«Я и маленькая психушка» – мемуары Эммануэль Гваттари, выросшей в уникальной психиатрической клинике Ла Борд. В книге детские воспоминания о постояльцах, брате-сорвиголове и тайных вылазках переплетаются с глубокими размышлениями о природе безумия и институций. В послесловии Виктора Мазина раскрывается философский и исторический контекст эксперимента Ла Борд, влияние идей Тоскейеса, Ури и Лакана на формирование принципов институциональной психотерапии. Эта книга не только важное свидетельство об уникальном социальном и терапевтическом эксперименте XX века, но и яркие поэтичные воспоминания весёлой девочки Ману.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v1.0 – Roland
Emmanuelle Guattari
LA PETITE BORDE
© Editions Mercure de France, 2012
© С. Мухамеджанов, перевод, 2025
© В. Мазин, послесловие, 2025
ООО «Издательство Азбука», 2025
КоЛибри®
Мерзавец!
Грубиян!
– Ману, ты спишь?
– А знаешь, что у тебя гланды распухнут? Распухнут – и ты умрёшь.
– Я папе скажу!
– Прыгай!
– Нет.
– Прыгай, говорю.
– Нет!
– Если прыгнешь, дам тебе пять франков.
Я прыгнула.
Брат сказал:
– Ну вот, видишь, ты плывёшь! Давай-давай, смелее!
Я стала тонуть. Брат прыгнул в воду. Я всё-таки успела наглотаться воды.
А он, притворщик, говорит:
– Ну что, малютка Ману, довольна, да? Ты выиграла пять франков, я их скоро дам. А что ты на них купишь, а? Конфеты… Ты же не скажешь папе?
– Прыгай!
– Нет!
– Давай, прыгай, скорее, ну, быстро! Потом будет поздно!
Я спрыгиваю с мотоцикла.
– Ну вот! Неплохо. Видишь, ты перекатилась, вот видишь, вот так – и тебе ничего не было. Ты поняла как? Нужно сделать перекат через плечо, такие трюки делают каскадёры. Что, испугалась? Да брось. Сейчас попробуем ещё раз.
Мой брат спрыгивал даже с поездов, когда ему случалось пропустить остановку в Блуа.
Я иду вслед за братом по лесу. Свежо, очень рано. Он то и дело раздражённо оборачивается.
– Помолчи и не шуми так!
Он останавливается и объясняет:
– Да нет же, ходить нужно не так. Чтобы ветки не хрустели, сначала ставишь на землю носок или пятку, а потом очень мягко опускаешь остальную ступню. Но главное – молчи!
Мы двигаемся по заболоченной кромке озера, где гнездятся птицы. Мы идём молча, огибая холмики, образованные кустами утёсника; с каждым шагом мы проваливаемся в воду: сначала кажется, что она брату по щиколотку, но вот вода уже мне по колено. Я так сосредоточена на том, как правильно ставить ноги, что не особенно обращаю внимание на то, что оказалась в воде по пояс. Я проваливаюсь в яму, не издав ни звука. Теперь я по шею в воде. Я тихо шлёпаю по воде руками. Брат оборачивается и вытаскивает меня за шиворот.
– Моя бедная малютка Ману!
У нас была обезьянка. Отец привёз её из Африки.
Однажды он распахнул куртку, а там, прижавшись к нему, пряталась она, совсем маленькая.
Потом она очень выросла. Ее звали Бубу. Она была светло-бежевого цвета. Это была девочка.
Она очень любила нашего отца. А к нам троим она питала отвращение.
Она считала нашего папу своей мамой.
Она была при отце словно собака. Она копошилась в его волосах.
Она показывала нам зубы, как только он отворачивался.
Мы пытались ему об этом сказать.
Он никогда нам не верил.
– Бубу очень милая, – говорил он.
Она и в самом деле очень выросла.
Отец соорудил ей насест с цепью у входа.
Первым всегда возвращался отец, а потом уже мы.
Именно у входа полагалось снимать обувь. Бубу кидалась на нас и царапала нам головы.
В конце концов мы стали по очереди указывать друг на друга и говорить:
– Сегодня Бубу нападёт на тебя.
Остальные подбегали и сбрасывали обувь как попало.
Как-то раз отец объявил, что Бубу сбежала вместе с цепью.
Он долго её разыскивал, ходил по улице и звал:
– Бу-буу, Бу-буу!
Прошло несколько месяцев.
Отец объявил, что пришёл с плохими новостями.
На верхушке дерева нашли совсем белый скелет вместе с цепью.
Мы хотели посмотреть, но места этого так и не нашли.
В школу нас часто отвозил шофа на одной из машин «Ситроен 2CV», принадлежавших клинике Ла Борд. Постоялец.
Перед Шато нас всегда ждала машина с шофёром.
Мы громоздились на заднее сиденье – маленькие садились на колени к взрослым, приклеившись ртом и руками к холодному поручню переднего сиденья.
Долгое время нас возил Александр. Он ездил очень-очень медленно. Мы почти всегда ехали в молчании.
Мы глядели на спидометр; когда стрелка достигала двадцати километров в час, он убирал ногу с педали газа; кажется, он никогда не ездил быстрее второй скорости; это были приятные поездки мимо виноградников и небольших лесов под оглушительный рёв двигателя. Нам было скучновато, особенно на подъёме. Но мы никогда не опаздывали. Единственным событием было, что он всё время отпускал руль, чтобы почесать руку, а мы пытались угадать, когда это случится.
К нам он был очень добр. Были и другие, более мрачные постояльцы, и тогда мы вели себя очень тихо.
Нас доставляли к школе и выгружали, словно крупную партию товара.
Мы были детьми Ла Борда.
В начале шестидесятых присутствие клиники в деревне Кур-Шеверни ещё производило фантастическое впечатление. Страх перед душевнобольными был ощутим. Очевидно, из-за него нас всех свалили в одну кучу, – для них мы были странными чудаками, которые живут с Душевнобольными бок о бок и разрешают им свободно разгуливать по парку. Я заметила это, только когда пошла в начальную школу.
В изобильном и замкнутом мире лабордийского фаланстера, где нам довелось родиться, я не вполне осознавала ситуацию.
Разумеется, мы знали, что подопечные были Душевнобольными; но клиника в первую очередь была нашим домом.
Постояльцы, или, как их ещё называли, Больные, с нашей точки зрения ничем от нас не отличались. И они, и мы там жили.
К некоторым мы питали симпатию, и некоторые нас тоже очень любили. Но главное, для нас, детей, они были взрослыми. И потому в наших глазах они обладали авторитетом и были сильнее нас; в этом состояло первое различие, которое мы провели между ними и нами.
Нам часто велели не беспокоить их, не кричать.
В остальном, мне кажется, наравне с другими детьми Ла Борда я научилась отделять в повседневном общении то, что относится к умопомешательству, от того, что относится к фундаментальным человеческим отношениям, на защиту которых столь яростно встал проект Ла Борд, – и одно другому не мешало. Искусство общения, заботы о другом, бережность или нетерпеливость, приветствие, рассказ о новостях, искренний интерес, улыбки, оскорбления, провалы в памяти и рассеянность, встревоженные или опустошённые выражения лиц, тревожное поведение, атония или даже кататония, странные или, наоборот, благородные тела, мученически заломленные руки, форменная одежда и инструменты, запахи – всё это одновременно служило сигналом возможного или невозможного контакта, как всегда и бывает, когда живёшь в обществе; и в зависимости от момента мы либо гибко меняли траектории перед тем или иным человеком, либо вовсе останавливались, а затем вновь пускались в свои детские кавалькады. И всё-таки чаще всего мы обменивались репликами с подопечными поодиночке.
Когда мы были вместе, нам было не до того.
Душевнобольные обычно тоже были заняты, но своими делами. Как и мы. В сущности, мы до известной степени жили в параллельных мирах, хотя и находились в одном и том же месте. Мы не мешали друг другу.
Кроме того, нам вскоре запретили бегать по Шато. Мы было попытались притвориться спокойными, но всё кончилось тем, что нас попросили больше не передвигаться по Шато группой.
А ещё нам не разрешали шуметь вблизи врачебных кабинетов.
Информация, занесённая в тетради Дежурными по Лазарету или в ночную смену, каждый день обсуждалась на совещаниях и доходила до нас. Госпоже такой-то, господину такому-то сейчас нездоровится.
Иногда отец предупреждал нас о том или ином подопечном: он только что приехал; он не любит детей, вам к нему подходить нельзя.
Но чаще всего мы проводили время вовсе не там. Огромный парк, пруды, дорожки, болото, животные. И другие, запретные, места.
Вечер в Ла Борде наступал после того, как в девятнадцать часов звонила колокольня Шато, возвещавшая о времени ужина для Постояльцев.
Мы возвращались домой и ели в семейном кругу. Жильё, выделенное семьям Персонала, было скромным.
Количество Постояльцев всегда увеличивалось.
Мы ложились спать в восемь тридцать. А на следующий день всё начиналось по новой.
Но однажды к нам приехал Эконом.
Слово это было сложным (мне было четыре или пять лет), но вместе с тем достаточно выразительным.
Его деятельность принесла столь быстрые и ощутимые результаты, что вскоре оно стало понятным; даже не успев увидеть Эконома, мы представляли себе его высоким и худощавым.
Когда он куда-нибудь шёл, за его спиной боязливо шушукались.
Мы замечали, как он в одиночку вышагивал по аллеям, ведущим к Хозяйственным постройкам, Бюро администрации, Телефонной станции, душевым, Курятнику; он был требовательным, непреклонным и немного походил на смерть с косой; суровое напоминание, что праздник подошёл к концу.
Больше не будет удобных мелочей, розовой туалетной бумаги. Ластиков, ручек Bic и остальных мелких трофеев, отвоёванных у коллектива. Но оставалась ещё возможность чуть-чуть воровать.
Мы перемещались с места на место, словно стайка воробьёв, отважное и тараторящее скопление.
Мы направлялись в Шато.
Мы пересекали Большую залу, пробирались через столовую к кухне (или в противоположном направлении), напоминая толпу оборванцев. Мы шли к повару по имени Рене (мой дядя); мы всегда у него что-то выпрашивали.
Нас просили помочь отнести свиньям большие мусорные баки с остатками еды или очистками (а иногда, случайно, и другими вещами). У свиней были ужасные маленькие голубые глаза. Они облизывали руки тащивших и в сутолоке придавливали поросят, а те пронзительно визжали.
Мы относили ведро с размоченным чёрствым хлебом для уток на реку Мар, если никто из Постояльцев ещё не успевал этого сделать.
Мы ходили на пруды ловить рыбу для жарки.
Самые худые из нас пробирались через подвальные окна Шато, располагавшиеся под кухней, доставали из Погреба общие ящики с банками фруктов в сиропе (сливы или половинки абрикосов) или с каштановым джемом, а потом мы прятались.
Рядом с парковкой на въезде в Замок, по дороге к Курятнику, было кладбище машин. Если шёл дождь, мы усаживались на сиденья и всё время после обеда крутили руль и щелкали коробкой передач в одном из старых автомобилей: «Пежо 403», «Рено Дофин», «DS». Внутри их пахло плесенью и отработанным маслом.
Осенью, когда наступала пора каштановых сражений, мы вооружались металлическими крышками от вёдер, используя их как щиты. Наши славные битвы не обходились без синяков и слёз; мы не всегда возвращали крышки на место.
Мы тайком докуривали бычки, оставленные Постояльцами.
Мы ходили в Курятник глотать сырые яйца, утаптывая солому, по которой туда забирались.
Нам разрешалось посещать Мастерские. Мы занимались гончарным делом вместе с большой Серрой; шили с Лалой, когда она вытаскивала стол на свежий воздух, под большой Кедр недалеко от Часовни. Мы изготавливали гирлянды для праздников; мы посещали мастерскую Театра.
Мы навещали родителей в Лазарете Шато или Парка или в Посудомоечной.
Мы ходили здороваться с Постояльцами; некоторые иногда давали нам однофранковые монеты, и мы покупали в Баре стакан газировки или конфеты.
Нас наряжали на Ярмарки. Мы играли в построенных для этого киосках и хижинах, оставшихся пустовать.
На Новый год в Большой зале ставили ёлку, и рассевшиеся вокруг неё дети сотрудников получали подарки.
Мы ходили смотреть на ослика Тинтина рядом с лесопилкой. Неподалёку от лесопилки была яма.
Кто никогда не видел выгребной ямы Ла Борда под открытым небом, тому не вообразить невероятного разнообразия цветов, форм и текстур продуктов человеческой жизнедеятельности. Удивление, которое вызывал в нас, детях, этот резервуар, этот грандиозный отстойник, подталкивало нас нарушать местный запрет. На некотором удалении, за постройками лесопилки, в двух бассейнах под взглядом небес сбраживалось невероятное содержимое. Мы взбирались на узкий борт из каменных блоков, окружавший резервуары, и осторожно шли по нему друг за другом над непостижимой массой, болтая и переговариваясь. Мы делали так до тех пор, пока однажды один из нас туда не свалился. О яме с дерьмом пришлось забыть. Помимо строжайшего запрета к ней приближаться, было решено её засыпать.
У нас были Ясли – большая и простая комната в здании, располагавшемся за часовой башней, где за нами присматривали до двухлетнего возраста, прежде чем перевести в Детский сад.
Вторые ясли располагались за прудом.
Они были очень красивыми, из дерева. Крыша упиралась в росшие рядом огромные деревья, стволы которых напоминали морщинистые ноги могучих слонов. Туалеты были совсем крошечные, словно игрушечные, а обеденный стол, приколоченный к полу, служил ростомером. Как только ноги оказывались у подбородка, детство заканчивалось.
Ясли были построены для того, чтобы хоть в какой-то степени оградить детей от Шато и жизни Клиники. Так посоветовала приехавшая Франсуаза Дольто. Из-за этого дети стали больше стесняться Постояльцев.
Первые дети Ла Борда были уже сравнительно взрослыми. Для них наняли воспитателя. Приехал Кристиан. Он был высоким, красивым, спортивным – как будто полубог.
Мы уходили в лесную чащу, садились большим кругом на заросли цикламен, скрестив ноги, и передавали друг другу найденные сигареты. Тот, кто удивил нас, был и сам немало удивлён: самым маленьким из нас было по шесть лет.
Праздник закончился.
Многие семьи переехали и поселились в Блуа.
Она не любила рис. Она не любила сахар.
Она пила «Нескафе» и курила «Крейвен А» без фильтра. Она говорила:
– Когда пачка будет стоить пять франков, я брошу.
Это неправда. Она продолжала курить, даже когда пачка стоила пятнадцать франков, а потом она умерла (как бы то ни было, с евро все цены поменялись; она считала в старых франках, а с новыми франками её расчёты были довольно условными, хотя я и сама в этих вопросах ничего не смыслю).
После визитов врача она говорила: «У меня розовые лёгкие».
Мы называли её Линь, потому что она очень любила плавать. Она плавала в реке Бёврон. Она доплывала до большого буйка в Средиземном море, выдерживая ровный темп, словно маленькая лягушка.
Она была миниатюрной. У неё не было зубов. Из-за войны.
На групповой фотографии по случаю окончания начальной школы она выглядела на шесть лет.
У неё были маленькие квадратные руки, очень маленькие, как у ребёнка.
У неё была греческая стопа.
Кожа её была жёлтой, а волосы – тёмными. Она рассказывала, что в неё был влюблён богатый молодой араб и что он сделал ей предложение. Какое-то время она раздумывала, но в конце концов не захотела уезжать.
Она была очень худой. У неё не было груди.
Она покупала сметану и масло, ей надо было, чтобы они всегда были. Из-за войны.
Каждый день она покупала свежее молоко, как покупают ежедневную газету.
На каникулах в Испании она водила нас на кладбища собирать улиток; облачённые в чёрное женщины бежали вслед и скандалили.
Возле свалки Ла Борда она собирала грибы – белые навозники.
Она никогда не дарила подарки; я этого не люблю, говорила она и для пущей убедительности строила гримасу.
Она выливала карамель на мрамор, дабы та остыла и затвердела, а потом угощала ею нас, чтобы мы охотнее принимали ванну.
Она очень любила свою маленькую машину. Ездила она быстро.
Каждый год она покупала мушмулу.
На Рождество кроме подарков она дарила апельсины.
Она говорила, что апельсин, который ей дарили в детстве, всегда портился до того, как она успевала его съесть. Тогда она плакала.
Она ненавидела брюкву. Из-за войны.
Мама исчезла из моей жизни, словно лопнувший мыльный пузырь.
С тех пор мне мерещится одно и то же.
Иногда мне хочется вытянуть руку и провести ею в воздухе, чтобы прикоснуться к этому новому видению.
Как это возможно? Она была здесь. Её больше нет. Но где она?
А потом, однажды днём, глядя в окно на улицу и город, я увидела, как небо рухнуло на землю.
Голову сжало огромными тисками, и она закружилась: разве наши мёртвые не тут, за этим экраном, что светится перед нашими глазами? Я закрываю глаза. Я изо всех сил сжимаю веки. Я жду. Затем смотрю: нет, мёртвых не видно. Оборачиваюсь – мамы нет.
И тогда я говорю себе: что, если бы мы смогли увидеть мёртвых? Но как?
Тогда у меня и возникла мысль попросить ненадолго увидеться с мамой.
Я прошу у Правительства мёртвых разрешения провести с мамой хотя бы минуточку.
Я не прошу много, всего какие-то четверть часа.
Я сказала себе, что нужно быть настойчивой. Я прошу об этом каждый день.
Сяду где-нибудь в кафе, а она придёт и сядет напротив.
Я уверена, что она придёт.
Я бы дважды поцеловала её при встрече; ненадолго взяла бы её за руку – маленькую и узкую. Её присутствие было бы отмечено той тревогой, которая появлялась у неё из-за лекарств и страха перед окружающим миром. Не потому, что мама пришла с той стороны завесы исчезновения. А потому, что она такой стала.
Я готова вступить в торг с жизнью: заберите у меня десять лет за пятнадцать минут в кофейне с мамой.
Заберите у меня восемьдесят лет, заберите семьдесят, ну же, заберите у меня шестьдесят лет.
Верните то, что забрали! Верните мне хотя бы миг из того, что у меня отняли!
Это было бы кафе, в котором ещё затхло пахнет сигаретами, а на улице льёт дождь. Осенним вечером на мокрой улице светили бы фонари.
Мы бы сидели за столиком у большого окна. Она бы не стала снимать пальто. Ей нужно скоро уходить; она бы тоже это знала. Но мы бы не говорили об этом.
Мы просто сидели бы там, слегка сутулясь.
Пожалуйста! Я бы в последний раз на неё взглянула.
Каждый день я прихожу в кафе и жду.
Сижу там, слегка прислонившись к запотевшему стеклу.
Я уверена, что рано или поздно они согласятся.
Мама хранила одно яркое воспоминание времён Оккупации.
Она так и не смогла примириться и, отвергая европейскую современность, ещё долго говорила «бош» (или «фриц») и каждый раз вздрагивала, услышав немецкую речь; мы никогда не вспоминали о побратимстве нашего города с Веймаром; ясное дело, мне бы и в голову не пришла мысль попросить разрешения учить этот язык, за исключением тех моментов, когда мы с кузенами вздрагивали на заднем сиденье автомобиля, если речь заходила о его пользе в случае новой войны (и, как мы неизбежно воображали, с немцами).
Чтобы жила память о войне, у нас, как ни странно, имелся доступ к нескольким книгам о зверствах в концлагерях – книги можно было в любой момент взять, они лежали под стеклянной столешницей журнального столика в Зале.
Мне было десять лет, и я помню, как внимательно читала том об экспериментах Менгеле, об интернированных по политическим статьям французах в Равенсбрюке, об Освенциме.
Кажется, мама купила эти книги у какого-то коммивояжёра, торговавшего в нашей деревне собраниями сочинений; так у нас появился весь Золя в довольно пошлом кожаном переплёте, и тома эти были такими тяжёлыми, что у меня уставали запястья.
С тех пор во мне поселилась глубокая печаль, и она до сих пор со мной.
В семейных упаковках ароматизированных йогуртов всегда было четыре лимонных; несомненно, это была французская кулинарная традиция, по моему мнению, поддерживаемая садизмом промышленной статистики.
Мы охотно ели остальные йогурты, но, когда оставались только лимонные, мой отец считал, что йогурты ещё есть.
И когда они хранились в холодильнике слишком долго, отец принудительно распределял их после обеда под видом десерта.
Я ела цветную капусту, овсяный корень[1], брокколи, мангольд, мозги, печень, масло от печени трески и саму эту печень, но заставить себя съесть лимонный йогурт я не могла.
Мои братья ели его, как едят полезные для здоровья овощи.
Меня же охватывал полный паралич.
Братья меня жалели. Они долго думали, как меня спасти (при этом стоит отметить, что они предпочитали подвергать себя непомерной опасности вместо того, чтобы съедать мой лимонный йогурт).
Отец десерт не ел и часто уходил из-за стола раньше.
Как-то за завтраком брат, скучавший за столом, запустил руку под скатерть и нащупал под столешницей ящик.
Туда-то он однажды поспешно и вылил мой лимонный йогурт. Все трое, включая его, недоумённо вытаращили глаза и затаили дыхание. Ничего не произошло.
После этого мы повадились скидывать в ящик стола кусочки непрожёванного мяса и жир от ветчины.
С тех пор жизнь наша шла прекрасно, вплоть до момента, когда напряжённая обстановка застолья вновь её не омрачила. Однажды наша мачеха спросила:
– А что это за запах?
Она подошла к столу, принюхиваясь.
Она позвала отца. Они принялись ходить вокруг стола.
Шофами мы называли Постояльцев, которые работали шофёрами; Бар держал один из Постояльцев; ответственным за Телефонную станцию тоже назначали кого-нибудь из Постояльцев.
– Алло, Ла Борд, я вас слушаю. Не кладите трубку, пожалуйста, ту-ту ту-ту ту-ту ту-ту.
– Да, кто вам нужен?
– Николь Пердро.
– Кто спрашивает?
– Её дочь.
– Не вешайте трубку, ту-ту ту-ту ту-ту.
– Её нет на месте. Попробовать дозвониться до Лазарета Шато?
– Нет, она на первом этаже.
Ту-ту ту-ту ту-ту.
– Не отвечают. Я звоню в Парк.
Ту-ту ту-ту ту-ту.
– Мне говорят, что она только что ушла в Пристройку, не вешайте трубку, пожалуйста ту-ту ту-ту.
– Ту-ту ту-ту, я не могу её найти.
– …
Мы вились перед телефонной кабинкой, которая питалась монетами.
Мой папа не покупал свежее молоко. Проблему продовольственных запасов он решил тем, что купил огромную коробку сухого молока марки «Режиле» (в этом есть некая любопытная преемственность: война и семейное дело бабушки и дедушки).
Она громоздилась в шкафу словно жуткий тотем, разукрашенный в яркие цвета. По утрам понедельников он готовил в кастрюле горячий шоколад на основе этой практичной разновидности молока. Мы со скамейки наблюдали за ним.
Стоявшая передо мной небольшая миска шоколада высасывала из комнаты весь кислород. Затем папа уходил за портфелем в кабинет.
Мы считали его шаги. Как только мы слышали, что он перебирает свои бумаги, один из братьев хватал мою миску, передавал другому, а тот вскакивал, перепрыгивал через скамейку, нёсся к входной двери и выливал шоколад на клумбу, а затем возвращался и к моменту, когда отец появлялся вновь, успевал сесть обратно. Цветник постепенно хирел, а затем окончательно увял под домыслы нашей мачехи о качестве земли в Солони.
Холодный ливень падает с неба, затянутого тёмно-серыми облаками. Я бегу, едва не захлебываясь в огромных тяжёлых каплях; я бегу мимо больших самшитовых кустов по тропинке, ведущей вдоль лужайки, и почти ничего перед собой не вижу; я опускаю голову, чтобы укрыть лицо; всё равно ничего не видать, кроме белёсого пятна Шато.
Я направляюсь к дверям Кухни.
Я почти в конце аллеи, но вдруг замечаю справа чьё-то присутствие.
Там кто-то стоит.
Нет, не может быть – дождь ведь такой сильный! Безумие какое-то, но в то же время, может, это один из Душевнобольных? Поди пойми.
Хуже то, что мне придётся пройти совсем рядом.
Мне бы не хотелось получить удар. Тем хуже. Я не смогу пробежать по траве в своих башмаках.
Человек одет в бежевый плащ и шляпу.
Ворот поднят, и он придерживает его с обеих сторон, обернув вокруг подбородка. Лица мне не видно.
Но он совсем сошёл с ума там стоять! Кроме нас с ним, снаружи уже никого нет.
Когда я оказалась совсем рядом, он внезапно поднял голову и шёпотом позвал меня:
– Ману!
Меня как парализовало. Это мой отец!
Он берет меня за руку и отводит чуть в сторону.
Ещё раз рефлекторно бросаю взгляд на порог Шато в нескольких метрах, за полосой белого гравия.
Мы словно внутри клетки, созданной дождём.
Я, не придумав ничего лучше, спрашиваю:
– Папа, что ты тут делаешь?
Он снова поднимает воротник и смотрит куда-то в сторону, нетерпеливо шепчет:
– Тсс, тише. Я вернулся инкогнито.
– Но папа, ты ведь умер!
Его разбирает смех, а затем он издаёт короткое презрительное:
– Пффф.
– Но папа, что мы будем делать? Мы продали твою квартиру, твои дела больше некому вести, у тебя больше нет денег! Что же ты собираешься делать?
Он по-прежнему смотрит в сторону и говорит:
– Начну жизнь заново во Вьерзоне.
А потом – пшшш – он уходит в непроглядную пелену дождя; я вижу его удаляющейся силуэт со спины.
Я бегу к Шато.
Машина трижды перевернулась. Мама обхватила меня руками и свернулась калачиком, словно ёжик.
Ремней безопасности тогда не существовало.
В конце концов мы выбрались через окна. Мы оказались в заиленном поле. После аварии машина осталась лежать на крыше.
Раз, два, три, четыре, папа кричит:
– Джеймс!
Он слышит плач и бросается на звук. Брат тянет свою ковбойскую курточку, застрявшую под раскалённым двигателем.
– Мы купим тебе другую.
С поля подходят крестьянки. Одна из них босая, в блузе в цветочек. Дети тоже подошли.
Все целы. Машина в ужасном состоянии.
– Пойдёмте, позвоните, – говорит женщина.
Мы в кухне на ферме. Стол с четырьмя стульями, пластиковый посудный шкаф, пол из плитки.
Женщина наливает нам молока.
Мой брат не пьёт, мотает головой, упрямится.
Когда нам уже надо было уходить, большая муха, утонувшая в его стакане, выбралась на поверхность.
Мама только что родила. Идёт война в Алжире. Эпоха носильщиков чемоданов.
Какой-то запыхавшийся человек предупреждает отца: сейчас прибудет полиция.
В доме переполох. Отец сует матери кипу бумаг – спрячь! – и идёт ко входной двери.
Мама хватает маленького брата. Она убегает в комнату и закрывается там. Полицейский колотит в дверь. Входит. Мой брат побагровел: он кричит от ярости. Мама выходит из комнаты, укачивая его на плече. Он издаёт пронзительные возмущённые крики. Она в халате в цветочек, вся жёлтая и чуть рыхлая, как все недавно родившие.
Папа совершенно бледный; он смотрит на маму.
Под завывания младенца полицейские роются везде – в шкафах, в ящиках. Всем неловко.
Они уходят.
Папа ошеломлён.
– Я запеленала Джеймса в бумаги, – объясняет мать, разворачивая подгузник брата.
Мы садимся в лодку и наслаждаемся приятной прохладой Луары. Ветви переплетаются, стволы деревьев дают освежающую тень.
Родители гребут в унисон. Мы опускаем руки, и те плывут по воде. Слабый запах тины и позеленевшей воды.
Мы попали в речной мир; вещи кажутся иными, там и существуешь по-другому, тебя несёт течение вод, и вместе с ними ты пробиваешь брешь в толще реальности.
Нас охватывает чувство счастливого благополучия. Вдалеке, за излучиной, показались башня и величественные руины крепости Лаварден. Вдруг мама в панике кричит:
– Я забыла потушить огонь под кастрюлей с водой!
Ужас.
Она всхлипывает.
– Дом уже наверняка полыхает!
Теперь мы все плывём по реке в центре пожара.
Отец разворачивается, энергично орудуя веслом:
– Возвращаемся к машине.
Она отвечает:
– Будет слишком поздно!
Вся наша команда в спешке. Мы нервно гребём. Мы плывём к берегу. Переплетение ветвей и толстые корни у берега становятся враждебными. Мама цепляется за ветку. Лодку качает. Мы напуганы. Мама извивается; она карабкается по откосу берега и бежит через поля.
Мы жмёмся друг к другу в углу большой комнаты возле чёрно-белого телевизора.
Отопление не справляется. Комната слишком большая.
Вдалеке по паркету пробегает крыса.
Я небрежно бросаю:
– Смотри-ка, крыса.
Отец совершает удивительный прыжок с места (хотя спортсменом его вряд ли назовёшь).
– Где?! – ревёт он.
– Вон там! Под батареей!
Отец бросается за метлой в кухню и, в мгновение ока вернувшись, принимается остервенело шуровать ею под радиатором.
Мы обступили отца со всех сторон; мы видим спину затравленного зверька, который изо всех сил пытается выпрямиться. И вдруг видим мордочку и сверкающие глазки.
В четыре прыжка крыса вскарабкалась по метле и кинулась отцу прямо в глаза.
Отец отшвыривает метлу.
Не помню, сломали крысе хребет, или просто выкинули, или и то и другое.
Отец говорит:
– Меня спасли только очки.
Господин Белен брал меня с собой на спаржевое поле.
Сначала, ещё затемно, он садился за стол, ел бутерброды и колбасу, пил кофе и бокал вина.
С первыми лучами солнца я сидела на стуле, полностью готовая.
У Белен полагалось сначала чистить зубы, а потом завтракать.
Он то уходил, то возвращался с большой плетёной корзиной. Стоя на пороге в своих грязных ботинках, он брал меня на руки и сажал в неё.
Я чуть придерживалась за корзину руками; на мгновение замечала силуэт госпожи Белен в треугольнике света, словно образ какой-то святой. Рядом с домом господина Белена, через дорогу, располагалось поле. Там он выращивал спаржу.
Поле было совершенно коричневым (а летом – пыльным). По всей длине оно было покрыто бугорками.
Равномерная волнистая поверхность – словно упорядоченное море. Господин Белен называл это грядками.
Он говорил мне гнусавым голосом:
– Я оставлю тебя здесь, но ты будешь меня видеть.
Согнувшись, словно шпилька для волос, он мотыжил землю и с каждым оконченным действием постепенно удалялся.
Я сидела в корзине, вся закутанная, и взгляд мой был прикован к поразительно уменьшившемуся господину Белену.
Когда он становился совсем маленьким, я коротко вскрикивала:
– Ииииии!
Он бросал мне сквозь дымку одно слово:
– Иду.
И возвращался своим дугообразным шагом, преодолевая тяжесть налипшей грязи.
Затем он переходил к новой грядке.
После люльки и кроватки с балдахином меня переложили в большую кровать.
Мебель принадлежала родителям Белена. Образцовая крестьянская спальня, которую выбирали на всю жизнь, почтенная и добротная. Достоинство. Всегда чистое и опрятное бельё. Образ дополняло тёмно-зелёное атласное, стёганое и хорошо натянутое покрывало. Слегка пахло нафталином, что придавало прохладной комнате ещё более торжественный вид (хотя, как я поняла позднее, по той же причине комната обретала какую-то заупокойную неподвижность или наводила на мысли об усыпальнице, как её описывают похоронные бюро).
В том возрасте это не имело никакого значения. А важным для моего восприятия помещения было то, что при каждом моём шаге коричневая плитка, которой господин Белен выложил полы, отдавалась в теле яростными толчками. Белен выстроил загадочно длинный коридор, выложенный той же плиткой и соединявший пристройку с изначальными жилыми помещениями. Утром и вечером мне приходилось идти по нему, и для моих маленьких детских ног это был поразительный опыт.
В те времена – скажем, в самом начале – возле моей кровати на ночь оставляли горшок. Домик туалета располагался слишком далеко в саду, и туда ходили днём.
Затем Белен переделал под туалет свинарник, укоротив путь к современным удобствам. Пол он вымостил той же плиткой, с каждым шагом визуально предвосхищавшей грядущие ощущения. Я помню ослепительную глазурь, которая рывками взбиралась вдоль позвоночника и наконец била в голову.
Я съехала от Беленов до того, как у них появилось отопление.
Дровяная печь с тремя маленькими металлическими дверцами была центром жизни.
Небольшая топка, приоткрытая передо мной после тысячи предосторожностей, напоминала ковёр из раскалённых рубинов. Я стояла перед ней, обездвиженная мерами предосторожности.
Мы ели суп. Лучше сказать, ели Белены, а я безостановочно тараторила:
– Учительница сказала… учительница сделала…
Спокойная госпожа Белен тихо говорила:
– Ешь уже наконец, Ману.
По своей доброте она меня не заставляла.
У неё был сервиз с переводными картинками: овощи по краям тарелок, натюрморт с овощами в центре. Некоторые нравились больше других.
Белен приносил мне полную до краёв тарелку: нужно было доесть до конца, чтобы понять, что на ней было нарисовано. Какое-то время у меня заняло запоминание всех комбинаций: редиска сверху слева, морковка справа, а это букет из капусты, помидора и репы.
В Ла Борде ничего подобного не было, мы ели из стеклянной посуды марки «Пайрекс» – матовой или прозрачной.
Ещё Белен покупал макароны-алфавит, чтобы мне было веселее есть суп до конца (макаронины набухали от горячей жидкости, и их было трудно поймать ложкой). Они были вкусными, но, прежде чем их съесть, приходилось, поджав губы, выпивать жижу. Я постепенно складывала буквы по краю тарелки. К моменту, когда мне удавалось сложить из них слово, суп уже остывал, есть мне не хотелось, и мы махали на это рукой.
Ложились мы рано, потому что господин Белен занимался спаржей перед тем, как ехать на работу в Клинику.
В Ла Борде были Душевнобольные, которых мы называли Постояльцами. Это слово всегда казалось мне элегантным. Оно длинное. Было что-то таинственное в том, что и с господином Сегином тоже жила постоялица.
Ещё мне нравилось слово «Дежурство». Он в дежурной (отвечает за отопление), он на дежурстве. Кто сегодня дежурит? Дежурная закрыта.
А кроме того, казалось, что Душевнобольные Ла Борда бессмертны. У некоторых были гладкие лица без морщин; отец говорил: глубокое безумие консервирует.
Боялись ли мы Душевнобольных? Не всех, и во всяком случае не больше, чем обыкновенных людей. Разумеется, было бы совсем неосмотрительно относиться к ним вообще без предосторожностей. Стесняло ли нас их присутствие? Я узнала об Опере, когда спускалась по лестнице Клиники и услышала, как в Большой зале исполняли арию «Открылася душа, как цветок на заре»[2].
Не казалось ли нам ненормальным, что там было столько Душевнобольных на квадратный метр? В Ла Борде ухаживали только за взрослыми Душевнобольными; душевнобольных детей там не было. Что ж, значит ли это, что можно дойти до того, чтобы вырасти и разговаривать как Душевнобольная?
Моя мама родилась в тридцать седьмом году. До 1945 года она не пробовала тортов. Вплоть до конца войны всегда чего-то не хватало: яиц, сахара или сливок.
В 1947 году, когда отменили талоны, она попробовала торт. Она сказала, что ей не понравилось.
Она рассказывает нам историю о желудях. У них закончился кофе. Зимой девочки в сапогах отправляются в заснеженный лес искать жёлуди (словно маленькие грызуны). Они собирают жёлуди, им страшно. Делать этого нельзя, как в Средневековье. Они набрали полную корзину. Такое бывает очень редко. Их переполняет детская гордость. В этом месте сказка становится страшной. Откуда ни возьмись, словно волк, появляется большой немец. Он говорит двум девочкам:
– Что вы тут делаете?
Они отвечают.
Он хватает корзинку и энергично вытряхивает из неё всё собранное по крупицам содержимое.
Он возвращает корзинку и прогоняет детей.
Несколько минут мы с ужасом и упрямством смотрим на кусок мяса, лежащий перед нами на тарелке.
После пары заходов на кухню мачеха замечает нашу ересь.
Она подходит, стройная, в мини-юбке и с деревянной лопаткой в руке, и наконец говорит:
– Ну же! Ешьте!
Вздохи.
– Как же вы мне надоели! – взвизгивает она.
– Это твоё мясо пахнет дерьмом, – гудит баритоном брат.
Мачеха открывает рот, и из него вылетает имя отца.
Брата за шиворот выводят из-за стола.
Безо всяких разбирательств. Но на эмоциях о нас забыли и не стали заставлять есть мясо.
С некоторых пор мы жили в Вогуэне. Несколько гектаров земли, а на краю – шато, крыло которого мы и заняли.
Отец уехал на работу в Ла Борд. Мы остались с мачехой на весь день.
Мы убегаем играть в лесу.
Наступает вечер. Отец возвращается пешком: пара жёлтых блестящих кругляшков в оправе бликует над длинной аллеей, испещрённой выбоинами.
На фасаде возле двери висит колокол, и цепь его частично скрыта плющом. Как и в Ла Борде, где звонят в колокол, созывая Постояльцев на ужин, наша мачеха трижды тянет за верёвку и возвращается в дом.
Мы бежим обратно; все садятся за стол.
Внезапно раздаётся стук в дверь.
Мы идём посмотреть, кто там. Это владелец дома.
За его спиной – половина жителей деревни, прибежавших с вёдрами и бадьями, чтобы тушить пожар.
Мы звонили в старый пожарный колокол.
В Париже – лето. У мачехи назначена встреча. Она паркует машину на набережной Малаке.
Она говорит мне:
– Сейчас вернусь.
Закрывает дверцу.
Через заднее стекло её «Мини-Купера» вижу, как она удаляется.
Она говорит Лакану:
– Бла-бла-бла… дети, да, трое, с ними жизнь чуть приятнее, они приезжают к нам по выходным, проводят у нас половину каникул; к слову, я ненадолго, там девочка.
– М?
– Ждёт меня в машине.
– …
– Она не одна, там ещё собака.
– …
– Я хорошо закрыла дверь.
Через несколько минут Лакан подошёл поговорить со мной и подарил карандаши для рисования.
Когда мы ездили в Париж, у моего брата была заранее подготовлена целая программа. Он ставил обувь на свою кровать. Накануне он бросал в меня башмак, чтобы я не засыпала и слушала до конца его теории. Разумеется, это могло сработать лишь дважды.
Наша разница в возрасте в то время очень ощущалась. Я помню, каких нечеловеческих усилий стоило изображать, будто я слушаю: я издавала звуки, из последних сил прибегала к помощи звукоподражания, но наступившая тишина меня выдавала, а ботинок быстро заставлял вернуться к роли слушательницы.
Ослепительно-белый день, мы едем в Туари. Отец объяснил нам, что там находится парк, по которому свободно бродят африканские животные.
Мы медленно выезжаем на поляну. Земля очень плоская. Мы останавливаемся. Там львы. Картину дополняет зной. Львы, принюхиваясь, несколько раз обходят машину кругом. Они удаляются. Жара.
Чуть дальше мимо нас на медленных ногах проходит группа жирафов. Контрастный рисунок на их шкурах выглядит щеголевато. Мы им нравимся; они подходят. Они окружают машину, и один, любопытный, сгибает передние ноги и приближает свои большие глаза к приоткрытому окну. Мы с братьями разом прижимаемся друг к другу на сиденье, напоминая маленький аккордеон. Жираф всё ближе и ближе. Мачеха взвизгивает; отец кричит:
– Поднимите стекло!
Большая голова внутри машины; она ловко поворачивается, хватает лежащую сзади соломенную шляпу, жуёт её и удаляется.
Отец ждёт окончания трапезы. Он снимает очки, трёт глаза пальцами и произносит:
– Куриные кости не ешь, что ли?
Как-то раз один из наших друзей, которого мы пригласили, настолько ему поверил, что стал жевать банановую кожуру.
Мы провели детство в окружении взрослых. Мы мало что понимали. Мы жили как сомнамбулы среди разговоров и клубов сигаретного дыма.
Мы не были в центре; но в Ла Борд мы к этому привыкли.
Политические лозунги с афиш и газетных передовиц Вогуэна будоражили моё воображение (тем более что их никогда не снимали, и висели они к тому же в тех местах, куда мы часто – по нескольку раз в день – ходили).
Поэтому я их подолгу разглядывала в уединении.
Одна такая обложка была в журнале «Харакири»[3]: «Чего хочет молодёжь – сожрать стариков?»
Другая – ругала южноафриканскую компанию Outspan, продававшую апельсины, считая её верной слугой апартеида: на ней был изображён молодой темнокожий, голову которого белая рука вжимала в цитрусовый пресс (из-за этого вкус апельсинового сока подпортился навсегда; не говоря уже о подозрениях, которые стали вызывать апельсины-корольки). Ещё был MLF[4], который, по сути, давал обещание, что, если контрацепцию и аборты не разрешат, дети будут рождаться до тех пор, пока не станут чудовищами.
Наша кухня стала полностью красной. Мне-то как раз нравилось; я чувствовала в ней какое-то карминовое умиротворение; и я прекрасно понимала, что в этом было, скажем так, нового.
Жизнь других людей мне казалась спокойной. Белые кухни.
Мы жили в энергичной кутерьме современности.
Однако отголоски стариковской морали – выброшенные на берег другой эстетикой старые картины, кровати и шкафы – тайно и жалко бродили по нашей жизни. Прошлое украсило наш интерьер штрихами, вкраплёнными в современную мебель.
Эти предметы мебели и объекты вызывали у меня то же беспокойство, что бывает, когда рассматриваешь старые фотографии, на которых нам трудно сопереживать изображённому человеку из-за его костюма, и наше человеческое родство становится всё более отдалённым, из-за чего сложнее заметить грозящее нам исчезновение.
И война, словно обои, служила фоном тому, о чём рассказывали в семейном кругу бабушки и дедушки, дяди и тёти.
Одна из двух войн как будто раздавила другую; Вторая стёрла Первую. Первый рассказ зазвучал тише, будто старческий голос. От войны четырнадцатого года после смерти дедушки остались только платки и горчичный газ. Об этом разговаривали за столом. Говорили:
– Он попал под газовую атаку. Ему сделали трепанацию. Передай мне, пожалуйста, тарелку.
В конце концов, говорили «дедушкины салфетки» – и все понимали.
Сороковой год забрал больше людей (хотя мы и не сражались).
Тётя Жанин рассказывала:
«Однажды в Мулене по нам стреляли с самолёта из пулемёта; папа заставил нас бежать, огибая деревья».
«Папа развозил ружья. На велосипеде, в ящике под картошкой. Однажды на дороге нас остановили немцы. Я бросила велосипед на землю и бросилась в ноги к папе. Поверх картошки и разобранных ружей лежал распылитель. Они спросили, что это такое. Папа ответил: “Распылитель против колорадских жуков”. Они позвонили капитану. Я думала, они расстреляют нас на месте; а они на нас только накричали, потому что мы сказали “колорадские жуки”».
«Когда объявили войну, все в доме плакали».
Ещё она говорила:
«Испанцы приходили в дом спать под столом. В лесу Шамбор были испанцы».
«В Мулен де Кленор старый немец приносил нам шоколад».
«Жандо донёс на соседа в гестапо Блуа».
«Во время высадки силы Сопротивления отправились на поиски Жандо. Его выследили в лесу Рюсси, он убежал в виноградники; мой дядя говорил, они гнались за ним как за кроликом, загнали его как зверя. Там, в виноградниках, они его и убили».
Как-то в понедельник мы с Фазией занимались воровством в большом магазине в центре города. Я взяла какую-то вещь. Мы выходим, и вдруг кто-то хватает меня за косы и резко тащит.
Фазия убежала.
– Покажи руку, – говорит мне какая-то женщина.
«Какая недобросовестная клиентка», – повторяет она налево и направо, качая головой и толкая меня вглубь магазина.
Она крепко держит меня за запястье.
Я сижу в офисе. Жду, когда придёт начальник.
Начальник в конце концов звонит моим родителям. Мне передают трубку, чтобы я поговорила с отцом.
– Еду, – говорит он просто и без шуток.
Я недолго жду.
Он приезжает и говорит:
– Сколько я вам должен?
Мы уходим.
Мы в машине. Он говорит мне:
– Вот, держи свой кулон.
И добавляет:
– Скажи-ка, ты ведь не собираешься вешаться?
Таинственный триптих в том же духе: сыновья Ангеррана идут, засунув руки в карманы.
Строгие, как на церковном алтаре, лики их были схожи, но при этом старший носил бороду, средний обладал изысканным кружевоплетением речи вместо синтаксиса, которое он воспроизводил фальцетом, а младший, молча внимая вам, покусывал уголок своих сомкнутых губ.
Я научилась есть суп до того, как сесть за стол, у них дома. Бабушка приходила на обед. Симон быстро-быстро, в два счёта, шепнул мне:
– Объясняю: набираешь ложку, съедаешь половину, а главное, никогда не скребёшь по дну тарелки (когда я ошибалась, он пинал меня ногой по голени).
Братья Ангерран были не разлей вода, как Далтоны в начале вестерна, только ещё лучше.
Средний был самым хорошеньким. Габриэль кружил голову девчонкам Блуа. Он был изящным и грациозным, а мальчишеский вид, который он на себя напускал, был озорным и скрытным. У него была очаровательная ямочка, которая сводила с ума Изабеллу.
И всё-таки больше всех мне нравился самый младший. Он был моим ровесником, но дело не в этом.
Он говорил не «разговаривать», а «беседовать». Мы с ним много беседовали.
У нас были общие интересы.
Я узнала, что по ту сторону большого леса был и другой шато с душевнобольными и детьми, которые там жили.
Вначале он приезжал после школы просто так, безо всякого повода, срезая на велосипеде дорогу лесными тропами; он приезжал ужасно раскрасневшийся. Он не слезал с велосипеда, а сидел, покачиваясь на нём, перед белым шлагбаумом. Я выходила со стаканом воды. Мы не могли сказать ни слова. Он пил. И уезжал.
Мама злилась:
– В твоём возрасте любви не существует!
У нас в Ла Борд было кладбище машин.
У них была большая коллекция отцовских машин. Они разъезжали на старых моделях словно принцы.
Когда его ноги выросли, Симон научился водить – ему было девять лет. Я тоже. Но я всё ещё была слишком мала, и когда нажимала на педали, раскачивалась, будто хромая, а на уровне глаз у меня была приборная панель.
Мы идём на автобус до лицея. Я шагаю позади Анны. Она дуется; слишком рано, поэтому она не в духе, к тому же в ду`ше не было горячей воды. Когда мы добираемся до лужайки перед шато Шамбор, то попадаем в густой туман, висящий над землёй; под ногами я вижу только влажную примятую траву, разбросанную по холодной земле. Лодыжки Анны мерно двигаются в нескольких метрах впереди. У неё нет ни туловища, ни головы. Она полностью пропадает, объятая влажным облаком. Я зову её. Совсем рядом слева я слышу тёплое фырканье:
– Рааааау…
– Ложись! – кричит мне Анна.
Я падаю, словно мешок.
– Раууууу…
Я вижу две тонкие изящные ноги, затем – четыре чёрных раздвоенных копытца. Молодой олень нерешительно замер, а затем тронулся с места и уплыл в туман.
Дочь Феликса Гваттари Эммануэль выросла на территории психиатрической больницы. Кто-то может воскликнуть: «Какой ужас, что у неё за родители, что за изверги?!»
Стоп. Не торопитесь. Сразу скажем: больница эта психиатрическая, но очень необычная, и неудивительно, что Эммануэль называет её своим домом.
Родители Эммануэль не только работали, но и жили в больнице. Давайте разбираться, что это за место такое. И вот ещё что: больницу нельзя рассматривать в отрыве от того мира, который её окружает. И здесь на ум приходит мысль, высказанная Николя Филибером, автором документального фильма о Ла Борд (La moindre des choses, 1997) и о близкой ему по духу парижской клинике Адамант («На Адаманте», 2023): люди, которые оказываются в психиатрической больнице, отличаются тем, что они не выносят агрессии окружающего мира. В больнице всё куда спокойнее сегодня. Особенно в такой, как Ла Борд. Эммануэль Гваттари задаётся вопросом, стоит ли бояться тех, кого обычно называют душевнобольными, и отвечает: не больше, чем других людей. Да и отец её говорит об «аномальности нормальности»[6].
Родители Эммануэль, Николь Пердро и Феликс Гваттари, познакомились в клинике Ла Борд, куда Николь поступила на работу инструктором в 1957 году. В 1958 году у них родился сын Брюно, в 1961 году ещё один сын Стефан, а в 1964-м – Эммануэль. Подробно об отношениях в семье пишет в своей замечательной «Перекрёстной биографии» Гваттари и Делёза Франсуа Досс[7]. Когда речь идёт о семье, то не стоит забывать о том, что фамилиализм, патриархальная семья с Эдипом во главе, – один из принципиальных объектов жёсткой критики Гваттари и Делёза в их невероятно влиятельном двухтомнике «Капитализм и шизофрения». На территории клиники Ла Борд, кстати, жили не только дети Гваттари, но и других докторов. Эммануэль пишет о себе и других детях лабордистов: «Мы жили как сомнамбулы среди разговоров и клубов сигаретного дыма. Мы не были в центре; но в Ла Борд мы к этому привыкли»[8].
Чтобы лучше понять, в чём особенность того места, где выросла Эммануэль, необходимо обратиться к истории и даже к протоистории Ла Борд, к истокам того, что называется институциональной психотерапией. История этой клиники начинается не с её основания, а с новых идей в рамках психиатрии, которые родились в голове удивительного человека по имени Франсуа Тоскейес.
Франсуа Тоскейес – каталонский психиатр, который в 1939 году, спасаясь от преследований фашистского режима Франко, перешёл пешком из Каталонии через Пиренеи во Францию, где сначала оказался в лагере для интернированных, а затем в психиатрической клинике в Сент-Альбане. Сообщество этой клиники, сформировавшееся вокруг Люсьена Боннафе и Франсуа Тоскейеса, состояло из пациентов, психиатров, бойцов Сопротивления, невропатологов, феноменологов, сюрреалистов и беженцев. Среди них были и выдающиеся люди: поэт-сюрреалист Поль Элюар, философ и историк науки, в частности медицины, Жорж Кангилем. Задачей этого сообщества на территории психиатрической больницы, если сказать в двух словах, было сопротивляться и созидать.
В 1947 году в Сент-Альбане к Тоскейесу в качестве интерна поступил Жан Ури, человек, которому вскоре предстояло стать основателем Ла Борд. С собой он привёз текст одного из выступлений Лакана, который живо обсуждался клиническим сообществом. Интеллектуальная жизнь – чтение множества книг и дискуссии по самым разным вопросам – кипела днём и ночью. Именно в этих дискуссиях и сформировалось то, что Ури и Гваттари впоследствии назовут «пролегоменами к не-дедуктивной онтологии», и эти предварительные рассуждения станут отличительным признаком Ла Борд. Позже Ури скажет, что в Ла Борд они занимались не-дедуктивной онтологией и создавали пространства синтаксиса. Именно эти пространства синтаксиса, или пространства именования, и были тем местом, которое вдохновляло потом послевоенную молодёжь Франции. Какова была парадигма этого пространства? Гваттари, верный своим учителям, Тоскейесу и Ури, Фрейду и Лакану, определял её кратко как этико-эстетическую.
В 1948 году Франсуа Тоскейес пишет докторскую диссертацию, где провозглашает междисциплинарную программу, которая постепенно трансформируется в институциальную психотерапию, составленную из идей, почерпнутых в различных областях знания – гештальтпсихологии, феноменологии, нейробиологии, психоанализе. В диссертации возрождалось представление Гиппократа о враче-философе, к которому Тоскейес добавил необходимость борьбы с любыми проявлениями подавления человека. Его лозунгом стали слова: «Прежде чем лечить больных, нужно вылечить больницу».
Лечение больницы подразумевало в первую очередь снятие её изоляции от внешнего мира. Чтобы пациенты не умирали от голода, Тоскейес наладил связи с окружающими деревнями. В Сент-Альбан Тоскейес попал во времена фашистской оккупации, так что удивляться отсутствию элементарных для выживания человека продуктов не стоит. Неслыханным для тех времён было и то, что обитатели больницы получили свободу передвижения: пациенты помогали крестьянам в поле и на ферме. Кроме того, теперь пациенты, независимо от отделения, могли общаться ещё и между собой. Так социальная жизнь возникла не только между клиникой и окружающим миром, но и в самой клинике. Каждый человек, независимо от статуса доктора или пациента, мог участвовать в общем пространстве жизни, мог брать на себя ответственность за то, что делал. Человек – это общение с другими людьми, человек – это его отношения, так что отчуждение от людей ни к чему, кроме усугубления состояния, привести не может. Стандартная больница – место угнетения, изоляции, место, в котором поддерживается, а то и создаётся душевная болезнь. Тоскейес снял границы, позволил людям быть людьми, социальными существами, обретающими человечность.
Тоскейес был увлечён идеями Лакана, и он занялся распространением его диссертации «О паранойяльном психозе в его отношении к личности». В своей докторской диссертации Лакан уходит от психиатрических взглядов, во многом связанных с наследственностью и биологией, в сторону психоанализа с его акцентом на социальной среде, в которой формируется психоз.
Жан Ури также был захвачен Лаканом. Он не только посещал его семинары, не только помогал с их проведением с первого публичного (1953) до последнего (1980), но и проходил анализ у Лакана в течение двадцати семи лет и параллельно участвовал в работе его семинара. Шутка о коллективе Ла Борд «мы все прошли через кушетку Лакана» будет шуткой лишь отчасти. Семь лет на этой кушетке проведёт и Феликс Гваттари. Не только Гваттари, но и его соавтор Делёз будет отдавать дань Лакану. Работа клиники и семинаров с Лаканом была ритмизована так, чтобы обитатели клиники могли посещать семинары Лакана в Париже, а слушатели Лакана – семинары Ури в Ла Борд. Подход Ури к психозам пропитан идеями Лакана, а Ла Борд стал перекрёстком, на котором встретились институциональная психотерапия, психиатрия и психоанализ.
Феликс Гваттари познакомился с Лаканом, когда ему было 23 года. В первые годы знакомства Лакан был дружелюбен и внимателен, но затем в отношениях наступило некоторое охлаждение. Поначалу же привязанность ученика к учителю была настолько сильной, что сокурсники по Сорбонне в шутку называли Гваттари Маленьким Лаканом. Эта шутка нешуточная, ведь она указывает на всю мощь бессознательной идентификации. Пройдя анализ у Лакана, в 1969 году Гваттари стал полноправным членом «Фрейдовской школы Парижа», стал психоаналитиком и столкнулся со всеми сложностями новой работы. Сложность в той ответственности, которая возникла в связи с появлением аж тридцати пациентов. Меньше всего ему хотелось быть, как он говорил, «гуру вопреки себе», ему хотелось кричать: «Оставьте меня в покое!» Нежелание занимать позицию всезнающего, гуру, эксплуатирующего пациента, привело к правилу: психоанализ может быть прерван в любой момент, с любой стороны, как со стороны аналитика, так и со стороны анализанта. Кроме того, поскольку нет никакого психоаналитического априорного знания, каждый сеанс – изобретение психоанализа заново.
Примерно в то же время, когда Гваттари познакомился с Лаканом, он оказался и в клинике Ла Борд. Причём с Жаном Ури он впервые встретился ещё раньше, когда ему было всего пятнадцать лет.
В 1953 году двадцатидевятилетний Жан Ури выкупил замок в необычайно живописном месте – в долине реки Луары, недалеко от Парижа. Понятно, что состояние замка было ужасным, но Ури со своими коллегами и пациентами довольно быстро привёл его в порядок. Феликс с радостью включился в работу; он был активистом с подросткового возраста. Когда замок восстал из руин, Ури поручил ему заняться устройством «Клуба»[9]. Под влиянием Жана Ури Гваттари бросает занятия фармацевтикой, затем философией, оставляет Сорбонну и приступает к клинической практике в Ла Борд. Гваттари на этот момент было двадцать пять лет.
Увлёкшись психиатрией и психоанализом, благодаря Лакану и Ури, Гваттари понимает, что отношения между врачом и пациентом должны быть творческими, что они должны заниматься совместной работой и разделять за неё ответственность. Субъективность, будь то пациента или психиатра, нельзя отделить от того, что Гваттари называет коллективным устройством субъективности. Уже Фрейд подчёркивал, что человеческая субъективность носит коллективный характер. Коллектив и творчество станут двумя ключами к пониманию жизненного проекта Феликса Гваттари и клиники Ла Борд, ключами к изобретению нового мира.
Итак, отец Эммануэль Гваттари был учеником Тоскейеса и Ури, институциональным психиатром, но также и психоаналитиком, учеником Лакана. А также он был, начиная с подросткового возраста, активистом. А ещё основоположником вместе с Жилем Делёзом шизоанализа и редактором шизоаналитического журнала «Химеры». В общем, понятие капиталистической специализации к нему никак не подходит. Он не был специалистом, экспертом, профессионалом. Он был разносторонним человеком, виртуозом этико-эстетической парадигмы существования и придумал для себя термин – трансверсальность. Трансверсальность позволяет избежать капиталистической специализации, ускользнуть от идентичности, которую она навязывает.
Трансверсальность – отход от ограничений профессиональной идентичности. Она ставит под вопрос в том числе и возможные ответы типа: «Я – психоаналитик», «Я – шизоаналитик», «Я – профессор», «Я – министр», «Я – царь». Такая идентификация как раз и может привести, как утверждал Лакан, к безумию: не тот царь безумен, который утверждает, находясь в психиатрической больнице, что он царь, а тот царь, который, будучи царём, и впрямь думает, что он царь. Это вопрос идентичности и паранойяльной веры в неё.
Трансверсальность предполагает оживление бессознательных очагов субъективации, так что один человек может быть и активистом, и психоаналитиком, и философом, и психиатром, строго различая при этом различные формы активности. Трансверсальность оживляет самые разные желания, а желание оживляет человека. Желание – в центре психоанализа, институциональной психотерапии, и в шизоанализе Гваттари и Делёза желающие машины займут принципиальное место. Желающие машины заняты субъективацией. Как понимать субъективацию? Как эстетический процесс производства способа существования. Субъективация и есть этот способ.
Трансверсальность – это ещё и трансдисциплинарность, перемещение между различными дисциплинами, от одной к другой. Своей задачей Гваттари считал извлечение знаний из одной области и перенесение их в другую. При этом подлинным виртуозом в этом деле он считал Лакана, который выстраивал психоаналитическое здание с помощью лингвистики и топологии, китайского языка и кибернетики, квантовой физики и теории множеств. Гваттари будет следовать за ним.
Трансверсальность подразумевает не производство какого-то одного способа существования, а гетерогенизацию самого понятия субъективация. Трансверсальность – это ещё и гетерогенность. Понятие это важно не только для Гваттари, но не в меньшей степени для его учителей, Тоскейеса и Ури. Что имеется в виду? В первую очередь – поддержание различий. Ури в начале 1960-х распространил отрывки из книги Николая Трубецкого «Основы фонологии» (1939), в которой говорится, что фонем как таковых не существует, что это исключительно вопрос различий, «смыслоразличительных фонологических оппозиций». Казалось бы, какое отношение это имеет к клинике Ла Борд? Гетерогенность против сериальности – таков один из принципов работы институциональной психотерапии. Организация отношений в клинике призвана вывести за пределы того, что называлось в 1950– 1960-е годы модным словом «сериальность». Жан-Поль Сартр называл сериальностью монотонный, выхолощенный модус существования в капиталистическом мире. В так называемых развитых индустриальных странах господствуют стандартизованные формы сериальной субъективности, фабрикация субъекта производится в семье, в школе, в ТВ-машине, в компьютерной игре, на футбольном стадионе и т. д.
Ла Борд уходит от сериальности. Здесь нет униформы – ни белых халатов для докторов, ни спецодежды для пациентов, и пациенты уже не совсем пациенты или даже совсем не пациенты. Униформа стирает гетерогенность, и здесь поддерживаются различия: каждый носит то, в чём ему удобно. В итоге, как свидетельствует Эммануэль Гваттари, – те, кого она называет постояльцами или пансионерами, ничем не отличаются от других обитателей дома Ла Борд.
Врачи, администрация и пациенты Ла Борд не просто исключают властно-иерархические отношения, они постоянно меняют виды своей активности, в результате чего устанавливаются совершенно новые отношения с собой, с другими, с окружающим миром. На сто пациентов и семьдесят сотрудников клиники насчитывается сорок различных видов деятельности. Труд здесь коллективный: кто-то готовит еду, кто-то водит микроавтобус, кто-то работает в мастерских, кто-то отвечает на телефонные звонки, кто-то изучает иностранный язык, кто-то готовит кофе. Главное – желание. Можно заниматься музыкой или лепкой из глины, можно участвовать в театральной постановке или ухаживать за животными, а можно заняться спортом или писать картины. Расширение практических занятий каждого человека представляет собой развитие новых форм производства субъективности. Пациент перестаёт быть пациентом, он не больной и не пассивный. Он активен, он занят самыми разными делами. В самом начале 1960-х годов Гваттари называет этот подход – по аналогии с «институциональной педагогикой», которую развивал старший брат Жана Ури, Фернан Ури, – «институциональной психотерапией».
Ла Борд – место, где человек, которого мы по привычке называем пациентом, может остаться, а может уйти. Это зависит от его желания. Здесь нет закрытых дверей. Любой может зайти на кухню, в библиотеку, в ординаторскую. Заборов и запоров здесь нет. Так что можно в любой момент уехать в город или отправиться гулять по полям и лугам. В общем, Ла Борд – это дом. Так называют его постояльцы.
В клинике четыре отделения, и раз в неделю здесь проходят собрания, на которых решаются вопросы коллективного существования. Каждый имеет право голоса, каждый может внести своё предложение в строение общей жизни, каждый способен внести свой вклад в создание общей атмосферы.
Создание особой атмосферы, уникального настроения – то, что принципиально важно для Жана Ури. Ури пользуется при этом немецким словом
Пространство клиники должно быть гетерогенным. Оно никак не напоминает о дисциплинарном обществе, оно отходит от однородности, монотонности. Когда речь идёт о шизофрении, то вопрос пространства – ключевой. Шизофреник должен где-то быть, у него должно быть место. Для Гизелы Панков, психиатра-психоаналитика, близкой клинике Ла Борд, единственный путь к психозу проходит через пространство: вначале создаётся оно, и лишь затем возможна история. Время, диахронию субъекта можно создать исключительно при наличии организованного, гетерогенного пространства. Причём речь идёт не просто о геометрии архитектурного пространства, но об архитектонике отношений между людьми. Вначале создаётся пространство, а затем и ритм. Ритм задаёт гетерогенность, поскольку обнаруживается, согласно шизоанализу, на границе двух сред. Ритм предельно важен, поскольку шизофреник аритмичен.
Говоря шизоаналитическим языком, поддержание гетерогенности на территории клиники позволяет прочертить линии бегства от паранойи иерархии и властных отношений. Гваттари и Делёз строят шизоанализ на противопоставлении шизофрении как творческого процесса паранойе как болезни власти. Феликс Гваттари прекрасно понимал нарциссически-паранойяльные устремления власти, присущие каждому человеку. В 1973 году он выступил в Милане с лекцией с жутким названием «Каждый хочет быть фашистом»[10]. Ла Борд не место подавления человека человеком, не место для развития паранойяльно-фашистских тенденций.
Одной из задач институциональной работы в Ла Борд было устранение иерархии доктор – пациент, замена её интерактивной коллективной динамикой, направленной на критику властных отношений в обществе. Самоуправление – основа работы клиники. Антипсихиатрия, психоанализ и политическая активность соединились в Ла Борд в практике Гваттари, стремившегося заменить иерархические отношения трансверсальными, то есть такими, при которых никто не говорит от имени других. Основной принцип трансверсальности – отсутствие господина (доктора) как опасной, преследующей, угрожающей фигуры. В этой клинике делалось и делается всё возможное, чтобы люди жили в атмосфере активной деятельности и принятия на себя ответственности на всех уровнях. В отличие от английской и американской версий антипсихиатрии, работа в Ла Борд предполагала пересечение специализации психиатра, психоаналитика, политического активиста. Гваттари всю свою жизнь стремился поддерживать антипсихиатрические реформы с теориями построения сообщества на основе революционной политики.
Гваттари годами перемещался из своего психоаналитического кабинета в Париже в Ла Борд и обратно. Но не только. Активизм увлекал его в другие города и страны, туда, где что-то происходило и необходимо было что-то менять: Китай и Югославия, Палестина и Аргентина, США и Италия, Япония и Бразилия, Мексика и Польша, Греция и Советский Союз. Гваттари был в Советском Союзе? Да, он был в Ленинграде. Постоянное пересечение пространства планеты – тоже признак трансверсальности. В клинике Ла Борд Гваттари проработал до самой своей смерти. Там же он умер, ночью 29 августа 1992 года.
Или козлобородник пореелистный (лат. Tragopogon porrifolius), культивируется в ряде стран (в частности, в Италии и во Франции) как овощная культура – в пищу используются корни. –
Третья ария Далилы из оперы «Самсон и Далила» Камиля Сен-Санса (1877). –
Hara-Kiri – ежемесячный французский сатирический журнал, издававшийся в 1960–1986 годах, предшественник Charlie Hebdo. –
Mouvement de Libération des Femmes (MLF) – движение за освобождение женщин, основанное Моник Виттиг и другими французскими феминистками в 1970 году. –
Les Nouvelles Galeries – сеть универмагов, основанная в 1897 году. В 1983 году была поглощена Galeries Lafayette Group. –
См.:
Клубу и его «русскому ателье» посвящена замечательная статья Аси Серебренной «Психиатрическая клиника Ла Борд» (Лаканалия, № 46, 2024, с. 92–101 (http://www.lacan.ru/wp-content/uploads/2017/08/Mifogenii.pdf).
Опубликована под названием «Микрополитика фашизма»: