Серия «Спецназ Берии. Герои секретной войны»

Несмотря на черно-белое изображение на экране, Шелестов буквально ощущал голубизну ясного средиземноморского неба, запах моря в его естественном легком волнении. И отлично видел красавец линкор под итальянским флагом, со всеми своими стремительными очертаниями уверенно резавший морские волны. Был слышен легкий плеск волн — видимо, съемка велась откуда-то с берега. Тишину неба над Средиземным морем разорвал гул авиационных двигателей. Высоко, почти на пределе видимости, силуэты серебристых немецких бомбардировщиков Dornier Do 217 медленно приближались к итальянской эскадре. На борту флагмана — линкора «Рома» — царило напряжение. Италия только что капитулировала перед союзниками, и в тот ясный день 9 сентября 1943 года корабли шли сдаваться на Мальту. Но немцы не собирались их отпускать.

Внезапно из-под крыльев одного из «Дорнье» отделилась небольшая стремительная тень.

— Это была FX-1400 — «Фриц-Икс», управляемая радиобомба, чудо немецкой инженерии, — негромко пояснил мужчина лет сорока пяти, сидевший рядом с Платовым.

Тяжелая, почти полторы тонны стали и взрывчатки, корректируемая по радиосигналу с самолета-носителя, она неслась вниз. Теперь на экране мелькали кадры, снятые на борту линкора. На мостике «Ромы» кто-то вскрикнул: «Бомбы!» — но было уже поздно. В 15:52, как было видно по ведущемуся хронометражу в углу кадра, FX-1400 вонзилась в палубу ближе к корме, пробила броню и взорвалась внутри корпуса. Огненный вихрь вырвался из вентиляционных шахт, стальные переборки стали скрипеть и гнуться, как бумага. Линкор содрогнулся, но остался на плаву.

Через несколько минут в небе появилась вторая волна бомбардировщиков. Еще одна FX-1400, словно ведомая самой смертью, устремилась к «Роме». На этот раз удар пришелся в район носовых башен главного калибра. Раздался чудовищный взрыв. Огненный столб взметнулся на сотню метров вверх. Боезапас главных орудий детонировал, и гигантский линкор буквально разорвало изнутри. Носовая часть отломилась и мгновенно ушла под воду. Оставшаяся часть корабля, объятая пламенем, еще несколько минут держалась на поверхности, но судьба его была решена.

Вода, черная от мазута, с ревом хлынула в развороченные отсеки. Линкор «Рома» медленно кренился на правый борт. Матросы в панике прыгали за борт, но многие уже не могли спастись — их затягивало в водоворот тонущего гиганта. В 16:18 линкор перевернулся, и его огромные винты еще на мгновение мелькнули в лучах солнца, прежде чем корабль окончательно скрылся под водой.

— Из тысячи восьмисот сорока девяти человек экипажа спаслись лишь пятьсот девяносто шесть, — пояснил мужчина, когда в маленьком зале загорелся свет и Платов поднялся из кресла.

— Вот так, Максим Андреевич, погиб один из самых мощных кораблей Италии, — сказал Платов, повернувшись к Шелестову. — Не в честном бою, а от удара с воздуха, став жертвой нового оружия, изменившего ход войны на море. Кстати, познакомьтесь, это Давид Вениаминович Свечарник, наш талантливый ученый, который еще перед войной стоял у истоков создания подобного высокоточного оружия.

— Ну, я бы не стал так однозначно и мрачно заявлять, что немецкие планирующие самонаводящиеся бомбы как-то изменили ход войны на море, — пожимая руку Шелестову, заявил ученый. — Да, факты успешного бомбометания у них были, удавалось топить даже вот таких монстров, как линкор «Рома». Но в целом у немецких ученых была в этом проекте масса недоработок.

Они вышли через дверь в кабинет Платова. Шелестов шел, слушал ученого и старался незаметно разглядывать его. Невысокий мужчина, волосы аккуратно зачесаны назад, глубокие залысины, большой прямой нос и близко посаженные умные уверенные глаза.

— Судя по описаниям и отрывочным сведениям, — продолжал говорить Свечарник, когда они вошли в кабинет, — бомба Fritz-X предназначалась в первую очередь для поражения сильно бронированных целей, таких как линейные корабли и тяжелые крейсеры. Поэтому немцам пришлось при весе бомбы в 1300–1500 килограммов доводить ее размеры до 3,3 метра в длину и 1,4 метра в ширину. Боеголовка имеет вес 320 килограммов. Взрывчатое вещество стандартное — аматол. То есть смесь тротила и аммиачной селитры. При скорости падения бомбы в 280 метров в секунду максимальная толщина брони, которую способна пробить FX-1400, составляет, по моим расчетам, 130–150 миллиметров.

— Видимо, определенную роль играет высота, с которой сбрасывается бомба, — предположил Шелестов.

— Разумеется, — соглашаясь, кивнул ученый. — Минимальная высота сброса — 4 километра, расчетная — 5,5 километра. И вот тут у немцев начались проблемы. Сброс можно проводить только в ясную погоду. В условиях облачности ниже 4 километров наведение невозможно. И методика захода на цель, и подготовка к сбросу тоже довольно сложные. За несколько секунд перед сбросом бомбардировщик должен резко набирать высоту с дальнейшим выравниванием. Таким образом, он должен как бы «подбросить» бомбу. Заодно снижалась скорость самолета, и оператор не терял бомбу из виду. Самонаведение проводилось непосредственно при планировании бомбы. Примечательно, что в это время самолет не мог совершать никаких маневров, а значит, и был крайне уязвим для истребителей.

— Вы говорили, Давид Вениаминович, — сказал Платов, — метод наведения у немцев основывается на простом принципе радиоуправления. Я полагал, что это упрощает наведение, делает его чуть ли не автоматическим.

— Как раз наша система наведения, над которой мы работали еще до войны, давала больше возможностей точного бомбометания. А немецкий принцип более сложен в исполнении. Оператору требуется и одновременно отслеживать бомбу, и направлять ее к цели. В связи с этим он должен был иметь высокую степень подготовки, так как малейшее нарушение концентрации внимания приводит к промаху. С учетом неустойчивой траектории полета, которая требует своевременной ручной коррекции, точность при высоком мастерстве оператора составляет примерно 15–30 метров от точки прицеливания. Ну а при наличии любых отвлекающих факторов, таких как зенитный огонь, атака истребителей или турбулентность, точность значительно снижается.

Платов посматривал на Шелестова, замечая, что лицо подполковника все больше и больше выражает непонимание, для чего его вызвали и какое отношение имеет опыт и профиль работы его группы к этим исследованиям. Пришло время ставить задачу, потому что как раз времени сейчас очень не хватало. Платов подозвал Шелестова и Свечарника к столу, на котором лежала развернутая карта северной части Германии.

— Видите ли, Максим Андреевич, — заговорил Платов, — наши ученые сразу пошли по несколько иному пути создания системы наведения аналогичного и высокоэффективного оружия. Но у немцев больше опыта в проектировании в области аэродинамики, стабилизации полета. Ведь одно дело, когда воздушный аппарат тянет пропеллер или иной движитель, а другое — управление самопадающим объектом. Тут одного опыта строительства планеров мало. Это не просто воздушные рули и стабилизаторы, это комплексная система… Я правильно говорю, Давид Вениаминович?

— Да, все так, — развел руками ученый. — Эти годы, когда мы перестали заниматься планированием в воздухе, позволили немцам опередить нас, хотя мы обогнали их в системе теплового и другого наведения на цель. Попытки создать подобное оружие у нас пока не увенчались успехом, хотя головки самонаведения уже создавались учеными лаборатории электрических систем и автоматики Всероссийского электротехнического института, где я занимался этими вопросами еще до войны. А потом в сорок первом эвакуация лаборатории в Свердловск. Хотя еще в конце тридцатых годов мы начинали разработку планирующих управляемых авиационных бомб под названием СНАБ-3000 «Краб». Но с началом войны, а потом и из-за того, что большой войны на море советский флот не вел, эти работы свернули. Теперь же с окончанием войны на суше и возможным выходом ее на морские просторы принято решение возобновить работы по созданию этого типа бомб. Для ускорения процесса необходимо выяснить, как далеко продвинулись в этом направлении немецкие ученые.

Теперь Шелестов понял причины этой лекции, которая по большей части рассчитана была для него самого, а не для Платова, который имел представление о сути проблемы и целях группы, которые он успел сформулировать для себя в голове.

— Смотрите, — Платов взял карандаш и обвел городок на карте. — Согласно сведениям нашей разведки с завода фирмы Ruhrstahl Allgemeine Gesellschaft, которая находится вот в этом городе Нойбранденбург в Померании, через два дня на побережье Балтийского моря будут отправлены важные документы по немецкой разработки — управляемой самонаводящейся авиационной бомбы. Куда отправятся материалы, мы не знаем. Возможно, что в Южную Америку, а возможно, и в другое секретное место. Задача вашей группы, Максим Андреевич, перехватить документацию и не дать вывезти ее за пределы Германии.

Шелестов нахмурился. Такого задания они еще не получали. Вчетвером за такой срок изучить обстановку, определить место, где находятся документы, спланировать нападение и благополучно уйти. Или как минимум организовать отправку документов через линию фронта к нашим. Для подготовки такой операции нужно один-два месяца, нужна группа разведки, нужна связь с антифашистским подпольем. Нужно изучение местности, и необходима группа захвата, которая в удобном месте и в удобное время атакует и захватит документацию. На заводе такое не провернуть. В прошлом году на чешском заводе группе просто повезло, но это не система, на заводе нападать глупо.

— Я понял, товарищ комиссар госбезопасности, — спокойно произнес Максим, хотя на душе у него спокойно не было. Это задание из числа смертельных.

— Самое главное, Максим Андреевич, — Платов внимательно посмотрел в лицо Шелестову, — чтобы вы поняли, какая угроза исходит от этого оружия, в чьих бы руках оно ни оказалось. Важно, очень важно, чтобы мы разработали его и имели на вооружении первыми. Даже если эти чертежи попадут в руки наших союзников, то вы прекрасно понимаете, что союзники они нам до поры до времени. А может быть, уже и нет. Великобритания, США? Нет, они всегда будут нас ненавидеть и хотеть гибели нашей страны, смерти нашему народу.

— Простите, товарищи, — к офицерам подошел Свечарник. — Мне пора идти, и хотелось бы несколько напутственных слов товарищу Шелестову. Понимаете, товарищ подполковник, ценность этих материалов такова, что я даже затрудняюсь вам посоветовать, что с ними сделать в трудную минуту.

— Простите, не понял вас, — удивленно посмотрел на ученого Шелестов.

— Может случиться так, что вы захватите чертежи, но не сможете пробиться назад. И тогда, по логике вещей, вам их следует уничтожить, чтобы они не достались никому. Но тогда мы потеряем последние шансы их получить. Я просто не знаю, что вам в таком случае посоветовать. Вот Петр Анатольевич вас лучше знает, он сказал, что пошлет лучших людей. Пусть уж он вам советует, а я просто хочу от всей души пожелать вам удачи и вернуться живыми. Черт ее знает, мне кажется, что это вообще самое главное — сохранить жизни, а придумать мы еще что-нибудь придумаем эдакое, от чего врагам нашей Родины станет тошно.

Свечарник пожал руку Шелестову, Платову и вышел из кабинета. Платов предложил сесть и вернулся за свой рабочий стол. Сцепив пальцы рук, комиссар госбезопасности на несколько секунд как будто ушел в себя. Но потом заговорил спокойным размеренным тоном, будто речь шла о подготовке поездки на дачу. И от этого тона на душе у Шелестова стало сразу намного спокойнее. Платов есть Платов, и он все продумал, взвесил, он выбрал наиболее эффективный вариант выполнения задания, а значит, наименее опасный для группы. Свести к минимуму риск можно в любом деле, сделать операцию абсолютно безопасной невозможно. Это хорошо знали все.

— Сейчас я вам изложу весь замысел этой операции, Максим Андреевич. На немецком заводе идет подготовка к эвакуации. Точная дата выхода колонны, в составе которой будут и машины с документацией, известна. Вам для усиления дается отделение десантников.

— Выброска на парашютах? — удивился Шелестов. — У меня Коган ни разу в жизни не прыгал с парашютом.

— Я знаю, — кивнул Платов. — Нет, вас забросят с помощью планеров. Парашюты использовать в данной ситуации нельзя. Вас может разбросать в воздухе на большой площади, и вы рискуете не успеть собраться в нужное время в нужном месте. Да и столько куполов в небе даже ночью может заметить враг. В условленной точке после посадки вы собираетесь вместе с десантниками. Они ваша ударная сила. Командир группы десантников майор Туманов ознакомлен с картой местности, он определит тактику боя. У него есть опыт проведения подобных операций в тылу врага. Вы просто помогаете и охраняете груз после захвата. Десантники прикрывают ваш отход.

— Но случиться может всякое, — Шелестов продолжил мысль комиссара госбезопасности. — И тогда атаковать колонну предстоит нам. Лучше всего переодеться в немецкую форму.

— Форма уже готовится. В группе Туманова есть люди, которые, как и он, владеют немецким языком. Общее командование за вами, Максим Андреевич, вы руководите операцией. Вылет завтра ночью. Изучите карту места проведения операции, подготовьте группу. Завтра до вечера вам нужно попасть в штаб 2-го Белорусского фронта. Там вас будут ждать десантники, два планера с пилотами и самолет-буксировщик.

Лес шептал. Мокрые ветви, отяжелевшие от недавнего дождя, цеплялись за немецкие непромокаемые десантные куртки, в которые были одеты оперативники, словно пытались удержать чужаков, пробирающихся сквозь лес. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и далекой гарью — где-то горели города, и дым войны висел над Германией, как похоронный саван. «А ведь леса здесь не те, — думал Коган, идя последним и пропустив вперед лейтенанта Волкова. — То ли дело у нас под Костромой! Недаром и в сказках писали, что «встал лес стеной». Именно стеной, высоченные деревья! У нас что в тайге, что под Москвой или Новгородом чаща непролазная. А здесь чистая условность — леса. Считай, что на машине легко можно проехать, если быть внимательным. Нет того буйства природы, что на родине».

Коган, конечно же, в своих мыслях приукрашивал, как говорится, перегибал палку со сравнениями: леса в Германии были, и не такие уж маленькие, но в чем он был прав, так это далеко было европейским лесам до русской тайги. И спрятаться тут было можно, и пройти большое расстояние так, чтобы тебя не увидел враг. Шелестов двигался первым, за ним шли Сосновский и Буторин. Борис хорошо видел его фигуру, плотную и собранную, которая сливалась с лесными тенями. За ним, осторожно ступая, шел невысокий летчик-лейтенант с перевязанной головой. Во время той сумасшедшей посадки он все же разбил себе лоб. Оперативники не говорили. Каждый шаг был рассчитан, каждый взгляд — в оба. Нервы натянуты, как струны.

Шелестов еще раз остановился, посмотрел на компас, чтобы скорректировать направление движения. Они должны были выйти к шоссе, которое огибает лес большой дугой. К нужному шоссе, так Шелестову казалось. Где-то здесь, в этих лесах, должна была приземлиться и группа майора Туманова, но, увы, ни десантников, ни их планера оперативники не видели. Но планер Туманова не нашли. Ни обломков, ни сигналов. Либо они сели слишком далеко, либо… Шелестов стиснул зубы… Либо их уже нет. И это означало, что теперь атаковать предстояло впятером.

— Близко, — прошептал лейтенант-пилот, указывая вперед. — Звук моторов на дороге.

Лес редел. Впереди, за последними деревьями, угадывалось шоссе — узкая лента, уходящая вдаль. Немецкая дорога. По ней скоро пойдут машины — грузовики с оборудованием, лабораторными образцами, автобусы с научными сотрудниками и инженерами производства, возможно, бронетранспортеры охраны. Группа оперативников точного количества машин и состава колонны не знала. Их задача — перекрыть путь, устроить засаду, взорвать головную машину, посеять хаос. И в этом хаосе определить машину, в которой находится документация, захватить чемоданы с чертежами и скрыться.

И теперь все это предстояло сделать впятером.

— Проверяем оружие, — тихо скомандовал Шелестов. — Колонна может здесь появиться через час.

— Туманова ждать не будем? — спросил Буторин, остановившись рядом с Максимом на опушке.

— Не успеем. Колонна пройдет через час, а нам еще место для засады надо устроить.

— Если это вообще то самое место, — вдруг произнес подошедший пилот.

— А подробнее? — Шелестов и Буторин внимательно посмотрели на лейтенанта.

Волков присел на корточки и повел пальцем по карте, которую на траве расстелили оперативники. Он бросал взгляд на местность и на карту. Снова на местность и снова на карту.

— Я, когда к полету готовился, хорошо изучил место посадки планера. Таких было три. То поле, где мы сели, не похоже ни на один из трех вариантов, которые я ожидал. Если бы мы сели в условленном месте, я бы знал о нем, я бы его держал в памяти, но оно оказалось совсем незнакомым.

— Ну, на земле все видится другим, не таким, как сверху, — на всякий случай напомнил Буторин.

— Нет, там в предполагаемом месте посадки не должно быть холмов, а справа оказалась холмистая местность. Учитывая направление ветра и потерю скорости, мы, скорее всего, находимся вот здесь, километрах в десяти юго-западнее нужной точки. Смотри, там и рельеф местности похож на этот и изгиб дороги примерно имеет ту же конфигурацию.

— А ведь Волков прав, — согласился Шелестов и вопросительно посмотрел на Буторина. Тот, соглашаясь, кивнул.

— Это другое шоссе. Дорога Нойбранденбург — Ярмен — Грайсфальд идет западнее. А это, скорее всего, шоссе Пазевальк — Ратебур. Но интересно, что оба шоссе сойдутся в Грайфсвальде, там, по сведениям нашей разведки, груз, который везет колонна, будет переправлен на судно. А дальше? Швеция, Аргентина?

Сосновский и Коган не стали подходить к товарищам, а остановились метрах в двадцати, внимательно прислушиваясь к звукам леса. И тут Михаил схватил товарища за рукав десантной куртки. Коган сразу замер. Михаил медленно поднял руку и указал вглубь леса. Теперь голоса стали слышнее. Сосновский не различал слов, но интонации были командирскими — значит, солдаты с офицером или хотя бы с ефрейтором. В таких ситуациях все решают секунды и первая правильная реакция. Если сейчас на опушку из леса выйдет рота солдат СС во главе с офицером, тем более если эта рота нашла планеры, то группа неминуемо погибнет. Скоротечный близкий бой с таким количеством вражеских солдат выиграть практически невозможно. Тем более без потерь.

Сосновский поправил на плече ремень «шмайсера» и, кивнув Когану, придал лицу надменное выражение. Они шли на звуки голосов, не скрываясь, как хозяева. Весенний воздух был густым от запаха сырой хвои и дыма далеких пожаров — советская авиация хозяйничала в небе Германии, уже доставала до морских портов, заводов. Ветви старых сосен, словно черные костяные пальцы, цеплялись за низкое небо. Погода снова начинала портиться.

Оперативники двигались бесшумно, как тени. Сосновский — высокий, с холодными голубыми глазами и острым взглядом — шел первым, его пальцы скользнули к ремню и расстегнули кобуру «вальтера». За своим товарищем, чуть сгорбившись, но не теряя бдительности, двигался Коган — коренастый, с черными глазами, в которых всегда таилась насмешка.

Сколько еще предстояло пробираться по немецким тылам, выдавая себя за гитлеровских десантников? Сколько еще будет таких вот встреч, в том числе и с местным населением, испуганным приближением Красной Армии. Оперативников больше беспокоило другое — конвой, та самая колонна на шоссе, которая пройдет в известном месте в известное время. И если опоздать, то операция может сорваться и приказ не будет выполнен. Допустить этого невозможно, и оперативники должны сделать все, что могут, и даже свыше своих сил. Их задача была проста, но война любит неожиданности.

Тропа сделала резкий поворот, и перед Сосновским внезапно возникли четверо. Немцы. Связисты — судя по катушкам проводов и велосипедам, лежавшим на траве. «Проверка связи или поиск обрыва на линии», — догадался Михаил. Скорее всего, этот обрыв они нашли и уже ликвидировали и теперь собирали инструмент в брезентовые сумки. Двое молодых, двое постарше. Командует ими ефрейтор с обветренным лицом и носом, похожим на клюв хищной птицы. Обозленные тем, что война пришла в их дом, что она вернулась за ними, усталые, но еще не сломленные.

— Стой! Кто там? — резко спросил ефрейтор, но за оружие не схватился.

«Значит, не ожидал здесь опасности, — подумал Сосновский, — значит, не предупреждали связистов перед выходом на линию, что неподалеку приземлились два русских планера».

На лице Сосновского не дрогнул ни один мускул. Его немецкий был безупречен — чистый берлинский говор.

— Почесываем местность, — не представляясь, не называя своей части, коротко известил ефрейтора Сосновский. — Вы что здесь делаете?

Немцы расслабились. Они не видели знаков различия под непромокаемыми куртками десантников. Среди незнакомцев могло и не быть офицеров. Один из связистов, что был помоложе, даже усмехнулся:

— Слава богу, мы думали, это русские…

Коган, стоявший чуть позади, медленно опустил руку к кобуре. Хорошо бы сделать все тихо, без автоматных очередей. Хорошо бы вообще без выстрелов, но двое против четверых — это многовато для быстрого ножевого боя, да и ефрейтор смотрит недоверчиво, настороженно.

— Где ваш командир? — спросил ефрейтор, делая шаг вперед.

И тут вся надменность с лица Сосновского мгновенно слетела. Он неожиданно улыбнулся широкой обезоруживающей улыбкой. Для проверки связи связистов целыми ротами не отправляют. Тем более в собственном тылу. Эти четверо здесь одни, они вышли рано утром из своего подразделения и вернутся назад, пройдя по всей линии, не раньше обеда. Их не скоро хватятся. А вот и Михаил все понял, оценил ситуацию и подошел к велосипедам, где стоял другой немецкий солдат.

— Здесь, — ответил он охотно.

Выстрел Михаила был точен — пуля вошла немцу прямо между глаз. Коган, не теряя и доли секунды, выхватил нож и вонзил его в горло второму связисту, прежде чем тот успел вскинуть автомат. Третий немец сорвал с плеча свое оружие, но Сосновский, двигаясь с тигриной грацией, перехватил его запястье, резко провернул и выстрелил ему в живот. Четвертый, самый молодой, почти мальчишка, застыл в ужасе — его палец дрожал на спусковом крючке.

— Пожалуйста… — прошептал он, — прошу вас, не надо…

Коган вздохнул и выстрелил ему в висок.

На поляне установилась зловещая тишина. Не опуская пистолета, Борис стоял и прислушивался к звукам. Ни голосов, но моторов. Только ветер шевелил листья да капли крови падали на мох, как тяжелые рубиновые слезы.

— Чистая работа, — хрипло сказал Коган, вытирая нож о шинель убитого.

Сосновский кивнул, подбирая немецкую карту.

— Теперь надо утащить тела подальше от линии связи, и их командование будет гадать, куда пропала эта группа, — отозвался Сосновский.

Оба повернули головы в сторону приближающихся звуков шагов, зная, что это спешат свои. Оперативники и пилот остановились на краю поляны, осматривая место побоища.

— Ну, и что это за шум? — хмуро осведомился Шелестов, глядя, как Сосновский присел на корточки и достает из внутреннего кармана убитого ефрейтора его документы. — Ясно! Ребята, тела и оружие убрать в заросли. Вон туда подальше! Поторопитесь, нам предстоит марш-бросок километров на пятьдесят.

— Все нормально, — убирая документы назад в карман убитого немца, заявил Сосновский. — Рота связи местного гарнизона. Это не по нашу душу, они своими делами тут занимались. А их карта — вещь ценная!

— Нельзя, — покачал головой Шелестов. — Найдут тела, увидят, что пропала карта, и поймут, кто это сделал. Давай-ка лучше сверимся с их картой и посмотрим, где мы точно находимся.

— Судя по всему, я был прав, — вставил пилот, подходя и заглядывая в немецкую карту.

Лейтенант Волков действительно оказался прав в том, что их отнесло немного юго-восточнее предполагаемого места посадки. Оставалось придумать, как преодолеть расстояние в несколько десятков километров достаточно быстро, чтобы успеть перехватить немецкую колонну. То, что немцы найдут планер здесь, найдут тела убитых связистов тоже в этом районе, было даже хорошо. Вряд ли они свяжут появление русской разведывательно-диверсионной группы именно в этом районе с прохождением автоколонны с образцами и материалами завода, где проектировались и производились компоненты планирующей бомбы.

— Все, двигаемся максимально быстро, — приказал Шелестов, пряча свою карту. — Идем одной группой, без головного дозора. Поэтому реагировать на всякие неожиданности придется сразу и точно. Порядок следования: я, Сосновский, Коган, Волков, Буторин. Виктор, еще раз осмотри полянку, чтобы не осталось следов!

Пока Буторин еще раз обходил поляну, затаптывая следы крови и прикрывая их кусками дерна, Шелестов обратил внимание на пилота.

— Как настроение, Сергей? Впервые в такой переделке?

— Нет, не впервые, товарищ подполковник. Я не только планерист, я ведь еще и десантник. С сорок второго года воюю, восемь раз прыгал с подразделением на голову фашистам.

— Ну что же, — кивнул Шелестов, — я рад, что сейчас ты с нами, лейтенант.

И снова бегом через лес. Шелестов то переходил на шаг и на ходу ориентировался по изредка показывавшемуся солнцу и другим природным приметам, потом снова заставлял группу переходить на бег. «Эх, — думал Максим на бегу, — знать бы еще, где сейчас Туманов со своими ребятами. Только бы им удалось благополучно сесть, только бы они были живы».

— Дорога!.. — хрипло дыша, выпалил Сосновский, указывая вправо, где в просвете между деревьями виднелась проезжающая машина.

Это было то самое шоссе, к которому стремилась группа. Шелестов бросил взгляд на наручные часы — время истекало. Они не успели выйти в нужную точку, не успели организовать засаду и совершить нападение на колонну. Если только колонна не опаздывает хотя бы на пару часов! У немцев? С их пунктуальностью? Надеяться на такое опоздание было глупо.

— Бегом на опушку! — приказал Шелестов, и группа бросилась за ним.

На опушке, куда вышли оперативники, было шумно и многолюдно. Какое-то инженерное подразделение восстанавливало разрушенный мост через речушку. Временную переправу организовали метрах в двухстах выше по течению реки. Там отсыпали щебнем участок дороги, проложенной по полю, а через реку устроили понтонную переправу. В бинокль Шелестов хорошо видел, как с асфальтированного шоссе на грейдер сворачивает колонна. Во главе шел бронетранспортер, за ним легковой черный автомобиль, а за ним — три грузовика. Судя по всему, в первых двух был какой-то груз, а в кузове третьего виднелись каски немецких солдат — человек пятнадцать. На бортах грузовиков хорошо были видны символы — кодовое слово «WASAG». Буторин подбежал и лег рядом с командиром и тоже приложил к глазам бинокль.

— Это они, — заключил Виктор. — Марка завода-изготовителя двигателей на борту. Не успели мы, Максим… Из-под носа ушли.

— Здесь все равно было бы глупо атаковать, — покачал Шелестов головой. — Посмотри, что делается у реки.

— А может, это и к лучшему, что там такая суета? — предположил Сосновский. — Она, конечно, и у немцев суета бывает, но только хорошо организованная. Но излишняя бдительность сейчас никому не нужна. Нужно увеличивать пропускную способность временной дороги и переправы. По понтонам проходят машины в обе стороны одновременно. Только тяжелую технику пропускают без встречного движения, чтобы понтонную переправу не перегружать. Нам нужен транспорт! Никто документы на переправе не проверяет, только регулируют движение.

— За мной! — приказал Шелестов, и, вскочив, бросился через лес влево вдоль опушки.

Оперативники кинулись следом, не задавая вопросов. Ситуация была очевидная, и план тоже напрашивался сам собой. Развилка дорог находилась в километре западнее моста. Там к шоссе выходила дорога из городка. Там, на этой развилке, можно было захватить любую машину и догнать колонну. А еще лучше — обогнать ее и устроить засаду на дороге впереди. Конечно, проще было бы атаковать врага, захватив бронетранспортер, но это уже из области фантазий. И такое везение случается на войне очень редко. Ведь захватывать машину для погони за колонной придется без выстрелов, иначе погоня будет уже за русскими.

На краю леса группа остановилась. Шелестову предстояло принять решение, пусть рискованное, но единственно верное. Прятаться в лесу и ждать подходящую машину? Обзор дороги в этом месте не очень велик, и при появлении подходящей машины пришлось бы выбегать из леса и сломя голову мчаться к дороге. Это вызовет подозрение у немцев. Значит, решение одно — остаться на дороге и устроить нечто вроде пропускного пункта. Естественно, не останавливая все машины подряд.

Неторопливо, растянувшись вереницей, группа вышла из леса и двинулась к дороге. Сосновский, чье немецкое произношение было самым лучшим в группе и не могло вызвать подозрений у врага, шел первым. Предстояло пройти около четырехсот метров. Вряд ли у кого-то из проезжающих вызовет интерес группа десантников. Возможно, этой группой заинтересовался бы какой-то командир десантных подразделений, базирующихся в этой местности. Но вероятность встречи со старшим немецким офицером, который бы знал и понимал, что десантникам в этой местности делать нечего и быть их тут не может, была очень мала. Для остальных же авторитет десантников был непререкаем, на чем и строился расчет, ведь это подразделения специального назначения.

Группа приближалась к второстепенному шоссе, которое через километр выходило на нужную им трассу. За пятнадцать минут по дороге проехали три гражданских грузовика, две легковушки и две небольшие армейские колонны. Участок дороги в этом месте имел небольшой обзор в обе стороны — не больше километра. И тут Сосновский обернулся и сделал рукой знак остановиться. Левее, метрах в ста, из леса по грунтовой дороге медленно выползал немецкий 8-местный штабной вездеход «Хорьх-901». Решение пришлось принимать мгновенно. Нет возможности посоветоваться, обсудить. И Михаил пошел быстрым шагом в сторону машины, делая немецкому водителю знак рукой остановиться.

Машина остановилась, и Сосновский с каменным лицом подошел к ней со стороны переднего пассажирского сиденья. Дверь открылась — в машине сидел молодой светловолосый гауптман с эмблемами связи. Не вылезая из кабины, он с улыбкой посмотрел на незнакомого десантника. Что-то наивное было в этом взгляде молодого немецкого офицера. То ли он настоящей войны не нюхал и несколько лет прохлаждался на территории рейха, то ли по натуре был человеком улыбчивым и позитивным. Не вязалось как-то его лицо с классическим образом немецкого офицера. И при первом же взгляде на него в голове Сосновского мелькнуло слово «доверчивость». Но брошенный взгляд внутрь машины все же заставил насторожиться. Кроме водителя и улыбчивого гауптмана там сидели ефрейтор и солдат. Они, конечно, чувствовали себя в безопасности на территории рейха и в относительной дали от линии фронта, но их лица доверчивыми Сосновский не назвал бы. До линии фронта еще далеко, но советские войска с огромной быстротой продвигаются к Берлину, и Померанская группировка немцев вот-вот должны была принять на себя удар Красной Армии.

— Что случилось? — спросил немец вполне дружелюбно, но тем не менее попытавшись рассмотреть знаки различия десантника.

— Майор Мюллер, — представился Сосновский и вскинул руку к десантной каске, отдавая честь офицеру. — Хочу предупредить вас об опасности впереди.

Ночью русский самолет сбросил несколько мелких бомб замедленного действия. Видимо, враги целились на город, но наши ночные истребители их отогнали и русские сбросили бомбы куда попало. Мы вызвали саперов, но теперь придется устроить здесь пост и разворачивать все машины.

— И как мне быть? — Розовощекое лицо немца чуть омрачилось от этой неприятности. — Я должен быть через час…

— Ничего страшного, гауптман. — Холодное лицо Сосновского тронула улыбка, и он махнул рукой оперативникам, крикнув: — Карл, садитесь рядом с водителем и покажите безопасный путь к дороге.

Гауптман в некотором замешательстве вышел из машины, к которой уже бежал Буторин, оставив автомат своим товарищам. То, что десантник спешил к машине безоружным, должно было успокоить немцев окончательно. Сосновский предложил гауптману пройти и посмотреть на новые советские бомбы замедленного действия, и тот с интересом согласился, после того как майор Мюллер гарантировал, что они сейчас абсолютно безопасны.

Буторин запрыгнул на переднее сиденье и сделал энергичный знак рукой, показывая направление движения, бросив по-немецки: «Вперед!» Водитель еще раз посмотрел на своего командира, мирно беседующего с десантником, и тронул машину с места, постепенно разворачивая ее к лесу, чтобы выехать к дороге в другом месте. Метров через двести, когда вездеход оказался на опушке, рука Буторина скользнула под куртку. Он не стал доставать пистолет и выстрелил через непромокаемую ткань десантной куртки. Две пули в солдат на заднем сиденье и третья в водителя, который не успел даже понять, что происходит.

Солдатам пули попали в грудь, а вот водителю пришлось стрелять в бок и из неудобного положения. И когда тот согнулся и закричал от боли, зажимая рану, Бутрин выдернул из-под куртки руку с пистолетом и оглушил водителя ударом рукоятки в висок. Немец мгновенно обмяк, и Виктору пришлось схватить руль, чтобы машина не врезалась в дерево. Нога убитого соскользнула с педали, и машина, дернувшись, заглохла и остановилась на опушке.

Гауптман если и расслышал какие-то звуки со стороны машины, то не сразу понял, что это были выстрелы. Закрытые двери и металлический корпус вездехода несколько заглушили звук. Да и то, что машина отъехала метров на двести, тоже сыграло свою роль. Гауптман посмотрел в сторону вездехода, который странно дернулся и остановился, но Сосновский не стал тянуть время. Короткий и сильный удар, и финка по самую рукоятку вошла в грудь немецкого офицера.

Подбежавший пилот помог подхватить убитого офицера под мышки, и они с Сосновским поволокли тело к лесу. Шелестов, Буторин и Коган вытаскивали из машины тела немцев и волокли к ближайшему кустарнику. Немного запачканные кровью сиденья не могли помешать выполнению задуманного. Машина нужна всего на несколько часов. Ее и так хватятся уже сегодня. Если группе и придется пользоваться трофейным автотранспортом, то менять его придется очень часто.

— Молодцы, отличная работа! — похвалил Шелестов своих оперативников. — Я за руль, Михаил на переднее сиденье — изображаешь немецкого офицера. Остальные на заднее сиденье и на подстраховке… Волков, сколько мы подарили немецкой колонне времени?

— С учетом времени, которое потеряем на переправе, я думаю, что часа полтора у них есть форы, товарищ подполковник.

— Полные магазины к автоматам убитых фашистов в машину! Поехали!

Оперативники заняли места в машине, и Шелестов повел ее напрямик к дороге. Вот и поворот на главное шоссе. Шелестов притормозил, пропуская два бензовоза с эмблемой люфтваффе, и пристроился за ними.

— Где-то там недалеко военный аэродром, — согласился с предположением командира Сосновский и развернул на коленях карту убитых связистов. — Дополнительный телефонный кабель они вряд ли тянули туда. Скорее всего, на какой-то временный важный объект. А вот проследить за бензовозами можно, понять, куда свернули.

— Есть подходящие места? Или на карте обозначен аэродром?

— Нет, на карте аэродрома нет, скорее всего, он временный или новый. Да еще и с грунтовым покрытием. Вот здесь севернее городка Ифен! — постучал Сосновский пальцем по карте. — Его даже с шоссе должно быть видно, если полеты проводятся. Там ровное место и безлесное.

— Ползут еле-еле, — проворчал Шелестов. — Нельзя нам за ними ползти! Время уходит, нам колонну нагонять надо.

Обогнав бензовозы, Максим погнал вездеход почти на максимальной скорости. Тяжелая машина легко разгонялась до 90 километров в час, но местами скорость приходилось сбрасывать из-за повреждения дорожного полотна, вызванного бомбежками, а часто и из-за попутного транспорта, который ехал не очень быстро.

— Как будем действовать, командир, когда догоним колонну? — спросил с заднего сиденья Буторин. — Боюсь, что времени на организацию засады у нас не остается. Быстро ехать у нас скоро не будет возможности. Впереди крупные города, близость побережья. Возможны даже проверочные посты.

— Это точно, — согласился Сосновский. — Контроль ближе к побережью, скорее всего, ужесточится.

— Какие предложения? — спросил Шелестов, продолжая вести машину и на большой скорости объезжая засыпанные бомбовые воронки.

— Атаковать с ходу, — ответил Буторин. — Догоняем замыкающую машину с солдатами и из окна бросаем в кузов две гранаты. Отстаем, а после взрыва обгоняем колонну и так же поступаем с бронетранспортером. Высаживаете меня с Борисом, а сами атакуете машины с архивами. Мы с Коганом запрыгиваем в бронетранспортер, добиваем тех, кто еще жив, и, развернув машину, едем к вам на помощь, поддерживая пулеметом. Потом архив в бронетранспортер и прорываемся к морю на встречу с нашими бронекатерами.

— Красиво! — согласился Сосновский. — А если после каждого твоего пункта начнутся непредвиденные накладки?

— Например? — хмуро осведомился Буторин.

— Брошенные в кузов к солдатам гранаты они смогут вышвырнуть назад, на дорогу. Ну вот найдется там пара солдат с хорошим боевым опытом! Ладно, допустим, взорвутся, а если в бронетранспортере командир с хорошей реакцией, то он сразу развернет машину назад и свяжет наше появление с взрывами в замыкающем грузовике. Его пулемет из нас в два счета сделает решето.

— Хорошо, вариант второй, — спокойно продолжил Буторин, явно импровизируя на ходу. — Сколько у нас в общей сложности взрывчатки?

— Хороший вариант, — тут же согласился Сосновский. — Обгоняем, и в первой же попавшейся засыпанной воронке организуем взрыв килограмма на два тола. И стоим поперек дороги и тормозим колонну, показывая, что сами чуть не взорвались и дальше ехать всем опасно. А еще лучше поставить наш вездеход поперек дороги одним колесом на разрыхленную взрывом землю. И реалистично, и им не проехать. Ну, а дальше по твоему плану, Виктор. Подойти к себе они нам разрешат, увидев форму, а дальше все как обычно…

— Ну, вот и решили! — подвел итог совещания Шелестов. — Готовьте взрывчатку.

Колонну они догнали примерно через час, когда сначала бронетранспортер, а потом и три грузовика медленно и тяжело объезжали по обочине две сгоревшие машины. Сгорели они, судя по всему, еще вчера. То ли на мину наткнулись, то ли советские истребители их нагнали на дороге и расстреляли с воздуха. Две свежие воронки, огороженные столбиками с фанерными табличками, все же нашлись неподалеку. Значит, план Сосновского был вполне осуществим. Ситуация правдоподобная, и немецкая колонна остановится.

Обогнав немцев, Шелестов снова погнал машину вперед, стараясь удалиться хотя бы на километр. Желательно на участке, где за поворотом дороги или лесом не будут видны действия «десантников». Вот и поворот дороги, вот и близко подступивший к дороге лес. Сосновский предложил начать операцию здесь, потому что через пару километров большой перекресток и там могут появиться другие машины. Надо было рисковать. Еще несколько часов, и нападение станет вообще невозможным. На побережье город на городе, пусть и небольшие, там много дорог и машин.

Увидев перед собой очередную засыпанную землей и щебнем авиационную воронку, Шелестов остановил машину. Оперативники выскочили наружу и побежали к воронке. Ножами и руками они разгребли часть засыпки и уложили в образовавшуюся ямку тол, вставили детонатор и от него протянули к обочине провод, где в кювете залег с динамо-машиной[1] Волков. Он по знаку Шелестова должен был, крутанув несколько раз ручку, нажать кнопку, и тогда под воздействием тока сработает электродетонатор.

Все было готово, но колонна так и не появлялась. Шелестов сидел в машине с заведенным двигателем и смотрел назад. По плану немцы в бронетранспортере должны будут увидеть момент взрыва и как в воронку носом ткнется вездеход. Максим не знал и не мог знать, что у одного из грузовиков вдруг закипела в радиаторе вода. Колонна остановилась, и водитель принялся открывать капот, доставать канистру с водой, чтобы долить ее в радиатор. И тут спереди, со стороны перекрестка вылетели несколько мотоциклов, за ними на большой скорости два грузовика с солдатами. Увидев десантников и большой штабной вездеход, немцы мгновенно остановились, а мотоциклисты, бросив свои машины, тут же залегли на дороге и на обочине. Высокий офицер выскочил из кабины грузовика на асфальт и, подняв руку в черной кожаной перчатке, что-то закричал «десантникам».

Шелестов все понял, даже не разобрав слов офицера. Их наверняка разобрал Сосновский, потому что он вышел вперед, тоже поднял руку и что-то крикнул в ответ по-немецки, оглянувшись на Шелестова. «О нас знают, знают про угнанный вездеход и убитых связистов. Это рейдовая группа, которая прочесывает дороги», — решил Максим. Вот так в одно мгновение рухнули все планы, а группа оказалась в критической ситуации. Сейчас только прикрыться огнем, дымом и прорваться к лесу, чтобы уйти подальше из этого района. Немцы не рискнут преследовать теми силами, которые сейчас на дороге. Если у немецкого командира есть рация, он вызовет подкрепление, передаст о случившемся. Скорее всего, ему прикажут блокировать лес и этот участок дороги, но не соваться в лес, где могут оказаться большие группы советских диверсантов, а может, и вообще крупный советский десант. Если немцы нашли два планера, то вполне могут предположить, что есть и еще.

Шелестов выжал сцепление, включил первую передачу, а потом вытянул ручку подсоса, добавляя оборотов двигателю, чтобы он не заглох. Он все делал спокойно, расчетливо. Теперь повернуть рулевое колесо и выставить передние колеса так, чтобы машина ехала только прямо. Теперь две гранаты. Он отвинтил крышки на рукоятках немецких ручных гранат — «колотушек», как их называли советские бойцы. Дернув за шнур одной гранаты, потом второй, он бросил их за спинку своего сиденья на пол, там, где они будут ближе всего к бензобаку. Плавно отпустив педаль сцепления, он позволил машине тронуться с места, а сам вывалился через дверь на дорогу, продолжая отсчитывать в уме секунды.

Немцы открыли огонь по приближающемуся вездеходу, полетели разбитые стекла, пули со скрежетом прошивали корпус машины, зашипел пробитый радиатор, выпуская струи пара. Оперативники открыли огонь по немцам, отползая с дороги к обочине и перебегая в сторону леса. Автоматные очереди с обеих сторон оглушали, с двух мотоциклов начали бить ручные пулеметы, пули разбивали асфальт, поднимали столбы пыли на обочине, срезали ветки кустарника и деревьев в лесу. Огонь со стороны немцев был ураганным, и группа залегла. И тут взорвался вездеход, подкативший к немцам. Те настороженно стали отходить с дороги при приближении пустой машины, но взрыв с огненным смерчем был такой силы, что многих свалило с ног, несколько солдат заметались по дороге, объятые пламенем. Горящий бензин расплескался по дороге и обочине, огненным потоком он стал приближаться к грузовикам. Немецкий водитель одной машины успел запрыгнуть в кабину и отвести машину назад. Второй упал под пулями советских бойцов, и огонь охватил капот его машины.

Оперативники воспользовались замешательством среди немцев и, открыв ответный огонь, стали снова отходить к лесу. Шелестов отбежал и упал под откос, бросив взгляд на своих товарищей. Буторин и Коган стреляли длинными очередями, успевая менять магазины и прикрывая друг друга. Сосновский зигзагами отбегал и падал, отползая в сторону. Его уже прикрывали кусты. Но в кювете продолжал, не шевелясь, лежать лейтенант Волков. Неужели убит десантник? А если только ранен? Шелестов уже приподнялся на руках, чтобы броситься вниз, а потом под прикрытием обочины подобраться к Сергею, но тут немецкий офицер поднял своих солдат. Немцы стреляли не переставая, но теперь хотя бы замолчали пулеметы, потому что мотоциклы валялись вверх колесами, а некоторые горели. Расстояние небольшое, и эта атака не даст возможности всей группе без потерь отойти к лесу. И тут Волков зашевелился. Он поднял голову, посмотрел на немцев, выжидая, а потом решительно крутанул ручку динамо-машины.

Огненная вспышка, поднявшая над дорогой столб рыхлой земли, дыма, разбросавшая щебень и тела немецких солдат, на мгновение ослепила. Но потом Шелестов увидел, что Волков бежит к лесу. Оперативники залегли за крайними деревьями на опушке и открыли шквальный огонь по дороге, добивая вражеских солдат, заставляя оставшихся в живых отступить к противоположной стороне дороги. Хотя в живых немцев осталось не так уж и много. Офицер лежал в стороне, без фуражки и все еще сжимал в руке пистолет. Немцы отстреливались вяло, и группа успела укрыться за деревьями.

Они бежали почти полчаса, то и дело переходя на быстрый шаг и снова возвращаясь к бегу. Каким-то чудом никто из оперативников не пострадал. Правда, на каске у Сосновского появилась вмятина от пули. Пуля задела металл десантной немецкой каски вскользь и не пробила ее с близкого расстояния. И у Когана десантная куртка оказалась пробита пулей на уровне бедра. Наконец, Шелестов скомандовал «привал». И оперативники повалились на землю. Сосновский подвинулся поближе к Волкову и похлопал его по плечу.

— Спасибо, Сережа, ты нам только что спас жизнь.

— Я боялся, что у меня не получится, — устало улыбнулся лейтенант. — Уж больно заманчиво было поймать их на нашу ловушку. Не тех, так этих.

— Спасибо, конечно, — проворчал Коган, перешнуровывая десантный ботинок. — Но как нам теперь дальше быть? Засветились мы, как заяц на поле под фарами машины. Колонна неизвестно где, атаковать ее еще раз будет во сто крат сложнее, потому что немцы теперь знают про нас.

— Есть положительный момент, — перебил Бориса Сосновский. — Немцы, я думаю, не связали нас и колонну с завода.

— Они такие дураки? — все с таким же хмурым лицом спросил Коган. — На шоссе на этом участке единственный ценный для советской разведки груз, и тут же появляется советская диверсионная группа. По-моему, все очевидно до коликов в животе.

— А вот ты и не прав, Боря! — рассмеялся Сосновский, но смех у него получился не очень веселый. — Старший в колонне видел нас, видел, как мы их обогнали. А ведь мы на них на пустынном участке не напали! Вопрос — почему русские не напали на колонну, если, допустим, именно из-за нее их группа сюда и заброшена? Есть ответ? И у меня нет ответа. Логика простая — русские для захвата документации подготовились бы лучше и колонну захватили бы и разгромили. А раз не напали, значит, про документы и образцы не знали, значит, другая задача у русской диверсионной группы. Вот и будут ловить нас в районе всех секретных и важных объектов в округе.

— Ну, допустим, — уже спокойнее проворчал Коган. — Немцы же все равно понимают, что нам быстрее передвигаться по дорогам, и будут блокировать их. Леса здесь не как в Сибири. Это там ты на Урале вошел в лес и у Владивостока вышел. И ни одна живая душа тебя не увидела и не услышала. Ты хоть песни всю дорогу горлань, хоть костры до неба разводи. А нам надо не просто пройти лесами, нам еще надо перехватить колонну до того, как она на побережье выйдет. Мое мнение, хотим мы или не хотим, но нужно захватывать штабную машину со старшим офицером и под угрозой жизни заставить его провести нас в нужное место для нападения на колонну. Иначе мы никогда не узнаем, где эти чертовы документы в данный момент везут и в какую сторону.

— Ну почему? — поинтересовался Шелестов, отстегивая от ремня фляжку и поднося ее к губам. Он набрал в рот воды, какое-то время погонял ее во рту и только потом проглотил.

— Что «почему»? — почти в один голос спросили Коган и Буторин.

— Почему же не узнаем? — ответил Шелестов. — С земли не узнаем, а сверху?

— Аэродром? — тут же ухватился за эту мысль Сосновский, вспомнив их с Шелестовым разговор в машине как раз по поводу аэродрома. — Сергей, лейтенант! Ты любой самолет поднять и пилотировать можешь?

— Истребитель проще, — пожал пилот плечами. — Бомбардировщик не пробовал поднимать, но дело нехитрое. На транспортнике приходилось летать.

Определив для себя направление к месту, где мог располагаться аэродром, группа опять двинулась в путь, переходя с быстрого шага на бег и снова на быстрый шаг, чтобы немного восстановить силы. Пользуясь картой, Шелестов вел группу лесами. Им удавалось дважды пересечь шоссе и один раз полотно железной дороги. Хуже всего обстояло дело с форсированием реки, которая пересекала путь группы возле немецкой деревушки. Значит, придется придумывать какую-то хитрость. Это был самый короткий путь, и оставался шанс окончательно не упустить колонну.

Наконец взмокшие оперативники оказались на краю леса, откуда была видна деревушка. Мимо леса к населенному пункту вела дорога, тянувшаяся между двумя ровными рядами пирамидальных тополей. На речке стояла мельница, и мимо нее дорога сворачивала к реке. Небольшой деревянный мост вряд ли способен был выдержать колонну тяжелой техники или даже грузовиков. Но на гужевую повозку, легковой автомобиль и местное население на велосипедах он явно был рассчитан. Никакой военной техники поблизости видно не было. Оперативники несколько минут рассматривали край деревни с одноэтажными домиками, крытыми глиняной черепицей, мельницу и мост.

— Пешком топать через мост? — с сомнением сказал Сосновский. — Оно бы ничего страшного, но в городке могут знать про нас. Вдруг там какой-то староста предупрежден о нашем возможном появлении!

— Пока он кому-нибудь позвонит, сообщит о нас, мы уже покинем деревню, — отмахнулся Буторин. — Для нас сейчас важнее всего экономия времени. Еще неизвестно, где аэродром и есть ли он тут на самом деле в обозримом пространстве. А вдруг староста так люто нас ненавидит, что и звонить не станет, а просто возьмет берданку и начнет пулять? А нам потери сейчас совсем не нужны.

— А вот и аэродром, — весело воскликнул Волков, указывая рукой в небо, где справа на посадку заходил самолет. По виду как раз не боевой самолет, а транспортник.

— Есть решение, — не отрывая бинокля от глаз, вдруг заявил Коган. — Смотрите, вон там… второй дом от реки. Это что-то вроде школы или частного пансиона. За домом не сад, а небольшая спортивная площадка.

С десяток велосипедов ровной шеренгой стояли у входа в дом. А по другую его сторону проводили разминку мальчики и девочки школьного возраста. Какой-то мужчина граблями разравнивал песок в прыжковой яме, другой плечистый крепыш в спортивной форме что-то отмерял шагами на беговой дорожке.

— Кто-то видит сторожа или заблудившегося мальчишку, который помешает нам завладеть велосипедами? — спросил Шелестов. — Мне кажется, что нам никто не помешает. Я вообще почти никого не вижу на улицах. А судя по курточкам, что школьники сложили на лавке стадиона, это воспитанники гитлерюгенда.

— В гитлерюгенде только мальчики, — мрачно пояснил Сосновский. — Для девочек фашисты создали другую организацию — «Бунд дойчер мэдель» — Союз немецких девушек. Но хрен редьки не слаще. А если кто-то там с этими велосипедами нам попробует помешать, то я на него такого страху нагоню, что он штаны обмочит. Он еще в ногах будет валяться и умолять нас взять велосипеды для защиты рейха. Пошли!

Эта немецкая деревушка, затерянная среди холмов и сосновых лесов, казалась почти вымершей. Название ее на дороге оперативники не увидели, да и не имело оно никакого значения. И это, и многие другие названия сотрутся из памяти, как стирались теперь границы между опасностью и надеждой. Низкие, плотные дома с темными балками на фасадах стояли, будто сжавшись от холода, хотя весна уже пробивалась сквозь промерзшую землю. На полях лежали грязные островки снега, как клочья ваты, забытые на рваном одеяле земли.

Из труб поднимался дым, но не густой, как в мирные времена, а жидкий, нервный — жечь было нечего. Окна занавешены, но за некоторыми мерцали свечи: электричество давно пропало. По улицам, вымощенным булыжником, ветер гнал обрывки газет с последними сводками — бессмысленными теперь, когда правда была слышна в отдаленном гуле артиллерии.

Судя по всему, люди выходили редко. Старики, женщины, дети — мужчины либо погибли, либо еще держали фронт, который уже практически не существовал. Если кто-то и выходил на улицу, то передвигался быстро, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, незаметнее. В глазах — усталость, растерянность. Одни шептали молитвы, другие молчали, сжав зубы. Они знали, что идет Красная Армия, и пропаганда Геббельса нарисовала им чудовищ, но теперь, когда конец был так близок, страх в головах немцев смешивался с каким-то странным облегчением, предчувствием того, что неизбежное скоро настанет.

Наверняка в каком-нибудь местном кабачке, где когда-то собирались после рынка, теперь сидели несколько человек, приглушенно переговариваясь. Хозяин, толстый прежде, а теперь обвисший, как пустой мешок, наливал последний шнапс.

«Они уже за рекой…» — шептал кто-то.

«Молчи!» — обрывал другой, бросая взгляд на дверь.

Эта картина непроизвольно рисовалась в глазах оперативников, когда они быстрым шагом шли по деревенской улице. Все жители деревни понимали, что бежать некуда. Дороги на запад были забиты беженцами, телегами, брошенной техникой. А по ночам, если прислушаться, уже слышался гул моторов — не немецких машин. А в воздухе все чаще появлялись самолеты с красными звездами на крыльях. Они проносились над лесом или шли армадой под самыми тучами и сбрасывали свой смертоносный груз на какой-то военный завод, переправу или скопление немецкой военной техники на позициях. Когда-то, не так давно, всего каких-то четыре года, назад эти же немцы приветствовали такие же вот армады бомбардировщиков, только с крестами на крыльях, которые летели на восток и сбрасывали бомбы на советские города.

Где-то наверняка дети, еще не осознавшие конца мира, робко играли у водопроводной колонки. Где-то во дворе девочка в потрепанном платье качала куклу, напевая песенку, которой научила ее бабушка. Старуха сидела на скамье у дома, глядя в сторону востока пустыми глазами. Она помнила русских еще по Первой мировой — тогда они были пленными, изможденными, беззлобными. Какими они придут теперь? В церкви пастор пытался утешить прихожан, но слова застревали в горле. Вместо проповеди звучал тихий плач женщин. Лики святых, подсвеченные дрожащим огнем, смотрели на них с грустью. А на горизонте, за лесом, уже полыхало зарево. Ветер доносил запах гари. Чего ждали эти люди, еще совсем недавно приветствовавшие истребление славян на востоке? Кто-то ждал смерти, а кто-то — избавления. Но все понимали: их мир кончился. И новый, страшный и незнакомый, уже стоял у ворот.

Никто не вышел, никто не остановил пятерых немецких десантников, когда они подошли к зданию школы и забрали пять велосипедов. Они имели на это право, по мнению немцев. И, возможно, кто-то, глядя из окна, просто наблюдал эту сцену, а потом сделает вид, что ничего не видел. Десантники, крутя педали, покатили через всю деревню подальше от реки. Если удастся, то они по лесной дороге доберутся прямо до аэродрома. Теперь было понятно, что он существует и находится совсем рядом. Возможно, всего километрах в пяти или десяти от деревни.

Через какое-то время лес стал гуще, и оперативники сошли с велосипедов и покатили их, держа за руль. Шли гуськом, прислушиваясь к гулу авиационных моторов. Волков неожиданно заговорил:

— Смотрите, тут в подседельной сумке книжка какая-то. Что-то похожее на справочник для молодежи?

— Нет, — Сосновский подошел и взял потрепанную брошюру. — Это наставление для командиров, как воспитывать молодежь, подрастающее поколение.

— Жалко их, — усмехнулся лейтенант. — Как они будут теперь жить, когда идеалы рухнули, когда в одночасье они поймут, что все был обман и полное надувательство.

— Обман? — Сосновский даже остановился, уставившись на десантника. — В одночасье? Нет, Сережа, это система, и она с самого детства уродовала молодежь, выращивая из каждого мальчика инструмент для завоевания мира. Безжалостный инструмент, отупевший, не умеющий думать, а только подчиняющийся речам вождей и ежедневной пропаганде. Такое вытравить из душ немецкой молодежи будет непросто. Смотри, видишь эту цитату в брошюрке? Это из выступления Гитлера в тридцать восьмом году в Чехии, во время присоединения к Германии Рейхенберга. Ты послушай, Сережа, прослушай!

«Эта молодежь, она не учится ничему другому, кроме как думать по-немецки, поступать по-немецки. И когда эти мальчики и девочки в десять лет приходят в наши организации и зачастую только там впервые получают и ощущают свежий воздух, через четыре года они попадают из Юнгфолька в гитлерюгенд, где мы их оставляем еще на четыре года, а затем мы отдаем их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Рабочий фронт, в СА или СС, в НСКК и так далее. А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в «Трудовую повинность» и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа — немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займется вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмем в СА, СС и так далее, чтобы они ни в коем случае не взялись за старое. И они больше никогда не будут свободными — всю свою жизнь…[2]»

— Понял? Они еще будут стрелять нам в спину! Поверь мне, вот войдем на территорию Германии, и эти мальчики с отупевшими глазами будут стрелять. Женщина с грудным ребенком не будет, старик, прошедший прошлую войну, не будет, а эти мальчики будут. Над ними слишком хорошо и серьезно поработали!

— Заканчивай политинформацию, Михаил, — сказал Шелестов. — Идите с Волковым сюда. Смотрите, аэродром.

То, что оперативники увидели перед собой, скорее всего, было остатками аэродрома. Наверняка временного аэродрома, созданного для решения каких-то оперативных целей. Теперь отсюда выводилась техника, эвакуировался персонал и службы. Но ясно, что базировалась здесь у фашистов транспортная авиация.

— Да тут же почти нет самолетов, — недовольно бросил Коган, когда ему передали бинокль. — Топливо вывезли, техников вывезли…

— Ну если есть два самолета, то они же должны взлететь, — поправил майора Волков и вдруг попросил бинокль, приложил его к глазам и с тихим смешком добавил: — А вот этот контейнер нам подойдет.

— Что за контейнер? — Шелестов с интересом посмотрел на летчика.

— Да вон тот сундук с двумя моторами и с двойным фюзеляжем называют «летающий контейнер». Я еще до войны такие видел, это «гота», только раньше это был планер у немцев, а потом они на него два двигателя поставили и стали на нем десант возить, парашютистов сбрасывать. Маломощный, дешевый, с металлическим каркасом, обтянутым всякой дешевой дрянью. Его давно уже передали в учебные подразделения для подготовки десантников, но у нас на Восточном фронте я такие видел. Не от хорошей жизни они опять в войсках у них появились.

— А он нас поднимет? — с сомнением спросил Коган.

— Поднимет, — уверенно ответил Волков. — Он рассчитан на доставку двадцати десантников. У этого сундука даже пулеметное вооружение есть.

Приказав всем наблюдать, Шелестов позвал с собой Буторина, и они переместились на новое место, откуда была видна другая часть аэродрома — с воротами и казармами техников и охраны. Буторин имел самый большой боевой опыт в группе даже на тот момент, когда Платов эту группу только формировал. Сейчас его мнение было самым важным.

— Ну, что скажешь, Виктор? Сможем мы взять аэродром и увести самолет?

— Они охрану сняли, — вместо ответа сказал Буторин, рассматривая территорию в бинокль. — На вышках никого, пулеметов тоже нет. В казармах пусто. Вон, два окна разбиты и створки настежь. Торопились они удирать отсюда. Не думаю, что они бросят самолеты, значит, есть чем заправить. Два бензовоза выехали за ворота. Быстро едут, значит, пустые. Самолеты заправлены, можем попробовать.

— Ну да, все у них готово, — согласился Шелестов. — Бензовозы выехали с территории, а ворота даже закрывать не стали. В транспортный «юнкерс» еще что-то грузят, а на маленьком полетят последние техники. Мне так кажется. Можем не успеть, нам же еще нужно добежать до самолетов.

— Успеем, — хищно улыбнулся Буторин, предчувствуя схватку.

Волков подтвердил, что самолеты еще не готовы к вылету. Их еще предстояло развернуть, отвести от административного здания и вывести на взлетную полосу. Потом разогнать двигатели и только потом по очереди взлететь. И все это займет никак не меньше минут пятнадцати или двадцати. И первым взлетит «юнкерс», потому что техники улетят на маленьком «готе». Сосновский с Коганом присоединились к группе, прибежав со своего наблюдательного пункта.

— Человек десять солдат с карабинами, — доложил Сосновский. — Другой охраны не заметили. По большей части они бродят по территории и смотрят, не забыли ли еще чего. А может, проверяют минирование. Если самолет на «взлетке», то последний человек может поджечь огнепроводящий шнур и успеть добежать до самолета. Шнур может гореть минут двадцать, так что…

— Лейтенант! — Сосновский повернулся к Волкову. — Ты идешь замыкающим и не подставляйся под пули — ты у нас сейчас самый ценный человек, тебе самолет поднимать в небо.

Что подумают немцы на опустевшем аэродроме, когда увидят пятерых десантников в немецкой форме? Трудно предсказать. Возможно, на аэродром уже сообщили, что в окрестностях орудует советская диверсионная группа, как раз переодетая в немецких десантников, и тогда охрана откроет огонь по подбегающим людям. А бежать предстояло не менее 400 метров. Могут просто открыть огонь из чувства страха. Ведь если эвакуируется так спешно аэродром, значит, обстановка напряженная, значит, русские близко. А могут и дождаться «гостей» и только потом задавать неуместные вопросы, но окружив гостей и взяв их на мушку. Надо добежать, надо перебить много врагов, потому что кроме десяти солдат охраны там еще человек 8–10 техников и четверо пилотов. Как минимум. И все будут стрелять в ответ, потому что нападающих всего пятеро. Но идея, которая пришла в голову Сосновскому, могла помочь. По крайней мере на первых порах. Хотя бы добежать до самолетов!

Срубить два тонких ствола молодых деревцев, натянуть на них две десантные куртки так, чтобы получились импровизированные носилки, было делом десяти минут. Буторина, сняв с него куртку, забинтовали так, чтобы издалека было понятно, что несут тяжелораненого человека. Курткой ему прикрыли только руки и живот. Там, где он держал наготове пистолет и гранату. Десантников, тащивших на носилках раненого, охрана аэродрома заметила почти сразу. Крупный фельдфебель подошел к колючей проволоке и стал смотреть на людей, которые торопливо тащили носилки. И когда голос мог быть уже слышен, Сосновский закричал фельдфебелю, что им нужна помощь, что господин оберст тяжело ранен, что им нужен врач и связь с командованием, связь с Берлином. Или хотя бы со штабом генерала Венка.

Первая часть плана сработала — в незнакомцев не стали стрелять и не придется преодолевать ограждение из колючей проволоки. Десантники свернули к открытым воротам, куда направился и фельдфебель, крикнув кому-то из солдат, чтобы тот подошел к воротам. Видимо, этот солдат имел навыки фельдшера или числился в их группе санитаром. Вот и ворота. Сосновский на правильном, не вызывающем подозрений немецком тараторил про помощь и про срочную связь, а оперативники, хмуря брови, упорно пытались пройти дальше ворот к самолетам, хотя фельдфебель и еще один солдат безрезультатно пытались остановить «десантников» и оказать помощь «господину оберсту». Бесконечно эта ситуация длиться не могла. Скоро на шум соберутся все и поймут, что здесь что-то неладно. Тем более что сквозь бинты у Буторина не проступала кровь. Теряется фактор неожиданности, причем с каждой лишней секундой.

И Виктор начал действовать первым. Он сквозь прищуренные глаза, продолжая изображать крайнюю степень слабости, заметил на лице немецкого фельдфебеля признаки растерянности, а потом и подозрительности. Куртка соскользнула на землю, и тут же прозвучал пистолетный выстрел. Немец упал как подкошенный. Второй немец, вытаращив глаза, отпрянул назад, но Буторин выстрелил в него почти не глядя, а потом бросил гранату в сторону трех солдат на углу деревянного здания. Немцы не успели понять и правильно отреагировать. Видимо, служба в тылу позволила им утратить многие боевые навыки, и по крайней мере двое из них упали после взрыва, будучи убитыми или ранеными. Третий бросился бежать, но его настигла короткая автоматная очередь.

Где-то раздались крики, а группа, мгновенно разделившись, чтобы охватить большую площадь, бросилась к аэродрому. Большая часть немцев находилась в районе летного поля, но еще кто-то мог оставаться и во внутренних помещениях. Это самая сложная задача — прочесать внутренние помещения двухэтажного здания, найти всех врагов и обезвредить их. И пока его товарищи, рассыпавшись, открыли огонь по техникам и другим солдатам, медленно продвигаясь к самолетам, Буторин, все еще весь в бинтах, с автоматом и пистолетом за ремнем бросился в казарму, где, видимо, все это время находился еще и штаб аэродрома.

Вход на первый этаж в середине здания. Коридор направо и коридор налево. И в каждом по пять комнат. Слева тут же выскочил немец с какими-то папками в руках, и Буторин срезал его автоматной очередью. Значит, там, откуда он выбежал, могут быть и другие. Стараясь держать в поле внимания пространство, фиксируя боковым зрением третью дверь и заодно пытаясь слышать то, что делается за спиной, Буторин бросился к первой двери. Он присел, сунул голову внутрь и сразу понял, что там пусто. Только железные кровати и даже без матрацев. Следующая дверь — и та же картина. Третья дверь… там кто-то есть — это оперативник скорее почувствовал, чем услышал. У входа рассыпанные и частично раздавленные овощи, большая картофелина подкатилась к ногам, и Буторин тут же схватил ее и с криком «granate!» бросил картофелину в левую часть комнаты, которую сейчас видеть не мог. Хорошо знакомая команда, которую на фронте подают солдаты при броске или когда замечают, что граната летит от врага, сработала как надо.

Громкий истошный крик, грохот поваленной мебели, и Буторин бросился в дверной проем, кувырком ввалившись в комнату. Движение он уловил у противоположной стены во время кувырка. И сразу, только приземлившись на ноги, он развернул ствол автомата и дал длинную очередь. Немец в очках и с пистолетом в руке медленно сполз по стене, оставляя за собой кровавый след. На улице стреляли не переставая. Одиночные винтовочные выстрелы, пистолетные хлопки и почти не прекращающийся автоматный стрекот. Там порядок, решил Буторин и бросился проверять другие комнаты и тут же чуть было не погиб.

Солдат во второй комнате верхнего этажа услышал топот и, очевидно, не ждал своих товарищей, а только врага. Наверняка он выглянул в окно и увидел, как какие-то немецкие десантники расстреливают его товарищей и авиационных техников. Что там сложилось в его голове — непонятно, но то, что немец был в панике, сказалось сразу на его поступке. И как только Буторин подбежал к двери в помещение, оттуда выкатилась граната. Она могла взорваться через 3–4 секунды, а могла и через 2, если ее бросил опытный солдат, который мог и придержать ее перед броском в своей руке. Все эти мысли пронеслись в голове оперативника за долю секунды, и он вломился в комнату, чтобы не попасть под осколки гранаты.

Немец, скорее всего, не ожидал такого развития событий — он ждал взрыва, ответной стрельбы, но чтобы вот так, сразу, к нему в руки попал противник, — это заставило немца на секунду опешить, что и спасло жизнь Буторину. Виктор, еще падая на немца, успел выбить из его руки автомат, и они оба покатились по полу. Не было времени выхватывать пистолет, и оперативник схватил своего противника за кисти рук, стараясь отвести их от себя. Сделал он это вовремя, потому что в правой руке немца вдруг появился нож. Оба дышали с хрипом, острие ножа плясало перед лицом Буторина, и он с трудом удерживал руку противника. Немец попался сильный, но ему не хватало умения Буторина, не хватало подготовки и опыта участия в такого рода схватках.

Виктор несколько секунд боролся с немцем, удерживая его руки. Правую с ножом ему приходилось удерживать левой рукой, но в этом было и преимущество Буторина. Неожиданно он высвободил свою правую руку и резко тычком ударил пальцами прямо в глаза немца. Удар был сильным, и немец заорал от боли. Буторин тут же схватил его руку с ножом двумя руками и резко вывернул ее, переворачивая тем самым и противника на спину. Не мешкая, Буторин навалился на руку с ножом, и лезвие вошло немцу в горло. Откатился в сторону, чтобы смертельно раненый человек его не забрызгал, хрипя, кровью, а потом нащупал свой автомат. Стрельба на улице утихла.

Оперативники на улице справились довольно быстро. Благодаря тому, что почти все немцы находились на летном поле, они просто очередями перебили всех. Стреляли, перебегая, меняя позиции, прикрывая друг друга. Немцы не понимали, откуда их атакуют, где враг, а где свои. Паника, крики о том, что русские прорвались. Последним убили штурмана в «юнкерсе», который по рации пытался связаться со своими и вызвать помощь. Волков поднялся в кабину и только покачал головой: рация молчала. В нее попала пуля, и неизвестно, успел штурман что-то передать или нет.

— Все, заканчиваем! — крикнул Шелестов. — Собираем патроны и гранаты, если кто-то нашел, и в самолет.

В «готе» оказался штатный запас патронов к двум пулеметам — всего по одной ленте в 150 штук к каждому. Небольшой НЗ с галетами и шоколадом решили оставить. Искать Буторина Шелестов бросился сам. И столкнулся с Виктором, когда тот с двумя автоматами и дополнительным подсумком с магазинами выходил из здания. Грудь и плечо у него были в крови.

— Ты ранен? — бросился Максим к товарищу.

— Я? А, ты про кровь. Нет, это не моя… В здании чисто. Вот разжился боеприпасами… Слушай, срежьте с меня эти дурацкие бинты. И куртку бы мою найти. Холодно все-таки еще. Это вам не Сочи.

…Апрельское небо было серым и беспокойным. Снова начал моросить дождик, поднялся ветер. Небо, казалось, как и сама земля, содрогалось от близкого конца войны. Маленький «Go-244», захваченный на разбитом немецком аэродроме, дрожал в холодном воздухе, его колеса едва не цеплялись за верхушки сосен, мелькавших внизу, как черные копья.

Сквозь запотевшие иллюминаторы оперативники в форме немецких десантников вглядывались в темноту. Шелестов, сняв на время каску и прижавшись лбом к холодному стеклу, видел под крылом разорванную лоскутами землю — поля, изрезанные траншеями, догорающие строения на окраине какого-то городка, брошенную технику. Где-то вдали ползли оранжевые змейки пожаров — то ли от бомбежек, то ли от отступающих немцев, жгущих за собой мосты. Война приближалась, она то подползала вслед за рейдовыми группами советских войск, прорвавшихся в тыл врага, то с грохотом опрокидывала части вермахта и прорывалась с боями через многочисленные линии окопов, бетонные сооружения, колючую проволоку. Здесь, в Померании, немцы срочно готовили новые рубежи обороны, собирали дополнительные отряды «фольксштурма». Но удары советских армий снова и снова сминали вражескую оборону и танки с красными звездами на башнях снова прорывались вперед, утюжа гусеницами окопы, разнося снарядами доты и дзоты.

Дороги мелькали внизу, редкие колонны появлялись и исчезали, много было брошенных машин и повозок. На шоссе то и дело появлялись участки с черными кляксами воронок, там иногда горели почерневшие остовы машин, лежали тела.

— Там! — хрипло прошептал лейтенант Волков, указывая на едва заметное движение между деревьями.

Шелестов наклонился, и сердце его учащенно забилось. По проселку, едва различимая в пелене дождя, тянулась колонна — несколько грузовиков, крытых брезентом, и бронетранспортер в голове. Все на месте: две закрытые машины с усиленной охраной — именно такие, по данным разведки, вывезли с завода секретные чертежи планирующей авиабомбы, именно эту колонну уже встречали оперативники на дороге и обогнали ее, для того чтобы устроить засаду впереди. И сейчас колонна двигалась не по шоссе, а вдоль леса по грунтовой дороге, потому что шоссе было на этом участке разбито и заставлено сгоревшей техникой.

— Это они… — пробормотал Шелестов, испытывая холодную ярость и азарт. А потом, повернувшись, крикнул своим бойцам: — Это они, мы их нашли!

Самолет сделал плавный разворот, и теперь в иллюминаторах мелькнула широкая лента дороги, уходящая к лесу. На ней — разбитая повозка, брошенная пушка, тела. Немцы отступали, неся потери, теряя технику, вооружение. Советская авиация то и дело штурмовала немецкие колонны, используя достигнутое неоспоримое господство в воздухе.

— Придется садиться впереди, за холмом, — сквозь зубы сказал пилот, с трудом удерживая машину в воздухе.

Один двигатель вдруг стал заметно терять тягу. И значит, садиться придется в любом случае. Шелестов в знак согласия кивнул, укладывая на пол автомат и упираясь руками в панель самолета. Оперативники приготовились к жесткой посадке. Садиться придется на глазах у всех, возможно, и на глазах солдат в колонне. Возможно, и на глазах командира какого-то немецкого подразделения, которое заняло здесь оборону или отступает к новым рубежам. Рискованно, можно вызвать на себя много огня, выдержать бой с многочисленным противником, да еще на его территории. Самолет пошел на снижение, и в последний момент перед тем, как шасси коснулось мокрой земли, Шелестов увидел рядом с шоссе на раскисшей дороге две полевые пушки и немцев, отчаянно пытавшихся заставить лошадей вытянуть застрявшие орудия.

Волков умудрился посадить самолет на узкое шоссе. Он начал тормозить, чтобы остановить самолет до первых воронок, на мокром асфальте машину повело юзом, и длинные с 24-метровым размахом крылья в последний момент все же не уместились в дорожный просвет. Самолет концом крыла задел близко подходящие к шоссе деревья, его развернуло и ударило колесами о землю. Раздался хруст и скрежет, одно крыло смялось, лопнуло почти посередине, и легкая неуклюжая машина накренилась, ее понесло вокруг точки опоры — искореженного крыла, которым она оперлась о мокрую землю.

Самолет встал, чудом не перевернувшись, а Шелестов уже спрыгнул на землю и замахал руками своим бойцам. Сосновский и Буторин сразу поняли ситуацию и указали Шелестову на немецкие пушки. Тот кивнул, а сам остановил Волкова, который уже покинул самолет.

— Сережа, там у тебя два пулемета. Постарайся их вытащить, чтобы мы могли ими пользоваться и без самолета. Сможешь?

— Ломать — не строить, товарищ подполковник, — весело отозвался летчик. — Там крепеж простой, вытащить их из гнезд легко. Сделаю!

Восемь солдат суетились возле пушек и, увидев севший самолет и бежавших к ним десантников, сразу замерли на месте и только закрутили головами, прислушиваясь к далекой канонаде. Сосновский, подбежав первым, выпалил по-немецки:

— Майор Мюллер, отдельная воздушно-десантная бригада! Кто тут старший?

— Я, господин майор, — вскинул руку к каске худой ефрейтор с небритыми щеками и грязными ладонями.

Ефрейтор не успел представиться, назвать себя, как это было положено, а Сосновский уже схватил его за плечи и чувствительно встряхнул.

— Русские рядом, русские! Нас сбили, а сюда идут колонны, с двух сторон идут, сколько у тебя снарядов?

— Почти нет, господин майор, — судорожно сглатывая от волнения, ответил немец. — По четыре на орудие, господин майор. Осколочно-фугасные…

— Одно оружие разворачивайте и наводите на дорогу в южном направлении, — закричал Сосновский, — второе в противоположном. Они подойдут с двух сторон, и мы их здесь встретим огнем во славу рейха! Русские не пройдут!

Оперативники и немецкие солдаты снова ухватились за пушки, стегнули лошадей и развернули орудия, установив их неподалеку от шоссе в десятке метров друг от друга. Отстегивать постромки было некогда, и их просто резали штыками, отгоняя лошадей в лес. Ящики были сняты и поставлены на землю, наводчики закрутили ручки и приникли к панорамам. Действовали они быстро и умело. «Хорошо, что дождь, — подумал Шелестов, — не сразу разберут, что стреляют по своим. Ну а когда разберут, тогда… Хотя нет, раньше. Нужно всего лишь подбить бронетранспортер и замыкающую машину с солдатами».

Колонна появилась довольно быстро, слишком быстро. Сосновский схватил ефрейтора за плечо и заорал, чтобы тот открывал огонь по головному бронетранспортеру. Если бы не это психологическое давление старшего офицера, да еще десантника, то артиллеристы, скорее всего, выждали бы время, чтобы разобраться в ситуации. Даже в пелене дождя было понятно, что бронетранспортер очень похож на немецкий, хотя и не было видно креста на борту. Ну, а грузовики все чем-то очень похожи, а потому сразу и при плохой видимости трудно понять, какой он марки: немецкой, американской или советской. Шелестов неотлучно находился на позиции второго немецкого орудия и все время нервировал командира расчета, указывая то на лес, то на дорогу, где могла появиться новая советская колонна, которая шла на соединение с другой. Немцам было страшновато и хотелось видеть все поле боя, в том числе и цели, по которым сейчас откроет огонь первое орудие.

Грохнул выстрел, и огненная вспышка осветила лес и как будто даже разогнала струи дождя. От взрыва бронетранспортер развернуло поперек дороги, и он загорелся. Открылась дверь кабины, и на землю вывалился и остался на ней лежать человек. Из кузова никто не стал выпрыгивать или просто выбираться. Либо там никого не было, кроме пулеметчика, либо все, кто в нем был, убиты. Сосновский стал торопить расчет, чтобы он подбил замыкающий грузовик. И тут случилось самое неприятное. Навстречу остановившейся колонне из-за леса стала выползать армейская колонна: несколько грузовиков с солдатами, а впереди полз бронетранспортер с хорошо заметным теперь всем фашистским крестом на борту. Расчет пушки заорал от счастья, что пришла подмога, и тогда Шелестов с Коганом, отойдя на два шага от пушки, в упор расстреляли артиллеристов из автоматов. Сосновский с Буториным были готовы к подобным действиям, и стрельба у второго орудия была ожидаема. Расчет первого орудия в панике схватился за карабины, но два «шмайсера» мгновенно перебили расчет. Последним на землю упал ефрейтор с очумевшими от неожиданности и непонимания происходящего глазами. Сосновский добил его короткой очередью и бросился к орудию.

— Виктор, снаряд!

Машины на дороге пытались разворачиваться, и среди этой возникшей суеты и неразберихи снова рявкнула пушка. Снаряд снес капот вместе с мотором, и машина опрокинулась. Лишь немногие солдаты отбегали и отползали в зареве бушевавшего огня. Два грузовика с материалами и документацией столкнулись и никак не могли разъехаться в грязи на обочине дороги. Сосновский и Буторин переглянулись. Сейчас главным была документация, и они одновременно приняли решение — меняя в автоматах на ходу опустевшие магазины, бросились к разгромленной колонне.

Шелестов с Коганом наводили пушку на головной бронетранспортер. Сейчас главное — удержать вторую колонну, помочь товарищам. Четыре снаряда и два оставшихся у первого орудия давали на это шанс. И тут заработали пулеметы косо стоявшего на краю леса самолета. Волков, не успевший вытащить пулеметы из гнезд, где они были закреплены, решил, что он и так сможет отвлечь немцев и помочь оперативникам. И все же самолет стоял носом к дороге, и пулеметные очереди стегнули по двум машинам. Одна сразу загорелась, у второй пули прошили брезентовый тент на кузове, и оттуда стали спрыгивать солдаты. Фонтаны земли запрыгали на дороге, внося панику в ряды врага. Бронетранспортер стал разворачиваться к самолету, когда в его борт ударил фугасный снаряд. Тяжелую колесно-гусеничную машину отшвырнуло, как игрушку, на соседний грузовик, огонь выплеснулся наружу, охватывая обе машины и людей. Грузовики стали отползать назад под прикрытие леса, солдаты прыгали на землю, падали в грязь и разбегались в разные стороны, а самолет стрелял и стрелял, почти ни в кого не попадая, но помогая создавать хаос в этом месиве. Второй выстрел — и снаряд разорвался на шоссе между машинами.

Шелестов посмотрел на самолет, и сердце у него сжалось: машина горела, а пулеметы всё стреляли и стреляли. Еще немного, и огонь доберется до топливных баков. «Сергей, беги! Мы справимся», — мысленно просил Шелестов… Баки взорвались через восемь секунд, самолет буквально разорвало на части, разбросав по сторонам отдельные детали фюзеляжа. Коган загонял в казенник снаряд за снарядом, а Шелестов, наводя пушку, с остервенением дергал за спуск. «Вот вам, сволочи! Вот вам за лейтенанта Волкова, за героя!» — хрипло выкрикивал Максим и снова стрелял.

— Всё! — гаркнул в ухо Коган. — Нет снарядов!

И тогда они вдвоем побежали к машинам, где находились материалы по бомбе, к машинам, где находились два заветных кожаных чемодана с маркировкой «Fritz-X». Немцы, наверное, плохо видели двух человек, которые скрылись в пелене дождя. Но они хорошо видели пушку, которая только что натворила столько бед. А еще ее хорошо освещали горящие остатки самолета. И тогда немецкие солдаты, стреляя на бегу, стали обходить орудие с двух сторон. Наступать им приходилось по грязи, падать в лужи и снова подниматься. В них никто не стрелял, орудие молчало, и это только настораживало, даже пугало. Трудно представить, что так быстро удалось перебить артиллерийский расчет, который успел сделать только шесть выстрелов.

Шелестов и Коган почти добрались до первой разбитой колонны, когда увидели Сосновского и Буторина, мечущихся среди машин, расстреливающих оставшихся в живых немцев. Собственно, после двух удачных выстрелов орудия там осталось не так много боеспособных вражеских солдат. Большинство из живых обожжены или контужены. Да и сопротивления они почти не оказывали, принимая этих двух десантников за своих, пришедших на помощь. Изумление и ужас, когда «свои» стали стрелять в них, были последним, что ощущали немецкие солдаты.

Буторин вышел навстречу, отстегивая пустой магазин автомата, и посмотрел на орудия вдалеке у дороги, на немецких солдат, окружавших эту странную позицию. Дождь прекращался, и теперь поле боя виделось во всей своей ужасающей красе.

— Где Волков? — сразу же спросил Буторин, посмотрев в глаза товарищам, и Шелестов в ответ только молча отрицательно покачал головой.

— Эй, сюда! — раздался голос Сосновского. — Скорее!

— Будь здесь, — приказал Когану Шелестов. — Следи за немцами!

Сосновский с обнаженным штык-ножом стоял у заднего борта и вытирал свободной рукой мокрое лицо. Когда к машине подбежали Шелестов и Буторин, Михаил устало улыбнулся.

— Есть трофей, ребята! Слава тем, кто нам информацию про маркировку чемоданов прислал. В основном тут, конечно железки, отдельные узлы головок наведения и еще какая-то электрика, но и бумаг хватает. Вот они, голубчики!

Сосновский подал один за другим два небольших черных кожаных чемодана, больше похожих на саквояжи, но с железными замками. Замки были опечатаны. Шелестов обернулся на звук шагов. К товарищам подбежал Коган. Лицо его было встревоженно.

— Торопиться надо. Немцы подошли к пушкам и, видать, все поняли. Через несколько минут они будут здесь. Они разворачивают машины.

Шелестов осмотрелся. У бронетранспортера разбит моторный отсек, один грузовик сгорел полностью, два других повреждены настолько, что не могли двигаться. Над броневым щитком развороченного бронетранспортера все так же хищно торчал ствол пулемета. Ну что же, приходится иногда принимать и такие решения. Принимать ему как командиру и принимать его товарищам приказ, потому что их опыт подскажет, что другого решения просто нет.

— Миша, Виктор! — твердым голосом заговорил Шелестов. — Берите чемоданы и уходите отсюда. Потом пробивайтесь к точке эвакуации на побережье.

— Может, еще успеем все вместе? — Буторин бросил взгляд на дорогу.

— Витя, ты же знаешь, что всем нам не уйти, — с укоризной заметил Максим. — Ты у нас самый опытный боец, Михаил в совершенстве владеет немецким, всегда сойдет за своего. Вы лучше других справитесь, а мы будем прикрывать вас, сколько сможем. У нас вон пулемет есть. Если будет возможность, тоже отойдем, за собой поведем немцев, чтобы на ваш след не напали. Может, и получится оторваться, тогда встретимся на берегу. Спешите! Привяжите чемоданы ремнями, чтобы руки не оттягивали, а то бежать будет трудно.

Оперативники постояли молча не больше двух секунд, глядя друг на друга, в глаза друг другу. Обсуждать больше нечего. И не потому, что это приказ командира. Боевой опыт каждого из них говорил о том, что Шелестов прав. Они должны выполнить задание, и эти два чемодана с материалами сейчас важнее жизни каждого из них. Они сошлись все четверо на дороге и так же вчетвером обнялись. Молча, по-мужски. Сосновский и Буторин достали из своих вещмешков по шесть полных автоматных магазинов и передали друзьям. Себе они оставили по три магазина. А потом деловито и не оборачиваясь Шелестов и Коган полезли в кузов немецкого бронетранспортера, а Сосновский и Буторин стали снимать ремни с шинелей убитых немецких солдат и делать себе петли на шее, с помощью которых можно повесить на грудь по саквояжу с документами. И с ними можно было бы даже бежать, придерживая рукой на груди. В последний раз махнув друзьям рукой, оба оперативника скрылись в лесу за дорогой.

В бронетранспортере лежали тела пятерых убитых немецких солдат. Да еще и за рулем скорчилось одно тело. Пулемет оказался исправен — его пощадили осколки снаряда и пламя. Кроме заправленной ленты в кузове нашлись еще два ящика с полными пулеметными лентами. С этим боезапасом и двумя автоматами можно было воевать. Коган, вытолкнув тела убитых на землю, нашел брезентовую сумку с тремя гранатами. К четырем «лимонкам» в снаряжении самих оперативников это было хорошим дополнением. Шелестов покрутил пулемет на турели, проверяя, как свободно он двигается, а потом прижал приклад к плечу и стал ждать, глядя на подступающих немцев поверх мушки.

Весна. Земля, оттаявшая от долгой зимы, дышит сыростью, и в воздухе уже пахнет не только свежей зеленью, молодыми липкими почками. В воздухе стоит запах близкого конца войны. Он во всем: и в солнце, и в голубом по-весеннему небе, в белых барашках облаков, в волнении в груди. Где-то за Одером грохочут советские орудия, а здесь, в немецком тылу, идет своя война — тихая, жестокая, без права на ошибку. Шелестов смотрел на немцев, которые подбирались всё ближе, уже не боялись огня и почти открыто шли цепью на остатки колонны. Насколько же человек странное существо. Только недавно мучился, боялся принять неправильное решение, боялся рисковать жизнью товарищей. И вот решение принято и ты, скорее всего, умрешь, но спокойно на душе: все, не надо больше принимать никаких решений, никакой ответственности на тебе уже нет. Теперь все просто: стрелять, пока есть патроны и пока тебя не убили. Это свобода! Пусть на пять минут, пусть на двадцать, но это такая сладкая свобода — она как полет, ты взмыл — и только воздух и твои крылья. Дальше хоть в туманную даль, хоть камнем вниз, это все равно полет, пусть и последний.

— Боря, — прозвал Шелестов Когана.

— Что? — отозвался спокойный голос товарища за спиной.

— Скажи, а правда, с нашей с тобой стороны свинство — перевалить ответственность за документы на Мишу с Виктором? Ответственность с плеч долой и делай теперь что хочешь! — Шелестов тихо рассмеялся.

— Ага, — отозвался Коган. — Как после занятий в школе в субботу — делай что хочешь и уроки можно не учить. Завтра же воскресенье.

«Только у нас с тобой нет завтра, нет воскресенья, нет у нас с тобой, Боря, уже ничего, — подумал Шелестов. — Только эта дорога, этот лесок и это поле, где догорает лейтенант Волков в самолете. И никуда нам отсюда не уйти. И не так уж и обидно, когда знаешь, что кроме тебя не уйти отсюда еще десятку других фашистов, что им не топтать чужой земли уже, не стрелять в наших солдат, не убивать мирных жителей. Чем больше убьем, тем легче будет после войны жить людям в этом мире».

Коган в этот момент тоже думал о смерти. Он тоже смотрел на догорающие обломки самолета и думал, как легко Сережа Волков решился на этот подвиг ради товарищей, принял смерть, пожертвовав собой. Если он смог, то и нам теперь то же самое сделать проще. Он же смог, а мы чем хуже?

Первая длинная очередь из пулемета ударила по вражеской цепи вдоль дороги. Взлетели фонтаны земли, повалились на землю тела, заметались гитлеровцы, ища укрытия, падая и расползаясь во все стороны. Шелестов дал еще несколько коротких очередей, чтобы умерить пыл немцев и не дать им наступать в самом удобном месте. Пусть ползают на брюхе в грязи в поле, решил он и развернул пулемет на турели. Вдоль леса немцы бежали, как могли, торопились преодолеть открытое пространство, но по грязи быстро не побежишь, и Шелестов стал бить короткими очередями, поворачивая ствол пулемета то в одну, то в другую сторону. Не сразу он понял, что Коган тоже стреляет за его спиной, переходя то к одному, то к другому борту бронетранспортера. Стреляет то из автомата, то из трофейного немецкого карабина. Наверное, пытается выбивать офицеров.

Пули стали свистеть над головой, бить в броневой щиток в таком количестве, что Шелестов уже перестал слышать звук выстрелов своего товарища. Он, снова оглянувшись, убедился, что с Борисом все хорошо. Шелестов снова стал стрелять, стараясь не обращать внимания на пули, бьющиеся в сталь рядом с ним. Сейчас закончится вторая лента, и тогда у них останется всего несколько минут. Немцы все же подобрались очень близко. И чтобы удержать их, придется обрушить шквал огня, бить длинными очередями, и тогда расход патронов увеличится. А потом уже ближний стрелковый бой, автоматы, гранаты.

— Боря, прикрой! — закричал Шелестов, приседая на корточки и хватая последнюю коробку с пулеметной лентой.

Коган мгновенно выпрямился в полный рост и расстрелял длинными очередями автоматный магазин в наступающих гитлеровцев. Он присел за бортом, прикрываясь броней в самый последний момент, когда немцы стали стрелять в него. Быстро поменяв магазин в автомате, Коган буквально скатился через заднюю дверь бронетранспортера, вскочил на ноги и, положив ствол автомата на крыло разбитого грузовика, стал бить короткими очередями вправо, в сторону леса.

Шелестов торопливо менял ленту в пулемете, когда справа одна за другой разорвались гранаты. Враг близко, и Борис уже начал отбиваться гранатами. «Ах, сволочи!» — взревел Шелестов, со скрипом разворачивая на турели ствол заряженного пулемета вправо. Сделал он это вовремя, потому что немцы сразу с двух сторон бросились к позиции Когана, намереваясь схватить его или забросать гранатами. Наверное, решили, что пулемет замолчал навсегда. И Максим начал косить длинными очередями врага, ругаясь на чем свет стоит, проклиная весь их фашистский род и потомков заодно. Потеряв человек восемь убитыми и ранеными, немцы откатились назад.

Коган, когда на него обрушился шквал пуль, присел за колесом грузовика, и тут сверху снова заработал пулемет. Ну, теперь тут порядок, решил Борис и бросился на землю, перекатился под днищем бронетранспортера и, встав на одно колено, прижался к колесу другого грузовика. Пока командир косит врага справа, немцы могут подобраться слева, и теперь придется прикрывать Шелестова со всех сторон. Прижав к плечу металлический приклад «шмайсера», Коган открыл огонь. Он стрелял короткими расчетливыми очередями, как на полигоне во время тренировок. Один солдат, второй третий… стреляя, как по ростовым мишеням, подводя мушку под живот мишени и плавно нажимая на спусковой крючок.

Две пули ударились в кузов машины возле головы Когана, и он тут же упал на землю, откатился в сторону и пополз вперед, туда, где обзор был больше и был бы под контролем левый фланг их обороны. Расстреляв еще два магазина, Борис пошарил по поясу, но оба подсумка, которые он повесил на ремень, были пусты. В вещмешке… Нет, оттуда он взял последние. Там в кузове бронетранспортера есть еще… Вскочив было, Коган тут же опрокинулся на спину под тяжестью тела немецкого солдата, обрушившегося на него. Реакция не подвела оперативника, еще падая, он успел схватиться рукой за рукоятку штык-ножа, выдернуть его из ножен и направить вверх. Немец закричал, всей тяжестью тела насадившись на длинное лезвие. Спихнув с себя противника, Коган мгновенно вскочил, но тут же столкнулся нос к носу с другим солдатом.

Приклад просвистел перед его лицом с такой скоростью, что Коган подумал уже, что ему сейчас разобьют голову. Но немцу не хватило всего каких-то пяти сантиметров, чтобы свалить советского офицера. И когда приклад ушел в сторону, Коган с рычанием поднырнул под руку фашиста и ударил его штык-ножом в живот. Немец с криком обмяк, но шинель ослабила удар и лезвие вошло не так уж глубоко. Коган выдернул свое оружие из раны врага, свалил его своим телом и, перехватив рукоятку штык-ножа, ударил немца дважды поверх воротника шинели в горло. Кровь брызнула ему на куртку, на руку. Рядом кто-то появился, со стуком спрыгнув откуда-то сверху. Коган развернулся в сторону нового противника и еле успел удержать руку — это был улыбающийся Шелестов. Командир дал длинную очередь поверх капота грузовика и снова присел радом с Коганом.

— Ты чем тут занимаешься? Чуть не опоздал! Держи магазины… Отходим назад, а то нас уже в клещи берут.

Оперативники вскочили, и тут же на асфальт между ними упала и покатилась немецкая граната на длинной деревянной ручке, потом вторая отскочила от колеса машины и покатилась к ногам Шелестова. Грохот взрывов гранат ударил по ушам, но Шелестов с Коганом были уже на другой стороне, где их прикрыл корпус машины. Немцы наверняка решили, что гранаты достигли цели и надо эти секунды использовать. Оперативники отбежали к последней машине и залегли в кювете. Теперь все поле, разбитая колонна и кромка леса были перед ними как на ладони.

Шелестов ждал, когда немцев скопится побольше между сгоревшими машинами, когда враг поймет, что убитых русских там нет. И выбрав подходящий момент, он швырнул одну за другой две «лимонки». Одна граната Ф-1 упала, прокатилась и взорвалась под ногами немцев, вторая взорвалась в воздухе, даже не упав на землю, поражая осколками все вокруг. Шелестову даже показалось, что он слышит скрежет, с которым осколки пробивают металл изуродованных грузовиков. Несколько автоматных очередей заставили немцев убраться и спрятаться за машинами.

— Сейчас они там соберутся и пойдут в атаку, — сказал Коган. — Но сначала гранаты кинут. У них гранат больше, чем у нас.

— Отползаем, — кивнул Шелестов, когда они отодвинулись с прежней позиции метров на десять, приказал: — Открываем огонь, а потом ты перекатываешься вправо и начинаешь стрелять. Прикрываешь меня, и я отползаю к тебе. Двигаемся к лесу, а потом прикрываемся там деревьями. Так мы еще продержимся какое-то время, пока есть патроны.

Максим и так удивлялся, что они еще живы, что еще сдерживают и успешно бьют не меньше чем роту немецких солдат. Им еще повезло, что это была не фронтовая рота полного состава, где на каждое отделение приходится ручной пулемет, где роте придается минометный расчет, а то и несколько. Шелестов проверил на поясе в подсумке автоматные магазины. Всего два. И почти полный в автомате. Есть еще одна граната и пистолет с пятью обоймами — сорок выстрелов. Нет, тридцать девять, решил для себя Шелестов. Последнюю пулю себе!

Гранаты полетели через дорогу, как оперативники и ожидали, а потом немцы с торжествующим ревом бросились вперед, стреляя туда, в дымное облако разрывов, где должны были лежать русские. И снова заговорили автоматы, и снова длинные очереди стегнули по врагу, но сбоку, во фланг. Враг снова откатился назад, оставив на дороге несколько тел. Больше они не купятся на такой фокус, решил Шелестов и понял, что не ошибся. Немцы перебежками меняли позиции, медленно сдвигаясь за дорогой вправо, отсекая русским путь к лесу. С другой стороны лес был дальше, метрах в пятистах. Туда под огнем не добежать. Ну, вот и все!

— Вон воронка от авиабомбы, — толкнул командира локтем Коган. — Давай туда!

Это было лучше, чем лежать просто на земле за дорогой и быть открытым со всех сторон. Шелестов быстро переполз и скатился в воронку. Она была не очень глубокая, всего метра полтора, но сейчас и это было приличным укреплением для обороны. По крайней мере она позволяла держать круговую оборону. Шелестов плюнул на ствол немецкого автомата, и слюна зашипела. Да, оружие может не выдержать такой интенсивной стрельбы. Плохо, если заклинит в самый ответственный момент.

Коган сосредоточенно раскладывал перед собой полные магазины, гранату и пистолет. «Какой Боря спокойный, — подумал Шелестов, а потом усмехнулся: — А чего волноваться, когда и так все просто и ясно. Не забудь о нас, Родина!»

Максим прижал к плечу приклад автомата и повел стволом. Немцы поднялись в атаку сразу с двух сторон. Но не в полный рост, а перебежками по двое с флангов, как и положено по Уставу. Пули засвистели над воронкой, стали впиваться в землю рядом, и тогда оперативники открыли ответный огонь, выбивая одного за другим немецких солдат, и тут началась такая стрельба, что оперативники даже переглянулись. К немцам подошло подкрепление?

Но нет. Враги вскакивали, озирались и падали, скошенные автоматными очередями, две гранаты разорвались на дороге, а из леса перебежками стали появляться люди в форме немецких десантников. Не прошло и нескольких минут, как на дороге остались лишь трупы и корчившиеся раненые немецкие солдаты. Рядом упал десантник, скатился в воронку и сдвинул каску на затылок.

— Туманов! Черт… Ты откуда взялся, майор? — Шелестов смотрел на десантника и не верил своим глазам.

— Потом расскажу, а пока сматываемся, а то они очухаются или подмогу кликнут. Что с чемоданами? — Десантник обвел взглядом остатки колонны, за которой они гнались.

— Порядок, мои ребята их вынесли, а мы прикрывали их отход.

— Тогда уходим, уходим! — поторопил майор и первым выполз из воронки.

Песчаная почва хорошо впитывала воду, и по многолетнему ковру из опавшей хвои бежать было легко. Легко было бежать, но тяжело было на душе у обоих. Конечно, важные документы, идет война, но ведь человек, если он настоящий человек, не перестает быть самим собой. А как можно спокойно пережить то, что ты уходишь, а твои друзья остаются умирать. Умирать именно для того, чтобы ты ушел, добрался, спас материалы. Тут никакие доводы не действуют. Ты выполняешь то, что должен выполнить, но душа твоя снова и снова кровоточит, получает новые раны, которые, может быть, никогда и не зарастут, не зарубцуются. А если и останутся рубцы, то каково жить с ними? Вечный долг перед теми, кто умер за тебя.

Сосновский и Буторин бежали, придерживая на груди саквояжи с документами, и прислушивались к стрельбе на дороге. И пока было слышно, как бьет и бьет пулемет, на душе у обоих было немного спокойнее. Значит, ребята живы, сражаются и бьют немцев. Но потом стали слышны разрывы гранат, и это было плохо, это означало, что расстояние до врагов сократилось до дистанции броска гранты. А потом замолчал пулемет! Он и должен был замолчать, потому что боеприпасы не бесконечны, но не слышать этих звуков было страшно. И пока еще стреляли автоматы наравне с винтовочными выстрелами немцев, еще оставалась надежда, что товарищи сумеют спастись.

— Да уйдут они, уйдут, — тихо сказал Буторин, пытаясь отдышаться, прижавшись к стволу сосны. — Что я, Шелестова первый день знаю? А с Борисом мы сколько всего прошли! Из-под Новороссийска тогда на катере чудом выбрались, но выбрались же. Нормально все будет.

Сосновский с благодарностью посмотрел на товарища, хотя понимал, что Виктор сейчас не его успокаивает, а самого себя. И они снова пошли, а потом побежали. Стрельба была уже слышна издалека. Оперативники отмахали не меньше 5–8 километров за это время, когда вдруг там вдалеке почти перестали быть слышны винтовочные выстрелы и заговорили только автоматы. Много автоматов, стали слышны разрывы гранат и снова шквал автоматных очередей. Но оперативники бежали и бежали, понимая, что это может означать — к немцам подошло подкрепление, какое-то подразделение автоматчиков. И эти звуки взрывов гранат могли означать, скорее всего, лишь то, что их товарищи не захотели попадать в руки врага, когда закончились патроны или когда они остались ранеными и беспомощными на поле боя. А потом в лесу установилась тишина. И оттуда издалека больше было не слышно ни звука. Сосновский тихо застонал, чтобы не услышал Буторин, и до боли прикусил губу.

Они не договаривались, просто оба решили, что для пользы дела, для того, чтобы смерть друзей не стала напрасной, не травить душу разговорами, а делать свое дело с холодной головой. Сосновский упал на землю, вытирая перчаткой лицо, и стал осматриваться. Буторин рухнул рядом, снимая с шеи петлю и откладывая в сторону саквояж. Перед ними между холмами на берегу небольшого озера раскинулась деревенька с ухоженными двориками, ровными заборчиками и одинаковыми коричневыми черепичными крышами. Как и в других деревушках, здесь почти не было на улице людей.

— Смотри, там машина у забора стоит, — кивнул в сторону улицы Сосновский. — Вон у третьего дома. И не абы какая, а «хорьх». Лейтенанты на таких не ездят.

— А если лейтенант из богатой семьи, из потомственных генералов и баронов каких-нибудь? — с сомнением ответил Буторин.

— Если из богатой семьи и из потомственных, — нравоучительным тоном ответил Михаил, — то он уже не лейтенант, а как минимум полковник. И не может он в таком случае находиться в полосе наступления советских войск.

— Думаешь, там стоящая птица? — прищурился Буторин. — Резон есть! Мы уже примелькались в форме десантников. Боюсь, информация о русской диверсионной группе в такой форме уже широко распространена.

— Вот и я о том же. Нам же нет смысла рядиться в форму с лейтенантскими погонами. Давай понаблюдаем пару часов, оценим ситуацию, а когда начнет смеркаться, приступим к делу.

Они отдыхали по очереди, лежа на прошлогодней хвое и подложив под голову саквояжи с документацией. В это время другой вел наблюдение за деревней, за передвижением немцев. Наконец, стали опускаться сумерки. Рисковать и оставлять в лесу саквояжи было опасно, поэтому оперативники решили идти вместе со своим грузом. Тем более что в деревне можно было придумать, чем закамуфлировать саквояжи, или вообще переложить содержимое в другую «тару». Желательно непромокаемую.

Две фигуры в десантных касках и непромокаемых куртках вышли из леса, неся в руках большие саквояжи. Света в окнах соседних домов не было, да и сами окна плотно зашторены. Где-то в конце улицы проехала на велосипеде женщина. Чуть позже проскрипела конная повозка с хворостом. Оперативники остановились возле дома. В машине, стоявшей у ворот, никого не было. Не было и часового у входа в дом. Это могло означать, что группа офицеров, а может, всего один или два приехали без солдата-водителя, что один из них был за рулем. Окна дома тоже плотно зашторены, хотя в щель между занавесками все же кое-где пробивался неяркий свет.

— Слушай, — Буторин дернул Сосновского за рукав. — Ты давай осторожнее там. Не по душе мне убивать мирных гражданских. Даже если это и немцы, даже если они нацисты.

— Если не станут в нас стрелять, мы их не тронем, — покачал головой Сосновский. — Тем более хозяева дома могут и не понять, что мы русские. Пусть считают, что мы из гестапо или СД, а эти, кто приехал на машине, — предатели интересов рейха и советские шпионы.

Осмотревшись еще раз по сторонам и убедившись, что улица пустынна и никто не смотрит откровенно в окна, Сосновский кулаком постучал в дверь и потребовал открыть. Буторин подошел к крайнему окну и требовательно постучал в него. В окне появилось лицо пожилого мужчины с большими, чуть закрученными усами в стиле Бисмарка. Взгляд был холодным и недобрым. Буторин, держа на виду автомат, властно махнул рукой в сторону двери.

— Открывай! Живо!..

Грузный мужчина лет шестидесяти с засученными рукавами рубашки выглядел колоритно. Настоящий немецкий бюргер, сильные волосатые руки и большие усы. Он сразу посторонился, пропуская в дом двух десантников и не задавая вопросов. Смотрел угрюмо, не враждебно, но как-то затаенно. Сосновскому это не понравилось.

— Майор Мюллер, — сквозь зубы представился Михаил по-немецки и пошел в дом напролом. Если бы хозяин не посторонился, Сосновский свалил бы его с ног.

Они с Буториным оставили саквояжи в прихожей и вошли в гостиную, где за столом сидели два немецких офицера с эмблемами СД над обшлагом левого рукава кителях, с расстегнутыми воротниками и красными от выпитого коньяка лицами. Погоны у одного были оберштурмбаннфюрера, у другого — штурмбаннфюрера, что соответствовало армейским званиям подполковника и майора. Немецкие офицеры уставились на гостей не столько с недоумением, сколько с негодованием. Как посмели эти двое… Они не видят, кто перед ними? Единственное, что могут эти десантники сделать уместного, это вежливо извиниться, отдать честь и убраться восвояси. Очевидно, сказывалась привычка повелевать, привычка видеть в глазах даже старших офицеров страх при виде эмблемы всемогущей СД. И эти офицеры, как и многие другие функционеры, полагали, что авторитет РСХА всегда был непоколебим, — эта организация родилась и взросла, покрыла себя славой вместе с нацистской партией и ее вождями. И каждый немец должен испытывать благоговейную робость перед этой организацией. Но как они ошиблись, потому что ближе к концу войны, ближе к минутам краха гитлеровской Германии простые немцы, ранее одурманенные пропагандой доктора Геббельса, вдруг стали просыпаться, начали понимать весь ужас созданного на крови миллионов людей мифа об исключительности нации.

Наверное, примерно именно такие мысли промелькнули в головах этих двух расположившихся на отдых офицеров — мысли о величии и страхе перед ними всего смертного. И соответствующей реакции они ожидали и от бесцеремонно ввалившихся десантников. Но реакция была странной, скорее, не было никакой реакции. Один из десантников подошел вплотную к креслам, в которых сидели офицеры, а другой встал за их спинами.

— Ваши документы! — потребовал Сосновский резким неприязненным голосом.

— Что? Что такое? — побагровел оберштурмбаннфюрер, но даже не сделал попытки встать, надеясь, что сейчас этот наглец в форме десантника испарится, испепелится или просто исчезнет.

Но Сосновский не испепелился и не испарился. Наоборот, он вполне реально и осязаемо прижал дуло автомата ко лбу немца и рявкнул еще громче:

— Ваши документы!

Штурмбаннфюрер, видимо, отличался меньшей выдержкой или был более пьян. Он начал было угрожающе подниматься из своего кресла, когда грубым толчком Буторин приставил дуло автомата к его затылку и сквозь зубы процедил по-немецки: «Сидеть!» Немец плюхнулся назад в кресло, а Буторин взглядом указал Сосновскому на хозяина дома, который из-за занавески на двери какое-то время наблюдал за происходящим, а потом исчез в комнате. Михаил отрицательно покачал головой. Пока этот человек не представляет угрозы, он даже не понимает, кто и с кем здесь вступил в конфликт. Если говорить об эмоциональной стороне вопроса, то симпатии хозяина должны бы быть на стороне «десантников», а не офицеров СД. Последние ведут себя в чужом доме как хозяева, пьют и жрут, а простые немцы сейчас испуганы до предела нашествием советских войск. Они не понимают, чего им ждать от русских, после того как немцы напали на Советский Союз и убили там так много местного населения. Нет, не станет этот мужчина с сильными руками и «старонемецкими» усами вылезать в окно и бежать за помощью. Он скорее ничью сторону не примет, просто сбежит и спрячется, чтобы переждать весь этот ужас. А доступа к входной двери у него нет, так что не стоит пока беспокоиться насчет этого человека.

Оберштурмбаннфюрер полез во внутренний карман кителя за документами, бормоча непристойные ругательства и угрозы, Сосновский смотрел на его руки. Они не дрожали, не выдавали страха. Оперативник был готов ко всему, но стрелять ему не хотелось. Оставлять следы убийства в этом доме — значит навести на свой след. Немцев как минимум нужно связать и затолкать в машину, а потом избавиться от них в таком месте, где их не найдут. Да через неделю тут все изменится, и эти два тела никому не будут нужны.

И вдруг немец сделал резкое движение рукой — его пальцы схватили рукоятку «вальтера», торчавшего из кармана брюк. Поспешность подвела, да и алкоголем этот человек был накачан прилично. А может, он был уверен, что это свои же и они испугаются. Сосновский коротко ударил автоматом немца в висок, и тот обмяк в кресле, выронив пистолет, который со стуком упал на пол. Штурмбаннфюрер раскрыл рот, в страхе вдавливаясь в спинку кресла. Наверняка сейчас раздастся душераздирающий крик, зов на помощь. Буторину не оставалось ничего другого, как оглушить немца ударом ребра ладони сзади под ухо. Второй немец безвольно свесился в кресле.

И тут в дверном проеме появился хозяин дома. Старик был бледен, но стоял он прямо и как-то гордо, с достоинством. В его руках не было оружия, а глаза смотрели настороженно и холодно. Буторин невольно повел стволом автомата в сторону немца и двери, которая вела в другую комнату. Кто еще там? Его сосед, друг, жена, внучка?

— Я не знаю, кто вы, и не спрашиваю, — спокойно заговорил немец. — Кто бы вы ни были, знайте, что мне все равно, что здесь произошло. Два моих сына погибли в России. Там, на Восточном фронте. Я воевал с русскими в прошлую войну и знаю, что русских трогать нельзя, нельзя будить в них зверя. Во мне уже нет ненависти, она сгорела. Мне просто все равно, что будет с этой страной, с немцами. У меня осталась больная жена, которой недолго осталось жить, и две внучки, которых я должен сберечь.

— Мы не тронем твоего дома и твоих близких, старик, — сухо ответил Сосновский на превосходном немецком. — Тебе незачем знать, что здесь произошло. Эти двое приехали и уехали. А ты оставайся и живи дальше, береги внучек и жену. Уходи в комнату, а мы скоро уедем.

— Спасибо, — ответил немец, потом помедлил и как-то неловко, неумело поклонился и ушел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Оперативники быстро раздели немцев. Буторин хотел срезать шнур с оконных гардин, но Сосновский покачал головой. Не надо наводить подозрения на хозяина дома, нельзя давать кому-то понять, что эти двое здесь были. Разъяренные эсэсовцы не пощадят ни стариков, ни детей. Они поступили проще — отрезали рукава рубашек офицеров и полосами этой ткани связали им за спиной руки. Переодеваться сейчас и здесь в новые мундиры было опасно. Это можно сделать потом в более безопасном месте. А сейчас главное — побыстрее убраться отсюда.

На улице было темно. Не зажигая в доме свет, Сосновский и Буторин перетащили немцев, находящихся все еще в беспамятстве, в машину. Оберштурмбаннфюрера затолкали в багажник, а второго офицера — на заднее сиденье. Буторин сел рядом с немцем, чтобы не позволить ему в самый неподходящий момент, когда он очухается, поднять шум. Побросав в машину мундиры пленников, Сосновский сел за руль.

— Ну, все, — тихо сказал. — Теперь до леса. Надеюсь, что никакого поста на выезде нет, раз его не было на въезде в деревню.

Не включая фары, Сосновский осторожно выехал из населенного пункта, проехал около километра по шоссе на север, а потом свернул на грунтовую дорогу и буквально на ощупь двинулся к ближайшему лесу. В лесу было очень темно, и пару раз Михаил едва не врезался в дерево. Решив, что они уже на приличное расстояние углубились в чащу, он все же включил фары. Ехать стало легче. Более того, вскоре он рискнул углубиться в лес без дороги, объезжая кустарник и большие деревья. Через час Сосновский решил, что хватит. Тем более что в багажнике уже шевелился и стучал коленями и локтями немец. Второй в кабине тоже пришел в себя, но, ощутив прижатый к горлу нож и выразительный взгляд десантника, он предпочел не поднимать шума и терпеливо ждать своей участи.

Остановив машину на полянке, Сосновский выключил зажигание. Дальше предстояло неприятное, но, помня о своих товарищах, оставшихся прикрывать отход группы с документами, помня сожженные советские города, убитых и замученных женщин и детей, помня о миллионах мирных людей, уничтоженных гитлеровцами, оперативники действовали хладнокровно. Тем более что этого требовала ситуация и успех операции. Они вытащили из машины штурмбаннфюрера. Зажав ему рукой рот, Буторин нанес один точный удар штык-ножом в сердце. Когда тело обмякло, оперативники оттащили его в густой кустарник, наломали лапника и набросали сверху.

Оберштурмбаннфюрер, когда открылась крышка багажника, попытался сбежать. Он каким-то чудом умудрился развязать руки за время дороги. Заорав на весь лес, немец попытался оттолкнуть Сосновского, но Михаил перехватил его сгибом руки за горло и повалил на землю. Немец рычал, вырывался, пытаясь нанести удар. Хрустнули шейные позвонки, и Сосновский отпустил бездыханное тело. Со злостью сплюнув, Буторин взял мертвого немца за вторую руку, и они вместе с Михаилом оттащили его в кустарник, где замаскировали еловыми ветками. Теперь наступило время и самим сменить маскировку. Возможно, мундиры немцев будут чуть не по росту, но сейчас большой роли это не играло. Сосновскому мундир штурмбаннфюрера был ближе по размеру, хотя и чуть коротковат, но в шинели это было не так заметно. Буторину пришлось напялить на себя мундир оберштурмбаннфюрера, который ему был чуть великоват и сидел на нем мешковато. Но Сосновский посоветовал Виктору делать надменное и самодовольное лицо, и тогда впечатление от мешковато сидевшей на нем формы будет несколько сглаживаться. Свою форму десантников они оставили здесь же в лесу, тоже забросав ветками.

Предрассветная мгла затянула мир свинцовой пеленой. «Хорьх», стоявший под соснами, был покрыт утренней влагой и осыпан опадавшими иголками хвои. Сейчас он был похож не на дорогой автомобиль, который соответствовал статусу старших офицеров СД. Он был больше похож на усталого призрака, который притаился на краю старой лесной дороги, заросшей покореженными снарядами соснами. Сосновский и Буторин сидели в машине, пытаясь дремать в преддверии рассвета, когда можно будет снова тронуться в путь. Михаил то погружался в дремоту, то снова приоткрывал глаза, прислушиваясь к звукам леса. Буторин часто ворочался на сиденье. Чужой мундир его тяготил. Но это была чужая, ненавистная ему одежда.

Виктор прислонился лбом к холодному стеклу. Его лицо, небритое и осунувшееся за эти бесконечные сутки, казалось ему самому крайне истощенным. Хотя это было субъективное мнение. Но все же под веками будто насыпали раскаленного песка, каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Но глубже физической усталости была иная — душевная. Гнетущее чувство постоянной игры, необходимость каждую секунду носить на лице холодную, надменную маску сначала немецкого десантника, а теперь сотрудника СД, эта постоянная готовность в любую секунду выхватить «вальтер» и убивать тех, кого ненавидишь всей душой. Сколько уже было таких операций, когда приходилось играть роли, сражаться на тайном фронте в тылу врага. Все это выедало изнутри. Буторин смотрел на мирно спящего рядом на сиденье Сосновского и видел в его лице отражение собственной усталости. Огромная ответственность перед Родиной, перед товарищами, оставшимися там на дороге прикрывать их отход с важными документами. Они были как две струны, натянутые до предела, готовые лопнуть от любого прикосновения.

Это всегда происходило неожиданно, даже если ты пытаешься уловить, застать этот момент. Просто внезапно, где-то за спиной у леса, на самом краю горизонта небо дрогнуло. Свинцовый тон смягчился, стал перламутрово-серым. Потом едва уловимо тронулся синевой. Буторин невольно замер, наблюдая за этим таинством. Война не могла отменить рассвет.

Первая птица, одна-единственная, коротко свистнула за стеклом. За ней другая. И вот уже весь лес, еще невидимый в предутренних сумерках, начал оживать тихим несмолкающим щебетом. Он был таким же, как в родной русской роще, таким же древним и равнодушным к человеческому безумию. Виктор толкнул Сосновского в плечо. Михаил вздрогнул, рука молниеносно рванулась к кобуре, глаза метнулись в поисках угрозы — рефлекс, отточенный до автоматизма.

— Смотри, — тихо сказал Буторин.

Сосновский повернулся к окну, и они оба замолчали, наблюдая. Небо на востоке загорелось. Из-за зубчатой стены дальнего леса поднялась тонкая полоса огня — алая, переходящая в оранжевую, потом в золотую. Длинные косые лучи пронзили лес, высветили стволы вековых сосен, от которых потянулись длинные искаженные тени. Они легли на опушку, на видневшуюся вдали разбитую дорогу, на ржавые остовы разбомбленной техники, на воронки, заполненные талой водой, и вдруг сделали этот апокалиптический пейзаж нестерпимо красивым и каким-то горьким. Виктору хотелось сказать, что в этом свете надетые на них немецкие мундиры кажутся ему особенно чужими, пошлыми и грязными. Золото рассвета облагораживало все, кроме этих мундиров и черных нашивок «SD». Они были пятном на новом дне.

— Красиво, — сипло выдохнул Михаил, и в его голосе была не детская радость, а тяжелая тоска взрослого человека по чему-то настоящему, что осталось там, далеко, за линией фронта, в мире, где не нужно притворяться.

— Скоро конец, — так же тихо ответил Иван.

Он говорил не об окончании их операции, а о войне. О том, во что они оба свято верили. Этот рассвет был им подтверждением. Фашизм отступал вместе с тьмой.

Михаил завел мотор. Звук автомобильного мотора порвал утреннюю идиллию, спугнув стайку птиц. Суровое, надменное выражение снова появилось на лице Сосновского. Он был опять штурмбаннфюрером СД, циничным и целеустремленным.

Он вывел машину на лесную дорогу, а потом свернул с опушки в сторону шоссе, уходящего к морю, туда, где их заберет советский бронекатер. Они ехали навстречу рассвету. На встречу с домом. И каждый километр, пройденный под этим чистым, ясным утренним небом, приближал их к тому моменту, когда они смогут сбросить с себя эту ненавистную кожу и снова стать самими собой. Оставалось только доехать. И, как оказалось, сделать это было очень и очень трудно. На въезде в городок они вдруг увидели наскоро оборудованный контрольно-пропускной пункт. Шоссе было блокировано кучей сваленного с машины щебня, а объезд по обочине перекрывал шлагбаум, наскоро сделанный из двух вкопанных стоймя бревен и перекладины. Место было открытое, и разворачиваться было уже поздно. Если все так серьезно, то могут послать и погоню, а на документы убитых офицеров СД надежды не было никакой. Сосновский и Буторин слишком отличались внешне от тех немцев, у которых позаимствовали документы и обмундирование.

— Придется рисковать и ехать, — процедил сквозь зубы Сосновский. — Мы тут со всех сторон открыты. Какого черта кому-то понадобилось ставить эти шлагбаумы? Раньше мы такого здесь не видели.

— Городок небольшой, — заметил Буторин, — больше на деревушку смахивает, и не похоже, что там может стоять какой-то гарнизон. Ладно, выхода все равно нет. Будем давить на психику.

Сосновский вел машину, стараясь держать одинаковую скорость. Их стремительно обгонял закамуфлированный и заляпанный грязью «опель». Было видно, как при приближении «опеля» шлагбаум подняли и пропустили машину. «Опель» проехал несколько метров и остановился, не выезжая на шоссе. Со стороны городка к посту спустился грузовик. К нему подошел человек с винтовкой на ремне. Он поговорил с водителем или тот ему показал документы, и снова поднялся шлагбаум, и грузовик проехал. Все, через двести метров пост. Буторин сунул руку за пазуху и поправил там пистолет. И только у самого поста оперативники поняли, что службу тут несли не солдаты вермахта, а мальчишки 15–17 лет, видимо, из местной организации гитлерюгенда.

Шлагбаум опустился снова, и Сосновскому пришлось притормозить. Он подъезжал, все сбавляя и сбавляя скорость, а парень в черном мятом мундире стоял и смотрел на машину, не шевелясь, не делая попыток поднять чертов шлагбаум. Михаил чуть слышно выругался по-русски и остановил машину. Открыв дверь и не вылезая из кабины, он гаркнул так, что Буторин рядом с ним на пассажирском сиденье втянул голову в плечи:

— Солдат, ко мне! Бегом!

Парень оглянулся по сторонам, но поддержки еще двух таких же несмышленышей не нашел. Его товарищи отвернулись, а один выжидающе уставился в сторону «опеля». Часовой у шлагбаума помялся и пошел к Сосновскому, но тот во второй раз прикрикнул на него, и парень уже посеменил, придерживая за ремень винтовку на плече. Остановившись возле машины, он уставился на Сосновского, потом чуть присел и посмотрел на второго офицера на пассажирском сиденье. Лицо вояки побледнело.

— Как ты смеешь задерживать офицеров СД? — потребовал ответа Михаил, сверля несчастного паренька взглядом. — Это что, глупость или предательство? Кто здесь у вас старший? Бегом его ко мне или я прикажу вас всех расстрелять!

— Да, господин офицер, — пролепетал паренек и побежал к своим товарищам. Увы, попыток со страху поднять шлагбаум не последовало.

— Хреново, — прошептал Буторин. — Они не станут стрелять, если я сейчас вылезу и самолично подниму шлагбаум. Испугаются моих погон.

— А если не испугаются? — возразил Сосновский. — Ты обратил внимание, что этот сопляк с ружьем назвал меня не по званию, а господин офицер. Он не разбирается в званиях, как и все они, я полагаю.

А мальчик подбежал к «опелю» и стал что-то с жаром объяснять, наклонившись низко к окну. Он часто тыкал рукой в сторону машины с двумя офицерами. Из «опеля» никто не спешил выходить, и это тоже было скверным знаком. Буторин медленно поднял с пола автомат и положил его себе на колени. Сосновский предостерегающе поднял руку: мол, не горячись, пока еще все нормально.

Дверь «опеля» все же открылась, и оттуда с трудом выбрался мужчина в немецком офицерском полевом обмундировании. Сначала оперативники подумали, что он пьян, но потом все стало понятно. У этого человека почти не сгибалась нога. Он шел к шлагбауму, довольно ловко опираясь на палку. Видимо, ему труднее давались попытки сесть в машину и выбраться из нее. Когда он подошел к самому шлагбауму, стал виден шрам, который пересекал его лицо сбоку от брови, через щеку до самой шеи, и погоны обер-лейтенанта. Вид у этого человека был суровым, упрямым. Не исключено, что этот тип кроме ранения имел еще и контузию и теперь был не совсем адекватен. И все же нужно было преодолеть это препятствие без стрельбы, без боя.

— Господа, я прошу вас предъявить документы, — хриплым голосом потребовал офицер. — Это въезд в город, фронт близко, и мы не имеем права отказываться от бдительности.

— Кто приказал установить этот кордон на дороге? — зловещим голосом осведомился Сосновский.

— Никто не приказывал! — взмахнул рукой, как на митинге, обер-лейтенант. — Мне не нужны приказы, когда нужно защищать рейх! Это мой город и с этими юными солдатами мы здесь на страже и здесь умрем!

— Молчать! — взорвался Сосновский, входя в роль большого начальника. — Я прикажу вас расстрелять! Вы мешаете проезду офицеров СД! Вы самовольно перекрыли рокадную магистраль, а здесь через час должна пройти колонна с солдатами, танковый батальон и два артиллерийских дивизиона. Вы понимаете, что наносите вред войсковой операции своими действиями? Быстро освободить дорогу! Послать в город солдат, найти лопаты и лопатами перекидать щебень с дороги в кювет. И чтобы через час ни камешка на дороге или вы будете расстреляны вместе с этими мальчишками!

Сосновский кричал, срываясь на визг, он наполовину высунулся из кабины, в бешенстве стучал по дверке кулаком и, брызгая слюной, кричал так, чтобы слышали и мальчики из гитлерюгенда. Слышали и пугались последствий. Обер-лейтенант постепенно вытянулся в струнку, он прижимал к боку свою палку, как винтовку часовой прижимает к ноге. Подошедшие по приказу Сосновского мальчишки тоже со страхом вытянулись, услышав про колонну. Итогом был взмах руки Сосновского, и по этому взмаху мальчишки послушно подняли шлагбаум, пропуская машину. Буторин посмотрел в зеркало заднего вида, когда Михаил вывел машину на шоссе, и увидел, что шлагбаум так и не опустили, а обер-лейтенант что-то говорил своим подчиненным.

— Слушай, Михаил, тебе в кино надо сниматься, — заметил Буторин. — Ты так колоритно выглядел, был так убедителен, что мне самому хотелось выскочить из машины и вытянуться перед тобой по стойке «смирно».

— Ну и выскочил бы, — равнодушно пожал плечами Михаил. — Кто тебе мешал?

Машина неслась по пустынному городку почти в полной тишине, когда впереди, где-то за лесом, вдруг стали слышны взрывы. И среди этого гула отчетливо были слышны звуки авиационных моторов. Неужели наша авиация бомбит что-то? Но в небе было чисто, а ведь должна же быть видна эскадрилья бомбардировщиков. Но вскоре все разъяснилось, когда в небе над лесом пронеслась пара советских штурмовиков со звездами на крыльях. Знали бы летчики, как рады были их видеть два советских офицера, сидевших в немецкой машине и переодетых в немецкую форму, как им хотелось выскочить и помахать им рукой.

Столбы черного дыма стали подниматься над лесом все выше и выше. И сквозь черный дым то и дело пробивались языки кровавого пламени. Так горит бензин и техника, объятая пламенем. Подтверждение этому выводу последовало незамедлительно, один за другим в небо взметнулись два огненных сполоха. И тут же по ушам ударили два взрыва. Наверняка рвались цистерны бензовозов. Сразу вставал вопрос: ехать в этом направлении или нет? Там сейчас солдаты, там сейчас начальство. Стоит ли рисковать или лучше объехать этот район какими-то второстепенными дорогами? А вот это уже будет подозрительно. Нет, ехать напрямик, причем с самым важным видом, еще и раздавая приказы и угрожая жестоким наказанием.

Через несколько минут открылось шоссе, на котором полыхали огнем несколько машин. Среди них и бензовозы, и грузовики, и легковые автомобили. Судя по тому, что ничего больше не взрывалось, перевозили в этой колонне не боеприпасы вместе с топливом. Скорее всего, это какое-то интендантское подразделение переправляло свое имущество, а заодно и запасы ГСМ. Несколько тел лежали на обочине в нескольких десятках метрах от пожарища. Судя по запаху, немало погибло и в огне. Сосновский повернул руль, чтобы съехать на грунтовую дорогу и объехать место трагедии, когда к нему кинулся наперерез немец в полевой армейской форме с погонами обер-вахмистра полицейского стрелкового полка.

— Остановитесь, прошу вас! — закричал немец, и когда Сосновский остановил машину и опустил стекло, немец отдал честь, заглянул в кабину и попросил, обращаясь к Буторину, у которого были погоны старшего по званию: — Прошу прощения, оберштурмбаннфюрер, у нас тут видите, что происходит! Русская авиация не дает покоя на дорогах. Вы не могли бы захватить с собой до города оберста Шрайбера. Его машина сгорела, водитель погиб. Всего лишь до дома коменданта.

— Разумеется, — с готовностью отозвался Сосновский, и, когда немец отошел к группе военных, он тихо сказал Буторину: — Говори по-немецки пореже и сдавленным голосом, сквозь кашель. Изображай, что у тебя проблемы с горлом и ты вообще болен. Так ты скроешь свой акцент и не очень хорошее знание языка.

Буторин только покачал головой, но возражать не стал. Михаил был прав, и ситуацией стоило воспользоваться. Вместе с этим полковником они могли какое-то расстояние проехать без опаски, да и побывать в доме коменданта — это способ получить какие-то сведения об обстановке в районе. Оперативникам ведь предстоит проскочить на машине или иным способом к побережью, а с каждым днем это сделать будет все сложнее и сложнее. То-то им пришлось уже столкнуться с фельджандармерией. А это значит, что район патрулируется, считается прифронтовой зоной. Сосновский и Буторин из чувства вежливости оба вышли из машины поприветствовать немца. Хотя они и служили в разных ведомствах, но все имели звания старших офицеров, а это накладывало некоторые обязательства в поведении, как утверждал Сосновский, который хорошо знал Германию, поскольку проработал там несколько лет еще до войны.

Оберст Шрайбер был сухощав, и ему было уже явно за пятьдесят. Прихрамывая и опираясь на плечо того же самого оберфельдфебеля, он дошел до машины, обменявшись с офицерами СД армейским приветствием — вскинув руку к козырьку форменной фуражки.

— Благодарю вас, господа, — без улыбки сказал оберст и кивнул в сторону сгоревшего легкового автомобиля.

— Не стоит благодарности, — ответил Сосновский. — Это наш долг. Позвольте представиться: штурмбаннфюрер Эрхард Хаас. А мой спутник оберштурмбаннфюрер Вертер Кухлер, к сожалению, собеседник скверный после контузии.

Буторин просипел приветствие, отдал честь и тоже протянул следом за Сосновским руку для пожатия немецкому полковнику. Михаил деликатно открыл заднюю дверь и помог немцу забраться на сиденье. Затем уселся на место водителя и тронул машину с места.

— К сожалению, война пришла в наш дом. Я буду признателен вам и надеюсь, что надолго не оторву вас от ваших важных дел, если вы поможете мне добраться до коменданта города. Увы, у меня теперь нет с собой даже запасного носового платка. Все вещи были утрачены вместе с погибшим моим верным Гансом. Он служил у меня водителем последние два года.

— Сожалеем, — прохрипел Буторин и развел руками.

— Война есть война, — кивнул Сосновский. — Это единственное занятие, достойное мужчин, но увы…

— Да, да, да, — откинувшись на спинку сиденья, поддакнул оберст. — Чертово колено. Оно и так у меня плохо работает после ранения, а тут я снова его разбередил. Надеюсь, Магда все еще занимается сбором трав и созданием мазей.

— Магда? — чтобы сделать вид, что он через силу, но поддерживает разговор, спросил Буторин.

— Да, это жена коменданта Клауса Шегерта. Милейшая женщина, прекрасно поет и содержит свою аптеку, большую. Часть снадобий и натираний созданы ею самой. Милейшая семья. Я познакомлю вас с Клаусом и Магдой, господа. Надеюсь, вы не откажетесь задержаться в их доме на правах моих друзей и спасителей?

Буторин во второй раз сжал ладонями голову и тихо застонал, оберст с пониманием посмотрел на него, а потом взял предложенную ему Сосновским сигарету. Через полчаса они остановились возле небольшого симпатичного особняка из красного кирпича и не менее симпатичного, но только несколько запущенного садика. Вежливый Сосновский, выключив двигатель, помог оберсту выбраться из машины, когда к калитке подошел старик с седыми усами и бакенбардами. Он оказался слугой, который, к счастью, знал оберста Шрайбера в лицо.

Комендант с такими же погонами оберста сразу стал приглашать господ офицеров пообедать в его доме, так он может отблагодарить их. Тем более что оберштурмбаннфюрер страдает и ему нужна помощь. Рисковать и оставлять саквояжи в машине было опасно, и когда господ офицеров пригласили в дом, Сосновскому и Буторину пришлось доставать их из багажника и брать с собой. Жены коменданта не оказалось дома, она в какой-то городской организации немецких женщин участвовала в собрании. Сосновский под предлогом плохого самочувствия попросил положить Буторина на диван и дать ему возможность полежать, прежде чем они снова двинутся в путь.

За столом разговор только и шел о том, что русских надо сдержать, что, по каким-то там сведениям, слухам и мнению знающего человека в Берлине, готовится какое-то страшное оружие возмездия, которое уничтожит орды большевиков и продажных западных политиков поставит на место и заставит склонить голову перед величайшей нацией на земле. Сосновский охотно поддерживал этот разговор, соглашался, будто эти важные и спасительные слухи доходили и до него тоже. Но больше всего Михаилу хотелось выяснить, а куда же ехал оберст Шрайбер. Очень было бы кстати подбросить информацию, что они тоже с Буториным едут туда. Немецкий оберст с настоящими документами, да еще и очень благодарный двум офицерам СД, которые решили ему бескорыстно помочь, был бы как нельзя кстати.

Эта мысль не давала Сосновскому покоя, потому что из разговоров он понял, что там на побережье, особенно в районе Пенемюнде, Вольгаста и Грайсфальда, очень плотное патрулирование подразделений фельджандармерии пехотных частей, частей СС и кригсмарине[3]. Пожалуй, без документов им к побережью не пробиться. А те документы, что они забрали у убитых офицеров, не годились, слишком не похожи были Сосновский и Буторин на тех людей, что были на фотографиях.

Пора было заканчивать гостить, и Сосновский поднялся, деликатно приложив к губам салфетку. Он поблагодарил за гостеприимство господина коменданта и осведомился у Шрайбера, куда следует господин оберст. И не подвезти ли его, если им окажется по пути. Но увы, это было бы слишком большим, почти невероятным везением. Господин оберст заявил, что останется у своего старого друга, а утром за ним прибудут из его части.

Покинув гостеприимный городок, Сосновский бросил взгляд в зеркало заднего вида, потом вдаль и решительно свернул к лесу. Проехав несколько сот метров по лесной дороге, он остановил машину и достал карту. Буторин вопросительно посмотрел на него.

— Ты, конечно, понял не весь наш разговор за столом, — задумчиво сказал Михаил. — Но открыто к побережью нам без документов не проехать.

— Если осторожно да на мягких лапах, как говорят разведчики. — Буторин пожал плечами. — Вообще-то, любые патрули, любой кордон всегда можно обойти.

— А что нам еще остается делать? — усмехнулся Сосновский. — Давай кумекать. На шоссе нам пока возвращаться не следует. Значит, надо второстепенными дорогами, грунтовыми и лесными. Но и это делать придется осторожно. Если район блокируют, то делают это основательно. Группами мотоциклистов перекрывают дороги и в лесах. Как ни неприятно об этом думать, но машину скоро придется бросить и идти пешком. Пешком можно незаметно пробраться в любой район, вот только скорость передвижения резко падает.

Сосновский вел машину, выбирая дороги, которые не казались накатанными большим количеством проехавших тут машин. Но и надеяться, что такие дороги не будут перекрыты патрулями, тоже не стоило. Буторин рассматривал карту и размышлял, пока Сосновский вел машину. Постепенно он пришел к выводу, что стоит попробовать двигаться к Щецинскому заливу, потому что там больше лесных участков. Там даже пешком и напрямик проще будет передвигаться, чем на машине и по дорогам под постоянной угрозой разоблачения.

— Надо уходить на восток южнее Анклама. Там и машину где-нибудь в лесу бросим. Смотри, вот здесь лесной массив Анклам на карте. Может, туда?

Полуразрушенная вилла мелькнула в просвете между деревьями, и Буторин сразу схватил Сосновского за локоть, прося сбавить скорость. Михаил, чуть свернув, поехал правее, и они снова увидели это строение. Апрельский воздух был пропитан запахом гнилой листвы, талого снега и дымом далеких сожженных домов и машин. Сосновский и Буторин некоторое время стояли в зарослях, разглядывая эту виллу, потом Виктор двинулся вперед один. Бесшумно, как тень, он двигался по кромке старого букового леса. Карта была чиста, никакого строения здесь не обозначено. Да и вообще этот глухой уголок Северной Германии казался вымершим. Странная вилла. Она возникла среди леса внезапно, будто мираж, порожденный туманом и усталостью. Не дом, а призрак былого величия, тяжело и недвижно застывший на опушке. Стиль виллы угадывался с трудом — некогда это должна была быть помпезная смесь неоготики и югенд-стиля, но теперь все было в запустении.

Главное здание стояло с огромной, на два этажа зияющей дырой, где когда-то был эркер. Обнажившиеся комнаты, казалось, висели в воздухе, как кукольные домики, разрезанные рукой великана. Обрывки обоев с блеклым цветочным узором трепетали на ветру, словно пытаясь рассказать историю тех, кто когда-то здесь спал и смеялся. Кирпичи и штукатурка осыпались и уходили в мягкую, пропитанную влагой землю, образуя у подножия скорбные курганы.

Черепица с крыши сползла каскадом, обнажив стропила, черные и острые, как ребра огромного мертвого зверя. Высокая кирпичная труба, испещренная трещинами, все еще тянулась к небу — серому, низкому, ко всему безразличному. Один из фронтонов просел набок, и казалось, что вилла вот-вот тяжело вздохнет и рухнет окончательно, не в силах более нести бремя своего упадка.

Окна были слепы. Большинство стекол выбито взрывной волной или временем. В тех же, что уцелели, стекла были покрыты густой пылью и паутиной, отчего они смотрели на непрошеных гостей мутными, будто страдающего катарактой старика глазами. В одном из окон на втором этаже еще висела тюлевая занавеска, грязная и серая. Она медленно колыхалась, выбиваясь из разбитой рамы, — единственное движение в этой окаменевшей смерти.

Террасу, оплетенную скелетами дикого винограда, почти скрыли заросли одичавшего шиповника и бузины. Каменная балюстрада была разворочена упавшим деревом. А у входа, под сломанной аркой, зияла пустота распахнутой настежь дубовой двери. Внутри была лишь тьма, пахнущая сыростью, плесенью и еще чем-то — сладковатым и тошнотворным, будто тлеющей штукатуркой вперемешку с запахом запустения.

Буторин удивился, осознав, что тишина стояла гнетущая, неестественная. Ведь только что они с Сосновским в зарослях неподалеку слышали и ощущали живое движение леса, его дыхание, голоса. И вот через каких-то сто метров полная тишина. Не слышно было ни птиц, ни ветра в лесу. Казалось, сама природа затаила дыхание перед этим памятником краху. От виллы веяло не просто заброшенностью, а глубокой, окончательной смертью целого мира — мира роскоши, высокомерия и покоя, который был уничтожен и растоптан войной.

Буторин, сжимая рукоять немецкого автомата, молча сглотнул комок в горле. Это была не точка на карте. Это был символ. Призрак Третьего рейха, который они гнали до самого его логова. Он был уже не страшен. Он был просто мертв и бесконечно далек от той жизни, за которую они воевали. «Ничего живого», — только и прошептал он, отводя глаза от застывшей агонии камня.

— Ну, что там? — спросил Сосновский, когда Виктор вернулся к машине.

— Думаю, что дом разрушался несколько лет. А до этого много лет за зданием никто не ухаживал. Ни за зданием, ни за территорией. Кустарник разросся, лужайки заросли сорной травой и подростом, а внутри похозяйничали, я думаю, мародеры и белки. Там никто не живет. Там невозможно жить. И, судя по траве, здесь никто не бывает. Нет тропинок.

— Ну и отлично, — кивнул Михаил. — Загоним поглубже в эти развалины машину, а дальше пешком к побережью. Здесь ее много лет никто не найдет.

— Тихо! — Буторин схватил друга за плечо. — Слышишь?

Сначала чуть слышно, потом все громче по лесу разносился треск мотоциклетных двигателей. Лесная дорога проходила в стороне, метрах в двухстах, и вполне можно было ожидать, что группа мотоциклистов проедет мимо. Но звуки не удалялись, они приближались. Несколько мотоциклов… Кажется, они остановились, а потом снова тронулись с места, и звуки моторов стали приближаться. Сосновский и Буторин присели за кустарником, держа автоматы на изготовку. Машину со стороны виллы видно не было. И дорога к вилле заросла несколько лет назад. И значит, мотоциклисты ехали к дому напрямик. И они знали об этом доме.

— Фельджандармерия, — констатировал Сосновский, когда к дому подъехали пять мотоциклов.

Пять мотоциклов с колясками, на каждом по два автоматчика. На двух мотоциклах установлены ручные пулеметы. Все солдаты в кожаных плащах — подразделение фельджандармерии какой-то эсэсовской части. Один из мотоциклистов, видимо командир, подошел к дому, сверился с картой и громко заявил, что это именно тот самый дом. Двое немцев остались возле мотоциклов, а остальные рассыпались и стали обходить дом снаружи. Двое проникли внутрь через пролом.

— Хорошо, что мы не успели загнать туда машину, — прошептал Буторин. — Какого черта им здесь нужно?

— Наверное, кто-то помнил про этот дом, вот и послали автоматчиков его проверить. Скоро здесь могут начаться бои, а может, они боятся, что здесь могут прятаться корректировщики огня, наводчики авиации.

— В таком глухом лесу хрен чего наведешь, — возразил Буторин. — Нет, тут что-то другое. Не исключено, что ищут и нас с тобой, и наши саквояжи.

— Не исключено, — согласился Михаил. — Значит, вовремя мы с тобой решили избавиться от машины. Примелькалась она, слишком заметная модель. Нам бы чего-нибудь попроще.

— Попроще только наши ноги, — хмыкнул Буторин.

На поляну перед виллой стали возвращаться автоматчики. Некоторые отряхивали полы плащей, руки, один старательно очищал подошву сапога о траву. Наконец появился и командир.

— Никого тут нет, — доложил один из автоматчиков.

— Тут вообще много лет уже никого не было, — вставил другой. — Ни следов, вообще ничего.

— Ладно, поехали, — решительно сказал командир, и двигатели снова затарахтели. Когда звуки моторов затихли вдали, Сосновский завел мотор машины, а Буторин пошел вперед, показывая, куда загонять машину. За домом между двумя разрушенными каменными низкими ограждениями находился гараж. Точнее, три стены с частично проваленной внутрь крышей, большой проем без ворот. Машина вполне могла поместиться в гараже, и остатки крыши почти не мешали этому. Сосновский прибавил газу и с разгона загнал машину, врезавшись капотом в груду мусора.

— Порядок, — заявил Буторин, подходя к воротам. — Трава дня за два поднимется, тем более если пройдут дожди.

И тут послышались шаги, хруст разбитой штукатурки под ногами и старческий голос, вполне еще сильный и даже властный.

— Как вы посмели не отозваться на мой зов?

На куче обсыпавшейся штукатурки и битого кирпича появился старик с длинной седой бородой, без шапки, одетый в ободранную женскую меховую шубу, которая ему была сильно мала. На ногах у старика были какие-то меховые галоши и короткие теплые сапоги. Он сжимал в руке черенок от лопаты и гневно стучал им по груде кирпича, покрикивая на незнакомцев. Хотя, кажется, он принимал их за кого-то. Сосновский и Буторин отошли от гаража и остановились, глядя на старика.

— Откуда он взялся, я же там все обошел, — проворчал Буторин. — И немцы заходили в дом, весь его обошли.

— Как вы смеете! — продолжал возмущаться хриплым, каким-то надтреснутым голосом старик, осторожно спускаясь с кучи. — Сам рейхсфюрер Гиммлер поручил мне эту работу. А вам приказано меня охранять! Почему я должен вас звать, искать вас. Я немедленно доложу в Берлин о том, как вы недобросовестно выполняете свои обязанности. Я член НСДАП с тридцать пятого года, меня принимают в Берлине…

Старик явно начал заговариваться, речь его стала какой-то бессвязной, и он стал уже возмущаться ценами в магазине, говорить о том, что не всех евреев отправили в лагеря, и еще о том, что кто-то торгует и обманывает немцев. Наконец он спустился с кучи и подошел к оперативникам. Сосновский сделал Буторину знак не вмешиваться и приблизился к сумасшедшему старику, вежливо отдав ему честь и беря его под руку.

— Всё в порядке, профессор, — решил импровизировать Михаил. — Мы сделали обход территории, всё в полном порядке и под нашей надежной охраной. Звонил рейхсфюрер, передавал вам привет и пожелал отличного здоровья.

— В самом деле. — Старик важно и уже как-то снисходительно вскинул одну бровь. — Впрочем, он звонит почти каждый день и справляется о том, как продвигается работа.

— В Берлине вашей работой очень довольны, профессор, — снова заговорил Сосновский, поняв, что угадал с обращением «профессор». — Но вам пора отдыхать. Вы просто обязаны беречь себя и соблюдать режим дня. Вы надежда и опора рейха, профессор, прошу вас щадить себя и вовремя отдыхать. Пойдемте, мы проводим вас.

Сосновский, проявляя вежливость, поддерживал старика под локоть, позволяя идти туда, куда тот считал нужным. Совершенно было непонятно, где этот сумасшедший профессор скрывается, что его даже на нашли эсэсовцы. Чем он тут питался, где жил? Одет профессор был, конечно, черт знает как и выглядел худым, но не изможденным. Пришлось обойти весь дом, и с задней его части, выходящей к основательно заросшему растительностью заднему двору, оперативники увидели среди груд кирпича, старых подгнивших досок и сорванного ветром кровельного железа несколько ступенек, ведущих куда-то вниз. Совершенно очевидно, что это был какой-то вход в подвал, но полностью заваленный разрушенным строительным материалом. Однако оперативники ошибались. Лист железа только прикрывал вход, создавал видимость того, что вход в подвал завален. Старик уверенно приподнял край листа и, нагнувшись, на корточках подлез под него, и там скрипнула дверная петля.

Оперативники последовали за профессором. Оказалось, что дверь в подвал открывалась внутрь, а не наружу. Это спасало профессора или просто давало ему возможность тут существовать. Сделай строители в свое время дверь открывающейся наружу, сейчас она была бы основательно заблокирована. Подвал был обширным, заваленным всяким бытовым хламом, но свет сюда проникал через застекленное и пыльное окно под потолком. У стены в дальнем углу располагалась лежанка с кучей одеял, подушек, а вот в самом светлом месте стояли стол и кресло. На столе какие-то бумаги, чертежи, настольная лампа, не подключенная к электричеству.

Буторин обследовал это жилище, больше похожее на нору отшельника, потрогал большой таз, стоявший на стуле у стены. В него откуда-то сверху капала талая или дождевая вода. Сосновский подошел к столу и стал рассматривать чертежи.

— Ага, вы тоже заинтересовались! — обрадовался профессор. — Конечно, это же просто гениально: подъемная сила реактивных двигателей распределяется подвижными соплами. Это позволяет совершать вертикальные взлет и посадку, а горизонтальное расположение сопел толкает аппарат в горизонтальном направлении и позволяет управлять рулями. Гениально!

Сосновский кивал, улыбался, а сам смотрел на рисованные изображения странных летательных, как он теперь понял, аппаратов. Один был похож на перевернутую суповую тарелку, другой — на перевернутый головной убор цилиндр. Похоже, что этот старик когда-то был большим ученым или просто ученым, который работал в серьезном германском научном заведении. Хотя неспециалисту трудно понять, насколько интересны и важны эти чертежи и разработки. Но вот что показалось Михаилу — старик вдруг стал говорить вполне осмысленно и взгляд его стал каким-то разумным, осознанным. Неужели, когда профессор говорит о науке, в его голове все проясняется? Или это просто показалось? Но старик, кажется, и правда перестал воспринимать двоих гостей как свою охрану.

— Вы знаете, мои изобретения могут повернуть эту войну вспять, — вполне серьезно заговорил профессор, расположившись в кресле.

Сейчас он выглядел почти нормальным человеком, если можно считать нормальностью желание придумать оружие как можно страшнее и мощнее, чтобы убивать другие народы, считая себя и свою нацию высшей и самой достойной на планете. Буторин слушал профессора и даже сделал знак Сосновскому, что стоит уходить, но Михаил со странным выражением лица отрицательно качнул головой. А профессор продолжал говорить о своем изобретении, дальности полета, о подъемной силе, о способности нести вооружение. Сосновский ахал, восторженно закатывал глаза и рассыпался в похвалах. Профессору надоело просто говорить, и он открыл люк в полу, откуда пахнуло холодом. Там под железной дверью лежали банки консервов, упаковки круп, макаронных изделий. Виднелись горлышки бутылок с винами, американским виски и шнапсом. Запасы у профессора откуда-то были довольно хорошие. То ли это все сохранилось с тех времен, когда на вилле жили люди, то ли все это принесено откуда-то самим профессором или кем-то из его помощников, кто сбежал отсюда, подальше от войны, от наступающей Красной Армии.

— Это хорошее прикрытие, Витя, — тихо произнес Сосновский, пока профессор доставал закуску и выпивку. — Смотри, что написано на чертежах, — профессор Матиас Дохман. Я что-то слышал о нем еще до войны. Он, конечно, съехал с катушек, но как сопровождающие его офицеры СД мы можем рассчитывать на помощь местных властей и командования. Я хочу использовать его в течение одного-двух дней. Хуже не будет.

— Профессор! — позвал Сосновский. — Герр Дохман! Нам пора в дорогу. Гиммлер хочет вас представить фюреру. Кажется, речь идет о государственной награде рейха.

— Фюреру? — Профессор замер, держа в одной руке палку копченой колбасы, а в другой бутылку шнапса. — Я видел его как-то очень близко. Мы с группой ученых тогда приезжали в Берлин, и нас представляли. Неужели я снова увижу его?

Профессор шел налегке, довольно ловко управляясь со срезанной для него Сосновским палкой. Правда, почти сразу немец посвятил своих «охранников» в то, что в молодости он, как и большинство немцев, увлекался спортом. Сначала легкой атлетикой, а потом и альпинизмом. А вот оперативникам приходилось тяжелее. Они несли по саквояжу с документами, пусть и не такие тяжелые, но очень неудобные. Кроме того, в десантные ранцы, которые они не бросили в лесу, а взяли с собой, было набито много продуктов. Не столько для того, чтобы в дороге кормить профессора, сколько для того, чтобы продержаться до выхода на берег в точку встречи с советским катером.

Дважды группа останавливалась перекусить, и каждый раз Буторин, пока Сосновский развлекал старика разговорами, высчитывал по карте пройденное расстояние, направление и остаток пути, когда придется делать последний бросок к берегу. Солнце пригревало, и разжигать костер Буторин не решался. Кстати, солнце очень помогало ориентироваться на местности и выдерживать направление. Предстояло решить, где выходить к берегу Щецинского залива и что предпринять дальше: пересекать залив на судне, которое предстояло для этого захватить, или воспользоваться властью офицеров СД. Можно было обойти залив по суше и выйти к балтийскому берегу в районе Карлсхагена. Решить это прямо сейчас в глухом лесу было невозможно. Нужно знание обстановки на берегу в районе заливов и бухт юго-западнее Пенемюнде. А ведь там испытательный полигон ФАУ, о котором разведка, вообще-то, докладывала, что немцы активно всё эвакуируют и взрывают. Так что там большой и сложной охраны быть уже не должно.

Буторин подошел к Сосновскому и, наклонившись к уху, шепнул:

— Я пройдусь вперед, осмотрюсь, а потом вернусь за вами.

Сосновский, не прерывая беседы с профессором, только кивнул, но на всякий случай подвинул автомат к себе поближе. Буторин поднялся и налегке, оставив на месте стоянки и саквояж, и ранец, двинулся через лес вперед. Там впереди, судя по карте, населенных пунктов не было, но места уже более открытые и, скорее всего, есть грунтовые дороги, не обозначенные на карте, а накатанные за последние полгода или пару месяцев. Он прошел уже около двух километров и стал подумывать, чтобы подняться на более высокое место и забраться на дерево и осмотреться оттуда. Но впереди вдруг среди деревьев посветлело — значит, там открытое пространство. Буторин прислушался и еще с большей осторожностью пошел вперед. Он увидел дорогу, хорошо накатанную колесами автомобилей, а параллельно ей вторую — разбитую и изуродованную танковыми гусеницами. Этой дороги на крупномасштабной немецкой карте не было. Но карта была изготовлена в 1939 году, а с тех пор изменилось многое, особенно за последние месяцы войны.

Гул стоял в воздухе почти постоянно. Даже там, где сейчас остались Сосновский с профессором, этот гул был слышен. Это звуки приближающегося фронта, это звуки, издаваемые при передвижении больших групп немецких войск в тылах, колонн беженцев, колонн с немецких заводов, которые перевозили особо ценные грузы на запад, на побережье в порты острова Рюген, в порты Ростока и Любека.

Наверное, поэтому Буторин и пропустил этот момент, когда гул приблизился и стало понятно, что к тому месту, где он сейчас находился, движется транспорт, большая автомобильная колонна. А может, и не только автомобильная. Виктор выругался. Сейчас бы очень помогло оснащение немецкого парашютиста защитной окраски, но его пришлось снять и бросить. Теперь он был в серой шинели офицера СД. Низинка, поросшая папоротником, привлекла внимание оперативника. Пожалуй, это самое лучшее, что сейчас можно было придумать в лесу, где не такая уж большая густота деревьев. И заметить человека, убегающего от дороги, можно за несколько десятков метров. Но убегать не хотелось и по другой причине — Буторин должен был увидеть, что за колонна проходит, что вообще происходит в этой местности. И он выбрал вариант с зарослями папоротника.

Это были войска. Буторин лежал в папоротнике, скрытый его широкими листьями, и смотрел на дорогу. А потом проходили колонны грузовиков, проходили тягачи с пушками, проходили гужевые повозки, даже пешие колонны солдат, а потом танки. Стиснув зубы, Буторин отмечал Т-IV последней модификации с набалдашником дульного тормоза, колонну «тигров» с песчаной окраской, видимо, переброшенных уже в этом году из Африки и которые не успели или не посчитали нужным перекрашивать. Потом задрожала земля и прошла небольшая колонна «пантер», размалеванных черной и зеленой краской.

Это отходят войска в группу генерала Венка, понимал Буторин. Значит, готовится удар отсюда, из Померании, на Берлин, удар во фланг нашей группировке, которая должна охватить гитлеровскую столицу с севера, замкнуть кольцо. Снова машины, бронетранспортеры, несколько санитарных машин. Сколько же их, когда же кончится эта колонна, думал Буторин, и тут совсем недалеко от него остановился санитарный фургон. Водитель вышел, открыл капот машины, и оттуда повалил пар. Из другой двери фургона вышли двое санитаров. Они закурили, оглядываясь по сторонам, посматривая на проходящие машины, а потом двинулись в лес, видимо, справить нужду.

И тут шум исчез. Удалялась последняя колонна грузовиков, и в лесу стало тихо. Немцы о чем-то говорили, трясли головами и хлопали себя ладонями по ушам. Видимо, они тоже говорили об ужасном шуме на дороге. Остановившись за деревьями, солдаты справили нужду, а потом снова закурили. Чувствовалось в их поведении что-то нервозное. Буторин прислушался к разговору двух санитаров. Виктор, конечно, за годы войны освоил немецкий язык вполне прилично, как и все в их группе, но до совершенного владения им, как у Сосновского, было далеко. И все же он разбирал, о чем говорили немцы.

Самое главное, что понял Буторин — это горячее желание обоих санитаров прямо сейчас вот взять и убежать в лес от всего их окружающего — от войны, от начальства, от ужаса госпиталей. И ведь прятаться в лесу или еще где-то придется не так долго. Советский Союз не остановится, и Германия падет под ударами его армий. Скоро ничего не будет: ни Германии, ни вермахта, ни гестапо. Что русские сделают с немцами, как они будут мстить за то, что немцы делали на земле русских, в их городах и селах. Каждый, наверное, стал бы мстить и уничтожать население, освобождать территории для своего народа, своих переселенцев. Советский Союз заберет всю промышленность, все заводы и фабрики и будет за счет этого жить.

Буторин лежал, слушал и думал: «Дураки вы, дураки. Всякий недоумок считает недоумками и других. Как хотели поступить с нашей страной они, так же, по их мнению, поступят и другие. А вот другие не такие уроды, как вы. Не понять вам, выкормышам бесноватого ефрейтора, что мы воевали не с немецким народом, не с немецкой культурой, а с нацистами, которые захватили власть в Германии, растлили ее народ и заставили совершать кровавые преступления по всему миру. А за ними следом пытались и другие заняться тем же, прихлебатели гитлеровские. А как стал близок конец, так сразу лапки кверху и “мы вас всех любим, только нас заставили!”. Так поступила Румыния со своим королем Михаем, резко отрекшись от Гитлера, так выступила против Гитлера и своего фашиста Муссолини Италия. Так, Финляндия, чтобы спасти себя и свою репутацию, отреклась от нацизма, Гитлера и перешла на сторону Советского Союза. Крысы бегут с корабля. И вот еще две крысы стоят и мечтают сбежать. Да только страшно им. И бежать страшно, потому что озлобленные гитлеровцы со своими гестапо и полевой жандармерией не пощадят никого, а родственников дезертиров особенно. И оставаться страшно, потому что русские придут и перебьют всех, кто будет оказывать сопротивление. Они очень озлоблены, эти русские!»

Санитарная машина уехала, санитары так и не решились сбежать, покорно забрались в машину и поехали вслед за другими. Буторин выбрался из папоротника и еще некоторое время думал об услышанном от солдат. Последние битвы будут жаркими. Конечно, многие немцы поняли, что враг не на востоке, не Советский Союз, что враг сидит в Берлине. А есть и те, кто просто раскаялся, кто боится мести и хочет прощения. Те, кто просто хотят выжить! Эти не станут воевать, они быстро бросят оружие. Но слишком много и убежденных нацистов осталось в вермахте. И они будут драться, пока не погибнут, эти слишком ненавидят нас, чтобы сдаваться. Ну, значит, туда им и дорога.

Сосновский рассказ товарища выслушал спокойно. Даже грунтовые дороги используются очень интенсивно, значит, на шоссе вообще очень опасно появляться. По крайней мере днем. Буторин постучал пальцем по карте на краю лесного массива.

— Смотри, тут какие-то символы населенного пункта.

— Это фермы, — кивнул Сосновский. — Несколько ферм разбросано на этом участке. Много открытого пространства для пастбищ или выращивания сельскохозяйственных культур, но и леса в некоторых местах подходят к фермам почти вплотную. По крайней мере, по этим дорогам через фермы военные колонны не пойдут.

Неприятность случилась, когда до ближайшей фермы осталось всего около километра. Профессор, который болтал без умолку о своем открытии, о новейших видах вооружений, вдруг оступился, его нога соскользнула в ямку, и он с коротким возгласом от боли упал на траву. Сосновский и Буторин бросились к старику. Тот стонал, хватался рукой за щиколотку и не мог подняться. Сосновский сел рядом с профессором и стал осматривать его ногу. Как довольно быстро выяснилось, ни перелома, ни вывиха не было. Просто растяжение связок. Пришлось из подручных средств накладывать плотную повязку и вести старика под руки. Ясно, что с такими темпами передвижения группа до побережья не доберется и за месяц. Стало понятным, что к фермам все же придется свернуть, узнать, живут ли там люди. И оставить у них старого профессора.

Наступали сумерки, когда оперативники привели профессора на ферму. Когда они еще находились на опушке, метрах в шестистах от крайней фермы, Буторин осмотрел местность в бинокль. Никаких признаков активной жизни, ведения хозяйства. Никто здесь свои хозяйства к весне не готовил, люди покинули жилье, наверное, еще зимой. Всюду запустение, ни одного дымка из трубы, никаких признаков домашних животных. И все же стоило проверить всё самим на месте. И когда оперативники подвели старика к забору крайней фермы, где на листе фанеры у ворот был нарисован индюк, то увидели, как из трубы дома потянулся дымок. Ну вот и хорошо, значит, там есть люди. Это радовало. И не только потому, что беспомощного старика, хоть и убежденного нациста, бросить просто в лесу, как говорится, рука не поднималась. Старика потом могли найти местные жители или гестапо. А профессор в таком случае был бы зол на своих «охранников» и мог на них пожаловаться. И тогда только круглый идиот не догадался бы, что «охранниками» были русские диверсанты. А это значит преследование и угроза выполнению задания. Нет, старика надо отдать в надежные руки, а самим уйти под благовидным предлогом. Например, «отправиться за помощью, за машиной».

— Пошли, — кивнул Сосновский в сторону дома.

И когда они уже подходили к самому дому, то стало понятно, что он нежилой. В двух окнах разбиты стекла, угол здания поврежден взрывом, наверное, шального снаряда. В сарае не было двери и выломана почти целая стена. Да и так во дворе не было видно следов жизни людей. Все замусорено, грязное, неопрятная трава и кустарник. И самое главное, никаких следов колес машины или другой техники. С самой зимы здесь никто не появлялся на машине, а значит, не было и хозяев. И кто мог сейчас топить печь или камин? Оперативники подошли к самому дому и, остановившись, усадили профессора на ступени. Кажется, немец уловил, почувствовал тревожность в поведении своих «охранников» и тоже молчал, только оглядывался по сторонам и морщился от боли в ноге. Оставив Буторина охранять старика, Сосновский снял с плеча автомат и потянул на себя входную дверь.

В доме было тепло, и в полумраке Сосновский различил нескольких женщин с детьми самого разного возраста, двух стариков. Они со страхом смотрели на вошедшего вооруженного человека в военной форме и прижимались друг к другу, женщины обнимали детей, пытаясь закрыть их от опасности.

«Они видели в окно, как мы подходили к дому, — понял Михаил. — Если бы хотели напасть, то застрелили бы нас из дома еще во дворе, а они просто боятся. Беженцы из других районов Германии, люди, оставшиеся без крова». Он повесил ремень автомата на плечо и подошел ближе к людям, сидевшим на полу, на лавке, на одной железной кровати.

— Не бойтесь меня, — сказал Сосновский по-немецки. — Я не причиню вам вреда. Вы голодны? Вам некуда идти?

Люди смотрели на него молча, кто-то странно шевелился, и вскоре Сосновский понял: они прячут крохи еды от него, а может быть, и ценности, которые в дороге меняли на продукты. «Они мне не доверяют, потому что вооруженные люди уже приносили им беду», — подумал он. Это было очевидно. Одна из женщин, седовласая с волевым лицом, сидела у печи, накинув на голову платок. Почему-то Михаилу показалось, что она здесь старшая, пользуется у всех авторитетом. И он подошел ближе, присел на корточки и поднес руки к топке.

— Простите, фрау, у нас есть старик, который повредил ногу и не может идти. Ничего страшного, но оставить его просто так в лесу мы не можем. Не возьмете ли вы его под свое покровительство? Мы даже оставим вам продукты питания. Это поможет вам всем.

— Куда вы идете? — спросила женщина, опустив взгляд. До этого она смотрела пристально, как будто хотела проникнуть в душу незнакомца. Но теперь она снова сникла.

— Нам нужно в Берлин, — соврал Сосновский. — Но старика мы не можем взять с собой.

— У вас правда есть продукты? — Глаза женщины блеснули в полумраке неподдельным интересом.

— Да, есть, — кивнул Сосновский и поднялся. — Мы вам их оставим.

Проходя мимо большого шкафа, Михаил вдруг услышал шорох внутри. Он сразу же дернул дверцу шкафа на себя и сделал шаг в сторону. В шкафу стоял немецкий солдат без шинели и с пистолетом в руке. Выстрелить он не успел, а может, и не собирался стрелять, намереваясь лишь испугать незнакомцев. Сосновский резким движением руки вывернул пистолет из пальцев немца, схватил его за шиворот и вытолкнул на середину комнаты. Солдат упал, перевернулся на спину и стал отползать к печке. В его глазах был страх, отчаяние и даже обреченность.

— Не убивайте его, герр офицер, — вдруг бросилась к Сосновскому девочка лет тринадцати. — Прошу вас, это мой отец!

Еще две женщины поднялись с пола и закрыли немолодого солдата собой. Они тоже наперебой стали просить пожалеть этого человека, дезертира, как сразу же догадался оперативник. На что они рассчитывали, было непонятно. Все видели и по цвету шинели, и по шеврону с буквами СД на рукаве, и по погонам, что это не просто офицер. И все же они бросились уговаривать Михаила, приводя странные доводы. Отто, как они называли солдата, просто не хочет больше воевать. Все кончено для страны, для немцев. Зачем лишние смерти, ведь все равно уже все потеряно. Ситуация была почти комической, если бы не миллионы погибших в Европе из-за созданной комедии фашистскими режиссерами. Отчаяние, они уже готовы смириться со всем, лишь бы выжить. Эх, немцы, немцы…

— Я не собираюсь его убивать, — ответил Сосновский. — Я просто отобрал у него пистолет, чтобы он не выстрелил в меня.

— Он бы не стал стрелять, Отто не такой, — затараторили женщины. — Он больше не хочет воевать и не хочет никого убивать. Вы только поверьте нам, поверьте Отто.

— Вы сидите здесь, а не боитесь, что нагрянут солдаты, найдут вас? — спросил Сосновский.

— Мы никому не нужны, до нас никому нет дела, — заявила старшая из женщин, сидевшая у огня. — Мы просили нас эвакуировать туда, где можно жить под крышей, мы просили еды и теплых вещей, но от нас все отмахивались, а один генерал даже накричал на нас, что мы ходим и просим в то время, когда немецкие солдаты умирают на поле боя.

— И что же вы ему ответили? — заинтересовался Михаил.

— Мы ответили, что мы не солдаты, мы их матери, сестры, жены. Мы ответили, что мы немецкие женщины и с нами старики. Мы те, ради кого они воюют. Разве не так? Генерал перестал кричать и просто велел нам убираться. И теперь мы просто хотим жить, хотим пережить этот ужас, не умереть. Ведь у каждого из нас есть близкие люди, которых мы должны найти, близкие, о которых мы думаем, что они еще живы.

«А ведь нам после победы придется их кормить, согревать, лечить, — подумал Сосновский. — Только победой дело не закончится. Нацисты бросили свое население, и русскому солдату снова, как и во все века, придется заботиться о тех, кого он победил. Так было всегда». Сунув в карман пистолет дезертира, Сосновский вышел на улицу, и потом они с Буториным помогли войти в дом профессору, где усадили его на ковер у печи.

Стемнело, в большой кастрюле закипела вода, и все потянулись к огню с кружками. Оперативники вывалили на стол из ранцев все продукты, которые у них были, включая и алкоголь, которым можно согреться, обработать рану. Здесь можно было переночевать, а рано утром двинуться в путь. Пока оперативники дремали, беженцы общались между собой, и стало понятно, что при себе у многих есть ценности, фамильные украшения, которые они не бросили дома, спасли. Это поможет многим выжить в непростое послевоенное время. И дезертир Отто тоже немного успокоился, хотя пистолет ему Сосновский пока не вернул. Он сидел с дочерью, которая спала, положив отцу голову на колени. Потом немец осторожно переложил девочку на пол и перебрался к офицерам.

— Вы позволите сесть с вами рядом? — неуверенно спросил солдат.

— Садитесь, Отто, — кивнул Сосновский и внимательно посмотрел на немца.

— Простите, штурмбаннфюрер, — помявшись, произнес Отто. — Вы что-то знаете, вы старший офицер, вы должны знать… Война кончается?

— Ну, это же очевидно, — пожал Михаил плечами. — Вы же не слепой и не дурак. Вы знаете, что Советский Союз гонит германские войска со своей территории, освободил от нацизма несколько государств Восточной Европы и теперь пришел на территорию Германии и подходит к Берлину. По-моему, яснее ясного, что вермахту не устоять против Красной Армии и в мае все закончится.

— И это конец? — упавшим голосом спросил солдат.

— И это начало, — поправил его Сосновский. — Жить можно и в мире, не унижая и не уничтожая другие народы. Будем учиться жить мирной жизнью. Если вы не возражаете, конечно, Отто!

— Не верится, что все кончится. Столько людей погибло на этой войне, даже страшно представить. Неужели все это пройдет, неужели все это можно забыть?

— Пройдет, — уверенно проговорил Михаил, — а вот забывать я не советую. А то обязательно придется кому-то напомнить, что нацизму нет места на земле!

Ночь прошла спокойно. Догорали дрова в печи, уснули дети, иногда всхлипывая во сне, и матери их тихо и ласково успокаивали. Постанывали и ворочались пожилые люди. Мирный островок в адском море войны. Сосновский и Буторин спали по очереди, прислушиваясь к звукам снаружи. Но удивительно, что ночь прошла спокойно. Утром, когда все еще спали, Сосновский и Буторин собрались в дорогу и Михаил разбудил Отто и попросил его выйти с ними на улицу. Возвращая дезертиру его пистолет, Сосновский попросил:

— Слушайте, Отто, защитите этих людей. Не так, как вы это делали на фронте, убивая русских солдат.

Немец опустил голову, не зная, что ответить. А Сосновский положил ему руку на плечо и добавил:

— Сейчас эти люди с тобой в доме самые бесправные и несчастные. Они сейчас теряют свой дом, близких, они теряют родину и веру в будущее. И им больше нечего терять и остается только умереть. А старики и дети должны жить, ведь это самое ценное, что есть у любой нации. Старики — это ее память и мудрость, а дети — светлое будущее, ее надежда. Берегите этих людей, вы же солдат, вы присягу давали своему народу. Вот он, немецкий народ, сейчас с вами в этом доме. Народ — вот что ценно. Власти приходят и уходят, а народ остается, ему и служите.

Оперативники ушли в сторону леса и видели, что Отто еще долго стоял на улице возле дома и с задумчивым видом курил. Группе предстояло с саквояжами пройти много километров по очень опасной территории, где враг может появиться на каждом углу, из-за каждого дерева. И тут Буторин упал, бросив саквояж, и свалил Сосновского, который даже не успел ничего понять.

— Миша, смотри!

Из леса в сторону фермы гуськом, пригибаясь, спешили немецкие солдаты в шинелях и с ранцами за спиной. Оперативники с беспокойством смотрели в сторону фермы. Кто это решил наведаться? Эсэсовцы? Кажется, нет…

— Твою ж мать! — вдруг взорвался Буторин, опуская бинокль. — Ты не поверишь… Это власовцы! РОА!

С опушки было хорошо видно, как несколько власовцев, человек шесть, выбили ногами дверь дома на соседней ферме, через несколько минут стали выносить оттуда какие-то вещи. Еще с десяток прошли вдоль другой фермы и повернули к той, где прятались беженцы, увидев, что из трубы вьется дымок.

— Мародеры! Они же там сейчас бойню устроят! — прорычал Буторин и повернулся к Сосновскому: — Миша, ты же понимаешь, что сейчас будет! Это же бандиты, им деваться некуда, они будут грабить, убивать и пробиваться на запад на соединение с союзниками. Они надеются, что те их не выдадут нам. Прикрой, Миша, охраняй саквояжи и прикрой меня от этих вот слева. А я разберусь с остальными!

— Ты же понимаешь, что нам это запрещено, Витя! — со злостью бросил Сосновский. — У нас задание…

— А никто и не узнает, и Максиму мы не расскажем и Платову тоже, — произнес Буторин. — Пойми, что сердце сгореть может от всего этого. Если я сейчас не сделаю этого, я не смогу больше работать!

— Черт с тобой, неврастеник! — оскалился в злобной усмешке Сосновский и откинул приклад автомата. — Давай, я с тобой!

Сосновский остался лежать на опушке и наблюдать за обеими группами власовцев. Буторин выскочил из-за деревьев и перебежками двинулся к ферме. Человек восемь замешкались, а двое уже подбегали к двери фермы, в которой прятались беженцы. Шестеро продолжали грабить соседний дом, и Сосновский держал их на мушке. Двое власовцев с винтовками добежали до двери, и один рванул ее, открыл настежь, и тут же раздался выстрел. Солдат упал на бок и покатился с крыльца, беспомощно размахивая руками, как тряпичная кукла. Второй сразу отпрянул в сторону за угол дома и сорвал с плеча винтовку. Отто выстрелил в него дважды, но не попал. Восемь власовцев, услышав стрельбу, бросились к дому, но тут перед ними возник Буторин в форме СД и с погонами оберштурмбаннфюрера. Он что-то закричал по-немецки властным голосом, но этот номер не прошел. Власовцы прятались от всех, и в их планы встреча с немцами не входила. Они тоже были дезертирами и еще мародерами. И никакие законы и авторитеты уже на них не действовали. В сторону Буторина тут же дважды выстрелили из винтовок, но Виктор успел раньше упасть на траву и откатиться в сторону под прикрытие дощатого забора. Ответная очередь, чуть ли не во время падения, свалила одного из врагов, а второй получил пулю в руку.

Сосновский ждал. Он хорошо понимал ситуацию, он выжидал, чтобы открыть огонь в нужную минуту. Огонь неожиданный, губительный, который вызовет панику. И Буторин хорошо понимал, что сейчас на него кинутся всей сворой, как злобные псы, и поэтому он не лежал за забором, выжидая. Оперативник энергично отползал за большую колоду. Неожиданно ему снова помог Отто. Власовцы на какое-то время забыли о том, что в них стреляли и из дома, и попытались окружить немецкого офицера. Видимо, старший из этой своры предателей кинулся вперед, приказывая своим людям окружать, как ему в спину из двери дважды выстрелили из пистолета. Власовцы опешили от такой наглости, и этого замешательства Буторину хватило, чтобы расстрелять короткими и длинными очередями весь магазин. Кажется, ему удалось убить или ранить пятерых.

Ошалевшие от такого огня, власовцы рассыпались по двору. Их осталось всего трое боеспособных, но уже деморализованных бойцов. Да и воевать они толком не умели. И с винтовками в таком бою не совсем удобно сражаться. Перебравшись за новое укрытие, Буторин успел бросить взгляд на соседний двор, откуда в его сторону бежали шестеро власовцев. Они чувствовали себя в безопасности, прикрытые частью дома и забором с этого участка, но они не думали о том, что открыты со стороны леса, а там в 150 метрах лежит человек с автоматом. Хладнокровный и умелый.

Сосновский дал две короткие очереди, и двое власовцев упали как подкошенные. Четверо бросились на землю и закрутились, не понимая, откуда по ним ведется огонь. Сразу стало понятно по их поведению, внешнему виду, что они не готовы сражаться и умирать. Они готовы грабить и удирать, а вот этого им никто не позволит. Сосновский повел стволом и дал три короткие очереди. И еще один бандит был убит, второй полз, хватаясь за простреленное бедро, а двое других, бросив награбленное, просто поднялись и побежали по дороге. Еще две короткие очереди, и оба свалились в придорожную грязь и остались лежать без движения. Оставшиеся в живых власовцы бросились от фермы в сторону леса, откуда пришли, но как раз почти на их пути залег Буторин. Он ждал их у забора, присев на корточки и сняв неудобную немецкую фуражку. Магазин был полон, а власовцы пробегут в нескольких метрах от него. Он правильно оценил их поведение и намерения.

— Halt! Waffe fallen![4] — разнесся в утреннем воздухе сильный голос Буторина.

Четверо власовцев от неожиданности заметались, и к лесу бросились только двое, а остальные схватили винтовки и стали крутиться на месте, ища врага. Сколько же страха, животного дикого страха Буторин увидел в глазах этих подонков. Он поднялся бесшумно и сразу одной очередью убил двух бандитов, а двое других не успели даже обернуться на выстрелы — Виктор застрелил в спину обоих. Власовцы упали в грязь вниз лицом, роняя оружие. Они лежали в агонии, дергая конечностями. Буторину вдруг пришла в голову мысль, что сейчас только что русские воевали с русскими, чтобы спасти немцев. Но потом Виктор поправился. Какие они русские. Это же подонки, отбросы общества, предатели. Русские на фронте, русские защищают свою землю, как и их предки. И умирают за нее, если надо. А эти… даже говорить о них не хочется.

Буторин повернулся и побежал к лесу, подобрав по дороге свою фуражку. Он повернул голову и увидел на пороге Отто с пистолетом в опущенной руке и его дочь, которая стояла рядом, в страхе прижимаясь к отцу. Буторин только махнул рукой и снова побежал к Сосновскому. «Теперь воевать, выполнять задания будет легче. Я просто отвел душу, — думал Буторин. — Не очень это профессионально получилось. Выдержки не хватило? А у кого ее хватит на такой войне, когда твой народ убивают, когда по всему миру страдают старики, женщины и дети от таких вот негодяев? Сегодня я спас нескольких беззащитных людей, и для меня не важно, какой они национальности, потому что они просто люди, и они просто хотят мирно жить, без всяких фюреров, нацистов и теорий расового превосходства. Они хотят работать, встречать вечером мужа с работы, качать детей, доить коров или плавить металл. Неужели когда-нибудь так и будет в мире?»

— Ну, вот мы и на месте, — прошептал Сосновский, когда они доползли до камышей и замерли, отдыхая.

Буторин провел рукой по лицу и покачал головой. Не очень-то они сейчас с Сосновским были похожи на лощеных немецких офицеров из СД. Пятидневневной давности щетина, грязные шинели и сапоги. Буторин все же потерял форменную фуражку, и седой ежик его волос был виден издалека. Там в лесах было тихо, а здесь на берегу весенний ветер трепал ветви деревьев, полы шинели. Он то поднимался, гоняя волны с белыми барашками на их верхушках, то внезапно утихал, отступая куда-то далеко в море, успокаивая песок на прибрежных дюнах.

Здесь, на севере Германии, апрельский воздух пах не весной, а гарью и смертью. Война, как раненый зверь, отползала на запад, огрызаясь, но уже проиграв. Восточная Пруссия, этот оплот тевтонского духа, была перемолота в кровавую труху. Именно здесь, на самом краю этой земли, у студеного Балтийского моря, должны были закончиться их мытарства.

Уставшие, измотанные до предела Сосновский и Буторин шли последние километры, и каждый шаг отдавался в теле свинцовой тяжестью. Они не спали двое суток, с тех пор как ушли от последней облавы под Цитеном. На шее у каждого на солдатском ремне висел саквояж с документами — плоды их невероятной удачи: секретные чертежи и документы с немецкого завода, которые группа перехватила на дороге, расстреляв колонну. Немцы, уже чуявшие конец войны, спешили эвакуировать или уничтожить архивы, но они опоздали на несколько часов.

Буторин, плечистый, молчаливый, с седым ежиком волос на голове и плотно сжатыми губами, шел первым, его шинель была порвана осколком, а грязные пальцы привычно сжимали рукоятку немецкого автомата. Сосновский, интеллигентный и худощавый, с изможденным лицом, едва поспевал. Они несли ценное — оружие против врага и будущих врагов своей Родины. Потому что знание оружия врага уже есть само по себе оружие. Наши ученые изучат немецкие чертежи, формуляры, сравнят со своими разработками и тогда создадут более совершенное оружие. Сейчас главное — дойти, выжить, добраться до своих.

Воздух был влажным и тяжелым. С моря наползал туман — не нежной и не ласковой пеленой, как это бывает на речках средней полосы России, а густой, соленый, липкий, как саван. Он скрадывал звуки, превращая мир в призрачное марево. Сквозь его рваные клочья проступали очертания дюн — песчаных барханов, поросших колючим шиповником и чахлой сосной. Ветер гудел в ее ветвях, и этот звук сливался с далеким, низким рокотом артиллерийской канонады, доносившимся с востока. Это был гул приближающегося возмездия, гул приближающейся победы.

Не только компас, карта, снятая с убитого офицера, помогали оперативникам удачно пробираться к своей цели, но и собственное чутье Буторина, Сосновского. Они хорошо дополняли друг друга, поэтому Шелестов и отправил их двоих спасать документацию, оставшись с Коганом прикрывать отход товарищей там сзади, на дороге. Сейчас оперативники наконец вышли к группе заброшенных рыбацких домиков. Тот, что им был нужен, стоял на отшибе, наполовину вросший в подветренную сторону высокой дюны. Он был похож на гигантский гриб-дождевик, старый и сморщенный. Стены из потемневшего от времени и влаги дерева почернели и покрылись лишайником. Кривая печная труба замерла, как окоченевший труп. Давно из нее не струился теплый дым. Окно, вернее дыра, где когда-то было стекло, смотрело на море слепым глазом.

Они замерли в зарослях колючего дрока, наблюдая. Потом Сосновский кивнул и придвинул автомат, чтобы он находился под рукой. Буторин скользнул по песку вперед и скрылся в кустарнике. Минут десять, отведенные Буториным на проверку, показались Сосновскому вечностью. Ни движения, ни света. Только туман, ползущий по песку, да крик одинокой чайки, звучавший как стон. Наконец показалась голова Виктора.

— Похоже, чисто, — сипло проговорил Буторин. — Заходим.

Дверь сорвалась с одной петли и со скрипом поддалась. Внутри пахло плесенью, рыбой и холодным пеплом. В единственной комнате царило даже не запустение, а какой-то мрачный тоскливый хаос: перевернутая скамья, разбитая посуда в углу, старые сети, испускавшие тухлый дух. Зато была крыша над головой и главное — обзор моря. Стоило только присесть у окна, и перед глазами открывалась свинцовая плита Балтики, подернутая белой рябью.

Сосновский осторожно вынул из-за пазухи сверток. Пакет с продуктами был цел. Он чувствовал его ценность каждой клеткой своего измученного тела. Несколько вареных картофелин, кусок колбасы и краюха солдатского хлеба. Это была не просто еда, это источник силы, а они были нужны для последнего рывка. Сил оставалось очень мало, оперативники не ели весь день, берегли продукты. Теперь можно. И даже нужно. Силы нужны, чтобы выжить и выполнить задание, чтобы смерть товарищей не оказалась напрасной, чтобы враг был повержен, убит, если он встретится на пути в эти последние часы и минуты операции, когда вот он, успех, вот он, конец… Но конец ли?

— Придется ждать, — вздохнул Буторин, усаживаясь на груду сетей у противоположной стены, откуда ему был виден вход и проселок, уходящий в туман. Он снял с автомата рожок, вытер от песка и влаги, снова вставил в гнездо автомата. — До полуночи пять часов.

Тишину в доме нарушал только хриплый шепот волн, шелест песка, по которому вода отступала, снова скатываясь с берега в море, и настойчивый стук капель с прохудившейся крыши. Туман сгущался, превращая сумерки в непроглядную молочную мглу. Холод пробирался под одежду, заставляя зубы стучать, а мышцы сковывала непроизвольная дрожь. Сосновский встал в полный рост и, чтобы согреться, принялся делать гимнастические упражнения, как в спортзале перед тренировкой. Буторин улыбнулся и снова стал смотреть в окно. И вдруг он резко замер, подняв руку. Сосновский инстинктивно прижался к стене. Из тумана, со стороны дороги, донесся отрывистый, четкий звук, от которого кровь стыла в жилах: лай немецкой овчарки и приглушенные голоса. Патруль!

Буторин бесшумно переместился к другому углу окна, чтобы увидеть дальнюю часть пляжа. Сосновский, подняв с земли автомат, припал к щели в стене. Метрах в пятидесяти, едва различимые в пелене, двигались три темные фигуры в касках. Один из немецких солдат шел с собакой на поводке. Пес тянул в сторону домика, упираясь и нервно повизгивая. Чутье. Или запах колбасы почувствовал, которую оперативники недавно ели. Запах рыбы, тухлятины мог перебить все запахи, даже запах человека.

— Готовься, — беззвучно прошептал Буторин, поднимая автомат. — Если пойдут сюда — будем прорываться к воде.

Сосновский вытер потную ладонь о полу шинели, сунул руку в карман, ощутив холодную рукоять «вальтера». Патронов для автомата осталось очень мало. Последнее, что останется для боя, — это пистолет с тремя обоймами. А потом все! Но если немцев всего трое и на всем берегу никого, кроме них, нет, то исход боя против трех вооруженных солдат и собаки был предрешен. Подспорьем была внезапность и густой туман.

Оперативники замерли, став частью темноты. Секунды, казалось, растягивались в мучительные часы и века. Немцы остановились. Слышно было, как один из них что-то грубо крикнул собаке, одергивая ее. Пес не унимался. Тогда один из патрульных лениво поднял автомат и выпустил короткую очередь в сторону дюн — для острастки. Пули с визгом шлепнулись в песок неподалеку. Две пули с треском пробили старые доски на стене. Немецкий ефрейтор что-то сказал, и солдаты, повернувшись, побрели дальше, их фигуры растаяли в тумане, как призраки. Лай собаки становился все тише, пока совсем не стих, поглощенный рокотом прибоя. Буторин выдохнул, и его сильное тело обмякло.

— Пронесло, Миша, — хрипло сказал он. — Пронесло.

И вдруг вдали отчаянно заскулила собака, и снова установилась тишина. Странные звуки, как будто собака так скулила от боли. Оперативники переглянулись, не зная, что предположить. Буторин снова посмотрел на наручные часы. Последние часы, как же долго они тянутся! Сумерки спускались на балтийский берег тягуче и неспешно, словно густая дымка. Воздух, холодный и соленый, пропитал собой всё: скрипучую древесину заброшенного рыбачьего домика, шинели разведчиков, кожу на их напряженных лицах. Война где-то там уже догорала, ломая хребет Третьему рейху, но здесь, на севере Германии, она еще была конкретной и смертельно опасной реальностью.

Сосновский, прильнув к щели в рассохшейся стене, неотрывно следил за свинцовой гладью залива. Его пальцы механически поглаживали затвор автомата. Рядом, у другой бойницы, неподвижно, как изваяние, сидел Буторин. Его спокойствие было обманчивым: каждый мускул был готов к мгновенной реакции.

— Скоро, — проговорил Буторин, сверяясь с наручными часами. — Десять минут.

Тишина была звенящей. Лишь мерный шум прибоя да далекий крик чайки нарушали ее. Они ждали условного времени. Двух зеленых ракет в небо. Сигнала для советского бронекатера, что притаился где-то в туманной дымке. Сигнала надежды, который должен был вырвать их из пасти врага. И эту тишину разорвал в клочья далекий, но явственный рокот моторов. Не легковых машин, а тяжелого, грубого транспорта. Сосновский вжался в щель.

— Машины. Грузовики. Два… нет, три. И… черт, бронетранспортеры! — Его голос стал жестким.

Из-за дюн, ощетинившись стволами, выползли вражеские машины. Солдаты в серо-зеленых шинелях сыпались с кузовов и стали занимать позиции. Бронетранспортеры, неуклюжие стальные жуки, развернулись, наставляя пулеметы в сторону домика. Их обнаружили.

— Концерт начинается, — без тени улыбки бросил Буторин, укладывая на подоконник ствол автомата. — Отходить некуда. Отстреливаемся до последнего. Главное — успеть взорвать документацию. Приготовь гранату, Миша.

Первый выстрел прозвучал с немецкой стороны. Пуля впилась в косяк над головой Сосновского, осыпав его щепками. И тут же застрочил буторинский автомат, отвечая свинцовым ливнем. Бой завязался мгновенно, яростный и безрассудный. Стекла вылетели, стены заныли от ударов пуль. Разведчики бились отчаянно, зная, что это их агония. Против целого взвода, усиленного бронетехникой, им было не выстоять. Каждая секунда была подарком судьбы.

Немцы, почуяв легкую добычу, начали сжимать кольцо окружения. Уже слышны были их отрывистые команды. Один из бронетранспортеров дал очередь из крупнокалиберного пулемета, и весь торец домика превратился в решето. И в этот миг, когда казалось, что надежды выжить нет, в тылу немецкого подразделения грянул оглушительный взрыв гранаты, а следом раздалась частая, яростная стрельба из автоматов и пулеметов. Сосновский, на мгновение оторвавшись от прицела, увидел невероятную картину. Из прибрежного леска, молча и стремительно, шла в атаку новая группа людей. Молниеносные короткие перебежки, точные броски гранат, прицельные очереди. И форма… форма была немецкой, парашютной, «зеленых дьяволов» Геринга. Но они били по своим!

— Что за черт?.. — прошептал он в изумлении. — Неужели наши? Но как?

Немцы, застигнутые врасплох ударом с тыла, смешались. Их стройные ряды дрогнули. Неизвестные парашютисты действовали с убийственной эффективностью, за считаные секунды скосив группу у грузовиков и забросав гранатами один из БТРов. Он окутался черным дымом и замолк. В хаосе боя Сосновский различил знакомые черты — вот мелькнуло худощавое, смуглое лицо Когана, вот мощная фигура Шелестова, который из немецкого MP-40 поливал фрицев свинцом. Это были они — свои ребята, которых они считали погибшими там, на дороге! Вырвались, выжили и смогли догнать своих вовремя у точки эвакуации! И десантники — это же подразделение майора Туманова, приданное для поддержки группы Шелестова при проведении этой операции по захвату немецкой документации.

— Наши! — закричал Буторин, и в его голосе впервые за вечер прорвалось ликование. — Давай, Сосновский, сигнал! Теперь можно!

Сосновский, не теряя ни секунды, схватил ракетницу. Два изумрудных факела, прошив пелену сумерек, устремились в небо, описав дугу и осветив на мгновение все поле боя — и немцев, и советских десантников, добивавших второй БТР, и темную гладь залива.

И море ответило им. Из темноты вырвался низкий, приземистый силуэт бронекатера. Сначала — лишь слепящие лучи прожекторов, выхватившие из тьмы бегущих в панике немецких солдат. А потом раздался оглушительный грохот. Ба-бах! Орудийные залпы ударили по берегу. Снаряды рвались среди грузовиков, поднимая в небо обломки и землю. Пулеметные трассы, длинные и огненные, прошили немецкие позиции, прижимая противника к земле.

Под прикрытием этого шквального огня десантники и разведчики начали отход к воде. Шелестов и Коган, добежав до домика, бросились обнимать своих друзей.

— Живые, черти! — Шелестов обнимал и хлопал по спине, по плечам друзей. — Дошли, какие же вы молодцы, что дошли, спасли груз!

— Мы опоздали немного, простите, — ухмыльнулся Коган, перезаряжая автомат.

Катер продолжал бить по берегу, два луча его прожектора лизали дюны, выискивая врага. Вот и второй бронетранспортер вспыхнул и разлетелся на обломки от попадания снаряда. Трассирующие очереди хлестали по убегавшим немцам. Правее в дюнах десантники отстреливались из двух пулеметов, прикрывая отход группы Шелестова к берегу. А там в полосе прибоя, плюясь выхлопами, уже спешили две надувные лодки с моряками с катера.

Бой стих так же быстро, как и начался. Ошеломленные и разгромленные немцы не рискнули преследовать советских бойцов. Группа погрузилась в лодки, и те мчались к ждущему бронекатеру. Приняв на борт людей, моряки снова понеслись на лодках к берегу. Там грузили тела двух убитых десантников и трех раненых. Туманов с перевязанной левой рукой командовал на берегу, отправляя последнюю лодку в путь и запрыгивая в нее на ходу прямо из воды. С палубы они видели, как горящие машины освещали опустевший берег, усеянный темными неподвижными телами фашистских солдат. Моряки помогали размещать десантников на палубе. Раненых спустили вниз в кают-компанию. Бронекатер дал задний ход, развернулся и, набирая скорость, ушел в открытое море, в наступившую ночь. С губ срывались облегченные вздохи. Они стояли у поручней, мокрые, пропахшие порохом и морем, смотрели на удаляющийся враждебный берег и слушали ровный гул двигателей. Позади была Германия. Впереди — дом. И ночное море, уносящее их к победе.

— Вы командир группы? — Командир катера, одетый в кожаную куртку с капюшоном, подошел к Шелестову и представился, лихо вскинув руку к козырьку черной фуражки. — Капитан-лейтенант Букин.

— Спасибо, что дождались нас, Букин, — устало улыбнулся Шелестов. — Еще немного, и нам бы там жарковато стало на берегу.

— У меня был приказ, — с довольным видом ответил командир. — А к фашистам в тыл ходить нам не впервой. Это дело занятное, видеть, как они удивляются, когда мы появляемся из темноты и уходим в темноту, наведя у них шороху.

— Какой план у вас, какой приказ? — уточнил Шелестов.

— Идем в точку встречи. На траверсе мыса Шторг острова Борнхольм нас ждет эсминец. Он вас и доставит на берег. Нам осталось только туда проскочить незамеченными.

— Трудно это будет, — проворчал Коган. — Шумно было на берегу этой ночью. Гитлеровцы узнали, что катер подходил к берегу, прикрывал огнем эвакуацию. Нас будут искать.

— Будут искать в прибрежной зоне, а мы отойдем от берега на тридцать восемь морских миль, — усмехнулся Букин.

— На сколько? — удивился Сосновский. — Да это же почти семьдесят километров. У вас же катер не морской. А если шторм?

— Не впервой, — снова улыбнулся моряк. — Да и немчура так же про нас думает. Шторма бояться — в море не ходить.

Пятнадцать человек экипажа катера заняли свои места согласно боевому расписанию: у спаренных пулеметов, у пушек в танковых башнях, установленных на палубе. Два мощных мотора мерно гудели под обшивкой палубы. Оперативников и десантников разместили в отсеках внизу, чтобы во время боя никто не пострадал от пуль и осколков. Шелестов втиснулся вместе с командиром и рулевым матросом в маленькую рубку. Волнение моря было умеренным, и катер только чуть задирал нос и падал во встречную волну с хорошо слышным шлепком.

— Как там ваши? — спросил командир катера. — Разместились?

— Нормально, — кивнул Шелестов. — Килькам в консервной банке еще теснее. Как обстановка?

— Нормально, — так же односложно отозвался Букин. — Идем по курсу напрямик. С нашей осадкой это возможно. Большие корабли идут другим маршрутом, они обходят остров с севера и с юга. Тут у нас возможность столкнуться с фашистами минимальная. Если только нас специально не ищут. А нас будут искать. Ну-ка, Егоров, притуши движки, на холостых…

Обороты моторов упали, и стал отчетливо слышен шум волн, удары в борт. Нос катера сразу сместился относительно курса, но рулевой пытался его удерживать, активно вращая штурвал. Шелестов сначала ничего не понял, а потом Букин сделал жест, указывая на свое ухо. И тогда Максим прислушался. Сквозь шум волн он уловил еле слышное тарахтение. Это работали моторы какого-то судна или судов. И если их было слышно, то находились они неподалеку.

— Понятно? — спросил Букин. И наклонился к переговорной трубе. — Радист, передавай сигнал на «Быстрый». Идем, ждите курсом через пятнадцать минут.

Моторы катера снова взревели, и он пошел на полном ходу, чуть подпрыгивая на волнах. Шелестов не знал, за что уцепиться, и поэтому прижался спиной к бронированной переборке, уперев руку в противоположную. И тут над морем, осветив волны с белыми барашками, взлетела осветительная ракета. Она повисла над водной гладью, заливая все вокруг мертвенным зловещим светом. Рулевой по приказу командира сразу переложил руль влево, но следом взлетели еще две ракеты, гораздо ближе. Тени от света ракет скользнули по палубе, вытянулись вдоль бортов.

— Всё, застукали, — спокойно констатировал Букин. — Идите вниз, товарищ подполковник, сейчас мы вступим в бой.

Ночь была не просто темной, она была слепой, густой и непроглядной, как смола. Воздух, холодный и соленый, обжигал лица матросов на палубе бронекатера БК-314. Он скользил по черной маслянистой воде, почти бесшумно работая моторами на малых оборотах. Капитан-лейтенант Букин, прислонившись к холодной броне рубки, вглядывался в эту тьму до рези в глазах. И вот снова взлетели осветительные ракеты, и ночное небо прорезали строчки трассеров. Где-то рядом враг, и он заметил советский бронекатер, он его искал и нашел. И снова тишину ночи разрезал стрекот пулемета, совсем близко заревели моторы немецких катеров. Берут в клещи, догадался командир, от боя не уйти, хотя перед этим выходом ему строго приказывали не вступать в бой, избегать боя любой ценой. Но сейчас стычка с немецкими судами была неизбежной.

— Боевая тревога! Тихий ход! — Его команда, произнесенная вполголоса, была тут же передана в машинное отделение.

Положение становилось все более опасным. Все теперь зависело от экипажа БК-314 и от того, сколько вражеских судов здесь находится. Букин был уверен, что много катеров немцы не могли сюда послать, нет у них в этом районе таких сил. Сейчас фашисты из последних сил обороняются на побережье, многое пытаются эвакуировать морем, и тут им нужны катера.

Из темноты, словно призраки, выплыли два низких силуэта. Немецкие бронекатера! Они шли наперерез, и расстояние между судами стремительно сокращалось. Уйти, раствориться в ночи — было первым порывом. Но нет… Поздно. Теперь только принимать бой, маневрировать.

— Полный вперед! Лево на борт! — скомандовал Букин.

Катер рванулся, вздымая за кормой фонтаны ледяной пены. Но немцы были опытными волками. С одного из катеров с шипением взмыла в небо очередная осветительная ракета. Она повисла под куполом неба на парашютике, и ее мертвенный, голубовато-белый свет залил все вокруг, превращая ночь в жуткий, неестественный день. Тень БК-314 легла на воду четко и неумолимо. Бежать было некуда. Надо было прикрываться одним катером, держаться так, чтобы одно вражеское судно мешало другому.

— Егоров, обходи его справа, обходи! Артиллеристы, огонь! — крикнул Букин.

Главные калибры — носовая башня с 76-миллиметровой танковой пушкой и кормовая башни со спаренными 25-миллиметровыми автоматами — разом плюнули огнем в сторону ближайшего врага. Сухой, дробный треск пушек смешался с тяжелым, раздирающим воздух стуком крупнокалиберных ДШК по бортам. Бой начался. Один за другим возле борта взлетели с грохотом в воздух два фонтана воды, окатив пеной левый борт и рубку.

Катер Букина рванулся, выполняя маневр, описывая зигзаги на ослепительно-яркой воде. Немцы открыли ответный огонь. Свист снарядов, вой осколков, грохот разрывов — все слилось в оглушительную какофонию. Вода вокруг катера вскипала от пуль и снарядов, обдавая палубу ледяными брызгами. Егоров вдруг застонал и стал опускаться на пол рубки. Ранен рулевой! Увидев, что Шелестов так и не спустился вниз, Букин хмуро бросил ему:

— Тащите его вниз, перевяжите!

Букин сейчас имел право приказывать всем, будь в данную минуту на борту хоть адмирал флота. Он командир, он единовластный начальник на судне во время боя. Вызывать на мостик второго рулевого времени не было. Да и внизу сейчас может понадобиться помощь. Или мотористам, или артиллеристам. Ход и пушечное вооружение — вот что спасет катер. И Букин схватил руль и стал вести катер зигзагами. Судно на большой скорости больше 20 узлов кренилось с одного борта на другой, лавировало, уходя от разрывов снарядов. Но задача капитана не только увести катер от вражеских снарядов, но и дать возможность артиллеристам стрелять, поражать цели. И снова после крутого поворота он крикнул в переговорное устройство:

— Внимание, выхожу на прямую!

И снова заговорили пушки советского катера. Выстрел, еще один, еще, и снова нужно давать катеру крутой крен, снова выводить его из-под обстрела. Вдруг катер содрогнулся от мощного удара в корму. Глухой взрыв, искаженный рев моторов — и сразу запах гари, бензина и раскаленного металла.

— Попадание в моторный отсек! Пожар! — закричал кто-то.

— Тушить! — скомандовал Букин, чувствуя, как катер теряет ход. — Обороты, мотористы, держать обороты!

Командир знал, что его матросы сделают всё возможное и даже невозможное, чтобы спасти судно, спасти экипаж, победить в этой схватке. Пожар был быстро потушен, но оказалось, что осколком был перебит один из трубопроводов охлаждения двигателя. Горячий пар свистел, заполняя низкое помещение. Один из десантников оттащил раненого моториста и бросился на помощь его товарищу. Надо было срочно наложить латку на трубу. Десантник обхватил шестисантиметровую металлическую трубу резиновой латкой и заорал в полный голос, продолжая держать ее. Руки не терпели почти кипящей воды, но боец держал, держал, пока моторист не наложит хомут и не начнет стягивать его, закрывая пробоину. Еще несколько секунд… Всё! Десантник упал на пол, и товарищи, оттащив его в сторону, стали задирать рукава его комбинезона. Другой десантник поспешил на помощь мотористу.

— Говори, чем помогать!

Катер снова стал набирать скорость. Яркой вспышкой отразилось попадание немецкого снаряда в танковую башню на носу, но пушка продолжала стрелять. И советские снаряды делали свое дело. Один из немецких катеров, яростно отстреливаясь, вдруг резко клюнул носом. Из-под броневой обшивки палубы повалил густой черный дым, оранжевые языки пламени лизнули надстройку. Он потерял ход и замер, превратившись в неподвижную мишень. Букин развернул свой катер так, чтобы стать носом к раненому врагу. Еще два выстрела носового орудия, и пожар на вражеском катере вспыхнул с удвоенной силой, осветив вторую цель.

Теперь вся ярость боя обрушилась на оставшегося противника. Бой превратился в смертельную карусель. Два катера, оба поврежденные, кружили друг вокруг друга, словно раненые звери, выплевывая в темноту весь свой смертоносный заряд. У советского катера была уже подбита кормовая башня, расчет выбыл из строя. Огонь вели только носовая пушка и пулеметы. Минуты казались вечностью. Снаряды ложились все ближе, осколки со свистом впивались в броню. Букин, с окровавленной повязкой на голове, хрипло командовал, голос его тонул в грохоте. Кто-то успел перевязать его, а он даже не запомнил этот момент, увлеченный управлением катером и боем. Командир видел, как его матросов, обожженных, окровавленных, вытаскивают из кормовой башни, а их место занимают другие. Пулеметчики зенитной установки, не имея броневой защиты, стояли на своих местах, чудом не получив ранений. Носовое орудие стреляло, Букин даже не знал, что наводчик носового орудия убит, а матрос, заменивший убитого товарища, вкладывал в казенник снаряд за снарядом и стрелял. И его лицо не было искажено яростью, оно застыло с сосредоточенным выражением на нем.

И эта его сосредоточенность нашла свою цель. Длинная очередь из сорокапятки угодила в рулевую рубку вражеского катера, а снаряд носового орудия прошил вражеский борт в районе ватерлинии. Яркая вспышка осветила волны. Последовала серия взрывов внутри катера. Взревел дизель, и вдруг — на секунду установилась тишина. Немецкий катер стал останавливаться, опуская нос в воду, из пробоин валил дым, там стали появляться языки пламени. А потом с оглушительным ревом взорвались боекомплекты. Немецкий катер разорвало пополам. Огненный шар на мгновение осветил все вокруг ярче тысячи ракет — черную воду, обломки и изможденные, закопченные лица советских моряков. Грохот эхом раскатился по воде и затих, сменившись шипением и треском горящих останков, медленно погружавшихся в воду.

Наступила тишина, казавшаяся оглушительной после адского грохота. БК-314 дрейфовал, окутанный дымом. Хода не было. В трюме боролись с водой, на палубе тушили последние очаги пожара, перевязывали раненых. Катер был изрешечен, искалечен, но держался на плаву. Букин, опираясь на поручень, смотрел на два пылающих костра на воде — могилы двух вражеских катеров. Победа была добыта невероятной ценой. Они были одни в холодной темноте, на поврежденном катере, и до своих — десятки миль.

И в этот момент из-за пелены ночи с востока донесся нарастающий гул дизелей. Все замерли, вглядываясь в темноту. Сердце Букина сжалось. Еще бой? Силы были на исходе.

Но вот из тьмы выплыл знакомый, родной силуэт. Советский эсминец «Быстрый», привлеченный светом пожаров и звуками боя, зная, что с этого азимута шел к месту встречи БК-314, двинулся на помощь. Командир эсминца принял решение нарушить приказ и попытаться помочь товарищам. Букин откинул затылок на холодную переборку и улыбнулся, видя, как на мачте эсминца полощется военно-морской флаг. На израненной палубе БК-314 кто-то слабо крикнул «ура», кто-то просто сел на палубу и закрыл лицо руками. Букин выдохнул, смахнул с лица сажу и пот, чувствуя, как возбуждение от боя уступает место леденящей усталости. Они выстояли. Они победили. И они доживут до рассвета.

Подбитый катер пришвартовали к борту эсминца и стали поднимать на борт раненых моряков и десантников. Следом подняли оперативников с их ценным грузом. Командир эсминца, капитан третьего ранга Истомин, быстрый в движениях, энергичный офицер с острым носом и черными глазами, пригласил всех в свою каюту.

— Задача выполнена? — сразу же спросил он Шелестова, когда тот представился ему как старший группы.

— Вот тот самый ценный груз, — указал Максим на два саквояжа, которые оперативники поставили на пол.

— Ну, значит, мне придется огорчить Букина, — вздохнул Истомин. — Тащить его посудину на буксире я не могу. Теряю ход и маневр, а рисковать, я так понимаю, не стоит.

— Будете топить катер? — Сосновский вскинул на командира глаза.

— Мы не имеем права оставлять матчасть в руках врага. Таков Устав! Отдыхайте пока, товарищи, я пойду отдам последние распоряжения.

Каюта командира была маленькой. Кроме кровати здесь имелся стол, два стула и диван у противоположной стены. Небольшой шкаф и вешалка у входа. Над столом возле иллюминатора книжная полка, на которой виднелись корешки книг. На палубе топали ноги пробегавших матросов, скрипели какие-то тали, слышны были команды.

— Борис, останься, — попросил Шелестов Когана, который сидел, держась за голову. Во время боя он сильно ударился головой и рассек себе кожу над бровью.

Офицеры вышли на палубу. Здесь уже почти все утихло. Раненых унесли, убитых завернули в брезент и закрепили тела на палубе. Возле ограждения палубы стоял капитан-лейтенант Букин. Он был последним моряком, поднявшимся на борт эсминца, и сейчас передавал своим матросам флаг и какие-то судовые журналы. Боцман унес все это вниз, а командир остался на палубе. К нему подошел Истомин и остановился рядом.

— Пора, командир, — тихо сказал он Букину. — Прощайся.

На палубу вышли несколько моряков с бронекатера, кто мог подняться, и выстроились на палубе. Букин приложил руку к фуражке, отдавая честь кораблю. На эсминце развернулась башня, рявкнула пушка, и взрыв разворотил борт катера в районе ватерлинии. В пробоину сразу хлынула вода, и суденышко начало крениться на израненный борт. Моряки стояли молча. Шелестов видел, что почти у всех на глазах слезы. Они прощались с боевым товарищем, который не раз спасал им жизнь. Этот катер был их домом, их семьей, их миром. И сейчас он умирал. И, как положено, могилой ему будет море.

Через пять минут эсминец взял курс на побережье освобожденной Польши. Усталые оперативники отправились в выделенную им каюту старпома, а Шелестова к себе снова пригласил Истомин.

— Товарищ подполковник, я радировал на базу, что взял вас с грузом на борт. Вас приказано доставить на побережье к пирсу города Либа. Там вас будет встречать представитель контрразведки штаба фронта и кто-то из ученых. И там вас ждет связь с Москвой.

— Хорошо, — кивнул Шелестов и вдруг почувствовал, что его совсем не держат ноги. — А сейчас я, пожалуй, пойду к своим. Надо хоть немного отдохнуть перед высадкой на берег. Там тоже нам передышки не дадут. Это уж как водится.

Рассвет на Балтике встретил их не яростным штормом, а холодной, отчужденной тишиной. Серое, свинцовое небо на востоке лишь чуть порозовело, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Море было неспокойным, живым и тяжелым, как дыхание раненого зверя. Оно не бушевало, а устало вздымало длинные, ленивые валы, с глухим шорохом разбивавшиеся о форштевень эсминца. Корабль-освободитель, стальной гигант с заваренными пробоинам на боку и закопченными надстройками, уверенно рассекал воду, и за кормой клубилась пена, похожая на взбитые сливки, казавшиеся нереальными в этом суровом мире.

На палубе, заваленной спасательными плотами, обгоревшими обломками и оплетенной шлангами, теснились люди. Раненых разместили во внутренних помещениях, а остальные моряки не могли оставаться в железных стенах. Им хотелось дышать морем после стольких тревог, после победы. Почувствовать, что смерть в очередной раз прошла мимо. Они сидели, стояли, лежали, завернутые в бушлаты и одеяла, отданные им экипажем эсминца. Это были те, кого спасли из ледяных объятий балтийских вод: десантники в рваных, пропахших дымом и потом непромокаемых немецких плащах и моряки с погибшего бронекатера.

Именно моряки выделялись среди всех. Они не плакали, не стонали. Они молча смотрели на воду, на бесконечные однообразные волны, туда, где остался их катер. Они стояли плечом к плечу, как стояли когда-то у орудий и пулеметов. У них были лица опустошенных людей. Потеря корабля — это не просто потеря боевой единицы. Это хуже, чем потеря дома. Дом — это стены, а корабль — это живая душа. Он стонал скрипом переборок, дышал горячим дыханием машин, доверчиво отзывался на каждый поворот штурвала. Он был их крепостью, их оружием, их братом.

Эти люди помнили каждый сварной шов на палубе, знакомую до боли шероховатость краски на поручнях, уютную тесноту кубрика, пропахшую махоркой и вареной капустой. Они помнили, как он, маленький и юркий, яростно плевался огнем, прикрывая десант, как отскакивал от вражеского берега, оставляя за собой дымовую завесу. А теперь он там, на дне. Не просто железо. Сердце, которое перестало биться. Боевой друг, который принял последний удар вместо них. И эта тихая, леденящая пустота внутри была горше любой раны. Казалось, что с кораблем ушла часть их собственной души.

Рядом, прислонившись к орудийной башне, молча стояли оперативники из группы Шелестова. Их усталые от напряжения последних ночей лица были обращены к востоку, к тому клочку туманной полоски земли на горизонте — к польскому берегу. Освобожденному. Но для них война не закончилась. Их ждали. Ждали документы, добытые в тылу врага в Германии. Война шла к концу, но каждый понимал, что эти последние дни, недели или месяцы, сколько еще продлится война, будут все так же опасными, напряженными. Скорее всего, именно для них, в отличие от моряков или пехотинцев, с последним выстрелом война еще не закончится. Их взгляды были острыми, цепкими, уже мысленно они были там, опять в тылу врага. Они были спасены, но не вырваны из войны. В их молчании угадывалась не скорбь, а нетерпение охотника, рвущегося на звериную тропу.

Десантники майора Туманова, закаленные в горниле боев, были проще. Они курили, передавая друг другу самокрутку, тихо перебрасывались словами. Они потеряли товарищей, но не «дом». Их дом — это окоп, берег, плацдарм. Они выжили. И это было главным.

Воздух был пропитан запахами солярки, морской соли, влажного сукна и сладковатым, противным запахом гари, который въелся в кожу и одежду и, казалось, уже никогда не выветрится.

Внезапно из рупора прозвучала команда, громкая и резкая, нарушившая гипнотическое состояние, вызванное движением волн. Эсминец начал разворачиваться, готовясь к входу в бухту. Навстречу им выплыл из тумана польский берег — низкий, песчаный, со скелетами портовых кранов и остовами разбитых барж. Но для всех, кто был на палубе, это была земля. Не просто земля, а жизнь. Моряки бронекатера в последний раз как по команде повернули головы на запад, туда, где остался их друг. Один из них, молодой рулевой с перемотанной окровавленным бинтом головой, не выдержал — снял бескозырку и замер. Остальные, словно опомнившись, последовали его примеру. Минута молчания в море, уходящем в прошлое, для того, кто остался в нем навсегда.

А эсминец, неумолимый, вел их вперед, к причалу, где уже маячили люди, машины, к дымку костров на берегу, к новому дню, который должен был принести если не мир, то хотя бы передышку перед последним, решающим рывком.

Понимая, что после швартовки им уже не дадут попрощаться, оперативники прошли к десантникам и обнялись с каждым. Туманов улыбнулся, морщась от боли, и произнес:

— Ну, извините, если что не так. Если что, то в следующий раз уже вы к нам.

Оперативники улыбнулись и подошли к морякам Букина. Прощание было коротким и сердечным. Война всегда вот так сводит людей, опаляет, испытывает жизнью и смертью и снова разводит. Может быть, чтобы они больше никогда не увиделись. Фронтовики привыкли к этому за четыре года — война приучила.

На разбитом пирсе толком было даже не пройти из-за искореженного металла, разбитого в крошку бетона, обожженных и расщепленных балок. Но все же для экипажей кораблей и приемки грузов кое-какую дорогу расчистили. Шелестов первым подошел к группе военных и, обведя взглядом офицеров, остановил взгляд на старшем по званию — полковнике с общевойсковыми эмблемами.

— Подполковник Шелестов, — представился Максим. — Мне передали, что нас будет встречать представитель контрразведки штаба фронта полковник Дубовицкий.

— Я полковник Дубовицкий, — козырнув, ответил офицер и пожал Шелестову руку. — Это товарищ Сурков. Он прислан из лаборатории…

— Я от Свечарника, — протянул руку Шелестову немолодой сухощавый человек с глубокими залысинами, сухими руками и потрескавшимися обветренными губами. — Давид Вениаминович просил вас связаться с ним после прибытия. Он ждет вашего звонка у Платова.

— А это майор Садовников, — подозвал к себе полковник молодого офицера в новенькой, с иголочки, шинели и начищенных до блеска сапогах. — Он начальник вашей охраны. Его задача охранять вас и ваш груз. Машина ждет вас. Вам отведено место в старом замке Зелона Долина. В городе мы решили вас не селить. Там охранять сложнее, да и не все еще разминировано.

«Да, — подумал Шелестов, глянув на майора. — Этот пижон будет нас охранять? Его, скорее всего, больше волнует внешний вид и молодые польки. По лицу видно, что бабник. Но делать нечего, и в разведотделе наверняка умеют оценивать людей по деловым качествам».

Отправив группу с документами и ученым в замок, Шелестов вместе с полковником отправился в расположение штаба армии, где была подготовлена линия ВЧ-связи.

Буторин, которого Шелестов оставил старшим группы на время своего отсутствия, смотрел в окно машины на пробегающие мимо ландшафты, на приближающийся замок. Северное побережье Польши, лишь недавно освобожденное, дышало сыростью распутицы и тишиной, неестественной после грохота фронта. Здесь, на самом краю земли, где свинцовые волны Балтики бились о песчаные дюны, стоял этот замок. Он, казалось, не парил в выси, как его сказочные собратья, а тяжело, как каменный исполин, врос в покрытый колючим шиповником и молодым бурьяном холм. Это была не твердыня, а руина, величественная и печальная. Стены из потемневшего от вековых штормов и влаги гранита были испещрены шрамами недавних боев: свежие выбоины от снарядов соседствовали со следами аркебузных пуль и ядер Тридцатилетней войны. Бойницы зияли слепыми глазницами, а из развороченной зубчатой короны одной из башен торчали черные, обгорелые балки, словно ребра павшего великана.

К замку вела старая, вся в колеях от гусениц и колес военной техники, дорога. По обеим сторонам от нее, утопая в рыжей глине, стояли стога прошлогоднего сена, потемневшие и осевшие. Влажный ветер с моря гулял по редким, кривым соснам, раскачивал скелеты старых телеграфных столбов и шелестел обрывками немецких газет, которые ветер гонял по двору замка и у его стен снаружи. Война откатилась на запад, но ее дыхание все еще витало здесь. У подножия холма, уткнувшись мордой в размокшую землю, ржавела подбитая «пантера», а на обочине валялась исковерканная повозка с поломанными колесами. Воздух был пропитан странной, тревожной смесью запахов: соленой морской свежести, прелой листвы, горькой гарью и сладковатым трупным душком, который доносило из-под развалин соседнего хутора. Там несколько солдат рыли большую яму, чтобы закопать в ней вздувшуюся тушу мертвой лошади.

Но внутри замка царила иная жизнь. Массивные дубовые ворота, подпертые бревном, были открыты настежь. Во внутреннем дворе, где когда-то рыцари готовились к турнирам, теперь стояли два покрытых брезентом «виллиса» и грелась на слабом апрельском солнышке полевая кухня, от которой тянуло дымком и густым запахом солдатской каши. В бывшем рыцарском зале с громадным камином, в котором теперь жгли целые бревна, чтобы прогнать пронизывающую сырость, была устроена столовая для гарнизона. Оперативников и Суркова поселили на втором этаже в комнатах, расположенных на галерее. Мебели в замке не осталось никакой: ни современной, ни средневековой. Солдаты для удобства сколотили лежанки, столы и лавки. Матрацы, одеяла и подушки привезли под расписку интенданты из штаба армии.

Оперативники вошли в свою комнату и осмотрелись. Стены из больших каменных блоков, полы тоже каменные, но хорошо выметенные. Окно с решеткой застеклено, но в комнате все равно было холодно. На столе стояли две керосиновые лампы. Сосновский присвистнул и восхищенно посмотрел на высокий сводчатый потолок.

— Вы представляете, сколько тайн, заговоров, предательств и других нехороших поступков совершено в этом замке за столетия его существования?

— Почему же сразу такие страсти? — усмехнулся Коган, усаживаясь на лежанку у стены. — А почему ты не подумал, что здесь счастливо жили, любили, рожали детей. И все тут пропитано духом уважения к предкам и благородства храбрых рыцарей?

— М-да, — проговорил Буторин, подходя к окну и пытаясь взглянуть из него на внутренний двор замка. — В каменных альковах, где когда-то висели гобелены, теперь установлены солдатские койки. Из бойниц вместо арбалетов торчат антенны. В подвалах пахнет плесенью, землей и холодным камнем, а не старинными винами, копченой дичью и виноградом. От прежней жизни остался только чисто военный атрибут. Такой, как, например, шаги часовых, которые, как и в прошлом, отдаются зловещим эхом в низких сырых тоннелях.

— Эх, вы, романтики в вас нет, — покачал Коган головой и растянулся на постели.

Вообще-то, Коган и сам понимал, что вокруг царило ощущение сюрреалистичного, временного затишья. Казалось, прошлое и настоящее сплелись здесь в тугой узел. Шепот солдат по вечерам в темноте об упырях и вервольфах смешивался с тихими голосами стен, помнивших шепот заговора крестоносцев. Гул заведенного бензинового генератора заглушал тихий плач старых легенд. Замок, видевший за свою жизнь рыцарей, шведских мушкетеров и прусских кирасир, теперь принимал последних гостей — тех, кто пришел закрыть самую кровавую главу в истории этой земли. Он стал каменным сейфом, хранящим самые опасные секреты уходящей войны.

Шелестов в сопровождении полковника вышел из машины, и на него сразу уставились офицеры штаба. Максим был все еще одет в форму немецкого парашютиста, и его, видимо, принимали за пленного. Дубовицкий понял, о чем подумал Шелестов, и тихо сказал ему, проходя по коридору узла связи:

— Вам в замок сегодня доставят советское обмундирование с погонами.

Связист запросил Москву, но пришлось ждать целых десять минут, пока ответил Платов. Кто-то из офицеров положил перед Шелестовым пачку папирос и спички. Не глядя Максим закурил, сосредотачиваясь на предстоящем разговоре. Если сразу группу с документами не отправили в Москву, значит, есть какая-то причина. Но какая? И вот в трубке послышался знакомый голос:

— Максим Андреевич, здравствуйте! Как вы там?

— Все нормально, товарищ комиссар госбезопасности, — ответил Шелестов. — Добрались, у нас без потерь. У Туманова двое убитых и пятеро раненых. И экипаж бронекатера, который нас встречал, сильно пострадал. Посылка с нами.

— Война, Максим Андреевич, что поделаешь, — глухо отозвался Платов и сразу перешел к делу: — Вы удивлены, что мы вас не сразу отправили в Москву. Я попросил разведотдел фронта организовать сразу после вашего прибытия экспертизу документации из ваших саквояжей. Там это сделать проще и быстрее, чем везти все в Москву и искать экспертов. Мне важно знать, что документация подлинная, а не подброшенная нам немцами, не «липа». Там у них есть аналоги, есть возможность проверить штампы формуляров, печати, качество чернил, соответствие бумаги и все прочее. Не хочется, чтобы подделка попала на стол нашим ученым и они стали бы ориентироваться на нее в своей работе. Надолго я вас там не задержу. Несколько дней — и сразу в Москву. Пока отдыхайте, отъедайтесь.

К вечеру взвод охраны устроил в палатке установленную во дворе походную баню с каменкой и большим количеством горячей воды. Группа наконец-то отмылась после стольких дней ползания по лесу, грязи. А теперь у них чистое белье, отутюженное советское обмундирование. И на лежанках в комнате замка на матрацах чистое постельное белье. В комнате солдаты тоже поставили печку-буржуйку, и теперь оперативники смогли расслабиться, посидеть за столом, наслаждаясь чашкой чая и горячим ужином. Ну а когда Шелестов достал бутылку армянского коньяка, которую ему подарил в штабе перед отъездом полковник Дубовицкий, восторгу друзей не было предела.

Но в самый разгар ужина, когда раскрасневшиеся от бани, горячей еды и коньяка оперативники совсем уже почувствовали себя как дома, в дверь их комнаты постучали и вошел майор Садовников.

— О, майор, давай с нами! — поднял руку Буторин.

— Прошу прощения, — улыбнулся Садовников, — служба. Мне нельзя… Товарищ подполковник, там приехал эксперт-криминалист. Она хотела подняться к вам, но я решил, что…

— Она? — чуть ли не хором воскликнули оперативники, сидевшие за столом в исподнем белье, и переглянулись.

— Так, Кирилл Александрович! — Шелестов вскочил и бросился к своему обмундированию, разложенному на лежанке. — Ничего не говорите, я сейчас спущусь к ней. Кто хоть она такая, вы ее знаете?

— Нет, — рассмеялся майор. — Знаю просто, что она капитан из Смерша, криминалист. Печерникова Лидия Ивановна.

— Ого, — произнес Сосновский. — Я, пожалуй, тоже штаны надену. Наш внешний вид не есть d'une manière charmante[5].

— Ого, — передразнил Сосновского Коган. — Миша у нас перешел на французский? Не к добру это в сочетании с появившейся в замке женщиной. Ох не к добру! Михаил Юрьевич, запишите себе в словарь фразу: «Vous a t-on déjà dit que votre cou était des plus splendides?»[6]

— Пошло, поехало, — проворчал Шелестов. — Болтуны! Вырвались в тыл…

Женщина в военной форме, в перетянутой ремнем шинели и зеленом берете, была действительно хороша. Тонкие черты лица, темные чуть вьющиеся волосы красиво выбивались из-под берета. Она уверенно держала голову, и сразу же пропадали фривольные мысли на ее счет, если они и успевали появиться. Были в этой Печерниковой достоинство, стать и красота. Не яркая, броская картинная красота, а именно внутренняя привлекательность, которая очень часто проявляется в женщине не с первого брошенного на нее взгляда, а после того, как она заговорит или просто улыбнется. От ее внимательного взгляда, брошенного на тебя. Да и просто походки. Такую женщину, если говорить об отношениях, еще надо заслужить, завоевать. А если она еще и замужем, то не стоит даже и соваться, потому что ее выбор настолько будет соответствовать ее внутреннему миру, что тебе до него, как до Луны пешком.

«Дурак, ты о чем думаешь? — мысленно осадил себя Шелестов. — Как будто сам только из леса вырвался. О деле думать надо, товарищ подполковник!»

Садовников подошел к женщине и представил ей Шелестова. Криминалист уверенно и привычно вскинула руку к берету, отдав воинское приветствие.

— Капитан Печерникова, — приятным и немного низким голосом ответила она. — Управление Смерш армии. Прибыла для проведения экспертизы документов.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — кивнул Шелестов. — Не хотелось бы застрять здесь надолго.

— Мы можем сейчас посмотреть то, что вы привезли, товарищ подполковник? — сразу же спросила женщина.

— Показать несложно, — пожал плечами Шелестов и сделал приглашающий жест в сторону внутренней лестницы. — Но только в замке темно, а вам ведь условия нужны.

— Условия будут. Я привезла с собой светильники, топливо для генератора и лабораторное оборудование. Так что условия будут завтра с утра. Мне просто хотелось увидеть документы, чтобы было время подумать до завтра.

Пришлось снова звать Садовникова. Все попытки своих подчиненных присоединиться к осмотру Шелестов пресек в корне и строго приказал всем отправляться отдыхать.

Они поднялись на второй этаж, где у дверей комнаты без окон стоял часовой. Майор снял пломбу и, отперев дверь, пропустил внутрь эксперта и Шелестова. Поставив на стол электрический фонарь, Шелестов пояснил, что они решили не пользоваться в этой комнате керосиновыми лампами. Он поднял с пола саквояж, раскрыл его и стал вынимать и выкладывать на стол серые папки с немецкими орлами на обложках. Печерникова сразу же бросилась рассматривать документы, перебирать папки, шевеля губами. Максим понял, что женщина читает по-немецки.

— Ну да, это заводская производственная документация. У них на заводе было свое конструкторское бюро, и некоторые элементы они разрабатывали на месте, но большая часть спущена из научного института на производство и они просто готовили чертежи именно для производства.

— А в чем будет заключаться ваша экспертная оценка? — спросил Шелестов. — Вы сможете определить, на каком заводе создавались чертежи?

— Нет, это вряд ли так быстро. Для этого слишком много придется собирать сравнительных материалов. Но определить, что является заводской документацией, а что подделкой, подготовленной, чтобы обмануть нас, это вполне можно. Различие в чернилах, штемпельной краске, разница в оттисках. Даже вот здесь в углу так называемая основная надпись, она имеет разные оттиски на разных предприятиях, хотя в целом ее параметры должны быть одинаковыми.

— Здравствуйте! — в комнату ввалился Сурков и кинулся знакомиться, задавать вопросы Шелестову, Печерниковой.

Пришлось останавливать ученого, представлять его эксперту и отвечать на вопросы, почему же его самого не предупредили о проведении каких-то экспертиз. Шелестов удивленно посмотрел на Суркова и решил, что рассеянность ученых — это не байка и не сказка. И когда Лидия Ивановна повторила специально для ученого, в чем суть проверки, которую она собирается проводить, он заметно успокоился и даже как-то обрадовался.

— Если что, то от меня будет любая помощь. Я ведь в нашей советской лаборатории занимался как раз подобными видами оружия. Мне это знакомо, поэтому меня и прислали сюда из Свердловска.

— Хорошо. — Печерникова отодвинула документы. — Я поняла, что будем завтра смотреть. Вы, товарищ Сурков, часам к девяти утра приходите. Я как раз настрою и расположу свое оборудование, а Садовников обещал мне сюда электрический кабель протянуть от генератора.

Когда комнату заперли, опечатали и снова сдали под охрану часовому, Шелестов вышел с женщиной на улицу. Ворота на ночь уже закрыли. Видимо, работа была нелегкая, но солдаты сумели закрыть створку, висевшую на одной петле, — вторая была сорвана — и изнутри опять подперли бревном. «Кажется, зря так подумал про Кирилла, — вспомнил свои подозрения Шелестов. — А форма на нем с иголочки была тогда по какой-то причине. Здесь же он переоделся в повседневную, ношеную. И службу он знает хорошо, строго выполняет свои служебные обязанности. Пожалуй, на этого майора можно положиться».

Во дворе было пусто: ни движения бойцов, ни голосов. Даже генератор на ночь выключили. Где-то на стенах часовые, у ворот тоже стоит солдат. Печерникова посмотрела на небо, но там ни одной звездочки, только серая пелена.

— Послушайте, у вас есть спички? — вдруг спросила женщина.

— Закурить? — тут же поинтересовался Максим и полез в карман.

— Нет, — рассмеялась женщина. — Зажечь свет и растопить буржуйку. Майор Садовников отличный солдат, но он никогда не служил вместе с женщинами. — Ребята молодцы, они приготовили мне самую подходящую комнату — что-то вроде старинной библиотеки, поставили печку, а вот чем зажечь лампу и дрова в печке, не оставили. Не хочется идти и беспокоить охрану такими пустяками.

— Я все понял, — тихо рассмеялся Шелестов. — Пойдемте, я вам помогу. Я думаю, они вам просто дрова в комнату принесли, а вот лучину нащипать для разжигания печки нет. Ну, у меня и складной нож найдется при себе.

Поздний вечер. В бывшей библиотеке почти не осталось книг, а только старые рассохшиеся и частично поломанные шкафы. Воздух был густым и сладким от пыли, перемешанной с запахом старой бумаги, трофейного табака и слабым ароматом дорогого дерева, который не смогли перебить ни солдатские сапоги, ни война. В комнате оказался еще и камин, но разжигать его, не зная, поврежден ли дымоход и не будет ли пожара, было опасно. Пришлось ограничиться огнем в печке-буржуйке. В камине, больше похожем на пещеру, устроенную из черного мрамора, было много мусора. Когда-то его топили мебелью, выброшенной из соседнего зала. Дрожащий свет огня и печки и две коптящие керосиновые лампы на большом дубовом столе боролись с наступающей тьмой, отбрасывая на стены с пустыми книжными полками гигантские пляшущие тени.

Здесь, в этом зале, должны были находиться резные кресла, большой стол. Но, увы, все похищено или переломано и сожжено. Шелестов и Лидия сидели на обычных лавках, устроившись за большим самодельным столом. Печерникова смотрела на лицо подполковника, только что вернувшегося из немецкого тыла. Его лицо, иссеченное морщинами усталости и недавними ссадинами, казалось вытесанным из старого камня самого замка. Он медленно раскуривал папиросу, и его пальцы, привыкшие к точности, слегка дрожали от долгого напряжения.

Максим тоже смотрел на женщину. Он думал о том, что война не место для женщин и в то же время есть такое на войне, с чем справиться может только женщина. Даже в работе Смерш. Вот она сидит напротив него — капитан Смерш Лидия Печерникова. Женщина с лицом с удивительно четкими, почти холодными чертами, которые сейчас смягчались усталостью. Она недавно изучала разложенные на столе документы, добытые группой Шелестова. И тогда ее лицо было другим, отчужденным, холодным. А сейчас она перестала быть капитаном, она вновь приобрела черты женщины, уставшей от войны.

— Документы, видимо, бесценны, если экспертиза подтвердит, что они настоящие? — спросила Печерникова. — Немцы даже не успели их уничтожить, даже не ожидали, что вы сможете перехватить их по дороге на побережье. Еще немного, и они бы оказались в другой стране. Вы всех вывели, Максим Андреевич, всю свою группу?

Она не смотрела на собеседника, проводила пальцем по спичечному коробку, который ей оставил Шелестов. Максим вздохнул и посмотрел на огонь. Да, огонь… И огонь разрывов, когда они отбивали атаки немцев на дороге, прикрывая Сосновского и Буторина, огонь на катере, когда моряки отбивались от двух немецких катеров. И победили, всегда побеждали. Но не все до этих дней, до преддверия победы дожили.

— Не всех. Большие потери были в группе десантников, которые прикрывали нас во время операции до последней минуты. Даже в море, когда занимали места убитых и раненых моряков на катере. И у орудий, и в машинном отделении.

Шелестов сделал глубокую затяжку. Да, они вернулись, а напряжение боев, всей операции еще не отпускает. И не скоро отпустит.

— Да, — кивнула Печерникова, — у войны своя статистика. И количество дней и недель до победы никак не сказывается на количестве потерь.

Женщина подняла глаза на собеседника и тихо сказала:

— Вам нужно отсыпаться. Сутки как минимум. У вас глаза в пустоту смотрят.

— Спать? Боюсь, разучусь. Последние четыре года спать приходилось черт знает где и черт знает как. Иной раз пять минут в яме, прижав автомат к груди. А тут… почти кровать с периной, тишина. Не по себе. Как в гостях у незнакомых людей. — Шелестов кивком указал на высокий потолок, тонувший в тенях. — Слушайте, какая тишина. Настоящая. Не затишье перед бурей, а просто… тишина. Ее уже не помнишь.

— Ее и не было. Никогда. С тридцать седьмого года точно. — Лидия подалась всем телом вперед, сложила руки на столе. Отблеск огня играл в ее темных зрачках. — Что будем делать с этой тишиной, Максим Андреевич?

— Не знаю. Мне проще было знать, как вести группу через минные поля и эсэсовские кордоны. А что делать с миром… Я, кажется, забыл. — Шелестов помолчал, вглядываясь в лицо собеседницы. — А вы? Что будет делать, капитан Печерникова, когда кончится война?

— Капитан Печерникова будет искать врагов, — ответила женщина, и уголки ее губ чуть дрогнули от слабой улыбки. — Потому что их всегда будут находить. Просто досье теперь будут другие. Не абвера, а… не знаю. «Американских империалистов». Или своих же, оступившихся. Работа не исчезнет.

— Цинично.

— Реалистично. Вы там, в тылу, видели одно. Я здесь — другое. Предатели, дезертиры, власовцы… Они не исчезнут с наступлением мира. Они просто наденут другие маски. Мир — он не про добро, Максим Андреевич. Он про то, чтобы это добро постоянно и кропотливо отвоевывать у хаоса. Грязной, неблагодарной работой. Моей работой.

— Я не о том, — покачал Шелестов головой, но не стал говорить, что и его группа тоже сражалась не только по ту сторону линии фронта, но и по эту. — Я о простом. О том, чтобы утром проснуться и не гадать, чья сегодня очередь умирать. О том, чтобы увидеть цветущее дерево и подумать, что оно не является хорошей маскировкой от летящей «рамы», а просто — красивое. Белый цвет. Апрель. — Снова покачав головой, удивляясь себе, что так откровенно заговорил с незнакомой женщиной. Но прочему-то именно с Лидией ему хотелось об этом поговорить. Может, понять себя, а может, ее — женщину на войне. — Мы все в плену у этой войны. Она нас вылепила. И я не уверен, что мы сможем избавиться от этого плена. Даже если очень захотим.

— А вы хотите? — тихо прозвучал женский голос.

Шелестов перевел взгляд на собеседницу. Она смотрела на него прямо, без утайки. Вопрос был не служебный, а человеческий. Возможно, впервые за долгие годы.

— Хочу. Больше всего на свете. Я хочу забыть, как пахнет горелая человеческая плоть. Хочу, чтобы мои дети… если они будут… никогда не услышали того свиста в воздухе, от которого кровь стынет в жилах. Я готов за этот будущий покой… и за свою израненную душу платить любую цену. Даже если эта цена — так и не научиться по-настоящему спать по ночам.

Шелестов замолчал. Где-то далеко, за стенами замка, раздался гулкий взрыв. Оба вздрогнули, руки сами потянулись к оружию — к кобуре, замерли, прислушиваясь. Но больше ничего, кроме тишины. Просто где-то подорвали неразорвавшийся снаряд. Обычное дело. Медленно, очень медленно расслабляется тело после таких звуков. Рука разжимает рукоятку пистолета. Глаза встретились. И вдруг Лидия Печерникова тихо, беззвучно рассмеялась. Шелестов удивленно поднял бровь.

— Видите? Условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Звенит колокольчик — течет слюна. Слышим взрыв — хватаемся за оружие. Это навсегда, Максим Андреевич. Это и есть та цена. Мы будем нести этот звон в ушах и эту тяжесть на плечах до самого конца своих дней. Все, кто остался жив.

— Пусть. Лишь бы они… — Шелестов кивнул в сторону окна, за которым лежала уже почти свободная земля Польши. — Лишь бы они, те, кто придут после нас, могли позволить себе этот рефлекс потерять. Чтобы для них взрывы были только на учениях. Или в кино. Чтобы они могли бояться обычных вещей: не сдать экзамен, потерять работу, не успеть на поезд. Счастье, понимаете? Обычное, мелкое, человеческое счастье труса.

— Тогда нам нужно дожить до этого счастья, товарищ подполковник. Чтобы им его кто-то мог обеспечить. Или хотя бы… просто знать, что оно возможно. — Печерникова встала. — Я пойду. Составлю донесение. А вам — приказ: идти в ту самую комнату с периной и пытаться заснуть. Хоть на час. Это тоже работа на будущий мир.

Она взяла одну из ламп и проводила Шелестова до двери. И там, уже у самого выхода из библиотеки, Лидия окликнула его:

— Максим Андреевич! Помните, как мы раньше говорили? До войны? Доброй ночи!

— Доброй ночи, — улыбнулся Шелестов.

…Генератор во дворе замка заработал в половине девятого, когда группа уже позавтракала, расправила гимнастерки под ремнями. Все были выспавшимися, чисто выбритыми, у каждого на гимнастерке идеально белый подворотничок. Как будто ночь чисто внешне стерла все, что происходило эти последние дни в немецком тылу. К сожалению, это все именно чисто внешне, но то, что там внутри, что на душе, мужчины обычно стараются не афишировать. Тем более что в расположении появилась женщина.

В девять часов в комнате без окон было зажжено дополнительное электрическое освещение, и капитан Печерникова начала колдовать с увеличительными стеклами, подсветками небольшим микроскопом, какими-то склянками с реактивами. Шелестов и Сосновский расположились у стены, наблюдая за ее работой. Остальным членам группы Максим велел отдыхать, но вот Сосновский нужен был как человек, знающий немецкий язык практически в совершенстве. Он чаще всего давал Лидии Ивановне пояснения, консультировал ее по различным немецким терминам. И даже по вопросам производства. Откуда Михаил знал это, Шелестов не мог предположить.

Сурков тоже торчал в комнате. Каждый документ рассматривал сначала он, давал комментарии по достижениям немецкой науки и нашей в том или ином вопросе. Когда его мнение не требовалось и Печерникова погружалась в работу, Сурков принимался вполголоса рассказывать оперативникам о том, что немцы сами не придумывали, а просто скопировали советскую электротехническую часть системы теплового наведения планирующей бомбы. Там ничего нового они не предложили. А вот на планирующую систему, которую спроектировали в рейхе, внимание обратить стоит, там есть чему удивиться и в каком направлении подумать. Хотя, как сам же себя поправил Сурков, одно без другого не работает. Нельзя взять отдельно систему наведения и скопировать, использовать только ее на своем планере. Как нельзя взять и подкрылки, систему планирования и поставить на бомбу свою систему наведения. Так что, как заявил он, в обоих направлениях еще работать и работать. Хотя успехи у немцев, конечно, кое-какие были.

Часа через три Лидия Ивановна подняла на лоб мощные окуляры и после очередного разглагольствования Суркова заявила:

— Могу развеять ваши сомнения, Вадим Алексеевич! Чертежи, формуляры, описательная и другая рабочая документация подлинные. Однотипные загибы бумаги, степень загрязнения на документах, которые использовались в кабинетах инженеров и мастерами на производстве, в цехах вполне логичны. То же касается и штемпельной краски, и прорисовки линий. Основная масса чертежей, которые вы назвали самыми важными, изготовлены в одном месте, в одно время и на одном оборудовании, в том числе и копировальном. Ничего из этого «важного» не изготавливалось в другом месте и другим способом. Это бы бросилось в глаза. Единственное, что пока вызывает вопросы, — это описательная часть, которая, возможно, несколько раз перепечатывалась на разных машинках, но это, как я уже сказала, вполне объяснимо… Вы мне вот что скажите, Вадим Алексеевич, а сами документы изначально не «липа»?

— Простите? — Сурков уставился на женщину и судорожно сглотнул.

У Шелестова и Сосновского похолодело внутри еще больше, чем у ученого. Неужели такое возможно, неужели советскую разведку так провели, подсунув «липу», за которой они охотились, которую тащили на побережье и с боем прорывались по морю к своим берегам? Неужели?

— Я спросила, вы, по сути, считаете эти документы важными, настоящими, а не хорошо подготовленной фальшивкой?

— Да, они настоящие, — наконец кивнул ученый и вытер со лба холодный пот. — Черт, вы меня просто огорошили таким вопросом. Конечно, все настоящие. Я же помню наши работы еще до войны по этим вопросам, и я вижу, что все сделано в том же направлении. Это настоящие документы, товарищи, прошу не сомневаться.

Когда помещение снова опечатали и у двери замер часовой, Лидия Ивановна стала собираться. Оперативники и Сурков просили ее не торопиться и провести вечер в хорошей компании. Печерникова с улыбкой поблагодарила, но, увы, начальство требует ее срочного возвращения. В отделе слишком много работы. Да и машину из отдела уже отправили. А чуть позднее пришло сообщение по радио, что вместе с Печерниковой в отделе Смерш ждут и самого Шелестова…

— Ну, Лидия Ивановна доложила мне о результатах, — пожимая руку Шелестову, сказал Дубовицкий.

Оперативник выжидающе смотрел на полковника, не понимая, зачем его пригласили. Вообще-то отдых странным образом затягивается. Пора бы уже вернуться в Москву с документами и доложить о выполнении задания.

— Я вот почему вас пригласил, Максим Андреевич, — понизил голос Дубовицкий. — Простите, что гоняю вас туда-сюда, но я сторонник того, что если есть возможность сказать лично, то не стоит лишний раз доверять технике. Мы же не знаем, что там еще ученые придумали и как уже можно подслушивать, что говорят по телефону, а как еще нельзя. Да и детали заодно кое-какие обсудить.

— Слушаю вас, Федор Иванович, — понимающе кивнул Шелестов.

— Завтра вы всей группой прибудете к нам сюда. Но по пути вы с материалами и охраной сойдете с армейского автобуса и улетите в Москву незаметно с аэродрома подскока, расположенного в нескольких километрах отсюда. А ваша группа вместе с саквояжами, в которых будет обычная бумага, вылетит транспортником через пару часов с аэродрома штаба армии. Вот такое задание. Идите к карте, я вам покажу. Вот здесь по пути из замка автобус летного состава притормозит. Вас будут встречать несколько офицеров Смерш и я. Мы через лес скрытно доставим вас на аэродром и отправим. В воздухе вас будет прикрывать пара фронтовых истребителей. Береженого бог бережет.

— Послушайте, — нахмурился Шелестов, — вы в самом деле считаете, что немцы нас отследили и могут организовать нападение с захватом документации или ее уничтожением?

— Не исключаю.

— Но если у них такие возможности здесь, то какого черта они нас оттуда выпустили? Ведь и на суше могли взять, и на море! А мы выскочили.

— Может быть, вы слишком быстро и непредсказуемо действовали — так, что они не могли напасть на ваш след. А в море вы могли отправиться в любом направлении и вас мог ждать не только эсминец, но и подводная лодка. Сил у немцев не было на все направления. А здесь есть, если они точно знают, что и вы здесь, и материалы.

— Ну, успокоили, Федор Иванович, — покачал Шелестов головой, — успокоили! Ну что тут скажешь. Вам поручена операция по переправке материалов в Москву, вот и действуйте. Наше дело подчиниться и все выполнить четко.

— Тогда слушайте. — Полковник усадил Шелестова на стул, сел рядом и стал объяснять, понизив голос: — У Садовникова в хозяйстве возьмете четыре солдатских вещмешка, сложите в них материалы. На месте сами сообразите, чем набить саквояжи, чтобы они имели вес. Пустой в руке человека сразу бросится в глаза. Тут мелочей нет. И еще, какой бы ни была у вас хорошей охрана в этом замке, я советую ничего вашим ребятам не говорить до тех пор, пока завтра не сядете в автобус. Про подмену содержимого скажете, а про ваш отъезд отдельно от них — только в автобусе.

Ночь пахла пылью с развалин, влажной землей и далеким, уже нестрашным дымом.

Она была не по-апрельски тихой, почти зловещей. Может быть, из-за следов войны, может быть, из-за того, что людские души не могут так скоро забывать горе. Тишину нарушали только неспешные шаги часовых, иногда звук скатившегося со стены камешка или крик ночной птицы. Солдаты взвода охраны спали в помещениях первого этажа замка. В большом каминном зале с осыпавшимися фресками, где стояли грубые столы, очередной наряд «на кухню» выметал каменные плиты полов, выскабливал обеденный стол.

Первым почуял неладное рядовой Горохов, выносивший помои и остановившийся покурить на внутреннем дворе. Не запах, а скорее легкое, теплое дуновение, несущее в себе сладковатый аромат тления старого дерева и сухой гнили. Солдат поднял голову. Из-за зубчатого края самой высокой башни, той, что была обращена к лесу, струился в черное небо неясный дрожащий воздух. Не дым еще, но уже марево.

— Товарищ майор! — Горохов, сбивая с ног стул, ворвался в зал, где спали бойцы. — На башне, кажется, палит!

Майор Садовников, который сидел перед керосиновой лампой в углу, отгороженном плащ-палаткой, и заполнял журнал, сразу вскочил и бросился вместе с солдатом на улицу. Прошло всего несколько секунд, но теперь уже не просто струящийся воздух поднимался над зданием. Теперь из-под старой кровли, собранной из досок внахлест, тянуло черным дымом.

— Начальника караула сюда! Оповестить часовых! Никакой паники!.. Горохов, Лукин — на чердак, проверить! Васин, с начальником караула за мной на второй этаж к опечатанной комнате!

Но было уже поздно. Словно невидимый факелоносец пробежал по стропилам под самой черепицей левого крыла замка. Сначала тонкая, почти прозрачная струйка дыма просочилась сквозь щель в потолке, потом другая. Они сплетались в причудливый танец в лунном свете, лившемся из выбитых окон. И тогда с глухим, сухим хлопком, как от разрыва далекой бутылки с зажигательной смесью, вспыхнула сама кровля.

Не сразу вся, нет. Сначала загорелся угол, где столетиями копились сухой голубиный помет и опавшие листья. Огонь лизнул почерневшие балки робко, почти несмело. Но, почувствовав свободу, он с яростным ревом взметнулся вверх. Языки пламени, багровые и золотые, вырвались наружу, принялись лизать древний камень, освещая внутренний двор зловещим пульсирующим заревом.

— Горим! — раздался чей-то сдавленный крик.

Двое бойцов, отправленных на разведку, скатились по лестнице, закашлявшись, их лица были черны от сажи.

— Крыша вся горит, товарищ майор! Не пройти! Под самой черепицей полыхает!

Шелестов с оперативниками сразу вскочили, как только услышали крики, но, когда на двор стали попадать отсветы огня откуда-то сверху, они поняли, что случилась беда. Быстро одевшись, группа выбежала в коридор и бросилась в сторону часового, который не знал, что делать, слыша крики о пожаре и уже чувствуя запах дыма.

— К черту всё! — гаркнул Шелестов.

Часовой и не возражал. Он понимал, кто такие эти люди: один подполковник и три майора, которые прибыли под охраной сюда в немецком обмундировании с каким-то секретным грузом, который он и охранял. Чтобы не ждать ключа от навесного замка, Буторин стволом ППШ часового поддел накладную скобу и вырвал ее с гвоздями. Они ворвались в комнату, которая почему-то тоже была полна дыма, хотя не имела окон. Кашляя и задыхаясь, оперативники схватили саквояжи и бросились вниз.

Часовой, бежавший первым, остановился и закричал. Коридор был объят пламенем, и по нему не проскочить. Шелестов указал назад, в другую часть коридора, где еще не было огня. Они распахнули дверь и увидели окно, забранное ржавой решеткой, которой, наверное, было уже лет сто. Буторин подбежал первым и в два рывка выворотил ржавое железо вместе с обломками раскисшего от влаги кирпича. Под окном суетились солдаты, там же показалась голова Садовникова.

— Майор! — закричал Шелестов. — Лестницу!

Длинная лестница, забрызганная известью и масляной краской, лежала вдоль стены давно, со времен последнего ремонта какого-нибудь фасада, и она могла не выдержать веса человека, но главное было спасти документы, и Шелестов стал бросать саквояжи один за другим вниз. Первым велели спускаться солдату. Тот торопился и по пути вниз сломал две ступени лестницы.

— Эх ты, неумеха, — проворчал Буторин, перекинул ногу на окно и, сжав сапогами вертикальные жерди лестницы, стал спускаться на одних руках, даже не коснувшись ступеней. За ним последовали товарищи, которые благополучно достигли земли.

— Взвод, окружить замок, никого не пускать! — Голос Садовникова перекрыл треск огня. — Остальные — ко мне!

Во дворе метались фигуры автоматчиков. Они оттаскивали от стен ящики с боеприпасами, с имуществом, продуктами. Создавали живой коридор, готовясь принять груз. Их лица, обращенные к пылающему монстру, были напряжены и суровы. Солдаты смотрели не на огонь, а в темноту леса, стволы автоматов наготове: пожар был лучшей мишенью для врага. Сейчас могли появиться или аковцы[7], или немцы, пробивающиеся на запад из окружения.

Бойцы, накинув на головы мокрые плащ-палатки, ныряли в зал, уже заполнявшийся удушающей гарью. Они были похожи на демонов, выхватывающих из преисподней самое ценное. Они хватали одежду, постели, личные вещи. Искаженные лица, сжатые зубы, слезы, вызванные не страхом, а едким дымом. Садовников, стоя у двери, указывал, что хватать в первую очередь. А наверху бушевало пламя. Кровля с грохотом проваливалась внутрь башни, выстреливая в небо снопами искр, которые тут же подхватывал и гасил ветер. Горящие головешки падали во двор, угрожая уже спасенным документам. Где-то со страшным скрежетом рухнула часть карниза, и каменные глыбы с гулким стуком покатились по мостовой. Огонь пожирал историю, пожирал искусство, но ему было мало. Он хотел добычу. Но добычу ему не отдали.

Последним из пылающего зала выскочил майор Садовников. Он тащил на себе тяжеленный ящик, обитый железом. Его шинель тлела на плече. Он откашлялся, его вырвало, и он рухнул на колени рядом с грудой спасенных бумаг — канцелярией подразделения.

Пожар бушевал еще несколько часов, пока стало нечего жечь. На рассвете от правого крыла замка остался почерневший остов, из которого валил густой, унылый дым. Стены стояли, но внутренность была выжжена дотла. Усталые, закопченные, с обожженными руками бойцы молча сидели вокруг ящиков и мешков с документами. Они не смотрели на руины. Они смотрели на то, что отстояли. Важные немецкие секреты, добытые ценой крови, теперь были спасены и из огня. Они лежали на холодной, влажной земле свободной Польши, готовые рассказать свои тайны, чтобы ускорить тот день, когда такой же дым, но уже от Рейхстага, возвестит об окончании всей этой страшной войны.

— Кирилл, — откашливаясь, прохрипел Шелестов. — Ты же понимаешь, что пожары в пустом здании сами по себе не случаются?

— Да знаю, думал уже, — кивнул майор, вытирая закопченное лицо. — Грозы не было, электропроводка отсутствует, в правое крыло никто не ходит. Ладно бы загорелось тут, где мы живем, можно еще было грешить на керосиновые лампы и непотушенные окурки.

— Твои все целы?

— Все! — кивнул Садовников. — Есть ожоги, ушибы, но в целом обошлось, конечно, а…

И тут майор замолчал и хмуро уставился на Шелестова, потом на здание. До Максима и его оперативников сразу дошло:

— Сурков! Кто видел Суркова?

Майор вскочил, бросился к своим солдатам, выяснять, кто и когда видел в последний раз ученого. Никто не мог точно вспомнить, видел ли Суркова во время пожара… Оперативники вместе с бойцами Садовникова обошли все помещения, куда можно было проникнуть, но следов ученого так и не нашли. Через два часа из города прибыло пожарное подразделение вместе с помощником коменданта города. Остатки пожара удалось потушить, а потом солдаты стали обследовать помещение за помещением, но тела так и не нашли.

— Ну вот что. — Шелестов посмотрел на своих ребят, на майора Садовникова с ободранной щекой. — Так, Кирилл, ничего радировать о происшествии Дубовицкому мы не будем. Выгорело одно крыло, но замок большой, жить здесь есть где. Машина от Дубовицкого прибудет за нами через час. Сам увидит, а мы расскажем, как было дело. Но главное, что меня беспокоит и тревожит, что мы не нашли тела Суркова. Причина пожара неизвестна, более того, она довольно загадочна. Поэтому мы поступим с вами вот как: я лечу в Москву с документами — в конце концов, мы должны довести операцию до конца. Если весь этот кавардак был устроен кем-то только ради уничтожения документации, то он или они могут пойти на все во время пути до Москвы. Незачем лететь всем. Вы остаетесь и разбираетесь на месте. Я не исключаю и того варианта, что Суркова похитили.

Потрепанный «Ил-2» с заделанными следами пробоин на бортах и плоскостях подлетал к Москве. Моторы гудели монотонно и натужно, словно прося пощады после долгого пути. Внутри пахло бензином, махоркой и йодом. Самолет вез раненых солдат в московские клиники. Это были те, кто проходил лечение, кому нужно было восстановление, специальные процедуры, кому-то — повторные операции. Некоторые после окончания лечения летели в краткосрочный отпуск. Шелестов и трое офицеров Смерша, для конспирации переодетые тоже в солдатскую форму и с вещмешками, тоже изображали раненых. В вещмешках находилась та самая немецкая техническая документация по планирующим бомбам, добытая группой Шелестова в Германии. Никто в самолете, может кроме пилотов, не знал, что большую часть пути до границы СССР транспортник сопровождала пара советских истребителей.

Шелестов, одетый в форму сержанта, с повязкой на левом предплечье, прильнул к холодному, покрытому мелкой рябью иллюминатору. Сначала он видел только бесконечную пелену облаков, разорванную в клочья весенним ветром. Самолет будто плыл по вате, залитой снизу светом заходящего солнца. Но вот клочья стали редеть, и земля показалась сквозь них, как сквозь разорванную марлю. И он замер, забыв о напряжении последних недель, о трех молчаливых смершевцах, которые делали вид, что спят, прижимая ногой к ножке кресла свои бесценные вещмешки.

Земля горела. Шелестову показалось, что это тысячи, десятки тысяч костров. Но это были не пожары войны — это был праздничный, ликующий свет победы. Москва салютовала. Каждый разрыв в небе, еще светлом на западе, озарял изнутри клубящийся дым — алый, багряный, золотой. Казалось, гигантская кузница раскинулась под крылом самолета. Вспышки озаряли небосклон, и время от времени на его багровом фоне чернели силуэты высоких зданий, вспыхивали отраженным огнем золотые купола церквей, а еще дальше— рубиновые звезды Кремля.

Самолет повернул, и Москва осталась справа. Наверное, транспортник будут сажать в Тушино, понял Шелестов. И вот крылатая машина пошла на снижение, и картина стала еще яснее, еще прекраснее. Теперь были видны не просто вспышки, а целые веера огней, взмывающие в небо и рассыпающиеся дождем из рубинов и изумрудов. С земли доносился приглушенный, почти не слышный за грохотом моторов, но ощущаемый всем существом гул. Гул города-победителя. Гул ликования, сдерживаемого четыре года и наконец вырвавшегося на свободу. Шелестов чувствовал, как что-то горячее и тугое подкатывает к горлу. Он понимал, что чувствуют люди, ждавшие победы четыре года, что чувствовали солдаты, которые четыре года тянули эту лямку службы на этой страшной войне.

Он смотрел на этот праздничный салют и думал не о себе. Он видел в каждом разрыве снаряда лицо связиста Петьки, который в 1942 году навсегда остался в белорусском лесу, прикрывая их отход. Видел умные, усталые глаза радистки Кати, которая была придана группе в 1943 году для выполнения задания. Где она сейчас? Наверное, в штабе, строчит отчеты. Он видел десятки, сотни других лиц — тех, кто не долетел, не дошел, не дожил.

И этот салют был для них. Для всех. Это был салют в честь тех, кто остался там, в польской апрельской грязи, в немецких застенках, в безымянных могилах. В честь тех, кто выжил, чтобы увидеть этот свет.

Чувство было странным и горьким. Глубокое, всепоглощающее облегчение. Не личное, а общее. Как будто вся страна и он вместе с ней наконец-то смогли выдохнуть после долгой, страшной задержки дыхания. И при этом выдохе он чувствовал и радость, и скорбь, и гордость, и усталость такую, что хотелось рухнуть и не двигаться сутками. Он чувствовал себя частью чего-то огромного, великого и непобедимого. Он, подполковник Шелестов, в потертой сержантской гимнастерке, с фальшивыми документами и настоящей кровью на рукаве, был крошечным винтиком в этой гигантской машине, которая вот-вот дойдет до Берлина. И сейчас эта машина громила врага в его логове, а здесь, в сердце Родины, праздновала очередную победу. И его работа, риск, страх, потери — все это было нужно для того, чтобы этот огненный цветок расцвел над Москвой.

Самолет тряхнуло — он закладывал вираж для захода на посадку. Москва развернулась перед ним во всей своей огненной красе. Золотые купола кремлевских соборов, подсвеченные снизу прожекторами, плыли в дыму и зареве, как сказочные корабли в море огня. Шелестов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. На его лице появилась легкая, почти детская улыбка. Он сделал свое дело. Он вез домой кусочек победы, что добыла его группа.

На аэродроме самолет ждали несколько санитарных машин. В одну из них сотрудники центрального аппарата, одетые в белые халаты, усадили Шелестова и трех сопровождавших его офицеров Смерша в солдатской форме. Платов встретил прибывших в своем кабинете, с улыбкой осмотрел всех с ног до головы и коротко похвалил: «Хороши». Отпустив смершевцев, Платов позвал Шелестова к столу, где для них приготовили чай и бутерброды. Специалисты уже распаковывали вещмешки и перекладывали папки с немецкой документацией в надежные, крепкие непромокаемые чемоданы, одновременно составляя опись документов.

— Что там у вас стряслось в Польше? Почему вы решили оставить там свою группу? — спросил Платов. — Коротко, без эмоций и ваши выводы.

— В замке, в котором нас поселили, в ночь перед моим отъездом в Москву произошел пожар. Причину пожара нам установить не удалось, оснований подозревать кого-то из солдат охраны, как и их командира майора Садовникова, в поджоге замка нет. Его бойцы — ребята исключительно ответственные и дисциплинированные. Подозревать в поджоге эксперта отдела Смерша штаба фронта капитана Печерникову оснований тоже нет.

— Значит, ни гроза, ни брошенный кем-то случайно окурок, ни неисправная электропроводка причиной быть не могут?

— Грозы в ту ночь не было, в другие помещения и правое крыло замка никто не ходил. Мы жили все в левом, более сохранившемся и пригодном для жизни крыле. Электрической проводки в замке нет. Из всего перечисленного причиной, на мой взгляд, ничего быть не может. Остается думать, что был совершен поджог. Но в замок проникнуть никто не мог. Садовников умело организовал охрану, да и сложно в него попасть снаружи. Пусть это и не средневековый рыцарский замок с высокими стенами, бойницами и рвом с перекинутым мостом, а всего лишь большой каменный дом с замкнутым двором и единственным входом. Кстати, постройки восемнадцатого века.

— Значит, снаружи никак? — все же решил уточнить Платов.

— Наружные окна первого этажа находятся на высоте почти трех метров от земли. Они забраны решетками. Кстати, все наружные окна замка с решетками.

— Но ведь тогда получается, Максим Андреевич, что поджигатель все же кто-то из тех, кто был с вами в замке в ту ночь. Вы понимаете?

Шелестов понимал. Он смотрел в прищуренные внимательные глаза комиссара госбезопасности и понимал, на что тот намекает. Если никто посторонний не мог проникнуть, то сам собой напрашивается вывод, что поджигатель из числа тех, кто был внутри. Умышленный поджог или нет — это вопрос второй. Главное, что искать надо среди тех, кто был в замке. И если исключать предательство, то получается, что все же кто-то из солдат бродил с какой-то целью по ночам по замку. Романтика, интересно! А потом он уронил спичку, зажигалку или трут. Окурок тоже не исключается.

— А когда случился пожар, то признаваться было страшно, вот и молчит солдат, — закончил свою мысль Платов. — А мы с вами тут голову ломаем, а полковник Дубовицкий из чувства гипертрофированной ответственности разыгрывает спектакль с вашим возвращением в образе раненых солдат. Но то, что вы своих ребят там оставили, я одобряю. Разобраться в этом деле надо обязательно. И дай бог, чтобы дело было в солдате-романтике и спичке.

— Да, им еще придется разгребать завалы пожарища, — невесело сказал Шелестов, — и попытаться найти тело этого Суркова. Мы ведь его так и не нашли, не подступиться было из-за сильного жара.

— Суркова? Это кто?

— Тот самый ученый из лаборатории Давида Вениаминовича Свечарника, который прибыл туда, чтобы сразу оценить документацию как настоящую, а не подсунутую нам немцами подделку.

— А, — как-то странно отозвался Платов. — Понятно. Он прибыл к вам в замок позднее? Вместе с капитаном Печерниковой? Или самостоятельно?

— Вообще-то, он встречал нас на берегу, когда мы сходили с эсминца. Точнее, нас встречал полковник Дубовицкий с несколькими офицерами и этот самый Сурков вместе с ними. Он потом и в работе эксперта участвовал, много интересного рассказал об этой системе. Он сказал, что еще до войны участвовал в работе группы, в самом начале проекта.

— Хорошо, — Платов несколько секунд смотрел куда-то мимо Шелестова, видимо о чем-то размышляя или принимая какое-то решение. — Вот что, Максим Андреевич, пять часов вам на то, чтобы отмыться, побриться и переодеться. Выспитесь в самолете. Через пять часов вы вылетаете с этой документацией в Свердловск к профессору Свечарнику. Там лично Давиду Вениаминовичу и расскажете про Суркова.

Приказы не обсуждаются, они выполняются. Люди в погонах хорошо знают это правило, оно въедается в кожу, в мозг, в само естество человека в погонах. У Шелестова, конечно, мелькнула мысль, что слишком большая роскошь отправлять его как простого курьера, как фельдъегеря с документами из Москвы в Свердловск. Но у Платова на этот счет были какие-то свои соображения, и он не стал о них говорить подчиненному. Остается только выполнять приказ, а на досуге, пока самолет в воздухе, поразмышлять о причинах такого решения Платова. Не исключено, что новый приказ догонит Шелестова именно в лаборатории Свечарника в Свердловске.

…В Свердловске в лаборатории Всероссийского электротехнического института, куда эвакуировали ученых в начале войны, про Шелестова буквально забыли с первых минут, как только он привез туда материалы немцев, касающиеся планирующих бомб. Миловидная лаборантка с пушистыми ресницами, которые делали ее похожей на русскую красавицу со старинных лубочных картин, принесла московскому подполковнику чай в стакане с подстаканником и, стесняясь почти по-детски, спросила:

— Вы, наверное, есть хотите с дороги, да?

— Ну, наверное, я бы потерпел еще несколько часов, — развел руками Максим. — Ваши ученые радуются, как дети новой игрушке. Вот уж точно кто может не есть и не спать, когда занимается любимым делом.

— А у вас разве не так? — искренне удивилась девушка.

— У меня?

Шелестов посмотрел в эти красивые, почти детские глаза с пушистыми ресницами, которые не видели падающих бомб, стирающих с лица земли целые кварталы, не видели танков с крестами, которые утюжили окопы, не видели горящих эшелонов с беженцами. Много чего не видела эта свердловская девчонка. Ну, может, только в кадрах кинохроники. А Шелестов хорошо все помнил, помнил и то, как ему и его товарищам приходилось забывать про сон и еду не потому, что они с увлечением занимались любимым делом, а потому, что не было такой возможности, даже когда они буквально падали с ног от усталости и голода.

— Конечно же, так, — с улыбкой ответил Максим. — Так же, как и у всех увлеченных своим делом людей. А как же иначе.

— Ну тогда я вам сейчас принесу домашних пирожков, — с радостью заявила лаборантка. — Моя бабушка пекла! Вам понравится!

Пирожки были и с грибами, и с дикой малиной, и с костяникой. Лаборантка, которая, краснея, наконец назвалась Любой, рассказала, что ягоду собирают, а потом замораживают на леднике. А потом всю зиму и весну пекут из нее пирожки и варят компоты. Она с явным удовольствием смотрела, как этот взрослый дяденька с двумя большим звездочками на погонах подмигивает ей и с аппетитом уминает бабушкины пирожки. Но идиллия была нарушена самим Свечарником.

— Так, что это у нас тут? — рассмеялся ученый. — Любушка балует вас домашними пирожками? Ешьте, ешьте, Максим Андреевич. Любушкины пирожки любит вся лаборатория. Некоторые даже предлагают организовать при лаборатории научно-производственное подразделение по сбору ягод и изготовлению пирожков. И обязательно закрепить авторские права за Антониной Матвеевной.

Люба снова покраснела и убежала в недра лаборатории, оставив мужчин наедине. Шелестов вытер руки носовым платком, с удивлением глядя на ученого. Тот выглядел очень довольным. Наверняка ему не терпится заняться делом, но приходится вот заниматься гостем, однако с этой потерей времени приходится мириться.

— Вы не представляете, Максим Андреевич, какой интересный материал вы доставили, — с большим энтузиазмом заговорил он снова. — Удивили нас немецкие ученые, удивили!

— Что, превзошли ваши ожидания?

— Нет, что вы, — рассмеялся ученый. — Сумрачный тевтонский гений придумал страшное оружие, но изящности инженерной мысли, точности применения немцы не проявили. Вы знаете, что самое важное в этих материалах? Не догадаетесь. Совсем не их разработки и технические решения. Самое главное — то дотошное и скрупулезное лабораторное изучение. Они там один за другим записывали все свои шаги во время испытаний, все результаты, все характеристики, которые регистрировали. Бесценные материалы, весь путь ошибок и находок. А вот с двигателем они подкачали, я ждал большего от немецких ученых. Тут мы их обошли.

— Интересно, — удивился Шелестов, решив, что его вопросы подождут, надо дать выговориться ученому. Ну и просто интересно, в чем же наши оказались «на коне».

— Уже в этом году мы разработали вентильный бесколлекторный двигатель c гармоническим фазным напряжением с применением сельсина, — потирая от удовольствия руки, говорил Свечарник. — Вы, наверное, не совсем понимаете. Я поясню! Сельсин — это электрическая машина. Он позволяет осуществлять угловое перемещение вала какого-либо устройства или механизма в соответствии с угловым перемещением другого вала, механически не связанного с первым. Отсюда и термин. Это от английского self — «сам» и греческого synchronos — «синхронный». Понимаете? В отличие от обычных электрических машин сельсин не преобразует электрическую энергию в механическую, или наоборот, напрямую. Его основная задача — преобразовать угол поворота вала в электрический сигнал и передать этот сигнал на другой сельсин, который преобразует его обратно в угол поворота. Это индукционная машина системы синхронной связи. Крутящий момент между валами создается не при помощи непосредственно контактирующих между собой шестеренок, а посредством изменяющегося магнитного потока.

Свечарник рисовал на листке бумаги схемы, говорил, а Шелестов вспоминал слова Любы об ученых, о том, что они могут не есть и не спать, когда увлечены какой-то научной идеей. И все же у Шелестова была своя работа, и он приехал не столько передать материалы, сколько поговорить о вопросах, интересующих его ведомство.

— Я вас, наверное, заболтал, — улыбнулся ученый.

— Нет, напротив, — покачал Максим головой. — Это все очень интересно. Но у меня к вам есть несколько вопросов. Скажите, у вас давно работает Вадим Алексеевич Сурков? Насколько хорошо вы его знаете?

— Сурков? Вадим Алексеевич? — Свечарник свел брови над переносицей и уставился на подполковника. — Позвольте, а кто это? Что-то не припоминаю такой фамилии. Он из нашего института?

— Он из вашей лаборатории, ваш сотрудник, — тихо ответил Шелестов, уже все понимая. — По крайней мере, он нам так представился.

— Но у нас нет в лаборатории такого научного сотрудника. Простите, а где он вам так представился? При каких обстоятельствах?

Максим Андреевич не стал описывать всю ситуацию, рассказывать о Польше, замке, пожаре. Сейчас не это главное, да и незачем ученым в Свердловске знать об этом происшествии. Главное другое… И Шелестов стал подробно описывать внешность Суркова, его походку, манеру общения, лексикон. Свечарник слушал сосредоточенно, и было непонятно, какого рода мыслительный процесс сейчас происходит в его голове. То ли он сейчас заявит, что это чушь какая-то и он не намерен ломать голову над этими загадками, потому что он никого из сотрудников лаборатории в Польшу не отправлял ни сам, ни по просьбе руководства НКВД или командования Красной Армии. Но Свечарник слушал, не перебивая Шелестова, и о чем-то думал. Наконец он сказал:

— Подождите меня здесь, пожалуйста. Я сейчас…

Шелестов сидел у окна, на стуле возле канцелярского стола, и смотрел на лабораторию. Сновали люди в белых халатах, что-то паяли, возились с какими-то приборами, тут же и раскладывали большие схемы, возили тележки с каким-то оборудованием. Много интересного, большая электротехническая лаборатория. Или одно из помещений лаборатории. «Да, — думал Максим, — вот сидят люди, чертят на бумаге, паяльниками что-то паяют, измерения проводят, а потом рождается нечто мощное, великое. Ну, если для войны, то и страшное, но страшное для врагов. И вот так по всей стране, по институтам и КБ умные головы помогают укреплению обороноспособности страны. А я думал, что моя группа делает самое важное в этом деле. Нет, ребята, вот где самое важное!»

— Вот, нашел! — В проходе между лабораторными столами появился Свечарник без пиджака и с засученными рукавами рубашки.

— Что это? — Шелестов с удивлением посмотрел, как ученый раскладывает на столе несколько групповых фотографий.

— Это наша лаборатория, наши сотрудники. Я собрал, у кого были на работе снимки. Это на природе на 1 Мая снимались, это на субботнике в тридцать девятом году, а это Новый год. Посмотрите, здесь вы видите знакомые лица? Ну, кроме моего, конечно.

Шелестов стал рассматривать фото, вглядываясь в лица. Давид Вениаминович протянул ему лупу на длинной медной ручке и окликнул кого-то из сотрудников:

— Коля! Николай Иванович! Подойди, пожалуйста.

И тут Шелестов увидел на фотографии группу ученых на волейбольной площадке. Несколько человек в спортивной форме, один держит над головой волейбольный мяч, а сам Свечарник демонстрирует какую-то почетную грамоту. Видимо, проходили соревнования и этот коллектив победил. И крайним слева в широких светлых штанах и тенниске стоял Сурков.

— Вот он, — Шелестов постучал ручкой лупы по изображению Суркова. — Точно!

Свечарник многозначительно посмотрел на стоявшего над ними мужчину, которого называл Николаем Ивановичем. Кстати, он тоже был на фото в спортивных трусах и майке с красной поперечной полосой и номером 8 на груди.

— Леша Акимов?

— Акимов? — переспросил Шелестов. — Поясните!

— Ну, понимаете, — хмуря густые брови, заговорил Николай Иванович, — Леша Акимов был аспирантом нашего института и занимался в лаборатории системой наведения. Весной сорокового года мы проводили испытания под Ленинградом. Тогда Лешка и погиб.

— Каким образом? — Шелестов закурил, внимательно глядя на ученых.

— Техническая неисправность. Самолет упал в Карелии. Поисковая группа его нашла в болотах. И тело пилота, который выбросился с парашютом, нашли, а тело Акимова нет. Разное говорили тогда: например, что ветром его парашют отнесло на территорию Финляндии. Но военные сразу это опровергли. Короче, посчитали погибшим, а большего нам никто ничего не сказал.

Больше в Свердловске Шелестову делать было нечего. Все материалы по тому происшествию могли находиться в Управлении НКВД по Ленинградской области, в штабе округа. Ну, и в Москве, если Лубянка держала расследование на контроле. Там было все: и результаты опросов свидетелей, и протоколы осмотра места падения самолета и места гибели пилота самолета. И выводы следствия, разумеется. Единственное, что сейчас Шелестов был обязан сделать, — это наведаться в областное Управление НКВД и попросить связь по ВЧ с Платовым.

Комиссар госбезопасности отреагировал весьма спокойно. Или знал уже об этом случае, или ждал чего-то подобного, предвидел. Он выслушал рассказ Шелестова, а потом сказал:

— Хорошо, я вас понял, Максим Андреевич. Возвращайтесь в Москву. Местные товарищи организуют вам вылет назад. Как прилетите, я жду вас у себя.

…Буторин и остальные члены группы там, в Польше, ничего не знали о сведениях, полученных Шелестовым. После того как опасность возгорания была ликвидирована и остатки огня потушены, оперативники стали изучать замок. Не только снаружи, но и внутри.

Садовников решительно покачал головой и заявил:

— Сурков не мог покинуть замок незамеченным. Я голову на отсечение даю!

— Подожди, Кирилл. — Буторин поднял руку. — Сейчас главное не это, не то, что кто-то из твоих бойцов мог проморгать его побег или мог отправиться ночью бродить по замку и уронить окурок…

— Ты что?! — вдруг не на шутку разозлился Садовников. — Ты меня подозреваешь в карьеризме, что я задницу свою прикрываю, от неприятностей страхуюсь? Я офицер, пограничник, я в войсках по охране тылов фронта с самого начала войны! Я столько раз смерти в глаза глядел, стольких товарищей похоронил, которые в тылу, понимаешь, в тылу голову сложили, когда враг нашей армии в спину пытался нож всадить! Я за свою шкуру не боюсь, я ею рисковал сотни раз. Для меня важно только одно…

— Остынь, Кирилл, — махнул рукой Коган. — Про тебя такого никто не думает!

— А про моих бойцов думаете? Это, между прочим, разведвзвод, парни обстрелянные, в тыл врагу ходили не раз. Они, как никто другой, понимают цену разгильдяйству и халатности. За такие вещи на войне головой, кровью плачено!

— Так, — Сосновский поморщился и подошел к столу. — Давайте подведем итоги и закончим эмоциональные препирательства. Что мы имеем в настоящий момент? Майор Садовников хорошо знает своих людей и готов поручиться, что службу они несли как положено. А это значит, во-первых, что никто из солдат взвода охраны в правое крыло замка ночью не ходил и случайно устроить возгорание не мог. Отсюда вывод, что ходить мог кто-то другой. Например, Сурков. Второе! Сурков не мог выбраться из замка, потому что все окна зарешечены, кроме второго и третьего этажей. Но там нет ни следа от веревок, окна все закрыты, а прыгать оттуда — это гарантированный перелом ног. Отсюда вывод — поджечь мог только Сурков, который погиб, и мы просто пока еще не нашли на пожарище его тела.

— Или в замке есть потайной ход, — вдруг тихо произнес Коган.

Все повернулись к нему, но Борис сидел и спокойно поигрывал спичечным коробком на крышке стола.

— Н-ну, — неуверенно возразил Буторин, помолчал и добавил: — Сказочник.

— Ну, вообще-то, это было принято в Средние века, да и намного позже, насколько я знаю, — пожал плечами Сосновский. — И даже не только в Европе. Времена лихие, сильный постоянно грабил слабого, а слабый искал возможность выжить. Этот дом, конечно, не типичный рыцарский замок с башнями, рвом и подъемным мостом. Это просто хорошо укрепленный дом с внутренним двором, в который проникнуть не очень легко, даже с боем.

— Ладно, — согласился наконец Буторин. — Михаил книжек начитался, но ты вот в Европе работал. Расскажи, как обычно устраивались всякие подземные ходы в замках.

— Не знаю, не лазил ни разу и даже не видел, — рассмеялся Михаил. — Так что у Когана больше знаний по этому вопросу, если он читал. Хоть какой-то источник знаний. Ну а принцип, мне кажется, простой. Замаскированная дверь или люк в самом доме и подземный ход в ту сторону, где из него можно незаметно выбраться.

— В те времена, — подсказал Коган. — Незаметно выбраться в те времена, когда его строили. Сейчас ландшафт совсем не такой, как двести-триста лет назад. В остальном согласен. Ход должен идти из какого-нибудь подвала, погреба, потайной комнаты.

— Или ход, или место, в котором можно отсидеться, — добавил Буторин. — Если Сурков не мог покинуть территорию замка, потому что она хорошо охранялась, и если пожар устроил он сам, то должен был придумать, где и как самому укрыться в безопасности.

— Ну, если вы закончили фантазировать, — добавил Садовников, — то я предлагаю следующий план. Продолжаем охранять замок в том же строгом режиме. Засучиваем рукава и осматриваем, освобождаем от горелого хлама помещение за помещением. Методично и до тех пор, пока не найдем тело или станет понятно, что тела в замке нет. Тогда будем обследовать здание на предмет подземного хода или чего-то подобного. Все просто.

Борис Коган всегда был человеком чувствительным к запахам. Не то чтобы это его беспокоило или мучило. Просто запахи у него всегда ассоциировались с какими-то событиями, местами. Ну и, конечно, как и у всех людей, еще и с временами года, со странами, городами, селами, полем, лесом. Особенные воспоминания связаны с камерами на Лубянке. И когда он сам был следователем особого отдела НКВД, и когда по навету и по подозрению в измене Родине сам попал в камеру.

Окончание войны пахнет гарью. Не той, свежей, что стелется над развороченными «пантерами», а старой, въевшейся в камни, в прогнившие балки, в сам воздух. Апрель 1945-го на севере Польши — это сырая земля, черные скелеты деревьев и этот замок.

Он стоит на пригорке, величественный и жалкий одновременно. Семнадцатый век, пышность барокко, обернувшаяся пустыми глазницами окон, осыпавшейся штукатуркой, обнажавшей кирпичную плоть основы строения. Южный флигель почти рухнул, приняв на себя удар советской гаубицы осенью сорок четвертого. Главный корпус стоял, но его покачнувшаяся громада казалась неестественной, готовой сложиться, как карточный домик, от громкого крика.

Именно здесь, в этой гниющей ране на теле земли, в обожженных развалинах этого замка нужно рыться, чтобы найти следы врага. Уничтожить документы не удалось, но удалось ли врагу скрыться? И кто был этим врагом? Сурков? Или Суркова нам подставили как подозреваемого, а поджог и попытку хищения документов устроил кто-то другой?

Вонь горелого дерева, тлена и чего-то сладковато-противного, возможно горелой плоти, висела над замком тяжким покрывалом. Майор Садовников стоял у подножия груды обломков, что раньше было лестницей, которая вела на второй и третий этаж правого крыла. Лицо в копоти, на щеке большая подсохшая ссадина. Он молча курил, глядя на дым, все еще местами клубившийся из-под черных балок.

— Взвод, разбиться на пары! — Его голос, хриплый от дыма, резал тишину. — Сержант, наружным постам максимальное внимание. Остальные — на расчистку. Не лопатами махать, а руками разбирать. Каждый кирпич, каждую доску. Ищем либо труп, либо лаз. Всем понятно?

Солдаты — опытные фронтовые разведчики, сосредоточенные, закопченные, молча принялись за работу. Они были похожи на молчаливых угольщиков, спускающихся в ад. Лязг ломов, скрежет железа, глухой стук обгорелых бревен. Садовников руководил осторожно: одно неверное движение — и оставшиеся перекрытия рухнут, хороня все под собой. Оперативники работали иначе. Не копали, а изучали. Сосновский, худой, с воспаленными от дыма глазами, ползал по периметру, тыча щупом в землю, вглядываясь в кладку цоколя. Он искал в этих местах неестественность, аномалию. Война научила его: подземный ход всегда выдает себя — просадкой грунта, цветом камня, звуком.

Ефрейтор Кузнецов, здоровенный сибиряк, сгреб в охапку полуобгоревший резной шкаф и отшвырнул его, как щепку. Под ним открылся провал в подвал. Там еще тлели угли, и вверх потянулись струйки едкого дыма.

— Товарищ майор, здесь! Посмотрите!

Садовников, а с ним и Буторин подбежали к ефрейтору. Они присели на корточки, щурясь и отмахиваясь от едкого дымка, стали смотреть в проем. Спускаться было некуда — подвал был забит углем и мусором по самую горловину.

— Он не мог отсюда уйти, — тихо сказал Буторин. — Это ловушка. Сгорел бы заживо.

— Но дырка эта здесь неспроста, — задумчиво произнес Садовников. — Хотя на искусственно устроенный лаз это мало похоже. Скорее всего, просто прогнил под шкафом деревянный пол, а потом прогорели полы, вот и образовалась дыра. Ладно, не то! Будем искать дальше.

Тем временем солдаты вскрыли завал у входа в зал на втором этаже. Сквозь пелену пепла и копоти проступили контуры бывшего великолепия: обугленные гобелены, оплавленные канделябры, мраморный камин, заваленный штукатуркой. Все это сгнило из-за разрушенной крыши, под снегом и дождем, еще до того, как сюда добрались мародеры. И запах. Тот самый, сладковатый и тошнотворный. Он вел к дальнему углу зала.

Двое бойцов осторожно разгребли обломки. Из-под них показалась рука в обгоревшем рукаве пиджака. Потом нога. Лицо… Лица не было. Только черная, потрескавшаяся маска, в которой белели зубы в ухмылке.

— Нашелся, гад, — хрипло выдохнул один из солдат, отворачиваясь.

Буторин и Коган подошли и присели на корточки, не касаясь тела. Они пристально смотрели на труп, на остатки одежды, рассматривали позу. Человек лежал ничком, одна рука была выброшена вперед, будто он полз. Но не к выходу. К стене.

— Давай перевернем, — предложил Коган.

Труп был легким, хрупким. Под ним оказался люк. Небольшой, дубовый, обугленный по краям, но целый. И открытый. Подошедший Садовников посветил в провал фонарем. Вниз уходили добротные, хорошо отесанные каменные ступени. Оттуда тянуло сыростью и плесенью, но не гарью.

— А ведь он не сгорел, — тихо сказал Коган. — Он поджег замок, чтобы замести следы, спустился вниз и не захлопнул за собой люк. А этот… — он кивнул на обгоревший труп, — был уже здесь. Какой-то падкий до обещаний вознаграждения местный крестьянин или местный бродяга. Просто оказался не в том месте. Приманка.

— А ну, боец, дай мне фонарь, — велел Буторин.

Виктор замер на краю черного квадрата, зияющего в каменных плитах пола. Пахнуло из люка сырым, спертым холодом и запахом вековой пыли. Воздух был густым и неподвижным, словно его не тревожили столетиями. Сердце Буторина, привыкшее к ровному ритму, вдруг застучало громче и тревожнее. Этот спуск в подземелье был, возможно, той самой нитью, призрачной надеждой в их поисках. Он поставил фонарь на край люка, и косой луч света выхватил из мрака первые ступени. Это была крутая, грубо отесанная каменная лестница, уходящая вниз в непроглядную тьму. Камни были неровными, стертыми временем и чьими-то ногами. Буторин взял фонарь и сделал первый шаг.

Тишина сразу же изменилась. Гулкое эхо его шагов уперлось в низкие своды, которые угадывались где-то впереди. Он спускался медленно, прижимаясь плечом к шершавой, холодной стене. Фонарь бросал на стены прыгающие, уродливые тени, которые копошились и извивались, словно живые существа, тревожно сползающие при его приближении.

Луч света пробивался сквозь пелену паутины. Серебристые нити, толстые, как струны, цеплялись за лицо, руки, гимнастерку, тянулись бесконечными липкими гирляндами. Где-то в углу, в сиянии фонаря, метнулась и замерла тень — жирная серая крыса с блестящими бусинками глаз. Она не испугалась, а лишь с холодным любопытством наблюдала за незваным гостем, нарушившим ее вековое уединение. С каждым шагом надежда Буторина, та самая, что заставила его сердце биться чаще, начинала обретать более четкие очертания. Он уже почти видел в воображении низкую арочную галерею, уходящую вдаль, под поля и леса, за пределы стен замка. Таинственный ход к свободе, к спасению того человека, которого они ищут…

Но вот лестница закончилась. Луч фонаря, скользнув по последней ступени, уперся не в узкий коридор, а в груду гнилых, рассыпающихся досок. Воздух здесь был еще гуще, пропитанный кисловатым, едва уловимым духом давно улетучившегося вина, смешанным с запахом плесени и разложения. Буторин сделал последний шаг и оказался в большом низком подвале. Сводчатый потолок давил сверху. Он медленно поводил фонарем. Луч выхватил из мрака груды битых ящиков, из которых торчала солома, почерневшая и истлевшая в труху. В углу валялась опрокинутая дубовая бочка, изрешеченная червоточиной, похожая на скелет доисторического животного. Повсюду лежали осколки бутылок, покрытые толстым слоем пыли и паутины, в которой застыли, словно в саване, попавшие в ловушку жуки. На стеллажах, уходящих в темноту, кое-где стояли забытые бутыли, но они были пусты, и лишь осадок на дне был немым свидетельством прошлого.

Никакого хода. Никакой тайны. Только винный погреб. Заброшенный, никому не нужный, оставленный на растерзание времени и тлену. Буторин выдохнул. Пар от его дыхания повис в холодном воздухе белым призраком. Он опустил фонарь, и тени сразу же сомкнулись над ним, поглощая жалкие остатки былого величия. Эхо шагов нарушило тишину подвала, и луч света мелькнул на лестнице. В подвал спустился Коган и стал осматриваться, поводя фонарем из стороны в сторону. И снова только гнетущая, всепоглощающая тишина забвения да пара блестящих крысиных глаз в темноте, равнодушно наблюдавших за людьми.

— Винный погреб, — констатировал Коган. — Вот видишь, а мы о нем не знали, а он есть. И еще в этом замке, я думаю, много чего есть интересного нам.

— Может быть, — кивнул Буторин и поднял с пола какой-то железный прут с резьбой на конце. — Давай, раз уж спустились, проверим, может, и правда отсюда есть ход наружу.

Крикнув вверх Садовникову, что они здесь все осмотрят сами и им помощь не нужна, оперативники приступили к работе. Но работать, даже просто находиться в этом пространстве, было тяжело. Сводчатый потолок погреба, сложенный из грубого камня, поглощал свет их фонарей, отбрасывая в ответ лишь пляшущие тени. Воздух был густым, спертым и тяжелым, как пропитанное вековой пылью сукно. Он пах сыростью, затхлостью умершего вина, разложившейся древесиной и еще чем-то — холодным, землистым, древним. Два луча света, дрожащих и напряженных, как нервы самих оперативников, скользили по стенам, цеплялись за пустые бочки, обугленные балки, груды битого кирпича.

— Тише, Боря, — сипловатым шепотом произнес Буторин, и луч его фонаря замер на темном, неестественно ровном провале в стене, заваленном обломками лишь наполовину. — Смотри-ка.

Виктор Буторин, коренастый, крепкий, как сибирский кедр, двигался с упрямой осторожностью медведя. Его гимнастерка была в пыли и паутине. Коган, всегда рассудительный и неторопливый, сейчас, наоборот, весь горел от нетерпения. Он сжимал фонарь так, что костяшки пальцев белели. Его взгляд стремительно скользил по кирпичной кладке. По грудам мусора, выискивая каждую подозрительную тень.

Они приблизились. Лучи фонарей слились в одно яркое пятно, выхватывая из тьмы детали: неестественную геометрию проема, углубление, уходящее в черноту.

— Кажется, он, — выдохнул Коган, и в его голосе прорвалось нетерпение. — Проем явно рукотворный. Сводчатый. Смотри, булыжник кладки другой.

Сердце заколотилось чаще. Они принялись раскидывать камни руками в потертых кожаных перчатках. С хрустом и гулом откатили подгнившую балку. Проем становился все больше, чернота за ним — все зловещее и манящее. Буторин первым сунул в него фонарь, заглянул… И его плечи опустились.

— Черт! — сплюнул он. — Это не ход. Это… погреб в погребе. Вино когда-то хранили.

Луч света выхватил из тьмы не тоннель, а маленькую квадратную камеру с пустыми сгнившими стеллажами и осколками бутылок на полу, сверкавшими, как слезы.

Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Оперативники испытывали разочарование. Пришлось двигаться дальше, вглубь катакомб. Время теряло четкость, измеряясь лишь шагами и обманами зрения. Спустя полчаса Коган резко остановился, схватив Буторина за рукав.

— Виктор! Слушай!

Он выключил свой фонарь. Буторин последовал его примеру. Абсолютная, давящая, слепая тьма обступила их. И в этой тишине они услышали слабый, едва уловимый свист. Легкий сквозняк.

— Тяга! — торжествующе прошептал Коган. — Воздух идет! Здесь точно есть проход!

Они зажгли фонари и почти побежали навстречу струящемуся еле заметному ветерку. Он вел их к дальней стене, где груда камней и земли образовывала нечто вроде завала. В щели между огромным отколотым куском свода и стеной явственно, осязаемо гулял тот самый холодный поток воздуха. Запах был уже другим — не погребным, а влажным, земляным. С лихорадочной энергией они принялись разбирать завал. Казалось, вот он, момент истины! Еще камень, еще один — и взорам явится устье тоннеля, уходящего в неизвестность. Буторин, напрягая все силы, сдвинул с места массивный булыжник. За ним открылась пустота. Оба замерли, затаив дыхание. Коган просунул в черный провал руку с фонарем… и рассмеялся. Смех его звучал сухо и горько.

— Колодец, — сказал он с непередаваемой интонацией. — Старый колодец или цистерна для воды. Обвалилась кладка. Ветер со дна идет.

Они стояли на краю глубокого темного отверстия, уходящего вниз, в подземные воды, а не вперед, к цели. Их путь снова заканчивался тупиком.

Прошел еще час. Руки были содраны, спины ныли, а разочарование превращалось в упрямую, злую решимость. И тогда, уже почти машинально, Буторин водил лучом по полу в поисках хоть чего-то привлекающего внимание. И вдруг свет скользнул не по грубому камню, а по чему-то более ровному, почти гладкому, уходящему под навал грунта у самой стены.

— Дерево, — пробормотал он. — Доски.

На этот раз они копали без надежды что-то найти, лишь из чистой профессиональной потребности довести дело до конца, проверить все, что возможно проверить. И под слоем земли и щебня действительно оказались массивные, почерневшие от времени доски, сбитые в квадратный люк. Сердце вновь застучало с новой силой. Подземный ход! Настоящий! Люк! Они поддели ломом, со скрипом, который казался криком самой истории, оторвали его.

Лучи света, как копья, пронзили открывшуюся бездну. Глазам предстало не узкое горло тоннеля, а… обшитое свинцом небольшое квадратное пространство. На полках, покрытых толстым слоем серой плесени, лежали аккуратные, завернутые в холст свертки. Буторин, стянув с одного холст, увидел несколько потемневших от времени бутылок причудливой формы, с восковыми печатями на горлышках.

Они нашли не тоннель. Они нашли тайник с коллекционным вином, возможно спрятанным перед бегством последним владельцем замка. Оперативники переглянулись в тусклом свете фонарей. И вдруг оба, не сговариваясь, тихо и устало рассмеялись. Смех их растворялся в гулкой, безразличной тишине погреба.

— Ладно, — хрипло сказал Буторин, вытирая пот со лба. — Значит, не здесь. Пойдем, Боря. Еще половину подвала не осмотрели.

Со скрежетом что-то стало сыпаться со стены справа. Оперативники направили лучи фонарей на стену и увидели, как между кирпичами просунулось что-то острое и железное. Кирпичи крошились, и через несколько секунд появился луч света.

— Эй, кто там? — крикнул Буторин.

— Виктор, ты? — раздался голос Сосновского. — Это что у вас там? Подвал?

Оперативники подошли к щели под самым потолком, откуда слышался голос Михаила. Буторин постучал по стене в районе трещины найденным шкворнем и ответил.

— Это что-то похожее на винный погреб. Мы тут все осмотрели, но подземного хода нет.

— И не будет, — тихо рассмеялся Сосновский. — Какой дурак будет делать подземный ход наружу из такого ценного места. Выбирайтесь, я тут нашел еще пару подвалов, о которых, мне кажется, никто не знает или давно о них забыли. Ребята там раскопали, и часть стены рухнула. Пролезть можно.

Воздух в подвалах был густым и спертым, словно его не тревожили столетия. Он пах влажным камнем, гнилой древесиной и тленом. Три луча электрических фонарей, выхватывая из мрака сводчатые потолки, груды битого кирпича и пустые глазницы каких-то выщербленных ниш в стенах, были единственными островками жизни в этом царстве забвения. Оперативники двигались медленно, почти крадучись, хотя красться было не от кого. Только от собственного напряжения.

Буторин, массивный, как медведь, шел впереди, его луч, тяжелый и упрямый, методично прощупывал стены, ища неестественные линии, фальшь в древней кладке. За ним, чуть левее, двигался Коган — подвижный, порывистый, свет его фонаря нервно скакал по углам, заглядывал в каждую щель. Молчаливый и сдержанный Сосновский замыкал группу, освещая путь фонарем — полы под ногами и особенно тщательно углы — и прислушиваясь к жутковатой тишине, которую нарушал лишь хруст камней под сапогами.

— Ну, вот и тупик, — сипло бросил Буторин, останавливаясь перед грудой обвалившегося свода. — Кладка монолитная. Ниша какая-то была, но ее завалило намертво.

Коган не сдавался. Он подошел к дальнему углу, где из стены торчали почерневшие, истлевшие остатки стеллажей.

— Ребята, сюда посмотрите. Пол тут просел. Как будто под ним пустота.

Он стал скрести сапогом по слою грязи и щебня. Буторин подошел, направил луч фонаря. Действительно, под тонким наносным слоем угадывалась не каменная плита, а что-то деревянное, сгнившее, провалившееся. С лихорадочной энергией они принялись раскидывать мусор руками, разгребать его обломками старых досок. Сосновский подстраховывал их, освещая пространство. Вскоре открылся небольшой люк, вернее то, что от него осталось — несколько сгнивших проломленных досок. Буторин расширил пролом толстым железным прутом, найденным еще в винном погребе, его он так и не бросил. Из черного квадрата пахнуло не просто сыростью, а сухим, пыльным холодом, особым запахом, который не мог принадлежать винному погребу.

— Колодец какой-то? Или тайник, — предположил Сосновский.

Первым в пролом протиснулся Коган. Его голос, глухой и взволнованный, донесся через мгновение:

— Бумаги… Здесь какие-то бумаги.

Буторин и Сосновский спустились вслед. Лучи фонарей заплясали в крошечной низкой каморке, выложенной кирпичом. Она была пуста, если не считать небольшого почерневшего от сырости сундука без крышки. Внутри, аккуратно связанные в пачки, лежали свитки пергамента и несколько потрепанных фолиантов в кожаных переплетах.

Коган в перчатках осторожно поднял один из свитков. Пергамент был жестким, по краям осыпался. Чернила поблекли, но причудливая вязь букв, похожих на старославянские, еще угадывалась.

— Глядите… этим бумагам лет двести или триста, не меньше. Это же здесь со времен постройки замка. Может, переписка владельцев… или какие-то монастырские записи.

— Сокровища, — хрипло усмехнулся Буторин. — Нашли, что искали. Монастырские, говоришь. А вот и монах.

Оперативники обернулись, и все навели фонари на небольшую куцую лежанку в углу, которую не сразу и заметили. Там из-под груды истлевшего тряпья торчала скрюченная пожелтевшая рука. Больше всего она была похожа на руку скелета, только обтянутую кожей. Мумифицированный труп! Буторин прутом отодвинул тряпки, и перед людьми предстало высохшее тело какого-то старика с длинной седой бородой. Что он тут делал, неизвестно, может даже, его держали здесь в заключении. Но он умер, и никто его не хватился. Может, это было во времена каких-то войн, когда замок опустел, а про старика никто не вспомнил. Или не знал. Так и умер он в этом подвале — от старости, от голода, а может, и от болезней. Оперативники с нескрываемым разочарованием водили лучами фонарей по стенам тайника. Ни щелей, ни намека на продолжение тайника. Казалось, это и есть конечная точка их поисков.

Именно Сосновский, его луч, блуждавший по полу, заметил странность.

— Ребята, пол… — произнес он тихо, подошел к загадочному месту и присел на корточки.

Буторин и Коган подошли и посмотрели вниз. В центре каморки, под толстым слоем пыли, угадывались контуры большой каменной плиты. И она явно не была частью общего монолита. Ее контуры были четче, а у одной из сторон в пыли зияла узкая щель.

Адреналин снова выбросился в кровь. Забыв про свитки, они сдвинули, соскребли с плиты вековую грязь. Она была массивной, но поддалась совместным усилиям железного штыря и рук. Со скрежетом, который оглушительно пронзил тишину, плита сдвинулась с места и с грохотом обрушилась на пол, открыв черный провал.

Из него пахнуло ледяным, могильным сквозняком. То, что удалось сразу увидеть в проеме благодаря свету фонарей, — не сводчатый потолок погреба, а что-то, ассоциирующееся с бесконечной подземной глоткой. Свесившись по пояс в люк и присмотревшись, оперативники различили два тоннеля. Один — прямо перед ними, уходящий вниз под углом. Его свод почти в самом начале был наполовину обвалившимся. Груды земли, камней и кирпича заваливали проход. Пробиться через эту пробку было немыслимо. Второй — слева, начинался буквально в двух шагах, за аркой, которую они ранее приняли за часть стены. Его устье было у'же, но свод казался целым. Лучи фонарей не могли достичь конца тоннеля, растворяясь в непроглядной тьме. Пол был земляным, утоптанным, и по нему, как змеи, вились бледные нити корней.

Буторин поднял с земли камень и бросил его в тоннель. Послышался глухой стук о камень, а не уходящее вглубь эхо.

— Глухо! — крикнул он. — Намертво.

Повернувшись ко второму тоннелю, оперативник постоял молча, вслушиваясь в тишину из того чрева, посветил в него фонарем, а потом со злостью сплюнул.

— Ну что ж… — Он посмотрел вверх на Когана и Сосновского. — Похоже, это наш путь. Готовьтесь, ребята. Там тесно и темно. Как в гробу.

Буторин снова посмотрел на тоннель, навел на него луч фонаря. И луч уперся, как будто исчез в черной глотке тоннеля. Он как будто ждал людей. Оперативники понимали, что этим путем Сурков уйти не мог. Но тоннель мог вывести к другим ходам из замка. Так они могли найти и другой тоннель, о котором еще не знали. Сурков не мог испариться и не мог сбежать не замеченным часовыми.

Платов ждал Шелестова с материалами. И когда Максим вошел в кабинет, комиссар госбезопасности сразу же пригласил его садиться и полез в сейф.

— Вот копии протокола осмотра района крушения самолета, Максим Андреевич. Вы ознакомьтесь, ознакомьтесь. Тут есть один любопытный момент.

— Какой? Загадочный след? — сразу же спросил Шелестов, беря листы протокола.

— Нет, наоборот, — серьезно ответил Платов. — Самый любопытный момент заключается в том, что никаких следов того самого аспиранта Акимова найдено не было. Ни обрывка одежды или парашюта, вообще ничего, как будто его и в самолете не было. Разумеется, есть много свидетелей вылета самолета, которые подтверждали, что Акимов с оборудованием дистанционного контроля полета бомбы был на борту самолета. И бомба была, и сбросили ее в нужном квадрате. Но потом случились какие-то неполадки с двигателем, и самолет рухнул. Пришлось прыгать. Район глухой, и падения самолета никто не наблюдал. И куполов над лесом никто не видел.

— Очевидно, разгадка очень проста? — положив протокол, спросил Шелестов. — Акимов не погиб, а каким-то образом выбрался с места приземления и забрал с собой парашют?

— И скорее всего, — согласился Платов, — ему помогли выбраться, кто-то его там ждал. А это подразумевает, что крушение самолета было спланировано. Двигатель особенно никто не изучал, точнее, то, что от него осталось после падения и пожара. Жаль, могли бы определить причину поломки, следы вмешательства. То ли кто-то из завербованных техников постарался, то ли сам Акимов руку приложил к крушению. Это уже не так важно. Вы там в конверте посмотрите фотографии, на них Акимов крупно снят для личного дела в деканате, а потом и в институте. Скажите, в Польше в замке был именно он?

Шелестов достал из конверта несколько фотографий и, посмотрев на них, сразу узнал Суркова. Это был точно он. Чуть моложе на фото, чем там, в Польше, но вот еще три фото, на которых Акимов был снят довольно крупно — у доски, докладывающим о чем-то на какой-то институтской конференции, и с товарищами в обнимку на первомайской демонстрации. Это, видимо, еще в студенчестве.

— Это он, Петр Анатольевич, — сказал Шелестов, продолжая рассматривать фотографии. — Совершенно точно! Вы установили, кто и когда его завербовал?

— Работают в этом направлении. Но сейчас уже стало понятно, почему немецкие ученые так быстро продвинулись в этом направлении.

— Они мало продвинулись, — улыбнулся Шелестов. — Я несколько часов назад разговаривал с Давидом Вениаминовичем, и он мне подробно рассказал, что интересного в немецких разработках и в чем немцы его разочаровали. Не смогли они скопировать, а с двигателем так вообще не продвинулись дальше нас.

— Это хорошо, — кивнул Платов и подвинул Шелестову всю папку. — Возьмите эти материалы, изучите их, Максим Андреевич, и завтра к вечеру я жду вас с подробным докладом. Меня интересует ваше мнение, где, как и в каком направлении нам разрабатывать дело Акимова. Теперь мы совершенно точно знаем, что он предатель, враг. Нужно выяснить, кто его вербовал, кто с ним контактировал, кто ему помогал. В частности, собирать материалы для немцев, какие именно он прихватил с собой, готовясь к полету и побегу. Кто помог ему сбежать, как мог быть выведен из строя во время полета самолет. Скорее всего, самого Акимова нам уже не заполучить, он исчез, попытавшись устроить пожар и тем самым ликвидировать вашу группу и материалы по немецкой планирующей бомбе, которые группа привезла из немецкого тыла.

— Вы думаете, что мои ребята не смогут ничего сделать? — Шелестов с укором посмотрел на Платова.

— Я не люблю гадать на кофейной гуще, Максим Андреевич. Я знаю, что в подобных ситуациях оперативники из вашей группы способны сделать намного больше, чем другие, но все же и они не волшебники. Акимову там явно помогали: и документы и легенду подготовить, и вывести его из игры после крушения самолета.

— Я прошу вас не отдавать приказ о возвращении! — попросил Шелестов и понял, что дал волю эмоциям, а Платов этого не любил.

Комиссар госбезопасности поднял глаза на Шелестова, довольно долго молчал, потом кивнул:

— Хорошо, пять дней я вам даю.

Буторин и его товарищи не знали, что Платов готов был отдать приказ о возвращении и что Шелестов уговорил, чтобы группа осталась еще на пять дней и довела расследование до конца. Максим в тот момент еще не знал о найденном подземном ходе.

Оперативники — грязные, все в паутине — выглядели не намного лучше самого Садовникова. Он еще был весь в саже. Буторин и Сосновский сумели относительно точно определить направление, в котором под землей шел тоннель. Он, конечно, мог там и изгибаться, но это было маловероятно. Слишком это трудоемко — копать подземные ходы. Поэтому делать еще и повороты под землей вряд ли кто будет. Садовников предлагал сразу выдвинуться в нужном направлении и со своими солдатами там все обследовать, но Буторин не согласился.

— Мы еще многого не знаем, Кирилл. Любые наши явные мероприятия на местности могут выдать намерения врагу. И он раньше времени узнает о наших успехах. А если Сурков еще сидит неподалеку и ждет, когда его немецкие агенты эвакуируют, то мы его и тех, кто ему помогает, просто вспугнем. Максимум, что вам можно, — это наблюдать во все глаза за местностью из замка, в бинокли наблюдать и контролировать каждый квадратный метр территории замка и всех помещений. Если Сурков сумел скрытно сбежать, то кто-то может скрытно и вернуться. Продолжайте в замке искать начало подземного хода.

— Хорошо, буду иметь это в виду, — согласился майор. — А вы что будете делать?

— А мы первым делом проверим незасыпанный ход, поймем, куда он ведет. А дальше решим, что делать.

Клубилась пыль столетий, взметаемая подошвами сапог. Проем в подвале старого замка зиял, как вход в преисподнюю. Оттуда тянуло могильным холодом и запахом влажного камня, глины и чего-то неуловимо старого, забытого, быть может, представляющего опасность. Оставив Сосновского для страховки у входа, Буторин и Коган спустились в тоннель и остановились, вглядываясь в непроглядную тьму, которую не мог победить даже мощный фонарь. Луч скользил по грубо отесанным стенам, уходя в черную бездну.

— Ну что, Боря, пройдемся по истории? — откашлявшись, шепотом бросил Буторин, проверяя пистолет в кобуре на поясе. В гимнастерке было холодновато, но в шинели здесь не развернуться.

— История, Виктор, имеет привычку кусаться, — так же тихо ответил Коган, снимая с предохранителя свой «вальтер». — Особенно такая, что прячется под землей.

Они шагнули внутрь. Пространство сжалось, нависло над ними низким неровным сводом, с которого то и дело сыпалась земля. Дышать стало тяжело. Воздух был густым, спертым, словно он не обновлялся со времен тех, кто рыл этот ход — то ли осажденные рыцари, то ли алхимики, то ли беглые узники. Идти было тяжело. Пол под ногами то уходил вниз, становясь скользким от жидкой глины, в которой сапоги вязли по щиколотку, то внезапно вздымался уступами сгнивших и провалившихся ступеней. Стены, сложенные из валунов, кое-где просели, угрожая обвалом. Несколько раз им приходилось ползти на корточках, а в одном месте и вовсе на брюхе, протискиваясь под массивной балкой, прогнившей насквозь, но все еще державшей на себе тонны грунта.

Тишина была абсолютной, звенящей. Лишь их собственное прерывистое дыхание, шуршание одежды о камни да мерзкое, настойчивое капание воды откуда-то сверху нарушали гнетущий покой подземелья. Свет фонаря выхватывал из мрака жуткие детали: внезапно обвалившийся участок стены, за которым зияла пустота; груду костей какого-то мелкого животного; ржавые железные скобы, вбитые в стену, возможно для факелов.

— Стой, — внезапно шепотом остановил Буторин напарника, замирая и заслоняя рукой свет фонаря.

Коган мгновенно прижался к холодной стене, затаив дыхание. Впереди, в темноте, послышался слабый шорох. Долгий, шелестящий. Луч фонаря, дрожа, пополз вперед и выхватил из мрака пару крошечных горящих точек. Крыса. Огромная, старая, почти слепая тварь. Она не испугалась света, а лишь лениво и с достоинством отступила в трещину в кладке.

— Местный аристократ, — выдохнул Коган, снова переводя дух.

— Значит, ход куда-то ведет. Раз есть живность, — пробормотал Буторин, двигаясь дальше.

Они шли, кажется, целую вечность. Нервы были натянуты до предела. Каждый шаг мог стать последним — ловушка, обвал, завал. Каждая тень грозила засадой. Они ждали выстрела из темноты, крика, чего угодно. Но встречали только молчание и каменную тесноту. И вот, когда уже казалось, что этот коридор в подземный мир будет длиться бесконечно, он начал меняться. Стены стали ровнее, сложенными из более качественного кирпича. Потолок поднялся. Под ногами под слоем грязи угадывалась каменная кладка.

— Смотри, — первым заметил Коган, указывая на стены. — Следы от факелов. Свежие. Не наши.

Буторин провел пальцем по черному нагару на камне. Да, это было не столетие назад. Здесь недавно ходили люди. Оперативники ускорили шаг, почти бежали, пригнувшись, сжав в потных ладонях рукоятки пистолетов. Ход делал резкий поворот, и луч фонаря уперся не в земляную стену или груду камней, а в массивную, обитую железом дверь. Она была приоткрыта. Из щели струился тот же мертвенный холодный воздух. Буторин жестом приказал Когану прикрыть его, плечом медленно, со скрипом, подал тяжелую дубовую плиту. Луч фонаря, как клинок, вонзился в новую темноту.

Они замерли в недоумении. Перед ними был не выход на поверхность, не свобода. Это был другой ход. Такой же древний, сырой и таинственный. Он уходил под прямым углом, вглубь еще более непроглядной тьмы, еще более густого мрака.

— Черт, — с тихой злой досадой выругался Буторин, опуская пистолет. — Это не выход. Это… перекресток.

— Лабиринт, — без эмоций констатировал Коган, всматриваясь в уходящую вниз черную пасть нового коридора. — Они просто вели нас из одного подземелья в другое.

Оперативники стояли у развилки, в сердце древнего камня, и понимали, что их опасный путь был лишь первым словом в длинном предложении, которое сказала им старая крепость. Впереди была только тьма, и ни единого намека на свет. Коган поднял кусок камня с острым краем и на стене нарисовал большую стрелку, указывающую путь, по которому они сюда пришли. Осталось придумать, куда двигаться дальше.

— Я думаю, что нам лучше идти налево, — предложил Буторин. — Судя по расстоянию и направлению, мы сейчас под замком или сразу за его стеной. Налево — это будет направление на замок, а значит, мы найдем выход. Точнее, подземный ход, по которому мог уйти Сурков. А уйти он мог только направо, но мы туда пока не пойдем, иначе рискуем совсем заблудиться.

— И найдут здесь когда-нибудь наши с тобой кости, — пробормотал Коган и добавил: — Согласен, хоть тут направления и расстояние творят в мозгу чудеса, но мне кажется, что идти нужно налево. Пошли?

И снова темнота, и снова стены вокруг. Буторин остановился и направил луч фонаря под ноги. Потом он присел на корточки и поманил Когана. На влажной глине отпечатались три следа. Человек шел оттуда, куда сейчас шли оперативники. И это был след не армейских сапог. Это был след обычных ботинок. Сурков тоже ходил по замку в ботинках. Коричневые высокие ботинки со шнурками.

— Думаешь, это он здесь шел? — спросил Коган, потрогав пальцами глину вокруг следа. Она была влажная.

— А ты что думаешь? — Буторин посмотрел на друга. — Ладно, поспешим в замок. Теперь наверняка мы найдем вход в этот тоннель, а уж потом с оружием пройдем дорогой, которой шел Сурков…

Комната на первом этаже у самой наружной стены не имела окна. Наверняка ее строили как кладовку. Солдаты с самого первого дня ходили сюда за сухими дровами. Кто-то много лет назад сваливал сюда поломанную мебель, какие-то палки вроде черенков от лопат или что-то подобное. Дрова были сухими, и из них легко было делать щепу для разжигания печи и походной кухни, которая стояла посреди двора. Разведчик Вася Морозов вчера сломал свою ложку, а поскольку старшина и его запасы были далеко, ему приходилось одалживать «инструмент» у товарищей. Но ложка, как и котелок и кисет, — главное богатство солдата. И для бывалого воина остаться без ложки было позором из позоров.

Вчера весь вечер Морозов точил складной ножик, доводя остроту лезвия до состояния бритвы. А сегодня он отправился в эту комнату, потому что видел там липовое полешко, из которого можно было вырезать ложку. Деревенскому парню не впервой было заниматься резьбой по дереву. Солдат вошел, оставив дверь открытой, и повел лучом фонарика по свалке древесины. И тут куча сломанных стульев чуть шевельнулась. Морозов замер на месте, думая, что это ему мерещится. Но три сломанных венских стула на тонких ножках снова шевельнулись и каменная плита пола под ними приподнялась. Теперь было уже не до мистики и не до шуток. При себе у Морозова из оружия был только армейский нож в ножнах на поясе. И он присел, вытягивая свое оружие и берясь поудобнее за его рукоятку.

— Держи ее, Боря, — послышался голос из-под плиты. — Держи, а я сейчас вылезу и чем-нибудь подопру.

И когда Буторин выбрался на пол, отпихнув от себя разъезжающиеся стулья, его глаза встретились с глазами солдата. Морозов не сразу узнал в этом человеке испачканного копотью, глиной, землей и еще черт знает чем, с паутиной на лице и волосах, Буторина. Наконец он решился спросить:

— Это вы, товарищ майор?

— Я! — Буторин с шумом выдохнул и кивнул. — Тут целых два товарища майора, и позови скорее Садовникова и найди, чем подпереть эту плиту. Тяжелая, как сама смерть!

Майор с несколькими автоматчиками прибежал очень быстро. Он с недоумением осмотрел комнату и озадаченно сдвинул фуражку на затылок. Офицерам принесли теплые ватные куртки, и теперь оба стояли, кутаясь в теплую одежду, и старались не стучать зубами. Буторин, выйдя из комнаты, показывал Садовникову разницу в толщине стен, которая раньше никому не бросилась в глаза.

— Видишь? Вот здесь в стене и проходит лаз, отсюда и начинается подземный ход. Попробуй догадайся, что стена толще. Вот отсюда он и ушел. Спокойно и незаметно!

— Но тут же хлама до черта, как же он… — Садовников покачал головой, хотя сам уже понял, что это не помеха.

— А что хлам? — не согласился Коган. — До конца люк за собой не закрыл, рукой три стула набросал сверху, а потом опустил крышку. И вот люк завален. А как выбраться, вон Морозов видел. Видел, солдат?

— Видел, товарищ майор, — в знак согласия кивнул Морозов. — Чего в этих стульях весу-то! Вот и сломанные тут валяются, видимость одна только, а не мебель!

Через несколько минут прибежал Сосновский, за которым отправили посыльного. Буторин сидел за столом и старательно рисовал на большом клочке оберточной бумаги схему замка. Рядом стояла тарелка с горячим борщом, но Буторин был слишком увлечен своим делом, чтобы бросить занятие и начать есть.

— Смотрите, ребята. — Буторин закончил рисовать. — Вот отсюда мы с Борисом вышли, где этот с древними манускриптами и трупом. Примерно вот в этом направлении тянулся первый ход. Он практически не изгибался, а если и изгибался, то очень плавно. Я думаю, что мы прошли вот сюда, та дверь, которую мы открывали, она еще под замком. А ход, по которому мы вернулись, очень короткий. Сейчас мы вот здесь, вот комната, вот спуск в тоннель. Значит, второй ход мимо той двери ведет вот в этом направлении. Что там дальше, Кирилл?

— Если в этом направлении, то обрывистый высокий берег реки, правее вот сюда к реке выходит балка и небольшой пойменный лес. Западнее буковая роща, дальше обширные леса. По местным меркам, конечно, обширные.

— Лес — это корни деревьев. — Подумав, Коган подвинул к себе тарелку и принялся есть борщ. — Через корни копать — дело страшно тяжелое. Я думаю, тоннель выходит к реке, среди кустарника можно неплохо замаскировать выход.

— Но это сейчас, а что тут было триста лет назад?

— Географию ты в школе плохо учил, Витя, — рассмеялся Сосновский. — Почему один берег у реки пологий, а другой высокий и обрывистый? Да потому, что в результате вращения планеты река смещается и подмывает берег. С пологого берега русло отступает сюда, а здесь она из века в век подмывает берег. Значит, тоннель как выходил к реке, так и выходит. Может, только, за эти годы он стал короче. Но нам это только на руку!

— Слушайте, что я предлагаю. — Буторин посмотрел, как Коган доедает его борщ, и махнул рукой. — Самый простой способ понять, куда делся Сурков, пройти по тоннелю к берегу. Мы с Борисом теперь люди опытные. Мы двигаемся по тоннелю, а ты, Михаил, с Садовниковым берете солдат и двумя группами проходите вдоль реки от балки с пойменным лесом до буковой рощи, оставляя там секреты. Оптимальный вариант, если мы встретимся у реки у самого выхода из тоннеля.

— Зачем такие сложности? — не понял Садовников.

— Мы можем никогда не найти Суркова, если он лежит там раненый или мертвый в тоннеле. Это раз. Второе: мы у выхода из тоннеля можем найти следы и понять, ждал его кто-то там или он удирал по собственной инициативе. Без точного места выхода из подземного хода мы этого не узнаем. Гадать будем и землю топтать по всему берегу. И, между прочим, затаптывать следы.

— Ну уж нет, — покачал Сосновский головой. — Больше я вас вдвоем не отпущу. Пойдем втроем.

Буторин посмотрел на Михаила и понял, что тот не отступит. Даже несмотря на то что Буторин был заместителем командира группы и сейчас был старшим. Садовников поддержал Сосновского и предложил еще взять с собой моток прочной веревки и пару лопат. И не отказываться от оружия. Неизвестно, с чем или с кем они там столкнутся.

Через два часа немного отдохнувшие оперативники дополнительно надели теплое белье под обмундирование, каски и взяли автоматы. Каждый поменял рваные кожаные перчатки на новые. Хорошо, что в замок привезли лишние комплекты обмундирования. Бойцы снова открыли люк в комнате, выбросив оттуда весь хлам и поставив керосиновую лампу. Теперь здесь будет новый круглосуточный пост. Возможно, оперативникам понадобится помощь, и часовой вовремя об этом сможет узнать.

Клубы пыли, поднятые их шагами, все еще висели в воздухе, смешиваясь с едким, сладковатым трупным запахом. Здесь было до черта дохлых крыс. Подземный ход, вырубленный в известняке столетия назад, дышал сыростью и скрывал тайны. Три фигуры в плащ-палатках, армейских касках, с автоматами и лопатами в руках, пригнув головы, двигались по нему вглубь, в полную, почти осязаемую тьму, которую лишь робко оттесняли световые клинья их фонарей.

Шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрежету под ногами. Впереди, как всегда, шел Буторин. Широкоплечий, крепкий, его лицо с плотно сжатыми губами в свете фонаря казалось высеченным из камня. Он дышал тяжело, но ровно, его плечи то и дело задевали своды, сшибая налипшую глину. Коган, шедший следом с улыбкой, думал, что сейчас Виктор был их тараном, их несгибаемой волей. Коган шел и успевал смотреть и под ноги, и на стены. Он не пропускал ни одной детали: свежий скол на камне, отпечаток на глине. Именно он первым опустился на корточки, проведя лучом света по едва заметному следу на слое пыли.

— Здесь. — Его голос, глухой и без эмоций, разорвал гнетущую тишину. — Башмак. Размер сорок третий. Рант, каблук стоптан с внутренней стороны. Сурков. Шел быстро, почти бежал.

Сосновский, подойдя сзади, лишь кивнул, сжимая в руках ППШ. Его задача оставалась той же — в любой миг встретить угрозу свинцом. А в случае, если ребята окажутся под завалом, вытаскивать их. Правда, под завалом могли оказаться сразу все трое, но об этом никто старался не думать.

Они двигались дальше. Своды хода кое-где проседали, нависая грудами камней и земли, скрепленные корнями столетних деревьев, проросших сквозь кладку. Несколько раз им приходилось останавливаться. Буторин, кряхтя, упирался плечом в массивную балку, не дававшую рухнуть всей конструкции, пока Коган и Сосновский руками разгребали прелую землю и битый кирпич. Пальцы кровоточили, песок скрипел на зубах.

— Сурков тут полз, видите? — Коган указал на смазанные следы и обрывки ткани на выступе. — Торопился, ободрал пальто.

Буторин лишь хрипло выругался, вытирая грязным рукавом пот со лба.

Внезапно впереди раздался зловещий скрежет, и с потолка рухнул потоком мелкий щебень. Все трое инстинктивно присели, закрыв головы руками. Свет фонарей заплясал по стенам, выхватывая из мрака трещины, ползущие по своду, как черные молнии.

— Обвалится, черт! — выдохнул Сосновский, его голос дрогнул.

— Спокойно! — рявкнул Буторин. Он замер, вглядываясь в темноту, слушая тишину. — Не обвалится. Еще сто лет простоит. Пошли.

Все тронулись с места, и их тени поползли за людьми. Казалось, этот коридор уходит в самую преисподнюю. Тело ныло от напряжения, глаза слезились от пыли и темноты. Мысль о том, что они могут навсегда остаться в этой каменной могиле, замурованные по приказу, холодной змеей скользила в сознании. И вдруг Коган, шедший вторым, замер.

— Свет, — прошептал он, и в его обычно бесстрастном голосе зазвучали напряженные нотки.

Оперативники подняли головы. Да, впереди, в конце галереи, был не просто просвет. Там мерцал тусклый, размытый, но несомненный свет. Не желтый от огня, не белый от фонарей, а бледно-серый, холодный дневной свет. Не сговариваясь, они ускорили шаг, забыв об усталости и опасности. Последние метры они почти бежали, спотыкаясь о груды кирпича, скользя по глине.

И вот он, конец пути. Свод разошелся, превратившись в груду обломков, поросших мхом и папоротником. Свежий, влажный, невероятно сладкий воздух ударил в лица. Они вывалились из чрева земли под низкое свинцовое небо, на самый склон, поросший молодым кустарником, еле-еле начавшим покрываться мелкими зелеными листочками. Буторин, тяжело опираясь руками о колени, ловил ртом воздух. Сосновский, отставив автомат, с наслаждением вытер лицо мокрым от росы рукавом. Коган не смотрел на небо. Он уже стоял на коленях у самой кромки развала, направив луч фонаря в землю.

— Здесь он отдыхал, — безжалостно констатировал Борис, указывая на смятую траву и окурок папиросы «Казбек». — Курил, прислушивался. А потом… пошел туда. — Он поднял голову, и его слезящиеся глаза холодно блеснули, указывая в сторону леса, на север, к границе. — Бежать ему осталось недолго.

Трое оперативников переглянулись. Усталость как рукой сняло. Охота продолжалась. След еще горячий. Внимательно глядя под ноги, оперативники прошли по склону и вышли на опушку. Буторин увидел трех автоматчиков Садовникова во главе с сержантом и позвал их, а сам опустился на траву.

— Боря, это такой же след? — спросил он, указывая на отпечаток ботинка на влажной от дождя земле.

— Его, точно, — кивнул Коган. — И каблук так же стоптан.

— А это след от машины, — сказал Сосновский, стоявший метрах в пяти дальше, и знаком подозвал товарищей. — На опушке его ждала машина. Смотрите, ее было не видно со стороны замка.

Подошедшим солдатам Буторин велел аккуратно обойти вокруг местность и поискать следы присутствия людей. Но Сосновский, который чуть ли не на четвереньках облазил все вокруг места, где стояла машина, сделал еще два открытия. Он поднял с земли щепотку чего-то и, достав носовой платок, переложил находку на него.

— Это трубочный табак, — пояснил Сосновский. — Причем табак кустарного производства. Очень грубый измельчитель. Фабричный более мелкий. А этот человек тут нервничал, боялся чего-то, вот и рассыпал табак, когда набивал трубку.

— Или у него руки дрожат по какой-то причине, — подсказал Буторин. — А почему ты думаешь, что он трубку курил?

— А он ее вот здесь выбивал о ствол дерева, когда докурил. Видите, комок сгоревшего табака. Как раз по форме трубки. А вот и еще след. Смотрите, это след заднего колеса машины, она ехала, и заднее колесо перекрывало рисунок переднего. У него порез на покрышке характерный. Видите? Или порез, или на что-то колесо наехало, и остался след.

Вдоль берега бежала еще одна группа солдат вместе с Садовниковым. Подбежав, майор сразу стал говорить, что никаких следов на берегу нет и восточнее выхода из подземного хода тоже. Оперативники показали майору следы и свои находки. И тут сержант Омельченко поднял руку, как ученик на школьном уроке.

— Разрешите, товарищ майор?

— Что у тебя? — насторожился Садовников.

— Хотел сказать, товарищ майор. Я, когда поверху ходил в замке, посты проверял, то обратил внимание на деревню тут неподалеку. Небольшая, домов тридцать. В основном скот держат, телеги у них, повозки. А машину я видел только одну. Такая неказистая, вроде и с кузовом, но кузов короткий, а кабина горбом. Некрасивая какая-то. Может, эта машина и была тут. Резину можно проверить, сравнить.

— Проверить надо бы, — согласился Садовников, — да только тяжело с местным населением общаться. Не любят нас тут, хоть мы их и от фашистов освободили, но смотрят волками. Есть, конечно, кто руку жмет, улыбается, но настороженно смотрят и эти. Боятся, что не уйдем, так наши войска здесь и останутся. Дурачье!

— Почему же дурачье? — пожал Сосновский плечами. — Они же тут иного отношения к себе и не видели. Если приходили чужие войска, то всегда оставались — оккупация. От чистого сердца и по велению души их никогда не освобождали от врагов. Не видели они такого к себе отношения.

— Майор, — Буторин повернулся к Садовникову. — Перекрой незаметно дорогу на запад и на восток из этой деревни. И несколько бойцов отправь спрятаться в сторону реки. Мы пойдем в деревню втроем. Чем черт не шутит, Михаил выдаст нас за немцев, с его-то произношением. Может, местные и купятся на это. По обстановке поймем.

— Не исключено, что Сурков еще в деревне, если его подобрала машина, — предположил Сосновский. — Не так просто человека отсюда из наших тылов перебросить на запад к немцам. Если только берегом, то надо ждать, когда катер или подлодка подойдет к берегу в условном месте. На берегу ждать нельзя, там спрятаться негде.

Они вошли в деревню не переодеваясь. Как были, перепачканные землей, сажей после пожара. Три советских офицера с автоматами. Жители сразу стали прятаться по домам, хватать и уносить с улицы своих детей. Сосновский шел первым, держа в опущенной руке «шмайсер». Сзади, чуть отстав, шли Буторин и Коган, держа наготове ППШ. Дом, во дворе которого стоял грузовичок, был вторым в самом конце улицы. Оперативники решили не церемониться, чтобы окончательно запутать местных жителей. Пусть ломают голову, кто к ним пришел: советские бойцы или переодетые советскими бойцами немцы, которые пытаются вырваться из окружения.

Сосновский ударом сапога выбил доску, и калитка сама открылась, он вошел в чистый ухоженный двор и пошел по кругу осматриваться, не упуская из вида окна и дверь. В окне мелькнуло мужское лицо с длинными седыми усами. Буторин и Коган осматривали колеса. Услышав радостный возглас, Сосновский обернулся к товарищам и увидел, как Коган показал ему руку с поднятым большим пальцем: «Всё в порядке, есть след на покрышке».

Мужчина выскочил во двор, набросив на плечи меховую безрукавку, и стал шепелявить, что-то или о чем-то прося пана. Сосновский, рассматривая его, отметил, что усы были не очень сильно прокурены. От дыма папиросок или самокруток усы у этого человека были бы желтыми. И тогда Сосновский по-немецки стал требовать дать ему закурить, активно показывая пальцами, как он курит, держа сигарету между пальцами. Мужчина что-то лопотал по-польски, разводя руками, а потом достал из кармана кисет и показал торчавшую из него курительную трубку.

Коган и Буторин бросились к дому, а Сосновский удержал мужчину, который испугался и хотел побежать за панами офицерами. В доме сразу раздались возмущенные женские крики, голоса Буторина и Когана. И тогда Сосновский, повинуясь интуиции, схватил мужчину за воротник рубашки, тряхнул и стал на чистом немецком требовать, чтобы тот показал, где он прячет русского, которого ждал с машиной в лесу у реки. Как он и надеялся, поляк знал много немецких слов и мог, наверное, кое-как изъясняться по-немецки. И он понял пана офицера и стал указывать на сенной сарай возле конюшни.

Выстрел грохнул так неожиданно, что старик в руках Сосновского присел от ужаса. Буторин и Коган с двух сторон уже бежали от дома к сараю. Из дверей шаром выкатился какой-то человек в брезентовой куртке, вскочил на ноги, дважды выстрелил из пистолета и шмыгнул за угол сарая. Это был не Сурков. Коган дал короткую очередь в воздух, и тогда человек повернулся и замахнулся. В его руке оказалась граната. Буторин, падая на бок, на лету выстрелил короткой очередью. И мужчина рухнул на бок, роняя гранату рядом с собой. Грохнул взрыв, полетели в воздух вместе с дымом ошметки соломы и какие-то палки.

— Вон он! — заорал Коган, указывая в сторону леса.

Сосновский оттолкнул поляка, который стоял перед ним на коленях и умолял, наверное, не убивать и пощадить его семью. Это был Сурков, сомнений не оставалось. Мужчина бежал, перемахивая через низкие заборы соседских дворов, перебегал улицу и снова исчезал среди деревьев следующего сада. Где-то завизжала испуганная женщина, громко заплакал ребенок. Люди прятались в домах.

Чувствовалось, что море недалеко. Даже здесь, на краю леса, воздух, сырой и соленый, впитывал запахи гниющей хвои и далекого, еще не растаявшего льда. Война здесь, казалось, уже выдохлась, оставив после себя тишину, звенящую, как натянутая струна. Но это была обманчивая тишина. В ней еще прятались шепот предателей и лязг оружия отступающего врага. Именно сюда, в эту забытую богом деревушку неподалеку от побережья, прибило волной истории изменника Суркова. Бывший советский ученый, человек, который участвовал до войны в разработках новейшего оружия, был лакомым куском для врага. Ценен он был и сейчас. Но только в том случае, если сможет скрыться от преследования. И это несмотря на то что уничтожить похищенные советской разведкой документы ему не удалось. И сейчас готовилось что-то на побережье, чего-то Сурков здесь ждал с немецкими агентами. Один погиб только что в деревне, второй на пожаре в замке. Или немецкие «рыбаки» на моторном баркасе уже готовились выйти в море, чтобы переправить Суркова в нейтральную Швецию, или к берегу, прорвавшись через туманы, подойдет скоростной немецкий торпедный катер. А может, всплывет и подводная лодка.

Неожиданно Сурков исчез. Наверняка притаился где-то, осматриваясь, пытаясь понять, сколько преследователей, как далеко они. Теперь и оперативники двигались осторожно, бесшумно, как тени. Их гимнастерки и плащ-палатки сливались с серыми, поросшими лишайником бревенчатыми стенами сараев, набирающей силу зеленью кустарника и молодых деревьев. Пройдя всю окраину польской деревушки, оперативники переглянулись, замерев, каждый в своем укрытии. Буторин указал взглядом на сарай на окраине, у самого леса. Больше Суркову спрятаться тут было негде. Еще один бросок, и он скроется в лесу, а там его отыскать, настигнуть будет сложнее. А вдруг там в условленном месте его ждет вооруженная группа? Нет, предателя надо брать сейчас и здесь.

Они подошли без лишних слов, заняв позиции. Буторин знаком приказал Когану обойти сарай справа, где часть крыши была разрушена непогодой. Сосновский стал обходить строение с другой стороны и замер возле разрушенной стены. Здесь бревна расползлись, открывая широкую брешь. Буторин бесшумно вошел внутрь. В сарае в ноздри ударил специфический запах: пахло старой соломой и рыбой. Сурков, худой, с лихорадочным блеском в глазах, сидел на ящике из-под снарядов и прижимал к груди двумя руками пистолет. Услышав шаги, почувствовав, как человеческая тень закрыла дверной проем, он вздрогнул и метнулся к углу, где в стене образовался проход.

— Стой! Свои! — резко крикнул Буторин, но было уже поздно.

Оцепенение длилось долю секунды. И тогда Сурков решился. Он не стал поднимать руки. Вместо этого он вскинул руку и несколько раз в отчаянии выстрелил в сторону двери, заставив Буторина и Когана отпрыгнуть за укрытие. В следующее мгновение Сурков, как барс, рванулся к пролому в стене. Сосновский готов был его перехватить, свалить на землю, но предатель умудрился с испугу так удариться при прыжке в стену, что ветхое строение стало рассыпаться. Сосновский почувствовал, как на него сыплются трухлявые доски, старая солома и мусор с крыши. Он успел заметить, падая, как мимо метнулась фигура Суркова, и выстрелил ему по ногам, но пуля лишь расщепила доску косяка. И началась погоня.

Сурков нырнул в холодную, колючую пасть леса. Ельник встретил его ветвями-когтями, цепляясь за одежду, хлеща по лицу. Он бежал, задыхаясь, не оглядываясь, падая в промоины, обдирая в кровь руки. Сзади уже слышались тяжелые шаги и сдержанные переклички преследователей. Он понимал — его не отпустят. Живым или мертвым.

Он оборачивался и стрелял на звук, пока в обойме пистолета были патроны. Грохот выстрелов раскалывал лесную тишину, вспугивая стаи ворон. Пули с визгом рикошетили от сосен или вязли в мягкой древесине. Один из выстрелов Буторина был метким — Сурков вскрикнул и схватился за бедро. Там, где пуля вскользь задела ногу, расползалось кровавое пятно. Сурков захромал, но адреналин, выбрасываемый в кровь, гнал его дальше.

Он был как затравленный зверь: хитрый, отчаянный и опасный. Он пытался запутать следы, петлял по ручью, падал, поднимался и снова бежал. Но оперативники были профессионалами. Сколько уже за плечами было таких погонь за врагом. А сколько раз им самим в тылу врага приходилось уходить от преследования!

И вот лес начал редеть. Впереди сквозь стволы заблестела полоска воды — не море, а узкая протока, ведущая в залив. И надежды спастись не было. Сурков обессиленно прислонился к сосне, грудь разрывалась от жгучего воздуха. Он понял: конец. Погоня замкнула круг.

Он увидел, как с двух сторон беззвучно, словно призраки, среди деревьев мелькают фигуры преследователей. Сурков повернулся — прямо к нему с пистолетом в руке не спеша шел Буторин. Его лицо было каменным, без гнева или ненависти, лишь холодно смотрели глаза.

— Бросай оружие, Акимов. Кончилась игра. — Его голос был тихим, но он, казалось, прозвучал громче любого крика. Окончательно добило Акимова то, что он услышал свою настоящую фамилию. Его знали, вычислили.

Справа и слева появились Сосновский и Коган. Он всех их знал, они недавно сидели за одним столом, рассматривали документы, ели, разговаривали. И вот теперь… Акимов обвел их безумным взглядом. Рука его дрожала, сжимая рукоять пистолета. Он знал, что ждет его в Москве. Не быстрый трибунал и пуля в затылок, а долгие, мучительные месяцы в кабинетах Лубянки, где из него на свет божий вытянут все тайны, а потом все равно расстреляют. Без чести, без славы.

Мысль о позоре и боли должна была стать последним гвоздем в крышке его гроба. Ведь когда его вербовали еще до войны, он и не предполагал, что судьба повернется к нему вот так жестоко. Все казалось радужным и перспективным — престижная работа, лаборатория, достаток, деньги. Он должен был сделать это сейчас. Сам. Больше в жизни все равно уже ничего не будет!

Акимов резко поднял пистолет. Буторин и Сосновский инстинктивно насторожились, пальцы легли на спусковые крючки. Но Акимов не стал целиться в них. Он, рыдая вслух, приставил холодный дульный срез к своему виску. Глаза его были залиты слезами от отчаяния и ужаса. Весь лес замер в ожидании сухого щелчка. Но щелчка не последовало. Рука, державшая пистолет, тряслась так, что он едва не выпадал из пальцев. В глазах читался животный, всепоглощающий страх небытия. Воля, решимость, даже отчаяние — все было сожжено одним этим простым, базовым инстинктом — жить, жить во что бы то ни стало. Любой ценой. Даже такой.

Казалось, прошла вечность. Птицы снова начали перекликаться в ветвях. Акимов издал странный, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Его пальцы разжались. Тяжелый пистолет глухо шлепнулся на влажный мох у его ног. Он больше не смотрел на оперативников. Он уставился в землю, его плечи сгорбились и затряслись в беззвучном плаче. Он был сломлен не погоней, не раной, а самим собой.

— Все… — прошептал он, и в этом слове не было ничего, кроме стыда и пустоты. — Не могу…

Буторин медленно выдохнул. Он молча подошел, поднял с земли пистолет, убрал его за пояс. Затем взял предателя за локоть. Тот не сопротивлялся, он был как тряпичная кукла, его вели.

— Жалко, — без всякой иронии тихо сказал Коган, спуская курок и ставя свой пистолет на предохранитель.

Сосновский посмотрел на друга, убирая оружие в кобуру, и лишь молча кивнул. Они шли обратно через лес, к деревне. Трое. И их пленник, который был живым мертвецом. Тишина снова сомкнулась над лесом, скрывая следы недолгой, но яростной человеческой драмы.

Они сидели в кабинете Платова все четверо. Отмывшиеся, побритые, в чистом обмундировании, пахнувшие одеколоном. А Акимов оставался все таким же, каким его там в лесу и нашли оперативники. Грязным, небритым, с всклокоченными волосами и потухшим взором. Он не был больше ученым, человеком, личностью. Перед оперативниками и комиссаром госбезопасности Платовым сидел не человек, а лишь его маска, тень. Ни чести, ни убеждений, ни надежды.

— Когда вас завербовали? — вел допрос Платов.

— В конце тридцать девятого года, когда к нам в институт приезжала делегация нескольких немецких фирм, имеющих электротехнический профиль.

— Вы передавали немцам материалы института, лаборатории?

— Да, передавал. Несколько раз, — еле шевеля губами и не поднимая глаз, отвечал Акимов.

— Почему вас решили вывезти с территории Советского Союза, зачем нужен был этот побег и имитация крушения самолета?

— Немцы решили, что у НКВД появились какие-то подозрения на мой счет или насчет кого-то из связников. Мне предложили перебраться в Германию и работать там по профилю.

— Где вам сделали документы, которые вы предъявили в Польше, чтобы попасть в состав группы в Польше, где проводилась экспертиза документации?

— Я думаю, что в институте, в Москве. Там должен быть немецкий агент.

— Что за труп подбросили в замок, кто там сгорел во время пожара? Вы его устроили?

— Нет, — покачал головой Акимов, — я должен был открыть люк и провести в дом одного из тех, кто мне помогал. Это немцы, которые хорошо знают русский язык. Этот в замке упал и сломал ногу. Я испугался, я не смог бы его вытащить через подземный ход.

— Вы его бросили и подожгли замок? — удивленно спросил Шелестов. — Он что, сгорел заживо?

— Наверное, — кивнул Акимов и побледнел как полотно. — Я слышал, как он меня звал и полз, когда все вокруг горело.

— Животное, — брезгливо пробормотал Коган, но Платов строго посмотрел на него, и Борис замолчал.

— Ну вот что, Акимов. — Платов достал из пачки папиросу и неторопливо закурил. — У вас есть выбор. Либо вы подробно, в деталях и с большим желанием рассказываете нам обо всех немецких разработках, в которых принимали участие в Германии во время войны, либо вы окажетесь просто ненужным, никчемным и презираемым всеми… нет, не человеком — существом. И если вы упретесь и не захотите сотрудничать, то приговор будет коротким. Вы знаете, что с врагами своей страны нам незачем церемониться. Предатель — очень емкое слово.

— Я хочу жить! — простонал Акимов, и его затравленный взгляд скользнул по лицам офицеров.

Свинцовый мрак ночи над Москвой медленно, нехотя, словно кофе с молоком, разбавлялся рассветом — наступало апрельское утро. Фонари на Лубянской площади не горели, но и солнце еще не встало. Массивная дверь подъезда Управления отворилась, выпустив на сырой, холодный воздух четверых мужчин.

Первым вышел Шелестов, его шинель была накинута на плечи, а лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены здания за его спиной. Он остановился на мгновение, задирая голову, и сделал глубокий вдох. Воздух пах талым снегом, бензином с мостовой и едва уловимым запахом приближающейся весны. Таким воздухом не дышалось в тылу врага. Таким можно дышать только дома.

За ним вышли остальные: Буторин, Коган, Сосновский. Уставшие, с темными кругами под глазами, молчаливые, с как будто окаменевшими лицами, которые хранили отпечаток пережитого во время последней операции. Они встали в ряд, как по команде, повернулись спиной к тяжелым, знающим слишком многое стенам и пошли. Не сговариваясь. Не в машину. Пешком. Им нужно было идти, чувствовать под ногами не пахнущую гарью немецкую землю, а родную московскую брусчатку, слышать не гул вражеских моторов, а первый утренний грохот трамвая где-то на Мясницкой. После подвалов со спертым воздухом, после пыльного марева чужих дорог, после тяжелой, гнетущей ночи в кабинете с зашторенными окнами, где под лампой без абажура сидел тот, предатель в очках, и его тонкие пальцы ученого нервно перебирали край сукна на столе… После всего этого дышать было на удивление легко и свободно. Каждый глоток воздуха был пронзительно-чистым, почти хмельным. Он обжигал легкие, прогоняя с них привкус страха, лжи и пороха. Они шли, и грудь их расправлялась, вдыхая не просто воздух, а глоток долгожданной, выстраданной передышки.

Операция, длившаяся всего несколько дней, но оставившая след в душе, как будто прошли месяцы, была завершена. Секретные документы по немецкой планирующей бомбе, над которыми бились лучшие умы рейха, лежали в сейфе у начальства. Предатель, ученый-перебежчик, чей ум был опаснее дивизии СС, был разоблачен, его показания записаны. Казалось, можно выдохнуть. Можно поднять голову и увидеть, что небо над Москвой светлеет, что на проталинах в Александровском саду чернеет земля, живая и настоящая.

Они шли по просыпающемуся городу. Из распахнутых дверей булочной на углу повалил сладкий, невероятный дух свежего хлеба. Женщина в ватнике и платке, звеня бидонами, спешила к молочной лавке. Где-то зазвенел стеклорез — город залечивал раны, жил, ждал.

«Всё позади», — мысленно произнес Шелестов, и его взгляд встретился с понимающим взглядом товарищей. Они обменялись кивками. Солдаты, прошедшие сквозь ад и знающие его цену.

Но именно в этой легкости, в этой пьянящей свободе первого утра после победы таилась иная, знакомая всем им горечь. Они пережили слишком много, чтобы обманываться. Шелестов посмотрел на своих людей, и мысль, четкая и холодная, как утренний ветерок, пронзила его: «А что впереди?» Война с Германией доживала последние дни. Это они чувствовали кожей, видели в сводках, читали между строк добытых документов. Но на этом противостояние с врагами ведь не прекратится. Оно не могло прекратиться. Оно только поменяет форму, маски, названия. Вчерашние союзники завтра станут соперниками. Секретные папки будут теперь называться иначе, ученые-предатели будут вербоваться по другую сторону только что прочерченных на карте границ. Тишина этого утра была обманчива. Она была не концом битвы, а лишь короткой паузой перед новым раундом.

Это понимали все. Не словами. Глубже. Нервами, налитыми свинцовой усталостью, которая уже не уйдет никогда. Они шли по апрельской Москве, встречая редких прохожих, и дышали воздухом победы. Но в их молчании, в их настороженных, привыкших ко лжи глазах была готовность. Готовность снова вступить в бой. Потому что они были щитом. И щит нельзя опустить, даже если кажется, что рассвет уже наступил. Они шли по просыпающемуся городу, и каждый глоток талого апрельского воздуха был для них целительным бальзамом. Впереди, на рельсах, послышался до боли знакомый трамвайный звонок. Из тумана на пересечении Мясницкой улицы и Лубянского проезда вырастал, поблескивая мокрым деревом и бронзой, трамвай. С него будто сошла сама утренняя Москва — пронзительная, чуть потрепанная, но неукротимо живая.

— Садимся, — бросил Шелестов, и в его обычно стальном голосе прозвучала нота, которую подчиненные слышали редко: облегчение.

Вагон был почти пуст. Пахло махоркой, мокрым сукном и тем особым запахом раскаленного электричества, который навсегда останется для них запахом мира, а не войны. Они тяжело опустились на деревянные сиденья у окна, откинулись на спинки, и впервые за долгие месяцы их плечи по-настоящему расслабились.

И тут они увидели ее. Вагоновожатая, обернувшись, чтобы прокричать остановку, оказалась совсем девочкой. Из-под форменного берета с красной звездочкой выбивались две русые, совсем детские косички с бантиками-«вожжами». Лицо — озорное, веснушчатое, с ясными, бездонными глазами. Она ловко орудовала рычагом, и казалось, что она не трамвай ведет, а играет в самую увлекательную игру на свете. Москвичка. Дитя своего города, который выстоял.

И вдруг этот хрупкий, почти игрушечный вагон рванул с места так, что у ветеранов, привыкших к марш-броскам, дрогнули поджилки. Девочка-водила лихо взяла стрелку, и трамвай, весело позванивая, покатил по пробивающемуся сквозь туман солнечному лучу.

— Эй, осторожней, вагоновожатая! — не удержался от смеха Сосновский, но в его голосе не было упрека, только сдержанный восторг.

Девчонка обернулась, улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.

— Ничего, дяденьки военные! Всё в порядке! У меня смена первая, график надо выдерживать!

И они поняли — вот он, мир. Не тот, за который они воевали в абстрактных идеях, а тот, самый главный. Где девочка с косичками спешит на работу и лихо управляет многотонным составом, чтобы город проснулся и зажил своей жизнью. Но у мира были свои суровые законы. Из передней двери, раскачиваясь в такт движению, появилась кондуктор с массивной брезентовой сумкой через плечо. Не девочка, а женщина. Суровая, в потертой форме, с пронзительным, наметанным взглядом. Она окинула их беглым профессиональным взглядом: четверо мужчин в шинелях, не местные.

— Билетики, товарищи! — Голос у нее был сипловатый от утреннего холода и произнесенных тысячи раз таких объявлений.

Оперативники заулыбались. Они только что принесли в здание на Лубянке секреты, которые могли перевернуть ход войны. Они прошли огонь и воду. А тут — билетики. Простые трамвайные билетики. Они переглянулись. И вдруг Буторин, а за ним и остальные тихо, а потом все громче рассмеялись. Это был смех, очищающий души, смех, возвращающий в нормальную человеческую жизнь, где самое страшное — это строгий кондуктор.

— Виноваты, мамаша, — первым нашелся Шелестов, начиная шарить по карманам. — Задумались. Сейчас…

Он протянул ей смятую купюру. Женщина, не моргнув глазом, оторвала четыре билета и отсчитала положенную сдачу.

— Раньше надо думать, товарищи. Правила у нас для всех одни. — Но в уголках ее губ дрогнула едва заметная улыбка.

Она двинулась дальше, звеня мелочью в сумке. А они сидели, сжимая в пальцах серые бумажные клочки, и смотрели в окна, на бегущие мимо улицы. На старушку, торгующую подснежниками у палисадника. На мальчишку, гоняющего по луже жестяную банку. На женщин, чистящих рельсы.

Трамвай звенел, раскачивался, ведомый девчонкой с задорными косичками, и его стук колес отбивал один-единственный, ликующий такт: «До-ма. До-ма. До-ма».

Коган, всегда сдержанный, тихо выдохнул, глядя в спину ушедшей кондукторше:

— Наконец-то. Мы дома.

И это значило куда больше, чем просто возвращение в столицу. Это значило, что они вернулись в жизнь.

Динамо-машина (динамо) — принятое в 40-е годы название генератора постоянного тока, вырабатываемого вручную (вращением ручки) или при помощи стартера автомобиля.

Манфред Зайферт: Культурная работа в Службе занятости Рейха. Стр. 173.

Кригсмарине (нем. Kriegsmarine — «военно-морской флот») — официальное наименование военно-морских сил нацистской Германии с 1935 по 1945 год.

Halt! Waffe fallen! (нем.) — Стой! Бросить оружие!

D'une manière charmante (франц.). — Красивые манеры.

Vous a t-on déjà dit que votre cou était des plus splendides? (франц.) — Вам кто-нибудь говорил, какая у вас прелестная шейка?

Армия Крайова (сокращенно АК; польск. Armia Krajowa, буквально — «Отечественная армия») — подпольная польская военная организация времен Второй мировой войны, действовавшая в 1942–1945 годах в пределах довоенной территории Польши, а также в Литве и Венгрии. Подчинялась польскому правительству в изгнании и верховному главнокомандующему польских вооруженных сил, находившемуся в Великобритании. АК вела вооруженную подпольную борьбу не только с оккупантами, но часто происходили открытые вооруженные столкновения с вооруженными формированиями другой подпольной польской военной организации — Армия Людова (польск. Armia Ludowa — «Народная армия»), а также с советскими партизанами и подразделениями Красной Армии.