Армянский героический эпос «Давид Сасунский» давно уже стал явлением не только армянской, но и мировой культуры. Эпос включает в себя множество мифов и легенд со сказочными героями и удивительными чудесами. Полномасштабное прозаическое переложение этого литературного памятника осуществил известный писатель и поэт, лауреат литературной премии имени Маршака Сергей Махотин. Богатство народной фантазии, стремительное развитие сюжета, вечное торжество добра над тёмными силами делают чтение этой книги увлекательным для людей всех поколений и возрастов.
v1.0 Roland
© С. Махотин, пересказ, 2022
© ООО «Издательство К. Тублина», 2022
© А. Веселов, оформление, 2022
© Е. Веселова, иллюстрации, 2022
Армянского общественно-политического деятеля, епископа, редактора, фольклориста, этнографа Гарегина Срвандзтянца можно без преувеличения назвать одним из великих просветителей своего времени. Он редактировал газеты, инспектировал и открывал школы (к слову, именно по его инициативе в городе Ван открылась в 1870 году первая в Армении девичья школа), был среди организаторов тайных обществ, выступающих за союз с Россией против турецких угнетателей, писал научные исследования по фольклористике и этнографии. Именно Гарегин (в миру Оганес) Срвандзтянц впервые записал одну из версий народного эпоса, которую три дня наговаривал ему сказитель из Муша Таронци Крпо. В 1874 году этот текст был опубликован под названием «Давид Сасунский и дверь Мгера».
Ещё одну версию под названием «Давид и Мгер» опубликовал в 1889 году Манук Абегян (ставший впоследствии известным филологом, академиком АН Армянской ССР).
Уже по двум этим публикациям можно было судить о том, какую литературную и национально-историческую ценность представляет произведение армянского народного творчества. И не только для Армении.
Сюжет эпоса основан на реальных исторических событиях. В 640 году арабские завоеватели вторглись в Армению и захватили город Двин – важнейший центр страны. Двенадцать тысяч армян были убиты, тридцать пять тысяч взяты в плен. Армения оказалась под властью Арабского халифата и была обложена большой данью. Денежные поборы стали особенно невыносимы при халифе Мансуре. В разных уголках страны вспыхивали народные восстания против поработителей. Особенно проявил себя в этой борьбе округ Сасун, расположенный в труднодоступной горной местности. О нём и о его непокорных жителях стали складываться сказания и легенды, отражающие стремление армянского народа к национальной независимости. Так начал складываться эпос «Давид Сасунский». Именно по этому названию он больше знаком русскому читателю. Хотя в Армении более распространено иное название – «Сасна Црер» («Сасунские храбрецы» или «Неистовые сасунцы»).
Эпос состоит из четырёх ветвей (частей): «Санасар и Багдасар», «Мгер Старший», «Давид Сасунский» и «Мгер Младший». Однако, кроме названных героев, здесь присутствует множество других персонажей, названных и безымянных, разных национальностей и вероисповеданий. Реальные исторические события и личности (вплоть до Папы Римского и похода крестоносцев) тесно переплетаются с мифологическими и сказочными сюжетами, и это делает чтение эпоса чрезвычайно увлекательным.
Первые герои – Санасар и Багдасар – были зачаты матерью Цовинар от двух пригоршней воды из волшебного родника. Рождённые в неволе, они растут не по дням, а по часам, одерживают победу над целой армией халифа и, возвратясь в родной Сасун, строят неприступную крепость.
Сын Санасара Мгер Старший получает в народе прозвище Лев Мгер. Он одолевает льва, который препятствовал хлебным караванам попасть в город, страдающий от голода. Кроме того, он побеждает властителя Мсра-Мелика и освобождает Сасун от дани. Но после смерти Мелика его вдова Исмил хитростью удерживает Мгера в арабском Мсыре целых семь лет и рожает ему сына, которого тоже называет Мелик в честь погибшего мужа. Раскаявшийся в своем поступке Мгер возвращается в Сасун, чтобы благоустроить его, и, дождавшись рождения сына Давида, умирает.
Давид – наиболее полюбившийся армянскому народу герой, в нём черты национального характера отражены с удивительной достоверностью. Он наивен и простодушен, даже смешон иногда, не умея совладать со своей богатырской силой. Так, будучи пастухом и желая приумножить сасунское стадо, он вместе с коровами и быками пригоняет в дар землякам медведей, волков и прочих диких зверей. Стремясь делать добро людям, он совершает нелепые поступки, часто становится посмешищем, но в решительную минуту именно Давид становится истинным народным защитником. При этом проявляется, может быть, главная его черта – великодушие. Он не нападает вероломно на спящих врагов, а громко предупреждает их, давая тем возможность проснуться, вооружиться и подготовиться к бою. Обнаружив под пиршественным столом сорок мечей сорока женихов, ищущих руки прекрасной Хандут-хатун, Давид не мстит витязям за задуманное убийство, а со смехом ломает мечи, велев слуге перековать их на мотыги, «чтоб девкам в огороде копаться».
Сын Давида Мгер Младший – фигура поистине космогоническая. Сила его настолько велика, что даже земля не держит его. Встретив Давида и не узнав его, он вступает в поединок с отцом, за что всю жизнь вынужден нести бремя отцовского проклятия. Мгер совершает множество подвигов, мстя врагам родной страны. Он много странствует по свету в поисках справедливого мироустройства и нигде не находит того, что искал. Обречённый на бессмертие, Мгер рассекает мечом скалу и скрывается в ней, поклявшись лишь тогда выйти к людям, когда на земле воцарятся добро и счастье, «…когда разрушится мир и воскреснет вновь, когда пшеница будет величиной с лесной орех, а ячмень – как ягода шиповника…».
Поэтическое очарование эпоса вдохновляло многих классиков армянской литературы. Вспомним хотя бы поэмы Ованеса Туманяна и Аветика Исаакяна, созданные по мотивам «Давида Сасунского».
В 1939 году отмечалось тысячелетие народного эпоса. К этому времени собранный материал насчитывал больше двух с половиной тысяч страниц печатного текста и состоял из пятидесяти вариантов. В предисловии к изданию сводного текста академик Иосиф Орбели писал: «Когда впервые была произведена запись одного из вариантов великого армянского народного эпоса, ни сам собиратель, ни кто другой не могли предполагать, что записанный тогда сказ является незначительным отрывком величественной эпопеи, таящей в себе бесчисленные нити, которые связывают культуру армянского народа со многими другими народами, не только окружавшими армян в их исторической жизни, но и населяющими отдалённейшие от Армении части мира».
Сводный текст перевели на русский язык выдающиеся мастера художественного перевода: Владимир Державин, Александр Кочетков, Константин Липскеров и Сергей Шервинский. Но ещё до создания сводного текста армянский эпос был знаком русскому читателю. Так, в 1916 году вышла в свет объёмная антология «Поэзия Армении с древнейших времён до наших дней» под редакцией Валерия Брюсова. Самому Брюсову принадлежит в книге перевод большого фрагмента эпоса, рассказывающего о победе Давида над Мсра-Меликом.
Душевная щедрость и благородство, веротерпимость, уважение к женщине, почитание старших – эти признаки христианской морали присущи всем героям повествования. Поэтому и остаётся «Давид Сасунский» книгой, которую читают и перечитывают в каждой армянской семье. И говорит она по-прежнему о самых важных вещах. Приведу лишь один эпизод из первой ветви. Пращур сасунских богатырей Санасар едет в страну каджей (колдунов) за своей невестой. И на перепутье трёх дорог встречается с небесным ангелом, принявшим облик древнего старика. Естественно, Санасар выбирает самую опасную дорогу и лишь просит старика дать ему напутственный совет.
«– Вот что запомни! – сказал старик. – Встретится тебе на дороге зверь ли, камень или куст, со всеми здоровайся, как ты поздоровался со мной, всем кланяйся. В заколдованную страну едешь ты, не поздороваешься – пропадёшь!»
Это напутствие и сегодня чрезвычайно актуально. Уважай нравы и обычаи чужого народа, не лезь со своим уставом в чужой монастырь, иначе и самому пропасть недолго.
Как было бы хорошо, если б этого мудрого правила придерживались наши современники!
Было это в те времена, когда на один мирный день приходилось десять дней войны. Когда крестьяне шли в поле, держа в одной руке мотыгу, в другой – копьё. Когда посеянный весной хлеб порой некому было собрать осенью. Ибо под мечами иноземных воинов гибли мирные пахари, а жён их и детей угоняли в полон.
В те времена жил в Армении славный царь Гагик. В неприступной крепости Капотин-Берд стоял его царский дворец. Владел царь армянский горными долинами, душистыми лугами, тучными стадами. Имел он в подвалах дворца кованые сундуки с золотом и серебром. Только всего дороже была для него единственная дочь – прекрасная Цовинар-хатун.
А наследника не дал ему Бог.
Позавидовал богатству армянского царя багдадский Халиф. И пошёл на него войной.
Стар и сед царь Гагик, а Халиф молод и силён. Бесстрашны и отважны армянские воины, но войско Халифа многочисленней в тысячу крат.
Победил багдадский Халиф. Многих людей убил. Многих в плен увёл. Много награбил добра. Обложил царя Гагика тяжкой данью. Довольный возвратился в Багдад.
Срок подошёл, приказывает Халиф двум верным слугам ехать в сторону армянскую за обещанной данью. Низко поклонились слуги могущественному владыке и тотчас отправились в путь.
Ехали они день, и ночь, и ещё один день. Под вечер прибыли в Капотин-Берд. Вошли в крепостные ворота и направились прямиком к царскому дворцу.
Но вдруг, не дойдя до дворцовых палат, остановились сборщики дани. Переглянулись. Что такое! Солнце давно зашло, а в крепости светло как днём! Подняли слуги Халифа головы да так и обмерли. Увидели они девушку сказочной красоты. То царевна Цовинар-хатун вышла на кровлю дворца. Мягкий и ровный свет исходил от неё, освещая всё кругом. А Цовинар смотрела вдаль, туда, где солнце опустилось за горизонт, и словно разговаривала с ним: «Пора тебе отдохнуть немного, ясное солнышко. Не бойся, я посвечу людям вместо тебя».
Не смогли вынести слуги Халифа красоты Цовинар-хатун. Помутилось у них в голове. Зашатались сборщики дани, рухнули на землю и лишились чувств…
Разгневался Халиф. Давно уже пора было вернуться слугам с богатой данью. Приказал он послать за ними вооружённых всадников, вернуть их живыми или мёртвыми.
Поскакали воины. Нашли сборщиков лежащими на земле. Растолкали и доставили их, покорных и безмолвных, к багдадскому Халифу.
– Так-то вы служите мне, бездельники! – закричал тот на них. – Где дань, за которой послал вас? Отвечайте!
Повалились слуги в ноги своему повелителю:
– Да продлится твой век, всемогущий Халиф! Ты бы сам забыл о дани, если б увидел то, что видели мы. Диво дивное видели мы! Сами чудом остались в живых.
Удивился Халиф:
– Что за чудо такое?
– О, живи вечно! Нет тебе равных под луной! Повелеваешь ты народами. Владеешь всем, что родит земля. Имеешь золото, серебро, алмазы и жемчуг. А только не имеешь того, что есть у царя армянского. Есть дочь у него, за которую все богатства свои отдашь. Ни днём, ни ночью есть не будешь, пить не будешь, очей отводить от неё не будешь, любуясь её красотой.
Задумался Халиф. И чем больше думал он, тем чаще билось его сердце, тем желанней для него становилась дивная красота дочери армянского царя. Наконец, решился он и послал царю Гагику весть:
– Отдай мне дочь свою, армянский царь! Пусть будет мне женой Цовинар-хатун.
Отвечал ему Гагик:
– Ты – араб, я – армянин. Я – христианин, ты – иной веры. Как же я дочь за тебя отдам? Не отдам ни за что, Халиф, не проси.
Потемнел лицом багдадский Халиф. Шлёт царю Гагику вторую весть:
– Коль добром не отдашь, силой заберу. Войной на тебя пойду. Всю страну твою растопчу. Весь твой народ погублю. Вытравлю весь твой род. Сброшу с трона тебя.
– Что ж, война так война, – ответил армянский царь. – Я тебя не боюсь, Халиф. Не отдам за тебя свою дочь.
Собрал багдадский Халиф всё своё войско и двинулся войной на Армению.
Выслал царь Гагик навстречу арабскому войску передовой отряд. Сразились они. Но недолгой была битва. Полегли армянские воины все как один под кривыми саблями иноземцев.
Утром вышел царь на крепостную стену. И дрогнуло сердце его. Там, где ещё вчера зеленела трава, сегодня всё бело от арабских шатров. Если звёзды на небе и мог бы кто сосчитать, то воинов Халифа он бы счесть не сумел.
Поднялась Цовинар-хатун на кровлю дворца. Увидела неисчислимую вражью рать.
Горькие мысли одолели царевну. «Это из-за меня, – думала она, – пришли в нашу землю враги. Из-за меня прольётся невинная кровь, падут на поле брани мужья и отцы. И вдовы их, и сироты их проклянут меня навеки. О отец! Не в силах я нести этот тяжёлый грех!»
Поспешила Цовинар к отцу. Нашла его сидящим в своих покоях с поникшей головой. Встал старый Гагик ей навстречу, обнял любимую дочь.
– Нет у нас выхода, Цовинар-джан, – тихо произнёс Гагик. – Если не отдам тебя Халифу, перебьёт он всех нас, разграбит наш край. Только как же я отдам тебя? Ты – армянка, он – араб. Ты веришь в Христа, он – в чужих богов. Нет у нас выбора, Цовинар. Видно, недолго осталось нам жить на земле…
Отвечает ему Цовинар-хатун:
– Не гневайся, выслушай меня, отец. Сам знаешь, что будет, если откажешь Халифу. Разрушен будет Айастан, много погибнет людей. Убьют и меня враги, а не убьют, уведут в полон. Пусть лучше погибну одна, чем весь наш народ. Уступи, отец. Собери совет. Отдай меня в жёны Халифу багдадскому.
Так сказала прекрасная Цовинар-хатун.
И созвал царь совет. Собрались во дворце люди мудрые, опытные, отважные – те, которых держится царская власть.
– Как вы решите, так я и сделаю, – объявил царь Гагик. – Либо дочь свою Халифу отдам, либо на смерть с вами пойду.
Заволновались советники, заспорили. Одни говорят: «Отдать нужно царскую дочь. Не вынесет народ новой войны». Другие говорят: «Коли отдадим, покроем позором народ. Лучше погибнем в бою».
Встал тогда юный Торос. Восемнадцать лет всего и было ему. Но даже старики уважали его за трезвый не по годам ум и рассудительность.
– Да будет долгим твой век, царь! – обратился он к Гагику. – Все мы здесь любим твою дочь Цовинар-хатун. И мне она как родная сестра. Жизнь готов за неё отдать. Но только она ведь – не весь народ. Разве виноваты матери наши, что Халиф полюбил её? Разве виноваты дети наши, что Халиф полюбил её? За что ж им идти на смерть или в полон? Отдай Цовинар, о мудрый царь! Забудь о том, что была у тебя дочь.
Низко поклонившись царю, умолк юноша. Тяжёлая тишина повисла под сводами дворца. И старались люди не смотреть на старого Гагика, ибо почернело лицо армянского царя от горя.
Но поднялся досточтимый архиепископ, царский тесть, и слова его новой болью сковали сердце несчастного отца.
– Прав Торос, – сказал архиепископ. – Да не ляжет грех жестокой резни на душу Цовинар-хатун. Пусть покинет она пределы родной страны. Храни её Господь!
Покорился старый царь Гагик. Отправил посланье Халифу багдадскому:
– Я согласен. Бери в жёны мою дочь.
И, отослав гонца, впервые в жизни заплакал царь армян.
Зато не было предела ликованию багдадского Халифа. Повернул он назад своё войско и приказал придворным готовиться к пышной свадьбе.
Вновь пришла Цовинар к отцу. Говорит ему:
– Передай Халифу, что согласна я идти за него. Но ещё вот что передай. Пусть отведёт он мне отдельный дворец и не входит ко мне целый год. Пусть христианский священник поедет со мной, чтобы церковные обряды служил, чтобы и в чужой стороне молилась я нашему Богу. Пусть и мамка моя, и подружки мои со мною в багдадском дворце живут, чтобы не забыла я родную речь. И пусть поклянётся тебе Халиф всё сделать так, как я прошу.
Передал Гагик Халифу слова дочери. И воскликнул тот:
– Клянусь тебе, царь, что построю дворец для Цовинар-хатун близ моего дворца. Обещаю не то что год – семь лет не подходить к ней. Пускай молится и верой своей живёт. Мне довольно того, что имя моё станет носить твоя дочь, что назовут меня зятем твоим. Мы уже не враги с тобой, царь. Заключим с тобой мир навеки. Больше я не потребую с тебя дань.
Халиф разбил свой стан в Техтисе и стал дожидаться, когда приведут к нему прекрасную Цовинар, чтобы отвезти её в Багдад. А царь Гагик разбил свои шатры в долине Норагех. Там, среди душистых пастбищ и цветущих лугов, близ журчащего Молочного родника, и устроен был прощальный пир. И продолжался он восемь дней.
Накануне праздника Вознесения упросила Цовинар отца позволить ей в последний раз погулять с подругами-сверстницами. Обещала вернуться к вечеру.
Царь Гагик не стал возражать, и отправились девушки к Молочному роднику. Весь день гуляли по горным лугам, заходили в Храм Гили помолиться, отдыхали на зелёной траве, смеялись, шутили. Цовинар любовалась красотой своей родины, которую суждено ей было вскоре покинуть. Видела она народ свой, занимающийся мирным трудом. Вон пастух пасёт тучное стадо. Вон виноградарь поливает урожайную лозу. Вон возделывают свои поля крестьяне, поют, и далеко слышна их песня. «Как прекрасен мир, созданный Господом! – думала царевна. – Неужели мог он быть разрушен ненавистной войной…»
Под вечер открылось взору Цовинар синее море. Оставив своих подруг гулять и веселиться на склоне высокой горы, спустилась царевна к морскому берегу. И вдруг почувствовала такую усталость, что не в силах и шагу ступить. Невыносимая жажда одолела Цовинар, всё бы отдала за глоток воды. Но солона и горька морская вода, не утолить ею жажды.
Взмолилась Цовинар:
– Господи, дай мне сил! Спаси меня от жажды, открой путь к роднику!
Видит: стихли перед ней буйные волны. Открылся большой валун, из которого забил родниковый ключ. Обрадовалась Цовинар-хатун. Скинула с себя нарядные одежды, чтобы не замочила их морская волна. Вошла в море, приблизилась к камню и отхлебнула пригоршню воды из родника. Никогда прежде не пила она такой вкусной воды! Исчезла усталость, вернулись к ней силы. Выпила ещё полпригоршни, и тут иссяк драгоценный родник. И почувствовала Цовинар, что зародилась в ней новая жизнь.
Наутро снялась со своего стана армия Халифа и двинулась в Багдад. На лучшем арабском скакуне, одетая в царские одежды, ехала среди чужих людей, говорящих на немилом языке, прекрасная Цовинар-хатун. Всё дальше родной Айастан. Всё ближе немилая чужая земля.
Семь суток праздновал Халиф пышную свадьбу. Множество гостей съехалось на знатный пир, и не переставали гости дивиться на чудесную красоту Цовинар.
На седьмой день удалилась красавица в свой уединённый дворец. Обошла все семь его палат. Заперла все семь дверей. И горько заплакала над своей судьбой.
Бежали дни, шли недели, тянулись месяцы. И поняла Цовинар, что беременна, что зачала она от морского источника.
Донесли о том Халифу. Разгневался Халиф. Решил, что изменила ему тайком Цовинар, опозорила его на весь белый свет.
Позвал своего везира:
– Скажи, как мне быть. Что делать с неверной женой?
– Живи вечно, всемогущий Халиф! – низко поклонился везир своему повелителю. – По нашим законам разговор с такой женщиной один. Вели казнить неверную!
Крикнул Халиф палача.
– Ступай, – приказал ему, – во дворец к моей жене. Отруби голову нечестивой Цовинар!
Явился палач во дворец к Цовинар-хатун. Обнажил острый, как бритва, меч.
– К смерти готовься! Владыка арабов приказал мне казнить тебя.
Не испугалась Цовинар-хатун. Воскликнула:
– Нет справедливых законов в этой стране! Приказано тебе меня одну погубить. Но если казнишь меня, то и будущего моего ребёнка убьёшь, погубишь не одну душу, а две. Скажи Халифу, чтоб подождал, пока я ребёнка рожу. Пусть посмотрит, человеческий ли он сын или нет. А потом пусть казнит меня. И ещё передай, если правду хочет он знать, что я невинной пришла в Багдад. Мой ребёнок мне Богом дан, он от пенного моря зачат.
Вернулся палач к Халифу. Передал ему слова Цовинар-хатун.
– Что ж, – решил Халиф, – я согласен подождать. Поглядим, кого она родит, а после казним. Пусть никто не трогает её до этих пор.
Девять месяцев прошло и девять дней. Девять часов и девять минут. Родила Цовинар двух сыновей: одного крепыша, другого послабее чуть-чуть. Армянский священник Меликсет крестил их над тандыром, ибо для каждого христианина свято всё, что связано с именем хлеба. Дал священник имена малышам: старшего назвал Санасаром, младшего – Багдасаром.
Доложили Халифу, что двух сыновей родила Цовинар. Что здоровьем они крепки и растут не по дням, а по часам. Пошёл Халиф взглянуть на мальчиков, и вновь закипела в нём злоба при мысли о неверной жене. Снова послал он палача с острым мечом к Цовинар-хатун.
И опять не дрогнула прекрасная Цовинар:
– Неужели нет у арабов законов праведных? Виданное ли дело: казнить мать, не дав ей вскормить грудных детей! Передай Халифу, что никуда я не убегу от него. Пусть казнит меня, когда подрастут мальчики мои.
Передал палач Халифу слова Цовинар-хатун. Позвал тот своего верного везира:
– Посоветуй, что делать мне?
– Да продлятся дни твои, о повелитель! – отвечал везир с поклоном. – Только ведь в самом деле смерть Цовинар не прибавит тебе ни почёта, ни богатства. Дадим пожить ей ещё десять лет. Подрастут мальчишки – казним её, а может быть, и их тоже. Пока же пусть идёт по миру слава о милосердном сердце Халифа багдадского!
Прошло полгода. Выпросила Цовинар-хатун у Халифа разрешение выходить из дворца, видеть солнце, дышать чистым воздухом. Ибо не подобает людям жить без света, подобно слепым кротам.
Год прошёл. Санасар с Багдасаром стали ростом с пятилетних детей. Но даже те, играя с годовалыми братьями, часто ревели и бежали прочь от их тяжёлых кулачков.
Когда минул им пятый год и шестой пошёл, превратились они в крупных отроков. Стал их священник, отец Меликсет, учить грамоте. И научились братья читать и писать на родном языке.
Однажды захотел Халиф ещё раз взглянуть на детей своей жены Цовинар. Но когда ввели их в тронный зал, когда увидел он их налитые силой мускулистые тела и услышал их гордые и мощные голоса, то такой трепет обуял Халифа, что в страхе приказал он тотчас отвести братьев назад к матери. И когда ушли они, долго сидел в задумчивости, охваченный недобрыми предчувствиями.
Прошло семь лет. Как-то играли Санасар и Багдасар с придворным детьми. Сын везира обиделся за что-то на Санасара и бросился на него с кулаками. Увернулся Санасар и, шутя, отвесил лёгкую затрещину злобному мальчишке. Да, видно, силу не рассчитал. Свернул ему шею, и остался сын везира покалеченным на всю жизнь.
В страшной тревоге прибежал к Халифу везир:
– За что нам такую кару посылает небо?! Эти двое скоро всех наших детей перекалечат!
– Думается мне, – мрачно отвечал Халиф, – что не только детей. Скоро они и нам вцепятся в бороды. Пришла пора найти на них управу!
Однажды утром вышли Санасар с Багдасаром поиграть с детьми. Сдерживали себя, старались руками не размахивать, чтоб не покалечить кого-нибудь опять ненароком. Вдруг дети стали смеяться, пальцами на братьев показывать и громко вскрикивать:
– Ты – пич! И ты – пич! Пич! Пич!
Удивлённые и расстроенные, вернулись они домой. Спрашивают у матери:
– Скажи, кто наш отец? Чьи мы дети? Скажи, не то бросимся в реку и утопимся.
– Как чьи? Вы дети Халифа, – сказал Цовинар, желая успокоить их. Сказала и умолкла, опустив голову.
– Не обманывай нас, матушка, – взмолились братья. – Если б Халиф был нашим отцом, разве осмелились бы дети кричать нам: «Ты – пич!»
– Нашли кого слушать – неразумных детей! Да они просто завидуют, что вы сильнее их, вот и дразнятся.
Санасар и Багдасар успокоились. А через несколько дней опять пошли играть на площадь перед дворцом. Но только вышли, окружила их большая толпа мальчишек, и отовсюду послышались обидные выкрики:
– Ты – пич! И ты – пич! Пич! Пич! Убирайтесь отсюда!
Со слезами на глазах вернулись к матери Санасар и Багдасар. Цовинар и сама вот-вот расплачется. Обняла сыновей и промолвила:
– Сдержите слёзы. Завтра встанем пораньше, пойдём гулять к реке, чтоб отлегла от сердца тяжесть. Обещаю, что расскажу вам правду об отце.
Наутро проснулись они с зарёй, взяли узелок с едой и отправились на берег реки. Ждут братья, когда же мать начнёт рассказывать то, что обещала. А Цовинар лишь вздыхает да молчит.
Не выдержал Санасар:
– Матушка, скажи мне, кто мой отец. А если не скажешь – утоплюсь.
– Нет у тебя отца, сынок… – тихо ответила Цовинар.
– Матушка, – покачал головой Санасар. – Я ведь не от камня, не от дерева зачат. Верно, человеком был мой отец.
И тогда рассказала наконец Цовинар, как оказалась однажды на берегу морском. Как мучила её жажда. Как Бог открыл ей сладкий родник в морском валуне. Как выпила она две пригоршни воды…
– От этой воды и послал мне вас Господь. От полной пригоршни – могучего Санасара, от неполной – буяна Багдасара.
– Спасибо, матушка, что открыла нам правду, откуда мы родом, – поклонились eй братья. – Скажи нам теперь, откуда родом ты сама?
– Дети мои дорогие, – ответила Цовинар-хатун. – Издалека привезли меня сюда. Любимый Айастан – моя родина. А я – царя армянского дочь.
Шло время. С каждым днём всё печальней становилось прекрасное лицо Цовинар-хатун,; всё чаще наполнялись слезами её ясные глаза.
– Что с тобою, матушка? – забеспокоились братья. – Тебе ли печалиться! У тебя есть мы – двое сыновей, дарованных тебе Господом. Сама ты – жена Халифа, и нет у тебя ни в чём недостатка. К чему тебе горевать?
– Ах, дети мои! – вздохнула Цовинар. – Подходит срок. Не сегодня завтра прикажет Халиф казнить меня, да и вас заодно.
Переглянулись Санасар и Багдасар.
– Так вот оно что! Ладно, ещё поглядим, кто кому голову снесёт…
Наконец, миновали отпущенные Халифом десять лет. Призвал он палачей и велел казнить и жену свою, Цовинар-хатун, и обоих сыновей её.
Санасар с Багдасаром в это время мирно на курси посиживали, разговаривали о том о сём да посмеивались. А в соседней комнате вздыхала и плакала Цовинар. К ней первой и явились посланные Халифом палачи. Объявили:
– Настал срок. Велено сегодня же обезглавить вас троих. Собирайся!
– Со мной-то вам нетрудно будет справиться, – отвечает палачам Цовинар. – Но неужели поднимется у вас рука на сыночков моих, малых детушек?
Промолвил один из палачей:
– Что правда, то правда. Трудно будет руку поднять на детей. Да как же тут быть, коль сам Халиф приказал?
Плачущая Цовинар приложила палец к губам:
– Не говори громко, детей моих испугаешь. Пусть поиграют ещё хоть немножко… Вы бы и сами присели отдохнуть.
– Не велено нам сидеть, – ответил палач. – Выходи скорее из дворца, не здесь же голову рубить, всё кровью пачкать! Поторапливайся!
Долетел до слуха Санасара грубый чужой голос. Распахнул он дверь, видит: незнакомые люди стоят, сабли свои обнажили.
– Эй, кто вы такие? Зачем к нам пожаловали?
Цовинар шепчет палачам:
– Не говорите детям, зачем пришли. Не пугайте, не мучайте их понапрасну.
– Так уж и быть, – ответил палач. – Ну, идём скорей!
– Матушка! – воскликнул Санасар. – Куда ты? Зачем уходишь ты с этими людьми?
– Мы ненадолго, сынок… Скоро вернёмся…
Дрогнул голос Цовинар, и заподозрил Санасар, что неладное что-то должно произойти.
– Ты что-то скрываешь от меня, матушка. Правду мне скажи.
Заныло у Цовинар сердце от жалости к детям. Промолвила она:
– Горькая это правда. Ведут меня палачи казнить, голову мне рубить.
– Кто же посмеет казнить тебя?
– Вот он, – указала Цовинар на главного палача.
Подошёл к нему Санасар. Не то спросил, не то прорычал:
– Это ты – палач моей матери?
– Такова служба моя, – ответил тот. – Велено не только матери твоей, но и тебе и брату твоему голову снести. Халиф так велел.
Размахнулся Санасар и влепил пощечину палачу. Да такую, что голова отлетела прочь, одно тело стоит.
В ужасе разбежались другие палачи. Прибежали к Халифу, рассказали о том, что произошло. Испугался Халиф. Приказал полководцу своему уничтожить непокорных братьев.
Повёл полководец множество воинов на Санасара и Багдасара. Вышли братья им навстречу и схватились с войском Халифа. До поздней ночи бились. А когда, окончив битву, вернулись домой, добрая половина воинов осталась лежать в широком поле.
Понял Халиф, что лучше помириться с Санасаром и Багдасаром, чем воевать с ними и всё войско потерять. И объявил Халиф:
– Теперь убедился я, что невинна была передо мной Цовинар. Дети её от моря рождены. Пусть по-прежнему считается Цовинар мне женой, а её сыновья – моими детьми.
Принялись льстивые придворные громко славить мудрость своего повелителя. А Халиф, скрывая гнев и злобу, стал дожидаться удобного случая, чтобы расправиться с Санасаром и Багдасаром.
Жаден был Халиф багдадский. Захотел он снова пойти войной на Армению, разорить её города, вновь заставить армян платить Багдаду богатую дань.
Накануне похода говорит ему Цовинар-хатун:
– Послушался бы ты меня, мой Халиф. Не ходил бы на армян войной.
– Это ещё почему?
– Ночью приснился мне вещий сон. Множество маленьких звёзд видела я. Сомкнулись они вокруг большой звезды и бросились на неё. Но вдруг вспыхнула та звезда ярким светом и упала с неба прямо к твоему дворцу.
– Не знаю, что значит твой сон, – сказал раздосадованный Халиф. – Да и не твоё это дело – сны растолковывать. Не стар я ещё. Кому ж, как не мне, воевать и дань собирать!
– А как же договор, который ты с моим отцом заключил? – напомнила ему Цовинар. – Обещал не воевать против него.
– А я передумал! – захохотал Халиф и приказал войску выступать.
…Воинов Халифа – словно звёзд на небе. Осадило арабское войско крепость Капотин-Берд, и длилась осада семь долгих лет. Наступил в крепости голод. Погибал скот, лишённый зелёных пастбищ. Таял запас зерна, не дождавшегося вспаханного поля. Забыли люди вкус родниковой воды, которую заменила вода дождевая. Кое-кто уже поговаривал о том, что пора покориться Халифу и сдать крепость Капотин-Берд на милость врага.
Один из таких людей, звали его Кро, как-то воскликнул в сердцах:
– Хватит нам уповать на Бога! Да если бы и впрямь был на небе Бог, разве допустил бы он эти наши страдания, длящиеся уже семь лет! Боги Халифа, видать, могущественней. Подчинимся же его вере.
Другой человек, добрый христианин, сказал:
– Не кощунствуй, Кро! Сам не знаешь, что говоришь! Не оставит нас в беде Господь. Верю, что кончится скоро голод, что за сто лидров зерна завтра даже одной серебряной монеты не дадут.
Засмеялся Кро ему в лицо:
– Серебряной!.. Да я тебе готов горсть золота отсыпать за хлеба кусок! Только откуда он у тебя! Бог твой, что ли, с неба его сбросит?
Разгневался добрый христианин. Проклял вероотступника:
– Да накажет тебя Господь! Увидишь ты великое изобилие хлеба, да не вкусишь его!..
И собрал царь Гагик отряд из самых горячих и отчаянных юношей с Кери-Торосом во главе. Тёмной безлунной ночью вышли они бесшумно из крепости и по сигналу царя с яростью бросились на врагов. Смятение и паника охватили войско Халифа. Во тьме показалось арабам, что сам дьявол напал на них и разит невидимым мечом. Обратились в бегство передовые части халифского войска, а те, что сзади стояли, подумали, что это неприятель атакует их. Принялись они рубить друг друга, и с каждой минутой таяла неисчислимая рать.
Выбежал из шатра разбуженный Халиф. Страшная картина открылась его взору с первыми лучами зари. Большинство его воинов лежат бездыханные в реках крови. А те, что ещё живы, рубятся между собой, и всё ближе к шатру безумная резня.
Понял Халиф, что погибло войско. Понял, что и к нему приближается неминуемая гибель. Вскочил он на верблюда выносливой шамской породы, и понёс тот своего хозяина прочь с армянской земли.
Зазвенели в Капотин-Берде церковные колокола, возвещая о победе над Халифом. Высыпал из домов ликующий народ. На городской площади стали люди делить меж собой оставшиеся запасы зерна. Мерщиком назначили Кро. Да только, деля хлеб, стал тот лукавить. То одному недодаст, то другому.
Рассердились люди. Вырвали мерку у него из рук, треснули его меркой по башке, и испустил он дух. Сбылось пророчество доброго христианина: узрел вероотступник хлеб, да сам не поел.
Быстро бежит шамский верблюд, а Халифу кажется, что, как черепаха, ползёт. Бьёт, торопит его Халиф. Далеко обходит сёла и города. Боится попасть на глаза армян, которых грабил и убивал.
Стал молиться Халиф идолам своим:
– Спасите меня! Вынесите за пределы армянской земли. Сорок отборных тёлок в жертву вам принесу!
Не откликаются, молчат идолы.
Снова взмолился Халиф:
– Помогите мне! Укройте от врага! Пуд серебра и полпуда золота вам в жертву отдам!
Не откликаются, молчат идолы.
В третий раз взмолился Халиф:
– О Главный Идол! К тебе обращаюсь я. Отдам тебе Санасара и Багдасара в жертву, если живым домой доберусь.
Понравилась Главному Идолу обещанная жертва. Послал он к Халифу дэвов-исполинов. Явились они, подлезли под верблюжье брюхо и помчали Халифа в Багдад.
…Ночью привиделся Цовинар вещий сон. Будто держит она в каждой руке по свече. То ясно и ровно горят свечи, то вдруг задрожат тонкие язычки огня, вот-вот погаснут.
Проснулась Цовинар-хатун, разбудила детей. Обнимает их со слезами, целует, словно прощается с ними навек.
– Что с тобой, матушка? – спрашивают братья. – Почему ты плачешь?
Говорит Цовинар:
– Явился мне во сне святой Карапет. Сказал, что попал Халиф в большую беду. Чтобы спастись самому, обещал вас в жертву принести, как только вернётся домой. Нужно спешить! Собирайтесь. Отправляйтесь к отцу моему, армянскому царю. Ночью держитесь яркой звезды, она вам путь укажет. Днём у людей спрашивайте, в какой стороне земля армян.
Поднялись Санасар и Багдасар. Взяли лук и стрелы, сабли и палицы. Положили в хурджины запас еды. Выбрали в конюшне Халифа двух лучших скакунов. Вот и все сборы.
– Мы готовы, матушка, – поклонились братья. – Благослови нас.
Перекрестила сыновей Цовинар-хатун, чтоб хранил их Господь. Обняла их на прощанье, и тронулись Санасар с Багдасаром. Далеко от Багдада застал их рассвет.
С утренней зарёй поднялась Цовинар на кровлю дворца. Видит: бежит из пустыни измученный верблюд. Верхом на верблюде – Халиф. Богатые одежды все в пыли и грязи. И у самого лицо осунулось и почернело, как смола. Спрыгнул Халиф с седла, ещё раз обернулся в страхе и бросился к дверям.
Спустилась к Халифу Цовинар-хатун.
– Пусть дом твой будет крепок, Халиф. Семь лет получала я победные вести от тебя. А нынче что стряслось? Непохож ты на победителя. Где же войско твоё? Где отважные полководцы твои?
Отвечал жене Халиф:
– Все города подчинил я себе. Не сдалась лишь крепость Капотин-Берд. Осадил я её, и уже близка была победа, как вдруг посыпался с неба ночного огненный град. Всё войско моё побил, всех полководцев побил. Чудом я сам уцелел. Лишь потому спасся, что обещал Главному Идолу Санасара с Багдасаром в жертву принести.
«О господи! – ужаснулась про себя Цовинар. – Правдив был мой сон. Убил бы сейчас изверг невинных детей моих!..»
Прошло несколько дней. Служил как-то верховный жрец службу в капище идолов. И проник дьявол в их каменные изваяния. В тишине взревел вдруг Главный Идол дьявольским голосом:
– Жертву хочу! Где обещанная мне жертва? Где Санасар? Где Багдасар?
В страшном трепете прибежал верховный жрец к Халифу, упал к нему в ноги.
– Главный Идол требует жертву от тебя, о Халиф!
– Всё, что хочет, готов я отдать ему.
– Есть у жены твоей, дочери армянского царя, два сына. Только их и хочет Главный Идол, только их требует.
– Хорошо, – кивнул Халиф. – Дней через десять заманю я их к родникам близ капища идолов. Там и заколю братьев в жертву.
В тот же день пришёл Халиф к Цовинар-хатун.
– Жертвы требуют идолы.
– Так принеси им жертву, – отвечает Цовинар. – Мало ли у тебя коров неотелившихся или ягнят.
– Нет, жена, они человеческой жертвы хотят.
– Человеческой?! – ахнула Цовинар. – Большой грех возьмёшь на свою душу, Халиф, если даже бездомного ребёнка убьёшь!
– Не бездомного, Цовинар. Хотят они твоих сыновей, Санасара и Багдасара, за то, что помогли мне идолы спастись от врага.
Говорит ему Цовинар-хатун:
– Ты – муж мой. Значит, мои дети – и твои тоже. Если решил их зарезать – что ж, твоя воля. Да только не увидишь ты больше ни Санасара, ни Багдасара. Покинули они твои владения, Халиф, и где они сейчас – даже мне неведомо.
Четверо суток прошло с тех пор, как сыновья Цовинар-хатун сели в седло. Четверо суток гнали они коней и, наконец, доехали до пределов другой страны.
Спешились они на берегу большой реки, вытекавшей из горного ущелья. Смотрят: сбегает с высокой горы небольшой ручей, впадает в реку, но не теряется в ней. Светлый прозрачный след от ручья наперекор течению пересекает речной поток и упирается в другой берег.
Удивился Багдасар:
– Никогда я ничего подобного не видел! Что же за сила такая в этом ручье, если и течение реки слабей его тонкой струи?
– Знать, из богатырского источника берёт начало ручей, – сказал Санасар. – Кто доберётся до него и отведает его студёной воды, станет сильнее всех на земле. Кто дом построит возле источника и сына родит, у того и сын будет силён, и внуки сильны, и дети внуков тоже. Поклянёмся же, Багдасар, хлебом, вином и верой в Господа нашего, что отыщем богатырский источник! Воздвигнем там дом себе. Вода нам силу дала, вода её и умножит. Никто не сможет нас с тобой одолеть!
Согласился Багдасар:
– Пусть будет, брат, как ты сказал.
Пошли близнецы вдоль узкого русла ручья. Всё выше и выше забирались в горы. Шли и днём и ночью. Продирались сквозь густые заросли. Карабкались на отвесные скалы. Перепрыгивали через бездонные расщелины, уворачивались от снежных лавин и горных обвалов.
Ни разу не встретился им человек. Слышали они рёв медведей, вой шакалов, тявканье лис. Лишь дикие звери обитали в этих краях, полюбившихся братьям своей суровой красотой.
Наконец, отыскали они небольшой ключ, дающий начало чудесному ручью, и впервые за много дней утолили жажду.
– Тут и построим себе дом, – сказал Санасар. – Ты, брат, возьми стрелы и лук и подстрели что-нибудь на ужин. А я пока поработаю.
Каждый день с утра до полудня Багдасар охотился и всякий раз возвращался, увешанный крупной дичью. Санасар межи обводил, таскал каменные глыбы для основания будущей крепости. После полудня, поев и помолившись, менялись братья местами. Санасар брал стрелы и лук, а Багдасар наращивал неприступные стены из огромных камней.
Неделя прошла, другая, третья – всё строили братья свой дом-крепость. Как-то вернулся Санасар с охоты и увидел, что устал Багдасар, сморил его сон, даже дичь не зажарил на костре, который давно погас без присмотра.
Загрустил Санасар. Разбудил брата.
– Вставай, Багдасар. Пойдём отсюда. Не по нам такое житьё – мясо без хлеба и соли есть. Мы ведь из царского рода. Если поможет Бог, заживём во дворце не хуже багдадского.
– Куда же, брат, пойдём с тобой? – спросил Багдасар.
– Пойдём по белу свету. Удачи искать.
Сели братья на коней и оставили недостроенную крепость.
Ехали-ехали и прибыли в город Муш. Проводили их во дворец к царю Мушегу. Семь раз поклонились царю Санасар и Багдасар. На восьмом поклоне застыли и скрестили руки на груди.
– Откуда вы, юноши? – спросил царь. – Что за нужда привела вас ко мне?
Отвечали братья:
– Нужды у нас нет. На небе наш защитник Бог, а на земле ты нашим защитником стань. Хотим под твоим покровительством жить и тебе верой и правдой служить.
– Чьи же вы дети?
– Халифа багдадского.
Испугался Мушег.
– Халиф – могучий правитель! Как узнает, что вы от него у меня спрятались, придёт с войском, пленных возьмёт, разграбит и разрушит Муш! Не могу вас у себя оставить. Ступайте восвояси!
Снова отправились братья по белу свету счастья искать. Пришли в город Эрзрум. Предстали перед эмиром, склонив головы.
Залюбовался эмир статными юношами, стал расспрашивать, кто они да откуда.
Ответил Санасар:
– Мы багдадского Халифа сыновья.
Вздрогнул эрзрумский эмир.
– И при виде мёртвых воинов Халифа мы дрожим от страха. А тут – живые пожаловали! Уходите скорее, откуда пришли!
Вновь пошли братья бродить по белу свету. Поник головой Багдасар:
– Что же нам делать, Санасар? Нет нигде для нас приюта.
Сказал Санасар:
– Послушай-ка, брат. Мы ведь от Халифа убежали, зачем же говорим, что мы – его сыновья. Впредь, если спросят, не будем упоминать его собачье имя! Скажем, что сироты мы, что нет у нас ни отца, ни матери, ни родной земли.
Долго ли, коротко ли, достигли Санасар с Багдасаром крепости Маназкерт. У крепостных ворот спрашивают стражников:
– Кто повелевает вами?
– Царь наш, – отвечает стража, – достопочтимый Тевадорос. А вы с чем пришли?
– Хотим царскую службу нести.
Доложили о них царю. Велел привести их Тевадорос, сам захотел взглянуть на высокорослых юношей.
Семь раз поклонились царю Санасар и Багдасар. На восьмом поклоне замерли и скрестили руки на груди.
– Откуда вы? – спросил Тевадорос. – Что за нужда привела вас ко мне?
Ответили братья:
– Нужды у нас нет. На небе наш защитник Бог, а на земле ты нашим защитником стань. Хотим под твоим покровительством жить и тебе верой и правдой служить.
– Чьи же вы дети?
– Не знаем. С тех пор как родились, не видели мы ни отца, ни матери. Нет у нас ни дома, ни родины.
Понравились Тевадоросу статные широкоплечие юноши. Приказал он поселить их во дворцовом флигеле. Назначил Санасара стольником, а Багдасара – виночерпием.
Целый год исправно служили братья маназкертскому царю. Когда же год миновал, посоветовал Тевадоросу везир испытать юношей в военной игре.
– Посмотрим, есть ли у них способности к военному делу.
– Неплохой совет! – согласился царь. Позвал к себе братьев и велел им к утру быть готовыми к состязанию.
На следующий день с рассветом поднялись Санасар с Багдасаром. Надели доспехи, оседлали коней и выехали в широкое поле, куда вскоре прибыл и царь со своим войском.
Разбил царь войско на две половины. Говорит братьям:
– Ты, Санасар, на ту сторону становись. А ты, Багдасар, становись рядом со мной.
Сказал Санасар:
– А можно по-другому, государь?
– Как это «по-другому»? – удивился Тевадорос.
– Сюда мы с братом встанем, а туда – ты с войском.
Усмехнулся царь:
– Что ж, будь по-твоему. Только смотрите не хнычьте, когда намнут вам бока.
Поскакали всадники Тевадороса на братьев. Сцепились с ними. Минуты не прошло – глядит царь: нет рядом воинов, все послетали с сёдел, на земле лежат.
Накинулся Тевадорос на своего везира с гневным упрёком:
– Дьявол надоумил тебя с твоим советом! Скажут теперь про меня, что у Тевадороса не воины, а бабы в сёдлах сидят!
Ответил везир:
– Не воины виноваты, а эти двое. Прогони их, царь!..
Вернулся царь в Маназкерт, а в крепости – крики, беготня, суета. Оказалось, что, пока войско силой с братьями мерилось, напали воры-разбойники на мирных пастухов и угнали городское стадо.
– Эй, Санасар! Эй, Багдасар! – крикнул Тевадорос. – Берите тридцать лучших всадников. Скачите в погоню!
– Нет, государь! – отвечают братья. – Не нужно столько воинов с нами посылать. Недостойны подлые воры такой чести! Мы и сами управимся.
Поскакали Санасар с Багдасаром в погоню. Настигли воров, отдубасили их хорошенько и погнали вместе со стадом обратно в город.
Царь Тевадорос приказал скрутить разбойников и заточить в темницу. А Санасара с Багдасаром щедро наградил. Ещё крепче полюбил царь отважных юношей.
…Как-то раз гуляли они и увидели, как подростки в войну играют. С деревянными мечами нападают друг на друга, деревянными щитами прикрываются. Подошли Санасар с Багдасаром к играющим ребятам. Ради шутки стали играть. Но только увлеклись немножко. Кого ни ударят в щит, тот валится без чувств.
Нажаловались родители царю на буйных близнецов. Велел он привести их к себе.
– Что же вы, добры молодцы! – сказал Тевадорос с укоризной. – Вам ли с вашей силой с детьми играть!
Стыдно сделалось братьям.
– Прости нас, государь! – промолвил Санасар. – Видно, силы у нас куда больше, чем ума. Забыли мы, что сами уже не дети. В детстве не довелось нам наиграться вволю. Не сердись, мы ведь не нарочно. Обещаем, что не обидим больше никого.
Понравился Тевадоросу простодушный ответ. Отпустил их царь с миром.
А вскоре случилась в городе свадьба. По старинному обычаю молодёжь в честь жениха и невесты готовилась удаль свою показать, погарцевать на горячих конях, джериды в цель пометать.
Санасар с Багдасаром дома остались. Не хотели силу свою напоказ выставлять, чтобы вновь она кому-нибудь не навредила невзначай.
Заметил царь, что нет их на празднике, и приказал послать за братьями. Мол, негоже в такой день дома сидеть, невежливо. Обидеться могут жених с невестой.
Делать нечего, сели братья на коней, приехали на состязания. Поскакал Санасар вдогонку за молодыми наездниками. Начал в них джериды метать, но так, чтобы не попасть ни в кого. Никто его хитрости не разгадал, и шумно радовались маназкертские юноши, что опередили в ловкости самого Санасара!
Наступила очередь Багдасара вдогонку скакать. Увлёкся он игрой, начал метать джериды и двум-трём юношам рёбра сломал, сшибив с седла.
Нахмурился Санасар. Огорчил его брат. Повернули они коней и вернулись домой.
Родственники пострадавших юношей принялись жаловаться царю на могучих близнецов. Тут и везир своё слово вставил:
– Прогони их, царь! Не доведёт нас до добра их неистовая сила!
Вздохнул царь и поддался настойчивым уговорам.
Прибежал к братьям один из юношей:
– Санасар! Багдасар! Царь вас из города хочет прогнать!
И тогда сказал Багдасар Санасару:
– Брат! Насильно мил не будешь. Не нужна здесь наша сила, тесно ей в Маназкерте. Решай, куда теперь пойдём?
Ответил Санасар Багдасару:
– Всё чаще вспоминается мне крепость, которую мы не достроили. Много мы сил положили на неё. Довершим же начатое дело, исполним данную нами клятву!
Утром не пошли братья на службу во дворец.
Проснулся Тевадорос, а утренняя трапеза не приготовлена, стол не накрыт, ни хлеба на нём нет, ни вина.
Где стольник? Где виночерпий? Побежали слуги их разыскивать, а те дома сидят. Привели их к царю.
– Государь! – обратились они к Тевадоросу. – Если мы в чём-то провинились перед тобой – скажи. Но что же из города гонишь нас?
Отвечает царь:
– Не стану скрывать, полюбил я вас. Не дал мне наследника Бог, и вы мне стали как дети родные. Но обещал я, что покинете вы Маназкерт, а своё слово я должен держать. Ступайте к себе, подумайте, посоветуйтесь. Какую хотите землю выберите в царстве моём, и я эту землю отдам вам во владение.
На следующий день спрашивает Тевадорос:
– Ну как, надумали? Где решили осесть?
– Да продлится твой век, государь! – отвечают братья. – Только не станем просить у тебя земли. Год назад с небольшим, бродя по свету, нашли мы в горах родник. Стали там дом себе возводить. Он и по сей день там стоит. Но не достроили мы дом. И вот решили туда вернуться и закончить начатое.
– Коли так, – сказал Тевадорос, – тысячу раз я желаю вам добра! Ступайте. Хоть и нелегко вам будет вдвоём дом построить.
– У нас к тебе просьба, государь, – низко поклонились Санасар и Багдасар. – Ты правду сказал, трудно нам будет вдвоём. Но не работы боимся мы. Боимся заскучать, затосковать без людей. Вот если бы отпустил ты с нами несколько семей победнее да несколько семей побогаче, было б нам с кем время коротать.
Не мог отказать им царь. Приказал везиру сорок домов обойти, сорок семей снарядить в дальний путь, дать в дорогу сорок вьюков муки. А везир был хитёр и скуп. Лишь тех отобрал, у кого на семью всего и имущества, что по одному ослу да по веретену.
Ну, да делать нечего. Попрощались братья с царём, поблагодарили за стол и кров и пустились в неблизкий путь, к началу источника, что силу даёт.
Много дней миновало, прежде чем достигли братья с обессиленными людьми основания недостроенной крепости. Развьючили коней и ослов. Огляделись и убедились, что за время их отсутствия ни одна живая душа не побывала здесь.
– С чего начнём, брат? – спросил Багдасар. – Будем крепость достраивать или сперва дома людям построим?
– Начнём с домов, – решил Санасар. – И в зной, и в холод должна быть у человека крыша над головой. А крепость позже достроим.
Принялись братья за дело. Санасар в день успевал до десяти фундаментов закладывать. Багдасар в лес уходил, возвращался, неся на себе огромные стволы деревьев. Затем они вместе стены наращивали, подводили опоры под крыши, покрывали их прочной кровлей. Кормили близнецов по очереди то одна, то другая семья, и у тех, у кого кормились Санасар с Багдасаром, пустели кули с едой.
Прошло четыре дня всего, и готовы были для жилья все сорок домов. Обрадовались люди. Никто из них раньше и не мечтал жить в таких крепких и просторных домах.
А братья взялись за строительство крепости. Вновь натаскали валунов и скал необъятной величины. Только видят, мало им одной силы, чтобы крепость построить. Необходимо ещё и умение.
Пошёл Багдасар в ближайший город, привёл мастера-строителя. Взглянул тот на огромные камни и руками замахал:
– Нет, не по плечу мне такая работа! Не возьмусь я за неё!
Пошёл Санасар в другой город. Привёл другого мастера, опытного. Побродил тот вокруг груды камней, головой покачал:
– Сам посуди, Санасар, ну как тут кладку вести? Кто же сможет эти скалы друг к другу приладить?
– Неужели не сможет никто?
– Нет, никто на свете не сможет…
– Как же быть?
– Ума не приложу.
– Ну, тогда вот что, мастер, – сказал Санасар. – Бери свою нить, натягивай её поровнее, укладывай раствор да указывай, куда камни класть. А за нами дело не станет.
И пошла работа. Камень на камень, столб на столб, перемычка к перемычке. Целый год строили братья неприступную крепость. А когда построили, возвели в ней небольшую церковь.
Осталось дело за малым – название крепости дать.
Да только это лишь поначалу казалось, что название придумать легко. Нужно ведь так назвать, чтобы имя крепости звучало грозно и гордо, на ратные подвиги звало, запомнилось на века!
Сколько ни ломали голову братья, не смогли подходящее имя подобрать.
Сказал Багдасар:
– Знаешь, брат! Строить крепость – было дело двоих. Назвать её – дело твоё. Ты старший.
Начал Санасар прохожих останавливать, спрашивать:
– Как мне дом свой назвать?
Много мимо него людей прошло. Но одни ничего не умели посоветовать, а другие хоть и советовали, да их названия казались неудачными.
Сказал Багдасар:
– Нужно человека со стороны отыскать. Привёл бы ты мудрого старца. Угостим его как следует. Быть может, и подскажет он нам хорошее имя для крепости.
Сел Санасар на коня и отправился на поиски. Долго ездил по горам, по долам и встретил наконец седобородого старца. Пахал тот землю на склоне холма. Как только увидел могучего всадника, скачущего к нему, испугался, бросил пахать, задрожал от страха.
Спешился Санасар, взял за руку старика:
– Дедушка! Поедем ко мне?
Выдернул старик руку:
– Оставь меня, злой человек! Дай умереть на своей земле.
– Не бойся, дедушка! – успокоил его Санасар. – Не собираюсь я тебя убивать. Хочу в гости тебя пригласить, посоветоваться с тобой. Погостишь у меня, и я сам домой тебя отвезу.
Успокоился старик. Согласился съездить в гости на денёк.
Привёз его Санасар в крепость, помог слезть с коня, пригласил в дом. Угостили его братья на славу, потолковали о том о сём. За разговорами просидели до вечера. Наконец сказал Санасар:
– Знаешь ли, дедушка, зачем мы пригласили тебя?
– Да откуда же я могу знать, мил человек? Я ведь не пророк какой-нибудь, не прорицатель, чужие мысли отгадывать не умею.
– Пригласили мы тебя потому, что седа твоя голова, много лет ты на свете прожил, много чего повидал. Нужен нам твой мудрый совет. Построили мы крепость, а имени у неё нет. Скажи, как нам крепость назвать?
Закивал старик:
– С радостью готов услужить вам, добрые люди. Мне для вас ничего не жалко. Так как, говорите, вы решили крепость назвать?
– Экий ты, дед! – воскликнул Санасар. – Да ведь не мы, а ты должен ей имя дать!
– Ну, не сердись, не сердись, – забормотал, зевая, старик. – Утром осмотрю вашу крепость, подберу ей имя. Сейчас-то совсем стемнело. Утро вечера мудренее…
Легли они спать. А с первыми лучами зари поднялись братья, помолились, гостя своего сытно накормили и смотрят на него с нетерпением.
– Ну что ж, – встал тот из-за стола, – пойду погляжу вашу крепость.
И пяти минут не прошло, как вернулся старик:
– Да где же она? Не вижу я никакой крепости. Чему же название давать?
Вздохнул Санасар. Не стал со старым спорить. Посадил его молча на спину и понёс вдоль крепостных стен. Обошли они всю крепость кругом. Утром, выйдя из ворот, повернули они на запад и лишь под вечер к тем же воротам с восточной стороны вернулись.
Старик от изумления дар речи потерял. Крепостные-то стены он сперва за отвесные горные скалы принял, а башни, уходящие в облака, – за горные вершины.
Наконец заговорил:
– Да поможет вам Господь! Откуда же у вас столько силы нашлось?.. Как же вы такие глыбы ввысь поднять смогли?.. Как же вы эти яростные камни укротили?!
– Стой! Молчи! – закричал Санасар. – «Яростные камни» – ты сказал? Всё, лучше не скажешь! Пусть так и зовётся наша крепость – Сасун! Пусть будет наш дом – Сасунским домом!
Обрадовались братья, обняли старика.
– Оставайся, дедушка, с нами, – предложил ему Санасар. – Мы о тебе позаботимся, ни в чём нужды испытывать не будешь.
Поклонился ему старик:
– Нет, отвези меня домой, как обещал. Родина моя там, а не здесь. Там я родился, там и умереть хочу. Храни вас Бог!
Согласились с ним братья, и отвёз его на родину Санасар.
Мирно текли дни в Сасунской крепости. С утра уходили братья бродить по горам. Спускались в долины. На зверя охотились. Лишь к вечеру возвращались обратно.
Однажды проснулся Санасар и сказал брату:
– Приснился мне морской чудо-конь. Никак забыть его не могу. Пойдём к морю, попробуем добыть себе морского коня. Мы ведь тоже от моря рождены.
Отправились братья в путь. Долго шли и пришли наконец к морскому берегу. Остановились, поражённые. Никогда ещё не видели они столько воды сразу!
– Как ты думаешь, Багдасар, – сказал старший брат, – если бросимся в море, утонем мы или нет? Как-никак мы ведь дети морские, не должны утонуть.
– Ты как хочешь, брат, – отвечает Багдасар, – а я в море бросаться не буду. Не для того мы от Халифа сбежали, чтобы с жизнью расстаться!
– Что ж, оставайся на берегу, а я попробую, – говорит Санасар. – Если не утону, за мной ступай. А утону – значит так мне на роду написано.
Помолился Санасар, разбежался и прыгнул в синюю глубину. В тот же миг расступилась вода, и пошёл он по твёрдому дну морскому. А море вновь сомкнулось над ним.
Смотрит Багдасар – нет брата, кругом одна лишь водная гладь, и круги расходятся по воде. Горько заплакал он тогда:
– Брат мой любимый! Проглотило тебя синее море! Зачем не остановил я тебя! Один я теперь одинёшенек…
Когда же и круги на воде исчезли, отчаялся Багдасар и рухнул на землю без чувств.
А Санасар шагал и шагал по морскому дну. И пришёл он к прекрасному подводному дворцу. Перед дворцом сад разбит. В саду – водоём с фонтаном ключевой воды.
Увидел он и коня, о котором мечтал. Стоит на привязи чудо-конь. Молния-Меч приторочен к перламутровому седлу.
Приметил и небольшую церковь Санасар. Вступил в неё и вдруг почувствовал, что веки его отяжелели, глаза стали слипаться. Впал он в дремоту, и явилась перед ним Божья Матерь.
Спит Санасар и слышит такие слова:
«Встань, Санасар! Ступай во дворец. Во дворце ты отыщешь сундук. Хранятся в нем копьё и кинжал, лук и стрелы. В нём найдёшь кованый пояс, бранные сапоги и железный кафтан. Отыщешь ты шлем и щит непробиваемый, и палицу чугунную, и Пыглор-Трубу. Коль достоин – всё будет твоим.
И увидишь ты Ратный Крест. Помолившись, семь раз ему поклонись. Приложи его к правой руке – и враги тебя не сразят. Коль достоин его – он будет твоим.
Вон стоит конь морской Джалали. Приторочен к его седлу разящий Молния-Меч. Чудо-конь ждёт, грызёт удила. Коль достоин его – он будет твоим.
Окунись в водоём с головой. Станешь отважней, сильнее, мудрей в семь раз. Ни в чём не будет тебе преград!»
Очнулся Санасар. Не знает, верить чудесному сну или нет? Направился во дворец. В самом деле, стоит сундук. Открыл его и увидел всё то, что было во сне. Достал Санасар шлем. А он так ему велик, что если даже пару лидров хлопка внутрь вложить, и то бы лёг на плечи шлем. Примерил бранные сапоги. Если и по лидру хлопка в них вложить – всё будут широки. Кованый пояс взял. Семь раз тот его стан обвил.
Подошёл Санасар к водоёму с ключевой водой. Разделся, с головой в него нырнул. Вышел из воды, вновь доспехи надел – все оказались впору!
Семь низких поклонов Санасар отбил. Вознёс молитву Господу. И слетели к нему ангелы, приложили к его правой руке Ратный Крест. Чтобы не поразил его ничей удар.
Теперь очередь за конём. Стоит чудо-конь Джалали, острым копытом землю бьёт, огненным глазом на Санасара косит. Говорит человеческим языком:
– Что тебе от меня надо, земная тварь?
– Хочу сесть на тебя верхом, твоим хозяином стать.
– Глупец! – отвечает конь. – Я взметну тебя к солнцу, и сгоришь ты в его огне.
– Не сгорю, я от моря рождён. Спрячусь под брюхом твоим.
– Ринусь я с неба вниз и об землю убьёшься ты!
– Не убьюсь, я от моря рождён. Мигом вспрыгну на спину твою.
Отвязал Санасар поводья и вскочил в седло.
Взметнулся конь Джалали к самому солнцу, а Санасар под брюхо успел спрятаться. Ринулся Джалали вниз, ударился об землю, а Санасар уже опять сидит в седле. Повторялось так множество раз. В стороны прыгал конь, на дыбы вставал, вся уздечка в кровавой пене – а Санасар всё сидит на нём. Наконец встал Джалали, смирился, сказал:
– Теперь я твой, Санасар. Ты – мой хозяин!
Поскакал Санасар по морскому дну, выехал из моря, на берег ступил. А на берегу, сидя на камне, плачет горькими слезами Багдасар. Вдруг увидел он, что движется к нему человек – не человек, зверь – не зверь. Подумал, что это чудище морское. Сначала брата в море утащило, а теперь и за ним явилось!
Испугался Багдасар, бросился наутёк.
Санасар кричит:
– Постой, брат! Не убегай!
Поскакал, догнал его и спрашивает:
– Что с тобой? Почему ты плачешь?
– Как же мне не плакать, морской богатырь? Был у меня единственный брат, а теперь я один остался. Утонул мой родной Санасар!
– Ну а если бы встретил ты брата, – улыбнулся Санасар, – узнал бы его?
– Ещё бы не узнать!
– Багдасар, а ведь я твой брат.
– Не смейся надо мной, богатырь, – сказал Багдасар. – Мой брат лишь на локоть был выше меня, ну а ты – вон какой! И доспехов таких не было у моего брата. А коня такого и подавно не было!
Слез с коня Санасар. Поведал Багдасару о том, что приключилось с ним.
Обрадовался Багдасар! Начал брата обнимать, целовать. Так, в обнимку, и вернулись они в Сасун.
Однажды приснился Багдасару козёл. Стоит у изголовья, трясёт длинной бородой, блеет, до утра покою не даёт.
На следующую ночь – тот же сон снится Багдасару. И на третью ночь – то же самое. Целый месяц являлся ему проклятый козёл.
Спал с лица Багдасар, пожелтел, осунулся.
– Что ты мрачный такой, брат? – забеспокоился Санасар. – Может, заболел?
Рассказал Багдасар о своей напасти.
– Думаю я, это Главный Идол является ко мне в образе неотвязного козла. Чувствую, не даст он мне житья. Поеду в Багдад. Будь что будет – либо Халиф меня в жертву отдаст, либо я Халифа убью.
– Вдвоём поедем, – решил Санасар. – Когда мы вместе, не одолеть нас Халифу, Господь на нашей стороне. Убьём Халифа, капище его сожжём, идолов опрокинем. Да и матушку пора повидать. Каково ей там, в чужой стороне?
Собрали братья небольшой отряд воинов и пустились в путь. Когда показались перед ними багдадские крыши и купола, остановились они в широком поле, разбили шатёр и стали ждать.
Донесли Халифу, что вернулись дети Цовинар-хатун, в шатре сидят, видно, боятся войти в Багдад.
Повеселел Халиф, подбоченился:
– Сами пришли! Видать, поистине всемогущ Главный Идол. Притянул беглецов, словно магнитом. Поняли, ничтожные, что не уйти им от него!
Послал он к братьям своих слуг. Велел объявить, что завтра, в Идолов день, будут принесены они в жертву.
– Мы за тем и пришли, – смиренно ответили Санасар с Багдасаром. – Познали мы идольскую силу. Нам ли равняться с ней…
На следующий день предстали братья перед Халифом.
Закричал на них Халиф:
– Как вы осмелились сбежать от меня? Псы! Неужели не знали, болваны, что Главный Идол из-под земли вас достанет?
– Не гневайся, повелитель, – преклонили головы братья. – Захотелось нам мир посмотреть. Но кинулись на восток – нет от идолов спасенья. Обратились на запад – нет от идолов спасенья. Главный Идол являлся нам по ночам, покою не давал, заставил вернуться к тебе.
– То-то же! – засмеялся довольный Халиф. – Главный Идол – могучий идол! Ступайте сейчас же в капище следом за мной. Заколю я вас ему в жертву.
– Мы согласны, повелитель, – говорят братья. – Только всё же царевичи мы. Не подобает нам втихомолку заколотыми быть. Вот если б собрал ты народ и при всех нас в жертву принёс, многократно бы умножилась слава идолов.
– А ведь верно! – обрадовался Халиф. Тут же огласил указ. Надлежало всему населению города и окрестных сёл собраться назавтра у священного капища, где Халиф великую жертву Главному Идолу принесёт!
Эту ночь братья в покоях матери провели. До зари проплакала Цовинар-хатун, глядя на спящих сыновей. Окрепли они, возмужали. Жить бы им на радость себе и другим! Не возвращаться бы им в Багдад, где поджидает их утром смерть неминучая…
Пробудился с зарёй Санасар. Велит брату:
– Я к Халифу пойду, а ты оставайся. Встань возле моего Джалали, за узду его крепко держи. Как только позову, веди его быстро ко мне.
А народу у капища идолов собралось видимо-невидимо! Не то что яблоку – иголке негде упасть! Перед капищем важно расхаживает Халиф, бороду поглаживает, острый нож пальцем пробует.
Когда Санасар появился, воскликнул Халиф:
– Кто в могуществе Главного Идола сомневался? Глядите! Жертва сама к нему на заклание идёт!.. Эй, Санасар! Почему ж ты один? Где же твой братец?
– Отстал немного брат, – отвечает Санасар. – Сейчас будет. Режь меня первого, а там и он подоспеет.
Поднял Халиф острый нож.
– Ну, нагибайся скорей.
Санасар сделал вид, что несказанно удивлён.
– Как? Прямо здесь хочешь меня заколоть? А я-то думал, что нужно внутрь зайти, Главному Идолу отвесить низкий поклон.
– А ведь, пожалуй, ты прав! – похвалил его Халиф.
Вошли они вдвоём в капище. Приблизились к изваянию Главного Идола.
– Ну давай – кланяйся! – приказывает Халиф и опять заносит над Санасаром острый нож.
– О повелитель! – говорит Санасар. – Неразумными детьми мы из дому ушли. Не кланялись мы идолам никогда. Как бы мне, неуклюжему, их величия не оскорбить. Покажи мне сперва сам, как нужно правильно кланяться?
– Эх, Санасар! – воскликнул с досадой Халиф. – Ничего-то ты не умеешь! Смотри, как нужно кланяться…
Нагнулся Халиф, а Санасар только того и ждал. Размахнулся он и Халифу ногой дал такого пинка, что завертелся тот волчком, в воздух взлетел и грохнулся об пол. Схватил его Санасар и связал по рукам и ногам.
Заволновались придворные, что их повелителя долго нет. Заглянули в капище, а Халиф на полу связанный лежит.
Великое смятение охватило народ. Стали люди в панике разбегаться кто куда. Пришло в движение несметное войско Халифа. Обнажили воины сабли, выставили копья, пошли на Санасара, окружают его со всех сторон.
И тогда громко крикнул старший брат младшему:
– Багдасар! Коня мне скорей!
В тот же миг пригнал Багдасар коня. Вскочил в седло Санасар. Огляделся и промолвил в растерянности:
– Мыслимое ли дело – стольких ратников одолеть!.. Да если б даже обернулись они хлóпком, а я – огнём, и то не смог бы их спалить! Если бы обернулись они огнём, а я – водой, и то не смог бы их потушить!
Но сказал ему чудо-конь Джалали человеческим языком:
– Прогони свой страх, Санасар. Господа помяни. Кого не убьёт твой Молния-Меч, тех мой огненный хвост сметёт. Кого не убьёт твой Молния-Меч, тех моё огненное дыхание сожжёт. Кого не убьёт твой Молния-Меч, тех растопчут копыта мои!
Ринулись братья в самую гущу Халифова войска, и завязалась жестокая битва. Задрожала земля под ударами конских копыт. Солнце устало соперничать с блеском разящих мечей. Густая пыль окутала всё вокруг и поднялась до самого неба. А когда рассеялся воздух, увидели Санасар и Багдасар, что не с кем больше биться. Полегли на поле враги, словно ячмень, побитый градом.
Вернулись братья во дворец к Цовинар-хатун, Халифа с собой привели. Привязали его к столбу, а сами уселись пировать.
Разнеслась по всей земле весть о том, что пало войско багдадского Халифа. Что сам он привязан к позорному столбу. А победили и посрамили его сасунские храбрецы – Санасар и Багдасар!
Узнал об этом и старый Гагик. Подумал: «А ведь это внуки мои! Повидать бы мне их перед смертью. Если не обоих, так хотя бы старшего внука обнять. А там и умереть спокойно…»
Написал письмо армянский царь: «Санасар, внучек мой! Как получишь это письмо, собирайся в дорогу. Коли бриться собрался, щёки намылил – бросай всё, у меня добреешься!»
Кликнул царь Ветер:
– Отнеси в Багдад посланье моё. Старшему внуку, Санасару, его вручи.
Подхватил Ветер письмо. Примчался в Багдад. Бросил послание Гагика в дворцовое окошко.
Прочитал письмо Санасар и тут же стал в путь собираться. Наказал Багдасару матушку беречь да с Халифа глаз не спускать.
Прибыл он в Капотин-Берд. Вышел к нему навстречу царь Гагик. Узнал в лице внука черты любимой дочери Цовинар. Крепко обнял Санасара, за праздничный стол его усадил. Повели они меж собой беседу, и не было ей конца.
…Багдасар тем временем, лишь первые лучи зари будили землю, вставал и уходил на охоту. Улыбалась ему удача. Каждый день приносил он с охоты по дикому барану. Каждый день пировал он, веселился.
Однажды, когда ушёл он опять на охоту, жалобно начал просить Халиф:
– О жена моя, Цовинар. Затекли мои ноги и руки. Ослабь верёвки! Не дай окаменеть своему доброму сердцу!
Пожалела его Цовинар-хатун. Развязала Халифа.
Встал Халиф и поспешил в город. Собрал всех своих бывших князей, и стали они совет держать, как власть себе снова вернуть.
Один говорит:
– Убьём Багдасара! Без брата не так он силён.
– Нет, – говорит другой. – Всё равно силой не справиться с ним.
– Тут хитрость нужна, – говорит третий. – На свадьбу его позовём, вином напоим, в яму бросим, завалим землёй и бурьяном сверху закидаем.
Кивнул Халиф. Велел князьям:
– Нагрузите семь верблюдов бурдюками с семилетним вином. Поднимайтесь на гору Ахмах. Завтра заманю я туда Багдасара. Там и покончим с ним!
Вернулся Багдасар с охоты и увидел, что развязан Халиф. Нахмурился Багдасар, но промолчал. А Халиф вкрадчиво ему говорит:
– Багдасар, а Багдасар?..
– Чего тебе?
– Не там ты охотишься. Знаю я такое место, где не только горные бараны, но и дикие быки пасутся. Если пожелаешь, покажу тебе это место.
– Ладно, покажешь, – согласился Багдасар.
Ночь миновала. Выехали они и поднялись на гору Ахмах. А там их уже ждут Халифовы люди. Обступили Багдасара, чаши ему протягивают:
– Тысячу тебе благ, Багдасар! Свадьба у нас сегодня. Выпей! Выпей, Багдасар!
– Э-э! Нет у меня времени, чтобы с каждым из вас пить! – воскликнул он. – Лейте всё в одну бадью. Хлебну одним глотком!
Обхватил Багдасар бадью обеими руками, опорожнил её в себя до последней капли. Оглянулся молодецки: вон, мол, я каков! Но тут ударило ему в голову семилетнее гранатовое вино. Зашатался Багдасар, рухнул на землю и захрапел.
Схватили подданные Халифа тяжёлые булавы и начали осторожно подступать к спящему Багдасару. Хоть и храпит он, а всё-таки страшно. Ну как проснётся! Толкаются, мешают друг другу, бьют булавами – да всё по земле. Всю землю изрыли вокруг него…
В Капотин-Берде взглянул на небо Санасар. А звезда Багдасара еле-еле мерцает. «Брат мой в беде», – догадался Санасар.
– Дедушка, прикажи коня моего седлать, – обратился он к царю Гагику. – Нужно Багдасара из беды выручать.
– Да не волнуйся зря, – принялся успокаивать его царь. Не хотелось ему отпускать от себя любимого внука. – Багдасар сейчас, наверно, с матерью беседует, весело им вдвоём…
Не дослушал Санасар. Сам оседлал своего Джалали, вскочил на него верхом. С места рванулся конь. Санасар и глазом не успел моргнуть, как очутился у багдадского дворца. Дверь распахнул, вбежал к матери.
– Матушка! Где мой брат Багдасар?
– Где ж ему быть? Да на горе Ахмах. Халиф его на охоту повёл.
– Эй-вах! – воскликнул Санасар. – Заманил Халиф брата! На смерть заманил!
Вскочил опять на коня и поскакал на гору Ахмах. Примчался и видит: брат его Багдасар спит мертвецким сном, а люди Халифа всё смелее с булавами к нему подступают, вот-вот обрушатся на спящего смертельные удары…
В страшной ярости бросился Санасар на врагов. Всех перебил. Размахнулся своей палицей чугунной и вогнал коварного Халифа на семь гязов в землю. Тут ему и конец пришёл.
Подошёл Санасар к брату. Головой покачал. Будить начал – не просыпается. Тогда облил его Санасар ледяной водой и стал ему грудь растирать, чтобы хмель весь вышел из Багдасара.
Наконец очнулся тот. Привстал и сказал, зевая:
– Эх, брат, зачем ты меня разбудил? Я так сладко спал!..
Потом огляделся вокруг и понял, что если бы не Санасар, заснул бы он здесь навечно.
Обнялись братья и в город пошли.
В тот же день созвал Санасар народ, обнажил свой Молнию-Меч и провозгласил:
– Тот, кто верует в Господа моего, а не в каменных идолов; кто не желает смерти ближнему своему и добра его; кто устал от злобы и ненависти и мечтает о мире и согласии, пусть пройдёт под моим мечом!
И весь город повалил к нему и прошёл под мечом Санасара. И множество народа обратилось в христианскую веру.
А Санасар распахнул двери темниц и вернул свободу тем, кто был угнан Халифом в плен из армянской земли.
Только один раз в жизни плакал армянский царь. Случилось это, когда принудили его отдать за багдадского Халифа любимую дочь Цовинар.
И вот во второй раз заплакал Гагик. Но уже не стыдясь, ибо плакал от счастья. Вернулась к отцу Цовинар. Да не одна! Пируют вместе с царём два его внука, два храбрых воина, два героя – Санасар и Багдасар!
Семь дней и семь ночей длился пир в Капотин-Берде, устроенный царём в их честь. На восьмой день обратился Санасар к Гагику:
– Отпусти нас, дедушка, в путь-дорогу. Построили мы для себя крепость, хотим туда поехать.
– Разве мало вам моего царства? – удивился Гагик. – Я уж скоро умру, оно всё вам останется. Владейте им с Богом.
– Живи вечно, государь! – ответил Санасар. – Хорошо нам у тебя, но только сердце по дому тоскует. А наш дом – в Сасуне. Мы в каждый его камень свою душу вложили.
Видит царь Гагик, что внуков не удержать. Спрашивает:
– Чем же мне одарить вас? Просите, что душе угодно!
А Цовинар-хатун советует Санасару:
– Проси у царя, чтобы отдал вам горную область от Мараткаджура до Цовасара и от Чапахджура до Коде.
Санасар и говорит:
– Отдай нам, дедушка, земли от Мараткаджура до Цовасара и от Чапахджура до Коде.
– Отдаю их вам, дети мои! – воскликнул царь Гагик. – Владейте ими вовек!
Недолгими были сборы. Сели братья на коней и тронулись в Сасун. И поехала с ними Цовинар-хатун. И поехал с ними мудрый Кери-Торос.
Разросся Сасун. Пошла о нём по миру добрая слава. В разных краях заговорили люди:
– Долго ли нам терпеть унижения и поборы? Долго ли смотреть, как грабят нас разбойники, уводят наш скот, топчут наши поля? Поедем-ка в Сасун! Там правят храбрецы Санасар и Багдасар. Налогов и податей не берут, в обиду никого не дают.
Стал стекаться под защиту Санасара и Багдасара многочисленный люд. И превратился Сасун в большой и богатый город.
Широко разлетелась по свету молва о сасунских братьях – Санасаре и Багдасаре. И докатилась та молва до Медного города, которым правил царь каджей.
Были у царя две красавицы-дочери. Старшая звалась Дехцун-Цам. Сорок золотых кос заплетала она. А младшая… Ну, да о ней речь впереди.
Однажды явилась Дехцун-Цам Санасару во сне, и полюбил он прекрасную девушку.
Задумала Дехцун: «Напишу письмо Санасару. Пусть приедет. Хочу посмотреть на него. Коль понравится мне – пойду за него замуж».
Взяла она два небольших кувшина. Наполнила один водой и яблочком заткнула.
Второй, пустой, тоже яблочком заткнула. И только после этого села письмо писать:
«Храброму Санасару шлёт дочь царя каджей, Дехцун-Цам, сердечный привет! Санасару и Багдасару привет большой!
О, Санасар! Ясна и чиста моя душа, словно этот кувшинчик пустой. Сердце моё и голова полны, словно второй кувшинчик, одним тобой. Сорок женихов из сорока краёв сватались ко мне, всем отказала я. А тебя увидела во сне и не могу забыть. Приезжай в Медный город и увези меня. Нет силы ждать. Даже если ты щёки намылил, садись на коня, побреешься здесь!»
Вложила Дехцун в письмо свой искусно выполненный портрет и кликнула двух девушек-служанок.
– Снесите письмо и оба кувшинчика в Сасун. Поставьте их на рассвете у Санасара в изголовье и письмо положите рядом. Если правду говорят про него, что он храбрец, то приедет ко мне. Летите! Да смотрите братьев не перепутайте!
Обернулись девушки белыми голубками и полетели в Сасун. Подлетели к Сасунскому дому и заглянули в распахнутое окно. Видят: лежит цветущий юноша. Разрумянилось во сне его лицо – так, что даже вся комната озарена светом, словно утренним солнышком.
«Наверное, это и есть тот самый Санасар», – подумали они. Однако решили заглянуть в другое окошко. И увидели другого юношу, ещё краше первого. Или тот, первый, всё-таки краше?..
Так летали они от одного окна к другому. Никак не поймут, кто из братьев – Санасар, а кто – Багдасар. Светать уж начало, жаворонок запел. Скоро и братья проснутся.
Заторопились девушки-голубки, поставили к изголовью одного из юношей два кувшинчика, письмо на постель обронили и упорхнули восвояси.
Проснулся Багдасар и обнаружил лежащее на его постели письмо. Взял его, и тут выпал из письма портрет красавицы Дехцун. Как увидел Багдасар её красоту, перехватило у него дыханье, даже кровь носом пошла. С трудом пересилил себя Багдасар и начал читать письмо дочери царя каджей. И чем дальше читал, тем больше наполнялся яростью и гневом.
Читает:
«Храброму Санасару шлёт дочь царя каджей, Дехцун-Цам, сердечный привет! Санасару и Багдасару привет большой!..»
– Его два раза назвала в приветствии! – воскликнул Багдасар с горечью. – Меня же – один только раз!..
Дальше читает:
«…Приезжай в Медный город и увези меня. Нет силы ждать…»
Вскочил Багдасар.
– Вот оно что! Брат жену себе сосватал, а мне ни слова не сказал! Да разве я уже чужой ему?! Или больше не братья мы?!
Сунул он письмо за пазуху и затаил злобу на Санасара.
А в доме уже стол белой скатертью накрыт. Уселись все за утреннюю трапезу, одного Багдасара нет за столом.
Встревожилась Цовинар-хатун. Уж не заболел ли её младший сын? Встала и пошла за ним. Дверь в его комнату отворила.
– Что с тобой, Багдасар-джан? Почему не вышел к столу? Может, болен ты?
– Ах, матушка! – отвечает Багдасар. – Если б не ты, а кое-кто другой эту дверь отворил, разорвал бы его на куски!
– Да что случилось? – испугалась Цовинар.
– Что случилось?! – воскликнул тот и, вынув письмо, протянул матери. – А вот что! Брат посватался, а мне ни слова не сказал, будто уже за человека меня не считает! С какой стати буду я с ним за одним столом сидеть, хлеб с ним делить!
Цовинар взяла письмо и головой покачала:
– Ничего не понимаю! Ни о каком сватовстве мне Санасар не говорил. Если это правда, я ещё больше, чем ты, огорчусь!
Вернулась она к столу. Санасару письмо подала:
– На вот! Возьми своё письмо!
Пробежал его Санасар глазами, ладонь к груди приложил:
– Матушка! Богом нашим клянусь, первый раз держу в руках это письмо!
Промолвила Цовинар-хатун:
– Брат твой очень обиделся на тебя.
– Что же мне делать? – растерялся Санасар. – Девушка эта, Дехцун, чародейка. Она и во сне мне являлась. Теперь вот письмо написала. Околдовывает нас. А брат мой горяч, его не трудно вывести из себя. Пойди к нему, матушка, постарайся его успокоить. В конце концов, пусть ударит меня пару раз, выпустит свой гнев.
Пошла опять Цовинар-хатун к своему меньшому сыну. Вела с ним разговор ласково, долго его уговаривала не гневаться на Санасара. Да так и не смогла уговорить. Не одной только безудержной отвагой славился Багдасар. Недаром звали его порой за глаза и упрямцем, и сумасбродом…
Вечером столкнулись в дверях братья.
– Здравствуй, – сказал Санасар.
Промолчал Багдасар.
– За что обижаешься на меня, брат? – спросил Санасар.
– За то, – проговорил Багдасар с угрозой, – что нам двоим тесно на этой земле. Либо ты должен умереть, либо я.
– Да что с тобой? Почему ты говоришь мне такие слова?
– А почему, – закричал Багдасар, – дочь царя каджей тебя дважды в приветствии помянула, а меня только раз?!
– И ты из-за этого расстроился? – улыбнулся Санасар. – Послушай, сердись тогда на неё, а не на меня. Я-то здесь при чём?
– Не верю я тебе! – сказал Багдасар. – Хочу биться с тобой!
– Из-за чего? Из-за девушкиного привета?
– Из-за того, что ты тайком от меня письма ей пишешь, меня ни в грош не ставишь!
– Поверь, брат, – отвечает Санасар, – не писал я ей никаких писем. Богом клянусь!
– Всё равно хочу биться с тобой!
– Ладно, хочешь так хочешь. Только я тебя бить не стану.
Ничего не ответил на это Багдасар. Повернулся к брату спиной и дверью хлопнул.
«Посостязаюсь с Багдасаром в борьбе, – думал Санасар. – Порастратит он свою буйную силу, свежий воздух остудит его горячую голову – глядишь, и успокоится брат».
Выехали Санасар с Багдасаром на широкий луг. Слезли с коней и завязали борьбу. Обхватили за шею друг друга, кружатся на месте, землю пятками сотрясают.
Спохватилась Цовинар-хатун, что сыновья слишком долго не возвращаются. Пошла их разыскивать. Чем ближе подходит к зелёному лугу, тем сильнее земля дрожит под ногами, тем слышнее дыхание могучих борцов.
Наконец увидела она своих сыновей и руками всплеснула:
– О Боже, помоги мне! Виданное ли дело – брат с братом воюет!
Крикнул ей Санасар:
– Не волнуйся, матушка! Целы мы и невредимы. Ничего с нами не станется.
Санасару легко говорить! Он полушутя сдерживает яростный напор Багдасара. А тот, как ни пытается брата на землю опрокинуть, ничего у него не получается. Ослабел Багдасар, покидают его силы, вот-вот сам на землю рухнет. Потемнело у него в глазах. Да только и в небе тоже смеркаться начало.
Кончился день.
Пора домой возвращаться.
Дома поужинали они. Отдохнули. Пришёл немного в себя Багдасар и говорит Санасару:
– Завтра опять будем биться!
Санасар лишь вздохнул в ответ и плечами пожал.
Наутро встали они, взяли тяжелые палицы, к сёдлам щиты подвязали и вновь поехали судьбу испытывать.
Заплакала Цовинар-хатун. Прокляла сквозь слёзы ту, из-за которой сыновья должны друг с другом насмерть биться.
А братья отмерили в поле расстояние между двух камней. У одного камня Санасар встал, у другого – Багдасар.
Размахнулся Багдасар и метнул тяжёлую палицу, метя в грудь Санасару. Но промахнулся. Перехватил Санасар его палицу и метнул обратно. В четверть силы метнул. Не достала она брата, упала у самых ног.
Во второй раз метнул палицу Багдасар. Опять перехватил её Санасар и, в четверть силы метнув, обратно вернул.
Поскакали они друг на друга. Сошлись. Багдасар всю силу вкладывает в удар, с яростью бьёт. Санасар все удары щитом отбивает либо уворачивается. Сам же не бьёт брата, а если и замахивается, свистит его палица над головой Багдасара. А тот всё не успокаивается, хочет во что бы то ни стало Санасара ударом достать, чтобы упал он с коня и не встал больше никогда…
Солнце в зенит вошло. Затем к закату начало клониться. А бой всё не утихает.
И подумал Санасар: «Яростно бьёт Багдасар! Дай-ка и я его испытаю. Сможет ли он мой удар выдержать или уклониться от него?»
Размахнулся он и нанёс Багдасару удар вполсилы. Выставил тот щит, да только всё равно не смог выдержать удар тяжёлой палицы. Слетел с коня и упал на землю без чувств.
Застонал Санасар:
– Что я наделал! Силы своей не рассчитал! Брата ударил! Брата родного убил…
Спрыгнул он с коня и подбежал к неподвижно лежащему брату. К груди его прильнул. Нет, не остановилось, бьётся сердце. Палица, скользнув по щиту, лишь ногу задела. Бережно поднял он на руки Багдасара и понёс в Сасун.
Дома расстегнул он у Багдасара рубаху, чтобы грудь ему растереть, а из-под рубахи выпал портрет девушки удивительной красоты. И тогда догадался Санасар, какие муки перенёс из-за неё брат.
До рассвета не приходил в сознание Багдасар. И всё это время Санасар сидел рядом и плакал над ним. Когда же тот очнулся, спросил Санасар:
– Отчего же так долго в сознание ты не приходил?
– Боль пронзила ногу, – ответил Багдасар. – В голове у меня помутилось от твоего удара.
– Нет, – произнёс Санасар, – не от удара в голове у тебя помутилось. А от этого портрета и от письма Дехцун. Неужели ты подумал, что девушка для меня дороже, чем ты! Да не нужна она мне, сам иди за ней, если хочешь!
– Прости меня, брат, – промолвил Багдасар. – Не знал я до вчерашнего дня, как ты могуч! Отныне ни в чём тебе перечить не буду. Всё, что ни попросишь, сделаю для тебя. Только должен сам ты отправиться в Медный город, и Дехцун-Цам твоей должна стать.
– Ни за что не поеду за ней! – замотал Санасар головой. – Дехцун – чародейка. Она нас с тобой чуть не перессорила!
– Подумай, что люди скажут, – сказал Багдасар. – Нас уважает народ, считает храбрецами. А если ты не поедешь, скажут: какой же Санасар храбрец, если даже за своей невестой боится съездить! Нельзя тебе не ехать, брат. Привези Дехцун в Сасунскую крепость.
Пришел Санасар к Цовинар-хатун:
– Матушка, снаряди меня в дорогу. Должен я в Медный город поехать, в страну каджей.
Принялась отговаривать его мать:
– Не езди, сынок! Совсем недавно мы из Багдада выбрались, чуть не погибли, зачем тебе опять в чужие края ехать?
– Что ж тут поделать, матушка! Видно, судьба такая.
Снарядила его Цовинар-хатун, благословила на дорогу. Обнялись на прощанье Санасар с Багдасаром, простили друг друга, перстнями обменялись.
Сказал Санасар брату:
– Если я завтра не вернусь, не волнуйся за меня. Если я на второй день не вернусь, тоже не волнуйся. Если на третий день не вернусь, значит, попал я беду. Скачи тогда мне на выручку.
Сказал и тронул коня.
Долго ли ехал, коротко ли, достиг он перепутья трёх дорог. А у перепутья сидит седобородый старик.
– Здравствуй, дедушка! – приветствовал его Санасар.
– Здравствуй, Санасар! – ответил тот. – Слезай с коня, послушай, что я тебе скажу.
Удивился юноша. Спешился и подошёл к старику.
– Кто же ты, дедушка? Откуда ты знаешь, как меня зовут?
– Я всё знаю, ведь я ангел Божий, – отвечал старик. – Поставлен я здесь, чтобы дорогу путникам указывать. Ты-то сам куда спешишь, Санасар?
– В страну каджей тороплюсь. Укажи, какая дорога ведёт туда?
Покачал головой старик:
– Коль поедешь налево, станешь ты царём великим. Коль направо поедешь, станешь купцом богатым. А в страну каджей средняя дорога ведёт. Только если отправишься по ней, много опасностей тебя подстерегает. Подумай хорошенько!
– Я твёрдо решил, дедушка. Пусть даже и гибель ждёт меня, всё равно в страну каджей поеду. Если дашь мне хороший совет, с благодарностью приму его!
– Вот что запомни! – сказал старик. – Встретится тебе на дороге зверь ли, камень или куст, со всеми здоровайся, как ты поздоровался со мной, всем кланяйся. В заколдованную страну едешь ты, не поздороваешься – пропадёшь!
Поблагодарил Санасар старика за добрый совет и поехал по средней дороге.
Ехал он, ехал и увидел большое стадо овец. Пас его пастух, широкоплечий, могучий, ростом не ниже Санасара.
– Здравствуй, добрый человек! – приветствовал его Санасар.
– Привет и тебе, странник, – отвечал пастух. – Куда путь держишь?
– Еду в Медный город, где правит царь каджей.
– Что ж, путь не близкий, – говорит пастух. – Слезай с коня, поешь на дорогу, молока моего отведай.
– За приглашение спасибо, – поблагодарил Санасар. – Да только тороплюсь я, некогда мне молоко пить.
– Тогда назад поворачивай. Тех, кто от моего угощения отказывается, я дальше не пропускаю.
Делать нечего. Слез Санасар с коня. А пастух тем временем нацедил полное корыто овечьего молока. Да такое корыто, что в нём и вчетвером можно было свободно улечься. Так он силу женихов Дехцун-Цам испытывал. И никто ещё не смог выпить столько молока, никто не был достоин дочери царя каджей.
– Пей на здоровье, – сказал пастух и пошёл к своему стаду.
Ещё не успел его кругом обойти, как слышит издалека крик Санасара:
– Эй, пастух! Прими свою плошку. Спасибо за угощение! Счастья тебе! А мне в путь пора.
Прибежал тот к корыту. Увидел, что всё до капли выпил Санасар, даже корыто опрокинул. Посмотрел ему вслед и пробормотал:
– В добрый путь, богатырь! Не одолеть тебя никому!..
Солнце стало клониться к закату, когда достиг Санасар крепостной стены Медного города. У стены сорок дряхлых старцев сидят, на юного всадника потускневшими глазами глядят, все обросли длинными бородами. Верно, немало лет пожили на белом свете.
– Здравствуйте, уважаемые! – приветствовал их Санасар.
– Здравствуй, юноша, – ответили старики. – Садись вместе с нами. Это ничего, что мы стары, а ты молод. К концу завтрашнего дня не будет меж нами различья.
А один старец добавил со вздохом:
– Эй-вах! Ещё один безумец по собственной воле в расставленные сети плывёт.
Обратился к нему Санасар:
– Растолкуй мне, отец, ваши странные речи. Почему говорите, что завтра не будет между мной и вами различия?
– Эх, молодец! – ответил старик. – Были и мы недавно такими же юными, как ты. Так же, как ты, за невестой сюда явились…
– Да что же приключилось с вами?
– Есть сторожевая птица у колдуньи Дехцун. Прилетает она на городскую стену, и кого увидит, кто крик её страшный услышит, тот и красоты, и силы, и молодости своей лишится. Ночью-то она спит, а с наступлением дня новых женихов высматривает. Берегись её, молодец!
Отъехал Санасар от Медного города подальше, в лесу укрылся. А как стемнело, снова вернулся. Поехал вдоль стены, объехал весь город кругом – нет нигде городских ворот! Пришпорил он тогда своего верного коня, прыгнул Джалали и перенёс его через высокую стену.
Долго бродил Санасар по тёмным безлюдным улицам, пока не нашёл наконец постоялый двор. Содержал его старик-армянин.
Спросил Санасар:
– Здравствуй, дедушка! Сколько берёшь за постой?
– За коня – один сребреник, за человека – полсребреника. Жизнь человеческая не слишком дорога в этой стране.
– Дам я тебе, – сказал Санасар, – два сребреника за коня и три сребреника за себя. Только смотри, чтобы сыт был мой конь!
Велел он насыпать овса Джалали. Сам хлебом поужинал. Затем подсел к старику и попросил:
– Дедушка, расскажи мне что-нибудь.
– Да что же тебе рассказать, юный странник?
– Ну, что это за город, в который я попал? Как называется?
– Город этот Медным городом зовут.
– Вот оно что! – прищёлкнул языком Санасар. – Значит, это Медный город и есть?
– Он и есть, – кивнул старик.
– Слышал я, что у здешнего царя дочь-красавица.
– А тебе-то что? – рассердился вдруг старый армянин. – Какая бы красавица ни была, а всё не про тебя!
– Да я ведь просто так спросил… – начал было оправдываться Санасар.
– Послушай меня, сынок, – перебил его старик. – Царская дочь – колдунья. Заманивает она сюда юношей и губит их. Уж не за ней ли ты приехал? Если так, жалко мне тебя. Понравился ты мне. Послушай меня, старика, отступись от Дехцун-Цам!
Успокоил его Санасар:
– Да нет, дедушка, не за ней я пришёл. На что она мне! Вот только любопытство берёт: неужто никто на свете не может превозмочь силу её колдовства?
Промолвил старик:
– Сила её таится на дне морском. Если бы нашёлся такой богатырь, который в море вишапа одолел, из его пасти драгоценный камень достал, сюда бы приехал и на заре обнажённую девушку узрел, тогда бы растаяли колдовские чары Дехцун-Цам.
– Да разве найдёшь такого богатыря! – с сомнением покачал головой Санасар и опять обратился к старику: – Дедушка, а не показал бы ты мне башню, в которой она живёт, и окна её?
– Да тебе-то зачем?
– Как зачем? Вернусь в свою страну и расскажу обо всём, что видел в Медном городе.
– Ну, так уж и быть. Пошли, покажу.
Поднялись они на крышу постоялого двора. Старик рукой указал:
– Вон её башня. А вон окна её, видишь? Они чёрными занавесками занавешены, чтобы не увидел её никто.
– А что это там наверху сияет, будто светильник? – спрашивает Санасар.
– Это не светильник, а яблоко золотое. Лежит оно на столбе над дворцовыми воротами. А на второй башне ещё и палица есть! Кто яблоко достанет, а потом обратно положит; кто палицу вниз сбросит, а потом обратно закинет; кто драгоценный камень из пасти вишапа добудет и царя в бою одолеет – только тот станет мужем Дехцун-Цам и увезёт её с собой.
– Нет, – засмеялся Санасар. – Я не тот, кто смог бы все эти подвиги проделать. Зато мне будет что рассказать дома о Медном городе! А теперь пойдём-ка спать, поздно уже…
Улеглись они. Дождался Санасар, когда уснул старик. Прислушался: в городе тоже тихо.
Взошла ясная луна, озарила всё кругом ровным голубым светом.
Поднялся Санасар. Оборотился на восток и трижды вознёс молитву Господу. Затем отвязал Джалали, вскочил в седло и выехал со двора.
Прискакал на майдан. Там призвал он на помощь Ратный Крест, пришпорил Джалали, и взмыл чудо-конь до верхнего столба над дворцовыми воротами. Схватил Санасар золотое яблоко и спрятал его за пазуху. Прыгнул вниз Джалали – целый час до земли летел.
Призвав на помощь Ратный Крест, вновь разогнал коня Санасар. Взлетел Джалали до самой вершины башни. Протянул Санасар руку, ухватил палицу и метнул её вниз. Полчаса летела палица, расколола пересохшую от летней жары землю, на гяз вглубь ушла.
А Санасар уже к морю скакал. Прыгнул в глубину вместе с конём. Вишап и головы поднять не успел, как обрушился на него удар тяжёлой палицы Санасара. Вылетел из зубастой пасти драгоценный яхонт и упал далеко на берегу. Разъярился вишап, ударил хвостом и выплеснул из моря огромную волну. Пронеслась она водным смерчем над Медным городом, весь его залила.
А Санасар уже на постоялый двор вернулся. Улёгся, как ни в чём не бывало, и проспал до рассвета.
Едва рассвело, проснулся он и поднялся на крышу. Тут распахнулись в башне окна дочери царя каджей, и увидел Санасар прекрасную девушку, ещё не успевшую облачиться в одежды.
И в тот же миг растаяли колдовские чары Дехцун-Цам.
…За утренней трапезой говорит старик:
– Ночью вроде шум какой-то мне почудился.
Отвечает Санасар:
– Это ветер, дедушка, шумел. Чёрная туча пришла со стороны Сасуна. Ливнем над городом пролилась.
Царь каджей собрал своих слуг. Объявил им:
– Кто яблоко золотое украл и яхонт из пасти вишапа похитил, тот казни достоин! Только никто из людей моей страны не смог бы этого сделать. Значит, чужеземец проник в Медный город! Ступайте! Все дома в городе обойдите, чужеземца ищите, ко мне его доставьте!
По всему городу начали рыскать слуги царя, все дома обыскивать. Зашли и на постоялый двор. Спрашивают старого армянина:
– Отвечай, старик! Не спрятался ли у тебя этой ночью человек из чужой земли?
Не захотел тот Санасара выдавать.
– Нет, – отвечает, – этой ночью никто сюда не заходил.
– А это кто у тебя сидит? Не чужеземец?
– Да нет, это юноша один, – отвечает старик. – Этой ночью он в комнате со мной спал, никуда не выходил.
– Эй, дедушка, – подал голос Санасар. – Почему ж ты говоришь, что нет чужеземца? Я ведь из чужой земли приехал.
– Молчи! – зашептал ему старик. – Не то схватят тебя и убьют.
– За что же меня убивать? – громко удивился Санасар. – Эй, люди! Я – чужеземец. Что вы ещё хотите узнать?
Оглядели царёвы слуги Санасара с ног до головы. Невольно залюбовались им. Стоит перед ними юноша стройный, пригожий, на щеках румянец играет.
– Нет, – говорят, – не тебя мы ищем. Этой ночью кто-то золотое яблоко царской дочери украл. Теперь видим, что не ты.
– Не это ли? – спросил Санасар.
Сунул он руку за пазуху и достал золотое яблоко.
Ахнули слуги!
– Что ж, – говорят, – собирайся, должен ты с нами пойти. Объявлен ты узником царя каджей!
Удивился Санасар:
– Узником царя, говорите? Какого такого царя? Не привык я без боя узником быть. Так и доложите вашему царю.
Побежали слуги в царский дворец. Передали царю слова Санасара. Задумался тот. Сказал себе:
– Чужеземец-то не робкого десятка! Если рассудить, всё, что он совершил, он ради моей златовласой дочери совершил. Может, и впрямь достоин он её? Но прежде я его должен испытать.
А Санасар вскоре сам во дворец пришёл. Перед царём каджей предстал.
Говорит ему царь:
– Так вот ты каков, храбрец! Слушай же! Если ты без обмана золотое яблоко снял, должен суметь и обратно его положить. Сделай это на глазах у всех. А не сумеешь – велю тебя казнить.
Вскочил Санасар в седло. Разогнал коня, и взвился тот до верхнего столба над дворцовыми воротами. Вынул Санасар из-за пазухи золотое яблоко и на место его положил. Назад до земли Джалали целый час летел.
Вновь предстал Санасар перед царём каджей.
– Хорошо! – сказал царь. – Первое испытание ты выдержал. Только не твоя в том заслуга, а коня твоего. Погляжу, выдержишь ли второе испытание? Хочу, чтобы ты палицу, которую на землю метнул, обратно на башенную кровлю забросил. А не забросишь – велю тебя казнить.
Поднял Санасар тяжёлую палицу, повертел её в руках да и швырнул вверх. Обрушилась палица на кровлю башни, всю до основания башню разрушила.
– Да, силы тебе не занимать, – промолвил царь каджей. – Выдержал ты второе испытание. Вот тебе третье. Есть у меня шестьдесят пахлеванов. Чтобы силу их буйною укротить, я их закованными в темнице держу. Если одолеешь всех пахлеванов – отдам за тебя мою дочь. Ну что, выпускать их из темницы? Или передумаешь?
– Скажи, государь, – спросил Санасар. – С каждым отдельно я должен биться или разом со всеми?
– Да что ты, Санасар! – засмеялся царь каджей. – Я же не изверг какой! Если всех выпущу, от тебя и мокрого места не останется! Бейся с каждым порознь.
Подумал Санасар: «Обещал я Багдасару через три дня вернуться. А если с каждым из пахлеванов биться начну, целых шестьдесят дней пройдёт!..»
– Выпускай, – говорит, – всех сразу. Нет у меня времени с каждым биться.
Царь ушам не поверил:
– В своём ли ты уме, Санасар! Да они растопчут тебя!
– На то воля Божья, – ответил Санасар. – Только не могу я шестьдесят дней на чужбине оставаться.
Отворил царь темницу, освободил шестьдесят пахлеванов. А Санасар вышел в широкое поле, обнажил Молнию-Меч и Ратный Крест на помощь призвал.
Двинулись пахлеваны на Санасара. Мычат, как буйволы, подступают к нему со всех сторон. Краешком глаза заметил он, что распахнулось в башне окно. Встала у окна Дехцун-Цам, на Санасара с тревогой глядит.
И тогда врезался он в самую гущу врагов. Засверкал на солнце Молния-Меч. Разит пахлеванов одного за другим. Те даже приблизиться не могут к Санасару.
Вечер наступил, а бой всё кипит. Двадцать пахлеванов безголовые лежат. Остальные сорок ночь торопят. Надеются в темноте нанести Санасару смертельный удар.
Ночь настала, но не стихает бой. К утру ещё десять пахлеванов убил Санасар.
И Дехцун-Цам не смыкает глаз, следит за жестокой битвой. Всё милее её сердцу храбрый юноша из далёкого Сасуна. И рада бы ему помочь, да лишил её Санасар колдовских чар.
Дрожит земля. Далеко окрест разносится шум битвы. Ещё десять пахлеванов убил Санасар, двадцать осталось. Но уже истекает третий день, как выехал он из Сасунской крепости. Вокруг него обезглавленные трупы лежат. Сам он по колено в крови. Немеет могучая рука, еле удерживает Молнию-Меч. Двадцать пахлеванов всё ближе подступают к Санасару, а он уж не в силах их поразить, лишь крепкий щит отражает удары чужих мечей…
Утром проснулся Багдасар и взглянул на кольцо Санасара. Вчера ещё золотом отливало кольцо, а нынче потускнело, почернело на пальце. И спохватился Багдасар, что четвёртый день пошёл с тех пор, как брат в Медный город уехал.
– Коня мне! – закричал и побежал к Цовинар-хатун. – Матушка! Санасар наш в беде! Поскачу к нему на выручку!
Испугалась Цовинар, захлопотала. Хотела сыну хлеба в дорогу дать, а тот уже вскочил в седло. Перекрестился, пришпорил коня и помчался, как стрела, вслед за братом, в страну каджей.
Не щадит коня Багдасар, торопит, передохнуть не даёт, бьёт его по взмыленным бокам. Вдруг преградило ему дорогу стадо овец. Могучий пастух появился, взял коня под уздцы.
– Утомился твой конь, странник. Да и тебе не мешает отдохнуть. Присядь, поешь, молока моего отведай.
– Да ты что! – закричал на него Багдасар. – Мой брат умирает, а ты мне про какое-то молоко! А ну, прочь с дороги!
– Нет, – отвечает пастух. – Тех, кто от моего угощения отказывается, я дальше не пропускаю. Или слезай с коня, или назад поворачивай.
Подумал Багдасар: «Без боя не пропустит меня пастух. Лучше уж я молока выпью, быстрее будет, чем биться с ним».
Слез с коня Багдасар. А пастух тем временем нацедил полное корыто овечьего молока. Подвинул его Багдасару. «Пей на здоровье», – сказал и пошёл к своим овцам. Обошёл вокруг стада семь раз, и тогда крикнул Багдасар:
– Эй, пастух! Прими свою чашу. Спасибо за угощение!
Подошёл пастух. Увидел, что всё до капли выпил Багдасар и даже корыто опрокинул. Сказал ему:
– Я тебя сразу узнал. Уж очень ты лицом на брата похож. Брат твой в семь раз тебя сильней, но и ты не слаб. Поспеши к нему! Сорок пахлеванов он одолел, а двадцать для тебя оставил. Возвращайтесь с победой оба!
Дальше помчался Багдасар. Доскакал наконец до стен Медного города. Увидел сорок дряхлых старцев, обросших седыми бородами. Поздоровался:
– Привет вам, уважаемые!
– Здравствуй, юноша, – ответили старики. – Садись вместе с нами. Ничего, что мы стары, а ты молод. Завтра не будет меж нами различья.
А один из них вздохнул:
– Эй-вах! Ещё один безумец по собственной воле в расставленные сети плывёт.
– Послушай, дед! – обратился к нему Багдасар. – Не видел ли ты брата моего? Не проезжал ли он здесь?
Ответил ему старик:
– Вчера… Или нет, дай вспомнить, позавчера был здесь один удалец. Пожалуй, ещё удалее, чем ты. Потом услыхали мы, земля задрожала, мечи зазвенели… А нынче всё успокоилось, опять тихо стало.
Вскричал Багдасар:
– Горе мне! Это ведь мой брат с пахлеванами бился! Если не слышно больше его меча, значит, убит мой брат!.. Клянусь, что отомщу за него! Весь этот город разнесу, камня на камне не оставлю!
Поворотил он коня в одну сторону, в другую – нет нигде городских ворот. «Будут же вам ворота!» – разозлился Багдасар. Размахнулся и пробил тяжёлой палицей городскую стену. Въехал в образовавшуюся брешь и дальше поскакал.
Увидел в башенном окне девушку, спросил на ходу:
– Скажи, где пахлеваны сражаются?
– По ту сторону города, – указала девушка и обрадовалась. То Дехцун-Цам была, и догадалась она, что брат брата примчался выручать.
Проскакал Багдасар Медный город насквозь, вторую брешь в стене палицей пробил и выехал в широкое поле. Крикнул:
– Эгей! Жив ли ты, Санасар? Слышишь ли меня?
А Санасару уже кровь заливает глаза. Не видит он ничего, отбивается наугад.
– Эгей, Санасар! – снова крикнул Багдасар. – Дай и мне немного повоевать!
Налетел он на пахлеванов. Стал крушить их тяжёлой палицей. Ни один не смог против его ярости устоять.
Подбежал Багдасар к брату. Вытащил его из глубокой крови. Отвёл Санасара к ручью, обмыл ему лицо, раны перевязал. Вернулись силы к Санасару. Очнулся он и схватился за меч. Затем огляделся и спросил:
– Где же пахлеваны? Двадцать их ещё оставалось…
– Пахлеваны? – потупил голову Багдасар. – Я подумал, что ты их для меня приберёг. Вот и не оставил ни одного. Ты уж не сердись на меня, брат.
Взглянули они друг на друга, захохотали и крепко обнялись.
Предстали Санасар и Багдасар перед царём каджей.
Сказал царь:
– Раз вы вместе одолели всех пахлеванов, вместе должны и последнее испытание выдержать. Отправляйтесь в Зелёный город. Что вам свершить предстоит, на месте узнаете. Обратно вернётесь – отпущу с вами мою дочь.
И приехали они в края безводные, пустынные, выжженные горячим солнцем. Вошли в город. Постучали в один дом. Открыла им дряхлая старуха.
– Бабушка, странники мы, – сказали братья. – Не приютишь ли нас?
– Отчего же не приютить, раз гостей мне Бог посылает. Входите, живите сколько хотите. Детей у меня нет. Будьте моими детьми.
Заночевали братья.
Утром говорит Санасар:
– Как ты думаешь, зачем царь нас в этот город отправил?
– Не стоит, брат, голову ломать, – отвечает Багдасар. – Пойдём побродим, осмотримся, на Бога положимся – а там будь что будет!
Оставили они коней. Велели старухе оружие их спрятать да приглядывать за ним. И пошли бродить по городу.
Подошли к царской конюшне, остановились у входа. Вышел к ним конюший, спрашивает:
– Откуда вы, молодцы?
– Странники мы, – отвечают братья.
– Поработать не хотите? Мне как раз конюхи нужны.
– А что делать нужно?
– Стойла очистить, лошадей поскрести. Умеете?
– Умеем.
Дал конюший братьям лопату, метлу, указал, где скребницы лежат, и ушёл. Багдасар взял лопату, Санасар метлу. Не испугались они чёрной работы, вычистили стойло. Направился Санасар к полке, где скребницы лежат. Взял одну – развалилась скребница в его руке. Другую взял – то же самое. Огляделся и увидел медную колоду с ячменём. Высыпал Санасар ячмень, взял колоду и давай ею лошадей скрести. Как проведёт колодой вдоль хребта, всю шкуру от гривы до хвоста сдерёт.
Конюший пришёл. За голову схватился, ногами затопал:
– Что вы наделали?
– Как что? Коней поскребли.
Побежал конюший к царю жаловаться. Что, мол, два чужеземца лошадей покалечили, что таких силачей ещё свет не видывал.
Задумался царь. Решил: «Не буду их трогать. Может, завтра они мне службу сослужат».
Воротились братья к старухе. Багдасар просит:
– Бабушка, во рту пересохло. Дай воды попить.
– Нет воды, сынок, – та отвечает. – Ни глоточка нету.
– Как так нет?
– Клянусь тебе, во всём городе нет воды! Когда-то много её было, в каждом дворе зеленели деревья, шелестели прохладными листьями. Оттого и звали наш город – Зелёным. Да и теперь течёт с горы родниковый ручей. Но пришла к нам беда, запрудил его проклятый дракон, не пускает воду в город. Чтоб он нам хоть немного воды давал, чтоб не умер от жажды народ, каждую неделю отводят к чудовищу девушку на съедение. Не далее как завтра поведут к нему приёмную дочь нашего царя. Настала её очередь.
– Бабушка! – воскликнул Багдасар. – Куда же царь-то смотрит! Почему не убьёт дракона?
– Пробовал он, сынок, да ничего у него не вышло. Разметал проклятый всё войско…
Утром разбудили братьев горестные вопли и плач. Пробормотала старуха:
– Видать, на съедение её повели, приёмную дочку-то…
Выглянули братья в окно и увидели длинную процессию. Впереди царь идёт, девушку в чёрном платье ведёт за руку. А девушка красотой с молодой луной схожа!
За ними женщины идут с кувшинами. Чтобы, пока чудовище свою жертву пожирает, успеть воды из ручья набрать.
Выбежали Санасар с Багдасаром из дома, догнали царя с девушкой и рядом пошли.
Взглянул на них царь:
– Что-то я вас раньше не видал. Не вы ли вчера моих лошадей покалечили?
– Эх, царь! – ответили они. – За лошадей нас бранишь, а сам дочь свою на гибель ведёшь! Неужели лошади тебе дороже, чем она?
– Если вы такие храбрецы, – говорит царь, – что ж, сразитесь сами с драконом, попробуйте спасти мою дочь.
– Чем же нам сражаться? Оружия-то у нас нет.
– Оружия у них нет! – усмехнулся царь. – Признайтесь лучше, что от страха у вас душа в пятки ушла!
Сказал брату Багдасар:
– Смотри, вон у того дома два жёрнова лежат. Возьмём их с собой.
Просунули они руки в дыры огромных круглых жерновов и дальше пошли.
А девушку уже привязали к дереву на склоне горы, куда из горного ущелья выползало за очередной жертвой кровожадное чудовище.
– Ничего не бойся, – сказал ей Багдасар. – Никакому дракону нас с братом не одолеть!
– Эй, брат! – окликнул его Санасар. – Ты на вершину горы становись, а я у подножья буду стоять. С двух сторон на дракона нападём.
Вдруг грохот прошёл по горному ущелью. Выполз оттуда чудовищный дракон. Высотой в буйвола, длиной в пять буйволов. Огненную пасть разинул, зашипел, зубами залязгал. Увидел привязанную девушку, змеиным хвостом завилял и пополз к ней.
Онемела та от ужаса. Горькие слёзы потекли по нежным щекам. А чудовище всё ближе, вот-вот набросится на бедную девушку.
Тут швырнул с вершины горы свой жёрнов Багдасар. Ударил огромный каменный круг дракону по спине и проломил ему хребет. А снизу и Санасар свой жёрнов метнул. Попал им в драконью голову, и раскололась проклятая башка, как яичная скорлупа. Вильнул дракон хвостом и испустил дух.
А Санасар с Багдасаром развязали прекрасную девушку. Потом раскидали камни, запрудившие родниковый ручей. И вновь зажурчал весёлый поток, возвращая городу радость и жизнь.
Предстали Санасар и Багдасар перед царём. Взглянул на них царь и произнёс:
– Не знаю, что мне делать с вами? Вчера лошадей моих покалечили. Сегодня опять жалуются на вас. Что унесли вы с собой с маслобойни жернова…
– Эй-вах! – воскликнули братья. – Много мы по свету поездили, много видели царей, но такого, как ты, не встречали! Мы дракона убили, дочь твою от смерти спасли, воду в город вернули, а ты нам про какую-то маслобойню!
– Не гневайтесь, могучие воины, – подали голос крестьяне, которые с жалобой пришли. – Нас тоже поймите. Мы из сил выбивались, коней и буйволов впрягали, чтобы те жернова до маслобойни доволочь. А вы взяли их да и унесли! Как же нам теперь без жерновов?..
Не стали братья спорить и возражать. Пошли, отыскали огромные жернова и вернули на прежнее место.
Вновь царь их к себе зовёт:
– Не сердитесь, молодцы. Должен я за всё, что вы совершили, отблагодарить вас по-царски. Просите, что вашей душе угодно, всё вам отдам.
Подтолкнул Санасар Багдасара: проси, мол, ты.
– Ничего нам не нужно, – сказал Багдасар. – Хотим лишь ту, которую от смерти спасли.
– Подумайте хорошенько. Всё, что ни пожелаете, вам отдам. Хотите коней, золота, камней драгоценных?..
Трижды спросил царь, но больше ни слова в ответ не вымолвил Багдасар.
– Ну, раз молчите, девушка – ваша. Давай, Багдасар, женю я тебя. Большую свадьбу сыграем!
– Нет, – отвечает Багдасар. – Рано мне жениться. Мой старший брат ещё своей свадьбы не сыграл.
Царь всё же обручил Багдасара с девушкой-красавицей, а со свадьбой решено было немного повременить. Девушка в Зелёном городе осталась, а братья поскакали в Медный город. Настала пора царю каджей сдержать своё слово – отдать Санасару свою дочь Дехцун-Цам.
Царь каджей, как только услышал, что Санасар с Багдасаром дракона убили и обратно скачут, тотчас упрятал Дехцун в высокий замок на белой скале. Приставил к ней сторожа. Сторож тот был не человек, а дэв. Звали его Амдол.
Когда подъехали братья к царскому дворцу, царь на крыльцо вышел и произнёс:
– Я от своего слова не отказываюсь. Только Дехцун здесь нет. Она в замке за городом живёт. Забирайте её. Если сможете!
Сказал брату Санасар:
– Ты оставайся, а я поеду.
– Хорошо, поезжай, – согласился Багдасар. – Я тут присмотрю за царём. Если он опять против тебя недоброе затеет, весь его Медный город разнесу, камня на камне не оставлю!
Сел на своего коня Санасар и пустился в путь.
Увидел сторож, дэв Амдол, что какой-то всадник к замку подъезжает, закрыл громадные ворота и запер их на засов. А сила дэва была в чужом страхе. Чем больше его боялись, тем он сильнее становился.
Подъехал Санасар к воротам. Крикнул:
– Эй, кто тут сторож? Открывай ворота!
Взревел Амдол свирепым голосом:
– Я сторож – дэв Амдол! Убирайся отсюда, букашка, пока не прихлопнул тебя!
Но Санасара так просто не испугать. Разгневался он, закричал:
– Если не откроешь, вышибу ворота! Они уж так тебя прихлопнут, что станешь ты не дэвом, а плоской лепёшкой!
Не услышал дэв страха в голосе юноши и сам так перепугался, что ушла из него вся его сила.
Глянула в оконце Дехцун и увидела Санасара. Сбежала вниз, отодвинула тяжёлый засов, открыла ворота.
Как зачарованный стоит Санасар. Глаз не может отвести от Дехцун-Цам. Во сне она ему красавицей явилась, а наяву оказалась в семь раз красивей.
А девушка тоже им любуется, и смеётся, и плачет:
– Ах, Санасар мой любимый! Зачем послушался меня? Зачем приехал в страну каджей?..
– Я приехал, чтобы в жёны тебя взять, увезти отсюда. Отчего же ты плачешь?
– Оттого что боюсь за тебя. Не выпустит тебя отец из страны. Захочет убить! Нужно ночи дождаться, убежать отсюда, пока все спят.
– Нет, – отвечает Санасар. – Не боюсь я царя. Я все испытания выдержал, не подобает мне прятаться и тайком тебя увозить. Днём поедем! Если согласна, садись на моего коня.
– Как же мне несогласной быть?.. – вздохнула Дехцун-Цам. – Мне теперь без тебя жизни нет, без тебя я умру.
Прыгнула на коня, и понёс их Джалали быстрее ветра. Со всеми, кто ни попадётся навстречу, здоровался Санасар – будь то камень, дерево или куст. Лишь на небо не взглянул. А по небу летела сторожевая птица Дехцун-Цам. Не поздоровался с ней юноша, и закричала та на всю округу: «Караул! Санасар Дехцун украл! Караул! Санасар Дехцун украл!»
От травы – камню, от камня – кусту, от куста – дереву, от дерева – траве эта весть мигом докатилась до Медного города. И вот уже спешно поднялась пешая рать царя каджей. Вот уже вооружённая конница мчится по полю, словно волна ковыля. И если есть счёт звёздам небесным, песчинкам морским, травам земным – то воинам царя каджей счёта нет.
Санасар взлетел на вершину горы, ссадил с коня Дехцун и ринулся навстречу врагам.
Выхватил Молнию-Меч, Ратный Крест на помощь призвал, в битву вступил.
Блистает на солнце Молния-Меч, разит направо и налево царских воинов. А кого из них Меч не достаёт, тех Джалали хвостом сметает, огненным дыханием жжёт, копытами топчет.
Попятились враги, обратились в бегство. А навстречу им другие в панике бегут, озираются в страхе. Бегут от Багдасара, который их от Медного города преследует.
Всё меньше расстояние между братьями. Ищет младший брат глазами старшего брата, а Санасар весь кровью залит, трудно его узнать. Упало сердце у Багдасара. Не отыскал он брата среди сражающихся в широком поле. Неужели убит Санасар?..
Заметил он могучего всадника, который всех вокруг разит, и решил: «Вот кто моего брата убил!» Бросился на него и ударил в грудь тяжёлой палицей.
Покачнулся Санасар, но тут же снова выпрямился в седле.
Размахнувшись, второй удар нанёс ему Багдасар. Едва не вышиб Санасара из седла. Выпрямился тот и воскликнул:
Услышал Багдасар родной голос, произнёс виновато:
– Прости меня, Санасар! Ты весь в крови, не узнал я тебя. Добыл ли ты невесту себе?
Поскакали они на вершину горы, где ждала их златокосая красавица. Объявил Санасар:
– Брат, вот невеста моя Дехцун-Цам! Дехцун, вот брат мой Багдасар!
Поклонилась Дехцун-Цам до земли, поцеловала руку Багдасару. Воодушевился тот и воскликнул:
– Невестушка! Поухаживай за братом моим – он весь в крови. А недобитая рать – моё дело!
Отбросил Багдасар палицу, схватил длинное копьё и бросился на врага, пешего ли, конного – ему всё одно! На глазах начало таять грозное воинство царя каджей. Лишь мирных жителей не трогал Багдасар и дома их не разрушал.
Примчался к братьям царь каджей. Взмолился:
– Пощадите, сасунские храбрецы! Не убивайте больше моих людей! Что хотите, всё отдам! Хотите, дочь берите, хотите, царство берите!
– Не надо нам твоего царства! – ответили Санасар и Багдасар. – Мы за Дехцун пришли, её и возьмём!
Настала пора домой возвращаться. И так уж слишком долго пробыли они на чужой земле.
– Ещё одно дело осталось сделать, – сказал Санасар. – У городской стены сорок старцев сидят. Не по своей вине они молодости лишились. Верни им молодость, Дехцун-Цам!
Отвечает Дехцун:
– Все они приехали с мечтой обо мне. Если им молодость вернуть, они будут биться с тобой за меня. А вдруг удача от тебя отвернётся?.. Довольно сражений, увези меня скорей отсюда!
– Нет, – говорит Санасар, – так не годится. Не оставляй на сердце греха, Дехцун, верни им молодость.
– Что ж, воля твоя, – вздохнула девушка.
Кликнула она свою сторожевую птицу. Прилетела птица, села на городскую стену, но не закричала, а запела сладким голосом.
Тотчас же сорок дряхлых старцев вновь превратились в цветущих юношей. Подъехали к ним Санасар с Багдасаром и такую речь повели:
– Отважные юноши! Вы за невестой сюда из дальних краёв приехали. Мы тоже здесь из-за неё. Сейчас к вам опять силы вернулись. Ваше право – биться за неё. Одолеете нас в честном бою – вам достанется Дехцун-Цам.
– Тысячу вам благ, сасунские храбрецы! – отвечают те. – Вы нам молодость вернули! Вновь мы свободу обрели! Неужели вместо благодарности поднимем на вас мечи! Нет, биться с вами мы не будем.
– Чужеземные братья! – спрашивает Санасар. – Согласны вы, чтобы моей была Дехцун-Цам? Чтобы ввёл я её в свой дом?
– Мы согласны, Санасар, и радуемся за тебя. Будь счастлив с юной женой! Пусть стоит вечно твой дом!
Попрощались они с Санасаром и Багдасаром, поклонились Дехцун-Цам и разъехались по своим краям. А братья с прекрасной девушкой направили своих коней в сторону Сасуна.
Долго ли, коротко ли едут они, вдруг видят: догоняет их всадник на пегом коне. Кричит издалека:
– Стойте, гяуры! Ту, что с собой везёте, та лишь меня достойна!
Остановились братья, переглянулись.
– Что за безумец? – усмехнулся Санасар. – Пойду погляжу на него.
– Нет, – рассердился Багдасар. – Почему всегда ты в бой первым вступаешь? Я пойду!
– Иди-иди, я не против, – пожал плечами Санасар. – Сердиться-то зачем?
Выехал Багдасар навстречу всаднику. Спрыгнули оба с коней и сцепились. Схватил врага Багдасар, к земле прижал. А у того слетела с головы шапка, и вдруг – Багдасар глазам не поверил! – рассыпались по земле золотистые девичьи косы! Узнал он во всаднике девушку, которую они с Санасаром от дракона спасли!
Засмеялась девушка и сказала:
– Я ведь Дехцун прихожусь сестрой родной! Семь лет назад ушла я из дома. Не по сердцу мне было колдовство сестры. А теперь узнала я, что иссякли колдовские чары Дехцун. А когда услышала, что Санасар её увозит с собой, захотела я, чтоб и ты меня с собой увёз. Мы же помолвлены с тобой, Багдасар, мой любимый!
Так, вчетвером, и въехали они в Сасунскую крепость.
Сорок дней и сорок ночей продолжался в Сасуне свадебный пир. Цовинар-хатун лучших гусанов позвала. Те и в сорок бубнов били, и в сорок труб трубили, веселя народ. Сорок дней и сорок ночей поднимался над Сасуном ароматный пар от всевозможных кушаний. Долго потом вспоминали люди сасунскую свадьбу, своим детям про неё рассказывали, а те своим детям – вот и мы с вами о ней услышали.
Что ж вам ещё рассказать о сасунских близнецах?
Спустя некоторое время после свадьбы Багдасар с молодой женой уехали в Багдад. Поселились в бывшем дворце Цовинар-хатун, жили-поживали и горя не знали.
Санасар в Сасуне остался. Родила ему Дехцун-Цам трёх сыновей. Старшего назвали Верго, был он неповоротлив и трусоват. Среднему сыну имя дали Ован-Горлан. Голос у него и вправду был такой, что, когда он крикнуть собирался, семью буйволиными шкурами себя обматывал, чтоб не лопнуть. А младшего сына звали Мгер. О нём скоро и речь поведём.
Шло время. Умерла Цовинар-хатун. Пришла смерть и к Санасару. Умер он, достойную жизнь прожив, окружённый славой, почётом и любовью. Ни один враг при нём не посмел напасть на Сасун. Долго оплакивали его люди.
Остались жить: Кери-Торос и Дехцун, Верго, Ован-Горлан и Мгер.
Времена Мгера пришли!
После смерти Санасара пришёл Кери-Торос к Верго. Сказал ему:
– Ты – старший сын. Теперь тебе править Сасуном.
Испугался Верго, руками замахал:
– Что ты! Что ты! Не умею я этого! К тому же, ты знаешь, грыжа у меня. Попробовал отцовскую палицу поднять и грыжу нажил.
Что делать? Собрал Кери-Торос совет. Решили, что, пока не подрастут Ован и Мгер, пусть мать их, Дехцун-Чух-Цам, будет сасунской правительницей.
Была Дехцун по-прежнему хороша собой. Когда надевала доспехи Санасара, брала его боевую палицу, садилась на коня Джалали и объезжала сасунские владения – все невольно любовались ею. Любил и почитал народ свою правительницу ещё и потому, что мирно жилось при ней людям. Не грозила она разрушительными войнами соседним царствам. Впрочем, и их цари боялись нападать на укреплённые границы Сасуна.
Боялись, да не все.
Взял власть над Мсыром родственник багдадского Халифа, могущественный Мсра-Мелик. Узнал он, что нет больше в живых Санасара, и двинулся с огромным войком на Сасун.
Пришлось Дехцун выбирать: либо поднимать народ на кровопролитную войну с несметным воинством Мсра-Мелика, либо согласиться дань ему платить. А требовал Мелик выдавать ему каждый год по сорок неотелившихся коров, по сорок мерок золота и по сорок юных девушек.
Подчинила Дехцун негодующее сердце холодному рассудку. Согласилась на требование Мсра-Мелика. Понимала, что, если дойдёт дело до кровавой битвы, не устоит, разрушен и разорён будет Сасун.
…Мгер тем временем подрастал. С каждым днём наливался он отцовской силой. Было ему семь лет всего, а постель, на которой он спал, была в семь шагов длиной. А когда за порог ступал, ноги его в земле, как в твороге, вязли.
Но любой матери беззащитным и слабым кажется её ребёнок. Вот и Дехцун, не разрешала она Мгеру далеко от дома уходить.
Пришёл срок, не выдержал Мгер. Прибежал к Дехцун-Чух-Цам.
– Марэ! Все мужчины на охоту ходят, один я дома сижу. Все по горам гуляют, один я их издали вижу. Стыдно мне за твоей юбкой прятаться, хочу тоже мужчиной быть.
– Сыночек мой, – ответила Дехцун. – Мал ты ещё на охоту ходить. Зверь может тебя задрать, дэвы могут на тебя напасть!
– Марэ! А если дэвы на наш дом нападут, кому его защищать? Мне защищать! А я даже охотиться не умею! Дома сижу, смотри, как растолстел, – ноги в земле вязнут!
Пришлось Дехцун уступить.
Начал Мгер на охоту ходить. Целыми днями пропадал в горах. Лишь вечером домой возвращался.
Однажды пришёл сердитый, усталый. Швырнул в угол тяжёлую дубинку, сел на лавку, ни на кого глядеть не хочет.
– Ты что сердитый такой? – спросил Кери-Торос. – На кого обиделся?
– Ах, дядя! – воскликнул Мгер. – Никудышный из меня охотник. Весь день за лисицами бегал, ни одной не поймал. Какой-то неповоротливый я, бегают лисицы быстрее меня, ни одной не сумел догнать!
Рассмеялся Кери-Торос:
– Да кто ж на охоте за зверьём пешком бегает! Конь тебе нужен хороший.
– В Битлисе, – сказала Дехцун, – живёт ишхан Горгик. Он родственник мне. Ступай к нему, сынок, передай ему от меня поклон. В его конюшне сорок лошадей. Думаю, не посмеет тебе отказать, подберёт тебе хорошего коня.
Наутро поднялся Мгер, перепоясался. Взял с собой две просяные лепёшки, что испекла ему в дорогу Дехцун. Затем вырвал с корнем дуб, взвалил на плечо и зашагал в путь.
– Эгей! Где ты, Битлис? Я иду к тебе!..
Через некоторое время кончились горы. Спустился Мгер в большую долину и увидел вдалеке битлисские крыши.
У городских ворот играли дети, боролись, вдогонку друг за другом бегали. Вдруг смотрят: идёт к ним человек-гора, дуб на плече несёт! Уставились на него и рты пораскрывали.
Подошёл к ним Мгер, спросил:
– Где тут ишхан Горгик живёт?
Заспорили дети:
– Я покажу!
– Нет, я покажу!..
Так, прыгая вокруг Мгера, бегая и крича, довели они его до ишханского дома. Снял Мгер с плеча свою огромную дубину, к стене прислонил и в дверь шагнул.
Ишхан Горгик сидел чинно, с другими князьями беседовал. На вошедшего Мгера даже не взглянул. Поклонился Мгер и думает: «Который же из них Горгик? Не иначе вон тот, который выше всех восседает».
Подошёл, взял его за руку и к потолку поднял.
– Не ошибся ли я? Ты ли ишхан Горгик?
Сжал ему легонько руку, а тому показалось, что хрустнула рука в семи местах.
– Я! Я Горгик! – закричал он. – Отпусти скорее руку! Что тебе надо от меня?
Отпустил его Мгер. Ещё раз поклонился ему.
– Кто ты, силач? – спросил ишхан, потирая руку. – Откуда ты родом?
– Я из Сасуна. Отец мой Санасар. Мать – Дехцун-Чух-Цам, велела она кланяться тебе.
– Добро пожаловать! – расплылся в улыбке ишхан. Тотчас велел он принести Мгеру блюда с яствами. Усадил его на почётное место. Почувствовав богатырскую его силу, решил на всякий случай задобрить Мгера, а уж потом выяснить, зачем он явился сюда.
Поел Мгер, отдохнул. И лишь тогда спросил его Горгик:
– Как имя твое, лао?
– Мгер я.
– Что же привело тебя, Мгер-джан, в мой бедный дом? Что я могу сделать для тебя?
– Телом я стал тяжёл. Легко убегают от меня и лань, и волк, и лисица. Хочу коня у тебя попросить, чтобы угнаться за ними. Дашь – спасибо скажу. Не дашь – встану, домой пойду.
Воскликнул Горгик, приложив руку к груди:
– Я жизнь за тебя отдам, Мгер-джан, а ты одного коня просишь! Десять коней бери! Сам выбери. Который понравится – тот и твой!
Кликнул он слугу. Велел отвести Мгера в свою конюшню, чтобы выбрал он себе коня.
Вошёл Мгер в конюшню и оторопел. Стоят кони – один другого краше. Двадцать – в одном ряду, двадцать – в другом ряду. У всех сорока удила стальные, у всех сорока чепраки цветные. Кого выбрать?
Обошёл Мгер оба ряда коней. Кого ни хлопнет по спине, у того ноги тотчас подгибаются, и на брюхо тот падает. Всех перепробовал и расстроился.
– Ну и кони у вас! Не кони, а клячи! Как же они меня выдержат, если одной моей руки не выдерживают?
Собрался было уже уходить из конюшни, как заметил между стойлами жеребёнка, неказистого да лохматого. «Дай-ка, – сказал себе Мгер, – прихлопну его напоследок. Попомнят меня здесь!»
Хватил Мгер жеребёнка по хребту своей ручищей. Подпрыгнул жеребёнок, лягнулся – десять коней покалечил. Ударил копытами в гранитную стену – брызнул огонь из гранита! Хорошо, Мгер увернулся, а не то летел бы до самого Сасуна!
Воскликнул он:
– Не знаю, выдержит меня этот конёк или нет, только лучшего здесь не найти!
Вернулся он к ишхану Горгику.
– Выбрал коня, Мгер-джан? – спросил тот.
– Пусть не убудет число твоих коней, ишхан, – ответил Мгер. – Пусть все сорок у тебя останутся. Отдай мне лишь лохматого жеребёнка. Лишь его прошу.
Замахал руками Горгик:
– Мгер-джан! Подумай, что люди скажут! Что я коня пожалел! Что Мгер за конём пришёл, а Горгик ему какого-то лохматого заморыша подсунул!
– Ответь людям, ишхан, что ты меня не неволил – я сам жеребёнка выбрал. Не дашь жеребёнка – другого коня всё равно не возьму, без коня домой уйду.
– Как знаешь, – пожал плечами Горгик. – Я тебе заморыша не навязывал. Бери его в подарок, раз сам выбрал…
Вывел Мгер из конюшни своего жеребёнка. Потянул за повод – тот ни с места. Попросил тогда Мгер верёвку ему дать. Связал жеребёнку ноги, продел меж них дубовое своё бревно и взвалил на плечо.
– Ну, будь здоров, ишхан! – сказал на прощанье. – Пусть вечно стоит твой дом!
Вновь сбежалась детвора поглазеть на Мгера. Свистят, хохочут, пальцем на него показывают. Мол, такой большой, а дурак! Другие на коне верхом ездят, а этот сам на себе коня несёт!
А Мгер никого не слушает. Идёт себе да идёт. Так, с жеребёнком на плечах, и дошёл до Сасуна.
Встретил его Кери-Торос:
– Видать, не напрасно говорят, что скуп ишхан Горгик. Пожалел одного из сорока коней тебе отдать. Да и ты, сынок, простак, как я погляжу. Зачем приволок эту клячу?
Ответил Мгер:
– Все сорок коней я одного за другим испытал. Ни один руки моей не выдержал. А этот жеребёнок, когда хватил я его по хребту, подпрыгнул, лягнулся, десять коней покалечил, в гранитную стену копытами ударил – огонь из неё высек! Оказался он посильнее всех ишхановских коней.
Кери-Торос в лошадях толк знал. Пригляделся он к жеребёнку повнимательней и сказал Мгеру:
– Раз так, оставь мне его на девяносто дней. Постараюсь вырастить и выхолить твоего жеребца. А раньше – не подходи к нему и верхом на него не садись.
Послушался Мгер. Терпеливо ждал, когда минует наконец девяносто дней. А за это время под присмотром Кери-Тороса превратился лохматый жеребёнок в богатырского коня.
И вот в назначенный срок сел в седло Мгер. Даже не дрогнул могучий конь под тяжестью всадника. Понёс его стремительно и легко по горам сасунским. Весь свой край объехал на нём Мгер. Когда охотился, любого зверя легко настигал. Каждый раз возвращался с добычей. Так её много было, что Мгер людям её раздавал. Семь лет своей охотой весь Сасун кормил.
Мгеру ещё пятнадцати лет не исполнилось, когда внезапно стал в Сасуне хлеб стоить дороже золота.
Со всей округи начал стекаться к Сасунскому дому народ. Стали люди умолять Мгера избавить их от злой напасти.
– Ради Господа нашего, спаси нас от голодной смерти! Не богаты мы, не можем так дорого за хлеб платить.
Удивился Мгер. Не было в Сасуне ни войны, ни засухи, ни града. Куда же в самом деле хлеб подевался? Почему так вздорожал?
Пошёл он к Кери-Торосу:
– Дядя, в Сасуне голод. Посоветуй, как быть?
– Что же я могу посоветовать? – вздохнул Кери-Торос. – Кончились в стране запасы зерна. Никогда мы сами не сеяли хлеб, не годятся наши горы для пашен. Зато для пастбищ удобны, поэтому и хороши наши козьи стада и овечьи отары. А хлеб нам до недавнего времени продавали Шам и Алеп. Но появился близ торгового пути громадный лев. Опасно стало добираться купцам из Шама в Сасун, из Сасуна в Шам. Некому хлеб везти, вот и вздорожал он.
– Дядя, – спросил Мгер, – скажи, а лев – это кто такой?
– Лев над всеми зверьми царь. И человеку тоже против него не устоять. Мигом съест и не поморщится!
– Дядя, а как съест? Издали? Или сначала подойдёт, а потом съест?
– Да уж подойдёт, конечно, не поленится, – усмехнулся Кери-Торос.
– Раз так, утром выйду я против него, – решил Мгер.
– Что ты! – испугался Кери-Торос. – Не ходи, прошу тебя! Разорвёт тебя лев в клочья!
Но Мгера, если он что задумал, не переупрямить. На следующее утро взял меч да и отправился. А следом двинулась большая толпа. И страшно людям, и любопытно – неужели и впрямь схватится Мгер с громадным львом!
Вот и логово его!
Увидел лев приближающегося человека, встал, потянулся и хвостом по земле заколотил. Целое облако пыли поднял.
– Что это там пылит? – спросил Мгер.
– Это тот самый лев, – отвечают ему.
Повернулся Мгер к толпе и сказал:
– Если кто-нибудь попробует стрелой или копьём льва поразить, тотчас от моей руки падёт. Мать этого льва сына просила у Бога и родила его. Моя мать тоже просила сына у Бога и меня родила. Мы со львом одинаково равны перед Господом. Поэтому безоружным должен я биться с ним.
С этими словами отстегнул Мгер свой меч и на землю положил. В страхе попятилась толпа подальше от опасного места.
А Мгер направился навстречу льву, который уже готовился к решающему прыжку.
Прыгнул громадный лев на Мгера, ощерил в прыжке клыкастую пасть. Увернулся Мгер и сам набросился на страшного хищника. К земле его прижал. Ухватил его одной рукой за нижнюю челюсть, другой за верхнюю и рванул изо всех сил. Разодрал льва на две половины!
Смотрят люди и глазам своим не верят. Стоит Мгер, в левой руке одну половину льва держит, в правой – другую половину.
Помчался гонец в Сасун с радостной вестью. Поклонился Дехцун до земли.
– Ликуй, Дехцун-Чух-Цам! Сын твой льва убил. Раньше имя его было просто Мгер. Отныне имя его – Львораздиратель Мгер!
Вновь свободным и безопасным стал торговый путь из Шама в Сасун и из Сасуна в Шам. Вдоволь стало в стране хлеба. Кончился голод.
Обратился народ к Мгеру:
– Признаём тебя и только тебя нашим царём! Правь нами, мы верим тебе!
Сел на коня Мгер, объехал земли отца, укрепил пограничные рубежи.
Со страхом поняли враги, что вновь утвердилась в Сасуне богатырская сила.
Однажды пришли к Дехцун старики во главе с Кери-Торосом. Поклонились ей:
– Вырос и возмужал твой сын, Дехцун-Чух-Цам. Женить его пора.
– Да на ком же мне женить его?
Стали думать и совещаться. Решили в соседнее царство поехать, к царю Мелкону. Хорошим соседом был Мелкон. Не худо и породниться с ним.
Наутро Кери-Торос с Ованом и отрядом удальцов тронулись в путь. Приветливо встретил их царь Мелкон:
– Рад я дорогим гостям! Мой дом – ваш дом! Пир ли будем устраивать или о деле говорить?
– Дело у нас к тебе, царь, – сказал Кери-Торос. – Племянника хотим женить, породниться с тобой.
– За оказанную мне честь от сердца вас благодарю! – ответил Мелкон. – Только дочери не дал мне Господь. А в царстве моём достойной Мгера девушки нет. Нужно ехать в Маназкерт, к царю Тевадоросу. Царство его широко разрослось. И дочь у него есть – красавица Армаган.
Не откладывая, вновь отправились в путь: Кери-Торос с Ованом и отрядом удальцов и царь Мелкон со своим везиром.
Приехали в Маназкерт.
– Дома ли Тевадорос?
– Нет, – отвечают им. – Уехал в Ван. Крепость закладывать.
Поскакали в город Ван.
– Здесь Тевадорос?
– Нет, – отвечают им. – Крепость заложил и утром уехал в Арзрум.
Помчались в Арзрум.
– Был здесь Тевадорос?
– Был, – отвечают им. – Крепость заложил, отобедал и отбыл в Карс.
К ночи прискакали в Карс.
– Где Тевадорос?
– Нет его, – отвечают им. – Крепость заложил, поужинал и в Маназкерт уехал.
Пришлось сватам опять в Маназкерт возвращаться. Царь Тевадорос их уже ждал. Накормил, напоил, дал отдохнуть с дороги. А на следующее утро обратился к ним:
– Мой дом – ваш дом! Пир ли будем устраивать или о деле говорить?
– Дело у нас к тебе, царь, – сказал Кери-Торос. – Но сначала скажи, отчего ты так спешишь строить крепости на своих границах? Или войны ждёшь?
– Вы бы тоже крепости строили, если б жил рядом с вами такой сосед, как у меня. Воцарился в соседнем Хлате Белый Дэв, от него не приходится ждать добра… А вы с чем пришли ко мне?
Сказал Кери-Торос:
– Племянника хотим женить, породниться с тобой. Отдай за Мгера дочь свою, красавицу Армаган.
Глубокая печаль омрачила царское чело. Тяжело вздохнул Тевадорос:
– Ах, Мелкон, Кери-Торос, Ован! С радостью отдал бы вам свою дочь. Но вот уже семь лет, как похитил её Белый Дэв, семь лет томится Армаган у него в плену. Коль освободит её Мгер, станет Армаган ему женой.
…А Белый Дэв давно уже с тревогой следил за подвигами Мгера. Не нравилось ему, что укрепляется в Сасуне богатырская сила. «Не сегодня завтра, – думал Белый Дэв, – нападёт на меня Мгер, отберёт у меня Хлат. Нужно хитростью его погубить, выманить на неравный бой…»
Написал он Мгеру письмо, вручил его слуге своему, пахлевану Ками, и велел доставить в Сасун.
Мгер в горах охотился, когда вдруг предстал перед ним пахлеван Ками.
– Будь здоров, Мгер-джан! Знать, ты уже не ребёнок, раз в одиночку охотишься в горах. Скоро предстоит тебе охота на крупную дичь. На вот, письмо я тебе принёс.
Прочитал Мгер письмо. А было всего-то и написано в нём: «Я, Белый Дэв, вызываю тебя на бой!»
– Передай, что я согласен, – сказал Мгер. – Выйду биться с ним.
Оглянулся пахлеван Ками по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушивает, и заговорил вполголоса:
– У меня к тебе просьба, Мгер-джан. Обещай, что исполнишь её.
– Если вреда от неё никому не будет, обещаю, что выполню твою просьбу. В Сасуне привыкли слово своё держать. Какова же просьба твоя?
Проговорил пахлеван Ками:
– Знай, что нам, дэвам-пахлеванам, ненавистен наш властелин. Если убьёшь Белого Дэва, горевать не будем. Но обещай, что и нас не будешь убивать, свободу нам дашь.
– Обещаю вам это! – ответил Мгер.
Пришёл он домой. Матери руку поцеловал:
– Белый Дэв меня на бой вызывает.
Испугалась Дехцун:
– Слишком молод ты ещё, сыночек, чтобы с ним справиться. Он всех земных царей сильнее. Неуязвим он для наших мечей. Повремени несколько лет, а уж потом и на Дэва иди.
– Не могу, марэ, – ответил Мгер. – Я слово дал, что выйду биться с ним.
Видит Дехцун, что не отговорить сына от битвы. Достала тогда она боевую палицу Санасара и Молнию-Меч, стальные доспехи и железные сапоги. Вывела коня Джалали.
– Отец твой ездил на этом коне. Всё этот конь понимает, всё умеет. Во всём полагайся на него. Джалали сам знает, куда скакать. Где он встанет, там и живёт Белый Дэв.
Поскакал Мгер и вскоре достиг пределов хлатской земли.
Захотелось ему пить, но не видать нигде ни родника, ни ручья. Наконец доехал Мгер до родника. Рядом два огромных дэва стоят, буйволиный мех водой наполняют.
– Мир вам! – поздоровался Мгер. – Дозвольте горсть воды испить из родника?
– Нет, – те отвечают. – Хозяин родника – Белый Дэв. Он один из него пьёт, а другим под страхом смерти запрещает.
– Я ведь многого не прошу, – говорит Мгер. – Лишь горсть воды выпью и дальше поеду.
– Нет, – мотают дэвы головами. – Мы тут специально поставлены родник стеречь и о любом чужеземце Белого Дэва извещать.
Рассердился Мгер. Взмахнул мечом пару раз. Одного дэва убил, второго ранил. С воем убежал второй дэв.
Мгер воды напился и пошёл по кровавому следу раненого исполина. Привёл след к пещере. У пещеры дуб растёт. К дубу девушка привязана. Рядом дэв лежит, требует, чтобы она рану ему перевязала.
Скрутил Мгер дэва по рукам и ногам. Отнёс его в ущелье и утёсом придавил. Затем к дубу вернулся, освободил юную пленницу.
Смотрит на Мгера красавица, глаз не может отвести. Полюбился он ей с первого взгляда. Удивляется она:
– Птицы сюда не долетают, змеи не доползают. Как же ты, храбрый юноша, пришёл?
– А ты-то сама как сюда попала? – спрашивает Мгер.
– Я не по своей воле здесь оказалась. Семь лет назад гуляла я в хас-бахче. Вдруг налетел Белый Дэв, схватил меня и сюда принёс. С тех пор я в плену у него. Хочет Белый Дэв, чтобы я женой ему стала. А за то, что не соглашаюсь, к дубу привязал. Только я его не боюсь. Слушай! Приснилось мне, что однажды приедет сюда храбрый юноша, убьёт Дэва и увезёт меня с собой. Его будто бы Мгером зовут…
– А где сейчас Белый Дэв? – спросил Мгер, любуясь красивой девушкой.
– Он на Чёрной горе. Молится там своим богам. Девять дней, как его нет, сегодня должен вернуться. Слушай! Сила Белого Дэва в Чёрном Быке! Дэв на него садится и может по всему свету летать, любые страны разорять. Пока жив Чёрный Бык, никому не одолеть Белого Дэва…
Услышав это, вскочил Мгер в седло, и понёс его Джалали туда, куда вело его чутьё. Прискакали к топкому болоту. Из болота вылез Чёрный Бык, рога опустил и бросился на Мгера. Выхватил Мгер Молнию-Меч, молитву прошептал, увернулся от острых рогов и вспорол быку чёрное брюхо.
… Кончил молиться Белый Дэв. Наелся до отвала. Пить захотел. Где же слуги его? Почему не несут буйволиный мех, полный родниковой воды?
Высматривал он их с Чёрной горы, высматривал – никого не увидел. Ждал он их, ждал – никого не дождался. «Что-то тут не так, – подумал Белый Дэв. – Не пожаловал ли сюда чужеземный богатырь?..»
Слетел он с Чёрной горы вниз. Видит: у его пещеры огнедышащий конь пасётся. Рядом юноша могучий сидит. А из ущелья доносятся стоны слуги-водоноса.
Крикнул Белый Дэв:
– Эй, человек! Даже птицы сюда не долетают, даже змеи не доползают. Как же ты дерзнул сюда прийти!
– Письмо твоё получил – вот и пришёл, – ответил Мгер. – Или не ты на бой меня вызывал?
Понял Белый Дэв, что перед ним Мгер. Задрожал от страха. Попытался добрым притвориться.
– Добро пожаловать, Мгер-джан! Милости прошу в мой шатёр! Попируем до утра, а потом и поборемся.
– Нет, – сказал Мгер. – Завещали предки мои: если видишь перед собой врага, не откладывай битвы с ним!
Вскочили они на коней. Бросились навстречу друг другу. Три дня и три ночи бились. Словно из теста был сделан Белый Дэв. Как ни схватит его Мгер, увязают руки в теле Дэва. Наконец иссякла его колдовская сила. И не было больше Чёрного Быка, чтобы вернуть её. Пронзил Белого Дэва Молния-Меч, и вышел из того дух.
Посадил Мгер красавицу Армаган в седло и домой воротился. В тот же день вернулись и Кери-Торос с Ованом и отрядом удальцов.
Сказал Мгеру Кери-Торос:
– Сосватали мы тебе в жены дочь царя Тевадороса. Да только видишь, беда какая. Уже семь лет томится она в плену у Белого Дэва…
Засмеялся Мгер, позвал красавицу Армаган. Увидел её Кери-Торос и застыл от изумления. Не знает, чему больше удивляться: то ли красоте её, то ли тому, что Мгер судьбу свою сам угадал.
Послали Тевадоросу счастливую весть. Приехал он тотчас со своей свитой. Обвенчали храброго Мгера с прекрасной Армаган. Семь дней и семь ночей длился в Сасуне свадебный пир.
Из Хлата народ тоже на пир пришёл. Много чаш с гранатовым вином поднимали за здравие Мгера. За то, что освободил он Хлат от Белого Дэва. За то, что и остальные пахлеваны-дэвы ушли восвояси. Не преследовал их Мгер, не убивал. Сдержал своё слово.
Немало лет прожил на свете властитель Мсыра Мсра-Мелик. Но был он ещё крепок телом и по-прежнему не встречал равных себе в бою. Когда докатилась до него молва о славе Мгера, о его подвигах и гордом нраве, разгневался Мсра-Мелик! Какой бы ни был этот хвалёный Мгер, он дань Мсыру обязан платить! Но уже который год не платит дани Сасун. Настала пора наказать гордеца!
Послал Мсра-Мелик гонцов в Сасун. Велел передать Мгеру, чтобы готовился к поединку и в назначенный срок явился во Мсыр.
– Мне к битвам не привыкать, – сказал Мгер гонцам. – Посмотрим, на что способен ваш царь. Только если он так хочет биться со мной, пусть сам явится в Сасун.
Тут отвёл Мгера в сторону Ован-Горлан и сказал ему:
– Брат, ты уже взрослый, всё должен понимать. Большая ли польза будет Сасуну от обидного слова, которым ты Мсра-Мелика наградил? Лучше, если ты сядешь в седло и поедешь к нему во Мсыр. Да повежливее с царём будь. Проси, чтобы облегчил он нам дань. Не в силах мы такую большую дань платить.
Удивился Мгер:
– Почему же ты до сих пор скрывал от меня, Ован, что мы данники мсырского царя? Я и не знал об этом.
– Мы не столько дань от тебя скрывали, – ответил Ован, – сколько тебя самого скрывали от Мсра-Мелика. Если бы прознал он, что в Сасуне подрастает новый богатырь, давно бы примчался и убил тебя.
– Вот как!.. – задумался Мгер. – Тогда ты прав. Нужно мне самому поехать во Мсыр, повидаться с Меликом.
Сел он на коня Джалали и поскакал во Мсыр.
Мсра-Мелик на ковре у дворцовых дверей сидел, когда появился на горизонте скачущий всадник. Конь его пыльную бурю за собой поднимал. И чем ближе ко дворцу, тем больше возвышался всадник в седле. Показалось царю, что не человек, а башня к нему скачет. Ужаснулся Мсра-Мелик: неужели есть на земле такие люди!
Осадил Мгер горячего коня. Спрыгнул на землю и поклонился царю.
– Откуда ты, молодец? – спросил Мсра-Мелик.
– Сасун моя родина. Санасар мой отец, – ответил тот.
– Вот оно что! Так значит, ты и есть Мгер? А знаешь ли ты, что Сасун был мной покорён? Привёз ты мне дань? Не привёз? Тогда утром будешь биться со мной!
– Утром так утром, – сказал Мгер. – Я готов.
На следующий день вышли они на поединок. Схватились. У каждого дубина в триста пудов. То один ударит, то другой. Земля вокруг, словно плугом, железными сапогами перепахана. Три дня и три ночи бьются, никак один другого не может одолеть. Только земля дрожит и грохот стоит. Жители долин думают, что в горах лавины сползают с вершин. Жители гор думают, что над долинами гроза собралась, гром, не переставая, гремит…
Бьются Мгер с Меликом. Мгер крепче и сильнее, а Мелик хитрее и сноровистей. Долго бьются. Наконец понял Мсра-Мелик, что не одолеть ему Мгера. Как бы самому голову не сложить. Пошёл на попятную.
– Послушай, Мгер, – крикнул мсырский царь. – Предлагаю мир тебе. Думал я, что нет в бою равного мне, пока с тобой не встретился. Пусть навеки твоим останется Сасун. Отныне свободён ты от дани. Договор заключим с тобой. Если случится война, будем союзниками. Если я умру, ты позаботишься о жене и детях моих. Если ты умрёшь, я позабочусь о твоей жене и детях. Чтобы никогда дети наши сиротами не были.
Опустил меч Мгер. Опустил меч Мсра-Мелик. Порезали они себе пальцы, кровь смешали и кровью скрепили мирный договор.
Вернулся Мгер в Сасун. Встретил его Ован-Горлан:
– Хвала Господу, что живым и невредимым вернулся ты из Мсыра! Что Мсра-Мелик? Согласился ли уменьшить нам дань?
– Напрасно ты пугал меня, – ответил Мгер. – Мелик – добрый человек. Простил он долг, дал свободу нам. Побратался я с ним, кровь свою с его кровью смешал.
Обрадовался Ован-Горлан! Хотя в глубине души затаилась тревога. Не обманет ли Мелик, не задумал ли какую хитрость против Сасуна?..
Шли годы. Скончался могущественный Мсра-Мелик, не оставив наследника. Перессорились его князья, каждый хотел занять царский трон. Начались раздоры. Пошатнулось былое могущество Мсыра, и уже многие цари отказывались платить ему дань.
Вдова Мсра-Мелика, Исмил-ханум, была молода и красива. Решила она: ни один из мсырских князей не достоин царского трона. Размышляла Исмил-ханум: «Нужен мне муж, да такой, чтобы князей укротил и страной достойно правил. Не послать ли за Мгером в Сасун? Может, сына я рожу от него? Говорил же покойный Мелик, коль не приручим мы сасунского храбреца, потомки его погубят наш род…»
Позвала она гонцов:
– Скачите в Сасун. Вручите Мгеру письмо от меня. Передайте ему пояс мой и лечак. Скажите, что жду я его к себе!
Поскакали гонцы. Прибыли в Сасун. Поклонились Мгеру. Сказали, что Исмил-ханум зовёт его к себе.
Взглянул Мгер на лечак, на пояс и плечами пожал:
– Не знаю, что это значит?
Письмо взял, начал читать:
«Мгер! Поклялся ты Мсра-Мелику, что защитишь меня после его смерти. Владеешь ты Сасуном. Владей и Мсыром. Шлю тебе свой пояс и лечак. Не мужчина ты будешь, если не приедешь ко мне!»
Мгер гонцов в дом пригласил, угостил, дал им отдохнуть с дороги. А когда те в обратный путь собрались, сказал:
– Передайте мой поклон Исмил-ханум. Скажите, пусть ждёт меня. Приеду я через сорок дней.
Перечитал он ещё раз письмо и пошёл к Армаган.
– Послушай, жена, что пишет вдова Мелика. Приезжай, мол, во Мсыр, владей им так же, как Сасуном владеешь… Съезжу, пожалуй. Разузнаю, как там дела обстоят.
Говорит ему Армаган:
– Не езди к ней, Мгер! Не связывайся ты с ней! Она же сама никогда не видела тебя. Ей всё равно – красавец ты или урод. Ей сила твоя нужна. Если поедешь, обманет тебя она. Захочешь ты жениться на ней, про меня забудешь.
– Выслушай меня, – сказал Мгер. – Клятвой я связан с Меликом. Обещал я заботиться о жене его. Коль нарушу клятву, умру ведь я.
– Не ходи, Мгер! – просит Армаган.
– Должен идти! Это долг мой.
– Не ходи, прошу!
– Не уговаривай меня, Армаган!
Говорит Армаган:
– Вижу, не удержать мне тебя. Иди! Только и я клятву даю! Если уйдёшь, будешь ты мне как брат, как отец, но мужем моим не быть тебе сорок лет!
Огорчился Мгер. Решил совет созвать. Пригласил князей и вардапетов, собрал их в покоях матери своей, Дехцун-Чух-Цам.
– Вдова Мелика к себе меня зовёт. Хочет, чтобы я Мсыром владел. Что скажете, люди?
Встал Ован-Горлан:
– Не нужно тебе идти туда, Мгер. Вдова Мелика хитрость задумала против нас. Покойный Мелик был нашим врагом. А если что случится с тобой?.. Ведь у тебя ещё наследника нет, а ты во Мсыр спешишь! Не ходи, брат!
Сказали князья:
– Раз решил идти – иди, не будем удерживать тебя. Если царица сама страну тебе отдаёт, почему бы не взять. Владеешь ты Сасуном, будешь ещё и Мсыром владеть. Чем плохо?
Тридцать девять дней прошло. До отъезда день остался. Поселилось горе в сердце Армаган. Принесла она чёрное покрывало и накрыла им постель Мгера. Заплакала прекрасная Армаган. Нет у неё больше мужа…
Наутро вскочил Мгер в седло. Только хотел тронуть коня, как Ован с криком повис на шее Джалали:
– Не езди, брат! Обманет тебя Исмил-Ханум!
Рассердился Мгер. Взмахнул палицей так, что затрясся воздух и упал Ован на землю без чувств.
Опешил Мгер, спрыгнул с коня, подбежал к брату:
– Очнись, Ован! Очнись, родной! Я ведь умру, если не поеду, если клятву нарушу. Я же перед Богом клятву давал.
Пришёл в себя Ован-Горлан и прошептал:
– Пусть хранит тебя Бог! Да расцветут перед тобой садами пески пустынь! Да не поднимется на тебя рука врага!..
Обнялись они на прощанье, и ускакал Мгер.
Осиротел Сасун.
Исмил-ханум весь день у окна сидит, Мгера ждёт. Смоляные локоны распустила, глаза сурьмой подвела. Дорога ко дворцу, которую коню за час не проскакать, богатыми коврами выстлана. Вдоль дороги факелы пылают, чтобы ослепить Мгера, чтобы пламя в его сердце зажечь.
Наконец показался всадник вдали. Конь его, словно буря, летит. Сам он в седле, словно башня, сидит.
– Вот он, Мгер, – прошептала Исмил-ханум. – Дождалась!
На полном скаку осадил Мгер коня у дворцового окна. Крикнул:
– Приехал я! Говори, зачем звала!
Отвечает Исмил-ханум:
– Мгер, дорогой, разве гости так беседу начинают? Сойди с коня, зайди во дворец, обо всём там поговорим.
– Сейчас говори! Нет у меня времени, обратно тороплюсь!
– Недаром, – улыбается ему Исмил-ханум, – про сасунцев говорят, что во всём мире нет упрямей народа. Чего тебе так торопиться? Или сквозь землю провалится Сасун? А может, огонь у вас погас в очаге и ты за огнём приехал, чтобы срочно домой с ним вернуться? Войди в дом, поешь, попей да и возвращайся к себе.
– Ты не заговаривай мне зубы! – закричал Мгер. – Ни слова не разобрал из того, что ты мне тут наговорила! Или отвечай, зачем звала, или прощай!
Поняла Исмил-ханум, что ещё чуть-чуть – и уедет Мгер. Начала служанок бранить, что не поднесли гостю чашу с вином, как при встрече полагается.
Побежали служанки, принесли вино. Не сходя с коня, принял Мгер полную чашу и осушил её до дна. Вскружило ему голову семилетнее гранатовое вино, покачнулся он в седле. Поубавилось решимости у него.
Приказала Исмил-ханум коня придержать, помочь Мгеру на землю сойти. Спешился он, дал повести себя во дворец, за стол усадить.
– Ну, отвечай теперь, зачем звала? – спросил Мгер.
– Позвала я тебя, – ответила Исмил-ханум, – чтобы ты страну мою успокоил. Семь мсырских князей отказываются признать меня, сами на царский трон метят.
– Ладно, – усмехнулся Мгер. – Пусть позовут их завтра ко мне. А ещё зачем?
– Мгер! Я не зря тебе свой пояс и лечак послала. Хочу, чтобы стал ты мужем моим. Хочу сына от тебя родить. Вот зачем я позвала тебя!
– Невозможного просишь, – ответил Мгер. – Не могу я, христианин, мужем иноверки стать.
Не перечила ему Исмил-ханум, не уговаривала. Лишь угощала сладкими блюдами да подливала в чашу семилетнее гранатовое вино. Совсем опьянел Мгер. И когда уже на ногах держаться не мог, увела его царица к себе и уложила на ложе своё. А конюхам своим перед тем приказала, чтобы гнали они коня Джалали в пасущийся царский табун.
И зачала Исмил-ханум ребёнка от Мгера. А царские кобылицы зачали от коня Джалали.
Утром явились семь мсырских князей во дворец. Вышел Мгер им навстречу. Обомлели князья. Ни слова от страха вымолвить не могут.
– Ну, князьки! – промолвил Мгер. – Что скажете?
Поклонились они до земли:
– Что говорить! Бог есть на небе, а на земле – ты нам богом будь!..
– То-то же! – сказал Мгер.
Хотел он на коня сесть и в Сасун ускакать, да не вышел ещё хмель из его головы. А Исмил-ханум уже опять вина ему подливает. Опять кружится голова у Мгера. Перепутал он дни и ночи. Всё длится, не кончается мсырский пир…
Девять месяцев минуло и девять дней. Родился у Исмил-ханум сын. В память о покойном муже нарекла она его Мсра-Меликом.
А Мгер ничего не замечает вокруг. Остановилось для него время. Уже семь лет поит его царица вином, а ему кажется, семь дней.
Как-то раз услышал он, как за дверьми, лаская сына, приговаривает Исмил-ханум:
– Подрастай скорей, Мелик. Укрепи наш мсырский очаг! Загаси сасунский очаг!
Вздрогнул Мгер. Дверь распахнул:
– Исмил! Чему ты сына учишь? Зачем с малых лет натравливаешь его на Сасун?
– Что ты, Мгер, – засмеялась Исмил-ханум. – Я же шучу. Зачем мне твой Сасун? Мой сын, когда подрастёт, весь мир для меня завоюет!
– Вот как! – воскликнул Мгер. – Весь мир и Сасун заодно! Знай же, что ноги моей больше здесь не будет! Ухожу я!
– Мгер! – ответила царица. – Чего ж иного ты ждал от меня? Разве можешь упрекать меня за то, что я о сыне мечтала? За то, что желаю благополучия своей стране? Провёл ты у меня в опьянении семь лет. Но если бы ты сам захотел уйти, неужели могла бы я тебя удержать? Теперь сам решай, уходить тебе или нет.
Протрезвел Мгер от этих слов. За голову схватился.
– Что я наделал! Мсырский очаг зажёг, сасунский очаг потушил! Как смотреть мне теперь в глаза Армаган? Просила же она меня: «Не уходи!..» Как предстать мне перед Ованом? Умолял же он меня не покидать Сасун… Лучше было бы мне ослепнуть, чем бросить свой дом!
Понурив голову, возвращался Мгер из Мсыра. Даже конь Джалали не скакал, как обычно, бурю поднимая, а плёлся еле-еле, как старая кляча. Видать, было и ему стыдно за то, что семь лет он безо всякой пользы на чужбине провёл.
Доложили Армаган, что Мгер возвращается в Сасун. Думали обрадовать её. Но она тотчас задвинула на воротах засов и дверь заперла на замок.
Подъехал Мгер к закрытым воротам. Кругом ни души. Никто не встречает его.
Постучался он:
– Открой, жена! Почему ворота заперты?
– Потому, – отвечает Армаган, – что больше ты не муж мне. Уходи и не приходи больше.
– Открой! – закричал Мгер.
Ответила Армаган:
– Разве ты клятву мою забыл? Поклялась я, что сорок лет не коснёшься ты ложа моего. Ты сам мсырский очаг зажёг, а сасунский очаг погасил. Сорок лет тебе искупать свой грех.
Вздохнул Мгер:
– Поздно будет через сорок лет. Возмужает мсырский Мелик, и тогда не устоим против него…
Долго уговаривал жену Мгер. Но не дала она уговорить себя.
Узнал Ован, что вернулся брат. Пришёл к Армаган:
– Невестушка милая! Сними чёрное покрывало с постели Мгера.
– Ован! – отвечала она. – Нельзя мне нарушить клятву. Твой брат серебро из Сасуна унёс, медь принёс…
– Нужно ишханов созвать, вардапетов созвать, – сказал Ован. – Может, отпустят они Мгеру его грех? Может, избавят тебя от данной клятвы?
Собрал Ован-Горлан совет. Долго спорили ишханы и мудрые вардапеты. Наконец, приняли решение и обратились к Армаган:
– Кто в жизни не ошибался, тот не жил. Грешен Мгер перед тобой. Но уже в прошлом грех его, коль вернулся он снова в Сасун. Сколько лет ты отмерила клятве своей?
– Сорок лет, – ответила Армаган.
– Что ж, закон в наших руках. Сделаем так. Сорок лет посчитаем как сорок лун, сорок лун как сорок недель, сорок недель как сорок дней, сорок дней как сорок часов…
– …а сорок часов как этот миг! – крикнул какой-то подвыпивший поп, всех рассмешив.
Вытолкали попа вон. А епископ встал, подошёл к Мгеру и Армаган и промолвил:
– Да отпустит Господь ваши грехи! Будьте вновь мужем и женой. И да родится у вас сын – будущий защитник Сасуна!
…Открыла Армаган дверь Мгеру. Сняла с постели чёрное покрывало. Сказала:
– Мы клятву нарушим и скоро умрём. Останется наше дитя сиротой. Каково ему будет жить без отца, без матери?
Ответил Мгер:
– Когда-то всё равно придётся умирать. Пусть родится сын, будет жить за нас с тобой, и не кончится наш род. Превзойдёт наш сын силою и храбростью Мелика, не погаснет сасунский очаг. А если рано осиротеет… Что ж, хранимого Богом ягнёнка и хищный зверь не тронет.
Зачала Армаган ребёнка от Мгера.
Встал Мгер. Поднялся на гору Цовасар и поставил на вершине чертог. Рядом с ним хас-бахчу посадил, поселил в том саду много разных птиц и зверей, окружил его стеной. Затем в двух часах ходьбы от хас-бахчи воздвиг прекрасный монастырь в честь Богородицы. Привёл туда монахов и попов. Приютил в монастыре немощных стариков и убогих калек. Закончив труд, восславил Мгер Господа и сошёл в Сасун.
Меж тем минуло девять месяцев, девять дней и девять часов. Родила Армаган сына. Дали имя ему Давид.
Вскоре после этого умерли Мгер и Армаган. Сиротой остался Давид.
В день смерти Мгера скорбящая Дехцун-Чух-Цам уединилась в своих покоях. Заперла семь дверей на семь замков. Дала себе обет на свет не выходить и солнца не видеть до тех пор, пока не вырастет Давид, пока место Мгера он не займёт.
Погрустим о Мгере и мы. А уж затем и о Давиде рассказ поведём.
Два брата, Верго и Ован-Горлан, сошлись на совет, чтобы судьбу Давида решить.
Сказал Ован:
– Верго! Ты старший брат. Твоё право – стать Давиду отцом.
– Что ты! – замотал головой Верго. – У меня уже есть сын. К тому же ты знаешь, что грыжа у меня. Почему бы тебе самому не усыновить племянника?
Ован не стал отказываться. Не пропадать же сироте!
Пришли к Овану сасунские матери, кормящие младенцев. Жалко им маленького Давида. Как же ему без материнского молока? Да вот беда, не берёт ребёнок ничьей груди.
Загоревал Ован-Горлан. Видно, не выжить Давиду, раз он есть отказывается.
Тут и посоветовали ему добрые люди отослать младенца во Мсыр. Во Мсыре Исмил-ханум живёт, семь лет она Мгеру женой была. Одного его сына вскормила, пусть и другого вскормит. А то ведь и впрямь умрёт Давид.
Только кто же его во Мсыр отвезёт?..
И вспомнил Ован про коня Джалали. Вывел его из стойла и поклонился коню:
– На тебя вся надежда, мой умный Джалали! Служил ты Санасару. Служил и Мгеру, сыну его. Послужи теперь и Давиду, сыну Мгера. Домчи малютку в далёкий Мсыр, передай его мсырской царице. Береги его, будь осторожен. В кусты не сбрось, об утёс не разбей, о скалу не ударь, в реку не урони! Надежду и будущее Сасуна я доверяю тебе!
Спеленали Давида. Привязали цветным кушаком к седлу. Осторожно тронулся с места Джалали, затем побежал и вскоре уже летел, как стрела.
Исмил-ханум у окна сидела. Вдруг видит: вихрь по полю мчится, пыль до небес поднимает, огнём во все стороны пышет.
«Нет, – догадалась царица. – То не вихрь, не буря, не гроза. Узнаю я бег коня Джалали. Только он так скакать умеет».
Приказала она поскорей распахнуть ворота. Во двор вбежал Джалали и встал как вкопанный. Заметила Исмил-ханум, что привязан какой-то свёрток к его седлу. Говорит сыну:
– Конь Мгера к нам прискакал. Что-то привёз на седле. Пойди возьми и мне принеси.
Подошёл Мелик к коню. Тот опустился на передние ноги, и увидел Мелик спелёнутого младенца. Отвязал его и матери принёс.
Наклонилась Исмил-ханум над спящим Давидом. Рядом с ним грамота лежит. Стала читать Исмил, что пишет ей Ован-Горлан:
«Дорогая невестушка! Горе у нас. Умер Мгер, и жена его умерла. Остался сын от них, наречённый Давидом. Ради Мгера прими его, вскорми. Окрепнет мальчик – возьму его обратно в Сасун».
Подумала Исмил-ханум. Сказала: «Мгер когда-то помог мне, должна и я сыну его помочь. Пусть растёт у меня. Пусть братом будет Мелику. Покорят они вместе весь мир!»
Так сказала Исмил-ханум.
А тем временем у Мелика, глядя на Джалали, разгорелись глаза. Приказал он поскорей затворить ворота, крикнул:
– Ловите его!
Тотчас сотня верховых окружила Джалали. Сняли арканы, вот-вот засвистят тугие верёвки.
Кинулся Джалали влево. Кинулся вправо. Нигде не прорваться, не выскочить из западни!
Взмолился Джалали: «О Господи! Помоги мне вырваться отсюда! Иначе пропаду я здесь!»
Подбежал он к стене в сорок аршин высотой. Присел на задние ноги, прыгнул и перемахнул через стену.
Мсра-Мелик ногами затопал:
– Держите! Уйдёт чудесный конь!
Бросились всадники вдогонку за Джалали.
Да куда там! Того уже и след простыл.
…День и ночь вглядывается Ован-Горлан вдаль. Ждёт, когда же вернётся богатырский конь? И с чем вернётся? Наконец показался на горизонте клубящийся пыльный вихрь. Отлегло у Ована от сердца. Только Джалали умеет так скакать. Когда же увидел он, что пусто перламутровое седло, вновь разволновался Ован-Горлан:
– Свет моих очей, Джалали! Если обронил дитя на чужой земле, если растерзал его хищный волк – сразу скажи, не томи душу! Что с ненаглядным моим Давидом?
Отвечал ему Джалали:
– Исполнил я твою просьбу. Ни в пропасть не уронил, ни о скалу не ударил, ни хищному волку не отдал я на растерзание дитя. Вручил его мсырской царице. Но сам едва спасся от плена. Мелик заарканить меня приказал, и если б не перескочил я стену в сорок аршин, навек бы остался в неволе!
В лоб поцеловал коня Ован. Сказал ему:
– Я спрячу тебя! Пусть Божье проклятье настигнет того, кто скажет, где прячешься ты!
И спрятал он Джалали за семью дверями, за семью замками. Ни одна душа в Сасуне не знала, куда пропал Джалали. Лишь Ован втайне от всех приходил к нему, кормил его и поил.
…Радовалась Исмил-ханум, глядя на Давида, сосущего грудь. Появился румянец на его щеках. Знать, здоровым ребёнок вырастет.
Три дня брал он грудь. А на четвёртый день перестал. Опять ничего не ест. Так и от голода можно умереть!
Загоревала Исмил-ханум, заплакала от бессилья помочь младенцу.
Сказал Мелик:
– Что ты, мать, так расстраиваешься? Не ест – ну и пёс с ним! Мы – арабы, он – армянин. Чувствую, вовлечёт он нас в беду.
– Если он умрёт, – говорит Исмил-ханум, – будем опозорены мы. Скажут, что не захотела я за добро отплатить добром.
– Ну, раз материнское молоко ему не по вкусу, – воскликнул Мелик, – пошли гонца в Сасун. Мало ли было у его отца скота, масла, мёда! Пусть дадут сасунцы масла бурдюк и мёда бурдюк. Смешай масло с мёдом и корми упрямого ребёнка.
Послала царица в Сасун пахлевана Батмана-Бугу. Тот мигом туда и обратно слетал. Принёс два тяжёлых бурдюка. Смешала Исмил масло с мёдом, и вновь начал есть Давид, сил набираться.
Полюбила Давида Исмил-ханум. Думала, что вырастет он надёжным помощником Мелику. Вдвоём они весь мир завоюют!
А Давид рос не по дням, а по часам. Обнаружилась в нём сила небывалая. Рвал он в колыбели свивальные ремни. Стали тогда его железной цепью обматывать. Но и цепь не выдерживала – рвалась. Тогда сплели канат из воловьих жил, канатом его в люльке удерживали. Вдохнёт грудью воздух Давид – растягивается, выдохнет – вновь стягивается канат жиляной.
Мсра-Мелик решил: «Мгера уже нет среди живущих. Мать с Давидом нянчится. Никто не мешает мне вновь Сасун завоевать, мсырским данником сделать его».
Собрал он войско и напал на Сасун. Опустошили арабы армянские земли, много людей и скота угнали в полон. Собрал Мелик дань за все минувшие годы и вконец разорил Сасун.
В мсырском плену оказались и Верго с Ованом-Горланом. Хоть и не заточил их в темницу Мелик, но всё равно невмоготу на чужбине жить, да ещё и без гроша в кармане.
Пришли они к Мелику. Поклонился ему Ован-Горлан:
– Что пользы тебе от того, что прозябаем мы здесь без дела? Отпусти нас в Сасун. И Давида разреши с собой взять, вскормила его Исмил-ханум, пусть не будет больше обузой ей.
– А дань мне обещаете платить? – спросил Мелик. – А народ обещаете к бунту не подстрекать?
– Обещаем, обещаем! – закивал трусливый Верго. – Отныне мы и данники, и покорные слуги твои!
– Что ж, – усмехнулся Мелик, – ступайте! Назначаю Верго правителем Сасуна. А Давида с вами не отпускаю. Пусть ещё здесь побудет.
С тем и ушли сасунские братья.
Велел Мелик, когда заснёт Давид, дверь его запереть и не выпускать из комнаты.
Утром проснулся Давид. Видит: один он в комнате. Дёрнул дверь – заперта. Рассердился, пнул дверь ногой и вышиб её.
Вышел он в сад. В саду княжеские дети играли, в тени высоких тополей на бревне качались. Выбрал Давид тополь повыше, пригнул верхушку к земле, крикнул:
– Ребята! Кто хочет в лошадки играть?
Подбежали к нему дети, уселись на верхушку тополя, а Давид их раскачивать стал. Наконец, устал он и крикнул:
– Всё! Слазьте! Не могу больше держать!
А те не слушаются. Смеются, галдят, раскачиваются.
– Слезайте скорей! – закричал Давид. – Рука онемела, пальцы разжимаются!
Опять не послушались глупые дети.
Тут вырвался тополь у Давида из рук. Распрямилось дерево и раскидало ребят в разные стороны. Кто убился, кто голову расшиб.
Прибежали князья к Мелику:
– Зачем приютил ты сасунского пса? Радуйся теперь – поубивал и покалечил он наших детей! Какой же ты царь, если щенка не можешь укротить!
Разгневался Мелик! Приказал заточить Давида в темницу, чтобы не видел света он. Нашёл он Давиду наставника, чтобы в покорности его воспитал. А прислуге велел, прежде чем Давида кормить, из мяса и плодов все кости вынимать, чтобы смягчился его нрав.
Но однажды обиделся на хозяев кто-то из прислуги. «Ну, погодите! – подумал он. – Принесу Давиду на обед мясо с костями. Подавится он, разозлится и всех вас перебьёт!»
Начал обедать Давид. Мясо разжевал, а кость никак разжевать не может. Отшвырнул он в сердцах кость и попал в окно, камнями заложенное. Выбил один камень, и проник в щель солнечный луч.
– Что это? – воскликнул Давид. – Откуда взялось?
Бросился он на солнечного зайчика и принялся бороться с ним. Ладонью хватает – тот на обратной стороне ладони сидит. Животом на него бросается, хочет под себя подмять – а тот на спине у него сидит. Боролся он с лучом, боролся, измучился, вспотел весь.
В этот миг наставник к нему вошёл. Глядит и понять ничего не может. Бьётся Давид об землю, извивается, пыхтит изо всех сил.
– Что с тобой, мой мальчик? – испугался наставник. Решил он, что заболел Давид и припадки у него начались.
Встал Давид. Указал рукой на солнечный луч:
– Вот он ворвался ко мне и никак уходить не хочет.
– Ах, вот в чём дело! – засмеялся наставник. – Ну-ка, закрой глаза!
Зажмурился Давид, наставник платком щель заткнул.
– Теперь открой!
Открыл Давид глаза и увидел, что пропал солнечный луч.
– Как же так? – удивился он. – Я с самого утра с ним борюсь, а ты пришёл и сразу его победил. Выходит, ты сильнее, чем я?
Обнял наставник мальчика:
– Ах, Давид! Силы-то у тебя как у взрослого, а ума как у младенца. Это же не человек был, не зверь. Просто луч солнца.
– Значит, солнце не погасло?
– Зачем ему гаснуть! По-прежнему есть солнце и луна, день и ночь.
Говорит Давид:
– А почему же тогда вы меня здесь держите? Почему не даёте мне свет видеть?
– Не знаю, – пожал плечами наставник. – Пойду у царя спрошу.
Пришёл наставник к царю. Выслушал его Мсра-Мелик и сказал:
– Хорошо, выведи его на прогулку. Посмотрим, смирным он стал или нет.
Взял наставник Давида за руку и вывел его из темницы. И когда привыкли глаза к свету, стал по сторонам глядеть Давид и спрашивать обо всём, что ни увидит:
– А это что? А это? А это кто?
Тот отвечал терпеливо:
– Это арба. Это буйвол. Это верблюд.
Заметил Давид людскую толпу вдалеке.
Потянул за руку наставника:
– Пойдём и мы туда!
– Нет, – тот отвечает. – Ничего там интересного нет.
– А чего ж тогда столько людей там собралось? – спрашивает Давид. – Пойдём посмотрим!
– Нет, мы назад вернёмся.
Рассердился Давид, схватил наставника за ухо и закричал:
– Поведёшь ты меня или нет?!
– Поведу, поведу! – покорился наставник, потирая красное ухо. Что ж ему ещё оставалось делать!
Подошли они к кромке поля. Вдруг видят: с неба на них что-то со свистом летит. Оказалось, это один из дротиков, которые метал в поле Мелик. Поймал Давид дротик и обратно метнул. Просвистел он над головой Мелика и улетел неизвестно куда.
– Вот это бросок! – ахнул Мсра-Мелик. – Кто этот силач, который дальше меня метает?
Побежали слуги посмотреть на того силача. Вернулись и доложили:
– Это Давид дротик метнул.
Разгневался Мелик:
– Да как он смеет дальше меня метать! Приведите его, я ему голову отсеку!
Принялись везиры его уговаривать. Мол, незачем его убивать, Давид ещё дитя неразумное. Стоит ли его бояться!
Тогда Мелик на наставника набросился:
– Провалиться тебе сквозь землю! Нашёл, где с ребёнком гулять!
Тот оправдывается:
– Не хотел я сюда идти. Но Давида не переупрямить, он сам меня сюда привёл. Как провинившегося школьника, за уши отодрал! За что мне такие муки терпеть!
– Убирайся отсюда! – заорал Мелик. – Оба убирайтесь!
Наставник не осмелился перечить и увёл Давида домой.
Дома спрашивает Давид у Исмил-ханум:
– Матушка! Куда так рано утром уходит Мелик и откуда так поздно всегда возвращается?
– Он, душа моя, на боевые игры уходит. Метает дротик, ядро или палицу. Должен храбрый воин знать это искусство.
– Почему же он меня с собой не берёт? – спрашивает Давид. – А то я всё один да один, не с кем мне играть.
– Душа моя! – отвечает Исмил-ханум. – Это же не детские игры. Могут кони тебя затоптать.
Заплакал Давид:
– Я тоже играть хочу! Не буду близко к коням подходить.
Плачет и плачет. Вошёл Мелик, произнёс раздражённо:
– Даже в своём доме покоя нет! Чего он хнычет? У меня уже голова от него болит!
– Играть с тобой просится, – ответила Исмил-ханум. – Взял бы ты его с собой. Пусть учится ядро метать.
Наклонился Мелик над Давидом.
– В своём ли ты уме, малыш? Куда тебе, такому маленькому, в мужские игры играть?
– Играть с тобой хочу! – плачет Давид.
– Вот ведь упрямый какой! – воскликнул Мелик. – Сасунская порода! Чует моё сердце, накличет он нам беду!
– Возьми его с собой, Мелик, – стала и мать уговаривать. – Посади его на вершине холма, чтоб лошади не затоптали, и пусть себе на игры смотрит.
Подумал Мелик и согласился.
– Может, ты и права, мать. А то скажут люди, услышав его плач, что мы сироту обижаем. Ладно! Возьму его завтра с собой.
Утром отвёз Мелик Давида на вершину холма. Чтобы смирно сидел, приказал связать его. А рядом поставил двух пахлеванов, Батмана-Бугу и Чарбаар-Ками, чтобы стерегли мальчика, глаз с него не спускали.
Спустился Мсра-Мелик с войском и своими придворными в долину Лера и начал боевые игры.
С того места, где Давид сидел, долина едва была видна. Смотрел он, смотрел, да так ничего и не увидел. Полдня прошло. Заскучал Давид. Попросил своих стражников:
– Развяжите меня, надоело на месте сидеть.
– Нельзя, – отвечают. – Таков приказ царя. Беспокоится он, как бы лошади тебя не затоптали.
Поднатужился Давид, и лопнули верёвки на руках и ногах.
Навалились на него пахлеваны, да не на того напали! Отколотил их Давид и домой убежал. Дома лёг прямо на землю – вставать не хочет.
– Ты что так рано вернулся? – спросила Исмил-ханум.
Рассказал Давид, как дело было. Что оставил его Мелик на холме, откуда не видно ничего, а сам уехал.
А Мелик тем временем к холму с войском приблизился. Приказал метать ядра в то место, где Давид должен был сидеть. Хотел навеки покончить с маленьким сасунцем.
Начали удальцы ядра метать. Мелик тоже своё ядро метнул. Ну, думает, теперь конец Давиду. Поднялся на холм, а там и нет никого. Пришлось ни с чем домой возвращаться.
Вошёл в дом Мелик, на мать взглянул:
– Ты почему не встречаешь меня? Почему такая печальная сидишь?
– Что ж ты обещание своё не сдержал? – упрекнула его в ответ Исмил-ханум. – Обещал Давиду игры показать, а сам бросил его.
– А что ж мне оставалось делать с этим упрямцем! – сказал Мелик. – Мы ядра метали. Давида, чтоб случайно ядром в него не попасть, я на холм отвёз. А он удрал!
Вечером ужин принесли Давиду. А он к еде и не притронулся. Обиделся на Мелика.
Стала вновь Исмил-ханум Мелика уговаривать, чтобы взял Давида на игры.
– Хорошо! – согласился он. – Пусть будет так, как ты просишь.
На следующее утро выступила из Мсыра конница Мелика. Готовились воины в широком поле с булавами поупражняться.
Мелик Давида в сторону отвёл, наказал ему:
– Булава – опасная штука! Чуть заденет – сразу убьёт! Сиди здесь и ближе не подходи, в круг не лезь!
Кивнул Давид. Уселся и стал в песок играть. Насыпет полную шапку и высыпет. Насыпет и снова высыпет…
Были в царском войске искусные воины. Булава для них – оружие привычное. Полдня упражнялись безо всякого для себя вреда. Давид всё это время смирно сидел, песок пересыпал да на воинов поглядывал.
Наконец, настал черёд Мелику булаву метать. Оживились все. У царя булава самая тяжёлая – в девяносто пудов! А он её и влево, и вправо бросает, запросто ввысь подкидывает и снова ловит. Как взмахнёт булавой – искры летят. Как по земле ударит – трескается земля.
Давид в одну из трещин влез и снова в песок играет. Насыпет полную шапку и высыпет. Насыпет и снова высыпет…
Увидел Мелик, что Давид в круг зашёл, и закричал:
– Убегай прочь скорей! Я булаву буду метать!
А Давид сидит себе и будто не слышит.
Три раза крикнул Мелик – и всё без толку.
– Эй, Какан, Аслан! – приказал Мелик своим воинам. – Уберите его отсюда!
Бросились к Давиду Какан, Аслан и ещё пять силачей. Схватили его за руки, а Давид ни с места. Его с места сдвинуть – всё равно что дуб с корнем вырвать!
Опешили воины. Нарушился ход игры.
В ярости закричал Мелик:
– Прибейте щенка! Булавами прибейте его!
Не посмели воины ослушаться царского приказа. Начали метать булавы в Давида. А он их то левой, то правой рукой ловит и в небо подбрасывает.
Пришёл в смятение Мсра-Мелик.
– Отойдите все! – крикнул он. – Я сам булаву пущу! Вот удобный случай расправиться с упрямцем сасунским, пока он беду на нас не навлёк!
Поднял голову Давид. Сказал в ответ:
– Кидай свою булаву, Мелик! Не обмани на этот раз. Не сдвинусь я с места. Не будет того, чтобы сасунский народ мсырскому пятки показывал!
Взревел Мсра-Мелик:
– Из праха ты вышел – снова прахом стань!
С этими словами метнул он в Давида девяностопудовую булаву. Почудилось Давиду, мельничный жёрнов в него летит. Перехватил он в воздухе булаву и вдруг почувствовал, что легка она ему. Усмехнулся:
– Этой булаве ещё б сорок пудов свинца! А то что-то легковата!
В изумлении застыло царское войско. А потом вдруг захохотали все от Давидовой шутки.
– Эй, Мелик, – смеются, – что ж за булава у тебя, если даже ребёнок ею, как игрушкой, играет!
Потемнело у того в глазах. «Если не убью его, – думает Мелик, – отберёт он у меня царство».
Поскакали Какан и Аслан с воинами за царской булавой. Метнул её Давид им навстречу. Убил сразу и Какана, и Аслана, и ещё пятерых. Тут уж стало всем не до смеха.
– Да что же это, Мелик! – начали упрекать царя. – Разве за тем мы на игры шли, чтобы убитых в город везти! Зачем Давида сюда привёл, если знал, что он такой яростный сумасброд?
Выхватил Мсра-Мелик меч, закричал:
– Убью щенка! Голову ему срублю!
Окружили его, удержали. Отговаривать стали:
– Он сирота, молва пойдёт, что ты хлеба кусок для него пожалел, потому и убил.
– Ребёнок он ещё, мало что понимает. Жалко его убивать.
Были и такие, кто говорил:
– Мал он, чтобы булаву в руке удержать. Это не его, это Божья рука была.
Но были и те, кто говорил:
– Давид – сын Мгера. Видать, он отцовскую силу унаследовал.
А Давид тем временем домой убежал. Бросился к Исмил-ханум, прижался к ней.
– Что с тобой, сынок? – спросила она. – Кто тебя напугал?
– Матушка, брат меня хочет убить, голову мне отрубить.
– Да что ты, душа моя! Зачем ему тебя убивать?
Тут Давид ей всё и рассказал.
Под вечер вернулся Мелик, молчаливый, угрюмый, злой. Спрашивает Исмил-ханум:
– Почему ты невесёлый такой, Мелик?
– Чему ж веселиться, если сынок твой перед всем народом меня опозорил!
– Да что ж он натворил такого?
– Метнул я булаву, – сказал Мелик, – а он её поймал.
Заметил Давида, подскочил к нему и за плечи тряхнул:
– Ты зачем мою булаву поймал?
– А чем я хуже тебя? – ответил Давид. – Захотелось и мне булавой поиграть.
– Не ссорьтесь, – сказала Исмил-ханум и встала между ними. – Ты не браниться, а радоваться должен, Мелик, что брат твой таким ловким растёт. Вы вдвоём ещё весь мир завоюете.
Но Мелик не хочет примириться с позором. Смотрит на Давида со злобой, рука к мечу тянется.
– Нет, мать, всё равно я убью его!
Заслонила Исмил-ханум собой Давида.
– Видно, в голове у тебя помутилось. Виданное ли дело – на брата руку поднимать!
– Да как ты не понимаешь! – в гневе выкрикнул Мелик. – Сегодня он мою булаву взял. А завтра мой дом, мой трон, мою страну возьмёт!
Ответила Исмил-ханум:
– В вас обоих течёт кровь одного отца. Должны вы держаться друг за друга. Мелик, брат твой богатырём станет. Будет и опорой твоей, и мечом твоим…
Не дослушал Мелик. Рукой махнул, выбежал из комнаты и дверью хлопнул.
Собрал он князей на совет.
– Решайте, как с Давидом поступить. Он булаву мою поймал, воинов моих убил. Разве не заслуживает он казни?
Встал один из князей, самый старший, славившийся своей справедливостью и рассудительностью.
– Богатырём растёт Давид, все убедились в этом. Но силы-то у него много, а разумом он ещё дитя. Не подобает нам глупого ребёнка смертью карать.
– Глупого? – воскликнул Мелик. – Да он и тебя, и меня умней! Недалёк тот час, когда погубит он Мсыр.
– А ты испытай его, – предложил старый князь. – Если проявит он свой ум так же, как силу свою проявил, казнишь его и меня вместе с ним. Если неразумным окажется, значит, напрасно боишься его.
– Как же испытать его?
– Поставь перед ним два блюда, – сказал князь. – Одно с золотом, другое с жарким огнём. Если к золоту потянется Давид, корысть и коварство обнаружит в сердце своём. Если схватит огонь, не созрел ещё ум его, как и у всякого малого ребёнка.
Согласился Мсра-Мелик. Посадили Давида за трапезный стол. Два блюда принесли – одно с золотом, другое с жарким огнём.
– Кушай, Давид!
Потянулся Давид к чаше с золотом, но невидимый ангел Божий удержал его руку и к чаше с огнём направил. Схватил Давид пламя рукой, и огонь так и прилип к его пальцам. Сунул он пальцы в рот – язык обжёг.
Вскрикнул мальчик от боли, заплакал. Обняла его Исмил-ханум и со слезами упрекнула Мелика:
– Теперь ты доволен? Неужели, чтобы убедиться в том, что Давид ещё маленький, нужно мучить бедное дитя!
И князь Мелика вопросил:
– Скажи, прав я был или нет? Давид взрослый или дитя?
Ничего не оставалось Мелику, как согласиться:
– Ты был прав… Да, дитя он… Пусть живёт пока.
Сказав это, ушёл он в досаде прочь.
А Давиду испытание это тоже даром не прошло. Обжёг он язык, и всю жизнь потом с трудом мог говорить.
Как-то раз гулял Давид близ дворца и вышел к царскому оружейному складу. Видит: дверь открыта, и рядом никого нет. За дверью лестница вниз ведёт.
Любопытно стало Давиду, и начал он по лестнице вниз спускаться. Внизу у стен луки, стрелы, ядра лежат. А в одной из комнат наткнулся Давид на царскую булаву.
– Какая игрушка хорошая! – обрадовался Давид. Поднял её, повертел в руках и на землю бросил.
Затряслась земля. Выбежали испуганные жители из своих домов. Подумали, что землетрясение во Мсыре!
Старый князь как раз мимо оружейного склада проходил, когда вдруг дома кругом задрожали. «Эге! – подумал он. – Уж не Давид ли опять балуется?»
Крикнул он в открытую дверь:
– Давид! Ты что там делаешь? А ну, вылезай!
Вышел Давид наружу, а князь ему говорит:
– Беги скорей к Исмил-ханум. Сейчас царь сюда придёт, несдобровать тогда тебе!
Только скрылся Давид, Мелик бежит. Он-то сразу догадался, что никто, кроме Давида, не мог столько шуму наделать. Увидел князя у двери и закричал:
– Где сасунский мальчишка?
– Не знаю, – ответил тот. – Никого я здесь не видал.
– Как не видал! Только Давид мог моей булавой землю сотрясти!
Пожал плечами старый князь. Нет, не видал, мол, Давида. Пожалел он его, не захотел Мелику выдавать.
Бросился Мелик Давида искать. Весь город обегал, нигде не нашёл. Вернулся домой и увидел, что тот мирно у тандыра спит. Осторожно тогда взял лук Мелик, снял с него тетиву и двинулся к спящему брату, чтобы удавить его.
Тут Исмил-ханум в комнату вошла:
– Ты что задумал, Мелик?
– Хочу придушить сасунского щенка! Булава моя ему покоя не даёт. Он вновь её брал, чуть весь город не разрушил.
Заслонила Исмил-ханум собой спящего Давида:
– Тогда меня первой убей! Чтоб не видели мои глаза, как брат на брата руку поднял!
Выбежал в ярости из комнаты Мелик, чуть старого князя на пороге не сшиб. Посторонился князь, затем шагнул в дверь и обратился к Исмил-ханум:
– Почему бы тебе Давида в Сасун не отправить? Там родные дяди его, есть кому о нём позаботиться. А здесь сама видишь… Не сегодня завтра убьёт его Мелик. Пусть возвращается в Сасун. Достаточно он пожил у нас.
А Давид спал и не слышал ничего.
Когда проснулся, спросила Исмил-ханум:
– Давид, душа моя! Если отправлю я тебя к дядям твоим родным, пойдёшь ли ты?
– Разве дяди есть у меня?
– Есть. Они в Сасуне живут, на родине твоей.
– А как их зовут?
– Одного – Ован-Горлан, второго – Верго.
– Почему ж ты раньше не говорила мне о них? Должен я идти. Дай мне в дорогу лаптей десять пар, чулок десять пар и хлеба на десять дней.
Принялась Исмил-ханум в путь его собирать. А Мелик, узнав, что Давид в Сасун уходит, потребовал, чтобы прошёл он под его мечом. Чтобы признал сасунец над собой мсырскую власть.
– Вот ещё! – ответил Давид. – Я скорее под материным лечаком пройду, чем под мечом такого царя, как Мелик!
Князь стал его уговаривать:
– Не упрямься, пройди под мечом. Ну чего тебе стоит?
Стал подталкивать его, за ворот тянуть, а Давид ни с места. Потом всё-таки пошёл, но не под мечом Мелика, а поодаль от него. Чиркнул мизинцем по кремневой скале – искры посыпались.
С ужасом подумал Мелик: «Если он сейчас так силён, что же будет, когда подрастёт?..»
Назначил Мелик в провожатые Давиду двух своих слуг-пахлеванов, Батмана-Бугу и Чарбаар-Ками. Но велел не в Сасун его вести, а за семь горных хребтов, к бурной реке, и на Ватманском мосту убить его.
– Убив Давида, – сказал Мелик, – капу его намочите в крови и принесите мне. И ещё принесите кувшин с Давидовой кровью. Выпью я кровь его и лишь тогда успокоюсь…
Рада была Исмил-ханум, что Давид не один, а с провожатыми в путь отправился. Не догадывалась она, какое страшное дело поручил тем провожатым Мелик. Собрала Давиду в дорогу лаптей десять пар, чулок десять пар и хлеба на десять дней.
Поклонился ей Давид до земли, руку поцеловал и зашагал навстречу новым опасностям и испытаниям.
А пока идёт он в Сасун, настала пора и о Кери-Торосе поведать. Чтоб не упрекнули нас, что забыли о нём.
После смерти Мгера объявлен был в Сасуне многолетний траур. Не собирались люди на шумные пиры. Не пелись весёлые песни. Не затевались быстрые игры. Не игрались свадьбы.
Семь лет скорбел народ по Мгеру.
Наконец, собрались крестьяне, ишханы, вардапеты. К Кери-Торосу пошли.
– Послушай, Кери-Торос! Семь лет мы в трауре. Поседели наши женихи, постарели невесты. Мы уж позабыли, как новорождённые младенцы кричат. Пойми нас, Кери-Торос! Мы готовы ещё семь лет траур держать, да только не воскресит это Мгера…
Согласился с народом Кери-Торос. Действительно, нет Сасуну прока от долгой скорби. Велел он епископу отслужить заупокойную службу по Мгеру. Затем распахнул двери своего дома и созвал народ на поминальный пир.
Уставили многими блюдами длинный стол. Принесли кувшины с вином. Первую чашу хозяину дома поднесли, чтобы он слово своё сказал.
Поднялся Кери-Торос с чашей в руке. Встал и задумался. Смотрят на него люди, ждут, что он скажет, а он молчит, чашу свою не пьёт, но и на стол не ставит. Долго ждали все, пока наконец не выдержал Хор-Манук:
– Эй, Кери-Торос! Ты или пей, или домой нас отпусти. Что ж нам молча тут сидеть!
Тут и сын Тороса через стол перегнулся, вполголоса отцу проговорил:
– Скажи что-нибудь, отец. А то и впрямь разойдутся гости по домам.
Очнулся от глубокой думы Кери-Торос. Воскликнул:
– Мал ещё, молокосос, отца учить! О Давиде я думал. Стыдно мне, старому, вино пить, пока сын Мгера в плену у Мелика живёт. Нет! Клянусь, пока не вызволю сироту, не притронусь к вину!
Вздохнули люди и расходиться стали. Не получился на этот раз пир в Сасуне…
А во Мсыре среди прочих пленных, которых Мелик пригнал, жили и ткачи-сасунцы. Дошла до них молва, что Давида царь убить собрался. Написали они письмо Кери-Торосу. Так, мол, и так. Приезжай во Мсыр, забери Давида, может, Мелик уважит твою седину. На рассвете письмо получишь – с рассветом выезжай. На закате письмо получишь – с закатом выезжай. Если щёки намылил – здесь добреешься. Торопись, пока ещё жив Давид, сын Мгера!
Поскакал мальчик-гонец в Сасун. Под вечер примчался, поклонился Кери-Торосу, письмо вручил.
Как прочёл тот письмо, крикнул:
– Жена! Оседлай мне коня Лазги, сын Мгера в беде!
Вскочил Кери-Торос в седло и поскакал. Был конь Лазги о шести ногах. Уже на рассвете во Мсыр хозяина домчал.
Встретил его Мсра-Мелик.
– О, добро пожаловать, Кери-Торос! С добром ли приехал?
– С добром, Мелик!
Пожали друг другу руки, за стол сели.
– За Давидом я пришёл, – сказал Кери-Торос. – Довольно погостил он у вас, пора в Сасун ему возвращаться. Проси за него что хочешь.
«Эге, – подумал Мелик. – Опоздал ты, старый. Давид, верно, за семью хребтами уже мёртвый лежит».
– Ничего не просил бы я за него, – сказал Мелик. – С радостью отпустил бы Давида с тобой. Да только умер он, похоронили мы его три дня назад. Поверь, у меня тоже сердце от горя разрывается.
Заплакал Кери-Торос, потекли слёзы по седой бороде. Сел он на шестиногого Лазги, и к вечеру привёз его тот в Сасун.
Пронеслась по Сасуну горестная весть. Взмолились люди: «Господи, за что посылаешь нам новое горе!..»
А тем временем пахлеваны Батмана-Буга и Чарбаар-Ками Давида через горные хребты ведут. Ведут и размышляют: как бы им Давида поскорей убить, приказ царя исполнить.
Оказалось, непросто приказ выполнить. Давид ведь не рядышком с ними идёт: то вперёд далеко убежит, то, наоборот, отстанет. Пахлеваны по дороге топают, а Давид идёт как ему вздумается. В горах за зверями гоняется, птиц пугает. А то заберётся в кусты и играет там. Или встанет и камни начнёт швырять.
Устанут пахлеваны, усядутся, примутся за еду, а Давида не приглашают. День, и два, и три голодал малыш. На четвёртый день стал сам себе еду искать. То дикую репу найдёт, то просто травинку грызёт, то на грибы наткнётся. Однажды пичугу руками поймал, зайца камнем подбил. Тем и питался. Но пахлеванам не кланялся и хлеба у них не просил.
Шесть дней шли они. На седьмой день вышли к берегу бурной реки, через которую был перекинут тот самый Ватманский мост.
Присели пахлеваны передохнуть. Пошептались меж собой и решили Давида с моста в поток сбросить. Зовут его:
– Эй, Давид! Ты, верно, устал, проголодался. Иди поешь с нами.
Подошёл к ним Давид:
– Шесть дней мы в пути провели. И ни разу вы не спросили, голоден ли я. Чего ж теперь вдруг забеспокоились? Чего у моста расселись? Вставайте, дальше пойдём!
Отвечают пахлеваны:
– Мы шесть дней по земле Мелика шли, а теперь в землю твоего отца вступаем. Поэтому к тебе проявляем почтение. Садись, хлеба отведай.
– Мне мать дала хлеба на десять дней, – сказал Давид. – Всё это время вы его ели, мне ни крошки не дали. Теперь же, когда я на отцовскую землю вступаю, не нужен мне ваш хлеб!
Встали пахлеваны, шагнули на мост и остановились.
– Что встали опять? – прикрикнул на них Давид.
– Царь нам приказал тебя за руку через мост перевести. А то, мол, маленький ещё Давид, как бы не испугался, не упал.
– Вот как! – сказал Давид. – А все эти дни вы почему-то маленьким меня не считали, когда я в горах охотился! Не думали, что я испугаться могу! Идите же вперёд, хватит болтать! Я за вами пойду.
Пошептались те меж собой. Решили, что один вперёд пойдёт, а другой отстанет, чтобы Давид между ними оказался. Тогда на середине моста нападут они на него с двух сторон и сбросят в бурную реку.
Не обратил внимания Давид на их уловку, пошёл по мосту через реку. Вдруг остановился впереди него Батмана-Буга. Обернулся Давид – Чарбаар-Ками вплотную сзади подошёл.
Мост узкий – не разойтись. Набычились пахлеваны, в глазах злые искры зажглись.
Догадался Давид, в чём дело.
– Ах, вот что задумали! В реку меня сбросить!
Схватил он Чарбаар-Ками за ворот левой рукой, а правой Батмана-Бугу за ворот схватил. Ударил их друг о друга и руки в стороны развёл. Повисли оба над бурлящим потоком. А Давид говорит:
– Где уж вам честных людей в реку бросать! Дайте я покажу вам, как это делается.
Взмолились пахлеваны:
– Ради Господа твоего, не бросай нас в воду, Давид! Всё расскажем тебе!
Стукнул их ещё раз Давид, на землю швырнул и крикнул:
– Говорите, не то сброшу вас в реку!
Охая и кряхтя, приподнялись пахлеваны с земли. Целый час слова не могли выговорить от страха. Наконец, дрожа и заикаясь, вымолвил Чарбаар-Ками:
– Мсра-Мелик принудил нас погубить тебя. На этом мосту приказал тебя убить. Целый кувшин велел твоей кровью наполнить, а тело в воду сбросить. И ещё приказал кувшин с кровью ему принести, чтоб он выпил кровь и облегчил душу себе… О, пощади, Давид, не убивай!
Сжалился Давид, не хранил он злобы в своём сердце. Махнул рукой:
– Ладно! Ступайте восвояси.
Воскликнул тогда Батмана-Буга:
– Как же я к Мелику вернусь? Он убьёт меня за то, что приказа не исполнил!
Заметил тут Давид бегущего зайца. Поймал его, разорвал. Заячьей кровью свою капу намочил и эту же кровь в кувшин нацедил.
– Вот, отнеси Мелику. Скажи, что убил Давида.
Обрадовался Батмана-Буга. А Чарбаар-Ками произнёс:
– Давид! Я когда-то твоему отцу служил, он меня во Мсыр с собой взял. Когда умер Мгер, стал я пленником мсырского царя. Но не знал я, что ты так же могуч, как и твой отец! Не хочу больше Мелику служить! Возьми меня с собой, Давид! Буду до конца жизни верным слугой твоим!
– Что ж, – сказал Давид. – Если так, пойдём со мной в Сасун.
…Этой ночью чудный сон приснился Овану-Горлану. Поднялись выше прежнего сасунские крепостные стены. На стенах сами собой светильники зажглись. Сады расцвели вокруг, и соловьи в них запели.
Проснулся Ован, жену разбудил. Рассказал ей свой сон.
– Ты совсем с ума спятил, старый, – заворчала жена. – Соловьи ему приснились! Ну и что с того? Спал бы лучше и другим не мешал.
– Ты, жена, не сасунского рода, не понимаешь ничего. Не пустой это сон! Верю, что не умер Давид! Сердце подсказывает мне – не сегодня завтра вернётся домой!
Давид и пахлеван Чарбаар-Ками много дней уже были в пути. У Давида десять пар лаптей износились, десять пар чулок изорвались, а про хлеб и говорить нечего – давно кончился хлеб. Среди трав, которые Давид собирал, попалась и дурман-трава. Поел он её – голода не утолил, лишь голову задурил. У пахлевана своего ума тоже немного, привык всю жизнь чужим приказам подчиняться, чужой головой думать. Так и плутали они по горам, по долам, не ведая, что Сасун-то совсем рядом.
Однажды перегородила им дорогу овечья отара. Спрашивает Давид у чабанов:
– Как в Сасун пройти?
Смотрят чабаны на Давида. По одежде вроде он из знатного рода. Но изодрана богатая одежда, видать, долго он по свету скитается.
– А тебе-то, – спрашивают, – в Сасуне кто нужен?
– Ован-Горлан. Он дядя мой.
Ахнули чабаны! Неужто это Давид перед ними? Его ведь все умершим считали.
Послали к Овану гонца. Мол, встречай племянника своего.
Возликовал Ован-Горлан! Вспомнил свой вещий сон. Поспешил Кери-Торосу радостную весть сообщить. Вскоре и весь Сасун о ней узнал. Высыпали люди из своих домов Давида встречать. Всем интересно, каков он, сын Мгера? Так же могуч, как отец? Так же статен и красив?
Наконец, разглядел Ован-Горлан вдали двух путников. Один из них, пахлеван, по дороге шагает. Другой, паренёк невысокий, напрямик через просяное поле вразвалку идёт, просо мнёт.
Сказал Кери-Торосу Ован:
– Гляди, как парнишка-то дороги не разбирает. Узнаю сасунского сумасброда!
Кивнул Кери-Торос:
– Верно, это и есть Давид! Зажглось солнце Сасуна!
Давид босой идёт, лапти свои давно стоптал. Одежда лохмотьями висит. Оглядел он себя и опечалился. Как же, думает, в таком виде в Сасун войду.
А люди ему уже руками машут, кричат, приветствуют Давида. Давид по сторонам смотрит и никак понять не может, что это его встречает народ.
Вышел к нему навстречу Ован-Горлан, встал перед ним:
– Откуда ты родом, сынок?
– Из Сасуна, – отвечает Давид. – Ханум сказала, что дяди мои тут живут.
– Как же звать их?
– Одного Верго, другого Ован-Горлан.
Обнял тогда Давида Ован, расцеловал:
– Вот ты, значит, какой, Давид! А я твой дядя Ован и есть!
На радостях устроили пир горой. Поздравляют все Ована-Горлана и Верго. Поздравляют Кери-Тороса. Дехцун-Чух-Цам поздравить хотят, но только нет её на пиру. Поклялась она когда-то, что не увидит солнца, пока место Мгера его младший сын не займёт. Видать, не настало ещё то время. Не стал ещё Давид достойным своего отца.
Наклонился Ован-Горлан к Кери-Торосу:
– Что скажешь, Торос?
– Что сказать! Вернулся птенчик в родное гнездо. По правде говоря, мы надеялись удальцом Давида увидеть. А он убогим пришёл и умом не шибко богат. И всё ж, слава Богу, что пришёл!
– Хвала Господу! – согласился Ован. – Пусть в моём доме живёт.
Ночью снова приснился Овану чудный сон. Будто солнце своими лучами зажгло давно потухший очаг.
Проснулся Ован-Горлан. Трижды поклонился до земли, трижды хвалу Господу воздал. Подумал про себя: «О Давиде мой сон. Скоро возродится Сасун. Покинет страх наши сердца».
Порылся Ован в старом сундуке, подыскал для Давида одежду по росту, приодел его. Дал изюму, бабок в карман насовал и погулять отправил, со сверстниками поиграть.
Окружили Давида мальчишки. Начали бабки у него отбирать, кулаками перед носом размахивать, насмехаться над ним.
Не стерпел Давид. Расшвырял обидчиков в разные стороны. Одному ненароком шею вывихнул.
Вечером мать того мальчишки к Овану с жалобой пришла. Будто напал Давид на её сына, чуть его не убил.
Упрекнул Давида Ован:
– Нехорошо дружбу с драки начинать. Обещай мне не драться больше.
Промолчал Давид. Не стал оправдываться и объяснять, что не он первый начал.
На следующий день мальчишки уже целой толпой собрались, чтобы Давида отколотить. Как только вышел он из дома, набросились на него все вместе. Вновь раскидал он их, рукой махнул – сразу троим шеи вывихнул. Заревели они, родителям побежали жаловаться.
Зароптали люди. Для того ль они своих детей растили, чтобы Давид объявился и всех калечить стал! Не лучше ли его самого убить?
Схватили они колья, вилы, мотыги и двинулись к дому Ована-Горлана, весь двор запрудили.
– Эй, Ован! – кричат. – Где племянник твой? Пусть выйдет к нам!
Вышел Ован-Горлан на крыльцо. Спрашивает:
– На что вам Давид?
– Он наших детей покалечил. Пусть теперь ответ держит.
Испугался Ован, бросился к Давиду:
– Что ты натворил! Зачем детей избил?
– А что же мне оставалось? Они сами на меня напали, вот и получили сдачу.
– Что же теперь делать? – заахал Ован-Горлан. – Народ во дворе собрался, тебя требует выдать.
Встал Давид, вышел на крыльцо, взглянул сердито на собравшихся горожан. Тут все – и те, кто убивать его пришёл, и просто зеваки – задрожали под этим взглядом от страха. Шёпот меж ними прошёл:
– Не гневите лучше Давида, не трогайте его. Не то в гневе всех нас перебьёт! Вон ведь какой яростный сумасброд!
Повернулись и разошлись по своим домам.
Назавтра собрались сасунские князья на совет. Ована-Горлана позвали.
– Ован! Племянник твой вчера чуть не до смерти народ напугал. Поручи какое-нибудь дело Давиду. А то от безделья он натворит бед.
– Что ж ему поручить? Мал ведь он ещё.
– Давай мы его пастухом наймём. Дело это нехитрое. Нечего ему в городе зря сидеть.
Вернулся домой Ован-Горлан. Спрашивает Давида:
– Сынок, не пойдёшь ли ты в пастухи? Живём мы небогато. Нам-то с женой много не надо: получим проса мерки две – и сыты. Но и тебя ведь кормить нужно. А за каждого ягнёнка мерку проса и мерку пшеницы дают.
– Дядюшка, – отвечает Давид. – Я и сам хотел тебя просить, чтоб работу мне подыскал. Стыдно лодырем в доме жить.
– А справишься, – спрашивает Ован, – с ягнятами-то? Убережёшь их от хищных зверей?
– Как цветы буду их беречь!
Обошёл Ован-Горлан соседские дома. Уговорил хозяев чужих пастухов не нанимать. Пусть Давид теперь ягнят да козлят пасёт.
Затем к кузнецу Ован заглянул. Попросил стальные башмаки Давиду склепать и железный посох сковать. Сасунские горы круты, не походишь по ним в простых лаптях – вмиг стопчутся.
На заре разбудил он Давида. Посох железный ему вручил. Башмаки стальные дал.
– С Богом, сынок! Паси ягнят с козлятами за Сасунской горой. В полдень к роднику их пригони. А я тебе туда обед принесу.
Примерил Давид стальные башмаки – впору пришлись. Взял в руки железный посох – тоже хорош! Вышел он на площадь и закричал:
– Эгей, земляки! А ну, выводи ягнят да козлят! Хватит спать, утро уже!
Проснулись сасунцы, вывели своих ягнят и козлят.
– Гляди за ними в оба, Давид, – сказал Ован. – Ты их целыми и невредимыми взял, такими же и домой приведи. Не опозорь меня перед людьми.
– Не волнуйся, дядюшка! – ответил Давид. – Я ведь не дурак какой-нибудь, справлюсь!
Сбил он ягнят и козлят в стадо и погнал в горы.
Поглядели сасунцы ему вослед, головами покачали:
– Ох, Ован! Зря поддались мы на твои уговоры. Не убережёт он наше стадо…
А Давид загнал ягнят с козлятами на Сасунскую гору. Пустил их на склоне пастись. Затем, когда наелись они сочной травы, затолкал в загон. Оглядел их, обрадовался, что так ладно всё у него получается, растянулся на травке да и заснул. Загон вот только забыл запереть…
Долго ли он спал, нет ли, сам не знает. Проснулся – а в загоне пусто. Разбрелось стадо неведомо куда. Направо посмотрел Давид – нет ягнят. Налево – нет козлят!
Постоял, покричал и бросился на поиски.
Затопали по горам его стальные башмаки. Загудели горы. Выскочили из своих нор лисицы. Заметались куницы и зайцы.
– Ну и прыткие же козлята в Сасуне! – удивился Давид. Начал гонять лисиц, куниц и зайцев, пока те, высунув языки, сами в руки не дались. Похватал он их, с козлятами и ягнятами смешал и затолкал всех в загон.
Давид и сам уморился. Мудрено ли – семь гор обегал! Даже стальные башмаки стоптал, даже посох железный стер. Стоит, отдышаться не может…
Полдень наступил. Собрал Ован узелок с едой, отправился к роднику, где Давиду встречу назначил.
Увидел Давида и руками всплеснул:
– Сынок! Когда же ты успел башмаки стальные стоптать и железный посох стереть? Этак всё, что заработаешь, уйдёт на оплату кузнецу! Что ж себе-то останется?
– Эх, дядюшка! – пожаловался Давид. – Не знал я, что у пастуха такая работа хлопотная! Знал бы, ни за что б не взялся за неё!
– Что, Давид, несладко быть пастухом?
– Ой, несладко! Правда, с ягнятами не знал я хлопот, смирные они. Зато козлята, рыжие, белые да длинноухие, замучили совсем, так и норовят удрать или в норы забиться!
– Постой, – удивился Ован. – Нет в Сасуне рыжих козлят!
– Есть, дядюшка, есть! Если хочешь, сам посмотри!
Подошли они к загону.
– Ты, дядюшка, заходи в загон, – говорит Давид, – выводи ягнят. А я у входа козлят буду ловить, тебе за ними не угнаться.
– Нет, – говорит Ован. – Ты уж сам заходи, а я их здесь встречу.
Зашёл Давид в загон, поднял шум. Кинулись на волю лисицы, куницы да зайцы, разбежались кто куда. Увидел Ован, каких «козлят» наловил Давид.
Вышел тот из загона.
– Зачем же ты, дядюшка, опять козлят упустил?
– Это не козлята, сынок…
А Давид не слушает, сокрушается:
– Упустил, упустил козлят! Что я теперь людям скажу? Что дам им взамен?
И побежал опять в горы зайцев да лисиц ловить.
Плюнул с досады Ован:
– Вот сумасброд! Козлёнка от зайца не может отличить! Опозорит меня перед людьми!
Повернулся и домой побрёл.
А Давид всё гонял и гонял зайцев да лисиц по горам. Повысовывали они языки, бока ходят, словно меха в кузне. Сбились в кучу, не могут больше бежать. Похватал их Давид, в ущелье опять согнал, с ягнятами смешал. Сам наконец дух перевёл.
– Уф-ф! Чтоб они пропали, эти козлята! Некогда с ними и хлеба поесть!
Звери больше никуда не убегают. На Давида косятся, боятся его.
Под вечер погнал он стадо обратно в город. Башмаки до того стоптались, что снял он их и босиком пошёл.
Издалека увидели его люди. Уходил он утром с маленьким стадом, а возвращается с огромным. Вскоре весь город оказался зверьём набит.
– Эгей, земляки! – кричит Давид. – Забирайте ягнят! Забирайте козлят! Да поторопитесь, а то они удирать горазды!
Сасунцы рты открыли от изумления! Разобрали своих ягнят да козлят, а впридачу каждый взял и зайцев, и лисиц – кто сколько мог.
Начали горожане зайчатину есть, а из лисьих и куньих шкур шубы шить. Если доведётся кому из вас в Сасуне побывать, и вас той зайчатиной попотчуют, и вам из тех лисьих и куньих шкур шубу сошьют!
Сказали ишханы Овану-Горлану:
– Видать, совсем оскудел умом Давид. Даже в пастухи не годен. Козлёнка от зайчонка не может отличить! А сасунские горы во что превратил! Никакого мелкого зверья в горах не осталось!
Тут кто-то предложил:
– Может, не ягнят с козлятами ему поручить, а быков и коров? Их, рогатых, с зайцами да лисицами даже дурак не спутает.
Пришёл Ован домой, говорит Давиду:
– Сынок! Попытайся ещё раз пастухом побыть. На этот раз крупную скотину тебе доверим. Её с зайцами и лисицами не спутаешь.
– Дядюшка, а ну как опять разбежится скотина по горам?
– Не разбежится, сынок. Коровы и быки, они смирные, любят неторопливо пастись. Пригонишь их в горы и отдыхай себе. А в полдень я приду, обед тебе принесу.
Заказал Ован опять кузнецу стальные башмаки склепать и новый железный посох выковать. Примерил Давид стальные башмаки – в самый раз пришлись. Взял в руки железный посох – тоже хорош!
Поднялся он с зарёй, вышел из дома и закричал:
– Э-ге-гей, земляки! Вставайте, скот свой к Давиду сгоняйте! Давид сегодня не ягнят, не козлят, а коров с быками пасёт!
Привели к нему сасунцы своих коров и быков. Сбил их Давид в стадо и не спеша в горы погнал.
На склоне Сасунской горы пустил он пастись коров с быками. А когда наелись они сочной травы, загнал их в загон, сам на траве разлёгся да и уснул. Загон вот только забыл запереть.
Долго ли он спал, нет ли, сам не знает. Проснулся – а в загоне пусто. Разбрелись коровы и быки кто куда.
Рассердился Давид:
– Снова удрали! Чтоб ваши хозяева провалились!
Побежал снова стадо собирать. Затопали по горам стальные башмаки. Загудели горы. Пошло эхо гулять по горным ущельям.
Повыскакивали из своих пещер и берлог волки да медведи, задрожали от страха. Заметались туда-сюда.
Начал гонять их Давид по горам. Сколько их ни было, всех изловил. Да не только волков да медведей. Там льва схватил, тут барса, там тигра, тут шакала.
Перемешал хищных зверей с коровами и быками. Те присмирели, зверей боятся. Звери тоже присмирели, Давида боятся. Чуть кто пасть клыкастую ощерит, того Давид так посохом огреет, что в землю вобьёт.
В полдень пришёл на пастбище Ован с едой. Видит: всё пастбище хищниками забито. Испугался он, за голову схватился и домой убежал.
Под вечер пригнал Давид своё стадо в город. Весь Сасун им заполнил. Горожане окна захлопнули, двери заперли. Дрожат от страха, носа наружу не высовывают.
В городе шум невообразимый стоит. Коровы мычат, тигры рычат, быки ревут, волки воют, шакалы тявкают.
Удивился Давид, что никто свою скотину по домам не разводит. Вышел на майдан и закричал во всё горло:
– Э-ге-гей, земляки! Скотину свою забирайте, в хлева загоняйте! Кто быка не растил – получай быка! Кто коровы не имел – корову получай! Кто одну растил – двух забирай! Кто двух растил – десять бери! Кто десять растил – двадцать бери! Кто двадцать растил – сорок бери! Всем достанется!
Но, сколько ни кричал, никто на его зов не вышел.
Замолчал Давид. Потом воскликнул в сердцах:
– Ну что за народ! Я весь день их скотину пас, хлеба поесть времени не имел! Не хотите свою скотину забирать и не надо! Я своё дело сделал!
С этими словами улёгся Давид на землю и уснул.
Тем временем ишханы к Овану пришли, сказали ему:
– Что наделал твой полоумный Давид! Детей наших чуть не до смерти напугал! Сасунские горы разорил! Гони его вон из города, не оберёмся с Давидом хлопот.
Пошёл Ован-Горлан на майдан. Разбудил Давида. Велел крикнуть диким зверям, которые только Давидов голос и признавали, два раза: «Доброе, останься! Злое, уйди!»
Встал Давид, крикнул:
– Доброе, останься! Злое, уйди! Доброе, останься! Злое, уйди!
Тотчас разбежались звери, в горы вернулись. Спрятались в свои берлоги, норы и пещеры.
Вышли горожане из своих домов. Разобрали скот, в хлева увели.
– Вот глупые люди! – покачал Давид головой. – Сколько скотины опять в горы упустили!
– Не они глупые, – сказал ему Ован, – а ты глупец! С простым делом не можешь справиться!
– Раз так, – обиделся Давид, – не буду я вам больше пастухом.
Тут и Ован разгневался:
– В таком случае, мой дом отныне – не твой дом! Иди куда хочешь!
Повернулся Давид и ушёл из города. Лёг недалеко от городской стены и заснул до утра.
Наутро в дом к Овану пришёл Кери-Торос. Спросил:
– А где Давид?
– Не знаю где, – ответил Ован. – И знать не хочу! – Хоть и жаль ему было племянника, не прошёл ещё его гнев.
Пошёл Кери-Торос по городу Давида искать. Кого из мужчин ни спросит, тот браниться начинает. Кого из женщин ни спросит, та Давида клянёт.
Из города вышел Кери-Торос. Увидел Давида, спящего у городской стены. Раз его толкнул – не проснулся. Второй раз толкнул – всё спит. Пнул его Кери-Торос так, что будь кто другой на Давидовом месте, отлетел бы на семь шагов.
Проснулся Давид, Кери-Тороса перед собой увидел.
– За что бьёшь меня?
– А разве не за что? – усмехнулся Кери-Торос. – Все сасунцы злы на тебя.
– Замучила меня их скотина, – сказал Давид. – Я же для них старался, а они меня из города прогнали.
– Эх ты, сумасброд сасунский! Не всякий, кто быстро бегает, в хлеву живёт. Не надо было гоняться за быстроногим зверьём, людей пугать.
– Что ж мне теперь делать?
– Пойдём, – сказал Кери-Торос. – У меня пока поживёшь, а там видно будет.
…Осень прошла. Зима миновала. Давид в доме у Кери-Тороса живёт, хлеб его ест.
В самом начале весны обратился Давид к Кери-Торосу:
– Кери! Тридцать восемь сыновей у тебя! Всех ты должен кормить и поить. И я – тридцать девятый – на твоей шее сижу. Отдай меня в работники куда-нибудь. Осенью заработок тебе принесу.
Засмеялся Кери-Торос:
– Бог с тобой, Давид! Давно ли ты работником был?
– Теперь я буду умней, – пообещал Давид.
– Мда-а-а… – принялся в шутку мечтать Кери-Торос. – Отдам я тебя в пастухи. Мерку проса тебе за работу дадут. Свезу я просо на мельницу, смелю в муку. Бабка тесто замесит, хлеб в тандыре испечёт. Возьмёшь тогда хлебец, протянешь мне: «На, поешь, Кери! Это я заработал!»
– Пусть всё так и будет! – обрадовался Давид. Понравилась ему нарисованная Кери-Торосом картина.
– Да нет, – сказал тот. – Это всё мечты мои. Не верится мне, что всё так и будет.
– Ах, не веришь? – вскричал Давид. – Сейчас же вставай, веди меня в пастухи нанимать. Я докажу тебе, что не глупец!
Знал Кери-Торос, что Давида не переупрямить. Да только ведь никто в городе его пастухом не наймёт. И повёл он Давида в село Дашту-Падриал, недалеко от Сасуна. Сам научил его, как скотину беречь, как ухаживать за ней. Посоветовал пасти стадо на свежем лугу за Сасунской горой. А поить в полдень из родника, что из-под Белого Камня бьёт.
Попрощался с Давидом и вернулся в Сасун. Давид пастухом в Дашту-Падриале остался.
В первый же день привёл Давид своё стадо к Белому Камню. Туда же из семи деревень другие пастухи со стадами пришли.
– Побратаемся, пастухи! – предложил Давид. – Будем помогать друг другу. У кого овца пропадёт, вместе искать. И волка вместе травить, если тот на чьё-то стадо позарится.
Видят пастухи, что новичок – добрый парень. Побратались с Давидом, стали помогать друг другу.
В тот год весна выдалась ранняя да холодная. Солнце выглянет ненадолго, и опять дождь зарядит, а то и снег повалит. Раскисли дороги, коровы по брюхо в грязи увязали. А много ли надо ослабевшей за зиму скотине, чтобы застудиться и заболеть. Да что заболеть – у иных пастухов, что ни день, по семь-восемь голов падает…
Давид сам коров из грязи вытаскивал. Ноги свяжет, посох под верёвку проденет, взвалит корову на плечо и в село несёт.
– Храни тебя Господь! – благословляли его хозяйки. – Если б не ты, Давид, весь бы скот в этот год перемёрз!
В каждом доме норовят Давида приветить, угостить чем-нибудь. Кто горячего хлеба даст, кто яйца в яичницу собьёт и за стол усадит. Кормят и приговаривают:
– Ай да Давид! Видит Бог, не было ещё в Дашту-Падриале такого хорошего пастуха!
Всю весну и лето пастушил Давид. Окрепло сельское стадо, в тело вошло. Поглядишь – залюбуешься!
Однажды пригнал Давид своё стадо к Белому Камню. Вскоре и другие пастухи сошлись к роднику.
Сказал Давид:
– Сегодня день какой-то необычный. Из моего села и крестьяне, и ишханы куда-то пошли. Все нарядные. Идут и идут, наверно, и в селе-то никого не осталось.
Отвечают ему пастухи:
– Как же ты не знаешь? Сегодня праздник в честь Богородицы. Все в храм пошли. В жертву скот принесут. Будут хороводы водить, петь, плясать, на сазе играть.
– Эх, – сказал кто-то, – в церкви сейчас обедню служат. Кто обедню заказал, тому и арису варить. После службы освятят арису – всякий подойдёт, попробует.
Другой тоже вздохнул:
– Хоть бы и нам кто арисы принёс! Да кто ж в горы потащится…
Сказал Давид:
– Раз так, спущусь я к храму, принесу арисы. Устроим и мы праздник. А вы за скотом моим смотрите. Если что с ним случится, никого не пощажу!
Сошёл Давид с горы, к храму направился. Спросил у прохожих, где тут арису готовят. Указали ему на один дом, он и пошёл туда.
Ступил через порог. Видит: на тандыре котёл стоит. Хозяйка в котле помешивает, арису варит.
Поклонился Давид:
– Нанэ, просьба у меня к тебе. Сделай милость, дай арисы нам, пастухам. Пастухи, ты знаешь, люди небогатые. А праздник ведь и нам хочется отметить. Я и прошу-то самую малость из твоего котла.
– Уходи, уходи отсюда, – отмахнулась от него хозяйка. – Служба ещё в храме идёт. Вот кончится обедня, выйдет поп, освятит арису, тогда и поедим.
– Хозяюшка, – снова просит Давид, – недосуг мне ждать. Скот без присмотра остался. Разбредётся стадо – будет и мне, и людям беда.
– Не дам тебе арисы, и не проси, – заверещала хозяйка. – Вот богомольцы из храма придут, арисы поедят, а что после них останется – возьмёшь своим пастухам.
Промолвил Давид:
– Остатки только псам кидают…
Набросилась на него хозяйка. Руками машет, бранится, за дверь выталкивает. Лопнуло у Давида терпение. Сдвинул он котёл на край тандыра. Посох в ушки котла продел и взвалил на плечо. На голову таз поставил. Прихватил масла горшок, хлеба на всех и семь черпаков вместо ложек. Повернулся и зашагал к роднику.
Хозяйка в крик! К храму бежит, вопит на всё село:
– Спасите, люди добрые! Ограбили! Сасунский сумасброд Давид арису унёс вместе с котлом!
Возмутился крестьянский люд. Собрался на Давида идти – арису отобрать, а самого кулаками проучить.
Но крикнул один из них:
– Остановитесь! Не ходите с угрозами к Давиду. Если разгневается, всех вас перебьёт!
Вышел поп и промолвил:
– Один котёл он взял, но ведь ещё два на огне стоят. Всем арисы хватит. А если на Давида пойдёте, калеками вернётесь.
И ещё один древний старик добавил к сказанному:
– Оставьте Давида, он из рода Мгера. Если кто из вас сумеет вчетвером котёл за четыре ушка поднять, что ж, идите тогда. Да только нет среди вас таких.
Вернулся Давид к пастухам. Снял с плеча котёл. Таз поставил на траву, до краёв арисы наложил. Полил маслом и позвал своих товарищей:
– Ну, пастухи: подходи! Отведаем праздничного кушанья!
Но не встают со своих мест пастухи. Сидят ни живы, ни мертвы. На Давида со страхом глядят.
Подошёл к ним Давид:
– Ну, чего носы повесили?
Отвечают пастухи:
– Не карай нас, Давид! Знать, не в добрый час ты нас одних оставил. Сорок дэвов налетели, сорок лучших быков унесли. Ничего мы не могли поделать…
– Ладно, – сказал Давид. – Поедим сначала, а потом и быков вернём.
Расселись пастухи вокруг дымящейся арисы. Только не идёт им в горло еда. Не в радость праздничное угощенье.
Думает Давид: «Видно, Бог меня наказал за то, что неосвящённой арису принёс».
– Кто заметил, – спросил он, – в какую сторону дэвы умчались?
– Вон через ту гору, – отвечают пастухи. – Их уж и след простыл.
Встал Давид, дубинку на плечо закинул и зашагал вверх по горе.
Перешёл Давид через Сасунскую гору, никого не встретил. Перешёл Сыпганац, и здесь дэвов нет. Перевалил Арук – опять никого. Все горы и ущелья обошёл. Наконец, добрался до какой-то незнакомой горы.
Дымом запахло. Пошёл Давид на запах дыма. Видит: пещера в горе. У пещеры котёл о сорока ушках на огне стоит. В котле варево булькает, все сорок бычьих туш варятся. Рядом сорок бычьих шкур валяются.
Взял Давид котёл о сорока ушках и опрокинул его на огонь. Затем собрал сорок бычьих шкур, сорок бычьих голов и в котёл сложил.
Вошёл Давид в пещеру. И что же он видит? Прохлаждаются дэвы, все сорок. Кто на ковре сидит, кто в зурну дудит, кто без просыпу спит.
Схватил Давид огромный камень и завалил выход из пещеры, чтобы никто не смог убежать. Потом закричал, да так грозно и так громко, что оглохли дэвы от Давидова голоса и многократного эха. Обуяли их ужас и паника. Стал тут Давид своей дубинкой махать, всех дэвов и перебил.
Отвалил камень, выбросил обезглавленных дэвов вон и огляделся.
А в пещере чего только нет! Прямо не пещера, а царская казна! Хочешь золота – вон золотая гора. Серебра хочешь – вон гора из серебра. И много ещё всякого сасунского добра. С тех пор как умер Мгер, повадились дэвы разбойничать в Сасуне, а добычу всю в пещеру несли.
Набил Давид сумку золотом, к поясу её привязал. Котёл с бычьими шкурами и головами тоже наполнил золотом до краев.
В ушки котла дубинку продел, взвалил на плечо и в обратный путь пустился.
…В храме как раз служба кончилась. Стали попы жертвы освящать, еду крестить. Вдруг Давид с котлом идёт. Замерли все от неожиданности.
Поставил он котёл у дверей храма и к попу обратился:
– Батюшка, дай арисы поесть, голоден я. Ту, что унёс, всю пастухам оставил.
Зашумели люди, но поп, подняв руку, успокоил их:
– Не трогайте его. Арису унёс, зато котёл вернул. И то хорошо. Пусть сначала поест, потом уйдёт.
Уселся Давид. Не спеша арисы поел. Встал и велел позвать крестьян – тех, у которых дэвы быков унесли. Когда собрались они, вытащил Давид из котла сорок бычьих голов. Узнали крестьяне каждый своего быка, опечалились. А Давид им говорит:
– Вот вам головы ваших быков взамен арисы, что я унёс. Вот вам настоящий котёл взамен того жалкого котелка, что я унёс. Вот и золото вам взамен ваших быков, поделите его поровну меж собой. А шкуры пусть пойдут на обувь беднякам. И поклянитесь не обижать за этих быков братьев моих – пастухов. Если хоть горсть зерна им не доплатите, разрушу ваши дома!
– Благодетель ты наш, Давид! – отвечают крестьяне. – Клянёмся, что не обидим братьев твоих!
Вернулся Давид к пастухам. Те насупясь сидят. К арисе никто и не притронулся.
– Хватит вам дуться, – сказал Давид. – Видно, меня упрекаете, что соли я не принёс. Ничего, ешьте арису так, а соль дома съедите.
– О чём ты, Давид? Какая соль? Думаем мы о том, что хозяевам скажем. Как будем за пропавших быков ответ держать?
– Я им уже сам всё сказал, – ответил Давид. – Обещали они, что ни горсточки зерна у вас не отберут. А если отберут, разрушу их дома!
Тут только стали понемногу успокаиваться пастухи. Принялись наконец за еду. Когда же поели, рассказал им Давид, как дэвов убил, и велел пастухам в село возвращаться.
Стали пастухи крестьян созывать:
– Собирайся, народ! Давид сорок дэвов убил! Идите, берите добро, что после них осталось!
Не поверили крестьяне:
– Лжёте вы! И Давид ваш – обманщик! Одно дело – котёл арисы слопать, другое – дэвов одолеть! Куда ему, сумасброду сасунскому!
Обиделся Давид. Пригнал своё стадо в село. Ничего за работу не взял. В тот же день ушёл в Сасун.
Вернулся Давид к Кери-Торосу. Обнялись они, расцеловались. Заметил Кери-Торос, что Давид с пустыми руками воротился, но ничего не сказал. Лишь начал молча по комнате взад-вперёд ходить, пока тот отдыхал с дороги. «Видать, ничего путного из парня не получится, – думал Кери-Торос. – Не суметь ему зажечь сасунский очаг…»
Давид недолго отдыхал. Встал перед Кери-Торосом, спросил:
– Кери, в доме твоём сколько мужчин?
– Ровно сорок вместе с тобой.
– Кери, а чувалов в доме сколько?
– Тоже сорок. Тебе-то, Давид, какое до этого дело?
– Не сердись, Кери, – говорит Давид. – Скажи всем, чтобы брали чувалы свои, пойдём их золотом наполним.
– Давид! – уже не на шутку рассердился Кери-Торос. – Ты и прежде умом не блистал, а нынче и вовсе его утратил! Всю весну и лето был ты пастухом и даже мерки пшена не заработал! Как же язык твой поворачивается золото мне сулить!
– Поверь, я не лгу! – воскликнул Давид. – Бери домочадцев и пойдём скорей. На всех золота хватит! Если обману – убьёте меня и домой вернётесь.
Больше всего на свете не терпел Кери-Торос лжи. Сказал:
– Пеняй на себя, Давид! В своей смерти сам будешь виноват.
Тут отвязал с пояса Давид свою сумку и высыпал из неё золото перед Кери-Торосом.
Тот глазам своим не поверил:
– Уж не то ли это золото, что дэвы награбили? Сынок, неужели ты смог сорок дэвов одолеть?!
Расцеловал он Давида. Тотчас приказал сорок мулов вывести, сорок чувалов захватить. За Верго и Ованом-Горланом послал.
Тронулись в путь. Давид впереди шёл, дорогу показывал.
Миновали они Белый Камень с бьющим из-под него родником. Через Сасунскую гору перевалили. Затем перешли через Сыпганац и Арук. До незнакомой горы добрались, к пещере подъехали.
Как только увидел трусливый Верго безголовых дэвов, перепугался, схватил своего мула и прочь убежал. За ним ещё трое бросились наутёк, головы дэвов их напугали. Насилу вернули трусишек.
Отвалил Давид огромный камень и открыл вход в пещеру.
Вошли все под своды пещеры и остолбенели. В жизни не приходилось им видеть столько золота сразу. Наконец опомнились. Начали вне себя от радости чувалы золотом набивать, тюки с добром на мулов навьючивать. У мулов ноги подгибались от тяжести, когда настала пора возвращаться в Сасун.
Наполнились сасунские амбары золотом и серебром, затрещали от всякого добра. Никогда ещё не знал город такого изобилия. Разбогатели и Кери-Торос, и Верго, и Ован-Горлан.
А Давид себе ничего не взял. Лишь коня попросил, чтобы на охоту ездить.
Стал Давид всеобщим любимцем. Неловко было людям вспоминать, как они совсем недавно из города его гнали. Каждый что-то хорошее хотел для него сделать.
Когда пожелал Давид охотой заняться, подарил ему Ован-Горлан охотничьего сокола. Теперь с зарёй выезжал он на соколиную охоту. По полям рыскал, воробьёв и перепёлок бил.
Жила в Сасуне одна старуха. Когда-то, давным-давно, нравилась она Мгеру, пытался он ухаживать за ней. Но встретил Армаган, и любовь к дочери царя Тевадороса заполнила его сердце, не осталось в ней места для простой сасунской девушки…
Как-то засеяла старуха ниву свою просом. Заколосилась нива. Хороший, видно, будет урожай.
Утром выглянула старуха в окно. Глядь, а посреди нивы – Давид верхом на коне, с соколом на руке.
Выбежала она из дома:
– Давид, ослепни твои глаза! Что же ты творишь? Лучше места не нашёл, как на моём поле перепёлок и воробьёв бить!
Покачала старуха головой:
– Эх, Давид, Давид!.. Тебе ли за воробьями гоняться! В горы бы шёл, диких баранов стрелял.
Давид ей в ответ:
– Пошёл бы, да не из чего стрелять-то мне. Ни лука, ни стрел нет у меня.
– Отцовский лук возьми. И стрелы после него должны остаться.
– Да где их взять-то, подскажи? Где они хранятся?
– Об этом ты Ованову жену спрашивай.
Отправился Давид к жене Ована-Горлана, Сариэ.
– Тетушка, у отца моего лук и стрелы были. Где они сейчас, не знаешь?
– Не знаю, мой хороший, – ответила Сариэ. – Когда Мгер был жив, видела я их у него на плече. А где сейчас, не знаю.
Растерялся Давид. Не поймёт, как ему дальше быть. Как с тёткой себя вести? Пошёл он опять к старухе за советом.
– Нанэ, не признаётся тётка, не говорит, где лук и стрелы отца.
– Ну так силой её заставь признаться!
– Как это – силой?
– Э-э, Давид! Всему тебя нужно учить! Раздроби камень, каменную крупу на огне раскали, скажи тётке: «Или крупу съешь, или отдай отцовские стрелы и лук!»
Кивнул Давид. К тётке зашагал и камень с собой прихватил. Вошёл в дом, сказал:
– Сариэ, проголодался я. Хлеба дай поесть.
– Нет в доме хлеба, – та ему в ответ.
Присел у тандыра Давид, начал камень на сковороду крошить.
Смутилась Сариэ, сказала про себя: «Люди зайдут, что подумают! Давид, мол, золотом нас одарил, а мы его вместо хлеба каменной крупой потчуем…»
– Эй, Давид, – позвала она. – Сходи-ка ещё кизяку принеси. Осталось немного теста. Испеку его, хлеба поешь.
Встал Давид и вдруг заметил на стене деревянную дугу.
– Что это, тетушка?
– Откуда мне знать! Дядя придёт, у него и спрашивай.
– Что ж мне, до вечера здесь сидеть? – рассердился Давид. – Говори, что это за штука такая?
– Надоел ты мне, Давид! Коли накинешь верёвку на чахмах, скажу. Не накинешь – не скажу.
Согнул Давид упругое дерево, набросил верёвку на чахмах и на Сариэ взглянул. Та диву далась. Пробормотала:
– Мгер, бывало, целый час провозится, прежде чем верёвку натянет. А он в один миг управился…
– Ну, так что же это, Сариэ?
– Ах, отстань от меня! Ничего не знаю.
Схватил её тогда за руку Давид, к тандыру подвёл. Взял горсть раскалённой каменной крупы, в ладонь ей всыпал и пальцы её в кулак сжал.
Завопила Сариэ:
– Ой-ой-ой! Больно! Пусти, Давид, голубчик, всё скажу!
Отпустил её Давид. Стряхнула она крупу с ладони и опять за своё:
– Ничего не знаю! Ничего не скажу!
– Гляди, Сариэ! – грозится Давид. – Сейчас опять крупы насыплю!
Устала та упрямиться. Промолвила:
– Давид! Это лук твоего отца. Вон там и стрелы его. С ними Мгер на охоту ходил.
Обрадовался Давид. Забрал и стрелы, и лук. В порядок их привёл, ржавчину с наконечников снял, почистил. Стал в горы на охоту уходить.
Месяц прошёл, второй. А Сариэ всё забыть не может, как взял её за руку Давид. Зажёг он страсть в её сердце. Дня не проходит, чтобы не думала о нём Сариэ, не мечтала о нём.
Как-то при встрече шепнула Давиду:
– Приходи ночью ко мне. Будь мужем моим.
– Бог с тобой, тётушка! – опешил Давид. – Ты мне в матери годишься, а я тебе в сыновья. И разве нет у тебя собственного мужа, чтобы ко мне приставать!
Огорчилась Сариэ, но от желания своего не отступилась. Стала думать-гадать, как сделать так, чтобы влюбился в неё Давид.
Решила: «Начну голову мыть, Давида позову. Увидит он моё обнажённое тело и не устоит передо мной».
Нагрела она воды. Давида зовёт:
– На голову мне полей!
Стал Давид ей из кувшина поливать. А сам глаза зажмурил, чтобы не вошёл в сердце грех.
Заметила Сариэ, что Давид глаза закрыл. Разгневалась. Опрокинула таз с водой. Волосы растрепала. С плачем лицо себе ногтями расцарапала.
Вернулся домой Ован-Горлан, забеспокоился:
– Что стряслось с тобой, жена?
– Тебе ли спрашивать! – та отвечает. – Думала я, ты сына в дом привёл, а ты мне второго мужа в дом привёл!
– Опомнись, жена! Что ты говоришь?
– Я правду тебе говорю. Набросился на меня Давид, еле отбилась я от него.
Ован так и сел от удивления. Не знает, верить жене или не верить. Уж слишком непохоже это на Давида! А Сариэ стоит на своём, царапины на лице показывает, пальцем в опрокинутый таз тычет.
– Если это правда, – решил Ован, – не войдёт больше Давид в мой дом!
Под вечер вернулся с охоты Давид. Дёрнул дверь, а та на замке. Догадался он, в чём дело, опечалился.
– Эх, дядя! – сказал он. – Если б я захотел, одним пинком эту дверь вышиб и весь дом развалил. Да только жаль мне тебя! Обманут ты своей женой-блудницей…
Пришёл к старухе Давид:
– Нанэ, не пустишь ли переночевать?
– Отчего не пустить, заходи, – та отвечает. – Не слишком у меня просторно, ну да не беда. В тесноте – не в обиде.
Утром вышел Давид из дома. Глядит, что такое? Над старухиным просом чёрное вороньё кружит, каркает, норовит его поклевать.
«Как быть с проклятыми воронами? – думает Давид. – Если даже я разом двадцать ворон прихлопну, сто двадцать вспугну. Поступлю-ка умнее!»
Выворотил он прямо с корнем длинный тополь. Размахнулся да и накрыл всю воронью стаю. Да так, что в одну кучу и вороньё, и просо смешал.
Проснулась старуха, а на ниве ни одного целого колоска не осталось.
– Давид! – закричала она. – Чтоб тебя черти взяли! Что ж ты сделал с моим просом!
Тот отвечает:
– Зато ни одна ворона его больше не склюет.
– Эх! – запричитала она. – Ну что тебе просо бедной старухи далось! Ты ведь Мгера сын! Мгера, знаешь, как звали? Львораздиратель Мгер! Вот кто был защитник бедняков! А ты что вытворяешь? Коль руки чешутся, шёл бы на гору Цовасар, там и Мгер охотился.
– Что это за гора такая, нанэ? Ни разу не слыхал.
– После смерти твоего отца Мсра-Мелик захватил Цовасар. Та гора стеной окружена, а за стеной зверей видимо-невидимо! Если ты настоящий удалец, пойди и верни себе владенье отца. А то много ли требуется отваги, чтобы со старухой воевать!
Обрадовался Давид:
– Пойду! Сейчас же пойду! Укажи мне только, в какой стороне Цовасар?
– Про то дядю своего спрашивай. Пусть сведёт тебя туда.
Побежал Давид к Овану-Горлану:
– Дядя! Где стоит Цовасар? Сведи меня на охотничью гору отца!
«Час от часу не легче! – подумал Ован. – Не соскучишься с родным племянником…»
– Нет больше той горы, сынок, – ответил он. – Обманули тебя.
– Есть та гора! Дядя, не лги мне!
– Пусть отсохнет язык у того, кто тебе о ней рассказал! – воскликнул Ован. – Знай, сынок, мы давно не смеем ходить туда. После смерти твоего отца Мсра-Мелик захватил ту гору. Опасно туда идти.
Сказал Давид:
– Ты лишь проводи меня. Если что случится, меня убьют, а не тебя.
– Ну что ты так торопишься? – замялся Ован. – Сведу тебя, так уж и быть. Только не сегодня, а завтра.
Рассердился Давид:
– Что ты мне тут голову морочишь! Или сейчас веди, или пеняй на себя! Ей-же-ей, не сдержусь и влеплю тебе оплеуху!
Испугался Ован-Горлан. Видит, совсем взбесился Давид.
– Ну, хорошо, хорошо, – проговорил он. – Сейчас предупрежу Кери-Тороса, и пойдём.
Поспешил к Кери-Торосу Ован. Сказал:
– Кто-то Давиду сболтнул про Цовасар. Припёр он меня к стенке: пойдём да пойдём!
– Ничего не поделаешь, – вздохнул тот. – Ты же знаешь, его не переупрямить.
Проведали горожане, что Давид на гору Цовасар собрался. Решили тоже пойти вслед за ним, посмотреть, как Давид на зверей будет охотиться. Переговариваются меж собой:
– Там и медведи, наверно, есть, и волки, и олени. А уж горных баранов видимо-невидимо!
Сел Давид на коня и тронулся к охотничьей горе отца. Следом Ован-Горлан едет. А за ними толпа из Сасуна валит.
Долго ли, коротко ли, пришли к горе Цовасар. Смотрит Давид, вся гора высокой стеной окружена. А ворот нигде нет. У Ована спрашивает:
– Дядя, что это за стена?
– Твой отец ею хас-бахчу огородил. Разных зверей там поселил. Сейчас они выросли, расплодились. Наверно, числа нет волкам, медведям, баранам, джейранам.
Помолился Давид. Взял тяжёлую палицу и метнул в стену. Обрушилась часть стены, и вошёл Давид в пролом.
Открылась его взору тенистая роща. Птицы в роще поют. Цветы растут. Увидел он и водоём с ключевой водой. И зверей великое множество. «Ох, – подумал Давид, – напрасно отец в плену зверьё держал. Грешно это».
А сасунцы, которые с Давидом пришли, уже луки навострили. Собираются на диких коз поохотиться. Обернулся к ним Давид:
– Смотрите у меня! Чтоб никто из вас не смел ни в кого здесь стрелять!
– Почему, сынок? – спросил Ован-Горлан. – Козу подстрелим, в жертву принесём.
– Эх, дядя! Как же можно пленников убивать! Мужчина разве так поступает? Сперва свободу им нужно вернуть.
Разбил Давид стену во многих местах. Капу свою вверх подбросил:
– Эгей! – закричал. – Ступайте, звери, на волю!
Бросилось зверьё врассыпную. А Давид к людям обратился:
– Теперь, кто смел, охотиться иди.
Некоторые пошли, но большинство осталось в хас-бахче.
Пошёл и Давид. Поймал двух баранов, к водоёму принёс. Тут их и в жертву закололи. Развели огонь, мясо зажарили, поели и уселись отдыхать.
Ближе к вечеру стали сасунцы домой собираться.
– Пойдём и мы, Давид, – сказал Ован. – Вставай.
Ответил Давид:
– Я останусь, хочу эту ночь здесь провести.
– Ночью нужно под крышей, а не под открытым небом спать, – заворчал Ован. – Пойдём домой, все сасунцы уже ушли.
– Нет, дядя, – сказал Давид. – Отец мой ходил по этой земле. Хочу я побыть во владеньях своего отца. Ты сам домой иди, если хочешь, а я останусь.
С этими словами улёгся он под деревом и уснул.
– Куда ж я пойду без тебя? – вздохнул Ован.
Сел возле Давида и стал думать, как бы самому поспать и в то же время за племянником уследить. Давид ведь такой сумасброд, что может вскочить среди ночи и помчаться куда вздумается. Ищи его потом!
И вот что придумал Ован. Подложил он себе под голову край Давидовой капы. «Если захочет он встать и уйти, – решил Ован, – то и меня невольно разбудит. А то ведь страшно ночью одному оставаться».
Свернулся он калачиком и тоже заснул.
Наступила полночь.
Вдруг проснулся Давид, будто разбудило его что-то. Сел, осмотрелся. Глядит, свет какой-то исходит от вершины горы. Словно тихая радуга встала над вершиной.
Захотел Давид пойти узнать, что там такое светится. Только собрался встать, как заметил Ована, спящего на краю его капы.
«Ну вот, – огорчился Давид. – Разбужу его, а он, чего доброго, подумает, что я от страха его разбудил. Но как же встать тогда? Эх, придётся всё-таки будить!»
Растолкал он Ована:
– Дядя, что там за радужный свет над горой?
– А? Где?
– Вон там, видишь?
– Костёр, наверно, – зевнул Ован. – Пастухи, видать, отдыхают.
Снова улеглись. Ован сразу уснул. А Давид с открытыми глазами лежит. Не верится ему, что это костёр, да и дымом не пахнет. Но и Давида в конце концов сон сморил.
Сколько-то времени прошло, вновь проснулся Давид. Смотрит, луч с неба падает, освещает плиту на вершине горы.
Не выдержал Давид. Вынул нож, отрезал край капы, на которой Ован спал, поднялся и пошёл на вершину.
Диво дивное увидел он на вершине горы. Стоит гробница. Из гробницы пламя бьёт, радугой над горой встаёт. Сунул он руку в пламя – не горячо. Горсть песка бросил – не гаснет пламя. Очертил он луком надгробную плиту, словно колышками, стрелами её окружил и к Овану вернулся.
Ован голову положил на край капы, крепко спит. Подсел к нему Давид.
Проснулся Ован-Горлан, приподнялся, спросил:
– Почему ты не спишь, сумасброд? Что опять стряслось?
Сказал Давид:
– Дядя! Господь взор свой обратил на Цовасар! На вершине плита показалась, над ней радужный свет стоит. Пойдём скорей, сам увидишь!
Привёл он Ована на вершину горы. Показал ему надгробную плиту.
– Не знаешь, что это за плита?
Помолчал Ован-Горлан и ответил с печалью:
– Твой отец под ней лежит, сынок. Когда-то на этом месте он храм воздвиг в честь девы Марут. Когда умер Мгер, напал на нас мсырский царь Мсра-Мелик, разорил, разрушил храм…
Долго стояли они над гробницей Мгера. Затем опустился на колени Давид, руки простёр и поцеловал священную землю.
– Клянусь, – сказал он, – что заново отстрою Марутский храм! Пусть я умру, если клятву свою не исполню!
Обернулся он к Овану-Горлану:
– Дядя, что хочешь потом делай со мной, только сперва сделай, что я попрошу!
– Проси, мой мальчик, всё сделаю для тебя.
Подумал Ован: «Это просит сын брата моего. Кому, как не мне, помочь ему в святом деле!..»
Сказал Ован-Горлан:
– Что ж, Давид, скоро рассвет. Пойдём в город, мастеров приведём.
– Пошёл бы я, дядя, с тобой, но нужно мне основание для храма заложить. Иди без меня. Да не один, а семь городов обойди. Много потребуется рабочих рук.
– Э-э, сынок! – отвечает Ован. – Чтоб позвать мастеров из семи городов, не нужно их всех обходить. Недаром меня Горланом прозвали. Мой голос за час долетит туда, куда путник за сорок дней дойдёт. Убей мне семь диких быков. Созову я много тысяч рабочих и мастеров, угощу их на славу и сюда приведу.
Взял Давид отцовский лук, на охоту пошёл. Убил семь диких быков, Овану принёс. Взвалил их на плечи Ован и пошёл в город.
С рассветом быки уже варились в семи котлах. Наполнился весь Сасун запахом ароматной еды. А Ован-Горлан обмотал себя семью бычьими шкурами, чтоб от собственного голоса не лопнуть, и закричал:
Долетел голос Ована-Горлана до семи городов. Потянулись в Сасун мастера и рабочие. Пришли, поклонились Овану-Горлану:
– На святое дело позвал ты нас. Да будет стоять Марутский храм, как при Мгере стоял!
Угостил их на славу Ован-Горлан, поблагодарил, что пришли, и повёл на гору Цовасар.
Тем временем Давид глубокие рвы прорыл вокруг надгробной плиты. Горными скалами их завалил, чтобы прочно было основание храма. И когда Ован-Горлан с народом пришёл, уже сложил одну из стен в человеческий рост.
Диву дались мастера! Никогда не приходилось им иметь дела с такими огромными камнями. И рабочие руками разводят. Им всем вместе и одного камня не поднять из тех, что Давид натаскал.
Принялся тогда сам Давид скалы на стену громоздить. Рабочие камни поменьше понесли. А мастера те камни вокруг огромных глыб стали укладывать. Заспорилась работа. Кто глину месит, кто воду носит, кто доски стругает. Все на совесть трудятся, отдыхать не хотят.
К вечеру Марутский храм был воздвигнут.
Устали все, спать улеглись.
Ночью приснился Давиду сон. Явилась ему во сне Богородица, промолвила: «Давид! Новое основание заложи. Сними с пояса меч, на мече возведи в честь меня храм. Обедню в нём отслужи. Только тогда будет храм нерушимо стоять».
Утром проснулся Давид, разбудил Ована. Рассказал ему свой чудесный сон.
Встали они. Смотрят, а храма нет, как и не было. По-прежнему камни грудой лежат, глина не замешана, доски не оструганы. Будто и не работали вчера.
Сказал Давид:
– Дядя, должен я на мече своём храм заложить. Буди людей. Поработаем ещё, чтобы к вечеру вновь был воздвигнут Марутский храм.
Снова тысячи рабочих рук за работу взялись. Давид свой меч с пояса снял и в основание положил.
Камень к камню, стена к стене, балка к балке – поднимался на горе Цовасар Марутский храм. К вечеру вновь был он отстроен.
Низко поклонился Давид рабочим и мастерам. Поблагодарил за труд. Хоть и отказывались они деньги за работу взять, щедро им Давид заплатил. Велел Овану из Сасуна пригнать трёх мулов, нагруженных мешками с золотом. Всё золото людям раздал, никого не забыл. Затем обратился к Овану-Горлану:
– Дядя, нужно обедню в храме отслужить. Сорок епископов мне приведи, сорок монахов, сорок иноков да ещё сорок служек, чтоб свечи зажигали.
Обмотал себя Ован-Горлан семью бычьими шкурами. Стал священников звать. В семи городах его голос услышали.
Следующим утром, в субботу, пришли на зов сорок епископов, сорок монахов и сорок служек. Освятили они Марутский храм и обедню в нём отслужили.
Переполнилось радостью сердце Давида!
Назначил он монастырским сторожем пахлевана Чарбаара-Ками. Наказал ему:
– Если нищий или богомолец в дверь постучит, приюти и накорми его. Если злой человек придёт, дверь не открывай.
Не смыкая глаз стал Чарбаар-Ками сторожить Марутский храм. Каждый день Давид ему еду присылал. Бурдюк мёда и бурдюк масла ежедневно съедал пахлеван Ками.
А Давид ещё одно дело сделал.
Между горой Цовасар и Сасунской горой текла стремительная река. Нелегко было её перейти вброд. А когда ливень случался в горах, река превращалась в грозный поток, не щадя ни зверей, ни людей. Не однажды пробовали построить здесь мост. Но всякий раз смывала его река.
И вот Давид решил помериться с ней силой.
Скатил он с гор огромные камни, каждый величиной с дом, и легли те камни под устои моста. Их уже не смогла река ни смыть, ни с места сдвинуть. На большие камни мастера стали класть камни поменьше. Перекинули своды через поток, и надёжно встал каменный мост. Сделал его Давид широким, две арбы, встретившись, свободно могли разъехаться, не мешая друг другу.
С тех пор назывался он Давидовым мостом.
Вскоре донесли мсырскому царю, что Давид вновь Марутский храм отстроил, стену вокруг горы Цовасар сломал и всех зверей на волю выпустил. Разгневался Мелик! Как смел Давид его приказ нарушить! Разве не знал он о том, что была объявлена гора Цовасар местом царской охоты и что ни один сасунец не имел права являться туда!
Вызвал царь своего полководца Холбаши:
– Готовь к выступлению войско. Должен я разрушить Марутский храм и наказать дерзкого Давида.
Низко поклонился царю Холбаши:
– Да продлится твой век, повелитель! Для такого дела вовсе не обязательно тебе в поход выступать, отрывать себя от важных занятий. Позволь взять мне пятьсот всадников. Клянусь, что уничтожу я храм неверных, а Давида казню и отрезанные уши тебе привезу.
– Хорошо, – согласился Мелик. – Сделай так, как обещаешь, и подарю тебе один из своих городов.
Собрал Холбаши пятьсот всадников и поскакал в сторону Сасуна. Но на Сасунскую крепость напасть не посмел, обошел её стороной и, не встретив сопротивления, направился к горе Цовасар.
Увидел Чарбаар-Ками, как скачут к храму сотни вооружённых всадников, и подумал про себя: «Нищие и богомольцы оружия при себе не держат и на конях сломя голову не мчатся. Не иначе, разбойники сюда пожаловали».
Закрыл он ворота, задвинул засов и спиной ворота подпёр.
Соскочил Холбаши, а с ним и пятьсот всадников со своих коней. Принялись стучать и ломиться в запертые ворота. Но те крепко стоят, надёжно держит их пахлеван Чарбаар-Ками.
И тогда пошёл Холбаши на хитрость. Подстрелили воины зайца и кровью заячьей измазали капу, похожую на ту, что носит Давид.
– Эй, Чарбаар-Ками! – крикнул Холбаши. – Открывай ворота! Убит твой господин, некому тебе больше служить.
Поддел он копьём капу и перебросил через монастырскую стену.
Как только увидел окровавленную капу пахлеван Ками, заплакал от горя. Голову посыпал пеплом. Но ворот так и не открыл, ещё крепче подпёр их широкой спиной.
Тогда опять крикнул Холбаши:
– Эй, монахи! Убил я Давида и разорил Сасун. Кончилась ваша служба. Хотите – возвращайтесь, откуда пришли, не хотите – сидите взаперти, пока дёготь белым не станет.
Загоревали священники. Сказали друг другу:
– Если Сасун разрушен, если Давид убит, что же нам здесь оставаться? Может, в разорённых городах нашей помощи ждут…
Ночью, когда уснул пахлеван Ками, открыли они монастырские ворота. В тот же миг Холбаши и пятьсот вооружённых воинов ворвались в незащищённый храм. Начали грабить и убивать. Пали от острых сабель сорок епископов, сорок монахов, сорок иноков и сорок служек. Всё, что было ценного, вынесли из храма мсырские воины. Сели на коней и с богатой добычей растворились в ночной мгле.
А Чарбаар-Ками спал и ничего не слышал. Когда же проснулся и увидел следы грабежа и резни, схватился за голову пахлеван. Побрёл он, не помня себя, куда глаза глядят.
Зловещая тишина повисла под сводами Марутского храма. Лишь кровь ещё журчала, выбегая чёрным ручьём из-под горы трупов… Но вот, пошатываясь, поднялся один из иноков. В суматохе и темноте лишь его одного не задела мсырская сабля, и спасся он под телами убитых. Убедившись, что враги ушли, инок ещё раз с ужасом оглядел разорённый храм и стремглав побежал в Сасун.
В доме Ована-Горлана пир идёт горой! Длинной скатертью стол накрыт. Жареные гуси на блюдах лежат, плов дымится, семилетнее гранатовое вино льётся рекой. В окружении юношей и девушек пирует Давид. Сидит, ногу на ногу заложил, пьёт чашу за чашей, которые в его честь поднимают весёлые гости.
Вдруг открылась дверь и вбежал в дом инок в окровавленной одежде.
– Что случилось? – спросил его Ован-Горлан.
Тот ему в ответ:
– Марутский храм разорён, а Давид пирует себе! Вот сумасброд! Воистину умом рехнулся!
Размахнулся Ован-Горлан и дал оплеуху иноку за такие слова.
– Эй, дядя! – спросил Давид из-за стола. – Ты зачем инока бьёшь?
– Сказал он про тебя, что ты умом рехнулся!
Подозвал инока Давид. Спрашивает:
– Говори, что надо тебе? Или храм чем оскудел? Если елея или ладана не хватает, бери сколько нужно и возвращайся обедню служить.
– Давид! – отвечает тот. – Некому больше обедню служить. Сорок епископов, сорок монахов, сорок служек и иноков сорок без одного убитые лежат.
А у Давида туман в голове. Никак не поймёт, о чём инок ему говорит.
– Надоел ты мне, – махнул он рукой. – Эй, дядюшка! Тут инок жалуется, что ладана в храме нет. Дай ему ладана, елея, свечей, и пусть уходит…
Видит инок, что не понимает его Давид. Рассердился он. Окровавленную рубаху с себя стянул, швырнул её под ноги Давиду.
– Разори Господь твой дом, как разорён Марутский храм! Враги хозяйничают на сасунской земле, а ты здесь пируешь сидишь!
Глянул на кровавую рубаху Давид. Вышел хмель из его головы. Встал он из-за стола.
– Что стряслось, брат? Что за беда?
– Эх, Давид! – сказал инок. – Горе большое стряслось. Сорок епископов, сорок монахов, сорок служек, сорок иноков без одного меня убитые лежат. Марутский храм разорён.
Давид кулаки сжал, зубами заскрипел:
– Кто это сделал?
– Холбаши из Мсыра. С ним пятьсот воинов на конях. Всех перебили, один я спасся, к тебе прибежал.
– Давно они ушли, скажи?
– Недавно. Они в одну сторону ушли, я тотчас в другую побежал.
Кивнул Давид и засобирался в погоню. Многие юноши захотели отправиться с ним, но он остановил их жестом:
– Пируйте себе, ешьте, пейте. Должен я один пойти. Не хочу, чтобы и вас оплакивали в Сасуне.
Остались они, но было им уже не до пира. Какой уж тут пир!..
А Давид тем временем к старухе поспешил.
– Нанэ! Холбаши Марутский храм разорил, священников убил и уходит с награбленной добычей. Посоветуй, где могу я дорогу ему пересечь?
Подумала старуха и промолвила:
– Иди к Ватманскому мосту. Какой бы дорогой ни возвращался Холбаши во Мсыр, моста через Батман-реку ему не миновать.
Поблагодарил её Давид за совет и пустился в путь. Только раз остановку сделал. Засучил рукава, вырвал с корнем высокий тополь. Рукой по стволу провёл, обломал сучья, взвалил его на плечи и дальше зашагал. У Ватманского моста спрятался за большой скалой и стал ждать.
Долго ждал Давид. Начал даже волноваться, не опоздал ли он, не опередил ли его Холбаши. Но вот наконец затопали конские копыта, зазвучали чужие голоса…
Всё ближе мсырское войско. Слышит Давид, как похваляется Холбаши, что разорил Марутский храм и священников перебил…
– …Давид тоже своё получит, – громко хвалится Холбаши. – Жаль, не попался он мне на глаза!
– Я здесь, Холбаши! – крикнул Давид. – Куда это ты так торопишься?
Вздрогнул Холбаши и Давида увидел. Стоит тот на середине Ватманского моста, тополем размахивает. Кого из всадников не прибьёт длинным стволом, того в стремительный поток сбрасывает. Холбаши и оглянуться не успел, как из всего своего войска он один и остался. Стегнул он коня и кинулся вплавь через реку, подальше от Давида.
Крикнул ему с моста Давид:
– Мог бы я догнать тебя, разбойник, но не стану этого делать. Возвращайся к Мелику. Передай ему, что жив Сасун. Пусть впредь думает, прежде чем разбойничать на чужой земле.
Выбрался Холбаши на мсырский берег, пришпорил коня и поскакал не оглядываясь.
Мсра-Мелик собрал большой меджлис. Пришли мудрецы, везиры, полководцы, князья – все, от кого Мелик хотел получить совет, как расправиться с Давидом.
Принялись советники спорить да виноватого искать. Одни Холбаши ругали за то, что тот царскую конницу погубил. Другие царя упрекали за то, что доверился хвастуну Холбаши.
– Вы сами виноваты! – рассердился Мелик. – Не вы ль помешали мне убить Давида, когда он во Мсыре рос? Не вы ль говорили, что он ещё ребёнок? А из-за этого «ребёнка» уже семь лет Сасун не платит нам дань!
Был в меджлисе один храбрый пахлеван по имени Козбадин. Поклонился он царю и произнёс:
– Да продлится твой век, повелитель! Коль дашь мне тысячу пахлеванов, убью я Давида и голову его тебе принесу. Разрушу крепость Сасун, дань соберу за семь лет. Возьму сорок рослых жён, чтоб верблюдов грузили, сорок невысоких жён, чтоб жернова крутили, и сорок юных красавиц, чтоб тебе служили. Возьму сорок лучших быков и сорок тучных коров. Возьму серебра сорок тюков и золота сорок тюков. Разорю Сасун, превращу сасунцев в твоих рабов.
Обрадовался Мелик:
– Молодец, Козбадин! Бери тысячу пахлеванов, возьми в Сасуне дань за семь лет. Убей Давида и голову его сюда доставь.
– Какую награду дашь мне за это? – спросил Козбадин.
– Полцарства тебе отделю, – пообещал Мелик. – Только Давида убей!
Стал Козбадин в поход собираться. К нему и другие опытные полководцы присоединились – Бадин, Сюдин и Чархадин. И вскоре выступило тысячное войско из Мсыра.
Многие мсырские женщины их провожали, плакали:
Отвечает им Козбадин:
Проводили женщины глазами уходящее войско, повздыхали. А одна из них покачала головой:
– Так-то оно так, только сасунцы со своим добром легко не расстанутся. Помяните моё слово…
Подступило мсырское войско к Сасунской горе. Покрылась долина множеством белых шатров. Козбадин отобрал сорок воинов покрепче, сорок верблюдов повыносливей и направился в Сасун, в дом Ована-Горлана. Сказал с порога:
– Ты как будто не рад мне, Ован? Ну и пёс с тобой, я не радости от тебя требую! А требую я у тебя дань за семь лет! Пошевеливайся, иначе по-другому с тобой заговорю!
Испугался Ован-Горлан. Но не за себя, а за Давида. Ну, как услышит он речь Козбадина, ввяжется в драку – прощай тогда его голова! Да и никого из сасунцев тогда не пощадят мсырские пахлеваны…
Пошёл Ован-Горлан к Давиду. Сделал вид, что ничего не случилось.
– Давид, сынок! Ты на охоту, случаем, не собираешься? А то, знаешь, захотелось что-то дичи отведать.
Улыбнулся Давид. Взял копьё и в горы ушёл.
А трусливый Верго с воинами Козбадина уже по домам шныряет. Отбирает рабынь для Мсра-Мелика: сорок рослых жён, чтоб верблюдов грузили, сорок невысоких жён, чтоб жернова крутили, и сорок юных красавиц, чтоб царю мсырскому служили. Среди девушек этих оказалась и старухина дочь.
Запер Верго пленных женщин, как скотину, в хлеву и принялся в другой хлев лучных коров и лучших быков загонять. Тёлками и бычками тоже не брезговал.
Между тем Сюдин, Чархадин, Бадин и Козбадин направились в хранилище сасунской казны. Сорок пахлеванов на страже у входа оставили. Верго мерку принёс. Начал золото с серебром мерить, мсырские чувалы один за другим наполнять.
А воины Козбадина уже в город ворвались. Хватают, тащат, что на глаза ни попадётся. Жителей бьют, дворы грабят, всё ломают и крушат…
Подбил Давид горного барана, на копьё поддёл и стал с гор спускаться. Заглянул к старухе на огород. Выдернул репу из грядки, очистил и, жуя репу, вошёл в Сасун.
Смотрит, что такое? Раньше, бывало, люди улыбались, беседовали меж собой, спешили по своим делам. А теперь – вопли и плач кругом, дома разграблены, разорены. Посреди улицы старуха мечется и рыдает:
– О, горе мне! Одна-единственная дочь была у меня и ту уводят пленницей во Мсыр!
Подошёл к ней Давид.
– Что случилось, нанэ?
– Провались сквозь землю, сасунский сумасброд! Чтоб ты подавился репой своей!
– Что я сделал тебе? – опешил Давид. – За что ты меня клянёшь?
Закричала старуха:
– Как ты можешь репу жевать? Или не знаешь, кто нынче Сасуном правит?
– Как же, знаю, – отвечает Давид. – Дядя мой старший, Верго. Ну и что с того?
– А то, что дядя твой Козбадину женщин и дочерей наших отдал, коров и быков наших отдал, золото наше отдал!..
– Постой, бабушка, – сказал Давид, – объясни мне, кто такой Козбадин? Почему дядя всё это ему отдал?
– Козбадина за данью прислал мсырский Мелик. Приказал ему увести в плен сорок рослых жён, сорок невысоких жён и сорок невинных девушек. Приказал угнать сорок тучных коров да сорок лучших быков. Сорок тюков золота и сорок тюков серебра приказал забрать у нас Мелик. Пока я тебе, тугодуму этакому, всё это растолковываю, наши женщины и дочери, подобно скотине, в хлеву заперты! А золота, верно, уж полказны отмерил Верго Козбадину!
Страшным гневом переполнилось сердце Давида. Схватил он за руку старуху:
– Где тот хлев? Веди меня скорей!
Повела она его к большому хлеву, запертому на засов. Вышиб Давид двери, воскликнул:
– Матери! Сёстры мои! Домой идите. Вместо вас я дань заплачу.
Вышиб он двери и другого хлева, где мычали тучные коровы и лучшие быки.
– Идите по своим дворам, божьи твари! Вместо вас я дань заплачу.
Схватил он вновь старуху за руку:
– Нанэ! Покажи, где казна? Где этот самый Козбадин?
Повела его старуха, показала издали на дом, где хранилась сасунская казна. Взмолилась:
– Давид! Руку-то мою отпусти, пока совсем её не сломал!
Отпустил Давид старуху и вперёд зашагал.
У входа в хранилище сасунской казны сорок пахлеванов в два ряда сидят. Обнажили сабли, наготове их держат.
Подошёл к ним Давид, поздоровался.
– Чем занимаются дяди мои?
– А тебе-то что, молокосос! – взглянули на него пахлеваны.
– Хочу им помочь.
– Иди отсюда! Там и без тебя справятся.
Рассердился Давид. Сбросил тушу барана с плеч, набросился на стражников и головы им, как цыплятам, свернул.
Толкнул дверь, в дом вошёл. Видит: груда золота лежит. Рядом Ован-Горлан чувал держит, а Верго с меркой в руке золото считает. Запарились оба.
На курси Козбадин, Сюдин, Чархадин и Бадин посиживают да усмехаются. Зачерпнёт Верго мерку золота, в чувал высыпет, скажет: «Раз». Зачерпнёт вторую мерку, высыпет, скажет: «Два». А Козбадин ему: «Нет, это тоже – раз!»
Взглянул Давид на Козбадина. У того губы мокрые, зубы жёлтые, усы, словно пики, в разные стороны торчат. Увидишь такого во сне, больше не заснёшь.
Закричал Давид:
– Кто тут дичи отведать хотел?
Перепугался Верго, присел, штаны запачкал.
– Уф-ф, Давид! Как перепугал ты меня! Отец твой так громко не кричал, как ты. Зачем пришёл?
– Дядя Верго! Дядя Ован! Хочу вам подсобить. Вон как вы устали, запарились, сасунское золото считая! Коли сам Мелик требует, я отмерю ему сасунскую дань.
Сказал Козбадин Овану-Горлану:
– Уйми молокососа своего, пусть убирается!
– Ступай, сынок, – промолвил Ован. – Не твоё это дело, мы сами разберёмся.
– Ну нет! – заупрямился Давид. – Если уж мерить, так мне. Бери, дядя, лопату, сыпь золото в мерку.
Схватил Давид мерку. Наполнил её Ован-Горлан золотом. А Давид вышиб у мерки дно и наклонил её, пустую, над чувалом. Сказал:
– Раз! Хотя нет, пусть, пожалуй, будет два!
Рассвирепел Козбадин:
– Эй, полоумок, тут тебе не игрушки! А ты, Ован, что смотришь? Если не вышвырнешь щенка вон, я ему башку снесу!
Усмехнулся Давид:
– Башку снесёшь, говоришь? Ну, тогда получай третью мерку!
С этими словами швырнул он её Козбадину в лоб. Еле успел пригнуться Козбадин, просвистела мерка у него над головой и дыру в каменной стене пробила.
Бросился тот бежать, но настиг его Давид. Вышиб у него одним ударом все зубы. На коня взгромоздил, ноги под брюхом связал. Сказал:
– Передай Мелику, что шлёт ему привет сын Мгера, Давид. Передай, что, если ещё раз на наших жён и девушек позарится, сам останется без зубов. И ещё передай, чтоб не брался за дело, которое ему не по силам. Пусть Мсыром правит, а Сасун и без него справится.
Хлестнул Давид коня, и понёс тот Козбадина во Мсыр. За ним и Сюдин с Бадином и Чархадином поскакали. Даже про войско своё забыли.
А пахлеваны-разбойники уже из города вышли. Стадо перед собой гонят, девушек за руки за собой тащат, тюки с добром на верблюдов грузят.
Вскочил на коня Давид. Пересёк дорогу мсырскому войску.
– Куда же вы столько с собой берёте? – крикнул Давид. – Неужели вы такие глупцы, что тюк награбленного добра вам дороже собственной головы? Бросайте всё, бегите, пока целы.
Захохотали пахлеваны:
– Тысяча нас, а ты – один! Глупцами нас называешь, а сам-то ты кто?
– Сейчас узнаете, – сказал Давид.
Бросился он в бой с пикой наперевес.
Всех пахлеванов переколол. Освободил девушек и жён. Стадо в Сасун пригнал. Созвал народ.
– У кого враги отняли деньги, золото, скот – забирайте всё своё обратно. Да на чужое добро, подобно мсырским разбойникам, не зарьтесь. Кто одно лишь зёрнышко чужое возьмёт, того накажу без пощады!
Вернул он народу награбленное и сам домой воротился.
Сошлись мсырские женщины с кувшинами у родника. Посудачили о том о сём. Но о чём бы ни говорили, каждая обращалась мыслями к ушедшим в Сасун воинам. Каково там, на чужой земле, Сюдину и Чархадину, Бадину и Козбадину? Каково там, на чужой земле, храбрым воинам-пахлеванам – мужьям, сыновьям, братьям?..
Вдруг видят: всадник вдали показался, в их сторону едет. Не конь у него, а кляча – отощал весь, рёбра торчат, еле ноги передвигает. И всадник не лучше коня – усы, как мочало, висят, едва прикрывают беззубый рот, ноги под конским брюхом верёвкой связаны, сам едва в седле держится.
Приблизился он, и узнали женщины в том оборванце самого Козбадина! Всплеснули они руками, заплакали, заголосили:
Поднял голову Козбадин. Прошамкал беззубым ртом им в ответ:
Сказал Мелик:
– Что-то от Козбадина нет вестей. Пора бы ему вернуться, привезти дань из Сасуна за семь лет.
Отвечают царю, что уж несколько дней, как вернулся Козбадин. Видели его в городе.
Удивился Мелик:
– Так что ж он ко мне не идёт? Почему дань не несёт?
А Козбадин дома сидит. От стыда нос наружу высунуть боится. Дверь никому не отпирает.
Только собрался послать за ним Мелик, как множество людей пришло во дворец. То были родные тех, кто не вернулся из сасунского похода. Плачут, руки ломают, требуют ответа за гибель мужей, братьев и сыновей.
Разгневался Мелик. Закричал:
– Приведите Козбадина! Своей волей не пойдёт, силой тащите!
Побежали стражники приказ исполнять. Привели посрамлённого полководца. Взглянул на него Мелик и воскликнул:
– Эй, Козбадин! Где ты зубы свои потерял? Не ты ли здесь клялся недавно, что голову Давида мне принесёшь? Ну и где она, его голова? Где сорок тучных коров и сорок лучших быков? Где сорок верблюдов с тюками золота и серебра? Где сорок высоких жён, сорок жён пониже и сорок красавиц невинных? Где храбрецы-пахлеваны, которых ты в поход с собой взял? Отвечай!
Упал Козбадин в ноги царю:
– Пощади, о повелитель! Собрал я уже и женщин, чтоб увести их в полон, и отборного скота, и золота в избытке, как появился в Сасуне молодой удалец. Для него твой приказ – ничто. Он меня искалечил, всё войско разбил. Велел привет тебе передать. Велел передать, что, если ещё раз за данью придёшь, сам останешься без зубов. Велел передать, что Сасун твоей власти над собой не признаёт. А имя тому удальцу – Давид.
Как услышал Мелик ненавистное имя, потемнело от бешенства у него в глазах. Вскочил он и побежал в покои матери своей Исмил-ханум.
– Ах, мать! Напрасно послушался я тебя, когда Давид маленьким был! Напрасно не дала мне убить его! Видишь, что из этого вышло! Опозорил меня Давид!
– Нет, – отвечает Исмил-ханум. – Это ты напрасно не послушался меня, а доверился хвастуну Козбадину.
– В чём же я тебя не послушался?
– Была б моя воля, – сказала Исмил-ханум, – жили бы вы с Давидом душа в душу, как и подобает братьям. Ты бы дважды в год Давида в Сасуне навещал. Он бы дважды в год во мсырском дворце у нас гостил. Вместе бы решали, как врагов одолеть, как царства свои укрепить. Давид гордился бы, что есть у него старший брат. Разве посмел бы кто упрекнуть тебя за это!
Покачал головой Мелик:
– О чём ты говоришь, мать! Как можем мы с Давидом жить душа в душу? Я же араб, он – армянин. Какой он мне брат?
– Ах, Мелик! Не знаешь ты жизни простых людей. Нередко дружат, как братья, армянин и араб, ходят в гости друг к другу, вместе праздники отмечают, на помощь друг к другу спешат. А ты как поступил? Войско к Давиду послал за данью!
– Сделанного не исправишь, – сказал Мелик. – Мне теперь стыдно людям на глаза показываться. Нет! Один раз послушался тебя – хватит! Теперь либо я Давида убью, либо он меня. Нет у меня выбора.
– Не горячись, Мелик! Не ищи сам своей смерти. Не убить тебе Давида.
В сильном раздражении покинул Мсра-Мелик покои матери. Вновь решил созвать меджлис. Пригласил Мелик умудрённых старцев, всё в жизни повидавших, и полководцев помоложе, искавших упоения в кровавых битвах. Вопросил и тех, и других, воевать ли ему против Давида?
Ответили старики:
– Мелик! Разве пытался хоть раз Давид отнять у тебя Мсыр? Он мирную жизнь в Сасуне ведёт. Ты сам хочешь грабежей и убийств, сам рвёшься в бой…
Не дослушал их царь, к полководцам обратился.
– Мелик! – ответили они. – Сейчас Давиду четырнадцать лет. Военному искусству он не обучен, нетрудно будет его одолеть. Но подумай, каков Давид станет в тридцать лет! Дождёшься, что он и Мсыр разрушит, и тебя казнит. Если сейчас не покончить с Давидом, потом уже никогда его не одолеть!
Загорелись глаза у Мсра-Мелика. Обернулся он к старым мудрецам, закричал:
– Слышали, трусы, достойный ответ? Решено! Иду на Сасун! До основания разрушу его! Новый город на том месте возведу, чтоб забыли навеки проклятое имя! Уведу в полон сасунский народ. Земля его, вода, горы, лес – всё будет моим!
Владел Мсра-Мелик тремя четвертями земли. Лишь четвёртая часть – Сасунская земля – была неподвластна мсырскому царю.
Призвал Мелик к себе славных родом князей. Сел, поставил перед собой медное корыто пустое. Полоснул себя бритвой по лбу, и наполнилось кровью корыто. Кровью своей начертал Мелик на пергаменте такие слова:
Вскочили князья на быстрых коней. Разнесли военный клич Мсра-Мелика по всему свету.
Прошло немного времени, и потянулись во Мсыр войска со всех сторон. Куда ни бросишь взгляд – пешие и конные воины везде, до самого горизонта. Переднее войско к реке подошло, допило воду и речные камни облизало. Последнее войско к реке подошло и осталось вовсе без воды.
Превратились мсырские поля в сплошной военный лагерь. Оглядел Мсра-Мелик великое множество белых шатров. Обрадовался и боевую песню громко запел:
Явились семь царей во дворец к Мсра-Мелику:
– Зачем вызвал нас? Укажи, где враг, с которым должны мы воевать?
Сказал Мелик:
– Враг мой укрылся в сасунских горах. Имя ему – Давид. Много он наших людей убил. Должны вы помочь мне расправиться с ним!
Ночью приснились Исмил-ханум три сна один за другим. В тревоге проснулась она, поспешила к Мелику.
– Сын мой, не ходи на Сасун войной! Сердцем чую, найдёшь там погибель свою. Послушай, что снилось мне. Видела я небо ночное, всё в ярких звёздах. И вдруг угасла мсырская звезда, а звезда Сасуна, напротив, ещё ярче зажглась.
Нахмурился Мелик, ничего не сказал.
– И второй я видела сон, – продолжала Исмил-ханум. – В широком поле мсырский конь от сасунского коня убегал, но убежать не смог. Настиг его сасунский скакун…
Вновь промолчал Мсра-Мелик. Ещё больше брови насупил.
– …А третий мой сон самым страшным был. Тяжёлые тучи над Мсыром нависли. Молнии засверкали во мраке. Ливень сплошным потоком хлынул с небес. Разлилась река, но не вода в ней, а кровь текла, и плыли по реке людские трупы, и числа им не было… Мелик, сынок, одумайся, откажись от войны с Давидом!
Вскочил Мелик, закричал на мать:
– Лгут твои сны! Не смей более перечить мне! Ты даже во сне Давида своего выгораживаешь, а мне гибель пророчишь! Только я своему слову не изменю, завтра же выступаю в поход!
– Ну, тогда и я с тобой пойду, – сказала Исмил-ханум.
– Зачем тебе, женщине, на войну ходить? – удивился Мелик. – Дома сиди и возвращения моего дожидайся.
– Нет, не могу я дома сидеть и ждать, пока принесут мне весть о гибели сына.
Стала в путь собираться Исмил-ханум. Сорок женщин взяла с собой, чтобы прислуживали ей. Сорок девушек взяла, чтобы развлекали её, на зурне да на шаваре играли, утешали в дальнем походе.
И вот поднялись войска, двинулись на Сасун. Впереди всех Мсра-Мелик шёл, путь указывал. Так велика была пешая и конная рать, что, когда вторгся Мелик в пределы сасунской земли и разбил шатры в долине Лерва-реки, последние полки только-только выступили из Мсыра.
Дожидаясь, пока подойдут последние полки, написал Мелик письмо Давиду. Вручил гонцу и приказал в Сасун доставить.
Прискакал гонец в Сасун. Вручил письмо Овану-Горлану и обратно ускакал. Прочёл Ован, что пишет мсырский царь:
«Берегись, Давид! Иду войной на Сасун! Тысячу тысяч полков с собой веду! Всех мужчин сасунских перебью, все дома до кровель кровью затоплю, весь город сожгу и крепость разрушу! Выходи на бой!»
Заплакал Ован-Горлан, слёзы потекли по седой бороде. Как же, думает, воевать с таким огромным войском?.. Невозможно его одолеть. Видно, последние дни доживает славный Сасун.
Показал он письмо трусливому Верго. Задрожал Верго, запачкал от страха штаны.
– Ован, – говорит, – нам ли с Меликом воевать! Мы перед ним что ягнята перед матёрым волком. Давай всю казну отдадим ему, жён и девушек отдадим, скот к нему пригоним. Сами пройдём под его мечом – может, пощадит нас Мелик?
– А как же с Давидом быть? – Ован спросил. – Уж он-то под мсырским мечом не пройдёт. Биться захочет насмерть.
– Если не обманем Давида, – говорит Верго, – он и себя погубит, и всех нас вместе с собой. Давай пир устроим. Так напоим его семилетним вином, чтобы спал он без просыпа и не ведал, что творится вокруг.
– Не по душе мне эта затея, – вздохнул Ован-Горлан. – Нужно Кери-Тороса позвать. Послушаем, что он скажет.
Позвали Кери-Тороса. Прочёл тот письмо Мсра-Мелика, глубоко задумался. Наконец произнёс:
– Пожалуй, на этот раз я согласен с Верго. Пусть вина напьётся Давид и уснёт. Только не для того, чтобы нам под мсырским мечом пройти. А для того лишь только, чтобы Давид сам себя сгоряча не сгубил.
И устроен был в доме Кери-Тороса пир. Хозяин Давида рядом с собой посадил, не столько угощал его вкусной едой, сколько вина ему подливал. Скоро кончилось гранатовое вино на столе. Велел Кери-Торос ещё из подвала принести.
Принесли сыновья о семи ушках котёл с вином, поставили на стол.
Обратился к Давиду Кери-Торос:
– Дао! Не знаю, сколько ты чаш выпил, но Мгер, твой отец, мог выпить целый котёл вина! А ты бы смог? Если выпьёшь, тогда и впрямь признаю тебя достойным отца. А не сможешь, значит, не дорос ещё!
Воскликнул Давид:
– А ну-ка, подлей ещё вина в котёл, а то он неполный у тебя!
Наполнили сыновья Кери-Тороса котёл до краёв. Обхватил его руками Давид, к губам поднёс и начал пить семилетнее гранатовое вино. Сколько он глотков сделал, никто не считал, только выпил Давид всё вино до дна. Ударил ему в голову хмель. Выскользнул котёл у него из рук. Покачнулся Давид, рухнул на пол и захрапел так, что стены затряслись.
Ударил тогда в бубен Кери-Торос, крикнул своим сыновьям:
Оседлали Кери-Торос и тридцать восемь его сыновей быстроногих коней. Поскакали навстречу несметному войску Мсра-Мелика. Остановились среди крутых холмов, разбили тридцать девять шатров и стали дожидаться рассвета, чтобы с первыми лучами солнца сложить свои головы за сасунский народ.
Проводила жена Кери-Тороса своего мужа и всех своих сыновей. Села у изголовья спящего Давида и запричитала:
– Убьют Тороса, убьют!.. Сыновей моих милых убьют!.. В Сасун ворвутся враги и нас всех убьют!.. Погаснет навеки сасунский очаг…
Потекли по её щекам горячие слёзы, упали Давиду на лицо, обожгли его. Проснулся Давид, сел.
– Послушай, нанэ! Я заснул, а не умер. Что же ты оплакиваешь меня?
– Ах, Давид! – та отвечает. – Лучше бы умер ты! Ты тысячный отряд Мелика разбил – и чего добился? Он тысячи тысяч войска привёл. Уже Торосик мой дорогой ушёл на бой. С ним тридцать восемь сыновей моих любимых ушли. Кто мне заплатит за их смерть? Кто теперь спасёт Сасун от разрушения, а всех нас от гибели или мсырского плена?..
Вышел из Давида и сон, и хмель. Вскочил он на ноги, лук свой и стрелы схватил. Крикнул гневно:
– Не плачь, нанэ! Не оплакивай раньше времени мужа и сыновей! Живыми вернутся они. А вот Мелика я живым отсюда не выпущу!
Прибежал он к Овану-Горлану:
– Дядя! Дай мне скорей коня и меч, чтобы с Меликом воевать!
Нахмурился Ован-Горлан, сказал с неохотой:
– Вон конюшня. Бери любого коня. Вон мечи на стене висят. Любой выбирай.
Схватил Давид первый попавшийся меч, ржавый и тупой. Вывел из конюшни первого попавшегося коня, у которого ноги под седоком заплетались.
Тут Верго его увидел. Усмехнулся:
– Давид! Как Мелика убьёшь, ухо ему отрежь и мне привези.
Стиснул зубы Давид, но промолчал. Решил к старухе заехать, попрощаться.
Старуха, увидев его, руками всплеснула:
– Давид, сыночек! Куда ж это ты собрался?
– С Меликом воевать.
– Да как же ты воевать-то будешь на этой кляче, с мечом этим ржавым да тупым!..
– Что же делать, нанэ? Другого коня и другого меча нет ведь у меня. Не с кочергой же твоей я пойду!
Покачала головой старуха:
– У тебя-то нет, это верно. Но у Мгера, отца твоего, разве не было Молнии-Меча? Разве не было у него коня Джалали? Разве не было у того коня подков стальных, седла перламутрового, стремян золотых, кованой узды? Разве не было у твоего отца аксамитовой капы, боевой палицы, золотого пояса, парчовых шаровар, сапожек цветных? Разве Ратного Креста не было у него?
Сильно удивился Давид:
– Где же всё это хранится, нанэ? Где спрятано?
Ответила старуха:
– Дядя твой, Ован-Горлан, спрятал вещи твоего отца и заранее проклял того, кто укажет, где лежат они. Если скажу тебе, упадёт на меня страшное проклятие. Но теперь, когда Мсра-Мелик под стенами Сасуна, должен Ован отдать тебе доспехи Мгера. Требуй их у него. Да требуй хорошенько, ибо по доброй воле не расстанется с ними Ован-Горлан.
Вернулся Давид к Овану. Схватил его за шиворот, приподнял над землёй и встряхнул.
– Почему скрыл от меня, что прячешь отцовский Молнию-Меч? Отдай мне его! Отдай мне коня Джалали с подковами стальными, седлом перламутровым, золотыми стременами, уздой кованой! Отдай мне аксамитовую капу, золотой пояс, парчовые шаровары, сапожки цветные! Отдай мне боевую палицу Мгера! Отдай Ратный Крест с руки моего отца! А не отдашь – весь дом твой вверх дном переверну и всё равно найду!
Проворчал Ован-Горлан:
– Пропади тот, кто тебе тайну открыл! От кого ты это узнал? Кто тебе рассказал?
Но сколько ни спрашивал он, ничего от Давида не добился, не выдал тот старуху. Видит Ован, делать нечего, придётся открыть Давиду тайну.
– Когда умер Мгер, – сказал он, – одежды его я под порогом зарыл. Что ж, отдам их тебе.
Достал он из-под порога платье Мгера. Примерил его Давид – великовато оказалось. А Ован сказал:
– Доспехи Мгера тоже целы. Хранятся они в глубоком погребе под домом. Сорок крутых ступеней ведут к нему. Если сумеешь поднять и вынести наверх – будут они твоими. А не сумеешь – тогда лучше и не пытайся с Меликом воевать.
Спустился Давид в погреб, нашёл доспехи отца. Взвалил их на плечо и вынес наверх.
С удивлением и радостью подумал Ован-Горлан: «Начинаю я верить, что заменит Давид Мгера. Я эти доспехи даже поднять не мог, а мальчик с ними все сорок ступенек одолел!»
Сказал он:
– Давид! Уже не первый год томится взаперти чудо-конь Джалали. Прячу я его от Мсра-Мелика, мечтает он того коня себе заполучить. Дверь в конюшню я камнем завалил, гулять Джалали не вывожу, через щель в кровле кормлю и пою его. Если сможешь вывести коня – будет он твоим.
Привёл он Давида к укромной конюшне. Отвалил Давид тяжёлый камень и внутрь вошёл.
Радостно заржал Джалали. Узнал он доспехи Мгера, почуял запах его одежды.
Подошёл к Джалали Давид. Гриву расчесал, глаза ему протёр, поскрёб его, обласкал. И заплакал от счастья конь.
Вывел Давид его на свет. Тут и увидел Джалали, что не Мгер стоит перед ним. Ударил о землю копытом, выбил огонь из земли. Спросил человеческим языком:
– Что тебе надо от меня, земная тварь?
– Хочу сесть на тебя верхом.
– Глупец! Я к солнцу взлечу, сожжёт тебя огненный жар.
– А я, – говорит Давид, – спрячусь под брюхом твоим.
– Я на горы тогда упаду. О скалы тебя разобью. Был ты прахом земным, вновь превратишься в прах!
– А я, – говорит Давид, – на спину к тебе вскочу!
Понравилось Джалали, как отвечал Давид.
– Узнаю, – воскликнул он, – сасунского храбреца! Что ж, служил я Санасару, деду твоему, служил Мгеру, твоему отцу, теперь тебе буду служить, Давид!
– А я, – Давид сказал, – в обиду тебя никому не дам. Сам стану тебя кормить и поить. Сам стану тебя скрести и мыть.
Принёс Ован-Горлан перламутровое седло. Подумал про себя: «Когда Мгер седлал Джалали, он коня на дыбы подымал. Погляжу: коль сумеет Давид поднять на дыбы коня – несокрушим он будет в бою. Не сумеет – одолеет его Мсра-Мелик…»
Принялся Давид седлать Джалали. Потянул за подпругу – все четыре его ноги от земли оторвал. Ован-Горлан аж рот раскрыл!
– А теперь, – сказал ему Давид, – отдай мне Ратный Крест моего отца!
– Это уже не в моей власти, – ответил Ован-Горлан. – Если достоин его – он сам к руке твоей приложится. Не достоин – что ж, значит, не пришло ещё время твоё…
Поднял Давид правую руку, и неведомо откуда пристал к его руке Ратный Крест.
И восславил Давид Господа!
Вскочил Давид на коня Джалали, загарцевал перед крыльцом. Высыпали из дома и стар и млад полюбоваться статным всадником. Затрубил Давид в Пыглор-Трубу, велел играть на сазе Мгера.
Заныло сердце у Ована-Горлана от близкой разлуки. Горестно запел он под звуки саза:
Закипела обида в Давидовом сердце. «Как же так? – думает. – И коня он пожалел, и седло, и сбрую, и капу, и золотой пояс, и цветные сапожки! Лишь обо мне ни словом не обмолвился. Видать, если погибну я в неравном бою, он ещё и рад будет!..»
Потянулась рука горячего Давида к мечу. А Ован-Горлан снова запел:
Оттаяло сердце Давида. Воскликнул он:
– Ах, дядя! Если б не пропел ты: «Мне Давида жаль…» – не ходить бы тебе в живых. Я ведь ударить тебя хотел! Одно слово тебя спасло. Но почему ты сначала коня, одежды, доспехи пожалел, а потом лишь меня?
Ответил Ован-Горлан:
– Вся песня моя – плач по тебе, Давид. А ты горяч и нетерпелив, песню до конца не дослушал. Пора тебе мудрее быть, сдерживать свой яростный нрав.
Соскочил с коня Давид, руку Овану поцеловал:
– Да буду я достоин тебя и твоей заботы обо мне!
Приказал тогда Ован-Горлан ещё громче на сазе Мгера играть, в бубны Мгеровы бить, в его трубы трубить. Близился миг расставанья.
Подошли к Давиду юные красавицы, пропели славу ему:
Поклонился девушкам Давид. Поклонился он всем сасунским женщинам и мужчинам. Поклонился всем горожанам и крестьянам из ближних сёл. Затем вскочил на коня и произнёс:
– Матери и отцы! Братья и сёстры! Не бойтесь вражеского войска! Иду я биться с Меликом за вас. Знаю, что многим из вас был я в тягость, многим огорчения принёс. Но никогда не носил я в сердце зла. Поэтому и вы не злом, а добром меня поминайте. Матери! Хлеб затевая печь, вспомните имя моё! Отцы! День начиная с трудов, вспомните имя моё! И вы, юноши сасунские, пир начиная, вспомните имя моё! Прощайте! Ухожу я на бой!
…А тем временем услышала звуки Мгерова саза Дехцун-Чух-Цам. Вот уже много лет подряд жила она за семью дверями, за семью замками, соблюдая данный после смерти мужа обет. Поклялась она тогда, что до тех пор не выйдет на свет, пока не вырастет Давид, пока не станет достойным своего отца, пока не поднимется он на защиту Сасуна в грозный час.
Позвала она старую служанку, которая прислуживала ей и еду носила.
– Слышу я, звенят струны Мгерова саза. Скажи, что происходит в Сасуне?
– Как, разве ты не знаешь, хатун? – отвечала служанка. – Юный Давид облачился в доспехи отца. Сел на коня Джалали. Собрался на бой с мсырским царём.
Поняла Дехцун-Чух-Цам, что настал долгожданный час. Отперла она семь замков, отворила семь дверей и вышла на свет.
Видит: сидит Давид верхом на чудо-коне, с удивлением на неё глядит. А Джалали узнал старую хозяйку, заржал радостно.
Подошла к нему Дехцун-Чух-Цам:
– Джалали, родной мой! Без отца рос Давид – будь ты ему отцом. Без матери рос Давид – матерью ему будь. Без брата рос – будь ему братом родным. Неси его к Молочному роднику. Пусть напьётся Давид, отдохнёт. А затем к Столбу испытанья скачи. Пусть свой меч испытает Давид.
Склонил голову мудрый Джалали:
– Не беспокойся, мамик! Все сделаю, как ты сказала.
Тогда к Давиду обратилась Дехцун-Чух-Цам:
– Давид, милый мой внук! Доверяйся во всем Джалали. Знает он все дороги, все тропы. Будет он тебе заместо брата, матери и отца.
Поклонился ей Давид:
– Спасибо, мамик!
Ударил конь Джалали копытом, высек огонь из земли и помчал Давида навстречу судьбе.
Едва лишь выехали они из Сасуна, как пал на землю густой туман. Не то что тропинки – вытянутой руки не видать, тонет она в тумане, словно в молоке. «Эх! – огорчился Давид. – Разве найдёшь тут путь к Молочному роднику! Не менее семи дней нам по горам плутать…»
Отпустил он поводья и доверился чутью своего коня.
А Джалали бежал, не сбавляя шаг. Вольным голубем в тумане летел. Одолел за час семидневный путь. И когда вынес он Давида на вершину горы Цовасар, развеялся туман.
Остановился Джалали и опустился на колени перед родниковым ручьём.
– Почему ты встал? – закричал нетерпеливый Давид. Решил он, что устал его конь. – Как же я с тобой на Мелика пойду? Думал я, что ты и через широкую реку меня перенесёшь, а ты малого ручейка испугался!
Ударил он стременами коня, сломал ему ребро.
Ответил разгневанный конь:
– Благодари Мгера, что ты его сын! Не то взметнул бы тебя к солнцу и сжёг в его огне!
От обиды и ярости потянулся Давид к мечу. Хотел зарубить строптивого коня. Наполовину вынул меч из ножен, но повеял тут свежий ветер, остудил его горячую голову.
И услышал Давид голос Джалали:
– Вот он, Молочный родник Мгера! Слезай с седла и воды ключевой испей. Да не забудь две горсти плеснуть на мои бока.
Спрыгнул на землю Давид. Зачерпнул воды из родника и смочил ею раненые бока Джалали. В лоб коня поцеловал, пустил его пастись на склоне горы. Затем сам напился, лёг на траву и уснул.
Встал над ним Джалали, заслонил Давида от палящего солнца, и спал он под тенью своего коня.
А когда проснулся, почувствовал Давид, что стала ему тесной одежда отца. Ощутил он в своём теле могучую силу. Вскочил на ноги и засмеялся Давид.
Подбежал к нему Джалали, у которого уже успело срастись сломанное ребро. Заржал чудо-конь, и эхо громом прокатилось по горам.
Вскочил Давид в седло, и поехали они дальше.
Вскоре увидел Давид толстый железный столб, стоящий прямо посреди дороги.
– Вот он, Столб испытанья, – сказал Джалали. – Твой отец его здесь поставил. Если сумеешь одним ударом меча столб срубить, значит, сможешь идти воевать. А не сумеешь – тогда воротишься домой ни с чем.
Выхватил Давид Молнию-Меч. Размахнулся, ударил по столбу и рассёк его пополам. Да так быстро рассёк, что верхняя часть даже не покачнулась, осталась на нижней части стоять. А Давиду показалось, что не смог он железный столб разрубить, раз по-прежнему тот на месте стоит. Заплакал он тогда:
– Ноги мои! Лучше бы вы отсохли, чем привели меня сюда! Руки мои! Лучше бы вы отнялись, чем за меч взялись! Глаза мои! Лучше бы вы ослепли, чем видели мой позор! Не смог я железный столб разрубить! Как же мне с Меликом воевать?..
Вдруг налетел порыв ветра. Покачнулся железный столб, и рухнула на землю его верхняя половина. Тут и увидел Давид ровный, как зеркало, срез от удара Молнии-Меча.
Возликовал Давид, воскликнул радостно:
Обратился Давид лицом в сторону горы Цовасар. Поклонился всем её родникам, всем её камням и ветрам. Запел хвалебную песнь:
К рассвету примчал конь Джалали Давида к долине Лерва-реки. А тут и последние полки арабского войска вошли в долину.
Оглядел Давид вражеский стан с высокой горы, и оторопь его взяла. Если есть счёт звёздам небесным, то арабские шатры никто не смог бы сосчитать. Заполнена долина вражескими воинами, словно берег морским песком.
Тяжело вздохнул Давид, головой покачал:
– Как же воевать мне с такой несметной оравой?.. Будь я даже голодным львом, а воины Мелика беспомощными ягнятами – и то не смог бы всех разорвать! Будь я даже жарким огнём, а шатры арабские стогами сена – и то не смог бы все их сжечь! Будь я даже неистовым ураганом, а войско Мелика лёгким пеплом – и то не смог бы развеять его!
Воскликнул тогда Джалали:
– Прогони свой страх, Давид! Рано ещё унывать. Кого твой Молния-Меч не сразит, того я огненным дыханьем спалю! Кого не достанет твой Молния-Меч, того я грудью своей свалю! Кого не заденет твой Молния-Меч, того я копытами растопчу! Лишь только с седла не слезай, не расставайся со мной, кто бы тебя ни просил!
Приободрился Давид, поверил коню своему. Но, прежде чем ринуться в битву, решил предупредить своих врагов. Закричал со скалы на всю долину:
– Э-ге-гей! Кто спит – просыпайся скорей! Кто проснулся – седлай коня! Кто коня оседлал – обнажи свою саблю! Сын Мгера биться с вами пришёл! Не говорите потом, что напал на вас Давид тайком!
С этими словами поскакал Давид навстречу врагам, врезался, обнажив Молнию-Меч, в самую гущу арабского войска.
Закипела битва!
Тесно арабским воинам. Мешают они друг другу, спотыкаются, размахнуться как следует не могут. А Давид напролом идёт, так и сверкает на солнце Молния-Меч. Теснит он врагов да приговаривает: «Скачи, мой конь, скачи! Рази, мой меч, рази!»
Тают полки несметного войска на глазах. Кого Молния-Меч не сразит, те падают, опалённые огненным дыханьем коня Джалали. Кого не достанет Молния-Меч, тех Джалали копытами топчет.
Но встают на место павших новые воины. Вместо погибших полков новые идут. И не видать им конца…
С холма на другом краю долины заметил Кери-Торос сверкающий вдали Молнию-Меч. Достигли его ушей вопли и стоны поверженных врагов. Поднял он своих сыновей, крикнул:
– Это битву начал Давид! Время и нам мечи свои обнажить! Умрём за свободный Сасун!
Ударили Кери-Торос и тридцать восемь его сыновей в тыл арабскому войску. Не ожидали враги удара. Охватила их паника, не знают, на кого наступать, от кого спасаться. Стали друг друга давить, с каждой минутой росло число убитых. Стала красной от крови Лерва-река, вышла из берегов. Сотни стервятников в небо поднялись и, кружа, поплыли над трупами, которые уносил с поля боя кровавый поток.
…Был в войске Мелика старик-араб, отец семи сыновей. Не по доброй воле оказался он на сасунской земле. Его и семерых его сыновей Мелик насильно погнал на войну.
И вот, в самый разгар битвы, сложил он оружье, шапку снял и воскликнул:
– Расступитесь! Дайте дорогу! Мне нужно Давиду слово сказать!
Расступились воины перед ним, и пошёл он к Давиду с непокрытой седой головой.
Встал перед ним и промолвил:
– Попридержи, сынок, своего коня. Послушай, что тебе скажу.
– Говори, дедушка, – согласился Давид и опустил Молнию-Меч. – Слушаю тебя.
– Давид! – сказал старик. – Люди, что стоят у меня за спиной, существа живые. Есть у них родители, жёны, дети. А ты их безжалостно рубишь мечом, будто не люди они, а сорняки какие! Взгляни, Давид, вон на того парня. Ждёт его во Мсыре старая мать, один он у неё остался. А вот тот женился недавно, мечтает вернуться к юной жене. А вот этот – единственный кормилец своей бедной семьи. А у того – полон дом малых детей. Коль оставишь сиротами их, легко ль тебе будет нести этот грех?
– Но тогда зачем, – спросил Давид, – эти люди пришли воевать со мной?
– А что же нам оставалось делать? – вздохнул старик. – Мелик нас насильно погнал на войну. Если бы не пошли, он бы нас казнил. Твой враг – Мелик, с ним и воюй. А мы не враги тебе, зла тебе не желаем и больше воевать с тобой не хотим.
– Добро! – сказал Давид. – Коли так, и я меча на вас не подниму. Но где же Мелик? Как мне найти его?
Указал ему старик на зелёный шатёр вдали.
– Мсра-Мелик в том шатре спит. Золотое яблоко блестит над шатром. Дым клубится над ним. Только это не дым, а пар, что изо рта Мелика валит. Если сможешь убить его, мы тебе не станем мешать. Будем молиться за тебя, чтобы скорее нам вернуться домой.
Поскакал Давид в ту сторону, куда старик указал. Осадил коня у зелёного шатра Мсра-Мелика, внутрь заглянул.
Помнил Давид Мелика ещё молодым, любящим военные игры, шутя играющим тяжёлой булавой. Но сейчас взглянул на него и не узнал.
Лежит на тюфяке огромная туша. Изо рта пар валит. Рядом семь дев сидят, мух от спящего отгоняют. Ещё семь дев пятки Мелику чешут.
Приказал Давид двум слугам, стоящим у дверей, разбудить своего царя.
– Нельзя, – те отвечают, – его будить. Обычно спит он семь дней подряд. Три дня уже проспал, ещё четыре дня пройдёт, тогда сам встанет.
Рассердился Давид:
– Недосуг мне четыре дня ждать, пока выспится он! Будите его! Пусть выходит на поединок! Иначе я так его своим мечом усыплю, что вовек не проснётся!
Тогда раскалили они вертел на огне и приложили к пяткам Мелика.
– Уф-ф! – пробормотал тот во сне. – Нет покоя от сасунских блох! Спать мешают…
И снова захрапел.
Раскалили тогда докрасна лемех от плуга, приложили к пяткам Мелика.
– Тьфу ты! – заворочался тот во сне. – Опять эти блохи проклятые спать не дают…
И снова захрапел.
Не стерпел тут Давид. Своё острое копьё в пятку Мелику вонзил.
Проснулся Мсра-Мелик, сел, почесался, зевнул. Положил на одно веко левую ладонь, на другое правую ладонь, продрал глаза. Выглянул из шатра и увидел Давида верхом на коне Джалали.
Хоть и был Давид обагрён кровью с ног до головы после яростной битвы, узнал его Мсра-Мелик. Поднатужился, воздуха в грудь набрал, щёки раздул и так на Давида дунул, что, будь на его месте сорок быков, покатились бы они по полю, как тополиный пух.
Но не сдвинулся с места Давид. И почувствовал Мелик, что сам ослаб на сорок бычьих сил.
– Ты биться со мною хотел, – сказал Давид. – Вот он я, выходи на бой!
Захохотал Мсра-Мелик:
– Ну, напугал ты меня! Как только выговорил такое твой обожжённый язык! Давно ли ты научился держаться в седле? Ну да ладно, раз уж пришёл, слезай с коня, заходи в шатёр, потолкуем о том о сём, а там и биться начнём.
– Не желаю я с тобой толковать! – отвечал Давид. – Ты невинных людей пригнал сюда на верную смерть. Теперь своей смертью за это заплатишь!
И тут вышла к Давиду Исмил-ханум. Всё ещё надеялась она примирить Мелика с Давидом, не допустить кровавый поединок. Обратилась к Давиду она:
– Сынок! Как ты вырос, как возмужал! Настоящим стал пахлеваном! Сойди с коня, отдохни. Успеете ещё побороться. Не бороться, а помириться бы вам и жить друг с другом в ладу, как и подобает братьям…
Пожалел Давид Исмил-ханум, сошёл с коня и направился к шатру Мсра-Мелика.
«Ах, Давид, Давид! – вздохнул про себя Джалали. – Говорил же я тебе: не расставайся со мной, кто бы тебя ни просил. Чую, попадёшь ты в беду!..»
Приказал Мелик слугам привязать к столбу чудо-коня. Но вырвался Джалали, высек копытом огонь из земли и прочь ускакал.
Не знал Давид, какое коварство задумал Мелик. Вырыл он яму в своём шатре в сорок гязов глубиной. Яму железной сеткой накрыл, а сверху ковром застелил.
Шагнул Давид в шатёр, на ковер ступил и полетел вниз. На дне ямы была натянута железная сеть с кольцами. Запутался Давид в сети, руками и ногами в те кольца попал – ни освободиться, ни пошевелиться не может.
Захохотал Мсра-Мелик. Яму стальной решёткой накрыл. Мельничные жернова сверху навалил. Наклонился над ямой:
– Ах, как Давид Сасунский меня напугал! Каких угроз мне наговорил распухшим своим языком! Хотел самого мсырского царя жизни в бою лишить! Ха-ха-ха! Так сиди же, сумасброд сасунский, в яме, пока кости твои не сгниют!
С этими словами вернулся довольный Мелик к своему тюфяку. Разлёгся и захрапел.
В эту ночь приснился Овану сон. Снилось ему, что среди звёзд небесных запылала ярким светом мсырская звезда. А звезда Сасуна, наоборот, едва мерцала.
Проснулся Ован, жену стал будить:
– Вставай скорей, Сариэ! Что-то с Давидом стряслось, чует моё сердце.
Заворчала Сариэ:
– Спал бы лучше, старый! Пусть Давид сам за себя сны видит.
Опять заснул Ован-Горлан. И увидел во сне, что мсырская звезда вполнеба разгорелась. А звезда Сасуна чуть тлеет, вот-вот погаснет.
Проснулся Ован, жену растолкал:
– Вставай скорей, Сариэ! Давид в беду попал!
Ответила ему Сариэ сердито:
– Чтоб твой дом развалился! Спать мне не даёшь! Ложись-ка лучше, до утра ещё далеко.
Вновь заснул Ован-Горлан. И приснилось ему, что надвинулась мсырская звезда на звезду Сасуна и поглотила её.
Вздрогнул Ован, проснулся и крикнул:
– Вставай скорей, жена! Давид наш убит!
– Как же – убит! – усмехнулась Сариэ. – Он сейчас, небось, вино семилетнее пьёт да с мсырскими девицами развлекается!..
Разгневался Ован на жену за такие слова, ударил её, приказал:
– Подай скорей мои доспехи!
Испугалась Сариэ, вскочила, принесла Овановы доспехи. Облачился в них Ован-Горлан. Обернул себя семью воловьими шкурами, семью железными цепями себя обмотал, чтобы не лопнуть от собственного крика.
Поспешил он в конюшню. Положил руку на спину белого коня, и упал тот на брюхо.
– До какого срока домчишь меня к долине Лерва-реки? – спросил Ован-Горлан.
– До полудня домчу, – ответил белый конь.
– Чтоб ты подавился овсом, что я тебе даю! – воскликнул Ован. – Может не дожить Давид до полудня!
Подошёл он к красному коню. Положил руку ему на спину, и подкосились у того ноги.
– До какого срока домчишь меня к долине Лерва-реки?
– До утра домчу, – ответил ему красный конь.
– Чтоб ты захлебнулся водой, которой я тебя пою! – воскликнул Ован. – Может не дожить Давид до утра!
Подошёл он к чёрному коню. Давным-давно ещё жеребёнком взял его Мгер у ишхана Горгика. Сам Кери-Торос вырастил и выхолил неказистого жеребца, и превратился тот в коня-красавца.
Положил Ован-Горлан руку ему на спину. Не дрогнул конь. Обрадовался Ован, в лоб его поцеловал:
– До какого срока домчишь меня к долине Лерва-реки?
Ответил чёрный конь:
– Если сможешь удержаться на мне, то, вдев в стремя левую ногу, правую лишь над седлом занесёшь, как домчу тебя.
Оседлал Ован-Горлан чёрного коня. Левую ногу в стремя вдел. Пока правую ногу заносил через седло, ринулся с места конь, взлетел над землёй и опустился на склоне горы Лерва.
Огляделся Ован-Горлан. И вдруг увидел коня Джалали, бегущего к нему без седока. Узнал тот Ована, заржал радостно. А у Ована сердце замерло от страшной догадки. «Если Джалали один скачет по скалам и ущельям, – подумал он, – значит, правду говорили мои сны. Жив ли ещё Давид? Не остыла ль его горячая кровь? Не закрылись ли его ясные глаза навеки?..»
Приподнялся он на стременах и закричал:
Взбодрил его голос Ована-Горлана, напомнил ему, что не пленником он рождён, а сасунским богатырём. Услышал Давид на дне глубокой ямы дядин клич, упрекнул сам себя: «Как же так? Из Сасуна дядя пришёл за мной, ищет меня повсюду, а я в яме сижу! О пресвятая Марут! О вездесущий Господь, даровавший мне Ратный Крест! Дайте мне сил, чтобы выбраться отсюда!»
Поднатужился Давид, встряхнулся, и лопнули железные кольца. Швырнул он вверх коварную сеть, выбил стальную решётку и наваленные на неё жернова. Пробив крышу шатра, улетели они под облака, не скоро на землю опять упали.
Выпрыгнул Давид из ямы и пошёл на голос Ована-Горлана.
Побежал Ован-Горлан навстречу Давиду. Крепко обнял его.
– Если б не твой голос, дядя, – сказал Давид, – сидеть бы мне в глубокой яме до скончания дней.
Джалали неподалёку стоял, но к Давиду не подошёл.
– Джалали, конь мой дорогой! – обратился к нему Давид. – Почему ты стоишь в стороне, ко мне не идёшь? Не наказан ещё мсырский царь. Нужно воздать ему по заслугам.
Отвечал ему Джалали:
– Пренебрёг ты моим советом. Сам с седла соскочил, сам расстался со мной. Вот сам теперь и воюй с Меликом.
Поклонился Давид до земли своему коню:
– Ты прости меня, Джалали! Провалиться мне сквозь землю, если хоть раз ещё ослушаюсь тебя! Рос я без отца – стань ты отцом моим. Без матери я рос – ты стань матерью моей. Без брата я рос – стань братом моим.
Пожалел Джалали Давида, подошёл к нему. Вскочил в седло Давид, крикнул Овану-Горлану:
– Дядя, возвращайся домой. Одолел я несметное множество чужеземных врагов, не поднимут они более руки на Сасун. Один враг у меня остался.
Поскакал Давид обратно к зелёному шатру. Острым копьём Мелика разбудил.
– Вставай, Мелик! За то, что вчера ты меня обманул, сегодня будешь ответ держать. Выходи на бой!
Как увидел Мелик Давида верхом на коне, как взглянул на огромную палицу у него в руке, задрожал от страха. Заискивающим голосом заговорил:
– К чему торопиться, Давид? Зайди в шатёр, отдохни, моих угощений отведай, а там и биться начнём.
– Отведал я уже вчера твоих угощений, хватит! – тряхнул палицей Давид. – Немедля биться начнём!
Понял Мсра-Мелик, что не уклониться ему от поединка. Приказал слугам оседлать своего коня Кейлана. Спросил Давида:
– Как будем бить – одновременно или по очереди?
– Как хочешь, – ответил Давид. – Мне всё равно.
– Тогда давай по очереди, – сказал Мелик. – Сначала один трижды ударит, затем другой трижды ударит. Только давай решим, кому первому бить?
– Ты – старший, – решил Давид. – Ты и бей первым.
Встал Давид посреди широкого поля. А Мелик схватил свою палицу и поскакал к Фаркену, до которого было три дня пути. Там поворотил коня Кейлана и, взяв разгон, на Давида полетел, пустил в него девяностопудовую палицу.
Загудела земля от удара. Взрыхлила её палица, словно сорок быков плугом по ней прошлись. Облако пыли к небу поднялось. И за сутки не смогла бы та пыль на землю осесть.
Обрадовался Мелик. Закричал:
– Был ты прахом, Давид, вновь тебя я в прах превратил!
Но ответил Давид:
– Я пока ещё жив, Мелик! Это был твой первый удар. Второй раз бей!
Удивился Мелик. Решил, что короток был разгон. Поскакал он к Диарбекиру, поворотил там коня Кейлана и снова помчался на Давида. Размахнулся на скаку и пустил в него девяностопудовую палицу.
Словно львиный рык прокатился по земле. Покрылась трещинами земля, как будто жаркий зной её рассушил. Пыльная мгла до неба поднялась, затмила солнце. За два дня и две ночи не смогла бы та пыль на землю осесть.
– Эй, Давид! – крикнул Мелик. – Был ты прахом и вновь тебя я в прах превратил!
Но ответил Давид:
– Я пока ещё жив, Мелик! Это был твой второй удар. Третий удар за тобой!
Испугался Мелик. Подумал, что и на этот раз слишком короток был разгон. Ещё дальше поскакал, Мсыра достиг.
Поворотил коня Кейлана и опять понёсся на Давида. Широко размахнулся Мелик и пустил девяностопудовую палицу.
Словно гром над землёй загремел. Закачалась, затряслась земля. Туча пыли до неба поднялась, затмила солнечный свет. Три дня и три ночи оседала та пыль на землю.
Воскликнул Мелик:
– Раздавила Давида моя палица! Был он прахом земным, вновь его я в прах превратил!
Но на третий день, лишь только рассеялась пыльная мгла, увидели все, что стоит на месте конь Джалали, и Давид, целый и невредимый, сидит на нём верхом.
– Вот проклятье! – запричитал Мсра-Мелик. – Какой же ещё мне сделать разгон?.. Куда ещё поскакать?..
– Некуда тебе скакать, Мелик, – сказал Давид. – Три удара ты мне нанёс. Теперь моя очередь бить.
Подошла к нему Исмил-ханум:
– Давид, мальчик мой! Мелик – твой брат. Не поступай вероломно с ним.
Ответил Давид:
– Вероломства я не допущу. Три удара ему нанесу, не больше. Мелик сам такие условия предложил.
– Дай мне время, Давид, – взмолился тут Мелик. – Я лягу под шатром, тогда и бей.
– Ложись, – согласился Давид. – Чем ты хочешь чтобы я тебя ударил – палицей или мечом?
Взглянул тот на огромную Давидову палицу. Подумал про себя: «Эдакой палицей он меня и под землёй достанет!» И ответил:
– Лучше мечом ударь.
– Будь по-твоему, – кивнул Давид и поскакал к горе Цовасар.
Мелик в шатёр забежал, обратился с ужасом к Исмил-ханум:
– Что мне делать, мать? Прискачет сейчас Давид и убьёт меня!..
– Полезай в яму скорей, – говорит она. – Попытаюсь тебя спасти.
Спустился Мелик на дно ямы в сорок гязов глубиной. Велела Исмил-ханум сорока буйволиными шкурами его накрыть, на шкуры сорок мельничных жерновов навалить, на жернова верблюжьих одеял положить. А ещё один жёрнов велела положить на тюфяк и накрыть его одним одеялом.
А Давид уже назад мчится, Молнию-Меч обнажил, держит над головой.
Тут встала Исмил-ханум у него на пути. Сказала:
– Давид! Я кормила тебя, я растила тебя. Подари мне свой первый удар!
– Марэ! – сказал Давид. – Когда Мелик хотел меня убить, отчего же ты его не просила удар подарить?
Опустила голову Исмил-ханум. Что ей ответить!
Махнул Давид мечом один раз. Затем поцеловал клинок, ко лбу его приложил и промолвил:
– Ладно! Первый удар дарю тебе, марэ!
Поскакал он вновь к горе Цовасар. Поворотил там коня Джалали и, Молнию-Меч обнажив, помчался на Мелика.
Тут сестра Мелика встала у него на пути. Поклонилась ему:
– Давид! Когда ты младенцем во Мсыре был, я нянчила тебя, играла с тобой. Подари мне за это второй удар!
Вздохнул Давид. Махнул мечом два раза. Затем поцеловал клинок, ко лбу его приложил и промолвил:
– Ладно! Второй удар тебе дарю. Последний удар у меня остался. Уж его-то я никому не уступлю!
Поскакал он к Сасуну. Поворотил там коня Джалали, Молнию-Меч обнажил и ринулся на Мелика.
Все ближе и ближе Давид. Приказала тогда Исмил-ханум своим служанкам, которых из Мсыра с собой привезла:
– Дуйте в свирели! Бейте в бубны! Танцуйте, пойте нежные песни! Пусть заглядится на вас юный Давид, ослабеет его удар и не убьёт он Мелика!
Взяли девушки бубны и свирели. Заплясали перед шатром, запели нежные песни.
Прискакал Давид. Удивился: «Зачем поют и танцуют они? Чему радуются?» И догадался он, что заворожить его хотят.
Глянул на тюфяк, накрытый одеялом. «Нет, – смекнул он, – не Мелик тут лежит. Пар изо рта у него не из-под одеяла, а из ямы валит!»
Помянул он имя Пресвятой Богородицы, Ратный Крест на помощь призвал и нанёс третий удар!
Рассёк Молния-Меч сорок верблюжьих одеял и сорок буйволиных шкур. Расколол все сорок мельничных жерновов. Разрубил Мелика пополам от лба до ног. И ещё на семь гязов в землю ушёл, до самых чёрных вод. Ещё бы чуть-чуть, и затопили они весь мир.
Тихо стало кругом. И вдруг закричал из ямы Мсра-Мелик:
– Я ещё жив, Давид! Не убил ты меня!
Велел Давид:
– А ну-ка, Мелик, встряхнись!
Встряхнулся тот, развалился на две половины и испустил дух в яме, которую сам же и вырыл.
Подбежала к яме Исмил-ханум, бледная от ужаса.
Промолвил Давид:
– Марэ, чем я могу помочь тебе?
– Уходи! – сказала Исмил-ханум. – Ничем ты мне уже не поможешь.
Отъехал Давид и остановился чуть поодаль. А Исмил-ханум приказала слугам убрать сорок верблюжьих одеял, рассечённых острым мечом. Убрали они одеяла и увидели под ними сорок жерновов, расколотых пополам. Убрали они жернова и увидели под ними сорок разрубленных буйволиных шкур.
Позвала Исмил-ханум:
– Мелик! Мелик!
Но молчала чёрная яма.
Подъехал Давид. Застал Исмил-ханум и сестру Мелика безутешно рыдающими у края ямы. Ни слова не промолвил, ничем не помешал их скорби.
Наконец поднялась Исмил-ханум, посмотрела Давиду в глаза:
– Давид! Убил ты Мсра-Мелика. Что ж, видно, так суждено было… Был у меня сын, теперь нет его. Стань ты моим сыном. Жену Мсра-Мелика бери себе, царство его себе бери. И Сасуном, и Мсыром владей!
Отвечал ей с поклоном Давид:
– Нет, марэ. Родина моя – Сасун, и другой земли никогда я для себя не хотел. Могу, если пожелаешь, взять тебя с собой. Будешь в моём доме жить, ни в чем не испытывать недостатка.
– Нет, сыночек, – покачала головой Исмил-ханум. – Во Мсыре мой дом. Там я жила, там и умру.
– Воля твоя, – сказал Давид. – Возвращайся во Мсыр. Царствуй над ним.
Попрощался Давид с Исмил-ханум и поскакал к арабскому войску. Собрал всех воинов и полководцев, кто уцелел в недавней кровавой битве. Обратился к ним с такими словами:
– Всем вам я дарую жизнь и свободу! Возвращайтесь туда, откуда пришли. Живите мирно, как раньше жили. Никакой дани мне не нужно от вас. Но знайте! Если вздумаете вновь войной пойти на Сасун, в какой бы глубокой яме вы ни укрылись, какими бы жерновами ни защитились, – найдёт и покарает вас Молния-Меч!
Хоть и не все поверили в то, что убил Мелика Давид, обрадовались люди, что настал конец войне. Благословили Давида, поклонились ему.
– Пусть мы умрём, если поднимем на тебя руку, Давид! Да поможет тебе Бог во всех делах твоих! Желаем здоровья тебе! Вечное царство небесное Мгеру, отцу твоему, и Армаган, матери твоей!
Исмил-ханум приказ отдала, и двинулось арабское войско в сторону Мсыра, подальше от сасунской земли.
Вскоре разошлись воины и полководцы по своим домам. По всему свету разнесли весть о победе Давида, о мужестве и силе его, о необыкновенном Молнии-Мече.
Когда Ован-Горлан расстался с Давидом на склоне горы Лерва, перед тем как умчал его чёрный конь назад в Сасун, увидел он своими глазами и несметное арабское войско, и множество белых шатров в долине. Рассказал он в Сасуне, какая сила из Мсыра пришла, какой подвиг предстоит Давиду совершить, чтобы остановить её.
Выслушав рассказ Ована-Горлана, многие за голову схватились:
– Вай! Вай! Убьют Давида, убьют! Сюда придут злые враги! Мужчин наших убьют! Наших жён, дочерей и детей в полон уведут!..
Прикрикнул на них Ован-Горлан:
– Рано ещё Давида хоронить! И себя заодно!
Выставил Ован дозорных на горе. Если, сказал, Давида увидят, пусть сигнал дадут, чтобы город к празднику готовился. Если войско Мелика увидят, пусть сигнал дадут, чтобы город к смерти готовился.
И вот увидели дозорные, что показался вдали всадник. Да не один, тридцать девять всадников следуют за ним, все в сторону Сасуна движутся.
Дали Овану-Горлану знать. Поднялся на гору Ован, вдаль вгляделся. Крикнул радостно:
– Хвала Пресвятой Богородице! То Давид возвращается с победой! За ним – Кери-Торос и тридцать восемь его сыновей едут! К празднику город готовьте!
Весь Сасун, от мала до велика, вышел Давиду навстречу.
Видит Давид: бегут к нему люди. Удивился он: «Что это ещё за войско меня атакует? Неужели не все арабские полки во Мсыр возвратились? Эх, придётся, видно, ещё повоевать!..»
Пришпорил он коня, вперёд поскакал. И вдруг увидел, что не арабские полки на него бегут, а юноши и девушки, дети и старики. А впереди всех – Ован-Горлан.
– Дядя! – спросил Давид. – Что случилось? Какой враг вас из города выгнал?
– Давид! – ответил Ован. – В городе врагов нет. Это люди тебя вышли встречать. Рады, что ты живым вернулся с войны!
– А почему же тогда женщины плачут?
– Они от радости плачут, Давид. А до сего дня плакали от горя. Боялись, что придёт Мелик, всех мужчин перебьёт, а женщин и детей уведёт в полон.
– Не бойтесь! – крикнул Давид. – Возвращайтесь домой! Не придёт больше Мелик. Он в своей яме лежит, сражённый Молнией-Мечом!
Никакой добычи не везли с собой Давид и Кери-Торос. Лишь погоняли пару быков, впряжённых в арбу. А в той арбе лежали огромные уши Мсра-Мелика. Когда все в город вошли, остановил Давид быков у дома трусливого Верго.
– Эй, дядя! Ты просил уши Мсра-Мелика тебе привезти. Выходи, забирай!
Выглянул Верго из окна, уши огромные увидел и задрожал от страха. Захлопнул окно, дверь на засов запер. Семь дней боялся из дому выйти.
А Давид расседлал Джалали. Вымыл своего коня, выскреб его, накормил. Отвёл ему просторную конюшню. Лишь затем сам умылся и переоделся. Ован-Горлан ему нарядную одежду принёс, за стол усадил, нацедил в чашу семилетнего гранатового вина.
Выпил вино Давид, встал и к старухе пошёл. Постелила она ему постель, и спал Давид три дня и три ночи подряд. А когда проснулся, сказала старуха:
– Вот, Давид, как ты устал! Трое суток без просыпу спал! Знать, нелёгкий был бой. А ты на него с ржавым мечом собирался идти…
– Спасибо тебе, нанэ! – поклонился Давид. – Не послушайся я твоих советов, ещё дольше бы спал. Не было у меня матери, ты мне матерью стань.
– Сынок, я и так тебе как мать. Если будет трудно, я всегда приду, помогу тебе. Вчера был ты ещё дитя. А сегодня – вон какой богатырь! Не годится тебе больше в старухином доме жить. Пусть Ован откроет для тебя покои Мгера.
Встал Давид, к Овану-Горлану пошёл:
– Дядя! Открой мне покои моего отца. Там теперь я буду жить.
Обрадовался Ован-Горлан:
– Вот теперь я убедился, что не погас сасунский очаг! Пусть все любуются тобой так же, как я! Пусть все твои желания исполнятся так же, как это! Живи, Давид, в доме Мгера! Ты достоин своего отца!
Пока рос Давид сиротой, пастушил, охотился, мало кто из девушек на него внимание обращал. Зато после победы над Мсра-Меликом все вдруг заметили, как вырос он, похорошел, возмужал. Не было девушки в Сасуне, которая не мечтала бы о нём.
С новой силой вспыхнула страсть в сердце Сариэ. Однажды, когда уснул Ован-Горлан, зарезала она тайком курицу. Пирогов напекла. Масло и мёд приготовила. Семилетнее вино принесла из погреба. Из сундука лучшее платье достала. Глаза сурьмой обвела. Кудри завила. Новые сапожки надела. И вот, со свечой в руке, направилась в покои Давида.
Постучала в дверь тихонько:
– Проснись, Давид. Открой мне.
Проснулся Давид:
– Кто тут бродит ночью, спать не даёт?
– Это я, твоего дяди жена.
Встал Давид, открыл дверь.
Сариэ быстро вошла в покои, внесла с собой семилетнее вино в кувшине, блюда с угощениями. Воскликнула:
– Истосковалось по тебе моё сердце, Давид! Не было и не будет в Сасуне храбрецов таких, как ты! Готова я даже себя в жертву тебе принести!..
Принялась она его поить и угощать. «Что ж, – думает Давид, – раз жена дяди Ована угощает, неудобно отказываться».
Выпил он семилетнего гранатового вина да и захмелел. Положил голову на подушку, заснул крепким сном. Кинулась Сариэ его целовать, а Давид спит, не слышит ничего.
На следующую ночь опять Сариэ к Давиду пришла. И на третью ночь тоже. Всю неделю тайком от Ована-Горлана поила его семилетним вином. А потом подумала: «Что мне толку с того, что захмелеет Давид и спит! Дам-ка я ему не семилетнего, а однолетнего вина. Может, ответит он тогда на ласки мои?..»
Принесла она ему однолетнего вина. Выпил Давид, и не взял его хмель. А Сариэ на колени к нему садится, обнимает за шею, тянется Давида поцеловать.
Отстранил её Давид:
– Что с тобой, тётушка? Что тебе надо от меня?
– Давид! – шепчет Сариэ. – Полюбила я тебя. Не хочу быть женой Ована, хочу быть твоей женой.
Задумался Давид. Сказал про себя: «Ударить бы её хорошенько! Да ведь если убью её, что дяде Овану скажу? А не ударю – не отстанет она от меня…»
– Ты вот что, тётушка, – промолвил Давид. – Сейчас домой иди. Дай подумать до завтра над твоими словами.
Спровадил он Сариэ, а лишь только рассвело, к старухе поспешил за советом. Рассказал ей всё как на духу.
– Тут уж ничего не поделаешь, сынок, – сказала старуха. – Ты уже не маленький, а взрослый, при этом ещё и холостой. Не только тётка твоя, все девушки в Сасуне от тебя без ума.
– Как же мне быть?
– Как быть? Жениться тебе надо. Иначе – уж ты мне поверь! – не оставят тебя женщины в покое.
Пришёл Давид к Овану-Горлану:
– Дядя! Мне жениться пора. А вот на ком, не знаю.
– Жениться?.. – переспросил Ован. – А ведь ты прав, сынок! Ты Сасун от Мсра-Мелика спас, стал взрослым богатырём. Нужно и жену найти под стать тебе.
Отправился Ован-Горлан в город Хлат. Жила там красавица-богатырша Чымшкик-султан. К ней и посватал Ован Давида.
Обменялись молодые кольцами и стали к свадьбе готовиться.
Когда одолел Давид Мсра-Мелика, слава о нём докатилась и до крепости Капут-кох. Царствовал в ней Вачо-Марджо. И была у него дочь, красавица Хандут-хатун.
Сам царь Шапух посватался к ней. И ещё сорок витязей со всего света съехались в Капут-кох, чтобы добиться руки прекрасной Хандут-хатун.
Но Хандут, хоть и не прогоняла съехавшихся женихов, мужа себе не торопилась выбирать. Всё чаще думала она о Давиде, слава о храбрости и красоте которого ходила в народе. «А вдруг он и есть мой суженый, назначенный мне судьбой? Не успокоюсь, пока сама не увижу его!»
Однажды сидела Хандут у окна. Видит, три гусана по улице идут. Позвала их:
– Подойдите ко мне, певцы сладкозвучные! Скажите, какой ваш дневной доход?
Отвечают они:
– Какой у нас доход, мы и сами не знаем. То одну драхму заработаем, то две. А то и вовсе ничего.
Сказала Хандут-хатун:
– Тогда ступайте в Сасун и обратно вернитесь. За каждый день пути я вам серебром заплачу.
Обрадовались гусаны. Тотчас и отправились. Прогуляться туда и обратно – труд небольшой!
– Эй! Куда же вы? – окликнула их Хандут.
– Как «куда»? – остановились те. – Ты же сама велела нам в Сасун идти.
– Да не просто же так! – воскликнула красавица. – Экие вы бестолковые! Вы просьбу мою исполните.
– Умрём за тебя, Хандут-хатун! – отвечают те. – Всё исполним, что скажешь!
– Как придёте в Сасун, отыщите дом Давида. Уговорите его послушать вас. Воспойте так мою красоту, чтобы потерял он покой, чтобы за мной сюда пришёл!
– Эта просьба нам по силам, – ответили гусаны. – Мы так тебя воспоём, что, если даже каменное сердце имеет Давид, растает оно от любви к тебе!
Долго ли, коротко ли, пришли гусаны в Сасун. Увидали играющих детей.
– Эй! – спрашивают. – Где здесь дом храбреца Давида?
Ребята их окружили:
– Пойдёмте, мы вас проводим!
Шумной гурьбой по улице пошли. Смотрят ребята: у странников какие-то доски со струнами за плечами висят. Стали дети к гусанам приставать. Что, мол, это за доски такие? Стали их руками хватать.
Вдруг кто-то из них тронул струну, и отозвалась струна нежным голосом.
Удивились ребята. Говорят друг другу:
– Чей это голос в доске поёт? Кто-то там прячется! Давайте поглядим!
Принялись они силой тамбуры и сазы у гусанов отнимать. Те не отдают. Потасовка началась. Шум, гам, крики на всю округу.
На шум Кери-Торос пришёл. Увидел, что происходит, и не на шутку рассердился:
– В уме ли вы, ребята! Сумасброды вы сасунские! Неужели никогда саза не видели? Неужели никогда тамбура не слышали? А ну, пошли все ко мне! Гусаны нам сыграют и споют, а мы послушаем!
Привёл он всех к себе в дом. Велел угостить певцов вкусными яствами. А когда поели и отдохнули они, сказал Кери-Торос:
– Ну а теперь, гусаны, спойте нам и сыграйте. Обещаю вам за это награду щедрую, с пустыми руками никто домой не вернётся.
Поклонились ему гусаны:
– За угощение спасибо! Только мы к Давиду спешим. Пришли мы, чтобы красоту Хандут-хатун ему воспеть.
«Вон оно что! – подумал про себя Кери-Торос. – Не иначе, она сама и подослала сюда гусанов. Хочет Давида на себе женить…»
Сказал он:
– Я и есть Давид. Воспойте мне красоту Хандут-хатун.
Взяли гусаны тамбуры и сазы, настроили их, ударили по струнам и запели хвалу Хандут-хатун. И чем звонче и проникновенней пели они, тем суровей и мрачнее делалось лицо Кери-Тороса.
Наконец окончили они хвалебную песнь. И спросил Кери-Торос:
– Где же она живёт, ваша Хандут?
– Живёт она в крепости Капут-кох, – ответили гусаны. – А отец её – Вачо-Марджо!
И тогда крикнул Кери-Торос:
– А ну-ка, ребята! Бейте этих гусанов! Явились они сюда, чтобы обмануть нас, чтобы светоч Сасуна от нас увести!
Набросились те на гусанов. Принялись их бить, колотить. Тамбуры и сазы поломали, струны оборвали. Со слезами выбежали бедные певцы из города. У моста остановились, еле дух перевели.
Стали думать и гадать, за что же поколотили их!
– Может, мы Хандут-хатун плохо воспели? – недоумевает один.
– Что ты! – говорит другой. – Нашей песне любая царица позавидовала бы!
– А может, в Сасуне одни сумасшедшие живут? – предполагает третий. – Дети их даже саза не слышали никогда!
А тем временем Давид с охоты возвращался, нёс оленя на плече. Взошёл он на мост и услышал разговор гусанов.
– Чем вы озабочены, добрые люди? – обратился он к ним. – Не могу ли я вам помочь?
– Помочь ты нам вряд ли сможешь, смелый охотник, – ответили гусаны. – Странная история с нами приключилась. Пришли мы к Давиду, чтобы пропеть ему хвалу Хандут-хатун. А он вдруг начал кричать, мальчишек на нас натравил. Сломали они наши сазы и тамбуры, побили, как собак. И главное, не знаем, за что? Синяки-то у нас пройдут, но без инструментов мы теперь и куска хлеба не заработаем…
Сказал Давид:
– Идите за мной, гусаны. Не бойтесь, никто вас больше не тронет. Потому что я и есть Давид, к которому вы пришли.
Привёл он их к себе в дом. Помог им разбитые инструменты починить. Новые струны дал. Подарками одарил.
Настроил седобородый гусан свой тамбур. Ударил по струнам и, обратившись к Давиду, запел:
Седобородого гусана чернобородый сменил. Ударил по струнам тамбура и, обратившись к Давиду, запел:
А чернобородого сменил безбородый, совсем юный гусан. Настроил он свой саз, провёл по струнам смычком и, обратившись к Давиду, запел:
С волнением выслушал Давид, как гусаны трижды воздали хвалу красоте Хандут-хатун. Невольно и его рука потянулась к звонкому сазу. Настроил он его и запел:
Спел Давид, положил на землю саз и замолчал надолго. Молчали и гусаны. Ждали, что он скажет.
Наконец поднял голову Давид, на гусанов взглянул.
– Где же она живёт, трижды вами воспетая Хандут-хатун?
– Живёт она, – ответили гусаны, – в крепости Капут-кох. Ждёт не дождётся, когда ты приедешь за ней. Скажи, какое слово ей от тебя передать?
– Передайте, что пусть ещё шесть дней подождёт. На седьмой день я к завтраку прибуду в Чажван, к обеду приеду в Бандумаги, а ужинать примчусь к милой Хандут.
Поклонились гусаны, поблагодарили Давида за угощение и щедрые подарки и двинулись в обратный путь.
А Давид к Овану-Горлану пошёл.
– Дядя! Раздумал я на Чымшкик-султан жениться. Хочу я взять в жены Хандут-хатун.
Встревожился Ован-Горлан:
– Давид! Хандут в крепости живёт. Восемь лет подряд у её двери сорок пахлеванов сидят, никого к ней не пускают.
– Дядя, что мне сорок пахлеванов! Я войско Мелика разбил!
Сказал ему Ован-Горлан:
– Послушай меня, сынок. Не лезь напролом. Коль уж решился ехать за Хандут-хатун, к её окну подъезжай. Если даст она тебе гостинец какой-нибудь, тогда входи к ней. А не даст – домой возвращайся, иначе не сносить тебе головы в Капут-кохе.
Не один день провела Хандут-хатун у окна. Всё вглядывалась вдаль – не идут ли гусаны из Сасуна? С какой вестью вернутся они – радостной или печальной?
Наконец показались гусаны, подошли к Хандут-хатун.
– Побывали ль вы в Сасуне, певцы сладкозвучные? – спрашивает она.
– Побывали, – те отвечают. – Всё исполнили, как ты просила. Но знаешь, хатун, хоть и богатый город Сасун, живут в нём сумасброды какие-то. Поколотили нас ни за что ни про что. Сазы и тамбуры наши сломали…
– Ну а Давида видели вы? – спросила с нетерпением Хандут.
– Видели, видели, хатун! Да продлит Господь его дни! Если бы не Давид, туго бы нам пришлось. Помог он нам инструменты починить, выслушал хвалу, которую мы тебе воспели…
– И что же он сказал?
– Сказал, чтобы ждала ты его шесть дней. На седьмой день он завтракать будет в Чажване, обедать – в Бандумаги, а ужинать к тебе приедет.
Щедро наградила гусанов Хандут-хатун и стала Давида ждать.
Шесть дней прошло.
На седьмой день поднялся Давид с зарёй. Достал из сундука нарядную одежду. Молнию-Меч на пояс навесил. Вывел Джалали из конюшни, оседлал его. Вскочил на коня и отправился в путь.
От Сасуна до Чажвана семь дней пути, А Джалали уже к завтраку туда Давида домчал.
От Чажвана до моста Бандумаги тоже семь дней пути. А Джалали уже к обеду Давида домчал.
Проголодался Давид. Видит: семь пахарей из Горцута оставили плуги свои, распрягли волов и уселись передохнуть.
Подъехал к ним Давид:
– Бог в помощь, добрые люди!
– Спасибо, странник, – ответили пахари. – Сойди с коня, гостем нашим будешь. Раздели с нами скромную трапезу.
Сошёл Давид с коня. Разложили крестьяне еду и питьё – весь свой запас на семь дней. Давида с собой усадили.
Начал есть Давид – семидневного запаса как не бывало! Всё до крошки съел. Поблагодарил пахарей и собрался дальше ехать.
Почесали пахари в затылках:
– Что ж теперь делать? Много ли мы наработаем натощак!
– Эх! Послать бы домой за едой, да ведь скажут, что не могли мы всё сразу съесть.
– А если скажем, что гость съел?
– Нет, не поверят!
– А если скажем, что волы сжевали?
– Нет, ни за что не поверят!..
Заметил Давид, что чём-то озабочены крестьяне. Спросил:
– Не обидел ли я вас ненароком?
Молчат пахари. Не хотят гостя куском хлеба попрекать.
– Может, помочь вам чем? – спрашивает Давид.
– Да чем же ты нам поможешь?
– Ну, хотя бы это поле вспашу, – говорит Давид.
– Что ты, молодой странник! Нам и всемером поле за семь дней не вспахать, а ты в одиночку сделать это обещаешь. Езжай лучше своей дорогой, не хвастай понапрасну.
Удивился Давид, что не верят они ему. Связал цепью все семь плугов, цепь на грудь Джалали накинул, прошёл по полю туда и обратно – полполя вспахал.
Разинули пахари рты. А один из них промолвил:
– Да, хороший у тебя конь! В том, что половина поля вспахана, его заслуга, а не твоя.
Сошёл тогда с коня Давид. Впрягся сам в цепь. Прошёл по полю туда и обратно – другую половину вспахал.
– Странник! – воскликнули пахари. – Не встречали мы ещё человека сильнее, чем ты! Не Давид ли ты Сасунский, слава о котором по миру идёт?
Давид лишь улыбнулся в ответ.
– Да пошлёт тебе удачу Господь во всех твоих делах! – сказали пахари. – Пусть никогда не споткнётся о камень твоя нога!
Попрощался с ними Давид. На коня вскочил и крикнул:
– Где ты, Капут-кох? Я еду к тебе!
И всё же ещё раз пришлось задержаться Давиду в пути. Ибо лежал его путь через Хлат, где жила Чымшкик-султан.
Увидела она Давида, вышла ему навстречу:
– Рада я тебя видеть, Давид! Заходи в дом, будь дорогим гостем моим.
– Не могу я задерживаться, – сказал Давид. – Не сердись, Чымшкик-султан, но очень я тороплюсь.
– Куда же ты так торопишься? – спросила она.
– В Капут-кох.
Догадалась Чымшкик-султан, зачем Давид в Капут-кох едет. Принялась его уговаривать хоть ненадолго остаться. Как-никак он с ней кольцами обменялся. Заговорила она Давида, заворожила своей красотой. В дом его ввела, напоила семилетним вином. Захмелел Давид и остался на ночь у Чымшкик-султан.
А утром протрезвел и раскаялся, что не хватило ему твёрдости женским уговорам не поддаваться, что позволил он себя обмануть.
Вскочил на коня и поскакал в Капут-кох.
Выбежала из дома Чымшкик-султан, крикнула ему вслед:
– Ты ещё раскаешься, Давид, что променял меня на Хандут! Попомнишь ещё эту ночь, которую со мной провёл!..
Но того уже и след простыл.
Выглянула Хандут-хатун из окна и увидела пламя, полыхающее вдали между небом и землёй. Неслось пламя прямиком в сторону крепости.
Вгляделась Хандут и различила в полыхающем зареве чудо-коня. Мчится конь между небом и землёй. Из ноздрей огонь пышет. В седле могучий всадник сидит. С каждой секундой всё ближе и ближе он.
«Конечно же, это Давид! – догадалась Хандут-хатун. – Кто, как не он, может так скакать!»
Приказала она своему привратнику, пахлевану Горгизу:
– Ворота скорей запирай, Горгиз! Чужеземный всадник сюда скачет.
Запер Горгиз ворота на засов. А Давид не у ворот, а под окном Хандут коня осадил.
Взглянула та на него, и часто-часто забилось её сердце. Полюбился ей прекрасный юноша, глаз не может отвести.
И Давид очарован прекрасной Хандут. Как ни воспевали её красоту гусаны, и половины той красоты не смогли описать!
Бросила она в окно красное яблоко. Поймал его Давид на лету. Засмеялся от радости – вот он, гостинец, о котором дядя Ован говорил!
Подъехал он к воротам, а те заперты! У ворот богатырь с палицей стоит.
Размышляет Давид: «Надо бы поклониться ему. Но ведь никогда в жизни я чужому воину не кланялся! Не снесу я обиды такой!.. А если не поклонюсь?.. Тогда биться придётся. И ещё неизвестно, кто кого одолеет в бою – я или этот исполин».
Глянул опять на Горгиза и против воли своей поклонился.
Глянул Горгиз на Давида – и ответил поклоном на поклон.
Воскликнул Давид:
– До сего дня никому я не кланялся! А тебя увидел, и страх поклониться меня заставил!
Сказал Горгиз:
– Сорок лет я здесь ворота стерегу. И ни разу никому на поклон не ответил. А тебя увидел – и от страха поклонился тебе!
Успокоился Давид. Мол, раз такой богатырь его испугался, значит, и ему своего страха нечего стыдиться.
– Как зовут тебя? – спросил Давид.
– Горгиз моё имя, – ответил тот.
– А ну-ка, Горгиз, покажи, что за палица у тебя в руке.
Взял Давид палицу да и метнул в небо. Улетела палица под облака, на землю так и не вернулась.
– А тебя как зовут? – спросил Горгиз.
– Давид моё имя.
– Зачем пришёл в наши края, Давид?
– Хочу Хандут-хатун в жёны взять. Подскажи, как мне встретиться с ней?
Сказал Горгиз:
– Сегодня пятница. А по пятницам Хандут-хатун со служанками выходит в хас-бахчу погулять. Там и встретишь её.
– Благодарю тебя, Горгиз, за совет!
– Ты вот что, Давид, – сказал Горгиз. – Когда женишься на Хандут, меня посажёным отцом быть позови.
– Добро, Горгиз, – согласился Давид. – Будешь ты мне – посажёный отец, а я тебе – кум!
Въехал Давид на коне в хас-бахчу. Спешился у прохладного фонтана. Распряг Джалали и пустил его пастись прямо среди рехана и розовых кустов. А сам лёг у фонтана и заснул, устал с дороги. А назывался тот фонтан – фонтаном Бессмертья.
К полудню Хандут-хатун и сорок служанок её пришли погулять в хас-бахчу. Вдруг видят: что такое? Чей-то конь в саду пасётся, рехан щиплет, у роз в царском саду лепестки обрывает.
Увидели и всадника. Спит себе, и не где-нибудь, а прямо у фонтана Бессмертья!
В спящем всаднике Хандут-хатун Давида узнала. Сказала служанкам:
– Какой этот Давид неотёсанный! Подите разбудите его. Хлеба ему принесите. Пусть поест и уходит. Не то придут сорок пахлеванов, изрубят его на куски!
Принесли служанки хлеба. Разбудили Давида.
Поел он, из фонтана Бессмертья воды попил, поблагодарил служанок.
– Ты Хандут-хатун благодари, – говорят они. – Это она тебе хлеба прислала. И ещё велела передать, чтобы уходил отсюда. Какой ты, Давид, неотёсанный! Надо же, до чего додумался – коня своего в хас-бахчу пустил пастись! Это же тебе не луг!
– Да куда ж мне деть своего коня? – спросил Давид.
Указали ему служанки на большую конюшню.
– Сорок коней в конюшне стоят. На них сорок пахлеванов в Капут-кох приехали, чтобы добиться руки Хандут-хатун. И ты за тем же приехал. Вот и ставь в ту конюшню коня своего.
Подвёл Давид своего Джалали к конюшне. Дверь распахнул. Сказал:
– Ну, Джалали! Если ты этих коней посрамишь, значит, и я их хозяев одолею.
Заржал Джалали, вбежал в конюшню. Сбил всех коней в кучу, могучей грудью их к стене припёр. Весь ячмень у них отобрал, голодными их оставил.
Пришли конюхи к Хандут-хатун. Так, мол, и так. Конь Давида один в конюшне хозяйничает, остальные кони от страха дрожат.
Промолвила Хандут:
– Ну что ж. Показал себя сасунский скакун. Посмотрим теперь, как его хозяин себя покажет.
Прознали сорок пахлеванов, что кинула Хандут-хатун Давиду красное яблоко. Начали роптать и возмущаться.
– Как же так? Мы уже семь лет тут сидим и ни разу никаких даров от неё не получали. А сумасброд сасунский, лишь приехал, сразу гостинец получил!
И решили они погубить нового жениха. Вином его напоить, а затем убить.
Устроили пир. За Давидом послали.
Пришёл Давид. Как увидели его пахлеваны, так и обомлели. Любой из них – что мальчишка по сравнению с Давидом!
«Если не убьём его, – зашептались они, – плохи наши дела. Он и красотой, и силой нас превосходит. Конечно, Хандут его выберет, а нам – от ворот поворот».
– Добро пожаловать, Давид! – говорят пахлеваны. – Выпей чашу с вином за Хандут-хатун!
– За неё, – отвечает Давид, – мало одной чаши выпить. Да и что за чаша у вас! Из неё пить – что верблюда из ложки поить! Другую посуду несите!
Принесли ему карас с семилетним вином. Сбегали за чашей величиной с таз.
Начал Давид вино пить, а пахлеваны подливать да подбадривать. Развеселился Давид, захмелел. Стали глаза у него слипаться. Голова то подымется, то опять на грудь упадёт.
А пахлеваны уже мечи обнажили. Дожидаются удобного момента, когда Давид совсем уснёт, чтобы разом на него напасть.
Почуял неладное Горгиз. Крикнул:
– Эй, кум Давид! Вьются мухи над тобой. Рассеки их мечом!
Встрепенулся Давид. Попрятали пахлеваны свои мечи. А у того опять голова на грудь клонится.
Хандут-хатун мешок орехов взяла, на кровлю поднялась, заглянула в эртык. Как только задремлет Давид, она орешком в него бросает. Поднимет он голову – пахлеваны мечи прячут. Опустит голову – вновь мечи достают. А Хандут опять орешек кидает.
За орехом орех – опустел мешок. Но и Давид уже успел протрезветь. Подозвал слугу:
– Смени-ка скатерть и еду неси. А то эта вся вином залита.
Пахлеваны заволновались:
– Не нужно скатерть менять! Мы и на этой поедим.
– Нет, – сказал Давид. – Не годится хлеб на грязную скатерть класть.
Потянул за край и сдернул её со стола. А под скатертью сорок обнажённых мечей лежат.
– Что это? – удивился Давид. – Никак мечи? Чьи же они, интересно?
Молчат пахлеваны. Боятся на Давида глаза поднять.
Сгрёб он мечи в одну кучу. Словно колосья, об колено их переломал.
– Хороша сталь! – сказал Давид. – Из этих мечей надо будет мотыг наковать, чтоб девкам в огороде копаться. Да и на подковы моему коню останется. Ему тех подков на год хватит.
Задрожали пахлеваны. Вскочили из-за стола и разбежались. А Давид к воротам подошёл. Обратился к Горгизу:
– Не пора ли, посажёный отец, в дом войти и за стол сесть? Пусть куры во дворе пируют, а не мы с тобой!
За дерзость и бесстрашие ещё больше полюбился царевне Давид. Решилась она впустить Давида в свои покои. Сорок пахлеванов о чести такой семь лет мечтали, но Хандут уже и помнить о них забыла.
Как только вошёл Давид в покои Хандут-хатун и взглянул на неё, все слова растерял, которые хотел ей сказать. Красота царевны совсем его с ума свела.
Обнял он её и в лоб поцеловал. Не оттолкнула его Хандут.
Ещё крепче обнял её Давид и в губы поцеловал. И вновь не оттолкнула она его.
Но, когда попытался Давид в грудь её поцеловать, вырвалась Хандут, ударила его по лицу. Разбила в кровь нос и губу.
– Ты от своего отца силу и отвагу унаследовал, – сказала Хандут-хатун. – А я от своего – гордость и вольный нрав. Разрешила я в лоб меня поцеловать за то, что издалека ты ко мне приехал. Позволила я в губы меня поцеловать за то, что ты молод и прекрасен. А третий поцелуй ты ещё не заслужил. Вот за что ударила я тебя.
Обиделся, насупился Давид. Вытер кровь рукавом и вышел вон. Вывел из конюшни Джалали, сел в седло и поехал восвояси.
Спохватилась Хандут: «Что же я наделала! Сейчас уедет Давид и не увижу его больше никогда!..»
Побежала она вслед за ним. Зовёт со слезами в голосе:
– Вернись, Давид! Не покидай меня насовсем!
А Давид не оборачивается, дальше едет.
Туфли мешают царевне бежать. Сбросила их, в чулках пошла по каменистой земле.
– Вернись, милый мой! Если покинешь меня, я умру!
Не оборачивается Давид, всё дальше и дальше удаляется от Хандут-хатун. Не догнать его ей.
Позвала она из последних сил:
– Давид, милый! Обернись хоть разок на прощанье!..
Не выдержал, обернулся Давид. Глядит: Хандут босая за ним идёт. Чулки об острые камни порвались. Нежные ноги все в крови. Далеко тянутся кровавые следы.
Соскочил он с коня, к Хандут подбежал, на руки её подхватил.
– За что же ты так мучаешь меня, мой милый? – прошептала Хандут. – Неужели всё ещё сердишься на меня?
– Я за тобой из Сасуна скакал, – сказал Давид. – А ты вместо привета по лицу меня бьёшь! Как же было не рассердиться мне?
– Ах, Давид! – отвечает Хандут. – Забудь, что я тебе наговорила. У девушек ведь всегда так: уста говорят одно, а сердце – другое. Но знай, если ещё раз уедешь от меня, буду бежать за тобой, пока не расстанется с телом моя душа.
Жалостью к прекрасной Хандут переполнилось сердце Давида. Так и вернулся он в Капут-кох, неся на руках любимую свою царевну.
Персидский царь Шапух в ярость пришёл, когда узнал, что Хандут-хатун яблоко Давиду кинула и в покои свои его впустила.
«Как же это так? – негодовал Шапух. – Я к ней раньше посватался, персидской царицей сделать её хотел! А этот сумасброд сасунский без года неделю в Капут-кохе прожил и невесту у меня отбил! Где же справедливость?!»
Написал Шапух письмо могущественному царю Френку. Так, мол, и так. Приехал в Капут-кох из Сасуна коварный человек по имени Давид. Жемчужину Капут-коха, царевну Хандут, хочет насильно с собой увезти.
Получив от Шапуха письмо, созвал царь Френк своих придворных вельмож. Прочли они, что пишет персидский царь. Решили Давиду такое послание отправить:
«Слышали мы о твоей силе, Давид. Но не ведали до сего дня о коварстве твоём. Выбирай: или приедешь сам сюда воевать, или мы в Капут-кох придём, и казнит царь Френк тебя лютой смертью».
…Выглянула как-то в окно Хандут-хатун. Видит: два странника по улице идут. Спросила их:
– Откуда вы, странники? Знать, издалека пришли, платья ваши поизносились.
Отвечают они:
– Нас царь Френк послал сюда. Должны мы послание от него Давиду Сасунскому передать.
– Дайте мне послание. Я сама его Давиду передам.
Велела Хандут-хатун Горгизу угостить гонцов, отвести им комнату для ночлега. А сама распечатала послание, прочла его и задумалась.
Решила Хандут ничего Давиду не говорить. Села сама ответ писать.
«До сего дня не ведали мы, царь Френк, что ты на свете живёшь. Имени не слышали твоего, лица твоего не видели никогда. Не знаем, за что ты Давиду грозишь. Но, если войной собрался на него идти, второго царя зови на подмогу. Одному тебе Давида не одолеть».
Утром отдала она гонцам свой ответ. Велела Горгизу новую одежду им подарить, десять золотых монет отсыпать и двух коней им вывести.
Поклонились ей гонцы до земли:
– Пусть нетленна будет красота твоя, о Хандут-хатун! Пришли мы сюда пешими и оборванными, а уезжаем богатыми и на конях!
Вернулись гонцы к царю Френку, передали ему ответ Хандут-хатун. Собрал он своих вельмож. Прочитали они письмо и удивились.
– До сих пор мы считали, что враг наш – один Давид. Но, оказывается, и Хандут-хатун с ним заодно. Своенравную дочь вырастил царь Вачо-Марджо! Накажем его за это. Пусть все цари, что враждуют с ним, пойдут на него войной! А тому, кто Давида убьёт, пусть Хандут-хатун будет наградой!
Вскоре прискакал в Капут-кох гонец. Давиду письмо передал. Распечатал Давид письмо и прочёл:
«Звёзды на небе считайте! Сколько на небе звёзд, столько и полков движутся на Капут-кох. Будет стёрта крепость с лица земли!»
Удивился Давид. К Хандут пришёл.
– Ах, Давид! – воскликнула она. – Это ведь уже второе письмо. На первое я сама ответила царю Френку, а тебе ничего не сказала. Хотела напугать его. А он вон какую силу против нас собрал!..
– Не горюй, – ответил Давид. – Капут-кох ещё крепко стоит. А завтра ещё крепче стоять будет. Да поможет нам Бог!
…Наутро подошли к крепости несметные вражеские полки, окружили Капут-кох со всех сторон.
На западе царь Френк свои шатры разбил. Глянешь на запад – нет им конца. Мечтает царь Френк сделать Хандут рабыней своей.
На востоке китайский император свои шатры разбил. Глянешь на восток – нет им конца. Мечтает император сделать Хандут рабыней своей.
На юге персидский царь Шапух свои шатры разбил. Глянешь на юг – нет им конца. Мечтает Шапух сделать Хандут рабыней своей.
На севере чёрный царь свои шатры разбил. Глянешь на север – нет им конца. Мечтает чёрный царь сделать Хандут рабыней своей.
Мечтают о том же цари Охан и Тохан. Мечтают об этом алепский царь и ландбандский царь. Их шатрам тоже не видно конца. Их полкам тоже счета нет…
А в Капут-кохе сорок пахлеванов говорят друг другу:
– Не станем воевать. Уже семь лет мы здесь, а лица Хандут-хатун ни разу не видели. Пусть Давид за неё воюет. Он и видел её, и в покоях её побывал, и пировал с ней.
Крикнула Хандут-хатун:
– Крепость Капут-кох врагами окружена! Кто пойдёт на бой?
Ответили пахлеваны хором:
– Кому ты яблоко кидала, тот пусть и идёт! Откажись от Давида, прогони его – тогда и мы на бой пойдём!
Их слова Давид услышал. Сказал:
– Это из-за меня враги пришли. Биться с ними – моё дело! Я в бой пойду!
Поклонился он Хандут:
– Прощай! Если через три дня не вернусь, значит, ищи меня среди убитых. На правой моей руке Ратный Крест – по этой примете найдёшь меня и тело моё предашь земле.
Заплакала Хандут:
– Возвращайся живым, мой Давид! Без тебя и мне не жить!
А Давид уже в бой торопится.
– Постой! – кричит ему вослед Хандут-хатун. – Я тебе коня выведу.
Остановился Давид. А Хандут в конюшню вошла. Видит, сбились в угол сорок коней, дрожат от страха, а посреди конюшни Джалали стоит, копытом землю бьёт, огонь из земли высекает.
Схватила Хандут его за гриву, хотела вывести из конюшни. Не признал её Джалали, головой мотнул и на землю опрокинул.
– Джалали! – воскликнул Давид. – Вокруг врагов видимо-невидимо, а ты женщину бьёшь! Как же не совестно тебе?
Смутился конь. Склонился над Хандут-хатун, узнал её.
Вывела она Джалали из конюшни, оседлала коня. Смирно стоял Джалали. Подпруги Давид сам стянул. Вскочил в седло и выехал из крепостных ворот.
Поднялся он на высокую скалу и огляделся.
На поле внизу вражеских воинов – что деревьев в лесу. Вражеским шатрам счёта нет.
Закричал сверху Давид:
– Э-ге-гей! Кто спит – просыпайся скорей! Кто не спит – седлай коня! Кто коня оседлал – верхом садись, к бою готовься! Не говорите потом, что Давид тайком к вам подкрался!
Помянул он имя Пресвятой Богородицы, Ратный Крест на помощь призвал и ринулся с высокой скалы навстречу несметному войску.
Закипела битва!
Сверкает на солнце Молния-Меч, рубит врагов направо и налево. А кого Молния-Меч минует, тех Джалали огненным дыханием жжёт, грудью сминает, копытами топчет.
Как бьёт тяжёлый град созревшие колосья, ломает и губит их, так и Давид чужеземных воинов бьёт.
Вот уже дрогнули персидские полки, пятиться начали. Рассвирепел Шапух. От ненависти взвыл, саблю обнажил и сам на Давида поскакал. Но не сумел увернуться от Молнии-Меча, и покатилась его голова под ноги коню.
В ужасе побежали персидские полки. Но заменили их полки других царей. Отчаянно бьются! Не утихает битва.
К вечеру первого дня ещё двое царей – Охан и Тохан – пали, сражённые Молнией-Мечом. Только когда совсем стемнело, окончился кровавый бой. Но лишь затем, чтобы вспыхнуть утром с новой силой.
Ночью посовещались цари и решили на хитрость пойти – послать алепского царя в Сасун.
Примчался тот к Овану-Горлану, с постели его поднял, такую речь повёл:
– Не пировать я к тебе приехал, Ован, а об одолжении просить. Издавна Алеп Сасуну хлеб продаёт. А сейчас я готов не только хлеб – семь городов своих даром отдать. Воюем мы с сильным врагом, и никак его не одолеть. Одна надежда на сасунских храбрецов. Много у вас, Ован, могучих воинов. Всех не прошу, одного хотя бы пошли нам на подмогу.
– Что ж, – сказал Ован-Горлан. – Никогда не враждовали Сасун и Алеп, рад буду вам помочь. Послал бы я Давида с тобой, да нет его сейчас в Сасуне. Пошлю вам на подмогу другого удальца.
Был у трусливого Верго сын. Звали его Астхик. Не в пример отцу был он смел и горяч. Его-то и послал Ован-Горлан алепскому царю помочь.
…Наутро вышел Давид на бой. Глядит: мчится на него всадник на огненном коне. Не по земле, а по воздуху конь скачет. Доспехи у всадника, словно солнце, сверкают.
Узнал Давид в отважном воине Астхика из Сасуна. Помрачнел лицом. «Как же мне биться с ним? Не смогу поднять я Молнию-Меч на двоюродного брата…»
Но Астхик Давида не узнал. Налетел на него сверху, над его головой мечом замахал. Что ни взмах – то огненный град сыплется на Давида.
Отбивает Давид удары, а сам не бьёт. Лишь защищаться едва успевает. Уже полдень наступил, но нет ни на чьей стороне победы…
Перед тем как на битву с царями идти, строго-настрого наказал Давид, чтобы Хандут дома заперлась и на бой не смотрела. Послушалась она. В руки пяльцы взяла, вышивать принялась.
Вдруг видит, врывается в комнату через эртык огненный луч. «Странно, – думает Хандут-хатун. – Нет ни дождя, ни ливня. И грозы не слышно. А в небе будто молния полыхает…»
Достала она из сундука гадальную книгу, чтобы судьбу Давида угадать. Открылась книга на нужной странице сама собой. Начали бледнеть старинные письмена. И проступила сквозь них картина жаркого боя. Увидела Хандут Давида и Астхика над ним. Увидела, что Давид Молнию-Меч опустил. Увидела огненный град, что Давида бьёт.
Всё тогда поняла Хандут-хатун.
Распахнула окошко и громко запричитала:
– Ах, Ован-Горлан! Ах, Ован-Горлан! Зачем ты брата на брата послал? Зачем велел брату брата убить? Зачем засыпал Давида огнём? Разве ты уже не дядя ему? Разве он не племянник твой?..
Услышал Давид голос Хандут-хатун. Рассердился:
– Так я и знал, что дома она не усидит! Не послушалась меня Хандут!
В сердцах схватил он тугой лук, острую стрелу в тетиву вложил и пустил её прямо в брюхо огненному коню. Пробила стрела коня насквозь и в затылок Астхику вошла.
Рухнул он на землю.
Давид с седла соскочил, склонился над ним.
Прошептал Астхик:
– На роду мне написано было, что приму я смерть от брата. А умираю на чужой стороне, сражённый стрелой чужеземного богатыря.
– Нет, Астхик, – сказал Давид, – не чужеземец я, а двоюродный брат твой.
Узнал тот Давида. Вымолвил из последних сил:
– Прости меня, Давид, что поднял на тебя меч. Не знал я, с кем воюю. Положи по сасунскому обычаю мою голову на колени себе. Умру тогда со спокойной душой.
– И ты меня, Астхик, прости, – сказал Давид. – Видит Бог, не хотел я тебя убивать!
Положил он его голову себе на колени. И, успокоившись, тихо скончался отважный Астхик.
Зарыдал Давид и упал на землю без чувств.
Увидели враги, что Давид без движения лежит, и начали со всех сторон к нему подступать, чтобы добить его острыми саблями. Но рядом с Давидом встал Джалали. Разметал он врагов, не позволил никому к хозяину подойти.
А когда очнулся Давид и вновь на коня вскочил, попятились враги и бросились бежать.
Крикнул им Давид:
– Не бегите! Мне ваши жизни не нужны. Скажите лишь только, кто послал вас воевать? Где тот царь прячется?
Ответил ему один из воинов:
– Царь Френк нас на смерть послал. Если хочешь, провожу тебя к нему.
Поехал с ним Давид, и привёл его воин в дальний город.
Остановились они у царского дворца.
– Пойди к царю, – велел Давид. – Скажи, что Давид хочет взглянуть на него.
Не поверил царь Френк, что Давид у крыльца его ждёт. Думал он, что сасунского храбреца давно уже в живых нет. Вышел, усмехаясь, из дворца. Но лишь увидел могучего Давида, возвышающегося, как гора, на могучем коне, затрясся от страха. Бросился было бежать. Да куда там! Казнил его Давид на месте. И коварных его вельмож казнил. Возвёл другого царя на престол. Вместо знатных вельмож назначил ему в помощники простых людей.
Обратился он к жителям этой страны:
– Живите мирно! Пусть отныне никто из вас не погибнет на войне. А если увидите вдруг, что и новый ваш царь войну затевает, тотчас мне дайте знать. Приеду – и тогда не поздоровится ему!
Узнав о том, что казнён царь Френк, не захотели больше другие цари воевать. Повернули свои полки и возвратились домой.
Три дня Хандут-хатун Давида ждала. Давно уже смолк звон мечей, кончилась жестокая битва, а Давида всё нет и нет.
Неужели погиб он в бою? Неужели придётся тело его предать земле?..
Переоделась Хандут-хатун в мужское платье. Оружие взяла. Села на коня и выехала в широкое поле.
Усеяно всё поле телами убитых врагов. Вглядывается Хандут в мёртвые лица, Давида ищет. Едва заметит труп какого-нибудь богатыря, смотрит, нет ли Ратного Креста на его правой руке.
Солнце к закату пошло. Смеркаться стало. А Хандут-хатун так и не отыскала любимого своего Давида.
Вдруг различила она всадника в сумерках. Едет он к ней навстречу, объезжает тела погибших. То Давид в Капут-кох возвращался. Но в темноте не узнала его Хандут. Да и Давид её в мужском платье не признал.
Крикнул он:
– Кого ты ищешь, воин? Если отца – нет его больше в живых. Если брата – нет его больше в живых. Если друга – нет в живых и его. Хочешь за них отомстить – бейся со мной! А не захочешь биться – друга во мне найдёшь.
– Попридержи язык, хвастун! – ответила ему Хандут. – Какой ты мне друг! Ты и мизинца не стоишь того, кого я ищу. Мне и остывший труп его дороже, чем сотня таких, как ты! Если на тебе его кровь, хочу я и твою кровь пролить!
– Что ж, – сказал Давид, – тогда биться будем.
Встали они друг против друга. Биться начали.
Взрыхлилась под ними земля, будто сорок плугов поле перепахали. Пыльная туча до неба поднялась, и если бы вдруг солнце взошло, не пробились бы его лучи сквозь пыльную мглу.
Долго длился бой. Никто друг друга одолеть не мог. Давид вполсилы бил. Понял он, что противник слабее, но не хотел его убивать, грех ещё одной смерти на себе нести. А Хандут-хатун старалась всю силу в удар вложить, насмерть соперника поразить.
Вот размахнулась она тяжёлой палицей и такой удар нанесла, что, будь вместо Давида сорок пахлеванов, бездыханными пали бы они. Прикрылся Давид щитом, отразил удар. Сам размахнулся, чтобы палицей ударить. Но не выдержала Хандут, повернула коня и прочь поскакала.
Бросился в погоню Давид. Вот-вот настигнет, вот-вот вышибет палицей седока из седла.
Соскочила Хандут с коня. Слетела шапка с ее головы, и рассыпались по спине сорок смоляных кос. Тут выглянула из-за тучи луна, и узнал Давид царевну Хандут-хатун.
Спрыгнул с седла, на землю её повалил, прижал спиной к земле.
Воскликнула она:
– Неужели поднимешь ты руку на женщину? Ведь женщина я!
– Нет, не подниму, – ответил Давид. – Мне довольно и того, что отплатил я тебе за то, что когда-то ударила ты меня по лицу.
– Давид! – обрадовалась Хандут-хатун. – Давид мой любимый! Как же я боялась, что ты убит! Отпусти же меня, дай мне встать. Про то, что ударила тебя, не вспоминай больше. Семь лет сорок пахлеванов моей руки добивались, а я всё тебя ждала.
Отпустил её Давид, помог ей встать. Обнялись они и домой пошли. А по дороге вот какую историю поведала Давиду Хандут-хатун.
Давно уже, когда была она совсем юной девушкой, сосватали её в жены сыну одного царя. Царевич тоже был совсем юн и не очень умён. Затеял он как-то бороться с Хандут, хотел на землю её повалить. Стала юная красавица упираться, сжала слегка своего жениха, а у того кости затрещали, и испустил он дух. Тут и узнала Хандут, как она сильна. Назвал её царь убийцей своего сына и назад в Капут-кох отправил…
– …И тогда, – сказала Хандут-хатун, – поклялась я, что лишь за того замуж пойду, кто силой меня превзойдёт, кто спину мою к земле прижмёт. Сегодня тебе это удалось, Давид! Теперь ты – мой муж, а я – жена твоя! Куда хочешь пойду за тобой!
Прошло три дня.
Успел отдохнуть Давид после жестокой битвы. Джалали от пыли и грязи отскрёб, смыл с него запёкшуюся кровь. Сам в нарядную одежду облачился.
Хандут-хатун в дорогу собралась. Простилась с отцом своим, царём Вачо-Марджо. Пожелал тот любимой дочери счастья в Сасунском доме, а Давиду удачи во всех его делах.
Сели Давид и Хандут на коней и тронулись в Сасун.
Вновь пришлось Давиду через Хлат проезжать. Выглянула из окна Чымшкик-султан, увидела, что Давид с молодой невестой едет, и крикнула ему:
– Давид! Давно ли мы кольцами обменялись с тобой? Давно ли обещал ты жениться на мне? Неужели Хандут меня сильнее? Неужели она красивее меня? Знай же, Давид! Не пропущу я тебя через Хлат. Выходи биться со мной! Если убью тебя, останемся мы вдовами с Хандут, квиты будем с ней. Если ты меня убьёшь, станешь ей мужем, а она женой твоей.
Ответил Давид:
– Будь по-твоему, Чымшкик-султан. Одна лишь просьба у меня к тебе. Эта девушка, что едет со мной, она свой дом уже покинула, а в новый дом ещё не вошла. Позволь мне в Сасун её отвести. Пройдёт семь дней, и вернусь я биться с тобой.
– Что ж, – сказала Чымшкик-султан, – если поклянёшься Богородицей и Ратным Крестом, что через семь дней воротишься на бой, тогда пропущу тебя.
– Клянусь именем Пресвятой Богородицы! – воскликнул Давид. – Клянусь Ратным Крестом на моей правой руке! Лишь минует семь дней, вернусь я биться с тобой!
Пропустила их тогда Чымшкик-султан через Хлат.
Прискакали Давид и Хандут-хатун домой, в Сасун. Свадьбу сыграли. Богатырь Горгиз посажёным отцом на их свадьбе был. Семь дней пировали и стар и млад. Семь гусанов дни и ночи пели хвалу Давиду Сасунскому и прекрасной Хандут-хатун.
Глядя на любимую свою Хандут, позабыл Давид обо всём на свете. Позабыл он и про Ратный Крест, которым клялся Чымшкик-султан. Позабыл и про неё саму.
Прошло семь дней.
Остался в Сасуне Давид.
Прошло какое-то время, и сказал Давид:
– Знаешь, Хандут, неспокойно у меня на душе. Не могу я тех сорок пахлеванов забыть, у которых тебя отобрал. Они-то теперь без невесты остались. Слыхал я, в Гюрджистане юных красавиц не счесть. Должен я пойти, для сорока пахлеванов сорок невест найти. Найду – и к тебе вернусь.
Огорчилась Хандут-хатун:
– Не покидай меня, Давид! Я дом свой оставила ради тебя, а ты бросить меня хочешь. Ребёнок должен родиться у нас. Неужели будет он сиротой?..
Обрадовался Давид такому известью. Достал золотое запястье, украшенное драгоценными камнями. Сказал:
– Если мальчик родится, назови его Мгером в честь моего отца. Это запястье на правую руку ему надень. По нему узнаю я сына, когда вернусь. А если родится дочь, пусть до свадьбы этот подарок бережёт.
Не удалось Хандут-хатун Давида удержать. Вечно не сиделось дома сасунским храбрецам.
Вскочил на коня Давид и пустился в дальний путь. Сорок краёв объехал, сорок пахлеванов вместе собрал. Повёл их в Гюрджистан. Каждый там себе красивую невесту нашёл.
Поклонились пахлеваны Давиду, попрощались с ним и разъехались по домам.
Встретил Давид девушку чудесной красоты. Решил взять служанкой к Хандут-хатун. Посадил её на коня и в сторону Сасуна направился.
А пока он в отъезде был, много чего дома произошло.
…Когда узнал Вачо-Марджо, что Давид в Гюрджистан отправился, то подумал: «Пусть Хандут пока в отцовском доме поживёт. Будет ей не так одиноко».
Съездил за ней и привёз в Капут-кох. Вскоре родился у Хандут-хатун сын. Сказал Вачо-Марджо:
– Надо проверить, унаследовал ли мальчик силу своего отца.
Приволокли в спальню цепь от плуга и спеленали младенца цепью, пока тот спал.
Проснулся он, заплакал, зашевелился в люльке – и разорвалась кованая цепь на множество кусков.
Ахнули все и решили: настоящего богатыря родила Хандут-хатун!
Стали мальчика купать. Глядят: правая ладошка зажата в кулачок. Принялись ему ладошку разжимать, и так и этак пробовали – ничего не вышло.
Обеспокоенный Вачо-Марджо написал Кери-Торосу в Сасун:
«Сын родился у Давида! Да вот беда – калека на одну руку…»
Едва Кери-Торос письмо прочёл, шестиногого Лазги оседлал и примчался в Капут-кох.
Осмотрел Кери-Торос младенца. На руки его взял. Стал легонько кулачок его поглаживать да нежные слова приговаривать. Тут и разжал мальчик кулачок. И увидел старик в ладошке каплю крови.
Воскликнул Кери-Торос:
– Вай! Что вижу я! Малыш в каплю крови весь мир превратил и в ладони зажал! Видно, великие дела ему предстоит совершить! Видно, силу его и земле не выдержать! Лишь камень способен будет силу его удержать!..
Прошло несколько дней, и окрестила Хандут-хатун сына. Назвала его Мгером – в честь Давидова отца.
Другие дети растут по годам и месяцам, а Мгер – по дням и часам. Когда исполнился ему год, был Мгер уже крепким пареньком. Приехал за ним Кери-Торос и увёз его и Хандут-хатун в Сасун.
Стал Мгер в Сасуне подрастать. Обнаружился в нём строптивый нрав. Сверстники боялись с ним играть, да и ребята постарше не раз от его кулаков убегали. А когда Мгеру шесть лет исполнилось, он вот что учудил.
Мимо города текла быстрая река. Трудно было её вброд переходить. И тогда соорудил Мгер мост и перекинул его через поток.
Обрадовались горожане. Пошли по новому мосту. А Мгер ну их колотить!
– Зачем по моему мосту идёте? Для вас, что ли, я его построил?
Снова побрели люди вброд через реку. А Мгер опять на них с кулаками набросился.
– Зачем вброд реку переходите? Не для вас, что ли, я мост построил.
«Вот сумасброд!» – рассердились горожане и пошли Кери-Торосу на Мгера жаловаться.
Позвал тот Мгера, отчитал его хорошенько. А про себя усмехнулся: «Сасунская кровь в нём течёт. И дед, и отец его в детстве такими же сумасбродами были».
Семь лет прошло, а Давид всё ещё не вернулся в Сасун.
Однажды вышел Мгер с ребятами в бабки поиграть. А те давай его дразнить: «Мгер – пич! Мгер – пич!»
Прибежал он домой, спросил у Хандут-хатун:
– Марэ, где мой отец? Почему ребята говорят про меня, что я пич? Может, у меня и отца-то нет?
Обняла его Хандут:
– Есть у тебя отец, мой мальчик. Семь лет назад ушёл он в Гюрджистан для сорока богатырей сорок невест искать. Как поженит их, так вернётся домой.
– Так он жив! – обрадовался Мгер. – Тогда я тоже пойду в Гюрджистан, найду отца и домой приведу!
– Что ты! – испугалась Хандут. – Ты ещё мал, куда ты пойдёшь? Вдруг обидит тебя злой человек?
– Не беспокойся, Марэ. Сумею я за себя постоять!
Уговорил он Хандут отпустить его. Да и ей ведь так хотелось, чтобы поскорей вернулся Давид.
Принесла она золотое запястье, надела его Мгеру на правую руку.
– Коль повстречаешь отца, он тебя по этому запястью узнает.
Собрала она сына в дорогу, вывела из конюшни лучшего жеребца и указала, в какой стороне лежит Гюрджистан.
Долго ли ехал Мгер, коротко ли, повстречал он на пути чернобородого всадника, ехавшего навстречу. Вёз тот с собой девушку чудесной красоты.
Съехались они, и не мог знать Мгер, что встретил он того, кого искать отправился. И Давид тоже своего сына не узнал.
– Эй, всадник! – крикнул Мгер. – Ты бородат, а красавица твоя юна. Не следует ли мне её отдать?
– Какой ты шустрый парень! – усмехнулся Давид. – Мне она и самому нравится. Зачем же мне её отдавать?
– Как «зачем»? – воскликнул Мгер. – Она молода, и я молод. Подходим мы друг другу. А много ли ей проку в твоей бороде?
Нахмурился Давид:
– Дай проехать, парень, не серди меня!
Но Мгер поперёк дороги встал:
– Отдашь красавицу – пропущу тебя. А не отдашь – сам отниму.
– Ну и ну! – покачал Давид головой. – Морем я проходил, и конь мой даже копыт не замочил. А тут вдруг тоненький ручеёк пройти не даёт! Через горные кручи я перемахивал. А тут вдруг маленький камушек остановить меня грозит!
Побледнел от обиды Мгер:
– Так это ты меня тоненьким ручейком называешь? Меня маленьким камушком дразнишь? А ну, слезай с коня! Сейчас я тебя проучу!
– Пеняй на себя! – сказал Давид. – Ты сам на бой меня вызвал.
Отвёз он девушку на вершину горы и к Мгеру спустился. Соскочили оба со своих коней и сошлись в бою.
Задрожала земля. Заклубилась густая пыль, будто множество плугов принялись в жару рассохшуюся почву вспахивать.
Так бьются они, что горы трескаются. Камни под их ступнями в песок рассыпаются. От взмаха тяжёлых палиц мощный вихрь поднимается.
Хотел Давид платком лицо от пота утереть и выронил платок. Подхватил его вихрь, понёс в Сасун, бросил под ноги Хандут-хатун.
Взглянула она в ту сторону, куда Мгер уехал, и увидела, что вдали пыльная мгла до неба поднялась. Платок в руки взяла и узнала на нём узор, который сама для Давида вышивала.
Вскочила на коня и помчалась туда, откуда доносился грохот битвы.
Прискакала, вгляделась в пыльную мглу. Показалось ей, что две горы сходятся и расходятся друг с другом. Узнала она мужа и сына. В крови оба. Так бьются, что невозможно приблизиться к ним.
Запричитала Хандут-хатун:
– Да что же это такое! Где ж это видано, чтобы отец с сыном насмерть бился! Остановитесь! Поберегите силу свою для врагов!
Давид бы и рад бой прекратить, да не может Мгера остановить. Никогда ещё не встречался он с таким богатырём. Едва успевает от его ударов отбиваться.
А Мгер отвечает матери:
– Не волнуйся за меня, матушка. Его удары для меня – что лёгкий ветерок с горы Цовасар.
Взмолилась Хандут-хатун:
– Не бей его, Мгер! Это же отец твой, чернобородый Давид!
Но не слышит её Мгер, продолжает Давида теснить.
Обратилась тогда Хандут-хатун к горам и долинам:
– О горы высокие! О долины широкие! Не допустите, чтобы сын отца убил! Разнимите их!
Но молчат горы и долины. Не могут они кровавому поединку помешать.
Вознесла тогда Хандут-хатун руки к небу:
– О Всемогущий Господь! Все мы живём милостью Твоей! Не допусти, чтобы сын отца убил!
Внял Господь мольбе Хандут-хатун. Архангела Гавриила послал сына и отца разнять.
Провёл архангел меж ними невидимой рукой. Словно расшалившихся козлят или разодравшихся петушков, друг от друга их оттащил.
Постепенно успокоились они. Давид насилу дух перевёл, так он устал. Промолвил:
– Ты ведь мог, парень, убить меня. Пришлось бы тебе тогда иметь дело с моим удальцом!
– А кто этот твой удалец? – спросил Мгер.
– Тот, у кого золотое запястье на правой руке.
Взглянул Мгер на свою правую руку, запястье потрогал и понял наконец, с кем он только что бился.
Заплакал он тогда. Подошёл к Давиду, руку ему поцеловал:
– Прости меня, отец. Согрешил я перед тобой.
Но гнев Давида ещё не прошёл. Воскликнул Давид:
– Опозорила меня сила твоя! Взываю я к Всемогущему Творцу! Да будешь ты бессмертен! Но да будешь ты и бездетен! Чтобы никогда не поднялась твоя рука на сына, как на отца она поднялась!
Едва услышал Мгер отцовское проклятье, рассердился и обиделся.
Вскочил на коня и поскакал в Капут-кох. «Ничего, – думал он. – Как жил я до сего дня без отца, так и дальше без него проживу».
В Капут-кохе созвал он сорок юношей и сорок девушек. Пир устроил. Стал свою обиду семилетним вином заливать.
А Давид с Хандут-хатун в Сасун вернулись. И красавицу-служанку с собой привезли.
Сказал Давид:
– Принеси мне воды, жена. Я весь в крови, умыться мне нужно.
Разделся Давид, и взглянула Хандут-хатун на его правую руку. А Ратный Крест на руке, как уголь, чёрен.
Заплакала Хандут-хатун.
– Что ты, жена, плачешь? – спросил Давид. – Радуйся, что я живым вернулся домой.
– Оттого я плачу, – сказала Хандут-хатун, – что сердцем чувствую близкую беду. Давно ли ты на свой Ратный Крест смотрел?
Посмотрел Давид на Ратный Крест, чёрный, как уголь, и головой поник. Долго молчал. Наконец промолвил:
– Это не Мгер бился со мной. Это Ратный Крест со мною бился. Нарушил я клятву, данную Чымшкик-султан. Обещал через семь дней к ней прийти, а уже семь лет прошло.
Вновь оседлал он Джалали, Молнию-Меч к седлу приторочил. Сказал жене:
– Недолго довелось нам с тобой, Хандут, вдвоём побыть. Кто знает, увидимся ли снова? Но, что бы ни случилось со мной, знай, что не было у меня никого дороже тебя. Любовь моя к тебе лишь с моей смертью умрёт. Прощай!
– Если ты умрёшь, – прошептала Хандут-хатун, – я без тебя и дня не проживу.
Обнялись они. Сел Давид на коня и в Хлат поехал.
Вышла к нему навстречу Чымшкик-султан:
– Приехал наконец! Клялся ты мне через семь дней биться прийти, а явился через семь лет. Все эти годы я каждый день тебя ждала, всё на дорогу глядела.
Ответил Давид:
– За то, что я клятву нарушил, уже наказал меня Господь. Ты-то сама, Чымшкик, не раздумала биться со мной? Не погасило ли время месть в твоём сердце?
– Нет, не раздумала, – сказала Чымшкик-султан. – Семь лет я этого дня ждала. А ты ещё один час подожди. Облачусь я в боевые доспехи и выйду к тебе.
Ушла она в дом. А Давид привязал Джалали у крыльца и подумал: «Пусть конь мой здесь пока постоит. А я вниз спущусь, искупаюсь в реке».
Спустился он к реке, одежду снял, в воду вошёл. Не знал Давид, что притаилась в высоком тростнике семилетняя дочка Чымшкик-султан. Подслушала она разговор Давида с матерью. Решила, что смертельный враг в Хлат пришёл, хочет мать убить, а её сиротой оставить. Напитала она ядом острую стрелу и спряталась на речном берегу.
Лишь в реку вступил Давид, как натянула девочка тетиву и пустила отравленную стрелу. Вошла стрела в спину Давиду, из груди его вышла.
Громко вскрикнул Давид! Словно крик семи буйволов, был голос его. До Сасуна голос долетел, услышал его Кери-Торос.
«Беда страшная стряслась! – понял он. – Давид Сасунский убит!»
Собрал он своих сыновей, Ована-Горлана кликнул.
Набрал Ован-Горлан воздуху полную грудь и закричал:
– Давид! Мы на помощь к тебе идём!
Прискакали они к реке. Был ещё жив Давид.
– Давид, сынок! – склонился над ним Кери-Торос. – Кто стрелял в тебя?
– Не видел я, кто стрелял, – промолвил тот. – Из тростника стрела прилетела.
Побежали они в тростник и нашли голубоглазую девочку. Чертами лица была она с Давидом схожа. Не выдержала она громового крика Давида и умерла от страха.
Сказали о том Давиду. И догадался он, что стреляла в него дочка Чымшкик-султан, которую та от него родила.
– О Боже! – вымолвил Давид из последних сил. – Моё семя меня же и убило!.. Прощайте, сасунские братья. Да не погаснет без меня сасунский очаг!..
С этими словами отошёл Давид в иной мир.
Осиротел Сасун.
Заржал конь Джалали. И было ржанье его словно горестный стон.
Сорвался конь с привязи. Рассвирепел, взбесился, стал метаться по горам и долинам. И кто ни попадался ему на пути – человек ли, зверь, – всех он бил и топтал.
Наконец прискакал он к дому Хандут-хатун. Встал у крыльца и голову понурил.
Увидела Хандут-хатун, что конь без хозяина вернулся. Ужасное предчувствие охватило её. Поднялась она на крышу дома. На высоких скалах дом стоял, и сверху далеко было видно во все четыре стороны. Стала вглядываться Хандут-хатун в даль, мужа ждать. Живым ли он придёт? Или мёртвым привезут его в Сасун?..
Вслед за Хандут-хатун полез на крышу и старикашка Верго. Стал тоже Давида высматривать да на Хандут-хатун, хихикая, поглядывать.
…А Кери-Торос тем временем велел мёртвого Давида на коня посадить и к седлу привязать. «Пусть, – думал он, – не сразу поймёт Хандут-хатун, что Давид убит. Не то наложит от горя на себя руки…»
И вот видит Хандут-хатун: возвращается Давид в окружении сасунских всадников. Но только джигитуют вокруг него Кери-Торос и Ован-Горлан, а Давид неподвижно в седле сидит. Те на своих конях едут, а под Давидом – чужой скакун.
Сказал ей вкрадчивым голосом трусливый Верго:
– Умер Давид! Без боя умер! А я жив! Старого мужа утратила ты, во мне нового мужа найдёшь.
Воскликнула Хандут-хатун:
– В небе солнце горит, но зачем мне оно? Без Давида мне и солнце – тьма! Веет свежий ветер с Цовасара, но к чему он мне? Без Давида не желает дышать грудь моя! Умер муж мой Давид! Не родился ещё на земле человек, который бы заменил мне его! Незачем мне больше жить на свете!
С этими словами подошла Хандут-хатун к краю крыши, глянула вниз и, помолившись, бросилась на землю с огромной высоты.
Голова её ударилась о большой камень и выбила в нём яму. До сих пор в той яме люди просо толкут. До сих пор два родника бьют из земли, куда упала грудью Хандут-хатун. До сих пор семь чёрных столбов стоят там, где рассыпались семь её смоляных кос. До сих пор прохожие кланяются этому месту у подножия Сасунской горы.
…Давида и Хандут-хатун похоронили вместе. Сорок архимандритов, сорок чернецов и сорок дьяков за гробом шли. А за ними – весь сасунский люд. С плачем и молитвами опустили гроб в землю на горе Цовасар, близ Марутского храма. Недельной скорбью почтили умерших.
Умер Давид Сасунский.
Но остался жить сын его – Мгер.
Его время пришло, о нём и речь поведём.
Умер Давид, но сын его об этом не ведал. Сидел он в Капут-кохе, весело пировал с сорока юношами и сорока девушками, семилетнее гранатовое вино пил и забот не знал.
В Сасуне Кери-Торос к Овану-Горлану пришёл:
– Послушай, Ован. Неспокойно у меня на душе. Дождёмся мы с тобой, что нагрянет Чымшкик-султан, разрушит Сасун. Давида ведь нет, некому хранить сасунский очаг.
– Что же делать, Торос?
– Пойдем-ка с тобой в Капут-кох. Мгера нужно вернуть, о смерти отца рассказать. Должен он отомстить за Давида.
Овану-Горлану в дорогу недолго собраться. Взял он семь воловьих шкур – и готов.
Приехали в Капут-кох. Пошли прямиком к царю Вачо-Марджо.
– От дочери твоей и племянника моего сын родился, – сказал Кери-Торос. – Довольно он в Капут-кохе погостил. Пора ему в отцовский дом вернуться.
А царю ох как не хотелось Мгера отпускать. Помнил он, как Давид от семи царей Капут-кох защитил. Знал он, что и Мгер отцовскую силу унаследовал. Разве найдёшь другого такого защитника!
Комната, где Мгер пировал, была за семью дверями, за семью замками. У каждой двери сторожа стояли и по приказу царя в бубны били, в зурну дудели, чтобы не слышал Мгер, что творится вокруг.
Решил Вачо-Марджо обмануть сасунских стариков.
– Ах, беда какая! – запричитал царь. – Вы за Мгером пришли, да только не могу я его вывести к вам. Умер наш мальчик, на кладбище в могиле лежит.
Переглянулись Ован-Горлан и Кери-Торос.
– Если ты правду, царь, говоришь, мы на кладбище пойдём. Праху Мгера поклон отдадим.
Пошли они на кладбище. А Кери-Торос думает: «У годовалых сасунских храбрецов рост – десять локтей. У двухлетних – двадцать локтей. Если здесь Мгер похоронен, могила его должна быть больше других».
Побродили они по кладбищу, но могилы Мгера так и не нашли. Догадались, что обмануть их хотел Вачо-Марджо.
Тогда поднялись они на высокую гору. Обмотал себя Ован-Горлан семью воловьими шкурами и закричал:
– Э-ге-гей, Мгер! Э-ге-гей! Не грех ли тебе вино гранатовое пить, когда отец твой убит? Не грех ли тебе пировать, когда на могиле Давида ещё не завяли цветы?
Послышалось Мгеру, что зовут его. Но бубны ещё громче бьют. Но зурна ещё сильней дудит.
– Тише! – крикнул Мгер. – Сасунский голос меня зовёт. Но не пойму, откуда он – с востока или запада, с юга или севера?
Во второй раз закричал Ован-Горлан:
– Между востоком он и западом, между югом и севером. Он оттуда, где твой отец похоронен. Семь дней Давид лежит в земле сырой. Некому за него отомстить!
Встал Мгер из-за стола. Стражник ему дорогу загородил:
– Это не сасунский голос, Мгер. Это дети на дворе кричат да зурна дудит.
Тут в третий раз закричал Ован-Горлан:
– Э-ге-гей, Мгер! Э-ге-гей! Прах отца твоего к мести взывает. Или ты уже не сасунский храбрец?
Отпихнул Мгер стражника. Выбил все семь дверей из петель, на коня вскочил и на голос Ована-Горлана поехал.
Увидели его Кери-Торос и Ован-Горлан и не узнали. Вырос Мгер, возмужал. Совсем не похож на того сумасбродного мальчишку, который в Сасуне прохожих задирал.
Сказал Кери-Торос:
– Дай-ка, испытаю его, Ован. Поглядим, Давидов он сын или нет.
Принялся он над Мгером подтрунивать:
– Куда ты так спешишь, лао? Вид у тебя уж больно гордый, как я погляжу.
– Голос из Сасуна позвал меня, – отвечает Мгер. – Ищу я того, кто меня звал.
Усмехнулся Кери-Торос:
– Да кто ты такой, чтоб тебя из Сасуна звать. Давно ли молоко на твоих губах высохло!
– Давно ли, нет ли, тебе-то что? – нахмурился Мгер. – Я такой же, как ты, человек.
– Такой же, как я, говоришь? Ну, давай состязание устроим. Вот тебе палица. Ты моложе, ты первым и метни.
Вскочил Кери-Торос на шестиногого Лазги, разогнался и поскакал на Мгера. Метнул Мгер палицу, пролетела она под грудью коня, не задела Кери-Тороса.
«Нет, – огорчился Торос, – это не Давидов сын, раз промахнулся он».
– Ну, держись, лао! Теперь моя очередь бить!
Метнул Кери-Торос копьё. Пронзило оно ногу Мгера, пригвоздило её к седлу. Подъехал к юноше Кери-Торос, выдернул копьё. А Мгер даже не охнул.
– Ай да лао! – воскликнул Кери-Торос. – Моё копьё и скалу может расколоть, а для тебя оно вроде как жало пчелы! Кто же ты? Кто твой отец?
– Отец мой – Давид Сасунский, – ответил Мгер. – А мать моя – Хандут-хатун.
Обрадовались Кери-Торос и Ован-Горлан, обняли Мгера. Мгер их тоже узнал.
– Где же, – спросил он, – отец мой?
– Убит твой отец. И матери нет в живых. Некому Сасун защитить. Вот-вот нагрянет на нас Чымшкик-султан, никого не пощадит.
Как услышал Мгер, что отец убит и мать умерла, горько заплакал он. Упал на землю и три дня не вставал. Как ни пытались Кери-Торос и Ован-Горлан его от земли оторвать, даже сдвинуть с места Мгера не смогли. Слёзы его землю прорыли, горной рекой потекли.
Наконец зашевелился Мгер, поднялся и воскликнул:
В стороне молча стояли Кери-Торос и Ован-Горлан. Ни единым словом не помешали излиться сыновьему горю. Затем подвели к Мгеру коня.
Настала пора вернуться в Сасун.
По дороге в Сасун стоял монастырь. Звался он Матхаванк – храм жертвоприношений.
И вот проведали семь царей, семь Давидовых врагов, что Кери-Торос и Ован-Горлан за Мгером отправились. Знали цари, что на обратном пути Мгер обязательно в монастыре заночует. Там-то и задумали они его убить, чтобы навеки положить конец роду сасунских храбрецов.
Игумен согласился помочь коварным царям. Обещал дать им знать, когда прибудет к нему Мгер. А сам дорогу брёвнами завалил. Чтобы, разбирая огромные бревна, выбился Мгер из сил. Легче тогда будет его одолеть.
…Под вечер приблизились Кери-Торос, Ован-Горлан и Мгер к храму. Торос впереди ехал. Вдруг осадил он коня.
– Ты чего остановился, Кери? – спросил Мгер.
– Дорога завалена, – промолвил Кери-Торос. – Чует моё сердце, враги близко.
– Что ж нам делать, скажи?
– Эх, – вздохнул Кери-Торос. – Был бы жив Давид, мы бы с ним мигом дорогу расчистили. Я бы копьём брёвна подымал, а он бы их в сторону отбрасывал.
– В этом деле, – сказал Мгер, – смогу и я отца заменить.
Принялся Кери-Торос брёвна копьём поддевать. А Мгер хватал их, к пропасти тащил и вниз швырял. Убрали они брёвна с дороги. Но уже совсем стемнело. И решили путники заночевать в монастыре Матхаванк.
Приветливо их игумен принял. Лучшие покои им отвёл. Накормил, напоил и спать уложил. А затем отправил гонца к семи царям…
Утром пробудился Кери-Торос, глянул в окно, а монастырь окружён.
– Вставай, Мгер! – крикнул он. – Семь царей со своими войсками нас окружили!
Очень недоволен был Мгер, что ему выспаться не дали. А Ован-Горлан не на шутку испугался.
– Как же нам отбиться от них? – покачал он головой. – Воинов у этих царей больше, чем деревьев в лесу!
Сказал Мгер:
– Я первым в бой вступлю. Если туго мне придётся, то и вы за оружие возьмётесь.
Вскочил он на коня и поскакал на врагов. Начал их рубить направо и налево. Машет мечом на скаку, ни на мгновенье не останавливается. Воинам семи царей никак за Мгером не уследить – то с востока он налетит, то с запада, то с юга, то с севера.
Смотрит Кери-Торос и Ован-Горлан: как буря рой комаров сметает, так и Мгер вражье войско расшвыривает. Не вытерпели они, вырвали каждый по тополю прямо с корнем и давай врагов деревьями на землю укладывать.
Дрогнуло вражье войско, побежало. А впереди всех улепётывали семь царей. Хороший они получили урок!
Вернулся Мгер в монастырь. Схватил игумена за шиворот, наземь швырнул и его же бревном его придавил.
Промолвил Мгер:
– Пусть отныне зовётся этот монастырь не Матхаванк – храм жертвоприношений, а Матнаванк – храм предательств!
Монастырь и по сей день так зовётся. Ни один путник не хочет останавливаться в нём на ночлег. И все проклинают игумена, который Мгера врагам предал и поплатился за это.
Настала пора вернуться в Сасун.
Когда приехали сасунцы домой, открыл Ован-Горлан огромный сундук. Вынул доспехи и одежды Давида. Коня Джалали привёл.
– Одевайся, сынок! – сказал он Мгеру. – Всё это я для тебя берёг. Ты единственный, кто остался из рода сасунских богатырей…
Оделся Мгер в одежды Давида. Облачился в доспехи отца. Молнию-Меч на пояс повесил. Палицу взвалил на плечо. Подошёл к коню Джалали, хотел оседлать его.
– Не рано ли задумал на меня верхом садиться? – спросил Джалали. – Достанет ли у тебя на это сил и сноровки? Гляди, как бы не сбросил я тебя с седла!
– О, Джалали! – ответил Мгер. – Неподходящее время ты выбрал, чтобы мне грозить. Чымшкик-султан уже свою рать собрала, хочет разрушить Сасун, смести его с лица земли. Не перечить нам друг другу нужно, а на войну идти. А есть ли у меня сила и сноровка, в этом ты скоро убедишься!
Понравился Джалали ответ Мгера.
– Садись на меня, Мгер, – сказал он. – Служил я Санасару, прадеду твоему. Служил я Старшему Мгеру, деду твоему. Служил я Давиду, отцу твоему. Пришло время и тебе послужить.
Оседлал Мгер коня. Вскочил в перламутровое седло. Подождал, пока Кери-Торос и Ован-Горлан на своих коней сядут, пропустил их вперёд, и тронулись они в Хлат.
По дороге стал сетовать Ован-Горлан:
– Ох, горе нам! Мгер – мал ещё, а я – старик. Где ж нам с богатыршей Чымшкик-султан воевать!
– Да разве не сасунцы мы! – воскликнул Мгер в ответ. – Если и суждено нам погибнуть, погибнем в бою, чтобы враги к нашим гробам и приблизиться боялись!
И конь Джалали своё слово сказал:
– Вечно ты, Ован, осторожничаешь! Или позабыл, как страшатся враги моих копыт и огненного дыхания?
Успокоился Ован-Горлан.
А Кери-Торос ничего не говорил. Ехал впереди всех и вперёд смотрел. Он первым и увидел стены города Хлата. И ещё увидел несметное войско в широком поле, уже готовое выступить им навстречу.
– Давайте разделимся, – промолвил Мгер. – Я с войском воевать пойду, а вам останется город разрушить.
Засмеялись Ован-Горлан и Кери-Торос.
– Непросто Хлат разрушить. Уж больно стены его высоки и крепки.
– Вы ли мне это говорите, дядюшки? – удивился Мгер. – Каждый из вас вдвое меня тяжелее и выше ростом! Выходит, я один смогу с войском справиться, а вы вдвоём город не сможете разрушить?
– Ну что ж, – подумав, ответили они, – если ты один справишься, то и мы не подкачаем.
Поднял Мгер над головой Молнию-Меч и поскакал навстречу войску Чымшкик-султан. Знала та силу Давида, но что сын его вдесятеро отца сильней, не могла представить. Врубился Мгер во вражеские ряды. Один раз мечом махнул – половины войска как не бывало. Второй раз махнул – и остальная половина на поле полегла. Не с кем больше воевать!
– Ты отомщён, отец! – крикнул Мгер.
Попробовала было сама богатырша Чымшкик-султан с ним в единоборство вступить, но растоптал её конь Джалали своими копытами, Мгер на неё даже оборачиваться не стал.
Направил он коня в сторону города. Как, мол, там у Кери-Тороса и Ована-Горлана дела?
Подъехал поближе и увидел, что от Хлата одни развалины остались. Лишь на последнем минарете кошка сидит и на Мгера глаза таращит.
Выдернул он чинару с корнем, хватил по минарету, и не стало более Хлата.
Отъехали сасунцы прочь. Затем на гору Немруд поднялись – взглянуть сверху на разрушенный город, совсем недавно грозивший Сасуну гибелью. И заметил Мгер, что поднимается из развалины дымок от очага.
В гневе поскакал он туда и обнаружил старую ведьму, колдующую над огнём.
– Ты зачем, старая, дымишь? – крикнул ей Мгер.
– Затем, – отвечала она, – чтобы не хвастал ты, что разрушил Хлат. Не в твоих силах уничтожить жизнь до самых её основ.
Не сдержался Мгер. Убил старую ведьму. Затоптал дымящийся очаг.
С Кери-Торосом и Ованом-Горланом воротился он в Сасун. Отомстил Мгер за смерть отца. Но не было радости в его сердце.
Настала пора вернуться в Сасун.
Шло время.
Мгер в Сасуне жил. И с каждым днём охватывало его беспокойство. Вспоминал он, как после единоборства с отцом тот обрёк его на бессмертие и бездетность.
Однажды сказал он Овану-Горлану:
– Дядюшка! Не могу я больше здесь без дела сидеть. Пойду по белу свету поброжу, может, станет легче на душе.
Взял он Молнию-Меч, на Джалали вскочил и отправился странствовать.
Ехал он, ехал. Вдруг видит: дорога кончилась. Густой лес перед ним стеной стоит.
Принялся Мгер деревья рубить, дальше путь себе прокладывать.
Под утро кончился лес. Но встала перед Мгером отвесная гора. Ни вправо, ни влево конца ей не видать. Не пускает его дальше гора. Хоть назад возвращайся.
Тут заметил Мгер лису. Побежала она по едва заметной тропинке вверх по горе. Стал и Мгер по лисьему следу вверх карабкаться.
Забрался на самую вершину и огляделся.
По ту сторону горы увидел он город и дорогу, что вниз вела. Поехал по дороге и приехал к укромной пещере. Решил здесь передохнуть немного.
Только с коня соскочил, вдруг лесной олень выбежал из чащи. Не растерялся Мгер. Схватил лук, стрелу в тетиву вложил и подстрелил оленя. Развёл он огонь, мясо зажарил, поел.
Вновь послышался в чаще шум, и выехали к пещере двадцать всадников. Увидели Мгера и закричали:
– Как ты посмел царского оленя убить? Сейчас мы тебе покажем, как в лесу царя Пачика охотиться!
Поднялся Мгер. Потянулась его рука к мечу.
Испугались всадники, бросились наутёк. Вскочил Мгер в седло и за ними погнался.
До самого города преследовал их Мгер. Хорошо, успели они в город въехать и ворота за собой захлопнуть, а то бы несдобровать беднягам!
А Мгер разбил перед городскими воротами шатёр и стал ждать.
Донесли царю, что какой-то чужеземный богатырь оленя в царском лесу убил и разбил шатёр перед городскими воротами. Захотел Пачик сам на дерзкого чужеземца взглянуть. Вышел к нему со своей свитой, спросил:
– Откуда ты, всадник? Кто отец твой?
Ответил Мгер:
– Приехал я из Сасуна. А отец мой – Давид Сасунский.
Повёл его царь в свой дворец. Пир в его честь устроил. Рядом с собой посадил.
Удивился Мгер:
– За что ты мне такие почести оказываешь?
Промолвил царь Пачик:
– Давид, отец твой, был другом моим. Когда он ещё с Мсра-Меликом воевал, поклялись мы друг другу, что, если родится у него сын, а у меня дочь, поженим их, породнимся. Родилась у меня Гоар, красавица-дочь. И вот сегодня Бог тебя ко мне привёл! Эх, жаль, что не дожил Давид до этого светлого дня!
– А вдруг, – сказал Мгер, – не полюбится мне твоя дочь?
– А это мы сейчас посмотрим, – отвечает царь Пачик.
Кликнул он дочь свою. И едва лишь вышла к ним Гоар-хатун, Мгер обо всём на свете забыл. Глаз не может от девушки отвести. Смутилась она, убежала. Часто-часто забилось её сердце, ибо и ей полюбился храбрый юноша.
Настала пора вернуться в Сасун.
Утром выглянула Гоар из окна. Увидела, что из-под шатра, в котором Мгер спит, ноги его по колено торчат.
Обеспокоилась Гоар-хатун: «Скоро солнце высоко взойдёт. Как бы не ударило оно Мгера!»
Оседлала она гнедого коня. Надела красную капу. В боевые доспехи облачилась и к шатру подъехала. Приподняла копьём край шатра и крикнула:
– Вставай, Мгер! Скоро солнце встанет и убьёт тебя!
– Что ж поделать, коль шатёр маловат, проворчал Мгер. – Оставь меня в покое, воин, дай поспать.
– Вставай, Мгер! – снова крикнула девушка. – Это я тебе говорю, сын царя Пачика и брат Гоар-хатун! Пришёл я тебя испытать. Если одолеешь меня, отдам тебе сестру. Не одолеешь – голову тебе снесу!
Поднялся Мгер, оружие взял и вышел на майдан, где его ждала Гоар-хатун.
Стали друг в друга палицы метать. Палицу, что Мгер метнёт, Гоар успевает поймать. Гоар палицу кинет – Мгер её ловит одной рукой. Весь день состязались, никто другого не одолел.
Сказала Гоар:
– Отложим до завтра, Мгер, а то совсем заморим своих коней. Ступай в свой шатёр, я тебе туда еды пришлю.
Зажарила она овцу целиком. И ещё послала Мгеру хлеба мешок и бурдюк вина.
Всё съел и выпил Мгер. Насытился и заснул до утра.
Утром оседлала Гоар чёрного коня. Надела чёрную капу. В боевые одежды облачилась и к шатру подъехала. Приподняла край шатра копьём и крикнула:
– Здесь ли ты, сын Давида?
– Здесь, – ответил Мгер.
– Ты ль к моей сестре сватаешься?
– Да, я!
– Ну, тогда выходи играть со мной! Если выиграешь, отдам тебе сестру. Проиграешь – голову тебе снесу!
– Во что же будем играть? – спросил Мгер.
– В перстень и стрелу! – сказала Гоар.
Снял Мгер перстень с пальца и Гоар свой сняла. Поставили их рядышком на высоком камне. Прицелилась Гоар, натянула тетиву и пустила стрелу. Пролетела стрела через Мгеров перстень, даже не покачнулся он.
– Теперь твоя очередь, – сказала Гоар, обернувшись к Мгеру лицом.
Прицелился Мгер и невольно на Гоар взглянул. «Удивительно, как брат с сестрой красотой схожи!» – подумал он. Пустил стрелу и свой перстень сбил.
– Ты проиграл! – воскликнула Гоар. – Прощайся со своей головой!
– Нет, – сказал Мгер. – Ты лицом ко мне обернулся, и невольно загляделся я на тебя. Дай мне ещё раз выстрелить.
– Хорошо, – согласилась Гоар. – Стреляй. Но смотри, не заглядывайся больше.
Выстрелил Мгер, и прошла его стрела через перстень Гоар.
– Что ж, – промолвила она. – Достоин ты Гоар-хатун. И всё же помни мой совет: бойся солнца, Мгер!
Вернулась она домой и приказала второй шатёр Мгеру отослать. Принесли слуги второй шатёр. Спросил Мгер:
– Кто мне прислал его?
– Царевна наша, Гоар-хатун, – ответили слуги.
И догадался Мгер, кто ему испытания назначал.
…Вскоре обвенчались Мгер и Гоар-хатун. Устроил царь Пачик большую свадьбу. Семь дней и семь ночей шёл пир горой. Пели гусаны хвалу храброму жениху и прекрасной невесте. Пели хвалу Пачику и поминали добром Давида Сасунского.
Когда настала пора молодым на брачное ложе лечь, принесла острый меч Гоар и положила его между собой и Мгером.
– Зачем ты меч положила на брачное ложе? – удивился Мгер.
– Мгер! – промолвила Гоар. – Западный царь моему отцу грозит, требует дань ему платить. Должен ты освободить царство Пачика от гнёта Западного царя. Лишь тогда смогу я стать твоей женой.
Утром собрался Мгер и отправился в Западное царство.
А царь Запада уже войско своё собрал, чтобы на царя Пачика идти, тяжёлой данью его обложить. Вдруг увидели воины, что движется на них утёс верхом на утёсе. То Мгер на коне Джалали на них скакал.
Не сдерживая коня, налетел на Западное войско Мгер. Начал Молния-Меч врагов поражать. Начал Джалали их копытами топтать и огненным дыханием жечь. К полудню разгромили они войско Западного царя и его самого казнили.
Возвратился Мгер, сказал Гоар-хатун:
– Нет больше ни Западного царя, ни войска его. Некому грозить твоему отцу, некому больше с него дань требовать.
Обрадовалась Гоар, поклонилась в ноги Мгеру.
– Теперь я – жена твоя, а ты – муж мой!
Настала пора вернуться в Сасун.
Стали жить Мгер и Гоар-хатун в мире и согласии. Ничто не мешало их счастью. Враги больше не тревожили царство Пачика, знали, что плохо им придётся, если пойдут на него войной.
Одно лишь омрачало мирное счастье Мгера: не было у них с молодой женой детей. Сбывалось пророчество Давида Сасунского.
Как-то раз прискакал к Мгеру гонец, от Ована-Горлана письмо ему передал. Вот что писал дядя:
«Мгер! Стар я стал, не под силу мне Сасун защищать. На помощь приди! Осадили крепость внуки мсырского Козбадина. Дань требуют, гибелью нам грозят».
Тотчас стал Мгер собираться в путь. А когда был совсем готов, прислонил свою булаву к дверям и сказал Гоар-хатун:
– Вот, жена. Пусть моя булава здесь стоит. Увидят её враги, решат, что я дома, и не посмеют на вас напасть. А ночью свечу у двери зажигай, чтобы и ночью видна была булава.
Вскочил он на коня и поскакал. Чем ближе подъезжал к Сасуну, тем чаще билось его сердце. Разволновался Мгер. Едет он туда, где похоронены его отец и мать, где он сам вырос и где так долго отсутствовал!
Уже ночь наступила, когда подъехал Мгер к Сасуну. Не удержался и закричал:
– Э-ге-гей! Дядя Ован, вставай, просыпайся! Двери мне открывай!
Долетел голос Мгера до слуха Ована-Горлана. Проснулся он, сказал жене:
– Услышал я голос родной. Будто должен я дверь отпереть.
– Не было никакого голоса! – проворчала Сариэ. – Спи уж лучше, старый. Заперся на замок, а всё боишься!
– Конечно, боюсь, – согласился Ован-Горлан. – Я совсем стар стал, а Мгер далеко отсюда. Некому Сасун защитить.
А Мгер уже совсем близко подъехал. Вновь закричал:
– Э-ге-гей! Вставай, просыпайся, дядя Ован! Я жену оставил, дом свой оставил, одна булава его сторожит.
Вскочил Ован-Горлан. Отворил двери и Мгера увидел. Подбежал к нему, обнял, расцеловал:
– Мгер, мальчик мой! Стар я стал, на ухо туговат. Ты вроде сказал, что дом твой одна булава сторожит. Как же это может быть, объясни?
– О том, что я в Сасун уехал, лишь Господу Богу известно. На булаве моей есть драгоценный камень – джаваир. Днём солнце, а ночью свеча своим светом огонь из него высекают. Вот и отпугивает тот огонь врагов от моего дома.
– Ай да Мгер! – похвалил Ован-Горлан. – Достоин ты своего отца! Ты мне в Сасуне Давида заменишь.
– Кто же обижает тебя, дядюшка? – спросил Мгер.
И рассказал Ован-Горлан, что когда-то у мсырского царя Мсра-Мелика служил сборщиком дани злой человек по имени Козбадин. Рассказал и про то, как Давид Сасунский его проучил – зубы выбил и, к седлу привязав, отправил Козбадина обратно во Мсыр. А теперь четверо его внуков явились сюда, чтобы за деда отомстить. Что ни внук, то зверь. Если ворвутся в Сасун, никого не пощадят – ни старика, ни малого ребёнка.
– Четверо их, говоришь? – переспросил Мгер. – А скажи, дядя, живыми или мёртвыми их тебе доставить?
– Это уж как получится, лао, – сказал Ован-Горлан. – Будь осторожен с ними, себя и коня береги!
На рассвете сел Мгер на Джалали и поскакал в долину реки Лерва. Вскоре увидел он четверых внуков Козбадина, и те его увидели. Выхватили луки и пустили в него четыре стрелы. Одна стрела упала, не долетев. Вторая над головой Мгера просвистела. Третью он мечом отбил. А четвёртая вонзилась в копыто Джалали.
Соскочил Мгер с коня. Отрубил мечом полстрелы, но другая её половина крепко в копыте застряла.
Погнался Мгер за четырьмя Козбадиновыми внуками, отдубасил их хорошенько, связал и живыми к Овану-Горлану привёл.
– А конь-то твой, Мгер, захромал, – заметил Ован.
Нагнулся он над копытом, вынул осторожно обломок стрелы. Затем растопил изумруд и яхонт и влил их в рану. Превозмог боль Джалали, даже не застонал. Зато быстро зажило раненое копыто. Стал Джалали резвее прежнего.
А четверых непрошеных гостей решено было казни предать. Чтобы никому не повадно было идти в Сасун за данью. Чтобы знали враги, что не покорится Сасун никакому чужеземному царю со всем его войском и всей его злобой звериной.
Настала пора вернуться в Сасун.
Попрощался Мгер с Ованом-Горланом и поскакал назад, к жене своей Гоар-хатун.
Ещё и полпути не проехал, как повстречались ему сорок пахлеванов. Не на конях они навстречу Мгеру двигались, а на верблюдах. И вид у пахлеванов был не боевой, а понурый.
Остановился Мгер, поздоровался. И пахлеваны, увидев воина-богатыря, остановились. Каждый из них низко поклонился Мгеру.
– Нас ровно сорок, – сказали они. – Пусть не сорок будет, а сорок один! Побратайся с нами, храбрый богатырь!
– Что ж, я не против, – ответил Мгер. – Но скажите, кто вы, откуда едете, почему невеселы?
– Мы из Алепа родом, – вздохнули пахлеваны. – Едем куда глаза глядят…
Удивился Мгер:
– Алеп я знаю. Богатый город! Издавна он хлеб в Сасун продавал. Отчего же вы покинули родной ваш Алеп?
Отвечают пахлеваны:
– Сестра нас прогнала. Захватила власть, села на отцовский трон и творит что хочет!
– Ни за что не поверю, – сказал Мгер, – чтобы одна женщина могла сорок таких, как вы, молодцов из родного дома выгнать! А ну-ка, пошли обратно! Хочу взглянуть, что за сестра такая у вас.
– Лучше не связывайся с ней, Мгер! – принялись отговаривать его пахлеваны. – Ведь наша сестра – людоедка, такой она родилась. Она и отца, и мать сожрала! И жителей города тоже! Нас бы тоже не пожалела, если бы мы не ушли…
Но Мгера, если он что задумал, уже невозможно было отговорить.
Направил он коня в Алеп и через какое-то время уже въезжал в богатый некогда город.
Но оказался Алеп мрачным и безлюдным. Там, где шумел раньше весёлый базар, теперь лишь ветер пыль метёт.
Вдруг увидел Мгер страшную старуху, которая со злобной усмешкой к нему шла.
– Добро пожаловать в Алеп, чужеземец! – прогнусавила она противным голосом.
– Кто ты? – спросил Мгер.
– Я царица алепская! А ты мой гость. Если приехал сюда, забудь про свой дом, ибо не увидишь его больше.
Догадался Мгер, что это и есть сестра-людоедка, которая братьев-пахлеванов из города прогнала. Рассердился он. Мало того что из-за старухи Алеп обезлюдел, она ещё и ему смертью грозит!
Свесился Мгер с седла и щёлкнул старуху-людоедку пальцем по лбу. Так и покатилась её голова с плеч.
Вернулся Мгер к сорока пахлеванам, которые его за городом ждали.
– Возвращайтесь домой, живите мирно и счастливо. Нет больше на свете вашей сестры-людоедки.
Обрадовались пахлеваны. Стали уговаривать Мгера, чтобы остался он в Алепе, царствовал в нём.
– Нет, – сказал Мгер. – Я Давида Сасунского сын и быть царём Алепа не хочу. Да и на что мне царские почести, если бездетен я! И к чему мне властвовать над людьми, если бессмертен я!
Настала пора вернуться в Сасун.
По дороге домой решил Мгер заехать в Багдад. Поклониться праху прадеда своего, Багдасара.
В Багдаде увидел он седого старика и спросил у него:
– Кто правит ныне Багдадом?
– Внуки Халифа правят, – ответил тот.
– А не знаешь ли ты, дедушка, где могила Багдасара из сасунского рода?
– Как же, знаю, – ответил старик. – Напротив царского дворца она. Пойдём, покажу.
Привёл старик Мгера к Багдасаровой могиле. Сошёл Мгер с коня. Помолился и поклонился праху прадеда своего. Коснулся он рукой надгробного камня – по сей день камень следы его пальцев хранит.
Вновь сел на коня Мгер и вскоре приехал в город Джезиру. По городу этому протекала река Джезиру-Шат. Сто сорок речек впадали в неё. И когда разливались они весной, неукротимой и могучей становилась Джезиру-Шат. Трижды смывала город со всеми его домами и башнями.
Решил Мгер жителям помочь. Пошёл он вверх по течению реки. Притащил громадную скалу, швырнул её прямо в русло и преградил путь стремительному потоку.
Вспенилась Джезиру-Шат, обогнули её воды скалу с двух сторон. Там, где одна река текла, теперь две потекли – слева и справа от города. Не страшны стали городу Джезиру никакие наводнения.
На скале Мгер неприступную крепость возвёл с высокой башней. Оглядел свою работу, доволен остался и домой поехал.
Первое, что увидел Мгер, когда домой вернулся, это свою же булаву. Как стояла она у крыльца, так и стоит. Никто её не тронул, никто из врагов не осмелился близко подойти.
Вошёл Мгер в дом. Увидел, что Гоар-хатун на тахте лежит, не встаёт навстречу ему. Тронул её за руку, а рука холодна. Умерла Гоар-хатун. Мгеру-то казалось, что его лишь несколько дней дома не было, а оказалось – уже много лет прошло.
В руке у Гоар письмо было зажато. Завещала она похоронить её в Сасуне, рядом с Хандут-хатун.
Вне себя от горя, привязал Мгер жену свою к седлу и повёз в Сасун.
К дому Ована-Горлана подъехал, а дом пуст.
– Умер твой дядя Ован, – сказали ему сасунцы. – Давно тебя не было здесь.
И заплакал Мгер.
Похоронил он жену рядом с Хандут-хатун, возвёл ей большую гробницу. Отслужил сорок заупокойных служб и помянул всех умерших из Сасунского дома.
Отслужив траур, вышел из дома Мгер и увидел, что ноги его вязнут в земле.
Пошёл он тогда к материнской могиле, воззвал к матери:
Послышалось из-под земли:
– Чем же я могу помочь тебе, сынок? Здесь лица наши бескровны, глаза незрячи. Змеи и скорпионы над нами в норах живут. Довольно тебе по свету скитаться. Ступай на Ворон-утёс. Там твоё место.
Снова и снова взывал к матери Мгер, но молчала её могила.
Тогда обратился он к могиле отца:
Послышалось из-под земли:
– Чем же я могу помочь тебе, сын? Здесь лица наши бескровны, глаза незрячи. Змеи и скорпионы над нами в норах живут. Довольно тебе по свету скитаться. Ступайна Ворон-утёс. Там твоё место. Когда земля снова сможет тебя держать, тогда настанет твой день!
Долго ждал Мгер у отцовской могилы, не скажет ли ему отец что-то ещё. Но молчала могила.
Настала пора вернуться в Сасун.
Оседлал Мгер своего Джалали и в глубокой скорби выехал из Сасуна. Привёз его Джалали в Востана-капан.
Захотел здешний ишхан Мгера пленить. Подстерёг Мгера на горной дороге и накинул на него крепкий аркан. Затянула тугая петля и Мгера, и Джалали.
Очнулся Мгер от раздумий. Рванулся, разорвал верёвку, махнул мечом и убил неразумного ишхана.
Опечалился он: «Нет мне покоя! Неужели вечно мне суждено глупцов убивать и никакой другой радости не знать?..»
Воздел он руки к небу и взмолился:
– О Господи! Возьми душу мою! А не возьмёшь, в бой со мной вступи!
И выслал к нему Бог семь ангелов на конях, чтобы сразились они с Мгером.
С полудня до темноты бились они. Но, сколько ни взмахивал Мгер Молнией-Мечом, не задевал тот ангелов. Проходил меч сквозь них, как сквозь дым.
Выбился Мгер из сил. И Джалали на земле уже не может стоять. Вязнут его ноги, не выдерживает тяжести коня и всадника ослабевшая земля.
– Ай-вах! – воскликнул Мгер. – Что же делать мне, если даже земля постарела!
Слез он с седла, взял коня под уздцы и повёл в сторону ближайшей горы.
Вдруг пролетел низко над ним чёрный ворон, крылом лицо Мгера задел. Сел ворон на скалистый утёс. Это и был Аграву-кар – Ворон-утёс, имя которого услышал Мгер на могиле матери и отца.
Подошёл к нему Мгер и промолвил:
– Если от удара меча моего расколется скала, значит, нет на мне греха. Если не расколет скалу мой меч, значит, грешен я перед Богом и не простил он мне, что я с ангелами бился.
Обнажил Мгер Молнию-Меч, всю силу в удар вложил и обрушил меч на Аграву-кар! Раскололась скала пополам. Шагнули в образовавшуюся трещину Мгер и Джалали, и сомкнулась за ними скала.
Далеко был слышен удар Молнии-Меча. Словно громовой раскат, докатился он до Сасуна. Услышал его Кери-Торос. Узнал он удар Мгера. Долго ждал, когда же опять ударит Молния-Меч, когда же снова напомнит о себе Мгер. Но, сколько ни ждал Кери-Торос, ничего более не услышал. Тихо было в мире.
И понял он, что нет Мгера среди ходящих по земле. Схватился за сердце старик и умер от горя.
Настала пора вернуться в Сасун.
Говорят, что дважды в год – в день Вардавара и в день Вознесения – раздвигается Аграву-кар. И тогда выходит Мгер из скалы. За час совершает он сорокадневный путь. Джалали старается по камням бежать, потому что увязают его ноги в земле.
Объедет Мгер полмира и возвращается обратно в скалу.
Однажды, в ночь перед праздником Вознесения, шёл мимо той скалы один пастух. Вдруг раздвинулась она, и увидел пастух в расщелине богатыря на богатырском коне. Понял он, что сам Мгер перед ним на Джалали сидит. Набрался храбрости и спросил:
– Ответь, Мгер, близок ли конец заточению твоему? Когда же ты выйдешь из скалы к людям?
Ответил Мгер:
– С радостью вышел бы я отсюда, но не настал ещё мой час. Не держит меня земля. Слишком много скопилось в ней лжи и зла. Но когда разрушится мир и воскреснет вновь, когда пшеница будет величиной с лесной орех, а ячмень – как ягода шиповника; когда любовь вытеснит из людских сердец злобу и ненависть, – тогда выйду я к людям! Верю, что настанет когда-нибудь этот день!
Промолвил это Мгер, и вновь сомкнулась скала, спрятав его от людских глаз.
Говорят, что каждую пятницу бьёт родник из скалы и что это будто бы слёзы морского коня Джалали. И если окажется поблизости путник, то может услышать он ржание чудо-коня.
На этом, пожалуй, и окончим мы сказание о сасунских храбрецах.
Тысячу раз помянем добром и мастера-старца, передавшего нам этот сказ!
Всем слушавшим нас – долгая жизнь, отцам их – вечный покой!