Перед вами сборник рассказов, опубликованный в рамках проекта «Классное чтение». Этот проект объединяет творчество классиков и современников, в данном случае – Антона Павловича Чехова и Михаила Третьякова.
События рассказов развиваются в разные столетия и в разных местах. У каждого произведения свой сюжет и свои герои.
Что их объединяет?
Отличное чувство юмора, присущее обоим авторам, их внимание к деталям, умение чувствовать и передавать человеческую природу, способность понимать и разбирать на составляющие саму суть жизни и людские взаимоотношения. Истории передают настроение момента и непременно имеют напряженную кульминацию и неожиданную развязку. Они всегда отражают ментальность общества и отдельных его представителей, показывают особенности быта и социального устройства, вместе демонстрируют сходства и различия между выходцами из различных сословий и эпох. В каждом сюжете заложена некая жизненная истина и философский смысл.
v1.0 – создание fb2 – cleed
© Третьяков М. Ю., 2025
© Издательство «Союз писателей», оформление, 2025
© ИП Соседко М. В., издание, 2025
На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер д’оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком – его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом – его сын.
– Порфирий! – воскликнул толстый, увидев тонкого. – Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!
– Батюшки! – изумился тонкий. – Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?
Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.
– Милый мой! – начал тонкий после лобызания. – Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь… Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах… лютеранка… А это сын мой, Нафанаил, ученик третьего класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!
Нафанаил немного подумал и снял шапку.
– В гимназии вместе учились! – продолжал тонкий. – Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо… Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе… А это моя жена, урожденная Ванценбах… лютеранка.
Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.
– Ну, как живешь, друг? – спросил толстый, восторженно глядя на друга. – Служишь где? Дослужился?
– Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое… ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству… Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?
– Нет, милый мой, поднимай повыше, – сказал толстый. – Я уже до тайного дослужился… Две звезды имею.
Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился… Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились… Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира…
– Я, ваше превосходительство… Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.
– Ну, полно! – поморщился толстый. – Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства – и к чему тут это чинопочитание!
– Помилуйте… Что вы-с… – захихикал тонкий, еще более съеживаясь. – Милостивое внимание вашего превосходительства… вроде как бы живительной влаги… Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил… жена Луиза, лютеранка, некоторым образом…
Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.
Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены.
В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на «Корневильские колокола». Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг… В рассказах часто встречается это «но вдруг». Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось… он отвел от глаз бинокль, нагнулся и… апчхи! Чихнул, как видите. Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицеймейстеры, и иногда даже и тайные советники. Все чихают. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.
«Я его обрызгал! – подумал Червяков. – Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо».
Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:
– Извините, вашество, я вас обрызгал… я нечаянно…
– Ничего, ничего…
– Ради бога, извините. Я ведь… я не желал!
– Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!
Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:
– Я вас обрызгал, вашество… Простите… Я ведь… не то чтобы…
– Ах, полноте… Я уж забыл, а вы все о том же! – сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.
«Забыл, а у самого ехидство в глазах, – подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. – И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал… что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!..»
Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.
– А все-таки ты сходи, извинись, – сказала она. – Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!
– То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно… Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.
На другой день Червяков надел новый вицмундир, постригся и пошел к Бризжалову объяснить… Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.
– Вчера в «Аркадии», ежели припомните, вашество, – начал докладывать экзекутор, – я чихнул-с и… нечаянно обрызгал… Изв…
– Какие пустяки… Бог знает что! Вам что угодно? – обратился генерал к следующему просителю.
«Говорить не хочет! – подумал Червяков, бледнея. – Сердится, значит… Нет, этого нельзя так оставить… Я ему объясню…»
Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:
– Вашество! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!
Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
– Да вы просто смеетесь, милостисдарь! – сказал он, скрываясь за дверью.
«Какие же тут насмешки? – подумал Червяков. – Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Черт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»
Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.
– Я вчера приходил беспокоить вашество, – забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, – не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с… а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам… не будет…
– Пошел вон! – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
– Что-с? – спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.
– Пошел вон! – повторил генерал, затопав ногами.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и… помер.
Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.
– Так ты кусаться, окаянная? – слышит вдруг Очумелов. – Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А-а!
Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.
– Никак беспорядок, ваше благородие!.. – говорит городовой.
Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит выше писанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!», да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала – белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.
– По какому это случаю тут? – спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. – Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?
– Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… – начинает Хрюкин, кашляя в кулак. – Насчет дров с Митрий Митричем – и вдруг эта подлая ни с того ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому… я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…
– Гм!.. Хорошо… – говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. – Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, – обращается надзиратель к городовому, – узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она, наверное, бешеная… Чья это собака, спрашиваю?
– Это, кажись, генерала Жигалова! – кричит кто-то из толпы.
– Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? – обращается Очумелов к Хрюкину. – Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!
– Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!
– Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…
– Не рассуждать!
– Нет, это не генеральская… – глубокомысленно замечает городовой. – У генерала таких нет. У него все больше легавые…
– Ты это верно знаешь?
– Верно, ваше благородие…
– Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта – черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?! Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально – не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…
– А может быть, и генеральская… – думает вслух городовой. – На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.
– Вестимо, генеральская! – говорит голос из толпы.
– Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака – нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..
– Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?
– Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!
– И спрашивать тут долго нечего, – говорит Очумелов. – Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.
– Это не наша, – продолжает Прохор. – Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…
– Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? – спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. – Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?
– В гости…
– Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Р-р-р… Р-р… Сердится, шельма… цуцык этакий…
Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.
– Я еще доберусь до тебя! – грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.
У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щеку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но все это или не помогало, или вызывало тошноту. Приезжал доктор. Он поковырял в зубе, прописал хину, но и это не помогло. На предложение вырвать больной зуб генерал ответил отказом. Все домашние: жена, дети, прислуга, даже поваренок Петька – предлагали каждый свое средство. Между прочим и приказчик Булдеева Иван Евсеич пришел к нему и посоветовал полечиться заговором.
– Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, – сказал он, – лет десять назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы – первый сорт. Бывало, отвернется к окошку, пошепчет, поплюет – и как рукой! Сила ему такая дадена…
– Где же он теперь?
– А после того, как его из акцизных увольнили, в Саратове у тещи живет. Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и идут к нему, помогает… Тамошних, саратовских на дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что так, мол, вот и так… у раба божьего Алексия зубы болят, прошу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлете.
– Ерунда! Шарлатанство!
– А вы попытайте, ваше превосходительство. До водки очень охотник, живет не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно сказать, чудодейственный господин!
– Пошли, Алеша! – взмолилась генеральша. – Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не послать? Руки ведь не отвалятся от этого.
– Ну ладно, – согласился Булдеев. – Тут не только что к акцизному, но и к черту депешу пошлешь… Ох! Мочи нет! Ну, где твой акцизный живет? Как к нему писать?
Генерал сел за стол и взял перо в руки.
– Его в Саратове каждая собака знает, – сказал приказчик. – Извольте писать, ваше превосходительство, в город Саратов, стало быть… Его благородию господину Якову Васильичу… Васильичу…
– Ну?
– Васильичу… Якову Васильичу… а по фамилии… А фамилию вот и забыл!.. Васильичу… Черт… Как же его фамилия? Давеча, как сюда шел, помнил… Позвольте-с…
Иван Евсеич поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Булдеев и генеральша ожидали нетерпеливо.
– Ну, что же? Скорей думай!
– Сейчас… Васильичу… Якову Васильичу… Забыл! Такая еще простая фамилия… словно как бы лошадиная… Кобылин? Нет, не Кобылин. Постойте… Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая – из головы вышибло…
– Жеребятников?
– Никак нет. Постойте… Кобылицын… Кобылятников… Кобелев…
– Это уж собачья, а не лошадиная. Жеребчиков?
– Нет, и не Жеребчиков… Лошадинин… Лошаков… Жеребкин… Все не то!
– Ну, так как же я буду ему писать? Ты подумай!
– Сейчас. Лошадкин… Кобылкин… Коренной…
– Коренников? – спросила генеральша.
– Никак нет. Пристяжкин… Нет, не то! Забыл!
– Так зачем же, черт тебя возьми, с советами лезешь, ежели забыл? – рассердился генерал. – Ступай отсюда вон!
Иван Евсеич медленно вышел, а генерал схватил себя за щеку и заходил по комнатам.
– Ой, батюшки! – вопил он. – Ой, матушки! Ох, света белого не вижу!
Приказчик вышел в сад и, подняв к небу глаза, стал припоминать фамилию акцизного:
– Жеребчиков… Жеребковский… Жеребенко… Нет, не то! Лошадинский… Лошадевич… Жеребкович… Кобылянский…
Немного погодя его позвали к господам.
– Вспомнил? – спросил генерал.
– Никак нет, ваше превосходительство.
– Может быть, Конявский? Лошадников? Нет?
И в доме все наперерыв стали изобретать фамилии. Перебрали все возрасты, полы и породы лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую… В доме, в саду, в людской и кухне люди ходили из угла в угол и, почесывая лбы, искали фамилию…
Приказчика то и дело требовали в дом.
– Табунов? – спрашивали у него. – Копытин? Жеребовский?
– Никак нет, – отвечал Иван Евсеич и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух. – Коненко… Конченко… Жеребеев… Кобылеев…
– Папа! – кричали из детской. – Тройкин! Уздечкин!
Взбудоражилась вся усадьба. Нетерпеливый, замученный генерал пообещал дать пять рублей тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном Евсеичем стали ходить целыми толпами…
– Гнедов! – говорили ему. – Рысистый! Лошадицкий!
Но наступил вечер, а фамилия все еще не была найдена. Так и спать легли, не послав телеграммы.
Генерал не спал всю ночь, ходил из угла в угол и стонал… В третьем часу утра он вышел из дому и постучался в окно к приказчику.
– Не Меринов ли? – спросил он плачущим голосом.
– Нет, не Меринов, ваше превосходительство, – ответил Иван Евсеич и виновато вздохнул.
– Да может быть, фамилия не лошадиная, а какая-ни-будь другая?
– Истинно слово, ваше превосходительство, лошадиная… Это очень даже отлично помню.
– Экий ты какой, братец, беспамятный… Для меня теперь эта фамилия дороже, кажется, всего на свете. Замучился!
Утром генерал опять послал за доктором.
– Пускай рвет! – решил он. – Нет больше сил терпеть…
Приехал доктор и вырвал больной зуб. Боль утихла тотчас же, и генерал успокоился. Сделав свое дело и получив, что следует, за труд, доктор сел в свою бричку и поехал домой. За воротами в поле он встретил Ивана Евсеича… Приказчик стоял на краю дороги и, глядя сосредоточенно себе под ноги, о чем-то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и по выражению глаз, думы его были напряженны, мучительны…
– Буланов… Чересседельников… – бормотал он. – Засупонин… Лошадский…
– Иван Евсеич! – обратился к нему доктор. – Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять овса? Мне продают наши мужички овес, да уж больно плохой…
Иван Евсеич тупо поглядел на доктора, как-то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к усадьбе с такой быстротой, точно за ним гналась бешеная собака.
– Надумал, ваше превосходительство! – закричал он радостно, не своим голосом, влетая в кабинет к генералу. – Надумал, дай бог здоровья доктору! Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову!
– На-кося! – сказал генерал с презрением и поднес к лицу его два кукиша. – Не нужно мне теперь твоей лошадиной фамилии! На-кося!
– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.
– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую. – Ах, боже мой!
Вся семья Королевых, с часу на час поджидавшая своего Володю, бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки белых лошадей шел густой туман. Сани были пусты, потому что Володя уже стоял в сенях и красными, озябшими пальцами развязывал башлык. Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: «Бр-р-р!». Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг, двери скрипели, хлопали, а отец Володи в одной жилетке и с ножницами в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно:
– А мы тебя еще вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно? Господи боже мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что я не отец, что ли?
– Гав! Гав! – ревел басом Милорд, огромный черный пес, стуча хвостом по стенам и по мебели.
Все смешалось в один сплошной радостный звук, продолжавшийся минуты две. Когда первый порыв радости прошел, Королевы заметили, что кроме Володи в передней находился еще один маленький человек, окутанный в платки, шали и башлыки и покрытый инеем; он неподвижно стоял в углу в тени, бросаемой большой лисьей шубой.
– Володичка, а это же кто? – спросила шепотом мать.
– Ах! – спохватился Володя. – Это, честь имею представить, мой товарищ Чечевицын, ученик второго класса… Я привез его с собой погостить у нас.
– Очень приятно, милости просим! – сказал радостно отец. – Извините, я по-домашнему, без сюртука… Пожалуйте! Наталья, помоги господину Черепицыну раздеться! Господи боже мой, да прогоните эту собаку! Это наказание!
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и все еще розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
– Ну, вот скоро и Рождество! – говорил нараспев отец, крутя из темно-рыжего табаку папиросу. – А давно ли было лето и мать плакала, тебя провожаючи? Ан ты и приехал… Время, брат, идет быстро! Ахнуть не успеешь, как старость придет. Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь! У нас попросту.
Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша – самой старшей из них было одиннадцать лет, – сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некрасив, и если б на нем не было гимназической куртки, то по наружности его можно было бы принять за кухаркина сына. Он был угрюм, все время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то все время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-ни-будь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.
Девочки заметили, что и Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:
– А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.
Он тоже был занят какими-то мыслями, и, судя по тем взглядам, какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие.
После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:
– Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои ножницы?
– Господи боже мой, даже ножниц не дают! – отвечал плачущим голосом Иван Николаич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорбленного человека, но через минуту опять восхищался.
В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для елки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали снеговую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту.
– Сначала в Пермь… – тихо говорил Чечевицын. – Оттуда в Тюмень… потом Томск… потом… потом… в Камчатку… Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив… Вот тебе и Америка… Тут много пушных зверей.
– А Калифорния? – спросил Володя.
– Калифорния ниже… Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.
Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:
– Вы читали Майн Рида?
– Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься?
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:
– Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.
Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:
– А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты.
– А что это такое?
– Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?
– Господин Чечевицын.
– Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.
Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумье:
– А у нас чечевицу вчера готовили.
Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а все думал о чем-то, – все это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже все готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом так: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а Володю – «бледнолицый брат мой».
– Ты смотри же, не говори маме, – сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. – Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.
Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в детской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал:
– Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную, несчастную маму!
К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать и сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чечевицына задумывалась и говорила со вздохом:
– Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу.
Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери.
– Так ты не поедешь? – сердито спрашивал Чечевицын. – Говори: не поедешь?
– Господи! – тихо плакал Володя. – Как же я поеду? Мне маму жалко.
– Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.
– Я… я не струсил, а мне… мне маму жалко.
– Ты говори: поедешь или нет?
– Я поеду, только… только погоди. Мне хочется дома пожить.
– В таком случае я сам поеду! – решил Чечевицын. – И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай же мои пистоны!
Володя заплакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо заплакали. Наступила тишина.
– Так ты не поедешь? – еще раз спросил Чечевицын.
– По… поеду.
– Так одевайся!
И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал как тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоновую кость и все львиные и тигровые шкуры.
И этот худенький смуглый мальчик со щетинистыми волосами и веснушками казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, решительный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в самом деле можно было подумать, что это тигр или лев.
Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слез сказала:
– Ах, мне так страшно!
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику – там их не было. Послали в деревню – и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!
На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую-то бумагу. Мамаша плакала.
Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лошадей валил пар.
– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.
– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую.
И Милорд залаял басом: «Гав! Гав!» Оказалось, что мальчиков задержали в городе, в гостином дворе (там они ходили и все спрашивали, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала.
– Разве это так можно? – убеждал папаша. – Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехорошо-с! Вы зачинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно! Вы где ночевали?
– На вокзале! – гордо ответил Чечевицын.
Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму, и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына.
Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти:
«Монтигомо Ястребиный Коготь».
Перед судебным следователем стоит маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах. Его обросшее волосами и изъеденное рябинами лицо и глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеют выражение угрюмой суровости. На голове целая шапка давно уже не чесанных, путаных волос, что придает ему еще большую, паучью суровость. Он бос.
– Денис Григорьев! – начинает следователь. – Подойди поближе и отвечай на мои вопросы. Седьмого числа сего июля железнодорожный сторож Иван Семенов Акинфов, проходя утром по линии, на 141-й версте, застал тебя за отвинчиванием гайки, коей рельсы прикрепляются к шпалам. Вот она, эта гайка!.. С каковою гайкой он и задержал тебя. Так ли это было?
– Чаво?
– Так ли все это было, как объясняет Акинфов?
– Знамо, было.
– Хорошо; ну а для чего ты отвинчивал гайку?
– Чаво?
– Ты это свое «чаво» брось, а отвечай на вопрос! Для чего ты отвинчивал гайку?
– Коли б не нужна была, не отвинчивал бы, – хрипит Денис, косясь на потолок.
– Для чего же тебе понадобилась эта гайка?
– Гайка-то? Мы из гаек грузила делаем…
– Кто это – мы?
– Мы, народ… Климовские мужики то есть.
– Послушай, братец, не прикидывайся ты мне идиотом, а говори толком. Нечего тут про грузила врать!
– Отродясь не врал, а тут вру… – бормочет Денис, мигая глазами. – Да нешто, ваше благородие, можно без грузила? Ежели ты живца или выполозка на крючок сажаешь, то нешто он пойдет ко дну без грузила? Вру… – усмехается Денис. – Черт ли в нем, в живце-то, ежели поверху плавать будет! Окунь, щука, налим завсегда на донную идет, а которая ежели поверху плавает, то ту разве только шилишпер схватит, да и то редко… В нашей реке не живет шилишпер… Эта рыба простор любит.
– Для чего ты мне про шилишпера рассказываешь?
– Чаво? Да ведь вы сами спрашиваете! У нас и господа так ловят. Самый последний мальчишка не станет тебе без грузила ловить. Конечно, который непонимающий, ну, тот и без грузила пойдет ловить. Дураку закон не писан…
– Так ты говоришь, что ты отвинтил эту гайку для того, чтобы сделать из нее грузило?
– А то что же? Не в бабки ж играть!
– Но для грузила ты мог взять свинец, пулю… гвоздик какой-нибудь…
– Свинец на дороге не найдешь, купить надо, а гвоздик не годится. Лучше гайки и не найтить… И тяжелая, и дыра есть.
– Дураком каким прикидывается! Точно вчера родился или с неба упал. Разве ты не понимаешь, глупая голова, к чему ведет это отвинчивание? Не догляди сторож, так ведь поезд мог бы сойти с рельсов, людей бы убило! Ты людей убил бы!
– Избави господи, ваше благородие! Зачем убивать? Нешто мы некрещеные или злодеи какие? Слава те господи, господин хороший, век свой прожили и не токмо что убивать, но и мыслей таких в голове не было… Спаси и помилуй, царица небесная… Что вы-с!
– А отчего, по-твоему, происходят крушения поездов? Отвинти две-три гайки, вот тебе и крушение!
Денис усмехается и недоверчиво щурит на следователя глаза.
– Ну! Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем и хранил господь, а тут крушение… людей убил… Ежели б я рельсу унес или, положим, бревно поперек ейного пути положил, ну, тогды, пожалуй, своротило бы поезд, а то… тьфу! Гайка!
– Да пойми же, гайками прикрепляется рельса к шпалам!
– Это мы понимаем… Мы ведь не все отвинчиваем… оставляем… Не без ума делаем… понимаем…
Денис зевает и крестит рот.
– В прошлом году здесь сошел поезд с рельсов, – говорит следователь. – Теперь понятно, почему…
– Чего изволите?
– Теперь, говорю, понятно, отчего в прошлом году сошел поезд с рельсов… Я понимаю!
– На то вы и образованные, чтобы понимать, милостивцы наши… Господь знал, кому понятие давал… Вы вот и рассудили, как и что, а сторож тот же мужик, без всякого понятия хватает за шиворот и тащит… Ты рассуди, а потом и тащи! Сказано – мужик, мужицкий и ум… Запишите также, ваше благородие, что он меня два раза по зубам ударил и в груди.
– Когда у тебя делали обыск, то нашли еще одну гайку… Эту в каком месте ты отвинтил и когда?
– Это вы про ту гайку, что под красным сундучком лежала?
– Не знаю, где она у тебя лежала, но только нашли ее. Когда ты ее отвинтил?
– Я ее не отвинчивал, ее мне Игнашка, Семена кривого сын, дал. Это я про ту, что под сундучком, а ту, что на дворе в санях, мы вместе с Митрофаном вывинтили.
– С каким Митрофаном?
– С Митрофаном Петровым… Нешто не слыхали? Невода у нас делает и господам продает. Ему много этих самых гаек требуется. На каждый невод, почитай, штук десять…
– Послушай… 1081 статья уложения о наказаниях говорит, что за всякое с умыслом учиненное повреждение железной дороги, когда оно может подвергнуть опасности следующий по сей дороге транспорт и виновный знал, что последствием сего должно быть несчастье… понимаешь, знал! А ты не мог не знать, к чему ведет это отвинчивание… он приговаривается к ссылке в каторжные работы.
– Конечно, вы лучше знаете… Мы люди темные… нешто мы понимаем?
– Все ты понимаешь! Это ты врешь, прикидываешься!
– Зачем врать? Спросите на деревне, коли не верите… Без грузила только уклейку ловят, а на что хуже пескаря, да и тот не пойдет тебе без грузила.
– Ты еще про шилишпера расскажи! – улыбается следователь.
– Шилишпер у нас не водится… Пущаем леску без грузила поверх воды на бабочку, идет голавль, да и то редко.
– Ну, молчи…
Наступает молчание. Денис переминается с ноги на ногу, глядит на стол с зеленым сукном и усиленно мигает глазами, словно видит перед собой не сукно, а солнце. Следователь быстро пишет.
– Мне идтить? – спрашивает Денис после некоторого молчания.
– Нет. Я должен взять тебя под стражу и отослать в тюрьму.
Денис перестает мигать и, приподняв свои густые брови, вопросительно глядит на чиновника.
– То есть как же в тюрьму? Ваше благородие! Мне некогда, мне надо на ярмарку, с Егора три рубля за сало получить…
– Молчи, не мешай.
– В тюрьму… Было б за что, пошел бы, а то так… здорово живешь… За что? И не крал, кажись, и не дрался… А ежели вы насчет недоимки сомневаетесь, ваше благородие, то не верьте старосте… Вы господина непременного члена спросите… Креста на нем нет, на старосте-то…
– Молчи!
– Я и так молчу… – бормочет Денис. – А что староста набрехал в учете, это я хоть под присягой… Нас три брата: Кузьма Григорьев, стало быть, Егор Григорьев и я, Денис Григорьев…
– Ты мне мешаешь… Эй, Семен! – кричит следователь. – Увести его!
– Нас три брата, – бормочет Денис, когда два дюжих солдата берут и ведут его из камеры. – Брат за брата не ответчик… Кузьма не платит, а ты, Денис, отвечай… Судьи! Помер покойник барин-генерал, царство небесное, а то показал бы он вам, судьям… Надо судить умеючи, не зря… Хоть и высеки, но чтоб за дело, по совести…
Земская больница. За отсутствием доктора, уехавшего жениться, больных принимает фельдшер Курятин, толстый человек лет сорока, в поношенной чечунчовой жакетке и в истрепанных триковых брюках. На лице выражение чувства долга и приятности. Между указательным и средним пальцами левой руки – сигара, распространяющая зловоние.
В приемную входит дьячок Вонмигласов, высокий коренастый старик в коричневой рясе и с широким кожаным поясом. Правый глаз с бельмом и полузакрыт, на носу бородавка, похожая издали на большую муху. Секунду дьячок ищет глазами икону и, не найдя таковой, крестится на бутыль с карболовым раствором, потом вынимает из красного платочка просфору и с поклоном кладет ее перед фельдшером.
– А-а-а… мое вам! – зевает фельдшер. – С чем пожаловали?
– С воскресным днем вас, Сергей Кузьмич… К вашей милости… Истинно и правдиво в псалтыри сказано, извините: «Питие мое с плачем растворях». Сел намедни со старухой чай пить и – ни боже мой, ни капельки, ни синь-порох, хоть ложись да помирай… Хлебнешь чуточку – и силы моей нету! А кроме того, что в самом зубе, но и всю эту сторону… Так и ломит, так и ломит! В ухо отдает, извините, словно в нем гвоздик или другой какой предмет: так и стреляет, так и стреляет! Согрешихом и беззаконновахом… Студными бо окалях душу грехми и в лености житие мое иждих… За грехи, Сергей Кузьмич, за грехи! Отец иерей после литургии упрекает: «Косноязычен ты, Ефим, и гугнив стал. Поешь, и ничего у тебя не разберешь». А какое, судите, тут пение, ежели рта раскрыть нельзя, все распухши, извините, и ночь не спавши…
– М-да… Садитесь… Раскройте рот!
Вонмигласов садится и раскрывает рот.
Курятин хмурится, глядит в рот и среди пожелтевших от времени и табаку зубов усматривает один зуб, украшенный зияющим дуплом.
– Отец диакон велели водку с хреном прикладывать – не помогло. Гликерия Анисимовна, дай бог им здоровья, дали на руку ниточку носить с Афонской горы да велели теплым молоком зуб полоскать, а я, признаться, ниточку-то надел, а в отношении молока не соблюл: бога боюсь, пост…
– Предрассудок… (
– Вам лучше знать, Сергей Кузьмич. На то вы и обучены, чтоб это дело понимать, как оно есть, что вырвать, а что каплями или прочим чем… На то вы, благодетели, и поставлены, дай бог вам здоровья, чтоб мы за вас денно и нощно, отцы родные… по гроб жизни…
– Пустяки… – скромничает фельдшер, подходя к шкапу и роясь в инструментах. – Хирургия – пустяки… Тут во всем привычка, твердость руки… Раз плюнуть… Намедни тоже, вот как и вы, приезжает в больницу помещик Александр Иваныч Египетский… Тоже с зубом… Человек образованный, обо всем расспрашивает, во все входит, как и что. Руку пожимает, по имени и отчеству… В Петербурге семь лет жил, всех профессоров перенюхал… Долго мы с ним тут… Христом-богом молит: вырвите вы мне его, Сергей Кузьмич! Отчего же не вырвать? Вырвать можно. Только тут понимать надо, без понятия нельзя… Зубы разные бывают. Один рвешь щипцами, другой козьей ножкой, третий ключом… Кому как.
Фельдшер берет козью ножку, минуту смотрит на нее вопросительно, потом кладет и берет щипцы.
– Ну-с, раскройте рот пошире… – говорит он, подходя с щипцами к дьячку. – Сейчас мы его… тово… Раз плюнуть… Десну подрезать только… тракцию сделать по вертикальной оси… и все… (
– Благодетели вы наши… Нам, дуракам, и невдомек, а вас господь просветил…
– Не рассуждайте, ежели у вас рот раскрыт… Этот легко рвать, а бывает так, что одни только корешки… Этот – раз плюнуть… (
– Отцы наши… Мать пресвятая… В-в-в…
– Не тово… не тово… как его? Не хватайте руками! Пустите руки! (
– Отцы… радетели… (
– Дело-то ведь… хирургия… Сразу нельзя… Вот, вот…
Вонмигласов поднимает колени до локтей, шевелит пальцами, выпучивает глаза, прерывисто дышит… На багровом лице его выступает пот, на глазах слезы. Курятин сопит, топчется перед дьячком и тянет… Проходят мучительнейшие полминуты – и щипцы срываются с зуба. Дьячок вскакивает и лезет пальцами в рот. Во рту нащупывает он зуб на старом месте.
– Тянул! – говорит он плачущим и в то же время насмешливым голосом. – Чтоб тебя так на том свете потянуло! Благодарим покорно! Коли не умеешь рвать, так не берись! Света божьего не вижу…
– А ты зачем руками хватаешь? – сердится фельдшер. – Я тяну, а ты мне под руку толкаешь и разные глупые слова… Дура!
– Сам ты дура!
– Ты думаешь, мужик, легко зуб-то рвать? Возьмись-ка! Это не то, что на колокольню полез да в колокола отбарабанил! (
– Света не вижу… Дай дух перевести… Ох! (
– Учи ученого! Экий, господи, народ необразованный! Живи вот с этакими… очумеешь! Раскрой рот… (
Вонмигласов сидит минуту неподвижно, словно без чувств. Он ошеломлен… Глаза его тупо глядят в пространство, на бледном лице пот.
– Было б мне козьей ножкой… – бормочет фельдшер. – Этакая оказия!
Придя в себя, дьячок сует в рот пальцы и на месте больного зуба находит два торчащих выступа.
– Паршивый черт… – выговаривает он. – Насажали вас здесь, иродов, на нашу погибель!
– Поругайся мне еще тут… – бормочет фельдшер, кладя в шкап щипцы. – Невежа… Мало тебя в бурсе березой потчевали… Господин Египетский, Александр Иваныч, в Петербурге лет семь жил… образованность… один костюм рублей сто стоит… да и то не ругался… А ты что за пава такая? Ништо тебе, не околеешь!
Дьячок берет со стола свою просфору и, придерживая щеку рукой, уходит восвояси…
«Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» – эта фраза, придуманная для запоминания основных цветов радуги, была первой, что возникла в голове Павла Александровича после того, как он раскрыл глаза и увидел белый потолок. Черная бездна, поглощавшая его каждую ночь, была преодолена снова. Бездна – потому что сны ему никогда не снились. Или снились, но он их не помнил, что, в принципе, было равнозначно.
Вчерашний день вспоминался с трудом. И это было нормально, потому что все дни были похожи друг на друга…
Павел Александрович уселся на край дивана. Фраза не отпускала, и ему показалось почему-то очень важным вспомнить, к чему она относилась.
Холодная вода приятно освежила лицо. Павел Александрович поставил чайник и сел за стол. По раковине били капли из плохо закрученного крана. Это всегда раздражало его, но сейчас он не хотел подниматься. Мысли бегали, бросались из стороны в сторону, и только «каждый охотник желает знать, где сидит фазан» вела себя спокойно, поджидая, когда же Павел Александрович вспомнит, почему и зачем она возникла.
Кофе растолкал сердце, разбудил мозг и заставил черноволосого, худощавого и небритого человека посмотреть на часы. Полседьмого. На работу не идти: воскресенье. Спать не хочется: режим давно отлажен. Следовательно, оставалось только одно: вспомнить, что же скрывалось за этой странной фразой…
Встал он, как обычно, без будильника, быстро оделся и вышел из подъезда. Накрапывал мелкий дождик. Небо было похоже на прилавок с вываленными на него баклажанами самой разнообразной формы. Поежившись, Павел Александрович двинулся в сторону парка. Дойдя до угла дома, побежал.
Бег нравился ему еще и тем, что, наматывая километры, он действительно ни о чем не думал. Когда Павел Александрович бежал, внутри него словно бы срабатывала кнопка паузы, приостанавливающая мыслительную деятельность, – оставалось только движение, простое действие, приносящее удовольствие. Когда он прогуливался, то часто думал о том, что он ни о чем не думает, и эта мысль доставляла ему дискомфорт. Во время бега такого не было никогда.
Ровно в половине седьмого Павел Александрович встретился на входе в парк с Сашей. Обменявшись рукопожатиями, они продолжили бег уже совместно. Вообще, «пробежка» была условным обозначением, поскольку включала еще и упражнения на турнике и брусьях.
Когда они прибежали на площадку и размялись, молчание, окружавшее их, переросло в состояние непредвиденно тягостное. Саша решительно нарушил его.
– Как на работе?
– Как обычно, – ответил ни к чему не обязывающей, но вместе с тем отражающей всю его жизнь фразой Павел Александрович.
– И как обычно? – продолжил Саша, отжимаясь на брусьях.
– Все хорошо.
– А… Ну тогда понятно…
Саша не отступался.
– Что ты будешь делать вечером? – спросил он, подтягиваясь на турнике.
– Не знаю, – безразлично ответил Павел Александрович.
– Надо знать! Жизнь, она ведь не стоит на месте, а ты – «не знаю», – передразнил его Саша. – Давай вечером сходим куда-нибудь. А то у тебя все работа да работа.
– Хорошо, – все так же безразлично ответил Павел Александрович.
– Что хорошо? Да ты вокруг посмотри! – с воодушевлением произнес Саша…
Павел Александрович огляделся. Осень только-только подкралась и еще не вступила в свои права, однако, несмотря на это, листья каштанов уже начали ржаветь по краям. Дождь закончился, небо было разрезано радугой. Такой радуги он не видел никогда, потому что, во-первых, их было две, и, во-вторых, одна из них была больше: начиналась с фиолетовой полоски и такой же заканчивалась. Что-то очень близкое, родом из детства, разбудила она в нем, и он улыбнулся самому себе, а вернее – воспоминанию на грани сознания, вызванному радугой. В этот момент он потерял всякую связь с реальностью, и только голос Саши, что-то произносящий, вырвал его из небытия.
– Что ты сказал? – спросил он.
– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, – повторил Саша.
– Что это значит?
– Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Все цвета радуги. Неужели ты этого не знаешь?
Неожиданно воспоминание, которое разбудила в нем радуга, предстало перед ним так отчетливо, что ему показалось, будто его жизнь – это воспоминание. Он вспомнил библиотеку, куда он ходил с мамой, и книгу «Синяя птица», которую она ему читала. А еще о том, что когда-то где-то прочитал, будто на другом конце радуги находится горшок с золотыми монетами. И поэтому каждый раз, когда он видел небесное коромысло, ему хотелось найти этот горшок, чтобы помочь всем тем, кому нужна поддержка.
После зарядки Павел Александрович принял ванну, почистил зубы и побрился. Закончив этот утренний ритуал, он приступил к следующему, не менее важному. Вся его одежда была идеально чистой. Он надел клетчатые трусы (он очень любил клеточку), белоснежную майку и бежевые носки, затем рубашку цвета бронзы и брюки цвета мокрого асфальта, галстук (опять же в клеточку), жилет и пиджак. Часы «Seico» застегнул на левой руке, ключи от дома отправил в правый карман, в левый – портмоне. И, конечно же, его поджидали до блеска начищенные еще с вечера черные туфли. Наконец очередь дошла до его любимой серой сумки для документов, без которой он, естественно, не мог выйти. Закрыв дверь, повернул ключ на два оборота, затем чисто рефлекторно толкнул ее, чтобы убедиться, что она заперта.
На работу он вышел в двадцать минут девятого. Павел Александрович всегда ходил на работу пешком, немного вздернув подбородок, но с идеально прямой спиной, не сутулясь, как многие люди, проводящие большую часть жизни за компьютером. Павел Александрович ходил пешком не только потому, что это было полезно и освобождало его от утренней давки в транспорте, – просто ему нравилось ходить. Он шел размашистым шагом и думал об утреннем разговоре с Сашей.
«А может быть, действительно он прав и я замер, остановился, а жизнь идет. Зачем я живу? – думал он. – Наверное, существует определенная цель моего существования? По-другому ведь быть просто не может, ведь для того, чтобы родился именно я, должна была произойти куча случайных событий: от встречи отца с матерью до соединения именно этого сперматозоида именно с этой яйцеклеткой. И вся эта череда случайностей образовала некую закономерность появления на свет именно меня, а не кого-то другого. Чистый случай, абсолютно свободный, но слепой, лежит в основе всего, и что тогда получается – что вся моя жизнь лишена смысла? Ни моя судьба, ни смысл моего существования не определены?! Да нет, этого просто не может быть! Да и вообще от таких мыслей с ума можно сойти, надо на что-то переключиться».
Он поднял взгляд от тротуарной плитки и отметил, что прошел уже большую часть пути. Глаза как будто бы на время ослепли, пока он думал, и не видели ничего вокруг – вернее, они-то видели, а вот мозг ничего не воспринимал. Судя по всему, организму нужна была энергия для того, чтобы сконцентрировать ту мысль, которая так неожиданно появилась в его голове. Он посмотрел на часы: половина девятого. А он-то думал, что сейчас как минимум без пяти.
Дорогу перебежал огромный голубой кот.
«Интересно, к чему бы это? – подумал он. – И вообще, откуда здесь такой кот? Этого просто не может быть».
Он потряс головой, отводя наваждение, и действительно увидел черного кота. Павел Александрович не верил в приметы и поступал чаще всего именно так, как они не советовали.
Ощущение своей никчемности накатило на него, однако, несмотря на это, он почувствовал вместе с тем и небывалый прилив сил. Такое часто бывало с ним, когда он сделал или собирался сделать что-то важное. В этот момент он мог все, но самое интересное – он сам порождал этот момент своими действиями. В такие секунды Павел Александрович делал всегда что-то доброе, что-то хорошее.
Впереди себя он заметил девушку, тягавшую огромные сумки. Он догнал ее и предложил свою помощь. Девушка не отказалась.
Миловидная, с высоким лбом и вьющимися темно-русыми волосами, она неожиданно сообщила молчавшему Павлу Александровичу, что приехала из командировки, живет совершенно одна и работает в университете на экономическом факультете.
Около ее квартиры на седьмом этаже Павел Александрович поставил сумки, забрал у Ольги (именно так звали девушку) свою папку и, попрощавшись, уже собирался было уйти. Но его остановил ее голос:
– Может, зайдете на чашечку кофе?
В Павле Александровиче часто боролись два чувства, и в этот раз такой борьбы тоже не удалось избежать. Она завязалась между чувством долга (до начала работы оставалось не больше десяти минут) и еще каким-то – назвать его одним словом никак не получалось.
Зеленая тоска ядовитой змеей вползала в его сердце, когда он побеждал самого себя. Видимо, поэтому ему больше нравилось находиться в состоянии неопределенности.
Павел Александрович почти всегда воевал, если можно так сказать, за светлую сторону, может быть, поэтому его часто называли занудой, чересчур правильным, а иногда даже замечательным, чуть ли не золотым человеком. Именно последние высказывания коробили его больше всего: ему почему-то не очень нравилось, что все его держали за хорошего парня. Хотя, с другой стороны, в глубине души ему было приятно чувствовать некое обожание и преклонение…
И вот сейчас гаденький голосок говорил ему: «Да забей ты на работу, позвони и скажи, что приболел, ну один-то раз можно и соврать, никому плохо от этого не будет, да никто и не узнает вовсе».
Другой же, обычно рассудительный, внушал: «Ты хотел сделать что-то хорошее. Вот ты помог девушке совсем бескорыстно. Представь, ты уйдешь, а она так и не узнает твоего имени – ты ведь не назвал его. Зато она запомнит тебя».
Эта мысль не утешала…
– Извините, Ольга, но я опаздываю на работу, – произнес он…
Чуть позже Павел Александрович засомневался в правильности принятого решения и всю оставшуюся дорогу мучился тем, как бы все могло быть, если бы он принял предложение Ольги.
Необходимо отметить, что Павлу Александровичу нравились совершенно разные женщины, но, как и у каждого мужчины, у него имелся свой определенный типаж. Внешне все его бывшие девушки казались совершенно непохожими друг на друга и отличались оттенками кожи и волос, ростом, родом деятельности – в общем, это был довольно широкий спектр претенденток на его сердце. Но была в них особенная черта, незаметная глазу, но очень важная для Павла Александровича: во-первых, все они были невероятно общительны, а во-вторых, в них была некая тяга к бесшабашному веселью. Когда он встречался с очередной девушкой, в него как будто бы вселялся кто-то совсем на него непохожий, и обычно рассудительный и спокойный Павел Александрович становился, как говорил Саша, жутко отвязным аморалом. Какое-то сумасшествие просыпалось в нем, весь мир переставал существовать, и он начинал чем-то напоминать человека из дома с желтыми стенами.
Работал он в фирме по продаже компьютеров с ярким, но непонятным названием «Кинетика». В его задачи входили сборка, ремонт и установка программного обеспечения. Несмотря на то, что Павел Александрович любил свою работу, последнее время она стала его тяготить. На самом деле он старался не зацикливаться на компьютерах и на досуге любил почитать что-нибудь интересное. Хотя все равно по большей части это были книги по работе.
Сказать по правде, Павел Александрович был достаточно ограниченным человеком. Он часто устанавливал для себя какие-то непонятные рамки, которые казались Саше, единственному его другу, просто-напросто загонами. Они миллионы раз обсуждали это, но Павел Александрович всегда отговаривался тем, что не может изменить себя, хотя на самом деле даже и не пытался.
Ближе к пяти раздался телефонный звонок. Это был Саша, который звал его в «Хамелеон», предупредив, чтобы он взял побольше денег и, если захочет, какую-нибудь свою подружку, а лучше двух, чтобы пара была у обоих. Несмотря на то, что Саша был более общителен и начитан – он преподавал на кафедре античной истории, – с женщинами ему как-то не везло. Надо сказать, что его незаурядная внешность привлекала их: у него были редкого синего цвета глаза и русые волосы, во всех его движениях проскальзывала некая энергетика, так что казалось, что от него можно получить заряд. И чаще всего получалось так, что именно он завязывал знакомство… А в итоге девушка выбирала молчаливого и загадочного в своей молчаливости Павла Александровича!
Возвращался он домой так же, как и шел на работу. В голове его прокручивался вариант, который мог произойти, прими он предложение Ольги.
«Ладно, хватит заниматься самоедством», – подумал он и неожиданно для себя услышал знакомый голос:
– Здравствуйте!
Оказывается, задумавшись, он чуть было не столкнулся с той самой Ольгой.
– Вот это встреча! – только и смог вымолвить несказанно обрадовавшийся Павел Александрович.
– Да уж, – произнесла в ответ Ольга.
– Вы мне, конечно, не поверите, но я только что думал о вас.
– Вы уверены? – язвительно спросила она.
– Да, уверен. Я, знаете ли, повел себя не совсем правильно, даже не представился и, чтобы загладить свою вину, хочу пригласить вас в… – Он замялся, подыскивая определение того места, куда собирался пойти с Сашей. – …данс-бар. Вы согласны?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я никогда никуда не хожу с незнакомыми людьми.
– Но мы ведь знакомы уже целое утро.
– Разве?
– Черт, извините! Павел Александрович, – представился он.
– Ну что ж, очень приятно, теперь я с радостью приму ваше приглашение.
– Тогда в восемь я зайду за вами.
– Хорошо.
Когда Ольга скрылась за поворотом, Павел Александрович позволил чувствам взять верх. Да, да, да! Ему показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди, но он тут же овладел собой…
Весь в мыслях о предстоящей встрече, он неожиданно услышал до боли знакомое:
– Грек!
А потом еще раз:
– Грек!
Павел Александрович обернулся на голос за спиной.
Дорожка, рядом с которой он только что прошел, была перегорожена, на ней лежал не желтый, каким он бывает обычно, а оранжевый песок – видимо, здесь собирались класть плитку. Среди рабочих выделялся невысокий молодой человек с курчавыми волосами и натянутой поверх синей бейсболкой. На нем были надеты голубая футболка и джинсы цвета индиго – скажем прямо, не совсем рабочая форма. Он ничего не делал, за исключением того, что наблюдал за рабочими, но без особого интереса. Память, как всегда, моментально выдала все, что Павел Александрович знал об этом человеке.
– Мандрон, – произнес он школьное прозвище.
Клички были образованы от фамилий (Грек – от Грекова, а не потому, как думали многие, что Павел Александрович внешне чем-то был похож на потомка древних эллинов) или имен (Мандрон – производное от Андрей) и, в принципе, были даже не прозвищами, а скорее вторыми именами.
– Ты что, совсем зазнался? Запорожец купил, что ли? Идешь, не здороваешься даже.
– Извини, задумался.
– Ну че ты, как ты, рассказывай, – проговорил Андрей, подходя к Павлу Александровичу вплотную и, как в школе, сильно, до боли, сжимая его руку.
– Да сам-то ты как? Женился, я слышал?
– Да по глупости. Понимаешь, девка моя залетела, вот и пришлось. Хотя я, блин, не только поэтому, – добавил он после непродолжительной паузы.
– Ты отдыхать летом ездил куда-нибудь? – продолжил Павел Александрович.
– Ты че, рамсы попутал? Куда я поеду? Жена на седьмом месяце, и работа, мать ее так, сезонная. Ну а ты?
– Все хорошо, работаю потихоньку. Зарплата нормальная, короче, жить можно.
Павел Александрович, словно хамелеон, приспосабливался к тому, как говорит собеседник, и неосознанно, а может быть, и преднамеренно переходил на его язык. Поэтому не стоило удивляться, что после встречи с Андреем его речь запестрела такими словечками, как «короче» и «нормально». Казалось невероятным, что человек, минуту назад говоривший на чистом, красивом языке, резко, почти без перехода, начинал изъясняться так, будто это и не он совсем.
Разговаривали они минут двадцать и за это время вспомнили почти всех своих одноклассников. Наконец во время очередной паузы Павел Александрович попрощался с Андреем, сославшись на то, что спешит на важную встречу. Он не любил врать, но иногда по-другому не получалось…
Громкая музыка, разноцветные огоньки, разбегающиеся по всему залу от зеркального «солнца», и кучка немного потных, но довольных людей, беснующихся на площадке… Среди них выделялся субъект, который, несмотря на свой довольно строгий официальный вид – на нем были пиджак и галстук, – танцевал с партнершей так, словно делал это в последний раз. Как ни странно, этим человеком был Павел Александрович.
На столе стояли уже две пустые бутылки из-под водки и только что принесенная официантом третья. Картину застолья дополняли салат из помидоров, залитых майонезом, газированная вода и салат из крабовых палочек.
Ольга осталась танцевать, а разгоряченный Павел Александрович вернулся за стол к Саше. В голове и во всем теле была абсолютная ясность, несмотря на выпитую водку, но Павел Александрович и не ставил перед собой цели напиться: ему было просто хорошо…
– Ну, что ты скажешь, Саш?
– Я не знаю.
– Надо знать! – шутливо произнес Павел Александрович.
– Ты не замечал, что люди постоянно меняются?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну вот ты, например, сейчас совсем другой человек, и это ведь не из-за водки. Понимаешь? Все люди такие: дома одни, на работе другие, с друзьями третьи – и так до бесконечности. Получается, что мы на самом деле не знаем, с кем общаемся. Тебя это не пугает? То, что каждый охотник знает, где сидит фазан, но не знает какой. Ты сам-то понимаешь, где ты, а где не ты?
Он вспомнил…
Действительно, не каждый охотник желает знать, где сидит фазан, но, узнав где, задается вопросом: какой?
Павел Александрович поднялся из-за стола. Кто он на самом деле? Красный? Оранжевый? Желтый? Зеленый? Голубой? Синий? Фиолетовый? Он не знал ответа на этот вопрос, но чувствовал, что обязательно его узнает…
Время остановилось. Вода перестала капать из крана. Паша улыбнулся самому себе. Чувство радости переполнило его. Жизнь потянулась, расправила плечи. Он надел спортивные штаны, зашнуровал кроссовки и, накинув ветровку, выбежал из квартиры, даже не закрыв ее на замок.
По дороге к Ольге он купил букет белоснежных гладиолусов и маленький торт.
Когда он позвонил в дверь, за ней долго искали ключи и возились с замком.
– Ольга, я…
– Павел, что ты здесь делаешь? – произнес Саша, выглядывая из-за ее спины…
Павел Александрович усмехнулся.
– Да пришел вот на чашечку кофе.
Все началось достаточно просто. У него даже не возникало мысли, что вся цепь событий, произошедших с ним, так резко изменит его жизнь. Саша, его единственный друг, познакомился не без помощи Павла Александровича с Ольгой. Это, собственно, и послужило отправной точкой всех дальнейших событий. Сказать по правде, Ольга тоже ему нравилась, но дело было даже не в этом, а в том, что Саша, раньше проводивший довольно много времени с Павлом Александровичем, стал отдаляться от него. Они стали видеться реже, а когда это все же случалось, то очень часто Саша был с Ольгой, что несколько ограничивало друзей в беседах и действиях. Ольга не раз предлагала устроить им двойное свидание, обещая познакомить Павла Александровича с замечательной девушкой, но тот всегда отказывался. Для него было неестественным такое несамостоятельное знакомство.
После их свадьбы он и почувствовал в первый раз этот жуткий, ни с чем не сравнимый холод. Тогда он тоже сидел за компьютером и не знал, что делать. По его коже побежали мурашки, пальцы стали словно чужие и превратились в ледышки, несмотря на то что в квартире было достаточно тепло. Тупо сидя перед монитором, он понимал, что если что-то делать, то не будет так холодно. Мысли лихорадочно искали хоть какую-то деятельность, и он неожиданно вспомнил, как его коллега Илья рассказывал про сайт знакомств. И вот теперь Павел Александрович решил, что ему тоже не мешало бы разместить там свою анкету. Именно с этого момента началась его более или менее успешная борьба с холодом одиночества, которое уже не оставляло его, а пряталось и только ждало удобного момента, чтобы снова напасть.
В анкете он разместил фотографии и указал достаточно точные сведения о себе. В графе же, кого ищет, написал, что хотел бы найти девушку, которая не побоялась бы первой показать свои симпатии. Именно это, как оказалось в дальнейшем, и стало поводом для знакомства с ним Кэт. Впрочем, все по порядку…
Первой ему написала девушка из Питера, а потом он переписывался в основном с девушками из своего города. В его жизни что-то изменилось. Теперь он не просто шел домой, потому что больше идти было некуда, – он спешил туда как никогда раньше и сразу, как только захлопывалась железная дверь его квартиры, бросал вещи на диван и включал компьютер. Жизнь приобрела какой-то смысл: в ней появилось что-то еще, кроме работы, и теперь он с нетерпением, а не безразличием ждал окончания рабочего дня. К тому же у него нашлась еще одна, помимо работы, тема для общения с Ильей…
Она первой написала ему: «Привет!». Естественно, он поинтересовался, почему так нерешительно, на что получил ответ: «Ну стесняюсь я». В их переписке было мало смысла просто потому, что все сводилось к достаточно банальным вопросам типа «А чем ты занимаешься?» и тому подобному. Его раздражало не только в отношении Кэт, но и всех, с кем он переписывался, то, как односложно и однобоко ему отвечали. Она же написала еще и Илье, что вызвало у него крайнее раздражение, причем совершенно необоснованное: он-то ведь тоже переписывался не только с ней. В одном из своих сообщений он оставил ей номер своего сотового.
Вначале они обменивались SMS-сообщениями, но Павел Александрович решил-таки проявить инициативу и пригласил ее на свидание. Каково же было его негодование, когда он, уже практически находясь на предполагаемом месте встречи, получил сообщение: «Я не приду». Он почувствовал себя так, словно ему подрезали крылья, сломали руки и ноги. Павел Александрович решил, что больше никогда ей не позвонит. А еще он решил, что все эти знакомства – просто-напросто ерунда, и под влиянием чувств, переполнявших его, удалил свою анкету, пообещав самому себе больше никогда не заниматься такими глупостями. Наверное, это выглядело по-детски смешно, и другой человек, который повел бы себя так же, как и он, немного остыв, создал бы новую анкету, но Павел Александрович был человеком слова, независимо от того, кому он его дал.
Однако как человеку, уже попавшему в зависимость, ему было трудно смириться с потерей того, что привносило в его жизнь ожидание очередного письма, и поэтому он просто поговорил с Ильей, который и рассказал ему о том, что Кэт тоже удалила свою анкету.
Зима в этом году выдалась не просто странная, а сверхстранная. Скорее всего, она походила на затянувшуюся позднюю осень. Снег выпадал и тут же таял. Все это сильно угнетало Павла Александровича, горевшего прямо-таки фантастическим желанием покататься на лыжах.
Холод одиночества в последние дни перед Новым годом вцепился в него мертвой хваткой, несмотря даже на то, что он собирался проводить праздник с Сашей и Ольгой.
Наверное, это нормальное состояние любого человека, испытывающего то, что испытывал Павел Александрович, то есть желание быть с кем-то, с кем-то близким, родным в Новый год, и таким человеком в его жизни был только Саша.
Последний день года был рабочим, хотя делом почти никто не занимался, а все уже выпивали. Каково же было удивление Павла Александровича, когда к нему зашел Илья и радостно сообщил:
– А знаешь, кто мне вчера написал?
– Что за глупый вопрос: конечно, не знаю, – ответил уже немного захмелевший Павел Александрович.
– Кэт поместила свою анкету с новыми фотографиями. Я, конечно, зашел посмотреть, да не признал ее, а она мне пишет: «Что не здороваешься?» – так и выяснил, что это она. Спрашивала насчет тебя.
– И что? – с замиранием сердца, сам не зная почему, поинтересовался Павел Александрович.
– Да ладно, можешь почитать.
Павел Александрович зашел под паролем Ильи. Довольно быстро нашел анкету Кэт и решил ей написать – наверное, потому, что чувствовал: если он сейчас не отважится на это, то просто не простит себе такого бездействия до конца жизни. А может, его просто пугало одиночество, которое только и ждало, когда он останется один. Но что же ей написать? Его пальцы вначале неуверенно, но с каждым словом все более точно подбирали буквы, которые складывались в слова, и будто бы это уже не он их придумывал, а пальцы создавали предложения, которые сами набивали на клавиатуре.
«Кэт, я должен извиниться перед тобой за то, что вел себя как ребенок, когда ты не пришла на свидание, я просто перестал тебе звонить, и этот дурацкий поступок можно объяснить лишь моей инфантильностью. Но, даже ища оправдания своим действиям, я не оправдываюсь, а просто прошу меня простить, если сможешь, за то, что я вел себя как дурак. Хотя, впрочем, почему «как»? Желаю тебе счастья и любви в новом году, и еще раз прости, пожалуйста! Павел».
Когда он уже нажал «Отправить», в его голове возникла мысль, что это самое глупое, что он только мог написать, но было поздно. Илья, оставлявший его наедине с компьютером, снова заглянул в кабинет.
– Я написал письмо Кэт с твоей анкеты, ничего?
– Да все нормально! Надеюсь, ты хоть написал, что это твое сообщение?
– Конечно, – ответил Павел Александрович, а затем предложил: – Может, выпьем?
Проснулся он без двадцати восемь оттого, что телефон разрывался на части. Голова не болела, но во рту была просто помойка. Он подошел к аппарату и снял трубку. Саша радостно спросил:
– Ну что, проспался, холостяк? Не забудь, мы тебя ждем.
– Хорошо, ты же меня знаешь: если я пообещал, то приду.
– Конечно, знаю, просто не хотел, чтобы ты пропустил начало веселья.
В половине двенадцатого он получил от Кэт сообщение: «Счастья, любви в новом году!». Ему не хотелось отвечать ей какой-то подобной эсэмэской, а хотелось просто поговорить, но до половины второго сеть была перегружена. Он не помнил, что ей нес, но точно знал, что говорил что-то важное. Утром у себя дома он проснулся в десять.
Вчерашний праздник определенно удался, и даже не из-за того, что торт они так и не попробовали: сказать по правде, весь праздник он ждал – как ему казалось, с глупой надеждой, – что она ему напишет. И она написала, а больше ничего он и не хотел: это придавало ему силы. Павел Александрович чувствовал, что сейчас может все.
Вечером он гулял по улице в расстегнутой куртке и без шапки, несмотря на довольно противный холодный ветер, который даже не чувствовался – настолько было жарко у него в груди от чувства осознания того, что в этом мире есть кто-то, кому он нужен.
«Хотя, может, и не так уж я ей и нужен, – размышлял он. – Она ведь просто поздравила меня с праздником, возможно, как и всех своих знакомых. Да нет, все-таки меня она ведь могла и не поздравлять. Вот черт! И пойми ты этих женщин!..»
Пять дней они общались исключительно при помощи сообщений, и в этом было что-то такое романтичное, что-то такое по-детски глупое, но именно это и делало его счастливым. Как же мало надо для счастья, думал он. Ему просто не верилось, что такое абсолютно абстрактное понятие существует как нечто реальное, как то, что он мог почувствовать. Простые слова приобретали такой вес, словно они были целыми признаниями. Как он радовался, когда она прислала всего одно слово: «Грустно!» Теперь каждую ночь он засыпал не один, а со своим сотовым, который был единственной ниточкой, связывающей его с ней.
Они договорились встретиться на площади возле драмтеатра.
Первое, что он подумал, когда увидел ее: «А на фотографии она совсем другая».
Длинные подкрашенные волосы развевались по ветру, то и дело закрывая ее лицо. Нельзя сказать, что она была некрасива, но… Впрочем, для Павла Александровича это не играло большой роли (хотя, сказать по правде, играло, как и для любого мужчины, но все-таки с красивой глупышкой он не смог бы встречаться). Для него вся эта красота была неважна просто потому, что была всего лишь поверхностью озера, Павла Александровича же всегда притягивала глубина.
Она не хотела ни в пиццерию, ни в кафе, так что они гуляли по городу и болтали ни о чем. Когда она замерзла, они поехали на маршрутке не напрямую к ее дому, а по кольцевой. Он нежно держал ее руки и сам не понимал, что говорит.
Он проводил ее до дома. А вечером, когда она написала: «Покатались действительно хорошо», он, казалось, готов был выполнить недельный объем работы, если бы та сейчас была.
На следующий день он больше не мог сдерживать себя; ему необходимо было поделиться с кем-то тем, что он чувствовал, и единственным таким человеком для него был Саша. Павел Александрович позвонил ему на работу, и они договорились встретиться.
Он пришел на десять минут раньше, чем они договорились. И для него это было так нетипично, что Саша очень удивился. Тем более что обычно спокойный и сдержанный Павел Александрович был взволнован, движения его были лишены обычной рассудительности. Павел Александрович почему-то хотел, чтобы первым начал разговор Саша. И друг оправдал его ожидания:
– Ну что? В бильярд?
– Конечно.
Саша расставил шары, а Павел Александрович взял два бокала с пивом и фисташки.
– Ты какой-то странный сегодня: пришел раньше обычного и вообще весь какой-то взволнованный. Что-то случилось?
– Да нет, все нормально.
– Да ладно, я же тебя знаю! Давай колись, что случилось? По тебе определенно видно, что тут замешана женщина.
– От тебя ничего не скрыть.
– Да, мы, историки, такие: от нас просто трудно что-то утаить. Ну да ладно, рассказывай свою историю.
– Помнишь, я переписывался в инете с Кэт?
– Как же, как же! Это та, которая не пришла на встречу?
– Ну да.
– И что, вы все-таки встретились?
– Да, в общем, мне кажется… ты знаешь, я давно такого не испытывал. Во мне словно что-то изменилось.
– Да ты влюблен?!
– Не знаю…
– А зачем ты меня позвал?
– Просто, ты знаешь, я хотел с кем-нибудь поговорить, поделиться тем, что происходит со мной и…
– Дурак, позвони ей и назначь встречу, ты же хочешь этого.
– Да, но только не сегодня. Может, завтра?
– Так договорись сейчас, а то я тебя знаю: начнешь рефлексировать, и все опять полетит в тартарары. Ну же, давай!
– Хорошо.
Павел Александрович достал сотовый и набрал ее номер.
– Привет! Что делаешь завтра?
– Ничего пока, а что?
– Может, встретимся?
– Хорошо, когда и где?
– Давай возле памятника Коневу в пять.
– Хорошо.
– Ну все, тогда до встречи.
– Пока.
Он отложил телефон со счастливой улыбкой. Завтра он снова увидит ее.
– Вот видишь! А теперь давай поиграем, – сказал Саша.
Ему нравилось в ней то, что она не опаздывала еще ни разу. Они снова гуляли по городу. На этот раз взявшись за руки. Вечер медленно опускался на город; воздух, немного влажный, но довольно еще теплый для зимы, приятно щекотал кожу. Светло-серое небо, такое привычное за прошедшие зимние дни, просто уже не представлялось другим.
И все бы хорошо, но его не оставляло почему-то чувство, что нечто подобное с ним уже происходило, и он не знал почему. Лишь только спустя несколько дней он понял, что же так мучило его. Все ее жесты и даже внешность чем-то напоминали ему давно забытую первую любовь, когда ему было восемнадцать. И было в этом что-то такое тяжелое для него, что он испугался. Испугался потому, что до сих пор помнил, как все закончилось тогда…
Но обо всем этом он думал потом, а сейчас…
Никогда ему еще не было так тепло. Холод словно и не существовал для него, пока он держал ее руку. Но неожиданно что-то изменилось. Он словно почувствовал, как невидимая стена стала между ними и то тепло, которое было в нем, исчезло. Холод, как голодный зверь, проник в него, вгрызаясь в сердце, сковывая мысли своим бездушным присутствием. Он не знал, почему это произошло и кто виноват. Их беседа некоторым образом изменилась: ушла какая-то откровенность, что-то пропало, и он не знал, как это вернуть.
Когда они подходили к остановке, она сказала, что поедет одна. А потом добавила:
– Я даже не знаю, нужно ли нам еще встречаться.
– Теперь я тоже не знаю, – ответил задумчиво он.
– Ну что ж, в этом наши мнения совпадают, – печально сказала она.
Подошла маршрутка.
– Мы больше не увидимся? – спросила она.
Павел Александрович и сам не знал, что в нем произошло, почему именно тогда он сказал «да». Она уехала, а он шел домой, и слезы стояли в его глазах.
«Как же все глупо. Что со мной?» – думал он. Никогда еще он не чувствовал такой обиды, причем обиды на самого себя. Ему надо было куда-то сбежать, где-то спрятаться от одиночества, которое смело держало его холодные руки. Он знал только одного человека, к которому мог прийти.
Сашина жена была в командировке. Когда Павел Александрович приехал к Саше, он поступил как всегда. Сообщение, которое он написал, было лаконичным: «Ты доехала домой? Все нормально?» Ответа получить он не рассчитывал, хотя надежда у него все же была.
Саша спросил:
– Ну что, может, как в старые добрые времена?
– Без вопросов, – ответил Павел Александрович, извлекая из пакета бутылку водки.
– Да тебя голыми руками не возьмешь. Что, действительно что-то серьезное?
– Да нет, теперь все в порядке.
– Хорошо.
Их разговор нарушила трель сотового Павла Александровича. Сообщение было от нее: «Это действительно все?»
«Неужели все закончится так, даже, по сути, и не начавшись?» – пронеслось у него в голове. Нет, он и в самом деле этого не хотел. Поэтому позвонил ей и рассказал все, что чувствовал, и объяснил, почему так сказал:
– Знаешь, сейчас я понял, что все это нормальное состояние. Просто мне вдруг показалось, что это навсегда и будто ничего не изменить. Но ведь это не так?
– Ты прав, – ответила она.
– Я позвоню тебе завтра?
– Ладно. Ты знаешь, все-таки ты очень странный.
– Кто это был? – спросил Саша.
– Кэт, – ответил он.
Больше они не возвращались к этой теме, а просто пили и закусывали. За второй никто не пошел: им было и так хорошо. Они так давно не говорили по душам, что в эту ночь просто грех было не выговориться на полную катушку, а под утро они заснули.
Он снова ждал, ждал встречи с ней. Они встретились, а потом пошли в парк. Было темно. Луна жадно выглядывала из-за медленно плывущих облаков. Черные деревья скрипели от порывов ветра. Никогда он еще не чувствовал окружающий его мир так чутко и ясно, словно впервые открыл глаза. Все, что он видел раньше, было жалким подобием, нереальностью, которую он принимал, и если бы не Кэт, то никогда бы этого не понял… Павел Александрович думал, что никогда не любил. Так, может, наконец-то он любит, а иначе как еще объяснить то, что он чувствовал? И тогда он вспомнил, что, когда ночевал у Саши и они говорили обо всем, он, сам не зная почему, спросил у друга:
– Откуда ты знаешь, что любишь Ольгу?
– Я не знаю, все познается в сравнении, я просто это чувствую. Но знаешь, самое главное не это.
– А что? – спросил Павел Александрович.
– То, что любовь – это что-то такое хрупкое, что очень легко разбить на первых порах, но со временем она становится только сильнее, и если не оберегать ее вначале, то она уйдет и ты никогда не поймешь, что́ держал в своих руках. Для того, чтобы возникла любовь, нужно взаимное желание двоих, а если ты будешь пытаться вынашивать ее один, то в конечном счете просто выжжешь себя и уже, пожалуй, никогда не сможешь любить. Понимаешь ты это?
И когда он вспомнил этот разговор, то понял, что должен сказать ей о своих чувствах, но страх банальности, в которую превратилось слово «любовь», остановил его. Потому что «люблю» сейчас говорили все. Да и сам он раньше говорил – и отнюдь не потому, что любил, а потому, что это было нужно: словно бы выполнял некий ритуал перед тем, как затащить кого-то в кровать. Вот поэтому Павел Александрович сейчас не знал, что говорить. Все, что бы он ни сказал, прозвучало бы пошло и глупо. И тогда он легко коснулся ее губ своими…
Павел Александрович проводил ее до дома. Он ждал ее звонка, ее сообщения всю ночь – но не было ни того ни другого… И когда под утро он забылся беспокойным сном, одиночество заползло к нему в кровать и уже не покидало его.
А вчера утром, когда зазвонил будильник, он встал с таким чувством, словно переболел тяжелой болезнью. Павел Александрович не чувствовал ничего, кроме тупого безразличия. Наверное, все, что он испытывал к ней вначале, было просто ориентировочным рефлексом на то новое, что она привносила в его жизнь. Когда же он привык к этому, исчез и интерес.
Наталье Петровне сорок восемь лет. Роста она невысокого, худенькая, остроносая и большеглазая. Муж умер два года назад от инфаркта. Детей у них не было. И вот когда она, так привыкшая заботиться о муже, вдруг осталась одна, жизнь лишилась смысла. Так что Наталья, скорее всего, потихоньку бы увяла, если бы не соседка, которая зарегистрировала ее в «Одноклассниках», где новоиспеченная вдова и познакомилась с Максимом.
Наталья аккуратно сложила в пластиковый лоток картошку и котлеты. Быстро собралась и поехала на работу.
Сидя за столом в ожидании обеденного перерыва, она смотрела в окно. В холодно-голубом небе плыли серые облака. И Наталья почему-то вспомнила детство и то, как, пытаясь за столом делать уроки, которые совсем не делались, она точно так же смотрела на облака, превращавшиеся в разные вещи. Чем-то таким теплым и добрым повеяло от этого воспоминания…
В обед по пути на работу к Максиму Наталья забежала в кулинарию и купила малосольных огурцов. Стоя в очереди, она вспомнила его небритое лицо, вечно грязные ботинки, штаны с вытянутыми коленками, мятые рубашки и улыбнулась. Затем вспомнила, как приезжала к нему домой и убиралась в квартире, готовила борщ на неделю вперед, отмывала с кислотой туалет и ванну и чувствовала себя нужной.
Максим сидел у себя в кабинете, как всегда, в одиночестве. За серым столом стоял компьютер, на котором он обычно играл в шахматы; выходя в интернет, лазил по порносайтам и иногда смотрел информацию по работе. Кроме компьютера, на столе стояла пепельница, полная бычков. В комнате, несмотря на открытое окно, висел стойкий запах табака. Когда она зашла, Максим ковырялся спичкой в зубах. Наталья не знала, почему она выбрала именно его, но считала, что все-таки есть за что.
Он посмотрел на нее поверх очков, которые сползли на его раздувшийся от частого высмаркивания нос. Кивнув в знак приветствия головой, Максим быстро кликнул мышкой. Закрыл браузер. На рабочем столе фоном стояла картинка с голой девушкой. Он поспешно закрыл окно и одернул штаны.
Наталья не поцеловала его, хотя и хотела. Постеснялась. Слишком много уже было им лет, чтобы вести себя как влюбленные. Хотя и влюбленности-то между ними никакой не было, а было просто банальное чувство одиночества, от которого можно сбежать, только связав свою жизнь с кем-то другим.
Она достала лоток и поставила на стол. Максим отодвинул пепельницу. Ловко открыл крышку лотка, и в его глазах блеснул огонек голода. Плотоядно улыбаясь, спросил о хлебе, и Наталья вспомнила, что забыла его купить. Он полез было в карман за кошельком, чтобы дать ей денег на хлеб, но она засобиралась в магазин, и Максим остановился.
Пока Наталья ходила за хлебом, он съел и четыре картошины, и три котлеты и теперь, насытившись, удовлетворенно откинулся на компьютерном стуле и деловито вытянул ноги, предварительно сняв ботинки. Почесываясь, он нисколько не стыдился дырявого носка на левой ноге – он просто не обращал на него внимания.
Она пришла с половинкой буханки. Максим достал лист бумаги и перочинный нож. Отрезал большой ломоть хлеба и предложил ей. Наталья отказалась. Вспомнила про огурцы и вытащила их из пакета. Он крякнул так, что было непонятно отчего: то ли от неудовольствия, что огурцы появились так поздно, то ли от удовольствия, что чекушку водки, которую он извлек из сейфа, можно было выпить, закусив не только черным хлебом. Из кармана пиджака он достал две металлические рюмки. Наталья не хотела пить, но не смогла ему отказать. Они выпили. И она подумала, как было бы хорошо, если бы он переехал к ней жить. Максим посмотрел на часы. Наталья все поняла: пора было возвращаться на работу.
Еще несколько месяцев Наталья Петровна носила ему на обед котлеты, но Максим Владимирович так и не сделал ей предложения. Осенним днем, когда она в очередной раз шла к нему на работу с обедом, ее сбила машина. На похороны он не пришел, потому что так и не узнал о смерти Натальи.
Зато сидя за рабочим столом, он часто думал о том, что все бабы суки и его котлеты теперь жрет кто-то другой.
В детстве больше всего Сергей любил поход с мамой на рынок. Каждый раз это было целым событием. На рынок нужно было идти в воскресенье, обязательно после четырех. Потому что именно в это время все основные покупатели уже разошлись, но у продавцов еще не все раскупили, а значит, можно поторговаться. И кроме всего прочего, ему запомнилось то, что брать надо не у абы кого, а у проверенных людей. И, хотя те времена уже давно прошли, на подсознательном уровне у Сережи осталась тяга ко всему проверенному.
Сейчас Сергей Петрович – это здоровый, под два метра, детина, но не худой, как часто бывает у людей с таким ростом, а широкоплечий и даже немного полноватый – может быть, именно оттого, что мама всегда покупала у проверенных людей на рынке домашние творожок и сметану. Работает он старшим участковым инспектором в звании майора милиции в небольшом районном городке. Переехал вместе с женой и годовалым ребенком из областного центра. Заманили его сюда пряником в виде субсидии на приобретение жилья. Вот он и решил со своим однокашником помыкаться тут годик-другой, а там, глядишь, и в центре место теплое освободится. Но шел уже второй год, а теплых мест на горизонте все не было. Друзья жили в одном доме на два хозяина, на работу ездили тоже вместе на раздолбанном рабочем уазике.
То осеннее утро выдалось холодным: мороз уже оставляет иней на траве и машине, но снега еще нет. Сергей проснулся: жена и ребенок тихо сопели. Посмотрел на командирские часы, которые получил, когда служил в армии и почти никогда не снимал. Светящийся циферблат показывал шесть тридцать утра. Он поднялся и как был, в семейных трусах и майке, вышел в сени. Там его уже ждал Андрей с двумя чашками кофе. Сергей прикурил.
Андрей, высокий, но немного ниже Сергея, худощавого телосложения, отчего, видимо, вечно мерзнет, сидел на стуле в теплых спортивных штанах и зеленой шерстяной водолазке.
– Как дома? – начал с обычной утренней фразы Андрей.
– Тяжко.
– Че так?
– Жена сожрет меня скоро.
– По тем же поводам или всплыли какие-то новые обстоятельства?
– Денег нет. Ходить некуда. Условия для ребенка херовые – в общем, все как всегда.
– А ты что?
– Крестик нательный не снимаю и чеснок на ночь жру.
– Помогает?
– Отчасти.
– А где чеснок берешь?
– У соседки, что напротив живет. Сама выращивает. Натуральный продукт, без химии.
– А ты в курсе, что она своего сожителя убила и закопала где-то на участке?
– Что за бред?
– Соседи сказали.
– Сплетня?
– Может быть, и сплетня. Я ж у нее молоко беру, а соседи мне и говорят, что молоко у нее прокисает быстро, дескать, оттого, что у нее покойник неотпетый закопан.
– Бред.
– Я поначалу тоже так подумал, только вот молоко и правда быстро прокисает. Начал вопросы местным задавать и выяснил, что у гражданки Семеновой действительно год назад был сожитель, который потом куда-то пропал.
– И что? Сбежал мужик от бабы, такое сплошь и рядом.
– Может, и сбежал, а может, и нет. Лежит себе тихо и догнивает.
– Ты это серьезно, Андрей?
– А почему нет? Это может оказаться правдой: молоко-то киснет.
– Ну, не знаю…
– Ну а что нас с тобой сегодня ждет на работе интересного? Ни-че-го. А так хоть какое-то развлечение.
Сергей почесал голову.
Андрей, чувствуя, что уже почти убедил друга, затянулся поглубже, давая таким образом понять, что окончательное решение остается за старшим по званию.
В работе участкового действительно не было ни динамики, ни чего-то такого, ради чего, собственно, Сергей и поступал на юридический факультет, к тому же выбрал уголовную специализацию. Раскрытием преступлений и задержанием особо опасных преступников здесь и не пахло. Хотя в феврале прошлого года кое-что все-таки произошло…
В ту ночь, по официальной версии, они несли службу по охране общественного порядка (неофициально же – отмечали день рождения начальника). Осуществляя дежурство (читай – возвращаясь домой), Сергей увидел, что дверь магазина приоткрыта. Подойдя к помещению поближе и услышав посторонние звуки, Сергей Викторович предупредил неизвестных, что является сотрудником милиции, и предложил им выйти из магазина (решил пошутить и громко гавкнул). В ответ на действия участкового из темноты последовал удар ломом, и неизвестный попытался скрыться в помещении (резко открылась дверь магазина, ударив Сергея косяком в переносицу). Участковый дважды выстрелил в нападавшего (падая на спину, выронил пистолет, который выстрелил). Андрей Владимирович, который держал пистолет наготове, вбежал в магазин, освещая путь фонариком, и задержал подозреваемого (не ожидая такого развития событий, забежал в магазин, где и столкнулся с подозреваемым, который в итоге упал на пол). Таким образом, были обнаружены и обезврежены оба грабителя, один из которых был ранен (шальная пуля попала одному из неизвестных в ягодицу, а второй получил травму от удара при задержании).
Это было, пожалуй, самое яркое из событий, произошедших за последний год, так что перспектива с поиском трупа могла хоть как-то развеять рутину серых будней друзей и одновременно коллег.
– Может быть, ты прав. Но только вот какое у нас основание для обыска?
– Да хрен его знает какое. Надо приехать к ней с мигалками, со всеми делами, а там по обстановке посмотрим.
Сигаретные пачки оказались пусты у обоих. Сергей посмотрел на часы:
– Поехали на работу?
– А какие еще у нас есть варианты? – ответил с долей грустинки Андрей.
На работе все было как всегда. Надо было оформить протокол о краже коровы. Старенький компьютер еле грузился, отчего простое, в общем-то, дело превращалось в утомительное и требующее адского терпения. Обед подкрался незаметно. Андрей как человек холостой питался пирожками с капустой и картошкой из булочной, а Сергей – тем, что накануне с вечера ему сложила жена. В термосе оказался борщ, а в лотке – гречка с мясом и чеснок. Своей едой Сергей всегда делился с другом. Ели они по очереди.
– О, видимо, тот самый чесночок! – не удержался от шутки Андрей.
– Да гори оно все синим пламенем! К черту! Доедим – и поехали.
К дому соседки подъезжали с мигалками и в полном обмундировании. Навстречу вышла Марина Сергеевна – женщина невысокая, худоватая, с иссиня-черными волосами и проседью на висках. В ее лице со впалыми щеками самыми живыми были выгоревшие глаза медового оттенка.
– Что случилось, соколики?
– Мы к вам по делу, Марина Сергеевна.
– У меня все хорошо, а то, что собака у соседа воет, так это ничего: я женщина терпеливая, потерплю еще. Пусть воет, у меня все равно бессонница.
– Мы по другому вопросу.
– Чеснок закончился?
– Не совсем. К нам поступила информация о том, что в вашем дворе зарыто тело вашего бывшего сожителя.
– Да что вы такое говорите?
– То есть вы не против, если мы проведем осмотр?
– Да что мне прятать-то? Конечно, смотрите.
Сергей начал чувствовать себя неловко в этой странной и глуповатой ситуации. Пожилая женщина и убийство – эти два понятия не укладывались у него в голове. Но Андрей был решительнее и увереннее, поэтому именно он и пошел за лопатой. Если бы они сидели где-нибудь за столом, то Сергей обязательно бы пнул его ногой.
Андрей деловито начал ходить по двору, проверяя лопатой плотность земли, и все-то его не устраивало. Он кривился, хмыкал, издавал какие-то непонятные звуки, от которых Сергей краснел. Марина Сергеевна внимательно следила за ним. Именно это и заставило участкового усомниться в глупости затеянного мероприятия. Человек, которому нечего прятать, не будет так пристально следить за действиями милиционера.
– А как звали вашего сожителя и куда он делся?
– Сергей Александрович. Не нравилось ему здесь, да и пил он так, что не остановишь, – оттого и выгнала.
– А фамилию не припомните?
– Чего ж не припомню-то, очень даже припомню: Чесноков.
Все ответы она давала, не отрывая взгляда от действий Андрея, а тот, осмотревшись и опробовав землю в радиусе двора, спросил:
– А что у вас в том сарайчике?
– Чесночок и лучок сушу.
Андрей открыл дверь и зашел.
И от того, как потянулась к этому сарайчику Марина Сергеевна, у Сергея засосало под ложечкой: он понял, что нет иногда ничего правдивее сплетни.
Сарай был сбит из досок. Пол земляной. К потолку привязаны колготки, набитые луком и чесноком. Андрей начал копать в центре, и по тому, как скоро у него шло дело, не было сомнений в том, что искомый объект будет найден.
В неглубокой яме обнаружился свежий труп…
Андрей в сердцах сплюнул:
– На хрена вы собаку закопали?
– Так выла она, паскуда, спать не давала мне.
И это было сказано так спокойно и буднично, что Сергей понял: одним трупом здесь дело не ограничится…
В дальнем углу сарая, там, где сушился знаменитый чеснок, Андрей и нашел еще одно захоронение.
Сергей перестал брать продукты у проверенных людей.
Вероника проснулась с вымученным, но уже выкристаллизовавшимся решением. Собака должна обрести дом, ну или хотя бы место, где ей будет тепло и уютно.
Это был обычный пес, которого она встретила в понедельник сидящим на лавочке возле подъезда. Четыре лапы, один хвост, два уха. Все как у большинства собак, но вот взгляд…
Такой, что его обладателя хотелось сразу же забрать домой.
Вероника посмотрела в окно. Темное насупившееся небо не сулило ничего хорошего. Хотелось остаться дома и не выбираться на улицу. Тучи плыли куда-то, может быть, на восток или на запад, но ей не хотелось об этом думать, ведь октябрь уже вряд ли принесет тепло, а если даже и случится такая оказия ненадолго, все равно затем ударит мороз. Больше всего она не любила именно этот месяц из всех осенних. Коварный в своей неопределенности, к обеду он заставлял расстегивать куртку и снимать платок, а к вечеру заставлял задуматься о том, что, наверное, пора уже достать из шкафа пуховик и вытащить сапоги.
Она снова подумала о собаке и о том, как псу, наверное, одиноко и неуютно на улице, а у нее дома уже включили отопление. В этот момент девушка поняла, что не допустит, чтобы этот пес ночевал сегодня на улице.
Да, Вероника живет на съемной квартире, и у нее нет никаких договоренностей с хозяином жилья о том, что у нее может обитать собака. Но она все равно не может поступить по-другому.
Чтобы найти дом для «брата нашего меньшего», за прошедшую неделю она провела большую предварительную работу. Ее коллега Валера оказался заядлым волонтером, который чуть ли не каждое воскресенье покупал куриные головы и возил в собачий приют «Лучик надежды». Там же он проводил и остаток дня, помогая чистить вольеры и выгуливать собак. В общем, место для пса, которое присмотрела Ника, было зарезервировано. Оставалась одна нерешенная задача: убедить животное в том, что жизнь на улице безрадостна и уныла.
Последний день рабочей недели тянулся…
Пожалуй, это была самая точная и законченная фраза, отражавшая ее состояние. В мыслях она уже приводила собаку домой, кормила, мыла и отогревала, перед тем как передать в собачий приют. Перспективы выглядели оптимистично, но на самом деле все обернулось маленьким персональным адом…
Начать хотя бы с того, что к восемнадцати часам вечера, когда Ника добралась домой, возле подъезда никого не оказалось. Неудача ее не смутила, а скорее, наоборот, подстегнула с таким тщанием вынашиваемое желание осуществить доброе дело. И она отправилась на поиски собаки. Методичности, с которой Вероника осуществляла свое намерение, могла бы позавидовать сама Каменская. Вскоре прилично похолодало, и белое кашемировое пальто уже не казалось надежным защитником от осеннего холода: то ли ветер резкими порывами пытался сбить ее с ног, то ли просто она мешала его движению. Домашнее тепло и уют манили, но желание, которое вызревало в ней целую неделю, было сильнее зова покоя и комфорта.
Она исходила все возможные места на районе, где могла обнаружиться собака, но все усилия были тщетны. Когда последний уголек надежды готов был уже погаснуть, возле продуктового магазина она увидела его. Пес сидел и словно бы ждал именно ее. Она вытащила пояс и сделала из него ошейник с поводком. Пес поначалу не сопротивлялся, но, когда она открыла железную дверь подъезда, заволновался. Веронику это не остановило, а принятое решение не позволяло свернуть и отклониться от намеченной цели.
Пес упирался, не понимая, что ему хотят добра. Но не прошло и получаса сопротивления и борьбы, как собака оказалась в квартире.
Первое, что, как ей казалось, должно было сблизить и подружить ее с животным, – это вкусный ужин. По такому случаю она купила банку консервов для собак «Brit Premium by Nature» с ягненком и гречкой. Однако пес не проявил никакого интереса к предложенному дружескому ужину. Сухой корм его также не заинтересовал. Тогда она открыла холодильник и вытащила сосиски. Против такого деликатеса собака не смогла устоять. Казалось бы, лед тронулся, но нет. Уничтожив десять сосисок и выпив воду, пес начал метаться по комнатам. Вероника решила, что животное готово перейти к следующему этапу их взаимоотношений. Она включила теплую воду в ванной. Специальный собачий шампунь был куплен заблаговременно.
Пес, как оказалось, не был готов к очередному повороту событий. Насильное удержание с кормлением – это еще куда ни шло, но вот то, что ему предстояло! Судя по его внешнему виду, купание в ванной, да еще и с шампунем, было для животного совершенно новым опытом.
Наверное, если бы в городе были волки, то они, безусловно, сбежались бы на мольбу о помощи представителя пусть и не близкого, но все же родственного вида. Вой был настолько жалостным, что, пожалуй, если бы в доме были защитники животных, они немедленно выломали бы дверь и освободили собаку. Но Веронике в очередной раз повезло: ни волков, ни зоозащитников, ни даже соседей, которым бы звуки, издаваемые животным, доставляли дискомфорт, поблизости не оказалось.
Пес, вымытый и душистый, наконец-то был выпущен из ванны. Вероника, уставшая, но вполне довольная собой, взяла телефон, на котором светилось новое сообщение: «Твоя дворняга живет в частном доме. Ее опознал сосед, так что можешь за нее не беспокоиться».
Два часа Веронике пришлось терпеть скулеж и попытки животного покинуть квартиру, пока собака не высохла. Когда Ника открыла дверь, пес пулей бросился вниз.
Больше его во дворе Вероника не видела никогда…
Темно, но еще не ночь. Почти полная луна то и дело заплывает за тучи. Или тучи наплывают на луну? Небосвод заливает лиловой краской ночь.
«Странно, – думается мне, – если у неба есть свод, то где-то должны быть колонны или стены, которые его держат. А я их почему-то никогда не видел».
Осень выдает запах горелой листвы. Желтый свет фонарей рассеянно освещает пустые улочки, по которым медленно иду я, думая о сегодняшнем дне.
Утром звонил Генка, рассказывал, как устроился в Москве. Звал в гости. После обеда приехала милиция. Кто-то им позвонил и сказал, что в здании, в котором размещается наш офис, заложена бомба. Эвакуировали всех. Я сразу забрал свои вещи с собой, догадываясь, что эта катавасия сегодня не кончится. Когда уходил, вокруг здания толпились люди в надежде то ли вернуться к своей работе, то ли стать свидетелями катастрофы. Последнее, по-моему, было вероятнее всего. На клумбе у самого входа фотографировалась девушка.
«Может быть, в последний раз у этого здания», – подумал тогда я.
По дороге домой меня охватило чувство беспомощности. Захотелось лечь прямо на тротуаре и смотреть на небо.
Мысли, как воробьи, чирикают в голове. Может, именно поэтому я сейчас и думаю о том, что произошло сегодня, чтобы хоть как-то заглушить этот гомон.
Сажусь на лавочку, а за спиной несутся машины, в которых сидят люди, спешащие по делам. Ветер дует, посвистывая. Холодно. Встаю. Машины несутся в ночь. Дорогу перебегает маленькая собака, лавируя в стремительном потоке автомобилей. Как только она достигает края проезжей части, так разворачивается и бежит в обратном направлении. Туловище ее сильно вытянутое, уши короткие, округлые и едва выступают из-под гладкой коричневой шерсти.
«Куда же ты?» – хочу крикнуть я, но крик срывается, потому что знаю: собака меня не услышит, а если и услышит, то все равно не поймет. И пока животное носится по дороге из стороны в сторону, мне начинает казаться, что и люди живут так же, между движением событий: пока не будут ими сбиты или пока не переберутся на другую сторону дороги! А что там, на другой стороне?
Стою у края дороги и жду, когда собака в очередной раз начнет свое движение в мою сторону.
«Песик, песик, иди сюда. Ну же, давай, тупое животное, двигай сюда!» – думаю про себя. Наконец собака замечает меня и бежит в мою сторону. Я медленно отхожу от дороги, чтобы увести псину в безопасное место, и та послушно следует за мной. На пешеходной дорожке собака обнюхивает мои ноги и смотрит в глаза. В ее взгляде я вижу свое отражение: одинокого человека. Мне становится страшно, потому что у меня никого нет. И у этой собаки тоже никого нет.
«Пойдем, пойдем, мой хороший», – подзываю я рукой собаку. Вначале она недоверчиво отскакивает, но потом все-таки семенит за мной.
Мы поднимаемся на первый этаж. Открываю старую, обшитую дерматином дверь. Собака заскакивает внутрь квартиры.
На кухне в холодильнике кетчуп, лимон, сосиски и пакет молока. В хлебнице черствый хлеб.
Варю две сосиски: себе и собаке. В миску наливаю подогретое молоко. Собака начинает жадно его лакать, и я, видя это, следом отдаю ей две сосиски. Сам жую хлеб и пью молоко.
Утро начинается раньше, чем обычно. Животное тихо скулит, стоя возле моей кровати, а когда я открываю глаза, запрыгивает и лижет мне лоб и щеки. Часы показывают шесть.
– Ну что же, пойдем гулять! – говорю я.
На улице свежо. Псина послушно бежит рядом со мной, но как только мы переходим дорогу, несется вперед. И тут я понимаю, что так и не придумал собаке имя. Мне приходится бежать за ней, а она бежит куда-то за холм, на который следом поднимаюсь и я. Внизу стоит девушка с овчаркой, вокруг которой носится моя собака. Девушка замечает меня и машет рукой. Собаки радостно продолжают игру.
– Это ваше чудо? – спрашивает меня хозяйка овчарки, когда я подхожу.
– Да! – смущенно отвечаю я.
– Как зовут?
– Александр.
Девушка смеется:
– Да не вас.
Я оглядываюсь на собак. На мою собаку. В голове всплывает образ животного, которое показывали в какой-то популярной телепередаче. Как же оно называлось?
– Выдра! – произношу я вслух.
Моя собака разворачивается и смотрит в мою сторону, ведя ушами и не обращая внимания на попытки овчарки продолжить игру.
– Странное имя, – слышу я за своей спиной.
– Что тут поделать, какое есть! – отвечаю я.
Мои слова вызывают на лице девушки улыбку.
– А мою овчарку зовут Эльфа.
– М-да. Ну а вас тогда, наверное, зовут тоже как-то экзотически?
– Да нет, что вы, меня зовут Наталья.
– Что ж, Наталья, может, погуляем по парку вместе?
– Я не против! Эльфа! – подзывает она собаку, следом за которой бежит моя Выдра.
Из-за утренней прогулки на работу я опоздал.
Перед цветочной клумбой, где вчера фотографировалась девушка, стояли машины скорой помощи, сновали пожарные и милиция. Асфальтовые дорожки были усеяны битым стеклом. Дым черными клубами поднимался от догорающего здания…
В тишине ночи часы тикали особенно громко, и это не давало Любе уснуть. Чтобы как-то переключиться, она встала с кровати и подошла к окну, за которым шел дождь, но стоны разбивающихся капель почему-то не были слышны в комнате. Она снова попыталась забыться сном. На тумбочке возле кровати лежала книга, которую Максим подарил ей. Закладка, заботливо уложенная где-то в середине, говорила о том, что, возможно, ночь и не будет такой одинокой и холодной. У нее уже второй день болела голова, да и прошлую ночь она не спала совсем. Последние несколько дней ей было страшно ложиться спать, потому что она просыпалась посреди ночи, сама не зная отчего, мокрая от пота и дрожащая.
Люба закрыла глаза. Стрелка стала звучать как-то тише. Или это ей просто показалось?
Их пути с Максимом шли совсем рядом, но что-то неумолимое было в том, что они так долго не могли встретиться. Например, они учились в одной школе, но, когда в нее перевелась она, он ее уже окончил. Они вместе получали стипендию последние два года его обучения, но она совсем не помнила его.
И вот когда она уже училась на пятом курсе, Максим, который был аспирантом, встретившись с ней в столовой, пригласил ее в кино. Сказать по правде, она считала совсем недопустимым ходить с молодыми людьми куда бы то ни было в то время, когда она была несвободна. Но почему-то не отказала ему. Наверное, потому, что отношения с Валерой зашли в тупик.
С каждой встречей отказаться от общения с Максимом ей было все тяжелее. Она старалась себя сдерживать, но ежевечерне все-таки набирала его номер. Люба никогда не верила в любовь с первого взгляда, но было в нем что-то такое притягательное, против чего ее прагматизм был бессилен, хотя перспективы с ним она не видела. Эти встречи… Без них было так тяжело, так томительно и порою тоскливо, что она сходила с ума. Может быть, все могло бы быть по-другому, но в отношениях ей всегда нужно было видеть будущее, какое-то развитие. А с ним она не видела ничего. Необходимо было определяться, с кем из двоих ей остаться. К тому же у нее уже неделю была задержка… И именно сейчас ей с особой отчетливостью вспомнился вчерашний день.
Ей стало особенно тоскливо и одиноко, однако голова болеть перестала. На улице светало, и она поняла, что хочет спать. Глаза ее закрылись. Секундная стрелка больше не раздражала. Она уснула.
Проснулась Люба где-то к обеду и почувствовала облегчение, оттого что окончательно определилась, с кем ей быть. Быстро собралась на улицу и уже во дворе поняла, что с одеждой она не угадала: ей было зябко.
«Почему в жизни всегда получается так? – думала она. – Мы влюбляемся в тех, кому безразличны, или в нас влюбляются те, кто безразличен нам».
Люба шла по мокрой неуютной улице. Мелкий дождик накрапывал, оставляя на асфальте темные пятна. В воздухе висел тот самый запах осени – совершенно непередаваемый, но без труда узнаваемый. И в нем было что-то такое, отчего становилось грустно. Любе захотелось сесть в каком-нибудь кафе, заказать себе чашечку кофе и погрузиться в воспоминания. Она не стала противиться своим желаниям. И как только она зашла в кафе, дождь усилился. Она грустно улыбнулась. Все происходило так, словно даже погода подстраивалась под ее настроение.
Принесли кофе. Мысли разбредались, ей было трудно сосредоточиться на чем-то одном. Принесли мороженое – оно было ее маленькой слабостью, – которое она заказала вместе с кофе. Она сделала глоток. Кофе был еще слишком горячим. Тогда Люба взяла ложечкой кусочек мороженого и погрузила его в ароматный черный напиток.
Дождь стучал за окном, и от этого в кафе становилось по-домашнему уютно. Она сделала еще один глоток. Из-за мороженого кофе остыл быстрее.
Вспомнился брат. Сколько ему тогда было? Восемнадцать. Вспомнилась последняя годовщина. Она не поехала на кладбище, потому что не могла, не чувствовала в себе сил. С каждым годом становилось только тяжелее. Когда он повесился, она перестала верить в Бога, потому что не могла понять, как Он смог это допустить, а вместе с этим перестала и просто верить в себя, верить другим. Кофе остыл безвозвратно. Захотелось выпить водки, но заказала желе. Было ощущение, что вот-вот… Что сейчас она к чему-то придет и поймет…
Цепь замкнулась. Неожиданно четко она поняла, что осень и дождь, кафе и кофе, годовщина и грусть – все это лишь переменные, которые, оказавшись в одном уравнении, объяснили ей все то, о чем она думала с тех пор, как погиб брат. Вера и любовь – это два понятия, тесно связанные друг с другом, и одно просто невозможно, ущербно без другого. Потеряв веру, она разучилась любить. Что-то внутри нее боролось, пыталось победить страх – страх потери близкого человека, но все было бесполезно. К сожалению, одно понимание не могло помочь ей. Надо было что-то делать, нужен был кто-то, кому она сможет довериться.
Люба Кошкина встала, оставила на столике деньги и вышла в дождь.
Николай проснулся, когда за окном было еще темно. На улице по ночам холодно, а днем – жарко. Чугунные батареи наполнились горячей водой, когда в осень ворвалось бабье лето, и от этого в квартире стало душно.
Он вышел на балкон и закурил. Туман опустился на город, окутав многоэтажки дымкой, которая придает загадочности даже самому заурядному строению. В воздухе витал аромат слегка подгнивающих листьев, согретых уходящим солнечным теплом. Сигарета медленно дотлевала в руке. И ему отчаянно захотелось чего-то такого, чего он никогда не делал, но всегда хотел. И от этого на душе стало как-то мотошно. Он посмотрел на часы. Телефон показывал пять тридцать.
Машина завелась, но двигатель захлебывался, заливаясь лаем, как собака, которая всего боится и даже гавкает именно от этого. Когда масло растеклось и звук стал более-менее однообразным, он включил ближний свет, пристегнулся и сдал назад. Старая машина вывернула на разбитую внутридворовую дорожку и не спеша тронулась.
Утренний город без машин, людей и… Только туман, но какой-то особенный, густой и вязкий. Возможно, именно от этого внутри зрело ощущение, словно он попал в какой-то банальный фильм ужасов и из-за угла вот-вот кто-то выпрыгнет и вцепится в горло – тогда-то и станет понятно, что и как делать. Но только вот из-за того, что никто не выпрыгивал, становилось жутче и хотелось завыть, самому превратившись в нечисть.
Он припарковался и набрал Виктора. Сегодня они по многолетней традиции должны были ехать за грибами. И ни непогода, ни что-то иное не могли воспрепятствовать этому.
Виктор подошел к машине почти сразу же после звонка. На нем были оранжевая куртка, черные джинсы и высокие кожаные сапоги, которые в простонародье называют казаками. В левой руке он держал большую плетеную корзинку, а в правой – сигарету.
– Готов? – спросил Николай.
– Давай, поехали уже, а то Лена проснется и звонить будет, – сказал Виктор, затушив недокуренную сигарету и выбросив ее в урну на стоянке.
Машина тронулась.
– Туман не помешает?
– Посмотрим, что получится, – сказал Николай, подмигивая.
– Куда поедем?
– Соломино?
– Там же низина и возле реки?
– Там дубрава, а значит, должно быть что-нибудь интересное.
Они замолчали. Виктор нервно то и дело поглядывал на телефон.
– Как дома? – спросил Николай.
– Дома… как всегда.
– Ревнует?
– Да.
– К грибам?
– Да.
– Отключил звук?
– Да.
– Отключи телефон: там, куда мы едем, все равно связь плохая; скажешь, что сигнала не было.
Виктор выключил телефон. И как только он это сделал, нервное напряжение, которое волнами исходило от него, ушло. Он как-то сразу расслабился, повеселел и начал травить анекдоты.
Когда добрались до места, туман все так же плотно окутывал окружающие предметы. Николай открыл багажник, они взяли корзинки и двинулись в лес.
– Ну и что будем искать? – спросил Виктор у более опытного и знающего Николая.
– Дубовик, синяк, каштановый гриб, моховики, сыроежки.
– А белый гриб?
– Да, может, и его найдем, только вот я на него не рассчитываю.
– Коль, а на что ты рассчитываешь? Мы ж с тобой не первый год друг друга знаем, и я вижу, что это не просто блажь у тебя какая-то. Ты реально что-то ищешь.
– Знаешь, как это бывает?
– Что ты имеешь в виду?
– У каждого грибника своя история. В детстве, когда я маленький был, мне хорошо запомнилось, как мы с отцом поехали в лес на машине. Не помню уже куда – наверное, в Сосновку. Тогда ведь машина редкостью была. Но дело не в этом. Мы с отцом грибы пошли собирать. Корзинки какие-то плетеные у нас, и я рвал все подряд, потому что в грибах совершенно не разбирался. Так что в корзинке моей оказались и поганки с мухоморами. В детстве ведь как – мчишься за количеством, хочешь быть первым. Вот я и насобирал целую корзинку. Вернулся на поляну, за мной отец – тоже с корзинкой, но заполненной лишь на треть. Стал он перебирать мои грибы и рассказывать, где какие. Показал и объяснил про бледную поганку и мухомор. Он и вначале мне объяснял, только я, как все дети, слушал вполуха. Потом очередь дошла и до съедобных. Так вот, из всех съедобных больше половины пришлось выбросить. Много червивых было.
– К чему ты это?
– Да все к тому, что в жизни так же. Пока ты начнешь разбираться, нужно потратить много сил и времени. И не факт, что научишься. К тому же смотришь на гриб – вроде твой, то, что надо, а потом срежешь – и выясняется, что гриб-то весь червивый, и когда он только успел…
Они спустились к реке и шли вдоль берега, то поднимаясь, то опускаясь. Туман загустел еще сильнее – так, что нельзя было увидеть пальцев вытянутой руки. Всматриваться в очертания корней и в сухие пни становилось все сложнее. То ли грибы прятались, то ли туман вступил с ними в некий мистический союз… И от этого весь процесс превращался в какое-то магическое действо, а в голове Николая почему-то звучал небезызвестный марш троллей. Они шли, но даже их голоса словно бы оборачивались туманом и менялись, превращаясь в заклинания, которые должны были вызвать древних духов.
На реке булькнуло.
– Может, русалки? – шутливо предположил Виктор.
– Не хотелось бы, – улыбаясь уголками рта, ответил Николай.
В ветках кто-то захлопал крыльями. На бугорке громко затопали. Лес жил своей жизнью. И грибы были частью этой жизни.
Николай продолжил:
– Так вот. Наверное, именно тогда во мне зародилась эта таинственная тяга к грибам, которые стали предметом моей охотничьей страсти. Я искал их для того, чтобы открывать новые виды, а затем отправлять на сковородку и в итоге наслаждаться неповторимым вкусом. Это трудно объяснить человеку, который никогда не испытывал чего-то подобного. У каждого гриба свой неповторимый аромат и характер. Некоторые ведут себя абсолютно непредсказуемо: иногда они годами прячутся в земле, чтобы потом появиться там, где их совершенно не ждут. Я бы назвал это одержимостью.
Но жизнь очень часто, а порою почти всегда навязывает свои условия и правила. Учеба. Потом работа. Бытовые неурядицы, квартира – ну, сам знаешь, как это бывает. Это мое сокровенное… не знаю… оно как-то вытесни-лось. А когда наконец-то появилось все, к чему стремился, и азарт ушел, и желания поостыли.
– Так что же получается? Мы, оказывается, каждый год не грибы искать ездим, а это ты себя найти пытаешься?
– Получается, что так.
– Коля, ты пойми, что никакой гриб радости тебе не принесет.
– А вот в этом ты заблуждаешься. Посмотри. – И Николай указал куда-то вверх и влево.
Виктор посмотрел – и ахнул. Возле корней старого дерева, уходящего в туманную высь, величаво возвышался белый дождевик. Только подойдя поближе, они смогли в полной мере оценить его размер. Большой баскетбольный мяч, только белый!
– И что теперь?
– Будем резать и складывать в корзины.
– Коль, так что? Мы, получается, наконец-то нашли то, что ты искал?
– Вить, важен ведь не результат, а процесс…
Это был самый обычный четверг. На улице было холодно, градусов десять, не меньше. Он проснулся. Выпил черного кофе без сахара и после этого, одевшись, вышел во двор, где стояла машина.
Белые, как овсянка, хлопья сыпались на землю. Дверь машины примерзла и открылась не сразу. Он забрался в салон и завел автомобиль. Пока двигатель прогревался, он закурил, а затем вытащил из багажника щетку и начал счищать с машины снег. Мысли его были спутаны, как это обычно бывает у человека спросонья. Он вообще по натуре был сова. И поэтому единственное, чего ему хотелось, – это оказаться в кровати рядом с женой под ватным одеялом и продолжать спать.
«До пенсии еще лет двадцать, если, конечно, не изменится законодательство и срок трудоспособного возраста не продлят для того, чтобы люди не только жили, но и умирали прямо на работе», – привычно подумалось ему.
До работы он доехал довольно быстро. Видимо, многие водители из-за мороза не смогли или не захотели заводить свои авто. Да оно и к лучшему: город был перегружен машинами и пробками. Место на стоянке сегодня обнаружилось достаточно быстро.
Зайдя в главное здание, он поздоровался с вахтершей. Затем направился в регистратуру, где работала длинноногая Оля с третьим размером. Он заходил сюда каждое утро якобы за ключами, хотя последние три года у него был дубликат от его кабинета.
В вестибюле было два-три человека, поэтому он решил, что можно выпить с Олей чайку. Настроение после общения с Олей изменилось в сторону жизнеутверждающего.
Он поднялся на свой этаж, напевая какой-то веселый мотив, однако возле кабинета сидели больные, и его настроение вернулось в первоначальное состояние. Медсестры́, судя по тому, что дверь он открыл своим ключом, не было. Он зашел в кабинет, вытерев ноги о тряпку, аккуратно прикрыл за собой дверь и только после этого посмотрел на часы. Уже было восемь.
«А что же будет после девяти?» – подумал он, прикидывая количество людей, собравшихся возле кабинета. Перспектива вырисовывалась невеселая. Да еще и медсестра, как всегда, опаздывала. Он снял пальто, повесил его на плечики в шкаф и надел белый накрахмаленный халат, ткань которого приятно хрустела.
В десять минут девятого Анна Петровна вошла в кабинет.
В больнице курить запрещалось, но он, несмотря на этот запрет, а может, и благодаря ему, все равно продолжал предаваться пагубной привычке. Николай Петрович разогнал облако дыма рукой и, не закрывая окна, молча сел за стол. Анна Петровна, переодевшись, заняла место напротив. В кабинет просунулась голова самого нетерпеливого пациента. Николай Петрович повернулся на звук открывающейся двери, бросил свой особо убийственный взгляд и сквозь плотно стиснутые зубы произнес:
– Дверь закройте, медсестра вас вызовет.
Лицо больного тут же исчезло за дверью, где остальные ожидавшие своей участи сразу же зашептались.
«Ну хоть что-то еще из рамок приличий осталось в людях», – с удовольствием про себя подумал он. По его мнению, тишина в поликлинике была как раз тем самым последним оплотом культуры – по крайней мере, во время его приемов. Он повернулся к медсестре и начал свой утренний монолог:
– Анна Петровна, я уже неоднократно обращал ваше внимание на то, что опоздания в поликлинике караются лишением премий, а к наиболее невосприимчивым сотрудникам может применяться увольнение.
Он замолчал, ожидая каких-то оправданий, но их так и не последовало, и тогда он многозначительно произнес:
– Обращал?
– Да, – сказала она, нисколько не смутившись.
Не смутилась она, потому что опоздания вошли у нее уже в привычку, точно так же, как и его утренние распекания. Она давно знала, что никуда он не пойдет и не напишет никаких докладных записок, потому что выносить его характер и заскоки могла только она. Николай Петрович был совершенно невозможным человеком и, как часто бывает в таких случаях, профессионалом своего дела.
– Так вот… – продолжил он со значением.
В этот момент зазвонил телефон. Анна Петровна взяла трубку. Николай Петрович, прерванный столь неожиданно и в то же время деликатно, замолчал, вслушиваясь в ответы медсестры.
– Вас Гончаров на консультацию вызывает в отделение: что-то срочное, – сказала она, закончив разговор по телефону.
– Хорошо. Тогда начинайте прием без меня. Буду через полчаса.
Когда он вернулся в кабинет, там сидела женщина предпенсионного возраста, которая о чем-то говорила с Анной Петровной. Но как только он зашел, разговор смолк. Доктор посмотрел на пациентку изучающе, ожидая жалоб, однако женщина повела себя странно. Достала из сумочки сотовый телефон и положила его перед собой на стол. Затем посмотрела вначале почему-то на Анну Петровну, которая ей ободряюще кивнула, а затем на него и опустила глаза.
– Что вы хотите? – начал он почему-то именно так, а не с привычного «На что жалуетесь?»
– Доктор, вы знаете, у меня единственный сын, – ответила женщина на его вопрос.
– У всех нас дети, но какое это имеет отношение ко мне?
– Доктор, вы понимаете, только вы мне сможете помочь. У меня сын в тайге в экспедиции третий месяц уже.
– И что? – спросил он достаточно резко, заводясь оттого, что ему ничего не могут толком объяснить.
Анна Петровна, уже не первый год знавшая Николая Петровича, мягко сказала:
– Спокойно. Сейчас я все объясню. – И затем, уже обращаясь к женщине: – Так что у вас произошло?
Женщина повернулась в сторону Анны Петровны и, всхлипывая, сказала:
– Ну я же вам все рассказала!
– А вы еще раз повторите для доктора. Он, видите, с консультации пришел.
Женщина вздрогнула, а затем торопливо начала:
– Понимаете, у меня сын геолог. Они в тайге разведкой ископаемых занимаются. Он уже третий месяц там, а до ближайшего города – пятьсот километров, и машина к ним раз в две недели приезжает. А в том месяце дороги размыло так, а у него… – И она снова заплакала.
Анна Петровна протянула ей бумажные салфетки.
– Спасибо, – сказала женщина, вытирая слезы.
В этот момент в кабинет заглянул очередной нетерпеливый больной. Николай Петрович зыркнул на него так, что голова пациента тут же исчезла за дверью.
– Так что у него? – спросила Анна Петровна, видимо уже знавшая окончание истории.
– У него на интересном месте покраснение и чешется, – сказала женщина.
– И что, я должен диагноз ставить на основании ваших слов?
Женщина как-то сразу подобралась и, словно и не была несколько минут назад вся в слезах, сказала:
– Я вам сейчас все покажу, а он расскажет.
– Это как? – не понял Николай Петрович, который совершенно не ожидал такого развития событий.
– По телефону, – сказала женщина, беря аппарат и нажимая клавиши.
– Как по телефону? – взволнованно спросил Николай Петрович.
– Я сейчас ему позвоню, он вам все расскажет и покажет. На этом телефоне будет изображение. – И она протянула Николаю Петровичу аппарат с большим экраном.
Доктор поначалу отшатнулся, но власть клятвы Гиппократа, которую он давал, все еще довлела над ним. Он положил телефон перед собой на стол…
– Это Виноградов, – раздался голос главврача в телефонной трубке. – Зайдите ко мне, Николай Петрович.
Все самые страшные мысли поднялись из глубин его создания; все его промахи, маленькие и незначительные, стали вдруг казаться ему вполне достаточными для того, чтобы он получил выговор с занесением в личное дело, а то и вообще был уволен с работы. Он начал вспоминать и перерасход лекарств, который был обусловлен его желанием помочь больным, и ранние уходы во время дежурств из поликлиники, когда не было больных, и даже то, что он так ни разу и не написал докладную на свою медсестру, которая вечно опаздывала. Все это по отдельности не было таким уж большим грехом, а вот вкупе приобретало значительный вес, несмотря даже на то, что главврач был его лучшим другом. Но он как никто другой понимал, что дружба дружбой, а у начальника друзей быть не может.
Кабинет главврача, как и все кабинеты начальников, имел приемную, в которой сидела молоденькая секретарша с наклеенными ресницами и накачанными гиалуронкой губами.
«Новенькая», – отметил он про себя, а вслух сказал:
– Я к главному.
– Вызывал? – остановила она его.
– Да, вызывал, – устало произнес он.
– Минуточку, – сказала она, включая селектор. Затем начала говорить в микрофон: – К вам… – Она бросила вопросительный взгляд на ожидающего вызова.
– Николай Петрович Мартынов, – тихо произнес он.
– Мартынов, – повторила она и добавила: – Пускай проходит или подождет?
Она выключила селектор и кивнула в сторону кабинета.
За большим столом, уткнувшись в ноутбук, сидел его однокурсник Михаил Иванович Виноградов. Николай Петрович подошел и пожал его большую и сильную руку.
– Что-то случилось? – спросил он, прекрасно осознавая, что просто так его с приема в поликлинике, на который он и так каждый раз шел как на каторгу, о чем прекрасно знал не только главврач, но и все отделение, выдергивать не будут.
– Да, сегодня приезжает какая-то Дора из администрации с проверкой.
– Какая еще Дора?
– Ты что, никогда не слышал?
– Что именно?
– Ну, по таким вот моментам, Коля, и видно, кто заучкой был…
– …а кто по партийной линии двигался, – перебил Николай Петрович. – Так что там с этой самой дорой?
– На работе, Коля, есть Доры, Жоры, Лоры и Суки. Доры – это дети ответственных руководителей. Жоры – жены ответственных руководителей. Лоры – любовницы ответственных руководителей.
– А кто такие Суки?
– Суки – это мы, Коля. Случайно уцелевшие квалифицированные исполнители. Так вот, собственно, для чего я тебя вызвал. Там, в стационаре урологии, сегодня Юрьич должен быть, да у его матери сердце прихватило. Ты часика два там побыть не сможешь, а то вдруг эта комиссованная туда рванет, а там никого?!
– Да у меня больных возле кабинета человек тридцать! Я ж сегодня на приеме в поликлинике.
– Два часа они подождут. Ты своей медсестре позвони, пусть она пока карточки соберет и выпишет, что надо. Ты же знаешь, я бы тебя по-пустому дергать не стал, но тут, понимаешь, позарез нужно, просто кровь из носу.
– Ладно, только не больше двух часов, – согласился он.
– Вот за что я тебя, Петрович, уважаю, так это за то, что ты не баба – ту пришлось бы полчаса уламывать.
– Да ладно.
– За мной не пропадет, ты же знаешь!
– Ладно, давай сейчас позвоню к себе.
В этот момент по селектору раздался голос секретарши:
– К вам кандидат медицинских наук, заместитель мэра по здравоохранению Елена Юрьевна Жилякова.
Они переглянулись.
– Пусть заходит, – ответил главврач и отключил связь.
В кабинет вошла молодая и очень ухоженная женщина. Ее внешний вид, в понимании Николая Петровича, портили разве что чрезмерной длины наращенные ногти.
«С такими ногтями кандидатские не пишутся, – подумал он. – Скорее всего, чья-то Лора», – сделал он для себя окончательный вывод.
Главврач познакомил их и потом кивнул ему в сторону выхода. Они попрощались, и он вышел из кабинета.
Секретарши на месте не было: видимо, вышла, чтобы приготовить кофе.
«Похоже, это Мишина Лора», – подумал он, улыбаясь.
Николай Петрович не стал ее дожидаться, а вышел в коридор и по сотовому объяснил ситуацию медсестре, которая была сегодня на приеме. Анна Петровна восприняла все, как всегда, спокойно.
«Что же может вывести эту женщину из себя?» – И он начал перебирать в памяти все возможные варианты того, что происходило в его нелегкой практике и могло бы привести Петровну в шок. Однако так ничего и не вспомнил.
Чтобы не подниматься за сигаретами, он вышел на улицу и в ларьке через дорогу купил новую пачку. В отделении все было спокойно.
– Юрьич обход хоть успел сделать? – поинтересовался он у дежурной медсестры.
– Нет, – ответила она.
Он обреченно вздохнул и пошел на обход. Все было как обычно. Больные очень долго рассказывали о том, что и где у них болит, а он делал вид, что внимательно все записывает. В последней числящейся в его списке палате оказался маленький кругленький мужичок.
– Доктор, – сказал он, как-то заискивающе заглядывая ему в глаза, – мне когда выписываться можно?
– А что у вас? – спросил он.
– Да ночью сердце что-то прихватило.
– А сейчас как?
– Да все вроде нормально!
– Жалоб никаких нет? Боли там, в области груди?
– Нет, все нормально, домой к жене хочу.
– Ну, если все нормально, то до обеда уже выпишу. А пока возьмите вашу карточку у дежурной медсестры и сходите на ЭКГ.
– Спасибо, доктор, – сказал пациент, пожимая ему руку.
Рука его оказалась неприятно влажной.
– Ну, идите уже, – освобождаясь от рукопожатия, произнес Николай Петрович.
«Ага, с сердцем он в урологию попал», – подумал он про себя, доставая амбулаторный листок с анамнезом.
Там своим врачебным почерком Михаил Юрьевич записал: «Перед приемом ванны больной случайно сел на тюбик с гелем, который проник в его прямую кишку и застрял». Николая Петровича передернуло.
«Вот же, – подумал он. – А все туда же, к жене ему надо! Наигрался – и под крылышко к своей курочке, и как только таких земля носит?»
Николай Петрович посмотрел на часы. Обход занял сорок пять минут. Оставалось отбывать еще почти час. Он зашел в кабинет Юрьича, распечатал пачку сигарет и, закрыв предварительно кабинет, сделал глубокую затяжку. Выкурив сигарету, открыл окно, чтобы проветрить кабинет. Как же его достала борьба за здоровый образ жизни! Помещение быстро наполнил холодный воздух, а с ним и колючие снежинки, упавшие на документы, разложенные на столе. Когда же кончится эта зима? На календаре, висевшем на стене, красный квадратик стоял на цифре пятнадцать. Январь.
Только он успел закрыть окно, как в кабинет кто-то решительно постучал. Вошла дежурная медсестра.
– Что-то случилось? – спросил он.
– Вас Виноградов искал, срочно!
В этот момент зазвонил его сотовый. Это был главврач.
– Ты, твою мать, что творишь, сукин ты сын?!
– Что случилось, Михаил Иванович? – спросил он и кивнул медсестре на дверь.
– Да уж случилось, твою мать! – прокричал главврач.
– Я вас внимательно слушаю, – ответил он.
В таких вот случаях, когда в словах его собеседника начинали проскакивать ругательства, он почему-то становился совершенно невозмутимым, что, как правило, еще больше выводило людей из себя.
– Ты, мать твою так, объясни мне, что́ твой больной со своей карточкой делает возле гинекологии?!
– Так он на ЭКГ идет.
– Нет, Коля, никуда уже он не идет: он на руках Елены Юрьевны умер. Ты понимаешь, чем это мне грозит?!
– Она что, одна была, когда он упал?
– Да я как раз задержался там по делу, а она вперед попинчила. В общем, такая вот фигня. А потом я вдруг слышу, она кричит. На помощь зовет, а из медперсонала только я. Да мужик-то уже посинел.
– Дела… – протянул Николай Петрович, на памяти которого каких только лихих историй не происходило.
– Дела-то – это понятно, ты мне лучше скажи, что делать!
– А что тут делать-то? Во время инфаркта рядом с больным оказался квалифицированный специалист, кандидат медицинских наук, однако состояние больного было настолько тяжелым, что даже это не помогло.
– Ну ты голова, ладно, давай.
– Подожди. Ну я, может, побегу тогда к себе? Эта, как ее там, кандидат наук после такого вряд ли куда-то еще пойдет?
– Думаю, что да.
– Ну вот ты ее в своем кабинете коньячком полечи, а я тогда к себе.
– Давай, – ответил главврач, и в телефоне раздались короткие гудки.
«Сегодня можно будет уйти пораньше», – удовлетворенно подумал Николай Петрович.
Жить-то становится лучше, что тут говорить. Это, безусловно, так. Вот и в магазине теперича все что хочешь можно купить. Нужны деньги, да и только. А где их взять, откуда с нашей неспокойной жизнью-то? Вот, помню, пошел я в четверг как-то телевизор японский купить, все очень уж хвалят. Копил на него, чтоб не соврать, год: работаю-то я водопроводчиком. Захожу, значит, я в магазин, а на полках хоть шаром покати. А за кассой сидит, значит, продавец, паренек лет двадцати пяти, и смотрит маленький старенький черно-белый телевизор. Я к нему – и спрашиваю: «А что это у вас случилось-то?». А он мне: «Дефолт, мужик!»
Ну, я, конечно, с вопросами приставать не стал, а побежал домой новости смотреть: там-то уж точно все расскажут, и дураком себя вроде как не чувствуешь. В новостях все объяснили по-человечески. Так что теперича я ученый: знаю, что когда дефолт, это значит, что денежки твои тю-тю, то есть ничего за них не купишь, – вот что это такое. После этого я и смекнул, хотя, сказать по правде, сосед тоже подсказал: храню свои сбережения, как говорится, не в рублях, а в долларах. Нет, оказывается, ничего надежнее этой бумажки с ихними президентами, значит. А еще слышал я, что каждый доллар можно на золото поменять – вот такая, значит, у них стабильная деньга. Так а что делать, а вдруг дефолт снова?
К банкам-то я уже давно доверие потерял, хранить там очень уж ненадежно. Откладывал я, значит, на машину на сберкнижку, уже тыща была, а после смены власти куда пропала, хрен ее знает. Так что, как говорится, вот такие вот дела. Поэтому я так считаю: ничего надежнее целлофанового пакета с купюрами в сливном бачке никто не придумал. И всегда ты можешь деньги-то и достать, и пересчитать, и доложить, коль есть такая необходимость.
Только вот после одного случая и к этой системе потерял я доверие, а дело было так.
В тот день я, как обычно, пришел с работы где-то около пяти. На площадке встретил свою соседку, вдову Марью Николаевну, которая меня все к себе на пироги зовет. Поговорили о погоде, о ценах да и разошлись на этом. Пообедал я, как всегда, по-холостяцки – пельменями. Включил спорт, посмотрел футбол, потом фильм какой-то американский – в общем, вечер провел с пользой дела. Ну а к одиннадцати завалился спать.
Не спалось мне, однако, вот и решил я перекусить чего-нибудь. А в холодильнике, кроме пакета молока и банки соленых огурцов, и нет ничего, да в морозилке пельмени на утро. Ну я и подумал в магазин сходить, купить себе чего-нибудь, порадовать желудок. Оделся, взял кошелек, а там ни рубля. Ну, думаю, ничего: пункты обмена тоже, как и магазины, круглосуточные есть – поменяю, дай бог. Прихожу, значит, в пункт, смотрю на курс, а доллар-то меняют на тридцать, только вот не рублей, а копеек. Меня тут холодный пот прошиб: думаю, ну вот, не зря же по телику говорят, что лучше, значит, жить мы стали, вот, думаю, и все. И такая меня оторопь взяла, не дай господь: у меня-то все сбережения в долларах. Да вдруг слышу, звонит кто-то за моей спиной, да так противно…
Ну я и проснулся. Умылся, потом вытащил банку из секретного места, пересчитал деньги – все на месте. Взял всю стопку и к обменщику, только оказалось, что доллар тридцать рублей стоит. Ну, я так, значит, подумал: что зря рисковать-то? Жить-то ведь и вправду лучше становится, глядишь, скоро каждый рубль можно будет на золото поменять. Да к тому ж на хрена мне деньги на черный день? Живу-то ведь я один, а вот Марья Николаевна – женщина во всех отношениях приятная, к тому ж у ней ко мне симпатия, да и мне она, сказать по правде, нравится. Ну, думаю, переговорю с ней, да и вместе жить будем. А деньги-то что? Не в деньгах-то ведь счастье и даже не в их количестве, а в том, чтоб рядом с тобой был кто-то, кто тебя ждет после работы, с кем поговорить можно, так что вот такие, как говорится, дела.
Утро – самое трудное время суток. Понятно, что связано это с тем, что надо вставать. К чему я это? Да к тому, что вставать утром – это самое отвратительное, что есть в жизни, и пусть какие-то ненормальные со мной не соглашаются, хотя… Знаю я еще кое-что похуже. Это собираться на дачу. Во-первых, потому что вставать надо очень, очень рано, а во-вторых, ехать в автобусе, битком набитом зловредными старушками. Не подумайте, что я не уважаю пожилых людей: вот дедушки, например, не вызывают у меня никакого отрицательного отношения, но бабульки – это просто ужас… Мало им того, что они пользуются и городским, и пригородным транспортом бесплатно, и нет чтобы ездить, когда все нормальные люди работают, так и в выходные им дома тоже не сидится! Причем надо добавить, что одна бабулька в борьбе за место приравнивается как минимум к трем омоновцам. Но это я так, в общем, просто давно наболело.
Так о чем это я? Ах да, вставать мне пришлось аж в полпятого утра. Самый первый автобус выезжает в пять сорок. Почему так рано? Да потому, что на следующие пришлось бы пробиваться с боем, а я, честно сказать, противник насилия, да к тому же самое большее, на что пришлось бы рассчитывать, это даже не стоячие места, а висячие.
На остановку, откуда отправлялся автобус, я подошел, немного заспанный, около двадцати минут шестого. Пока я шел, холод июльского утра не чувствовался, хотя мурашки то и дело пробегали по коже. Когда же я занял очередь, то стало как-то совсем уж свежо.
Не скажу, что был в начале или даже в середине, – на это я и не рассчитывал. Скорее, ближе к концу. Однако к тому моменту, когда подъехал старенький желтый икарус с гармошкой, я был уже в середине.
Из кабины с треснутым лобовым стеклом вылезла маленькая пожухлая кондукторша с сумкой и начала быстро всех обилечивать.
Когда я поднялся в автобус, все сидячие места, конечно же, были заняты. Мне ничего не оставалось, как выбрать самую выгодную в данной ситуации позицию – в центре автобуса, где располагались две запаски. Именно здесь, как мне казалось, можно было немного подремать, пока транспорт доберется до моей остановки. К несчастью, а может, и к счастью, поспать мне не удалось.
Основными действующими лицами были трое, среди них семейная пара: довольно полная женщина с выкрашенными в огненный цвет волосами, перехваченными белым платком, и ее муж, очень щупленький седоватый мужичок с вытянутым лицом, смотрящийся на фоне супруги весьма комично. К тому же он все время теребил в узких руках старенькую кепку. Третьим лицом был мужчина с запахом перегара, который натянул на глаза бейсболку камуфляжной окраски и пытался спать в своем углу.
Очевидно, начало этой сцены я пропустил, потому что, когда занял свое место, препирательство женщины и пьяного мужчины находилось в стадии возгорания. Как я понял, весь сыр-бор разгорелся из-за того, что женщина, занявшая место для мужа, вышла к дверям, чтобы его пропустили вне очереди. Именно этим моментом и воспользовался нечестивец. Теперь же она, как наседка, пыталась отвоевать мужу незаконно занятое место, причем сама при этом сидела, развернувшись к пьяному, а муж, стоящий подле нее, тянул ее за руку, успокаивая: «Галя, ну не надо. Не сто́ит. Видишь, человеку плохо, а ты его теребишь». – «Коля, да что ты такое говоришь?» А потом, продолжая смотреть в сторону пьяного и в то же время обращаясь сразу ко всему автобусу – так сказать, к общественному мнению, – повторяла раз, наверное, в десятый: «Товарищи, да что ж это такое делается? Вы посмотрите только: среди бела дня разбойник мое место занял! Что ж это такое?»
Может, потому, что никто уже давно не чувствует себя товарищем, а может, из-за соображения, что если вмешаться, то конфликт может перерасти в нечто большее, никто ничего не отвечал. И от этого женщина распалялась еще больше.
«Господи, да что ж это такое? Да вы знаете, что у моего Коли пяточная шпора! Да ему стоять ведь нельзя, а вы его место заняли!» – продолжала она, причем голос ее с каждым словом становился все громче. «Дак что ж ты, дура, сидишь, уступи место мужу», – донеслось из-под кепки.
Надо сказать, что Коля изрядно покраснел после столь откровенного признания своей жены и уже более решительно стал тянуть ее за руку, приговаривая: «Галя, ну что ты, успокойся, что ты меня позоришь?»
В этот момент автобус тронулся. Женщина же, замолчавшая на несколько секунд от столь сильного довода пьяного, наконец-то нашлась что ответить: «Ах ты, ирод, да таких, как ты, травить надо!». И после этой фразы лицо ее, раскрасневшееся от спора, неожиданно побледнело. Она растерянно посмотрела на мужа и тихо прошептала: «Коленька, я же отраву, жука-то травить, дома забыла. – А потом, словно очнувшись, заверещала: – Остановите, бога ради, остановите!»
Автобус раздраженно фыркнул и остановился. А женщина причитала: «Коленька, ты езжай, а я попозже подъеду».
С отцом, который приехал еще накануне вечером, мы часа два травили жука. Потом собрали огурцы и кабачки и пошли, уставшие от жары и пыли, на остановку. По дороге я рассказал ему эту историю.
Автобус, как всегда, опоздал. К нашей остановке он подъехал уже изрядно загруженный, так что мы еле влезли. Это был тот самый, на котором приехал я. Узнал я его по кондукторше и треснутому лобовому стеклу. На нашей остановке он забился под завязку и поэтому на других не останавливался. И вот что удивительно: на одной из них я заметил того самого Колю с пяточной шпорой. Он стоял один. Видимо, так и не дождался свою Галю.
Владимир проснулся в четыре. Жена – женщина, с которой он провел последние двадцать лет, – лежала под боком. Но, когда ему надо было на работу – он дежурил посменно, – не хотелось ничего. Он уже знал, что и как будет сегодня делать, потому что порядок действий оставался неизменным уже не первый год. Он останавливал машины. Далее возможны было два варианта развития событий: либо он составлял протокол, либо в его бумажнике появлялись купюры с новыми, неизвестными ему номерами.
Владимир зарабатывал очень мало. Официально очень мало. И когда он подавал декларацию, то его доходы были даже ниже, чем у жены, которая работала на кафедре лаборантом. Это тяготило его, потому что с такими доходами купить машину, которую он хотел, и оформить ее на себя не было никакой возможности. Зато у них были четыре квартиры, которые они сдавали, – конечно, оформленные на его родителей. Но деньги все равно надо было откладывать. И он откладывал, прятал, потом придумывал какие-то полулегальные схемы с продажами и снова зарабатывал, и приходилось снова прятать. А прятать можно было только в одном месте…
Раздался телефонный звонок, но телефон был на бесшумном режиме. На экране загорелось: «Коля напарник». Он поднялся с кровати, закрыл дверь в спальню и, только очутившись на кухне, нажал «принять вызов» на панели старенького кнопочного телефона.
– Володя, не спишь? – раздалось в трубке.
– Нет! – зло и мрачно ответил он, а про себя подумал: «Какое тут спать, если с работы уже в четыре утра звонят!» – Затем спросил: – Что-то случилось?
– Ты знаешь, мне двадцатого надо ехать зеленку косить.
– И что?
– Помочь сможешь?
– Тебе когда?
– Лучше вчера, но можно и сегодня.
– Хорошо. Встретимся, перетрем.
Володя нажал на отбой.
Он выпил холодной воды из-под крана на кухне. Со временем у него с коллегами по работе выработался ряд защитных приспособлений, которые помогали выживать и оставаться законочистыми. Одним из таких было использование кнопочных телефонов. Век смартфонов принес много нового и интересного в жизнь, но только не в жизнь Володи. Особенно после одной из демонстраций друзей, которые включили ему запись его разговора с женой. Смартфон жены тогда просто лежал на комоде. Они-то и сообщили ему по дружбе, что кнопочные аппараты прослушиваются гораздо хуже. После этого все свои переговоры Владимир старался проводить в комнате без смартфонов. Еще одним минусом сотовых телефонов был биллинг. Именно по биллингу аппарата можно было отследить владельца, если, конечно, аппарат не оставался дома. Ну а на жаргоне, на котором он разговаривал с Колей, было просто обозначено, что последнему нужны двадцать тысяч долларов, которые он хотел бы занять у Володи.
В общем, жизнь честного сотрудника таможни проходила нелегко. Он оделся. Вышел на улицу и завел машину. Приходилось ездить на старом паджерике.
На улице было темно и холодно. Этот март был бесснежным и непредсказуемым, как и его жизнь. Он сел за руль, и машина тронулась. Ехать было недалеко.
Возле гаража он заглушил двигатель. Вышел из машины и закрыл ее на ключ. Прислушался. Никого. Из кожаной потертой сумки, которая висела на его плече, вытащил связку ключей. Осмотрелся. Никого. Вставил ключ в навесной замок и повернул. Привычным движением освободил петли от дужки. Вставил второй ключ. Повернул. Дверь бесшумно отворилась. Он быстро зашел и тут же закрыл дверь на щеколду. Правой рукой нажал на выключатель. Загорелся свет. Осмотрелся. В гараже все лежало на своих местах. Посмотрел вниз. Нитка, натянутая возле порожка, была цела. Он аккуратно ее снял и прошел внутрь.
Сердце, гулко стучавшее в утренней тишине, успокоилось. Все было на своих местах. Он подошел к дальней стенке и вытащил третий снизу кирпич. Точнее, полкирпича, за которым была ниша. В ней лежал полиэтиленовый сверток. Он трепетно вытащил его. И, еще даже не разворачивая, по тяжести понял, что все на своих местах. В пакете лежали доллары. Он развернул пакет и…
Раздались маты…
Снова маты…
И снова маты…
Такое в его жизни было впервые. И конечно, он растерялся. На его месте любой бы, наверное, растерялся. На американских денежных знаках невооруженным глазом была видна плесень.
Не думая о предосторожностях, он вылетел из гаража.
Как он жалел о том, что у него нет смартфона! Десять минут, которые нужно было потратить на то, чтобы доехать до дома, вынули из него всю душу. С таким трудом заработанные деньги… Что делать? Мысли вихрем носились в его голове.
Он бросил машину на стоянке, заняв два парковочных места, и, стремительно поднявшись на первый этаж, открыл дверь.
В комнате он успокоился. Квартира была его собственностью, и, как животное, находящееся на своей территории, он почувствовал уверенность, панический страх стал постепенно отступать.
Снял куртку и сумку. Повесил их на крючке в прихожей. Надел тапочки и направился в спальню. Взял ноутбук и прошел на кухню. Включил свет. Головная боль сдавила виски и начала медленно растекаться к спине.
«Чертовы стрессы», – подумал он. Включил ноутбук. Но тот начал загружать обновления. Посмотрел на часы. Сорок пять минут, потраченные им, пролетели как секунда. Сходил в прихожую и из внутреннего кармана куртки вытащил полиэтиленовый пакет.
Достал доллары и разложил их на кухонном столе. Дурацкий компьютер загружал дурацкие обновления.
Наконец-то запустился известный всему миру логотип. Он открыл браузер и набрал: «Плесень на долларах». Поисковик выдал двадцать четыре тысячи четыреста сорок пять результатов. Онемение, развившееся в области сердца, тихонько отпустило. Он нажал первое видео…
Деньги все-таки пришлось отмывать…
Кабинет директора ботанического сада. На часах восемь тридцать. Директор сидит за стареньким столом. Основные вопросы рассмотрены, и, согласно повестке, которая лежит перед каждым заведующим сектором, сейчас должны перейти к категории «Разное». Сергей Петрович потирает мизинцем носогубную складку – этот его непроизвольный жест означает, что его что-то беспокоит. Все ждут, о чем же он будет говорить.
– Хотелось бы получить ответ на вопрос, который мучает меня уже не первый год…
Вопросов, которые могут мучить директора не первый год, много, и оттого непонятно, что именно вызвало сегодняшнее состояние озабоченности. Все начинают методично перебирать в голове многочисленные огрехи в своей работе. Директор ждет. Он точно знает, что среди его подчиненных есть люди, которые в чем-нибудь да виноваты, и ждет чистосердечных признаний. Однако сотрудники, не первый год знающие директора, не ведутся на провокационную паузу и тоже выжидают.
– Сегодня проректор по строительству и хозяйственной работе, глубокоуважаемый Сан Саныч, высказал мне неудовольствие по поводу того, что у нас на входной группе пропадают туи. Вот я сегодня и хотел бы получить ответ на этот вопрос: почему на участке ботанического сада систематически пропадают туи?
Заместитель директора Елена Ивановна неуклюже, как обычно она и делает все в своей жизни, поднимается из-за стола, видимо, чтобы придать внушительность тому, что она будет говорить.
– Почему систематически? Да это было всего-то один раз…
Директор, очевидно зная о данных инцидентах и не желая развивать мысли заведующих о тотальной коррупции в средних эшелонах власти, перебивает своего заместителя:
– Именно погибают, а не разворовываются. Кто может внятно ответить на этот вопрос?
В комнате повисает напряженная тишина. Пауза выходит за рамки разумной мхатовской.
– Я вот что думаю, – отвечает заведующий сектором дендрологии Сергей Михайлович, – туя, она ведь не встречается в нашей естественной природной среде. Может, плохо акклиматизируются?
Директор перебивает:
– Так почему тогда остальные растения в ряду чувствуют себя нормально, а два крайних постоянно сохнут и погибают?
– Ну, если рассуждать логически, то, скорее всего, почва в этом месте отличается, – пытается возразить Сергей Михайлович.
Но директор уже отворачивается от него и задает вопрос заведующему сектором защиты растений:
– А вы что думаете на этот счет, Алевтина Евгеньевна, каково ваше мнение как специалиста-фитопатолога?
– На мой взгляд, у погибших растений были ярко выражены признаки заражения фитофторой: разрушается верхний слой корня, растения вянут, окрашиваются в серый цвет, нижняя часть ствола становится мягкой на ощупь. Ткань под корой меняет цвет на коричневый, а внизу появляется налет. Корень становится ломким, с запахом гнили.
– Хорошо, допустим. Какие меры специалисты вашего отдела предпринимали для того, чтобы не допустить повторения данной ситуации?
– Поврежденные растения уничтожались, и почва в заправочной яме полностью заменялась.
– И эти меры дали какие-нибудь положительные результаты?
– Нет. Растения снова погибают.
– Итак, я еще раз спрашиваю: почему на участке ботанического сада пропадают туи?
Дверь в комнату директора открывается. Заглядывает сотрудник отдела природной флоры Дмитрий в своей стандартной униформе: слегка порванных грязных штанах и свитере, который не снимает круглый год. Глядя, как всегда, чуть-чуть исподлобья, он спрашивает:
– Можно ключ от нижнего склада?
– Сколько раз я уже просил не заходить в мой кабинет, когда у нас идет планерка?
– Так я шо, для себя, што ли? Там торф подвезли, надо нижний склад открыть.
– Ну хорошо, – обреченно вздыхает директор. – Дайте ему ключ, Елена Ивановна.
Дима берет ключ и уже собирается уходить, но в дверях его нагоняет вопрос директора:
– Дим, ну, может быть, хоть ты знаешь, почему у нас на входной группе погибают крайние туи?
Дима поворачивается и со всей непосредственностью человека, которому, в общем-то, не очень-то и много надо от этой жизни, отвечает прямо, без капли стеснения:
– Да шо тут думать-то?! Все ведь и так ясно как божий день. Охранникам-то ссать негде. Вот они и бегают под туи…
Юрий Николаевич не мог обходиться без дела. Причем один из самых значимых в его жизни людей, лучший друг и по совместительству периодически оказывающий медицинские консультации врач Вячеслав Николаевич Шувалов, неоднократно пытался разобраться в его трудолюбии.
– Юра, ты понимаешь, что, если человек не употребляет наркотики, алкоголь или никотин, он все равно пытается найти для себя лазейку в рутине повседневности. Это, конечно, могут быть азартные игры, женщины, но только вот у тебя, я не могу понять, что стало такой лазейкой? Ты все время работаешь, но при этом на работе не зациклен. Мы с тобой периодически выпиваем, и, конечно, я понимаю, что на тебе, как ты выражаешься, какое-то проклятие, но женщины в твоей жизни все-таки есть. Юра, что с тобой не так?
– Слава, если бы ты понял, что́ со мной не так, нашей дружбе пришел бы конец, ты это понимаешь?!
– Ой, иди ты…
И их разговор снова переходил в некое, даже иногда им самим непонятное, русло. Потому что вдвоем они могли говорить на любые темы. От литературы, музыки и фильмов до обсуждения каких-то особенностей своих работ, ну и, конечно же, людей. Что может быть интереснее, чем люди?
Вот и сегодня, находясь на селекционном участке и проводя обрезку растений, он думал о том, почему все-таки Слава решил приехать не один, а с этой его Аней. Никогда еще за всю их долгую совместную дружбу они не знакомили один другого с женщинами, с которыми будущее и прошлое невозможно. Что-то дало сбой в устоявшейся программе, и Юра пытался понять, в чем же состоит причина. Никаких предположений у него не было. Только голые факты. Славик позвонил в начале недели и сообщил, что приедет на малую родину повидать родителей и, конечно же, обязательно хотел бы повидать и его. Юра обрадовался звонку, потому что на работе катастрофически не хватало общения. С возрастом количество друзей, по крайней мере у Юры, не увеличивалось, а скорее наоборот. Несмотря на свою общительность, с новыми людьми он сходился очень тяжело. Однако радость, которую принесла эта новость, была омрачена тем, что будет он не один… При этом Славик многозначительно замолчал, а Юра все понял.
Свой неудачный опыт брачевания Юрий Николаевич старался не переносить на опыт других или на браки других. Просто в какой-то момент жизни он принял как данность, в общем-то, простую и емкую истину: мужчина и женщина не могут проживать совместно и быть при этом счастливы. Слишком уж разные существа с одинаковыми потребностями и противоположными устремлениями не могут существовать на одной территории. Так что развод – это просто дело времени, и если он все-таки не происходит официально, то, скорее всего, потому, что в дело вступают такие факторы, как дети, переживания по поводу того, что скажут окружающие, и, наконец, набивший оскомину вопрос «Кто же принесет мне кружку воды, когда я буду болеть в старости?».
Его размышления прервал звонок. Он аккуратно вытащил из одного из множества карманов жилета телефон.
– Что, уже подъехали?
– Да, стоим на стоянке ботанического сада.
– Я же просил позвонить заранее. Теперь придется подождать.
– Подождем.
Юра повесил трубку и отправился на нижнюю входную группу.
Работа в ботсаду ему нравилась тем, что можно было сменить один вид деятельности на другой.
Сегодня была пятница, конец рабочего дня, поэтому на стоянке уже было пусто, если не считать машины его самого и новенького лендровера Славы.
Небо затягивали серые тучи, непривычные для начала августа. Впрочем, таким в этом году было все лето: по большей части похожим на осень или затянувшуюся холодную весну.
Слава стоял на стоянке, обнимая невысокую худенькую девчушку и осматривая вход в ботанический сад. Юра подошел. Девушка повернулась. «Ничего особенного», – была его первая мысль. Белое лицо, зеленые глаза – а что еще можно ожидать от рыжеволосой? Это была женщина, которую лучший друг так часто упоминал, и делал это потому, что Аня была продолжением его идей и мыслей, его привычек и чувств. Люди, как правило, ищут не любви – они ищут себя. Родители реализуют свои желания через детей, а вот Слава реализовывался через свою любовницу. Последнее слово, такое пошлое и совершенно неуместное в данном случае, Юра хотел бы заменить на что-то более мягкое, но только вот русский язык был в этом вопросе жесток и беспощаден. Словечко «любовница», то есть любимая женщина, подразумевало, что жена любовницей быть не может. А женщина, примерившая на себя этот ярлык, автоматически приравнивалась обществом к падшей и, естественно, порицалась. Впрочем…
– Рад, что вы все-таки смогли приехать. Сейчас, конечно, не сезон, но много еще интересного можно посмотреть, если есть время.
– Юра, для тебя время есть всегда, вопрос только в том, чтобы тебе это было не в тягость.
– Ну ты же меня знаешь! Какая тягость от общения с лучшим другом?
– Тогда идем? Кстати, Юр, а что вон с теми деревьями? – спросил Славик, указывая на два чахлых растения в углу между внешней стеной забора и помещением охраны. – Как-то недобро они выглядят.
– Туи на входной группе; тут, понимаешь, какая история… – Юра развел руками, перевел взгляд на Аню, замялся и немного смущенно закончил: – Неблагоприятные условия произрастания. Потом как-нибудь расскажу при случае, пойдемте лучше к боярышнику.
И они двинулись уже неоднократно пройденным Юрой маршрутом вдоль посадок питомника к смотровой площадке. Сначала он угостил гостей ягодами поздней черемухи, урожай которой уже успели собрать оголодавшие научные сотрудники. Темные ягоды легко отделялись от красных кистей, но их хватило лишь для поверхностной дегустации. С боярышником дело обстояло немного лучше, но это, скорее всего, было связано с удаленностью растения от основных троп движения персонала, обслуживающего ботсад. Самой странной и неожиданной, с точки зрения Юры, оказалась остановка возле обыденного и неприметного уксусного дерева. Интерес, который Слава проявил к сему растению, был непонятен, но, как и все непонятное в жизни Юры, требовал объяснения.
Славик, наклонившись, что-то говорил Ане, именно поэтому Юра решил немного ускориться, чтобы «влюбленные» смогли поворковать, но при этом в любой момент могли бы догнать своего провожатого.
Высокий и худой, он шел, то и дело поглядывая на небо, готовое сморщиться и пролиться дождем. Юра любил отходящее лето с его неповторимым очарованием. Природа полна еще сил, и все же в ней чувствуется едва заметное, но определенное угасание, отчего так остро и проявляется вся ее нераскрытая сила в ароматных ягодах, означающих одновременно и конец, и начало жизни. Вечная круговерть. И только ты чувствуешь себя нерушимой константой…
Гости настигли его возле розария. А затем их нагнал дождь, из-за которого пришлось бежать в сторону тепличного комплекса. Около часа они просидели в кабинете Юры, обсыхая и беседуя за чашкой кофе, а затем уехали. И только где-то в уголке сознания остался так и невысказанный вопрос к Славе: почему он приехал сюда именно с Аней?
Хотя ответ и казался ему очевидным, он не чувствовал перемен. Слава оставался все тем же сухим, слегка рафинированным интеллектуалом со старыми привычками и, в частности, с привычкой к комфорту. Его комфорт и заключался именно в том, чтобы в его жизни присутствовали семья с домашним очагом, любимая дочка и в то же время была женщина, которая скрашивала бы скуку от общения с уже давно нелюбимой женой и давала бы возможность транслировать свои знания. Для Юры было очевидно, что поездка сюда с Аней – это очередная отсрочка разговоров об уходе из семьи.
Двигаясь по территории ботанического сада к своей машине, Юра то и дело натыкался на то, что в простонародье называют кротовинами. Только вот он точно знал, что никаких кротов в ботаническом саду нет, а все выбросы земли от слепыша.
И он вспомнил, как буквально за день до приезда Славы высаживал растения на селекционном участке с Михаилом Анатольевичем…
В жизни каждого человека, по крайней мере однажды, а если очень повезет, может быть, и не раз, встречаются такие люди, с которыми не только легко говорить на любые темы, но и возникает некая связь.
Какое-то беспричинное беспокойство Юра почувствовал через две недели после отъезда Славы. Он даже не сразу понял, с чем оно связано, но по каким-то ему самому неясным причинам решил набрать номер друга.
Вячеслав тогда не ответил. И только к вечеру перезвонил.
– У тебя все нормально? – спросил Юра.
– Да, все нормально.
– Слава, ты же знаешь, что мне ты можешь не врать?
– Знаю. Только говорить сейчас об этом не хочу.
– Конечно, не хочешь и не будешь. Мы же друг друга не первый день знаем, и меня ты знаешь как облупленного, поэтому все равно расскажешь. Что случилось? Жена про Аню узнала?
– Хуже.
– Что хуже?
– Аня ушла.
– Ушла, и слава богу. Слава, знаешь, сколько таких Ань у тебя еще будет?!
– Не знаю и знать не хочу.
– Что, так серьезно все? Не вернется?
– Да еще и на работе проблемы. Достало все. Не могу больше так.
– Ты в крайности не бросайся.
– Какие крайности? Опостылело все. Москва, жена, адвокат этот, который шастает к ней. Юра, ты понимаешь: я один, понимаешь, совсем один остался.
– А дочка?
– Дочке восемнадцать, ей интересны сверстники, а не старый папаня, который и дома-то почти не бывает, потому что вечно на работе или с любовницей.
Связь оборвалась…
Юра вспомнил о том, как во время своего приезда Слава проявил интерес к уксусному дереву, семена которого могут прорасти только после большого пожара.
И, может быть, именно поэтому больше не беспокоил друга. Есть ведь такие разговоры, которые человек должен начинать сам.
Зима началась как-то странно. Первое декабря ознаменовалось непрерывным ливнем, а не успевшие упасть на землю листья были сорваны ветром и прижаты к машинам, земле – в общем, ко всему, к чему только можно. Тут-то и ударил крепкий мороз. И вода, которая еще продолжала течь и капать, превратилась в длинные стеклянные нити, застывшие на ветвях.
В этот день мне и повстречалась странная парочка южных деревьев, которых я никогда не видел вместе: кипарис и каштан. Воспоминания потянули в детство…
В парке появилась новая собака. Старшие ребята почему-то прозвали ее Пальмой. Белая, с коричневым пятном на боку, она бегала целыми днями в поисках недоеденной колбасы или шашлыка.
Помню, идем мы с мамой, и я вижу ту самую собаку, которая крутится возле какого-то странного плотного вытянутого кустарника.
– Мама, смотри: Пальма!
– Не пальма, а кипарис, – поправляет меня мама.
Но я точно уверен, что это именно та собака. Поэтому с вечным моим упрямством, граничащим с фанатизмом, повторяю:
– Нет, Пальма!
Мама спокойна. Привыкла к моей упертости.
– Сынок, это не пальма, а кипарис, – назидательным тоном говорит она.
В ее голосе такая уверенность, что я уже начинаю сомневаться в том, что прав. И мне отчетливо вспоминается случай, когда я написал в диктанте «пшеница» через букву «и». Мама исправила ошибку. Когда я это обнаружил, то с пеной у рта доказывал, что есть же правило: «жи», «ши» пиши через букву «и». В тот раз мама оказалась права. Может быть, от этого воспоминания моей неправоты тогда, в прошлом, я так быстро и сдаюсь, признаю свое поражение и почти про себя бормочу:
– Ну почему так? Ведь вчера же была Пальма, а сегодня уже Кипарис?
Мама слышит это и удивленно смотрит на меня:
– Как вчера была пальма?
– Ну вот же, возле дерева, – показываю рукой в сторону собаки.
Мама смеется.
Первое сочинение в школе. Мама помогает мне делать уроки. Задали написать про осень. Пишем про то, какие красивые листья на деревьях, и про то, что я очень люблю ими шуршать. Мама помогает сочинять, а точнее, сама уже берет из моих рук ручку и продолжает писать о каштанах, о том, какие вкусные они жареные и что у нас такие не растут. Я сажусь и переписываю сочинение начисто. Алла Гавриловна, моя первая учительница, ставит мне пятерку за грамотность и четверку за содержание.
– Слишком уж кулинарное у тебя получилось сочинение, – смеется она.
Я стою и смотрю на два дерева из моего прошлого, связанные тонкой прозрачной хрупкой нитью изо льда: кипарис и каштан. Ветер сейчас подует, разрушит их связь. И мне становится как-то по-особенному обидно…
На улице снегопад засугробил машины и дороги. Северный ветер нестерпимо обжигает лицо и руки, бросаясь колючими снежинками.
Кафешка на углу. Из окон на темную улицу льется желтый свет. Вхожу и сажусь за ближайший столик. Окоченевшие пальцы приобретают былую подвижность, отогреваясь стаканчиком горячего капучино…
Второй курс. Полевая практика в заповеднике «Стенки Изгорья» – неповторимое сочетание нагорной дубравы с меловыми соснами и ковыльными участками степи на меловых обнажениях.
Жгучее солнце плавит воздух. Кожа покрывается загаром, словно металл оксидной пленкой. Мел отражает нестерпимо слепящее солнце. И я даже как-то не сразу замечаю маленькие зеленые дерновинки, пробившиеся через известняк белыми лепестками, засукровив серединку. А еще – продолговатые, выбеленные мелом осколки: чертовы пальцы…
Песочница.
Самый лучший песок – это мокрый. В таком песке хорошо копать тоннели и чаще всего можно найти фрагменты камушков желтого цвета. В первый раз о том, что это – чертовы пальцы, я услышал от мамы.
Согласно легенде, после победы воинства света над воинством тьмы отрубленные когти, принадлежащие разнообразной нечистой силе, были разбиты на множество осколков и разбросаны по всему свету…
Воспоминания о чертовых пальцах из песочницы превратились в безобидные и совершенно обыденные раковины моллюсков. Но почему-то именно сейчас мне становится понятно, что это не останки жизни, а кусочки лучиков солнца, которые не смогли отразиться от мела и остались здесь. Хочется сохранить их тепло и воспоминания из прошлого. Подбираю чертовы пальцы и рассовываю по многочисленным карманам. Но мне все равно мало. Пачкаюсь мелом, но не обращаю внимания…
Секундная стрелка на часах, которые висят в кафе надо мной на стене, своим негромким ходом возвращает меня в настоящее.
Я уже давно окончил университет и уже лет десять как работаю. Но в моем кармане до сих пор лежит продолговатый желтый белемнит, напоминающий винтовочный патрон.
Вот и сейчас он удобно ложится в ладонь, и тепло прошлого медленно растекается по руке, и часы останавливают свой ход…
Небо – голубое. Облака – белые. Белые и кудрявые, как головки ползучего клевера. Солнце – желтое. Желтые и лучики, как лепестки девясила. Простые вещи всегда остаются простыми и при этом никогда не надоедают.
На обочине дороги, по которой двум автомобилям точно не разъехаться, останавливается машина. Двигатель снижает обороты и наконец-то замолкает. Тишина раннего утра последнего дня второго летнего месяца растекается, как туман.
Открывается дверь, и из машины выбирается высокий мужчина – ему немного за сорок. Потягивается. На шее его выступает острый кадык. Темные курчавые волосы спутались. В автомобиле никого нет, и от того, как чисто в салоне, становится понятно, что одиночество – явление не временное для него. Он смотрит в голубое небо, а затем взгляд его опускается.
Лето перешагнуло большую часть отпущенного ему срока. Машина стоит на пригорке. Склоны словно ладони, сложенные лодочкой, в центре тянется грунтовая дорога, от которой веет каким-то неимоверным желанием пути. И он, словно крыса под музыку гамельнского крысолова, начинает медленно спускаться к повороту, за которым уже не будет видно авто.
Деревья еще зелены той самой зеленью, от которой веет зрелостью и мудростью. Розовая акация вторично цветет и привлекает своими рыхлыми соцветиями неутомимых диких пчел. На склонах, высохших и пожелтевших, ветер колышет вейник и перловник – пушистые колоски последнего перешептываются между собой.
А ведь каких-то полтора месяца назад все здесь цвело, было ярко, и казалось, что жизнь отсюда никогда не уйдет. Полыхали красными цветами смолки, зелень травы была насыщена, и вся балка дышала жизнью. А сейчас лишь сухое разнотравье злаков, и только в некоторых местах виднеются голубые шарики синеголовника и бледный колючий мордовник.
Отцветает донник, но в воздухе еще висит его густой аромат, напоминающий запах сена, хотя травы́ не касались ру́ки косарей. По склонам догорает желтыми цветками дрок, словно золотистые заплатки на старом выгоревшем покрывале. Внимание привлекает вооруженный колючими волосками, с крылатым, до самых корзинок, стеблем, цветущий бледно-розовыми цветками чертополох. Продолговатые листья его полны жизни вопреки окружающему пейзажу, а жесткие желтые колючки предупреждают путника о том, что лучше его не трогать. Может быть, именно поэтому на гербе рыцарского ордена, на котором изображен чертополох, выбит девиз: «Никто не тронет меня безнаказанно». И он вспоминает, как в детстве бабушка рассказывала ему о том, что чертополох означает «пугающий чертей» и что нет лучшего средства от сглаза и порчи, чем цветок этого растения в ладанке. Но и некоторые кусты чертополоха уже отцвели и не горят, а лишь пушистые шарики виднеются на склонах.
А дорога ведет все ниже, и он понимает: несмотря на то, что ему показалось, будто жизнь уже закончилась, даже в этой сухой балке еще есть надежда увидеть яркие цветы жизни, которые могут скрасить подходящее к концу лето…
В конце марта снег чернеет под набирающим силу солнцем. Медленно, неуверенно уходит он в землю, и тогда становятся видны бурые куртины прошлогодней травы. Степь просыпается, и куртины эти – как засохшие корки на ранках. А по черным проплешинам уже просыпается сон-трава, которая своими поникающими синими опушенными цветками уклоняется от особенно жгучего именно в это время солнца. Мелкими желтыми звездочками, как маленькими солнышками, смотрит в наливающееся синью небо гусиный лук. И неживое, словно бы ощущая свою связь с живым, проливается дождем на землю.
Вслед за сон-травой, напившей солнечного сока, прорастают цветки желтого горицвета. И везде уже идет в рост зеленая трава. Степь словно дышит полной грудью. Растения первыми запускают новый жизненный цикл, и, как только они раскрывают свои цветки, тогда-то и просыпаются насекомые, которые спешат, словно хотят успеть насладиться жизнью и оставить свое продолжение в ней. В зеленых, пока еще невысоких волнах травы появляются нежно-голубые мелкие цветки гиацинта и белые крупные ветреницы. А в небе парят, играют в воздушных потоках птицы.
Трава поднимается, тянется к солнцу, и на ее фоне уже незаметны отцветшие сон-трава, гусиный лук, горицвет и даже цветки ветреницы, от которых остались только маленькие пушистые шапочки.
Степь не любит однообразия, и вот красными пятнами зацветают воронцы, а вместе с ними начинают свою короткую песнь петушки с желтыми, фиолетовыми, а некоторые и с темно-бордовыми гребешками. Но и ковылю есть место в этом веселом разноцветье – он выглядит в степи как старик, убеленный сединами, среди веселой малышни. Шелестят его белые волоски, словно разговаривают, а шмели уже начали собирать запасы на зиму и своим жужжаньем прерывают неторопливую беседу разнотравья.
Аромат ванили разносится над зеленым ковром – это цветет бледно-розовыми невзрачными цветками козелец. Рядом с ним распускает свои голубые колокольчики ломонос, и хотя нет в них язычка, степь, несмотря на это, все равно шумит и волнуется, как народ от призывных ударов колокола.
Солнце, набравшись силы, становится не таким жгучим. Ночные холода отступают, и только ветер все так же гонит волны по зеленой траве. Пение птиц замолкает: кончилось время знакомств и встреч, пришло время заботы о потомстве. Птичьи разговоры становятся короче и деловитее. Степь готовится к лету.
Неторопливо, день за днем, зелень сменяется фиолетовым пестротравьем – зацветает шалфей. Двугубые цветки его смотрят во все стороны в ожидании насекомых. И вот грузный полосатый шмель медленно подлетает и заглядывает в фиолетовый зев, на дне которого лежит сладкий и такой желанный нектар. Но и шалфей не хочет отпускать своего гостя и награждает его пыльцой. Дополняют шалфейный наряд степи вязель и мышиный горошек: первый – фиолетово-белым цветом, второй – фиолетово-лиловым. А еще у самой земли, прижимаясь и словно бы боясь от нее оторваться, отгорает чабрец. И, хотя он едва заметен, именно благодаря ему степь насыщается неповторимым ароматом, от которого веет бесконечным простором. Сухой воздух становится как-то по-особенному свеж, а голубой свод неба кажется необъятным!
Вслед за фиолетовым нарядом у степи припасено белое платье из цветков ромашки, клевера и таволги, но и его она носит недолго. Солнце сжигает все, и к концу лета только бурая трава прикрывает землю. День укорачивается, и выросшие за лето птенцы вместе с родителями сбиваются в стаи, готовые отправиться в далекое путешествие. Кажется, что жизнь закончилась на этой опустевшей равнине и уже ничто и никогда не зацветет до наступления новой весны. Но это, к счастью, не так.
Если в начале осени пойдут хорошие дожди, то первоцветы еще раз поднимут свои цветки, а трава отрастет зеленью, чтобы затем надолго укрыться белым покрывалом снега…
Черная туча наползает на солнце. Но затем, словно бы не вынеся огненного жара, освобождает дорогу солнечным лучам к сосновому лесу, в котором огромные стройные мачты слегка качаются под порывами ветра. Зеленые паруса хвои неохотно пропускают свет к ржавому пологу, покрывающему землю. Есть здесь, однако, просветы – там, где деревья не выдержали непогоды. Упали и лежат – уже мертвые, но полные жизнью лесных обитателей, нашедших свой дом. А поляна, освещенная солнцем, дает место земляничному раю. Земляника в сосновом лесу мелкая, но, может быть, именно поэтому особенно сладкая. Никакая ягода не может сравниться с ней, а все потому, что в ней заключен смолянистый запах, нагретый на жаровне леса. Бывает и так, что на поляне разрастется иван-чай, розовые цветки которого видны издалека, и тогда становится понятно, что земляника уже отошла.
Тропинки усеяны шишками с великанов сосен, переговаривающихся в прозрачной синеве. Почва в сосновом лесу серая, рассыпчатая, и на ней кажется невозможной жизнь растений, но сосны как-то приспособились и нашли свое место под солнцем.
На опушке цветет желто-оранжевый, вечно седой бессмертник. Красными огоньками полыхает гвоздика-травянка. Пушистыми шариками заячий клевер посматривает на дорогу, вдоль которой, выставив свои одинокие стебли с мелкими белыми цветками и распластав широкие листья, цветет подорожник. После хорошего дождя можно повстречать пробивающиеся сквозь хвою маслята, шляпки которых блестят на солнце. А в глубине леса, там, где сосны смыкают свои кроны так, что до земли почти не доходят солнечные лучи, и где комары особенно злы, можно найти папоротник, который никогда не цветет, и волчью траву с синевато-черными ягодами.
Все это представляется с такой четкостью лишь в воображении, тем более что сосновый лес остался только в воспоминаниях, а на его месте высится пансионат. Сосны спилены на скамейки. Да и земляника здесь уже не растет. И только иногда после дождя на территории пансионата, в редко посещаемых еще местах, если сильно повезет, можно увидеть последних оставшихся в живых обитателей леса: желтоногие маслята.
Влетний, особенно жаркий день хорошо оказаться на берегу реки. Полуденное солнце выжигает траву и все, что находится в пределах его досягаемости, и только у воды, под защитой склонившихся над рекой ив, чувствуешь себя в безопасности. В это время нет ничего лучше, чем опустить ноги в холодную проточную воду, и тогда зной не будет казаться таким невыносимым.
Ивы стелют свои пряди по речной глади, где-то в камышах переговариваются лягушки, и по реке черной блестящей лентой плывет по своим делам уж. Стрижи срываются с противоположного обрыва, в котором виднеются круглые отверстия, и над спокойствием реки разносятся их пронзительные крики…
Река, несмотря на свою очевидную неподвижность, меняется ежесекундно. Стремительные водомерки рассекают гладь. Вблизи берега, на мелководье, носятся веселые стайки мальков, и как только ты опускаешь ноги в воду, они устремляются к ним и щекочут. И пока ноги в воде, между тобой и рекой возникает тесная связь, непонятная и необъяснимая! Мысли, до этого разрозненные и разбросанные, находят какое-то общее русло и, словно бы подчиняясь ритму реки, начинают течь с такой же скоростью. Тростник шелестит, и от его теплых и добрых слов клонит в сон. Тебя словно нет, ты часть реки, а точнее – течения громадного и бескрайнего потока жизни.