересохшее горло, переступил порог.

Это был каменный мешок с земляным полом и влажными от сырости стенами. Мертвецы лежали у дальней стены, накрытые грубой дерюгой, словно саваном. Две фигуры побольше, одна поменьше.

– Что именно вы хотите найти? – спросила декан, обходя мертвецов с другой стороны. – Сразу предупреждаю, зрелище не самое приятное.

Максимилиан и сам до конца не знал ответ. Он надеялся что-то ощутить, почувствовать чужое присутствие, увидеть то, чего не видели остальные. Но – ничего такого.

– Паразиты иногда оставляют следы своего присутствия, – деревянным голосом сказал он, и это было правдой. – Царапины и порезы в виде знаков, пятна на коже, проколы. Ничего такого не видели?

Пеатрикса пожала плечами, ее маска безучастно смотрела на экзорциста.

– Мы искали следы чумы, – пояснила она. – Но я не припоминаю ничего такого.

И спросила уже настойчивее:

– Вы будете осматривать их, господин экзорцист? А то у меня еще много дела сегодня. Впрочем, если хотите, могу оставить вас тут…

– Нет-нет! – торопливо воскликнул Максимилиан. – Я сейчас… Да, сейчас…

Мысленно обругав себя последними словами, практически силой заставив преодолеть постыдный страх, молодой фурадор присел у ближайшего тела и потянул дерюгу в сторону.

Мертвец лежал в исподнем – мужчина, совсем не старый. Волосы серые от пыли, как и кожа, как и неуместно открытое лицо, одутловатое, со следами побоев.

– Конюх, – сообщила декан. – Его изрядно помяли, думая, что умом тронулся. Потом только поняли, в чем дело.

Максимилиан осмотрел руки и ноги, морщась при виде следов крысиных укусов. Взялся за полу рубахи, предупредил через плечо:

– Мне нужно посмотреть всё тело.

Когда женщина отвернулась, он поднял ткань и заглянул под нее, осмотрев живот и грудь. С натугой повернул холодного мертвеца на бок, как смог, осмотрел спину.

Завершив осмотр конюха, перешел к стражнику. Откинул ткань и охнул от открывшейся картины. С этим человеком не церемонились – что, учитывая ситуацию, в которой его застали, вполне объяснимо. Лицо представляло собой кровавую кашу с обломками зубов и черепа, на теле Максимилиан насчитал не меньше десятка колотых ран. Чтобы перевернуть крупного мужчину на бок, пришлось прибегнуть к помощи декана, но и там фурадор не нашел ничего интересного.

У тела госпожи Маковой он остановился в нерешительности. Одно дело видеть обнаженное женское тело во время обряда, совсем другое – разглядывать вот так, словно рыбу на прилавке.

– Давайте я посмотрю, – видя его неловкость, предложила Мелойра, за что Максимилиан был ей очень благодарен. – На что обращать внимание?

– На все необычное, – экзорцист отвернулся, слушая шелест ткани. – Если не сложно, посмотрите на шее, под волосами. Иногда там бывает.

Осмотр вдовы люминарха тоже не выявил следов паразитов. Конечно, в таких условиях сложно говорить о всестороннем обследовании, но, увы, Максимилиан был вынужден довольствоваться малым. Не просить же вынести мертвецов наверх! Тем более что видимых причин для подобного не было.

Покинув подвал и оказавшись в небольшом внутреннем дворике, он с наслаждением вдыхал свежий воздух, разглядывая низкое, но такое открытое небо.

– У меня есть немного времени, – проговорила Мелойра. – Я могу еще как-то помочь?

Женщина почти упала на скамью, ее заметно покачивало.

– Вопросов много, – честно признался Максимилиан. – Но главное, что у меня совсем ничего нет для обряда. Если случаи одержимости повторятся…

– Составьте список, я соберу необходимое, – не дослушав, сказала декан. – Многое можно взять у брата Маркела.

– Он светочей?

– Да, последний в городе. Его комната в часовне, откуда я вас забрала, – язык еле слушался женщину.

– Госпожа Мелойра, вам нужно отдохнуть!

Пеатрикса вздрогнула, выпрямилась.

– Да! Надо… Что-то еще?

– Господин Маркел сможет ответить на мои вопросы?

– Да, сможет… Вы найдете его в часовне.

Сообразив, что начала повторяться, декан сокрушенно выдохнула:

– Вы простите меня, я несколько дней практически не спала. Вы найдете дорогу?

– Найду, конечно!

– Вот и хорошо. Если что, моя комната в женской части, на первом этаже. Стражнику скажете, он проводит. А теперь – прощу простить меня.

Женщина с трудом, но поднялась. Максимилиан подхватил декана под локоть, помогая.

– Спасибо, – кивнула она.

– Госпожа Мелойра! Позвольте предложить посильную помощь! Можете всецело рассчитывать на меня и на мои знания!

Маска скрывала лицо пеатриксы, но, судя по голосу, она улыбнулась. Ответила мягко, впервые назвав фурадора по имени:

– Спасибо, господин Рэкис. Но, боюсь, у вас тоже осталось не так много свободного времени. Потратьте его с пользой.

Кивнула – и пошла прочь, зябко обхватив себя руками.

Светочей Маркел долго не открывал, и Максимилиан собрался уже уйти, когда за дверью прозвучали неуверенные шаги и высокий голос настороженно спросил:

– Кто там?

– Свет вам, господин Маркел. Меня послала к вам госпожа Мелойра. Я – Рэкис, экзорцист.

По ту сторону завозились, щелкнул засов, и в приоткрытую щель выглянул невысокий пухлый мужчина в видавшей виды деревянной полумаске, под которой виднелась крупная нижняя губа и рыхлый подбородок. Круглые глаза уставились на фурадора.

– Экзорцист? – переспросил светочей, заглядывая за спину Максимилиана, словно надеясь увидеть кого-то еще. – Где же ваши жетон и перстень?

– Мои регалии, увы, утрачены в дороге, как и обрядовые принадлежности, – фурадор решил не вдаваться в подробности. – Возможно, вас удовлетворит вот это.

Он вытянул за кожаный ремешок висящий на шее небольшой гематит с тонким поперечным кольцом – простенький орденский оберег, что носил еще со времен приюта.

Брат Маркел колебался.

– Покажите горло и руки, – попросил он, чуть отстранившись, словно Максимилиан мог ткнуть его пальцами прямо в лицо.

Экзорцист терпеливо оттянул ворот, показывая шею, после чего покрутил перед дверью ладонями. Светочей смотрел придирчиво, будто выискивая малейший повод отделаться от незваного гостя.

– Хорошо, – сдался он наконец, отстраняясь. – Заходите.

Жилище светочея походило на разворошенное сорочье гнездо. Мебель утопала под ворохом тряпок, с потолка свисали «ловцы духов» и символы Света, книжный шкаф полнился полупустыми баночками с ароматическими и лечебными маслами. Запах стоял соответствующий.

– У меня тут вот, беспорядок, – светочей суетливо смахнул одеяло, высвобождая небольшой пуф. – Всё так не вовремя, не к месту…

Он внешне походил на ожившую картофелину – круглотелый, круглолицый, с торчащим пушком редких волос, с непропорционально тонкими руками и ногами. Двигался нервно, ссутулившись, как провинившийся ученик.

Светочей наконец нашел себе место в неприметном кресле возле шкафа, с облегчением упал в него. Сложил руки на животе, сказал своим извиняющимся тоном:

– Простите за эту мою проверку, простите. Но вы должны понимать, нам надо быть осторожными, предупредительными.

Фурадор примирительно поднял ладонь, мол, ничего страшного.

– Чем обязан? – Маркел потер свои тонкие пальцы. – Простите, сколько вам лет? Вы так молодо выглядите.

– Шестнадцать, – соврал Максимилиан.

– Вот как? Я бы дал меньше… Но, простите… Так что вас привело ко мне? Вы сказали, что вас послала госпожа Мелойра?

– Да, это так.

– Достойная женщина, достойная. Если бы не она, то, боюсь представить, что бы с нами случилось. Я ведь, представляете, вообще не должен был оказаться в этих стенах!

Он обвел свое жилище жестом.

– Только провидение благодарю, да Свет милостивый, хотя и причины моего здесь присутствия, бесспорно, трагичны. Я ведь и не помышлял, у меня свой приход был в Суконном переулке. А здесь, при бароне, люминарх Закрий заправлял, уже лет двадцать. Это уже потом, когда болезнь поползла, он один из первых к Свету отправился. А Башня, в особенности господин Бордариус, как раз с бароном разругалась – все из-за этих мятежников…

Тут Маркел будто опомнился, вжал голову в плечи и сказал вполголоса:

– Из-за этих господ, что теперь тут заправляют, конечно же. И вот когда Закрий скоропостижно скончался, милорд Фалько затребовал нового смотрителя храма – он сам не большой любитель церковных порядков, но вот женушка его, баронесса Ида, без ежедневных молитв и омовений вовсе не может…

– Прошу прощения, – перебил Максимилиан, пытаясь собрать воедино поток информации. – Башня Магистров находится на том берегу?

– Да, на Соборной площади, под шпилем. У нас всегда было такое вот двоевластие – на одном берегу бургомистр и экзарх, на другом – барон. Даже стража городская разная была, с разных рук кормилась… И, до сей поры, жили вполне мирно, а здесь политика, финансы – сами понимаете. А когда Закрий скончался, Свет его имени и душе, то, значится, по рангу сюда должен был старший люминарх Регин отправиться. Но господин Бордариус повелел, чтобы ехал я, вроде как барону в назидание… Ох, думал, высекут прямо там, во дворе! Но ничего, милорд принял, определил сюда. А потом чума во всю силу поднялась, стража мост перекрыла. И вот я тут, мольбами и милостью Света живой, а кто в Башне остался… Да, немыслимы человеком помыслы судьбы, иное плохое добром оборачивается.

– Господин Маркел, – мягко обратил на себя внимание Максимилиан, прижимая руку к ворчащему желудку. – Мне необходимы припасы для обрядов изгнания. Госпожа Мелойра сказала, что я могу найти что-то у вас.

– Да? – даже под маской было видно, как вздернулись брови мужчины. – А, да, конечно. Вот, посмотрите, здесь несколько коробов – это я распорядился перенести из храма для сохранности. У люминарха Закрия был богатый запас на все случаи жизни, уверен, найдете что-нибудь полезное.

«Коробами» Маркел назвал два церковных сундука с мощными бронзовыми ручками, что нашлись под плотной багровой скатертью.

– В городе раньше были случаи одержимости? – задал вопрос Максимилиан, приподнимая тяжелую крышку одного из сундуков.

– Бывали, конечно, – светочей наконец расслабился, удобнее устроился в кресле. – И ведьм ловили, и темных, и прочую мерзость. В том году целое гнездо еретиков накрыли, они мертвым богам поклонялись. А так, от нас Пустоши хоть и далеко, но то и дело приносит всякое. Да и чума, я думаю, не просто так началась – вестимо, занес кто-то. Но вас конкретные случаи интересуют, верно же?

– Госпожа Мелойра уверена, что паразиты не могли проникнуть извне, – Максимилиан вытащил на свет четки из прозрачных камушков, критически осмотрел. – Но может ли быть такое, что на момент ее появления, в замке уже обитали темные сущности? В старых постройках, особенно с нехорошей историей, это не редкость.

– О, позвольте вас заверить, здесь каждый кирпичик, каждый камушек отмолен и освещен, – беззаботно отмахнулся Маркел. – Как я уже говорил, супруга барона дама весьма щепетильная в вопросах веры, и в свое время старый экзарх лично проводил здесь обряды очищения. А после уже люминарх Закрий следил и оберегал. И на моей памяти, в замке никогда не появлялось одержимых.

«Либо вам о них не говорили», – мысленно закончил фурадор.

Его скепсис имел место быть, пусть и подпитанный желанием поскорее найти источник бед. Тем не менее, за свою недолгую карьеру Максимилиан утвердился в мысли, что далеко не все и не всегда спешат выносить сор из избы. И если кто-то о чем-то не слышал, то это вовсе не означало, что этого не случалось.

А, значит, придется проверять всё самому.

– Нет, господин экзорцист, одержимые стали появляться здесь недавно, – подвел итог светочей. – Уже после начала чумы. Я бы сказал, как мы тут себя заперли, так и стали появляться.

А вот это было уже интересно. Существовали такие темные твари, что роились в своих оболочках, будто черви, передаваясь другим несчастным при касании, через кровь или плевки. Но такой носитель не мог долго оставаться нераспознанным, всё же паразиты не умели вести себя подобно людям.

– Господин Маркел, – Максимилиан поднял лицо на светочея. – Вы хорошо знаете свою паству? Может, кто-то в последнее время стал вести себя как-то необычно?

На сей раз церковник не скрывал снисходительного тона:

– Ну что вы такое говорите – «необычно»? Времена-то какие? Да и не ходит больше почти никто на службу, все боятся, по домам сидят, лишний раз нос высунуть боятся.

Максимилиан про себя усмехнулся, видя в том примере самого светочея. Спросил:

– Но вы же все равно с кем-то общаетесь. Может, кто-то что-то сказал, или, может, видели что-то?

Маркел замялся, ответил нехотя:

– Так а чего выходить-то лишний раз, если не ходит никто? Я, если кто просит, отсюда, через дверь отмаливаю. Единственное, к госпоже баронессе хожу каждый день по два раза, но ни с кем не разговариваю, никого не вижу.

– Кушать тоже не ходите? – с легким ехидством спросил Максимилиан, запоздало увидев в стороне немытую миску из-под каши.

– А мне сюда приносят. По велению баронессы! – не без гордости ответил светочей.

– Понятно. Скажите, у вас Эдикт Эклата есть? Сможете обряд провести?

Было видно, что эта идея Маркелу совсем не понравилась.

– Всё осталось в Башне, – сухо ответил он. – Нужды ранее не было. И вообще, думаю, что каждый должен делать свое дело – кто-то духов изгонять, а кто-то души спасать и наставлять.

– Это верно, – Максимилиан вздохнул, закрывая сундук. – Просто я подумал, что вы смогли бы помочь, если что. Ну да ладно. Я здесь выбрал вот это и это, хорошо?

– Берите-берите! – торопливо закивал светочей, готовый чем угодно откупиться от экзорциста. – И не беспокойтесь, возвращать не нужно! Если что – приходите снова – всегда рад видеть!

Комната, которую Максимилиану выделил похожий на тень баронский слуга, располагалась в гостевом крыле первого этажа замка. Небольшая, с одним узким окном и скромной обстановкой из простой деревянной мебели. Но фурадор был благодарен и этому.

Его накормили за маленьким столом возле кухни – большая кухарка выставила ему плошку остывшей, но жирной каши, дала большой сдобный пряник с кружкой молока. Слуга сообщил, что в будущем Максимилиана будут ждать за баронским столом, поскольку господин Фалько лично любит получать новости о происходящем. В связи с этим нужно озаботиться полумаской, чтобы не ударить в грязь лицом.

Еще удалось раздобыть трав для «бессонного отвара», а значит, наконец-то получится поспать лежа, в кровати!

И как-то разом отступили все страхи и тревоги, остались где-то там, за дверью и замками. Как же мало нужно для человека!

Впрочем, расслабляться нельзя. На нем лежала огромная ответственность, и он не имел права ударить в грязь лицом, покрыв позором себя и своего учителя.

Максимилиан с огромным усилием вытянул себя из удобного кресла, подошел к столу и склонился над разложенными предметами.

Несмотря на кажущееся богатство сундуков, полезного удалось найти немного. Обычным служителям церкви предметы фурадоров ни к чему, они ими пользоваться не умели, да и не должны были. Согласно «Эдикту Эклата», им полагалось лишь произнести указанную Читку да усилить свои действия слабенькими самоцветами. Если это не помогало, следовало ожидать настоящего экзорциста.

И вот сейчас перед Максимилианом лежал пучок свечей, двурогий серебряный подсвечник и горсть мелкого белого кварца, ломкого и ненадежного. Впрочем, с камнями, возможно, поможет декан Мелойра – если не поделиться своим запасом, то, может быть, сможет создать новые. Наверняка пеатриксы этому обучены.

В дверь постучали, раздался приглушенный голос Цапли.

Друг выглядел не к месту веселым и радостным.

– Они мне целую комнату выделили, представляешь? – он прошелся по жилищу Максимилиана. – Такую же, в конце коридора. С кроватью! Будто я из благородных, представляешь?

– Ты же мой помощник, – усмехнулся фурадор. – Соответствуй.

– А я соответствую, – Цапля приземлился в кресло рядом, с интересом уставился на разложенные на столе вещи. – Я вот легко мог ложку и нож с кухни стащить, а не стал! И вообще, тут есть где разойтись вольному ветру!

– Не смей, – осадил товарища Максимилиан. – Разом голов лишимся.

– Да я пошутил, – Цапля взял один камушек, повертел в пальцах, разглядывая. – Я ж не дурной, гадить там, где харчуюсь… Это что? Тебе для твоих обрядов дали? Не густо.

– Да, – экзорцист вздохнул. – Не густо.

Цапля положил камень обратно, принялся изучать подсвечник.

– А ты как погулял? – спросил его Максимилиан.

– Ну как? Поплутал немного, присмотрелся. Попытался знакомства завести, но чего-то неприветливые все. В конюшне чуть по шее не выхватил. Впрочем, есть один парнишка, он тут вроде кистера, фонарики зажигает по вечерам. Так вот он много чего любопытного рассказал.

– Что рассказал?

– Что замок этот – проклят, – понизив голос сказал Цапля.

– Да ну ладно тебе, – разочарованно отмахнулся фурадор. – Про каждый замок говорят, что он проклят.

– Много ты таких замков видел?

– Не много. Но больше слышал и читал.

– Вот, – наставительно поднял палец друг. – Просто так говорить не станут. Тем более в книгах писать. Дела здесь нехорошие творились, и раньше, и сейчас. И люди пропадали, и демоны в подвале живут. А в грозу сильную, в свете молний, видно, что это не замок вовсе, а разинутая пасть старого бога.

Максимилиан недоверчиво покачал головой, но быстро окинул взглядом стены комнаты, будто те могли обратиться зубами.

– Ерунда, – со всей возможной уверенностью произнес он. – Чего тогда парень этот здесь служит, коль такие страсти вокруг творятся? И родители его, поди, тоже, да?

– Может, и врут, – легко сдался Цапля. – А, может, и нет. Только с тех пор, как замок от чумы закрыли, стали тут одержимые появляться. А откуда им появляться, если все стены защитными символами размалеваны? Только изнутри. А, значит, есть тут какая-то гниль. Или есть, или недавно завелась.

– Или кто-то занес, – задумчиво проговорил Максимилиан.

В словах товарища был некий смысл. Если паразиты появились в замке уже после того, как его закрыли от посторонних, то следует проверить всех, кто появился непосредственно в это время. Конечно, это могло быть просто совпадением, нельзя исключать другие варианты. В любом случае, нужно с чего-то начинать поиски.

– Чем завтра думаешь заняться? – Цапля оставил подсвечник в покое, посмотрел на товарища.

– Надо обойти тут всё, осмотреться. Еще раз с деканом поговорить. Может, Хорво найду, он что расскажет.

– Ага, – кивнул товарищ. – Я его сегодня видел, с солдатами куда-то шагал.

– Под стражей? – встрепенулся Максимилиан.

– Да нет, наоборот. Деловой такой весь, важный. Сразу видно – человек делом занят… О, кстати, ты про декана эту сказал, так я сразу вспомнил! Я, пока харчевался у кухни, разговор подслушал. Ты знал, что весь ихний приют под охраной сидит, нос не показывает?

– Не знал.

– Их от греха подальше в малом зале держат, на первом этаже. Два десятка мамочек с детьми. И никого к ним не пускают – главная их запретила. Кухарка жаловалась, что столько баб в замке, а толку как от козлов – только жрут и гадят, а убирать за ними другим.

– Наверное, есть на то причины, – предположил Максимилиан. – У каждого монастыря свой порядок.

Цапля пожал острыми плечами, посмотрел на товарища. Сказал:

– Я тут что подумал. Раз уж ты остаться решил, то и я пока обожду с побегом. Куда я один-то? Без средств, без провианта. А так, глядишь, заплатят чего за работу. Одержимых я не боюсь, коль ты под боком, а чума, она за стенами, сюда не перекинется.

– Быстро ты передумал на сытый желудок, – рассмеялся фурадор.

– А ты давай не смейся, – обиженно ответил Цапля. – Убежать я всегда успею. А так – кормят хорошо, кровать опять же своя, комната… Поживем пока! И тебе, опять же, помощник нужен. Куда ты, без меня-то?

– Отрадно слышать, – с улыбкой ответил Максимилиан. – Тем более, что помощь мне действительно не помешает.

Он взглянул на стол, на свои скудные припасы. Сказал:

– Мне кое-что нужно. Соль, серебро и мел я у декана попрошу. А ты добудь мне моток пеньки, и косточек собери, птичьих или животных.

– Косточек? – удивился Цапля. – Много?

– Сколько найдешь. Только больших не надо, нужны такие, с ладонь.

Цапля кивнул.

– И еще, – добавил Максимилиан. – Рогатину сделай. Или прихватку для чугунков найди.

– Какую еще прихватку?

– Подлиннее, – ответил экзорцист. – И покрепче.

Костер казался огромным желто-красным демоном, танцующим на почерневших бревнах. Пепел от него поднимался так высоко, что, казалось, достигал серых туч, безучастно плывущих над головой. В багровом свете виднелась четкая полоса берега, столпившиеся у огня люди в громоздких одеждах, крупная тучная фигура, деловито раздающая указания.

Хорво, венефикарий Ордена Радиус, руководил сожжением мертвецов. Закутанные в балахоны солдаты бродили вдоль берега и, словно рыбаки, вытягивали баграми застрявшие в высокой траве тела.

Порыв промозглого осеннего ветра толкнул в грудь, проник под маску и под подол куртки. Максимилиан запахнулся, сгорбился и продолжил путь вдоль каменных зубцов.

Утро началось с гортанных криков, доносящихся с улицы. Выглянув в окно, Максимилиан увидел, как несколько солдат гнали полуголую женщину в лохмотьях. Черные длинные волосы несчастной налипли ей на лицо, свисали по спине тонкими редкими сосульками. В прорехах одежды виднелась прозрачная, глянцевая, словно плоть медузы, кожа с черными линиями вен и раздувшимися шишками бубонов.

Женщина выла и визжала, солдаты пытались подцепить ее копьями. Когда один из них присел на колено и вскинул арбалет, Максимилиан отвернулся и торопливо прикрыл окно.

Позже ему рассказали, что полоумная переплыла реку и пыталась забраться в один из сараев, но ее вовремя обнаружили. Возможно, это ее пепел сейчас кружил над стенами, солдатами и оседал на плечи молодого экзорциста.

Судьба несчастной заставила Максимилиана вновь подумать о ликах смерти. Сколь многогранны и порой ужасны эти образы? И насколько проще воспринимать чужую смерть, если жертва ее обезличена, а, более того, обречена? Хотя, будь то тихая и благообразная смерть старика или отчаянная гибель юноши, итог всегда одинаков – утрата бренного тела и перевоплощение светлой души в Истовый Свет, что всюду и всегда.

Но что, если это не так? Что если правы язычники, наги или саалы, и нет никакого Единого Света, а есть множество миров, где души обитают полноправно, словно рыбы в плоти морской? И что Тьма – просто одна из глубин?

А может, вовсе правы последователи старых богов, познающие истину в фигурах среди звезд?

Или вовсе нет никаких душ, а есть только паразиты, борющиеся за свои хрупкие оболочки?

Максимилиан заставил себя очистить разум. Работа окисляет мысли, но нельзя давать волю сомнениям. Если он утратит веру, то погибнет. И здесь он вполне четко определял свое отношение к смерти – он еще к ней не готов. А значит, и думать про такое не следует – лучше сосредоточиться на деле.

Он толкнул дверь и спустился по винтовой лестнице на первый этаж.

Пока что ему не удалось обнаружить сколь-нибудь пригодных для паразитов мест. Кладбище и выгребные ямы находились далеко за стенами, там же остались брошенные дома и старые колодцы. В местах, где обнаружили одержимых, тоже не нашлось ничего примечательного. Интерес, безусловно, представлял и сам замок, в котором, конечно же, наверняка хватало кровавых историй и мрачных тайн. Однако слуги барона не собирались радовать незнакомца сказками, а спрашивать у барона или у его супруги Максимилиан не решился. Оставалось надеяться на Цаплю, который с утра убежал выполнять поручения, и вполне мог разузнать нечто любопытное. Возможно, господин Маркел мог рассказать пару историй, но отчего-то фурадор не был склонен ему верить. От светочея пахло страхом, а у него, как известно, слишком большие глаза.

Максимилиан перевел дух, осматриваясь, и направился вдоль пузатых колонн к темнеющей двери в зал, отведенный для нужд женского приюта.

Навстречу, из темноты, выступил седой жилистый страж, преграждая дорогу.

– Дальше нельзя, – проскрипел он.

На воине была потертая, грубо вытесанная из дерева маска какого-то мифического существа, клыкастого и глазастого. Плечи укрывала старая куртка с меховой оторочкой, на поясе тускло поблескивал небольшой топор, чья затертая до блеска рукоять говорила сама за себя. И символы на коже перевязи – когда-то Максимилиан уже видел подобные.

Перед ним стоял ветеран-кассариец, представитель воинственных западных островов. Вот уже кого точно он не ожидал здесь увидеть.

– Свет вам, – Максимилиан чуть поклонился. – Меня зовут Рэкис, я – служитель Ордена Фурадор. Барон призвал меня найти и устранить причину одержимости в замке.

Кассариец молчал, глаза скрывала тень.

– Мне нужно осмотреть тут всё, – пояснил экзорцист, указывая на тяжелую дверь за спиной стража. – Иначе я не смогу помочь.

– Запрещено входить мужчинам, – сообщил он сухо. – Священный обет Хранящих Свет.

– Я понимаю, – согласно кивнул Максимилиан. – Но вдруг внутри есть паразиты? Они обратят одну из ваших подопечных, и тогда могут пострадать остальные. Мне нужно осмотреть зал, поймите. Хотя бы с порога.

Старик молчал и не отступал. Видимо, он сказал всё, что считал нужным.

– У меня есть дозволение барона! – попытался надавить Максимилиан. – Он действительно обеспокоен происходящим! Если его слова мало, то у меня есть разрешение ваей покровительницы, госпожи Равены…

– Ложь! – громкий и насмешливый голос разнесся под мрачными сводами. – Ложь не красит служителя Света, мальчик.

От неожиданности Максимилиан вздрогнул и обернулся, отступая в сторону.

Мать-настоятельница шла к ним неторопливо, чуть сгорбившись под грузом времени и ответственности, однако в ее движениях угадывалось достоинство и скрытая сила, что даже малых людей делала значительными в глазах окружающих.

Страж почтительно поклонился, прижимая к груди сухую, покрытую шишками старых переломов ладонь.

– Эдан, наш верный страж, не пустил бы тебя даже с верительной грамотой всех Тахонов в руках, – протектор приюта остановилась рядом. – Лишь мое слово имеет для него значение.

Максимилиан вдруг ощутил, что оробел, что боится произнести слово прежде, чем дозволит мать-настоятельница.

– Что тебе понадобилось в стенах приюта, молодой фурадор? – пожелала услышать она.

Максимилиан прочистил горло, торопливо ответил:

– Я ищу гнезда или источники темных сущностей, госпожа…

– Мальчик! – повысив голос, прервала его протектор. – Будет тебе известно, что наш приют был основан на месте, где первопророк Базиль спас заблудившихся в лесу детей, отогнав свирепых зверей Светом из собственной груди. С тех пор Валонская обитель приняла и воспитала сотни несчастных сироток, многие из которых достигли значительных высот на ниве служения Единому. Лишь ползущая с севера гниль заставила нас покинуть родные стены. Но святость обители не в камнях, а в людях, что наполняли приют добротой, теплом и состраданием.

Мать-настоятельница подошла к массивной двери, провела пальцами по старому дереву.

– Они все за этой дверью – несколько моих сестер и совсем маленьких детей, не способных позаботиться о себе самостоятельно. И там сейчас столько истинного Света, что ни о какой Тьме и паразитах не может быть и речи.

Максимилиан мог бы возразить, однако не посмел. Мать-настоятельница, что так рьяно ратовала за присутствие в замке экзорциста, стала непоколебимой упрямицей, когда под сомнение попала ее собственная вотчина. Что ж, воевать ни с ней, ни со старым стражем-кассарийцем смысла не было. Следовало пока поверить на слово и попытаться найти иные способы проверить обиталище подопечных госпожи Равены.

Может, декан сможет ему помочь?

Максимилиана с Цаплей чистились от паутины после осмотра чердака, когда их нашел слуга.

– Господин приглашает на обед, – тощая рука указала на острые окна второго этажа. – К полудню.

– Спасибо, – кивнул экзорцист. – Меня одного или с помощником?

Слуга даже не взглянул на Цаплю, покачал головой:

– Накрывать велено только на одну персону.

– Понятно. Я, конечно же, буду.

Слуга удалился, Цапля завистливо протянул:

– Хорошо тебе – там, поди, богатый стол будет.

Максимилиан неопределенно пожал плечами. Ему льстило, что барон пригласил его за свой стол, но именно это же заставляло нервничать. Очевидно, какие вопросы будут задаваться, а ответов на них пока не было. Наверное, можно было отказаться, но это могли расценить как неуважение к хозяину дома.

– Я бы лучше с тобой, на кухне поел, – признался фурадор другу. – И пошел бы дальше работать – появилась у меня идейка, где можно еще посмотреть. А так, боюсь, придется задержаться дольше, чем хотелось бы.

– Ты, главное, Эшфолла не беси, – наставительно посоветовал Цапля. – Говорят, он легко на выяснение отношений.

– Кто говорит?

– Да местные. И солдаты его – я познакомился тут с парочкой, хорошие мужики.

– Решил с мятежниками задружиться?

– Да хоть бы и так. Мне, в отличие от тех, кто с баронами обедать будет, приходиться самому о себе заботиться… Да не обижайся ты! Сейчас у всех один страх, не до политики.

Максимилиан ничего не ответил, оставаясь при своем мнении. Посмотрел на небо, где еле различимый из-за облаков солнечный диск почти касался центральной башни замка, сказал:

– Я пойду маску поменяю и одежду почищу. Вечером, если все будет хорошо, прогуляемся к угольному складу, посмотрим кое-что.

– Как скажешь, – покладисто согласился Цапля. – Я же твой помощник!

Дальняя часть обеденного стола терялась в полумраке, черными силуэтами возвышались спинки пустующих кресел. Максимилиану, сидящему с краю, то и дело мерещилось скрытое движение в той стороне, отчего становилось еще более неуютно. Трехрогая вилка непривычно лежала в ладони, то и дело соскальзывала с сухого куска жареного мяса, издавая неприятный скрежет о молочную поверхность фарфоровой тарелки.

Максимилиан подцепил отвоеванный кусок, отправил в рот, исподлобья наблюдая за сидящим напротив Хорво. Венефикарий Ордена Радиус до сих пор не избавился от запаха дыма, пропитавшего, казалось, не только его одежду, но и плоть. Привычное простодушие и словоохотливость временно оставили его, однако внешне мужчина выглядел спокойным и расслабленным. Он аккуратно, даже как-то деликатно разделывался со своей порцией, будто вернулся с умиротворяющей прогулки, а не с сожжения мертвецов.

Сухо закашлялся барон, уперев в столешницу руки. Вытер рот углом скатерти и продолжил трапезу. Казалось, что хозяин замка мыслями далеко, хотя от его внимания не укрывалось ни одно движение за столом.

Кресло рядом пустовало – баронессу который день мучила мигрень, и она не выходила из своей комнаты.

Капитан Эшфолл поднял руку с пустым бокалом, нетерпеливо потряс им. С раздражением дождался, пока нальют вина, сразу сделал большой глоток. Попытался справиться со своей порцией мяса, но тупой столовый нож не смог совладать с жилой, и офицер с шумом швырнул его на тарелку.

– Вы чем-то расстроены, капитан? – спросил Фалько, подняв голову.

Эшфолл дернул гладко выбритым подбородком, сказал:

– При всём уважении к вашему гостеприимству, господин барон, я вовсе не так планировал проводить эти дни. Сейчас на юге, возможно, уже разворачивается решающее сражение за нашу независимость, а последние новости, что долетели до этого чумного угла, были о падении Галибии. Мое место там, а не за этим столом с этими…

Он бросил неприязненный взгляд в сторону Хорво и Максимилиана.

– Вы за столом со мной, капитан, – холодно сказал барон, выпрямляясь. – И ваше нахождение здесь – моя услуга барону Вигго.

– Господин Фалько, я не имел в виду…

– И ваша забота, – барон повысил голос, – Безопасность моего дома. Но раз уж вас тяготит мое общество, разрешаю избавить его от себя.

Максимилиан замер, ожидая развития событий. Судя по напряженной позе, по сжатым в нитку губам, капитан Эшфолл был на грани возмущения. Его дорогая, сложенная из полосок серебра и бронзы полумаска подрагивала, и казалось, что он если не ударит барона Фалько, то уж точно перевернет стол.

Но ни того, ни другого капитан делать не стал. Он шумно выдохнул через нос, деревянным голосом сказал:

– Я нижайше прошу прощения, милорд. Мои слова были необдуманными, и подобное больше не повторится.

– Я принимаю ваши извинения, – безразличным тоном ответил Фалько. – Доедайте уже эту несчастную говядину, пока она не остыла.

Вновь воцарилось общее молчание на фоне стука серебра о фарфор.

Когда виночерпий обновил кувшины с вином, слово взяла мать-настоятельница. Она чуть подняла свой бокал над столом, качнула им в сторону барона.

– В очередной раз благодарю Свет Единый за то, что он послал нам такого благородного и достойного мужа. Я и мои подопечные неустанно молятся за ваше здоровье, и здоровье госпожи Иды.

– Пусть молятся только за нее, – отозвался барон. – Благодаря ее протекции вы находитесь здесь.

– Вы скромны, милорд.

– Нисколько. Хотя, видят небеса, я не стеснен вашим присутствием. Потому спокойно располагайте радушием дома Фалько до поры, пока не минует угроза.

– Вы очень милостивы, милорд, – дежурным тоном ответила госпожа Равена.

Ее лицо, покрытое вуалью, повернулось к другому концу стола.

– Кстати, об угрозе. Чем нас могут порадовать господа храмовники?

Максимилиан заморгал от неожиданности, посмотрел на Хорво в ожидании спасения. Но тот жестом предложил фурадору отвечать первым.

Максимилиан отложил вилку, ощущая на себе пристальное внимание, прочистил горло и сказал, стараясь придать голосу профессиональной уверенность:

– Ну… В замке следов паразитов я пока не обнаружил, ищу дальше. Осмотрел тела одержимых…

– Что значит «пока не обнаружил»? – ворчливо спросил барон. – Вы уже второй день здесь. Неужели это так сложно?

Экзорцист согласно кивнул, ответил, выуживая из памяти слова учителя Крюгера:

– Всё верно, милорд, не сложно – если мы напрямую видим проявления одержимости. Тогда можно определить, какая именно темная сущность перед нами, понять, как именно она проникла в человека. А здесь я пока могу только предполагать, проверить самые типичные места появления источника. Ну и пока вот… Ничего не обнаружил.

– Ты хочешь сказать, мальчик, – сказал господин Фалько, глядя экзорцисту в глаза, – что ты ждешь, когда кем-то из нас овладеет Тьма?

Максимилиан смутился.

– Нет, конечно, милорд!.. Просто… Просто так я смогу понять, с чем имею дело!

Он окончательно сбился, замолчал, опустив глаза.

И спасением в напряженной тишине прозвучал вопрос госпожи Равены:

– Мне известно, что Тьма не всегда скрывается в пустых домах и на погостах, порой она попадает в наш мир через черные сердца. Вы рассматривали эту версию, молодой фурадор?

– Такое возможно, да! – с готовностью ответил Максимилиан. – Если кто-то достаточно поднаторел в старой языческой магии, чтобы уметь насылать сглаз или проклятие, то подобные действия действительно могут привести к появлению паразитов. Но мне пока неизвестно, есть ли здесь кто-то, действительно способный на подобное. Я пока не успел всех проверить.

Он уже был готов к очередной порции критики, как раздался ироничный голос Хорво:

– Кому бы пришло в голову проклинать стражника, мельника и несчастную вдову? Если только они не были в определенных родственных связях.

Непонятно, почему господин венефикарий избрал столь неподходящий моменту тон, хотел ли разбавить тяжелый разговор или просто сменить тему, но на него довольно быстро среагировал капитан Эшфолл, словно только и ожидающий подходящего момента.

– А вас это, я вижу, веселит? – с вызовом спросил он.

– Кабы уныние помогало в делах, то дельцы ходили бы в трауре, – парировал Хорво, опираясь локтем о стол. – Или вам есть что сказать на этот счет, господин начальник стражи?

Внезапно Максимилиан ощутил знакомое нарастающее жжение между лопаток. Он принялся вертеть головой в разные стороны, пытаясь понять, что происходит. Перед глазами замелькали блики от свечей, маски сидящих за столом, фигуры слуг в полумраке.

Что он упускает? Чего не видит?

Из-за дверей раздался женский визг, разом прервавший все разговоры. Вскочил капитан, опрокинув стул и хватаясь за рукоять отсутствующего на поясе меча. Застыл статуей барон Фалько, встрепенулся Хорво.

Но еще до того момента, как дверь распахнулась и слуга дрожащим от страха голосом крикнул: «Милорд! Фридой овладели демоны!», – Максимилиан понял, что беда пришла по его душу.

Фрида – немолодая уже служанка баронессы – сидела в центре комнаты на единственном уцелевшем стуле. Прочую мебель разметало во все стороны с такой силой, что она превратилась в груды острых щепок. Вуаль, некогда скрывавшая лицо женщины, висела на одной заколке, и всем открылось желтоватое лицо с линиями морщин, перекошенный сухой рот и немигающие круглые глаза, до того большие, что казались нарисованными.

Максимилиан протиснулся мимо испуганных зевак и осторожно отодвинул застывшего с обнаженным мечом стражника. Он вновь ощутил себя уверенно, ушли нервозность и мандраж. Здесь было его право, и никто не смел мешать ему делать свою работу.

– Выйдите все, – сказал он, не оборачиваясь. – И найдите моего помощника.

Народ зароптал, не желая пропустить зрелище, но тут строгий голос венефикария подстегнул их лучше любой плети:

– Все вон! Живо!

Когда за спиной стих торопливый топот, в комнате остались трое – Максимилиан, Хорво и капитан Эшфолл.

– Я буду наблюдать, как вы делаете свою работу, – с вызовом пояснил последний.

– Я могу помочь? – тихо спросил Хорво.

Максимилиан уже перебирая в голове варианты работы с одержимой. Рассеянно кивнул:

– Спасибо. Я скажу, что надо будет делать, – и добавил торопливо. – Только не смотрите ей в глаза!

Фрида сидела спокойно, сложив руки на коленях. Однако фурадор ощущал волнообразные течения, исходящие от существа и заполняющие все пространство вокруг. Это было нечто новое, он пока не мог понять, кто именно влез в оболочку несчастной служанки. В который раз пожалел, что у него не было «моста Якоба», который, мог хотя бы определить силу темного существа.

– Светом Единым всё сущее полнится, – заговорил Максимилиан. – Тьма отступает, нет власти её.

Невидимые силы вокруг колыхнулись, толкаясь в плечи будто морские волны.

Нужно быть осторожнее!

– Это что… – подал голос капитан, но вовремя осекся.

Максимилиан обошел Фриду, вытаскивая из-за пояса мешочек соли, с которым теперь не расставался. Рассеянным скользящим взглядом осмотрел женщину, заметил сгусток крови под волосами в районе левого уха.

– Свет Единый, наполни душу мою!

Соль из ладони фурадора посыпалась тонкой струйкой, образуя неровное кольцо вокруг одержимой.

– Покажи путь во мгле, разгони тени бестелесные!

Это было похоже на оглушающий хлопок. Максимилиана отбросило назад, перед глазами запрыгали странные тени, извивающиеся и деформирующиеся. Что-то отвратительное облепило тело под одеждой, поползло под кожу. Сквозь мешанину света и образов он увидел, как извивается в воздухе, будто сломанная марионетка, капитан, как белый свет вспыхнул на груди Хорво, который стоял наклоняясь вперед, будто под порывам ветра.

Между лопаток вспыхнула боль, что-то пророкотало в голове. Темное существо, вырвавшееся из Фриды, отпрянуло, словно испугавшись. Мерзкое ощущение сменилось жаром, словно кожа у Максимилиана разом нагрелась.

С грохотом упал капитан, тараща испуганные глаза из прорезей маски. Хорво выпрямился, бросил взгляд на экзорциста.

– Помогите! – попросил Максимилиан, поднимаясь. – Подержите ее!

Сам вылез из обломков мебели, поковылял к женщине, которую уже сбили со стула и прижали к полу. С губ полетели Слова Резонанса.

Женщина билась и брыкалась с такой силой, что крепкий мужчина еле удерживал ее на месте. Подскочивший капитан несколько раз ударил Фриду по лицу, пока Хорво не рявкнул на него.

Максимилиан продолжал Читку, укоряя себя за беспечность.

Как он мог оставить все припасы в комнате? Почему не взял с собой хотя бы самоцветы?

С тревогой понял, что воздух в комнате вновь густеет.

Дверь со стуком распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Цапля с его сумкой на плече и зажатой под мышкой рогатиной.

– Рэкис! – позвал он, с ужасом взирая на открывшуюся картину.

Мысленно взывая к Свету, Максимилиан прервал Читку и крикнул другу:

– Прижимая ее к полу! За шею! Быстрее!

Одержимая зарычала, рванулась. Высвободившейся рукой отшвырнула Хорво в сторону, повалила Максимилиана на Цаплю, отчего оба почти выпали в коридор. Дикой рысью прыгнула на Эшфолла, но капитан успел встретить ее ударом ноги. Отлетев обратно, одержимая, словно огромный паук, бросилась на Максимилиана, впилась пальцами в шею, сдавливая так, что захрустело под челюстью. Ее безумное лицо – лик твари, что пряталась под кожей, под черепом металось в прорезях маски, зубы скребли по личине, сдирая краску и куски дерева.

Максимилиан нащупал под рукой свою сумку, сунул внутрь руку.

Цапля под Максимилианом ужом выполз на свободу, схватил женщину за тощую ногу и начал оттаскивать, вопя что-то неразборчивое. Подоспевший Хорво схватил одержимую за волосы и рванул на себя.

Максимилиан, наконец, нащупал, что хотел, и со всего маху швырнул в служанку белый самоцвет.

Громкий треск и вспышка света! Женщина враз обмякла, сложившись на полу.

– Держите ее, – просипел фурадор.

Сам, пошатываясь, поднялся, вновь принялся за Читку, еле ворочая языком. Запоздало подумал, что не приготовился для своего обряда, не сделал куклу и не взял ножа. И если кровь он мог добыть при помощи острых обломков, в изобилии валявшихся вокруг, то вот собрать костяного проводника вряд ли успеет – сейчас оглушенная тварь очнется, и вновь начнется свистопляска!

Слова Резонанса завибрировали в воздухе, тот подернулся паволокой, видимой одному лишь экзорцисту. Спину жгло кипятком, но нужно попасть в Долину Дергалим, нужно увидеть, кто прячется внутри. А там, если что, вынырнуть обратно и вернуться позже уже во всеоружии.

Он провалился между мирами легко, привычно. Заскользил над темным полотном бесконечного лабиринта. С легким удивлением заметил, что вокруг него плещется алым, словно он отрастил себе легкие кроваво-красные перья.

Лабиринт Фриды оказался незамысловатым, созданным из уютных комнат с теплыми каминами, перинами, каменных стен замка и яркой зелени молодого кукурузного поля. Еле уловимый аромат срезанной травы повел Максимилиана за собой.

А спину уже жгло, выкручивало, но он терпел, терпел – и шел вперед, шаг за шагом.

Душа служанки была здесь, испуганная и потерянная, но еще целая, нетронутая.

Скользящее движение по углам, будто тени разбивались на длинные ленты, растекающиеся и опутывающие. И отвратительное нечто, похожее на слепленных в единый букет пиявок.

Когда Максимилиан появился, «пиявки» затряслись, отступили, потеряли форму, втянулись куда-то в темноту, сливаясь и растворяясь в ней.

Фурадор, приготовившийся если не к драке, то к бегству, на миг оторопел – такое он видел впервые. Бросился было следом, но существа будто и не было никогда. Лабиринт заполнялся светом, как бывает, когда обряд проходил успешно.

Не в силах более терпеть боль, Максимилиан с удовольствием отпустил себя, будто камень из пращи вылетев в реальность. Пошатнулся, на миг потеряв равновесие.

Фрида выла и извивалась на полу, прижатая руками Хорво и рогатиной Цапли. Из ее глаз потоком лились слезы, из посиневших губ вылетало:

– …Не… надо!.. Не надо!.. Пожалуйста!

Экзорцист тяжело опустился рядом с ней на колени, зачитал молитву, прикладывая белый самоцвет ко лбу женщины. Прохрипел:

– Отпустите ее. Она вернулась.

Освободившись, служанка тут же свернулась дрожащим рыдающим клубком, силясь закрыться руками от всего мира.

– Найди кого-нибудь, чтобы ей…

Мир поплыл, и Максимилиан упал, успев выставить ладони. Его мутило, перед глазами прыгали пятна. Спину терзало десяток раскаленных игл.

– Я сейчас! – Цапля с готовностью выбежал прочь и затопал по коридору.

– Ты в порядке? – На лицо упала тень, и появилась нависшая фигура Хорво.

– В порядке, – Максимилиан перевернулся на спину, глядя в высокий закопченный потолок. – Сейчас встану. Просто что-то… поплохело.

Вернулся Цапля, привел испуганную прачку. Тучная женщина дрожала как лист, то и дело осеняла себя символом Света, но, увидев Фриду, вытерла руки о грязный передник и засуетилась над служанкой, приговаривая и успокаивая.

Максимилиану стало неловко перед ними, перед Хорво и Цаплей. Ему вроде бы чуть полегчало, и он предпринял попытку подняться. Ему помогли, поставили на ноги, одернули одежду.

– Всё? – раздался нервный голос капитана.

Он по дуге обошел Фриду, глядя на женщину с презрением и настороженностью, остановился у выхода.

– Что? – переспросил фурадор.

– Я говорю – это всё? – Эшфолл ткнул пальцем в сторону служанки. – Ты излечил ее?

Максимилиан, которого всё еще подташнивало, не был готов к ответу. Он и сам не понимал, что именно произошло. Да, паразита в служанке больше не было – но куда он исчез, тоже оставалось неясным.

– Ты слышишь меня? – голос капитана нервно зазвенел. – Ты выполнил свою работу?

– Выполнил! – ответил за экзорциста Хорво. – Можете спокойно убывать в свою опочивальню.

– Не смей со мной так говорить? – взвился капитан.

Фрида закашлялась, громко и жалобно. Эшфолл дернулся, будто женщина хотела броситься на него, метнул яростный взгляд на Хорво и, выпрямив спину, вышел из комнаты.

– Пойдем, – венефикарий тронул Максимилиана за локоть. – Тебе нужно подышать воздухом. Ты сможешь идти сам?

– Могу, – фурадору действительно стало лучше. – Наверное, нужно доложить барону.

– Доложим, – кивнул Хорво. – Но сначала приведи себя в порядок.

Максимилиан опустил глаза, оглядел себя. Он и правда выглядел не лучшим образом, перепачканный пылью, белилами, с торчащими тут и там мелкими щепками.

Действительно, наверное, не стоило являться на доклад в таком виде.

Тем более, в мыслях царил похожий хаос.

Декан Мелойра навестила Максимилиана утром, застав за приготовлениями к обряду. Прежде чем открыть дверь, фурадор предусмотрительно накинул платок на костяные конструкции.

– Свет вам, – поприветствовала женщина. – Я обновляю знаки, нужно проверить ваше окно.

– Свет вам, – кивнул Максимилиан. – Конечно, проходите.

Декан осмотрелась, от ее взгляда не укрылся стол с разложенными самоцветами, деревяшкой-окариной, желтыми листами бумаги, на которых Максимилиан старательно выводил формулы пентагеронов.

– Я вас отвлекла?

– Вовсе нет, – Максимилиан встал в стороне, заложив руки за спину. – Решил сделать запас на всякий случай.

Декан кивнула, подошла к окну и полустертой свечой обновила на стенке эркера.

– Говорят, вас можно поздравить? – не отрываясь от работы, спросила она. – Госпожа Равена рассказала мне о вашей вчерашней победе.

Максимилиан почувствовал, как у него зарделись уши.

– Это слишком лестные слова, – смущенно сказал он. – Я просто изгнал паразита, но так и не понял, откуда он взялся.

– Не следует обесценивать добрые дела, сколь бы малыми они ни были, – Мелойра убрала свечу, выудила из сумки пучок сухой травки. – Светлая душа жива и здорова, в наше время это уже дорогого стоит.

Максимилиан не стал спорить с пеатриксой, уж очень приятна была похвала. Решил ответить взаимностью:

– Зато ваша работа спасает нас каждый день, – произнес он с уважением. – Я никогда не видел такого кропотливого и продуманного узора.

Декан заправила в щель оконной рамы сухой остроконечный листок, прошептала слова молитвы. Ответила, поворачиваясь:

– У меня были хорошие учителя. И достаточно мотивации для проявления таланта.

– Вы учились в Стоунгарде?

– И там тоже.

– Расскажите, пожалуйста! – Максимилиан был обрадован встретить пусть не земляка, но хоть кого-то, имеющего отношение к родным местам. – Вы же можете немного задержаться, отдохнуть? Хотите воды? Или вина?

Пеатрикса на миг задумалась, наконец произнесла:

– Что ж, думаю, я могу ненадолго прерваться.

От напитков она отказалась, с видимым облегчением сняла сумку с плеча и опустилась на стул, расправив подол.

– Рассказать? О чем вы хотите услышать?

– О Стоунгарде, – не сдержался Максимилиан. – Где вы учились, где жили. Как оказались здесь.

Декан хмыкнула. Должно быть, ей были непривычны такие расспросы.

– Право слово, не знаю, с чего и начать, – сказала она.

– Вы родом из тех мест? – попытался помочь экзорцист.

– Я родилась в Дувуге. Слышали? Это небольшой рыбацкий поселок восточнее Стоунгарда.

– Слышал! – сердце Максимилиана охватила радость. – У нас работал садовник из Дувуге. Его звали Айотом, но все называли Кротом – он был таким скрюченным, горбатым, постоянно ковырялся в земле и плохо видел. Не знаете такого?

Декан снисходительно покачала головой.

– Нет, господин Рэкис, вряд ли. Меня рано отдали в служение, и я мало кого помню из детства. После того как орденские тьютеры забрали меня из поселка, я первые годы провела в Осгварде, в женском интернате. Потом попала в Приют Беллатриксы, где проходила основное обучение. Потом ментор забрала меня в Стоунгард, где я еще год обучалась в лицее при Академии. Это на Лавровой улице, в трех кварталах от Плаца Солярис.

Максимилиан с сожалением признал, что никогда не бывал в тех местах. Лавровая улица располагалась в стороне от его детских интересов – Парка Кумуса с фруктовым садом и длинными тропинками сквозь розовые кусты, по которым можно было катать кольца от старых бочек, от Медной площади, на которой был настоящий фонтан, где могли выступать уличные артисты, и где находились скобяные лавки с разным интересным барахлом, от легионерских казарм, где можно было подсмотреть за тренирующимися солдатами, от дороги к храму Света возле Соленой пристани, куда они ходили всей семьей по праздникам.

Воспоминания тронули сердце фурадора, отозвались в душе легкой грустью.

– Наш дом стоял недалеко от Серебряных Шпилей, – произнес он. – Почти окраина Верхнего города.

– «Окраина», – было слышно, что пеатрикса улыбнулась. – Я видела Шпили только из окна своей кельи, когда их освещали в День Обретения Света. Мне казалось, что это чистые души возносятся к небесам.

Максимилиан, который не раз радовался праздничному оформлению орденского квартала, для чего было достаточно просто выйти на балкон, машинально кивнул. Зрелище и вправду было великолепным!

– Вам нужно попасть к Шпилям на праздники, – сказал он. – Вблизи это очень красиво!

– Не сомневаюсь, – Мелойра согласно кивнула, но в голосе промелькнули нотки сожаления. – Только, боюсь, в ближайшее время это вряд ли осуществимо.

Экзорцист чуть было не воскликнул, что декан не права, что всё куда проще, чем она думает! Ведь скоро придет капитан Равс, который сможет отвести их в Стоунгард!

Но вовремя прикусил язык. Спросил осторожно:

– Почему?

Женщина тихо и невесело рассмеялась, ответила:

– Насколько вы могли заметить, у нас здесь достаточно сложная ситуация.

Но Максимилиану не хотелось отказываться от идеи показать декану Стоунгард с его лучших сторон.

– Рано или поздно все это закончится, – убежденно сказал он.

– Дело не только в одержимых, – декан вздохнула. – Я должна защищать приют. К тому же я не могу оставить своего ментора.

– А кто ваш ментор?

– Мать-настоятельница Равена.

– О, я не знал. Но ведь когда-нибудь вы покинете этот замок, обретете новый дом для приюта. Думаю, госпожа Равена позволит вам съездить в Стоунгард на праздники, немного отдохнуть! Она показалась мне суровой, но вполне справедливой.

Максимилиан хотел приободрить собеседницу, его голос был задорен и весел. Но декан отчего-то не поддержала его настроения, ее дружелюбие сменилось холодностью:

– Мне не пристало думать о праздниках, господин Рэкис, – она поправила тканевую маску, посмотрела по сторонам в поисках сумки. – Простите, но мне пора. Еще много работы.

– Госпожа Мелойра! – Максимилиан подался вперед. – Я чем-то обидел вас? Поверьте, и в мыслях не было!

– Нет, все в порядке. Мне действительно пора.

Пеатрикса поднялась со стула, подхватила свою ношу. Произнесла в сторону:

– Вы еще слишком молоды, господин экзорцист. Некоторые вещи не всегда таковы, как нам хочется думать.

– Подождите! О чем вы?

– Хорошего дня.

Максимилиан растерянно смотрел, как женщина идет к двери, выпалил:

– Постойте! У меня вопрос, – и добавил. – По моей работе.

Мелойра остановилась, выжидающе посмотрела на него.

– Почему мне не дозволяют осмотреть покои ваших подопечных? – спросил фурадор.

– Это женский приют, господин Рэкис. Имеются определенные правила.

– Но я же не ради любопытства!

– Я понимаю. И поддерживаю. Но ни мне, ни вам не переубедить мать-настоятельницу, у которой свои резоны для соблюдения подобных предосторожностей. Она искренне считает, что убережет то немногое, что осталось от приюта, если исключит какое-либо влияние извне. И, вынуждена признать, это пока приносит свои плоды – мы дошли сюда, никто не заболел и не умер. Даже в какой-то мере приумножились. И случаев одержимости внутри тех стен пока что не было.

– Пока что, – не удержался от едкой ремарки Максимилиан.

– Молю Свет, чтобы так и оставалось, – декан положила руку на косяк, обернулась через плечо. – Я обещаю, что осмотрю все уголки убежища. Если что-то обнаружу, обязательно скажу. А чтобы вы не надумывали себе – там всего лишь испуганные женщины и дети.

Для Максимилиана наступили спокойные дни. Не было ни новых одержимых, ни их зримого присутствия. Каждое утро он, по примеру декана Мелойры, обходил окрестности в поисках гнезд или источников паразитов, однако не преуспел.

Замок жил своей тихой, затаившейся жизнью, и его обитатели словно специально избегали друг друга. По крайней мере, так показалось Максимилиану. Он редко встречал кого-то на своем пути, а те немногие, кого видел – в основном слуги и работники – не жаждали общения. Единственными спутниками фурадора были Цапля, то появляющийся, то убегающий по своим делам, да собственные шаги, гулко отдававшиеся эхом от холодных стен.

Впрочем, Максимилиан не страдал от одиночества. Он впервые за долгое время наслаждался спокойствием и тишиной, делая длительные остановки в местной библиотеке.

Читальня барона значительно уступала ноирантской, что неудивительно. Да и библиотекой небольшую комнату с двумя пыльными стеллажами назвать было сложно. Заброшенное хранилище, неопрятный архив – так, скорее. Здесь вперемешку и россыпью, друг на друге, лежали выцветшие и скрюченные прошения и грамоты, паутина свисала с разлохмаченных обложек геральдических атласов и томиков стихов. Вот в чем был хоть какой-то порядок, так это в нескольких томиках жития первосвятых и трактатах о Свете Едином. Эти книги стояли плотным рядком сразу на входе, и Максимилиану решил, что их, должно быть, читает набожная баронесса.

Его же внимание привлекла одна книга с золотистыми нитями на корешке, которую пришлось доставать с верхней полки. Смахнув толстый слой пыли с обложки, Максимилиан прочитал: «История Золотого Дома, составленная Руфусом Монмутским, верным слугой и свидетелем событий оных».

Испытывая смутные чувства, фурадор перевернул первую страницу и прочитал крупные чеканные слова, знакомые с детства: «Из Тьмы мы возжигаем Свет».

Девиз императорской семьи!

И сразу вспомнил подобную книгу в отцовском кабинете – на почетном месте, под голубым шангрийским стеклом. Подарок дому Авигнис за безупречную службу. И принес ее друг семьи господин Андриас Исидор!

Должно быть, когда-то барон Фалько был верен императорскому дому. Что же заставило его переметнуться к мятежникам? Или, быть может, преданности никогда и не было? Было лишь притворство, за которым скрывались старые обиды?

За свою недолгую жизнь Максимилиан понял, что иные раны не заживают. И что даже под самой милой и безобидной маской может скрываться лик самой темной твари.

Он перевернул страницу и с любопытством рассмотрел гравюру, изображающую конного рыцаря в сияющей короне, сражающегося со спрутоподобным чудовищем – хрестоматийным изображением Тьмы. Под рисунком виднелась подпись «Годрик I Светоносный».

В свое время Максимилиан основательно изучил историю императорской семьи. Тому способствовали и упрямый репетитор, что не давал спуску младшему сыну инквизитора, и интерес к рыцарским романам, в которых то и дело встречались сюжеты из жития августейших особ. Но «Историю Золотого Дома» он никогда не читал, лишь разглядывал пару раз, не решаясь самостоятельно забирать ее из кабинета отца. Тем более что в семейной библиотеке хватало книг более волнительных и увлекательных, чем хроника династии Верденгарр.

Фурадор опустился на лавку, положил тяжелую книгу на колени и принялся с осторожностью перелистывать страницы.

Текст змеился по бумаге хитроумными вензелями, подчеркивая аккуратность и мастерство неизвестного писаря. Не уступали в филигранности и гравюры, подробные и объемные, заставляющие фантазию следовать замыслам художника.

История Золотого Дома брала свое начало во времена гибели старых богов, когда лики создателей навсегда исчезли среди звезд, землю охватили мор и безумие, а в небесах поднялось слепое Солнце Мертвых.

Тогда первый из Верденгарров – правитель Бруно Огненный – повелел народам Ардэанской долины укрыться внутри его бастионов, а сам с дюжиной верных соратников устремился сквозь наступившую тьму на поиски новых богов.

Целая глава книги была посвящена этому странствию, где в тенетах ложных идолов друг за другом гибли воины Бруно Огненного и как он сам пал от предательства лучшего друга, чей разум помутился на берегах зеркального озера.

Однако истинную веру не пришлось искать – ее принесли в Ардэан странствующие слепцы, чьи тела светились во мраке, отгоняя болезни и смерть. Жена павшего правителя, Морена Ледяная, повелела испытать пророков, подвергая их волю вызовам огня, воды и стали. И только сын Бруно – маленький Годрик – проявил милосердие, открыл душу Свету Единому и стал одним из первосвятителей.

С этого момента началась эпоха великой Ардэанской Империи, раскинувшейся на целый материк – от северной Кассарии до восточной Шингреи, от южной Афилады до северного Афлаххаама[27].

Гравюры подробно представляли объединение народов, обращение дикарей к Свету, борьбу с темными чудовищами и мерзкими порождениями неведомых земель. Перед глазами Максимилиана проходили первый и второй Светлые Походы, победы над язычниками, основание столицы Аргаты, гибель экспедиции на Мертвом материке и страшная участь исследователей Афилады. Третий Поход и война с Кассарией, окончившаяся крепким и плодотворным союзом.

И, наконец, четвертый Поход, самый трагичный и неоднозначный. С одной стороны – безусловная победа Света над силами Тьмы. С другой – та костяшка, что запустила последующие события, связанные с пришествием эпохи Масок.

Максимилиан перевернул страницу, и его взору предстал портрет последней императорской династии Верденгарров – сам Гарун Тритур II, могучий и величественный, прекрасная императрица Изабелла и двое их детей – старшая дочь Лиана и совсем маленький сын Робан, дремлющий на руках матери. Художнику удалось передать благородную утонченность властителей, мудрость и спокойствие на их лицах.

Тем больнее было тому, кто знал дальнейшую историю.

Император погиб в сражении на Грандфилдском поле, пытаясь остановить вторжение Мертвых земель. Когда падение столицы стало неминуемым, Изабелла с детьми сбросились с верхнего балкона башни Золотого Дома.

Так Империя осталась без своих правителей. А ныне и вовсе под угрозой полного раскола.

Впрочем, давным-давно, еще в Стоунгарде, Максимилиан слышал от кого-то из друзей слух, будто на самом деле императрица с детьми не погибли, а спаслись и теперь живут где-то обычной жизнью. Зачем им скрываться от верных подданных, было непонятно. Но кто-то из мальчишек тут же предположил, будто Изабеллу с отпрысками держат в плену какие-нибудь язычники, и что долг каждого рыцаря Империи – отыскать и спасти наследников престола.

И они играли в этих рыцарей и спасали наследников, которые обязательно прогоняли Тьму и закатывали пир на весь мир.

С возрастом Максимилиан всё меньше верил в эти сказки, хотя бывало мимолетом слышал их в разных компаниях. И вот теперь, листая «Историю Золотого Дома» и находясь в замке мятежников, вдруг вспомнил о ней. Вспомнил и задумался: что было бы, явись сейчас кто-то из рода Верденгарров? Пусть прошло больше четырех десятков лет со времен падения Аргаты, но, Свет Единый, возможно же такое чудо? И уж тогда никто бы не смел говорить о том, что нет больше Империи без Императора!

Увы, с возрастом молодой фурадор перестал верить не только в сказки, но и в чудеса. И уж точно уяснил, что у сложных ситуаций почти никогда не бывает легких решений.

Он с грустным вздохом закрыл книгу и положил обратно на полку. Стряхнул пыль с рукавов и вышел в коридор, продолжая свой привычный путь по замку.

Сны несли для Максимилиана неминуемую угрозу, в них его поджидали твари, что успели узнать его имя и истинное лицо. Неизменно выпивая на ночь «бессонный отвар», он каждый раз просыпался, стоило только ночным фантазиям приобрести образ в его голове. Однако очень редко отголоски успевали проникнуть в сознание, и, проснувшись, экзорцист успевал осознать то, куда уносилась во сне его душа.

В этот раз Максимилиана успел коснуться кошмар. Он убегал по пустым улицам от голодных и больших тварей, но сколько бы ни старался, они неминуемо настигали его. Вот, отчаявшись, он влетел в первую открытую дверь, запрыгал вверх по винтовой лестнице, выскочил на открытую площадку без перил – на самом верху огромной башни! И осознал, что башня – это пик Золотого Дома, а внизу, в дыму и пламени, растекается горячим воском столица Аргата. Когда позади возникли тени, Максимилиан сделал то единственное, что оставалось, – шагнул в пустоту и камнем полетел вниз, успев удивиться, что падать совсем не страшно. Когда вдруг одно из преследующих его чудовищ вытянуло следом свою черную руку, схватило за спину, будто бабочку за крылья, дернуло вверх. Это оказалось так больно, что Максимилиан вскрикнул, дернулся…

И проснулся.

Резко сел, напряженно вглядываясь в полумрак. Комната полнилась тенями, и в каждой виделось скрытое движение, но фурадор уже знал, что в такой час доверять глазам не следует. Он коснулся лежащего в изголовье белого самоцвета, поднял замерцавший холодным светом камень повыше.

Комната была пуста, и засов на двери задвинут. У окна темнели восковые символы Мелойры, поблескивали серебряные иглы над дверью. На первый взгляд, всё как обычно, никаких следов иного присутствия.

Но между лопаток саднило, словно прижгли уксусом, и состояние тревожное, будто упустил нечто важное.

Максимилиан привык верить своим чувствам, поэтому торопливо опустил ноги на холодный пол, намереваясь выяснить, в чем дело.

В дверь постучали, раздался глухой голос Цапли:

– Эй, ты тут?

– Тут, – отозвался фурадор.

Он накинул рубаху, влез в сапоги и нацепил маску.

– Сейчас открою.

– Открой. Здесь темно, – отозвался Цапля.

Максимилиан протопал к двери, отпер засов и потянул дверь на себя.

По ту сторону никого не было.

– Цапля, – чуть растерявшись, позвал экзорцист. – Ты где?

Он сделал было шаг в коридор, чтобы посмотреть, не стоит ли товарищ за углом, но так и застыл, уставившись на полоску соли на пороге.

Белые крупицы подрагивали, будто лежали на дрожащем столе. И воздух был каким-то тяжелым и горячим, словно в утробе дикого зверя.

Максимилиан отступил назад, вознамериваясь сейчас же закрыть дверь.

Нечто темное и бесплотное, будто оживший мрак, прыгнуло на него из коридора, подхватило словно тряпку, попыталось пролезть внутрь, под кожу, под кости.

С оглушительным треском вспыхнула соль, крест-накрест пронзили воздух белые полосы от серебряных игл. Между лопатками обожгло, невидимая сила исчезла, и Максимилиан со всего маху упал на пол, успев выставить руки.

Вдалеке нечто нечеловеческое взвыло, раздались крики, что-то с железным грохотом покатилось по камням.

Фурадор выругался, пошатываясь поднялся, борясь с головокружением. Схватил со стола свою сумку и, бормоча молитву Света, выбежал в коридор, пытаясь определить источник звука.

Крики и вой неслись из главной постройки, туда уже спешили солдаты с первого этажа и старый слуга с кочергой в руке. Впрочем, торопились они не слишком рьяно, пропустив вперед молодого экзорциста.

Двери хозяйской спальни были распахнуты, напротив, у стены, лежал стражник с неестественно свернутой шеей. Выставив перед собой зажатый в кулаке самоцвет, Максимилиан бесстрашно шагнул в проем.

В комнате, большой, с тяжелой резной мебелью и плотными шторами на окнах, кружила метелица из мелкого пепла, покрывающего все черным налетом. Барон в ночной рубахе и ночной шелковой маске полулежал в углу, сжимая в побелевших руках старый меч. А в центре спальни, над мощной кроватью с медвежьими шкурами, висела в воздухе баронесса, вздрагивая и покачиваясь. Лицо закрывали спутанные седые волосы, но даже сквозь них просматривался черный зев рта, откуда вырывался вибрирующий, непрекращающийся вой.

– Сделай! Что-нибудь! – донесся скрежещущий голос господина Фалько. – Немедленно!

Максимилиан мог разбить самоцвет и попытаться отогнать силы, что царили здесь. Но он боялся, что баронесса, и без того болезненно худая и бледная, может не выдержать падения.

За спиной загрохотало, и появились солдаты, которых он ранее обогнал. Один сразу попятился, осеняя себя символом Света, а второй, постарше и посмелее, выставил перед собой алебарду, готовый к бою, но не понимая, с кем драться.

– Помоги! – кивнул ему Максимилиан, перекрикивая вой. – Будь готов поймать госпожу Фалько!

Стражник, не спрашивая ничего, кивнул, отставил оружие. Руки его тряслись, солдату было страшно. Он грубо окрикнул своего напарника, потряс кулаком.

Максимилиан больше не смотрел на них, занятый своим делом. Вытащил мел, принялся споро чертить круг вокруг кровати.

В коридоре затопало, появился слуга с кочергой, декан Мелойра и взъерошенный Цапля с рогатиной. Слуга и Цапля застыли на пороге, пеатрикса без лишних слов бросилась к барону.

– Свет Единый, чистый огонь в бездне ночной, – заговорил Максимилиан, вынимая еще самоцветы. – Прогони Тьму, укажи путь!

Он взглядом указал стражнику приниматься за дело.

Все прекратилось так внезапно, что Максимилиан испугался. Вой осекся, баронесса полетела вниз, и рванувший вперед солдат не смог удержать ее на вытянутых руках. Они вместе грохнулись на кровать, и глазам присутствующих открылись тонкие, в узлах вен ноги хозяйки замка, бесстыдно торчащие из-под задранного подола ночной рубахи. Кружась, оседал пепел.

Несколько мгновений все боялись пошевелиться, потом баронесса жалобно заскулила, и барон заревел:

– Все вон!

Солдат и слуг будто ветром сдуло, чуть медлил Цапля. Направился к выходу и ошеломленный Максимилиан, но декан поймала его за рукав.

Господин Фалько с грохотом отбросил бесполезное оружие, сделал два неверных шага к кровати и одернул одежду на супруге. Не заботясь о том, что ее лицо не покрыто, яростно посмотрел на оставшихся храмовников.

– Я вас четвертую, – прошипел он со злостью. – Если она одержима, видят боги, я лично залью каждому свинец в глотку!

Максимилиан машинально потер горло, не смея отвести взгляд. Рядом осторожно заговорила Мелойра:

– Нам нужно проверить…

– Так проверяйте, дармоеды! Или вас поторопить?

Торопить не пришлось – пеатрикса первым делом бросилась осматривать свои знаки. Максимилиан склонился над баронессой, призывая в памяти всё свое умение.

Госпожа Ида Фалько была маленькой, сухонькой старушкой с бледной кожей и длинными, но уже редеющими волосами. Экзорцисту, пусть и сгорающему от неловкости, пришлось посмотреть ей в лицо, и он отметил надменные и даже властные черты в уже увядающем образе. Правда, сейчас госпожа Фалько жалобно хмурилась, ее рот болезненно кривился, а в уголке рта поблескивала слюна.

Баронесса, очевидно, была жива, но пребывала в сомнамбулическом состоянии. Защитные амулеты на ее шее – действительно хорошие, дорогие, созданные явно настоящим мастером своего дела – были тронуты чужеродной силой, но по-прежнему сохраняли свои свойства. Максимилиан осторожно вложил в ладонь женщины небольшую горсть соли, провел серебряной иглой по ее пальцам и запястью. Прислушался к себе, читая молитву, приложил к голове баронессы белый самоцвет.

– Госпожа Фалько не одержима, господин барон, – с искренним облегчением сказал он, делая шаг назад от кровати и покорно складывая руки.

– А что это тогда было? – хозяин замка уже взял себя в руки и теперь выжидающе сидел в кресле у окна, закутавшись в длинный бордовый плащ. – И не ври мне, мальчишка, я вижу тебя насквозь!

– Я не вру, господин барон! Это было проявление темных сил, но источник – не ваша супруга!

– А кто?!

– Я должен это выяснить!

– Так выясняй! – кулак барона пристукнул по подлокотнику. – Ты здесь для этого!

Максимилиан сухо сглотнул, кивнул и заспешил на выход, но барон остановил его:

– Стой! Сейчас что с ней такое?

– Судя по всему, ваша супруга находится в «сером забвении». Это такое состояние, когда душа пытается укрыться, прячется в собственном Лабиринте от воспоминаний и снов. Такое случается с теми, кого пытались обратить.

– Ее пытались… обратить? – глаза барона в прорезях маски нехорошо сузились.

– Думаю, да, – сокрушенно кивнул Максимилиан. – Но, не беспокойтесь, защитные амулеты помогли.

– Не смей меня успокаивать, мальчик, – предупреждающе проговорил господин Фалько. – Если эта тварь забралась сюда, то как я могу быть спокойным? Эй, как там тебя!

Он ткнул пальцем в сторону декана, и Мелойра тут же обернулась на голос.

– Ты же отвечаешь за нашу защиту, да? – в голосе хозяина замка появились ядовитые нотки. – Отвечай, девка! Как это произошло? На кой ляд мне эти твои свечи и побрякушки, если в мою спальню может пролезть кто угодно?!

Пеатрикса не дрогнула, хотя ее пальцы нервно сжались в кулаки.

– В моей работе не было ошибок, господин барон, – все же ее голос чуть слышно дрожал.

– Тогда как такое произошло? – господин Фалько сделал широкий жест, словно демонстрируя царящий в комнате беспорядок.

– Вот… Если позволите, – декан указала на большой камин. – Это существо… Эти силы проникли отсюда.

Барон уставился на черный зев, прикрытый тяжелой решеткой.

– Скажите, кто-то растапливал его сегодня?

Хозяин выпрямился.

– Что с того?

– Я говорила, что нельзя этого делать. Защитные знаки состоят из особого воска, от огня и жара он сгорает.

– Я такого приказа не отдавал, – отрезал барон. – Впрочем, Иде было зябко, кто-то из сиделок мог для нее сделать это… Да, припоминаю, угли еще тлели, когда я ложился спать.

– Все слуги были предупреждены, – ответила пеатрикса. – Я лично говорила с каждой.

– Моя супруга уже не отличается здравой памятью, – нехотя пробурчал барон. – А если дала кому приказ, то ее не могут ослушаться… Я прикажу разобраться… Эй, господин экзорцист! Как долго продлится это «забвение»?

– Не могу точно сказать, – честно ответил Максимилиан. – Зависит от душевного и физического состояния. Нужно призвать светочея Маркела, чтобы тот осмотрел вашу супругу и помог ей молитвами.

– Хорошо. Госпожа Мелойра!

– Да, господин барон!

– Наведите заново эту вашу защиту. И придумайте что-нибудь, чтобы подобного не повторилось!

– Да, милорд!

– А вы идите, – окончательно успокоившись, сказал барон Максимилиану, махнув рукой в сторону двери. – Найдите уже того, кто насылает эту заразу!

Цапля нашел Максимилиана, когда было уже засветло. Выбившийся из сил фурадор сидел на лавке во дворе замка и красными от недосыпа глазами смотрел на небо.

– Ты чего тут? – спросил товарищ, присаживаясь рядом.

Экзорцист медленно повернул в его сторону голову, подвинулся, уступая место.

– Думаю.

– А чего тут? – Цапля положил свою неизменную рогатину на плечо, скрестил на древке руки. – Думал бы на кухне, там и теплее, и кухарка сегодня добрее обычного.

– Тебе бы только пожрать, – раздраженно ответил Максимилиан.

– Вот и нет! – Цапля машинально вытер рот под платком. – Не в этом дело! Кому в жизни сытое пузо помешало? А вот голодное – наоборот.

Он устроился удобнее, тоже уставился в серое небо.

– С пользой хоть ноги сбил? – спросил, покосившись.

Максимилиан покачал головой.

– Всё обошел, куда мог, заглянул, – произнес он. – Ничего. Сейчас вот отдышусь, снова пойду.

– Чего это хоть за тварь такая? – спросил Цапля. – Чтобы вот так запросто, через все обереги…

– Твоим голосом звала, – хмыкнул Максимилиан. – Я чуть не попался.

– Да ладно! – глаза друга округлились. – Слушай, ты это… Если что – проверь как хошь! Это не я, Светом клянусь!

Он вскочил, осеняя себя многократно.

– Да знаю, что не ты, – успокоил его фурадор. – И не обычный паразит, что-то посерьезнее. Может, даже демон… Эх, жаль, нет у меня под рукой орденской библиотеки! Там бы нашел ответ!

При упоминании столь мощной твари Цапля вновь осенил себя Светом и вдруг щелкнул пальцами, словно мысль пришлась ко двору.

– Так и я о чем! Я же не только, как ты сказал, «пожрать», я же тоже время впустую не терял. Помнишь, я говорил о том, что замок проклят?

– Помню.

– Так вот, я после ночных событий разговорил тут одного поваренка. Оказалось, что конюх тот, что одержимым был – его дядька, а кухарка – тетка. Помнишь, я говорил, что в подвале замка демоны обитают? Так вот, дядька это пацана, перед тем как обратиться, как раз в тот подвал ходил!

– Я тоже туда ходил, – устало ответил Максимилиан. – И не раз.

– Так-то оно так, да не совсем, – поднял палец Цапля. – Я вот что подумал-то. К примеру, у нас церкви всегда открыты, а службу служат только в определённые часы. Верно? Так почему бы и демону этому не быть таким же? Мало ли где он постоянно живёт! А в подвал тоже на свои «службы» наведывается, в какое-то конкретное время.

Максимилиан молчал. Он раньше ни о чем таком не слышал, но много ли он вообще слышал за пределами своей практики? Демоны могли быть причиной одержимости, но во плоти фурадоры с ними не связывались, на то были специально обученные гостальеры. И последний раз, когда Максимилиан видел демона воочию – там, в Лунных пустошах, – он лишь чудом спасся.

Поэтому в словах Цапли мог быть резон. В конце концов, остальные варианты Максимилиан уже почти исчерпал.

– Скажи еще, что тебе известно это время? – усмехнулся он.

По глазам было видно, что Цапля улыбается.

– А то! Пацан сказал, что дядьку в тот день в подвал послали аккурат перед первыми петухами, солонину из бочки вытащить. У барона бессонница была, и он велел завтрак раньше подавать.

Максимилиан почесал подбородок.

– Надо узнать, спускался ли туда стражник, который тоже стал одержимым, – вдумчиво произнес он. – Хотя, послушай, третьей одержимой была вдова люминарха, госпожа Маковая. Вряд ли она ходила посреди ночи в подвал.

Цапля легкомысленно отмахнулся:

– Ну, всякое бывает. Давай пока про стражника этого выясню? Может, действительно, не врут про демона?

– Может, не врут, – вздохнул Максимилиан. – Все равно других идей нет. Только если в подвал пойдем, надо с Хорво поговорить. Он всё-таки венефикарий, может, посоветует чего-нибудь.

– А вот это дельно, – согласился Цапля. – А еще поспать бы тебе. И потрошков горячих навернуть, а то, того гляди, самого за одержимого примут.

Максимилиан вновь вздохнул.

Об отдыхе и потрошках оставалось только мечтать. Еще и спина неприятно напоминала о себе, жжение успокоилось, но полностью не прошло. И это было лишним доказательством, что медлить нельзя.

Он хлопнул Цаплю по плечу, тяжело поднялся и пошел искать помощи.

Первым делом решил поговорить с госпожой Мелойрой, ему было интересно мнение декана. Однако найти ее нигде не смог и по пути зашел на кухню, где с неожиданной для себя жадностью съел миску гороховой каши с куриной печенью, запивая горячим травяным настоем. Последний чудесным образом отогнал сонливость и придал сил, и приободрившийся фурадор двинулся на поиски господина Хорво.

Долго искать венефикария не пришлось, тот находился на мосту, через который не так давно они сами попали в замок. Он стоял на самом его верху, во главе строя вооруженных солдат и, заложив руки за спину, что-то говорил – тихо и вежливо.

На противоположной стороне, прямо за двумя чадящими кострами, толпились люди числом в дюжину. Одетые в разное, грязное и пыльное, но некогда добротное и даже дорогое. Не простые горожане, а представители цехов и торговли. В иное время – цвет Фалмута, сейчас – качающиеся на ветру, слабые и сгорбленные, в грязных и расколотых масках, в глубоких капюшонах. Но когда Максимилиан приблизился на достаточное расстояние, то услышал, что голоса, доносящиеся с их стороны, всё еще несут на себе отпечаток былого достоинства.

– Нет, – вежливо, но категорично ответил Хорво. – Барон не может увеличить количество припасов, что вам приносят.

– Те припасы собирали мы, всем городом, – сказал один из мужчин, указывая в сторону замка рукой в потрепанной перчатке. – На случай войны. Они не принадлежат барону.

– Наши дети умирают, – добавила женщина сзади. – Даже те, кто не болен. Нам нужны силы чтобы бороться!

Деревянная маска Хорво глядела на толпу безучастно, лишь ветер трепал кустистую бороду. Он чуть помолчал, потом сказал:

– Я передам барону вашу просьбу. Надеюсь, мы сможем что-нибудь придумать.

– Это не просьба! – дернулся худой мужчина с краю, облаченный в горчичного цвета балахон. – Он не имеет право что-то решать! Мое слово имеет такой же вес, как и слова этого паука! Немедленно пропустите нас на склад, иначе мы заберем всё сами!

Толпа неодобрительно зашумела, но перевела взгляды на венефикария, ожидая реакции.

Хорво подал успокаивающий жест солдатам, ответил:

– Припасы замка – единственное, что может спасти вас всех. И распоряжаться ими нужно с холодной головой. Ваши дети насытятся сегодня, но завтра вновь захотят есть. Только кормить их будет уже нечем. И тогда они умрут. А следом и вы, и я, и барон. Уверен, вы и сами это понимаете.

Толпа зашепталась, кого-то одергивали, кто-то кого-то горячо заверял.

– Откуда нам знать, что припасов хватит? – вновь выкрикнул мужчина в желтом. – Что вы их не сожрете там, за своими стенами? Мы тоже должны контролировать это! Должны поставить своего человека следить за припасами!

Эти слова вызвали волну одобрения. Даже Максимилиану стала интересна эта словесная пикировка.

– Никто не перейдет этот мост до окончания чумы, – покачал головой Хорво. – Пока по эту сторону нет заразы, у нас есть надежда. Исходя из моего опыта, чума уляжется через пару недель…

– А ты вообще кто такой? – не унимался горожанин в желтом. – Ты как перешел этот мост? Я тебя не знаю! Вот это, к примеру, Алдан, мастер медного цеха.

Он указал на мужчину, говорившего первым.

– Там вот Гиллиам-аптекарь и госпожа Сианна, жена главы мраморной артели. Вот я, уважаемый торговец льном. А ты кто? Ты даже не житель Фалмута!

Собравшиеся, услышавшие в этих словах резонный вопрос, осмелели и даже подступили чуть ближе к кострам.

Хорво вновь сделал жест, и на сей раз солдаты вскинули арбалеты и ощерились пиками. Горожане испуганно застыли, замолчали.

– Я тот, кто не пустит вас через мост, – спокойно, словно детям, пояснил храмовник. – На этом наш разговор завершен.

Он обвел молчаливую толпу взглядом, повернулся к солдату с сержантскими нашивками.

– Если кто-то переступит костры – стреляйте, не задумываясь.

Эти слова вызвали поток ругани и проклятий со стороны делегации, однако никто не осмелился проверять на себе строгость исполнения приказа. Лишь кто-то выкрикнул:

– Хотя бы экзорциста к нам пустите! Чума принесла с собой паразитов!

– Нет, – ответил Хорво прежде, чем Максимилиан успел что-либо сказать.

Взял мальчика за плечи и повел прочь, спрашивая как ни в чем не бывало:

– Ну как ты, дружище, держишься? Слышал, ночка была та еще!

Максимилиан бросил взгляд на удаляющуюся группу горожан, ответил рассеянно:

– Да, было явление темных сил… Вас не затронуло?

– Меня в замке не было, – Хорво стряхнул со своей куртки прилипший мусор. – Сегодня наконец дочистили берег и закрыли могильник. Эх, появись мы тут раньше, я бы мог и город от чумы отстоять.

Максимилиан посмотрел на мужчину снизу вверх, сказал осторожно:

– А тех, кто еще не болен, не спасти? Можно же их сюда позвать…

– Можно, – покачал головой Хорво. – Но чем больше здесь людей, тем больше риск. Кто-то тайком будет бегать к больным родственникам, кто-то решит пограбить дома мертвецов. Моргнуть не успеешь, как чума перекинется через реку, и тогда не спасется уже никто.

– Но ведь нас пустили, – предпринял последнюю попытку Максимилиан. – Тоже рисковали.

– Они не знали того, что знаю я, – мягко пояснил Хорво. – Поэтому нам повезло. А тем, кто остался – нет. Жизнь вообще не справедливая штука, молодой экзорцист. Я думал, ты уже это понял.

Максимилиан это понял, причем давно. Но сей факт его вовсе не устраивал.

– Ладно, хватит об этом, – они дошли до ворот, венефикарий указал на небольшую беседку рядом с пустующим сторожевой постом. – Лучше расскажи, как твои успехи. А то я планирую вечером хорошенько отмыться в купальне и, наконец, выспаться на нормальной кровати. И очень не хочется стать одержимым в какой-либо из этих чудесных моментов.

Он хохотнул собственной шутке, опустился на лавку.

Максимилиан сел напротив, ощущая, как тело наливается тяжестью. Поборов слабость, сказал, глядя на Хорво:

– Я по этому поводу как раз посоветоваться хотел. Вам не приходилось иметь дел с демонами?

Венефикарий хмыкнул.

– В каком смысле?

– Ну, – Максимилиан принялся подбирать слова. – Все указывает на то, что темные сущности в замке – не обычные паразиты. Я так и не смог найти ни источника, ни носителя. Увы, я ограничен в инструментах, но, насколько смог, проверил всех.

– Неужели всех? – с сомнением спросил Хорво.

– Ну, почти, – замялся экзорцист. – Кроме солдат, которые несут службу под стенами, и обитателей приюта, к которым меня не пускают. Но будь это кто-то из них, паразит бы уже проявил себя, они, обычно, не любят скрываться слишком долго.

– Обычно, – выделил храмовник. – Но я тебя понял, мне приходилось иметь дело с одержимыми. Что же до демонов… С чего вдруг ты подумал о них?

Фурадор сухо, без особых подробностей, пересказал историю Цапли. Хорво выслушал, почесал бороду.

– Ох, сколько я таких сказок слышал, – с усмешкой протянул он. – Наверное, столько же, сколько бывал в подобных местах. Некоторые не лишены подоплеки, но совсем не той, о которой мы говорим… Что ж, мой дорогой друг, скажу так. Я не большой специалист по темным созданиям, хотя волею судьбы ловлю нелюдей, призывающих их в наш мир. Тем не менее вот мой тебе совет. Эти твари хитры и опасны, они всегда там, где меньше всего ожидаешь. И выглядят так, что ты никогда на них не подумаешь… Я постараюсь разобраться с делами и помочь тебе.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Максимилиан. – А еще вы не могли бы повлиять как-нибудь на мать-настоятельницу Равену, чтобы она пустила меня проверить зал приюта? Это единственное место в замке, где я не был.

Хорво с сомнением почесал затылок.

– Боюсь, моего обаяния тут будет недостаточно. Ладно, что-нибудь придумаем… Ты какой-то бледный. Ты сегодня вообще спал?

– Немного.

– Иди вон, в сторожку, покемарь пару часов. Без тебя здесь не убудет, а ты без отдыха скоро свалишься… Иди и не спорь! Если что – разбужу.

Максимилиан поворчал для вида, но был благодарен предложению. Отдохнуть пару часов – то, что как раз ему сейчас и нужно! А там, на свежую голову, действительно что-нибудь придумается.

– Мне надо выпить «бессонный» отвар, – торопливо сказал он. – Иначе нельзя…

Однако ни выпить отвар, ни поспать в этот раз Максимилиану не удалось. Невесть откуда появившийся запыхавшийся слуга-мальчишка звонко закричал, махая руками:

– Господин изгонятель! Тама Фрида окочурилась! Хозяин вас требует! Немедля!

В тени коридора шептались слуги, не решаясь приблизиться к раскрытой двери. В кладовой, среди пыльных склянок с темным фонарным маслом и свечных ящиков, черными силуэтами выделялись опирающийся на трость барон Фалько, закутанный в церковную мантию светочей Маркел и пара стражников с алебардами. Перед ними, на холодном каменном полу, навзничь лежала служанка баронессы. Ее руки со скрюченными пальцами застыли в районе груди. Фрида будто до последнего пыталась оторвать, отлепить от себя нечто, убивающее ее.

Когда появился Максимилиан, взгляды присутствующих обратились к нему. Фурадор остановился, склонил голову в знак уважения.

Барон ткнул тростью в сторону мертвой женщины, спросил холодно:

– Что это?

Максимилиан непонимающе поднял на него глаза.

– Служанка баронессы Фрида, господин барон.

– Я вижу, что не свиной окорок. Почему она умерла?

– Я не знаю, господин барон…

Трость с такой силой ударила об пол, что в ушах заболело от жесткого звука.

– Кто должен знать, фурадор? – от голоса хозяина замка по спине пробежал холодок. – Она была одержимой, как и те трое ранее. И также умерла, без причины и внезапно. Так кто должен знать, что происходит? Из вас троих, кого я принял гостем, только Брюн занят делом, а ни от тебя, ни от твоего длинного дружка толку нет! Я начинаю склоняться к словам Эшфолла, что вы – самозванцы, место которых – на костре, а не в гостях!

Максимилиан стоял подавленный и угрюмый, его задели несправедливые слова барона. Но и оправдываться он не собирался. Что толку говорить о своей работе тому, кто ее не видит?

– Что ты молчишь? – рявкнул господин Фалько. – Отвечай, до каких пор это будет происходить в моем доме!

Очередной тычок в сторону трупа.

– Я делаю, что могу…

– Что? Не слышу!

– Я делаю, что могу! – собрав волю в кулак, ответил Максимилиан, вздернув подбородок. – Другого экзорциста у вас всё равно нет!

Стражники брякнули оружием, глаза светочея испуганно округлились. Барон сверлил взглядом, словно хищная птица добычу.

– Дерзок ты не по чину, – с обманчивым спокойствием проговорил он. – С таких я раньше шкуру спускал… Делай свою работу, экзорцист. И помни о последствиях.

Барон вышел, за ним ушли стражники. Как только стихли шаги, светочей зашептал страшным голосом:

– Вы с ума сошли? Вы зачем такое сказали? Нельзя, слышите, нельзя так говорить с такими людьми!

– А зачем он так со мной разговаривает? – насупился Максимилиан, которому усталость притупила осторожность. – Я действительно делаю всё возможное!

– Вы еще слишком молоды, господин Рэкис, – укоризненно покачал головой Маркель. – И не обременены ответственностью и семейным состраданием. Неужели вы не поняли, о ком говорил с вами господин Фалько? Кто находится под угрозой?

Максимилиан только сейчас сообразил, кто следующий под ударом незримой смерти – баронесса, которая пусть не была одержимой, но всё же подверглась иному влиянию.

– Вот то-то и оно, – светочей сложил руки в рукава мантии. – Если это случится, то, поверьте, нам всем не поздоровится.

Это можно было и не говорить, и без того ясно, что станет с теми, кого барон решит обвинить в смерти супруги.

– Мне нужно осмотреть ее, – глухо сказал Максимилиан, склоняясь над телом. – Вы сможете помочь?

– О, нет-нет! – всплеснул руками светочей. – Я уже проверил, что бедняжка не дышит, дальше задерживаться не могу. С мертвецами мне дел иметь ни к чему.

– А направить душу к Свету?

– Это я у себя сделаю, – заверил Маркел, торопливо двигаясь к выходу. – У меня там для того всё есть… Душа несчастной Фриды уже в иных сферах, ей всё равно, откуда именно ей укажут путь к Свету Единому.

Светочей выскочил прочь, его шаги быстро удалились в сторону лестницы.

В коридоре нервно завозились слуги, донесся испуганный голос:

– Господин, можно, мы тоже пойдем? Дел много…

Максимилиан вздрогнул, думая, что остался один, ответил:

– Нужно будет потом отнести ее в мертвецкую. Но чуть позже, когда закончу.

Молчание, потом разочарованное:

– Конечно, господин. Но мы здесь подождем, в коридоре.

Максимилиан кивнул, закрыл дверь. Повернулся к мертвой женщине. Вздохнув, наклонился и снял с уже остывшей Фриды маску. Всмотрелся в сухое, покрытое морщинами лицо служанки.

Что он надеялся найти? Почему уверен, что смерть Фриды имеет отношение ко всей этой истории? Люди смертны, зачастую внезапно, и причин тому множество.

Однако в душе Максимилиан понимал, что недавняя одержимость и смерть служанки – звенья одной цепи. И ему необходимо найти эту связь! Выяснить, куда она ведет!

Стараясь быть отстраненным и беспристрастным, фурадор преодолел волнение и принялся расшнуровывать одежду на женщине. Затем произвел осмотр – настолько возможный, на какой был способен. За исключением родимого пятна на спине ничего необычного не обнаружил.

Но ведь должно же быть что-то! Душа не исходит из тела сама по себе, без болезни, без травмы, без повода! Всё оставляет свои следы, даже потустороннее вмешательство!

Даже влияние демона!

Возможно, таковые следы были на сердце, на печени или в легких. О подобном Максимилиан никогда не слышал, но сейчас не исключал такого. Вот только препарировать он не умел, сама мысль о подобном бросала в дрожь. Да и вряд ли сможет отличить здоровый орган от пораженного. А что скажут слуги, увидев, что чужак потрошит их знакомую?

Однако кое-что он всё же мог сделать. Очень не хотел, но не в его положении отказываться даже от маленького шанса узнать что-то новое.

Он облизнул пересохшие губы, раскрыл сумку. Начал выкладывать ингредиенты для ритуала.

Как говорилось в учении, всё есть сосуд для сущности. Именно так создавались духокамни, так работали ловушки-окалины – изначально пустые и мертвые оболочки наполнялись содержанием, обретая новые свойства или просто являясь местом содержания. Так и человек получал свой Свет при рождении и отпускал его после смерти, являясь лишь временным пристанищем вечного и неделимого. Даже язычники, исходя из того, что успел прочитать Максимилиан, верили в изначальную одухотворенность всего – даже воды и ветра, считая человеческую душу всего лишь одной из множества самостоятельных частиц, обитающих в иных мирах и практически случайно обретающих свою оболочку.

Впрочем, и светлые, и темные, и прочие язычники в один голос твердили, что мертвая пустота – ловушка для живой сущности.

Но даже в пустом доме можно найти следы былого хозяина.

Даже в мертвой оболочке могут быть следы вторжения.

И всё звучало бы достаточно просто – спуститься в Долину Дергалим, найти Лабиринт несчастной Фриды и исследовать его. Если бы не одно «но»: без души Лабиринт не светится, а значит, его почти невозможно найти в многомерной Долине. Чтобы его проявить, нужна живая сущность.

Нужно, чтобы экзорцист вселился в мертвое тело служанки.

Максимилиан привалился к стене. Руки его дрожали.

Подобное являлось отвратительным, омерзительным и порочным. Подобные практики были запрещены Тригмагистратом и проводились лишь в исключительных случаях.

Но разве этот случай не исключительный? И разве есть время на поиск высочайшего дозволения?

Максимилиан достал собранную из кожаных ремешков и птичьих костей фигурку-«проводника», вытащил мел, соль и нож. Воровато оглянулся на дверь, убедившись, что та заперта. Вряд ли слуги, даже ставшие свидетелями обряда, поймут, что происходит, но рисковать он не хотел.

Мысленно воззвав к милости Света, он срезал прядь волос с головы Фриды, намотал ее на фигурку. Начертил пентагему, положил самоцветы и разместил в центре соляного кольца «проводника». Порезал собственный палец и измазал кости кровью. Начал Читку.

Он будто проломил оболочку пустого куриного яйца – провалился так стремительно, что даже испугался. Полетел в серую мглу, ведомый пульсирующей кроваво-красной нитью, что терялась где-то внизу.

На встречу уже кто-то поднимался, кто-то огромный и одутловатый, издающий голодный клекот.

– Отведи меня в Долину, – произнес Максимилиан условную фразу.

Времени оставалось немного, и надо было спешить.

Тварь из иного мира подчинилась не сразу, переливаясь зловеще-багровым. Она будто разглядывала наглого человека, что посмел придти в ее мир и диктовать свои условия. Максимилиан даже на миг засомневался, что крови будет достаточно в оплату услуги. Почему он уверен, что какая-нибудь тварь не захочет большего?

Темное существо притянуло фурадора к себе, оплело кольцами и увлекло за собой, вдоль алой нити.

Долина раскрылась перед ними в своей бесконечной красоте. Но Лабиринта Фриды здесь уже не было, нить тянулась глубже в темные каверны, виднеющиеся в плывущем узоре. Тварь-проводник нырнула в одну из чернильных пропастей, завертелась, протискиваясь сквозь незримую перепонку. И вот вокруг уже иной мир, сумрачное полотно болотного дна, в которое, в окружении мелкой взвеси, погружались покинутые душами Лабиринты.

Максимилиан ощутил недовольство своего временного попутчика. Недовольство и страх перед тем, что обитали здесь. Он и сам ощущал, насколько чужой здесь, как это гниющее пространство отравляет его, как выпивает его свет и тепло.

Нужно спешить!

Нить безошибочно указала направление, и вот, наконец, то, что еще недавно было внутренним Лабиринтом несчастной женщины. Теперь же спальни с перинами, волнистое море молодой кукурузы и уют небольших комнат тонули в мясистой жиже, оседали, оплывали, превращались в равномерную массу. И еще этот холод, сковывающий, неумолимый.

Холод мертвой оболочки.

Было здесь и еще кое-что, чего не было раньше. И это поразило Максимилиана.

Прямо посреди Лабиринта, там, где в прошлый раз скрывалась светлая душа Фриды, зияла яма с рваными краями, а при ближайшем рассмотрении – целый колодец, туннель, глотка, ведущая в голодную и смрадную черноту. Максимилиан даже заглянул внутрь, но так и не увидел дна.

Темная тварь слишком настойчиво потянула его к себе, и фурадор понял, что пора выбираться. Попытался прыгнуть обратно в свое тело, как десятки раз проделывал в Долине, но с ужасом понял, что вязнет, что приходится прилагать усилия, словно всплывая с глубины. Голодное существо накатывало, обвивалось вокруг, да еще и этот холод лишал сил!

Максимилиан ощутил приступ страха. Рванулся изо всех сил, но освободиться не смог.

Что-то хлесткое ударило по Лабиринту, разбивая его на крупную взвесь, разлетающуюся в разные стороны. Удерживающее фурадора существо дернулось, будто его пронзило копьем, хватка ослабла.

Максимилиан не стал тратить время на выяснение произошедшего. Он изловчился, вывернулся и устремился вверх, продираясь сквозь слои иных миров.

Серая мгла разлетелась цветными осколками, те сложились в низкий серый потолок, в желтые мутные бутыли, в трепещущий огонь газовой лампы у двери. Экзорцист торопливо подался вперед, борясь с тошнотой, засыпал дергающуюся фигурку из костей солью и проткнул серебряной иглой. Позволил себе откинуться на стену и перевести дух, утирая пот со лба. Спина привычно болела, но Максимилиан решил не обращать на нее внимания.

Если не брать во внимание его прокол с темной тварью, то что именно он увидел в Лабиринте? Что это за дыра? Душу Фриды сожрали, высосали, будто моллюска из раковины. Ни о чем подобном Максимилиан раньше не слышал, мастер Крюгер не рассказывал. Обычно темные сущности, с которыми имели дело экзорцисты, стремились погасить Свет одержимого, подменить его собой, захватить оболочку. Они если и пожирали душу, то медленно, отравляя, разъедая изнутри. Была, конечно, одна тварь, именуемая «сифоном», которая за пару дней могла выпить Свет, будто молоко, но даже она не была способна разрушить внутренний Лабиринт, проникнув в него сквозь материю Долины.

Но тогда кто?

Впрочем, кое что узнать удалось. Первые три жертвы не пережили одержимости и умерли достаточно быстро – теперь понятно почему. Фрида продержалась несколько дней, при этом не выказывая серьезного беспокойства о собственном состоянии. Почему такая разница? Может в том, что Максимилиан вспугнул тварь, и та не успела завершить свою жуткую трапезу?

Максимилиан еще раз посмотрел на нехитрые амулеты, что висели на шее служанки.

Возможно, здесь ему подскажет декан Мелойра.

Город с высоты балкона одной из замковых башен выглядел далеким и ненастоящим. На пустых улицах черными пятнами растеклась грязь, дома покрылись серыми разводами высохшего плюща, мертвенность домов со слепыми окнами подчеркивали черные кресты на стенах. За угловатыми крышами, на горизонте, виднелся черный излом далекого леса.

– Здесь, по-своему, красиво, – сказала Мелойра, сложив руки на холодном камне перил. – Я здесь нахожу уединение и покой.

Это звучало без укора, но Максимилиану стало неловко от того, что он потревожил пеатриксу.

Найти декана оказалось непростой задачей. Ее видели то тут, то там, но никто конкретно не знал, куда она направилась. Максимилиан даже потревожил старого стража-кассарийца, что настороженным пауком сидел в темноте возле закрытой двери, но не преуспел. Помог случай – проходя по стене, фурадора привлекли птицы, взлетевшие с одной из башен. Решив проверить и там, он наткнулся на небольшой балкон, на котором декан Мелойра задумчиво смотрела вдаль.

– Да, здесь довольно спокойно, – смог ответить Максимилиан.

Всё же бессонница и усталость брали свое, мысли приходилось удерживать, чтобы не растекались, а язык не всегда четко произносил задуманное.

– Вы же не случайно поднялись сюда? – спросила декан, поворачивая к нему лицо.

Экзорцист покачал головой.

– Нет, я искал вас.

Он вкратце пересказал события, которым стал свидетелем, утаив разве что способ своего похода в Долину Дергалим. После того как он закончил, Мелойра какое-то время смотрела в пустоту, задумчиво постукивая пальцами.

– Если всё так, как вы сказали, то мы в большой опасности, – наконец произнесла она. – Какое существо способно на такое?

– Про подобных паразитов я не слышал, – честно признался Максимилиан. – Быть может, демон.

– Демон?

– Да, высшая потусторонняя сущность, создание старых богов. Я мало что про них знаю.

– У меня есть некоторое представление о демонах, – ответила декан.

– Это прекрасно! – воскликнул фурадор. – Откуда?

– Нас обучали защитным практикам. И первое, что я запомнила – против демонов не существует универсального решения. Они сложнее других темных существ, настолько хитры и живучи, что, порой, приходится прибегать к очень радикальным мерам. Известно ли, какой именно демон поселился у нас?

Максимилиан не знал ответ на этот вопрос.

– Как это можно выяснить? – спросил он.

Женщина на миг задумалась, потом сказала неуверенно:

– В силу причин я несколько ограничена в возможностях. Я, конечно, подумаю, покопаюсь.

– На служанке было два защитных амулета – «ловец духов» и «светозаслон». Ни один, ни другой не сработали. Однако амулеты помогли баронессе – по крайней мере, демон так и не смог захватить ее. Вы можете определить, что именно могло его задержать и отпугнуть?

Здесь декан не мешкала.

– Вы, конечно же, понимаете, дорогой Рэкис, что даже «ловца духов» можно собрать по-разному. Один выдержит лишь раз, а другой переживет десяток вторжений. Помимо прочего, я видела на госпоже Иде «изумрудного стража» и «морозную вязь». Это довольно дорогие амулеты, требующие помимо редких материалов еще и ювелирного умения. Но скажите, как возможно, что амулеты на служанке не сработали?

– Как я уже сказал, на нее словно напали изнутри, в тех мирах, где не действует наша защита.

– Такое возможно?

– Увы, некоторые существа, в том числе и паразиты, умеют метить свою добычу и возвращаться к ней, например, во снах, – он вздохнул. – Собственно, поэтому мы прячем свои лица и истинные имена. Госпожа Мелойра, я понимаю, моя просьба прозвучит слишком наивно, но вы можете сделать хотя бы какие-нибудь защитные обереги от демона? Я боюсь, что обычного защитного плетения недостаточно, эта тварь каким-то образом умудряется обходить его.

– Вы думаете, демон обитает здесь, в замке?

– Я в этом уверен.

– В ком-то из… – женщина указала пальцем вниз.

– Я не знаю точно. Возможно. У меня есть кое-какая версия, хочу ее проверить. Вы что-то слышали о местном проклятии?

Пеатрикса удивленно посмотрела на Максимилиана, будто тот внезапно сказал какую-то глупость.

– Нет, не слышала, – сказала она. – Проклятые места, конечно, существуют, но, поверьте, в этом замке точно всё в порядке.

Фурадор кивнул, однако от своей идеи отказываться не подумал.

– Что же до оберегов, – продолжила Мелойра. – То, боюсь, я не смогу быть полезной. Вы ведь решили снабдить ими всех, кто здесь проживает?

– Да, хотелось бы.

– Увы, у меня нет столько нужных ингредиентов, – покачала головой декан. – Однако я смогу собрать простенькие сигнальные браслеты, которые будут предупреждать о том, что рядом потустороннее существо. И, наверное, стоит попросить светочея Маркела провести обряд Светлой Чистоты.

– Да, пожалуй, – согласился Максимилиан.

На том они и распрощались.

Сон выдался тяжелым и рваным. Максимилиану всё время мерещилось чужое присутствие, шепот в голове. Он часто просыпался, вновь проваливался в черноту. От всего этого голову терзала мигрень, глаза еле ворочались, а жжение между лопаток превратилось в постоянную муку.

Когда пришел Цапля, Максимилиан сидел на краю кровати и пытался собрать мысли воедино. Товарищ передал ему кожаный ремешок с двумя нанизанными бусинками из незнакомого синего камня.

– Деканша передала, – сказал он. – Решила не беспокоить. Вот…

Он поднял худую руку, на которой болтался браслет.

– Я уже повязал. Сказала, ежели демон рядом, то камушки стучать будут.

Максимилиан повертел в пальцах нехитрый оберег, положил рядом.

– Ты чего-то не в духе, – заметил Цапля. – Не выспался?

– Всего понемногу, – ответил фурадор, разминая шею. – Уже пора?

– Полночь минула, – Цапля указал на окно. – Скоро нужное время.

Максимилиан всё еще не был уверен, что идея выследить демона ночью в подвале разумна, но отступать было некуда.

– А я еще кое-кого на помощь позвал, – вдруг гордо произнес Цапля. – Так что не бойся.

– На помощь? Кого? Хорво?

– Не, дядя Хорво на другой стороне замка, у них там опять какие-то кострища. Я двух парней из стражи позвал.

– Солдат? – удивление Максимилиана было неприятным. – Людей Эшфолла?

– Да хорошие парни, я тебе честно говорю! Один с окраины Ноиранта, другой из Идрицы. Сами вызвались помочь!

Максимилиан хотел возмутиться, возразить, но вдруг осознал, что у него совсем нет сил препираться с другом. Солдаты – так солдаты. Быть может, действительно смогут быть полезны.

– Ладно, – выдохнул экзорцист. – Идём.

В бледном свете фонаря коридоры ночного замка казались бесконечными и парящими вне времени, словно лабиринты Долины Дергалим. Каменные стены превращались в лестницы, за пыльными окнами колыхалась осязаемая чернота, а шаги звучали слишком громко.

Стражники ждали на спуске в подвал – два молодых парня в простых кожаных масках с прорезями для глаз и с длинными кинжалами на поясах.

– Ну ты где пропадаешь! – выпалил один Цапле. – Мы уж заждались…

Но тут же учтиво кивнул, заметив идущего следом Максимилиана.

– Господин фурадор.

– Свет вам, – поприветствовал их Максимилиан.

– Свет вам, – отозвались солдаты.

– Это – господин Рэкис, – представил Цапля. – Известный экзорцист.

Он осекся, потому что Максимилиан одернул его за рукав.

– Меня зовут Жила, а это – Руст, – первый солдат указал на себя и на своего рыжеволосого товарища. – Готовы, так сказать, оказать содействие в борьбе с темными силами.

– Помочь барону в энтих делах – это мы завсегда наперёд, – косноязычно поддакнул Руст. – Не сумневайтесь, господин экзорсист, ежели надо, мы любого в капусту порубим! Вы, токма, потом скажите за нас словечко, ага? Мол, Жила и Раст – молодцы, по первому зову, так сказать… А с нас причитается, не сумневайтесь!

Теперь ясно, для чего они здесь. Поди, мысленно уже рассовывают благодарность барона по кошелькам.

Как же глупо и наивно!

– Мы просто кое-что проверим, – сказал Максимилиан. – Надеюсь, драться ни с кем не придется.

Солдаты кивнули, но было видно, что они несколько разочарованы.

– Ну, пошли что ли? – суетливо поторопил Цапля. – Делце провернем, да спать.

Наверное, тоже надеялся на высокородную милость. Еще бы – за спасение города от демона можно попросить многое!

Только вот ни Цапля, ни солдаты не понимали, с чем связались.

Что там говорить – Максимилиан и сам этого не знал!

Лестница промелькнула необычно быстро – вот ноги скользят по каменным ступеням, а вот под маску уже забирается сырой подвальный воздух.

– И куды дальше? – без былой бравады спросил Руст.

– Туды, – в тон ему ответил Цапля. – Дальше…

И посмотрел на Максимилиана, передавая слово ему.

А фурадор стоял на пороге и всматривался в темноту. Мысленно перебирал помещения, переходя от холодного склада с подгнивающими овощами до винного погреба, от камер заключения до недолго пустовавшей мертвецкой, в которой теперь лежало тело Фриды.

История о проклятии – конечно же, глупая сказка для детей! Отчего же так страшно сделать первый шаг?

– Я думаю… – заговорил он, но сбился, устыдившись собственного слабого и неуверенного голоса.

Начал заново, громко и четко:

– Мы пересечем весь подвал. Слушайте и смотрите по сторонам. Если что-то заметите, заподозрите неладное – говорите мне. Вот.

Он раздал всем небольшие свертки с солью.

– Если что – бросайте перед собой.

Он показал, как делать, словно проводил границу возле ног.

Сам вытащил толстую серебряную иглу, в другой руке сжал белый самоцвет.

– Склад солонины, – напомнил Цапля. – Там оно… конюха.

Максимилиан кивнул. Товарищ бесстрашно поднял фонарь, перехватил удобнее рогатину и пошел первым. Следом двинулся экзорцист. Солдаты замыкали шествие, придерживая кинжалы.

Под ногами скрипел песок, в фонаре щелкал горящий фитиль. На границе света сновали крысы, недовольно попискивая и обнажая блестящие зубы.

– Я сейчас от страха ветров поддам, – с нервным смешком сказал Жила. – Тут где-то погреб с бухлом, может, наведаемся? Снимем напряжение малость.

– Он заперт, дружище, – откликнулся Цапля. – Думаешь, ты один такой страждущий?

– Это да! Нас таких много. Да, Руст?

– Отож!

– Тихо! – шикнул на развеселившихся спутников Максимилиан. – Вы мешаете!

Жила с деланным рвением закивал, толкнул Руста в бок. Цапля виновато кивнул.

Большинство дверей было заперто на тяжелые висячие замки, но вход в мертвецкую никто ограничивать не стал. Бедной Фриде предстояло провести здесь три дня – древний обычай, обязательный перед погребением. Остальных одержимых, что ранее осматривал экзорцист, здесь уже не было.

Женщина мраморной фигурой белела во мраке, ее черты заострились. Максимилиан просыпал немного соли на ее лоб и руку, провел иглой. Удостоверившись, что и внутреннее чутье молчит, повел группу дальше.

Свыкнувшись с темнотой, не обращая внимания на вполголоса переругивающихся солдат, на мерцание лампы, создающей ложные фигуры на стенах, Максимилиан начал размышлять о том, что же делать после того как они выйдут из подвала? Какие еще зацепки использовать? Здесь ловить нечего, это понятно, а вот где тогда?

– Эй, – тихо окликнул его Цапля. – То самое место.

Они стояли перед очередной дубовой дверью с замком, и только вблизи было видно, что на некоторых досках свежие сколы.

– Подпол, – пояснил товарищ. – Тут он… Того…

Солдаты уставились на ничем не примечательную для них дверь.

– И тута ничего, – зевая, констатировал Руст. – Спать охота.

– А там открыто, – Жила указал пальцем на соседний проем в стене. – Чего там?

Максимилиан тронул пальцем дверь. Обычное дерево, сухие доски. Но что-то зудело в спине, легонько, настойчиво. Экзорцист прислушался, хоть бормотание солдат и сопящий Цапля мешали. Посмотрел на самоцвет, что холодным камнем лежал в ладони. Поскреб дверь иглой.

Ничего. Смутное сомнение, не больше.

– А тут что-то есть, – донесся голос Жилы, ушедшего с маленькой свечой в соседнюю комнату.

– Эй, чего там? – взбодрился Руст.

– Иди, посмотри.

Солдат потопал к товарищу.

– Ну, чего? – доверительно спросил у Максимилиана Цапля. – Чуешь демона?

Максимилиан покачал головой, выпрямился.

– Рыбой воняет – это чую. А демона… Нет.

Что-то большое, бесформенное бросилось на Руста из комнаты! Солдат от страха заголосил, отпрянул и, не устояв на ногах, плюхнулся на землю. Серое нечто накрыло его с головой, принимая форму дергающегося тела.

Следом из комнаты вышел хохочущий Жила, отряхивающий пыль со штанины. Его просто распирало от эмоций, он задирал лицо вверх и хватался за бока.

Блеснула сталь, и появилось взбешенное лицо Руста. Он выбрался из-под «чудовища», оказавшегося большим куском старой дерюги, зарычал, потрясая оружием.

Цапля с Максимилианом в оцепенении смотрели на происходящее. Если здесь и должно произойти смертоубийство, то точно не по вине демона.

– Ой, да ты чего? – сквозь смех вопросил Жила, пятясь и выставляя перед собой руки. – Такая умора! Ты бы себя видел!

– Дурак! Убью!

– Да ну, брось! Смешно же! Сам бы так же сделал, найди первым кучу старого тряпья, – солдат указал себе за спину. – Вонючее, зараза.

Руст, видимо, давно знал повадки своего соратника, хрюкнул под нос, потом разразился тирадой булькающих звуков и заржал, словно конь.

– Да! Смешно! Ты такой… Уууу! А я такой!.. На жопу прямо… Ух!

Жила посмотрел на фурадора с другом.

– Да ладно вам, господин экзорцист. Монстру не нашли, так хоть повеселились!

– Тама есть чего взять-то? – отсмеявшись, спросил Руст. – Чтобы не порожними возвращаться.

– Да хрен его знает, сам посмотри.

Руст ушел в комнату, подсвечивая себе маленькой свечой. Жила вновь повернулся к Максимилиану.

– Вы только не обижайтесь, господин фурадор, но думается мне, что ерундой мы тут занимаемся. Как-то демонов не так ищут.

– А как? – выпятил челюсть Цапля.

– Не знаю… Может, обряд какой совершить надо. Или вот еще говорят, палец самоубийцы на черную душу указывает.

– Да что б ты понимал в этом! – обиделся Цапля. – Я верно говорю, Рэкис?

Максимилиан не ответил, прислушиваясь. Его насторожил тихий цокающий звук, раздающийся из непонятного источника. Словно несколько цикад разом запели свои песни.

– Ой, это чего? – Цапля поднял руку и задрал рукав.

Два камушка дробно стукались друг о друга на тонком кожаном ремешке.

Из комнаты, в которую ушел Руст, раздался хриплый всхлип, будто утопающий в исступлении хватал воздух.

– Назад! – воскликнул Максимилиан, выставляя перед собой засветившийся самоцвет. – Не подходите близко! Не смотрите ему в глаза!

– Руст? – Жила сделал полшага к черному проходу. – Это не смешно, дурак! Выходи!

– Назад! – вторил фурадору Цапля, выставляя вперед рогатину. – Это не он!

– Руст? – Жила не отступил, но на сей раз в его голосе послышалось сомнение.

В ответ донесся долгий вдох, переходящий в сиплый хрип. После наступила тишина, и лишь камни на браслетах щелкали как безумные.

Максимилиан поднял самоцвет повыше, и бледный свет проявил в глубине комнаты лицо Руста.

Оно находилось слишком высоко над землей, а черные прорези маски оказались перевернуты вверх ногами.

Дальше все произошло быстро.

Существо, бывшее Рустом, прыгнуло на фурадора. Ослепительно взорвался самоцвет, обдав всех дождем осколков. Охнул Жила, завопил Цапля. Максимилиан, которого взрыв повалил на землю, ощутил резкую боль в спине, прострелившую до самого затылка. Ничего не видя, он взвыл, перекатился в сторону и ударился плечом о стену. Похожие на стальные крючья пальцы впились ему в шею и вздернули вверх, будто тряпичную куклу. В шее хрустнуло, маска слетела с лица.

В какой-то момент в мельтешении света и цветных пятен Максимилиан смог разглядеть вывернутую маску одержимого, его руки и плечи, рогатину Цапли, которой товарищ бил солдата в голову и спину. Прежде чем кровавая пелена застлала глаза, блеснула сталь и появился Жила, прыгнувший на бывшего сослуживца.

Максимилиан вновь полетел на пол, чудом устоял.

Плевать на маску! Плевать на боль! Это – его работа!

Слова Читки полетели с разбитых губ вместе с каплями крови. Посеченными пальцами вытащил из кисета соль, разметал ее широким веером. Белые гранулы вспыхнули в воздухе, вниз полетели горячие смоляные капли.

Одержимый отпрянул, кожа на его руках вздулась волдырями. Максимилиана обдало ужасным зловонием, от которого желудок прыгнул к горлу. Казалось, зримые миазмы сочились сквозь прорези маски, расходясь волнами.

– Боги! – с отвращением воскликнул Цапля.

– Держи его! – борясь с тошнотой, скомандовал фурадор. – Мне нужно…

Существо, бывшее Рустом, одним движением сорвало со своей руки часть плоти и швырнуло в экзорциста. Захрипело, мотая головой.

Цапля попытался достать одержимого рогатиной, однако тот шутя отмахнулся, ударив в ответ. Цапля вскрикнул, хватаясь за руку, и тут на передний план выскочил Жила, до того пребывавший в испуганном смятении.

– Верни Руста, тварь!

Солдат угрожающе замахал кинжалом. Его бывший друг выставил вперед руку с пятерней, и срезанные пальцы полетели в разные стороны. Вновь зарычал, поражая зловонием, прыгнул на Жилу, и они покатились по полу, нанося друг другу удары.

Экзорцист заспешил следом, лихорадочно соображая, что же делать. Воспользовавшись моментом, вытащил еще один самоцвет, воззвал к Свету. Попытался сосредоточиться, провалиться между мирами, сам не понимая, сможет ли помочь Русту с той стороны.

Его будто молнией поразило, заставив выгнуться дугой и заорать что есть мочи. Ввинчивающий в спину бур, казалось, наматывал кожу, мясо и кости. Самоцвет в руке даже не вспыхнул, а просто рассыпался старой гнилушкой. Свет померк, и на всех обрушилась холодная тьма, прихлопывая присутствующих, словно огромная рука мотыльков.

Сколько они лежали, одним богам известно. Время перестало существовать, остались лишь тяжелое дыхание, жесткий пол под щекой и плавающее пятнышко укатившегося фонаря.

– Эй, – хрипло и страшно прошептал откуда-то Цапля. – Есть кто живой?

Максимилиан с трудом поднял голову, попытался разглядеть хоть что-то. Губами, похожими на две пульсирующие гусеницы, прошептал:

– Я… жив…

– Хорошо, – удовлетворенно сказал Цапля. – Этот ублюдок мне руку сломал…

Картина боя открылась не сразу. Пока друзья поднимались, пока на ощупь пытались отыскать дорогу, пока несли обратно фонарь. Цапля всё время постанывал, охал и шипел сквозь зубы. Максимилиан ощущал себя прошедшим мясорубку, ноги подкашивались, а тело била крупная дрожь.

– Вот они, – сказал Цапля, приподнимая фонарь. – Оба тут.

Солдаты так и не расцепились до самой смерти, и сразу было трудно понять, кто из них кто. Оба изрублены, искромсаны, словно попеременно наносили друг другу страшные удары кинжалами. Цапля посыпал солью разорванную плоть Руста. Результата не было – кто бы ни сидел в остывающем теле ранее, сейчас уже находился в другом месте.

А он, Максимилиан Авигнис, смеющий именовать себя экзорцистом, вновь ничего не смог с этим поделать.

Барон слушал рассказ молча и с какой-то странной, безразличной отстранённостью, лишь время от времени накалывая на вилку кусок холодной говядины и отправляя его в рот. У него уже который день был плохой аппетит.

Молчала и мать-настоятельница, молитвенно сложив руки на столе. Сидевший через стул от неё капитан Эшфолл беззастенчиво фыркал и хмыкал, выказывая своё недовольство. Хорво, расположившийся по левую руку от Максимилиана, наблюдал за командиром отряда повстанцев поверх кружки, из которой неторопливо потягивал густой эль.

– Демон вновь ускользнул? – спросил барон странно растягивая слова.

Максимилиан лишь кивнул в ответ.

– Но ведь ты понял, как поймать его?

На этот вопрос было страшно отвечать, но еще страшнее было промолчать.

– Я продвинулся в своем изыскании, – уклончиво ответил экзорцист. – Наша версия подтвердилась, и мы смогли обнаружить место, откуда сущность проникает в наш мир.

– Это место – мои подвалы? – не глядя на него спросил господин Фалько. – Почему?

– Возможно, фамильное проклятие, – сказал Максимилиан, понимая, как глупо это звучит.

Мать-настоятельница не сдержала удивленного смешка, барон спросил раздраженно:

– Что ты несешь? Какое проклятие?

Максимилиан мысленно передал привет Цапле, попытался объясниться:

– Я вынужден проверять все слухи, господин барон. И вот… Получилось.

– Получилось, – скептически повторил барон. – Но почему в подвале?

– Пока не знаю. Сегодня постараюсь разобраться.

– Я всё равно не вижу связи. При чем тут подвал, если мою жену демон застал в нашей спальне?

На этот вопрос у экзорциста тоже не было ответа.

– Демон обладает могучими силами, его способности мне неведомы, – произнес Максимилиан. – Возможно, он смог дотянуться из подвала. Но, видимо, сил не хватило на большее.

– Почему-то на госпожу Маковую сил ему хватило, – вдруг сказала мать-настоятельница. – Ведь одержимость настигла ее во флигеле, под крышей. Потому что в подвал она точно не спускалась.

Максимилиан промолчал. Он никак не мог объяснить этот факт.

– Этот сопляк сам не понимает, что говорит и делает, – кивнул в сторону Максимилиана Эшфолл. – Пока он корчит из себя экзорциста, тварь перещелкает нас по одному. Господин барон, радея за вашу жизнь и жизнь вашей драгоценной супруги, я вновь прошу вас принять правильное решение, покинуть этот обреченный город и уехать к вашему брату барону Вигго! Конечно же, на время, пока всё не уляжется!

Хозяин замка склонил голову на бок и посмотрел на капитана.

– Не знай я вас дольше, господин Эшфолл, решил бы, что вы празднуете труса. Также мне известно, что вы тяготитесь той ролью, что вам назначили. Но, видят боги, если вы еще раз предложите мне подобное, я прикажу высечь вас на конюшне как распутную девку. Запомните, никто и ничто не прогонит меня с земель моих предков – я не вшивая крыса, господин капитан, не «отцы города», сбежавшие, только почуяв опасность! Коль суждено мне умереть в этих стенах – так тому и быть. И моя супруга в том беззаветно мне верна. А пока что, не считая этой странной ситуации, мы вполне неплохо выдерживаем осаду. Верно же, господин Брюн?

Хорво учтиво поклонился, насмешливо поглядывая на Эшфолла.

– А что прикажете делать мне с моими подопечными, господин капитан? – подхватила мать-настоятельница. – Мы ведь не сможем остаться здесь без покровителя и без охраны? Предложите совершить поход с детьми сквозь моровые земли? И куда? Кто еще согласится приютить столько ртов? Или, быть может, вы лично проводите нас до Стоунгарда?

На капитана было страшно смотреть. Казалось, свет его ярости просачивается сквозь маску, окрашивая мундир, сжатые кулаки и стол алым. Будь он поставленным на огонь котлом, то крышка давно бы уже свалилась от бурлящего содержимого.

Максимилиану сравнение показалось забавным, хоть и очень неуместным. Предводитель отряда бунтовщиков ему откровенно не нравился, к тому же он был рад, что фокус внимания перешел с него на Эшфолла.

Капитан медленно поднялся из-за стола, с напряженным спокойствием отчеканил:

– Мне необходимо проверить посты.

Нарочито вежливо кивнул присутствующим и удалился, широко шагая через зал к выходу.

– Мальчишка, – проговорил барон, когда дверь за Эшфоллом закрылась. – Горячий и глупый. Как я когда-то.

Он сделал большой глоток из бокала, неожиданно спросил:

– То есть, господин экзорцист, вы почти решили проблему с этим демоном?

Максимилиан вздрогнул. Ответить сейчас «не знаю» или «нет» было бы верхом безрассудства.

Барон внезапно ударил кулаком с зажатым в нем бокалом о стол, отчего тот разлетелся на куски, взвизгнул:

– Избавьте мой дом от паразитов! Избавьте! Пока они не забрались вам в головы!

Он замолк, сжимая в кулаке ножку бокала, и кровь из порезов мешалась с разлитым вином.

В наступившей тишине Максимилиан сказал деревянным голосом:

– Позвольте мне продолжить свою работу, господин барон?

– Позволяю, – настроение барона вновь претерпело стремительное изменение, он снова стал спокойным.

Пока фурадор шел на выход, услышал начало нового разговора, начатого хозяином замка:

– Так когда прибудут ваши люди, господин Брюн?

Максимилиан смотрел на свое расплывчатое отражение в тазу и не узнавал. Последняя встреча с демоном превратила его лицо в разбитую маску, рубашка и куртка задубела от засохшей крови. Тело и голова разваливались от каждого движения, а про боль в спине и шее лучше даже не вспоминать. Впрочем, он жив, в отличие от несчастных солдат. И даже ничего не сломал – в отличие от Цапли, которому пришлось накладывать тугие повязки на руку и колено. Должно быть, сам Свет Единый желает, чтобы Максимилиан довел дело до конца.

Только знать бы как?

Он зачерпнул теплой воды и погрузил лицо в ладони. Повторил еще раз, пробегая пальцами по саднящим скулам и разбитым губам.

Прав, прав капитан Эшфолл – он такой бесполезный, такой самонадеянный, такой глупый в своих тщетных попытках доказать собственную состоятельность. От его изысканий лишь беды и гибель людей, пусть и добровольцев. Может, поддаться слабости, дать Цапле уговорить себя на побег? Всё одно – позор, так хотя бы в лицо об этом никто не скажет.

Не скажут. Зато между собой уяснят. И даже не барон, не мать-настоятельница – а Хорво, капитан Равс, пеатрикса Мелойра, Селеста.

Рано или поздно – Шарлотта.

А, главное, он сам до конца дней будет знать, что поступил как трус. И, как последний из семьи, этой позорной печатью навсегда покроет фамилию.

Нет уж. Пока он дышит, пока способен мыслить, будет бороться. Пусть бесполезно и самонадеянно – уж как умеет. Иного выхода для него нет.

Новая маска приятно холодила лицо и пахла обработанной кожей вперемешку с вложенными внутрь горькими травами. Завязывая ремешки на затылке, фурадор подумал: сколько темных тварей знают его в лицо, знают его имя? В какой момент личина перестанет иметь значение? То и дело появлялись истории о людях, которые не проснулись или проснулись, но оказывались безумными, одержимыми, иными. Через сколько десятков темных тварей и демонов наступит его черед? А он наступит, бессонная настойка далеко не безупречна.

Подумав так, Максимилиан прислушался к себе. Страха не было, только сожаление.

Как, должно быть, чудесно жить в мире, где не нужно скрывать лица, где неведомые твари не вьются в тенях, и где сон – всего лишь сон, сладкий и глубокий.

Нет, такого он представить не мог. Всё, на что был способен – постараться сделать чуть лучше свой собственный мир.

Итак, что дальше? Можно еще раз осмотреть подвал, но смущало отсутствие разломов или гнезд, из которого появился демон. Каким бы могущественным он ни был, он не мог просто появиться из воздуха. Даже чтобы захватить сознание несчастного Руста, он должен был быть рядом.

Как если бы уже находился в той комнате, куда они пришли.

Эта мысль зацепила Максимилиана. Пусть он ничего не знал о демонах, и, даже если ошибался, он обязан это проверить!

Повесив сумку на плечо, он вышел в коридор и спустился вниз. Ощущая бегущий по шее холодок, проделал заново весь ночной путь. Замедлил шаг, когда в свет лампы попалась перекопанная земля, россыпь черных пятен и темный провал дверного проема в стене.

Прислушавшись, Максимилиан вытащил из ножен кинжал. Вряд ли оружие могло противостоять демоническим силам, но так фурадор чувствовал себя увереннее. Шагнул внутрь, поднимая фонарь.

Он заходил сюда во время прошлых спусков, и не замечал ничего необычного. Это был какой-то длинный погреб со сложенными прямо на полу старыми мешками. К затхлому запаху примешивался душный запах пыли. В дальнем углу виднелась небольшая серая куча, над ней – узкое продолговатое окошко с откинутой решетчатой дверцей.

Максимилиан приблизился. Куча оказалась раскрытым мешком, до четверти заполненным грязью, перьями, птичьими скелетиками и высохшими крысиными тушками. Рядом лежали небольшая деревянная лопатка и облезлый веник. Из узкого окошка ощутимо тянуло сквозняком, доносился вибрирующий гул.

Воздуховод, тянущийся через все этажи замка! Слишком узкий для человека, но вполне пригодный для какой-нибудь аморфной сущности. Вон, и чугунная заслонка как раз открыта!

Максимилиан даже потер ладони от возбуждения. Лезвием кинжала начал чертить прямо на стене этажи замка, холодея от близости разгадки.

Вот подвал, вот на втором этаже личные покои барона и баронессы, вот, выше, должна быть мансарда, где проживала госпожа Маковая.

А что здесь, на первом этаже?

Вспоминать пришлось недолго.

Малый зал, а ныне – пристанище послушниц валонийского приюта.

Что-то привлекло его внимание, нечто, лежащее в глубине воздуховода. Привстав на цыпочки, фурадор при помощи веника подвинул вещицу ближе. Потянул.

Его взору предстал неширокий тканевый пояс, расшитый самоцветным бисером и заляпанный восковыми разводами от ритуальных свечей.

Время остановилось, а сердце, наоборот, забилось чаще и сильнее.

Этот пояс Максимилиану был знаком. Неброский пояс от коричневого балахона.

Точно такой носила декан Мелойра.

Максимилиан чуть не падал, спеша найти Хорво. Он был ошеломлен, ему не терпелось поделиться своим открытием с кем-то более опытным.

С кем-то, кто скажет, что делать дальше!

Подумать только – демон всё это время сидел в той, на кого никто бы никогда не подумал! Декан могла перемещаться везде без какого-либо подозрения, могла оставлять бреши в своем защитном плетении, могла всё видеть и всё планировать. Несколько смущало, что она же дала сигнальные амулеты, предупреждающие о наличии демона, но кто мог знать, как именно они работают, кроме нее? И почему одержимости происходили в пределах определенной территории, тоже вопрос.

Говоря по совести, декан нравилась Максимилиану, ему было неприятно думать о ее причастности к этой истории. Однако, как говорил Хорво, демоны – существа хитрые, и подобная симпатия могла быть частью уловки. В любом случае, противоречия слишком довлели над экзорцистом, он боялся самостоятельно принимать какие-либо решения.

О приближении к месту нахождения Хорво стало известно загодя. Первый же встреченный солдат безошибочно указал в сторону западного тракта, а вместе с запахом дыма ветер принес многоголосые крики.

Спустившись с холма, на котором стоял замок, Максимилиан остановился перед старым рвом, через который был перекинут широкий деревянный мост. Дорога по ту сторону уходила сквозь старую сторожевую башню и скромные крестьянские постройки к далеким полям, что раскинулись до самого леса.

Хорво стоял на мосту в сопровождении пары копейщиков – привычная картина. Не менее привычной она виделась и на другом берегу – группка просящих в разношерстных одеждах опасливо толпилась поодаль, дальше, вдоль рва, темнели успевшие зарасти травой трупы менее удачливых нарушителей.

Выделялось лишь одно – перед горожанами на коленях стоял перепуганный светочей Маркел, и какой-то сгорбленный человек держал его за волосы. На церковнике был надет неброский походный плащ, из-под которого выглядывала светло-золотистая ряса, рядом, в грязи, валялся набитый вещевой мешок. Вид Маркела исключал его случайное нахождение здесь.

– Бежать хотел, – прокомментировал один из солдат, когда Максимилиан оказался рядом. – Только недалеко свою тушку унёс.

– Бежать? – переспросил фурадор. – Куда?

– Кто его знает, куда они все бегут, – пожал плечами солдат. – Вопрос – добегают ли?

– Господин Рэкис! – Хорво заметил подошедшего фурадора. – Зачем вы здесь?

– Я…

– Эй, мы не договорили! – воскликнул человек, держащий за волосы Маркеля. – Либо неси припасы, либо я ему горло вскрою!

Хорво раздосадованно вздохнул, пояснил Максимилиану:

– Ну, никто не может без моего внимания. Как же это утомляет.

Он повернулся к горожанам и крикнул в ответ:

– Когда вы уже поймете, что не в том положении, чтобы ставить условия. Хотите разозлить господина Фалько? Давайте. Только не видать вам и того, что сейчас дают. Будете сено прошлогоднее жрать и мертвечиной перебиваться. А господина светочея можете себе оставить. Он выбор сделал, да и после того как вы его облапали, в замок ему ходу нет. Нам с ребятами эта чумная крыса тут не нужна, верно?

Маркел завопил, замахал руками. Солдаты издевательски рассмеялись, кто-то поддакнул:

– Верно, господин Брюн! Не нужон он нам!

Было видно, что им нравился Хорво, его методы. Все его приказы они выполняли беспрекословно.

Интересно, как на это реагировал капитан Эшфолл?

Маркел вопил, пока его беззастенчиво раздевали, выгребая всё ценное. Вопил и рыдал, когда потрошили рюкзак. Голый и жалкий, полз к мосту, но, наткнувшись на опасный блеск копий, остался лежать в грязи, вздрагивая всем телом.

– Не жалей, – Хорво взял парня за плечо и повел прочь. – У каждого свой истинный облик, и этот – его.

– Но вы же можете проверить, болен ли он? – попытался заступиться Максимилиан. – Он ведь не сделал ничего плохого! И он нужен баронессе!

– В том и дело, что он к ней вхож. А я не лекарь, не могу давать гарантии.

– Но так тоже нельзя! – уперся фурадор. – Мы просто бросили его умирать!

– Все умрут, – улыбнулся Хорво. – Не всегда выбирая, как именно… И мне понравилось, что ты сказал «мы». Это значит, что ты понимаешь свое место и свою ответственность.

– Понимаю. И прошу спасти светочея Маркела! Пусть он и слаб духом, но не заслуживает такой участи!

Хорво усмехнулся, выпрямился, растирая поясницу. Поднял взгляд к небесам, будто взывая к высшим силам.

– Запомни, мой юный друг, жалость – обманчивое чувство, оно заставляет видеть то, чего нет. Жалость не делает сильного сильнее, но позволяет слабому оставаться слабым.

Он указал на трясущееся тело свернувшегося в рыдании Маркела.

– У него были место и ответственность, но он смалодушничал. Если сейчас не усвоит урок, когда-нибудь это повторится. Знаешь почему? Потому что он будет ожидать жалости к себе, вновь надеясь на прощение.

– Пусть, – упрямо ответил Максимилиан. – Но так нельзя! Жалость, быть может, не делает слабых сильнее и, вообще, обманчива… Но как можно без нее? Как без нее сохранить Свет в душе?

Хорво опустил взгляд на своего собеседника, какое-то время изучал смущенного фурадора, потом цокнул зубом, воскликнул:

– Эх, святая простота! Ладно, уговорил.

Он махнул рукой солдату с сержантской лентой, приказал:

– Заберите светочея и заприте в лодочном сарае. Да аккуратнее, руками не трогайте! Посмотрим за ним пару дней. И вещи какие-нибудь дайте, а то околеет. Ночи уже холодны.

Повернулся к Максимилиану:

– Ну, доволен?

Экзорцист кивнул, у него и правда легче стало на душе.

– У меня к вам еще одно дело, важное, – сказал он.

– То-то думаю, каким ветром нашего духолова сюда занесло, – рассмеялся Хорво, но, ощутив состояние Максимилиана, стал серьезен. – Что случилось?

– Мне кажется, я нашел носителя демона.

Рассказ вышел недолгим, больше времени фурадор потратил на предположения и сомнения.

Хорво слушал внимательно, поглаживая перстень на пальце. Наконец кивнул:

– Ты всё правильно сделал, молодец. По поводу пояса – уверен, что он принадлежит декану Мелойре?

– Видел похожий только на ней, – Максимилиан пожал плечами. – Опять же, свечной воск, она вся в нем перепачкана.

– Мог он случайно оказаться в подвале или воздуховоде?

– Не знаю. Наверное.

– Хорошо, – венефикарий расчесал пятерней бороду. – Дальше мне уже более привычная работа, дознаемся, что к чему. Жаль, времени мало, придется поспешить.

– Что теперь будет с деканом? – Максимилиан вдруг начал переживать. – Я ведь могу ошибаться, и она ни при чем!

– Не бойся, – успокоил его Хорво. – Если она ни при чем – ей ничего не угрожает.

– Как… Как вы это сделаете?

Мужчина рассмеялся.

– Для служителя Ордена Фурадор ты слишком милосерден. Но не бойся, пытать я ее не собираюсь. У меня достаточно иных методов узнать правду. Если же демон сидит в ней, то… Что ж, тут ничего обещать не могу.

Максимилиан кивнул, задумался. Сказал:

– Я бы хотел участвовать в беседе. Моя помощь может вам пригодиться.

– Как пожелаешь, – не стал спорить Хорво. – О, кажется, это по твою душу.

Максимилиан обернулся.

Перепрыгивая камни, к ним бежал мальчишка-посыльный. Заметив, что его увидели, заорал издалека:

– Мастер изгонятель! Быстрее идемте! Тама опять началось!

– Кто? – задал вопрос разом помрачневший экзорцист.

– Кандик-кривоглазый, полотер. Он тама на народ бросается!

– Беги, – указал Хорво. – Я всё сделаю как надо. Ты сейчас в другом месте нужнее.

И Максимилиан побежал, прихрамывая и хватаясь за бока.

Первым был Кандик-полотер, кучерявый мальчишка с тощими грязными руками, что ящерицей ползал по стенам, а за ним из распоротого живота тащились сизые внутренности. К приходу Максимилиана он успел убить своего товарища и оторвать пальцы прибежавшему на крики стражнику. С ним долго не удавалось справиться, до того был ловок и изворотлив, а от его криков мутнело сознание и гасли фонари. Увы, спасти парня не удалось – в какой-то момент он просто выпрыгнул в окно и долго скатывался по склону, прыгая по камням. Когда до тела добрался Максимилиан, мальчишка был мертв, а его душа сожрана еще ранее, осталась лишь дыра в нехитром Лабиринте.

Осмыслить произошедшее фурадору не дали – уже через час за ним снова пришли. На сей раз что-то странное творилось в овчарне. Худые, блеющие овцы и бараны бились о стены, рвали друг друга, словно бешеные псы. Наверное, здесь помог бы светочей с силой молитвы, но таковой сидел в старом сарае, и взывать к Свету Единому пришлось Максимилиану. Голова уже гудела от событий, и слова путались, однако он справился. Посоветовал скотникам увести животных в другое место.

Вечером того же дня мясник задушил девчонку, сливающую помои. Когда его схватили, плакал и молился, что ему нашептали голоса, и что девчонка превращалась в ужасное чудовище и вела себя странно.

На шепот и видения жаловались и другие слуги. Один и вовсе обмолвился, что с каждым днем работников всё меньше – они под разными предлогами старались избежать появлений в замке. Зато те, кому приходится работать ночами, потом видят кошмары, а наяву – странные тени, движения воздуха, ощущают взгляды в спину.

Казалось, демон обживался в стенах старого замка, натягивал их на себя, будто новую плоть, пропитывал собственным ядом. Если все рассказы о проклятии ранее казались надуманными, то вскоре это могло стать реальностью.

Ночью, когда Максимилиан пытался хоть немного отдохнуть, темная тварь вновь дала о себе знать – сразу трое человек оказались под ее властью. Никогда ранее фурадор не проводил сразу три обряда изгнания подряд, и к утру просто валился с ног.

Демон словно специально изводил его, и это, наверное, что-то должно было значить. Впрочем, также тварь изводила и всех остальных, потому было бы самонадеянно мыслить об исключительности.

Единственное, что мог сделать в этой ситуации Максимилиан – посоветовать всем покинуть замок, пока тот точно не будет очищен. Увы, кто бы стал его слушать. Он помнил, как отреагировал на подобное предложение Эшфолла барон.

А потом демон настиг мать-настоятельницу.

Максимилиан, толком не спавший уже несколько дней, перепутавший день с ночью, поддерживаемый лишь травяными настоями да трепом Цапли, перебирал свои припасы, пытаясь сосчитать, надолго ли их хватит. В дверь постучались, и на пороге появился Хорво. Переступив соляную линию на полу и коснувшись серебряной иглы над притолокой, сказал:

– Пойдем, экзорцист. Ты снова нужен.

Мать-настоятельница стояла возле колодца, с которого был убран закрывающий его щит. С тех пор как замок превратился в осажденный, возле него постоянно несли службу два стражника, разрешая набирать воду лишь определенному кругу лиц. Само собой, протектор Равена в него входила, но сейчас она стояла под угрозой двух солдат, у ног валялось пустое деревянное ведро.

Вокруг уже появились зеваки, но близко подходить не решались, наблюдали из проулков и из-за кустов.

– Вот и вы, фурадор, – мать-настоятельница увидела приближающегося Максимилиана. – Объясните этим болванам, что со мной всё в порядке!

Она была в бешенстве, но держалась, лишь четки подрагивали в ее руках.

И камушки на амулете декана дробно стучали.

– Доложите! – приказал Хорво.

Один из солдат, напряженно сжимающий копье, надсадно воскликнул:

– Амулет стучать начал! Она – демон!

– У меня тоже! – второй солдат поднял руку.

– Да как вы смеете? – возмутилась протектор. – Вы сами себя слышите?

Максимилиан подошел ближе, в спине словно ёж шевельнулся. Перед глазами поплыло.

– Осторожно! – подскочивший Цапля схватил его за локоть. – Тебе плохо?

Экзорцист пропустил вопрос, полез за самоцветом.

– Ее нужно проверить, – вполголоса сказал Хорво.

– Или их всех, – Максимилиан вытащил белый камень, один из последних, чуть не уронил.

Достал мешочек с солью.

– После я потребую сатисфакцию, – предупредила Равена. – Барон с вас шкуру спустит.

– Нам тоже ситуация не доставляет удовольствия! – крикнул ей Хорво. – Сейчас во всем разберемся и разойдемся по домам!

– Я направлю ноту в ваш Орден, господин Брюн! – пригрозила протектор. – У меня влиятельные друзья!

– Как пожелаете, – Хорво больше не отвлекался на женщину.

Он похлопал Максимилиана по плечу, сказал:

– Действуй.

После показал перстень с дымчатым красным самоцветом в оправе, добавил:

– Не бойся, я прикрою.

Наверное, пару дней назад Максимилиан испытал бы неловкость, даже некий страх, собираясь применять свои умения на матери-настоятельнице. Слишком сильным был трепет перед этой дамой, слишком малым он считал себя в церковной иерархии.

Но сейчас фурадор был так опустошен, что из чувств остались лишь усталость и боль, остальное испарилось, как мечты о хорошей спокойной жизни.

– Госпожа протектор, – он подошел к гордо стоящей женщине. – Прошу, возьмите соль в ладонь.

– Дурак, – брезгливо откликнулась она. – На мне оберегов больше, чем на вас вместе взятых!

Это было правда, на груди у матери-настоятельницы висело множество амулетов и брошей, руки украшали браслеты, на пальцах поблескивали кольца с разноцветными камнями. Максимилиан даже прикинуть не мог, сколько это богатство стоило, однако отступать был не намерен.

– Тогда вам нечего бояться, – он протянул открытый мешочек с солью.

– Ты даже не понимаешь, что делаешь, – фыркнула женщина. – Тобой управляют как маленьким. А ты уверен в тех, с кем пришел? Может, амулеты сработали не на меня?

Максимилиан замешкался. Покосился на Цаплю и Хорво.

Ему стало нехорошо.

– Вот-вот, – усмехнулась госпожа Равена. – Давай, сыпь, что принес.

Соль перетекла из мешочка в ее раскрытую ладонь, провалилась между морщинами.

Равена сжала руку в кулак.

– Доволен?

Максимилиан машинально кивнул. Выждал, ожидая эффекта.

Ничего.

Неужели она права?

Повернулся к солдатам, деревянным голосом сказал:

– Теперь вы, господа.

Камушки на амулете стучали, это раздражало! Свет Единый, да демон может сидеть вообще в ком угодно из присутствующих!

И почему здесь, на улице? Он раньше не покидал стен замка!

Ближайший стражник, чьи глаза настороженно поблескивали над повязкой, перехватил копье, протянул ладонь к экзорцисту.

Кто-то или что-то внутри Максимилиана дернуло его голову в сторону, так, чтобы он краем глаза увидел фигуру госпожи Равены. Под ее балахоном, в районе живота, что-то шевельнулось.

– Ложись! – заорал Хорво.

Камень на его перстне пульсировал, и он выбросил руку вперед.

Нестерпимый жар прошелся над Максимилианом, который безропотно упал в холодную грязь. Завизжал солдат, потрясая обваренной рукой, заорали люди вокруг.

Мать-настоятельница, у которой из-под одежды валил пар, а кожа на шее и руках бурлила от ожогов, ни проронив ни звука, прыгнула на поленницу, оттуда на крышу сарая и понеслась вверх, по стене замка.

– Вставай! – крикнул Хорво, силой подхватывая Максимилиана. – За ней!

Однако гнаться не пришлось. Госпожа Равена взобралась на крышу, скользя по черепице, достигла ряда каминных труб и начала головой вперед протискиваться в одну из них. Труба была слишком узкой для женщины, но она буквально ввинчивалась внутрь, было слышно, как трещат кости. Подол бесстыдно задрался, а теперь к небесам торчали ноги в белых шароварах, они дергались из стороны в сторону. Когда тело несчастной залезло в трубу более чем наполовину, она вдруг замерла, застыла на несколько мгновений. И только теперь раздался приглушенный, отчаянный, полный боли и ужаса женский крик. Мать-настоятельница теперь пыталась выбраться назад, но это было невозможно.

Максимилиану стало худо, и он еле успел поднять маску, как его стошнило. Не от увиденного – голова кружилась, зрение то и дело плыло и путало цвета.

Верный Цапля оказался рядом, помог подняться. Хорво, который все это время не спускал глаз с крыши, скомандовал:

– Запомните трубу, в которую она залезла! И быстрее за мной!

Но «быстрее» не получилось – ноги не держали фурадора, его прошиб холодный пот. В сопровождении товарища он добрел до своей комнаты и упал на кровать. Цапля принес «бессонный» отвар, приговаривал:

– Поспи! Тебе отдыхать нужно! А то выглядишь хуже мертвяка!

Максимилиан уже не слышал – его поглотило черное беспамятство.

Мать-настоятельницу вытаскивали несколько часов, и к тому моменту, как на крышу забрались слуги и разбили часть трубы, женщина была уже мертва.

Об этом рассказал Цапля, когда Максимилиан с трудом вернулся в реальность. Поспать толком так и не получилось, он то и дело выныривал из липкого ужаса, пялясь в темный потолок и не понимая, где находится. В какой-то момент вроде получилось забыться на длительное время, но, проснувшись, отдыха экзорцист не ощутил.

Зашел Хорво, принес красного вина. Сказал Максимилиану, чтобы тот не вставал с кровати, но фурадор поправил маску и сел, борясь с головокружением.

– Что-то ты совсем неважно выглядишь, – сочувственно сказал венефикарий. – Нужно будет показать тебя кое-кому. Пока – вот, для крови полезно.

Он поставил кувшин с вином на стол, сел на табурет.

– Что это было? – хрипло спросил Максимилиан. – Она не вела себя как одержимая.

– Я видел подобное, – сказал Хорво. – Когда люди добровольно сотрудничали с темными созданиями, и те брали контроль над их телами.

Максимилиан опешил, переспросил:

– Добровольно? То есть, мать-настоятельница и демон?..

– Я не могу утверждать, – развел руками Хорво. – И, увы, спросить теперь не у кого.

– Но даже если мать-настоятельница поддалась влиянию темных сил, почему не сработали ее защитные амулеты?

– А вот это хороший вопрос. Своевременный, – мужчина вытащил из-за пояса небольшой самоцвет с желтыми прожилками. – Знаешь, что это?

Максимилиан взял камушек, посмотрел на свет.

– Напоминает «могильный хальцедон», – предположил он. – Паразиты принимают человека за своего и не атакуют.

– Хорошая штука, – кивнул Хорво. – Дорогая. Если настоящая. А это – мимик. Подделка.

Он взял камень и подкинул в ладони.

– У меня таких много. Знаешь откуда?

– Из амулетов госпожи Равены? – загадки Хорво становились очевидными.

– Именно. А знаешь, кто их для нее делал?

Максимилиан знал, точнее, уже догадался.

– Я могу поговорить с ней? – спросил он.

– Почему нет? – пожал плечами Хорво. – Можешь составить мне компанию.

– Она всё еще под охраной? – удивился Максимилиан. – Но ведь теперь известно, что она – не демон!

Венефикарий покачал в воздухе пальцем.

– В подобных делах спешка не нужна. А я пока еще не всё выяснил. Сбежать она, конечно, не сбежит, но мне проще держать ее под рукой. К тому же, – он вновь повертел камушек. – Ты считаешь, этого недостаточно для костра?

Максимилиан вздрогнул.

– Уверен, у декана будет этому объяснение!

– Конечно будет, – усмехнулся Хорво. – Даже не сомневаюсь. Готов предсказать, что какая-нибудь личная история.

Максимилиан слез с кровати, опираясь о подоконник, встал. Вроде бы не падал, хотя в голове шумело.

– Может, отдохнешь? – предложил Хорво. – Еще расшибешься, чего доброго. А нам теперь без экзорциста никак нельзя.

Он сказал это без сарказма, без снисхождения, и потому Максимилиан собрал волю в кулак, одернул одежду, упрямо ответил:

– Я в порядке, спасибо. Я хочу поговорить с деканом.

– Сумку брать? – спросил Цапля, тыкая в заметно похудевшую торбу экзорциста.

– Возьми, – кивнул Максимилиан.

И добавил уже для Хорво:

– А вот мне она дала настоящие самоцветы.

– Это чудесно, – не стал оспаривать храмовник. – Иначе ее голова уже торчала бы на стене.

Декан стояла возле убранного решеткой окна, и ее профиль четко вырисовывался на фоне серого неба. Когда хлопнула дверь, она повернулась, качнув тонким шелком вуали.

– Это мы, – прокомментировал Хорво, жестом отпуская стражника. – Не помешали?

– Свет вам, госпожа Мелойра, – учтиво поклонился Максимилиан. – С вами хорошо обращались?

Хорво не то хмыкнул, не то крякнул, опускаясь на стул. Цапля остался стоять у двери, баюкая руку на перевязи.

– Мне всякое обращение привычно, – ответила декан. – Свет и вам, мастер-экзорцист.

– Я бы хотел… – начал Максимилиан, но Хорво его перебил.

– Уже слышали? – мужчина указал в окно. – Ваша госпожа исполнила прелюбопытный кульбит. Да не одна, а в компании.

– Слышала, – декан осталась стоять, такая же холодная и строгая. – Надеюсь, ее душа пребывает в Свете.

Она не выглядела ни удивленной, ни расстроенной.

Максимилиану стало горько от обманутых надежд.

Хорво согласно закивал головой, перекинул ногу на ногу. В его руке словно сам собой оказался поддельный самоцвет, блеснул в свете лампы. Мужчина произнес:

– Увы, вы не очень этому способствовали.

Из-за вуали было непонятно, обратила ли декан внимание на то, что ей показывали. Ответила так же спокойно:

– Я делала всё, что в моих силах.

– Это конечно, это само собой, – Хорво подался вперед, посмотрел на декана. – А что именно вы сделали, госпожа пеатрикса, защитница храмов и монастырей?

Цапля за спиной нервно хихикнул.

Декан подняла подбородок, ответила четко и с расстановкой:

– Я сделала свою работу.

– Позвольте всё же усомниться, – не согласился венефикарий. – Оценку, конечно, ставить не мне, но… Ах, да! А больше некому. Мать-настоятельница мертва, барон практически не покидает своей опочивальни, баронесса тоже, видимо, не в лучшем состоянии. Кого забыл? Светочей Маркел? Увы, чума не пощадила его.

Максимилиан бросил взгляд на Цаплю. Тот кивнул, развел руками.

– Остался еще капитан Эшфолл, – продолжил Хорво. – Однако, боюсь, его светский статус для вас не является значимым… А, ну и ваш покорный слуга.

Он обвел себя жестом.

– Венефикарий Ордена Радиус, к вашим услугам. Уполномоченный на дознание, приговор и экзекуцию.

– Есть еще я, – Максимилиан сам не узнал свой голос. – В отсутствии иных – высшее духовное лицо Ордена Фурадор в Фалмуте.

Хорво удивленно повернулся к нему.

– Прошу простить, мой друг, я не хотел вас обидеть, – произнес он. – Конечно, вы тоже вполне можете дать оценку действиям нашей собеседницы. Однако насколько вы в этом сведущи? Ведь ваша стихия – иная.

– Как и ваша, господин венефикарий, – согласился Максимилиан. – Пока пеатрикса не обвиняется в темных практиках, у нас с вами равные голоса.

Хорво буквально поедал его взглядом. Не зло, не яростно, а очень внимательно, будто вдруг разглядел в своем юном спутнике нечто новое, доселе невиданное.

– Что ж, – наконец протянул он. – Тогда вам и карты в руки, а свои тузы я попридержу в рукаве. Прошу, задавайте вопросы.

Максимилиан, прихрамывая, выступил вперед. Остановился, глядя на декана. Отсюда заметил, что, несмотря на все старания, руки женщины бьет мелкая дрожь.

– Госпожа Мелойра, – он постарался, чтобы его голос звучал как можно мягче и дружелюбнее. – Я верю, что вы никому не хотели навредить и действовали лишь во благо. Мы просто хотим разобраться в том, что происходит. Скажите, вы что-нибудь знаете о поддельных камнях в амулетах матери-настоятельницы?

Он слышал дыхание пеатриксы, видел, как вздымается и опадает ее грудь, как колышется ткань вуали. Она словно хотела что-то сказать, но не решалась.

Или он себе надумывает? Видит то, что хочет?

– Помогите нам, пожалуйста, – просьба была искренней. – Чем дольше мы здесь, тем большей опасности подвергаются остальные.

Декан молчала, ее пальцы сильнее сжали друг друга.

– Что ж, методы Ордена Фурадор оказались недостаточно эффективными, – с громким вздохом сказал за спиной Хорво. – Пришел черед Ордена Радиус.

С шумом проехал по полу стул, с которого поднялся мужчина.

– Стойте! – выкрикнул Максимилиан.

Он сделал шаг к декану, взял ее холодные пальцы в свои. Посмотрел в скрытое шелком лицо, проговорил жарко и торопливо:

– Помните наш разговор? Вы тогда сказали, что некоторые вещи не всегда таковы, как нам хочется думать. Так расскажите! Иного случая не будет! Не лишайте себя возможности сказать правду! Пожалуйста!

Это была мольба отчаяния. Он не знал, как поступит дальше венефикарий, но очень не хотел это знать. А он так слаб, он не сможет ничего предотвратить!

Но, может быть, так? Хотя бы так!

– Я делала свою работу, – вдруг повторила декан. – Я охраняла сестер и детей.

Она осторожно высвободила свои переставшие дрожать пальцы из ладоней Максимилиана, тяжело прислонилась поясницей к краю столешницы. Заговорила, тихо и размеренно:

– Когда Дочери Света принимают служение, они отказываются от всего мирского. Не все делают это по собственной воле, кого-то в монастыри отдают родственники, кого-то определяют власти, – женщина посмотрела в окно. – Валонский женский приют славен тем, что в качестве послушниц в него направляли девушек на сносях. Однако новорожденных не оставляли матерям – как только те набирались сил, их распределяли по другим приютам. Объяснялось это тем, что как Свет дарит свою благодать всем, так и Дочери Его не должны превозносить собственных детей над другими. Исключений не делалось ни для кого… Даже если ребенок был зачат вне аскезы. Даже если отец – духовный служитель Света.

Она замолчала, ее рука машинально погладила собственный впалый живот.

– Протектор приюта госпожа Равена зорко следила за этим, – продолжила Мелойра. – Она всегда четко делала свою работу. Служение превыше всего! Даже когда детей некуда стало отправлять – она находила такие места. Увы, мы не сразу поняли, какие именно.

Она замолчала, мотнув головой, словно отгоняя наваждение.

– Почему же вы не ушли? – спросил пораженный Максимилиан. – Вы же не послушница, вы могли оставить приют!

– Где-то такая же пеатрикса, как и я, защищает моего ребенка, – горько усмехнулась декан. – Как я могу оставить без защиты ее дитя? Да и сестры, они ведь ничего не знают. Верят всему, что скажут.

– И тогда вы решили извести госпожу Равену, – подал голос Хорво.

Декан бросила на него взгляд.

– Я хотела ее проучить. Показать, что она не такая уж и безупречная. Брала амулеты для ремонта или освещения, подменяла самоцветы. Хорошие камни отдавала сестрам.

– «Проучить»? – хмыкнул Хорво. – Мне кажется, госпожа Мелойра, вы выбрали не совсем верное слово.

– Ей ничего не угрожало! – резко ответила декан. – Не должно было угрожать…

Она вздохнула, покачала опущенной головой.

– Я ненавидела ее, и не только я… Но я не убийца. У нее оставался «Кровный обет», его я не трогала.

Максимилиан помнил это название. Камень для этого амулета создавался из крови владельца, и процесс отличался трудоемкостью. Если носителем овладевала темная сущность, то спустя время самоцвет перетягивал паразита в себя и уничтожал. Да, процесс не был мгновенным, зато амулет мог справиться с любым количеством тварей.

– Хорошая вещичка, – признал Хорво. – Только вряд ли поможет от демона.

– Никто не знал, с чем мы здесь столкнемся, – стрельнула глазами Мелойра. – А на каждого демона нужно свое копье.

– Это верно. Но вы же пеатрикса! Неужели ничего не было в запасе?

– Всё, что осталось, я потратила на защиту замка!

– Ваше плетение безукоризненно, госпожа декан, – Хорво притворно поклонился, касаясь пальцами невидимой шляпы. – Как и обереги, что я видел в спальне барона и над входом в зал приюта. Что именно вы в них вплели?

– Кристальные серпентины, если вам что-то скажет это название. У меня как раз оставалось два последних.

Максимилиан нахмурился – о подобных камнях он раньше не слышал.

– Название мне знакомо, – заверил женщину Хорво. – Думаю, пусть не с копьем, но со щитом вы угадали.

– Я не угадываю, – холодно возразила пеатрикса. – Я выполняю свою работу.

– И поэтому мать-настоятельница мертва, – едко напомнил Хорво.

– Мои сестры и дети живы, – не задумываясь парировала декан. – Они – моя главная забота, моё служение. Что же до госпожи Равены… Я рассказала вам далеко не всё. Будь стены приюта чашей, то боль и грязь, происходящие внутри, уже выплеснулись бы наружу. Вы можете думать обо мне как угодно, господин дознаватель и экзекутор. Да, я не хотела такого исхода. Но и горевать по ней не стану. Как и никто в приюте. Слишком много тьмы накопилось между нами.

– Кстати, о тьме, – Хорво повернулся к Максимилиану. – Хочешь что-то спросить у нашей дорогой защитницы?

И сделал такие глаза, что сразу стало понятно, о чем речь.

Фурадор прочистил горло, спросил осторожно:

– Госпожа Мелойра, скажите, мать-настоятельница вела себя в последнее время странно?

– Странно? – декан нахмурилась. – Что вы имеете в виду?

– Ну… Словно не принадлежала сама себе. Словно кто-то другой управлял ее действиями и волей…

– Словно она была в сговоре с демоном, – просто сказал Хорво. – Это пытается спросить наш юный фурадор.

Пеатрикса перевела взгляд с него на Максимилиана, и обратно.

– Не могу сказать, – в ее голосе слышалось недоумение. – Я была занята работой, и мы в последнее время практически не виделись. Да и зачем бы ей это?

– Действительно, зачем. Но кому-то это определенно было нужно, – Хорво повернулся к экзорцисту. – Не правда ли?

Пояс, найденный в подвале, лежал в сумке Максимилиана. Пока шла беседа, экзорцист пытался высмотреть, имеется ли таковой на пеатриксе. Сейчас талию женщины опоясывал узкий кожаный ремешок, и это был не тот, что она носила поверх верхней одежды.

Не зная, как преподнести свою улику, Максимилиан просто вытянул пояс на свет и спросил:

– Мы тут нашли… Это не ваш?

И начал пытливо наблюдать за реакцией декана.

Пеатрикса миг разглядывала серую ленту, однозначно ответила:

– Нет, не мой.

Запустила руку за ширму, вынула тяжелый плотный ремень с множеством карманов, серебристых заклепок и узоров. Максимилиан тут же вспомнил, что именно в нем декан делала обходы замка.

На душе разом сделалось легче!

– А этот тогда чей? – спросил Хорво. – Не узнаете?

– Это пояс одной из сестер, – присмотревшись еще раз, ответила пеатрикса. – Откуда он у вас?

Максимилиан и Хорво переглянулись.

– Да так, – процедил венефикарий. – Ветром принесло.

Он поднялся со стула.

– Спасибо за честность, госпожа Мелойра, я это учту, – громко сказал он. – Мы вас пока более не потревожим, однако замок покидать не рекомендую.

Декан всем видом показала, что думает о самой мысли бросить подопечных.

– Вот и славно, – Хорво потер ладони. – Оставим вас наедине с вашими мыслями.

Когда они оказались в коридоре и дверь за ними закрылась, Максимилиан тронул венефикария за локоть, спросил:

– Что с ней будет?

– Вестимо «что», – вмешался Цапля, показывая удавку на шее.

Хорво хлопнул его по затылку, ответил:

– Ничего ужасного, если сама не захочет. Да, наша милая пеатрикса нарушила несколько пунктов орденской клятвы, и умысел имела нехороший. В другое время ее можно было бы подвести под трибунал, однако мне этим заниматься некогда, да и, если честно, не очень хочется. В конце концов, не она же демона на мать-настоятельницу натравила. Да и без нового протектора приют погибнет. Так что сей проступок мы, конечно же, запомним, однако делами займемся более насущными.

– Пойдем в зал приюта? – Максимилиан поднял руку с монашеским поясом.

– Обязательно. Но не сейчас. Прежде надо подготовиться, – и указал на лестницу. – Нас ждут.

Первое, что увидел Максимилиан, когда они спустились в пустующий зал первого этажа, был разожженный камин и мужчина в высоком кресле, протянувший к огню ноги в пыльных сапогах. Когда человек повернулся, огонь отразился бликом от деревянного протеза левой руки.

– Капитан Равс! – воскликнул Цапля. – Откуда?

Остальные тоже были здесь. Огромный Жаргал свалил на пол охапку дров и свысока посмотрел на вошедших. На границе света, на свернутой медвежьей шкуре, сидела миниатюрная Сэлэ.

Был и кто-то незнакомый – человек, сгорбившийся возле камина, с головы до пят закутанный в потертое шерстяное одеяло.

– Рад видеть всех в добром здравии, – подал голос капитан, поднимаясь из кресла. – Признаюсь, место для встречи вы выбрали оригинальное.

– Всё должно было быть иначе, – Хорво раскинул руки, и они обнялись. – Потому пришлось импровизировать.

– В этом ты мастер, – капитан повернулся к подошедшему Максимилиану. – Здравствуй, мой мальчик.

Он с чувством похлопал фурадора по плечу.

– Ты будто вырос! И похудел.

– Хорошо, что вы здесь! – не сдерживая эмоций, воскликнул Максимилиан. – Давно приехали?

– Прибыли ночью.

– У нас здесь такое происходит! Нам очень нужна ваша помощь!

– Да, Хорво в двух словах описал ситуацию. Я присяду, если не возражаешь? – капитан тяжело опустился в кресло. – Он сказал, что тебе хорошенько досталось за последние дни.

– Дядя Равс! – подскочивший Цапля дурашливо поклонился.

– И ты здесь, неугомонный? – капитан улыбнулся. – Свет тебе. Сходи к Жаргалу, пусть твою руку посмотрит.

– Да всё с ней нормально!

– Сходи, – многозначительно повторил Максимилиан.

Товарищ обижаться не стал, кивнул и убежал к здоровяку.

Глядя ему вслед, Максимилиан встретился с изучающим взглядом Сэлэ. Девушка глаз не отвела, и такой прямой интерес смутил экзорциста.

– Итак, если всё, что рассказал Хорво, правда, мы в сложной ситуации, – сказал капитан. – Если в замке и вправду демон, то хорошо, что вы не пытались справиться с ним без нас.

– Мы пытались, – не стал скрывать Максимилиан. – Но у нас не получилось.

– Если бы у вас не получилось, мы бы сейчас не разговаривали, – капитан постучал деревянной культей по подлокотнику. – Я пока не знаю, какая именно тварь поселилась здесь, но уверен, напрямую вы с ней пока не сталкивались.

– Думаю, нет, – Максимилиан согласно кивнул. – Но подобрались очень близко.

Подошел Хорво, предложил экзорцисту кружку с ароматно пахнущим глинтвейном.

– Медлить нельзя, – сказал он. – Пик чумы прошел, и скоро здесь будут отряды мятежников. Нужно уходить, как только отдохнете.

– Уходить? – Максимилиан подумал, что ему послышалось. – Но как же демон!

– Есть у нас дела поважнее! – подмигнул ему Хорво.

Но экзорцист не был настроен столь же легкомысленно.

– Господин Равс! – воззвал он. – Мы не можем бросить людей с этим чудовищем! Здесь послушницы Валонского приюта, и дети! И другие жители!

– Святая жертвенность, – прокомментировал Хорво. – Эх, где моя горячая молодость!

Максимилиан умоляюще смотрел на капитана. Он не верил, не хотел верить, что тот просто отдаст приказ уходить. Каким бы важным ни было их дело!

Блики огня играли на маске капитана, взгляд задумчиво блуждал. Максимилиан знал, что господин Равс чудом остался в живых в прошлую встречу с демоном, и, наверное, у фурадора не было права требовать повторения истории. Но кто еще способен помочь, если не капитан с его странным многогранным отрядом?

– У нас есть пара дней, – наконец вынес решение Равс. – Посмотрим, что можно сделать.

– Капитан! – возмущенно протянул Хорво.

Он сделал легкий, но замеченный Максимилианом жест в сторону человека в одеяле. Капитан ответил:

– Жаргал присмотрит за ним. Если будет нужно – вывезет из замка. Теперь расскажите мне…

– Всем оставаться на местах! – раздался громоподобный голос Эшфолла. – Держите оружие на виду, и не советую шутить с моими стрелками!

В зал с двух сторон высыпали вооруженные солдаты, встали полукольцом, угрожающе выставив копья и наставив на сидящих у камина людей взведенные арбалеты.

– Капитан! – Хорво поднял руку, обозначая себя. – Что это значит?

Он посмотрел на ближайшего стражника.

– Лори, какого хрена вы делаете?

Солдат покосился на своего командира, сказал, словно извиняясь:

– Приказали…

– Молчать! – рявкнул Эшфолл.

Он вышел вперед, заложив руки за спину и победно оглядел присутствующих.

– Господа! Именем свободных ксаритских земель требую представиться!

Максимилиан затаил дыхание. Сейчас должно произойти необратимое! Капитан Равс состоял на службе Тригмагистрата, первейших врагов мятежных баронов, и явиться в город, который поднял бордовые стяги, было верхом глупости! Почему Хорво ничего ему не сказал? Почему не предупредил?

Он видел, как Жаргал перенес вес на другую ногу, чтобы стать ближе к лежащему мечу. Как напряженно замерла Сэлэ, сжимая что-то в кулаках. Лишь человек у камина никак не отреагировал.

Капитан Равс спокойный голосом произнес:

– Не стоит беспокоиться, господин… Простите, не услышал вашего имени?

– Называйте меня «капитан Эшфолл»!

– Конечно, капитан, – Равс поднялся из кресла, с достоинством выпрямился. – С нашей стороны действительно было ошибкой не представиться командиру гарнизона по прибытии. Виной тому усталость и долгая дорога. Но неужели мой друг, господин Брюн, не предупреждал о нашем визите?

– Предупреждал, – вклинился в диалог Хорво. – И даже получил разрешение барона!

– Гарнизоном командую я! – по лицу Эшфолла блуждала самодовольная улыбка. – И моя обязанность – проверять всех, кто прибывает в замок. Тем более в такое время. Тем более, если это друзья служителя Ордена.

В последнюю фразу он вложил всё пренебрежение к венефикарию.

– И в этом вы абсолютно правы, – не стал спорить капитан Равс. – Времена нынче смутные, и никому нельзя верить на слово.

В его руке словно по волшебству оказался свиток, опечатанный сургучной печатью.

– Вот мой документ о неприкосновенности. Прошу обратить внимание на печать.

По его кивку Цапля взял свиток и бегом отнес капитану Эшфоллу.

Тот принял бумаги небрежно, с ухмылкой. Однако, разглядев печать, нахмурился, склонил голову. Аккуратно разломал напополам, раскрыл желтоватый лист и принялся читать, шевеля губами.

Максимилиан, молясь Свету Единому, ждал. Ждали и остальные.

Капитан Эшфолл посмотрел на Равса.

– Вы – комендант обозного поезда?

– Капитан-вегенмейстер Ставр к вашим услугам, – Равс отвесил короткий поклон. – Вон тот крепкий малый – мой телохранитель, несчастный у камина – страдающий мигренью слуга. Господина Брюна с юными помощниками вы знаете.

– А дикарка?

– Следопыт. Не мне вам рассказывать, как, порой, приходится выбирать дороги.

Эшфолл колебался. С одной стороны, в его руках был документ, заверенный, судя по всему, нужной печатью. С другой стороны, представшая его взору шайка выглядела подозрительно.

– И где же, собственно, ваш обоз? – спросил он.

– Застрял в грязи по дороге из Мепачели. Мы уже несколько месяцев в пути, телеги не в лучшем виде. Пришлось сделать приличный крюк, чтобы набрать достаточно продовольствия. А оно так необходимо на юге! Там сейчас идет большое сражение, и наши войска хорошо бьют имперских прихвостней!

– Я знаю, – с раздражением сказал Эшфолл, отдавая свиток Цапле. – Только вы почему здесь?

– Я выехал вперед, чтобы найти кузнецов и дополнительных лошадей. Был уже в Гривне и Лонгдоке. Сюда, в Фалмут, послал господина Брюна с помощниками. Увы, он здесь тоже не преуспел. Теперь отдохнем и завтра-послезавтра двинемся дальше, на юг.

– Господин Брюн ничего такого мне не говорил, – прищурился Эшфолл.

– Я говорил с бароном, – вновь вмешался Хорво. – Он мне достаточно красноречиво дал понять, что вы, ваши люди и лошади нужны ему здесь.

Эшфолл раздраженно вздохнул.

Максимилиан не понимал, видит ли перед собой заранее отрепетированный спектакль или капитан с венефикарием придумывают на ходу. Как бы то ни было, они мастерски поставили капитана Эшфолла в тупик, да еще и сыграли на его размолвках с господином Фалько.

Однако командир гарнизона вдруг увидел в этом перспективу.

– Мой долг – помочь вам! – вдруг сказал он. – Я уверен, что теперь удастся убедить барона в том, что я более необходим на других рубежах! Я лично сопровожу обозы до места назначения! А здесь можно будет оставить господина Брюна, он отлично справится с защитой замка!

Хорво крякнул. Равс медленно кивнул, выдерживая паузу. Спросил:

– Неужели господин Брюн в этом так хорош?

– Да. Порой мне кажется, что солдаты слушаются его лучше, чем меня! – натянуто рассмеялся Эшфолл.

– Что ж, я не против, – пожал плечами Равс. – Осталось лишь обговорить это с бароном.

– Я составлю вам компанию! – капитан Эшфолл дал знак стражникам, сам подошел к камину. – Расскажите о делах на поле боя? Что слышно о наступлении?

– Всенепременно, – Равс кивнул. – Позвольте только сначала чуть отдохнуть и привести себя в порядок?

– Да, конечно. Хотите воспользоваться моим кабинетом?

– Отчего нет? Проводите меня.

Капитаны удалились. Максимилиан понял, что дрожит.

– Расслабься, – толкнул его Хорво. – Лучше иди к огню, выпей горячего.

– А демон?

– Демон подождет еще немного.

Должно быть, он уснул, убаюканный глинтвейном и теплом огня. Вымотанный организм сдался без боя, не толкался и не будил судорогой. Тьма обволокла объятиями любящей матери, растворила в себе.

Максимилиану снилось, что он в каком-то большом городе, где в небо упирались острые шпили величественных башен, а легкий ветер гнал по мостовой желтую листву. Вокруг были люди – лиц видно не было, но откуда-то было известно, что они без масок. Умиротворение и нега струились по улице, хотелось дышать полной грудью, бежать вперед, где дом, семья, уют. Никто не умирал, все молоды и беззаботны!

Силуэты людей стали смазываться, будто краска под дождем. Цвета меркли, вместо листвы по серым камням заструилась черная грязь. Башни превратились в гигантские когтистые пальцы, а Максимилиан вдруг очутился на ладони невидимого существа, который решал, что с ним делать. Что-то давило на ногу, нестерпимо – то были раскаленные стальные оковы с длинной цепью, уходящей во тьму, теряясь в ней. Когда огромное чудовище двигалось, двигалась и цепь, и Максимилиан на ней, словно они были скованы воедино!

Над головой засияло созвездие, но стало понятно, что это не звезды, а глаза – паучьи, немигающие. От них исходил такой ужас, что Максимилиан закричал, попытался сбежать!

– Шубуун-Нутэ! – завибрировало пространство вокруг.

Пальцы, что нависали над ним, с пугающей скоростью захлопнулись…

Яркая молния пробила от носа до затылка, и ошеломленный фурадор вынырнул в холодный сумрак. Он не мог пошевелиться, а тени вокруг извивались. В отчаянии Максимилиан дернулся, взвыл – сначала жалобно, а потом яростно!

Тень материализовалась в покрытое сетью тонких линий и спиралей лицо Сэлэ, в нос вновь ударил резкий запах, и дурман окончательно развеялся. Тонкая, холодная рука девушки легла Максимилиану на лоб, и он вдруг понял, что лежит перед ней без маски.

– Где… – выдохнул он, морщась и шаря непослушными пальцами вокруг себя.

– Со мной можно, – Сэлэ поняла его. – Через меня духи не видят.

Голос девушки раздваивался, будто кто-то шепотом вторил ее словам, и глаза – один черный, без зрачка, и второй, ярко-зеленый, мерцали в темноте.

Максимилиан попытался нащупать личину, но не смог. Расслабился, поддавшись навалившейся усталости.

– Ты кричал, – сказала девушка, убирая руку. – Тебя терзали уло.

– Терзали, – согласился фурадор. – Чуть было не утащили с собой.

– Не утащили бы, – язычница отодвинулась, налила что-то тягучее и темное из небольшого чайника в глиняную кружку. – Пей.

Максимилиан приподнялся на локтях, оглянулся.

Он все еще был в зал с камином, но в стороне, лежал на медвежьей шкуре. Рядом, спиной к ним, сидел Жаргал и что-то стругал ножом. Должно быть, это он принес его сюда.

От напитка пахло землей и какими-то травами. Вкус оказался под стать – очень горьким, с вяжущим послевкусием. Зато от живота по всему телу поползло приятное тепло.

Он уже когда-то пил подобное!

– Тнопи? – спросил он, вдруг вспомнив название. – Желчное дерево.

Ему удалось удивить дикарку.

– Откуда знаешь?

– Один наг по имени Анук угощал, чтобы я не замерз.

Сэлэ моргнула, убрала чайник в сторону.

– Еще я пил тэнкэл, – похвастался Максимилиан.

Реакция оказалась иной.

– Тэнкэл? Щенячья ложь! – прошипела она, хмурясь. – Ты не рэдоваг[28], должен умереть!

– Как видишь, не умер, – фурадор был доволен, что удалось выбить Сэлэ из равновесия. – Я крепче, чем кажусь. А почему ты сказала, что меня не утащили бы? Некоторые из темных существ знают мое лицо и истинное имя.

– Твой дух теперь привязан к телу. Корни духокамня оплели его.

Девушка сказала это так буднично, что Максимилиан не сразу понял что именно услышал. А когда осознал, то переспросил:

– Что значит «привязан»?

– Твой дух больше не может насовсем оторваться от тела, – Сэлэ развела ладони в стороны. – Умрет тело, умрет и дух.

Максимилиан смотрел на девушку ошеломленно. Ее слова выбили у него почву из-под ног и заставили сердце задергаться в паническом ритме.

– Откуда ты это знаешь? – хрипло спросил экзорцист.

– Знаю, – Сэлэ серьезно посмотрела на него. – У саал так наказывают мейран[29].

И добавила, словно извиняясь:

– С этим ничего не поделать… Зато можешь спать спокойно.

Максимилиану показалось, что по спине, под кожей, поползли извивающиеся черви, длинные, упругие. Захотелось схватить нож, и вырезать всё это разом, кромсать и рвать, пока последние ростки мерзости не выйдут вон из его тела!

Вот почему у него не получалось спускаться в Долину! Вот почему так дико жгло спину там, где ее изуродовал проклятый самоцвет! Он просто не мог оторваться от тела! Как воздушный змей на длинной привязи, сколь не бейся, а в небо не взмоет!

А после смерти его душа не сможет подняться к Свету, а останется гнить в разлагающемся теле. Так что ли?

Фурадор швырнул чашку в стену. Шатаясь, поднялся. Сгреб лежащую в стороне маску, приладил к лицу и, сжимая кулаки, побрел прочь, желая убраться подальше и от этой жестокой язычницы, от капитана Равса, по чьей вине он стал таким, от людей, от демонов и духов, от всего этого мира, который только и делает, что лязгает клыками и плюется ядом!

Ему было дурно, физически и морально. Руки дрожали, перед глазами всё плыло, а в голове безумным калейдоскопом прыгали мысли.

Он не сразу понял, что кто-то пытается поймать его за рукав, а потому, когда прямо перед ним выросла чья-то фигура, чуть не ударил со злости.

– Эй, потише! – Хорво торопливо отстранился. – Ты чего такой взъерошенный?

– Ничего, – буркнул сквозь зубы Максимилиан.

А сам подумал, что с языка чуть не слетели совсем другие слова. А может, и надо бы, чтобы слетели? И пошло оно всё куда подальше!

– Нам нужна твоя помощь, – сказал Хорво.

Максимилиан упрямо молчал, глядя в сторону.

– Капитан просил тебя найти, – мужчина положил руку на плечо. – Там нужна твоя профессиональная помощь. Что-то не так с бароном.

Видя, что и это не проняло парня, Хорво наклонился, чтобы оказаться на одном уровне, сказал тихо, по-дружески:

– Послушай, я не знаю, что у вас там произошло, но сейчас не до обид. Давай сделаем дело, а после всё обсудим, ладно? Если захочешь – дашь кому-нибудь в морду, обещаю. Договорились?

Он так заразительно улыбнулся, что Максимилиан не выдержал. Представил, как Хорво будет уговаривать Равса, чтобы тому дали в морду.

– Идем, – согласился фурадор. – Только прежде нужно забрать сумку.

– Уже, – Хорво выпрямился. – Цапля ждет наверху.

Кабинет барона было не узнать, хотя, казалось, Максимилиан был здесь не так давно. Всё, что могло быть сломано, было сломано, разбито, изуродовано. Особенно досталось фамильным портретам, от дорогих полотен остались жалкие ошметки с торчащими нитками. Вонь стояла такая, что ощущалась даже сквозь ароматические масла внутри маски. Ни одного целого амулета или оберега Максимилиан не увидел, все были сорваны и растоптаны. Под ногами хрустели осколки. Листовидное окно раскрыто нараспашку, на острой грани разбитого стекла краснела кровь – она показалась свежей.

– Здесь будто диких буйволов держали, – заметил Цапля. – А стены что, говном измазаны?

– Сюда! – махнул из спальни Равс. – Осторожнее там, не споткнитесь.

Здесь было вовсе темно, горели лишь оплывшие свечи над потухшим камином. Чья-то распухшая обнаженная фигура лежала на просаленных простынях, и Равс поспешно накинул на нее одеяло. Но Максимилиан успел увидеть и понять, куда делась баронесса и почему барон в последнее время отказывался от еды. Его чуть не вывернуло.

Сам господин Фалько скрючился в углу, там, где стены представляли из себя безумную версию плетения пеатриксы, намалеванную как попало и чем попало – кривые пентаграммы, неправильно расположенные символы, непонятные линии и фигуры. Между камнями поблескивали вырванные из оберегов самоцветы.

– Если здесь, то не достанут… Если здесь, то нет меня…

Эти слова периодически выползали из глотки старика, вибрировали и прерывались вслед за дробным дыханием. Личины на бароне не было, вместо нее были намотаны какие-то тряпки, из-под которых на застывших людей смотрел желтоватый рыбий глаз.

– Нужно проверить, нет ли в нем паразита, – сказал Равс. – Он нужен нам в обычном состоянии.

– А где капитан Эшфолл? – зачем-то спросил Максимилиан, принимая у Цапли сумку.

– Уехал, – бесстрастно ответил Равс. – Охранять обозы.

Фурадор непонимающе перевел взгляд с него на Хорво, но тот ничего не добавил, стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди.

– Когда успел? – удивился Цапля. – Я не слышал, чтобы готовили коней…

– Уехал и уехал, – предусмотрительно прервал друга Максимилиан. – Рогатины нет?

– Дык, сломалась. Новую сделать не успел.

– Мне нужно подготовиться к ритуалу, – сказал фурадор. – Можете оставить меня?

Ему очень не хотелось, чтобы капитан и венефикарий видели, как именно он будет проводить обряд.

– А кто тебе помогать будет? – усмехнулся Хорво. – Твой однорукий товарищ?

– Я сам справлюсь.

– Не справишься, – покачал головой Равс. – Если он нападет, мы не успеем прибежать.

– Так-то дядя Равс тоже однорукий, – угрюмо заметил Цапля. – А у меня просто поломана.

– Поговори мне! – воскликнул Хорво. – Ишь, распоясался!

– Вот и решено, – капитан кивнул венефикарию. – Оставайся. Мы будем за дверью.

– Хорошо, – Хорво засучил рукав, обнажив волосатые ручища. – Ну, командуй, экзорцист.

Максимилиан досадливо поджал губы, но делать было нечего. Не обращая более ни на что внимания, убрал из головы всё лишнее и начал работать.

Барон не выглядел одержимым, но мог ли он так быстро помутиться рассудком? Или безумие преследовало его дряхлеющий разум давно, и что-то стало последней каплей.

В поле зрения попала кровать с накрытым телом.

Возможно, смерть супруги, довлеющий ужас одиночества? Или демоны прошлого, что таились до поры до времени в глубинах памяти?

Или демон настоящий, витающий где-то рядом?

У тьмы много обличий, нужно проявить хотя бы одно.

Мел крошился, оставляя на грязном полу неровные следы. На краю пентагемы Максимилиан выложил четыре оставшихся самоцвета. Расставил свечи. Дело осталось за малым – создать куклу-проводника. Интересно, осведомлен ли Хорво о деталях обряда изгнания?

Он искоса посмотрел на мужчину – тот стоял рядом, вроде расслабленный, но всё же готовый действовать в любой момент.

А, может, получится провести по канону?

Чушь! Особенно после того, что сказала Сэлэ. Это не вопрос случайности, это ложная надежда. Надо делать так, как работает. А работает лишь одним образом.

Он залез в сумку, достал кости, шарики смешанной с золой муки, серебряные иглы. Воспользовавшись тем, что барон, завидев мерцающие самоцветы, попробовал дотянуться до них и был остановлен Хорво, сгреб с пола ленту, которой господин Фалько подвязывал рукава за обедом. Наспех соорудив куклу, положил под язык горький мучной шарик и, прежде чем начать Читку, сказал Хорво, надеясь, что мужчина не обратит внимание на странности обряда:

– Смотрите за бароном внимательно. Если в нем темная сущность, то сейчас начнет сопротивляться.

Венефикарий лишь угукнул в ответ.

Проткнув себе палец и обмазав куклу кровью, Максимилиан начал ритуал.

Сопротивления не было. Слова Резонанса раздвинули грани реальности, чужая, поджидающая по ту сторону сила подчинилась воле экзорциста и потащила его вниз, над Долиной, к Лабиринту барона Фалько. Тот оказался сложным, тяжелым, темным, к тому же, поврежденным, с множеством осколков и проломов. Было непросто найти связующую нить, ею оказался странный запах, напоминающий розовую воду для омовений. Чем дальше заходил фурадор, тем теснее становились стены, тем больше ткань напоминала розовую человеческую кожу, исходящую парным молоком.

Свет барона нашелся здесь, он трепыхался в черной горячей норе будто слепой и злой хорек. Ему ничего не угрожало, разве что собственное творение, медленно смыкающееся над головой.

Максимилиан прыгнул обратно. Покачнулся, фокусируя зрение. Торопливо воткнул в куклу иглу, изгоняя темного проводника. Протяжно выдохнул, унимая огонь в спине.

– Какой интересный у вас метод проводить обряд, господин экзорцист, – Хорво смотрел на него с внимательным прищуром. – Что-то я не припомню обучение магии крови в святых орденах.

– Это новая школа, – хрипло ответил Максимилиан. – Ноирантская.

– А, тогда ладно, – было видно, что мужчина не поверил его словам, но развивать тему не стал. – Ну что? Как наш радушный хозяин?

– В нем нет паразита, – фурадор потер место укола на пальце. – Он просто безумен.

– Просто безумен, – тенью повторил Хорво. – Час от часу не легче. На него было столько ставок…

– У него остались наследники? Что теперь будет с замком? И с городом?

– В том-то всё и дело, – венефикарий с сожалением посмотрел на скалящего зубы барона. – Его родня менее склонна заигрывать с политикой и более радикальна во взглядах. С ними нам не договориться, город не отстоять. Так что…

Он похлопал ладонями, сбивая с них пыль.

– …чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше.

– Прежде – демон, – напомнил Максимилиан, собирая свои пожитки.

– Демон, – с заметной досадой повторил Хорво. – Помнишь, в какую трубу нырнула мать-настоятельница?

– В третью по склону крыши.

– Правильно. Это каминная труба зала женского приюта. А еще и поясок этот… Что ж, пришло время туда наведаться. Ты готов? Тогда идем.

Он вышел один против шестерых – старый ветеран-кассариец, и преградил путь. Его клыкастая маска зловеще поблескивала в свете фонарей, сухие пальцы лежали на рукояти боевого топора.

– Мужчинам запрещено входить, – произнес он свою фразу. – Священный обет Свет Дающих.

Капитан Равс коснулся груди, сказал учтиво:

– Ильхан шан, гаштар![30] У нас нет желания кому-то навредить. Просить о помощи нас вынуждают обстоятельства. В твоем доме завелся дарншуг[31], его нужно изгнать пока твои подопечные не погибли. Ты и сам это знаешь.

Кассариец не сдвинулся с места. Однако глухо ответил:

– Знаю. У меня приказ никого не впускать.

– Чей?

– Хозяйки Ра Вены.

– Госпожа Равена мертва, – подала голос декан Мелойра. – Самая старшая из послушниц теперь я. И я прошу… Хочешь – приказываю – пропустить этих людей внутрь.

Уродливая звериная маска воззрилась на нее, раздалось короткое:

– Нет.

– Разговоры тут не помогут, – покачал головой Хорво. – Кассарийские стражи самые упертые в мире. Даже если тут потоп начнется, он с места не сойдет.

– Знаю, – вздохнул Равс.

– Может, я одна зайду? – предложила пеатрикса.

– И что вы там одна сможете сделать? – покачал головой капитан. – Есть другой способ. Не хотел к нему прибегать.

Хорво изобразил арбалет, но Равс отрицательно махнул рукой.

– Гаштар, – обратился он к воину. – То есть, ты понимаешь, что мы пришли помочь, но не можешь нарушить приказ?

Кассариец медленно кивнул.

– Тогда я воспользуюсь Правдой Лезвий. Вей Гарвеш, я правильно произнес?

Страж вновь кивнул. Сказал холодно:

– Я вправе убивать.

– Мы вправе не убивать, – согласился капитан.

Повернулся к Жаргалу, тихо сказал:

– Твой выход. Только аккуратно.

Стоящий рядом с Максимилианом Цапля восторженно охнул. Экзорцист и сам вдруг испытал азарт от предвкушения чего-то интересного.

– Боги пресветлые, у нас там демон сидит, а мы тут хрен знает чем занимаемся, – сокрушенно выдохнул Хорво, присаживаясь на лавку у стены.

Жаргал, кажущийся огромным по сравнению с худым кассарийцем, вышел вперед, разминая плечи и шею. В его руке появился топор и легко перепрыгнул из ладони в ладонь.

Кассариец встал к нему полубоком, заведя свободную руку за спину. Максимилиан увидел, что в ней блеснуло лезвие кинжала.

Они не приветствовали друг друга, не произносили речей или девизов. Просто в какой-то момент кассариец шагнул вперед, делая секущий удар топором, а Жаргал ушел в сторону, контратакуя. Обменявшись парой коротких, выверенных ударов, не принесших, правда, результата, закружили вокруг друг друга, словно два волка на поляне. Вся сухая медлительность старого стража куда-то улетучилась, он перетекал с места на место, не делая ни одного лишнего движения. Жаргал, который, казалось, должен был снести и растоптать невысокого противника, действовал осторожничал и выжидал.

Страж сделал ложный выпад и чуть не поймал Жаргала на кинжал, когда тот вновь попытался уйти в сторону. Здоровяк чудом избежал лезвия под ребро, в ответ пнул кассарийца в колено и, пока тот пытался восстановить равновесие, нанес удар.

Ноги стража подкосились, и он рухнул на пол. На его затылке вздулась алая шишка с кровоподтеком.

Жаргал пожалел старика, ударил обухом. Но как проворно! Хотя, будь страж на пару десятков лет моложе, бой получился бы куда дольше и интереснее.

– Долго возился, – прокомментировал Хорво. – Так, наконец, путь свободен. Эй, сними у него ключ с шеи!

– Я ему помогу, – сказала Сэлэ. – Мне внутрь нельзя.

– Хорошо. Если понадобишься – позовем, – кивнул Равс. – Господа и дамы, прошу.

Дверь малого зала приближалась, массивная, тяжелая. Максимилиан много раз представлял, что за ней, и теперь с волнением готовился увидеть нечто необычное – хотя и сам не знал, что. Сам бы он вряд ли вошел через нее без страха, но в таком сопровождении бояться было нечего.

Хотя, напомнил он себе тут же, стоило бы.

Равс протянул руку и снял с крюка плетеный из бечевы амулет с продолговатым молочным самоцветом в центре. Должно быть, это и был тот оберег с кристальным серпентином, о котором говорила Мелойра.

Ключ провернулся, лязгнул засов, и дверь начала медленно открываться, выпуская наружу свет, похожий на мерцание бликов на воде. Это было необычно, неожиданно и прекрасно.

Зал казался больше, чем Максимилиан представлял. Должно быть, здесь когда-то проводили балы и пышные приемы. Высокие барочные своды сходились к каменным цветам на потолке, от них, на тонких цепях, свисали изящные круглые люстры. Стены из панелей светлого дерева создавали ощущение тепла и мягкости, наборный пол из зеленых и белых паркетин струился под ногами геометрическим рисунком. Высокие, до потолка, окна светились золотым, будто сквозь них в зал изливалось спокойное вечернее солнце.

Между тонкими резными колоннами стояли укрытые самодельными балдахинами кровати, собранные, наверное, со всего замка. Длинный обеденный стол тянулся вдоль дальней стены, за ним – импровизированный алтарь – серебристый диск, обрамленный позолоченным окладом в форме расходящихся лучей.

Весь зал, воздух в нем, полнились светом, он буквально был осязаем, опускался на плечи, руки, заставлял искриться шерстинки на одежде, волосы, глаза. Это было похоже на сказку, на чудо! Хотелось упасть на колени и истово молиться, плача от счастья!

– Свет Единый! – раздался восхищенный выдох Хорво. – Это как такое возможно?

– Милость божественная, – отозвалась декан. – Теперь вы понимаете мою ответственность?

– Так всегда было? – спросил капитан Равс.

– Всегда. Мы видим в этом поддержку в тяжелые времена!

Послушницы приюта заметили вошедших, молчаливыми фигурами вышли к столу. Все в серых балахонах, серых тканевых шапочках и полумасках, закрывающих верхнюю часть лица. Были тут и дети – девочки лет от пяти до десяти, такие же тихие, безликие и безмолвные.

Декан Мелойра вышла вперед и встала перед послушницами лицом к команде Равса, будто определяя сторону. Сказала, сложив руки перед собой:

– Это сердце и душа Валонского приюта. Если где в замке и есть демон, то, как видите, не здесь.

Капитан Равс обвел зал взглядом, кивнул, будто соглашаясь. Сказал с сожалением:

– Все нити ведут сюда, уважаемая пеатрикса. Мы обязаны проверить. Вы поможете?

Декан выдержала паузу, потом кивнула.

– На демона не подействуют привычные методы борьбы с паразитами, – капитан сразу стал деловитым, повернулся к команде. – Соль и серебро способны повлиять на его потустороннего двойника, но вряд ли навредят физическому телу. У нас есть способ уничтожить тварь, но прежде необходимо найти его. Ошибки быть не может.

Он протянул оберег с серпентином Хорво.

– Проверь каждую. Жаргал! Ты знаешь, что делать. Цапля! Закрой дверь и никого не выпускай. Всем смотреть в оба, подмечать странное! Выполнять всё, что я скажу. Рэкис!

Максимилиан вздрогнул, вытянул шею, демонстрируя внимание.

– Мальчик мой, подготовь белые камни, если остались. Могут пригодиться. Госпожа Мелойра! Можете приглашать по одной, чтобы нам не запутаться?

Было видно, что декану неприятно происходящее, как и присутствие чужаков на ревностно оберегаемой территории. Но она не была глупой слепой фанатичкой, выдрать с корнем поселившуюся гниль было и в ее интересах.

– Детей тоже будете проверять? – спросила она.

– Всех, – кивнул Равс.

Декан повернулась к послушницам, поманила ближайшую – тонкую и нескладную девчонку в балахоне с чужого плеча. Пояс на ней был, Максимилиан это подметил.

Подошел Хорво с амулетом, за ним тенью следовал Жаргал. Вместо топора у здоровяка был его странный серповидный меч в ножнах.

Девочка дернулась, отступила.

– Не бойся, маленькая, – ласково сказал Хорво. – Я не трону.

Сделал к ней шаг, но девочку словно кто-то дернул, разрывая дистанцию с мужчиной. При этом она не проронила ни звука.

– Росси! – строго сказала пеатрикса. – Стой на месте!

– Да дело не в Росси, – хмыкнул Хорво, переворачивая перстни на левой руке. – Быстро нашли, думал, дольше провозимся…

– Что? – воскликнула Мелойра. – Она?

– Постойте, – махнул рукой Равс. – Хорво, проверь другую.

– Гутана, подойди, – пеатрикса указала на ближайшую женщину, голос ее напряженно звенел.

Женщина безропотно поравнялась с ней, замерла, опустив голову. Как только Хорво сделал шаг, невидимая рука оттащила ее назад.

– Тварь играет с нами, – венефикарий повернулся к капитану. – Так мы ничего не добьемся. Если только каждую силой держать.

– Никакого насилия! – отрезала декан. – Они просто под чужим влиянием! Если не можете ничего с этим сделать – нам лучше уйти.

– Ты чувствуешь чего-нибудь? – шепотом спросил у Максимилиана Цапля. – Ты там обычно что-то видишь нехорошее.

Фурадор неопределенно дернул плечом. С тех пор как они переступили порог, его тело охватил жар, но он не знал, в чем причина. Он ощущал, что здесь что-то не так, ощущал странное напряжение в воздухе, но такое же, наверняка, испытывали и остальные. Единственное, что мешало и отвлекало, был странный шум в голове, ненавязчивый, но постоянный.

– Капитан, что делать? – повернулся Хорво. – Нельзя тянуть! Неизвестно, когда эта тварь атакует! Может, ну его? Просто уедем?

– Постойте! – выпалил Максимилиан, которому пришло внезапное озарение. – Госпожа Мелойра! До Фалмута уже были подобные проблемы? Я имею в виду, демоны, одержимость?

– Не было, – однозначно ответила декан. – Всё началось здесь.

– Или раньше, – теперь Максимилиан был уверен, что на верном пути. – Госпожа Мелойра, помните, вы сказали, что во время пути сюда «никто не заболел, не умер», что вы «даже немного приумножились»? Что вы имели в виду?

Декан склонила голову на бок, вспоминая разговор, ответила:

– Нам по пути попался разбитый караван. В живых остался один младенец, девочка. Очень чистенькая, тихая. Мы не смогли ее бросить.

– Ну конечно, – протянул капитан. – Сколлот!

– Кто? – переспросил Максимилиан.

– Слышал о насекомом, которого муравьи принимают за свою королеву? Они его кормят и защищают, а он в это время пожирает муравейник изнутри. У нас похожая тварь – сколлот, «Убивающий ульи». Госпожа Мелойра! Где эта чистенькая и тихая девочка?

В самом дальнем углу, аккуратно под прикрытой решеткой воздуховода, на подушках сидела женщина, убаюкивающая завернутого в пеленки младенца. Пеленки съехали, и женщине приходилось придерживать ткань рукой.

Когда к ней подошли, послушница подняла голову. Ее губы были растянуты в улыбке.

– Не шумите, – голос женщины был тихий и певучий, она словно говорила во сне. – Разбудите дитя.

– А где ваш пояс? – спросил Максимилиан.

– Вот, подвязывала, – женщина с сожалением посмотрела на живой сверток в своих руках. – Да куда-то потерялся.

Жаргал сжал пальцы на рукояти меча. Хорво вытянул в сторону младенца оберег с самоцветом.

Шум в голове взорвался многоголосым воем. То, что казалось ребенком, вытекло из рук послушницы, распласталось розовым тельцем на камнях, двигая бескостными ручками и ножками. Плывущее, словно слепленное из желе, лицо с раскрытым ртом, слепые, будто нарисованные глаза, золотистые волосы, живущие своей жизнью.

Хорво отпрянул, пальцы Жаргала побелели на рукояти меча.

Все послушницы и дети словно танцевали на цыпочках, хрипя и неестественно изгибая шеи. Казалось, они подвешены на невидимых виселицах, и жизнь вот-вот покинет каждую из них.

– Стойте! – завопила пеатрикса, бросаясь между демоном и Жаргалом. – Он убьет их!

– Назад! – рявкнул Равс. – На выход!

Команда потянулась к двери, а Максимилиан не мог. Он с ужасом понимал, что нечто внутри него требует напасть, что пальцы превратились в стальные крюки, а зубы сами собой обнажились в скрипучий оскал.

И будто кто-то еще смотрел его глазами, жадно и пронзительно.

Это продолжалось миг, после чего голова закружилась, а от жара всё тело пробил пот. Кто-то подхватил его, помог выйти, усадил на лавку в коридоре. Это оказался Жаргал, как обычно молчаливый и бесстрастный.

Когда дверь в зал закрылась, все будто после долгого похода привалились кто куда, переводя дыхание. Подошедшая Сэлэ терпеливо ждала разъяснений.

– Вот же зараза, – процедил Хорво, вытирая пот под маской. – Я уже отвык от этих тварей!

– Это был демон? – с плохо скрываемым испугом спросила декан. – Всё это время он был там?

– Может, оно сбежит? – вопросил Цапля. – Увидит, что мы знаем, и сбежит!

– Сколлоты быстро слабеют без еды, – покачал головой Равс. – А чума знатно погуляла на этих землях.

– Но он пытался убежать, – худо-бедно пришедший в себя Максимилиан вспомнил случай с матерью-наставницей. – Через колодец.

– Скорее, перепрятаться, – покачал головой капитан. – Видимо, серпентин и узоры пеатриксы знатно его допекли. Вынудил мать-настоятельницу помогать ему, а когда их раскрыли, вернулся туда, где сможет выдержать осаду.

– И что теперь делать? – декан взяла себя в руки. – Нельзя всё так оставлять!

– Если вы не поняли, госпожа Мелойра, приют теперь принадлежит этому отродью, – развел руками Хорво.

– А среди нас нет гостальеров, – добавил капитан. – И из всего оружия против демона только один ваш камушек.

Он качнул оберег, что не выпускал из рук.

Пеатрикса переводила круглые глаза с одного мужчины на другого.

– Что вы хотите сказать? Что мои девочки, мой приют так и останется под властью чудовища?

– Увы, не слишком надолго, – ответил Равс. – Сколлоты – довольно прожорливые создания.

– Я не уйду! – пеатрикса поднялась, выпрямилась, сжимая кулаки. – Я буду сражаться до конца! Я придумаю что-нибудь!

Ее голос дрогнул, задрожал, и до селе несгибаемая, Мелойра опустилась у стены, пряча лицо в ладонях и беззвучно сотрясая плечами.

Рядом с ней встал ветеран-кассариец с перебинтованной головой и рукой на поясе, возле топора. Он будто просто начал новый караул, не взирая на отчаянное положение и смертельную опасность, грозящую всем, кто останется в замке.

– Увы, ничего поделать мы не сможем, – словно оправдываясь, сказал Хорво.

– Есть способ.

В наступившей тишине все повернулись к Сэлэ.

– Что ты сказала? – переспросил капитан.

– Есть способ убить уччи[32], – девушка указала пальцем на Максимилиана. – Это он.

Все повернулись к фурадору. Тот всё еще отходил от странного приступа и не сразу понял, что речь идет о нем.

Капитан сразу воспринял слова девушки всерьез, спросил:

– Каким образом?

– Если мы не можем убить тело уччи, надо убить его сущность – уло, – Сэлэ положила себе на лоб открытую ладонь. – Рэкис умеет ходить между мирами. Он убьет уло.

– Нельзя провести обряд изгнания демону, – возразил Равс. – Это существа иного порядка, у них иная природа, иные способности.

– Меня этому не учили, – подал слабый голос Максимилиан, не веря, что они вообще обсуждают подобное.

– Не надо изгонять! Нужно убить. Уччи могущественны, но их тела без уло распадаются, – пояснила Сэлэ. – Уло демона иное, не как у людей или даже у темных существ, но оно тоже смертно.

– Я не умею убивать души! – Максимилиану даже стало смешно от абсурдности предложения. – Я могу спасать их, изгонять паразитов, но не убивать!

– Я помогу, – взгляд разноцветных глаз девушки был спокоен и убедителен. – Мы призовем другого уччи, более сильного. Он убьет того, на кого ты укажешь.

В наступившей тишине стало слышно, как на улице скрипит колесо старой телеги.

– Звучит, конечно, странно, – осторожно сказала Хорво. – Но может сработать.

– Постойте! – подняла руку декан. – Вы хотите призвать еще одного демона?

– Только духа, – пояснила Сэлэ. – Не во плоти. Шаманы так делают.

– То, что ты ему поможешь – это хорошо, – Равс уцепился за идею. – Еще что-то надо?

Девушка достала нечто, завернутое в тряпицу. На вид это напоминало кусок грязной засохшей смолы.

– У меня есть это, – сказала Сэлэ. – Малаас, «каша подземного паука». Позволит уйти глубже, туда, где обитают уччи.

Хорво хмыкнул. Капитан прищурился:

– Погоди. Разве это не яд?

– Яд. Но он пил тэнкэл – и остался жив, – Сэлэ указала на Максимилиана, добавила. – Он сам сказал. Значит, он – радоваг, «уже умирающий». Малаас его не убьет.

Равс задумчиво потер подбородок. Посмотрел на фурадора, спросил:

– Это правда?

И тут Максимилиан взорвался. Бесконечные боли, страдания, бессонница, известия последних дней, обида – все это создало такое невыносимое давление, что он, позабыв про деликатность и этикет, буквально зарычал, вскочив на ноги:

– Да как вы смеете! Как вам не стыдно обращаться со мной будто я какой-то садовый инструмент, разменная монета! У меня жизнь почти закончилась, моя душа прикована к этому гнилому телу! – кулак с силой ударился о грудь. – А вы тут решаете, как и куда мне пойти! Вам плевать на меня, плевать на всех – каждый только о себе думает, о том, как бы чего выгадать, как бы выглядеть лучше! Так и мне тогда плевать на вас, на ваш этот приют, на замок и на демона!

Он вскочил, его качнуло, но он удержался и, сдерживая слезы, стремительно пошагал прочь. Его не окликали, не бежали следом. И это злило еще больше!

Максимилиан сам не помнил, как оказался на восточной башне. Влетел на парапет, застыл на краю, подставившись ветру и глядя на черный город внизу. Картинка размылась, когда слезы таки потекли по щекам, но и без этого смотреть было не на что.

Ни красоты! Ни будущего! Ни надежды!

Только высота и пропасть у ног, бесконечное небо и щемящее желание свободы, желание оказаться на краю земли!

Желание вернуться домой, к семье!

– Рэкис, – донесся за спиной осторожный женский голос. – Постойте!

Это была декан Мелойра. Она поднялась на башню, села на край каменной скамьи. Прошло несколько мгновений, прежде чем она заговорила, и слова давались с трудом:

– Я никому это не говорила… Мне хотелось умереть, когда семья отказалась от меня и я попала в приют. В первую же ночь меня до полусмерти избили старшие девочки – ни за что, потому что могли. Потом мне хотелось умереть, когда надо мной надругался один из вистариев, помощник нашего светочея. Я помню, как, рыдая, побежала за помощью к матери-настоятельнице. А она побила меня палкой за то, что у меня грязная одежда.

Женщина перевела дух, продолжила:

– Потом у меня были любимый человек и сын – я как раз стала пеатриксой и надеялась, что жизнь изменится. Но любимый не пожелал ехать в Валон, а ребенка у меня забрали. А сейчас я могу потерять последнее, что у меня осталось.

Она смахнула невидимую пылинку с подола, замолчала.

– Что вас остановило? – спросил Максимилиан, глядя в серые небеса. – Почему вы всё еще живы?

– Не знаю, – честно ответила пеатрикса. – Наверное, трусиха… Может, упрямство. Или вера в то, что я появилась на свет для чего-то важного. Ведь не может всё быть просто так, верно? Как-то один умный человек сказал мне: «Это не на тебя падают беды, это ты преодолеваешь препятствия на своем пути». И я иду дальше. Преодолеваю очередной бурелом – и иду. Просто иду вперед.

Максимилиан закрыл глаза, ощущая, как ветер проникает под одежду и холодит тело. Вспомнил лица матери, отца и брата. Неужели он не сможет воссоединиться с ними никогда? Неужели даже после смерти он будет одинок?

Но неужели они хотели бы, чтобы его история закончилась таким образом? Ведь если смерть неминуема и конечна, то, значит, прожить надо с максимально высокими ставками. Ведь другого случая не будет.

– Почему мир такой? – выдохнул он. – Почему всё не может быть просто хорошо?

– Мир такой, какой он есть, – ответила Мелойра. – Он не знает, когда нам хорошо, когда плохо. Сделать так – это уже наша работа… Спустись, пожалуйста. Я замерзла.

Максимилиан сделал шаг назад, повернулся к женщине. Произнес тихо:

– Я боюсь, что у меня не получится.

– Делай, что должен. Большего не требуется, – декан выпрямилась, посмотрела на него. – Я не могу не попросить тебя о помощи. Но пойму, если ты откажешь.

Экзорцист еще раз посмотрел на небо, на далекий город и на бездну, в которой свистел ветер.

– Я сделаю, что должен, – сказал он. – Всё равно я больше ничего не умею.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Мелойра. – Я это не забуду. Идем, все ждут нас в зале.

Они сидели друг напротив друга – Максимилиан и Сэлэ, освещаемые одной лишь свечой, что стояла в подсвечнике поодаль. Сидели так близко, что их одежды и пальцы рук соприкасались, и можно было увидеть собственное отражение в глазах друг друга. В другое время это смутило бы Максимилиана, но сейчас все его мысли были заняты другим.

– Ты всё запомнил? – спросила девушка своим странным раздвоенным голосом и, дождавшись кивка, продолжила. – Не бойся, я буду рядом.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Максимилиан, нервно рассмеялся. – Ты так много об этом знаешь, что, наверное, могла бы всё сделать лучше меня.

– Не могла бы, – Сэлэ покачала головой, и в ее разноцветных глазах отразился огонек свечи. – У меня нет души.

Максимилиан подумал, что девушка шутит, но та была серьезна и сосредоточена.

– Как такое возможно? – ошарашено спросил он.

– Расскажу потом. Сейчас время не для разговоров. Готов?

Максимилиан и сам не знал, готов ли он. Ему предстояло сделать такое, о чем он раньше и помыслить не мог – призвать могущественное существо, способное уничтожить дух демона. Такому не учили в Ордене. Для храмовников все потусторонние сущности были паразитами, губителями Света, их следовало изгонять или уничтожать, никто договариваться с ними не собирался. Подобное входило в практику шаманов, и Максимилиан был рад, что в свое время открыл для себя эту страницу. Иначе вряд ли согласился бы на такое кощунство.

Он еще раз огляделся. В маленькой закрытой каморке они с Сэлэ были одни, остальная команда ждала сигнала у дверей зала. Они сидели внутри нехитрой пентагемы, чей внешний круг был густо просыпан солью. Между ними – два самоцвета и фигурка из костей и травяных пучков, обвязанная обрывком найденного пояса.

– Сними маску. Мне нужно видеть твое лицо, – сказала Сэлэ.

Как же непривычно снимать личину перед другим человеком! Максимилиан даже покраснел, откладывая маску в сторону. Пытаясь показать, что не переживает, спросил деловито:

– Нам точно не понадобятся амулеты, обереги или что-то из моих приспособлений?

– Нет, – ответила Сэлэ. – Доверься мне.

В ее руке возник короткий нож.

– Нужна кровь.

Максимилиан протянул открытую ладонь, и девушка сделала быстрый, почти безболезненный надрез на его указательном пальце. Кажущиеся черными капли упали на куклу, поползли по костям, оставляя следы.

Наступил черед загадочного малааса, и Максимилиан принял из рук девушки похожий на пробку серо-зеленый кусочек.

– Хорошо пережуй и проглоти, – напутствовала Сэлэ. – Если будет неприятно – терпи, это недолго.

– Это правда яд? – спросил Максимилиан, разглядывая «паучью кашу».

– Тебе не опасно. Если не соврал.

Экзорцист фыркнул, закинул в рот малаас и принялся разжевывать вязкий комочек. Оказалось даже не так плохо, как он подумал, чем-то похожее на вяленое мясо с мятой.

Сэлэ убрала нож и одним движением сбросила с себя куртку, оставшись обнаженной по пояс. Максимилиан только успел отвернуть голову, испуганно работая челюстями. У него перехватило дыхание, и он чуть не подавился.

Но успел заметить, что тело девушки покрыто сетью узоров, таких же, как на лице, – сложных, витиеватых.

– Смотри мне в глаза, – приказала Сэлэ.

Ее голос распался на два, и теперь они не казались синхронными!

– Я… Но ты…

– Смотри мне в глаза!

Максимилиан подчинился и буквально впился в черные зрачки, стараясь, чтобы взгляд не уплывал в другие места.

– Говори свои слова, – вновь указала девушка.

Ее голоса вторили эхом, будто разбегались, прокладывая собственные пути.

Фурадор начал Читку, и девушка вдруг начала повторять за ним, двигая одними губами. Ее зеленый глаз начал темнеть, пока не стал как второй – черной ягодой, бездонным колодцем, живой бездной.

В груди, в районе сердца, кольнуло. Максимилиан сбился, поморщился.

– Продолжай сколько можешь! – скомандовал хор голосов, в которых уже терялся истинный голос Сэллэ. – Не отводи глаз!

Сердце вновь пронзила игла, доставая до ребер. Фурадор сжал зубы, превозмогая боль, но продолжал выдавливать из себя Слова Резонанса. Желудок скрутило спазмом, что-то начало подниматься к горлу, будто силясь выбраться наружу. Максимилиан начал задыхаться, задергался словно утопающий.

– Смотри… в глаза… слушай… имя…

Сэлэ вдруг стала приближаться, будто хотела заключить в объятия, его лица коснулись ее волосы, пахнущие травами и цветами, ухо обдало горячее дыхание:

– Ил-га.

Мир померк, отступила боль, оставшись где-то далеко позади. Максимилина будто затягивало в огромную воронку, в которую он летел с нарастающей скоростью. Мелькнули разноцветными пятнами узоры Долины Дергалим, обволокла бурая гниль мертвых Лабиринтов, потом наступила тьма, сменившаяся ядовито-бирюзовым светом. Этот свет ниоткуда не шел, просто существовал сразу и повсюду. Пространство представляло собой болезненное смешение углов и плоскостей, что пересекались и срастались друг с другом словно изображения чудовищной мозаики. Всё это медленно крутилось, изменялось, и взгляду не за что было зацепиться. Лишь уродство и извивающиеся тени, появляющиеся и исчезающие сами по себе. А еще воздух, если так можно назвать плотную атмосферу вокруг, давил и разъедал, будто кислота.

Где бы Максимилиан не оказался, человеческой душе здесь явно было не место.

Вспомнились слова язычника Анука: «Есть много миров, один под другим. Мир снов, мир мертвых – и глубже, куда спускаться вовсе не стоит».

Судя по всему, Максимилиан только что нарушил наказ старого проводника.

– Поспеши, – раздался в голове один из голосов Сэлэ, другой, но узнаваемый.

Он сделал оборот вокруг себя и увидел тонкую призрачную ленту, похожую на растянутый рыбий пузырь. Лента тянулась в сторону, и фурадор последовал за ней. стараясь не касаться граней сросшегося мира, не пересекать его теней.

Демон скрывался в центре круглого гнезда с рваными краями, и Максимилиан не сразу понял каков истинный облик твари. То, что изначально показалось чуть подрагивающим кровяным шаром на самом деле оказалось свернувшимся в клубок чудовищем огромных размеров. Уродливая голова с белесыми бельмами глаз и длинным, будто у мухи, хоботком, оканчивающаяся похожими на пиявок отростками. Именно это Максимилиан успел заметить в Лабиринте Фриды. По всему телу демона шевелились толстые длинные волоски, переходящие в свернутые кольцами щупальца, напоминающие длинных лохматых многоножек.

– Иччи, – выдохнула возле уха Сэлэ.

Максимилиан смотрел на чудовище и не понимал как он сможет его победить – демон одним своим видом вызывал омерзение и сковывающий ужас.

– Не жди, – вновь донесся голос девушки. – Называй имя!

Здесь у Максимилиана не было рта и губ, и он не знал как выполнить указание девушки. А еще мешало неприятное ощущение чужого присутствия, словно кто-то постоянно наблюдал за ним со стороны. И это была не Сэллэ.

– Скорее!

Максимилиан отбросил посторонние мысли. Вызвал в памяти названное девушкой имя и попытался произнести его.

Эффект получился ошеломляющим. Звук родился сам собой, и будто колокольный набат, разлетелся в разные стороны.

– Ил-Га!

Чудовище в гнезде встрепенулось, приподнялось над острыми краями. Из белых глаз потек сизый дым, ощупывающий пространство вокруг.

Ответ пришел словно искаженное, поломанное эхо, ударив по ушам оглушающим визгом. Следом фурадор узрел то, чье имя назвал.

Новая тварь напоминала огромную склизкую грибницу из сотен гибких отростков и полупрозрачных пузырей, свисающих между множеством длинных, похожих на спицы ног. Она вылезла из теней, засеменила на зов, высоко вскидывая конечности. Размер чудовища также поражал, в сравнении с ней Максимилиан был все равно что мышь против телеги.

– Укажи ему уччи, – прошептала в голове Сэлэ. – Скорее!

Максимилиан попытался сделать, как объясняла девушка, – подхватил ведущую к демону ленту, попытался приказать новой твари следовать за ней. Когда об этом говорила Сэлэ, все было понятно, но сейчас лента ускользала, и всё, на что был способен фурадор, – это указывать в сторону демона, произнося его название.

Наверное, знай он его имя, всё было бы проще!

– Укажи светом! – запоздало воскликнула Сэлэ.

Ил-га прыгнул издалека, и Максимилиана накрыло чувством звериного, истинного голода! Длинные ноги демона сомкнулись вокруг него, будто прутья клетки, сверху навалились гибкие отростки, впились в экзорциста, пытаясь обволочь и поглотить.

Экзорцист рванулся что было сил, затрепыхался пригвожденной бабочкой. Его затянули в живые кольца, сотни ледяных булавок вгрызлись в его тело, высасывая свет и тепло. Максимилиан беззвучно кричал, извивался, но всё было тщетно!

Он умирал, и это было глупо.

Мир вокруг него вдруг вспыхнул, будто свеча перед тем как погаснуть. Во все стороны полетели тонкие ослепительно белые нити, скручивающиеся в кольца и спирали, разящие с холодной точностью. Максимилиан с удивлением узнал в них рисунки, что видел на теле Сэлэ.

– У тебя нет плоти, – донесся голос девушки. – Нет плоти!

– Я не понимаю! – воскликнул Максимилиан.

Ил-га быстро пришла в себя, вновь бросилась в атаку, пытаясь пронзить экзорциста, сожрать сотней голодных ртов. Как бы экзорцист не старался, ему не удавалось сбежать или спрятаться, кошмарное чудовище настигало его повсюду.

– Сэлэ! – звал Максимилиан. – Сэлэ!

Ответа не было. И тогда Максимилиан, брошенный в одиночестве и почти лишенный сил, попытался прыгнуть обратно в свою реальность.

Он попробует в другой раз! Или капитан придумает что-нибудь другое! Но это было слишком ужасно! Он не справлялся!

Вынырнуть не получилось. Его держали крепко, и сознание не могло вернуться в тело!

И тут Максимилиана будто пробило.

У него нет плоти! Ну конечно! Его сущность здесь, в этом мире, лишь образ Света. Он способен менять его по собственному желанию!

Ил-га оказался не готов к тому, что жертва вдруг распадется под его хваткой сияющим облаком. Лишившиеся опоры демон повалился на бок, а Максимилиан, сжавшийся до размеров обжигающего клубка, атаковал в ответ, прожигая в теле чудовища черные дыры.

Борьба продолжалась недолго, и экзорцист возликовал, когда разваливающийся на куски демон бросился в бегство.

– Так нельзя долго! – донесся слабый голос Сэлэ. – Ты сжигаешь себя!

Опьяненный победой Максимилиан бросился в погоню, но мир перед ним поплыл, подернулся серой пеленой. Потом вовсе потемнело и со всех сторон появились раскрытые, смердящие пасти пиявок.

Его настиг уччи, и сил сражаться уже не было.

– Прости, – раздался голос Сэлэ. – Мне жаль…

Рывок был такой силы, что Максимилиан пришел в себя, стряхнув смертельное оцепенение. Неведомая сила разорвала демона на части и словно игрушку смахнула в сторону! Уродливый мир затрещал, по ближайшей грани прошла трещина, в которой засверкало созвездие.

Нет, не созвездие – глаза!

Паучьи, немигающие!

Которые Максимилиан видел недавно во сне!

– Шубуун-Нутэ! – загремело вокруг. – Макси Авигниссс…

Максимилиана швырнуло прочь с такой силой, что пространство превратилось в бирюзовую точку. Вспыхнуло, и вовсе погасло.

Снов не было. Он просто открывал глаза, сменяя черное ничто на покрытый копотью потолок старого замка. Это походило на перелистывание страниц утомительной и однообразной книги, которая тянулась и тянулась, никак не желая заканчиваться.

Он не чувствовал своего тела, почти не мог двигаться и говорить. Не ощущал времени, а его мир сжался до небольшой комнатки с окном, кроватью и невидимой дверью, которая была вне области его зрения. Поэтому все, кто приходил к нему, появлялись вдруг.

Будто иллюстрации в книге.

Приходила декан Мелойра с двумя женщинами из приюта. Пока послушницы обмывали экзорциста и меняли белье, пеатрикса осматривала его спину. Максимилиан не чувствовал ее манипуляций, но в итоге в небольшой бадье с теплой водой появлялись окровавленные бинты с налипшими черно-сизыми ошметками. Когда послушницы уходили, пеатрикса некоторое время сидела в изголовье и тихо молилась.

Приходил Хорво с Цаплей, оба пытались быть веселыми и беззаботными. Хорво сказал, что чума почти прошла, и скоро можно будет вновь двинуться в путь, а Цапля с жаром рассказывал о том, как демон вдруг принялся биться в своих пеленках, как Жаргал одним ударом рассек его пополам, и как разом очнулись послушницы, с визгом разбегаясь кто куда.

Приходил капитан Равс. Смотрел серьезно, тоже осматривал спину. Выкладывал возле кровати какие-то самоцветы, разноцветные, необычные. Повесил в ногах небольшой треугольный амулет, что снял с собственной шеи.

– Должно быть, судьба хочет, чтобы мы держались вместе, – улыбнулся он, присаживаясь рядом. – Ты уже в который раз выручаешь меня! Это что-то значит, я уверен!

Он поправил одеяло, будто тянул время. Но откладывать разговор надолго было не в его характере.

– Сэлэ мне рассказала, что случилось в том мире. Ты всё правильно сделал, поступил как настоящий мужчина. Уверен, твои родные в Свете очень гордятся тобой. Однако всё это… скажем, усугубило твою болезнь. Осколки разбитого самоцвета расплавились и вросли глубоко в ткани. Что могли – удалили. Но дальше – в этих условиях можно необратимо навредить. Буду честен: случай тяжелый. Но я обещаю – сделаю всё возможное, чтобы тебя вытащить. Связей у меня хватает, уж поверь.

Он кивнул, словно подтверждал собственные слова. Продолжил:

– Мы заберем тебя в Стоунгард. Когда ты встанешь на ноги, я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждался. Пусть экзорцистом тебе больше не быть, но сам выберешь занятие по душе. И, наконец-то, спустя столько лет скитаний, окажешься дома, в родных стенах. Хорошая новость, верно?

Когда приходила Сэлэ, она всегда гасила свечи и молчала. Брала руку Максимилиана в свою и водила пальцем по ладони, вырисовывая бесхитростные спирали.

Но как-то раз она осталась чуть дольше. Сняла с экзорциста маску и посмотрела в глаза. Лицо ее было задумчиво и будто испугано.

– Ты в большой опасности, Рэкис. Камни запечатали не только твой дух. Вместе с тобой в ловушку попал и другой – дух могущественного уччи. Я не знаю его имени. И это очень плохо. Вы теперь связаны. Он защитил тебя там, внизу, – потому что умрешь ты, умрет и он. Но это не союз, это порочная связь. Такое подвластно лишь шаманам, а ты… ты не шаман. Я растеряна. Не знаю, что делать. И боюсь сказать другим… боюсь, что они решат тебя убить. Но я скажу – потом. Я буду следить. Если уччи возьмет верх – я сама убью тебя. Очень не хочу. Поэтому – держись и борись. Я рядом – и помогу.

Наверное, это была самая длинная речь, которую Максимилиан слышал от девушки. Должно быть, та действительно испытывала сильные чувства.

Экзорцист напрягся и чуть сжал ее пальцы, одновременно отвечая и благодаря.

Наверное, услышанное должно было потрясти его. Но сознание плавало в тумане, и никаких чувств, кроме легкого удивления, он не испытал.

– Тебе нельзя больше ходить между мирами, – лицо Сэлэ стало серьезным. – Уччи может попробовать подчинить тебя. Но спать можешь спокойно, он никого не допустит. Только помни – он всегда рядом, всегда в тебе. Если произойдет что-то странное – ты поймешь, почему это происходит.

Она отстранилась, посмотрела сверху вниз:

– Теперь понимаю, почему за тобой гналась Аялла, – вдруг вспомнила она о сестрице Дилан. – Хорошо, что не догнала. Им нужны такие, как ты.

И прежде чем уйти, она положила ладонь Максимилиану на грудь, сказала очень тихо:

– Я была тобой, знаю твое истинное имя. Знай и ты мое. Я – Сэлэ паас Илбэ, нерожденная дочь. Мой дом – Илбэ-Хурэл[33]. Вы называете его Муравейником.

Ее слова еще долго звучали в ушах, и фурадор пытался осознать услышанное. Но каждый раз пасовал перед той бездной, в которую ему предлагалось прыгнуть. Это касалось как откровений Сэлэ, так и его печального диагноза.

А еще имя, что выжжено в памяти: «Шуббун-Нутэ». Это имя того демона, что, будто сиамский близнец, теперь вынуждена делить с ним одно тело?

Максимилиан пытался внутренне воззвать к существу, но тот не откликался. Экзорцист был рад этому.

Потому что до конца не верил.

Как-то пожаловал совсем странный гость, про которого и думать забыли. Открыв глаза в очередной раз, Максимилиан увидел незнакомого мужчину, осторожно вошедшего в комнату. Однако фурадор вспомнил, где видел его – у камина, кутающегося в одеяло. Это же спутник капитана, о котором тот предпочел не распространяться!

Мужчина оказался молодым, с необычайно бледной кожей и огненно-рыжей шевелюрой, которая торчала над простенькой тканевой маской. Он стоял вполоборота, смотрел с любопытством и кого-то очень напоминал. Увидев, что Максимилиан очнулся, незнакомец отступил, гордо поднял голову и произнес раздельно, словно выучивший урок ребенок:

– Из Тьмы мы возжигаем Свет!

После чего отвернулся и ушел.

А Максимилиан все лежал, и счета не было тому времени. С каждым разом тьма становилась продолжительнее, а пробуждения короче. Стало сложно отличать реальность от лихорадочных фантазмов.

Он чувствовал, как ему в рот заливают что-то горькое, как трясут, снова и снова заставляя выплывать из темноты на поверхность. Кто-то сжимал его руку, водил пальцем по ладони, растирал холодным грудь. Кто-то молился – сухо и напряженно. Кто-то звал по имени.

А потом наступило пробуждение, и было оно особенным. Он просто открыл глаза и увидел фигуру у кровати.

– Здравствуй, Максимилиан, – донесся хрустальный ласковый голос. – Я за тобой.

И тонкая изящная рука закинула на его плечо невозможно яркий красный шарф.

Тригмагистрат (совет Тахонов Света Единого) – высший духовный и светский совет Империи, взявший на себя функции управления страной после гибели императорской семьи. В провинциях представлен Башнями – центрами административного управления.

Тахоны – советники Императора, принявшие на себя бремя управления страной после гибели императорской семьи.

Имена Тахонов – Тертуллиан Аргатский, Бернар Реймарус и Астра Фиданц

Крупные церковные ордена под протекторатом Тахонов

Орден Радиус. Орден занимается вопросами веры, еретиками (инквизиторы) и борьбой с враждебными практиками (венефиканцы);

Орден Фурадор. Орден занимается борьбой с угрозами Тьмы и Лунных Пустошей – бестелесными (экзорцисты) и воплощенными (гостальеры);

Орден Клематис. Орден занимается охраной и защитой от потусторонних сил монастырей, паломников и святых мест (пеатриксы);

Орден Мартен. Боевой орден, занимающийся, в том числе, защитой от потусторонних сил армейских лагерей и формирований (люменгарды).

Церковная иерархия

Магистр – глава Ордена;

Префект – глава регионального отделения Церкви, администратор;

Экзарх – глава орденского дома или крупного прихода;

Люминарх – особый чин, практикующий специалист Ордена, либо глава мастерской, школы;

Декан – особый средний чин, практикующий специалист Ордена;

Светочей – средний чин, глава прихода;

Вистарий – мелкий чин, служащие приходов – недавние миряне.

Прочее

асави (шингрейское наречие) – букв. «дружеское тепло» – уважительное обращение к служителям Света Единого у некоторых народов юго-восточного побережья;

атам (язык нагов) – ритуальный нож;

Афлаххаам (староардеанский) – букв. Мертвый материк – самый северный материк мира, считающийся смертельно опасным для всего живого;

байаме (язык нагов) – «белый шаман», помогающий людям, лекарь;

гемщик – народный знахарь, лечащий заговоренными самоцветами;

геода – «обитель демонов» – человек, существо или предмет, служащий временным пристанищем для потусторонних существ;

дайсан – «вечная тюрьма» – мертвый самоцвет, используемый для длительного заточения духов. В дайсанах были заключены души «великих шаманов»;

дарншуг (кассарийский) – демон;

Долина Дергалим – один из миров, обиталище человеческих душ;

дризга – оскорбительно наименование бедняков;

Ил’хан шан, Гаш’тар (кассарийский) – букв. «спокойствие твоему духу, воин!» – одно из кассарийских приветствий;

Илбэ-Хурэл (саальский) – букв. улей (кишащий) – город, языческое наименование Муравейника;

ича (язык нагов) – букв. «мальчик»;

Канон – заранее подготовленный набор Слов для Читки;

Лабиринт – «дом души», совокупность опыта, воспоминаний и переживаний человека;

лапис – мешочек (кошелек) для самоцветов;

мейрани (язык нагов) – «черный шаман», насылающий проклятия, порчу, болезни и т. п.;

мискари – «злой дух глубины», существо Лунных Пустошей;

Муравейник – таинственное многоуровневое образование в глубине Лунных Пустошей, внешне напоминающее муравейником. По слухам, обиталище неведомых существ;

наги — народность юго-восточного побережья, язычники;

окарина – предмет-ловушка для изгнанных паразитов;

рэдоваг (язык нагов) – букв. «уже умирающий» – человек, прошедший ритуал «умерщвления» для того, чтобы без последствий переносить некоторые шаманские практики;

саалы – народность юго-западного побережья, язычники;

самоцветы (орбы, духокамни) – минералы, наполненные духами. Цвет и тип «влитого» духа влияют на способности и характеристики самоцвета;

светлик – просторечное название служителей церкви Света Единого;

Слова Резонанса – определенный набор звуков, призванный для объединения материй и законов разных миров;

спирология – наука, изучающая бестелесные сущности;

тэруки (язык нагов) – букв. «шумный дух» – бесплотная сущность, паразит;

Уговор – магический договор, по которому человек подчиняет свою душу и тело другому человеку;

уло (язык нагов) – дух, душа, внутренний свет;

ульин – шаман;

уччи (язык саал) – букв. «тот» – безликое существо, забытое старыми богами;

Формула – сопряжение самоцветов друг с другом;

цуус (язык саал) – телесная энергия;

Читка – способ быстрого произнесения Слов Резонанса, смешанных с обычными бессмысленными словами. Используется для подавления паразитов и перемещения в их мир;

Эдикт Эклата – справочник от магистрата ордена Фурадор в помощь молодым экзорцистам и священникам, содержит базовые и простые способы изгнания самых простых паразитов;

ямалиане (староардеанский) – букв. «первое зерно» – мифологическая раса вымерших богов-демиургов. По одной из версий, вернулись домой на звезды. Считается, что отравление материка Афлаххаам связано с разложением павших ямалиан.

Некоторые цвета самоцветов

Белые камни – т. н. «горячие», они ярче иных вспыхивают, чем эффективнее душат Тьму, они пробивают туннели сквозь миры, проясняют сознание, защищают от порчи и сглаза;

Белых камней много, они самые ходовые. Камни делятся по степени крепости, потому по цене и долговечности;

Зеленые камни – «гармоничный» камень, призванный придать устойчивости другим камням, усилить их. Вариации зеленых камней использует для спокойного сна, для отпугивания кошмаров.;

Синие камни — защитные камни, отвечающие также за восстановления и улучшение здоровья. В основном они идут на амулеты для защиты от паразитов;

Голубые камни – камни, способные восстановить духа;

Красные камни – камни энергии, усиливают иные камни. Опасные: способны накапливать заряды и физически взрываться;

Желтые и оранжевые камни – более слабая, но более стабильная версия красных и зеленых камней;

Черные камни – камни поглощения, впитывают в себя все. В основном их используют для ловли призраков и поглощения другой энергии. Действуют дольше белых камней, но не уничтожают, а поглощают паразитов. От переполнения могут треснут, но сложно определить когда. Через них можно общаться с духами и иными мирами;

Фиолетовые камни – камни проклятий и болезней, через них можно как схлопотать горе, так и навлечь его на духов;

Розовый камень – камеи плоти – через них воздействуют на плоть, физическое тело;

Многоцветные камни – камни сразу с несколькими характеристиками. Лучше, чем сборные камни;

Янтарь – камень без духа. В янтаре духи не держаться, но он имеет краткосрочную память, туда можно нашептать имя, через него посмотреть на цель – и тогда эффект будет адресным, более точным и сильным;

«Пустые камни» – камни, лишенные души – получаются из цветных самоцветов в ходе обряда. В результате появляется вакуум, пустота, в них эдакая черная дыра, не выпускающая обратно ничего (Не путать с обычными серыми камнями! Обычные серые камни не несут характеристик, могут быть использованы просто для хранения силы (духа)

Каждый камень способен взрываться при ударе, каждый может быть наполнен любой формой урона, лечения или свойства, но все же с перекосом в свойство цвета.

люминарх – особый чин, практикующий специалист Ордена, либо глава мастерской, школы

Светочей – средний чин, глава прихода

Орден Фурадор. Орден занимается борьбой с угрозами Тьмы и Лунных Пустошей – бестелесными (экзорцисты) и воплощенными (гостальеры)

Эдикт Эклата – справочник от магистрата ордена Фурадор в помощь молодым экзорцистам и священникам, содержит базовые и простые способы изгнания самых простых паразитов

Читка – способ быстрого произнесения Слов Резонанса, смешанных с обычными бессмысленными словами. Используется для подавления паразитов и перемещения в их мир

Слова Резонанса – определенный набор звуков, призванный для объединения материй и законов разных миров

Тригмагистрат (совет Тахонов Света Единого) – высший духовный и светский совет Империи, взявший на себя функции управления страной после гибели императорской семьи. В провинциях представлен Башнями – центрами административного управления.

спирология – наука, изучающая бестелесные сущности

Тахоны – советники Императора, принявшие на себя бремя управления страной после гибели императорской семьи

Формула – сопряжение самоцветов друг с другом

Канон – заранее подготовленный набор Слов для Читки

наги – народность юго-восточного побережья, язычники

саалы – народность юго-западного побережья, язычники

Орден Клематис – Орден занимается охраной и защитой от потусторонних сил монастырей, паломников и святых мест (пеатриксы)

вистарий – мелкий чин, служащие приходов – недавние миряне

Орден Радиус – Орден занимается вопросами веры, еретиками (инквизиторы) и борьбой с враждебными практиками (венефиканцы).

светлик – просторечное название служителей церкви Света Единого

окарина – предмет-ловушка для изгнанных паразитов

ямалиане (староардеанский) – букв. «первое зерно» – мифологическая раса вымерших богов-демиургов. По одной из версий, вернулись домой на звезды. Считается, что отравление материка Афлаххаам связано с разложением павших ямалиан

уло (язык нагов) – дух, душа, внутренний свет

Орден Мартен – боевой орден, занимающийся, в том числе, защитой от потусторонних сил армейских лагерей и формирований (люменгарды)

цуус (язык саал) – телесная энергия

Муравейник – таинственное многоуровневое образование в глубине Лунных Пустошей, внешне напоминающее муравейником. По слухам, обиталище неведомых существ

дайсан – «вечная тюрьма» – мертвый самоцвет, используемый для длительного заточения духов. В дайсанах были заключены души «великих шаманов»

Уговор – магический договор, по которому человек подчиняет свою душу и тело другому человеку (шаманская практика)

Декан – особый средний чин, практикующий специалист Ордена

Афлаххаам (староардеанский) – букв. Мертвый материк – самый северный материк мира, считающийся смертельно опасным для всего живого

рэдоваг (язык нагов) – букв. «уже умирающий» – человек, прошедший ритуал «умерщвления» для того, чтобы без последствий переносить некоторые шаманские практики

мейран – «темный» шаман

Ил’хан шан, Гаш’тар (кассарийский) – букв. «спокойствие твоему духу, воин!» – одно из кассарийских приветствий

дарншуг (кассарийский) – демон

уччи (язык саал) – букв. «тот» – безликое существо, забытое старыми богами

Илбэ-Хурэл (саальский) – букв. улей (кишащий) – город, языческое наименование Муравейника